Светлана Гершанова

Хроники Престижного района

Роман

Пролог

Глава 1

Питер, 1992 г.

Олег оказался с ней в лифте вдвоём. Как я её раньше не замечал, подумал удивлённо. Девочка была серьёзная, каштановые завитки выбивались из косичек на висках. Подняла на него глаза — голубые, чистейшие, ресницы длинные, как у ребёнка.

И вдруг у него засосало под ложечкой. Как я её раньше не замечал?

Она вышла на втором этаже, он поехал дальше, на пятый.

И ещё не раз они оказывались у лифта в одно время, будто Судьба сводила.

А она его заметила, выделила каким-то внутренним зрением из весёлой компании подростков.

У них была своя скамейка по дороге к подъезду. Сидели, стояли вокруг, мальчишки, в основном. Две девочки присутствовали. Одна сидела на спинке, другая — в центре, между мальчиками.

Кто-то рассказывал смешную историю под общий хохот. Он стоял с краю, лицом к ней, и смеялся так заразительно, что она улыбнулась невольно.

И узнала в лифте. И каждый раз при встрече опускала глаза, чтобы он не догадался, что ей нравится. Очень.

Когда в очередной раз проходила мимо их компании, он спросил у Милки:

— Кто это, не знаешь? Я её не видел раньше.

— Дочка новой дворничихи. А задаётся, будто принцесса. Я спросила, как зовут, говорит — Люся. Представляешь, ещё одна Людмила во дворе. Но я Милка, это Людка. А она — Люся!

Он с ней так и не заговорил. Пропускал на ступеньках или во дворе, смотрел вслед. Иногда она оборачивалась, чувствуя его взгляд, и улыбалась.

Имя ей очень шло. Он произносил его про себя перед сном протяжно:

— Лю-ю-ся… — Звучало нежно, как музыка.

Или на уроке, совершенно отвлекаясь от того, что происходит в классе:

— Лю-ю-ся…

Очень долго во взрослой жизни, меняя женщин одну за другой, ни к кому не испытывал такой нежности. И никого так не хотелось защищать, неизвестно, от кого и от чего.

Она с детства мечтала стать врачом. Годы шли, а это желание не проходило. Жили с мамой в маленьком городке. Отца в её жизни не существовало. Тихая, послушная, училась хорошо.

Мама Вера была уборщицей в школе, которую сама и окончила. Директор взял, когда встретил на улице беременную.

— Верочка, ты замуж вышла? Что так рано? Ты же хорошо училась, могла в техникум поступить или в институт.

— Не вышла я замуж, Захар Степанович. Бабушка покойная, спасибо, квартиру оставила, а то бы… отец выгнал из дому. На работу никто не берёт, это ж декрет платить!

— Приходи, зачислим техничкой, до родов поработаешь, а там посмотрим.

Так и осталась, школа рядом с домом, всегда можно сбегать, посмотреть, как дочка, и покормить.

Люся, когда подросла, пошла в ту же школу. Все знали, что у неё мама уборщица. Не дразнили, не то ещё было время. Но и в гости никто не звал.

Маленькой, она играла в куклы не в дочки-матери, а во врача и больного ребёнка. И в третьем-четвёртом классе продолжала играть.

В пятом мама Вера начала задумываться — может, и вправду её девочка станет врачом?

Медицинского института в их городке, естественно, не было, отпускать её одну в большой город страшно. В их окружении никто из своего городка не уезжал, институтов не кончали. Считали, высшее образование — блажь. Можно в два раза, а то и больше, заработать, и не сушить мозги за книгами.

И вдруг Люся спит и видит — доктором! Что она, мать-одиночка, могла сделать для своей девочки, такой старательной, умненькой, красивой?

Мыла утром полы в коридоре школы. Директор приходил рано. Остановила его:

— Захар Степанович, можно вас на минутку?

— Что случилось, Верочка?

— Не знаю, что мне с дочкой делать, хочет быть врачом.

— Ну и какие проблемы? Учится хорошо, даже если сразу не поступит, попытается ещё раз. Будет стипендия, общежитие.

— Боюсь её одну отпускать. Она у меня тихая, домашняя.

— Тогда тебе надо переехать в город, где есть мединститут. Лучше в Ленинград. Набирают лимитчиков на стройки, поработаешь — ну, штукатуром какое-то время, дадут жильё. Ты же никакой работы не боишься? А в любом ВУЗе есть подготовительные курсы.

Переехать надо заранее, за год, лучше за два. А ещё лучше устроиться дворником, сразу дадут служебное жильё. И чтобы Люся поработала нянечкой в больнице на каникулах, или лаборанткой в самом институте. Таким преимущество при поступлении.

Я думаю, она у тебя тоже никакой работы не боится. Знаешь, у меня остались друзья в Ленинграде, попрошу, подыщут тебе работу с жильём. Не боишься — одна с ребёнком в чужом городе, ни родных, ни знакомых?

— Родня от меня и так шарахается, знать не хотят, я же без мужа дочку родила. Позор для семьи. А в чужом городе, какой с меня спрос? Дочка и дочка.

Так Вера с Люсей, девятиклассницей, оказались в Питере.

Новая дворничиха была спокойной и приветливой. Не кричала на ребят, как старый дворник:

— Не шумите, мешаете отдыхать людям! Бросаете банки от пива — руки отсохнут до урны донести?

Попросила:

— Не бросайте мусор, мальчики, спина болит, нагибаться.

Не бросали. С ними по-человечески, и они по-человечески.

— Не выражайтесь громко. Тут дети маленькие во дворе, люди пожилые. Неловко.

Не получалось. Мат прочно вошел в словарный запас, его не замечали. Девчонки в их дворовой компании во всём старались походить на ребят, были, что называется, свои в доску. И выпить, и покурить, и с лёгкостью пересыпать речь матом.

Это считалось особым шиком — вот мы какие! Не хуже мальчишек! Их принимали такими, какие есть.

Люся была, как девочка с другой планеты, светлой, чистой, незапятнанной. Ему хотелось драться за неё, защищать от всего мира, баловать, покупать мороженое.

Сказать что-то незначащее, и всё, они знакомы! Можно спросить, откуда приехали. Можно сказать что-то смешное и увидеть, как она улыбается. Можно пригласить в кино, или даже в кафе — у него же есть деньги!

А потом она стала бы его девушкой. И он мог бы обнимать её за плечи, как Андрей с четвёртого этажа обнимает Милку, когда поздним вечером они расходятся по домам. И поцеловать когда-нибудь!

Но он был наркокурьером и не имел права впускать её в свою, полную риска, жизнь.

Был бы театралом и видел «Обыкновенное чудо», мог бы сказать словами юноши-медведя:

— Что ты сделал для любимой?

— Я оставил её…

Когда этот парень проходил мимо их скамейки, они замолкали и смотрели с завистью. Американские джинсы, настоящие, не подделка с рынка, куртка коричневой кожи, не Турция, Греция. Кроссовки Адидас, и сумка Адидас, и бейсболка!

Он жил у них во дворе недавно. Проходил, глядя поверх голов, ни с кем не общался.

А однажды они с Олегом столкнулись перед лифтом, и парень спросил:

— Умеешь держать язык за зубами?

— А нужно?

— Если хочешь хорошо зарабатывать.

— Я готов.

— Зайдём ко мне. Можешь называть меня Сом.

— Тогда уж дядя Сом.

— Хорошо, пусть будет дядя.

Он стал наркокурьером. Работа была, не бей лежачего, — разложить пакетики с наркотиком по закладкам.

Появились первые деньги, можно не просить у родителей на каждую мелочь. И пиво, и водку попробовать.

Компания у них была шумная. Собирались вечером, была гитара, конечно.

И песни — старые блатные, неизвестно, каким образом дошедшие до них, и Окуджава, и Высоцкий.

Сомов жил этажом выше. Олег никогда не мог понять, почему потом, до самого своего ухода, опекал его, помогал во всём, наставлял и учил жизни.

Встречал на лестнице:

— Заходи, Олег, чайку попьём.

Иногда предлагал партию в шахматы. Играл с ним, как с котёнком, подставлял под удар фигуры. Блиц, и неизменный мат.

— Я учу тебя, как нужно проигрывать.

— Зачем? Я хочу выигрывать! Лучше бы этому поучили.

— Всему своё время. А проигрывать нужно уметь, держать удар с достоинством. Не просить пощады, не унижаться.

Главное, чтобы у тебя были большие деньги. О-очень большие. Ты можешь не тратить их, жить скромно, но знать, что они у тебя есть. Как фундамент для прочности, уверенности в себе. У нас не так много возможностей зарабатывать — или держать в руках всю торговлю, чтобы дань тебе платили, или оружие, или наркотики.

Я не бандит, и тебе не советую. Хотя боятся меня, знают, если что, и в тюрьме достану, и в колонии. И с того света! В оружии надо очень хорошо разбираться, и стреляет оно, когда под рукой. У нас тоже стреляют, но реже. Наркотики проще, тихая работа, но прибыльная. И перестань думать, что ты делаешь что-то ужасное. Забивают людям голову — белая смерть, белая смерть! Ну, смерть, и что? Мы же не убиваем! Есть спрос, есть и предложение. За границей их в аптеках продают! И человечество сидит на наркотиках с самого своего возникновения. Грибы всякие, ягоды… говорят, это яд. Так змей уничтожьте, все ядовитые растения. Не знаешь, как обращаться, не трогай. Понравилось, значит, твоё. Дорого, так и любо!

И ты должен быть неуязвим, понимаешь? Чтобы у тебя ни одного слабого места, за которое можно ухватить, прижать.

Женщина есть женщина, но привязываться нельзя. Увидишь, что далеко зашло, не просто обычный секс, говори, мне пора домой. Или ей, если пустил к себе.

— Но это же больно!

— Если что, будет больней. А желающих сделать больно хватит через край. Будет много денег — надо делиться. Успешная фирма — почему именно твоя? А так, ты один рискуешь, только собой. Знаешь, на что идёшь, и не подставляешь родного беззащитного человечка.

И надо быть невидимкой. Видишь всех, знаешь о многих, а о тебе — никто. Ни друзей, ни приятелей. Только на первый взгляд тяжело, привыкнешь. Полная внутренняя свобода, где бы ты ни был, и в тюрьме, если попадёшь. Ты сам по себе!

Семья Олега была, как миллионы других. Родители инженеры. Отец — начальник лаборатории, куда маму направили по распределению. Через год они поженились, хотя разница в возрасте — двадцать лет.

Он был старым коммунистом, солдатом партии без страха и упрёка. То, что произошло с его страной, институтом, которому он отдал сорок лет жизни, великой партией, подкосило его.

Институт закрыли, оборонка, которой он занимался, как многие другие, была никому не нужна. От кого обороняться? Запад наш лучший друг, учитель и помощник.

Родители оказались на улице, жили втроём на отцовскую пенсию. Отец почти не выходил из дому, сидел перед телевизором и громко спорил с любым оратором по ту сторону экрана:

— Предатели! Продажные твари! Профукали такую страну!

Мама уходила на кухню. Олег сбегал во двор.

Там были другие настроения. Все стали коммерсантами и радовались наступившей свободе. Город превратился в огромный рынок, чем только не торговали на каждом углу! Жизнь бурлила, перед тем, как обрести другое русло.

Лихие девяностые…

Когда маме удавалось уговорить отца выйти на воздух, было ещё хуже. Он ненавидел торгашей. Ненавидел подростков на скамейке, которую не мог миновать. Ненавидел хлынувшую через рухнувшие границы чужую музыку, эмигрантскую литературу. Он не мог дышать в этой новой чужой атмосфере!

Олегу доставалось:

— Связался с дурной компанией, что у тебя общего с этими отбросами общества, подонками, вульгарными девицами — сигареты в накрашенных губах?

— Папа, каждому из нас родители говорят, что он связался с дурной компанией. Выходит, и я дурная компания! Мы все одинаковые, я не лучше и не хуже других. Девчонки красятся, ну и пусть. Это вам всё запрещали, а сейчас у нас что — свобода! И не смотри на Людку и Милку, я их к тебе не приведу. Обошли они меня своим вниманием, другие у них бой-френды.

— Бой-френды! Родной язык тебе неугоден?

— Я пойду погуляю, пап…

Их сеть разрабатывали долго, казалось, накрыли сразу всех, от первых лиц до курьеров.

Следователь Олегу достался слишком уж молодой, наверное, сразу после института. Поэтому старательный, и весь, при исполнении. Вот станет старым, думал Олег, всё ему надоест, будет работать, спустя рукава. А я в это время уже буду богат. Высоко, не достанешь.

Он был голубоглаз, лицо открытое, чистое. Смотрел на Олега, как на какой-то особый вид человечества. И, вроде, сочувствовал ему. Представился Денисом Ивановичем.

Но когда кто-то заглядывал в кабинет, где они сидели по обе стороны стола, извиняясь, говорили, особенно девушки:

— Денис, можно тебя на минутку?

Или:

— Денис, ты без перерыва сегодня?

Или:

— Денис, тебя к начальству! Кончай, хватит на сегодня!

Денис нажимал кнопку, говорил дежурному:

— Увести!

И Олег оказывался в камере.

Его раздражало это сочувствие. Ну, попал в капкан, такова жизнь. Сочувствуй — не сочувствуй, а срок назначишь реальный.

Он был злым, как подрастающий волчонок. Детство кончилось, когда за ним захлопнулась железная дверь. Теперь ты сам за себя, на всю жизнь. И в камере после очередного допроса он продолжал единоборство с этим Денисом:

«Ты меня воспитывать надумал? Что ты знаешь о жизни, чистенький такой! Тебя когда-нибудь били на улице? И жалеть меня не надо, не пропаду.

Буду таким богатым, тебе и не снилось. Костьми лягу, а буду. Единственное, на чём это можно сделать быстро — наркотики. Значит, это и будет моей жизнью, сажай — не сажай. И что ты смотришь на меня, будто я какой-то урод или вредное насекомое? Я не бандит. Никого не убил и не ограбил. Это была моя работа. Не хуже всякой другой, только опасней».

И назавтра, когда Денис начал свою песню:

— Ты же знал, что это смерть, разносил убийство! Видел настоящих наркоманов, которых уже спасти невозможно?

— Я вообще не видел наркоманов, мне это зачем! И я не бандит, никого не убил и не ограбил. А вы смотрите на меня, как не знаю, на кого. Но и змея ядовитая — смерть, и гриб в лесу. Так что, уничтожать змей? И грибы под чистую? Человек выбирает сам, как ему жить. Если хочет умереть, имеет право. Если ему захотелось попробовать наркотик, он его найдёт, у меня или у другого.

— Где ты нахватался этой чуши?

— А докажите, что это чушь! Что вы хотите услышать от меня — дядечка, я больше не буду? И тогда напишете в протокол, признал свою вину, раскаялся. Меньше мне не дадут, по этой статье именно такой срок. Так что кончайте с допросами. Я выполнял свою работу. И вы свою выполнили. Преступником себя не считаю. Никого не убил, не покалечил, не ограбил. Это просто бизнес.

— Однако, за этот бизнес ты пойдёшь в колонию. Надолго.

Нажал кнопку:

— Уведите!

Это был и вправду последний допрос.

Глава 2

Питер, 1993 г.

Шесть лет тянулись неимоверно долго. Сначала от инфаркта умер отец. Он сильно сдал, когда рухнули его идеалы. А сын в тюрьме за наркоторговлю — этого он не смог пережить.

Мама приезжала к нему только вначале. Выражение лица у неё было обречённое, она смирилась с тем, что сын в тюрьме. Её Олег, умный, воспитанный мальчик, свет в окошке! Такова жизнь. Такое время. Её тоже не стало раньше, чем он вышел из тюрьмы.

По ночам он лежал на жёсткой постели и придумывал свою жизнь. Собственно, придумал её раньше, срисовал с дяди Сома. Самое главное, что не подлежало обсуждению, он будет очень богат. Как граф Монтекристо. Деньги должны быть не просто большие — огромные.

Он сможет позволить себе всё. Это всё, однако, включало очень ограниченный круг. Ни яхт, ни особняков, ни самолётов.

Квартиры только съёмные, в высотках, где соседи по лестничной клетке не знают друг друга. Их надо будет часто менять.

Будет путешествовать. Самые красивые женщины. Их тоже менять часто, не привязываться. И чтобы к тебе не привязывались ни в коем случае! Не звонили, не караулили у дверей. А денег будет много, на любые прихоти.

Про женщин думал часто. Отвлечённо, женщина и всё. На пляже, в дорогой машине. Про женщину в постели думать себе запрещал, кровь ударяла в голову. Это просто нужно отложить. Будут у него женщины, наверстает.

О Люсе тоже думал, но иначе. Как она там, в огромном чужом городе, где всякий может обидеть и некому защитить. И сердце сжималось тоскливо. Его придуманная жизнь была не для неё. Что ты сделал для любимой девушки? Я её оставил…

Институт Люся разыскала в первые же дни в Питере. Но не заходила, смотрела издали на парней и девушек, входящих в ворота и выходящих. Неужели и она когда-нибудь переступит этот порог?

В середине учебного года зашла, всё же. Стояла посреди двора и смотрела на прекрасное здание. Двери непрерывно открывались, входили и выходили люди, молодые и не очень. И старые, по её представлениям.

Молодых было больше, наверное, студенты. Вдруг случится чудо, и она так же уверенно будет открывать заветную дверь? Это было почти недосягаемым счастьем.

Она стояла долго, и охранник вышел из будочки у ворот:

— Ты ждёшь кого?

— Нет, я только посмотреть. Хочу поступать в ваш институт.

— Ты же маленькая ещё. В каком классе?

— В девятом. Но директор нашей школы, в городе, где мы раньше жили, сказал, что хорошо бы поработать в больнице, чтобы наверняка. Я поработаю, только бы взяли! Мне очень нужно к вам поступить.

Охранник смотрел на девочку. Ребёнок, а такая целеустремлённость!

— В больнице тяжело. Успеешь ещё наработаться, когда окончишь институт. Пойдём в отдел кадров, поговорим.

Её взяли лаборанткой! Возвращалась домой поздно, шла мимо лавочки с подростками, которые жили своей, незнакомой ей жизнью.

И этот красивый мальчик, что смотрит на неё так пристально и не решается заговорить…

Его арест был для неё страшным ударом. Она, конечно, слышала про наркотики, они хлынули к нам вместе со сникерсами, Макдонольсом. Было и раньше, наверное, но не так широко и доступно.

Наркокурьер — звучало, как разведчик, лётчик, а может, космонавт. Никакой отрицательной составляющей, напротив, он поднялся в её глазах на недосягаемую высоту.

Почему, ну почему он так и не заговорил с ней до ареста! Ничего, она поедет к нему в колонию. Будет ездить часто, как только позволят. И он поймёт, что никто не будет так его любить!

Подстерегла его маму, тётю Надю, когда та возвращалась из магазина.

— Здравствуйте! Вы не знаете меня, я Люся. Вы ездили к Олегу, как он там?

— Держится, не жалуется. Учится, там школа есть. Считает дни, когда выйдет. А дней — тысячи.

— Я могу к нему поехать? Поддержала бы его.

— Нет, пускают только родственников. Разве что, представишься невестой. Но не тянешь на невесту, малявка ещё.

— Я могу надеть туфли на каблуках.

— Нужно, чтобы он заявил, что ты его невеста. Я поговорю с ним в следующий раз. Если согласится, поедем вместе.

До следующей её поездки было долгих три месяца. Люся училась, работала, и всё время представляла, как он обрадуется, когда узнает, что она не отвернулась от него, будет верно ждать возвращения!

Ей нисколько не стыдно, что он в колонии. Он же не бандит какой-нибудь, наркокурьер — звучало даже романтично.

В следующий приезд мама сказала:

— К тебе хочет приехать дочка дворничихи. Люсей зовут, знаешь её?

— Знаю, — ответил коротко, а сердце готово было выскочить из груди.

— Но ты для этого должен хотя бы написать, что она твоя невеста, иначе не разрешат.

— Какая невеста, десятый класс! И потом, я не собираюсь жениться в ближайшие десять-пятнадцать лет. И если соберусь — то уж не на Люсе.

— Почему? Хорошая девочка, беспокоится. Никто ведь не спрашивает про тебя, только она. Это важно, в наше время особенно. Сейчас каждый думает только о себе.

— Так и есть, люди не живут, а выживают. А для выживания и надо — только о себе. И я думаю, что будет дальше, как выжить здесь и на воле! А ты — невеста. Не хочу, чтобы она приезжала. Зачем дразнить, мне ещё почти пять лет здесь загорать.

Как было бы здорово, если бы она приехала! Они бы говорили, говорили…

Но он не имеет права. У Люси должна быть счастливая семья, а это не для него. Никаких привязанностей.

Отнять у него будет нечего. И дома не будет, всегда можно снять квартиру, были бы деньги. А деньги будут в разной валюте и в разных странах, в разных банках. Как говорится, не держи все яйца в одной корзине. И нужен какой-нибудь небольшой бизнес для прикрытия.

Он уходил в эту свою воображаемую жизнь в самые тяжёлые минуты, и это помогало переносить реальность.

Люся продолжала ждать Надежду с редких свиданий:

— Как он там?

— Стал совсем взрослым и самостоятельным.

— Тётя Надя, передайте ему мой адрес. Если захочет, я ему буду писать.

Со временем Надя стала относиться к Люсе, как самому близкому человеку. Мало ли что говорит Олег, тюрьма есть тюрьма. А вот выйдет, может и сладится у них.

В последний раз приехала к нему, вся в слезах — папа умер. Внезапно, утром встал, умылся, побрился и схватился за сердце. Умер в «скорой», по дороге в больницу.

У Олега что-то оборвалось в душе. Знал ведь, что много лет отцу. Но каждый ребёнок считает, что его родители бессмертны.

— Если бы не Максим Петрович, я бы не справилась.

— Какой Максим Петрович? — спросил Олег удивлённо.

— Да сосед сверху, Сомов, ты же его знаешь.

— А разве его не посадили?

— Посадили? За что, он же прекрасный человек!

Сомова не посадили. Его теория прекрасно оправдывалась на практике. Он и вправду был невидимкой, никогда не прикасался ни к деньгам, ни к наркотикам. Те немногие люди, которые имели доступ к нему, не выдали бы его даже под пытками, которых, конечно, не практиковали в цивилизованном Питере.

Сеть была, как айсберг, и взяли только надводную часть. Бухгалтер, бесконечно преданная ему, продолжала жить в пригороде. Естественно, счета и его, и ближайшего окружения, остались неприкосновенными в надёжных банках в валюте за границей.

Не пострадали и связи на таможне, в полиции, поставщики — всё осталось, как было, и все нити в его руках.

Склад накрыли. Убыток был серьёзный, но не смертельный. Сом не брал большие партии в погоне за скидками, товара было на пару недель. И напрасно следователи допытывались:

— Как получали деньги за работу?

— У старшего.

— Где брал старший?

— Приносил курьер.

— Опознать можете?

— Нет, каждый раз был другой. Отдавал конверт и уходил.

Сом держал паузу. Внезапный отъезд мог вызвать подозрение, хотя уезжать, как он понимал, придётся. Куда — в Москву, конечно. Чем больше город, тем легче затеряться в толпе человеку-невидимке.

И была ещё причина, по которой он тянул с отъездом. Ему нравилась мама Олега. Он давно обратил на неё внимание. Собственно, Олега он и в свою сеть взял, и вообще привечал из-за неё, подсознательно, не задумываясь. Мальчик походил на неё не только внешне. Этот неуловимый внутренний аристократизм…

Надя была красива той неброской красотой, в которую нужно вглядеться. Приветливая, естественная, она не кокетничала, не строила глазки при старом муже. И была в ней забытая в это сумасшедшее время женственность.

А Сом был эстетом, вульгарности не терпел. Он любовался издали. И мужем её любовался — выправка, несмотря на годы, как у старых офицеров, благородные черты лица, и седина шла ему.

Олег сидел третий год, когда это случилось.

Сом видел в окно, как подъехала «скорая». А потом — шум на лестнице, носилки не входили в пассажирский лифт. Бросился помогать. Надя села в машину, он остался у подъезда.

Вернулась неожиданно быстро, шла, согнувшись под тяжестью горя. Он ждал у её дверей.

— Что, Надя?

— Умер, он умер, Максим Петрович.

Она не плакала, но такое бесконечное, беспомощное отчаянье было в глазах, на лице, во всей её худенькой фигуре!

— Надя, это надо пережить. Ему же было много лет, правда? И он прожил свою жизнь счастливо, с такой-то женой! Не беспокойтесь, я всё возьму на себя. В какую больницу его повезли?

Открытый гроб выставили во дворе, чтобы соседи могли попрощаться. Но почти никто не подошёл, два-три человека, что шли мимо.

Не любили Сергея Николаевича. Он стал просто старым брюзгой, обозлённым на весь этот чужой для него мир.

Не здоровался, проходил мимо бабушек на лавочке днём, и ребят — вечером, гордо подняв свою белоснежную голову. С Верой не здоровался, единственный во дворе.

Она не держала зла, умер человек, что ж теперь. Когда Люся бросилась к гробу этого чужого человека, пошла следом.

Так и стояли втроём, пока не приехала ритуальная машина — Надя, Вера и Люся.

Всем распоряжался Сомов. И на кладбище командовал, и повёз их троих в кафе. Там они помянули Надину первую и последнюю любовь, самого дорогого, бесконечно уважаемого человека.

Бабушки на лавочке шептались — что так убивается, молодая, красивая, по неприятному старику.

Надя так и не смогла пережить свою потерю. Опустилась, перестала следить за собой. Денег в доме не стало совершенно, жили ведь на пенсию мужа. Сомов приходил каждый день.

— Надя, ты в зеркало смотришь хоть иногда? На кого ты похожа! Почему у тебя пусто в холодильнике, я же оставлял тебе деньги?

— Я их потратила.

— На что?!

— Не помню.

Как-то увидел бутылку из-под портвейна в мусорном ведре. Перестал оставлять деньги, приносил продукты. Но холодильник был забит, а Надя — сильно под градусом.

Сомов недоумевал, где она берёт деньги на выпивку? Потом увидел пустеющие книжные полки.

К сыну поехала ещё только один раз — сообщила, что больше у него нет отца.

Когда подошёл следующий срок, Сомов спросил:

— Ты собираешься к Олегу, может, проводить тебя?

— Я не поеду.

— Как это, не поедешь? Он ведь ждёт!

— Не хочу, чтобы видел меня — такую…

Иногда он стучал к ней, звонил, но она не отвечала. Однажды спросила:

— Что ты ходишь, Максим, травишь душу себе и мне?

— Не спрашивай, Надя, поздно. Раньше надо было.

— Я могу попросить тебя об одной вещи? Это очень важно для меня. Единственное, что важно.

— Ты знаешь, что можешь попросить у меня, что угодно.

— Умру скоро, я чувствую. Выйдет Олег, не оставь его один на один с этим сумасшедшим миром. Присмотри за ним, чтобы не сломался, вышел в люди. Мы с отцом очень хотели, чтобы он окончил институт, женился. Люся любит его.

— Женить не обещаю, а человеком сделаю. И тебе умереть не дам, завтра же отвезу в клинику.

Назавтра не достучался. Хорошо, что успел заказать дубликат ключа.

Надя сидела за столом, положив голову на руки. На столе — только бутылка из-под портвейна, никакой закуски. Он подумал, спит, зло потряс за плечо. И ещё, и ещё раз. Она спала, но сон этот был вечным…

Позвал Веру — помыть, причесать, привести в божеский вид. Гроб во дворе выставлять не стал. Они втроём, с Верой и Люсей, похоронили её рядом с мужем, помянули и заперли квартиру. Ключи Вера спрятала до возвращения Олега. Больше в Питере Сомова не держало ничего.

И будто выстроенный Олегом план жизни начинал воплощаться. Он и вправду остался один на белом свете.

Люся ничего не знала об Олеге, он так и не написал ей ни разу. До конца школы ждала его из тюрьмы. Весь десятый класс проплакала над своей несчастной любовью, а на первом курсе жизнь взяла своё.

Однажды пожилая женщина в лаборатории, где она продолжала работать, подошла к ней. Ей нравилась эта скромная старательная девочка.

— Люсенька, нам выделили бесплатную путёвку на выходные по Золотому кольцу. Поезжай, ты же ничего не видишь в жизни, кроме учёбы и этих пробирок.

И Люся поехала!

Это было счастье. Вырваться из каждодневного беличьего колеса — институт, после занятий лаборатория, вечером учебники. И эта скорость, и такая красота вокруг!

Экскурсовод был молоденький, но столько всего знал — стили архитектуры, историю и каждого города, и каждой церкви, и монастыря. Она поражалась его эрудиции.

А поскольку сидела во втором ряду, не могла остаться незамеченной. Но этим же автобусом экскурсовод уезжал в Москву, а она оставалась в Питере.

Он был студентом архитектурного института. Сначала они писали друг другу письма. Потом он предложил показать ей Москву. И она поехала «Красной стрелой» туда и обратно, и один потрясающий день в столице.

Питер тоже он ей показывал, а не она ему. Это было позже.

Он был зациклен на своей профессии, как и она на своей.

— Я с детства мечтал построить город. Не скопление высоток, которые торчат, как зубы у акулы. А гармония, сочетания уровней, нестандартные решения и жилых домов, и административных зданий. И магазины, кинотеатры, школы, детские садики. И скверы, парки, широкие проспекты, удобные транспортные развязки. Ощущение простора, воздуха! Я диплом напишу, город будущего! Но я понимаю, город построить мне никто не даст, хотя бы район. Там захочет жить каждый нормальный человек.

— И я хотела бы жить в таком районе. У нас, как в колодце.

— Вот-вот. Ты будешь жить в этом районе. Я его обязательно спроектирую и построю. Прослежу, чтобы строители не натыкали ничего лишнего. И мы с тобой будем там жить. Ты же выйдешь за меня?

Часть I

Хроники Престижного района

Глава 1

Москва-Остров, 1994 г.

Олегу оставалось четыре года тюрьмы, когда Сом уехал в Москву. Понадеялся на старого друга, с которым вырос в одном дворе и учился в одном классе.

Развели институты, у Сома был строительный, у Бака, тоже школьное прозвище, от фамилии Бакарев, авиационный. Время, конец восьмидесятых, начало девяностых, всех уравняло, инженеры стали заниматься чем угодно, кроме своей профессии.

Сом ушёл в наркомафию, Бак — ещё круче, крышевал проституцию, которая внезапно расцвела после краха Союза.

Раньше красивые девочки мечтали стать актрисами. Теперь — проститутками, содержанками, девочками по вызову. Почему-то считали, что успешней всего этим заниматься в столице.

И потянулись в Москву из нищей провинции, с Украины, Белоруссии, даже из Польши. У Бака дела шли отлично!

К нему и ехал Сом.

Человек за жизнь сталкивается с десятками людей. Одни становятся знакомыми, хорошими знакомыми, приятелями. Но редко кого-то из них считают друзьями.

Самые-самые друзья — из детства, из ранних мальчишеских клятв на всю жизнь. Бывают предательства, конечно, но исключения только подтверждают правила. И Бак оставался единственным из друзей, с кем общался Сом, когда стал человеком-невидимкой.

Он, широкая душа, радовался, что Сом будет рядом. Да ещё завзятый холостяк, как он сам. И не бедный.

За эти годы они несколько раз пересекались и в Москве, и в Питере, пару раз у них совпадали отпуска. Последнее время это зависело от них самих, от их собственных дел и возможностей.

Бак встретил Сома с «Красной стрелы» и повёз к себе. Целый вечер вспоминали старое, разговор о делах отложили на утро.

Спросил, пока жарил яичницу:

— Чем думаешь заняться? Твой бизнес рухнул, я слышал.

— Рухнул, да не совсем. В Питере мне делать нечего, а в Москве хочу начать заново. Разузнай, мне нужна какая-нибудь слабенькая сеть. Есть, что предложить её руководству, если согласятся на вторые роли. Поможешь?

— Не вопрос, только не сразу. Если тебе нужны деньги…

— Деньги у меня есть.

— Здорово, тогда вообще нет проблем. Но давай отдохнём сначала. Живи у меня, сколько хочешь. И девочки любые, любые! Я тебя отвезу в одно эскорт-агентство, офис у них в Москве, скромненький, а за городом небольшой элитный пансионат. И номера, что надо, и девочки — ни за что не подумаешь, заплати, и она твоя.

— Пансионат, говоришь. И номер снять можно, и вопросов задавать не станут?

— Если я тебя привезу, облизывать будут и ковровую дорожку под ноги. Процент мне идёт, небольшой, правда, но раз в месяц я еду туда на выходные. Кухня прекрасная, заранее выбираю девочку, и альбом имеется, и порт-фолио. Приезжаю, она ждёт на романтический ужин. Вышколены — ну, гейши! Мадам у них Луиза Александровна, эстонка, тоже гейша из гейш. Каждому мужику кажется, что она на него запала. У неё там клуб холостяков, богатых, разумеется. Вход по рекомендации. Поедем?

— Ты знаешь, пока я осмотрюсь, квартиру сниму, пансионат — самое то.

— И ещё предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Прежде, чем займёшься делами, поедем, отдохнём на пару недель. У меня присмотрен отель на Острове. Один раз побываешь, больше никуда тебя не потянет, гарантирую.

Территория огромная. Такое впечатление, что ты один в лесу. Бунгало, с виду шалаш, а внутри пятизвёздочный номер. Расстояние метров сто один от другого, а есть и больше.

Раз в год, два раза в год — не обеднеешь. Дорожки, пальмы, цветы невиданные. Есть и ресторанчик, и бильярд, и доктор, и массаж. Пляж в дорогих бунгало отдельный. И еду тебе привезут на скутере, закажи накануне, а можно в столовую, позвонишь, отвезут на скутере с кабинкой, и на массаж отвезут. А не позвонишь, никто к тебе не сунется! Всё привезут, что закажешь, и отдыхай, как тебе нравится. Городок — час езды, там ресторан прекрасный, магазины европейские.

Но, честно говоря, я две недели валялся на своём личном пляжике, ну, иногда бильярд, хозяин любит это дело, несколько столов у него. Уж если выбрался туда, оторвался, на полгода точно хватит. И девочек Луизиных прихватим, сможем меняться дамами.

И расхохотались оба от такой прекрасной перспективы.

— А что! Но сначала посмотрим пансионат. И мадам, и альбом, и порт-фолио. И можно романтический ужин, чтобы знать, кого везёшь, не чемодан без ручки.

— Замётано. Завтра позвоню и поедем.

Луиза была стройной блондинкой. Ей можно было дать и двадцать пять, и тридцать пять.

Но о возрасте не думалось, глядя на неё. Приветливость, интерес к собеседнику, мягкость и женственность.

Сому было не важно, что из этого было отточенным профессионализмом. Он был сражён и молчал, пока Бак представлял его. Выбрал в альбоме самую скромную девушку. Луиза, конечно, всё поняла — ещё один мужик, поддавшийся её чарам.

Бак долго выбирал девочку, смотрел альбом, порт-фолио. Потом сказал:

— Макс только из Питера, жильём обзавестись не успел. Да пока и не имеет смысла, мы же едем на море через несколько дней. Приюти его, Луизочка.

— Конечно, с радостью. Что вам предложить? У нас прекрасные номера-люкс.

— Нет, обычный номер, это же ненадолго. И питаться я буду у вас, если позволите, Луиза Александровна.

— Да, разумеется! Если пожелаете какое-нибудь особенное блюдо, только скажите. У нас прекрасные повара. Любая кухня — русская, кавказская, итальянская, Мексика, Япония…

— Больше всего я люблю борщ и жареную картошку. И яичницу с кофе по утрам. Но если вы согласитесь поужинать со мной, приму любую кухню, хоть африканскую.

— К сожалению, вынуждена вам отказать. Во-первых, мы почти незнакомы.

Она говорила с очаровательной улыбкой и едва заметным акцентом, который только украшал её речь.

— Так это удобный способ познакомиться поближе!

— Во-вторых, если я стану отдавать предпочтение одному из клиентов, потеряю остальных.

Он рассмеялся и поцеловал ей руку. Сначала пальцы, потом выше, ещё выше. Потом посмотрел в глаза и поцеловал ладонь.

Луиза молчала. Какие у него горячие глаза. Мне будет нелегко долго сдерживать его.

Они попрощались с Баком до вечера, ужин был заказан на четверых.

Девочка постучала к нему в пять часов.

— Максим Петрович, я Лина. Как вы хотите, чтобы я к вам обращалась?

— Зови меня Сом и «ты».

— Какая форма одежды вечером?

— Надеюсь, мы потанцуем? Давно не танцевал.

— Разумеется, как вам будет угодно.

— На «ты», я сказал. Вечернее платье у тебя есть?

— Разумеется. Вы… ты любишь яркие тона?

— К твоим волосам пойдёт синее. У тебя их несколько?

— В агентстве выбор на все случаи жизни.

— Прекрасно. Жду тебя в ресторане в восемь вечера.

Взял за подбородок. Взлетели ресницы. Глаза были грустные и беспомощные.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Давно в Москве?

— Год.

— Откуда приехала?

— С Дона.

— Я не спрашиваю, что тебя сюда занесло. Ты милая. До вечера.

Ужин удался. Бак был весел и остроумен, его девочка… ну, это была его девочка! У Сома же скромна, прекрасно танцевала.

И в постели была хороша — как в танце, он вёл, она подчинялась. В жестах, манере говорить чувствовалась Луизина школа.

Но зачем копия, даже хорошая, думал он. Луизу в этот раз я не могу взять с собой, будет Бак. Повезу в следующий.

Почему-то не сомневался, что повезёт, и она будет его женщиной. Долго. Всегда. Пока смерть не разлучит. Жениться, тем не менее, не думал, от своих правил отступать не собирался.

— Ты прелесть, девочка. Я возьму тебя на море.

Не спросил, рада ли она. Взлетели ресницы, влажные благодарные глаза. Хороша, очень хороша. Но не Луиза.

Летели вчетвером, бизнес классом. С Баком была уже другая девочка, полная, с большой грудью, яркой помадой и сильно накрашенными глазами. Её звали Лори. У неё, как и у Бака, была жажда общения.

Хорошо, что между креслами большое расстояние. Вот уж чего не захочу, так это меняться дамами! — думал Сом.

Остров казался необитаемым, во всяком случае, на территории отеля. Можно было не выходить из бунгало, и пляж был огорожен и защищён от посторонних глаз. Можно было гулять по дорожкам, и не встретить ни одной живой души.

Сом оттаял, все неприятности отступили, дышал покоем и тишиной.

Если бы не Бак. Звонил, и они встречались за ужином вчетвером. Общались, танцевали. Он приглашал на танец его девочку и поглядывал на Лори. А та в танце всё норовила коснуться Сома своей роскошной грудью.

Бак больше не предлагал меняться дамами, а Сом — тем более. Его совершенно не прельщала перспектива оказаться в постели с Лори. И свою девочку он щадил. Хотя прекрасно понимал, сколько у неё было мужчин за этот год, и сколько их ждёт впереди.

Он был благодарен ей за такт, деликатность, ненавязчивость. У него никогда не было проституток, представлял их себе совершенно другими, такими, как Лори.

Оставался с ней вдвоём по вечерам. Включал телевизор, сажал рядом, обнимал за плечи. Английского она не знала, и он переводил ей диалоги фильмов или новости.

Потом она говорила:

— Я приготовлю ванну, подождёшь?

Купала его, вытирала, спрашивала:

— Мне пойти к себе?

— Нет, моя девочка.

Вначале увлёкся бильярдом. Бак представил его хозяину отеля, молодому, из местных. За бильярдным столом Сом был сильнее их обоих. Первую же партию у Бака выиграл легко.

— Бак, мы не договаривались об условиях. Отдай мне Луизино эскорт-агентство, я буду крышевать. За тобой останется романтический ужин раз в месяц.

— Ну, разве, что так. Ты думаешь этим завоевать Луизу? Я же видел, как ты на неё смотрел.

— Закроем эту тему раз и навсегда, хорошо?

— Как скажешь, как скажешь, — засмеялся Бак.

У хозяина отеля, Чака, он тоже выиграл. Но с ним условия были оговорены заранее. Со стороны Сома — тысяча долларов.

— А ты что можешь предложить, Чак?

— Ну, не знаю…

— Давай бунгало, где я живу. У тебя их сколько?

— Не считал.

— Ну, вот. Для тебя выгодная сделка.

— Что ты будешь делать с этим бунгало? Увезёшь в Москву, краном на палубу?

— Нет, зачем. Буду приезжать два-три раза в год на пару недель. Ещё два-три раза — мой племянник. Остальное время ты будешь его сдавать, а нам за это «всё включено». Еда здесь ничего не стоит.

— Это так. Но ты же ещё не выиграл! Я буду сражаться.

— Как лев?

— Нет, как слон!

— Ты — как слон, я — как лев.

Сом повторял эту фразу всю партию. Выиграл лев, конечно. Но у Чака этих бунгало было немерено, а еда здесь действительно не стоила ничего, тем более, общества такого человека.

Так у Сома впервые в жизни появилась собственность. Он немедленно обзавёлся кофе-машиной. Холодильник в бунгало был, и микроволновка тоже.

Непрезентабельное с виду жилище внутри было роскошным. Одна спальня с широченной кроватью, вторая, скромная, с узенькой. Просторная гостиная с большим обеденным столом, небольшая кухонька, в которой свободно разместилась и новенькая кофе-машина.

Лина быстро освоила технику и приносила ему кофе в постель. На пляже спрашивала только — какой именно сок принести.

Каждое утро в бунгало привозили огромное блюдо фруктов, в корзине в прихожей оставляли кокосы и ананасы. Меню Сом заполнял накануне.

В последний вечер опять устроили ужин на четверых. Лина за столом была оживлена, старалась поддерживать общий разговор. А в танце не поднимала на него глаз — прекрасно понимала, продолжения не будет.

Но Луиза хорошо их вышколила, ни одного вопроса, ни одного намёка.

— Спасибо тебе, девочка. Мне было хорошо с тобой.

— И тебе спасибо, Сом. Большое спасибо…

Глава 2

Москва-Остров, 1994 г.

Сому устроили встречу с хозяином небольшой сети. Звали его Арсен, он был моложе Сома и очень амбициозен.

— Но главным буду я?

— Нет, конечно. А заработок будет втрое больше нынешнего. И товар в десять раз лучше. Но другие объёмы, придётся расширяться.

— Был бы товар!

Лину он больше не видел, хотя жил в пансионате, а девочки, в отсутствие клиентов, были там за всё про всё — и горничные, и официантки, и уборщицы.

Сом завтракал в ресторане, обедал, ужинал, часто с нужными людьми. У Луизы прибавлялось клиентов.

Она женским чутьём угадала, что Лина понравилась ему. Вернулась не забитой девочкой, а женщиной, знающей себе цену.

Луиза ещё ничего не решила про Сома, но соперничества терпеть не собиралась. И Лина не убирала номера, не мыла коридоры, не прислуживала в ресторане. Её отправили на кухню, куда ему, разумеется, вход был воспрещён.

Она оставляла в городском офисе одну из помощниц, и целые дни проводила в своём кабинете в пансионате. В городе были случайные клиенты, постоянные ехали прямо в пансионат.

Раза два за день, если у него не было дел в городе, Сом появлялся у неё в кабинете:

— Доброе утро, Луиза Александровна! Не помешаю? Как дела, как мои знакомые? Очень вас рекомендовал.

— Спасибо, воспитанные и вежливые мужчины. Уважаю, когда люди ведут себя по-джентельменски.

Её рука с ручкой лежала на столе. Он вынимал ручку, брал руку в свои ладони, держал несколько секунд, потом целовал сначала ладонь, потом пальцы, запястье, выше, до самого тончайшего рукава блузки.

Она улыбалась.

— Ну, не буду вам мешать, хорошего дня!

Так прошёл месяц. Её это задевало, хоть бы пригласил на ужин! Но он не разменивался на такие мелочи.

Позвонил Чаку — они договорились, что будет предупреждать о своём приезде.

— Свободно моё бунгало?

— Занято, Сом. Но я могу их переселить.

— Когда уезжают?

— Через четыре дня.

— Не надо, пусть уедут спокойно. Я, может, ещё не приеду. Позвоню, когда буду знать точно.

И пошёл к Луизе.

— Луиза Александровна, мне очень понравилось на Острове. Вы не представляете, какое изумительное море. Отдельный пляж, белоснежный песок, парк огромный. Бунгало, с виду хижина дяди Тома, а внутри… видели бы вы, что там внутри!

Сейчас он скажет — поехали со мной! И она поедет, конечно, поедет. Произнеси, наконец!

Но он вдруг, неожиданно для неё, попросил:

— Дайте мне, пожалуйста, альбом, я подберу себе спутницу. Без женщины там делать нечего, разве что, бильярд. Кстати, я выиграл у хозяина бунгало, в котором жил. Теперь мне там всё включено и всё бесплатно, я гость. Со своей дамой, разумеется. Так. Это всё я видел, ничего новенького.

— Вы очень привередливы, Максим Петрович.

— Зовите меня Сом, мы ведь уже друзья?

Этот вопрос она оставила без ответа.

— Вы очень привередливы, Сом. Хоть предлагай свою кандидатуру! — И засмеялась, шутка.

— Почту за честь. И за счастье.

— Двойной тариф! — Опять вроде пошутила она.

— Хоть тройной! Визы не надо, покажите загранпаспорт, не просрочен?

— Не просрочен.

Нехотя достала паспорт из сейфа, не хотелось афишировать свой возраст. Посмотрел внимательно:

— В жизни вы лучше. Гораздо лучше! И наш, пожалуйста. Вылетаем через пять дней. Там жарко, но в это время терпимо. Успеете собраться? Если чего-то не хватит в гардеробе, купим на месте. Обязательно — купальник, на первое время. И вечернее платье, такое, как было у Лины, мне ткань понравилась. Облегает, будто нет его.

Она вскинула брови, но он уже встал:

— Билеты бизнес-класса. Всё будет по высшему классу, не пожалеете. Я скажу, когда заеду за вами.

Руку не поцеловал. Через пять дней поцелует её всю. Через шесть, ещё перелёт! Ну, ничего, потерпим.

Она сидела, оглушённая. Позвала помощницу:

— Марина, я еду в отпуск. Не знаю, на сколько. Чтобы порядок был! Новеньких не бери без меня, возьмёшь, Бог знает что. С заказчиками будь вежлива, но не фамильярничай. Да что это я, ещё пять дней до отъезда.

Ключи от бунгало ему дал дежурный на въезде.

— Вещи привезёшь, оставишь в прихожей. И коробки мои захвати, — говорил он, подсаживая Луизу в кабинку скутера.

— Хорошо, дядя Сом, всё сделаю.

Открыл дверь. Взял её на руки. Она думала, перенесёт через порог, а понёс прямо в спальню.

Она была великолепна. Именно такая женщина ему нужна. Он ей приносил кофе в постель. Он спрашивал её на пляже:

— Какой тебе сок принести, Лу?

Возил её в город в самый лучший и дорогой ресторан.

Ему нравилось танцевать с ней. Платье было тонким, струящимся, никакого белья под гладкой тканью. И танец был прелюдией ночи, её дразнящим обещанием.

— Лу, тебя сделали по моим лекалам.

— А тебя — по моим.

Ему было всё равно, правду она говорит, или отвечает любезностью на любезность. Главное, она его женщина, и он её не упустит.

Думает, в Москве станет для него снова Луизой Александровной, это просто её каприз? Нетушки!

— Понимаешь, Лу, теперь ты навсегда моя женщина. И если я увижу, что кто-то целует твою руку выше запястья, ему не ходить по земле.

— А если ты мне надоешь?

— Теоретически, надоесть можешь только ты. Но будем надеяться, Лу, ты сделаешь всё, чтобы этого не случилось.

— Ну, а если я не успею отнять руку, что ты сделаешь со мной?

— С тобой я буду делать то же, что и сейчас, каждую ночь, утром и вечером, и днём, если будет время. У тебя есть номера с внутренней дверью?

Когда я построю тебе новый корпус, там будут два смежных номера. В одном, как здесь, узкая кровать, которая никогда не будет разбираться, а во втором — широкая, в полкомнаты, чтобы можно было и вдоль и поперёк.

— Ты хулиган!

— Хуже, я бандит. Помни это на всякий случай.

— Ты, правда, построишь мне новый корпус?

— Правда. Территорию приведу в порядок. Дорожки, скамейки, газоны, цветы, фонтан… Покупать мебель, бельё, сможешь оптом и дёшево. Я буду помогать во всём, ты же моя женщина! Новеньких сначала мне показывай.

— Станешь проверять их в постели?

— Что ты, после тебя я бы любую женщину забраковал.

— Ах ты, подлиза!

— И знаешь, я присмотрелся за месяц, — очень у тебя всё чопорно. Должна быть игра. Вот у тебя в альбоме девочки под номерами. И порт-фолио под этим номером. Надень на них, живых, педжики с номерами, трёх цветов, как у тебя по полкам.

Плакаты по коридорам — «Всё включено!». И каждый может не в альбоме, живую посмотреть, как двигается, разговаривает, смеётся.

Раз — и заказал, хоть на рецепшене, хоть в меню за завтраком, обедом или ужином. Разумеется, в закрытом корпусе.

У тебя в танцзале одни благородные девицы. Это хорошо, но неправильно. В том корпусе, что я построю, он и будет закрытым, в подвальном помещении на одной половине бассейн, а вторая — танцзал, со звукоизоляцией.

И опять лозунги везде, скажем — «Вторую и четвёртую субботы оргия. Всё включено!» Музыка соответствующая, девчонки не раздетые, разумеется, блузоны немыслимые, а ножки на виду. Пусть твои мальчики берут номер на ночь, а любые девочки, хоть три в ночь, хоть пять. Опять же, номера на табло, и за дверь. Как тебе?

— Фантазия! Но в этом что-то есть. Сначала построй корпус.

— А девочек доставит Бак, сначала к тебе каждую партию. Я только отбракую по глазам.

