Транснациональное в русской культуре

Сборник статей Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia XV

Организация конференции и издание книги поддержаны грантами Финского и Шведского фонда культуры (Suomen Kulttuurirahasto, Svenska Kulturfonden) и Фонда имени Р. Рюмин-Неванлинна (Raija Rymin-Nevanlinnan rahasto)

© Авторы, 2018

© Г. Обатнин, Т. Хуттунен, составление, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

От редакторов

Сборник научных трудов, предлагаемый вниманию читателей, в основном сделан на основе докладов пятнадцатой совместной конференции Тартуского и Хельсинкского университетов, состоявшейся в августе 2015 года. Первая такая научная встреча была организована в далеком 1987 году, и с тех пор каждые два года ученые из этих университетов, а также их друзья и коллеги, собираются попеременно в этих двух городах. Вместе со сборниками «История и повествование» (2006), «Европа в России» (2010) и «Политика литературы – поэтика власти» (2014) это четвертая публикация материалов финских конференций в издательстве «Новое литературное обозрение».

Крыловский юбилей 1838 г. как культурный и идеологический феномен[1]

Екатерина Лямина, Наталья Самовер

Пятидесятилетие литературной деятельности И.А. Крылова, торжественно отпразднованное в Петербурге 2 февраля 1838 г., – один из самых ярких эпизодов биографии поэта. Вместе с тем это событие оказалось первым не только в русской, но и в европейской культуре чествованием здравствующего писателя исключительно за его литературные заслуги.

Для современников крыловский юбилей стал сенсацией и вызвал громкий резонанс. В связи с этим он хорошо обеспечен источниками: мы располагаем рядом его описаний, мемуарных свидетельств и иных откликов, а также немалым объемом частной и официальной переписки по этому поводу. Неизменно упоминаемый во всех биографиях Крылова, юбилей, однако, до сих пор не привлекал внимания в качестве научной проблемы. Биографы обычно ограничивались более или менее подробным рассказом о празднике и цитированием восторженных отзывов кого-либо из друзей Крылова, подчеркивавших, что юбилей стал трогательным проявлением всеобщего уважения к творчеству великого национального баснописца. Даже в специальных трудах, посвященных литературным юбилеям и праздникам в России, это событие, как ни странно, обойдено вниманием[2]. Совсем недавно появилась работа, в центре которой стоит торжество 2 февраля, однако она касается лишь одного небольшого эпизода этого незаурядного праздника[3].

История «юбилейной культуры» постепенно приобретает статус отдельной темы в рамках изучения исторической памяти. Интерес ученых преимущественно обращен на государственные и исторические юбилеи[4], на юбилеи институций[5] и в куда меньшей степени – на юбилеи частные[6]. Работы, посвященные культуре юбилеев и коммеморации в России XIX в., стали выходить сравнительно недавно[7]. В таком исследовательском контексте крыловский юбилей представляется нам особенно удобной «смотровой площадкой», с которой можно одним взглядом охватить широкий культурный ландшафт, содержащий множество взаимосвязанных явлений.

1

К 1830-м гг. русская культура обладала обширной традицией официальных массовых празднеств – церковных, а также приуроченных к династическим событиям и военным победам[8]. Особенно богата такими праздниками была культура Санкт-Петербурга.

В то же время Москва – вторая, менее официозная столица – знала примеры иных праздников, связанных с чествованием отдельных лиц. Весной 1806 г. там с необычайной торжественностью принимали генерала П.И. Багратиона. 3 марта Английским клубом в его честь был дан парадный обед на 350 персон[9]. «Есть у нас Багратионы, / Будут все враги у ног!» – пелось в приветственной кантате на стихи П.И. Голенищева-Кутузова. Кроме того, во многих домах устраивались балы и театрализованные представления; поистине триумфальный прием был оказан Багратиону 7 марта у князя В.А. Хованского, где, в отличие от клуба, присутствовали дамы. Там также пелись хвалебные стихи, а девицы, «одетые в цвета его (Багратиона. – Е.Л., Н.С.) мундира», поднесли почетному гостю лавровый венок, который он возложил к подножию статуи Суворова[10]. Общественное чествование героя трагических сражений при Шенграбене и Аустерлице явилось не только манифестацией патриотических чувств московской аристократии, но и косвенным выражением ее недовольства бесславными для России итогами борьбы с Наполеоном. То, что праздники прошли в закрытых пространствах клуба и частного дома, а равно их многолюдность и резонанс[11] недвусмысленно давали понять верховной власти, что в России существует лояльное, но достаточно независимое общественное мнение, с которым необходимо считаться.

Прошло более четверти века, прежде чем подобное яркое событие повторилось. 12 апреля 1833 г. в том же московском Английском клубе состоялся торжественный обед в честь военного генерал-губернатора князя Д.В. Голицына; в великолепно убранном зале в присутствии 320 гостей были исполнены хвалебные куплеты. Подробное описание торжества поместила газета «Молва»[12]. Праздник стал выражением признательности всех сословий генерал-губернатору за восстановление Москвы после пожара 1812 г., однако формальным поводом послужило избрание Голицына почетным старшиной клуба[13].

Северной столице московский размах был чужд. Характерно, что месяцем раньше, 16 марта 1833 г., петербургский Английский клуб также давал обед более чем на 250 персон в честь любимца императора генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича-Эриванского, наместника Царства Польского. Однако программа торжества ограничилась исполнением патриотической солдатской песни, а его освещение в печати – небольшой хроникальной заметкой в «Северной пчеле»[14].

Между тем в Москве спустя год состоялось новое, еще более пышное чествование Голицына. На сей раз Московское Купеческое общество поднесло генерал-губернатору его мраморный бюст на роскошном постаменте, выполненный знаменитым скульптором И.П. Витали. Парадный обед на 150 кувертов по этому поводу был дан в Купеческом собрании 20 мая 1834 г.[15] Так купечество старой столицы отблагодарило Голицына за его хладнокровие и разумные распоряжения во время холерной эпидемии 1830 г. Промедление в данном случае оказалось следствием общественного характера празднества. Средства для изготовления необычного подарка популярному среди москвичей градоначальнику собирались по подписке, высочайшее разрешение на которую было дано еще в 1832 г.[16]

Следующее публичное чествование частного лица не заставило себя долго ждать. В начале 1836 г. в настоящий общественный триумф вылилось возвращение в Россию К.П. Брюллова – первого русского художника, снискавшего европейскую славу. В двух крупнейших городах его встречали большими приемами, устроенными по подписке: 2 января в Одессе, в клубе, и 28 января в Москве, в зале Художественного класса. Оба эти события, на которых присутствовала аристократия, меценаты и сановники, подробно освещались в одесских и московских газетах[17]. В Одессе на обеде председательствовал сам генерал-губернатор граф М.С. Воронцов; в Москве празднество носило менее официальный характер. О патриотическом одушевлении его участников свидетельствует строфа из куплетов, исполненных в честь виновника торжества:

Искусства мирные трофеи

Ты внес в отеческую сень –

И был «Последний день Помпеи»

Для русской кисти первый день![18]

Характерно, что абсолютное большинство участников как одесского, так и московского праздника не видели самой картины: «Последний день Помпеи» был доставлен морем в Петербург еще в 1834 г. Восторженные приветствия относились всецело к репутации художника; его успех интерпретировался как достижение России, которая таким образом в художественном отношении становилась на один уровень с ведущими державами мира.

Апофеозом празднеств в честь русского искусства закономерно должно было стать чествование Брюллова в петербургской Академии художеств 11 июня 1836 г., однако здесь праздник был лишен общественного модуса и низведен до уровня внутриакадемического события[19]. Открытая подписка для сбора средств не объявлялась; в сущности, это был корпоративный званый обед, аналогичный парадным обедам Английского клуба, но еще более закрытый. Если в клуб помимо членов допускались и гости, то в залах Академии художеств присутствовали только художники, учащиеся и служащие самой Академии, а из посторонних – лишь Жуковский и Крылов как «почетные вольные общники». Ни вельможи, ни светские люди приглашены не были[20]. Даже сочинение и исполнение «стансов» на этот случай было доверено «своим» – певцам и музыкантам из числа учеников Академии. Несмотря на торжественность праздника, «какому не было еще примера в летописях С.-Петербургской Академии Художеств»[21], столичные газеты и журналы ничего о нем не сообщили[22].

Несколько месяцев спустя, в конце того же 1836 г., праздник в честь композитора М.И. Глинки, чья «Жизнь за царя» стала первой национальной оперой европейского уровня[23], прошел столь же незаметно для широкой публики, несмотря на успех премьеры и ее высочайшее одобрение. В отличие от художников русские музыканты не имели корпоративной институции, подобной Академии художеств; вследствие этого чествование Глинки состоялось в частном доме, в дружеском кругу. 13 декабря на обеде у А.В. Всеволожского по традиции, установившейся для подобных торжеств, композитора приветствовали исполнением сочиненных в его честь куплетов. В данном случае это был канон на музыку В.Ф. Одоевского «Пой в восторге, русский хор», слова для которого написали Мих. Ю. Виельгорский, П.А. Вяземский, Жуковский и Пушкин. Спустя два дня это шутливое приношение было с дозволения цензуры опубликовано отдельной брошюрой[24] – тем все и ограничилось.

Очевидно, что в Петербурге разрозненные попытки чествования частных лиц даже за достижения явно патриотического характера не получали той поддержки властей, которая позволила бы им превратиться в общественно значимые события. В рамках официальной праздничной культуры, сосредоточенной на прославлении деяний самодержца, просто-напросто отсутствовал формат для публичного признания частных заслуг.

2

Однако в начале 1830-х гг. в России уже начала приживаться заимствованная традиция, позволявшая отчасти решить эту проблему.

Первым опытом частной инициативы, направленной на чествование общественных заслуг, стало поднесение И.-Г. Вейссе, на протяжении 30 лет (1788–1818) бывшего директором Главного немецкого училища в Петербурге (Petrischule), почетной медали ко дню его 80-летия 22 марта 1833 г. Медаль с латинской надписью была изготовлена на собранные по подписке средства друзей и многочисленных учеников заслуженного педагога, к тому времени давно ушедшего на покой[25]. Впрочем, это событие, несмотря на его значимость не только для петербургских немцев, но и для более широких кругов столичного общества, было проигнорировано русскоязычной прессой.

Общественное чествование в связи с круглыми датами со дня рождения долго еще не получало развития в России; при этом в начале 1839 г. М.А. Корф замечал в дневнике: «С некоторых пор у нас вводится обычай, давно уже существующий в Германии и вообще за границею, праздновать 50-летние юбилеи заслуженных и почему-либо приобретших общую известность лиц»[26].

Стоит уточнить, что названный обычай был распространен почти исключительно в Германии. Торжественного чествования по поводу 50-летия службы удостаивались государственные деятели, военные, духовные лица, а также врачи. Непременным условием было пребывание юбиляра по-прежнему у дел, а не в отставке, в связи с чем подобные праздники оказывались чрезвычайно редки. Наиболее известно торжество по случаю 50-летия службы Гёте при веймарском дворе, устроенное 7 ноября 1825 г. Атрибутами юбилеев были поздравительные куплеты (кантата) или стихотворное приветствие, иногда печатавшиеся отдельным изданием, разнообразные подарки и зачастую памятная медаль[27]. Инициаторами подобных праздников могли выступать профессиональные корпорации, университеты или верховная власть, но в любом случае подчеркивалось, что многолетняя деятельность юбиляра носила общественно полезный характер.

В России с 1790-х гг. за выслугу лет жаловались государственные награды: Анненская медаль для нижних чинов (за 20 лет беспорочной службы), орден Св. Георгия 4-й степени для офицеров (за 25 лет в полевой службе и 18 или 20 кампаний для моряков) и орден Св. Владимира 4-й степени для чиновников (за 35 лет службы в классных чинах). А в 1827 г. был учрежден Знак отличия беспорочной службы[28], которым награждались как военные, так и статские чины начиная с выслуги в 15 лет и далее каждые пять лет. Известны случаи награждения таким знаком за 50, 60 и даже 70 лет службы, однако сакраментальная «юбилейная» дата – 50-летие службы – никак особенно не выделялась, и никаким специальным чествованием, тем более общественным, пожалование таких наград не сопровождалось.

Мысль отпраздновать юбилей служебной деятельности в том смысле, как он понимался в Германии, закономерно пришла в голову служащим Министерства иностранных дел. 21 мая 1833 г. чиновники Азиатского департамента отметили 50-летие службы своего неизменного директора К.К. Родофиникина, поднеся ему «богатую серебряную на малахитовом пьедестале вазу с надписью “Доброму начальнику”»[29]. Для этого было испрошено высочайшее разрешение, хотя само чествование носило непубличный характер.

Следующий шаг был сделан спустя три года. Продолжая приведенную выше запись, Корф отмечает, что «чуть ли не первый пример, по крайней мере на нашей памяти, публичного празднества такого рода, сделавшегося официальным через участие (разумеется, милостями, а не лично), которое принял в нем Государь, был юбилей профессора Загорского ‹…›. После праздновали уже таким же образом юбилей доктора Рюля»[30].

Действительно, именно врачи первыми в России начали публично отмечать юбилеи своих заслуженных собратьев. 2 ноября 1836 г. в Петербурге, в зале Дворянского собрания в доме Энгельгардта был дан праздник в честь 50-летия врачебной службы упомянутого Корфом П.А. Загорского – выдающегося анатома и физиолога, члена Императорской Академии наук и Российской Академии[31]. В парадном обеде приняли участие более 160 человек. Помимо многочисленных коллег и учеников юбиляра присутствовали несколько членов обеих Академий, в том числе Пушкин, а также Крылов и ряд литераторов, которые вскоре будут причастны к его собственному юбилею: Н.В. Кукольник, М.Е. Лобанов, П.А. Плетнев и др. А 16 июля 1837 г. в зале Заведения искусственных минеральных вод в Новой деревне состоялся второй подобный праздник: так врачебное сообщество отметило юбилей лейб-медика И.Ф. Рюля. В прошлом военный врач, он служил в учреждениях ведомства императрицы Марии и особенно много сделал в области лечения и призрения душевнобольных.

Оба праздника были тщательно подготовлены специальными комитетами, состоявшими из именитых коллег. Заранее организованные сборы средств по подписке[32] позволили не только устроить торжественные обеды и поднести юбилярам ценные подарки, но и заказать на Санкт-Петербургском монетном дворе памятные медали[33]. В обоих случаях чествование происходило по одному сценарию: утром представители комитета посещали юбиляра на квартире, поздравляли его, в том числе от имени различных ученых обществ, и приглашали прибыть на банкет, устроенный в его честь. Тогда же юбиляру вручались высочайше пожалованные награды[34]. Спустя несколько часов празднование продолжалось многолюдным торжественным обедом с музыкой, речами и обязательным исполнением государственного гимна после тоста в честь государя. При этом подносились медаль и подарок – серебряная ваза с памятной надписью; виновник торжества произносил ответную речь. Банкет завершался тостом за процветание врачебной корпорации.

Юбилейные праздники как любопытная культурная новинка привлекли к себе повышенное общественное внимание. О первом таком событии – юбилее «ученой и полезной службы» Загорского – поведал своим читателям не только специализированный медицинский еженедельник, но и «Библиотека для чтения» – недавно начавший выходить журнал нового, энциклопедического типа. Подробное описание чествования доктора Рюля поместила, опережая «Друга здравия», «Северная пчела»[35], популярнейшая газета эпохи.

Традиция публичного празднования профессиональных юбилеев не случайно проникла в Россию через врачебное сообщество. Таинственная сложность медицинской профессии, пограничной между ремеслом и искусством, и представление о ее высокой значимости еще со времен Средневековья способствовали формированию у врачей отчетливого самосознания, основанного на принадлежности к особой корпорации. Вместе с профессиональной культурой, включавшей понятие о репутации и уважение к заслугам коллег, это самосознание было усвоено и русскими медиками: среди них многие получили образование в европейских университетах или являлись учениками иностранных профессоров, преподававших в России[36].

Среди всех профессиональных групп, существовавших на тот момент в русском обществе, включая военных, инженеров, художников и проч., врачи наиболее живо и полно ощущали себя как корпорацию; громкий резонанс «докторских» юбилеев способствовал тому, что идею быстро подхватили другие профессиональные сообщества.

Вслед за врачами на этот путь вступили литераторы. Формирование самосознания литературного сообщества в России еще ожидает своего исследователя[37], но несомненно, что крыловский юбилей стал для этого процесса важнейшей вехой.

3

К середине 1820-х гг. в русском литературном быту возникло такое явление, как литературный обед[38]. От частного дружеского застолья его отличала фигура организатора – человека, который мог собрать под одной крышей максимально широкий круг литераторов вне зависимости от их отношений друг с другом. Такие обеды предполагали немалое число участников и превращались в своего рода «перемирия» между представителями разных литературных лагерей. Первый подобный обед был дан авторам альманаха «Полярная звезда» его издателями А.А. Бестужевым и К.Ф. Рылеевым 20 января 1824 г.[39] На нем присутствовали «все почти литераторы», в том числе Крылов[40]. «Вид был прелюбезный, – сообщал Бестужев П.А. Вяземскому 28 января, – многие враги сидели мирно об руку, и литературная ненависть не мешалась в личную»[41]. Действительно, «Полярная звезда» сумела объединить под своей обложкой едва ли не всех известных писателей, от Грибоедова и Пушкина до Шаховского и Булгарина, и это сделало обед 20 января событием общелитературного масштаба.

В середине мая 1826 г. Н.И. Греч устроил у себя на квартире обед в честь прибывшего в Петербург французского литератора Ф. Ансело. Краткое описание этого события культурной жизни столицы 20 мая появилось в «Северной пчеле», соиздателем которой был Греч; позднее сам герой торжества посвятил этому обеду письмо VIII своей книги «Шесть месяцев в России»[42]. Ансело, в отличие от многих рядовых иностранных путешественников, обладал особым статусом. Он занимал должность библиотекаря короля Людовика XVIII и в Петербург прибыл в качестве секретаря чрезвычайного посла Франции маршала О.-Ф. Мармона, направлявшегося на коронацию Николая I, что придавало ему самому в глазах русских литераторов значение едва ли не полномочного посла французской культуры в России. Соответственно, особую значимость приобретал и приветственный обед в его честь.

Помимо Греча и его друга и компаньона Булгарина в этом обеде приняли участие литераторы и любители литературы (как русские, так и французы) – всего около тридцати человек: «поэты, ученые и грамматисты», в том числе Крылов (его Ансело в своем описании обеда упоминает первым), Лобанов, А.Е. Измайлов, О.М. Сомов, художник-медальер Ф.П. Толстой. В качестве оммажа гостю был поднят тост «за процветание французской литературы, старшей сестры русской словесности, и за здравие представителя ее на берегах Невы господина Ансело»[43]; в заключение он сам прочел для присутствующих фрагменты своей новой комедии. Между тем русской литературе на этом обеде также было уделено существенное внимание. Это сказалось уже в традиционном первом тосте в честь государя, «который, облагодетельствовав Карамзина, почтив вниманием своим Крылова, Жуковского, ободрил, почтил и оживил русскую словесность»[44]. По-видимому, провозглашались и тосты за отдельных русских литераторов, из которых Ансело запомнился один – за здоровье отсутствующего Жуковского, который тогда путешествовал за границей.

Обед в честь Ансело пришелся на время, чрезвычайно насыщенное драматическими событиями: вследствие участия многих литераторов в заговоре и восстании декабристов политическая репутация русской словесности оказалась тогда под вопросом[45]. В столь нервной атмосфере милости, оказанные Карамзину, Крылову и Жуковскому, несомненно, интерпретировались как знак того, что монарший гнев поразит только виновных и минует литературное сообщество в целом.

Страх, порожденный этой ситуацией, в последующие годы постепенно рассеивался и к началу 1830-х гг. уступил место иному умонастроению. В европейском контексте русская литература перестает считать себя «младшей сестрой» и всерьез претендует на равенство с другими литературами. Внутри страны русские литераторы отчетливо осознают свое цеховое единство и особую миссию.

В этом отношении показателен следующий большой литературный обед. Он был устроен 19 февраля 1832 г. издателем А.Ф. Смирдиным в связи с переездом его книжной лавки и библиотеки в новое роскошное помещение на Невском проспекте, в доме Петропавловской лютеранской церкви. Там, в будущем читальном зале, собрались писатели, журналисты, художники-иллюстраторы и цензоры – всего более пятидесяти человек. Почетное место за столом было отведено Крылову как признанному дуайену литературного цеха.

Несмотря на, казалось бы, частный характер этого праздника, он удостоился описаний в столичных газетах. «Небывалое на Руси пиршество» – так определил новоселье Смирдина безымянный автор «Русского инвалида» (по-видимому, А.Ф. Воейков)[46]. «Единственное и первое в России празднество»; «веселость, откровенность, остроумие и какое-то безусловное братство одушевляли сие торжество», – вторил ему Н.И. Греч, сам принимавший деятельное участие в организации этого праздника[47]. «Первый не только в Петербурге, но и в России по полному (почти) числу писателей пир и, следовательно, отменно любопытный; тут соединились в одной зале и обиженные и обидчики, тут были даже ложные доносчики и лазутчики», – записал другой участник обеда, М.Е. Лобанов[48].

Этот праздник по своему значению вышел далеко за пределы своей ближайшей цели – продвижения коммерческого предприятия Смирдина. По сути, сообщество литераторов чествовало само себя и отечественную литературу в целом. Об этом говорит порядок здравиц: уже в первом тосте, традиционно поднятом за государя, подчеркивалось, что он, даровав России новый цензурный устав, стал «воскресителем русской словесности»[49]. Далее шел тост «за здоровье почтенного хозяина»; затем пили персонально за наиболее выдающихся писателей-современников, включая отсутствующих, по старшинству, в том числе за И.И. Дмитриева и Крылова. Тот, со своей стороны, предложил «почтить память отшедших к покою писателей», в основном живших в XVIII в., начиная с Кантемира, а также выпить за «здравие московских литераторов». Последние бокалы были подняты «за здравие всех нынешних писателей ‹…› читателей и покупателей»[50]. Так очерчивалось единое пространство российской словесности, в которое включались как давно почившие предшественники, так и все ныне живущие русские писатели; в него же входили и августейшие покровители литературы, и рядовые ее потребители. Неслучайна и «гордость при виде русских книг, до 16 000 творений заключающих», которую, по словам «Русского инвалида», испытывали гости, находившиеся в помещении библиотеки Смирдина.

Во время обеда ту же мысль об историческом единстве русской литературы выразил старейший из присутствовавших поэтов, 75-летний Д.И. Хвостов. Он приветствовал хозяина праздника небольшим стихотворением «На новоселье А.Ф. Смирдина»:

Угодник русских муз! свой празднуй юбилей;

Гостям шампанское для новоселья лей.

Ты нам Державина, Карамзина из гроба

К бессмертной жизни вновь, усердствуя, воззвал

Для лавра нового, восторга и похвал.

Они Отечество достойно славят оба!

Но ты к паренью путь открыл свободный им:

Мы нашим внучатам твой труд передадим[51].

Употребление в этом контексте слова «юбилей» выглядит несколько курьезным. Ранее в России юбилеями именовались лишь знаменательные даты в жизни царствующего дома и высочайше опекаемых заведений[52]. Под такое определение новоселье лавки Смирдина определенно не подпадало. Хвостов, однако, толкует понятие «юбилей» расширительно, вкладывая в него значение «редкий, особо значимый праздник»[53].

Примерно через год Ф.В. Булгарин, констатируя профессионализацию литературного труда, провозгласит возникновение в России «сословия литераторов», существующего «независимо от других сословий» и посвятившего себя «исключительно обрабатыванию одной отрасли»[54]. «Сословиям» такого рода присуще сознание группового единства и важности общего дела, уважение к своему прошлому и к профессиональным авторитетам. Таким безусловным живым авторитетом практически для всех русских литераторов, к какому бы лагерю они ни принадлежали, еще с середины 1820-х гг. был Крылов. Не случайно первым публичным празднеством «сословия литераторов» и одновременно актом официального признания литературы как реальной общественной силы стало празднование его литературного юбилея в начале 1838 г.

4

Организатором юбилейного торжества в честь Крылова могла бы выступить Российская академия, членом которой баснописец был с 1811 г. Еще в 1823 г. она присудила ему Большую золотую медаль, а в марте 1837-го приняла единогласное решение заказать на свой счет его портрет и «поставить в зале собрания»[55]. Однако Российская академия никогда не отмечала юбилеи своих членов, а действующих литературных обществ в столице на тот момент не было. Петербургский Английский клуб, в который Крылов вступил в 1817 г., имел традицию устройства больших торжественных обедов (как «годичных», так и по случаю собственных юбилеев, а также в связи с важнейшими государственными празднествами)[56], но и там не было принято чествовать таким образом отдельных членов. В отсутствие институций, способных взять на себя такую инициативу, замысел почтить Крылова особым праздником от имени литературного сообщества зародился в частном кругу. Это произошло в начале ноября 1837 г.

По всей вероятности, толчком послужил следующий крупный литературный обед, данный Воейковым и его коммерческим партнером, купцом 1-й гильдии В.Г. Жуковым 6 ноября 1837 г. по случаю открытия ими собственной типографии. Приглашены были практически все петербургские литераторы за исключением Греча, Булгарина и О.И. Сенковского – личных врагов Воейкова. Среди гостей был и Крылов, которому как фактическому старшине литературного цеха отвели почетное место за столом – так же, как это было сделано на новоселье Смирдина и, вероятно, на чествовании Ансело.

Литературная борьба к этому времени достигла такого накала, что примирения «партий», хотя бы временного, на обеде не произошло. То, что «литературные аристократы» и их антагонисты, представители «литературной промышленности», держались подчеркнуто обособленно, отмечают сразу несколько мемуаристов[57]. Натянутые отношения между гостями дали о себе знать в неожиданно возникшей «борьбе тостов»: в ответ на произнесенный А.В. Никитенко тост за Иоганна Гутенберга, изобретателя книгопечатания, Н.В. Кукольник, И.П. Сахаров, Н.А. Полевой и др. потребовали пить за русского первопечатника Ивана Федорова. Вскоре, когда большинство «аристократов» уже покинули собрание, начался, по красноречивым описаниям И.И. Панаева и того же Сахарова, разгул, сопровождавшийся аффектированными демонстрациями «русскости» вплоть до пляски вприсядку.

По меркам других литературных обедов, затея Воейкова закончилась полным провалом. Его обед, устроенный, в отличие от рафинированного праздника у Смирдина, в нарочито трактирном стиле, свелся к заурядной попойке[58]. Однако заслуживает внимания всплеск патриотических чувств, его завершивший. Так проявился один из важнейших аспектов развития самосознания русского литературного сообщества – поиск адекватного выражения национального характера.

Уже на следующий день, 7 ноября, беллетрист и переводчик В.И. Карлгоф принимал обычных посетителей своего салона: Кукольника, Е.Ф. Розена, К.П. Брюллова и др., а также Крылова. Сам хозяин и большинство гостей побывали у Воейкова и, несомненно, находились под свежим впечатлением. Хотя атмосфера семейного обеда в присутствии хозяйки дома радикально отличалась от той, которая царила накануне, не будет натяжкой предположить, что вопрос о национальном духе отечественной словесности и здесь волновал собравшихся. Но теперь центром внимания стал Крылов.

За четыре с небольшим месяца до описываемых событий в московском журнале «Живописное обозрение» была опубликована биографическая заметка о нем. В ней говорилось:

Имя Ивана Андреевича Крылова знакомо каждому грамотному русскому. Кто не знает нашего неподражаемого баснописца, нашего Лафонтена, философа народного? Кто не прочтет нам наизусть хоть нескольких басен его? Кто не говорит, часто сам не замечая того, выражениями басен Крылова?.. Эти выражения сделались народными пословицами и, заключая в себе умную правду, в самом деле заменяют для народа нравственную философию. Надобно прибавить, что едва ли кто из русских писателей пользовался такою славою, как И.А. Крылов[59].

В этом каскаде восторженных характеристик выразилось уже сложившееся восприятие Крылова как национального классика, признанного олицетворения русского начала в литературе.

Автор статьи в «Живописном обозрении», Николай Полевой, вечером 7 ноября был среди гостей Карлгофа. Он мог напомнить присутствующим о том, что приближается день рождения Крылова: в его заметке утверждалось, что баснописец родился 2 февраля 1768 г.[60], из чего следовало, что вскоре ему исполнится 70 лет. Супруга Карлгофа, Елизавета Алексеевна, вспоминала:

Посреди оживленного застольного разговора муж мой взял Крылова за руку и сказал, что имеет до него просьбу. Тот отвечал, что непременно исполнит ее, если это только в его воле. «Так вы будете у нас обедать второго февраля?» Крылов немного задумался, наконец смекнул, в чем дело, поблагодарил моего мужа и обещал быть у нас 2 февраля. Мы тут же пригласили на этот день всех присутствующих[61].

Таким образом, первоначальный замысел крыловского праздника укладывался в традиционную рамку званого обеда в частном доме. В семействе Карлгофов подобные обеды не были редкостью. Согласно мемуарам хозяйки дома, 28 января 1836 г. в честь прибытия в Петербург Д.В. Давыдова они собрали у себя всю «литературную аристократию», в том числе Крылова. Впрочем, никакого специального чествования знаменитого гостя в тот вечер не происходило: за столом «много толковали о мнимом открытии обитаемости Луны», беседовали о литературе и читали стихи – однако вовсе не Давыдова[62]. Еще один подобный обед был дан примерно через год, в начале Великого поста 1837-го, по случаю переезда в столицу состоятельного и просвещенного москвича Ю.Н. Бартенева; этот обед был замечателен присутствием на нем «литераторов всех партий»[63].

Шутливо-фамильярное предложение Карлгофа недаром озадачило баснописца: как и немалая часть его современников, он не имел обыкновения отмечать день своего рождения. Между тем для самого хозяина дома эта мысль вполне естественна: ему, в силу немецкого происхождения, была близка протестантская праздничная культура, заметно отличавшаяся от тогдашней православной. Прием в честь Крылова, несомненно, послужил бы украшением литературного салона Карлгофов; имелись все основания рассчитывать, что именитый поэт примет приглашение, поскольку дом Олениных, где он на протяжении многих лет был своим человеком, в это время из-за тяжелой болезни хозяйки закрылся для гостей[64].

Так уникальное стечение целого ряда обстоятельств открыло новую перспективу литературного бытия Крылова. Отныне его имя и репутация зажили отдельной жизнью, в которой формальный повод биографического характера приобретал большее значение, чем привычки и намерения самого поэта.

5

«В январе мы начали уже помышлять об обеде, который хотели дать у себя в день рождения Ивана Андреевича ‹…› Мы часто говорили с мужем об этом обеде, начали даже делать список тех, кого хотели пригласить», – вспоминала Е.А. Карлгоф[65]. Но этим планам не суждено было реализоваться.

17 декабря 1837 г. катастрофический пожар уничтожил Зимний дворец. Это событие на следующие несколько месяцев стало определяющим для общественных настроений в Петербурге. В годовом отчете III Отделения подчеркивалось: невиданное бедствие «послужило новым доказательством того сердечного участия, которое народ всегда принимает и в радостях, и в печалях венценосцев своих. ‹…› Горесть сия глубоко и искренно разделялась всеми сословиями жителей. ‹…› На другой же день купечество здешнее и некоторые дворяне просили принять пожертвования их на постройку дворца»[66]. Все это окрасило конец 1837 и начало 1838 г. в экстатически яркие официозно-патриотические тона.

На таком фоне власть неожиданно продемонстрировала глубокое недоверие к литературному сообществу. В отличие от купечества, дворянства и простого народа, которым не возбранялось проявлять верноподданнические чувства, журналисты и писатели, вследствие жестких цензурных ограничений на упоминание пожара в печати, оказались практически лишены возможности выразить свою общественную позицию[67]. Связанное с этим ощущение принудительной исключенности, очевидно, подхлестнуло тягу литераторов к официальному признанию их «сословия», обладающего, подобно другим общественным группам, собственной, весьма значимой для государства миссией. И здесь фигура Крылова оказалась идеальным объектом, вокруг которого литературное сообщество могло сплотиться.

Не последнюю роль в возникновении самой возможности подобной консолидации сыграло отсутствие Пушкина. С его гибелью нарождающаяся корпорация лишилась альтернативного «центра силы», олицетворявшего индивидуалистическое начало в литературе, подчеркнутое «самостоянье» писателя, в том числе и по отношению к власти. «Пушкин соединял в себе два единых существа: он был великий поэт и великий либерал» – эта формулировка из отчета III Отделения за 1837 г.[68] отразила представление о двойственности Пушкина, отчетливо контрастировавшее с распространенным представлением о единоцельности Крылова. Подчеркнуто лояльный Крылов, живое воплощение патриархальной народности, остался после смерти Пушкина единственным безусловным авторитетом.

Еще одним фактором, сформировавшим контекст крыловского юбилея, стала кончина в Москве 3 октября 1837 г. И.И. Дмитриева. Давно отошедший от активной литературной деятельности поэт до последних дней воспринимался литературным сообществом в качестве патриарха русской словесности. С.П. Шевырев писал в те дни: «Рождению литературы нашей нет и столетия: если бы Дмитриев прожил еще два года, то мог бы праздновать в 1839 году[69] юбилей русской поэзии как старший ее представитель»[70]. Эта смерть подвела черту под давнишним спором о сравнительных достоинствах обоих баснописцев[71], и соответствующий статус естественным образом перешел к Крылову. Отныне его положение как единственного живого классика русской литературы стало совершенно бесспорным.

Не случайно Жуковский в приветственной речи на крыловском празднике соединит в едином пантеоне российской словесности самого юбиляра с ушедшими Дмитриевым и Пушкиным:

Выражая пред вами те чувства, которые все находящиеся здесь со мною разделяют, не могу не подумать с глубокою скорбию, что на празднике нашем недостает двух, которых присутствие было бы его украшением и которых потеря еще так свежа в нашем сердце. ‹…› Воспоминание о Дмитриеве и Пушкине само собою сливается с отечественным праздником Крылова[72].

Во второй половине января 1838 г. происходит знаменательная трансформация замысла, родившегося у Карлгофов. В кружке Кукольника возникает идея вместо частного обеда по случаю дня рождения баснописца устроить публичное празднование 50-летия его литературной деятельности. Возможно, это был отклик на мысль о столетнем «юбилее русской поэзии», чуть ранее вскользь высказанную Шевыревым, причем отклик, переводящий абстрактную идею некоего общелитературного праздника в практическую плоскость.

«В начале 1838 года Крылов в разговорах как-то вспомнил, что за пятьдесят лет пред сим, именно в феврале 1788 года, он напечатал первую свою статью в “Почте духов”. При рассказе об этом в пиитической голове Н.В. Кукольника вспорхнула счастливая мысль юбилея ветерана русской словесности», – писал семь лет спустя Булгарин[73]. Сейчас первой публикацией Крылова считается басня «Стыдливый игрок», опубликованная как раз в 1788 г., правда не в «Почте духов» (этого журнала еще не существовало), а в «Утренних часах», и не в феврале, а в мае. Между тем авторы всех статей о юбилее, вышедших по горячим следам, упорно умалчивали о том, какое именно произведение знаменитого баснописца было взято за точку отсчета. Очевидно, в вопросе о дате начала литературной деятельности Крылова в тот момент не было ясности.

Наряду с булгаринской версией вступления Крылова на поприще литературы имела хождение еще одна. По свидетельству Лобанова, примерно в 1836 г. он обнаружил публикацию юношеской трагедии Крылова «Филомела», которая считалась утраченной, и датировал этот текст 1786 г.[74] П.А. Плетнев в биографии Крылова, создававшейся в те самые годы, когда над своими воспоминаниями работали Булгарин и Лобанов, прямо связал это библиографическое открытие с юбилеем (спутав, впрочем, дату напечатания трагедии с датой ее написания): «Хотя еще с лишком за год перед тем совершилось пятидесятилетие со времени появления его “Филомелы” в печати, но вспомнили о том только по случаю приближавшегося дня его рождения»[75].

В итоге неуверенность организаторов ощутима даже в официальном наименовании юбилейного праздника, данного Крылову, – «день его рождения и совершившегося пятидесятилетия его литературной деятельности» (курсив наш. – Е.Л., Н.С.). Невнятность повода, однако, не помешала им воспользоваться.

Заметим, что европейская практика того времени еще не знала такого типа юбилея, как 50-летие литературной деятельности. Сама мысль интерпретировать литературное творчество как профессиональную деятельность и, соответственно, применить к нему обычай празднования профессиональных юбилеев была в высшей степени новаторской. Символический переход от домашнего формата празднования к публичному означал легитимацию всего литературного «сословия» как профессиональной корпорации, а самой литературы – как общественного служения.

Симптоматично, что эта идея родилась не в кругу «литературных аристократов», к которому баснописец был традиционно близок, а у литераторов «торгового», т. е. сугубо профессионального направления. В Крылове они видели в первую очередь не старого друга, не уникальную, в высшей степени сложную личность, а символическую фигуру «знаменитого русского баснописца». Общеизвестная индифферентность Крылова, его подчеркнутое дистанцирование от любой борьбы и конфликтов также были им на руку. В том, что Крылов примет предложенную ему игру, от кого бы она ни исходила, можно было не сомневаться. Куда труднее было предвидеть, что за право реализовать этот смелый замысел очень скоро разгорится нешуточная борьба.

6

Источники, освещающие ближайшую предысторию крыловского юбилея, хорошо известны: это объяснительная записка Греча на имя Л.В. Дубельта, написанная вскоре после праздника[76], его позднейший мемуарный очерк, содержащий выгодную для журналиста версию событий[77], а также цитировавшиеся воспоминания Е.А. Карлгоф. Важные сведения содержатся также в деле III Отделения «О праздновании 50-летнего юбилея баснописца Крылова обществом здешних литераторов и художников»[78]. К этому следует добавить переписку организаторов юбилея, часть которой ниже впервые вводится в научный оборот.

Согласно записке Греча, мысль об устройстве в честь Крылова юбилейного торжества была впервые высказана вовсе не 7 ноября 1837 г. у Карлгофов, а 19 января следующего года «в дружеской беседе литераторов и художников у Н.В. Кукольника» (впрочем, впоследствии Греч приписывал авторство этой идеи одному себе[79]). По аналогии с «докторскими» юбилеями было предложено сформировать организационный комитет, в который из завсегдатаев кукольниковского кружка вошли К.П. Брюллов и сам Греч, а заочно были записаны А.Н. Оленин, В.А. Жуковский и Мих. Ю. Виельгорский. Первый, очевидно, как начальник Крылова по службе, его друг и покровитель; второй – как самая авторитетная после юбиляра фигура литературного Петербурга, человек, связанный с Крыловым многолетним знакомством и приязнью; наконец, последний – как лицо того же круга, имевшее немалый вес при дворе, и вдобавок композитор-любитель. По-видимому, замысел юбилея с самого начала предполагал чествование поэта написанными на этот случай куплетами. Отсутствовавшая в чопорных юбилеях врачей, эта артистическая деталь была позаимствована от праздников в честь Брюллова и Глинки. Неясным остается вопрос о причастности к первоначальному комитету Карлгофа. Греч называет его в числе организаторов, однако в воспоминаниях Е.А. Карлгоф подчеркивается, что они с мужем узнали о том, что задуманный ими обед не состоится, лишь когда уже началась подготовка к юбилейному празднеству.

Первым делом «надлежало испросить соизволение начальства»[80]. Высочайшее разрешение на публичное празднование юбилеев получали и медики, причем через «профильное» ведомство – Министерство внутренних дел. Какому же ведомству следовало заниматься юбилеем литератора? Непосредственное отношение к словесности имело Министерство народного просвещения, ведавшее цензурой, однако с министром С.С. Уваровым и у Кукольника, и у Греча были далеко не лучшие отношения. В то же время сознание новизны и потенциального общественного резонанса от планируемого торжества устремляло их взоры к III Отделению, тем более что с этим ведомством у членов кружка сложились тесные контакты. «Что было ближе, – замечает Греч, – как обратиться к находившемуся тут же старшему адъютанту Корпуса жандармов г. Владиславлеву, который охотно принял на себя довести о том до сведения графа А.Х. Бенкендорфа чрез начальника его штаба [Л.В. Дубельта]»[81].

По-видимому, 23 января Бенкендорф доложил об этой необычной инициативе Николаю I. Во всяком случае, этим числом датирована записка, подготовленная в III Отделении:

3-го февраля текущего 1838 года совершается семидесятилетие жизни знаменитого нашего баснописца Ивана Андреевича Крылова и пятидесятилетие трудов его литературных, посвященных водворению нравственности, благих начал семейственной и гражданской жизни. В течение пятидесяти лет осчастливленный постоянным расположением монархов и всего августейшего императорского дома, осыпанный всеми знаками истинного уважения и благодарности от русской публики, знаменитый писатель испытал все роды славы, столь справедливо заслуженной; остается увенчать путь полезных трудов баснописца торжественным изъявлением общего уважения и благодарности от лица занимающихся литературою, искусствами и художествами, для которых И.А. Крылов оказал истинно полезные и важные услуги. Да позволено им будет по примеру врачей, торжествовавших юбилей маститых своих собратов, поднести знаменитому баснописцу золотую медаль с приличными аллегорическими изображениями литературных его подвигов, надписями и портретом его; серебряную вазу с означением числа и случая и эти знаки душевного уважения и признательности литераторов и художников для большей торжественности поднести за особым обеденным столом в день рождения И.А. Крылова 3-го февраля 1838 в присутствии приглашенных важнейших государственных сановников, литераторов и художников.

Для устройства сего торжества предполагается создать комитет из действительного тайного советника А.Н. Оленина, тайного советника С.С. Уварова, графа М.Ю. Виельгорского, В.А. Жуковского, П.А. Плетнева, П.А. Вяземского, графа Ф.П. Толстого, К.П. Брюллова, М.И. Глинка (sic!), Н.И. Греча и Д.И. Языкова[82].

Прежде всего здесь обращает на себя внимание дата намеченного торжества – 3 февраля. Несомненно, инициаторам юбилея, в особенности Гречу как автору первой биобиблиографической заметки о баснописце[83], было хорошо известно, что днем рождения Крылова считается не 3, а 2 февраля. Тем не менее во всех бумагах из дела III Отделения фигурирует именно 3 февраля. Возможно, это ошибка, по недосмотру кочевавшая из документа в документ; возможно, дату осознанно пытались перенести[84]; как бы то ни было, в итоге праздник состоялся именно 2 февраля, как планировалось еще Карлгофами.

Докладная записка отражает не только план юбилея в том виде, каким он вышел из кружка Кукольника, но и изменения, внесенные в III Отделении. По-видимому, первоначально планируемое торжество должно было иметь сугубо общественный характер; предполагалось дать Крылову обед «от лица занимающихся литературою, искусствами и художествами», в чем справедливо усматривается аналогия с «докторскими» юбилеями. Однако идея привлечения к участию в юбилейном празднестве «важнейших государственных сановников» могла возникнуть только у первых лиц III Отделения. Тем самым празднику придавалась отчетливо официозная окраска; по сути, он превращался в государственное чествование «огосударствленного» баснописца[85].

На это указывают и изменения в составе комитета, в который были дополнительно включены лица, представлявшие профильные ведомства, а именно Уваров (министр просвещения), Толстой (вице-президент Академии художеств и известный медальер, автор работ, посвященных победам русского оружия), Языков (непременный секретарь Российской академии, в связи с тяжелой болезнью президента А.С. Шишкова взявший на себя все представительские функции). Помимо них в комитет были введены: Глинка (очевидно, как фигура, олицетворявшая национальный подъем русской музыки), Плетнев, занимавший кафедру русской словесности Санкт-Петербургского университета, и Вяземский, сочетавший с литературной известностью высокий чин и должностное положение (статский советник, вице-директор Департамента внешней торговли Министерства финансов). Вспомнив о том, что еще один член комитета, Брюллов, занимал в русской живописи то же положение, что Глинка – в музыке, констатируем: готовился не просто праздник, а триумф национального значения.

При этом бросаются в глаза признаки неопытности организаторов в подобных делах. За полторы недели до намеченного торжества они заявляют о желании по примеру врачей поднести юбиляру именную медаль и вазу, хотя не только самих этих предметов не существовало, но и сбор средств, необходимых для их изготовления, даже не начинался, и разрешение на соответствующую подписку не испрашивалось.

24 января, на следующий день после доклада императору, Бенкендорф подготовил письмо, уведомляющее Уварова о происходящем:

Милостивый государь Сергей Семенович!

Дошло до сведения государя императора, что общество здешних литераторов и художников по случаю совершения 3-го будущего февраля семидесятилетия знаменитому нашему баснописцу и пятидесятилетия литературных его трудов намеревается праздновать сей день и за особенным обеденным столом, к которому будут приглашены знатнейшие государственные сановники, поднести ему золотую медаль и серебряную вазу.

Его императорское величество, совершенно одобряя таковое изъявление уважения и благодарности сему знаменитому писателю и желая равномерно оказать ему знак всемилостивейшего своего внимания, повелел мне сообщить вашему превосходительству, дабы вы представили его величеству о награждении г. Крылова к означенному дню орденом.

Сим, исполняя высочайшую волю, имею честь быть с совершенным почтением и преданностию ‹…›

гр. Бенкендорф[86].

К письму, видимо, была приложена приведенная выше докладная записка.

По форме вполне корректное, это уведомление на деле должно было больно задеть адресата. Бенкендорф дает понять, что именно он обладает прерогативой обсуждать с государем важные вопросы, касающиеся литераторов и литературы; самому же Уварову достается роль исполнителя высочайшего распоряжения, которое доводится до него через того же Бенкендорфа. При этом само выражение «дошло до сведения государя императора» содержит явственный намек на то, что министр народного просвещения не исполняет должным образом свои обязанности, вследствие чего о патриотической инициативе, возникшей в подведомственной ему сфере, вынужден докладывать глава III Отделения. Все эти колкости должны рассматриваться в контексте постоянного острого соперничества между Бенкендорфом и Уваровым[87].

Письмо, без сомнения, взбесило министра. Уклониться от реализации плана, уже получившего высочайшее одобрение, он не мог, однако, не пожелав смириться с отведенной ему чисто технической ролью, незамедлительно предпринял усилия для того, чтобы взять процесс подготовки юбилея под свой контроль.

Сохранив официозно-патриотический характер празднества, приданный III Отделением, Уваров по-своему изменил состав комитета. В первую очередь он мстительно вычеркнул оттуда Греча, по-видимому считая его виновником своего унижения. Далее, стремясь создать такой комитет, который за оставшуюся неделю сумеет справиться с поставленной задачей, он избавился от бесполезных, сугубо декоративных фигур и добавил тех, от кого можно было ожидать активных действий. В состав «уваровского» комитета по подготовке юбилея Крылова вошли Оленин, Виельгорский, Жуковский, Плетнев, Вяземский, Брюллов и В.Ф. Одоевский. Вместо себя Уваров ввел в комитет Карлгофа, который как раз в это время, оставив военную службу, переходил в Министерство народного просвещения и на днях должен был занять при министре место чиновника для особых поручений.

Новый состав организаторов немедленно принялся за работу, и это придало Уварову уверенности. 27 января он направляет Бенкендорфу весьма язвительное письмо:

Милостивый государь граф Александр Христофорович

На отношение вашего сиятельства от 25-го сего генваря № 285 о праздновании пятидесятилетнего литературного юбилея почтенного нашего Крылова имею честь вас, милостивый государь, уведомить, что по взятым мною справкам открывается, что мысль об этом празднестве родилась на частном обеде у полковника Карлгофа, где г. Кукольник предложил обратить этот день в торжественное собрание здешних литераторов, но что никаких распоряжений к сему не было сделано; еще менее имеется в виду серебряная ваза и золотая медаль, о которых упоминается в отношении вашего сиятельства, и что, наконец, сколько я мог узнать, 3 февраля есть просто день рождения Крылова, а не пятидесятилетний его литературный юбилей.

Не желая, однако же, чтобы высокая и благодетельная мысль государя императора, изъявляющего таким образом свое особое покровительство российской словесности, могла быть оставленною без исполнения, я, с своей стороны, принимаю ныне надлежащие меры к тому, чтоб по подписке дан был обед Крылову 3-го февраля в зале Благородного собрания.

О всех сих обстоятельствах будет мною доведено до сведения его императорского величества. Считаю между тем долгом предуведомить о сем и ваше сиятельство[88].

Отныне, подчеркивает Уваров, он будет действовать самостоятельно, не нуждаясь в посреднике в лице шефа жандармов.

К этому моменту была окончательно сформирована и официозная концепция юбилея Крылова как торжественной демонстрации «особого покровительства российской словесности», оказываемого верховной властью. Отсвет этого «особого покровительства», что немаловажно, падал и на самого Уварова как министра просвещения.

До намеченного праздника оставались считаные дни. О том, какую деятельность развил в это время комитет, вспоминала Е.А. Карлгоф:

Господа эти каждый день собирались у Оленина; князь Одоевский и мой муж приняли на себя все хлопоты и находились целые дни в разъездах. Я принимала живое участие во всех этих приготовлениях, помогала уговариваться с поваром, с кондитером, сообща сочиняли меню обеда. Разумеется, была стерляжья уха под именем Демьяновой Ухи и все, что можно было придумать тонкого, роскошного и вместе соответствующего гастрономическим вкусам Крылова[89].

Из сохранившейся переписки и других бумаг членов комитета[90] следует, что они распределили между собой сферы ответственности. Так, Оленин принял на себя составление общего сценария торжества; в его доме происходили совещания комитета и обсуждались тексты будущих речей. Одоевский договаривался с капельмейстером Гвардейского корпуса Ф. Гаазе об исполнении военными музыкантами отрывков, подобранных для праздника, занимался поиском нот и отвечал за печатание необходимых материалов в Гуттенберговой типографии, содержателем которой был его свояк Б.А. Враский. Вяземский и Виельгорский сочиняли приветственную кантату – первый слова, а второй музыку. Брюллов нарисовал виньетку для меню, которую еще необходимо было награвировать. Судя по всему, комитет не испытывал денежных затруднений. «Что до расходов – мы не скупимся», – заверял Одоевский Гаазе 1 февраля, настаивая на репетиции кантаты в самый день праздника[91]. В режиме цейтнота не приходилось надеяться на покрытие всех издержек из средств, получаемых от подписки на праздник; в связи с этим можно предположить, что некоторую экстренную сумму комитет получил от Уварова и распоряжался ею Карлгоф как чиновник особых поручений при министре.

При этом важнейшей задачей членов комитета было распространение билетов. Этим занимались в особенности Одоевский[92] и Жуковский. «Билет на праздник стоил, помнится мне, 30 рублей ассигнациями[93], но желавших было так много, что невозможно было всех удовлетворить. Число билетов было ограничено и предоставлено преимущественно литераторам и артистам», – писала Е.А. Карлгоф[94].

Истинные же авторы идеи юбилея в это время пребывали в полной растерянности. По словам Греча, после того как Кукольник узнал (очевидно, от знакомых в III Отделении), что их инициатива одобрена государем, они со дня на день ожидали соответствующего официального уведомления, но вместо этого обнаружили, что их замысел присвоен Уваровым, а подготовкой юбилея Крылова уже занимаются совсем другие люди.

7

По словам Е.А. Карлгоф, организовать крыловский юбилей «успели в четыре дня»[95]; при этом спешка заставила многое делать «на живую нитку» в отличие от тщательно подготовленных праздников в честь медиков. Так, вместо неторопливого сбора средств по подписке в разных городах, который позволил бы аккумулировать значительную сумму[96], подписные листы были «разосланы ко всем литераторам, находящимся в Петербурге», лишь за несколько дней до праздника, одновременно с раздачей билетов[97]. Разумеется, ни изготовить драгоценную вазу в подарок юбиляру, ни отчеканить памятную медаль, которую можно было бы вручить Крылову в ходе праздника, было уже невозможно.

В то же время юбилей Крылова разительно отличался от предшествующих праздников такого рода тем, что организаторы успели составить и ко дню праздника напечатать брошюру – «Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову в день его рождения и совершившегося пятидесятилетия его литературной деятельности, на обеде 2 февраля 1838 г. в зале Благородного Собрания». Само по себе издание подобных книжечек практиковалось, но обычно они выходили post factum и содержали описание уже состоявшихся праздников. Брошюра же, посвященная юбилею Крылова, получила цензурное разрешение непосредственно в день торжества; таким образом, включенные в нее полные тексты приветствий были пропущены в печать еще до произнесения[98]. Именно эти тексты без каких-либо изменений использовались во всех появившихся в печати описаниях праздника.

Гости, прибывавшие на юбилей, по-видимому, получали по экземпляру этой брошюры, где, помимо текстов основных речей и тостов, содержался общий сценарий празднования, а также перечень музыкальных произведений[99], которые должны были его сопровождать. В этом можно заметить влияние традиции «летучих» листков, предназначенных для участников театрализованных увеселений[100]; не случайно Оленин в шутку называл брошюру «нашим libretto» и «крыловой тетрадкой»[101]. Уникальной особенностью этого издания, отличающей его от брошюр с описаниями других юбилеев тех лет, стало отсутствие в нем биографии Крылова. При этом участники обеда находили у своих приборов изящно оформленное меню с виньеткой, включающей портрет баснописца в окружении животных и птиц – персонажей его произведений[102]. Такое замещение выглядит курьезным, однако в нем нашел отражение существенный аспект восприятия Крылова современниками, для которых легендарный аппетит баснописца был не менее важен, чем его творчество. При этом перечень обычных для банкетов блюд французской кухни открывался «литературными» русскими кушаньями, шутливо названными «Демьянова уха» и «Крыловская кулебяка и пирожки».

«Крыловский колорит» был придан даже музыкальному сопровождению обеда. Наряду с музыкой Моцарта, Бетховена, Глинки и других композиторов прозвучал хор из оперы К.А. Кавоса «Илья Богатырь» на стихи самого юбиляра (1806), в свое время признанный одним из самых удачных воплощений патриотической темы в русском музыкальном театре[103].

К.П. Брюллов. Меню обеда 2 февраля 1838 г.

К пяти часам вечера 2 февраля в парадной зале дома Энгельгардта на Невском проспекте собралось около 300 человек[104], в большинстве своем – литераторы и светские любители словесности. Тем не менее формально общественный праздник, устроителями которого выступила группа частных лиц во главе с Олениным, по сути приобрел официозный характер: об этом говорит и рекомендация чиновникам, включая самого юбиляра, явиться в вицмундирах[105], и то, что неразбериха, в результате которой отдельные влиятельные лица, включая А.Ф. Орлова, не получили билетов, стала причиной нервного разбирательства внутри группы организаторов[106].

Весьма необычным для подобных праздников оказалось присутствие дам. «Я была на хорах, где находились еще несколько дам и между ними графиня Уварова, княгиня Одоевская, княгиня Вяземская. Нас очень хорошо угощали, приносили бокалы с шампанским»[107], – вспоминала Е.А. Карлгоф. По-видимому, приглашения на крыловский праздник удостоились весьма немногие дамы – прежде всего жены самих организаторов. Они не пользовались, подобно гостям-мужчинам, купившим билеты, правом сидеть за общим столом, однако не были и просто сторонними наблюдательницами любопытного зрелища. Им, по-видимому, отводилась особая роль в сценарии торжества – они представительствовали от имени широкой читающей публики и в особенности матерей, заботящихся о воспитании своих детей.

В соответствии с церемониалом, выработанным для «докторских» юбилеев, юбиляра с почетом доставили на праздник два члена организационного комитета: Плетнев и Карлгоф. «В пять часов прибыл г. министр народного просвещения, в кругу всех посетителей прочитал ‹…› высочайшую грамоту на пожалование Ивана Андреевича кавалером ордена Святого Станислава 2-й степени[108] и возложил на него знаки сего ордена», – сообщала «Северная пчела». Предшествующий юбилей лейб-медика Рюля также сопровождался пожалованием юбиляру ордена (Белого орла), однако благоволение к Крылову было подчеркнуто тем, что награждение сопровождалось рескриптом. Орденскую звезду и крест возложил на него лично министр на глазах у всех собравшихся, что представляло собой чрезвычайную редкость. Уварову, скорее всего, принадлежала и формулировка рескрипта: за «отличные успехи, коими сопровождались ваши долговременные труды на поприще отечественной словесности, и благородное, истинно русское чувство, которое всегда выражалось в произведениях ваших, сделавшихся народными в России»[109].

Концепция крыловского юбилея, возникнув как подражание практике чествований выдающихся медиков, вскоре обогатилась философско-эстетическим содержанием благодаря высказанной Шевыревым идее празднования столетия самой русской поэзии. В итоге обед в честь 50-летия литературной деятельности баснописца получил значение общелитературного торжества, которое Жуковский не случайно назвал «праздником национальным». «Когда бы можно было пригласить на него всю Россию, она приняла бы в нем участие с тем самым чувством, которое всех нас в эту минуту оживляет, и Вы от нас немногих услышите голос всех своих современников» – в этих его словах, обращенных к юбиляру, нация – простая совокупность ныне живущих россиян. Однако в финале речи Жуковского она предстает уже как вневременная общность, для которой крыловские «поэтические уроки мудрости» «никогда не потеряют ‹…› своей силы и свежести, ибо они обратились в народные пословицы, а народные пословицы живут с народами и их переживают»[110].

Публичное чествование Крылова не только стало событием для литературной корпорации, но впервые в России подняло писателя до уровня государственного или военного деятеля. Об этом говорило присутствие в числе гостей, кроме министра просвещения, председателя Государственного совета, военного министра, министра финансов, министра внутренних дел, министра государственных имуществ, главы III Отделения, предводителя дворянства Санкт-Петербургской губернии, многих высокопоставленных придворных и военных, включая генералов-литераторов Д.В. Давыдова, И.Н. Скобелева, А.И. Михайловского-Данилевского и даже престарелого президента Российской академии адмирала А.С. Шишкова[111]. Сын одного из организаторов праздника И.М. Виельгорский, воспитанный при дворе, отметил: «Крылова принимали как Государя. Все перед ним расступалось. Каждый подходил к нему с приветствием, многие ему представлялись, и каждый был рад быть в эту минуту с ним знакомым»[112].

Однако мимо внимания большинства присутствующих прошел короткий, но исключительно значимый эпизод, который последовал непосредственно за вручением ордена. Свидетелем его стал Плетнев: «Украсив звездою грудь поэта, министр пригласил его в особенную залу, куда их императорские высочества великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевич изволили прибыть для поздравления Крылова»[113]. Младшие сыновья императора, шести и пяти лет от роду, несомненно, посетили юбилей Крылова, исполняя волю отца. Свои поздравления юбиляру они принесли в качестве августейших представителей детской читательской аудитории России. К сожалению, неизвестно, в чем состояло собственно поздравление; возможно, мальчики продекламировали перед автором отрывки из его басен. Это объясняло бы приватный характер всей сцены: поздравление было вынесено в отдельную комнату, чтобы не смущать детей присутствием множества посторонних. В результате посещение маленькими великими князьями юбилея Крылова не отразилось ни в одном печатном описании и не попало ни в одни известные на сегодня воспоминания участников торжества, за исключением очерка Плетнева, опубликованного только в 1847 г. Характерно, что Плетнев умолчал об этом эпизоде даже в своей статье «Праздник в честь Крылова», вышедшей по горячим следам события[114]. Очевидно, это объяснялось негласным запретом на упоминание в печати малолетних членов императорской фамилии.

«Я был тронут до слез; праздник чудесный и весьма примечательный», – продолжал свое описание Виельгорский, вслед за своим соседом по столу В.Ф. Ленцем называя происходящее «первым публичным обедом в Петербурге»[115]. Ленц, недавно вернувшийся из поездки по Европе, за обедом рассказывал о «public dinners in London»[116]. На это сравнение его, по-видимому, натолкнули и сам характер праздника как чествования выдающегося соотечественника, и факт продажи билетов (как это было принято для британских public dinners, чаще всего имевших благотворительную цель), и, наконец, присутствие дам[117]. Впрочем, официозный характер крыловского юбилея не позволяет полностью уподобить его public dinner. В то же время деятельное участие в его подготовке А.Н. Оленина придало ему отдельные артистические элементы. Так, можно отметить сходство в деталях между этим праздником и чествованием Брюллова в Академии художеств, также организованным Олениным (в данном случае – по должности президента Академии). В академической зале обеденный стол был накрыт напротив знаменитой картины Брюллова, а на крыловском празднике ту же символическую роль исполняли книги: «Против Крылова на возвышении, среди зелени, стоял бюст его[118], а ниже, на столе, покрытом красным сукном, лежали все его сочинения, роскошно переплетенные и обвитые цветами и лаврами»[119].

Самым эффектным атрибутом праздника стал лавровый венок, в тот вечер заменивший собой ценный подарок юбиляру. «Сказали Крылову, что дамы желают пить его здоровье, он вышел на средину зала; мы все встали, от души его приветствовали и бросили лавровый венок» – так запечатлелась эта театральная мизансцена в памяти Е.А. Карлгоф[120]. «Он с чувством благодарил дам за их трогательное внимание к нему», – дополняет ее рассказ П.А. Плетнев[121]. Этот венок был не единственным на крыловском празднике. Карлгоф, очевидно по следам своих дневниковых записей, отмечает, что лавровым венком был увенчан мраморный бюст Крылова, а на его сочинениях лежал еще один венок[122].

С.И. Гальберг. Бюст И.А. Крылова. 1830. © Русский музей, Санкт-Петербург

В европейской культуре того времени за лаврами закрепились две символические функции: они обозначали либо военный триумф, либо высшую степень общественного признания поэта или художника. По-видимому, обе эти функции пытались актуализировать литераторы круга «Беседы любителей русского слова», когда 23 сентября 1815 г., после премьеры комедии А.А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды», на вечере в доме петербургского гражданского губернатора М.М. Бакунина с преувеличенным энтузиазмом возложили на голову драматурга лавровый венок. В несколько курьезной роли Музы или Славы, награждающей победителя, выступила уже немолодая хозяйка дома. Как известно, это из ряда вон выходящее событие вызвало острую реакцию противоположного литературного лагеря и стало отправной точкой для создания общества «Арзамас»[123]. В течение следующих двух десятилетий, несмотря на широкое распространение изображений лавров в качестве декоративных и аллегорических деталей, ничего подобного не происходило.

Тем более значимо появление венков на юбилее Крылова. Сценарий праздника, несомненно согласованный с Уваровым, не предполагал ни торжественного поднесения баснописцу венка, ни тем более увенчания его лаврами; в присутствии высших государственных сановников, на фоне награждения орденом и милостивым рескриптом это выглядело бы двусмысленно. Вероятно, поэтому столь важный символический акт организаторы передоверили дамам, таким образом формально вынеся его за рамки сценария. Несмотря на искусственную «случайность» этого жеста, лавровый венок, без сомнения, был воспринят всеми присутствующими как знак «классического» достоинства юбиляра. Именно на это указывает Лобанов:

Трогательно было смотреть на него, когда он, по окончании обеда, в другой зале сидел за маленьким столом и в одной руке держал свою любимицу – сигару, а другою рукою скромно накрыл свой лавровый венок. Молодые литераторы окружали седого, маститого, увенчанного славою писателя и начали просить, чтобы он каждому из них дал на память по листочку из его лаврового венка. Крылов с радушною улыбкою начал обрывать свой венок и раздавать листки просителям[124].

Символичность ситуации: патриарх литературы, принимая знак высшего поэтического отличия, благословляет идущих ему на смену и приобщает их к своей славе, уже ставшей народной, – привлекла внимание младшего литературного поколения. 26-летний Е.П. Гребенка, к этому времени уже известный стихотворными баснями («Малороссийскими присказками»), писал на следующий день после торжества:

Все мы шумно пировали

На волшебном пире том

И поэта увенчали

Свежим лавровым венком. ‹…›

Мы смотрели с умиленьем

На поэта-старика;

Жрец прекрасный вдохновенья,

Он нам дал благословенье:

Лист лавровый от венка. ‹…›

А о празднике народном,

Бескорыстном, благородном

Поздним внукам расскажу,

И листок венка Крылова

Для потомка молодова

Как святыню покажу[125].

Собственно в рамках праздника представительство от лица «младших делателей» на литературном поприще было доверено 34-летнему князю В.Ф. Одоевскому, который произнес приветственную речь, и 30-летнему В.Г. Бенедиктову, сочинившему стихотворение «Пир 2 февраля 1838 г.»:

Не сожмут сердец морозы:

В нас горят к нему сердца.

Он пред нами – сыпьтесь, розы,

Лейтесь, радостные слезы,

На листы его венца![126]

Эти стихи прочел вслух один из самых высокопоставленных гостей – министр внутренних дел граф Д.Н. Блудов, сам известный литератор, товарищ Крылова по Российской академии. Выбор Бенедиктова в качестве автора главного поэтического поздравления объяснялся никак не недостатком поэтов среди друзей Крылова[127]. Вероятнее всего, он был привлечен к подготовке юбилея своим покровителем Карлгофом в качестве яркой фигуры нового просвещенного поколения, воспитанного на идеологии николаевской народности, одним из эстетических столпов которой официально было признано творчество Крылова. Свою роль здесь могли сыграть неаристократическое происхождение Бенедиктова и та громкая литературная известность, которую он приобрел у формирующихся слоев активно читающей, но не слишком разборчивой публики. В этом можно усмотреть влияние воли Уварова как человека, определявшего и контролировавшего идеологическое содержание праздника.

Истинной кульминацией торжества стало исполнение лучшим басом императорской сцены О.А. Петровым приветственной кантаты «На радость полувековую…». И.М. Виельгорский, сын композитора, отметил в своем дневнике необычайный эффект, произведенный этими «куплетами»: «Когда приходило “Здравствуй, дедушка Крылов”, громкие восклицания, ура, шум ножей, рукоплескания приветствовали знаменитого баснописца. Куплеты заставили повторить четыре раза»[128].

«Обед кончился, но никому не хотелось уехать, все желали как можно долее продлить радостный день, и долго еще толпились гости в залах Благородного собрания, – вспоминала Е.А. Карлгоф. – Стихи Вяземского имели успех необыкновенный, и когда мы садились в карету, то слышали, как на улице пели:

Здравствуй с милою женою,

Здравствуй, дедушка Крылов!»[129]

Глубина постижения Крыловым русского национального характера и колоссальное воспитательное значение его творчества подчеркивались не только в стихах Вяземского, но и во всех произнесенных на юбилее речах. Однако Вяземский сумел подарить баснописцу, по сути, второе имя – «дедушка Крылов», закрепившееся за ним, видимо, навечно. В его стихах впервые были обозначены контуры того идеологического конструкта, который в дальнейшем будет неразрывно связан с именем Крылова.

Отчасти величание баснописца «дедушкой» может быть объяснено тем, что его возраст по стечению обстоятельств оказался включен в смысловое поле юбилейного праздника. Подобному восприятию Крылова способствовала исключительная стабильность его внешнего облика, который сложился еще в начале XIX столетия[130] и в основных чертах оставался неизменным на протяжении без малого полувека. В глазах современников Крылов еще при жизни превратился в подобие живого монумента, «громадно-сплоченную твердыню»[131], как бы изъятую из течения времени, в обломок некоего давно минувшего «золотого века». Недаром Жуковский, описывая его внешность, употребляет слово «старинный», а М.П. Погодин, словно забывая о реальной биографии баснописца, называет его «почти ровесником» русской литературы[132].

Неудивительно поэтому, что для осмысления литературного юбилея Вяземский прибегает именно к метафоре золотой свадьбы[133] – 50-летнего союза поэта и музы. Литераторы и любители словесности, собравшиеся на это семейное торжество, именуются «сватьями»[134]. Нарекая Крылова «дедушкой» от имени участников праздника, а затем расширяя понятие «мы» до всех носителей русского языка и утверждая, что вслед за современниками и внуки «затвердят» его басни, Вяземский достраивает этот образ до архетипической полновесности. Таким образом он выводит его далеко за пределы литературы, где «дедушка» – всего лишь традиционная маска умудренного опытом рассказчика или наставника[135], в пространство метафизики национального. Народность творчества юбиляра подчеркивается с помощью атрибутов патриархальной семейственности: «Изба его детьми богата ‹…› И дети – славные ребята». Тем самым Вяземский объединяет всех русских в одну семью, для которой Крылов является родоначальником.

В конструкте «дедушка Крылов» акцентирована функция пращура как хранителя принципов и устоев рода, исходной и в то же время финальной фигуры традиционного социума. Интерпретируемый таким образом, образ «дедушки» придавал завершенность политической модели патриархального самодержавия, построенной на отношениях «государь – отец, подданные – дети». «Дедушка Крылов» возник вследствие уже упомянутого процесса «огосударствления» реальной личности баснописца, т. е. обретения культурой Николаевской эпохи вещественного символа искомой народности, понимаемой как укорененность современной культуры в толще времен[136].

8

Многое в церемониале сближало крыловское торжество с праздниками в честь заслуженных врачей, а великолепия и официального почета на нем было гораздо больше, однако в глаза бросается существенное отличие: Крылов на собственном юбилее молчал. Растроганный, он прослезился, но ни словом не ответил на обращенные к нему дифирамбы[137], а после в частных разговорах в свойственном ему стиле иронизировал, жалуясь, что не смог как следует поесть, потому что «все время кланяться и благодарить приходилось»[138].

Благодаря тому, что в 1836 г. Крылов присутствовал на празднике в честь доктора Загорского, он имел представление о том, как проходят подобные торжества. В том же году он наблюдал и чествование Брюллова в Академии художеств. Очевидно, баснописец предполагал, что и в его случае состоится чисто корпоративное торжество, однако появление утром 2 февраля письма от Греча заставило его забеспокоиться. Поздравляя его, Греч извинялся, что по болезни не сможет присутствовать на «обеде, который дают вам ваши благодарные читатели»[139]. Из этого следовало, что праздник будет иметь более широкий общественный характер. Беспокойство баснописца должно было усилиться после визита Булгарина, который счел нужным сообщить ему, что организаторы юбилея оскорбили Греча, отняв его идею, и поэтому оба они, не желая терпеть унижение, вынуждены отказаться от участия в празднике[140]. Осознание того, что через несколько часов ему неизбежно предстоит стать центром весьма необычного культурного события с заведомо скандальным оттенком, Крылова отнюдь не обрадовало. Плетневу запомнились слова юбиляра, обращенные к нему и Карлгофу в момент торжественного отбытия на праздник в дом Энгельгардта: «Знаете что ‹…› я не умею сказать, как благодарен за все моим друзьям, и, конечно, мне еще веселее их быть сегодня вместе с ними, боюсь только, не придумали бы вы чего лишнего: ведь я то же, что иной моряк, с которым оттого только и беды не случалось, что он не хаживал далеко в море»[141].

Его опасения подтвердились, едва он вошел в обеденную залу. Беспрецедентное собрание практически всех государственных сановников уподобило происходящее придворной церемонии, центром которой мог являться только государь; появление лаврового венка придало всему действу дополнительный оттенок сходства с коронацией. Явное насыщение литературного юбилея политической образностью, возникшее вследствие огосударствленности «знаменитого русского баснописца», поставило самого виновника торжества в весьма неудобное положение и, по сути, лишило его возможности говорить. Перед подобным собранием он не мог бы произнести благодарственную речь, адресованную к коллегам по цеху, как это делали на своих юбилеях врачи. Еще менее уместным было бы его обращение к министрам и членам Государственного совета, не говоря уже о нации в целом, хотя на обеде многие выступающие говорили о национальном значении юбилея баснописца. В такой ситуации Крылову оставалось только молчать.

В столь необычном поведении очевидным образом выразилось отчуждение юбиляра от праздника, формально устроенного в его честь. Сидя напротив своего мраморного бюста, словно напротив прижизненного памятника, «он перенесен ‹был› заживо в потомство и видел предназначенное ему место в веках»[142]. В сущности, живой Крылов на собственном юбилее играл роль не большую, чем этот бюст. Он и его творчество оказались лишь поводом для «великолепного патриотического обеда»[143], истинный смысл которого состоял в утверждении единства между властью и словесностью. Профессиональное «сословие» литераторов получило то, к чему стремилось, – официальное признание и своего существования, и государственной важности, полезности своей деятельности. «В лице Крылова государь наградил всю русскую литературу» – этот вывод, сделанный через несколько дней «Северной пчелой»[144], очевидно, и следует считать наилучшим резюме юбилея баснописца.

Воспоминания подавляющего большинства современников рисуют вполне благостную картину праздника в честь Крылова. Однако он завершился эксцессом, который весьма красноречиво свидетельствовал об огромном напряжении, создавшемся вокруг подготовки торжества, и о том, что основным источником этого напряжения был Уваров. По окончании обеда один из организаторов юбилея, Карлгоф, в присутствии нескольких человек оскорбил литератора Николая Полевого. Греч, осведомленный об этом, несомненно, со слов самого Полевого, в воспоминаниях так описал произошедшее: «Когда встали из-за стола, подвыпивший действительный статский советник Карлгоф подошел к сотруднику нашему, Полевому, и сказал ему: “Явился, подлец, когда приказали”. Полевой, бесчиновный литератор, проглотил обиду, не сказав ни слова»[145]. Брат Полевого Ксенофонт, которому этот эпизод стал известен также со слов Николая, в своих воспоминаниях утверждал, что Карлгоф пытался даже броситься на Полевого, но был удержан другими участниками праздника[146].

Для Карлгофа это был особый день; заботливая жена записала, что тогда он впервые надел фрак, т. е. фактически начал статскую службу[147]. Участие в организации юбилея Крылова и в самом празднике стало его дебютом в качестве чиновника по особым поручениям при министре народного просвещения. В организационном комитете он как лицо, приближенное к министру, играл роль едва ли не личного представителя Уварова и более детально, чем его сочлены, был осведомлен о перипетиях подковерной борьбы вокруг юбилея и, конечно же, о демарше Греча и Булгарина. Кроме того, поступление на службу заставило Карлгофа пересмотреть некоторые свои личные отношения. Еще недавно он дружески принимал Полевого, но теперь приязнь сменилась враждебностью – ведь именно так относился к журналисту Уваров, новый патрон Карлгофа. В его глазах Полевой, явившийся на юбилейный обед, представлял собой разом и неблагонадежного литератора, чья репутация не соответствовала высокому патриотическому настрою праздника, и представителя редакции «Сына Отечества», которую возглавляли «фрондеры» Греч и Булгарин.

9

Юбилей Крылова получил невиданно широкое отражение в прессе. Отчеты о нем поместили все ведущие русские газеты, выходившие в столице: «Русский инвалид» (4 и 5 февраля, № 31 и 32) и «Литературные прибавления» к нему (5 февраля, № 6), «Санктпетербургские ведомости» (5 февраля, № 29), «Северная пчела» (8 февраля, № 32)[148]. Крохотную заметку поместила «Художественная газета» Кукольника, посулив читателям в ближайшем будущем «особую статью об этом важном празднестве» с приложением гравюры с некоего нового портрета Крылова, нарисованного карандашом с натуры «одним из отличнейших наших художников» (№ 3 за 15 февраля, цензурное разрешение от 23 февраля – sic!). Спустя некоторое время к описанию юбилея Крылова присоединились журналы: «Сын Отечества и Северный архив» (1838, т. 2, № 3; цензурное разрешение от 15 марта), «Современник» (1838, т. 9, цензурное разрешение от 29 марта; статья П.А. Плетнева) и «Журнал Министерства народного просвещения» (1838, ч. 17, № 2; статья без подписи).

На освещение этого события было обращено особое внимание Уварова: все материалы цензуровались им лично[149]. Заботясь о создании в прессе максимально благоприятной картины курируемого им юбилея, министр в то же время счел необходимым воспользоваться возможностями своего положения и свести счеты с Гречем.

Конфликт между журналистом и министром начался, напомним, с того, что Греч попытался организовать празднование юбилея Крылова в обход Уварова и тем спровоцировал обострение его отношений с Бенкендорфом. Исключив Греча из списка организаторов, Уваров, вероятно, рассчитывал, что тот смирится. Тем более неприятное впечатление на министра произвело поведение Греча в последние дни перед празднеством, когда ему наряду со Смирдиным было предложено взять на себя распространение билетов среди литераторов. Присланные Жуковским для этой цели тридцать билетов предназначались, очевидно, сотрудникам «Северной пчелы» и журнала «Сын Отечества и Северный архив» и должны были охватить примерно десятую часть от числа ожидаемых участников обеда. Однако в тот же день, 29 января, Греч возвратил все билеты Жуковскому при подчеркнуто вежливом, но явно недружелюбном письме. Оригинал этого письма члены комитета передали Уварову, на всякий случай оставив у себя копию[150]. Отказ Греча сотрудничать с официальным организационным комитетом и то, что на его сторону встал Булгарин, в глазах Уварова превратило поступок лично оскорбленного журналиста в попытку противопоставить ведомую им группу всему остальному литературному сообществу.

Момент для этого был крайне неподходящим: на предстоящее торжество было обращено внимание самого государя, и министр рассчитывал в этот день эффектно продемонстрировать единство литературной корпорации. Угроза того, что намеченный сценарий «национального» торжества может быть искажен, заставила Уварова скрепя сердце обратиться к Бенкендорфу с просьбой найти управу на смутьянов. Сотрудники «Северной пчелы» и «Сына Отечества», по-видимому, получили приказание во что бы то ни стало добыть билеты и явиться на юбилей, однако применительно к самим Гречу и Булгарину даже категорическое требование шефа жандармов, переданное через Дубельта[151], уже не могло ничего изменить: Смирдин полностью раздал свою часть билетов, а обращение непосредственно к организаторам Греч и Булгарин, очевидно, сочли слишком унизительным, да и попросту невозможным после письма к Жуковскому от 29 января. В результате два самых известных петербургских журналиста все-таки не присутствовали на празднике в честь Крылова, что не прошло незамеченным. Все это до такой степени обострило неприязнь Уварова к Гречу, что он и после праздника продолжил преследовать журналиста, на сей раз используя прессу.

Анализ публикаций, связанных с юбилеем, свидетельствует об исключительном положении, предоставленном газете Воейкова «Русский инвалид» и еженедельнику А.А. Краевского «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”». «Инвалид» первым, уже через день после торжества, поместил отчет о нем, напечатал в полном объеме все речи и стихотворения, прозвучавшие на празднике (воспроизведя таким образом все, что вошло в брошюру «Приветствия, говоренные…», вплоть до перечня музыкальных пьес), и еще несколько материалов, связанных с юбилеем: пространную «Запоздалую речь Русских Инвалидов И.А. Крылову», сочиненную И.Н. Скобелевым (под псевдонимом Русский Инвалид), поздравительные стихи Р.М. Зотова «Нашему поэту-ветерану Ивану Андреевичу Крылову. При праздновании 50-тилетия его славы» и библиографическую заметку сотрудника Публичной библиотеки И.П. Быстрова об истории басни «Волк на псарне»[152]. «Литературным прибавлениям», помимо перепечатки стихотворений Вяземского и Бенедиктова, досталось право опубликовать «Лавровый листок» Гребенки, однако тексты приветственных речей остались прерогативой «Русского инвалида». Попытка Краевского воспроизвести их в составе отчета для «Литературных прибавлений» натолкнулась на прямой запрет Уварова[153].

Между тем статья о юбилее, написанная Гречем со слов кого-то из присутствовавших, смогла увидеть свет в «Северной пчеле» только 8 февраля, на шестой день после праздника. К ней прилагались стихи Вяземского, но ни текстов речей, ни других стихотворных приветствий, ни иных дополнительных материалов, за исключением рескрипта Крылову, газета не поместила. Нехарактерные для «Пчелы…» медлительность и скудость в освещении важного события, по-видимому, объяснялись тем, что министр-цензор намеренно задерживал ее материалы.

Более того, одновременно Уваров через «Русский инвалид» инспирировал возникновение скандала, также направленного против Греча и Булгарина. В свой отчет о празднике Воейков вставил язвительную фразу: «Из известных писателей не участвовали в сем празднике Ф.В. Булгарин, Н.И. Греч и О.И. Сеньковский ‹sic!›». Учитывая официозный характер чествования Крылова, этот выпад прозвучал как прямое обвинение в попытке создания литературной фронды. Намеренно искаженную фамилию редактора «Библиотеки для чтения» Воейков добавил в список, очевидно, по собственной инициативе[154].

В освещении крыловского юбилея приняла участие и немецкоязычная «St. Petersburgische Zeitung». Хотя газета, в которой сотрудничали петербургские немцы-литераторы, несомненно имела возможность подготовить и поместить оригинальный материал об этом событии, она ограничилась практически дословным переводом отчета «Русского инвалида», включая выпад против троицы отсутствовавших[155]. Учитывая, что «St. Petersburgische Zeitung» издавалась Академией наук, т. е. находилась непосредственно в ведении Уварова как ее президента, можно полагать, что распоряжение воспроизвести именно материал «Инвалида…» поступило прямо от него.

Издатели «Северной пчелы» смогли ответить на эти обвинения только 8 февраля: в том же номере, где была опубликована статья о юбилее, появилась и оправдательная заметка за подписью Греча:

В № 31-м «Русского инвалида», при описании торжества юбилея И.А. Крылова, имя товарища моего, Ф.В. Булгарина, и мое помещены в числе имен тех литераторов, которые не участвовали в торжестве. Это требует пояснения. Накануне торжества поручили мы А.Ф. Смирдину доставить нам билеты и отдали ему следующие за то деньги. На другой день г. Смирдин объявил нам, что все билеты уже розданы. Ф.В. Булгарин поехал к И.А. Крылову, чтоб объявить ему о том и поздравить его лично; я же, принужденный нездоровьем сидеть дома, исполнил этот приятный долг письменно. Мы участвовали в торжестве сердцем и душою[156].

Несмотря на примирительный тон «Северной пчелы», скандал разрастался. 12 февраля в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» было помещено следующее «Объяснение»:

Для устранения от себя нарекания в произвольной раздаче билетов на обед, данный 2 февраля в честь И.А. Крылова, или в умышленном исключении из этого празднества кого-либо из литераторов, желавших в нем участвовать, учредители его просили нас дать следующее пояснение на пояснение г. Греча, напечатанное в «Северной пчеле» (№ 32, 8 февраля):

За несколько дней до праздника и тотчас по составлении подписных листов для внесения имен желавших в нем участвовать, учредители сообщили при письме одного из них таковый лист г. Гречу с 30-ю билетами, предоставляя их в его распоряжение. Г. Греч возвратил немедленно список и 30 билетов при письме, в котором изъяснял, что, «не имея случая раздать билеты и находясь в невозможности участвовать в празднестве, он препроводил обратно и лист, и билеты». Письмо сие от 29 января, а обед был дан 2 февраля. В то же время разосланы были подписные листы ко всем литераторам, находящимся в Петербурге. – При сем учредители празднества, для исправления ошибки, вкравшейся в 31 № «Русского инвалида», вменяют себе в обязанность объявить, что если г. Сенковский и не был на помянутом обеде, то взял билет на оный[157] и, следовательно, именем своим в нем участвовал[158].

Автором текста этого коллективного заявления был Вяземский[159]. Первоначальный вариант «Объяснения», сохранившийся среди бумаг Краевского, существенно отличается от печатного:

Учредители праздника в честь И.А. Крылова уведомили нас, что, прочитав известие, напечатанное в 32 № «Северной Пчелы» и 31 № «Русского Инвалида», они считают долгом пред публикою объявить, что подписные листы для внесения имен желавших участвовать в сем празднике, равно и билеты для входа в залу собрания были сообщены всем гг. литераторам, находящимся в Петербурге, а в том числе г. Гречу и г. Булгарину, за три дня до праздника. Г. Сенковский хотя и не был на сем обеде, но взял билет на оный и, следовательно, именем своим в нем участвовал[160].

Этот текст был передан Краевскому через Одоевского с просьбой «принять по сему благоприличные меры», т. е. представить его на рассмотрение министру[161]. По всей видимости, именно вследствие вмешательства Уварова упоминание о Булгарине исчезло, и «Объяснение» сосредоточилось на разоблачении лжи Греча при помощи цитаты из его письма Жуковскому от 29 января. Отметим, однако, что подобное использование частного письма могло бросить тень на репутацию поэта, и Уваров, вероятно, не без труда добился от него согласия. «Жуковский уже объяснился по этому [поводу] с министром, и препятствия не будет», – с облегчением сообщал Вяземский Одоевскому. Готовую же статью следовало незамедлительно представить министру на окончательное одобрение: «Так сказал Уваров Жуковскому»[162].

Азартный Вяземский рассчитывал нанести по противнику чувствительный удар, напечатав «Объяснение» организаторов сразу и в «Русском инвалиде», и в «Литературных прибавлениях…»[163], однако в субботу 12 декабря публикация появилась только у Краевского. «Инвалид…» в этот день вообще не вышел, хотя Воейков редко пропускал субботы.

На этом печатное выяснение отношений резко оборвалось.

В своем конфликте с министром, по большей части невольном, Греч, а с ним и Булгарин, по-видимому, всерьез рассчитывали на поддержку Бенкендорфа, однако для III Отделения в тот момент куда важнее было замять скандал. В связи с этим Греча вызвали к Дубельту, и он был вынужден давать ему письменные объяснения. Одновременно, по соглашению Бенкендорфа с Уваровым[164], освещение крыловского юбилея в газетах полностью прекратилось. Вероятно, вследствие этого не были напечатаны две подробные статьи, анонсированные одна «Литературными прибавлениями к “Русскому инвалиду”»[165], вторая – «Художественной газетой» Н.В. Кукольника. Острота ситуации вслед за тем стала сходить на нет. Свидетельством этого стало появление в мартовском номере «Сына Отечества» хроникальной заметки о празднестве 2 февраля; Греч и Булгарин, ухитрившись не упомянуть ни одного из организаторов праздника, подобострастно привели в ней полный текст речи Уварова, в которой тот всячески подчеркивал собственную значимость, называя себя «орудием всемилостивейшего внимания государя императора к нашему незабвенному ‹sic!› Крылову» и «представителем его державного благоволения» к русской словесности[166].

Крыловский праздник как важное культурное событие освещался не только в русской, но и в немецкой прессе. Эти публикации еще не попадали в поле зрения биографов баснописца, хотя Греч упомянул о них в своих мемуарах, сетуя на «превратное ‹…› обидное и огорчительное» изложение «начала и обстоятельств» юбилея в аугсбургской «Allgemeine Zeitung»[167]. В самом деле, 27 февраля 1838 г. газета поместила заметку своего постоянного петербургского корреспондента Леонгарда фон Будберга, датированную 14 февраля, в которой сообщалось о праздновании в один день 50-летия литературной деятельности и 70-летия со дня рождения «знаменитого нашего баснописца», причем журналист посчитал нужным уведомить читателей о том, что книгоиздатель Смирдин в свое время заплатил Крылову 40 тыс. руб. за право на издание его басен в течение десяти лет. Вслед за этим, 5 марта, был напечатан рескрипт Крылову в переводе на немецкий язык, а 6-го – еще одна заметка Будберга с пересказом речей Уварова и Жуковского и обширными цитатами из них[168].

Казалось бы, названными публикациями сюжет о юбилее русского баснописца был исчерпан. Однако через три месяца «Allgemeine Zeitung» неожиданно вернулась к этой теме во второй части статьи Генриха Кёнига «Литературные вести из России»[169]. Кёниг получил известность в России после того, как осенью 1837 г. выпустил в Штутгарте книгу «Literarische Bilder aus Russland», где, опираясь на мнение своего негласного советника, русского литератора Н.А. Мельгунова, чрезвычайно резко отозвался о журналистской деятельности «триумвирата» – Греча, Булгарина и Сенковского. В рамках последовавшего за этим обмена полемическими выпадами[170] Кёниг счел нужным обратиться к юбилею Крылова и воскресить уже забытый, казалось бы, упрек не явившимся на торжество. Одобрительно, хотя и не вполне точно его описав, немецкий публицист далее замечает: «Среди живых букетов русской национальной литературы не виден был только знаменитый увядший трилистник: Греч, Булгарин и Сенковский. Сии господа – следуя, видимо, безошибочному инстинкту – исключили себя из общего праздника». От этого как бы вскользь брошенного замечания Кёниг переходит «к разговору о литературном кризисе, который, возможно, разразится уже в нынешнем году». Последовавший за этим виток полемики уже никак не был связан с крыловским юбилеем.

Между тем для Греча воспоминания обо всей этой истории многие годы оставались крайне болезненными. Обида, в особенности на Жуковского, допустившего использование частного письма в газетной распре, не давала ему покоя многие годы. Только в 1843 г., за границей Греч наконец имел с поэтом какое-то объяснение «о деле юбилея»[171].

10

Следствием праздника 2 февраля 1838 г. стал небывалый всплеск популярности Крылова. Первым отреагировало Санкт-Петербургское Дворянское собрание. Хотя баснописец не соответствовал установленному имущественному цензу, вскоре после праздника «директоры и постоянные члены» собрания известили его об избрании непременным почетным членом, «в ознаменование ‹…› достопамятного в доме нашего собрания совершившегося события, желая сохранить отныне и навсегда присутствие среди нас почтенного литератора, которым Русские не престанут гордиться»[172].

Очевидно, в те же дни 19-летняя великая княжна Мария Николаевна выразила желание получить живописное изображение кабинета баснописца (и, видимо, его самого за работой). Жуковский донес ее просьбу непосредственно до Крылова; одновременно Уваров дал соответствующее указание Оленину. По свидетельству В.Ф. Кеневича, «картина, представляющая кабинет Крылова» и написанная молодым художником и архитектором К.А. Ухтомским (вскоре он прославится «перспективными видами» залов Зимнего), тридцать лет спустя находилась в коллекции Мариинского дворца[173].

В таком контексте естественно выглядело желание организаторов юбилея запечатлеть триумф Крылова в нетленных материалах, отчеканив памятную медаль. Кроме того, это позволило бы, пусть с опозданием, реализовать программу чествования, аналогичную программе «докторских» юбилеев. Средств на изготовление медали, однако, не было, поэтому праздник завершился обращением Оленина к гостям «и всем, кто пожелает быть соучастником в том же преднамерении», делать пожертвования на медаль «с изображением с одной стороны профильного портрета И.А. Крылова, а с другой приличной к сему надписи»[174]. Отметим, что к тому времени в русском медальерном искусстве изображений писателей еще не существовало.

Несколько дней спустя организаторы юбилея через Уварова обратились за высочайшим разрешением превратить сбор средств в открытую подписку, однако их намерение предупредил министр финансов Е.Ф. Канкрин, выступивший с инициативой изготовить медаль за счет казны. (Именно таким образом государство в 1836 г. отметило патриотические заслуги М.П. Бахтина и Н.Д. Черткова, сделавших очень крупные пожертвования на открытие кадетских корпусов в Орле и Воронеже соответственно.) Уже 5 февраля Николай изъявил на это согласие[175].

Специальное архивное дело сохранило переписку февраля 1838 г., относящуюся к разработке проекта медали[176]. В этот процесс были вовлечены Оленин, Уваров, Жуковский, Бенкендорф и Канкрин, в ведении которого находился Монетный двор. В течение примерно двадцати дней они несколько раз апеллировали лично к Николаю I и привлекли в качестве посредника великого князя Александра Николаевича.

Как следует из письма Оленина Уварову, увеличенная восковая модель аверса медали с профилем Крылова (пока еще без надписи) была готова уже 5 февраля. Ее исполнил молодой медальер, пенсионер Академии художеств А.И. Лютин. Однако к концу февраля заказ перешел к его старшему коллеге, опытному медальеру Монетного двора П.П. Уткину, который заново изготовил восковое профильное изображение баснописца[177].

Перед глазами у Уткина, несомненно, находились юбилейные медали в честь заслуженных медиков. Напомним, что до крыловского юбилея были отчеканены медали в честь П.А. Загорского и И.Ф. Рюля; в том же 1838 г. эта линия будет продолжена медалью в честь 50-летнего юбилея врачебной деятельности лейб-медика И.Ф. Буша. Все они были выполнены одним автором – академиком Академии художеств А.П. Лялиным. На их реверсе по сложившейся традиции располагалась весьма пространная латинская надпись с обилием сокращений – приветствие юбиляру от имени его друзей, учеников, почитателей и благодарных пациентов; мелкие буквы делали ее трудночитаемой. Аверс, начиная с медали в честь Рюля, отводился под профильное изображение юбиляра в мундире с орденами и лентами, также обрамленное надписью.

Медаль, созданная в кругу Оленина[178], отличается от этого прототипа прежде всего полным отсутствием «приземляющих» деталей, будь то реалистичная передача одежды и орденов или перечисление регалий вокруг изображения на аверсе. За счет отказа от реестра чинов и наград удалось избавиться от перегруженности текстом и добиться простоты и ясности композиции. Особенно удался аверс: над профилем баснописца располагается крупная надпись «Иван Андреевич Крылов», а под ним – «Родился 2 февраля 1768 года». В отличие от «медицинских» медалей, где присутствует только дата празднования юбилея, здесь на видное место вынесена дата рождения, что в сочетании с антикизацией портрета акцентирует мотив жизни, открытой к вечности, где единственной регалией «знаменитого баснописца» останется его бессмертное имя. Любопытно, что в медали использованы те же атрибуты образа живого классика, что и на празднике: лавровый венок и бюст работы С.И. Гальберга, с которого был вылеплен профиль Крылова[179].

В письме к Канкрину от 25 февраля Оленин просит министра поторопить Уткина с началом работы над штемпелем аверса; создание реверса тормозилось тем, что надпись для него еще не была утверждена.

А.П. Лялин. Медаль в честь 50-летия врачебной деятельности И.Ф. Рюля (аверс и реверс). © Русский музей, Санкт-Петербург

А.П. Лялин. Медаль в честь 50-летия врачебной деятельности П.А. Загорского (аверс и реверс). © Русский музей, Санкт-Петербург

Показательно, как эволюционировал текст этой надписи. Из двух вариантов, первоначально представленных Жуковским, при посредстве наследника, на утверждение императору, Николай не позднее 9 февраля одобрил более длинный (239 знаков[180]):

1838 года 2 февраля

с высочайшего соизволения

государя императора

Николая Павловича

знаменитому

русскому баснописцу

Ивану Андреевичу Крылову

в день его рождения

и совершившегося пятидесятилетия

его литературной деятельности

от друзей

русской славы[181]

Однако сведущие в медальерном искусстве Оленин и Канкрин, понимая, что столь многословная надпись будет плохо выглядеть на небольшой медали, задумались над ее сокращением. В результате государю через Бенкендорфа был представлен на утверждение следующий вариант, содержащий всего 113 знаков:

2-го февраля 1838-го года

знаменитому баснописцу

И.А. Крылову

в воспоминание

пятидесятилетия

литературных

его трудов

Николай согласился и с этим, однако Оленин, судя по его письму к Канкрину от 25 февраля, надеялся еще сократить надпись. Вопреки этому итоговый вариант оказался промежуточным:

1838

февраля 2

с ВЫСОЧАЙШАГО

соизволения

И.А. КРЫЛОВУ

в воспоминание

пятидесятилетия

литературн. его труд.

от

любител. русск. словесности

Длина надписи составила 132 знака за счет того, что в ее состав были возвращены два важнейших структурных элемента: упоминание о высочайшем соизволении и указание на общественный характер чествования. Таким образом самодержец включался в круг любителей русской словесности, а сама словесность получала высочайшую легитимацию.

К концу июля 1838 г. Санкт-Петербургский монетный двор отчеканил четыре первые золотые медали – для императора, великих княжон Марии и Ольги и самого баснописца[182]. Среди получивших золотые медали были также председатель Государственного совета, министры, М.М. Сперанский; серебряные медали предназначались «для раздачи разным значительным лицам», бронзовые – «для отправки в Париж барону Мейендорфу[183] и разным ученым обществам, а равно и для друзей Крылова»[184]. 30 августа в распоряжение Крылова были переданы десять бронзовых медалей; 1 ноября он с оказией послал такую медаль в Москву Загоскину[185]. К этому времени было в общей сложности выбито и роздано 35 золотых, 20 серебряных и 60 бронзовых медалей[186].

П.П. Уткин. Медаль в честь 50-летия литературной деятельности И.А. Крылова (аверс и реверс). © Русский музей, Санкт-Петербург

Примечательно, что из надписи, отчеканенной на медали, исчезли слова «знаменитый русский баснописец», имевшиеся во всех предварительных вариантах. Отчасти они были следом первоначального замысла юбилея как корпоративного литературного празднества и, подобно аналогичным надписям на медалях в честь медиков, указывали на профессиональный статус юбиляра. С другой стороны, определение «знаменитый русский баснописец» к тому моменту представляло собой неофициальный титул Крылова в культурной табели о рангах. Оно пришло на смену именованию «русский Лафонтен», распространенному в 1810–1820-х гг. Отказ от любых определений при имени Крылова свидетельствовал о следующем качественном переходе – от корифея жанра к классику отечественной словесности. Однако уже очень скоро с именем Крылова срастется другое определение, фактически депоэтизирующее, снижающее его «классический» статус, – «дедушка Крылов».

Парадоксальным образом такое переключение регистра стало следствием высшего триумфа поэта. «Огосударствление» и возведение в ранг национального классика с легкой руки Вяземского[187] обернулись бытовизацией и неизбежным упрощением образа. Несовместимость в одной фигуре «первого поэта России»[188] и патриархального дедушки русского народа неизбежно и быстро привела к вытеснению творчества Крылова в сферу детского и учебного чтения[189]. Решающую роль в этом сыграла включенность концепта «дедушка Крылов» в консервативную общественно-политическую парадигму, которая уже к середине XIX в. утратила культурную продуктивность[190].

Вяземский и сам сознавал, что, «окрестив дедушку Крылова»[191], он невольно создал культурный феномен, который зажил собственной жизнью, не нуждаясь в связи со своим прототипом. Неудивительно, что после кончины Крылова в 1844 г. именно этот образ занял центральное место в еще одном программном тексте, автором которого также был Вяземский.

Он более, нежели литератор и поэт ‹…› С ним живали и водили хлеб-соль деды нашего поколения, и он же забавлял и поучал детей наших. ‹…› Кто, и не знакомый с ним, встретя его, не говорил: вот дедушка Крылов! и мысленно не поклонялся Поэту, который был близок каждому Русскому, –

говорилось в официальном объявлении о подписке на сооружение памятника баснописцу[192].

11

Триумфальное празднование крыловского юбилея имело еще одно следствие, которым баснописец был обязан взаимной приязни, связывавшей его с министром финансов Е.Ф. Канкриным. Именно Канкрину пришла в голову мысль почтить Крылова особым образом – учредить в его честь именную стипендию. Эта идея лежала в русле формировавшейся в России традиции завершать чествования выдающихся лиц каким-либо благотворительным актом или созданием общественно полезной институции. Так, на празднике в честь Брюллова было объявлено о решении образовать капитал для вдов и сирот художников, а следствием празднования юбилея доктора Загорского стало учреждение анатомической премии его имени.

В связи с тем, что изготовление медали взяла на себя казна, суммы, уже собранные для этой цели, высвободились; 5 февраля 1838 г., при обсуждении вопроса о чеканке медали, Канкрин предложил императору направить их на учреждение Крыловской стипендии и получил одобрение. По первоначальному замыслу, на это требовалось не менее 25 тыс. руб., для чего Канкрин в записке на высочайшее имя предложил, «по соглашении с министром народного просвещения и президентом Академии художеств, открыть ‹…› подписки у каждого из тех по его ведомству и в кругу его знакомых»[193]. Однако очень скоро замысел приобрел иные масштабы. Получастная подписка среди сановных друзей Крылова и их подчиненных превратилась в открытую.

Основным ее организатором стало Министерство финансов. 22 марта в подведомственной ему «Коммерческой газете» появилось официальное объявление от имени министра об открытии, с высочайшего разрешения, подписки, «дабы проценты с собранной суммы были употребляемы на платеж в одно из учебных заведений для воспитания в оном, смотря по сумме, одного или нескольких юношей»[194]. Непосредственное руководство сбором средств Канкрин возложил на своего подчиненного П.А. Вяземского.

Средства, по всей видимости, поступали довольно вяло, хотя бывали и исключения. Так, 29 мая 1838 г. титулярный советник Владимир Турчевский, почтмейстер захолустного местечка Тельши Ковенской губернии, препроводил А.А. Краевскому, издателю «Литературных прибавлений к “Русскому инвалиду”», десять рублей с просьбой присовокупить их к собираемому капиталу. «Иван Андреевич для сердца нашего нечужд, и мы особенно благоговеем пред его особою, – писал он. – Приношение мое ничтожно и ничего не значуще, но чтоб не быть участником в оном, ето, право, стыдно. Я по состоянию моему сколько могу, столько и жертвую в честь нашего патриархального баснописца и по русской пословице доложу, что по одешке протягивай ношки»[195].

Между тем к сбору средств подключилось Министерство внутренних дел, которое задействовало административный механизм. Представление об этом дает печатное отношение санкт-петербургского гражданского губернатора к уездным предводителям дворянства от 28 мая 1838 г., где среди прочего говорится:

В полной уверенности, что многие любители словесности, пребывающие в губернии, во уважение заслуг И.А. Крылова, осведомившись об изъясненном столь высоком к нему внимании августейшего монарха, конечно, с особенною готовностию поспешат явить сему истинно-Русскому и всеми любимому народному писателю свою признательность и по сему в ознаменование многолетних трудов его на пользу общую не оставят участвовать в подвиге благотворительности в честь сему ученому мужу и во исполнение отеческих намерений Его Величества[196].

Однако наибольший эффект при сборе средств дали усилия Министерства финансов в подвластной ему сфере. Так, к осени 1838 г. через Биржевой комитет Санкт-Петербургской биржи удалось собрать 30 500 руб. ассигнациями, а при проведении торгов в Сенате («между торгующимися на винные откупа») – 13 852 руб. ассигнациями[197].

Прошло еще полгода, и проект приобрел окончательные очертания: положение о Крыловских стипендиях было высочайше утверждено 10 марта 1839 г. Предполагалось, что на проценты с неприкосновенного капитала будут содержаться трое воспитанников тех петербургских гимназий, где допускалось обучение детей разных сословий, – 2-й, 3-й и 4-й (Ларинской). По окончании гимназического курса мальчики получали право пользоваться стипендиями для занятий в Санкт-Петербургском университете, на факультете по собственному выбору. Право назначения стипендиатов предоставлялось Крылову. М.А. Дондуков-Корсаков, попечитель Санкт-Петербургского учебного округа, уведомлял правление Санкт-Петербургского университета:

Граф Канкрин, принявший в этом деле самое живое участие, испросил ‹…› Высочайшее разрешение в случае, если сбор не составит капитала в 60 т. руб. асс., необходимых на стипендии, дополнить недостающее количество из Государственного Казначейства. Хотя в этом и не оказалось надобности ‹…› почти вся сумма на стипендии собрана по министерству финансов[198].

В связи с этим Положение предусматривало, что по смерти Крылова Министерство народного просвещения будет предоставлять две из трех стипендий детям чиновников Министерства финансов.

Первые крыловские воспитанники – мальчики около 13 лет от роду – начали обучение в 1839/40 учебном году. Во 2-ю гимназию Крылов определил Федора Оома, своего крестника; это был еще в младенчестве оставшийся без отца сын его давней приятельницы, воспитанницы Олениных А.Ф. Фурман. В 3-й гимназии его стипендиатом стал сын дворянина Черниговской губернии Степан Кобеляцкий – круглый сирота, о котором заботилась тетка. Наконец, в Ларинской гимназии Крылов принял под свое попечение некоего Ивана Мазурова, сына титулярного советника[199].

Благодаря положенному в ее основу значительному капиталу Крыловская стипендия продолжала существовать еще в 1880-х гг.

12

Крыловский юбилей 1838 года сыграл весьма важную роль в формировании юбилейной культуры в России. Благодаря ему заимствованная традиция, изначально практиковавшаяся только одной корпорацией – врачами, была переосмыслена как общеприменимая и подхвачена другими профессиональными группами.

Первыми примеру врачей и литераторов последовали военные. Уже 12 октября 1838 г. с высочайшего разрешения в зале Второго кадетского корпуса состоялось празднование 50-летия службы в офицерских чинах военного педагога генерал-лейтенанта К.Ф. Клингенберга. На торжественном обеде присутствовали весь высший генералитет и государственные сановники. Многолетнему наставнику русского офицерства была поднесена драгоценная ваза из чистого золота на золотом же постаменте, изготовленная на средства, собранные по подписке; от имени государя он был осыпан наградами и милостями. А два дня спустя в Павловском кадетском корпусе состоялся второй обед в его честь, на сей раз с участием кадет; на этом обеде лично присутствовал великий князь Михаил Павлович, главный начальник военно-учебных заведений[200].

Этому празднику, описанному в газетах, П.А. Плетнев посвятил статью в «Современнике», поставив торжество в честь Клингенберга в один ряд с отпразднованными в том же году юбилеями Крылова и лейб-медика Буша. Резюмируя складывающуюся на глазах традицию, Плетнев отмечал:

В этих торжественных изъявлениях любви, уважения и благодарности стольких лиц перед одним частным человеком есть много отрадного и поучительного для сердца. Жизнь честного, полезного и отличного гражданина, на каком бы поприще он ни действовал, привлекает всеобщую признательность[201].

21 января 1839 г., так же при стечении высоких гостей, в зале Морского кадетского корпуса обедом на 400 персон был отпразднован юбилей службы выдающегося мореплавателя, ученого, директора Морского корпуса вице-адмирала И.Ф. Крузенштерна, в 1803–1806 гг. возглавлявшего первую русскую кругосветную экспедицию. Церемониал этого праздника, равно как и юбилея Клингенберга, практически не отличался от крыловского торжества – с поправкой на военную стилистику. В честь мореплавателя была выбита и памятная медаль, которую, впрочем, как и в случае с Крыловым, не успели изготовить непосредственно к празднику[202]. Тот же Петров исполнил в честь юбиляра куплеты, в качестве автора которых неожиданно выступил Булгарин:

Вот он! – Наш первый мореход!

Его честит днесь Русский Флот![203]

Тем не менее в военной корпорации подобная форма празднования юбилеев не утвердилась. Характерно, что 50-летние юбилеи службы в офицерских чинах министра двора П.М. Волконского и председателя Государственного совета и Комитета министров И.В. Васильчикова, пришедшиеся на 1 января 1843 г., не были отмечены ни торжественными обедами, ни подписками, ни поднесением ценных подарков. Николай I, по словам Корфа, не дал на это разрешения, «отозвавшись, что такими пирами праздновали доныне у нас юбилеи только докторов и профессоров»[204]. Так император подчеркнул общественный характер заслуг врачей и ученых (включая педагогов) и отделил от них чисто военных и государственных деятелей, право оценивать заслуги, которых оставил за собой. Вследствие этого юбилейные торжества в честь обоих сановников, утратив какие-либо признаки общественного чествования, свелись к церемониальным поздравлениям с личным участием государя. Тем, что военный юбилей был сведен к сугубо служебному чествованию, объяснялось и отсутствие в подобных случаях[205] благотворительного компонента: торжественное празднование не сопровождалось учреждением каких-либо капиталов, предназначенных для премий, стипендий, книгоиздания и т. п.

В том же 1843 г. состоялись первые юбилейные чествования лиц, состоявших на гражданской службе. 12 января Академия наук особым заседанием отметила «полуюбилей» – 25-летие президентства С.С. Уварова[206], а 23 мая Санкт-Петербургский монетный двор отпраздновал 50-летие горной службы и 40-летие пребывания в должности директора генерал-майора Е.И. Эллерса. В том и другом случае в честь юбиляров были отчеканены памятные медали. Разумеется, продолжали установившимся порядком праздновать юбилеи своих коллег и врачи[207].

Что же касается юбилейных чествований писателей и художников, то крыловский праздник долго оставался уникальным. Только 16 апреля 1848 г. Академия художеств торжественно, но при закрытых дверях отметила 50-летие художественной деятельности живописца и педагога В.К. Шебуева[208], а собственно литературного юбилея пришлось ждать еще дольше.

Подобный праздник должен был состояться в 1847 г., когда исполнялось 50 лет литературной деятельности В.А. Жуковского. Высочайшее разрешение было получено, и подготовка к юбилею в Петербурге уже велась Министерством народного просвещения совместно с друзьями поэта. Помимо праздника как такового предполагалось объявить подписку для сбора средств на учреждение именной стипендии на словесном отделении Петербургского университета. В Москве Шевырев замышлял приветствовать Жуковского неофициальным праздником. Однако ввиду того, что юбиляр, живший за границей, не смог прибыть в Россию, задуманные торжества отменили[209].

Только 29 января 1849 г. взамен официального юбилея состоялось скромное домашнее празднование дня рождения поэта. Дата была некруглой, Жуковскому исполнилось 66 лет, и он по-прежнему находился в Германии, так что праздник прошел без него. На петербургской квартире П.А. Вяземского собрались немногие литераторы, родственники, старые друзья и знакомцы поэта, включая Д.Н. Блудова, Мих. Ю. Виельгорского, М.И. Глинку, Ф.Ф. Вигеля и вдову Пушкина Н.Н. Ланскую. К ним присоединился воспитанник Жуковского – наследник престола великий князь Александр Николаевич. Ни специальных подарков, ни наград к этому дню приготовлено не было, однако отсутствующего виновника торжества приветствовали стихами и написанными в его честь куплетами – как на настоящем юбилее. Публикацией этих текстов и краткого сообщения о домашнем праздновании дня рождения Жуковского и ограничился резонанс этого события в прессе[210].

Фактически вторым официальным писательским юбилеем в России после юбилея Крылова стало празднование 50-летия литературной деятельности Н.И. Греча, состоявшееся 27 декабря 1854 г.[211] Несмотря на великолепие обеда, устроенного в помещении 1-го кадетского корпуса, и старания организаторов праздника, он обернулся скандалом. В отличие от крыловского юбилея, который был поддержан и властями, и образованным обществом, претензию Греча на аналогичное чествование литературное сообщество встретило в штыки. Все крупные писатели проигнорировали праздник; более того, некоторые откликнулись на него ироническими, гневными и язвительными комментариями. В такой атмосфере юбиляр не получил и официальной поддержки: он не был удостоен никакой награды, государственных сановников среди гостей тоже не оказалось. В довершение унижения Академия наук, невзирая на его звание члена-корреспондента, проигнорировала юбилей Греча, зато спустя всего два дня на своем торжественном годовом заседании 29 декабря спонтанно, без подготовки устроила чествование филолога А.Х. Востокова в связи с 50-летием его ученой деятельности[212].

Медленнее всего практика празднования профессиональных юбилеев проникала в церковь. Если в западноевропейской традиции, вне зависимости от конфессии, еще со времен Средневековья было принято отмечать юбилей рукоположения священнослужителей, то в России первым подобным событием, отпразднованным публично и сопровождавшимся высочайшими наградами и разного рода чествованиями, стало 50-летие архиерейской хиротонии митрополита Московского Филарета 5 августа 1867 г.[213]

«К сожалению, литературные юбилеи совершаются у нас редко. Смерть перебегает им дорогу», – печально заметил П.А. Вяземский 2 марта 1861 г. в речи на многолюдном банкете в Академии наук., посвященном 50-летию его собственной литературной деятельности[214]. Однако редкость юбилеев (не только литературных) на протяжении первого тридцатилетия существования этой традиции в России объяснялась скорее не недостатком долгожителей, но главным образом тем, что юбилейная сфера жестко контролировалась государством, и официального чествования мог быть удостоен лишь деятель, обладавший безупречной, с точки зрения властей, политической репутацией.

Новое царствование открыло куда больший простор общественной инициативе и, как следствие, развитию юбилейной культуры в России. К 1870-м гг. понятие «юбилей» перестало ассоциироваться только с 50-летием профессиональной деятельности; никого уже не удивляли чествования современников за 30– и 35-летние заслуги на том или ином поприще. Это привело к взрывообразному росту количества празднеств, так что в конце концов правительство было вынуждено ввести в этой области некоторое правовое регулирование. 6 февраля 1876 г. Александр II утвердил Положение о праздновании юбилеев, касавшееся 25-летних и 50-летних годовщин деятельности военных, государственных служащих и связанных с государством институций[215]. Что касается юбилеев профессиональной, общественной или художественной деятельности в негосударственной сфере, то на них никакая регламентация по-прежнему не распространялась.

В последней четверти XIX в. обращает на себя внимание группа 50-летних юбилеев поэтов «чистого искусства»: Я.П. Полонского (10 апреля 1887 г.), А.А. Майкова (30 апреля 1888 г.), А.А. Фета (28–29 января 1889 г.), – в которых отчетливо заметны аллюзии на крыловский праздник 1838 г. Само юбилейное чествование к этому времени приобрело значение едва ли не обязательного атрибута поэта, претендующего на вхождение в пантеон национальных классиков[216]. Однако тот уникальный консенсус, который сформировал атмосферу юбилея Крылова, в условиях стремительно усложнявшейся общественной жизни был уже недостижим.

Студенты-евреи, балтийские немцы и песни. Национальные конфликты в Императорском Юрьевском университете (1893–1895)[217]

Тимур Гузаиров

Статья посвящена конфликтам между студентами-евреями и балтийскими немцами в контексте русификации Императорского Дерптского/Юрьевского университета в 1893–1895 гг. Студенческие объяснения и деловые записки позволяют описать взаимоотношения между студентами, университетской властью и городской полицией. Анализ частного поведения, делопроизводства и решения конфликтов заставляет по-новому взглянуть на представления о дозволенном и неприемлемом, о соотношении между правилами и исключениями.

В 1889–1895 гг. в структуре Тартуского университета, в организации учебного процесса происходили реформы, связанные с политикой русификации северо-западной окраины Российской империи. Вместо немецкого официальным языком преподавания и делопроизводства должен был стать русский. (Полный переход, по прогнозам попечителя учебного округа Н.А. Лавровского, должен был завершиться к 1 января 1895 г.) В 1892 г. последний немецкий ректор Университета проф. римского права О. Мейков вышел в отставку и на его пост был назначен проф. славяноведения А.С. Будилович, который видел свою задачу в борьбе с «немцами на нашем “Окне Европы”»[218]. 27 февраля 1893 г. город Дерпт был переименован в Юрьев, Дерптский учебный округ – в Рижский, Дерптский университет стал называться Императорским Юрьевским университетом. После введения русского как основного языка обучения положение балтийских немцев в Юрьевском университете пошатнулось, часть немецких студентов и профессуры была вынуждена покинуть это учебное заведение[219]. Но если количество немецких студентов уменьшилось, то число студентов-евреев возросло. Совет и Ректорат не всегда соблюдали предписание от 1 июля 1887 г. принимать в учебное заведение не более 5 % евреев от общего количества. Как установил Л. Эрингсон, к концу 1890-х гг. студенты-евреи составляли 15–20 % от общего числа поступивших[220]. В отличие от студентов-немцев[221] студенты-евреи владели русским языком[222] и могли осознавать себя «русскими евреями», служившими политике русификации Остзейского края (что ярко проявилось в деле вокруг антисемитского куплета «Распродажа» в 1894 г.).

В 1893 г. Университет издал новые правила для студентов, которые впоследствии перепечатывались, иногда с внесением дополнений. Наказания, налагаемые университетской властью на студента, имели 7 степеней[223]:

1. выговор;

2. выговор с внесением в штрафную книгу;

3. выговор и арест в карцер на время от 1 дня до 4 недель;

4. выговор и арест в карцер с объявлением, что в случае нового проступка виновный тотчас же будет уволен из Университета;

5. временное увольнение из Университета по распоряжению ректора;

6. увольнение из Университета без прошения и без права поступить обратно в Дерптский университет, но без запрещения продолжать образование в другом университете;

7. исключение из числа студентов.

В изученных нами делах Юрьевского университета типичными наказаниями были, как правило, выговор или выговор с внесением в штрафную книгу. В случае, если студент был оштрафован полицией, это не отменяло наказания со стороны университетской власти. Если он не мог заплатить штраф (например, 5 руб.), то полиция арестовывала его на один день. Следует подчеркнуть, что в Дерптском университете студенческие конфликты и случаи непристойного поведения рассматривал профессорский суд, который весной 1887 г. был временно упразднен. С 1887 по 1903 г. дела разрешал проректор, в отдельных случаях – ректор, а 18 июня 1903 г. профессорский суд в Юрьевском университете был восстановлен.

Среди архивных документов Императорского Юрьевского университета, связанных с дисциплинарными взысканиями, особое место занимает папка с отчетами о конфликтах, участниками которых были студенты иудейского вероисповедания[224]. С 1894 по 1909 г., согласно официальным данным, таких дел было всего 11. По архивной описи видно, что канцелярия Императорского Юрьевского университета не собирала в отдельные папки дела студентов другой конфессиональной или национальной принадлежности. Кроме того, с 1893 по 1894 г., в течение почти двух лет, дела о конфликтах с участием студентов-евреев Юрьевского университета тоже подшивались в общую папку вместе с другими делами.

Первый официально зарегистрированный канцелярией Императорского Юрьевского университета конфликт между студентами-евреями и балтийскими немцами произошел 11 октября 1893 г. Немецкая корпорация «Курония» прислала Аснесу и Дорфману не именное приглашение, а общее уведомление о предстоящем вечере. Аснес расценил этот жест как проявление неуважения и отослал его назад. Спустя несколько часов двое куронцев, Трампедах и Брюкнер, пришли на квартиру студентов-евреев и, застав Дорфмана, нанесли ему словесное оскорбление и фрондировали его. Но Дорфман отказался от вызова на дуэль, что куронцы восприняли как оскорбление действием. Вечером 12 октября куронец Адольфи с другими корпорантами дважды приходил на квартиру студентов-евреев. Оскорбляя словом и размахивая нагайкой, Адольфи вынудил Дорфмана принять вызов. Выйдя из квартиры и спускаясь по лестнице, куронцы встретили идущего к друзьям студента Мандельштама и избили его. Адольфи ударил его нагайкой по голове.

Университетская власть потребовала письменных объяснений от участников и свидетелей конфликта. 15–16 октября были представлены почти все показания. Пострадавшая сторона – Аснес, Дорфман, Мандельштам – получила от университетской власти возможность ознакомиться с текстом куронца Адольфи и на его основе составить свою записку. Студенты-евреи подчеркнули необоснованную жестокость и агрессивность со стороны балтийских немцев. Проректор подчеркнул в тексте их замечание:

Прочитав показание студента Адольфа ‹…› Позволяем себе еще обратить внимание Господина Проректора на то обстоятельство, что, почему Адольфи, желая только объясняться с Аснесом и не имея никаких других целей в виду, пришел не один, а в сопровождении 7 и 8 товарищей, вооруженных плетками и палками[225].

Университетская власть стремилась маневрировать, особенно после избиения Адольфи в ночь с 21 на 22 октября четырьмя неизвестными студентами Ветеринарного университета. Это обстоятельство привлекло внимание городской полиции. Проректор позволил Адольфи ознакомиться с показаниями студентов-евреев и написать подробный, по пунктам, ответ. Изучая показания студентов, проректор подчеркивал цветным карандашом отдельные слова и выражения, которые, с одной стороны, указывали на характер оскорбления, а с другой – были связаны с обстоятельствами отказа и вызова на дуэль. Приведем некоторые примеры:

ты и твой товарищ Аснес нахальные и глупые мальчишки;

kam ich Euch nur sagen, dass ihr dumme und freche Esel seid;

удары нагайки о стол;

махал нагайкой

толпа «Куронцев» с поднятыми палками и нагайками окружала Мандельштама и

била его ‹…› увидел на черепе глубокую рану;

«ты нахальная каналья»

rief ich ihm: «Canalie»;

не достоин такой чести

вызов

фордировал

не принимаю от Вас «Forderung»

по «Comment» противники не могут оставаться в одной квартире

как студент, гарантирующий «Comment»

напрашивался на оскорбление его действием[226]

При количественном анализе всех помет видно, что проректор особенно выделял те слова, которые относились к дуэли, официально запрещенной университетской властью. Несостоявшееся разрешение дела чести позволило, однако, спустить дело на тормозах. 12 ноября был объявлен выговор с занесением в штрафную книгу всем пяти куронцам. За удар нагайкой по голове Мандельштама Адольфи дополнительного наказания не понес.

Обратимся к делу, которое стало предметом разбирательства городской полиции и университетской власти (лично ректора). 17 февраля 1894 г. на железнодорожном вокзале произошла потасовка между студентами-евреями и балтийскими немцами, после которой они были задержаны. Покинув полицейский участок, спустя час они продолжили выяснять отношения на Техельферской улице. В записке куронца Зиветера ректор подчеркнул выражения, указывающие на характер драки:

Еврейские студенты тогда кричали ‹…›. Тогда я подошел к этим четырем, и, узнав Гронгмана, ударил его по голове, за обиду моего имени в дежурной комнате. Тогда бросился Левенберг на меня с ключом и ударил меня в грудь, за что я его тоже бил по голове. После того мы уехали[227].

В отличие от предыдущего дела 1893 г., когда немецкие студенты писали свои объяснения по-немецки, в феврале 1894 г. немецкий студент впервые представил ректору свою записку на русском языке. Важно отметить, что Зиветер использовал в тексте определение «еврейский», маркируя национальную принадлежность «другого», своего обидчика:

‹…› мы встретили общество еврейских студентов ‹…› сказал ему: «dummer Rindvieh», на что они кричал «Du bist gefordet, Esel», чем кончилась сцена на перроне, которая только громким поведением еврейских студентов приняла характер нарушения общественной дисциплины. ‹…› Еврейские студенты тогда кричали ‹…›[228]

В своих показаниях студенты (как немец, так и еврей) воспроизвели отдельные детали конфликта и словесные оскорбления на немецком, т. е. на языке, на котором они и были произнесены. Студент-еврей И.Л. Левенберг писал, например:

Тогда другой куронец крикнул первому: «Forden ihm doch!» Я что-то сказал, чего не могу вспомнить. Тогда «куронец» Зиверт подошел ко мне и, представившись, сказал: «Ich wollte Dir nur sagen, dass Du ein dummes Vieh bist». Во избежание дальнейших ругательств я возразил: «Esel, bist gefordet!»[229]

На материале других дел можно увидеть, что нанесенные студентами-немцами словесные оскорбления студенты-евреи в своих записках иногда переводят на русский язык, тем самым подчеркивая свою обособленность от немца-обидчика. Оскорбления, имевшие антисемитский характер, студенты-евреи опускали в своих объяснениях, студенты-немцы, наоборот, воспроизводили. 9 февраля 1895 г. произошел конфликт между студентом-евреем Эфраимом Гейманом и студентом-немцем Францем Дюпнером. В своей записке Дюпнер писал:

‹…› я находился на лекции в анатомическом театре и сидел рядом с Ефраимом Гейманом, причем последний стеснял меня, занимая больше места, чем ему следует ‹…› После окончания лекции я отозвал Ефраима Геймана в комнату рядом с аудиторией, т. е. в коридор, и сказал ему: «Если вы, нахальный жиденок…» но Ефраим Гейман не дал мне докончить предложение, сказав мне: «Вы! идиот!», за что я ему и дал пощечину ‹…›[230]

В 1894–1895 гг. взаимоотношения между университетской властью, Юрьевской городской полицией, попечителем Рижского учебного округа и Лифляндским губернским жандармским управлением можно проследить на материале двух дел, в которых в качестве улики фигурирует антисемитский студенческий «Juden-Marsсh».

13 февраля 1894 г. в зале «Бюргемусс» студенты сорвали концерт Тирольского хора «Инталь». В середине концерта пьяные студенты неоднократно вызывали певицу Ринталь на бис. В результате директор распорядился прервать концерт. Тогда один студент залез на сцену и запел «Juden-Marsh», публика стала подпевать, оркестр – играть мелодию. Присутствовавший в зале юрьевский полицмейстер Фукс приказал оркестру прекратить исполнение марша. Во время беспорядка из зала на сцену летели апельсины. Об этом инциденте сообщила своим читателям местная газета «Postimees», которая, правда, не упомянула об антисемитской песне[231]. Старший попечитель Университета доложил о происшествии проректору профессору государственного права А.Н. Филиппову.

24 февраля проректор обратился с двумя запросами: к юрьевскому полицмейстеру Э.Х. Расту и ротмистру Н.А. Василевскому, помощнику начальника Лифляндского губернского жандармского управления в Юрьеве. В начале марта проректор получил отчеты от двух представителей местной полицейской власти, которые сообщили подробности инцидента, предоставили копию песни «Juden-Marsch» и список студентов: 46 человек были членами немецких корпораций «Курония» и «Ливония»; 21 человек – из общества «Naturwissenschaftlicker Verein», еще 12 студентов не входили в корпорации и ферейны. На основании пункта 2 § 108 «Правил студентов» ректор А.С. Будилович вынес всем студентам выговор с внесением его в штрафную книгу. 24 марта проректор Филиппов предоставил попечителю Рижского учебного округа полный отчет о происшествии, предпринятых действиях и о наказании студентов; к записке был приложен текст «Juden-Marsch» («Text zum Trio»)[232].

Die Juden, aber Ach!

Die werden wir nicht los,

Und schlagen wir darein

Mit Knütteln klein und gross.

Die Zeit wird kommen, bald

Wird Baroch König sein

Lieb’ Vaterland, lieb’ Vaterland kannst ruhig sein.

Das sind die Juden, die ich meine,

Schief und krumm die Nas’ und krumm die Beine

Wo’s was zu schachern giebt,

Da sind die Juden schlau.

Hier ein Jud’, da ein Jud! Jau! Jau! Jau!

Итогом переписки представителей разных структур власти стал запрет полицмейстера Раста «всем Юрьевским капельмейстерам вообще играть эту песню в публичных местах»[233]. Однако бытование этой антисемитской песни в городе не закончилось. В конце августа 1894 г. в Юрьеве была издана четырехстраничная книжка «Juden-Marsch» («Еврейский марш»), на которой были указаны композитор Kran’l и автор слов Carl Wermer. В конце четвертой страницы, после нот был приведен немецкий «Text zum Trio»[234]. Несмотря на запрет со стороны юрьевского полицмейстера, 18 августа 1894 г. юрьевский отдельный цензор Егевер выдал цензурное разрешение на публикацию «Еврейского марша». Эта книжка тиражом 1000 экземпляров была напечатана в солидной Юрьевской типографии Шнакенбурга. Ее владельцем был староста купеческой гильдии К.Э. Генри. Хотя «Еврейский марш» был публично запрещен, местная власть не препятствовала частному распространению и знанию его текста, тем самым косвенно способствуя усилению антисемитских настроений. В августе 1894 г. публикация «Еврейского марша» аккумулировала и материализовала антисемитские настроения среди студентов-немцев. В этом контексте представляется неслучайным, что осенью 4 октября университетская власть завела отдельную папку, куда собирала дела, связанные со студентами-евреями.

При разрешении внутренних конфликтов среди студентов университетская власть наказывала всех, кто наносил оскорбление словом или делом. Исключением из правила стало дело 19 марта 1895 г. В ту ночь между 2–3 часами слушатель фармации Гирш Михелис был разбужен шумом, доносившимся из смежной комнаты, где трое пьяных студентов – Скуин, Гелмс, Герберсон – пели «Juden-Marsch» и стучали в стену. В результате возникшего конфликта студенты нанесли друг другу оскорбления словом, студент-еврей был избит. 24 марта Михелис подал проректору жалобу. 15 апреля датируется объяснение Скуина (латыша по национальности), к которому были приложены свидетельства Гелмса и Герберсона. Университетская власть предоставила Скуину возможность ознакомиться с текстом Михелиса, и в своем объяснении он приводит цитаты из записки студента-еврея. Предоставив прошение Михелиса Скуину, университетская власть тем самым дала ему возможность составить ту версию событий, которая была бы для нее убедительной и приемлемой.

