Елена Дорош

Портрет девочки в шляпе

© Дорош Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

На солнечных берегах Америки

Сегодня впервые за долгие годы ему приснился дивный сон. Настолько приятный, что, проснувшись, он стал его додумывать. Нежась в постели, досочинял сюжет и сам удивился, какая благостная получилась картина.

В конце концов солнце, беспощадное даже сквозь плотные римские шторы, выдавило его из мягкой кровати. Кряхтя и почесываясь, он встал и пошел вглубь комнаты, подальше от светила, напевая:

– Не уходи, побудь со мною, пылает страсть в моей груди…

Приподнятое настроение утра не испортил даже кофе, который он любил выпивать на террасе и который нынче оказался чуть теплым.

– Варвара, ты дура, – объявил он горничной, – какого хрена ты наливаешь кофе, если я еще не вышел?

Варвара, дебелая рослая баба, ничуть не смутившись, забрала чашку, тут же поставила новую, налила и, удаляясь, пробурчала:

– Не вышел он! Как это не вышел, если я своими глазами видела – вышел!

– И снова ты, Варвара, дура. Я вышел без шлафрока. Посему вернулся, чтобы облачиться. Или ты не в курсе, в чем я поутру обычно…

Он повернулся посмотреть, внимает ли ему бестолковая Варвара, но ее и след простыл.

– Дура, – повторил он в третий раз.

Затем с удовольствием отхлебнул кофе и пропел на мотив услышанной когда-то глупой русской песенки:

– Дура ты моя синеглазая, без тебя мне не прожить и дня…

Положительно, утро удалось.

Он посидел еще немного в тени, но, поскольку солнце неумолимо продолжало наступление и двигалось как раз к террасе, пришлось ретироваться. В холле он остановился и посмотрел в зеркало. «Зерцало», как любовно назывался сей предмет, не показало ничего хорошего. Да-с, все-таки старость – не радость. Когда тебе за восемьдесят, щеки румянцем не горят и здоровьем не пышут. Однако сегодня глаза блестят, и чувствует он себя отлично. А это уже немало по нынешним временам.

Он прошел в кабинет и сел за стол. Стоявшая на столе шкатулка из красного дерева, инкрустированная перламутром и украшенная двадцатью пятью алмазами, двадцатью сапфирами чистой воды и четырьмя крупными изумрудами по углам, казалось, издавала нежный аромат сандала.

Он осторожно погладил поверхность и мягко нажал на головку ангела, украшавшую замок. Внутри что-то щелкнуло, и шкатулка открылась.

– А ларчик просто открывался, – прошептал он и осторожно достал из бархатного чрева шкатулки золотую медаль на голубой ленте.

Императрица на медальоне была изображена в профиль. Надпись гласила: «Б. М. Екатерина. II Iмперат. и самодерж. Всеросс.» Внизу, как положено, имя медальера – Тимофей Иванов. На тыльной стороне – Екатерина с Девой Марией возле алтаря и надпись в две строки: «коронована в Москве» и «сент. 2д. 1762».

Вдоволь насмотревшись на награду, он закрыл шкатулку, а медаль взял с собой. В углу кабинета стоял портновский манекен, обряженный в парчовый шлафрок, в точности какой был на нем самом, с перекинутой через плечо голубой орденской лентой. Он аккуратно прикрепил медаль к планке и отошел, чтобы полюбоваться.

– Ну, кажись, неплохо. Вылитый Александр Сергеевич Строганов! Первый граф в нашем роду!

Отступив еще немного назад, он так и эдак покрутил головой, любуясь манекеном, потом со вздохом убрал медаль в шкатулку, сунул ее под мышку и пошел, сначала по коридору вглубь огромного дома, потом открыл неприметную взгляду дверь и стал спускаться в подвал. Там он остановился перед другой дверью – сейфовой, привычно потыкал толстым пальцем в цифры электронного замка, сказал «сезам откройся», и дверь отъехала в сторону.

Хозяин дома прошелся по большому залу вдоль стен, увешанных портретами, и остановился возле музейной витрины в центре.

– Там царь Кащей над златом чахнет, там русский дух, там Русью пахнет, – пробасил он, понял, что сфальшивил в конце, и, откашлявшись, повторил последнее слово.

– Пааахнееет! Вот так!

Под стеклом лежали ордена, медали, портсигары, памятные подарки и орденские ленты. Он пристроил медаль на бархатную подложку, шкатулку поставил на стол с мраморной столешницей и пошел к выходу. По мере его движения гасли устроенные в потолке и стенах лампы.

Лишь шкатулка долго продолжала поблескивать драгоценными камнями и золотом таблички, на которой было выгравировано: «Графу А. С. Строганову от благодарной Екатерины в честь Тезоименитства».

Герман

Плотность населения деревни Любилки – девять человек на восемь дворов. Семь одиноких, брошенных бабок и дед Кирьян с мальцом.

Деда в деревне не любили. Причин тому было несколько. Первая, что Кирьян ни с кем из соседок не только не любился, а и дружбы не водил. Хотя был крепок и силен не по годам. Бабки, конечно, не первой свежести, однако выбор все же был. Анютка была других моложе ненамного, однако собой симпатичная и еще фигуристая. Шура полноватая и рыхлая, как квашня, но зато на лице ни одной морщинки и ямочки на щеках. Были свои прелести и у других, но Кирьян ото всех нос воротил. Однажды подрядился крышу перекрыть у Любки. Перекрыл, а когда она сказала, что согласная, чего уж там, на другой день стал по другой стороне улицы ходить и больше свою помощь никому не предлагал. Просили – делал, конечно, но после работы от угощения отказывался и сразу бежал домой со своим парнишкой водиться. А мальчонка-то, все ведь знали, был приблудный и Кирьяну вовсе не родня. Тот привез мальца из интерната в другой области, куда ездил отходником и подвизался то стропалем, то столяром, то вовсе печником.

Звали приблуду Геркой, и поселился он в Любилках, когда имел от роду всего три года. Где его Кирьян надыбал, никто не знал, однако документы выправил честь по чести, содержал в строгости, но в достатке, учил всему, что сам умел, старался одного не оставлять и ни на кого менять не хотел – ни на жену, ни на любовницу.

Все удивлялись и тому, что, когда Гера подрос, в интернат его дед не отправил, а стал возить в районную школу, для чего приобрел и отладил мотоцикл с коляской.

Наведывались к Кирьяну из органов опеки не раз, однако плохого ничего не находили. Хозяйство дед вел исправно, за мальцом следил, к учебе нареканий не было, так что, как ни рядили о нем соседки, как губы ни поджимали, жили старый да малый дружно да весело.

Лет с семи Кирьян стал брать мальчишку с собой на заработки. Только тот на каникулы, они тут же вместе наладятся куда-нибудь. Особенно часто в Успенскую пустынь, где семеро монашек восстанавливали обитель и нуждались в помощи, как никто.

Когда Герка подрос, стал ездить в пустынь сам. В Любилках и не знали, что в обители начал мальчишка рисовать. Была при монастыре небольшая иконописная и реставрационная мастерская. Матушка Варвара сама была из художников, насельниц нашла таких же и организовала артель.

До окончания школы Герка там обитался и, видно, многому научился, потому что учиться отправился в Петербургский институт самых главных искусств, выучился и стал работать реставратором, да не где-нибудь, а в каком-то приличном месте, где платили вовремя и хорошо.

После этого Кирьяна невзлюбили еще больше. Мало того что приблудный парнишка птицей высокого полета оказался, так еще деда не бросил, а отремонтировал дом, пристроил мастерскую, купил Кирьяну УАЗ «Патриот», стал наведываться то один, то со товарищи и живать подолгу, работая на свежем воздухе в свое удовольствие.

Одна польза – стали в Любилках появляться молодые люди, Геркины друзья, снимали у бабок жилье, а это существенно увеличило доходность местного населения.

Но все равно хорошей жизни Кирьяну не простили и за глаза осуждали. За что? Да за все!

Гера относился к дедовым соседкам с пониманием, посмеивался только. А что касается Кирьяна, тот словно не замечал предвзятого отношения, радовался успехам своего мальца и жил себе, не тужил.

Лет до восьми он думал, что зовут его Герасим, а фамилия – Сайкин. Как у деда. Когда впервые увидел свое имя в свидетельстве о рождении, был удивлен. Оказывается, по документам он – Герман Александрович Строганов. В школе по фамилии никого не называли. Зоя Петровна считала, что детей надо звать только по имени и уменьшительно-ласкательно. Герочка, Герушка – вот что он привык слышать. Дома дед звал Геркой, а иногда Гераклом. В шутку, конечно. Рос мальчик высоким, но тощеньким. Прямо былинка на ветру. Вот Кирьян и посмеивался над его худобой. Гера не обижался, но к сведению принял. Записался в секцию при районном клубе, начал заниматься дома и к «осьмнадцати», как говорили в Любилках, годам стал крепким и плечистым.

Сразу после школы в питерский Институт искусств и реставрации он все-таки не поступил. Выпускнику сельской школы не хватило баллов. Герка особо не переживал и решил отслужить в армии. Забрали его осенью, а уже через два года он все же стал студентом.

В институте Герман получил кличку Фриц за немецкое, как все считали, имя. Гера к прозвищу привык и даже подписывал им свои работы. Рисовал он неплохо, преподаватели пророчили успех, но Герман стал реставратором и никогда об этом не жалел. Воспитанный в сельской глуши, он ценил уединение и тишину. Кропотливость и терпение, необходимые для реставратора качества, дед воспитывал в нем с детства. Герман занимался этой непростой работой с удовольствием и за несколько лет преуспел. В профессиональных кругах считалось, что Фриц может «вытащить» любую, даже самую тяжелую, картину или икону. И это была правда.

Живопись Герман не бросил, иногда даже что-то продавал, чаще дарил. Летом разрисовал районный клуб, где ему помогли окрепнуть, потом актовый зал в школе, а Зое Петровне расписал забор, да так, что к нему стали привозить школьников на экскурсии. В Успенскую пустынь он по-прежнему ездил часто. Там его привечали и гордились. Он помогал и монастырю, причем много. Матушка Варвара теперь сама училась у него новым приемам, узнавала, с какими химикатами лучше работать по тем или иным поверхностям, и много всякого другого.

Кирьян не мог дождаться от Германа только одного – женитьбы и детишек. Мечтал застать то счастливое времечко, когда его выкормыш обзаведется семьей. Однако время шло, Гере перевалило за тридцать, а дело не сдвинулось. Девушек вокруг парня крутилось немало, но никакая не засиделась, не прирослась.

Одно время Кирьян надеялся на Геркину однокурсницу по имени Светлана. Света была хороша всем – и статью, и светлой пушистой косой, и румянцем во всю щеку. А пуще всего она нравилась Кирьяну домовитостью. Не успела появиться в их с Геркой доме, как сразу начала готовить, прибираться, даже бельишко на речку ходила полоскать. Кирьян уже прикидывал, не начать ли материалы для пристройки к дому закупать. И только он уже было обрадовался, как пушистокосая и румянощекая Светлана исчезла. Дед приступил с расспросами к Герке, но на того где сел, там и вокзал.

– И чего девку забраковал? Ведь как сильно тебя любила! Аж стелилась вся.

Герка только усмехнулся.

– Да не любила она меня. Просто замуж сильно хотела.

– Она хотела, а ты, значит, не хотел?

– Выходит, не хотел.

Вот и весь сказ.

На следующее лето Герка привез другую. Та бельишко не стирала. Та была пава. Правда почти безволосая, с коротким ежиком вместо кос, но зато волоокая. И имя имела соответствующее – Хельга. Эту дед Кирьян побаивался. Скажешь вроде хорошее и простое, а она поведет своими коровьими глазищами, и сразу кажется, что чушь какую-то сморозил. Кирьян маялся, но терпел. Лишь бы Герке было с ней хорошо. Но волоокая Хельга испарилась еще быстрее Светланы.

Потом девушки стали, как выражался Кирьян, мелькать перед глазами. То одна мелькнет, то другая. Но никто не примелькался настолько, чтобы остаться в их жизни навсегда.

Ничего хорошего в этом не было, но что делать? Дед Кирьян запасся терпением и стал ждать.

Лора

Ее дед вырос в Пушкинском детдоме № 10, куда перед войной привозили детей испанских коммунистов. Мигель Алонсо был самым младшим из них. Его вывезли в три года, поэтому родителей своих он не помнил. В России прижился, завел семью и наплодил детишек. Женился, впрочем, тоже на испанке, девочке из интерната, поэтому в роду все были черноволосые и смуглые. Как-то получилось, что последующие скрещивания не размыли эту испанскую внешность, поэтому Долорес Сарита Алонсо выглядела, как и вся ее родня, типичной жительницей Пиренейского полуострова. Высокая грудь, тонкая талия, крутые бедра.

В Петербург семья перебралась, когда Лора была младенцем, поэтому она считала себя коренной ленинградкой и обожала этот северный город. Испанская кровь впустила в себя холодную невскую воду, и получилась интересная смесь из южной страстности и северной рассудочности. Своенравная и гордая, как испанка, жесткая и строгая, как истая северянка. Вот такая выросла девочка. Характер ее никому не нравился, кроме нее самой. Как ни старались родители и школа приручить этого иноходца, ничего не получалось. С таким характером только к тиграм в клетку или на стройку прорабом, но неожиданно для всех Сари, как звали ее в семье, поступила учиться на искусствоведа и стала заниматься атрибуцией – установлением авторства картин, времени их создания и прочими сложными вещами, которых в семье простого служащего отродясь не понимали. При таком характере корпеть над книгами, копаться в документах и просиживать месяцами в архивах и лабораториях? Это вообще не для нее! Как она может? Но она могла и получала от этого удовольствие.

Как и от танцев. Лет в одиннадцать родители отдали ее в кружок, где учили танцевать фламенко. Надо же было как-то поддерживать испанский дух и традиции! Шла Лора упираясь, но после первого занятия стала бегать в кружок с охотой. Страстный танец оказался ей по нраву. Повзрослев, она не только не бросила детского увлечения, но стала вести кружок сама, когда ее педагог переехала в другой район.

После смерти Мигеля отец Лоры Антонио Алонсо стал часто ездить на встречи детей испанских коммунистов, вывезенных в СССР. На последней он увидел книгу об истории этих детей и их семей. С волнением Антонио прочитал, что Мигель Алонсо происходил из знатного испанского рода Алонсо де Витория. Многие испанцы имели двойные фамилии, и вторая часть с приставкой «де» чаще всего присваивалась по названию местности. Витория-Гастейс – столица Страны Басков. Именно там находились обширные земли рода Алонсо. Во время франкистского путча Алонсо выступили против бунтовщиков, а один из них, Карлос, и вовсе связался с коммунистами, женился на девушке из народа и погиб вместе с ней в 1939 году. Их кроха-сын был спасен и вывезен в Советский Союз.

Потрясенный Антонио поспешил познакомиться с автором книги – Альберто Хименесом. От него Антонио узнал, что род Алонсо де Витория здравствует по сей день и даже процветает. Им будет приятно узнать, что в далекой России проживает кровная родня. Альберто сообщил, что в ближайшее время собирается посетить Петербург и будет рад рассказать подробности при встрече.

Вскоре он и вправду приехал. Хименес познакомился с женой и дочерью Антонио и с охотой поделился всем, что знал, за семейным обедом.

Лору он с ходу стал называть Саритой, по ее второму имени, как звали ее только самые близкие.

Через месяц Альберто снова навестил испанских друзей и позвал Лору на свою лекцию в Герценовский университет. Потом пригласил в театр. Затем в ресторан. Тут родные догадались, к чему все идет, и обрадовались.

Альберто Хименес был еще молодым, не более сорока, человеком, умным, хорошо образованным, вполне состоявшимся. Кроме того, он умел нравиться. Именно эту его способность Лора заметила сразу и, как выразился Антонио, «взъерепенилась». Все, в чем виделась попытка манипуляции, вызывало у нее бурный протест. Хочешь мне понравиться и уверен, что у тебя все получится как не фиг делать? А вот и нет! Неприятие возникало вовсе не в результате «факторного анализа или построения четких силлогизмов», к которым призывал отец. Лора просто чувствовала, что Альберто не ее человек. Хотя, если бы не поступательно-наступательные телодвижения в ее сторону, не ласковые, нет, ласкающие глаза, прикладывание к ручке, заглядывание в лицо, Лора могла бы общаться с доном Хименесом вполне мирно. Он много знал, был прекрасным рассказчиком. Слушать его можно было бесконечно. Но и только.

По наивности или малолетству Лора думала, что если не замечать явных сигналов с его стороны и продолжать общаться по-дружески, то можно долго держаться на этой стадии отношений. Дон Хименес думал иначе. Однажды вечером, вернувшись с работы, Лора застала Альберто обсуждающим с ее родителями матримониальные планы. По взволнованным и счастливым лицам Антонио и Долорес она поняла, что вариант отказа в этом кругу даже не рассматривался.

Разговор с отцом состоялся в тот же вечер. Вернее, уже ночью, после того как откланялся окрыленный надеждами дон Хименес.

Антонио искренне не понимал, почему Лора не хочет замуж и собирается жить одна.

– Один – это неплохо. Только синонимический ряд подкачал! Одинокий, одиночка! Ты только послушай, как страшно это звучит! Так и до «одичалого» недалеко!

Когда Антонио Алонсо горячился, у него всегда потели очки. Он достал платок, но вместо очков вытер сухой лоб.

– Сейчас это тебя не пугает. Понимаю. Но… не понимаю почему?

– Папа, не в этом дело! Я не хочу одичать! Я нормальная! Но мне не все равно с кем! Это ты можешь понять? – отбрыкивалась Лора.

– Именно об этом я и говорю! И нам не все равно! Тут мы с тобой едины! – наседал Антонио.

– Хватит уже синонимических рядов!

– Сарита, прекрати орать как дикий осел!

– Ору, потому что ты меня в упор не понимаешь!

– Я понимаю тебя лучше, чем ты сама! Дон Хименес – один из нас! Сохранится главное – единая ментальность! Испанский дух! Кровь!

– Ууууу!!! – взвыла непокорная дочь. – Не могу больше! Все!

И хлопнула дверью. А на следующий день собрала вещички и съехала.

Как объяснили ее переселение из родного дома на съемную квартиру у черта на куличиках дону Хименесу, Лора не спрашивала. Но, похоже, он все понял. Или ей так казалось? Во всяком случае, перестал маячить у нее перед носом, что было неплохо само по себе.

Хотя… иногда Лоре казалось, что он просто затаился.

Ольга Тимофеевна

В то время Лора писала работу по портретному искусству восемнадцатого века и часто работала в Строгановском дворце, музейные экспозиции которого включали несколько замечательных работ того времени.

Там Лора познакомилась с Ольгой Тимофеевной, одной из смотрительниц, которые обычно сидят на стульчиках у входа в залы. Старушка обратила на себя внимание Лоры своей непохожестью на строгих музейных дам. У нее были ярко-розовые волосы и малиновая помада на губах бантиком. Девушка присмотрелась к необычной смотрительнице и почувствовала необъяснимую симпатию, словно к родному, давно знакомому человеку. Старушка была такой же белой вороной в славном племени музейных работников, как и Лора в своей семье.

Потомственная ленинградка, Ольга Тимофеевна прожила в этом городе безвылазно всю жизнь. Ее мать девочкой пережила блокаду, потеряв всю семью. После войны замуж не вышла. Мужиков было мало, да и те на тощую блокадницу, пусть даже молоденькую, не клевали. Из эвакуации вернулось много женщин. Их тоже потрепало войной, но все же они были более откормленными и бойкими. Аделаиде ничего не оставалось, как постараться хотя бы родить ребеночка, чтобы было зачем жить. Сначала она попробовала с двумя сотрудниками наркомата, где трудилась машинисткой. Ничего не получилось. То ли плохо старалась, то ли в блокаду все в ней вымерзло и высохло. Последнюю отчаянную попытку она предприняла, когда к соседке вернулся муж. Безногий, весь израненный, да еще сильно пьющий Силантий казался совсем не годным для этого дела, но Аделаиде больше ничего не оставалось. Когда соседка уехала в деревню за картошкой, она напоила бедолагу и буквально завалила на себя. Наутро Силантий ничего не помнил, а она начала ждать. И чудо случилось. Через месяц Аделаида поняла, что беременна. Девочка родилась недоношенной и слабенькой, но выжила. Аделаида назвала дочку Ольгой в честь поэтессы-блокадницы Ольги Берггольц, а отчество записала по своему батюшке – Тимофеевна.

Несмотря на болезненность, Ольга росла любознательным и веселым ребенком, много читала и хорошо училась. После семилетки освоила профессию стенографистки и устроилась по протекции Аделаиды в тот же наркомат. Все бы хорошо, только с мужиками у Оленьки не ладилось, как и у матери. Не то чтобы она была некрасивой, но, видно, так уж им обеим на роду было написано. Мужики рядом с ней надолго не задерживались. Словно природа мстила за то, как Аделаида зачала ребенка. Соседка, жена Силантия, родила мальчонку почти одновременно с Аделаидой. Витек и Ольга росли вместе и славно дружили, но, вернувшись из армии, парнишка надумал жениться на подружке. Аделаида, услышав эту весть, отвела дочь подальше от дома, в парк, и там растолковала что к чему. К новости, что Витек приходится ей родным братом, Ольга отнеслась с юмором, мать винить не стала и жениха отшила в тот же день. Парень обиделся и по примеру папаши запил. Соседка взялась было скандалить, но Ольга быстро заткнула ей рот и спровадила. Вечером они с матерью, правда, немного всплакнули, но делать нечего, и две одинокие женщины продолжали жить дальше.

Аделаида протянула до восьмидесяти. После ее смерти Ольга осталась в их коммунальной квартире одна. Силантий с женой померли еще раньше, сгинул где-то на Северах и Витек. Две комнаты стояли закрытыми, в третьей жила Ольга Тимофеевна. Чтобы не сдохнуть от одиночества и скуки, она начала чудить. То летом отправится гулять в костюме снеговика, то прицепит на самокат клаксон и рассекает на нем по улицам, пугая прохожих, то купит парик Снегурочки с белой косой и кокошником сверху и пойдет в булочную. Розовые волосы были самым невинным развлечением. Она все-таки не была сумасшедшей и понимала, что в музее разгуляться ей не дадут. Быстренько спровадят вон. А ей нравилось работать в великолепных дворцовых залах, рассматривать посетителей, слушать экскурсоводов, а после смены не спешить домой, а читать книги в знаменитой библиотеке или прогуливаться по опустевшим залам, пока уборщицы наводят чистоту.

За двадцать лет работы в музее Ольга Тимофеевна увидела и узнала много интересного. Только менее одинокой от этого не стала.

Молодая сотрудница научного отдела подошла к Ольге Тимофеевне познакомиться на пятый день своего появления в Строгановском дворце. Она была интересная, эта смуглая черноволосая девушка яркой неславянской внешности. Ольга Тимофеевна всегда любила новые знакомства, они разговорились и легко сошлись, понравившись друг другу. Причина столь быстрой взаимной симпатии была непонятна, но натура обеих была такова, что раздумывать над этим они не стали, а просто получали удовольствие от общения.

Старушка сразу стала называть новую подругу Лолкой, а та ее – Тимофевной, Мадам или Ваша светлость. Они полюбили пить чай с белевской пастилой во время обеденного перерыва и болтать обо всем на свете. Узнав, что из-за конфликта с родителями девушка живет на съемной квартире в пригороде и добирается до работы почти два часа, Ольга Тимофеевна, не раздумывая, позвала ее к себе. Лора согласилась, и, ко всеобщему удивлению, они дружно зажили вдвоем в квартире на Захарьевской улице, недалеко от Литейного проспекта. Тимофевна открыла комнату, которая принадлежала когда-то ее деду и которой она не пользовалась. Они вымыли и вычистили все, что можно, выбрали вместе новый диван, установили на кухне душевую кабину, купили новый чайный сервиз и чайник со свистком.

Вечерами они вели беседы на самые разные темы. Им было интересно и весело друг с другом.

– Вот скажи мне, Лолка, как ты с таким характером да и пошла на такую работу? – недоумевала Ольга Тимофеевна.

– С каким таким и на какую такую, Мадам?

– Характер у тебя бойкий и… как бы это сказать… взрывоопасный, а работа степенная, кропотливая и… скучная, уж извини.

Лора захохотала.

– Насчет характера вы правы на все сто, но про работу не соглашусь. История искусства – это же Клондайк открытий! Я писала диплом по Жан-Марку Нантье. Это художник начала восемнадцатого века, который портреты Петра Первого и Екатерины, жены его, написал. Так я столько накопала, что просто запала на это дело! Ни один жанр не вызывает столько немыслимой путаницы, как портрет. А в восемнадцатом веке с атрибуцией вообще беда была! Это дико интересно – получить неизвестную работу неизвестного художника, а потом откопать и художника, и модель. То есть их имена, а не трупы. Или найти картину, которая считается утраченной. Это просто кайф!

Лора запихала в рот кусок пастилы и даже головой помотала от наслаждения.

– До чего я пастилу обожаю! А еще финики! Надо завтра купить. Чайку подлить?

Вечер прошел очень весело. Они много смеялись и не подозревали, что неприятности уже на подходе и совсем скоро станут угрозой для их развеселой жизни.

Галя

Утром Галя выбросила увядшие цветы и вымыла вазу. Звонок матери отвлек, и она не успела обтереть вазу насухо. Целый день на работе ее мучила мысль о том, что на полке остался мокрый след. Вернувшись домой, она первым делом кинулась к вазе. Так и есть! Даже к вечеру мокрый кружочек не подсох. Это было ужасно! Схватив тряпку, она вытерла полку и аккуратно расставила милые сердцу вещицы – шкатулку «для драгоценностей», фигурку ангелочка с крылышками, свою фотографию в красивой рамке и тарелочку на подставке, в прошлом году привезенную из Турции. Ну вот. Теперь все правильно. Она посмотрела в зеркало и в который раз понравилась себе. Вот уж действительно – что хорошо, то хорошо.

Галя Гнатюк считала себя очень порядочной девушкой. В прямом и переносном смысле слова. На практике это означало, что к двадцати пяти годам она не спала ни с одним мужчиной и любила порядок во всем. Галя называла это «гигиеной души и тела» и гордилась ее доминированием в своей жизни. При этом она не была «синим чулком» – любила посидеть с подружками в кафе, выпивала по праздникам и кокетничала с парнями. Но раз и навсегда в ранней юности определив для себя границы дозволенного, никогда их не нарушала, чем безусловно гордилась.

С двадцати одного года Галя жила отдельно от родителей. «Самостоятельная жизнь» также была одним из пунктов, необходимых, по ее мнению, для безупречной упорядоченности существования. Квартира пусть и небольшая, но непременно своя. Обстановка тоже соответствовала пониманию того, как должно выглядеть жилище порядочной девушки. В комнате полированная «стенка» от окна до двери, напротив диван, по бокам два кресла из того же гарнитура, журнальный столик на ковре перед диваном, телевизор – в нише напротив. Шторы под цвет бежевеньких обоев украшали ламбрекены, на подоконнике и небольших полочках на стенах стояли одинаковые горшки с цветами. Кухня и прихожая тоже были образцом правильности. Особенно хозяйке нравился «кухонный уголок», состоящий из столика и углового диванчика. Каждый день, проходя с влажной тряпкой по квартире, Галя снова и снова убеждалась, что чистота и порядок – главные условия счастливой жизни правильной женщины.

Отметив двадцатипятилетие, Галя решила, что пора обзавестись семьей. Решение не было спонтанным. Просто сперва надо было твердо стать на ноги в профессии и наладить быт. Дослужившись до ведущего бухгалтера приличного медицинского учреждения и обустроив жилище, она осознала, что пришло время шагнуть на следующую ступень. Будучи девушкой умной, Галя понимала, что в их крохотном городишке правильного мужа не сыскать. Для ее планов нужен был солидный вариант, а его можно было найти только в большом городе. Для этой цели Петербург вполне годился. Сам город, по мнению Галины, был не совсем правильным в смысле нравов, но женихов в нем водилось, несомненно, достаточно для того, чтобы сделать верный выбор.

Основательно все обдумав, Галя стала действовать.

Лора не спешила домой. Надышавшись краской и химикатами в лаборатории, где сегодня пришлось пробыть целый день, она чувствовала легкое головокружение и решила пройтись пешком. К тому же как можно медленнее. Погода располагала. Весна только начинала теплиться, но воздух уже пропитался ожиданием чуда. Пахло арбузом, талой водой и мокрой корой. Лора неторопливо шагала вдоль Мойки, стараясь надышаться весенними ароматами. Настроение медленно становилось лирическим и вдохновляло купить мороженое, стаканчик с жареными орехами или пучок вербы с еще не распустившимися нежными почками. Она поискала глазами и увидела тележку с мороженым. Крепкий поджаристый рожок с пломбирным шариком внутри повысил настроение еще на пять градусов. Можно погулять до Дворцовой набережной, постоять у парапета, а потом нога за ногу двинуться домой. Идея была замечательной. Лора уже приготовилась счастливо вздохнуть, и тут раздался звонок.

Тимофевна скороговоркой выпалила, что у них проблемы, надо срочно бежать домой, иначе ее, старушку древнюю, кондратий хватит, и отключилась. Доедая на ходу мороженое, Лора припустила на Захарьевскую. Ольга Тимофеевна ждала на пороге. Розовые волосы веером стояли вокруг головы, глазки-пуговки на нарумяненном лице горели негодованием.

– Лолка, черт ти дери, где ты ходишь, запинаясь? Я тут чуть не сдохла!

Лора испугалась.

– Ольга Тимофеевна, вам плохо? Что болит?

– Да нет! – старушка топнула ногой от нетерпения. – Не то болит, что болит! А то болит, что на нас надвигается катастрофа!

– Не поняла! Что случилось-то?

– Случилось все самое поганое!

– К нам едет ревизор?

– Хуже! К нам поселяется Галя!

– Господи боже мой! Какая Галя?

– Не поминай Господа всуе! Тем более что он тут ни при чем! Тут работал его оппонент!

Лора решила, что пора привести разбушевавшуюся подругу в чувство.

– Так, стоп! Я все равно ничего пока не понимаю, поэтому поступим так. Сначала я разденусь и помою руки, потом мы сядем пить чай, и вы мне все расскажете? Сава?

– Требьен, мон шери, только предупреждаю, что до чая я уже окочурюсь!

– Уверяю, Мадам Тимофевна, что с вами ничего не случится.

Лора нарочито неспешно прошла в свою комнату и закрыла дверь. Что еще за Галя такая? Почему возможность ее появления на пороге так взволновала Ольгу Тимофеевну? Стоит ли и ей начинать нервничать? Девушка торопливо переоделась. Да ладно. Сейчас все узнаем и будем решать проблемы по мере их поступления.

Мадам Тимофевна сидела в уголке за кухонным столиком и, пригорюнившись, мешала ложкой манную кашу. Личико было грустным и жалостливым. Лора села напротив и налила им обеим чаю.

– Ну и что мы так всполошились? Что случилось? Кто такая эта Галя?

Старушка молчала, страдальчески скривив малиновые губки бантиком. Так, значит? Решила помучить? Следовательно, ничего ужасного не произошло. Ну, тогда и мы помолчим. Посмотрим, кто спасует первым.

Лора сконструировала себе бутерброд и, оглядев причудливую композицию из хлеба, сыра, ветчины, листиков рукколы, нарезанных кружочками помидорок, маслин и каперсов, откусила кусок.

– Ммммм… Моя прелесть! Как я всю эту вкуснятину люблю и обожаю!

Зажмурив глаза, она отхлебнула из кружки и примерилась ко второму куску.

– Паразитка ты! Как есть чистая паразитка! Мне кусок в горло не лезет, а она уплетает, аж за ушами трещит! Лолка – обжорка!

– Так я вас спрашиваю, а вы в молчанку играете! Что я, по-вашему, должна делать?

– Ничего! Вот припрется Галя, тогда узнаешь почем фунт лиха!

– Да хватит меня своей Галей запугивать! Лучше расскажите все толком и по порядку!

– Не буду ничего рассказывать! Вот сдохну, а тебя совесть замучает!

– Да за что ей меня мучить?

– За то, что думаешь, будто я просто со скуки верещу, а страшного ничего нет!

– Ничего я так не думаю!

– Думаешь, как пить дать!

– Уффф…

Лоре ужасно хотелось съесть свой дивный бутерброд, который надкушенным и брошенным лежал на тарелке. А еще допить свой стремительно остывающий чай. Надо завязывать с этой перепалкой.

– Ольга Тимофеевна, я вас официально предупреждаю. Если вы сейчас же не прекратите истерику и не расскажете, что случилось, я уйду в свою комнату и до завтра не выйду. Так и знайте.

Лора сразу поняла, что старушка струхнула. Так тебе и надо! Будешь знать, как спектакли устраивать! Она наконец откусила второй кусок и глотнула чаю.

Ольга Тимофеевна тяжело вздохнула.

– Ну так и быть. Прощу твой эгоизм и наплевательство.

– Ваша светлость!

– Да ладно, ладно! Я ж уже рассказываю!

Кривясь и вздыхая, старушка поведала историю своего знакомства с Галей. Та приходилась Ольге Тимофеевне седьмой водой на киселе. Она была внучатой племянницей того самого Витька, сводного брата по общему отцу и по совместительству неудачливого жениха. После смерти Силантия его жена снова вышла замуж, родила дочь, а та, в свою очередь, в третьем браке подарила миру Галю. Проблема была в том, что одна из комнат квартиры, в которой жила Ольга Тимофеевна, принадлежала Галиной матери. Саму мамашу Тимофевна видела от силы раза два. Первое время помещение сдавалось, и весьма успешно, но последние несколько лет приличных претендентов на комнату в квартире без удобств не находилось, а пускать разных проходимцев хозяйка жилплощади боялась: мало ли что, потом хлопот не оберешься. И тут комната в центре города приглянулась молодой наследнице – Галине.

Сначала Ольга Тимофеевна даже обрадовалась, что ее одиночество скрасит новая соседка. Она ждала с нетерпением и дождалась. Все началось прямо с порога. Галина вошла, вежливо поздоровалась и спросила:

– А что за ужас у вас на голове?

Ничего ужасного на голове Ольги Тимофеевны не было. Аккуратная коротенькая стрижечка. Правда, сбоку свисала длинная синяя косичка, но она смотрелась очень мило и, несомненно, украшала, придавая и без того стильному образу некую пикантность.

Ольга Тимофеевна замешкалась, а Галина прошла и по очереди заглянула во все двери.

– Фу, как у вас грязно…

Это была вопиющая ложь! Ольга Тимофеевна ценила чистоту и наводила ее регулярно, просто она любила художественный беспорядок, который, по ее мнению, отличал уютное жилище от гостиницы.

Задохнувшись, Ольга Тимофеевна открыла рот, чтобы ответить, но новая соседка уже вошла в принадлежащую ей комнату и скрылась, вежливо извинившись из-за закрытой двери, что не может больше разговаривать по причине великой усталости. Так и сказала – великой усталости.

Целый час Ольга Тимофеевна отпаивала себя чаем. Потом, успокоившись, решила, что проигранное сражение еще не означает, что проиграна война. Она тут живет много лет и не позволит новоявленной соседке портить настроение.

– Ничего страшного не произошло, – сказала она себе, – все может быть гораздо лучше, чем кажется.

Но все оказалось гораздо хуже. Галя вела себя так, будто бы она здесь хозяйка, а соседка – никчемная приживалка. Она смело вводила новые порядки, устанавливала свои правила, не спрашивала ничьего разрешения, ничьим мнением не интересовалась, всегда знала, как должно быть правильно, и считала свой выбор безупречным. При этом она всегда была довольна собой и ежедневно пребывала в хорошем настроении.

Последнее убивало Ольгу Тимофеевну больше всего. Пробиться сквозь железобетонную стену самодовольства и самоуверенности было абсолютно невозможно. Все попытки, порой очень активные и даже агрессивные, разбивались о непроницаемую, чисто вымытую поверхность Галиной души.

В конце концов вымотанная непосильной для ее возраста борьбой за выживание Ольга Тимофеевна решила тихо умереть, забившись за плинтус, и тут выяснилось, что Галина приехала не насовсем, а просто «погостить». Через три месяца невыносимых страданий Ольга Тимофеевна обнаружила дверь в комнату соседки запертой и опечатанной по всем правилам, то есть поперек двери была наклеена бумажка, а замочная скважина залеплена какой-то глиной, на которой виднелся оттиск то ли перстня, то ли печати, то ли еще чего-то, неизвестного науке.

Ольга Тимофеевна долго не могла поверить своему счастью, каждый день боялась, что соседка вернется, подходила к двери в комнату и прислушивалась: вдруг Галя затаилась внутри и ждет, когда ее жертва расслабится, чтобы снова появиться как черт из табакерки?

Прошел год, и Галина забылась, как страшный сон. И вдруг вчера Ольга Тимофеевна узнала, что Галя возвращается и, по-видимому, навсегда! Выяснилось это случайно. На домашний телефон позвонила Галина мать и поинтересовалась, приехала ли ее доченька домой. Она так и сказала – домой! Ольга Тимофеевна облилась холодным потом.

– Судьбы свершился приговор! – закончила она свое повествование.

Лора видела, что подруга расстроена и испугана не на шутку. Она впервые видела Тимофевну в таком состоянии. Обычно бойкая и неунывающая, старушка сидела, скорчившись и поникнув, как писал поэт, «гордой головой».

– Так. Ну что ж, предыстория интересная. Даже захватывающая. Непонятно только, чего вы так струхнули? Ну, Галя, ну, едет… И что из того?

– В этот раз она меня доконает…

Лора фыркнула.

– Ха! Да не родился еще тот богатырь, который вас доконает! Просто вы не были готовы к татарскому набегу вот и оплошали! Теперь враг не застанет вас врасплох! Помните, мы читали у Фредерика Бакмана, что бабушка никогда не бывала жертвой несчастного случая, наоборот – все несчастные случаи становились ее жертвами? Так это про вас! Кроме того, нас теперь двое! Пусть попробует воевать с превосходящими силами противника! Я теперь живу тут не на дармовых хлебах, а как полноправная хозяйка.

– Только это меня и вдохновляет. Как хорошо, что я тебе дедову комнату продала.

– Это было провидческое решение. Пусть теперь ваша ужасная Галя попробует покуситься на наш покой!

– Ты ее не знаешь…

– Так и она меня не знает! Полно горевать! Пока мы едины – мы непобедимы! Ротфронт! Сарынь на кичку, как говаривал Стенька Разин, и все такое.

– Я боюсь, – продолжала хныкать Тимофевна.

– Плюнуть и растереть! Лучше знаете что? Выпьем-ка по рюмашке! А? Что скажете?

Этот прием всегда действовал безотказно! Тимофевна встрепенулась и заблестела глазом.

– Заметьте! Не я это предложила!

– Беру все грехи на себя! Ну что? Хлопнем?

– Эх… была не была! Аут висэрэ, аут морри! Со щитом или на щите! Где там у нас коньячок спрятан?

– Лечу, Мадам Тимофевна!

Лора достала из заначки в комоде початую бутылочку «Курвуазье», Тимофевна ловко накрыла на стол, и они начали свой маленький пир.

Вечер они провели в приподнятом настроении.

Игра в подкидного

На следующий день, когда Тимофевна еще сладко спала, Лора услышала, как кто-то открывает входную дверь. Она вышла из кухни и увидела хрупкую блондинку, втаскивающую в коридор огромный чемодан. Девушка обернулась и, увидев Лору, мило улыбнулась.

– Здравствуйте. Я вас не побеспокоила? Старалась войти как можно тише, чтобы никого не разбудить.

Лора несколько растерялась. Девушка не была похожа на кровожадного монстра. Напротив, весь ее облик говорил, что она нежное и беззащитное создание.

– Вы Галя? – с сомнением спросила Лора.

– Да. А вы… кто?

– Меня зовут Лора. Я здесь живу.

– В гостях?

– Ммм… Можно и так сказать.

– А… – протянула Галя, по-видимому успокаиваясь. – Понятно. А я думала…

– Что?

– Нет, ничего. Просто не знала, что у нас гости.

Ого! У нас? Хорошенькое начало! Не успела войти, как тут же обозначила свой статус! Я тут хозяйка, а ты всего лишь гость! Должно быть, это означает, что Лора должна знать свое место и не вякать! Милая девушка.

Лора хмыкнула и, повернувшись к соседке спиной, сказала:

– Ольга Тимофеевна действительно еще спит, так что постарайтесь потише.

Галя издала какой-то странный звук, как будто булькнула. Лора, не оборачиваясь, продолжала готовить завтрак, а когда вышла в коридор, то обнаружила, что соседка убралась в свою комнату.

Итак, знакомство состоялось и оно заставило Лору насторожиться. Девушка Галя, очевидно, была не так проста. Возможно, Ольга Тимофеевна не зря так паниковала. Ну что ж. Предупрежден – значит вооружен.

Утром Галя вышла на кухню одетая в симпатичное домашнее платьице, с аккуратной прической. Особенно мило смотрелся передничек с изображением фруктовой корзинки. Она вежливо поздоровалась и спросила, кто сегодня дежурный по кухне. Лора, помешивая кофе, ответила коротко:

– Вы.

– Я? – захлопав ресницами, удивилась Галя. – Но я только вчера приехала. Со мной никто ничего не согласовывал.

– Я просто не успела вас уведомить.

Лора перелила кофе из турки в две чашки и поставила их на поднос.

– А где же…

– График я вывешу сегодня.

– А почему…

– Ваши дни начиная с понедельника – день через два. Сегодня понедельник. Следующее дежурство в четверг.

– Но я не…

– На средства для уборки мы скидываемся раз в месяц по тысяче.

Никакого графика у них с Тимофевной отродясь не было, и на моющие средства, понятное дело, никто не сбрасывался. Покупал тот, кто первый вспоминал, что стиральный порошок закончился неделю назад, а бутылку от средства для мытья посуды выкинули вчера. Обычно этим человеком была Лора. Зато Ольга Тимофеевна обожала покупать шампунь, какой-нибудь новый, из рекламы, с поразительным эффектом, и мыло, вкусно пахнущее, «свеженькое», как она говорила. Такого добра у них всегда было с избытком. Они вообще никогда не обсуждали вопрос о том, кому мыть полы на кухне и в коридоре или убирать туалет. Право на это сразу застолбила за собой Лора. Еще не хватало заставлять Ольгу Тимофеевну ползать с тряпкой!

Заявление новоявленной соседки о «графике дежурств» было неожиданным, но всегда готовая отразить любую агрессию Лора отреагировала привычно и, гордая собой, не глядя на Галю, прошествовала в комнату Ольги Тимофеевны.

Старушка прихорашивалась перед зеркалом и как раз красила губки, когда Лора принесла кофе.

– Ты чего такая румяная? – спросила она.

– Провела первый раунд с нашей новой соседкой.

– Да ну?

Ольга Тимофеевна повернулась и с интересом посмотрела на подругу.

– И какой счет?

Лора хмыкнула.

– Один ноль в нашу пользу.

– Советую не впадать в эйфорию, – рассудительно заметила старушка, отхлебнув из чашки, – Галя так просто не сдастся.

– В этом я как раз не сомневаюсь. Но железобетонная уверенность в своих силах – ее слабость. Она настолько не сомневается в том, что всегда все делает правильно, что пропускает удар.

– Представляешь, вчера она поймала меня у туалета и спросила, сколько ты собираешься у нас гостить. У нее, видишь ли, есть ценные вещи, и присутствие чужого человека заставляет ее беспокоиться об их сохранности. Сучка!

– Ну, вы конечно сказали ей, что я выкупила у вас комнату и проживаю здесь на законных основаниях?