— Как это?

— Увидишь. Проектировать корпус и строить будут турки, делают быстро и хорошо. Всё по высшему классу.

— А моего согласия даже для виду не спрашиваешь?

— Твоё согласие, вот оно! Обнял её так, что она задохнулась.

Через два года, осенью, корпус уже стоял, шла внутренняя отделка. Сом партию за партией привозил мебель в разобранном виде, и столяры тут же собирали её в отделанных номерах.

И постельное бельё, и гардины, и шторы — всё шло из-за границ, в основном из Турции и Египта, с молчаливого согласия таможни. Кровати были широченные, как в заграничных отелях. Луиза опомниться не могла.

Она была его женщиной. Когда бы ни заехал за ней — в обед, среди рабочего дня, за час до конца работы, она звала помощницу и молча шла за ним к машине. Не спрашивала, куда он её везёт, в ресторан или к себе домой. Если не виделись два-три дня, звонил:

— Ты в городе? Я заеду.

Или, если она была в пансионате:

— Я приеду, только не знаю, когда.

— Не важно, приезжай, когда сможешь. Я тебя жду.

Девочек нужно было много и сразу — отмыть, обустроить новый корпус и обслуживать его.

Бак вводил их в комнату рядом с бассейном. Пол под плиткой, длинная низенькая лавка, стол со стулом у окна. Кушетка.

Девочки выстраивались у стены. Их привозили из провинции, из-за новых границ, а чаще, знакомые милиционеры Бака устраивали облавы на Казанском вокзале.

Сом проходил медленно мимо этой нестройной шеренги. Смотрел внимательно. Они были такие разные, разбитные и скромные, самоуверенные и наглые, дерзкие.

И все растеряны, им никто не объяснил, куда их привезли и зачем. Беленькие, чёрненькие, крашеные блондинки — почему-то думают, что именно такой цвет волос нравится мужчинам. Потом он каждую брал за подбородок и смотрел в глаза.

Отбраковывал вульгарных, сразу за дверь, где ещё шла стройка. Спрашивал:

— Малолетки есть? Выйдите вперёд. Садитесь на скамейку.

Отбирал настоящих блондинок, девочек с какой-то, только ему заметной изюминкой. Из десяти-двенадцати оставалось шесть-семь.

Луиза малолеток называла детским садом. Не спорила, значит, у Сома на них свои виды. Пусть подрастут.

Сом говорил оставшимся:

— Я уйду, а вы разденетесь, вас осмотрят женщины. Не советую встречаться со мной в этой комнате. Сам никого не наказываю, только говорю, как и сколько. Чтобы никаких ссор, пререканий, лишних вопросов. Полное послушание! Понятно? Всем всё понятно. Отлично, хорошего дня!

Луиза смотрела, как сложены. Главное, высокие и тонкие лодыжки. Но грубых, ширококостных отбраковывал Сом. Девочек отправляли мыться, переодевали, кормили и везли в сельскую больничку. Там проверяли и возвращали в пансионат. Кого надо, оставляли и подлечивали.

И тогда им объясняли, куда они попали. Вводную речь Луиза начинала неизменно:

— Девочки, считайте, вам очень повезло…

Когда через четыре года Олег, задыхаясь, бежал к ближайшему автомату, и корпус уже был построен, оборудован, и девочки ходили по нему с номерами. И смежные апартаменты ждали только звонка Сома.

Интерьер пансионата, особенно нового корпуса, больше не был таким строгим и чопорным, как до Сома. И слоган, понятный только посвященным — «Всё включено!», красовался, где только можно, в ресторане, над рецепшеном, в кабинете Луизы.

И бал — розыгрыш, с настоящей машиной, выбрасывающей шарики с номерами, и оргии два раза в месяц собирали самых богатеньких мажоров.

И выпускные балы с неизменным аукционом, когда очередная партия девочек кончала так называемую школу, и дни совершеннолетия малолеток, тоже с аукционом. Девочки в вечерних платьях разных цветов, а одна, редко две, в белых.

Из каждого аукциона Сом делал настоящее шоу. Выпускницам и именинницам устраивали фото-сессии для фотографий в альбомы и порт-фолио. В комнате, находились фотограф и ассистент, который помогал девочке переодеваться, были установлены три скрытые камеры, которые снимали этот процесс.

Девочка, естественно, об этом понятия не имела. Снимала форменное платьице, надевала красивое бельё, потом снималось бельё, надевался купальник, снимался купальник — брючки с маечкой, потом полупрозрачная накидка ниже попки, на голое тело, и ассистент нарочно долго не мог с ней справиться.

Шоу кончалось вечерним платьем, тонким, струящимся, тоже на голое тело. Ассистент застёгивал сзади змейку сверху до низу. Фотографу не нравился цвет. Змейка расстёгивалась, платье падало к ногам. Ассистент уходил за другим, а она стояла, оглядываясь, обняв себя за плечи.

Наконец, платье подходило, и снимался парадный портрет. И тогда фотограф произносил неизменную фразу:

— Девочка, ты супер. Я таких прелестных ещё не снимал.

И она улыбалась в камеру счастливой улыбкой. Ни одна не могла устоять перед этой грубой лестью, на портрете каждая была очаровательна.

Всё это монтировалось с разной скоростью, с крупными планами. В маленьком зале, где проходил аукцион и сидели до двадцати, а то и больше, мужчин, объявлялся лот, выставлялся парадный портрет в полный рост. Потом, при потушенном свете, на экране появлялась очередная короткометражка.

В зале стоял громовой хохот. Хорошо, что танцевальный зал находился в противоположном крыле.

Потом продолжались танцы. Обладатели счастливых билетов были подчёркнуто галантны со своими дамами. И с трудом сдерживали смех, вспоминая короткометражки, где они были главными героинями.

Серьёзные Луизины мальчики, как она их называла, с энтузиазмом принимали эти новшества.

Олега Сом привёл на аукцион, когда тот был ещё студентом, и это навсегда сбросило для него Женщину с пьедестала. Возможно, он того и добивался.

Это были особенные женщины, Луизины ученицы, но других до тридцати четырёх лет Олег не знал.

Столько ему было, когда он смотрел из окна своей новой съёмной квартиры на главный проспект Престижного района.

Но я забегаю вперёд. Ещё на шахматной доске жизни нет ни этого дома, ни самого Престижного района.

Мои герои ещё живут сами по себе и ничего не знают друг о друге.

Глава 3

Москва, 1998 г.

Олег пробыл в заключении от звонка до звонка. Вышел в мае, вернулся в Питер и пошёл к себе домой.

Во дворе, когда-то шумном, было пусто. Только одна женщина с детской коляской сидела на их лавочке. Не сразу, но узнал — это же тётя Вера, Люсина мама! Она обрадовалась:

— Олег! Ты ли это? А я смотрю, лицо знакомое.

— Здравствуйте, тётя Вера!

И оглянулся вокруг:

— Как пусто у нас!

Она отошла на несколько шагов, чтобы не разбудить малыша.

— Ты вернулся, слава Богу! А родителей нет уже, не дожили, не дождались. Я не смогу поехать с тобой на кладбище, видишь, кто у меня! — и улыбнулась невольно, — но я тебе расскажу, как их найти.

— Мама говорила, на каком кладбище отца похоронили, только я забыл.

— На Северном, Северное кладбище, а номер не помню.

— Я съезжу обязательно. И номер там узнаю.

— А ваших нет никого. Виталика, он постарше был, в армию взяли. Так и остался служить на Камчатке, плавает. А девчонки — челночницы, как их теперь называют. Возят шмотки из Турции, даже из Китая. Остальных, как тебя, одного за другим. Никто не вернулся, а тебя отпустили, слава Богу.

— Какой — отпустили! От звонка до звонка.

— Куда ты теперь?

— Не знаю. В институт поздно.

— Да, тебе Сомов записку оставил. И ключи от квартиры у меня. Постой с маленьким, я принесу.

— Люсин? — спросил, наконец.

— Наш, конечно. Замуж выскочила, не дождалась, пока кончит свой медицинский. Год пропустила, но сдаёт экзамены, девочка серьёзная. На третьем курсе уже. Муж в Москве, в архитектурном, на четвёртом. А ей и так на год больше учиться. Познакомились на экскурсии по Золотому кольцу. Через год поженились.

И до свадьбы ездили туда-сюда, и потом. Говорила я, кончайте учиться, определитесь, где жить. Но кто слушает родителей!. Я боялась, бросит институт, уедет к нему. Нет, учится, старается. Вот, я пока при деле. Окончит, буду куковать одна. Ты подожди, я быстро!

Олег остался с коляской. Почему-то боялся взглянуть на мальчика, но посмотрел. Малыш спал спокойно и безмятежно. Вязаный костюмчик, разноцветные узоры и на ползунках, и на шапочке, и на кофточке. Ручки раскинуты свободно. Бабуля, наверное, связала внуку эту красоту.

Люся вот-вот придёт, с ней лучше не встречаться. А записка — это важно. Значит, помнит его, считает своим. И как только тётя Вера принесла два листочка бумаги и ключи, быстро попрощался.

Он зашёл в свою комнату в коммуналке. До того, как его взяли во дворе, посадили в машину и увезли на шесть лет, в квартире было три семьи. У них две комнаты, ещё у одних — две и одна у третьего соседа.

Сейчас только их комнаты были заперты, остальные — нараспашку. Очевидно, расселили коммунальное жильё, сумели люди получить или купить нормальные квартиры.

Открыл дверь. Лучше бы не открывал. Засосало под ложечкой от какой-то потусторонней пустоты. Слой пыли на старой мебели. И паутина в углах.

Вышел, запер дверь. Он много лет не будет здесь жить. Приватизирует всю квартиру, при помощи Сома, будет изредка оставлять вещи, не нужные в Москве.

Но сохранит прописку — в столице он невидимка, числится в Питере по всем документам. И машина, которую ему подарит Сом после защиты диплома, будет ездить под питерскими номерами.

А тогда — вышел во двор, тёти Веры с малышом уже не было. Достал листки, что она ему дала. На одном был план места на кладбище, на другом только номер телефона.

Сначала поехал к своим. Ожидал увидеть заброшенные могилы. И удивился, вздохнул с облегчением. Они были рядом за общей оградой, памятник с двумя фотографиями, белая мраморная крошка.

Кто ухаживал за его бедными родителями? Кто их похоронил, поставил памятник, ограду, скамейку? Он сидел и молчал, слов для мамы с отцом у него не было.

Виноватым себя не считал, так сложилась жизнь. Не он один прошёл через тюрьму. Не сломался, знает, как жить дальше. У него будет много денег, очень много. Как их заработать?

Дядя Сом говорил — рэкет, оружие, наркотики. Рэкет его не привлекал, даже тюрьма не выработала необходимой жестокости. Наркотики, это была знакомая сфера.

Надо только войти, найти вход. Сом оставил ему телефон, зачем-то ведь оставил!

Бросился искать телефонную будку. И знакомый голос:

— Это Сом, я в Москве. Приезжай «Красной стрелой», второй вагон.

Все вопросы с питерской полицией Сом решил одним звонком, и теперь встречал его на платформе.

Он не сразу узнал мальчика, того Олега, красивого, ухоженного, с аккуратной шапкой волос на голове.

Перед ним был высокий худой парень в брюках и куртке неопределённого темного цвета, с жиденьким рюкзаком за плечами, с чуть отросшими после стрижки наголо волосами, землистым лицом и голодными глазами. От него плохо пахло. Тюрьмой.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Сом сглотнул комок в горле и обнял Олега. Тот заплакал.

— Ну, ничего, ничего, Олежка! Не плачь, пожалуйста. Всё будет по высшему классу, и волосы отрастут, и есть будешь, что захочешь, и сколько хочешь, но не сразу. Поехали домой.

Квартира была скромная, однокомнатная в панельной девятиэтажке.

— Так, — сказал Сом, — снимай всё это, снимай, я отнесу в мусоропровод. Не клади на пол, давай сюда. Документы вынимай. Ты подрос, возмужал. После поговорим, давай в душ и за стол. Голодный?

Потом Олег сидел перед Сомом в его спортивном костюме, который висел на нём, как на вешалке.

— Я твоей маме обещал, что сделаю из тебя человека. Я ей твёрдо обещал и слов на ветер не бросаю. Но без фокусов, понял? Будешь делать в точности, что я скажу.

— Вы их похоронили?

— Да. Сначала папу твоего, а потом и маму. Она горевала очень, и как-то быстро… но, когда уезжал, поручил верным людям следить за их могилами, и деньги посылаю. Ты не переживай, им там хорошо. И за тебя пусть будут спокойны, я тебя не брошу.

Ну что ты плачешь опять? Будешь у меня вкалывать по первое число! Времени мало, поступать в институт — в этом году, и так столько времени потеряно. Школу окончил там, есть аттестат? С завтрашнего дня будешь готовиться с репетиторами.

В технический пойдёшь, юристов и экономистов расплодилось, пруд пруди. А технари всегда нужны. И даже не думай провалиться, и думать не смей! Надо навёрстывать потерянное время. Сейчас — все возможности подняться дельному человеку.

И началась гонка. Репетиторы приходили домой, сменяя друг друга.

— Английским будешь заниматься с преподавателем, пока не научишься говорить, как лондонский лорд, и вести себя соответственно.

— Зачем, дядя Сом, разве я когда-нибудь поеду в Лондон?

— А как же? Время такое. И в Лондон, и в Берлин, и куда угодно. А с английским ты везде хозяин положения.

Отрасли волосы, и Сом отвёл его к своему парикмахеру. Прошлись по магазинам, и появился гардероб. Олег выглядел, как вполне современный молодой человек.

Но тюрьма надолго оставила ему серый цвет лица и рук, голодный блеск глаз, и почти неуловимый тюремный запах.

И к Луизе Сом его повёз. Она занимала небольшой офис на втором этаже огромного бывшего научно-исследовательского института, каких в стране было великое множество.

Теперь они едва держались на плаву, сдавая помещения маленьким фирмам и фирмочкам, которые росли, как грибы в сырую погоду. Лопались, возникали новые.

Соседями у неё были небольшое издательство, туристическое агентство, фирма пищевых добавок. У дверей висела строгая вывеска: «Эскорт-агентство».

Никому в голову не приходило, что эта милая женщина приватизировала бывший пионерский лагерь и устроила в нём пансионат.

Олегу она понравилась. Красивая, приветливая. Сома встретила, будто рассталась с ним только вчера. На самом деле, так оно и было.

— Лу, это Олег, я тебе о нём рассказывал.

Она улыбнулась, будто только его и ждала всю жизнь. Так было с каждым из клиентов.

— Я хотел позже привести, у него экзамены. Но пусть передохнёт. Да, не удивляйся, надо навёрстывать. И так сложилось, что у него до двадцати двух лет не было женщины. Дай ему такую, Лу, чтобы сделала из него настоящего мужчину, секс-символа, можно сказать.

Олег испуганно смотрел то на Сома, то на Луизу. Она молча обняла его.

И было в пансионате два сумасшедших дня и две ночи. Женщину звали Неля. Впрочем, какие имена им здесь придумывают! Он потом каждую звал просто девочка.

Нелю звал по имени. Казалось, на всю жизнь ему нужна именно эта женщина. Других не надо, и ближе не будет никого. Она открыла ему другой мир. И Женщину. И его самого.

Перед отъездом спросил:

— Когда мы увидимся?

— Никогда. У тебя будут другие женщины. Много, сколько захочешь. И каждая будет счастлива с тобой.

— Неля, что ты говоришь, мне никто не нужен, кроме тебя!

— Глупости. Ты забудешь меня с первой девчонкой.

— Я тебя никогда не забуду.

И, правда, не забыл. И не видел больше никогда.

Пытался отыскать в альбомах, где выбирал себе спутницу на море, или в номер пансионата, или, как это называлось здесь, птичку в клетку, на съёмную квартиру, они у Луизы всегда были наготове — на неделю, две, на месяц.

Наверное, она была в другом разделе, ему показывали только лучших.

Его зачислили в институт. Специальности — информатика, автоматика, радиоэлектроника.

Всё, что происходило, казалось ему сном, счастливым сном, и сейчас он проснётся по гудку в комнате на десять человек.

— Учиться будешь, как зверь, не только корочки, чтобы сёк в этой информатике-электронике, как никто другой. И в работу буду включать постепенно. Но пока отдохни до первого сентября. У меня есть отель, далеко. Только туда и летаю. И номер там один и тот же, вернее, два номера в одном бунгало, я его выиграл у хозяина в бильярд, один для тебя, второй для твоей женщины. У неё проще, значительно. А у тебя, как в пятизвёздочном отеле, спальня, гостиная, телевизор — смотри фильмы на английском, прекрасная практика.

Хотя, если поехать куда, Луиза даст тебе переводчицу «всё включено».

— Это как?

— Как Неля, что захочешь, на блюдечке.

— Ничего себе…

— Олег, деньги делают всё. Нужно только самому делать деньги. Большие, очень большие, тогда тебе всё на блюдечке.

Женщину в соседний номер они выбирали вместе в офисе Луизы, в красивом альбоме с фотографиями. Это сейчас у неё сайт в ноутбуке. На юг — женщины в летних платьях, в брючках с маечками, в купальниках на фоне моря. Все радостные, улыбающиеся, счастливые, не жизнь, а сказка. Без косметики, как ему казалось. Была, конечно, но в меру.

Одна красивей другой, беленькие, чёрненькие, с короткими стрижками, с длинными волосами. И можно было просто сказать — вот эту, и она твоя? Сом поглядывал на него с интересом.

— Ну, решай, у меня нет времени. Смотри в начале, там девочки твоего возраста. Хватит с тебя Нели.

И он полетел! Пачка долларов от Сома придавала уверенность в себе, будто фундамент в этом неустойчивом мире.

И девочка от Луизы была первым человеком в жизни, выполнявшим любые его желания, только подумать, можно не говорить.

На третьем курсе у него уже имелась съёмная квартира, и он был при Соме порученцем, помощником и учеником. Деньги не просто получал на жизнь, на развлечения, он их зарабатывал.

И Сом, как с парикмахером, фитнесом, бильярдом, сделал его вкладчиком своих проверенных оффшорных банков, и российского, на текущие расходы. Они были скромные.

Счета в банках, на взгляд Сома, были мизерными, но для питерского мальчишки, выросшего на родительских зарплатах, это были огромные деньги. Когда он прибавлял к ним очередную сумму, чувствовал какую-то уверенность в себе, даже уважение. Просто знать, что они у него есть.

На кафедре автоматики был кружок, и он увлёкся умными игрушками. Приносил Сому самолётик, управляемый с пульта. Или подводную лодку, действующую по программе. Она погружалась, всплывала, открывала и закрывала люки, стреляла из пушек, из появляющихся амбразур.

Сом был в восторге. А однажды Олег устроил настоящее танковое сражение — два танка, два пульта. И они с Сомом маневрировали, стреляли, уходили от выстрелов. Выиграл Олег, но Сом не расстроился:

— Слушай, это же золотая жила! Ты будешь королём игрушек. Русская игрушка, Рашен той! Магазины по всему миру. Присмотри дельных ребят, организуем конструкторское бюро. Но в Питере. Ты в Москве, пока студент, а потом будешь человеком-невидимкой, как я. Дом в Питере, машина — подарю, когда окончишь институт, — с питерскими номерами, фирма в Питере. Представительство в Германии, для международных контактов.

— Дядя Сом, это не игрушки! Я имею в виду бизнес. Всё время будет забирать, без остатка. А как же сеть?

— В бизнесе — другие люди. Будешь подбрасывать идеи, контролировать. Никто не занимается бизнесом в одиночку. Нужен штат, дирекция, бухгалтерия, юридический отдел, рекламный. Менеджеры по продажам.

— Но им всем надо будет зарплату платить! Что я заработаю на игрушках?

— Ты будешь долларовым миллионером. Легальным! Твои родители были бы довольны, даже счастливы. Надо только по-умному организовать. И чтобы здешние деньги перетекали в легальный бизнес.

И организовал же! Олег только узнавал от него — купили небольшое ателье, достроили, теперь там конструкторское бюро, химическая лаборатория, два опытных цеха, механический и монтажный.

И всё получилось, как говорил Сом, директор, секретарь, бухгалтерия, юрист, рекламный отдел. Запатентовали название: ООО «Русская игрушка».

Потом Олег с удивлением узнал, что владеет большим земельным участком на окраине Пскова под производственные корпуса. И от города близко, и от железной дороги недалеко.

Заказов было ещё мало, хотя каталог выпустили и разослали по магазинам игрушек. И начали строить корпуса будущего завода. Игрушечного!

Олег то работал в конструкторском бюро и в лаборатории, то исчезал на неделю, на две и занимался московскими делами.

Пока был Сом…

Пансионат у Луизы преображался на глазах. Евроремонт в старых корпусах, рестораны в каждом корпусе. Кинозалы крутили зарубежные фильмы с кассет, бильярд, как в лучших домах.

Олег понимал, дядя Сом помогает Луизе не только советами. И Луиза принимала его, как близкого человека, племянника Сома, он же называл его дядей.

Но всё чаще Олег с тревогой замечал, как Сом дышит тяжело, как ему трудно подняться с кресла. Он постоянно жил в пансионате, и там начал знакомить Олега с нужными людьми, фактически, передавая бразды правления сетью.

И вдруг Олега отыскал поверенный из Америки. Наследство! Дальний родственник, сын эмигранта из Питера, тоже Коршунов.

Он приехал в пансионат растерянный:

— Дядя Сом, у нас не было никогда родственников в Америке! И вообще, сколько себя помню. Деньги — хорошо, но это какая-то ошибка.

Сом расхохотался так, что закашлялся.

— Ну, ты лох, Олег! Какие родственники! Легальные деньги на оборудование.

Почти десять лет Олегу посчастливилось жить рядом с ним, под его доброй и внимательной опекой. Он долго не мог смириться с потерей единственного близкого человека.

Умирал Сом в пансионате. Луиза не отходила от него. Олег не мог просто смотреть, как он уходит, привозил лучших профессоров, заказывал лекарства из-за границы. Привёз из клиники аппарат искусственного дыхания. А потом они с Луизой сидели молча, держась за руки…

И началась самостоятельная жизнь. Теперь он основное время должен был уделять сети. Бизнес в Питере развивался, практически, без его участия.

Деньги с оффшорных счетов по выстроенному Сомом руслу перетекали в легальный бизнес.

Время от времени он наезжал в Питер. Специалисты высшего класса воплощали все его идеи, своих тоже хватало.

Выпустили железную дорогу, он мечтал, о ней, когда был маленьким.

Ночевал в специально устроенной комнате за кабинетом. И там установил первый образец, включал его, когда оставался один вечером. Мог часами нажимать на пульт и следить, как паровозик, выпуская пар из трубы, бежит по рельсам, останавливаясь у красных семафоров.

Его умельцы знали об этом, но помалкивали.

Как-то незаметно игрушки начали хорошо продаваться. Пошли серьёзные зарубежные заказы. Спрашивали, для девочек будут куклы?

Нашёл художницу и модельера. Купил обычный пресс, его ребята переделали, приспособили его, и мордочки можно было штамповать, и ручки, и ножки. И цвета любые, хоть розовый, хоть жёлтый, хоть шоколадный. Сделают образцы, каталог, и в мир!

Игрушки стали приносить серьёзные деньги, хоть и несоизмеримые с основным бизнесом. Олегу докладывали — открыли фирменный магазин в Париже. Ещё один в Праге.

Сом организовал ему представительство во Франкфурте. У Олега и там был офис с комнатой за кабинетом.

Заезжал по дороге на юг, летал не из Москвы, а из Франкфурта. И все деловые встречи с заграничными партнёрами — там. Офис был роскошный, современный. Серые кожаные диваны и кресла, никель, картины на стенах. Несколько сотрудников.

Глава 4

Москва, 2003–2010 гг.

Провидение будто собирало всех действующих лиц в одном пространстве. Расставляло по местам для своих дальнейших действий, чтобы в назначенный срок, нарушая заведённый порядок, их не надо было перетаскивать в одну точку.

Борис, Люсин муж, окончил институт с красным дипломом, работал в мастерской известного архитектора. Макет Прекрасного района, его дипломная работа, украшал актовый зал института. Там его и увидел бывший ещё мэр города.

Судьба ударила в литавры! Он ходил вокруг макета, забыв про более важные дела.

Борису дали мастерскую. Он тщательно отбирал единомышленников.

Шла кропотливая ежедневная работа, растянутая на годы. Объявили конкурс среди строительных организаций. И, одновременно с проектированием, шла стройка, обустройство территории, зелёные насаждения. Уже проступали из этого хаоса контуры Престижного района, как его переименовали рекламщики.

Премию мэра он получил, но её не хватило даже на первоначальный взнос за квартиру.

Сначала они хотели её в доме возле детского садика для сына, Артёма. Но пока собирали недостающую сумму, дом раскупили. Следующий был дороже. Детский садик ушёл в прошлое, Артём стал школьником.

Новые дома заселялись один за другим. Но человек, с заработком выше среднего, с талантом, неиссякаемой фантазией, не мог здесь позволить себе квартиру.

Не мог — в районе, который он вымечтал, перенёс на ватман и продолжал воплощать в действительность.

Район был уже вполне комфортным — своя поликлиника и больница, оснащённая по последнему слову техники. Прекрасная школа, две библиотеки, кинотеатр, Дворец культуры.

Высотки вписывались в улицы и проспекты, не нарушая их гармонии, словно недостающая деталь.

Дома строились двух классов, экстра и обычные. На экстру они не замахивались, но и обычную квартиру с отделкой не могли осилить.

И Борис нашёл решение — предложил возвести один, а если будет спрос, и не один дом эконом-класса, без отделки.

Стоимость квадратного метра была высокой, но не зашкаливала. С ипотекой вытянули. Артём уже перешёл в шестой класс.

Всё это время они жили у родителей Бориса в двухкомнатной хрущёвке с пятиметровой кухней, две хозяйки на таком пятачке. Только врождённая Люсина кротость и деликатность не позволили рассориться на всю жизнь.

Артёму в родительской комнате отгородили угол шкафом — половина окна, столик отец соорудил по месту, узкая кровать.

Завтракали и ужинали по очереди. Обед Артём разогревал сам — работали все. Свёкор любил Люсю и понимал. Борис мучился, что не может ничего изменить.

И, наконец, квартира! Сто восемьдесят с лишним квадратных метров пространства, огороженного только внешними стенами, две застеклённые лоджии. Живи — не хочу.

Смотрели всей семьёй. Артём был удивлён, Люся потрясена. Старики молчали. А Борис говорил, говорил:

— Это же хорошо! Планировка будет, какую захотим. И постепенно, постепенно… сначала утепление, потом сантехнику, кухню, перегородки.

Потом, обязательно, комнату Артёму. В его возрасте очень важно иметь свою комнату, оставаться на какое-то время наедине с самим собой. Так формируется личность. А потом уже спальню, кабинет, гостиную, холл… пап, мы же с тобой — на все руки, правда? Сварку не осилим, а всё остальное запросто, правда, пап?

— Правда, сын. Царская квартира.

Планировку выбрали из десятка вариантов, которые придумал Борис. И началась стройка.

Равняли пол, утепляли, штукатурили периметр.

— Главное — кухню-столовую побольше! — попросила Люся.

— Всё будет, как захочешь, твоё слово решающее!

К осени закончили с утеплением и поставили батареи, чтобы зимой можно было работать.

Жить продолжали у родителей Бориса. Дед ещё работал в школе. После занятий ехал на старом жигулёнке за материалами. Борис приходил с работы, и они трудились до поздней ночи.

Артёма в «квартиру» не пускали, зачем дышать цементом.

Дед ушёл на пенсию — стройка требовала. К зиме основа пола была готова. И на цементе нарисовали краской план, контур будущих комнат.

Квартира будет высасывать из семьи все соки не один год. Ипотека висела неподъёмным грузом, Борис брался за любую подработку, но это не спасало.

Осенью Артём пошёл в шестой класс новой школы.

Вытянулись в ниточку, но мальчик был прилично одет. Правда, у него не было ни дорогого смартфона, ни планшета, как у большинства одноклассников. Но он был открыт и дружелюбен, давал всем, кто хотел, списывать решения задач, и как-то смог вписаться в непростой подростковый коллектив.

Посадили его рядом с красивой девочкой. Каштановый хвостик волос от макушки, весёлые карие глаза. Девочку звали Даша.

Она была заводилой, и когда разрешила проводить её домой, класс принял его окончательно.

Они с Дашей гуляли, наматывали круги по району, прежде чем попрощаться у её дверей.

Это был хороший год.

Баба Вера настояла, чтобы на лето Артёма отправили к ней в Питер. Уезжал неохотно, и старые, и новые друзья оставались в Москве.

Она работала уже не дворником, а в дежурной ЖЭКа. И свободного времени прибавилось.

Подружилась с такой же одинокой женщиной в своём доме, и они вдвоём ходили по городу, ездили и за город. И музеи, театры — не страшно поздно вечером возвращаться домой.

И теперь она могла обеспечить внуку, кроме вкусной и сытной еды, дома было скудно, серьёзную культурную программу.

За лето Артём подрос, возмужал, и, как говорила баба Вера, стал немного питерцем. Но он вырос из своих одёжек! Кроссовки стали жать, брюки поднялись выше щиколоток, руки вытянулись из рукавов рубашки.

Пришлось покупать новую экипировку. Ни баба Вера, ни он, понятия не имели о модных брендах, что понравилось, то и купили в недорогих магазинах.

В Москву приехал в новом облачении.

Первым делом он поехал смотреть квартиру. За зиму дело дошло только до туалета и ванной со всем оборудованием, но без плитки. Её оставили до лучших времён. За лето прибавилась полностью оборудованная кухня.

Высшие силы вселенной, наверное, хорошо относятся к трудоголикам. Ещё в начале зимы Борису заказали проект загородного дома одного московского чиновника.

Всю зиму ночами он работал над этим проектом. Весной можно было начинать стройку. За строителями дело не стало, хотя у него в глазах рябило от похожих друг на друга мигрантов. Материалы доставлялись с опережением. Стройка шла по оправдавшему себя в советские времена сетевому графику.

Весь отпуск Борис провёл за городом, оставив квартиру на отца. И появились деньги! Отец выложил стены кухни, оштукатурил, уложил тёплый пол, постелил плитку. Смогли купить дорогой гарнитур со встроенной техникой. Люся сшила весёлые занавески.

Кухня стала первой жилой комнатой. Родители ещё до возвращения Артёма переехали в новую квартиру. Площадь кухни позволила и обеденный стол в углу под абажуром, и две раскладушки рядышком на ночь.

С приездом Артёма появилась третья. Её и поставили в кухне, а родители переехали в свою нарисованную спальню. Опять две раскладушки рядышком. А в нарисованном кабинете работала по ночам чертёжная доска.

Кирпич привезли двумя машинами, и он стоял штабелями в разных частях пустого пространства с блестящим, немыслимой ровности и гладкости зажелезнённым полом.

Борис отказался от гипсокартонных перегородок, всё должно быть капитально, и сыну, и внукам, и правнукам.

В комнате Артёма надо было возвести три стены с дверью, выходящей в холл. Туда же предстояло вывести двери из гостиной и кабинета, и спальни. Из прихожей вёл коридор, в конце которого была кухня. Вход в холл — из коридора. Ванную и туалет поместили рядом с кухней, чтобы трубы не тянулись через всю квартиру.

Борис переживал, что они никак не могут начать комнату Артёма:

— Подерётся в школе, или ещё что-нибудь натворит, придёт опека — ах, ах! У мальчика нет своей комнаты. Спит в кухне на раскладушке. Делает уроки на кухонном столе. В детский дом! В детский дом! Там ему будет лучше во всех отношениях.

У Люси ужас метался в глазах от этой перспективы.

— Пап, обещаю до сдачи в эксплуатацию нашего замечательного объекта — никаких драк! А если кому-нибудь очень захочется со мной подраться, скажу, подерёмся, обязательно, только подожди, пока мне комнату достроят.

— Молодец, так держать!

Оставалось немного времени до первого сентября. Взять учебники в школьной библиотеке и повидаться с Дашей.

Встреча получилась совсем не такой, как он ожидал, три месяца — огромный срок в жизни подростков. Дашу было не узнать, в свои тринадцать лет она стала настоящей красавицей, и одета с иголочки.

Артём был одет неплохо, но ни одной фирменной вещи. Даша отметила это сразу. За лето у них в классе произошли большие перемены, неизбежный в наше время «водораздел» на детей богатых родителей, из домов экстра-класса, и скажем, не бедных, таких в Престижном районе не могло быть по определению, но стоящих на несколько ступенек ниже по социальной лестнице.

Даша знала, что отец Артёма — руководитель проекта их района, это ставило его на одну ступеньку с ней. Но она уже поняла, определила для себя шкалу ценностей — у отца Артёма нет таких денег, как у её родителей. И друзей её родителей. И у родителей её новых друзей по классу.

Это было главным. Если ты умный, почему не богатый? Этот критерий укоренялся в обществе, значит, и в детском коллективе.

Бедные, это те, кто не может покупать своим детям одежду мировых брендов, дорогие смартфоны и планшеты. Кто не может похвастаться сэлфи с мировых курортов. Значит, их родители неудачники и нищеброды. И с ними она не может иметь ничего общего.

Она уже оценила его, как у них называлось, прикид. Особенно её шокировали кроссовки, простые, на плоской подошве и матерчатым верхом.

— Как ты провёл лето, Артём, куда тебя возили?

— Был в Питере у бабы Веры. Классный город.

— А мы были на Мальдивах. Вот, смотри сэлфи.

Фотографии были ослепительны. Фон Артёма не интересовал, ослепительной была Даша на этих фотографиях, то в белых брючках и маечке, то в купальнике, то в белом платье под белым зонтиком.

— А здесь, в Москве мы тоже неплохо проводили время. Знаешь, Артём, я подумала — мы уже не маленькие, когда всё равно, кто из какого круга. Ты хороший мальчик, но ты мне не по статусу.

— Как это, что ты хочешь этим сказать?

— А ты не понимаешь! Посмотри, какие у тебя кроссовки! Дешёвка. И вообще, куда ты можешь меня повести, в кино? У тебя же просто нет денег ни на что. А за красивой девочкой нужно ухаживать. Вот Ромка умеет, и деньги у него есть. Водил меня во взрослый клуб на дискотеку, его пускают, не знаю, за деньги, или так.

Он слушал и молчал. Потом повернулся и пошёл, куда глаза глядят.

— Артём, ты что? — крикнула Даша. Но он не оглянулся.

Первого сентября, когда он вошёл в класс, Даша сидела с Ромкой. Рядом с Артёмом было свободное место.

Мария Николаевна, классный руководитель седьмого класса «Б», вошла не одна, с незнакомой девочкой. Пока она ждала несколько секунд, чтобы класс успокоился, девочку разглядывали с интересом. Невысокая, худенькая. Светлые волосы собраны в косу.

И вдруг девочка улыбнулась классу широко и приветливо. Новенькие не улыбались, держались настороженно.

— Здравствуйте, — сказала учительница, — у нас пополнение, Оля Токарева. Прошу любить и жаловать. Где свободное место? Вот, Оля, садись, средний ряд, третья парта. Артём, я надеюсь, всё будет хорошо?

Артём наклонил голову. Девочка села рядом. Ну и хорошо, Оля, так Оля. Пусть Даша смотрит.

Урок был, как урок. Соседка сидела спокойно, не оглядывалась по сторонам. Слушала внимательно. На переменке вышла из класса последней. Стала у окна.

К ней никто не подходил. Постояла, посмотрела на ребят.

В зале не было малышей, никто не бегал, не дрался, девочки стояли стайкой у стены. Кто-то побежал вниз по лестнице, кто-то ходил по залу.

В класс вошла вместе со всеми. Артём с ней не заговаривал. После уроков собрала рюкзачок и вышла. Не улыбалась уже.

В их классе, у них в городе, если бы пришла новенькая, её бы окружили, стали расспрашивать, откуда приехала, где живёт…

Класс был замкнут. Она ему не интересна.

Артёму она тоже была неинтересна. Вот Ромка повесил Дашин рюкзачок на плечо, значит, пойдёт провожать. Ну и пусть. Она ещё пожалеет!

Карманных денег он не видел давно. Разговоры о новой квартире шли, сколько он себя помнил. Взрослые не позволяли себе не то, что лишнего — самого необходимого!

Он рано начал всё понимать. Никогда не просил что-то купить, или просто денег на кино или мороженое. Когда перепадало — хорошо. Экономил на завтраках, покупал Даше мороженое. Себе не покупал:

— У меня горло! — Что именно у него с горлом, не уточнял.

Один раз даже повёл в кафе-мороженое, тоже себе не заказывал.

Он ей ещё покажет! Устроится в Макдоналдс или курьером. Лучше курьером, там свободный график.

Домой шёл, опустив голову. Но за квартал вкусно запахло пиццей. Тоже был запретный плод.

Грузный дядечка передавал пакеты мальчишке, чуть старше Артёма.

— Малыш, не перепутай, как в прошлый раз. Я тебя предупредил — прогоню. Таких, как ты, полная Москва.

Артём стоял молча. Мальчик сложил пакеты в красивый фирменный короб, надел такую же красивую куртку и бейсболку и ушёл.

— Чего тебе? — спросил дядечка, — пиццу?

— Нет, мне нужна работа. Я справлюсь, не смотрите, и велик у меня есть, и живу в квартале отсюда.

— А что, можно попробовать, тем более велик есть. Вечером сможешь? Основные заказы вечером. Меня зовут дядя Гурген.

— А я — Артём. Вечер меня устраивает, днём я учусь.

— Приходи в семь часов.

Заказов было семь, все в их районе. Он управился быстро. Заказывали по Интернету, платили на карточку Гургену, только расписаться, и можно ехать дальше.

Денег за вечернее катание на велике, по его понятиям, он получил прилично. И объявил дома:

— Я устроился пиццу развозить. Вот, первая зарплата.

Родители переглянулись. Мама взяла две сотенные купюры бережно, будто это и впрямь были серьёзные деньги.

— Артём, у меня нет слов. Отец, это надо отпраздновать, первая зарплата сына! Вырос мальчик, а мы и не заметили.

— Учёбу не запускай, — сказал отец, — и это твои деньги. Мы пока с мамой справляемся.

— Только купите мне сейчас нормальные кроссовки, чтобы в школе не макали.

Деньги он положил в книгу на полке. Как дать понять Даше, что он больше не нищий, ещё не придумал.

В школе всё было по-прежнему. Соседка не доставала его, не задавала вопросов, не лезла с разговорами. Сидела тихо. Её не спрашивали пока, давали привыкнуть.

А он после уроков быстро собирал учебники, тетради и убегал. Надо было успеть с уроками до вечера.

Однажды, когда собирался, вдруг поднял на неё глаза, — может, почувствовал взгляд?

Она не отвернулась, просто улыбнулась ему.

— Ну, здравствуй! — почему-то сказал он.

— Здравствуй, — ответила она, не удивившись, будто они встретились в первый раз.

— До завтра! — И убежал.

Оля шла по дорожке от школы к воротам и улыбалась про себя. Даша поджидала её за воротами. Пошла рядом.

— Привыкаешь к московской жизни?

— Привыкаю.

— Мы можем подружиться, если хочешь.

— Как получится, — ответила Оля.

Даша остановилась. Ответ был неправильный. Она должна была ответить, что рада, что совсем одна — и в классе, и в школе, и в городе.

— Ты у нас на время, или как?

— Где — у вас? В классе или в городе?

— И в Москве, и в классе.

— В Москве — пока вырасту, а там видно будет. А в классе, пока мы все закончим школу. Почему ты спрашиваешь?

— Интересно. Как ты попала в Москву?

— Мама… замуж вышла. И переехали мы, когда она здесь на работу устроилась.

— А где вы жили?

— В Обнинске.

— Так что у тебя теперь есть отчим. Не обижает?

— А зачем ему меня обижать? — удивилась Оля.

— А отец где?

— Умер, я ещё маленькая была.

— Я что хотела тебе сказать. Не смотри на Артёма, это мой мальчик, то есть был моим. Но я его отшила, он человек не нашего круга. Хотя… кроссовки уже нормальные. Хотела бы я знать, откуда у него деньги. Но всё равно, не раскатывай губу, видела я, как ты ему улыбалась. Я, может, ещё передумаю. А его — только поманить! Прибежит, как миленький. Это я, чтоб ты знала, на чужой каравай рот не разевай.

Она говорила, стоя на дорожке и не давая Оле пройти.

Оля смотрела на неё несколько секунд, потом обошла по газону и пошла к автобусной остановке.

Глава 5

Москва, 2010 г.

Дом был новый, красивый, с большим вестибюлем и консьержкой. Мама с Леонидом Павловичем на работу ездили машиной, Олю подвозили по дороге, она стеснялась, выходила за квартал.

Прошлой зимой мама рисовала их квартиру в Москве бабушке и Оле и показывала комнату с выходом на длинную лоджию:

— Это твоя. Там обои под покраску, какой ты хочешь цвет?

— Можно, салатный?

— Конечно!

И в пятницу вечером мчалась в Москву к своему Лёничке, как говорила бабушка.

А весной уволилась, надо было кончать с ремонтом, определять Олю в школу и перевозить в Москву до первого сентября.

Квартира была роскошная, на Олин взгляд. Их двушка в Обнинске не выдерживала никакого сравнения. Но она была своя, родная. И старая мебель, которую бабушка не давала менять, и вид на двор из окна. И слышно было, как снизу кричат подружки:

— Оля, выходи!

Здесь с четырнадцатого этажа был широкий обзор — красивые дома, широкий проспект, запруженный машинами.

Она ходила по дому, как в гостях. Садилась на краешек дивана в гостиной. Мама смотрела на неё с жалостью:

— Ну что ты не привыкнешь никак! Радоваться надо, это же Москва!

С работы мама с Леонидом Павловичем приезжали вместе, он устроил её на свою фирму.

Мама была весёлая и счастливая. Переодевалась и сразу начинала готовить — ужин, обед Оле на завтра. Она помогала маме, как дома, только чтобы побыть рядом. Леонид Павлович стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на них.

Взрослая девочка в доме, к этому надо привыкнуть. Другое дело, когда у них с Аней появится маленький, будет расти на глазах. А эта девочка, так похожая на Аню… Она дичится его, стесняется. И так привязана к маме!

Он предложил, пусть поживёт с бабушкой, когда появится маленький, станет не до неё! — И чуть не потерял свою Аню на этом. Больше не заикался.

Оле вопросов не задавал. У неё было чувство, что он изучает её, как внезапно появившегося в доме зверька, или вообще непонятное существо. А мама спрашивала:

— Как в школе, ты подружилась с кем-нибудь?

— Они меня в упор не видят.

— Ничего, увидят ещё, куда денутся!

Сегодня увидели, сразу двое. Артём сказал — здравствуй, будто они только встретились, и Даша — я, может, стану с тобой дружить, но на Артёма рот не разевай.

Дома она непременно рассказала это маме и бабушке, и они посмеялись бы вместе. Но здесь, когда Леонид Павлович стоит у косяка…

Сейчас они сядут за стол, потом она уйдёт к себе, а мама с ним останутся на кухне мыть посуду.

Назавтра в школе Артём нормально общался с Олей, не было стеклянного барьера, как раньше. Не убежал первым, подождал, пока она соберётся, шёл рядом к выходу.

— Ты на автобус?

— Да.

— На какой?

— Всё равно, мне три остановки.

— А мне — две. Вы переехали из центра?

— Из Обнинска. Летом ремонт заканчивали, спешили, чтобы я в школу успела.

— Семья большая?

— Бабушка там осталась, дома. А здесь — мама, отчим и я. Лучше бы меня с бабушкой оставили!

— Хорошо, что не оставили. Это же Москва! Автобус идёт. Диктуй свой телефон. Так, записал. Ты на велике ездишь, есть велик?

— Есть, конечно.

— Тогда я жду на твоей остановке завтра в одиннадцать. Я пиццу развожу. В будни вечером, а в выходные — днём. Поездишь со мной?

— Конечно, с удовольствием!

За ужином спросила:

— Мам, я хочу завтра на велике покататься. Можно?

— Я думаю, сначала нам надо поездить вместе, одна ты заблудишься.

— Я не одна, мне Артём предложил покататься. Мальчик, мы с ним за одной партой сидим.

Мама с Леонидом Павловичем переглянулись.

— Возвращайся к обеду, часа в два, мы тебя подождём.

— А велик внизу, в гараже?

— Здесь нет гаражей, парковка под домом. В кладовке твой велик.

— Достанем завтра, не волнуйся, — сказал Леонид Павлович. Оля посмотрела на него. Он впервые с приезда заговорил с ней.

После завтрака поднялся первым из-за стола:

— Пойдём, посмотрим, всё ли в порядке с твоим великом.

В лифте, кроме них, никого не было. И она спросила, неожиданно для себя и для него:

— Дядя Лёня… можно, я вас так буду называть?

— Как тебе удобно.

— У вас есть дети?

— Не было, к сожалению, ты первая. Опыт у меня нулевой. Если я что-то не так скажу, или сделаю, не обижайся, хорошо?

— Я постараюсь.

Они шли через парковку к кладовкам.

— Понимаешь, мы с тобой вошли в комнату, ну как бы через разные двери. Между нами пространство. И нам надо идти друг к другу по шажку, по два. Обоим, и мне, и тебе.

Оля улыбнулась ему:

— Вы уже сделали первые шаги, спасибо!

— И ты тоже. Вот твой велик. Старенький, конечно.

— Ничего, зато надёжный!

— И доехал нормально. Я провожу тебя на остановку.

— Не надо, только на улицу.

— Ладно.

Остановка была пуста, наверное, она пришла рано. А может, он пошутил, просто посмеялся над ней, а она поверила? Может, ему позвонила Даша, и он забыл обо всём на свете?

Но он приехал! В малиновой куртке и бейсболке, с малиновым коробом. И на коробе, и на куртке красовались надписи «Гор-р-рячая пицца!».

— Здравствуй. Садись, поехали!

Был прекрасный день. Он ехал по навигатору, когда позволяла улица, ехали рядом, или он впереди. У нужного дома тормозил, оставлял её на улице с двумя велосипедами, спускался быстро, и они ехали дальше.

В Олином доме у него были заказы, целых три.

— Я здесь живу, в третьем подъезде.

— В третьем никто не заказывал. Это элитный дом, его долго строили. Мы переехали год назад, вроде готовый был, но не заселяли.

— Мама с дядей Лёней всё лето отделывали, еле успели, чтобы я школу не пропускала. Я же перед самым-самым первым сентября приехала. А мама сначала ездила к дяде Лёне, а потом они поженились, и она переехала совсем, ещё весной.

— Подожди здесь, я быстро.

Она стояла с двумя велосипедами у своего дома. Если сейчас выйдет мама или дядя Лёня… что я им скажу? Но никто из них не вышел, выбежал Артём.

— В вашем доме всё. Что же раньше не приехала?

— Хотели сразу в новую квартиру. А я думала, они меня совсем не заберут. Мама приезжала по выходным, и все разговоры были про квартиру, и что у них будет маленький. Я плакала по ночам, что не нужна ей больше.

А потом она спросила, какого цвета ты хочешь стены в своей комнате? Там обои под покраску. И я плакала и плакала. А мама сказала, как ты могла подумать, что я тебя оставлю? Ты что!

Ну, вот. А как ты сюда попал?

— Папа этот район придумал, когда меня ещё на свете не было. Это был его дипломный проект в архитектурном институте. Начали проектировать, строить. Мы жили всё это время с дедушкой и бабушкой, в двушке, впятером.

А папа маме обещал, что мы будем жить в этом районе. Он хотел настоящую большую квартиру. Взяли кредит, платим только проценты уже два года. Называется, квартира без отделки. На самом деле, дом просто недостроенный. Все спим на раскладушках, я на кухне, её кончили этим летом, а папа с мамой в своей нарисованной спальне.

— Как это?

— План квартиры краской нарисован на цементном полу.

— Ничего себе!

— Но мама очень хотела — Престижный район! Элитная школа! Мне кроссовки купила бабушка в Питере, недорогие. Я вытянулся за лето, ты не представляешь! И кроссовки старые не надеть. Так мне в нашей элитной школе выдали за эти кроссовки, по первое число! Я родителям сказал, купите нормальные, чтобы в школе мне глаза не кололи, а я заработаю! И устроился пиццу развозить.

— Мне Даша сказала про эти кроссовки.

— Когда?

— В четверг. Встретила за калиткой. Сказала, ты её мальчик.

— Так и сказала? А ещё что?

— Чтобы я не улыбалась тебе.

— Надо же! А мне сказала, что я ей не по статусу. Ромка по статусу, ну и пусть!

— Артём, если ты меня позвал — ну, ей на зло, то не надо, я не хочу так.

— Тебя это не касается. И меня тоже. А улыбаешься ты очень даже хорошо. И дальше улыбайся, пожалуйста! Завтра поездим тоже? Вечером не зову, надо очень быстро, заказов много. А Дашу не слушай. Ромка, так Ромка, я причём!

— Она же была твоя девочка…

— Ну, была. Я приехал, а она — ты мне не по статусу! А Ромку на дискотеку пускают. Никого из наших не пускают, только её с Ромкой. Ну и пусть, мне сейчас не до дискотеки. Ничего, что я не смогу повести тебя на дискотеку?

— Ничего.

Даша не успокоилась. Подстерегла Олю в туалете:

— Ты не понимаешь, когда с тобой говорят по-человечески! — И замахнулась.

Оля успела перехватить её руку. Даша схватилась за неё и со слезами выбежала из туалета. К ней бросились подружки:

— Даша, что она с тобой сделала?

— Рука… Она мне руку сломала!

И был скандал. Мария Николаевна очень рассердилась:

— Даша, пойди к врачу, я тебя отпускаю. Оля Токарева, ты откуда приехала? У нас в школе не дерутся.

— Я и не думала драться. Я только руку её отвела.

— Неправда! Ты набросилась на меня!