В записке Скуин объясняет конфликт проявлением дурного характера студента-еврея. Созданный студентом образ Михелиса вполне узнаваем и включает в себя злонамеренность, коварство, обидчивость, мстительность – черты, характерные для общего в то время отрицательного представления о еврее:

‹…› он отличается крайне желчным и придирчивым характером ‹…› он имеет склонность малейшую неприятность ‹…› принимать за крупнейшую обиду ‹…› Михелис отличается неуживчивым и раздражительным характером и крайнею мстительностью ‹…› он нарочно не запер дверь, чтобы дать при входе кого-либо из нас туда, учинить скандал, как это и случилось с Герберсоном ‹…› я пришел к заключению, что Михелис действовал по заранее обдуманному плану[235].

Объяснение Скуина ярко демонстрирует психологическое различие в восприятии «своих» и «чужих» поступков. Действия Михелиса приписываются проявлению его истинной человеческой натуры; свои же действия Скуин изображает как естественную реакцию, закономерный ответ на поступки «чужого» Михелиса.

Версия и аргументы Скуина эмоционально оказались близки ректору Будиловичу, они соответствовали его личной картине мира. Интересно отметить, что к делу университетская власть приобщила показания свидетелей только со стороны Скуина, которые не видели ничего предосудительного в пении «Juden-Marsch». Слушатель фармации Г.И. Варшавский писал: «‹…› я из комнаты Г-на Скуина слыхал пение, но пение приличное, которое мне нисколько не мешало заниматься»[236]; студент Б. Грабовский показал: «‹…› не слышал никакого скандала со стороны студ. Скуина и бывших у него гостей. Я только слышал обыкновенное пение»[237]. В итоге столь избирательного делопроизводства ректор Будилович приказал это дело «оставить без последствия». Университетская власть вынесла, по сути, оправдательное решение, никого не наказав ни за исполнение запрещенного «Еврейского марша», ни за нанесение Михелису оскорбления действием.

Мне представляется ошибочным искать формальное, рациональное, причинно-следственное объяснение решению ректора по делу Михелиса-Скуина. Это решение исключительное и аномальное в контексте других дел, когда университетская власть считала неприемлемым оскорбление студента и проректор Филиппов непременно наказывал обидчика. Этот частный случай характеризует не университетскую систему в целом, а именно частное лицо, ректора Будиловича. Несмотря на запрет «Еврейского марша» и стремление не допустить проявления антисемитизма в целом, ректор тем не менее мог закрыть глаза на оскорбления в адрес студентов-евреев.

При изучении национальных конфликтов и способов их разрешения необходимо больше внимания уделять не только административным механизмам, но и характеру, эмоциям, частным интересам чиновника. Несмотря на свой антисемитизм, Будилович в особых случаях защищал интересы студентов-евреев. 26 сентября 1894 г. в ресторане произошел конфликт между старшим адъютантом 18-го армейского корпуса И.И. Куляевым и студентами Пассиром и Меднисом. Адъютант нанес оскорбление словом, в ответ студенты вызвали его на дуэль. Адъютант сообщил об инциденте командиру 18-го армейского корпуса, генерал-лейтенанту барону Л.Л. Зедделеру, который письменно обратился к ректору Университета с требованием наказать студентов. Однако в результате вмешательства ректора и изучения им дела студенты-евреи получили извинения от адъютанта Куляева[238]. Ответить на вопрос, почему Будилович решил защитить студентов, вызвавших офицера на дуэль, официально запрещенную университетской властью, не представляется возможным. Можно только выдвинуть гипотезу, что Будиловичу, назначенному на пост ректора в 1892 г. и полному решимости бороться с остзейскими немцами, больше хотелось добиться извинения от адъютанта, тем самым унизив его начальника – немецкого барона.

Вслед за балтийскими немцами евреи были второй нежелательной группой студентов. Закономерно, что Будилович предложил попечителю учебного округа Лавровскому разрешить принимать в Университет семинаристов. Эта мера должна была увеличить общее количество студентов и уменьшить число евреев, прекратив практику их приема сверх процентной нормы[239]. Среди документов городской полиции и Юрьевского университета удалось найти только одно дело, в котором студенты-евреи решительно отреагировали на публичное оскорбление словом, нанесенное представителем титульной нации. Это дело, как и скандал вокруг «Juden Marsch», получило широкий резонанс в том смысле, что его рассмотрели попечитель Рижского учебного округа и лифляндский губернатор и наказания были вынесены суровые.

29 сентября 1894 г. в концертном зале «Бюргемусс» выступала труппа Балтийского товарищества. Актер С.А. Трефилов исполнял куплеты, в частности не запрещенную для публичного исполнения песенку «Распродажа»:

Коммерсанты нынче стали

Для нас вновь изобретать,

Прежде мирно торговали,

Нынче стали плутовать.

Пойдет новомодной, назначают нам всегда,

На товар совсем негодный распродажу, господа.

Не страшимся мы напасти,

Не боимся мы беды,

Только нам одно несчастье –

Одолели нас жиды,

Да, от них мы часто плачем,

Да, от них ведь нам беда.

Всем евреям бы назначить

Распродажу, господа.

В этот вечер на представление специально пришло много студентов-евреев. Во время исполнения «Распродажи» они дружно, по словам полицмейстера, «громко шикали, кричали на всю залу и, несмотря на мое и всеобщее замечание публики не нарушать тишину, продолжали бесчинствовать и, наконец, громкими свистами совершенно нарушили порядок в зале, так что актеры продолжительное время на сцене стояли без действия, вследствие чего многие семейства вынуждены были оставить залу»[240]. Полицмейстер обратил особое внимание на слова студента-медика Израиля Моисеевича Райхера: «Мы, русские евреи, приглашены сюда для обрусения края, а сами русские нас еще обижают»[241]. Студент был задержан.

Как убедительно показал А.Е. Иванов, «в 1860–1870-е годы в обиход новой еврейской интеллигенции входит понятие “русский еврей”»[242]. Это был окончивший государственное учебное заведение (школу, университет) еврей, стремившийся избежать типичных еврейских проблем и войти в культурное поле русского влияния, тем самым его распространяя. Русский язык служил основой межнационального сближения. Конфликт студента Райхера с властью выявляет столкновение двух точек зрения на решение еврейского вопроса в разные эпохи. Если Александр II проводил политику сближения евреев с титульной нацией посредством общей школы, то при Александре III с конца 1880-х гг. начала преобладать политика великорусского шовинизма, были введены процентные нормы для поступления евреев в учебные заведения. Если полицейская и университетская власти четко разграничивали русского и еврея, не конструировали и не использовали идеологему «русского еврея», то другие студенты могли воспринимать владеющего русским языком еврея как русского[243].

В деле вокруг куплета «Распродажа» укоренению распространяемого представления о студенте-еврее как воплощении антипатриотизма и неблагонадежности способствовало поведение товарищей Райхера. В знак солидарности в полицейский участок, где находился Райхер, в течение дня явились 14 студентов. Дело приняло серьезный оборот. 3 октября лифляндский губернатор составил рапорт и отправил письмо Будиловичу с требованием примерного наказания. 30 ноября попечитель Рижского учебного округа Лавровский также направил к ректору университета письмо, в котором подчеркнул:

‹так как› при большом числе евреев, принимаемых в названный университет, в среде его образовалось нечто вроде еврейской корпорации, солидарно действующей и представляющей собою какое-то национальное еврейское представительство, Губернатор признает необходимым принять решительные меры ‹…› ввиду того, что взысканиями, которые имеют быть наложены на виновных в буйстве студентов-евреев приговором Мирового Судьи, не будет достигнута цель – прекращение на будущее время столь нежелательных еврейских проявлений, Генерал-Лейтенант Зиновьев считает необходимым, в виде примера, исключить всех уличенных в производстве беспорядка студентов[244].

Главную задачу власть видела в том, чтобы не допустить сознательных и свободных поступков студентов, которые имели массовый (социальный, национальный, конфессиональный, политический) характер. Студент не имел права на публичный протест. 9 декабря 1894 г. из Университета были отчислены 15 студентов и слушателей-фармацевтов[245]. В этом деле победила полицейско-юдофобская логика, согласно которой представители власти отказывались видеть и признавать, что поступок студентов в концертном зале и полицейском участке был продиктован защитой чести и достоинства.

Наибольшее официально зафиксированное количество столкновений между студентами-евреями и балтийскими немцами приходится на время русификации Остзейской провинции Российской империи, перехода Дерптского/Юрьевского университета на русский язык в делопроизводстве и обучении. На основе архивных материалов можно утверждать: в 1893–1895 гг. конфликты приобрели отчетливо агрессивный антисемитский характер. Остается открытым вопрос, считать ли увеличение количества принимаемых «русских евреев» и снижение количества немецких студентов теми дополнительными факторами, которые могли скрыто влиять на возникновение и характер столкновений в Университете. При разрешении конфликтов университетская и полицейская власти стремились не проявлять особую благосклонность к какой-либо стороне на основании национальной и конфессиональной принадлежности. Вместе с тем власти не препятствовали распространению антисемитских настроений: в концертном зале исполнялись песня «Распродажа» и «Juden Marsch», который позднее, несмотря на запрет, был напечатан с цензурного разрешения и получил дальнейшее распространение в городе. В начале 1890-х гг. евреи послужили временным средством увеличения числа русскоязычных студентов в Юрьевском университете, однако эти «русские евреи» (как и балтийские немцы) оставались для власти политически неблагонадежной, «чужой» группой. О взаимосвязи между русификацией, ростом конфликтов между студентами-евреями и балтийскими немцами, антисемитизмом и недоверием власти к «русским евреям» свидетельствует то, что в октябре 1894 г. университетская канцелярия завела отдельную «еврейскую» папку. Интересно, что это событие совпало с разгоравшимся в это время скандалом вокруг процесса А. Дрейфуса и общим ростом антисемитских настроений.

«Но все предназначено было по-другому…»: Л.Н. Толстой и Всемирный конгресс мира в Стокгольме 1909/1910 гг

Бен Хеллман

Первый всемирный конгресс мира состоялся в Париже в 1889 г. После этого аналогичные конгрессы собирались почти ежегодно в крупных городах Европы. В 1909 г. очередь была за Стокгольмом. На этот, XVIII, Всемирный конгресс мира, проходивший с 29 августа по 4 сентября, ожидали около 500 делегатов. Трехдневная работа должна была проходить в пяти рабочих группах по разным темам. Вечерняя программа включала королевскую garden party, в конце недели обещали двухдневную поездку по Центральной Швеции.

За пять недель до открытия конгресса Льву Толстому сообщили, что он выбран в качестве почетного члена и ему дается возможность выступить с докладом[246]. Толстой сразу согласился поехать в Швецию, о чем и сообщил организаторам[247]; он начал работать над докладом, а также выяснять маршрут в шведскую столицу. Однако конгресс, увы, не состоялся. Он был отложен на год, но Толстой – приглашенный снова – приехать не смог. Свой доклад он, однако, обещал прислать.

Вокруг запланированного участия Толстого в несостоявшемся конгрессе 1909 г. и судьбы его доклада в конгрессе 1910 г. возникло много мифов и ложных предположений, и теперь настало время выяснить, что же происходило на самом деле.

Когда шведский организационный комитет конгресса пригласил Толстого, он точно знал, с кем имеет дело. Радикальный пацифизм писателя и его неприятие патриотизма были хорошо известны по многочисленным книгам и статьям. Не могли в комитете не знать и про его скептическое отношение к международным конференциям мира как таковым. Свой отрицательный взгляд на Гаагскую конференцию 1899 г., собравшуюся по инициативе русского царя, Толстой выразил в так называемом «Письме к шведам»[248]. А кроме того, секретарем будущего Стокгольмского конгресса был Валдемар Ланглет, старый знакомый писателя. Ланглет был в Ясной Поляне осенью 1897 г., когда Толстой закончил статью с предложением дать Нобелевскую премию мира духоборам. Ланглет тогда прямо на месте перевел статью, чтобы передать ее в шведскую и иностранную печать. Можно, таким образом, предполагать, что приглашение Толстого на Стокгольмский конгресс было хорошо обдуманным.

Но почему же Толстой без колебаний согласился поехать в Швецию? Он знал, что его взгляды слишком радикальны для организованного движения за мир и что на симпатию большинства делегатов ему едва ли можно надеяться. Однако одновременно он сознавал, что это, вероятно, последняя возможность (ему исполнился 81 год) с мировой трибуны прояснить свое отношение к вопросу, который он считал центральным для христианского человечества. Выступление в Стокгольме, сделанное без оглядки на цензуру, было бы широко замечено.

Несмотря на то что все существенное по этому вопросу уже было высказано им ранее, прежде всего в книге «Царство Божие внутри вас» (1893), Толстой три недели интенсивно работал над докладом для конгресса. В готовом тексте ничего неожиданного нет, но нет там и никаких уступок или смягченных формулировок[249]. Как мальчик в его любимой сказке «Новое платье короля», Толстой собирался открыто сказать то, что все, по его мнению, видели и понимали, но по разным причинам не хотели признать. Закон «не убий» вечен и годен во всех обстоятельствах; убийство всегда убийство, даже на войне, и поэтому христианство и военная служба несовместимы. Все режимы основаны на насилии, и армии им нужны прежде всего для их собственного существования. Конгрессы мира по традиции обращались к власть имущим с предложениями o сокращении вооружений или даже о разоружении, но, по Толстому, это наивность. Принимать решение должен каждый человек для себя; не императоры или министры воевали, а солдаты, и если те откажутся это делать, тогда никаких войн уже не будет. На вопрос, как защищаться от врагов и как поддерживать внутренний порядок, если никакой армии нет, Толстой собирался ответить: мы не можем знать, что будет, но жизнь людей, отказавшихся от убийства, не может быть хуже нынешней.

На конгрессах мира традиционно присутствовали и военные. От Толстого им пришлось бы услышать, что военная профессия постыдна и преступна и что вступление в армию означает согласие на подготовку к убийству. Такие слова, как «служение отечеству, геройство войны, военная слава, патриотизм», на практике означали «голое, преступное дело убийства»[250].

Конгрессу Tолстой собирался предложить составить совместное воззвание, где было бы сказано, что «война не есть, как это признается теперь большинством людей, какое-то особенно доброе, похвальное дело, а есть, как всякое убийство, гадкое и преступное дело, как для тех людей, которые свободно набирают военную деятельность, так и для тех, которые из страха наказания или из корыстных видов избирают ее»[251].

В конце своего доклада Толстой хотел попросить извинения, если он кого-нибудь оскорбил или огорчил своими словами. Но у него уже не было выбора:

Мне, 80-летнему старику, всякую минуту ожидающему смерти, стыдно и преступно бы было не сказать всю истину, как я понимаю ее, истину, которая, как я твердо верю, только одна может избавить человечество от неисчислимых претерпеваемых им бедствий, производимых войной[252].

Уже во время работы над русским текстом Толстой стал переводить его на французский язык (рабочими языками конгресса были французский, английский и немецкий), при этом делая в нем некоторые изменения. Русский текст Стокгольмского доклада был готов 4/17 августа. До открытия конгресса оставалось тогда 12 дней.

Толстой мог предвидеть сопротивление делегатов конгресса, но столкнулся с ним уже дома. Проблема была не в том, что Софья Андреевна возмущалась взглядами мужа, – скорее она их даже разделяла, но она боялась за здоровье мужа; ее также пугала мысль, что Толстой воспользуется случаем и осуществит свое давнее желание уехать из дома навсегда. Последствием стали нервные срывы: Софья Андреевна запиралась в своей комнате, угрожая принять яд или морфий. Для Толстого было важно участвовать в конгрессе, из-за споров он потерял ночной сон, но перед супругой оказался беспомощен. Несколько раз он вслух объявлял, что никуда не поедет[253]. Однако Софья Андреевна была капризна: могла вдруг заявить, что готова поехать в Стокгольм вместе с мужем, надо только забрать праздничную одежду из Москвы. Приято считать, что ее сопротивление в конце концов заставило Толстого отказаться от участия в конгрессе, но это не так. На самом деле в начале августа (или в середине – по новому стилю) пара согласилась вместе ехать в Швецию. 2/15 августа Толстой написал Владимиру Черткову: «К моему удивлению, мы как будто едем на конгресс. С[офья] А[ндреевна] совсем собирается»[254].

В своем ответе от 12/25 июля на приглашение организационного комитета Толстой написал, что если по какой-то причине он приехать не сможет, то во всяком случае пришлет свой доклад. При этом он боялся, что при таком положении дел на месте составят искаженное резюме его речи. Но и для этой проблемы нашлось решение. 31 июля (13 августа) Толстой получил письмо от своего финского единомышленника Арвида Ярнефельта, который предложил сопровождать Льва Николаевича в Стокгольм. Толстой, однако, придумал для своего друга более важную задачу: пусть Ярнефельт прочтет его доклад, если он сам по какой-то причине не сможет поехать[255].

Итак, 4/17 августа русская версия доклада была готова, так же как и быстро сделанный французский перевод; супруги согласились поехать вместе, и о решении Толстого выступать в Стокгольме написали как в русской, так и в шведской печати. Казалось, все идет хорошо. Но в тот же день шведский оргкомитет послал телеграмму всем участникам с сообщением, что конгресс не состоится – он отложен на год. Причиной послужила всеобщая забастовка в Швеции, в которой участвовало около 300 000 человек. Конфликт длился уже две недели, но конца пока не было видно. Было понятно, что при таких обстоятельствах трудно осуществить многодневную программу для 500 участников. Некоторые из них уже успели сообщить, что не приедут из-за напряженной ситуации. Правда, кое-кто в оргкомитете выступал за проведение конгресса невзирая на забастовку. Например, заместитель председателя, Эдвард Ваврински, активист шведского и международного движения за мир, в письме к другому члену оргкомитета о принятом решении отозвалсякритически[256].

Толстой узнал об отмене конгресса 6/19 августа, т. е. за 10 дней до запланированного открытия[257]. В разговоре со своим знакомым, князем Дмитрием Оболонским, он выразил сожаление по этому поводу:

Я хотел говорить об идее мира, для которой я работал всю мою жизнь, но и эта надежда рухнула из-за генеральной забастовки в Швеции. Мне очень хотелось хоть раз до моей смерти видеть эту мою сокровенную надежду сбывшейся, хотелось без всякого внешнего принуждения говорить об ужасах войны и причинах войн. Но все предназначено было по-другому[258].

Правда, в тот же день Толстой комментировал решение шведского оргкомитета врачу Душану Маковицкому совсем в другом духе:

Я думаю, – нескромно с моей стороны, – что в отложении конгресса играли роль не одни забастовки рабочих в Швеции, а и то, что я собирался приехать, и мое письмо к ним, и статья газеты. Побоялись приезда. «Как нам быть с ним?» Прогнать нельзя. И отложили конгресс[259].

Скромно или нескромно? Скорее, все-таки «нескромно». В упомянутом писателем письме (ответ Толстого организаторам конгресса) и газетной статье (интервью С. Спиро, «У Л.Н. Толстого», опубликованной в «Русском слове» 2 августа, т. е. всего за день до решения шведов!) ничего нет о содержании будущего доклада Толстого – только подтверждение его решения приехать на конгресс. Значит, Толстой полагал, что само его согласие выступать в конгрессе (или послать свой доклад) обеспокоило шведов. Они пригласили его, убежденные, что он не приедет, и его положительный ответ нарушил их планы – лишь гордиться присутствием его именем в списке почетных членов. Решили отложить конгресс из-за одного человека, не думая о том, что это нарушает планы остальных многочисленных делегатов. Неубедительно, конечно.

Толстой, по-видимому, не высказывал своих предположений публично или в письмах, но всего через полторы недели после его разговора с Маковицким в нескольких зарубежных статьях все-таки появились подобные аргументы. Норвежский историк литературы, доцент Кристен Коллин иронически комментировал «трусливое» поведение шведов в газете «Верденс ганг»: боялись, что «революционная личность ‹Толстого› могла быть огнеопасной в такое беспокойное и возбужденное время»; опасались реакции русского правительства, если позволят выступить оппозиционному писателю. Был также риск, что шведский народ примет Толстого теплее, чем принял русского царя, недавно посетившего Стокгольм. Все свои гипотезы Коллин построил на предположении, что всеобщая забастовка, к моменту написания статьи уже закончившаяся, была мелочью в сравнении с возможностью послушать Толстого[260].

В шведской газете «Дагенс нюхетер» негодовали по поводу инсинуаций Коллина. Норвежец, мол, явно не понял, насколько серьезными были риски, связанные с забастовкой[261].

Финский соратник Толстого Арвид Ярнефельт, вероятно, не знал о предположении самого Толстого или о статье Коллина, опубликованной всего двумя днями раньше в Норвегии, но и он считал, что настоящей причиной отмена конгресса стало неожиданное согласие Толстого приехать. Пригласили его только из вежливости, никаких резких выпадов против конгресса как такового никто не хотел, и организаторам пришлось отложить все мероприятие. Правда, в своей статье в «Хельсингин саномат» Ярнефельт ошибочно утверждал, что решение приняли не шведы, а «центральное правление конгресса» в Париже. Он, вероятно, имел в виду Bureau International Permanent de la Paix, находившееся в Берне, Швейцария. Как и Коллин, Ярнефельт считал, что неудобства, связанные с забастовкой, – пустяк в сравнении с возможностью увидеть и услышать Толстого[262].

Финская газета «Котимаа» ответила на спекуляции Ярнефельта. Шведы предоставили Толстому возможность выступить, об этом сообщалось в печати, но отмена конгресса была необходима. И действительно, конгресс мира оказался не единственным международным мероприятием, которое отложили из-за забастовки[263].

Самое радикальное истолкование событий содержится в финском культурном журнале «Päivä». Анонимный автор утверждал, что шведские организаторы хотели заранее ознакомиться с докладом Толстого. Они ожидали выражения благодарности и поздравлений за хорошую работу конгрессов мира, но в реферате, посланном Толстым, нашли «громкую проповедь против фарса международных конференций, начиная с Гаагской конференции 1899 года». Толстой поставил под сомнением смысл конгресса как такового, и этого нельзя было допустить. Писателя ловко принудили отказаться от поездки, но он, со своей стороны, договорился с Ярнефельтом, чтобы тот прочитал доклад вместо него. В такой ситуации не было никакой другой возможности, кроме отмены всего конгресса. Журнал намекнул, что целиком грязную интригу пока разоблачить нельзя, но Толстой, наверное, сам расскажет всю историю, когда напечатает свой доклад[264].

Надо ли пояснять, что многое тут сочинено? Никакой просьбы со стороны оргкомитета заранее получить доклад не было; не существовало никакого реферата, якобы посланного в Стокгольм; Толстой не отказывался от поездки; о возможном выступлении Ярнефельта вместо Толстого шведам не сообщали. Любопытно, что во всех трех названных статьях не указаны никакие источники информации. Свою теорию заговора авторы, как и сам Толстой, построили лишь на гипотезе, что радикальные идеи Толстого как таковые нельзя провозглашать на конгрессе мира и что официальное объяснение отмены мероприятия неубедительно.

В тот же день, когда в Стокгольме решили отменить конгресс, Толстой получил письмо из Германии от Жюля Закса: известный организатор публичных выступлений знаменитостей просил Толстого приехать в Берлин со своим докладом после выступления в Швеции[265]. Толстой ответил, что Стокгольмская конференция не состоится и что сам он не сможет приехать, но готов попросить одного знакомого выступить с его докладом[266]. Закса предложение устроило, немецкий перевод доклада был подготовлен, и венгерско-немецкий писатель Эжен Шмитт согласился его прочесть. Но и этот план провалился. Берлинская полиция потребовала получить текст заранее для цензурного просмотра, на что Толстой согласия не дал[267].

Первое публичное чтение толстовского доклада произошло на антивоенном собрании в ноябре в Биенне, Швейцария. Читал его сын художника Ге Николай Николаевич Ге. А первые переводы доклада были опубликованы на французском языке в анархо-синдикалистском журнале и на немецком языке в журнале «Der Socialist». Немецкий перевод появился также в виде книги «Leo Tolstois Rede gegen den Krieg» (1909, «Речь Толстого против войны»). И в Швеции вышла книжка «Döda icke! Det tal som skulle ha hållits på fredskongressen i Stockholm» (1910, «Не убий! Доклад Толстого, приготовленный для Конгресса мира в Стокгольме»). Ярнефельт по просьбе Финского студенческого союза сделал финский перевод. О нем в комментариях к Полному собранию сочинений Толстого 1956 г. сказано, что, «[н]асколько известно редакции, перевод этот не был опубликован»[268]. На самом деле доклад Толстого был опубликован в начале декабря в целом ряде финских газет: «Helsingin Sanomat», «Suomalainen Kansa», «Ilkka», «Terijoki», «Aamulehti», «Turun Sanomat», «Työ», «Kaleva», «Wiipuri», «Karjala», «Suupohjan Kaiku», «Kansan Lehti», «Maakansa» и «Rajavahti». Это только в России нельзя было обнародовать мысль Толстого, что христианину нельзя убивать и, следовательно, вступать в армию. Первое русское издание доклада появилось в 1910 г., но не в России, а в далеком Лос-Анджелесе!

Стокгольмский всемирный конгресс мира все-таки состоялся – в августе 1910 г., и Толстого опять пригласили. Президент конгресса Карл Карлсон Бунде писал ему в начале апреля (по новому стилю) и вторично в середине июня, сожалея при этом, что прошлогодний конгресс был отложен «par des raisons insurmontables» («из-за непреодолимых причин»)[269]. С Толстым связались и секретарь конгресса Юхан Бергман, и его вице-президент Эдвард Ваврински. Последний даже приехал в Ясную Поляну, чтобы на месте пригласить Толстого в Стокгольм, но хозяина не застал[270].

Несколькими месяцами ранее в Ясной Поляне еще раз прозвучало сомнение относительно причин отмены конгресса в 1909 г. Русский еврей, норвежский гражданин Марк Левин, посетивший Толстого в феврале, рассказал Софье Андреевне, что шведы не хотели видеть Толстого на конгрессе, так как боялись, что его примут в Швеции как настоящего царя. И, кроме того, «правительство испугалось, что он будет держать анархическую речь. “Он не мирный человек, он натравливает народ на царя, говорили правительственные люди”»[271]. «Вот это будет Льву Николаевичу приятно послушать, – прокомментировала Софья Андреевна. – Он любит быть гонимым»[272].

Напрашивается вопрос: зачем тот же самый оргкомитет рискнул повторно пригласить Толстого, если так боялись его приезда и выступления?

В этот раз Толстой сразу решил в Швецию не ехать, сославшись на занятость и слабое здоровье. Доклад же обещал послать[273]. Тем не менее домашняя оппозиция возникла снова. Когда Арвид Ярнефельт во время своего мартовского визита в Ясную Поляну выразил пожелание, чтобы Толстой все-таки выступил в августе в Стокгольме, Софья Андреевна резко перебила его: «Кто хочет убить Льва Николаевича, тот пусть устраивает поездки Льву Николаевичу»[274].

На августовском конгрессе вокруг имени Толстого вспыхнула оживленная дискуссия. Далеко не все друзья мира являлись его поклонниками. Лидером антитолстовского блока был французский капитан артиллерии, ветеран конгрессов мира Гастон Мох. По его мнению, в предыдущем году большая часть борцов за мир сожалела, что Толстому предложили на месте защищать свои «анархистско-квакерские взгляды». Перенос конгресса на год тогда восприняли с облегчением, так как это освободило их от «долга бороться против знаменитого писателя»[275]. На утверждение Моха, что каждая нация имеет право на самозащиту, ответил англичанин Дж. Х. Перрис, автор многих работ о Толстом. Перрис напомнил: во всех войнах все нации утверждают, что речь идет именно о самозащите. В отличие от Моха и его сторонников английская группа делегатов в духе Толстого осудила все войны. По словам Перриса, если бы Моху дали возможность решать, Толстого на конгресс вообще не пустили бы[276].

Что же случилось с докладом Толстого? Публично не читали. Согласно биографу Толстого Павлу Бирюкову, причина такова:

Умеренная и благонамеренная среда пацифистов, собравшихся на конгрессе, была скандализирована «выходкой» Л. Н-ча, считавшего, что для того, чтобы люди не воевали, – не должно быть войска. Это показалось им такою наивностью, что, снисходительно улыбаясь и воздавая должное великому гению, они, пригласившие его на конгресс, не решились вслух объявить его мнение[277].

На самом деле и это тоже не совсем так. О произошедшем мы узнаём из письма Толстому от Павла Долгорукова[278]. В отличие от Бирюкова Долгоруков, важная фигура в русском движении за мир, сам участвовал в Стокгольмском конгрессе. Как следует из его письма, местные организаторы не знали, соберется ли Толстой писать новый текст или пожелает, чтобы в Стокгольме читали доклад прошлогодний, уже опубликованный. Толстой новую статью не написал, послав старую, в слегка переработанном виде. Кроме того, вполне возможно, что писатель ошибся с датой. Конгресс должен был открыться 1 августа по новому стилю, но Толстой, по всей видимости, предположил, что речь шла о григорианском календаре, и 1 августа только послал свой доклад, думая, что до начала конгресса остается 13 дней.

Вследствие этого шведы получили текст Толстого в последний день конгресса, когда делегаты после двухдневной поездки по стране собрались на прощальный банкет в Гëтеборге. Так как доклад, кроме всего прочего, существовал только на русском языке, решили прочесть его через год, на очередном конгрессе в Риме. Но писателю опять не повезло: из-за итало-турецкой войны конференция в 1911 г. не состоялась. На конгрессах 1912 и 1913 гг. имя Толстого вообще не упоминалось, как и вопрос об отказе от оружия по религиозным убеждениям. И тут можно лишь повторить слова самого Толстого: он хотел высказаться по важному вопросу о мире, «но все предназначено было по-другому».

Екатерина Смелова: русский педагог в Гельсингфорсе

(по ее письмам к Э.Л. Радлову 1899–1918 гг.)

Алексей Востриков

Эрнест Львович Радлов (1854–1928) известен как философ и историк философии, многолетний редактор «Журнала Министерства народного просвещения» (ЖМНП) и директор Публичной библиотеки, активный деятель Литературного фонда и бессменный товарищ председателя Философского общества при С.-Петербургском университете[279]. Гораздо менее известен Радлов как педагог. При том количестве официальных и общественных постов, которые он занимал, преподавание на первый взгляд представляется занятием для него второстепенным, за которое он брался, только уступая уговорам друзей. Однако сохранившиеся архивные материалы позволяют утверждать, что потребность в преподавании, научном руководстве и, шире, философском наставничестве была органической составляющей личности Э.Л. Радлова[280]. Особый интерес представляют отношения Радлова со слушательницами высших женских учебных заведений – Педагогических курсов при С.-Петербургских женских гимназиях (в 1903 г. преобразованы в Женский педагогический институт) и С.-Петербургских Высших женских (Бестужевских) курсов. Доверительные отношения, установившиеся на лекциях и экзаменах, для некоторых курсисток становились основой для последующего личного обращения к профессору; завязывались переписки, образовывались переводческие коллективы и философские кружки[281]. В особенности это касалось тех, кто заинтересовался философией в объеме, превышавшем курсовую программу. Радлов привязывался к своим бывшим ученицам, чувствовал определенную моральную ответственность за них и поэтому не отказывал ни в добром слове, ни в философском совете, ни в помощи в приискании того, что в то время называлось «интеллигентным заработком». Именно среди бывших учениц Радлов находил верных сотрудниц и помощниц, готовых держать корректуры, писать статьи, составлять обзоры и рецензии для «Журнала Министерства народного просвещения», писать для «Нового Энциклопедического словаря Брокгауза – Ефрона», переводить классические и современные философские труды для отдельных изданий или для сборников «Новые идеи в философии». Вместе с тем переписка (иногда многолетняя) с бывшими ученицами представляет собой уникальный и пока еще малоизученный материал.

Одной из таких учениц была Екатерина Борисовна Смелова. О ее жизни нам известно очень мало. Она родилась, по-видимому, в самом начале 1870-х гг., окончила С.-Петербургскую Литейную женскую гимназию и в 1890 г. поступила на Педагогические курсы при С.-Петербургских женских гимназиях; в мае 1893 г. она выпустилась, пройдя полный трехлетний курс обучения и имея в аттестате оценки только «отлично» и «весьма хорошо», и получила звание «домашней наставницы»[282]. Чем она занималась в течение последующих нескольких лет – неизвестно, в адресных книгах С.-Петербурга ее имя не значится. В 1899 г. Е.Б. Смелова поселилась в Гельсингфорсе; жила переводами и частными уроками; училась в Александровском Гельсингфорсском университете; с 1903 г. работала также в Русской библиотеке при университете. В 1912 г. Е.Б. Смелова учредила первое в Гельсингфорсе русское ремесленное училище для девочек.

39 писем Е.Б. Смеловой к Э.Л. Радлову, написанных с 1899 по 1918 г., хранятся в фонде Э.Л. Радлова в Рукописном отделе Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом)[283]. При подготовке настоящей публикации мы постарались сгруппировать материал тематически, чтобы представить отдельные биографические сюжеты (работа над переводами, подготовка статьи о финском образовании, учреждение училища и т. д.) в логической и хронологической последовательности (с указанием даты письма после каждого фрагмента); при этом мы постарались сохранить и упоминаемые реалии гельсингфорсской жизни, и особенности стиля, характеризующие личность автора. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам; все подчеркивания в тексте принадлежат автору. Даты до января 1918 г. даны по старому стилю (как это делала и сама Смелова в письмах), после – по новому.

* * *

Переписка Е.Б. Смеловой с Э.Л. Радловым началась после того, как она переехала в Гельсингфорс. Произошло это, по-видимому, летом 1899 г. Причины этого шага нам неизвестны; ни родственников, ни друзей в Финляндии у нее не было; мать ее осталась в России[284]; финский язык она не знала, но неплохо (хотя и не в совершенстве) владела шведским. Судя по всему, перед отъездом Смелова встретилась с Э.Л. Радловым и попросила у него совета и рекомендаций к знакомым ему обитателям финляндской столицы. Радлов принял самое искреннее участие в судьбе своей бывшей ученицы, о чем свидетельствуют установившийся с первого же письма откровенный дружеский тон и ее первоначально довольно подробные отчеты о гельсингфорсских знакомствах и обустройстве на новом месте:

Глубокоуважаемый Эрнест Львович ‹…›

Что сказать Вам о себе? Как и следовало ожидать, имею всего одну ученицу по русск‹ому› яз‹ыку›. Занимаюсь франц‹узским› яз‹ыком› с женою профессора Миккола[285], она же со мной занимается шведским. Миккола очень милые люди, она моих лет, романистка и переводчица, преимущественно беллетр‹истических› произведений. С занятиями по философии мне неудача: философов нет, так как один, Rein[286], назначен канцлером и лекции не читает, а другой командирован за границу. Читать философские науки поручено педагогу Ruin[287], но он начнет лекции лишь после Рождества, а пока я слушаю у него историю педагогики, чтобы привыкнуть к быстрой шведской речи. Здесь полная свобода слушания лекций, так что мне пришлось только заявить Rein и Ruin’у о своем желании посещать лекции. История педагогики читается совершенно в том же объеме, как у нас на курсах. Едва ли и по психологии курс будет обширнее. Я достала себе «Психологию» Rein’а[288] в том объеме, как она читается здесь на женск‹их› педагог‹ических› курсах, и могу сказать, что нам Каринский[289] читал несравненно серьезнее. Вообще, как говорит Манд‹е›льштам[290], здесь требования к студентам довольно снисходительны, и он советует мне поступить в университет, так как это откроет мне впоследствии двери в финские лицеи, где труд хорошо оплачивается. – Круг знакомых моих по-прежнему очень ограничен. Отношения очень натянуты между русск‹ими› и финнами, целая туча недоразумений встала между людьми. Легко приобрести знакомства среди русских, но, пожалуй, на первых порах, когда меня еще не знают, это создаст мне фальшивое и двойственное положение. Познакомилась с женою Манд‹е›л‹ьштама›[291]. Она – моя ровесница, еще девочкой была влюблена в него, и эта привязанность была всем известна. Его первая жена, умирая, сказала ему, что она уверена в его женитьбе на этой девушке. Впрочем, Вам, вероятно, известны все эти романические подробности. Здесь этот брак – предмет больших толков. Пора кончать свою болтовню. В конце ноября буду в Петербурге. Всего доброго.

Глубоко уважающая Вас

Е. Смелова.

Что детишки Ваши? (23 сентября 1899 г.)

Участие Радлова в делах Смеловой не ограничилось рекомендациями; предполагая, что ей не удастся сразу найти достаточно уроков, чтобы заработать на жизнь (как и оказалось в действительности), он предложил ей другой заработок – переводческий. В 1899 г. Э.Л. Радлов договорился с Л.Ф. Пантелеевым[292] об издании в двух томах исследования А. Гаусрата[293] «Weltverbesserer im Mittelalter»[294]. Радлов, согласно распространенной в то время практике, выступил в роли титульного редактора, черновой же перевод должна была сделать его свояченица О.А. Давыдова[295]. По каким-то причинам она выполнила только начало работы, а для окончания потребовалось привлечь другого переводчика, и Радлов обратился к Смеловой, которая с благодарностью это предложение приняла. В самом начале уже цитированного письма от 23 сентября 1899 г. она писала:

‹…› благодарю Вас за память обо мне. Сегодня уже добыла книгу из универ‹ситетской› библиот‹еки›, чтобы не терять времени, пока выпишут мне ее из-за границы, и принимаюсь за работу.

Работа шла споро, законченный перевод первого тома Смелова, по-видимому, привезла в конце ноября (об этой поездке она упоминает в письме от 9 ноября), второй том перевела к январю. Качество перевода, по-видимому, вполне устроило и Радлова, и Пантелеева, а уровень гонорара – Смелову. К весне 1900 г. оба тома вышли из печати[296].

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, еще раз благодарю. Деньги (100 р‹ублей›) получила без всяких затруднений. Окончательный же расчет будьте так любезны сделать за меня, когда будет нужно. Я осталась должна Пант‹елееву› еще за ту работу ‹за перевод первого тома› (несколько рублей), но расчесть с ним не могла, так как ни у него, ни у меня книги не оказалось. (9 января 1900 г.)

‹…› простите, что так задерживаю перевод. ‹…› теперь, когда перевод кончен, я схватила инфлюэнцу. В первый же день, как можно будет выйти, вышлю его Вам. (28 января 1900 г.)

‹…› побывала я у Пантелеева, и он взялся выслать мне деньги в Гельсингфорс по выходе «Арнольдистов». Всего, за обе работы, я получила уже с него 200 рубл‹ей›. В «Арнольде Брешианском», по его расчету, – он считал при мне по книге, – вышло, к моему удовольствию, большее число листов, чем я думала осенью, а именно: 8½. Относительно «Арнольдистов» я ему сказала, что 7 листов переведено Ольгою Александровною. (13 апреля 1900 г.)

Получила я деньги за «Арнольдистов» и 2 экземпляра через Карабасникова[297], вероятно, самого Пантелеева уже нет в Петербурге. Спасибо Вам за эти две работы: они мне были немалым подспорьем. (18 мая 1900 г.)

Однако это оказалось только предисловием к серьезной переводческой работе.

В конце 1899 г. Философское общество при С.-Петербургском университете приняло решение об издании серии своих «Трудов», которая должна была составиться из переводов классических философских текстов. Первым выпуском должен был стать перевод «Метафизических размышлений» Р. Декарта (под ред. А.И. Введенского; вышел в 1901 г.), вторым – перевод «Разысканий истины» Н. Мальбранша[298] (под ред. Э.Л. Радлова). Подготовку этого издания Радлов решил доверить своей гельсингфорсской корреспондентке; она приняла предложение, и это в значительной степени определило ее жизнь на несколько ближайших лет.

‹…› изменило или нет Фил‹ософское› Общ‹ество› свое намерение издать Мальбранша? Быть может, мне следует поторопиться с переводом, в таком случае могу теперь же выслать Вам начало. ‹…›

P. S. Ваша книга Мальбранша у меня. (15 августа 1900 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, одновременно с письмом высылаю последнюю часть II-ой книги и первую III-ьей. Влагаю все свое умение, но некоторые места перевода меня не удовлетворяют, и я волнуюсь при мысли, как Вы найдете его. (3 октября 1900 г.)

Радлов контролировал общий ход работы, но непосредственную редактуру присылаемых черновых переводов он поручил Е.Д. Аменицкой[299]. В письмах Е.Д. Аменицкой к Э.Л. Радлову, сохранившихся в его архиве[300], как минимум в восьми затрагивается работа над корректурой Мальбранша; исходя из общего тона писем, можно предположить, что Аменицкая не была знакома со Смеловой.

К редактуре перевода «Разыскания истины» Е.Д. Аменицкая подошла со свойственной ей ответственностью. В письме от 10 октября 1900 г. она писала:

Многоуважаемый, Эрнест Львович, пожалуйста, напишите мне ‹…› можно ли и нужно ли поправлять в присылаемой мне корректуре слоговые ошибки. Если нужно (их, на мой взгляд, порядочно есть), то, пожалуйста, одолжите мне книгу Мальбранша. Но если даже и не нужно поправлять слог, то все-таки хорошо было бы, если бы Вы дали мне книгу ‹…›

и далее:

Мне уже послали часть корректуры; кроме чисто корректурских поправок, я, конечно, никаких иных не делала. Большое Вам спасибо за данную мне работу[301].

Судя по последующим письмам, Аменицкой удалось достать издание Мальбранша (и даже не одно), и в отдельных случаях она позволяла себе сделать «смысловые поправки», в частности восстановила авторский курсив, который «переводчица ‹…› не соблюдала»[302]. Еще в одном письме Аменицкая извиняется за то, что «зашла при работе над корректурой слишком далеко[303].

Однако Смелова либо не знала об этом промежуточном звене, либо не принимала его во внимание и по всем вопросам обращалась непосредственно к Э.Л. Радлову.

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, просмотрела и сдаю сегодня на почту еще одну часть. Кажется, она удалась больше других. Много ли приходится Вам делать поправок и не поминаете ли подчас лихом? Как всегда, Вы скажете свое мнение откровенно, и потому я с некоторым нетерпением жду Вашего ответа. К Рождеству, вероятно, будут готовы еще две книги. Как Вы думаете сделать с объяснениями Мальбранша к некоторым главам, на которые он часто ссылается, печатать их также или нет? (31 октября 1900 г.)

Мальбранш подвинулся к концу и, думается, последние три части Вы найдете удовлетворительнее первых, которые, я сама чувствую, слабы. (15 июня 1901 г.)

Простите, глубокоуважаемый Эрнест Львович, что так задержала Мальбранша, но не утерпела, чтобы не просмотреть еще раз, и пришлось сделать некоторые поправки. Надеюсь, они не очень затруднят при печатании, кое-что, впрочем, я переписала. Высылаю сегодня – если почта открыта, – или завтра. (6 мая 1903 г.)

Летом 1903 г. вышел в свет первый выпуск книги[304]. Во вступительной заметке Э.Л. Радлова сказано:

Перевод знаменитого сочинения Мальбранша «Разыскания истины» мы решили издать в двух выпусках; второй выпуск будет содержать в себе вторую часть третьей книги и остальные книги. Ко второму выпуску будет приложена биография Н. Мальбранша, а также статья, разъясняющая значение его в истории философии. ‹…› Печатание книги происходило при весьма неблагоприятных условиях, чем и объясняются некоторые погрешности[305].

Работа над вторым выпуском затянулась еще на три года[306].

Почему-то, глубокоуважаемый Эрнест Львович, все тяжелое и грустное несравненно сильнее волнует меня и глубже затрагивает, чем впечатления приятные: на житейские удачи я мало отзывчива. Появление в печати Мальбранша, вероятно, не составило бы исключения из общего правила – несмотря на то, что писала и пишу я эту работу с неослабевающим интересом и, могу сказать, любовью, – если бы не Ваша доброта, участие и внимание ко мне, обратившие этот сам по себе маленький эпизод в моей жизни в яркие радостные минуты. Одно обстоятельство даже смущает меня несколько, а именно: мою фамилию Вы поставили перед своею, и притом крупным шрифтом, обыкновенно ведь делается иначе.

Примите же сердечную и глубокую благодарность от искренне уважающей Вас

Е. Смеловой. ‹…›

P. S. Надеюсь, с печатанием 2-го выпуска Вас не задержу. На днях высылаю 1-ую часть последней книги, а остальное вышлю по мере прочтения. (4 сентября 1903 г.)

Вы, конечно, уже получили на днях высланные мною во вторник последние страницы перевода. Этот месяц писала под страхом опоздания, но все время столько было ежедневной неотложной работы, что на Мальбранша оставались лишь праздники да редкие свободные минуты по вечерам.

Большая у меня к Вам просьба, уважаемый Эрнест Львович: если есть возможность, нельзя ли получить теперь за работу рублей 30. Перед отъездом в Петербург следовало бы здесь привести свои дела в порядок. Знаю, если только можно, Вы не откажете в моей просьбе. Очень стеснялась беспокоить Вас и потому откладывала до последней минуты, но легче просить за работу, чем обращаться к знакомым, хотя бы они и охотно предлагали свою помощь и никогда не отказывали бы в ней. Быть может, деньги могут быть выданы маме по Вашему письму или карточке, в таком случае направлю ее к Вам, чтобы избавить Вас от лишних хлопот. Если моя просьба неисполнима, будьте так любезны написать мне – одно только слово: нельзя. (22 ноября 1903 г.)

‹…› Я составила список всем таким опечаткам в I томе Мальбранша, где пропущены или искажены отдельные слова и выражения, буквенных же и знаковых не отмечала, кроме двух случаев, – слишком длинен вышел бы список, да каждый легко и сам исправит их при чтении[307]. ‹…›

На днях принимаюсь за введение к Мальбраншу, работать придется пока урывками, так как много других занятий и неотложных ‹в› это время, но надеюсь на Пасхе привезти его. Где я могла бы найти указания на вновь найденное сочинение Мальбранша, о котором Вы говорили мне? По рассеянности своей не спросила Вас тогда о том, а здесь положительно не к кому обратиться. (19 января 1904 г.)

Очень я была огорчена, глубокоуважаемый Эрнест Львович, когда в начале июля, зайдя на городскую Вашу квартиру, узнала, что Вы в отпуску. ‹…› пришлось на несколько дней приехать в Петербург. Хотелось очень повидать Вас, кстати поговорить и о работе, за которую взяться взялась, но принялась только теперь. Едва ли я кончу ее раньше конца августа или начала сентября – не будет ли оно поздно? Биография Мальбранша у меня написана, дело за статьей о значении М‹альбранша› в истории философии (как оно обещано в предисловии к I выпуску). Вполне сознаю невежество свое в области философской и немного побаиваюсь, что-то выйдет; вижу, что и слога у меня нет – так, по крайней мере, мне кажется. Пока пишу, следуя Вашему совету, на основании прочитанного раньше, года два тому назад, когда переводила «Recherche de la vérité». Специальные же труды о М‹альбранше› прочту уже в городе, куда переберемся через месяц. (17 июля 1904 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, пишу в настоящее время о Мальбранше конец и хотела бы спросить Вас, нужно ли выслать рукопись немедленно или можно отправить ее с мамой в начале августа? (12 июля 1905 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, мама отвезла Вам на днях продолжение о Мальбранше и II том его сочинений, который Вы были так добры одолжить мне. Знаю, что эта чисто компилятивная и ученическая работа не удовлетворит Вас, как не удовлетворяет и меня: сознание своего невежества связывало мне руки, и я боялась сказать что-нибудь «от себя». Но, думаю, Вы не найдете и больших несообразностей, а потому надеюсь, что Ваше искусное перо превратит ее в нечто годное для печати. ‹…› Еще раз – не судите слишком строго неуменья. (26 августа 1905 г.)

Ваше молчание, глубокоуважаемый Эрнест Львович, наводит меня на безотрадное размышление, что Вы нашли мою работу никуда не годной и бросили ее под стол в корзину ‹…›. Когда раньше я обращалась к Вам за советом, Вы никогда не отказывали мне в том, и я просила бы Вас и впредь руководить мною. Недостатки работы я «чувствую», но если бы я ясно видела их, я могла бы и избежать их: Ваши указания мне необходимы. Бывает, что я пишу для себя, чтобы разобраться в том или другом вопросе, но писать для публики – дело иное, и для того у меня сейчас нет ни таланта, ни знаний, ни смелости. Тем не менее я думала, что я дала такой сырой матерьял, из которого можно сделать что-нибудь, но, может быть, именно в этом я ошибалась и написала Вам совсем не то, что было нужно. Мои философские занятия идут черепашьим шагом в силу неблагоприятно сложившихся условий, но я далека от того, чтобы бросать их, и не ради практической какой цели, а они имеют интерес для меня сами по себе. Я знаю, Вы очень заняты и избегаете писем, но еще раз прошу: скажите Ваше мнение. (5 октября 1905 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, весьма порадовали меня письмом Вашим. Я совершенно не рассчитывала получить так скоро за Мальбранша, да еще крупную – для меня – сумму. Прекрасно знаю, что если философы дают мне что-либо, то делают они это исключительно по Вашим настояниям, за что и приношу Вам мою глубокую, искреннюю благодарность. Ваше суждение о введении слишком снисходительно – я сама недовольна им: по-моему, оно носит вымученный, ученический характер – но мне приятно сознавать, что редактирование его не портило Вам крови по крайней мере. (22 февраля 1906 г.)

Работа над изданием Мальбранша продолжалась почти пять лет. За это время Е.Б. Смелова основательно обжилась в Гельсингфорсе. Первые полгода она снимала квартиру на Bernhardsgatan, 5, затем переехала на Östra Henriksgatan, 13, где и прожила до лета 1907 г.; она частенько приезжала в Петербург к маме, при этом иногда посещала и Радлова, и письма свидетельствуют о том, что об основных переменах в своей текущей жизни она сообщала ему при личных встречах.

Еще в 1899 г. Смелова по просьбе Радлова выяснила требования, предъявляемые к поступающим в Гельсингфорсский университет, затем стала выборочно посещать лекции, а в 1902 г. матрикулировалась на историко-филологический факультет и окончила учебу, видимо, летом 1906 г. Об учебе она писала очень мало, по-видимому считая более важным для себя совершенствование в шведском, а затем и изучение финского языка; в остальном она относилась к университетским занятиям и экзаменам как к постоянной помехе в настоящих делах, неизбежной обузе ради получения диплома, дающего ей широкие педагогические права. Регулярные сравнения с обучением на Женских педагогических курсах и с петербургскими преподавателями чаще всего оказывались (прямо или косвенно) не в пользу университета.

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, печатных правил для поступления в университет нет, а потому могу лишь сообщить Вам сведения, полученные от ректора шведского реального лицея, и выслать отчет этого лицея, где Вы найдете темы, предложенные на экзамене на студента, т. е. на предварительном испытании в лицее. Ректор сказал мне следующее: все без исключения при поступлении в университет подвергаются экзамену. Принимаются как воспитанники нормальных (классич‹еских›) лицеев, так и реальных. Знание древних яз‹ыков› не обязательно; оно заменяется для реалистов обязательным знанием русского, французского и немецкого. Следов‹ательно›, сдается экзамен по 5 яз‹ыкам› (еще шведск‹ому› и финск‹ому›). Лица, не имеющие свидетельства об окончании лицея, подвергаются предварительному испытанию на право получения этого свидетельства. (Так как 8-ой кл‹асс› лицея представляет собою лишь повторение курса – это видно из отчета, – то воспитанники, желающие поступить в университет, выходят из 8-го кл‹асса› и проделывают тот же предварительный экзамен.) Если экзаменующийся выбирает главным языком шведский, то подвергается испытанию при шведском лицее; финский – при финском. Экзамены производятся осенью и весною.

На 61-й стр‹анице› отчета есть темы для письм‹енных› работ, данные на предварительном экзамене в лицее. Я перевела для Вас 2 перевода и мат‹ематические› задачи для образца, может быть, Вам будет интересно пробежать их. – От знакомой, которая держит теперь экзамен при финск‹ом› лицее, слышала, что для иностранцев делаются послабления, не требуется, например, столь подробное знание истории и географии Финляндии, самостоятельную работу могут позволить писать на родном яз‹ыке›. По ботанике же, помимо пройденных в лицее растений, требуется собрать и изучить самостоятельно 200 раст‹ений›, но это требование, разумеется, легко обходится. Вот все, что могла узнать о финских порядках. Относительно же русской гимназии слышала (передаю как слух и за достоверность не ручаюсь), что реального отделения в смысле отделения с особой программой не существует. Программа одна для всех, но не желающие изучать древние языки берут местные. Как поставлены последние, не знаю, но еще в прошлом году, когда говорила о предполагаемых курсах русск‹ого› яз‹ыка› с директором гимназии Семеновым[308], слышала от него, что местные русские купцы предпочитают отдавать детей в шведские лицеи в видах изучения шв‹едского› и фин‹ского› яз‹ыков›. В отчете и Вы найдете несколько несомненно российских фамилий в списке учеников. Верно ли поняла я Вас и доставила ли те сведения, которые Вы желали иметь? (27 октября 1899 г.)[309]

С лекциями мне неудача, шведских лекторов по философии опять нет. (28 января 1900 г.)

Принялась я за финский язык – довольно трудно-таки одолеть его, – и слушаю лекции по философии при университете. За отсутствием философов чтение лекций поручено лектору по истории педагогики[310]. Читает он о Канте. Было еще только две лекции, но я думаю, что не ошибаюсь: это лекции по истории, а не философии. (3 октября 1900 г.)

Вы спрашиваете, как я устроилась. Удачнее, чем в прошлом году, довольна и комнатой и столом; чувствую себя вполне здоровой и бодрой. Это время я в большом раздумье, раздумье относительно своих планов на будущее – мне советуют поступить в университет, – и было написала Вам длинное послание, желая знать Ваше мнение, да не понравилось оно мне, и я отложила до другого раза или до личного свидания с Вами. (31 октября 1900 г.)

Сдала еще экзамен, по русскому языку у Мандельштама. Итак, немного подвинулась к цели. (21 февраля 1903 г.)

В среду поднесла один экземпляр ‹первого тома Мальбранша› профессору Ruin’у, тому самому, который экзаменовал меня по философии и который все еще ждет обещанную ему письменную работу. Мечтаю теперь (когда, благодаря Вам, разбогатею) приняться за нее наконец! (4 сентября 1903 г.)

‹О своей статье во втором томе Мальбранша:› Если не совсем забракуете, примусь за перевод ее на шведский язык для университета, так как для laudatur[311] по философии необходимо представить письменную работу. Готовлюсь также по латыни. (26 августа 1905 г.)

Мои дела идут хорошо: работы много. ‹…› Одна беда – мало успеваю готовиться к экзамену, а о самостоятельной работе, на которой хотелось попробовать силы, отложила всякое помышление до лета. (22 февраля 1906 г.)

Занятия Е.Б. Смеловой от года к году расширялись: к частным урокам добавились уроки в школе[312], перевод Мальбранша из короткого эпизода превратился в продолжительную и хорошо оплаченную работу; кроме того, с февраля 1903 г. Смелова получила место в Русской библиотеке при университете.

Это лето коротаю в Гельсингфорсе, потому что имею два урока, которые неудобно было оставлять, да и сама беру уроки шведского языка, чтобы в школе говорить с детьми вполне правильно. (15 июня 1901 г.)

‹…› спешу поделиться с Вами и своими радостями. В понедельник получила наконец занятия при библиотеке[313], на которые совсем уже было не рассчитывала. Работа пока небольшая, но важно уж и то, что попала туда. (21 февраля 1903 г.)

Занятия в школе и библиотеке идут своим чередом – остается лишь приискать 2–3 частных урока, чтобы считать жизнь обеспеченной до весны. Словом, колесо завертелось. (26 августа 1905 г.)

Мои дела идут хорошо: работы много. Приходится отказываться даже от таких выгодных уроков, как, напр‹имер›, в семье командира корпуса[314]. Между прочим, здесь нравы самой глухой провинции, и многие находят, что я должна была бы отказаться от урока, взятого раньше в другой семье, ради корпусного командира! (22 февраля 1906 г.)

Я чувствую себя прекрасно, работы у меня много и предвидится также и в будущем порядочный заработок. Время идет незаметно и с ужасающей быстротою. (5 июля 1907 г.)

Я по обыкновению очень занята, но чувствую себя хорошо и физически и морально. (30 декабря 1908 г.)

Мы устроились удачно на эту зиму: все как-то сразу вошло в должную колею. Работы у меня много по обыкновению. (Письмо к В.А. Радловой от 16 сентября 1908 г.)[315]

Не оставляла Смелову и мысль о литературном заработке. В 1900 и 1903 гг. она опубликовала две небольшие статьи в журнале «Техническое образование»[316]. Однако гораздо больше хотелось ей попробовать себя в переводе беллетристики.

Чтобы не терять здесь времени даром, хочу основательнее изучить шведский язык. Мне посоветовали заняться переводами со шведского, и я принимаюсь за очерки самого талантливого современного финского писателя Aho[317]. Автор дал мне свое согласие. Если справлюсь, то думаю предложить их в «Русское Богатство» Короленко[318]. Он симпатизирует Финляндии и, быть может, поместит у себя очерки, знакомящие с финской жизнью и нравами. (28 января 1900 г.)

Побывала я у Батюшкова[319] (что, впрочем, Вам, быть может, уже известно), и он произвел на меня самое приятное впечатление. Он был так любезен, что взялся попробовать пристроить мои переводы куда-нибудь, но, думается мне, едва ли оно удастся. Я имела в виду перевести ряд этих «spånor», по крайней мере одну книжку; взятые же отдельно несколько мелких очерков не представляют интереса[320]. Не говорил ли Вам Батюшков своего мнения? (3 октября 1900 г.)

Понемногу знакомлюсь с финской и шведской литературой и наметила кое-что для перевода. Кстати, кажется, мои грустные предположения относительно переводов, данных Батюшк‹ову›, оправдываются, и я думаю, не написать ли и не избавить ли его от напрасных хлопот с ними? (31 октября 1900 г.)

В дальнейшем Смелова, по-видимому, прекратила свои опыты в переводе финляндской беллетристики; произведения Ю. Ахо неоднократно переводились на русский язык и печатались с 1895 г. в журналах «Вестник иностранной литературы», «Русская мысль» и др., а также отдельными изданиями в переводах с финского В.Э. Фирсова, М.К. Аргамаковой, И.М. Питкенена; публикации переводов произведений Ю. Ахо, выполненных Е.Б. Смеловой, не обнаружены.

* * *

Жизнь Смеловой в Гельсингфорсе была наполнена в основном работой; политикой она интересовалась в минимальной степени, по крайней мере обсуждать ее в письмах к Радлову избегала; на развлечения, по-видимому, не хватало ни времени, ни денег. Круг ее общения был весьма ограничен. За весь период переписки (с 1899 по 1918 г.) упомянуто всего несколько человек, отношения с которыми были бы собственно дружескими, а не деловыми.

Что сказать Вам о своих новых гельсингфорсских впечатлениях? – Политические новости Вы знаете из газет, да я и мало вхожу здесь в политику. Так много толков и слухов противоречивых и часто вздорных, что теряешь охоту их слушать. Манд‹е›л‹ьштам› ушел с головой в политику, но его суждения не внушают большого доверия: он бранит без разбора все и вся. (28 января 1900 г.)

Кружок моих знакомых несколько расширился: я встретила здесь «русскую» студентку-медичку. Русского в ней лишь то, что она говорит по-русски и воспитывалась в Петербурге в Анненской Школе[321]; родом же она из Остзейских провинций. Она уже 7 лет здесь и скоро кончает. ‹…›

Что сказать Вам более интересного, чем мелочи моей жизни? Живу по-прежнему так замкнуто – тем более что отношения все еще весьма обостренные, – что мало слежу за интересами дня. Побывала лишь на выставке «свободного искусства», устроенной в подражание новейшим французским художникам; претензий и у финнов-художников масса, но исполнение столь печально, что нередко вызывает смех публики[322]. (31 октября 1900 г.)

Дважды Смелова пользовалась возможностью рекомендовать своих знакомых Радлову.

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, по обыкновению обращаюсь к Вам с просьбою. Не можете ли оказать содействие капитану В. Хумбле[323], моему знакомому, здешнему литератору и журналисту? Он затевает издать одну свою книгу на русском языке, но не имеет связей в Петербурге в литературных и издательских кружках. Не будете ли так любезны указать ему, куда и как обратиться. Он – порядочная личность, можете рекомендовать его спокойно. (5 июля 1907 г.)

Здесь мне пришлось познакомиться с одним слушателем местного университета – русским, много путешествовавшим по Дальнему Востоку. Он думает посвятить себя педагогической деятельности и в бытность свою в Японии специально изучал постановку там народного образования. У него собран и почти обработан матерьял по истории развития и по современному положению школьного дела; японские источники, которыми он пользовался, доступны немногим. Имеет ли подобная статья интерес для Вашего журнала? Если да, то не разрешите ли ему обратиться лично к Вам?[324] (29 апреля 1909 г.)

Смелова регулярно виделась с И.Е. Мандельштамом, который, зная о том, что она переписывается с Э.Л. Радловым и бывает у него во время поездок в Петербург, иногда передавал приветы или пользовался оказией, чтобы сообщить какие-то известия.

В декабре 1900 г. И.Е. Мандельштам приезжал в Петербург с рукописью своей работы о стиле Гоголя и встретился с А.Н. Веселовским, Ф. Д. Батюшковым и, вероятно, Э.Л. Радловым, предлагая ее для напечатания в «Известиях Отделения русского языка и словесности Академии наук» или ЖМНП. Однако переговоры не увенчались успехом (характерен отзыв Батюшкова в письме Радлову: «‹…› хотя такая статья в общем желательна, но автор умудрился ‹…› разогнать на 25 печатных листов!»)[325]; дальнейшей судьбой своей работы Мандельштам решил заняться сам. 15 июня 1901 г. Смелова писала Радлову (возможно, по прямой или косвенной просьбе Мандельштама): «Кстати о Манд‹е›л‹ьштаме›: он сам издает теперь статью о Гоголе; ту ли именно, что привозил Вам, или в переработке – не знаю». Исследование И.Е. Мандельштама о Гоголе вышло в Гельсингфорсе в 1902 г.[326]

Косвенно причастна оказалась Смелова и к судьбе последней работы И.Е. Мандельштама – его статьи «Мысли о влиянии Петра В‹еликого› на развитие русского литературного языка». Статья, задуманная еще в начале 1903 г., была написана и выслана Э.Л. Радлову в конце июня 1908 г. – с предупреждением о том, что Мандельштам собирается взять годовой отпуск в университете и уехать в Киев, и просьбой как можно скорее прислать корректуру, чтобы он смог поработать с ней до отъезда[327]. Готовясь к отъезду, Мандельштам освободил свою городскую квартиру и переехал в гостиницу, а корреспонденцию просил адресовать в библиотеку, что и стало причиной недоразумения. 4/22 сентября 1908 г. он писал Радлову:

Пакет был доставлен в университет‹скую› библиотеку (русск‹ий› отдел), и я получил его только сейчас. Вследствие происходившего там ремонта и отъезда библиотекаря (г. Игельстрома) служитель свалил все посылки в кучу, где пролежала и моя корректура с 11 авг‹уста›. Вы представите себе, как я горюю, и потому, что статья должна остаться ненапечатанной до след‹ующего› года (безграмотность языка документов требует поверки с оригиналами), так как уезжаю сегодня, и еще больше потому, что я наделал Вам хлопот и на любезность отвечаю почти что неприличием. Но я виноват без вины. ‹…› Г. Игельстром негодует и сердится на служителя; но служитель не сумел разобраться в деле: казенный пакет без адреса моей квартиры[328].

Не названным по имени «служителем» была Е.Б. Смелова. 17 ноября 1908 г. она писала Радлову:

Должна я покаяться перед Вами, что не исполнила одного из поручений Иос‹ифа› Ем‹ельяновича› Манд‹е›л‹ьштама›, относящегося до Вас. Дело идет о статье его для Вашего журнала. Корректура ее пролежала по ошибке в нашей библиотеке, и Манд‹е›л‹ьштам› получил ее в самый день своего выезда в Россию. Старик был в большом горе, что не мог заняться ею, и пришлось отложить печатание статьи. Обо всем этом – судя по его словам – он писал Вам, но почему-то желал, чтобы и я в письме к Вам о том упомянула. Надеюсь, что мое запоздание в этом случае не имело какого-либо значения.

Однако вынужденный простой заставил Мандельштама пересмотреть свою работу, и вскоре он сокрушался уже не из-за задержки с печатанием. 4 апреля 1909 г. он писал Э.Л. Радлову, что «статья не может быть напечатана теперь», и просил отпечатать ему (в качестве «частного заказа», по его выражению) 2–3 экземпляра набранного текста и если невозможно подождать до осени, то рассыпать набор[329]. После этого связь Мандельштама с Радловым, по-видимому, прервалась, и последний стал беспокоиться. 25 августа 1909 г. Смелова писала Радлову:

Вы спрашивали об Иосифе Емельяновиче. Все лето никто (я подразумеваю общих знакомых и состав нашей библиотеки) его не видел. Быть может, Вы желали бы что-либо передать ему через меня. Я, вероятно, в скором времени увижу его, так как 15-го н. ст. начинаются лекции в университете. ‹…›

P. S. Только что запечатала письмо, как явился Манд‹е›л‹ьштам›. Он писал Вам с дачи, прося разобрать набор, потому что статья ему не нравится и он намерен совершенно ее переработать. Он взял Ваш дачный адрес и собирается писать Вам.

Действительно, уже на следующий день Мандельштам отправил Радлову письмо, в котором писал: «Вчера мне сообщила г-жа Смелова, что Вы моих писем не получили». Далее он повторил свои просьбы и завершил категорически: «Я писал Вам, что статья моя не нравится мне: нужно все перестроить, дополнить, после того как я ознакомлюсь с новым материалом»[330]. Работа о языке Петра I и его влиянии на развитие русского литературного языка так и не была закончена и опубликована; в 1911 г. И.Е. Мандельштам умер.

Каникулярное время Смелова предпочитала проводить с мамой, приезжая в Петербург или, наоборот, принимая ее у себя. Особенно подробно описывала она летнюю жизнь с мамой в деревенской Финляндии – по-видимому, они уже ранее сошлись с Радловым, регулярно выезжавшим летом на дачу в Сейнио, в любви к финляндской природе.

Мама приехала ко мне, и мы поселились в Brunnspark’е[331] на вилле (№ 3а), где благодаря близости моря воздух всегда чист и свеж. (15 июня 1901 г.)

В настоящее время мы живем в деревне: в глубине Финляндии, в местечке Кангасала, в 14 верстах от Таммерфорса. Это лето мы устроились очень удачно и пользуемся полным отдыхом. Местность славится в Финляндии своею живописностью и, надо сказать, заслуживает этой славы. Кангасала – большое селенье, где есть 2 пансиона и живет немало дачников из Таммерфорса и Гельсингфорса, но мы поселились в 3-х верстах оттуда в семье одного пастора-финна. Кругом поля, сосновый лес, большое озеро – прогулок масса, воздух чудный. Хозяева – люди хорошие и кормят порядочно; стол простой, но сытный и здоровый.

Попали сюда, пленившись, главным образом, дешевизной – 115 мар‹ок› в месяц за обеих, – и собираемся и на следующее лето сюда, если ничто не помешает. Жаль только, что лето наступило лишь на днях, а то все были холода или дожди. (17 июля 1904 г.)

Первую половину лета ничего не делала: забрались мы в финскую деревню и всецело отдались отдыху, даже газет не читали, так что отстали от современных событий – зато поправились и от постоянного пребывания на воздухе загорели, как цыганки. Часто вспоминали о Вас: местность живописная и не глушь, всего 1½ часа езды от Гельсингфорса, дешевизна же удивительная. Загнав там экономию, мечтаем теперь, как только я освобожусь от библиотеки, где обязана отсидеть еще неделю, проехаться по шкерам на запад до Бьернборга или Вазы[332] – смотря по погоде. (12 июля 1905 г.)

Летом 1907 г. мама Е.Б. Смеловой переехала в Гельсингфорс; они наняли новую квартиру на Konstantinsgatan, 23, а с лета 1908 г. – на Kristiansgatan, 17. Мама постепенно осваивалась, но часто ездила в Петербург, хлопоча о пенсии или пособии от Технического общества; за помощью она обращалась в том числе и к Э.Л. Радлову.

Как Вы нашли маму? Она было порядком тут нервничала, но поездка в Петербург, видимо, повлияла на нее благоприятно. Мама благодарит Вас за неизменное внимание Ваше к ее просьбам, к чему и я присоединяюсь. (23 апреля 1908 г.)

Мама хлопочет о пенсии и надеется на успех; нашла занятия и заметно привыкает к Гельсингфорсу. Наслаждаемся чудной осенью: по утрам легкие морозы, но днем солнце пригревает, словно летом. (Письмо к В.А. Радловой от 16 сентября 1908 г.)

Может быть, Вам будет небезынтересно узнать, что мои хлопоты по делу о маминой пенсии не остались без результата: Техническое Общество обязалось выдавать от 100–150 рублей в год, но не в форме пенсии – на это оно не имеет права по уставу, – а как единовременное пособие. Маму это очень ободрило. (15 апреля 1909 г.)

К концу 1900-х гг. Е.Б. Смелова в своих занятиях и интересах окончательно сосредоточилась на педагогике, которая теперь интересовала ее не только с практической преподавательской, но и с организационной и юридической стороны. Она собирала материал, следила за свежими публикациями по педагогическим вопросам в Финляндии и России. Радлов, узнав об этом, предложил ей написать заметку для «Журнала Министерства народного просвещения»; Смелова это предложение приняла с охотой, понимая, что такая публикация будет для нее престижной, а кроме того, даст возможность неплохо заработать. Со временем предварительный замысел расширился; письма Смеловой позволяют проследить, как «заметка» превратилась в большую аналитическую статью в двух частях, опубликованную в майском и ноябрьском номерах журнала за 1909 г.[333]

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, мама передавала мне, что Вам интересно было бы для Вашего журнала получить сведения о школах в Финляндии. В настоящее время здесь заседает Школьный Комитет, которому поручено, руководствуясь петициями, внесенными на сейм 1905 г., выработать план организации школ, начиная с низшей народной и кончая университетом. На днях вышел в печати I том Трудов Комитета[334] (не для продажи). Он посвящен народным школам, лицеям и женским гимназиям; особенно подробно рассматривается вопрос о так называемой основной школе (bottenskola) и промежуточной (mellanskola), т. е. первых пяти классах реального лицея. Много таблиц и сведений о постановке дела за границей, преимущественно в скандинавских странах. Если бы Вы нашли возможным поручить это мне, то я охотно составила бы заметку или о работах Комитета вообще, или о каком-нибудь типе школы в отдельности, руководствуясь Трудами и другими матерьялами, имеющимися у меня. Приближается лето, и с ним вновь всякие матерьяльные заботы, так как заработок мой летом сокращается, расходы же, увы! всегда, кажется, только возрастают…

В местной печати самые восторженные отзывы о Комитете. (23 апреля 1908 г.)

Вы спрашиваете, когда же будет готова моя заметка. Боюсь, что нескоро, так как приходится писать с большими перерывами: и работы много, и круг знакомых моих в здешнем обществе все расширяется, время от времени надо самой заглянуть то к тем, то к другим, то ко мне зайдут. Словом, недели летят прямо с ужасающей быстротой. Вдобавок я хочу за эту зиму добиться более положительных результатов от своих занятий финским языком. Он требуется теперь повсюду и, конечно, останется господствующим. Финны же, сводя еще старые счеты, беспощадно относятся к тем, кто, по их мнению, «пренебрегает» их языком. Сколько мне известно, в русских журналах и газетах не появлялось сообщений о Школьн‹ом› Комит‹ете›, а так как он будет заседать всю зиму, то, я полагаю, моя заметка не утратит своего смысла, хотя и появится позже, чем я думала. (17 сентября 1908 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, воспользовавшись финскими каникулами, просмотрела я матерьял, собранный для статьи, и посылаю сегодня начало. Это резюме Трудов Финляндского Школьного Комитета, и в очень сжатом виде. Старалась останавливаться только на том, что представляет общий, а не один местный интерес – не знаю, насколько оно мне удалось. В этой I главе говорится о bottenskola, mellanskola и о реальных и классических лицеях (в подлиннике оно обнимает до 200 печатных страниц). На случай, ‹если› Вы найдете эту статью пригодною для Вашего журнала, прилагаю к ней оглавление Трудов Комитета. Это даст Вам возможность указать мне, на что Вы желали бы обратить особенно внимание. (30 декабря 1908 г.)

‹…› я просматривала мартовскую книжку Вашего журнала, но не нашла статьи о финляндских школах, из чего предполагаю, что Ваши намерения поместить ту статью раньше моей заметки изменились. Корректуру свою я послала сегодня на имя Як‹ова› Ник‹олаевича Колубовского›[335]. В продолжении я думала сказать о женских учебных заведениях, об экзамене на аттестат зрелости, об отзывах педагогов местных и прессы о Трудах Комитета – это займет страниц 10 печатных.

Если Вас не затруднит, будьте добры, назначьте мне срок, когда я должна прислать окончание. Спешно оно или нет? Как всегда, у меня много работы, но если надо поторопиться, я распределю ее несколько иначе. (15 апреля 1909 г.)

‹…› на днях в библиотеке была получена апрельская книга Вашего журнала. Я просмотрела ту статью[336], но моя заметка вовсе не затрагивает законопроекта о всеобщем обязательном обучении, и если в начале уделено несколько строк народной школе, то исключительно как подготовительной ступени к среднему образованию. Недели через две я буду свободнее и немедленно примусь за приведение в порядок матерьяла для своей работы. (29 апреля 1909 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, получила сегодня гонорар, который пришелся очень кстати (впрочем, бывают ли такие минуты, когда оно было бы некстати?), но была приятно смущена его размером: я не ожидала, что Вы так высоко оцените мое писание.

Благодарю Вас за Ваше внимание ко мне.

Пишу продолжение, но не решаюсь еще назначать срока, когда кончу, потому что еще не разделалась с заказанным мне большим переводом со шведского. ‹…›

P. S. Посылаю в редакцию расписку в получении денег. Е‹катерина› С‹мелова› (21 мая 1909 г.)

Согласно Вашему желанию, я ознакомилась с тем, как поставлена здесь теоретическая и практическая подготовка учителей средних учебных заведений, чему преимущественно и уделю место в продолжении своей статьи.

Господа финляндцы весьма довольны и гордятся своими нормальными лицеями[337] с их образцовыми учителями, где учатся будущие учителя, и не находят им примера в Зап‹адной› Европе. Может быть, они увлекаются несколько, во всяком случае, постановка этого дела представляет интерес.

Имею в распоряжении также матерьял, как оно поставлено в Швеции. Если бы Вы пожелали, могу изложить самое существенное. – Работа подвигается быстро, так как сейчас нет никаких помех, ничего спешного, срочного. Куда лучше адресовать Вам статью, в редакцию или на дачу? Дачного адреса Вашего я не знаю. (19 июля 1909 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, статья моя готова, и завтра отсылаю ее. К сожалению, не могу сказать, чтобы я сама была довольна ею: что-то не задалось, и чувствую, что не могу сейчас сделать ничего лучшего, – задерживать дольше, однако, не решаюсь. Впрочем, надеюсь, Вы найдете в ней те сведения, которые желали иметь.

Если Вы вынесете такое же неблагоприятное впечатление, будьте любезны вернуть: я постараюсь ее переработать. Начало ее – окончание той заметки, которая была напечатана в майской книжке Вашего журнала: мне жаль было отступать от намеченного плана и оставить его незаконченным. (25 августа 1909 г.)

Параллельно с обсуждением хода работы над статьей Смелова сообщала Радлову последние новости своей жизни.

И еще одна просьба, но уже не личная, а от библиотеки. Не откажите дать указания, где можно было бы достать первые десять книг «Вопросов философии и психологии», – библиотекарь наш обращался ко многим книгопродавцам, но безуспешно, в редакции их также не имеется[338]. Для нашей библиотеки это большой пробел. ‹…›

Как предполагаете воспользоваться предстоящими свободными днями? Не думаете ли прокатиться в Гельсингфорс? Излишне говорить, как была бы рада побеседовать с Вами. (23 апреля 1908 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович, очень я рада была услышать о Вас от Нат‹алии› Ал‹ексеевны› Колуб‹овской›[339]. Жалею, что ее приезд был для меня вполне неожиданным и – при моих 7 или 8 часах неотложной ежедневной работы – я не могла уделить времени, чтобы сопутствовать ей по городу. Впрочем, судя по письму ее из Петербурга, она осталась весьма довольна своей поездкой. (17 сентября 1908 г.)

В субботу готовимся к обычному празднованию 1-го мая[340], торжественной встрече весны – и мерзнем: холод, дождь, на море еще лед.

Не собираетесь ли Вы в Москву на чествование Гоголя? Отсюда едут некоторые профессора и, как говорят, проф‹ессор› Манд‹е›л‹ьштам› приглашен туда прочесть лекцию в Литерат‹урном› Общ‹естве›[341]. – Умы здесь, разумеется, опять заняты политикой, но в обществе далеко нет того подъема, что был года три тому назад. Идет обычная предвыборная агитация – 1-го мая назначены выборы в сейм; группировка партий остается прежняя, и потому едва ли будут какие перемены в составе сейма. Впрочем, моя болтовня, пожалуй, Вас вовсе не интересует. (29 апреля 1909 г.)

В первой половине лета 1909 г. Э.Л. Радлов побывал в Гельсингфорсе; во время встречи со Смеловой он, видимо, рассказывал о своей работе в Женском педагогическом институте[342]; этот разговор оказался очень важным для нее.

Часто вспоминаем Ваш приезд, который доставил столько приятных минут. Мысленно постоянно возвращаюсь к намеченной Вами программе лекций – как педагогу мне следовало бы ответить себе на поставленные в ней вопросы. Этому занятию и предполагаю посвятить август месяц, последний, но зато и вполне свободный мой месяц. Разговор Ваш со мной поддержал – не интерес к философским наукам, который Вы когда-то пробудили во мне: он не угасал, – а мою энергию. Но не хочу докучать Вам своей персоной. (19 июля 1909 г.)

Через полгода в поздравительном письме Смелова впервые упомянула о своем желании открыть собственную школу:

Примите наши наилучшие пожелания, глубокоуважаемый Эрнест Львович, на Новый год, от которого нас сейчас отделяет лишь несколько часов. Будьте здоровы!

Очень тронута была Вашим вниманием и с интересом читаю Вашу статью о Соловьеве[343] – его труды мне известны, что, увы! могу сказать об очень немногих мыслителях.

О нас Вы недавно слышали от Леон‹ида› Дм‹итриевича› Соболева, а потому не стану докучать Вам рассказами о себе. Скажу только, что хлопочу о разрешении открыть школу и пока встречаю со стороны «властей» полную готовность оказать содействие. Дождусь разрешения и тогда побываю в Петербурге.

Еще раз всего, всего доброго!

Глубоко признательная и уважающая

Е. Смелова. (31 декабря 1909 г.)

Новый проект увлек Смелову и занял все ее силы и время. По всей видимости, в связи с хлопотами об открытии школы она часто бывала в Петербурге (финляндское образование находилось в ведении С.-Петербургского учебного округа), заходила к Радлову, и он был в курсе ее дел. Переписка на время прекратилась: общих дел (после выхода статьи) уже не было, а «докучать своей персоной» без дела Смелова не хотела. Повод нашелся спустя почти два с половиной года:

Глубокоуважаемый Эрнест Львович,

как оно ни неприятно, но приходится начинать с чистосердечного признания, что если бы не просьба к Вам, то, вероятно, все еще откладывала бы написать, хотя постоянно Вас всех вспоминаем и очень хотелось бы знать, как Вы здоровы и что у Вас нового.

Недавно прочла я в газете, что Жданов[344] выехал из Петербурга. Может быть, Вам известно, уехал ли он в отпуск и когда надо ожидать его возвращения. Я решила отложить свою поездку в Петербург, потому что настоятельной необходимости в ней нет, но надо поторопить Министерство с разрешением на открытие ремесленного училища.

Предполагаю, что разрешение это может быть дано уже теперь независимо от вопроса о субсидии. Мне очень важно получить его весною, потому что надо печатать программы, объявления и пр.

Вопрос о казенной квартире, видимо, решается в пользу школы – хотя бумаги мои еще в Петербурге в Штабе[345] и официального уведомления не получено, но от местных властей я получила разрешение приступить к ремонту и с 1-го июня н. ст. занять квартиру. Жаловаться на медленность хода дела у меня нет основания, так как все идет своим обычным чередом, но я хочу письмом просить Ждан‹ова› или, если он в отпуску, одного из его чиновников поспешить с разрешением открыть училище.

Вас же, неизменно добрейший Эрнест Львович, я просила бы сообщить мне, что Вам известно о Жд‹анове›, где я его найду в настоящее время, и надеюсь, Вы не откажете мне в нескольких строках.

Время идет в работе и хлопотах… мерзнем, и уже не верится, будет ли весна. Какие Ваши планы на лето? Если придется мне приехать летом, может быть, удастся повидать Вас? Сама остаюсь в Гельсингф‹орсе›, на Манежной, 7, куда скоро и переселяюсь.

Шлю всем сердечный привет. Примите пожелания Вам всего, всего доброго. Глубоко признательная и душевно преданная Вам

Е. Смелова. (26 апреля 1912 г.)

Ходатайство об открытии в Гельсингфорсе частного русского женского ремесленного училища с обучением шитью белья и дамского платья было возбуждено Е.Б. Смеловой в конце 1911 г. Его поддержал директор русских учебных заведений в Великом княжестве Финляндском В.Н. Смольянинов, высоко оценивший эту инициативу: «‹…› русских учебных заведений, особенно низших, так мало, что в них находит себе место только половина наших детей школьного возраста; остальные поступают в финские школы и обычно теряют свою национальность и религию»[346]. Он также отметил, что «хорошо известная» ему г-жа Смелова «обладает большой энергией и выдающимися педагогическими способностями»[347]. Отдел промышленных училищ также поддержал ходатайство, «при том условии, если в программу будет введено преподавание товароведения (сведений о материалах и инструментах) и гигиены и обращено должное внимание на черчение ‹…›»[348]. Разрешение было дано; министерство выделило пособие в размере 3000 руб. «на устройство помещения, оборудование и содержание школы»[349]; кроме того, под открываемое училище (включая квартиру директора) было бесплатно предоставлено помещение в доме Военного ведомства, в котором до этого размещалось общежитие женской гимназии (на Манежной, 7)[350].

Открытие Первого Русского женского ремесленного училища Е.Б. Смеловой состоялось 5/18 октября 1912 г. Спустя год, 29 ноября 1913 г., Смелова писала Радлову:

Глубокоуважаемый Эрнест Львович,

посылаю Вам сегодня отчет о деятельности ремесленной школы за I год ее существования[351] и пользуюсь этим случаем побеседовать с Вами – как часто хотелось бы написать Вам, да не решалась докучать, тем более что всецело теперь поглощена своим делом, отдаю ему все свое время, а следовательно, человек односторонний и для других скучный… Позвольте прежде всего сказать Вам еще раз сердечное спасибо за всю Вашу поддержку в этом деле.

К печатному отчету могу прибавить, что число учениц теперь удвоилось, что у местного начальства встречаю широкое содействие, иногда даже приходится принимать его с некоторой осторожностью – когда предлагаются разные проекты расширения дела.

Одно только огорчило меня эту осень: Прутченко[352] осматривал школу как раз во время моей заграничной поездки. Говорят, вынес впечатление благоприятное, но мои помощницы в волнении и смятении ничего не сумели ему показать и объяснить. Обещал он побывать еще раз, но вряд ли оно так скоро удастся, хотя на 15-ое декабря – день освящения нового здания мужской гимназии – его ждут сюда. Очень я сожалела, что весною не воспользовалась Вашим предложением представиться ему с Вашею рекомендацией. Не буду хитрить с Вами – если бы Вы нашли возможным при случае напомнить ему, что в Гельсингфорсском ремесленном училище ждут его посещения и очень будут огорчены, если он забудет о нашем существовании. Если же такового случая трудно предвидеть, то, добрейший Эрнест Львович, не откажите мне прислать сюда несколько рекомендующих меня строк: я постараюсь увидеть его и залучить в школу. Простите великодушно, что вновь утруждаю Вас.

Прокатилась, благодаря Мин‹истерству› нар‹одного› пр‹освещения›, в Швецию и Данию. Удалось осмотреть только Стокгольм и Копенгаген – времени в нашем распоряжении было мало, всего 11 дней – но все же много впечатлений. Мечтаю летом показать маме Стокгольм – красивый город! Копенгаген оригинальнее и оживленнее. Незнание датского языка дало себя почувствовать: при осмотре школ начнешь было разговор по-немецки, но чуть только собеседница захочет посвятить вас в подробности, переходит на свой родной язык, и теряешь нить… Впрочем, писать о датских школах отчет я коварно предложила своей спутнице. На обратном переезде выдержали шторм между Або и Стокгольмом. Не помню, бывали ли Вы в поездках Ваших в этих городах; если нет, то – буде соберетесь – могу поделиться с Вами сведениями, как ехать, где остановиться и пр.

Радлов выполнил просьбу Смеловой, и 17 декабря 1913 г. она ему писала:

Глубокоуважаемый Эрнест Львович,

по просьбе Сергея Михайловича ‹Прутченко› спешу Вам сообщить, что он сдержал данное Вам обещание и посетил ремесленное училище. Это было вчера. Настроенный «благожелательно» – по выражению местного учебного начальства, – он долго оставался в школе, прослушал уроки, осматривал работы, рисунки, интересовался моею прежнею деятельностью, говорил о Вас, о том глубоком уважении, которое питает к Вам, и заявил, что намерен похитить меня отсюда и поручить мне заведование учительской семинарией в центре России.

Убеждена, что эта мысль внушена ему Вами.

От всего сердца благодарю Вас, дорогой и добрейший Эрнест Львович, за Ваше внимание к моим просьбам. Особенно была тронута тем, что Вы нашли случай встретить С‹ергея› М‹ихайловича› и передать ему мою просьбу. Не думаю, чтобы оно было так просто[353].

На здешних педагогов новый попечитель нагнал такого страху, что они и меня заразили своею нервностью. Вчера далеко не спокойно ждала я его приезда. Но с той минуты, когда он на пороге класса объявил сопровождающим его лицам, что имеет привычку один присутствовать на уроках, а меня пригласил ему сопутствовать, – я почувствовала к нему симпатию и успокоилась. Нашел, что мы многого успели достигнуть за эти полтора года, благодарил всех учащих, дети тоже понравились ему, мне же, уходя, он повторил, что со всякой просьбой могу всегда обратиться к нему.

Для дальнейшей деятельности училища все это имеет громадное значение! С этой минуты в здешнем учебном начальстве училище имеет беспрекословных исполнителей желательных нам мероприятий, содействие, «благожелательные» отзывы и пр. нам обеспечены… Впрочем, не могу сказать, чтобы до сих пор встречала где-либо противодействие…

Но в жизни не обходится без того, чтобы ложка дегтю не испортила кадки меда – теперь я лишаюсь удовольствия побывать в П‹е›т‹ер›б‹урге› и повидать Вас, как мечтала. Моя поездка сейчас утратила всякое значение, а финансовые дела училища обязывают пока ко строгой бережливости. Итак, до февраля, когда приеду просить о субсидии, об устройстве общежития при училище и пр.

Еще раз сердечное спасибо!

Последующие письма Смеловой почти полностью – так или иначе – посвящены новостям ее училища. Первоначально трехлетнее, училище в 1915 г. (т. е. когда первый набор подошел к выпуску) было преобразовано в четырехлетнее, а в 1916 г. – в пятилетнее: с тем чтобы окончившие его могли получить такое же образование, как и окончившие 3 класса женских гимназий, и имели «возможность поступить на должность учительниц рукоделия в начальных и др‹угих› низших школах»;[354] при училище предполагалась организация мастерской, в которой учащиеся и выпускницы могли бы шить на заказ и тем самым зарабатывать.

В начинающейся эпохе социальных потрясений Смелова все острее ощущала ответственность за созданное ею училище; война и революции, смены правительств и социальных устройств были прежде всего помехами его развитию и самому существованию.

К большому моему сожалению, не удалось воспользоваться Вашим любезным приглашением: я страшно устала и спешила выбраться из П‹е›т‹ер›б‹урга›. Дело мое увенчалось успехом[355]. В первой половине июля думаю прожить в П‹е›т‹ер›б‹урге› недели две – хочу постигнуть тайны кройки дамских нарядов и поступаю в учение к одной даме. Тогда непременно побываю у Вас. Итак, до свиданья. (8 июня 1914 г.)

Я так давно не видала Вас, что не могу удержаться, чтобы в письме не поделиться с Вами своими новостями, хотя и сознаю – вполне сознаю, – как мало они интересны для посторонних. Но Вы всегда так отзывчиво относились к моему делу, что надеюсь на Вашу доброту и снисхождение и на этот раз. Из школьного отчета, который посылаю[356], Вы увидите, как идет дело. Отчет не из удачных, п‹отому› ч‹то› война, как кошмар, занимает все мысли, и первое время особенно было трудно сосредоточиться на работе.

Мы успели вернуться домой до войны за несколько дней, и поэтому Воен‹ное› Ведомство оставило за мною квартиру. В одном из классов была устроена швальня[357] для солдат. В сентябре начали занятия – и колесо завертелось. Сейчас у меня 53 ученицы; из них 10 иногородних; приехали даже из Карелии, с берегов Ладожского озера! Хлопот и забот немало, но нахожу в этом деле большое удовлетворение. Одно только грустно – много времени уходит пока на то, что назыв‹ается› «черной» работой: некогда читать, некогда удовлетворять запросам умственным… Эту зиму главная моя забота подготовить себе из моих учительниц дельных помощниц, чтобы впредь шире поставить дело.

Был у нас в декабре новый попечитель[358], очень спешил, видимо, остался доволен; особенное внимание обратил – на покрой школьных передников, каковой предписано теперь ввести в женской гимназии!

Здешние педагоги, которые имели случай ближе его узнать, чем я, очень его хвалят.

В Петроград собираюсь в конце января – тогда надеюсь повидать Вас, а пока позвольте еще раз пожелать Вам всего, всего доброго. (24 декабря 1914 г.)

Глубокоуважаемый Эрнест Львович!

На днях была у нас Елена Германовна[359], передала Ваш привет – благодаря ей мы теперь имеем возможность узнавать, как Вы все здравствуете. Очень тронуло меня, что и Вы интересуетесь моими новостями и школьными делами, даже во всех подробностях. Иногда так хотелось бы повидать Вас и отвести душу. Мои поездки в Петроград становятся все реже… Писать же останавливает мысль, что, может быть, Вам мало интересно все то, чем мы тут живем. ‹…› Вообще, мне приходится постоянно «сражаться» – оттого ли, что дело мое частное и его существование, его успех надо брать с боя, оттого ли, что характер у меня «боевой». Трудно самой это решать. Весною полагали меня изгнать с казенной квартиры, и местное русское общество до сих пор еще изумляется, видя, что я не выехала, мало того, завтра у нас ремонт начнут на казенный же счет. Рыков или Николас[360], не знаю наверное, какой благодетель, распорядился субсидию Мин‹истерства› Нар‹одного› Пр‹освещения› перевести мне сразу за весь год, а не по полугодиям, тогда как казенным школам Мин‹истерство› отказывает в кредите. Это не значит, чтобы положение моей школы было блестяще, увы! Да и не даром успехи и даются! Но завистники видят только успех внешний и весьма его к сердцу принимают. Раньше все приписывалось протекции З‹ейна›, и посему предрекалась мне весною полная гибель[361]. – Сейчас же я состою секретарем в Совете Областного Союза русских учителей Финляндии, и только что сей Совет выступал против Финлянд‹ского› Сената, намеревавшегося отобрать все русские начальные училища («М‹инистерство› н‹ародного› пр‹освещения› не имеет права впредь открывать в Финл‹яндии› таковые»), для сего отправляли делегацию в Петроград, взывали к местным русским гражданам и т. д. и т. д. Когда выяснилось, что российские граждане стряхнули свою спячку и опасаются (не без основания), что об их интересах и правах совершенно позабудут (помните постановление Комиссии по выборам в Учред‹ительное› Собрание – «русское население Финляндии, Хивы и Бухары не участвует в выборах») – то я оказалась волею судеб инициатором «Общества русских граждан в Финляндии». Заседаю и в Областном Комитете Армии, Флота и Рабочих[362], в продовольственной комиссии. – Словом, тут-то и мозолю всем, что называется, глаза. Гельсингфорс ведь провинция, и для русских глухая провинция, бедна она русскими «людьми» и работниками, большею частью все элемент пришлый, случайный, временный.

Вижу, что пора кончать. Шлю искренние пожелания Вам и всему семейству Вашему здоровья и всяких благ. Мама беспокоится, что у Вас даже чая нет, и хлопочет послать Вам при первой оказии. Еще раз всего доброго!

Глубоко уважающая и душевно преданная

Е. Смелова. (24 июня 1917 г.)

Как поживаете, глубокоуважаемый Эрнест Львович? Рада была узнать от Елены Герм‹ановны›, что Вы в Петрограде, куда и мне предстоит – может быть – перебраться месяца через два. Пока употребляю все свои усилия, чтобы продолжать свою деятельность здесь, но обстоятельства так изменились, что эта задача, пожалуй, окажется мне непосильной. В таком случае буду хлопотать об эвакуации школы в Петроград в рабочие кварталы, где она была бы всего нужнее. Мама здорова. Нашу квартиру пришлось оставить, и мы теперь в Брунапарке. Привет всем. Е. Смелова.

Вост‹очный› Брунапарк, 22c. (24 июля 1918 г.)

Это было последнее письмо. Никаких сведений о дальнейшей судьбе Екатерины Борисовны Смеловой найти не удалось.

Аспекты грузинской темы в русскоязычных тбилисских изданиях (1917–1921)

Татьяна Никольская

В 1917–1921 гг. количество печатной продукции, выходившей в столице Грузии на русском языке, резко возросло. Если в 1918 г. в Тбилиси выходил только один русский журнал – «Русская дума», то в 1919 г. число русскоязычных журналов приблизилось к двадцати. В период Гражданской войны и военного коммунизма в теплую гостеприимную Грузию, вышедшую из состава Российской империи, потянулись беженцы с севера. Они нуждались в своей прессе, тем более что газеты и журналы из России до Тбилиси практически не доходили. Новые жители грузинской столицы ощущали потребность в сведениях о стране проживания, ее культуре и литературе, быте и политической ситуации.

Большинство новых издателей родились или провели школьные годы в Тбилиси, а высшее образование получили в Петрограде или Москве – в Грузии, как известно, высших учебных заведений, за исключением Высших женских курсов и военных училищ, не существовало. Обогащенные знаниями, литературными знакомствами, а подчас и первыми публикациями, молодые люди вернулись в Грузию, где нашли способ заявить о себе, став организаторами и редакторами новых изданий. Так, Ю. Деген начал выпускать журнал «Куранты», Б. Корнеев – журнал «Феникс»; А. Петраковский, уже имевший опыт литературной работы, стал соредактором журналов «Ars» и «Кавказская рампа». Редактор журнала «Орион» С. Рафалович был женат на музе многих поэтов С. Андрониковой. Особняком стоял обладавший опытом журналистской работы и организаторскими способностями С. Городецкий, который с успехом сотрудничал в газете «Кавказское слово» и организовывал новые издания.

Диапазон новых изданий был широк. Сатирические и массовые соседствовали с литературно-художественными, претендующими на статус столичных. Русскую сатирическую журналистику представляли журналы «Нарт», продолжавший традиции «Сатирикона», и «Игла», преобразованный из солдатского журнала «Тифлисская игла». «Нарт» (1919, № 1–6), отличавшийся острой критикой грузинского правительства, выходил под редакцией П.Д. Меркурова при ближайшем участии С. Городецкого. В нем публиковались злободневные стихи и карикатуры, например «Самородки слова» члена «Цеха поэтов» С. Городецкого Василия Зота:

Увидал Ной Арарат, –

Да не рад!

Имеется в виду президент Грузии Ной Жордания и его просчеты в отношениях с Турцией. Или:

Проспекты Плехановы,

А порядки хановы[363] –

это аллюзия на переименование меньшевистскими властями Михайловского проспекта в проспект Плеханова. «Нарт» был закрыт после 6-го номера.

Журнал «Игла» (1918, № 1–14) под редакцией С. Скрипицына (печатался под псевдонимом Сэр-Гей) и А. Горбачука помещал разнообразную информацию о грузинской жизни. Это могло быть похвальное слово грузинскому кинто, сатирическая реплика по поводу литературного суда над Ираклием Вторым, восторженный отзыв о вечере «Голубых рогов», на котором «родилось настоящее понимание русскими грузин и грузинами русских»[364]. В «Игле» было опубликовано написанное по-грузински под псевдонимом Крет Химерский стихотворение Паоло Яшвили «Лорнет коричневый».

Театральную периодику представлял журнал «Кавказская рампа» (1918, № 1) под редакцией Я. Львова и А. Петраковского. Центральное место в нем занимали репертуар местных театров и обзор их деятельности. В «Кавказской рампе» была опубликована не имеющая отношения к театру статья Гр. Робакидзе «Кубизм Гоголя».

Посвятивший себя «исключительно искусству»[365] журнал «Куранты» под редакцией Б. Корнеева (1918, № 1; 1919, № 2, 3/4) опубликовал на своих страницах обзорную статью Т. Табидзе «Голубые Роги», сопровожденную профилями поэтов этой группы работы Паоло Яшвили. «Куранты» предлагали информацию о периодических изданиях голубороговцев и вечерах свободной эстетики, проходивших в Грузинском союзе писателей.

Журнал «Феникс» под редакцией Ю. Дегена (1918, № 1; 1919, № 1–2) и по содержанию, и по оформлению напоминал журнал «Куранты». Оба издания отличались высоким полиграфическим качеством. Большой интерес редакция «Феникса» проявляла к грузинскому искусству. Так, в журнале были репродуцированы миниатюры к поэме Шота Руставели «Вепхисткаосани» из списка 1646 г. Художественный отдел второго по счету выпуска журнала был целиком посвящен творчеству Ладо Гудиашвили. Рисунки грузинского художника были репродуцированы в большом количестве. Статью о творчестве Гудиашвили написал редактор журнала «Куранты» Б. Корнеев.

Если журналы «Куранты» и «Феникс» писали именно о грузинском искусстве, то журнал «Ars», в 1918 г. выходивший под редакцией С. Городецкого, а после его ухода в 1919 г. под редакцией А. Петраковского и А. Флоренского, принципиально не выделял Грузию из стран Закавказья: «Искусство всех народов Кавказа нам дорого одинаково, – подчеркивалось в редакционной статье. – Все равным образом входит в круг нашего внимания»[366]. Грузинская поэзия была представлена в журнале стихами грузинского романтика XIX в. Н. Бараташвили и голубороговцев: Т. Табидзе, П. Яшвили, В. Гаприндашвили, причем последний был представлен своими русскими стихами. Истории создания группы «Голубые Роги» и характеристике поэтики голубороговцев была посвящена статья Григола Робакидзе «Грузинский модернизм». В «Ars’е» также публиковались статьи о грузинском театре, искусстве и археологии[367]. Всего вышло три выпуска журнала: два в 1918-м и один в 1919-м.

Журнал «Орион» (1919, № 1–9) без широковещательных деклараций публиковал на своих страницах примерно в равной пропорции произведения грузинских и армянских авторов. В отличие от других журналов «Орион», выходивший при ближайшем участии С. Рафаловича, представлял творчество не только голубороговцев (Т. Табидзе, Н. Мицишвили и их духовного лидера Гр. Робакидзе), но и представителей других литературных направлений: Нико Лордкипанидзе, Арчила Чумбадзе, Акакия Папава, Джану Джорджикия. Обзору грузинской современной поэзии была посвящена статья Н. Мицишвили. Член «Цеха поэтов» С. Городецкого Г. Баммель написал восторженное эссе о Г. Робакидзе. Грузинской народной музыке и ее роли в творчестве композитора Захария Палиашвили была посвящена статья Фомы Гартмана[368].

Промежуточное место между журналами и ежедневными газетами занимали понедельничные газеты, такие как выходившие в 1919 г. «Новый день» и «Грядущий день». Руководили ими С. Городецкий и С. Рафалович; печатались в них переводы стихотворений Г. Робакидзе, а также его статьи и рецензии, написанные по-русски. В грузинской столице в 1919 г. выходила и двухнедельная газета «Искусство» под редакцией Б. Корнеева и Ю. Дегена; в ней на грузинском языке было напечатано стихотворение Г. Робакидзе «Ртвели» («Сбор винограда»). Отметим, что это один из двух известных случаев публикации в русскоязычных изданиях текстов на грузинском языке. Другой такой случай – публикация стихов Г. Робакидзе, П. Яшвили и Т. Табидзе в сборнике С.Г. Мельниковой «Фантастический кабачок» (1919).

Названные издания возникли по инициативе деятелей русской культуры, однако в Тбилиси существовали журнал и две газеты, основанные грузинской творческой интеллигенцией. Журнал – «Братство» (1920, № 1) под редакцией Г. Диасамидзе и А. Канчели – вышел на русском языке и ставил своей целью сохранение гармонии межнациональных отношений на фоне экономического кризиса. Об этом говорилось в программной статье Г. Диасамидзе «Наши цели». В журнале был опубликован импрессионистический этюд абхазского князя Шервашидзе-Ачачба «Настроение», написанное по-русски стихотворение А. Канчели, грузинского друга К. Бальмонта, сонеты С. Рафаловича. Иллюстрации в «Братстве» принадлежали С. Сорину и С. Судейкину.

Более долговечной оказалась еженедельная театральная газета «Арлекин» (1920, № 1–53), выходившая под редакцией грузинского журналиста Ивана Кипиани. Издателем еженедельника был театр «Кривой Джимми», основанный К. Марджанишвили, Н. Курихиным и Н. Агнивцевым в Петрограде и приехавший в Тбилиси на гастроли из Киева. Постоянным автором «Арлекина» стал грузинский поэт и критик А. Абашели, свободно писавший на русском языке. В еженедельнике были опубликованы: статья З. Палиашвили о грузинской музыке, информация о новых изданиях голубороговцев, рецензии на спектакли театра «Кривой Джимми» и театральный репертуар.

И наконец, назовем еженедельную литературную газету «Фигаро» (1921–1922, № 1–4) под редакцией Николоза Мицишвили. «Мы, издающие русскую газету и издающие ее именно на русском языке, преследуем определенную цель, – говорилось в редакционном заявлении. – Наша газета главным образом литературная. Она будет отражать настроения преимущественно грузинского искусства, поскольку это настроение существует и проявляется в наши дни»[369]. Большое место в газете было отдано грузинской поэзии. Отметим обзорную статью Н. Мицишвили «Грузинская литература. Обзор за 1921 г.», публикации стихов грузинских поэтов, в том числе переводов О. Мандельштама, находившегося зимой 1921/22 г. в Тбилиси, стихотворений Г. Леонидзе «Автопортрет», Н. Мицишвили – «Прощание» – эти переводы вошли в сборник «Поэты Грузии» (Тбилиси, 1922), причем информация о состоявшемся обсуждении этого сборника в Союзе русских писателей в Грузии также попала в газету. Был напечатан в «Фигаро» также отрывок из поэмы Важа Пшавела «Гоготур и Апшина» в переводе О. Мандельштама.

Подведем некоторые итоги. Русская пресса в Независимой республике Грузия значительное место уделяла современным грузинским стихам, публикуя их переводы, выполненные как русскими, так и грузинскими поэтами. Значительно реже в русской периодике появлялись прозаические произведения грузинских авторов, широко представленные только в журнале «Орион». Основное внимание русские издания уделяли поэтам, входившим в группу «Голубые Роги», тесно общавшимся с русскими гостями. Т. Табидзе, П. Яшвили, В. Гаприндашвили, Г. Робакидзе входили в редколлегии журналов «Ars», «Орион», «Куранты», «Феникс», газеты «Искусство». Соответственно, именно их имена чаще других встречаются на страницах этих изданий. В то же время другая часть грузинского Парнаса почти не представлена в русской прессе. Прежде всего, это, возможно, лучший грузинский поэт XX в. Галактион Табидзе, двоюродный брат Тициана Табидзе, прозаики М. Джавахишвили, К. Гамсахурдиа, которые главным образом интересовались грузинской литературной жизнью, необычайно интенсивной в эти годы.

Из истории ГАХН: требование твердой научности в немецкой традиции

Лийса Буржо

В настоящей статье рассматривается вопрос о научных принципах искусствоведческой деятельности Государственной академии художественных наук (ГАХН), точнее, то, как их видел вице-президент Академии и глава ее философского отделения Г.Г. Шпет. Мы утверждаем, что именно идея твердой «научности» исследовательской работы ГАХН приближала Академию к идеологии большевиков в 1920-е гг., когда культурная политика еще только формировалась в советском обществе. Полагаем, что понятие научности, на котором исследователи ГАХН основывали свою теорию искусства, во многом базировалось на традиции немецкой эстетики и «общего искусствознания» (allgemeine Kunstwissenschaft). В глазах новой власти связь с этим дискурсом придала работе гахновцев особенную серьезность (ее сравнивали, например, с экспериментами авангардистов).

Задача междисциплинарной академии была определена как всестороннее исследование всех видов искусств и культуры. По существу, амбициозный проект ГАХН требовал создания нового типа гуманитарного знания, способного установить взаимосвязь весьма разных отраслей науки[370]. Эта цель направила искусствоведческую методологию Академии в сторону общей гуманитарной науки как науки о духе, или Geisteswissenschaft[371]. Таким образом, научные цели ГАХН формировались в сильном контрасте, например, с работой русских формалистов, которые разрабатывали свою теоретическую и лингвистическую поэтику в рамках иной научной (эмпирической и позитивистской) традиции.

В нашей статье мы рассматриваем отношения Государственной академии с московскими (МЛК) и петроградскими (ОПОЯЗ) формалистами. Во второй половине 1920-х гг. все три группы обращались к вопросам поэтического языка, но разными способами и с разными целями. Отметим, что одну интересную общую черту между группами все-таки можно найти – она в их интересе к понятию «структура» (текста, художественного произведения и т. д.), которое было нововведением Шпета. Это понятие (применяемое именно к области гуманитарных наук) было адаптировано также к теориям формалистов, но, как мы стараемся показать, именно из-за их разногласия с гахновцами в понимании термина «научность» структура также понималась в формальной традиции иначе, чем Шпет изначально имел в виду.

Создание ГАХН и культурная политика большевиков

В первые годы после прихода большевиков к власти правящая партия не имела единой и четко разработанной концепции культурной политики. Можно все-таки предположить, что она с самого начала демонстрировала принципиальное намерение вмешиваться в дела культуры и искала правильную формулу для конструирования новой культуры на основе большевистской идеологии. Вместе с тем партия действовала прагматически: в 1920-е гг. она стремилась не только опереться на тех, кто был готов с ней сотрудничать, но и привлечь на свою сторону «все мало-мальски здоровые культурные силы»[372].

После революции первыми сотрудниками нового режима стали авангардисты, и они довольно быстро заняли ключевые места, например в Отделе изобразительных искусств Наркомпроса. Одной из организаций, работающих при отделе ИЗО Наркомпроса, был Институт художественной культуры, или ИНХУК (1920–1924). Его деятельность проходила первоначально под влиянием «левых» течений в изобразительном искусстве. Важную роль в институте играл В.В. Кандинский, который развивал его в связи с такими творческими, учебными и научно-исследовательскими организациями, как ВХУТЕМАС и ЛЕФ. Но уже с конца 1920 г. отношения Кандинского с «левыми» художниками стали ухудшаться: более радикальные художники начали считать его программу «субъективной» (сравнивая ее с собственными формальными понятиями «объективного» метода)[373]. В начале 1921 г. Кандинский со своими сторонниками выразил желание уйти из ИНХУКа и основать новую научно-исследовательскую организацию при ИЗО Наркомпроса. Луначарский поначалу не собирался поддерживать две параллельные организации, но в конце концов согласился, и новая академия, РАХН (с 1925 г. – ГАХН), была основана в том же году[374].

Создание Государственной академии можно считать поворотным моментом в политике Наркомпроса: ГАХН стала своего рода убежищем для представителей академической традиции истории искусства, которые после Октябрьской революцииостались без институциональной поддержки[375]. Стремление власти найти дополнительную опору для большевистской политики в «здоровых культурных силах» оказалось, таким образом, особенно заметным именно в ГАХН, где соединились «все творческие силы в области искусства» и старшие специалисты работали вместе с молодыми научными силами[376].

Создателей Академии художественных наук и разные ее отделения объединяло «противостояние теориям левого авангарда, представлявшим новое “пролетарское искусство” как радикальный разрыв с прежней культурой и стремившимся утвердить идею этого разрыва в качестве определяющего принципа советской культурной политики»[377]. Ученые ГАХН появились на сцене культурной политики как хранители научной традиции и, по словам Ленина и Луначарского, преемственности культуры. В дискуссиях о культурной политике именно идея «научности» оказывалась своего рода альтернативой «левому» и «пролеткультовскому» проектам. Гахновская серьезность вызывала особенный интерес большевиков, которые поддерживали представление, что руководить культурой должны «компетентные люди, связанные с правительственным аппаратом»[378]. Действительно, ГАХН должна была стать экспертно-консультативным органом и высшим государственным учреждением, руководящим художественной жизнью страны[379].

«Благодаря заветам Ленина мы достаточно прочно усвоили себе ту истину, что новая культура может строиться только на фундаменте всестороннего усвоения старых культур», – пишет Луначарский в первом номере гахновского «Бюллетеня» в 1925 г.[380] «Но как одно сочетается с другим? Каким образом новый класс создает свою культуру?» Луначарский критикует авангардистские эксперименты ЛЕФа, которые, по его мнению, «давали или бессодержательность, или искусственное, на заказ, изложение в случайных для данного содержания формах, так сказать, агитационно-лозунгового материала». «Новые формы, – утверждает он, – могут только органически создаться в результате нового содержания. ‹…› Теперь, когда на первый план начинают выступать настоящие чувства, мысли и воля масс и отдельных представителей их, становится ясно, что доминирующей чертой искусства ближайшего времени будет реализм»[381].

Г.Г. Шпет в своих «Эстетических фрагментах» (1922–1923) также описывает правильную, по его представлению, форму послереволюционной культуры как «новый реализм». Философские и идеологические основания данной художественной теории Шпета еще недостаточно изучены, и вопрос о возможном параллелизме идеи «нового реализма», например, с развивающейся тогда идеологией социалистического реализма остается проблемой для будущих исследований. Заметим попутно, что в седьмой книжке журнала «Печать и революция», посвященной 10-летию Октябрьской революции, президент ГАХН П.С. Коган отмечает, что к Академии примыкает, среди других художественных организаций, Ассоциация художников революционной России (АХРР)[382]. В 1922 г. в своей первой декларации эта Ассоциация предложила термин «героический реализм», который должен был изображать «революционный быт»[383]. Эстетика группировки имела глубокие корни в русском реализме XIX в., идеалы которого они пытались реставрировать в ярком контрасте с художниками левых течений, но, как отмечает Ханс Гюнтер, художникам АХРР нужен был реализм не описательного, натуралистического склада, но реализм «высшего», идеального типа. «Фактически мы имеем дело не с реализмом, а с мифологией, облеченной в реалистическую одежду»[384]. Действительно, работы, экспонированные на первой выставке ахрровцов, были «очень далеки от новой действительности»[385].

Для Шпета вопрос о реализме является непростой философской проблемой, и его теория должна рассматриваться как часть его более обширного интеллектуального проекта. Опираясь на феноменологическую теорию Гуссерля, Шпет считает искусство выражением или воплощением «эйдетического» или «формально-идеального» в конкретных формах культуры[386]. Таким образом, Шпет тоже имеет в виду эстетику некоторой более «реальной» реальности. Это не то, что «кажется», а то, что есть по сути; искусство должно являться выражением самого «бытия», как он предлагает в «Эстетических фрагментах»[387].

Влияние теории Шпета на работу Академии как целого можно считать значительным. Под руководством Шпета Философское отделение ГАХН занималось разработкой именно общих методологических принципов научных исследований, и эти философские принципы получали свое практическое воплощение в конкретных работах искусствоведов, литературоведов, психологов и т. д.[388] В исследовательской литературе основные цели и идеалы гахновской методологии изображались по-разному. Например, М.С. Гусельцева полагает, что в центре внимания теоретиков ГАХН стояла проблема «смысла и сути культуры», которая возникла в связи с тем идеологическим кризисом, который существовал в среде интеллигенции[389]. В свою очередь, М.К. Поливанов, внук Шпета по материнской линии, отмечает, что ГАХН была «учреждением абсолютно чужим всему советскому образу жизни» и существовала «как некий полный анахронизм»[390]. Согласно Н.С. Плотникову, в десятилетней истории ГАХН можно «наблюдать, в каком направлении начала развиваться интеллектуальная культура Серебряного века, освободившаяся от утопии “религиозного Ренессанса” и направившая свои усилия на создание институциональных форм гуманитарной науки»[391].

Лозунг ГАХН «новая наука об искусстве», по Плотникову, был противопоставлен идеям конструктивистов, теоретиков производственного искусства, ЛЕФа и формализма: вместо приемов «инженерного» конструирования форм гахновцы имели «аналитический взгляд на возникновение художественной формы и постижение ее культурного смысла»[392]. Самое возникновение художественных форм разных видов искусства рассматривалось как часть общего культурного процесса, и теоретики Академии стремились к определению его принципиальных правил. Мы согласны с Плотниковым в том, что то понятие научности, на котором исследователи ГАХН основывали свою эстетическую теорию, развивалось в связи с двумя обстоятельствами. Во-первых, междисциплинарность гахновского проекта требовала создания совсем нового типа гуманитарного знания, способного установить взаимосвязь философии, исторических наук о культуре и естественных и социальных наук о человеке[393]. Цель Академии – «всестороннее исследование искусств» – направила ее искусствоведческую методологию в сторону общей гуманитарной науки как науки о духе, или Geisteswissenschaft. Во-вторых, понимание эстетики гахновцев во многом базировалось на немецкой традиции эстетики и искусствознания: наследии Гегеля и современной с Академией немецкой дискуссии о новой науке об искусстве, «общем искусствознании», или allgemeine Kunstwissenschaft.

Серьезность и «германофильство» гахновских исследований

В своих гахновских текстах, где обсуждаются вопросы эстетики и новой науки об искусстве, – в первую очередь «Проблемы современной эстетики» (1923) и «К вопросу о постановке научной работы в области искусствоведения» (1926)[394] – Шпет ссылается почти исключительно на немецких авторов. Среди своих коллег он был далеко не единственным, кто интересовался немецкой наукой: формалисты даже упрекали ученых ГАХН в «германофильстве». Например, в письме Б.М. Эйхенбаума к В.Б. Шкловскому (22 марта 1927), где он реагирует на сборники ГАХН «Художественная форма» и «Ars Poetica» (1927), мы читаем:

Это – поход эпигонов на нас, но как пошло, как бессильно, как нагло! Какое чванство и какая импотенция! На наши работы не ссылаются, хотя таскают у нас и термины, и все – ссылаются на немцев («эрудиция»!) и в крайнем случае на Жирмунского (доктор!). Особенно возмутительна Шор – ох, уж эти ученые бабы! В Германии, видишь ли, все давно открыто еще при Гёте, а мы думаем, что делаем открытия. Этакая московская наглость![395]

В своем дневнике от того же числа, говоря о тех же сборниках, Эйхенбаум продолжает: «Ссылки почти исключительно на немецкую науку – московские теоретики признают только Шпета (за немецкую фамилию?) и немцев. О нас говорят с презрением, с иронией – как о детях»[396].

Сильная ориентация теоретиков ГАХН на развитие эстетики и искусствознания в Германии действительно рассматривалась уже современниками как отличительный признак гахновской науки. Хотя причины интереса крылись все-таки не столько в «германофильстве» ученых, сколько в том, что сама проблема новой науки об искусстве и ее легитимации формировалась в контексте немецкого академического сообщества в начале XX в., и такие ученые, как Густав Шпет, Александр Габричевский, Алексей Сидоров и Дмитрий Недович, рассматривали немецкое искусствознание в качестве матрицы формирования искусствоведения в целом. Прежде всего они интересовались тем, как развивать эту научную сферу и в молодом советском обществе[397].

Традиция эстетики как отрасли науки почти отсутствовала в России еще в начале 1920-х гг. Например, в 1914-м рецензент новых переводов по теории искусства вынужден был констатировать: «‹…› русский читатель весьма подозрительно относится ко всяким эстетикам»[398]. Плотников предполагает, что одним из факторов, вызывающих подозрение к эстетике, была слабая традиция гегелевской философии в России. Особенность философской дискуссии о Гегеле в России, согласно ему, состояла в том, что философия Гегеля «была подчинена интересам публицистики и принималась только как средство легитимации определенного идеологического направления»[399]. Таким образом, хотя идеи Гегеля (благодаря В.Г. Белинскому) стали основанием целого направления русской литературной критики, которое на многие десятилетия определило дискурс об искусстве в стране, разработка самих философских вопросов эстетики и теории искусства Гегеля оказалась оттеснена на периферию интеллектуальных интересов[400]. Например, в ходе подготовки «Словаря художественной терминологии» ученые ГАХН столкнулись не только с тем обстоятельством, что история эстетических понятий в России не изучена, но и с тем, что на русском языке отсутствует бо́льшая часть классических текстов по философии искусства и связанная с ней терминология не разработана[401].

Открывая вопросы эстетики в контексте русской культуры в то особенное время, когда радикальная трансформация традиционного понимания художественного произведения фактически привела к разрушению классической иерархии жанров и границ, исследователи ГАХН имели возможность развивать своеобразную искусствоведческую теорию. Они живо интересовались немецкой классической эстетикой и более современной формальной теорией искусства К. Фидлера вместе с частично развивающими эту теорию концепциями «общего искусствознания» М. Дессуара, Э. Утица и Р. Гамана[402]. Вопрос состоял все-таки не только в чистой рецепции немецких авторов. В таком же критическом духе Шпет обсуждает (в гахновском «Бюллетене» № 4–5, 1926), например, и современную отечественную историю искусства, и немецкое искусствознание (в Германии в то время обсуждалась необходимость систематического изучения – наряду с историческими художественными дисциплинами – искусства, эстетики и общего искусствознания[403]). Согласно Шпету, проблема как в Германии, так и в России состояла в том, что искусствознание еще не нашло своих собственных метода и терминологии и искало их в других систематических науках об истории материальной и духовной культуры: социологии, психологии, философии[404].

Подчеркивая серьезность своей исследовательской деятельности, ученые ГАХН часто относились с иронией, например, к экспериментам русских футуристов, обсуждая их в контексте изучения душевнобольных (см. тезисы П. Карпова «Принципы футуристического творчества»)[405]. Интересно все-таки отметить, согласившись с Николеттой Мислер, что подход ГАХН к русскому футуризму был, по крайней мере отчасти, мотивирован неким снобизмом: футуризм вообще, как художественное направление можно было бы считать приемлемым среди ученых ГАХН – но только в его итальянском варианте[406]. Отношение гахновцев к научным открытиям и техническим изобретениям авангардистов было тоже критическим. Мислер описывает, как в 1923 г. художника Владимира Барабанова-Россине пригласили продемонстрировать «хромотрон», новый вариант его оптофонического пианино, в аудитории Государственной академии. Его встретили с сомнением, а аппарат – по мнению историков, критиков и ученых, «дилетантский» – отвергли. В числе критиков были психолог Павел Карпов, специалист по рентгенологии Николай Успенский (который не видел слияния цвета и звука в разрабатываемом эксперименте) и музыковед Леонид Сабанеев (сославшийся на недостаток точного оборудования). В конце концов было сделано заключение: аппарат Баранова-Россине, с помощью которого он демонстрировал динамическую живопись в тесной связи с музыкой, лишен какой-либо научной ценности[407].

Отношение ГАХН к русскому формализму было также во многом связано с разными взглядами на научность. Как хорошо известно, институциональная история Академии через Шпета частично пересекается с историей Московского лингвистического кружка, в деятельности которого он принимал активное участие в начале 1920-х гг. Собравшиеся тогда вокруг Шпета молодые феноменологи (А. Буслаев, Б. Горнунг, Н. Жинкин, М. Кенингсберг) противопоставили себя эмпирикам-позитивистам, доминировавшим в кружке при Якобсоне (С. Боброву, О. Брику, Б. Томашевскому и Б. Ярхо). Они отвергали чисто натуралистический метод эмпирической индукции и стремились построить поэтику на базе семасиологии (семантики) – вместо фонетики или фонологии. В конце концов методологические и даже идеологические противоречия привели к распаду МЛК в 1924 г., но противостояние двух «фракций» продолжилось на коридорах ГАХН, куда переместились многие бывшие члены кружка. Там главным оппонентом Шпета (и его «феноменологического круга») стал Борис Ярхо, который заведовал Комиссией художественного перевода, Кабинетом теоретической поэтики и Подсекцией всеобщей литературы[408].

Таким образом, антиформалистические взгляды Шпета и его круга были направлены прежде всего против теорий членов ОПОЯЗа, и в центре полемики между двумя этими группировками находилось понятие «внутренней формы слова» – как его использовал Шпет. Одним из примеров этой полемики можно считать сборник Философского отделения ГАХН «Художественная форма» (1927), который, согласно Райнеру Грюбелю, явился «преднамеренным вызовом», брошенным его авторами и редактором «в адрес представителей русской формальной школы»[409]. В предисловии к сборнику А.Г. Цирес сформулировал его главную проблему:

В противоположность так называемым формалистам типа «Опояза» художественная форма понимается здесь как «внутренняя форма», тогда как формалисты обычно ограничивают свои изыскания областью форм внешних. Вопрос ставится шире и вскрывается на фоне взаимоотношения разных форм между собой, наприм., форм логических, синтаксических, мелодических, форм собственно поэтических, реторических и т. д.[410]

Сам сборник, представляющий собой итог работы Комиссии по изучению художественной формы (существовавшей с 1923 г.), состоит из статей, в которых обсуждаются разные, связанные со шпетовской теорией темы, такие как «Проблема эстетических форм» (Н.И. Жинкин), «Выражение и изображение в поэзии» (М.А. Петровский) или «Структура поэтического символа» (Андрей Губер). Но именно вопрос о внешних и внутренних формах поэтического слова становился центральным в дискуссиях между формалистами и кругом ГАХН в то время. К примеру, Григорий Винокур в своей хвалебной рецензии на «Эстетические фрагменты», опубликованной в альманахе «Чет и нечет» в 1925 г., указывает на важную роль термина Шпета в исследовании поэтики:

Самый же анализ структуры слова, увлекательно излагаемый автором в второй части «Фрагментов», – позволяет поэтике увидеть ее собственный и специфический предмет. Здесь существенно возрождение понятия внутренней формы, – образа, символа, – но не в традиционном для русской науки потебнианском его понимании, – а в понимании его как внутреннего членения словесной структуры, слагающегося в переплетении синтаксических форм слова с его логическими формами, и в этом качестве являющегося основанием нашего эстетического переживания поэзии[411].

В то же время теория Шпета казалась многим формалистам просто неприменимой. М.С. Григорьев пишет в своей рецензии на книгу «Внутренняя форма слова», также опубликованной в 1927 г.:

Формалистам книга Г. Шпета не понравится: они будут говорить (и говорят уже), что определение внутренней формы у Г. Шпета столь широко, что через него все проваливается, и от языка как такового, в его специфических свойствах, ничего не остается[412].

Мы не представляем, как могут использовать это понятие в своей работе ‹…› лингвисты и литературоведы[413]

Возмущенный судьбой формальной теории Эйхенбаум, вспоминая десятилетнюю историю литературной науки, ссылается на гахновские публикации 1927 г.:

История передала эти вопросы (как это всегда бывает) эпигонам, которые с отличным усердием (и часто на отличной бумаге), но без темперамента занимаются изобретением номенклатуры и показыванием своей эрудиции[414].

Вопрос об органической «структуре» слова

Одним из ранних высказываний о внутренних и внешних формах слова между формалистами и Шпетом можно считать доклад Шпета в МЛК «Эстетические моменты в структуре слова» 14 марта 1920 г. Сам текст не сохранился, но в запротоколированных прениях выражен один из основных тезисов Шпета в сравнении с научными принципами «лингвистов». Здесь философ отвечает на вопрос Д.Н. Ушакова о том, нужно ли вообще оперировать понятием «структура» и не достаточно ли говорить просто об «эстетических моментах слова»:

Г.Г. Шпет указывает, что структура означает строение в глубь, в вертикальном разрезе. Лингвисты направляют же обычно свое внимание на какой-либо из слоев этой структуры в горизонтальном разрезе, в пространственно-растянутом виде[415].

Здесь бросается в глаза не только то, что Шпет говорит о новой методологии в изучении поэтического слова, не совпадающей с формальной методой, но и что все его представление о самих онтологических качествах данного предмета является иным. Шпет понимает внешнюю форму слова как самый крайний «слой» словесной структуры. Он объясняет свой смысл в «Эстетических фрагментах»:

Под структурою слова разумеется не морфологическое, синтаксическое или стилистическое построение, вообще не «плоскостное» его расположение, а, напротив, органическое, вглубь: от чувственно воспринимаемого до формально-идеального (эйдетического) предмета, по всем ступеням располагающихся между этими двумя терминами отношений[416].

В представление Шпета об органической структуре слова включена идея об артикуляции смысла – а смысл, или идея, является для него некоторым идеальным предметом, который именно (как будто бы появляясь из глубины органической структуры) выражается в чувственных формах слова. Тогда внутренняя форма слова (или, во множественном числе, – внутренние поэтические, логические и т. д. формы) – это то структурное отношение, которое существует между эйдетическим предметом и внешней формой слова. Поэтому центральным для эстетической теории Шпета является вопрос о связанности идей с ее выражением, или идейным содержанием эстетического выражения, который он формулирует в контексте феноменологии Гуссерля. Понятие внутренней формы слова, заимствованное Шпетом у Вильгельма фон Гумбольдта, можно считать центральным также в его более масштабном философском проекте, изучающем язык вместе с другими формами культуры как исторические и социальные знаки, семиотические «вещи». Они являются для Шпета особенными «проявлениями» духа данной культуры, воплощениями идей.

Несмотря на фундаментальную разнородность теорий Шпета и формалистов, шпетовский термин «структура» вызывал их интерес. Само это понятие, как применяемое в области гуманитарных наук, было, по существу, нововведением Шпета в русский язык. В контексте немецкой науки и философии «о духе» термин «структура» был первоначально введен Вильгельмом Дильтеем, и в первые десятилетия XX в. он служил в философских кругах Германии чем-то вроде «фирменного знака» школы Дильтея[417]. Вероятно, усвоение Шпетом данного термина было связано с его занятиями логикой исторических наук и подготовкой книги «История как проблема логики» (1916). В ходе этих исследований он также знакомится с феноменологией Гуссерля – воспринимая ее в горизонте анализа культурно-исторических явлений. Употребление Шпетом понятия «структура» (например, в разговоре о структуре слова) является, таким образом, тесно связанным с его проектом феноменологической герменевтики исторических наук и культуры.