– Сказала бы, если бы она спросила. Но она же ничего не спрашивает! Она всегда все знает сама!

– Ну и не говорите. Это даже интересно. Посмотрим, что она будет делать.

– Лолк, может, не надо с ней связываться? Она страшная!

– Не страшнее ядерной зимы.

– Не уверена.

– Так что, купим тортик и пойдем на поклон?

– К кому?

– К вашей Гале.

– Еще чего!

– Значит, будем жить как жили и не позволим никому лишать нас радости бытия. А кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет! Ладно, допивайте кофе и побежим на работу. Сегодня нам по пути. Я в Строгановский.

Они вышли из дома вместе и, раскрыв зонтики, быстрым шагом пошли к Летнему саду, кроны деревьев которого виднелись впереди. Дождик был мелким и неожиданно теплым, они болтали, перепрыгивали через лужи и скоро забыли о своей «непростой» соседке.

В самом деле, чего о ней думать?

Через несколько дней Лора поняла, что храбрилась зря. Жить как жили не получалось. Галя не давала расслабиться ни на день. Каждое ее появление в «местах общего пользования», как Галя называла кухню, становилось испытанием для нервной системы. Мягкой лапкой Галя тянула на себя одеяло жизни, отбирая его у других. Когда Лора была дома, она успешно пресекала поползновения соседки, но в те дни, когда Ольга Тимофеевна была не на дежурстве и оставалась одна, Галя, как вампир, высасывала из нее кровь. Беда была в том, что панический страх перед соседкой просто парализовал волю старушки. Лора этого понять не могла и злилась на подругу, но Ольга Тимофеевна продолжала смотреть на Галю как кролик на удава, пила таблетки и готовилась отойти в мир иной, что, как подозревала Лора, Галю вполне устроило бы.

Быстро сообразив, что с Лорой так просто не сладить и кровососущая тактика не сработает, Галя решила действовать жестко. Рано утром, когда обитатели ставшей в одночасье «нехорошей» квартиры только продирали глаза, явился участковый с двумя сопровождающими. Понятые, сразу догадалась Лора, увидев у порога двух теток с поджатыми губами.

Галя вышла из своей комнаты, как всегда аккуратно одетая и причесанная волосок к волоску. Ждала, значит. Лора лучезарно улыбнулась вошедшим и остановилась перед живописной группой, склонив голову набок и разглядывая незваных гостей. Участковый, пожилой неопрятный дядька, кашлянул и, встретившись с Галей глазами, нахмурил брови.

– Гражданка Алонсо Долорес Саритовна?

Привыкшая к искажению своего имени в некоторых кругах, не меняя выражения лица, Лора кивнула. Участковый посуровел еще больше.

– Ваши документики.

– С удовольствием продемонстрирую. Прошу пройти в комнату.

Лора церемонно поклонилась и сделала приглашающий жест. Как японская гейша.

Участковый оглянулся на теток, но те уже тронулись с места, с любопытством заглядывая Лоре через плечо. Гурьбой они ввалились в комнату и сгрудились у порога. Оглядевшись, участковый не торопясь взял паспорт, который опять же с поклоном протянула Лора. Тетки зашептались.

– Так, посмотрим.

Сдвинув фуражку с потного лба, он углубился в изучение документа.

– Тут написано Долорес Сарита. Без отчества. Это что?

– Это имя такое, гражданин начальник.

– Вы что, египтянка?

Батюшки святы! Он и про Египет знает!

– Я испанка. Поэтому имя у меня… испанское.

Участковый побагровел.

– На каком основании находитесь в нашей стране?

– Я нахожусь в нашей стране на том основании, что я – гражданка Российской Федерации. Родилась в городе Санкт-Петербурге, где и проживаю на данный момент.

– А прописка где? – встряла одна из теток.

– Гражданин начальник, вы страничку переверните, там про прописку все написано.

– Прошу не указывать! – рассвирепел представитель закона.

Страничку с отметкой о регистрации он рассматривал так долго, что даже тетки у него за спиной заскучали. Только Лора смотрела ласково и приятно улыбалась.

– Так, понятно, – наконец выдавил участковый, – и документики на помещение имеются?

– А как же! Кто ж меня зарегистрирует без документиков? А в чем, собственно, дело, товарищ участковый?

– Сигнал поступил.

Участковый вытер лоб и надвинул фуражку.

– Божечки мои, вот ужас! Сигнал? О чем же сигналили?

– Да получается… ни о чем.

Не глядя на теток, он стал пробираться к двери. Тетки всполошились и тоже полезли вон. Получилась небольшая сутолока. Лора наблюдала с удовольствием. Наконец компания, торопливо попрощавшись, убралась восвояси. Лора, помахав рукой и пригласив заглядывать в гости без церемоний, закрыла дверь и обернулась. Дверь в комнату Гали тихонько закрылась.

Пять-ноль в нашу пользу. В самом наилучшем настроении Лора пошла заваривать чай. Скоро встанет Тимофевна. То-то повеселится.

Весь день Галя не показывалась на глаза и вечером постаралась убраться в свою комнату до прихода Лоры. Ольга Тимофеевна, довольная одержанной викторией, еще до прихода подруги опрокинула рюмочку коньячку и вышла ей навстречу с огромным красным бантом в волосах.

– Это у вас что, фригийский колпак?

– Лолка, ты – мой герой!

– Не уверена. По-моему, я веду себя глупо!

К концу дня Лора остыла и была недовольна собой, поэтому от предложенного Мадам Тимофевной банкета отказалась.

– Мне, конечно, приятно умыть Галю, но, по правде говоря, жалко тратить столько времени и сил на доморощенного абьюзера. Получается, мы играем по ее правилам. Надо завязывать с этим подкидным дураком!

– Точно! Вовремя напомнила! Может, перекинемся в картишки?

Лора планировала поработать перед сном, но посмотрела на подругу и махнула рукой.

– Давайте.

– Тогда, может, по рюмашке?

– Хотите подпоить, чтобы я не заметила вашего жульнического жульства?

Ольга Тимофеевна сделала честные глаза и картаво сказала:

– Мы, русские, своих не обманываем.

И они засмеялись.

Ну почему бы не посмеяться? Не все же с Галей воевать.

Они прошли два круга и оба раза выиграла Мадам Тимофевна. Есть все-таки в жизни светлые моменты.

Вольдемар Щеглеватых

Следующий месяц Лора была очень занята, домой часто приходила только переночевать, и бои местного значения с Галей поутихли сами собой. Ольге Тимофеевне она наказала изо всех сил стараться избегать токсичной соседки, в конфликты не вступать и на провокации не поддаваться. Старушка так и поступала. Когда Галя оставалась дома, Тимофевна прытко собиралась и отправлялась гулять, благо весна в этом году выдалась теплая и мягкая.

Ну а Лора с головой ушла в работу над каталогом русского искусства восемнадцатого века и, кроме того, писала статью в серьезный журнал. И тут в разгар работы ее вызвал начальник.

С Вольдемаром Михайловичем Щеглеватых, заместителем директора конторы, они были знакомы давно – их родители с незапамятных времен жили в одном подъезде.

Щеглеватых-старший служил оценщиком в ломбарде и считался среди соседей знатоком искусства. Время от времени они обращались к нему с просьбами оценить вещи, которые собирались продать, или просто приходили поболтать с образованным человеком за рюмочкой чая о вечных ценностях. Михаил Иосифович был субтильным, низкорослым и неимоверно шустрым. С Лорой они часто встречались по утрам. Пока ученица съезжала по перилам, Михаил Иосифович вприпрыжку спускался по лестнице. Но когда девочка выбегала из парадного, Щеглеватых уже нигде не было видно. Иногда она успевала увидеть мелькнувший далеко впереди знакомый плащ, но и только.

Мамаша Щеглеватых, напротив, была дамой габаритной и не ходила – плыла. Михаил Иосифович смотрел на нее влюбленными глазами и называл «королевишной». Она шила на дому, что также считалось делом почетным и прибыльным. Долорес Алонсо ходила к ней перешивать свои платья или заказать новые – для дочери. Снимая мерки, Сара Борисовна учила соседку жизни.

– Ты носишь учителю? Нет? Дорогая моя, запомни, не подмажешь – не поедешь! Подумай о ребенке! Ты мать!

Мама, краснея и стесняясь, несла учительнице подарок. Лора ненавидела такие дни. Ей почему-то было ужасно стыдно. Она не могла смотреть учительнице в глаза и чувствовала себя униженной. Сама Сара Борисовна постоянно что-то носила в школу и делала это спокойно, на виду у всех, ничуть не смущаясь.

Не смущался и отпрыск этой семейки с громким именем Вольдемар. Он был всегда расслаблен, вальяжен и снисходительно добродушен. Комплекцией он пошел в мать, а поднявшись довольно рано по служебной лестнице и заняв статусную должность, быстро погрузнел и обрюзг.

Щеглеватых-младший был старше Лоры на девять лет, но считался другом детства и на правах этого самого друга позволял себе в общении с ней то вольности, то строгости в зависимости от ситуации. Он единственный называл ее Дорой, и в его устах это сильно напоминало «дуру». Лора злилась и даже поначалу с переменным успехом боролась с его, как ей казалось, снобизмом. А через какое-то время догадалась – Щеглеватых отлично понимает, что его манера общения граничит с хамством, а также то, что это неприемлемо, особенно в их профессиональной среде. Позволяя ему некоторые вольности без фривольностей, она, в свою очередь, приобретала право нарушать субординацию и открыто манипулировать им, когда нужно было от него чего-нибудь добиться. Разумеется, в благих целях. Она приняла правила их с Вольдемаром игры, поэтому делала вид, что не замечает звуковой идентичности между «Дорой» и «дурой», проявляя снисхождение к его слабостям.

Тем более что, опять же на правах подруги детства, наедине называла его Вовчиком, и это хоть немного уравнивало счет.

Каких-то матримониальных поползновений от друга детства в свою сторону она не опасалась. Вольдемар выбирал в любовницы исключительно страшных женщин. Недоумевающим приятелям объяснял, что живет по завету Пруста, призывавшего оставить хорошеньких женщин мужчинам без воображения. У него самого воображения было хоть отбавляй. Последняя пассия, которую он увел у богатого итальянского мужа, была поразительно безобразна, но при этом дьявольски умна и харизматична настолько, что брошенный муж два года пытался вернуть свое сокровище, посылая ей цветы, слезные письма и коробочки с бриллиантами.

– Дорочка дорогая, – приветствовал ее Вовчик, – заходи, не стесняйся.

И помахал рукой.

Миролюбиво улыбнувшись и проглотив «Дорочку», как две капли воды похожую на «дурочку», Лора присела к столу.

– Тааак, – протянул начальник, – хочу тебя, моя прелесть, заслать в музейчик один заштатный.

– С какого перепугу?

Лора выгнула бровь.

– Помнишь, год назад вы с Гаврилой Чернышевским делали каталог по восемнадцатому веку и в одном районном музее в запасниках нашли несколько полотен с неопределенной атрибуцией? Одно из них проходило как «Девушка с вазой» неизвестного художника. Ну, вспоминай. Девушка анфас, телом чуть влево, перед ней на столе ваза с цветами, правая рука на столе. Сюжетец немудреный. Но и он считывался плохо.

– Что-то припоминаю.

– У них еще на заре советской власти в конце двадцатых хранилище затопило. Многое погибло, в том числе каталоги. Поэтому атрибуция послевоенная, когда тех, кто что-то помнил, не осталось. Так вот. Гаврила эту «Девушку с вазой» окучивал, окучивал и доокучивался. Вчера он выдал, что автор – модная в восемнадцатом веке художница, вся из себя французская Элизабет Виже-Лебрен. Причем картина не что-нибудь, а портрет графини Анны Сергеевны Строгановой. И не просто портрет, а парный к портрету ее муженька, который эта Лебрен написала в Вене в семьсот девяносто третьем году.

Лора вытаращила глаза.

– Ты имеешь в виду парный к портрету Григория Александровича Строганова, который в Эрмитаже висит?

Вовчик молча кивнул.

– Да этого быть не может! Портрет Анны Строгановой еще в двадцатых годах прошлого века потерялся!

– Не совсем так, Дорочка. Ты же помнишь, в сорок четвертом году он мелькал на аукционе.

– Так это был американский аукцион. Как портрет мог у нас очутиться?

– Авторский повтор или копия.

– Верую, ибо абсурдно?

– Вот только не надо в меня Тертуллианом тыкать! – взъярился Вольдемар.

– Я к тому, что это может быть просто какая-нибудь Авдотья Ермолаевна Спичкина! – не сдавалась Лора.

– Вот ты и выяснишь.

– У них на районе что, своих спецов нет?

– Алонсо, о чем ты? У них на районе сто лет картина в запасниках гибнет. Если до сих пор не собрались, значит нет!

– А почему Гаврила Николаевич не едет?

– Он там уже был. Полотно в плохом состоянии. Кракелюр неслабый – потрескался не только лак, но, возможно, и красочный слой. Изображение едва просматривается. Потоп, я же говорю. Гаврила Николаевич… Вот черт! Не могу к его имени привыкнуть! Неслабое, видать, чувство юмора у его родителей! Чернышевский – сотрудник молодой, неопытный и… увлекающийся. Причем постоянно. На месте ничего не выяснил и картину не привез. Не смог, понимаешь, принять правильное решение.

«Неубедительно убеждаешь», – подумал Вовчик, пожевал ус и посмотрел в окно.

«Там хорошо, там воздух свеж, – вдруг сочинилось у него в голове, – там люди ходят цвета беж». Получилась ерунда. Вольдемар поднапрягся. «Там хорошо, там месяц май, а ты сиди тут подыхай». Получилось лучше. Он развеселился.

Заметив это, Лора пододвинулась поближе к столу, уселась поосновательнее и приготовилась стоять до конца.

– Если ты измором решила взять, – с ходу разгадал ее маневр начальник, – то я сбегу через задний проход.

– Я тебя и там достану, – пообещала Лора. – У меня работа ушами льется.

– У всех льется.

– У меня еще статья в ваковский журнал. Сроки проходят.

– У всех сроки проходят. У меня вообще скоро климакс.

– Иди к черту, Вовчик. Я не шучу.

Щеглеватых молчал, Лора поняла, что вопрос закрыт, но не могла не сделать последнюю попытку.

– Вольдемар Михайлович, – начала она, набрав побольше воздуху.

– Не поминай меня всуе, Алонсо! – начал свирепеть начальник, но остановился и продолжил уже мягче: – Ты пойми, кроме тебя никто с этим ребусом не справится. Ты, несомненно, лучший специалист по портрету восемнадцатого века. А потом, подумай, это же открытие! Найти картину, которую наши современники видели… только на картинке!

– А ты знаешь…

Договорить он не дал.

– Не знаю! Иди уже!

Лора поплелась к выходу и уже оттуда съязвила:

– Как это ты не знаешь? Ты же бог. Ты повсюду.

И показала руками.

Узнав о командировке, Ольга Тимофеевна слегка похныкала, а потом решила на время отсутствия Лолки – королевы воинов съездить в Тихвин погостить у подружки с работы, которая, выйдя на пенсию, переехала к дочери и теперь жила в большом коттедже, занимаясь воспитанием внуков и выращиванием цветов с поэтическим названием «клематисы». В «глуши забытого селенья» подруга скучала, внуки доставали ее неимоверно, кроме того, демонстрировать дивные клематисы и хвалиться селекционными успехами оказалось некому, поэтому робкое предложение Тимофевны приехать в гости было встречено с небывалым энтузиазмом.

Узнав, что за Мадам Тимофевну можно не волноваться, Лора отправилась в «поход за славой».

Тебе нужен Фриц

На месте удалось сделать немного. Лора пропахала картину вдоль и поперек, просветила, изучила все документы, но, вопреки утверждению восторженного Чернышевского, определенного мнения не составила. Оборудование в музее было «времен очаковских и покоренья Крыма», а значит, для дела не годилось. Наобещав с три короба всяких чудес, написав стопку расписок, отправив и получив кучу сканов с подписью директора, Лора вернулась и сразу побежала к другу детства.

Отдышавшись, она поставила на стол тубу с картиной.

– Надеюсь, там односолодовое виски двадцатилетней выдержки? – спросил начальник, роясь в столе.

– Принимай работу, а я пошла своими делами заниматься.

– С ума сошедши, Дорочка? – из-под стола показался круглый Вольдемаров глаз. – Мне возиться недосуг. У меня малые голландцы месяц пылятся, а ты хочешь, чтобы я на рельсы лег!

Он еще немного пошуршал в столе и спросил:

– Ну, что ты думаешь? Она?

– Не знаю.

– Другими словами, ты уверена, что это не Виже-Лебрен и не Анна Строганова?

– Нет, не уверена. Изображение действительно почти точно совпадает. Сюжет, фигура модели, поза, ваза. Все есть.

– А чего нет?

– Чего-то нет. Возможно, писалась с оригинала, но позже.

– Покажи.

Вольдемар Михайлович, надев очки со вставленными увеличительными стеклами, развернул полотно и стал смотреть. Потом снял «окуляры», как он любил их называть, и еще минут пять возил по картине носом.

– Да-с. Но все равно не пойму, с чего ты взяла, что это не она? Ни хрена же не понятно?

Лора вдруг поняла, что Вовчику очень хочется, чтобы картина оказалась подлинником. Славы жаждет?

– Тебе нужен Фриц, – вдруг сказал он.

– Зачем?

– Затем, что мне эта работенка не по зубам. Вещь разрушена капитально. Пусть не на сто процентов, но… Смотри, холст весь скукоженный, лак в трещинах по всему полю, то есть процент кракелюра, как я и думал, офигенный! А тут что? А здесь и здесь? Вообще катастрофа!

– Вовчик, я не верю, что ты собираешься это на меня повесить, – заныла Лора. – Где эта сволочь Гаврила Николаевич? Чернышевский все закрутил, пусть он и канителится.

– Чернышевский слег с воспалением легких. Это месяц, не меньше. Вся надежда на тебя. Кроме того, я даю тебе наводку на лучшего спеца. Да, да, да! Лучшего! Даже я это признаю. Готов подключиться – лично уговорить его взяться за перспективное предприятие.

– Ты уверен, что перспективное?

– Нет, не уверен. Поэтому рекомендую единственного, кто сможет отреставрировать полотно, при этом так, чтобы ты могла сделать однозначную атрибуцию и прославиться в веках.

Лора ныла и канючила до последнего, потому что была уверена – неведомый Фриц ни за что не согласится работать с картиной, вернее с тем, что от нее осталось. Однако Вовчик был непреклонен.

На следующий день она потащилась в мастерскую гения. Добираться да Гатчины пришлось на электричке: шоссе было забито машинами. Реставрационная мастерская располагалась в старом доме, недалеко от дворцового парка. Лора поднялась на второй этаж и постучала в обитую дерматином дверь. Ни слова в ответ. Она поискала глазами звонок. Не нашла и постучала громче. Снова тишина. Лора потянула за ручку. Дверь легко и бесшумно открылась. В угловой комнате было пять больших окон и столько света, что пришлось приложить руку к глазам козырьком, чтобы иметь возможность рассмотреть хоть что-нибудь.

– Здравствуйте, – наугад сказала она.

Что-то качнулось сбоку.

– Вот черт! – низким голосом сказал кто-то невидимый за ширмой, стоящей в правом углу.

– Извините, мне нужен Фриц!

– Кто?

– Фриц. Не знаю отчества.

За ширмой хмыкнули.

– А вы кто такая? – продолжая оставаться невидимым, поинтересовался низкий голос.

– Дора, – почему-то ответила она.

– А Дора – это Доротея или Иссидора?

– Нимфадора, – начиная потихоньку беситься, сказала Лора.

Голос не сдавался.

– Нимфадора? А разве есть такое имя?

– А как же. В переводе с греческого означает «дар нимфы».

Еще минута, и я пошлю его к черту!

И тут из-за ширмы вылез высокий мужик, вытирая полотенцем мокрые волосы.

– Извините, что так вас встретил. Решил голову помыть, а тут вы.

Он стоял против света и разглядывал посетительницу, а она по-прежнему видела его плохо.

– Вы Фриц? – решительно пройдя вперед, чтобы уйти от ослепляющего солнца, спросила Лора.

– В целом да.

– А в частности? – она уже разозлилась и решила не церемониться.

– Иногда меня зовут Германом. Иногда Германом Александровичем.

– А Фриц тогда откуда?

– Из-за имени. Раз Герман, значит Фриц.

– Логично. – Ей стало смешно.

Лора развернулась и могла наконец рассмотреть Германа – Фрица во всей красе. Молодой. Это странно. Ожидалось, что корифей реставрации будет возрастным человеком. А этот едва ли намного старше ее. И на реставратора совсем не похож. Ну ни разу. Скорее на спортсмена или на… неизвестно кого, только не на жителя реставрационных мастерских. Стоит без майки, не стесняется. Конечно, чего стесняться таких плеч и мышц! Лоре отчего-то стало неловко.

– Тогда уж и я представлюсь. Долорес Сарита Алонсо.

Герман напялил футболку и протянул ей руку.

– Я слышал о вас. Много хорошего и…

– Плохого? – подсказала она.

– Ну, не то чтобы… Говорят, что вы заноза в заднице и характер у вас жуткий.

– На самом деле я гораздо хуже. Но на вас это не отразится, если поможете с одной картиной.

– Ого! С ходу за шантаж?

– А чего тянуть? Вольдемар Михайлович сказал, что, кроме вас, помочь некому. Так что обещаю – если согласитесь, доставать и вредничать не буду. Наоборот, буду паинькой.

– Точно? А то я немного побаиваюсь.

Лора улыбнулась своей знаменитой улыбкой и повела бровью.

– Зуб даю!

Они захохотали. Герман смотрел открыто, без подтекста, и смеялся хорошо. Лора немного приободрилась.

Фотографии на планшете он рассматривал долго, приближая, поворачивая и высветляя изображение. Лора уже решила, что Фриц все-таки откажется. Ну что ж. Тогда она с чистой совестью переложит эту непосильную ношу на Чернышевского, который, по слухам, пошел на поправку.

– Я попробую, – наконец сказал Герман, – только быстро не получится. И сразу скажу, что торопить меня бесполезно.

– Хорошо. Конечно, я понимаю. – Лора незаметно вздохнула. – Картина, если это все же она, ждала почти сто лет. Ее следы потерялись в начале двадцатого века. Считалось, что она вообще в Америке.

– Но я, кажется, видел этот портрет в интернете.

– В том-то все и дело. Изображение осталось. Картина исчезла.

– Расскажите. Лучше ищется, если знаешь, что искать.

Лора поведала историю парных портретов супругов Строгановых, которые были разлучены более двух столетий. Один сразу попал в Эрмитаж, а другой пропал во время своих путешествий по разным коллекциям.

– Портреты были разлучены? Они так любили друг друга? Я про Григория и Анну.

– Не знаю. Анна, урожденная Трубецкая, была на пять лет старше мужа. Григорий ей изменял направо и налево. Ходок был еще тот! После смерти Анны женился как раз на любовнице.

– Тогда горевать не о чем?

– Не уверена. Они прожили вместе тридцать лет и родили шестерых детей.

– Ого! Непохоже на несчастный брак?

– Точно. Один из сыновей, Сергей Григорьевич, кстати, Строгановское художественное училище основал.

– Вы именно там учились? В Строгановке?

– Именно. А что?

Спросила она почему-то с вызовом и вдруг поняла, что ужасно нервничает. А когда она нервничает, то ведет себя неадекватно – злится, ерепенится, грубит почем зря, а иногда и того хуже – нарывается на скандал. Так дело не пойдет, а то этот Фриц решит, что перед ним, как говорит мама, «фрустрированный девиант». Мама работала психологом и знала толк в терминах.

Надо отвлечься. Лора ухватилась за любимую тему.

– Вы, конечно, знаете, парные портреты всегда сходны – поза, одежда, поворот головы, – тоном экскурсовода заговорила она. – Кстати, портрет Григория, на мой взгляд, удачный. Он не такой зализанный, как другие работы Виже-Лебрен. Очень живой. Портрет Анны должен быть идентичен по стилю и написан в той же манере. Щеглеватых почему-то очень надеется, что и это – работа Виже-Лебрен. Хотя, по-моему, его вполне устроит даже копия.

– А вы как думаете? – поинтересовался Фриц.

– Мне кажется, это полотно немного моложе оригинала. Но я могу ошибаться.

Фриц еще раз задумчиво посмотрел на фотографии.

– Портрет Григория Строганова, насколько я помню, овальный, а эта работа прямоугольная.

– Посмотрите внимательнее. Вот сюда.

– На фото всего не видно, но… Его дорисовывали?

– Ага, и гораздо позже.

– Согласен. Вы умница.

– Согласна. Я умница.

Герман улыбнулся про себя.

– Хорошо. Будем считать, что вы покорили меня своим умом.

Лора вздернула бровь.

– А еще чем?

«Всем»! – чуть было не сказал он.

– Тем, что это, возможно, действительно портрет Строгановой. Мне будет интересно.

– Почему?

– Ну, может быть, потому, что моя фамилия Строганов.

Лора вытаращила глаза.

– Вы Строганов? Но ведь потомков по мужской линии не осталось. Последний умер в Ницце в 1923 году.

– А я и не говорил, что потомок. Просто однофамилец. Но это же интересно: искать людей с такой же фамилией.

– Наверное. Я тоже недавно узнала о своей фамилии много интересного.

– Ваша фамилия, кажется, испанская?

– Да. Мой дед из детей испанских коммунистов, которых вывезли в СССР. Раньше я думала, что он просто детдомовец без роду без племени. А оказалось, из испанских грандов. Алонсо де Витория.

И зачем она это говорит? Можно подумать, хочет впечатление произвести. Вот, мол, посмотри, какая я крутая!

Фриц в самом деле был впечатлен.

– Ого! Звучит! Знаете, меня дед тоже из детдома забрал. Так что я точно без роду без племени.

– Фамилия вашего деда Строганов?

– Да нет. Сайкин.

– Значит, вы уже в детдом поступили Строгановым?

– Наверное. Честно говоря, не задумывался.

– Так, может…

Он засмеялся.

– Воображение у вас богатое, сразу видно. Только Строгановых, в отличие от Алонсо де Витория, в России пруд пруди. Тем более что потомков по мужской линии, как вы сказали, не осталось. А это значит, что мы с вами не пара. Вы грандесса, а я крестьянский сын.

– Кажется, я вам себя еще не предлагала.

– Да я не в том смысле.

– Я шучу.

– Я тоже.

Они посмотрели друг на друга. Первой не выдержала Лора. Она перевела взгляд на рабочий стол и спросила уже другим тоном:

– Вы икону Николая Мирликийского реставрируете? Можно посмотреть?

– Можно. Почти закончил, так что не сглазите.

Она подошла и посмотрела.

– Пятнадцатый век. Таких уже мало осталось. Нашли в одном разрушенном храме под Вологдой. Хранилась в тайнике. Сильно пострадала, конечно. Но лик сохранился, поэтому я взялся.

Они вместе склонились над небольшой иконой.

– Какие линии чистые. Словно рисовали в одно касание, – с искренним восхищением сказала Лора.

– Простота без пестроты.

– Точнее не скажешь. Это ваши слова?

– Нет, Епифания Премудрого.

Лора видела, что Герман доволен своей работой. Их головы почти соприкасались, и она внезапно почувствовала, что щеки начинают гореть от этой близости. Что такое? Первый раз видит человека, а уже на него запала?

Лора быстро выпрямилась, чуть не стукнув Германа по носу. Он вовремя отпрянул. Они снова посмотрели друг на друга и на этот раз покраснели оба. Что за ерунда? Как школьники!

Она сделала неприступное лицо, но чувствовала, что получается неважно. Щеки горячие, а мина при этом холодная! Дурацкое сочетание! Надо сваливать, пока он ничего не заметил!

– Ну что же. Если мы договорились, то свяжемся, когда вы определитесь по срокам и стоимости, и тогда я привезу договор и картину, – сказала она, копаясь в сумочке в поисках телефона.

Герман молчал, и Лоре пришлось снова на него посмотреть. Солнце светило ему прямо в лицо. У него были светло-зеленые глаза с темным ободком по краю и черные ресницы. Не глаза, а девичья погибель.

– Вот мой телефон. Рабочий и сотовый.

Лора быстро пошла к двери, уже из коридора кивнула, прощаясь, и быстро побежала прочь. Что это с ней?

Вторая часть Марлезонского балета

Она вышла на улицу и, не сбавляя скорости, помчалась на вокзал. Сердце стучало как-то нехорошо, быстро и неровно. Внезапно она остановилась и по давней детской привычке топнула ногой.

– Перестань сейчас же! – приказала она себе. Прислушалась. Сердце, кажется, стало стучать реже. Ну то-то же! Я себе хозяйка! И никто другой!

Она постояла немного, успокаиваясь, и, уже не торопясь, пошла вдоль паркового забора. Спешить было некуда. Вечер свободный. А не прогуляться ли по гатчинскому парку? Последнее время он стал ухоженным и красивым. Лора купила билет и пошла по дорожке вдоль пруда. Народу ближе к вечеру было немного, и прогулка обещала стать приятной. Она брела мимо старых ив, любуясь живописными островками посреди большого водоема, поднялась на небольшой холм к домику, словно сложенному из березовых поленьев. Домик был закрыт, и она решила обойти его кругом. Какой-то человек шел ей навстречу. Она посторонилась, пропуская. И подняла глаза. Герман Строганов. Только этого не хватало. Как говорится, и снова здравствуйте!

– Судьба нам с вами сегодня встречаться. – Он улыбнулся, и Лоре захотелось немедленно припустить от него на всех парах. Вот же гад! Еще и улыбка у него обалденная! Врешь, не возьмешь!

– Вы что, за мной шли?

– И не думал. Я предполагал, что вы давно убыли на своем кадиллаке. Или на чем там грандессы ездят?

Издевается?

– По причине отсутствия кареты грандессы путешествуют на электричке.

– Да неужто? Извиняюсь. Ошибочка вышла.

– Это вы сейчас юморите?

– А что, плохо получается?

– Средне.

– Это потому что тренируюсь редко. Сижу в мастерской, в обществе почти не бываю, светскому этикету не обучен.

– Заметно, кстати. Первый день человека знаете, а уже отрабатываете на нем свое чувство юмора.

Лора развернулась и пошла к выходу. Интересно, пойдет он за ней?

– Постойте.

Она обернулась. Герман стоял прямо перед ней. Очень высокий. Ей бы на цыпочки пришлось встать, чтобы дотянуться… Нет, ну что за ерунда! Зачем ей надо к нему тянуться?

– Я, кажется, показал себя не с лучшей стороны. Позвольте, я вас домой отвезу.

– Абсолютно исключено. Я и сама прекрасно доберусь.

– Да я не сомневаюсь в ваших способностях. Просто мне не хочется оставлять после нашего разговора плохое послевкусие.

Надо же! Послевкусие!

– Нет, спасибо.

– Спасибо скажете, когда довезу вас до самого подъезда.

Ей хотелось согласиться и хотелось повредничать. Пусть не думает, что она с первой встречи позволяет собой вертеть и командовать. Она открыла рот сказать окончательное «ноу», но Герман уже тянул ее за руку к выходу.

Машина была красивая и большая. Она залезла на сиденье рядом с водителем и пристегнулась.

– Вот это правильно. Прокатимся с ветерком!

Герман быстро выехал из города и помчался совершенно в другую сторону.

– Ээээ… Куда это мы рулим?

– Не пугайтесь. Я знаю хорошую объездную дорогу, там можно ехать побыстрей.

Нет, ну что он себе позволяет? Делает что хочет, ее вообще не спрашивает! А с другой стороны, пусть не думает, что она пугливая курица. Подумаешь, довезет до дома! Довезет и услышит жестокое «чао»!

Лора уселась поудобнее и стала смотреть на дорогу. Буду молчать, как рыба об лед. Она сделала независимое лицо.

– А почему Долорес Сарита?

Лора выгнула бровь. Он что, не заметил, что она сидит тут сама по себе? Видимо, нет, не заметил. Придется вести беседу из разряда «дорожные разговоры от скуки». Не поворачивая головы, она как бы нехотя ответила:

– В Испании старшей дочери первое имя дают по матери, а второе – по бабушке с материнской стороны. Маму тоже назвали по бабушке, а ту – в честь Долорес Ибаррури. Это известная испанская коммунистка. Долорес значит «скорбящая», а Сарита в переводе «принцесса».

– Скорбящая принцесса? Это по-нашему Царевна-Несмеяна?

Лора выпятила губы трубочкой, как делала всегда, когда пыталась сдержать смех, но все-таки рассмеялась. Ну что ты будешь делать! Вечно у нее не получается держать фасон!

Герман посмотрел на пассажирку. Кажется, лед сломан?

– Скажите, а в Испании у вас родственники остались? Вы о них что-нибудь знаете?

– Мы узнали совсем недавно. Деда никто никогда не разыскивал ни до войны, ни после. Он сам тоже не знал, где искать. Алонсо – довольно распространенная фамилия в Испании. Только когда… один писатель собрал материалы об испанских детях, вывезенных в СССР, выяснилось, что родные у нас есть, и даже немало.

– Интересно. Вы связывались?

– Да. Папа этим занимался. Нашел почти две дюжины родных, причем не седьмая вода на киселе, а довольно близкие. Особенно со стороны дедушкиного отца. Витория – столица басков. Второе название – Гастейс. Это на языке басков. Получается, мы – баски.

– А ваша мать тоже испанка?

– Представьте себе. Ее отец тут нашел, в Питере. Она учиться приехала. По обмену.

– А… – снова начал было Герман. Лора перебила:

– А… почему вас это так интересует?

– Хочу выяснить, насколько вы чистокровная испанка.

– Стопроцентная, не сомневайтесь. Только непонятно, вам-то не все равно?

– Я настоящих испанок отродясь не встречал. Интересно, чем вы от нас, русских, отличаетесь.

– Ну и как? Удалось что-нибудь выяснить?

– Пока немного. Вы буйные и своенравные.

– Как это вы так быстро нас раскусили?

– А что? Неправда?

– Правда, правда… А еще мы все время едим паэлью, пьем сангрию, танцуем фламенко и живем по принципу «сиеста – фиеста – маньяна». Да! Забыла! Еще обожаем корриду!

– Ну да, примерно так.

– Даже примерно не так. Во-первых, дежурное блюдо у испанцев вовсе не паэлья, а тортилья – картофельный омлет. Если захотят выпить, то выберут пиво. Сангрия – для туристов. Кроме фламенко есть куча других танцев – сардана, чотис. Кстати, его любят мадридцы. Фламенко – это Андалусия.

Лора разгорячилась и не сразу заметила, что Герман улыбается. А заметив, разозлилась. Спровоцировал, а теперь смеется! Она задохнулась от возмущения и выпалила:

– И вообще! Мне надоел этот разговор!

Она хотела добавить, что и он ей надоел тоже, но не успела. Герман вдруг резко затормозил. Машина вздрогнула всем огромным мощным телом и встала как вкопанная. Лора сунулась вперед и клюнула носом обшивку. Слезы так и брызнули из глаз. Она схватилась за нос.

– Вы что, рехнулись?

Не отвечая, Герман выскочил из машины и нагнулся, рассматривая что-то. Лора тоже вышла, зажимая нос, и заглянула. Под днищем сантиметрах в пяти от переднего правого колеса сидел ни жив ни мертв какой-то зверек. Герман присел на корточки и протянул руку. И тут бедолажный сорвался с места, выбежал из-под машины и припустил в лес.

– Хорек! – хором сказали они.

Проводив глазами уже невидимого среди травы зверя, они посмотрели друг на друга, и Герман схватил ее за руку:

– У вас кровь.

Лора прикрыла нос рукой.

– Да уж. Оказалась не готовой к резким переменам в жизни.

– Стойте смирно. Я посмотрю.

Она послушно замерла. Осторожно пощупав нос, он успокоенно заявил:

– Ваш прекрасный нос в целости и сохранности. Сейчас остановим кровь, и можно ехать.

От его близости и мягких прикосновений сердце снова застучало. Так быстро и, ей показалось, так громко, что она тут же сбежала в машину, пристегнулась и отвернулась к окну. Не глядя, взяла протянутую ватку, прижала и затихла. Возле дома, до которого ехали молча, Лора вышла и только собралась, небрежно помахав рукой, нырнуть в спасительную прохладу парадного, как Герман схватил ее за сумочку.

– Я вас чем-то обидел?

Она посмотрела. Выглядит расстроенным. Зеленые глаза потемнели. Лора смягчилась. В конце концов, он-то чем виноват?

– Что вы! Напротив, я ужасно благодарна за помощь!

– Тогда почему вы рванули от меня, как черт от ладана?

«Рванула»? Это еще что за лексикон? «Мое лицо – моя крепость», – любила повторять мама. Лора сделала официально-приветливый вид.

– Вам показалось. Я вовсе не…

Он не стал слушать, что там она «не».

– Это я от радости глупости говорю. Я ужасно рад нашему знакомству. Можно я вам позвоню? Завтра.

И улыбнулся. Лора нашла в себе силы только на то, чтобы молча, с достоинством кивнуть.

Герман пожал маленькую крепкую ладошку и вдруг понял, что не знает, как ее называть. То ли Дорой, то ли Лорой, то ли вообще Саритой.

– До свидания, Царевна.

Она повернулась и побежала. Хлопнула дверь. Стало тихо. Как будто и не было ничего. Он постоял еще немного и пошел к машине. Тронувшись с места, включил радио, и оно, словно дожидалось, с ходу запело бодрыми голосами группы «Секрет»:

– Домоооой! Домоооой!

Точно. Пора домой. Раньше под этим словом он понимал только одно место на земле – деревню Любилки. Сейчас, думая о доме, он все чаще ассоциировал его с Питером, хотя в Любилки тянуло по-прежнему. Там свобода, поля и дед Кирьян. Строгий и добрый, вечно хмурый и при этом веселый и смешной. Родной. Герман улыбнулся.

Ему бы понравилась Царевна, вдруг подумал он.

Не она

Прошло десять дней, а Фриц не позвонил ни разу и вообще никак не обозначался. Лору даже подмывало спросить о нем у Вольдемара, но в последний момент она одумалась. Во-первых, Щеглеватых, скорее всего, сам ничего не знает: свалил дела на нее и пошел себе дальше. Ууу, бонвиван несчастный! А во-вторых, много чести о нем расспрашивать!

И все-таки она постоянно ловила себя на том, что ничего так не ждет, как звонка или письма от Германа. И дело вовсе не в портрете. Хотя и в нем тоже.

Фото Фриц прислал поздно вечером. Он сделал главное – очистил изображение внутри овала. Лора засела за компьютер и всю ночь колдовала над портретом. Закончив, сразу набрала номер Германа и только тогда посмотрела на часы. Черт, четыре утра! Зря она это сделала! Лора собралась выключить телефон, но Герман уже ответил:

– Я знал, что вы позвоните именно тогда, когда я наконец засну.

– Я не хотела. Честное пионерское. Просто не смогла удержаться.

– Понял. Готов к продуктивному общению.

Лора набрала воздуху и выпалила:

– Это не Анна Строганова. Клянусь. Сюжет картины повторен идеально. Художник был прекрасным копиистом и с уникальной точностью передал стиль Виже-Лебрен. А теперь смотрите. Начнем с вазы. Две розы на заднем плане у Лебрен как бы чуть привядшие и смотрят головками вниз. А здесь? Свежи, как майское утро! Изменение небольшое, но вряд ли случайное. Вдоль выреза платья вышивка не зигзагом, как у Анны, а волнистой линией. И камень в броши не темно-красный, как у оригинала, а зеленый. Но все пустяки по сравнению с тем, что это…

Лора перевела дух.

– Вообще другая женщина! Черты лица, улыбка, волосы очень похожи, верно, но Анна была светлоглазой. У этой глаза карие. И смотрит по-другому. Нежнее, что ли. Хотя сходство просто поразительное!

– Вывод?

– Художник скопировал картину не случайно. Так было задумано с самого начала. Возможно, девушка, которую он рисовал, была похожа на Анну Сергеевну Строганову.

– Может, родственница?

– Может, и так. Только родилась она намного позже. Полотно точно написано лет через тридцать после портрета Виже-Лебрен.

– Не сомневаетесь?

– Не сомневаюсь. Но моей уверенности недостаточно. Мы должны это доказать.

– Каков план, мой генерал?

– Продолжайте восстанавливать поверхность, а я буду искать художника и модель. Во мне уже сыщицкий азарт проснулся.

– Пожалуй, во мне тоже. А сейчас… можно я уже посплю? Глаза слипаются.

Лора улыбнулась в трубку и милостиво разрешила:

– Ладно. Спите.

Через три дня молчания он прислал фотографию и записку.

Записка гласила: «Я убрал поздний слой краски вокруг овала и нашел там вот это. Ловите». На фото была надпись, сделанная художником: «м л Е Н» и чуть ниже еще две буквы – А К.

Лора набрала номер Германа и с ходу спросила:

– Что такое по-вашему «м л»? Младенец? Хотя между буквами пробел… Тогда что?

– Моей любимой.

– Что? Откуда вы взяли?

– Я бы тоже так написал.

Хорошо, что Фриц ее не видел. Лора покраснела. С чего бы?

Через неделю она знала о портрете и его авторе все. Осталось рассказать начальнику.

Вольдемара она отловила только к концу рабочего дня. Словно не он посылал ее в командировку, не он заставил все бросить и заняться портретом! И вот теперь, когда она, титанически напрягшись, все сделала, ему, видите ли, некогда! «Вырастет из сына свин, если сын – свиненок» – к месту вспомнилось ей. Точнее про ее друга детства не скажешь!

Еще сильней она возмутилась, когда оказалось, что все это время Щеглеватых был в кабинете и вел переговоры по видеосвязи. Интересно с кем? Со старой пассией или уже с новой? Она даже хотела плюнуть и уйти, но решила дожать чинушу и бюрократа результатами своих изысканий.

Увидев входящую Лору, Щеглеватых встрепенулся.

– Ужель я слышу из гостиной ваш легкий шаг и платья шум? – с фальшивым восторгом продекламировал он.

– Ты вдруг теряешь весь свой ум? – закончила она исковерканную пушкинскую строку. – Брось, Вовчик, меня этим не проймешь. И кстати, передавай от меня привет своей Джульетте. Я насчет портрета.

– Я весь внимание, дорогая Дора!

– Ну, тогда докладываю доклад, – с мстительным видом начала повествование Лора. – Автора портрета звали Аркадий Кособуцкий. Непрофессиональный художник, поэтому его работ я нашла всего три. О нем самом известно немного. Из обедневших дворян, служил адъютантом у князя Трубецкого во время заграничного похода восемьсот тринадцатого года. В двадцать шестом след обрывается, но две его картины нашлись в Читинском музее.

– Декабрист, что ли?

– Думаю, да. Но нам интересна его первая работа – портрет девушки, поправляющей цветы в вазе.

– Строгановой?

– Увы. Ее имя – Екатерина Несвицкая. Нашей Анне Сергеевне она приходилась родственницей со стороны матери, Елены Васильевны Трубецкой, урожденной Несвицкой. Загадка природы, но Екатерина была поразительно похожа на Анну, хотя между датами их рождения почти сорок лет. Кособуцкий был влюблен в Несвицкую и на именины преподнес любимой необычный подарок. Он скопировал портрет кисти Виже-Лебрен, но изобразил на нем Екатерину. Первоначально картина была овальной, но потом ее превратили в прямоугольник. Может, так она лучше вписывалась в интерьер, а может, хотели скрыть надпись – «м л Е Н», а также инициалы автора. Ведь Екатерина вышла замуж и отнюдь, как вы понимаете, не за Аркадия. Вот и все, Вовчик.

Щеглеватых молчал, глядя куда-то вбок.