— Оля, я хочу видеть твою маму завтра до уроков. А сейчас — тихо в классе! Чтобы ни одного звука! — повысила голос классная руководительница.

— Я знаю, это она, — шепнул Артём.

— Артём, ты не слышал, что я сказала?

Они вышли вместе. Оля чуть не плакала:

— Что я маме скажу… неделю в школе, и уже скандал.

— Хочешь, я ей всё объясню?

— Не надо, я сама. Но что дядя Лёня подумает!

Еле дождалась вечера. А потом всё никак не решалась — ни за готовкой, ни за ужином. Только когда надо было уходить к себе:

— Мама, Мария Николаевна просила тебя зайти до уроков.

— Зайду, конечно. Ты расстроена. Что-то случилось?

— Она поверила, что я ударила Дашу. Но ты же знаешь, я бы никогда… она замахнулась на меня, я просто руку отвела. А она ударилась о стенку.

Оля говорила и плакала. Дядя Лёня стоял тут же. Если бы он не стоял, мама бы поверила ей, а он… что он подумает!

— Так, — сказал дядя Лёня, — к учительнице пойдём вместе. Новая школа, подростки. Плохо. Это из-за мальчика, с которым ты каталась?

— Да, она сама его бросила, а теперь говорит, его только пальцем поманить. Ну, и пусть поманит, драться зачем?

Мама обняла её:

— Перестань плакать. С учительницей поговорим. А тебе не надо между ними. Выходит, он тебя позвал, чтобы ей досадить? Ещё позовёт, скажи, разбирайтесь сами, не вмешивайте меня!

— Я ему так и сказала. А он — она сама решила. Сегодня так, завтра иначе.

Дядя Лёня оставил Олю с мамой в машине и сам пошёл к учительнице. Вернулся минут через пятнадцать.

— Иди, Оля, ничего с Дашей не случилось. Выдумала она всё, и ушиба даже нет.

— А с Артёмом ты осторожней, они помирятся, и все будут смеяться, — сказала мама.

— Не помирятся они, — почему-то уверенно ответила Оля.

И всё улеглось. В следующие выходные они опять колесили по своему району.

В классе очень скоро узнали, что он развозит пиццу. Кому-то из девочек они с Олей попались на глаза.

И немедленно доложили Даше — развозит пиццу! В размалёванной куртке! И Оля сторожит его велосипед.

Даша была в восторге. Вот, оказывается, откуда у него приличные кроссовки! А Оля, эта тихоня, просто помогает ему!

Спросила при всём классе, не у Артёма, у неё:

— У вас, оказывается, фирма с Артёмом, «Доставка пиццы». Так называется? Сколько он тебе платит за то, что ты сторожишь его велосипед?

Оля посмотрела на неё удивлённо. Ходит себе с Ромкой, что же не успокоится никак?

Артём собирал тетрадки. Поднял голову:

— Ну, Даша, всё тебе нужно знать.

— А я вот закажу, и ты будешь мне её привозить, как миленький. И я тебе ещё чаевые подброшу.

Класс засмеялся. Артём оглянулся — смеялись не все. Витёк не смеялся, и Стас, и Верочка с последнего ряда.

— Не надейся, не приеду. Там не только я пиццу развожу.

— А он тебя уволит, если откажешься.

— Это не твоя забота.

В выходные пришёл в пиццерию в половине одиннадцатого, как обычно. Марат, помощник дяди Гургена, упаковывал пиццу, сверял с заказами.

— Вот дневные, посмотри пока.

Дашин адрес был, и в заказе — две пиццы. Значит, его там ждёт компания.

— А дядя Гурген здесь?

— У себя.

— Можно, я пройду к нему?

— Иди, только быстро, пицца горячая.

Гурген поднял голову от бумаг:

— Привет. Что-то случилось?

— Ребята в классе смеются надо мной. И сейчас что-то затевается по Дашиному адресу, это моя бывшая девочка. Две пиццы заказали. Не могу я туда ехать, дядя Гурген. Пошлите Марата, пожалуйста!

— У Марата своя работа. Я сам туда смотаюсь, посмотрю, что за мерзавцы смеются над человеком, который зарабатывает свой хлеб собственным трудом. Иди, работай. Ты отличный парень, я тебя в обиду не дам.

Артём ушёл, а Гурген ещё говорил про себя:

— Маменькины дочки-сыночки! И папенькины! Престижный район. Ну, я вам покажу!

Машина была старенькая, Жигули. Знакомый художник, что делал вывеску на пиццерию, и машину разрисовал. И когда продавал изредка какую-нибудь свою картину, получал от Гургена любимую «Маргариту» со скидкой.

Дома в Престижном районе были красивые. Фасады выполнены по-разному — арки, башенки, эркеры, оригинальные лоджии и балконы. Они были трёх типов — фешенебельные, как Олин, попроще и эконом-класса.

Дом этой девочки был фешенебельным, кто бы сомневался! Большой вестибюль, консьержка в будочке.

— Вы к кому?

Гурген заглянул в листок заказа:

— К Семёновым. Двести двадцать седьмая квартира. Пиццу заказывали, даже две.

— А, это к Даше, уже пришли гости. Езжайте, семнадцатый этаж.

Семнадцатый, так семнадцатый. В лифте перед зеркалом пригладил волосы. Фирменную куртку не надел, так и поехал, в чём был на работе, в свитере и безрукавке с множеством карманов, очень удобно.

Дверь открыла Даша, и в прихожую сразу вывалились человек шесть, крича и размахивая руками. И остолбенели все.

— Добрый день, господа школьники. Пиццу заказывали? У вас праздник, день рождения?

Надел очки и прочёл:

— Дарья Семёнова?

— Да, я Дарья Семёнова. Мы просто… отдыхаем. Сегодня же выходной!

Она растерялась лишь на мгновение. Выкрутился Артём, надо же!

— А взрослые есть кто-нибудь?

— Нет, мы сами.

— Ну, оплачено по карте, так что распишитесь, и приятного аппетита. Понравится, обращайтесь, если родители деньги дадут. У нас небольшой зал, но уютный.

— Спасибо, непременно, — сказала вторая девочка.

— Всего доброго, господа школьники.

Компания была разочарованна только вначале. Розыгрыш не удался, но пицца оказалась — пальчики оближешь!

Глава 6

Москва, 2010 г.

Олег возвращался к себе. Он никогда не говорил — домой, дома, как такового, у него не было. Жил на съёмной квартире.

Он взял за правило переезжать раз в полтора-два года, чтобы не примелькаться бабушкам на скамейках, и соседи не успевали заинтересоваться, кто такой и чем занимается.

Знакомый риэлтор селил его в только что отстроенном доме.

Следов своего пребывания не оставлял. Увозил мебель, и квартира выглядела так, словно стояла, закрытая, и ждала покупателя. Но машину менял реже.

Сейчас она была в ремонте, и он шёл неторопливо от автобуса к своему очередному временному жилищу.

И снова, как вчера и позавчера, мимо проехал паренёк на велосипеде.

На него нельзя было не обратить внимания, словно какая-то залётная экзотическая птица — малиновая куртка, бейсблка и малиновый короб на багажнике. И на нём, и на куртке огромными буквами «Гор-р-рячая пицца!» и телефоны.

Он достал смартфон и сфотографировал их. И внезапная идея — Вот оно, решение вопроса с доставкой товара. Заказ по телефону, а доставка пиццей!

Поднялся на девятый этаж только что сданного дома.

Квартира была необжитой, пахло краской и строительными смесями. Вышел на балкон, вдохнул свежий вечерний воздух.

И вот опять эта Жар-птица в бейсболке на велосипеде с коробом на багажнике несётся по обочине под носом у машин. Он был таким же в свои шестнадцать лет. Азарт, веселье!

Да нет, они другие. И выражение лица другое. Они спешат жить, у них всё проще. Вовсю гуляют с девочками. Пьют пиво тайком, курят потихоньку и целуются. Хотят, как можно раньше, попробовать всё — и выпивку, и курево, и девочку, и наркотики.

Наркотики — его епархия, надо вовлекать, пусть попробуют. Кто-то бросит, а кто-то останется его клиентом на всю свою короткую оставшуюся жизнь.

Он был человек-невидимка. Эту свою жизнь он придумал ещё в колонии, и следовал ей и сейчас, через двенадцать лет после освобождения. Собственно, он срисовал её с Сома. И это Сом воспитал его джентльменом, спокойным, выдержанным, уверенным в том, что он — хозяин положения в любой ситуации.

И полная, абсолютная независимость. Ни семьи, ни женщины. Дети — вообще запретная тема. Он не позволял себе думать, что тот малыш в коляске мог быть его сыном. Люся… О ней он тоже не позволял себе думать.

К его услугам всегда была очередная Луизина девочка. Взять с собой на отдых, заказать птичку в клетке, как это называлось — девочку на съёмной квартире на любой срок. И в любое время поехать в пансионат.

У Луизы для избранных, в их число он входил, конечно, существовала так называемая верхняя полка — леди, на которых заглядывались, где бы они не появились. Воспитание, шарм, изысканная красота. Принцессы, золотой Луизин фонд. Порт-фолио она держала в сейфе.

Он смотрел его, когда ехал отдыхать или выбирал надолго птичку в клетке. В пансионате для разнообразия снимал совсем на них не похожих. И ничего общего с Люсей.

Девочки были вышколены. Никакой фамильярности, чётко обозначенные границы дозволенного.

Ничего постоянного — только бунгало на Острове, доставшееся от Сома. Никаких привязанностей.

К женщинам и сам старался не привыкать, и им не подавал надежд на что-то большее. Никаких вопросов, лишних слов. Переезжал в другой район и заказывал новую «птичку».

И давнее увлечение — конструкторское бюро в Питере. Когда Сома не стало, он был там нечастым гостем, сеть держала его в Москве.

Других разрядок у него не было, ни выпивки, ни азартных игр, ни даже сигарет, тем более, наркотиков.

Машину отремонтировали, наконец. Ехал по новому Престижному району. Ему здесь нравилось — широкие проспекты, скверы, дома не стоят, разбросанные кое-как, или впритык друг к другу.

Шёл в общем потоке машин, никого не обгонял. Спешить, в общем, было некуда.

И вдруг — знакомая реклама на малиновом фоне: «Гор-р-рячая пицца!».

Через две минуты вошёл в маленькое кафе. Несколько столиков, почти все свободны. С работы люди уже вернулись, а вечер, настоящий, ещё не наступил.

Приглушённый свет, тихая музыка и ярко освещённый прилавок у противоположной стены.

— Добрый вечер.

— Добрый. Вам пиццу? Выбирайте!

— Что посоветуете?

— Вот эту, только из печи.

— Годится.

— Что будете пить?

— Давайте пепси.

Пицца была, что надо, будто в Италии. Поел с удовольствием.

— Я могу поговорить с хозяином?

— Позвать, не понравилась пицца? — встревожился парень.

— Нет, не беспокойтесь.

— Пойдёмте, я вас провожу.

— Дядя Гурген, господин хочет поговорить с вами. Можно?

— Заходите, присаживайтесь. Что-то не так?

— Всё так, даже очень. Я хотел спросить про мальчика, что развозит пиццу. Кто он, почему этим занимается. Не бойтесь, я не по долгу службы, неофициально. Славный мальчишка.

— Артём его зовут. Он у меня не так давно, живёт недалеко, говорит, с прошлого года. Наверное, в том доме с зелёными лоджиями, его сдали два года назад, без отделки. Говорит, родители кредит взяли, чуть ли не до конца жизни. Вот всё, что я о нём знаю. Но ответственный мальчик, всё чётко.

— Понятно. Пицца у вас классная, буду заказывать и друзьям посоветую. Присылайте с Артёмом. Я тоже тут недалеко.

— Рад был познакомиться, заходите!

— Лучше домой. Всего доброго!

Сел в машину. Кредит, это хорошо. Но спешить не надо. Постепенно приручу, обучу, будет свой человек!

Пиццу заказал на пятницу, на девять вечера. Пусть к нему последнему.

Позвонила консьержка:

— Олег Сергеевич, пиццу заказывали?

— Заказывал, пропустите.

Вид у мальчика был усталый.

— Садись, Артём, отдохни. Может, составишь мне компанию? Пицца огромная.

— Нет, что вы, поздно уже.

— Но в следующий раз я тебя так не отпущу.

Прошёл месяц, пока он, исподволь расспрашивая мальчика, не заговорил напрямую:

— Ты куришь, Артём?

— Нет, не курю.

— И не пробовал? И друзья не курят? Поверить не могу.

— Да у меня особенно и друзей нет, приятели в классе.

— А девочка? Девочку водил в кафе?

— По мороженому. Но ей надоело мороженое. Теперь она по пицце, заказывала недавно.

— Отвёз?

— Нет, попросил дядю Гургена.

— Молодец, унижать себя не позволяй никому. Сколько тебе платит Гурген?

— Тридцать рублей за пиццу.

— Это же копейки! Хочешь нормально зарабатывать? Я тебе сто рублей за пиццу буду платить.

— Что за пицца такая, если мне сто рублей — сколько она будет стоить?

— Это не твоя забота. Тебе же нужны деньги, Гурген говорил. Ну, хочу я, чтобы ты с пиццей проверенным людям дозы развозил, экспресс-доставка! Никому в голову не придёт. Ни прятать, ни оглядываться — горячая пицца!

— Наркотики? — У Артёма широко раскрылись глаза.

— Наркотики, ну и что? Такой же товар, как всё, только стоит дороже. Дурят вам голову — белая смерть! Норму знать надо. Мало ли, можно и сосисками объесться и умереть.

Артём рассмеялся. Это хорошо, — подумал Олег и сел напротив мальчика.

— Понимаешь, мы ничего плохого не делаем. Никого не заставляем под пистолетом, колись, или нюхай. Каждый человек сам своей жизни хозяин. Вот змеи ядовитые, их же не уничтожают! Они сами по себе, мы сами по себе. Ты её не тронь, и она тебя не тронет.

Или гриб ядовитый, растёт себе. Хочешь попробовать, твоё право. Так и с наркотиками, знай меру. Ну, вот алкоголь, пьют все, но не все спиваются!

Если от меня ты пойдёшь в полицию, ничего не добьёшься. У меня здесь наркотиков нет. И я же не заставляю тебя! Попробуй, не понравится, откажешься, я не обижусь. А это самый простой способ заработать хорошие деньги, поверь. Морочат вам голову, наркоторговцы — преступники. Чушь! Никто никого не грабит, не убивает, не насилует. Хочешь, бери, не хочешь, как хочешь. Ну что, попробуем?

— А попробуем!

— Но язык надо будет держать за зубами. Сможешь?

— Не вопрос.

Олег помнил себя в этом возрасте, он был другим. Время было другое. Начало девяностых, бандитский Петербург…

В Москве стояла золотая осень. Юркие машинки собирали опадавшую листву с обочин, с тротуаров, с дорожек в скверах, и ездить по району на велосипеде, особенно с Олей по выходным, было одно удовольствие.

Её отчим, дядя Лёня, однажды дождался с ней Артёма на остановке. Посмотрел внимательно, познакомился и ушёл, успокоенный. Хороший мальчик. А что развозит пиццу, ну и что, зарабатывает деньги. Будет знать, что с неба они не падают. Исключения только подтверждают правило.

Они носились по осенним улицам, разговаривали, когда можно было ехать рядом. И просто радовались самому движению, последним солнечным дням перед осенней непогодой.

Ему на телефон приходил заказ на пиццу. Один. Остальные давал дядя Гурген на листке из тетради корявым почерком редко пишущего человека. Он развозил эти, с листка, и отпускал Олю:

— Езжай, я остальные пешком, на автобусе и на метро.

По адресу из телефона пиццу не заказывали. Там его ожидали коробки с магазинной пиццей.

И новый список адресов, уже аккуратным чётким почерком. Бывали дни, когда адреса в телефоне не было, заказы старались сгруппировать на один день, чтобы ехать, так уж, не с одним — двумя. И были они в разных районах.

Он оставлял дома велосипед перед этим, особенным адресом. И ехал на автобусе к метро, кружил по городу. Деньги приходили на карточку, которую ему дал Олег, он снимал их в каком-нибудь банкомате в городе.

По его меркам, денег было слишком много, мама бы ни за что не поверила, что дядя Гурген столько платит ему.

Он перестал отдавать их маме, хотя было приятно видеть, как она радуется — не деньгам, а тому, что он их заработал.

К деньгам, как убедился Артём, мама относилась несерьёзно. Они всегда, с тех пор, как на кухне воцарился красивый, под дуб, гарнитур, лежали в маленьком ящичке наверху.

Ему никогда не приходило в голову взять оттуда хоть какую-то мелочь. Мама открывала ящичек, чтобы дать ему деньги на завтрак, положить свою зарплату или взять деньги на продукты в выходной, когда они закупались на всю неделю.

Сюда попадала и часть папиной зарплаты после уплаты процентов по кредиту. Сам кредит выплачивался с трудом, и папа переживал, если долго не было подработки:

— Мы так никогда из долговой ямы не выберемся.

В эту же стопку Артём начал подкладывать свои заработки. Он считал их вполне честными, законными и заслуженными.

Попробовал бы кто-нибудь потаскать по всему городу коробку с пиццей до позднего вечера!

Мама удивилась только в первый раз — получила зарплату, а деньги ещё не кончились. Такого не было давно. Но не стала выяснять, значит, отец материалы из пенсии покупал.

Наступила зима. Район позволял становиться на лыжи буквально у дома. И парк, и горки за городской чертой, и лес рукой подать. А после прогулки не заказывали пиццу, а заходили к дяде Гургену, оставляли лыжи в предбаннике, шумно рассаживались, и получали её с пылу, с жару. Дети требовали пепси — да, пожалуйста!

Гурген заметил, что Артём стал уставать. Не знал же, что после его заказов он ещё два-три часа ездит по городу с тяжёлой сумкой за плечами!

— Вот что, Артём, в воскресенье у тебя будет выходной. Я сам быстренько развезу заказы. Что-то выглядишь неважно.

И Артём спросил Олю:

— Ты катаешься на коньках?

— Нет, у нас не было близко катка. И коньков у меня нет.

— Коньки можно взять напрокат. Мы жили возле ВДНХ, там классный каток.

Он возил её за руку, поднимал, когда падала, и они смеялись вместе. А потом кормил в Торговом центе своей любимой солянкой, и когда она пробовала сама расплатиться, сказал:

— У меня есть деньги, мы же с тобой осенью заработали.

Дядя Лёня посмотрел на её раскрасневшееся лицо:

— Как я понимаю, к выходным тебе нужно купить коньки с ботинками в Спортмастере.

— Правда?!

— Правда.

Глава 7

Москва, 2010 г.

Тем временем в Престижном районе появилось ещё одно действующее лицо.

Так повелось, что любой назначенец приводит свою команду. Особенно отличались питерцы.

И Григорий Борисович Зеленский не был исключением.

Получив новый чин и назначение в Москву, в МВД, он взял с собой несколько человек, на которых мог положиться. Среди них был Денис Иванович Ковалёв, человек безупречной репутации, честный, порядочный, бесконечно преданный делу.

В Питере он занимался наркотиками. И Зеленский направил его в Отдел по контролю над оборотом наркотиков, год назад переехавший в прекрасное здание в новом Престижном районе Москвы.

Район был огромный, даже по московским меркам, и продолжал расти. Слишком там было тихо с наркотиками, тоже в масштабах Москвы. За прошлый год взяли только одного официанта в кафе. Несколько доз при нём, дома пусто. Не может быть, чтобы наркодельцы не стали с самого начала обживать район богатых людей и их избалованных чад.

В Отделе начальник, Василий Петрович Миронов, скрепя сердце, представил его на утренней планёрке:

— Господа офицеры, прошу любить и жаловать, у нас пополнение. В помощь из Питера — старший следователь, майор Денис Иванович Ковалёв.

Все посмотрели на него с нескрываемым любопытством. Коллектив сработался, все знали друг друга ещё по работе в старом здании, и в районных отделах полиции. И здесь, в новом, за год привыкли друг к другу. Сработались.

— Назаров, тебе придётся потесниться, поставим второй стол для нового сотрудника.

— Что ж, в тесноте, да не в обиде.

В большом, не обжитом до конца здании, можно было новичку и отдельный кабинет организовать. Но к новенькому хорошо бы присмотреться. Назаров — свой человек, доверенный и проверенный, пусть посидит рядышком.

А всё же странно, как постепенно сталкиваются люди, которые, казалось, не должны пересекаться! Будто Провидение собирает действующих лиц перед выходом на сцену Трагедии…

Артём уже примелькался в своём районе, был узнаваем даже без велосипеда и куртки, но с неизменным ярким коробом за спиной — «Гор-р-рячая пицца!».

Денис часто видел его из окна своего с Назаровым кабинета на втором этаже. Он шел по противоположной стороне.

Жил Денис на съёмной квартире. Управление давало такую возможность сотрудникам, пока они обоснуются, перевезут семью на постоянное жительство.

Квартира была в другом районе — автобус, метро, автобус и пешком через сквер до обычной панельной девятиэтажки. И вдруг в автобусе он увидел мальчика со знакомым коробом!

Темнело рано, за окном посвёркивала огнями ночная Москва. Что он делает, интересно, в чужом районе? Разве поблизости нет своей пиццерии?

За годы работы у него выработалась, вернее, обострилась интуиция, она была врождённая. Назавтра после работы зашёл к Гургену.

Визит полицейского, даже в безупречное заведение, событие не из приятных. Гургену дали знать немедленно, и он вышел в зал раньше, чем Денис успел расплатиться.

— Что вы, не надо, за счёт заведения! — заторопился он.

— Это исключено, — вежливо сказал Денис, — зашёл попробовать, коллеги хвалят.

Коллеги заходили, особенно Назаров, и не отказывались — за счёт заведения.

— Я что хотел узнать. Вы только в нашем районе берёте заказы на доставку?

— Хватает своих. В других районах — кто мне позволит?

— Я так и думал, спасибо. А пицца у вас отменная.

В это время помощник Гургена вышел покурить. И через минуту Назаров знал, что незнакомый мент расплатился за пиццу и спрашивал Гургена про заказчиков.

И сразу же об этом знал Олег. Миронов с Назаровым были крышей. Значит, за Артёмом будет слежка.

Назавтра заказа в телефоне не было, и Артём вздохнул с облегчением. Он очень уставал, а мама ничего не заметит. Зато от Гургена был заказ для Олега.

Артём всегда заходил к нему после всех других заказчиков.

— Засветились мы с тобой, брат. Доставка магазинной пиццы отменяется, дам другую работу. Ты был когда-нибудь в Питере?

— Я родился в Питере, и бабушка у меня там живёт.

— Это здорово! Адрес знаешь?

— Точно не помню…

— Письма пишет бабушка?

— Пишет, часто.

— Вложишь в этот конверт обратный адрес, адресат — абонементный ящик в Питере. Дойдёт.

Это было действительно здорово. Умельцы давно уже научились делать товар из вполне доступных элементов. Нельзя сказать, что не хуже натурального, но вполне пригодного качества. Не для элитных покупателей, для массовки.

И новая лаборатория, студенты, — завелась в Питере. С ценой договорились, только доставку просили взять на себя, ребят было только двое.

Олег всё продумал, надо только исключить вокзал с проверкой. Он отследил, в Москве на автобусных станциях проверка выборочная, автобусы из ближайшего зарубежья, с юга, из крупных городов. Из Питера не проверяли, но рисковать не стоило.

Надо ехать в Москву не из Питера, а с пересадкой в каком-нибудь маленьком городке. Там проверять не будут, и в Москве автобусом из глубинки не заинтересуются.

— В Питер поедешь «Красной стрелой» к бабушке. В почтовый ящик тебе бросят ключ от камеры хранения торгового центра. Пройдёшь, когда будет много людей.

Купи какие-то продукты, денег я тебе дам. Возьмёшь сумку, уложишь продукты и поедешь на автовокзал. В пакете — шпаргалка, какими автобусами, где пересадка. В Москве таксист будет в капитанской фуражке. Потом договоримся, какая следующая примета. Он высадит тебя у метро. Деньги на карточку, как всегда.

Всю зиму раз в две недели Артём ездил к бабушке.

Это было одно удовольствие — она радовалась, старалась приготовить что-то вкусненькое. И он валялся на диване с очередным детективом из бабушкиной нехитрой библиотеки.

Потом шёл в указанный торговый центр, покупал пепси, булочку, нарезку колбасы, мандарины. Всё это можно было съесть в автобусе на обратном пути. Деньги в мамину стопку клал не сразу, частями, когда она уменьшалась.

И всё было бы хорошо, но Денис тоже ездил в Питер. И тоже в пятницу вечером «Красной стрелой».

Семья ещё оставалась там, на старой квартире. Не решались срывать детей из школы посреди учебного года, и съёмная служебная была мала на четверых.

«Красная стрела» стала привычной, в ночь на субботу туда, в ночь на понедельник обратно.

В первый раз увидел Артёма, узнал, но внимания не обратил. Когда увидел в очереди у кассы второй и третий раз, насторожился. Обратно не встречал ни разу.

В Москве день потратил, просмотрел камеры на выходе из вокзала. Не было Артёма ни в воскресенье утром, ни в понедельник. Теперь он проверял записи каждую пятницу и отслеживал, когда возвращается Артём. Но он не возвращался!

Просмотрел камеры автовокзала.

— Что ты изучаешь, Денис? Что это за толпа?

— Ленинградский вокзал. Похоже, наш развозчик пиццы переквалифицировался в наркокурьера. Завтра в Питере глаз с него не спущу!

Назаров постоял за спиной Дениса. На экране компьютера на перрон один за другим шли к поезду люди.

— Это когда?

— Две недели назад, в прошлый раз. Вот он. А обратно автобусом. Встретим на станции.

Назаров ещё постоял для порядка и вышел из кабинета.

Звонок раздался ночью, в вагоне:

— Артём, слушай внимательно. Тебя засекли. Пакет надо забрать до закрытия магазина, иначе ячейку вскроют. Можешь вызвать какого-нибудь парня, который умеет держать язык за зубами? Приехать утром в воскресенье, забрать у тебя ключ с инструкцией, и автобусами в Москву.

— Я не знаю, нет такого парня. Но придумаю что-нибудь.

С минуту он лежал на верхней полке с телефоном, зажатым в кулаке. Страх окутал его тело плотной сетью, забирался всё глубже и глубже, пока не сжал сердце.

Его засекли. Поймают, посадят в тюрьму! Не об этом сейчас, не об этом. Кому можно доверить такое опасное дело? Только Оле!

Пошёл в туалет и перезвонил дяде Олегу. Парня нет, есть девочка.

Ей позвонил днём в субботу, когда бабушка ушла в магазин за свежими булочками.

— Оля, только ты можешь меня спасти! Вопрос жизни и смерти. Сможешь приехать в Питер завтра «Красной стрелой»? Скажи дома, что едешь на экскурсию. Запиши адрес и как ехать.

— Какая экскурсия! Дядя Лёня пошёл бы меня провожать. Но я приеду обязательно.

Придумывать пришлось на ходу.

— Кто звонил? — спросила мама.

— Даша, приглашает на день рождения. Сегодня, в шесть часов, с ночёвкой. Можно?

— Там будут взрослые? Не нравится мне эта Даша. С чего бы звать тебя на день рождения? Не такие вы подруги. Но отказываться неудобно, выбери красивую книгу в магазине.

Вообще-то всё получилось потому, что маме было не до неё. В доме главным был маленький братик, месяц от роду.

Ушла из дому в пять, бродила по Москве и думала, что могло случиться с Артёмом, если это вопрос жизни и смерти? Поехал к бабушке. Если что-то с ней, должен звонить родителям. Но вопрос жизни и смерти…

Артём с самого раннего утра поглядывал в окно. Дорожка к подъезду была видна от ворот. И когда в конце её показалась Оля, вздохнул облегчённо, теперь всё будет хорошо!

Он был очень напуган. Всё, что делал до этого, казалось игрой, замечательным приключением, за которое ещё и деньги платят. А оказывается…

— Бабуля, я пойду, погуляю?

— Иди, конечно, что ты всё дома и дома.

Встретил Олю на входе в подъезд.

— Давай в лифт, поедем наверх.

Они сидели на железных ступеньках лестницы на чердак.

— Ты будешь меня презирать. Я перевожу, вернее, перевозил наркотики. Но меня как-то выследили или вычислили. И уже в поезде была команда — срочно сменить курьера. А товар в камере хранения супермаркета. Если после закрытия ячейка окажется запертой, её вскроют, понимаешь?

Надо вынуть пакет, когда там будет полно народу, и никому в голову не придёт, что в этом пакете. Ты меня презираешь?

— Глупости. Ты правильно сделал, что мне позвонил.

— Я же не бандит, не грабитель, просто видеть не могу, как взрослые тянутся с этой стройкой. Сейчас достраивают мою комнату, спешат к учебному году.

— Скажи, что я должна делать. Где этот супермаркет, и что дальше.

— Дальше в пакете будет инструкция, каким автобусом ехать, не прямо в Москву, с пересадкой. Ты приедешь из области. Я уже не раз так ездил, эти автобусы не проверяют.

На автовокзале полно таксистов. У твоего будет кепка в клеточку. Он возьмёт пакет, сядешь с ним в машину. Высадит у метро и всё, едешь домой.

Я приеду «Красной стрелой», встретимся в школе, как ни в чём не бывало. Это один раз, потом они решат вопрос. Моя миссия на этом закончена, к сожалению. Мама так радовалась, что деньги до зарплаты не кончаются, а две из трёх стен в моей комнате готовы.

Папа говорит, мальчику нужно место, где он может быть наедине с самим собой. Подумать, почитать, послушать музыку. Так формируется личность. У меня, наверное, не сформировалась. Я здорово испугался, что меня поймают и посадят. Значит, не сформировалась, как ты считаешь?

— Не знаю. Я бы тоже испугалась, значит, и у меня не сформировалась личность.

— На автобусную остановку приходи к самому отправлению, погуляй где-нибудь в скверике. Держись подальше от собак, они могут почувствовать. Хотя, не знаю — может, чувствуют только те, которых научили? Ну, ни пуха тебе, ни пера. Я знал, что на тебя можно положиться.

Денис ещё в пятницу позвонил бывшим сотрудникам:

— Приедет мальчик, фото высылаю. Глаз с него не спускать. Должен где-то переночевать, в воскресенье утром или днём забрать товар и автобусом вернуться в Москву. Здесь я его встречу с полицией и собакой. Это очень важно, товар идёт от вас. Убьём сразу двух зайцев, и московских и питерских. И, может, ухватим за ниточку, мне бы хоть самый кончик.

Артёма встретили на вокзале, доехали за ним до бабушкиного дома. Он не заметил слежку, хотя старался оглядываться незаметно. Машина с полицейскими припарковалась в углу двора среди других. Днём их было немного, чужая никому не помешала.

Он вошёл в подъезд и больше не выходил. Двери в доме не закрывались. Выходили мамы и бабушки с колясками, женщины шли с пустыми сумками из подъезда и с полными возвращались обратно.

И, главное, туда и сюда сновали мальчишки и девчонки, просто в глазах рябило, но Артёма среди них не было. На беленькую девочку они внимания не обратили — ни когда вошла, ни когда выходила.

Пока у неё за плечами был только маленький пустой рюкзачок, страха почти не было. Боялась только заблудиться в чужом городе, и не найти этот «Перекрёсток», здесь их, наверно, сотни. Но точный адрес был — улица, номер дома, станция метро недалеко от автовокзала. Обратно в метро входить не придётся.

Супермаркет был переполнен. Она прошла по рядам. Что купить? Когда увидела целый отсек с нарезками, почувствовала, как хочет есть. Йогурт в бутылочке, булочку, нарезку.

Пятая ячейка, от которой у неё был ключ, заперта. Достала целлофановый пакет этого же супермаркета, в нём был другой, в плотной упаковке. Кинула туда свои покупки, медленно и независимо вышла на улицу. Только сердце стучало, как сумасшедшее.

В автобусе успокоилась, поела. Ничего страшного, ещё несколько часов, и этот кошмар останется позади.

Ну, Артём! Каким же надо быть смелым, чтобы проделывать это не один раз! И деньги не себе, а маме. Нет, он самый-самый лучший мальчик на свете.

Пересадку пришлось ждать полчаса. Незнакомый городок, она его так и не увидела. Площадка для автобусов, железная пристройка с кассами и двумя крошечными закутками на ширину скамейки. А людей много, и всем нужно в Москву.

Автобус шёл больше часа. Она вдруг заснула неожиданно для себя — защитная реакция организма на ужас, который переполнял всё её существо. Хотя она успокаивала себя — ещё немного, ещё чуть-чуть…

А вот и Москва, и автобус долго идёт по шоссе мимо гигантских домов-новостроек.

Денис позвонил своим:

— Что у вас, взял мальчишка товар? Как это не выходил! Вы его проворонили. Снимайте наблюдение, он уже в автобусе.

— Он не выходил!

— Спасибо, я поехал его встречать.

Всё пошло не так с самого начала. Проводника с собакой пришлось ждать. Потом, уже в метро…

Ну как в нашей жизни можно что-то планировать!

Подошли к турникету. Полицейский проверял документы у худенького таджика. И вдруг тот сорвался, перепрыгнул через турникет и побежал вниз по эскалатору.

Собака вырвала поводок и прыгнула следом. Пока привели его в участок, пока сдали… опаздывали к автобусу из Питера серьёзно.

По идее, можно было уже и не ехать, он давно выпустил своих пассажиров и стоял, весь в пыли, без шофёра. Но напротив неспешно разгружался другой. Шофёр стоял у багажного люка, люди выходили один за другим.

Вдруг собака рванулась, потянула поводок и стала в стойку рядом с беленькой девочкой с пакетом из супермаркета.

— Так. Что тут у тебя?

— Не знаю. Это не моё.

— Ясно. Понятые, будьте добры, подойдите. Смотрим содержимое. Составляем акт. В машину её! Да осторожней, ребёнок же, не мужик! Куда она денется.

Действительно, никуда.

Глава 8

Москва, 2011 г.

Денис привёл Олю в свой кабинет.

— Ну, рассказывай, где взяла, кто дал, кому везёшь.

— Не знаю.

Назаров был тут как тут.

— Ты что делаешь, Денис? Её можно допрашивать только при родителях или при учительнице, в крайнем случае.

— Говори домашний телефон. Быстро!

В доме царила паника. Заявление о пропаже девочки у Леонида не взяли — надо подождать три дня. Аня сходила с ума. Он хотел дозвониться хоть кому-нибудь! Телефоны одноклассников можно было узнать только в школе. Но воскресенье же! Пошёл к Гургену.

— Нет, Артём сегодня не приходил. Я давно стал отпускать его по выходным, развожу сам. А что случилось?

— Девочка у нас пропала со вчерашнего дня. А я, кроме Артёма, не знаю никого из её друзей. И его телефона не знаю.

— Я дам его телефон.

У него дрожали руки. «Телефон абонента выключен или находится»… больше звонить было некому.

Аня не находила себе места.

— Лёня, нельзя же просто сидеть и ждать!

— Я позвонил в службу спасения, её нет ни в больницах, ни в моргах. И никаких происшествий с девочками.

— Её просто ещё не нашли, — плакала Аня.

Только в конце дня раздался звонок из полиции. Он взял трубку.

— У вас? Я сейчас приеду. Какой адрес, какое метро? Это же наш район!

— Нашлась?!

— Нашлась.

— Я поеду с тобой.

— Не надо, я сам. Живая! Привезу, всё узнаем, как и что.

Влетел в здание на главном проспекте района.

— Мне к Денису Ивановичу, у него моя девочка.

— Ваша? Проходите, двести второй кабинет.

Первое, что он увидел — отчаянные Олины глаза.

— Спасибо, что пришли. В вашем присутствии начинаем допрос вашей… дочери?

— Да.

— Паспорт, пожалуйста. Почему другое отчество?

— Я её удочерил.

— Понятно. Она задержана за перевозку наркотиков.

— Оля, не бойся. Будет лучший адвокат. И ты имеешь право ничего не говорить.

— Спасибо, дядя Лёня!

— Спасибо, дядя Лёня. Я бы это ей и сам сказал. Будешь говорить? Если скажешь всё, что знаешь, это облегчит твою участь. Но можешь и не говорить. Имеешь право.

— Спасибо. Но я, правда, ничего не знаю.

— Так и запишем.

— Я могу забрать её под подписку о невыезде и под свою личную ответственность?

— Нет. Меру пресечения вынесет суд в понедельник. Но не думаю, что её отпустят домой. Перевозка наркотиков серьёзное преступление.

Назаров вмешался:

— Она же ребёнок!

— Этот ребёнок работает курьером. Или подменяет курьера, которого я выследил и почти поймал. Ты мне мешаешь, Витя. Почему ты сегодня на работе?

— Дежурство у меня. Сергей попросил его заменить.

— Вы можете быть свободны, Леонид Павлович. Ольга пока побудет в Изоляторе временного содержания.

— Можно принести ей поесть?

— Пожалуйста, передадут. Запишите адрес.

— Дежурный! К вам сейчас привезут девочку. Принесут поесть, покормить, конечно. Но никого к ней не пускать. Никого.

— Так точно.

Всю дорогу домой думал, как сказать Ане. Ничего путного так и не придумал.

— Аня, ты только не пугайся. Она жива, здорова, правда, перепугана очень. Её задержали с наркотиками.

— Что?! Лучше бы осталась с бабушкой. Это всё Москва!

— Я уверен, всё разъяснится. В любом случае, будет лучший адвокат. Она голодная, разрешили принести поесть.

— Я сама отнесу, подогрею только, я быстро!

Молоденький дежурный сказал:

— Давайте еду, я передам.

— Можно, я сама её покормлю?

— Пускать к ней никого не велено.

Она села на скамейку, не выпуская сумку из рук. На лице было такое отчаянье, что дежурный не выдержал;

— Ну, что вы, в самом деле. Вы ей мама?

— Ну да.

— Идёмте, про маму он, вроде, ничего не говорил. Но только покормить!

Маму Оля не ожидала. Не могла смотреть ей в глаза.

— Ешь, ешь! Скажешь, что произошло?

— Ты же не хочешь, чтобы я тебе врала. Когда-нибудь расскажу, но не сейчас. Дядя Лёня сказал, что я имею право ничего не говорить.

— Он скажет! Чистосердечное признание учтут в суде.

— Мама, не надо…

— Хорошо, хорошо!

Утром Артём пришёл в школу раньше обычного. Оли не было. Её не было, и когда прозвенел звонок, и в класс вошла директриса:

— Ребята, у нас чрезвычайное происшествие. Оля Токарева арестована, она работала наркокурьером. Это невозможно себе представить, с виду тихая, скромная, из прекрасной семьи. Такой позор, пятно на репутации школы! И отказывается давать показания. Если кто-то из вас может помочь следствию, зайдите ко мне на перемене. Может, видели, как она общается с кем-то из взрослых вне школы? Это очень важно!

Артём не мог прийти в себя. Оля в полиции! Где она могла проколоться? И всё из-за него! Нет, надо идти сдаваться. Но сначала поставить в известность дядю Олега. Позвонил по секретному телефону:

— Дядя Олег, закажите пиццу!

— На пять часов, устроит?

— Да.

И прямо от двери:

— Оля… девочка, которая пошла вместо меня, в полиции.

— Я знаю, крыша донесла. Они должны были встречать автобус из Питера, опоздали, приехали как раз к этому. С собакой. Ну, что ж, риск есть всегда.

— Я был готов рисковать, но Оля… она же, меня спасала! Я хочу пойти в полицию и сознаться.

— Этим ты её не выручишь. Её взяли с товаром, составлен акт. Только сядешь вместе с ней.

— Что же делать?

— По законам жанра я должен тебя спрятать так, чтобы не нашли. А если найдут, ты уже ничего сказать не мог.

— Вы сделаете это? — спросил испуганно.

— Нет, конечно. Только мы с тобой должны всё основательно продумать. Так. Ты идёшь в полицию. Говоришь дежурному, что хочешь — явку с повинной. Тебя ведут к следователю. Учти, это очень умный и дотошный человек. В своё время он посадил меня на шесть лет, я был курьером. С ним надо быть предельно осторожным, ни одного лишнего слова.

Скажешь, готов давать показания, если Олю отпустят, и при тебе уничтожат акт. Он — это невозможно. А ты, что за одно преступление нельзя судить двоих. Или — или.

Я думаю, он понимает, Оля человек случайный, никакой от неё пользы следствию. А тебя можно раскрутить. Но ведь он ошибается?

— Ошибается, конечно.

— Всё — через почтовый ящик. Ключи от ячейки в супермаркете, инструкция. Встречает таксист, каждый раз новый. Довозит до метро. Всё. Никаких телефонов, никого в глаза не видел.

И, дяденька, не буду больше никогда в жизни.

— Можно, когда меня арестуют, увидеться с Олей? Мне очень важно сказать ей, что я её не подставлял.

— Я тебе дам адвоката, лучшего в Москве. Попросишь, он организует. Скажешь, семье нужны были деньги, попробовал развозить пиццу, но это копейки. Скорей всего, тебя отправят в спецшколу для несовершеннолетних, хотя я всё сделаю, чтобы этого не случилось. Если бы дело вёл кто-то другой! С этим, боюсь, ничего не получится. Но буду бороться до последнего. А ты держись. Всё, я думаю, мы больше не увидимся. Иди.

Артём подумал, что сказать — пока? До свиданья? — но только кивнул и вышел.

Помедлил у своего подъезда. Предупредить родителей? Что он им скажет? Да его просто запрут! Нет, пусть узнают, когда он будет уже там. И быстро пошёл в полицию. Было недалеко, решимости у него хватило.

Дежурный спросил:

— Что тебе, мальчик?

— Я пришёл с повинной.

— Да? Что же ты натворил?

— Перевозил наркотики.

Дежурный изменился в лице:

— Подожди, подожди-ка. Сейчас я позвоню, кому надо.

— Денис Иванович, тут парень пришёл с повинной. Прислать его к вам?

— С сопровождением. Глаз не спускать! Ах, молодец! Рыцарь!

Его привезли. Ещё не было страшно, страшно станет потом.

— Ну, здравствуй, Горячая пицца!

— Артём Широков. Больше я ничего говорить не стану, пока вы не отпустите Олю.

— Как я могу её отпустить! Её взяли с наркотиками, большое количество, акт, свидетели.

— Вы же знаете, Оля человек случайный. Я должен был взять товар и привезти в Москву. Для вашего дела она человек совершенно бесполезный, а я могу пригодиться.

— Молодец, что пришёл, не струсил. Я должен согласовать этот вопрос с начальством. Посиди у меня в кабинете. Запирать я тебя не стану, сам пришёл, что теперь.

Минуты текли мучительно. То, что он уже не выйдет отсюда, было ясно. Только бы Олю отпустили, только бы Олю…

Денис вернулся с актом.

— Решили написать, произошла ошибка. Задержали не того человека.

— Олю отпускаете?

— Да.

— Отпустите сейчас.

— Ты здесь кто? Подозреваемый. Виновность твою определит суд. Но диктовать мне, что делать, не в твоей компетенции. Я позвоню её отчиму и вручу ему девочку. Но сначала составим новый акт.

Акт был составлен. Денис позвонил в изолятор временного содержания:

— Майор Куликов. Ольгу Токареву отпустить, за ней отец приедет.

— Есть.

И следующий звонок:

— Леонид Павлович, можете забрать свою девочку. Ошибочка вышла. Адрес вы знаете. Всего доброго.

— Спасибо, я знал… — Но Денис уже повесил трубку.

Дядя Лёня примчался через пять минут. Расписался. За что расписался, не важно, главное, мог взять Олю за руку и повести домой.

— Я всё понял, ты ему помогала. Пыталась помочь, но не получилось. Ты держалась молодцом, я горжусь тобой.

— Правда?

— Правда. Только мы с мамой чуть с ума не сошли.

— Простите меня, но Артём сказал, вопрос жизни и смерти.

— Я понимаю. Мама уже знает, что тебя отпустили. Плакала от счастья…

Денис сел за стол.

— Так. Допрашивать тебя без родителей я не имею права. Нарушать закон ты можешь сам по себе. А отвечать, видите ли, только в присутствии родителей. Дома есть кто-нибудь?

— Нет, все на работе.

— Кому будем звонить, отцу или матери?

— Маме… лучше не надо. Давайте отцу.

— Сейчас думаешь о матери. Раньше надо было думать, давай телефон отца. Как его зовут?

— Борис Александрович. Вот телефон.

— Борис Александрович, добрый день. Майор Куликов, Отдел по контролю за оборотом наркотиков. Можете подъехать прямо сейчас? Запишите адрес.

— Я знаю, где вы находитесь. А в чём дело?

— Ваш сын пришёл к нам, явка с повинной. Перевозка наркотиков.

— Это какая-то чудовищная ошибка. Быть не может! Он кого-то выгораживает, или его заставили. Он на себя наговаривает!

— Я могу допросить его только в вашем присутствии. Приезжайте и выясним всё при вас.

Артём взглянул на отца и опустил голову. На это он точно не подписывался.

— Присядьте, Борис Александрович. В вашем присутствии начинаем допрос вашего сына. Как тебя зовут?

— Артём…

— Отчество?

— Борисович.

— Фамилия?

— Широков. Адрес?

— Улица Космонавтов, дом семнадцать, квартира триста двадцать восемь.

— Учишься, работаешь?

— Учусь. Седьмой класс «Б», школа тысяча двадцать четыре.

— Кто родители?

— Мама врач в районной поликлинике. Папа — архитектор, руководитель мастерской. Этот район, между прочим, он проектировал. С нуля.

— Прекрасные у тебя родители, отличные у них профессии. В кого же ты такой уродился?

— Какой — такой? Оскорблять меня вы не имеете права. Родители у меня, действительно, прекрасные, но денег у них нет. Живём второй год, фактически, на стройке и выплачиваем проценты по ипотеке. До самой — не доходит пока.

И что я такого сделал ужасного? Убил кого-нибудь, ограбил, покалечил? Это вы такие законы придумали, которых нельзя не нарушать. Белая смерть, белая смерть! Её на Западе в аптеках продают!

Отец из-за толстых стёкол очков смотрел то на Артёма, то на Дениса. И такое отчаянье было в его глазах, что они старались не встречаться с ним взглядом.

Артём продолжал защищаться — перед отцом? Перед Денисом?

А Денис нетерпеливо постукивал карандашом по столу.

— Есть спрос, есть и предложение. Каждый сам решает, что ему нужно и сколько. И сам решает, жить ему, или умирать. Если по-вашему, надо все кустарники с ядовитыми ягодами вырубить, и грибы ядовитые уничтожить, и змей…

— Я уже слышал эту ахинею, правда, давно. Кто это тебе вбил в голову? С чужого голоса поёшь!

— Ничего подобного! У меня своя голова на плечах. Вы меня выследили, ваша взяла. Надо уметь проигрывать.

— Это я тоже слышал. Гнилая психология. Надо уметь побеждать, стремиться к победе, честной, не любой ценой! А благородные жулики, это сказка. Как только попадают сюда, чтобы свою шкуру спасти, продадут мать и отца, можешь мне поверить. Я больше двадцати лет на этой работе.

Ты обещал чистосердечное признание, давай, чистосердечное. Кто завербовал, кто руководил, давал поручения.

— Во-первых, я обещал только явку с повинной. Я и признал свою вину. И вы только что смеялись над благородными жуликами. Пообещайте ещё, что меня не посадят, если я сдам всех, кого знаю. А я и не знаю никого. Предложение — в почтовом ящике. И задания там же. Я сам хожу за почтой, родители с утра, в мыле, на работу. Им некогда заглядывать в почтовый ящик.

— А деньги?

— На карточку.

— А с карточки куда?

— В общую стопку. Туда мамина зарплата, папины подработки — зарплата идёт на ипотеку. Дедушка не кладёт деньги, он их тратит на материалы. Пока пенсия не кончается, прямо из дома на строительный рынок, потом к нам. А когда кончается, заезжает за деньгами.

Всё идёт на стройку. За два года сантехника и кухня. Сейчас мне комнату сооружают, стены выкладывают. Папа говорит, придёт опека, ну, в школе подерусь, или ещё что-нибудь. Ах, у ребёнка нет своей комнаты! Уроки делает в кухне на столе! В детдом его, в нормальные условия!

Знаем мы эти нормальные условия, в моей старой школе были ребята из детдома. Мама сказала, какой ужас! Сначала комнату мальчику, остальное подождёт!

— Ты меня не разжалобишь. Я вырос в коммуналке, двенадцать семей. Какие уроки на кухне! В туалет очередь. А ты, бедненький, без своей комнаты! Ты преступник. А преступник должен сидеть в тюрьме, даже малолетний. Есть, для малолетних. С тобой всё ясно. Хотя, что пришёл сам, чтобы Олю не посадили, молодец, уважаю. И родителей твоих уважаю. И жалко их, они всё для тебя, а ты преступник.

Спасибо, Борис Александрович. Артёма задерживаем Суд вынесет ему меру пресечения, но я не думаю, что его выпустят до суда. Перевоз наркотиков — тяжкое преступление.

Отец молча смотрел на Артёма, будто видел его впервые. Потом вышел, не попрощавшись ни с ним, ни с Денисом.

Денис нажал кнопку:

— Увести!

Позвонил в Следственный изолятор:

— Ковалёв говорит, из Отдела по контролю над оборотом наркотиков. Сейчас к вам мальчика привезут. Поместите в одиночку, пожалуйста, нечего ему делать с мужиками.

— Понятно, но нет пока свободных. Только карцер.

— Ну, пусть карцер, но не надолго, он ребёнок же!

— Сделаем, Денис Иванович, я понимаю.

Глава 9

Москва, 2011 г.

Коридор был длинный, с поворотами, и сопровождающий командовал:

— Направо… налево… лицом к стене. Заходи!

Открыл тяжёлую дверь, и Артём оказался в тесной камере без окна, с тусклой лампочкой под потолком. Дверь захлопнулась. И вся его бравада словно осталась за дверью. Ему хотелось кричать:

— Выпустите меня! Я на это не подписывался!