Формалисты имели иные мотивы для употребления данного понятия. В первую очередь они восприняли позитивно то новое понимание научности, с его пафосом «преодоления психологизма с помощью феноменологии», которое встретили у Шпета и, через него, у Гуссерля[418]. Но мы вполне согласны с Плотниковым, что это восприятие, вместе с самим усвоением формалистами шпетовского термина, можно считать следствием недоразумения: антипсихологизм был только одним из требований «научности» для Шпета. В целом его философия представляла собой совсем другое направление гуманитарно-научного исследования, нежели эмпирическая методология формалистов[419]. Но, несмотря на все это, в мемуарах В.В. Виноградова мы читаем:

В это время в Москве началось увлечение эстетическими работами профессора Густава Густавовича Шпета, и когда приезжали москвичи в Ленинград, то там они знакомились с этими положениями, но у нас наши молодые сотрудники – тогда все мы были более или менее еще молоды – отнеслись к этому очень отрицательно ‹…›; и «Эстетические фрагменты» Шпета, и позднее «Внутренняя форма слова» не могли удовлетворить нас тогда, во всяком случае в полной мере; но вот одна идея незаметно и без ссылок на сочинения Густава Густавовича все-таки обнаружилась и в наших работах. Это вот какая идея. Шпет вообще различал понятия системы и структуры. Помню один разговор с ним личный, он говорил о том, что такое вообще система. Это что-то данное в одной плоскости. Система – это рядоположение элементов, находящихся в каких-то соотношениях, а структура представляет собой внутреннее объединение в целое разных оболочек, которые, облекая одна другую, дают возможность проникнуть в глубь, в сущность, и вместе с тем составляют внутреннее единство. Понятие структуры казалось более подходящим при изучении композиции художественного произведения, потому что только таким образом и можно открыть какую-то внутреннюю сущность целого[420].

«Слово есть архетип культуры, культура – культ разумения, слова – воплощение разума», – пишет Шпет в «Эстетических фрагментах»[421]. Он понимает культуру как разумную, осмысленно оформленную действительность, которая является именно той реальностью, где мы живем друг с другом: выражаем свои мысли и понимаем их. Поэтому сам термин «слово» употребляется им иногда более в метафорическом, нежели буквальном смысле. Можно сказать, что поиск взаимопонимания в дискуссии о свойствах поэтического слова между гахновским кругом Шпета и формалистами был обречен с самого начала; они не только не согласились по вопросу о требованиях к научности исследования, но и по-иному понимали само «слово».

«Монеты всевозможных оттенков, всевозможных размеров, государств»: из визуального комментария к «Козлиной песни» К. Вагинова[422]

Олег Лекманов, Мария Шарунова

Время срезает меня, как монету.

О. Мандельштам

Хотя роман Константина Вагинова «Козлиная песнь» (1928) уже несколько раз сопоставлялся исследователями с повестью Осипа Мандельштама «Египетская марка» (1928), недостаточное, как нам кажется, внимание до сих пор уделялось чрезвычайно сходным принципам отбора обоими авторами событий и реалий для запечатления в своих произведениях. И у Вагинова, и у Мандельштама-прозаика исторически важное, существенное намеренно вытесняется на периферию, а в центр выдвигается пустяковое, неважное, всеми забытое или стремительно забываемое. Более того, важное и в «Египетской марке», и в «Козлиной песни» легко искажается и/или путается, а пустяковое скрупулезно и точно фиксируется, как бы консервируется для потомков.

Оставляя сейчас в стороне «Египетскую марку», о которой мы с этой точки зрения писали довольно много[423], обратим внимание на то, что «Козлиная песнь» весьма густо насыщена всевозможными мелкими, точными и «лишними» сведениями. Уж если заходит речь о такой пустячной реалии, как часы «на бывшей городской думе, а теперь на третьеразрядном кинематографе» Петрограда (17)[424], то читатель может быть уверен: этот «третьеразрядный кинематограф» действительно существовал. И в самом деле, в здании петроградской Городской думы, упраздненной в сентябре 1918 г., согласно справочнику «Весь Петроград на 1923 год», некоторое время располагался кинотеатр «Корсо»[425].

Если в «Козлиной песни» появляется петроградский «книжник», чей товар развешан «на решетке сада при Мариинской больнице» (26), по-настоящему любопытный читатель романа может не просто узнать из других источников, что такой книжник на таком месте действительно торговал, но и выяснить, как этого книжника звали и какая у него была фамилия: «У решетки Мариинской больницы ‹…› на Литейном торговал почтенный букинист Николай Яковлевич Пантелеев. У Николая Яковлевича была своя большая клиентура солидных покупателей (они любовно называли его Пантелеичем)»[426].

Отчасти сходным образом, буквально для каждого факта такого, например, фрагмента «Козлиной песни»:

Казалось неизвестному поэту, что он – его дед, огромный, представительный, сидит в ложе; на барьере лежит шелковая афиша, обшитая мелкими кружевами; на сцене – Людовик XIII что-то говорит Ришелье. Театр деревянный, а вокруг театра деревянные домики и снега, снега… «Енисейск, – подумал неизвестный поэт. – Я – мой дед, городской голова Енисейска» (28), –

отыскивается документальное подтверждение: дед Вагинова по матери, золотопромышленник, Алексей Софронович Баландин (1823–1896) (см. илл. 1) дважды (в 1858 и 1876 гг.) избирался городским головой Енисейска. Деревянное здание театра было построено в Енисейске в 1855 г.; в 1868 г. оно сгорело при пожаре. Кардинал Ришелье и Людовик XIII являются действующими лицами пьесы английского драматурга Бульвер-Литтона «Ришелье, или Заговор», представлявшейся в енисейском театре.

Илл. 1. Алексей Софронович Баландин, дед Константина Вагинова

И так далее и тому подобное.

В следующей ниже заметке мы бы хотели сопроводить иллюстрированным комментарием «нумизматический» фрагмент из второй главы романа «Козлиная песнь». Основная функция этого фрагмента (как и некоторых других) заключается в расширении географического и культурного, в первую очередь европейского, фона для событий «Козлиной песни», разворачивающихся в Петрограде.

Напомним текст этого фрагмента:

После завтрака будущий неизвестный поэт пошел с гувернером в банкирскую контору Копылова. Копылов издавал журнал «Старая монета». У него в конторе стояли небольшие дубовые шкафики с выдвижными полочками, обитыми синим бархатом, на бархате лежали стратеры Александра Македонского, тетрадрахмы Птоломеев, золотые, серебряные динарии римских императоров, монеты Босфора Киммерийского, монеты с изображениями: Клеопатры, Зенобии, Иисуса, мифологических зверей, героев, храмов, треножников, трирем, пальм; монеты всевозможных оттенков, всевозможных размеров, государств – некогда сиявших, народов – некогда потрясавших мир или завоеваниями, или искусствами, или героическими личностями, или коммерческими талантами, а теперь не существующих. Гувернер сидел на кожаном диване и читал газету, мальчик рассматривал монеты. На улице темнело. Над прилавком горела лампочка под зеленым колпаком. Здесь будущий неизвестный поэт приучался к непостоянству всего существующего, к идее смерти, к перенесению себя в иные страны и народности. Вот, взнесенная шеей голова Гелиоса, с полуоткрытым, как бы поющим ртом, заставляющая забыть все. Она наверно будет сопутствовать неизвестному поэту в его ночных блужданиях. Вот храм Дианы Эфесской и голова Весты, вот несущаяся Сиракузская колесница, а вот монеты варваров, жалкие подражания, на которых мифологические фигуры становятся орнаментами, вот и средневековье прямолинейное, фанатическое, где вдруг, от какой-нибудь детали, пахнёт, сквозь иную жизнь, солнцем. И все новые и новые появляются ящички. (19–20)

В.И. Эрль и Т.Л. Никольская в примечаниях к этому фрагменту ограничиваются следующей информацией: «Вагинов действительно увлекался в юности нумизматикой и обладал значительной коллекцией старинных монет, которую, голодая, в начале 20-х годов постепенно продал» (547). Попробуем дополнить и расцветить эти сведения.

Начнем с того, что у будущего автора «Козлиной песни» в детстве действительно был гувернер, о котором, явно со слов самого Вагинова, рассказывает в воспоминаниях о поэте Николай Чуковский: «Маленький Костя, мальчик хилый, не умеющий ни бегать, ни играть, жил на попечении денщика, накрашенной горничной Маши и гувернера ‹…› Гувернер научил маленького Вагинова французскому языку»[427].

Банкирская контора Бориса Федоровича Копылова (1873–1913) (см. илл. 2) располагалась в Северной столице по адресу: Невский проспект, дом 94 (здание сохранилось).

Издававшийся Копыловым журнал «Старая монета» выходил в С.-Петербурге с 1910 по 1912 г. 9 раз в год (каждый месяц, за исключением летних месяцев)[428].

Монеты Александра Македонского правильно назывались не «стратеры», а «статеры» – речь в данном случае, скорее всего, должна идти не об ошибке нумизмата Вагинова[429], а о постоянно повторяющейся опечатке в изданиях его романа, которая при последующих переизданиях должна быть исправлена. На этих статерах с одной стороны была выбита голова Александра Македонского с рогами бога Аммона, повернутая вправо, а с другой – богиня Афина Никефорос, сидящая на троне (см. илл. 3). В вытянутой правой руке она держит статуэтку Ники, а левой рукой опирается на щит, украшенный головой горгоны Медузы, под троном лежит трезубец. Монеты чеканились с 88 по 86 г. до н. э. Они были золотыми, весили 8,26 г, диаметр – 19 мм. Из воспоминаний жены Вагинова, Александры Ивановны, известно, что в коллекции автора «Козлиной песни» действительно имелась монета с изображением Александра Македонского: «Когда он был еще мальчиком, у него была коллекция старинных монет, очень старых ‹…› Мне особенно нравилась там монета с изображением Александра Македонского. Какая красивая была монета!»[430]

Илл. 2. Борис Федорович Копылов

Тетрадрахма Птолемеев – это древнегреческая серебряная монета достоинством в 4 драхмы (см. илл. 4) Также она находилась в денежном обороте Древнего Рима и Иудеи, равнялась 3 римским денариям. Вес ее был от 15,5 до 17 г. Тетрадрахмы начали чеканить в Афинах около 510 г. до н. э.

Денарий (или динарий) – это римская монета (см. илл. 5 и 6). Со времен Цезаря основной римской монетой являлся золотой денарий. Он весил первоначально 8,19 г, равнялся 25 обычным денариям и конвертировался за пределами Римской империи как общепризнанная денежная единица. При Нероне, который старался сократить вывоз золота за границу, вес золотого денария был уменьшен до 7,28 г, при Диоклетиане – до 4,68 г. Позднее вес его был установлен в 5,46 г. В 269 г. до н. э. началась чеканка серебряных денариев весом 4,5 г.

Сведения о Босфоре Киммерийском обнаруживаются в словаре Брокгауза и Ефрона: «‹…› так у греков назывался пролив, соединявший море Меотийское (Азовское, palus Maeotis) с Понтом, т. е. Черным морем; ныне пролив Керченский ‹…› Возле пролива, а именно на европейской стороне его, милетцы основали город Пантикапею, вокруг которого, в эпоху персидских войн, образовалось независимое, наполовину греческое, наполовину варварское (савроматское) государство, сначала под властью греческой или эллинизированной династии Архэанактидов, потом Спартока и его наследников». Здесь же сообщается о том, что «сравнительно полный список» правителей царства Киммерийского Босфора «известен нам благодаря большому количеству дошедших до нас надписей и монет» (см. илл. 7)[431].

Илл. 3. Статер Александра Македонского

Илл. 4. Тетрадрахма Птолемеев

Илл. 5. Золотой денарий

Илл. 6. Серебряный денарий

Золотые египетские монеты с изображением жены Птолемея V, египетской царицы Клеопатры I (см. илл. 8) чеканились в этом государстве в годы правления Птолемея, т. е. с 205 по 180 г. до н. э.

Зенобия Септимия (240 – после 274) была второй женой царя Пальмиры Одената II, который, в 258 г. признал себя вассалом Римской империи. После его убийства в 267 г. Зенобия приняла бразды правления от имени их малолетнего сына Вабаллата. В эту эпоху и были отчеканены монеты в честь ее (см. илл. 9).

Первые из найденных монет с изображением Иисуса Христа (см. илл. 10) на лицевой стороне начали чеканиться в Византии при императоре Юстиниане II, во время первого и второго его правлений (685–695, 705–711). Это были погрудные изображения, сопровождавшиеся надписью на латинском языке: «Иисус Христос царь царей». Изображение императора, стоящего в полный рост с длинным крестом в правой руке, переместилось на оборотную сторону и сопровождалось надписью: «Государь Юстиниан, слуга Христа».

Монеты с изображением мифологических зверей чеканились во многих древних государствах. Известны, в частности, древнегреческие монеты с Пегасом (см. илл. 11), Минотавром, сфинксами и другими фантастическими существами.

Илл. 7. Монеты царства Босфора Киммерийского

Илл. 8. Монета с изображением Клеопатры I

Илл. 9. Монета с изображением Зенобии

Илл. 10. Солид императора Юстиниана II, второе правление

Среди монет с изображениями героев в той же древней Греции особенной популярностью пользовались монеты с Гераклом (см. илл. 12). Обычно изображались либо его голова, либо сцены его борьбы со львом, змеями, с быком.

Изображения храмов тоже часто чеканились на монетах. В частности, о том, как выглядел знаменитый храм Дианы (Артемиды) Эфесской, упоминаемый Вагиновым в комментируемом фрагменте далее, мы знаем только по монетным изображениям (см. илл. 13) и описаниям античных авторов.

Треножник в Древней Греции являлся предметом жреческого обихода и атрибутом бога Аполлона. В этом своем качестве он изображался на монетах, часто с обеих сторон (см. илл. 14).

Трирема – самый распространенный в Античности вид военного судна, названного так из-за того, что в качестве основной движущей силы использовались три ряда весел с каждой стороны, по одному веслу на одного гребца. Триремы широко использовались античными цивилизациями Средиземноморья, особенно финикийцами, греками и римлянами. Соответственно, изображения трирем часто можно встретить на монетах этих народов (см. илл. 15).

Пальмы иногда чеканились на иудейских монетах (см. илл. 16).

Наиболее близкое к экфрасису Вагинова изображение бога солнца Гелиоса находим на одной из монет царства Босфора Киммерийского (см. илл. 17). Отметим, что это описание кажется нам едва ли не самым важным в комментируемом фрагменте, который не случайно завершается упоминанием о солнце.

Богиня священного очага, курии и дома Веста чеканилась на древнеримских монетах (см. илл. 18).

Несущаяся колесница действительно чеканилась на декадрахме из Сиракуз (см. илл. 19).

А монеты варваров чеканились в IV–VII вв. н. э. и представляли собой сильно ухудшенные, грубые копии римских прототипов (см. илл. 20).

«С десяти лет пристрастился он к нумизматике – коллекционированию старинных монет. Нумизматика привела его к археологии, к изучению древней и средневековой истории. История привела его к поэзии». Такой путь интеллектуального развития Вагинова вычертил в своих мемуарах о нем Николай Чуковский[432]. В откомментированном нами фрагменте «Козлиной песни» этот переход – от нумизматики – через историю – к поэзии – происходит прямо на глазах читателя.

Илл. 11. Пегас и Афина на древнегреческой монете

Илл. 12. Древнегреческая монета (390–340 гг. до н. э.) с изображением подвига Геракла

Илл. 13. Монета города Эфес – храм Артемиды

Илл. 14. Древнегреческая монета с треножником

Илл. 15. Римский денарий с триремой (108–107 гг. до н. э.)

Илл. 16. Бронзовая монета (2 г) с пальмовым деревом и виноградной гроздью

Илл. 17. Гелиос на монете царства Босфора Киммерийского

Илл. 18. Древнеримский аурей с изображением Весты эпохи Адриана

Илл. 19. Декадрахма из Сиракуз (400–395 гг. до н. э.)

Илл. 20. Монеты варваров

Советское кино в Финляндии 1920–1930-х гг

Лаури Пииспа

Импорт российского и советского кино в Финляндию заметно отразил меняющиеся политические отношения между двумя странами. С одной стороны, золотым веком можно назвать вторую половину 1910-х гг., когда в Великом княжестве Финляндском активно демонстрировалось российское кино, а с другой, особенное значение имеют послевоенные десятилетия, 1940–1980-е гг., когда в Финляндии можно было увидеть больше советского кино, чем в любом другом уголке Западной Европы. Наиболее проблематичным можно назвать период после распада СССР, когда в коммерческом прокате Финляндии находилось в общей сложности всего около десятка российских кинокартин.

В настоящей статье будет рассмотрен другой, тоже довольно сложный с точки зрения контактов с российской культурой и кинематографом период в истории культуры Финляндии, а именно 1920-е и 1930-е гг.[433] Советский авангард оставил неизгладимый след в европейском искусстве, и советским кино того времени восхищались во всем мире. Финляндская общественность об этом не особенно много знала, поскольку в той политической обстановке распространение советской культуры было практически невозможным. И достижения советского кино 1920-х и 1930-х гг. в Финляндии увидели лишь после 1944 г. – уже в качестве мировой классики. Однако и в тот период совсем без советского кино не обошлось.

В Финляндии существуют исключительные возможности для изучения кинорепертуара, поскольку с 1911 по 2011 г. в стране действовала предварительная цензура, и в архиве сохранились документы по всем кинолентам, попавшим в страну для публичного распространения. Так, мы видим, что Государственный комитет киноцензуры с 1927 по 1939 г. проверил 70 полнометражных советских фильмов (см. Приложение). Это немного – если сравнивать со всем финским репертуаром того времени, который составляли американские, немецкие и французские фильмы, а также кино стран Северной Европы. За наиболее активный с точки зрения импорта советского кино 1929 г. финская киноцензура проверила 27 кинолент из Союза. Тогда как, по подсчетам историка кино Яакко Сеппяля, за этот же год в общей сложности было проверено 766 наименований[434]. И все-таки число советских фильмов можно считать на удивление большим, учитывая официальную политику государства и общую атмосферу финляндской культурной жизни. После обретения Финляндией независимости в 1917 г. прочные культурные связи между Россией и Великим княжеством Финляндским прервались почти полностью. В 1920–1930-е гг. отношения между странами были полны недоверия и вражды, переросших в войны 1939–1940 и 1941–1944 гг. Но и в это разрываемое политическими противоречиями время находились люди и силы, желающие донести до Финляндии советское кино. Его импорт сопровождали политические страсти и чиновничьи затруднения, но, с другой стороны, и искренний интерес.

Киноторговля и кинополитика

До провозглашения независимости в 1917 г. Финляндия была частью Российской империи, однако финский кинопрокат жил независимой жизнью. Фильмы достигали автономного княжества своими путями, и отнюдь не посредством московских прокатчиков. Российское кинопроизводство получило распространение в Финляндии лишь в 1915-м. Летом того года компания «Ханжонков и К°» заметно распространилась по рынку Финляндии. Прорывом российского кино стал фильм «Пламя неба» (1915) режиссера Евгения Бауэра, с Верой Холодной в главной роли. Это был один из крупнейших боевиков в Финляндии того времени[435]. Начиная с этого времени и до провозглашения независимости российское кино стало заметной частью финского кинорепертуара. Импорт все-таки прервался событиями декабря 1917-го и на период Гражданской войны 1918 г. На рубеже 1910–1920-х гг. в кинотеатры время от времени попадали российские фильмы, премьеры которых в связи с Гражданской войной не были как следует организованы. Последним дореволюционным российским фильмом, показанным в Финляндии, был другой фильм с Верой Холодной в главной роли – «Женщина, которая изобрела любовь» (1918); в декабре 1922 г. его в течение двух недель крутили в кинотеатрах Хельсинки[436]. Что касается любимых российских актеров, то о них осталось лишь печальное воспоминание. В 1921 г. в колонке общественного опроса журнала «Filmiaitta» («Киноамбар») спрашивалось: «Может ли кто-нибудь сказать, жива ли еще неразлучная тройка Холодная, Максимов и Полонский, или они пропали при том большом российском кораблекрушении?»[437] Никто не смог ответить.

Финляндия 1918–1939 гг., так называемая «первая республика», была раздираема глубокими противоречиями. В 1920–1930-х гг. идеологический мир Финляндии отличали жгучая русофобия и страх перед коммунизмом – наследие периода русификации рубежа веков и Гражданской войны 1918 г. Возвышающийся по ту сторону восточной границы социалистический Советский Союз в «белой Финляндии», победившей в Гражданской войне, воспринимали исключительно как угрозу. И хоть опасность восточного соседа постоянно преувеличивали, практикуемая Советским Союзом слежка, революционная деятельность управляемой из Москвы Коммунистической партии Финляндии и порожденные ею забастовки общую ситуацию явно не улучшали. Финляндия осталась демократической республикой, однако довольно большое влияние на политику оказывал национально-патриотический радикализм, идейную основу которого, как и в других европейских фашистских организациях, составляло преувеличение угрозы большевизма.

Что стало с «красной Финляндией»? Проигравшая в Гражданской войне сторона раскололась на два лагеря, двояким оказалось и отношение к Советскому Союзу. Значительная часть рабочего движения сгруппировалась вокруг Социал-демократической партии Финляндии; по крайней мере на уровне общественных высказываний она заняла антисоветскую позицию и проводила умеренную реформаторскую политику. Напротив, для радикального, стремящегося к революции коммунизма Советский Союз был примером. Крайне левое меньшинство было все же распущено, и его возможности открытой политической деятельности сильно сократились. Государственная охранная служба препятствовала организации Коммунистической партии Финляндии уже в конце 1920-х гг., а в 1930-м деятельность коммунистических организаций была запрещена законом.

До этой Финляндии через левую прессу донеслись первые сведения о победном шествии в Берлине 1926 г. фильма Сергея Эйзенштейна «Броненосец “Потемкин”» (1925)[438]. С поразительного успеха в Германии началось завоевание мира советским кино. Однако финская культурная жизнь на тот момент была весьма замкнутой. Внимание молодой республики сосредоточилось на поисках национальной идентификации, и международные культурные течения никого особенно не заинтересовали. Более активно в те времена международными течениями занимался поэт и критик Олави Пааволайнен, один из наиболее ярких культурных деятелей. Члены возглавляемой им группы «Tulenkantajat» («Факельщики») провозгласили лозунг «Открыть окна в Европу» и были единственными в финноязычной среде, кто интересовался европейским модернизмом. Интересовала Пааволайнена и советская культура. В 1928 г. он опубликовал статью о русских революционных поэтах, в которой впервые представил финской публике поэзию Владимира Маяковского, Сергея Есенина и Александра Блока. О советском кино Пааволайнен также написал в числе первых, хотя только единожды – в 1927 г., увидев в Париже историческую картину Юрия Тарича «Крылья холопа» (1926). Пааволайнен предлагал взять ее в финский прокат: по его мнению, цензура, сократив сцены насилия, вполне могла бы сделать ее пригодной для показа[439].

При столь незначительном интересе и общей враждебности финнов неудивительно, что первой предложила свои фильмы именно российская сторона. Они достигли Финляндии в конце 1927 – начале 1928 г. Процессом с самого начала руководило Торговое представительство СССР, специальное учреждение при посольстве Советского Союза, направленное на развитие экспорта. Практика оставалась неизменной до конца 1930-х гг.: торговое представительство поставляло советские фильмы в страну, а их прокатом занимались меняющиеся партнеры – финские коммерческие кинопредприятия. В момент написания настоящей работы архива Торгового представительства СССР не было в нашем распоряжении, поэтому мы смогли осветить торговлю только с финской стороны.

Нам кажется очевидным, что импорт советских фильмов в Финляндию был тесно связан с Германией. Успех «Броненосца “Потемкин”» пробудил в Германии коммерческий интерес к советскому кино. В конце 1920-х гг. наряду с политически мотивированным кинопрокатом возникали предприятия, которые стали заниматься советским кино на коммерческой основе, наподобие действовавшей в 1927–1929-х гг. советско-германской кинофирмы «Derussa» (Deutsch-Russische Film-Allianz)[440]. По крайней мере в самом начале финский импорт казался в некотором роде ответвлением немецкой дистрибуции. Возможно, иногда это были уже использованные и доставленные из Германии копии.

Кроме хроникальных «Похорон Владимира Ильича Ленина» (1924), показанных в Финляндии в 1925 г., первый советский фильм из архива Государственного комитета киноцензуры относится к 1927 г. Это как раз те самые рекламируемые Пааволайненом «Крылья холопа». Оптимизм Пааволайнена не оправдался: судя по записям, сделанным в контрольных документах, финская цензура запретила фильм по причине обнаруженных в нем сцен насилия и пьянства. Госкомитет киноцензуры (Valtion filmitarkastamo) и в дальнейшем играл заметную роль в финской судьбе советского кино. Хотя до 1946 г. киноцензура в Финляндии была формально добровольной, на практике Комитет уже тогда являлся государственным органом предварительной цензуры, который нельзя было обойти.

Государственные инструкции по киноцензуре 1921 г. весьма неопределенны. Следовало запрещать фильмы, которые считались

‹…› опасными с общественной или нравственной точки зрения; оскорбительными с религиозной или государственной точки зрения; могущими оказать разрушительное влияние на хорошие манеры или хороший вкус или смешать правовые понятия[441].

Ни «опасных для общества», ни «оскорбительных для государства» фильмов в то время еще не попадалось. Литературоведа И.В. Лехтонена (1883–1948), тогда – главу Комитета киноцензуры, спросили в журнале «Filmiaitta» за 1927 г.: были ли какие-то фильмы запрещены или сокращены по политическим причинам? Лехтонен ответил, что купировались некоторые американские военные фильмы, но «таких фильмов, которые были бы, вероятнее всего, запрещены, наподобие русских кинолент, служивших средством большевистской пропаганды, вроде “Броненосца ‘Потемкина’”, здесь даже еще и не предлагали»[442].

Другим органом, который во многом повлиял на судьбу советского кино в Финляндии, была государственная охранная служба EK (Etsivä keskuspoliisi, Разыскная центральная полиция). Основанная в 1919 г., EK являлась политической полицией «белой» Финляндии. Ею руководил бывший активист Эско Риекки (1891–1973), который основной своей задачей считал предотвращение распространения коммунизма. Коммунистическая пропаганда весьма волновала охранную службу. Уже в 1926 г. EK получила от политической полиции Германии два предупреждения относительно советских пропагандистских фильмов. Оба этих письма впоследствии были доставлены в Комитет киноцензуры[443]. И начиная с 1928 г. EK стала вносить в специальную папку под названием «Киноагитация» любую информацию об использовании фильмов в качестве средства пропаганды. Бо́льшая часть попавших в папку сведений имела отношение к фильмам советским.

Политическое напряжение с самого начала влияло на распространение в Финляндии советского кино. В 1928-м до Финляндии добрался фильм Всеволода Пудовкина «Конец Санкт-Петербурга» (1927), а в следующем году – его же «Потомок Чингисхана» (1928). Комитет киноцензуры запретил оба фильма. Как обычно, принятые решения в документах никак не обосновывались, но в обоих случаях представляется очевидным, что цензура классифицировала их как «большевистскую пропаганду». Фильмы Пудовкина стали первыми со времени обретения Финляндией независимости, получившими политически мотивированный отказ. Подобных случаев было немного. Привозимое в страну кино выбирали осторожно. Если «Броненосец “Потемкин”», как видно из процитированного выше интервью, считался заведомо запрещенным, то самое политизированное советское кино, очевидно, не стоило и привозить. Подобной линии придерживались вплоть до конца 1930-х гг., и знаменитый революционный киноавангард в Финляндию практически не попал. Вместо работ Эйзенштейна, Довженко или Вертова привозили фильмы Якова Протазанова, Юрия Тарича, Федора Оцепа и Александра Ивановского – эстетически более традиционные и политически сдержанные.

Но, несмотря на это, сложности с цензурой стали возникать уже с самого начала. Определение «опасное для общества» трактовалось весьма широко. Это хорошо освещает публичная дискуссия 1934 г., когда цензурой были запрещены фильмы «Поручик Киже» (1934) и «Иудушка Головлев» (1933), хотя в них не было прямого социалистического содержания. Газета левой партии «Suomen Sosialidemokraatti» осведомилась у главного цензора И.В. Лехтонена о причинах запрета, и тот объяснил, что «в обоих фильмах можно было заметить их (русских) собственную позицию»[444]. По всей вероятности, Лехтонен имел в виду критику российского общества при царском режиме. Правда, в Финляндии к жизни при царской России относились тоже без особого тепла, и едва ли в этих фильмах можно было увидеть что-либо оскорбительное для финского сознания. Кроме того, Лехтонен – заслуженный специалист по истории литературы XIX в. – не понял, что фильм «Иудушка Головлев» основан на классике и снят по мотивам романа Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (1875–1880).

Причину, по которой охранная служба и Комитет киноцензуры придерживались столь жесткой линии, можно назвать синдромом Гражданской войны. Оба государственных учреждения опасались, что Советский Союз и управляемая из Москвы Коммунистическая партия Финляндии подтолкнут финских рабочих к революции и повторятся ужасы 1918 г. Власть – победившая сторона – считала Гражданскую войну «освободительной войной» Финляндии против России. Как полагали ее представители, «красные» силы войны, будучи введенными в заблуждение, перешли на сторону противника и оказались государственными изменниками. Финский рабочий класс, с точки зрения белых, проявил себя неблагонадежным и легко внушаемым. Но все-таки кажется весьма маловероятным, что посредством киноторговли совершались попытки прямой политической агитации. В Финляндии нет информации об использовании советского кино в деятельности коммунистического движения до 1940 г. Фильмы привозили для коммерческого проката, за их импорт отвечало торговое представительство, первостепенной задачей которого было способствовать торговле между Финляндией и Советским Союзом. Вероятно, на взгляд Торгового представительства, кино не сильно отличалось от любого другого советского товара, поставляемого в Финляндию – вроде зерна, табака или пиломатериалов, – и не могло служить политической агитации. Хотя совсем без политической подоплеки, конечно, не обошлось. Советскому Союзу после террора и голода 1920-х гг. необходимо было улучшать свой образ в глазах зарубежных стран. Высокохудожественные произведения представляли советскую власть как просвещенную и гуманную, и в этом, несомненно, виделась возможность побороть антироссийские настроения и улучшить отношение финнов к СССР.

Хотя на конец 1920-х гг. приходятся первые политические запреты цензуры, 1927–1929 гг. были относительно спокойными. Некоторые советские фильмы (кроме фильмов Пудовкина) попадали под запрет не по политическим причинам, как произошло, например, с «Крыльями холопа». Проблема фильма Ф. Оцепа «Земля в плену» (1929), по-видимому, заключалась в неприкрытом изображении проституции. «Солистку его величества» (1927) Михаила Вернера, вероятно, отправили на полку за излишнюю эротику и финальную сцену самоубийства. Но, несмотря на эти неудачи, в 1927–1929 гг. советское кино достигло Финляндии, и многие кинокартины попали на экран. Успех у них тоже был: если обычно фильмы уходили из проката уже через неделю, то фильм «Бабы рязанские» (1927) О. Преображенской и И. Правова крутили в кинотеатрах Хельсинки в течение пяти недель, а «Живой труп» (1929) Ф. Оцепа – в течение шести.

Хелла Вуолийоки

Над распространением советского кино с самого начала висели темные тучи, но настоящие политические страсти разыгрались лишь в 1929-м. В это время был запущен наиболее масштабный за весь межвоенный период коммерческий проект, связанный с советским кинематографом, и за этим начинанием стояла интереснейшая личность. Родившуюся в Эстонии Хеллу Вуолийоки (1886–1954) в Финляндии помнят как видного культурного деятеля, директора Государственной радиокомпании «Yleisradio» и, прежде всего, как драматурга, чей эпический цикл из пяти частей «Niskavuori» входил в основной репертуар финского театра. В начале 1930-х гг. ничем таким Вуолийоки еще не занималась, но уже получила известность как космополит и общественный деятель. Одна из немногих в Финляндии Вуолийоки поддерживала прочные политические и экономические отношения с Советским Союзом. В международную сеть ее знакомств входили, в ряду прочих, Мария Андреева и Александра Коллонтай[445]. Кинематографическая компания занимала совсем небольшое место среди проектов Вуолийоки начала 1930-х гг., ориентированных на ту сторону восточной границы. А самым значительным ее проектом было лесоторговое коммерческое предприятие, которое поставляло древесину из Карелии на финские лесопильни и оттуда далее по другим странам. Из-за своей «левизны» и связей с Советским Союзом Вуолийоки находилась под надзором охранной службы EK. Ее подозревали в шпионаже и революционных интригах, но в то же время предполагали, что она водит на нос и своих советских компаньонов[446].

Первые советские фильмы в Финляндии попали в кинотеатры посредством разных финских кинокомпаний. Теперь же деятельность сосредоточилась в одной компании и в то же время многократно расширилась. Предложение о кинопроекте, вероятно, поступило от торгового представительства Советского Союза, с которым в это самое время Вуолийоки вела переговоры о торговой сделке на лес. Архивы ее предприятий не сохранились, но историю проектов можно реконструировать по торговому регистру и при помощи архивов Комитета киноцензуры и EK. Типичным для финской кинематографической деятельности того времени образом в проекте Вуолийоки соединялись импорт, прокат и показ кино. Рядом с предприятием по импорту и прокату АО «Biograafinomistajien filmivuokraamo» в центре Хельсинки возник шикарный кинотеатр для премьерных показов «Atlantis», а также сеть театров поменьше в рабочих районах города. Прокат в провинциях планировалось осуществлять с помощью местных рабочих организаций, для чего было создано предприятие АО «Työväen elokuvakeskus».

Первые фильмы попали в цензуру в сентябре 1929 г. В течение осени компания Вуолийоки отправила на проверку 20 лент. Особенно много труда положили на поставку в кинотеатры «Потомка Чингисхана». Проблемным в фильме Пудовкина показалось изображение английских колониальных войск. Прокатчик старался спасти фильм самостоятельно, сократив его для новой проверки. Из финальных сцен были вырезаны кадры, в которых шторм сбивает с ног английских солдат и которые, по словам сотрудника Вуолийоки, «можно было бы расценить как “оскорбительные по отношению к дружественной стране”»[447]. Комитет киноцензуры не сдался, и фильм все-таки попал под запрет.

В остальных случаях подход Комитета киноцензуры оставался суровым: в течение осени 8 фильмов отправились на полку. Можно предположить, что по тем же политическим причинам запретили и «Белый орел» (1928) Протазанова, и «Два дня» (1927) Георгия Стабового. С другими фильмами причины, похоже, были иными. «Третья мещанская» (1929) Абрама Роома со своей фривольной сексуальной тематикой показалась бы финской цензуре совершенно невозможной, в какой бы стране фильм ни был снят. «Процесс о трех миллионах» (1926) Протазанова, по всей вероятности, угодил на полку из-за сюжета, в котором поощрялось воровство. В фильме «Катька – бумажный ранет» (1926) Фридриха Эрмлера, по мнению цензуры, было слишком много насилия. Цензор Юрьё Лоймаранта, взвесив все обстоятельства, вписал в контрольные документы: «Чрезвычайно жесткий, но дающий верную картину о большевиках. Несмотря на это – не одобрен»[448].

Невзирая на эти сложности, в декабре кинотеатр премьерных показов «Atlantis» был готов и имел хороший репертуар. Для торжественного открытия выбрали экранизацию повести Пушкина «Капитанская дочка» режиссера Юрия Тарича. Левые журналы и киножурналы приветствовали открытие репортажами и рецензиями[449]. Но в первую же неделю на проект опустились новые тени. Вуолийоки не являлась официально ни акционером, ни членом правления своего предприятия, а использовала людей из своего ближайшего окружения в качестве подставных. Помимо прочих это были дочь, Ваппу Вуолийоки, а также Пентти Куоппамяки, студент юридического факультета, который, к своему несчастью, был влюблен в дочь Вуолийоки и потому поднялся до поста генерального директора кинематографического предприятия[450]. Игра в прятки, по всей вероятности, нужна была для того, чтобы не подвергать компанию опасности. И охранная служба EK в течение всей осени ничего не знала об этом проекте. Торжественное открытие кинотеатра омрачилось неожиданным событием: известный дирижер хора и композитор Хейкки Клеметти написал донос в EK. Он узнал, что во главе «Atlantis» стоит Хелла Вуолийоки и что «Капитанская дочка» – большевистская картина. Кроме того, Клеметти слышал, как генеральный директор Куоппамяки «на каком-то мероприятии неосторожно упомянул, что “это только лишь одна сторона большой пропаганды”, после чего проф. Клеметти пришел к выводу, что кинотеатр финансово поддерживается большевиками и подобным образом коварно практикуется большевистская пропаганда»[451].

Подчеркивания в рапорте сделал глава EK Эско Риекки, отнесшийся к заявлению вполне серьезно. Он сделал дополнительные заявки и двумя днями позже добавил в документ: «Молодой Куоппамяки с самого лета импортировал сюда совфильмы и выступал за них перед цензурой. Была ли в “Капитанской дочке” пропаганда? Разговаривал об этом с Лехтоненом»[452]. На следующий день агент EK посетил кинотеатр «Atlantis» для просмотра фильма «Капитанская дочка» и отрапортовал: «Фильм был против царской власти и в защиту бунта»[453]. Пометка «Разговаривал об этом с Лехтоненом» указывает на то, что между руководителями EK и Госкомитета киноцензуры шел прямой диалог. Агенты EK нашли в торговом регистре документы компании, по которым легко вышли на Хеллу Вуолийоки. Эти документы доставили в Комитет[454].

Присутствие «большевизма» в экранизации Юрием Таричем повести Пушкина было несколько преувеличено. EK пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти в репертуаре кинотеатра «Atlantis» пропаганду. В феврале 1930 г. агент EK купил билет на другую экранизацию Пушкина – «Коллежский регистратор» (по повести «Станционный смотритель»), чтобы точно выяснить, содержит он коммунистическую пропаганду или нет. «Оригинала не знаю», – признался агент в начале своего рапорта и продолжил:

С коммунистически-политической точки зрения фильм был нейтральным. Но коммунист-подстрекатель все-таки мог бы по этому поводу в качестве коммунистических заключений продемонстрировать, насколько плохо при капитализме обращаются с бедными и женщинами, и заявить при этом, что коммунизм способен исправить все недочеты[455].

Этого было достаточно, чтобы представить проект Вуолийоки опасным. Нет доказательств того, что EK напрямую могла повлиять на политику Комитета киноцензуры. Но факт остается фактом: весной 1930 г. позиция цензуры стала намного более строгой. И к тому моменту бо́льшая часть художественных фильмов уже угодила на полку (см. Приложение). Проект Вуолийоки сопровождали также финансовые затруднения. Компания АО «Työväen elokuvakeskus», управляющая сетью кинотеатров, весной потерпела финансовый крах. До EK дошли сведения, что зарплаты не выплачены и что Вуолийоки ездила в Москву договариваться о получении оттуда 5 млн марок[456]. Если миллионы из Москвы и правда должны были прийти, то они все равно не могли бы спасти проект. Последние прошения о цензуре компания Хеллы Вуолийоки оставила в начале мая 1930 г., когда деятельность предприятия уже фактически прекратилась. Все отправляемые Вуолийоки на проверку фильмы запрещались уже автоматически. Последним к цензору попал «Броненосец “Потемкин”», который повсюду уже давно считался «лучшей мировой кинокартиной». Финский чиновник нацарапал слово «Запретить» на полях заявления в тот самый день, когда оно было оставлено[457].

О банкротстве предприятий Вуолийоки было объявлено летом, и с финансовой путаницей еще долго разбирались. Директора сети кинотеатров подозревали в растрате, и EK полагала, что часть денег попадала в карман самой Вуолийоки[458]. Хотя на основании сохранившихся источников подтвердить это невозможно. В любом случае, окончательному развалу предприятия равно способствовали как финансовые неурядицы, так и действия цензуры. Из всех финнов, распространявших советское кино, Вуолийоки была единственным социалистом, и только ее проект ориентировался на рабочее население. Охранная служба EK и Комитет киноцензуры, несомненно, полагали, что смогли разоблачить серьезный тайный заговор большевиков. Для самой Вуолийоки проект с советским кино, по-видимому, был лишь торговой сделкой в числе других.

Начало 1930-х гг.

Момент для осуществления проекта Вуолийоки оказался на редкость неудачным: как раз в это время в Финляндии поднял голову националистический радикализм. Открытие кинотеатра «Atlantis» совпало с организационными собраниями националистического и антикоммунистического «Lapuan liike» («Лапуанского движения»). Весна и лето 1930 г. ознаменовались подъемом националистического народного движения экстремистского толка; дошло до насилия над политическими противниками и похищений. Звездным часом финского фашизма стал организованный в июле «крестьянский марш». Повторяя итальянские события 1922 г., 12 000 сторонников лапуанского движения промаршировали по Хельсинки, требуя запрета коммунизма. Финляндия стояла на пороге захвата власти фашистами. Республика сохранилась, но это означало, что уступки лапуанскому движению неизбежны. Осенью 1930 г. деятельность коммунистических организаций была запрещена законом.

Обстановка для знакомства с достижениями советского искусства сложилась, мягко говоря, не самая благоприятная. И хотя органы цензуры не привели фирму Вуолийоки непосредственно к банкротству, было ясно, что у импорта советского кино здесь нет будущего. После 1930-го Торговое представительство долго не могло найти нового финского прокатчика. Кроме внутренней политики Финляндии, это объяснялось также переломом, который произошел в советском кинематографе. В 1932 г. Торговое представительство поместило в газете объявление о поиске прокатчика для новых фильмов[459]. В список входили, например, «Встречный» (1932) режиссеров Фридриха Эрмлера и Сергея Юткевича, «Иван» (1932) Александра Довженко и «Дезертир» (1933) Пудовкина. Эти фильмы отражали переход советского кино к социалистическому реализму. Вряд ли приходится удивляться, что в антикоммунистической атмосфере, где насилие по политическим причинам не считалось чем-то необычным, финские кинокомпании сторонились произведений с подобным содержанием.

Те редкие фильмы, которые поступили в Комитет по киноцензуре в начале 1930-х гг., были запрещены. Кажется очевидным, что на это повлиял глава EK Эско Риекки. В 1930-х гг. он официально состоял в Комиссии по жалобам Комитета киноцензуры. О его закулисном влиянии говорит возникший в 1932 г. спор вокруг картины «Путевка в жизнь» (1931). Копия первого звукового советского фильма дошла до Финляндии в начале 1932 г. Сотрудники Торгового представительства СССР посетили офис самой крупной финской кинематографической компании «Suomi-Filmi» с предложением предоставить фильм для проката, но сделка не состоялась. Хотя прокатчика нашли, фильм не прошел цензуру. После этого посольство Советского Союза в Хельсинки хотело представить фильм на специальном показе по приглашениям для дипломатического корпуса и прессы. Фильм о перевоспитании беспризорников свидетельствовал о гуманизме советской власти, и, скорее всего, чиновники из посольства преследовали определенные пропагандистские цели. От Министерства иностранных дел разрешение было получено, но Эско Риекки возмутило намерение показать запрещенную цензурой кинокартину. По его инициативе начальник хельсинкской полиции настоял, чтобы студенческое объединение Хельсинкского университета, являвшееся владельцем помещения, где размещался кинотеатр, запретило показ[460]. Вокруг ситуации разразился спор. Левая пресса свалила вину на студенческое объединение, но закулисные действия Риекки не были преданы гласности[461].

Таким образом, с 1931 по 1935 г. в коммерческий прокат вышли лишь три полнометражных советских фильма. В 1934 г. Комитет киноцензуры в виде исключения разрешил показать экранизацию пьесы Островского «Гроза» (1933) Владимира Петрова (она имела в Финляндии особенно большой успех), документальный фильм «Герой Арктики» (1934) и музыкальную комедию Григория Александрова «Веселые ребята» (1934).

Хотя количество увиденных финнами фильмов было минимальным, с советским кино они знакомились благодаря прессе. Интерес к нему возникал с разных сторон. Левое меньшинство интересовалось советским кино по политическим причинам. В среде поднявшейся в 1930-х гг. интеллигенции левого толка художественные достижения советского кино объясняли его классовой принадлежностью и общественной ролью в революции. Например, журналист и театральный режиссер Хелмер Адлер в статье 1933 г. «Кризис кино, и как русские его разрешили» писал о не показанных в Финляндии фильмах «Мертвый дом» (1932), «Тихий дон» (1930) и «Окраина» (1933). В них, по мнению Адлера, соединились реализм и психологическая глубина с общественной тенденцией, благодаря чему удалось избежать как «однообразной душевной игры, так и отвратительной пропаганды»[462].

Помимо левого движения, советским кино интересовалась и кинематографическая пресса. Так, фамилия Эйзенштейна, чьи фильмы невозможно было увидеть в Финляндии, была известна финским синефилам уже с конца 1920-х гг. Благодаря тому что советские работы по теории кино начали появляться на европейских языках, Эйзенштейн и Пудовкин стали известными авторитетами в сфере киноэстетики и в Финляндии. А советский «монтаж» стал частью финского кинематографического сознания уже с начала 1930-х гг.[463] По сугубо профессиональным причинам советское кинопроизводство представляло интерес для финской кинематографической промышленности. Об этом свидетельствует поездка в Советский Союз режиссера и исполнительного директора крупнейшей финской киностудии «Suomi-Filmi» Ристо Орко. Этот убежденный правый консерватор был единственным финским гостем на организованном в 1935 г. в Москве кинематографическом конгрессе, который считается предшественником московских кинофестивалей. Орко посмотрел 18 советских кинокартин, входящих в программу, и вместе с другими иностранными гостями познакомился с советской кинематографической промышленностью. По возвращении он рассказал прессе об увиденном. Представленные на конгрессе фильмы, сказал Орко, были искусно выполненными «и даже мастерскими»; при этом он подчеркнул: хотя содержание фильмов «ставит определенные ограничения на их экспорт в другие страны»[464], некоторые из них можно пустить в прокат и в Финляндии. В результате компания «Suomi-Filmi» импортировала фильмы «Новый Гулливер» (1935), «Частная жизнь Петра Виноградова» (1934) и «Горячие денечки» (1935). Госкомитет киноцензуры запретил их все.

Финско-шведские модернисты и киноклуб «Projektio»

Наряду с левым меньшинством и кинематографическими кругами советским кино в числе первых заинтересовались малочисленные кружки модернистов. В 1920-х и 1930-х гг. культурной жизнью Финляндии завладело националистическое и консервативное течение, которое избегало любого модернистского влияния, не говоря уже о советском. С финноязычной стороны модернизм в конце 1920-х гг. представляла лишь упомянутая ранее группа «Tulenkantajat». Ее деятельность не оказала впоследствии особенного воздействия. Шведоязычная интеллигенция Финляндии была в целом более международной. Финско-шведская литература первого ряда (такие авторы, как Эдит Сёдергран, Гуннар Бьёрлинг, Хагар Ульссон и Эльмер Диктониус) испытала влияние модернизма намного раньше, чем литература финноязычная. В шведоязычных культурных кругах и к советской культуре относились более благосклонно, нежели в финноязычных. Как недавно показала Тинтти Клапури, финско-шведские переводчики даже в масштабе стран Северной Европы смогли оказаться на передовой – благодаря своим переводам русской модернистской литературы[465].

Финско-шведские модернисты способствовали также известности советского кино. Первым уже в 1929 г. выступил поэт и критик Генри Парланд (1908–1930), чье творчество в последние годы стало предметом международного интереса[466]. Умерший в возрасте 22 лет Парланд был космополитом. Он родился в Выборге в многоязычной образованной семье. Последний год своей жизни провел в Литве у дяди, философа Василия Сеземана, и, видимо, через него, в числе первых финнов познакомился с художественной теорией русской формалистской школы. Эссеистика Парланда в условиях Финляндии была новаторской, и позже его провозгласили в стране пионером семиотики.

В Литве Парланд открыл для себя советское кино, что побудило его к написанию в 1929 г. единственной в своем роде в Финляндии серии кинематографических эссе. Непосредственно советскому кино посвящены два из них. Парланд разделяет европейское модернистское представление о кино немого периода, указывая на его собственную, отличную от любого другого искусства эстетическую сущность. Парланд пророчил крах «психологическому фильму», видел кино «визуально-динамическим» искусством и ставил изображение выше сценария и игры актеров. Вместе со многими другими современниками он защищал кино как немое искусство и выступал против кино звукового, которое к тому моменту уже сделало первые шаги. Кинематографические эссе Парланда многим обязаны русскому формализму. Например, у Шкловского он позаимствовал мысль, согласно которой кино не выигрывает, а проигрывает в художественном отношении, если основывается на высококачественном произведении[467].

Немое советское кино Парланд считал вершиной кинематографического искусства. Он сравнил индивидуалистические, основанные на притягательной силе звездных актеров американские фильмы (из которых ценил лишь комедии) с советскими. В последних он ценил, помимо прочего, эстетику человеческих лиц, символическое использование деталей, съемки на природе вместо павильона и минимальное количество текста. Парланд упомянул также о значении монтажа в советском кино, не употребив, правда, сам этот термин[468]. Первым в Финляндии он подчеркнул значение советского кино для выявления собственно кинематографических средств выражения. При этом Парланд не был защитником его политического содержания: «Я вовсе не хочу этим сказать, что миру требуется советско-русское евангелие. Но ему, возможно, нужно научиться понимать еще не открытые изобразительные возможности кино, которыми, по большому счету, так все еще и не смогли воспользоваться»[469].

В свое время статьи Парланда не нашли отклика. Схожим образом советское кино воспринималось и в работавшем в 1935–1936 гг. киноклубе «Projektio» («Проекция»), вклад в деятельность которого финско-щведской интеллигенции был решающим. Первый в Финляндии киноклуб основали в Хельсинки архитектор Алвар Аалто, художественный критик Нильс-Густав Хал и меценат Майре Гюлликсен. Эта тройка в 1930-х имела особенное значение в художественной жизни Финляндии. Одновременно с киноклубом они основали Свободную художественную школу и (ныне всемирно известное) мебельное предприятие «Артек», сыгравшие важную роль для продвижения в Финляндии современных международных течений в искусстве и художественной промышленности. Деятельность клуба носила международный, модернистский характер. Контекст и прообраз «Projektio» можно найти в европейском движении киноклубов межвоенного периода, целью которого было стремление возвысить положение кино как формы искусства. Как и другие европейские киноклубы того времени, «Projektio» стремился разнообразить репертуар, представляя авангардистское кино и другие значительные произведения кинематографического искусства, которые невозможно было увидеть в коммерческом прокате. Они могли обходить Комитет киноцензуры, представляя фильмы на закрытых показах для членов клуба – для них одобрения чиновников не требовалось. «Projektio» имел большой успех прежде всего в среде культурного населения, у студентов Художественной академии и представителей иностранного дипломатического корпуса[470].

Движение киноклубов сыграло важную роль в международной истории успеха советского кино. Советские фильмы с самого начала деятельности «Projektio» являлись частью ее репертуара. Клуб существовал всего полтора года, и за это время в нем можно было посмотреть шесть советских кинокартин. Среди них «Чапаев» (1934) братьев Васильевых, документальный кинофильм Виктора Турина «Турксиб» (1929), а также «Thunder over Mexico» («Буря над Мексикой», 1934) – один из американских фильмов, который был создан по материалам, снятым во время поездки съемочной группы Эйзенштейна в Мексику[471].

Благодаря деятельности киноклуба в освоении советского кино был сделан шаг вперед. Наиболее значительными – после статей Генри Парланда – явились работы активистов клуба Нюрки Тапиоваара и Ханса Куттера. В отличие от группы создателей «Projektio» кинокритик и будущий режиссер Нюрки Тапиоваара (1911–1940) открыто принадлежал к фракции левой интеллигенции, которая возникла во второй половине 1930-х гг. В клубе он выступал с докладами, в том числе об Эйзенштейне и Пудовкине, а несколько своих эссе второй половины 1930-х посвятил обстоятельному анализу советского кинематографа[472]. Его успех Тапиоваара объяснял по-марксистски – условиями кинопроизводства и особым положением кино в Советском Союзе, отличным от капиталистического Запада. Для Тапиоваара, как и для процитированного выше Хелмера Адлера, секрет успеха советского кино заключался в политическом устройстве: «Неверно было бы считать, что художественно более значимые кинопродукты создавались в Советском Союзе вне какой-либо зависимости от их политической тенденции, но именно из-за нее, благодаря ей и ею вдохновленные. Именно участие режиссеров в борьбе за создание нового общества дает кровь их фильмам и заряжает их кадры электричеством»[473].

Считается, что Тапиоваара создал самые солидные тексты о советском кино из всех написанных в Финляндии. Хотя при этом очевидно: о произведениях тех же Эйзенштейна, Пудовкина, Вертова или Довженко он писал, опираясь на прочитанное им в иностранной литературе и кинематографической прессе. Его представления о советском кино по большей части наивны, что было свойственно левым интеллектуалам того времени, однако Тапиоваара удачно использовал в своем творчестве воспринятые в клубе «Projektio» идеи. Режиссером он стал в конце 1930-х гг. – а затем и легендой; к его творчеству в связи с финским кинематографом возвращаются по сей день. Тапиоваара погиб в Зимней войне в 1940 г., успев снять пять кинокартин. В них он широко воспроизводит импульсы модернистского кино, а также идеи, почерпнутые им при освоении наследия советского кино. В его первой работе, кинокартине «Juha» («Юха», 1937) по роману Юхани Ахо, и в мелодраме «Miehen tie» («Путь мужчины», 1940), основанной на романе Ф.Э. Силланпяя, киноведы совершенно обоснованно видят влияние образного языка Довженко. В историческом фильме «Varastettu kuolema» («Украденная смерть», 1938), в свою очередь, соединяются идеи советского историко-революционного кино с изображением этапов обретения Финляндией независимости[474].

Секретарь «Projektio», издатель Ханс Куттер (1904–1984) в 1936 г. стал кинокритиком ведущей шведоязычной газеты «Hufvudstadsbladet». Его опубликованное на двух языках, финском и шведском, обширное эссе «Elokuvan kehitys / Filmen och dess problem»[475] («Развитие кино / Кино и его проблема») явилось редким, по меркам Финляндии, погружением в историю кино и проблемы современности. Куттер прошелся по этапам технического развития кинематографа, бичуя гегемонию экономики и, прежде всего, американской киноиндустрии, которые, как он считал, тормозят художественное развитие кино. Совершенно особое значение Куттер придавал советской кинематографии. По его мнению, европейское кино в 1920-х гг. смогло оторваться от эстетики театра и развить почти идеальную кинематографическую технику, но при этом его «содержание оскудело», так как «оно полностью ушло за границы насущных вопросов современности»[476]. Значение советского кино в том и состоит, что оно дает «политическое содержание той форме искусства, которое изначально было лишь развлечением для среднего класса»[477]. Куттер указал также на роль советских режиссеров как первооткрывателей секретов монтажа. С конца 1930-х гг. он выступал и в журнале «Elokuva-aitta» – в качестве специалиста по теории кинематографического искусства, показал хорошее знание теории советского кинематографа[478].

Как ранее для Генри Парланда, политическое содержание работ советских классиков представляло для Куттера проблему (более серьезную, чем для левых авторов), и в своем эссе он так и не смог ее полностью разрешить. С одной стороны, Куттер утверждал, что советские режиссеры более увлечены техникой фильма, нежели пропагандой, и «поэтому сцены [в фильмах], кажущиеся сугубо агитаторскими, выглядят почти как случайно добавленные»[479]. Таким образом, художественное достижение фильмов, по его мнению, возникло за пределами пропаганды. С другой стороны, он признавал, что «интеллектуальный взрывной элемент фильмов» является результатом их «косвенной пропаганды»: «‹…› такие кинокартины, как “Октябрь”, “Конец Санкт-Петербурга” и “Броненосец ‘Потемкин’”, повествуют о жизни при царском режиме с такой колкой сатирой и изображают неизбежность революции с таким захватывающим пафосом, что они обязательно завоюют зрителя. По крайней мере на тот промежуток времени, пока длится сеанс»[480].

Балансирование Куттера говорит о внутренне противоречивом восхищении буржуазных либералов. Несмотря на то что «Projektio» имел репутацию левого клуба, другие ведущие его члены тоже испытывали противоречивые чувства. После просмотра показанного в кружке фильма Юлия Райзмана «Каторга» (1927) Нильс-Густав Хал рассуждал в письме: «Каким чудом настолько изолированные (в нашем понимании) люди смогли создать столь свежие, великолепные и вдохновляющие произведения искусства»[481].

Деятельность «Projektio» составила легендарную главу в истории финской кинокультуры. Доля советских фильмов в воспоминаниях, возможно, преувеличена – все-таки в программе клуба они составляли довольно малую часть. Так или иначе, демонстрация советских кинолент, как и участие в деятельности кружка известных левых радикалов, привела к тому, что «Projektio» попал под надзор охранной службы. В EK пришли к выводу, что клуб наряду со своей просветительской деятельностью служил также «и культурно-радикальным целям»[482]. История «Projektio» завершилась через полтора года по причине внезапно поднявшихся таможенных сборов, которые и разрушили экономику клуба. Участникам было ясно, что настоящим виновником надо считать EK, но прямых доказательств этому нет.

Густаф Молин

История «Projektio» оказалась недолгой, и тем не менее это был один из симптомов смягчения политических противоречий. В конце десятилетия во всех сферах общества искали национального единства. Социал-демократическая партия в 1937 г. прошла в правительство, работодатели на рынках труда и управляемое левой партией профсоюзное движение искали компромиссов. Хватка националистического радикализма в финской политике ослабла, а либеральная интеллигенция получила больше прав на свободу слова в культурной жизни. Демократизация общества и поиски национального согласия были связаны с внешней политикой. Угроза приближающейся мировой войны витала в воздухе, и Советский Союз вел себя все более агрессивно по отношению к западным соседям. Места для разногласий времен Гражданской войны не оставалось. В конце 1930-х гг. были созданы условия для того, чтобы Финляндия, расколовшаяся на две части в 1918 г., зимой 1939/40 г. объединилась для защиты своей независимости.

Невзирая на угрозу со стороны СССР, советское кино также почувствовало смягчение общей обстановки. Сказались – наряду с процессами в политике – и изменения в Госкомитете киноцензуры. В 1935 г. И.В. Лехтонен стал профессором кафедры литературоведения Хельсинкского университета и ушел из правления Комитета, где за время его деятельности была запрещена примерно половина отправленных на проверку цензуры советских фильмов. Пришедший на его место специалист по педагогике профессор Й.А. Холло придерживался в отношении к советскому кино более либеральной линии. И в конце 1930-х гг. всего одна кинокартина – «Профессор Мамлок» (1938) Герберта Раппапорта – попала в киноцензуре под запрет.

Своим возвращением советское кино было обязано опять-таки шведоязычному культурному деятелю, который, по правде сказать, действовал полностью за пределами модернистского круга. Густав Молин (1877–1938) родился в Петербурге в финско-шведской семье. Уже до революции он успел сделать в России карьеру как коммерсант. После революции, пройдя определенные жизненные этапы, он попал в Финляндию и начал новую деятельность – в сфере кинематографического бизнеса. В 1920-х гг. Молин построил одну из величественнейших киноимперий в Финляндии[483]. Деловое партнерство официально представлявшего Советский Союз Торгового представительства и белого эмигранта Молина может показаться на первый взгляд неожиданным. Едва ли Молин испытывал симпатию к Советскому Союзу, но он, вероятно, был достаточно опытным бизнесменом и знатоком кинематографии, чтобы разглядеть в советском кино достойный предмет для дальнейшей коммерческой реализации. Помимо этого, Молин, благодаря своему происхождению и знанию русского языка, мог предстать вполне естественным компаньоном для Торгового представительства. После смерти Молина в 1938 г. сотрудничество продолжила его русская жена Лариса Молин.

Советские фильмы распространяла компания Молина АО «Kosmos filmi»; премьеры обычно проходили в принадлежащем Молину кинотеатре «Capitol», одном из самых шикарных в Хельсинки. Конец 1930-х гг. был периодом экранизации классики и исторических спектаклей. 1937, юбилейный год Пушкина, принес в Финляндию фильмы «Дубровский» (1935) и «Юность поэта» (1936). Но самым большим событием стал фильм Владимира Петрова «Петр Первый» (1937–1938), две серии которого показали в 1938 и 1939 гг. Парадоксальным образом в то время, когда во внешнеполитических отношениях все шло к войне, в Финляндии смотрели фильмы, демонстрирующие величие и мощь Советского Союза. Даже «Цирк» (1936) Григория Александрова, известный советский патриотический монумент, попал в финский прокат, хотя и в сильно сокращенном виде. В августе 1939 г. последним советским фильмом перед Зимней войной стал впервые прошедший в Финляндии фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (1938). Он демонстрировал финским зрителям русское военное искусство за три месяца до того, как с ним пришлось столкнуться в реальности.

После 1939 г.

Начало Зимней войны прервало сотрудничество Торгового представительства СССР с Ларисой Молин и компанией «Kosmos filmi». Более поздняя история советского кино в Финляндии остается за пределами данного исследования, но в общих чертах об этом стоит упомянуть, поскольку события перемирия 1940–1941 гг. и послевоенная ситуация конца 1940-х стали интереснейшим продолжением событий 1930-х. В мирное лето 1940-го советское кино впервые использовалось для коммунистической пропаганды в Финляндии. Зимняя война стала для финских коммунистов шизофреническим опытом, так как многие из них пошли на фронт сражаться против Советского Союза. После заключения мира можно было вновь стать поклонниками СССР. В июле 1940 г. в Хельсинки Общество мира и дружбы между Финляндией и Советским Союзом, основанное весной этого года известными левыми интеллектуалами 1930-х гг., организовало показ фильма Михаила Ромма «Ленин в 1918 году» (1939). Эта культурная организация, созданная с целью содействия «мирным связям между Финляндией и Советским Союзом», планировала более широкую кинематографическую деятельность, но не успела продвинуться дальше своих планов: Общество запретили, а основных участников заключили под стражу[484].

Прокат советского кино вновь стал заботой коммерсантов. Осенью 1940 г. за дело взялся новый предприниматель Вели Юхани Паасикиви (1901–1984). Он не имел никакого отношения к политику и будущему президенту Финляндии Ю.К. Паасикиви, а просто работал дворником при посольстве Финляндии в Москве. После возвращения на родину он начал разнообразную торговлю с Советским Союзом и заключил с Торговым представительством СССР договор относительно монопольного права на импорт советского кино[485]. Предприятие Вели Паасикиви «Continental Filmi» успело привезти кинокартины «Степан Разин» (1939), «Минин и Пожарский» (1939), «Василиса Прекрасная» (1939), «По щучьему веленью» (1938), «Майская ночь» (1940) и «Моя любовь» (1940)[486]. Вспыхнувшая в июне 1941 г. новая война прервала деятельность Паасикиви, но сразу после заключения перемирия между Финляндией и Советским Союзом он возобновил свою деятельность. Осенью 1944 г. советское кино прямо-таки хлынуло в Финляндию. Принципиально новый период в кинематографических отношениях между двумя странами наступил, когда в конце 1944 г. Всеволод Пудовкин вместе с советским культурным представительством посетил страну. Визитом распоряжалась Хелла Вуолийоки, военные годы проведшая в тюрьме, а в прессе Пудовкина широко представил Ханс Куттер, который после гибели на войне Нюрки Тапиоваара стал ведущим в Финляндии специалистом по советскому кинематографу[487]. Потерпевшие в 1930-х гг. поражение друзья советского кино взяли реванш.

Неожиданные связи между двумя эпохами возникли и в торговой сфере. Деятельность Вели Паасикиви в качестве прокатчика советского кино была недолгой, поскольку в 1947 г. реализацию кино полностью взяла на себя управляемая русскими фирма с уже известным именем. Лариса Молин в последние месяцы войны заключила брачный союз с немцем, поэтому ее компанию, включая кинопрокатную фирму «Kosmos-Filmi», а также кинотеатры, посчитали немецкой собственностью, которую, согласно мирному договору между Финляндией и СССР, необходимо было передать победителю. Таким образом Советский Союз стал владельцем кинокомпаний и кинотеатров, основанных в 1920-х и 1930-х гг. Густавом Молином[488]. 1944 г. оказался во многом решающим. После него советское кино опять заняло видное место в финском кинорепертуаре. «Kosmos-Filmi» выступал дистрибьютором, а кинотеатр «Capitol» в сердце Хельсинки показывал советские фильмы вплоть до 1980-х гг.

Авторизованный перевод с финского И. Весикко

Приложение

Фильмография

Советские фильмы в Финляндии 1918–1939 гг

Сокращения:

Реж.: Режиссер.

ФН: финское название.

ШН: шведское название.

ВЭ: выход на экран.

Полнометражные фильмы в коммерческом прокате

1927

КРЫЛЯ ХОЛОПА. Госкино, 1926. Реж. Л. Леонидов и Ю. Тарич. ФН: Iivana Julma. ШН: Ivan den Grymna. Прокат: Suomen filmikeskus Oy. Цензура № 14688 (30.12.27): Запрещен.

1928

ЧЕЛОВЕК ИЗ РЕСТОРАНА. Межрабпомфильм, 1927. Реж. Я. Протазанов. ФН: Grand-Hotellin tarjoilija. ШН: Kyparen från Grand-Hotel. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 14747 (28.1.1928 и 4.2.1928): Запрещен для детей («Сокращать насильственную сцену в 6-й ч.»). ВЭ: 11.3.1929.

ДЕВУШКА С КОРОБКОЙ. Межрабпомфильм, 1927. Реж. Б. Барнет. ФН: Tyttö ja hattuaski (позднее Tyttö ja hatturasia). Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 14774 (17.2.1928): Запрещен для детей. ВЭ: 6.1.1930.

ПУРГА. Ленсовкино, 1927. Реж. Ч. Сабинский. ФН: Siperialainen lumimyrsky. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 14774 (28.2.1928): Запрещен.

ПОЭТ И ЦАРЬ. Ленфильм, 1927. Реж. В. Гардин, А. Гинзбург, Е. Червяков. ФН: Tsaari ja runoilija. ШН: Tsar och poet. Прокат: Suomen filmikeskus Oy. Цензура № 14802 (28.2.1928): Запрещен для детей. ВЭ: 20.5.1928.

ДЕКАБРИСТЫ. Ленфильм, 1927. Реж. А. Ивановский. ФН: Dekabristit. ШН: Dekabristena. Прокат: Royal-Filmi. Цензура № 15269 (6.12.1928): Запрещен для детей. «Сокращать сцену повешения в 7-й ч.» ВЭ: 10.12.1928.

ЗЕМЛЯ В ПЛЕНУ. Межрабпомфильм, 1928. Реж. Ф. Оцеп. ФН: Keltainen passi. Прокат: Adams-Filmi. Цензура № 15280 (13.12.1928): Запрещен.

КОНЕЦ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА. Межрабпомфильм,1927. Реж. В. Пудовкин. ФН: Pietarin viimeiset päivät. Прокат: Adams-Filmi. Цензура № 15281 (13.12.1928): Запрещен.

1929

БУЛАТ-БАТЫР. Ленфильм, 1928. Реж. Ю. Тарич. ФН. Tulella ja miekalla. Прокат: Adams-Filmi. Цензура № 15350 (22.1.1929): Запрещен для детей. ВЭ: 29.4.1929.

ПОТОМОК ЧИНГИСХАНА. Межрабпомфильм, 1928. Реж. В. Пудовкин. Прокат: Royal-Filmi. Цензура № 15350 (13.3.1929): Запрещен.

СОЛИСТКА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА. Госвоенкино, 1927. Реж. М. Вернер. Прокат: Royal-Filmi. Цензура № 15479 (20.3.1929): Запрещен.

БАБЫ РЯЗАНСКИЕ. Совкино, 1927. Реж. И. Правов, О. Преображенская. ФН: Syntinen kylä. ШН: Den syndfulla byn. Прокат: Filmitoimisto Harry F. Hagström. Цензура № 15528 (13.4.1929): Запрещен для детей. ВЭ: 14.4.1929.

ЖИВОЙ ТРУП. Межрабпомфильм / Прометеусфильм, 1929. Реж. Ф. Оцеп. ФН: Elävä ruumis. ШН: Levande liket. Прокат: Adams-Filmi. Цензура № 15551 (19.4.1929): Запрещен для детей. ВЭ: 2.9.1929.

КАЗАКИ. Госкинпром Грузии, 1928. Реж. В. Барский. ФН: Don-joen tyttö. ШН: Flickan vid Don. Прокат: Filmitoimisto Harry F. Hagström. Цензура № 15844 (26.9.1929): Запрещен для детей. ВЭ неизвестен.

СЕРДЦЕ АЗИИ (АФГАНИСТАН). Политпросветфильм / Совкино 1929. Реж. В. Ерофеев. ФН: Amanullahin maa. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15860 (4.10.1929): Разрешен без ограничений («Вырезать голого сумасшедшего мужчину в 3-й ч.»). ВЭ неизвестен.

ПОТОМОК ЧИНГИСХАНА. Межрабпомфильм, 1928. Реж. В. Пудовкин. ФН: Aasian Myrsky (позднее Myrsky yli Aasian). ШН: Storm över Asien. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15883 (15.10.1929): Запрещен.

МОЙ СЫН. Ленсовкино, 1928. Реж. Е. Червяков. ФН: Palosotilas. ШН: En Brandsoldat. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15890 (1.10.1929): Запрещен для детей. ВЭ: 24.3.1930.

ЭЛИСО. Госкинпром Грузии, 1928. Реж. Н. Шенгелая. ФН: Eliso Kaukaasian ruusu. ШН: Eliso Kaukasiens ros. Прокат: Oy Biograafiomistajien Filmivuokraamo Ab. Цензура № 15891 (4.10.1929): Запрещен для детей. ВЭ: 11.11.1929.

ПРОЦЕСС О ТРЕХ МИЛЛИОНАХ. Межрабпом-Рус, 1926. Реж. Я. Протазанов. ФН: Kolme varasta. ШН: Tre tjuvar. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15899 (24.10.1929): Запрещен.

БЕЛЫЙ ОРЕЛ. Межрабпомфильм, 1928. Реж. Я. Протазанов. ФН: Valkoinen kotka. ШН: Den vita örnen. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15903 (25.10.1929): Запрещен.

ЗЕМЛЯ В ПЛЕНУ. Межрабпомфильм, 1928. Реж. Ф. Оцеп. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15904 (25.10.1929): Запрещен.

ЕЁ ПУТЬ. Совкино, 1929. Реж. Д. Познанский, А. Штрижак-Штейнер. ФН: Miehet ovat rintamalla… ШН: Männen äro vid fronten… Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15910 (31.10.1929): Запрещен для детей. ВЭ неизвестен.

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА. Совкино, 1928. Реж. Ю. Тарич. ФН: Kapteenin tytär. ШН: Kaptens dotter. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15929 (17.11.1929): Запрещен для детей. ВЭ: 1.12.1929.

ПОЛИКУШКА. Рус, 1919/1922. Реж. А. Санин. ФН/ШН: Polikuschka. Прокат: Filmitoimisto Harry F. Hagström. Цензура № 15978 (22.11.1929): Запрещен для детей («Вырезать в 6-й ч. повешенного мужчину в двух местах»). ВЭ: 25.11.1929.

ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ. Совкино, 1928. Реж. А. Литвинов. ФН: Metsäihmiset. ШН: Skogsmänniskorna. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15980 (22.11.1929): Разрешен без ограничений (сокращен в трех местах на 93 м). ВЭ: 26.1.1930.

ТРЕТЬЯ МЕЩАНСКАЯ. Совкино, 1927. Реж. А. Роом. ФН: Vuode ja leposohva (позднее Sänky ja sohva). ШН: Sängen och schäslongen. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15981(23.11.1929): Запрещен.

ХРОМОЙ БАРИН. Межрабпомфильм, 1929. Реж. К. Эггерт. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15982 (23.11.1929): Запрещен.

ДВА ДНЯ. Вуфку, 1927. Реж. Г. Стабовый. ФН: Kaksi päivää. ШН: Två dagar. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15983 (21.11.1929): Запрещен.

КРУГ. Госвоенкино, 1927. Реж. А. Гавронский, Ю. Райзман. ФН: Henkipatosta komissaariksi. ШН: Från fredlös till komissar. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16010 (31.10.1929): Запрещен для детей. ВЭ неизвестен.

КАТЬКА БУМАЖНЫЙ РАНЕТ. Совкино, 1926. Реж. Ф. Эрмлер, Э. Иогансон. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16045 (13.12.1929): Запрещен.

С.В.Д. Совкино, 1927. Реж. Г. Козинцев, Л. Трауберг. ФН: Yökahvilan salaisuus. ШН: Nattkaféets hemlighet. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16074 (13.12.1929): Запрещен для детей. («Вырезать кровавую руку в 4-й ч.») ВЭ: 13.1.1930.

1930

ТУРКСИБ. Востоккино, 1929. Реж. В. Турин. ФН: Turk-Sib. Teräksinen tie. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16100 (9.1.1930): Разрешен без ограничений. ВЭ: 26.1.1930.

ТАРАС ТРЯСИЛО. Вуфку, 1927. Реж. П. Чардынин. ФН/ШН: Taras Trasilo. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16108 (18.1.1930): Запрещен для детей. ВЭ: 3.2.1930

КУКЛА С МИЛЛИОНАМИ. Межрабпомфильм, 1928. Реж. С. Комаров. ФН: Miljoonanukke. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16125 (31.1.1930): Запрещен для детей. ВЭ неизвестен.

[Неидентифицированный документальный фильм] ФН: Baikal. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16127 (30.1.1930): Разрешен без ограничений. ВЭ неизвестен.

МАТЬ. Межрабпом-Русь, 1926. Реж. В. Пудовкин. ФН: Äiti. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16128 (30.1.1930): Запрещен.

[Неидентифицированный документальный фильм] ФН: Nafta. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16129 (30.1.1930). Разрешен без ограничений. ВЭ неизвестен.

БУНТ БАБУШЕК. Совкино, 1929. Реж. О. Галлай. ФН: Mummojen kapina. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16130 (30.1.1930): Запрещен.

ЕВРЕЙСКОЕ СЧАСТЬЕ. Госкино, 1925. Реж. А. Грановский. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16145 (6.2.1930): Запрещен.

КОЛЛЕЖСКИЙ РЕГИСТРАТОР. Межрабпом-Русь, 1925. Реж. Ю. Желябужский, И. Москвин. ФН: Postimestari. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16154 (10.1.1930): Запрещен для детей («Сокращать в 7-й ч. обжорство офицеров [20 м]»). ВЭ: 19.2.1930.

КНЯЖНА МЕРИ. Госкинпром Грузии, 1926. Реж. В. Барский. ФН: Aikamme sankari. ШН: Vår tids hjälte. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16208 (7.3.1930): Запрещен для детей (сокращен в 4-х местах). ВЭ неизвестен.

ПАДЕНИЕ ДИНАСТИИ РОМАНОВЫХ. Совкино, 1927. Реж. Э. Шуб. ФН: Romanov-hallitsijasuvun perikato (позднее Romanovien dynastian tuho). Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16210 (7.3.1930): Запрещен

После обжалования прокатчика фильм с новым финским названием Keisarikruunuja ja punaisia lippuja снова проверили в «расширенной комиссии», которая окончательно запретила фильм 1.5.1930.

ТРИ КОМНАТЫ С КУХНЕЙ. Вуфку, 1928. Реж. Н. Шпиковский. ФН: Kolme huonetta ja keittiö. ШН: Tre rum och kök. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16236 (21.3.1930): Запрещен.

КАИН И АРТЕМ. Ленсовкино, 1929. Реж. П. Петров-Бытов. ФН: Artem ‒ Volgan lautturi. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16253 (27.3.1930): Запрещен.

НАТЕЛЛА. Госкинпром Грузии, 1926. Реж. А. Бек-Назаров. ФН: Natella, Paschan lempivaimo. ШН: Natella, Paschans älsklinghustru. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура: № 16321 (25.3.1939): Запрещен.

ИУДА. Совкино, 1929. Реж. Е. Иванов-Барков. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16345 (8.5.1930): Запрещен.

БРОНЕНОСЕЦ «ПОТЕМКИН». Совкино, 1926. Реж. С. Эйзенштейн. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16346 (8.5.1930): Запрещен.

1931

ГОЛУБОЙ ЭКСПРЕСС. Совкино, 1929. Реж. И. Трауберг. ФН: Sininen pikajuna. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 16878 (8.5.1931): Запрещен.

ИГДЕНБУ. Востоккино, 1930. Реж. А. Бек-Назаров. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 16879 (15.7.1931): Запрещен.

1932

ПУТЁВКА В ЖИЗНЬ. Межрабпомфильм, 1931. Реж. Н. Экк. Прокат: Kosmos filmi Oy. Цензура № 17207 (5.2.1932): Запрещен.

ГОЛУБОЙ ЭКСПРЕСС. Совкино, 1929. Реж. И. Трауберг. Прокат: Lahyn filmi Oy. Цензура № 17569 (30.11.1932): Запрещен.

Фильм был второй раз отправлен в цензуру другим прокатчиком, с немецким названием и немецкими надписями. Это не обмануло цензора, который написал в бланке: «Запрещать и теперь, как и прежде».

1934

ГРОЗА. Ленфильм, 1933. Реж. В. Петров. ФН: Ukkosmyrsky. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 18389 (28.4.1934): Запрещен для детей (сокращения в сценах пьянства в 4-х местах на 60 м). ВЭ: 13.5.1934.

ПОРУЧИК КИЖЕ. Советская Беларусь, 1934. Реж. А. Файнциммер. ФН: Näkymätön mies (позднее Luutnantti Kiže). Прокат: Kosmos filmi Oy. Цензура № 18408 (30.5.1934): Запрещен.

После обжалования Торгпредства СССР фильм в 31.5.1934 снова проверили в «расширенной комиссии», в протоколе которой написано: «Все были одного мнения, что фильм не должен быть показан».

ИЮДУШКА ГОЛОВЛЁВ. Ленфильм, 1933. Реж. А. Ивановский. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 18425 (8.6.1934): Запрещен.

ГЕРОЙ АРКТИКИ (ЧЕЛЮСКИН). Центральная студия документальных фильмов, 1934. Реж. Я. Посельский. ФН: Tsheljuskin. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 18557 (12.9.1934): Разрешен без ограничений. ВЭ: 14.10.1934.

В Комитете киноцензуры фильм проверили в «расширенной комиссии», которая решила разрешить фильм с резкими сокращениями. Из конца фильма был целиком вырезан парад на Красной площади (250 м).

ВЕСЁЛЫЕ РЕБЯТА. Мосфильм, 1934. Реж. Г. Александров. ФН: Iloisia poikia (позднее Iloiset pojat). Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 18622 (18.10.1934): Запрещен для детей. ВЭ: 9.12.1934.

1935

НОВЫЙ ГУЛЛИВЕР. Мосфильм, 1935. Реж. А. Птушко. ФН: Uusi Gulliver. Прокат: Suomi-filmi Oy. Цензура № 19120 (2.8.1935): Запрещен.

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ПЕТРА ВИНОГРАДОВА. Мосфильм, 1934. Реж. А. Мачерет. ФН: Peter Vinogradovin yksityiselämä. Прокат: Suomi-filmi Oy. Цензура № 19121 (1.8.1935): Запрещен.

ГОРЯЧИЕ ДЕНЁЧКИ. Ленфильм, 1935. Реж. А. Зархи, И. Хейфиц, М. Шапиро. ФН: Kuumat päivät. Прокат: Suomi-filmi Oy. Цензура № 19122 (2.8.1935): Запрещен.

1937

ДУБРОВСКИЙ. Ленфильм, 1935. А. Ивановский. ФН: Dubrovski. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 20414 (12.1.1937): Разрешен без ограничений. ВЭ: 26.2.1937.

ЦИРК. Мосфильм, 1936. Реж. Г. Александров. ФН: Sirkus. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 20548 (2.4.1937): Запрещен.

Фильм был снова отправлен в цензуру фирмой «Kosmos filmi» и, после сокращений самого прокатчика и дополнительных сокращений (на 70 м) цензуры был разрешен совершеннолетним в 17.4.1937. ВЭ: 30.5.1937.

ЮНОСТЬ ПОЭТА. Ленфильм, 1936. Реж. А. Народитский. ФН: Runoilijan nuoruus. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 20745 (2.7.1937): Разрешен без ограничений. ВЭ: 18.7.1937.

БЕЗПРИДАННИЦА. Рот-фронт, 1936. Реж. Я. Протазанов. ФН: Kapioton morsian. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 20765 (22.7.1937): Разрешен без ограничений. ВЭ: 15.5.1938.

1938

ПЕТР ПЕРВЫЙ (1-я серия). Ленфильм, 1937. Реж. В. Петров. ФН: Pietari Suuri. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 21333 (1.2.1938): Запрещен для детей (сокращен на 25 м). ВЭ: 20.2.1938.

1939

ПРОФЕССОР МАМЛОК. Ленфильм, 1938. Реж. А. Минкин, Г. Раппапорт. ФН: Professori Mamlok. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 22474 (17.2.1939): Запрещен.

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ. Мосфильм, 1938. Реж. С. Эйзенштейн. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 22500 (28.2.1939): Запрещен для детей. ВЭ: 20.8.1939.

ПЁТР ПЕРВЫЙ (2-я серия). Ленфильм 1939. Реж. В. Петров. ФН: Pultava. Прокат: Kosmos filmi Oy. Цензура № 22699 (3.6.1939): Запрещен для детей. ВЭ: 14.5.1939.

БЕЛЕЕТ ПАРУС ОДИНОКИЙ. Киностудия им. Горького, 1937. Реж. В. Легошин. ФН: Tulikaste. Прокат: Astor-filmi Oy. Цензура № 22851 (30.6.1939): Запрещен для детей. ВЭ: 22.9.1940.

Некоторые короткометражные фильмы в коммерческом прокате

ПОХОРОНЫ ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА ЛЕНИНА. Госкино, 1924. ШН: V.I. Uljanoff-Lenins begravning. Прокат: Filmitoimisto A. Malberg. Цензура № 13342 (2.10.1925): Разрешен без ограничений. ВЭ: 4.10.1925.

ХАМЕЛЕОН. Эпизод из фильма ЧИНЫ И ЛЮДИ. Межрабпомфильм, 1929. Реж. М. Доллер, Я. Протазанов. ФН: Kenraalin koira. ШН: Generalens hund. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15946 (14.11.1929): Разрешен без ограничений. ВЭ неизвестен.

СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА. Эпизод из фильма ЧИНЫ И ЛЮДИ. Межрабпомфильм, 1929. Реж. М. Доллер, Я. Протазанов. ФН: Aivastus. ШН: Prosit. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 15996 (14.11.1929): Разрешен без ограничений. ВЭ неизвестен.

АННА НА ШЕЕ. Эпизод из фильма ЧИНЫ И ЛЮДИ. Межрабпомфильм, 1929. Реж. М. Доллер, Я. Протазанов. ФН: Kolme Annaa. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16069 (14.11.1929): Запрещен для детей. ВЭ неизвестен.

ПОХОЖДЕНИЯ МЮНХГАУЗЕНА. Межрабпомфильм, 1929. Реж. Д. Черкес. ФН: Münchhausen. Parooni. Прокат: Oy Biograafiomistajien filmivuokraamo Ab. Цензура № 16131 (30.1.1930): Разрешен без ограничений. ВЭ неизвестен.

[Не идентифицирован] ФН: Vienan – Itämeren vesireitti. Прокат: Торговое представительство СССР в Финляндии. Цензура № 18556 (20.9.1934). Запрещен.

Советские фильмы в программе киноклуба «Projektio»

БЛЕК ЭНД УАЙТ [ЧЕРНОЕ И БЕЛОЕ]. Межрабпомфильм, 1932. Реж. Л. Амальрик, И. Иванов-Вано. Сеанс в «Projektio»: 21.3.1935.

ЧАПАЕВ. Ленфильм, 1934. Реж. Г. Васильев, С. Васильев. Сеанс в «Projektio»: 23.4.1935.

НОВЫЙ ГУЛЛИВЕР. Мосфильм, 1935. Реж. А. Птушко. Сеанс в «Projektio»: 20.5.1935.

ТУРКСИБ (СТАЛЬНОЙ ПУТЬ). Востоккино, 1929. Реж. В. Турин. Сеанс в «Projektio»: 25.10.1935.

THUNDER OVER MEXICO! [Мексика/США, 1933]. Реж. С. Эйзенштейн (монтажная версия Сола Лессера материала, снятого Эйзенштейном). Сеанс в «Projektio»: 15.11.1935.

КАТОРГА. Госвоенкино, 1929. Реж. Ю. Райзман. Сеанс в «Projektio»: 2.4.1936.

Источники

Архив Государственного комитета киноцензуры. Национальный архив, Хельсинки.

Hanhinen J. Pitkät elokuvat Suomessa 1930-luvulla. Неопубликованная фильмография.

Библиотека национального аудиовизуального института, Хельсинки, 1990.

Jäntti E. Projektion esitykset // Studio 14. Elokuvan vuosikirja / Toim. R. Silius. Helsinki, 1984.

База данных «Tenho». Библиотека национального аудиовизуального института, Хельсинки.

Сёдергран и Северянин, или Как эгофутуризм пришел в Финляндию

Тинтти Клапури

Принято считать, что в Финляндии первых десятилетий XX в. русскую поэзию модернизма и исторического авангарда почти совсем не знали, так как переводы с русского на финский были немногочисленны. Ситуация в целом не столь однозначна, поскольку на шведский язык переводы делались более активно, чем на финский. Некоторые переводчики сыграли особенно серьезную роль в распространении новой русской литературы в начале века. В настоящей статье мы хотели бы рассказать о финско-шведской поэтессе-модернистке Эдит Сёдергран, много сделавшей для знакомства финского читателя с творчеством эгофутуриста Игоря Северянина. Причем Сёдергран как посредник находится в особенном положении, так как и в ее собственном творчестве нередко встречаются отголоски русского модернизма[489].

Эдит Сёдергран (1892–1923) выросла на Карельском перешейке в поселке Райвола (ныне – Рощино), где говорили как на русском, шведском и финском языках, так и по-немецки. В 1902 г. она с матерью переехала в Петербург и в зимние периоды, вплоть до 1909 г., училась в немецкой гимназии St. Petrischule на Невском проспекте. Еще в детстве у нее развился туберкулез, и Эдит подолгу находилась в лечебнице Нуммела близ Хельсинки, а также в швейцарском Давосе. Хотя в зрелый период Сёдергран писала исключительно на шведском языке, в юности она пользовалась в основном немецким. Кроме того, из ранних ее текстов сохранились стихи на французском языке, опыты на английском, а также написанное по-русски стихотворение «Тишина» (1907)[490]. На основании писем Сёдергран и ее личной библиотеки можно заключить, что она хорошо была знакома с классической русской литературой, а также с символизмом и ранним футуризмом; довольно рано она познакомилась также с немецким экспрессионизмом. За период 1916–1925 гг. стихи Сёдергран были собраны в шесть сборников (последний, «Landet som icke är» – «Страна, которой нет», вышел посмертно); отдельные стихотворения публиковались в двуязычном модернистском журнале «Ultra».

Выходивший в 1922 г. журнал «Ultra» и его потомок «Quosego» (1928–1929) были ведущими финско-шведскими модернистскими изданиями[491]. Помимо Сёдергран в «Ultra» публиковались хорошо знавшая русскую литературу писательница и критик Хагар Ульссон и поэт-экспрессионист Эльмер Диктониус – оба они были ближайшими друзьями Сёдергран. «Quosego», в свою очередь, объединял не только писателей, но также художников и критиков. Из писателей, помимо Диктониуса и Ульссон, в «Quosego» печатался поэт, прозаик и эссеист Генри Парланд, отдельные тексты которого были переведены на русский язык[492]. Здесь же было опубликовано переведенное Иной Берсен (с помощью Парланда) на шведский язык стихотворение Сергея Есенина «Преображение».

В журнале «Ultra» появились отправленные в октябре 1922 г. Ульссон переводы стихотворений Северянина «Увертюра» (1915) и «Озеровая баллада» (1910). Здесь же было напечатано и короткое эссе об этом поэте[493]. Отношения Сёдергран и Северянина хорошо прослеживаются на основании начавшейся в 1919 г. переписки между Сёдергран и Ульссон. Из писем мы видим, что Сёдергран собиралась составить в журнале целую серию, посвященную Северянину, и что помимо стихотворений «Увертюра» и «Озеровая баллада» у нее уже были готовы ее переводы на шведский стихотворений «Тринадцать» и «Валентина»[494]. Вместе с тем, как признавалась Сёдергран, выбор тех или иных шведских слов представляет для нее некоторую сложность, тогда как с текстом-источником она чувствует себя вполне уверенно[495]. В своих ритмически удачных переводах Сёдергран приходилось отступать от программной метрики Северянина, но содержательно они весьма близки к оригиналу. Так, например, при переводе стихотворения «Увертюра» она вносит единственное изменение: используемое в оригинальном тексте «Нагасаки» она заменяет на более привычное «Токио»:

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс…

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс!

Bland damer nervösa och spirituella

till en drömfars förvandlar jag livstragedien…

Ananas i Champagne! Ananas i Champagne!

Från Moskva till Tokio, från New York upp till Mars![496]

Почему же Сёдергран захотела переводить именно Северянина, чья популярность в двадцатых годах уже начала угасать? Ведь, эмигрировав в Эстонию и поселившись в рыбацком поселке Тойла, Северянин стал считаться в России еще более периферийным персонажем, чем раньше, даже несмотря на то, что он продолжал активно гастролировать и за пределами Эстонии.

Интерес Сёдергран к Северянину и его творчеству тянется еще с начала века, с ее петербургского школьного периода[497]. Именно в Петербурге она, по всей видимости, посещала его поэтические вечера, о чем упоминает в датированном 1919 г. письме к Ульссон; но вполне вероятно, что речь шла об одном из поэтических вечеров, организованных Северянином на Карельском перешейке[498]. Столь страстную позицию Сёдергран можно в некоторой мере объяснить тем, что его поэзия – как и сознательный уайльдовский имидж – были наиболее притягательны именно для молодых девушек. С другой стороны, ее увлечение Северянином можно отнести и к ранней тематике поэта: индивидуалистическое упоение жизнью, соединенное с символикой природы, находит значительное отражение в текстах самой Сёдергран. Она видела Северянина как свое русское alter ego, с чьей помощью могла бы осуществить, лишь отчасти – играючи, небольшую мировую революцию в поэзии. Несмотря на то что Северянин все еще был «по уши в будуарах»[499], Сёдергран воспринимала его как представителя самой модернистской поэзии:

Я хотела бы покорять различные души. ‹…› Я согласна с Северянином, что если дар слегка убог, то он недостаточно гениален. Игорь Северянин – самый большой лирик сейчас в России. Я видела его на чтениях, никогда с ним не говорила. Но он тот, к кому я испытываю такое же доверие, как и к Вам. Он весьма велик и, по всей вероятности, готов для наших идей. Но нам нужно сначала его получше воспитать, дребедень какая-то у него в поведении, и не способен он о себе позаботиться. От него протянется мост в Россию, и в нем поднимется Россия во всей красе[500].

Осенью 1922 г., во время работы над переводами для журнала «Ultra», Сёдергран явно начинает отстраняться от Северянина и обращает свой интерес к учению Рудольфа Штейнера[501]; его влияние хорошо заметно в упомянутом сборнике «Landet som icke är»:

Скажите, хотите ли Вы после северянинского цикла статью о мистериях Штейнера? Я хочу знать, возьмете ли Вы ее? Я жажду мистики, меня страшно гнетут Северянин и ему подобные[502].

Отход от Северянина и обращение к Штейнеру хорошо иллюстрируют произошедшее с Сёдергран в ее последнюю зиму изменение. Она была рада выходу журнала «Ultra», однако уже не хотела иметь какого-либо отношения к его содержанию, не говоря уже о публикации в готовящемся номере ее портрета, как изначально планировалось редакцией[503]. Несмотря на такую перемену, в эссе о Северянине Сёдергран все же продолжает страстно защищать поэта от критиков (среди них была и сама Ульссон), называвших его «декадентскими будуарными мозгами» и «отравленной губкой разложения»[504]. И хотя на аналитичность Сёдергран, превозносившей Северянина, рассчитывать не приходится, здесь она проницательно подчеркивает уже не раз отмеченную у Северянина детскость его поэзии. В этой детскости Сёдергран видит прямую связь с имплицитным читателем поэта:

Ведь он бабочка, ребенок, в нем так много бессознательной мудрости, его настоящая публика – молодежь, беспечная молодежь, которая не знает греха, которая хочет любви и ласки, которая хочет поймать солнечный луч, которая любит жизнь и (так презираемую уродами) красоту[505].

Сёдергран умерла в канун Иванова дня 1923 г., не успев стать свидетельницей финского турне Северянина, которое тот предпринял в октябре того же года. Поэт выступил в Хельсинки вместе со своей женой Фелиссой Круут (творческий псевдоним – Ариадна Изумрудная) на трех поэзовечерах, которые, по мнению самого Северянина, имели большой успех, «как, впрочем, и везде!»[506].

Между тем переводы Сёдергран стихотворений Северянина продолжили свой путь. Особенную значимость они приобрели еще и потому, что журнал «Ultra» был по преимуществу двуязычным и распространялся также среди финских читателей. Например, писатель Олави Пааволайнен, в то время 20-летний, настолько воодушевился переводом «Увертюры», что на вечере финноязычного модернистского кружка «Tulenkantajat» («Огненосцы») продекламировал это стихотворение несколько раз. Пааволайнен и модернистский поэт Илмари Пимия, который – как и Пааволайнен – был родом с Карельского перешейка, даже встретились с Сёдергран в Райволе незадолго до ее смерти[507]. Северянин в общем-то как нельзя лучше подходил для Пааволайнена в качестве объекта внимания, так как последний и сам был вполне сложившимся денди-космополитом. Владевший в какой-то степени русским языком, Пааволайнен к 1920-м гг. стал основным представителем европейского модернизма в Финляндии. Также он представлял и новейшую русскую литературу: его эссе о поэтике Блока, Есенина и Маяковского, вошедшее в опубликованный в 1929 г. сборник статей «Nykyaikaa etsimässä» («В поисках современности»), было, по сути, для Финляндии явлением исключительным. Помимо этого, Пааволайнен занимался переводами эссеистики Ильи Эренбурга[508].

Благодаря посредству Сёдергран стихотворением «Увертюра» заинтересовался поэт и переводчик Ууно Кайлас, переводивший стихи самой Сёдергран на финский язык. В 1930 г. он перевел «Увертюру» для журнала «Tulenkantajat». Кайлас не владел русским языком, и перевод Сёдергран на шведский, вне всяких сомнений, являлся для него основой при переводе на финский, что и объясняет структурную близость обоих текстов. Перевод Кайласа ритмически более свободен, чем версия Сёдергран[509]. Кроме этого единичного случая в течение довольно долгого времени были доступны лишь несколько переводов Кайласа, сделанных им для сочинений Рахманинова[510].

В тот же период, когда Сёдергран занималась своим переводческим проектом, со шведоязычной стороны Северянином заинтересовался писатель Ярл Хеммер, переведший стихотворение «Русская» (1913) и включивший его в свою антологию «Lyriska översättningar» («Поэтические переводы», 1922) под названием «Morgon» («Утро»). Наиболее активная переводческая деятельность Хеммера пришлась на 1920-е гг., когда он, помимо всего прочего, переводил Андреева, Гоголя и Лермонтова. Наряду с этим он также занимался переводами с немецкого языка. Но прежде всего Хеммер известен как искусный переводчик большой чеховской драматургии: его опубликованные в 1928 г. переводы оставались в активном употреблении и в послевоенное время, причем как в Финляндии, так и в Швеции. У Хеммера не было (как у Сёдергран – благодаря Карельскому перешейку) контактов с Россией; он лишь изучал русский язык и литературу в Хельсинкском университете. Объектом исследования в его дипломной работе был поэт Семён Надсон, чье творчество он активно представлял и переводил также и в другой связи[511].

Своей заинтересованностью поэзией Северянина Хеммер, кажется, вполне обязан Сёдергран. Хеммер ценил ее как самую талантливую поэтессу своего поколения. Это подтверждает, например, его отклик на ее смерть, написанный для журнала «Nya Argus» («Новый Аргус»)[512]. С другой стороны, интерес Хеммера к Северянину можно отчасти объяснить и его личным поэтическим вкусом, что хорошо заметно по его антологии переводов «Lyriska översättningar». Эта антология включает как немецкую, так и русскую поэзию, и основной акцент здесь приходится на предшествующие эпохи, по большей части на романтическую лирику. Из представителей современной русской литературы в антологию, кроме Северянина, вошли Бальмонт, Брюсов и Надсон. Подобный выбор указывает на особый интерес Хеммера к романтической и символистской поэзии. Так, стихотворение Северянина «Русская» являет собой естественное звено, соединяющее поэтов-символистов и излюбленного Хеммером поэта Надсона с более современной лирикой. Хеммер переводил Северянина довольно свободно, но все-таки стремился соблюдать первоначальную метрику. Помимо Сёдергран и Хеммера, Северянина переводил на шведский и консерватор и антимодернист Рафаель Линдквист, самый активный переводчик русской литературы в Финляндии первой половины XX в.[513] Переводы Линдквиста были опубликованы в его антологии «Ur Rysslands sång» («Из песен России») в 1936 г.

Авторизованный перевод с финского И. Весикко

«Мариенгоф менее развратник, чем я думал»: Генри Парланд и имажинизм

Томи Хуттунен

По политическим причинам русский модернизм начала XX в. и разные проявления исторического авангарда не были предметами восторженного любопытства литературной среды в Финляндии 1910-х и 1920-х гг. Современных переводов было мало, но полностью финны не могли игнорировать происходящее в Петербурге. Стоит отметить, что имена Мережковского, Бальмонта, Сологуба и Брюсова встречаются на страницах финских газет и журналов. «Русские сказки» и другие мини-новеллы Сологуба печатались в разных региональных газетах еще с 1905 г., а «Мелкий бес» перевели на финский в 1918-м – и роман был встречен с восторгом[514].

После революций и Гражданской войны в «белой Финляндии» интересовались в основном плохими новостями из большевистской России. Например, о Блоке в Финляндии стали впервые широко писать только после его смерти в августе 1921 г. Источником информации был А. Амфитеатров, который в августе бежал из Петрограда в Хельсинки и рассказал главной газете страны о смерти поэта: «Горький говорит о том, как спасти мозги России, а все же в Петрограде только что умер от голода самый великий поэт современности Александр Блок»[515]. Многие газеты и журналы опубликовали после интервью новость с заглавием «Самый великий поэт России умер от голода». С точки зрения литературы наиболее интересным последствием смерти поэта является, однако, появившийся в декабре 1921 г. первый финский перевод Блока. Автор перевода под названием «Ystävättärelle» («Подруге») – поэт Рафаэль Ронимус, глава теософского общества «Ruusu-Risti» («Роза-Крест») из города Терийоки[516]. Довольно широко реагировали финские газеты и на смерть Хлебникова в июле 1922 г. В региональных газетах провозгласили: «Умер Председатель Земного Шара» – и его краткая биография («жизнь одного мечтателя») служила иллюстрацией того, «что творится ныне в большевистской России»[517]. В октябре 1924 г. писали о смерти В. Брюсова – однако на сей раз без особого политического пафоса.

Относительно переводов русской литературы первой половины XX в. особый интерес вызывает деятельность отдельных личностей, таких как Эдит Сёдергран в случае И. Северянина или Х. Вуолийоки в случае раннего советского кино[518]. Возросла роль ингерманландцев, выборгских, терийокских и родившихся в Петербурге шведоязычных переводчиков. Нередко встречаются паралогические фигуры среди любителей русской современной литературы. Рафаэль Линдгвист, он же amanuensis славянской библиотеки Хельсинкского университета, был видным антибольшевиком и известным антисемитом; он составлял единственные антологии переводов русской поэзии начала века и в первой половине XX в. больше всех в Скандинавии переводил русскую поэзию на шведский. Особого внимания заслуживает писатель и журналист, переводчик и театральный деятель, активист-антибольшевик ингерманландец Антти Тииттанен. Он пропал во время своей ежедневной прогулки в январе 1927 г. Сборник его рассказов вышел посмертно в издательстве «Otava» осенью того же года, а в 1928–1929 гг. публиковались его переводы Блока на страницах журнала «Näyttämö» («Сцена»), редактором которого он был во второй половине 1920-х гг.[519]

Если говорить о новом, уже более объективном интересе конца 1920-х к русскому модернизму и русской литературе[520], то своего рода транснациональным агентом и важнейшим деятелем в этой сфере был родившийся в Выборге космополит, полиглот и денди Генри Парланд (1908–1930). С 1920 г. его семья жила недалеко от Хельсинки, в городе Кауниайнен (по-шведски Гранкулла). В Финляндии он известен как шведоязычный писатель, хотя домашними его языками были русский и немецкий. Шведский, который он выучил в школе в возрасте 14 лет, стал языком его поэзии и прозы. Письма Генри писал отцу по-русски, матери по-немецки. В конце 1920-х гг. он оказался в шведоязычной литературной среде Хельсинки, общался с такими знаменитостями, как Эльмер Диктониус, Гуннар Бьёрлинг и Раббе Энкелль, которые наряду с Сёдергран были центральными фигурами шведоязычного финского модернизма и авангарда. Они заметили молодой талант и поддерживали его. Умерший в возрасте 22 лет от скарлатины Парланд успел оставить след в финской литературе и культуре, в особенности благодаря знанию современной ему русской культуры. Он впервые в Финляндии представил работы формалистов, прежде всего раннюю теорию В. Шкловского («остранение»). В духе формалистов он интересовался и советским киноискусством, и кинотеорией 1920-х гг., писал о них в своих статьях. Нередко его даже считают отцом финской семиотики. Это не столь удивительно, учитывая, что его дядя – Василий Сеземан, профессор Каунасского университета, к которому родители отправили сына в 1929 г., чтобы спасти его от кабацкого Хельсинки и опасной богемной жизни.

Что касается русской литературы, то Парланд знал, кроме прочитанных дома классиков, литературу 1910–1920-х гг. С творчеством Блока, Маяковского, Есенина и Ахматовой был знаком хорошо, интересовался прозой Олеши, Бабеля, Пильняка, Эренбурга. Углубляться в русскую современную литературу и авангард он стал только в Каунасе, куда приехал весной 1929 г. В качестве его источника информации о русской литературе часто упоминают танцовщицу и студентку В. Сотникову, близкую знакомую Сеземана и его коллеги проф. Л. Карсавина[521]. Однако кроме нее Парланд познакомился с каунасскими поэтами-авангардистами[522]. Его тамошними приятелями-собутыльниками оказались Казис Бинкис, Юозас Тыслява и Теофилис Тильвитис, которые были хорошо осведомлены о том, что происходило в Москве и Ленинграде. Бинкис, глава литовской группировки «Keturi Vėjai» («Четыре ветра»), цитировал в своих выступлениях начала 1920-х гг. имажиниста Вадима Шершеневича, а Тыслява, проживая в Париже, был в контакте с имажинистом Александром Кусиковым и познакомился также с Анатолием Мариенгофом. Тыслява писал из Парижа, что Кусиков изучал литовский и собирался выпустить антологию литовской поэзии на русском[523]. Естественно предположить, что вслед за литовскими коллегами Парланд обращается к группе московских имажинистов[524]. Хотя надо помнить, что имажинизма как поэтической школы тогда уже не существовало, а после смерти Есенина писатели занимались или театром (Шершеневич), или киносценариями (Мариенгоф, Н. Эрдман).

В Финляндии 1920-х гг. имажинистов немного знали, а Хлебникова даже считали их кумиром: «‹…› значительная часть имажинизма и других течений начинается с его (Хлебникова. – Т.Х.) произведений»[525]. О смерти Есенина также широко писали в прессе, хотя «большевистской знаменитостью» он стал после своего брака и скандальных путешествий с Айседорой Дункан. Так что для финского читателя умер муж Дункан, а не поэт Есенин. При этом его описывали как enfant terrible, агрессивного мужа-алкоголика и богемного хулигана. На хулигана обратил внимание и молодой Парланд: в его библиотеке имелся том Есенина, а в 1928 г. он помог Инe Берсен делать перевод поэмы «Преображение», а также поэмы «Октоих», которая вышла только в 1953 г.[526]

Впервые имажинистов как группу упомянули в финской прессе в марте 1921 г. – в статье, которая вышла в нескольких региональных газетах одновременно. Статья называлась «Искусство в России», и – по уже знакомой нам логике – в ней богемная жизнь имажинистов служила показательным примером «упадка большевистского общества». Упоминалось и «Стойло Пегаса» – кафе имажинистов на Тверской улице, куда гости приходят не только пить кофе, но и нюхать кокаин, курить опиум и т. д. Автор статьи, видимо, действительно побывал в «Стойле…», так как описал завсегдатая кафе большевика-террориста Якова Блюмкина, убийцу графа Мирбаха. «Развратные надписи стен» тоже привлекли его внимание[527].

В мае 1929 г. Парланд начинает писать статью «Über die neusten literarischen Bewegungen in Finnland» («О новейших литературных течениях в Финляндии»)[528]. По его словам, он нуждается в более обширном материале о финноязычном модернизме. Может быть, поэтому читателя останавливает в этой статье неожиданно смелое сопоставление:

Можно разделить два течения в финляндской экспрессионистской поэзии. Они пересекаются во многих местах и в высшей степени взаимосвязаны так, что почти невозможно заметить их разницу: на романтизм и реализм. Романтическое течение можно считать продолжением символизма, а реалистическое течение является последствием самой жизни и принадлежит к самостоятельным победам финляндского модернизма. В обоих течениях поэзия строится на внутреннем ритме поэтических образов, и она сопоставима с русским имажинизмом, так как и здесь речь идет о форме. Внешний, музыкальный ритм заменяется внутренним, который заставляет наш внутренний мир наблюдений двигаться и производит эффект непосредственно своим воздействием на разные ощущения[529].

Представление Парланда об имажинизме кажется нам достаточно основательным. Имажинисты считали себя настоящими формалистами: мы, «кто чистит форму от пыли содержания лучше, чем уличный чистильщик сапоги, утверждаем, что единственным законом искусства, единственным и несравненным методом является выявление жизни через образ и ритмику образов»[530]. Как неоднократно было сказано исследователями имажинизма, истоки их теории образа следует искать в трудах А. Потебни, чьи идеи критиковал, например, Шкловский. Имажинисты разрабатывали теорию Потебни в формалистическом ключе. Их трактовка художественного образа вполне соответствует представлению о «внутренней форме слова» у Потебни – о «внутренней форме», которую радикально разрабатывал феноменолог Г.Г. Шпет, приятель имажинистов, участник их художественных акций, но одновременно учитель В. Сеземана[531]. Напрашивается предположение, что Парланд узнал о поэтах-имажинистах от каунасских товарищей по цеху и изучал их декларации наряду с текстами формалистов и эстетикой своего дяди. Он читал раннего Шкловского и, очевидно, декларации имажинистов, но наиболее близки ему были идеи его дяди Сеземана, который в статье «О природе поэтического образа» (1925) сосредоточился как раз на проблематике эмоционального восприятия образа. Ведь для Шкловского поэтический образ является способом достижения максимальной реакции читателя. Имажинисты, со своей стороны, стремились шокировать читателя, сопоставляя «чистое» с «нечистым»:

Почему у Есенина «солнце стынет, как лужа, которую напрудил мерин» или «над рощами, как корова, хвост задрала заря», а у Вадима Шершеневича «гонококк соловьиный не вылечен в мутной и лунной моче»? Одна из целей поэта – вызвать у читателя максимум внутреннего напряжения. Как можно глубже всадить в ладони читательского восприятия занозу образа. Подобные скрещивания чистого с нечистым служат способом заострения тех заноз, которыми в должной мере щетинятся произведения современной имажинистской поэзии[532].

В процитированном выше сопоставлении Парланд сравнивает русских имажинистов с представителями финского шведоязычного модернизма, который он определил как «кубистически стилизованный экспрессионизм»[533]. Далее он упоминает Р. Энкелля, Э. Сёдергран и ее кубистическую технику образов и еще «самого великого живого поэта Финляндии», т. е. Э. Диктониуса. Для Энкелля Парланд находит подходящее соответствие в имажинисте Есенине: «Можно найти параллель между Энкеллем и Сергеем Есениным»[534]. Прямого влияния здесь не отмечается, но поэму Есенина, переведенную И. Берсен, Энкелль, конечно, знал.

Поворотным моментом в знакомстве Парланда с имажинистами стал май 1929 г., когда он, приехав в Каунас, неожиданно прочел роман Мариенгофа «Циники». Парланд пишет в своей записной книжке, цитируя по памяти:

Сегодня я познакомился с Мариенгофом. Через его «Циников» (Берлин, 1928)

М. – паяц, и пожалуйста, но с талантом. Его образы!

«Ветер бегал скользкими пятками по улицам»[535]

«Любовь, которую не удушила клизма»[536]

Такие приблизительно. Приблизительно гениальные. И сентиментальность а ля Эренбург. Хотя менее формально.

Мариенгоф менее развратник, чем я думал[537].

Если ранее можно было предположить, что Парланд не знал творчества Мариенгофа до чтения романа, то записка убеждает в обратном: кое-какими данными он уже располагал. Знаковым для биографии Мариенгофа оказывается слово «паяц», который неоднократно встречается в его стихах, например, в виде цитаты из оперы Леонкавалло «Паяцы» в известной поэме «Магдалина» («Ха-ха! Это он – он в солнце кулаком – бац! / «Смеее-й-ся, пая-яц…») с упоминанием, что «поэт с паяцем двоюродные братья». К тому же останавливает внимание последняя строчка: «Мариенгоф менее развратник, чем я думал». Почему развратник? Возможно, здесь содержится намек на поэму «Развратничаю с вдохновением» (1921).

Удивительно, что Парланду удалось прочесть «Циников» Мариенгофа. Роман вышел в Берлине осенью 1928 г., но в Советском Союзе его запретили решением ВССП осенью 1929-го. Официальной причиной стал его выход за границей, и, хотя Мариенгоф уже договорился, видимо, с «Издательством писателей» о публикации в Советском Союзе, опубликовать он был вынужден свое покаяние на страницах «Литературной газеты»[538].

Летом 1929 г. Парланд занялся своим первым и единственным – экспериментальным и модернистским – романом «Sönder» («Вдребезги»); доделать его он не успел, так как в ноябре 1930 г. умер. Отец Парланда с помощью Г. Бьёрлинга и Р. Энкелля собрал тексты в единое целое и выпустил роман в 1932 г. Перевод на финский был опубликован лишь в 1996 г., а перевод на русский – в 2007-м.

Анатолий Мариенгоф и Генри Парланд являются своего рода двойниками в истории литературы. Обоих характеризует декадентский дендизм. Не только Мейерхольд назвал Мариенгофа «единственным денди республики», и не только жена Мариенгофа Анна Никритина свидетельствовала об «иностранности» своего мужа, который ходил по Петрограду и Москве с цилиндром на голове, подражая Мефистофелю своим бердслеевским профилем. Для Парланда дендистская поза, «холодная харизма», незаметная заметность и минималистский стиль являются константами самопонимания транснациональной идентификации – его личным лозунгом стал «Jag är ju utlänning vart jag än kommer» («Куда бы я ни шел, я везде иностранец»). Оба писателя фотографируются изящно, обоих окружают слухи о гомосексуализме. Совместная жизнь Мариенгофа с Есениным обсуждается давно, хотя здесь речь идет, скорее всего, о симулятивном домашнем театре под влиянием Уайльда и Бердслея. В случае Парланда актуальными стали отношения со старшим коллегой Г. Бьёрлингом – отношения, которые тоже ассоциировали с Уайльдом[539].

Фактором, также соединяющим Парланда и Мариенгофа и их романы, был кинематограф. В 1928 г. Мариенгоф занимался многими кинопроектами и киносценариями, но мы обратим внимание лишь на один из них. В 1928 г. начались съемки русско-немецкого фильма «Живой труп» (по Толстому), для которого Мариенгоф с Борисом Гусманом написали сценарий. Режиссером выступил Федор Оцеп, Всеволод Пудовкин играл главную роль. Премьера фильма состоялась в Берлине в феврале и в Хельсинки в сентябре. То, что фильмы Пудовкина-режиссера в Финляндии запрещались и что цензура классифицировала их в качестве «большевистской пропаганды», волновало Генри Парланда, которому удалось посмотреть много советских фильмов в Каунасе. Он писал в письме своей матери:

Уж не знаю, почему советские фильмы так настойчиво изгоняются из финских кинотеатров. ‹…› Советую папе посмотреть первую русскую фильму, которую этой зимой будут показывать в Гельсингфорсе: «Живой труп» по Толстому с Пудовкиным. Пусть папа вообще не признает кинематограф, эта фильма совершенно новое явление и ничего общего не имеет с прочими картинами. Это не самая лучшая русская фильма, но лучшие из-за их тенденциозности в Финляндию не пускают[540].

Фильм «Живой труп» прошел в Финляндии с большим успехом. Его демонстрировали в течение шести недель в Хельсинки, а потом и в других городах. Восторженные отзывы печатались в газетах.

Особый интерес авторов к киноискусству отражен и в «Циниках», и в романе «Вдребезги». Наиболее яркий общий элемент в этих произведениях – метонимическое изображение персонажей, напоминающее технику крупного плана в киноискусстве 1920-х гг. Такой принцип изображения персонажей и предметов характерен для фильмов Пудовкина, близкого к обоим обсуждаемым нами авторам. Учитывая их общие интересы и проснувшийся в Парланде особый интерес к имажинизму, нам представляется вполне допустимым, что Парланд начинает свой роман под некоторым влиянием Мариенгофа. Сопоставительный анализ двух этих произведений следовало бы начать с автобиографического эпизода романа Парланда, в котором его герой Генри приходит к своему приятелю Гуннару. Сравним этот эпизод с изображением большевика Сергея (брата героя Владимира) в романе «Циники». Доминанта в изображении Гуннара – морщинка на лбу, в изображении Сергея – розовое пятно на щеке:

«Вдребезги»:

В тот вечер Гуннар был непривычно замкнут и неприветлив, неизменная сигарета в плотно сжатых губах воинственно изгибалась вверх. Он скорчил гримасу, когда я поведал ему о нашей поездке к Рагнару прошлой ночью, и поперечная морщинка на его лбу стянулась в глубокий шрам. Он лишь спросил:

– Так ты действительно был сегодня на службе?[541]

«Циники»:

Мой старший брат Сергей – большевик. Он живет в «Метрополе»; управляет водным транспортом (будучи археологом) ‹…› У Сергея веселые синие глаза и по-ребячьи оттопыренные уши. Того гляди, он по-птичьи взмахнет ими, и голова с синими глазами полетит. Во всю правую щеку у него розовое пятно. С раннего детства Сергея почти ежегодно клали на операционный стол, чтобы, облюбовав на теле место, которого еще не касался хирургический нож, выкроить кровавый кусок кожи.

Вырезанную здоровую ткань накладывали заплатой на больную щеку. Всякий раз волчанка съедала заплату.

– Я пришел к тебе по делу. Напиши, пожалуйста, записку, чтобы мне выдали охранную грамоту на библиотеку[542].

Отношение между Генри и Гуннаром описываются с помощью доминантных деталей:

На самом деле мои слова привели к совершенно противоположному результату, чем тот, на который я рассчитывал, они мгновенно возвели между нами своего рода стену, и, когда я закончил объяснение, мы уже смотрели друг на друга с подозрением, словно не верили тому, чтó говорил другой. Морщинка на лбу Гуннара стала еще глубже и еще больше похожей на шрам[543].

Гуннар осуждает Генри за его бесконечные хельсинкские гулянья, как будто говорит не его приятель, а огорченный отец, готовый уже отослать его в Каунас: «‹…› с этим пора кончать, так дальше продолжаться не может – все эти абсолютно сумасшедшие пьянки и пирушки и вечное похмелье, из которого ты не вылезаешь уже несколько месяцев кряду»[544]. Затем речь зайдет об Эми, возлюбленной Генри, которая, согласно Гуннару, оказывает на него вредное влияние:

Спору нет, она хорошенькая и славная – помилуй, пока она не познакомилась с тобой, я даже считал ее необыкновенно привлекательной и милой барышней. Но она превратила тебя в сущего безумца. Вот как. – Он бросил на пол недокуренную сигарету и со вздохом зажег новую. Морщинка на лбу казалась теперь открытой раной[545].

Далее идет довольно суровый монолог Гуннара, в течение которого повествователь ритмически чередует его реплики с описанием зажигающихся и даже пролетающих через комнату сигарет[546]:

Гуннар уселся на стул напротив меня. Он как-то весь сжался, и его добрые глаза уклончиво смотрели из-под складки на лбу, которая все никак не желала разглаживаться[547].

В случае «Циников» все описывается точно так же, только повтор доминантной детали возникает позже: через 15 страниц после первого упоминания:

Ольга с легким, необычным для себя волнением рассказывает о своем желании «быть полезной мировой революции».

– Тэк-с…

Розовое пятно на щеке Сеpгея смущенно багpовеет[548].

В своей диссертации о Парланде шведский литературовед Пер Стам пишет:

‹…› части тела выражают мысли и чувства персонажа или мысли повествователя о нем и чувства к нему – тела фрагментируются, люди объективируются. Персонажи (которые могут читаться как варианты метонимии или синекдохи) получают часто отчужденную функцию, особенно это касается героини Эми: Эми не говорит, говорит ее голос или ее рот; ее голова делает неожиданные движения; она не смотрит на Генри, а ее взгляды пощупывают его[549].

Сходным образом в романе «Циники» описывается, например, героиня Ольга через «серую пыль» в глазах[550].

Эти схождения появляются, может быть, потому, что Парланд читал Мариенгофа незадолго до того, как начал писать свой первый роман. С другой стороны, оба автора являются продуктами своей эпохи и во многом отражают актуальные проблемы модернистской и экспериментальной русской прозы конца 1920-х гг. Вышеупомянутое метонимическое изображение персонажей встречается в литературе того времени, и кинематографичность повествования широко обсуждается в связи с романами 1928–1929 гг. Неоспоримым общим предметом рефлексии двух литературных денди является, кроме кинопоэтики, имажинизм. Парланд интересовался московским имажинизмом. Может быть, оно не так уж сильно его волновало по сравнению с множеством других явлений, которыми молодой человек интересовался в 1929 г., но очевидно, что это течение повлияло на его представление о модернизме/авангарде и пригодилось для сопоставления с финским шведоязычным «кубистически стилизованным экспрессионизмом». Таким образом, при дальнейшем разборе поэтики романа Парланда «Вдребезги» и при обсуждении международных литературных контактов финского модернизма мимо имажинистов пройти нельзя.

Неосуществленный перевод А. Ахматовой из Т. Шевченко

Полина Поберезкина

24 января 1955 г. Максим Рыльский писал Александре Рябининой по поводу готовившегося собрания сочинений Тараса Шевченко на русском языке: «А.А. Ахматовой посылаем подлинники и подстрочники трех стихотворений. (Она в бытность мою в Москве изъявила согласие кое-что перевести из Шевченко.)»[551] В примечаниях сообщается, что переводы Ахматовой в указанном издании Шевченко отсутствуют[552]. Между тем коллективное письмо к Ахматовой – двумя днями ранее – сохранилось в бумагах и адресата[553], и авторов[554]:

22 1 55.

Глубокоуважаемая

Анна Андреевна!

Беседуя в Москве с М.Ф. Рыльским, Вы дали согласие перевести несколько стихотворений Шевченко.

Шлем подстрочники.

Выбрали для Вас три стихотворения, написанные ямбом.

Позволяем себе напомнить, что стихотворения Шевченко большей частью лишены строгой строфичности и это необходимо передать и в переводе.

Надеемся получить переводы к 1 марта 1955 г.

Просим прислать их – в Киев‹,› ул. Воровского‹,› 21‹,› кв. 20‹,› Ушакову Николаю Николаевичу.

Заранее признательные Вам

редакторы Пятитомника

Шевченко

/А. Дейч/

/М. Рыльский/

/Н. Ушаков/

К письму приложены тексты стихотворений Шевченко «Доля» («Ти не лукавила зо мною…»), «І золотої й дорогої…», «Марку Вовчку» («Недавно я поза Уралом…»): оригиналы и подстрочники со стиховедческим комментарием. Переводы не были выполнены, вероятно, из-за другой большой и срочной работы: 13 января 1955 г. Ахматова заключила договор с Гослитиздатом на перевод 3000 строк для сборника «Корейская классическая поэзия»[555]. К тому же, по свидетельству Л.К. Чуковской[556], Ахматова не являлась поклонницей творчества Шевченко. В то же время литературные отношения авторов и адресата публикуемого письма не ограничены данным эпизодом и заслуживают, на наш взгляд, более подробного рассмотрения.

Александр Дейч впервые печатно упомянул Ахматову, вероятно, в 1914 г.: «Люди даровитые – и Сергей Городецкий, и Анна Ахматова, и другие из акмеистов – пишут нередко хорошие стихи. Стихи эти просто хороши и вовсе не подтверждают путаных принципов их эклектической школы»[557]. В те годы интересы и симпатии Дейча не принадлежали акмеизму[558], но в 1918 г. в его журнале «Куранты искусства, литературы, театра и общественной жизни» было перепечатано стихотворение Ахматовой «О, спутник мой неосторожный…»[559] и увидела свет статья[560], прозвучавшая и как доклад:

Сегодня в помещении литературно-артистического клуба (Николаевская, 11) редакцией журнала «Куранты» устраивается вечер поэзии А. Ахматовой. С докладом о творчестве Ахматовой выступит Василий Гиппиус. Затем состоится собеседование при чашке чая. Вход по приглашениям для сотрудников журнала и их гостей. Билеты продаются в клубе. Начало в 8 ч. вечера[561].

Во время Второй мировой Дейч встречался с Ахматовой в ташкентской эвакуации, о чем сохранилась запись Чуковской от 8 июня 1942 г.:

На днях у Радзинской NN читала «Поэму» Дейч‹у› и Бать после их длительного настояния. Я мучилась. Прослушав, они сообщили, что это «хорошо» и «интересно», и немедленно приступили к обсуждению последних высказываний Лежнева на заседании Президиума – полагая, по-видимому, что это и есть литература[562].

В послевоенные годы Дейч был посредником между Рыльским и Ахматовой в Москве.

Максим Рыльский в 1920-х гг. входил в группу киевских поэтов-неоклассиков, по эстетическим взглядам близкую к акмеизму[563]. Позднее Л.З. Копелев вспоминал о встрече:

В 1934 г. харьковская газета «Пролетарий» праздновала десятилетний юбилей. ‹…› Рядом с главным редактором сидел почетный гость, помощник прокурора республики Ахматов – моложавый, с «кремлевской бородкой», утомленно-снисходительный партийный интеллигент. ‹…› Рыльский напевно продекламировал куплет в честь юбилея газеты. А затем прочитал экспромт, встреченный хмельным одобрением:

Хай плаче Анна Ахматова,

Блукаючи в сивім тумані,

А нас поведуть Ахматови

За грані[564].

Б.М. Рыльский также рассказывал о встрече с украинскими писателями в ленинградском Доме писателей им. В. Маяковского (по-видимому, речь шла о банкете в честь победы, на котором присутствовала Ахматова[565]): «Максим Рильський, що був у президії, оголосив: “Товариші! В залі знаходиться великий російський поет Анна Ахматова. Прошу встати!” І весь зал підвівся…»[566]

Рыльский входил в состав редакционной коллегии «Библиотеки советской поэзии», в которой в 1961 г. были изданы «Стихотворения (1909–1960)» Ахматовой. В 1957 г., в речи «Современная советская литература» на одном из департаментских съездов ассоциации «Франция – СССР», он упомянул акмеизм – литературное течение, давшее «таких талантливых поэтов, как Анна Ахматова»[567], а в марте 1963 г. вышла его статья «Вширь и вглубь»[568]. В переводе С. Лерман и под другим заглавием – «Счастливые наследники» – она была перепечатана в «Литературной России»:

Широкое и глубокое «Хождение по мукам» Алексея Толстого, беспощадно правдивые и полные подлинной любви к человеку «Тихий Дон» и «Поднятая целина» Шолохова, овеянные толстовским дыханием и вместе с тем глубоко самобытные, искренне советские, остросовременные, ненарушимо партийные «Разгром» и «Молодая гвардия» Фадеева, «Русский лес» Леонова, драматургия Погодина, «За далью – даль» Твардовского и «Похороны друга» Тычины, мощное слово Маяковского, поэзия Ахматовой, Тихонова, Заболоцкого, Саянова, Прокофьева, Антокольского, Бажана, Сосюры, Малышко, творчество Янки Купалы, Якуба Коласа, Бровки и Кулешова, Галактиона Табидзе, Симона Чиковани, Самеда Вургуна, Аветика Исаакяна, Егише Чаренца, Давида Гофштейна, пьесы Корнейчука и Кочерги, «Всадники» Яновского, «Знаменосцы» Гончара и «Правда и кривда» Стельмаха, «Арсенал», «Зачарованная Десна», последние киносценарии и проза военных лет Довженко…

Я назвал лишь несколько выхваченных из памяти имен и произведений, но и этот случайный перечень дает мне право заявить: классическое наследие нашло в себе достойное продолжение в могучей советской литературе, которой мы уже имеем полное право гордиться перед целым светом. Творцы, имена которых здесь перечислены, и многие другие, не попавшие в этот список, сказали свое веское, свое искренне человеческое и свое глубоко партийное, новое слово в ту новую эпоху человечества, которую мы называем советской. Сказали, не порывая с всечеловеческим наследием, а творчески развивая и углубляя его. ‹…› Оставят свой след в сердце культурного читателя и стихотворения Марины Цветаевой и Бориса Пастернака – напрасно только некоторые готовы видеть в этих именах ведущие звезды советской поэзии. И, конечно, не Бодлером и не Пастернаком отмечен магистральный путь мировой литературы[569].

Ахматова включила статью в свою библиографию: «Максим Рыльский. “Лит‹ературная› Россия”, апрель, №»[570]. Через год украинский вариант был воспроизведен в сборнике публицистики Рыльского в несколько иной редакции: Ахматова открывала реестр советских поэтов без подстраховки «мощным словом Маяковского», список дополнен Багрицким, Луговским, Светловым и Ушаковым (вместо Антокольского), а рядом с Бодлером, Малларме, Верленом и Рембо упомянуты «горькие строчки Анненского»[571].

Рыльский неоднократно пытался привлечь Ахматову к переводам с украинского. 19 января 1959 г. он просил ее перевести несколько стихотворений А. Олеся[572], а в 1956–1959 гг. под редакцией А.И. Белецкого, М.Ф. Рыльского и Б.А. Турганова увидели свет Сочинения в 10 томах И. Франко, включавшие переводы Ахматовой (в 7-м томе, который редактировал Турганов). 2 января 1961 г. Рыльский писал Дейчу о другом издании:

На днях получил из Ленинграда, благодаря любезности Ямпольского, Франка (большая серия «Библиотеки поэта»). Переводы Ахматовой меня по-настоящему волнуют. У меня даже мелькает мыслишка написать статью – «Франко в переводах Ахматовой», но вряд ли найдется для этого время[573].

Николай Ушаков видел Ахматову в ташкентской эвакуации:

Помню зал Военной академии имени Фрунзе. Запах натертого пола и новых гимнастерок, яркий свет. Ахматова читает стихи. ‹…› На этом вечере в Военной академии были Гафур Гулям и Иоганнес Бехер, Хамид Алимджан и Якуб Колас, Шейхзаде и Эмиль Мадарас, Владимир Луговской и Иосиф Уткин, Николай Ушаков и Николай Погодин[574].

В конце 1963 г. Ушаков вместе с Ахматовой был отмечен рецензентом в числе «младших современников Блока»[575]. Уже после смерти он назвал ее «классиком русской поэзии»[576] и писал об «уроках у Дениса Давыдова и Полежаева, Тютчева и Фета, Блока и Ахматовой, Франко и Леси Украинки»[577]:

А.А. Ахматова не только написала:

Сжала руки под темной вуалью… –

но и подарила русской поэзии афоризм, равный тютчевскому:

Я научила женщин говорить…

Но, боже, как их замолчать заставить!