– Кстати, Кособуцкий был талантлив, поэтому портрет, теперь уже с точной атрибуцией, станет украшением музейной экспозиции. Герман сработал отлично, выглядит полотно просто превосходно!

– Молодец, как соленый огурец, – пробурчал Вольдемар.

– Не пойму, чем ты недоволен? Находка на нобелевскую премию не тянет, конечно, все же не Строганова нашлась и не Виже-Лебрен, но вещь качественная. И кстати, Чернышевский – молодец. Почти был прав.

– Вот именно, почти…

– Да любой мог подумать, что это Строганова!

– Так, Дора дорогая, добрая такая! Катись уже домой. У меня дел невпроворот.

Лора пожала плечами и отправилась восвояси.

Итак, интрига раскрыта. Что же теперь? Позвонить Герману? Но повода уже нет. И вообще, если он сам не звонит, значит, ему не надо. А раз ему не надо, то ей и подавно… Она вытащила из сумки телефон и быстро набрала номер. Он ответил после первого сигнала. Выходит, ждал?

– Фриц, звоню, чтобы поблагодарить вас…

– Царевна, мы сможем сегодня увидеться? – прервал он ее галантную речь.

Лора проглотила что-то круглое, застрявшее в горле.

– Да. Сможем. Я приеду.

– Приезжай.

Герман открыл окна мастерской. За день они нагрели помещение так, что стало нестерпимо душно. Он вышел на улицу и тут же услышал рокот мотоцикла. Взрывая пыль, у крыльца остановился огромный байк с мордой волка на бензобаке. Герман улыбнулся и поднял руку. С байка слез здоровенный рыжий детина с бородой и волосами до пупа, а следом, перекинув через сиденье неописуемо длинные ноги, девушка в косухе и черных кожаных штанах.

Она была в шлеме, но Герману хватило одного взгляда на эти ноги, чтобы ее узнать.

– Здравствуй, Лиза.

Девушка сняла шлем и посмотрела пристально. Детина подошел и с ходу облапал.

– Фриц, сволочь ты последняя, куда запропастился?

– Привет, Бзик, – отвечая на медвежье объятие, поздоровался Герман.

– Здорово, бро! А мы тут мимо ехали, дай, думаем, заскочим к затворнику нашему гатчинскому. Так что, ты рад?

– О чем разговор, Бзик. Лиза, заходи.

Но Лиза заходить не торопилась. Прислонившись к байку, она вытянула свои бесконечные ноги и, открыв банку пива, сделала глоток.

Байкер со странным прозвищем Бзик был армейским приятелем Германа. Правда, с тех пор он сильно изменился. В армии Бзика звали рядовой Блинов: был он тощ, прыщеват и запуган наглыми «дедами», служившими второй год. Герман тогда только пришел из учебки и, хотя об армейских порядках все давно знал, почему-то не смог стерпеть издевательств над пареньком. Он так рассвирепел, что раскидал троих матерых мужиков и собирался драться до последнего. «Деды» это поняли и, к его счастью, остановились. Хватило ума. Закончилось все тем, что от Блинова отстали, а его, как ни странно, зауважали. С тех самых пор Бзик его любил как родного папу и при любой возможности заезжал, хотя давно жил в дороге и, кажется, сам забыл, что прописан в деревне Лысково нижегородского уезда.

Пообнимавшись и поколотив друг друга по спине, они коротко поведали друг другу последние новости. Все это время Лиза оставалась в отдалении, не спеша попивая пиво и глядя в сторону. Герману показалось странным, что она не участвует в разговоре, хотя им тоже было что вспомнить. Не так давно, чтобы об этом забыть, у них был роман, причем довольно продолжительный.

Лизу он увидел на тусовке байкеров в Рязани, куда затащил его армейский дружок. Она сама подошла к нему и предложила водки. Герман водку не любил и в ответ предложил пива. Лиза пожала плечами и согласилась. Она была красива какой-то нездешней скандинавской красотой. Герману нравились такие лица. На первый взгляд вроде бы блеклые и бесцветные, а присмотришься и удивишься совершенству линий и точености черт. Они болтали пару часов, но к ночи их растащили. Байкеры привыкли гулять по-черному, поэтому, когда тусовка превратилась в дикую и бессмысленную пьянку, Герман незаметно ушел и просто отправился спать. Проснулся оттого, что к нему прижалось длинное голое тело и кто-то зажал рот страстным поцелуем с привкусом алкоголя. Это была она.

Больше Лиза от него не отходила. Из Рязани она поехала в Питер и без вопросов поселилась в его съемной квартире. Она любила свободную, ничем не обремененную жизнь, путешествия, тусовки, умные разговоры под водку и секс. Сперва все так и было, но очень скоро Герман от такой жизни заскучал. Он уже тогда много работал, ему нравилось дело, которым он занимался, впереди ждало много интересного, и бессмысленное существование между тусовкой и диваном стало тяготить. Лиза, конечно, заметила его отстраненность и тут же затеяла выяснение отношений. Это была ее ошибка. С ним подобная тактика была заранее обречена на провал. При первых признаках истерики и скандала он просто оделся и ушел. Лиза прождала неделю и, не дождавшись, уехала.

Два года они не виделись. И вот теперь она вновь появилась у него на пороге.

– Слушай, Фриц, я схожу в твой туалет? – посмотрев на скучную Лизу, спросил Бзик. – Пиво наружу просится, моча уже из ушей льется.

Герман махнул рукой, понимая, что таким деликатным способом дружок хочет дать им возможность поговорить.

– Как поживаешь, Фриц? – спросила она сразу, как Бзик убежал.

Герман пожал плечами.

– Нормально. А ты?

– Отлично, – ответила Лиза и, видимо решив, что обмен любезностями состоялся, отлепилась от байка, подошла и облепила его всем телом, как любила делать когда-то.

Зная ее повадки, Герман ожидал чего-то подобного, поэтому отстраняться не стал, а просто легонько похлопал по спине и дружески поцеловал в лоб. Лиза сразу оторвалась от него. Бледное скандинавское лицо стало злым.

– Понятно… – протянула она, прищурившись, – значит, все прошло? Ты меня больше не хочешь?

Внутренне недоумевая, почему она решила задать эти вопросы после двух лет разлуки, он мягко ответил:

– Я думаю, мы оба знаем ответ.

– Нет! Я не знаю! Я два года с ума сходила! Ждала, что позовешь! Измучилась! Уговорила Бзика привезти меня к тебе! И после этого ты меня в лобик целуешь? Как младенца?

Герман уловил в ее голосе знакомые истерические нотки. Чтобы не дать возможности устроить сцену, он сжал ее запястья так, что она не могла вырваться.

– Лиза, прекрати. То, что ты делаешь, бесполезно, бессмысленно и глупо. Да. Я не хочу. Наши отношения закончены. Навсегда. Если я виноват перед тобой, прости. Но это все, что я могу сказать.

Он отпустил, и она отскочила. С ее губ уже были готовы сорваться безумные слова, но верный Блинов, выскочив на крыльцо, спас положение.

– Так, Лизон, нам пора. Серый позвонил и требует меня к себе. Срочно! Договорите в следующий раз.

Лиза стояла неподвижно, не сводя с Германа ненавидящего взгляда. Бзик обхватил ее и силой усадил.

– Покендришь, бро! – крикнул он на прощание, тронулся и, обернувшись, неожиданно подмигнул.

Байк унесся, снова подняв тучу пыли.

Герман долго стоял на крыльце, потом решил, что самый верный способ борьбы с сумбуром в голове – работа, хотя работалось сегодня из рук вон плохо. Он вернулся в мастерскую и надел защитные очки.

Муми-тролль

Потихоньку наступил глубокий вечер. Как обычно в Питере, небо еще совсем светлое, а в комнате темно и сумрачно. Герман подумал, что ждать Царевну уже нет никакого смысла. В самом деле, зачем ей переться на ночь глядя в Гатчину? Конечно, можно было бы позвонить, но, с другой стороны, делать это она не обязана. Подумаешь, обещала приехать!

Разозлившись на Лору, а больше всего на себя, Герман решил, что ждать не будет, а отправится дышать свежим воздухом. Оставив телефон на столе, чтобы случайно не позвонить кому не надо, он вышел из дома и неторопливо побрел по дороге, что вела прочь от центра, а значит, и от вокзала, и от шоссе, ведущего в город из Питера.

Из открытого окна проезжающего мимо такси донесся звук гитары. Густой мужской голос пропел: «Налетела грусть, ну что ж, пойду пройдусь, ведь мне ее делить не с кем». Вот именно, не с кем. Стало быть, пройтись действительно надо.

На окраине за стадионом у небольшого пруда он приземлился на скамейку и с наслаждением закурил. Прудик был маленьким и довольно захламленным. Вдоль берегов, основательно заросших осокой, плавал мусор, пластиковые бутылки и пакеты забились в траву, ряска ковром покрывала пруд почти до середины.

Стараясь не вглядываться в сей неприятственный пейзаж, Герман курил и думал, что надо бы съездить к деду Кирьяну. Он давно обещал привезти новую циркулярную пилу и еще кой-какие инструменты. Мается дед со старой пилой, ждет обещанного, а внучок ненаглядный сидит как пришитый и ждет неизвестно чего и зачем. Причем ведет себя при этом крайне глупо. Он привык ни от кого не зависеть, особенно от женщин, и нынешнее ощущение несвободы заставляло его нервничать. Как так получилось, что еще недавно незнакомая девушка вдруг довольно быстро получила над ним сильную власть? Вроде и не старалась приблизиться, но в итоге оказалась так близко, что он крайне болезненно переносит ее отсутствие. Однако самое неприятное, что зависимость и потребность в другом человеке, скорей всего, испытывает он один. Даже наверняка так и есть. Сегодняшнее бессмысленное ожидание – лучшее доказательство. Он подумал о Лизе. Возможно, по отношению к нему она переживает те же чувства. Забавная все-таки штука – жизнь. Наверное, так задумано, чтобы мы сначала долго встречали не тех людей. Иначе не были бы так мучительно счастливы, наконец встретив своего единственного.

Неожиданно его экзистенциальные размышления прервали какие-то странные звуки. То ли писк, то ли плач. Откуда-то сбоку. Герман пригляделся. В сумерках видно было плохо, но в одном месте осока шевелилась. Что-то бултыхалось и дергалось почти у самого берега. Он подошел и, присев на корточки, раздвинул траву. Какое-то живое существо пыталось выбраться на берег, но запуталось в целлофановом пакете. Маленький и черный неизвестно кто бился, но только портил все дело – белый магазинный пакет заворачивался туже и туже. Еще немного – и задушит свою жертву. Герману удалось схватить край пакета. Подтянув к себе барахтающийся сверток, он вытащил его на сушу и стал быстро разматывать. Мокрый пакет не давался. Герман остервенело рвал плотный целлофан и наконец освободил бедолагу из плена. Утопленником оказался крошечный лопоухий щенок. Почувствовавший свободу и твердую землю, малыш еще немного побарахтался и попытался встать. Кривые лапки не смогли удержать. Он плюхнулся на землю и заскулил. Герман снял ветровку и, закутав в нее тщедушное тельце, вернулся на лавку, чтобы рассмотреть свою добычу.

Щенок был нескольких дней от роду. Бессмысленные мутные глазки таращились. Он плакал и сучил лапками, пытаясь согреться.

Ну и дела. Скорее всего, щенка в пакет положили, чтобы утопить. Засунули, завязали покрепче ручки и закинули подальше в пруд. Но обреченный на гибель песик помирать не захотел, стал бороться за свою маленькую жизнь и прибился к берегу. Откуда у него только силы взялись?

– Ах ты бедняга. И что мне с тобой теперь делать? Не иначе как домой нести.

Герман закутал утопленника, осторожно прижал и быстрым шагом двинулся в обратный путь. Щенок притих, согревшись, и перестал хныкать. Уже хорошо.

Герман повернул за угол к подъезду и увидел Царевну. Сгорбившись, она сидела на лавочке и с тоской смотрела на телефон, который держала перед собой.

Он остановился и, задержав сразу сбившееся дыхание, спросил:

– Ты что тут сидишь?

Лора подняла на него сумрачный взгляд. Сейчас спросит «давно ли мы на ты?». Но она не спросила.

– Тебя жду. Куда ты подевался? Телефон не отвечает. Дома никого. Я думала уже в полицию звонить.

– Я весь день дома был. И телефон тоже.

– Зато я сегодня без телефона целый день. Забыла с вечера зарядить. Вечером первым делом кинулась звонить, а тебя нет.

Она встала и подошла. Снизу заглянула в колдовские зеленые глаза.

– Что-то случилось?

Вот черт! Ну невозможно на нее сердиться! Глядит паинькой и кажется такой беззащитной! Словно и вправду другого телефона во всем Питере не сыскать и попросить не у кого! Герман смотрел и чувствовал, что уже жалеет ее, беднягу бестелефонную!

Лора поняла его взгляд по-своему. Злится, что она приперлась на ночь глядя. Как всегда, не вовремя.

Она вздохнула, придумывая, что бы такое умное сказать, чтобы он не подумал, что приперлась она просто потому, что не может долго находиться вдали от него, не видеть, не слышать…

Она уже и губы сложила для слов типа «ну что ж…» или «ну ладно…» и тут вдруг заметила, что в руках он держит скомканную куртку, а в ней что-то шевелится.

– Ой, чего это у тебя в куртке сидит?

– Муму.

– Какое «муму»?

– Самое обыкновенное. Из повести Тургенева.

– Че ты гонишь?

Вот любила она тинейджерский сленг!

Герман развернул куртку. Оттуда показалась маленькая лопоухая морда и сладко зевнула.

– Господи, крошечный какой!

Лора сунулась к щенку и стала причитать, сюсюкая и умиляясь.

– Где, ты говоришь, его нашел?

– Из воды вынул. Его утопили, а он выплыл.

– Сволочи какие!

– Дело обычное. Буду звать его Муму.

– Нет! Не надо собаке карму портить! Давай назовем его Муми-тролль!

– Что за имя дурацкое?

– Ничего не дурацкое! Му – от Муму, ми – от миленький, а тролль, потому что смешной!

Герман хмыкнул и посмотрел на Царевну. Он был согласен на все, лишь бы она стояла рядом и никуда не девалась. Никогда.

– Ты злишься на меня? – неожиданно спросила она, подняв к нему серьезное лицо.

Он вздохнул и ответил честно:

– Злюсь. Ужасно. Я тебя весь день прождал, ничего делать толком не мог. Все из рук валилось. А ты даже не…

Он не успел договорить. Лора потянулась, обхватила руками его шею и поцеловала так сильно и горячо, как будто скучала по нему всю жизнь. Герман задохнулся и обнял ее.

И тут о себе напомнил лопоухий субъект, которого они только что назвали диковинным именем. Засучив лапками, Муми-тролль стал выкарабкиваться из куртки и заскулил.

Лора спохватилась.

– Он же голодный! У тебя корм какой-нибудь есть?

– Откуда? Я же не собака! И потом, какой ему корм? Он еще должен титьку сосать.

– Точно. Пошли за молоком. По пути в интернете посмотрим, чем их кормят в младенчестве.

За хлопотами они словно забыли о поцелуе. Стали суетиться, устраивать нового жильца, кормить, успокаивать. И сами постепенно успокоились.

Уже совсем поздно Герман отвез Лору домой. Она забежала в парадное прежде, чем он успел ее обнять. В самом деле, чего это она полезла целоваться? Да еще первая! Лора прижала ладони к щекам, постояла немного и, не торопясь, стала подниматься по лестнице.

Второе явление дона Хименеса

Роясь в сумке, она поднялась на второй этаж. Ключ, как всегда, открыл замок с пятой попытки. Наконец она попала в квартиру, и тут же до ее слуха донесся мелкий женский смех, такой серебристый и музыкальный, что Лора сразу догадалась – к Гале пришел мужчина. Интересно, что за субъект появился на Галином горизонте?

Лора заглянула на кухню, и ее лицо чуть было не вытянулось. Успела собрать в последний момент. Галя заваривала чай, а помогал ей Альберто Хименес собственной персоной.

Это был сюрприз от слова «черт побери», как любила говорить мама. Сделав приятно-удивленное лицо, Лора поздоровалась. Альберто кинул на стол полотенце и торопливо подошел.

– Сарита, ради бога, не браните меня за появление без приглашения.

Галя, развернувшись, внимательно следила за их встречей.

– Что вы, Альберто, я вам всегда рада.

Дон Хименес взял ее руку и, глядя в глаза, поцеловал пальцы.

– Хотелось бы надеяться.

Позер. Лора улыбнулась и отняла руку.

От макушки до пят Галя превратилась в одно большое ухо. Лора заметила и улыбнулась еще раз.

– Поверьте, Сарита, если бы не важное дело, ни за что не посмел бы явиться без приглашения. У меня к вам разговор. Но если это совсем неудобно и мой проступок кажется вам дико бестактным, то я, конечно, безусловно…

– Полно, Альберто, я знаю вас как истинного идальго и уверена, что просто так без приглашения вы бы ко мне не пришли.

Это был укол, но Альберто, счастливый, что его не выставили вон, моргнув, отвечать не стал, однако выразил лицом полнейшую готовность слушать и повиноваться.

– Прошу ко мне в комнату.

Лора сделала шаг по коридору.

– Вы позволите? – выступила на авансцену забытая Галя. – Мы заваривали чай, и он уже готов. Может быть, наш гость все же выпьет чашечку?

И сопроводила вопрос такой робко-очаровательной и сладкой улыбкой, что оба ее визави поняли: не останутся – смертельно обидят котенка.

Лора услышала это «мы», а еще «наш» и, подумав, тоже улыбнулась. Еще слаще. Дон Хименес посмотрел вопросительно. Лора пожала плечами и поплелась к столу, вокруг которого уже порхала Галя, разливая хваленый чай. На столе стояла большая коробка с дивными иранскими финиками. Хименес явно готовился. Хочет подкупить вкусняшками, догадалась Лора. Ну что же теперь, и финики не есть? Она глотнула чай и положила в рот крупный душистый финик. Альберто нежно посмотрел на нее и тоже съел одну штучку. Галя, не поднимая глаз, откусила кусочек.

Картина была прямо пасторальная. Полный пердимонокль, как сказала бы Мадам Тимофевна.

После идиллического чаепития Лора чувствовала себя засахаренным цукатом. Настроение испортилось, и даже приглашение от родственников на семейное торжество в Виторию, которое передал ей Хименес, не смогло утешить ее окончательно. Она в который раз почувствовала, что присутствие этого человека напрягает ее. Его лощеность казалась приторной, как иранские финики, вкрадчивые манеры – лицемерными, а больше всего раздражало какое-то лакейское стремление подстроиться к ее настроению. Это заглядывание в лицо вообще бесило невероятно. Иногда Лора ловила себя на желании просто оттолкнуть его. Она с трудом переносила любое нарушение личных границ, а Альберто делал это с навязчивым постоянством.

Вот и теперь, пока она читала письмо от испанских родичей, он приблизился вплотную и стал заглядывать через плечо. Лора сделала шаг к окну, развернулась, поднося бумагу к свету. Дон Хименес зашел сбоку и снова завис над ухом. Да ты ж…

– Альберто, спасибо за приятные новости.

Лора почти побежала к столу, убрала бумаги в ящик и, с трудом приведя лицо в «нормативное состояние», как любил говорить отец, снова повернулась к гостю.

– Вы поедете? – с надеждой спросил дон Хименес.

– Хотелось бы.

– Я готов сопровождать в качестве личного переводчика.

Ну наконец-то! Вот где собака порылась! Вот что привело его незваным гостем в ее дом! Он все спланировал и подготовил. Ах ты муха липучая!

– Альберто, я благодарна за ваш энтузиазм, но, скорее всего, я поеду с родителями, и личный переводчик не потребуется.

– Я уже известил их. Дон Антонио, скорее всего, поехать не сможет, но уверил, что будет рад спонсировать поездку вашей матушки и вас.

Ну все! Лора почувствовала прилив бешенства и уже открыла рот, чтобы сказать все, что думает о его способе добиться ее, но тут в дверь осторожно постучали. Гренадерскими шагами Лора промаршировала к двери и резко распахнула. Милое создание мялось у порога, не решаясь зайти.

– Простите за беспокойство, – Галя заглянула Лоре через плечо, – Альберто просил найти информацию о тамарекуча и камайрича. Я могу сбросить ему ссылку на вайбер.

Тамарекуча и камайрича? Это что за бред? Лора повернулась и вопросительно посмотрела на Хименеса. Тот, кажется, был смущен.

– Галина, я вам бесконечно признателен. Продиктуйте номер телефона, я найду вас в Сети.

Лора посторонилась, пропуская гостя. Слава богу, догадался не тащить Галю к ней в комнату. Пока шел обмен телефонами, она взяла себя в руки и, уверив дона Хименеса, что все хорошенько обдумает и сообщит о своем решении, проводила гостя с вполне сносной любезностью. Закрыв наконец входную дверь, Лора пошла к себе и уже было добралась, но тут вновь появилась Галя.

– Прошу прощения, Лора. Наш гость так и не выпил чаю. Мне жаль. Японский чай очень полезный. Не составите компанию?

На этот раз соседка говорила не манерным, а обычным человеческим голосом, и Лора не стала ей отказывать. А Ольге Тимофеевне сказала:

– Знаете, мне даже жалко Галю. По-моему, это тот случай, когда ноги растут из отчаяния.

Мадам Тимофевна фыркнула и помотала розовой пушистой головой. Не поверила.

Галя на тропе

Галя очень уважала Эллен Фейн и Шерри Шнайдер. Эти две очень умные дамы написали пособие под названием «Как выйти замуж за мужчину мечты». Суперполезный трактат Галя знала почти наизусть. Список ответов на вопрос «как?» состоял из множества пунктов, каждый из которых можно было считать откровением.

Первый гласил, что правильная девушка должна быть непохожей на остальных и выглядеть как девушка, непохожая на остальных. Галя считала, что выполнение этого пункта удается ей лучше всего. Непохожесть проявлялась в безукоризненности внешнего вида и манер, в чем она, несомненно, превзошла всех девиц, с которыми сталкивалась. Взять хотя бы эту мерзавку Лору. Что волосы, что одежда – все выглядит так, словно она только что вскочила с постели. Гадина! При этом держится эта дрянь, неизвестно из какой помойки вылезшая и нагло вторгшаяся на Галину территорию, как принцесса крови! Это бесило больше всего, но Галя не сомневалась – рано или поздно она укажет замарашке на место.

В одном Галя была уверена на сто процентов. Как только мужчина мечты появится на ее жизненном горизонте, она актуализирует в голове весь список и, следуя заветам Эллен и Шерри, легко добьется желаемого.

И вот день, к которому она так долго готовилась, настал. Галя поняла это, как только увидела Альберто Хименеса. Безупречной женщине должен достаться только безупречный мужчина. Альберто выглядел и вел себя именно так. Мысленно она прошлась по пунктам и приготовилась к атаке.

Первый сбой случился, когда выяснилось, что Хименес явился в их коммуналку не как знакомый Лоры или, скажем, деловой партнер. Оказалось, он имеет на чернавку конкретные виды и демонстрирует их слишком явно. При этом мимоходом игнорирует все знаки и флюиды, которые посылает ему безупречная девушка Галя.

Несколько обескураженная этим открытием, Галя забылась и тут же допустила кучу промахов, а также нарушила по крайней мере десять заповедей Эллен и Шерри. Она подошла к мужчине первая, первая написала и пригласила на свидание с помощью смс. Дальше – больше. Она не смогла выждать минимум четыре часа, прежде чем ответить на первое сообщение Хименеса, и минимум полчаса, прежде чем ответить на второе. Также совершенно не получилось закончить переписку первой и тут же исчезнуть из поля зрения объекта своих желаний.

Важнейший постулат гласил, что нельзя принимать приглашение на субботнее свидание позднее среды. В противном случае необходимо сказать, что вам очень жаль, но вы будете заняты. Этот пункт тоже был нарушен. На ее приглашение Альберто сам ответил только вечером в пятницу, написал, что в субботу освободится после пяти, и тогда они смогут встретиться. Конечно, Галя не посмела сослаться на какую-то особую занятость и отказаться.

Зато вечером накануне свидания она перечитала Эллен и Шерри еще раз и твердо решила, что больше ни шагу не сделает с тропы, по которой правильная девушка должна идти к своей победе.

Они встретились. Дон Хименес держался свободно и просто. Сразу повел Галю в небольшой ресторанчик на Итальянской улице, заказал дорогое вино и устрицы. Галя расслабила напряженную спину и улыбнулась. Все идет как надо.

Весь вечер Эллен и Шерри из своего далека гордились правильной девушкой Галей. Она даже словно чувствовала их поддержку.

Все шло прекрасно, пока он не пригласил ее к себе в гостиницу продолжить общение за чашечкой кофе.

Самое главное, о чем предупреждали невинных девушек Эллен и Шерри, – это безусловный отказ от секса на первом свидании. Сначала мужчине надо дать возможность влюбиться в ее душу, ее сущность и только потом в тело. Чем дальше девушка оттягивает интим, тем дольше он сможет ухаживать, ждать и мечтать о ней. Ведь мужчины не ценят то, что дается слишком легко!

Галя помнила каждую запятую в бессмертных строках этого евангелия правильной девушки и надеялась, что Эллен и Шерри помогут ей исполнить святые заповеди.

Но и этот постулат был нарушен.

Когда все случилось и Галя застенчиво объявила, что должна уехать, Альберто не попросил ее остаться на ночь, хотя именно на это был расчет. Он вызвал такси, проводил до машины и нежно поцеловал, прошептав «все было замечательно». Всю дорогу до дома Галя пыталась понять, что означало столь торопливое прощание, и пришла к заключению, что, как всякий идеальный мужчина, Альберто просто предоставил ей возможность прийти в себя. Подумав еще немного, Галя сделала еще один важный в стратегическом плане вывод. Несмотря ни на что, Альберто остался доволен. И ею, и сексом. Как утверждалось в трактате, каждый шаг должен работать на результат! Сегодняшний ее вполне устроил.

Уже дома, закрыв дверь в свою комнату, Галя решила, что, хотя ее действия не всегда совпадали с учением Эллен и Шерри, траектория движения к цели была выбрана правильно. А нюансы всегда можно скорректировать. Она постояла у окна, продумывая дальнейшие шаги, потом аккуратно повесила одежду, умылась и легла спать совершенно успокоенной.

Альберто Хименес любил Сариту Алонсо. Она поразила его воображение с самой первой встречи, когда он с дружеским визитом посетил семейство Алонсо. Он был усажен на торце, как бы во главе стола. Антонио разлил коньяк, они подняли бокалы, и тут в проеме двери что-то мелькнуло, а через секунду появилась она, Долорес Сарита. Одного взгляда хватило, чтобы Альберто понял – это девушка его судьбы. Он был впечатлен настолько, что забыл выпить коньяк – так и держал его в руке – и даже не поздоровался. Святая Матерь Божья и Сарагосские мученики! Какая девушка! Альберто долго не мог сосредоточиться на беседе, еле вписался в разговор, а к концу обеда решил – она станет его женой.

Претворять свое решение в жизнь дон Хименес начал незамедлительно, но все оказалось намного сложнее, чем он думал вначале. Сарита, как строптивая лошадка, взбрыкивала каждый раз, когда он пытался набросить на нее лассо, и в стойло идти не желала. На самом деле Альберто нравилась ее непокорность. Настоящая испанка! Гордая, горячая, чувственная! Ничего, немного терпения, немного умения – и она приручится. Какой же красивой невестой она будет! А как, должно быть, она хороша в постели!

Размышляя о Сарите – он сразу начал называть ее так, как звали родители, – и представляя их будущую семейную жизнь, Альберто застегнул запонки на безупречно белой рубашке и поправил манжеты. Два сантиметра ниже края рукава. Галстук можно не повязывать, свидание этого не требует, но сорочка, запонки, стильные ботинки и часы – это, как любил говорить дон Хименес, инвариантная часть гардероба классического мачо. А дон Хименес был именно классическим испанским мачо и никогда не давал повода в этом усомниться. Он бросил взгляд на часы. Пора.

Хименес удачно припарковался и вошел в ресторан почти сразу после прихода Галины. Столик был зарезервирован заранее, девушка, по-видимому, не успела ничего заказать, сидела, красиво сложив ножки, и листала меню. Альберто нравились ее ноги – полноватые, плотно прилегающие друг к другу, с круглыми мягкими коленями. Аппетитные до невозможности. Вообще сегодня Галина была еще более обворожительна, чем обычно.

Она подняла глаза, нежно улыбнулась, поправила безупречную укладку и закинула ногу на ногу. Хименес поцеловал узкую гладкую руку и сделал знак официанту. Они разложили салфетки на коленях, подняли бокалы и, глядя друг другу в глаза, выпили. Ужин, прелюдия альковного свидания, начался.

Закончилось все так же, как и в прошлый раз. С небольшим добавлением. Альберто сказал, что хочет увидеться снова.

Домой Галя вернулась, уверенная, что все идет в правильном направлении. Нужно только немного подтолкнуть события.

Эллен и Шерри, я люблю вас!

Снова Строганова?

Первый, кого Лора увидела на работе, был Гаврила Николаевич Чернышевский, младший научный сотрудник их отдела. Он топтался под дверью ее кабинета и находился в явной ажитации.

– Лора! – крикнул он, едва завидев коллегу. – Слава богу! Я думал, вы не придете!

– С чего бы это? – поинтересовалась Лора.

Чернышевский, не ответив, протянул ей флешку.

– Посмотрите. Своим глазам я уже не верю.

Плохое начало, подумала она.

– Ну что ж, проходите.

Потыкав несколько раз, Гаврила наконец впихнул флешку в разъем и объявил:

– Сейчас вы ахнете!

Телевизионный сюжет рассказывал о пожаре в старинном сельском храме. Местные малолетние хулиганы забрались на крышу, которую как раз ремонтировали, посему она стояла непокрытая, и стали кидать внутрь всякую дрянь. Развлекались. Один поджег и бросил в дыру какой-то мусор, в изобилии валявшийся вокруг. Попал аккурат в столб, подпирающий своды. Сухая краска занялась мгновенно. Роспись семнадцатого века, выполненная предположительно артелью знаменитого Гурия Никитина, сильно пострадала. Тут подоспели рабочие, придурков повязали и сдали правоохранительным органам. Храму нанесен ущерб. Реставрация потребует огромных средств и так далее. Камера показала закопченный столб, пол, усыпанный осколками, стены с выбоинами, икону с разбитым стеклом. Весь сюжет длился не более минуты.

– И что? – Лора вопросительно посмотрела на коллегу. – Хотите начать сбор средств на реставрацию?

– Вы что, ничего не увидели?

– А что я должна была увидеть, кроме того, что показали?

Чернышевский посмотрел, словно его разыгрывают.

– В самом деле ничего такого, – приложив руку к груди, уверила она. – Если ты про ущерб, то он, кстати, не такой уж и большой. Горели ведь не покрышки, а бумага или картон. Копоть легла поверху, сама роспись, скорее всего, цела. По крайней мере…

Гаврила отмотал запись, включил и поставил на паузу.

– Смотрите сюда.

Лора посмотрела. На экране крупным планом иконы в золоченых окладах. Некоторые старинные, другие – новодел. В углу совсем потемневшая. Вроде Богородица с младенцем, но рассмотреть сложно. По очертаниям фигур видно, что сына она держит на руках, сама сидит, развернувшись вполоборота влево. Младенец прижался к матери. Лора сунулась ближе к экрану. Сохранилась часть красного одеяния и темного покрывала на голове женщины. Лица тоже видны, но неотчетливо. И светлые кудряшки младенца.

– Ну, что скажете? Увидели наконец?

Лора молчала, вглядываясь в изображение.

– Может быть, я ошибаюсь, – наконец произнесла она, – но это не икона.

– Ага!

– Чего «ага»?

– А того, что вы правы!

Чернышевский покачался на месте, словно собираясь сигануть в прорубь, и заявил:

– Это светский портрет! Конец восемнадцатого века!

– Возможно.

– Предполагаю, что это портрет графини Софьи Владимировны Строгановой с сыном Александром! – победным голосом сообщил он. – Это не окончательно, но многое говорит в пользу моей версии. Конечно, автора я определить не смог, ведь эту Софью Строганову, как вы знаете, кто только не писал. Во-первых, Элизабет Виже-Лебрен, во-вторых, наши соотечественники – Иван Тупылев и Киприан Мельников, правда, этот сделал портрет на кости, но…

– Все портреты созданы в одно и то же время, то есть в конце восемнадцатого века, и абсолютно идентичны, словно она позировала сразу троим, – продолжила Лора. – Конечно, манеры письма сильно отличаются, но оригинал, с которого писали картины, был общий, и скорее всего, этим первым полотном был портрет Виже-Лебрен. Так? «Пять» по истории искусства.

– Спасибо. На месте авторство установим точнее.

Лора уставилась на Гаврилу, не веря своим ушам.

– На каком месте?

– На том самом! Поедем туда и сами все увидим.

– А «туда», я извиняюсь, это где?

– Да недалеко!

– А точнее?

– За Выборгом.

Лора присвистнула.

– Чернышевский, вы маньяк! – убежденно заявила она.

– Да мы только туда и обратно! – сделал умоляющее лицо Чернышевский.

– Ну конечно! И что нам ваше «туда и обратно» даст? Картина в плохом состоянии, сразу ничего не поймешь. Надо сначала расчистить. И кто, интересно, нам это позволит?

Гаврила, не ожидавший, что Лора вообще будет с ним разговаривать после прокола с портретом Анны Строгановой, услышал «нам» и вдохновился.

– А вы заметили, что картина хранится не в музее и даже не в клубе, а в церкви? Что она там делает? Откуда взялась?

– Да мало ли.

Справедливо считая идею поездки идиотской, Лора не собиралась сдаваться, но, немного попрепиравшись, вдруг согласилась при условии, что они потратят на поездку день и ни минутой больше. Довольный Гаврила только кивал.

Не успел открыватель утерянных картин выйти из кабинета, Лора позвонила Герману.

– Что? В Выборг? Вдвоем? Нет? Все равно здорово. У меня сейчас заказ важный, много времени выкроить не смогу, но я согласен. Выезжаем в субботу утром.

В пятницу вечером позвонил Чернышевский и сказал, что у него жуткий грипп. Ничего другого и не ожидалось. Гаврила, он и в Африке Гаврила.

Выехали в субботу рано утром.

Герман считал, что необходимо попасть на службу, а после поговорить с батюшкой, который служит в этом храме.

По дороге он стал выяснять подробности, но Лора, полагаясь на осведомленность Чернышевского, сама знала очень мало.

– Правильно ли я понимаю, что ты видела все три портрета?

– Ну а как же! Тупылевский и миниатюра Мельникова выставлены в Русском музее, а Виже-Лебрен – в Пушкинском доме.

– А что же тогда висит на обугленной стене храма?

– Возможно, копия одного из портретов. Вовсе не обязательно того, что написала Виже-Лебрен.

– Главное, чтобы не плохонькая мазня местного художника…

Лора кивнула.

– Это тоже вполне возможно. После истории с Анной Строгановой от Чернышевского можно ожидать чего угодно. Честно говоря, я думаю, что и в этот раз мы получим отрицательный результат.

– Звучит категорично.

– Слушай, – Лора повернулась к нему всем телом, – ты что, считаешь, что мне как профессионалу грош цена?

– Упаси господи, нет, конечно, – сразу испугался Герман, – просто не выспался, наверное. Как говорит мой дед, с «ранья» плохо соображаю.

– Не ври, – буркнула она, отвернувшись, – ты жаворонок.

– Это я по будням жаворонок, а в выходные я типичная сова, просто махровая!

Она раздула ноздри и вздернула подбородок. Герман понял, что все серьезно, и принялся каяться.

– Царевна, извини. Я болван.

– Верю.

– Прости дурака сельского.

И заглянул ей в лицо. Это было уже слишком. Она и так старалась лишний раз не смотреть в зеленые глазищи, а тут они оказались так близко, что сердце ухнуло куда-то ниже пояса и там застучало. Зря она с ним поехала. Переоценила свою выдержку и степень нордичности характера. Сломается, как пить дать! Сломается и бросится ему на грудь! Она уже и так нагло висла у него на шее, когда спасали Муми-тролля. Лора так живо представила картину своего позора, что окончательно рассердилась. Врешь, не возьмешь!

– Сядь прямо и смотри на дорогу, – холодно сказала она, – иначе мы так и не узнаем, чей это все-таки портрет и кто его написал.

Герман замолчал, и, даже не глядя на него, Лора поняла, что он расстроился. Она поерзала на сиденье, еще немного пообижалась и наконец смилостивилась.

– Хочешь, расскажу тебе, как писались портреты в восемнадцатом веке? Хотя ты сам все знаешь.

– Откуда? У меня же другая специализация. Расскажи, прошу.

– Фотографию еще не придумали, а иметь изображение близкого человека хотелось всем. У Строгановых, к примеру, семья немаленькая. Кроме того, если говорить о Софье Строгановой, то она – урожденная Голицына, которых тоже было пруд пруди. Так что желающих иметь портрет было хоть отбавляй. Поэтому они, то есть портреты, часто писались не в единственном экземпляре. Если выходило удачно, художник делал несколько авторских повторов. Или первичное изображение передавали другому живописцу, и он рисовал портрет в своем стиле. Иногда просто копировал. Вот так в то время тиражировали изображение.

Герман слушал и посматривал на нее, стараясь, чтобы было незаметно.

– Ты знаешь, Софья Владимировна была хороша собой и умна. О ней даже Державин писал. Не помню точно, но что-то вроде, что она приятна в невинной красоте своей и как чистая вода прозрачна. К тому же, представь, она приехала из-за границы в пятнадцать лет и родной язык почти не знала. Решила, что это недопустимо для русской княжны, и выучила его так, что перевела на русский вторую часть «Божественной комедии». Вот это характер! А одна из ее дочерей стала прототипом Маши из Пушкинской «Метели». Сбежала с каким-то графом. Был ужасный скандал, дошло до императора в общем кошмар!

– Интересная семейка. Знаешь, мне уже самому не терпится на этот портрет посмотреть.

– Приедем, найду в интернете. Тебе понравится. Хотя…

Лора вздохнула.

– Пока… не чувствую в себе предвкушения чуда.

Подумала и добавила:

– Но я о нем мечтаю.

Звонок Вольдемара раздался, когда они уже проехали Выборг. Лора кратко пересказала начальнику суть событий и специальным подчеркивающим голосом добавила, что едет она работать и едет в субботу, свой законный выходной.

Щеглеватых покряхтел в трубку и вдруг запел басом Фаины Раневской:

Во суббоооту день ненастный,

Нельзя в поле…

И наддал:

Да нельзя в поле работааать!

– Вовчик, когда-нибудь я тебя прибью! – пообещала Лора.

– Бог не выдаст, свинья не съест, дорогая Дора, – с философским смирением ответствовал начальник. – А ты как едешь? Одна, что ли? На электричке?

Лора покосилась на Германа и скорчила козью морду.

– Отнюдь, Вольдемар Михайлович. Меня везет Герман Александрович Строганов.

– Фриц, что ли? А он тут каким боком? Или вы с ним сладкая парочка – графин да чарочка?

– Ну, во-первых, гражданин начальник, вас это не касается, а во-вторых, Герман едет как специалист в области реставрации, если вы запамятовали. Так что попрошу без инсинуаций!

Щеглеватых хохотнул и сказал неожиданно деловым тоном:

– Тогда заодно договорись с ним об условиях реставрации.

– Об этом мы даже не говорили.

– Так поговори!

И повесил трубку. Фанфарон несчастный! Любит жар загребать! Причем всегда чужими руками! Ну да ладно. В конце концов, она сама хотела, чтобы с портретом, если, конечно, им дадут до него добраться, работал именно Фриц.

Отец Антоний

Храм, возвышавшийся над селом, им понравился. Небольшой, какой-то весь уютный, компактный, чисто побеленный, с золотыми маковками, светлыми окнами и засаженным цветами участком. Он стоял на крутом берегу небольшой извилистой речки.

Они поднялись на крыльцо. Вид с него открывался просто великолепный.

– Умели же в старину место для церквей выбирать!

Глядя вокруг, Герман улыбался, и Лора, отвечая на его улыбку, почувствовала прилив вдохновения. Все у них получится! Это точно!

Они вошли и, купив свечей, встали сбоку, у иконы Спасителя.

Служба закончилась, однако батюшка все не появлялся. Лора хотела подождать на улице, но Герман удержал.

– Подождем здесь. Хочу осмотреть обгоревшую колонну.

Пока он чуть ли не носом водил по столбу, Лора подобралась к картине и тоже прилипла к стеклу. Разглядеть что-либо даже в упор было трудно. Картина висела на теневой стороне, оттого казалась еще темнее, к тому же стекло бликовало, делая изображение почти неразличимым.

– Прошу прощения, вы помолиться зашли или просто так? – услышали они и разом обернулись.

Батюшка уже снял облачение и предстал перед ними в джинсах и черной рубашке навыпуск. В цивильной одежде он выглядел щеголевато и казался моложе. Только борода придавала немного солидности.

– Вы, я вижу, из туристов.

– Нет, батюшка. Мы к вам.

– Поговорить или спросить что-нибудь хотите?

– И то, и другое. Можно?

– Подождите на скамеечке, я храм закрою.

Заперев тяжелые двери, отец Антоний спустился по высоким ступеням, сел и с удовольствием вытянул ноги.

– Настоялся за службу. У меня варикоз, стоять долго довольно тяжело. Так что посижу с вами с удовольствием. Что ж, прошу не стесняться и спрашивать все, что желаете знать.

Лора уже открыла рот, чтобы спросить про картину, но Герман ее опередил.

– При пожаре у вас фрески пострадали. Решили, что делать будете?

Отец Антоний посмотрел с интересом.

– Пока раздумываю. Жду, когда Господь надоумит. Реставрация – дело непростое и затратное. Приход у нас невелик, доходов маловато. Епархиальное начальство обещало помочь, ну да сначала нужно смету составить, коммерческие предложения собрать. Вот думаю, куда сунуться со своей бедой. Столичные спецы цену заломят, а местные мастера уж больно ненадежны. Роспись старинная, требует опыта и сноровки. Загубят, тогда пиши пропало – уже не восстановишь.

– А про Гурия Никитина вы придумали? – неожиданно поинтересовался Герман.

Отец Антоний поднял глаза к небу и вздохнул.

– Взял грех на душу. Превеликий притом. Думал, узнают, что знаменитый мастер работал, может, спонсоры найдутся.

Герман кивнул.

– Я бы мог помочь. Не деньгами, а работой.

Батюшка посерьезнел лицом.

– Заработать желаете или что иное?

– Ни то, ни иное. Просто вижу, что смогу.

Отец Антоний покашлял.

– Меня зовут Герман Строганов. Найдите в интернете. А мы пока ночлег подыщем. Не подскажете?

Лора смотрела во все глаза и чувствовала, что ей лучше с расспросами не соваться.

– Ночлег – дело нехитрое. Через два дома по этой стороне Терентьева Зоя Павловна живет. У нее дом большой, красивый. Иногда туристы наезжают, так всегда у нее останавливаются.

Герман поднялся и потянул Лору за руку.

– Спасибо, батюшка. Вы, как надумаете, приходите.

– Спаси Господь.

Герман поклонился и быстро зашагал прочь. Лора потрусила следом.

– Ты что задумал?

– Разве непонятно?

– Ты ж говорил, у тебя работы много. Какой-то заказ важный. И Муми-тролль один остался.

– Муми я сразу парнишке из соседнего дома пристроил. Одного его даже на день оставлять пока нельзя. Пугается. А работы тут всего ничего. Я такое уже делал. К тому же мне батюшка понравился. Сразу видно – не корыстный и не карьерист. Правильный батюшка.