Сжал зубы. Сел на узкий топчан с одеялом неопределённого цвета, взялся за край обеими руками, крепко, так, что пальцы побелели. И расплакался.

Старался плакать тихо, будто кто-то мог услышать его сквозь железную дверь и стены. Потом лёг и уткнулся в подушку. И заснул, незаметно для себя.

Дверь лязгнула, он проснулся. Ему принесли еду — обед? Ужин? Завтрак? Он буквально выпал из времени! Стало очень страшно. Тот же всепоглощающий страх, как тогда, в поезде, после звонка дяди Олега.

Поел, не чувствуя вкуса. Неужели это всё с ним? Было же так хорошо, не страшно, весело. Увлекательная игра, за которую ещё и деньги платили!

Олег позвонил адвокату. Он давно не звонил ему, слишком всё было спокойно последние годы, слишком, как перед бурей. Узнают ли друг друга?

— Алексей, машина чёрная, справа от входа. Дверцу приоткрою. Найдёте?

— Конечно, Олег Сергеевич, какие проблемы!

Олег его узнал по вальяжной походке и безукоризненному костюму. Проседь появилась, но только придавала солидности. Лицо замкнутое, и дежурная улыбка на подходе.

Олег уже приготовился открыть дверцу, но застыл. За адвокатом бежала женщина. Немолодая, одета явно не из модных бутиков. И стрижка эконом-класса. Но что-то неуловимо знакомое в лице, в походке, в жесте, которым поправила волосы. И глаза, когда она была уже близко. Господи, да это же Люся! Быть не может!

Она нагнала адвоката почти у самой машины Олега:

— Извините, я мама Артёма.

— Подождите минут пять, у меня ещё одна встреча. И тоже по поводу Артёма. Посидите там, в скверике на углу. Я не долго!

— Хорошо, конечно. Я просто не знаю, что делать!

— Мы это обсудим. Простите.

Олег потрясённо смотрел ей вслед. Она шла, понурившись, низко опустив голову. Это было даже не отчаянье — безысходность, когда у человека в жизни всё кончено.

Люся, Господи! И Артём её сын, тот, что лежал тогда в коляске в красивом костюмчике. Ну и кульбиты выдаёт Судьба, нарочно не придумаешь.

Он оставил её, чтобы не омрачать жизнь своими проблемами. И что — Артём! Ну, не мог же он знать, даже вообразить не мог! Как теперь жить, как вытащить мальчишку из капкана, в который он попал с его, Олега, подачи, с его помощью!

Разговор с адвокатом был короче воробьиного носа. Тот назвал сумму, не маленькую, если не посадят. Чуть меньше, если всё же посадят, но не на максимальный срок. И ещё чуть меньше, если, несмотря на все его усилия, Артём получит максимальный срок, полагающийся по статье.

— О-кей. Я на вас надеюсь.

— Приложу все усилия.

Он гнал машину, не видя дороги, и только Ангел-хранитель с дядей Сомом, который, конечно же, приглядывал за ним Оттуда, уберегли от аварии.

Значит, это про Люсю Артём говорил — она никогда не знает, сколько денег в ящике. И звонит своим больным, сидя на раскладушке в нарисованной спальне, на цементном полу.

И её муж — тот самый студент архитектурного. И он, в своём нарисованном кабинете, на вертикальной доске с переносной лампой, корпит над очередным левым проектом, чтобы заказать кирпич или смесь для штукатурки.

Он бы ей… он бы выстроил загородный дом! Нанял прислугу! Купил частную клинику, если бы не захотела сидеть дома! Но это сейчас. А тогда его заперли в тюрьме.

Надо вытащить Артёма любой ценой. Если бы не Денис, его адвокат был мастер на нестандартные решения. Но с Денисом этот номер не пройдёт.

И выплатить эту чёртову ипотеку. Хоть это! Поручить адвокату, придумать фонд, зарегистрировать и выплатить через него.

И закрыть немедленно. Это он сделает после суда, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Как он мог отдать Люсю этому лузеру, неудачнику, который держит её на раскладушке в нарисованной спальне! Как он мог!

А Люся робко выспрашивала у адвоката, что грозит её мальчику. Есть какая-нибудь надежда? И можно ли увидеться с ним?

— Вы не представляете, он такой домашний, и вдруг тюрьма, ни за что ни про что! Я убеждена, его заставили. Или обманули. Он сам не мог, понимаете?

И адвокат с профессиональным терпением убеждал её, что сделает всё возможное, чтобы вытащить Артёма. И постарается добиться свидания. Но буквально взмок, пока смог оторваться от её глаз, полных отчаянья и надежды.

— Я сейчас как раз иду к Артёму, простите.

— Правда?! Я подожду вас, можно? Вы мне расскажете, как он там.

Пока ждала, подошла к окошку, где принимали передачи.

— Раз в неделю. Сигареты и спиртное не передавать.

— Я поняла. Только раз в неделю!

Опять лязгнула дверь камеры. Артём вздрогнул.

— Собирайся.

— Меня отпускают?

— Ещё чего захотел! Свидание.

Бесконечный коридор. Дневного света нет, но хорошо освещённый, словно в подземелье. И, наконец, обыкновенная комната с окном. И за ним — солнечный день!

Он вздохнул прерывисто и огляделся. Стол посредине, две скамейки по обе стороны, и незнакомый человек смотрит на него внимательно.

— Здравствуй, Артём, садись. Я твой адвокат, меня зовут Алексей Николаевич. Что ты перепуганный такой?

— Да, это я с непривычки.

— Дай Бог, чтобы она у тебя не выработалась, эта дурная привычка, — засмеялся адвокат.

И Артём рассмеялся. Отпустило.

— Что со мной будет, вообще?

— Вопрос некорректный, опять пошутил адвокат, — как выстроишь свою жизнь. Не станешь влипать в сомнительные истории, всё будет хорошо. А ближайшее время тебе ничего хорошего не сулит. Но и ничего особо страшного тоже.

Не убьют же тебя! И на пожизненное не тянешь, и на большой срок тоже. Самый, подчёркиваю, самый тяжёлый вариант — три года спецшколы для несовершеннолетних. Люди живут везде.

И учиться сможешь. В общем, переносимо. Неприятно, конечно, но не смертельно. Будем стараться уменьшить срок. Перед судом всё обговорим подробно. На сделку со следствием ты не идёшь, — почему-то не спросил, а сам ответил за Артёма.

— Из школы возьмём характеристику, родители у тебя нормальные. Ты же пошёл на это, чтобы им помогать, так?

И не дожидаясь ответа:

— Какие пожелания сейчас у тебя?

— Камеру с окном. И свидание с Олей Токаревой.

— Мама очень хочет тебя видеть.

— И с мамой тоже. Но Оле я должен объяснить…

— Объяснишь, обещаю. Не падай духом. Главное, держись. Соберись, настройся — пережить, перетерпеть.

Адвокат замолчал. И с удивлением обнаружил, что ни с кем из своих подзащитных он так не разговаривал. Но отчаянье уходило с лица мальчика. Он стал серьёзней и взрослей. И поверил своему адвокату! Это главное.

— Свидание окончено.

Люся бросилась к адвокату, как только он вышел из дверей:

— Вы его видели, как он?

— Знаете, нормально. Не плачет, не жалуется. Вам надо набраться терпения…

— Я его увижу, мне разрешат?

— Я займусь этим, обещаю вам.

Назавтра она пришла к окошку, где принимали передачи, до работы. Но перед ней уже стояла девочка, ждала, когда откроется.

— Кто у тебя там?

— Друг.

— Ты такая маленькая, а у тебя уже друг преступник.

— Он не преступник. Разве вы не знаете, преступник, это когда суд постановил. А его ещё, может, оправдают. — И отдала свой пакет.

— Там написано, Артёму Широкову.

— И я Артёму Широкову, — заволновалась Люся.

— Две передачи нельзя.

— Что же делать?

— А вы вложите в мой пакет! — предложила девочка.

И отошли вместе.

— Вы мама Артёма. Я Оля.

— Я поняла уже, это он вместо тебя сидит.

— Нет, это я вместо него сидела. Он попросил меня… заменить его на одну поездку. Я всё сделала, как он сказал, но на станции была собака.

Люся слушала и не верила своим ушам. Заменить на одну поездку. Значит, была не одна? Выходит, она ничего не знает про собственного сына! А ведь была уверена, что он сидит, выручая девочку.

— И давно он этим занимался?

— Мы не успели поговорить. А свидания мне ещё не дали.

— Что же будет…

— Вы говорили с адвокатом, я видела. А я постеснялась. Что он вам сказал?

— Сказал, что будет бороться за Артёма. Хороший мальчик, и явка с повинной. Не понимаю, зачем ему нужны были эти бандитские деньги! Он что, дорогие подарки тебе покупал?

— Что вы такое говорите! Какие подарки? Ну, мороженое, когда мы вместе пиццу развозим. Говорил, я же сторожу его велосипед! А деньги вам отдавал, тайком. И смеялся, что вы их считать не умеете.

— Правда? — удивилась Люся. Деньги считать она просто не успевала, они уходили раньше. Отец Бориса, когда свои у него кончались, заезжал по дороге на строительный рынок. Материала требовалось несметное количество!

Она схватилась за сердце. Её мальчик золотой!

— Вам плохо? Вызвать скорую?

— Иди, в школу опоздаешь.

— Уже опоздала. Давайте, провожу вас домой.

— Мне в поликлинику, на работу. Ты лучше скажи, у вас с Артёмом далеко зашло?

— Что? — она покраснела, — нет, мы просто друзья.

Артём просил свидания с Олей. Надо же было ей объяснить, что произошла накладка, он и не думал её подставлять! Это стечение обстоятельств. Всё ведь схвачено, за всё заплачено. Откуда собака в это время!

Но Денис разрешил раньше с мамой. Он не мог смотреть на её измученное лицо с несчастными глазами. Пусть увидит своё сокровище, убедится, никто его не трогает, не выбивает показания, как рисует её воображение. Пусть поговорят. Может, выскочит что-то полезное ненароком.

С Олей — потом. Он очень надеялся, что Артём проговорится, какой-нибудь намёк, ниточка, хотя бы кончик! А уж он ухватится, не упустит.

Мама сидела напротив Артёма и плакала. Слёзы текли по щекам, она их не вытирала, руки беспомощно лежали на столе. Оба молчали, просто смотрели друг на друга.

Первым заговорил Артём:

— Мам, это надо пережить. И мне, и вам. Ну, проиграл я. Надо уметь проигрывать.

— Жизнь не игра.

— Знаешь, если её принимать всерьёз, можно сойти с ума.

— Артём, родной, что ты такое говоришь? Я тебя не узнаю. Впрочем, наверно, и не знаю совсем. Отношусь к тебе, как к маленькому, а ты деньги подкладывал, пытался нам помочь.

— Откуда ты знаешь?

— Оля сказала. Зачем ты, мы справимся, ну, чуть больше времени уйдёт.

— Чуть! Уже домой заходить не могу, я хоть на кухне живу, а вы — нарисовали себе счастливое будущее на цементе! Спите на раскладушках.

— Ну и что? А сейчас мы вовсе не спим.

— Я же не рисковал, это было не трудно и безопасно, ты понимаешь, почему.

— Не понимаю.

— Это сбой программы, авария. Всю зиму было спокойно. Сбой программы ты тоже не понимаешь. Не должно было там оказаться собаки в это время!

Она смотрела на него широко открытыми глазами. Её ли это мальчик? Когда он стал взрослым?

— Мам, как мы живём, это не жизнь. Сколько я себя помню, все деньги шли на квартиру. Сначала откладывали каждую копейку. У меня и в той школе был самый дешёвый смартфон, да и то, у последнего в классе. Но там было проще, не один я был такой — нищеброд.

Здесь я один такой. Зачем только вы этот район выбрали! Помнишь Дашу? Мы дружили в прошлом году. За лето она вдруг поняла, что я не человек, а так. Она мне сказала — я тебе не по статусу! А вы же не пьяницы, работяги, каких поискать! Почему мы так живём?

— Артём, этот разговор не здесь.

— А где? Дома я буду не скоро. И когда мы теперь увидимся, на суде? Я хочу, чтоб ты знала, почему я это делал! Я не хочу так жить! Ну окончу институт. Устроиться на хорошую работу не смогу, всё занято детками, племянницами, детьми друзей и знакомых. У вас такие же друзья, как вы сами. И я буду, как вы. А я не хочу!

— Ты говоришь страшные вещи.

— Но когда-то надо было вам это сказать! Я вас очень люблю. И никогда не оставлю, мам, помни это.

Люся уже плакала навзрыд. Не выдержал Денис, подал знак дежурному:

— Свидание окончено.

Он сидел у себя в кабинете. Что остаётся в сухом остатке? Вот оно, поколение зуммеров. Свои требования к жизни. Ищут выход, преступление — самый лёгкий. Хорошо ещё, банду не сколотил банк ограбить, или магазин, по крайней мере.

Бедность страшна не только потерей среднего класса, интеллигенции. Мы теряем поколение зуммеров.

Сейчас они подростки, растёт подростковая преступность, агрессия, потеря веры во всё — в жизнь, в будущее, в справедливость, в добро.

Не об этом нужно думать сейчас. Главное — там не должна была в это время оказаться собака.

Он не может бороться с причинами. Но обязан, по долгу службы, бороться с последствиями.

Сбой программы! Значит, есть программа. Кто-то рядом — крысёныш. С этого надо начинать. Вычислить, вывести на чистую воду!

А если не крысёныш, а Крыс? Надо быть очень осторожным и вычислить этого Крыса. Если смогу, если дадут. Если успею.

Послушаем, что он скажет Оле.

Назаров пропустил свидание Артёма с мамой, был на выезде. А уж с Олей — стоял за спиной Дениса, смотрел, что показывала камера. Если будет утечка, он должен знать, это дорогого стоит.

Оля улыбалась, и Артём радовался её приходу! Было полное впечатление, что они встречаются не в Следственном изоляторе, а у метро, кинотеатра, или в кафе-мороженом.

— Я просил, чтобы тебе разрешили прийти. Не подставлял я тебя, этого не должно было произойти.

— Я знаю. Ни одной секунды не думала, что это подстава. А знаешь, когда в классе услышали, что я курьер, меня просто презирали. А тебя считают героем, прямо типа — партизан. И думают, ты бы справился, а это я виновата. Но я всё сделала, как ты сказал. А там собака. Ей всё равно, кто курьер, пакет она учуяла мгновенно.

— Ты не виновата. Я не имел права втягивать тебя. Сам ввязался, сам и должен был отвечать. Понимаешь…

— Я не спрашиваю, зачем. Ты хотел помочь своим, пицца, это не заработок. У тебя не было другого выхода.

— Да был! Надо было стать программистом. У них нормальные заработки, и работа есть всегда. Адвокат сказал, я там смогу учиться. И английский подтяну, и вообще. Времени терять не буду. И свидания там разрешены. Будешь приезжать?

— Ты ещё спрашиваешь!

Оба рассмеялись.

— Но ты пойдёшь, как это называется… на сделку со следствием? Пусть их арестуют!

— Ты кого больше любишь, Пушкина или Лермонтова?

— Пушкина.

— И я раньше больше Пушкина любил. Но он слишком со всем согласный. Трагизма жизни не чувствуется, понимаешь?

Назаров не мог больше этого слышать.

— Детский сад! Денис, что ты пытаешься поймать? Детки влюблённые! Пушкина или Лермонтова! Я пошёл.

— Вот и иди, нечего тебе тут делать, — пробурчал Денис ему вслед.

— У Лермонтова в «Бэле» — не хочу мешать жить честным контрабандистам. И я не хочу мешать им. Программистами они уже не станут, возраст не тот, и мозги другие. Вот и пусть зарабатывают по старинке, как могут.

А нужен совсем другой уровень! Знаешь, хороший программист, не выходя из дома, может взломать любую систему, хоть английский банк, и снять, сколько ему нужно.

Кончились деньги, взломать какую-нибудь крупную фирму и жить год или два на эти деньги. Купить дом где-нибудь в Италии или Испании, у моря, большой, с бассейном. Кончились деньги — посмотрел, где их очень много, и не заметят, деньги летают со счёта на счёт.

— Но программистов ловят другие программисты!

— Это сложно отследить.

— Учиться ты учись, но есть же у программистов честные заработки! Подумай, пожалуйста. Снова попадёшь в тюрьму…

— Я подумаю.

— Свидание окончено!

Денис выключил монитор.

Так. Что мы имеем опять же, в сухом остатке? Он совершенно не собирается уходить из этого славного сообщества моих подопечных. Только сменить профиль на более современный! Кибер-преступники! Поколение зуммеров ещё заставит нас тянуться за ними, на опережение уже времени нет…

Глава 10

Москва, 2011 г.

Всё шло по обычному плану. Артёма возили в Питер на следственный эксперимент. Показал бабушкин почтовый ящик, ячейки в супермаркете. Как шёл на автовокзал.

Денис видел, ничего не добьётся от мальчишки. Страх у него прошёл, он внутренне подготовился и к суду, и к приговору.

— Ты ведёшь себя так специально, чтобы посадили?

— А меня всё равно посадят.

— Этого можно избежать. Пойти на сделку со следствием.

— И сделку с собственной совестью, а потом с этим жить. Но я всё равно больше ничего не знаю. И если бы знал…

Дело можно было передавать в суд. Всё ясно, есть преступление, есть явка с повинной. Всё доказано и подтверждено следственным экспериментом.

Преступник, даже малолетний, должен сидеть в тюрьме. Но Денису он был нужен не в тюрьме, а на свободе! Он — единственная ниточка, которая может протянуться к кому-то повыше в их иерархии, кто промывает мозги таким, как Артём, делает их помощниками, шестёрками, преступниками.

Пошёл в прокуратуру.

— Ну, Денис, передаёшь дело в суд? Выжал из мальчишки что-то полезное?

— Выжать не выжал, но много чего узнал о нынешнем поколении. Он вовсе не перепугался и не решил быть законопослушным гражданином. И не собирается годами брать ступеньку за ступенькой в их иерархии, до вора в законе, например. Он нацелен сразу на высшую — киберпреступника.

Прокурор расхохотался:

— Ну, даёт!

— Зря смеёшься. Выстроил себе программу — в спецшколе подтянуть английский… Поколение зуммеров. Они ещё заставят нас побегать и научиться не хуже их, во всяком случае, шевелить мозгами.

— Сколько ты предлагаешь ему дать, все три?

— Он мне нужен на свободе.

— Здрасте!

— А ты подумай, сколько лет мы не закрывали ни одну сеть? До каких пор будем играть в поддавки, сажать курьеров и прочую мелюзгу? Они в тюрьме подрастают, набираются опыта. Он хорошо знаком с кем-то из главных, и может привести к нему. Я это почувствовал, глаз с него не спущу! Но на свободе. Всегда можно будет взять его по вновь открывшимся обстоятельствам.

— Посмотрим. Я поговорю с судьёй.

Артём держался. Убеждал себя, что везде люди живут. И сотни тысяч, если не миллионы, сидят в тюрьмах по всему миру. Наши не самые страшные.

И мама, и Оля, приходили ещё, Денис разрешал. Думал, что-то важное выпадет в «сухой остаток». Не выпадало.

Отец не приходил, он просто не знал, что сказать сыну. Боялся сорваться, а ему и так не сладко.

Дело передали в суд. Прокуратура просила три года, защитник — год.

Олег никак не мог решить, идти на суд или не идти. Конечно, Денис, эта ищейка, обязательно, проверит всех присутствовавших, пропустит через своё сито проявивших интерес к процессу.

Ну и что, узнает шестнадцатилетнего мальчишку почти через двадцать лет? Надо просто не выделяться из толпы, одеться во что-нибудь такое… обычное. Знать бы, что оно, обычное!

Поехал к Луизе.

— Нечего тебе делать в суде. На тебе обычная одежда будет выглядеть карнавальным костюмом. Лицо, фигура… а стрижка, у кого-нибудь в зале будет такая? Узнать не узнает, но заинтересуется наверняка, кто таков.

— Мне надо видеть, что там будет. Парня судят, курьера моего. И он меня знает, и в лицо, и где живу. Пока он меня не сдал.

— Ну, Олег! Сом бы выдал тебе. Где ты, а где курьер, что за панибратство! Я сама пойду на этот суд. Купи диктофон, чтобы не шумел и объём побольше.

— Тебе тоже там светиться ни к чему. Что, ты не будешь выделяться?

— За меня не беспокойся. Я буду выглядеть, как обычная тётка, которая от нечего делать ходит в суд, как в театр.

Суд был событием районного масштаба.

Престижный район, элитная школа. И вдруг мальчик из прекрасной семьи — наркокурьер. Очень многие собирались в суд.

И родители — надо знать, с какими отбросами общества учатся их дети! И знакомые родителей. И знакомые знакомых. И корреспонденты, жёлтой прессе только дай повод. Все пришли, как на спектакль по незнакомой пьесе, не зная, чем он закончится.

Но пришли зря, суд был закрытый. Существует особый порядок, когда подсудимый приходит с повинной, сам признаёт свою вину, дело рассматривается на закрытом заседании.

Люди разочарованно расходились. Но многие остались в коридоре суда ждать приговор.

Оля отошла к окну. Луиза нервно ходила по коридору, диктофон оказался бесполезным. Несколько одноклассников жались в маленьком холле. Директор, классная руководительница, остались.

Денис распорядился установить в коридоре камеры. Может, человек, который учил Артёма жить, придёт, он же заинтересован в его судьбе. Проверим каждого!

Денис знал, что мальчишке дадут условный срок. Чего ему это стоило! Он убеждал судью, никуда парень не денется, выведет на тех, кто на самом деле должен сидеть на скамье подсудимых.

И можно будит судить его по вновь открывшимся обстоятельствам.

В зале присутствовала судья, прокурор, защитник и представитель опеки. Родители сидели особняком, как два изваяния, глядя прямо перед собой.

Ввели Артёма. Отец опустил голову, а мама смотрела на него, не отрывая глаз.

Обычный вопрос:

— Признаёшь себя виновным? — судья называла Артёма на «ты».

— Признаю.

— Что тебя толкнуло на это преступление? У тебя нормальная семья.

— У меня прекрасная семья. Но сколько я себя помню, эта прекрасная семья считала каждую копейку. Я уже не мог видеть, как они мучаются. Сначала собирали деньги на квартиру — мы жили впятером в двушке. Потом ипотека.

Папа проектировал и продолжает проектировать этот район, и только смог купить в нём так называемую квартиру эконом-класса без отделки. Фактически, недостроенный дом. Второй год живём на стройке, осилили только сантехнику и кухню.

Сейчас папа с дедушкой выкладывают стены в моей комнате. Папа сказал, подерусь в школе, или ещё что-нибудь, придёт опека — ах, ребёнок спит на кухне, на раскладушке! Уроки делает за кухонным столом! В детдом его!

Сами спят на раскладушках в своей спальне, нарисованной на цементном полу. И мама вечером сидит и звонит своим больным: «Какое давление у Семёна Семёновича?»

А папа, когда дедушка уходит поздно вечером, в своём нарисованном кабинете делает какую-нибудь дополнительную работу по ночам. А по выходным и вечером они с дедушкой достраивают квартиру.

— Родители знали о твоей так называемой работе?

— Нет, конечно. Папа бы меня убил. Он законопослушный и правильный человек. Настоящий.

— А как они брали твои деньги? Не спрашивали, откуда?

— Они не брали, я сам их подкладывал понемногу в общую стопку. Их не считают, только отсчитывает дедушка, когда его пенсия кончается, а за материалами ехать надо. А так — туда идёт мамина зарплата, папины ночные подработки, зарплата уходит на проценты по ипотеке.

— Кто тебя втянул в это дело?

— Никто не втягивал. Была реклама в почтовом ящике — «Хорошая работа за хорошие деньги».

— Отпечатана типографским способом?

— Не знаю, может, типографским, или на принтере. Рисунка не было, только текст.

— Кто-нибудь из твоих знакомых получал такую рекламу?

— Может, и получал. Я же никому не говорил.

— А как они узнали, что ты согласен?

— Надо было приклеить кусочек бумаги на подоконнике второго этажа.

— А то, что у тебя бабушка в Питере?

— Я думаю, они знали об этом. Но адрес попросили — положить конверт поверх почтовых ящиков. Там, где наш.

— Его забрали?

— Да.

— Как тебе сообщили, что ты засветился?

— Мне не сообщали, я сам заметил слежку. Ещё на вокзале, потом въехала во двор чужая машина, стояла целый день. Я и понял, что следят. Не думал, что автобус будут встречать с собакой, раньше этого не было. А то не подставил бы Олю.

— Ты кого-нибудь предупреждал, что идёшь в полицию?

— Нет, у меня не было такой возможности. И как вы думаете, они бы допустили? Вот и я так думаю.

— Какие у тебя планы на жизнь?

— Какие сейчас могут быть планы? В университет после спецшколы не возьмут.

— Ты ошибаешься. Ответил перед законом, и чист.

— Это теоретически. И жалко тратить пять лет, стоящей работы всё равно не будет. Связей у моих родителей никаких. Да разве они воспользовались бы, не то воспитание. Так что пойду помощником к дяде Гургену.

Всё шло не так. Он должен был каяться, уверять, что это была ошибка. И тогда судье легко смягчить наказание.

Но мальчишка упорно твердил — виноваты вы, взрослые. Выстроили такие стены вокруг — не пройти, только перемахнуть. Честные, порядочные люди не могут жить, только выживать, работая на износ. При всём желании не могут позволить ни себе, ни ребёнку того, что он видит рядом.

Ну и получайте!

Судья была женщиной. Приговоры подросткам выносила щадящие, старалась не ломать жизнь в самом начале. Только, если перед ней был законченный негодяй.

Этот не тянул на негодяя. Но каяться явно не собирался.

Она чувствовала, что сорвётся, покажет этому храбрецу, кто здесь главный, посадит по полной. А нельзя.

— Слово прокурору.

— Ваша честь, я считаю, что подсудимый случайно попал в эту компанию и опасности для общества не представляет. Но преступление он совершил, и заслуживает наказания.

— Господин защитник!

— Ваша честь, по моему мнению, необходимо учесть смягчающие обстоятельства. Во-первых, явка с повинной. Вполне осознанный мужественный поступок. И, во-вторых, мотивы преступления. Семья бедствует. Он же не сразу ввязался в это дело. Пробовал зарабатывать, развозил пиццу. Но это были копейки. Предложили хороший заработок, он и ухватился. Что мы можем в качестве заработка сейчас предложить подростку?

И чтобы не быть изгоем в элитной школе, нужны немалые деньги. А тут — жизнь в недостроенном доме, рядом с элитными. Подростковый максимализм!

Я просил бы, Ваша честь, назначить ему наказание, не связанное с лишением свободы.

— Представитель опеки, вам слово.

— Ваша честь, мы обследовали жилищные условия мальчика. Всё, что он здесь говорил, правда. И про кухню, и про нарисованную спальню родителей. И что они в первую очередь стараются именно мальчику создать нормальные условия жизни и учёбы. Зря ты так про опеку, Артём. Всё, что мы делаем — в интересах ребёнка. Никто из нормальной семьи детей не забирает. А у тебя прекрасная семья. Ваша честь, если я имею право высказать своё мнение, обычно я этого не делаю. Я бы хотела попросить вас назначить наказание, не связанное с лишением свободы. Он получил хороший урок. О родителях я уже не говорю. Простите меня…

— Спасибо. Ваша позиция понятна. Артём, тебе последнее слово.

— Ваша честь, я признаю свою вину и готов принять любой приговор. Я очень виноват и перед родителями. Я не знаю, что сделать, чтобы они не переживали за меня, знали, что я не сломаюсь, вынесу всё. Как им помочь это вынести!

— Суд удаляется для принятия решения.

Объявили перерыв. Все ждали приговор.

И он прозвучал:

— Широкова Артёма Борисовича признать виновным по статье 228 Уголовного кодекса. С учётом смягчающих обстоятельств, явки с повинной, сотрудничества со следствием, назначить ему наказание в виде заключения в спецшколу сроком на два года.

Артём замер.

И, после паузы:

— На основании части 1 статьи 73 Уголовного кодекса наказание считать условным. Руководству школы никаких взысканий на Артёма не налагать. За свою вину он уже наказан судом.

Мама плакала, не вытирая слёз. Отец дрожащими руками поправлял очки.

Луиза приоткрыла дверь, самую щелочку, и услышала приговор.

— Условно, вы слышите, условно! И это слово прокатилось по коридору. Все вздохнули облегчённо.

А в зале суда продолжался процесс.

Судья обратилась к мальчику:

— Я хочу сказать тебе, Артём. Начинать надо с себя. Если люди воруют, это не значит, что и тебе можно. Зла в мире хватает, и не надо его приумножать. Добра — больше, только оно не на виду. И честных людей значительно больше, но они не кричат о своей честности!

Есть хорошая формула — я в этом не участвую. Не лгу, не подличаю, не хожу по головам. Не причиняю вреда ни людям, ни природе. Веду себя так, чтобы не создавать лишних проблем близким, у них и так — выше головы.

Общество, оно дискретно, состоит из отдельных людей. И чем больше будут говорить себе самому — я в этом не участвую! Не выбираю лёгких путей, не беру взяток, но и не даю. Зарабатываю деньги своим трудом, а не жду, что их принесут мне на блюдечке с голубой каёмочкой, тем чище будет жизнь.

Подумай над этим. Не всё зависит от тебя, но многое. От твоего настроя, трудолюбия. От того, могут ли окружающие тебе доверять, полагаться на твоё слово.

И я очень надеюсь, что в эти два года ты не наделаешь глупостей. Если сорвёшься — к любому сроку они прибавятся. Ты меня понимаешь?

— Да, Ваша честь.

— Я могу быть уверенна, что не ошиблась, оставив тебя на свободе?

— Да. Спасибо. Я подумаю над тем, что вы сказали.

— Заседание окончено.

Первой его обняла мама, лицо её было залито слезами. Отец растерянно стоял рядом. Стайка ребят — в двух шагах. Улыбались, ждали, когда мама разомкнёт руки на его спине. Оля стояла особняком, всхлипывала и вытирала слёзы.

Всё это останется в памяти навсегда. И взрослая мысль — две женщины плачут обо мне…

Он сам обнял отца. Тот похлопал его по спине:

— Ты стал совсем взрослым!

— Станешь тут, — наконец улыбнулся Артём.

Потом его обнимали одноклассники. Олю он обнял сам, на секунду. И сразу опустил руки.

— Я тебе позвоню, как только всё уляжется, хорошо?

— Конечно!

— Мам, а дедушки нет? Они здоровы с бабой Таней?

— Они не знают, и не надо. Бабе Вере, особенно.

— Она как раз всё знает, меня же возили к ней на следственный эксперимент, надо ей позвонить, что я свободен. И от стариков не скроешь — камеры, журналисты… Господи, какое счастье! Только дошло. Не ожидал, совсем не ожидал.

— Никто не ожидал. Пронесло, просвистело у виска, — сказал отец. Он держал Артёма за плечо, будто не веря, что он рядом, а не в камере.

Назавтра появился в кабинете директора школы. Они познакомились, когда школа была ещё даже не в проекте, в эскизах.

Виделись, когда проект был в работе, на открытии школы три года назад. И Артёма он привёл в эту свою школу, когда жили ещё у ВДНХ.

— Здравствуйте, Борис Александрович, рада вас видеть. Хотелось бы по другому поводу. Вы хотите перевести Артёма в другую школу?

— Нет, зачем! Если только вы не будете настаивать.

— Не буду. Судья своё слово сказала, он уже наказан. Табель ему выпишем по средним оценкам. Учился без троек. А за лето подгонит, если надо, учителей подключим.

— Да нет, справимся. Спасибо, одной проблемой меньше.

Дома не было разговоров — зачем, почему. Будто постепенно все отходили от шока. Артём по вечерам снова развозил пиццу, а днём помогал дедушке.

— Ты прекрасный подсобник. Скорее дело пойдёт!

И вдруг через неделю отец пришёл домой вне себя:

— Слушай, Артём, я принёс в банк проценты по ипотеке, а мне говорят, ваш кредит погашен. — Как, кем?! Этого быть не может! Фонд «Счастливое детство». Я потребовал реквизиты. Их нет! Нет такого фонда, испарился. Это всё твои работодатели. Они ещё заставят тебя отрабатывать!

— Не заставят. Я засветился, дальше некуда.

— Так что, я ещё должен их благодарить за то, что сделали моего сына наркодилером, так это называется?

— Скромней называется — курьер. За наркодилера срок был бы внушительней.

— Я пытался отказаться от этих проклятых денег, но их некуда вернуть! Я ещё должен сказать им спасибо?

— Ты должен сказать им спасибо, что я живой. Они могли сделать так, чтобы я замолчал навсегда, и ниточка оборвалась. Мне просто поверили, понимаешь? За это ты должен сказать спасибо одному человеку. Но я его даже тебе не назову.

Глаза у отца за толстыми стёклами очков стали ещё беспомощней. Он прерывисто вздохнул и обнял Артёма.

Глава 11

Москва, 2011 г.

Олег был доволен. Условный срок, не спецшкола. Люся счастлива, наверное. И никакого продолжения по вновь открывшимся обстоятельствам. Значит, не зря поверил мальчику.

И с фондом получилось. Не успел попасть ни в один справочник, как «самоликвидировался» на внеочередном собрании акционеров. Можно было работать, как работал!

И вдруг, как гром среди ясного неба, сигнал от Назарова — надо встретиться.

Встретились, как всегда, в пансионате у Луизы. Сидели на берегу водохранилища, два рыбака в резиновых сапогах и модных маскировочных костюмах. У Назарова — такие носили ещё в прошлом году, защитного цвета с тёмно-зелёными разводами, у Олега, модника и пижона, новенький, только из «Спортмастера», светло-серый с чёрными разводами. Какая там маскировка!

— Олег Сергеевич, плохие новости. Давно я вам говорил, надо убрать этого Дениса, не даст он работать спокойно.

— Ну и убрали бы, в вашей власти послать в какую-нибудь Тмутаракань для усиления борьбы с наркотрафиком.

— Да не в нашей власти! Его вообще надо убрать, чтобы не мешался на земле.

— Только криминала нам не хватало. И не заикайся.

— Ну, а теперь что скажете? Он ваше старое дело запросил из Питера.

— Это серьёзно. Ушёл запрос?

— Нет, лежит под сукном у начальства. Но вопрос времени.

— Хорошо, спасибо. Успею закруглить здесь всё и уехать за границу. Завтра же здесь будет человек вместо меня. Уеду пока в отпуск, буду ждать звонка, затухло совсем или на время. У меня хорошее прикрытие — легальный бизнес в Питере. Если разнюхает и успокоится, вернусь. Или впрямь займусь легальным — в Питере, Германии, мало ли. Пока.

— Я ещё посижу полчасика, чтобы нас не видели вместе.

Раньше его это не смущало, с горечью подумал Олег.

Надо закругляться в Москве. Вернуть Луизе Надежду, очередную девочку с верхней полки. Загостился у неё. А сейчас и повод есть, уезжает из Москвы навсегда. Странно, ещё ничего неизвестно, а он уже решил — навсегда. И Питер же, не другая планета. Хотя она за ним и на другую планету полетела бы.

Сдать свою квартиру. Закинуть вещи в машину, по дороге оставить в Питере на старой квартире. И — на свой любимый Остров, куда он, по настроению, летает два-три раза в год с разными девочками от Луизы. Повторяться не любил.

В прошлый раз на верхней полке из тех, что он не заказывал, была свободна одна Надежда. Он её пропускал. Что-то в её глазах — не отталкивало, настораживало. Не было привычной покорности. Но не одному же лететь!

И не пожалел. Оставил за собой на две недели, потом ещё на месяц. Не влюбился, конечно. Но ему с ней было комфортно, она будто угадывала его желания, даже намёк.

От неё поехал к себе на квартиру. Привычно собрал книги, одежду. Вещами себя не обременял, выбрасывал всё, к чему терял интерес. Как к женщине, от которой не ждёшь новых ощущений.

А Надежда, Надежда…

Она работала у Луизы шесть лет, с медучилища. Приехала из маленького городка, и Москва поразила её в самое сердце. Не хотела уезжать, ни за что.

К Луизе её привела знакомая. Это было чудом!

— Неужели сразу дадут деньги на квартиру в Москве? Этого не может быть.

— Ну, поговоришь с Луизой Александровной, она подтвердит. Только я не стала брать залог, лучше заработать. Мы же не пробовали, вдруг не выдержим? Возьмёшь деньги — не уйти, пока не выплатишь. А если невмоготу, хоть в петлю?

Она ушла, а Надежда осталась. Сначала на заработках, потом взяла залог, купила квартиру, и продолжала работать.

Но в женщине заложено природой — выйти замуж. Исключения только подтверждают правило. Все ждали или заморского принца, или кого-нибудь из тех, кто возил их на фешенебельные курорты.

Наде хотелось нормальной жизни, быть хозяйкой самой себе. Квартира есть. Пусть будет хоть простой парень из провинции, и женится не по любви, из-за квартиры и прописки. Полюбит её потом, она всё для этого сделает!

Но сможет, хоть иногда, сама что-то решать. И ехать отдыхать, пусть в Турцию, не на Мальдивы, но на равных! И пусть он спросит на пляже — принести тебе сок или мороженое? И будет помнить, какое она любит печенье и конфеты, и покупать — сам! Хоть иногда…

Уйти Надя могла хоть сейчас. У Луизы была «морковка» для девочек.

После ухода Сома она не смогла поддерживать тот уровень праздника. Всё постепенно возвращалось на круги своя.

И «свежих сил» было маловато. Куда-то пропал Бак, и времена изменились, не было паломничества девочек из провинции, тем более, из-за границы. Конкуренция стала просто немыслимой.

Она открыла параллельно брачное агентство. Был заветный сайт претендентов, потенциальных женихов, заморских и своих. Его можно было посмотреть, отработав у Луизы несколько лет.

А попасть, подобрав себе замену. Уговорить подружку, коллегу по работе, землячку, приехавшую в Москву, о которой мечтала с детства, готовую на всё, только бы в ней задержаться.

Луиза жёстко отсеивала претенденток. Чаще всего, это были деревенские девочки — полноватые, ширококостные, с грубыми лодыжками. Леди из такой не сделаешь ни косметикой, ни воспитанием.

Или дворовые девчонки, прошедшие огонь и воду. Вульгарность выпирала из них, несмотря на усиленную муштру. Таких у неё были единицы, на любителя, на средней полке.

Но изредка попадались девочки, из которых можно было вырастить настоящих леди, которыми славилось её заведение, и прекрасных гейш «всё включено».

Любой мужчина рядом с ними чувствовал себя умным, значительным, желанным. Вырастал в собственных глазах. Налаживалась жизнь, карьера.

И он уже не мог обойтись без этого дома, в котором, только в нём, ему дарили несколько часов или дней счастья — за его деньги, разумеется.

Надя приносила фотографии знакомых, втайне от них, если подойдёт, уговорю! Но пока никто не подходил. Она продолжала работать, клиенты были довольны. Расставаясь, каждого из них профессионально вычёркивала из своей жизни.

На сайт, практически, надежд не оставалось.

И вдруг — Олег!

Вернулась с Острова, как на крыльях, за все годы работы у Луизы такого не было. Она была опытной девочкой.

Он с самого начала повёл себя как-то не так. И она — не так. Познакомились в самолёте, он придумал этот трюк. И сразу лёгкость в обращении, будто знали друг друга давным-давно, и вот встретились.

И плавала она так же великолепно, и долгие прогулки, и все заботы взяла на себя, заказывала еду, иногда столик в ресторане, варила ему кофе, приносила на пляж холодный сок и фрукты. Им было хорошо вместе.

А уж секс — тут она была профессионалом высочайшего класса. Доводила его до самой высокой точки.

Он оставил её за собой на две недели, потом ещё на месяц птичкой в клетке на съёмной квартире.

У Луизы было заведено, что заказчик приходил туда, когда у него было время. Его кормили завтраком, ужином, обедом, если время было обеденное. Еду женщины редко готовили сами, заказывали на дом.

Иногда, по желанию заказчика, прогулки. По Луизиным правилам, всё было по желанию заказчика. Секс, и ничего личного.

Надя после училища работала в кардиологическом отделении платной элитной клиники. Устроил один из Луизиных мальчиков, как она их называла, он был там главным врачом.

Медсестрой она была прекрасной — весёлая, с лёгким характером, исполнительная и умелая. Никто, кроме главврача, не знал о её второй профессии.

А ему ничего не приходилось объяснять. Один звонок Луизы, и она свободна для очередной поездки, и на выходные, и вторые смены, когда живёт птичкой в клетке.

Ну, и по старой дружбе, мог иногда запирать кабинет, когда вызывал к себе.

У неё были прекрасные отношения со всеми, но подруга — одна, Ленка. Они вместе приехали в Москву, кончили медучилище, и по Надиной просьбе главврач взял её на работу.

Надя, конечно, одной их первых показала её фотографию Луизе, не говоря Ленке ни слова, но не подошла она, к сожалению.

И Ленке она рассказала, не смогла удержаться, какой у неё был потрясающий курортный роман.

Познакомились в самолёте — вот и не верь в Судьбу! Кресла оказались рядом. А потом жили в одном отеле, заплывали ночью до буйков. И он водил её в ресторан.

Ленка тихо завидовала.

И на катере катал. И потрясающий секс, в жизни такого не было. И они продолжают встречаться.

— Ты думаешь, он сделает тебе предложение?

— Очень надеюсь. Снял квартиру.

Она и вправду надеялась. Не подавала виду, но была — сама покорность! Угадывала малейшие желания, находила в Интернете изысканные блюда.

Он всё принимал, как должное. Отношения были ровные, почти семейные. И потрясающий секс вечером, ночью, утром.

Все девчонки завидовали, когда он заезжал за ней на работу — блестящий молодой человек, одетый с иголочки, на дорогой машине. Водил в кафе после первой смены, иногда — в ресторан вечером. Или просто гуляли. Это было так похоже на семейную жизнь!

Бегала во французскую кондитерскую в перерыв за печеньем, которое нравилось Олегу, её Олегу!

Он был особенным, весёлым, вежливым. И эта его ленивая грация молодого льва, которому и просить не надо — львица сама принесёт ему антилопу, и будет счастлива, что он это позволил.

В то утро…

У неё вторая смена, с трёх часов. Он ещё нежится в постели. А она, свежая после душа, в лёгком халатике, полуодетая, несёт ему кофе. Он не благодарил, это считалось само собой разумеющимся.

Пошёл в душ, не спеша побрился, оделся. Позавтракали вместе. Всё, всё было, как обычно, — она жарила яичницу, как он любил, чтобы желтки не растекались. Тосты, горячие, с маслом…

Потом он сказал медленно:

— Надя, тебе пора домой. Я уезжаю. Ключи отдашь Луизе, оба. Счастливо тебе. — И ушёл.

Это было бы обычно с любым другим заказчиком, но Олег!

Она не могла прийти в себя. Ходила по комнате и почему-то не могла вздохнуть. Слёз не было вначале, просто, как в пустыне — губы пересохли и нечем дышать. Потом, наконец, расплакалась в подушку, горько, долго и безутешно.

Надо, надо кончать с этой жизнью, выходить замуж. Поговорить с Луизой, может, не для этого заветного сайта подыскать ей девочку?

В конце концов, она согласна просто на хорошего человека, пусть из провинции, пусть он женится ради прописки…

Лежала, прикладывала чайные пакетики к заплаканным глазам. Пусть ради квартиры, но женится по-человечески!

Вычеркнуть Олега из своей жизни, как она вычёркивала всех остальных, заставляя себя забывать всё, и плохое, и хорошее. Но с ним это будет нереально, невыносимо.

Как жить дальше? Жить или не жить…

Но этот вопрос надо решать не сейчас, когда надо идти на работу. Опаздывать для неё было немыслимо.

Пришла, как всегда — спокойная, деловая, приветливая. Больные в отделении были тяжёлые, их готовили к операциям. Бригада хирургов — светила с мировыми именами. Операции шли по нескольку часов, и обречённые люди поправлялись! Приезжали после санатория, благодарили.

В четвёртой палате была новенькая, женщина лет сорока пяти-пятидесяти.

Рядом сидела красивая девушка, похоже, дочка. Ей здесь дали халат, бахилы, шапочку.

Встала, когда вошла Надя:

— Врач велел капельницу, а у сестрички смена кончалась. Она сказала, вы придёте и поставите.

— Не волнуйтесь, всё сделаем, сейчас посмотрю назначения.

Через две минуты принесла штатив, безошибочно нашла вену на сгибе руки. Всё точно, чётко.

— Какая вы умница! — улыбнулась женщина, — обычно сестрички мучаются с моими венами.

— У нас клиника серьёзная, не с улицы персонал. Вас зовут Наталья Николаевна. А дочку?

— Катя, — отозвалась девушка.

— А меня — Надя.

Они явно не были москвичками.

В эту дорогую клинику попадали не самые состоятельные москвичи, те предпочитали заграницу. Но снобов хватало. Сестричек считали обслуживающим персоналом, и обращение было соответствующим, как со своей прислугой.

Наверное, обе Надины профессии научили её мгновенно чувствовать, с кем и как нужно себя вести. И она вела себя безупречно, ни одного лишнего слова, внимательно, чётко, доброжелательно.

Но была и другая категория — приезжие. Их сразу выдавала растерянность, стеснительность, открытость. И Надя, добрая душа, с ними держалась иначе.

Прежде всего, старалась успокоить, особенно тех, кому предстояла операция. Заверить — раз они попали в самое лучшее кардиологическое отделение самой лучшей в стране клиники, всё будет хорошо! И пыталась помочь, хоть словом.

— Вы не из Москвы?

— Питерские мы, — сказала мама. Катя молчала. У неё на лице совершенно не было косметики. Ресницы не подкрашены, глаза не подведены. Даже помадой она не пользуется. Так уверена в своей красоте… скорей всего, ей сейчас не до косметики.

— На операцию?

— На операцию, — подтвердила мама, — доктор наш договорился, у него здесь профессор знакомый, преподавал в мединституте. Приезжал в Питер — смотрел меня. Обещал, поправлюсь.

— Как его фамилия?

— Фролов, Пётр Васильевич. Он уже заходил сегодня. Скидку обещал. Скажут, сколько это будет стоить.

— Всё, что смогли собрать, привезли, — вмешалась Катя.

— Если не хватит, надо будет решать срочно. У нас перед операцией не держат долго. И после операции, неделя и в санаторий. Он от клиники, наши доктора консультируют.

— Санаторий тоже платный?

— Да.

— Зря мы приехали, не справиться нам, — сказала Наталья Николаевна обречённо.

— Мамуль, не переживай, я найду деньги. Обойду все конторы, под любой процент.

— А чем отдавать будем? Наслышана я о коллекторах из этих контор.

— Главное, чтобы ты поправилась, остальное не важно!

— Посмотришь за капельницей, Катя? Нажмёшь на эту кнопку, когда жидкость кончится.

— Конечно, конечно, не беспокойтесь.

Катя села рядом с мамой.

Клиника была их последней надеждой. Но деньги, где взять деньги? В Питере она уже обошла все банки и эти, микрофинансовые организации. Никто не хотел давать кредит девушке, только окончившей университет, и пока — без работы. Может, в Москве иначе? Любая работа!

Поехала в город, ходила по адресам маленьких контор из Интернета.

— Я устроюсь на работу, мне бы только мамину операцию оплатить. Я никакой работы не боюсь! — говорила полному армянину.

Он вышел из-за стола, прислонился к дверному косяку.

— Такие деньги ты и на трассе не заработаешь. И не ждут тебя там, знаешь, какая конкуренция? Откуда только не едут, будто здесь мёдом намазано.

— Зачем — на трассу. Продавщицей куда-нибудь, или уборщицей.

— Вот-вот. Ещё курьером. Так и внуки твои не расплатятся. Рад бы помочь, но я здесь не хозяин. Походи, может, повезёт, понравишься кому-нибудь. Если очень сильно понравишься.

Он оглядел её с ног до головы. Нехороший был взгляд. Ушла, не прощаясь.

У входа в метро женщина выкрикивала:

— Работа! Работа!

— Какая работа? — с надеждой спросила Катя.

— Газета — «Работа».

Она купила эту заветную газету, большую, толстенькую. Что-нибудь найдётся, может, и не одна. И поехала в клинику.

Мама спала. Надя вышла к ней и закрыла дверь палаты:

— Пусть поспит, у нас принцип, сон — лучшее лекарство. Ты, конечно, ничего не нашла. Я не сказала Наталье Николаевне, сколько стоит операция. И сколько — послеоперационное восстановление. И санаторий. Вот расценки. Профессор добился тридцать процентов скидки, это максимальная. Мало, кому дают, только потому, что он в этой бригаде.

Для Кати сумма была астрономическая.

— Что у тебя за газета? Во-первых, это для москвичей. Приезжих берут, разве что, на стройку. И под эту работу всё равно никто тебе кредит не даст.

— Что же делать? Сколько у меня времени найти деньги?

— Надо было сначала узнать расценки, а ехать потом.

— Доктор сказал, нельзя откладывать. Маме не показывайте расценки, — голос у неё дрожал, — я что-нибудь придумаю.

А Надя уже всё придумала, и за неё, и за себя.

— Ты в какой гостинице остановилась, где ты ночевала?

— На вокзале.

— Ну, ты даёшь! Ночевать на вокзале и обращаться в нашу клинику! Ты отчаянный человек.

— Но это же мама…

— У меня смена кончается в девять вечера. Подождёшь, ночевать поедешь ко мне. Дома и поговорим.

Глава 12

Москва, 2011 г.

Ехали в полной темноте. Метро, автобус, пешком.

— Это престижный район, так и называется. У меня здесь своя квартира, я её полностью выплатила. Совсем другое ощущение, приходишь к себе домой. Тебе этого не понять, у тебя всегда был свой дом, правда?