(«Эпиграмма»)[578]

Символизм, акмеизм, футуризм, имажинизм, конструктивизм – пройденные этапы, они далеко позади, но Блок, Ахматова, Маяковский, Есенин, Сельвинский всегда с нами, так как они вырвались за пределы школы – в Россию, в Москву, в Ленинград, в рязанскую деревню, на фронты Отечественной войны 1941–1945 годов, как Державин из одических построений – в Санкт-Петербург и на Званку, как Пушкин из классических и романтических рекомендаций – в государство Российское, как Лермонтов и Полежаев от прелестных черкешенок в Кавказские жесточайшие войны, как Некрасов из эстетики пушкинских эпигонов – на Волгу, в Петербург, в Россию мелких чиновников и мужиков[579].

Письмо Дейча, Рыльского и Ушакова к Ахматовой, так же как другие эпистолы от украинских литераторов, нуждается, на наш взгляд, в «двойной подсветке». С одной стороны, его авторы совмещали в себе читателей и писателей. С другой – разыгрывался диалог национальных культур: если для адресата корреспонденция, помимо непосредственных финансово-деловых аспектов, находилась в поле «Ахматова и другие литературы»[580], то для родной культуры адресантов это – потаенный пласт не реализованных в печати проектов.

Осип Мандельштам и борьба за наследие Тараса Шевченко[581]

Эдуард Вайсбанд

Об интересе О.Э. Мандельштама к личности и творчеству Т.Г. Шевченко свидетельствуют прежде всего воспоминания Надежды Мандельштам и письма С. Рудакова из Воронежа в 1935 г. В интересе к украинскому национальному поэту в это время парадоксальным образом соединились противоположные модусы отношения Мандельштама к сталинской действительности: противостояние, острый бунт против нее – и одновременно желание найти в ней свое место.

Унаследовав революционно-демократический образ Шевченко от предыдущей эпохи (см., например, стихотворение Н. Некрасова «На смерть Шевченко», 1861), русские литераторы рубежа веков сравнивали его с современными поэтами по принципу противопоставления настоящей великой поэзии и преходящей современной поэзии. Здесь в «житийном» образе борца за народное дело начала превалировать литературная составляющая великого национального поэта. Хотя сугубо национальный, украинский элемент не всегда выходил на передний план. Так, в своей программной статье «О современном лиризме» (1909) высокого ценивший Шевченко И. Анненский[582] противопоставлял его, Пушкина и Жерара де Нерваля русским молодым поэтам как представителям инстинктов «самосохранения, традиций и медленного культурного преуспеяния»[583]. Первые – «неэстетические романтики ‹…› никаких легенд не изображают, но они сами – легенды», тогда как вокруг вторых «ни одной легенды не возникнет»[584]. Характерно для Анненского, что он ставит в один ряд национальных поэтов и Жерара де Нерваля, который отнюдь не воспринимался в такой роли ни при жизни, ни посмертно и чья канонизация в качестве «подземного классика» французского романтизма началась только на рубеже XX столетия[585].

С замечаниями Анненского перекликалась посвященная 50-летию со дня смерти Шевченко статья П. Наумова «Шевченко и Мистраль (Историко-литературная параллель)», напечатанная в «Аполлоне» непосредственно после стихотворений Мандельштама. Наумов сравнивал творчество Шевченко с «бесчисленными произведениями талантов-эфемеридов» сегодняшнего дня[586].

В дальнейшем Мандельштам перенесет заявленную Анненским дихотомию органичного трагического искусства и русского «нетрагического» модернизма на поэзию самого Анненского в контексте современной ему эпохи. В статье «Письмо о русской поэзии» (1922), подводя нелицеприятные итоги русскому символизму, Мандельштам писал:

Дух отказа, проникающий поэзию Анненского, питается сознанием невозможности трагедии в современном русском искусстве благодаря отсутствию синтетического народного сознания, непререкаемого и абсолютного (необходимая предпосылка трагедий)[587].

Мандельштам здесь подхватывает мысль Анненского о «легендарном» искусстве, но развивает ее в направлении национально ориентированной мифопоэтики младших символистов, утверждая совсем не обязательную для Анненского мысль о необходимости для личного поэтического мифа синтетического народного сознания, скрепляющего индивидуальное творчество и национальную историю. У Вяч. Иванова эта система взглядов получила форму противопоставления «всенародного» искусства «органической» эпохи и «индивидуального», «интимного» искусства современности[588]. Политическая поэзия Мандельштама 1930-х гг. во многом может восприниматься как сознательная попытка выйти за рамки «индивидуального» во «всенародное» искусство. Возможно, в этом ракурсе стоит понимать его слова Эмме Герштейн о том, что его антисталинское стихотворение «комсомольцы будут петь на улицах! ‹…› В Большом театре… на съездах… со всех ярусов…»[589].

В этом смысле для Мандельштама, как я далее покажу, Т. Шевченко стал одним из представителей состоявшейся исторической «трагедии» – реализации подвижнической миссии поэзии, в которой было отказано Анненскому и на которую ориентировался сам Мандельштам, говоривший Анне Ахматовой перед прочтением ей своего антисталинского стихотворения, что «стихи сейчас должны быть гражданскими»[590]. В 1934 г. слово поэта становится его делом, его судьбой: из-за эпиграммы Мандельштам был арестован и сослан в Воронеж, где в 1935 г. он читает Шевченко.

В 1934 г. широко отмечалось 120-летие со дня рождения Шевченко. Это советское празднество проходило на фоне последствий голода на Украине, жестокого сворачивания Сталиным политики украинизации и уничтожения украинской интеллигенции. И стихотворение лета 1933 г. «Холодная весна. Бесхлебный робкий Крым…», описывающее последствия голода на землях «Украйны и Кубани»[591], послужило вместе с эпиграммой на Сталина уликой в деле Мандельштама в 1934 г. Это пересечение жизненного пути Мандельштама, трагической поры в истории Украины и празднования шевченковского юбилея имело свой прецедент в самом начале знакомства Мандельштама с Украиной – в 1919 г.

Тогда, в середине февраля 1919 г., после конфликта с Я. Блюмкиным и незадолго до репрессий против левых эсеров Мандельштам уезжает в Харьков. Здесь он пробудет до середины апреля и затем переедет в Киев, где познакомится со своей будущей женой. В Харькове Мандельштам активно участвует в административно-культурной жизни города, одно время заведует поэтической секцией Всеукраинского литературного комитета при Совете искусств Временного рабочекрестьянского правительства Украины, сотрудничает в журналах «Творчество» и «Пути творчества», в газете «Известия временного рабоче-крестьянского правительства Украины», выступает на литературных вечерах. 22 февраля Мандельштам участвует в заседании Всеукраинского литературного комитета при правительстве Украины, где заслушивается план чествования Т. Шевченко 11 марта[592]. Совнарком Украины постановил отметить это чествование как всеукраинский праздник[593]. Кстати, дни рождения и смерти Шевченко почти совпадают – по новому стилю он родился 9 марта 1814 года и умер 10 марта 1861 года, так что юбилей Шевченко совмещал в себе обе даты. Это могло резонировать для Мандельштама с выраженным в статье «Скрябин и христианство» восприятием «соборной кончины» поэта как истинного начала его творческой жизни, когда «личность, умирая, расширилась до символа целого народа»[594].

Чествование 1919 г. стало одним из основополагающих событий в широкой и многолетней «борьбе за наследие Шевченко», развернутой Советским государством с целью освятить именем поэта собственное существование и собственные действия. Шевченковские дни 1919 г. ознаменовались митингами, торжественными вечерами, концертами, специальными изданиями поэзии Шевченко и литературы о нем на украинском и русском языках. В этой деятельности активное участие принимал Всеукраинский литературный комитет, членом которого, как я уже сказал, Мандельштам стал по приезде в Харьков[595]. Вообще во второй период советской власти на Украине, совпавший с пребыванием там Мандельштама, были переименованы улицы, сооружались памятники; первый советский театр, созданный в Киеве в марте 1919 г., стал носить имя Шевченко. Украинские поэты, с которыми Мандельштам встречался в Киеве, декламировали на вечерах шевченковские стихи. Павло Тычына записывает в своем дневнике: «Весь 1919 рік у мене пройшов з Шевченком»[596]. Знаменательно также, что эта деятельность по культурному присвоению шевченковского наследия советской властью и увековечивание его памяти нашли свое отражение в творчестве В.И. Нарбута (с которым, по свидетельству Н. Мандельштам, О. Мандельштам встречался весной 1919 г. в Киеве), Велимира Хлебникова и косвенно самого Мандельштама. Я имею в виду стихотворение Нарбута 1920 г. «Кобзарь», написанное в Харькове:

Тарас, Тарас!

Ты, сивоусый,

загрезил над крутым Днепром:

сквозь просонь сыплешь песен бусы

и «Заповiта» серебром…

Косматые нависли брови,

и очи карии твои

гадают только об улове

очеловеченной любви.

Но видят, видят эти очи

(и слышит ухо топот ног!),

как селянин и друг-рабочий

за красным знаменем потек[597].

В поэме Хлебникова «Ладомир», тоже частично писавшейся в Харькове в 1920 г., создается синтетический образ «монументальной пропаганды» как одного из первых проявлений создаваемого «Ладомира»:

И то впервые на земле:

Лоб Разина резьбы Коненкова,

Священной книгой на Кремле,

И не боится дня Шевченко[598].

Комментаторы высказывают предположение, что Хлебников «объединяет два реальных события, связанных с “монументальной пропагандой”, – открытие барельефа “Павшим в борьбе за мир и братство народов”» на стене Сенатской башни Московского кремля (7 ноября 1918) и открытие памятника Разину на Лобном месте (1 мая 1919), оба – работы С.Т. Коненкова»[599]. Образ Шевченко здесь может быть связан и с установлением ему памятника в Москве в 1918 г. Известно также, что Временное рабоче-крестьянское правительство Украины 27 февраля 1919 г., когда утверждало мероприятия по увековечиванию памяти Шевченко, поручило Наркомату просвещения объявить конкурс на проект памятника поэту, который и был установлен в Харькове в 1921 г.

С этого времени в поэзии Мандельштама начинают появляться украинская топика и украинизмы: «лирники слепые», «криница», «прокинется», «початок», «дробот», «чоботы», «будь ласка» и т. д.[600] Ниже я скажу также об украинской теме в воронежских стихах. А. Морозов высказал предположение, что подтекстом начала стихотворения «В Петербурге мы сойдемся снова…» 1920 г. («В Петербурге мы сойдемся снова, / Словно солнце мы похоронили в нем, / И блаженное, бессмысленное слово / В первый раз произнесем») было стихотворение Шевченко из его петербургского цикла «В казематi» (1847), обращенное к друзьям: «Чи ми ще зiйдемося знову? / Чи вже навiки розiйшлись? / I слово правди i любовi / В степи i дебрi рознесли!»[601] Косвенное подтверждение этому подтексту можно найти в воспоминаниях Н.Я. Мандельштам: на ее вопрос, к кому обращено это стихотворение, Мандельштам «ответил вопросом, не кажется ли мне, что эти стихи обращены не к женщинам, а к мужчинам»[602] – т. е. к друзьям поэта, как и в стихотворении Шевченко. В дальнейшем в мандельштамовском творчестве украинская тема будет часто соотноситься с его первым пребыванием на Украине в 1919–1920 гг.[603] Этот период можно назвать своеобразным импринтингом в восприятии Мандельштамом Украины, и знаменательно, что в образовании этого импринтинга немаловажную роль сыграл образ Т. Шевченко.

Вернемся к 1930-м гг. Я приведу несколько выписок из писем воронежского приятеля Мандельштама С. Рудакова своей жене за ноябрь 1935 г. о совместном с супругами Мандельштамами чтении Шевченко.

Запись от 5 ноября: «Читаем Шевченко (по-украински и в переводе Сологуба)»[604]. Запись от 12 ноября 1935 г.: «Читаем Шевченко – все трое одновременно. Мы с О‹сипом› ритм и интонацию, а Н‹адин› произношение и перевод»[605]. Как мы видим, чтение было на украинском и русском языках с исправлением ошибок в украинском произношении Рудакова и О. Мандельштама. Запись от 13 ноября после встречи с Мандельштамами: «Немного разговоров вокруг переводов и Шевченко»[606]. Из этих записей можно сделать вывод, что Мандельштам намеревался переводить Шевченко, хотя осуществилось ли это намерение в какой-либо форме – неизвестно. Но мы знаем, что Мандельштам был особенно восприимчив к звучанию иностранной речи, и его увлечения иноязычной поэзией и размышления о возможностях ее перевода на русский язык обычно сопровождались разнообразными попытками ее творческого усвоения в ткань собственной поэзии. Выявление примеров такого поэтического полилингвизма стало одним из основных направлений в современном мандельштамоведении. Вместе с очевидной правомерностью своих предпосылок этот метод таит в себе и большую опасность произвольного «вчитывания» в стихи Мандельштама межъязыковых влияний. В случае соприродности русского и украинского языков попытка обнаружить в поэзии Мандельштама украинский субстрат становится особенно проблематичной. Но, вооружившись здравым смыслом и желанием не умножать сущностей без нужды, позволительно высказать несколько предположений о возможных откликах Мандельштама на чтение Шевченко.

Планы Мандельштама о переводе Шевченко были связаны прежде всего с широкой кампанией по переводу национальных литератур на русский язык, на которую Мандельштам иронично откликнулся еще в ноябре 1933 г.:

Татары, узбеки и ненцы,

И весь украинский народ,

И даже приволжские немцы

К себе переводчиков ждут.

И, может быть, в эту минуту

Меня на турецкий язык

Японец какой переводит

И прямо мне в душу проник[607].

К 1934 г. наследие Шевченко стало для этой кампании особенно релевантным в связи с празднованием его 120-летнего юбилея. В этом году вышла из печати книга: Шевченко Т.Г. Кобзарь: Избранные произведения (Л.: ОГИЗ-ГИХЛ) – в переводах Ф. Сологуба, сопровождаемая критическими разборами в печати[608]. С этого времени русские советские поэты активно включились в разнообразное освоение наследия Шевченко[609]. В этом отношении интерес Мандельштама к Шевченко вполне вписывался в общую тенденцию.

В то же время ссыльного Мандельштама могло привлекать к Шевченко и определенное совпадение их судеб. Как известно, Шевченко был сослан в солдаты, и связано это в первую очередь с тем, что мишенью его политического памфлета «Сон» были лично Николай I и императрица Александра Федоровна[610]. Обращает на себя внимание сходство образности и сюжетного построения «комедии» Шевченко в эпизоде посещения царского дворца с сатирой Мандельштама на И.В. Сталина 1933 г. («Мы живем под собою не чуя страны…»). Шевченко описывает царя, его супругу и их вельмож в звериных образах: царь – «медвідь», затем – «кошеня», царица – «чапля меж птахами», вдвоем они ходят «мов сичі надуті», их вельможи – «кабани годовані», «індики»; в эпизоде описывается «картина генерального мордобитія»[611], имитирующая иерархическую систему царской России:

Дивлюсь, цар підходить

До найстаршого… та в пику

Його як затопить!..

Облизався неборака;

Та меншого в пузо –

Аж загуло!.. а той собі

Ще меншого туза

Межи плечі; той меншого,

А менший малого,

А той дрібних, а дрібнота

Уже за порогом

Як кинеться по улицях,

Та давай місити

Недобитків православних,

А ті голосити;

Та верещать; та як ревнуть:

«Гуля наш батюшка, ґуля!»

Затем царь «як крикне ‹…› мов скажений ‹…› гукає ‹…› як зикне»[612]. Теперь приведем отрывок из мандельштамовского стихотворения:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову, дарит за указом указ –

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз[613].

Читал ли Мандельштам «Сон» до написания своей эпиграммы на Сталина[614] или позже в переводе Сологуба в книге, которую они читали вместе с Рудаковым в Воронеже, – как бы то ни было, можно предположить, что от его внимания не ускользнуло сходство двух произведений и ситуаций, вокруг них сложившихся. Как известно, Николай I собственноручно дописал на составленном III Отделением приговоре Шевченко: «Под строжайший надзор с запрещением рисовать и писать»[615]. Это личное участие деспота в вынесении приговора поэту повторилось и в случае Мандельштама, но в другом ключе. Николай I лишал поэта не только свободы, но и права на самовыражение. Известный же вердикт Сталина на сатиру Мандельштама удивил современников своей мягкостью: «изолировать, но сохранить». Н. Мандельштам говорит, что эта формула была высказана ей следователем Мандельштама: «Таково распоряжение свыше – следователь намекнул, что с самого верху»[616]. Затем Надежда Яковлевна, размышляя о причинах второго ареста Мандельштама в 1938 г., пишет: «Без санкции сверху Мандельштама нельзя было забрать, так как на деле 34 года стояла резолюция: “Изолировать, но сохранить”»[617]. В своих воспоминаниях Э.Г. Герштейн пишет как о хорошо известном факте, что Сталин «сам наложил резолюцию “изолировать, но сохранить”. Правда, подлинника этой надписи никто еще не видел, но кто другой, кроме Сталина, взял бы на себя ответственность за такое решение?»[618] В воспоминаниях Н. Мандельштам, как мы видели, первоначально эту формулу высказал следователь с намеком на ее источник в самых высших сферах; затем появилась резолюция Сталина на деле Мандельштама 1934 г. Я не буду здесь подвергать сомнению эпизоды воспоминаний Н. Мандельштам. Укажу лишь, что в том до конца все равно уже неуследимом пересечении историко-литературных и биографических планов версия о резолюции Сталина на деле Мандельштама могла ориентироваться на шевченковский прецедент.

Мандельштамовской самоидентификации с Шевченко отчасти способствовала и тождественность их восприятия императивности поэтического призвания. Так, Н. Мандельштам в своих воспоминаниях пишет:

Первоначальный импульс гармонического самовыражения ‹…› всегда поражал меня своей категоричностью. Ни симулировать, ни стимулировать его нельзя. К несчастью, конечно, того, кто называется поэтом. И мне понятны жалобы Шевченко – еще О.М. оценил их и показал мне – на неотвязность стихов, приносивших ему одни беды и мешавших заниматься живописным ремеслом[619].

Имеется в виду запись от 1 июля 1857 г. из шевченковского «Дневника», который он начал вести на русском языке в Новопетровской крепости в последние месяцы своей ссылки, ожидая официального уведомления об освобождении:

Странно, однако ж, это всемогущее призвание. Я хорошо знал, что живопись – моя будущая профессия, мой насущный хлеб. И, вместо того, чтобы изучать ее глубокие таинства, и еще под руководством такого учителя, каков был бессмертный Брюллов, я сочинял стихи, за которые мне никто ни гроша не заплатил и которые, наконец, лишили меня свободы и которые, несмотря на всемогущее бесчеловечное запрещение, я все-таки втихомолку кропаю[620].

В этом дневниковом отрывке эксплицируется творческое самоощущение Шевченко, которое Г. Грабович называет его «постійним автопортретним рефреном»: в своей поэзии Шевченко часто представляет себя «жертвою власного покликання. Ця зворотна сторона поезії, його таланту, як кари чи прокляття – постійний ляйтмотив Шевченкової творчости. Вона ще раз виявляє, що черпати з глибокого, колективного несвідомого – неминуче означає зрушувати цілу структуру свого “я”; як каже Шевченко: “болю серцю завдавати”»[621].

Кажется, что свое «избирательное сродство» с Шевченко в понимании императивности поэтического наития Мандельштам выразил и в своей поэзии. В четверостишии мая 1935 г., начинающемся почти с прямой цитаты из «Дневника» Шевченко, Мандельштам сходным образом утверждает диктат поэтического призвания над внешним социальным давлением:

Лишив меня морей, разбега и разлета

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета:

Губ шевелящихся отнять вы не могли[622].

Немые «шевелящиеся губы» перекликаются здесь с формой игнорирования царского запрета Тарасом Шевченко, который продолжал «втихомолку» писать стихи.

О мандельштамовском чтении «Дневника» Шевченко пишет и Рудаков. Я процитирую отрывок из письма Рудакова от 12 ноября 1935 г., в котором он описывает день, проведенный с Мандельштамами: «Кончился вечер так: читали – читали Шевченко. Оська, стилизуя, пересказывал прелести из его дневника, а потом была произведена читка (проверка) его – псишьих – стихов»[623]. Косвенное свидетельство чтению «Дневника» находим и в воспоминаниях Надежды Мандельштам об их пребывании в Калинине в конце 1937 – начале 1938 г., т. е. когда Мандельштам вернулся из ссылки, но ему было запрещено проживать в Москве и Ленинграде. Кстати, в сходной ситуации нашел себя и Шевченко, о чем он пишет в своем дневнике: на пути из ссылки в Петербург он должен был задержаться в Нижнем Новгороде на полгода, так как оказалось, что проживание в Петербурге и Москве ему запрещено. Потом все же он его получил, и «Дневник» заканчивается описанием радостных встреч Шевченко с московскими и петербургскими друзьями. Итак, еще находясь в Новопетровской крепости, Шевченко описывал, как – уже зная о своем освобождении, но еще не получив официального уведомления о нем – он купил себе чайник и как одинокое чаевничание скрашивало ему время ожидания. Предположу, что именно этот эпизод имел в виду, по воспоминаниям его жены, Мандельштам за вечерним самоваром в Калинине: «О.М. ‹…› рассказывал, что первое, на что тратил, получив деньги, Шевченко, был фунт чаю…»[624] По этому вольному пересказу шевченковского «Дневника» видно, как Мандельштам «стилизовал», по выражению Рудакова, шевченковские записи, пытаясь найти в них соответствия собственной ситуации. Возможно, это одинокое чаевничание Шевченко отобразилось также в воронежском стихотворении «Эта область в темноводье…» с его «украинской мовой»:

Только города немого

В гололедицу обзор,

Только чайника ночного

Сам с собою разговор…

В гуще воздуха степного

Перекличка поездов

Да украинская мова

Их растянутых гудков[625].

К последним строчкам этого стихотворения Н. Мандельштам в своих примечаниях писала: «“Украинская мова” поездов – Воронеж и особенно южные районы области – это граница русских и украинских говоров, которые О.М. очень любил»[626].

В сохранившихся в архиве Н. Харджиева воспоминаниях о читательских пристрастиях О. Мандельштама Н. Мандельштам упоминает о чтении Шевченко после возвращения из ссылки в 1937 г.: «Чтение Шевченки – последнее. Долго ходил по магазинам, искал»[627]. В 1938 г. в Саматиху, где поэт был арестован вторично, «О.М. привез с собой Данте, Хлебникова, однотомник Пушкина под редакцией Томашевского, да еще Шевченко, которого ему в последнюю минуту подарил Боря Лапин»[628]. Этот круг чтения говорит сам за себя, и, как я попытался кратко показать, имя Шевченко в нем было совсем не случайным.

Танец в слове: «танцующая душа» Марины Цветаевой

Роман Войтехович

Цветаева стояла у окна ‹…› потом, заинтересовавшись, достала из сумки свой старинный лорнет (она была близорука) ‹…› «Смотрите!» Из окна, как на ладони, виден был приют глухонемых ‹…› По нему носились, скакали, прыгали – беззвучно, как в страшном сне – подростки-мальчишки. Руки их, от плеча до кончиков пальцев, были в непрестанном движении и казались многажды вывихнутыми, вывихнутыми казались и лица, искажаемые отчаянной мимикой ‹…› Вот таким я вижу балет, – невинно сказала Цветаева. – Или, если заставить «их» замереть – скульптуру[629].

Усилиями самого поэта и ряда мемуаристов был создан однобокий образ слушающей Цветаевой, равнодушной к видимому миру и физической реальности, в том числе к скульптуре и танцу. Одним из важных оснований для этого мифа стал рассказ А.С. Эфрон «Самофракийская победа», сцена из которого приведена выше. Рассказ Эфрон создан по мотивам собственных воспоминаний и литературного наследия Цветаевой, но дает сужающую интерпретацию цветаевской эстетике. Отчасти этого требует фабула, в которой Цветаева все-таки преодолевает свое неприятие скульптуры (в финале она сдается перед гениальностью Ники Самофракийской), но танец так и не получает реабилитации.

Между тем танец постоянно привлекал внимание Цветаевой. Эта тема обширна в ее творчестве, и мы затронем только четыре аспекта, связанные с начальным периодом ее творчества:

1) Танцевальное образование Цветаевой. Детские танцы и детское восприятие танца, диалог с дочерью Алей Эфрон.

2) Танец и взросление: танец как женская инициация, вхождение в притягательный и страшный мужской мир; лирика до 1913 г., диалог с Эллисом (Л. Кобылинским).

3) Рецепция пьесы Эллиса «Канатный плясун» (1908): от поэмы «Чародей» до «Поэмы Воздуха».

4) «Дионисийский» танец и самоопределение «танцующая душа».

1. Детские танцы

В ранней лирике Цветаевой танцы обычно включены в каталоги-перечисления картин детского счастья: «Беги, танцуй, сражайся, палки режь!»[630]; «Бегите на волю, в долины, в поля, / На травке танцуйте легко»[631]; «Что лекарства! Что пилюли! / Будем, детка, танцевать! / Уж летит верхом на стуле / Опустевшая кровать»[632].

Анастасия Цветаева вспоминает, как в детстве они веселились дома под музыку матери: «Галопом мы мчались иногда и через гостиные, спальню и коридорчиком назад в залу»[633]. Смерть матери окрасила память о вальсах и галопах в тона меланхолии и ностальгии: «В старом вальсе штраусовском впервые / Мы услышали твой тихий зов, / С той поры нам чужды все живые / И отраден беглый бой часов» («Маме»)[634].

Бой часов «отраден», поскольку часы исполняют ту же музыку Штрауса, которую играла мать. Сходную реакцию вызывают музыкальная шкатулка матери и даже уличные шарманки. Судя по записям Цветаевой, ностальгическую ценность шарманки сохраняли для нее вплоть до 1914 г.

В 1914 г. Цветаева купила шарманку, но детская радость вернулась ненадолго: «‹…› некоторые пьесы не-вы-но-си-мы. (Гопак, “Ei, Uchnem” и др.) П‹етр› Н‹иколаевич› сначала улыбался ‹…› вспоминал детство, аристоны, танцы ‹…› К 12ой пьесе его улыбка утратила искренность – к 20ой – любезность. После 24ой – Гопака – он скромно произнес: “А не лучше ли нам теперь побеседовать?”»[635]

Восприятие танцев не ограничивалось прослушиванием записей. Сестры Цветаевы получили приличное танцевальное образование, в том числе под руководством «красавца-балетмейстера Большого театра» С.В. Чудинова[636]. О степени подготовки сестер свидетельствует следующий эпизод 1910 г. В немецком пансионе Асю и ее приятеля попросили исполнить русский танец: «Учив на своем веку старинные кадрили и лансье, вальс, падеспань, падекатр, падепатинер и венгерку, мы даже не представляли себе, как Володя спляшет русскую и как я выйду ‹…› с платочком ‹…› Спляшем им краковяк, что они понимают! ‹…› танец имел большой успех»[637].

Примечательно, что в 1915 г. сестры Цветаевы соизмеряют свои силы (в частности, в исполнении мазурки) с возможностями балерины Большого театра Екатерины Гельцер:

Мы говорим о нашей странной связанности в движениях – Марины и меня. ‹…› «Знаешь, Ася, мы, только выпив вина, можем стать развязны в движеньях, как другие бывают всегда. Но зато другим надо выпить массу вина, чтобы стать развязными в словах, как мы обычно». – «Да, да. Откуда это?» ‹…› «Я думаю, что от бабушки» ‹…› И все, что в нас странного, мы с тех пор «валим на бабушку», благо ‹…› мы о ней знаем лишь ‹…› что умерла она молодой, и была красавица[638].

Приведенный отрывок перекликается с рядом связанных между собой фрагментов лирики Цветаевой 1915 г., в которых сочетаются образы танца (мазурки) и легкомысленного характера, унаследованного от польской бабушки: «Легкомыслие! – Милый грех, / Милый спутник и враг мой милый, / Ты в глаза мои вбрызнул смех, / Ты мазурку мне вбрызнул в жилы…» (1915)[639]. В ситуации войны, затронувшей самым жестоким образом и Польшу, и семью Цветаевой, легкомыслие (топос «пира во время чумы») и танец, «пляс» приобретают неожиданно глубокое значение: «Полнолунье и мех медвежий, / И бубенчиков легкий пляс… / Легкомысленнейший час! – Мне же / Глубочайший час» (1915)[640].

После рождения дочери Ариадны у Цветаевой появился новый серьезный собеседник и своего рода alter ego. Заметив, что дочь «танцует», Цветаева распознала в ней будущую «царицу бала», хотя поначалу Аля не всегда адекватно воспринимала танцы: «– “Паяц что-н‹и›б‹удь› хочет?” – “Нет, Алечка, он танцует!” Аля (мрачно, про себя): – “Я знаю, что он хочет, он хочет на горшок”» (1915)[641]. Но позднее танцы реабилитируются, и Аля вступает в продуктивный диалог с матерью.

В 1918 г. мать записывает следующее трехстишие дочери: «Саламандры танцуют, / А Марина думает: / – Как хорошо жить в огне!»[642] В этой фантазии сказалась целая концепция танца как выражения стихийного, элементарного начала и беззаботного состояния. Сравним с записью самой Цветаевой: «Гляжу сейчас на треплющиеся за окном Алины фартук и платье ‹…› вот у кого учиться Танцу – Прыжку ‹Игре› – Причуде»[643].

Позднее это отразилось в стихах: «Я не танцую, – без моей вины / Пошло волнами розовое платье. / Но вот обеими руками вдруг / Перехитрён, накрыт и пойман – ветер. ‹…› О, если б Прихоть я сдержать могла, / Как разволнованное ветром платье!»[644]

В согласии с эстетикой танца модерн звучит и следующая мысль: «Марина! Балерина должна быть всю жизнь в восторге и в свободе. Мне кажется: танцовщица от счастья, а не от учености»[645].

Очевидно, что Цветаева не просто записывает эти мысли, а прислушивается к ним и признается: «Я живу, как другие танцуют: до упоения – до головокружения – до тошноты! Я знаю кто я́: Танцовщица Души. ‹…› Аля на меня влияет стóлько же, сколько я на нее. “Танцовщица Души” – Это совершенно из Али! ‹…› О, как я бы воспитала Алю в XVIII в.! – Какие туфли с пряжками! – Какая фамильная Библия с застежками! – Какой танцмейстер!»[646]

2. Юношеские танцы

Параллельно с невинными детскими танцами – «от счастья» – в поэтическом мире Цветаевой представлен и танец-соблазн – орудие порабощения невинной детской души.

В первых книгах Цветаевой эта тема связана с вальсом и образом «первого бала», восходящим (помимо общекультурного фона) к творчеству Эллиса и его танцевальной практике. А. Цветаева вспоминала своего рода лекцию поэта о вальсе, имевшую место в 1909 г.:

…Эллис танцевал вальс в гостиной Драконны после трактата – дифирамба о нем! Танцевал, показывая, как танцует писарь, как – офицер, как – кадет перед выпуском, – и со стихами на устах вместо дамы в объятьях – заскользил, самозабвенно, в класическом вальсе – один…[647]

В доме Цветаевых Эллис танцевал втроем с Асей и Мариной: «Под вальс невинный, вальс старинный / Танцуют наши три весны, – / Холодным зеркалом гостиной – / Отражены. / Так, залу окружив трикраты, / – Тройной тоскующий тростник, – / Вплываем в царство белых статуй / И старых книг»[648]. Вальс втроем имеет специальное название алеман. Цветаева, по-видимому, не знала этого термина, но в 1913 г. повторила этот трюк в Коктебеле: «Мы с Сережей и Тюней – втроем – танцевали вальс»[649].

Ретроспективно – в поэме «Чародей» – этот вальс втроем выглядел идиллически, но на синхронном уровне отношения с Эллисом переживались мучительно.

В стихотворении «Душа и имя» (1912) «бал» (он же «вальс» и «зал») – метонимия мужского порабощения, которому противостоит море как «свободная стихия»: «Поет огнями манящий зал, / Поет и зовет, сверкая. / Но душу Бог мне иную дал: / Морская она, морская!»[650]

В стихотворении «Первый бал» Цветаева прямо откликается на обращенное к ней стихотворение Эллиса «Самообман», которое начиналось так: «Я в тебе полюбил первый бал, / Пышной люстры торжественный свет / И в кругах ускользающий зал, / И на всем бледно-розовый цвет»[651]. Цветаева трижды повторяет формулу «первый бал – самообман», проясняя ее рядом метафор и финальной формулой «незаживающая рана».

Эллисовскую тему бала Цветаева воспринимала и на фоне стихотворения Брюсова «Женщина», которое она трактовала дважды, причем во второй раз – в прямо противоположном смысле. В 1910 г. она выделила из него единственный светлый фрагмент как образец «волшебства»: «О, девушки! О, мотыльки на воле! / Вас на балу звенящий вальс влечет, / Вы в нашей жизни как цветы магнолий! // Но каждая узнает свой черед ‹…›»[652] Позднее Цветаевой понадобилось доказать, что Брюсов «блудник», и она сопровождает своим комментарием наиболее жесткие фрагменты текста: «“Я видел женщину. Кривясь от мук, / Она бесстыдно открывала тело, / И каждый стон ее был дикий звук…” ‹…› “И будет, корчась, припадать на ложе… / Все станете зверями! тоже! тоже!” Это о материнстве, смывающем всё!»[653]

Таким образом, тема «первого бала» была связана с волнующими и пугающими переживаниями, связанными с миром мужского, и естественно сошла на нет вместе с замужеством.

3. Танец на канате

Отдельного разговора заслуживает вопрос о влиянии на Цветаеву символистской пьесы Эллиса «Канатный плясун». Сразу подчеркнем, что для Цветаевой пляска на канате однозначно относится к области хореографии. Это подтверждается тем, что Цветаева часто упоминает танцы и танцовщиц (ср. «Смерть танцовщицы»)[654], не оговаривая, что подразумевается именно пляска на канате.

Несомненно (и тут я сошлюсь на заметку исследовательской группы О.А. Лекманова), в сознании Цветаевой сюжет Эллиса поддерживался многими аналогиями и контекстами: от Миньоны Гёте до «Жонглера богоматери» (1892) А. Франса и от «Гуттаперчевого мальчика» (1883) Д.В. Григоровича до «канатной плясуньи» Ахматовой и Гумилева (поскольку рецепция продолжалась долго)[655]. Однако влияние собственно Эллиса («святого танцора» – по определению, данному в поэме «Чародей») очень значительно и требует отдельного разговора.

Эллис задал важную сюжетную матрицу, которую Цветаева регулярно воспроизводила и варьировала, так что из трико канатного плясуна вышли и цветаевский лунатик, и юнга на канате, и даже Эвридика 1934 г.: «Если б Орфей не сошел в Аид / Сам, а послал бы голос / Свой, только голос послал во тьму, / Сам у порога лишним / Встав, – Эвридика бы по нему / Как по канату вышла… / Как по канату и как на свет, / Слепо и без возврата. / Ибо раз голос тебе, поэт, / Дан, остальное – взято»[656]. У Эллиса плясун погибает именно потому, что идет на голос Ангела, но его смерть оказывается воскресением.

Впервые канатный поясун упоминается Цветаевой в «Чародее» (в мае или июне 1914 г.), а затем он вводится как важное действующее лицо в замысел пьесы «Белый Ангел», зафиксированный в начале лета 1914 г. Вскоре Цветаева создает двойчатку – два текстуально пересекающихся стихотворения: «Не думаю, не жалуюсь, не спорю…» и «Война, война! – Кажденья у киотов…». Они объединены финальным четверостишием, в котором вновь появляется образ плясуна: «На, кажется, надрезанном канате / Я – маленький плясун. / Я – тень от чьей-то тени. Я – лунатик / Двух темных лун»[657]. Стихотворения были посвящены умирающему Петру Эфрону, за которым, как за Ангелом, лирическая героиня готова была последовать на небеса.

Позднее этот мотив регулярно возвращается, особенно настойчиво – после смерти второй дочери, Ирины, в стихах к Н.Н. Вышеславцеву (не меньше пяти раз). Приведу лишь один пример:

А может быть – мне легче быть проклятой!

А может быть – цыганские заплаты –

Смиренные – мои

Не меньше, чем несмешанное злато,

Чем белизной пылающие латы

Пред ликом судии.

Долг плясуна – не дрогнуть вдоль каната,

Долг плясуна – забыть, что знал когда-то –

Иное вещество,

Чем воздух – под ногой своей крылатой!

Оставь его. Он – как и ты – глашатай

Господа своего[658].

Последняя известная нам фиксация образа – в письме к Дон-Аминадо 1938 г.: «Я на Вас непрерывно радуюсь и Вам непрерывно рукоплещу – как акробату, который в тысячу первый раз удачно протанцевал на проволоке. ‹…› Акробат, ведь это из тех редких ремесел, где всё не на жизнь, а на смерть, и я сама такой акробат»[659]. Здесь слово «плясун» заменено словом «акробат», но этот акробат все-таки «танцует».

4. Дионисийский танец

Во второй половине 1910-х гг. Цветаева культивировала модель уже вполне недетских танцев (ср. многостраничную сцену стриптиза царицы в поэме-сказке «Царь-Девица», 1920). Назовем эту модель «адским танцем» – так Цветаева обозначила один из мотивов поэзии Ахматовой (видимо, из стихотворения «Все мы бражники здесь, блудницы…»).

Усваивая уроки Блока и Ахматовой, примерно с 1915 г. Цветаева разрабатывает жизнетворческое амплуа «прóклятого поэта» и начинает работать на стилистическое снижение. Сначала у нее появляется слово «пляс» (которое прежде мелькало только в связанном виде в словосочетании «канатный плясун»), а к концу 1916 г. появляется и характерное для ресторанной лирики Блока слово «визг» (ср. «женский визг», «смычок визгливый»):

Ты ‹…› в зачумленном кабаке,

Под визг неистового вальса,

Ломал ли в пьяном кулаке

Мои пронзительные пальцы?

Каким я голосом во сне

Шепчу – слыхал? – О, дым и пепел!

Что можешь знать ты обо мне,

Раз ты со мной не спал и нé пил?[660]

Пальцы, которые «ломает» пьяный партнер по вальсу, – это, по-видимому, пальцы правой руки танцующей героини, зажатые в его левой руке. Сдается, однако, что Цветаева пишет «вальса» (хорошо рифмуется с «пальцы»), а думает «танго».

В 1917 г. Цветаева посвящает танго целую россыпь анекдотов и записей, которые служат хорошим дополнением к материалам, собранным в замечательной работе Р.Д. Тименчика «Приглашение на танго»[661]. Приведу лишь избранные записи:

Танго… Полицмейстер одного южного провинц‹иального› города запретил танцевать его вдвоем. И танцовали – каждый в отдельности. Танцовали и говорили: – «Да, хорошо! А вдвоем, должно быть, еще лучше». У этого полицмейстера был попугай, кажется времен Александра I. И сам он был приблизительно того же времени. Весь вставной – необычайно галантен – спал в чепце[662].

С‹ергей› Э‹фрон› в 1913 г. – о танго: «Такой танец возможен только накануне мировой катастрофы»[663].

Любить Игоря Северянина – это немножко s’encanailler. Неотразимый соблазн. Игорь Северянин. Танго в поэзии[664].

Увлечение танго дошло до того, что Цветаева записывает, как купила газету «Свободная церковь» только потому, что ей понравились продавцы: «Такие в былые времена танцовали на открытых сценах танго»[665].

Танго превращается в знак ушедшей – грешной, обреченной на гибель, но элегантной – эпохи. А в своей драматургии Цветаева воспевает танцевальное искусство еще более отдаленного XVIII в.

«Бал» становится ее любимым словом и мерой всех вещей: «Кончен бал – карнавал, / Новый век – новый бал…»[666]; «Твой бал / Пышно начат. – Сам Бог влюбился!»[667].

Легкомысленность прошлого как проявление своеобразной мудрости приводит к возникновению у Цветаевой гротескного образа танцующей бабушки. Цветаева хотела написать пьесу «Бабушка», но написала только стихотворение: «Мать: “Ни стыда, ни совести! / И в гроб пойдет пляша!”»[668] Бабушка в этом стихотворении наставляет внучку: «Кто хóдок в пляске рыночной – / Тот лих и на перинушке, – / Маринушка, Маринушка, / Марина – синь-моря!»[669]

Неудивительно, что и Афродита названа в пьесах Цветаевой «древней богиней»[670], а Венера принимает образ старухи, готовой пуститься «в пляс, / Каб по швам не разошлась!»[671]. Цветаева записывает услышанную на Арбате реплику какой-то старухи на объявление «Хлеба не будет»: «Без хлеба-то танцовать легче!»[672]

В конечном счете в поэзии Цветаевой этот лейтмотив оказывается связан с евангельской притчей о птицах небесных и ее цыганской вариацией в творчестве Пушкина («Птичка божия не знает / Ни заботы ни труда…»). Принцип «птички божьей» Цветаева сделала своей жизненной философией.

Смерть дочери Ирины нанесла серьезный удар по этой концепции, но весь 1920 г. Цветаева пыталась ее отстаивать, находя утешение в словах Вячеслава Иванова, который посетил ее 1 июня 1920 г.

Разговор зашел о дневниковой прозе и Анастасии Цветаевой, которая в 17 лет «хотела быть вторым Ницше, кончить Заратустру»[673]. Цветаева сказала, что, по ее мнению, еще раньше Ницше написала «Заратустру» Беттина Брентано. На что Вячеслав Иванов заметил: «Беттина гениальна, и я люблю ее, п‹отому› ч‹то› она принадлежала к числу “танцующих душ” ‹…› Моя жена – Лидия Петровна ‹Дмитриeвнa› Зиновьева-Аннибал ‹…› будучи совсем молоденькой девушкой ‹…› на балу ‹…› сказала какому-то гвардейцу: – “Можно дотанцоваться и до Голгофы”»[674].

Выражение «танцующая душа» неожиданно совпало с квази-Алиным самоопределением Цветаевой «танцовщица души», и, может быть, поэтому Цветаева хорошо запомнила это выражение. 18 декабря 1920 г. она писала Е.Л. Ланну: «Вы громоздите камни в небо, а я из “танцующих душ” (слова Вячеслава). Вы мне чужой, но Вы такой большой, что – на минуту – приостановили мой танец»[675].

Манифестом этого самоопределения стало стихотворение «Знаю, умру на заре! / На которой из двух…»:

Пляшущим шагом прошла по земле! – Неба дочь!

С полным передником роз! – Ни ростка не наруша!

Знаю, умру на заре! – Ястребиную ночь

Бог не пошлет по мою лебединую душу.

Нежной рукой отведя нецелованный крест,

В щедрое небо рванусь за последним приветом.

Прóрезь зари – и ответной улыбки прорез…

Я и в предсмертной икоте останусь поэтом![676]

Но в 1921 г. наступил нэп. Цветаева отказалась от «пляшущего шага» и занялась «ремеслом», а в ее лирике начался период прощания с Молодостью, Афродитой, а заодно с танцами. Этот период затянулся на двадцать последних лет ее жизни. Такой и застала ее повзрослевшая дочь Аля.

Впрочем, и в этот период не все было так однозначно, а точнее, все было очень многозначно. Но это – тема для отдельной работы, в которой можно было бы затронуть и другие опущенные нами темы, в частности отклики Цветаевой на жаркие хореографические дискуссии современности, к которым оказались причастны многие фигуры из ее окружения: М.А. Волошин, кн. С.М. Волконский и даже старшая сестра Валерия (1883–1966), которая всю жизнь преподавала сценическое движение в духе Жака-Далькроза и А. Дункан.

Как сделан «Pushkin» Мирского: биография классика и авторепрезентация биографа[677]

Михаил Ефимов

В 1925 г., в невероятно короткий срок (несколько месяцев; предположительно – с февраля по сентябрь 1925 г.[678]), кн. Д.П. Святополк-Мирский (1890–1939) написал книгу «Pushkin»[679], которую Дж. Смит называет «первой серьезной английской монографией о творчестве Пушкина» («the first serious monograph on [Pushkin’s] work in English»)[680].

Книга эта до сих пор не привлекала к себе специального внимания. Этому, как кажется, есть свое объяснение. В 1926 г., когда вышла книга о Пушкине, Мирский выпустил еще одну книгу, законченную в феврале 1925 г. и ставшую знаменитой «Contemporary Russian Literature: 1881–1925»[681], которая (вместе с опубликованной в следующем году «A History of Russian Literature from the Earliest Times to the Death of Dostoyevsky (1881)»[682]) оказалась самой известной и востребованной книгой Мирского[683], заслонив прочие его достижения.

Книга о Пушкине находится в ряду крупных историко-литературных нарративов, созданных Мирским один за другим в исключительно короткий период (1923–1926 гг.), и при этом является его единственной монографией, созданной на каком-либо языке. Тот факт, что единственная монография Мирского посвящена именно Пушкину, красноречиво свидетельствует об особом месте Пушкина в системе историко-литературных взглядов Мирского.

И в эмиграции, и после переезда в СССР, все годы своей деятельности в качестве историка литературы и литературного критика (1920–1937), Мирский регулярно писал о Пушкине – в разных жанрах[684], по разным поводам[685] и на разных языках[686]. В 1934 г. статья Мирского о Пушкине[687] послужила причиной для первого серьезного столкновения критика с советским литературно-идеологическим истеблишментом[688].

Мирский был современником выдающихся российских пушкинистов и свидетелем небывалого расцвета пушкинистики начала XX в., посещал Пушкинский семинарий С.А. Венгерова[689]. Он был хорошо осведомлен о теории и практике пушкинистики и, как показывают его рецензии и книга 1926 г., пристально следил за новейшими изданиями Пушкина и о Пушкине – как дореволюционными, так и пореволюционными.

В своей книге Мирский сделал исключительно важное признание: «Изучение Пушкина стало отдельной отраслью знания, которой занимаются высокоспециализированные профессионалы – пушкинисты (к которым я не принадлежу)» (234). А в письме к А.В. Тырковой (от 23 января 1926 г.) он написал: «Очень благодарен буду за критику моей книги, которая (критика), боюсь, будет очень (и по справедливости) строга. Единственное оправдание моей весьма легкомысленной книги, что она написана для иностранцев. Критики истинного пушкиниста она ни минуты не выдержит»[690].

Мирский, таким образом, определенно проводит границу между собой и профессиональными пушкинистами и подчеркивает назначение своей книги: она – «для иностранцев», а не для русских специалистов-филологов. Важно отметить, что все печатные высказывания Мирского о Пушкине в 1920-х гг. сделаны по-английски и по-французски; единственное исключение – русскоязычные комментарии в «Русской лирике». Это позволяет предположить, что Мирский видел себя не как оригинального истолкователя пушкинского наследия, а как популяризатора этого наследия для иноязычной аудитории, причем в максимально широкой историко-культурной перспективе. Именно этим объясняется его высказывание в «Modern Russian Literature» (1925):

Для иностранца и впрямь трудно – а, быть может, и невозможно, если он не знает ‹русского› языка – поверить в высшее превосходство Пушкина среди русских писателей. Однако ‹иностранцу› необходимо принять эту веру, даже если он с ней не согласен. В противном случае любое его представление о русской литературе и русской цивилизации будет неадекватным и не соответствующим реальности[691].

В англоязычном обзоре 1922 г. «Новые книги о Пушкине и его эпохе»[692] Мирский постулировал:

Слова Достоевского «Пушкин – наше всё» никогда не были столь истинны в буквальном смысле, как теперь. Потому что и впрямь сегодня Пушкин символизирует русскую цивилизацию, Пушкин отождествляется со всем наследием прошлого, которое быстро исчезает, с потерянным раем духовной культуры[693].

В статье Мирский среди прочего сочувственно отзывается о статье Б. Эйхенбаума «Проблемы поэтики Пушкина»[694]. Представляется, что позднейшие его высказывания релевантно соотнести с тезисами Эйхенбаума:

Пушкин создал высокий, классический в своей уравновешенности и кажущейся легкости канон. У него не было и не могло быть последователей, потому что каноном искусство жить не может[695] ‹…› Пушкин наконец становится нашей настоящей, несомненной, чуть ли не единственной традицией. ‹…› Отдаленность, которую почувствовали мы от Пушкина, пройдя сквозь символизм и вместе с футуризмом очутившись в хаосе революции, есть отдаленность та самая, которая нужна для нашего восприятия[696].

Для обзора 1922 г. характерно сочетание двух взаимодополняющих подходов: постулирование первенствующего места Пушкина в истории русской литературы и, шире, культуры – и пристальный интерес к специальным пушкиноведческим исследованиям и публикациям. Мирский был первым, кто привлек к ним внимание в англоязычной печати.

Исключительно важно и то, что Мирский был не просто нейтральным посредником в этой трансляции между российской пушкинистикой и западными славистами. На самого Мирского коренным образом повлияли и эдиционные принципы современной российской пушкинистики, и новейшие аналитические работы. Так, основополагающим для него стал тезис, изложенный В.М. Жирмунским в 1919 г. в работе «Задачи поэтики» и ставший известным Мирскому по публикации 1921 г. в журнале «Начала». В своей англоязычной рецензии 1922 г.[697] Мирский суммирует основные тезисы Жирмунского и безоговорочно их поддерживает:

Одним из наиболее убедительно обоснованных результатов изучения Жирмунским Пушкина является вывод, что стиль Пушкина тесно связан с классическим стилем XVIII в. И что, с другой стороны, позднейшие поэты XIX в. в своем стиле не были последователями Пушкина, но продолжали романтическую традицию, которую принес Жуковский из Англии и Германии. Главные характеристики стиля Пушкина – это редкие метафоры и весьма традиционное их употребление, его исключительное пристрастие к тропам метонимического типа и его совершенное владение «логикой речи». Всё это более или менее угадывали все, кто изучал Пушкина, но Жирмунский дает этому убедительность научного факта[698].

Описание поэтики Пушкина через метонимичность его стиля и укорененность в классицизме XVIII в., заимствованное Мирским у Жирмунского, а также тезис об отсутствии пушкинской традиции в русской поэзии XIX в. найдут свое выражение в статье Мирского о Пушкине (1922), в книге о Пушкине (1926)[699], в антологии «Русская лирика», в книге «История русской литературы с древнейших времен до смерти Достоевского (1881)» (1927).

В июне 1923 г. в том же журнале «The Slavonic Review» Мирский опубликовал большую статью[700], которая стала его первым развернутым высказыванием о Пушкине. Мирский задается целью «‹…› объяснить российский культ Пушкина» английскому читателю. Итог, к которому он приходит, таков: «‹…› те, кто хотят знать ответ, должны читать Пушкина по-русски; тогда, быть может, они поймут, почему даже в страшнейшие дни интеллигентской дикости Пушкин инстинктивно воспринимался как наше почти единственное связующее звено с искусством, здравомыслием, Европой и человеческой цивилизацией». Ф.Р. Буллок говорит о восприятии Пушкина Мирским в этой статье как «аристократического классициста» («an aristocratic classicist»)[701]. Последующие высказывания Мирского о Пушкине будут в значительной степени развитием тезисов статьи 1923 г.:

– Место Пушкина в истории русской культуры: «Пушкин – это последний цвет ‹…› специфической цивилизации, ‹которая› зачата Петром Великим ‹…› и начала разлагаться при Николае I. ‹…› Гений Пушкина был создан высокой и специфической космополитической цивилизацией русского дворянства».

– Связь Пушкина с европейской культурой XVIII в., историко-культурная генеалогия Пушкина: «Поколение Пушкина было воспитано на французской классицистской литературе XVIII в.; на Адаме Смите, Бентаме и Бенжамене Констане; на латинской ясности и здравом смысле, на правилах и хорошем вкусе»; «Пушкин, живший в эпоху романтизма, не был романтиком».

– Метафизика Пушкина: «Мир Пушкина был миром с обозначенными пределами, миром людей и трансцендентных неизменных законов; природа была для него лишь декорацией; Бог, существующий или нет, был для Пушкина не живой личностью, а лишь непостижимой и иррациональной Первопричиной законов, которые управляют вселенной Человека. В мире Пушкина скорее судьба, а не Бог, является хозяином».

– Поэтика Пушкина: «Первая поразительная черта пушкинского стиля – это почти полное отсутствие метафоры»; «Нельзя делать вид, что Пушкин достигает в своей прозе того же совершенства, что и в стихах. Шумиха, вызванная ею позже, обязана большей частью преувеличением ее достоинств, ее острым контрастом с современной поэтической прозой, ее острым ароматом необычности»[702].

– Место Пушкина в культурной истории России XIX – начала XX в.: «Пушкин полностью лишен всех тех характеристик, которые обычно приписываются русской интеллигенции»; «Пушкиным восхищались и ему поклонялись именно за отсутствие в нем всякого сходства с теми, кто восхищался и поклонялся ему».

– Рецепция Пушкина в русской культуре: «Словарь Пушкина отличается от нашего принципиально; ‹…› и в самом деле можно сомневаться, много ли есть у Пушкина слов, которые мы понимаем так же, как он, и – более того – которые мы ассоциируем с теми же эмоциями, что и он»; «Задача современной пушкинистики – высвободить подлинного Пушкина из ‹…› благочестиво-сотканных сетей ‹Белинского›».

– Рецепция Пушкина в западноевропейской культуре: «Такую поэзию может по-настоящему адекватно перевести лишь поэт, равный Пушкину гением и в совершенном согласии с его наиболее сокровенным “я”».

Мирский был первым, кто заговорил о Пушкине по-английски подобным образом. Сравнение с современными ему англоязычными работами, написанными русскими авторами (например, с общим обзором русской литературы американского слависта А. Кауна (1922)[703] или с главой о Пушкине в англоязычной «Краткой истории русской литературы» И.К. Шахновского (1921)[704]), позволяет увидеть неконвенциональность взглядов Мирского.

Дж. Смит отметил, что статья 1923 г. «не содержит каких-либо отсылок к вторичным источникам (secondary sources) и от начала до конца пронизана острой интуицией»[705]. Отличительной чертой статьи является многоплановость рассмотрения: Мирский характеризует творчество Пушкина с точки зрения истории стилей и истории идей; показывает фигуру Пушкина на европейском и российском фоне (как общеисторическом, так и историко-культурном); рассматривает вопрос о стиле и мастерстве Пушкина. Из всех текстов Пушкина Мирский специально останавливается лишь на «Евгении Онегине». Мирский, таким образом, создает историко-культурный и историко-литературный портрет Пушкина, а не подробную характеристику конкретных литературных произведений. Статья Мирского вызвала сочувственный отзыв К. Мочульского, который писал:

На нескольких страницах в сжатой и популярной форме рассказать английскому читателю о Пушкине, объяснить ему, что такое Пушкин, – задача исключительная по трудности и ответственности. Это «essay» написано блестяще; оно поучительно и для самого искушенного пушкиниста. Характеристика пушкинского творчества связывается автором с пересмотром всего «вопроса». Лже-Пушкин, сфабрикованный Белинским и приспособленный к идейному обиходу интеллигенции, решительно отстраняется; уничтожается легенда о «великом представителе русского духа», «выразителе народных дум», «певце чувств добрых». Другая установка, иной подход – и перед нами новое – живое лицо поэта[706].

В 1924 г. вышли в свет две антологии русской поэзии. Одна из них вышла по-английски[707] и была составлена давним знакомым Мирского М. Берингом[708]. По просьбе Беринга его собственные переводы были сопровождены примечаниями, специально написанными для этого случая Мирским[709]. Дав короткую сводку биографических сведений о Пушкине, Мирский писал: «Слава Пушкина претерпела временное затмение в 1860-х и 1870-х гг., но начиная с 1880 г. (знаменитой речи Достоевского) неуклонно росла. Для цивилизованного русского Пушкин – то же, что для итальянцев Данте, а для немцев – Гёте[710]. Издания Пушкина многочисленны, но ни одно из них не удовлетворительно целиком»[711]. Примечания к отдельным пушкинским стихотворениям содержат краткий реальный комментарий и наблюдения в области истории стиха[712], отсылки к современным интерпретациям Пушкина[713] и одну ярко-субъективную реплику в связи с «Памятником»: «Четвертую строфу либеральные и радикальные критики комментировали ad nauseam»[714]. Любопытно, что, говоря о «Борисе Годунове», Мирский делает «гибридный» комментарий, стиховедческое замечание оказывается оценочным суждением: «Это самая длинная, но, по мнению многих критиков, не самая лучшая из пушкинских пьес. В ней Пушкин использовал странно-монотонную и скованную (fettered) форму белого стиха, с обязательной цезурой после четвертого слога, как во французском décasyllabe»[715]. Отметим, что Мирский упоминает, но не называет «многих критиков», на чье мнение ссылается.

В том же 1924 г. Мирский издал и собственную антологию под названием «Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака»[716]. Отобрав пятнадцать стихотворений Пушкина[717], Мирский сопроводил их комментарием, значительно разнящимся от того, что он делал для антологии Беринга[718]. В «Русской лирике» из биографических сведений оставлены только даты и места рождения и смерти. Далее следует:

За последнее время производится большая работа по выяснению историко-литературной личности Пушкина. Первое место здесь занимают Б. Томашевский (издание «Гавриилиады», с историко-литературным комментарием, являющимся лучшей работой подобного рода во всей русской литературе) и М.Л. Гофман («Пушкин, Первая глава науки о Пушкине», Пб., 1922), посвятивший себя преимущественно вопросам текста и канона, безнадежно запутанным всеми издателями от Анненкова до Венгерова и Брюсова. Пушкинисты прежних поколений занимались главным образом вопросами биографии, которая разработана хорошо, но только монографически. ‹…› Что же касается «критики», то она оставалась чисто субъективной. При этом лишь очень немногие критики XIX века имели какие-нибудь личные данные для суждения о Пушкине (прежде всего Анненков). Статьи Ап. Григорьева и Достоевского гениальны, но ничего не говорят о Пушкине. Все остальное, за редкими исключениями – скучнейшее словоблудие[719].

Уничижительная оценка русской критики поддержана и в комментарии к «Пророку»: «На этом знаменитом стихотворении с особенным усердием упражнялось пустословие комментаторов Пушкина»[720] (172–173).

Характерной чертой комментариев в «Русской лирике» является их отчетливо специально-филологический, стиховедческий характер. Например, о послании к Кривцову: «Любопытна рифма светел – пепел. Стих (астрофический 4-ст‹опный› хорей) восходит, конечно, к любимому семисложному стиху Парни; это тот же стих, что Батюшкова в “Вакханке”. Последние четыре стиха неожиданным образом повторены у Блока (“Снежная маска”, конец посл‹еднего› стих‹отворения›) ‹цитируется: “Так гори ж, и яр, и светел”›. Классический случай реминисценции, обусловленной исключительно ритмикой. Известно, что около этого времени (1907) Блок работал над лицейскими стихами»[721]. Мирский отсылает к стилистическим анализам Андрея Белого («Символизм», 1910, о «Не пой, красавица, при мне»), В.М. Жирмунского («Задачи поэтики», 1921, о «Для берегов отчизны дальней»). «Русская лирика» в своей «пушкинской» части (тексты стихотворений, а не комментарии) вызвала, сколько известно, лишь одну реплику – слова К. Мочульского о том, что будущий историк культуры «[п]о одному соотношению чисел поймет великую нашу любовь к Пушкину и Тютчеву (15 и 10 страниц)»[722].

И «Русскую лирику», вышедшую в первой половине 1924 г., и – что важнее – последующую книгу Мирского о Пушкине необходимо соотнести с событиями лета 1924 г. Именно в это время (конкретнее – в июне 1924 г.) русская эмиграция отмечала 125-летие со дня рождения Пушкина. К юбилейной дате два ведущих литературных критика русского зарубежья, Г. Адамович и В. Ходасевич, опубликовали статьи, которые для каждого из них носят принципиальный характер и при этом создают референциальный план для книги Мирского о Пушкине.

Статья Адамовича в парижском «Звене»[723] состоит из трех главок, первая из которых целиком посвящена вопросу, который рассматривался в статье Мирского 1923 г., – о рецепции Пушкина на Западе. Адамович писал: «Пушкин переведен на все европейские языки. Имя его всем известно. Но в европейской литературе он никакой роли не играет и ни на кого в ней не влиял и не влияет. Иностранец узнает с недоумением и недоверием, что Пушкин и Гоголь – величайшие наши писатели. Пушкин для него – все еще один из рядовых романтиков, одна из звезд погасшего байроновского созвездия». И далее Адамович продолжает: для европейца «после Достоевского Пушкин покажется “пресным”»[724].

Как представляется, эти слова Адамовича являются парафразом фрагмента из английской статьи Мирского: «‹…› и почему английский читатель должен заказать еще и разбавленного Байрона, напитка, доступного на всех европейских языках, да еще и от литературы, которая дала Толстого и Достоевского?»[725]

Вывод, к которому приходит Адамович: «‹…› нет никакой надежды сделать Пушкина европейским популярным писателем – широко читаемым и любимым. Это должно стать совершенно ясным тому, кто захочет всмотреться в характер и особенность его славы в России»[726].

Третью, последнюю, главку своей статьи Адамович заканчивает утверждением, что творчество Пушкина доступно лишь узкому кругу подлинно посвященных: «‹…› нет искусства более чистого, чем пушкинское, и поэтому менее доступного для “непосвященного народа”. Что же в нем популяризировать? В этом искусстве все неразложимо, все необъяснимо. Оно не задевает морали, не взывает к состраданию, не возбуждает жалости. Оно обречено казаться холодным людям, ищущим легких волнений, легких слез или смеха. Но те, кто поняли его, знают, что оно “слаще всех жар сердца утолит”»[727]. Это, как представляется, позволяет выразить мысль Адамовича следующим образом: «В Пушкине ничего нельзя объяснить, соответственно – нельзя сделать его понятным кому-либо стороннему; Пушкина можно только понимать – и это понимание не передаваемо для непосвященных».

Если, по Адамовичу, в Пушкине «все неразложимо и необъяснимо», то Ходасевич в своей статье «О чтении Пушкина»[728] занимает позицию диаметрально противоположную и манифестирует необходимость объяснения творчества Пушкина при помощи изучения его биографии:

Если принято вообще говорить (и вполне справедливо), что для понимания писателя должно знать его эпоху и жизнь, то в отношении Пушкина это знание должно быть доведено до наибольшей точности. Только в этом случае понимание Пушкина может претендовать на полноту. Только в этом случае Пушкин может быть действительно «прочитан». Как бы ни были совершенны и значительны творения Пушкина, взятые в отвлечении от биографии, – их глубина и значительность удесятеряются, когда мы знаем те «впечатления», которые лежали в основе его вдохновений. ‹…› Потому-то биография Пушкина так всегда и привлекала внимание исследователей, что, порою сознательно, порою по инстинкту, они видели в ней вернейший и единственный ключ к пониманию его творчества, в котором человек и автор слиты с такою же прочностью, как в дневнике. Только в сопоставлении Wahrheit с Dichtung Пушкина мы узнаем, как философствовал он над своей жизнью[729].

В статье Ходасевича, как представляется, можно различить следы его знакомства с недавно вышедшей «Русской лирикой» Мирского[730]. Так, существует определенное синтаксическое и семантическое сходство между фразой Мирского («Те, кто когда-нибудь занимались методологией точных наук, знают, как велик и как неизбежен элемент субъективности даже в естественнонаучных обобщениях»[731]) и фразой Ходасевича («Всякий, кто хоть немного работал над Пушкиным, знает, с какой правдивостью, даже точностью пушкинская лирика воспроизводит “впечатления” и переживания автора»[732]).

Мирский был хорошо знаком с творчеством Ходасевича, и поэтическим, и литературно-критическим. В англоязычном обзоре «Новые книги о Пушкине и его эпохе» (1922) Мирский особо останавливался на «замечательной», по аттестации Мирского, статье Ходасевича «Колеблемый треножник», упоминал книгу Ходасевича «Статьи о русской поэзии» (1922), а также охарактеризовал Ходасевича как «наиболее вдохновленного из всех современных поэтов духом Пушкина и его времени»[733]. В книге о Пушкине Мирский сошлется на работу Ходасевича «Петербургские повести Пушкина» (135–136) и даже процитирует в собственном переводе фрагмент из «Второго ноября (1918)» Ходасевича (из книги «Путем зерна») (166)[734], но при этом сделает важное примечание: на сей раз Мирский назовет Ходасевича «наиболее близким к Пушкину (и наиболее сальерианским) из наших ныне живущих поэтов» (166).

Несмотря на эту ощутимую перемену в оценке Ходасевича-поэта[735], общий план книги Мирского о Пушкине уместно соотнести с тем планом рассмотрения, который был принципиален для Ходасевича: изучение биографии и эпохи как необходимых для понимания творчества Пушкина (см. ниже). В этом смысле Мирский так же выступает заочным союзником Ходасевича, как и заочным противником – Адамовича.

Центральным пунктом программы пушкинских торжеств 1924 г. в русской эмиграции должно было стать торжественное собрание в Сорбонне 12 июня 1924 г. Мирского в это время в Париже не было. Он прибыл в Париж из Лондона 2 июля и планировал провести во Франции три месяца[736]. Однако есть основания предполагать, что Мирский был осведомлен о главном инциденте, связанном с сорбоннским чествованием Пушкина. Речь идет о том, что оргкомитет не допустил к выступлению Илью Зданевича: «Организаторы торжества, затребовав заранее текст выступления, сочли его хамским и провокационным и вычеркнули И.М. Зданевича из списка ораторов. Тогда сторонники “пострадавшего” начали распространять запрещенный текст в виде гектографической листовки»[737]. Зданевич предложил агрессивно-ревизионистскую трактовку всей науки о Пушкине:

А.С. Пушкин не таков, как о нем говорят, литература о Пушкине за сто лет – клевета, его официальный облик – выдумка критиков. В продолжение века традиция возводила вокруг поэта невероятные сооружения, за которыми живого поэта теперь и не видно. А.С. Пушкин в плену у невежд. ‹…› С этой монополией реакционеров на А.С. Пушкина можно было бы бороться. Но ей на помощь приходит индустрия, вернее спекуляция, пухнущая с каждым днем, так называемый пушкинизм. Этой толпой евнухов нежнейший, мудрый и легкий, влюбленный Дон-Жуан, поэт разобран, заприходован, сообразно их убожеству, обезличен, обесчещен, точно поэзию можно рассматривать в микроскоп, будто близорукость способна что-либо различить в этом блеске, не видя дальше собственного носа, когда в А.С. Пушкине эти господа ничего не находят, кроме отражения их желтых вкусов и идей[738].

Мы не располагаем сведениями о личном знакомстве Мирского и Зданевича[739], однако вероятность того, что Мирскому гектографированный текст выступления Зданевича был известен, весьма велика. Если подобное предположение не беспочвенно, тогда в английской книге о Пушкине 1926 г. Мирский, говоря о пушкинистике и литературной критике, посвященной Пушкину (см. ниже), мог косвенно отозваться и на выступление Зданевича[740]. Таким образом, для книги, адресованной англоязычной аудитории, оказывается релевантным специально русский (русско-эмигрантский) контекст. Однако важно увидеть книгу о Пушкине и в ее первичной (и, как представляется, главной) ориентированности на иноязычного читателя.

Книга состоит из 12 глав: 1. Рождение и детство, 1799–1811; 2. Школа, 1811–1817; 3. Санкт-Петербург, 1817–1820; 4. На Юге, 1820–1824; 5. Михайловское, 1824–1826; 6. Холостяцкая жизнь, 1826–1829; 7. Последние месяцы холостяцкой жизни, 1829–1831; 8. «Евгений Онегин», 1823–1831; 9. Драматические произведения; 10. Проза; 11. Семейная (Married) жизнь, 1831–1836; 12. Дуэль и смерть.

Мирский, таким образом, предлагает биографию Пушкина. Из двенадцати глав лишь три (№ 8, 9, 10) посвящены исключительно литературному творчеству. Остальные главы (за исключением последней, № 12) организованы по одному и тому же принципу: сначала излагаются факты биографии, потом дается характеристика произведений, созданных в данный период. Мирский особо останавливается на вопросе о связи фактов биографии Пушкина с его творчеством. Говоря о пушкинской лирике, он отмечает:

‹…› не всегда легко обнаружить повод для создания ‹стихотворения›, и, даже когда он известен, часто невозможно истолковать его в пределах наших сведений о биографии ‹Пушкина›. ‹…› «Повод» был только импульсом, déclenchement ‹приведение в действие, франц.›. Начавшись, стихотворение растет по своим собственным законам, внутренним законам своего искусства, которое не имеет ничего общего с психологическим фактом (95).

Представляется, что в этом утверждении Мирский полемизирует с Ходасевичем, утверждавшим в статье «О чтении Пушкина» (1924) прямо противоположное: «Поэзия есть преображение действительности, самой конкретной. Иными словами – в основе поэтического творчества лежит автобиография поэта»[741].

При этом Мирский утверждает, что «многие незаконченные и неопубликованные фрагменты» Пушкина имеют «почти документальную ценность» (119). Как можно понять, Мирский считает, что «документальность» присутствует лишь в незаконченных текстах Пушкина. В завершенных же лирических высказываниях господствует иное: «Как всякая подлинно великая поэзия, они – эмоциональные общие места» (95–96). Аналогичным образом Мирский охарактеризует «Воспоминание» (1828): «великое и благородное общее место» (116). Это связывает вопрос о биографизме творчества Пушкина с вопросом о стилистических координатах пушкинского творчества (см. ниже).

Вопрос о связи биографии и творчества Пушкина заставляет Мирского задуматься о биографической пушкинистике в целом:

Очевидная ситуативность (occasional nature) возникновения пушкинской лирики оказала весьма прискорбное воздействие на биографов ‹Пушкина›. Они приобрели привычку считать своей обязанностью объяснение каждого ‹стихотворения› биографически и использование ‹стихов› как прямого исторического свидетельства. Это глупо, поскольку, каковы бы ни были истоки пушкинской лирики, трактовка всегда сублимированна: она идеалистична и объективна, и невозможно пытаться приспособить то или иное стихотворение к тому или иному биографическому факту, если только у нас нет чего-то большего, чем косвенное доказательство (77).

Мирский в равной мере возражает и против «экстраналистского» толкования поэзии Пушкина (от биографического факта – к факту литературному), и против «интерналистского» подхода (от факта литературного – к реконструкции факта биографического):

Можно было бы порассуждать о выгодах тех критиков, чьей профессией является установление дат написания стихотворений и выведывание авторства на основании «внутреннего свидетельства». Если бы у нас не было ничего кроме «внутреннего свидетельства», то ни один критик, вероятно, не смог бы допустить, что седьмая глава «Онегина» написана после «Полтавы» (138)[742].

Мирский был хорошо знаком с биографической пушкинианой. В комментариях к библиографии, приложенной к книге о Пушкине, он писал: «Учитывая количество труда, вложенного в изучение Пушкина, довольно странно, что по-русски не существует обширной “Жизни Пушкина”» (234, 235). В биографическом жанре Мирский особо выделяет как лучшую «сжатую, без претензий и исключительно надежную» (235) книгу «Пушкин», написанную группой сотрудников Пушкинского Дома[743]. Он также отмечает ценные сопроводительные материалы в венгеровском издании (при негативной оценке издания в целом, см. выше), «Дуэль и смерть Пушкина» Щеголева, работы Бартенева и Анненкова и – что может показаться неожиданным – «Донжуанский список Пушкина» П. Губера[744].

При этом Мирский выражает свой скептицизм по поводу методов изучения «темных мест» в биографии Пушкина. Так, по поводу «тайной любви» поэта он замечает:

Любовные привязанности Пушкина давно стали излюбленным местом состязаний его биографов, и охота за N.N., будучи самой трудной, естественно стала самой популярной игрой. Это и впрямь игра со своими собственными правилами, и те, кто принимают в ней участие, в меньшей степени заинтересованы в установлении реальных фактов, чем в создании более или менее остроумной комбинации из всего богатства косвенных улик, в строгом соответствии с принятыми правилами (47–48).

Мирский констатирует неполноту наличных биографических сведений о Пушкине. Например, он следующим образом трактует историю отношений Пушкина с Воронцовой: «История этой любви, как и вся история отношений Пушкина с семьей Воронцовых, – отличный сюжет для комедии или для романа со светской интригой; к сожалению, наше знание всех обстоятельств столь неполно, что и впрямь легче написать роман, чем главу биографии» (55). Однако тут же, вопреки заявленному прежде тезису, Мирский замечает, что именно Воронцова была «главным “оригиналом” наиболее чарующего создания Пушкина – Татьяны» (55). Этот тезис вызвал возражение у рецензировавшего книгу Мирского Г. Лозинского: «Скептицизм отсутствует ‹у Мирского› ‹…› когда он говорит о Воронцовой как о прототипе Татьяны»[745]. Тот же Лозинский упрекал Мирского в непоследовательности и натяжках, возникающих при адресации стихотворений Ризнич: Мирский «отбрасывает свои сомнения, когда речь заходит о Ризнич ‹…› впрочем, возвращаясь к той же теме ниже, стр. 131, он уже делает оговорку: “probably” ‹“возможно”›»[746].

Мирский широко использует как документальные (например, полицейские отчеты) и эпистолярные, так и мемуарные свидетельства – Якушкина, Соллогуба и др. Он привлекает не только сочувственные Пушкину высказывания мемуаристов, но и резко негативные, в частности дает обширную цитату из воспоминаний М. Корфа, мотивируя это следующим образом: «У Корфа была особая неприязнь к поэту, и его рассказ пристрастен. Но главные факты подтверждаются множеством доказательств» (31).

Субъективные оценки в плане рассмотрения биографии Пушкина Мирский позволяет себе, лишь говоря о Н.Н. Гончаровой и ее семье. Мирский характеризует Гончарову в подчеркнуто негативном свете:

Ее образование было далеко от удовлетворительного. Она была совершенно лишена культуры и не имела интереса к интеллектуальным материям ‹…› Ее манеры были не свободны от вульгарности, ее кокетство было не лучшего вкуса ‹…› Пушкин был готов смириться с тем фактом, что ‹Гончарова› не была ни умна, ни культурна. Но эта вульгарность и отсутствие изысканности, полную меру которых он, вероятно, не был в состоянии оценить до того, как они поженились, пошла дальше и приводила его в отчаяние в последующие годы (126–127).

При этом Мирский не ограничивается безусловно отрицательной оценкой Гончаровой; он предлагает параллель между биографией и творчеством, рассматривая финал «Евгения Онегина»: ‹…› трудно не поверить, что ‹…› верность Татьяны ее нелюбимому мужу не была проповедью Наталье ‹Гончаровой-Пушкиной› о ее супружеском долге: в ее любви ‹Пушкин› более чем сомневался, но, даже будучи нелюбим, ‹Пушкин› надеялся, что она сможет быть верной женой» (147). Эту собственную гипотезу Мирский комментирует следующим образом: «Такие параллели могут показаться незаконными, но, зная, как знаем мы, сложные пути, которыми ‹личный› опыт Пушкина находил поэтическое выражение, и учитывая глубоко индивидуальную природу стиля “Онегина”, ‹такие параллели› могут быть приняты как – по меньшей мере – наводящие на размышления» (147).

Слова о «природе стиля» помогают понять стратегию Мирского в его книге о Пушкине: автор рассматривает и биографию, и творчество Пушкина, находя в них точки и зоны схождения и взаимовлияния. Однако он создает не только последовательное жизнеописание Пушкина-человека, но и – параллельно ему – описание эволюции Пушкина как писателя. Если биографию Пушкина Мирский излагает хронологически последовательно, то картина художественного мира Пушкина по Мирскому воссоздается с большей гипотетичностью.

Мирский постулирует, что двумя главными элементами любой поэзии являются «богатство [fertility] творческого импульса и уравновешенность [steadiness] критического торможения» (138). В Пушкине два этих начала находились в «совершенной гармонии» (138).

Магистральная линия эволюции пушкинского поэтического стиля по Мирскому выглядит так: лицейский имитативный классицизм, далее – движение «от богатого сладкозвучия южных поэм к твердой металлической гармонии “Полтавы” и нервному реализму “Медного всадника”» (58). Здесь, как представляется, Мирский делает уступку тому подходу, который сам осудил в «Русской лирике»: «‹…› даже элементарнейшие части суждения не могут избежать метафоричности и иносказания»[747]. Однако даже при отмеченной метафоричности Мирский настаивает на своем тезисе. По Мирскому, первый опыт Пушкина в драме («Борис Годунов», 1825) являлся его «первой попыткой внеличного повествования» (137). С этого момента начинается движение «в сторону большей объективности, большего ограничения» (137). Однако Мирский тут же акцентирует «протеизм» (по слову Гнедича) Пушкина, т. е. способность «одновременной работы в двух разных и, при поверхностном взгляде, взаимно исключающих направлениях» (137). Для Мирского эта способность «показывает, насколько фундаментальными ‹для Пушкина› были такие качества, как дисциплина, выбор и ограничение» (138), т. е. атрибуты художественной идеологии классицизма.

По Мирскому, Пушкин – наследник и выразитель французского классического стиля. Этот стиль в полной мере проявлен в лицейских стихах и «остался таковым в дальнейшем» (22). Мирский выделяет его наиболее характерные черты: 1) «ровное мастерство по части выразительности, без выступающих углов и пестрых пятен»; 2) отсутствие того, что французы зовут emphase (что не совсем то же, что emphasis)»; 3) «склонность к парафразу и мифологическим, классическим или литературным аллюзиям»; 4) «точное использование прилагательных»; 5) «частое использование различных видов метонимии и почти полное отсутствие метафор» (22). «Новая чувствительность», повлиявшая на Пушкина, идет не от Руссо, а от Парни: «Это страстная любовь ‹…› Катулла и Проперция ‹…› мужественная и неромантическая страсть. Как и у Парни, чувствительность Пушкина – в том, что касается любви – остается в сути своей классической и реалистической» (21).

Принципиально повлиявший на Пушкина «Арзамас» – это, по Мирскому, «подлинно классическое движение». Члены «Арзамаса» «не имели представления о лозунгах романтизма – Индивидуальности, Гении и Оригинальности. Они в большей степени делали работу Малерба и Драйдена, чем Колриджа и Вордстворта». Поэтому парадокс в том, что классицистский «Арзамас» «начался в то время, когда во всей остальной Европе классицизм сдал почти все свои позиции романтизму» (20). Подлинный романтизм Пушкину чужд: «‹…› романтическое мироощущение с его верой в трансцендентную реальность, отраженной во множестве явлений, – множество, которое, таким образом, становится символом Единого, – романтический метод ставить количество выше меры, романтическая идея Поэта как провидца трансцендентных сущностей, – всё это совершенно отсутствовало у Пушкина и его современников» (74). Появление подлинного романтизма Мирский связывает с поколением Тургенева, Гоголя и Лермонтова (74). Мирский готов допустить, что единственная форма романтизма, сопоставимая с творчеством Пушкина (а также Баратынского и Грибоедова), – это та, что проявлена в Стендале и «зрелом» творчестве А. де Виньи (74). Так, Мирский назовет «Клеопатру» «хорошим примером “стендалевского” романтизма у Пушкина» (100). При этом он крайне низко оценивает соотносимую с романтической эстетикой «Черную шаль» – «одну из грубейших и наименее пушкинских вещей, которые ‹Пушкин› когда-либо написал» (75).

Высшее, по Мирскому, проявление классицизма Пушкина – стихотворение «К вельможе»: оно «наиболее классическое и наиболее римское из всех творений Пушкина» (133). Также Мирский использует предлагаемое в «К вельможе» противопоставление XVIII в. как «Века поэзии» – XIX в. как «Веку прозы» в качестве основания для вывода: «‹…› это суждение показывает, насколько фундаментально классичен всегда был Пушкин» (134).

Мирский отдельно останавливается на лирике[748] Пушкина 1834–1830 гг., исходя из того, что это «лучшая лирика на ‹русском› языке» (95). Он выделяет в ней три одновременно сосуществующих стиля («или манеры», 95). 1) Идеализирующая элегия / строфическое стихотворение (наиболее значительные образцы: «Под небом голубым страны своей родной», «19 октября»). Это обобщенное, генерализующее высказывание, «эмоциональное общее место» (96). 2) Стиль «Онегина…» и предшествующих дружеских посланий: «Это, вероятно, наиболее характерная и личная форма выражения» (97) Пушкина. 3) «Возвышенный» (sublime) стиль, наиболее редко у Пушкина встречающийся; самый яркий его пример – «Пророк» (98).

Описания пушкинского поэтического стиля Мирским можно охарактеризовать как совмещение парафразов специального стиховедческого анализа (см., например, описание аллитераций у Пушкина, 65–66) с описательными метафорами, пограничными с субъективными оценками (см., например, характеристику «Онегина…» как «фрукта с того же ствола ‹дерева›, что “Гаврилииада”, с прививкой “Дон Жуана” ‹Байрона›», 77).

Наиболее ярко субъективизм Мирского проявился в его оценке «Бориса Годунова». Он заявляет: «Хотя Пушкин всегда так или иначе экспериментировал с формой, лишь в немногих его сочинениях интерес к новым формам выражения заслоняет его интерес к теме. Одно из них – “Борис Годунов”» (153)[749]. И далее: в пушкинском «Борисе» идея трагической поэтической справедливости (tragic poetic justice)

не свободнорожденная, а навязанная идеей инородного происхождения (Карамзин), и эта сентиментальная трактовка трагического положения является первородным грехом (the original sin) пьесы. ‹…› Пьеса проигрывает и в сравнении с Шекспиром, и в сравнении с маленькими трагедиями самого Пушкина (1830). Она, нужно признать, проигрывает и в сравнении с великой музыкальной драмой Мусоргского, созданной с частичной опорой на пьесу. С другой стороны, есть слишком тесная связь с появившимся уже после смерти Пушкина потомством, многочисленными историческими драмами, написанными после 1860 г. Неизменная посредственность этих пьес отбрасывает неприятный отсвет на их общего предка (158–159).

В дальнейшем Мирский отмечает разнообразные достоинства пушкинского «Бориса», что, однако, нисколько не отменяет заявленного им вначале тезиса.

Мирский критически относится к традиции философской интерпретации Пушкина. Так, упомянув, в частности, работу Вяч. Иванова, он замечает о «Цыганах»: «Сказать по правде, довольно трудно решить, что на самом деле значит философия поэмы», – а о «пушкинской» речи Достоевского делает саркастическое замечание: «‹Достоевского› не беспокоило, почему русская национальная идея должна быть вложена в уста цыгана» (71). Мирский изложил свой взгляд как тезис: «Пушкин не был философом и никогда не думал много о метафизических проблемах» (106).

Характерной чертой книги о Пушкине являются отсылки к европейским и специально английским реалиям – и литературным, и общеисторическим. Так, сравнивая «Бориса Годунова» с «Маленькими трагедиями», Мирский замечает: «Это похоже на переход от “Горбодука” к “Антонию и Клеопатре”» (159). Замечание о мягкости дисциплины в Царскосельском лицее сделано в форме сравнения с английскими реалиями: «Телесное наказание было абсолютно запрещено (сравните с тогдашним Итоном под управлением Кита (Keate)»[750] (13–14). Ода на смерть Наполеона сопоставлена с творчеством А. Мандзони: «‹…› это благороднейшее приношение (the noblest tribute) Поэзии падшему Цезарю, не исключая даже “Cinque Maggio” Мандзони» (59)[751]. Мирский создает фон двойной референции, равноправности общеевропейского и специально русского контекстов. Он апеллирует как к русской литературной классике (в частности, к «Войне и миру», 26, 29), так и к новейшей русской литературе: например, упоминает «Неуемный бубен» Ремизова (в английском переводе «The Chronicled Life of Stratilatov»), называя его при этом «шедевром» (76).

Книгу о Пушкине, как и оба тома своей «Истории русской литературы», Мирский снабдил комментированной библиографией. Это дает возможность увидеть ту аналитическую перспективу, которая была актуальна для самого Мирского, а также понять причины его негативного отношения к философской пушкинистской эссеистике.

Говоря об исследовании языка и поэтики Пушкина, Мирский особо отмечает как выдающиеся исследования формалистов: анализ «Гавриилиады» Б.В. Томашевским, работы Ю.Н. Тынянова, Б.М. Эйхенбаума[752] и О.М. Брика[753]. Особо подчеркнуто значение работ В.М. Жирмунского: «Задач поэтики» и «Байрона и Пушкина» (также в основном тексте, 64). Из исследований пушкинской просодии Мирский отмечает работу Ф.Е. Корша о «Русалке»[754], «Символизм» Андрея Белого, работы Томашевского о четырех– и пятистопных ямбах Пушкина[755], а также – без уточнения – «некоторые» работы В. Чудовского[756] и С. Боброва[757].

Резкие оценки Мирский дает критикам. Исключительно негативно оценена деятельность Белинского: «‹…› нельзя поверить, чтобы человек, который мог писать о Пушкине столь бесцветно, вульгарно и по-журналистски, имел какое-либо подлинное понимание художественной литературы». Двойственно оценивается значение «пушкинской» речи Достоевского: она написана «вдохновенно и c безграничным энтузиазмом, но по духу это было прямой противоположностью Пушкину». Тем не менее «пушкинскую речь Достоевского нужно прочесть ‹…› ради ее подлинной художественной мощи и по причине того, что ее воздействие на русские (и немецкие) умы было безмерно велико».

Мирский крайне низко оценивает очерк Мережковского о Пушкине (1896) в книге «Вечные спутники» («хотя и является наименее сомнительным из сочинений этого сомнительного писателя, едва ли заслуживает внимания») и сочувственно отмечает «в высшей степени изысканную статью Вячеслава Иванова о “Цыганах”». Двойственно оценивается и книга М.О. Гершензона «Мудрость Пушкина» (1918): «‹…› (при том что давший название книге очерк служит примером мистического истолкования, совершенно чуждого пушкинскому духу), ‹книга› содержит несколько небольших заметок, обнаруживающих по временам проницательность в ее лучшей форме. Таковы статьи о “Станционном смотрителе” и “Exegi Monumentum”» (237–238)[758].

Издание книги Мирского в 1926 г. прошло в русской эмигрантской периодике малозамеченным; до настоящего времени удалось выявить лишь одну рецензию[759]. Она примечательна тем, что это один из немногих откликов в прессе русского зарубежья на английские публикации Мирского; ее автором был Григорий Леонидович Лозинский. Рецензию отличает взвешенный подход. В самом начале Лозинский писал:

Года полтора тому назад кн. Д. Святополк-Мирский поместил в «Slavonic Review» оригинальную и интересную статью о значении Пушкина. Теперь он издал целый том, посвященный поэту. Подход к теме здесь иной, преимущественно биографический[760]. Из 12 глав только три уделены чисто литературным вопросам. Обычно же разбор творчества Пушкина служит у него добавлением к биографическим фактам. Автор старается дать возможно широкое представление о среде, в которой вращался писатель, о политических и иных условиях, отражавшихся на его жизни и творчестве. Отсюда – множество имен современников Пушкина, сопровождаемых меткими характеристиками, и в этом отношении кн. Святополк-Мирский сделал все, что от него можно было требовать. Но в таком обилии подробностей для иностранного, неискушенного читателя иногда будет тонуть фигура Пушкина. Сама же по себе биография, снабженная указателем имен и названий, пособие очень ценное[761].

Лозинский точно уловил некоторые наиболее характерные черты книги; важно и то, что он придал ей аналитическую перспективу, сравнив с не упомянутой в книге статьей «Pushkin» (1923) (Лозинский, однако, не случайно говорит о статье как о посвященной «значению Пушкина», а не творческой личности Пушкина).

В 1926 г. книга Мирского о Пушкине была замечена в англоязычной периодической печати[762], в частности в авторитетном американском журнале «The New Republic»[763]. Имя автора рецензии, известной переводчицы Бабетты Дойч (Babette Deutsch, 1895–1982), имеет принципиальное значение. Незадолго до выхода своей книги о Пушкине, в 1923 г., Мирский опубликовал по-английски весьма скептическую рецензию на антологию «Modern Russian Poetry», подготовленную Б. Дойч и ее супругом А. Ярмолинским[764]. В книге о Пушкине Мирский упомянул антологию Дойч-Ярмолинского в качестве одного из примеров неудовлетворительных переводов Пушкина на английский и добавил: «Главный недостаток всех этих переводов ‹…› в том, что все они принадлежат людям, не обладающим английской литературной культурой (пусть они даже и поверхностно знакомы с русской культурой» (241–242).

Дойч писала о новой серии издательства «Dutton» «The Republic of Letters»[765], выходящей под редакцией Уильяма Роуза[766], и рассматривала «два новых выпуска серии полубиографических, полукритических работ»: о Пушкине – Мирского и о Гоголе – Янко Лаврина[767]. Позволим себе обширную цитату:

Поскольку доктор Роуз позволил поместить свое имя на титульном листе книги князя Мирского, можно предположить, что он ее читал, в рукописи или в корректуре перед публикацией. Но, кажется, он предпочел воздержаться от всех обычных привилегий редактора. Явным образом он не приложил усилий, чтобы исправить солецизмы князя Мирского или держать под контролем его словесные тики (tics), которые могут забавлять или раздражать – в зависимости от настроения.

Книга, по-видимому, предназначена тем, кто, не владея русским языком, не может читать Пушкина в оригинале и не знает даже наиболее известных критических работ о поэте, написанных по-русски. По некоторым признакам, князю Мирскому эти факты известны. Но при случае он их игнорирует.

В одном месте автор здраво замечает: «Поскольку искусство Пушкина заключается в основном в точном использовании (fitness) слов и в абсолютной согласованности звуков и рифм, даже лучший перевод может дать представление о красоте его стихов не более, чем хорошая карта сообщает о красоте ландшафта»[768]. Это не мешает князю страница за страницей цитировать поэта в английском переводе, настолько же лишенном красок, соли и ритма, как глухонемой – красноречия. «Сладкозвучие» пушкинского стиха, многократно и без устали поминаемое, лишь оскверняется (traduced) невыносимой передачей. Автор счел себя обязанным поместить в приложении несколько примеров того, что он с радостным удивлением описывает как «целую серию хороших метрических переводов» некоего Томаса Баджа Шо (Thomas Budge Shaw)[769]. Можно привести два примера, свидетельствующих о высоком мастерстве г-на Шо и о вкусе князя Мирского:

Yes! I remember well our meeting.

When first thou dawnedst on my sight…

No! for his trump the signal sounded,

Her glorious race when Russia ran;

His hand, ’mid strife and battle, founded

Eternal liberty for man!

Князь не способен быть биографом еще более, чем критиком. В одной из начальных глав он сообщает своему читателю, что «влияние Карамзина на Пушкина было очень глубоким, хоть и не сразу бросающимся в глаза, оно способствовало превращению радикала 1818-го года в империалиста (Imperialist) и просвещенного консерватора 1830-го года»[770]. Можно было бы ожидать, что в монографии, среди всего прочего, будет прослежена и эта эволюция. Но нет. Автор просто излагает голые факты жизни Пушкина, которые ничего не добавляют к нашему пониманию его развития и еще меньше – к нашему знанию о России в годы жизни Пушкина. Нет ни одной страницы, на которой Пушкин предстал бы как живой, ни одного фрагмента, который бы вызвал нашу приязнь или сочувствие к нему. Книга дает достаточно доказательств того, что князь Мирский боготворит Пушкина как поэта, а также (хотя это и менее очевидно) восхищается им как человеком. Однажды было сказано, что каждый на свой манер убивает то, что любит. Князь Мирский сделал это «с поцелуем» («with a kiss»)[771].

Отклик убийственный. Финальная отсылка к концовке «Баллады Рэдингской тюрьмы», столь высоко ценимой Мирским (что засвидетельствовано им в печати)[772], позволяет предположить, что Дойч была знакома с опубликованными по-русски работами Мирского: удар получился больнее[773].

Лаконичность и безапелляционность разгрома могут быть истолкованы двояко: либо книга и впрямь столь плоха, что не требует более пространного разбора, либо Бабетта Дойч попросту пристрастна, задетая критикой Мирского. Вопрос о переводах текстов Пушкина в книге Мирского требует разъяснения.

По Дойч, Мирский, «боготворя» Пушкина, совершает святотатство, предлагая читателю буквалистские переводы. Дойч, таким образом, возвращает Мирскому упрек, сделанный им в рецензии на антологию Дойч и Ярмолинского: «Сносные английские стихи, хотя в качестве переводов с русского угнетающе-монотонны по своему ритму. Однако прикосновение гения на них не слишком заметно (если вообще заметно)»[774].

Мотив непереводимости, невозможности адекватной передачи на английском языке стихов Пушкина – один из самых устойчивых в книге Мирского. Помимо приведенной Дойч цитаты см., например, о послании Юрьеву – «Это одно из первых стихотворений, в котором мы отчетливо слышим пушкинскую интонацию (an accent) – интонацию, которая, увы, не может быть передана по-английски» (36); о «Для берегов отчизны дальной…» – «Стихотворение столь абсолютного словесного совершенства, что приближаться к нему с моей английской прозой было бы святотатством (sacrilege)» (54); о «Наполеоне» – «Абсурдна (preposterous) задача пытаться перевести условной прозой удивительные строфы оригинала, но, быть может, читатель извинит меня за то, что не удержусь процитировать три последние строфы» (59); о «Винограде» – «Осмелюсь процитировать короткое стихотворение» (60); о «Бахчисарайском фонтане» – «Красота лучших фрагментов столь абсолютно сконцентрирована в чувственном восприятии слов (the sensual aspect of the words), что нельзя даже осмелиться переводить это» (69).

Говоря о письме Татьяны Онегину и цитируя Пушкина («Неполный, слабый перевод, / С живой картины список бледный»), Мирский замечает: «Забавно (amusing) сделать обратный перевод: это легко осуществимо слово в слово» (147). При этом Мирский приводит фрагмент письма Пушкина к Н.Н. Гончаровой (последние числа августа 1830 г.) в своем английском переводе, делая примечание: «Оригинал – по-французски, но до настоящего момента опубликован лишь русский перевод» (129). Мирский, таким образом, переводит на английский русский перевод французского текста[775].

Б. Дойч – вероятно, вполне осознанно – не привела комментарий Мирского к переводам Шо. Вместе с тем он многое объясняет. Шо (1811–1863)

одно время был профессором английской литературы в том самом Лицее, где учился Пушкин. ‹…› ‹Переводы Шо обнаружились› в «Blackwood Magazine» за 1845 г. ‹…› между выпусками «Suspiria de Profundis» Де Куинси и «Examples of English Critics» Норта. В качестве метрических переводов, мне думается, некоторые из них хороши так, как только могут быть хороши переводы, очевидным образом не являющиеся созданием сочувственного художника в духе «Омара Хайяма» Фицджеральда. ‹…› Сравнения перевода Шо финальных строф «Наполеона» и «Стансов к Керн» с моим буквальным переводом будет достаточно, чтобы показать большую точность Шо. Что же касается достоинств английских стихов Шо, то в этом английский читатель – более компетентный судья, нежели я, но определенно Шо удалось временами замечательным образом уловить ритм и модуляции пушкинских ямбов.

В своих переводах Шо бережно воспроизводит метрическую схему оригинала, включая чередование двойных (парных) рифм. Конечно, использование одних и тех же метрических моделей на разных языках производит различный эффект. И как раз это-то и делает переводы даже такого типа безнадежно несовершенными. И это – помимо невозможности воспроизвести фонетическую структуру оригинала (в случае Пушкина – по-настоящему самое важное) и тон (colour) поэтического словаря. Главная трудность для любого английского переводчика, который хочет воспроизвести по-английски русские стихи одинаковым количеством слогов, заключается в том, что обычно русские слова значительно длиннее их английских эквивалентов. Хотя до известной степени это нейтрализуется (counteracted, компенсируется) необходимостью использовать большее количество (добавочных) слов и возможностью латинизировать словарь (что имеет свои недостатки), переводчик всегда будет, к своей досаде, нуждаться в большем количестве слов, чем требует оригинал. В особенности это касается эпитетов (243–244).

Как видим, Мирский, приводя как собственные подстрочники, так и переводы Шо, вполне осознанно идет на рискованный шаг – и открыто предупреждает об этом читателя. В том, что он помещает рядом со своими прозаическими переводами поэтические переложения Шо, современный исследователь П.Р. Буллок видит «наиболее поразительный пример открытого диалога между переводчиками»:

Приводя два перевода одного и того же стихотворения, Мирский предложил своего рода составное чтение, которое отдает должное конкурирующим требованиям – буквальной точности и передачи поэтического стиля. Ни один вариант не представлен как единственно правильный: каждый содержит лишь индивидуальный отклик переводчика на те элементы оригинального поэтического текста, которые, по его мнению, наиболее важны при воспроизведении. Взятые вместе, они дают более полное представление об оригинале, причем предполагается, что ни один перевод не может претендовать на то, чтобы быть единственным. Конкурирующие или дополняющие друг друга переводы одного и того же текста приглашают читателя включиться в процесс критики, сравнения, интерпретации и оценки, которые и выдвигают проблемы перевода на первый план[776].

Хотя в предисловии к переизданию 1963 г. Дж. Сигел и писал, что «“Пушкин” Мирского не столь ослепителен, как его “История русской литературы”; стиль более трезв [sober], а сам Мирский склонен держаться в тени ‹…› и сосредоточен на своем предмете» (IX)[777], книгу можно интерпретировать и иным образом.

В книге о Пушкине Мирский не только портретирует Пушкина и его современников и, в известной степени, исследователей (вспомним слова Лозинского: «В таком обилии подробностей для иностранного, неискушенного читателя иногда будет тонуть фигура Пушкина»), но и создает портрет русского интеллектуала рубежа XIX–XX вв., читающего Пушкина и о Пушкине. Этот русский интеллектуал оказывается ничуть не менее интересен, чем «Пушкин и его современники».

Мирский перечисляет литературно-критические и критико-философские работы о Пушкине, будучи современником их появления, их пристрастным читателем. Восприятие Пушкина Мирским пропитано символистской и постсимволистской рефлексией о нем. Этот «обобщенный тип русского интеллектуала» всё же является не только портретом «человека своего поколения», но и во многом – автопортретом. Хотя Мирский эти специфические автопортретные черты предпочитает подавать как типические.

В предисловии к «Contemporary Russian Literature: 1881–1925» (1926) Мирский писал: «‹…› полагаю, что мой вкус до некоторой степени отражает вкусы моего литературного поколения и что компетентному русскому читателю мои оценки не покажутся парадоксальными»[778]. В «Пушкине» эта установка присутствует, но в имплицитной форме и с одним важным добавочным обстоятельством. Поколение, с которым соотносит себя Мирский, не только литературное. Это и те его сверстники, которые принадлежали к не-литературному миру – миру аристократии и военных.

Читатель, незнакомый с биографией Мирского, этого, скорее всего, просто не заметит. Потому Мирский в английском «Пушкине» избирает весьма нетривиальную тактику: высокую степень обнаружения себя как «человека с биографией», поданного через, казалось бы, необязательные ремарки. Отметим несколько примеров.

Отсылки к опыту Мирского – гвардейского офицера императорской и белой армий и эмигранта, с комплексом («эмоциональной почвой») «оскорбленного эмигрантского самолюбия»[779]: «1814 г. – падение Наполеона, русские в Париже, Александр I, гегемон Европы, “наш Агамемнон”, достигший – по крайней мере на несколько лет – того, что президент Вильсон[780] ожидал достичь лишь на мгновение: победы и справедливости. ‹…› Даже наше время едва ли видело более великие события. И, в отличие от недавних событий, в тех, ‹давнишних,› была особая красота, благородная элегантность и, для русских, полное удовлетворение национальных гордости и тщеславия» (16).

О гвардейцах, расквартированных в Царском Селе: «В их среде в равной мере высоко ценились высокий строй ума и умение много пить» («High thinking and deep drinking were equally esteemed among them», 26). Напомним, что Мирский поступил в 1911 г. вольноопределяющимся в Лейб-гвардии 4-й стрелковый императорской фамилии полк, а в 1912 г. после офицерского экзамена был произведен в офицеры. Полк был расквартирован в Царском Селе, где Мирский и познакомился с Н.С. Гумилевым и гр. В.А. Комаровским. Алкоголизм, ставший, судя по всему, неотъемлемой частью жизни Мирского со времен его службы в гвардии, также является важным обстоятельством.

«В 1814 г. Европа еще не была разъедена пагубным червем национализма, и было возможно быть человеком французской культуры, не будучи при этом défaitiste[781]» (17)

При этом Мирский позволяет себе высказывания, которые можно было бы объяснить, например, подражанием стилистике писем самого Пушкина. Однако неподготовленный англоязычный читатель мог увидеть в них проявление российского великодержавного шовинизма. Например: «Толстые, ленивые, хитрые и бесчестные молдавские бояре, еще не обнаружившие, что они румыны и кузены французов» (49); «Молдаване, после двух веков фанариотского правления, еще не вполне осознали, что они не были греками» (50).

В книге о Пушкине личность автора явлена и в его афоризмах. Кажется, Мирский многим и запоминался (и запомнился) как автор парадоксов. В «Пушкине» mot Мирского, однако, не преследуют цели шокировать литературных консерваторов, а оттого лишь выигрывают, например: «Поэты отличаются от фруктов: чем они зрелее, тем тверже» («For poets, unlike fruit, ripen from soft to hard», 114).

Мирский писал книгу о Пушкине для англоязычной аудитории. В книге неоднократно подчеркивается дистанция между российским культом Пушкина и отсутствием фигуры Пушкина в европейской истории культуры как значимого факта. Так, говоря о проблеме «утаенной любви» Пушкина, Мирский пишет: «Однако предмет этот слишком сложен, чтобы обсуждать его перед иностранной аудиторией» (47). Излагая эдиционные проблемы современной пушкинистики касательно текста «Онегина…», Мирский отмечает: «Английского читателя не слишком заинтересуют все эти формальные детали, касающиеся великого романа. Я, однако, сознательно останавливаюсь на них, не только из-за присущего им интереса, исторического и практического ‹…› но чтобы дать понять английскому читателю, сколь большое значение мы придаем таким деталям в наших пушкинских штудиях» (140). Слова «мы» и «наши» вполне ясно сигнализируют о том, что Мирский воспринимал себя как проводника знания о Пушкине для западных читателей.

По словам И. Берлина, «как и у всех русских, величайшие достижения ‹Мирского› связаны с Пушкиным, о котором ‹он› написал книгу – и его английский язык в такие моменты наполнен такой жизнью и своеобразием, а также столь удивительным мастерством, что сравнить его можно лишь с Владимиром Набоковым»[782].

К проблеме посредника в модернистской культуре. Случай Людмилы Савицкой[783]

Леонид Ливак

Последняя четверть века принесла коренные изменения в двух смежных – и наиболее табуированных в советское время – исследовательских областях, чьи предметы – русский модернизм и российская диаспора – зачастую пересекаются географически и хронологически. Начавшись еще в перестроечное время, но вполне развернувшись лишь после распада СССР, пересмотр методологических предпосылок и приток новой информации преобразили эмигрантские и модернистские штудии. Пожалуй, наиболее значительным аспектом постсоветских подходов к модернизму является рост самой исследовательской сферы, доселе ограниченной материалом и тематикой художественного творчества в пределах канонических фигур первого плана. Отчасти расширение научного кругозора произошло за счет обращения к иным творческим формам: к философии, богословию, критике, эссеистике, переводу, науке о литературе и эстетически значимым поведенческим кодам[784]. Не менее важной для эволюции модернистских штудий оказалась немарксистская социология литературы, многим обязанная одной из альтернативных литературоведческих стратегий ушедшей эпохи, а именно эзотерической и эрудированной фактографии, имплицитно противостоявшей советскому научному официозу[785]. Так, в сферу интересов новой литературной социологии вошли в числе прочего среда бытования модернистских ценностей (кружки, салоны, журналы, издательства и пр.); проблематика центра и периферии культуры и вытекающие отсюда каноны и иерархии, влияющие на наше видение предмета исследования; динамика взаимоотношений создателей и потребителей культурных ценностей (проблема читателя и, шире, публики модернизма); влияние рыночных отношений на создание и бытование модернистских артефактов и т. д.[786]

Подобный отход от традиционного понимания модернизма как канонического корпуса текстов или же как не менее выборочной истории взаимосменяющихся группировок-«измов» позволяет моделировать предмет наших исследований как миноритарную культуру, чьи ценности, нормы и самосознание развивались в полемическом общении с другими меньшинственными социально-культурными формациями – традиционными (дворянство, купечество, духовенство) и современными (интеллигенция, марксизм) – на фоне интенсивно растущей массовой культуры[787]. Одним из преимуществ этой аналитической модели является гибкость принципов классификации. Так, вопрос «Кого считать модернистом?» (предмет неизбывных споров с применением жестких наборов признаков, по которым исторические персонажи делятся на модернистов и немодернистов) уступает место иным вопросам. А именно: был ли вхож тот или иной человек в модернистскую среду, что и дает нам право вешать на него соответствующий ярлык? А если был, то когда и до какой степени, поскольку многие творцы и потребители модернистских артефактов входили и выходили из этой культурной формации на разных этапах и географических широтах ее бытования (от Петербурга и Москвы конца XIX в. до эмигрантского Парижа 1930-x) из побуждений личного, эстетического, этического, философского и идеологического порядка. Те же, кто постоянно оставались в русской модернистской культуре, перемещались из ее центра на периферию или наоборот, в зависимости от своих взглядов на эволюцию ее ценностей и доминантной художественной практики.

При таком подходе к модернизму как социально-культурной среде неизбежно встает вопрос ролей, отводившихся ее участникам и необходимых для ее существования. Иные из этих ролей исследованы лучше других. В связи с особенностями исторической оптики роль творца пользовалась до сих пор наибольшим вниманием, хотя и здесь самая продуктивная работа ведется сегодня на неканоническом и забытом материале, добываемом исследователями в исторических наслоениях авторов второго и дальнейших рядов[788]. Другая роль – потребителя модернистских артефактов – недавно выдвинулась в центр научных интересов, став проектом создания «коллективного портрета читателя модернистов»[789]. Здесь следует оговориться, что участники модернистской культуры могли выступать в нескольких ролях одновременно, хотя чаще всего ведущей была одна из них. Так, если писатели неизменно были и читателями модернизма, то его читатели отнюдь не всегда были активно творческими личностями.

Еще менее изучена, но не менее важна для понимания феномена модернистской культуры роль посредника: критика, переводчика, редактора, издателя, мецената, импресарио, – который способствовал созданию артефактов; обеспечивал их распространение; содействовал их легитимации в модернистской среде и в более широком национальном культурном поле; который, наконец, служил проводником текстов и идей между отечественным модернизмом и его зарубежными эквивалентами. Именно благодаря фигуре посредника – зачастую полиглота, географического непоседы и социально-культурного маргинала (не случайно в этой роли часто выступали женщины и евреи) – можно говорить о русском компоненте транснациональной модернистской культуры на всем протяжении ее существования. Будучи личностями творческими, такие посредники, как Зинаида Венгерова, Аким Волынский, Любовь Гуревич, Сергей Дягилев, Дмитрий Святополк-Мирский, Владимир Вейдле, Борис Шлëцер и пр., не реализовались как художники, но тем не менее внесли значительную лепту в историю русского модернизма и, не в последнюю очередь, в его взаимоотношения с другими национальными компонентами транснациональной модернистской культуры[790]. Причем именно «транснациональной», а не «интернациональной», если пользоваться номенклатурой, принятой с недавнего времени в англо-американском литературоведении, где маркер интернациональности указывает на «взаимодействие государств или культур», а транснациональностью обозначается «динамический процесс культурного смешения и миграции»[791].

Постсоветский расцвет эмигрантских штудий и их сближение с историографией русского модернизма создали благоприятные условия для изучения фигуры посредника, которую настоящая статья рассмотрит на биографическом материале Людмилы Ивановны Савицкой (23‹10 ст. ст.›.IX.1881 – 22.XII.1957), более известной под французскими именами и псевдонимами: Ludmila Savitzky, Lucy Alfé, Lud, Ludmila J. Rais, Ludmila Bloch. В мои цели не входит жизнеописание Савицкой, чей полувековой путь актрисы, литературного и театрального критика, поэта, переводчицы и детской писательницы достаточно богат на встречи и события, чтобы стать предметом отдельной книги. Я остановлюсь здесь лишь на тех аспектах ее биографии, которые проливают свет на место Людмилы Савицкой в транснациональной модернистской культуре и на посредническую роль, которую она в ней играла, проведя четверть века на перекрестке русского, французского и англо-американского модернизма.

* * *

Уроженка Екатеринбурга, Людмила выросла в Тифлисе, куда ее отца, Ивана (Яна) Клементьевича Савицкого – выходца из польско-литовских дворян, члена Тифлисской судебной палаты и общественного деятеля, – перевели в 1889 г. за излишнее пристрастие к законности в бытность его членом Екатеринбургского окружного суда. Но и на Кавказе карьера этого «беспокойного человека», как его окрестили коллеги, сложилась не лучше[792]. Сотрудник «Отечественных записок», «Юридического вестника» и «Судебной газеты», где он выступал под псевдонимами Уставный, Старо-Уставный и Memor, И.К. Савицкий был редактором-издателем екатеринбургской газеты «Деловой корреспондент», к корректированию которой он привлек жену[793]. Мать Людмилы, Анна Петровна Савицкая, в девичестве Алферова, происходила из поместных дворян Курской губернии и на время порвала с семьей, чтобы выйти замуж за несостоятельного «поляка». По взглядам она была радикальнее мужа, училась на Харьковских высших курсах, где приобрела знакомства и интересы, позволившие ей позже, во время пребывания с детьми в Швейцарии и Франции, вращаться в богемно-революционных кругах, куда были вхожи и Ленин с Муссолини[794]. От родителей Людмила переняла дух независимости и антиконформизма, послуживший затем источником ее конфликта с семьей.

Французскому она поначалу училась у нанятой в Екатеринбурге француженки, жены австрийского скрипача из городского театра; затем в тифлисской гимназии, где приобрела также солидные навыки в английском и немецком; и, наконец, в швейцарском пансионе, после того как мать, поссорившись с отцом, который переехал в Петербург, в 1897 г. увезла дочерей в Лозанну, отклонив желание Людмилы продолжать образование в Париже – городе опасном для нравственности 16-летней девушки[795]. Первые стихи Людмила писала по-русски. Из них сохранились лишь поздравления близким с праздниками. Но и эти опусы показывают ее раннюю начитанность, поскольку исполнены грамотным, пусть и не подходящим для семейных торжеств, некрасовско-надсоновским стилем «чахоточного поколения» русской интеллигенции[796], которым в юности переболели многие будущие поэты-модернисты. В Швейцарии Людмила продолжала писать стихи по-русски[797], а также давала уроки русского языка и литературы соседке по пансиону – Наталье Эренбург[798], двоюродной сестре Ильи Эренбурга. Однако жизнь в Лозанне позволила ей почувствовать себя достаточно комфортно в местной языковой стихии, чтобы увлечься поэтическим переводом с русского на французский. К двум литературным полюсам вскоре прибавился третий. После кратковременной поездки в Париж, куда она впервые попала в 1900 г. в качестве переводчицы старого друга отца, пожелавшего увидеть Всемирную выставку, Людмила отправилась в Великобританию, чтобы усовершенствоваться в английском. Оттуда в начале 1901-го она вернулась в Париж, где ее ждала мать.

Именно здесь, в Париже «дела Дрейфуса», которым страстно интересовалась Анна Петровна, забросившая швейцарские занятия философией и политэкономией ради политической злобы дня, Людмила впервые столкнулась с людьми модернистской культуры. Мать неосторожно ввела ее в свой круг, где дочь познакомилась не только с разношерстыми подрывателями устоев из местных и иностранных социалистов, синдикалистов, анархистов и иных профессиональных революционеров, но и с литературно-артистической богемой, прошедшей школу раннего модернизма. Так, в памяти Людмилы навсегда осталось знакомство с франко-еврейским поэтом Гюставом Каном, в салоне которого она сошлась среди прочих с Максом Жакобом, Ф.Т. Маринетти и Гийомом Аполлинером. Жена Кана будировала общественное мнение, перейдя в религию мужа в знак протеста против антисемитизма – выразительный жест, который через четверть века повторит жена Довида Кнута Ариадна Скрябина и который, как мы увидим, повлияет на поведенческий код самой Людмилы[799].

Политическая атмосфера, в которую окунулась Людмила, сказалась на ее первых выступлениях в печати. К этому времени относятся ее французские переводы стихотворной сатиры на обер-прокурора Святейшего синода К.П. Победоносцева и горьковской «Песни о буревестнике» для газеты «L’Aurore», редактор которой, франко-итальянский анархист Шарль Малато, открыто жил с любовницей-англичанкой, чем особенно привлек внимание Людмилы, жадно учившейся жизни у парижской богемы и политических радикалов[800]. Таким образом, в августе 1901-го, занятая диспутами и уличными протестами, Анна Петровна с запозданием заметила, что ее дочь, безуспешно пытавшаяся подвизаться на местных театральных подмостках, слишком близко сошлась с молодым актером и денди Рене Пийо, не ограничившись их общей страстью к современному театру и модернистской поэзии. Манера Пийо элегантно одеваться (в долг, как потом выяснилось), отсутствие в нем «черт мужественных» и интереса к философии коробили Анну Петровну – человека интеллигентской культуры, т. е. поклонницу харизматических «светлых личностей». Наведя справки о претенденте в зятья через подругу-анархистку, мать записала его в волокиты и прохиндеи и повезла сопротивлявшуюся Людмилу поостыть в семейной усадьбе Алферовых в деревне Лазаревке, близ уездного города Короча Курской губернии[801]. Однако полгода «бесполезного заточения», как выразилась Людмила много лет спустя[802], возымели прямо противоположное действие. Оказалось, что в 1901–1902 гг. модернистские черти водились даже в тихом омуте между усадьбой Алферовых и домом, который Савицкие сняли на зиму в Короче.

Неподалеку, в селе Сабынино, находилась усадьба старшего брата Анны Петровны, профессора Харьковского университета Сергея Алферова, водившего дружбу с соседом, князем Дмитрием Волконским, в чьем имении гостили Константин Бальмонт с женой Екатериной (свояченицей хозяина) и новорожденной дочерью. Подобно Людмиле Бальмонт оказался в этих краях не по своей воле: он был лишен права проживания в столичных и университетских городах за политическую неблагонадежность. Захаживая по-соседски к Сергею Алферову, поэт познакомился с его «ссыльной» племянницей и приударил за ней. Людмила была в восторге от внимания литературной знаменитости, находившейся в зените славы, тем более что с Бальмонтом можно было поговорить «о Париже и французских поэтах, цитируя Бодлера, Верлена и Малларме»[803]. Несмотря на разницу в жизненном опыте, оба подошли к последовавшим вскоре интимным отношениям одинаково, как предписывал поведенческий код модернистской культуры, к которому Бальмонт приобщился в Москве и Петербурге, а Людмила – в Париже. Не скрывая друг от друга иных сентиментальных привязанностей, они выстроили свою мимолетную связь, прерванную отъездом Бальмонта за границу в марте 1902 г., как воплощение эстетических и философских ценностей «новых людей», не обремененных общепринятой моралью[804]. Екатерина Бальмонт, таким образом, была в курсе очередного мужнина увлечения, а Людмила описывала свои отношения с поэтом в письмах к парижскому жениху (Рене, по ее мнению, должен был «все понять») и стремилась познакомиться с женой любовника, чтобы полнее постичь его душу. Бальмонт же противился встрече двух женщин, произошедшей лишь после его отъезда, но прошедшей как нельзя лучше, во всяком случае по письменным уверениям Людмилы[805].

Для Людмилы физическая близость – в гораздо большей мере, чем для падкого на женские прелести Бальмонта, – была формой творческого общения, неотделимой от эпистолярного романа, развивавшегося параллельно свиданиям. «Милый Бамонт ‹sic›, как я рада, что была для Вас мгновеньем радости!» – пишет Людмила 4 февраля 1902 г., употребляя интимно-ласкательное прозвище Бамонт, позаимствованное из речи ее малолетнего кузена, жившего в корочанском доме Савицких, –

‹…› без меня Ваша жизнь была бы не совсем полной. Мне казалось, что дать Вам минуту красоты – мой долг, как долг цветка – дать свой сок мимолетной бабочке. Поняли? И поэтому я рада, рада, мне весело! Как хорошо, Бамонт, что Вы мне ни разу не солгали, не преувеличили своих чувств, не сказали, как сделал бы другой на Вашем месте, что Вы не можете жить без меня, что я для Вас – все, что кроме меня для Вас нет счастья в мире. Я все боялась, что Вы мне скажете что нибудь в этом роде, – это испортило бы мою радость и убило бы мое доверие к Вам. А теперь я счастлива. Я ничего не предлагаю Вам, но даю все, что могу. Ничего не прошу у Вас, но все, что Вы мне даете, увеличивает мое счастье. Если Вы забудете меня завтра – я не удивлюсь.

В феврале – марте 1902-го Людмила пишет «Бамонту» ежедневно, иногда по нескольку раз в день. Он же, называя ее то Лелли (по собственному переводу одноименного стихотворения Эдгара По), то Люси, скупится на ответы, предпочитая отделываться присылкой книг и стихов, так как играет в их паре роль наставника и, судя по всему, боится огласки, попади письма в чужие руки[806]. Людмила, слывущая в семье девушкой излишне эмансипированной, помогает поэту соблюдать приличия не из страха перед «“общественным мненьем” ‹которым› мне так часто приходилось бравировать, что это стало для меня каким-то забавным спортом», но потому, что «мама не поймет наших отношений или заподозрит меня в кокетстве и будет дрожать за Вас (ей-Богу!) и страдать оттого, что у нее такая бесчувственно-жестокая дочь», – а это приведет к пересудам о «нашей чудной дружбе», создав ситуацию, «когда Вы бы слушали какую-нибудь дивную, чарующую мелодию – и вдруг бы кто-нибудь чихнул или плюнул около Вас» (9–11.II.1902).

Вместо любовных писем Бальмонт шлет Людмиле стихотворные послания, из которых затем составит цикл «Семицветник»[807], вошедший в его поэтический сборник «Будем как солнце» (М.: Скорпион, 1903). Валерию Брюсову он одновременно сообщает (15.II.1902): «Я почти ничего не пишу. Только мадригалы новому гению моей души и, может быть, судьбы ‹…› Валерий, я знаю, я узнал истинное счастье. Я узнал, как через другого видишь свою душу. Как хорошо, как глубоко, как призрачно!»[808] Людмилу эпистолярная сдержанность Бальмонта не огорчает, тем более что каждый из них занят, в сущности, лишь собой, используя другого в качестве катализатора мыслей и чувств. «Фи! Как неприлично так часто писать человеку, от которого получаешь письма далеко не каждый день! – замечает она 9 февраля. – Но видите ли что, Бамонт, ведь я, в сущности, ни для кого не пишу, кроме себя! Я много думаю, мне необходимо дать форму своим мыслям, и вот я выражаю их в виде письма к тому лицу, к которому они имеют наиболее близкое отношение». Все ее письма Бальмонт сбережет и будет перечитывать как полноправный литературный текст два десятилетия спустя, когда их общение перейдет в иную ипостась и Людмила, в свою очередь, станет наставницей поэту[809]. А зимней связи 1902 г. Бальмонт отдаст должное в дарственном послании, сопроводившем «Будем как солнце»:

Посвящаю эту книгу, сотканную из лучей, моим друзьям, чьим душам всегда открыта моя душа. Брату моих мечтаний, поэту и волхву, Валерию Брюсову; нежному, как мимоза, С.А. Полякову; угрюмому, как скалы, Ю. Балтрушайтису; творцу сладкозвучных песнопений, Георгу Бахману; художнику, создавшему поэму из своей личности, М.А. Дурнову; художнице вакхических видений, русской Сафо, М.А. Лохвицкой, знающей тайны колдовства; рaссветной мечте, Дагни Кристенсен, Валькирии, в чьих жилах кровь короля Гаральда Прекрасноволосого; и весеннему цветку, Люси Савицкой, с душою вольной и прозрачной, как лесной ручей. 1902. Весна. Келья затворничества.

Людмила, подобно перечисленным здесь модернистам стремившаяся «создать поэму из своей личности», была обязана Бальмонту входом в культуру собственно русского модернизма, поскольку доселе знала лишь французское «новое искусство» и среду его бытования. «“Боже, Бамонт!” – Сколько книг Вы мне прислали!» – замечает она вскоре после начала их связи (4.II.1902). Присланные модернистские альманахи и книги стихов становятся постоянной темой их общения. Людмила сама начинает разыскивать «декадентские» стихи в попадающейся под руку периодике, просит новых книг и подбирает стихотворные тексты для перевода на французский – из Бальмонта, Брюсова, Вилькиной-Минской, З. Гиппиус, Лохвицкой и пр. (9.II.1902; 15.II.1902; 24.II.1902; 28.II.1902; 23.IV.1902). Одновременно у нее растет интерес к родному языку, чему способствует не только чтение «новой» русской поэзии, но и эпистолярное общение с Бальмонтом:

Осенью, когда я приехала в Россию, я писала очень наивно по-русски, но зато перезабыла английский, немецкий и итальянский, так что мне даже стыдно, когда говорят о моем знании языков ‹…› Только французскому не совсем разучилась, благодаря письмам к René и потому, что я с ранних пор думаю по-французски. Но теперь я не забуду и русского – я его очень полюбила из-за Вас. Вы «изысканность русской медлительной речи!»[810]. Право, Вы заставили меня впервые понять красоту нашего языка! (24.II.1902)

Приобщение к русскому модернизму помогло Людмиле осознать ее конфликт с семьей как столкновение культур, в процессе которого она променяла ценности интеллигенции, с ее «светлыми личностями» и социальным «горением»[811], на «новую» этику и эстетику. Подобно жене, ушедшей из дворянской культуры в интеллигентскую, отец Людмилы был носителем ценностей последней. Иван Клементьевич начал свою профессиональную деятельность в качестве земского врача в Короче, где и познакомился с будущей женой, по окончании медико-хирургической академии в Петербурге угодив в провинцию за политическую неблагонадежность. Разочаровавшись в медицине, но радея об общественной пользе, он выучился в Харькове на юриста, в результате чего и попал на Урал, где, кроме службы в Екатеринбургском окружном суде, подвизался в качестве гласного городского и земского самоуправлений, а также почетного мирового судьи. Его смерть в 1913 г. сопровождалась некрологами, полными интеллигентской пиротехнической риторики, согласно которой покойный был мучеником, «горевшим неугасимым жаром работать на пользу ближнего» и «сохранившим верность высоким идеалам», несмотря на то что «видел на своем пути одни лишь тернии»[812]. Дочь его, однако, смотрела на мир по-иному. Говоря о земском враче, которого ей исподволь прочили в женихи, Людмила пишет Бальмонту:

Представьте, что недавно я задала себе вопрос – (до чего я поумнела в Короче!!!) почему я люблю René, а не доктора Белявского? Белявский – герой по фактам, – он отдает свою молодость, здоровье, спокойствие, состояние – чужим для него страдальцам. Я готова стать перед ним на колени и целовать его пораненную при операции руку. А René? Он ничего еще не сделал. Он только существует – и за одно это я люблю его? Да, я люблю его за его громадную, необъятную душу, и хоть бы он умер, ничего не совершив, я любила бы его больше всех героев мира. (22.III.1902)

Общение с Бальмонтом и чтение русской модернистской поэзии становятся для Людмилы средствами духовного выживания в корочанском «бесполезном заточении». Уже в феврале она высылает подборку переводов из Бальмонта в «La Revue Blanche», надеясь на поддержку их общего знакомого, сотрудника этого модернистского журнала Гюстава Кана. Но оттуда быстро приходит вежливый отказ (13.III.1902), тем более обидный, что Людмила рассматривает поэтический перевод с русского на французский, которым она все больше увлекается по наущению любовника, как форму полноправного творческого самовыражения и соперничества. Рассуждая о собственных занятиях переводами, она отмечает:

Ах, Бамонт, какую силу я чувствую в себе. Мне хочется быть всегда одной. И я всех хочу – для себя. Мне хочется вызвать всех сильных на бой – Вас, и Брюсова, и René ‹…› Слушайте, Бамонт, слушайте хорошенько: Желание рабства исчезло во мне. Я хочу быть одной. Я хочу быть владычицей морскою. Но не хочу я бесцветной, бесстрастной, холодной морской глубины. Я хочу – бесстрастного, но яркого, но горячего солнца. И когда я выпью до дна его лучи, я возьму это солнце и повешу его как золотую безделушку в моем прозрачном подводном дворце. На чтo мне оно – истощенное? Я сама буду гореть и греть его лучами. Бамонт – в эту минуту вся моя душа в этих строках. Поймите и запомните. Преступно? Дерзко? Безжалостно? Я и не претендую ни на благонравие, ни на скромность, ни на человечность. А все-таки я Лелли. И я Вас люблю. (23.IV.1902)

В тетради за 1902 г. среди переводов на французский из Бальмонта, Брюсова, Вилькиной, Гиппиус и Лохвицкой попадаются стихи, которые Людмила пишет по-русски. Два стихотворения она посвящает Валерию Брюсову – «обер-декаденту», с которым мечтает встретиться, чтобы «поближе узнать его скифскую, стихийную душу» (Л. Савицкая – К. Бальмонту, 23.IV.1902). Вступив с Брюсовым в переписку в марте 1902 г., Людмила шлет ему свои русские стихи и французские переводы из его поэзии[813]. Причем Бальмонт рекомендует Людмилу именно как участницу модернистской культурной формации. «Кстати, – пишет он Брюсову, – благодарите меня за новую “поклонницу”. Если увидите Люси – она для Вас хочет ехать в Москву, – будьте с ней как со мной. Быть может, Вы не сразу увидите, она единственна, как Дагни ‹Кристенсен›, как Зина М‹ережковская›, как Вы, как я»[814].

Отъезд Бальмонта во Францию не прервал эпистолярного общения с Людмилой; тем более что корочанский роман лишь укрепил ее в намерении вернуться в Париж ценой серьезной ссоры с семьей, поскольку родители считали, что русская девушка, отправляющаяся за границу, должна быть движима желанием получить образование, что можно было сделать в Берлине, Цюрихе, Женеве, Вене или даже в Лозанне, куда вскоре вернулась Анна Петровна, поближе к учившейся там в пансионе младшей дочери. Людмилин выбор Парижа бросал вызов не только патриархальным устоям российского общества и юридическому статусу женщин в Российской империи[815], но и аскетической этике интеллигенции.

Богемное существование во Франции, куда Людмила вернулась в мае 1902 г., не подозревая, что покидает Россию навсегда, оказалось далеким от корочанских мечтаний. Она несколько поостыла к Рене, истратив былую страсть на эпистолярный роман с французским женихом, который вела одновременно с романом с русским любовником. Но и парижанин Бальмонт вышел из центра ее внимания – уж слишком много забот и увлечений принесли ей вновь «обретенная свобода» и «уверенность в личном праве на императив борьбы и завоеваний»[816]. На следующий же день по приезде в Париж она поступает в труппу Рене Пийо (Théâtre Musée Grévin) под псевдонимом Люси Альфе, производным от девичьей фамилии матери. Пара с трудом сводит концы с концами, однако просить материальной помощи у родителей Людмила принципиально отказывается. Они с Рене сожительствуют, предоставив друг другу полную свободу побочных увлечений, чем Людмила шокирует даже видавших виды хозяек дешевых гостиниц, в которых они обретаются[817]. К счастью, Бальмонт, движимый ее отчаянными просьбами (8.VII.1902; 7.VIII.1902; 17.VIII.1902; 24.VIII.1902), в состоянии ссужать пару деньгами, несмотря на ревнивое отношение к связи Людмилы с Рене (30.VIII.1902), который при случае вызволил поэта из рук парижской полиции, куда тот угодил за публичное пьянство[818].