– А мне показалось, он немного рисуется.

– Это он так перед нами, городскими. А местные его уважают. На службе было видно. Проповедь хорошая. Просто, но о главном. И слушали люди внимательно, с почтением. Такое не подделаешь.

– Я священников как-то не так себе представляла.

– Ты думала, они все, как на подбор, агнцы божьи не от мира сего?

Герман отвел корявую ветку и пропустил ее вперед.

– Они такие же люди. Живут, между прочим, в двадцать первом веке. И вообще. Выставлять напоказ свою избранность, демонстрировать близость к Богу – гордыня. А значит, грех. В миру священнослужители ведут себя как обычные люди.

– То есть так же грешат?

– И грешат, и каются. Батюшка не должен считать себя лучше своих прихожан, возвышаться над ними.

– Отец Антоний тебе понравился, – констатировала Лора.

– Да я сейчас не о нем говорю, а вообще. Матушка Варвара, которая занималась со мной в детстве, очень веселая. Обожает сладкое, поет романсы и любит Даниила Хармса и Тэффи. Смешная. И верует истинно. Очень светлая.

– Скучаешь по ней?

– По всем скучаю. По деду своему особенно сильно.

– А про картину почему не дал спросить? – вспомнила вдруг Лора.

– А про картину он нам сам все расскажет.

Герман остановился перед калиткой.

– Пришли вроде. Стучи.

На стук вышла пожилая женщина и, приставив ладонь ко лбу, присмотрелась к незнакомцам.

– Бог в помощь, Зоя Павловна. Мы от отца Антония. На постой проситься пришли, – начал Герман.

– Да знаю уже. Он мне звонил. Проходите, не заперто.

– Коммуникация у них налажена неплохо, согласна?

– Просто супер.

Вытерев ноги о половичок с надписью «welcome», они прошли в дом, который в самом деле оказался большим и красивым.

– Вы женатые или поврозь, молодые люди? – с ходу спросила хозяйка.

– Мы поврозь, – торопливо ответила Лора. Зоя Павловна кивнула понимающе и предложила:

– Тогда девушку я внизу поселю, в светелке, а молодой человек пусть сам выбирает – можно на втором этаже, а можно в мансарде. Там, правда, жарковато бывает, зато света много и балкончик имеется.

– Ну, раз даже балкончик имеется, конечно, в мансарде.

Комната на первом этаже оказалась большой и обставленной словно городское жилье. Очень прилично. Лора была приятно удивлена, особенно когда обнаружила на письменном столе старенький ноутбук, а рядом бумажку с паролем для доступа в интернет. Ничего себе!

Настроение стало совсем отличным. День задался. Только бы отец Антоний пришел.

Отец Антоний пришел через двадцать минут. И не пришел даже, а прибежал, несмотря на варикоз.

– Герман Александрович, что ж вы сразу не сказали, что реставратор известный! Знаменитый Фриц!

Батюшка схватил и потряс руку знаменитости. Смекалистая Зоя Павловна кинулась на кухню и через секунду вынесла бутылку водки и тарелку с хлебом. Потом стала метать на стол нарезанные огурцы, блюдо с горой оладий, какие-то бочонки и плошки. От деревенских закусок повалил такой запах, что гости разом сглотнули голодную слюну.

– Батюшка, зовите людей к столу. Чего на пустой желудок разговоры вести, – распорядилась хозяйка. – У меня картошка на подходе. Через минуту вынесу.

За накрытым столом разговор пошел еще оживленнее. А когда Зоя Павловна вынесла блюдо с дымящейся молодой картошкой, посыпанной укропом, отец Антоний сказал:

– А не обратили ли вы внимания на странную икону слева в углу? Это ведь просто картина.

Герман придержал под столом метнувшуюся Лорину руку.

– Заметили, как же. Только плохо разглядели.

– Разглядеть ее, конечно, сложновато. В плохом состоянии. Но вещь эта старинная. И история у нее интересная.

Лора навострила уши и даже забыла, что Герман все еще держит ее за руку.

– Во время войны у нас на постое немцы стояли. Фронт был ближе к Ленинграду, а тут вроде отстойника. У Семеновых жил немец по фамилии Блох. Оправлялся после ранения. При нем было немало добра из разграбленных дворцов. Среди прочего картина. На ней женщина с ребенком. Он все тыкал в нее и говорил: «Мутер, мутер». Видно напоминала ему мать родную. Ну а когда фашистов погнали, картину он бросил. Куда ж ему с картиной! Семеновым тоже было не до нее. Так и простояла она более семидесяти лет за буфетом. Вспомнили, когда буфет жучок сожрал и решено было его на дрова порубить. Буфет, конечно, а не жучка, прости, господи. Стали смотреть, а картина почти что в негодность пришла. Думали-гадали, чего с ней делать. Взяли и принесли в храм. Вот, мол, тебе, отец Антоний, докука. Сам, мол, думай, куда ее девать. Ну а я-то ведь не немец! Решил повесить. Не держать же ее еще семьдесят лет за буфетом!

Лора взглянула на Германа. Тот словно и не заметил ее вопрошающего взгляда.

– А в музеи разве не обращались? Может, кто-то и признал бы пропажу.

Батюшка поерзал, взглянул виновато.

– Не хотят отдавать музею-то. Это, говорят, наша достопримечательность – картина. Интересного у нас в селе мало, каждый мало-мальски необычный факт или предмет повышает к нам интерес.

Тут Лора решила, что с нее хватит.

– Батюшка, если вы не против, я бы хотела, вернее могла, поработать с картиной.

Герман взял с тарелки огурец и с хрустом откусил.

– Лора – искусствовед. Занимается как раз историей живописи и атрибуцией картин.

– А это, простите, что такое, если по-русски? – спросил отец Антоний.

– Я устанавливаю подлинность и авторство.

– Так вы за этим сюда и приехали? – догадался батюшка.

Лора с тревогой посмотрела на Германа. Он сжал ее ладонь, подцепил вилкой маринованный грибок из плошки и спокойно ответил:

– Мы видели сюжет о пожаре и приехали просто посмотреть, не сможем ли помочь. Честно скажу, задерживаться не собирались. Но потом… передумали. Если картина окажется подлинником, то я помогу с реставрацией, а Лора сможет определить, откуда немцы ее вывезли. Возможно, вещь действительно музейная. Тогда надо ее вернуть домой.

Отец Антоний помолчал. Зоя Павловна тихонько поднялась, вышла и вернулась с графином, наполненным чуть мутноватой жидкостью.

– Честно скажу. Не знаю, на что решиться. Завтра после службы встретимся. Авось Господь вразумит. Придете на службу-то? Завтра ранняя. В шесть.

– Придем, – кивнул Герман.

– Ну, тогда еще по одной, и все. Вижу, Зоя Павловна свою фирменную вынесла. Переживает за приход. Молодец.

Не успел батюшка откланяться, Герман сказал:

– Зря ты сразу с картиной приставать стала.

– Почему это? Мы же ради нее сюда приехали!

– Он нас не знает. Ну, назвался я Фрицем. А может, вру? Ты думаешь, деревенские, они открытые и простодушные? Ошибаешься. Они недоверчивые и осторожные. Жизнь научила. Чужих опасаются, и не зря. Вот если бы я им помог, заслужил доверие – тогда можно разговоры вести. Ведь картину здесь не изучишь. Надо увозить. Как нам доверить их главную достопримечательность, если нас тут впервые видят?

– Думаешь, решат, что мы мошенники?

Лора уже ругала себя за торопливость. Вечно прет напролом, как бронетранспортер. Дурында!

– Ну да ладно, Царевна, сделанного не воротишь. Завтра после службы попробую начать.

– А инструменты?

– Кое-что я всегда с собой вожу. Потом напишу тебе список, съездишь в Питер.

– Ладно. А теперь что делать? В храм уже не попасть.

– Ну, значит, пойдем с селом знакомиться. Не сидеть же в мансарде.

– У меня, кстати, отличная комната, – похвасталась Лора. – Даже ноут есть!

– Это кстати. Посмотришь для меня кое-что. А теперь собирайся, пока дождь не начался.

Лора быстренько натянула кроссовки, выбежала на дорожку и только тут подумала удивленно: «А с какой стати я его все время слушаюсь?» Мысль эту она додумать не успела, потому что прямо перед ней появилась и встала как вкопанная огромная овчарка.

Собака молчала, и это испугало Лору больше, чем громкий лай. Она замерла, соображая, как бы незаметнее допятиться до крыльца.

Но тут калитка распахнулась и появился Герман. Продолжая разговаривать по телефону о том, какие флейцы, шпатели и антисептики ему понадобятся для работы, не снижая скорости, словно не замечая пса, подошел, взял Лору за руку и повел к калитке. Поравнявшись с собакой, ловко поставил девушку перед собой и вывел на улицу.

Обескураженная псина постояла немного, видимо, размышляя над ситуацией, потом вильнула хвостом и потрусила за сарай.

Лора незаметно перевела дух.

– Тебя что, и собаки слушаются?

– Это же деревенская собака.

– И что?

– Просто я их знаю.

И пошел вперед.

Это все? Он их знает? А вопрос «с тобой все в порядке»? А слова утешения? Вот бревно! Впрочем, я тоже хороша! Бегу за ним, словно комнатная собачонка Зизи! Как это вообще возможно?

Размышляя таким образом, она чуть не ткнулась Герману в спину.

– Гляди, Царевна, тут не только храм, но и клуб есть.

Герман подергал ручку двери. Заперто.

– Классика жанра, – фыркнула у него за спиной Лора, радуясь, что он не видит ее красного злого лица.

– Нет, смотри. Расписание занятий. А вот еще объявление. Вечером репетиция.

– «Отелло» ставят?

– В следующую субботу они отмечают день села. Ожидается большой праздничный концерт.

– И что нам это дает?

– Ты петь умеешь? Или стихи читать?

– Ни того, ни другого.

– Жаль. Если бы мы поучаствовали, уважили бы сельчан.

– И они нам сразу картину отдали бы?

– Доверяли бы.

Лора промолчала, но почувствовала, что Герман прав.

Они прошли вдоль дороги из конца в конец села и вернулись к приветливой хозяйке.

Вечером Лора намеревалась посидеть в интернете. Ничего не вышло. Заснула еще до девяти и спала как убитая.

Утром Герман разбудил ее довольно немилосердно. Просто тряс, пока она не разозлилась и не вскочила с постели.

– Какого черта ты телепаешь меня, как мешок с картошкой? – накинулась она на него, обиженная, что ее разбудили не ласковым поцелуем, а суровой тряской, как солдата-первогодка.

– Ты бы еще ведро воды на меня опрокинул, чертов Фриц!

Как всегда, на ее вопли он не обратил никакого внимания.

– Во-первых, перед этим я полчаса стучал и взывал из-за двери, а во-вторых, не чертыхайся, не то придется грехи замаливать.

Герман не стал уточнять, что еще примерно минут пять просто смотрел на нее и жалел, что придется будить эту прекрасную Спящую Царевну.

– Мы куда-то торопимся?

Лора посмотрела в окно. Едва светало.

– Да. Скоро начнется служба.

Несмотря на ранний час, в маленьком храме было полно народу и потому тесновато. Прямо за ними стояла молодая женщина с ребенком. Малышу на вид было года два, не больше. Поначалу он смирно сидел на руках матери, но быстро устал, заскучал и потихоньку стал баловаться. Мамаша разнервничалась, стала трясти сына, уговаривать вести себя хорошо.

– Не мешай людям! Смотри, батюшка увидит, что ты на службе шалишь, просфорку тебе не даст.

Слово «просфорка», видимо, заинтересовало мальчика. Он затих. И вдруг прижался головушкой к спине Германа. Лора искоса посмотрела. Расположившись на надежной опоре и подложив под румяную щеку ладошку, малыш спал.

Герман словно не заметил необычной ноши. Стоя неподвижно, он шевелил губами, повторяя за батюшкой слова молитвы.

Мама мальчика тоже замерла. Они с Лорой переглянулись и улыбнулись друг другу глазами.

«Вот он, приют спокойствия», – подумала Лора и вздохнула. Ей тоже захотелось положить голову на эту спину. Широкую. Надежную.

Под конец мамаша перехватила крепко спящего сына, прижала к себе и от души сказала:

– Спаси вас Господь!

После службы к ним вышел отец Антоний.

– Батюшка, благословите на день грядущий.

Герман склонил голову и сложил руки ковшиком перед собой. Лора торопливо приблизилась и сделала то же самое. Отец Антоний перекрестил обоих, возложил руку на головы и троекратно поцеловался с Германом.

Когда вместе с народом они выходили из храма, к ним подошел крупный бритый мужик и, с ходу протянув руку, представился:

– Батюшков. Павел Егорович. Глава сельского поселения. Вот хочу представиться, а также выразить удивление и благодарность.

Герман пожал большую крепкую руку. Ручищу.

– А чему удивляетесь?

Батюшков почесал в затылке и улыбнулся. «Хороший какой мужик, – подумала Лора, – у плохих такой улыбки не бывает».

– Так ведь как не удивляться! Нам сроду никто не помогал, все сами. А тут приехал специалист специальный и сам предложил фреску отреставрировать, да еще бесплатно.

– Так вы решили убедиться, что мы не жулики? – догадался Герман.

Глава отпираться не стал.

– Есть такое дело. Вы ведь еще и картиной нашей интересуетесь.

Герман кивнул.

– Согласен. Выглядит подозрительно. Ну, тут уж ничего не поделаешь, придется вам рискнуть.

– Я так батюшке и сказал. Придется, мол, рискнуть. А может, все как раз хорошо получится. И роспись в церкви поправим, и картину не потеряем. А?

Павел Егорович посмотрел с надеждой. На загорелом лице глаза казались совсем светлыми и очень добрыми. Лора, проникшись симпатией к Батюшкову, не утерпела.

– Да вы не волнуйтесь! Все будет хорошо!

Глава снова поскреб в затылке и, видимо поверив, весело сказал:

– У нас в субботу день села. Концерт намечается. Может, придете? Потом застолье организуем.

Лора посмотрела на Германа и вдруг предложила:

– А можно номер заявить? В концертную программу? От питерских гостей?

Мужики одновременно подняли брови.

– Номер? – спросил Герман.

– Какой номер? – спросил Батюшков.

Лора выгнула бровь и улыбнулась своей самой блистательной улыбкой.

– А вот это секрет!

Снова ошибка?

После службы их ждал сытный завтрак, а потом за Германом зашел отец Антоний, и они куда-то ушли вместе. Лора напрашиваться в их компанию не стала. Ей не терпелось добраться до компьютера и хорошенько поработать. Картина уже завладела ее мыслями. Она засела в своей светелке и потеряла счет времени.

От обеда она отказалась, тем более что Герман позвонил и сказал, что поест у отца Антония. Ну и отлично. Она уже увлеклась и не хотела прерываться. День прошел в трудах и заботах, а потому пролетел быстро.

Вечером, когда любезная и хлебосольная Зоя Павловна накормила их ужином, а потом еще и на чай зазвала, Герман спросил, начала ли она работу с портретом.

– Будем считать, что да, – ответила Лора, не в силах отказаться от второй ватрушки с деревенским творогом.

– И что скажешь?

– Скажу, что и на этот раз семейству Строгановых не повезло. Это не Софья Владимировна.

Герман посмотрел удивленно. Даже чашку на стол поставил. Плюшек он не ел и чай пил несладким.

– То есть опять полный афронт? Точно?

– Точнее некуда. Сейчас поясню. Виже-Лебрен перерисовала практически всех русских аристократок. Когда речь шла о портрете с ребенком, с сюжетом не заморачивалась. На несколько условном фоне – ну, там, стена с колоннами или что-то в этом роде – модели вполоборота сидели на диване, держа ребенка на руках. Образ тоже был один на всех – Мадонна с младенцем, но в нарядах эпохи ампир. Во Франции их называли «голые платья». Свободные, часто яркие. Кстати, художница их шила сама.

– Какая предприимчивая! – удивился Герман.

– Ушлая дама, согласна. Еще и прически заказчицам крутила. Словом, весь пакет услуг. Да, забыла. На голове покрывало. Младенец, как водится, в рубашечке. В нашем случае все так и есть.

– А чего нет?

– Понимаешь, у Софьи Строгановой ребенок сидел на руках, голова на уровне груди матери, а тут стоит на коленях, прижавшись лицом к щеке женщины. Их головы практически на одном уровне находятся.

– Что же этот ваш… который картину нашел… как его?

Лора вздохнула и заглянула в чайник, осталось ли там еще кипятку.

– Чернышевский.

– Николай Гаврилович?

– Наоборот. Гаврила Николаевич.

Герман хмыкнул и посмотрел, как она тянет с тарелки пирог с капустой.

– Шутишь?

– Я – нет. Это его родители большие шутники. Повеселили народ.

– Да уж. Так он что? Совсем ничего не соображает? Откуда ему про Строганову в голову прилетело?

– Ума не приложу. Почему он в любом портрете видит какую-нибудь Строганову? Кстати, портрет Анны Сергеевны Строгановой с сыном Виже-Лебрен писала тоже. И тоже в покрывале. В Белом зале Эрмитажа висит.

– Так, может, это она? Жалко Гаврилу Николаевича разочаровывать.

– Ну нет. На нем фигура женщины по размеру гораздо больше, чем здесь.

Герман приподнялся и подтянул блюдо с пирогами поближе к Лоре.

– Деловая особа эта Виже-Лебрен.

– Не то слово.

Он помолчал, поболтав в чашке остатки чая.

– Так что же теперь? Выходит, зря мы всю эту катавасию затеяли? Царь фальшивый оказался и тебе здесь делать нечего?

– Никак меня спровадить хочешь? Думаешь, мешать буду?

– Да я-то что! Вот хозяйка, боюсь, скоро по миру пойдет с такой постоялицей. Все ватрушки в один присест умяла и, кажется, останавливаться не собирается.

Лора замерла с набитым плюшкой ртом.

– Ой, блин… Точно. Позор какой…

– Да уж… А главное – куда только лезет? Маленькая, худенькая, а прожорливая…

Он закрыл ладонью щеку и потряс головой, словно не мог понять, как такое может быть на белом свете.

– И сколько я съела? Четыре?

– Пять. Но я не считал.

Лора отодвинула чашку и стала вылезать из-за стола.

– Куда? Ты еще кулебяку не попробовала! – Герман, посмеиваясь, стал выбираться вслед за ней.

– Тише ты, – шикнула Лора, – скажем, что мы вдвоем ели.

– Ну нетушки, ты меня в этот криминал не впутывай!

Герман изобразил на лице праведное возмущение и крикнул:

– Зоя Павловна, спасибо за чай и обалденные пироги! Лора шесть штук съела и с собой прихватила парочку!

От неожиданности Лора задохнулась и выпучила глаза на манер Вовчика Щеглеватых.

– Что? Ах ты Фриц несчастный! Своих сдавать? Мало мы вам под Москвой наваляли?

Она погналась за стремительно улепетывающим по дорожке Германом и даже не вспомнила о собаке, которая, высунувшись из будки, проводила бегунов недоуменным взглядом.

Лора выскочила за калитку и тут же оказалась у Германа в руках. Он держал крепко, почти обнимал, и Лоре ужасно хотелось, чтобы он прижал ее чуть-чуть посильней. Однако вместо этого она выскользнула из его рук и, словно стараясь отдышаться, отошла.

– Знаешь, если бы ты дал мне договорить…

Она сделала паузу и обернулась. У него было расстроенное лицо. Всего мгновение. Но она заметила. Ага! Будешь знать, как надо мной потешаться!

Почувствовав удовлетворение от малюсенькой мести, Лора улыбнулась своей коронной улыбкой и взяла его под руку.

– Прошвырнемся по Бродвею?

Герман молча повернул направо, к реке.

– Так вот, наш недобитый союзник Фриц Александрович, никуда я не собираюсь уезжать, а собираюсь заполучить картину для исследования.

Герман поднял брови. Вроде как удивился, но было видно, что успокоился. Неужели думал, что я смотаюсь, а его брошу тут одного фреской заниматься?

– На предмет? – спросил он как можно равнодушнее.

Ишь ты! На предмет!

– На предмет установления авторства и времени создания, конечно. То есть атрибуции.

– Ты же сказала, что картина не та?

– Не та, что искал наш неудачливый друг Гаврила Николаевич Чернышевский, но уверена, что это не любительский опус руководителя рисовального кружка из дома пионеров.

– Это и так понятно. Вещь действительно старая. Ты сколько ей дашь?

– Более двухсот.

– Значит, все-таки конец восемнадцатого. Уже неплохо. А что еще?

Лора видела, что настроение Германа улучшается с каждым ее словом. Она почувствовала привычную уверенность и скомандовала:

– Сорви мне яблоко. Вон, видишь, через забор перевесилось.

– Оно неспелое.

– Да нет, смотри какое крупное.

– Это поздний сорт. Оно только к октябрю нальется.

– Ну что тебе, жалко для меня яблока?

Мне для тебя ничего не жалко, даже себя самого. Герман посмотрел на свою Царевну и… молча полез за яблоком.

– Ого, какое красивое, а ты говорил…

Лора с ходу откусила большой кусок и… чуть не выплюнула. Яблоко было жестким и страшно невкусным. Действительно, поздний сорт. Она прожевала и откусила еще.

– Я же говорила – вкуснятина.

Герман только головой покачал. Ни за что не признается, что не права. Одним словом, Царевна.

– Так вот. Что ты меня все время прерываешь?

– Говори, говори…

– Я и говорю. Вещица эта непростая. Восемнадцатый век – не главное. У меня есть предположение, что это все же наша любимая Виже-Лебрен. Только…

Лора откусила еще раз. Яблоко жевалось с трудом.

– Изображена другая известная персона.

– И ты догадываешься кто?

– Возможно, я еще хуже Чернышевского, но предполагаю, что это портрет княгини Александры Голицыной с сыном Петром.

– А эта чем знаменита?

– Более всего тем, что, живя в России, была ярой католичкой и всех призывала последовать своему примеру. Хотя на портрете ее набожность незаметна.

– Так он был украден? Портрет?

– Выставлен у нас в Пушкинском музее.

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

– Я же рассказывала, что портретов чаще всего было несколько. Про Голицыну я не знала, но, возможно, так и есть.

Они остановились на довольно крутом берегу. Река, почти черная после заката, делала огромную петлю, вилась по равнине, не скрытая ни лесом, ни постройками. Несмотря на поздний вечер, видно было далеко. Они помолчали, глядя на причудливые изгибы. Холодало, ветер стал усиливаться.

Герман что-то накинул Лоре на плечи. Оказалось, он нес с собой ветровку. Заботливый какой. Лучше бы просто обнял. Лора покосилась на недогадливого. Тоже мне кавалер! Она разозлилась и впилась зубами в ужасное яблоко, которое все еще несла в руке.

– Ну все, кончай! Смотреть жутко!

Герман выдернул у нее обкусанный неспелый плод и, размахнувшись, запулил подальше.

– Ты чего?

– Ничего. Завтра пронесет, тогда узнаешь, чего.

– Еще чего! Вкусное яблоко! И… я тебя не просила спасать меня от поноса! Мама ты моя, что ли?

Не обращая внимания на возмущенные восклицания, он подошел, прижал ее к себе и, глядя в глаза, сказал:

– Здесь я тебе и за маму, и за папу, и за всех.

Лора, уже почти укрощенная, все же пискнула:

– Завтра сорву и съем.

Герман усмехнулся.

– Знаю. У вас, Царевен, генетический код такой – никого не слушаться.

И поцеловал. Сильно. Долго. По-настоящему. Лора замерла, ожидая продолжения и почему-то страшась, но он просто отпустил ее и посмотрел на быстро чернеющее на западе небо. А потом взял за руку и повел домой.

– Поздно уже. Ступай в свою светелку. Спокойной ночи, Царевна.

Ишь ты! Точно. Как родная мама.

Лора ушла в комнату и затихла. Легла или нет? Герман постоял, прислушиваясь, а потом вышел из дома. Все равно уснуть не получится.

С утра пораньше

Проснувшись утром, она первым делом вспомнила вчерашний вечер. Как же он целовал ее там, у реки! Никто никогда не целовал ее так.

Лора вскочила с кровати. Даже вспоминать невозможно! Сразу что-то такое крутится внутри. Кажется, это называется «бабочки». Нет, на насекомых не похоже. Скорее на маленький безумный смерч, который раскручивается мгновенно, сокрушая все на своем пути. Вчера этот смерч чуть не снес ее с ног. Но не снес. Герман не позволил. Вовремя остановился. Иначе она могла натворить черт знает что!

Лора надела халат, расшитые войлочные тапки, которые ей вручила хозяйка со строгим наказом не ходить босиком по полу, ибо можно застудить «чего не надо», и прошлась по комнате.

А собственно, что такого она могла натворить? Взрослая и раскрепощенная женщина. Давно уже все обо всем знает. Никто и ничего не может ей запретить. Почему же вчера она даже обрадовалась тому, что продолжения не последовало? Испугалась?

Лора подошла к зеркалу и честно взглянула в свои глупые глаза. Испугалась. Себя испугалась. Своих чувств. Слишком сильных. Слишком новых для нее.

– Ну вот и сиди теперь одна, Дорочка – дурочка! – сказала она своему отражению и показала язык.

Рабочее утро в селе давно началось. Лора выглянула в окно, выходившее на центральную улицу. Она была совершенно безлюдна. Часы показывали восемь. Интересно, наш жаворонок уже проснулся или спит, как сова?

Быстро умывшись, кое-как причесавшись и одевшись потеплей, она выскочила в комнату, где Зоя Павловна обычно накрывала на стол. На нем стояла большая кружка молока, плошка со сметаной и кастрюля, прикрытая полотенцем. Под ним обнаружилась гора оладий. Вот это вкуснятина!

Забыв, что собиралась будить Германа, она мигом уселась и, достав теплый оладушек, обмакнула в густую сметану. Откусив половину, повертела головой в поисках чайника и обнаружила его совсем рядом, у левого локтя. Чай был крепким до черноты и обалденно пах какими-то неведомыми травами.

– У самовара я и моя Маша, – с набитым ртом исполнила Лора.

А кстати, где моя Маша? То есть Зоя Павловна? А Герман? Она снова покрутила головой, словно пытаясь высмотреть, где они могли спрятаться, и призадумалась. Оладьи, впрочем, продолжали исчезать.

Итак, что мы имеем? Первое. Портрет. Его надо заполучить во что бы то ни стало. Ее чуйка говорит, что полотно стоит любых усилий. Только как? Что надо сделать, чтобы им доверили ценный артефакт? Убеждать и уговаривать она умела, в этом деле ей вообще равных не было. Но Герман прав. Нужно что-то еще.

Методично уничтожая оладьи, Лора напряженно думала, а потом набрала номер Чернышевского.

– Лора, как дела? Вы нашли? Я был прав? Это Строганова? – не дав ей открыть рот, напористо начал Гаврила Николаевич.

– Минуточку, больной, не частите. Сначала поведайте, как ваше драгоценное здоровье.

– Я почти здоров и готов присоединиться к вам сегодня же!

Пионерский задор Чернышевского ее порадовал.

– Прямо сегодня же не надо. Лечитесь и поправляйтесь. А вот в субботу к обеду привезите мне…

– Вы останетесь там до субботы? А я? Разве я не нужен?

– Вы очень нужны. Всем. Но не в этот раз. Портрет нам пока отдавать не собираются. Надо ждать. Фриц подрядился отреставрировать обгоревшую фреску. Может, после этого они станут сговорчивее.

– Ааааа, – протянул Гаврила с облегчением.

Поди, думал, что мы хотим присвоить себе его славу. Ребенок, честное слово.

– Гаврила Николаевич, вам отводится не менее важная роль. Я скажу вам, куда надо заехать, что забрать и привезти мне. Тайно.

Гаврила напрягся.

– Тайно? А что это?

– Килограмм марихуаны для подкупа главы сельского поселения.

– Да вы что? Правда?

Лора хмыкнула. До чего же милый этот Чернышевский.

– Не пугайтесь, Гаврила Николаевич. Это просто одежда. Хочу имидж сменить. Прикинуться казанской сиротой. Чтобы пожалели и отдали портрет. Сделаете?

Ради портрета Чернышевский был готов на все!

– Вот и отлично! До встречи!

Лора отложила телефон и, довольная собой, принялась за молоко.

Дальше. Герман говорил, что ей нужно будет смотаться в город и привезти материалы для работы. Значит, она ему нужна. Что ж, она готова потрудиться на подхвате, лишь бы как-то продвинуть дело с картиной. Где же, в конце концов, этот Фриц? Так она, пожалуй, все оладьи прикончит в одиночку!

Лора быстренько допила и взбежала по лестнице. Мансарда была пуста.

– Лора, вы еще не убежали?

Зоя Павловна поставила на пол ведро с картошкой и весело поздоровалась.

– А Герман Александрович еще до свету ушли. В храме шуруют. Наши мужики помогают леса сооружать. Вчера еще…

Договорить она не успела. Лора вылетела из дома и помчалась к церкви.

Герман в повязанной на голове бандане и синей спецовке действительно «шуровал» вовсю. Вокруг колонны уже были построены леса, натянуты какие-то веревки, пол застелен целлофаном, а на столе разложены инструменты и кисти.

Увидев Лору, он подошел и поцеловал ее. Как будто всегда так и делал.

– Ты чего меня не разбудил? – спросила она, с любопытством оглядываясь вокруг.

– Пока тебе тут делать нечего.

Так. Это уже интересно. А где еще ей делать нечего?

– А как насчет материалов? Что надо привезти?

– Мне уже все привезли. Утром. Прямо из Питера.

Похоже, он доволен, что обошелся без нее. Понятно. Лора уже хотела гордо повернуться и уйти, но Герман, словно почуяв надвигающуюся бурю, схватил за руку.

– Будешь у меня подмастерьем?

Она вздернула бровь.

– Кисточки подавать?

– Ну, или квасу, когда пить захочу.

Десять секунд Лора делала вид, что раздумывает над его предложением, а потом сказала:

– Да я на любую работу согласна.

А про себя добавила: «Лишь бы с тобой».

Вскоре работа закипела и кипела до самой пятницы. С утра до темноты. Герман работал профессионально, красиво и быстро. Недаром его считали лучшим в этом деле. Лора любовалась им и с готовностью выполняла даже самое пустячное поручение.

Вечером в пятницу разобрали леса. Отец Антоний, не покидавший храм все это время и помогавший всем, чем мог, позвал Батюшкова. Вместе они осмотрели результаты реставрации, пять раз обойдя вокруг столба, а затем кинулись жать Герману и Лоре руки.

– В самый раз успели, как только смогли! – радовался Павел Егорович, привычно почесывая бритую голову. – А отец Антоний все переживал, что службы в субботу не будет. Теперь, как говорится, веселым пирком да за свадебку! То есть я хотел сказать, добро пожаловать на праздник сегодня вечером. Концерт в шесть, а после – хоть всю ночь! То есть я хотел сказать, гулять и радоваться. А?

Он оглядел всех веселыми глазами.

– Будем, – коротко ответил Герман.

Чернышевский, которому было велено явиться к обеду, примчался в восемь утра с первой электричкой. Лора, взявшись помочь Зое Павловне начистить три ведра картошки для вечерней трапезы, была дома. Болтая и смеясь, они хозяйничали на кухне и стука в дверь не слышали. Чернышевский, не решаясь зайти, долго стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, пока не услышал позади неприятно-угрожающего рычания. Обернувшись, он увидел огромного черного пса, медленно двигающегося по направлению к нему. С детства боявшийся собак Гаврила Николаевич взвизгнул и, рванув дверь, с воплем ворвался в мирное жилище Зои Павловны.

Женщины выскочили из кухни. Ни жив ни мертв, Гаврила прислонился к стене и медленно съехал на пол.

– И кто это к нам? – спросила Зоя Павловна, сжимая в руке нож, которым чистила картошку.

– Это наш младший научный сотрудник, – выпятив губы трубочкой, с трудом выговорила Лора.

Отпоившись чаем и пришедши в себя, Гаврила Николаевич изъявил желание немедленно лицезреть шедевр. Крепко держа за руку, Лора провела его мимо пса и привела в храм.

Чернышевский оказался совсем не таким, каким Герман себе его представлял. Ему виделся щуплый субъект типа «я у мамочки единственный и любимый», а перед ним стоял двухметровый румяный детина. Никакой субтильностью тут и не пахло. Только глаза были наивными и доверчивыми.

Гаврила схватил Германа за руку и долго тряс ее, приговаривая:

– Как я рад, как я рад…

«Как я рад, как я рад, что поеду в Ленинград» – всплыло в памяти. Не без труда освободив свою конечность, Герман указал на картину.

– Любуйтесь.

Гаврила подошел и замер.

– Откуда он взялся? – шепотом поинтересовался Герман.

– Не смогла удержать. Все-таки это он нашел портрет. Слава его – работа наша. Все по-честному.

– Да я не против.

– Тогда побегу картошку чистить.

И убежала. Кроме картошки у нее было еще одно дело. Нужно было приготовиться к выступлению. Старательный Чернышевский привез все, что она просила.

Фламенко

Герман пробрался в зал, когда веселье в клубе шло уже вовсю. На первом ряду маячила голова вновь прибывшего здоровяка Чернышевского, и Герман туда не пошел. Он с комфортом устроился в конце зала и вытянул длинные ноги. Поглядывая на дверь, чтобы не пропустить Лору, которая после обеда куда-то подевалась и по телефону сказала лишь, что увидятся на месте, стал наслаждаться концертом сельской самодеятельности. В детстве ему часто приходилось видеть подобные перформансы, поэтому список концертных номеров он мог составить с точностью до девяносто девяти процентов. Сначала, как водится, выступали самые маленькие детишки со стихами и песнями про родной край, следом танцевали девочки постарше, потом выходил баянист – гордость районной музыкальной школы, после него ученицы старших классов показывали современный танец под последний самый модный хит, а завершал все это дело неизменный хор старушек в сарафанах и кокошниках.

Бабушки допевали уже третью песню, а Лора так и не появилась. Когда хор пенсионерок под аплодисменты сходил со сцены в зал, Герман начал потихоньку продвигаться к двери, над которой горела надпись «вых». Неожиданно прожекторы погасли, в полнейшей темноте громко защелкали кастаньеты, с потолка упал яркий луч и осветил маленькую фигурку в черном посредине сцены. Это была Лора.

Неожиданно волнующим перебором зазвучала гитара. Девушка слушала музыку, наклонив голову и не поднимая глаз. Ее волосы были убраны и украшены большим красным цветком. Лицо бледное и сосредоточенное, как будто отстраненное. Вдруг руки взлетели в каком-то невообразимом движении, каблучки застучали по дереву сцены, взметнулись пышные юбки с красным подбоем, словно раскрывая сердцевину диковинного цветка.

Никогда раньше Герман не видел, как танцуют фламенко, но с первых движений угадал. Лора танцевала так, словно была одна во всем зале. Она не смотрела на зрителей, не улыбалась им, не поднимала глаз, погруженная в какой-то страстный экстаз. Все яростней звенела гитара, все отчаянней стучали кастаньеты. Девушка на сцене танцевала, и зал, как зачарованный, следил, как маленькие ноги в туфельках с ремешками отбивают ритм, то наступая, то отбегая вглубь сцены, вводя зрителей в состояние транса.

Грянул последний аккорд, Лора вскинула руку и замерла, изогнув осиную талию. Свет погас, а когда прожекторы загорелись, на сцене никого не было.

Сельский клуб не видел ничего подобного. Публика зашлась аплодисментами. Хлопали так, что, стоя у выхода, Герман чувствовал, как трясется деревянный пол.

Он вышел на улицу, закурил и стал ждать. Царевна появилась, когда народ уже разошелся. Ее лицо сияло, глаза блестели, а в гладко зачесанных волосах горела красная роза. Она всучила ему кучу тряпья, в которой угадывался ее сценический костюм, и радостно объявила:

– Нам отдадут картину! Батюшков разрешил, и батюшка согласен!

Герман, улыбаясь, смотрел на ее счастливую мордашку и вдруг, не справившись с собой, схватил за воротник куртки, притянул и поцеловал. Куль в руках мешал, он кинул его на перила и изо всех сил прижал Лору к себе. Она подпрыгнула, обхватила его руками и ногами, ответила на поцелуй, потом быстро съехала вниз и отскочила. Он пытался удержать, но в эту секунду дверь клуба распахнулась, и на улицу вывалился довольный Батюшков.

– Долорес Саритовна, еще раз примите слова благодарности от ошалевшей от счастья публики! Считайте меня своим вечным поклонником! Вам, Герман Александрович, еще раз спасибо за работу, так сказать, на благо народа! Завтра с утра привезем картину, а сейчас не побрезгуйте – за праздничный стол! Так сказать, покурите с рабочими!

Именно сейчас Герман больше всего хотел как можно скорее попасть в свою мансарду, как-нибудь заманить туда Лору и остаться с ней наедине. На всю ночь. А лучше навсегда.

– Мы придем, только вещи забросим. Спасибо вам, Павел Егорович!

Лора снова сунула Герману пук одежды и почти побежала к дому Зои Павловны. Герман, едва успевая, шел за ней, спотыкаясь, хмурясь и пристально глядя на алый цветок, мелькающий перед ним. На крыльце она потопала и громко окликнула хозяйку. Никто не ответил.

– Уже на гулянку ушла. Пошли быстрее!

– Куда? – тупо спросил он, стараясь не смотреть на нее, чтобы не сорваться.

– На кудыкину гору, – весело ответила она и свернула не в свою светелку, а к его мансарде. Постучав каблучками по лесенке, она взлетела наверх, и когда он поднялся следом, бросилась на шею и прижалась.

– Я еле дождалась тебя. Не могу больше.

Хорошо, что он был не способен говорить, а то непременно бы сказал какую-нибудь глупость. Его мозг отключился моментально. Наверное, и ее тоже. Остались только безумные инстинкты, которыми человечество еще не научилось управлять. Какое-то время они еще стояли, срывая друг с друга одежду, потом упали на пол, не чувствуя ничего, кроме горячечного трения тел, рук и губ.

Очнувшись, оба попытались понять, сколько продолжалось их совместное помешательство, но ничего не вышло. Помутившиеся головы отказывались думать, а обессилившие тела – шевелиться.

– Наверное, из клуба все уже разошлись, – слабым голосом предположила Лора, лежа на нем, и, поерзав, устроилась поудобнее.

– Мммм, – глубокомысленно ответил Герман, гладя ее по спине и прижимая, чтобы она не свалилась.

В кромешной темноте невозможно было определить, где лежали их телефоны, на которых следовало посмотреть время.

– Пить ужасно хочется… – слабым голосом произнесла Лора.

– Я принесу, – подхватился Герман, – у меня на столе бутылка стоит.

– Уже не стоит. Когда я на тебя… напрыгнула, она опрокинулась. На полу, наверное, лужа…

– Тогда, может, попробуем подползти и слизать? Как Муми. Он сметану свою любимую разлил. Кляксы по всей мастерской – ужас! Так он целый день в это играл. Шагнет – слижет, шагнет – слижет. Причем двигался явно по системе. Сначала по часовой стрелке, потом против.

Она хохотала так, что все-таки свалилась с него и, упав на пол, продолжала смеяться.

– Я согласна! Давай, ты поползешь по часовой, а я против!

Герман потянул с кровати покрывало и укутал хохотунью. Она тут же прижалась к нему и крепко обняла.

– Ой, что это за бугры у тебя на спине?

Лора провела рукой, ничего не поняла, привстав, заглянула, наконец перелезла ему за спину и оттуда спросила шепотом:

– Это от пуль?

– Нет, осколки мины почирикали.

– Такие рубцы…

Она затихла, трогая пальцами бугристые шрамы.

– Я и не знала, что ты служил. А кем ты был?

– Сапером.

– Господи боже мой, ты на мине подорвался?

– Почти. Мишка Борунов, друган мой, подорвался, а меня осколками уже…

– Как же так случилось? По неопытности?

– По глупости. Это уже под конец службы было. Мы думали, что круче нас никого нет, что мы любую мину за версту носом почуем. В общем, в себя поверили. Ну и… поплатились.

Лора затихла у него за спиной. Герман поймал маленькую руку, перетянул всю ее обратно и поцеловал задумчивое личико.

– Завтра я разбужу тебя на рассвете. Хочу тебе кое-что показать.

– Хорошо.

И тут Лора спохватилась.

– А который час все-таки?

Она выползла из покрывала и стала шарить среди одежды.

– Ага… Нашла сотовый. Мама дорогая, уже первый час! Зоя Павловна давно вернулась, наверное. Что, если она ко мне в комнату заходила?

– Я ничего не слышал.

– Я тебя умоляю! Что мы вообще могли слышать?

Она собрала одежду в кучу и кинула на кровать.

– Как я теперь по лестнице пойду? Она же услышит.

– Дааа… Это серьезная проблема.

– Конечно. Я же ей сказала, что мы не пара.

– А мы не пара?

Лора перестала суетиться в поисках своего белья. Герман смотрел внимательно и серьезно.

– Скажи, Царевна.

Лора открыла рот, но ответить не успела. На крыльце что-то загрохотало, и они услышали голос Зои Павловны:

– Ах ты ж паскуда зловредная! Я ж тебе, Глафира Петровна, не велела на крыльцо ходить, а ты опять за свое! Чего сожрала, спрашиваю? А? Откуда ты цветы взяла?

– Кто такая Глафира Петровна? – шепотом спросила Лора, спускаясь босиком по лестнице.

– Это она козу свою так прозывает, – ответил Герман, осторожно открывая дверь ее комнаты. – А ты свой букет случайно не на крыльце оставила?

– Ах, блин, точно!

– Ну, попадет теперь Глафире Петровне. Спокойной ночи, Царевна.

Лора хихикнула и юркнула к себе. Герман прислушался. Разборки продолжались. Он бесшумно поднялся по лестнице к себе и закрыл дверь.

Утром ее опять разбудили на заре. На этот раз громоподобным стуком в окно. Похоже, это становилось доброй традицией. На этот раз Лора ругаться не стала, молча напялила одежду и выползла на крыльцо. Зизи. Теперь я уж точно Зизи.

Герман вынырнул откуда-то из кустов, с ходу подхватил ее и покружил.

– Вот это подарок – Неспящая Царевна!

Лора скорчила злобную мину.

– А… понял. Это Царевна-Несмеяна!

Как она ни старалась, выпячивание губ трубочкой не помогло, и Лора рассмеялась. Ну вот зачем он ее смешит прямо с «ранья»? Ведь она даже глаза разлепить как следует не может! Выглядит как житель китайской деревни! К тому же неумытый!

– Умоемся на лугу, – шепнул Герман ей на ухо, поцеловал заспанный глаз и потащил к калитке.

Он что, ее мысли слышит?

Следующие десять минут они куда-то бежали, поворачивали за заборы, перепрыгивали через лужи и наконец выбежали на поле.

– Смотри, Царевна. Это называется «росный луг». Я ведь обещал, что покажу.

Все пространство перед ними до самого горизонта было покрыто алмазами. На каждой былинке, веточке и цветке висело, лучась невыразимым блеском, по несколько бриллиантовых капель. Солнце, поднимаясь, подсвечивало их. Множество граней сверкало сказочной, невиданной, нереальной красотой и слепило глаза.

Лора наклонилась, собрала в руку «горсть алмазов» и слизнула. Вкусно как…

Герман провел рукой по поверхности. Бриллиантовые капельки посыпались на землю. Они умылись и напились.

– Пройдемся? По росе ходить полезно, – предложил Герман.

– Жалко такую красоту губить. Давай обойдем сбоку и полюбуемся.

Они медленно пошли по кромке луга. Герман сорвал большую ромашку и воткнул ей в волосы. Она засунула ему за ухо колокольчик. Настроение у обоих было благостным. Так бы идти и идти.