— И сейчас есть. Я просила маму, давай возьмём кредит под залог квартиры, а она — ни в какую. Меня, говорит, не станет, а ты будешь на улице. Я просто с ума схожу, где взять деньги. Жить не смогу, если мама… Могла спасти, и не спасла?

— Знаешь, есть выход, если отбросить предрассудки. Придём домой, поужинаем и поговорим спокойно.

Квартира была однокомнатная, уютная, с большой кухней, с холлом, лоджией. И комната просторная, обставлена со вкусом, современно.

— Прихожу сюда, и всё. Что было плохого, тяжёлого, остаётся за дверью. Конечно, таким, как я, просто так ничего не даётся. Приехала из маленького городка, там остались мама и бабушка, женское царство.

Гордятся, дочка работает в Москве, в платной элитной клинике. Зарплата хорошая, квартиру смогла купить. Ты отдыхай, я быстро с ужином, у меня всё готово, только разогреть.

Ужин был нехитрый, но по-домашнему вкусный — котлеты, пюре, винегрет.

— На зарплату медсестры, даже в нашей клинике, я не только не смогла бы квартиру купить, и одеться не смогла мало-мальски прилично.

Я в эскорт-агентстве с восемнадцати лет, с окончания училища, знакомая привела. Повезло, оно элитное, высшего класса. И девочек не берут, кого попало, особенно для верхней полки, как это у нас называется. Там самые лучшие. И заказчики, самые-самые. Культурные, воспитанные, богатые, разумеется. Но подарки не разрешаются. Только то, что платит агентство. Но платит, как видишь, хорошо.

Главное, можно взять залог на ту же квартиру, на машину, и отрабатывать. Я собирала сначала, а когда этот район разрекламировали, начали заселять — загорелась, взяла недостающие деньги. Ну, за три года всё отработала и квартиру обставила.

Свободна, захочу, могу уйти. Выйти замуж, даже за границу. В агентстве есть брачный отдел, сайт с зарубежными женихами. И с нашими девочками, не с улицы.

— Надя, и что, такую крупную сумму дают, что хватает на квартиру?

— Ну, ты же видишь.

— И могут дать, что хватит на мамину операцию?

— Конечно. У тебя, как я понимаю, никаких вариантов.

— Боюсь, я не смогу. Не представляю себе. Мне бы — любую работу, пусть самую тяжёлую, грязную…

— Грязная работа, во-первых, не даст тебе таких денег. Тем более, сразу. И окружение соответствующее, и прав никаких, и защиты. А здесь — повезут на дорогой курорт, на всём готовом, и курортный роман! И ещё деньги платят! Ты была когда-нибудь на Мальдивах?

— Я вообще на юге не была. И курортных романов тоже не представляю.

— Привыкнешь, все привыкают. У нас там специальная школа для новеньких. И психологический тренинг, научат, как себя вести, и профессии. Это профессия, и не хуже других. Только оплачивается гораздо лучше. Ты же хочешь спасти маму? Люди близким почку отдают.

А тебе — всего-то быть женщиной. Ты знаешь, многие вообще не находят себе пару, болеют из-за этого. Секс для женщины необходим.

— Если по любви…

— По любви, думаешь, лучше? Мужчины вообще не умеют любить, им каждый раз что-то новенькое подавай. Это женщина привязывается.

У неё на глазах выступили слёзы.

— Не обращай внимания, это я так. Надо не загадывать на будущее, жить сегодняшним днём. Ну, и было бы, куда отступать. Своя квартира, это главное. Можно прийти и расслабиться. Давай, я отвезу тебя утром, у меня вторая смена. Поговоришь с мадам, послушаешь, какие условия. Отработаешь несколько лет, и свободна. И мама жива-здорова. Ты подумаешь?

— Знаешь, если сразу дадут деньги… чтобы в понедельник операция. Ты говоришь, там приличная обстановка? Я не знаю, что говорю!

— Утром скажешь. Посмотри на меня, как я выгляжу? От тебя тоже не убудет.

— Ты сразу привыкла?

— После их школы — сразу. Они готовят психологически, в том числе. Потом привыкаешь, ничего страшного, во всяком случае. Приличные люди, не пьянь подзаборная.

— Но всё же, ты думаешь уходить.

— Всегда нужно уйти вовремя. Прислушаться к себе. Я замуж хочу, семью, ребёнка. Шесть лет, непрерывно, в любой день — это много.

И вдруг заплакала, и говорила, говорила:

— Понимаешь, он, как понял, что я не по долгу службы, что называется, что люблю его — отдай ключи Луизе. Не обращай внимания. Но знай на будущее, влюбляться в заказчика нельзя. Им это совершенно ни к чему, секс, и ничего личного. И лишнего. Ты женщина, он — мужчина, и всё. Ничего не надо придумывать.

А я… две недели на море — сказка! И он не отпустил меня, сначала ещё две недели, потом целый месяц! Ты прости, у тебя своя головная боль. Даже сказать некому, кто поймёт — мы, и любовь. А мы тоже люди, женщины.

Так повезти тебя к Луизе в агентство?

— Мама мне всю жизнь отдала. Ей ещё тридцати не было, когда отец ушёл, замуж больше не вышла. Я выдержу. Поедем, если они оплатят операцию, соглашусь.

— Ты молодец. Я знала, что решишься, если так повернулась жизнь. Отдыхай, я позвоню, договорюсь, пока не поздно. Если завтра переведут деньги, успеем на операцию в понедельник. Включить телевизор?

— Я посплю, если можно. Ночь на вокзале, весь день на ногах.

— Давай в душ, я принесу тебе ночнушку, халат и постелю на диване.

— А ты?

— У меня раскладушка, я купила, когда мама приехала новую квартиру смотреть. Неделю пробыла. Я её и в клинику повела, и по магазинам. А потом появился заказчик.

Отвела Катю в душ и набрала номер, который знала наизусть:

— Луиза Александровна, добрый вечер! Простите, что поздно. Тут у меня девушка из Питера, маму привезла к нам на операцию. Срочно нужны деньги. Умница, красавица и спортсменка. Шучу. Правда, красивая. И выхода никакого. Я её почти уговорила. В офис привезти? У меня вторая смена. В пансионат… Я не успею на работу!

— Довезёшь до Нахабино к одиннадцати, посадишь в машину. Голос у тебя… из-за Олега? Что ты хочешь, для него и так рекордный срок. Он вольная птица. Если девочка подойдёт и подпишет контракт, выставлю тебя на заграничный сайт. Позвонишь с работы вечером.

— Спасибо!

— Рано. И я не видела девочку, и она не подписала ничего.

Вернулась в комнату. Катя вышла из душа, волосы распустила. Они были длинные, густые, волнистые.

— Молодец, что голову вымыла. Отдыхай.

— Ты договорилась?

— Да. Утром позавтракаем и поедем. Машина встретит, я вернусь на работу, а шофёр сдаст тебя с рук на руки.

— Мне же надо в клинику!

— Скажешь, тебя отвезут.

Она в это не очень верила, но важно, чтобы поверила Катя.

— Луиза Александровна хорошая женщина, всегда пойдёт навстречу. Я же ей объяснила ситуацию, не волнуйся. Всё будет хорошо.

— Только бы получилось с деньгами.

— Я сразу поеду в клинику. Скажу Наталье Николаевне, что ты решаешь вопрос. И побуду с ней, пока не приедешь.

— Спасибо, Надя, я не знаю, что бы я делала…

— Ну, что ты, всё будет хорошо.

Машина ждала на обычном месте. Луиза высылала её, если надо было встретить кого-то из таких «безлошадников», как Надя.

Конечно, можно было ещё поработать и собрать на машину. Но она надеялась на заграницу. А не получится, будет видно.

Шофёр был знакомый. Улыбнулся:

— Гостья? Или новенькая?

— Поживём, увидим. Не лезь человеку в душу, ей не до тебя. У неё мама в больнице.

— Ну, как зовут, можно спросить? Я Коля.

— Катя.

— Очень приятно. Ехать минут сорок. Вы впереди, или как?

— Или как, ничего?

— Ничего, поехали. Пока, Надежда ты наша!

Катя всё решила за ночь. В конце концов, так живут миллионы женщин — с нелюбимыми мужьями, со стариками, которые их содержат. И это же не навсегда!

Надя за шесть лет на такую квартиру заработала. Несколько миллионов, не меньше. А ей столько не нужно! Ну, год, ну, два. Потом вымыться под душем, смыть всё.

Поедет куда-нибудь в Турцию. Чтобы в комнате — одна, никого больше. Переживёт, запретит себе вспоминать. Совсем, навсегда. И будет жить дальше.

Она, как Олег в тюрьме когда-то, планировала свою дальнейшую, вольную жизнь.

Главное, мама будет здорова. Никаких больниц, «скорой помощи» ночью. Устроится в какое-нибудь издательство корректором, редактором — они же выпускают переводную литературу! Неужели в Питере много людей, окончивших филологический факультет университета со свободным английским и немецким, и французским — так себе?

И может, ещё повезёт, и ей самой начнут поручать переводы! Это была её давняя мечта — переводить книги. Особенно детские, добрые. Сидеть дома и работать!

Только бы операция прошла успешно, это главное. Чтобы всё, что ждёт её в ближайшие год или два, было не зря. Была бы мама жива…

Шофёр видел в зеркало, как она сосредоточенно думает о чём-то, и молчал. Луизины девочки были своими, обслугой, как и он, с ними можно было запросто. Но она не такая. И вряд ли станет такой.

Трудно ей будет, — вдруг подумал сочувственно, и сам удивился этой мысли.

— Приехали, Катя. Минутку, я поставлю машину и отведу вас в офис.

И удивился, что говорит ей «вы».

Помог выйти из машины. Открыл и входную дверь, и в приёмную.

— Марина, добрый день!

Секретарь встала из-за стола:

— Спасибо, Коля, свободен. Добрый день. Как вас представить?

— Катя Лаврова.

— Посидите, Катя. Плащик снимите, я повешу.

Она тоже говорила Кате «вы», хотя с местными девочками ей бы это и в голову не пришло. Что-то было в этой девушке…

— Заходите, Луиза Александровна ждёт вас.

Ждала с нетерпением. На верхней полке давно не было новеньких. Обнадёживало, что девочка из Питера и не с трассы. Вдруг повезёт!

Девушка вошла робко и остановилась в дверях. Она была среднего роста, худенькая. Подняла глаза — хорошие, чистые.

И весь облик питерский, — подумала про себя. И опять же, про себя, вынесла вердикт — годится. Главное не упустить.

— Здравствуйте, Катя. Да вы садитесь, не стесняйтесь. Что с вашей матушкой?

— Сердце. Нам давно сказали, что нужна операция. Мы надеялись, что обойдётся. Не обошлось. Поэтому срочно нужны деньги. Надя мне всё объяснила.

— Квартира у вас в Питере, а работать придётся в Москве. Мы, конечно, обеспечим вас жильём и всем необходимым, но маме какое-то время придётся обходиться самой.

— После клиники — санаторий. А потом я что-нибудь придумаю. Может, на то время, что буду работать у вас, сдадим квартиру в Питере и снимем в Москве.

— Это выход. Я вам помогу.

— Понимаете, мы затянули с приездом. Они готовы прооперировать её прямо в понедельник, всё упирается в деньги. Когда вы сможете перечислить?

— Какая сумма нужна?

— Вот стоимость. Санаторий — отдельно. Нужно на месяц, но хотя бы две-три недели…

— Посидите. Я схожу в бухгалтерию.

Это было лишнее. Она могла заплатить такую сумму, тем более, за эту девочку. Позвонила Наде:

— Скажи, чтобы связались с нашей бухгалтерией и выставили счёт. Мы оплатим сегодня. Запиши телефон.

— Правда? Я передам это доктору и Наталье Николаевне. Вы отпустите её к нам?

— Я подумаю. Сначала надо всё оформить.

Вернулась к себе.

— Катя, мы оплатим операцию. И месяц санатория. Потом решим с вашей матушкой, я вам обещаю. А сейчас почитайте контракт.

— Простите, сначала я должна убедиться…

— Пройдёмте в бухгалтерию. Когда всё будет оплачено, вас проводят обратно.

Бухгалтер набрала реквизиты клиники. Сумма. Оплатить.

Шли секунды. Катя не сводила глаз с экрана. И, наконец, высветилось слово — «оплачено».

Она глубоко вздохнула. Вся тяжесть последних дней ушла. Такая гора с плеч! Неужели это правда — не нужно мучительно думать, где взять деньги? Эти проклятые деньги! Почему их нет, когда они так необходимы!

— Теперь вы спокойны? — с улыбкой произнесла бухгалтер, — пойдёмте, я провожу вас к Луизе Александровне.

Она тоже говорила Кате «вы».

— Спасибо огромное. Маме скажут, что операция оплачена?

— Сейчас позвоню.

Она набрала номер клиники:

— Извините, деньги ушли. Вы можете передать это лечащему врачу? И попросите, пусть скажут больной, чтобы она не волновалась. Спасибо.

Луиза ждала их с нетерпением.

— Ну вот. Теперь вы можете прочесть контракт?

— Зачем — теперь? Давайте, подпишу.

Луиза смотрела, как заветная подпись украшает контракт. Ловушка захлопнулась.

Но у Провидения были свои планы. Вошла Марина:

— Простите, Луиза Александровна, Олег Сергеевич приехал. Говорит, срочно.

— Катенька, посиди, пожалуйста, в той комнате, мы недолго. Свет я тебе включу.

Она включила не только свет, и камеру на всякий случай. От таких девочек всего можно ожидать. Теперь она, как своим девочкам, говорила ей «ты».

Катя села на стул, зажала в коленях ладони. Не отрываясь, смотрела на дверь. С мамой, слава Богу, вопрос решён. Но отпустят ли её в клинику, разрешат побыть с мамой до операции, и после? Или ей уже не выйти отсюда…

Олег был очень серьёзен…

— Здравствуй, мой мальчик. Почему без звонка, что за срочность?

— Я уезжаю, Лу, не знаю, на время или навсегда. Вещи, на всякий случай, отвезу в Питер. Артём где-то прокололся, и эта ищейка, Денис — он был у меня следователем, сумел связать его со мной.

Запросил дело из Питера. Бумага под сукном, но это дело времени. Недели две-три у меня есть. И надежда — ну, покопается, узнает, что я в Питере известный бизнесмен, и живу там, и машина, и фирма. Другой списал бы всё на девяностые.

Уеду в отпуск. А может, хватит ходить по лезвию, займусь игрушками, хорошо продаются. Я ещё затеял с куклами, мои умельцы материал соорудили — как живые. И кукольное ателье с разными одёжками. Переодевал твою, от нечего делать, и такая идея!

— Сом тебе всё выстроил…

— Времена меняются. Но пронесёт, может, и вернусь. А пока, дай мне девочку хорошую, чтобы мне там со скуки не пропасть. Новенькую, хоть не с верхней полки. Есть у тебя новенькая, Лу?

— Вон, в соседней комнате. Там камера, велеть раздеться?

— Вот этого не надо, пугать с самого начала. Ну, покажи. Маленькая. Восемнадцать есть?

— Да, вот её паспорт.

— Не замужем, двадцать два. Не такая маленькая. Что у неё с лицом, она же напугана до предела. Ты что ей наговорила?

— Не успела ещё. У неё мама в клинике у Вадима, операция на сердце в понедельник. Деньги мы перечислили только что.

— Контракт подписала?

— Не читая.

— Вот что, я её беру с сегодняшнего дня.

— Олег, так не делается. Я должна в больничку на обследование, фото-сессию, школу. Если у тебя три недели, уложусь.

— Лу, сделай, как я прошу. Я верну её тебе с медицинской картой. Не нужна мне ни школа, ни фото-сессия. Она же с ума сходит, как там её мама. Любой бы сходил с ума.

Значит, так. Ты срочно оформляешь загранпаспорт. Ей говоришь, что может ехать к маме. Шофёр — на чёрном внедорожнике, то есть, я.

Но не говори, что я уже снял её. Попрошу Вадима, чтобы оформили медицинскую карту и разрешили ухаживать за мамой до операции и после, пока не переведут в палату. Потом я её увезу. Как обычно, через Питер и Франкфурт. Я уеду раньше, мне надо вещи отвезти. Ты её отправишь, а я во Франкфурте присоединюсь. Следить я за ней буду издали, не потеряется. В крайнем случае, вмешаюсь. Гардероб — мой вкус тебе известен.

— Олег, остановись. Так дела не делаются. Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

— Лу, ты же эту фразу говоришь каждому.

— Но только Сом называл меня Лу и ты, больше никто.

— Так сделай, что я прошу. Мне надо переждать время и не дёргаться.

— Ты с ней намучаешься. Она же — не моя девочка, ты понимаешь, о чём я говорю. Почему бы тебе не поехать с Надей?

— Надя, это Надя. Мне с ней было хорошо, но долго. Ты же знаешь, я не беру девочек дважды. Не будем об этом, у меня мало времени. Счёт выпиши на месяц, с запасом, если верну раньше, рассчитаемся потом.

Подумала — есть в нём что-то от Сома, родная кровь. Она с самого начала была убеждена, что Олег — его племянник.

И правда, у него была спокойная уверенность, что ему никто ни в чём не может отказать. Как скажет, так и будет. И это действовало!

— Олег, ну что с тобой делать! Ты, как Сом — всегда добиваешься своего.

— Лу, я тебя люблю. Сейчас, когда нет Сома, ты — единственный близкий мне человек.

Проводила через приёмную, обняла.

— Я пошёл, надо успеть в клинику, пока все ещё там.

— Позвоню, когда будет готов загранпаспорт.

И позвала новую девочку:

— Катенька, к работе приступишь позже, сейчас надо быть рядом с мамой. Тебя отвезут в клинику. Дай свой номер мобильника, и мой запиши. Когда всё пройдёт благополучно, и матушка будет в палате, начнём работать. Я попрошу Надю, она будет смотреть за ней до санатория, чтобы ты была спокойна. А теперь иди, тебя проводят. Чёрный внедорожник, он один во дворе.

— Спасибо вам огромное, у меня просто душа не на месте. Надя говорила, вы очень хороший человек.

— Да, Надя так говорила? — улыбнулась Луиза, но Катя не заметила сарказма.

Марина проводила её до дверей:

— Вон та чёрная машина. Луиза Александровна попросила своего знакомого, ему всё равно в город, чтобы он завёз вас в клинику. Счастливо, Катя. Пусть всё пройдёт благополучно, это очень хорошая клиника.

— Да, Надя говорила — мирового уровня. Но я всё равно боюсь. Это же сердце! — У неё слёзы выступили на глазах.

— Всё будет хорошо. Идите…

Глава 13

Москва, 2011 г.

Он сидел в машине и думал, что произошло. Почему кинулся спасать эту чужую девочку? Наверно, так бросаются в воду, не думая, когда видят тонущего человека. Нет, не только.

В ней было что-то трогательное и беззащитное. Её хотелось утешать, баловать, защищать. Не ко времени, — подумал, не ко времени. Но Судьбе, наверное, было видней.

Смотрел, как она шла к его машине через пустынное пространство двора. Двор был немаленький, а она спешила.

Ей разрешили! Сейчас она поедет к маме, которую теперь можно спасти. То, что для этого пришлось сделать, сейчас не имело значения. Она шла быстро, и даже переходила на бег.

Это выглядело хорошо, красиво. И как она поправляла волосы — они были закручены в тугой узел на макушке, но одна прядь на ходу выбилась и попадала в глаза. Жест выглядел очень женственно.

Олег смотрел на неё, как на только что приобретённую вещь. И был доволен покупкой.

— Здравствуйте! Мне сказали…

— Что я отвезу вас в клинику. Садитесь. Ступенька высокая, давайте, помогу.

Какой у неё хрупкий локоток, как у птенчика.

— Спасибо вам большое, я совсем не знаю Москвы, не представляю, как бы добиралась сама.

— Мне не составит труда, я же еду в город. И клиника по дороге. Пристегнитесь. Вам помочь?

— Спасибо, я справлюсь.

— Поехали.

Он по-хозяйски поглядывал на неё в зеркало. В лице, во всей хрупкой фигурке, была трогательная смесь ребёнка и женщины.

Вот смотрит в окно, думает о чём-то своём, какой-то намёк улыбки, и тут же тревога. Приказал себе:

— Смотри на дорогу, парень. На неё насмотришься ещё, пока не надоест.

Безошибочно привёз к отделению, не раз встречал Надежду. Катя выскочила:

— Спасибо! — И побежала по широким ступеням наискось, с угла. Он проводил её взглядом и пошёл, не торопясь, в кабинет Вадима, главного врача отделения.

Тот с улыбкой встал ему навстречу.

— Привет, Олег! Чем обязан, у тебя не проблемы с сердцем, надеюсь?

— Нет, с сердцем всё в порядке. Просьба к тебе.

— Кто-то из близких?

— Да нет же, послушай и не перебивай. Тут у тебя больная на операции.

— Да. Счёт оплатила Луизина контора. Неужели ты запал на новенькую?

— Я снял её с сегодняшнего дня.

— Ну, ты даёшь!

— Прости, у меня мало времени. Я хочу, чтобы она побыла с матерью до операции, и в реанимации, пока переведёшь в палату. Какие шансы?

— Как говорят хирурги — скажу, когда разрежу. У нас асы, и случай рядовой, но знаешь, всё в руках Божьих. Бывает, сложнейшая операция, и всё обходится. А бывает… но девочка и так целый день в палате.

— И ночует, пускай, там или поблизости. И ещё, я пообещал Луизе, что привезу её медицинскую карту, ну, дежурные анализы, что она делает новеньким. Если надо, я заплачу.

— Не будем мелочиться.

— Скажешь, это нужно, чтобы её пускали в реанимацию.

— Добро. Ещё?

— Сколько дней от операции до палаты?

— По состоянию. В среднем, максимум — недели полторы, вместе с операцией. У нас поток. В клинике не держим, за реабилитацией наблюдаем в санатории.

— Годится. Я увезу её, когда мама будет в палате. Далеко увезу. Можно будет — связь по скайпу хотя бы разок?

— Сделаем. Давай обменяемся телефонами. Не держи её долго, хорошо?

— Не будем сейчас об этом. Как ты говоришь — скажу, когда разрежу.

И расхохотались оба.

По дороге Катя радовалась, вот сейчас войду в палату:

— Мамуль, слава Богу, всё получилось! Ты поправишься!

Но следующая мысль — нужно как-то объяснить происхождение этих денег. Железная непробиваемая легенда.

Кем она может устроиться на такие деньги, да ещё, авансом? Только переводчицей. Работа на выезде, экспедиция. Не везде есть Интернет, не всегда можно звонить. Куда экспедиция? Ещё не знаю. Правда ведь, не знаю!

Надя говорила — школа, психологический тренинг. Кто мне может внушить, что это — нормально? Чтобы выжить, психологический тренинг придётся проводить себе самой.

Но это не сейчас. Спасибо Луизе, она прекрасная добрая женщина! Разрешила побыть с мамой, поддержать её…

К маме пришла во всеоружии.

— Катенька, что за работа? Тебе такие деньги дали вперёд!

— Переводчиком, мам. Это международная экспедиция, там люди из разных стран. Поэтому два языка свободно, и французский на бытовом уровне… оказывается, я ценный работник. Думаю, это не на один год, раз дали такой аванс. Но не всегда же будут поездки, мы сможем видеться.

Мама выслушала эту тираду молча.

— Куда экспедиция, знаешь?

— Нет ещё. Но мне разрешили приступить к работе, когда пройдёт операция, всё будет стабильно, тебя переведут в палату. А пока я всё время буду рядом.

Надя заходила, слушала эту ахинею, выходила. Неужели Наталья Николаевна верит? Или делает вид, что верит! Но главное, получилось. У Кати не было выхода, я не подставляла её. И мне повезло, попаду в этот заветный сайт и уеду отсюда. Сдам квартиру, мало ли как повернётся жизнь. Будет, куда вернуться, если что-то пойдёт не так.

Зашёл главврач отделения:

— Наталья Николаевна, вашей дочери удалось решить вопрос с деньгами, готовьтесь к операции на понедельник. Катя, вы можете ухаживать за мамой и в реанимации.

— Можно? Спасибо огромное!

— Ночевать будете в дежурной. Не завтракайте утром, надо будет сдать кое-какие анализы и пройти по врачам. Не возражаете?

— Нет, конечно, спасибо вам!

— Не стоит благодарности, — небрежно ответил он. Улыбнулся про себя за дверью палаты — хороша, хороша новенькая!

Анализы, флюорография, терапевт в своём отделении, к гинекологу отвели в другое.

Надя пришла во вторую смену, и первый вопрос:

— Ночевать поедем ко мне?

— Нет, Надя, спасибо. Я и так не знаю, как тебя благодарить. Мне разрешили даже в реанимации побыть рядом с мамой, и Луиза Александровна отпустила, пока всё обойдётся и будет позади. И ночевать я буду здесь, в дежурке.

— Здорово. У нас не было ничего подобного. В реанимацию пускали только на несколько минут. Но и никто из родственников не ночевал на вокзале. К нам, в основном, попадают москвичи. А приезжие, люди денежные, останавливаются в гостиницах.

Тебе пошли навстречу из-за профессора. Решил, помогать, так помогать. А с ним здесь считаются, один из ведущих специалистов. Так что, тебе повезло.

— Да! Знаешь, мне везёт на хороших людей. И ты, и Луиза Александровна, и человек, что привёз меня сюда — мог бы высадить у метро, а довёз до отделения.

— Что за человек?

— Не знаю, он не представился.

Операция была через три дня. Мама лежала, глядя в потолок, и Катя просто сидела рядом — капельница, еда, судно, лекарства.

В понедельник, на утреннем обходе, Фролов спросил:

— Готовы, Наталья Николаевна?

— Готова. Ко всему.

— Вы должны верить, что всё будет хорошо. От вашего настроения зависит многое.

— Я понимаю, буду стараться. Но всё в руках Божьих.

— В десять утра вас заберём.

Это был самый страшный день в Катиной жизни. Страшней не было и не будет. Сидела рядом и держала маму за руку. Выходила в коридор, ожидая каталку. Шла за ней до лифта. И долгие часы операции сидела перед ним.

Подошла Надя:

— Ну, что ты! Её и не привезут обратно, реанимация на втором этаже, там же, где операционная.

— А как я узнаю, что операция окончилась?

— Тебе скажут. И когда можно будет зайти к ней. Пойдём, посидишь у нас в дежурной.

А потом прибежала:

— Всё хорошо, Катя, сказали — успешно! Теперь только уход. Но ты не волнуйся, когда она будет в палате, я до самого санатория от неё не отойду.

— Спасибо, Наденька, никогда не забуду. Я словно вместе с мамой на свет народилась.

Олег в тот же день знал, что операция прошла благополучно, максимум неделя, если всё будет спокойно, и его девочка будет свободна. Луиза сказала, паспорт будет готов в среду утром.

Позвонил Вадиму:

— Можно заказывать билеты на утро в пятницу?

— Заказывай. В четверг с обеда я её отпущу.

Запрос ещё не ушёл, когда он прощался со своим очередным уютом. Плитой не пользовался. Мебель отправил в Питер. Уборщица из фирмы всё вымыла и вычистила, квартира выглядела, как новая. Привёл риэлтора, отдал ключи. Отогнал машину к офису аэрофлота, где заказал билеты.

И позвонил Луизе:

— Я заеду, надо выкупить билеты. Она приедет к тебе в четверг, а улетит из Москвы в пятницу утром. Слава Богу, операция удалась.

— Я уже знаю, звонила Надежда.

— Сможешь отправить её из Москвы? Я поеду в Питер машиной, вещи надо забросить. А её встречу и прослежу за пересадками.

— Это авантюра!

— Врачей она прошла. Но поговори с ней, объясни обязанности. И что прав никаких. Делать, что говорят, без фокусов, без вопросов. Но здорово не пугай, ещё выпрыгнет из самолёта.

— Глупости. Поговорю, конечно. Не беспокойся, будет шёлковая.

— Хотелось бы. Пока, Лу. Верну её в целости и сохранности.

— Не сомневаюсь. Счастливого отдыха! Всё же будь с ней помягче. Девочка… ну, ты видел.

— Не беспокойся. Хоть одна жаловалась на меня?

— Надежда ходит с заплаканными глазами.

— Что же мне было, жениться на ней?

— Боже сохрани!

— Пусть меня подвезут к офису, я отдам билет и паспорт. И поеду в Питер.

— Всё твои выдумки! Мог бы встретить в Питере, представиться и облегчить девочке жизнь. Как она будет в Германии без языка?

— Выход в посадочном талоне. Ей в Москве дадут сразу три.

— Я думаю, она не летала никогда.

— Пусть Марина — она же будет провожать её в аэропорт?

— Конечно.

— Вот пусть ей всё расскажет. В талоне номер выхода. В аэропорту — стрелки. Я её встречу в Питере и глаз не спущу. Представлюсь, в крайнем случае, не волнуйся. Но объясни ей всё, мне будет неловко. Твоим девочкам не нужно было.

— Это я сделаю, не переживай. Марина отвезёт тебя, заберёт документы и подбросит домой.

— У меня больше нет дома. Вещи в машине, припаркована у офиса, где я заказал билеты. Подбрасывать меня некуда. Марина в пансионат, я в Питер. Лу, ты золото, дай, я тебя обниму.

— Мальчик мой дорогой! Береги себя. Пусть туча, что у тебя над головой, пронесётся мимо.

В Москву их вёз Коля. Слушал, как Олег просит Марину объяснить Кате пересадки.

— Всё будет нормально, Олег Сергеевич, ведь не деревенская девочка.

— Боюсь, это для неё первое путешествие. Расскажи ей, покажи на талонах, как пересаживаться. Я буду рядом, помогу, в крайнем случае. Но мне бы не хотелось представляться раньше времени.

— Всё сделаю, не переживайте.

И Коля с сожалением подумал — пошла девочка по рукам…

Олег отдал Марине документы и сел за руль. С Москвой пора прощаться. Новую девочку и отвозить в Москву не станет, посадит на самолёт в Питере, позвонит Луизе, её встретят машиной.

И представлять Арсена Назарову не будет, сами разберутся. В Москве ему больше делать нечего. Так ли, а вдруг пронесёт? Но внутренний голос говорил, не пронесёт. Нужно вовремя остановиться.

Ну, устрою себе внеочередной отпуск. Море всегда смывало все неприятности, смоет и на этот раз.

Олег был в Питере, когда Назаров и Арсен встретились на рыбалке в пансионате.

Назаров сидел с удочкой на условленном месте. Рыба у него ловилась плохо. Удивлялся, почему у Олега всегда клюёт?

Кто этот Арсен, сработаются ли они? Впрочем, ситуация безальтернативная.

— Ловится рыбка? — услышал за спиной.

— У кого-то, может, и ловится.

— Я Арсен.

— Виктор. Садись. Тихо ходишь.

— Жизнь заставляет.

Назаров оглядел его с ног до головы. Костюм, как у него. Поджар, жилист, смугл. Возраст не определишь, азиат.

Сел, закинул удочку.

— Олег в отпуску. Всегда рулил и оттуда, а сейчас мне передал. Но я и так всё держу в руках. Думаешь, он попал серьёзно? Один, или размотают клубок?

— Думаю, один. И ему не выгодно, чтобы размотали. Запрос пока под сукном.

— Скажу честно, надоело мне на вторых ролях. Я не хочу, чтоб его посадили, ни в коем случае. Но отошёл бы от дел, свой бизнес у него, было бы самое то.

— Я понял. Но от меня ничего не зависит. Запрос подержим неделю, больше не получится. Да что он найдёт через столько лет? Пусть Олег отдыхает спокойно, а там поглядим. Вообще, мы с ним понимаем друг друга.

— И со мной будем понимать. Пока — я за него, а дальше, как получится. Все связи прежние. До встречи, если что.

— Пока, Арсен! Приятно было познакомиться.

— И мне. Мы с тобой ещё поработаем! — И смотал удочки.

Назаров посмотрел ему вслед. А что, он свой человек, не то, что Олег. Может, и поработаем.

В свою квартиру в Питере Олег зашёл ранним утром. Одна соседская комната была складом, две других пустые. Туда поставит мебель, когда привезут. Обещали — завтра. Что делать с квартирой? Выбросить старые вещи, сделать евроремонт и сдавать? Зачем ему пятикомнатная квартира, где его всегда могут найти, в случае чего.

Ну, поживём, увидим. Будет время, разберу, что оставить, а что — на помойку. А мне хватит и однокомнатной.

И поехал на фирму, поживёт там два дня до отъезда в комнате за кабинетом.

Глава 14

Москва, 2011 г.

Мама была в реанимации третьи сутки. Слабенькая, но живая! Фролов заходил по нескольку раз в день. Вывел за дверь:

— Катя, сейчас главное — уход, а вы уезжаете?

— Но это плата за операцию Надя обещала присмотреть. Сколько её подержат в отделении?.

— Не больше недели. Но это решающая неделя. Она хорошо перенесла операцию. Но раз Надя обещала посмотреть за ней, я спокоен. В санатории хорошие условия, и под нашим наблюдением постоянно. Она быстро восстановится.

— А потом будет нуждаться в постоянном уходе?

— Да нет, к нам раз в год приезжают пациенты, они вполне здоровые, самодостаточные люди. У вас работа будет связана с поездками?

— И с поездками, как я поняла, и вообще она в Москве. Я, конечно, постараюсь снять здесь квартиру, а в Питере сдать, если мама согласится. Но это уже обычные житейские дела. Главное, операция позади. И деньги нашлись. Спасибо, если бы не вы…

— Главное, что у Натальи Николаевны такая удивительная девочка. Я знаю, на что вы пошли.

— Я так боюсь, что мама узнает!

— Не узнает, Надя будет молчать, всё обойдётся. Вам сейчас надо подумать о себе.

— Когда маму переведут из реанимации?

— В четверг утром. С обеда можете быть свободны. Вадим Владимирович сказал, мы будем на связи, сможете пообщаться с мамой.

— Спасибо, я не так буду волноваться за неё.

Она никак не решалась позвонить Луизе Александровне, но та позвонила сама:

— Катя, я знаю, с мамой всё в порядке. Жду тебя в четверг в конце дня. Вылетаешь в пятницу утром в Питер, через Германию и на юг. Билеты, паспорт — всё готово.

— У меня здесь ничего летнего.

— Не беспокойся, чемодан уже собран. Скажи маме, что обязательно будешь ей звонить, дадут возможность. Пришлю машину в три часа, чтобы ты не заблудилась. Шофёр позвонит с дороги.

— Спасибо, Луиза Александровна, и за маму, и что разрешили побыть с ней это время. В три часа я буду готова.

Маму перевезли утром. Катя всё откладывала тяжёлый разговор. Но не в три же часа сказать маме — до свиданья!

— Мамуль, я говорила, мне разрешили побыть с тобой, пока всё будет позади. В три часа за мной придёт машина из офиса. Я тебе позвоню, мне обещали. Ты не волнуйся, главное. Я справлюсь, лишь бы с тобой всё было в порядке. Неделю тебя подержат здесь, потом отвезут в санаторий. А из санатория я заберу домой. Договорились?

— Береги себя, доченька Ты для меня — всё. Не представляю, как ты там — одна среди чужих людей!

— Мамуль, это такое счастье, что меня взяли на работу! И разве плохие люди отпустили бы к тебе на это время? Значит, со мной ничего плохого не случится.

— Храни тебя Бог!

— Ты поспи, надо спать как можно больше. Сон лечит.

Шофёр был тот же, что отвозил её в пансионат. Улыбался, как старой знакомой.

— Садитесь, Катя. Хотите опять сзади? Если пробок не будет, доедем часа за полтора.

Луиза встретила по-деловому:

— Доехала хорошо? Ты обедала? Тогда Марина проводит в гардеробную. Пусть прикинут, не ошиблись ли с размерами. Сорок шестой? Да, и обувь померить.

Всё шло, как на конвейере. Её передавали из рук в руки. Обуви было немного, главное — шикарные босоножки на высоком каблуке.

— Удобно? Ты вообще ходишь на таких?

— Нет.

— А ведь танцевать придётся. Пройдись. Никуда не годится. Давай средний попробуем. Теперь не так красиво, зато удобно. Кроссовки, сланцы, босоножки без каблука. Выбери, какие нравятся. Белые? Ещё вот эти, цветные. Платье примерь. И брючки. Бюстгальтеров нет на такую грудь, только второй номер. Ну, разберётесь. Марина, мы свободны!

И вот она снова перед Луизой Александровной.

— Садись, Катя. Вот документы — билет, паспорта. Долетишь, отдашь клиенту, он закажет обратный. В аэропорт отвезёт Марина. У тебя две пересадки, в Питере и Франкфурте. Меня беспокоит Франкфурт — там, может, придётся переезжать на другой терминал. Не потеряешься?

— Не знаю. Я никогда не была за границей.

— Подойдёшь к справочному. По-английски понимаешь хоть немного?

— Да.

— Тогда я спокойна. Багаж полетит сразу на место. На Острове скажешь таксисту название отеля, привезут. Я думаю, тебя встретят на рецепшене или в номере, или раньше. Летишь к Олегу Сергеевичу. Называется — эскорт «всё включено». Тебе не надо объяснять, что это значит?

— Не надо.

— Понимаешь, Катя, с тобой нестандартная ситуация. Обычно у нас недели две-три школа, девочек учат, как себя вести, ну, и профессиональному сексу. Но клиент захотел, чтобы ты полетела сразу. Отложил вылет, чтобы ты могла побыть с мамой. Он очень хороший человек, джентльмен. У нас все заказчики — джентльмены, никакой грубости.

Ты не замужем. Но, судя по медицинской карте, мужчина у тебя был. Ничего нового не будет, это не сайт общей доступности, где не знаешь, на кого нарвёшься. Главное, на первый раз, чтобы клиент был доволен. А школу пройдёшь, научат, будешь классной девочкой, быстро погасишь залог.

Потом, если захочешь, заработаешь на квартиру, машину, пластику — у тебя маленькая грудь, можно увеличить.

— Не надо, пожалуйста!

— Будет меньше заказчиков, дольше придётся работать.

— Нет, я не хочу операций.

— Во-первых, забудь слова «не хочу». Но сейчас мода возвращается к естественности, посмотрим. Отдыхай, ужин тебе принесут в номер. Машина в пять утра, разбудят в половине пятого. Успей одеться и привести себя в порядок. Денег Марина тебе даст, позавтракать в аэропорту и на пересадках, и на такси на Острове. Катя, я могу быть уверенна, что не будет никаких фокусов?

— Да. Маме нельзя волноваться.

— Иди, отдыхай, девочка. Надеюсь, все пройдёт хорошо. Если клиент будет недоволен, он просто посадит тебя в самолёт и отправит обратно. И твой залог возрастёт вдвое, а может, и втрое. Тебе понятно?

— Да. Вы можете сказать мне, кто он, сколько ему лет, Луиза Александровна?

— Смотри, не влюбись, чего доброго. Он этого не любит. Секс, и ничего личного. За долгие годы не заказал ни одну девочку дважды. Ту, что была до тебя, после поездки ещё больше месяца держал при себе. Влюбилась, дурочка, и он её вернул немедленно. Но ты должна настроиться, что любой клиент для тебя — лучший мужчина на свете. Поняла? Чем быстрей настроишься, тем тебе будет легче. Отдыхай, у меня ещё дела. Марина!

— Я здесь, Луиза Александровна.

— Проводи Катю. Будильник не забудь. Чемодан в багажнике, сумка, чтобы переодеться в самолёте — в салоне. Документы в сумочке.

— А мой телефон?

— Он тебе там не понадобится.

— Мне обещали, что я смогу связаться с мамой.

— Раз обещали — свяжут. Ну, какие ещё вопросы?

— Это надолго?

— Я не знаю. Он и сам не знает, решится на месте. Все вопросы, Катя? Это последние твои вопросы здесь. Я отвечаю, потому что ты этого не знала. Теперь — знаешь. И клиенту вопросов не задавай, о себе не рассказывай, только если спросит. Вообще, не приставай, что скажет, то и делай. Скажет, иди к себе, у тебя там будет своя комната, — идёшь к себе. И не высовываешься, пока не позовут. Никакой инициативы с твоей стороны. Чего я ещё не сказала? Да, он просил передать, что у тебя там не будет никаких прав, одни обязанности.

Взглянула в Катины широко распахнутые глаза. В них был отчаянный страх.

— Вообще — не бойся, тебе там понравится. Отличное место.

— Пойдём, Катя, нам рано вставать, — вмешалась Марина.

Теперь ей все говорили «ты».

Она думала, не уснёт, но уснула мгновенно. Столько всего произошло за последнюю неделю! Что её ждёт? Но самое главное, мамина операция позади. Все последние месяцы она висела над головой, как дамоклов меч. И неотступная мысль — где взять деньги. Теперь надо подумать, что делать после санатория. Но это успеется…

В аэропорт их вёз Николай. Катя спала в машине. Поднять, подняли, а разбудить забыли, — шутила мама, когда она, сонная после ночи работы над дипломом, ходила по комнате.

Он молча поглядывал в зеркало. Бедная девочка…

Регистрация прошла быстро.

— Катя, дальше ты пойдёшь сама — проверка документов, посадка. Ты летала самолётами?

— Нет, не приходилось.

— Плохо. Но я тебе всё объясню, не бойся. Это из Москвы, сорок третий выход. Наверху будут стрелки, например 1–20. Как увидишь свою цифру, иди по стрелке. Поняла?

— Да.

— Так же из Питера, это второй посадочный талон. Во Франкфурте, если прилетишь на второй терминал, надо будет переехать на первый. Но, может, повезёт, и на первый прилетишь. Если надо будет переехать, подойдёшь к справочному, покажешь талон… совсем не говоришь по-английски? Я так боюсь, что ты потеряешься!

— Не потеряюсь. Говорю я по-английски.

— Да? Слава Богу, тогда я спокойна. Девочка, не бойся, привыкнешь, правда, все привыкают рано или поздно. Олег… Олег Сергеевич хороший человек.

— Спасибо, Марина. Езжайте спокойно.

— Ну, с Богом! Дальше мне нельзя. Спросят при проверке, куда летишь — отдыхать. Отель забронирован.

В Питере было просто. Она села у своего выхода и дождалась объявления на посадку. А Франкфурт напугал. Аэропорт был огромный!

Но она говорила по-немецки, и её понимали! И стойку справочного нашла, и автобус, и выход к своему рейсу — три ряда кресел у пустой ещё стойки.

До вылета был час. Но она, на всякий случай, решила не отходить никуда. Вот её номер рейса на табло. Не заснуть бы…

Людей было мало. Смуглая женщина в сари, двое таких же смуглых мужчин в европейских костюмах. Подошёл белый человек с кейсом, посмотрел на табло, скользнул взглядом по ожидающим и отошёл.

Что-то было знакомое в его лице. Показалось, наверное, кого сюда может занести из знакомых? Хотя был питерский рейс.

Стюардессы явно азиатки. Форма красивая, малиновая. Говорили по-английски свободно.

Тот мужчина с кейсом оказался в соседнем кресле.

— Добрый день!

— Добрый. Здорово, русская соседка! Пристегните ремни, вам помочь?

— Спасибо, я умею.

Она уже знала, как это делается. И страшновато было только в первом рейсе.

Самолёт взлетел.

— Теперь можно отстегнуться и расслабиться. У вас усталый вид. Полёт долгий, можете поспать, я разбужу, когда начнётся обед. В этом рейсе кормят два раза.

— Если получится, у меня сегодня этот рейс — третий.

— Неужели?

Взял два пледа у стюардессы, поблагодарил по-английски. Отличное произношение, — отметила про себя.

— Укройтесь, будет прохладно.

На этом она заснула. А он смотрел на её нежное лицо. Оно было бесконечно усталым.

— Да… силёнок у тебя маловато. Ну, поспи, маленькая.

Катя спала. Это была умная реакция организма после бесконечно долгого стресса последних месяцев. Сначала ушёл Дима. Она не осуждала его, просто оторвала от сердца.

Боль долго не проходила, а надо было писать диплом, сидеть в библиотеках, приходить на консультации — не к нему, слава Богу! Они так решили ещё до его ухода.

Пожилая женщина с умными, всё понимающими глазами, говорила:

— Катя, отвлекитесь от всего, сосредоточьтесь на дипломе.

Катя опускала голову. Была другая проблема — они с мамой знали, что операция неизбежна, дело времени. Она весь последний курс работала курьером, чтобы собрать какие-то деньги.

Повезло, не в Интернет-магазине, на фирме. Отправляла на почте десятки писем, отвозила документы. Платили хорошо.

Профессор, что консультировал в их поликлинике, сказал:

— Я бы не советовал откладывать. Лучший вариант — Германия. Но я понимаю, вам не потянуть. Недавно открылось кардиологическое отделение в элитной клинике в Москве. Очень сильный профессорский состав. Но операция платная, постараюсь договориться о скидке, там работает мой бывший профессор из меда.

Деньги нужны были немалые. Где, где их взять!..

Разговор с Луизой успокоил, у неё будет своя комната! Секс, и ничего личного. Она стиснет зубы, закроет глаза.

А потом станет под душ и смоет всё. И до следующей ночи — одна. Это меняет дело. Спала, отпустив напряжение и страхи.

Олег был разочарован. Обычная прелюдия — ухаживание, знакомство с ничего не подозревающей женщиной. Дружелюбие, кокетство…

Надо же, — у нас с вами один отель, позвольте, я вам помогу!

А потом — как вы устроились, удобный номер? Я Олег Сергеевич. Для тебя просто Олег.

Реакция была разная. Несколько секунд паузы. Потом — я рада, что это именно вы. И ожидание дальнейших распоряжений. Или — поняла. И опять ожидание.

Только Надежда рассмеялась:

— Ну, ты шутник, Олег!

И расстегнула пуговицу на его рубашке:

— Как ты хочешь, сначала познакомимся поближе, или я распакую твои вещи и закажу завтрак?

— Достань из коробки маску с ластами. Я сплаваю, а ты разберёшь вещи и закажешь завтрак.

Что будет с этой девочкой, интересно!

Она выспалась, наконец. Светало. Сосед спал. Что-то знакомое было в его лице. Где я могла его видеть? Во Франкфурте? Нет, раньше. Но был такой калейдоскоп!

За иллюминатором лежали сероватые облака. Самолёт летел выше. Сколько — до прилёта? Что её ждёт?

В просветах кое-где виднелась бесконечная водная гладь. Значит, посадка ещё не скоро. Она бессознательно старалась оттянуть всё, что ожидало её после посадки. Ещё немного, ещё чуть-чуть побыть самой собой.

Сосед пошевелился. Она повернулась к нему:

— Доброе утро!

— Доброе! Так. Который час? До прилёта ещё больше двух часов. Но кормить больше не будут, я уже летал этим рейсом. Если хотите, можно попросить чай или кофе, у них есть буфет.

— Кофе, если можно, с молоком и сахаром.

— Без проблем! — Он поднялся.

Кофе был превосходным. Живительная влага разливалась теплом по телу.

— Спасибо за внимание. Я не только на этом рейсе впервые, я вообще не летала самолётами до сегодняшнего дня. А там — океан? Океана я тоже никогда не видела.

— Ну, хоть реку видели?

— Реку — да, Неву, каждый день.

— А плавать умеете?

— По-собачьи. И если дно в пределах доступности.

И засмеялись вместе.

Смех у неё был хороший, и голос приятный, низковатый. И улыбка освещала всё лицо — глаза, щёки с ямочками, ровные зубки. Хороша. Худенькая только. Грудь едва обозначается под свитерком.

— Переодеться надо будет заранее, я скажу, когда. Потом — не пробиться. У вас есть, во что? Там жарко.

Она вспомнила. Это он отвозил её в клинику. И подходил к выходу на самолёт во Франкфурте. И оказался рядом, русская речь.

Слишком много совпадений. Не знакомится, хочет присмотреться. Зачем, если секс, и ничего личного? Но, как сказала Луиза Александровна, она не должна проявлять инициативу.

Интересно, когда он представится — в самолёте, на стоянке такси, в отеле?

Она поглядывала на него. Хорошее лицо, открытое. Агрессии нет, но волевое. Ничего отталкивающего, во всяком случае.

— Сумка ваша наверху. Серая, эта?

— Да.

— Держите, идём.

Очередь уже была, но четыре кабинки позволяли двигаться быстро. Он пропустил её вперёд, оглядел с ног до головы, когда вышла — сланцы на ровненьких ножках без педикюра, брючки ниже колен, салатная маечка с надписью ай лав ю. Бейсболка в руке. Так и знал, грудь маленькая совсем. Ну, переживём.

Переоделся — брюки ниже колен, майка, сланцы, бейсболка. Сел рядом.

— Очки тёмные есть?

— Сейчас посмотрю. Есть.

— Тогда всё в порядке. Ещё час, и посадка. При удачной — аплодисменты экипажу.

— Да, я видела уже.

— Понятно, почему вы проспали весь полёт. Вас встретят?

— Не думаю. Возьму такси.

— Я вам помогу с багажом.

— Спасибо, вы очень внимательны. Но я привыкла сама.

— Плохая привычка. — И опять засмеялись вместе.

Он снял с транспортёра оба чемодана, поставил на тележку и пошёл к выходу.

— Пойдёмте, я здесь всё знаю. Отель у вас как называется? Я так и думал, здесь пятизвёздочный один. И назвал таксисту, куда ехать. Опять безупречный английский. Не спрашивая, усадил на заднее сидение, сел рядом с шофёром.

Ехали долго. Пальмы, которые она видела только по телевизору, магазины, магазинчики, лавочки. И неповторимый запах — свежесть близкого океана, незнакомых растений. Ей стало радостно, будто впереди и вправду долгожданный отдых. Она даже забыла на какое-то мгновение, что её ждёт в этом раю для избранных.

— И на юге вы впервые. Вам понравится, — говорил он, глядя на неё в зеркало. Она промолчала.

Глава 15

Остров, 2011 г.

Будочка, шлагбаум через дорогу.

— С приездом, сэр!