Осенью 1902 г. беременность заставила Людмилу на время отказаться от сцены. Сняв квартиру на богемном Монпарнасе благодаря сезонному ангажементу Рене в театре «Одеон», они становятся завсегдатаями кафе «Сиреневый хутор» («La Closerie des Lilas») – штаб-квартиры художников недавно зародившейся группы «Независимых». Здесь Людмила сходится с никому пока не известным Пабло Пикассо и иными будущими знаменитостями «Парижской школы» живописи[819]. Удаленность от России отнюдь не мешаeт ей быть в курсе жизни русской модернистской культуры. Так, поселившись в Париже весной 1903 г., Вячеслав Иванов нашел здесь модернистское брожение среди русских студентов, ратующих за «культ поэзии и идеализма», что в сочетании с поступающими из России книгами и альманахами заставило поэта воскликнуть по-французски: «C’est un renouveau! Et c’est sûr»[820]. Не случайно, описывая в дневнике столкновения с противниками модернизма, Валерий Брюсов рассматривает Москву и Париж как два фланга борьбы за русское «новое искусство». Если в феврале – марте 1903-го, вместе с Бальмонтом и сотрудниками издательств «Скорпион» и «Гриф», Брюсов ведет правильную атаку на интеллигентский истеблишмент Москвы, который в ответ «изливается в брани – самой неприличной», то в апреле того же года он пропагандирует русское «новое искусство» в Париже, где реакция интеллигенции ничем не отличается от московской. Выступление Брюсова в парижском Обществе русских студентов с докладом о «Задачах искусства» (с которым он недавно выступал в Москве и который будет опубликован в форме статьи-манифеста «Ключи тайн» в первом номере «Весов», 1904) закончилось «эпическим» скандалом, по выражению выступавшего здесь же со стихами Вячеслава Иванова[821]. Людмила не только присутствовала на скандальном собрании вместе с новой страстью Бальмонта – Еленой Цветковской, но и привела туда не понимавшего по-русски Рене Пийо. Брюсов так описал реакцию на свой доклад:

Вылезали какие-то «сельские учителя», как они рекомендовались, и требовали объяснить им, что такое декадентство. Народу было так много, что зала не вмещала, сидели, стояли, толпились, не впускали, было душно, жарко. На 9/10 идиоты. После, однако, остались одни сочувствующие. Соломон Поляков, Поярков, «Иван Странник», Кругликова, Пилло ‹т. е. René Pillot›, Люси, Елена ‹Цветковская› и пр. (Были Ивановы, но ушли.) Пилло сказал речь, по-французски, что бывал на собраниях самого низшего плана, но таких гнусных не видывал. После говорили стихи, пили кофе, etc., etc.[822]

Причем собственно французская модернистская среда, которую Брюсов застал в Париже, поначалу разочаровала поэта, не нашедшего здесь тематики и, главное, «страстей»[823], разрывавших культуру раннего русского модернизма, но для французов бывших уже пройденным этапом. Характерно, что «перевод» французского модернизма в категории, понятные и близкие русскому модернисту, произошел во время визита Брюсова к Рене и Людмиле. «Я был в “La Plume”, это задворки, – записывает он в дневнике. – “Mercure” тоже. Но у Pillot одна дама, кажется артистка, неожиданно заговорила со мной о Верхарне. Я был счастливо удивлен»[824].

Рождение дочери, названной в честь ландышей, цветших на улицах Парижа в мае 1903 г., привело к семейному скандалу: родители Людмилы нашли непристойными обстоятельства появления на свет Анн Люси Мюгет, хотя летом того же года Людмила вышла замуж за Рене – это было условием их осенней работы в Англии. Ребенок осложнил богемное существование пары, ни материально, ни психологически не готовой к уходу за новорожденной. Заботы о Мюгет мешали им общаться с художниками-авангардистами, искать театральные заработки, гоняться за литературными новинками и увлекаться новыми знакомыми. Тем не менее во время осеннего ангажемента в Англии, куда новобрачные отправились с грудным ребенком, Людмила завела роман с Морисом Шломберже, открывшим ей новую сторону французского модернизма – прозу своего старшего брата Жана и его соратника Андре Жида, которые в это время планировали собственный журнал (впоследствии он получил название «La nouvelle revue française» и стал одним из главных органов французской и транснациональной модернистской культуры[825]).

Той же осенью 1903 г., по возвращении из Англии, Людмила приходит к заключению, что не в состоянии растить дочь и вести жизнь человека искусства. На деньги свекрови девочку посылают в интернат под Парижем, где Мюгет, благодаря нормальному уходу, поначалу поправляется, но в мае 1904-го внезапно умирает. Виня себя в смерти ребенка и тяготясь этим до конца жизни[826], Людмила устремляется на театральные подмостки, которые позволяют на время забыть о личной трагедии. Она играет без разбора в модернистских драмах и бульварных комедиях, в труппах Grand Guignol, Théâtre du Peuple, Théâtre des Arts (затем прославившегося режиссурой Георгия Питоева) и Gymnase (здесь вместе с ней подвизалась будущая звезда эстрады Мистингет)[827]. Живет она «свободной жизнью женщины театра», отличающейся «неосторожным поведением» – по выражению суда, все-таки решившего в ее пользу бракоразводный процесс, затеянный в 1910 г. Рене, с которым Людмила окончательно разошлась за несколько лет до того[828]. Приехавшему проведать ее в середине 1900-х отцу Людмила дает почитать (несохранившуюся) рукопись французского автобиографического романа, который тот назвал «сексуальным бредом»[829]. Отношения с матерью складывались не лучше. После очередной ссоры с мужем Анна Петровна переехала в Париж, прибавив к обычным политическим увлечениям курсы живописи в одной из монпарнасских художественных академий. Но, несмотря на собственное эмансипированное существование, она продолжала попрекать старшую дочь за непослушание и советовала ей «отрезвиться всем на счастье»[830].

В это время круг чтения Людмилы составляет новейшая французская поэзия, а также проза Андре Жида, Оскара Уайльда, Элемира Буржа и Ж.-К. Гюисманса. Она не пропускает ни одной художественной выставки, пишет стихи по-французски (ее поэтический дебют в парижской прессе состоялся в 1908 г.[831]) и заводит все новые знакомства во французской модернистской среде[832]. Морис Шломберже вводит Людмилу в круг Андре Жида, чьи «Яства земные» и «Имморалист» становятся ее настольными книгами. Жид, правда, приревновал Людмилу к Морису, бывшему в его вкусе. В дневнике (25.XI.1905) он описал знакомство с соперницей в ресторане, куда они с Полем Жидом (братом Андре) и Жаном Шломберже повезли Людмилу, побывав на ее спектакле:

Мадам Альфе меня разочаровала; несмотря на приложенные усилия, я не нашел в ней всех тех качеств, которые искал. Я представлял себе Мориса в ее компании, понимая, почему он не влюблен в нее еще больше, желая, чтобы его чувство к ней поуменьшилось, и как будто опасаясь судить о качестве его любви по предмету последней. Все же вечер мы провели нескучно; при отсутствии более сочных качеств, я удовольствовался ее отзывчивостью ‹…› Не очень стараясь ей понравиться, я вел себя естественно, а она к тому же мне в этом помогала, за что я был ей признателен, сам того не замечая[833].

Вращаясь в среде французских модернистов, Людмила продолжает поддерживать отношения с их русскими коллегами, которых в Париже после революции 1905 г. становилось все больше. Со многими она знакомится в парижском салоне Бальмонта; тот снабжает ее книгами из России – как своими, так и собратьев по перу[834]. Не случайно ее приглашают выступить на вечере в честь поэта в 1912 г.:

Многоуважаемая Людмила Ивановна,

Комитет по устройству чествования Бальмонта (25-летие его литературной деятельности и его отъезд в Океанию) поручил мне предложить Вам как его старому другу и Вашему мужу[835] принять участие в банкете, который состоится в среду 25 января в 7 часов вечера в «Taverne du Negre» (17 B-rd St. Denis. Prix – 5 fr.). О согласии комитет просит уведомить по моему адресу до вечера вторника. Я вчера не успел сказать Вам ни слова у Бальмонтов. У меня обыкновенно собирается много народу по понедельникам от 4–7. Б. м., Вы бы нашли возможность и охоту заехать завтра ко мне: тогда бы мы смогли подробнее обсудить, как все лучше устроить. Мне кажется, например, что с Вашей стороны было бы страшно хорошо, если бы Вы согласились прочесть несколько стихотворений Бальмонта по-русски и по-французски в своих переводах?

Максимилиан Волошин[836]

Искусству публичного чтения модернистских стихов, существенно отличавшемуся от классической декламации, Людмила училась на поэтических вечерах, а также во французском движении «народных университетов», которые ставили целью поднять культурный уровень пролетариата, в том числе при помощи новейшей литературы. Так, 6 ноября 1909 г. в университете рабочего района около площади Бастилии (Université populaire du Faubourg Saint-Antoine) с лекцией о «Поэтах сегодняшнего дня» выступил ее старый знакомый Гийом Аполлинер в сопровождении чтецов, среди которых была и Люси Альфе[837]. Незадолго до того, вращаясь в среде, где политические радикалы соседствовали с модернистской богемой и куда Людмила была вхожа еще с 1901 г., отнюдь не утратив интереса к революционным теориям и политическим движениям[838], она познакомилась с Жюлем Рэ. Подобно Людмиле, Жюль был одним из организаторов утопического проекта артистической колонии в заброшенном монастыре недалеко от Па-де-Кале (La Chartreuse de Neuville – Невильская обитель). С 1908 по 1912 г. люди творческих профессий приезжали сюда на лето, чтобы отдыхать и работать бок о бок с семьями студентов «народных университетов», чьим просвещением они продолжали заниматься в неформальной атмосфере социалистического «фаланстера»[839].

Критик и коллекционер изобразительного искусства, пропагандист стиля Art Nouveau, вышедший из модернистского круга «Школы Нанси», преуспевающий юрист с широкими связями в парламентских и аристократических сферах, Жюль Рэ очаровал Людмилу художественным вкусом, познаниями в современном театре и литературе и социалистическими взглядами. Правда, был он также неисправимым ловеласом и, что покоробило Людмилу намного больше, «полумещанином» во взглядах на деньги, общество и мораль – однако последнее она поняла, лишь забеременев. Средства избавиться от ребенка, подсказанные коллегами по театру, не сработали, и в 1909 г. у Людмилы родилась дочь Марианна, что кардинально изменило ее жизнь, так как с этого момента ее главной заботой стало не допустить повторения трагедии с Мюгет (илл. 1). Это означало в первую очередь отказ от театра, так как Жюль, не без колебаний решившись узаконить их отношения, не хотел, чтобы «позорное клеймо» театрального прошлого жены сказалось на его положении в обществе[840].

Илл. 1. Людмила Савицкая с дочерью Марианной (Париж, 1910). Частное собрание

После рождения дочери и отказа от театральной карьеры Людмила принялась искать новое применение творческим силам. В январе 1910 г. под старым театральным псевдонимом она публикует свою первую критическую статью – «Русская игрушка». Номинальная тема статьи – народное мастерство в области детской игрушки – послужила поводом для обширного экскурса в экспериментальный неопримитивизм русских художников-модернистов[841]. Судя по этой статье, а также по сохранившемуся в бумагах Савицкой каталогу Парижской выставки, организованной Сергеем Дягилевым в 1906 г. и открывшей для французской публики современную русскую живопись и графику, Людмила была в курсе не только литературной, но и художественной жизни русского модернизма. В том же году она перевела для парижской постановки пьесу Владимира Винниченко «Базар»[842].

Единственной сценической отдушиной для Людмилы в начале 1910-х гг. остается чтение стихов на утренниках в театре «Одеон», организуемых в рамках Осенних салонов живописи поэтом и критиком Шарлем Морисом, другом и соратником Поля Верлена и Стефана Малларме. Участие в утренниках способствовало сближению Людмилы с еще одним модернистским кругом – литературной группой «Кретейское аббатство» под руководством поэтов Жоржа Дюамеля, Шарля Вильдрака и Александра Мерсеро, которую одновременно с Людмилой открыл для себя и Брюсов[843]. Однако для Людмилы, тяготящейся – вплоть до нервного срыва и попытки самоубийства – семейной жизнью как «мучительным отказом от свободы» ради благополучия дочери, самым значительным из новых знакомств становится встреча с поэтом-модернистом Андре Спиром, старым другом Жюля Рэ, который всячески поощрял переход жены из театра в литературу как более приемлемый вид искусства с точки зрения его собственного положения в обществе[844].

С Андре Спиром и его женой Габриэль (илл. 2) Людмилу свяжет тесная дружба на всю жизнь[845]. Она восхищается стихами Спира не меньше, чем независимостью его суждений. В Спире Людмила находит качества, поразившие ее когда-то в Гюставе Кане: гордость еврейским происхождением и презрение к конформизму. Юрист по образованию, организатор «народных университетов» и профсоюзного движения, сионист, что было тогда нетипично для французских евреев, да еще и с репутацией дуэлянта, не допускавшего проявлений антисемитизма в своем присутствии, Спир был противоположностью Жюлю Рэ – ассимилянту, который стыдился своих еврейских корней и придерживался радикальных убеждений лишь моды ради. Даже экслибрис Спира бросал вызов культурному большинству, полемически апроприируя общее место триумфальной католической иконографии – женскую аллегорию иудаизма, униженную Синагогу с завязанными глазами и сломанным копьем. В компании Спиров Людмиле «легко дышалось»[846], тем более что второй брак, несмотря на разочарование «полумещанством» мужа, стал для нее очередным вызовом общественному мнению. Не следуя примеру жены Гюстава Кана и оставаясь христианкой, Людмила выдвигает юдофилию в центр своего поведенческого кода, что делает ее белой вороной как в общеевропейском культурном контексте, где антисемитизм остается признаком хорошего тона до середины XX в., так и в транснациональной модернистской культуре, относившейся к евреям ничуть не лучше[847].

Илл. 2. Людмила Савицкая в гостях у Андре и Габриэль Спир (Лианкур, 1920). Частное собрание

О том, что «еврейский вопрос» может стать орудием самоутверждения в переходный жизненный момент, Людмила поняла из отклика семьи на свой брак с Жюлем Рэ. Если ее первый супруг не понравился русской родне «декадентским» образом жизни, то второй ужаснул еврейским происхождением. Вскоре после рождения Марианны Людмила пеняла матери, вернувшейся к больному мужу в Петербург, на невнимание семьи, однако Анна Петровна ответила встречным упреком:

Ведь ты поставила себя в такие условия, область которых мне далеко неизвестна сполна, и я в нее проникать считала бы навязчивостью, да и стеснялась. Понимаешь же, что есть что-то неладное, неналаженное. ‹…› Я папе все о тебе кратко рассказала и о девочке тоже сказала. Одного, что не сказала, это – что он еврей. Папа был еще худой, бледный, и мне жаль было сказать ему то, что могло его очень огорчить. Его не узнаешь, как он когда отнесется, но именно мне показалось, что это ему все же будет очень тяжело, и я не сказала, а он по фамилии не догадался. Вова ‹старший брат Людмилы, петербургский юрист› сейчас догадался и ужасно огорчен и обижен[848].

Подобная реакция несколько озадачила Людмилу, так как интеллигентская культура, в которой она росла, занимала, особенно после погромов 1880-х гг., принципиальную позицию, противоположную антисемитизму властей и консервативно-охранительныx политическиx течений. Юдофильские повести Элизы Ожешковой, которые читала ей мать, и дидактические беседы с отцом по «еврейскому вопросу» были частью детских воспоминаний Людмилы[849]. Однако к расхождению теории с практикой ей было не привыкать, поэтому всерьез ее ранила лишь просьба семьи не приезжать с мужем и ребенком в Россию к смертельно больному отцу. Поначалу ее отговаривали под тем предлогом, что евреям запрещен въезд без особого разрешения[850]. Затем, уже после смерти Ивана Клементьевича, мать писала:

Раз как-то папа говорил в таком роде: «‹…› Люся вынуждена была выйти замуж за жида»… Я возмутилась, заявив, что ты его любила и уважала и т. д. и т. д. «Почем Вы это знаете?» – Да знаю от нее, и она мне писала. «Ну, слава Богу, а я этого не знал». Вообще же он, кажется, дурно к евреям не относился ‹…› Остаюсь я и Вова. Тут дело хуже. Разумеется, против Ж. Рэ я ничего не имею ‹…› Думаю, что он имел на тебя хорошее влияние ‹…› Но вообще к евреям симпатии не чувствую, я чужда им и, вероятно, ни при каких обстоятельствах не могла бы с ними сродниться. Кроме того, здесь, в России, и особенно за последнее время, они много зла делают. Припомни, с Вовою, в сущности, вы никогда близки не были. Сколько я помню – ему не нравилась твоя манера держать себя, твои свободные взгляды на нравственность, на брак и т. д. Он не мог этого переваривать и отдалялся. Теперь, это правда, ему очень не нравятся евреи, до боли. Я ему сказала: «Люся пишет, что ты ее вычеркнул…» Он ответил: «Не я ее, а она сама себя вычеркнула». Меня надо пожалеть, не много мне радостей от таких отношений детей друг к другу! Но и тут я утешаюсь. Хорошо, что я не вижу страшного несчастия в такой разродненности: не сходитесь, будьте каждый счастлив по-своему. Не ломайтесь в угоду семейственности: может быть счастье и вне ее[851].

Для Людмилы все это было лишь подтверждением правильности жизненного выбора. Франко-еврейская литературная среда, часто пересекавшаяся с французской модернистской культурой, импонировала ей маргинальностью, которую Людмила искала и культивировала. В дальнейшем она поведет двойную литературную жизнь: в модернистских журналах и во франко-еврейской прессе[852], двери в которую ей откроют Андре Спир и Гюстав Кан. С последним она обновляет знакомство в салоне Спиров: Кан, подобно Бальмонту, продолжает звать ее «Люси», как в самом начале знакомства, в 1901 г., «будто я так с тех пор и не выросла», – комментирует Людмила[853]. У Спиров она также сближается с писателями-евреями Жюльеном Банда (илл. 3) и Жан-Ришар Блоком, ее будущим деверем по третьему браку.

Начало собственно литературной деятельности Людмилы приходится на 1910–1911 гг., время повторной беременности и рождения младшей дочери, Николь. Пиша стихи и прозу «без малейшей литературной амбиции»[854], она, с благословения Спира и подталкиваемая мужем, начинает печататься в журналах «La Phalange» и «Vers et prose»[855]. Последний редактируют ее знакомые, Гийом Аполлинер, Поль Фор и Александр Мерсеро, которые помещают поэзию и прозу Людмилы среди писаний модернистов самых разных поколений и эстетических убеждений – от Анри де Ренье до Ф.Т. Маринетти. В начале 1914 г., дополнив уже опубликованное в журналах подборкой стихов, Людмила издает книгу[856]. Эту «помесь классического стихосложения с неуклюжим экспериментаторством»[857] французская критика встретила снисходительно, наградив поэзию Людмилы убийственными эпитетами «женская», «красивая», «симпатичная» и «восхитительная» и обойдя дипломатичным молчанием прозаическую часть сборника – сказку-афоризм в поистершемся стиле Оскара Уайльда[858]. Пролистав книжку, Спир, ценивший в Людмиле незаурядный ум и литературный вкус, предложил прислать ей пороховую бочку, чтобы подорвать все эти пряные красивости (25.II.1914)[859]. Через несколько месяцев пороху, однако, стало не занимать. Разразившаяся война в очередной раз круто повернула личную жизнь и творческую судьбу Людмилы Савицкой.

Илл. 3. Андре Спир, Жюльен Банда, Габриэль Спир, Людмила Савицкая (Лианкур, 1919). Частное собрание

Изнывая среди «мещанской» родни Жюля Рэ, служившего в тыловой администрации, Людмила страстно увлеклась приехавшим на побывку мужем племянницы Жюля Марселем Блоком, старшим братом писателей Жан-Ришара Блока и Пьера Абраама. Инженер путей сообщения, он добровольцем ушел на фронт, стал боевым летчиком и командиром эскадрильи, получил орден Почетного легиона за мужество[860]. По старой привычке Людмила не стала скрывать своего романа, однако ее красноречивое письмо к мужу, составленное по лучшим литературным правилам и оповещавшее о разрыве, возымело совсем не то действие, на которое она рассчитывала. Людмила считала Жюля, несмотря на его «мещанские» слабости, человеком своей культуры, т. е. ценящим откровенность в межличных отношениях и уважающим порывы страсти[861]. Он же прагматично использовал письмо во время бракоразводного процесса как доказательство юридической вины Людмилы, получив благоприятное для себя решение суда по разделу имущества и, что важнее, право на воспитание детей. Летом 1916 г. Людмила вынуждена была уйти из дому практически без средств к существованию и без дочерей, чьим образованием, к ее вящему ужасу, занялась родня бывшего мужа.

Людмила восприняла очередной удар судьбы в рамках эстетически значимого жизненного текста, который активно для себя создавала. Все случившееся она спроецировала на литературный ряд, восходящий к Анне Карениной, а не к Эмме Бовари[862]. Так, обсуждая с Жан-Ришаром Блоком скандал в семье его брата и пытаясь смягчить упреки в эгоцентризме, который Жан-Ришар усмотрел в поведении Марселя, бросившего жену и детей ради любовницы (3.X.1916), Андре Спир подчеркивал эстетический подтекст поведения Людмилы (12.IX.1916):

Несмотря на ее вину, которую она к тому же признает, я ей больше сочувствую, чем противной стороне ‹т. е. Жюлю Рэ и его родным›. По крайней мере, я нахожу в ней важное качество, которого те лишены, – бескорыстность. Следует также привлечь за все это к ответу ту самую великолепную русскую литературу, которая так антиобщественна для нас, чинных западных людей. И еще, Вы себе даже не представляете, насколько смешит меня мужчина, двадцать лет изменяющий всем своим женщинам и вдруг так обремизившийся ‹…› Это ли не случай, оправдывающий чувство «schadenfreude». Правда, при этом выпадают в остаток четверо несчастных детей, обреченных на печальное существование. Но ситуация могла быть менее трагичной, будь эти люди ‹семья Жюля Рэ› способны на чуткость и отзывчивость[863].

Переживая вынужденное расставание с детьми как повторение трагедии с Мюгет, Людмила опосредует личную драму на письме. Опасаясь потерять дочерей духовно (они видятся лишь в дозволенные судом дни, а остальное время Марианна и Николь предоставлены тлетворному, по мнению Людмилы, влиянию семьи Жюля), она так или иначе вписывает свою ситуацию в целый ряд текстов, которые выходят из-под ее пера до середины 1920-х гг. (т. е. до того времени, когда дочери становятся достаточно взрослыми, чтобы общаться с ней независимо от воли родни). В 1917–1918 гг. она ведет дневник, адресованный дочерям; по ее замыслу они прочитают его лишь взрослыми, как бы в противовес или в виде противоядия тем ценностям, которые им прививают в семье Жюля Рэ. Дневнику Людмила поверяет интимные переживания; объяснение своего поведения; свои идеалы и стремления, которые она подсознательно приписывает и дочерям; размышления о детском воспитании – т. е. все, чему не место в перлюстрируемых письмах матери к семилетней Николь и девятилетней Марианне. «Я борюсь за право оставаться собой и совершенствоваться», – записывает она 29 июля 1918 г.:

Все это я хочу сохранить, развить и передать вам. Даже когда вы были младше, я развивала в вас личности. Вы, как иностранки, живете в тюремной «среде». На вас печать человеческого благородства, которая беспокоит окружающих. Они стараются загнать вас в угол, смягчить вас упражнениями в посредственности, сделать вас «послушными» и такими же безликими, как они сами. Для меня ваши «недостатки», вытравливаемые неуклюжими наказаниями, – это качества, которым они не способны дать выход и найти применение. Им, наверное, удастся немного согнуть вас, таких стройных в тот миг, когда вас у меня отняли! Они научат вас лгать, бояться, сваливать в темных углах сознания все то, что мы хотим скрыть от считающих себя нашими хозяевами. Именно здесь для меня источник самой страшной боли от нашей разлуки. Но здесь же заключена и причина моего стремления жить полной жизнью, с любовью и верой, в восхищении и простоте. Пусть не говорят, что ради своего Счастья я пожертвовала вашим: нужно, чтобы я всегда оставалась для вас источником правды. Я не только себя ради, но и ради вас разбила и переделала свою жизнь. Ведь живущие во лжи не способны учить правде[864].

Со временем первоначальная мотивация дневника как подборки неотправленных писем для узкосемейного потребления стушевывается, и повествование приближается к модернистскому литературному жанру дискурсивного самоанализа, напоминая розановские «Опавшие листья», – с той значительной разницей, что Людмила, отредактировав и перепечатав законченный текст, не стремилась к его публикации. Дневник так и остался в машинописи, подобно сборнику из сорока стихотворений («Poèmes pour la France»), для которого Савицкая безуспешно искала издателя в 1917 г.[865] Остался неизданным и автобиографический роман, написанный ею в начале 1920-х[866]. Неуверенность в собственном художественном даре и равнодушие к литературному профессионализму сочетались в Людмиле с эстетической требовательностью, заставляющей ее постоянно сомневаться в качестве своих писаний и целесообразности их публикации. К тому же, требуя от редакторов и издателей скрупулезной выплаты гонораров, она не жила литературным трудом, доверив свое материальное благополучие Марселю Блоку, за которого вышла замуж в 1919 г., в очередной раз сменив фамилию – официально на Bloch-Savitzky, а в личном общении с собратьями по литературному цеху став просто «madame Bloch».

Зато в 1920 г. увидел свет ее роман для детей[867], изданный под псевдонимом Lud и начатый одновременно с дневником под впечатлением общения с дочерьми. Избегая упрощений, сентиментальности и пуританских фигур умолчания, свойственных французской детской литературе того времени, роман повествует о жизни группы детей – этнических русских, немцев и евреев – во Франции времен Мировой войны, которую они пытаются осмыслить. Книга поразила критиков тонким пониманием детской психологии, тактом и способностью «по-взрослому» объяснить сложные этические, религиозные и политические вопросы. Политически левых читателей роман покоробил – патриотическим, антинемецким пафосом и отсутствием новомодного пацифизма[868]. Людмила потом признавалась в письме к Жан-Ришару Блоку (8.V.1926), что война и большевистский переворот заставили ее пересмотреть политические взгляды молодости:

Кстати, я все дальше удаляюсь от левизны, чей нарочитый интернационализм мне теперь представляется наивной утопией ‹…› Воссоздание национального сознания мне кажется единственным способом спасения цивилизации. Боже мой! Куда меня несет! Уверяю Вас, что я впервые высказываю подобное кредо!.. Во всяком случае, на письме[869].

Впрочем, отход от левизны еще не означал выхода из транснациональной модернистской культуры. Напротив, 1920-е гг. принесли Людмиле серию новых знакомств и литературных связей, позволивших ей отдать предпочтение переводу и критике как тем творческим сферам, в которых она чувствовала себя наиболее уверенно.

После второго развода Людмила уже не помышляла о возвращении в театр. В начале 1920-х – уже не под псевдонимом или фамилией очередного мужа, а под собственным именем – она публикует стихи[870] и прозу[871] в журналах, в основном умеренно модернистского толка. На протяжении всего десятилетия она регулярно печатает статьи и рецензии о театральной и литературной жизни, французской и иностранной, выступая в качестве критика в целом ряде периодических изданий, от «The English-French Review», подконтрольного англо-американским модернистам, до «La Revue européenne», где редакционную политику диктуют соратник Андре Жида Валери Ларбо, конфидент Марселя Пруста Андре Жермен и бывший дадаист, исключенный из сюрреалистов за неподчинение групповой дисциплине, Филипп Супо. Однако известность и литературное признание Людмиле принесла именно переводческая деятельность (илл. 4).

С 1912 г. Андре Спир сотрудничал с Франком Стюартом Флинтом, Эзрой Паундом и Ричардом Олдингтоном, группировавшимися вокруг журнала Гарольда Монро «The Poetry Review». Эта поэтическая среда вскоре стала известна под именем имажистов (les Imagistes), которое придумал Паунд, веривший, что рекламный магнетизм французских названий способен привлечь потребителя не только в парикмахерскую или в ресторан, но и в книжную лавку. После того как Паунд объявил Спира имажистом, статьи последнего, переводы его поэзии и критические оценки его творчества стали появляться в англо-американских модернистских журналах «The Egoist», «The Poetry Review», «Poetry», «New Age», «The Anglo-French Review» и «The Dial». Спир, в свою очередь, прилагал усилия к пропаганде имажистов, вскоре переименовавшихся в вортицистов, во Франции[872]. В 1919 г. он отрекомендовал Людмилу Олдингтону и Флинту как тонкого критика и переводчицу[873]. Тогда же, обратившись с предложением сотрудничества к Монро, который открыл в Лондоне магазин-издательство «The Poetry Bookshop», Людмила получила доступ к новейшим книгам и сборникам англоязычных модернистов[874]. В следующем году появляются ее первые статьи о них[875] и переводы из их поэзии[876].

Илл. 4. Людмила Савицкая за письменным столом (Париж, начало 1920-х гг.). Частное собрание

Остро ощущая свое маргинальное положение в модернистских кругах, где женщины зачастую считались, подобно евреям, творчески неполноценными личностями[877], Людмила с опаской вошла в знакомую ей лишь по печати англо-американскую модернистскую культуру, которая была, пожалуй, даже более мизогинной, чем русская. Так, если А.А. Блок полагал, что, в отличие от авторов-евреев, женщины все же «имеют право скрывать от читателей свое авторство, а то не будут достаточно их уважать», Эзра Паунд, на раннем этапе своего творчества, опасался женщин больше, чем евреев: в 1915 г., планируя новый печатный орган, он собирался назвать его «Мужской журнал» («Male Review»), где «женщинам писать не разрешается». На замечание о потере ценных сотрудниц Паунд заметил, что таковых наберется не более полудюжины, зато искомый «прилив мужества» поднимет качество журнала[878]. После согласия Паунда на предложение перевести подборку его стихов Людмила все же переспросила, хочет ли он, чтобы перевод сделала женщина. Дело в том, что первое письмо к ней поэта (14.III.1920), глухого к славянской ономастике и принявшего корреспондентку за мужчину, начиналось словами «Cher Monsieur» (милостивый государь)[879]. В ответ на повторный запрос Паунд разразился характерной для него полукомической отповедью, мешая английские и французские фразы:

Милостивая государыня:

Какого черта мне бы пришлось не по душе, что Вы женщина. Более того, надеюсь, что вы красавица, хотя это скорее Ваше дело, чем мое; и даже если вы некрасивы, утешьтесь, ум тоже красота. Женщине всегда предоставлено два пути. Я, конечно, склонен считать Вас умной, потому что Вы узнали о моем существовании в мире, где подавляющее большинство об этом не подозревает, а большинство тех, кто знает, сожалеют о нем в той или иной степени ‹…›[880]

Обнадеженная таким образом, Людмила приступила к работе над переводами и критической статьей о Паунде. Тот, быстро оценив ее литературный потенциал – несмотря на свое убеждение, что «русские всегда были и остаются тупым и неинтересным народом»[881], – сделался чем-то вроде импресарио Людмилы среди англоязычных модернистов, засыпавших ее приглашениями к сотрудничеству. Самым значительным оказался проект французского перевода романа Джеймса Джойса «Портрет художника в юности» (1914–1915). Паунд, с присущей ему безапелляционностью, заставил Людмилу прочитать «Портрет…» в один из своих приездов в Париж, незадолго до прибытия туда же семьи Джойс в июле 1920 г.[882]

Джойс поначалу собирался в Париж лишь на пару недель, и если его пребывание в межвоенной столице транснациональной модернистской культуры затянулось на двадцать лет, то этим он был обязан профессиональной и личной поддержке поклонников-энтузиастов, среди которых не последняя роль выпала и Людмиле, высоко оценившей его первый роман. Паунд считал перевод «Портрета…» срочно необходимым для литературной репутации малоизвестного автора, работавшего в то время над «Улиссом». К Людмиле он обратился по двум причинам. Во-первых, она была подходящим литературным агентом со связями во французской печати, доказательством чему служила ее летняя публикация стихов Паунда в сопровождении критического обзора его творчества. С другой стороны, знание пяти языков (кроме русского, французского и английского, она владела немецким и итальянским) делало Людмилу идеальной переводчицей Джойса, чуткой к лингвистической полифонии прозы англоязычного ирландца, прожившего пятнадцать лет в Триесте и Цюрихе. Людмила вспоминала:

Переводя это ирландское произведение, понимаешь, что отдельные ноты его особенной музыки звучат более точно не на нашем ‹французском›, а на других языках. Зачастую, пока мучаешься отсутствием французского эквивалента, на бумагу просится немецкое, русское или итальянское слово. И в этом нет ничего удивительного для того, кто знает, как сам Джойс, стремясь за пределы современного английского, собирал по странам и эпохам слова, необходимые для наиболее полного самовыражения. И кто знает, не последуют ли переводчики грядущих веков его примеру, чтобы создать иную, всемирную, литературу для иного человечества?[883]

Паунд сначала предложил перевод «Портрета…» Дженни Серруи – бельгийке, чей парижский литературный салон и агентство служили связующим звеном между англо– и франкоязычными модернистскими культурами. Однако Серруи сочла роман слишком трудным. Людмила же, отложив текущие дела, с охотой взялась за проект в начале июля[884]. Роман поразил ее как своей поэтикой, так и стремлением героя, Стивена Дедала, к полной творческой самореализации в искусстве и жизни, что было созвучно модернистскому самосознанию самой переводчицы[885]. Не последнюю роль сыграла и тематическая перекличка джойсовского повествования с ее личной драмой, так как страдания юного героя в филистерской атмосфере школы-интерната напомнили Людмиле положение ее дочерей в семье бывшего мужа. Два десятилетия спустя она все еще мыслила работу над французской версией «Портрета…» в категориях ухода за оставленным на произвол судьбы ребенком. Попрекая Джойса невниманием к переводу из-за нового детища, «Улисса», Людмила писала о «Портрете…» как о своем «приемыше», за которым ей пришлось «ухаживать по мере сил», так как он был «брошен отцом»[886]. То же проецирование личной драмы на роман Джойса мы находим в дарственной надписи на экземпляре свежеизданного перевода, который Людмила преподнесла 14-летней дочери: «Моей Марианне, ясной и веселой, эта прекрасная книга, сложная и скорбная, в переводе ее матери» (илл. 5–6).

Но прежде чем усыновить героя автобиографического романа Джойса, Людмила попыталась взять под крыло его создателя. В день приезда Джойсов в Париж она предложила Паунду приютить новоприбывших в своей старой квартире в Пасси, откуда они с мужем недавно съехали, поселившись по соседству[887]. Обеспечив Джойсa с женой и детьми жильем (они пробыли у Людмилы с 15 июля по 1 ноября) и все больше входя в роль посредницы, переводчица взялась за социализацию «своего автора», как она при случае назвала Джеймса[888]. При содействии Спира Людмила организовала в его салоне неформальный вечер в честь Джойсов, пригласив знакомых с литературными связями: Эзру Паунда, беллетриста Жюльена Банда и поэта Андре Фонтена, которые потом помогали ей искать издателя для французской версии «Портрета…». Спир же пригласил Адриенну Монье, владелицу модернистского книжного магазина-издательства «La Maison des Amis des Livres», которая привела на вечер свою подругу Сильвию Бич, основательницу книжной лавки «Shakespeare and Company» – в то время эпицентра англо-американской модернистской культуры в Париже[889].

Илл. 5–6. Экземпляр французского издания «Портрета художника в юности», принадлежавший Марианне, старшей дочери Людмилы Савицкой (John Rodker Papers. Series V. Box 45. Folder 1. Ransom)

На вечеринке, состоявшейся 11 июля 1920 г. в доме Спиров, произошло знакомство Джойса с Бич, будущей издательницей «Улисса», которая, подобно Людмиле, попробовала взять писателя под свое крыло. Их конкуренцией, видимо, объясняется умаление роли Людмилы в парижской эпопее Джойса, писавшейся до последнего времени в оптике, заданной мемуарами Бич, где Людмила упоминается лишь вскользь[890]. Несмотря на старания авторитетного биографа Джойса[891], эпизодическая роль Людмилы в парижской карьере писателя стала общим местом модернистской историографии[892]. Впрочем, отчет самой Людмилы о том же вечере, в предисловии к французскому переизданию «Портрета…» (1943), тоже пестрит фигурами умолчания[893], которые она объяснила Спиру (16.V.1945) цензурными условиями немецкой оккупации – ведь на знаменитом вечере присутствовали евреи (чета Спиров, муж Людмилы Марсель Блок, Жюльен Банда) и американские граждане (Паунд, Бич)[894]. Как бы то ни было, конкуренция двух посредниц за право считаться литературным Вергилием Джойса – Данте сквозит как в параллелизме названий их воспоминаний («Дедал во Франции» – Савицкая, 1943, и «“Улисс” в Париже» – Бич, 1950), так и в логике Людмилы-мемуаристки, которая исподволь сопоставляет успешную рекламную кампанию, организованную Бич вокруг «Улисса», и свои усилия по запуску «Портрета…» во французский литературный оборот – усилия, казавшиеся Людмиле тем более недостаточными, чем большую личную ответственность за судьбу романа во Франции она испытывала, переживая ее как судьбу приемного ребенка[895].

Нотки разочарования, проскальзывающие в воспоминаниях Людмилы, объясняются несбыточностью ее изначальных ожиданий от проекта, ради которого она забросила все текущие дела. Восхищаясь романом, она надеялась превратить процесс перевода в эстетическое и духовное общение с Джойсом. Однако сотрудничество с ирландцем, оказавшимся, по выражению Спира, чуждым теплу человеческого общения[896], лишь ввергло ее в уныние. Втайне неся психологический груз «Портрета…», постоянно напоминавшего ей о личной драме, Людмила все же не могла удержать в секрете перипетии работы, вылившиеся в конфликт с автором, которого она обвиняла в несерьезном отношении к проекту. Он же в письмах к общим знакомым попрекал переводчицу за недостаточную расторопность, чем еще больше настраивал ее против себя[897]. Джойсу не терпелось увидеть книгу по-французски. Он надеялся, что перевод откроет ему двери в парижскую печать, которая станет новым источником материального достатка его семьи. Людмила же не торопилась, рассматривая литературный перевод как форму творческого самовыражения, а не оплачиваемую профессиональную услугу. Вот как она впоследствии описывала свою работу над «Портретом…»:

Переводить. Какой дьявольский соблазн ухватиться за крылья чужой мысли, вступить, подобно Иакову, в отчаянно неравную борьбу, из которой сегодня выходишь победителем, завтра побежденным ‹…› Переводить, настраивать компас, вбивать вехи там, где взлеты и падения вдохновения кажутся неудержимыми и непросчитанными. Однако «Портрет» из тех книг, где за кажущейся беспечностью таится математический расчет ‹…› Переводить. Дни напролет двигаться и вести себя как автомат, так как носишь в себе мысль и ви́дение иного человека. Шаги, слова и поступки представляются предательскими постольку, поскольку не следуют из этого ви́дения, из этой мысли. Невозможное совпадение автора с переводчиком. Продолжающийся ночами поиск подходящего слова, порой распускающегося во сне цветком, цветком улетающим, за которым нужно бежать. ‹Ференц› Лист говорил, что «в переводе бывают точности, равные измене». Но в отношении к Джойсу неточность была бы кощунством[898].

Жалуясь Спиру на трения с Джойсом (15.III.1921), Людмила, однако, просила его «ничего не рассказывать Эзре ‹Паунду›, ибо следует терпеливо сносить неприятности, причиняемые нам гениями. Я давеча была на него ‹Джойса› сердита, но в глубине души я им восхищаюсь; да, к тому же, какое дело остальному человечеству, что переводить Джойса – невыносимое занятие??!!»[899]. Наконец, в апреле 1921-го, перевод был готов, и Людмила, утомленная кропотливой работой и эмоциально измученная, отослала машинопись автору, надеясь больше к роману не прикасаться, «разве что для правки гранок»[900]. Она даже попыталась сбежать от Стивена Дедала, его создателя и парижской литературной жизни, чтобы «насладиться заслуженным отдыхом в Бретани»[901]. Но и там тень Джойса и заботы о «Портрете…» продолжали ее преследовать.

В Бретани Людмилу нагнала бандероль с машинописью романа «The Switchback» («Американские горки») неизвестного ей Джона Родкера – поэта, издателя, сотрудника журнала «The Egoist» и соратника Паунда. Полистав роман, она наотрез отказалась его переводить, «представив себе муки», связанные с «передачей необычного стиля ‹…› чрезвычайно искреннего, сурового и сжатого, не прощающего ни малейшей небрежности»[902]. В устах Людмилы эта фраза звучала как решение не повторять недавнюю ошибку. Отказ был бы еще категоричнее, знай она, что Родкер играл ключевую роль в подготовке книжной публикации «Улисса», ради которого Джойс бросил на произвол судьбы перевод «Портрета…»: Бич выпустит нецензурный роман во Франции в феврале 1922-го, а Родкер провезет его контрабандой в Англию и переиздаст там в октябре под маркой «The Egoist Press». К счастью, Родкер не успокоился. В конце лета 1921 г. они с Паундом без спросу явились к Людмиле с повторной – польстившей ей настойчивостью – просьбой, перед которой переводчица не устояла[903], чему способствовали и личные качества очаровавшего ее Родкера. В нем Людмила действительно нашла то, чего искала и не обнаружила в Джойсе, – отзывчивого коллегу и близкого друга на всю оставшуюся жизнь (несмотря даже на недовольство вторым браком старшей дочери Марианны, вышедшей замуж за Родкера в середине 1940-х)[904]. А англо-еврейского модерниста, оценившего ум, художественный вкус и литературные способности Людмилы, особенно поразил ее личный антиконформизм – именно так он прочитал историю жизни новой знакомой, отдельно отметив ее юдофилию, нехарактерную как для европейской культурной жизни вообще (что Родкер знал по личному опыту), так и для модернистской среды, в которой они вращались[905]. Не случайно четверть века спустя в письмах к Родкеру, которые Эзра Паунд диктовал жене в психиатрической лечебнице, куда попал по приговору американского суда за фашистскую пропаганду, поэт не только отрицал обвинения в антисемитизме (коим публично пробавлялся накануне и во время Второй мировой войны), но и просил Родкера передать Людмиле и Спиру уверения в своем благом расположении к евреям[906].

Хотя работа над переводом «Портрета…» подошла к концу, поиск издателя продолжался. Из переводчицы Людмила превратилась в литературного агента. Поначалу она рассчитывала издать роман по частям в периодике, а затем выпустить отдельной книгой. Вопреки ожиданиям Джойса отклонили и в «Le Mercure de France», чей литературный редактор, ветеран французского модернизма Андре Фонтена, был приятелем Людмилы; и в «La Nouvelle revue française» – журнале, подконтрольном кругу Андре Жида и повторно севшем в лужу, отвергнув роман Джойса подобно роману Пруста десятью годами ранее; и в ряде других периодических изданий, отославших рукопись с разными отговорками. «Портрет…» казался то излишне натуралистичным; то чрезмерно непристойным; то слишком оригинальным; то очень длинным; а один рецензент даже нашел в нем нежелательный ирландский национализм[907]. Но и после того, как Людмила убедила директора издательского дома «La Sirène» Феликса Фенеона принять рукопись к печати (Джойс подписал контракт 11 августа 1921-го), сага с «чутко переведенной, великолепной книгой», как выразился Фенеон (1.III.1922)[908], тянулась еще пару лет, пока стоявшее на грани банкротства издательство не перекупила фирма «Crès», выпустившая наконец роман в марте 1924-го, за несколько месяцев до публикации по-французски первых отрывков из «Улисса» в журнале Адриенны Монье «Commerce»[909].

Все это время Людмила спасала свое детище от красного карандаша редакторов, стремившихся стилистически «причесать» прозу Джойса[910]. И впоследствии рецензент модернистского журнала «Europe» будет петь дифирамбы «неприязни к элегантным упрощениям» в переводе «Портрета…», хваля Людмилу за «верность духу этой роскошной и щербатой вещи», а также за «передачу глубоких нюансов, в которых таится незабываемая оригинальность» романа, «противопоказанного ленивым читателям»[911]. Но и после публикации «Портрета…» уход за «приемышем» не прекратился. Теперь труднодоступному роману неизвестного писателя следовало найти место в пресыщенной событиями литературной жизни Франции. Весной – летом 1924 г. Людмила развила бурную деятельность, рассылая экземпляры «Портрета…» знакомым литераторам с просьбой о рецензиях. Позже она признавалась, что лишь критический резонанс романа окончательно убедил ее как в удаче проекта (ее французский перевод «Портрета…» останется единственным до 2012 г.), так и в собственных литературных способностях[912]. Критики подчеркивали: Джойсу невероятно повезло, так как он нашел в Савицкой вымирающий вид переводчика-альтруиста, рассматривающего свое дело как искусство, а не доходное ремесло[913]. Несмотря на хвалы и лавры первенства – ведь именно с «Портрета…» началось знакомство французского читателя с творчеством Джойса, – четырехлетний проект заставил Людмилу признать труд литературного переводчика довольно «неблагодарным занятием»[914].

Пока тянулась история с Джойсом, Людмила успела написать второй роман для детей, «Jean-Pierre», который был хорошо встречен критикой[915], и продолжала печатать «взрослую» поэзию и прозу. Но ни эти публикации, ни восторженные отзывы на переводы, ни спрос на ее критические статьи не разубедили Людмилу в оценке собственного места во французской литературной жизни как лиминального и шаткого. К тому же располагала и ее посредническая роль, так как присущая переводчице установка на эмоциональное и интеллектуальное самоотождествление с авторами-иностранцами подпитывала в ней давнишний модернистский культ маргинальности. Пищи для этого культа Людмиле и без того было не занимать: как носительнице ценностей миноритарной модернистской культуры, русской и транснациональной; как автору-женщине в модернистской среде; как иностранке во Франции, к тому же сознательно окружившей себя близкими людьми из франко– и англоязычных евреев. Даже фамилию свою Людмила трактовала как знаковую именно в смысле зыбкости своего культурного положения, и это после двадцатилетнего пребывания во Франции:

По-французски мою фамилию пишут, как кому угодно. Я пишу Savitzky, потому что tz лучше, чем ts, передает русскую согласную, которая произносится как немецкая z или c. Это польская фамилия, и по-польски она пишется Sawicki. Но Вы ведь сами понимаете, во что это выльется при французском произношении![916]

Та же маргинальность самосознания сквозит в романе, который Людмила задумывает в 1922 г., видимо под впечатлением знакомства с Родкером, хоть написание его и растянулось на три года из-за текущей работы[917]. С Жан-Ришаром Блоком она делится опасениями, что этот роман, озаглавленный «Entre-Deux» («Меж двух»), оттолкнет даже тех читателей, которые принимают на ура описанные с мужской точки зрения отклонения от сексуальных норм в романах Жана Кокто. В «Entre-Deux» прослеживается внутренняя жизнь женщины, равно любящей двоих мужчин и одновременно с ними сожительствующей. Однако типичная для русского модернизма ситуация ménage-à-trois представлена здесь не только как явление этически и философски нормальное, но и с сугубо женской точки зрения героини-повествовательницы, которая инициирует и активно выстраивает любовный треугольник, оттеняя мужских персонажей[918]. Как и опасалась Людмила, роман остался в рукописи, поскольку его не приняли к печати ни в журналах («Europe», «La Revue européenne»), ни в издательствах («Rieder», «Kra», «Grasset»), обслуживавших французскую модернистскую культуру, а о публикации текста за ее пределами не могло быть и речи. Однако те же журналы и издатели забрасывали Людмилу просьбами о переводах и критических статьях[919], что значительно облегчило другой посреднический проект, объектом которого стал ее старинный друг – Константин Бальмонт.

С конца 1921 г. Людмила расширила свою деятельность посредницы между англоязычными модернистами и французской публикой, обратившись к бегущим из Советской России литераторам. Она не наведывалась в Россию с 1902 г., однако после большевистского переворота Россия сама нашла ее в Париже, куда после многих скитаний добралась и Анна Петровна Савицкая. Ее рассказы о пережитом, а также поступающие известия о судьбах друзей и знакомых сказались на уже упоминавшемся политическом «поправении» Людмилы[920]. К факторам, повлиявшим на эволюцию ее политических взглядов, следует отнести и чтение русской эмигрантской прессы – парижской, берлинской, рижской и пражской: в бумагах Савицкой хранятся многочисленные вырезки и целые номера эмигрантских газет и журналов[921].

Подобно многим из тех, кто в той или иной мере был причастен эстетическим, этическим и философским ценностям русского модернизма, Людмила переживала российскую катастрофу как историческую угрозу миноритарной культуре, до сих пор наполнявшей смыслом ее творческую деятельность и жизненное поведение. Отсюда, видимо, ее желание не только сохранить эти ценности путем их литературной кодификации, но и найти им место в транснациональной модернистской культуре. Так, к началу 1920-х гг. относится ее работа над антологией русской модернистской поэзии, куда вошли переводы из А. Блока («Двенадцать»), З. Гиппиус, А. Герцык, В. Брюсова, А. Ахматовой, Вяч. Иванова, С. Городецкого, С. Есенина, В. Каменского, И. Эренбурга, В. Маяковского, О. Мандельштама и А. Мариенгофа[922]. Не совсем ясно, все ли переводы были сделаны в это время, так как Людмила никогда не теряла из виду литературную продукцию русского модернизма, общаясь с его носителями, жившими или бывавшими в Париже, и получая от них книги и журналы. Следует также отметить, что ее русский язык не носил видимых следов длительного пребывания за рубежом, о чем свидетельствуют заметки, сделанные ею по-русски на сохранившихся черновиках переводов[923]. Однако страх потери чувства родного языка преследовал Людмилу тем сильнее, чем регулярнее к ней обращались новоприбывающие писатели-эмигранты с предложением сотрудничества. Георгий Гребенщиков, чьи «Чураевы» заинтересовали уроженку Урала сибирской тематикой, писал Людмиле в надежде, что та станет его переводить (7.II.1923):

Chère Madame Savitzky! Прежде всего позвольте возразить против Вашей сугубой скромности. Вы не только неплохо пишете по-русски, но Вы пишете безупречно и даже превосходно во всех отношениях. Даже Ваш почерк так же ясен, подобран и прост, как и Ваша мысль. Повторяю, что я подошел к Вам впервые не из вежливости, не из лести, а по побуждениям высшего порядка. Я почувствовал здоровую, родную и свежую силу, и, видимо, я не ошибся. Я поздравляю себя с такой находкой, как Вы, и только не хотел бы, чтобы Вы в дальнейшем взяли свои слова назад. Но я думаю, что тот способ, который мы избрали для обмена мыслями, т. е. наши труды, – самый верный и надежный[924].

Общение Людмилы с Бальмонтом, сошедшее на нет с возвращением поэта в Россию в 1913 г., возобновилось в 1921-м, после его повторной эмиграции. 27 февраля 1922 г., осев в Бретани, Бальмонт пишет ей в Париж:

Люси, спасибо Вам за Ваши большие письма. Вы самый верный друг, и только Вы из друзей так часто пишете мне и даете на расстоянии чувствовать, что Ваше дружеское чувство не погасает от победительного действия географии. Вообще же Русская дружба от географии совершенно увядает. Я полагаю даже, что потому и Русская история такая скудная и неинтересная, что Русская география такая обширная[925].

С обновлением регулярного общения в резко изменившемся культурном контексте (сюда же следует отнести и обмен ролями, поскольку теперь наставником в их паре выступает Людмила – как проводник Бальмонта во французском литературном поле) прошлые взаимоотношения корреспондентов, особенно первое знакомство в российской глубинке и краткая любовная связь 1902 г., приобретают новую актуальность и предстают в новом свете. Параллельно желанию Людмилы зафиксировать ценности русской модернистской культуры в поэтической антологии Бальмонт переосмысливает корочанский эпизод, некогда реализовавший модернистскую «новую мораль» в ситуации вынужденной ссылки, которой оба любовника в свое время так тяготились. 1 января 1922 г. он пишет Людмиле: «Это – редкостный дар Судьбы, что я опять нашел Вас, и опять Вы поете в моей душе – так же, милая, как там, в незабвенные весенние дни, в сказочной Короче». Корочанские встречи теперь становятся не просто литературным фактом – каким были и раньше в рамках эстетически значимого поведения людей модернистской культуры, – но фактом ушедшей эпохи, значимым в первую очередь исторически, подобно проекту антологии. «Милая Люси, Ваши письма – лучевые полосы, входящие в мое окно ласкающе-напоминательно», – пишет ей Бальмонт 28 июня 1922 г.:

Эти правильно очерченные хрустально-золотистые протяжения напоминают мне, что есть мир, где жизни радуются, и где линии правильны, и где краски певучи. И напоминают мне ту любимую юную девушку, которая, кутаясь в шаль, стояла со свечой в руках на крыльце (так вижу ее), когда ранней весной я уезжал от нее. И напоминают мне самого меня тех дней, когда я любил все ощущенья бытия. Мой край растоптан. Мой народ искажен. Мой дом разрушен. Дело моей жизни истреблено, в том, что может в нем быть истреблено. Милая, мне радоваться трудно, а каждое новое огорчение падает с удесятеренной свинцовой тяжестью. Но от Вас идет свет.

Сохранив корочанские письма Людмилы, Бальмонт садится их перечитывать как эпистолярный роман, кодирующий непреходящие ценности модернистской культуры в кризисных исторических условиях. «Милая Люси, Вы никак не сможете угадать, что я сейчас делаю», – пишет он 23 февраля 1923 г.:

Я читаю лучезарные страницы невозвратимого и неизменимого.

«…Бамонт ‹sic›, дорогой, Вы знали много, много женщин, но Вы не знаете женщины, Бамонт». – Вы узнаете?

«…Ах, я всегда счастлива, Бамонт. Я живу. Жизнь – счастье».

«…в вечном порыве к счастью я невольно и сильно поверну жернов…»

Люси, Вы, верно, забыли, что ровно 21 год тому назад, сравнивая мои карточки и определяя мое лицо, Вы дали такую блистательную формулу, которой лучше Вы не сможете дать теперь, хотя бы пишете блестяще. Я сейчас прямо вздрогнул от восторга. Ах, в амбарах прошлого, в его рудниках, у нас много золотого зерна и драгоценных камней.

Публикации переводов из Бальмонта, видимо, компенсировали для Людмилы неудавшуюся антологию, так и оставшуюся неизданной, хотя отдельные стихи оттуда приводились в ее докладе о «русской поэзии последних пятидесяти лет», прочитанном по просьбе Александра Мерсеро перед аудиторией модернистов[926]. В отличие от джойсовского «Портрета художника в юности», введшего малоизвестного, но многообещающего автора во французский литературный обиход, переводы из Бальмонта ставили целью исторически реабилитировать полузабытого автора. Весь проект был движим верностью старой дружбе и ностальгией по молодости, прошедшей под знаком эстетики раннего модернизма, носителем которой Бальмонт оставался и в 1920-х гг. Автор оригинальной поэзии и прозы, издающейся бок о бок с последними писаниями дадаистов и сюрреалистов[927], Людмила отдавала себе отчет в том, что в лице Бальмонта имеет дело со сброшенным с «корабля современности» поэтом. Лишним подтверждением тому была реакция Бальмонта на ее перевод романа Джойса, который поэт не дочитал до конца, так как ему «европеизм восприятий становится все более и более чужд» (1.VI.1924). Поэтому в переписке, ссылаясь на работу над стихотворной антологией, Людмила подталкивает Бальмонта к самоописанию в контексте современной литературной жизни, что помогло бы ей подать поэта французскому читателю если не последним словом в эстетике, то по крайней мере ключевым персонажем в истории модернизма. Долго уходя от ответа, Бальмонт сдался 23 ноября 1923 г.:

На Ваши вопросы отвечаю наконец, прося простить, что не сделал этого ранее. Как Вагнер, Толстой и некоторые еще, я скромно полагаю, что каждый большой художник есть самозамкнутый мир, сам себя исчерпывающий, и учеников или последователей в искусстве быть не может. То, что лично сделал в Русской поэзии я, остается моим и лишь во мне. Поэты, которые что-либо из меня взяли, как Блок, Белый, Северянин, некоторые нынешние, тем самым кажутся мне нелюбопытными и производными. И, взяв из меня, они лишь извратили у себя свою напевность, желая отличиться в оригинальности. У Блока – цыганщина, у Белого – сумасшествие, у Северянина – вульгарная пошлость. Из нынешнего поколения наиболее самостоятельными являются Ахматова и Марина Цветаева, обе от меня совершенно независимые. Я их ценю обеих очень. Но Цветаева гораздо сильнее, хотя Ахматову и прославляют больше мулы поэзии, то есть петербургские бессильные стихотворцы. Из самых последних поэтов мне кажутся самыми сильными Кусиков и Есенин. Кусиков при силе изящнее и симфоничнее. Есенин часто умышленно хулиганит. Маяковский – преждевременно устаревшая блудница поэзии. Продавшись большевикам и разменявшись на стихотворные плакаты гнусно-агитаторского характера, он утратил свою силу и сохранил лишь нахальство, которое похоже на бульварные лица и кафешантанные жесты. Совершенно пакостный богохульник Мариенгоф любопытен лишь как психиатрический тип. Есть какие-то еще московские светильники мира, но память моя не удержала их имена. Вообще, кроме Кусикова, они все мне кажутся явлением такого свойства, что, если бы не уважение к Вашему женскому сану, я должен был бы использовать сейчас значительную долю бранного лексикона, который, к сожалению, в нашем мужском уме так же богат, как хорошие словари.

Не случайно, что для франкоязычного вечера в честь Бальмонта (22 января 1923 г.) Людмила выбрала монпарнасское литературное кабаре «Хамелеон» – один из парижских эпицентров транснациональной модернистской культуры (среди прочих здесь собирались и русские поэты-авангардисты)[928], – но окружила Бальмонта на сцене французскими модернистами первого призыва, чье присутствие подчеркивало историческую роль виновника торжества. Рене Гиль председательствовал, Андре Фонтена читал переводы из Бальмонта, а сама переводчица и организатор вечера намеренно стушевалась, не дав присутствовавшему на вечере Петру Шумову снять ее для галереи фотопортретов людей искусства, над которой фотограф-эмигрант тогда работал[929]. Причиной тому были не только скромность Людмилы и нежелание затмить героя вечера. Она стремилась оживить литературного кумира своей молодости, который для модернистского певца стихий выглядел на фотографиях слишком уж поистершимся. Именно поэтому Андре Спир решил не публиковать их и заказал портреты Бальмонта и Людмилы художнику (и хореографу) Александру Сахарову – специально для журнального отчета о вечере в «Хамелеоне» (илл. 7–8)[930].

Илл. 7–8. Портреты Константина Бальмонта и Людмилы Савицкой из статьи Андре Спира о вечере Бальмонта в «Хамелеоне». Художник: Александр Сахаров

Не случайно также и то, что во вступительном слове на вечере Савицкая охарактеризовала труд переводчика в категориях, напоминавших самоописания ранних модернистов как жрецов, вслушивающихся в божественную мистерию и интуитивно претворяющих ее в стихи-молитвы:

Говорят, любой перевод – измена. Однако что знали бы мы о Гомере, о Данте, о Шекспире без дерзания кучки избранных «изменников» и что представляли бы из себя миры Расина и Бодлера? Перевод приближается к священнодейству и уж никак не уподобляется второсортному и сомнительному виду искусства. От переводчика требуются все свойства жреца: призвание, самоумаление, пророчество, проникновение в глубинные связи между человеческой душой и вселенским бытием. Поверьте, что переводы, которые вам сегодня прочтут, не пошлый «компромисс», а отдаленное эхо голоса Бальмонта[931].

В конце 1921 г. Людмила подписывает контракт с издательством «Bossard» на «захватывающий», по ее словам[932], проект сборника ранее публиковавшихся путевых зарисовок Бальмонта для серии литературных переводов, которую предприимчивый парижский издатель задумал в ответ на растущий во Франции интерес к событиям в России (в той же эстетически всеядной серии выйдут книги И. Бунина, З. Гиппиус, Г. Гребенщикова, А. Куприна, Д. Мережковского, И. Шмелева и пр.)[933]. С этого момента Людмила становится основной переводчицей и фактическим литературным агентом Бальмонта во Франции, а также пропагандистом, растолковывающим французскому читателю значение и особенности творчества поэта[934]. За время их интенсивного сотрудничества, с 1922 по 1926 г., кроме работы над трудоемкой боссаровской книгой, Людмила помогает Бальмонту выступить во французской печати около тридцати раз с подборками стихов, старых и новых, с прозой и критическими статьями, и вводит его в круг своих литературных знакомств[935]. Одновременно она подталкивает Бальмонта к более активному поиску связей во франкоязычной литературной среде, в том числе при помощи программы франко-русского сближения, проводимой в начале 1920-х гг. французской секцией Комитета помощи писателям и журналистам в Париже[936]. Вернувшись с одного из приемов, организованного секцией ради того, чтобы ввести эмигрантских писателей в парижские литературные и издательские круги, Бальмонт докладывал Людмиле (22.XII.1922):

Люси, вчера я провел вечер у одного из боссаровских переводчиков М.Д. де Грамона, он, кажется, и поэт. Там был редактор «Женевского Обозрения», Робер де Трас, из-за которого, насколько я понял, и был весь вечер. Был некий поэт Шарпантье[937], еще какой-то мусью, весьма жовиальный, хотя с перерубленной щекой и со стеклянным глазом; были званы и все знаменитые братья-разбойники, то бишь братья-писатели, Мережковский, Гиппиус, Бунин, Куприн, Бальмонт, с присными их. Конечно, когда я пришел с Еленой ‹Цветковской› – то есть со значительным опозданием, – около полезного де Траса сидели – справа Мережковский, а слева Гиппиус, окружая его замкнутым кольцом своей беседы, а Бунин с женой замкнули в такое же кольцо жовиального мусью, имя которого от меня ускользнуло, но который, вероятно, чем-нибудь полезен страждущему человечеству, если Бунин так усердно развивал на нем свои скромные способности говорить по-Французски. Мне достался бесполезный и как будто довольно глуповатый Шарпантье. Я с ним вежливо поговорил, потом заскучал, потом внутренно озлился и громко сказал Елене, воспользовавшись минутой сравнительного молчания: «Amiga!

Тесним мы Шведов рать за ратью,

Система верная – одна».

Признаюсь, мне стало приятно, что Бунин очень побледнел. Он человек подозрительный и страшно самолюбивый. Но милая дуэнья велела мне быть серьезным, и потому, стряхнувши с себя и свирепость и робость, я вежливо и бесцеремонно вмешался в разговор Гиппиус и де Траса, в две минуты его, этого принципала минуты, заинтересовал, а через пять минут и Мережковский и Гиппиус были оттеснены в сторону и весь вечер де Трас говорил почти исключительно со мной. Рассказываю Вам все это так словоохотливо, чтобы воспроизвести обстановку и сказать Вам, что де Трас просит Вас безотложно послать ему по адресу – Genève, Revue de Genève – поэму мою о Париже, – если Вам не жалко для этого журнала, прибавляю я, – и несколько стихотворений, где я противопоставляю Русское, Скифское – Европейскому ‹…› Если бы Вы присоединили несколько слов от себя, это было бы чудесно[938].

Вечер кончился вполне благополучно. Братья-писатели, не исключая и меня, отбыли домой первыми, все вместе, сомкнутым строем. При этом душка-христианин Хапхапкин-Пронырковский[939], прощаясь, сказал мне: «До свидания, милый». Скажите после этого, что человеческая природа не улучшается.

Строгая дуэнья, одобрите меня ‹…›

Сотрудничество с Людмилой и ее терпеливое посредничество дразнит Бальмонта миражем постоянного места во французской литературной жизни, в которой он видит главный источник материального благополучия своей семьи. «Я был бы безумно счастлив, – пишет он Людмиле 19 марта 1922 г., – если бы у Вас перевод магически продвинулся и мы скоро начали бы читать корректуры. Я в надеждах на печатание во Франции. Увы, иначе отъезд в Алеманию ‹т. е. Германию, от фр. Allemagne› станет горькой неизбежностью». Репутация Людмилы как переводчицы и критика и ее намерение заново представить поэта французскому читателю (она никогда не скрывала своего недовольства ранее публиковавшимися переводами его лирики[940]) даже вселяют в Бальмонта надежду на второе литературное дыхание, так как широкая известность во Франции стала бы своеобразным реваншем за давно утраченную им позицию корифея русского модернизма.

Оскомина от джойсовского проекта не внесла существенных изменений в философию перевода Людмилы, продолжавшей ориентироваться на художественное и духовное созвучие с оригиналом, а не на скорость работы или пожелания редакторов. Поэтому рыночные прерогативы Бальмонта не могли не столкнуться с творческим подходом переводчицы, как и в случае с «Портретом художника в юности». До поры до времени качество переводов перевешивало для Бальмонта размеренный темп работы. «Люси, – пишет он 2 апреля 1922 г., –

мне хотелось сказать Вам, что я очень-очень, что я совсем особенно – ценю Ваше благое желание меня переводить, и Ваша манера переводить меня мне нравится настолько, что уже не подходит здесь это маленькое слово: «Нравится». Нет, не нравится, это гораздо больше, это – радость угадания моей души другою душой, родной и видящей. Я буду горд и счастлив, когда эти страницы появятся в печатном виде.

Но вскоре Бальмонт начинает ее торопить: давление литературного рынка и материальной нужды было трудно совместить с отношением к переводу как процессу творческого и духовного общения. Весной 1922 г., одновременно работая над текстами Родкера и Бальмонта и неся на своих плечах издательскую судьбу джойсовского «Портрета…», Людмила жалуется Спиру на «неблагодарность» и «утомительность» труда переводчика[941]. К июню ситуация с книгой путевых очерков Бальмонта начинает напоминать издательскую драму с «Портретом…»: Людмила угрожает Боссару разорвать контракт, принципиально отказывая редакции в праве вносить стилистические изменения в текст ее перевода, передающего стилистику автора[942]. Ее бескомпромиссность доводит Бальмонта до состояния истерики. С одной стороны, он озабочен скорейшим получением гонорара и новыми контрактами, которые надеется заключить на волне критического резонанса, вызванного книгой, чье издание вдруг повисло на волоске; с другой же стороны, он не смеет обидеть переводчицу, работающую практически даром[943].

Именно отвращением к рыночной логике – отвращением, изначально и широко распространенным в транснациональной модернистской культуре, – объясняются конфликты Людмилы с заказчиками переводов (редакциями и отдельными авторами). То же нежелание заниматься искусством профессионально сквозит в ее выборе круга литературного общения, где приоритет отдается не полезным или престижным связям, а близости философских и эстетических взглядов. «Ходила я вчера в Международный Литературный Кружок ‹Cercle Littéraire International›, потому что Бенжамин Кремье ‹литературный критик и глава организации› написал мне, что пригласил туда Бальмонта», – сообщает она Андре Спиру (2.II.1923), подталкивавшему Людмилу к выходу из узкоэлитарной модернистской среды в «большую» литературу:

Я внесла свой членский взнос… но чувствую, что не стану туда часто захаживать, если Вас там не будет. По-моему, тамошняя моральная атмосфера слишком холодна и отдает аривизмом ‹т. е. карьеризмом, от фр. arrivisme›. Мне больше по вкусу Хамелеон![944]

Подобная позиция не могла не сказаться на посреднической роли Людмилы. Непрекращающиеся срочные просьбы Бальмонта, который стремился утвердиться во французской печати, претят ее философии перевода, где качество намного важнее количества. Этим, видимо, объясняется ее попытка отойти от сотрудничества с поэтом к концу 1926 г. и уделить больше внимания переводам из Родкера, чей последний роман, «Adolphe 1920», становится, благодаря энтузиазму Эзры Паунда, событием литературной жизни англо-американской модернистской культуры[945]. Годом позже, уступив мольбам Бальмонта и опять взявшись его переводить, Людмила немедленно вспоминает горький опыт общения с «наглыми издателями» и жалуется, что переводческая работа больше не приносит ей «никакого удовлетворения»[946]. И если томик путевых очерков Бальмонта все же увидел свет благодаря конъюнктуре французского книжного рынка первой половины 1920-х[947], то в дальнейшем французские издатели были менее расположены рисковать ради полузабытого русского модерниста. Книга его избранной лирики осталась в рукописи, как и переведенные Людмилой «Фейные сказки». Для последнего проекта Бальмонт познакомил ее с Натальей Гончаровой (6.II.1922), согласившейся иллюстрировать сказки, что дало переводчице возможность беседовать с художницей на интересующую обеих тему детской литературы[948].

Выход Людмилы в «большую» литературу не состоялся в основном из-за нежелания быть профессиональным литератором, тем более что благодаря семейному благополучию материально она не нуждалась. Зато к концу 1920-х гг. четко наметилось намерение Людмилы выйти из транснациональной модернистской культуры, которая начинает отталкивать ее в эстетическом, идеологическом и этическом отношениях. Уже в 1923 г. она издевается над художественной эволюцией Макса Жакоба и Жана Кокто, приравнивая их творчество игре в буриме своих дочерей, чьи стишки «критика превознесла бы за восхитительную новизну, актуальный юмор и дерзкое очарование, так характерное нашей эпохе, и пр., и пр.», – будь под ними подписи вышеупомянутых модернистов[949]. В середине 1920-х к отталкиванию от новейшей эстетики прибавляется проблема «полевения» модернистской среды. Трения с «большевизанствующими» французскими литераторами особенно сказались на посреднической деятельности Людмилы, так как меняющаяся идеологическая конъюнктура сузила возможности для печатания русских эмигрантов по-французски[950]. Так, 10 мая 1924 г., благодаря ее за публикацию очередной серии переводов в «Le Mercure de France» и «Les Cahiers idéalistes», Бальмонт сокрушается, что в последнем журнале его имя появилось бок о бок с

идиотской и преступно-лживой статьей какого-то глупца о кровавом Ленине, ‹что› было для меня изумленьем и горем[951]. Я хотел тотчас же написать письмо в Русские газеты и снять с себя возможное обвинение в большевизме. Решил, что не стоит. Дюжардэн[952], конечно же, лишь Дон-Кихот и способен принимать барана за Сарацина. Пусть. Я ему напишу дружески и книг его попрошу. Но думаю, что, написав статью о нем, я предпочел бы ее увидать где-нибудь в Реальных Тетрадях, а не в Идеальных.

Со временем ситуация лишь ухудшилась. Во второй половине 1920-х гг. Бальмонт вступил в публичный конфликт с французскими литераторами-«большевизанами». Обмениваясь открытыми письмами с Роменом Ролланом, он с гордостью шлет Людмиле вырезки из газетной полемики (19.XII.1927; 15.I.1928; 18.III.1928). Одновременно он отказывается печататься в модернистских журналах, которые подозревает в просоветских симпатиях и где Людмила предлагает поместить переводы его стихотворений.

Дорогая Люси, – пишет ей Бальмонт 19 декабря 1927 г., – спасибо Вам за исправление моего очерка о Тамаре и Руставели. Я сейчас, в связи со Святками и Новым Годом, так завален работой, что, прежде чем соберусь переписать этот очерк и куда-нибудь послать, пройдет не менее двух недель. Прошу Вас, пошлите очерк о Пшибышевском в «Mercure», или в «Nervie», или куда хотите, но только никак не в «Europe»: с коммунистами я ничего общего иметь не могу, писать ‹редакторам› Базальжету, или Аркосу, или Дюжардену не буду ни молниями, ни чернилами, ни даже слюной. Убийц и их сотрудников я просто презираю, и это – беспредельно. В честность людей, которые не хотят видеть, что коммунисты враги рода человеческого и всего, что мы любим как святыню, – чем жив Божий Дух на земле, – верить никак не могу ‹…› Дюгамель hâbleur ‹пустозвон› и циничный врун. Быть может, он не получил взятки от палачей, но ведь глупый человек, не умеющий и неспособный видеть, легко может быть подкуплен лестью и даже одним зрелищем, которое лгуны, живущие гибелью России, умеют устраивать отлично. Для меня все эти потакатели убийц – еще хуже, чем самые убийцы.

Ту же растущую идеологическую непримиримость Людмила находит и в «полевевших» французских литературных кругах, где русские писатели-эмигранты становятся персонами нон грата. Об этом она уведомляет Бориса Зайцева, которого берется переводить в конце 1920-х гг. – в знак своей эстетической эволюции, так как художественного традиционалиста Зайцева трудно отнести к писателям, чьим творчеством Людмила могла заинтересоваться в модернистский период своей литературной деятельности. 27 марта 1929 г. Зайцев пишет Людмиле[953]:

Мне кажется, что я перед Вами очень виноват – заранее прошу меня извинить. Рассказы, Вами любезно переведенные, не только нигде не напечатаны, но я и никаких усилий к этому не прилагал[954]. Трудно мне предлагать, навязывать свои вещи людям, для которых это совсем неинтересно! Я думаю, Вы поймете меня. Но почему же я ничего Вам своевременно не написал? Вот тут самая слабая точка моего поведения. Конечно, надо было написать… но я тогда очень «чувствительно» относился к невниманию, мы ведь, русские писатели, очень были избалованы Россией, жизнь сама к нам шла, мы не умели завоевывать ее, поэтому мне как-то трудно было говорить с Вами о своих неудачах. Теперь я смотрю спокойнее, больше понимаю «здешних», чувствую себя совершенно одиноким и живу келейно. Во всяком случае, и больше знаю жизнь. Как-никак – Париж мировой «люмьер». ‹…› Вы совершенно правильно определяете мнение о нас здешних писателей. В частности, не предлагайте ничего мною написанное в «Europe» – там имени моего не следует называть (хотя покойный Базальжет и относился ко мне неплохо – пока не стал большевизанствовать).

Как знак выхода Людмилы из модернистской культуры сотрудничество с Зайцевым интересно еще и тем, что оно материализовалось по инициативе группы младших изгнанников-модернистов, стремившихся наладить постоянное общение с французской культурной средой. В созданной ими для этого Франко-Русской Студии (1929–1931) эмигрантские писатели, критики и философы, в основном ветераны русского модернизма или представители его послевоенного поколения, встречались с французскими коллегами для регулярных дискуссий на литературные и общекультурные темы[955]. При Студии существовала издательская программа без определенной эстетической направленности, ставившая целью компенсировать враждебность «левых» кругов к русским эмигрантам, которые могли, таким образом, печататься в серии «Les maîtres étrangers» издательства «Saint-Michel». Это позволило Зайцеву просить Людмилу о переводе романа «Анна» (1929), что она и сделала[956], встречаясь с автором и редакционным комитетом программы на заседаниях Франко-Русской Студии[957]. Получив возможность сблизиться с представителями русской модернистской культуры в Париже – многие участники Студии входили в круг журнала «Числа», – Людмила все же ограничилась сотрудничеством с Зайцевым, которое стало последним переводческим проектом в ее литературной деятельности до Второй мировой войны. Даже тот факт, что ее старая подруга Ирма Владимировна де Манциарли была меценатом и сотрудницей «Чисел», не повлиял на отход Людмилы от транснациональной модернистской культуры, претившей ей теперь и в этическом отношении.

Если идеологическая «левизна», а также дух дада и сюрреализма не нашли такого яркого выражения среди сотрудников «Чисел», как в послевоенной когорте французского модернизма, и те и другие продолжали хорошо знакомую Людмиле практику эстетически значимого поведения, чьи последствия в виде искалеченных жизней она испытала на себе и с возрастом стала воспринимать как малооправданные. Этому, видимо, способствовала и очередная личная драма Людмилы, а именно трагическая судьба близкого ей человека, писательницы Мирей Авэ, бывшей в течение двадцати лет связующим звеном между Людмилой и Ирмой де Манциарли, которых Мирей считала «самыми умными» из знакомых ей женщин[958]. Последние годы жизни Мирей, чья развязка вписалась в целую серию подобных трагедий, замешенных на наркотиках и культе саморазрушения как на средствах преодоления «буржуазной» морали и быта среди авангардистов послевоенного призыва – от Реймона Радиге и Жака Ваше до Бориса Поплавского[959], – послужили последней каплей в отчуждении Людмилы от транснациональной модернистской культуры.

Людмила познакомилась с Мирей, младшей дочерью художника Анри Авэ, в чей салон были вхожи поэты Поль Фор, Гийом Аполлинер и Жан Кокто, во время отдыха в упоминавшемся выше фаланстере «Невильская обитель», летом 1908 г. Десятилетняя девочка поразила Людмилу творческой одаренностью, а ее недетская жажда познать мир напомнила Людмиле собственную юность. Став наставницей Мирей в Париже, поскольку богемная семья мало занималась дочерью, Людмила взялась за ее образование и подготовила к поступлению в лицей. Но Мирей бросила учебу, чтобы посвятить себя литературе: круг Аполлинера усмотрел в ее полудетских стихах и прозе второе пришествие Артюра Рембо и принялся издавать ее писания уже в 1913 г. К шестнадцати годам Мирей – литературный вундеркинд и достопримечательность салонов – успела побывать в любовницах у Фора и Аполлинера, а также прослыть невестой Алексиса Леже, писавшего стихи под псевдонимом Сен-Жон Перс. Однако сближение с Кокто открыло ей эстетическую ценность более радикального бунта против «буржуазной» морали с ее пуританской сексуальностью. К концу десятилетия Мирей отдала предпочтение лесбийским связям, которые служили к тому же, благодаря состоятельным любовницам, важным материальным источником для пристрастившейся к наркотикам в окружении Кокто и нуждавшейся в деньгах писательницы[960]. В 1920-х гг. Мирей продолжала писать поэзию и прозу, но прославилась как неординарная личность, поскольку текст жизни, над которым она усердно работала, взяв моделью модернистский миф о Рембо[961], превратил ее в знакового монпарнасского персонажа. Этим объясняется и то, что дневник, который она беспрерывно вела с 1913 г., оказался впоследствии ее главным литературным достижением.

Людмилу Савицкую Мирей считала своим самым верным другом, моделью поведенческого антиконформизма и учителем в вопросах эстетики, хоть и сопротивлялась старанию наставницы развить ее литературный дар путем систематического образования и интеллектуальной дисциплины (круг Аполлинера, напротив, ценил в Мирей «дикую» непосредственность). Людмила, которую транснациональная модернистская культура так щедро одарила «приемышами», не пыталась оградить ученицу от опасностей богемного существования, предоставив Мирей полную свободу действий. В стихотворении «Без объятий», написанном по горячим следам развода с Жюлем Рэ и потери родительских прав, Людмила даже похвалила Мирей за то, что она живет так, как ее наставница лишь мечтает жить[962]. Однако к середине 1920-х гг. Людмила не могла не осознать всю разрушительность подобных фантазий: ей пришлось периодически ухаживать за бывшим «гениальным ребенком», превратившимся в психологически неуравновешенную наркоманку, которую частые любовные драмы повергали в пресуицидное состояние (среди любовниц Мирей была и английская писательница Мэри Батс, оставившая ради нее своего мужа Джона Родкера). К концу десятилетия изможденная опиумом Мирей (в 1926 г. она, благодаря своему внешнему виду, сыграла роль Смерти в пьесе Жана Кокто «Орфей») больше не в состоянии была заниматься литературой. Даже дневник ее обрывается в 1929 г.

Летом того же года Людмила приютила Мирей в своей парижской квартире, но та сбежала через неделю, ужаснувшись «мещанскому» стилю семейной жизни наставницы, лишенному, по мнению Мирей, полета воображения, не говоря уже об осутствии необходимых ей наркотиков[963]. Местная клиника для наркоманов, куда Людмила затем ее поместила за свой счет, не понравилась Мирей, и она обвинила старшую подругу в намерении лишить ее свободы. На большее, однако, у Людмилы не было средств. В 1930 г. она обратилась к модернистам, близко знавшим Мирей, включая и Кокто, с просьбой помочь оплатить курс лечения в Швейцарии; но у модных писателей денег для Мирей не нашлось[964]. Людмиле пришлось искать помощи у родственников Мирей, с которыми та давно порвала. Попав наконец в 1931 г. в швейцарский санаторий, Мирей вскоре там и умерла. Во время очередного кризиса, в 1929 г., помышляя о самоубийстве, Мирей оставила на хранение у Людмилы чемодан с рукописями, взяв с нее слово в случае смерти автора никому их не отдавать[965]. Людмила слово сдержала. Чемодан нашла ее внучка лишь пятнадцать лет назад – на чердаке деревенского дома, купленного Людмилой и Марселем Блоком в середине 1920-х гг. по соседству с домом Спиров на берегу Луары, недалеко от Орлеана (илл. 9). В результате стала возможной сенсационная публикация дневника Мирей Авэ и ее переписки с Аполлинером (см. сноску 56). Судя по всему, именно эта трагическая история, развязка которой совпала с сотрудничеством Людмилы в издательской программе Франко-Русской Студии, и послужила окончательным толчком для ее выхода из модернистской культуры.

С начала 1930-х годов Савицкая больше не выступала в роли посредницы между модернистами, их издателями и публикой. Забросив «неблагодарное занятие» литературным переводом на вершине признания, когда ее авторитет в этой сфере стал непререкаем[966], она посвятила себя литературной и театральной критике, причем ограничилась сотрудничеством во франко-еврейской прессе, выйдя из модернистских журналов, что было и выражением политического кредо в эпоху, когда одни модернисты не могли ни о чем писать, кроме всемирного еврейского заговора, а другие пели дифирамбы сталинизму и ездили в политическое паломничество в СССР[967]. Из той части литературного наследия Савицкой, которая не имела отношения к переводу и писалась с середины 1930-х годов до конца жизни, не сохранилось ничего, кроме неопубликованных пьес для детского театра, дневников и воспоминаний. Круг литературного общения сузился, совпав с кругом близких друзей, среди которых ключевыми фигурами продолжали оставаться Андре Спир и Джон Родкер, подобно Людмиле оставившие «новое искусство» и среду его обитания: первый – ради сионистской деятельности в контексте растущего европейского антисемитизма, второй – в пользу библиофильского, эстетически всеядного издательского дела, а также ради пропаганды психоанализа в англоязычном мире с личного одобрения бежавшего из нацистской Вены Зигмунда Фрейда.

В историографию европейской культурной жизни Людмила Савицкая вошла лишь как литературный переводчик, повлиявший на теорию и практику этого вида искусства во Франции[968]. Тому способствовало и ее возвращение к «неблагодарному занятию» в середине 1940-х, когда материальная нужда послевоенных лет заставила Людмилу вновь взяться за переводы, теперь уже без эстетического разбора: работу над модернистскими текстами[969] она перемежала с «хлебными» контрактами по советской литературе (от «Одноэтажной Америки» Ильи Ильфа и Евгения Петрова до «Взятия Великошумска» Леонида Леонова[970]), чрезвычайно популярной в освобожденной Франции. Что же до положения Савицкой на стыке русского, французского и англо-американского компонентов транснациональной модернистской культуры, то эта история канула в Лету; или, в лучшем случае, ушла в примечания к биографиям Джойса и Паунда, где Людмила обычно фигурирует в неузнаваемом виде «madame Bloch», о которой известно лишь то, что в момент сотрудничества с Паундом и Джойсом она была «тещей Джона Родкера» (за 25 лет до того, как Марианна вышла за него замуж)[971]. Да и личность «весеннего цветка» из посвящения к «Будем как солнце» – «Люси Савицкой, с душою вольной и прозрачной, как лесной ручей», вдохновившей цикл стихотворений «Семицветник», – до последнего времени оставалась практически неизвестной[972], несмотря на центральное место книги Бальмонта в истории русского модернизма.

Илл. 9. Людмила Савицкая со старшей дочерью Марианной на террасе их деревенского дома в Летью, на берегу Луары (около 1930 г.). Экземпляр фотографии хранится в рукописи перевода романа Бориса Зайцева «Анна» (SVZ30. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC)

Подобная судьба типична для людей модернизма, выступавших в роли посредников между создателями культурных ценностей и их публикой. Логика художественных иерархий не только выдвигает на первый план литературных светочей и кумиров, какой бы короткой и преходящей ни была их слава, но и предрасполагает исследователей к игнорированию «малых сих» модернизма. Те же табели о рангах мешают изучению модернизма как исторического феномена, и это изучение сводится к описанию «вершин» культурной системы, неоправданно упрощенной как функционально (за счет игнорирования разнообразия ролей внутри каждой национальной модернистской культуры), так и географически – поскольку национальные модернистские культуры не вписываются в физические границы стран, на языках которых они создаются, что и позволяет нам говорить о существовании транснациональной модернистской культуры в конце XIX и первой половине XX в. Роль посредника, как никакая другая роль внутри модернистских культурных формаций, позволяет историку поближе рассмотреть механизмы смешения и миграции, сводящие национальные модернистские культуры в транснациональное целое.

К типизации литературной карьеры М. Кудашевой (Кювилье)[973]

Геннадий Обатнин

Феномен русско-французского литературного двуязычия русской культуры достаточно известен, однако научное его изучение началось не слишком давно. По воспоминаниям Ф.С. Сонкиной, в начале 1980-х гг. Ю.М. Лотман в соавторстве с лингвистом и переводчиком В.Ю. Розенцвейгом[974] задумали составить антологию из произведений русских писателей, писавших на французском, назвав ее «Французский Парнас русских писателей»:

Он с увлечением работал, готовя книгу для издательства «Прогресс». Но там испугались текстов Чаадаева. Полтора века назад их автора объявили сумасшедшим. Теперь главный редактор советского издательства отказывался включить его тексты в планируемую Ю.М. книгу. Ю.М. при мне звонил главному редактору «Прогресса» и сказал ему буквально следующее: «Наша квалификация не позволяет нам подписаться под текстами, где не будет Чаадаева». Не пойдя на компромисс, они с Розенцвейгом забрали книгу из издательства[975].

Статья Лотмана «Русская литература на французском языке» (дата под текстом – 1988) была впервые опубликована во втором томе известного таллиннского трехтомника «Избранных статей» в 1992 г. Однако и задуманная книга под заглавием «Русская литература на французском языке: французские тексты русских писателей XVIII – середины XIX века» все же была издана в 1994 г., составив 36 Sonderband «Венского славистического альманаха»[976]. Здесь статья Лотмана появилась на своем законном месте, как и работа Розенцвейга «Русско-французское литературное двуязычие XVIII – середины XIX века». Благодаря обращению в архив Ю.М. Лотмана и З.Г. Минц в Таллиннском университете и щедрой помощи его хранителя, Т.Д. Кузовкиной, стало возможным сделать два уточнения к истории подготовки этого издания. Во-первых, причина, названная Сонкиной в качестве основной, возможно, таковой не являлась. Дело в том, что, судя по разгневанному письму крайне недовольного составом тома заведующего редакцией литературы по философии и лингвистике Л.В. Блинникова от 24 марта 1986 г., «Прогресс» лишь готовил рукопись книги для дальнейшего ее издания в известном французском издательстве «Галлимар». Блинников сообщал, что во Франции недавно были уже изданы письма Чаадаева, поэтому предлагал ограничиться публикацией одного целиком и выдержками из других. Второй важный для нас момент относится к стадии замысла антологии: в письме Розенцвейга к Лотману от 16 июля 1984 г. говорится о гораздо более обширном плане:

Вам, должно быть, уже известно, что руководство издательства решилось, наконец, включить в план (на 1987 г.) французские тексты. Имеется в виду поручить составление Вам и мне, вводную литературоведческую статью – Вам, лингвистическую – мне, вступительные заметки и комментарий к разделам и авторам – Вам, В.В. Иванову, В.Н. Топорову и Б.А. Успенскому, языковой комментарий – мне. Объем – 23 п.л. (20 л. – тексты, 3 л. – аппарат). Содержание: XVIII в. – до Пушкина (включительно). Не пишется, но держится в уме, что за этой книгой последуют еще две – XIX в. и XX в.[977]

На обложке вышедшей в Германии книги в качестве составителя назван Розенцвейг, и окончательный вариант состава антологии включает в себя Тредиаковского, графа Шувалова, князя Белосельского-Белозерского, графа Воронцова, Радищева, Карамзина, Жуковского, Орлова, князя Барятинского, Муравьева-Апостола, Кюхельбекера, Лунина, Пушкина, Зинаиду Волконскую (дочь Белосельского-Белозерского), Лермонтова, Тютчева, Чаадаева (в полном объеме) и Герцена. Интересно, что в упомянутом письме к Лотману Блинников, протестуя против включения «крайне легковесных» текстов Тредиаковского, особенно указывал именно на Герцена, которым предлагал как бы компенсировать монархическое письмо Тютчева.

Видимо, составители антологии, рассчитывая на французского читателя, желали дать ему прежде всего любопытные образчики творчества знаменитых русских литераторов. Комментированию этих текстов и судеб их авторов в основном и посвящена статья Лотмана, как в целом и работа Розенцвейга. Среди наблюдений первого из них для нас представляет интерес упоминание о маргинальном, дилетантском и домашнем характере французских произведений русских писателей, а также о женской и детской литературе, возникающей на этом языке[978]. Среди составленных Лотманом подготовительных списков источников для состава книги находится и библиография Григория Геннади (Книжника) «Les écrivains franco-russes. Bibliographie des ouvrages français publiés par des Russes» (Dresde, 1874, 89 p.) – автора, известного своим выбором неординарных предметов для библиографирования.

Беглый взгляд на труд Г. Геннади показывает, что в русско-французской литературе генеральной была публицистика и документальная проза. Основную массу этих произведений составляют рассуждения и речи по разным поводам, полемическое богословие, мемуары, записки, травелоги, труды по нумизматике, географии и (в весьма небольшом количестве) эротические сочинения, изданные на французском как в России, так и за ее пределами. На странице 83 среди списка анонимных текстов учтен и такой: «Lettre d’un russe à Mr Gustav Kolb» (Munich, 1844), в то время как его автор под своим настоящим именем Théodore Tutcheff представлен и в основном списке. Дипломаты, кстати, составляют отдельную группу авторов, причем некоторые из них сочиняли не только публицистику. Например, Элим Мещерский, атташе и посланник в Сардинии и Франции, издал в Париже в 1845 и 1846 гг. два сборника стихов, первый из которых носил романтическое название «Les Roses noires». А Ксавье Лабенски, статский советник министра иностранных дел, в 1820–1840 гг. регулярно публиковал в Лондоне и Берлине свои сборники стихов под псевдонимом Jean Polonius, которым, видимо, хотел подчеркнуть то ли свои польские корни, то ли интерес к Шекспиру. В качестве основы для появления подобных писателей Геннади в кратком предисловии к своему труду справедливо назвал воспитание дворянских детей, которых учат не только писать, но и мыслить на французском. Граф Разумовский, князь Мишель Галицын и многие другие, чьи имена вошли в библиографию, даже писать на русском не умеют, замечал ее составитель. Разумеется, существовали и сочинения иностранцев, изданные на французском в России. К ним относятся в первую очередь труды военных, но не только. Например, А. Казем-Бек, профессор арабских языков в С.-Петербургском университете и перс по происхождению, публиковал свои учебники на французском. Именно на французском придворный преподаватель В. Жуковский издал в 1818 г. очерк русской грамматики для своей ученицы великой княгини Александры Федоровны.

Дворянская поэзия и проза на этом языке появляется уже в XVIII в. и продолжается и далее; на французском выходят сочинения Н. Греча, графа Sollohub и Герцена. В 1789 г. в Париже были опубликованы «Poésies française d’un prince étranger»[979] А.М. Белосельского-Белозерского, чье творчество представлено и в антологии Лотмана-Розенцвейга, а среди трудов многочисленных Голицыных можно упомянуть французский роман Эммануэля (1837). Николай Борисович Голицын (1795–1866) не только сам писал стихи, но и Пушкина с Козловым на французский переводил. Отметим, что переводы русской литературы составляют важную часть этого корпуса текстов. «Синав и Трувор» Сумарокова был переведен кн. А. Долгоруким, «Оду на смерть князя Мещерского» Державина перевел А. Киреев (1830), А. Данилевский переложил французской прозой «Вадима» Жуковского (М., 1819). Именно здесь мы регулярно встречаем и женские имена: так, «Чернеца» Козлова в 1831 г. прозой перевела небезызвестная А.Д. Баратынская, урожденная Абамелек (ее муж – брат поэта), и она же написала на французском роман «Талисман»; лермонтовского «Демона» переложила во французские стихи Т. Амосова.

В небезызвестном справочнике князя Н.Н. Голицына «Библиографический словарь русских писательниц» авторы, писавшие на иностранных языках, даже выделены в специальный раздел[980]. Разумеется, и «Записки» Екатерины Великой, и ставшая фактом русской словесности благодаря «Фелице» Державина ее сказка о царевиче Хлоре тоже были созданы на французском[981]. Политическая, религиозная и страноведческая публицистика женщин также имела место, однако по очевидным причинам встречается существенно реже мужской (см. все же сочинения Е.М. Флоровой-Багреевой, 1797–1855, выходившие в основном в Вене, Брюсселе и Лейпциге). Зато в сфере собственно литературы женщины-франкофоны выглядят совершенно равноправными. Добавим, что к французскому иногда обращались поэтессы, основным языком творчества которых был русский. Так, Каролина Павлова, охарактеризованная Геннади просто как «poète russe»[982], была автором сборника стихов и переводов (В. Скотт, Гёте, Шиллер, Мицкевич) под названием «Les préludes» (Paris, 1839), а также перевода трагедии Шиллера «Жанна д’Арк» на французский язык. Евдокия Ростопчина, «poète très connue»[983], сборника на французском не выпустила, но стихи на нем сочиняла. Напомним, что творчество обеих послужило объектом внимания поэтов-модернистов, в первую очередь В. Брюсова и В. Ходасевича. Однако для биографии М. Кювилье важнее тот факт, что ее гимназический учитель литературы Ю. Веселовский также был одним из тех, кто, следуя моде на женскую поэзию, старался вернуть в литературный пантеон имя Ростопчиной[984].

Как резюмировал Лотман в упомянутой статье, «“Женщина-автор” – один из идеалов культурной программы Карамзина»[985]. В этой связи укажем на поэтический сборник «Poésie de Marie Hlopoff» (1850, 142 с.), изданный в московской типографии А. Семена[986]. Здесь основным ориентиром объявлено творчество Ламартина, а содержание в целом неплохо передают рифмы одного из первых стихотворений: sourire: rire, bonheur: malheur, illusion: déception[987]. Помимо воспоминаний о путешествиях, по Италии в особенности, рассуждений из области божественного и романтического ориентализма, автора занимает мимолетность собственных переживаний (см. характерное название: «La pensée fugitive», где эта самая мысль названа «le flambeau de mon âme»[988]). Волновали поэтессу и простые девические темы, как в стихотворении «Seize ans!»[989].

В той же типографии Семена издавала свои книги и Е.Д. Улыбышева[990]. В Москве вышли три сборника ее стихов: «Etincelles et Cendres» (1842) «Pensées et Soucis» (1843) и «Épines et Lauriers» (1845), а также документальная проза «Journal d’une Solitaire» (1853)[991]. Уже в «Тернии и лавры» был включен раздел стихотворений на русском языке, а через двадцать лет поэтесса выпустила двуязычный поэтический сборник «Последняя песнь лебедя». В предисловии Издателя к нему было сказано, что первый сборник Улыбышевой имел «большой успех и возбудил всеобщее любопытство и участие», а стихи «были одобрены французскими и русскими журналами и находились на столах всех модных салонов нашей северной столицы»[992]. В задачи настоящей статьи не входит детальное погружение в эти поэтические книги, однако нельзя не отметить двух важных особенностей по крайней мере первой из них. Это заметное количество переводов из русской поэзии (четыре стихотворения Пушкина, одно Раича и романс «Я жду тебя»), а также демонстративный макаронизм. Уже первое стихотворение книги называется «La Хандра» и имеет эпиграф из И. Козлова на русском; названия переводимых стихотворений также даны на языке оригинала (например, «Старый муж, грозный муж. Chanson bohémien. Traduit de Pouchkine»[993]). Очевидно, что горизонт читательских ожиданий у таких текстов предполагает как минимум билингвизм и некоторую осведомленность в текущей русской поэзии, т. е. они обращены к определенной аудитории, подобно домашнему сочинительству. Приметы последнего легко находимы и в других текстах сборника – экспромтах или таких стихотворениях, как «Adieu a une maison de la Pakrovka»[994]. К этой же категории надо отнести неоднократные обращения на обоих языках в стихах к своему мопсу[995].

Разумеется, с постепенной утратой доминирования дворянства в сфере литературы традиция литературного двуязычия к прошлому рубежу веков значительно ослабла, однако план Розенцвейга продолжить издание, упомянутый в процитированном выше письме к Лотману, все же был осуществим. Умение, если потребуется, сочинять любительские стихи или женскую прозу на французском полностью не исчезло. Сошлемся на два примера. Первый – французское стихотворение маргинального поэта Николая Гейнрихсена «Для памяти (Tout á coup – un éclat!)»[996], у которого, кстати, некоторые творения снабжены построфным переводом и на немецкий[997]. Если владение Гейнрихсеном русским языком порой вызывает законное недоумение, то второй случай более показателен: в книге Сергея Кречетова (Касаткина) «Шалости пера: Шуточные стихотворения» помещен французский мадригал «A madame de ***»[998]. Вдобавок упомянем А.М. Аничкову, выпускавшую французские романы под псевдонимом Ivan Strannik, а также французские рассказы З. Гиппиус. О современном росте интереса к писателям, творящим на втором родном языке, свидетельствует среди прочего выход сборника научных статей «Écrivains franco-russes» (2008), аттестованного его составительницей в первой же строке предисловия как «un survol des écrivains d’origine russe»[999]. Здесь мы встретим работы, посвященные аматёрам от литературы и писательницам, вышедшим замуж во Францию (как Эльза Триоле); особую группу составляют работы о русских эмигрантах между мировыми войнами, пробовавших свои силы в литературе по-французски. Наиболее заметными оказались отпрыски именно этого поколения, усвоившие язык либо от гувернанток, либо уже за границей: Ирен Немировски, Ален Боске, Ромен Гари, Анри Труайя, Жозеф Кессель и его племянник Морис Дрюон, Натали Саррот; ныне эта традиция продолжается в лице Егора Грана[1000].

* * *

М.П. Кудашеву-Роллан (Майю Кювилье) также смело можно назвать франко-русской писательницей, и поэтому вышесказанное имеет отношение к описанию ее литературного пути. Авторизованных появлений ее стихов в альманахах и сборниках на настоящий момент известно три: пять французских стихотворений за подписью Майя Кювилье во «Втором сборнике Центрифуги» (1916), подборка из трех ее русских стихотворений в феодосийском альманахе «Ковчег» в 1920 г. и одно – в антологии Союза поэтов «Поэты наших дней» (1924)[1001]. В 1926 г. в Париже вышла книга ее стихов «Jusqu’à l’aube. Moscou, 1924» под именем княгини Кудашевой[1002], и еще через три года там же и под тем же именем – стихотворный сборник «Sur l’Écume»[1003]. Непосвященный читатель не мог бы и предположить, что их автор до сих пор проживает в советской Москве. Уже на первых страницах этих книг мы сталкиваемся с литературным двуязычием. Эпиграфом к первой книге Кудашевой стояли строчки А. Фета «Ты пела до зари, в слезах изнемогая, / что ты одна – любовь, что нет любви иной…» во французском переводе[1004], поскольку это сборник любовных стихотворений, обращенных к одному и тому же человеку, и его первоначальное название было «Amour». Заглавие второго сборника также связано с Фетом: в письме к Волошину от 11 июня 1924 г. Кудашева сообщала, что эпиграфом к нему собирается поставить строки «Но я иду по шаткой пене моря / Отважною нетонущей ногой»[1005]; правда, впоследствии она отказалась от этой идеи.

Однако публикации Кювилье-Кудашевой далеко не покрывают всего объема написанных ею текстов. Стихами насыщены многие ее письма, а кроме того, своим друзьям Кювилье-Кудашева посылала их подборками за определенный период. Так, уже в четвертом письме к Волошину, от 22 января 1913 г., она сообщала, что посылает старые тетради со стихами, чтобы он ее лучше узнал[1006]. Поскольку в ее фондах в ГЛМ и РГАЛИ черновиков стихов, за одним исключением[1007], не сохранилось, мы имеем дело всегда с беловыми автографами. Одна из двух подборок для Вяч. Иванова была, судя по всему, сделана в 1915 г. и хранится в его фонде, обозначенная в описи как «Неизвестн. Стихи на французском языке»[1008]. Большинство из вошедших в нее текстов обращено к конкретному адресату или намекает на реальные житейские обстоятельства – это свойство домашней словесности также составляло неотъемлемую часть поэтики Кювилье-Кудашевой. Например, в упомянутой подборке стихи посвящены, кроме самого Иванова и М. Цветаевой, М. и Е. Фельдштейнам, Н. Богословской, В. Веснину, подруге «Тусе» Крандиевской, О. Гольдовскому, мимолетному возлюбленному осени 1914 г. С. Баландину (Serge Baland), С. Шервинскому и М. Рогозинскому. Неудивительно, что обширные подборки из ее стихотворений хранятся в личных фондах других близких к ней деятелей литературы: С. Шервинского, М. Волошина, Б. Грифцова, С. Боброва, Г. Чулкова и А. Луначарского.

О качестве французских стихов Кювилье сошлемся на мнение М. Цветаевой, высказанное в незаконченном письме к ней от 14 сентября 1913 г. из Ялты:

Читаю Ваши стихи – сверхъестественно, великолепно! Ваши стихи единственны, это какая-то détresse musicale![1009] Нет слов – у меня нет слов, – чтобы сказать Вам, как они прекрасны. В них все: пламя, тонкость, ирония, волшебство. Ваши стихи – высшая музыка.

Майя, именно про Вас можно сказать:

Et vous avez à tous jamais – dix-huit ans![1010]

Я сейчас лежала на своем пушистом золотистом пледе (последний подарок папы, почти перед смертью[1011]) и задыхалась от восторга, читая Вашу зеленую с золотом тетрадь[1012]. Ваши стихи о любви – единственны, как и Ваше отношение к любви. ‹…›

Пишите больше и присылайте мне свои стихи, потом Вы мне их перепишете.

Ваши стихи для меня счастье[1013].

Здесь нет возможности входить в детали творческих взаимосвязей двух поэтесс, обратим лишь в этой связи внимание на стихотворение Кювилье «Le ciel est couleur de sauges…»[1014], опубликованное во «Втором сборнике Центрифуги». Оно повествует о назначенной встрече некоего всадника в шлеме из чистого золота и в содержательном плане никак не отличается от дилетантской продукции начитанной романтической девушки. Однако каждое его четверостишие заканчивается одним и тем же приемом – тройным повтором слова или словосочетания из двух односложных слов, воспринимаемых на слух как одно: «J’attends, j’attends, j’attends ‹…› C’est Lui, c’est Lui, c’est Lui! ‹…› – Passez, passez, passez»[1015]. Тем же летом 1914 г. написано оставшееся неопубликованным стихотворение (автограф в архиве Шeрвинского датирован 12 августа), обращенное «à A.N.T.», т. е. к А.Н. Толстому, «L’archet vespéral se désole…»[1016]. Оно заканчивается строкой «O, Soleil, Soleil, Soleil!», в то время как другой текст – «cœur d’enfant est triste, triste, triste!»[1017]. Еще раз тот же прием был использован Кювилье в стихотворении, которое также осталось неопубликованным, зато заслужило перевод Б. Грифцова, которым мы и воспользуемся. Оно называется «Офелия», написано 1 мая 1915 г., и в каждом его двустишии мы находим тот же декламативно-заклинательный повтор: «– Ophélie, Ophélie, – ah! morte, morte, morte, – ‹…› Et tout est oublié – o folle, folle, folle! ‹…› – Nul ne se souviendra, jamais, jamais, jamais!», а также схожий по ритмико-синтаксической структуре фрагмент: «Ah! que vous sert d’avoir souri, chanté, dansé?»[1018] Наконец, вторая строфа из стихотворения «J’ai retrouvée l’équilibre…», написанного в сентябре 1914 г. и обращенного «à Marine Zwetaïev», начинается словами: «Oh! sourire, sourire, sourire / Apres le danger»[1019]. Учитывая позднейшее ее увлечение написанием газелл, а также рондо, можно утверждать, что поэтессу интересовал выразительный потенциал повтора. Можно ли в связь с этим поставить цветаевское использование его, например, в стихотворении «Читатели газет» (1935): «– Пошел! Пропал! Исчез!» и др.? Или не менее известное «Пора – пора – пора / Творцу вернуть билет!» из стихотворения «О слезы на глазах!» (1939)? Национальный корпус русского языка подсказал еще один из возможных претекстов – написанное тем же трехстопным ямбом стихотворение М. Кузмина «Пасха» (1910) со строками: «Минуло время страдное / И в путь пора, пора!»[1020]

Уже с самого начала писательской деятельности Кювилье пробовала себя и в русских стихах. В письме к Шервинскому от 17 июня 1912 г. она упоминает, что у нее есть не только русское стихотворение – его она ему не пошлет, потому что он слишком строг в оценках, – но и проза, которую, по ее словам, Шервинский не любит[1021]. В одном из известных нам трех русских стихотворений этого периода (всего пока найдено двадцать восемь текстов за весь русский период ее жизни) обращает на себя внимание ориентация на новых друзей-писателей. «Моя Душа – как раненое поле. Укусы плугов беспощадно – Злы!»[1022], по сути, представляет собой развитие темы, которая заявлена в эпиграфе «Быть черною землей», позаимствованном из стихотворения Волошина «Быть черною землей. Раскрыв покорно грудь…» (1906). Возможно, именно об этом тексте она сообщала Волошину в письме от 16 февраля 1913 г.: «Вчера вечером написала русское стихотворение – я ужасно хотела бы писать по-русски, – но пишу плохо, и мне это больно. Надо работать, да?»[1023] Еще один текст Кювилье, датированный декабрем (возможно, 1912 г.), имел посвящение Волошину, хотя позднее его имя было тщательно вымарано. Он явно представляет собой попытку пересоздать по-русски те из французских стихотворений, которые в это время развивали религиозную тему. Текст носил название «Молитва католическая» и начинался со строк: «О мой Иисус! к твоим ногам я принесла свой дух мятежный / Ягненок-Царь, – Ты за меня страдал и умер за меня»[1024]. Эту же тему, возможно, развивает наиболее интересное для нас стихотворение, дату создания которого поэтесса поставила по обыкновению на место заглавия:

12 декабря 1912

Toutes ces choses sont passées

Comme la fumée et le vent.

V. Hugo

Я хотела Его поцелуя, но уста Его были так строги,

Что я в гневе сказала: «Уйди. Я забуду тебя навсегда».

Он взглянул на меня так лазурно, что я пала пред Ним на дороге,

Я молила его о пощаде, и Он ласково молвил мне: «Да».

Ах, как лютня звенел Его голос! И глаза Его были, как зори,

И был он так светел и нежен, – как голубь Он был, как цветок.

Так близок Он был, о любимый, – теперь он далек, так далек!

Теперь я как лист в урагане, как парус, блуждающий в море.

О, Милый, о Чистый, Ты помнишь? Мы были красивы, как боги –

Мы шли по пескам и по камням, и там, где прошли наши ноги,

Цветы расцвели. И в пустыне небес улыбнулась звезда.

То было и больше не будет… Зачем он ушел и куда?

Я жажду вершин и обрывов – пути ж Его были пологи.

– И вот, Его нет, и я плачу. Прошло все, как дым и вода[1025].

Это стихотворение любопытно тем, что демонстрирует осознанное отношение автора к форме. Его размер, трехсложники с переменной анакрузой (точнее, неурегулированное смешение шестистопных анапестов и амфибрахиев), своей длиной, видимо, должен имитировать александрийский стих – основной метр французского сонета, традиционно передающийся в русской поэзии шестистопным ямбом. Совпадение рифм первого катрена и терцетов, охватная рифмовка второго катрена, попытка предложить свою схему рифмовки в терцетах – все это свидетельствует не только о знакомстве автора с правилами, но и о готовности их творчески нарушать. Кроме того, некоторые образы стихотворения («Теперь я как лист в урагане, как парус, блуждающий в море») убеждают в осведомленности автора и в классических образцах русской поэзии.

Первый замысел Кювилье опубликовать свои опыты был вдохновлен тем приемом, который они неизменно получали у жителей дачи Волошина в Коктебеле. Посылая Шервинскому «целый ворох» стихов, в письме от 18 июля 1913 г. она замечала по их поводу: «Все о Короле[1026]. Часто говорится “мы”, а не “я” – это Марина и я – “мы”. Я с ней очень сблизилась, и очень крепко. Через год вместе напечатаем стихи в ее типографии. А пока вместе сочиняем сказки – и рассказываем их друг другу –»[1027]. Со ссылкой на архив составителей (А. Саакянц и Л. Мнухин), стихотворение Цветаевой «Вы родились певцом и пажем…», явно обращенное к Фельдштейну, объявлено плодом их совместного творчества[1028]. Впрочем, через несколько дней, 23 июля, в письме к тому же корреспонденту Кювилье поправлялась: «– Вот Вы не советуете мне печатать стихи с Мариной в одной книге. Да мы и не хотели в одной; думаем только в одно и то же время выпустить две книги, она свою, третью, а я свою первую. Я ей посвящу целый цикл из своих, а она мне цикл своих. Вот и все. А теперь Макс посылает все мои стихи этого года своему другу René Ghil’у в Париж – Меня очень интересует его ответ – и отношение его»[1029].

В самом деле, в число тех, кого восхищала поэзия Кювилье, в первую очередь надо включить М. Волошина, который пытался составить ей протекцию на французском литературном рынке. В архиве поэта сохранился набросок его письма к другу, сотруднику «Весов», французскому писателю и критику Рене Гилю (1862–1925), который мы приводим в той его части, что относится к Кювилье, восстановив диакритику, почти полностью проигнорированную автором, а также исправив многочисленные описки и ошибки[1030]:

Ami et Maître,

Ce sont les plaies honteuses de mon orthographe que m’empêchent d’écrire. Vous comprendrez.

Mais maintenant il m’arrive une chose extraordinaire. Il m’arrive de couver une poétesse française. Ses poésies me paraissent dignes d’attention. Mais pour les vers français je ne connais qu’admiration, pas de critique. Pour cela je m’adresse à Vous, pour connaitre Votre opinion.

Quelque mots sur auteur: mi-russe, mi-française; [mi catholique] (père – russe, mère – fr.‹ançaise›); âge 18 ans. ([Mentalité] et moralité et conduite 13 ans)[1031]. Elle est née à Pétersbourg, a passé son enfance en Champagne, fini son éducation au couvent français à Moscou, vient de finir un lycée russe. Orthodoxe de naissance, convertiе an couvent, reconvertie en orthodoxie par ordre de police. Elle porte comme le petit nom, le nom d’illusion universelle – Maya[1032], et comme nom de famille nom d’un troubadour[1033] et d’un académicien – Cuvillier[1034]. Voilà pour passeport. Pour talent voyez les vers et communiquez-moi Votre opinion[1035].

В комментариях к переписке Волoшина и Брюсова этот набросок справедливо датируется по содержанию 1913 г.[1036] Как мы видели, идея послать стихи родилась у Волошина уже в июле этого года, но только в письме к нему от 1–4 сентября Кювилье сообщает, что закончила переписывать стихи для «Гилля», а в письме от 1 октября – просила поскорее послать «Гиллю» стихи, добавив (с тем же тройным повтором): «Ах, я боюсь, что они ему не понравятся. И это будет ужасно-ужасно-ужасно! – Напишите мне, когда пошлете, и что Вы ему напишете. Скажите ему, что мой отец был русский. Я горда своей русской кровью». Таким образом, к 1 октября Волошин еще не послал приведенного выше письма, 15 октября она еще раз интересовалась: «А Гилю Вы послали уже?»[1037] Судя по словам в ее письме к Волошину от 4 июня 1915 г., писатель показывал ее стихи (возможно, новые, января – марта 1915 г., т. е. те, что она ему послала в предыдущем письме от 19 апреля) Гилю во время своего последнего пребывания в Париже: «– Да, я рада, что René Ghil’ю понравились мои стихи, я так мучаюсь неверием в них, – и так “влюблена в молву”!»[1038] В письме к нему же от 27 июля того же года она сообщала: «– А от René Ghil я все еще не получила письма, и теперь мне уже очень хочется, и я все жду, а он, наверное, и не напишет!»[1039] Ответ французского писателя пока остается нам неизвестным, среди писем к Волошину его не сохранилось[1040], но о его существовании мы знаем из послания самой Кювилье к Иванову от 13 сентября 1915 г. Здесь она, в свою очередь, выписала цитату из также пока нам неизвестного письма к ней Волошина лета 1914 г. с отзывом Гиля о ее стихах: «Он о них высокого мнения. Находит в тебе большое чувство ритма (а Вы меня за “бесчувствие” браните!). Ему очень нравится твой “vers libre” (а Вы говорите, verslibristes[1041] меня прогонят!) – “гораздо лучше, чем у Гюстава Кана”»[1042]. В этом же письме она, кроме Волошина и Гиля, брала себе в союзники и Б. Грифцова, который, как она сообщает, похвалил ее переводы из Тютчева, но, кроме того, мы уже знаем, он переводил на русский стихи самой Кювилье. Ценительницей поэзии Кювилье была также Е.О. Кириенко-Волошина, которая, например, сообщала сыну в 1914 г.: «Сегодня (19/XII) была Майя, прочла все свои москов‹ские› стихотворения, из которых некоторые прекрасны целиком, другие местами»[1043]. Кириенко-Волошина также перевела по крайней мере одно из стихотворений Кювилье, посвященное Иванову[1044], для чего та переписала его для нее, снабдив отдельными комментариями[1045]. Расцвет отношений Кювилье с Вяч. Ивановым, видимо, вообще многое дал для роста ее дарования – например, 30 марта 1915 г. М.С. Фельдштейн писал В.Я. Эфрон: «Майя читала стихи, у нее небывалая продуктивность, большинство стихов прекрасны. Иной раз досадно даже, что на нее отпущено столько таланта. Как много народу надо было обездарить из-за нее»[1046].

Сергей Шервинский, в конце жизни удостоенный в интервью Б. Носику быть названным ею в качестве первого в ее жизни мужчины, также сыграл роль литературного агента Кювилье[1047]. Неудивительно, что дату знакомства с ним (17 июля 1911 г.), квалифицировавшим позже их отношения как «юношеский роман, то, что называется amitié amoureuse»[1048], далее она подвергла своеобразной мифологизации[1049]. Видимо, именно Шервинский познакомил свою подругу со сборником «Круговая чаша. Десять московских поэтов», который она упоминает в обширном дневниковом письме к Волошину, во фрагменте, относящемся к 18 апреля 1913 г.[1050] В предисловии к сборнику говорилось: единственное, что объединяет авторов, – все они публикующиеся впервые москвичи, и поэтому этот альманах является «противовесом – главным образом петербургским – партийным сборникам»[1051]. Несмотря на это самоопределение, за Шервинским стоял определенный круг друзей-поэтов. В письме к нему от 12 октября 1913 г. Кювилье сообщала, что была в гостях у Сергея Соловьева, который просил передать, что собирается к нему в гости, а в письме от 16 октября – что Соловьев просил записать ее стихи в альбом Шервинскому[1052]. Отметим, что даже в период подъема ее отношений с Волошиным Кювилье пишет гигантское стихотворение, датированное 28 февраля 1913 г. и имеющее прозрачное посвящение «à S.Ch.»[1053]. Его имя регулярно появляется в письмах к Волошину весны 1913 г., до ее первого посещения Коктебеля, причем порой обыгрывается данное ею прозвище Белый Принц. Например, в письме от 27 апреля она писала Волошину: «Для меня Вы самый лучший, из всех, и я Вас не променяю на десять Белых Принцев! Я предпочитала бы остаться Вашей девочкой, чем стать чужой королевой»[1054]. Например, в письме от 8 мая она описывала случайную встречу с Шервинским на улице: «Ах, он прелестный! Я чувствую, что он похож на Александрийского поэта. Любит изысканные стихи и слова. – Милый, Белый – Мне хочется сказать ему, как Марина: “Мальчик мой, сердце мое –”»[1055]. После сразу впечатлившего ее знакомства с В. Весниным она пишет элегическое стихотворение и Шервинскому, датированное в рукописи, посланной Волошину в письме, 28 августа 1913 г.[1056] Добавим, что Шервинский имел отношение к еще одной небезызвестной московской литературной антрепризе. 11 февраля 1914 г. Кювилье сообщала М. Волошину: «– Стихов я сейчас не пишу. А в январе много. Меня приглашал через Сережу Шервинского какой-то Юлиан Анисимов в свой альманах “Лирика”. Я послала Сереже 5 стихотворений, и он отвез их Анисимову, который должен был с жюри каким-то решить, можно ли французские стихи печатать в альманахах. Анисимова не было дома, и Сережа оставил стихи его жене[1057]. И уехал в Кисловодск. – В марте выйдет “Лирика”, и мне любопытно узнать, стала ли я “лирикой” или нет»[1058].

Однако стихи Кювилье, так и не увидевшие свет в составе этого альманаха, все еще планировались к публикации отдельным изданием и следующим коктебельским летом. В своем первом письме к Блоку от 22 августа 1914 г. она косвенно намекала на свое желание, чтобы он написал к ним предисловие: «Я хочу прислать Вам свои стихи – весной, после войны они будут напечатаны, но я хочу, чтобы Вы их знали раньше, меня раньше знали – Несколько дней тому назад Ал. Толстой, говоря о них, сказал мне: “Мы Вам несколько предисловий напишем. – Ну, я могу написать, Макс (Волошин), – Бальмонт”. И я ответила: “Я больше всех люблю Блока”. – Но он сказал: “Блок французских стихов не любит”. – И я с того дня еще сильнее захотела, чтобы Вы узнали меня –»[1059]. Блок, как явствует из начала второго письма, не ответил на это послание, а 12 ноября 1914 г. Кювилье сообщала Шервинскому: «Сережинька, мне сейчас очень нехорошо стало. В меня очень влюблен один очень юный мальчик, – ему тоже 21 год, как Вам, – и я его тоже любила, – люблю, – я уже не знаю. Но вчера я нашла название для своей будущей книги стихов, и пришла в восторг. Марина меня умолила читать Mme Desbordes-Valmore[1060], ‹1 нрзб.› первую книгу с элегиями и идиллиями, была тронута, – и только, – и вдруг, среди бесконечных жалоб или в чем-то похожих на это, я нашла такой возглас: “O Salamandre d’amour!” Эти слова относятся к Louisе Labé[1061]. Но я их себе возьму. Не правда ли, хорошо – “Salamandre d’Amour”? “La salamandre d’Amour”»[1062]. На следующий день, 13 ноября, она уже написала стихотворение, в котором обращалась к Саламандре любви[1063]. Литературная молва, как всегда, бежала впереди, и для Ольги Бессарабовой Кювилье на первой встрече была уже автором книги стихов: «В 1916 (или 17?) я запомнила ее худенькой девушкой в темном скромном платье на одном вечере Религиозно-философского общества – в обществе Вячеслава Иванова (поэта). Тогда мне сказал кто-то, что она автор тоненькой книжки французских стихов»[1064].

Письмо Е.О. Кириенко-Волошиной к находившемуся во Франции сыну донесло до нас сведения еще об одном мимолетном, но характерном издательском плане:

Еще о Майе: я ей все советую заняться переводами современных русских поэтов на французский язык в стихотворной форме, выбрав по 3–4 стихотворения из каждого; присоединить к этому несколько своих так, чтобы вышла небольшая книжечка, которую можно было продавать недорого. Советовала написать тебе об этом, чтобы ты узнал, можно ли будет найти в Париже издателя. Она всему этому сочувствует, хочет и все собирается писать тебе, но соберется, верно, тогда, когда ты соберешься уезжать в Россию. Исполнимо ли это? Это было бы для нее хорошо во всех отношениях: избавило бы от беготни по урокам, давало бы заработок, а с ним и возможность издать свою книжку стихов. Бегает она на курсы совсем зря, исполняя только желание Вячеслава ‹Иванова›, и никогда этих курсов она не кончит, совсем не интересуется ими, только понапрасно ‹так!› мать ее платит за них 100 р. в год. Вместо уроков, курсов – переводы, настоящие, художественные переводы были бы для нее лучше всего. Вот только не знаю: может ли она увлечься такой работой, отдаться ей без принуждения, свободно; иначе ничего не выйдет. Относиться к таким работам как к урокам или курсам – нельзя. Напиши, что думаешь[1065].

Неосуществленную публикацию произведений Кювилье в альманахе «Лирика» можно счесть предысторией появления пяти ее стихотворений во «Втором сборнике Центрифуги», позже названных ею в письме к А.Е. Парнису «très médiocres»[1066], а также ее отношений с С. Бобровым. Трудно сказать, что послужило поводом для переписки (Бобров был секретарем Общества свободной эстетики и в качестве такового знал чету д’Альгеймов, с которыми тесно общалась Кювилье), но ее начало относится к осени 1914 г., и первое из сохранившихся посланий Кювилье датировано 27 октября, а к нему были приложены уже ему посвященные стихи: «Сергей Бобров, эти стихи не особенно хороши, но будут Вам интересны, т. к. написаны Вам»[1067]. Переписка живо продолжалась не без присущего эпистолярному стилю Кювилье особого кокетства. Осень 1914 г. была полна попыток заполнить образовавшуюся после разрыва с В. Весниным пустоту в личной жизни: «Я люблю возможность больше воплощения. – Сергей Бобров, мне хочется никогда не увидать Вас и быть Вашим другом. – Если мы когда-нибудь встретимся, – мы останемся незнакомыми и не скажем друг другу ни слова, – хорошо? – У меня так много знакомых, – и это иногда так скучно. – Хотите, я буду Вам иногда писать, – и Вы мне – Конечно – только немножко яснее»[1068]. К этому письму, как она сообщает, также были приложены переписанные ею стихи «без разбора». Бобров посылал ей свои работы, в частности, очевидно, свою свежую брошюру «О лирической теме», которую Кювилье упоминала в написанном по-французски письме от 29 ноября, честно сознаваясь, что не поняла ее[1069]. В свою очередь, письмо от 31 октября опять было снабжено «ворохом стихов». Личное знакомство произошло между 29 ноября 1914 г. и 6 мая 1915 г. – тогда Кювилье пишет ему из Старой Руссы письмо с извинениями за то, что не застала его дома перед отъездом, уже обращаясь как к знакомому «милый Сергей Павлович». Очевидно, что деятельность Боброва в 1915–1916 гг. была по своему характеру и запальчивой полемичности неприемлема для того круга писателей, с которыми общалась Кювилье. Кроме того, именно в эту пятимесячную паузу в их переписке разворачивались отношения Кювилье с Вяч. Ивановым, пусть и не в такой степени, но все-таки тоже человеком не этого круга. Кювилье была готова простить Боброву его репутацию саркастического и едкого критика: «А то, что Вы относитесь к людям с сарказмом и презрением, – я принимаю пока очень бесстрашно, т. к. я очень терпима, до того, что поняла бы и извинила бы Ваше презрение и сарказм по отношению к самым любимым друзьям, к самой себе. – Я просто подумала бы, что я знаю в них что-то, чего Вы не знаете, – или же наоборот. И это все равно, просто две какие-то линии наших душ не совпадают»[1070]. Отметим, что некоторые из помещенных во «Втором сборнике Центрифуги» стихотворений имеют в других автографах дату. Например, кроме открывавшего там цикл упомянутого выше стихотворения «Le ciel est couleur des sauges…», а «Quel pensif et triste Verlaine…» первоначально имело название «Prière a Jésus» и дату 27 августа 1913[1071].

К лету 1915 г. относится важное признание Кювилье в письме к Волошину:

Есть вещь, которая меня мучает и которой мне стыдно. – Ты сейчас смеяться будешь. – Это то, что я хочу славы. – Конечно, не для нее только я хочу быть большим поэтом. Например, если бы, чтобы иметь ее, надо было бы писать как-нибудь, как я не люблю (но могла бы), – как Надсон, или Некрасов, или Апухтин, Jean Aicard или François Coppée (мои друзья), я бы не согласилась бы и продолжала бы «конденсироваться». А все-таки я хотела бы быть очень знаменитой. Я хотела бы показать людям красоту. ‹…› Я сейчас среди таких людей. – Они любят больше всех других поэтов Надсона и Щепкину-Куперник (находя Шекспира скучным), другие любят лаун-теннис, борьбу и Американцев и думают, что почти все другое – чепуха[1072].

Характеризуя позднее в письме к А. Квятковскому начальный период деятельности «Центрифуги», Бобров вспоминал: «Некогда в начале бытия нашего это просто была группа молодых людей, преимущественно юношей – впрочем, были как будто и три девицы, из коих одну звали Мариной Цветаевой – ей было в то время лет семнадцать, она была мила, как ангел»[1073]. Второй сборник «Центрифуги», как это обозначено на его шмуцтитуле, вышел 5 апреля 1916 г., но до Кювилье книга дошла позже. 1 мая 1916 г. она писала Боброву: «Милый Сергей Павлович, мне на днях передали Ваш альманах, а за два дня до этого я его случайно за витриной увидела и купила. – Вчера же была у подруги Жоржет[1074], и ее брат рассказывал о том, как Вы спрашивали мой адрес. Не знаю, отчего Жоржет не занесла Вам его. – Или она сама не знала, может быть, – что, впрочем, маловероятно. – В конце концов я виновата в том, что сама не писала Вам и не приходила, но я думала, что Вы на войне, – а кроме того, эта зима как-то прошла у меня очень глухо и слепо ко всем, – и я еле бывала у самых близких. – Теперь я скоро уезжаю, недели через две, – если не скорее. – Зашла бы к Вам, но боюсь, после такого перерыва как-то неудобно вдруг. – А мне очень интересно было бы послушать о всех этих стихах, – я почти ничего не поняла, но меня мучает, когда смеются над такими. Ведь Вы понимаете свои, – и Платовские, например?»[1075] Таким образом, судя по всему, инициатива публикации исходила от Боброва, как, возможно, и выбор ее произведений, существенно отличавшихся от основной футуристической продукции альманаха[1076]. Недаром И.А. Аксенов в эпистолярном отклике на сборник замечал его редактору: «‹…› а откуда Вы достали союзницу. Конечно не без Mepin’a, но построено»[1077]. Сама идея опубликовать французские стихи в русском литературном альманахе в контексте тех произведений, что составили второй сборник «Центрифуги» (например, опусы «от Федора Платова»), уже не выглядела столь экстравагантной, как за два года до этого. Правда, рядом со стихами Кювилье за подписью Мар Иолэн были помещены переложения самого Боброва из Лерберга, Корбьера, Рембо и Новалиса. Видимо, Бобров звал поэтессу и в третий сборник «Центрифуги», по крайней мере это объясняет пассаж из ее письма к нему от 10 февраля 1917 г.: «Посылаю Вам дюжину стихотворений, выберите из них; – их же я не выбирала почти, набрала уже переписанных»[1078]. Судя по письму Аксенова к Боброву от 19 августа 1917 г., в этом случае у нее был шанс оказаться в избранной компании: «Вот что я предлагаю: Подберите материал – Дельту, Шиллинга, Пастернака (если он не слишком толст, а также и стихотворные вещи) и Майю. Я пришлю за ними приятеля, и мы все это здесь напечатаем к осени, когда и выпустим в продажу»[1079].