Они спустились с откоса, пошли вдоль реки и набрели на уютный, спрятанный между двух вывороченных огромных корневищ кусочек берега, покрытый чистым белым песком.

– Как в Майами, – растягиваясь на песке, сказал Герман.

Лора села рядом, он тут же притянул ее к себе и стал целовать. Она даже не поняла, как он оказался сверху. Ей не было холодно, наоборот, даже жарко, хотя одежды на ней не осталось почти… совсем… никакой. Она только видела зеленые, нет, черные, как омут, глаза и летела в каком-то огненном, а может, воздушном, потоке куда-то не то вниз, не то ввысь…

Неизвестно, сколько прошло времени, но он пришел в себя, когда Лора объявила, что, если он ее сейчас же не отпустит, ее спина будет покрыта синяками, потому что она лежит на какой-то коряге.

Герман приподнял ее и переложил на себя. Так привычнее. Лора потерлась щекой, повертела головой, поболтала ногами и неожиданно предложила искупаться. Герман приподнял голову. По сизой от утреннего холода реке бегали волны. Как мурашки по спине.

– Искупаться? Уверена?

Лора вскочила и бросилась к реке.

– Это… что же она вытворяет?

Он побежал за ней, хотел перехватить, но Лора уже барахталась на мелководье, плескаясь и разбрызгивая воду.

– С ума сошла? Простудишься!

Он поднял ее на руки и вынес на сушу.

– До чего же ты отчаянная!

Лора схватила одежду и стала напяливать на мокрое тело. Теперь она почувствовала, что на улице собачий холод. Герман натянул на нее джинсы, футболку, куртку и застегнул до самого горла. Шарфом обмотал влажные волосы, и она стала похожа на Марфушеньку-душеньку, сидящую под елкой в ожидании приданого. Он не сдержался и стиснул ее так сильно, что она охнула.

– А ты чего? Одевайся скорей!

Почему-то она не решалась смотреть на него голого. Прятала глаза. А он как ни в чем не бывало прошелся по берегу, стряхивая с себя капли, и заявил:

– Сначала обсохну немного.

Он повернулся, и она снова воровато отвела глаза, хотя, конечно, успела рассмотреть все, что нужно. Он словно не замечал ее смятения.

– Мы с дедом купались до ноября. На Крещенье в прорубь окунались. Лет с пяти. Так что я привычный.

Ну а я непривычная! Лора внезапно рассердилась и, отвернувшись, подняла с земли сумку, которую по дурацкой городской привычке всюду таскала с собой. Герман подошел и обнял ее.

– Ты чего, Царевна?

Она спрятала лицо у него под мышкой и пискнула оттуда:

– Хорошо тебе, ты такой красивый, что можешь голым по улицам ходить. А я вот…

– Толстая? – подсказал он.

– Да, я… толстая? Ты сказал, что я толстая? Я кажусь тебе толстой? Я?

Она раздула ноздри и вытаращила глаза. Герман не выдержал и расхохотался.

– Да не толстая ты, успокойся! Вы, женщины, это что-то! Самой тощей скажи, что толстая, поверит! Причем с ходу! Просто поразительно! Ты что, себя в зеркале не видела?

– Да, мы такие! Не понимаю, что тут смешного!

Герман вытер мокрые от слез глаза.

– Ты такая потешная, когда злишься! Просто не мог удержаться от провокации!

– Ах ты… поросенок немецкий!

И кинула в него камешек. Герман увернулся и стал карабкаться по откосу. Она полезла за ним, продолжая обзываться и кидаться тем, что попадалось под руку.

Хохоча и гоняясь друг за другом, они постепенно приближались к дому и вдруг услышали зычный голос Зои Павловны, выкликающий их на все село.

Оказалось, хозяйка их обыскалась. У нее, видишь ли, оладьи остывали! И пюре! И котлетки домашние! И сырники со сметаной!

И тут они, посмотрев друг на друга, вскрикнули разом:

– А где Чернышевский?

Оказалось, забытый ими Гаврила Николаевич вовсе не потерялся в пространстве. Сразу после концерта его подхватил человеческий поток и увлек в клуб. Там, в окружении местных нимф, Чернышевский так славно провел время, что обнаружил себя утром рядом с прекрасной селянкой у нее дома. Испугавшись, Гаврила пулей рванул к зданию администрации и упросил Батюшкова отправить его на станцию хоть на тракторе. Павел Егорович удивился, но машину дал.

– И куда торопился? – недоумевала Зоя Павловна. – Похмелился бы сперва.

Посмотрев на Германа, Лора пожала плечами.

– Я позвоню ему с дороги.

Когда они, задевая животами углы, вылезли из-за стола, стрелки часов приближались к одиннадцати.

Картину, завернутую в бесчисленные слои мешковины и обвязанную бечевкой толщиной с канат, отец Антоний и Батюшков принесли вместе. Герман положил драгоценный груз в багажник и стал прощаться.

Пока все обнимались и целовались, давали ценные указания по поводу картины и наказы по поводу здоровья, прошло еще не менее часа.

Наконец выехали. Поговорив с Чернышевским и убедившись, что он жив и здоров, Лора в изнеможении откинулась на сиденье.

– Рада, что уехали, но уезжать не хочу. Так бывает?

– Не знаю, но у меня те же ощущения. Хорошее место, хорошие люди.

– Щеглеватых три раза звонил. Торопит.

– Ты ему уже сказала, что это опять не Строганова?

– Нет, конечно! Пока я сама не буду уверена на сто процентов, ничего говорить не стану. Зачем расстраивать беднягу Чернышевского? А потом, если это подлинник, Голицына, да еще и Виже-Лебрен, Вовчик будет счастлив втройне! Ему-то все равно, кто на портрете. Главное – слава!

Неожиданно она взяла руку Германа, лежащую на рычаге переключения передач.

– Ужасно шершавая. И какая-то корявая. А еще мозоли.

– Дед Кирьян такие называет «куковяками».

– Точнее не скажешь. Настоящая куковяка!

И поцеловала мозолистую ладонь.

– Царевна, ты…

– Молчи. Не говори ничего, ладно?

Лора подержала его руку и положила на место. Слишком много всего хочется сказать. Поэтому самое лучшее – просто помолчать.

Всю дорогу за ними по пятам гнался дождь, но догнать не смог.

Не Строганова

На следующий день Герман пропал с радаров. Лора немного злилась, потому что сразу начала по нему ужасно скучать. Конечно, она прекрасно знала – он с головой ушел в работу над портретом и именно потому не выходит на связь, что хочет закончить быстрей. Все равно! Он должен был звонить хотя бы раз в день, узнавать, как у нее дела, говорить, что дико соскучился и мечтает только об одном, вернее только об одной! О своей Царевне! Вот как он должен был делать!

Но он этого не делал.

Зато на нее давил Щеглеватых. Все, что она знала и думала о картине, он вытянул довольно быстро, потом долго переспрашивал, уточнял и перепроверял. Оно и понятно. На этот раз промашки быть не должно: все-таки речь шла о работе высокой ценности. Чернышевский тоже пыхтел вовсю, хотя с некоторых пор был у начальника не «в прелести». Щеглеватых даже наорал на него, обвинив в профессиональной некомпетентности, что потрясло Гаврилу Николаевича не меньше, чем его ошибка. Вдоволь запугав младшего научного сотрудника, Вольдемар переключился на Лору и потребовал немедленно предоставить полное описание и атрибуцию портрета, хотя знал, что это невозможно.

А Герман молчал.

Сто раз Лора порывалась поехать в Гатчину, но каждый раз себя останавливала. Дергать Германа бесполезно. Ругаться с ним – тем более. Он все равно будет работать так и столько, как и сколько считает нужным. А насчет ссоры, так и ежу понятно, что все ее попытки затеять драку он пресечет на корню. Потому что в их стае он – вожак.

Вожак. Странно звучит «в предлагаемом контексте», как сказал бы папа. До некоторых пор она считала, что это слово может иметь отношение только к ней самой. Все считали ее своенравной и непокорной. Да она и сама была в этом уверена! И вот пожалуйста! Пришел, увидел, укротил! Нет, кажется, Македонский говорил «победил». Какая разница! В данном случае «укротил» и «победил» – синонимы. Выстроив синонимический ряд, Лора усмехнулась. Папа был бы доволен.

Герман позвонил под вечер и сказал ровно два слова:

– Царевна, приезжай.

Темнело уже по-осеннему рано. Лора обошла дворцовый парк и сразу увидела ярко освещенные окна мастерской на втором этаже. Германа видно не было, где-то лилась вода, а на мольберте перед ней стоял портрет.

Александра Голицына, прижимая к себе сына Петю, смотрела на нее, чуть наклонив голову, словно подтверждая – да, это я. Нежное, подрумяненное лицо спокойно, стан изящно изогнут, темно-зеленый тюрбан на голове и ярко-красное платье идут ей, и она это знает. Нежно обнимая своего кудрявого ангелочка, она смотрит на мир с тем достоинством, какое бывает только у молодых матерей.

– Хороша?

Герман стоял сзади и вытирал голову полотенцем. Лора молча подошла и прижалась.

– Прости, что не звонил.

– Неважно.

– Для меня важно. Но я так хотел тебя обрадовать, что не останавливался. Почти не спал.

Лора подняла голову и посмотрела в колдовские зеленые глаза. Сегодня они были очень светлыми, словно ярким днем. Или ей так казалось?

– Спасибо. Она прекрасна.

– Самая прекрасная здесь – ты.

Уже глубокой ночью, когда они наконец обрели способность членораздельно выражать свои мысли, Лора вдруг сказала:

– Я хочу тебя познакомить со своей подругой Тимофевной.

– Уже решила меня сбагрить?

– Она тебя не возьмет. Не ее размерчик. Ей семьдесят пять.

– Вы дружите?

– Еще как! Она необыкновенная! Уверена, что вы с ней понравитесь друг другу!

– Я всегда нравился старушкам.

– Не прибедняйся, думаю, не только старушкам. Признавайся.

Герман усмехнулся и, подтянув Царевну повыше, поцеловал.

– Давай не будем о глупостях. Спи. Завтра тебя ждут великие дела.

Лора устроилась у него под боком, закинула ногу ему на живот и в тот же миг заснула.

Утром она поехала представлять портрет Александры Голицыной пред светлые очи начальника.

Вольдемар и Гаврила смотрели на портрет из разных углов. Щеглеватых – близко, Чернышевский – издалека, боясь попасться начальнику на глаза.

– Правда, хороша? – время от времени восклицала Лора.

Чернышевский с готовностью кивал из своего угла. Вольдемар молчал. Наконец он уселся за свой стол и спросил:

– Так ты настаиваешь, что это не копия?

– Настаиваю. Да ты и сам все видишь. Авторство Виже-Лебрен неоспоримо. Все, до мельчайших деталей, говорит, что полотно писалось одновременно с уже известным нам портретом. Следовательно, это авторский повтор, а может, и наоборот – перед нами как раз первичная работа.

– А откуда ее немцы сперли, как ты думаешь? Куда возвращать будем? Или сразу в Эрмитаж?

– Я уверена, что судьбу картины должны решать ее хозяева.

– И кто же это?

– Жители села.

Когда все наконец убрались из кабинета, Вольдемар Михайлович долго сидел, глядя в окно, по которому бежали толстые струи воды, а потом сказал вслух:

– Не Строганова.

И повторил:

– Не Строганова.

Эльфа

Лора верила, что во вселенной все уравновешено – добро и зло, падения и взлеты, удачи и невезения. Неудача с одним портретом, зато потом – успех с другим. И так всегда.

В этот раз все тоже началось именно с невезения.

Два года назад из поездки в Испанию Лора привезла перстень с рубином. В роду Алонсо де Витория он считался фамильной драгоценностью и был подарен «бельдад Сарита», что по-испански означало «красавице Сарите», прадедушкой в честь обретения утраченной части семьи. Лора считала, что кольцо выглядит слишком пафосно, и носить стеснялась. Родители обижались, считая, что столь символичные подарки надо носить хотя бы из уважения к памяти предков. Лора как раз была уверена, что это надуманный предлог и уважать предков вполне можно просто в душе. Но кольцо стала надевать. Это было ужасно неудобно и хлопотно. Его приходилось постоянно снимать. Перед мытьем рук и посуды, на работе, когда надевала перчатки, во время готовки и возни на кухне – короче, целый день туда-сюда. Непривычная ко всяким таким штукам и никогда не носившая дорогих украшений, Лора боялась, что в один прекрасный день перстень потеряется.

И вот наконец это случилась.

Утром Лора вдруг обнаружила, что кольцо исчезло. Весь день она мучительно перебирала в голове ситуации и места, где могла его оставить, перерыла вещи, вывернула все карманы и сумки. На работе даже бумаги перетрясла, не говоря уже о ящиках и шкафах. Все напрасно.

В конце концов у нее разболелась голова, и чувство вины за свою безалаберность стало невыносимым. Вот доверь дурынде дорогую для членов семьи вещь, которую бережно хранили почти столетие!

Вечером Ольга Тимофеевна заметила ее угнетенное состояние и спросила, в чем дело. Лора нехотя созналась в своей безнадежной безответственности.

– Не может быть, чтобы потерялось, – уверенно заявила Тимофевна. – Ты просто разнервничалась и стала плохо соображать. Подождем до утра. В голове прояснится, и ты разом все вспомнишь! А в ванной смотрела?

Тимофевна жарила картошку с луком и пребывала в отличном настроении. Полчаса она утешала подругу, пока наконец горемыка немного не успокоилась.

– Ладно, Ваша светлость, и правда, пойду и лягу. Утро вечера мудренее.

– Золотые слова!

Тимофевна посолила картошку, накрыла крышкой и выключила газ.

– Дай головушке роздых, как мамка моя говорила. А насчет картошки не волнуйся. Я тебе половину оставлю.

Однако утро не принесло ничего нового. Лора приуныла. Что она скажет родителям?

Ольга Тимофеевна, желая помочь, переколошматила всю квартиру по второму разу. Безрезультатно. Наконец ее рысканье заметила Галя и была поражена, узнав, что Лора умудрилась потерять такую вещь. Как вообще можно разбрасываться драгоценностями? Сразу видно, что ничего, кроме дешевой бижутерии, Лора не нашивала.

Под уничижительным взглядом «правильной» соседки Лоре стало совсем худо.

Бесплодные попытки найти перстень и столь же бесплодные разговоры о нем продолжались неделю, пока наконец Лора не взмолилась, боясь окончательно потерять остатки разума.

– Прошу всех закрыть эту тему раз и навсегда! – громко объявила она на кухне.

Тимофевна жалостливо скривилась, Галя дернула плечом. Очень надо!

Лора погоревала еще немного и успокоилась. Делать нечего, буду жить не украшенная украшениями! Главное, маме не проболтаться.

На следующий день, это был понедельник, Лора освободилась неожиданно рано. Первый рабочий день недели всегда начинался со скрипом и заканчивался позже обычного. А тут вдруг такая «пруха», как любила выражаться дипломированный искусствовед. По дороге домой она зашла в магазин за манкой и пшенкой для Ольги Тимофеевны. Старушка вторую неделю «маялась животом» и ела только жиденькую кашку на воде. В квартире было тихо. Спит, должно быть, подумала Лора и тихонько пробралась на кухню.

– Лолка, ты, что ли?

– Я, кто же еще. Купила крупу, как вы просили. Сварить кашу?

– Лучше чайник поставь. Меня уже от этих каш с души воротит.

Лора обернулась и увидела, что болящая стоит на пороге кухни, держа в руках коробочку с эклерами.

– А не рано ли решили разговеться, голубушка? Вчера ведь еще страдали.

– Да и фиг с ним! – заявила старушка. – Есть хочу! Хотя бы сладенького! Давай заварим того, английского, с бегемотом!

– Заварить заварим, конечно, только сперва выпейте-ка таблеточку. А лучше две.

– Выпью! Отчего же не выпить! Только лучше беленькой!

– С ума съехали, Мадам?

– Ну, Лола. Лолушка. Красавица моя ненаглядная.

– Не подлизывайтесь, не поможет. Чай – некрепкий, сухарик – несладкий. Вот ваше меню. А пирожные мне.

– Сатрап ты, Лолка-балаболка! Как есть сатрап! Нет в тебе чуткости и сострадания!

– Точно. Нет. Ни грамма. Ни граммулечки. Я безжалостная и беспощадная. Садитесь. Все готово уже. Я сейчас переоденусь и начнем пировать.

Лора налила кипятку в пузатый чайник и закрыла сверху полотенцем. Села напротив подруги и подперла рукой щеку.

– Давно хотела вас, Ваша светлость, спросить. А как вы в музей-то попали? Случайно прибились?

– Эээ нет. Не случайно. Из-за Эльфы.

– Эльфы? – переспросила Лора.

– Точняк. Сейчас покажу.

Ольга Тимофеевна ушла в комнату и вернулась с коробкой.

– Тебе первой показываю. Только открывай осторожней.

Из коробки Лора достала небольшую овальную миниатюру на кости. Портрет девочки в огромной шляпе, украшенной цветами, и странном наряде – темно-зеленом рединготе с двумя рядами больших медных пуговиц. Лора невольно улыбнулась.

– Да это же Катя Строганова!

– Теперь-то я знаю, а в детстве думала, что эльф. Ну, навроде ангела, который хранитель жизни. Сначала маминой, а потом моей. Девочка-эльф ее в блокаду спасла.

– Расскажите.

Глаза Лоры блестели любопытством и восторгом. Она не могла оторвать глаз от портрета.

– У нее ведь в блокаду все умерли. Осталась совсем одна в холодном доме. Вещи давно продали или в печке-буржуйке сожгли. А картина эта осталась. Бабушка хотела обменять на еду. Дед не дал. Умирал уже, а не позволил. Отдал маме моей и велел спрятать. Ни за что не продавай, сказал, и она тебя сохранит. Вот и остались они вдвоем. Девочка на картине и мама моя – девочка Аделаида. Когда было совсем худо, мама молилась на портрет, просила, чтобы спас. Так и выжили обе. Я звала ее Эльфой. Раз девочка, значит не эльф, а эльфа. Она – самое первое, что я помню. Мама повесила картинку, как я для себя определила, над моей кроватью. Засыпаю, а она мне улыбается. Посмотрю на нее – и словно копоть с души смывается. Жизнь моя так сложилась, что по музеям и библиотекам шастать было некогда. А лет двадцать назад, когда меня на пенсию выперли, шла по Невскому и вдруг вижу – она. С афиши смотрит. Оказалось, в Строгановском дворце выставка портретов всех Строгановых, какие ни есть. Ну как я могла не пойти? Нашла там и мою Эльфу. Оказалось, это не сказочный персонаж, а реальный человек. Поняла, что дворец – ее дом. Ну мне прямо не уйти было. Пошла узнавать, можно ли как-нибудь остаться. Можно, говорят. Как раз смотрители в залы нужны.

– Ничего себе! Да ваша история – сама как сказка! Удивительно просто! И опять Строганова, что интересно.

– Для меня она была Эльфой, Эльфой и осталась, – заявила Ольга Тимофеевна.

Лора осторожно погладила миниатюру.

– А знаете, что странно? Изображение школярское, что называется, из сувенирной лавки. Грубоватое и небрежное. Такие на Невском по пятьсот рублей. А костяная пластина и рамка тонкой работы. Смотрите, какие узоры. Эти точно не из ларька. Хотя, может, я и ошибаюсь. Вы не против, если я повнимательней ее рассмотрю?

– Смотри, – согласилась Ольга Тимофеевна, – может, найдешь что-то интересное.

Лоре не терпелось.

– Завтра просвечу ее в лаборатории. Можно?

– Боязно, конечно, в чужие руки отдавать.

– Мне тоже. Поэтому я вашу Эльфу из рук выпускать не собираюсь, а хранить буду в сейфе.

Лора видела, что Ольга Тимофеевна переживает за дорогую сердцу вещь. Она подлила старушке чаю и пододвинула коробочку с эклерами.

– Знаете, долгое время автором этой работы считалась художница Элизабет Виже-Лебрен. Она бежала от французской революции, потому что ходила в подружках у печально известной королевы Марии-Антуанетты, колесила по миру, пожила и у нас. Перерисовала всю российскую знать Екатерининского времени. Красивая, смелая, талантливая. В ее работах чувствовался французский блеск, а в ней самой – парижский шик. Портреты были нарядны, но… немного как бы наигранны. В них не хватало искренности. Однако в России она стала по-настоящему богата. Была очень популярна и востребована. Настоящий автор, тоже француз, Жан-Луи Вуаль был гораздо более скромным. Он считался собственным художником семьи Строгановых, но популярным так и не стал. Работы Виже-Лебрен теперь почти неизвестны широкой публике, а «Девочку в шляпе» знают и любят. Потому что в этом портрете теплота и сердечность, простота и искренность.

– А как же узнали-то? Ну, что автор не тот?

– Наша российская искусствовед доказала. Да заодно что девочка на портрете – не Лиза Строганова, как считалось, а ее старшая сестра Екатерина. Хотя в европейских каталогах полотно до сих пор считают работой Виже-Лебрен.

Лора увлеклась любимой темой и не замечала, что стрелки часов подползают к полуночи.

– Виже-Лебрен действительно писала изящные портреты. И сходство было, и лести немало. От этой умницы и красавицы были в восторге все, кроме одного человека.

– Злодея?

Лора прыснула.

– Да нет! Матушки Екатерины Второй. О портрете своих внучек она сказала, что у художницы нет ни чувств, ни понимания, одни обезьяньи ужимки.

– Эк она ее припечатала!

– Ага. Впрочем, это не помешало Элизабет и дальше стричь купоны в России.

– А что же бедолага этот, Вуаль?

– Он в России сначала в актеры нанялся, хотя окончил Академию художеств в Париже. Пробиваться не умел. Помог случай. Его работу увидел Павел Первый.

– Убиенный?

– Тогда еще живехонький и по-своему справедливый. Взял Жан-Луи в придворные художники. За талант. Как его можно было с кем-то перепутать? От «Девочки» прямо оторваться невозможно. Обожаю эту серебристую гамму. Смотрите, почти монохромная. Только лицо светится.

– А что с ним стало-то?

– Он уехал во Францию, но на старости лет вернулся. И пропал.

– В смысле?

– След затерялся. Скорее всего, умер в нищете. Жалко его.

– Говоришь о нем как о хорошем знакомом.

– Так и есть. Талантливые люди редко живут долго и счастливо.

– Полный пердимонокль, – заключила Ольга Тимофеевна.

– Не то слово, – согласилась Лора.

Они чокнулись чайными чашками и выпили за искусство. Свою Эльфу Ольга Тимофеевна убирать не торопилась. С нежной полуулыбкой девочка с портрета смотрела на них, а они на нее.

Действительно, в мире все уравновешено.

Отец Иаков

Еще в апреле Герман неожиданно получил заказ. В воскресенье после одиннадцати вечера позвонил Вольдемар Михайлович Щеглеватых. Была у него такая приятная манера. Попросил взять на реставрацию икону и сразу предупредил, что будет приставать до тех пор, пока Герман не согласится.

– Понимаешь, там такое дело. Икона предположительно второй половины шестнадцатого века. Но только предположительно. Лик сохранился, но все остальное закоптилось сильно и вообще… ну сам понимаешь, хранилась черт-те как. Просит батюшка из костромской губернии. Сам по образованию историк-архивист. Говорит, что икона, возможно, из Железноборовского монастыря. Основан в четырнадцатом веке, Гришка Отрепьев там был пострижен, недалеко от села Сусанино, где герой наш народный царя спасал, ну и всякое такое. Монастырь после революции был, понятное дело, закрыт, а в середине девяностых стал возрождаться. Иконы давно растащили, многое пропало, но списки остались. Теперь пытаются отыскать. Батюшка говорит, что, возможно, вещь ценная. Но опасается. У них ведь все непросто. Работа сложная, а заплатить много не могут. Я бы взял в лабораторию, но сам понимаешь, документов на нее пока никаких нет. Висела в храме сельском, тот сгорел, потом у бабки-старосты на чердаке в хоронушке и тому подобное. Помоги болезным.

– А чья икона?

– Иоанна Предтечи. Монастырь как раз Свято-Предтеченский. Так что внимание к иконе особое. Размер средний. На первый взгляд, батюшка не зря с ней носится. Ну, сам увидишь. Лаборатория в твоем распоряжении, на доход особых претензий иметь не буду, так, чисто символически.

– Вольдемар Михайлович, я сейчас занят по горло. С иконой работать нельзя кое-как. Надо помолясь, с усердием. А я весь в Левицком. С головой просто.

– Герман Александрович, так ведь и я тебе помогаю. В том числе и с Левицким этим. От рутины тебя освободил, с ерундой не пристаю.

– Спасибо, конечно…

– Значит, договорились. Дело богоугодное. На том свете зачтется. Мне.

Вольдемар хохотнул басом и, как обычно, не прощаясь, повесил трубку. Герман постучал телефоном по носу, постоял, решая, не позвонить ли с отказом, но в конце концов никуда «телефонировать» не стал, а пошел спать.

В понедельник позвонил мужчина, назвавшись отцом Иаковом, и спросил, когда можно прийти с иконой.

Батюшка оказался невысоким, щуплым, довольно молодым мужчиной с красивой окладистой бородой, которую время от времени поглаживал. Говорил негромко, упирая на букву «о». Немного стеснялся и производил впечатление простого скромного человека. Герману нравились люди такого типа. Он принял завернутую в льняную ткань икону и аккуратно пристроил на подставку. С первого взгляда было ясно, что вещь действительно старинная. Герман долго водил по ней лупой, рассматривая мельчайшие нюансы, и сообщил отцу Иакову, что постарается вернуть иконе божеский вид. Батюшка радостно перекрестился и попросил разрешения интересоваться по телефону, как идет работа.

– Вы, я вижу, специалист хороший, потому и занятой. Я надоедать не буду, но для спокойствия душевного нашего настоятеля все же осмелюсь позванивать.

– Звоните, конечно, только не торопите.

– Упаси Господи! – испугался отец Иаков. – Неужто я не разумею? У вас и другая работа, поди, есть. Картины знаменитые реставрируете.

– По-разному бывает, но сейчас у меня действительно есть важная работа.

– Так вы икону нашу не сразу начнете?

– Постараюсь совместить на каких-то этапах. Завтра поеду в лабораторию, там посмотрю тщательнее.

– Бог вам в помощь, Герман Александрович. Рад был познакомиться с таким человеком.

– Я тоже, батюшка.

– Дивен Господь в святых своих, – сказал отец Иаков напоследок, низко кланяясь Герману.

Вот так состоялось их знакомство.

Отец Иаков действительно не надоедал, но все же звонил регулярно и подробно расспрашивал, как идут дела. Видно, настоятель тревожился не на шутку.

Вспоминая потом разговоры с батюшкой, он не мог припомнить, чтобы тот проявлял излишний интерес или был чересчур навязчив. Всегда приветливо, стесняясь и извиняясь, отец Иаков расспрашивал о работе над иконой, сокрушался, что такой труд монастырь не сможет оплатить достойно, волновался, не слишком ли велика нагрузка, и все в таком роде. Германа смешили, но не раздражали наивные представления батюшки о работе реставратора.

Икона действительно оказалась настоящим раритетом. Герман работал радостно, сознавая, как это здорово – вернуть людям подлинный шедевр.

Однако работа продвигалась медленно. Сначала ее затормозила история с портретом Анны Строгановой, которая на поверку оказалась Екатериной Несвицкой. Потом Лора сорвала его и привезла в сельский храм, где больше недели он помогал вернуть божеский вид настенной росписи. Затем долго реставрировал портрет Софьи Строгановой, которая в итоге оказалась Александрой Голицыной.

Но не только это не позволяло закончить работу над иконой. Все душевные силы он тратил на то, чтобы завоевать и заполучить свою Царевну. Это было и оставалось самым главным.

Ни о чем другом он думать не мог. А реставрировать икону – не то же самое, что картину, пусть даже написанную величайшим из величайших художников всех времен и народов. Икона требует особого состояния духа, сосредоточения всех сил человеческих и отреченности от земных страстей.

И вот наконец свершилось.

Известию, что работа почти завершена, батюшка обрадовался чрезвычайно. Благодарил, хвалил, даже поделился, что заказал сорокоуст о здравии раба божьего Германа. Договорились, что за иконой батюшка приедет не один, а с охранником монастыря. Очень просил, чтобы забрать ее можно было именно из мастерской в Гатчине. Герман согласился, хотя намеревался передать через Вольдемара.

Вечером, накануне дня передачи, Герман убрал икону в сейф и вдруг почувствовал тревогу. Ощущение было смутным, но неприятным. Герман решил, что, скорее всего, это от усталости, и отогнал нехорошие мысли.

Всю ночь шел дождь. Не проливной, а мелкий и частый. Из тех, под которые хорошо спится. Герман проснулся отдохнувшим и почувствовал, что вчерашние тревожные мысли ушли, словно смытые дождевой водой.

Впереди был новый день. Работа. И встреча с Царевной.

Девочка в шляпе

В полшестого вечера Вольдемар Михайлович решил, что с него хватит. Лета осталось всего ничего, поэтому оставшиеся теплые по питерским меркам дни можно потратить с большей пользой, чем сидение в кабинете. Он решительно запихал в стол все бумаги, выключил компьютер и вышел в коридор. До конца рабочего дня оставалось полчаса, но бодрые голоса, доносившиеся из кабинетов, уже предвещали радостный исход.

Вольдемар собирался стремительным шагом пронестись мимо всех дверей и улизнуть незамеченным. Дружный хохот заставил его притормозить. Нет, ну всему есть предел, милые мои сотруднички! Так ржать – это уже моветон! Завтра вставлю всем по полной!

– А Щеглеватых что? – донеслось до его слуха.

– Во-первых…

– Я не стану ждать, что во-вторых! – появляясь перед публикой совсем как героиня «Собаки на сене» Диана де Бель Флер, гаркнул Вольдемар.

Пользуясь всеобщим замешательством, он прошелся между рядами и, убедившись, что все компьютеры выключены, а на некоторых столах уже стоят дамские сумочки, готовые нестись вслед за хозяйками прочь из юдоли скорби, называемой кабинетом, обернулся и обвел всех взором Торквемады.

– У нас что, сходка «Народной воли»?

Народовольцы суетливо задвигались, делая вид, что просто проходили мимо.

– Никто уже не помнит, что «петрашевцы» плохо кончили?

Вольдемар почувствовал прилив праведного гнева. Ну ладно ржать на всю ивановскую во время, отведенное для дел государственных. Так они еще и имя начальника всуе поминают!

Напряжение нарастало. Вольдемар, нагнетая, молча стоял посреди кабинета. И тут спасительно взвизгнула дверь, и в кабинет ворвался маленький лохматый вихрь – Дора Алонсо.

– Вольдемар Михайлович! Привет, ребята! Здорово, что я вас застала! Вы мне нужны срочно! Неотложно! Немедленно!

Щеглеватых не собирался сдаваться, но испытал некоторое облегчение от появления встрепанной сотрудницы, потому что на самом деле не знал, что, собственно, он должен делать дальше. Продолжать разборки? Тогда с мечтой о кружечке холодного светлого в пабе на Рубинштейна уж точно придется расстаться.

– Пройдемте, – голосом участкового инспектора сказал начальник и, ни на кого не глядя, быстро вышел.

В коридоре он сбавил темп. Алонсо видно не было. Поди уже прыгает от нетерпения у него в приемной. Зачем его вообще дернуло троллить этих придурков? Теперь на повестке гораздо худшее – препирательства с Дорой! Не зря же она галопом прискакала. Что ей опять надо?

Лора в самом деле подпрыгивала у двери его кабинета.

– Дорочка, Дорочка, стройная, как елочка, – с мрачным видом звеня ключами, зарифмовал Вольдемар.

– Вовчик, не тяни! Ты сейчас…

– Раскрою клюв от удивления?

– Именно!

Блестя глазами, зубами и даже, как показалось Вольдемару, ушами, Лора выложила на стол «Девочку в шляпе» и уставилась победно.

– Ааа… Девочка Катя в ужасной шляпе и жутком пиджаке…

– Это настоящий Вуаль!

– Который в Эрмитаже висит?

– Вовчик, это не копия и не подделка! Это самостоятельная работа! И это Жан-Луи Вуаль!

Вольдемар плюхнулся в кресло. Кресло издало неприличный звук. Щеглеватых вскочил.

– Так, Дора дорогая, я устал и хочу домой.

– Вовчик, послушай. Это бесподобная история! На настоящего Вуаля было нанесено другое изображение, причем точно такое же!

– Не понял.

– Настоящую «Девочку в шляпе» спрятали под фальшивой. Понимаешь? Шедевр закрыли простенькой копией, которая, кстати, неплохо законсервировала подлинник. Я просветила и сразу увидела наложение. Альбина Михайловна мягкой лапкой все сняла, а мой любимый Игорь Эммануилович отрихтовал! И вуаля! Это Вуаль!

Альбина Михайловна и Игорь Эммануилович были известными реставраторами. Настоящими, реликтовыми. Лора их обожала.

– Отрихтовал? Что за лексикон?

– Не обращай внимания! Это я в аффектации нахожусь потому что!

– Да вижу, вижу… Доделай атрибуцию до конца, чтобы все было обоснованно и безупречно.

– Есть, мой генерал!

Аккуратно завернув свою шедевральную находку, Лора сорвалась с места. Вольдемар возвел глаза к небу.

– Что, поскакала? Росинант в конюшне застоялся?

Не обидевшись, Лора сверкнула счастливой улыбкой.

– Постой, ты же не рассказала, откуда вещь, кто хозяин, куда теперь уйдет?

– Это частная собственность, семейная, так сказать. О ней никто не знает. Так что ничего сказать не могу. Но это открытие! Оставлю ее пока в сейфе. Завтра позвоню Виталию Игоревичу Александровскому в Эрмитаж. Он на Вуале собаку съел. Пусть посмотрит своим орлиным взором. Хотя уверена, что он подтвердит мой вывод.

И исчезла. Вот, блин, бравая коняшка! Открытие! Александровскому собирается показать. Ну-ну.

Вольдемар подошел к окну. Прямо в стекло вовсю лупил дождь, и было сразу понятно, что похолодало. Вольдемар постучал ногтями по подоконнику. Уходить с работы ему расхотелось.

А счастливая Лора, сказав «пока» лаборантке Лидочке, с которой они вместе вышли с работы, открыла зонтик и направилась к метро. Ей не терпелось рассказать об Эльфе Герману. Она предвкушала, как он сначала удивится, обрадуется, а потом восхитится ее прозорливостью и удачливостью! Конечно, не каждому выпадает найти сразу два шедевра – портрет Голицыной и Кати Строгановой!

Продолжая веселиться и радоваться, Лора свернула ко входу в метро. Все-таки Строганову она нашла. Вернее, если быть честной, Строганова нашлась сама. Не там, где искали Чернышевский и Щеглеватых, а совсем в другом месте и случайно. Ну и что же! Зато именно она отыскала под немудрящей картинкой подлинный шедевр! А это тоже чего-то стоит!

– Это вам не фунт изюму! – произнесла она, подходя к очереди в кассу. Девушка впереди оглянулась и смерила ее взглядом. Лора улыбнулась и счастливо вздохнула.

Есть все-таки в жизни абсолютная, ничем не омраченная радость.

Мама позвонила как раз в тот момент, когда она начала спускаться на эскалаторе вниз.

– Лора, ты не могла бы сегодня переночевать дома? Ну, то есть у нас. Мы задерживаемся в Москве. Папе надо срочно с кем-то встретиться. По работе. А сегодня к нам должна приехать Римма Петровна. Помнишь ее? Из Пскова. Она завтра ложится в больницу, ей надо переночевать. Ты не могла бы встретить ее и разместить в гостиной? Прости, что я гружу тебя нашими проблемами…

– Мам, о чем ты? Я все сделаю, не беспокойся.

Лора съехала вниз, потом перешла на соседнюю ленту и поехала наверх.

А все-таки почему они все время ищут портреты Строгановых? Должно быть, Щеглеватых докторскую начал кропать. Она ведь хотела узнать у Чернышевского и забыла. Нет. Лучше самого Вольдемара расспросить.

Но сделать это она не успела.

Зло в чистом виде

В заранее оговоренное время следующего дня отец Иаков не явился, его телефон оказался выключенным. Герман набрал номер Вольдемара. Оказывается, из монастыря звонили и предупредили, что заказ заберут в пять вечера, не раньше. У них там какие-то заморочки. Вольдемар говорил почти шепотом. На совещании сидит, решил Герман.

– Слушай, Герман, ты сегодня когда в Гатчину вернешься? Мне бы с тобой поговорить надо. К пяти? Ладно, подъеду вечерком. Да не волнуйся ты за эту икону. Ничего не случится. Поставь мастерскую на сигнализацию, а сейфы у нас крепкие, сам знаешь.

Герман все же решил не уезжать и хотел сообщить в музей, чтобы отменили встречу, о которой он договаривался вчера, но неожиданно позвонили из лаборатории. Привезли химикаты, заказанные месяц назад. Принять некому – завлаб в отпуске, два лаборанта на выезде, остальные ничего о заказе не знают. Герман поехал в Питер.

Из лаборатории он вышел около трех дня и даже не успел дойти до машины, как острое чувство тревоги буквально затопило все другие мысли и ощущения. Он быстро задышал, пытаясь понять, что могло случиться. Паника нарастала стремительно. Герман быстро вырулил со стоянки, петляя по улицам, выбрался из центра и помчался в Гатчину.

Даже днем шоссе было забито до отказа, и добраться быстро не удалось. Еще немного, и он опоздает на встречу. Без десяти пять машина повернула в переулок, уже были видны окна мастерской. Все выглядело обычным, но он вдруг отчетливо понял: что-то случилось.

Красный зрачок сигнализации не горел, хотя подъезд был закрыт.

Взбежав по ступеням, Герман затормозил перед дверью. Неизвестно, что там, в комнате. Он прислушался. Тихо. Эта дверь тоже заперта. Ключ повернулся бесшумно, он шагнул в залитое бледным светом помещение и увидел лежащего на полу Вольдемара Михайловича Щеглеватых.

То, что Вольдемар был мертв, он понял в одно мгновение, даже проверять не стал. Стоя у двери, он достал телефон. Сотовый был выключен. Герман подождал, пока мобильный загрузится, и вызвал полицию. Потом, пройдя вдоль стены, подошел к шкафу. Дверца распахнута, сейф открыт и абсолютно пуст.

Несколько минут Герман стоял в оцепенении, пытаясь подавить дикое желание просунуть руку в пустой сейф и пошарить там. Пришлось даже сцепить пальцы в замок, чтобы они не начали действовать независимо от хозяина. Стараясь не делать лишних шагов, он огляделся. Вдруг есть еще что-то? Какие-нибудь следы. Особого беспорядка не наблюдалось. Все было на своих местах. Значит, вор знал, где стоит сейф. И знал, что в нем лежит.

В этот момент послышался топот, дверь рванули. Герман сделал шаг назад и выглянул. Посреди комнаты столбом стояла Царевна и смотрела на труп Щеглеватых.

Отправив Римму Петровну в больницу, Лора позвонила на рабочий телефон Александровскому, но того никак не могли найти. То он на совещании у директора, то в архиве, то где-то в хранилище. Лора решила, что сделает еще одну попытку ближе к вечеру, и уехала в Строгановский дворец. Нужно было закончить статью, которая осталась в компьютере. Вернулась домой после трех. Надо было переодеться и попытаться до пробок прорваться в Гатчину. Герману она не звонила целый день и явиться к нему собиралась сюрпризом.

Лора вставила ключ в замочную скважину и налегла на дверь, чтобы замок открылся. Налегла конкретно. Обычно это срабатывало, но сегодня ключ вертеться не хотел ни в какую. Она поднажала. Бесполезно. Лора дернула ручку, и дверь, скрипнув, отворилась. Это еще что за дела?

– Тимофевна, а почему у нас дверь не заперта? – крикнула она, включая свет в коридоре.

В квартире было тихо. Внезапно Лоре стало страшно. Она оставила дверь открытой нараспашку и осторожно выглянула из-за угла. Комната Ольги Тимофеевны была открыта и пуста. С бьющимся в горле сердцем она заглянула на кухню и увидела лежащую на полу старушку. Встав на колени, Лора нащупала пульс. Нет, не мертва. Просто в обмороке. Сердце? Лора приподняла голову подруги с торчащими дыбом розовыми волосами и почувствовала под пальцами большую шишку. Ударилась обо что-нибудь?

– Ольга Тимофевна, миленькая, вы что это удумали в обморок падать?

Старушка не подавала признаков жизни. Лора достала телефон и набрала номер «скорой». Звук ее голоса наконец привел страдалицу в чувство, она зашевелилась и внезапно села, вытаращив глаза.

– Лолка! Господи, какой ужас!

– Ольга Тимофевна, лежите, где лежали. Вдруг вам двигаться нельзя? Сейчас «скорая» приедет…

– Да хрен с ней, со «скорой»! Не нужна мне неотложка!

– Да как же…

– Да так же! Я не в обморок хлопнулась! Меня по голове треснули!

– Кто?

– Конь в пальто! Смотри быстрее, что пропало!

– Где?

– Хватит тупить, Лолка! Возьми себя в руки и включи мозги! Позвонили, я открыла, повернулась, а меня по башке. Потом, наверное, в кухню сволокли… Посмотри в комнатах…

Лора вскочила и побежала смотреть. В комнате Тимофевны все было на месте. Она открыла свою и сразу поняла, что здесь побывали. Ничего особо страшного. Открыт шкаф, вещи выброшены, выдвинуты ящики стола. И все. Лора смотрела, соображая, что искали непрошеные гости. Ни денег, ни драгоценностей у нее не было… Даже перстня… Черт!

Лора выхватила мобильник. Она позвонила Герману и услышала, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

– Ну что, Лолк?

– Ничего. Дождитесь «скорой». Мне надо уйти.

– Так что пропало-то?

– У нас ничего.

Лора выбежала из квартиры, проголосовала проезжавшей мимо машине, запрыгнула в нее и, продолжая набирать номер Германа, помчалась в Гатчину.

На второй этаж она взлетела, не помня себя от ужаса. Не сомневаясь, что дверь не заперта, она дернула за ручку, вломилась в мастерскую и замерла. На полу, повернув голову набок, лежал Вовчик и смотрел на нее широко открытыми глазами.

Вольдемар вообще любил «играть» глазами – округлять, таращить, выпучивать. Но такими, распахнутыми и пустыми, Лора их никогда не видела. В них всегда было много жизни. Жизни. Жизни. Она все повторяла и повторяла про себя это слово, не в силах отвести взгляд от мертвых глаз.

Герман подошел к замершей в оцепенении девушке, обнял за плечи, молча вывел из мастерской и усадил на лавочку.

Немного помолчав, Лора спросила, что случилось. Герман сел рядом, взял ее за руку и, немного помедлив, ответил:

– Украли икону.

– Что? – Лора повернулась и уставилась круглыми глазами.

– Сейф открыли и забрали.

– А Вовчик?

– Возможно, он им помешал.

Они помолчали, тупо глядя перед собой.

– Сигнализацию кто-то отключил, – сказал Герман.

– А сейф?

– Я меняю код каждый день. Его никто не знает.

– Так… понятно…

Лора замолчала, потом придвинулась ближе и прижалась к плечу.

– Я вызвал полицию. Дождемся.

– Скажи честно: тебя могут обвинить в… во всем этом?

Герман пожал плечами, хотя был абсолютно уверен – не только могут, а именно его и обвинят.

– Нет, ты плечами не пожимай. Ты ответь, могут или нет?

– Я не знаю.

– Не ври. Ты все всегда знаешь.