— Здравствуй, Сид. Ключи у тебя? Коробки мои на месте? Хорошо. Чаку я позвоню, что приехал. Шофёру дорогу покажу.

— Поехали, прямо. Второй поворот направо. Теперь к морю. Да, к этому бунгало.

Помог Кате выйти. Шофёр вынул чемоданы из багажника.

— Спасибо, счастливого пути!

И повернулся к ней:

— Вот здесь мы будем жить. Я так понимаю, ты догадалась, что я и есть Олег Сергеевич.

— Катя.

— Я знаю. Это твой номер, заходи, давай паспорта. В бунгало полагается босиком. Пойдём, я покажу тебе пляж. Он совершенно изолирован, никого вокруг. И территория огромная, моё бунгало далеко от остальных, я даже на прогулках никого не встречаю. Есть маленький ресторан, бильярд. Но я предпочитаю ресторан в городе. Поведу тебя, обязательно. И в город повезу, но завтра, сегодня — отдыхаем. Как тебе море?

— Волны высокие, я побоюсь здесь купаться.

— В море не купаются, а плавают. Я тебя научу. А волны только у берега, дальше тишь да гладь. И главное, я не могу допустить, чтобы ты утонула, мне Луиза голову оторвёт!

Рассмеялся. Взял её за плечи, решился, наконец.

— Хочешь, посиди здесь, подыши морем. Сядь на лежак, я переоденусь и в море. Сплаваю до буйка и закажу завтрак, еду привозят сюда. Море — это самое прекрасное, что есть на земле.

Вернулся в плавках, загорелый, крепкий, и пошёл к воде, не оглянувшись.

Катя сидела и смотрела на море. Оно было здесь чужим, враждебным и пугающим. Подкрадывалась волна, вставала на дыбы и со всего размаха бросалась на песок с шумом, с грохотом! Потом отступала, но её уже сменяла следующая. Разве таким был их залив в Питере!

Нет, это не для неё, она ни за что не войдёт в него. Оно для таких, как Олег Сергеевич, он уже на полпути к буйку.

Вернулась в свою комнату. Можно пока разобрать чемодан. Но он заперт, и ключа в сумке нет.

Осмотрелась. Шкаф, стол, узкая кровать. Окно, входная дверь, и ещё две. Одна — в душ. Чистый, просторный, и туалет здесь. Только зеркала нет ни в душе, ни в комнате. Надо попросить на рецепшене.

Попробовала вторую дверь — открыта, вообще не запирается. За ней гостиная — диван, кресла, стол и два стула напротив друг друга, Ещё две закрытые двери.

— Знакомишься с моим номером? Завтракаем у меня, сейчас я закажу. И обедаем, и ужинаем, и вообще. Нравится тебе здесь? Пойдём, покажу. Это спальня. Ничего лишнего, кровать, тумбочка, свет над кроватью. А это кухня. Мне в наследство от дяди досталось и это бунгало, и кофе-машина. Умеешь пользоваться?

— Нет, видела только по телевизору.

— Ну, хоть микроволновка была дома?

— Почему была? Есть, конечно.

— Значит, сможешь что-то подогреть? Вообще, всё привозят горячее, в коробе. Чайник электрический. Не в новость, надеюсь. Чай у меня в коробке.

— Я, наверное, забыла в Москве ключ от чемодана.

— Дай свою сумку. Вот бумажка с кодом. Смотри, устанавливаем. Готово! Но я сам разберу твой чемодан. Я знаю, что и где, сам твои одёжки заказал по сайту, не заморачивайся.

Завтрак привезли. Помой руки и за стол. Потом наденешь купальник, я достану. И макну тебя. Так полагается, надо вас познакомить, чтобы море не считало тебя чем-то инородным.

А завтра-послезавтра покажу тебя врачу. Тебе надо поправиться, обязательно, килограммов на пять-шесть, а лучше на восемь.

Он был оживлён, весел, и не дотрагивался до неё.

— Я боюсь. Такие волны! Наверно, я и есть — инородное тело. Сухопутный человек.

— Ты ошибаешься, мы все земноводные. Представь, что ты не рыбка, не птица, а лягушонок! А что, будешь лягушонком! Ты ешь, ешь пока. Сначала кашу, умница. Завтра поведу в городе в кафе-мороженое. Здесь очень вкусное мороженое, свежее молоко, всё натуральное. Тебе понравится, тебе здесь всё понравится. И я хочу подружить тебя с морем.

— Нет!

— Да. Ну, не хочешь сейчас, тогда ночью. Переоденься, я окуну тебя и позагораем. Чуть-чуть, а то сгоришь. Я уберу посуду за дверь, её заберут. Переодевайся, я пошёл!

Купальник был очень открытый. Она никак не могла завязать тесёмки за спиной.

— Ну что так долго! Давай, завяжу. Пойдём. Походи по воде, тёплая? Давай руку. Что ты боишься, ты же лягушонок, они не боятся воды.

Он вдруг легко взял её на руки и понёс от берега. Она забилась:

— Нет! Не надо!

— Не дёргайся, я могу уронить тебя. Замри! Вот, умница. Я только окуну и поставлю. Тут дно, стань боком. Смотри, идёт волна. Я держу тебя, не бойся. Подпрыгни, пропусти её. Видишь, ей до тебя никакого дела, у неё своя дорога. Ещё! А теперь поплавай, как умеешь, по-собачьи.

Я посмотрю, давай! Ну, не утонешь, во всяком случае. Хлебнула воды! Я говорил, волну надо пропускать. Ничего страшного! Ладно, перенесу тебя через прибой. Держись крепче.

Вот и земля. Можешь не вытираться, солнышко высушит. Я принесу бейсболку, а завтра купим тебе шляпу, большущую! И всё, что тебе понравится, если будешь послушной. Поворачивайся на спинку. Пятнадцать минут и пойдёшь к себе, поспи с дороги. А я поплаваю и погреюсь, люблю море. Я не лягушонок, я дельфин. Понравилось оно тебе?

— Нет.

— Ничего, привыкнешь. Ещё будешь вспоминать, как оно пахнет, какое ласковое.

Он сидел рядом. Не трогал, бейсболку положил на лицо. Но она ещё помнила его железную хватку в море, не вырваться.

Он говорил и не ждал возражений. Будешь плавать. Полюбишь море. Куплю шляпу и мороженое. Она должна подчиняться по умолчанию.

— Всё, иди к себе. Ноги сполосни у входа. Прими душ, соль смой, чтобы не впиталась. И поспи, я пройду через свою дверь.

Постель была чистая и прохладная. Она заснула сразу и проспала до самого обеда. Проснулась, когда он тронул её за плечо кончикам пальцев:

— Вставай, обед привезли.

И ушёл к себе. Она оделась, поправила волосы, без зеркала было непривычно. И постучалась к нему.

— Заходи, заходи, остынет.

Еда была незнакомая.

— Ешь, это вкусно. Они любят острое, но тебе я заказал без специй. Вкусно же? Вкусно. Ешь, лягушонок. Ещё поспишь до половины пятого, и я тебя опять макну. Ну, что ты испугалась? Подержишься за меня, как за спасательный круг. Я тебе не дам утонуть, можешь не сомневаться. Но ты должна привыкнуть к морю. Оно тебя уже приняло. Я же не заставляю тебя плавать со мной до буйка! Бултыхайся на мелководье. Но быть у моря и не использовать это счастье! Спи пока.

— Как мне попросить зеркало?

— Зачем?

— Ну как зачем…

— Я твоё зеркало. Буду говорить — это платье тебе идёт. В этой майке ты красивая. Поспи, у тебя всё ещё усталый вид. И я посплю, пока жара. Давай, раздевайся!

Она смотрела на него выжидательно, а он — на неё. По законам жанра, как он любил говорить, она должна сейчас подойти к нему, положить руки на грудь и посмотреть в глаза. Хотя бы! И он сам мгновенно раздел бы её и унёс к себе.

А она ждала, когда он уйдёт, чтобы раздеться. С ума сойти! Повернулся, вышел.

Будить пошёл в плавках. Приподнял с плечика простыню. Она проснулась мгновенно, села на кровати с простынёй у подбородка и ужасом в глазах. Ну, что ты будешь делать! Надо было снять нормальную девочку.

— Что ты испугалась? Я не ем лягушат. Жду тебя внизу.

Она сидела на лежаке, пока он плавал до буйка и обратно. Потом вытащил лежак на солнце, сидел рядом и командовал:

— Повернись на спинку. Руки вверх, пусть загорают. Теперь на живот, руки можешь в стороны.

Всё, идём, поплаваешь. Идём, я сказал. Держись за меня. Во-о-т. Становись, здесь дно, всегда можешь стать, пока я не научу тебя плавать по-настоящему. Пропускай волну, как я учил. И следующую. А когда плывёшь, не надо пропускать. Ну, плавай, как умеешь, я посмотрю. Не утонешь, во всяком случае. Хочешь на берег? Держись за меня. Ты совсем ничего не весишь. Будешь у меня есть, спать и плавать.

А сейчас пойди, приведи себя в порядок. Я тебе достал платье, босоножки. Волосы можешь распустить. Я сплаваю ещё разок и поведу тебя гулять. Иди, давай. Ноги не забывай полоскать, чтобы дежурная не ругалась за песок.

— А когда она придёт?

— Утром, когда мы на пляже.

— Можно ей сказать про зеркало?

— Нет, зеркало только у меня в ванной для бритья. И хватит. Я же сказал, не нужно тебе зеркало. Повторять не люблю. Если что не так, я скажу, не сомневайся.

Всё было так, даже слишком. Волосы у неё были великолепные, блестящие, золотистые — не мёртвые, как у крашеных блондинок. Платье он достал белое и белые босоножки.

Она уже выспалась и посвежела. Первое желание, глядя на неё, — взять на руки в платье и босоножках и отнести к себе.

— Отлично выглядишь, можешь мне поверить. Пошли.

Он вёл её за руку.

— Ничего не трогай, ни в коем случае. Я здесь не знаю, какому кусту можно доверять, а ты — тем более. И без меня и носа из бунгало не высовывай, здесь женщине не принято ходить одной. Не будешь, не надо тебя запирать, когда ухожу?

— Не надо.

— Меня зовут Олег. Когда я спрашиваю, а ты отвечаешь, пожалуйста, называй меня по имени. Да, Олег. Хорошо, Олег. Как хочешь, Олег. Попробуй!

— Да, Олег. Хорошо, Олег, — улыбнулась она.

— Ты не сказала — как хочешь.

— Как хочешь, Олег, — легко включилась в игру.

— Молодец, ты вполне обучаемый лягушонок.

Провёл рукой по голове:

— Волосы у тебя, просто шёлк. Только поправиться, цены бы тебе не было! — И спохватился, потому что она вздрогнула, как от пощёчины.

— Хоть на обложку.

Он очень хотел её. Ничего подобного не испытывал ни к одной Луизиной девочке. С момента, когда она бежала к нему в пансионате. Ну, не к нему, к машине. Даже не к машине, к маме, там, в клинике.

Он хотел её всю неделю, пока ждал. И в самолёте. И когда нёс на руках, уже послушную. Но не знал, как её взять. Как сказать ей — ну! Что ты строишь из себя?!

Все свои взрослые годы он имел дело только с Луизиными девочками. Они всё делали сами, их так научили. А эта простыня у подбородка и ужас в глазах…

Держал её пальчики и злился — не на себя, что ты за мужик, если то, что тебе принадлежит, взять не можешь! На неё. Она должна знать, зачем прилетела. Затем, чтобы он брал её, где захочет, когда захочет и сколько!

А она идёт и смотрит на дорожку. Он молчал, вернее, был монолог, но внутренний. И только злился на неё всё больше и больше.

Парк был безлюден. Все, кто хотел общения, были в главном корпусе — в баре, в ресторане, бильярдной. Разговаривали, смеялись, ухаживали за женщинами. Он никогда не ухаживал, разве что в самолёте. Но это была игра. Повести её в бар и напоить? Больше всего хотелось повести к себе и сказать:

— Раздевайся! Давно пора.

Но у него не выговаривалось. И когда она пошла к себе, разделась и легла, не пошёл следом. Вышел к морю и поплыл к буйку. Завтра. Завтра он всё поставит на свои места.

После завтрака взял машину и повёз её в город, как обещал.

И она думала — какой он прекрасный человек! Даёт ей привыкнуть, не спешит. Как она ему благодарна за это!

Шляпу выбирал сам, долго, не давая ей взглянуть в зеркало. Выбрал с широкими полями из тёмной соломки.

В кафе-мороженом положил на тарелку пять разноцветных шаров:

— Попробуй всё, ешь, что понравится. Остальное — мне. Очень вкусно.

На множество магазинов она не реагировала. Но возле игрушечного остановилась.

— Пойдём, выберешь себе игрушку. Хочешь — куклу?

— Нет, вон того медвежонка.

— Это панда. Сэр, моя девушка хочет панду!

— Ваша девушка прекрасна!

— Я знаю.

Он думает, что я не понимаю. Неудобно…

— Спасибо!

Он глянул на неё и промолчал. Наверно, знает одно это слово, ещё пару, что на слуху.

А она прижала панду к себе и посмотрела на него с благодарностью.

Потом, потом, когда она уже будет его до последней клеточки, как он говорил, увидел однажды, как она спит после завтрака в обнимку с пандой. Вытащил и запер в шкаф. Она молчала. Он мог делать всё, что хотел и считал нужным.

А тогда он решил — поведу завтра в ресторан, напою до полусмерти и возьму. Дальше всё будет просто.

Но пока придумал ночное купание.

— Лягушонок, ночью полагается плавать без купальника. И без плавок.

— Нет, пожалуйста, нет! Мне страшно! — И убежала к себе со слезами. Поплыл к буйку, чтобы не взять её силой. Зашёл — она плакала, уткнувшись в подушку. Худенькие плечики вздрагивали. Он положил руку ей на спинку:

— Ну, что ты! Сплаваем, когда ты привыкнешь… к морю. Спи, лягушонок.

И ушёл к себе. Завтра я её напою. Я так напою, что она не пошевелится.

Утром сказал, что они поедут в ресторан:

— Платье — люкс. Тебе пойдёт, очень. Но волосы не надо распускать. Танцевать умеешь? Ходила на дискотеки?

— Даже в кружок бальных танцев. Я люблю танцевать!

Она была оживлена, улыбалась…

Это был последний день, больше она не улыбалась до самого отъезда. Только плакала.

— Отлично. Знаешь, они так вкусно готовят и рыбу, и крабов! И вино прекрасное. Мы поедем на такси, чтобы я тоже мог выпить.

А в Москве Надя не отходила от Натальи Николаевны.

И не могла смотреть ей в глаза, материнское сердце обмануть невозможно. Она чувствовала, что от неё скрывают что-то важное. Катя, где она, что с ней?

— Наденька, вы что-нибудь знаете о Кате? Скажите правду, Бога ради!

— Наталья Николаевна, с ней всё в порядке. Она позвонит вам! Это в Москве можно звонить в любую минуту.

— Неспокойно мне.

— Вам нельзя волноваться. Она делает это, чтобы вы были здоровы!

— Что делает?

— Работает! Я ей обещала, что у нас всё будет хорошо. Я увольняюсь, но никто пока не знает этого. Уйду, когда вы будете в санатории, я обещала Кате. Наберитесь терпения. Она обязательно позвонит, когда сможет.

— Чует моё сердце, вы не всё мне говорите.

— Честное слово, я знаю ровно столько, сколько вы.

Платье было фирменное. У всех Луизиных девочек для ресторана были такие платья, один фасон и материал, только цвета разные. Оно струилось, облегая тело.

— Лягушонок, его надевают без белья, чтобы не торчали всякие резинки и застёжки.

У него был отличный английский костюм и фирменная рубашка.

Глянул в зеркало в гардеробе — они были прекрасной парой! Выпили на брудершафт, но не целовались, он никогда не целовал девочек Луизы.

— Теперь будешь говорить мне «ты». Ты, Олег!

— Ты, Олег! — улыбнулась ему.

Ей всё нравилось! Она впервые была в ресторане, тем более, в таком роскошном. И рыба таяла во рту. И прекрасное вино.

— Только одну рюмку, больше не надо, Олег, пожалуйста! Я быстро пьянею, потому что не пью вообще.

Они танцевали, это было чудесно. Он чувствовал сквозь платье её всю. Она подчинялась каждому его движению. И он хотел её нестерпимо, всё сильней и сильней. Пил виски рюмку за рюмкой. Вроде не пьянел.

Но вдруг решил — хватит. Больше я не намерен ходить вокруг да около.

— Всё, поехали домой.

Подошёл к столу, не садясь, подозвал официанта, положил ему деньги в папку. Взял её за руку и повёл к выходу. Молчал в такси. Сейчас он покажет этой девке, проститутке, которую десять дней, как оплатил! А она морочит ему голову.

Глава 16

Остров, 2011 г.

Вышел, открыл ей дверцу. Она сняла босоножки и прошла к себе. Снял на ходу пиджак и туфли, пошёл следом.

Взял за плечо:

— Считай, время ухаживания кончилось. — И дёрнул змейку. Платье упало к ногам, а он уже нёс её к постели, и она беспомощно билась в его руках.

— Не дёргайся, хватит. Ложись, я сказал! Дразнила меня три дня, дрянь. Ты должна была лечь в первый же день, в первое утро! Убери руки, не дёргайся!

Взял её, наконец. И это было, как глоток воды после долгой жажды. Но она мешала ему напиться, дёргалась, извивалась. Прижал ей плечи локтем.

Он больше не будет с ней церемониться! Не позволит какой-то девке издеваться над собой!

И вдруг она и вправду затихла. И как-то обмякла.

Остановился. Притворяется? Похлопал по щекам. Сильнее. Да нет! Не дышит! Умерла? Потеряла сознание? Потащил в ванную. Положил, включил холодную воду. Лил плотной струёй в лицо и бил, бил по щекам.

Она открыла глаза. Метнулась от него, как позволяла ванна, сжалась в комок. И смотрела с ужасом и отвращением.

Его взбесило — отвращение. Вытащил на пол и снова взял, зло, безжалостно, утверждая свою власть над ней. Доказывая, что имеет право! Она рыдала, голова моталась из стороны в сторону. Наконец, встал, тяжело дыша. Снова полил её сильной струёй из душа прямо на полу. Хорошо полил. Потом бросил простыню:

— Вставай! Иди к себе. И подумай, как ты себя ведёшь. Я тебя не гулять сюда привёз, ты это прекрасно знаешь. Вставай, кому сказал. Вытрись. Иди, спи. Утром подниму на пляж.

Её шатало. Дошла до стены и пошла, согнувшись, одной рукой держась за стену, другой придерживая простыню. Лица он не видел, она отвернулась к стене. Сам стал под душ. Теперь она будет шёлковая! И будет «всё включено», зелёный свет, всегда, когда он захочет!

С этой мыслью заснул, как убитый.

Проснулся среди ночи — она плакала в своей комнате. Громко, в голос, горько и безутешно, как ребёнок.

Он протрезвел и не знал, что делать. Будет только хуже. Придётся объяснить, что у него не было выхода. Не сейчас, пусть поплачет, завтра. Завтра я ей объясню, как они будут жить. Не насиловать же её каждый день!

Она всё плакала. Он спрятал голову под подушку. Пойти, посмотреть, как она? Может, лежит в луже крови… Ты скотина, Олег. Какая же ты скотина! И заснул опять.

Проснулся на рассвете. Он здесь всегда просыпался в это время, в предчувствии счастья. Сейчас он окунётся, вода будет теплее воздуха, и поплывёт!

Но первая мысль — как она там. На цыпочках подошёл к двери, за ней было тихо. Это могло быть в двух случаях… открыл дверь, близко подходить побоялся. Спит, слава Богу. Дышит.

И выбежал к морю, плыл, как спринтер, никогда — с такой скоростью. Обычно, медленно, наслаждаясь каждым взмахом.

У буйка остановился. Надо подумать, что я ей скажу. А если не обсуждать, что было, то было? Довела!

Дальше — или по-хорошему, или так. И вообще, кто она такая?! Проститутка, пусть начинающая. Но почему я не могу называть её девочкой, как других? Это, как поставить клеймо. И по имени не могу, будто знак равенства. Откликается на лягушонка, пусть так и будет. Что-то маленькое и жалкое.

Сегодня не стану её воспитывать, пусть отойдёт. А завтра всё объясню по полной программе. И ночью — полная капитуляция, полная. Сама придет, сама разденется и ляжет.

И опять волна непреодолимого желания, как ни с одной девочкой, несмотря на все их фокусы. Надо с этим что-то делать. Устрою шоу с переодеванием, посмеюсь, и будет секс, и ничего личного.

Надо посмотреть, что я у неё натворил. Не я, а что случилось.

Сначала пошёл к себе и оделся. Майка с очередным лозунгом, шорты почти до колен. Глубоко вдохнул. Выдохнул с силой и открыл дверь. Она лежала и смотрела в потолок.

— Проснулась. Как ты?

Молчание. Ах, так! Будешь мне тут строить из себя жертву?!

Он сдёрнул простыню, не успела удержать, сжалась в комок. Крови не было.

— Крови нет. Ничего страшного с тобой не произошло. Больно? Открой рот!

Сжал ей щёки. Опять поднялась злость на неё. Это было облегчением. И крови не было. Она опять выводит его из себя. А должна ублажать! Всячески!

— Язык на месте. Ты должна отвечать, когда тебя спрашивают. И перестань закрываться, здесь, кроме меня, за версту никого нет. А я всё это видел ночью, выучил наизусть. Между прочим, ничего впечатляющего. Ляг по-человечески, протяни ноги, я посмотрю. Ну, что, мне это сделать самому? Будет больно. Ничего страшного, синяки только на ногах, мне пришлось держать тебя. А больше и нет синяков. Повернись. И на спине — только краснота. Головой не ударилась? Дай, я проверю. Шишек не набила. Открой глаза. Кому я сказал!

Укрыл простынёй. Постоял над ней.

— Ну, что ты такая перепуганная? Я же говорил, не ем лягушат. Только глажу, если они слушаются. Ну, это мы ещё обсудим, у нас будет время. У нас будет вагон времени с тобой. Больно, очень?

— Не очень.

— Где — спина, ноги? Или в серединке?

— Да.

— Острая боль, или печёт?

— Печёт.

— Слава Богу. Это пройдёт раньше, чем ты думаешь. Попробуй сесть. Спусти ноги. Так больней?

— Нет.

— Хорошо, теперь встань. Голова не кружится?

— Немного.

— Будет больно в туалете. Потерпи, пройдёт, полежишь у меня целый день. Иди, приведи себя в порядок. Пять минут, и на пляж. Потом завтрак, и опять лежи, обед — и опять. Потом погреешься, и лежи, заживай. Я тебя не трону сегодня.

Подождал, когда она выключит воду. Зашёл:

— Очень больно?

— Да.

— Потерпи. Не будешь дёргаться, не будет больно. Иди ко мне. Ну! Не нужен тебе купальник. Я же сказал, на двадцать вёрст никого, кроме меня. Держись крепко. Ничего не весишь, лягушонок. Давай сначала в море, там теплее, чем на воздухе. Обними меня крепко, руками и ногами, я тебя не держу. Не дёргайся, могу уронить. Не утонешь, вытащу, но воды наглотаешься. Вцепись, как в спасательный круг!

Всё, пойдём на берег. Становись, я тебя вытру. Согрелась? Ложись на живот, натру кремом. Ну, весь позвоночник наружу! Будешь у меня есть, как на убой. Шучу, я же сказал, не ем лягушат. И попка, хоть в увеличительное стекло смотри. Отшлёпать, если не будешь слушаться — это же надо быть снайпером! Нет, откормлю, себя не узнаешь. Зря ты плачешь. Всё будет хорошо, если захочешь. Повернись. Закрой глаза.

Лежи спокойно, это крем для лица. Понимаешь, есть два сценария, или по-хорошему, или как вчера. Я совсем не хочу воевать с тобой. А если придётся, ты же понимаешь, всё равно сложишь оружие, но с потерями. А по-хорошему, обещаю, помогу… переступить эту черту. Решать тебе до завтра. Сегодня не трону, заживай. Ты всё поняла? Не слышу!

— Да.

— Не понимаю, к кому ты обращаешься. Ну!

— Да… Олег.

— Имя у тебя произносится с трудом. Повторяй про себя, легче будет: «Да, Олег. Как хочешь, Олег». Повторяй, повторяй. Грудь у тебя, как у двенадцатилетней. Ну, хоть не искусственная.

Я думаю, тоже нальётся — хорошее питание, нормальный секс, организм придёт в себя, вспомнит, какой должна быть женщина в двадцать два года. А то, рёбрышки можно пересчитать, и живот прилип к спине.

И вот здесь должна быть плавная линия — сюда. А у тебя косточки торчат, безобразие. Ну, и скелетик я себе прикупил, голубенький. А был такой выбор! Не плачь, лягушонок. Будешь слушаться, я тебе всё поправлю. И линия отсюда сюда будет плавной. Ну, какая из тебя проститутка, смешно. Не представляю, чем ты меня заводишь, себя не помню. Повернись, пусть спинка позагорает. Подумай, у тебя сутки времени.

Похлопал по попке и пошёл в воду. Поплыл к буйку с сознанием выполненного долга. Будет плакать сначала, но завтра вечером отнесу её к себе.

А она думала — он чудовище. Строил из себя джентльмена! А теперь вот, раскрылся. Какое унижение…

Она — никто, резиновая кукла. Можно смазывать, поворачивать. Скелетик! Лягушонок! Даже не счёл нужным извиниться за вчерашнее. Сказал бы, напился! Нет, я сама виновата, оказывается. Я не лягушонок, я Катя! Я окончила университет. У меня всё будет прекрасно, отработаю залог…

Главное, остаться самой собой, в глубине, куда ему не добраться. Я могу становиться под душ после каждого «сеанса связи» и смывать с себя все его слова и прикосновения.

Играет в куклы, и я буду играть в куклы. Ему же больше ничего от меня не нужно. Я понимаю, зачем он унижает меня, чтобы я стала куклой.

Он вернулся.

— Ты почему не поворачиваешься? Хочешь покрыться волдырями! Быстро на спинку. Руки в стороны, пусть загорают. Пятнадцать минут, и пойдёшь к себе, закажу завтрак. Я тебя доктору покажу, нужно знать, как тебя поправить. В Москве или Питере я бы положил в клинику, там капельницы, клизмы. Но я их стерильности не доверяю. Хотя клизмы я могу тебе ставить сам. Что ты испугалась? Ну, ладно, не буду. Но есть ты у меня будешь, как рождественская утка. Или клизмы. Будешь есть всё, что дают? Или клизмы.

— Буду! Буду… Олег…

— Олег надо с восклицательным знаком. И не плачь, а то я отнесу тебя в ванну и потушу свет. Когда кончишь плакать, постучишь. Ладно, вставай. Сегодня я ношу тебя на руках, чтобы ты скорей заживала, оцени. Ложись на спинку, я тебя укрою. Не спи, минут через пятнадцать завтрак привезут.

На стуле лежали трусики и лёгкая маечка, впереди небольшой вырез, а спина открыта почти до талии. Заказал по сайту…

Оделась, села на край кровати. Зашёл, тоже одетый. Молча взял на руки и понёс к столу.

— Я в твоём возрасте, лягушонок, был таким же худым. И меня дядя за месяц поправил. Но я хочу с врачом посоветоваться. Какую ты кашу любишь?

— Никакую.

— Неправильный ответ. Но есть, как договорились, будешь всё до чистой тарелки. Давай, сначала кокос. Сегодня манная, будем чередовать. Масла два кубика. Яйца заказал всмятку. Любишь всмятку? Так легче. Сегодня два. С лепёшкой, я её маслом намазал. Какао, и ещё лепёшку с маслом и сыром. Вкусно ведь! Ешь. Всё? Давай, в постель отнесу. Ложись, я уберу посуду.

— Ты почему одетая лежишь? Раздевайся, живо. Я тебя укрою. Шторы закрою, кондиционер выключу. Спи, лягушонок, спи, маленький. Заживай скорее. Не думай ни о чём, а то не заснёшь. Всё образуется.

Погладил по щеке. Подвинул край простыни к подбородку и ушёл.

Простынки были чистыми и прохладными, поменяли, пока они были на пляже. И она проспала до самого обеда.

Проснулась оттого, что зашёл Олег. Откинул по-хозяйски простыню, не успела помешать. И рукой — туда, по-хозяйски:

— Меньше болит? Не слышу!

— Меньше…

— С кем ты разговариваешь, не понимаю! Ну!

— Меньше, Олег.

— Хорошо, уже хорошо. Восклицательный знак надо отработать. Повторяй про себя, но после обеда. Вставай, помогу тебе одеться. Держись, сегодня я ношу тебя на руках, как обещал.

Но хоть обними меня покрепче за это! Давай, а то не понесу. Молодец. Если так пойдёт, всё у нас будет хорошо. Поешь, и опять поспишь до половины пятого.

— Зачем это тебе?

— У тебя голос прорезался. Запомни, вопросы здесь задаю я, ты только отвечаешь. Но я отвечу на этот вопрос, так и быть. На первый и последний. Мне не нравятся скелеты, даже голубенькие, я хочу нормальную женщину. Сама напросилась. Ешь, давай! Всё до донышка! Ты знаешь, что тебя ждёт, если не будешь есть.

Мы поговорим завтра. А сегодня я ношу тебя на руках, ты спишь и заживаешь. Поела? Давай, обними меня, я отнесу тебя в постель, раздену, уложу. И приду в половине пятого, отнесу на море. Спи, лягушонок.

Погладил поверх простыни. Всю погладил. И ушёл к себе.

Проглотила слёзы. Она просто будет думать о чём-нибудь хорошем. О своей светёлке в Питере. Как она будет сидеть за столом, и переводить добрую детскую книжку…

Но вечером он придумал ещё одно испытание. Сначала подержал в воде, сколько хотел, когда набегавшие волны касались подбородка. От страха перед этой враждебной стихией она обнимала его руками и ногами. Он улыбался, приговаривал:

— Обнимай крепче, я же тебя не держу! — И прижимал, прижимал, она чувствовала его всем телом. И гладил её, беззащитную, где хотел, там и гладил.

Вынес на берег и потребовал:

— Натри меня кремом. Ты же меня терпеть не можешь. Покажи, как сильно ты не можешь терпеть. И руки, и ноги. Выше, ещё выше. До плавок, дальше не заставляю! Умница, лягушонок. Я тебя понимаю. Но придётся смириться. Запомни это слово, оно хорошее, честное.

Поднял и отнёс в комнату. Нёс медленно, не сразу положил на кровать. Держал, прижимая к себе. От него хорошо пахнет, — вдруг подумала она. Если он делает, что хочет, в эти сутки, что ей отпустил, что же дальше?

— Я не поведу тебя гулять. Не надо ходить лишнее, лежи, заживай. Пойду, пройдусь. Может, в бар загляну. Ну, что ты испугалась? Я не пью, вообще, это всё из-за тебя. Чем ты меня заводишь, не понимаю. Но это пройдёт.

И ушёл. Странное заявление! Вот зачем он меня унижает — чтобы прошло! Тогда я потерплю.

Лежала, смотрела в потолок. Загремел тук-тук. Он вернулся? Нет, всё тихо. Встала, оделась, выглянула за дверь. Ужин привезли!

Одна тарелка с крышкой, кружка с крышкой. Две лепёшки. Поела с аппетитом. Боль затихала. Но каждый поход в туалет напоминал о главном унижении. Там боль была острой, но через две-три минуты становилась терпимой.

Крови не было, слава Богу. Только бы он не вернулся пьяным, и не повторился этот ад…

Боялась заснуть, чтобы не застал её беспомощной. Всё равно, ему не помешать. Услышала тук-тук, и как он вошёл. Потушила свет, нырнула под простыню.

— Не спишь? Я видел свет, когда подъезжал. Никогда не ври и не притворяйся, этого терпеть не могу. Не бойся, я же обещал, не трону тебя сегодня. Болит ещё?

— Да… Олег.

— Умница. Да я тебя быстро приручу. Ты у меня будешь самым послушным лягушонком на свете. Дай, поглажу тебя немного, чтобы не трогать. Повернись на животик.

И она дала себя гладить, как он хотел. Это было меньшее из зол. Руки у него были сильные, но ласковые. И тело, помимо её воли, впитывало эту ласку.

— Во-о-т, умница. А теперь на спинку. Руки убери. Ну, кому я сказал! Лучше я пойду, пока могу. Спи.

Глава 17

Остров, 2011 г.

Утром пришёл — мокрый, весёлый:

— Выспалась? Вставай, я подожду. Больно, очень? Или уже не так?

Боль уменьшилась за ночь!

— Не так… Олег.

— Слава Богу. Давай, держись! Так и быть, я ещё сегодня поношу на руках. Я не спрашиваю, нравится ли тебе. Если скажешь, нет — отшлёпаю. Скажешь, да, тоже отшлёпаю, за враньё. Привыкай ко мне, привыкай. Мне хочется только гладить тебя.

Плавать не заставлял. Но три раза заносил в море и наслаждался её страхом перед каждой волной. Как она вся вжималась в него, обнимала крепко, а потом отстранялась до следующей волны.

Натёр её кремом. Не комментировал, как он недоволен тем, что прикупил вместо нормальной женщины. Долго натирал, медленно. Сам поворачивал — то на живот, то на спину, то снова на живот. Вдруг замирал на секунду, не убирая рук. И она, еле сдерживаясь, позволяла ему делать с ней всё, что ему вздумается, поворачивать руки, сгибать и разгибать ноги.

Не говоря ни слова, ушёл в море, оставив её глотать слёзы на лежаке.

Его долго не было. Она замерла, не в силах пошевелиться.

Вышел из воды, постоял, вытираясь и глядя на неё, лежащую у его ног. Был непривычно сдержан.

— Пойдём, я хочу посмотреть, что мне для тебя собрали. Устроим модный показ. Я уже не могу видеть тебя голенькой, лягушонок! Так и хочется положить на песок, на стол, на пол, на коврик у кровати. А ты не заживаешь никак, надо терпеть.

— Начнём с белья.

Он доставал по одному из ящика пластиковые пакеты. Фиолетовый. Бордовый. Чёрный. Она мучилась, открывала, роняла — то трусики, то бюстгальтер. Стояла как-то боком, согнувшись.

— Бюстгальтеры можешь не мерить, смех один. А трусики — вот эти ещё.

Было не смешно, унизительно. Он чувствовал и её унижение, и своё. Это было невыносимо.

— Так. Одна синтетика. Ещё и колется?

Она молчала, боясь расплакаться. Не стал настаивать.

— Надень вот эти, написано, хлопок. А это всё отвезу Луизиным девочкам, пусть красуются. И маечку, она длинная, ниже трусиков. Ох, я забыл взвесить тебя до завтрака, мне нужен чистый вес. Раздевайся. Ну, я так и знал, ничего ты не весишь толком. Одевайся, идём завтракать.

Послушно ела всё, что он передавал ей через стол.

— Ну, до донышка, завтра решим с врачом, как тебя хоть немного привести в божеский вид. Подожди, уберу посуду, и поговорим серьёзно, составим соглашение. Собственно, ты выслушаешь меня. От тебя я не жду никаких слов, чтобы не пришлось и вправду отшлёпать. У меня рука тяжёлая.

Садись. Не на диван, мне на колени. И обними, так будет легче. Я поглажу тебя, а ты слушай и не дёргайся, Мне с самого начала надо было всё это сказать. Напрасно я понадеялся, что Луиза расскажет, как ты должна себя вести. То ли она непонятно объяснила, то ли ты ничего не поняла. У меня — пойми, постарайся, раз и навсегда.

Ты моя женщина уже почти две недели. Я заплатил за тебя в тот день, когда ты подписала контракт. И отправил к маме, отъезд отложил. С тех пор ты моя женщина, понимаешь? А мне пришлось тебе это доказывать.

Но знаешь — бегают жеребята на воле. А потом приходит время ходить под седлом. Их объезжают. Уздечка, шпоры, плётка. Умная лошадка понимает сразу, что от неё хотят. А глупой достаётся по полной, день за днём.

Расслабься, ты женщина, а не еж или дикобраз. Разве тебе больно, когда я трогаю грудь? Не слышу!

— Нет…

— Так не дёргайся! Привыкай к моим рукам, я же не просто так это делаю. Я понимаю, ты бы хотела, чтобы я год или два читал тебе стихи и водил по театрам. После этого ты бы разрешила мне поцеловать тебя в щёчку.

Опять ты дёргаешься. Запомни, я этого не люблю. Ты моя женщина. И я только глажу тебя пока, потому что жалею. А трогать уж могу везде. Расслабься, не отвлекайся, слушай внимательно.

Я и так дал тебя три дня. Луизины девочки, а ты теперь одна из них, хотя тебя с ними и рядом не лежало… Они ведут себя иначе. У меня до тебя была Надя. Не успел я представиться, она пуговицу на моей рубашке расстегнула и предложила познакомиться поближе. А ты?!

Надя?! Она о нём плакала! Бедная Надя…

А он в это время продолжал говорить, и его рука скользила от груди, по животу, вниз. Она ничего не понимала, только следила за его рукой…

— Вот, представь, я пришёл в кондитерскую. Выбрал дорогую булочку. Ну, булочку я из тебя ещё сделаю, а пока — сухарик. Говорю, заверните. Расплатился. Мой! Разворачиваю, хочу попробовать. А он мне — заверни обратно!

Теперь по существу. Ты жалеешь себя до слёз. Люди почку отдают, кровь, костный мозг. А тебя кормят, ласкают, носят на руках, бедненькую. Тысячи женщин становятся проститутками из-за обстоятельств. Я не говорю о тех, кто ради денег, это их выбор. Чем ты лучше?

Надо просто смириться. Не опускай руки, обними меня. Не дёргайся, я же всё равно буду трогать тебя везде. Привыкай. Я не жду от тебя неземной любви, это было бы смешно. И рабской преданности не жду. Слушайся, и всё.

Знаешь, как на Руси назывались публичные дома? Дома терпимости. Потерпи, я тебе помогу. Я и глажу тебя, чтобы тебе легче было перейти эту черту.

Попробуй до вечера повторять моё имя с восклицательным знаком. Я не жду, что оно будет звучать для тебя, как музыка. Но негатив должен уйти. Попробуй, скажи мне на ухо, шёпотом. Ну! Не слышу.

— Олег… Олег…

— Восклицательного знака не слышу! Больше не надо, а то я за себя не ручаюсь, лягушонок.

Теперь — что я хочу от тебя вечером. Мы с тобой уже почти пришли к этому. Я терплю до вечера, чтобы ты зажила получше, чтобы тебе не было больно. Но ты должна будешь сложить на коврик у моей постели все свои иголки, копья, щиты и кольчуги. Полная капитуляция, абсолютное послушание. И Камасутры я от тебя не жду. Знаешь, что это такое, или только слово?

— Только слово.

— Я так и думал. А Луизины девочки… Они такие мастерицы!

Она промолчала. На самом деле капитуляция уже произошла — она позволяла его руке то, что и в мыслях не могла никому позволить! Умом не позволяла, но не дёргалась.

— Ты всё поняла?

— Да… Олег.

— Вставай, я отнесу тебя на место, пока ещё могу. Я только хотел попросить тебя. Попросить! Понимаешь, я не знаю, что это со мной. Я тебя хочу непрерывно, ещё, когда ты бежала к моей машине через двор. И когда я ждал неделю, чтобы тебя увезти. И в самолёте.

А уж здесь — места себе не нахожу. Еле держал себя в руках, не знал, как тебе сказать, или дать понять. Думал, напою до бесчувствия, и сам напился в результате. И показал тебе, кто в доме хозяин. У меня ведь в жизни не было женщин, кроме Луизиных девочек. А им не нужно было ничего объяснять.

Вечером… я буду очень осторожно и бережно. Но если тебе будет не так больно, ты потерпишь? Я просто больше не могу. Ты потерпишь, лягушонок?

У неё замерло сердце. Ей почему-то стало жалко этого взрослого мальчишку!

— Не надо, Олег. Не говори больше ничего.

Он выпрямился. Нахмурился.

— Что — не надо?

— Ждать до вечера. Вот моя кольчуга. — И сняла майку.

— Ну, лягушонок, иди ко мне, маленькая, я дождаться не мог! Никогда этого не забуду.

Она была, как воск в его руках. Столько нежности ей не доставалось за всю жизнь. И больно было только вначале, потом она забыла не только про боль, а как её зовут, почему она здесь. Была его женщиной!

— Тебе не больно, маленькая?

— Не знаю.

— Это хорошо. Если будет немного больно, ты потерпишь?

— Да, Олег! Конечно, Олег! Олег! Олег!

— Можешь громко, кроме меня, никто не услышит. Там у тебя всё маленькое. Если будет больно, ты скажи. Не могу напиться тебя, никак не могу напиться. Ты поспи, я тебя замучил, моя маленькая, мой лягушонок зелёненький.

— Ничего, что я тебя разбудил? Ты такая сладкая, когда сонная. Французы не дураки, мы думаем, что они едят лягушек, а они — сонных лягушат!

Сумасшествие какое-то. Но тебя надо кормить, а то помрёшь у меня. Вставай, надену кольчужку. Поднимай лапки! И задние давай. Иди ко мне. После обеда опять отнесу к себе, на сладкое.

Ты мой, мой, зелёненький! Не говори ничего, молчи, а то обратно понесу.

После обеда он, конечно, взял её на сладкое. А потом сказал:

— Маленькая, это называется — превышение полномочий! Я тебя замучил на радостях. Поспи хотя бы два часа, и отнесу на пляж, устроим передышку. Ночью опять будешь повторять — Олег! Олег! Да!

Она вспыхнула. А он нёс её на узкую постель, где ему не было места.

— Поспи, мой лягушонок! Мой зелёненький, мой сладкий. Поспи, моя маленькая, остынь от меня.

Так и не заснула. Такое потрясение! Пока он был рядом, не могла ни о чём думать. Лежала и прислушивалась к себе. Что произошло?

Негатив ушёл, как он и ожидал. Испарился.

Попыталась заставить себя вспомнить ту страшную ночь. Содрогнулась, это было чудовищно. Олег, как он мог!

Это был не он, или он сошёл с ума на это время! Или она сошла с ума, если прощает ему это немыслимое унижение! Как ей хотелось войти в это чужое недоброе море, которое заставляло её искать защиты у кого — у того же Олега! Войти, смыть с себя весь этот ужас и умереть. Но что будет с мамой…

А сейчас она ждёт и не может дождаться, когда пройдут эти два часа, и он снова будет рядом.

Что он говорил до того, как она отдала ему свою кольчужку?

Из всего монолога помнила только, как он держал руку у неё между ног. Ребром. Высоко, крепко. И говорил, что не может дождаться. Что же он ещё говорил?

Что я — проститутка, одна из Луизиных девочек, что носят это чудовищное бельё. И должна себя вести соответственно. И притерпеться. И смириться с тем, что ему можно делать со мной всё, что вздумается.

И говорил, что он от меня не ждёт любви — это смешно! Только покорности. Он ещё не напился. Напьётся. Надеждой, которую он упоминал уже не раз, напился не сразу, как других, за два месяца. А она влюбилась, дурочка. Ему-то это зачем!

Как стыдно… а она ему — свою нехитрую кольчужку. И ждёт не дождётся, когда он придёт. Это ужасно. Самое ужасное, что он понимает это, Олег! Олег! Олег!

Он ещё не напился. Сколько ему нужно времени, чтобы напиться, после двухнедельной жажды, с изнасилованием в промежутке? Надо было расслабиться, как он требовал, не следить, где сейчас его рука — сжимает ей грудь, скользит вниз по животу, гладит там, а потом ребром кисти жмёт, жмёт…

И в это время что-то говорит про дома терпимости. Как стыдно. Классическая ситуация — рабыня влюбляется в своего хозяина. Луиза говорила, что он никогда не заказывал одну девочку дважды.

Надя прошла всё это, бедная Надя! После такого немыслимого, невероятного счастья, долгого, почти два месяца, он поворачивается и уходит!

Она же предупреждала — не влюбляйся, не смей, ничего хорошего не будет! И Луиза предупреждала, не влюбись, он этого не любит…

Что делать? Но он ещё не напился. Значит, пока ей позволено быть с ним рядом, и самой напиться его голосом, его сильными руками, его нежностью. И этим незнакомым чувством полного счастья — отдаваться ему всем своим существом.

Но как после этого смотреть ему в глаза…

Так и не заснула. Поплакала. Не могла его дождаться. И он пришёл в одних плавках, подвинул её и сел на краешек постели:

— Не спишь, маленькая? Почему ты плакала? Ну, лягушонок, не можешь без сырости. Иди ко мне! Знаешь, я тоже не спал. Время шло так медленно! Я всё время смотрел на часы, а ты в это время плакала. Я всё делаю не так, лягушонок?

Я тебя не трону до ночи, зелёненький. Просто поглажу, поношу на руках. Мне этого хватит после всего. И перед всем.

Пусть будет пауза, я сейчас отнесу тебя к морю. Ты погреешься на солнышке, я тебя макну, поплаваешь у меня. Раз ты уже зажила, будешь плавать, никаких скидок. А потом отнесу к себе. И после ужина! И после завтрака! И после обеда! Нет, после завтрака придёт врач. Я должен взвесить тебя, напомни, если забуду.

Носил её по комнате:

— Ты мой лягушонок, маленький, зелёненький, послушный, мой, мой, мой! Ну, скажи — мой?

— Твой, конечно, Олег!

— До последней клеточки?

— До последней…

— Нет, идём на пляж, а то понесу к себе.

Опять макал её в море, и радовался, когда на от страха прижималась к нему. Отнёс на берег, положил на лежак. Сел рядом. Она послушно лежала под вечерним солнышком, а он выкладывал мокрым песком своё имя у неё на спине.

— Какая буква?

— «О»…

— Молодец, хоть грамоте учить тебя не надо. А эта?

— «Л»

— Сейчас, я допишу. Можешь прочесть всё слово?

— Олег…

— Какой знак в конце?

— Восклицательный.

— Теперь с выражением, что я написал?

— Олег!

— Я сплаваю, а ты лежи, не шевелись. Пусть высохнет и впитается в каждую клеточку. Тогда смою. А пока лежи мне!

Она и лежала. Не пожалел песка на своё имя. Мокрый, он был тяжёлый, а когда начал подсыхать, стягивал кожу. Но она терпела почему-то.

Когда вернулся, буквы окаменели, кожа под ними натянулась.

— Вот. Застыло накрепко. Ты запомнила, каждой клеточкой?

— Да, Олег.

— Смотри, а то снова напишу. Как присохло. Больно? Не так легко смывается, потерпи. Ты знаешь, кожа покраснела! Олег — красными буквами, здорово! Ну, куда ты теперь денешься от меня, под кожу точно впиталось. Плавай, я посмотрю. Не бойся, здесь всегда можно стать на дно. Раз ты зажила, больше никаких поблажек! А я сплаваю до буйка.

А ей, когда он был не рядом, не на расстоянии вытянутой руки, захотелось не плавать, а плакать. Поплакать, пока одна, пока он сплавает до буйка и вернётся к своему собственному лягушонку с красными буквами его имени на спине.

Расписался, и радуется, как мальчишка. Всё, его сухарик.

Каждая клеточка? Каждая, Олег! Она и правда целый день твердит его имя, и оно отзывается оглушительным эхом во всём её существе.

Он спрашивал, вошло ли в каждую клеточку? Вошло, до того, как он написал. Хотелось плакать, но слёзы были сладкими. Она пошла к берегу, не оглядываясь.

А он поплыл. И оглянулся. Почему он вдруг оглянулся?

Глава 18

Остров, 2011 г.

Она шла к линии прибоя, и красная буква «О» пламенела над водой на спине. Он секунду смотрел вслед, потом её накрыло с головой высокой волной, перевернуло, швырнуло на песок, протащило по гальке боком, потом на спине, опять боком, вниз головой! Стянуло в море, накрыло следующей волной и потащило, переворачивая по пути.

Он успел добежать, преодолевая плотный слой воды. Поднял на руки:

— Ну, всё, кашляй, кашляй, пусть вода выльется. Я только смою песок, не бойся. Ну, что ты дрожишь? Видишь, что бывает, когда не слушаешься! Сейчас — горячую ванну и под одеяло.

Отнёс в ванную, одной рукой открыл кран, и носил из угла в угол, пока набиралась вода.

— Ну, маленькая, сейчас согреешься. Прошла дрожь, наконец. Я сейчас тебя вымою до скрипа. Закрывай глаза. Давай лапку.

Мыл рукой, без мочалки. Спустил часть воды, и опять, всю.

— Вставай. Сейчас душ. Всё, становись на коврик, я вытру.

Она стояла послушно. Если ещё завернёт в простыню, я просто умру…

Так её, маленькую, купал отец. Говорил, что мочалка кусается. И заворачивал в простыню, чтобы отнести в кровать.

И он завернул и отнёс в кровать. Укрыл простынёй, пледом, одеялом, которое принёс из глубины своих комнат.

— Тепло?

— Да.

— Где больно?

— Везде…

— Крови нет, так, ссадины. Пройдёт. Ты должна делать, что говорят. Сказал, плавай, значит, плавай. Сказал, спи, значит, спи. Я приду за тобой позже.

— Ты уйдёшь в бар?

— Кто здесь задаёт вопросы? Вот кто?

— Ты, Олег…

— Ладно, будешь послушным лягушонком, разрешу тебе один вопрос в день. Не уйду, спи. Закрывай глаза.

Я посмотрю, как ты слушаешься. Как ты спишь. Ты очень красивая, когда спишь и слушаешься. И не плачешь.

У него самого всё дрожало внутри. Он очень испугался, когда нёс её на берег. Обошлось, слава Богу. Налил себе ванну, полежал, пока прошла дрожь. Пусть поспит два часа. Нет, это долго, полтора.

Выдержал эти полтора часа. Зашёл, постоял над ней, не зажигая света. Только светлая полоска от двери.