В архиве Боброва сохранилась подборка из одиннадцати стихотворений Кудашевой. Пять из них в дальнейшем вошли в ее второй сборник стихотворений: «Au balcon du septième étage…» (Москва, 1915) под названием «Самоубийство»; два других, «La nuit quand je dors, il vient…» (1915) и «Il était un petit navire…» (март 1915), – в составе первого цикла книги «К В. Иванову»; «Strophes Saphiques» (ноябрь 1915)[1080], потеряв заглавие, открывает книгу и называется «Les soifs des saintes et des héros…»[1081]; наконец, «Mon Etoile est pour tes mains éclose…» (август 1916) называется здесь «Etoile et Rose»[1082]. Из перечисленных два первых текста, а также следующие за ними стихотворения «J’ai trop dit de paroles folles…» (1914) и «Il ne faut ni pleurer, ni parler…»[1083] (март 1915), так и не увидевшие света, объединены в цикл – листы, на которых они записаны, имеют нумерацию зеленым карандашом, как и некоторые другие материалы для третьего сборника «Центрифуги». Возможно, именно эти четыре стихотворения Бобров первоначально выбрал для публикации.

В письме к известному литературоведу, занимавшемуся в том числе творчеством Роллана, Т.Л. Мотылевой от 16 ноября 1972 г. М.П. Кудашева-Роллан сообщала, что три дня назад получила письмо из Киева за подписью Александра Е. Парниса:

Il m’écrit qu’il fait un travail sur le poète Khlebnikov et il m’écrit que dans le «Second Recueil de la «Centrifuge» il y a des poèmes de moi à côté de ceux de Khlebnikov! – Apres cela il me pose des tas de questions parmi lesquelles il me demande si j’ai connu Volochine, Mandelstam, etc. Et il me parle d’un poète dont le nom est Vadim Bayan qui dit il m’a connue (?!) (moi je ne me souviens absolument pas de lui) et qu’il avait des poèmes de moi (!!??)[1084].

Далее Кудашева попросила Мотылеву сделать для нее фотокопию «Второго сборника Центрифуги», обратившись, если потребуется, за помощью к госпоже Бобровой, а также написать Парнису об интересующих его вещах. Но, как мы уже упоминали, она и сама написала ему письмо[1085].

Остается добавить, что именно Бобров был выбран Кювилье в качестве издателя первого сборника ее стихотворений, который тогда носил название «Palimpseste», однако его история – предмет для отдельного разговора.

* * *

Майя Кювилье была дочерью французской гувернантки и русского подполковника и лишь в 1916 г. стала княгиней Кудашевой[1086]. Поэтому упомянем случай любопытной модификации еще одной роли, в которой традиционно выступали двуязычные писатели. В статье М.П. Аракеловой и А.А. Городницкой «“Очарованная душа”: М.П. Кудашева-Роллан» высказывается предположение, что начало рецензии П.С. Когана на «Хулио Хуренито» И. Эренбурга включает в себя публикацию нескольких французских стихотворений Кудашевой[1087]. Это наблюдение интересно не только тем, что добавляет к скромному списку публикаций поэтессы еще одну позицию, но и тем, что Коган, чьим секретарем работала Кудашева, видимо, знал ее историю, однако рассматривает здесь ее стихи в «великосветском» контексте, как творчество княгини, привыкшей по-французски «выражать свои чувства с детства»[1088]. Именно здесь, кажется, впервые печатно появляется версия о любви княгини-поэтессы и еврея-чекиста в красном Крыму, позже то и дело всплывавшая в мемуарной литературе при упоминании имени Кудашевой[1089]. В книге Когана история якобы изложена в чьем-то письме, обрывок которого был найден в одном из дворцов, ныне превращенном в санаторий:

Княгиня, вас полюбил чекист-еврей. Когда пришли в Крым белые, они расстреляли чекиста. Офицер, освободивший вас от красных, был сыном барона, носил звучную фамилию. Он не знал, что вы написали трогательные стихи о вашем погибшем любовнике на французском языке – потому что на этом языке вы привыкли выражать свои чувства с детства ‹далее следуют четыре стихотворения Кудашевой. – Г.О.› Я перечитываю эти стихи, я смеюсь до слез и готов плакать. Рыдания вздымают мою грудь, потому что мне жалко вас и вашего любовника. А смеюсь я потому, что ваша любовь, как это длится уже тысячи лет, снова насмеялась над логикой. Я не люблю логики и «законов истории» и всегда хохочу до упаду, когда их постигает конфуз. Он полюбил вас за то, что в ваших жилах течет древняя кровь, – он, чья «историческая миссия» – уничтожить дворян, епископов и банкиров, он, пришедший в мир для того, чтобы нанести смертельный удар, доставил вам великие радости и разбудил ваш поэтический гений. А аристократический поручик, назначенный охранять счастье князей, убил вашу любовь. ‹…› сударыня, вы спутали все расчеты истории и заключили союз сердца с чекистом против барона. Вы, маленькая, бледная, с узкими пальцами и французскими стихами, строите гримасы непреложным историческим законам, утвержденным гениальнейшими мыслителями! ‹…› Вы показали всему миру, что социологи, натуралисты и политики, воображающие, будто они умеют строить отношения людей и вообще рассчитать что-либо в природе и в жизни, – просто глупые ребята. ‹…› Ураган – это ваша вздымающаяся грудь. А войны и революции – это ничего не стоящий ветерок[1090].

Гипотезу исследователей можно подтвердить документально: в письме к М. Волошину от 24 января 1927 г. Кудашева, возвращаясь к тому, что ей мешает плохое отношение к ней его жены[1091], замечала, что многие старинные друзья Волошина стали к ней иначе относиться: «‹…› я знаю, что одному человеку, с которым я познакомилась, Лиля Эфрон сказала: “Она опасный человек, – не дружите с ней; прочтите книгу Когана ‘Литература последних лет’, и Вы увидите, что это такое”. А в этой книге – мои стихи о Батько и очень измененная история с ним. Я страшно огорчилась, когда этот господин сказал мне это»[1092]. О том же «батько» Кудашева спрашивала Волошина и ранее, например в письме от 22 октября 1921 г.: «‹…› узнал ли что о Батько? Написал ли о нем стихи?»; 7 ноября 1921 г.: «Знаешь ли что о Батько?» Оба раза после этого она упоминает С.А. Кулагина[1093]. 23 марта 1922 г.: «‹…› о Батько напиши стихи. Я о нем помню с любовью, а ты?»; наконец, 11 июля 1924 г. она, прося Волошина помирить ее с Белым, добавляла: «‹…› м.б., до него дошли слухи о моих “авантюрах” – и он, как Нилендер, подозревает меня в неподобающем? Расскажи ему все о батько, чтобы он понял»[1094]. Стихи о «батько» Волошин, судя по всему, не написал, зато Кудашева свой цикл из семи стихотворений под названием «Poème» и датой «Moscou 1922» (в авторской машинописи стоит «Thèodosie 1920. Moscou 1923»[1095]), первое, третье, шестое и седьмое стихотворение которого были опубликованы Коганом, при помещении цикла в своем втором стихотворном сборнике посвятила Волошину и послала ему (Sl’É, 85).

Обстановка, описанная в стихах этого цикла с женской искренностью, впечатляет. Попойка до утра с каторжными песнями, руганью и целованьем рук героини служит антуражем третьего стихотворения, которое заканчивается упоминанием офицеров-белогвардейцев и красноармейцев:

‹…›

Les officiers de la Garde Blanche,

Et l’Armée Rouge. – et moi, qui me penche

Sur toi, – et toi, – et ceux-là qui chantent![1096]

Это несколько туманное замечание станет более ясным, если обратиться к ее русскому стихотворению, сюжет которого составляет плач по двум мужьям, за одним из которых, наверное, следует разглядеть С. Кудашева:

О двух плачу одними слезами

И разных слов для двух не нахожу.

Один пал за Красное Знамя

И верил только в его Звезду.

И пал другой за Орёл двуглавый

И верил только в его Венец.

Одну свечу за обоих ставлю –

Не дал ты, Боже, мне двух сердец.

1921. Март.

Феодосия

Мария Кудашева[1097]

Шестое стихотворение из цикла, которое было приведено в книге Когана, описывает, судя по упоминаемым обстоятельствам (ямы, куда бросают убитого, стонов погребаемого раненого, собак, выкапывающих и пожирающих тела, Sl’É, 99), расстрел, который широко практиковали органы ЧК в Феодосии. Еще более откровенно атмосфера «чрезвычайки» предстает в заключительном стихотворении цикла, посвященного «Моему Другу бандиту»:

Mon Ami était un bandit,

Roi des bagnes, prince des bouges.

Dieu l’a pris en son paradis,

Ruisselant de sang chaud et rouge[1098]. (Sl’É, 91)

Наконец, в пятом стихотворении, написанном от лица «нас», говорится, что «nos yeux avares de larmes / Et nos mains avides de sang» и что за это «Nous brûlerons en enfer»[1099] (Sl’É, 89).

В свете нашей темы этот цикл Кудашевой интересен еще и как пример взаимодействия французской и русской частей ее творческого наследия. В заключительных строках первого же стихотворения, опубликованного Коганом и открывающего цикл, описываются, судя по всему, обстоятельства знакомства героини с красноармейцами (героине протягивают стакан и приказывают пить), а в характеристике их командира («с черным лицом и глазами волка») мы встречаем образ звезды на сердце. Видимо, имеется в виду отверстие (например, от пули):

‹…›

Et sur le cœur, un l’étoile

Rouge comme un trou[1100].

Тот же образ еще раз возникает в четвертом стихотворении цикла при описании обстановки комнаты, где, судя по всему, находится убитый: стол с картами и патронами, лампадка перед иконой, трескотня пулеметов в ночи «et sur ton cœur / Cette fleur de pourpre»[1101] (Sl’É, 88). Тот же красный цветок-звезда на сердце возлюбленного упоминается в ее русском стихотворении, позднее опубликованном в сборнике «Поэты наших дней» (1924):

Из Москвы и Новочеркасска

От тебя я ушла сюда.

Но меня ты настигла властно,

О Неистовая Звезда!

Не на стяге, не на планете

Загорелся мне алый знак,

Не на шлемах Ваших Солдатов,

А на сердце твоем, мой враг!

И я знаю, борьба напрасна.

И склонившись тебе на грудь,

Я целую цветок Красный,

За который и я умру.

Январь 1921 Феодосия[1102]

Наконец, еще раз образ красной звезды на сердце был использован в заключительных строках первого стихотворения из диптиха, посвященного Льву Троцкому: «Une étoile rouge sur le cœur / Gomme un trou ouvert par une balle»[1103] (Sl’É, 95). Однако важно также отметить, что впервые он появляется в ее стихотворении 1915 г. «Et vous êtes le lapidaire…», посвященном Вяч. Иванову: «Une cendre ou un astre au cœur»[1104].

Эпоха, в которой жила Кювилье-Кудашева-Роллан, требовала от ее личной судьбы исключительности, того же ожидало ее литературное окружение. Московская француженка, красная княгиня, потом секретарь и супруга знаменитого французского писателя-пацифиста, поставленного в сложные отношения с советской властью и ее главой, – все эти роли хотя бы в силу пограничного их характера исключали спокойную жизнь. Однако даже у исключительности существуют свои традиции, и одной из них была русско-французская транснациональная литература, частью которой видится творчество этой поэтессы.

Тихон Чурилин и композиторы

Наталья Яковлева

Значительная часть литературной биографии Тихона Чурилина (1885–1946), с успехом дебютировавшего в 1915 г. как поэт-модернист, пришлась на советскую эпоху. В этот период, несмотря на декларируемую верность революционным идеалам своей молодости и сменившей их советской идеологии, он вынужден был преодолевать не только творческие неудачи и разочарования, но и тяжелые приступы обострявшейся душевной болезни. В начале 1930-х гг., переживая после длительного перерыва новый подъем, он сделал последнюю попытку вернуться в литературу. Как и многие «левые» авторы, надеявшиеся, что авангард займет в постреволюционной истории ключевые позиции, Чурилин, хотя и с некоторым опозданием, стал искать пути соединения экспериментальной поэтики с советским «заказом». Участие в создании псевдонациональной литературы («литературы народов СССР»), востребованной в перспективе строительства нового государства, представлялось ему весьма соблазнительным. Этот проект, казалось, давал шанс не только быстро вписаться в литературный процесс, но и продолжить уже в новом качестве будетлянские эксперименты по изобретению языка, на котором заговорила бы целая «литература». Подобные амбиции во многом определили поэтику Чурилина в 1930-х. В эти годы он, согласно взятому курсу, занялся фольклорными стилизациями, работая в жанре «песни», ставшем популярным у советских писателей. Однако даже самые его «идейные» произведения обнаруживали ту стилистическую неблагонадежность, которую не могли скрыть ни ангажированная тематика, ни элементы советского монументализма, привносимые в тексты. Его причудливые, по крайней мере с точки зрения новых шаблонов, национальные гротески довольно быстро стали расцениваться как устаревшее формотворчество[1105], а иногда и прямо как «насмешка и издевательство над национальностями»[1106]. Симптоматично в этом смысле, что композитор Лев Шварц (1898–1932), описывая в письме М. Гнесину события в Союзе композиторов («дискуссия о формализме» и разгром Шостаковича), вспомнил в том же контексте и о провале совместного с Чурилиным музыкального сборника: «Чурилинские вещи похоронены, в особенности теперь мне очень жаль их, прямо до боли»[1107].

Но так или иначе, амплуа поэта-песенника, в каком Чурилин после долгого перерыва готов был предстать перед публикой, надеясь увидеть свои ритмически и фонетически усложненные тексты в том числе и в музыкальном оформлении, привело его к тесному сотрудничеству с композиторами. A по мере того как множились неудачи поэта в литературных издательствах, он все больше зависел от намечавшихся музыкальных союзов, которые не только давали возможность временного заработка, но и оставляли некоторую надежду на, пускай и контрабандное, проникновение в печать, а порой и в радиоэфир. Именно такой была, например, судьба цикла его песен на музыку Л. Шварца, которые благодаря протекции Сергея Прокофьева исполнялись по радио и на приемах в советских полпредствах в Риме и Париже[1108]. Повлияла на судьбу его отдельных произведений и Ю.Л. Вейсберг[1109]. Вдохновленная не только стихами, но и статьей Н. Асеева, которая предваряла в «Литературной газете» публикацию трех «песен» поэта, разрабатывающих интернациональные «освободительные» сюжеты в духе новой конъюнктуры, она написала музыку к двум из них («Негритянской» и «Испанской»)[1110]. Последняя затрагивала тему гражданской войны в Испании и в газетном варианте имела посвящение Н. Асееву[1111], а во фрагментах отсылала к «испанскому» очерку И. Эренбурга, впервые напечатанному в газете «Вечерняя Москва» под заголовком «Клеенчатая треуголка»[1112]. Оттуда же в стихотворении был заимствован и метонимический образ гвардейца:

А где,

где,

где,

Клеенчатая треуголка[1113]

Гвардеец, спит, и жандарм?

Да,

да,

да!!

А в поле –

Эй, олла! –

Ползет, как уж, человек.

Он жолуди крал с голода[1114].

Жена его спит в воде:

Бай-бай – в пруде.

Не вынутая. С голода[1115].

Что касается другой его песни, «Негритянской», то она дваждыбыла напечатана вместе с клавиром, где воспроизводилась по-русски и в немецком переводе[1116]. Хотя и здесь пришлось преодолевать препятствия. В 1933 г. песня вернулась из издательства с отказом: «Основным недостатком музыки является заострение скользких моментов текста»[1117]. Судя по всему, цензурный вердикт подразумевал музыкальную акцентировку чурилинских фонетических игр, на которые обращал внимание и Асеев в упомянутой статье:

‹…› в печатаемой здесь «Негритянской» песне читателю необходимо представить себе задыхающуюся от горя и гнева черную женщину, под звук там-тама полубессвязно передающую рассказ о гибели отца укачиваемого ребенка. И этот звук там-тама, совпадающий с повторяющимися «да, да, да, да!», и этот хрипящий свист прерывающего слова дыхания «э! э! э! оэ!» и создают тот горький и страшный привкус песни, который при беглом чтении может ускользнуть от читателя[1118].

Примечательно было и посвящение, сохранившееся в изданиях клавира: адресатом песни стала Коретти Арле-Тиц. Эта известная черная певица, выступавшая в 1927 г. в первом концертном джаз-бэнде в Ленинграде и в дальнейшем – профессиональная исполнительница народных негритянских песен[1119], пела и чурилинскую «Негритянскую», по крайней мере на одном из его вечеров[1120].

Но особое место в списке «музыкальных» контактов поэта, включавшем и других советских композиторов, принадлежало М.Ф. Гнесину (1883–1957), с которым Чурилина связывали долгие дружеские отношения. Его имя попало в чурилинскую записную книжку еще до выхода первой книги стихов поэта. Сохранились сведения и о знакомстве с сестрой композитора, О.Ф. Гнесиной (1885–1963). С ней Чурилин встречался в предреволюционных, авангардных московских компаниях, где та исполняла классику под громкие протесты Крученыха (этот эпизод описан в мемуарах поэта)[1121]. Но развитие дружбы и соавторской работы с Гнесиным относилось уже к советскому периоду.

В начале 1920-х композитор положил на музыку раннее чурилинское стихотворение «Песня» («О нежном лице…», 1912), вошедшее к тому времени в книгу «Весна после смерти», а позднее открывшее его последний сборник избранных стихов, с трудом увидевший свет в 1940 г. Это музыкальное сочинение из серии «восточных романсов» вошло в композицию «Три еврейские песни на тексты русских поэтов» (op. 32), объединившую, кроме того, пьесы на слова И. Бунина «Гробница Рахили» и А. Майкова «Единое благо» (1919–1920)[1122]. В оригинальном жанре «стихотворение с музыкой» доминирующую роль играл не музыкальный, а поэтический текст, что лежало в основе гнесинской «теории музыкального чтения», как позднее – и в «мелодических» опытах конструктивистов. Отметим, что ранние поиски Гнесина совпали по времени с аналогичными экспериментами известного австрийского композитора-экспрессиониста А. Шëнберга[1123]. Чурилин вряд ли мог остаться равнодушным к подобным опытам, тем более что он был талантливым чтецом, в том числе собственных произведений, рассчитанных если не на пение, то во всяком случае на декламацию. В этом отношении показателен и интерес В. Бурлюка, посетившего по крайней мере один раз гнесинские занятия в студии Мейерхольда[1124].

Спустя почти десятилетие, в совершенно иной обстановке «Три еврейские песни» (1923) были проанализированы в статье, принадлежавшей перу ученика М. Гнесина И.Я. Рыжкина[1125], и вновь здесь, полулегально, промелькнуло имя поэта, которое к тому времени уже трудно было встретить в печати. По мысли автора, пьеса на слова Чурилина стала квинтэссенцией гнесинского сочинения (отметим, что именно из нее в статье была приведена цитата (фрагмент клавира с текстом)):

Третья песня (текст Чурилина) предельное воплощение обреченной любви, пафос яда дурманящего и предсмертного цветенья. Своего высшего выражения достигает распевная орнаментика, как бы растворяющая в своем безудержном движении прежнюю отрывистую декламационную манеру[1126].

Это стихотворение вскоре было включено Чурилиным в автобиографический роман «Тяпкатань», начатый тогда же, в начале 1930-х гг., причем автор, возможно вдохновленный процитированным музыковедческим пассажем, еще раз описал исполнение собственной «Песни», отсылая в том числе и к концерту 1925 г. в Музыкальном техникуме им. Гнесиных: «Вверх, вверх, вверх-вверх-вверх залился нежный горький палестинский голос ниооттуда-ниоттсюда ‹…› а голос пеллл, а голос смертел, а голос лил мертвую еврейскую воду ‹…›»[1127]

Вместе с тем этот краткий эпизод из творческой биографии композитора, упомянутый в статье И.Я. Рыжкина, приобретал теперь особый смысл не только в плане «национальных» имитаций, ставших особенно актуальными в советском искусстве («распевная орнаментика»), но и в перспективе дружбы между Гнесиным и Чурилиным, расцвет которой пришелся именно на 1930-е гг.[1128] В это время их по-прежнему объединял и сохранявшийся интерес к еврейской теме, важной для обоих соавторов[1129]. Чурилин, в частности, в свой новый период обратился к еврейской песне в ряду других фольклорных стилизаций, советизируя ее и тем самым избавляясь от драматизма раннего творчества, где с еврейством были связаны автобиографические мотивы «изгойничества» и незаконного рождения. В своих «колыбельных» гротесках он сталкивал образы наивного местечкового мира с картинами советской индустриализации, обыгрывая реалии нового быта и заполняя тексты аббревиатурами и иноязычными словами, излюбленным футуристическим арсеналом:

Спи, спи, спи!

Баю-бай!

Тихо носиком сопи

– Вот комбайн!

Мил нам новой жизни свет.

Мил нам шумный наш Озет[1130].

Спи, Еврей мой новый, Май,

Бай!

Славно в поле ездить нам,

На Фордзоне[1131], на Комбайне.

Васильковым по цветам.

– Май где?

Ах, колясочку твою

Тащит черный катерпиллар!![1132]

Бай-баю,

По земле влечет без пыли!

– Вот мой Май,

Баю-баю!!

‹…›

Спи! поехал наш Комбайн.

Спит в коляске мальчик Май!!‹…›[1133]

Добавим, что, несмотря на попытки разработать эту тему в каноническом советском ключе, поэт допускал и иное ее звучание – в лирике, явно не предназначенной для печати. Тогда сквозь стилизованные припевы и «чужие» голоса, характерные в это время для его поэзии, можно было расслышать подлинную усталую авторскую самоиронию:

‹…›

Я хожу, как дождь стучу,

Я, как дряхлый гром шепчу,

Я как стáра – то хочу,

Что невемо даже чорту!

Жолты щеки, рябы: дробь.

И сертук мой жирный, чорный,

Весь точь в точь, еврейский гроб.

– Я прошедший человек,

Я бродящий человек.

Я хотящий человек[1134].

Другим полем, где интересы Гнесина и Чурилина совпадали, был Театр им. Мейерхольда (ТиМ). Оба поддерживали творческую связь с режиссером, который, в свою очередь, отдал дань гнесинской теории, используя его методику в театральных постановках[1135]. Возможно, именно в пространстве этого театра еще в 1920-х гг. окрепла дружба композитора и поэта, по крайней мере сам Чурилин относил начало своих контактов с режиссером ко времени активного сотрудничества с ним же и Гнесина: «‹…› с 1924 – соратник Маяковского, Асеева, Мейерхольда», – писал он в одной из автобиографий[1136]. Отметим, что в тот же период, продолжая разрабатывать национальную тему, композитор создаст известную сюиту «Еврейский оркестр на балу у городничего» (op. 41, 1926)[1137] для знаменитого мейерхольдовского спектакля «Ревизор» (1926).

В начале 1930-х Гнесин и Мейерхольд стали желанными гостями на литературных вечерах Чурилина, и нередко в его письмах оба имени появлялись рядом, что свидетельствовало о своего рода импровизированном дружеском союзе между композитором, режиссером и поэтом[1138]. О том же говорит и юбилейное приветствие, приподнесенное Чурилину от труппы мейерхольдовского театра к «25-летию» его творческой деятельности; в его основу было положено эссе, принадлежащее перу М.Ф. Гнесина и посвященное чурилинской «песенной» поэзии начала 1930-х гг. Гнесин вкладывал в понятие «музыкальность» (в применении к текстам поэта) важные для футуриста характеристики: «словотворчество», «звукоуподобления», полиметричность[1139]. Отметим, что и годом ранее планировалось выступление Гнесина на ту же тему. Так, под впечатлением от генеральной репетиции все того же «Ревизора», «самого удивительного в мире спектакля», Чурилин (30 июня 1932 г.) писал Мейерхольду о своем желании читать стихи перед труппой театра:

‹…› если Всеволод Емильевич ‹так!› ратифицирует мое предложение, я хотел бы в свободный день труппы выступить пред ней с чтением избранных своих opus’ов

если это удобно, я буду читать пред ними и свое посвящение Мейерхольду-Райх – о Ревизоре[1140].

ассистировать мне в передаче стихов будет моя чтица А.Д. Макаревская[1141] бывшая ваша актриса, с которой я работаю.

вступительное предложу сказать Н.Н. Асееву

концовку (о впечатлении) – вам, дорогой старший товарищ, Всеволод Эмильевич.

Со вступительное ‹так!› – об отношении этих стихов к музыке – М.Ф. Гнесин[1142].

Программа – утверждается редколлегией: Мейерхольд – Райх – Гнесин – Асеев – Чурилин – Каменская[1143].

Скажем еще несколько слов о тех литературных встречах и юбилеях, организацией которых Чурилин активно занимался по «возвращении» в литературу. Как правило, они носили условный и практический характер, но редко получали желаемый результат. Тем не менее фрагментарные свидетельства об устройстве чурилинских «чтений», оставшиеся в его переписке, дают некоторое представление о той литературно-театрально-музыкальной среде, частью которой старался стать в это время поэт, периодически выпадавший из культурного контекста. В этом отношении М.Ф. Гнесин, действительно ценивший его творчество, сыграл немаловажную роль посредника в музыкальных контактах поэта. Кроме того, в письмах к композитору Чурилин нередко «составлял» списки гостей, среди которых фигурировал и сам адресат (порой упоминаемый, как и Мейерхольд, с особым почтением – в третьем лице):

‹…› поддержка меня Гнесиным, Новицким, Молотовым[1144], Богатурьянц[1145], Асеевым, прежде – Бриком[1146] – Пастернаком[1147], – Парнок С.[1148] – это лишь рекомендует меня как поэта, художника и мастера гран ар[1149], но тогда меня надо поддержать и далее Гнесину и быть хотя позднее, хоть на короткое время у Парнок. Это – просьба о поддержке, гордая и «правовая» – ибо если Гнесин, Гнесины устроили мой вечер – они не ошиблись. Я не уронил себя и место в грязь. Прошу притти ‹так!› хоть и на минутку к Парнок[1150].

Как видно из чурилинских «перечней», в число постоянных приглашенных входил сотрудник Наркомпроса, театровед П.И. Новицкий и его жена Е.Р. Багатурьянц. Они также принадлежали к старым знакомым поэта, дружба с которым началась, судя по всему, в Крыму, в период Гражданской войны и революции. Об их общей одержимости литературой в то время Чурилин вспомнил в своей «Тяпкатани»: «Вот Вновевицкий Савл Иааанч ‹Новицкий Павел Иванович›[1151] и вот Аура ‹Лаура›[1152], вожди подпревкома и революции, а какие веселяки и читаки стихов-прозы в морозы дней, в буране ночей, в дожди свинчаток стихов, бивших из подполья ‹…›»[1153]

Приведем еще несколько фрагментов из писем к Гнесину, с перечнями приглашенных. В письме от 5 ноября 1932 г. Чурилин вновь вернулся к той же идее в надежде сформировать «комиссию» «не по похоронах а по рождению поэта»: «В составе: Председатель – М.Ф. Гнесин. Члены: П.И. Новицкий, Е.Р. Богутурьянц ‹так!›, Н.Н. Асеев, О.М. Брик, Е.Ф. Гнесина[1154], С.А. Богуславский[1155], Н.С. Вертинский[1156] ‹…›»[1157]

Адресованная композитору просьба прийти на чтение и отбор стихов была повторена и еще в одном, недатированном письме: «Будут Синяковы[1158], Перцов[1159], Иван Шамурин[1160], м.б., Новицкий – у меня 10–11 вечера ‹…› принесите бут‹ылку› вина. Меня надо поддержать присутствием – кстати, послушать новое хорошо бы выступление Льва Шварца»[1161].

Возвращаясь к истории творческих связей Чурилина и Гнесина, остановимся на эпизоде наиболее тесного и вместе с тем драматичного их сотрудничества, который пришелся все на тот же 1932 г., когда соавторы получили заказ от Наркомпроса на написание «национальной» оперы, посвященной 10-летию Адыгеи (Адыгейской автономной области). Начало большого оперного проекта почти по датам совпало с принятием известного постановления ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» (23 апреля 1932 г.), ускорившего внедрение соцреализма в искусство и поворот к «большим жанрам». В этой перспективе продолжалась и реорганизация оперного дела, в частности в театр для сотрудничества активно привлекались поэты, писатели и художники, создававшие так называемые «творческо-постановочные бригады», причем общей судьбой таких «бригадных», или «лабораторных», сочинений стала их незавершенность[1162]. Тогда же «на сцену» ненадолго вернулись представители авангардного направления, уже с конца 1920-х планомерно вытеснявшиеся участниками пролетарских ассоциаций. В ленинградский Малый оперный театр, например, были приглашены авторы, которых Чурилин относил к близкому себе кругу: Асеев, Шкловский, Третьяков, Брик[1163]. В этом смысле неудивительно, что сама идея создания адыгейской оперы, или «музыкального спектакля», как о том не раз свидетельствовал Гнесин, принадлежала именно поэту – Чурилину. Уверенность в успехе, вероятно, подкреплялась и имевшимися связями в Наркомпросе, дружбой с П. Новицким, как потом и личным знакомством с А.С. Бубновым, который в 1931 г. сменил на посту наркома просвещения Луначарского. Последовавшие тем не менее неудачи сам поэт продолжал связывать с гонениями на него «рапповцев и рапмовцев»: это стало едва ли не сквозной темой его переписки (личной и официальной) 1930-х гг.

Итак, задуманное произведение планировалось завершить уже к началу 1933 г. Общий контур предполагаемого либретто прозрачно отразил идеологический заказ на новое «национальное» советское искусство:

Произведение должно быть современным, но покоиться на подлинных основаниях – сюжетная и музыкальная конкретизация. ‹…› План произведения: Название – «Адыгея». Содержание – ряд боевых (в прошлом) и новых дней одного бытия. Произведение делится на три части: 1. Кровавое прошлое Адыгеи. 2. Борьба с царизмом. 3. О новых днях – о культпоходе, соцстроительстве[1164].

Оба автора с энтузиазмом отнеслись к этой перспективе, и в апреле – мае 1932 г., еще до поездки в Адыгею за сбором фольклора, Чурилин переселился к Гнесину для совместной работы, о чем с воодушевлением сообщал своим корреспондентам.

Уже на начальном этапе соавторы вынуждены были искать пути приспособления фольклорного материала к находящемуся в становлении советскому канону, и, возможно, именно здесь кроется самая общая причина провала этого замысла. В одном из рабочих докладов с характерным названием «О создании новых песен – песен бодрости и труда» Гнесин размышлял о перспективах соединения «унылой» народной песни с победоносными темами строительства нового государства, впрочем делая в этом отношении исключение для адыгейского национального творчества[1165].

Этнографическая экспедиция, в которой приняла участие также Б.И. Корвин-Каменская, взявшая на себя художественную часть проекта, прибыла в Адыгею 21 августа 1932 г.[1166] и в течение месяца продолжала свою работу, изучая черкесский фольклор. Чурилины, задержавшись на некоторое время после отъезда Гнесина, вернулись в Москву позднее, 26 октября. Очень скоро подобные поездки приобретут популярность как еще одна форма продвижения советского псевдонационального искусства. Сошлемся в этой связи на факт, по мнению исследователя, ускоривший сам процесс: экспедиция в Московскую область по сбору советского фольклора, проведенная в 1934 году под патронажем Л.М. Кагановича[1167].

Однако время для адыгейской командировки было выбрано неудачно, что постоянно отмечал в своих «отчетных докладах» Гнесин, сетовавший на то, что колхозники полностью заняты уборочной кампанией и не имеют возможности для интервью и «спартакиад» (плясок)[1168]. Кроме того, между участниками экспедиции то и дело вспыхивали бытовые конфликты, которые вызвали скорый отъезд Гнесина и привели к непримиримой войне между Чурилиным и адыгейским писателем, фольклористом и театральным деятелем Ибрагимом Салеховичем Цеем (1890–1936), впоследствии признанным основоположником национальной литературы[1169]. Тем не менее все эти неблагоприятные обстоятельства не помешали Чурилину и здесь пропагандировать свое творчество и, в частности, заниматься организацией литературных вечеров. В одном из писем он между прочим приглашал В. Мейерхольда и З. Райх посетить свои поэтические чтения в Адыгее[1170]. Но вопреки стараниям автора его поэзия не встретила сочувствия у нового советского читателя в лице представителей молодого адыгейского искусства. С неизменной иронией описывал Цей очередное выступление поэта на текущем экспедиционном собрании:

Сегодня вечером состоялось маленькое заседание ‹…› опять слушали стихи (одни и те же) Тихона. Он был спокоен, не тарахтел, о себе говорил мало. ‹…› Опять, конечно, навязшие всем свои заслуги, подполье и – «я заместитель Маяковского».

Мы потихоньку привели его к порядку, осторожненько критикнули его творчество (я задал тон признанием ‹так!› творчества Тихона незаурядным и гениальным), порекомендовал ему больше этнографических элементов в стихи, касающиеся Адыгеи[1171].

На фото 1932 г., воспроизведенном из журнала «Музыкальная академия» (1993. № 3. С. 193), стоят: Т.В. Чурилин (ошибочно атрибутировано И. Нагироко), И. Наурзов; сидят: И. Цей, неизвестный (ошибочно атрибутировано Т. Чурилину), М. Гнесин и Б. Каменская

Другой острый и столь же характерный инцидент, которому поэт придавал особенно большое значение, произошел с секретарем местной газеты, обвинившим его в бездарности и самозванстве. Сохранился уникальный фрагмент из протокола экспедиционного отчета, описывающий этот случай со слов Чурилина и в духе времени:

Слушали: Заявление поэта Чурилина Т.В. об оскорблении, нанесенном ему сотрудником газеты «Красное знамя» тов. Ганкиным, который, увидев извещение о предстоящем литературном вечере, сказал: «Поэт Чурилин совсем неизвестный поэт; его книг в магазине Книгоцентра на полках нет; Чурилин не сотрудник Маяковского и Асеева, а “низкопробный рекламист”, приехал в Краснодар “делать карьеру” и впоследствии ведет подпольную интригу против Чурилина, доказательством чему служит срыв выступления в Книгоцентре и КСПС».

Постановили: Поступок секретаря газеты «Красное Знамя» гр. Ганкина с неизвестным ему тем не менее большим поэтом, тов. Чурилиным Т.В., которому он нанес ему ‹так!› большое оскорбление, чем выбил серьезного работника поэзии из колеи, благодаря чему поэт Чурилин не мог продолжать творческую художественную работу в течение нескольких дней, – считать вредительским актом ‹…›[1172]

Этот конфликт, в разбирательство которого были втянуты все участники экспедиции, в том числе Цей и Гнесин, сам Чурилин еще раз описал в докладе о текущих экспедиционных достижениях: «Моей работе помешал ряд неблагоприятных моментов. 1. Милиционер арестовал меня за неправильный переход мною улицы. 2. Ганкин, секретарь ред.‹акции› газеты “Красное знамя”, назвал меня спекулянтом искусства»[1173].

В разгоравшихся экспедиционных ссорах Чурилин нередко бравировал личными знакомствами, ссылаясь на имена своих предполагаемых покровителей, что, не скрывая раздражения, Цей пародировал в своих письмах к М. Гнесину: «Имена Багатурьянц[1174], Стецкого[1175] и Новицкого нам въелись в мозг и печенки, нас уже от них тошнит»[1176].

Сложившаяся обстановка мало способствовала успешной работе над оперным проектом, и либретто так и не было написано. Вместе с тем, как уже было отмечено, возникали сложности и иного порядка. Судя по всему, «крупная» форма хотя и влекла обоих соавторов, не была органичной для творчества ни того ни другого. Так, по наблюдениям исследователя, уже гнесинский «Симфонический монумент. 1905–1917» (1925) выдавал почерк «миниатюриста»[1177]. Чурилин же, с 1926 г. двигаясь от крымско-татарских стилизаций, отметивших начало нового периода его творчества[1178], проделал собственный путь к крупному (по замыслу) песенному циклу с поворотом к «высоким» жанрам, «эпоса» и «оды», что потребовало бы от него в дальнейшем еще большей способности к мимикрии, но так и не было осуществлено. В результате вместо ожидаемого «торжественного произведения» появился небольшой цикл стихотворных текстов[1179], а также ряд опусов М. Гнесина. Отметим, что последний признавался в интересе к работе над адыгейским секстетом как опыте овладения национальным мелосом: «Добиться со стороны формы, гармонии, изложения того, чтобы этот эскиз был произведением адыгейским, моим и почти классически строгим и серьезным»[1180]. «Эскиз к опере “Адыгея”» (по первоначальному названию)[1181] вскоре был с успехом исполнен на международном съезде революционных композиторов[1182].

Напротив, тексты Чурилина, с их футуристическим гиперболизмом и неоднозначной образностью, плохо вписывались в советский национальный стиль, набиравший в эти годы силу и все более ориентированный на высокую «классику»:

Гуд над током

– Молотьба.

Молодость-ба!

– Монтер те стовольтовым током!!

Ток гудит

– Молотьба.

Рука зудит:

Молот-ба!!

‹…›

В о́бмолот, в вы́молот, сноп об сноп!

В три молотилки – хлоп да хлоп!!

Там в ночи,

Скрипучи,

Рыдваны слышны, звонко

– вон как!

‹…›

Над гудящим током

– Обилие света.

Бок с боком

С ночью, земля согрета

– Работкой,

Заботкой.

‹…›[1183]

Ляо-ляо, ляи-ляй,

Эй!

Звучи, камыль, ай, аий,

Посильней!

Улеглась лунная пыль.

Улеглась солнечная, ляй.

Спит весь тыл.

Звучи, камыль, ай,

Сердце наше – гуляй!

Но ты, но ты, так, так,

Звучи, иди, каракамыль!

Но ты пляши, джегуак.

Улеглась лунная пыль,

Встает солнце, ей,

Золотей!

Встань – вспрянь, Солнце, эй!

Кукуруза, кукурузы поля, ай,

Ляо-ляо, ляй-ляй!

Эй!

Иди, буди, труд.

Да будь тут!

Люби черкесский люд!

Ляо-ляо, ля-ля.

Гори, в труде земля,

Гори, колхоз-земля!![1184]

Ибрагим Цей не скрывал своих опасений по поводу «адыгейской поэзии» Чурилина. Он писал Гнесину:

Чтобы совсем я не интересовался им, я не скажу, нет, я им интересуюсь как очень даровитым поэтом, как талантливым безумцем, как человеком, очень сильные вещи пишущим в своей родной стихии, в своем быту, который он знает назубок, а также интересуюсь им как человеком, взявшим тему, о которой он не имеет никакого представления, не изучившим этой темы даже тогда, когда ему были созданы все условия для изучения вопроса. Как он справится с задачей? Знает ли, что одним колыбельным припевом «Лаў, Лаў, ляй, ляй» Адыгеи не создать? Знает ли он, что мы будем особенно требовательны к его творчеству?[1185]

Тем не менее Чурилин завершил сценарный план, предварявший так и не написанное либретто. Работа была одобрена театром (ГАБТ)[1186] и, несмотря на свою идеологичность, приоткрывала тот грандиозный театральный проект, о котором можно судить по гротесковому разнообразию музыкального и песенного действа, зафиксированному в этом тексте, – начиная от «Марсельезы» и кончая «подвыванием волчонка и собаки»[1187]. Отметим в этом отношении небезынтересный факт: вскоре популярность завоюют так называемые «песенные оперы», базировавшиеся на песенной драматургии.

Фото Т. Чурилина, надпись на обороте:

Фабианычу – ычу

Чу! Чурилин

весь от пота

взмылен

И все не-мил он

За «Салавата» за

Колыбельные

не бездельные,

И не пора ли ему

намылить и шею

За Адыгею.

М.Ф. Гнесину

Т.В. Чурилин

1/V

1932 г.

Чурилинский сценарий изобиловал мелкими биографическими деталями, что было свойственно автору, всегда писавшему так или иначе о себе и «этнографии» собственной жизни. Подобно тому как в упомянутой «Тяпкатани» в качестве действующих лиц выступали многочисленные герои его детства, в фабульном плане спектакля были очерчены образы поэта и художницы, собиравших «материал для новой оперы». Художница «быстро заносит в альбом» все, что попадается ей на глаза: «сцены драки, возвращение в колхоз», «самоубийство» старухи-единоличницы, «удавившейся со зла»[1188].

Что касается дальнейшей судьбы либретто, то Гнесин в 1934 г. все еще вел переговоры об опере и в конце концов неофициально предложил взяться за него своему адыгейскому корреспонденту Ибрагиму Цею. Причины были известны: Чурилин требовал дополнительных субсидий на завершение текста (один из главных мотивов экспедиционных конфликтов), что вызывало неудовольствие «адыгейской» стороны. Предлогом же стала передача задуманного проекта в руки «национального» поэта, что уже полностью соответствовало общей конъюнктуре продвижения «новых советских литератур»[1189]. Однако И.С. Цею тоже не суждено было завершить эту работу: через два года после описываемых событий, в 1936-м, он мирно скончается от болезни, избежав тем самым уже нависавшую над ним, судя по всему, опасность репрессий[1190].

Чурилин же, окончательно расставшись с надеждой на дополнительные ассигнования и гонорар, получил официальное свидетельство Наркомпроса, выправленное сочувствующим его неудачам П. Новицким и случайно подводящее итог целому периоду творчества. Документ подтверждал причастность поэта к самому долгоиграющему советскому проекту: «‹…› Тихон Чурилин много переводил из татарских поэтов[1191], принимал творческое участие в собирании материалов национальной поэзии в Адыгее, принимал участие в экспедициях ‹…› и может быть причислен к крупнейшим творческим работникам, разрабатывающим проблемы нац‹ионального› искусства»[1192].

«Адыгейская» драма стала еще одним звеном в чреде неприятностей и провалов, преследовавших Чурилина в период декларируемого оптимизма. Через семь лет в письме к Гнесину он вновь вспомнит о событиях того лета: «‹…› 1932 г. и ваше отношение тогда ко мне были замутнены действительно еще болезненным, послебольничным моим состоянием. Но вы ведь это видели, знали и так это, очевидно, и приняли ‹…›»[1193]. Действительно, дружеские отношения между соавторами сохранились отчасти потому, что Гнесин всегда видел в Чурилине поэта, объясняя особенности его поведения трудностями нелитературного характера: «Совершенно другой вопрос – что он действительно очень талантливый писатель, что ему принадлежит идея этой оперы ‹…› что он при этом страшно нуждается и не имеет той обстановки, в которой от мог бы сосредоточиться для работы», – писал он Цею[1194].

Между тем многие конфликты и неудачи 1930-х, скорее всего, свидетельствовали и о других, возможно еще более неразрешимых противоречиях, чем просто «болезненное состояние». Поэзия Чурилина, как и вся его творческая фигура, выбивавшаяся из советского ландшафта, ясно обнаруживали свою чужеродность окружающему миру. Именно об этом пыталась сказать Корвин-Каменская, упрекавшая Гнесина в потере интереса к совместной работе над оперой: «Сам он виноват, что он не подходит к общей стрижке – среднего человека»[1195].

Поведение Чурилина, раздражавшее не только врагов, но и друзей, напоминало ту шумную московскую полуфутуристическую богему, в которую он успел окунуться еще до революции: с неизменными «поклонницами», «сомнительными красавицами», вином, «молодежью» и чтением стихов. Все это, судя по письмам очевидцев, скрашивало ему и экспедиционную рутину:

Он весел, благодушен, принимает поклонниц, покупает, всякую чепуху. ‹…› На четвертый день гостил у Васильева, пил водку, был пьяным и в таком виде пришел ко мне пить кофе и моей жене сказал: «Если бы вы не были женой моего друга, я поцеловал бы Вас. ‹…› После этого хвастался, что ‹…› Анфиса отдалась ему в 20-ом номере и вообще все с ним целуются до самозабвения. Девушки об этом хвастовстве прослышали и стали избегать его общества – он остался без поклонниц – только одна Хроменькая не покинула его. ‹…›[1196]

«Чурилин чудит», – говорил о нем Гнесин, стараясь быть снисходительным[1197]. В этой обратной перспективе «чурилиниада» (если пользоваться словечком И. Цея)[1198] выдавала стойкую ностальгию по ушедшей юности и эпохе. В том же убеждала и легкость, с какой иной раз досадные происшествия переплавлялись в полуигровые «сюжеты», рассеянные по его эпистолярию. Так, в письмо к Мейерхольдам попала история с промелькнувшим в адыгейских перипетиях милиционером, который арестовал поэта за неправильный переход улицы (см. выше, с. 432):

а 25-го сего августа

в 1 час дня на углу

Пролетарской=Красной улиц

меня мужественно

арестовал

Красный городовой

Муродьянц.

и отвел

со словами «очкастый» в участок

№ 1

За что?

Зá то – не ходи привольно

по улице

‹…›

А теперь если вы рассмеетесь

Смехачом то я останусь

Эфтим весел,

счастлив

и радостен

как

40-летний

юноша

Каменского[1199].

Этот «несчастный и нелепый человек» (как писал о нем в злую минуту Гнесин)[1200] на самом деле все еще, подобно Хлебникову, «заклинал смехом» реальность и идентифицировал себя с буйными героями известного «Гимна 40-летним юношам» В. Каменского (1924):

‹…› Мы в 40 лет

бам-бум –

Веселые ребята:

С опасностями наобум

Шалим с судьбой – огнем.

Куда и где нас ни запрятай, –

Мы все равно не пропадем.

‹…›

Мы в 40 лет –

юнцаи –

Вертим футбол

хоккей,

плюс абордаж,

А наши языки

Поют такие бой-брацаи,

Жизнь за которые отдашь!

Эль-ля, эль-ле![1201]

Итак, за недолгий срок, богатый неудачами и разочарованиями, стало ясно очень многое. Несмотря на все усилия, Чурилин не смог найти путь в советскую литературу, хотя выбранная стратегия была характерна для советского писателя, добивающегося успеха. Кроме целого ряда причин, помешала этому и попытка приспособить футуристические приемы к новой конъюнктуре. Мелькнувшая надежда создать поэтический эсперанто оказалась обманчивой, а перелицовка собственной поэтики заводила его в тупики. Не случайно в своих мемуарах, которые писались тогда же, поэт, мысленно возвращаясь в былое, размышлял о себе как об опоздавшем или потерянном футуристе. Отчасти это было созвучно той новой драме, которую он переживал в начале 1930-х гг. и которая окончательно определила всю его дальнейшую судьбу вплоть до самой смерти.

Приложение

1. Характеристика М.Ф. Гнесиным творчества Т.В. Чурилина

Текст публикуется по черновому наброску, хранящемуся в архиве М.М. Коренева без указания авторства[1202]. Более ранний вариант черновика находится в фонде М.Ф. Гнесина[1203]. Публикуемый набросок с незначительными разночтениями составил основную часть в поздравительном адресе от Театра Мейерхольда к 25-летию творческой деятельности Т.В. Чурилина. В его окончательную версию было добавлено вступление, которое, по всей вероятности, Гнесину не принадлежало:

Государственный театр имени Всеволода Мейерхольда горячо приветствует одного из замечательных поэтов современности, своего друга и ратоборца

ТИХОНА ВАСИЛЬЕВИЧА ЧУРИЛИНА

В наши дни, когда все силы культурного фронта напряженно устремлены на поднятие качества работы, необходимо отметить, что ТИХОН ЧУРИЛИН, имеющий, как немногие, свое неповторимое творческое лицо, никогда не искал дешевых успехов и легких побед и неизменно упорствовал над преодолением труднейших заданий своего искусства.

Поэт, еще до революции достигший большого мастерства, ЧУРИЛИН – отдавшись практике советской работы – сознательно отказывается на большой период времени от своей поэтической деятельности, убежденный в том, что советские темы для достойного звучания требуют для своей реализации не упрощенного умения, а крепости совершенной техники.

Только после ряда лет углубленного искуса политической учебы ЧУРИЛИН снова возвращается к поэзии и возрождается как советский поэт, во всеоружии коммунистического мировоззрения и блестящей технике своего мастерства[1204].

Скорее всего, первоначально текст был написан М.Ф. Гнесиным как конспект выступления для одного из планируемых литературно-музыкальных вечеров поэта и, судя по всему, сохранял актуальность позднее. Во всяком случае, Чурилин не раз упоминал о готовящемся выступлении Гнесина с докладом, посвященным этой теме («мои стихи и музыка»); см., в частности, письмо к Ю.Л. Вейсберг от 23 декабря 1935 г. (письмо № 7, с. 464–466 наст. изд.). Позднее этот доклад, вероятно, приобрел название «Музыка и слово»[1205]. Для самого виновника торжества поэтому вряд ли осталось тайной авторство поздравительного адреса от ТиМа.

Чествование Чурилина первоначально должно было состояться 16 марта 1933 г. Эта дата фигурировала в адресе-поздравлении от Камерного театра[1206], а также указана самим Чурилиным в письме к Ю. Вейсберг от 11 марта того же года. Однако, судя по всему, торжество было перенесено и состоялось несколькими днями позже, 20 марта, о чем свидетельствует написанная на бланке Наркомпроса и датированная этим числом записка П.И. Новицкого, одного из организаторов вечера. Автор сообщал Чурилину, что не может присутствовать на чествовании, где должен был бы выступить с докладом (из контекста следует, что записка написана в день торжества):

Дорогой Тихон, простите, я совсем не виноват. Я по телефону не мог всего сказать Брониславе Иосифовне ‹Корвин-Каменской›. У меня сегодня вечером заседание в ЦКК меня судят за то, что я дал поручательство художнику Фальку на выезд заграницу, а он там остался и превратился в невозвращенца. Это займет весь мой вечер, а поздно вечером (после 10) коллегия Наркомпроса мне официально поручила приветствовать артистку Пашенную. Прошу верить, что срыв моего выступления происходит не по моей вине. К Вам отношусь также по-дружески и искренно. Посылаю для оглашения на вечере официальное письмо, указывающее на невозможность мне быть и содержащее приветствие от Сектора искусств (по поручению Аркадьева[1207]). Горячий привет. П. Новицкий[1208].

Приводим текст М. Гнесина:

Замечательного поэта Тихона Васильевича Чурилина горячо приветствует Государственный театр им. Вс. Мейерхольда.

Надо отметить огромные и разнородные достоинства его поэзии прежде всего со стороны формальной: яркую образность, богатое словотворчество, заботливость о словесной инструментовке, которая тем легче ему дается, что стих его нередко и вырастает из звукоуподоблений, и, как самое важное и, быть может, наиболее ценное, необыкновенное богатство ритмики, сказывающееся и в форме его поэтического целого (целеустремления ‹?›), убедительности и пластичности сопоставления разнообразных ритмических построений. Неслучайным является и то, что целый ряд композиторов, чутких и требовательных к стиху, охотно пользуются его текстами для своих музыкальных воодушевлений. Это, впрочем, объясняется эмоциональными и динамическими достоинствами его сочинений.

Имел как бы основной своей характеристикой общественную содержательность, в своей значительной части в последние годы прямо связанную с тематикой и пафосом советского строительства. Произведения Чурилина воспроизводят общественное содержание не как однообразные сухие схемы, а проводят это содержание через эмоцию живых людей и кристаллизуются в оригинальную поэтическую ткань.

Это создает поэту нередко неприятности в практической жизни. Отсутствие шаблона приводит иногда в недоумение тех, от кого зависит в том или ином случае судьба его произведений, но эти же особенности его поэзии обещают ей в дальнейшем то, чего не дождутся очень многие из современных произведений, причем ‹?› не вызывающие зато никаких сомнений в литературных редакциях, именно длительное существование в истории искусств и в памяти человечества, и у интересующейся поэзией советской читательской массы.

2. Письма Т.В. Чурилина к Ю.Л. Вейсберг

Ю.Л. Вейсберг (1879–1942) – композитор, ученица Н.А. Римского-Корсакова. Дружеские и творческие отношения завязываются между ней и Чурилиным в 1932 г. по инициативе самой Вейсберг и поначалу сохраняют эпистолярную форму, о чем свидетельствует и публикуемая переписка. Письма с № 1 по 8 хранятся в Российском институте истории искусств[1209], недатированное письмо № 9 – в фонде Т. Чурилина в Российской национальной библиотеке[1210]. Тексты публикуются с сохранением особенностей авторского правописания.

№ 1

‹20. IV. 1932 г.›[1211]

Уважаемый, дорогой товарищ

Юлия Лазаревна,

Ваше письмо, направленное прямо мне «Лит.‹ературной› Газ.‹етой›», Асееву, моему старшему товарищу в ars poetica[1212] и равному другу – меня тронуло[1213]. Вы – третья, – отозвавшаяся на мои песни[1214]. Ваше письмо обличает в вас человека с творческим вкусом. Ut fiat![1215] Я буду счастлив услышать голосовую сюиту на мои живые песни[1216], я горд сознанием, что лучшие деятели искусств по праву ценят меня.

Очень прошу не отказать в телеграмме:

Жду материала. Вейсберг Москва Собачья ‹площадка› Техникум Гнесиных Чурилину. Почтительно оплачу расход. Живу на время работы у Гнесина, счастливый этой культурнейшей средой[1217]. Материал будет выслан спешным отправлением. Гнесин М.Ф. мой старший друг[1218], рад за меня. Вышлю лучшие вещи[1219].

С творческим приветом

Тихон Чурилин,

20. IV. день моего праздника.

М. Римский-Корсаков был и есть моим учителем в поэзии музыки[1220].

«Счастлив я!» («Песня» музыка М. Гнесина[1221].)

В моем, может быть, слишком эмоциональном ответе, volens nolens, сказалась природа поэта, отвечающего на предложение подлинного творческого (congenial) контакта. Спасибо. Аrs longa![1222]

TЧ

№ 2

‹5 мая 1932›[1223]

Дорогая Юлия Лазаревна,

Я вас не знаю. Но мой старший друг, Гнесин Михаил, сказал, что вы – подлинный творческий организатор звука-музыки и композитор, серьозный ‹так!› немалый. Очень хорош был ваш, первый по счету отзыв, чрез самого любимого мной поэта Асеева (после Маяковского, все живущего, как и Ленин, средь нас). Не взыщите, дорогой мастер, что задержал стихи – причины сложны: это жизнь, «– Жар-жизнь», как называю я последнюю во времени книгу песен, книгу распесен живых[1224]. Тут все: и предательство и борьба и дружба и женщины, с которыми веду войну (тут я, революционер политики, искусства – консервативен) – и та слава, которая идет на меня, как женщина тоже – берегись, трамвай! – признание (речь Асеева на моем вечере)[1225] меня равным по работе Маяковскому, Хлебникову!!!! etc., etc. Но, помня Сталина, головушко ‹так!› не кружится[1226], а – злюсь, злюсь!

Теперь – легче, но все еще трудно – вам же посыл стихов – ответственен, советовался с Фабианычем[1227]. Думаю быть в Л-‹енингра›де. Чрез ‹так!› 2–3 недели сделаю вам визит pro formae и не pro formae, а посещение, чтоб увидеть, вас человека мастера, женщину[1228].

Напишите в ответ хоть немного на Гнесиных (место). Стихи шлю спешным. Любящий вас ‹так!› отзыв и вас Тихон Ч.[1229]

№ 3

‹11 марта 1933›[1230]

Дорогая Юлия Лазаревна,

Привет, мой, жены[1231], и нашего четвероногого: ученого кота Республики с 1928 г. – Пятеркина[1232]. Я прочел вашу открытку с восторгом, за Салавата, за вашу энергию, за мою Негритянскую[1233]. Вы – первый композитор, да еще женщина! дерзнувшая на озвучание Салавата[1234]. Я этого не забуду, amen!

Даже, си дэван[1235], мой друг и «почитатель» М.Ф. Гнесин, хмелея глазами от него – не дерзнул. Слава женщине и творцу – Вейсберг, Ю.

Возьмите смело в работу пока не превзойденную лучшую мою вещь.

Концепция – правильна. Салават – мальчишка, дерзкий и смелый (ему, бригадиру армии Пугача – еле 27 лет!). Он, конечно, тенор. Далее: хор – отлично; правда, у меня, в этой полифонической вещи – только трио или квадриэт ‹так!› – но хор лучше, правильно!

И тенор – грозен, это факт, вы – большая соинтуитивная умница, простите.

Ответьте спешным

целую руки Т.Ч.

Теперь вот о чем: я, кажется, после 28-го, выеду в Ленинград для подписания договора с К-‹нигоиздательст›вом Ленинград‹ских› писателей[1236] на 5-ую книгу «Неторжественно чудные песни» эполирика[1237]. Она окончена и уже там[1238].

Хорошо бы устроить в Ленинграде суарэ[1239] и читку стихов из нее.

В конце вы получите именную и литерованную худ. Каменской Б.О[1240]. «Жар-жизнь» – ваш экземпляр.

Конечно, буду у вас.

Целую руку, приветы Л.Л. Штрейхер[1241] и Штембергу[1242] и Ленинграду.

Тих Чурилин.

Как вы полагаете – можно ль устроить в Л. вечер моего творчества с вашими музо-иллюстрациями (Вырлан[1243]).

Ситуация – переменилась: 16-го здесь мой юбилейный вечер. Жду вас с подарком[1244]. Потом поедем к вам в Ленинград[1245].

Хорошо бы на концерте исполнить Негритянскую[1246], будет Гнесин-Шварц[1247].

Ответ спешным. Целую руки. Привет! Т.Ч.

№ 4

Дорогая Юлия Лазаревна,

Не удивитесь содержанию этого письма. Ваш энтузиазм первого письма к Н.Н. Асееву о моих стихах и ваше замечательное отношение к моей поэзии – вызвали и заставили написать и послать письмо.

Мне сейчас невыносимо трудно и будет трудно еще до выхода книги, которая пошла в набор[1248] – но это стоило мне такого положения вещей, что два месяца я и жена не обедаем, а последние дни не всегда только хлеб. Я продал ценнейшую библиотеку 800 томов, нужную для моей работы над языком и словом[1249] – ибо год как я почти не зарабатываю. Больше: мои «елегантные» противники чрез не менее элегантный Оргкомитет три раза сорвали мне хороший и интересный заработок. Я начинаю слабеть физически. Здесь в Москве сорвали и мой вечер. Я прошу вас: не устроите ли вы в Ленинграде, только скоро, вечер в мою пользу м.б. т.т. композиторы, певцы, актеры помогут собрату в беде. Мне срочно необходимы деньги, чтоб отдохнуть и продержаться до октября[1250].

Простите – я пробую бороться до конца, а в октябре с выходом книги все изменится.

Целую ваши руки

С сотворческим приветом

Тихон Чурилин.

Если все выйдет – деньги переведите телеграфом: Москва Новинский бульвар двадцать один Чурилину.

27. VIII.34.

№ 5

‹не ранее октября 1934 г.›[1251]

Дорогая Юлия Лазаревна,

Благодарю за письмо и за деньги. Спасибо за ваше подлинное дружеское желание. Мне не везет совершенно и окончательно, вчера я узнал, что моя книга, пошедшая уже в набор «Советской Литературы», передана в ГИХЛ «со всем имуществом». Это – продолжение той же арапской борьбы со мной, моим творчеством и книгой[1252], которую несмотря на поддержку правительства в лице А.С. Бубнова[1253] продолжают так же поддерживать ‹?›, но ‹?› жестоко-тупо и интригански хитро, т. к. в ГИХЛ книга или будет лежать, или ее угробят. В Союзе мне искали поддержки. Когда меня здесь не приняли, несмотря на возмущение многих здесь.

Самое страшное, что мне и жене не придется отдохнуть и набрать сил для борьбы и если книгу угробят – это смерть. А вчера я получил повестку о выселении. Сейчас самое главное – деньги, а здесь в Москве я ничего не могу сделать. Мне было дано понять, что ‹?› в Ленинграде я мог бы устроить и стихи и прозу – но приехать-то ‹?› я не могу из-за проклятых денег.

Целую руки

Чурилин

№ 6

‹15 марта 1935›[1254]

Дорогая Юлия Лазаревна,

Привет! мне надо сообщить вам, что в Музгизе (Москве) – времена переменились: мое одиозное имя значится в списке… рекомендованных (!!!) к оформлению и озвучанию поэтов[1255]. Как с предполагаемой сюитой?[1256] Если вы ее подготовили – то теперь ее издать можно.

Ответьте спешным.

С творческим

приветом

Чурилин.

№ 7

Дорогая Юлия Лазаревна,

Привет![1257]

Т.к. я не знаю адреса М.Ф.[1258] я очень прошу В‹ас› передать ему следующее: Т. к. Лен‹ин›град, после моего вечера восхитившийся моей прозой[1259], коварно меня предал забвению, то Москва пробует вновь быть ко мне милостивой. На днях в план из-ва Советский писатель на 1936 введена вновь моя книга стихов. Сегодня отв‹етственный› редакт‹ор› и отсекр‹етарь› группкома СП. т. Юрьев, принимая от меня книгу, пожелал, чтобы туда были введены ноты моих песен: Ваша Негритянская[1260], муз. Шварца 5 песен[1261], Салават и Испанская Чичериной[1262] и слово М.Ф. о музыке и поэзии (мои стихи и музыка)[1263] Негритянскую В.‹ашу› я передал: надо чтоб Чичерина С.Н. прислала свои вещи (ноты), а М.Ф. краткое слово. Не откажите передать им это и попросите сделать поскорее. Спасибо Вам за подпись (мне передали). Пастернак подымает бунт за меня (требование перевода в члены). Барометр начинает колебаться к погоде.

Пора. Кажется, будет в январе вечер даты рождения, увы L!![1264] Женщины начинают меня игнорировать, а я весело приветствую Андрея Николаевича[1265] и В‹ашего› сына[1266]. Привет Лен‹ин›граду (преимущественно мужскому!) Вы же – творец.

Целую В‹аши› руки (ибо Вы женщина!)

Чурилин.

23/XII 35 г.

№ 8

Новины[1267], 19/ II 39

15 ч. 15 м.

Глубокоуважаемые и дорогие друзья, Юлия Лазаревна, Андрей Николаевич и Cº.(не знаю как имя Вашего племени младого и мне дважды известного уже!)

От членов и депутатов «Московского Союза совет‹ских› Интеллигентских Меньшинств» la belle Тати́аны Цаплиной[1268] и Домеутриса Цаплина[1269] мне стало известно о героическом присоединении 5-ти замечательных Ленинградцев к письму в Правду, в том числе и Ваших 2-ух имен[1270].

Позвольте выразить Вам, Мих. Фабиановичу, Н.С. Тихонову и Ю.Н. Тынянову мою пламенную благодарность за высшую честь Вашего присоединения и поддержки этим моего скромного поэтического дарования. Спасибо Вам Старшие Ленинградские товарищи!

В Москве письмо подписали: 1) Н.Н. Асеев (орден.‹оносец›)[1271]. 2) Б.Л. Пастернак 3) В.Б. Шкловский (орденонос)[1272] 3) ‹так!› Доливо Анат‹олий› Леон‹идович›[1273] 4) Перцов Вик. Ос.[1274] 5) Цаплин Д.Ф. 6) Цаплина Т.И. 7) Куприн Ал. Вас. (художник)[1275] 8) Машков И.И. Засл‹уженный› д‹еятель› иск‹усств›; 9) Кончаловский П.П. Зас. д. иск[1276]; 10) Маяковская, Людм‹ила› Владим‹ировна› художник, професс‹ор›[1277] 11) Рындзюнская М.Д.[1278] 12) Златовратский А.Н.[1279] 13) Эзенштеин ‹так!› С.М. Зас‹луженный› деят‹ель› иск‹усств› орденос. ‹так!›[1280] 14) Андреевский Ал. Ник. кинорежиссер[1281]. 15) Голяховский Р.Н. худож‹ник› Уполн‹омоченный› Всепохудожникам ‹?›[1282].

«Правда» запросила Союз С‹оветских› Пис‹ателей› и отправила туда письмо. Асеев поставил его на Президиум 15/II куда были вызваны и 2 «депутата» Д.Ф. Цаплин и Слава Голяховский. И там состоялась историческая битва при Австерлице ‹так!› кот‹орая› окончилась так: на письме Фадеев собственноручно начертал: «В из-во “Советский писатель” Предлагаю печатать книгу “Избранные стихи Т. Чурилина”» (!!!!!)[1283] И письмо отправлено туда, где его встретят без труда.

А Правда предложила Шкловскому статью обо мне для помещения, уффф!!

А я лежал с tº 40º в гриппу и в 2 часа ночи ворвались депутаты и подняли tº ещё на 1º. Уррра!!!

Русский человек – вынослив. Я – выздоровел, а Н.Н. Асеев уверяет, что книга пойдет в печать, и он сам будет ее проводить. Весь радостный путь моего творчества сделал меня на всякий случай – скептиком – но начальство лучше знает. Амин. ‹так!›

Кроме того, списочек имен двистительно ‹так!› получился мировой! Так и в Правде сказали. С этим я согласен безупрекословно ‹так!› Горжусь и даже похудел на 50 % очевидно от зависти, что я, увы, ничево ‹так!› мирового не представляю, а вот насчет «бузы» так это да!!

Если по счастливой ситуации мне удастся заключить договор, соберусь я тогда в Лен‹ин›град, чтобы показать здесь свой фольклор и попытаться его устроить. Теперь же я посылаю Вам и Михаилу Фабиановичу мои последние стихи[1284]. Если они понравятся, м.б. Вы найдете возможным показать их Н.С. Тихонову и чрез него поместить их в Звезде или «Лит.‹ературном› Совр‹еменнике›». Теперь – пора.

А не понравятся – выбросьте их за окошко по направлению их Росстреллиевской Церкви Смольново ‹так!›. Но уж коли штё ‹так!› понравится – черкните – штё. ‹так!›

Пока же получил приветы. Напишите о себе.

Горячо вас любящий

Тихон Чурилин.

№ 9

‹1940?›[1285]

Дорогой друг, глубокоуважаемая Юлия Лазаревна,

Привет Вам из Москвы, от Брониславы Иосифовны моей жены, художницы и от меня, поэта.

Юлия Лазаревна, зная и ценя в Вас не только Ваше дорогое творчество – но и делового человека, смело направляю к Вам моего нового друга и вероятно – соавтора в недалеком будущем.

Податель этой эпистолы, товарищ Рустем-Ока-Джалилов, бывший член Правительства Узбекской АССР в настоящее время единственный и незаменимый консультант Кинокомитета СССР[1286] по Узбекскому искусству и истории. Он – главный консультант и сорежиссер кинокартины «Навои» сценарий В.Б. Шкловского[1287]. Рустем-ока – человек большой культуры и знаний, бывавший в Западной Европе, в настоящее время, кроме работы по кинокартине «Навои» занял свой ум, сердце – и несомненный перископ своего «глаза» следующей прямо замечательной работой: он подготовил драматургическую, совершенно своеобразную концепцию «драматической легенды» (как он называет сам ее) «Навои» в 4 актах[1288]. Он имел совершенно серьезные переговоры у нас в Москве с руководителем театра им. Вахтангова – Симоновым[1289] и с дирекцией театра об этой пьесе и получил принципиальное согласие с условием: пьеса должна быть в белых стихах.

Тогда Рустем-ока Джалилов, познакомившись со мной по работе над песнями фильм‹а› «Навои» и «Хамза» (оба сценария Шкловского)[1290], предложил мне написать пьесу белыми стихами для театра.

Я принял предложение с большой радостью т. к. уже ознакомился с концепцией: она поистине замечательна и очень сценична. Тов. Джалилов советовался со мной о музыке к пиесе ‹так!› и о композиторе – я смело и правдиво назвал ему 2-х лиц: Вас и Михаила Фабиановича.

Тов. Джалилов приехал в Ленинград со специальной целью сделать заявку на свою вещь в комитете по Навои, заявляя ее как соавторство: Джалилов – Чурилин. Председателем Комитета по Навои СССР – Н.С. Тихонов[1291]. Я бы очень просил Вас, ознакомившись с конспектом-либретто пьесы, сорганизовать встречу Джалилова с Тихоновым и Гнесиным и Вами для зачитки конспекта-либретто. Если это Вас заинтересует, я буду прямо счастлив работать в триаде: «Дж. + Чур – Вейсберг» – или: «Дж – Чур. – Гнесин»[1292]. Конечно – музыку будет заказывать театр – или Вахтангова или Ленинградск‹ий› Драмат‹ический›, с кот‹орым› у тов. Джалилова есть также серьезные связи.

Поэтому, в целях общей работы, которая и чрезвычайно интересна творчески и обещает и материальные блага, надо устроить встречу Н.С. Тихонова с т. Джалиловым – и встречу неофициальную. Еще раз подтверждаю и от себя и от тов. Шкловского В.Б., что тов. Джалилов – человек серьезный, солидный, с совершенно безукоризненным политическим именем.

Дальнейшее полагаю на Ваш и М.Ф. вкус и оценку – как арбитров элегантиарум[1293] искусства и творчества – гран-ар[1294].

Ваш, преданный Вам

Тихон Чурилин.

Сердечный привет Вашему милому сыну, с которым я знаком и встречался с большим удовольствием и интересом[1295].

3. Материалы из фонда М.Ф. Гнесина

Стихотворение на смерть первой жены композитора Н.Т. Марголиной (1881–1934).

Т.В. Чурилин.

Первый и последний сонет

Имени Н.Т. Гнесиной.

Благодарю тебя, мой друг,

За тихое дыханье.

С. Парнок «Посвящение»[1296]

Друг музыки, поэзии, искусств,

Подруга гения и мастера и друга.

Скончалась ты, – и воздух возле пуст

Мгновение! Остановись средь круга

Зимы и льда и января снегов.

И тут весны, какой во льду цветенье!

Ты все живешь средь памяти шагов,

Легчайших, – и дождей рожденных пенье

И яблонь русских гуд ‹?› – последний гимн.

Последнее не в нем пообаянье:

Твои шаги, не слышные другим,

Навечное наследие баянье.

Друг музыки, поэзии, науки

Легчайший ветер средь жестокой муки.

Тихон Чурилин

Надежде Товиевне

мой последний привет

3. I.‹19›34 г.

Москва[1297]

Письмо Т.В. Чурилина к М.Ф. Гнесину

24.08.1940

Дорогой Мастер, глубокоуважаемый

мой ценитель и… почитатель,

Михаил Фабианович,

Всякий здравомыслящий, осторожный и политичный человек, т. е. данаец, приносящий дары, никогда не писал бы этого письма. Он бы тихонечко съел, все что ему было отпущено, утерся бы чистым носовым платком и вида бы не подал никому, а в первую очередь – Вам, но в надлежащую пору, в подходящий момент – принес бы в ответ свои дары и заставил бы их принять и тоже – съесть. Но – timeo danaos et dona ferentes![1298]

Повторяю, я – не данаец и меня «тимеокаться»[1299] – нечего. Я не византиец, не политик, ни дипломат – просто русский шизофреник типа В. Хлебникова и с его, кажется, участью среди почитателей, ценителей et tutti quanti, немногих для «поэта для немногих»[1300], а потому я пишу, отвечая на вашу последнюю телефонную вежливость – так, как сказал бы мой великий предшественник и предок Prutkoff, Kosma – глядя в корень![1301]

Вот что, глубокоуважаемый мой бывший друг и почитатель – я не данаец и не знаю за что вы от меня отступились и отгородились чертой заклятья в этот приезд – я знаю одно: вчера 24/VIII. 1940 я потерял еще одну дружбу[1302].

Теряя ваше внимание и дружбу ко [мне] себе как к деятелю поэзии 20 века, я честно отмечаю, что 1932 г. и ваше отношение тогда ко мне были замутнены действительно еще болезненным, послебольничным моим состоянием. Но вы ведь это видели, знали и так это очевидно и приняли[1303].

Теперь я, несмотря на очень для этого неподходящие условия, очень окреп интеллектуально физически и просто физически. Я зрел, не в пример времени 1932 г. Я в состоянии четко и ясно осознать всю замечательную ценность Вашего ко мне бывшего внимания и оценки моего творчества.

Я привык к потерям людей и дружб. Так совсем неожиданно я однажды потерял дружбу и внимание гениального нашего общего бывшего друга, имя которого навсегда теперь стерто с летописи наших дней[1304]. И до сих пор так и не знаю причин этой потери. Одно знаю – теряя, я не терял и не потеряю самого главного: уважения к себе как к деятелю русской литературы 20 века и еще как человеку, который несмотря на свою одиозность и одинокость, не потерял до сих пор Августиновской «любви любить»[1305]. Имеющий уши внимать – да слышит[1306].

И конечно, дело ведь не в Вашей краткосрочности бытия в Москве[1307] ибо для городничего Цаплина и городничихи Татьяны Лещенко-Цаплиной[1308] места времени нашлись же. Нет, вы твердо отградились ‹?› от меня. И не только от товарищеской поддержки моего творчества подобно 1939 года (письмо в Правду)[1309], но и от поддержки вниманием самого моего творчества (слушания стихов).

И, именно, только потому что мой ум – зрело, а сердце – очень горячо и взволнованно – оценило вашу дружбу и большое внимание ко мне в 1932 г. Я сейчас салютую этой дружбе вот этим прямым честным и откровенным письмом – пред спуском флага.

Не мне «скорбному умом-разумом» объяснять Вам и политику и тактику, очень умному и зрелому, всю неприемлемость для меня того «дара», который мне пришлось съесть в Ваш последний приезд. Вы прекрасно понимаете, что такое для меня, очень одинокого поэта, был бы Ваш приход и слушание моих стихов. И тем неожиданнее и страннее именно теперь Ваше отступничество от меня, как поэта и ограждение от личности и человека. Опасность «запачкаться» мной? Нечем – я общественно чист и в отношении к Вам – безукоризненно чист. Следовательно остается одно: недоумение и неизвестность. Ну, что же, останемся в них.

Я не прошу, не хочу никаких от Вас объяснений. Хоть я и нищ и презрен бытово многими в том числе и Вами – я тем не менее – все более горд и не менее богат, живя как поэт Чурилин. Я хочу только сказать напоследок: никогда больше Вы не услышите от меня слов о помощи и сожалею, что просил Цаплина передать Вам свое отношение ‹?› и горячее обращение. Я обойдусь – сам, но помните, что закон нашего времени – это кооперация личностей, взаимопомощь, круговая порука и, обращаясь к «друзьям», я не унизил себя до прошлого, а шел по широкой дороге сегодня и завтра.

Примите уверение в честности и убеждённости всего здесь выраженного Вам – и в полнейшей готовности быть за сего‹?› ответственным – и перед Вами.

Тихон Чурилин[1310]

Сноски

1

Данная работа представляет собой радикально расширенный вариант статьи: Лямина Е., Самовер Н. Крылов и многие другие: генезис и значение первого литературного юбилея в России // Новое литературное обозрение. 2017. № 145 (3). С. 158–177.

2

Левитт М. Литература и политика. Пушкинский праздник 1880 г. СПб., 1994; Мельгунов Б.В. О первых юбилеях русских писателей (И.С. Тургенев, Островский, Н.А. Некрасов) // Русская литература. 2001. № 4.

3

Тимофеева Л.А. Юбилейные книги Крылова // Печать и слово Санкт-Петербурга: (Петербургские чтения – 2016): В 2 ч. СПб., 2017. Ч. 1. С. 36–43.

4

См., например, сб. статей: Das historische Jubiläum / W. Müller, W. Flügel, I. Loosen, U. Rosseaux (Hrsg.). Berlin, 2003.

5

Укажем на серию работ О.В. Морозова о юбилеях немецких и российских университетов, в частности: Morozov O. University Jubilees: A New Research Area in the History of Universities // Kasvatus ja Aika. 2015. № 3.

6

См.: Köhle-Hezinger Ch. Dinge, Orte, Zeiten: Private Jubiläen // Jubiläum, Jubiläum… Zur Geschichte öffentlicher und privater Erinnerung / P. Münch (Hrsg.). Essen, 2005. S. 209–222.

7

См. статью А. Вдовина «Годовщина смерти литератора как праздник: становление традиции в России (1850–1900-е гг.)» в: Festkultur in der russischen Literatur (18. bis 21. Jahrhundert) – Культура праздника в русской литературе XVIII–XXI вв. / A. Graf (Hrsg.). München, 2010. S. 81–93. Ряд интересных наблюдений содержится в научно-популярной заметке Вас. Аржанова (В.И. Беликова) «Празднуем рождение или смерть? Что мы понимаем под юбилеем» (Учительская газета. 2011. № 12. 22 марта). См. также работы К.Н. Цимбаева, в особенности статью «Реконструкция прошлого и конструирование будущего в России XIX века: опыт использования исторических юбилеев в политических целях» (Историческая культура императорской России. Формирование представлений о прошлом. М., 2012. С. 188 passim).

8

Новогодние «балы с мужиками» в Зимнем дворце; ежегодная церемония освящения воды на Крещение («Иордань»), совершавшаяся на Неве у Зимнего дворца в присутствии императорской фамилии; летний Петергофский праздник в честь дня рождения императрицы Александры Федоровны; коронационные торжества; торжественная встреча войск, возвращавшихся из заграничного похода в 1814 г.; открытие Александровской колонны 30 августа 1834 г.; Бородинский праздник 1839 г.; парады, устраиваемые по всевозможным поводам, и т. п. Подробнее о праздниках и публичных церемониях в Петербурге XIX в. см.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. 1; Келлер Е.Э. Праздничная культура Петербурга: Очерки истории. СПб., 2001.

9

Описание этого праздника см., например: Жихарев С.П. Записки современника. М.; Л., 1955. С. 195–198.

10

Письма Я.И. Булгакова из Москвы в Неаполь к сыну его Александру Яковлевичу. 1806 // Русский архив. 1898. Вып. 6. С. 291.

11

Об этом см.: Анисимов Е. Багратион. М., 2009. С. 221–222.

12

Московские записки // Молва. 1833. 13 апреля. № 44. С. 173–176.

13

Об этом см.: Извлечение из журналов гг. старшин Московского Английского клуба со дня открытия оного, то есть с 1802-го года, обстоятельств почему-либо достопамятных // Русский архив. 1889. Кн. 2. Вып. 5. С. 95. Еще один торжественный обед в честь Голицына будет дан Английским клубом 7 ноября 1836 г. по случаю его возвращения в Москву из-за границы (Там же. С. 95–96).

14

Северная пчела. 1833. 28 марта. № 69. С. 273–274.

15

История Московского Купеческого общества. 1863–1913. М., 1916. Т. 2. Вып. 1. С. 398–404; а также: Описание торжества, бывшего в сей столице по случаю открытия бюста его сиятельства г-на московского военного генерал-губернатора Дмитрия Владимировича Голицына, устроенного с высочайшего соизволения усердием московского купечества // Московские ведомости. 1834. № 42 (26 мая). С. 1989–1992.

16

Поднесение такого «памятника» «начальствующему лицу» от имени подведомственного ему населения было разрешено в виде исключения. Соответствующий сенатский указ от 9 марта 1832 г. см.: Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2-е. СПб., 1833. Т. 7. 1832 год. С. 135–136. Особый извод описываемой традиции связан с подносными кубками. Они вручались подчиненными «благодетельным начальникам», как гражданским, так и военным, по случаю важных событий в ведомстве или при выходе в отставку. На сбор средств для изготовления таких кубков также требовалось высочайшее разрешение, причем давалось оно не всегда, хотя само явление отнюдь не имело массового характера: «тогда [это] было необычайно» (Дубровин Н.Ф. Несколько слов в память императора Николая I // Русская старина. 1896. № 6. С. 463). Поднесение кубка сопровождалось торжественным обедом, исполнением поздравительной кантаты или стихотворения. Так, в 1809 г. золотой кубок был преподнесен П.С. Валуеву, начальнику Кремлевской экспедиции и Оружейной палаты, в 1818-м – командиру Измайловского полка М.Е. Храповицкому, в 1826-м – командиру Северского конно-егерского полка С.Р. Лепарскому, в 1839-м – директору императорских театров А.М. Гедеонову.

17

См.: Одесский вестник. 1836. 4 января. № 2. Стлб. 13–16; Московские ведомости. 1836. 5 февраля. № 11. С. 229–230 (отчет П.И. Шаликова).

18

Московские ведомости. 1836. 5 февраля. № 11. С. 229. Авторство этой строфы иногда без достаточных оснований приписывается Е.А. Баратынскому.

19

В этом сказалось высочайшее недовольство поведением художника, который, в 1834 г. получив звание профессора Академии художеств, не торопился возвращаться в Петербург к своим новым обязанностям.

20

Подробный «порядок приема» Брюллова в Академии см.: К.П. Брюллов в письмах, документах… / Сост. Н.Г. Машковцев. М., 1952. С. 113–114.

21

Цит. по: Там же. С. 115.

22

Единственное исключение – запоздалые десять строк в «Художественной газете», начавшей выходить в сентябре того же года (1836. № 1. С. 16; раздел «Смесь»). Обещание издателя, Н.В. Кукольника, вскоре более подробно осветить «обстоятельства, сопровождавшие праздник русских художников», исполнено не было.

23

Такое понимание заслуг Глинки отразилось в двустишии, приписываемом Кукольнику и якобы сочиненном непосредственно после премьеры: «С ним музыки русской зарделась заря, / Забыт он не будет, как “Жизнь за царя”» (подробнее см.: Штейнпресс Б.С. Глинка, Верстовский и другие // М.И. Глинка. Исследования и материалы. М.; Л., 1950. С. 125–126).

24

Канон, слова Пушкина, Жуковского, князя Вяземского и гр. Виельгорского, музыка кн. Владимира Одоевского и М.И. Глинки ‹sic!›. СПб., 15 декабря 1836.

25

См.: Дьяков М.Е. Медали Российской Империи. М., 2006. Ч. 4. 1825–1855. С. 68 (№ 504).

26

Корф М.А. Дневники 1838 и 1839 гг. М., 2010. С. 250 (запись от 22 января 1839 г.).

27

См., например, медали, выбитые в честь 50-летних юбилеев пастора Г. Петри (1748), Гёте (1825, 1826), антрополога и натуралиста И.-Ф. Блуменбаха (1825), врача Х.В. Гуфеланда (1833), генерала К.Ф. Х. фон Лоттума (1834) и др.

28

В 1828 г. для дам, служивших в благотворительных заведениях ведомства императрицы Марии, был учрежден Мариинский знак беспорочной службы 1-й и 2-й степеней.

29

Яковлев М. Константин Константинович Родофиникин // Санктпетербургские ведомости. 1838. № 187. С. 860.

30

Корф М.А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 250 (курсив автора).

31

Подробное описание торжества см.: Пятидесятилетие заслуженного профессора, академика, действительного статского советника и кавалера Петра Андреевича Загорского (СПб., 1838). В этой брошюре юбилей Загорского назван «первым у нас праздником в таком роде» (С. 3).

32

Так, согласно названной юбилейной брошюре, в подписке на праздник в честь Загорского приняли участие 1190 человек – в абсолютном большинстве врачи, в том числе провинциальные.

33

Памятные медали в честь П.А. Загорского и И.Ф. Рюля см.: Дьяков М.Е. Медали Российской Империи. 1825–1855. М., 2006. Ч. 4. С. 90 (№ 532), 94 (№ 538).

34

Загорскому была пожалована украшенная бриллиантами табакерка с вензелем императора, Рюлю – орден Белого орла.

35

Описание юбилея Загорского см.: Друг здравия. 1836. № 42. С. 336 (здесь он назван «праздником, навсегда замечательным в летописях русских врачей»); Библиотека для чтения. 1836. Т. 19. Отд. 6. С. 74–76. О юбилее Рюля см.: А.Н. [Никитин А.Н.] Письмо к приятелю в деревню о праздновании пятидесятилетнего юбилея г-на тайного советника лейб-медика И.Ф. Рюля // Северная пчела. 1837. 27 июля. № 166. С. 663–664; то же, с сокращениями – Друг здравия. 1837. № 31. С. 240. См. также рецензию А.Н. Никитина на брошюру, посвященную юбилею Загорского (Северная пчела. 1838. 25 февраля. № 45. С. 179).

36

Одним из проводников европейских традиций врачебной корпорации в России служило Немецкое врачебное общество, основанное в Петербурге в 1819 г. О нем см.: Шрадер Т.А. Немецкое врачебное общество в Санкт-Петербурге в XIX веке // И.Ф. Буш и развитие медицины в XVIII–XIX веках. Материалы симпозиума. Санкт-Петербург, 28 февраля 2001 г. / Под ред. А.А. Вихмана. СПб., 2002. С. 115–121.

37

Наиболее близко к этой проблеме подошли Т.С. Гриц, В.В. Тренин и М.М. Никитин в книге «Словесность и коммерция (Книжная лавка А.Ф. Смирдина)» (М., 1929) и, много позже, А.И. Рейтблат в статье «Русская литература как социальный институт» (Рейтблат А.И. Писать поперек: Статьи по биографике, социологии и истории литературы. М., 2014. С. 11–32). В последней работе, однако, рост профессионального самосознания русских писателей отмечается только в пореформенное время.

38

Материал о позднейшем бытовании этого явления подобран в статье: Olaszek B. Литературные обеды в культурном пространстве Петербурга второй половины XIX в. // Festkultur in der russischen Literatur (18. bis 21. Jahrhundert) – Культура праздника в русской литературе XVIII–XXI вв. S. 71–79).

39

Где именно был устроен обед, неизвестно, но можно предположить, что наиболее удобна для этой цели была просторная служебная квартира Рылеева в доме Российско-Американской компании, где в 1824–1825 гг. вместе с ним жили братья Александр и Михаил Бестужевы (см.: Сиротин А.Б. Памятные места декабристов в Санкт-Петербурге. Справочный указатель // 14 декабря 1825 года. Вып. VII. 1825–2005. С. 95). Менее вероятно, что это происходило на казенной адъютантской квартире Бестужева при Корпусе инженеров путей сообщения (Там же. С. 117) или в доме его матери, где он, по некоторым сведениям, проживал в описываемый период (Шубин В.Ф. Поэты пушкинского Петербурга. Л., 1985. С. 314).

40

Памятная книжка А.А. Бестужева 1824 г. // Памяти декабристов. Вып. 1. Л., 1926. С. 61. В «Полярной звезде» на 1823 г. была напечатана басня Крылова «Крестьянин и овца», на 1825-й – басни «Ворона» и «Мельник».

41

Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. М.; Л., 1958. С. 214.

42

Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001. С. 41–43.

43

Северная пчела. 1826. 20 мая. № 60. Л. 2 об.

44

Там же. В том же номере газеты было помещено сообщение о пожаловании Карамзину беспрецедентного пенсиона (50 тыс. руб.). Под высочайшим вниманием к Жуковскому, по-видимому, подразумевается назначение его наставником будущего наследника престола, сына великого князя Николая Павловича (12 июля 1825 г.). О каких-либо милостях, оказанных в это время Крылову молодым императором, неизвестно.

45

На это, в частности, обратил внимание Н.Я. Эйдельман (см.: Эйдельман Н. Последний летописец. М., 1983. С. 145–146).

46

Русский инвалид. 1832. № 46. 22 февраля. С. 183.

47

Греч Н. Письмо к В.А. Ушакову // Северная пчела. 1832. 26 февраля. № 45. Л. 1 об. – 2.

48

Цит. по: Крылов в воспоминаниях современников / Подгот. А.М. Гордин, М.А. Гордин. М., 1982. С. 91; далее в сносках – КВС.

49

Имеется в виду цензурный устав 1828 г., более разумный и гибкий, чем «чугунный» устав 1826 г. Ср. с вариантом того же тоста: «Здравие государя императора, сочинителя прекрасной книги “Устав цензуры”» (КВС. С. 91).

50

Греч Н. Указ. соч. // Северная пчела. 1832. 26 февраля. № 45. Л. 1 об. – 2. Иной порядок тостов описан в процитированной заметке «Русского инвалида». Заметим, что «перемирие» между представителями враждующих литературных лагерей за столом у Смирдина было весьма условным. Так, Пушкин не удержался от полушутливого выпада против Булгарина и Греча, сравнив сидевшего между ними цензора В.Н. Семенова с Христом, распятым меж двух разбойников (Рассказы о Пушкине // Русская старина. 1870. С. 570–571).

51

Дамский журнал. 1832. Ч. XXXVII. № 11. С. 168. «Все гости были писатели, в том числе Жуковский, Пушкин, Крылов, – сообщал Хвостов издателю «Дамского журнала» П.И. Шаликову, посылая ему для публикации свое стихотворение. – Стихи мои приняты со всею братскою похвалою и в ту же минуту, во время обеда, напечатаны у хозяина в типографии» (Там же). Впоследствии текст Хвостова воспроизвел Смирдин в своей преамбуле к альманаху «Новоселье» (СПб., 1833. С. VI).

52

Ср. пролог М.М. Хераскова «Счастливая Россия, или Двадцатипятилетний юбилей» (1787), посвященный годовщине восшествия на престол Екатерины II, и описание праздника в честь 25-летия начальствования императрицы Марии Федоровны над Воспитательным обществом благородных девиц, озаглавленное «Достопамятный юбилей» (Отечественные записки. 1821. Ч. 8. № 20. С. 443–453). Из более поздних фиксаций слова в данном значении укажем на письмо Пушкина к М.Л. Яковлеву (9–15 октября 1836 г.): «Нечего для двадцатипятилетнего юбилея изменять старинные обычаи Лицея» (Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 17 т. М.; Л., 1937–1959. Т. XVI. С. 168).

53

Позднéе близкое значение (‘торжественное празднество по поводу 50-летия или иной крупной даты’) зафиксирует в своем словаре В.И. Даль, иллюстрируя его режущими современный слух словосочетаниями «юбилей пятидесятилетия службы» и «юбилей тысячелетия Руси».

54

Булгарин Ф. Об общеполезном предприятии книгопродавца А.Ф. Смирдина (Окончание) // Северная пчела. 1833. 30 декабря. № 300. С. 1187.

55

См.: Бабинцев С.М. И.А. Крылов в Российской Академии // Вопросы изучения русской литературы XI–XX веков. М.; Л., 1958. С. 69. Такое же решение было принято и в отношении портрета покойного Н.И. Гнедича. Стоит отметить, что несколько ранее Крылов возражал против задуманного Академией издания биографий ее членов с портретами: «По мнению моему, едва ли прилично ученому обществу издавать историю своих членов при жизни их» (Там же). Можно предположить, что изображение Крылова Академия заказала лучшему портретисту столицы Карлу Брюллову. Однако тот приступил к работе не сразу (см. упоминание о посещении мастерской Брюллова 10 февраля 1840 г. и виденном там портрете Крылова – Летопись жизни и творчества Е.А. Боратынского. М., 1998. С. 362), а летом 1841 г. Российская академия перестала существовать как самостоятельное учреждение и была слита с Императорской Академией наук. Заказ, таким образом, аннулировался, вследствие чего художник потерял интерес к работе и оставил ее. Ученик Брюллова М.И. Железнов так вспоминал об этом эпизоде: «Голова этого портрета, его одежда и фон были написаны в один сеанс, а на том месте, где должна была находиться рука, осталась незакрашенная холстина. Кажется, что необыкновенно удачное начало портрета должно было бы заставить художника позаботиться поскорее приписать к нему руку, но Брюллов не собрался этого сделать до самой смерти Крылова и потом, смеясь, говорил: “Крылов предсказал, что портрет, который я начал с него, никогда не будет окончен”» (цит. по: Ракова М. Брюллов-портретист. М., 1956. С. 152). Впоследствии рука была дописана учеником Брюллова Ф.А. Горецким с гипсового слепка руки умершего Крылова. Это неудачное дополнение не мешало многим современникам признавать портрет баснописца одним из лучших произведений Брюллова; работа тем не менее долго не находила покупателя и была приобретена В.А. Перовским за тысячу рублей серебром лишь в 1849 г.

56

Завьялова Л.В. Петербургский Английский клуб. 1770–1918: Очерки истории. СПб., 2008.

57

Записки И.П. Сахарова // Русский архив. 1873. № 6. Стб. 942; Панаев И.И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 109.

58

Краткое сопоставление обедов дано в историко-краеведческой работе: Сидоренко Л. Два обеда // Санкт-Петербургские ведомости. 2012. 30 ноября. № 46. С. 5. Беллетризованное описание вечера у Воейкова см.: Панаев И.И. Литературные воспоминания. С. 108–110. Никитенко, шокированный произошедшим, внес его подробное описание в свой дневник, отметив, что в довершение всего у него украли шубу (см.: Никитенко А.В. Дневник: В 3 т. [Л.,] 1955. Т. 1. С. 201–202, запись от 7 ноября 1837 г.).

59

[Полевой Н.А.] Иван Андреевич Крылов // Живописное обозрение достопамятных предметов наук, искусств, художеств… 1837. Ч. 3. С. 22.

60

Вопрос о точной дате рождения Крылова (как о годе, так и о дне) поныне остается дискуссионным из-за отсутствия метрической записи и противоречивости других источников. Примечательно, что в сообщении о праздновании юбилея Крылова, помещенном в газете «Русский инвалид», говорилось о «72-м дне рождения» баснописца (РИ. 1838. 4 февраля. № 31. С. 122), что соответствовало сведениям, внесенным в «Именной список чиновников» Публичной библиотеки за 1837, 1838 и 1840 гг. Подробнее см.: Бабинцев С. О годе рождения И.А. Крылова // Русская литература. 1959. № 3.

61

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. Записки неизвестной // Русский вестник. 1881. № 10. С. 723. О высокой достоверности этих мемуаров, основанных на дневниковых записях автора, см.: Ильин-Томич А.А. Драшусова Елизавета Алексеевна // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 181–182.

62

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 9. С. 151–152.

63

Там же. № 10. С. 714.

64

Е.М. Оленина скончалась 3 июля 1838 г., через пять месяцев после того, как был отмечен юбилей Крылова.

65

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. C. 727.

66

Россия под надзором: Отчеты III Отделения. 1827–1869 / Сост. М.В. Сидорова, Е.И. Щербакова. М., 2006. С. 156–157.

67

Подробнее см.: Майофис М. Чему способствовал пожар? «Антикризисная» российская публицистика 1837–1838 годов как предмет истории эмоций // НЛО. 2009. № 100. С. 156–183.

68

Россия под надзором. С. 165.

69

«Известно, что первая ода Ломоносова на взятие Хотина, от которой мы можем вести эру нашей словесности, относится к 1739 году» (прим. Шевырева).

70

Шевырев С.П. Иван Иванович Дмитриев // Московские ведомости. 1837. 16 октября.

71

Об этом см., например: Дрыжакова Е.Н. Вяземский и Пушкин в споре о Крылове // Пушкин и его современники. СПб., 2009. Вып. 5 (44).

72

Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову в день его рождения и совершившегося пятидесятилетия его литературной деятельности, на обеде 2 февраля 1838 г. в зале Благородного Собрания. СПб., 1838. С. 2 (первой пагинации). Здесь и далее страницы указываются по экземпляру РГБ.

73

Ф.Б. [Булгарин Ф.В.] Воспоминания об Иване Андреевиче Крылове и беглый взгляд на характеристику его сочинений // Северная пчела. 1845. 12 января. № 9. С. 35 (курсив автора). С «Почтой духов», начавшей выходить в январе 1789 г., связывал первые шаги Крылова в литературе и С.Н. Глинка (см.: КВС. С. 191).

74

КВС. С. 53, 55.

75

Там же. С. 224–225.

76

[Греч Н.И.] Почему Греч и Булгарин не были на празднестве И.А. Крылова // РС. 1905. № 4. С. 201–203.

77

Греч Н.И. Юбилей Крылова // Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.; Л., 1930. С. 624–631.

78

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 68. 2-я экспедиция. № 40.

79

Важно, что из всех присутствовавших в тот вечер у Кукольника Греч обладал наибольшим опытом организации такого рода торжеств: он принимал Ф. Ансело в Петербурге в мае 1826 г. и участвовал в подготовке смирдинского новоселья. Не исключено, что он мог быть причастен и к чествованию И.-Г. Вейссе в 1833 г., поскольку преподавал в Петришуле в годы его директорства. Кроме того, он и сам побывал в роли чествуемого – по случаю его приезда в Москву в начале июня 1833 г. крупнейший московский книгопродавец и издатель А.С. Ширяев дал торжественный обед, репортаж о котором вскоре появился в «Северной пчеле» (1833. 12 июня. № 129. С. 515). Сам Греч коротко упоминает об этом обеде в письме к Булгарину от 10 июня (Письма Н.И. Греча к Ф.В. Булгарину – 2 / Подгот. текста и коммент. А.И. Рейтблата // НЛО. 2008. № 89. С. 103).

80

[Греч Н.И.] Почему Греч и Булгарин не были на празднестве И.А. Крылова. С. 201.

81

Там же.

82

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 68. 2-я экспедиция. № 40. Л. 1–2 об.

83

Опыт краткой истории русской литературы. СПб., 1822. С. 302–303.

84

2 февраля – неприсутственный день по случаю праздника Сретения Господня. Возможно, светское празднование в такой день первоначально показалось организаторам неуместным.

85

О феномене «огосударствления» Крылова см.: Лямина Е.Э., Самовер Н.В. Беспечен как Лафонтен: заработки, доходы и жизненные стратегии И.А. Крылова // Лотмановские чтения – XXII. Семиотика поведения и литературные стратегии. М., 2017. С. 100–102.

86

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 68. 2-я экспедиция. № 40. Л. 3–3 об. (черновое письмо к Уварову за исходящим № 285/72 датировано 24 января 1838 г.; перебеленное отношение было, очевидно, отправлено адресату на следующий день, 25 января).

87

Эта вражда обострилась осенью 1836 г. в ходе дела о публикации Чаадаева в «Телескопе», длившегося более полугода; подробнее см.: Велижев М.Б. Петр Яковлевич Чаадаев // Чаадаев П.Я. Избранные труды. М., 2010. С. 28–33. Свою роль в смене организаторов могла сыграть и еще свежая история скандального поведения литераторов круга Кукольника на обеде в честь открытия типографии А.Ф. Воейкова 6 ноября 1837 г.

88

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 68. 2-я экспедиция. № 40. Л. 4–4 об.

89

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. С. 727.

90

См. письма к Одоевскому: Оленина (ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. № 830), Карлгофа (Там же. № 570), Вяземского (Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1895 год. СПб., 1898. С. 86). Промежуточные варианты «Порядка празднества в честь пятидесятилетних трудов Ивана Андреевича Крылова на поприще русской словесности» – ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 1. № 5. Л. 7–12.

91

ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. № 116. Л. 1–1 об. (оригинал по-французски).

92

См. письма к нему с благодарностью за билеты от С.А. Кокошкина, петербургского обер-полицеймейстера, от высокопоставленных чиновников А.Г. Политковского и Н.М. Смирнова (Там же. № 607, 884, 999).

93

Греч был готов заплатить за билет 50 рублей (см.: [Греч Н.И.] Почему Греч и Булгарин не были на празднестве И.А. Крылова. С. 202).

94

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. С. 727–728.

95

‹Карлгоф Е.А.› Крылов // Звездочка. 1844. Ч. 9. № 1. С. 52.

96

Так, по подписке к юбилею П.А. Загорского русскими медиками было собрано более 28 тыс. руб. Этой суммы хватило не только на организацию праздника, подарок юбиляру и памятные медали, включая одну золотую, но и на учреждение именной премии, финансирование издания научного труда, посвященного Загорскому, и на вклад во «вдовий» капитал. См.: Пятидесятилетие заслуженного профессора… С. 5.

97

Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 1838. 12 февраля. № 7. С. 140.

98

Примечательно, что текст речи Жуковского, приведенный в этой брошюре, содержит скорбное напоминание о смерти Пушкина. Это опровергает восходящую к мемуарам Греча версию о конфликте Жуковского с Уваровым, якобы вызванном попыткой министра изъять упоминание о Пушкине из газетных публикаций, последовавших за юбилеем (см.: Греч Н.И. Юбилей Крылова // Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 629).

99

Судя по тому, что каждый текст в брошюре имеет особую пагинацию, они печатались буквально «с колес», немедленно по поступлении в типографию (см. помету «Набирать поскорее» на автографе стихотворения Вяземского «На радость полувековую…» – ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. № 1490. Л. 1), а некоторые даже приходилось срочно перепечатывать (Там же. № 830. Л. 2). Брошюровка также производилась в спешке. Вследствие этого расположение текстов в двух известных нам экземплярах брошюры (Музея книги РГБ и РНБ) разнится.

100

См., например: Vers, chantés et récités. Saint-Pétersbourg: Typographie de Pluchart, 1830. Эта брошюра раздавалась гостям костюмированного бала в Аничковом дворце 4 января 1830 г.

101

ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. № 830. Л. 2, 4.

102

Такое меню приплетено к двум указанным экземплярам брошюры.

103

Замечания о подборе музыкальных отрывков, их соответствии вкусам Крылова и исполнении см.: Ямпольский И. Крылов и музыка. 1769–1869. М., 1970. С. 44–47.

104

Северная пчела. 1838. 8 февраля. № 32. С. 125 (по другим сведениям – «более 200»; см.: Русский инвалид. 1838. 4 февраля. № 31. С. 122; Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 1838. 5 февраля. № 6. С. 113). Видимо, в это число включены только гости-мужчины, заплатившие за билеты и находившиеся за столами.

105

См. письмо Оленина Крылову (1 февраля 1838 г.) от имени организаторов юбилея с сообщением о предстоящем празднике: Материалы для биографии Крылова… В.Ф. Кеневича // Сборник статей, читанных в Отделении русского языка и словесности. Т. 6. СПб., 1869. С. 308 (далее в сносках – Кеневич).

106

Переписку Оленина и Жуковского об этом (9 февраля 1838 г.) см.: Голубева О.Д. И.А. Крылов. СПб., 1997. С. 103–104.

107

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. 1881. № 10. С. 729.

108

Согласно статуту ордена Св. Станислава (1829), им награждались, в частности, такие заслуги, как «сочинение и обнародование творений, признанных общеполезными».

109

Цит. по: Северная пчела. 1838. 8 февраля. № 32. С. 125. В официальном органе министерства (Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 17. 1838. № 3. Отд. Высочайшие повеления. С. XLI–XLII) текст рескрипта приведен с незначительными отличиями от газетной публикации.

110

Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову. С. 1–3 (1-й пагинации).

111

«Знаменитый старец А.С. Шишков блеснул на минуту в этом собрании и приветствовал знаменитого баснописца с высокомонаршею милостью» (Русский инвалид. 1838. 4 февраля. № 31. С. 123). Упоминание Шишкова наряду с Давыдовым, Скобелевым и Михайловским-Данилевским на страницах военной газеты «Русский инвалид» не случайно. Тем самым в описании праздника подчеркивалась патриотическая тема Отечественной войны, с которой были связаны известнейшие басни юбиляра.

112

Цит. по: Лямина Е.Э., Самовер Н.В. «Бедный Жозеф»: Жизнь и смерть Иосифа Виельгорского. Опыт биографии человека 1830-х годов. М., 1999. С. 242–243.

113

Плетнев П.А. Жизнь и сочинения И.А. Крылова. СПб., 1847. С. LXXVII.

114

Современник. 1838. Т. 9. С. 57–70.

115

Лямина Е.Э., Самовер Н.В. «Бедный Жозеф». С. 243 (выделено И.М. Виельгорским).

116

Там же.

117

Сатирическое изображение такого благотворительного обеда см. в раннем очерке Ч. Диккенса «Public dinners» («Банкеты»), впервые опубликованном в 1835 г. и вошедшем в его популярный сборник «Очерки Боза» (1836). Аналогичная форма «обеда по подписке» использовалась в Великобритании и для общественных чествований отдельных лиц, причем наряду с термином «public dinner» встречалось также французское слово «banquet».

118

Антикизированный бюст баснописца был создан С.И. Гальбергом, членом дружеского кружка Оленина, очевидно по заказу последнего, в 1830 г. Характерно, что Оленин, близко знакомый со всеми ведущими писателями своего времени, остановил свой выбор именно на Крылове. Решенная в виде классической гермы, такая скульптура, несомненно, должна была соотноситься в сознании современников с изваяниями античных авторов. Одна из копий этого бюста была на Новый 1831 г. подарена Николаем I двенадцатилетнему наследнику престола, по-видимому в па́ру к преподнесенному двумя годами ранее бюсту Петра I (см. об этом: Северная пчела. 1831. 5 мая. № 98. Л. 1 об.). Еще один экземпляр был в 1838 г. вместе с бюстами И.И. Дмитриева и Пушкина приобретен для Публичной библиотеки, где Крылов в то время продолжал служить, – случай беспрецедентный в истории русской литературы (ОАД РНБ. Ф. 1. Оп. 2. 1838 г. № 1125).

119

КВС. С. 85. Ср. с описанием Плетнева: «Помещение гостей так было устроено, что они отовсюду могли видеть общего любимца. Против него, на другой стороне залы, поставлен был стол, прекрасно освещенный и убранный цветами, где стоял в лавровом венке бюст его и лежали разные издания всех сочинений Крылова, какие только могли собрать тогда» (КВС. С. 225–226). Подробнее об изданиях, представленных на этой «выставке», см. в упомянутой статье Л.А. Тимофеевой.

120

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. С. 729.

121

КВС. С. 229.

122

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. С. 728.

123

Об этом см.: Вацуро В.Э. Бунина или Бакунина? // Вацуро В.Э. Записки комментатора. СПб., 1994. С. 71–75.

124

КВС. С. 88. Ср. благодарственную записку В.И. Григоровича от 3 февраля 1838 г.: «‹…› если бы вы видели радость, изображавшуюся на лицах детей моих, когда я вручил им на память лавровые листочки, быть может, неловко у вас выпрошенные» (Кеневич. С. 310). Как бесценный дар принял такой листок из рук кого-то из участников праздника провинциал И.И. Лажечников (Там же. С. 311). Еще несколько листков баснописец впоследствии отправил по почте тем своим знакомым, кто выразил желание их иметь, – в частности бывшему сослуживцу по Публичной библиотеке М.Н. Загоскину в Москву (Там же).

125

С датой «3 февраля 1838» и под заглавием «Лавровый листок» это стихотворение было напечатано: Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 1838. 12 февраля. № 7. С. 126.

126

Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову. С. 2 (4-й пагинации).

127

«На радость полувековую…» Вяземского на празднике выступало не в качестве стихотворения, а в качестве текста кантаты и воспринималось в рамках другого жанра.

128

Цит. по: Лямина Е.Э., Самовер Н.В. Бедный Жозеф. С. 243. Если «куплеты» были четырежды повторены в полном объеме, то рефрен «Здравствуй, дедушка Крылов!» прозвучал в общей сложности 24 раза.

129

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. С. 729.

130

Сравнение рисунков О.А. Кипренского конца 1800-х – 1810-х годов, изображающих Крылова в непринужденной атмосфере дома Олениных, с парадным портретом баснописца работы К.П. Брюллова конца 1830-х гг. свидетельствует о том, что самым заметным изменением в его внешности за два с лишним десятилетия стала седина.

131

Поздняя (1876) приписка Вяземского к его статье «Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева» цит. по: КВС. С. 176. Ср. там же риторический вопрос: «Бывал ли он когда-нибудь молод?»

132

См.: Киреевский И.В. Полн. собр. соч. М., 1861. Т. 1. С. 25 (отзыв Жуковского о Крылове в передаче Киреевского); КВС. С. 246.

133

Любопытно, что в 1825 г. Булгарин в заметке, посвященной юбилеям Гёте и врача и антрополога И.-Ф. Блуменбаха, пишет, что оба праздновали «так называемую в Германии золотую свадьбу ученой славы», переводя таким образом слово «Jubiläum» (Северная пчела. 1825. 1 декабря. № 144. Л. 1).

134

«Родители молодых и их родственники друг друга взаимно зовут “сватами”, “сватьями”» (В.И. Даль). Текст стихотворения Вяземского приводится по первой публикации – в брошюре «Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову».

135

См., например, переводы Жуковского из Гебеля («Овсяный кисель», «Тленность» – 1816) и «Разговоры старца с юною девицею» А.С. Шишкова (1835). По басням Крылова и вовсе нельзя судить о возрасте рассказчика – ясно только, что это человек, обладающий жизненным опытом. Возникновение образа «дедушки» связано не только с возрастом юбиляра, но и, возможно, с памятным Вяземскому персонажем пародийного «арзамасского» пантеона – Седым Дедом. В этом прозвище А.С. Шишкова, восходящем к сатире К.Н. Батюшкова и А.Е. Измайлова «Певец в Беседе любителей русского слова» (1813), через патриархально-семейную метафорику подчеркивалась консервативная идеологическая основа «Беседы». О других персонажах отечественной культуры, прозванных «дедушками» в XIX – первой половине XX в., и их функциях см.: Леонтьева Л.Г., Лурье М.Л., Сенькина А.А. «Два великих дедушки» // «От… и до…»: юбилейный альманах в честь Е.В. Душечкиной и А.Ф. Белоусова. СПб., 2006. К их числу следует добавить «дедушку Дурова» (знаменитого дрессировщика, создателя Театра зверей В.Л. Дурова) и «дедушку Калинина» – «всесоюзного старосту» М.И. Калинина, носившего такое прозвище последним. Подобное обращение к нему в довоенный период встречается исключительно в письмах и речи советских детей. Употребление этого прозвища взрослыми в последующее время носило уже иронический характер, подчеркивая роль Калинина как адресата многочисленных и чаще всего безответных просьб простых граждан.

136

Отметим, что сочетание «дедушка Крылов», в котором фигурирует фамилия, отличается от принятых в народном обиходе наименований старших: «дедушка Егор», «дедушка Трофимыч», «дед Иляха» и т. п. Фамилия выступает в качестве маркера другого типа культуры, для которой Крылов – поэт и фигура национального масштаба. Таким образом, созданный Вяземским конструкт удачно синтезирует элементы народной и высокой культуры.

137

Ср. ответную речь И.Ф. Рюля на его собственном юбилее: «‹…› выражение его благодарности было сильно: казалось, что почтенный старец хотел вдруг высказать все, что чувствовало благородное его сердце. Нельзя забыть, чем он кончил свою речь. “Желаю, – сказал он, – чтобы Всевышний судил каждому из любезных моих товарищей дождаться подобной радости на вечере жизни”» (А.Н. [Никитин А.Н.] Письмо к приятелю в деревню о праздновании пятидесятилетнего юбилея… С. 664).

138

КВС. С. 277.

139

Кеневич. С. 309.

140

[Греч Н.И.] Почему Греч и Булгарин не были на празднестве И.А. Крылова. С. 202.

141

КВС. С. 225.

142

Ф. Б. [Булгарин Ф.В.] Воспоминания об Иване Андреевиче Крылове. С. 35.

143

Русский инвалид. 1838. 4 февраля. № 31. С. 122.

144

Северная пчела. 1838. 8 февраля. № 32. С. 125.

145

Греч Н.И. Юбилей Крылова // Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 627.

146

Записки Ксенофонта Алексеевича Полевого. СПб., 1888. С. 414.

147

‹Драшусова-Карлгоф Е.А.› Жизнь прожить – не поле перейти. № 10. С. 728.

148

Кроме того, отчет, представлявший собой перелицовку материала «Санктпетербургских ведомостей», напечатали «Московские ведомости», снабдив его заголовком «Праздник русской словесности» (1838. 12 февраля. № 13. С. 103–104).

149

Факсимиле соответствующего предписания для цензоров от 3 февраля 1838 г. см.: Иван Андреевич Крылов в портретах, иллюстрациях, документах / Сост. А.М. Гордин. М.; Л., 1966. С. 146. Собственноручная правка министра и его помета «Печатать. Уваров» имеются на статье «Пятидесятилетний юбилей И.А. Крылова», перебеленной рукой Краевского (ОР РНБ. Ф. 391. № 904. Л. 1–2; об авторстве статьи см. ниже). Статья увидела свет в «Литературных прибавлениях…» (1838. 5 февраля. № 6. С. 118; без подписи).

150

ОР РНБ. Ф. 539. № 1595 – заверенная Жуковским копия рукой Одоевского, с его пометой: «Подлинное отправлено к Сергею Семеновичу Уварову».

151

Встречающиеся в исследовательской литературе утверждения о том, что Николай I лично требовал присутствия всех литераторов на крыловском обеде, основываются на эмоциональной оправдательной записке Греча, в которой говорилось: «Накануне празднества Булгарин вызвал Греча из Михайловского театра и объявил ему о сообщении воли государевой [зачеркнуто: объявил ему, что генерал Дубельт приезжал к нему и объявил волю государя], чтобы все литераторы участвовали в завтрашнем празднике» ([Греч Н.И.] Почему Греч и Булгарин не были на празднестве И.А. Крылова. С. 202). С нашей точки зрения, Греч неточно передает суть дела. Куда более вероятно, что категорическое требование явиться на праздник исходило от Бенкендорфа, который пытался предотвратить назревающий скандал во избежание возможного гнева государя.

152

Русский инвалид. 1838. 5 февраля. № 32. С. 127–128. Стихи Зотова приводились в газете по отдельному изданию-листку, получившему цензурное разрешение в день праздника, 2 февраля, изящно напечатанному в типографии Смирдина и, по-видимому, раздававшемуся гостям на обеде (такой листок приплетен к брошюре «Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову» из собрания РНБ).

153

Беловая рукопись отчета заканчивается словами о приводимых ниже «речах и стихах, сочиненных для сего незабвенного праздника». Концовка была вычеркнута Уваровым (см.: ОР РНБ. Ф. 391. № 904. Л. 2). В ходе цензурования этого материала у Жуковского по какой-то причине сложилось впечатление, что в его приветствие Крылову были внесены изменения, и он пришел в негодование. Одоевский «под диктовкой» поэта писал Краевскому: «Если есть ‹…› хоть малейшая перемена, то он требует, чтобы речь его отнюдь не была напечатана». Краевский отвечал: «Министр не позволил печатать ни одного приветствия. Я перепечатываю только стихи, помещенные в нынешнем [от 4 февраля] нумере “Инвалида”. ‹…› Это я узнал сейчас только от Никитенка, которому С.С. Уваров переслал нашу статью» (ОР РНБ. Ф. 539. Оп. 2. № 641. Л. 40, 39 об.). Выражение «наша статья» позволяет предположить, что отчет для «Литературных прибавлений» был коллективным произведением.

154

Красочный рассказ Панаева о том, как Воейков в наказание за свою «смелую выходку» был якобы на три дня помещен на гауптвахту (Панаев И.И. Литературные воспоминания. С. 114–115), не подтверждается другими источниками и, учитывая, что Воейков действовал с санкции Уварова, очевидно недостоверен.

155

St. Petersburgische Zeitung. 1838. 5/17. Februar. № 29. S. 124 (с указанием на источник: «Р.И.»). В № 31 (8/20 февраля) был помещен перевод рескрипта Крылову (S. 133).

156

Греч Н. ‹Без заглавия› // Северная пчела. 1838. 8 февраля. № 32. С. 127.

157

В ситуации вокруг юбилея Сенковский занял особую позицию. Питая к Крылову неприязнь (об этом см.: Лямина Е.Э., Самовер Н.В. Беспечен как Лафонтен. С. 104), он не только не присутствовал на празднике, но и печатно проигнорировал это событие, ни строчкой не упомянув его в популярнейшем журнале «Библиотека для чтения», редактором которого он был. Это особенно заметно на фоне того, что в 1836 г. «Библиотека…» подробно описала юбилей доктора Загорского. Провокационную выходку Воейкова Сенковский также оставил без ответа; оправданием ему, как видим, послужила покупка билета, а последовавшее вскоре принудительное прекращение полемики позволило ему остаться в стороне от конфликта.

158

Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 1838. 12 февраля. № 7. С. 140.

159

Написанный рукой Вяземского текст приложен к его письму Одоевскому (не позднее 11 февраля): ОР РНБ. Ф. 391. № 905. Л. 3.

160

ОР РНБ. Ф. 391. № 906.

161

Записка Одоевского к Краевскому (без даты) – ОР РНБ. Ф. 391. № 907. Л. 1.

162

ОР РНБ. Ф. 391. № 905. Л. 1–2.

163

Там же. Л. 1.

164

В мемуарах Греч бегло упоминает о переписке, которая по этому поводу возникла между III Отделением и Уваровым (см.: Греч Н.И. Юбилей Крылова // Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 628).

165

Об этой статье, по-видимому, идет речь в письме Одоевского к Краевскому, написанном не позднее 10–11 февраля (ОР РНБ. Ф. 391. № 907. Л. 1). Ее автором он называет Вяземского, которому и просит сообщить, «в каком виде» статья будет получена от министра-цензора.

166

Летопись событий за февраль 1838 года // Сын Отечества и Северный архив. 1838. Т. 2. № 3. С. 58 (5-й пагинации).

167

Греч Н.И. Юбилей Крылова // Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 624.

168

Allgemeine Zeitung. 1838. 27. Februar. № 58. S. 463–464; 5. März. № 64. S. 511; 6. März. № 65. S. 518–519. Статьи атрибутированы Л. фон Будбергу на основании данных архива газеты и ее издателя в Deutsches Literaturarchiv Marbach (за справку благодарим Биргит Сленска и Светлану Киршбаум). Подробно о Л. фон Будберге см.: Goedeke K. Grundriss zur Geschichte der deutschen Dichtung. Dresden, 1929. Bd. XV. S. 93–94; Gottzmann C., Hörner P. Lexikon der deutschsprachigen Literatur des Baltikums und St. Petersburgs. Berlin; New York, 2007. Bd. 1. S. 309–310.

169

Literarische Mitteilungen aus Russland. II // Allgemeine Zeitung. Beilage. 1838. 4. Mai. № 236–237. S. 942–943. О сотрудничестве Кенига и Мельгунова в рамках и этой статьи см. (помимо сведений из архива газеты): Ziegengeist G. Aus Heinrich Koenigs ungedruckter Korrespondenz mit Cotta und Brokhaus über die «Literarischer Bilder aus Russland» (1837–1839) // Zeitschrift für Slawistik. 1989. Bd. 34. № 1. S. 19–20, 28.

170

Об этом см.: Harer K. Из литературно-политической полемики конца 1830-х годов: Неопубликованная статья С.П. Шевырева и Н.А. Мельгунова против «Северной пчелы» // Vademecum: К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010. С. 31–33; Евсеева М.К. Мельгунов Николай Александрович // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. Т. 3. М., 1994. С. 573, 576; Кузовкина Т. Феномен Булгарина: Проблема литературной тактики. Тарту, 2007. С. 99–110.

171

Греч Н.И. Юбилей Крылова // Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 629.

172

Кеневич. С. 313–314. Аналогичным образом в 1806 г. П.И. Багратион «единогласно и без баллотировки» был избран в члены Московского Английского клуба, «в воспоминание того дня, в который он осчастливил клуб своим посещением» (см.: Жихарев С.П. Записки современника. С. 197–198).

173

Кеневич. С. 311. Следы этой акварели теряются после смерти Марии Николаевны в 1876 г. и распродажи принадлежавшего ей имущества.

174

Это печатное обращение приплетено к экземпляру юбилейной брошюры «Приветствия, говоренные Ивану Андреевичу Крылову», хранящейся в РГБ.

175

ОР РНБ. Ф. 542. № 508. Л. 1 (записка Е.Ф. Канкрина на имя Николая I от 11 февраля 1939 г.).

176

ОАД РНБ. Ф. 1. Оп. 1. 1838 г. № 22.

177

Эта модель в настоящее время хранится в фондах сектора нумизматики Государственного Русского музея (Мед. А–3337). Благодарим заведующего сектором А.В. Полищука за предоставленные сведения и ценные консультации.

178

См.: Дьяков М.Е. Медали Российской Империи. Ч. 4. 1825–1855. М., 2006. С. 95 (№ 539).

179

О том, что медальер использовал именно гальберговский бюст, говорит повторение характерного локона, падающего на лоб.

180

Здесь и далее количество знаков подсчитано с учетом «ъ» и пробелов.

181

Отклоненный Николаем I вариант гласил: «С Высочайшего / соизволения / знаменитому русскому / баснописцу И.А. Крылову / в день его рождения / и пятидесяти летних / литературных успехов / от любителей / русской словесности / 2-го февраля 1838» (188 знаков).

182

См. письмо Канкрина Крылову от 29 июля при посылке ему золотой медали – Кеневич. С. 314 (дата уточнена на основании документов Монетного двора: РГИА. Ф. 570. Оп. 13. № 61. Л. 3). Из этого архивного дела явствует, что для изготовления медалей было использовано золото «из добычи нынешнего года в россыпях Колывано-Воскресенских заводов» (Л. 7).

183

Имеется в виду А.К. Мейендорф, в описываемое время агент министерства финансов по мануфактурной части в Париже.

184

РГИА. Ф. 570. Оп. 13. № 61. Л. 4 об.

185

См.: Крылов И.А. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 361; благодарственный ответ Загоскина – Кеневич. С. 315.

186

См.: Кеневич. С. 314. В литературе встречается неверная цифра выполненных из золота экземпляров – 18; см.: Щукина Е.С. Два века русской медали. М., 2000. С. 143.

187

О впечатлении, произведенном стихами Вяземского на провинциальных читателей столичных газет, позволяет судить обращенное к Крылову письмо некоего Семена Карпова из Ардатова (24 февраля 1838 г.), где, в частности, говорилось: «Князь Петр Андреевич в прекрасных стихах своих превосходно изобразил услугу, оказанную вами и современникам, и потомству; после него никакие уже выражения быть не могут, и как нам, так и детям нашим остается только повторять эти достопамятные стихи и вытвердить их наизусть» (Кеневич. С. 313).

188

См.: Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 429 (дневниковая запись от 27 мая 1845 г.). Кюхельбекер, с 1826 г. находившийся в заключении и ссылке, сумел сохранить независимое, не искаженное «огосударствлением» восприятие литературного достоинства Крылова.

189

См.: Сенькина А.А. Крылов в школьном чтении // Конструируя детское: филология, история, антропология. М.; СПб., 2011 (= Труды семинара «Культура детства: нормы, ценности, практики». Вып. 9).

190

В этом отношении показательно, что уже в 1860 г. при разработке программы памятника «Тысячелетие России» М.О. Микешин не включил Крылова в список выдающихся литераторов, изображения которых планировалось изваять. Имя баснописца было добавлено при переработке этого списка главноуправляющим путей сообщения и публичных зданий К.В. Чевкиным (сообщено А.В. Антощенко). О памятнике см.: Антощенко А.В. Увековечивая в бронзе: правительственный замысел памятника «Тысячелетию России» и его воплощение // Феномен прошлого. М., 2005.

191

КВС. С. 170 (приписка 1876 г. к статье «О жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева»).

192

О памятнике Крылову // Журнал министерства народного просвещения. 1845. № 1. Отд. VII. С. 22–23.

193

ОР РНБ. Ф. 542. № 508. Л. 1 об.

194

Коммерческая газета. 1838. 22 марта. № 35. С. 137. На следующий день это объявление было перепечатано другими петербургскими газетами, а 30 марта и «Московскими ведомостями» (1838. № 26. С. 212).

195

ОР РНБ. Ф. 391. № 908. Л. 2–2 об. Орфография подлинника.

196

ЦГИА СПб. Ф. 536. Оп. 9. № 6712. Л. 1.

197

Кеневич. С. 315; РГИА. Ф. 570. Оп. 13. № 61. Л. 7. См. записку Канкрина на имя Николая I от 7 октября 1838 г. с росписью собранных сумм и предложением по их размещению в кредитных учреждениях (Кеневич. С. 315–316).

198

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 5992. Л. 1–1 об. (отношение от 31 марта 1839 г.).

199

Оом Федор Адольфович (1826–1898) в 1850 г. окончил юридический факультет университета; впоследствии крупный чиновник, секретарь великого князя Александра Александровича (будущего Александра III), мемуарист. Степан Алексеевич Кобеляцкий (1825–1853) в 1849 г. окончил тот же факультет. О его поступлении в гимназию см.: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2553. О происхождении и дальнейшей судьбе Ивана Матвеевича (отчество установлено предположительно, по описанию надгробия в «Петербургском некрополе») Мазурова ничего не известно. О его обучении в гимназии см.: ЦГИА СПб. Ф. 276. Оп. 1. № 229, 298.

200

См.: 12 октября 1838 года. Юбилей пятидесятилетней службы Карла Федоровича Клингенберга, генерал-лейтенанта и разных орденов кавалера, исправляющего должность Главного директора Пажеского, всех сухопутных кадетских корпусов и Дворянского полка и директора Павловского кадетского корпуса. СПб., 1838.

201

[Плетнев П.А.] 12 октября 1838 года // Современник. 1838. Т. XII. С. 23–24 (1-й пагинации).

202

Подробнее о юбилее К.Ф. Клингенберга см.: 12 октября 1838 года, юбилей пятидесятилетней службы Карла Федоровича Клингенберга, генерал-лейтенанта и разных орденов кавалера (СПб., 1838). О юбилее И.Ф. Крузенштерна см.: Корф М.А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 250–252, а также: Комиссаров Б.Н., Циуксон А.А. Юбилей пятидесятилетней службы И.Ф. Крузенштерна в дневнике Ф.П. Литке // Елагинские чтения. СПб., 2003. Вып. 1. С. 68–69.

203

К статье о юбилее Крузенштерна // Северная пчела. 1839. 28 января. № 23. С. 89.

204

Корф М.А. Дневник. Год 1843-й. М., 2004. С. 27–28.

205

В том же русле лежал и отпразднованный при личном участии Николая I в октябре 1850 г. юбилей генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича. Его чествование носило необычайно торжественный и при этом сугубо официальный характер.

206

Об этом см.: [Фусс П.Н.] 12-е января 1843 года. СПб., 1843; Северная пчела. 1843. 19 января. № 14. С. 53–55.

207

В частности, о юбилее лейб-медика Я.В. Виллие, состоявшемся 9 декабря 1840 г., см.: Пятидесятилетний юбилей баронета Я.В. Виллие // Северная пчела. 1840. 18 декабря. № 286. С. 1142–1144; Отчет о действиях Комитета для учреждения праздника по случаю пятидесятилетнего юбилея… баронета Я.В. Виллие и описание самого праздника. СПб., 1841.

208

Подробнее об этом событии см.: Торжество пятидесятилетнего юбилея г. заслуженного ректора Императорской Академии художеств действительного статского советника В.К. Шебуева. СПб., 1848.

209

См.: Выдержки из старых бумаг Остафьевского архива // Русский архив. 1866. № 7. Стб. 1065–1077.

210

См.: Вяземский П.А. Приветствие В.А. Жуковскому 29 января 1849 г. в день рождения его и в память совершившегося пятидесятилетия его литературной деятельности // Русский инвалид. 1849. 29 января. № 23. С. 87; День рождения В.А. Жуковского // Русский инвалид. 1849. 1 февраля. № 25. С. 97; С. Ш‹евырев›. Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности В.А. Жуковского // Москвитянин. 1849. № 5. Март. Кн. 1. С. 37–41 (особой пагинации).

211

Описание праздника см.: Полевой Кс. А. Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности Николая Ивановича Греча. СПб., 1855. См. также письмо Плетнева к Вяземскому от 6 января 1855 г. (Сочинения и переписка П.А. Плетнева. СПб., 1885. Т. 3. С. 412–414).

212

См. вышеуказанное письмо Плетнева Вяземскому, а также: Труды и юбилей А.Х. Востокова // Журнал министерства народного просвещения. 1855. № 1. Отд. VII. С. 100–108 (особой пагинации).

213

О событии см. передовую статью М.Н. Каткова – Московские ведомости. 1867. 6 августа. № 172. С. 1.

214

Юбилей 50-летней литературной деятельности академика князя Петра Андреевича Вяземского. СПб., 1861. С. 12. Организаторы торжества сознательно ориентировались на крыловский юбилей, что было неоднократно подчеркнуто многими участниками праздника.

215

Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2-е. 1876. Т. 51. № 55551.

216

Об этом, в частности, см.: Сарычева К. Литературный юбилей А.А. Фета 1889 года // Текстология и историко-литературный процесс: Сб. статей. М., 2016. Вып. IV. С. 109–116.

217

Статья написана в рамках проекта IUT 34–30 «Ideology of Translation and Translation of Ideology: Mechanisms of Cultural Dynamics under the Russian Empire and Soviet Power in Estonia in the 19th–20th Centuries».