Герман молча обнял ее и поцеловал. Лора вырвалась и – он сразу это увидел – разозлилась. Она вскочила и встала перед ним, уперев руки в бока.

– Нет, ты меня просто бесишь! Чего ты тут сидишь и целуешься, как будто прощаться надумал! Скажи еще, что вляпался и ждешь наказания!

Герман поневоле рассмеялся.

– Тебе смешно?!

– Да нет, – сразу испугался он, – не смешно, конечно. Просто ты на меня действуешь… отрезвляюще.

– Говори, наконец, что ты об этом знаешь! А то я сейчас разбушуюсь так, что мало не покажется!

– Хорошо, попробуем собраться с мыслями. Времени мало, минут через пять-десять приедет полиция. Сразу скажу – скорее всего, меня заберут. Это нормально. Я первый попадаю под подозрение. Ты не должна пугаться и паниковать.

– Я уже пугаюсь и паникую!

– Соберись. Скорее всего, мне понадобится твоя помощь. Пока не знаю какая, но нас двое. Это уже неплохо. Очевидны некоторые обстоятельства не в мою пользу. Щеглеватых убили. И убили в моей мастерской. Пока не знаю, как буду доказывать, что это не я.

– Все наоборот! Они должны доказать, что это ты! У нас презумпция невиновности!

– Возможно, так и должно быть, но в реальности этот постулат работает не всегда. Теперь кража. Сигнализация отключена. Сейф не взломан, а открыт. Кроме меня это сделать некому. А значит, меня могут обвинить, хорошо если только в соучастии.

– Допустим. А ты сам на кого-нибудь думаешь?

– Это самый интересный на данный момент вопрос. О том, что икона в сейфе, знали только Вольдемар и отец Иаков.

– Батюшка?

– Заказчик от монастыря. Они, Вольдемар и отец Иаков, должны были появиться примерно в одно время – около пяти. Я приехал в шестнадцать пятьдесят. Щеглеватых был уже мертв. Сейчас почти половина шестого, а батюшки нет.

– Может быть, он опаздывает?

– Может. Его телефон с утра недоступен.

– Твой, кстати, тоже не… Господи, как я могла забыть! Конечно, все это связано! Я же сразу так и подумала!

– Что? Ты о чем?

– Сегодня к нам с Тимофевной кто-то вломился, треснул ее по башке и обшарил мою комнату! Стала тебе звонить, ты не але! Я уверена, что искали миниатюру Вуаля! Слава богу, что я не забрала ее из лаборатории. К тебе торопилась. Хотела сюрприз сделать.

Герман поцеловал ее и обнял крепче.

– Я до трех на складе был, телефон оставил на столе. Погоди… Когда я хотел вызвать полицию, телефон оказался выключенным, но я не помню, чтобы я это делал. Зачем, если ждал звонка…

Герман полез в карман и, достав мобильник, стал смотреть пропущенные вызовы.

– Твоих восемь… и все. Ни Вольдемар, ни батюшка мне не звонили. Попробую набрать отца Иакова…

Герман нажал на вызов и услышал, что номер в сети не зарегистрирован.

– Итак. Батюшка наш как в воду канул.

– Думаешь, это он?

Ответить Герман не успел. Во двор въехали две машины.

Инфлюенция

После того как Германа увезли, она еще час неподвижно сидела на лавочке, тупо глядя на утоптанную землю. Звонок подруги привел ее в чувство.

– Домой скоро придешь? – не здороваясь, спросила Ольга Тимофеевна.

Лора услышала в ее голосе нетерпение.

– А что?

– Шок и трепет! – объявила Тимофевна и повесила трубку.

Наверное, волосы в синий цвет покрасила, решила Лора. И ошиблась.

Ее встретило неописуемого вида существо с огненно-красными волосами, которые, как всегда, стояли веселым дыбом, слегка примятые сбоку лиловым бантиком. По случаю новых волос был прикуплен желтый спортивный костюмчик из плюша и тинейджерские серебристые кроссовки на платформе.

– А чем вы волосы красили? – поинтересовалась Лора, старательно пряча от подруги свое угнетенное состояние. – Стрептоцидом?

– А что, так делают?

– Глеб Жеглов утверждал, что да.

– Это стилист, что ли, известный?

– Нет, но если он сказал, так и есть.

– Краску я купила в супермаркете. Мне понравилась девица на упаковке. Такая сексапильная!

Пока Лора изучала убойный «лук», Мадам Тимофевна покрутилась перед зеркалом в прихожей и, не слыша оценочных суждений, спросила:

– Как думаешь, пойдет?

– Кому?

– Ну, будет положительно воспринят в свете? – пояснила непонятливой Тимофевна.

Лора еще раз оглядела прикид и авторитетно заявила:

– Думаю, понимающие люди оценят.

– А что, есть такие?

– Конечно!

– Кто?

– Я!

Они посмотрели друг на друга и захохотали.

– Зато Галя, наверное… облезет, – сквозь смех еле выдавила Тимофевна.

– Однозначно… – плача от хохота, пропищала Лора и икнула.

Реакцию Гали ей увидеть не довелось. Убежала рано, вернулась домой только к обеду, уверенная, что Тимофевна на службе, и застала подругу в кровати с простудой. Кашель Лора услышала еще с порога и, заглянув в комнату, обнаружила на подушке бледное лицо с синюшным оттенком. Даже волосы потеряли свой радикально оптимистичный вид и казались тусклыми.

– И чего это мы разлеглись? – старательно делая беспечный вид, поинтересовалась Лора.

– Инфлю… енция свалила… – просипела больная.

Лора кинулась мерить температуру, заглянула в горло, ничего там не увидела и померила пульс.

– Температура нормальная. Значит, не грипп, – вынесла она свой вердикт.

– Грипп у нас не пройдет. Я привитая. Как мичуринская яблоня.

– Тогда это просто вульгарная простуда, – успокоилась Лора. – Сейчас выпьем лекарство, а потом чайком залакируем. Согласны, Мадам?

Ольга Тимофеевна была согласна на любой вариант. Она не любила себя беспомощной и ненавидела болеть.

Лора, побегав туда-сюда, организовала возле кровати столик с натюрмортом из блистеров с лекарствами, фруктов и баночек – одна с медом, другая с малиновым вареньем. Оглядев композицию, она осталась довольна. Ольга Тимофеевна устроилась поудобнее и вдруг спросила:

– А кто такие фрики?

Лора удивилась.

– Ну, это люди такие. Экстравагантные.

– Я что, фрик?

– С чего бы это? Фрики, они людей презирают, потому ведут себя вызывающе. Мол, мне на всех наплевать. Про вас такого никто не скажет!

Тимофевна поерзала на кровати.

– Уже сказали.

– И кто же?

– Галя. Вчера.

– Тююю… Галя! Тоже мне эксперт! Да вы просто веселая, любите жизнь и всегда ждете от нее только хорошее!

Ольга Тимофеевна приободрилась, села повыше и пригладила пламенеющий одуванчик на своей голове.

– Лол, а ты моего гребешка костяного не видела?

– Того старинного, инкрустированного эмалью с нефритовыми вставками? Нет.

– Найти не могу уже неделю.

– Завтра поищем. Куда ему деваться? Давайте-ка лучше я вас маминой малиной угощу, а потом серьезно займемся вашим здоровьем.

– Мой путь уныл, сулит мне труд и горе грядущего волнуемое море, – изрекла больная и приготовилась лечиться.

После обоюдных усилий Ольге Тимофеевне стало легче, и успокоенная Лора уехала, спросив напоследок, какое впечатление произвели на Галю последние преобразования.

– Разрушительные!

Тимофевна показала руками насколько и зашлась смехом.

Вечером Лора обнаружила обеих соседок на кухне. Они мирно пили чай и смотрели сериал. Следов разрушений на Гале заметно не было.

– Что показывают? – поинтересовалась Лора, заглянув.

– Сто двадцать восьмая серия, пятнадцатый сезон, – ответила Тимофевна с набитым кексом ртом.

Галя, поздоровавшись, улыбнулась мило и пригласила присоединиться к чаепитию. Так и сказала – присоединиться к чаепитию. Лора, конечно, хотела чаю, а еще больше кусок кекса с изюмом и курагой, но «присоединяться» не было никаких сил, поэтому она объявила, что откланивается по случаю крайней усталости. Так и сказала – по случаю крайней усталости.

– Ольга Тимофеевна, как здоровье? – спросила она перед тем, как удалиться.

– Да шо ему сделается, – бодро просипела подруга.

Через два дня оказалось, что Ольге Тимофеевне стало хуже. Она тяжело дышала, на лбу то и дело выступала испарина, лающий кашель не давал уснуть. Лора испугалась по-настоящему и, ругая себя за привычку заниматься самолечением, вызвала врача. Участковая из поликлиники пришла к вечеру, не глядя на больную, объявила, что в городе повальное сезонное ОРВИ, заполнила карту, выписала снова те же самые лекарства, которые никак не помогали, и побежала дальше, похожая на белку в колесе. Ольга Тимофеевна послушно пила, полоскала и прыскала в нос, но болезнь не отпускала. Лора отпросилась с работы и осталась сидеть с подругой. Галя старалась не мелькать. Видно, боялась заразиться. Но вечером, когда, намаявшись, Тимофевна задремала, предложила выпить чашечку вдохновляющего японского чая. Так и сказала – вдохновляющего чая. Японский чай оказался горьким и довольно противным. Лора смогла сделать лишь пару глотков. Она тревожилась за Ольгу Тимофеевну и не знала, что предпринять.

На ночь двери их комнат оставались открытыми. Вдруг что-нибудь понадобится. Лора легла и прислушалась. Больная часто и натужно кашляла, ворочалась, но к утру успокоилась и заснула. Лора тоже провалилась в сон.

– Лолка! Вари кофе! Я на работу иду! – услышала она крик из соседней комнаты.

Лора в испуге сорвалась с постели и выпучила глаза, не понимая, где пожар.

– Лолка! Проснись и пой!

– Вы что, офигели, Мадам? Чего вы орете как потерпевшая?

– Мне уже лучше!

– Здорово! Только для работы вы все равно не годитесь, – заявила Лора, посмотрев на бледное, опухшее лицо подруги.

– Да я уже как огурец с пупырышками.

– Врете.

– Ни в жись! Я пионерскую клятву давала.

– Честной быть?

Лора налила в ложечку лекарство.

– Быть всегда готовой!

– К чему?

Лора опрокинула в рот больной сироп.

– К борьбе за дело! – провозгласила Ольга Тимофеевна и закашлялась.

Расстроенная Лора уложила ее и села рядом.

– Сегодня будет пульмонолог. Пусть посмотрит вас.

– Да все фигня, Лолка.

– Выглядите плохо.

– Да красивше меня только Надежда Константиновна Крупская!

Лора прыснула. Ну что за чудо эта Ольга Тимофеевна!

– Мне так мой любимый муж говорил.

– Муж?

– А ты думала, я всю жизнь невинной девой прожила? Был. Кандидат филологических наук. Доцент. Обожал меня, но считал дурой необразованной. Все стихи заставлял учить. По два в неделю.

– А сейчас он где? Умер?

– Господь с тобою! Живехонек. Швейцаром работает. В отеле «Достоевский».

Лора выпятила губы трубочкой.

– А чо? Там ему за ученую степень надбавку, поди, платят.

Лора не сдержалась и хохотнула.

– А расстались вы почему? Из-за стихов?

– Да ой! Любовь прошла, завяли помидоры, что в переводе на колхозный язык означает – наши отношения исчерпали себя.

Лора улыбалась, радуясь хорошему настроению подруги, и решила, что это путь к выздоровлению. Ольга Тимофеевна сильная, она справится.

С Германом все обстояло намного хуже. Она пыталась добиться свидания или, по крайней мере, узнать, как продвигается следствие по делу об убийстве Щеглеватых. Ни того, ни другого сделать не получалось, и Лора была близка к отчаянию.

Следователь к тому же попался никуда не годный. На вопросы не отвечал, ничего не рассказывал и по телефону, который ей дали в полиции, разговаривать не хотел. Она рвалась с ним встретиться, заявляла, что может все объяснить. Но этот тупица ее не вызывал.

– Всему свое время, девушка. Вызовем.

Когда же не привыкшая отступать Лора прямо спросила, за что арестовали Германа, следователь ответил, что гражданин Строганов не арестован, а в соответствии с законом задержан до выяснения всех обстоятельств дела.

Лора поняла, что ей нужна помощь.

За помощью

Ночь тянулась так долго, что Лора уже не чаяла дождаться утра. Ужасно хотелось выпить чаю, но она боялась разбудить и всполошить Ольгу Тимофеевну, и без того измученную болезнью.

Промаявшись до шести утра, она наконец встала, попила воды и поняла, что чай, о котором она мечтала всю ночь, не влезет в судорожно сжатое горло. Лора прокашлялась. Что-то не к месту горло разболелось. Наверное, на нервной почве. Сейчас ей болеть нельзя ни в коем случае. Она нашла в шкафу на полке мирамистин и побрызгала в рот. Как увидеться с Германом? Кто может помочь? И вдруг ее осенило! Вот дурында! Как же ей в голову не пришло! Лора торопливо собралась, стараясь не шуметь, прокралась по коридору и, выйдя на лестничную площадку, осторожно закрыла дверь. Ну все! Теперь – галопом!

Дверь открыла мать.

– Мам, привет! Папа встал?

– Сари, что случилось?

Не отвечая, Лора промчалась мимо встревоженной матери и ворвалась в спальню родителей. Отец приподнялся на кровати, нашаривая рукой очки, которые вместе с книжкой лежали на тумбочке.

– Ты что? – растерянным голосом успел спросить он. – Решила…

Лора не дала ему развить тему.

– Мне нужно срочно с тобой поговорить и помощь! – выпалила она.

– Помощь тоже срочная? – нацепив наконец очки и разглядывая дочь, спросил Антонио.

– Срочнее срочного!

– А позволь поинтересоваться…

– Папа, пожалуйста! Выслушай!

– Хорошо. Закрой дверь.

За четверть века работы в пресс-службе областного УМВД Антонио Алонсо успел примелькаться каждому, с кем ходил по одним коридорам. Его ценили не только как отличного редактора, способного из корявых отчетов и косноязычных интервью сделать приличные тексты, но и как порядочного и скромного мужика, который ни с кем не конфликтовал, никому в друзья не набивался, не опускался до панибратства, а главное – никогда не лез со своими проблемами и не грузил просьбами решить проблемы родственников. Знал Антонио многих, если не всех, но связи свои никогда не использовал. До этого дня.

Он выслушал дочь, сложил очки и сказал:

– Хорошо. Я попробую. Иди на кухню и выпей кофе. С мамой поговори.

Тревога мамы, как видно, дошла до высшей точки, потому что, войдя на кухню, Лора застала ее безучастно наблюдающей, как выкипающий кофе заливает плиту.

– Мам, – Лора схватила турку и выключила газ. – Ты чего?

Мама повернулась и глянула мокрыми глазами.

– Доченька, ты меня напугала. Что у тебя произошло?

Вздохнув, Лора обняла мать. Если бы можно было, как в детстве, спрятаться за теплую и мягкую маму! Заткнуть уши, закрыть глаза и считать до ста. Потом выглянуть – а все уже здорово и отлично!

Лора поцеловала мягкую мамину щеку.

– Мамуль, все будет хорошо. Во всяком случае, я на это очень сильно надеюсь.

В автобусе она не выпускала из рук мобильник. Несколько раз проверяла, не выключен ли звук. Отец все не звонил. Она поднялась в лабораторию и уже взялась за ручку двери, как та вдруг распахнулась и аспирантка Лида налетела на Лору, чуть не сбив с ног. Лора покачнулась, но устояла: все-таки Лидочка была субтильной девушкой.

– Господи, это вы, Лора?

– Вроде да. А что?

Лида дрожала, таращила глаза и хватала себя за горло. Лора почувствовала, что это дрожание и хватание по ее душу.

– Говори! – громко приказала она.

Лида набрала воздуха и выпалила:

– Ваш Вуаль исчез!

Лора уже хотела крикнуть «что?», но поняла, что любой звук застрянет в горле, и с усилием проглотила уже готовый к выходу наружу вопль. Оттолкнув Лидочку, она побежала по коридору.

Сейф был пуст. Коробочка, в которой Ольга Тимофеевна хранила свою Эльфу, одиноко валялась на полу.

Лора стояла посреди кабинета, не в силах понять, что она должна делать.

И в эту минуту позвонил отец и сообщил, что ее ждут в одном неприятном месте. Свидание с подследственным разрешено.

Она очень боялась, что Германа приведут в наручниках. Но дежурный просто впустил его в комнату с надписью «допросная» и закрыл дверь. Герман выглядел спокойным, как обычно, но почему-то, посмотрев на него, Лора собралась разреветься. Он понял и, шагнув, крепко обнял.

– Только не плачь. Это на меня очень сильно действует. Сам начинаю слезу точить.

Лора шмыгнула носом, поморгала, закинув голову, и с грехом пополам успокоилась. Герман улыбнулся.

– Ты умничка.

Улыбка была прежней, так сильно ею любимой, что слезы опять вылезли из глаз.

– Ладно, – Герман сел за стол и скривился.

– Тебя что, били? – догадалась Лора.

– Ну, сунули вначале… пару раз. Кстати, проверили камеры на шоссе. Эксперт сказал, что, когда я въезжал в город, Вольдемар был уже мертв.

– Тогда почему тебя не отпускают?

– Потому что это мало что меняет. Помнишь, я говорил про сигнализацию и сейф? Спрашивали, кто, кроме меня, мог его открыть. Так что, возможно, сам я его не резал, но мог быть в сговоре с убийцами, заказчиком мокрухи, а может, и того хуже – главой банды грабителей.

– Я не поняла, ты хохмишь, что ли?

Лора всмотрелась ему в лицо.

– Скорее бешусь… Мне ничего не рассказывают, поэтому как-то повлиять на ситуацию не могу.

– Я уже отчаялась поговорить со следователем. Он что, тупой совсем? Говорю ему, что я – главный свидетель, а он ни в какую!

– Не торопись. Он тебя сам вызовет. Ты же знакома с убитым. Была. Про меня тоже будут расспрашивать.

– Я им скажу, что мы ни при чем!

Герман посмотрел в сторону, словно размышляя, стоит ли говорить.

– Ты знаешь, Царевна, мне почему-то кажется, что именно мы и именно при чем.

– С ума сошел? Нет!

– Не истери. У меня было время подумать. Все, что случилось, как-то с нами связано. Не могу сказать больше, но ты умница и тоже о многом можешь догадаться. Стоит тебе успокоиться, как твои замечательные мозги заработают и произведут на свет правильные мысли.

– Опять хохмишь?

– Это нервное.

Лора жалостливо скривилась. Герман посмотрел серьезно.

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

– Сейчас для меня это самое главное.

Лора вышла на крыльцо и остановилась, пытаясь справиться с эмоциями. Какое печальное лицо было у Германа, когда они прощались. Словно они видятся в последний раз. Стоп! Что за чушь! У Германа никогда не бывает печальных лиц. Он всегда спокоен, как слон, и уверен в себе. От него так и несет уверенностью! И вообще – он очень сильный! Самый сильный и уверенный из всех, кого она встречала! Надо бы и ей взять себя в руки и почувствовать то же самое. Вопрос как?

Она еще немного постояла, потом вынула из кармана телефон и решительно набрала номер.

Следователь ответил на удивление быстро.

– Моя фамилия Алонсо. У меня есть новая информация по делу об убийстве Вольдемара Щеглеватых. Примите меня немедленно!

Все это она выпалила на одном дыхании и приготовилась бороться до конца.

– Кабинет двести четыре. Я закажу пропуск.

Давно бы так. Лора помчалась в следственное управление.

Филин

Встретил ее толстый мужик с пухлым щекастым лицом. Большие навыкате глаза с набрякшими мешками и крючковатый нос делали его похожим на… «Филин», – подумала Лора.

Следователь посмотрел на нее мутноватым взглядом и представился:

– Олег Петрович Филин.

– Как? – не поверила своим ушам Лора.

– Филин. Олег. Петрович. Следователь. Районного отдела.

Злится, решила она и торопливо рассказала о пропаже портрета Кати Строгановой.

Филин, не глядя на нее, записывал что-то в блокнот, но потом все же поднял голову и уставился, не мигая, как филин. Изображает проницательность, догадалась Лора. Следователь все разглядывал ее. «На мне узоров нету», – хотела сказать Лора, начиная закипать. Но передумала. Не нарывайся. Тебе ведь помощь его нужна.

– Где у вас висят камеры, можете показать? – наконец спросил Филин и протянул лист бумаги.

– В самой лаборатории камер нет. На лестнице и в коридорах тоже. Только на входе в здание.

– Поедем смотреть.

Следователь выбрался из-за стола и, не глядя на посетительницу, пошагал к двери.

Во дворе, называемом «питерским колодцем», Филин долго оглядывался. То ли камеры считал, то ли пытался представить, как группа преступников в масках, стукнув по голове охранника, вытаскивала в бронированном ящике миниатюру Вуаля. Лора злилась. Наконец следователь прошел в комнату охраны и закрыл за собой дверь. Лора попрыгала немножко, но потом взяла себя в руки и приткнулась на скамеечке в узком проходе. Она успела задуматься, да так крепко, что не увидела, как Филин манит ее к себе.

В комнате охраны уже сидела со скорбным лицом директор Лариса Алексеевна. Конечно, ей невесело. То убийство сотрудника, то кража. Теперь набегут с проверками, чего доброго уволят за халатность.

Филин кивнул на монитор. Лора подошла поближе.

– Запись за последние две недели. Смотрим на скорости, – проинформировал он собравшихся, как всегда ни на кого не глядя.

На мониторе катались машины и бегали люди, в том числе несколько раз пробегал Щеглеватых. От машины к двери и обратно. Не понимая, кого ей предлагают опознать или что именно она должна увидеть, Лора напряженно смотрела на экран, но ничего не высмотрела.

– Теперь медленнее, – скомандовал Филин.

Картинка дня кражи ничем не отличалась от предыдущих. Те же. Там же. Вот Вольдемар выходит из лаборатории. Время одиннадцать утра. В расстегнутом светлом пиджаке, с пустыми руками. Хлопает себя по бокам – ищет ключи от машины. Нашел. Завел. Мимо прошел мужчина, сотрудник лаборатории, вошел внутрь. Выбежали две лаборантки. Покурить. Щеглеватых, не торопясь, сел за руль и медленно выехал со двора. До двенадцати в поле зрения камер никто не попадал, потом опять началось броуновское движение. И так до вечера. Ни одного чужого человека. Только свои.

– Когда, по вашим расчетам, была совершена кража?

Лора оторвалась от экрана и повернулась. Филин смотрел в стену. Директриса смотрела с надеждой. Непонятно на что.

– В этот день я в лаборатории не была. Последний раз видела миниатюру накануне вечером. Сама убрала ее в сейф.

– Ключи от сейфа у кого?

– Чей сейф, у того и ключи. Сейф мой, ключи у меня.

Директриса сглотнула. Филин немного пописал в блокноте и, глядя в стену, снова стал расспрашивать. Обо всем. О сотрудниках и о том, чем они заняты, о сейфах, охране, Вольдемаре Щеглеватых и их отношениях, посетителях и о том, как они попадают в помещение. Время от времени встревала Лариса Алексеевна. Следователь не перебивал, слушал. Лора потеряла счет времени. Наконец Филин захлопнул блокнот и встал. Допрос окончен?

Забрав диск с записью, следователь кивнул всем скопом и вышел. Лора, не глядя на директрису, потрусила следом.

– Олег Петрович, вы уходите?

– Как видите.

– А отпечатки с сейфа? А опросы сотрудников?

Филин наконец остановился. Выдохнул. Эта коза еще отчета у него требует!

– В лаборатории уже час работает группа.

– А…

– Ваши отпечатки тоже сличат. А пока давайте в машине поговорим.

Шел дождь. Лора торопливо побежала и юркнула на переднее сиденье. Филин вышел, не торопясь, словно не замечая холодных не по-летнему струй. Сел рядом. Повозился. Положил щеки на грудь.

– А теперь расскажите все с самого начала. Что это за картина такая, как она к вам попала и кому она может понадобиться так сильно, что ее выкрали из госучреждения.

– Да ведь я уже…

– Рассказывайте.

«Филин несчастный», – подумала Лора и выпрямила спину.

«Коза-егоза», – подумал Филин и достал блокнот.

Беседа длилась почти два часа. Между прочими следователь задал вопрос, который не приходил ей в голову:

– Откуда портрет взялся в семье вашей подруги и почему был спрятан под другим?

Лора удивилась, что ни разу об этом не подумала.

– Не представляю. И думаю, Ольге Тимофеевне это тоже неизвестно.

Филин посмотрел в окно машины, которое лупили тугие струи дождя.

– Занятная, должно быть, история вышла с этим портретиком. Тоже, поди, где-то стащили и замалевали, чтоб никто не догадался, что ценная вещь.

Лора кивнула.

– Я тоже об этом сейчас подумала. Ольга Тимофеевна маленькая была, поэтому ни о чем таком не подозревала. Для нее ценность портрета в другом. Это семейная реликвия. Память об ушедших родных.

Когда следователь наконец отпустил ее восвояси, Лора была уже никакая. Без сил, на ватных ногах она притащилась домой. Не заходя к Ольге Тимофеевне, она поплелась в свою комнату и упала на кровать, успев заметить, что на часах десятый час.

Олег Петрович Филин, напротив, чувствовал себя отлично. Несмотря на позднее время, он отправился в следственный изолятор и вызвал Строганова. Когда тот сел напротив, Филин, не глядя на подследственного, включил и развернул ноутбук.

– Герман Александрович, сейчас мы с вами посмотрим одну запись. Запаситесь терпением. От вашей наблюдательности может зависеть очень многое.

Герман стал смотреть, стараясь, чтобы его напряженное состояние было незаметным. Филин наблюдал за его лицом.

– Вон там человек стоит, – ткнул вдруг подследственный в экран.

– Где? – следователь нагнулся. – Не вижу.

– В подъезде напротив.

Филин остановил запись. Перемотал. В подъезде, почти невидимый за дверью, действительно стоял человек. Надо же. Зоркий глаз у парня.

– Так. Интересненько. Что за крендель?

Филин увеличил картинку, и Герман подался вперед.

В подъезде, пристально глядя на дверь лаборатории, стоял отец Иаков. Только… без бороды. Герман посмотрел на дату. Это было в тот же день. Около одиннадцати утра. За три часа до убийства Вольдемара Щеглеватых.

В больнице

Лоре снился Герман. Вместе они стояли на берегу какой-то очень широкой реки или, может быть, даже моря. Перед ними качалась на волнах лодка. Герман забрался в нее и поманил за собой Лору. Она шагнула вперед, протягивая руку, и тут заметила, что в лодке уже сидит какая-то женщина. Сидит спиной, закутавшись в плед, и по всему видно – вылезать не собирается. Лора с обидой убрала руку, но Герман продолжал манить ее за собой, словно не замечая ту, другую. А она вдруг встала и резко качнула лодку. Герман взмахнул руками и упал в воду. Лора вскрикнула и проснулась.

Звонил телефон. Она сорвалась с кровати, пытаясь обнаружить его местопребывание. В конце концов сотовый нашелся под подушкой. Она посмотрела на часы. Семь утра.

Звонили из районной больницы. Сухой равнодушный голос сообщил, что накануне вечером к ним поступила в плохом состоянии женщина семидесяти пяти лет. Она назвала этот номер для сообщения родственникам.

Каким-то чудом Лора поняла, что речь идет об Ольге Тимофеевне.

– Что с ней?

– Состояние критическое. Врач просил срочно найти родственников, чтобы приехали.

Воистину беда одна не приходит.

Довольно долго Лора сидела скрючившись на жестком больничном стуле. Наконец к ней вышел врач.

– Вы родственница?

– Нет, подруга.

– А родственники?

– Нету никого.

Врач помолчал, разглядывая Лору. Она испугалась.

– Доктор, что? Пожалуйста! Я и так уже вся на нервах!

– У Ольги Тимофеевны в крови обнаружен яд.

– Ка… кой… яд?

Лора прямо почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Сложное химическое соединение. Довольно сильное. Угнетает дыхательную систему. Давали его микроскопическими дозами, поэтому процесс шел постепенно. Кому понадобилось ее травить? Не вам, надеюсь?

Лора с ужасом посмотрела на врача.

– Вам придется остаться.

Врач помолчал.

– Я вынужден вызвать полицию.

Он указал рукой на кабинет и велел ждать там. На ватных ногах Лора прошла и села. Врач, не глядя на нее, подошел к столу и стал рыться в каких-то папках. Оба молчали, и в этом молчании Лора чувствовала неприязнь и напряженность. Боится, что убегу, решила она. Уткнувшись глазами в пол, чтобы не видеть фигуру в белом халате, она попыталась сосредоточиться. Как и где мог случиться этот кошмар? На работе? Кому это надо – травить мирную смотрительницу? Может, она съела или выпила что-то не то? Например, контрафактный коньяк или поддельное шампанское. Или чай. Галя всех поила своим «редкостным по вкусовым качествам» японским чаем с труднопроизносимым названием. Может, просто аллергия? Или в чае эти самые вещества были изначально, просто они не знали. Сколько нужно выпить чая, чтобы отравиться? Врач сказал, яд накапливался в организме постепенно. Да нет! Чай ни при чем! Его все пили. И Галя, и она сама. Правда, редко и по глотку. Дурацкий этот японский чай. Горький какой-то. На другой день у нее было что-то вроде насморка. Горло болело…

Она подняла голову.

– Извините, доктор, можно вас попросить…

Врач посмотрел на нее как на гадкого червяка. У Лоры мурашки побежали по спине, она сглотнула и все же продолжила:

– Можно и мне сделать тот же анализ? Ну, который показал наличие отравы.

Через час ее забрали в полицию, а еще через час туда позвонили из больницы. В крови Лоры были однозначно обнаружены следы того же яда.

Из полицейского управления Лора вышла, еле держась на ногах. Она даже не была уверена, что запомнила все, что говорили ей следователи. Или оперативники? Или просто полицейские? Как их теперь называют? Выбравшись за ворота, она дотащилась до остановки, села и очнулась, только когда поняла, что пропустила четыре маршрутки. Наконец она привела себя в чувство самым проверенным и безотказным способом – разозлилась. До дома добралась уже во вполне вменяемом состоянии.

Гали нигде не было. Лора села на кровать и стала ждать.

Соседка вернулась только под вечер. Ее каблучки весело простучали до двери в комнату и затихли там. Лора встала и пошла на кухню. Через полчаса Галя заглянула, чтобы узнать, купила ли Лора жидкое мыло в ванную, а то в прошлый раз у нее, у Гали, была аллергия от банного.

– Конечно, Галя, я все купила. Проверьте.

Стоя спиной к соседке, Лора резала хлеб.

– Лора, у вас все в порядке? Что-то вы грустная!

Действительно, с чего грустить? Все ведь отлично! Просто замечательно!

Лора выдохнула и спокойно ответила:

– Я переживаю за Ольгу Тимофеевну.

– Да? А что такое?

Что такое? Лора надавила на батон. Почему у нас ножи всегда такие тупые? С грехом пополам она отрезала ломоть и принялась пилить дальше.

– Ей совсем плохо.

Голос не слушался.

– Врачи говорят, что поздно обратились.

Галя помолчала и спросила довольно равнодушно:

– А какой диагноз?

Лора кончила пилить батон и принялась за сыр.

– Говорят, запущенная форма пневмонии.

– Понятно. Вот что значит не следить за своим здоровьем! Но, возможно, все еще обойдется.

Галя потопталась у Лоры за спиной и сочувствующим тоном предложила:

– Давайте выпьем чаю. Вам надо успокоиться. Я как раз собиралась заварить фиточай. Попробуем вместе. Говорят, прекрасно действует на нервную систему.

– Спасибо. Что-то не хочется.

Лора почувствовала, что у нее взмокли ладони.

– Поверьте, вам станет лучше. Ну вот. Все готово. Садитесь.

– Хорошо.

Лора села за стол. Галя поставила перед ней желтоватый напиток. От чашки поднимался ароматный пар.

– Предлагаю выпить за здоровье Ольги Тимофеевны, – сказала Галя и сделала глоток. – Мммм… Просто изумительно. Что же вы не пьете?

– Слишком горячий. Возьму к себе, выпью перед сном. Простите, Галя, мне надо отдохнуть.

Лора улыбнулась соседке и, прихватив чашку, ушла к себе.

– Если пойдете навещать Ольгу Тимофеевну, передавайте от меня привет! – крикнула Галя вслед. – Скажите, я желаю ей выздоровления!

Утром Лора отнесла содержимое чашки в полицейское управление.

Следователь попросил подождать результатов. Сидеть она не могла и стала ходить по коридору. Время замерло. Наверное, здесь всегда так. Наконец ее пригласили в кабинет и сообщили, что в чае обнаружили то же вещество, что и в их с Ольгой Тимофеевной крови.

– И что это доказывает? Галя запросто может сказать, что это я добавила отраву. Я ведь унесла чашку в комнату. Мало ли что я там делала!

– Вы нас недооцениваете. Ваша чашка – дополнительное доказательство. Все самое главное мы сняли на камеру.

– Что главное?

– Мы сняли, как ваша соседка это делает.

Лора наконец села.

– А где она яд брала?

– Она хоть и работала бухгалтером, зато в медицинском центре. Там у нее были подружки. Одна из них готовила препараты, другая отвечала за хранение. Дальше – дело техники. Главное было не переборщить с дозой, чтобы не вызвать подозрений. Ваша Галя травила соседку аккуратно, понемножку.

– Но ведь яд все равно обнаружили бы.

Потом.

– Не факт. Все симптомы указывали на обычную пневмонию. Ну, простудилась старушка и умерла, потому что плохо лечилась. Дело обычное. Никто не стал бы углубляться. А вы от соседки заразились и тоже… небрежно отнеслись к своему здоровью. Думаю, расчет был на это. Вам с вашей Тимофевной повезло, что врач въедливый оказался. Усомнился в диагнозе, сделал дополнительные анализы и докопался. Редкий, я скажу вам, случай.

– А зачем она вообще это сделала? Не понимаю.

– С этим все как раз яснее ясного.

Следователь сел напротив, и Лора заметила, какие у него усталые глаза. Усталые и как будто… старые.

– Думаю, все дело в квартире. После смерти Ольги Тимофеевны квартира принадлежала бы ей. Других наследников, как я понимаю, не осталось.

– Не совсем так. Моя комната ей все равно бы не досталась. Зачем же травить меня?

– Думаю, об этом она расскажет нам сама. Возможно, тут другая причина. А может, ее уже понесло. Ваше появление сильно усложнило ей задачу. Но, как вы уже поняли, отказываться от задуманного она не собиралась, особенно после того, как убедилась, что яда врачи не обнаружили.

– В голове не укладывается. Ради квартиры убить человека. Даже двух. Не подумайте, что я наивная, но все это делал не какой-нибудь закоренелый преступник, а… обычная девушка.

– Именно в этом все дело. Обычная девушка с комнатой в коммуналке и девушка с большой квартирой в центре Питера – это, как теперь модно говорить, две большие разницы. Хотите кофе?

Лора, словно очнувшись, посмотрела на следователя. Он устал. Еще только утро, но он уже устал. Эта усталость хроническая, она не проходит. Поэтому небольшой перерыв на чашку кофе как подарок. Передышка в бою.

– Выпью с удовольствием.

– Только у меня растворимый.

– Сойдет и растворимый, а то у меня после фиточая от соседки в горло ничего не лезло. Только сейчас отпустило.

Следователь кивнул без улыбки и пошел ставить чайник.

Лора не хотела быть свидетелем того, что будет происходить у них в доме, поэтому постаралась вернуться попозже. Однако полностью избежать участия в спектакле не удалось. Галю уже увели, но по комнате и всей квартире ходили люди. В прихожую вынесли стол, за которым сидел человек и что-то быстро печатал на ноутбуке.

Молодой мужик, по-видимому старший по званию, увидев Лору, попросил никуда не отлучаться и быть готовой ответить на вопросы.

Последние несколько дней она только и делала, что отвечала на вопросы, и была порядком измучена, однако в ответ на строгий взгляд полицейского молча кивнула.

Она старалась не смотреть на то, что происходит вокруг. Но больше смотреть было некуда. Поискала глазами, на что можно отвлечься, и взгляд упал на пиджак, висевший на спинке стула, придвинутого к туалетному столику у входа в комнату теперь уже бывшей соседки. Темно-синий мужской пиджак с коричневыми замшевыми нашивками на локтях. Пиджак Альберто Хименеса, который он любил и надевал довольно часто.

Лора долго смотрела на пиджак, словно не могла оторвать взгляд.

Так вот чем она помешала Гале! Стояла между ней и Альберто. Выходит, у них был роман? Ничего себе!

Она прошла в свою комнату и села на диван.

Ну что ж. Значит, эту страницу жизни Лоры Алонсо можно считать перевернутой. И как это она не вляпалась в этого Хименеса? Вот что значит Господь уберег!

Пребывая в состоянии шока, Лора не сразу услышала телефонные трели. На дисплее высветилось имя – Хименес. Скажи «солнышко», вот и лучик. Она недобро усмехнулась.

Сначала решила не отвечать, но передумала.

– Дон Хименес, простите, не слышала звонка. У нас тут шумно.

– Приветствую вас, милая Сарита! А я уж думал, что вы меня игнорируете. А по какому поводу шум? Что-то празднуете?

– Да нет. У нас тут полиция.

– Ого! – весело удивился Альберто. – А что случилось?

– Галю, нашу соседку, арестовали. Представляете, она хотела отравить нас с Ольгой Тимофеевной. Из-за квартиры.

В трубке воцарилось молчание. Лора с мстительной радостью продолжала:

– Полицейские нашли у нее какие-то вещи. Мужские. Говорят, мог быть сообщник. Теперь будут искать.

Она замолчала, ожидая реакции Хименеса.

– К счастью, я почти не был с ней знаком. Извините, Сарита, у меня начинается лекция. Я позвоню позже. Надеюсь, мы воскресим наши доверительные отношения.

И попрощался.

«То, чего не было, воскресить нельзя», – вспомнилась ей фраза Джона Фаулза из «Любовницы французского лейтенанта». Лора нашла среди контактов номер Хименеса и отправила в черный список. Вот так-то!

Обыск у Гали все никак не кончался. Лора выглянула в коридор.

Из комнаты вышла женщина и выложила перед человеком с ноутбуком костяной гребень с нефритовыми вставками, перстень с рубином и мужские часы.

– Нашли за батареей.

Строчивший на компьютере кивнул и продолжал работать.

У Лоры даже рот приоткрылся. Так вот где, оказывается, были пропавшие вещи! В пакетике за батареей. Ей стало нехорошо. Лора отвернулась и ушла на кухню. Подышу, и все пройдет. Верно говорят, что твое – обязательно вернется.

На следующий день Лора отправилась навестить Ольгу Тимофеевну, предвидя, как сильно подруга обрадуется, что гребень нашелся. Ну не чудо ли? Все постепенно к ней возвращается: здоровье, любимый гребень, может и Эльфа найдется. Тогда все у нее будет прекрасно! Я уверена! Вот бы и мне наконец повезло. Хоть немножечко.

– Чертова тупица! – услышала она за дверью палаты. Испугавшись, Лора открыла дверь. Ольга Тимофеевна, обложенная подушками, играла на телефоне и, похоже, злилась. Видно проигрывает, поняла Лора.

– Мадам Тимофевна, чего это вы вопите на всю больницу? Сестра врачу нажалуется, и вам дополнительные уколы пропишут. От бешенства.

– В наших больницах любой взбесится, – парировала больная.

Лора с состраданием оглядела подругу. Худые руки, с истыканными иглами от капельниц венами, свалявшиеся волосы, желтое морщинистое лицо. Лора представила, как нелегко Ольге Тимофеевне демонстрировать бодрость и оптимизм. По капелькам пота, выступившим на висках, было видно, что сил у больной совсем мало.

– А я к вам с подарочком, – пряча гребень в кармане халата, тоном детского аниматора объявила Лора.

– Яблок, что ли, опять нанесла? Как говаривал поручик Ржевский, «прислали б водки лучше»!

– Щас! Водки ей подавай! А конституции или севрюги с хреном не хотите? – в тон ей ответила Лора.

– Если честно, хочу помыться. Так не пускают. Боятся, что меня смоет вместе с мылом.

– Что отощали вы, Ваша светлость, это верно. Но голову в порядок привести все-таки не мешает. Дайте-ка я вас причешу и начесик сделаю. А бантик с вами?

Ольга Тимофеевна потрогала свои волосы и охнула.

– Батюшки святы! То-то я смотрю, от меня сестры шарахаются! Чучундра, и та по сравнению со мной – Мерлин Монро! Так чем причесаться? Гребешок мой волшебный потерялся! А без него ничего не выйдет!

– Кто вам сказал, что он потерялся?

Жестом фокусника Лора вытащила гребень и с удовольствием отметила, как вспыхнули узнаванием и радостью старческие глаза.

– Так это же другой коленкор!

– Куда коленкору! Берите выше! Это ваш любимый полный пердимонокль!

Больная приподнялась, примостилась между подушками и скомандовала:

– Давай! Только чтоб с начесиком!

Уже вернувшись домой, Лора вспомнила, что за все время ее подруга ни разу не спросила про Эльфу. Почему? Не переставая гадать, она встала под душ и, яростно намыливаясь, вдруг поняла. Ольга Тимофеевна боится задать вопрос, потому что чувствует – ответ ее просто убьет.

– Эльфа, если ты меня слышишь, – прошептала Лора, – прошу тебя, вернись. Эльфа…

Она долго стояла под тугими струями воды, которые смывали с нее грязь и слезы.

Открытка

Около шести утра следователь Филин прошел в ванную и уставился на себя в зеркало. Сперва Олег Петрович покрутил носом, затем повздымал брови, повращал глазами и, наконец, помял руками щеки. Именно так, по его мнению, следовало после бессонной ночи приводить лицо в нормативное состояние. В зеркале отразилось все та же одутловатая физиономия без видимых изменений к лучшему.

– Что же ты все время выглядишь, как будто три дня не просыхала, а, рожа?

Из-за больных почек и язвы желудка Олег Петрович спиртного в рот не брал, но выглядел почти всегда как человек с хроническим алкоголизмом в анамнезе.

Филин умылся ледяной водой, причесался и, бросив в зеркало безнадежный взгляд, побрел варить кофе.

Он давно жил один и привык в быту обходиться малым. Чашка кофе с молоком, бутерброд с колбасой на завтрак, чашка некрепкого чая и бутерброд с сыром на ужин. Обед – по ситуации. Хорошо, если в столовой.

Вымыв чашку, Филин оделся и, захватив папку с документами, над которыми размышлял почти всю ночь, вышел из дома. Он вел три непростых дела, и каждое требовало усилий, а они нынче давались особенно нелегко из-за набежавшей не вовремя боли в спине. Когда-то он приложился ею прямо на бетонную плиту в погоне за неуловимым Сенькой Щелкунчиком. Времени с тех пор прошло немало, но спина продолжала регулярно напоминать о себе неприятной ноющей болью. Это отвлекало.

Итак, что же имеем на сегодняшний день? – спросил сам себя Олег Петрович, надавливая пальцами на позвоночник.

Начнем с убийства искусствоведа Щеглеватых, кражи старинной иконы и миниатюры, которую коза-дереза считает «раритетной картиной».

Портретик на костяной пластине, который Филин про себя называл «открыткой», потому как в его представлении картина должна висеть на стене в раме, а не лежать в коробочке на комоде, не давал ему покоя. Размышляя, он пришел к странному, на первый взгляд, предположению, что кража «открытки» не имеет отношения ни к убийству, ни к иконе, но имеет прямое отношение к Вольдемару Щеглеватых.