У неё было нежное спокойное лицо, только ресницы мокрые. Опять плакала. Почему? Он так старался, чтобы не насильно, не по принуждению, по обязанности…

Почувствовала его присутствие. Открыла глаза, вынула руки из-под одеяла.

— Ну! Ты выспалась? Иди ко мне, иди, зелёненький. Я потом дам тебе ещё поспать. Какая ты… сонная… какая тёплая, и вся-вся моя. Скажи — вся?

— Да, Олег…

— Скажи ещё десять раз — да, да, да!

— Да, Олег, да.

Он спал, положив руку на косточку, где должна быть плавная линия. Рука была тяжёлая, но она боялась пошевелиться, чтобы не убрал. Засыпала, а он будил её:

— Какой ты сладкий, когда сонный, зелёненький. Почему мне с тобой никакой Камасутры не надо? А тебе — нужна Камасутра? Или хватает меня?

Она молчала.

Проснулась засветло. Олега рядом не было. На спинке стула висел лёгкий халатик, надела его и пошла в душ. Она потом подумает, что делать с этой нежданной, нелепой любовью. Как не показать её Олегу, чтобы он не отправил её домой, как Надежду. И как она будет жить без него всю оставшуюся жизнь? У многих женщин совсем не бывает любви, они даже не знают, что это такое, думают, что её нет. А у неё впереди ещё неделя, или даже две. Вечность. Римские каникулы.

Вода прекратилась, она посмотрела наверх, но её уже обнимали его руки.

— Я не слышала, как ты ушёл.

— Пойдём на пляж, Седа сейчас придёт убирать. Она оставляет мою дверь открытой, когда уходит. Сегодня завтракаем раньше, доктор заедет до приёма.

Он взвесил её до завтрака и расстроился:

— Я так и думал, ты теряешь в весе. Ну, справимся.

Доктор был темнокожий, пожилой, приветливый. Говорили они с Олегом по-английски в полной уверенности, что она их не понимает. И её мнение никакого значения не имеет.

— Я понял вашу проблему. У девочки анорексия, нужно лечить. Её медицинская карта вопросов не вызывает, можно инъекции, внутривенно.

— Нет, я бы хотел только питанием.

Доктор повернулся к ней:

— Раздевайтесь! И показал на маечку.

Повернул, послушал.

— Здоровая девочка. — И обнял за талию. У Олега сузились глаза.

— Она от секса теряет в весе.

— Ограничивать себя, как я понимаю, вы не собираетесь.

Она вспыхнула:

— Я могу одеться? — спросила по-английски.

Мужчины переглянулись и посмотрели на неё с интересом.

— Ну, что посоветовать, усиленное питание каждые два часа, жиры, углеводы, орехи, фрукты.

— А горячий шоколад? Когда-то в молодости им привели меня в порядок. И ещё добавляли туда сливочное масло.

— Не увлекайтесь, начните с двух чашек в день. Чтобы утренний вес прибавлялся на пятьсот-семьсот грамм. Больше не надо, убавляйте. Меньше — прибавляйте. И дробно, дробно — каждые два часа еда, в промежутке фрукты, шоколад, орехи.

— Можно отдельно чистое сливочное?

— Если она не против…

— Она не против.

— Добавьте выпечку. В городе есть французская кондитерская, там же закажете концентрат шоколада, у них есть, я вожу туда внуков по выходным. Вам же привозят из города продукты! Я дам телефон, запишите.

— Можете прислать мне на электронную почту меню на три дня, из того, что есть у Чака?

— Конечно, я скажу ему, что это в лечебных целях.

— Благодарю, доктор. — И протянул конверт.

— Не стоит благодарности, это моя работа.

Но конверт взял.

— Звоните в любое время, как она будет себя чувствовать, если будет тошнота, или какие-нибудь недомогания. И следите за весом. Она плавает?

— Если это так называется!

Посмеялись.

— Давайте ей спать как можно больше, и ночью, и днём. И час прогулки перед сном. Хорошая девочка. Вы хорошая девочка! Всё будет О-кей.

— Спасибо, доктор.

— Спасибо, доктор, я вас провожу.

Она стояла, не двигаясь, пока он не вернулся.

— Ну, теперь с тобой всё ясно. Будешь у меня есть целыми днями, спать, и круглые сутки «всё включено». Ты знаешь, что это значит, Луиза тебе сказала? Зелёный свет для меня, все твои светофоры зелёные, полная иллюминация! Я буду проверять, часто! Доктор сказал, можно. Иди, поспи пока, мне нужно позвонить. Обними меня сначала, лягушонок.

Она послушно пошла к себе. Когда он был рядом, ни о чём думать не могла. А когда оставалась одна…

Как они с доктором рассуждали! Будто я бессловесный зверёныш, у меня ни разу не спросили, чего я хочу, чего не хочу. Всё решили за меня. Мой, моя. Не Катя, даже не Котёнок, а лягушонок. Не надо думать ни о чём. Пусть только он будет рядом!

Говорит по-английски с Чаком — орехи, масло, кокосы, фрукты, меню — как доктор заказал, повторять каждые три дня.

— …привёз новую девочку, а она никуда не годится, надо откормить хоть немного.

Господи, как стыдно. Лучше бы не понимала, что он говорит. А теперь по-русски, с Вадимом. Сейчас он спросит, как мама! Прислушалась:

— Никак не мог сосчитать, который час в Москве. Я не поздно, не рано?

— Не поздно. Прорезался, наконец. А я жду, жду…

— Как там Катина мама?

— Ходит, на той неделе отправим в санаторий. Запиши их телефон для связи на всякий случай.

Заботится обо мне, никто так не заботился. Но как о зверьке, о лягушонке… Олег! Олег!

— В десять вечера, по-вашему, я тебе перезвоню.

— Спасибо, я хочу, чтобы она была спокойна.

— Я тебя понимаю. Разрезал?

— Разрезал, через десять дней. Ну, детский сад. С нашими девочками рядом не стояла. А не лежала, тем более.

— А как вообще?

— Смотреть не на что. Скелетик голубенький. Грудь, — первый номер, позвонки торчат, косточки, рёбрышки. — И засмеялся, довольный.

— Вернёшь, когда приедешь?

— Погляжу. Если надоест эта диета — рёбрышки под лягушачьим соусом, захочется нормального мяса… Но знаешь, рука не поднимается бросать её в общую Луизину кучу. Не из той колоды. Может, подержу, может, выкуплю и отпущу на волю.

— Не замечал за тобой альтруизма.

— Сам не замечал, но такая беззащитность и беспомощность! Хоть одно доброе дело, может, отпустит грехи Господь. Ничего ещё не решил.

— Не отдаст Луиза. Всё же новое блюдо на общем столе.

— Деньги она любит. Но рано об этом. Погляжу на её поведение.

— Буду ждать. А на сеанс связи подготовь девочку. Легенда — она переводчица в экспедиции. Не засветись, волноваться Наталье Николаевне ни к чему, я отвечаю за своих больных.

— Будь спокоен!

Вадим позвал Надежду. И та побежала обрадовать:

— Наталья Николаевна, только не волнуйтесь! Обещайте, что будете держать себя в руках?

— Катя… Что-то с Катей?

— Катя. Вы сегодня поговорите с ней по скайпу, увидите её! Вот, вам назначили успокоительное. Обещаете не волноваться?

— Конечно, Наденька! А когда?

— Часа в три, я заранее, чтобы вы подготовились.

— Спасибо! То, что она жива и здорова — лучшее успокоительное!

А на Острове Катя вслушивалась, что говорит Олег по телефону. Слышимость была абсолютная.

Выпечка, шоколад… Это с кондитерской.

То, что она услышала, было ужасно. Как смотреть ему в глаза! Он же говорил, что не ждёт он неё ничего, кроме секса. А она влюбилась, дурочка. Совсем, как Надя. Но в него невозможно не влюбиться! Как не показать ему, как не показать…

И когда он зашёл, потянула простыню к подбородку.

— Это что за баррикады на моей территории? А ну, руки вверх! Я говорил с главврачом. Мама твоя ходит уже, на той неделе её в санаторий отправят. А в десять вечера сегодня ты с ней поговоришь. Я с тобой заранее порепетирую. Волновать её нельзя, только радовать.

— Я всё слышала.

— Вот почему у тебя глаза на мокром месте. И баррикады. Ну, хоть не притворяешься, этого бы я не потерпел. И что ты слышала? Обычный мужской трёп. Он из Луизиного клуба, у нас одни девочки. Обними меня. Крепче, ещё крепче. Ты лучше понимаешь, когда я тебя глажу. А теперь давай выясним, чей ты лягушонок. Если ты забыла, у тебя на спинке красными буквами. И под кожей. И в каждой клеточке. Ну!

— Твой, Олег!

— Что ты услышала нового? Я и тебе говорил, — с Луизиными девочками, к которым мы с Вадимом привыкли, ты и рядом не стояла, и не лежала уж точно. И что ты скелетик голубенький, я объяснил подробно. И никаких баррикад, всё должно быть включено в любое время дня и ночи. Зелёный свет на всех твоих светофорах, полная иллюминация! Никакого подполья, восстаний, революций — не потерплю. Даже намёка. Можешь не обещать, я сам тебе это обещаю.

Она разрыдалась.

— Если ты будешь плакать над своей несчастной судьбой, отнесу в ванную. Будешь там сидеть в темноте на полу голенькая, пока не перестанешь. И тряпку попрошу у Седы, чтобы ты за собой пол вытирала. И сначала отшлёпаю тебя, как следует, ты давно напрашиваешься. Ну, отшлёпать?

— Не надо…

— Неправильный ответ. Нужно — как хочешь, Олег. И при этом обнимай меня крепко, чтобы мне расхотелось. Не слышу!

— Как хочешь, Олег…

— Ну, успокоилась? Больше ни слезинки! Поношу немного, и положу ещё поспать. Потом проверю, всё ли у тебя включено! Хорошенько проверю. Спи, маленький. Спи, мой скелетик из сладких косточек. Я тебя поправлю, себя не узнаешь. Не думай ни о чём. Я же не дам тебе спать ночью, ты понимаешь. Пользуйся возможностью.

Стоял у своей двери, смотрел на море. Оно казалось расплавленным солнцем. В такое время — только шторы и кондиционер. И сиеста.

Но разговор с Вадимом вернул на землю. Лягушонок выбил его из привычной колеи. Секс, и ничего личного, так называется? Горячая волна нежности к этому хрупкому созданию.

Кого из девочек носил на руках? А её — пользуется любым случаем. И просто так. И такое счастье обладания, даже когда просто на руках! Что дальше? Как сказал Вадим, отдать на общий стол это новое блюдо? Мороз пробежал по коже.

Но собирается же перейти на легальное положение. Жениться? Нет, конечно. Снять ей квартиру, выкупить… почему — ей? Снять себе, а она будут рядом, руку протяни.

А нужно ли? Он привык к чему-то новому каждый раз. У Луизиных девочек это было, несмотря на то, что их учили одинаково. Но, как он сказал Вадиму — она не из той колоды. И ещё сказал про новое блюдо, рёбрышки в лягушачьем соусе.

Как она была потрясена! Доверилась ему вся, до последней клеточки, а он — ради красного словца. Мужской трёп! Больше о ней ни слова, никогда, никому! Его лягушонок, собственный. Какой есть, такой есть. Пошёл посмотреть, спит или нет. Она подняла голову.

— Не спишь? Пойдём ко мне, зелёненький. У тебя узко.

Глава 19

Остров, 2011 г.

Вечером они начали готовиться к разговору с Москвой.

— Так, ты переводчик. Она наверняка спросит, где ты живёшь. Скажешь — в гостинице. Работаете на выезде, там нет Интернета. Всё расскажешь, когда вернёшься. Что бы мы сейчас ни придумали, один прямой вопрос, и ты сядешь в лужу. С какого ты языка переводишь и на какой?

— С английского, немецкого, французского.

— Ничего себе. Что ты кончала?

— Университет.

— Ладно, расскажешь мне как-нибудь всю подноготную. Всё-всё, я должен знать, а то открывается — нарочно не придумаешь. Я думал, ты окончила только детский сад с отличием. Не отвлекайся, у нас мало времени. Главное, спрашивай, как она, как себя чувствует, обещай, что заберёшь её из санатория, когда сможешь.

— А когда смогу?

— Ей там ещё месяц. Решим этот вопрос. Она спросит, сколько человек, есть ли женщины.

— Ну, есть одна.

— К тебе пристаёт начальник?

— Нет, конечно, что ты!

Он рассмеялся и обнял её:

— Скажешь, ты сама к нему пристаёшь?

— Я серьёзно, никто ко мне не пристаёт, она там с ума сойдёт от одной мысли.

— Я буду за экраном, сможешь читать по губам? Если что, я подскажу.

Ждали звонка, но вздрогнули. Мама на экране!

— Мама, Господи! Как я рада тебя видеть, ты себе представить не можешь! Как ты?

— Всё хорошо, у меня всё хорошо, меня на той неделе перевезут в санаторий. Ты-то как, где ты?

— Далеко, мам. Я даже выговорить не могу, как называется это место.

— Где ты живёшь?

— В гостинице.

— Номер отдельный?

— Маленький, но отдельный.

— Как с питанием? Всё включено?

Она запнулась.

— Всё включено, мамуль. Я так рада, что операция позади. Такой камень с души, я словно на свет народилась.

— Спасибо тебе, ты лучшая дочка на свете. — Она заплакала.

— Мам, тебе нельзя волноваться, если ты будешь плакать, мне не разрешат тебе звонить.

— Не буду. Я же совсем не знаю, как ты там, кто тебя окружает, хорошие люди? Сколько вас там?

— Мам, о работе не будем, хорошо?

— Но тебя не обижают? Там есть ещё женщины?

— Есть одна, Седой зовут.

— Остальные — мужчины? Не пристают к тебе? Ты запирайся на ночь, дома ты никогда двери не запирала. Я волнуюсь за тебя, ты такая доверчивая, совсем не разбираешься в людях.

— Мам, а знаешь, здесь море, настоящее. Я загораю, правда, загар ещё не виден.

Олег из-за экрана показал — закругляйся!

— Мамуль, ты же видишь, я живая. И я на тебя посмотрела. Позвоню тебе в санаторий, когда смогу. И заберу, когда смогу. Ради Бога, береги себя!

В Москве потух экран. В кабинете был Вадим и Надя, с готовым шприцем, если что…

— Ну, всё, Наталья Николаевна. Как вы, успокоились?

— Да, спасибо вам, Вадим Владимирович!

— Надя, идите в палату, потихоньку, давление померьте, пульс. И полежите, хорошо? Всё же рано вам такие встряски.

И в бунгало экран потух. Что это было? Мама как будто всё знает. Материнское сердце — вещун. И это просто комедия для Олега и Вадима. Как стыдно…

— Успокоилась? Мама выглядит прекрасно для человека, две недели, как с операционного стола. И ты вела себя хорошо. Я думаю, она поверила, что ты в экспедиции.

— А я думаю, она всё знает. Догадалась. Молодой девушке просто так денег не дают. Она умный человек, наверное, над ней там стоял Вадим, как ты надо мной.

— Догадалась, тем лучше. Не будет лишних вопросов.

— Она плакала…

— У вас это семейное. Всё, закрыли тему. Ты увидела маму, она увидела тебя. Скажи спасибо Вадиму.

— Ты считаешь, у меня скоро представится возможность?

— Лягушонок! Теперь ты превышаешь полномочия. Столько слов я от тебя не слышал за всё время. И не хочу. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Один вопрос в день я тебе разрешу из личного расположения.

Снимай это красивое платье, я буду тебя купать. Мне нужен чистый-чистый лягушонок. И полная иллюминация, всё включено! Снимай, я тебе помогу. Обними меня, ну, крепче обними!

И повторяй — Олег! С восклицательным знаком. Мне на ушко. Ещё! Теперь молчи, а то понесу к себе, вместо ванны. А я хочу, чтобы ты ждала и не могла дождаться!

Утром привезли большой пакет с выпечкой. Фрукты, соки, орехи, как всегда. И коробку сливочного масла в кубиках. Он выгрузил его в морозильный ящик.

Кормил и кормил её по часам. И орехи с руки, и выпечка. И замороженные кубики масла прямо в рот.

Дня через три она спросила:

— Зачем ты это делаешь?

— Как говорил мой следователь, вопросы здесь задаю я.

— Следователь? Ты сидел в тюрьме?

— Сидел, стоял, лежал. Шесть лет. Но ты не думай, я никого не убил, не покалечил. Даже не изнасиловал, ты у меня единственная. Не было необходимости. С Луизиными девочками было всё и сразу. И сок, и фрукты они мне приносили, а не я — им.

Она подумала, что же тебе мешало…

— У тебя на лице написано — что же ты не взял сюда одну из них? Молодец, научил я тебя не задавать лишних вопросов. На один отвечу, как обещал.

Чтобы ты помнила не то, как я насиловал тебя, а что кормил, купал, носил на руках. Будешь помнить?

— Буду, правда, Олег!

— То-то же. Давай, открывай рот. Три кубика масла поместились? Вот, ещё четвёртый. И молчи. Ляг на животик.

Сел рядом, сыпал ей песок на спинку тонкой струйкой.

И такое умиротворение — сидеть рядом со своей женщиной и сыпать ей песок на спинку.

Она лежит послушно, не дёргается, не возражает. Ему у неё всё включено. И всё в ней откликается! Девочки притворялись — ах, какой секс! Никогда такого не было! А она притворяется, что отдаётся по обязанности. Но он не первый год живёт на свете.

Он выполнял все предписания врача, кроме прогулок. Повёл её гулять всего три раза. В первые дни на Острове, после сеанса связи с мамой, и последний — почти перед отъездом.

Тогда, назавтра после сеанса, он сказал, что хочет знать о ней всё. Они шли по дорожке, вокруг не было ни души. Платье выбрал белое, очень ей шло. Но закрытое, с воротником, а ему надо было ощущать её кожу! И он нашёл тёплую полоску на шее, под распущенными волосами. Можно было под платьем немного спуститься на спинку, и немного на плечо.

Так и вёл — за шейку, и допрашивал. Его в первую очередь интересовали её мужчины.

— У тебя кто-то остался в Питере?

— Нет.

— Только не ври, я тебя предупреждал. Сколько у тебя было мужчин?

— Один.

— Вы расстались, когда?

— В феврале.

— И с тех пор никого, до меня, конечно?

— Никого.

— Вы долго были вместе?

— С прошлого октября.

— Ну, что я из тебя тяну клещами. Рассказывай, вы жили вместе? Сколько ему было лет? Ты его очень любила? Лягушонок!

— Нет, вместе мы не жили, любила очень, правда. Зачем это тебе?

— Чтобы ты забыла его раз и навсегда. Рассказывай.

— Он… преподавал у нас. Лет ему было, наверно, около сорока. В него все девчонки были влюблены.

— Но он был женат, конечно.

— Жена изменила ему, и он ушёл из дома, жил у друга, тот на год уехал за границу. Это я потом узнала. Я во втором ряду сидела. И он сказал после лекции: «Лаврова, останьтесь». Я и осталась. А он сказал: «Катя, я вас люблю». А я сказала: «Какое счастье»…

Я же ещё курьером на фирме работала, до конца работы по адресам, на почту можно было вечером. А в промежутке — к нему. И он сразу начинал меня кормить, я всегда была голодная. Целый день в городе. На каникулах говорила маме, что иду в библиотеку, и почти на весь день к нему…

Он всё просил остаться на ночь, но я не могла. Всего одна была ночь, он в этот день подал на развод, и мама уехала в санаторий.

А утром идём к его машине. И вдруг он остановился и смотрит: женщина отпускает девочку лет пяти, и она бежит к нему — папа! И он её на руки, и женщина подошла. Только раз на меня оглянулся. А потом прислал смс: «больше ничего не могу»…

— Когда это было?

— Перед самым дипломом.

— Ты его ещё любишь? Сейчас — любишь?

Она промолчала. Не могла же сказать, произнести: — Какой Дима! Я тебя люблю… Тогда всему конец, как с Надей.

А он подумал — значит, любит. Не стёр я у неё этого преда.

— Как его звали?

— Дима… Дмитрий Васильевич.

— Скажи, только честно, себе скажи, ты хоть раз кричала ему — да, Дима, да?

— Не кричала…

— Вот видишь, девственность твою он у меня украл, а женщиной так и не сделал. Это я сделал тебя женщиной! Значит, я у тебя и есть первый и единственный. Забудь его, слышишь? Совсем, навсегда. Скажи — да, Олег! Ну, скажи — да, да, да!

— Да, Олег, да!

— Пойдём домой, зелёненький, здесь грязно на земле…

Он твёрдо решил, что оставит её себе. Надолго? Пока не надоест? Но у Луизы выкупит, на общий стол не отдаст. Отпустит? Нетушки, как говорил Сом. Пусть будет рядом. И не только ночью, сутками! Поставит ещё один стол в приёмной, с зелёной лампочкой. Загорелась — заходит, на каблучках, но юбка миди, а то всех поувольняю.

Каким он был весёлым и радостным, когда это решил! Но до последнего дня мучился — вдруг не отдаст Луиза, даже за любые деньги?

Перебирал аргументы, не смотрел на неё. Она следила за ним глазами. Неужели всё, напился?

Но он придумывал для Луизы самый веский, как ему казалось, неотразимый аргумент, и снова таскал её на руках.

— Ты поправилась, лягушонок! Мне придётся сменить гантели для тренировки. Ничего, своя ноша не тянет!

Время бежало. Он всё чаще думал — как там, в Москве?

Арсен не звонил, решил позвонить сам. И пора было ехать домой. Не в Москву, какой-то внутренний голос подсказывал, что в Москве ему делать нечего.

Он вернётся в Питер. Лягушонка отвезёт домой, а сам поедет к Луизе. Он уже твёрдо знал, что не может с ней расстаться. Не может, и всё.

Точка невозврата пройдена. Единственное, что его напрягало — она держалась отстранённо, когда он выпускал её из рук. Ведёт себя, как наложница, — вдруг пришло в голову. И разозлило.

А стоило взять её на руки, или в постели — была его, до последней клеточки. Конфликт назревал, и выстрелил, как бывает, вроде, без причины.

Они засиделись на пляже.

— Знаешь, закат здесь необыкновенный. Мы уходим раньше, ты не видела ещё — золотая дорожка по морю. Я здесь всегда его дожидался. Давай, повернись!

Он поворачивал её так, чтобы солнце падало именно под тем углом, как ему хотелось. И обнимал за спинку.

— Ты со мной, как с резиновой куклой, — вдруг вырвалось у неё. Давно вертелось на языке и всё же вырвалось.

— Да? Вот как ты всё воспринимаешь! Ошибаешься, ты не кукла. Та же Надя могла обидеться. Она ко мне всей душой, а я — секс, и ничего личного. Как с куклой. Она мне кофе в постель приносила.

Когда я рано утром выходил из воды, она ждала меня с полотенцем, вытирала, чтобы не замёрз. Солнца ещё не было. А в комнате горячий кофе!

И в Москве — как-то я похвалил печенье из французской кондитерской, так она мне его каждый день с работы приносила! А ты?! Строишь из себя рабыню. Секс, и ничего личного?

А только я подхожу к тебе, все твои клеточки прыгают от радости и машут хвостиками! Смотри, я кладу руку, просто кладу. И сразу метроном, азбука Морзе — я твоя, я твоя! Слышишь? Притвора, терпеть не могу! Строишь из себя жертву.

Какая кукла, ты резиновый лягушонок с дырочкой между ног! У того щенка была сбоку, а у тебя между ног, и вся разница!

А я ношусь с тобой, как не знаю с кем. Иди, приведи себя в порядок. У тебя щёки горят, будто я отхлестал тебя. А надо было, давно надо было! Надень платье, какое понравится. Волосы распусти. Поведу тебя гулять, только сплаваю до буйка. Иди, я сказал!

Остыл, когда ещё смотрел ей вслед. Шла, согнувшись, закрыв лицо руками. Но оправдывал себя — сама напросилась. Будет знать. Строит из себя!

Зашёл к ней, вытираясь на ходу. Она сидела, одетая, на краешке кровати. Белое платье, которое нравилось ему, он его выбрал в прошлый раз. Запомнила. Волосы блестят. Встала ему навстречу.

Она загорела. Шесть килограммов сделали своё дело, от неё глаз не оторвать. И щёки пылают.

Бросил полотенце. Прикоснулся к её щекам холодными руками. Она так на него ещё не смотрела. Она вообще редко поднимала на него глаза, стеснялась — и того, что было в постели, и наготы своей, даже, когда была в трусиках и маечке. Для него они не существовали, захотел погладить, кто и что ему помешает!

Сейчас она смотрела на него, и в глазах было всё — и вина, и мольба, и отчаянье. Не мог оторвать глаз.

— Ну, всё, сама напросилась. Я понял, что ты хочешь сказать. Посиди, я быстро.

Вернулся в белых брюках и тенниске.

— Пойдём, царевна.

Она шла и молчала. Так боялась, что он догадается, как она ужасно его любит! Сильней, чем Надя, конечно. И отправит назад. Бедная Надя! Но он всё время её вспоминает, жалеет, наверное, что не её взял с собой. Всё время вспоминает Надю!

А она не знает, что сделать, чтобы ему угодить, и чтобы он не догадался. Но завтра — не проспит, будет ждать его с полотенцем.

— Ну, рассказывай, что у тебя в жизни было до той комнаты, где ты сидела и ждала, когда я уйду от Луизы. Перепуганная, с ладошками в коленках.

— Ты видел?

— Конечно, там же камера. Луиза ещё предложила, чтобы ты разделась, показать мне товар лицом, но я отказался.

— Спасибо… Я бы там умерла.

— И не позволил, чтобы гинеколог в тебе копался. Попросил Вадима сделать медицинскую карту. И заплатил за тебя с той самой минуты. А ты?!

— Прости меня, пожалуйста!

— Я же сказал, всё понял. Перестань. Но не притворяйся больше. Где ты жила в Питере?

— На Васильевском острове. И школа там была рядом.

Он сначала просто шёл рядом, но взял наконец, за шейку, и она вздохнула прерывисто. Значит, всё ещё можно поправить! Завтра она…

— Но откуда три языка, у меня только с английским репетиторы были несколько лет.

— А у меня учительница в школе, Мария Леонтьевна. Она в пятом классе сказала — Катя, у тебя способности к языкам. Я с тобой буду заниматься дополнительно, хочешь? Книги давала и велела пересказывать. Каждый вечер десять минут по телефону. У неё дома библиотека была на трёх языках. В десятом я уже говорила свободно по-английски и по-немецки. А французский мы позже подключили, не успели. Я на третьем курсе была, когда её не стало. Ну, и в университете было два языка и факультатив. Я всё мечтала, что буду книги переводить, детские. А читала в подлинниках, что хотела, с десятого класса.

— Мама кем работала?

— Библиотекарем. Я столько книг перечитала в детстве!

— А кто у тебя отец, где он? Почему ты должна была искать деньги на операцию?

— Я его помню, только когда я маленькая была. А потом он ушёл, и я его больше не видела. Плакала сначала — где папа! Школьницей уже спросила маму — у тебя есть папин адрес? А она сказала, мы ему не нужны, и он нам не нужен. И без его денег проживём. Когда подросла, уже не спрашивала, у неё всегда было плохо с сердцем.

А знаешь, самое яркое воспоминание — как он меня купал, рукой. Говорил, мочалка кусается. А потом заворачивал в простыню и относил в кровать.

Голос её дрожал, и его рука дрогнула.

— Когда ты меня купал в первый раз, я думала, умру. А ты ещё в простыню завернул. После этого мог со мной делать всё, что хотел. Мог отшлёпать, запереть в ванной. И потом сказать — обними. И я была бы счастлива, что ты мне это позволяешь. Я бы сделала для тебя всё, что бы ты ни захотел.

Он остановился. Убрал руку с шейки, взял за подбородок. Уже стемнело, они стояли под одним из редких фонарей. Как она смотрела на него! Ни одна женщина, за всю жизнь, даже Надя…

И чёткая мысль — к Луизе поеду с пистолетом, на крайний случай.

— Идём назад, поздно. Я хочу, чтобы ты поспала подольше.

Странно, у него не возникло желание взять её немедленно, такую, открытую до донышка, до глубины. Только переполняющая душу нежность. И ещё, оградить от всего мира, ласкать и баловать.

Шёл рядом. В её комнате молча раздел, положил на кровать. Постоял над ней, голенькой, с простынкой в руках, прежде чем укрыть.

Она была очень красива. Три недели, что он кормил её «на убой», сделали из угловатого подростка женщину. Спрятали позвонки, спинка была ровная наверху и ложбинка — вниз чуть выше талии. И коленки, и локотки стали округлыми, и линия плавная, как он хотел, где раньше торчали косточки. Будто вылепил себе женщину! Она загорела неповторимым загаром настоящих блондинок, золотым, как её волосы.

Всё у нас с тобой наоборот. Иван царевич сжёг лягушачью шкурку, а мне хочется сжечь все твои одёжки, чтобы ты была таким лягушонком, как сейчас.

— Давай, укрою. Спи, пожалуйста, спи, мой золотой.

Переоделся, вышел к морю, сел на лежак. А ведь ни разу в этот приезд не плавал ночью! У него был лягушонок, её нежное послушное тело. Она оказалась сильней.

Разделся, поплыл медленно. Теперь он напросился. Она же призналась ему в любви, ничего не требуя взамен! Да что он может дать ей…

Жениться не сможет, даже если выкупит. Но выкупит, чего бы ни стоило. И не отпустит ни на шаг.

Впрочем, с переводами можно помочь элементарно, послать по издательствам резюме с переведёнными отрывками. Но тогда она не будет сидеть у него в приёмной с зелёной лампочкой на столе! Ну и пусть. Буду десять раз в день звонить ей по скайпу…

Только бы Луиза согласилась!

Глава 20

Остров, 2011 г.

Дал поспать целых три часа. Зашёл, свет из приоткрытой двери освещал её лицо. Оно было несчастным! И ресницы мокрые, опять плакала.

Не можешь сделать любимую женщину счастливой, Олег. Не умеешь. Вот и ты себе объяснился в любви. Не трону я тебя, маленькая. Спи.

Пошёл к себе. Постель была слишком широкая для одного, Долго не спал. И вдруг — сон:

Пляж, залитый солнцем. Его лягушонок послушно греется на лежаке. Он сидит на песке рядом и сыплет песок на её золотую спинку, посредине, от шейки до ложбинки, тоже золотой.

И тут на неё наползает тень, и расширяется, и вот уже весь пляж в тени. Он поднимает глаза — Денис. Во весь рост, огромный, как бронзовый монумент.

Очнулся в холодном поту. Светало.

Встал, подошёл к двери в её комнату, приоткрыл, только щёлочку — спит. Закрыл, и через свою дверь пошёл к морю. Оно всегда смывало всё плохое, и этот сон смоет, конечно, смоет навсегда.

Проснулась, когда он закрывал дверь. В своей постели! Не пришёл за ней ночью. Так и знала, что не придёт. Она знала это, когда укладывал её, не сказал — обними меня! Не погладил, не прикоснулся.

Накрыл, будто мёртвую. Будто она для него уже умерла.

Римские каникулы окончились. Понял, что она любит его, а ему это зачем. Но он, наверное, ещё в море, можно встретить его с полотенцем, как Надя!

Побежала на пляж. Всматривалась в море, когда волны позволяли. Увидела его белую шапочку! И больше не спускала с неё глаз, пока он не выскочил из воды и не вырвал у неё полотенце.

Когда плыл от буйка, почудилась Надя с полотенцем на берегу, одинокая крошечная фигурка. Какая Надя, где она сейчас! И это давно перевёрнутая страница. Хотя след остался, тёплый след.

Снова посмотрел на берег, остановился на миг. Это была Катя. Он впервые, хоть про себя, назвал её по имени. Застывшая, дрожащая на ветру. Обнимала себя за плечи, чтобы согреться. Старательно вглядывалась в море, чтобы не потерять его из виду. И полотенце в руках, свешивается до земли. Белый флаг! Всё принимает один к одному. Что я ей наговорил вчера? Простудится! Выскочил на берег, выхватил полотенце. Смотрит виновато…

— Ну, ты даёшь! Разве мне это нужно от тебя? Быстро в постель, бегом! Я сейчас приду.

На ходу захватил одеяло, вернулся, достал носки, шерстяной спортивный костюм. Взял бутылку виски из бара.

Она лежала под простынкой с тонким пледом со своей кровати. Сорвал всё. Пока открывал виски, ругал её, но легче не становилось.

— Я что, просил тебя? Учу тебя, учу, только слушаться, ни шагу влево или вправо! Вот сейчас натру, согреешься, потом поворачивайся сразу, и спускай мои штаны! Так отшлёпаю, год будешь помнить. А потом ещё впрок. Давай ноги сначала, носки надену.

Теперь спину, терпи, слов приличных не подберу. Это же надо — две извилины в голове, и те короткие! Как только в них три иностранных языка умещаются, не понимаю. Надя смотрела в окно, выходила, когда я был почти у берега! А ты когда вышла, что успела посинеть? Когда я только поплыл?

— Д-да…

— Дрожишь до сих пор. Глотни виски. Глотай, я сказал. Ещё! Лежи, грейся. Я оденусь и приду.

— Отшлёпай меня, если хочешь, я потерплю!

И сразу — такая нежность к ней, вот уж, приручил, так приручил. Или она его? Какое это имеет значение. Никогда не отпущу от себя. Если Луиза будет упрямиться, увезу в Германию. Возьму измором — или деньги, или ничего.

— Я подумаю. Только попробуй мне разболеться! Согрелась? Дай посмотрю. Ну вот, не дрожишь уже. Мм, какой запах! Чак ставит мне в бар дорогой виски. Хорошо пахнешь, лягушонок, выпивка и закуска в одном флаконе! Ты хотела сказать этим белым флагом, что ты не хуже Луизиных девочек? Лежи, грейся. Если заснёшь, будет самое то.

Она действительно согрелась. Лежала и думала — он сказал, что отшлёпает меня через год. Значит, подержит целый год! Какое счастье! И заснула на этой мысли.

Он пришёл за ней, когда завтрак был уже на столе.

— Вставай, маленькая. Как тебе виски?

— Очень крепко. Лучше сладкое вино.

— Будет тебе сладкое вино вечером. Держись за меня. Отнесу тебя к столу, так и быть. Мой костюм тебе идёт, но ты утонула в нём. Давай, подверну рукава. Ешь, пока горячая каша, масло я размешал. Ну, чтобы всё до крошки!

Я уеду в город после завтрака, к обеду вернусь. На вечер столик заказал в ресторане. Помнишь, как мы танцевали с тобой? Пить не буду. И насиловать не стану, не надейся. Хорошенького понемножку. А до вечера будешь лежать у меня, в моём костюме, наказанная. Иди ко мне, я тебя отнесу. Глупый, глупый мой лягушонок, ужасно глупый. И совершенно мой. Лежи. И плакать мне не вздумай, ты должна вечером быть самой красивой на свете. Спи, я запру двери, никто не войдёт, пока не вернусь, не бойся.

Она смотрела на него, Господи, как смотрела! Оторваться было невозможно. Погладил её по щеке и ушёл.

Вечером сам надел на неё платье. Посмотрел, подумал:

— Распусти волосы. Давай, причешу. Спинку закрывают, убери. Я видел, остальные обойдутся. Так, в узелок. Мне понравилось ещё в комнате с камерой. И спинка открыта, и шейка. Ты себя не узнаешь в зеркале, разрешу один раз, потом опять буду твоим зеркалом. Поехали, царевна. Лягушачью шкурку я спрятал, переодену, как только вернёмся.

Подвёл её к зеркалу в гардеробе. Она взглянула и повернулась к нему:

— Это не я, не может быть!

— Ты, царевна. Я бы тебя ни с кем не перепутал, не сомневайся. Пойдём.

Она была оживлена, широко открытые глаза сияли, ямочки на округлившихся щеках, полуулыбка…

Ждала праздник, и получила его. Он обращался с ней, действительно, как с царевной, предупредительно, даже почтительно. Когда вёл в танце, его рука ни разу не спустилась ниже талии, и только взгляд говорил — это моя вещь. Красивая, дорогая, изысканная, — и моя.

В тот, первый раз, он проводил рукой по её телу сквозь неосязаемую ткань, и знакомился с ним. С торчащими позвонками, рёбрышками под тонкой кожей, девчоночьими грудками, косточками, где они не должны были ощущаться! И она замирала от этих прикосновений.

Теперь он знал её тело наизусть. Но это не вызывало скуку, как с Луизиными девочками. Была только нежность. И привычная мысль собственника — я принесу тебя к себе. Могу, хоть сейчас. А могу подождать, никуда не денешься.

Но у него был продуманный план, как в прошлый раз. Он хотел напоить её. Чтобы уж совсем — никакой своей воли. Один раз, может, это прощание, и ему не удастся её выкупить, выпросить, вымолить. Он не вынесет, если её поведут на фото-сессию, выставят на аукцион. Всех этих жеребцов перестреляет и пустит себе пулю в лоб.

Но сейчас я хочу её совершенно мою. Совершенно.

Подвёл к столу. Ликёр был сладким и крепким. Налил большой бокал.

— За тебя, царевна. Ты подарила мне много радости. Пей до дна. Пей.

Она выпила.

— Ты прощаешься со мной?

— Я не хочу с тобой прощаться. Помни это, что бы ни случилось. И ещё — пей до дна.

Сам едва пригубил рюмку. Потанцевали, но она уже не так слушалась, её пошатывало. Он ещё раз подвёл её к столу.

И опять:

— Пей до дна, пей, царевна. Ну, передохни и допивай. Мы уходим. Она едва держалась на ногах. Он вывел её из зала. В вестибюле взял на руки, понёс к выходу. Швейцар поспешил распахнуть дверь.

— Такси, сэр?

— Будьте так любезны!

В машине она спала, уткнувшись ему в плечо. Лицо было спокойным и доверчивым, он рядом, значит, всё хорошо.

Раздел её, сонную, и сам раздевался, глядя на неё. Потом целовал всю, первую женщину, которую насиловал, и первую, что целовал.

Это было непередаваемое ощущение. Она проснулась, но не открывала глаз, боялась спугнуть эти мгновения счастья. Горького счастья. Он прощается с ней. Обняла его, так и заснули в обнимку.

Утром он был прежним — весёлым, насмешливым:

— Проснулась? Пьяный лягушонок, это же вообразить невозможно! Болит голова?

— Нет.

— Значит, ликёр хороший. Пошли на пляж. Сегодня ты у меня доплывёшь до буйка, сдашь экзамен.

Она очень боялась, но какое это имело значение! Поплыла рядом с ним. Первые десятка три метров дались легко.

— Ну, как? Молодец, не ожидал. Здесь уже нет дна.

Она сразу перевернулась.

— Что ты! Держись за меня, отдохни, и поплывём. Устанешь, подержишься, и дальше.

— Я боюсь, — сказала печально и обречённо. Я боюсь, но это ничего не значит. Всё равно придётся плыть — задыхаясь, выбиваясь из сил, с ужасом представляя жуткую бездну внизу.

Он замер. Да что он с ней делает, в конце концов! Повелитель маленьких лягушат.

— Ладно, плывём к берегу.

Когда почувствовал дно, стал, взял на руки.

— Трусиха, проси прощения, несчастная! Скажи — я никогда, никогда…

— Я никогда, никогда!

— Молодец, восклицательный знак у тебя хорошо получается, — я никогда больше не напьюсь, если ты этого не захочешь, — засмеялся и положил на лежак.

— Сейчас я тебя натру, потом ты меня, потом вместе мы поцелуемся.

Она не смогла удержаться и поцеловала его в губы. Сначала только коснулась, потом по-настоящему. Это был его первый поцелуй в тридцать четыре года.

Он поднял её на ноги и целовал, и целовал, пока нёс на руках к себе.

Время остановилось.

— Ты не представляешь, какой я голодный. Завтрак — мимо, уже пора обедать. Закажу не у Чака, в ресторане. Что тебе, мясо или рыбу?

— Что хочешь.

— На всякий случай, — и то, и другое. Поднимайся. Ну, нет твоего халатика, не успел приготовить. Возьми мою рубашку.

Она была из последней коллекции знаменитой марки, он только такие и носил. Мягкая на ощупь, белоснежная, отделанная чёрным подворотником и тончайшей чёрной бейкой у манжет, у кармана, на плечах.

— Повернись! Дай, застегну. Знаешь, тебе идёт — потрясающе! Ходи так.

Мясо они проглотили мгновенно. Порцию рыбы ели вдвоём, сталкивались вилками и смеялись. Он не переставал любоваться, она смеялась удивительно. Всё лицо, и губы, и ямочки на щеках, и глаза, и брови, летящие вверх.

У меня будет только смеяться. Всё сделаю. Усадил в кресло.

— Ты очень красивая сейчас. Дай, я тебя сфотографирую. Ну, улыбнись своему единственному мужчине!

Что-то было в его голосе, она почувствовала. Улыбка получилась едва заметная, как у Моны Лизы.

Она была прелестна, его женщина в его рубашке. Дальше некуда. Будто рубашка, облегающая её, была окончательным штрихом обладания. Он загляделся. Вздохнул и вернулся к действительности.

— Давай поговорим. — Стал очень серьёзным. Так она и знала, скажет, что ей пора домой.

— Ты поняла, надеюсь, что проститутка из тебя никакая. Или думаешь, тебя научат?

Было неожиданно и жестоко. Она спрятала лицо в коленях.

— Я это к чему… Да слушай, что ты прячешься! Я ведь давно решил забрать тебя у Луизы, выкупить, если она согласится. Это самое простое, хотя нагреет руки по полной. Но боюсь, что не захочет отдавать. Она же собирается сделать из тебя леди на верхнюю полку! Смех один. Не представляю, как её убедить, что ты никуда не годишься в этом отношении. Ты меня слушаешь? Смотри на меня. Я постараюсь договориться, но ты должна мне помочь. Если, конечно, ты не хочешь вернуться к ней.

— Сделаю всё, что ты скажешь, Олег, Олег!

— Сейчас иди к себе и закрой дверь. Мне нужно позвонить.

Ждать больше нечего и незачем. Он ещё вчера купил в городе сумки на отъезд. И набрал знакомый номер:

— Арсен?

— Олег! Здравствуй, как ты?

— Я жду, что ты мне скажешь.

— Понимаешь, ничего определённого. Запрос на твоё дело они держали, сколько могли. Тогда он попросил командировку в Питер. Ну, приехал, а дело уже в Москве. Сразу скажу, на тебя он ничего не накопал. Ты — в Питере, известный бизнесмен, и так далее. Но он привёз схему питерской сети двадцатилетней давности. Она у него в компьютере, проверяет всех, кто где. Так что возвращаться тебе рано.

— Возвращаться мне ни к чему. Перевернём эту страницу. У тебя старых питерцев семь человек, без меня. Убери их из города, пусть едут, куда хотят и забудут про Москву. Я, считай, уехал.

— И деньги тебе перечислять не надо?

— Можешь — выходное пособие.

— Сколько?

— Сколько совесть позволит. И мой тебе совет, последний — Дениса надо убрать. Только не криминал, ни в коем случае. Будет взрыв, и всё рухнет. Заплати хорошо, пусть переведут куда-нибудь подальше. И мы с тобой никогда и ничего. Рули, ты давно этого хотел.

— Спасибо, Олег. Счастливо тебе.

Выключил телефон. Позвал:

— Катя! — первый раз по имени, — иди, я поговорил.

Она опять всё слышала. Вот почему он уехал, под ним земля горела, и потухла не совсем, как она поняла. И страх за него заслонил всё остальное. Господи, пусть ему ничего не угрожает! Если… если надо кому-то ответить за это безмерное счастье — я отвечу, по-любому, только не он!

— Садись и слушай внимательно. Каникулы закончились, собственно, я был к этому готов. Отвезу тебя домой.

Она смотрела на него с отчаяньем. Слёзы текли по щекам, но она молчала. Сама виновата, со своей огромной любовью, ведь ему нужен был секс, и ничего личного.

Господи, спасибо, что это было, не приснилось мне, хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Ну, чуть что, ты в слёзы. Отвезу в Питер, к Луизе поеду один. Ты сидишь тихо, ни одного телефонного звонка — ни подружкам, ни друзьям, тем более. Городской телефон отключу. Свет не зажигаешь.

Она может задержать меня, а к тебе послать своих молодчиков. Я позвоню, когда вернусь… если вернусь. Два длинных, один короткий. Больше никому не открывать. Денег немного оставлю, продуктов куплю на неделю. В телефоне три номера — мой, Луизин и мамин. Остальные я удалил.

Маме можешь позвонить, только не говори, что ты в Питере, она примчится, а это сейчас ни к чему. Я ей ещё месяц оплатил. Заберём, когда утрясётся. Не утрясётся — заберёшь потом сама. Мне позвонишь в самом крайнем случае, если будет опасность, если доберутся до тебя. Только не вздумай что-нибудь сделать с собой, я тебя вытащу, так или иначе.

Понимаешь, в Москве меня могут поджидать. Полагается телефонный звонок, он будет тебе. Если успею решить вопрос у Луизы, открываешь конверт номер один. Там банковская карта и телефон моей помощницы. Она берёт тебя на работу, привозишь маму. И свободна, живёшь, будто меня не было.

Если меня заметут до Луизы, я звоню тебе. Ты открываешь конверт номер два, там твои документы, берёшь их и едешь к Луизе, ты пока её собственность. Но я тебя вытащу, даже из тюрьмы, есть, кому поручить. Ты мне веришь?

— Да, конечно, Олег!

— Но до моего звонка — никаких движений, сидишь тихо, как лягушонок под листом. Если меня не заметут, я приеду.

— Правда, приедешь, ты не отсылаешь меня?

— Чей ты лягушонок, забыла? Размечталась тут у меня. Иди ко мне, плакса. Времени нет, слёзы тебе вытирать. Отвыкай реветь по каждому случаю. Освобожусь, отучу тебя, пару раз посидишь на полу в ванной…

— Ты только грозишься. Но я постараюсь, обещаю!

— Надо собрать вещи. Твои я взял напрокат, что хочешь, можешь оставить себе, любое платье, босоножки.

— Твою рубашку, больше ничего.

— Дарю, какие проблемы. Складывай в чемодан, оставь то, в чём приехала. Полетим ночным рейсом, чтобы я успел на «Красную стрелу». Мне надо собрать и свои вещи, и дядины. Я сюда больше не приеду, ни с тобой, ни, тем более, без тебя. И попрощаться с Чаком, доплатить за твои килограммы.

— Олег, если тебе не трудно… Поцелуй меня, пожалуйста, очень тебя прошу!

— Ах ты, глупышка! И такие солёные слёзы. Иди, собирайся. Рубашку в свою сумку положи. А надень до вечера, как обычно, трусики с майкой.

Он думал, Чак обрадуется — бильярдный долг возвращается владельцу. Но тот расстроился:

— Как это ты больше не приедешь, Олег? Женишься, что ли? Так приезжай с женой! Это же райская земля! Да что я тебе рассказываю. Но запомни — хоть через пять, хоть через десять лет, соберёшься — только позвони!

— Чак, сколько я тебе должен за дополнительное питание?

— Ничего ты мне не должен, как говорил твой дядя Сом, — пусть ему будет хорошо на небесах! — еда здесь ничего не стоит. Эту свою девочку ты никому не показывал.

— Вот, смотри, я её сфотографировал сегодня.

— Красавица! И как смотрит на тебя, ах, как смотрит! Жена моя так бы на меня смотрела. Женись, а то уведут.

— У меня? Шутишь!

Посмеялись. Обнялись на прощанье.

Глава 21

Москва-Питер-Москва, 2011 г.

Перед отъездом Олег позвонил Катиной маме по телефону. Она ответила, телефон работал! И Катя радостно кричала в трубку:

— Мама! Мама, как ты?

— Всё хорошо, я в санатории! Когда ты вернёшься?

— Не знаю, но позвоню обязательно и приеду! Поправляйся!

Сопровождать Наталью Николаевну в санаторий отправили Надю. Она сделала всё, что нужно — помогла устроиться, убедилась, что номер хороший, просторный, со всеми удобствами. Одна соседка средних лет, приветливая.

Взяла телефоны соседки и врача. И посчитала, что её миссия окончена, можно заняться своей судьбой.

Назавтра без звонка поехала в пансионат.

Луиза не удивилась:

— Надя, хорошо, что приехала. Вадим предупредил, что ты с Катиной мамой, и я не трогала тебя. Как она?

— Хорошо. Я отвезла её в санаторий. Катя вернётся, передайте ей телефоны — соседки и врача.

— Обязательно, спасибо. Не передумала уходить?

— Не передумала.

— Из-за Олега?

— Не только, Луиза Александровна.

— Ты знаешь, как я к тебе отношусь, столько лет вместе. Прекрасно работала.

— Но больше не хочу и не могу. Пусть будет нормальная жизнь. Нормальная! С человеческими отношениями.

— Есть человеческие отношения, а есть работа. С Олегом ты вышла за эти рамки. А он и не собирался выходить, и никогда не выйдет, я его знаю много лет. Ни одну девочку не заказал второй раз. Ни одну, за все годы. Ему не нужны серьёзные отношения, в принципе, понимаешь? Вот и всё. Это пройдёт, уверяю тебя.

— Я знаю. Но хочу, чтобы прошло быстрей.

— Надя, может, всё же отдохнёшь, успокоишься, и будем работать дальше? Так резко менять жизнь, там другие люди, другой уклад, другой менталитет. Надо будет подлаживаться, перестраиваться, менять привычки.

— Я всё понимаю. Вы из лучших побуждений, Луиза Александровна. Но всё, край.

— Какую ты хочешь страну?

— Я хочу не страну, а человека. И чтобы я была для него человеком, а не игрушкой. Я же не богатства ищу!

Плакала, не отводя взгляда от Луизы. И та подумала — может, она и вправду считает меня хорошим человеком? И не врала, когда говорила это Кате?

— Квартиру не продавай ни в коем случае. Это твой запасной аэродром, если что.