218

См.: Фомичева О. А.С. Будилович. Деятельность в национальных регионах пореформенной Российской империи. СПб., 2014. С. 115.

219

Почетным профессорам, кому оставалось немного времени до выхода на пенсию, разрешили читать лекции на немецком языке. Напр., проф. анатомии А. Рауберу, проф. географии и энтологии Р. Муке, проф. зоологии Й. Кеннелю, проф. хирургии В. Коху. См.: Tartu Ülikooli ajalugu. Köite II. 1798–1918 / Koostanud Karl Siilivask. Tallinn, 1982. Lk. 270.

220

Ibidem. L. 281.

221

12 сентября 1893 г. министр народного просвещения И.Л. Делянов внес дополнения к правилам для студентов Юрьевского университета. Согласно второму пункту, студенты, которые окончили гимназии с немецким языком обучения или заграничные учебные заведения, должны были сдать экзамен по русскому языку в течение университетского курса. См. подробнее: Петухов Е.В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет за 100 лет его существования (1802–1902). СПб., 1906. Т. 2. С. 78–79.

222

В рамках политики культурной ассимиляции посредством светского образования были предусмотрены льготы и расширение прав для «русских евреев». Закономерно, что часть российского еврейства стремилась овладеть русским языком и учиться в государственных учебных заведениях. См. подробнее: Иванов А.Е. Еврейское студенчество в российской империи начала XX века. Каким оно было? Опыт социокультурного портретирования. М., 2007. С. 31–39.

223

Правила для студентов и посторонних слушателей Императорского Дерптского университета. Юрьев, 1893. С. 31. (Правила были утверждены министром народного просвещения И.Д. Деляновым 12 января 1893 г., когда Университет носил еще название Дерптский. Брошюра была, однако, напечатана после переименования, что объясняет отсутствие нового названия Университета на ее титуле.)

224

См.: Дело Императорского Юрьевского университета о дисциплинарных взысканиях. [Список студентов и переписка с попечителем Рижского учебного округа, правлением и др. об исключении евреев из Университета за участие в беспорядках, привлечении к суду студентов за оскорбление действием, наказаниях за участие в запрещенных обществах и др.] 1894–1909 гг. (Eesti Ajaloolane Arhiiv. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437). Eesti Ajaloolane Arhiiv (Эстонский исторический архив) – далее EAA.

225

О столкновении корпорантов «Курония» в квартире Аснеса-Дорфмана и нападение первых на студента Мандельштама (ЕАА. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2439. Л. 18–19).

226

Там же. Л. 7–30.

227

Дело Императорского Юрьевского университета о студенте Евгении Зиверте и других, обвиняемых в неприличном поведении и драке на вокзале (ЕАА. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2441. Л. 2–3).

228

Там же. Л. 2–3.

229

ЕАА. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2441. Л. 1.

230

Дело Императорского Юрьевского университета о дисциплинарных взысканиях… (EAA. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437. Л. 22–22 об.).

231

Postimees. 1894. № 36. (14. veebruar). Lk. 3.

232

Списки студентов, уволенных без права поступления, характеристики гимназистов и переписка с попечителем Рижского учебного округа, губернаторами и другими о политической неблагонадежности студентов. 1894 г. (EAA. Ф. 402. Оп. 7. Ед. хр. 332. Л. 18–22).

233

Наряд Юрьевского полицмейстера о разнородных секретных бумагах (1 января 1894 года – 31 декабря 1895 года) (ЕАА. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 988. Л. 22).

234

См. книгу: www.digar.ee/arhiiv/et/raamatud/44891 (дата просмотра – 1 октября 2016 г.).

235

Дело Императорского Юрьевского университета о дисциплинарных взысканиях… (EAA. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437. Л. 31–34).

236

EAA. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437. Л. 36.

237

Там же. Л. 37.

238

См. подробнее: Дело Императорского Юрьевского университета о дисциплинарных взысканиях… (EAA. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437. Л. 1–2 об.).

239

См.: Фомичева О. А.С. Будилович. С. 130. С 1897 г. семинаристы могли поступать в Юрьевский университет, за исключением богословского факультета.

240

Юрьевское городское полицейское управление. Протоколы, прошения и переписка о ранениях, оскорблениях, драках и др. (3 января 1894 – 29 сентября 1896 г.) (ЕАА. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 261).

241

Там же.

242

Иванов А.Е. Еврейское студенчество. С. 36.

243

В деле об избиении студента Михелиса в одной записке указывается: «‹…› попросили объяснить, почему он принимает пение “Juden-Marsch” за обиду для себя. Он сказал, что он по национальности еврей. Мы извинились перед ним, так как никто из нас того времени не знал, что он еврей ‹…› даже я, живший уже почти полгода в соседстве с ним и находившийся с ним до того времени в дружеских отношениях, никак подозревать не мог, что он еврей, а принимал его за русского» (Дело Императорского Юрьевского университета о дисциплинарных взысканиях; EAA. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437. Л. 31).

244

Юрьевское городское полицейское управление (ЕАА. Ф. 325. Оп. 1. Ед. хр. 261).

245

Дело Императорского Юрьевского университета о дисциплинарных взысканиях (Там же. Ф. 402. Оп. 8. Ед. хр. 2437. Л. 19).

246

Приглашение в Стокгольм находится в Рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого (ОР ГМТ) в Москве лишь в форме маленькой программной тетрадки. Дата шведского почтового штемпеля – 1 июля 1909 г., а в почтовую контору Ясенки, что недалеко от Ясной Поляны, пакет был доставлен 26 июня (9 июля) 1909 г.

247

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. (Далее – ПСС.) Т. 80. С. 22–23. Ответное письмо Толстого было на французском языке и датировано 12/25 июля 1909.

248

ПСС. Т. 72. С. 9–13; Т. 90. С. 60–66.

249

Там же. Т. 38. С. 119–125. Окончательный текст доклада датирован 4 (17) августа 1909.

250

ПСС. Т. 38. С. 124. Окончательный текст доклада датирован 4 (17) августа 1909.

251

Там же. С. 122.

252

Там же. С. 125.

253

Гусев Н.Н. Два года с Л.Н. Толстым. M., 1973. С. 278. Запись от 22 июля (4 авг.)1909. См. также: Маковицкий Д.П. У Толстого, 1904–1910. Яснополянские записки // Литературное наследство. 1979. Т. 90. Ч. IV. С. 23. Запись от 28 июля (10 авг.) 1909.

254

ПСС. Т. 89. С. 134.

255

Маковицкий Д.П. У Толстого. С. 25. Запись от 31 июля (13 авг.) 1909.

256

Письмо от E. Wavrinsky к Arvid Grundel 17 августа 1909 (Arvid Grundels samling. Världsfredskongressen 1909–1910. Sveriges Liberala parti vol. 9. Riksarkivet, Stockholm). Архивы конгрессов нам не удалось найти ни в Швеции, ни за границей.

257

ОР ГМТ. Французская телеграмма от Владимира Ланглета.

258

Оболенский Д.Д. У Л.Н. Толстого // Русское слово. 1909. 9 (22) авг.

259

Маковицкий Д.П. У Толстого. С. 30. Запись от 6 (19) авг. 1909.

260

Collin Chr. Tolstoi // Verldens Gang. 1909. 29 aug.

261

Fredspris till Tolstoi? En insidiös framställning av fredskongressens uppskjutande // Dagens Nyheter. 1909. 1 sept.

262

Järnefelt A. Rauhankongressi ja Leo Tolstoi // Helsingin Sanomat. 1909. 31 elok.

263

M. Walitettawana seikkana // Kotimaa. 1909. 17 syysk.

264

Miksi Tukholman rauhankonferenssi peruutettiin // Päivä, 1909. № 31–32. 31 elo. S. 266.

265

Маковицкий Д.П. У Толстого. С. 35. Запись от 9 (22) авг. 1909.

266

Там же. С. 36.

267

ПСС. Т. 80. С. 105. Письмо Э. Шмитту от 22 сент. (5 окт.) 1909.

268

ПСС. Т. 80. С. 113.

269

РО ГМТ. Письмо Carl Carlson Bonde от 8 апреля и 13 июня 1910.

270

Там же. Письмо Э. Ваврински Толстому от 15 (28) июня 1910.

271

Маковицкий Д.П. У Толстого. С. 184. Запись от 20 февр. 1910.

272

Lewin М. En dag hos Leo Tolstoj // Morgenbladet. 1910. 21 juli.

273

ПСС. Т. 82. С. 56. Письмо послано в конце мая / начале июня 1910.

274

Там же. Т. 58. С. 345. Письмо Арвида Ярнефельта В. Черткову, полученное 28 марта 1910 г.

275

XVIII: e congrès universel de la paix à Stockholm du 1:er au 5 août 1910. Stockholm 1911. P. 218–219; Världsfredskongressen // Svenska Dagbladet. 1910. 6 aug.

276

XVIII: e congrès universel. P. 227.

277

Бирюков П. Биография Л.Н. Толстого. M., 2000. Кн. 2. С. 575.

278

Маковицкий Д.П. У Толстого. С. 359. Письмо Павла Долгорукова от 22 сент. 1910. Долгоруков был расстрелян по постановлению ОГПУ в 1927 г.

279

См.: Алексеев П.В. Философы России XIX–XX столетий: Биографии. Идеи. Труды. М.: Акад. проект, 2002. С. 797–798; Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. М.: Большая Российская энциклопедия, 2007. Т. 5. С. 240–242 (статья Т.А. Кукушкиной); История библиотеки в биографиях ее директоров: 1795–2005. СПб.: Российская национальная библиотека, 2006. С. 212–241 (очерк И.А. Бычковой и Г.В. Михеевой).

280

Личные фонды Э.Л. Радлова хранятся в Рукописном отделе Института русской литературы РАН (Пушкинский Дом) (РО ИРЛИ. Ф. 252) и Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ. Ф. 626).

281

См. нашу вступительную статью к публикации: Письма К.М. Милорадович к Э.Л. Радлову (1907–1925) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2015 г. СПб.: Дмитрий Буланин, 2016. С. 554–636.

282

Копия аттестата – ЦГИА СПб. Ф. 918. Оп. 1. № 2189.

283

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 1673. Л. 1–77.

284

Мать Е.Б. Смеловой была педагогом, работала в учебных заведениях Технического общества, в 1899–1907 гг. жила в С.-Петербурге, затем переехала к дочери в Гельсингфорс; других сведений о ней найти не удалось.

285

Миккола Иосиф Юлиус (Mikkola, Jooseppi Julius; 1866–1946) – финский языковед, славист; с 1900 г. экстраординарный профессор славянской филологии Гельсингфорсского университета. Его жена (с 1893 г.) Майла (Mikkola, Maila, урожд. Winter; 1871–1951) – финская писательница (под псевдонимом Майла Тальвио – Maila Talvio); дебютировала в печати в 1895 г., известность приобрела с 1900-х гг. как автор романов.

286

Рейн Карл Габриэль (Rein, Karl Gabriel Thiodolf; 1838–1919) – финский философ и политик; профессор философии Гельсингфорсского университета.

287

Руин Вальдемар (Ruin, Waldemar; 1857–1938) – философ, педагог; профессор философии Гельсингфорсского университета; впоследствии проректор (1911–1915) и ректор университета (1915–1920).

288

Видимо, имеется в виду издание: Rein T. Försök till en framställning af psykologin eller vetenskapen om själen. Helsingfors: Finska Litteratur-Sällskapet, 1876. T. 1; Helsingfors: Edlund, 1891. T. 2.

289

Каринский Михаил Иванович (1840–1917) – русский философ и логик; профессор С.-Петербургской Духовной академии (с 1880 г.); преподавал на Педагогических курсах в 1891–1892 гг.

290

Мандельштам Иосиф Емельянович (1846–1911) – историк русской литературы, лингвист; с 1897 г. профессор Гельсингфорсского университета по кафедре русского языка и словесности. Письма И.Е. Мандельштама к Э.Л. Радлову (РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 979), дружеские по тону, свидетельствуют о почти исключительно деловых отношениях между ними.

291

Мандельштам Вера Николаевна (урожд. Забелло; 1876–1913?) – жена И.Е. Мандельштама с 1899 г.

292

Пантелеев Лонгин Федорович (1840–1919) – русский издатель, общественный деятель.

293

Гаусрат Адольф (Hausrath, Adolf; 1837–1909) – немецкий историк и богослов.

294

Hausrath A. Weltverbesserer im Mittelalter. 1: Peter Abälard; 2: Arnold von Brescia; 3: Die Arnoldisten. Leipzig: Breitkopf und Härtel, 1895.

295

Давыдова Ольга Александровна (1859 – после 1928) – химик, переводчица, библиотечный работник; окончила Бестужевские курсы; сестра жены Э.Л. Радлова Веры Александровны (1863–1938); жила с семьей сестры; под редакцией Э.Л. Радлова вышли ее переводы трудов В. Освальда, И. Фихте, Ф. Шеллинга, К.А. Гельвеция и др. (с нем. и франц. языков).

296

Гаусрат А. Средневековые реформаторы: [В 2 т.] / Пер. с нем. под ред. Э.Л. Радлова. СПб.: Л.Ф. Пантелеев, 1900 ([Т. 1]: Пьер Абеляр. Арнольд Брешианский. – [2], IV, [2], 380 с.; [Т. 2]: Арнольдисты: Вальденцы. Франциск Ассизский. Сегарелли. Дольчино. – [2], 322 с.; фамилии переводчиков нигде не указаны).

297

Имеется в виду Карбасников Николай Павлович (1852–1921) – издатель, владелец книжного магазина.

298

Мальбранш (Малебранш) Николя (Malebranche, Nicolas; 1638–1715) – французский теолог и философ-картезианец; его основной труд – «Разыскание истины» («Recherche de la vérité», 1673; 4-е, последнее прижизненное изд. – 1712).

299

Аменицкая Екатерина Дмитриевна (1878–1942) – выпускница Бестужевских курсов (1902), преподаватель, переводчица (с франц. и нем. языков), сотрудник редакции «Журнала Министерства народного просвещения» в 1905–1908 гг.; подробнее о ней см.: Письма К.М. Милорадович к Э.Л. Радлову. С. 565.

300

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 38, 39 и 40; всего более 100 писем.

301

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 39. Л. 2.

302

Там же. № 38. Л. 38; без даты.

303

Там же. Л. 42; без даты.

304

Мальбранш Н. Разыскания истины Николая Мальбранша / Пер. с фр. Е.Б. Смеловой; Под ред. Э.Л. Радлова. СПб.: К.Л. Риккер, 1903. Т. 1. [4], 312, VII с. (Труды Санкт-Петербургского философского общества; Вып. 2).

305

Мальбранш Н. Разыскания истины. [С. 1].

306

Мальбранш Н. Разыскания истины Николая Мальбранша / Пер. с фр. [и вступ. ст.] Е.Б. Смеловой; Под ред. Э.Л. Радлова. СПб.: К.Л. Риккер, 1906. Т. 2. XXXVII, [3], 448, VIII с. (Труды Санкт-Петербургского философского общества; Вып. 3).

307

Список под заглавием «Важнейшие замеченные в I-м томе опечатки» был помещен в конце второго тома (С. VIII последней пагинации).

308

Семенов Виктор Александрович – директор Гельсингфорсской Александровской гимназии (1897–1905), впоследствии чиновник особых поручений при финляндском генерал-губернаторе, исполняющий обязанности начальника Духовной экспедиции Императорского Финляндского сената.

309

В тексте письма год обозначен как «1889» – очевидная описка автора.

310

Имеется в виду В. Руин.

311

laudatur (похвально – лат.) – высшая оценка знаний, принятая в финской образовательной системе.

312

«Уроки в школе» упоминаются Смеловой в 1901 и 1905 гг.; какая именно школа имеется в виду, выяснить не удалось; имени Смеловой в числе штатных преподавателей какой-либо школы не обнаружено.

313

Русская библиотека при Александровском университете в Гельсингфорсе была создана Я.К. Гротом в 1840-е гг.; традиционно курировалась профессором русского языка и словесности; с 1902 г. должность директора (библиотекаря) занимал Андрей Викторович Игельстрем (1860–1927). С 1924 г. формально вошла в состав библиотеки университета под названием «Славянская библиотека». – См.: Эконен К. Славянская библиотека Хельсинки в 1809–1924 гг.: История организации // Гельсингфорс – Санкт-Петербург. Страницы истории (вторая половина XIX – начало XX века): Сб. статей / Под. ред. Т. Вихавайнена, С.Г. Кащенко. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 8–23.

314

Вероятно, имеется в виду Зальца Антон Егорович (1843–1916), генерал-лейтенант, бывший в 1905–1906 гг. начальником 22-го армейского корпуса, образованного вместо Финляндского военного округа.

315

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 1889. Л. 1. – Письмо формально было адресовано В.А. Радловой, но по содержанию предназначалось, конечно, в первую очередь ее мужу; буквально на следующий день, 17 сентября, Смелова писала ему: «Не так давно я писала Вере Александровне, а потому не буду повторяться, рассказывая о себе, тем более что нового ничего нет».

316

Отчет о кустарно-промышленном съезде в Гельсингфорсе // Техническое образование. 1900. Июль – сентябрь. № 5. С. 12–21; Курсы для машинистов и кочегаров в Финляндии // Техническое образование. 1903. Май – сентябрь. № 5. С. 38–43 (подпись в обоих случаях: Е.С.).

317

Ахо Юхани (Aho, Juhani; 1861–1921) – финский писатель, журналист, переводчик; первый профессиональный писатель Финляндии; автор рассказов, исторических новелл, романов и пр. В 1891 г. выпустил сборник небольших бытописательных рассказов и очерков под заглавием «Lastuja» («Стружки»; в том же году по-шведски под заглавием «Spånor»); в последующие 30 лет он опубликовал еще 7 сборников «стружек», приобретших жанровый статус.

318

«Русское богатство» – ежемесячный литературный и научный журнал, выходивший в С.-Петербурге с 1876 по 1918 г.; с 1892 по 1904 г. под ред. Н.К. Михайловского; к началу XX в. «Русское богатство» стало одним из самых популярных русских журналов, печатным органом позднего народничества. – Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) – русский писатель, журналист и правозащитник; член редакции «Русского богатства» с 1895 г.

319

Батюшков Федор Дмитриевич (1857–1920) – филолог, педагог, журналист; преподавал в различных учебных заведениях; активно печатался в периодических изданиях. В начале XX в. Батюшков был ближайшим сотрудникам Радлова в редакции «Журнала Министерства народного просвещения» (помощник редактора с 1900 по 1902 г.) и Литературном фонде (член Комитета с 1900 г.). Познакомившись через посредство Радлова, Смелова и Батюшков знакомство поддерживали и иногда обменивались через Радлова приветами: «Если увидите Ек‹атерину› Бор‹исовну› Смелову – прошу очень кланяться. Какая она милая» (26 января 1906 г. – РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 109. Л. 82). – «Как поживает Батюшк‹ов›? Когда увидите, поклонитесь ему от меня» (17 сентября 1908 г.).

320

К 1900 г. вышло 4 сборника «Стружек» Ю. Ахо (в оригинале и по-шведски) – в 1891, 1892, 1896 и 1899 гг.

321

Училище Св. Анны (Анненшуле, Annenschule) – учебное заведение при лютеранской церкви Св. Анны в С.-Петербурге; основано в 1736 г. как немецкая школа, в середине XIX в. получило статус гимназии.

322

После знаменитой «Выставки русских и финских художников», организованной С.П. Дягилевым в Петербурге в 1898 г., и успеха финских художников, выставленных в павильоне «Финляндия» на Всемирной выставке в Париже (открыта в апреле 1900 г.), современная финляндская живопись привлекла живой интерес публики. О какой конкретно выставке говорит в данном случае Смелова – неизвестно.

323

Хумбле Вернер (Humble, Verner Alexander; 1874–1919) – финляндский писатель и журналист (на шведском языке); участник Русско-японской войны; автор нескольких книг, а также перевода на шведский язык «Записок сенатора» К.И. Фишера (Senator Fischers memoarer: bidrag till Finlands nyare historia. Helsingfors: Söderström, 1908). Поездка В. Хумбле, вероятно, была связана с работой над записками К.И. Фишера, которые в русском оригинале были напечатаны в журнале «Исторический вестник» (1908. № 1–12).

324

Речь идет о студенте Гельсингфорсского университета Леониде Дмитриевиче Соболеве. В архиве Э.Л. Радлова сохранилось 8 его писем за 1909–1910 гг. (РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 1454), которые свидетельствуют о том, что уже в мае 1909 г. он отправил Э.Л. Радлову черновик статьи, затем доработал ее в соответствии с пожеланиями редактора, и вскоре статья была опубликована: Соболев Л.Д. История развития образования в Японии в правление Ме-и-зи // ЖМНП. Новая серия. 1910. Ч. 25. № 2. Отд. 3. С. 136–150.

325

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 109. Л. 22.

326

Мандельштам И.Е. О характере гоголевского стиля. Глава из истории русского литературного языка. Гельсингфорс: новая тип. Гувудстадсбладет, 1902. [6], X, 406 с.

327

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 979. Л. 9.

328

Там же. Л. 11–12.

329

Там же. Л. 13.

330

РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 979. Л. 15–15 об.

331

Brunnsparken (швед.; фин. название – Kaivopuisto) – парк на юге Гельсингфорса, на берегу Финского залива.

332

Бьернборг, Бьернеборг (швед. Björneborg; фин. Pori, Пори) – город на юго-западе Финляндии, порт Ботнического залива; Вааса (фин. Vaasa; швед. Vasa, устар. Wasa, Ваза; в 1855–1917 офиц. название: Николайштадт) – город на западе Финляндии, порт Ботнического залива, около 200 км севернее Пори.

333

Смелова Е.Б. Из жизни средней школы в Финляндии (Труды Финляндского школьного комитета) // ЖМНП. Новая серия. 1909. Ч. 21. № 5. Отд. 3. С. 81–103 (подпись: «Е.С.»); 1909. Ч. 24. № 11. Отд. 3. С. 82–101 (подпись: «Е. Смелова»).

334

Имеются в виду: Komiteain mietinnöt 1908. Uskonnonvapaudesta. Uudesta merilaista ym. I. Ehdotus alkeisoppilaitosten ja tyttökoulujen järjestelyksi. II. Ehdotus ylioppilastutkinnon uudistukseksi. 2. Helsinki: [Keisarillinen Majesteetti]; [Frenckellin Kirjapaino-Osakeyhtiö], 1908. (Komiteanmietintö; 1908: 13–17).

335

Колубовский Яков Николаевич (1863–1929) – историк философии; секретарь редакции «Журнала Министерства народного просвещения», казначей Философского общества.

336

Имеется в виду статья: Введение всеобщего обязательного обучения в Финляндии // ЖМНП. Новая серия. 1909. Ч. 20. № 4. Отд. 3. С. 113–139 (без подписи).

337

Имеется в виду лицей с преподаванием древних языков (Normallyceum на шведском).

338

«Вопросы философии и психологии» – авторитетный российский философский журнал, издававшийся с 1889 по 1918 г. в Москве Московским психологическим обществом при содействии Философского общества при С.-Петербургском университете (с 1899 г.). Первые 10 номеров вышли в 1889–1892 гг.

339

Колубовская (урожд. Алексеева) Наталия Алексеевна – выпускница Бестужевских курсов (1889 г.), переводчица; сестра С.А. Алексеева (Аскольдова); жена Я.Н. Колубовского.

340

1 мая в Финляндии – традиционный весенний праздник студентов и вообще всей учащейся молодежи.

341

В конце апреля 1909 г. в Москве прошли многочисленные торжественные мероприятия в связи с празднованием 100-летия со дня рождения Н.В. Гоголя. 26 апреля при большом скоплении публики и множества делегаций от городов, учебных заведений и различных обществ со всей страны и из-за рубежа был открыт памятник Гоголю на Пречистенском бульваре; торжественное заседание Общества любителей российской словесности проходило в актовом зале Московского университета 26–28 апреля. В «Списке учреждений и лиц, приглашенных Обществом к участию в Гоголевских торжествах» названы в том числе Императорский Александровский университет и Русская библиотека в Гельсингфорсе, проф. И.Е. Мандельштам, проф. И.И. Миккола, М. Миккола и А.В. Игельстром; 27 апреля в заседании был прочитан адрес от Александровского университета, 28 апреля М. Миккола произнесла тост на торжественном банкете. См.: Гоголевские дни в Москве. 1809–1909. М.: Печ. А.И. Снегиревой, [1910]. С. 27–28, 86, 105.

342

Женский педагогический институт был образован в 1903 г. на основе Педагогических курсов при С.-Петербургских женских гимназиях, которые в свое время окончила Смелова.

343

Вероятно, имеется в виду статья: Радлов Э.Л. Характер творчества Вл. Соловьева // ЖМНП. Новая серия. 1909. Ч. 23. Октябрь. Отд. 2. С. 183–198.

344

Жданов Александр Маркеллович (1858–1914) – астроном, профессор С.-Петербургского университета; с 1911 г. управлял отделом Промышленных училищ Министерства народного просвещения.

345

Финляндский военный округ был упразднен летом 1905 г., территория и войска перешли в ведение С.-Петербургского военного округа.

346

ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. № 13474. Л. 1.

347

Там же. Л. 1 об.

348

Там же. Л. 6 об.

349

Там же. Л. 4–4 об.

350

Там же. Л. 2.

351

Имеется в виду издание: Гельсингфорсское русское женское ремесленное училище в Финляндии, учрежденное Е.Б. Смеловой. Отчет за 1912–1913 учебный год. I год существования Училища. Гельсингфорс, 1913. 24 с.

352

Прутченко Сергей Михайлович (1868–1920?) – чиновник Министерства народного просвещения, камергер; с 18 февраля 1913 г. по июнь 1914 г. попечитель С.-Петербургского учебного округа.

353

Радлов как член Совета министра народного просвещения и член Ученого комитета министерства часто встречался с С.М. Прутченко по служебным делам; кроме того, сохранившиеся письма Прутченко к Радлову свидетельствуют об их хотя и не самых близких, но вполне товарищеских отношениях. См.: РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 1264; всего 8 писем за 1905–1910 гг.

354

ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. № 15836. Л. 2 и след.

355

Вероятно, речь идет о хлопотах по продлению срока обучения.

356

Гельсингфорсское русское женское ремесленное училище в Финляндии, учрежденное Е.Б. Смеловой. Отчет за 1913–1914 учебный год. II год существования Училища. Гельсингфорс, 1914. 24 с. – Больше печатных отчетов училища не выходило.

357

Швальня – портняжная мастерская; слово традиционно употреблялось в военной терминологии.

358

Кульчицкий Николай Константинович (1856–1925) – гистолог и деятель образования; в июне 1914 г. назначен попечителем С.-Петербургского учебного округа; впоследствии (с декабря 1916 г.) министр народного просвещения.

359

Неустановленное лицо.

360

Рыков Виктор Иванович – в 1917 г. управляющий Отделом промышленных училищ Министерства народного просвещения; Николас Виктор Дмитриевич – помощник управляющего тем же отделом.

361

Зейн Франц-Альберт Александрович (1862–1918) – генерал-лейтенант, финляндский генерал-губернатор в 1909–1917 гг.; в марте 1917 г. был арестован и помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, однако вскоре освобожден. См.: Манухин И.И. Воспоминания о 1917–1918 г. // Новый журнал. 1958. № 54. С. 98–99, 102.

362

Вероятно, имеется в виду Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих.

363

Нарт. 1919. № 2. С. 7.

364

Гур О. Вечер грузинских поэтов «Голубых рогов» // Игла. 1918. № 11. С. 9.

365

Куранты. 1918. № 1. С. 1.

366

Ars. 1918. № 1. С. 1.

367

Роспись журнала «Ars» см.: Никольская Т. С.М. Городецкий в Грузии (1917–1919). Материалы к библиографии // De visu. 1993. № 9. С. 61–63.

368

Роспись см.: Никольская Т. Тифлисский журнал «Орион». Указатель содержания // De visu. 1994. № 5. С. 113–115.

369

О нашей газете // Фигаро. 1921. 1 декабря. С. 1.

370

Плотников Н.С. Искусство и действительность. Гегель, Шпет и русская эстетика // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2015. № 4 (32). С. 73.

371

Плотников Н.С. От составителя // НЛО. 2015. № 4 (134). С. 134.

372

Якименко Ю.Н. Академия художественных наук в контексте культурной политики (1921–1929). Автореф. дисс. на соиск. уч. ст. к. ист. н. М.: РГГУ, 2007. С. 17–18.

373

Khan-Magomedov S. RAKhN and the Institutionalization of Art History // Experiment / Эксперимент. A Journal of Russian Culture (Los Angeles). 1997. Vol. 3. P. 63.

374

Ibid. P. 67.

375

Ibid. P. 61–64.

376

«Забытая академия» (конференция, посвященная Государственной академии художественных наук) // Психологические исследования: электронный научный журнал. 2010. № 1 (9); http://psystudy.ru (дата последнего просмотра 02.05.2017).

377

Плотников Н., Подземская Н. Искусство-знание: художественная теория в ГАХН как ответ на кризис культуры // НЛО. 2015. № 134. С. 143.

378

Якименко Ю.Н. Академия художественных наук в контексте культурной политики (1921–1929). С. 17–18.

379

Якименко Ю.Н. Из истории «чисток аппарата»: Академия художественных наук в 1929–1932 гг. // Новый исторический вестник. 2005. № 12; http://cyberleninka.ru/article/n/iz-istorii-chistok-apparata-akademiya-hudozhestvennyh-nauk-v–1929–1932-gg (дата последнего просмотра 21.04.2017).

380

Луначарский А.В. Текущие задачи Художественных Наук // Бюллетени Г.А.Х.Н. 1925. Вып. 1. С. 14.

381

Там же. С. 15.

382

Коган П.С. Государственная академия художественных наук // Печать и революция. 1927. Кн. 7. С. 297.

383

Беляева Г. «Советский художник»: конструирование профессиональной идентичности в государственной политике и ее региональных вариациях (1918–1932) // НЛО. 2016. № 137. С. 62.

384

Гюнтер Х. Тоталитарное государство как синтез искусств // Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000. С. 10.

385

Лебедев П.И. Из истории борьбы за реализм в советском искусстве (1921–1932 годы) // Борьба за реализм в изобразительном искусстве 20-х годов. Материалы, документы, воспоминания. М., 1962; http://marxist.clan.su/_ld/0/3_Realizm.pdf (дата последнего просмотра 03.05.2017).

386

Феноменологический и герменевтический фундамент шпетовской теории обсуждается, например, в: Плотников Н. «Структура» как ключевое понятие герменевтического искусствознания. К истории немецко-русских идейных связей 1920-х гг. // Логос. 2010. № 2 (75) С. 44–46, 50–51.

387

Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты. Пб.: Книгоиздательство «Колос», 1922. Ч. 1. С. 141.

388

Полева Н.С. Влияние трудов Густава Шпета на исследование проблемы художественной формы в ГАХН // Густав Шпет и его философское наследие. У истоков семиотики и структурализма. М.: РОССПЭН, 2010. С. 351–352.

389

«Забытая академия» (конференция, посвященная Государственной академии художественных наук); http://psystudy.ru (дата последнего просмотра 02.05.2017).

390

Поливанов М.К. Жизнь и труды Г.Г. Шпета // Шпет в Сибири: ссылка и гибель. Томск: Водолей, 1995. С. 13.

391

Плотников Н.С. От составителя. С. 134.

392

Плотников Н.С. От составителя. С. 134.

393

Плотников Н.С. Искусство и действительность. Гегель, Шпет и русская эстетика. С. 73.

394

Первая из этих статей была опубликована в журнале печатного органа ГАХН «Искусство», и она считается «четвертой частью» «Эстетических фрагментов» (1922–1923). Вторая статья публиковалась в «Бюллетенях» ГАХН (№ 4–5).

395

Письмо Б.М. Эйхенбаума к В.Б. Шкловскому, 22 марта 1927 г. Опубликовано в: Кертис Дж. Борис Эйхенбаум. Его семья, страна и русская литература. СПб.: Акад. проект, 2004. С. 302–303. Письмо сохраняется в архиве: РГАЛИ. Ф. 562. Оп. 1. Ед. хр. 782.

396

Цит. по: Устинов Д. Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» 6 марта 1927 г. // НЛО. 2001. № 50. С. 250. Дневник Эйхенбаума хранится в архиве: РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 247. Л. 8.

397

Плотников Н., Подземская Н. Искусство-знание: художественная теория в ГАХН как ответ на кризис культуры. С. 147.

398

Цит. по: Плотников Н.С. Искусство и действительность. Гегель, Шпет и русская эстетика. С. 72.

399

Там же.

400

Там же. С. 71.

401

Там же. С. 73.

402

Плотников Н., Подземская Н. Искусство-знание: художественная теория в ГАХН как ответ на кризис культуры. С. 148.

403

Шпет Г.Г. К вопросу о постановке научной работы в области искусствоведения // Бюллетени Г.А.Х.Н. 1926. Вып. 4–5. С. 3. Шпет ссылается здесь на отчет второго съезда искусствоведов, состоявшегося в Берлине в октябре 1924 г. Отчет был опубликован в журнале Макса Дессуара: Zeitschrift für Ästhetik und allgemeine Kunstwissenschaft: Zweiter Kongreß für Ästhethik und allgemeine Kunstwissenschaft Berlin, 16. −18. Oktober 1924. (Band XIX. Heft 1–4).

404

Шпет Г.Г. К вопросу о постановке научной работы в области искусствоведения. С. 4.

405

Misler N. A Citadel of Idealism: RAKhN as a Soviet Anomaly // Experiment / Эксперимент. A Journal of Russian Culture. 1997. Vol. 3. P. 18.

406

Там же.

407

Misler N. A Citadel of Idealism: RAKhN as a Soviet Anomaly // Experiment / Эксперимент. A Journal of Russian Culture. 1997. Vol. 3. P. 16–17.

408

Пильщиков И.А. Наследие русской формальной школы и современная филология // Антропология культуры. 2015. Вып. 5. С. 324.

409

Грюбель Р. «Красноречивей слов иных / Немые разговоры». Понятие формы в сборнике ГАХН «Художественная форма» (1927) в контексте концепций Густава Шпета, русских формалистов и Михаила Бахтина // Логос. 2010. № 2 (75). С. 17.

410

Цирес А.Г. Предисловие // Художественная форма. М.: ГАХН. Вып. 1. С. 5.

411

Винокур Г.О. [Рец. на кн.:] Эстетические фрагменты. I–III // Чет и нечет. Альманах поэзии и критики. М., 1924. С. 45. Особенно интересно отметить, что уход Винокура из ЛЕФа и его поворот к критике футуризма происходят именно в 1924–1925 гг., т. е. в период его сближения со Шпетом. Далее об этом см.: Гидини М.К. Текущие задачи и вечные проблемы: Густав Шпет и его школа в Государственной академии художественных наук // НЛО. 2008. № 91. С. 23–35.

412

Григорьев М.С. Внутренняя форма слова // Литература и марксизм. 1928. № 1. С. 30–31.

413

Там же. С. 38.

414

Эйхенбаум Б.M. О литературе. Работы разных лет. М., 1987. С. 429.

415

Плотников Н. «Структура» как ключевое понятие герменевтического искусствознания. С. 37.

416

Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты. Пб.: Книгоиздательство «Колос», 1923. Ч. II. С. 11.

417

Плотников Н. «Структура» как ключевое понятие герменевтического искусствознания. С. 40.

418

Там же. С. 37.

419

Там же. С. 38.

420

Виноградов В.В. Из истории изучения поэтики (20-е годы) // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1975. Т. 34. № 3. С. 265.

421

Шпет Г.Г. Эстетические фрагменты. Ч. II. С. 7.

422

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2018 г.

423

См.: Мандельштам О. Египетская марка; Лекманов О., Котова М., Репина О., Сергеева-Клятис А., Синельников С. Пояснения для читателя. М., 2012.

424

Здесь и далее роман Вагинова цит. по: Вагинов К. Козлиная песнь. Романы / Сост. А.И. Вагиновой и В.И. Эрля, вступ. ст. Т.Л. Никольской, прим. Т.Л. Никольской и В.И. Эрля. М., 1991, с указанием номера страницы в круглых скобках. Все фрагменты текста романа, которые мы комментируем далее, в очень хороших для своего времени примечаниях Т.Л. Никольской и В.И. Эрля оставлены без пояснений.

425

Весь Петроград на 1923 год. Адресная и справочная книга. Пг., 1923. С. 239.

426

Мартынов П. Полвека в мире книг. Л., 1969. С. 67.

427

Чуковский Н. Константин Вагинов // Чуковский Н. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 180.

428

Его полный комплект выложен в Интернете: http://www.staraya-moneta.ru/lib/974/.

429

Нумизматика была одним из предметов, которые Вагинов посещал на Высших курсах искусствоведения при Государственном институте истории искусств.

430

Цит. по: Вагинов К. Песня слов / Сост., подгот. текста, вступ. ст. и прим. А. Г. Герасимовой. М., 2012. С. 333–334.

431

Подробнее об этих монетах см., например, в увлекательной и богато иллюстрированной брошюре: Подшивалов А.М. Монеты царей Босфора Киммерийского династии Спартокидов и Ахеменидов (Эвпатор I). Одесса, 1888.

432

Чуковский Н. Константин Вагинов. С. 180.

433

Эта работа основана на двух статьях, опубликованных на финском языке: Hupaniittu O., Piispa L. Hella Wuolijoki ja neuvostoelokuva // Lähikuva. 2015. № 3; Piispa L. Neuvostoelokuva 1930-luvun Suomessa // Idäntutkimus. 2017. № 1. Работа была осуществлена в 2015–2016 гг. как часть исследовательского проекта «Mötet mellan den ryska och den finlandssvenska modernismen» Хельсинкского университета на кафедре русского языка и литературы.

434

Seppälä J. Hollywood tulee Suomeen. Yhdysvaltalaisten elokuvien maahantuonti ja vastaanotto kaksikymmentäluvun Suomessa. Helsinki, 2012. S. 42.

435

Hirn S. Kuvat elävät. Elokuvatoimintaa Suomessa 1908–1918. Helsinki, 1991. S. 190.

436

Helsingin Sanomat. 1922. 10.12. S. 4; Helsingin Sanomat. 1922. 17.12. S. 3.

437

Filmiaitta. 1921. № 3. S. 44.

438

Itä ja länsi. 1926. № 11–12; Itä ja länsi. 1926. № 13–14.

439

Paavolainen O. Neuvostovenäläistä elokuvataidetta Parisissa // Uusi Suomi. 1927.15.05. (sunnuntailiite).

440

Sauders T.J. The German-Russian film (mis)alliance (Derussa). Commerce & Politics in German-Soviet Cinema Ties // Film History. 1997. Vol. 9. № 2.

441

Цит. по: Nenonen M. Elokuvatarkastuksen synty Suomessa 1907–1922. Helsinki, 1999. S. 177.

442

Filmiaitta. 1927. № 6. S. 100.

443

Kansallisarkisto (KA), Valtion elokuvatarkastamon arkisto (VET). Ea: 1 Saapuneet kirjeet. 20.3.1926, 13.5.1926.

444

«Molemmissa elokuvissa saattoi havaita heidän (venäläisten) oman näkemyksen» (Suomen sosiaalidemokraatti. 1934.3.8. S. 6).

445

См.: Туомиоя Э. Легкий розовый оттенок. Хелла Вуолийоки и ее сестра Салме Пеккала на службе у революции. М., 2014.

446

KA, Etsivän keskuspoliisin – Valtiollisen poliisin arkisto (EK-Valpo I). Hella Wuolijoen henkilömappi. Päiväämätön raportti vuodelta 1935.

447

KA, Hella Wuolijoen arkisto. Saapuneet kirjeet. Arvo Haverin kirje Hella Wuolijoelle 19.10.1929.

448

KA, VET. Päätösasiakirjat, Tarkastus 16 045/31.10.1929.

449

Elokuva. 1929. № 19–20. S. 16; Fama. 1929. № 9. S. 105; Filmiaitta. 1929. № 22. S. 8–9; Suomen sosiaalidemokraatti. 1929. 1.12; Tulenkantajat. 1929. № 20. S. 341–342.

450

KA, EK-Valpo I. Hella Wuolijoen henkilömappi. Pentti Kuoppamäen kirje Urho Hagelille 26.8.1930 (jäljennös).

451

KA, EK-Valpo I. Asiamappi 284, «Elokuvakiihoitus». Ilmoitus № 844 (6.12.1929).

452

Там же.

453

Там же.

454

KA, VET. Saapuneet kirjeet. Ilmoitukset 90/1930 ja 96/1930.

455

KA, EK-Valpo I. Asiamappi 284, «Elokuvakiihoitus». Raportti 20.2.1930. «Киноподстрекательство» / «Кинематографическое подстрекательство» / «Киноагитация». Рапорт от 20.2.1930.

456

KA, EK-Valpo I. Asiamappi 284, «Elokuvakiihoitus». Ilmoitus 375/17.4.1930.

457

KA, VET. Päätösasiakirjat. Tarkastus 16 346/8.5.1930.

458

KA, EK-Valpo I. Hella Wuolijoen henkilömappi.

459

Suomen ulkomaankauppa. 1932. № 44–45. S. 410.

460

KA, EK-Valpo I. Amp 284, «Elokuvakiihoitus». Muistio 11.2.1932.

461

Suomen sosiaalidemokraatti. 1932. 18.2.

462

Tulenkantajat. 1933. № 34. S. 4.

463

Filmiaitta. 1931. № 10. S. 6–9; Elokuva-aitta. 1936. № 13–14. S. 267; См. также: Svensk ungdom. 1933. № 8. S. 106, 109.

464

Suomen kinolehti. 1935. № 3. S. 56; см. также: Elokuva-aitta. 1935. № 6. S. 126–127.

465

Klapuri T. Venäläisen modernistisen runouden käännöshistoria, 1918–1930 // Avain. 2016. № 3. См. также ее статью в наст. издании.

466

См.: Парланд Г. Вдребезги. (Sönder) / Пер. О. Мяэотс. М., 2007; Он же. Стихи 1929–1930 гг. / Пер. и вступ. Ольги Мяэотс // Иностранная литература. 2009. № 9. C. 210–216.

467

Parland H. Den psykologiska filmens bankrutt // Parland H. Säginteannat. Samlad prosa 2. Helsinki, 1970. S. 83–84. См. также: Idem. Kommentarer // Ibidem. S. 200.

468

Parland H. Den sovjetryska filmen // Ibidem. S. 99.

469

«Härmed vill jag ingalunda säga att världen vore i behov av det sovjetryska evangeliet. Men den har sannerligen behov av att få lära känna de oanade uttrycksmöjligheter filmen äger och som till stor del ännu inte är utnyttjade» (Parland H. Två motsatser – den ryska och den amerikanska filmen // Ibidem. S. 94).

470

Mickwitz J. Elokuvakerho Projektio eli kulttuuribolsevikit ja Etsivä keskuspoliisi // Lähikuva. 1995. № 2.

471

Jäntti E. Projektion esitykset // Studio 14: Elokuvan vuosikirja. Helsinki, 1984.

472

KA, EK-Valpo I. Amp 284: «Projektio». Ilmoitus 24.9.1936; Tapiovaara N. Nyrki. Dokumenttaarisesta filmistä // Kirjallisuuslehti 1935. № 18–24; Idem. Filmi yhteiskunnallisessa taistelussa // Kirjallisuuslehti 1936, № 3; Idem. Filmimaita ja filmi-ihmisiä // Kirjallisuuslehti 1936. № 4; Idem. Filmitaide neuvostoliitossa // Kiilan albumi I. Helsinki, 1937.

473

Kirjallisuuslehti. 1936. № 4. S. 79.

474

См. в особенности: Toiviainen S. Nyrki Tapiovaaran tie. Helsinki, 1986.

475

Nykypäivä. 1935. № 4; Nykypäivä. 1936. № 1; Nykypäivä. 1936. № 2; Finsk tidskrift. 1936. № 10.

476

Nykypäivä. 1935. № 4. S. 7.

477

Ibidem. 1936. № 1. S. 7.

478

Например: Elokuva-aitta. 1940. № 24. S. 357–359.

479

Nykypäivä. 1936. № 1. S. 7.

480

Ibidem.

481

Цит. по: Schildt G. Nykyaika. Alvar Aallon tutustuminen funktionalismiin. Helsinki, 1985. S. 116–117.

482

EK-Valpo I. Amp 284: «Projektio». Ilmoitus 7.11.1935.

483

Hupaniittu O. Gustaf Molin. Suomalaisen elokuva-alan unohdettu suuruus // Kansallisfilmografia-Elonet: http://www.elonet.fi/fi/kansallisfilmografia/suomalaisen-elokuvan-vuosikymmenet/1919–1929/gustaf-molin-suomalaisen-elokuva-alan-unohdettu-suuruus#_ftn28 (дата последнего просмотра 18.01.2017).

484

См.: Silén J. Lenin ja Stalin Helsingissä. Suomen – Neuvostoliiton rauhan ja ystävyyden seuran elokuvapyrinnöt // Lähikuva. 2015. № 3.

485

KA, EK-Valpo I. Amp 495: «Suomen ja Venäjän väliset sopimukset / Kaupalliset sopimukset». Raportti 845, 4.3.1941; Stewen K. Elokuvahistorian unohdettu luku. Miten Suomesta tuli neuvostoelokuvan näyteikkuna // Kanava. 1999. № 3. S. 171.

486

Suomen Kinolehti. 1941. № 5–6. S. 190–191.

487

Kutter H. Pudovkin // 40-luku. 1945. № 2; см. также: Idem. Elokuva // Naapurimme Neuvostoliitto. Helsinki, 1946.

488

Hupaniittu O. Leskirouva Larissan avioliitto eli kuinka Gustaf Molinin elämäntyö katosi // Historian aikakoneessa. Onnittelukirja Hannu Salmelle. Turku, 2011.

489

См., например: Nag M. Russisk modernisme og Edith Södergran // Firspann! (Oslo). 2006. S. 265–337; Witt-Brattström E. Edith Södergran och modernismens födelse. Stockholm, 1997. Изучено также влияние русского авангарда и формализма на тексты Генри Парланда, см.: Ruutu H. Diktens uppror: Om Henry Parland och den ryska futurismen // Erhållit Europa / vilket härmed erkännes / Red. C. Zilliacus. Helsingfors, 2011. S. 145–156; Stam P. Krapula: Henry Parland och romanprojektet Sönder. Helsingfors, 1998.

490

Наиболее ранние стихи опубликованы в сборнике «Vaxdukshäftet» («Тетрадь из вощеной бумаги», 1997). О стихотворении «Тишина» см.: Bodin P.-A. Några kommentarer till Edith Södergrans ryska dikt // Historiska och litteraturhistoriska studier. 1987. № 62. S. 257–266; Witt-Brattström E. Edith Södergran och modernismens födelse. S. 75–77.

491

См.: Zilliacus C. Världsherraväldets lokalavisor. «Ultra», «Quosego» och andra handlingar från modernismens 1920-tal // Ultra & Quosego. Faksimilupplaga. Helsingfors, 2014.

492

На русском языке были опубликованы его роман «Sönder» («Вдребезги», 2007) вместе с подборкой из некоторых стихов, а также несколько стихотворений в журнале «Иностранная литература» (2009. № 9. С. 210–216).

493

Сёдергран усиленно пыталась уговорить фраппированную самой идеей Ульссон допустить в журнале публикацию рисунка карикатуриста Виктора Дени 1916 г., где Северянин изображен в виде одетой в корсет дамы.

494

Olsson H. Edith Södergranin kirjeet / Suom. P. Saaritsa. Helsinki, 1990. S. 175, 178, 189.

495

Ibidem. S. 174, 187.

496

Severjanin I. Ouverture // Ultra. 1922. № 2. S. 20.

497

Сёдергран была не единственной ученицей гимназии St. Petrischule, увлекшейся в то время чувственной ранней лирикой молодого поэта, о чем свидетельствуют скопированные в альбом Сёдергран двумя ее школьными подругами стихотворения Северянина (SLSA 566).

498

Olsson H. Edith Södergranin kirjeet. S. 30. Северянин посещал Карельский перешеек и район города Иматра уже в начале 1910-х гг. В стихотворении Владимира Голикова 1913 г. высмеиваются поездки Северянина на Карельский перешеек в сопровождении различных дам (см.: Голиков В. Игорь в Куоккале: Эгофутуристический роман // Солнце России. 1913. № 19).

499

Olsson H. Edith Södergranin kirjeet. S. 30.

500

Ibidem. Курсив автора.

501

Ibidem. S. 179, 181.

502

Ibidem. S. 179.

503

Ср. письмо к Ульссон от 16.09.1922: «Не хочу, чтобы мои картинки публиковали – ни в коем случае. И не желаю вовсе быть причастной ко всему тому интересному, что происходит в журнале. Сейчас я лишь хочу отстраниться от земного. Не хочу никаких земных контактов» (Ibidem. S. 173).

504

См.: Olsson H. Diktaren som skapade sig själv // Edith Södergran, Samlade dikter. Stockholm, 1949.

505

Södergran E. Igor Severjanin // Ultra. 1922. № 5. S. 72–73.

506

Северянин И. Игорь Северянин: Письма к Августе Барабановой 1916–1938 / Под ред. Б. Янгфельдта, Р. Крууса. Стокгольм, 1988. С. 50. Северянин и Круус выступили в Гельсингфорсском Русском купеческом обществе 17 октября и в Александровской гимназии 19 октября 1923 г. (Leinonen M. Helsingin venäläinen kauppiasyhdistys r.y. 1918–1988. Historiikki. Helsinki, 1991. S. 8). В одной из рецензий, опубликованных в газете «Русские вести», в противовес мнению самого Северянина сообщалось, что хоть поэт и сумел покорить публику, слушателей было довольно мало (Русские вести. 26.10.1923). За инициалом «В», как назвала себя автор заметки, видимо, скрывалась проживавшая в городе Керава эмигрантка Анна Воробьева, одна из многочисленных поклонниц поэта. Именно ее, по всей вероятности, подразумевал Северянин, когда в письме от 27 октября 1923 г. к Августе Барабановой рассказывал об «одной петербуржской поклоннице», пригласившей его в Хельсинки (Северянин И. Игорь Северянин: Письма к Августе Барабановой 1916–1938. С. 50).

507

Pimiä I. Jäivät seudut rakkahimmat: elämää, runoja, muisteluita. Helsinki, 1980. S. 64.

508

Paavolainen O. Venäläisiä vallankumousrunoilijoita. Block – Majakovski – Jessenin // Nykyaikaa etsimässä. Esseitä ja pakinoita. Helsinki, 1990. S. 196–225; Ehrenburg I. Uusi romantiikka // Tulenkantajien albumi. 1925. № 4. S. 37–54.

509

Severjanin I. Ouverture // Tulenkantajat. 1930. № 3. S. 59.

510

Стихотворение «Маргаритки», используемое в шести романсах Рахманинова (op. 38), было трижды переведено на финский язык. См.: Rahmaninov S. 6 romansov op 38. Laura // Laulutekstien suomennostietokanta; http://laura.siba.fi/xwiki/bin/view/Laura/ViewCollection?id=cb2202bc2c951f97f6fde3e16137afb6 (дата последнего просмотра 17.11.2016).

511

См.: Hemmer J. Semjon Nadson. En essay och några öfversättningar // Finsk Tidskrift. 1916. № 81. S. 219–223.

512

Olsson H. Edith Södergrans brev. S. 181–183, 196–197. Хеммер финансово также поддерживал Сёдергран во время ее работы над переводами текстов Северянина в октябре 1922 г.

513

См.: Klapuri T. Venäläisen modernistisen runouden suomalainen käännöshistoria, 1918–1930 // Avain. 2016. № 3. S. 40–55.

514

Вопрос о восприятии русского модернизма в Финляндии еще нуждается в систематическом разборе. Отметим, что о Брюсове тоже писали и его стихотворение «Финскому народу» перевели в октябре 1910 г. в журнале «Aika» («Время»). Переводили также Л. Андреева, которого публиковали по журналам и газетам, а также средствами русскоязычного хельсинкского издательства «Библион». См.: Hellman B. Biblion. A Russian Publishing House in Finland // Встречи и столкновения. Meetings and Clashes. Helsinki, 2009. S. 175–198. Этой проблематике посвящен исследовательский проект «Mötet mellan den ryska och den finlandssvenska modernismen», в рамках которого выполнена и настоящая статья.

515

Helsingin Sanomat. 1921. 14.09. S. 3. Перевод наш. – Т.Х.

516

Suomen Kuvalehti. 1921. 10.12. S. 1195. Переведено было стихотворение 1899 г. «Милый друг, ты юною душою…».

517

См.: Karjala. 1922. 18.7. S. 4; Savo. 1922. 23.7. S. 5; Uusi Aura. 1922. 28.7. S. 5.

518

См. статьи Л. Пииспа и Т. Клапури в наст. издании.

519

Tiittanen A. Riemukierros. Helsinki, 1927. Весь сборник имел посвящение Блоку.

520

Показательным примером служит информативная статья переводчицы Достоевского Иды Пекари на страницах еженедельного приложения газеты «Helsingin Sanomat»: Pekari I. Neuvosto-venäläisiä kirjailijoita // Helsingin Sanomain viikkoliite. 1928. 22.4. S. 2–6.

521

См.: Stam P. Krapula. Henry Parland och romanprojektet Sönder. Helsingfors, 1998. S. 87; Rahikainen A. Jag är ju utlänning vart än jag kommer. Helsingfors, 2009. S. 222; см. также: Šabasevičius H. Lietuvos baletas mokslinių tyrimų perspektyvoje // Menotyra. 2012. № 19 (2). P. 157–164.

522

Stam P. Krapula. С. 93–98. См. также: Vaitonytė G. Henrio Parlando kūryba: Helsinkio ir Kauno kodai. Kaunas, 2017. P. 6.

523

Сообщение П.М. Лавринца. См.: Лавринец П. Статус русского эмигрантского писателя и «лимитрофная» литература // Блоковский сборник XVII: Русский модернизм и литература XX века. Tartu, 2006. С. 179, 186.

524

Еще один возможный источник информации (по сообщению Р.Д. Тименчика): проф. М. Кемшис (Михаил Баневич), коллега Сеземана в Каунасском университете, автор статьи «Новейшая русская поэзия» (1931), где он представил имажинистов во вполне положительном ключе. См.: Кемшис М. Новейшая русская поэзия // Darbai ir dienos. Literatūros skyriaus žurnalas. Humanitarinių Mokslų Fakulteto leidinys. Kaunas, 1931. T. II. P. 221–247; http://www.russianresources.lt/archive/Banevich/Ban_2.html (дата последнего просмотра 19.09.2017).

525

См.: Karjala. 1922. 18.7. S. 4; Savo. 1922. 23.7. S. 5; Uusi Aura. 1922. 28.7. S. 5.

526

Ина Берсен благодарила Парланда в письме от 23 января 1929 г. Перевод «Преображения» вышел в журнале «Quosego» в 1928 г., и «Октоих» в антологии «En bukett rysk lyrik» (1953).

527

[Без подписи.] Taide Venäjällä // Hämeen Sanomat. 25 марта 1921 г.; см. также газету региона Оулу: Kaiku. 1921. 12.4. S. 3.

528

Парланд писал статьи о финской литературе для литовской прессы по-немецки, тексты переводились на литовский. См.: Stam P. Krapula. S. 96.

529

Parland H. Säginteannat. Samlad prosa 2. Helsingfors, 1970. S. 145–146. Перевод наш. – Т.Х.

530

Есенин С., Ивнев Р., Мариенгоф А., Шершеневич В., Эрдман Н., Якулов Г. Декларация // Поэты-имажинисты / Сост. Э. Шнейдерман. СПб., 1997. С. 8.

531

См.: Tihanov G. Multifariousness under duress: Gustav Špet’s scattered lives // Russian Literature. Vol. LXIII. № II/III/IV. P. 267–270; см. также: Stam P. Krapula. S. 148–151.

532

Мариенгоф А. Буян-Остров. Имажинизм // Мариенгоф А. Собр. соч.: В 3 т. / Сост. О. Демидов. М.: Терра, 2013. Т. I. С. 635–636.

533

Parland H. Säginteannat. S. 217.

534

Ibidem. S. 149.

535

Мариенгоф А. Циники. Берлин, 1928. С. 29. В тексте так: «Ветер бегает босыми скользкими пятками по холодным осенним лужам, в которых отражается небо и плавает лошадиный кал».

536

Там же. С. 18. В тексте так: «Любовь, которую не удушила резиновая кишка от клизмы».

537

SLSA [Архив Шведского литературного общества Финляндии]. Ф. 945 [Архив Генри Парланда].

538

Историю публикации «Циников» и травли Мариенгофа см.: Хуттунен Т. Имажинист Мариенгоф: Денди. Монтаж. Циники. М., 2007. С. 101–109.

539

Там же. С. 220; Stam. P. Krapula. S. 53. В русскоязычном письме к своему сыну от 15 декабря 1929 г. Освальд Парланд пишет, что читал книги А. Дугласа «Meine Freundschaft mit Oscar Wilde» и «Oscar Wilde and Myself» и был шокирован аналогией с отношениями между Генри и Бьёрлингом: «Начало дружбы совершенно аналогично ухаживанию Björling’а за Тобой, те же восторженные письма, восхищение талантом, конфеты во время болезни, письма, письма, назойливые встречи – все детали встретишь Ты в рассказе Douglas’а. Разговоры в кафе и ресторанах, вечное накачивание алкоголем, парадоксы, самомнение – все, все, даже пафос Oscar Wilde’a о кофе и чашке (анекдот совершенно в вашем стиле, – собеседник предлагает ему плюнуть в эту чашку кофе и продолжать восхищаться) все совсем как у вас. Разница лишь в том, что Oscar Wilde был действительно талант большой и эстет красоты, а Björling эстет отхожего места и не умеет членораздельно выражать свои мысли» (SLSA. Ф. 941).

540

Письмо от 28.11.1929. SLSA. Ф. 945.

541

Парланд Г. Вдребезги / Пер. со шведского О. Мяеотс. М., 2007. С. 31. Курсив везде наш. – Т.Х.

542

Мариенгоф А. Циники. С. 13.

543

Парланд Г. Вдребезги. С. 31–32.

544

Там же. С. 32.

545

Парланд Г. Вдребезги. С. 32–33.

546

Ср.: Мариенгоф А. Циники. С. 41–42, и скрытое изображение чувств Владимира через образ огня («пожар в сердце»), когда Ольга рассказывает о том, что изменила ему с Сергеем. См. также наш анализ данного эпизода: Хуттунен Т. Имажинист Мариенгоф. С. 153–156.

547

Там же. С. 33.

548

Мариенгоф А. Циники. С. 30–31.

549

Stam P. Krapula. S. 233–234. Перевод наш. – Т.Х.

550

См.: Мариенгоф А. Циники. С. 80, 84, 124, 146, 148.

551

Рильський М.Т. Зібрання творів: У 20 т. Київ, 1988. Т. 19. С. 392.

552

Там же. С. 642.

553

ОР РНБ. Ф. 1073 (Ахматова А.А.). Ед. хр. 808.

554

ЦГАМЛИ Украины. Ф. 161 (Ушаков Н.Н.). Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 1–4. Публикуем документ из данного фонда: 2-й экземпляр машинописи, с подписью Николая Ушакова.

555

См.: Черных В.А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. Изд. 3-е, испр. и доп. М., 2016. С. 573.

556

Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Т. 1. 1938–1941. М., 1997. С. 54. Публикация этой записи от 15 октября 1939 г. вызвала бурную дискуссию в украинской литературной среде, традиционно преувеличивающей значение украинских корней Ахматовой.

557

Дейч А. В стане разноголосых // Еженедельные литературные и популярно-научные приложения к журналу «Нива». 1914. № 1. Цит. по: Акмеизм в критике. 1913–1917 / Сост. О.А. Лекманов, А.А. Чабан; вступ. ст. и прим. О.А. Лекманова. СПб., 2014. С. 342.

558

См., например, его рецензию на 2-е издание «Камня» Мандельштама (Дейч А. Неживой поэт // Журнал журналов. 1916. № 13. С. 14; перепечатано в кн.: Мандельштам О. Камень. Л., 1990. С. 226–227) и воспоминания о посещении «Бродячей собаки» в феврале 1914 г., в которых Ахматова не упомянута (Дейч А. Арабески времени // Звезда. 1968. № 12. С. 200–203).

559

Ахматова А. Последнее письмо (Из сборника «Скрижаль») // Куранты искусства, литературы, театра и общественной жизни (Киев). 1918. Август. № 6. С. 1.

560

Гиппиус В. Анна Ахматова // Куранты искусства, литературы, театра и общественной жизни (Киев). 1918. Май. № 2. С. 7–8. См. републикации М.Н. Баженова (Литературная учеба. 1989. № 3. С. 131–133) и Р.Д. Тименчика и К.М. Поливанова (Ахматова А. Десятые годы. М., 1989. С. 215–219).

561

Вечер поэзии А. Ахматовой // Последние новости (Киев). 1918. 27 (14) мая. № 5040. С. 3.

562

Чуковская Л.К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 460.

563

«Не минув “неокласиків” і російський акмеїзм: “Камень” О. Мандельштама, “Вечер” і “Четки” Ахматової, маніфест Городецького, як і Гумільовські огляди російської поезії в “Аполлоні” безперечно сприймалися їми. Стаття В. Жирмунського про поетів, “преодолевших символизм” (“Р‹усская› Мысль” 1916, спалася з їх власним вибором межи обома течіями» (Зеров М. Наші літературознавці і полемісти // Червоний шлях (Харків). 1926. № 4. С. 169). См.: Simonek S. Osip Mandel’štam und die ukrainischen Neoklassiker: Zur Wechselbeziehung von Kunst und Zeit. München, 1992. 169 s. (Slavistische Beiträge. Bd. 293); Соловей Е. Осип Мандельштам і київські неокласики // Вісник Львівського університету. Серія іноземні мови. 2011. Вип. 18. С. 60–66.

564

Орлова Р.Д., Копелев Л.З. Мы жили в Москве: 1956–1980. М., 1990. С. 266. В 1925–1933 гг. прокурором Верховного суда УССР был Лев Соломонович Ахматов. Ср. воспоминания сына Рыльского о 1931 г.: «Писала мама і листи батькові до тюрми, які, на жаль, безповоротно втрачено. Якось вже незадовго до звільнення батька написала йому, що почала захоплюватися поезією Ахматової, і двічі підкреслила прізвище поетеси. Батько все зрозумів: Генеральним прокурором республіки тоді була людина на прізвище Ахматов. Мама їздила до Харкова – тодішньої столиці УРСР. З великими труднощами потрапила на прийом до Ахматова» (Рильський Б.М. Мандрівка в молодість батька. Київ, 2004. С. 26).

565

См.: Серебровская Е. Дочь своей Родины // Звезда. 1988. № 1. С. 178–179.

566

Ольшанська Є.М. Анна Ахматова і поети України // Радянське літературознавство. 1989. № 6. С. 59.

567

Рильський М.Т. Сучасна радянська література // Рильський М.Т. Зібрання творів. Т. 13. Київ, 1986. С. 326.

568

Рильський М. Вшир і вглиб // Літературна Україна. 1963. № 26. 29 березня. С. 3.

569

Литературная Россия. 1963. 12 апреля. № 15. С. 4.

570

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. и подг. текста К.Н. Суворовой; вступ. ст. Э.Г. Герштейн; науч. консультирование, вводные заметки к записным книжкам, указатели В.А. Черных. М.; Torino, 1996. С. 302.

571

Рильський М.Т. Вечірні розмови. Нариси, статті. Київ, 1964. С. 268–269.

572

Рильський М.Т. Зібрання творів. Т. 20. Київ, 1990. С. 63. См. прим. публикатора: «А. Ахматова звонила М. Рыльскому по получении письма и выразила сожаление, что из-за болезни не сможет принять участие в переводах Олеся на русский язык» (Высокий пример беззаветного братства народов / Публ. И. Ильенко // Вопросы литературы. 1982. № 12. С. 300).

573

Рильський М.Т. Зібрання творів. Т. 20. С. 202. (Статья не была написана.)

574

Сомова С. Анна Ахматова в Ташкенте // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С. 370.

575

Мильков Вл. Снова День поэзии // Литературная Россия. 1963. 20 декабря. № 51. С. 23.

576

Ушаков Н.Н. Мастерская. О поэзии и поэтах / Сост. И.Е. Гитович, Е.Г. Адельгейм. М., 1983. С. 32.

577

Там же. С. 239.

578

Там же. С. 89.

579

Там же. С. 226.

580

Ср. список тем для будущих исследователей, составленный в последние дни 1965 г.: Записные книжки Анны Ахматовой. С. 690–691.

581

Эта статья представляет собой расширенную версию статьи «Шевченко Т.Г.», подготовленную в 2006 г. в рамках проекта «Мандельштамовская энциклопедия». Приношу благодарность за замечания П.Е. Поберезкиной.

582

См.: Аникин А.Е. 1) Анненский и Шевченко (предварительные замечания). Препринт. Новосибирск, 1997; 2) Шевченковский пласт в творчестве Анненского (замечания и предположения) // Аникин А.Е. Иннокентий Анненский и его отражения: Материалы. Статьи. М., 2011. С. 304–314.

583

Анненский И. Книги отражений. М., 1979. С. 361.

584

Там же.

585

См.: Senelier J. Gérard de Nerval in the Twentieth Century // Villas James. Gérard de Nerval. A Critical Bibliography. 1900 to 1967. Columbia, 1968. P. 9–11. О рецепции творчества Нерваля в России см.: Топоров В.Н., Цивьян Т.В. Нервалианский слой у Ахматовой и Мандельштама (Об одном подтексте акмеизма) // Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 420–447; Сашина Е. К истории восприятия Жерара де Нерваля в России // Русская филология (Тарту). 1995. № 6. С. 192–196.

586

Наумов П. Шевченко и Мистраль (Историко-литературная параллель) // Аполлон. 1911. № 5. С. 35.

587

Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 266.

588

Иванов В. Предчувствия и предвестия. Новая органическая эпоха и театр будущего // Иванов В. Собр. соч. Брюссель, 1974. Т. 2. С. 90.

589

Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 51.

590

Ахматова А. Листки из дневника // Ахматова А. Победа над Судьбой. М., 2005. Т. I. С. 113.

591

См. комментарий Надежды Мандельштам к этому стихотворению, зафиксированный Кларенсом Брауном: «‹…› это Крым после раскулачивания, тут довольно ясная картина – нищий городок, в котором всё время идут бродяги, бежавшие с Кубани и с Украины…» (Браун К. Воспоминания о Н.Я. Мандельштам и беседы с ней // «Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. П.М. Нерлер. М., 2015. С. 465.

592

Мандельштам О. Полн. собр. соч. и писем: В 3 т. Приложение. Летопись жизни и творчества. М., 2014. С. 149.

593

Тарас Шевченко. Документи і матеріали. 1814–1963. Київ, 1963. С. 281.

594

Мандельштам О. Сочинения. Т. 2. С. 157.

595

См.: Осташко Т. С. Початок формування радянської системи керівництва художнім життям у республіці (1919 р.) // Український історичний журнал. 1987. № 5. С. 65; Папакин Г.В. Архивнi джерела про вшанування пам’ятi Т.Г. Шевченка у 1919 роцi // Архiви Украïни. Київ, 1989. № 1. С. 9–13; Шевченкiвський словник у двох томах. Київ, 1976. Т. 1. С. 142; Т. 2. С. 79.

596

Даниленко В. Павло Тичина // Історія України в особах: ХІХ – XX. Київ, 1995. С. 377.

597

Нарбут В. Стихотворения. М., 1990. С. 218.

598

Хлебников В. Творения / Под ред. В.П. Григорьева и А.Е. Парниса. М., 1986. С. 286.

599

Там же. С. 684.

600

См. подробнее: Вайсбанд Э. Украинизмы в поэзии Осипа Мандельштама 1919–1932 годов // Jews, Ukrainians and Russians. Essays on Intercultural Relations / Ed. W. Moskovich and L. Finberg. Jerusalem; Kiev, 2008. С. 362–381 (Jews and Slavs. Vol. 19).

601

См.: Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. СПб., 1995. С. 558.

602

Мандельштам Н. Вторая книга. М., 1999. С. 65.

603

См., например, его стихотворение «Как по улицам Киева-Вия» (1937), воспроизводящее киевские реалии 1919 г.; см.: Петровский М.С. Киевский роман Осипа Мандельштама // Петровский М.С. Городу и миру: Киевские очерки. Изд. 2-е, перераб. и доп. Киев, 2008. С. 245–281; Поберезкина П. «Как по улицам Киева-Вия…» Осипа Мандельштама (опыт интерпретации) // Toronto Slavic Quarterly. 2005. № 11; http://sites.utoronto.ca/tsq/11/poberezkina11.shtml (дата последнего просмотра 18.02.2016).

604

О.Э. Мандельштам в письмах С.Б. Рудакова к жене (1935–1936) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год: Материалы об О.Э. Мандельштаме. СПб., 1997. С. 102.

605

Там же. С. 109.

606

Там же. С. 110.

607

Мандельштам О. Сочинения. Т. 1. С. 200. О публикациях в «Литературной газете» этого времени на тему переводов из национальных литератур союзных республик, в том числе украинских писателей, см.: Лекманов О. Осип Мандельштам: ворованный воздух. М., 2016. С. 307–309.

608

См.: Филичева В.В. «Кобзарь» Т. Шевченко в переводе Ф. Сологуба: к истории издания // Т.Г. Шевченко и его время: материалы научной конференции (Санкт-Петербург, 24–26 ноября 2014 г.) / Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН / Ред. – сост. М.Ю. Степина. СПб., 2014.

609

См.: Спивак И.А. Русские советские поэты о Шевченко (из критических наблюдений и библиографических разысканий) // Вопросы русской литературы. 1988. Вып. 52. С. 106.

610

Полностью в России «Сон» начали печатать только с 1907 г.

611

Франко I. Темне царство // Зiбрання творiв у п’ятдесяти томах. Київ, 1955. Т. 26. С. 148.

612

Шевченко Т. Кобзар. Київ, 1958. С. 201–207 (курсив мой. – Э.В.).

613

Мандельштам О. Сочинения. Т. 1. С. 197.

614

Отмечу, что эпиграмма на Сталина написана в ноябре 1933 г., – в тот же месяц написан и отклик на, по словам Л. Флейшмана, «эпидемию стихотворных переводов» (Флейшман Л. Борис Пастернак в тридцатые годы. Jerusalem: The Magnes Press. The Hebrew University, 1984. С. 142) этого времени, приведенный выше: «Татары, узбеки и ненцы / И весь украинский народ…»

615

Шевченко Т.Г. Кобзарь: Избранные стихотворения в переводе Федора Сологуба. Л., 1934. С. 340. См. также: Тарас Шевченко. Документи і матеріали, 1814–1963. Київ, 1963. С. 50.

616

Мандельштам Н. Воспоминания. М., 1999. С. 40.

617

Там же. С. 433.

618

Герштейн Э. Мемуары. С. 331.

619

Мандельштам Н. Воспоминания. С. 220.

620

Шевченко Т. Дневник. М.; Л., 1931. С. 68 (курсив мой. – Э.В.).

621

Грабович Г. До питання величі Шевченка: самозображення поета // Сучасність. 1989. № 5 (337). С. 183.

622

Мандельштам О. Сочинения. Т. 1. С. 216.

623

О.Э. Мандельштам в письмах С.Б. Рудакова к жене (1935–1936) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома. 1993: Материалы о О.Э. Мандельштаме. СПб., 1997. С. 109–110.

624

Мандельштам Н. Воспоминания. С. 399.

625

Мандельштам О. Сочинения. Т. 1. С. 226.

626

Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1987. С. 231.

627

Мандельштам Н. Мандельштам – читатель / Публ. А. Устинова // Мандельштам – читатель. Читатели Мандельштама / Ред. О.А. Лекманов и А.Б. Устинов. Stanford, 2017. С. 21 (Stanford Slavic Studies. Vol. 1 (48)).

628

Мандельштам Н. Воспоминания. С. 423.

629

Эфрон А.С. История жизни, история души: В 3 т. / Сост., подгот. текста, подгот. ил., прим. Р.Б. Вальбе. М., 2008. Т. 3. Воспоминания, проза, стихотворения, устные рассказы, переводы. С. 208.

630

Цветаева М.И. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина. М., 1994. С. 43.

631

Там же. С. 73.

632

Там же. С. 111.

633

Цветаева А.И. Воспоминания: В 2 т. / Изд. подгот. Ст. А. Айдиняном. М., 2008. Т. 1. 1898–1911 годы. С. 56.

634

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 1. С. 9.

635

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки: В 2 т. / Подгот. текста, предисл. и прим. Е.Б. Коркиной и М.Г. Крутиковой. М., 2000. Т. 1: 1913–1919. С. 65–66.

636

Цветаева А.И. Воспоминания. Т. 1. С. 410.

637

Там же. С. 548–549.

638

Цветаева А.И. Собрание сочинений. М., 1996. Т. I. С. 140–141.

639

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 1. С. 235.

640

Там же. С. 247.

641

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 1. С. 104–105.

642

Там же. С. 248.

643

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 2: 1919–1939. С. 183.

644

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 1. С. 536.

645

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 1. С. 333.

646

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 2. С. 36–37.

647

Цветаева А.И. Воспоминания. Т. 1. С. 410.

648

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 3. Поэмы. Драматические произведения. С. 13.

649

Там же. Т. 6. Письма. С. 109.

650

Там же. Т. 1. С. 149.

651

Цветаева А.И. Воспоминания. Т. 1. С. 416.

652

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 5. Автобиографическая проза. Статьи. Эссе. Переводы. С. 229.

653

Там же. Т. 4. Воспоминания о современниках. Дневниковая проза. С. 53–а54.

654

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 1. С. 536.

655

Лекманов О.А. Лев, дитя и «Чародей» // Stengazeta.net. 2009. 30 ноября; http://www.stengazeta.net/article.html?article=6734.

656

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 2. Стихотворения. Переводы. С. 323–324.

657

Там же. Т. 1. С. 214.

658

Там же. С. 529.

659

Там же. Т. 7. Письма. С. 653.

660

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 1. С. 328.

661

Тименчик Р. Приглашение на танго: Поцелуй огня // НЛО. 2000. № 45. С. 181–186.

662

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 1. С. 151–152.

663

Там же. С. 162.

664

Там же. С. 164.

665

Там же. С. 167.

666

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 3. С. 571.

667

Там же. С. 454.

668

Там же. Т. 1. С. 478.

669

Там же.

670

Там же. Т. 3. С. 805.

671

Там же. С. 452.

672

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 1. С. 447.

673

Цветаева М.И. Неизданное. Записные книжки. Т. 2. С. 169.

674

Там же.

675

Цветаева М.И. Собрание сочинений. Т. 6. С. 165.

676

Там же. Т. 1. С. 573.

677

Благодарю А.Ю. Балакина (ИРЛИ РАН, Санкт-Петербург), А. Ванинскую (Edinburgh University, Edinburgh), И.Ф. Данилову (ИРЛИ РАН, Санкт-Петербург), Р. Дэвиса (The Leeds Russian Archive, University of Leeds), П.В. Дмитриева (Музыкальная библиотека Академической филармонии им. Д.Д. Шостаковича, Санкт-Петербург), О.А. Коростелева (ИМЛИ РАН, Москва), Л. Ливака (University of Toronto, Toronto), Ю.И. Мошник (Выборгский объединенный музей-заповедник, Выборг), С. Сендеровича (Cornell University, Ithaca, N.Y.), А. Устинова (San Francisco) за разнообразную помощь при подготовке текста статьи. Особые слова благодарности – Дж. Смиту (Oxford University, Oxford) и М.Н. Виролайнен (ИРЛИ РАН, Санкт-Петербург).

678

См. слова Мирского в письме к А.М. Ремизову (май 1925): «Я работаю как вол, пишу по-английски про Пушкина» («…С вами беда – не перевести»: Письма Д.П. Святополка-Мирского к А.М. Ремизову. 1922–1929 / Публ. Р. Хьюза // Диаспора: Новые материалы. СПб., 2003. Вып. 5. С. 368).

679

Mirsky D.S. Pushkin. London: George Routledge – New York: E.P. Dutton, 1926. V, 266 p. (Republic of Letters Series, ed. W. Rose); Idem. Introd. G. Siegel. New York: E.P. Dutton, 1963, XII, 288 p.; Reprint: Saint Paul, Minn., R. West, 1973. Небезынтересен контекст американского переиздания 1963 г. Редактор Дж. Сигел отсылает читателей книги Мирского к В. Набокову – переводам из Пушкина в книге «Three Russian Poets» (1944) и эссе «On Translating Pushkin» (1955) (XII). Это редакторский совет 1963 г., т. е. в канун публикации набоковского перевода и комментария к «Евгению Онегину» в 1964 г. В ожесточенной полемике Набокова и Уилсона о набоковском переводе «Онегина» книга Мирского о Пушкине не упоминается ни разу, хотя обоим книга Мирского была знакома. См.: Ефимов М.В. «Mirsky and I»: К вопросу о творческих связях В.В. Набокова и Д.П. Святополк-Мирского // Русская литература. 2015. № 2. С. 241–251. Здесь и далее книга Мирского цит. по изданию 1963 г., с указанием номеров страниц в тексте.

680

Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. 1890–1939. Oxford: Oxford UP, 2000. Р. 108.

681

Mirsky D.S. Contemporary Russian Literature: 1881–1925. London: George Routledge – New York: Alfred Knopf, 1926. XV, 372 p. Работе над книгой о Пушкине и современной русской литературе предшествовали подготовка антологии «Русская лирика» и работа над книгой «Modern Russian Literature» (Mirsky D.S., Prince. Modern Russian Literature. London: Oxford University Press, Humphrey Milford, 1925).

682

Mirsky D.S. A History of Russian Literature from the Earliest Times to the Death of Dostoyevsky (1881). London: George Routledge – New York: Alfred Knopf, 1927. XIV, 388 p.

683

Речь идет и о первых изданиях обоих томов, и о последующих сокращенных однотомных изданиях 1949, 1958, 1964, 1968 и 1973 гг.

684

От рецензии (см.: [Rev.] Valery Bryusov i nasledie Pushkina. (Bryusov and the Legacy of Pushkin). V. Zhirmunsky. Petrograd («Elzevir»). 1922 // Slavonic Review. 1922 (June). Vol. 1. № 1. P. 266) до биографии (см.: Мирский Д. А.С. Пушкин (из биографии) // Звезда. 1937. № 1. С. 102–146; № 2. С. 205–251).

685

См., например: Две смерти: 1837–1930 // Смерть Владимира Маяковского. Берлин: Петрополис, 1931. С. 47–66.

686

Помимо русского и английского – также по-французски, см.: Mirsky D.S. Pouchkine // Commerce. 1928. № 16. P. 83–97.

687

Мирский Д. Проблема Пушкина // Литературное наследство. 1934. № 16/18. С. 91–111.

688

См.: Мирский Д. Моим критикам // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Ин-т литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. [Вып.] 1. С. 262–264.

689

Любопытно, что в опубликованном в 1914 г. списке участников семинария Мирский упомянут как поэт: Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. Р. 47, со ссылкой на: Пушкинист: Историко-литературный сборник / Под ред. проф. С.А. Венгерова. [I]. СПб., 1914. С. 238. В книге о Пушкине Мирский отзовется о знаменитом венгеровском издании пушкинских сочинений весьма ядовито: «Самым нелепым из всех изданий является издание Брокгауза и Ефрона (1907–1916), в шести больших томах in quarto, под редакцией покойного профессора С.А. Венгерова. Это памятник бесконечному трудолюбию и бесконечно дурному вкусу. Тексты произвольны, полный промискуитет законченных и незаконченных сочинений, иллюстрации разнородны, и большинство их на редкость безобразны. Издание содержит множество вступлений, комментариев и биографических материалов, значительная часть которых большей частью бессмысленна, хотя иные из них и незаменимы для любого исследователя Пушкина» (231). В 1920 г. в первом «Русском письме» Мирский также крайне негативно отозвался об издании Венгерова: «Пушкин в издании Брокгауза и Ефрона – это чудовище наподобие того, что описано Горацием в начальных строках “Ad Pisonem”: в нем можно найти всё, кроме понимания Пушкина» (Mirsky D.S. Uncollected writings on Russian Literature / Ed. by G.S. Smith. Oakland: Berkeley Slavic Specialties, 1989. (Modern Russian Literature and Culture, Studies and Texts. Vol. 13. Р. 49). Здесь и далее, если не указано иное, переводы автора.

690

D.S. Mirsky: Four letters to Ariadna Tyrkova-Williams, with an Unpublished review by Ariadna Tyrkova-Williams / Ed. by G.S. Smith // Slavonic and East European Review. 1993. Vol. 71. № 3. P. 484.

691

Mirsky D.S., Prince. Modern Russian Literature. Р. 8.

692

Mirsky D.S. Recent Books on Pushkin and His Times // The Slavonic Review. 1922. Vol. 1. № 2. Р. 475–478.

693

Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937 / Сост., подгот. текстов, коммент., мат-лы к библиографии О.А. Коростелева и М.В. Ефимова; вступ. статья Дж. Смита. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 35.

694

Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 36, 37.

695

Ср. с высказыванием Мирского в статье «О современном состоянии русской поэзии» (1922): «‹…› величайшие поэты всегда бесплодны» (Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия: статьи, рецензии, портреты, некрологи / Сост., подг. текстов, прим. и вступ. ст. В.В. Перхина. СПб.: Алетейя, 2002. С. 75).

696

Эйхенбаум Б.М. О поэзии. Л.: Советский писатель, 1969. С. 24, 34.

697

D.S.M. [Rev.] Valery Bryusov i nasledie Pushkina. (Bryusov and the Legacy of Pushkin). V. Zhirmunsky. Petrograd («Elzevir»). 1922 // Slavonic Review. 1922. June. Vol. 1. № 1. P. 266.

698

Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 34.

699

Мирский ссылается в книге на «Задачи поэтики» и на монографию Жирмунского «Байрон и Пушкин» (236).

700

Mirsky D.S. Pushkin // The Slavonic Review. 1923 (June). Vol. 2. № 4. Р. 71–84; перепеч.: Idem. Uncollected writings on Russian Literature. Р. 118–131. Рус. пер.: Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 56–66.

701

Bullock P.R. Untranslated and Untranslatable? Pushkin’s Poetry in English, 1892–1931 // Translation and Literature. 2011. Vol. 20. № 3: Translating Russia, 1890–1935. Р. 371.

702

Ср. в той же статье о «Евгении Онегине»: «Ни одно описание или перевод не могут дать сколько-нибудь верного представления об обаянии этого стиля, его простоте и отсутствии напыщенности, и в то же время – о его изяществе, его ласкающей прозрачности, ясности, богатстве выражения и нюансировке».

703

Kaun A. Russian Literature – General Characteristics // Art and Archaeology. 1922. February. Vol. XIII. № 2. P. 83–89 (о Пушкине: 84–85). Впоследствии Каун рецензировал «Contemporary Russian Literature: 1881–1925» Мирского: Kaun A. [Rev.] Mirsky D.S., Prince. Contemporary Russian Literature. New York: Alfred A. Knopf, 1926 // The Saturday Review of Literature. 1926. September 4. Vol. III. № 6. P. 86–87.

704

Shakhnovski [I.K.] A Short History of Russian Literature (With a Supplementary Chapter Bringing the Work down to Date (Written Especially for this Book by Serge Tomkeyeff). London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co., 1921 (о Пушкине: P. 86–94).

705

Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. 1890–1939. Р. 108.

706

К.В. [Мочульский К.В.] Новое о Пушкине // Звено. 1924. 28 января. № 52. С. 3, курсив Мочульского.

707

Oxford Book of Russian Verse / Chosen by Hon. Maurice Baring; with notes by Prince D.S. Mirsky. Oxford: Clarendon Press, 1924.

708

О Мирском и Беринге см.: Lavroukine N. Maurice Baring and D. S. Mirsky: A Literary Relationship // The Slavonic and East European Review. 1984. January. Vol. 62. № 1. P. 25–35; Lavroukine N. Through Russian Eyes: D.S. Mirsky on Maurice Baring // Chesterton Review. 1988. № 19/I. P. 51–62.

709

Mirsky D.S., Prince. Notes // Oxford Book of Russian Verse. P. 189–206.

710

Мирский дословно воспроизведет это сравнение в «Modern Russian Literature» (1925) (Mirsky D.S., Prince. Modern Russian Literature. Р. 7).

711

Mirsky D.S., Prince. Notes // Oxford Book of Russian Verse. Р. 189–190.

712

Например: «Дельвиг ‹…› был первым русским поэтом, писавшим сонеты десятисложным стихом, на манер Гёте и Шлегеля. Но традиция писать сонеты александринским стихом была возрождена польским поэтом Мицкевичем» (Mirsky D.S., Prince. Notes // Oxford Book of Russian Verse. Р. 192).

713

О четвертой строфе «Памятника»: «М. Гершензон (в “Мудрости Пушкина”, 1918) пытался доказать, что эта и следующая строфа должны восприниматься иронически» (Mirsky D.S., Prince. Notes // Oxford Book of Russian Verse. Р. 193).

714

Ibid. Р. 193.

715

Ibid. Р. 193–194.

716

Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака / Сост. и пред. кн. Д. Святополк-Мирский. Paris: La Presse franco-russe, 1924; 2-е изд.: Paris: La Presse française et étrangère, 1925.

717

Для сравнения: в антологии Беринга было представлено 33 текста Пушкина.

718

О различии комментариев Мирского в двух антологиях см.: Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. 1890–1939. Р. 130–131. Впрочем, некоторые детали совпадают, как, например, упоминание о том, что «Воспоминание» Пушкина включено Л. Толстым в «Круг чтения» наряду со «Смертью» Баратынского и «Silentium» Тютчева (Mirsky D.S. Notes // Oxford Book of Russian Verse. P. 192; Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. С. 206).

719

Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. С. 203.

720

Там же. С. 205–206.

721

Там же. С. 203–204. Блок «по предложению С.А. Венгерова комментировал лицейские стихи Пушкина для сочинений Пушкина под редакцией С.А. Венгерова (изд-во Брокгауз – Эфрон). Комментарии Блока – см. “Собр[ание] соч[инений]” [Т. I–XII. Л., 1932–1936]. т. XI» (Блок А.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 8: Письма 1898–1921. М.; Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1963. С. 581, коммент. М.И. Дикман). См.: Дымшиц А.Л. Александр Блок в работе над Пушкиным // Литературный архив: Материалы по истории литературы и общественного движения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. Вып. 1. С. 352–358; Кумпан К.А. Блок – участник венгеровского издания Пушкина: Статья первая // А. Блок и основные тенденции развития литературы начала XX века. Тарту, 1986. С. 62–75. (Учен. зап. Тарт. ун-та. Вып. 735. Блоковский сб. 7); Он же. Блок – участник венгеровского издания Пушкина: Ст. 2 // Блоковский сб. / Каф. рус. лит. Тарт. ун-та. Тарту, 1996. [Т.] 12: Русская культура XX века: Метрополия и диаспора. С. 15–38.

722

Мочульский К. Русская поэзия за границей в 1924 г. // Временник Общества друзей русской книги (Париж). 1925. № 1. С.66.

723

Адамович Г. Литературные заметки [Пушкин] // Звено. 1924. 16 июня. № 72. С. 2.

724

Адамович Г. Собр. соч.: В 18 т. / Вступ. ст., сост., подгот. текста и прим. О.А. Коростелева. М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2015. Т. 2: Литературные беседы («Звено»: 1923–1928). С. 48.

725

Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 56.

726

Адамович Г.В. Собр. соч. Т. 2: Литературные беседы («Звено»: 1923–1928). С. 49.

727

Там же. С. 50.

728

Ходасевич В.Ф. О чтении Пушкина // Современные записки. 1924. Кн. XX. С. 227–234.

729

Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник: Избранное / Сост. и подг. текста В.Г. Перельмутера; комм. Е.М. Беня; под общ. ред. Н.А. Богомолова. М.: Советский писатель, 1991. С. 190.

730

Мирский не включил в «Русскую лирику» стихотворения Ходасевича, но отозвался о нем в предисловии весьма комплиментарно: «Скорее мо‹г› бы присутствовать Вл. Ходасевич, своеобразно возродивший культуру поэтического остроумия и pointe на почве мистического идеализма» (Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. С. 14). В неизвестной современникам – и Ходасевичу в том числе – статье «О современном состоянии русской поэзии» (1922) Мирский писал о стихах Ходасевича: «Последние его стихи (“Путем зерна” и в “Записках мечтателей”) достигают пределов, за которыми начинается уже не поэзия, а “умное делание”» (Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия: статьи, рецензии, портреты, некрологи. С. 76).

731

Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. С. 7.

732

Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник: Избранное. С. 189.

733

Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 36, 37.

734

«‹…› Но впервые в жизни, / Ни “Моцарт и Сальери”, ни “Цыганы” / В тот день моей не утолили жажды».

735

Неизвестно, стал ли Ходасевичу известен отзыв Мирского о нем в англоязычном «Пушкине», но последующие русскоязычные отзывы Мирского о Ходасевиче привели к взаимной непримиримой вражде. См.: Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. 1890–1939. Р. 153–154.

736

Smith G.S. The Letters of D.S. Mirsky to P.P. Suvchinskii, 1922–1931. Birmingham, 1995. Р. 28–29.

737

Речи о Пушкине, 1880–1960-е годы / Сост., подгот. текстов и комм. В.С. Непомнящего, М.Д. Филина; послесл. В.С. Непомнящего. М.: Текст, 1999. С. 338.

738

Régis G. Il’ja Zdanevič sur Puškin // Revue des études slaves. 1987. T. 59. Fasc. 1–2. Alexandre Puškin, 1799–1837. Р. 402–403.

739

Известно лишь, что в 1931 г. Мирский по-французски отрецензировал роман Зданевича «Восхищение» ([Rev.] Il’jazd. Vosxiscenie. Paris, 1930 // La Nouvelle Revue Française. 1931. № 37. P. 962–963), что, впрочем, не предполагает личного знакомства.

740

Не исключено, что Мирскому импонировала эксцентричность Зданевича. Менее чем через два года, в апреле 1926 г., Мирский вызвал возмущение у многих русских писателей-эмигрантов прочитанным в Париже докладом «Веяния смерти в дореволюционной русской литературе».

741

Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник: Избранное. С. 189.

742

Ср. высказывание Мирского в предисловии к «Русской лирике» об изучении истории русской литературы: «‹…› говорить по крайнему разумению “внутреннего чувства” будет всегда трудно одолимым соблазном» (Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. С. 7).

743

Странным образом Мирский называет ее анонимной и указывает выходные данные: Л.: Academia, 1924. Ни то ни другое не соответствует действительности. Речь идет о книге: ‹Измайлов Н.В., Модзалевский Б.Л.› Пушкин: Очерк жизни и творчества. Л.; М.: Петроград, 1924. Авторы книги указаны в последнем абзаце Предисловия (С. 4).

744

Включение Мирским книги Губера в рекомендательный список вызвало активное неприятие Г. Лозинского (Г.Л. [Лозинский Г.Л.] [Рец.:] Pushkin By Prince D.S. Mirsky. London: George Routledge & Sons, Ltd; New-York: E.P. Dutton & Co. 1926. V+266 стр. in 8o // Звено. 1926. 28 февраля. № 161. С. 14); он назвал труд Губера «пошлой книгой», но не привел значимой мотивировки Мирского: «Предисловие к книге – это замечательное выражение взглядов, очень близких к тому, которых ‹я› придерживаюсь относительно влияния XVIII в. на творчество Пушкина» (235). Близость Мирского к Губеру отметил еще К. Мочульский, говоря о статье Мирского о Пушкине (1923): «Любопытно сходство основных положений кн. Святополка-Мирского с тезисами другого пушкиниста, П. Губера ‹в книге› “Донжуанский список Пушкина”» (К.В. [Мочульский К.В.] Новое о Пушкине. С. 3).

745

Г. Л. [Лозинский Г.Л.] [Рец.:] Pushkin By Prince D.S. Mirsky. С. 14.

746

Там же.

747

Русская лирика: Маленькая антология от Ломоносова до Пастернака. С. 7. Показательно, что в письме 1922 г. к В.М. Жирмунскому Мирский взял слово «сладкозвучие» в кавычки (Письмо Д.П. Святополк-Мирского В.М. Жирмунскому (1922). С. 144).

748

Мирский особо оговаривает, что «по-русски “лирикой” называются любые стихи, которые не являются повествовательными или драматическими» (78).

749

Мирский сравнивает Пушкина с Петраркой: тот тоже «был склонен считать свою “Африку” более важной, чем сонеты, поскольку она написана более благородным языком» (154).

750

Речь идет о Джоне Ките (John Keate, 1773–1852), возглавлявшем Итонский колледж (Eton College) с 1809 по 1834 г. При Ките в Итоне широко применялось битье розгами.

751

При этом Мирский даже не упоминает тютчевский перевод («Высокого предчувствия…»).

752

Мирский ошибочно пишет о «работе Б. Эйхенбаума о прозе Пушкина в его книге “Сквозь литературу” (1924)» (236). В «Сквозь литературу» опубликована другая – и хорошо знакомая Мирскому – работа Эйхенбаума о Пушкине: Эйхенбаум Б.М. Проблема поэтики Пушкина // Эйхенбаум Б.М. Сквозь литературу: Сб. ст. Л.: Academia, 1924. (Вопросы поэтики / Рос. ин-т ист. искусств; вып. 4). С. 159–172. Статья «Путь Пушкина к прозе» опубликована в 1923 г. и перепечатана в книге 1926 г.: Эйхенбаум Б.М. Путь Пушкина к прозе // Пушкинский сборник памяти профессора С.А. Венгерова. (Пушкинист. IV / Под ред. Н.В. Яковлева). М.; Пг.: Государственное издательство, 1923. С. 59–74. Перепеч. в кн.: Эйхенбаум Б.М. Литература. Л., 1926.

753

Речь идет о статье: Брик О. Звуковые повторы (Анализ звуковой структуры языка) // Поэтика. Сборники по теории поэтического языка. Пг.: 18-ая Государственная Типография, 1919. Вып. 1–2. С. 58–98.

754

Мирский указывает работу 1898 г.: Корш Ф.Е. Разбор вопроса о подлинности окончания «Русалки» Пушкина по записи Д.П. Зуева // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. 1898. Т. III. Кн. 3. С. 633–785.

755

Речь идет о работах: Томашевский Б.В. Ритмика четырехстопного ямба по наблюдениям над стихом «Евгения Онегина» // Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Комис. для изд. соч. Пушкина при Отд-нии рус. яз. и словесности Рос. акад. наук. Пг.: Тип. Рос. акад. наук, 1918. Вып. 29/30. С. 144–187; Он же. Пятистопный ямб Пушкина // Очерки по поэтике Пушкина. Берлин: Эпоха, 1923. С. 7–143.

756

Речь идет, вероятно, о работе: Чудовский В. Несколько мыслей к возможному учению о стихе (с примерным разбором стихосложения в первой главе «Евгения Онегина») // Аполлон. 1915. № 8/9. С. 55–95. Важная деталь: статьи Чудовского печатались в дореволюционном «Аполлоне» и с того времени не перепечатывались. В 1924 г. в некрологе гр. В.А. Комаровскому Мирский вспоминал прозу Комаровского, опубликованную в «‹Литературном› Альманахе “Аполлона” 1911 г.», и замечал: «У меня нет рассказа под рукой (а дорого дал бы!), и я его давно не перечитывал, но и сейчас он жив в моей памяти, каким я его слышал, тому тринадцать лет, от Комаровского и потом столько раз перечитывал» (Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия: статьи, рецензии, портреты, некрологи. С. 98). Представляется допустимой экстраполяция: в 1926-м, как и в 1924-м, у Мирского нет доступа к «Аполлону», но память о прочитанном свыше десяти лет назад столь сильна, что это позволяет Мирскому рекомендовать статью Чудовского англоязычному читателю, которому остается лишь поверить Мирскому на слово.

757

Речь идет, вероятно, о работе: Бобров С.П. Новое о стихосложении А.С. Пушкина: Трехдольный паузник у Пушкина; Разбор статьи В.Я. Брюсова о технике Пушкина; Добавления; Объяснительные примечания. М.: Мусагет, 1915.

758

Мирский подробно писал о пушкинистике Гершензона в некрологе Гершензона (Mirsky D.S. Michael Herschensohn: Obituary // The Slavonic Review. 1925. June. Vol. 4. № 10. Р. 171–174). Не будучи согласен с метафизической концепцией Гершензона, Мирский, однако, замечает: «Это не критика, а первоклассная литература» (Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 112). И далее: «Вопреки этому фундаментальному отсутствию родства с Пушкиным, остальные очерки в книге содержат страницы, принадлежащие к тому лучшему, что было когда-либо достигнуто в пушкинистике. Хотя его ви́дение Пушкина в целом было обусловлено внутренней жизнью самого Гершензона, а не реальностью, его прозрения в отдельных случаях временами поразительны по убедительности. Очерки о “Станционном смотрителе” и “Exegi Monumentum” – великолепные примеры критической интуиции. В обоих случаях интерпретации Гершензоном двух общеизвестных текстов – очевидным образом единственно-возможные, но мы, ослепленные предубеждением и искалеченные ленью, никогда не обнаруживали их сами. Обнаружение в этих двух шедеврах тонкой и заглушенной пушкинской иронии – одна из величайших заслуг Гершензона перед русской литературой» (Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 112). О полемике Щеголева и Гершензона по поводу «утаенной любви» Пушкина Мирский замечает: «Хотя в полемической схватке победителем вышел лучше вооруженный Щеголев, нет сомнения (по крайней мере – для пишущего эти строки), что Гершензон видел истину и что искусная, но хрупкая система доказательств Щеголева не продержится долго. Внешне незначительный, вопрос этот весьма весом, поскольку включает принцип биографического истолкования стихов и другие важные вопросы критического метода» (Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 113).

759

Г.Л. [Лозинский Г.Л.] [Рец.:] Pushkin By Prince D.S. Mirsky. С. 14.

760

Ср. у Дж. Смита: «This biographically structured introduction to the Russian national poet» (Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. Р. 108).

761

Г.Л. [Лозинский Г.Л.] [Рец.:] Pushkin By Prince D.S. Mirsky. С. 14.

762

В качестве своеобразного курьеза приведем текст рецензии кн. Екатерины Радзивилл (Radziwill C. Pushkin, by D.S. Mirsky. New York: E.P. Dutton & Company. $ 2.50 // Commonweal. 1926. September 1. P. 410): «Эту книгу, написанную всецело для того, чтобы познакомить иностранного читателя с одним из великих художников русской литературы, нужно оценивать с иностранной точки зрения; русскому читателю по этой причине будет трудно судить о ней беспристрастно. Пушкин – один из писателей, оказавших огромное воздействие на интеллектуальное движение своей страны; но в то же время у него никогда не было влияния на соотечественников, сравнимого с Толстым или Достоевским, или даже с Леонидом Андреевым или Максимом Горьким. Пушкин был скорее предтечей, чем пророком. Из-за того, что в царской России он был первым по времени писателем-первопроходцем, его имя стало в стране паролем.

Князь Мирский, должно быть, весьма молод, и, вероятно, воспитывался в том же самом учреждении, где Пушкин получил свое образование, – в Императорском лицее в Санкт-Петербурге. Автор создал для нас очень умный, поучительный и, с определенной точки зрения, заслуживающий доверия очерк характера и творчества поэта. Но, работая над ним, автор следовал предвзятой идее, одно время весьма распространенной в определенных светских кругах российской столицы. Автор столь поглощен своим героем, что не смог увидеть один важный факт, который не может упустить беспристрастный судья: несмотря на весь свой замечательный талант, Пушкин полностью лишен божественной искры гениальности, которая позволяет писателю влиять не на умы, но на души своих современников. Таков был Достоевский, таков Толстой. Таков в некоторых своих произведениях Леонид Андреев, особенно в “Рассказе о семи повешенных”.

И опять, всю свою жизнь Пушкин оставался (и князь Мирский это допускает) под влиянием рано полученного им французского образования – французской атмосферы, в которой русский привилегированный класс жил в начале XIX в. Эту атмосферу можно обнаружить даже в сочинениях Карамзина, чьи исторические изыскания одушевлены школой французской классики. Жуковский никогда не мог вполне избавиться от этого. Первым русским писателем, полностью отбросившим это влияние, был Тургенев. В значительной степени это и объясняет то выдающееся положение, которое его сочинения получили в русской литературе и в развитии интеллектуального уровня его поколения.

Другое обстоятельство, придававшее оттенок искусственности творчеству Пушкина, заключается в скованных обстоятельствах, при которых он работал и которые помешали ему проявить свой талант в полной мере. Он жил в страшное время. Нам трудно понять условия жизни в России в первые годы правления Николая I, когда тень сопровождавшей его начало декабрьской революции парила над русским обществом в целом. Я сомневаюсь, читал ли князь Мирский маленькую книжку, написанную об этом предмете другим выдающимся современным русским писателем, князем Сергеем Волконским. В ней роль, сыгранная Пушкиным в заговоре декабристов, описана намного лучше, чем в книге самого Мирского. Прочитай он книгу Волконского, он, бесспорно, бы упомянул, что среди бумаг, найденных на столе Пушкина после его смерти, был рисунок, изображающий казнь пяти декабристов (они были повешены) с подписью под рисунком, рукою Пушкина: “Я тоже мог быть там”.

В конце концов, что есть Пушкин? Если хотите – великая традиция, но, однако же, несомненно традиция и литературная легенда. Его поэзия высококачественна, его проза восхитительно умна, его стиль изящен. Но во всех сочинениях Пушкина отсутствует сердце, быть может, потому, что он никогда не смел дать ему выход, боясь сказать слишком многое. Это был талант, который мог стать гением. Живи он на полвека позже, не будь он всегда, вопреки необузданности своей частной жизни, рабом условностей, которые ненавидел, но которых не мог избежать, его талант мог стать чем-то подлинно великим. В современной русской литературе его след никогда не изгладится, поскольку Пушкин первым придал ей реалистическое направление, которому позднее русская литература столь многим обязана в своей славе. Но Пушкин не повлиял ни на русскую литературу, ни на своих читателей».

763

Deutsch B. [Rev.] The Twin Pillars. Pushkin, by Prince D.S. Mirsky. New York: E.P. Dutton and Company. 266 pages. $2.50. Gogol, by Janko Lavrin. New York: E.P. Dutton and Company. 263 pages. $ 2.50 // The New Republic. 1926. July 7. № 47. P. 206. Сам Мирский в журнале не публиковался, но был с ним наверняка знаком. Так, например, в «The New Republic» печатались хорошо знакомые Мирскому В. Вулф (см., например: Woolf V. The Movies and Reality // The New Republic. 1926. August 4) и Дж. М. Кейнс (см., например: Keynes J.M. Soviet Russia – I // The New Republic. 1925. October 28).

764

Mirsky D.S. Modern Russian Poetry. An Anthology. Chosen and translated by Babette Deutsch and Avrahm Yarmolinsky. London (John Lane), 1923. 6s.net. (Printed in the U.S.A., forming part of The European Library, edited by J.E. Spingarn) // The Slavonic Review. 1923. Vol. 2. № 5. Р. 451–452. Рус. пер.: Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 66–67.

765

Помимо указанных далее работ в серии вышла книга: Aldington R. Voltaire. London: Routledge & Sons, 1925.

766

Роуз У. (William Rose; 1894–1961) – английский филолог-германист, переводчик, литературный критик. Преподавал в Королевском колледже (King’s College) и Школе экономики Лондонского университета. После 1933 г. поддерживал немецких писателей-эмигрантов, в частности Ф. Верфеля и С. Цвейга.

767

Книгу Лаврина о Гоголе Мирский отрецензировал и сам, весьма высоко ее оценив: Mirsky D.S. Gogol. By Janko Lavrin (The Republic of Letters). London: Routledge, 1926 // The Slavonic Review. 1926. Vol. 5. № 13. P. 223. Рус. пер.: Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937 / Сост., подгот. текстов, комм., мат-лы к библиографии О.А. Коростелева и М.В. Ефимова; вступ. статья Дж. Смита. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 140.

768

В издании 1963 г. цитата находится на с. 96.

769

О нем см.: Lee E. Shaw, Thomas Budge // Dictionary of National Biograph. L.: Elder Smith & Co., 1897. Vol. 51: Scoffin – Sheares. Р. 447–448.

770

В издании 1963 г. цитата находится на с. 32.

771

Парафраз Оскара Уайльда: «Yet each man kills the thing he loves / By each let this be heard / Some do it with a bitter look, / Some with a flattering word, / The coward does it with a kiss, / The brave man with a sword!» («The Ballad of Reading Gaol», 1897). В переводе К. Бальмонта: «Но убивают все любимых, – / Пусть слышат все о том. / Один убьет жестоким взглядом, / Другой – обманным сном, / Трусливый – лживым поцелуем, / И тот, кто смел, – мечом!» В переводе В. Брюсова: «Возлюбленных все убивают, – / Так повелось в веках, – / Тот – с дикой злобою во взоре, / Тот – с лестью на устах, / Кто трус – с коварным поцелуем, / Кто смел – с клинком в руках!» У Уайльда – отсылка к Шекспиру, словам Бассанио в «Венецианском купце»: «Do all men kill the things they do not love?» («The Merchant of Venice», IV, 1).

772

«[Из поэзии Уайльда] [о]стается одна вещь – “Баллада Рэдингского острога”, и она, конечно, сохранит его имя от забвения. Но она стоит одиноко в его творчестве и во всей английской литературе, вне ее традиции и без потомства. По духу и по судьбе баллада принадлежит гораздо больше к русской литературе, которой она и усвоена переводами Брюсова и Бальмонта» (Мирский Д.С. О современной английской литературе (Письмо из Лондона) // Современный Запад. 1923. № 2. С. 142; цит. по: Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 41).

773

Быть может, дополнительным подтверждением этому является и внутренний контраст отклика: резко отрицательный – на книгу Мирского, комплиментарный – на книгу Лаврина. Лаврин был коллегой и одним из немногих лондонских друзей Мирского. См.: Smith G.S. D.S. Mirsky: A Russian-English Life. 1890–1939. Oxford: Oxford UP, 2000. Р. 90. О Лаврине см. также: Янко Лаврин и Россия / Отв. ред. Ю.А. Созина. М.: Институт славяноведения РАН, 2011. (Серия «Slavica et Rossica»).

774

Мирский Д. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. С. 41.

775

См.: Пушкин А.С. Письма к жене / Изд. подгот. Я.Л. Левкович; отв. ред. А.Л. Гришунин; АН CCCР. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1986. С. 10, 113). В русском переводе письмо впервые опубликовано: Вестник Европы. 1878. Январь. С. 13–14. Отметим, что письмо Пушкина к Н.Н. Гончаровой от 5 апреля 1830 г. Мирский приводит целиком во французском оригинале (123–125), с объяснением: «Цитирую ‹письмо› целиком, поскольку – помимо того, что это пример французского эпистолярного стиля Пушкина, – оно является одним из немногих писем, дающим представление о его более серьезных чувствах; как правило, письма Пушкина совершенно лишены любого эмоционального психологизма» (123).

776

Bullock P.R. Untranslated and Untranslatable? Pushkin’s Poetry in English, 1892–1931 // Translation and Literature. 2011. Vol. 20. № 3: Translating Russia, 1890–1935. P. 364, 365. В работе Буллока также подробно рассмотрен вопрос о переводах М. Беринга из Пушкина и их использовании в книге Мирского (Р. 360–362). Буллок, в частности, предполагает, что Мирский, цитируя переводы Беринга, вносил в них свои редакторские поправки: «Быть может, Мирский не находил прозаические переводы Беринга столь “восхитительными”, как это можно заключить из его комментариев» (Р. 362). См. цитируемый Мирским перевод Беринга: 98.

777

Сигел отмечает лишь одно исключение, «забавную вспышку» («amusing outburst»), упоминание Мирским своей учебы в гимназии: «О характерах Онегина и Татьяны было написано столь много, что трудно вновь обращаться к этому, как если бы нужно было есть еду, которую уже многократно ели до тебя. От возвышенных, хотя и беспочвенных фантазий Достоевского до наших нелепых [inept] упражнений, которые мы писали школьниками для тупых филистеров-педагогов, – об Онегине и Татьяне было сказано всё, что есть абсурдного, неправды и полуправды. Я должен просить воздержаться от обсуждения этого предмета» (150). В этом ключе можно было бы отметить еще одно явное вторжение личности автора в пространство создаваемой им биографии Пушкина – упоминание о том, что «автор настоящей книги ребенком имел честь быть представленным Григорию Александровичу Пушкину» (195), сыну поэта.

778

Святополк-Мирский Д.П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. С. 456.

779

Smith G.S. The Letters of D.S. Mirsky to P.P. Suvchinskii, 1922–1931. Р. 23.

780

В письме 1920 г. Мирский назовет Вильсона «проклятым надувателем» (Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия: статьи, рецензии, портреты, некрологи / Сост., подг. текстов, прим. и вступ. ст. В.В. Перхина. СПб., 2002. С. 240).

781

«Пораженцем» (франц.).

782

Berlin I. Russian Literature: The Great Century // Nation. 1950. Vol. 170. № 180–183. P. 207–208.

783

Исследовательская работа, отраженная в статье, проведена при поддержке федерального научного агентства Social Sciences and Humanities Research Council of Canada (Standard Research Grant) и парижского Института высших исследований (Institut d’études avancées de Paris). Cet article a été rédigé grâce à une résidence à l’Institut d’études avancées de Paris, avec le soutien de l’Etat français dans le cadre du programme «Investissements d’avenir» géré par l’Agence Nationale de la Recherche (ANR–11-LABX–0027–01 Labex RFIEA+).

Я признателен сотрудникам Института истории современного издательского дела (Institut mémoires de l’édition contemporaine, Abbaye d’Ardenne, Saint-Germain la Blanche-Herbe); Центра гуманитарных исследований Техасского университета (Harry Ransom Humanities Research Center, University of Texas at Austin); рукописных отделов библиотеки Государственного университета штата Нью-Йорк в г. Баффало (Poetry Collection, University at Buffalo, SUNY) и Национальной библиотеки Франции (Département des manuscrits, Bibliothèque Nationale de France) за помощь при работе с архивными материалами. Особая благодарность наследникам Л.И. Савицкой за предоставленную возможность ознакомиться с документами, хранящимися в семейном собрании (Lestiou, Loir-et-Cher, France), и любезное разрешение цитировать из ранее не публиковавшихся источников. Все франко– и англоязычные материалы приводятся в моем переводе без отдельных указаний на языки оригиналов.

784

См., к примеру, эпохальный сборник: Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / I. Paperno, J. Grossman, eds. Stanford: Stanford UP, 1994.

785

Тименчик Р. Вид с горы Скопус // Тименчик Р.Д. Что вдруг: статьи о русской литературе прошлого века. Иерусалим; М.: Гешарим / Мосты культуры, 2008. С. 17.

786

Рейтблат А. «…что блестит»? (Заметки социолога) // Новое литературное обозрение. 2002. № 53. С. 241–251.

787

Livak L. In Search of Russian Modernism. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2018.

788

Писатели символистского круга: новые материалы / Под ред. В. Быстрова, Н. Грякаловой, А. Лаврова. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003; Обатнин Г. К изучению малых поэтов модернизма // Scando-Slavica. 2016. Т. 62: 1. С. 100–133; Соболев А. Летейская библиотека: очерки и материалы по истории русской литературы XX века. М.: Трутень, 2013. 2 т.

789

Тименчик Р. Что вдруг. С. 35; см. там же примеры изучения публики модернизма: «Читатели серебряного века», «Читатели Гумилева» (с. 35–60, 362–384).

790

См., например: Neginsky R. Zinaida Vengerova: In Search of Beauty. A Literary Ambassador between East and West. Frankfurt: Peter Lang, 2004; Павлова М. Этот пресловутый плевок в лицо: из истории журнала Северный вестник // New Studies in Modern Russian Literature and Culture: Essays in Honor of Stanley J. Rabinowitz / Ed. Catherine Cipiela, Lazar Fleishman. Stanford, 2014. С. 117–138 (Stanford Slavic Studies 45: 1); Rabinowitz S. 1) A Room of His Own: The Life and Work of Akim Volynskii // The Russian Review. 1991. Vol. 50: 3. P. 289–309; 2) No Room of Her Own: The Early Life and Career of Liubov Gurevich // The Russian Review. 1998. Vol. 57: 2. P. 236–252.

791

Huyssen A. Geographies of Modernism in a Globalizing World // Geographies of Modernism: Literatures, Cultures, Spaces / Eds. Andrew Thacker, Peter Brooker. London: Routledge, 2005. P. 16.

792

Приселков Н. И.К. Савицкий // Русская Ривьера. 1913. 8 мая. № 102. С. 4; И.К. Савицкий // Уральская жизнь. 1913. 16 мая. № 108. С. 3; Иллюстрированное приложение к газете «Уральская жизнь». 1913. 15 июня. № 23. С. 4. В бумагах Людмилы Савицкой хранится вырезка из тифлисской газеты, выходные данные которой не сохранились. Обсуждая отставку И.К. Савицкого, анонимный автор статьи – чье заглавие, «Ушедший судья», комически обыгрывалось в семье Савицких («прижизненный некролог»), – намекает на политическую подоплеку ухода судьи с государственной службы (SVZ12. Fonds Ludmila Savitzky. Institut mémoires de l’édition contemporaine ‹далее – IMEC›. Первая аббревиатура обозначает название фонда Савицкой, цифра – номер картона).

793

Savitzky L. Souvenirs. Cahier I (1955; машинопись). P. 3–6 (SVZ17. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC).

794

Savitzky L. 1) Images de ma vie. I. 1881–1889. P. 29–32, 59–63 (1918; рукопись, SVZ17. Fonds Ludmila Savitzky, IMEC); 2) Souvenirs. Cahier I. P. 45–46; 3) Souvenirs. Cahier II. P. 3–5 (1955; машинопись).

795

Savitzky L. Souvenirs. Cahier I. P. 43–44.

796

Мандельштам О. Шум времени // Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. / Ред. С. Аверинцев, П. Нерлер, А. Михайлов. М.: Художественная литература, 1990. Т. 2. С. 16.

797

Стихотворения, датированные «1899, Лозанна», находятся в одной тетради с русскими стихами и стихотворными переводами на французский за 1902 г. (Lud. Souvenirs d’enfance et de jeunesse; SVZ17. Fonds Ludmila Savitzky, IMEC).

798

Savitzky L. Souvenirs. Cahier I. P. 47.

799

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 4–5.

800

Ibidem.

801

Ibidem. P. 12–16.

802

Ibidem. P. 19.

803

Ibidem. Cahier I. P. 41.

804

Подробнее о поведенческих стратегиях и месте женщин в модернистской культуре см.: Эконен К. Творец, субъект, женщина: стратегии женского письма в русском символизме. М.: НЛО, 2011; Matich O. Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russia’s Fin-De-Siècle. Madison: The University of Wisconsin Press, 2005; Павлова М., Рабиновиц С. Русские Modernen – Зинаида Гиппиус и Николай Минский // Русская литература. 2010. № 2. С. 100–128.

805

Л. Савицкая – К. Бальмонту (4.II.1902; 8.II.1902; 8.III.1902; 29.III.1902; 12.IV.1902; 15.IV.1902); см.: Lettres de Ludmila Savitzky à Constantin Balmont (SVZ1. Fonds Ludmila Savitzky, IMEC). Далее ее письма к Бальмонту за 1902 г. цитируются по указанному архивному источнику.

806

Людмила пишет (8.II.1902): «Ваше письмо вернуло мне аппетит ‹…› Эти дни мне ужасно нездоровилось, и я с утра до вечера валялась полуодетая, ни с кем не разговаривая. Это даже подало повод няне высказать следующие глубокомысленные наблюдения: “И как это человек может похудеть в два дня! – вон у нас Людмила-то Ивановна как измучились! И чего это Вы все тоскуете? Неужто в женатого влюбились? Полно Вам! Ведь женатый он, – а Вас еще сколько женихов ждет хороших!”»

807

«Семицветник» открывается посвящением с цитатой из стихотворения Бальмонта «Нежнее всего» (1899): «Люси Савицкой. Нежнее, чем польская панна, / И, значит, нежнее всего». В цикл вошли: «Лесной ручей поет, не зная почему…»; «Смотри, как звезды в вышине…»; «Нет, ты не поняла, что в бездне пустоты…»; «Люси, моя весна! Люси, моя любовь!»; «Кто полюбив – не сразу полюбил?»; «Когда сейчас передо мною…»; «Зачем ты хочешь слов? Ужели ты не видишь…».

808

Переписка с К.Д. Бальмонтом 1894–1918 / Вступ. статья и подгот. текстов А.А. Нинова; комм. А.А. Нинова и Р.Л. Щербакова // Валерий Брюсов и его корреспонденты. Литературное наследство. 1991. Т. 98. Кн. 1. С. 120–121.

809

К. Бальмонт – Л. Савицкой (23.II.1923); Lettres de Constantin Balmont à Ludmila Savitzky 1923 (SVZ1. IMEC). В 1920-х гг. Бальмонт возвратил Людмиле ее старые письма, которые таким образом сохранились. Тогда же она отдала Бальмонту его письма начала века. Местонахождение этих документов остается невыясненным. Ситуация противоположна в отношении позднейшей переписки. Письма Бальмонта 1920-х гг. сохранились в бумагах Савицкой, однако ее письма к нему постигла судьба всего распыленного и утерянного архива поэта.

810

Цитата из стихотворения К. Бальмонта «Я – изысканность русской медлительной речи» (1901), впоследствии вошедшего в поэтический сборник «Будем как солнце» (1903).

811

Мандельштам О. Шум времени. С. 16–17.

812

Газетные вырезки без выходных данных (SVZ17. Souvenirs. Fonds Ludmila Savitzky, IMEC).

813

РГБ. Ф. 386. Карт. 101. Ед. хр. 30 (я искренне признателен Александру Соболеву за помощь при работе с материалами из архивного фонда Брюсова). См.: К. Бальмонт – В. Брюсову (10.III.1902); Переписка с К.Д. Бальмонтом 1894–1918. С. 124. 15 марта 1902 г. Брюсов записал в дневнике: «Бальмонту дозволено было уехать за границу и проехать через Москву, о чем он меня известил через Люси Савицкую ‹…› Был в честь его вечер у Бахмана, где читалась новая книга Бальмонта, пока рукопись, “Будем как солнце”» (Брюсов В. Дневники 1891–1910 / Пригот. к печати И.М. Брюсова; прим. Н.С. Ашукина. [M.:] Изд. М. и С. Сабашниковых, 1927. С. 119). Савицкая вспоминала, что впервые виделась с Брюсовым в Москве весной 1902 г. по пути из Корочи в Петербург, где она должна была получить паспорт, чтобы вернуться в Париж (Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 20). Однако прямых доказательств их первой московской встречи мы не обнаружили. Весной 1903-го Савицкая виделась с Брюсовым в Париже (Брюсов В. Дневники 1891–1910. С. 132). До тех пор их знакомство, видимо, оставалось эпистолярным.

814

К. Бальмонт – В. Брюсову (10.V.1902); Переписка с К.Д. Бальмонтом 1894–1918. С. 129.

815

Green N. L’Émigration comme émancipation: les femmes juives d’Europe de l’Est à Paris, 1881–1914 // Pluriel-Débat. 1981. № 27. P. 51–59.

816

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 24.

817

Ibidem. P. 21–23.

818

Ibidem. P. 19.

819

Ibidem. P. 26–29.

820

«Это обновление! И это наверняка» (Вяч. Иванов – Л. Зиновьевой-Аннибал ‹16/29.IV.1903›; Вячеслав Иванов, Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка 1894–1903 / Подг. текста Д.О. Солодкой и Н.А. Богомолова при участии М. Вахтеля; вступ. ст. М. Вахтеля и Н.А. Богомолова; комм. Н.А. Богомолова и М. Вахтеля при участии Д.О. Солодкой. М.: НЛО, 2009. Т. 2. С. 492, 493).

821

Вяч. Иванов – Марии Замятниной (6.V.1903) (Вячеслав Иванов, Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. С. 514).

822

Дневниковая запись цитируется по дополненной и исправленной версии: Вячеслав Иванов, Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. С. 496 (прим. 34).

823

См. описание выступления Брюсова в письме Л. Зиновьевой-Аннибал к Марии Замятниной (7.V.1903): «Мне оказалось очень важно и интересно попасть в тот понедельник в собрание. Были бешеные нападки реалистов на “новое искусство”. Вячеслав после реферата Брюсова и дебатов читал несколько стихов, и ему хорошо хлопали, несмотря на возбуждение страстей» (Вячеслав Иванов, Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. С. 514).

824

Брюсов В. Дневники 1891–1910. С. 132.

825

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 30–32.

826

Ibidem. Cahier III. P. 22.

827

Ibidem. Cahier II. P. 34–39, 56.

828

Документы, относящиеся к первому бракоразводному процессу Людмилы (март 1910), хранятся в частном собрании ее наследников.

829

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 51.

830

А. Савицкая – Л. Савицкой (5.VI.1907; Lettres de ma mère 1907–1908; SVZ12. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC).

831

Soir de mai // Théâtre & littérature. 1908. № 5. 15 mai. P. 332; Motif gothique // Théâtre & littérature. 1908. № 7. 15 juin. P. 496.

832

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 39–40, 47–48.

833

Gide A. Journal 1887–1925 / Réd. É. Marty. Paris: Gallimard-La Pléiade, 1996. P. 490–491.

834

Так, в библиотеке Л. Савицкой, рядом с «Книгой отражений» (1906) Иннокентия Анненского и альманахами «Северных цветов», хранится сборник статей «Луг зеленый» (1910) с дарственной надписью автора: «Глубокоуважаемому Константину Дмитриевичу Бальмонту от любящего Андрея Белого». Судя по всему, Бальмонт, презирая Белого как «литературного проститута» (см. его письмо к Брюсову от 30.VIII/12.IX.1907; Переписка с К.Д. Бальмонтом 1894–1918. С. 188), избавился от этой и иных ненужных ему книг, использовав как повод желание Людмилы оставаться в курсе литературной жизни русской модернистской культуры.

835

Имеется в виду второй муж Людмилы, Жюль Рэ, о котором речь пойдет ниже.

836

Недатированное письмо (судя по содержанию – 21.I.1912; Lud. Souvenirs d’enfance et de jeunesse).

837

Афиша лекции, «Les poètes d’aujourd’hui», хранится в SVZ17, в составе: Lud. Souvenirs d’enfance et de jeunesse.

838

Среди прочего в библиотеке Л. Савицкой хранятся номера парижского журнала «Освобождение» (1902–1905), основанного П.Б. Струве в эмиграции. Судя по карандашным пометам, сделанным рукой Людмилы, здесь анонимно публиковался ее отец, И.К. Савицкий.

839

Chautemps-Tiry D. L’Expérience de «La Clairière» à la Chartreuse de Neuville 1908–1912 // Guillaume Apollinaire, Mireille Havet. Correspondance 1913–1917 / Réd. D. Chautemps-Tiry. Montpellier: Université Paul-Valéry, 2000. P. 103–104.

840

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 59–63; Cahier III. P. 1–6, 23.

841

Lucie Alfé. Le Jouet russe // Art et industrie. 1910. Fasc. 3. P. [9].

842

Traduction de la pièce «Le Bazar»; SVZ30. Fonds Ludmila Savitzky, IMEC.

843

См. его запись o летнем путешествии в Париж в 1908 г. (Брюсов В. Дневники 1891–1910. С. 140–141).

844

Savitzky L. Souvenirs. Cahier III. P. 7–12, 14, 18, 23.

845

См.: Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. Correspondance 1910–1957 / Réd. Marie-Brunette Spire. Paris: Les Belles Lettres, 2010.

846

Savitzky L. Souvenirs. Cahier III. P. 9.

847

Savitzky L. Souvenirs. Cahier II. P. 56. О месте евреев в русской и транснациональной модернистских культурах см.: Freedman J. The Temple of Culture: Assimilation and Anti-Semitism in Literary Anglo-America. Oxford: Oxford UP, 2000; Livak L. The Jewish Persona in the European Imagination: A Case of Russian Literature. Stanford: Stanford UP, 2010.

848

А. Савицкая – Л. Савицкой (14.X.1909); Lettres de ma mère; SVZ12. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

849

Об этом Людмила пишет в ранней редакции своих воспоминаний «Images de ma vie» (P. 123–125).

850

А. Савицкая – Л. Савицкой (31.III.1913); Lettres de ma mère; SVZ12. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

851

А. Савицкая – Л. Савицкой (4/17–6/19.XI.1913); Там же.

852

«Menorah», «La Revue juive», «Palestine», «Nouvelle Revue juive», «Les Cahiers juifs», «La Revue juive de Genève».

853

L. Savitzky – A. Spire (26.II.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 393.

854

Savitzky L. Souvenirs. Cahier III. P. 23.

855

Ludmila J.-Rais. Nos filles, dyptique, L’Orchestre, L’enterrement // La Phalange. 1912. № 75. P. 198–203; Les quatre princesses et le cœur fermé // Vers et prose. 1913. T. 34. P. 112–129.

856

Ludmila J. Rais. Les quatre princesses et le cœur fermé. Précédé de quelques poèmes. Paris: E. Figuière et Cie, 1914.

857

Savitzky L. Souvenirs. Cahier III. P. 23–24.

858

Les Livres // L’Attaque. 1914. 18 mars. P. 3; Béliard O. Les Livres // Les Hommes du jour. 1914. № 338. 11 juillet. P. 9; Lièvre P. Bibliographie // Les Marges. 1914. № 48. 15 avril. P. 403; Maurière G. Chronique des lettres // L’Événement. 1914. № 17341. 22 juin. P. 2; Davray H.-D. Chronique des livres // Le Rappel. 1914. № 16110. 24 mars. P. 4; Les Chroniques // Le Divan. 1914. № 46. Mars. P. 115; Aeschimann P. Poésies // Le Courrier européen. 1914. № 15. 25 avril. P. 210; Bayard J.-E. Le Livre du jour // Les Nouvelles. 1914. № 1764. 9 mars. P. 3.

859

Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 70.

860

О Марселе Блоке, впоследствии видном деятеле французского Сопротивления, см.: Abraham P. Mon frère, mécanicien // Les trois frères. Paris: Les Éditeurs français réunis, 1971. P. 74–98.

861

L. Savitzky – A. Spire (30.VII.1916, 10.VIII.1916); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 85–91.

862

Отсылки к Толстому мы находим в ее письмах к Марселю Блоку (12.V.1917) и Андре Спиру (10.VIII.1916; 15.VIII.1916); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 91–92, 133, прим. 86.

863

Jean-Richard Bloch, André Spire. Correspondance 1912–1947: «Sommes-nous d’accord?» / Réd. M.-B. Spire. Paris: Éditions Claire Paulhan, 2011. P. 280, 284.

864

Enfants, SVZ16, Journaux (1917–1957), Fonds Ludmila Savitzky, IMEC.

865

См. ее письма к Андре Спиру (10.XII.1916, 19.V.1917); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 116–117, 134–135. Из этих стихотворений было опубликовано лишь одно: La grande guerre frappe. Et il faut que je chante! // Le Cri des Flandres. 1915. № 305. 21 février. P. 1.

866

Рукопись романа, написанного между 1920 и 1925 гг., хранится в бумагах Л. Савицкой под тремя разными названиями: «L’Armure occidentale»; «Où le soleil de lève»; «Nec spe nec metu».

867

Lud. La Clairière aux enfants. Paris: E. Figuière et Cie, 1920.