Икона – это Щеглеватых и человек, кого мы знаем пока как поддельного батюшку. Возможно, преступников трое, потому как лже-Иаков, по утверждению Германа Строганова, собирался прийти за иконой с охранником монастыря. То, что в этой комбинации Вольдемар – отнюдь не случайная жертва, очевидно. Скорее всего, он пал в результате, так сказать, междоусобной войны. Что стало тому причиной, еще предстоит выяснить. Икону не поделили? А может, было что-то еще?

Филин наконец дошел до машины, которую вчера пришлось бросить почти за квартал от дома да еще припарковаться кое-как, на углу под столбом. Вылезать с водительского места тоже пришлось с приключениями. Дверь открылась ровно настолько, чтобы выпустить балерину Мариинского театра, объем бедер которой равнялся объему его ноги. Как раз ногу высунуть удалось, но дальше дело застопорилось. Втягивание живота, поджимание зада и вставание на цыпочки не помогло. Пришлось перелезать на заднее сиденье и выбираться с другой стороны. Бочина стоявших там «Жигулей» седьмой модели, неизвестно как затесавшихся в плотный ряд иномарок, все равно имела довольно пожилой вид, так что в случае нанесения дополнительных увечий платить много не пришлось бы. Когда Филин, потея и матерясь, наконец вытащил тело из машины, пришел хозяин «Лексуса». Того, что слева. Очень быстро выяснилось, что сесть за руль он не сможет, ведь сантиметрах в двадцати от его двери красуется дверь роскошной «Инфинити». Почесав в затылке, мужик огляделся по сторонам и узрел Олега Петровича. Тот пытался привести в порядок плащ, который в результате всех телодвижений вид имел самый плачевный. Возликовав, обладатель «Лексуса», бросился за помощью. Пришлось Филину тем же макаром лезть обратно, сдавать назад и выпускать соседа. Зато потом «Тойоту» наконец удалось поставить нормально. По крайней мере, на этот раз выбрался он без потерь.

Олег Петрович водрузил себя за руль, завел машину и, медленно пятясь, чтобы не задеть никого из второго ряда, выехал со стоянки.

А что же «открытка»? Она тут каким боком? Олег Петрович был убежден, что «открытка» – все же другая история. Тут Щеглеватых, скорее всего, действовал один. Можно, конечно, предположить, что Лора Алонсо, коза-егоза, иными словами, была соучастницей. А почему нет? Сейф не взломан. Ключи только у нее. Сама сказала. Но у Алонсо алиби. Причем вполне уверенное. Она убрала миниатюру в сейф в присутствии сотрудницы лаборатории Лидии Кононовой. Вместе они прошли мимо охраны и на улице разошлись в разные стороны. Это было в восемнадцать ноль четыре. Вечер гражданка Алонсо провела в квартире родителей и никуда не отлучалась. Сему есть свидетель. В лаборатории появилась после обнаружения кражи. Аспирантка Лидия Кононова и остальные сотрудники тоже проверены досконально. Ни один из них к похищению миниатюры не причастен. Чисты, как агнцы божьи. Большинство об «открытке» вообще ничего не знали, включая господина Чернышевского, у которого Щеглеватых числился научным руководителем.

После того как Лора Алонсо сообщила шефу о шедевральной находке, то бишь о том, что миниатюра – подлинник знаменитого художника, Щеглеватых находился в здании до восемнадцати двадцати двух. На следующий день появился в десять и ушел вечером. И так ежедневно. Казалось бы, ничего из ряда вон. Пришел начальник. Ушел начальник. Однако тут есть один нюансик, о котором поведала все та же гражданка Алонсо. Несколько месяцев назад ей стало известно, что уже какое-то время Вольдемар Михайлович шибко озабочен поисками живописных полотен, на которых изображены члены клана Строгановых. К этому многотрудному делу он привлек и Алонсо, и Германа Строганова, и своего подопечного Чернышевского.

Однако строгановские портреты находиться не желали, как Вольдемар Михайлович ни старался. А потом вдруг появилась «открытка» с изображением девочки. И как раз Строгановой. Сюрприииз!

Какой из всего этого следует вывод? А вывод следует такой, что из всех возможных претендентов на роль похитителя «открытки» самой реальной кандидатурой является господин Щеглеватых. Если это так, то становятся понятнее и другие обстоятельства. Если сейф в лаборатории открыл Щеглеватых, то почему он не мог сделать то же самое в гатчинской мастерской? Интересно, где и когда Вольдемар Михайлович освоил профессию медвежатника? Не сидел, не привлекался. Природный дар?

Олег Петрович выехал на проспект и встроился в конец длинной очереди к светофору.

Идем дальше. Пока на ощупь. Можно ли предположить, что о появлении миниатюры Щеглеватых поведал подельникам? Можно. Тогда получается, что именно миниатюра стала причиной размолвки между соратниками по борьбе за чужие ценности, а потом ушла вместе с иконой. Все так?

Филин перестроился в правый ряд и повернул.

Или не так? Зачем Щеглеватых докладывать о миниатюре? Чтобы помогли вынести и спрятать? Как говорится, ха-ха-ха. Настоящие картины, даже небольшие по размеру, в кармане, конечно, не унесешь. Тут помощь нужна. Причем квалифицированная. «Открытка» – дело другое. Что внести, что вынести можно откуда угодно и куда угодно.

Стоп! Олег Петрович круто свернул к тротуару и остановил машину. Во время движения думалось все-таки плоховато: надо было следить за дорогой и знаками, тормозить на светофорах, перестраиваться из ряда в ряд и напрягаться. Филин выключил двигатель, разложил на груди пухлые щеки и замер.

Давай, Олег, давай. Ведь ты же что-то сейчас нащупал.

Внезапно он подумал о козе-егозе, Долорес Сарите Алонсо. За миниатюру она переживала сильно, чуть не плакала. Было видно, что «открытка» ей особенно дорога. И не из-за цены, хотя стоит она по нынешним временам ого сколько. Жалко будет, если не найдется. Не миниатюру, а козу эту. Поди, убиваться станет.

А если предположить, что портрет девочки Кати не уехал вместе с иконой? Тогда куда он испарился? Квартиру и машину обыскали тщательнее некуда. Звонки, встречи, любые пересечения отработали. Куда Щеглеватых дел эту несчастную «открытку»?

Филин поднял голову и уставился в окно неподвижным совиным взглядом, пытаясь поймать мелькнувшую где-то на задворках мозга мысль. А что, если…

Он рванул с места так, что микроавтобус сзади шарахнулся в сторону, затормозил и загудел от возмущения. Да и черт с ним! Главное, быстрее проверить предположение.

В это время с поникшей головой и нога за ногу Лора двигалась к больнице. Она отказалась от предложения коллеги ее подвезти, потому что, во-первых, надеялась, что по дороге ее осенит здравая мысль, как поискуснее и помягче сообщить Ольге Тимофеевне, что Эльфу украли и, скорее всего, она пропала навсегда. А во-вторых, если здравая мысль все же на ум не придет, то хотя бы оттянуть миг объяснения на те сорок минут, которые она будет плестись до палаты.

Она так ушла в себя, что, когда за спиной завизжали тормоза, даже не подумала отскочить, а только в недоумении оглянулась. Сзади, чуть не толкнув ее под зад, остановилась машина. Лора заторможенно, как во сне, подняла глаза и увидела, что за рулем сидит этот тупица Филин и машет ей рукой. Залезай, мол!

– Вы что, обалдели, господин следователь?! – заорала она, рванув дверцу машины. – Вы меня переехали почти! Это у вас такой способ свидетелей убирать?

На Филина ее крик не произвел никакого впечатления.

– Садитесь скорее, Алонсо. Вы мне нужны.

– Какого хрена! – продолжала возмущаться Лора, чувствуя, как трясутся коленки.

– Некогда объяснять. Поехали в вашу контору.

– А по пути вы меня на обочину выпихнете, и дело с концом?

Филин поглядел на нее своими невозможными совиными глазами.

– Вы сами-то чего несете? Какая обочина? Какой свидетель? Садитесь скорее, поедем вашу пропажу искать.

Лора набрала в легкие воздуха, чтобы с новой силой обрушиться на эту дубину стоеросовую, и тут до нее дошел смысл сказанного. Она выдохнула и уставилась недоверчиво.

– Ка… Какую пропажу?

– Не тяните время. Садитесь.

Лора молча забралась на сиденье и пристегнулась.

Мимо пункта охраны у входа они пронеслись на крейсерской скорости. Филин даже головы в сторону охранников не повернул. Лора, привыкшая перемещаться стремительно, еле поспевала за ним, чувствуя, что сейчас лучше ничего не спрашивать. Все равно не скажет. Всю дорогу Филин молчал как сыч и теперь так же безмолвно летел по коридору. У кабинета Щеглеватых он остановился и, повернувшись к охраннику, который, как выяснилось, бежал за ними, приказал:

– Ключи, директора, никого не впускать.

Втроем с испуганной Ларисой Алексеевной они вошли в кабинет и остановились на пороге. Лора огляделась. Тихо. Чисто. Пахнет дорогим парфюмом, который всегда дарила Вовчику его последняя пассия. На столе груда бумаг и паркеровская ручка, словно хозяин покинул кабинет на минуту и сейчас вернется. Лора поежилась и посмотрела на директрису. Лариса Алексеевна оглядывалась взволнованно и тревожно, пытаясь увидеть то, ради чего их притащил следователь.

– Закройте дверь и постарайтесь не мешать, – буркнул Филин. – Возможно, у меня будут вопросы.

Он прошел на середину, повертел головой и начал обыск. Женщины интуитивно шагнули поближе друг к другу. Лариса Алексеевна сжала папку, которую принесла с собой. Лора сжала руки. Почему-то ей стало страшно.

Завернутую в тряпочку Эльфу Олег Петрович нашел в поддоне птичьей клетки, стоявшей на подоконнике. Когда Щеглеватых не стало, ворону, которую он держал в кабинете, выпустили на волю. А клетка так и осталась стоять. Не успели решить, что с ней делать.

Филин развернул тряпицу и осторожно взял костяную пластину. Действительно размером с открытку, только овальная. Он присмотрелся. Девочка-подросток, чуть наклонив голову, доверчиво глядела на него серьезными серыми глазами. Огромная шляпа и чудной темно-зеленый костюм делали ее похожей на…

– Это Эльфа, – тихо сказала Лора. – Девочка-эльф. Правда похожа?

Филин молча кивнул и протянул Эльфу ей.

– Посмотрите внимательно, нет ли каких-нибудь повреждений. Если все в порядке, будем оформлять.

Лора посмотрела умоляюще.

– Олег Петрович, можно я ее Ольге Тимофеевне отнесу? Хотя бы на один день. Это ее ангел-хранитель. Если Эльфа будет рядом, она сразу поправится.

Филин постучал по столу.

– Ну, если вы в это верите…

– Еще как!

Ольга Тимофеевна спала. Лоре показалось, что сегодня больная выглядит гораздо лучше. Решив дожидаться пробуждения подруги, девушка села на стульчик у окна и, не утерпев, достала из сумки портрет.

– Она мне сегодня приснилась, – вдруг услышала Лора. Ольга Тимофеевна, не отрываясь, смотрела на свою Эльфу.

– Во сне она сказала: «Завтра приду тебя навестить».

– Так и сказала?

– Ага. Так я с утра уже жду.

Чернышевский

Вопреки общему мнению, родители Гаврилы не были юмористами. Фанатичными почитателями классика отечественной литературы, пропагандирующего социальную справедливость и высокие человеческие отношения, впрочем, тоже. Просто они были молоды и к моменту его появления на свет озабочены совсем другим. Несмотря на приближающиеся роды, они помчались участвовать в Грушинском фестивале авторской песни, который за все годы не пропустили ни разу еще с тех времен, когда их привозили туда родители. Именно на фестивале они когда-то познакомились и влюбились друг в друга. Как можно было не поехать? Тем более что до назначенного врачами дня оставалось по меньшей мере три недели. Как водится, они предполагали, а Бог располагал. Поэтому ребенок появился на свет в палатке, а роды принял старый, насквозь прокуренный бард Гаврила Ионович, который на заре туманной юности служил акушером в какой-то районной больничке. В честь него мальчишку и назвали. Впопыхах о классике Николае Гавриловиче Чернышевском никто и не вспомнил, так что по факту он был совершенно ни при чем.

Однако сам Гаврила Николаевич Чернышевский так не думал.

Сегодня он в который раз перечитал слова Николая Гавриловича, которым старался следовать всю жизнь: «Если человек утратит любовь к честности, он быстро вовлечется в такое множество дурных поступков, что приобретет привычку к бесчестным правилам жизни». Золотые слова. Можно сказать, пророческие. Как же так случилось, что он приобрел эту бесчестную привычку? Гаврила Николаевич взъерошил волосы, подпер рукой щеку и пригорюнился. Он всегда гордился своей честностью и праведным образом жизни, достойным памяти великого русского писателя, своего почти что полного тезки. И что? Где душевная гармония, так долго сопровождавшая его по жизни? Что скажут родители? А Оля? Что подумает о нем Оля? Девушку он выбрал, потому что ее звали так же, как жену писателя. Правда, отчество у любимой было не Сократовна, поэтому он не мог, по примеру Николая Гавриловича, называть ее Волгой Саратовной, но все равно, имена возлюбленных их сближали. До последнего времени.

Однако теперь между ним и его кумиром разверзлась пропасть.

Гаврила посмотрел на портрет писателя, стоявший на столе. За круглыми стеклами очков глаза Николая Гавриловича казались строгими и укоряющими. Даже поза – сложенные на груди руки – выглядела какой-то обвиняющей. Да-с, оплошали вы, молодой человек.

– Я вел себя трусливо и недостойно. Как честный человек, я должен исправить свою роковую ошибку!

Гаврила Николаевич Чернышевский встал из-за стола и стремительно вышел вон из дома.

Звонок Гаврилы застал Лору на пути в Гатчину. Там тосковал без хозяина Муми-тролль. Она ездила к нему каждый день. Выгуливала, кормила, чесала брюшко и рассказывала новости. Из всех друзей только он один был рядом. Сначала она хотела забрать собаку в Питер. Ей было не по себе в пустой квартире. Вдвоем с Муми стало бы веселей. Но песик уходить не хотел. Она его понимала. Как же ему уйти? Хозяин вернется, а друга нет. Сбежал на сытные хлеба. Бросил. Как честный пес, Муми-тролль такого позволить себе не мог.

Лора ездила теперь на внедорожнике Германа и поначалу жутко комплексовала, чувствуя себя лилипутом внутри Гулливера. Пару раз она даже протаранила поребрик, потому что этот гибрид слона с носорогом ее, малявку, слушаться не желал. Но фамильное упрямство взяло свое, и в маленьких, но крепких руках большое животное присмирело и стало вести себя довольно прилично.

Знай наших!

Продолжая ехать в потоке машин, она включила громкую связь.

– Лора, я должен с вами немедленно встретиться! – возопил Гаврила Чернышевский.

– Что-то случилось?

Она сбавила скорость.

– Да! И уже давно!

Лора насторожилась.

– Я вас не понимаю. О чем вы? Когда давно?

– Не могу сказать по телефону, но и молчать более не в силах! Снимите тяжесть с моей души!

Бог ты мой, я что, исповедник? Лора терпеть не могла пафосных восклицаний и уже решила прервать призывные возгласы коллеги, но вместо этого съехала на обочину и остановилась.

– Гаврила, успокойтесь и скажите толком, что вы от меня хотите?

– Лора!

– Прошу, на полтона тише, у меня в ушах звенит от вашего крика.

Чернышевский шумно выдохнул в трубку, помолчал и, видимо, собравшись с силами, сказал уже спокойнее:

– Мне кое-что известно о Щеглеватых. Вернее, не о нем, а о том, чем он занимался. Я имею в виду криминальные схемы по вывозу из страны ценностей дома Строгановых.

Через минуту, развернувшись через две сплошные, она мчалась в Питер.

Филин отозвался не сразу.

– Ну где же ты, детектив? – злилась Лора, снова и снова набирая номер Олега Петровича.

Наконец он ответил, и Лора с ходу стала умолять бросить все дела и приехать на встречу с Чернышевским. Филин слушал молча. Где-то на заднем фоне слышался чей-то бодрый голос. Доклад докладывают, догадалась Лора.

– Жду через час в кабинете.

Лора вдохновилась. С Филиным будет надежнее. Филин разберется.

Гаврила Николаевич был бледен, но вид имел решительный.

– Еще полтора года назад Щеглеватых дал мне исследовательскую тему и обещал обеспечить не только прорыв с докторской диссертацией, но и… деньги. Правда, я не сразу понял, за что, однако… вдохновился, конечно. По ходу работы я должен был собирать информацию о раритетах, связанных с родом Строгановых, которые находятся в провинциальных музеях, запасниках, частных коллекциях. Но это было не главное. Он буквально заразил меня идеей отыскать утерянные картины, в основном портреты членов строгановского семейства. Их писали часто и многие. Далеко не все осело в крупных музеях, некоторые до сих пор где-то обитают, никем не узнанные и не описанные. Я начал искать и увлекся. Конечно, я не на ощупь шел. Щеглеватых дал мне немало сведений и, так сказать, наводок. Сказал, что отдает свои давние наработки. Мол, ему самому заниматься этой темой недосуг, а информации много, жалко под сукно класть.

Гаврила Николаевич оглядел собеседников, словно хотел убедиться, понимают ли они то, о чем он говорит, и гордо заявил:

– Так я стал частью преступной схемы и соучастником преступления.

Филин оторвал щеки от груди и уставился на чистосердечно признающегося преступника немигающими совиными глазами.

– Вы себе льстите, господин хороший. Преступник из вас никакой. Вы скорее на подставного походите. Знаете, в кино так говорят – меня подставили. Мы обычно это называем – использовали вслепую.

– Возможно. Но это… наверное… я так думаю… подозреваю… не освобождает меня от ответственности.

Филин кивнул и положил щеки на место. Лора поерзала на стуле. Ей не терпелось узнать все.

Из рассказа Чернышевского выходило, что уже довольно давно какие-то люди разыскивают и вывозят из страны раритеты, связанные со знаменитыми «именитыми людьми» – Строгановыми. Личные вещи, предметы, картины – словом, все артефакты, имеющие отношение к графскому роду. И среди этих нехороших людей поневоле оказался Гаврила Чернышевский. Понял он это не сразу. Даже далеко не сразу. Вначале он просто ухватился за предложение шефа и начал рыть. Чрезмерное рвение всегда чревато торопливыми выводами. Так случилось и с Гаврилой. Желая оправдать доверие маститого специалиста, каким был Щеглеватых, он ошибся дважды. Портреты, найденные им, оказались весьма ценным приобретением для отечественного искусства, однако к Строгановым не имели никакого отношения. Но дело не в этом.

Чернышевский остановился и помолчал, не зная, как точнее передать то, о чем он узнал гораздо позже.

– Однажды я услышал разговор. Случайно, поверьте. Вольдемар Михайлович говорил о портрете Павла Строганова кисти Джорджа Доу. Я не хотел подслушивать, честно, просто подумал, что шеф счел меня безнадежным и передает тему кому-то другому. Я занервничал и… стал слушать. Но речь шла не о научном исследовании. Они обсуждали способы вывоза картины из России.

– А они – это кто? Вы видели собеседника? – перебил Филин.

– Нет, конечно. Я слышал его голос, но убежал, когда они стали прощаться.

– А о чем еще они говорили? – встряла Лора.

– О заказчике. О деньгах.

– Имя называли?

– Нет. Ни разу.

Чернышевский, бледный до синевы, казалось, был близок к обмороку. Лора встала и принесла стакан воды. Он посмотрел благодарно. Филин поморщился.

– Вы знаете, – предложил Чернышевский, пытаясь взять себя в руки, – до меня и тогда не сразу дошло, что речь идет о преступлении. Сначала я подумал, что портрет готовят к зарубежной выставке. Вот только…

– Что? – спросили его слушатели хором.

– Тот второй говорил не как наш коллега. Он говорил, как… бандит. Ну, там, фразы типа «базар», «фуфло», «урою».

Услышав последнее слово, Филин насторожился.

– Этот второй, он что, угрожал Щеглеватых?

– Мне показалось… Не знаю. Но говорили они… не как добрые друзья.

– Что еще?

Олег Петрович, настрочив что-то в блокноте, поднял глаза и цепко глянул на Гаврилу.

– Недавно я узнал, что из хранилища Пушкинского музея украли некие манускрипты, вернее, простите, записные книжки графа Алексея Григорьевича Строганова, который в середине девятнадцатого века был тайным советником, чрезвычайным посланником, а потом полномочным министром в Лиссабоне.

– Да ну? – удивился Филин. – И как это связано с Вольдемаром Щеглеватых? Он, что ли, украл и сам вам об этом сказал?

Чернышевский понял, что его словам не доверяют, выпрямился и сложил руки на груди, совсем как его кумир Николай Гаврилович.

– Нет. Но я видел их у него в сейфе.

Филин и Лора, зависнув словно вайфай, с открытыми ртами смотрели на Гаврилу Николаевича.

Это была самая позорная для него часть признательного рассказа. Чернышевский понурился, втянул голову в плечи и сразу уменьшился в размерах.

– Я всегда знал, что в сейфе за перегородкой Щеглеватых держит самые перспективные наработки, иногда картины или иконы, с которыми собирается работать. У него два сейфа.

Гаврила вдруг покраснел и заторопился.

– Второй под столом. Вместо тумбочки. Там финансовые документы. Туда я не лазил, честное слово.

Чернышевский оглядел присутствующих. Никто, случайно, не думает, что он просто вор?

Присутствующие молчали и смотрели выжидающе. Гаврила глотнул воды и потер лоб.

– Я чувствовал, что шеф стал относиться ко мне иначе, и занервничал. Не знаю, что на меня нашло. Однажды я заглянул к нему и увидел, что он убирает что-то в сейф. Довольно большой пакет. Он оглянулся и… наорал на меня. Мне показалось, именно из-за того, что я мог видеть. Я подумал… О боже, я такой болван! Я подумал, что это материалы, которые он обещал мне. А теперь хочет отдать другому, более удачливому исследователю. Сейчас я понимаю, что это глупость, но тогда меня просто прибила обида! Я места себе не находил! Все думал, как бы мне в этот сейф заглянуть.

Гаврила резко поднялся со стула и навис над столом следователя.

– Я стащил ключи у Щеглеватых, залез в сейф и вернул ключи обратно!

Филин даже не соизволил поднять глаза от своего блокнота. Чернышевский еще немного понависал над ним и сел обратно.

– И что? – как ни в чем не бывало поинтересовался Олег Петрович.

Чернышевский побледнел еще сильнее и через силу произнес:

– В пакете лежали рукописи Алексея Строганова. Настоящие. На следующий день я выяснил. Они были украдены неделей раньше. Я хотел заявить, но… Щеглеватых убили, и я… растерялся окончательно.

В кабинете повисло молчание. Чернышевский, понурясь, переживал свое падение. Лора пыталась осмыслить услышанное. Филин писал в блокноте.

– Так, ну это понятно. Переживали, украли, посмотрели, узнали, – наконец произнес следователь. – Почему сразу не пришли, вполне объяснимо. Стыдились. Почему все же решились, мы все догадываемся. Совесть заела. Так что с вами все понятно.

Филин закрыл блокнот, откинулся на спинку стула и положил щеки на грудь. Лора уже знала эту его привычку и приготовилась.

– Итак, что мы имеем. Какие-то люди, числом не менее двух, активно собирают раритеты, связанные с одной и той же фамилией – Строгановы. Значит, можно предположить, что заказчик или заказчики имеют к этой фамилии отношение. Это первое. В разных местах нашей необъятной родины начинаются активные поиски этих самых раритетов. Это второе. Затем из разных мест начинают исчезать раритеты, уже давно найденные. Это третье.

Филин приподнял щеки, растер их руками и положил на место. Лора с Чернышевским, замерев, смотрели на него как первоклассники на директора школы.

– О заказчике мы не знаем пока ничего. То, что преступников было не двое, а гораздо больше, очевидно, но кто они, нам тоже неизвестно. Где в данный момент находятся украденные ценности и сколько их на самом деле, также только предстоит узнать. Ну что ж, спасибо за внимание, молодые люди. Я вас больше не задерживаю. Сегодня.

– А как же Герман Строганов? – вскинулась Лора.

Филин насупил брови.

– А вас, гражданка Алонсо, я не задерживаю особенно настойчиво.

Лора вскочила со стула и, подбежав, нависла над следователем совсем как до этого Чернышевский.

– Олег Петрович, пока вы будете узнавать все вышеперечисленное, невиновный человек будет сидеть в тюрьме. Вы в курсе, как в наших тюрьмах вообще сидится? Вы сами хоть раз сидели ни за что?

Филину очень хотелось сейчас рявкнуть на манер Глеба Жеглова – «будет сидеть, я сказал!» – и рубануть рукой. Уж больно она его бесила, коза неуемная. Но вместо этого он наконец собрал свои щеки, встал и произнес, глядя на козу уже сверху вниз:

– Наберитесь терпения. Вам оно еще пригодится.

– А мне что делать? – отважился спросить по-прежнему бледный Гаврила Николаевич.

Филин прошел мимо него к выходу и бросил:

– Поменьше по чужим сейфам лазить.

И распахнул дверь.

Гаврила Николаевич вышел от следователя, почти не помня себя, побрел по улице и очнулся в каком-то скверике на колченогой, давно не крашенной скамейке. Чернышевский долго сидел, бездумно глядя в пространство. Он был просто раздавлен тем, каким подлым и малодушным оказался. А еще мнил себя продолжателем дела знаменитого писателя. Равнялся на него. Вел с ним мысленные беседы. Как же бесславно все закончилось! Мама и отец, конечно, переживут, но Оля… Теперь она, без сомнения, его бросит. Она любила сильного, устремленного в будущее человека, а оказалось – труса и вора. Слизняка, одним словом. Она даже по телефону с ним разговаривать не захочет. Словно желая убедиться в этом, он набрал номер любимой и долго слушал гудки. Не берет трубку. Ну что ж, все правильно. Рука безвольно упала. Что остается ему теперь? Гаврила Николаевич потер холодный лоб и тут услышал голос Оли в телефоне:

– Але, але! Чернышевский, где ты там? Ты что, умер? Але!

Гаврила поднес телефон к уху.

– Оля?

– Здрасте. А ты кому звонил?

– Оля, знаешь…

– Значит так, Чернышевский. У тебя велик с собой?

Не очень понимая, о чем она говорит, он неуверенно ответил:

– Вроде нет…

Оля зашлась звонким смехом.

– То есть ты не уверен? Прикольно. Слушай сюда, приколист. Дуй за великом и ко мне. Сегодня вечером дождя не обещают. Прокатимся до Лахты. Я два дня на попе ровно сидела, аж задеревенела вся. Надо размяться. Ну что? Согласен?

– Согласен, – прошелестел Чернышевский.

– Тогда жду и…

Оля понизила голос и прошептала в трубку:

– Я тебя ужасно люблю.

Гаврила Николаевич Чернышевский посмотрел на замолчавший телефон, протер рукавом экран и удивился, что на стекло откуда-то капает вода. Оказывается, это были слезы.

Лора вышла от Филина расстроенная тем, что ничего не смогла сделать для освобождения Германа. Она прошла мимо протирающего телефон Чернышевского, не заметив, села в машину и поехала в Гатчину. Там можно будет успокоиться и хладнокровно поразмыслить, что еще предпринять. Филин посоветовал ей набраться терпения. Что это значит? Что Германа в ближайшее время не выпустят?

Проводив посетителей, Олег Петрович Филин вернулся в кабинет, достал блокнот и приготовился работать. На чистом листе он нарисовал цифру «1», поставил рядом точку и начал писать с заглавной «Щ». На букве «е» в кабинет вошел Слава Сидоров.

Внешность лейтенанта Сидорова к себе не располагала. Бесцветные сонные глаза, скучный голос и вечно постное выражение лица. При этом он был умен, сообразителен и знал, как быстро добыть нужную информацию.

Унылым голосом Слава доложил, что личность отца Иакова установлена. Зовут его Виктор Дымницкий. Кличка Дымок. Квалифицированный вор. Сфера интересов – церковная утварь и иконы. Работает в паре. Личность второго устанавливается.

– А где Дымок сейчас? Выяснили?

Слава кивнул и почесал заросшую щетиной шею.

– В данный момент находится в порту Калининграда. В круиз собирается. Кругосветный.

– Молодец.

Слава глянул с известной долей удивления на отрешенной физиономии. Про кого это он?

– Брать будем? – спросил он начальника.

– Будем, Слава, будем. Подключай всех.

Филин захлопнул блокнот и потянулся на стуле. Успею еще пописать.

Он посидел секунд пять и пошел докладывать начальству.

В калининградском порту заканчивалась посадка на лайнер. Очередь двигалась медленно, однако пассажиры были на редкость терпеливы, а сотрудники порта – вежливы и предупредительны.

Девушка в розовых очках скучала, поэтому все время вертелась в поисках того, на чем можно задержать взгляд, чтобы отвлечься. Стоящий позади нее молодой человек заметил эти немудреные пассажи, а заодно оценил ухоженные волосы, миловидное личико и стоимость дорожного наряда. Одна сумочка тянула долларов на пятьсот, а очки явно были из топовой коллекции сезона.

Краем глаза девушка заметила улыбку на лице мужчины, стоящего сзади, и посмотрела повнимательней. Расслабленная поза, небрежно наброшенная на плечо дорогая куртка, ленивые движения и уверенный взгляд вкупе с обаятельной сексапильной улыбкой – все выдавало того, кого называют хозяевами жизни. Во всяком случае, на нее незнакомец произвел некоторое впечатление. А из этого следовало, что его можно немного поощрить. Девушка бегло улыбнулась, никому конкретно, а просто так, и заправила за ухо прядь волос. Тоже словно не нарочно. Мужчина посмотрел по сторонам, оглянулся и будто случайно встал с ней рядом. На этот раз они улыбнулись не в пространство, а друг другу.

– Эти очереди – просто кошмар, – сделала она ход.

– И не говорите. Скорей бы в каюту, все бросить и искупнуться в бассейне.

Мяч был принят. Теперь можно двигаться дальше. Перекидываясь простенькими фразами, они болтали, потихоньку приближаясь к пропускному пункту.

Мужчина был молод. На ее взгляд, не старше тридцати пяти. Худощав, невысок. Чистая, чуть тронутая загаром кожа, нежный румянец и голубые глаза составляли тот коктейль, который всегда ей нравился. Он назвался Игорем и сказал, что занимается транспортными перевозками. Когда до таможенника оставалось два человека, они договорились встретиться после отплытия на верхней палубе и вместе пойти на ужин. И тут случилось что-то странное. Неподвижная очередь вдруг оживилась. Девушка оглянулась. К пропускному пункту пробирались какие-то люди в форме, не обходя, а отодвигая стоящих пассажиров. Она тоже инстинктивно отошла. И тут ее визави вдруг словно нырнул куда-то и исчез. Люди в форме тоже резко изменили направление и побежали почему-то в разные стороны. Она недоуменно поморгала ресницами.

– Что происходит? – спросила толстая тетя, стоявшая впереди.

– Преступника ловят, – авторитетно ответил мужчина с рюкзаком за спиной.

Девушка вышла из очереди, вытянула шею и тут же увидела, что ее нового знакомого ведут куда-то, заломив руки.

– Ужас какой! – только и смогла она сказать.

В этот же день в один из следственных изоляторов Петербурга был доставлен Виктор Дымницкий, подозреваемый по делу об убийстве Вольдемара Щеглеватых.

А на следующее утро из того же следственного изолятора был выпущен Герман Строганов.

Муми Отважный первый

Герман спустился с крыльца, закурил и постоял немного, привыкая к свободе. Улица была пуста. Это хорошо. Не очень-то приятно, когда тебя видят выходящим из тюряги. Впрочем, кому какое дело? Он же выходит, а не заходит. Герман хмыкнул, посмотрел на часы и пошел по направлению к метро. В неуютную комнату на Рябовском шоссе ехать не хотелось. Лучше на электричке до Гатчины, добраться до мастерской, которую привык считать домом, и хорошенько помыться первым делом. А уже содрав с себя тюремные запахи, позвонить Царевне.

Он не станет звонить ей прямо сейчас и не будет встречаться. Таким. До ее дома было ближе всего, и он знал, что она ждет. Но сейчас он должен сначала залезть в шкуру привычного самого себя, убедиться, что это в самом деле он, и только потом повернуться лицом к миру. К Царевне.

Его машина была на привычном месте. Герман посмотрел на окна. Свет не горит. Отлично. Интересно, Муми дома или Царевна увезла его к себе? Герман поднялся на второй этаж и открыл дверь. В мастерской было тихо. Никого. Он поднялся в комнату на чердаке и зажег свет. Тут же с коврика у кровати соскочил Муми, подбежал и, развевая ушами, стал наворачивать вокруг круги восторга и счастья.

– Привет, Муми! Что же ты дрыхнешь, а? Проспал хозяина? Не слышал? Или отвык совсем?

Герман потормошил пса и удивился, как сильно тот вырос. Ноги вытянулись, шерсть погрубела, тело стало поджарым и сильным. Только уши остались щенячьи, лопоухие и мягкие, как замша.

– Как ты тут без меня? Скучал? Вижу, что скучал. Ах ты, моя собака хорошая.

Муми-тролль, словно заведенный, в безумной радости продолжал кружиться и подпрыгивать.

С трудом утихомирив пса, Герман наконец разделся, запихнул вонючую одежду в мешок и пошел мыться.

Вода в душе нагревалась медленно, но ему было все равно. Герман стоял под холодным дождем, и он казался волшебным водопадом, очищающим от всякой скверны. Наконец вода стала горячей. Он намылил мочалку и стал ожесточенно тереться. Остановился, только когда тело стало красным и скрипело под струями воды.

И тут чьи-то маленькие руки просунулись у него под мышками, обхватили, к спине прижалось прохладное тело, и сбоку вынырнула веселая мокрая мордашка.

– Царевна, – только и смог вымолвить он.

Утром Лора была вынуждена уехать. Герман с Муми проводили ее, помахали вслед машине, которой Лора управляла так лихо, будто всю жизнь водила внедорожники, и пошли досыпать. Что еще им было делать?

К обеду Герман кое-как продрал глаза, сполз с кровати и занялся неотложными делами. А их накопилось немало. Муми ходил за ним как привязанный, не отлучаясь ни на миг, и путался под ногами.

– Я тоже по тебе соскучился, – уговаривал его Герман, – но давай ты мне дашь все доделать, а потом мы погуляем, лады?

Муми преданно смотрел в глаза и продолжал в том же духе.

В пылу трудовых подвигов они не заметили, как в мастерскую пробрался какой-то приблудный кот. Муми увидел пришельца, когда тот был уже на середине комнаты. От такой неслыханной наглости песик сначала остолбенел, а потом, залившись возмущенным лаем, рванул на врага. От неожиданности или по глупости котяра побежал не к спасительной двери, а к лестнице на чердак, где Герман оборудовал себе жилище. Пес помчался следом, и там началась настоящая свара, с визгом и дикими воплями. Нарушитель спокойствия был проворней. Он заскочил на стул, с него на шкаф, затем, карабкаясь, залез под стропила.

Муми-тролль в запале вскочил на спинку кровати, перепрыгнул на комод и залился пуще прежнего. Кот, почуяв близость злого хозяина территории, рванул прочь по балке над чердачным окном, но, запнувшись о препятствие, которое от страха не заметил, стал падать. Котяра засучил лапами, судорожно заскреб когтями, но все же не удержался и вместе с какой-то трубой свалился вниз. Муми победно завизжал, но кот, подхватившись, сиганул мимо Германа в открытую дверь и был таков.

– Молодец, Муми! Прогнал-таки этого бандита!

Уставший от воплей и возни Герман нагнулся и поднял трубу. Это была обитая коричневым дерматином туба. В носу сильно защекотало. Герман чихнул и, помедлив, открыл ее.

После минутного столбняка он набрал номер Лоры. Та, бросив все дела, примчалась со скоростью шальной пули.

От волнения у нее горели щеки, глаза и уши. Герман осторожно развернул полотно. Она склонилась над портретом и схватилась за голову.

– Что? – испугался Герман.

Царевна подняла на него совершенно очумелые глаза.

– Или я сошла с ума, или одно из двух. Это Джордж Доу.

– Художник или модель?

– Художник, конечно.

– А на портрете кто?

– Ты не знаешь?

– Да не было времени выяснять.

– Ты будешь смеяться, но это Строганов. Павел Александрович Строганов.

Герман закрепил полотно на мольберте. Чуть наклонив голову, на них смотрел молодой мужчина в военной форме с высоким воротником. Эполеты. Аксельбанты. Ордена. Все как положено.

– Ничего так, симпатичный.

Лора хмыкнула.

– И красавец, и герой войны восемьсот двенадцатого, и верный друг молодого императора Александра Первого. Кстати, муж той самой Софьи Владимировны, которую Гаврила перепутал. Непонятно только, что он тут делает.

– Да уж, – вздохнул Герман. – Что ты знаешь о портрете?

– С ходу – немного. Доу написал его где-то в восемьсот двадцатом или двадцать первом году, причем уже после смерти Павла Александровича. Тот умер раньше, а портрет заказали для Военной галереи Зимнего дворца. Поэтому Доу писал по прототипу, скорее всего, по портрету другого художника – Монье.

– Ну и где они оба, интересно знать?

– Монье, я знаю точно, в Строгановском дворце, а Доу, кажется, в Эрмитаже.

– Да ну? А этот тогда откуда?

Лора пожала плечами и достала телефон.

– Интернет говорит, – сообщила она через минуту, – что в собрании Академии художеств в Москве есть копия портрета Джорджа Доу неизвестного художника.

– Значит, это третий. Час от часу не легче.

– И что будем делать? – поинтересовалась Лора. – Позвоним во все музеи и спросим, не сперли ли у них, случайно, какой-нибудь портретик?

– Набери лучше Олега Петровича Филина. Без него не обойтись.

Через час приехал Филин, а с ним два очень вежливых человека. Забрали и картину, и тубу. Лора боялась, что заодно загребут и их. До кучи, так сказать. Но с них только сняли показания и оставили в покое.

– Не хочу оставаться тут. Просто противно уже, – взмолилась Лора, – поехали ко мне.

– Сам хотел напроситься. Только Муми заберу. А где он, кстати?

Они стали звать, потом кинулись искать. Муми-тролль не отзывался и не находился. Они успели испугаться и запыхаться, и тут увидели своего лопоухого красавчика, ковыляющего по тропинке, ведущей от пруда, и что-то несущего в зубах.

– Крыса! – взвизгнула Лора и отпрыгнула за спину Германа.

– Не вопи. У крыс не бывает маленьких хвостиков. Это что-то другое…

Муми дотащил свою ношу до скамейки и аккуратно положил на траву. Ноша сразу встала на четыре лапы и мяукнула.

Котенок был совсем маленьким и мокрым с головы до ног. Герман взял его на руки.

– Ты где его нашел? А, Муми?

Пес поднял голову и весело завилял хвостом.

– Ты что, его из пруда вытащил? Как я тебя когда-то?

Муми гавкнул. Вид у него был ужасно довольный. Лора умилилась и поцеловала ушастую голову.

– Ах ты, разумник наш! Товарища себе притащил. Да ты просто героический пес! Теперь ты у нас будешь Муми Отважный Первый!

Они обтерли котенка салфетками. Через минуту его шерстка распушилась и сделала кота похожим на бело-серый клубок.

– Пушистик, пойдешь к нам жить? – спросила Лора.

Котенок пикнул что-то невразумительное.

– Будем считать это за согласие. Поехали, ребята. Нам еще еду покупать. Семья-то большая.

– И прожорливая, – подсказала Лора.

Ночью, когда наконец удалось угомонить расшалившихся Муми и Пушистика, они решили выпить шампанское, купленное вместе с кормом для собаки, молоком для кота, сыром и хлебом.

Шампанское показалось им необыкновенно вкусным и вместе с хлебом и сыром закончилось поразительно быстро.

– Ну мы и опойки, – подперев рукой щеку, сделала вывод Лора. – Уговорили бутылку и не заметили.

– Должно быть, это от усталости, – предположил Герман.

Они немного посидели молча, потом заварили крепкий чай и достали пастилу.

– Ты знаешь, в тюрьме я часто думал, что делал Щеглеватых в мастерской. Вернее, зачем он приехал раньше. По идее, они должны приехать вместе, вскрыть сейф и забрать икону. Оказывается, он хотел спрятать картину. От кого? Получается, от своих подельников. Кстати, отец Иаков… то есть Виктор Дымницкий по кличке Дымок – один из них. Филин про него рассказал.

– Интересно. Неужели ты не подозревал, что батюшка поддельный?

– Ни минуты. Он очень хорошо играл.

– Может, он знаком с этой средой? Или в самом деле в монастыре жил?

Герман пожал плечами.

– И знать не хочу. Гораздо важнее, зачем Вольдемару прятать картину.

У Лоры после шампанского разыгрался зверский аппетит. Она умяла пастилу и полезла в холодильник в поисках съестного. Нашла огурец и стала жевать.

– И к какому выводу вы пришли, месье Пуаро?

– Я думаю, Вольдемар решил обойтись без помощников. Чтобы не делиться.

– А может, все наоборот – Вовчик хотел спасти портрет от Дымка? Только почему он спрятал его именно у тебя? Что, других мест нет? Глупо как-то.

– Нет, Царевна, совсем не глупо. Все увидели развороченный сейф, поняли, что украли икону, и больше ничего искать не стали. А он залез повыше и спрятал подальше. А забрать мог в любое время. Хитер.

– Не могу поверить во все это. За что же его убили?

– Так за это и убили. Они за ним следили. Дымок следил.

– А я все время думала, почему он меня втянул в это? Чернышевский – ладно, он вообще за любой кипеж. Но я?

– Не знаю, Царевна.

Он поднял ее со стула и прижал к себе.

– Боюсь даже думать.

Лора потерлась о него и обхватила руками. Ничего не хочу больше знать. Хочу спать и, проснувшись, увидеть, что он рядом.

– Я буду рядом, Царевна.

Так и есть. Он слушает ее мысли.

Уже засыпая на его плече, она сказала:

– Надо с родителями помириться. А ты деду своему уже все рассказал?

И заснула, не дождавшись ответа.

Ему уснуть так быстро не удалось. Прислушиваясь к тихому сопению любимой, Герман продолжал думать обо всем, что с ними произошло. Ведь ясно, что ничего не кончилось, в том числе и для них с Царевной. В этом деле так много намешано, что распутывать клубок придется долго. Поэтому он решил пока деду не звонить. Тот, конечно, места себе не находит, волнуется, но стоит Герману набрать номер, Кирьян с первой ноты почувствует фальшь в голосе и сразу поймет, что все плохо. Чего доброго, сорвется к нему. Надо подождать.

Герман заснул только под утро, изо всех сил прижимая к себе свою спящую Царевну.

Звонок следователя застал их врасплох. За окном давно было утро. По потоку бегали веселые зайцы. Под одеялом было тепло. В комнате тихо. В углу, на старом одеяле, обнявшись, спали Муми и Пушистик.

И тут позвонил жестокосердный Филин и приказным тоном велел приезжать к нему.

Дела криминальные

Филина они застали все в той же позе. Сидящим за столом и строчащим в блокноте. Может, он не знает, что люди давно придумали компьютеры и текстовый процессор Word?

Герман усадил Лору и встал рядом.

Следователь приподнял веки и кивнул на стул.

– Присаживайтесь.

– Спасибо. Я уже насиделся.

– Я и говорю – присаживайтесь. Не садитесь.