868

La Clairière aux enfants, par Lud // L’Idée libre. 1921. № 12. Janvier. P. 300; Charasson H. La Vie littéraire // Le Rappel. 1920. № 18088. 19 juin. P. 2; Hagani B. Livres et brochures // Le Peuple juif. 1920. № 44. 29 octobre. P. 12; Rachilde. Les Romans // Le Mercure de France. 1920. № 528. 15 juin. P. 758.

869

Bibliothèque Nationale de France. Département des manuscrits (далее – BNF). Fonds Jean-Richard Bloch. T. VIII.

870

Savitzky L. À l’Amitié nouvelle // Les Feuilles libres. 1919. № 2. 1 décembre. P. 50–51; Maturité // The Anglo-French Review. 1920. № 3. April. P. 274; Pensée au lit de mort de Georges Périn, 19 février 1922 // Le Thyrse. 1923. 1 décembre. P. 3–4; Journée devant la Loire // La Revue européenne. 1923. № 7. 1 décembre. P. 14–15.

871

Savitzky L. La Poursuite de l’Organdi // Le Mercure de France. 1922. № 571. 1 avril. P. 61–70; Aube // Menorah. 1924. № 22. 15 décembre. P. 325–326.

872

Spire M.-B. André Spire and the Imagists // Florida English. 2008. № 6. P. 112–122.

873

A. Spire – L. Savitzky (11.VII.1919); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 204–207.

874

Harold Monro (13.XII.1919), ксерокопия письма хранится в собрании наследников Л. Савицкой.

875

Savitzky L. Esquisses anglaises. H.D. // Les Feuilles libres. 1920. № 7. Mai. P. 249–253; Richard Aldington. Poète imagiste // The Anglo-French Review. 1920. № 6. June. P. 569–576; Esquisses anglaises. Ezra Pound // Les Feuilles libres. 1920. № 10. Juillet. P. 391–395.

876

H.D. [Hilda Doolittle]. Petits poèmes // Les Feuilles libres. 1920. № 7. Mai. P. 253–255; Ezra Pound. Albatre. – Ortus. – Tempéraments. – La Mansarde. – Causa // Les Feuilles libres. 1920. № 10. Juillet. P. 396–397.

877

Childs P. Modernism. London: Routledge, 2008. P. 23–24; Clark S. Sentimental Modernism. Bloomington: Indiana UP, 1991. P. 1–2; Эконен К. Творец, субъект, женщина. С. 6–7, 16, 55, 61; The Female Imagination and the Modernist Aesthetic / Ed. S. Gilbert, S. Gubar. NY: Gordon and Breach, 1986; Holmgren B. Stepping Out / Going Under: Women in Russia’s Twentieth-Century Salons // Russia. Women. Culture / Ed. H. Goscilo, B. Holmgren. Bloomington: Indiana UP, 1996. P. 229–233.

878

Штейнберг А. Друзья моих ранних лет (1911–1928) / Под ред. Ж. Нива. Париж: Синтаксис, 1991. С. 41; Materer T. Make It Sell! Ezra Pound Advertizes Modernism // Marketing Modernisms / Ed. K. Dettmar, S. Wat. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1996. P. 20; Moody A.D. Ezra Pound: Poet. Oxford: Oxford UP, 2007. Vol. 1. The Young Genius, 1885–1920. P. 317–318.

879

SVZ6. Pound, Ezra et Dorothy. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

880

Письмо без даты (начало 1920 г.); SVZ32. L.S. sur la poésie anglaise, Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

881

Из письма Паунда к отцу (август 1917, без даты); Moody A.D. Ezra Pound. P. 329.

882

Savitzky L. Dedalus en France // Joyce J. Dedalus. Portrait de l’artiste jeune par lui-même / Tr. Ludmila Savitzky. Paris: Gallimard, 1943. P. 7.

883

Savitzky L. Dedalus en France. P. 14.

884

James Joyce – Harriet Weaver (12.VII.1920); Letters of James Joyce / Ed. R. Ellmann, S. Gilbert. London: Faber and Faber, 1957. Vol. 1. P. 142.

885

Savitzky L. Dedalus en France. P. 8.

886

Ibidem. P. 13.

887

Ludmila Bloch-Savitzky (9.VII.1920); The James Joyce Collection. The Poetry Collection. University at Buffalo (SUNY). XVI: Other Correspondents.

888

Savitzky L. Dedalus en France. P. 12.

889

L. Savitzky – A. Spire (4.VII.1920); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 237; Spire A. La Rencontre avec Joyce // Sylvia Beach (1887–1962). Paris: Mercure de France, 1963. P. 42–43.

890

Beach S. Shakespeare and Company. London: Faber and Faber, 1959. Chapter 5. Ulysses in Paris. P. 47.

891

Ellmann R. James Joyce. Oxford: Oxford UP, 1982. P. 488–489.

892

Fitch N. Sylvia Beach and the Lost Generation. New York: Norton, 1983. P. 61–63; Murat L. Passage de l’Odéon: Sylvia Beach, Andrienne Monnier et la vie littéraire à Paris dans l’entre-deux-guerres. Paris: Fayard, 2003. P. 34.

893

Savitzky L. Dedalus en France. P. 12.

894

Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 619.

895

Savitzky L. Dedalus en France. P. 12–13.

896

Spire A. La Rencontre avec Joyce. P. 44.

897

Подробнее см.: Livak L. A Thankless Occupation: James Joyce and His Translator Ludmila Savitzky // Joyce Studies Annual. 2013. P. 33–61. Здесь же опубликованы письма Джойса к Людмиле, хранящиеся в: John Rodker Papers. Series V. Ludmila Savitzky Personal Papers 1920–1955. Box 44. Folder 5. Harry Ransom Humanities Research Center, University of Texas at Austin (далее – Ransom). Со времени публикации нами обнаружены дополнительные письма Джойса к Савицкой. См. электронную версию статьи: http://sites.utoronto.ca/tsq/41/tsq41_livak.pdf (дата последнего просмотра 18.12.2017).

898

Savitzky L. Dedalus en France. P. 10.

899

Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 265.

900

L. Savitzky – A. Spire (15.IV.1921); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 271.

901

Savitzky L. John Rodker (1955); John Rodker Papers. Series IV. Box 42. Folder 3 (Ransom).

902

Savitzky L. John Rodker.

903

Роман Родкера в ее переводе печатался по частям (см.: Rodker J. Montagnes russes // Les Écrits nouveaux. 1922. T. III–IX), а затем вышел отдельной книгой: Rodker J. Montagnes russes / Tr. Ludmila Savitzky, intr. Edmond Jaloux. Paris: Stock, 1923.

904

Подробнее о Родкере см.: Livak L. Exporting Soviet Literature: An Episode // Venok: Studia Slavica Stefano Garzonio Sexagenario Oblata / Ed. G. Carpi [et al.]. Stanford, 2012. Vol. 2. P. 246–265 (Stanford Slavic Studies 41); Patterson I. The Translation of Soviet Literature: John Rodker and PresLit // Russia in Britain, 1880–1940 / Ed. R. Beasley, Ph.R. Bullock. Oxford: Oxford UP, 2013. P. 188–208.

905

L. Savitzky – A. Spire (21.I.1957); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 696.

906

Dorothy Pound – John Rodker (28.VIII.1946; 29.VIII.1946); SVZ6. Pound, Ezra et Dorothy. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

907

Savitzky L. Dedalus en France. P. 11; Spire A. La Rencontre avec Joyce. P. 44.

908

John Rodker Papers. Series V. Ludmila Savitzky Personal Papers 1920–1955. Box 44. Folder 13 (Ransom).

909

Joyce J. Dedalus, portrait de l’artiste jeune par lui-même. Paris: La Sirène, 1924.

910

См.: Livak L. A Thankless Occupation. P. 42–43.

911

Hertz H. «Dedalus» // Europe. 1924. № X. P. 246–249.

912

Savitzky L. Dedalus en France. P. 13.

913

См. недатированное письмо Спира (‹IV.1924›; Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 472) и отзывы других литераторов в письмах к Людмиле: Georges Duhamel (1.VI.1924), Jacques Calmy (29.IV.1924), Charles Vildrac (10.V.1924) и пр.: John Rodker Papers. Series V. Box 44. Folder 14 (Ransom).

914

L. Savitzky – A. Spire (20.IV.1922; 20.VI.1922); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 318, 329.

915

Она сначала публиковала его по частям под псевдонимом Lud в детском журнале «L’Âge heureux» (XII.1924–VI.1925), а затем отдельной книгой: Lud. Jean-Pierre. Paris: Librairie Gédalge, 1929. См. критические отзывы: Collection Aurore // Revue des lectures. 1930. № 5. 15 mai. P. 575; Jean Pierre, par Lud // Mon chez moi. 1930. № 75. Février. P. 43; Clarétie G. Les nouveaux livres // L’Ami du peuple. 1930. № 676. 9 mars. P. 8; Hertz H. Les Livres // Menorah. 1930. № 4. 15 février. P. 56.

916

L. Savitzky – A. Spire (18.IV.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 427.

917

L. Savitzky – A. Spire (30.I.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 378.

918

L. Savitzky – J.-R. Bloch (27.IV.1926; 30.IV.1926; 8.V.1926); Fonds Jean-Richard Bloch. T. VIII (BNF). Письма частично цитируются в: Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 378–380 (прим. 316).

919

L. Savitzky – A. Spire (9.V.1922; 30.I.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 322, 378–379.

920

А.П. Савицкая умерла во Франции в 1925 г. Ее письма к дочери периода Гражданской войны и эмиграции хранятся в: SVZ12. Famille et amis: lettres en russe. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

921

SVZ30. Divers traductions et documents sur la littérature russe. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

922

Рукописи переводов хранятся там же.

923

SVZ29. Notes éparses. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

924

SVZ12. Famille et amis: lettres en russe. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC. Людмила прочитала доклад о Гребенщикове в модернистском кабаре «Хамелеон» (9 ноября 1923). Однако переводить его не взялась, видимо, из эстетических соображений, так как художественный «консерватизм» Гребенщикова, по его же выражению в процитированном письме, не мог импонировать ее вкусам. Машинопись доклада («Georges Grebenshchikov») хранится в: SVZ30. Littérature russe, traductions et documents. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

925

Приводящиеся здесь и ниже письма К. Бальмонта к Л. Савицкой хранятся в: SVZ1. Lettres de Constantin Balmont à Ludmila Savitzky 1913–25; Lettres de Constantin Balmont à Ludmila Savitzky 1923; Lettres de Constantin Balmont à Ludmila Savitzky 1926–1931. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

926

L. Savitzky – A. Spire (26.II.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 394.

927

Eе стихотворный цикл «Journée devant la Loire» вышел в одном номере «La Revue européenne» (1923. № 7. 1 septembre. P. 14–15) со стихами Тристана Тцара, Андре Бретона, Луи Арагона и Филиппа Супо. Годом позже там же появились программные тексты Бретона «Растворимая рыба» («Poisson soluble») и «Парижский крестьянин» Арагона («Le Paysan de Paris»). Людмила выступила в этом номере «La Revue européenne» (1924. № 18. 1 juillet. P. 102–104) в качестве литературного критика.

928

О месте «Хамелеона» в русской и транснациональной модернистской культуре см.: Ливак Л. «Героические времена молодой зарубежной поэзии»: Литературный авангард русского Парижа (1920–1926) // Литературный авангард русского Парижа: История. Хроника. Антология. Документы / Л. Ливак, А. Устинов. М.: ОГИ, 2014. С. 38–41. См. также современные оценки: La Nervie. 1926. № 7–8, numéro spécial: Le Caméléon.

929

L. Savitzky – A. Spire (2.IV.1923; 4.IV.1923; 5.IV.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 417, 421.

930

A. Spire – L. Savitzky (31.III.1923; 4.IV.1923; 18.IV.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 414, 420, 427–428. К. Бальмонт – Д. Шаховской (15.IV.1923); «Мы встретимся в солнечном луче». Письма Константина Бальмонта к Дагмар Шаховской 1920–1926 / Ред. Р. Бëрд, Ф. Черкасова. М.: Русский путь, 2014. С. 311.

931

«Constantin Balmont» (машинопись доклада с правкой и дополнениями от руки); SVZ29. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC. См. критические отзывы о вечере Бальмонта в «Хамелеоне»: Bureau N. Conférence sur Constantin Balmont, par Mme Ludmila Savitzky (22 janvier 1923) // Rythme et synthèse. 1923. № 35. Mars. P. 120; Spire A. La Poésie russe à Montparnasse // Menorah. 1923. 13 mars. P. 290–293.

932

L. Savitzky – A. Spire (2.I.1922); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 308.

933

Книга выйдет через полтора года: Balmont C. Visions solaires. Mexique, Egypte, Inde, Japon, Océanie. Paris: Bossard, 1923. См. библиографию критических отзывов на это издание, а также о сотрудничестве писателей-эмигрантов с издательством Bossard: Livak L. Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Interwar France: A Bibliographical Essay. Montreal: McGill-Queens UP, 2010. P. 14–15, 73.

934

Savitzky L. Constantin Balmont et la poésie russe // Le Monde nouveau. 1922. № 11. 1 juin. P. 188–197; Constantin Balmont // La Revue de Genève. 1923. № 41. Novembre. P. 654; Préface // Balmont C. Visions solaires. P. i – vi.

935

См.: Livak L. Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Interwar France. P. 73–74. Со времени издания данной работы архивные материалы Л. Савицкой позволили нам существенно пополнить франкоязычную библиографию Бальмонта, чей обновленный извод готовится к публикации вместе с другими дополнениями и исправлениями к вышеупомянутому тому.

936

О работе французской секции см.: Ливак Л. Ранний период русской эмиграции по материалам собрания Софии и Эжена Пети // A Century’s Perspective: Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes / Ed. L. Fleishman, H. McLean. Stanford: Stanford Slavic Studies, 2006. P. 430–440; L’Émigration russe et les élites culturelles françaises, 1920–1925: les débuts d’une collaboration // Cahiers du monde russe. 2007. Vol. 48. № 1. P. 23–43.

937

Имеется в виду Octave Charpentier, редактор парижского ежемесячника «Poésie».

938

Robert de Traz опубликовал только один текст Бальмонта: Où est ma maison / Tr. L. Savitzky // La Revue de Genève. 1923. № 41. Novembre. P. 533–543. Людмила сопроводила публикацию заметкой об авторе: Savitzky L. Constantin Balmont // La Revue de Genève. 1923. № 41. Novembre. P. 654.

939

Имеется в виду Д.С. Мережковский, о котором Бальмонт так отзывался в другом письме к Людмиле (28.IX.1925): «Жаль, если Вы не вступитесь за Бальмонта и Русскую поэзию против ‹обзорной статьи› безграмотного лакея Мережковских, Ж. Шюзвиля. Там ряд грубых передержек и ошибок. И все это – подлое наущение Зинки Гиппиус и этого убогого скопца, Мережковского, весьма алчного “богоискателя”». Речь идет о статье: Chuzeville J. La Poésie russe de 1890 à nos jours / Le Mercure de France. 1925. № 654. 15 septembre. P. 589–591.

940

Людмила низко оценила переводы, сделанные Александрой Гольштейн и Рене Гилем для книги: Balmont C. Quelques poèmes / Tr. Alexandra de Holstein et René Ghil. Paris: Crès, 1916. См.: L. Savitzky – A. Spire (4.XII.1916); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 115–116.

941

L. Savitzky – A. Spire (20.IV.1922; 20.VI.1922); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 317–318, 329.

942

Редакция требовала изменений в письмах от 30 и 31 мая 1922; SVZ1. Correspondance éditoriale. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

943

А. Бальмонт – Л. Савицкой (10.VI.1922; 12.VI.1922; 11.VI.1922; 13.VI.1922; 20.VI.1922).

944

Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 384.

945

Переведенный Людмилой роман был опубликован: Rodker J. Adolphe 1920 // La Revue européenne. 1927. № 10. P. 289–324; № 11. P. 406–445; № 12. P. 504–521. Она также перевела роман Родкера «Dartmoor» (Paris: Le Sagittaire – S. Kra, 1926).

946

L. Savitzky – A. Spire (28.II.1928); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 314.

947

См.: Livak L. Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Interwar France. P. 12–19.

948

Н. Гончарова – Л. Савицкой (4.III.1922; 27.III.1922); SVZ1. Correspondance éditoriale. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC. В архиве Л. Савицкой (SVZ29) хранится машинопись перевода «Фейных сказок» из 30 стихотворений. На заглавном листе: Constantin Balmont. Contes de Fée. Poèmes, traduit du russe par Ludmila Savitzky. Illustrations de Natalia Gontcharova. От руки приписано: «Préface de Paul Fort?» Там же письмо (12.IV.1922) с окончательным отказом издательства G. Crès & Cie принять рукопись к печати. Судя по всему, до художественного оформления книги дело не дошло.

949

L. Savitzky – A. Spire (11.IV.1923); Ludmila Savitzky, André Spire. Une amitié tenace. P. 425.

950

См.: Livak L. Russian Émigrés in the Intellectual and Literary Life of Interwar France. P. 19–30.

951

Речь идет о некрологе: Guilbeaux H. Vladimir Ilitch Lénine, in memoriam // Les Cahiers idéalistes. 1924. № 10. Mai. P. 35–38. В примечании к статье Гильбо анонсировал свою книгу о Ленине (P. 38). В том же номере появилось эссе Бальмонта «André Spire», переведенное и снабженное введением Л. Савицкой (P. 42–45).

952

Édouard Dujardin – писатель, критик, основатель и редактор журнала «Les Cahiers idéalistes», старый знакомый Людмилы.

953

SVZ12. Famille et amis: lettres en russe. Documents à identifier. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

954

В бумагах Л. Савицкой сохранилась рукопись («Le Parrain») неопубликованного перевода рассказа Б. Зайцева «Крестный» (1926); SVZ30. Littérature russe. Traductions et documents. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

955

Подробнее о Франко-Русской Студии см.: Le Studio franco-russe, 1929–1931 / Réd. Leonid Livak, Gervaise Tassis. Toronto: Toronto Slavic Library, 2005.

956

Zaïtzev B. Anna / Tr. L. Savitzky. Paris: Éditions Saint-Michel, 1931. Под эгидой этой программы Людмила также перевела рассказы Зайцева «La Mort» и «Ma soirée», из которых лишь первый был опубликован (La Revue française. 1931. № 38. 20 septembre. P. 902–904). Рукописи переводов хранятся в: SVZ30. Zaitzev. Traduction de La Mort. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

957

Б. Зайцев – Л. Савицкой (26.IV.1930; 10.IX.1930; 27.II.1931; 19.V.1931); SVZ11. Zaitzev, Boris. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC. Письмо Зайцева от 15.IX.1930 сохранилось в черновой рукописи перевода «Анны»: SVZ30. Traduction de Boris Zaitzev par Ludmila Savitzky. Fonds Ludmila Savitzky. IMEC.

958

Запись в дневнике (17.VIII.1919); Havet M. Journal, 1918–1919 / Réd. D. Tiry, P. Plateau. Paris: Édition Claire Paulhan, 2003. P. 175.

959

См.: Livak L. The Place of Suicide in the French Avant-Garde of the Inter-War Period // The Romanic Review. 2000. Vol. 91. № 3. P. 245–262; Boris Poplavskii’s Art of Life and Death // Comparative Literature Studies. 2001. Vol. 38. № 2. P. 118–141.

960

Savitzky L. Souvenirs. Cahier III. P. 14–15.

961

Запись без даты (VIII.1919); Havet M. Journal, 1918–1919. P. 175.

962

Savitzky L. Aucune étreinte // Havet M. Journal, 1918–1919. P. 249.

963

Дневниковая запись (31.VII.1929); Havet M. Journal 1929 / Réd. P. Plateau, R. Aeschimann, C. Paulhan, D. Tiry. Paris: Éditions Claire Paulhan, 2012. P. 176–178.

964

Savitzky L. Souvenirs. Cahier III. P. 17.

965

Ibidem. P. 15–17.

966

Les Traductions françaises de romans étrangers // Tous les livres. 1930. № 33. 15 juin. P. 857–867.

967

Ferrall C. Modernist Writing and Reactionary Politics. Cambridge: Cambridge UP, 2001; Stern L. Western Intellectuals and the Soviet Union, 1920–1940. London: Routledge, 2007.

968

В 1953 г. Людмила получила национальную премию за переводческий труд: Ludmila Savitzky: Prix Denyse-Clairouin // Combat. 1953. № 2694. 2 mars. P. 3; Couronnes et lauriers // Les Nouvelles littéraires, artistiques et scientifiques. 1953. № 1331. 5 mars. P. 4; Le Prix Denyse Clairouin à Mme Ludmila Savitzky // La Croix. 1953. № 21316. 8–9 mars. P. 4; Ludmila Savitzky reçoit le prix «Denyse Clairouin» // Le Figaro. 1953. № 2637. 2 mars. P. 4. О ее вкладе в область французского литературного перевода см. также некрологи: Ludmila Savitzky // Les Nouvelles littéraires, artistiques et scientifiques. 1958. № 1583. 2 janvier. P. 6; Ludmila Savitzky est morte // Le Figaro littéraire. 1958. № 611. 4 janvier. P. 3; Ludmila Savitzky restituait la langue commune à tous les hommes // Carrefour. 1958. № 698. 29 janvier. P. 9; Abraham P. Images de Ludmila Savitzky // Les Lettres françaises. 1958. 9 janvier.

969

Например, см.: Joyce J. Stephen le héros. Fragment de la première partie de «Dedalus». Paris: Gallimard, 1948; Woolf V. La Traversée des apparences. Paris: Les Cahiers gris, 1948.

970

Ilf I., Petrov E. Amérique sans étages / Tr. L. Savitzky. Paris: Éditions du Pavois, 1946; Leonov L. La Prise de Velikochoumsk / Tr. L. Savitzky. Paris: La Bibliothèque rançaise, 1946.

971

См., например: Moody A. D. Ezra Pound. P. 397.

972

Так, комментаторы переписки Бальмонта с Брюсовым полностью положились на пестрящие (видимо, намеренно) фактическими ошибками воспоминания второй жены поэта Е.A. Андреевой-Бальмонт о Людмиле Савицкой. См.: Переписка с К.Д. Бальмонтом 1894–1918. С. 121 (прим. 6 к письму от 15.II.1902).

973

Настоящая работа представляет собой выдержки из подготовленной нами к печати книги «М.П. Кудашева-Роллан: русские годы».

974

Сферой научных и организаторских интересов Розенцвейга были машинный перевод, экспериментальная и прикладная лингвистика, а также языковые контакты (обзор его кипучей деятельности см. в работе: Успенский В.А. Серебряный век структурной, прикладной и математической лингвистики в СССР и В.Ю. Розенцвейг: Как это начиналось (заметки очевидца) // Festschrift für Viktor Jul’evič Rozencvejg zum 80. Geburtstag. Wien, 1992. S. 120–162 (Wiener Slawistischer Almanach. Sbd. 33).

975

Сонкина Ф.С. Юрий Лотман в моей жизни. Воспоминания. Дневники. Письма. М., 2016. С. 98.

976

Ср. в статье В.В. Иванова «Русская диаспора: язык и культура» (1992–1993): «Обидно, что долго не находила себе издателя составленная Ю.М. Лотманом и В.Ю. Розенцвейгом антология французских стихов русских поэтов» (Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры. М., 2000. Т. II. Статьи по русской литературе. С. 700). К моменту выхода книги одного из составителей уже не было в живых, а второй проживал в Бостоне (см.: Мельчук И. Виктор Юльевич Розенцвейг (1911–1998) // Вестник РГГУ. 2012. № 8 (88). С. 214).

977

Здесь уже было названо имя редактора (М.А. Оборина), а в дальнейшем к копированию текстов была привлечена А.А. Зализняк.

978

Лотман Ю.М. Русская литература на французском языке // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. Т. II. С. 355. По наблюдению автора солидной монографии на эту тему, именно мемуары, дневники, альбомы и письма составляют «самый большой массив текстов», и их анализу посвящены две главы из книги, хотя «русская литература на французском языке не всегда ограничена только домашним кругом» (Гречаная Е.П. Когда Россия говорила по-французски: русская литература на французском языке (XVIII – первая половина XIX века). М., 2010. С. 20, 23; здесь же в качестве приложения публикуется ряд произведений русских авторов).

979

«Французские стихи князя-иностранца» (франц.).

980

Голицын Н.Н. Библиографический словарь русских писательниц. СПб., 1889. С. 286–308.

981

Попытку описать на основе теории П. Нора о «местах памяти» возникшую из этого традицию можно найти в книге: Poulton L. The Influence of French Language and Culture in the Lives of Eight Women Writers of Russian Heritage. Lewinston; Queenston; Lampeter, 2002 (Slavic Studies. Vol. 9). Здесь, кроме Екатерины Великой, обозревается жизнь и творчество княгини Е. Дашковой, М. Башкирцевой, графини де Сегюр, Н. Саррот, И. Немировской, Э. Триоле и Зои Ольденбург, внучки академика и дочери эмигрантского журналиста, у которой автор успела взять телефонное интервью.

982

Grégoire Ghennady. Les écrivains franco-russes. Bibliographie des ouvrages français publiés par des Russes. Dresde, 1874. P. 49.

983

«достаточно известная поэтесса» (франц.); Grégoire Ghennady. Les écrivains franco-russes. P. 58.

984

В марте 1913 г. он прочел о ней доклад, см. неподписанную хроникальную заметку: Забытая поэтесса // Голос Москвы. 1913. 7 марта. № 81. С. 5; позднее вошел в сборник его статей «Этюды по русской и иностранной литературе» (1913).

985

Лотман Ю.М. Русская литература на французском языке. С. 358.

986

В справочнике Голицына, сославшегося на вышеупомянутую библиографию Геннади, о самой Хлоповой более не прибавлено ни слова (Голицын Н.Н. Библиографический словарь русских писательниц. С. 307); не попала она и в дополнения к «Словарю», см.: Пономарев С.И. Наши писательницы. СПб., 1891 (Оттиск из «Сб. Отделения рус. яз. и словесности Имп. акад. Наук». Т. 52, № 7). Находясь на службе в качестве инспектора Московской синодальной типографии, француз А. Рене-Семен (1783–1862) с 1820 г. арендовал типографию Московского отделения Медико-хирургической академии, которую превратил в образцовую (в ней, в частности, был издан ряд книг А.С. Пушкина). Кроме того, Семен владел французской книжной лавкой и библиотекой для чтения на Кузнецком мосту. По сведениям Б.Л. Модзалевского, он продал свою типографию уже в 1846 г., однако по условиям договора она и позже «сохраняла фирму своего основателя» (Модзалевский Б.Л. Август Иванович Семен. СПб., 1903. С. 6).

987

«улыбаться: смеяться, счастье: беда, иллюзия: разочарование» (франц.); Hlopoff M. Poésie. М.: Imprimerie d’Alexandre Semen, 1850. P. 30.

988

«Беглая мысль», «пламенник моей души» (франц.); Hlopoff M. Poésie. P. 139.

989

«Шестнадцать лет!» (франц.); Hlopoff M. Poésie. P. 35.

990

О ней см.: Голицын Н.Н. Библиографический словарь русских писательниц. С. 253. Улыбышева была сестрой Е. Пановой, адресата «Философических писем» Чаадаева, а их брат, А.Д. Улыбышев (1794–1858), член «Зеленой лампы» и Союза благоденствия, писатель и музыкальный критик, хорошо известен специалистам по пушкинской эпохе; из последних работ о нем см.: Niqueux M. L’utopie décembriste de A. Ulybysev «Un rêve» (1819). Publication de l’original en français // Cahiers du monde russe. 2009. Vol. 50. № 4. P. 737–755; http://journals.openedition.org/monderusse/9916, дата последнего просмотра 21.01.2018. В кембриджской «Истории женского письма в России» Улыбышева упомянута в биобиблиографической части («Bibliographical guide to writers and their works»), но сведения о ней здесь даются в том же объеме, что и в словаре Голицына (Barker A.M., Gheith J.M. A History of Women’s Writing in Russia. Cambridge, 2002. P. 360). Некоторую информацию о поэтессе можно получить также из работы: Талашов Г.П. Некрасов в пародии Елизаветы Улыбышевой // Карабиха: Ист. – лит. сб. Ярославль, 1997. Вып. 3. С. 158–163.

991

«Искорки и пепел», «Мысли и заботы», «Тернии и лавры», «Дневник одинокой» (франц.). Публикация последнего сочинения сопоставима с литературным поведением Беттины фон Арним, и в самом деле, одно из стихотворений Улыбышевой снабжено эпиграфом из нее (см.: Oulibicheff E. Épines et Lauriers suivis de Juif Errant, de la Nonne Sanglante, et de Quelques Essais de Vers Russes. Moscou, 1845. P. 76).

992

Последняя песнь лебедя. Русские и французские стихотворения Елизаветы Улыбышевой. М.: В типографии Семена, 1864. С. 3. Сборник «Тернии и лавры» открываются разделом, содержащим «тернии или подлинные разговоры в московских гостиных» о ней (P. 23), а далее следуют «лавры», т. е. выписки из рецензий на ее поэтические книги, на «Мысли и заботы» преимущественно, из «Отечественных записок», «Современника», «Маяка», «Москвитянина» и «Литературной газеты».

993

Elise d’Oulibicheff. Etincelles et Cendres. M., 1842. P. 11, 53. Переводческая деятельность Цветаевой, которая переложила на французском не только стихи Пушкина, но и стихотворение О. Мандельштама «Сумерки свободы», а также свою собственную поэму «Молодец» и стихотворение «Каменногрудый», изнутри этой традиции видится органичной. Напомним, что Эльза Триоле также переводила из В. Маяковского.

994

«Прощание с домом на Покровке» (франц.); Elise d’Oulibicheff. Etincelles et Cendres. P. 84–85.

995

Приметы подобного «неопытного» сочинительства непреходящи. Достаточно сравнить, например, ее обращение к своей собаке: «Голубочек ты мой милый, / Ненаглядный мопсик мой, / Отчего такой унылый / Вдруг бываешь ты порой?» (Улыбышева Е. Последняя песнь лебедя. С. 49) с известным детским стихотворением А. Блока: «Жил на свете котик милый / Постоянно был унылый – / Отчего – никто не знал, / Котя это не сказал». Правда, блоковского кота от улыбышевского мопса выгодно отличает неразговорчивость, а все блоковское стихотворение – аллюзия на пушкинскую строку «Жил на свете рыцарь бедный».

996

«Внезапно – вспышка!» (франц.)

997

Гейнрихсен Н. Трепет зари. Верный, 1913. С. 31. Очерк его биографии и творчества см.: Соболев А.Л. Летейская библиотека: Биографические очерки. М., 2013. С. 79–88.

998

Кречетов С. Шалости пера: Шуточные стихотворения. СПб., 1892. С. 64.

999

«обзор писателей, русских по происхождению» (франц.); Clément M.L. Introduction // Écrivains franco-russes / Sous la direction de Murielle Lucie Clément.Amsterdam; New York, 2008. P. 5.

1000

Свежая републикация рецензий Ю. Мандельштама из газеты «Возрождение» добавляет к этому списку ряд менее известных имен: В. Франчича, И. Леграна, К. Грюнвальда, М. Матвеева, Эммануэля Бова (Бобовникова), Н. Городецкую, Н. Брянчанинова, В. Горелого, Н. Френкель, С. Полякову, Г. Агаджаняна и Д. Райцина (Мандельштам Ю. Статьи о франко-русских прозаиках / Публ. Е. Дубровиной // Новый журнал. 2017. № 286. С. 253–281; № 287. С. 221–237).

1001

По сведениям В. Купченко (см.: Купченко В. Труды и дни Максимилиана Волошина. 1917–1932. СПб., 2007. С. 89), Кудашева была в числе сотрудников феодосийского альманаха «К искусству!» (1919, № 2), однако проверить эти сведения нам не удалось. Список ее посмертных публикаций в периодике столь же невелик. Три стихотворения Кудашевой, судя по отчету, публично прочитанные после отходной, были опубликованы в «Бюллетене друзей Фонда Ромена Роллана» (Bulletin des Amis du Fonds Romain Rolland. 1984–1985. № 147–150. P. 9), который был кем-то послан в архив Вяч. Иванова в Рим. Еще семь ее стихотворений появились в «Бюллетене Общества Поля Клоделя» (Bulletin de la Société Paul Claudel. 1986. № 103. P. 14–15). Наконец, в мемуарах (В. Редлих, В. Седыха) и статьях, посвященных Кудашевой, было опубликовано еще несколько ее произведений да еще русский стилизованный текст, отнесенный ею к жанру частушки, в составе письма Роллана к Горькому (Архив А.М. Горького. М., 1995. Т. XV. М. Горький и Р. Роллан. Переписка (1916–1936). С. 239). Пять французских стихотворений в русских переводах появились в работе: Жуковская Т.Н., Снежкова Е.В. Майя Кювилье: образ, возникший из писем // «Серебряный век» в Крыму: взгляд из XXI столетия. Материалы Четвертых Герцыковских чтений в г. Судаке 6–10 июня 2005 года. М.; Симферополь; Судак, 2007. Наконец, относительно недавно видный биограф Роллана Б. Дюшатле опубликовал в качестве приложения к переписке Роллана и Дюамеля еще одно стихотворение Кудашевой, своего рода мемуар о бале-маскараде у А. Толстого (см.: Romain Rolland et Georges Duhamel. Correspondance (1912–1942) / Éd. de B. Duchatelet. Paris, 2014. P. 327–328).

1002

«До зари. Москва 1924» (франц.), Koudacheff Princesse Marie. Jusqu’à l’aube. Moscou 1924. Paris: Le Divan, 1926. Не распознав, что название города и год входят в состав заглавия, один из ее позднейших собеседников мимоходом заметил: «Первый сборник она выпустила в 1924 году в Москве» (Носик Б. «Кто ты? – Майя»; http://magazines.russ.ru/zvezda/2001/4/nosik.html, дата последнего просмотра 29.01.2018; при перепечатке очерка в книге «Тот век серебряный, те женщины стальные…» (2013) автор эту фразу выпустил). Впрочем, еще можно столкнуться с утверждением, что «отдельными изданиями» стихи Кювилье «не выходили» (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1995. Т. 6. С. 119, информация повторена в переиздании: Она же. Письма. 1905–1923. М., 2012. С. 158).

1003

«По пене» (франц.); Koudacheff Princesse Marie. Sur l’Écume. Paris: E. Figuière, 1929.

1004

«Tu chantais jusqu’a l’aube, n’en pouvant plus de larmes, que tu n’es qu’amour, qu’il n’en est pointe d’autre…» Эту цитату из стихотворения А. Фета «Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…» приведем в ее расширенном виде: «Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, / Как и сердца у нас за песнею твоей. / Ты пела до зари, в слезах изнемогая, / Что ты одна – любовь, что нет любви иной…»

1005

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 108. Эту же цитату из стихотворения А. Фета «Томительно-призывно и напрасно…» Кудашева приводила в письме к Андрею Белому от 11 апреля 1917 г. (Обатнин Г., Спивак М. «Он как волк дикий со мной»: Андрей Белый в письмах М. Кудашевой // Миры Андрея Белого. Белград; М., 2011. С. 171).

1006

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1032. Л. 7. Отметим, что этой практики она придерживалась и в дальнейшем, вплоть до знакомства с Р. Ролланом, которому также послала свои стихи. Одно из них, на самом деле обращенное к Вяч. Иванову, французский писатель переделал и вложил в уста своей литературной героини (см. подробнее: Obatnin G. Maria Koudacheva et Romain Rolland: les origines de la rencontre // Cahiers de Brèves. 2014. № 34. P. 18–22).

1007

РГАЛИ. Ф. 1325. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 2. Это стихотворение, кстати, нам не встретилось среди ею переписанных для своих старших друзей.

1008

ИРЛИ. Ф. 607. № 333.

1009

«музыкальное томление» (франц.).

1010

«И вам раз навсегда – восемнадцать!» (франц.) Такой строки в известных нам собраниях не обнаружено, хотя в письме к Волошину от 2 мая 1913 г. Кювилье, сообщив ему, что через 6 дней ей исполнится 18 лет, записала, видимо, собственное двустишие: «J’ai le cœur rempli de printemps, / Et je vais avoir dix-huit ans…» («Мое сердце полно весной / И мне будет восемнадцать лет…», франц.; ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 36 об.).

1011

Описание обстоятельств покупки этого пледа накануне смерти И.В. Цветаева в августе 1913 г. см. в письме М. Цветаевой к В. Розанову от 8 апреля 1914 г. (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1995. Т. 6. Письма. С. 124).

1012

В известных нам собраниях не обнаружена.

1013

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. С. 117–118. Письмо осталось неоконченным и поэтому сохранилось в архиве Цветаевой (РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 3. Ед. хр. 112. Л. 1–1 об.); видимо, именно о нем, называя его «бесконечным», Цветаева упоминает в послании к В. Эфрон от 25 сентября 1913 г. из Ялты, прося у нее адрес Майи; Цветаева М. Неизданное. Семья. История в письмах / Сост. и комм. Е.Б. Коркиной. М., 1999. С. 163.

1014

«Небо цвета шалфея» (франц.).

1015

«Я жду, я жду, я жду ‹…› Се Он, се Он, се Он! ‹…› Иди, иди, иди» (франц.); Второй сборник Центрифуги. М., 1916. С. 18. Автограф, помеченный «20 mai 1914 Koktebel», см.: ИРЛИ. Ф. 607. № 333. Л. 71; текст в архиве Шервинского имеет другую дату – 9 мая 1914 (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 737. Л. 94).

1016

«Вечерний смычок огорчился» (франц.); РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 737. Л. 54; в другом автографе имеет дату написания август 1914: ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. Ед. хр. 164. Л. 28 об.

1017

«о, Солнце, Солнце, Солнце»; «сердце ребенка грустит, грустит, грустит» (франц.); РГАЛИ. Ф. 2481. Оп. 1. Ед. хр. 418. Л. 3, 15.

1018

«– Офелия, Офелия, – ах, мертва, мертва, мертва – ‹…› И всё позабыто – о безумная, безумная, безумная! ‹…› И никто не вспомнит, никогда, никогда, никогда!», «Ах! к чему вам то, что вы улыбались, пели, танцевали?» (франц.); автограф: РГАЛИ. Ф. 2171. Оп. 4. Ед. хр. 101. Л. 3 об.; текст, переписанный Грифцовым, и его перевод: РГАЛИ. Ф. 2171. Оп. 4. Ед. хр. 39. Л. 7 об. и 8. Стихотворение было послано Волошину при письме от 4 июня; ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 30.

1019

«Я нашла равновесие»; «О! улыбаться, улыбаться, улыбаться / После опасности…» (франц.); ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. № 164. Л. 25. Автограф в тетради из архива Шервинского датирован 18 сентября, где текст также имеет посвящение «à Marina» (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 737. Л. 125 об.).

1020

По крайней мере еще одно кузминское стихотворение выполнило ту же самую роль, вдохновив обеих поэтесс, см. подробнее: Obatnin G. Maria Koudacheva et Romain Rolland: les origines de la rencontre. P. 21.

1021

РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 3–4. Местонахождение этого текста нам неизвестно, как неизвестно, где находится ее дневник, о котором она сообщала Шервинскому в письме от 4 августа 1912 г.: «Дневник свой перечитала; знаете, я “дневник” пишу – записываю то, что переживаю, – и тоже стыдно стало» (Там же. 18 об.).

1022

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. № 164. Л. 33.

1023

Там же. Оп. 3. № 1032. Л. 49 об. В стихотворении, в частности, была использована рифма чёрн: зёрн.

1024

РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 737. Л. 27 об.

1025

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. № 164. Л. 5. Перевод эпиграфа: «Все это прошло, / Как дым и ветер» (франц.). В оригинальной цитате из стихотворения В. Гюго «Quand nous habitions tous ensemble» («Когда мы жили вместе», франц.) вторая строка из эпиграфа читается как «Comme l’ombre et comme le vent» («Как тень и как ветер», франц.). Стихотворение Гюго представляет собой воспоминание тридцатилетнего мужчины о счастливой жизни с десятилетней девочкой, называвшей его отцом. Отметим, что в поэзии Гюго присутствует тема смерти его (трагически утонувшей) дочери и вызванных этим родительских переживаний.

1026

Прозвище М. Фельдштейна, ср., например, из стихотворения, начинавшего цикл из шести текстов, «Et tu seras Roi de poème / Et nous serons pages de Roi…» («Ты будешь Королем поэмы, / И мы будем пажами Короля…», франц.; дата под текстом 7 июля 1913; ИРЛИ. Ф. 607. № 333. Л. 15).

1027

РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 22.

1028

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994. Т. 1. С. 199, комм. на с. 598.

1029

РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 23 об.

1030

Приношу мою искреннюю благодарность П.Р. Заборову за помощь в этой работе.

1031

В устах Волошина это было комплиментом, ср. почти ту же самую формулу в его характеристике своей будущей жены в письме к жене первой от 24 февраля 1923 г.: «Хронологически ей 34 года, духовно 14» (Волошин М. Собр. соч. М., 2015. Т. 11. Кн. 2. С. 728; с другой датировкой письмо обширно цитировалось также в: Поповский М. Мария Степановна // Грани. 1987. № 143. С. 130).

1032

Совпадение принятого ею имени и термина буддийской философии, видимо, было случайным. Однако оно не раз осмыслялось более искушенными в религиозных вопросах ее знакомыми. Из числа забавных путаниц приведем пример того, как упоминание «Майи» в дневнике А.Н. Толстого за лето 1912 г., выписавшего его, как указано в комментарии, в процессе чтения книги по буддизму из библиотеки Волошина, попало в указатель на имя М.П. Ромен Роллан (А.Н. Толстой: Материалы и исследования / Отв. ред. А.М. Крюкова. М., 1985. С. 294, 327, 519).

1033

Возможно, Волошин помнил про французского композитора Шарля Кювилье (1877–1955). Во всяком случае, И.А. Аксенову эта фамилия напомнила именно его, см. в письме к С. Боброву от 24 октября 1916 г.: «Да, а Майа Кювиле? У нее, кстати, нет родственника на французском фронте? Композитора» (Аксенов И.А. Из творческого наследия: В 2 т. / Сост., автор вступ. ст. и комм. Н. Адаскина. М., 2008. Т. 1. С. 117).

1034

Возможно, Волошин имеет здесь в виду французского писателя и политического деятеля, члена Французской академии Альфреда-Огюста Кювилье-Флери (Cuvillier-Fleury, 1802–1887). Фамилия Кювилье происходит с севера Франции и связана со словом cuve (бочка, цистерна). В полном драматизма письме к Волошину от 8 июля 1918 г. Кудашева, рассказывая о своих и семейных приключениях начала Гражданской войны, сообщала, как ее собирались расстрелять казаки: «Поставили мне в обвинение “гайдамацкое” шпионство (!) и неоффициально “жидовское” происхождение (!!)» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3 № 1035. Л. 1–1 об.).

1035

«Друг и учитель! Постыдные увечья моей орфографии мешают мне писать. Вы поймете.

Но сейчас со мной случилась исключительная вещь. Мне случилось открыть одну французскую поэтессу. Ее стихотворения кажутся мне достойными внимания. Но французскими стихами я могу лишь восхищаться, а не критиковать их. Вот почему я пишу Вам – чтобы узнать Ваше мнение.

Несколько слов об авторе: полурусская, полуфранцуженка; [полукатоличка] (отец – русский, мать – француженка); возраст 18 лет ([Умственное развитие] и мораль и поведение 13-летней). Она родилась в Петербурге, провела детство в Шампани, получила воспитание в женском монастыре в Москве и окончила русскую гимназию. Православная по рождению, обращена в католичество в монастыре, вновь обращена в православие по приказу полиции. Ее уменьшительное имя – имя вселенской иллюзии – Майя, фамилия – имя одного трубадура и одного ученого – Кювилье. Это что касается ее паспортных данных. Что же касается ее таланта, то посмотрите стихи и сообщите мне свое мнение» (франц.); ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 17. Л. 1.

1036

См.: Переписка с М.А. Волошиным / Вступ. ст., публ. и комм. К.М. Азадовского и А.В. Лаврова // Валерий Брюсов и его корреспонденты. Литературное наследство. М., 1994. Т. 98. Кн. II. С. 273.

1037

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 76 об., 80, 82.

1038

Там же. № 1034. Л. 27 об. Слова в кавычках – видоизмененная цитата из стихотворения А. Блока: «В кабаках, в переулках, в извивах, / В электрическом сне наяву / Я искал бесконечно красивых / И бессмертно влюбленных в молву» (1904).

1039

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 35 об.

1040

См.: Французские писатели – корреспонденты М.А. Волошина / Публ. П.Р. Заборова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981. С. 238–246.

1041

«свободный стих (верлибр)», «верлибристы» (франц.).

1042

НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 21. Л. 5 об. Гюстав Кан (Kahn, 1859–1936), классик французского символизма, уже с середины 1880-х гг. развивал «свободный стих» во французской поэзии. Не исключено, что стихи Кювилье Волошин показывал Гилю дважды. В письме к Иванову от 24 июня 1915 г. она сообщала: «– Вчера получила от Макса письмо, он опять мне о Rene Ghil пишет, что он говорит, что напишет мне, – а если бы неделю тому назад я получила бы, – было бы все равно» (НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 20. Л. 2 об.).

1043

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 655. Л. 33.

1044

См. в письме Волошиной к сыну от 1 мая 1915 г.: «Я перевела одно из ее стихотвор.‹ений›, обращенных к нему» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 657. Л. 32). Местонахождение этого перевода пока неизвестно.

1045

См. ее письмо от 24 апреля 1915 г.; ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 5. № 326. Л. 2 об.

1046

Марина Цветаева. Неизданное. Семья. История в письмах / Сост. и комм. Е.Б. Коркиной. М., 1999. С. 37.

1047

Носик Б. «Кто ты? – Майя» // Звезда. 2001. № 4. С. 47. Недаром в письме к нему от 8 мая 1914 г. она, подписавшись Marie, добавляла, что он единственный, кто зовет ее этим именем, остальные – Майя (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 472. Л. 12). В дальнейшем она так же будет подписывать свои письма к С. Боброву, упомянув, что ему не нравится имя Майя.

1048

«любовная дружба» (франц.); см.: Шервинский С. Стихотворения. Воспоминания. Томск, 1997. С. 99.

1049

О дате знакомства Кювилье косвенным образом упоминает в письме от 17 июля 1912 г.; в письме от 18 июля 1913 г. пишет, что вчера исполнилось два года со времени их первой встречи (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 10 об., 22); а в письме от 7 июня 1916 г. напоминает: 17 июля «наш» юбилей» (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 472. Л. 100 об.). В письме к нему от 15 октября 1917 г. она сообщала, что давно хотела ему написать и впервые пропустила дату их знакомства (Там же. Л. 101). О своем знакомстве с Шервинским 17 июля 1911 г. она упоминала в письме к Волошину от 8 мая 1913 г. (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 46). Отношения с Шервинским, прервавшиеся по крайней мере на время железного занавеса, были возобновлены при телефонном посредничестве М. Юнггрена (M. Ljunggren, устное сообщение) письмом Кудашевой от 16 апреля 1982 г. (здесь в самом деле упоминается «monsieur Jungren»). Теперь она предпочитала писать своей «premier amour» («первой любви», франц.; РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 1. Ед. хр. 473. Л. 1) по-французски.

1050

«А “Круговая чаша” десяти московских поэтов вышла неделю тому назад. Я хотела купить ее, а потом решила, что мама будет говорить: “Как? Сережа Шервинский? Опять этот jeune homme?» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 17 об.).

1051

Кроме Шервинского, в книгу вошли стихи Александра Ильинского-Блюменау, Владимира Морица, Льва Остроумова, Николая Познякова, Димитрия Рема, Александры Романовской, Алексея Сидорова, Константина Чайкина и Вадима Шершеневича. Позднее, в своих воспоминаниях о Брюсове, Шервинский отозвался о них как о поэтах, «объединенных, пожалуй, более всего признаком эпигонства» (Шервинский С.В. Стихотворения и воспоминания. С. 89).

1052

РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 471. Л. 34 об., 35.

1053

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. № 164. Л. 12–14. Шервинский еще некоторое время будет героем ее посвящений, см., например, стихотворение, написанное 13 мая 1914 г. (ИРЛИ. Ф. 607. № 333. Л. 102).

1054

Там же. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 28 об.

1055

Там же. Л. 45 об. Цитируется последняя строка первого четверостишия из стихотворения Цветаевой «Правда» («Мир утомленный вздохнул от смятений…», 1910).

1056

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1033. Л. 70. См.: «Je vous rencontrai au premier carrefour / De ma vie ‹…›» («Я встретила вас на первом перекрестке / Моей жизни ‹…›», франц.).

1057

То есть поэтессе Вере Оскаровне Станевич.

1058

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 11–11 об.

1059

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 302. Л. 1 об. – 2 (этот фрагмент с лексическими и пунктуационными разночтениями был опубликован в: Литературное наследство. М., 1982. Т. 92. Кн. 3. С. 477).

1060

Имеется в виду М. Деборд-Вальмор (Desbordes-Valmore), которая дебютировала в литературе сборником «Элегии, Мария и романсы» («Élégies, Marie et Romances», 1819). Цветаеву не раз сравнивали с ней, укажем в этой связи на рецензию Боброва на «Царь-Девицу»: «Если не ошибаемся, главными ее учителями были – прекрасная, хоть и мало у нас известная, французская поэтесса Марселина Деборд-Вальмор (1785–1859). П. Верлэн поместил ее в свое время в свою серию “Проклятых поэтов” рядом с Вилье де-Лиль-Аданом и Артюром Рембо ‹…›»; Печать и революция. 1924. № 1. С. 276). Уже в сборнике Цветаевой «Волшебный фонарь» было помещено стихотворение «В зеркале книги М. Д.-В.» с воодушевленным зачином: «Это сердце – мое! Эти строки – мои! / Ты живешь во мне, Марселина!» (Цветаева М. Стихотворения и поэмы: В 5 т. New York, 1980. Т. I. С. 116).

1061

Лабэ Луиза (1520 или 1522 – 1566), французская поэтесса эпохи Возрождения, имевшая прозвище «прекрасная канатчица».

1062

РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 472. Л. 49–51. Луизе Лабэ Деборд-Вальмор посвятила одноименное стихотворение, «Louise Labé», вошедшее в ее третий сборник «Слезы» (1833). Это довольно обширное послание сестре по цеху строится как обращение к ней в виде ряда характеристик ее личности и творчества, среди которых есть и сравнение с огнем в холодном жилище, а также именование ее саламандрой любви, проливающей слезы своей души (Desbordes-Valmore M. Les Pleurs. Poésies nouvelles. 3me ed. Paris, 1838. P. 235). Очевидно, имеется в виду верование, что саламандра способна гореть и не сгорать в огне.

1063

ИРЛИ. Ф. 607. № 333. Л. 48.

1064

Запись от 8 января 1924 г.; Марина Цветаева – Борис Бессарабов. Дневники (1915–1925) Ольги Бессарабовой. М., 2010. С. 598.

1065

Записано на отдельном листе, предположительно датируется 30 ноября или 6 декабря 1915 г.; ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 657. Л. 100–100 об. Ср. выше упоминание ее переводов из Тютчева, местонахождение которых нам также неизвестно. Позднее, в письме к Волошину от 22 марта она сообщала: «Бываю часто у Георгия Чулкова. Помогаю ему читать Тютчевские письма. Почти все по франсусски ‹так!›. Было бы очень приятно, если бы не усталость. Написаны они прекрасным языком, так что почти наслаждаешься читая. Только отвратительный почерк и слишком много светских и главным образом дипломатических сплетен» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 42).

1066

«весьма посредственные» (франц.). Письмо от 19 марта 1973 г. было любезно предоставлено нам его адресатом.

1067

РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 1.

1068

Там же. Л. 2 об. В последней фразе имеется в виду неразборчивость почерка адресата.

1069

«Serge Bobroff, j’ai lu toute la matinée votre brochure, mais, hélas!» («Сергей Бобров, я читала все утро вашу брошюру, но увы!» (франц.; РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 6).

1070

РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 4.

1071

«Небо цвета шалфея», «Как задумчив и грустен Верлен», «Молитва к Иисусу» (франц.). ИРЛИ. Ф. 607. № 333. Л. 72, 101–101 об.

1072

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 34–34 об. Достоверными сведениями об эпистолярной дружбе Кювилье с прозаиком и журналистом Жаном Экаром (1848–1921) мы не располагаем, хотя позднее она признавалась в письме к Боброву, что писала ему письма, будучи гимназисткой. Еще менее вероятна дружба с популярным поэтом, драматургом и прозаиком Франсуа Коппе (1842–1908), широко переводившимся и в России. По сообщению Б. Дюшатле, Кудашева рассказывала ему, что, будучи еще ребенком, написала Коппе письмо после прочтения его романа «Виновный» (1897). Роман сразу после выхода был переведен на русский и переводился еще несколько раз под разными заглавиями.

1073

«Это было горячо и талантливо»: Письма С.П. Боброва к А.П. Квятковскому / Публ. Я. Квятковского; Подгот. текста, предисл. и комм. Д. Давыдова // Новый мир. 2009. № 8. С. 148 (письмо от 13 марта 1948 г.).

1074

Ж. Бом (Bohm), подруга Кювилье еще с гимназических времен, с которой она, если верить ее позднейшему интервью Б. Носику, пошла в первый раз в гости к Волошину в 1913 г. О возникшем между Бобровым и Бом чувстве см. нашу публикацию: Обатнин Г. Роман в шести письмах // Русско-французский разговорник, или/ou Les Causeries du 7 Septembre: Сборник статей в честь В.А. Мильчиной. М., 2015.

1075

РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 17–17 об.

1076

В известной статье Л. Флейшмана «История Центрифуги» материалы второго сборника разложены на две группы: лета – осени 1914 г. и второй половины 1915 г. (Флейшман Л. Статьи о Пастернаке. Bremen, [1976]. С. 74 (Center for Study if Slavic Languages and Literatures. The Hebrew University of Jerusalem)). Стихи Кювилье, таким образом, попадают в первую из них.

1077

Письмо от 14 апреля 1916 г.; Аксенов И.А. Из творческого наследия: В 2 т. Т. 1. С. 70. В цитату, очевидно, вкралась опечатка, а личность Мепэна не установлена (Там же. С. 503).

1078

Далее следовало перечисление названий стихотворений (РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 21–21 об.).

1079

Аксенов И.А. Из творческого наследия. Т. 1. С. 146. Дельта – название так и не увидевшего свет стихотворного сборника С. Боброва; Е.М. Шиллинг (1892–1953) – поэт, печатался в изданиях «Центрифуги», член Московского лингвистического кружка.

1080

«На балконе седьмого этажа», «Ночью, когда я сплю, идет…», «Жил один кораблик», «Сафические строфы» (франц.).

1081

«Жажды святых и героев» (франц.).

1082

РГАЛИ. Ф. 2554. Оп. 2. Ед. хр. 717. Л. 1–4; Koudacheff Princesse Marie. Sur l’Écume. Paris: E. Figuière, 1929. P. 29, 17, 14–15, 11, 25–26 (далее сноски на эту книгу даются сокращенно в тексте: Sl’É и номер страницы).

1083

«Я сказала слишком много сумасшедших слов», «Не надо ни плакать, ни говорить» (франц.).

1084

«Он пишет, что занимается поэтом Хлебниковым и что во “Втором сборнике Центрифуги” помещены мои стихи рядом со стихами Хлебникова! После этого он задает кучу вопросов, среди которых спрашивает, знала ли я Волошина, Мандельштама etc. И он мне говорит о поэте, чье имя Вадим Баян, который говорит, что он со мной знаком (?!) (я же абсолютно его не помню) и что у него есть мои стихи (!!??)» (франц.); ИМЛИ. Ф. 5. Ед. хр. 21. Л. 15. В самом деле, сразу за стихами Кудашевой во «Втором сборнике Центрифуги» следуют два стихотворения Хлебникова. Имя поэта-футуриста Вадима Баяна (В.И. Сидорова, 1880–1966) в корреспонденции Кудашевой нам ни разу не попадалось. Кудашева могла встречать его и в Феодосии 1920 г., где анонсировался вечер его поэзии в обществе ФЛАК (см.: Купченко В.П. Феодосийский литературно-артистический кружок // Вопросы литературы. 1976. № 4. С. 313, а также: Письмо Э.Л. Миндлина В.И. Сидорову (В. Баяну): еще о литературной Феодосии // Гардзонио С. Статьи по русской поэзии и культуре XX века. М., 2006. С. 169).

1085

По поводу другой своей публикации в письме к М.А. Тахо-Годи от 6 октября 1961 г. Кудашева признавалась: «Совершенно не помню сборника, выпущенного в Феодосии в 1920 году, и совершенно не представляю себе, какие стихи там были опубликованы»; к этой теме она вернулась и в письме от 17 января 1962 г., и наконец, получив необходимую информацию, писала 16 марта 1962 г.: «Передайте мою благодарность профессору А.Л. Григорьеву за его обещание подарить мне “Ковчег”, когда я приеду в Москву или Ленинград… ‹…› (совсем не помнила о своих стихах, опубликованных в Ковчеге, должна признаться, что они плохи)» (Письма мадам Мари Ромен Роллан к М.А. Тахо-Годи (1961–1976) // Лосев А.Ф., Тахо-Годи М.А. Эстетика природы. Природа и ее стилевые функции у Ромена Роллана. М., 2006. С. 400–401).

1086

О ее происхождении см. в нашей работе: Обатнин Г.В. Кювилье, Иванов и Беттина фон Арним // Россия и Запад: Сб. статей в честь 70-летия К.М. Азадовского. М., 2011. С. 346–348.

1087

Российская интеллигенция на родине и в зарубежье: Новые документы и материалы. М., 2001. С. 168.

1088

Коган П.С. Литература этих лет. 1917–1923. Иваново-Вознесенск, 1924. С. 67.

1089

В последний раз, правда в несколько ином оформлении (батька Иван, то ли коммунист, то ли разбойник), она встретилась нам в беззаботной по отношению к фактам журнальной статье: Пэгги Лу. Майя Кудашева и Ромен Роллан: государственный брак // Караван историй. 2008. Декабрь.

1090

Коган П.С. Литература этих лет. С. 67–69.

1091

Это отношение с годами не изменилось. Так, давая В.П. Купченко отзыв на его статью о ссоре Волошина и Мандельштама, М.С. Степанова заметила: «Майя тоже была штучка… В высшей степени женщина. Она крутила и с Эренбургом, и с белогвардейцами… Пра называла ее “жидовская шельма”. Собирала поэтов, знаменитостей…» (Мария Степановна Волошина. О Максе, о Коктебеле, о себе. Воспоминания. Письма / Сост., подгот. текста и прим. В. Купченко. Феодосия; М., 2003. С. 233). Здесь нет возможности входить в детали сложных взаимоотношений между Кудашевой и Эренбургом с двумя его спутницами, с одной стороны, и влюбленным в Кудашеву Мандельштамом – с другой, сошлемся пока лишь на свидетельство Волошина в его позднейшей мемуарной заметке: «Майя всю осень 1919 года была бурно влюблена в Эренбурга, топилась, травилась и т. д. Весь ритуал Майиной влюбленности» (Волошин М.А. Собр. соч. М., 2008. Т. 7. Кн. 2. С. 421; на самом деле описанные события могли происходить лишь на рубеже 1919 и 1920 гг.). Б. Носику М.П. Кудашева созналась, что у был «маленький роман с Эренбургом. Но мы только целовались» (Носик Б. Майя // Носик Б. Тот век серебряный, те женщины стальные… М., 2013. С. 320).

1092

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 112.

1093

Волошин общался с Кулагиным, начальником ЧК 30-й дивизии; А. Цветаева вспоминала, что он ему читал вслух свои стихи (см.: Купченко В. Странствие Максимилиана Волошина: Документальное повествование. СПб., 1996. С. 302).

1094

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 17 об., 19, 28 об., 49 об. В.П. Купченко считал, что наименование «батько» указывает либо на самого Нестора Ивановича Махно, либо на одного из атаманов-«махновцев», об общении Волошина с которым после прихода красных в Крым вспоминала А.И. Цветаева (Купченко В. Странствие Максимилиана Волошина. С. 303). Позднее ученый изменил свое мнение, и во втором томе «Трудов и дней Максимилиана Волошина» история с «батько» излагается несколько по-иному: Кудашева познакомила Волошина с одним из вожаков «махновцев», батькой Иваном (СПб., 2007. С. 111). В комментарии к стихотворению Волошина «Дикое поле» (1920), посвященному в авторизованной машинописи Махно, также указано со слов А.И. Цветаевой, что Волошин общался с одним из махновских атаманов, батькой Иваном (Волошин М. Собр. соч. М., 2003. Т. 1. С. 535). Личность этого человека достоверно не установлена, однако обратим внимание на воспоминания капитана парохода «Возрождение», который курсировал между Феодосией и Батуми, о начале красных в Феодосии в декабре 1920 г. О допрашивавших его сотрудниках ЧК, откуда мемуарист вырвался благодаря заступничеству неизвестной ему Марьи Тихоновны, он писал: «Махно – человек небольшого роста, коренастый, с простым краснощеким лицом, в кожаной куртке, в барашковой шапке с мешкообразным красным верхом. Каляев, некто в буденовке, такого же телосложения, в солдатской шинели, вида совсем неопределенного. Третья фигура – Петров – самая яркая. Очень высокий, с лилово-синим лицом, с дрожью рук кокаиниста, в длинной кавалерийской шинели, с петлицами одного из старых гусарских полков, с выправкой офицера.

Что спаяло этих людей? Почему они попали в революционную тройку? – Кровь, алкоголь, вероятно, уголовное прошлое. От них я снова услышал о Марье Тихоновне, но они также упомянули и о Смидовиче» (Алексеев Н. Крым Бэла-Куна // Возрождение. 1931. 3 марта. № 2100. С. 3). Спасительница Алексеева упоминается в письме Кудашевой к Волошину от 4 мая 1921 г.: «Это письмо везет тебе Мария Тихоновна Крымская, которую хорошо знают Шмелев (известный писатель, чей сын погиб в крымском терроре. – Г.О.) и Вересаев (ее муж был здесь долгое время в Особ‹ом› Отд‹еле› Следоват‹елей› при Ковалеве, а теперь он уполномоченный Крыма, т. е. ревизор над Особ‹ым› Отделом Крыма)» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 24). В недавней перепечатке данных мемуаров все действующие лица этой сцены оставлены без комментариев, см.: Красный террор на Юге России / Сост., предисл. и комм. – д.и.н. С.В. Волков. М., 2013. С. 382. В книге Л. Абраменко «Последняя обитель. Крым, 1920–1921 годы» есть информация по крайней мере об одном из них: «Каляев (Габинский) И.П. (1885–1956), уполномоченный особого отдела ВЧК на Юго-Западном и Южном фронтах» (Киев, 2005. С. 105; см. также: Бажан О., Золотарьов В. Конвеєр смертi в часи «Великого терору» в Украiнi: технологiа розстрiлiв, виконавцi, miсця поховань // Краснознавство: Науковий журнал. 2014. № 1 (86). С. 184). В 1919 г. Габинский возглавлял Каневскую ЧК и в 1926 и 1931 гг. публиковал в периодике мемуары о своей работе на Украине (приносим благодарность П.Е. Поберезкиной за помощь в поиске этих сведений). Если Махно-чекист и есть искомый Батько, то расстрелять его могли только свои же, во время масштабной чистки рядов в 1921 г.

1095

ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. № 164. Л. 33.

1096

«Офицеры Белой Гвардии, / И Красной Армии – и я, кто наклоняется / Над тобой, – и ты – и те, кто поют!» (франц.)

1097

Листок между письмами к М. Волошину; ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 11. Отметим, что среди ее русских стихов этого времени есть и прославляющее военное дело мужа стихотворение «У коня – львиная морда…», эпиграфом к которому поставлена неточная цитата из «Певца во стане русских воинов» В. Жуковского с упоминанием фамилии Кудашева («Кудашев скакал через ров / И летал через стремнину», правильно: «Кудашев скоком через ров / И лётом на стремнину»). Через проекцию адресата стихотворения на героя войны с Наполеоном осмысляется и его смерть: «Как ты – не кончил он похода, / Как ты – пал на заре лет» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1035. Л. 10; герой Отечественной войны 1812 г. Н.Д. Кудашев погиб в Битве народов в 1813 г.). В таком случае стихотворение предположительно можно датировать как написанное не ранее 1920 г., так как ее муж умер от тифа 21 января.

1098

«Мой Друг был бандитом, / Королем каторг и принцем трущоб, / Бог взял его в рай, / Мокрый от теплой и красной крови» (франц.).

1099

«наши скупые на слезы глаза / И наши руки кровожадные», «Мы будем гореть в аду» (франц.).

1100

«И на сердце звезда / Красная, как дыра» (франц.); Коган П.С. Литература этих лет. С. 67.

1101

«и на твоем сердце / Этот пурпурный цветок» (франц.).

1102

Автограф в подборке, посланной Волошину: ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 6. Ед. хр. 165. Л. 2. С пунктуационными разночтениями и датой 1922 г.: Поэты наших дней: Антология. М.: Всероссийский союз поэтов, 1924. С. 48. Отметим, что здесь она оказалась под одной обложкой с Вяч. Ивановым, поместившим свое стихотворение «Голуби вы глубинные…» (Там же. С. 32).

1103

«Красная звезда на сердце, / Как отверстие, сделанное пулей» (франц.). Дата под этим стихотворением, «Moscou 1922», совпадает с той, что стоит под его машинописным автографом, который Кудашева послала Иванову в Рим. Впрочем, здесь стихотворение не имеет заглавия и никому не посвящено (РАИ. Карт. 5. Оп. 6. № 7. Л. 37).

1104

«Пепел или звезда на сердце» (франц.); ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. № 1034. Л. 23; об обстоятельствах его написания см. подробнее: Обатнин Г.В. Кювилье, Иванов и Беттина фон Арним. С. 369–370.

1105

См., например, отзывы на его творчество членов редколлегии ЛОКАФ в нашей статье: «Лил биллионы распевов распесен» («Песни» Тихона Чурилина в контексте литературы 1930-х годов) // Русская литература. 2017. № 1. С. 203–204.

1106

В частности, эта характеристика была приведена Чурилиным в письме в групповой комитет издательства «Советский писатель» (‹1935›), куда он обращался с просьбами о поддержке (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 17. Л. 1–2).

1107

Письмо к М.Ф. Гнесину от 18.02.1936 (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 700. Л. 5).

1108

Об этом факте упоминает сам Чурилин, см.: РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 17. Л. 2. Ср. также: Чурилин Т.В. Библиографическая справка (РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 7. Л. 3). Отметим, что в 1931–1932 гг. Шварц работал концертмейстером Всесоюзного радио и, возможно, содействовал продвижению песен Чурилина. О попытках издания песен на музыку этого композитора см. также: Яковлева Н. «Лил биллионы распевов распесен». С. 198.

1109

Вейсберг (Ландау, Крейцер, Римская-Корсакова) Юлия Лазаревна (1879–1942) – композитор, ученица Н.А. Римского-Корсакова, жена его сына, музыковеда А.Н. Римского-Корсакова. Положила на музыку произведения многих русских поэтов начала века, в их числе С. Парнок, Ф. Сологуба, А. Блока, И. Сельвинского, а также собственные тексты. Находилась под символистским и экспрессионистическим воздействием в период жизни в Германии (1907–1912). Сотрудничала в журнале «Музыкальный современник». В 1930-х увлекалась также фольклорными обработками, специализировалась на молдавском народном творчестве. Занималась художественным переводом. Погибла во время блокады в Ленинграде. Письма поэта к ней опубликованы в настоящем издании (см. с. 455–471).

1110

В переписке Чурилина и Вейсберг обсуждалась работа и над сюитой «Песня Салавата», которая ей особенно понравилась (см., в частности, письмо Чурилина от 11 марта 1933 г., с. 459–460 наст. изд.), но, судя по всему, музыка так и не была написана; его «озвучила» С. Чичерина (подробнее см. комментарий к письму от 23.12.1935, с. 465–466 наст. изд.). О «Песне Салавата» см. также: Яковлева Н.А. «Лил биллионы распевов распесен». С. 200.

1111

Чурилин оставил воспоминания об Н.Н. Асееве, с которым познакомился в 1923–1924 гг., см.: Чурилин Т. Встречи на моей дороге / Вступ. ст., публ. и комм. Н. Яковлевой // Лица. Биографический альманах. 2004. Вып. 10. С. 477–478.

1112

Впоследствии очерк выходил под названием «Guardia Civil» и был включен в книгу И. Эренбурга «Испания» (1932).

1113

Ср. объяснение этого образа у Эренбурга: «‹…› дурацкая треуголка, отделанная блестящей клеенкой ‹…› Человек в дурацкой треуголке не просто жандарм, это страх всей бедной Испании ‹…›» (Вечерняя Москва. 1932. 11 января. С. 1). В современном издании Чурилина вместо «клеенчатая треуголка» ошибочно стоит «клетчатая» (Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. М., 2012. Т. 2. С. 98).

1114

Ср. у Эренбурга: «Люди там едят желуди. Желудями помещики кормят свиней. Человек ползет ночью по земле: это барская земля. Он голоден, и, как зверь, он ищет корма. Навстречу ему идет другой человек в дурацкой треуголке. Он стосковался по делу, в его руке винтовка. Два часа спустя гвардеец диктует рапорт: “Я трижды окликнул встречного, после чего и выстрелил… Убитый оказался крестьянином Педро Руис, 38 лет от роду… При нем найдена корзина с желудями”…» (Эренбург И. Клеенчатая треуголка. С. 1).

1115

РНБ. Ф. 1222. Ед. хр. 7. Л. 91. Текст помимо газетной публикации был напечатан в сб.: Песни и стихи. М.: ГИХЛ, 1932. С. 78–79. В современном издании в последней строке вместо «не вынутая» (так во всех известных нам вариантах, включая обе прижизненные публикации) стоит «не выпутал» (Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 98).

1116

См.: Вейсберг Ю. Op. 33. Негритянская колыбельная. Для голоса с фортепьяно. М., 1934 (2-е изд. М.: ГМИ РСФСР, 1935). Перевод чурилинского текста на немецкий был выполнен Эллинор Иогансен. Сохранилась дарственная надпись Ю.Л. Вейсберг на экземпляре клавира: «Дорогому Тихону Васильевичу Чурилину на добрую память от автора» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 1). Песня была включена в последний сборник поэта «Стихи Тихона Чурилина» (М., 1940); см. также: Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 95–97.

1117

См. письмо из концертной редакции Музгиза к Вейсберг от 5 мая 1933 г. (ГИИИ. Ф. 28. Ед. хр. 9).

1118

Асеев Н. Песни Т. Чурилина // Литературная газета. 1932. 29 марта. № 15 (184). С. 3. Ср. описание этого опуса, сделанное М. Мазур в диссертации, посвященной творчеству Ю. Вейсберг: «Музыкальный язык “Негритянской колыбельной” говорит об интересе к негритянской духовной песне – спиричуэлу. О том свидетельствует интонационное, ладовое (блюзовый лад) и ритмическое (синкопированность) своеобразие, свободно вариационный (сродни импровизационному) принцип изложения и развития материала, терпкая гармония, фактурное оформление (множество подголосков). Общее траурное настроение, выраженное в поэтическом тексте и поддержанное средствами музыкальной выразительности, также типичны для спиричуэлов» (Мазур М.М. Композитор Юлия Вейсберг: личность и творческое наследие (По материалам архивов Санкт-Петербурга). Дисс. на соиск. уч. ст. канд. наук искусствовед. СПб., 2002. С. 202–203). На основании того же источника добавим, что в автографе партитуры имелось указание композитора о малом оркестре, в сопровождении которого песня должна исполняться (струнный квинтет, тарелки; деревянные духовые, струнный квинтет и ударные – литавры, треугольник) (Там же. С. 201).

1119

Арле-Тиц Коретти Генриховна (Coretta Alfred, 1894–1951) – оперная певица с широким репертуаром, сопрано. Переехала в Россию в 1913 г., где продолжила свое музыкальное образование. Занималась с известными педагогами Петербургской консерватории, также участвовала в концертах совместно со своим мужем, пианистом, педагогом, выпускником Петербургской консерватории Б.Б. Тицем (1890–1963). Была известна советскому зрителю по популярному фильму «Пятнадцатилетний капитан» (1945), где исполнила роль старой негритянки Нэн. Ср. в гнесинском некрологе певицы: «Ей мы обязаны были знакомством со многими выразительными песнями трудового негритянского народа. Она исполняла их с огромной силой проникновения в национальный стиль и характер этих прекрасных созданий народного гения (Гнесин М. Памяти талантливой негритянской певицы // Советская музыка. 1952. № 3. С. 109). См. также биографическую справку о ней, составленную Б. Тицем по просьбе Гнесина (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 717. Л. 2–5).

1120

Ср. программу, сохранившуюся вместе с пригласительным билетом 1933 г. на имя В.И. и Н.В. Мозалевских, где среди прочего значилось: «Выступление артистов – Арон-Тиц‹,› Рождественской, Тургенева и других» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 3).

1121

Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 458, 482.

1122

Гнесин М.Ф. Оp. 32. Берлин, 1923. См. список сочинений М.Ф. Гнесина: Он же. Статьи, воспоминания, материалы. М., 1961. С. 306. Чурилинская «Песня» была положена на музыку также композитором Ю.Д. Энгелем (1868–1927): «О нежном лице ея». Еврейская песня. Слова Т. Чурилина. Муз. Ю. Энгеля // Романсы Ю. Энгеля. М.: Изд-во Юргенсона, [Б.д.]. Исполнялась Гнесиным и позднее, о чем свидетельствовала сохранившаяся программа чурилинского вечера 1935 г. (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 5).

1123

Карачевская М. Музыкальное чтение М. Гнесина и Sprechgesang A. Шëнберга // Музыкальная академия. 2010. № 2 (Апрель – июнь). С. 106–109. См. также статью, посвященную музыкальным композициям на стихи Вяч. Иванова: Карачевская М. «Розариум» Гнесина и камерная вокальная музыка «Серебряного века» // Музыковедение. 2010. № 2. С. 30–35. А кроме того, материалы самого композитора по теории «музыкального чтения» в сб.: Вс. Мейерхольд и Мих. Гнесин / Сост. И.В. Кривошеева, С.А. Конаев. М., 2008. С. 43–72.

1124

См.: Список присутствующих «на уроке 9 декабря 1913 года», в разделе «Интересующиеся» (М.Ф. Гнесин в Студии В.Э. Мейерхольда // Вс. Мейерхольд и Мих. Гнесин. С. 107).

1125

Рыжкин И.Я. (1907–2008) – музыковед, педагог, профессор Московской консерватории. Возглавил с момента образования музыковедческую секцию в Союзе композиторов.

1126

Рыжкин И. О творческом пути Михаила Гнесина // Советская музыка. 1933. № 6. С. 34–37. Статья Рыжкина появилась в журнале в год его создания, приуроченного к открытию Союза композиторов.

1127

Чурилин Т. Тяпкатань, Российская комедия (хроника одного города и его народа) / Подгот. текста, комм. и прим. О. Крамарь. М., 2014. С. 266. Об этой пьесе на слова Чурилина упомянул позднее в своих воспоминаниях, посвященных Гнесину, и композитор Хачатурян: «Проникновение в народные интонации было у Гнесина столь органичным, что он мог, не используя подлинных напевов создавать такие поэтические песни в стиле народных импровизаций, как “О нежном лице ее” ‹…›» (Хачатурян А.Н. Слово о моем первом учителе // М.Ф. Гнесин. Статьи. Воспоминания. Материалы. М., 1961. С. 231). Ср. еще одну характеристику того же цикла в современном исследовании, с отсылкой в том числе к чурилинской «Песне»: «Уже здесь Гнесин опирается на мелодику синагогальных кантилляций, но как бы сквозь призму русской ориенталистики» (Слепович Дм. Еврейская композиторская школа в России первой половины XX века. Творчество М.Ф. Гнесина // http://klezmer. narod. ru/Jews_rus. htm; дата обращения: 05.08.2016).

1128

В 1931-м Гнесин вновь обратился к чурилинскому творчеству, положив на музыку его неопубликованный текст «Красноармейская оборонная» (пьеса составила композицию с сочинением на слова Есенина). См.: Два дуэта для высокого и среднего голоса и ф-п.: 1. «Табун» («Погасло солнце», слова С. Есенина). 2. «Красноармейская оборонная» («Айда, брат», слова Т. Чурилина). Рукопись. (Список сочинений М.Ф. Гнесина) // Гнесин М.Ф. Статьи, воспоминания, материалы. М., 1961. С. 310.

1129

Упомянем в этой связи, что в 1931 г. было окончательно закрыто Общество еврейской музыки, одним из руководителей которого был Гнесин, а сам композитор подвергся идеологической травле РАПМ на специально созванном совещании. Подробнее об этом в широком контексте событий музыкальной жизни см.: Власова Е.С. 1948 год в советской музыке. М., 2010. С. 116–141.

1130

ОЗЕТ – Всесоюзное общество по земельному устройству трудящихся евреев в СССР, организовано 17 января 1925 г., см. стихотворение В. Маяковского «Еврей (Товарищам из Озета)» (1926); Маяковский В.В. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 1957. Т. 7. С. 244–247, а также комментарий на с. 513. В 1927 г. А. Роом по заказу Общества снял пропагандистский фильм «Евреи на земле» (сценарий Маяковского и Шкловского, художественный руководитель Л. Брик), посвященный деятельности ОЗЕТа. Ко времени написания этого чурилинского текста при содействии ОЗЕТа был подписан ряд земельных документов, продвинувших образование Еврейской автономной области, что было осуществлено в 1934 г. Характерно появление в том же году сборника М. Береговского «Еврейский музыкальный фольклор» (М., 1934). В силу двойственности сталинской политики ОЗЕТ не было ликвидировано, как планировалось, в 1936 г. Это, в свою очередь, также отразилось и на «национальной» конъюнктуре: «Вспомним, что на экраны страны в те месяцы вышел кинофильм “Цирк”, в финале которого в череде символических украинца, русского, грузина, татарина и африканского негра колыбельную американскому негритенку пел на идиш Соломон Михоэлс» (Максименков Л.В. Ликвидация: Тезисы к 70-й годовщине заката и смерти двух еврейских советских организаций. Документы Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП(б) (1933–1938). М., 2008. С. 58).

1131

Имеется в виду трактор, выпускавшийся на заводе «Красный путиловец» по лицензии компании «Форд». В год написания песни отмечался выпуск 25-тысячного «Фордзона-Путиловца».

1132

Название американской тракторной фирмы (букв. «гусеница»).

1133

Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 87–88. Ср. «монументальный» образ еврейской матери в другой его колыбельной: «О, верю и знаю: Ленинский век, век. / О, сильный, железный, стальной человек, человек. / О, тихо, как тихо, без синагог, синагог, / Пал устаревший страшный наш бог, бог. / О, баю еврея, еврейская мать, мать, / О, новую эру счастливая знать, узнать. ‹…› О, спи мой еврей у меня на руке, на руке / О, баю, качаю на сильной руке, на руке!» (РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 7. Л. 9). Песня, по свидетельству Чурилина, была положена на музыку Л. Шварцем и исполнялась по радио. Опубликовано по другому автографу в: Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 86.

1134

Чурилин Т. Ода прошедшему человеку (1933) // Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 236. Опубликовано с разночтениями в подзаголовке к стихотворению в: Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 445.

1135

Гнесин в течение нескольких лет вел курс по «музыкальному чтению» для актеров петербургской студии Театра Мейерхольда, а в 1923–1924 гг. – «музыкальный класс» в мастерских Мейерхольда в Москве. О театральном применении его теории см., в частности: Кустов В.Н. Театрально-педагогическая практика В.Э. Мейерхольда и теория «музыкального чтения в драме» М.Ф. Гнесина // Сценическая речь. Теория. История. Практика: Коллективная монография. СПб., 2013. С. 66–80.

1136

Чурилин Т. Автобиографическая справка (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 1). Сохранились также письма Чурилина к Мейерхольду (РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 2600), первое из которых датировано 1923 г.

1137

Об истории создания сюиты, имитировавшей музыку народных еврейских ансамблей, «клезмеров», см. ответы композитора (6 апреля 1945) на письмо американской исследовательницы: О юморе в музыке. «Еврейский оркестр на балу у городничего» (Оркестровая сюита). (Ответ на письмо Р.Б. Фишер) // Гнесин М.Ф. Статьи, воспоминания, материалы. М., 1961. С. 196–207; перепечатано: Вс. Мейерхольд и Мих. Гнесин / Сост. И.В. Кривошеева, С.А. Конаев. М., 2008. С. 138–139.

1138

Ср., например, приписку, сделанную Чурилиным на официальном машинописном приглашении от группкома изд-ва «Советская литература» на его собственный вечер (03.12‹1931?›), адресованном Гнесину: «Очень прошу быть хоть к 10–11 час и очень прошу позвонить Мейерхольду В.Э. и пригласить, напомнить ему‹,› Тихон – Фабианычу» (Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 23). «Фабианычу» – фамильярно-игровое обращение к композитору, которое часто использовал Чурилин.

1139

Чествование поэта состоялoсь 20 марта 1933 г. Текст адреса см. на с. 453–455 наст. изд.

1140

См. стихотворение Чурилина «Ревизор» (1930), посвященное спектаклю (Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 114–115).

1141

Макаревская Анна Дмитриевна, пробовалась в числе других на роль Анны Андреевны (Городничихи) в «Ревизоре», которую впоследствии исполнила З.Н. Райх. (См.: Мейерхольд репетирует. М., 1993. Т. 1. С. 29.)

1142

Позднее Гнесин, по свидетельству Чурилина, также выступал на его «чтениях» с докладом «Музыка и слово». См., например, его письмо к Вейсберг от 23.12.1935 (с. 464–466 наст. изд.), а также краткое свидетельство Чурилина в «автобиографической справке» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 2).

1143

РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 2600. Л. 6 (сохранена графика оригинала). В процитированном фрагменте упоминается Корвин-Каменская Бронислава Иосифовна – художница, жена Чурилина (?–1944). В 1933 г. Чурилин вновь обращался к режиссеру с просьбой об участии в творческом вечере, который предположительно должен был состояться 15 января: «Друзья и почитатели подносят мне цветы и книги. От Тебя я хотел бы иного ‹…› Неужели Театр им. Мейерхольда, которого я был, есть и буду пламенным пропагандистом, не поддержит меня на этом вечере и моем празднике. ‹…› Уже одно присутствие Твое и Райх у меня на вечере – поддержка» (РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 2600. Л. 7).

1144

К В.М. Молотову (1890–1986), который слыл «знатоком в делах искусства», могли обращаться по самым неожиданным вопросам. Так, в мемуарах Э. Бабаева приводится случай, когда директор МХАТа звонил Молотову, к тому времени уже министру иностранных дел, по поводу получасового опоздания Качалова на репетицию, опасаясь для того уголовного наказания и спрашивая совета на этот счет (Бабаев Э. Воспоминания. СПб., 2000. С. 214–215).

1145

Имеется в виду Е.Р. Багатурьянц, о которой см. прим. 48.

1146

О. Брик, имя которого также не раз встречается в воспоминаниях Чурилина, в начале 1930-х, как и Н. Асеев, пытался содействовать возвращению поэта в литературу. Его заметка под названием «Поэт, каких немного» (12.06.1932) должна была стать предисловием к не вышедшему при жизни сборнику стихов «Жар-Жизнь» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 2). Об этом также см.: Яковлева Н. «Лил биллионы распевов распесен». С. 194.

1147

По свидетельству Чурилина, он познакомился с Б. Пастернаком через Асеева в 1923 г. (Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 463).

1148

Парнок София Яковлевна (1885–1933) – близкая подруга М. Цветаевой, общение с которой было важным эпизодом и в биографии Чурилина. Парнок имела музыкальное образование, что нашло отражение в ее поэтических текстах, посвященных музыке (см., например, название сборника ее стихов: Музыка. М., 1926). Она поддерживала долгие дружеские отношения с М. Гнесиным; упомянем также, что у нее есть стихотворение, посвященное Ю. Вейсберг, см.: Парнок С. Тихо плачу и пою. Ю.Л. Римской-Корсаковой // Вполголоса. Стихи 1926–1927. На правах рукописи. М., 1928. С. 40.

1149

Grand art (франц.) – большое (высокое) искусство.

1150

Письмо Чурилина к М.Ф. Гнесину написано в день рождения поэта по старому стилю, 17 мая 1932 г. (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 5–6). См. в этой связи стихотворение С. Парнок «Тихону Чурилину» (12.05.1932), которое, судя по всему, было приурочено не только к сорокасемилетию именинника, но и к ожидаемому поэтическому чтению (опубл.: Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 482).

1151

Павел Иванович Новицкий (1888–1971) оказывал постоянную поддержку Чурилину, в том числе в организации творческих вечеров. Он был автором внутренней рецензии («О лице Тихона Чурилина») на сборник «Жар-Жизнь» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 5–11). Отметим, что отдельные фрагменты дореволюционной биографии Новицкого не только перекликаются с некоторыми чертами в характере самого Чурилина, но и оттеняют их. Поэтому позволим себе привести фрагмент из воспоминаний современника, ярко рисующий портрет этого человека: «Совершенно своеобразным революционером, но тоже типичным для своего времени, был Новицкий. Он был учителем словесности в Симферопольской женской гимназии. Вероятно, в ранней юности принимал участие в революции 1905 года, а затем, как и многие его сверстники, разочаровавшись в политике, ударился в крайности господствовавшего среди революционных неудачников эстетизма и ницшеанства с сопутствовавшими им в эту эпоху позерством и фиглярством. Одевался изысканно, но носил длинные волосы, обрамлявшие его довольно красивое лицо, на руку нацепил массивный золотой браслет, в театре и в собраниях появлялся с веером, которым обмахивался с томным видом.

Говорят, что все-таки он был талантливым преподавателем и, понятно, предметом обожания своих учениц.

Человек он был неглупый, умел красиво говорить публично и, когда настала вторая революция, сделался одной из наиболее видных фигур в Симферополе и, наравне с Галлопом, лидером местных меньшевиков. Избранный председателем городской Думы, он умел толково и беспристрастно вести заседания» (Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. Paris, 1988. С. 653).

1152

Багатурьянц Евгения Романовна (1889–1960) – участница революционных событий, большевичка, в 1919 г. председатель Симферопольского ревкома и с того же времени вторая жена П. Новицкого (меньшевика). Судя по воспоминаниям современника, была личностью неординарной, спасшей многих в период революционного террора. Ср.: «Во главе областного симферопольского Ревкома оказалась убежденная большевичка, но добрая и хорошая женщина, “товарищ Лаура” (учительница местной гимназии ‹…›), решительно противившаяся всякому пролитию крови. ‹…› Лаура предстала перед военно-полевым судом и, ко всеобщему удивлению, была оправдана. Несмотря на то что ее председательство в Ревкоме было вполне доказано, на суд явилось столько добровольных свидетелей из разных слоев общества, не исключая офицеров, говоривших о ее доброте, отзывчивости и о том, как она их спасала из когтей Чека, что суровые судьи, привыкшие отправлять большевиков на виселицу, не смогли посягнуть на жизнь этой действительно благородной женщины, виновной лишь в фанатичной преданности своим идеалам» (Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. С. 650–654).

1153

Чурилин Т. Тяпкатань. С. 263. Во фрагменте прозрачно искажено имя Новицкого, «Аура» – намек на партийную кличку Багатурьянц – Лаура).

1154

Судя по всему, речь идет о Елене Фабиановне Гнесиной (1874–1967), известном педагоге, пианистке, сестре М.Ф. Гнесина.

1155

Имеется в виду Бугославский Сергей Алексеевич (1888–1946), филолог, музыковед, старый знакомый Чурилина по крымскому периоду. После 1917 г. занимался вопросами фольклора и народной песней и сам был автором многочисленных песен и фольклорных обработок. В 1930-е принимал участие в организации вечеров Чурилина, положил на музыку его «Индийскую» песню. Ему принадлежала заметка о нотном сборнике фольклорных стилизаций, написанном Чурилиным в соавторстве с композитором М. Красевым (Песни крымских татар (2 сборника, 24 песни). Для голоса с фортепьяно. М.: Госиздат; Муз. сектор, 1926). См.: Бугославский С. Новое в современной музыке // Известия ВЦИК. 1926. 5 марта. № 53 (2684). С. 5). Подробнее об этом см.: Яковлева Н. «Лил биллионы распевов распесен». С. 192.

1156

Возможно, имеется в виду Н.С. Вертинский, автор и библиограф советской пропагандистской литературы. Отметим также, что по адыгейской экспедиции Чурилин был знаком с Н.А. Вертинским, писателем, работником Политпросвета, организатором выставки, посвященной Адыгее.

1157

РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 3.

1158

Судя по всему, речь идет о сестрах: Марии Михайловне Синяковой-Уречиной (1898–1984), Вере Михайловне (1895–1973) и Ксении Михайловне (1893–1985), с которыми Чурилин был дружен через Н. Асеева. См. фрагмент, посвященный им в воспоминаниях поэта: Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 477–478.

1159

Перцов Виктор Осипович (1898–1980), советский литературовед, критик, автор книг о Маяковском. Также упоминается в воспоминаниях Чурилина (Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 461, 467).

1160

Не исключено, что имеется в виду Иван Сергеевич Шамурин – агент по снабжению ГАБТ.

1161

РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 19.

1162

Ср.: «Особенность “лабораторного” творческого метода в том и заключалась, что эксперимент не всегда доводился до стадии готового, выпущенного спектакля. Иногда это были только наброски, эскизы, иногда целые сцены и картины, так сказать “заготовки” и этюды, тщательно прорабатывавшиеся, но затем – временно или на неопределенный срок – откладывавшиеся в сторону как накопленный опытный материал» (Богданов-Березовский В.М. Советская опера. М., 1940. С. 184).

1163

Ср., например, проект создания в Малеготе музыкального спектакля, посвященного «классовой борьбе на Западе», над которым работали писатель-авангардист С. Третьяков, немецкий композитор-экспрессионист Ханс Эйслер и «художник» Брехт (Учитель К.А. Немецкая опера на ленинградской сцене 1930-х: неизвестные эпизоды // Вестник Кемеровского государственного университета культуры и искусств. 2013. № 25. С. 124–129).

1164

Выдержка из протокола отчетного доклада Гнесина и Чурилина, прочитанного на заседании Адыгейского научно-исследовательского института (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 25. Л. 3).

1165

Там же. Л. 4.

1166

Ср. информацию о прибытии научно-исследовательской группы и сведения о ее членах: Б.п. Экспедиция Наркомпроса в Адыгее // Красное знамя. 1932. 24 августа. № 171 (2567). С. 4.

1167

Юстус У. Возвращение в рай: соцреализм и фольклор // Соцреалистический канон. СПб., 2000. С. 76.

1168

РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 892. Л. 3.

1169

Большие фрагменты переписки И. Цея и М. Гнесина, содержащие нелестные отзывы о поведении Т. Чурилина в экспедиции, приводятся в работе адыгейского искусствоведа Шабана Шу, который, по его собственному свидетельству, будучи 10-летним ребенком, встретился со всеми участниками поездки у своего деда, в ауле Афинсип (Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея» // Музыкальная академия. 1993. № 3. С. 186–194. Та же переписка использована в нашей статье.

1170

См. недатированное письмо августа 1932 г. (РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 2600. Л. 15–18).

1171

Письмо к Гнесину от 26.09.1932 (см.: Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея». С. 187).

1172

РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 892. Л. 13.

1173

Там же. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 25. Л. 7.

1174

В 1930-х Е.Р. Багатурьянц исполняла должность помощника директора ГАБТа, с которым был подписан договор на адыгейскую оперу.

1175

Стецкий Алексей Иванович (1896–1938) – партийный деятель, заведующий Отделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП(б). Репрессирован, расстрелян.

1176

Письмо Гнесину от 15.09.1932 (РГАЛИ. Ф. 2954. Oп. 1. Ед. хр. 747. Л. 4).

1177

См. об этом: Карачевская М. Симфоническое творчество М.Ф. Гнесина. От «Дифирамба» к «монументу» // Наследие: Русская музыка – мировая культура. М., 2009. С. 249–260.

1178

Подробнее об этом см.: Яковлева Н. «Лил биллионы распевов распесен». С. 192–196.

1179

См., в частности: Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 178–186.

1180

Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея». С. 190.

1181

Адыгея. Секстет для скрипки, альта, виолончели, кларнета, валторны и ф-п. Оп. 48. Партитура. М., 1937.

1182

Об этом письмо к И. Цею от 30.06.1933 (Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея» С. 190). Упомянем также и еще один гнесинский опус, созданный на основе экспедиционного материала: Песни и танцы адыгейских черкесов для ф-п в 4 руки. Оп. 53. М.; Л., 1941. Одно из произведений, включенных в этот сборник, «Песня адыгейской молодежи», возможно, предполагает чурилинский текст «Адыго-молодежная песня» (РНБ. Ф. 1222. Ед. хр. 7. Л. 16). Ср. сообщение Гнесина в письме к И. Цею от 15 октября 1932 г., о работе над текстами поэта: «‹…› я должен был в спешном порядке сделать хоть что-нибудь как композитор к предстоящему 15-летию, чтобы спасать свою “репутацию” и чтобы еще в одном учреждении был мне сделан заказ, не возникли денежные претензии ко мне.

Просидев ряд ночей, я закончил одну небольшую вещь (на текст все того же Чурилина), которую третьего дня сдал в переписку» (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 277. Л. 7).

1183

РГАЛИ. Ф. 1294. Ед. хр. 7. Л. 29. Опубл. в: Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 125–127. Стихотворение не входит в адыгейский цикл, но тематически примыкает к нему.

1184

РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 7. Л. 100. Опубл. с незначительными разночтениями в: Чурилин Т. Стихотворения и поэмы. Т. 2. С. 184–185.

1185

Письмо к М.Ф. Гнесину от 25.03.1933 (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 747. Л. 18). Припев, который цитирует в письме И. Цей, используется Чурилиным и в некоторых других текстах, например в неопубликованном стихотворении «Ночью» (РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 7. Л. 101).

1186

Отзыв датирован 14 марта 1933 г. (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 25. Л. 11). Ср.: «‹…› Чурилин сделал сценарий, который, невзирая на его недостатки, произвел даже хорошее впечатление в худож‹ественном› совете Большого Театра и вызвал интерес к будущей опере. Вы считаете, что он не напишет либретто (не сомневаюсь) ‹…›» (письмо Гнесина к Цею от 22.10.1934; Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея». С. 189). Ср. из письма Цея от 13.07.1933: «Он может писать на случайные темы, небольшие, звучные, говорят, талантливые произведения. Но на либретто для целой оперы – он не способен» (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 747. Л. 46).

1187

Приведем его отдельным списком: «свадьба», «песни», «пляски», «возгласы», «хоры», «мужественные напевы», «песни черкесов», «хоры мужские», «женские», «плакальщицкие песни», «прощальные песни», «марш», «гитара», «диалоги», «дуэты», «романс», «барабан», «Марсельеза», «Интернационал», «Похоронный марш», «фисгармония», «Нелюдимо наше море», «хор арестованных», «Вы жертвою пали», «похоронный марш духового оркестра», «баллада о культпоходах», «гимн молодежи», «церемониальный оркестр и хор», «радиомузыка», «пение», «марш», «бодрая молодая рабочая песнь», «унылая злобная жалоба на новь», «вокальный показ», «подвывание волчонка и собаки», «какофония» (Чурилин Т. Фабульный план идео-литературного текста; РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 37). Ср.: «Смешанный хор мужской женский повторяет рефренами цифры и итоги побед развития, кривую борьбы ‹…› Перекличка нови и старья» (Там же. Л. 11).

1188

РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 10.

1189

Материалы, собранные Чурилиным и Каменской, предполагалось передать в архивное хранение как подготовительные, для использования в будущих постановках, что, в связи с большим количеством незавершенных советских оперных проектов, стало общей практикой (Письмо Гнесина к И. Цею от 22 октября 1934 г. (Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея». С. 189–190)).

1190

См., в частности, его письмо к Гнесину от 25.09.1934, где он рассказывает о серьезных конфликтах на службе, вместе с тем выдававших его вспыльчивый характер (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 747. Л. 49–50).

1191

Подробнее об этом см.: Яковлева Н. «Лил биллионы распевов распесен». С. 192–196.

1192

РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 25. Л. 12.

1193

Письмо к М.Ф. Гнесину от 24.08.1940 (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 37), публикуется в приложении к настоящей статье.

1194

Машинописная копия письма М.Ф. Гнесина к И.С. Цею от 30.06.1933 (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 277. С. 15).

1195

Недатированное письмо к М.Ф. Гнесину весны 1933 г. (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 765. Л. 3. Опубликовано с небольшими купюрами по другому источнику: Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея». С. 187–188).

1196

Письмо И. Цея к М. Гнесину от 15.09.1932 (РГАЛИ. Ф. 2954. Ед. хр. 764. Л. 1).

1197

Машинописная копия письма к И.С. Цею от 20.09.1932 (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 277. Л. 6).

1198

Машинописная копия письма к М.Ф. Гнесину от 27.08.1933 (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 747. Л. 48).

1199

Недатированное письмо Т.В. Чурилина к Вс. Мейерхольду и З. Райх августа 1932 г. (РГАЛИ. Ф. 998. Оп. 1. Ед. хр. 2600. Л. 17–18).

1200

Письмо к И.С. Цею от 22.10.1934 (Шабан Шу. К истории неосуществленного замысла оперы «Адыгея». С. 189).

1201

Каменский В. Гимн 40-летним юношам // Каменский В. Избранные стихи. М., 1934. С. 98–100.

1202

РГАЛИ. Ф. 1476. Оп. 1. 541. Л. 30–31.

1203

Там же. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 125. Л. 32.

1204

Там же. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 24. Л. 5.

1205

Об этом свидетельствует, в частности, и краткое свидетельство Чурилина в «автобиографической справке» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 2). См. также нашу статью «Т. Чурилин и композиторы» (С. 433 наст. изд.).

1206

См.: Там же. Оп. 3. Ед. хр. 24. Л. 1.

1207

Возможно, имеется в виду М.П. Аркадьев (1896–1937), заведующий Управлением театрами Наркомпроса.

1208

Там же. Л. 5.

1209

РИИИ. Ф. 28. Оп. 1. Ед. хр. 23.

1210

РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 33. Л. 1–2.

1211

Письмо датируется по фразе в конце текста («20.IV. день моего праздника»). Предположительно, автор, поставив дату, импульсивно продолжил текст, что было для него характерно. О том, что письмо во всяком случае писалось в это время, свидетельствует сохранившаяся в архиве Чурилина более развернутая его редакция, датированная 15 апреля 1932 г. (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 1).

1212

ars poetica – поэтическое искусство (лат.).

1213

Чурилин откликается на письмо Ю. Вейсберг к Н. Асееву, посланное через «Литературную газету». Поводом для такого обращения послужила публикация чурилинских песен со вступительной статьей поэта (Асеев Н. Песни Чурилина // Литературная газета. 1932. 29 марта. № 15 (184). Л. 3–4, подробнее см. нашу статью «Чурилин и композиторы», с. 424–426 наст. изд.). О тех же обстоятельствах он сообщает и в черновике, написанном несколькими днями ранее: «Письмо ваше, направленное Н.Н. Асееву, Л.Г. передал‹а› мне – по праву. В столовой писателей я показал его своему старшему другу – М.Ф. Гнесину, с которым веду сейчас большую творческую работу по новой опере, ради чего и живу у Гнесиных» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3 Ед. хр. 13. Л. 2).

1214

Среди других «отозвавшихся», кроме Н. Асеева, возможно, был О. Брик, в это время уже, скорее всего, ознакомившийся с текстами Чурилина и готовивший предисловие к предполагаемому сборнику поэта «Жар-Жизнь» (оно было закончено месяц спустя, 12.06.1932); РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 2).

1215

Ut fiat! – Да будет! (лат.)

1216

Речь идет о сюите на текст стихотворения Чурилина «Песня Салавата». Судя по всему, музыка к этому произведению Вейсберг так и не была написана, хотя публикация в первую очередь этого текста в «Литературной газете» побудила композитора написать письмо автору; обсуждение этой работы см. далее в письмах № 3, 6, 7. Ср. также соответствующий фрагмент из черновика этого письма: «Я рад вашему отзыву. Гордо говорю: у вас есть большой творческий вкус, внимание к подлинной ars poetica. Только вы ошиблись вот в чем: в Лит‹ературной› газете помещены не “выдержки” из песен, а самые песни, три: Негритянская, Испанская и самая большая моя вещь, Пугачевского времени, героико-эпическая песнь Салавата, все целиком. Это песни из книги – “Жар-Жизнь”, ктр., вероятно, чрез ‹так!› несколько месяцев будет издана одним из издательств. Но это – долгий ящик» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 1–2).

1217

Чурилин жил у Гнесина в апреле – мае 1932 г., в период соавторской работы над оперой «Адыгея» по адресу: Собачья пл., 5, кв. 1 (подробнее см. «Чурилин и композиторы», С. 439 наст. изд.).

1218

Гнесин был старше Чурилина всего на два года.

1219

Чурилин предлагает выслать свои стихи, к этой теме он будет возвращаться и в других письмах. См. также фрагмент из упомянутого черновика: «Ваше письмо – большая радость для меня. М.Ф. Гнесин очень тоже рад был этому. Если пожелаете, я пошлю вам напечатанные песни (на машинке) – их 24 и еще новые» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 1–2).

1220

Судя по всему, Чурилин стремится выразить свое отношение к творчеству композитора. Ю.Л. Вейсберг была не только ученицей Римского-Корсакова, но и его родственницей (невесткой, женой музыковеда и биографа отца, А.Н. Римского-Корсакова (1878–1940)). «Поэт в музыке» – характерная для Чурилина формула, которую он использовал и в своих художественных текстах.

1221

Цитата из стихотворения Чурилина «Песня» («О нежном лице…», 1912), положенного на музыку М.Ф. Гнесиным.

1222

Аrs longa! – финал крылатого выражения: «Vita brevis ars longa» («Жизнь коротка, искусство вечно», лат.).

1223

Датируется по почтовому штемпелю.

1224

Автор намекает на подзаголовок упомянутого сборника «Жар-жизнь» – «книга песен распесен», отсылающий в том числе к названию стиховедческого трактата Божидара «Распевочное единство» (подробнее см.: Яковлева Н.А. «Лил биллионы распевов распесен» («Песни» Тихона Чурилина в контексте литературы 1930-х годов) // Русская литература. 2017. № 1. С. 204).

1225

Асеев в этот период содействовал возвращению Чурилина в литературу. Не исключено, что он выступал и на вечере, организованном группкомом издательства «Советская литература» и предположительно состоявшемся 3 декабря 1931 г.

1226

Намек на известную статью Сталина «Головокружение от успехов», опубликованную в газете «Правда» 2 марта 1930 г.

1227

Отчество М.Ф. Гнесина.

1228

Чурилин будет и позднее возвращаться к теме своего посещения Ленинграда и организации там творческого вечера, о чем подробнее см. ниже.

1229

Последний абзац текста был приписан на полях.

1230

Датируется по почтовому штемпелю.

1231

Имеется в виду Б.И. Корвин-Каменская.

1232

Кот Чурилиных стал персонажем некоторых текстов поэта. См.: «И потому мы на Новинах той же тройкой: / Пятеркин, Бронка, я, у печки голубой!» («У печки (1938); РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 6. Л. 20–21). См. также и другое стихотворение с тем же персонажем:

На кошме – туп-туп – проступает кот.

Мой милейший сын, друг и брат, Пятеркин,

У него на лбу – брр – цыганский пот,

И он слаб и томен после Красной горки.

На немом дворе мы одни вдвоем,

Дддда-да, ддда-да – подтверждают зубы.

Ну, давай, мой сын, нашу песню споем,

Потрясаясь зимой и – сжимая губы.

(«Выхожу я из теплого дома на крыльцо…»; РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 9. Л. 41).

1233

Вейсберг написала музыку к стихотворению Чурилина «Негритянская».

1234

Имеется в виду стихотворение Чурилина «Песня Салавата». О ней см. также в письмах № 1, 6, 7.

1235

Ci-devant – зд. тогдашний (франц.).

1236

Имеется в виду кооперативное «Издательство писателей в Ленинграде», на базе которого после слияния с «Московским товариществом писателей», в 1934 г., образовалось издательство «Советский писатель».

1237

В названии присутствуют аллюзии на строки из стихотворений М. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» («В небесах торжественно и чудно…») и «Ангел» («По небу полуночи ангел летел / И тихую песню он пел»). Отметим, что Лермонтов был один из любимых авторов Чурилина, см.: Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 415.

1238

Этот проект, как и другие, не состоялся. Рукопись в архиве издательства обнаружить не удалось.

1239

Soirée – вечер (франц.).

1240

Написание инициалов Брониславы Иосифовны (Осиповны) Каменской могло варьироваться.

1241

Штрейхер Любовь Львовна (1888–1958) – композитор, педагог. Преподавала в Ленинградской консерватории и ГМПИ им. Гнесиных. Близкий друг М.Ф. Гнесина.

1242

Вероятно, имеется в виду композитор Максимилиан Осеевич Штейнберг (1883–1946), который принадлежал, как М. Гнесин и Ю. Вейсберг, к младшему поколению учеников Римского-Корсакова. В 1931–1934 гг. заведовал дирижерским отделением Ленинградской консерватории. В советский период (после творческого кризиса) много занимался разработкой фольклорных тем. См., например, симфонию «Турксиб» (1933) на материале казахского и киргизского фольклора. Предположительно также писал музыку на песни Чурилина (см. беглое свидетельство в автобиографической справке поэта; РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 2. Ед. хр. 1).

1243

Вероятно, имеется в виду Вырлан Лидия Александровна (1900–1965) – камерная певица, меццо-сопрано (благодарю П.В. Дмитриева за подсказку). С просьбой о помощи в проведении своего литературного вечера в Ленинграде Чурилин обращается к Вейсберг и позднее (см. письма № 4 и 5). О самом вечере, действительно состоявшемся, см. ниже письмо № 7.

1244

Судя по всему, речь идет о юбилейном чествовании Чурилина, организованном к «25-летию» его творческой деятельности и состоявшемся 20 марта 1933 г. Подробнее об этом см. преамбулу к публикуемому здесь черновому наброску М.Ф. Гнесина, посвященному творчеству Чурилина.

1245

О вечере в Ленинграде см. также в письмах № 4, 5, 7.

1246

О «Негритянской» см. с. 425–427 наст изд.

1247

Имеются в виду композиторы М.Ф. Гнесин и Л.А. Шварц (1898–1962). Последний также сотрудничал с поэтом в этот период, написав музыку к целому ряду его текстов.

1248

Книга стихов «Жар-жизнь» после запрещения Главлитом пошла в набор по настоянию А.С. Бубнова (см. об этом: Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 444).

1249

В это время Чурилин работает не только над поэтическими текстами, но и над романом «Тяпкатань», не вышедшем при жизни; см. современное издание: Чурилин Т. Тяпкатань. Российская комедия (хроника одного города и его народа) / Подгот. текста, комм. и прим. О. Крамарь. М., 2014.

1250

См. в этой связи письмо Ю. Вейсберг к М. Гнесину от 30 сентября 1934 г.: «Дорогой М.Ф., я получила письмо от Чурилина, где он пишет, что страшно нуждается, и просит устроить в его пользу здесь вечер. Этого, конечно, не удастся сделать. – Тем более что я к 15-му уеду в Кисловодск. Я ему пошлю от себя немного, но сейчас мы очень растранжирились с поездками летними, ремонтом и т. д., так что на более крупную поддержку неспособна. Что бы придумать? М.б., Вам на месте легче через Мейерхольда или кого-нибудь из литераторов. Здесь никто его не знает, да и я сама мало кого из литер‹атурного› мира знаю. Черкните. Привет от нас. Ваша Ю‹лия› Лаз‹аревна›» (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 377. Л. 42).

1251

Датируется по содержанию, на основании письма Вейсберг к Гнесину в предыдущей сноске.

1252

Чурилин связывал свои неудачи с преследованием его РАПП и РАПМ (отсюда «арапская борьба»), что стало постоянным мотивом его личной и деловой переписки.

1253

Ср. фрагмент из письма И.С. Цея к Гнесину от 15 сентября 1932 г., написанного в пылу размолвки с поэтом: «Бубнов посещает Тихона и как восторженный поклонник музыки и литературы старается угодить Тихону, а тот его гоняет по всему городу. Позавчера Тихон ругал весь свет, Вас, меня за то, что я не осуждал Вас, Автономную область за то, что она машины не дает, к военному кооперативу и столовой ГПУ не прикрепляет: “Чорт знает что…меня, большого поэта, здесь никто не знает, и Гнесину курят фимиам, Меломану праздники устраивают, я пойду в Г.П.У. И они вдвоем (Тихон и Бубнов) пошли в ГПУ. Сначала они попали в Адыгейский сектор. Там их приняли вежливо, любезно и мило с ними разговаривали. Затем пошли в Кубанский сектор. Ну, разумеется: “я персональный стипендиат… почетный красноармеец… подполье… документы вот и вот… Стецкий… Багатурьянц… Новицкий… Я поэт равный Асееву и Маяковскому… разрешите мне столоваться в Вашей столовой… дайте из Вашей библиотеки книги Троцкого “Революция Литературы”, я был консультантом в О.Г.П.У. Его выслушали до конца молча, а потом сказали: “Тов. Чурилин, Вам нужно полечиться”» (РГАЛИ. Ф. 2954. Oп. 1. Ед. хр. 747. Л. 2). Нарком просвещения А.С. Бубнов (1884–1938), как и некоторые другие сотрудники Наркомпроса, содействовал продвижению книги Чурилина «Жар-жизнь» в печать. Возможно, в процитированном фрагменте имеется в виду именно он.

1254

Датируется по штемпелю.

1255

Вероятно, речь идет о сборнике «6 песен народов СССР» на муз. Л. Шварца, издание которого было запрещено в ходе борьбы за публикацию песен, длившейся почти три года. Ср. фрагмент из черновика «заявления» Т.В. Чурилина в «групповой комитет изд‹ательст›ва “Советский писатель”» ‹1935›: «Обращаюсь к своей профессиональной организации с просьбой о социальной защите и помощи.

В 1933 г. композитор Лев Шварц сдал в Муз‹ыкальное› Гос‹ударственное› Издат‹ельст›во “6 песен народов СССР”, написанные на мои тексты. Тогда же, в связи с явлением литературной борьбы против меня, начатой еще до 28 IV 1932 наиболее демагогическими элементами РАПП и, к несчастью, перешедшей в настоящее время в “историческое недоразумение” и, к сожалению, имеющую и поныне свою инерцию, около текстов началась в С‹оюзе› С‹оветских› Композ‹иторов› дискуссия, где опять сказалось это “историческое недоразумение”, и тексты под давлением группы б‹ывшей› РАМП были отвергнуты: но композиторы М. Гнесин и Л. Шварц, поддержанные Наркомпросом РСФСР в лице т.т. Аркадьева и Новицкого, обратились в оргкомитет С.С.К., который организовал вновь дискуссию и просмотры с привлечением компетентнейших лиц Гос‹ударственной› Высш‹ей› Муз‹ыкальной› Школы и Литературы, где и было постановлено: тексты и музыку печатать. Последнее собрание в Доме Печати в 1934 г. с привлечением широких масс под председательством т. Е. Брауде вынесло окончательное решение. Тексты были признаны высокохудожественными и идеально отвечающими требованиям композитора. “Музгиз” должен был принять их к печати и принял» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 17. Л. 1).

1256

Речь идет о музыке на стихотворение «Песня Салавата», работа над которой обсуждалась Вейсберг с самого начала их переписки.

1257

На конверте рукой Чурилина сделана помета: «Член ССП СССР Exp: Т.В. Чурилин Москва 69, Новинский б. (бульв. Чурилина) 21 кв. 8». Последняя приписка имеет игровой характер, шутка часто повторяется в его записях.

1258

Гнесин в 1935 г. работал профессором Ленинградской консерватории и жил в Ленинграде.

1259

Об этом вечере Т. Чурилин вспоминал в письме к Л.Е. и С.И. Аренсам от 7 апреля 1944 г.: «‹…› прозу и стихи, что 11 апреля 1935 г. собрали в Дом Маяковского в Ленинграде дорогом небывалое количество в том сезоне гостей – да каких! Сливки культурнейшего Ленинграда! ‹…› в университете Ленинградском на Лит‹итературно›-Ист‹орическом› фак‹ультете› была прочитана специальная лекция: “О новой прозе Т. Чурилина”!! И как я читал! Аж древняя переводчица Ибсена старушка Ганзен – и то изрекла: “Не понимаю я в этой новой прозе и стихах, а вот артист гениальный в нем пропадает!” А речь професс‹ора› Эйхенбаума о том, что, вот, А. Белый, идя от Гоголя и Лескова, попал в тупик языка и формы, а Тихон Чурилин продолжил гениальное наследие в замечательном по языку, форме и образу произведении, творчески самостоятельном и ценнейшем!!! И эти март-апрель-май в Ленинграде! ‹…›» (Чурилин Т. Письмо Л.Е. Аренсу // Сумерки. 1990. № 10 + 1. С. 32). Судя по сохранившейся программе, вечер в Доме писателя им. Маяковского (ул. Воинова, д. 18) состоялся не в апреле, как пишет Чурилин, а 11 мая 1935 г. в 8 часов вечера. См. ее содержание: «‹…› 1-е. Проза – Тяпкатань – российская комедия гл. I,4 из 6 фрагментов, II-я. 2-е. Избранные стихи 1932–1935 г. 3. Музыка и пение. М. Гнесин – Песня Ю. Вейсберг – Негритянская. Тексты Т. Чурилина» (РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 5). Лекция в университете, которая упоминается в письме, была, вероятно, прочитана Т.Ю. Хмельницкой (1906–1997). Статья Хмельницкой, посвященная «Тяпкатани», подготовлена нами к публикации.

1260

О «Негритянской» см. с. 425–427 наст. изд.

1261

Речь, вероятно, идет о песнях на музыку Л. Шварца «Цыганская», «Башкирская», «Татарская», «Китайско-красноармейская», «Плясовая» (см.: Яковлева Н. «Лил биллионы распевов распесен». С. 198). У поэта было несколько попыток издать эти произведения в нотном сопровождении, однако всякий раз это заканчивалось неудачей, несмотря на поддержку в том числе Шварца и Гнесина. См. также прим. 54.

1262

Чичерина Софья Николаевна (1904–1983) – композитор, пианистка. Родилась в Ленинграде, но, как и Чурилин, происходила из Тамбовской губернии, где в наследственной усадьбе провела свое детство. Положила на музыку ряд произведений поэта. См., в частности, составленную им же библиографическую справку, касающуюся стихотворения «Песня Салавата», упомянутого в письме в связи с ее именем: «Взята в витрину Центр-Арх‹ивного› Управ‹ления› как одно из лучших произв‹едений› о Пугачеве 1932 г. Культпрос ЦАУ. Полож. на муз. комп. С. Чичериной, Ленинград 1934 г. сюита, исполняется по радио» (РНБ. Ф. 1294. Ед. хр. 7. Л. 3). Там же сообщалось, что С. Чичерина, как и Ю. Вейсберг, написала музыку к его «Испанской колыбельной». См. также: нотное издание: Чичерина С.Н. Колыбельная. Текст Чурилина. М.: Гос. муз. изд. – во, Лен. отд. 1933.

1263

См. выше публикацию этого текста Гнесина.

1264

5 (17) мая 1935 г. Чурилину исполнилось 50 лет (L в римской нумерации).

1265

Римский-Корсаков Андрей Николаевич (1878–1940) – музыковед, сын Н.А. Римского-Корсакова, биограф отца, муж Вейсберг.

1266

Вероятно, имеется в виду Римский-Корсаков Всеволод Андреевич (1923–1941) – филолог, переводчик, исследователь творчества Э. Верхарна, поэт, сын Ю.Л. Вейсберг и А.Н. Римского-Корсакова. Как и мать, погиб в осажденном Ленинграде.

1267

Имеется в виду Новинский бульвар.

1268

Имеется в виду Лещенко-Сухомлина Татьяна Ивановна (1903–1998) – актриса, певица, писательница, с 1931 г. – жена Д.Ф. Цаплина. Дружила с Чурилиным, который посвятил ей стихотворение.

1269

Цаплин Дмитрий Филиппович (1890–1967) – скульптор.

1270

Изначально главной целью письма в «Правду», которое выражало коллективную поддержку Чурилину и о котором он подробно пишет далее, было, вероятно, давление на Союз писателей. И, несмотря на то что в газете письмо не появилось, оно сыграло определенную роль в возобновлении деятельности по изданию стихов поэта.

1271

Н.Н. Асеев награжден орденом Ленина 1 февраля 1939 г., см.: Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении советских писателей // Правда. 1939. 1 февраля. № 31 (7716). С. 2.

1272

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) – известный писатель, литературовед, киновед, киносценарист. Получил орден Трудового Красного Знамени 1 февраля 1939 г. тем же указом, что и Асеев.

1273

Доливо-Соботницкий А.Н. (1893–1965) – певец и педагог, доктор искусствоведения. С 1932 г. профессор Московской консерватории, руководитель кафедры камерного пения.

1274

Перцов Виктор Осипович (1898–1980) – литературовед и критик. Участник группы ЛЕФ (1927–1928). Исследователь творчества и биограф Маяковского.

1275

Куприн Александр Васильевич (1880–1960) – русский советский художник. В 1918 г. преподаватель ВХУТЕМАСа.

1276

Машков Илья Иванович (1881–1944) и Кончаловский Петр Петрович (1876–1956) – известные русские советские художники.

1277

Маяковская Людмила Владимировна (1884–1972) – художница, заслуженный работник культуры РСФСР, сестра В. Маяковского.

1278

Рындзюнская Марина Давыдовна (1877–1946) – художница.

1279

Златовратский Александр Николаевич (1878–1960) – скульптор, один из основателей ОРС (Общества русских скульпторов), которое было ликвидировано в 1932 г. Сын известного писателя-народника Н.Н. Златовратского.

1280

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948) – знаменитый режиссер театра и кино. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935), доктор искусствоведения (1938). Был награжден орденом Ленина 1 февраля 1939 г. вместе с Асеевым и Шкловским.

1281

Вероятно, Андриевский Александр Николаевич (1899–1983) – кинорежиссер, сценарист; был, как и Чурилин, знаком с Хлебниковым.

1282

Голяховский Ростислав Николаевич (1913–?) – член Союза советских художников в Крыму, художник книги, иллюстратор.

1283

Те же обстоятельства излагались в повторном коллективном обращении летом 1940 г. к зам. председателя Совнаркома А.Я. Вышинскому – также с ходатайством о материальной поддержке Чурилина и об издании однотомного собрания его сочинений. После чего вышел небольшой сборник «Стихи Тихона Чурилина» (М.: Советский писатель, 1940). Отметим, что М.Ф. Гнесин тоже принял участие в этом «обращении» (см.: Чурилин Т. Встречи на моей дороге. С. 452).

1284

К письму прилагались стихотворения из цикла «Подосиновая осень», а также «Пожары. 2. Сказ о лесе», «Испанскому народу», «Абиссинская песня».

1285

Датируется предположительно, на основании содержания.

1286

Имеется в виду Комитет по кинематографии при Совнаркоме СССР.

1287

Активная подготовка к юбилею известного поэта, «основоположника узбекской литературы» Алишера Навои (1441–1501) велась с 1938 г., что в том числе нашло отражение в прессе (постановление СНК СССР о проведении юбилея было принято 15.03.1941 г.; см.: Культурная жизнь в СССР 1928–1941. Хроника. М., 1976. С. 770). Фильм «Навои» (реж. К. Ярматов; сценаристы В. Шкловский, А. Спешнев, Уйгун; муз. Р. Глиэр), приуроченный к этому событию и впоследствии получивший Сталинскую премию, из-за начавшейся войны, как и целый ряд других мероприятий, был отложен и вышел только в 1947-м (см.: Спешнев А., Шкловский В. Навои. Киносценарий (по материалам И. Султанова и С. ‹так!› Уйгуна). М.: Госкиноиздат, 1947; Сценарии узбекского кино: Сборник. Ташкент, 1958. С. 151–195). Фильм являлся экранизацией историко-биографической драмы «Алишер Навои» (1940), принадлежащей перу известных узбекских писателей И. Султанова и Уйгуна (псевд. Рахматуллы Атакузиева). Перевод драмы с узбекского был осуществлен А. Адалис (см.: Узбекская советская драматургия. М., 1951. С. 289–370).

1288

В свете грядущего юбилея произведения с аналогичным названием пользовались популярностью. Однако драму Р. Джалилова обнаружить не удалось.

1289

Симонов Рубен Николаевич (1899–1968) был главным режиссером Театра им. Вахтангова с 1939 г. и до конца жизни.

1290

Хамза Хаким-Заде Ниязи (1889–1929) – известный узбекский поэт и основоположник узбекской литературы, убитый «религиозными фанатиками» (Летопись полувека. Ташкент, 1975. С. 14). Кинофильм «Хамза» был снят в 1960-м (авторы сценария К. Яшен, С. Мухамедов; реж. Загид Сабитов, Н. Рядов). Судя по архивной описи, Шкловский действительно имел отношение к этому сценарию, создававшемуся при его участии в апреле – ноябре 1940 г., см.: РГАЛИ. Ф. 1929. Оп. 3. Ед. хр. 256.

1291

Отметим, что Н.С. Тихонов принимал активное участие в юбилейных мероприятиях, в частности возглавлял вместе с К. Симоновым делегацию Союза советских писателей на юбилейных торжествах в Ташкенте.

1292

Эпизод, о котором пишет Чурилин, судя по всему, не имел развития, и идея совместной работы над фильмом в предполагаемом составе осталась только в проекте.

1293

Arbiter elegantiae (elegantiаrum) (лат.) – арбитр изящного.

1294

От франц. grand art, большое (высокое) искусство.

1295

Имеется в виду В.А. Римский-Корсаков.

1296

Цитата из стихотворения С. Парнок «Посвящение», открывшего малотиражный (200 экз.) сборник «Вполголоса. Стихи 1926–1927. На правах рукописи» (М., 1928. С. 9).

1297

РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 1009. Л. 4. См. также письмо Б.И. Корвин-Каменской с соболезнованиями от 3 января 1934 г.: «Дорогой друг, дорогой Михаил Фабианович! Я не утешаю Вас, как и Тихон, но мы оба вместе просим Вас вспомнить, хоть спустя ‹так!›, что Вы большая творческая сила и что Вы нужны современникам. Позвольте мне обнять и поцеловать Вас дружески. Я сейчас больна, не выхожу, поэтому еще просьба: поцелуйте за меня в последний раз дорогую Надежду Товиевну, последний ей дружеский привет» (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 765. Л. 7).

1298

Пословица «Боюсь данайцев и дары приносящих» (лат.).

1299

Обыгрывается слово «timeo».

1300

«Поэт для немногих» – ставшее крылатым после стихотворения А. Пушкина «Жуковскому» (1818) название его сборника стихотворений и переводов «Für Wenige» (1817). О «хлебниковской» теме в творчестве Чурилина см.: Яковлева Н. Об одном стихотворении Чурилина // Тихие песни. Историко-литературный сборник к 80-летию Л.М. Турчинского. М., 2014. С. 399–407.

1301

Имеется в виду известный афоризм Козьмы Пруткова «Смотри (зри) в корень!».

1302

Дружба между Гнесиным и Чурилиным продолжалась до последних лет жизни поэта.

1303

Намек на события во время Адыгейской экспедиции (см. подробнее с. 437–452 наст. изд.). Добавим, что Гнесин действительно снисходительно относился к нелегкому характеру Чурилина и всегда был открыт для дружеского примирения. Ср. из письма его к И.С. Цею от 24 декабря 1932 г., написанного по следам «адыгейского» конфликта: «Приехав сюда, Т.Ч. ко мне не пришел; вскоре же я получил сообщение о том, что (с его слов) я будто бы обсчитывал его в денежном отношении, что я мешал всем работам экспедиции, что я сам кутил с балеринами в Краснодаре и т. д. и т. д. Всего не расскажешь! Я решил молчать и ждать отрезвления. Оно наступило всего неделю назад. Он пришел ко мне с повинной по всем пунктам» (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 277. Л. 10–11).

1304

С осторожностью можно предположить, что речь идет о Вс. Мейерхольде, к этому моменту арестованном и уже расстрелянном.

1305

Имеется в виду высказывание Бл. Августина: «Nondum amabam; et amare amabam» (Confessiones. III, 1). Ср.: «‹…› и стали обуревать меня пагубные страсти преступной любви. Еще не предавался я этой любви, но она уже гнездилась во мне ‹…› Я искал предметов любви, потому что любил любить ‹…›» (Творения блаженного Августина, епископа Иппонийского. Киев, 1914. Ч. 1. С. 42). Ср. в современном переводе: «Я еще не любил и любил любить ‹…› Я искал, что бы мне полюбить любя любовь ‹…›» (Блаженный Августин. Исповедь / В переводе М.Е. Сергеенко. СПб., 2013. С. 30). Это высказывание описывает юношеские грехопадения автора «Исповеди», ср.: «‹…› на шестнадцатом году он находился во власти грубой, не прикрашенной никаким идеальным элементом половой страсти. Он уже любил любить, но еще не любил в действительности» (Попов И.В. Личность и учение Блаженного Августина. Сергиев Посад, 1916. Т. 1. С. 65). Чурилин использует это часто цитируемое выражение в широком смысле. Отметим также, что в «Исповеди» присутствует сюжет потери друга (в данном случае смерти) (Творения блаженного Августина. С. 71–72). В этом фрагменте Бл. Августин в том числе отсылает к легендарным дружбам Ореста и Пилата, Вергилия и Горация.

1306

Имеется в виду известное библейское выражение: «Кто имеет уши слышать, да слышит» (Мф 11: 15; 25: 30).

1307

М.Ф. Гнесин работал профессором Ленинградской консерватории в период 1935–1944, что объясняет его отсутствие в Москве.

1308

См. прим. 67 и 68.

1309

См. прим. 69.

1310

РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 764. Л. 36–39.

Content

Транснациональное в русской культуре
Сборник статей Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia XV

От редакторов

Крыловский юбилей 1838 г. как культурный и идеологический феномен

Студенты-евреи, балтийские немцы и песни. Национальные конфликты в Императорском Юрьевском университете (1893–1895)

«Но все предназначено было по-другому…»: Л.Н. Толстой и Всемирный конгресс мира в Стокгольме 1909/1910 гг

Екатерина Смелова: русский педагог в Гельсингфорсе (по ее письмам к Э.Л. Радлову 1899–1918 гг.)

Аспекты грузинской темы в русскоязычных тбилисских изданиях (1917–1921)

Из истории ГАХН: требование твердой научности в немецкой традиции

«Монеты всевозможных оттенков, всевозможных размеров, государств»: из визуального комментария к «Козлиной песни» К. Вагинова

Советское кино в Финляндии 1920–1930-х гг

Приложение Фильмография Советские фильмы в Финляндии 1918–1939 гг

Сёдергран и Северянин, или Как эгофутуризм пришел в Финляндию

«Мариенгоф менее развратник, чем я думал»: Генри Парланд и имажинизм

Неосуществленный перевод А. Ахматовой из Т. Шевченко

Осип Мандельштам и борьба за наследие Тараса Шевченко

Танец в слове: «танцующая душа» Марины Цветаевой

Как сделан «Pushkin» Мирского: биография классика и авторепрезентация биографа

К проблеме посредника в модернистской культуре. Случай Людмилы Савицкой

К типизации литературной карьеры М. Кудашевой (Кювилье)

Тихон Чурилин и композиторы

Приложение

Сноски