Герман усмехнулся и сел.

Филин помолчал, поискал что-то в своем любимом блокноте и наконец поднял на посетителей глаза.

– По закону я должен поставить вас в известность о результатах проведенного расследования. Итак. Некто, назовем его Заказчик, сильно заинтересован в приобретении артефактов, имеющих отношение к его предкам. Своими предками он считает знаменитых графов Строгановых. Ни больше ни меньше. Установлено также, что живет Заказчик в Америке. Пока это все, что нам известно достоверно.

Он замолчал и снова с интересом посмотрел в блокнот. Что же там у него все-таки написано?

– Большинство раритетов, связанных с родом Строгановых, находится в России. Не все, конечно. Строгановы живали и в Европах. Не только после революции, но и до нее. Семья была большая и разветвленная. Однако Заказчик решил начать с нашей страны. Думаю, он был уверен, что в России добыть желаемое, иными словами украсть, легче легкого. В какой-то степени он был прав.

Олег Петрович поднял свои совиные глаза и вздохнул. Неужто в самом деле за державу обидно? Лора хмыкнула.

– Для исполнения своего гениального замысла Заказчик стал искать тех, кто умеет изымать ценности квалифицированно. Все-таки воровать из музеев – не мелочь по карманам тырить. Пока неизвестно, как он вышел на нужных людей, но исполнители, которые работали на него в Петербурге, нам известны.

– А что, были и другие? – не удержавшись, спросила Лора.

Минуты не прошло, а она уже перебивает. Вот коза!

– Все говорит о том, что заказ был масштабный, а потому исполнителей тоже немало. В нашем городе группу любителей чужих ценностей возглавлял Виктор Дымницкий. Как я уже рассказывал Герману Александровичу, Дымок с подельниками давненько промышляли кражей старинной церковной утвари и икон. Подсвечники, оклады, чаши и кадила всякие продавали сразу, а иконы сначала реставрировали. Думаю, всем понятно зачем. Цену поднимали. Ребята были грамотные и не лишенные творческих задатков. Дымок любил выдавать себя за служителя, так сказать, культа. Знал молитвы, даже псалмы неплохо пел. Но главный его талант – нравиться людям. На этом поприще он преуспел немало. Не так ли, Герман Александрович? Вы ведь тоже ему симпатизировали и вполне доверяли? Вас, человека верующего и воцерковленного, он тоже сумел обмануть.

– Не заметил подвоха, это правда.

– Я же говорю – талант. МХАТ по нему плачет. Так вот. Реставрация – дело непростое. Тут нужен специалист. И такого специалиста они нашли.

– Щеглеватых? – не вытерпела Лора.

– Так точно. Несколько лет он организовывал реставрацию украденных ценностей и помогал со сбытом.

– А портреты Строгановых при чем?

Ну не сидится тебе, коза надоедливая!

– А при том, уважаемая, что именно к нему Дымок с подельниками пришли с предложением по поводу, так сказать, нового заказа.

– Почему же его убили?

Эта коза торопливая меня в могилу сведет!

– Не все сразу, девушка. Сначала о том, что Щеглеватых согласился быть наводчиком, то есть давать нужную информацию.

Следователь открыл ящик стола, порылся там и достал стержень для шариковой ручки. Неторопливо отвинтил колпачок у своей, достал пустой стержень и вставил новый.

Лора раздула ноздри. Нарочно время тянет!

– Так вот. Как всякий ценный специалист, Щеглеватых искал возможность повысить свою долю в этом проекте. Для этого он привлек к ммм… работе ничего не подозревающих энтузиастов. Сначала Чернышевского, которого поманил немудреной морковкой в виде диссертации. А когда понял, что квалификации того не хватает, ловко втянул Лору Алонсо.

Филин на секунду поднял глаза, видимо, ожидая бурной реакции, но ее не последовало. Лора затихла.

– В это время стараниями Николая Гавриловича Чернышевского как раз появился некий портрет, который мог оказаться портретом женщины из Строгановской семьи. Но портрет не оправдал ожиданий. Девушка была не та, да еще жила в другом веке. Щеглеватых огорчился, но не сдался.

Филин заглянул в свой волшебный блокнот, покатал по столу ручку с новым стержнем и продолжил:

– При этом он продолжал консультировать Дымка со товарищи и подыскивать приемлемые варианты. Он в самом деле был классным специалистом, Вольдемар Михайлович Щеглеватых, поэтому дело пошло. Сейчас мы собираем информацию о всех раритетах, связанных с родом Строгановых, которые исчезли у нас за последние три года.

– Три года? – опять не утерпела Лора. Следователь почти незаметно скривился, но кивнул.

– Дело это долгое, но не безнадежное, потому что большинство ценностей сосредоточено в крупных музеях Москвы и Петербурга. Хотя крали они и из музеев поплоше, а также из частных коллекций. Все это постепенно переправлялось заказчику, имя которого пока неизвестно.

Однако Вольдемар жаждал большего. Он хотел вести свою партию и делать это втайне от подельников. Но, как говорится, скоро сказка сказывается, а дело все равно не делается.

Немного погодя Гаврила Николаевич Чернышевский, которому надо поставить памятник за служебное рвение, натолкнулся еще на один портрет. Снова женщины. И снова будто бы Строгановой. Теперь Щеглеватых хотел быть уверенным на сто процентов, поэтому через Гаврилу опять пристегнул к этому делу Лору. Один раз она уже показала свою квалификацию. Ну а к ней, он был уверен, присоединится и Герман. При этом, заметьте, сам он портретами не занимался и все время оставался как бы в стороне.

Однако увы. И на этот раз вышла промашка. Это было неприятно.

И вдруг Вольдемару сказочно повезло. Совершенно случайно, без всяких усилий с чьей бы то ни было стороны обнаружился стопроцентно настоящий строгановский портрет – «Девочка в шляпе» художника Жан-Луи Вуаля. Я правильно излагаю?

Лора только кивнула. Она не могла прийти в себя от услышанного.

– Гражданка Алонсо, желая порадовать Вольдемара Михайловича, поведала ему о находке. И надо сказать, Щеглеватых действительно был рад. Еще как! Не было ни гроша да вдруг алтын. Строгановский раритет сам шел к нему в руки! Дело было задумано как простое и изящное предприятие. Выкрасть миниатюру из лаборатории легче легкого, особенно если ты начальник и знаешь, что где лежит.

– В голове не укладывается…

Лора даже помотала этой самой головой, словно пытаясь что-то в ней уложить.

– Это еще что. Сейчас будет самое интересное. Дымок, опытный вор и неглупый малый, давно почуял, что Щеглеватых собирается, как он выразился, «скрысятничать». Про игры с портретами прекрасных дам он, конечно, ничего не знал. Более того, накануне они довольно удачно провернули дельце с записками того Строганова, который был чьим-то посланником. Казалось, беспокоиться не о чем. Однако Дымок так не думал, потому начал следить за Вольдемаром.

– Он узнал про Катю Строганову? – не выдержала Лора.

Господи, пошли мне терпение! Филин возвел глаза к небу. Эта коза непоседливая меня в гроб загонит.

– К нашему с вами счастью, нет. Щеглеватых – отнюдь не дурак. Он был осторожен, поэтому открытку, пардон миниатюру, с собой не забрал, а просто перепрятал, так сказать. Допускаю, что он не доверял своим партнерам и опасался.

– Если об Эльфе они ничего не знали, тогда что же искали у меня дома?

– Я тоже не сразу понял, – раздражаться на этот раз Олег Петрович не стал. – До тех пор пока не всплыла тема портрета Павла Строганова.

В этом месте я должен сделать отступление от своего весьма захватывающего повествования и сообщить, что найденный нами в гатчинской мастерской портрет – копия работы художника…

Он скосил глаз в блокнот.

– Джорджа Доу. Холст, масло, размер семьдесят на шестьдесят. Сейчас специалисты выясняют, откуда он был украден.

– Какого периода копия? – уточнила Лора.

– Хороший вопрос. Эксперты считают, что первой половины девятнадцатого века. А это значит, насколько я разбираюсь, что даже в виде копии портрет представляет немалую ценность. Так?

Лора кивнула и продолжала допытываться:

– А автора уже установили?

– Вы слишком многого хотите, госпожа искусствовед.

Надо же, как он умеет! Госпожа!

– Понимаю ваше профессиональное нетерпение. Кстати, можете присоединиться к работе. Вы ведь как раз портретами занимаетесь?

Лору так и подмывало порасспросить о картине побольше, но Филин сделал строгое лицо.

– Вернемся к нашим баранам. Как был похищен портрет Строганова, еще предстоит выяснить. Дымок утверждает, что Щеглеватых должен был проверить качество портрета, убедиться, так сказать, в его товарной стоимости, а затем передать Дымницкому с товарищем в гатчинской мастерской, куда они явились, чтобы забрать икону. Вольдемар приехал чуть раньше, чтобы отключить сигнализацию и открыть сейф. Уму непостижимо, как это возможно, но так и случилось. Однако когда они с Дымком встретились, тубы с картиной у Щеглеватых не оказалось. Куда же она делась? Вам, наверное, будет интересно узнать, что перед тем как выехать на встречу с Дымком, Вольдемар заезжал домой к Лоре.

– Ко мне?

– Так утверждает Дымницкий.

Лора пожала плечами и посмотрела на Германа.

– Я ничего об этом не знаю.

– Мы уже выяснили, что в тот момент в квартире никого не было. Но Дымок решил, что выжига Щеглеватых оставил тубу у вас. Он позвонил своим ребятам, те обшарили помещение, но ничего не нашли.

– Ольгу Тимофеевну чуть не убили, сволочи!

– Олег Петрович, – заговорил вдруг молчавший до этого Герман, – а почему Щеглеватых не отдал портрет Дымку? Он что, не понимал, что его могут убить?

– Сам теряюсь в догадках. Вез себе спокойно украденный портрет для передачи подельнику и вдруг начал фортеля выкидывать! Зачем он заезжал к Лоре? Почему спрятал портрет?

– Может, его совесть заела? – предположила Лора, глядя на следователя с надеждой.

– Возможно, он и решил вернуться на путь истинный, да только верится в это с трудом. Уж простите. Скорее всего, вел какую-то игру. Например, хотел поторговаться. Увеличить свою маржу. А может, собирался убрать посредников из уравнения и работать с заказчиком напрямую. Он ведь понимал, что без него Дымок ничего не сможет.

– Вольдемар что, сам собирался раритеты воровать?

– Но Эльфу вашу он украл. И даже очень легко. Тут главное – начать.

Олег Петрович посмотрел на будто придавленных свалившимися на них неприятными открытиями ребят, и ему стало их жалко.

– Ну, хватит на сегодня страшилок. Дальнейшее понятно без особых комментариев. Один преступник убит, другой арестован, остальные, я уверен, скоро к нему присоединятся. Одно плохо. Из страны вывезены ценности, имеющие не только исключительно высокую стоимость, но и значимые для нашей истории. Культурное наследие, так сказать. Поэтому самое важное – выяснить, кто заказчик и что он собирается делать дальше. В Питере мы канал обрезали. Но только один. Пока не доберемся до главного босса, спать спокойно нам не суждено. Но вас это больше не касается.

Филин закрыл блокнот и встал.

– Можете быть свободны.

И первым вышел из кабинета.

Герман усадил Лору в машину, пристегнул, как маленькую, потом сел сам и завел остывший мотор. Они долго ехали куда-то, думая каждый о своем.

– Интересно, кто такой этот заказчик? Как ты думаешь, они его найдут? – наконец прервала молчание Лора.

Герман повернул направо и наконец понял, что они катят по проспекту Славы куда-то в сторону КАД.

– Не знаю насчет других, но Олег Петрович точно не отступится. Он хороший следователь.

Лора кивнула.

– Сначала Филин меня ужасно бесил. Я была уверена, что он просто недоумок. И почему-то мне кажется, что я его тоже ужасно бесила. Наверное, и сейчас бешу.

– Это ты можешь.

– Ах так? Значит, и тебя тоже?

Герман покрутился, перестраиваясь, и повернул к дому.

– Конечно бесишь. Регулярно. И это здорово!

– Да ну?

– Ага. Ты разве не знаешь, что самое главное в жизни – найти человека, который будет тебя бесить все оставшиеся годы?

Лора захохотала и чмокнула его в щеку.

– Тогда тебе повезло, как никому другому!

– Согласен.

Олег Петрович в своем кабинете решил, что может себе позволить испить чаю. Делал он это крайне редко, обычно пил только воду. Лелеял свою язву. Но сегодня можно было сделать небольшое отступление от правил. Он включил чайник, достал кружку и пакетик с заваркой. Заглянул в стол. Печешки нет? Печешки не было. Ладно, и так неплохо.

Слава Сидоров нарисовался, когда Олег Петрович опустил чайный пакетик в кипяток.

– Я по делу. Вы чай пьете? Вы ж не пьете? То есть пьете, но не на работе. То есть чай пьете, а ничего другого не пьете. И не на работе.

Все это Слава проговорил бесцветным голосом, усаживаясь за стол и раскладывая бумаги.

– Ты сам-то понял, чего сказал? – поинтересовался Филин, делая глоток.

Слава посмотрел ничего не выражающими глазами.

– Понял. Приблизительно. А вы?

– В общих чертах. Давай, что там у тебя?

– О заказчике Дымницкий действительно почти ничего не знает. Фамилию его никогда не слышал. Но кое-что он все же поведал. От имени заказчика с ним связывалась женщина. Назвалась Елизаветой. Дымок уверял, что, судя по голосу, женщина уже в летах. Говорит по-русски бегло, но с акцентом. В курсе многих реалий нашей жизни.

– То есть жила в России?

– Скорее всего. У Дымницкого создалось впечатление, что заказчика женщина хорошо знает, возможно, приходится родственницей. В разговоре она упомянула семью. Точнее, как-то раз сказала: «В нашей семье».

– Значит, она тоже имеет отношение к Строгановым и для нее заказ не просто бизнес, а семейное предприятие?

– Уверен. Куда копать дальше?

Олег Петрович отхлебнул еще глоток и поморщился. Пить крепкий чай на пустой желудок – удовольствие сомнительное. Дома он даже кофе пьет, но после таблетки мезима и обязательно с молоком и бутербродом. Он поставил кружку.

– Попробуем зайти со стороны Вольдемара Щеглеватых. Допустим, он не просто мечтал вести свою игру, но сделал конкретные шаги в этом направлении. Если он смог выйти на заказчика или его представителя, то поведение Щеглеватых становится более понятным. Информация Дымка о наличии в деле некой Елизаветы подтверждает, что такая возможность у него была. А раз была связь, то…

– Мы можем попробовать отыскать ее следы?

– Верно мыслишь, Сидоров.

– Компьютеры, рабочий и домашний, проверяли. Телефон тоже.

– Верно. Однако искали совершенно другое.

– Начнем сначала?

– Начнем. Только раздобудь мне какую-нибудь печенюху. Или сухарь.

– Мне мама плюшек с маком с собой дала. Целый пакет.

Сидоров смотрел без всякого выражения на тусклом лице.

– Что же ты молчишь? Не видишь разве, что командир пустым чаем давится?

– Момент.

Сидоров испарился, а через минуту притащил пакет с плюшками, сахар и почти полную баночку сгущенки. Филин почувствовал, что жизнь налаживается.

– Олег Петрович, а вам не кажется подозрительным, что фамилия этого реставратора тоже Строганов? Связи не видите? Может, все-таки он тут не случайно затесался?

Сидоров налил себе чаю, посластил и, макнув плюшку в сгущенку, откусил половину. Филин посмотрел и сделал то же самое. Восторг души.

– Я проверял. Не зря же так долго его мариновал.

– Все же случайно?

– Случайности неслучайны, друг мой Сидоров. Возможно, и тут есть какая-нибудь связь. Но необязательно криминальная. С этим я разберусь сам. И почти уверен, что знаю, где мне в этом могут помочь. Еще плюшку можно?

После приятного чаепития Филин и Сидоров разошлись. Сидоров пошел к айтишникам, а Олег Петрович сел в машину и поехал на Васильевский остров. В университет.

Другие Строгановы

Следователь снова позвонил рано утром, когда они с Германом только начали просыпаться. Однако на этот раз Филин не приказал явиться, а очень вежливо, прямо-таки душевно попросил уделить ему внимание и встретиться для беседы. Лора предположила, что и беседа предполагается очень душевная. Вот только о чем?

Особенно удивило место встречи, назначенное следователем. Университет.

Они долго крутились по Васильевскому острову, пытаясь найти место для парковки. Дело, по мнению Лоры, было безнадежное, но Герман продолжал наворачивать круги. Когда они в пятый раз повернули направо перед Дворцовым мостом, ненавидевшая опаздывать Лора рассвирепела.

– Может, хватит наяривать? Давай встанем хоть где-нибудь и дойдем пешком!

В этот самый момент Герман крутанул руль и непостижимым образом втиснул свой внедорожник в крошечный просвет между двумя машинами прямо напротив здания института истории.

– Ты нервничаешь, Царевна?

– Нет.

– Ну я же вижу. Только не понимаю почему.

– Просто меня бесит, что мы безобразно опаздываем, а ты спокоен как слон!

– Ерунда. Тебя такими пустяками не проймешь, – авторитетно заявил Герман, взял ее за руку и повел через дорогу.

Лора уже привычно потрусила за ним. Это что, теперь всегда так будет?

В небольшой комнате, заставленной столами, уже ждали Олег Петрович и молодой румяный человек, который с готовностью вскочил им навстречу. Филин кивнул, не вставая, как бы позволяя всем еще раз убедиться в крайне низкой степени воспитанности сотрудников следственного комитета.

– Богатиков Юрий Сергеевич, доктор исторических наук, профессор, – с ходу представил он молодого человека.

Профессор скромно потупился.

– Вижу недоумение на лицах присутствующих, – продолжил Филин, – однако предлагаю всем приземлиться на стулья и послушать.

Богатиков с готовностью вышел на середину и одернул пиджак, как будто готовился выступать на сцене. Румянец на щеках стал еще ярче, голубые глаза загорелись творческим восторгом.

– Итак, дорогие мои, – он потер руки, словно предвкушая нечто весьма интересное, – общеизвестный факт, что основателем династии знаменитых Строгановых считается Аникий Федорович. В просторечье Аника.

Лора посмотрела на Германа. Тот замер, глядя на профессора.

– От него пошли так называемые «аникеевичи» или «вычегодские» – от Соли Вычегодской, где он начал свой промысел. У Аники было четыре брата – Степан, Осип, Владимир и Афанасий. Часто пишут, что все они умерли рано, не оставив потомства. Это не так.

Владимир Федорович не обладал предпринимательскими талантами брата, не имел той смелости и дерзости, что привела потомков Аники к вершинам власти, да и не стремился. За сто рублей он купил деревню Циренниково Архангельской губернии и зажил там, вполне довольный выпавшим ему уделом.

Пять веков «окрестьянившиеся» Строгановы выживали, а иногда и процветали в северных краях.

И тут начинается самое интересное. В 1911 году знаменитый адвокат Маклаков взялся доказать родство «циренниковичей» с графской ветвью. По его замыслу крестьянствующие Строгановы должны были стать наследниками ста семидесятимиллионного состояния. И ведь какой шельмец! Добился-таки своего! Выиграл суд в двух инстанциях и решил, что стал миллионером. Говорят, на радостях неделю поил всю деревню. Но дело погрязло в процессуальных деталях, а случившаяся не вовремя пролетарская революция и вовсе накрыла все это медным тазом. И остались Строгановы жить-поживать да добра наживать в своей деревне. Живут они там и по сей день. Однако я увлекся.

Юрий Сергеевич посерьезнел лицом и застегнул пиджак, как бы призывая себя к порядку. Никто из слушателей не шевелился.

– Это Владимир. А вот Афанасий стал основателем рода «тотемских» Строгановых, которых прозвали так по принадлежащему им соляному промыслу в Тотьме. Один из правнуков Афанасия – Козьма Данилович, кстати, в начале семнадцатого века стал первым тотемским воеводой. Но это к слову.

Если история рода «вычегодских аникеевичей», полная взлетов и падений, известна всем, то «циренниковские» и «тотемские» были мало кому интересны. А ведь именно эти ветви Строгановых сохранились до наших дней, в отличие от «именитых людей», род которых по мужской линии иссяк в Ницце в 1923 году.

Так вот. Один из «тотемских» Строгановых, эмигрировавший в свое время за границу как участник белого движения, в сороковых годах двадцатого века осел в Америке. Надо сказать, устроился неплохо. Не знаю, что там у него и где переклинило, возможно, он знал историю с адвокатом Маклаковым, а только решил он доказать, что является потомком знатного рода. Не думаю, что он хотел заявить права на строгановские дворцы, но знаете ли вы, что на семейном гербе Строгановых был начертан девиз – «Отечеству принесу богатство, себе оставлю имя»?

Профессор оглядел присутствующих сияющим взглядом.

– Возможно, именно желание «оставить имя» сподвигло его на то, чтобы активно собирать все, что имело отношение к династии Строгановых. И не только документы или предметы. Он приобретал портреты членов клана от самых первых Федоровичей. Видать, искал фамильное сходство. Начало коллекции положил купленный им на аукционе в 1944 году портрет Анны Сергеевны Строгановой кисти французской художницы Виже-Лебрен. Это исторический факт.

Лора вскинулась было что-то спросить, но покосилась на Германа и не решилась перебивать рассказчика.

– Какова величина его коллекции в настоящий момент – неизвестно, потому что не все экспонаты были приобретены легальным, так сказать, путем. Но это уже мои ненаучные предположения.

Профессор Богатиков помолчал в раздумье, как бы припоминая, не забыл ли чего важного, и посмотрел на Филина. Тот кивнул.

– Засим разрешите откланяться. – Профессор в самом деле поклонился. – У меня пара.

Он что-то быстро собрал на столе, сложил в папочку и вышел. Филин, насупившись и разложив пухлые щеки на груди, сидел молча. Молчали и слушатели.

Лора не выдержала первая.

– А как все это связано с нашим делом?

Филин посмотрел совиными глазами. Вот коза неуемная!

Лора в ответ выгнула бровь. Уже и спросить нельзя? Филин несчастный!

Помолчав еще немного, Олег Петрович поднял щеки с пиджака и оглядел собеседников, словно решая, продолжать или нет.

– Однако вернемся к тому Строганову, – начал следователь, – который решил заявить свои права на родовое имя. Он уже стал давать интервью зарубежным изданиям, смело называя себя наследником знаменитой династии.

Не все его родные разделяли эту идею, но была у старика одна ярая сподвижница – правнучка Элизабет, по-простому Елизавета. Она решила обойти всех и придумала оригинальный, как ей казалось, ход – породниться с теми из Строгановых, которые, пусть и по женской линии, вели происхождение от «аникеевичей», и таким образом укрепить позиции. Может, просто хотела свой статус в семье повысить.

Елизавета составила список ныне здравствующих представителей и выбрала подходящих. Претендентов на ее руку и сердце оказалось всего трое. Назовем их немец, англичанин и русский. Англичанин был староват, немец бедноват, а русский женат, но бездетен. Зато все они были настоящими «аникеевичами», хоть и по женской линии.

Историю о том, как действовала Елизавета, реализуя свой план, можно опустить. Но результат был следующим. Английский претендент оказался геем. Зато в прусака она влюбилась по-настоящему. Роман развивался стремительно, но жениться бош не хотел. Он любил, но был беден, его трезвый немецкий ум понимал, что Боливар не выдержит двоих. Елизавета, кстати, имела виды на неплохое наследство, но родители ее были еще молоды, ждать пришлось бы долго. Бедная Лиза уехала от любимого в слезах и отправилась прямиком в Москву, питая надежды на третьего претендента. Московский Строганов преподавал в университете, был по-профессорски наивен и казался легкой добычей. Однако бездетная и некрасивая жена ученого проявила неслыханную твердость и отдавать супруга сопернице не пожелала.

Возможно, у Лизаветы в итоге все получилось бы, но тут приехал немец, истосковавшийся по возлюбленной, и все окончательно запуталось.

Дальнейшее можно считать иллюстрацией к мудрой русской пословице: за двумя зайцами погонишься – третьего не поймаешь.

Тут Филин издал булькающий звук, отдаленно напоминающий смешок. Лора вытянула губы трубочкой и скосила глаза.

– Профессор остался при своей жене, прусак вернулся на родину, Елизавета уехала к родным несолоно хлебавши.

В кабинет заглянула девушка.

– А пересдача здесь будет?

– Профессор просил сказать, что пересдача на кафедре источниковедения истории России на третьем этаже, там спокойнее, – не моргнув глазом, ответил Филин.

Девушка, кивнув, скрылась. Филин посмотрел на удивленное лицо козы-егозы. Что, съела? Думала, что следователи университетов не кончали, языкам не обучены? Ан нет. Кончали. Да еще с отличием.

Филин покашлял в кулак и, мельком взглянув на Германа, продолжил.

– А незадолго до ее отъезда в доме призрения одного из подмосковных монастырей появился подкидыш. Имя мальчика было написано на бирочке, привязанной к руке. Герман Александрович Строганов. Интересно, что Елизавета в самом деле была Строганова, Александром звали профессора, а Германом, как можно догадаться, того самого прусака. Вот такая, извините за каламбур, печень по-строгановски получилась.

Так что мальчик, независимо от того, был ли он рожден от немца или русского, получается, все равно был Строгановым, так сказать, со стороны обоих родителей.

Лора беззвучно ахнула, посмотрела на любимого и схватила за руку. Рука сильно сжала ее пальцы.

– Пока мальчик рос, наш американский долгожитель скончался, взяв слово со своего старшего сына, дяди Елизаветы, что тот продолжит дело жизни отца. Получив наследство в виде богатой коллекции раритетов, принадлежащих дому Строгановых, и кучи документов, подтверждающих права на фамилию и титул, Григорий Сергеевич пересмотрел свои взгляды на отцовский бзик и решил стать на путь исправления, занявшись укреплением позиций ныне здравствующих Строгановых на арене, так сказать, истории.

Олег Петрович поискал глазами, потом встал и подошел к кулеру. Налив стаканчик воды, медленно и с удовольствием выпил. Черт, отвык от длинных монологов. Куда привычнее, ты – вопрос, тебе – ответ. Он покосился на слушателей. Парень сидел спокойно, задумчиво глядя в окно. Коза держала его за руку и все заглядывала в глаза. Переживает за мил дружка. Хорошие ребята, неиспорченные.

– Что же сделал наш новоявленный продолжатель династии? Для начала он отправился в Россию, чтобы визуально обозреть бывшее имущество рода. Конечно, получил массу впечатлений. Быть причастным к известнейшей фамилии страны, доказать свое право на статус потомка показалось ему весьма привлекательным. Он не собирался, как Елена Андреевна Людингаузен-Строганова создавать фонд и начинать тратить нажитое непосильным трудом на восстановление строгановского наследия. Боже упаси. Григорий Сергеевич Строганов пошел другим путем.

Олег Петрович обвел глазами притихших слушателей.

– Он и есть заказчик, которого мы так долго искали.

Филин вернулся за стол к своему блокноту.

– Неудачницу Елизавету, кстати, он все же привлек в качестве помощницы в крестовом походе. Именно она вышла на Дымницкого. Она вела переговоры. Именно на нее вышел Щеглеватых, когда затеял свою опасную игру.

Про мальчика Геру никто не вспоминал, а может, Лиза никого и не посвящала, ведь дитя было незаконнорожденным.

Лора дернула плечом и фыркнула. Герман слушал и о чем-то напряженно думал.

Все помолчали. И тут дверь снова открылась и впустила дородную седую даму с кипой файловых папок в руках. Дама недоуменно посмотрела на незнакомую компанию, вольготно расположившуюся в чужом кабинете.

Филин привстал и поклонился на манер профессора Богатикова.

– Здравствуйте, Роза Даниловна. Извините. Юрий Сергеевич разрешил нам тут… пообщаться.

Роза Даниловна поправила очки и пригляделась.

– Если не ошибаюсь, Олег Филин?

– Он самый.

Филин потупился, как школьник, и Лоре показалось, даже шаркнул ногой под столом.

– Давно не имела чести видеть. Что же не заходите?

– Да некогда, Роза Даниловна. Уж простите.

– Жаль, Филин, жаль. Жаль, что не пошли по стопам вашего батюшки. А впрочем, рада была повидаться.

И величественная дама выплыла из кабинета. Так он тут учился? А с виду не скажешь. Все-таки внешность обманчива. Лора посмотрела на следователя виновато, и от него это не ускользнуло. Может, теперь коза-задира присмиреет?

Герман продолжал думать о чем-то своем и в их переглядываниях не участвовал.

– Олег Петрович, можно вопрос? – спросил он наконец и посмотрел выжидающе.

Сразу видно, воспитанный молодой человек. Не то что коза-егоза! Филин кивнул.

– Конечно. Спрашивайте, Герман Александрович.

– Как вы узнали… про меня?

А ведь похож. Похож на мамашу свою – Елизавету Строганову. Такой же зеленоглазый. Только лучше бы ему никогда с ней не встречаться.

– А это, молодой человек, тайна следствия.

Филин выдержал недоуменный взгляд и еще раз твердо решил больше ничего о семейке Строгановых Герману не рассказывать. Особенно про мамашу. Будет лучше, если парень забудет о своих родственничках. Они не достойны такого потомка. Ну их всех к черту, этих американских Строгановых!

Выйдя из университета, они побежали к парковке под дождем. Герман завел машину, но не спешил трогаться с места, и на этот раз Лора его не торопила. Они долго сидели, молча глядя, как дворники гоняют по стеклу мутную воду.

Лора дотронулась до «куковяки», лежавшей на руле.

– Ты был такой задумчивый все время. Может быть, хочешь отыскать свою мать? Или вообще семью?

– Да, я думал об этом, а потом решил, что уже все нашел. И семья у меня есть. Кирьян и ты. Другой не надо.

Герман посмотрел на притихшую Лору и внезапно спросил:

– Как ты думаешь, нас пустят в больницу?

Лора встрепыхнулась и, глянув на часы, сказала, что сорок минут у них в запасе есть.

– Успеем. Но сначала позвоним моему деду. Я думаю, теперь можно.

Стоя на крыльце и дымя сигаретой, Олег Петрович Филин видел, как машина Германа Строганова выехала со стоянки возле университета. Он еще немного постоял на свежем, холодном ветру и подумал, что ему тоже пора выходить из зоны комфорта, в которую попадал всегда, когда приходил в альма-матер. Филин застегнул плащ, проверил, на месте ли блокнот, и пошагал к машине. Рабочий день продолжался.

В далеких Любилках дед Кирьян воткнул в балку топор, достал из рабочих штанов сотовый телефон и, посмотрев на экран, нажал кнопку.

– Здорово, Герка. Я как раз балку под крышей поменять надумал. Приедешь подсобить?

И услышал:

– Приеду, дед. С делами немного управлюсь и приеду. Жди и без меня устанавливать не начинай.

Конец сезона

Впечатление, которое произвел Герман на Тимофевну, можно было сравнить только с появлением живого Деда Мороза на балийском пляже в разгар сезона.

Она долго не могла прийти в себя и, отвечая на вопросы о здоровье, все косила глазом на сохраняющего полнейшую невозмутимость молодого человека.

Когда Герман вышел, чтобы раздобыть какую-нибудь банку для цветов, Тимофевна, косясь на дверь, шепотом спросила:

– Признайся, я очень страшная сейчас?

– Напротив, вы стали выглядеть намного лучше.

– Врешь ведь?

– Еще неделю назад точно соврала бы, но сегодня… у вас даже румянец появился!

– Это от стыда, что Чебурашкой немытой сижу перед этаким красавцем!

– Ага, так я и поверила в вашу стыдливость! Да вы просто кокетничаете! Собираетесь отбить у меня парня?

– Как ты могла такое подумать? Уводить мужика у лучшей подруги? Уверяю тебя, я не настолько плохо воспитана!

Когда Герман вернулся с трехлитровой банкой, женщины хохотали так, что жиденькая больничная кровать ходила ходуном.

Не успели они добежать до машины, как снова хлынул дождь. Такой конкретный. Совсем осенний. Лора юркнула на переднее сиденье и посмотрела на Германа. Он улыбался.

– Ольга Тимофеевна тебе понравилась, – догадалась она.

– Такая замечательная, не ожидал даже! Чем-то на матушку Варвару похожа. На первый взгляд сравнивать их нелепо, но в них есть что-то общее… Они ведь почти ровесницы. Послевоенные дети. Не уверен, что дам точное определение, но…

Герман помолчал.

– Мне кажется, они верят в жизнь и ждут от нее только хорошее. Всегда.

На следующий день Герман начал новую работу и, как обычно, перестал выходить на связь.

– Ушел в астрал, – констатировала Лора и тоже занялась неотложными и давно заброшенными делами.

Целых два дня она не видела его и успела ужасно соскучиться. Родители позвали ее на обед. Она поехала. Давно пора сломать лед, прочно сковавший родственные отношения. Альберто Хименес – причина их раздора – канул в небытие и после приснопамятного разговора не объявлялся. Так что неприятных моментов в общении с родителями можно не опасаться.

Родители наготовили как на свадьбу. Лора взглянула на ломившийся от еды стол и поняла – ей тут рады. Мама даже всплакнула по случаю возвращения блудной дочери в родные пенаты. Отец сохранял спокойствие, но все равно по нему было заметно, что он скучал и ждал.

Лора пробыла у них до темноты, но ночевать не осталась. Она плюнула на все, вызвала такси и поехала в Гатчину.

С какой стати она должна сидеть и ждать, когда этот Фриц несчастный соизволит позвонить? Захотела и поехала! В конце концов, она – Алонсо де Витория! А это значит что хочу, то и ворочу!

Ее встретили попугайчики-неразлучники. Муми и Пушистик. Они играли на крыльце под фонарем и, завидев ее, со всех лохматых ног бросились навстречу.

Герман, в респираторе и защитных очках, склонился над столом. Лора вошла и встала сбоку. Мешать она, конечно, не собиралась, но ее просто распирало от желания рассказать то, что обсуждалось за обедом с родителями.

Казалось, он ее не заметил. Лора ждала и от нетерпения подпрыгивала на месте.

– Ну говори уже, чего ты там скачешь?

Герман наконец повернулся и снял очки. Лора не стала ждать повторного приглашения и выпалила:

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной к моим родным в Виторию! Скажи «да»!

– Хорошо. Да.

– И это будет наше свадебное путешествие!

Герман уронил кисточку.

– Это что, предложение руки и сердца?

– Ну от тебя же не дождешься!

Лора выгнула бровь.

– Ты мне в любви признался, только когда тебя в тюрьму хотели закатать!

– Это была моя стратегическая ошибка. Минутная слабость.

– Поняла. Хочешь взять свое признание обратно?

– А если бы меня, как ты выразилась, «закатали»? Пошла бы за зека?

– Пошла!

– Ты, может, и пошла, только я бы тебя не взял.

Лора рассвирепела.

– Это сейчас что, очередная хохма?

Герман схватил ее и прижал покрепче, чтобы не брыкалась.

– Когда ты злишься, то смешно раздуваешь ноздри.

Лора дернулась.

– Подожди. Еще не все. Запомни раз и навсегда. Это я влюбился в тебя с первого взгляда. Я первый сказал, что люблю. И это я делаю тебе предложение.

Он перехватил ее руку и ловко надел неизвестно откуда взявшееся колечко. Лора затихла, зачарованно глядя на свой палец.

– А теперь скажи, Долорес Сарита Алонсо де Витория, будешь мой женой?

Лора подняла голову и посмотрела в погибельные зеленые глаза.

– А фамилию можно оставить?

– Нет. Теперь мы с тобой – Строгановы. Новые Строгановы.

– Эх, пропущу конец сезона! – сокрушалась Ольга Тимофеевна, глядя из окна палаты на одетых по-осеннему людей, снующих по улице. – Пока эта чертова Галя не начала меня травить, как таракана, я планировала на золотую осень нечто новенькое.

Мадам Тимофевна поерзала, устраиваясь на больничной койке.

– Прикинь, я в рваных джинсах, черной косухе и бандане с черепами качу по Невскому на сегвее!

– Это что такое?

– Такая штуковина вроде колесницы, только электрическая и с ручкой, как у самоката.

Лора выпятила губы трубочкой.

– Думаешь, бандана – перебор? – засомневалась Тимофевна.

– Думаю, бандана – просто вишенка на торте! – уверила Лора и чмокнула подругу в щеку.

Ольгу Тимофеевну выписали только через неделю. Старческий организм восстанавливался медленно. Лора видела, что Мадам затосковала, поэтому они с Германом развлекали ее как могли. Закачали в телефон кучу игр, натащили глянцевых журналов с дивными картинками на каждой странице, покупали самые любимые лакомства. Наконец врачи разрешили ее забрать.

Тимофевна долго стояла у машины. Не могла надышаться. Герман помог ей пристегнуться в салоне и поцеловал руку. Мадам сложила губки бантиком и незаметно заглянула в зеркало заднего вида. Ужас, конечно, но не ужас-ужас-ужас, решила она.

Гурьбой они поднялись в квартиру. На кухне пахло чем-то упоительно вкусным. Было ясно, что молодежь готовилась к ее возвращению.

Ольга Тимофеевна зашла в комнату и остановилась на пороге, недоуменно уставившись на стоявшую посредине странную черную раскоряку с надписью «SEGWAY».

А на спинке стула, и это было еще «страннее», висела кожаная черная куртка, на ней – платочек. Ольга Тимофеевна подошла. По синему полю платка были разбросаны миленькие беленькие черепа со скрещенными костями.

Мадам Тимофевна потянула носом, поморгала и, успокоившись, достала из сумочки коробку. Вынув свое сокровище, она пристроила его рядом с платочком.

– Вот мы и дома, Эльфа.

Золотая пушкинская осень в этом году не случилась. Дни, как один, стояли дождливые. С Финского залива непрерывно дул пронизывающий ветер. Нева ерепенилась волнами, бросая мутную воду на парапеты.

И вдруг напоследок выдался погожий денек. Всего один. Но какой! Питер встрепенулся и засверкал-таки осенним червонным золотом. Народ высыпал на улицы и в парки надышаться теплом перед долгой непогодой.

По Невскому проспекту на дорогом модном агрегате катила старушка. Черная косуха сверкала заклепками и молниями. Большие солнечные очки отражали летящие мимо мосты и здания. Люди оборачивались на лихую старушенцию. Некоторые улыбались. Три бомжеватых мужика, ловивших рыбу с Аничкова моста, чуть удочки не побросали. Она остановилась у витрины Зингеровского дома и полюбовалась на себя, отраженную в чистом стекле.

– Все-таки бандана – вещь совершенно необходимая в гардеробе современной женщины! – объявила Мадам Тимофевна своему отражению и, вцепившись в ручки своей колесницы, покатила по городу, подставляя лицо ветру и солнцу.

Как все старики, Григорий Строганов любил тепло, но не любил солнце, особенно такое настырное, как здесь, поэтому его любимым местом была небольшая терраса в юго-восточной части дома. Он подолгу сидел там, работая или просто размышляя о жизни, покачиваясь в удобном кресле с подставочкой для ног. Терраса хорошо прогревалась, но вездесущее солнце проходило стороной и припекало не так ужасно, как в других частях дома. Сегодня он не вышел на террасу ни разу. Накануне пришло приятное известие, с утра надо было спешно заняться делами, и только к вечеру он наконец получил то, чего ждал так долго.

Поглядывая на довольно большую плоскую коробку, лежащую перед ним, Григорий Сергеевич долго изучал какие-то бумаги, потом что-то писал. Наконец, помучив себя ожиданием, встал и, подняв коробку, пошел по привычному маршруту в конец коридора. Шагалось сегодня легко. Предвкушение радости делало его шаги пружинистыми и почти стремительными.

По лестнице в подвал он спускался осторожно. С каждым шагом сбоку зажигались молочным светом лампы. Он поставил коробку, привычно и быстро потыкал в кнопки замка. Дверь дернулась, стала открываться и замерла.

– Ах ты, волчья сыть, травяной мешок, ты чего стоишь, не отворяешься, – перефразировал он монолог Ильи Муромца и надавил на непослушную дверь плечом. Та скрипела, но отворяться не желала. Он приналег всем телом, и дверь наконец отъехала в сторону.

– То-то же…

Григорий Сергеевич двинулся в конец зала. Лампы в потолке, загораясь, словно сопровождали его шаги. Прислоненная к стене, стояла богатая рама. Он положил коробку на стол и открыл. Достал из нее картину, натянутую на подрамник, ловко вставил в специальные крепления рамы и потянул за веревку, привязанную к ней. Рывками рама стала подниматься и встала рядом с другими картинами.

– Приветствуя тебя, моей души отрада, – пропел он. Отошел к стоящему неподалеку креслу, сел и стал любоваться.

На холсте был изображен старик в парадном генеральском мундире. На плечах эполеты с аксельбантами, седая борода, падая на грудь, прикрывает многочисленные медали, зато хорошо видны ордена. Правой рукой старик опирается на трость, левая лежит на подлокотнике кресла. У него серьезное, полное достоинства лицо, а глаза смеются, и взгляд при этом острый, молодой.

«Кузнецов Николай Дмитриевич. Портрет Александра Григорьевича Строганова. 1891» – было написано на медной табличке.

– А ведь похож! Без дураков. Похож, и все тут.

Он туда-сюда понаклонял голову, рассматривая человека на портрете, и повторил еще уверенней.

– Похож однозначно.

Настроение росло в геометрической прогрессии, и тому была веская причина. Долгое время Строганов думал, что все каналы для пополнения его коллекции перекрыты, а связи оборвались. Но через некоторое время стало ясно, что в России, как во всякой цивилизованной стране, за деньги можно сделать все.

Сегодняшнее пополнение коллекции оказалось выше всех похвал. Портрет не просто радовал самим своим появлением. Именно эта вещь ожидалась с особым нетерпением. Невооруженным взглядом было видно, что между стариком на портрете и хозяином галереи есть сходство, которое обычно называют фамильным.

Посидев еще немного в немом созерцании картины, Григорий Сергеевич встал и двинулся к выходу уже не стремительными, а медленными, старческими шагами. Все-таки сегодня он устал.

Он запер дверь хранилища, набрал код и поднялся по лестнице. Дело сделано. И сделано неплохо. Теперь можно расслабиться. Ненадолго.

Он двинулся на террасу, прихватив по пути бутылку виски, стоящую на консоли, и негромко сказал:

– Себе оставлю имя.

А затем повторил еще раз, уже тверже:

– Имя – себе!

Солнце почти село, и это напомнило ему о том, что наступила осень. Скоро станет прохладнее и отвратительно жаркий сезон закончится.

– Конец сезона. Это хорошо.

Строганов опустился в кресло, прикрыл ноги теплым пледом и закрыл глаза.

Снег в этом году выпал точно на Покров Пресвятой Богородицы. С его приходом ветер вдруг утих, невские волны присмирели, парки и дома, накрытые чистейшим девственным покрывалом, тоже словно успокоились. Город приоделся в белое и стал ждать зимы.

Content

Елена Дорош
Портрет девочки в шляпе

На солнечных берегах Америки

Герман

Лора

Ольга Тимофеевна

Галя

Игра в подкидного

Вольдемар Щеглеватых

Тебе нужен Фриц

Вторая часть Марлезонского балета

Не она

Муми-тролль

Второе явление дона Хименеса

Галя на тропе

Снова Строганова?

Отец Антоний

Снова ошибка?

С утра пораньше

Фламенко

Не Строганова

Эльфа

Отец Иаков

Девочка в шляпе

Зло в чистом виде

Инфлюенция

За помощью

Филин

В больнице

Открытка

Чернышевский

Муми Отважный первый

Дела криминальные

Другие Строгановы

Конец сезона