— Да, я тоже так думаю.

— Ну, смотри. Это фотографии. Выбери три, четыре, пять — потом посмотрим, что они из себя представляют. Это мужчины от тридцати до пятидесяти. Начнём с них.

Луиза повернула ноутбук. Надя вглядывалась в лица. Мужчины позировали, хотели понравиться, выбирали выгодный ракурс.

Её остановила одна фотография. Простое лицо, небольшая бородка, тёмные волосы. Сидит прямо, фотографируется, как на паспорт.

А может, ей бросился в глаза небесно-голубой свитер, воротник белоснежной рубашки, и глаза, такие же ярко-голубые? Взгляд прямой и открытый.

Луиза наблюдала за ней поверх экрана. Остановилась. Смотрит пристально.

— Луиза Александровна, вот этот человек в голубом свитере — кто он, откуда?

— Так. Финн, посмотри, он на фоне своего дома с маленькой девочкой.

— С дочкой? Пошлите мою фотографию. Как его зовут?

— Аймо, а дочку Аннеле. Ей три года.

— Луиза Александровна, я хочу этого человека, эту девочку и этот дом.

— Понятно. Я постараюсь. Напишем, что ты любишь детей. И медсестра высокой квалификации.

Айно не стал отвечать на письмо, прилетел немедленно. Первая же встреча в ресторане решила всё.

— Надья, я учить русский, пока немного, но учить дальше. Что я сделать, чтобы ты любил меня и Аннеле?

— Ничего особенного. Просто любить меня.

— Я понял, понял, так и будет! Надья, ты можешь сначала в гости, сейчас?

— Но это же сложно, нужна виза.

— Нет, можно деньги в аэропорту. Пожалуйста! Посмотреть, подумать, решить…

Когда самолёт с Олегом и Катей взял курс на Питер, другой самолёт, с Айно и Надей, уже летел в Хельсинки.

В самолёте Катя спала у Олега на коленях и в своём кресле. Он придерживал, чтобы не упала. Задремал, и опять этот сон — пляж, море, Катя на лежаке. Он сыплет песок ей на спинку. И вдруг всё закрывает тень. Поднимает глаза — Денис! Проснулся в холодном поту. Второй раз. До Кати Денис не снился.

В четыре часа спустились по трапу в Питере. Олег опять снял все вещи на тележку, погрузил в такси. Заехали сначала к нему, выгрузил чемодан и две сумки — все свои вещи, кроме кейса.

У неё заныло сердце, когда выгружал, но молчала.

Он просто успокаивал, не любит, когда плачут. Везёт меня домой. Сейчас отвезёт, уедет, и всё. Сказал же, чтобы я ему не звонила. Только в крайнем случае.

Жизнь моя кончилась. Если бы не мама… а так, я должна жить и терпеть эту боль. Олег, Олег, Олег!

Они вошли в её квартиру. Редкое в Питере солнце заливало комнаты закатными лучами. Она стояла закрытой больше месяца, но не было запустения. Был привычный домашний уют, который бывает в доме, где долгие годы живёт семья, и одно поколение сменяет другое.

Абажур над столом в большой комнате, диван, два кресла, тумбочка с телевизором между двух окон. И полки с книгами.

— Отдохни, я сниму деньги с карточки, всю мелочь отдал таксисту. И куплю тебе продуктов. Где кухня, посмотрю, что у тебя есть. Крупы, макароны, больше ничего. Холодильник я включил. Ты, вообще, умеешь готовить?

— Немного.

— Пельмени, например.

— И пельмени. Самые простые блюда.

— Пойдём вместе в магазин.

Вернулись с двумя большими сумками.

— Я сейчас всё выгружу, ты отдохни с дороги. И пойдём, пообедаем в ресторане, у меня есть время. Потом отвезу тебя домой и поеду. Готовить будешь без меня.

У неё на языке вертелся вопрос — ты вернёшься? Но ты вернёшься, Олег, скажи! Она так и не задала его.

— Я давно не был в Питере, ты знаешь какой-нибудь ресторан поблизости?

— Нет. Я никогда раньше не была в ресторане, только с тобой.

Он поймал такси.

— В какой-нибудь хороший ресторан поблизости!

Небольшой уютный зал. Тишина, полумрак, приглушённая музыка.

У неё ком стоял в горле. Олег прощается с ней! Он молчал и не смотрел на неё.

Привёз домой. Взял Луизин чемодан и кейс.

— Всё, маленькая, запирайся, я поехал. Завтра вечером посидишь без света. И всё, как я сказал, пока не позвоню. Погладил по волосам. Смотрел в сторону.

Дом будто взял её под защиту, он чувствовал себя непрошеным гостем. Даже не спросил, где её комната.

Постеснялся обнять и поцеловать, будто стены были живыми свидетелями. Что-то патриархальное витало в этом доме, с забытыми понятиями — разбудил спящую красавицу, женись. Тем более, поцеловал. Ему в голову не пришло — прилечь на диван до поезда.

— Я пойду. Отдыхай.

Она его поведение объясняла иначе. Он привёз её домой. Здесь не остаётся ни одной его вещи. Он не вернётся.

Сдерживалась изо всех сил — не расплакаться, не броситься к нему, умоляя остаться, обещая всё мыслимое и немыслимое…

Только не уходи!

На вокзал поехал на метро. Сидел в зале ожидания напротив часов. Стрелки лениво двигались по кругу. Если всё получится, первым делом снять квартиру и забрать её на свою территорию!

У неё, даже в отсутствии матери, он — гость, которого дом не ждал и не принял.

В поезде не мог заснуть, Кати не было рядом. Сколько времени не видел её голеньким лягушонком! И не трогал, и не целовал. Как будто ушло из жизни что-то очень важное. Достал телефон. Смотрел и смотрел на её фотографию. И она — на него. Такое тепло было в её взгляде…

Поехал прямо в пансионат, взял номер, попросил позвонить, когда Луиза примет его, и провалился в сон.

Встретила с распростёртыми объятиями:

— Олежек, рада тебя видеть! Загорел, но вид усталый. Не отдохнул от перелёта, сразу ко мне. Молодец. А где Катя? Я хочу на неё посмотреть.

— Не привёз я Катю, Лу.

— Что-то случилось? Что с ней? Знала я, что от этих питерских девиц одни неприятности!

— Успокойся, ничего с ней не случилось. Я один приехал. Выслушай меня, Лу. Огромная просьба. Как говорил мальчик, из-за которого мне пришлось уехать из Москвы — вопрос жизни и смерти, всерьёз. Отдай мне Катю. Она тебе совершенно не подходит, ни по внешним параметрам, ни по внутренним. Рядом с твоими девочками не стояла. А не лежала — тем более. Скелетик голубенький, лягушонок в постели…

— Однако тебя зацепила. Тебя! Теперь ты меня послушай. И речи быть не может. У меня на неё свои планы, слух прошёл, уже кое-кто очередь застолбил.

— Да знаю, кто это!

— Ты не представляешь, какая конкуренция. Агентства растут, как грибы после дождя. А у меня — одна старая гвардия.

— Сом тебя разбаловал. Просиживаешь кресло! Попроси Алексея, он приведёт тебе пару сутенёров, и сколько скажешь новеньких, столько и будет. А Катя, ты не представляешь, как она мне досталась! Я её три дня за ручку водил. И пропадал, мне хотелось уложить её на каждую встречную скамейку, на газон, просто на асфальт.

— Ну, и уложил?

— Изнасиловал два раза.

— Поверить не могу! Я говорила, подожди, мы её тебе подготовим. У женщин гибкая психика, две недели школы, даже неделя — она бы разделась для тебя ещё в самолёте.

— Ты ошибаешься, Лу. Знаешь, я читал, в древности индусы ловили диких слонов и приручали. Но слоны приручались не все! Неподдающихся выпускали в джунгли.

— Это ты сейчас придумал?

— Нет, Лу, правда.

— После второго раза она сдалась?

— Не сразу. Я её купал, носил на руках, кормил с ладони, как лошадку или белочку. Она меня любит.

— Кто бы сомневался! Но когда ты увидел, что тебя любит Надя, ты мне её вернул. Подержи Катю месяц, два, у меня и квартира для неё есть в Питере, Сом оставил. Я сдавала её, но это сложно.

— О квартире мы ещё поговорим, сначала мне нужна Катя.

— Я же говорю — тебе, как всегда, захочется новенькую.

— Нет, Лу. С Надей были человеческие отношения. Мне с ней было хорошо и комфортно. И только, понимаешь? А Катю я люблю. Она — моя женщина. Не смейся, хотя мне всё равно. Это единственная женщина, которую я насиловал, и единственная, кого целовал. Я даже в школе не успел поцеловаться! А потом у меня были только твои девочки. Какие поцелуи, секс, и ничего личного. А с Катей… Лу, будь человеком! Мы же не чужие! Тебя Сом просил обо мне.

— Сома не трогай. И держи её, я же не требую немедленно! Ну, представь, пройдёт время, и она тебе надоест. Одно и то же блюдо нельзя есть постоянно, мужчины — полигамные существа. А уж о тебе не говорю, ни одну девочку не снимал дважды. Представь, она тебя любит до потери сознания. И я её могу понять, с твоей харизмой, да ещё на руках и с ладони. А тебе её любовь уже до тошноты. Что ты будешь делать? Она караулит тебя у дома, у офиса. Целует твою машину. Эти питерские начитанные девицы…

— Лу, остановись. Ты отдашь мне её? За деньги, разумеется. Я выкуплю и залог, и ещё, сколько скажешь.

— Нет, Олег. Я надеюсь заработать на ней гораздо больше. Один аукцион мне её залог окупит.

Он встал. Выложил на стол пистолет.

— Ещё и аукцион! Да я всех твоих любимых мальчиков перестреляю. И себе пущу пулю в лоб. Ты думаешь, я смогу жить, если она… если её…

Лицо потемнело, выступили желваки на щеках, глаза зло прищурены. И вдруг сел и закрыл лицо руками. Пистолет лежал близко, рядом совсем!

Она его не только таким не видела, но и представить не могла. Встала, потрясённая, обошла стол, не спуская с пистолета глаз.

— Олег, ну что с тобой! Мальчик мой! Если всё так серьёзно, отдам тебе твою Катю. Не стоит она того… и убери, Бога ради, эту проклятую штуку. Они стреляют, как Чехов писал, даже ружьё на стене. Но тебе это станет в копеечку, двойной залог.

Но он слышал только — отдам.

— Доставай договор. Я прямо сейчас переведу деньги. Лу, я только из-за этого в Москве, на меня идёт нешуточная охота, сегодня же уеду.

— Уедешь, конечно, и деньги переведёшь. Из-за какой-то девицы довёл себя до такого состояния! И я из-за неё с тобой ссориться не собираюсь. Но ты меня выслушай. Этот договор мы аннулируем, но подпишем новый, с тобой. Я передам её тебе вместе с залогом. Ты собираешься её отпустить?

— Нет. Не сейчас. Когда-нибудь, если захочет. Но я этого не могу себе представить.

— Сейчас не можешь. А что будет через год, через три, пять? У вас тринадцать лет разницы! В новом договоре будет пункт, что ты можешь вернуть её в любое время и получить обратно часть денег. И чек я дам с печатью «оплачено», повесишь в рамке над кроватью, чтобы у неё никогда голова не болела.

Я сейчас вызову юриста, ты поспи пока, у тебя совершенно измученный вид. И бонус от меня — любую девочку, почувствуешь разницу после твоей неумехи.

— Разницу я почувствовал сразу, Лу. Спасибо, но бонус меня ждёт в Питере.

— Как знаешь. Говорят, была бы честь предложена. Ты обратно поездом?

— Да. Отправишь машиной вечером?

— Конечно. Мальчик мой, как она тебя зацепила! В твоём возрасте! Жалко, что ты её не привёз. Мне бы хотелось посмотреть, что ты с ней сделал.

— Когда она будет моя, когда я буду в этом уверен, я её тебе покажу.

— Отдыхай, Марина позвонит, когда всё будет готово. Не стану я тебя оставлять без денег, бизнес ты в Москве потерял. Заплатишь только залог.

— Спасибо, Лу! Я очень надеялся, что ты не забыла, как мы держались за руки тогда, возле Сома. У меня на свете только Катя и ты.

— Иди, иди, а то я сейчас заплачу.

Фотографию он ей показал, когда новый договор лежал у него в кейсе, а на старом стояли подписи его и Луизы, и печать — «аннулирован».

Она долго вглядывалась в снимок и молчала.

— Да, Олег, ты волшебник, сделал из неё удивительную красавицу. Она была бы у меня лицом фирмы.

— Она бы у тебя повесилась.

— Не преувеличивай, я в этом бизнесе много лет, кого только не видела. Но главное, она же отдаётся тебе взглядом!

— Лу, она мне не только взглядом отдавалась, как ты понимаешь.

— И поправилась, была худая, как щепка.

— Почти семь килограмм. Каждое утро — кулёк выпечки из французской кондитерской, горячий шоколад с маслом, просто масло в замороженных кубиках, еда каждые два часа. Но она у меня теряла почти килограмм за ночь, и днём…

Она расхохоталась:

— Ну, Олег! У меня нет слов. Знаешь, я бы на твоём месте послала этот снимок в Плейбой. И подпись — моя девочка.

— А что, и пошлю. Пусть завидуют мужики. Только подпишу — моя Катя. Девочкой я её не называл, хотя она подросток, по сути. Ты понимаешь, почему.

— Позовёшь на свадьбу?

— Я не женюсь, Лу. Могут ведь в любой момент упрятать за решётку, зачем её связывать. Но мне нужно, чтобы она была рядом.

— После этой фотографии я тебя и отговаривать не стану.

— Я посплю ещё до поезда, Лу.

— Машина будет ждать тебя. Но звони, не пропадай!

— Да, Лу! Квартиру Сома я куплю у тебя, мне же негде жить в Питере. Моя, старая — это склад пока. Не возражаешь?

— Я дам тебе запасной ключ и позвоню Алексею, он всё сделает. Я рада, что могу тебе помочь!

Глава 22

Питер, 2011 г.

Катя сидела в тёмной комнате. Хотя, в городе не бывает такой непроглядной темноты, как на Острове. Фонари, рекламы подсвечивают небо, и оно отдаёт свой свет ночным окнам. И луна, главное, луна.

Катя не отрывала от неё взгляда. Сна не было в помине. Олег, Олег, Олег! И море перед глазами, и он несёт её к себе на руках. Словно слышала его голос:

— Ты не представляешь, лягушонок, какая ты сладкая, когда сонная…

Поплакала, глядя в окно. Потом легла, не раздеваясь.

Утром выпила кофе. Есть не хотелось, какая-то незнакомая тошнота. Подумала, наплакалась вчера. Надо поесть, хотя бы яичницу.

Яичница полетела в раковину. Неужели — беременна? Что же будет?! И Луиза, не спрашивая, отправит на аборт, и Олег, ему это ни к чему, конечно. А уж мама, она меня просто убьёт.

Не скажу никому до последнего. Я хочу этого ребёнка!

Маленький Олег, какое счастье, Господи! Будет, для чего и для кого жить…

Надо позвонить маме. Но что я ей скажу? Дождусь звонка от Олега. Пусть он позвонит, услышать его голос!

И весь день — от дивана к раковине, от раковины к дивану. Нашла спрятанный от мамы тест в книге. Можно было не проверять, и без него чувствовала. Сказать ему, если позвонит? Нет, ни в коем случае.

Он даже спрашивать не станет — хочу, не хочу, посадит в машину и отвезёт в клинику. Никому не скажу. Как же мне плохо…

Переоделась. Ночная рубашка, девичья ещё, любимая, в пол, с разноцветными маленькими цветочками в зелёной листве. Зелёная отделка, тесёмки. Длинный уютный халат. Это согревало так же, как стены родного дома. Легла поверх одеяла.

Телефон весь день из рук не выпускала и на ночь положила рядом с подушкой, он молчал. Рвота прошла, поташнивало немного. Ничего не ела весь день.

Долго не могла заснуть, ждала звонка. Потом решила, какие звонки! Про звонок — это он так, смягчить расставание. Вещи свои отвёз домой, чемодан Луизы забрал. Оставил два конверта. Она уже запуталась, когда какой открывать, если не будет звонка.

Но звонок был! Она проснулась — звонок звенел и звенел настойчиво. Замолкал на секунду и звенел снова.

Она судорожно искала телефон. Он на полу, но молчит. Это дверной звонок!

Метнулась к двери, открыла — Олег! От неожиданности попятилась, давая ему войти, пока не уткнулась в шкаф. Он зашёл с волной холодного осеннего воздуха.

— Не подходи, простудишься. Ну! Не вижу радости! И не слышу. Если бы ты не плакала, я бы решил, мне тебя подменили. Иди ко мне, маленькая. Ты не ждала меня, хотела, чтобы я исчез из твоей жизни? Нет. Так что ты плачешь?

— Я думала, ты не вернёшься.

— Если бы не смог вернуться, позвонил. Я же сказал тебе!

— Я думала, ты просто так сказал, чтобы я отвязалась. Я не верила, что ты вернёшься!

— Размечталась! Ну, пойдём. Есть хочу — зверски. Ты умеешь глазунью? Чтобы желтки не расплывались?

— Нет, наверное.

— Я тебя научу. Есть большая сковородка?

— Внизу, в ящике.

— Что ты ела вчера? Ничего не тронуто из продуктов. Сколько тебе яиц?

— Потом, я не ем так рано.

— Ладно, мне — три. Смотри, учись. Думаешь, я всегда сам буду жарить себе яичницу?

От одного взгляда на сковородку ей опять стало плохо, и она выбежала из кухни.

Начинаются фокусы. Это потому, что у себя дома, и почти три дня без меня. Надо срочно посмотреть, в каком состоянии квартира и забирать её отсюда.

Я её живо отучу и от фокусов, и от слёз. Она думает, что это так, разговоры. Нет, надо отшлёпать один раз хорошенько. И в ванную посадить на часок. А можно на два, чтобы наверняка!

Но это я сделаю на своей территории. А пока расскажу ей, что я её просто перекупил. И теперь могу делать с ней всё, что захочу. Слушаться будет, как миленькая! Я скажу, сколько заплатил. Будет ходить по половичке!

Ел один на кухне и злился. Она должна сидеть напротив и смотреть ему в глаза! Привычно убрал за собой со стола и вернулся в комнату.

На диване сидела заплаканная женщина в нелепом халате, из-под воротника виднелись тесёмки ночной рубашки. И старые тапочки на ногах, и растрёпанные волосы…

И мысль — похоже, он поторопился. Его царевна-лягушонок осталась на золотом песке невозвратно потерянного Острова. Нет, он этого не допустит. Заберёт из этого дома сегодня же!

Никаких тапочек и халатов! Тем более, ночных рубашек. И сколько можно плакать! Сейчас он обнимет её, почувствует всю…

Может не сомневаться, он покажет, как надо себя вести и кто её хозяин. И что она его собственная до последней клеточки. Если она забыла, он напомнит.

— Ну! Не вижу радости. И не слышу! Иди ко мне. Господи, сколько на тебе одёжек! Не перестанешь реветь, я уйду. Ты не рада мне?

— Что ты! Я так боялась, что ты больше не придёшь!

— Размечталась. Садись и слушай внимательно. Я тебя выкупил! Насовсем. Навсегда. Ни один Луизин мальчик не притронется к тебе, и вообще никто. Только я один. Поняла?

Она смотрела на него и молчала. Слов не было. Он вернулся! Это было важней всего. У женской логики свои приоритеты.

— Если бы ты знала, как мне досталась! Я, конечно, пытался доказать, что от тебя одни убытки, правда же! Что ты скелетик голубенький, и груди у тебя нет, практически. И в постели ты жалкий лягушонок.

Она плакала.

— Нет, я просто утону в твоём болоте. Сейчас всё расскажу и запру тебя в ванной. Покажешь, где она у тебя?

И сам в это время обнимал и вытирал слёзы ладонью.

— Покажешь? Не реви. А Луиза — ни в какую! Говорит, у меня нет новеньких, аукцион устрою, за ней уже очередь. А я говорю — ну, попробуют по разу и вернутся к твоим нормальным девочкам. Она же с ними рядом не стояла. И не лежала, тем более. Ты почему ушла из кухни?

— Запах яичницы…

— Не понимаю, ну ладно. Она ещё барахталась, но я её дожал. Твой договор аннулирован, она составила новый, со мной. Деньги я вернул, и мне тебя передали вместе с залогом. Но там есть пункт, по которому я могу отдать тебя обратно в любое время, когда захочу. Если тебе вдруг покажется, что ты можешь не слушаться меня. Я тебя заберу отсюда, постараюсь прямо сегодня. Будешь у меня тут.

— Правда, заберёшь?

— А ты как думала! Ты теперь совершенно моя собственная. Совершенно, вся! Поняла? Луиза велела, чтобы я показал тебе, сколько я заплатил. Сказала, чтобы я — в рамку и над кроватью. Но ты у меня эту цифру выучишь наизусть. Когда бы ни спросил, сразу. А то запах яичницы! Поняла?

И эта ночная рубашка с тесёмками. В доме есть ножницы? Не плачь. Дай, глазки поцелую, мои собственные. Один мой собственный и другой. Так есть ножницы? Приготовь. Знаешь, кто придумал ночные рубашки? Женоненавистники. И смирительные тоже. Я разрежу эту на мелкие квадратики! И в мусорное ведро.

И посмотрю, что мне дали за мои деньги, а то одна обёртка. А деньги — огромные, деньжищи, можно сказать. Ты у меня самая дорогая женщина в Москве и Московской области. Если решишь, что можешь быть не самой-самой послушной, я тебя возьму вот так за подбородок, и скажу — эт-то что такое, моя самая дорогая женщина в Москве и Московской области? И в Рязани! Если что-то не так, я тебя буду называть — дорогая. И ты сразу, раз, и опять самая-самая. Поняла, будешь самой-самой?

— Да, да!

— То-то. И думаешь, будешь вот так сидеть на диване в халате и тапочках? Нетушки. Я тебя определю младшей помощницей секретарши. Поставят стол у дверей моего кабинета с зелёной лампочкой. Я нажму кнопку, у тебя лампочка загорается. И ты ко мне на тоненьких каблучках…

Так почему ты ушла из кухни? Я, конечно, всё могу сам. И яичницу, в том числе. Но мне было бы приятно, если бы ты мне её приготовила. И накрыла на стол. И сидела рядом. Заплатил за тебя такие деньги…

— Меня вчера целый день яичница наизнанку выворачивала. Я беременна.

Олег молчал. Она испугалась — сейчас он скажет, ему это зачем… А он сидел и не мог прийти в себя. Запретил себе думать о детях ещё тогда, над коляской с малышом в красивом костюмчике. И теперь счастье наполняло всё его существо. Сколько всего сразу! И Катя, и малыш!

— Что теперь будет? — спросила она.

— Не что, а кто. Мальчик или девочка. Лучше сначала мальчик, а девочка потом. Но можно и два мальчика, а потом девочку. Кто бы удивился! Тебе что, не рассказывали в детском саду, откуда берутся дети, маленькая моя? Твои клеточки всё поняли правильно, я им хорошо объяснил. Ты беременела от своего бывшего, делала аборты?

— Нет.

— Вот видишь! Это я разбудил в тебе спящую красавицу, сделал женщиной. И конечно, ты у меня будешь рожать. Лучшая клиника, лучшие врачи. Я сам у них узнаю, что тебе можно и что нужно. А пока будешь в форме — зелёная лампочка, «всё включено» и дома и в командировках. Я тебе всю Европу покажу.

И то, что я тебя до того… не поводил по театрам и ресторанам, мы исправим, лягушонок. И книжки ты у меня будешь переводить, если хочется, я помогу тебе.

Но для меня ты всегда будешь лягушонком. Вся моя, до последней клеточки. И главным словом должно быть «да». И главной фразой — «как хочешь». Поняла? То-то. И отшлёпаю, если заслужишь. Тихонько, чтобы малышу не повредить. Или не придётся? Ты всегда будешь вся моя, послушная? А то доводишь сначала…

Но я одного не понимаю. Почему ты говоришь мне это только сейчас. Ты должна была сказать, когда я только дверь открыл!

— Я вообще не хотела тебе говорить, чтобы ты меня не отвёз на аборт.

— Размечталась. Я ухожу сейчас, назначил совещание зачем-то. На обратном пути заеду на квартиру, купил у Луизы, повезло — прямо над моей! А мою надо ремонтировать срочно, успеть до малыша. Но я не знаю, в каком состоянии Луизина квартира, можно ли тебя забрать туда прямо сегодня. Есть ли там хоть какое-нибудь чистое место, куда можно положить тебя голенькую. И проверить по спецификации, всё ли мне дали, что полагается — сколько лапок, сколько грудок, всё ли на месте. Вдруг что-то забыли? И всё ли включено? Знаешь, я ведь три ночи не спал. Взял номер в пансионате, пока документы оформляли. А Луиза мне бонус предложила, любую девочку, чтобы я разницу почувствовал.

— Зачем ты со мной так? Я тебя очень ждала! Мне было плохо, меня выворачивает, а я телефон из рук не выпускаю, вдруг ты позвонишь! Я боялась, что ты не придёшь, я не знала бы, как мне жить и зачем. Я так тебя люблю! Ты можешь отдать меня за это Луизе, но я хочу, чтоб ты знал. Если тебе больше понравился бонус, я могу уйти, или вообще выйти из окна, чтобы ты мог жить с девочками, с которыми я рядом не стояла и не лежала… А деньги я тебе верну, обязательно, не сразу, но верну… И мальчика сама подниму, не бойся, я смогу…

— Господи, какую ты несёшь ахинею! Да знаю я, что ты меня любишь. Меня бесило, что ты строила из себя жертву зачем-то.

— Как зачем? Чтобы ты не отправил меня домой, как Надю. Сам сказал, это было бы смешно!

— Почему ты такая глупая? Прикупил себе дурочку! Ты что, не понимаешь — за ненужную вещь такие деньги не платят? Ну, за лишнее земноводное. Отказался я от бонуса, сказал, меня в Питере бонус ждёт. И разницу я почувствовал, слава Богу, ещё на Острове, в самом начале. И знаешь, не хотел говорить, я ведь с пистолетом к Луизе поехал. И когда она — ни в какую, сказал, всех перестреляю и пущу себе пулю в лоб. Это я ещё про мальчика не знал, а то бы поднял стрельбу без предупреждения!

Она стала целовать его быстро, судорожно, лоб, щёки…

— Ну, подожди, постой. Я должен позвонить. Тихо! Не реви и не всхлипывай! Но дышать-то нужно, Господи! Помрёшь у меня.

Выдохнул, и сказал, спокойным, как ему казалось, голосом:

— Таня, добрый день! Да, уже в Питере. Но тут у меня ситуация… непредвиденная. Извинись перед кукольниками, перенеси на завтра. Нет, лучше на три часа, пусть получше подготовятся. И организуй второй стол в приёмной, там есть место слева от моей двери. И лампочку сигнальную, зелёную. Я тебе помощницу привёз, она мне будет кофе приносить.

— Нашёл девочку с длинными ногами! Ну, Олег!

— Ноги у неё, что надо. Но юбка будет миди, чтобы не заглядывались. А то всех поувольняю! И со свободным английским и немецким.

— И писать умеет?

— И писать, Катя?

— И писать. Университет. Филологический.

— Ну, Олег!

— Но стол с лампочкой серьёзно. Я же совсем приехал.

— До завтра!

Выключил телефон. Взял на руки в нелепом халате и рубашке.

— Всё, свободны мы до завтра. Как я удержался, не сказал про детский сад с отличием! Ты мое счастье, моё солнышко заплаканное. И вся-вся моя, до последней клеточки. Я думал, меня один бонус ждёт в Питере, а ты мне ещё какой приготовила, опомниться не могу!

У нас одно важное дело с тобой. Мы должны уничтожить этот договор, сжечь, раз и навсегда!

Они стояли, обнявшись, и смотрели, как горит бумага на стеклянном подносе из-под графина с водой. Пламя сначала медленно прошло по краю, а потом охватило весь документ, с подписями и печатью, и он корчился под огнём, как живое существо…

Ещё какое-то время смотрели на пепел. Потом она подняла на него глаза. Он поцеловал её в лоб, опустил руки.

— Так, у нас мало времени. Я поеду, посмотрю квартиру, попрошу убрать, чтобы хоть переночевать можно было, пригоню машину. Сложи на диване, что хочешь взять с собой, я посмотрю. Боюсь, возьму немного или ничего.

Мне надо одеть тебя до поездки на фирму, встречают по одёжке. Костюм, туфельки на высоких тоненьких каблуках. И макияж, я посмотрю по Интернету, где сделают и научат. В три часа ты должна быть в форме.

Она слушала и молчала. Когда они вдвоём смотрели, как догорает эта страшная бумага, ей казалось — теперь всё будет по-другому! Появятся «ты», «мы», вместо постоянного «я».

Но ничего не изменилось, по умолчанию предполагалось, она будет послушна и безропотна. Он посмотрит, что можно взять из её одежды! Он купит, он повезёт…

— Олег, я не умею ходить на высоких каблуках! Мне дали попробовать у Луизы, двух шагов не могла одолеть!

— Это не обсуждается, униформа. Будешь тренироваться. Там несколько шагов до стола, и несколько в кабинет. Дома будешь — только на каблуках, чтобы их вообще не замечала. Разнежилась у меня на руках. Ты не только ходить, ты у меня бегать на них будешь.

Иди, я тебя поцелую, давай губки мои сладкие. До ночи будет некогда. Ну, обними меня. Никуда не добраться с твоей смирительной рубашкой. Переоденься, наконец, я посмотрю, когда вернусь. Бельё надень, в котором прилетела.

Он и не думал ничего менять.

— Позвони маме, скажи, что приедешь в субботу. Узнай, как называется санаторий, корпус, номер комнаты. Я ушёл.

— В субботу — к маме, правда, Олег?

— Когда я тебе говорил неправду. В субботу отвезу.

Как только за Олегом закрылась дверь, бросилась звонить:

— Мамуль, как ты? Как ты себя чувствуешь!

— Ты позвонила, значит, всё хорошо. Ты где?

— В Питере, мам, наконец, в Питере.

— Ты говорила, будешь работать в Москве!

— Нет, слава Богу, изменилась обстановка, буду работать в питерском офисе, завтра выхожу. И связь будет нормальная.

— Фролов сказал, мне уже можно домой. А санаторий продлили на месяц, зачем?

— За тобой всё же нужен уход, а я сейчас не смогу. Я хочу, чтобы ты подольше была на всём готовом и под наблюдением врачей. И главное, мне разрешили поехать к тебе в субботу!

— В эту субботу?

— Ну, да! Диктуй, как называется санаторий, номер корпуса, комнаты.

Когда Катя отключилась, Наталья Николаевна переживала — что же не спросила, как у неё с деньгами, как она питается…

Сначала Олег пошёл к Сому. Почему-то подумалось именно так. Он ничего здесь не помнил, память всё стёрла начисто, только стол с шахматной доской. А в комнате и стола нормального не было, только журнальный.

Гарнитур — диван, два кресла, сервант, шифоньер. Ковёр на полу и над диваном.

Хорошо, что Луиза поставила, или оставила обычную мебель. Не так страшно, можно будет переночевать, если убрать, пропылесосить.

Прихожая большая, плафон покрыт пылью. Просторная кухня, шкафы вдоль стены, плита, и стол со стульями под витражным абажуром. Уютно, можно жить.

Вызвонил по Интернету бригаду уборщиков. Через полчаса приехал парень с двумя женщинами.

— Сколько вам нужно времени?

— Часа два с половиной.

— Позвоните мне за полчаса, я приеду. Начните с холодильника, и включите, когда высохнет. Я привезу продукты.

И поехал за Катей.

Она была в юбке с водолазкой и колготках, аккуратно зашитых внизу. Ну, как будет мерить туфельки!

— Бельё Луизино?

Вспыхнула:

— Да.

— Хорошо. Колготки придётся где-нибудь переодеть. Зашитые колготки — да тебе в фирменном магазине обувь мерить не дадут!

— Олег, не надо!

— Я просто видеть этого не могу!

— Я приготовила одежду. Посуду нужно, постельное бельё?

— Нет, пусть маме останется. Посмотрим, что там есть, докуплю. Покажи свои одёжки. Нет, платья оставляем. Костюм этот — где ты покупала, и главное, когда! Ну, эти два свитерка возьмём. В этом я тебя увидел в первый раз. Реликвия, лягушонок. Внукам будем показывать, и плащик.

Иди ко мне, один раз обниму и всё, некогда! Бельё стиранное-перестиранное, так и знал. Зачем везти, а потом выбрасывать? Всё у тебя будет, солнышко, не плачь! Ладно, юбку эту возьмём, и джинсы, будешь носить, только где, не знаю. А это всё — ты же не школьница, и даже не студентка, хватит нищеты.

— Зачем ты так!

— Катя! Ты едешь со мной, или пойдёшь в ванную? Что ты плачешь, не понимаю.

— Это платье выпускное…

— Я же ничего не выбрасываю, повесь обратно в шифоньер. Будешь приезжать к маме, ходи, в чём хочешь, только чтобы глаза мои этого не видели. Чемодан есть?

— Нет, у мамы. Есть рюкзак.

— Сумка с Острова?

— Сумка есть.

— Неси, времени мало. И обувь покажи. Ну, эти туфельки возьмём в запас, пока привыкнешь к новым. Сапоги есть осенние?

— Нет, вот ботинки. И кроссовки.

— А зимние?

— Я в ботинках ходила.

— Понятно. И твой Димон смотрел, как ты в этих ботинках зимой по снегу?!

— Перестань, пожалуйста, или я не знаю, что со мной будет.

— Иди, умойся, и поедем. Как тебя везти, такую заплаканную? Будто я тебя бил или насиловал. Всё у тебя было бы и без меня, ты же классный специалист! Просто со мной будет сразу.

Маленькая, в магазинах будешь мерить, что я скажу, и молчать. Чтобы я голоса твоего не слышал! Ну, если консультант к тебе прямо обратится, ответишь. Поняла?

— Да, Олег.

— Всё будет хорошо, главное, я тебя из Луизиной ямы вытащил. Не верится до сих пор! Поехали, для начала нужно купить одежду в офис. Первую леди привёз! Младшего помощника секретаря! Нет, серьёзно, плакать завязывай. Тебе же глаза накрасят, ресницы. Представляешь?

— Я постараюсь, правда.

— Теперь есть дом, сам удивляюсь. Но в нём совершенно нечего есть. Пообедаем в ресторане, пока там убирают. Куплю что-то на ужин в кулинарии, начнём налаживать быт.

Из ресторана позвонил уборщикам:

— Как у вас, долго ещё?

— Кончаем. Через полчаса можете приезжать.

— Хорошо.

Посмотрел на неё внимательно. Бледненькая, серьёзная.

— Катя, ты нормально чувствуешь себя?

— Никак не привыкну, что ты вернулся.

— Вечером я тебе напомню, не сомневайся. У нас ещё важное дело, одежда в офис.

Глава 23

Питер, 2011 г.

Квартира сияла чистотой. В прихожей лежали гардины и шторы, окна были вымыты, ковры и мебель вычищены.

— Молодцы, буду звать на генеральную уборку, и в большую квартиру, когда до этого дойдёт, там ремонт нешуточный.

— Звоните, приедем!

И они остались вдвоём.

— Ну, снимай кроссовки, я тебе всё покажу. Не Рио-де-Жанейро, но чисто. Луиза сделала косметический ремонт. Как тебе, нравится? По-моему, вполне можно жить. Ничего переделывать не собираюсь.

— Хорошая квартира, кухня большая.

— Посиди, я принесу вещи из машины.

Сидела на краешке кресла. Теперь она чувствовала себя в гостях. Он не сказал — это наш с тобой дом. Заберу тебя к себе. Забрал. Кто я здесь, какие у меня права в этом его доме?

Как сказала Луиза, когда отправляла к нему на Остров, он просил тебе объяснить, что прав у тебя никаких, одни обязанности. Надолго? Может в любой момент сказать, как Наде, тебе пора домой.

— Осмотрелась? Выгружай продукты в холодильник, я разберу вещи из Москвы. Всё моё имущество, много ли надо свободному мужчине! Жильё было съёмное, всегда временное, холостяцкое. Но хоть постельное бельё, костюм на завтра достать, не в джинсах же на фирму идти.

Не стал перетаскивать чемоданы и коробки из прихожей в комнату, разбирал там. Крикнул:

— Ты освободилась? Кончай скорей, иди сюда. Это неси на кухню. Отнесла? Это в ванную, у меня только четыре полотенца, и простынок четыре, отдавал в прачечную по очереди. Одну простынку в ванную отнеси, будет, во что тебя заворачивать. Это на кухню тоже, это на диван. Микроволновка тяжёлая, сам отнесу. И постель тяжёлая.

Сел в кресло с бритвенным прибором в руках:

— Да пусть так всё и стоит пока, я устал. Ну, знаешь! Посадил на ладонь маленького лягушонка, и вокруг надо строить дворец. И целую структуру жизнеобеспечения. Иди ко мне, маленькая. Развил такую бурную деятельность, чтобы куда-нибудь положить тебя голенькую, и целый день обнимаю и глажу твои одёжки.

— Мне не нужен дворец, только бы рядом с тобой.

— Я сам знаю, что тебе нужно. Например, подушка. И хоть краешек одеяла. А у меня двенадцать лет одна подушка, и одеяло — на одного.

— А как же Луизины девочки?

— Ты думаешь, я их к себе приводил? Ещё чего! Да и не было необходимости. У Луизы всё включено и в этом смысле. Птичка в клетке, на съёмной квартире, прихожу, когда хочу на всё готовое.

Да подушка — мелочи. Мне надо тебя одеть с ног до головы! Только потом смогу раздеть, наконец. Посмотрел бы я на тебя в нашем офисе. Ребята зубастые, непременно кто-нибудь улучил минутку, спросил — что, тебе Босс колготки не покупает? Что бы ты ответила — он любит меня голенькую?

— Перестань, я же опять заплачу…

— Всё, не смей меня больше обнимать. Только шейку поцелую, справлюсь с твоим воротником. Надевай свои кроссовки с плащиком. Я нашёл классный бутик в Интернете.

В дорогом бутике посадил её в кресло и стал смотреть каталог.

— Я могу вам чем-то помочь? — подошла к нему девушка.

Катя подумала — Олег наверняка хочет, чтобы я так выглядела. Белоснежная блузка, широкие рукава, кружевные воланы. Юбка едва прикрывает колени, туфельки на тонких шпильках, только что не хрустальные.

— Как вас зовут?

— Юля.

— Очень приятно, Юленька, эта милая девушка только окончила университет. Бюджет был студенческий. Завтра у неё первый рабочий день в офисе, полном крутой молодёжи. Я слабо разбираюсь в женской моде, но хочу, чтобы она там себя нормально чувствовала. Это не светская тусовка, всё должно быть строго, стильно и подчёркивать её красоту.

— Я поняла. Давайте посмотрим каталог. Начнём с блузок. Как вас зовут? — обратилась к ней.

— Катя.

— Идите сюда.

Ей показывали картинки, спрашивали, нравится или нет. Потом Олег сказал:

— Так. Эту юбку в клеточку, ещё эту, серую. Вы сказали, они с галстучками. Этих блузок две, этих тоже две, эту одну, как на вас. Для офиса слишком нарядная. Костюм этот, и ещё этот, пожалуй. Платье это мне нравится. Шерсть?

— Мохер.

— Узор ненавязчивый, то, что надо. Юленька, времени мало, несите, будем примерять. Катя, иди, раздевайся быстро.

Пакеты в машину относил подсобник. Туфельки в обувном заставил не только мерить — стоять на них, попробовать ходить.

— Дома потренируешься. Будет время до обеда, макияж сделаем по дороге. Ты держалась молодцом. Если не заплачешь до вечера, будет чудо. Скажи, что я должен делать, чтобы ты только улыбалась?

— Вот выплачу всё, что накопилось…

— А ты просто забудь, выдохни и забудь, маленькая!

В прихожей молча снял с неё плащик. Нагнулся, снял кроссовки. Она стояла послушно, держалась за его спину. Потом взял на руки и понёс на диван.

Раздевал, и сам раздевался. Она сидела на краешке дивана, с руками в коленках, и боялась вздохнуть.

— Встань, маленькая, я постелю простынку, обивка жёсткая. Теперь ложись, наконец, ложись, лягушонок.

Диван был узким. Когда он откинулся на спину, она оказалась на самом краешке. Повернулся, прижал к себе.

— Сейчас напьюсь тебя и постелю. Я так соскучился, дождаться не мог. А ты?

Она промолчала, только уткнулась ему в грудь. Слов не было.

Диван он раздвинул за полночь. Порылся в чемодане в прихожей, принёс тёплый спортивный костюм, положил под голову. Она спала на его подушке, под его одеялом, обняв его. Осмелилась, наконец.

В офис они приехали в два часа. Стилист, молодая женщина, поняла, что от неё требуется, макияж был дневной, ненавязчивый. Но длинные ресницы стали тёмными, линия бровей безупречная, и мягкий розовый цвет чётко очерченных губ.

Туфельки он велел надеть, и она надела, конечно. Стоять могла, и несколько шагов с ним под руку.

Таня оценила, вкус у Олега отменный.

— Катя, очень рада! У нас такие сложности с заграницей! Вот ваше место. Олег, приёмная просто преобразилась. Посидите, посмотрите наш сайт. А мы пока с Олегом Сергеевичем поговорим до совещания.

Сесть — это было счастье. Но не прошло и полчаса, как в приёмную стал набиваться народ.

Катя вызывала невообразимое любопытство. Новая секретарша! Олег привёз. Красавица, и прикид, что надо. Один галстучек чего стоит!

— Здравствуйте! — девчонки подошли первыми.

— Здравствуйте, — улыбнулась она.

— Как вас зовут?

— Катя.

— Очень приятно.

Оценили — глаза у неё хорошие, умные.

— Вы вместо Татьяны Александровны?

— Нет, мне же второй стол поставили. Я ей буду помогать, по-видимому.

— Катя, вы приезжая? Откуда?

— Нет, питерская.

— Я хотел спросить, где вас наш Олег Сергеевич отыскал?

— А вы у него спросите.

— У него спросишь, как же!

— Какое-то образование у тебя есть, с компьютером знакома, по крайней мере? Или только варить кофе умеешь!

— Кофе варить как раз не умею, дома только растворимый. С компьютером знакома, но не все программы. Поможете, если что?

— Конечно, не бойся!

— Столько вопросов… Я и так не в своей тарелке!

Олег с Татьяной вышли из кабинета, потому что в приёмной стоял хохот. Но Катя сразу стала своей.

— Познакомились? — спросил Олег, — я хотел представить вам Катю на совещании. Пока посидит, познакомится с тем, что мы делаем. Вся переписка на английском, немецком, французском будет за ней. Ну, и найдём, чем её занять в промежутках.

Человечек хороший, в общем, наш человек. Очень хотела вам понравиться. Туфли на шпильках надела впервые в жизни, героически. Университет окончила в этом году, филологический. Принимаем?

— Принимаем!

— Катя, тебе у нас будет хорошо!

— А если кто обидит, будет иметь дело со мной! — сказал симпатичный парень в белом халате.

— Нет, Славик, спасибо. Если кто обидит, будет иметь дело со мной. И кто решиться ухаживать — тоже.

И опять взрыв хохота.

У Кати комок слёз в горле. Но проглотила, плакать нельзя, глаза накрашены.

— Заходите, прошу!

Все потянулись в кабинет. Он был рабочим, к столу Олега примыкал второй, длинный, с высокими стульями. Можно было легко дотянуться и до бумаг, и до деталей, образцов, всего, что появлялось в процессе разработки очередной новинки.

Славик прошёл на своё место в самом начале стола, рядом с шефом. Насчёт ухаживаний, мы ещё посмотрим. Какая девочка! Глаза — в жизни не видел ничего подобного. Конечно, шеф запал на новенькую, но он же старик! На охотницу за деньгами она явно не похожа…

Место у него было справа от шефа, он и был его правой рукой. Должность Олег ему определил — кинетик.

Четыре года назад Татьяна привела к нему в кабинет молоденького паренька, вчерашнего студента.

— Олег Сергеевич, поговорите, по-моему, наш человек.

Это было ёмкое определение, значит, претендент подходит и по профессиональным качествам, и по человеческим.

Паренёк принёс клоуна из консервных банок, у которого без всякой электроники двигалось всё — руки, ноги, шляпа, голова, глаза и губы в улыбке.

Олег взял его немедленно, и сразу старшим инженером.

У Славика, как его называли и четыре года спустя, не было слов — это сделать нельзя. Это не получится. Он молча уходил с очередным заданием, и через день-два, через неделю, приносил готовое решение.

Часто, если задача была сложной, они с Олегом устраивали «мозговую атаку» после работы. Спорили на равных. В электронике Олег был сильней.

Игрушки двигались, летали, плавали, стреляли. И куклы начинали «оживать». Кнопочки на боку включали поворот головы, глаза закрывались, рот открывался. В спокойном состоянии, первоначально, куклы улыбались! Ручки и ножки гнулись, как у людей, даже пальчики могли сжиматься.

Всё пока было в эскизах, но скоро на столе появятся первые опытные образцы.

Олег был доволен. За время его отсутствия было сделано немало из того, чем он озадачил свою команду перед отпуском.

Когда совещание окончилось, попросил Татьяну остаться.

— А ты, Катя, иди на своё рабочее место. Давай провожу, а то упадёшь ещё.

Вернулся в кабинет, закрыл дверь.

— Как тебе моё приобретение, Таня?

— Чудная девочка, чудная. Где ты её нашёл?

— Не спрашивай. Главное — нашёл. Носит моего ребёнка.

У неё что-то ёкнуло внутри.

Они работали вместе больше десяти лет, были ровесниками. В его отсутствие Татьяна тащила на себе фирму со всеми возникающими сложностями производства.

Конечно, всегда можно было посоветоваться — позвонить, написать и тут же получить ответ.

Он доверял ей абсолютно. Считал, они давние друзья и не воспринимал, как женщину. Для него существовали только те, которых он снимал у Луизы.

Была ли она в него влюблена? Ему бы это в голову не пришло. И себе она бы в этом не призналась. Но ведь в него трудно было не влюбиться, даже при непродолжительном общении.

Все девчонки на фирме, зная, что он не женат, втайне мечтали обратить на себя его внимание…

После секундной паузы она сказала:

— Поздравляю.

— Понимаешь, у неё мама в санатории после операции на сердце. А я совершенно не знаю, как с ней себя вести, что ей можно, чего нельзя. Заставил шпильки надеть, а вдруг это вредно?

— Какой срок?

— Около месяца.

— Ещё можно, наверное. Я сама не знаю.

— Во-от. Найди лучшую клинику в Питере, чтобы она там наблюдалась и рожала. Я сам буду общаться с врачами и получать инструкции. И вообще — возьми её под своё крыло. Она такая маленькая! Сделаешь?

— Конечно, Олег.

— И ещё. У меня есть её фотография. Единственная, сейчас покажу.

Таня смотрела на фотографию так же долго, как Луиза, завороженная какой-то редкой естественностью и подлинностью чувства.

— Мне посоветовали отправить её в Плейбой. И подпись — «Моя Катя». Отправишь?

— Да. Знаешь, это действительно твоя Катя. Повезло тебе, Олег, береги её.

— Только этим и занимаюсь.

В субботу, как и обещал, он повёз Катю в санаторий к маме. Накупил две сумки фруктов, сладостей, торт. Долго думал, купить ли вина. Позвонить Вадиму, спросить? Решил, обойдёмся. Чаю попьём.

Наталья Николаевна ему понравилась. Интеллигентная женщина с умными глазами.

Дал им пообниматься, даже поплакать — вышел на воздух. Когда вернулся, они мирно беседовали. Попили чаю, гуляли по территории среди осенних деревьев и опавшей листвы.

— Катя, пойди вперёд, мне нужно поговорить с Натальей Николаевной.

Катя пошла безропотно, не оборачиваясь и не уменьшая дистанцию.

Мама посмотрела ей вслед, и подняла глаза на Олега. Он молчал. Когда Катя знакомила их, не сказала — мой муж, или жених, или друг, хотя бы! Ничего определённого. Просто Олег.

— А отчество? — спросила Наталья Николаевна.

— Сергеевич, — запнувшись, добавила Катя.

И она переживала — кто он для Кати, друг? Любовник? Что произошло в жизни её девочки, когда она была, неизвестно, где, неизвестно, с кем. И чем должна была заниматься, чтобы купить матери жизнь?

И первая начала разговор:

— Вы дали деньги на мою операцию?

— Нет, одна организация. Но я выкупил её обязательство, она там больше не работает, взял её в свою фирму. Вы хотите спросить, женюсь ли я на ней? Не женюсь. У меня нет другой семьи, но есть веские причины не делать этого, хотя она и носит моего ребёнка. Считайте меня своим зятем. Я буду образцовым, обещаю. И для Кати…

— Я поняла, Олег Сергеевич. Спасибо вам за неё и за внука. Помогу всегда, врачи говорят, я буду здорова, только консультация раз в году.

— Катю я забрал к себе. Купил квартиру в своём же доме, выше этажом. Моя нуждается в серьёзном ремонте. Но я на каждый квадратный метр поставлю по человеку, к рождению ребёнка всё будет готово. А вы всегда сможете оставаться в той квартире, где мы сейчас.

— Спасибо.

Глава 24

Питер, 2011 г.

Олег, как пингвин или аист, вил гнездо для своей женщины. У некоторых птиц самцы только приносят материал, гнездо вьют самочки. Но Олег был не из таких.

Завёл в ноутбуке файл и записывал, что ещё нужно, немедленно заказывал или заезжал в попутный магазин.

Катя уже умела готовить его любимую яичницу-глазунью.

Установили стиральную машину. На пробу выстирали гардины, шторы, занавески. Гладить она умела, конечно, и рада была — есть, чем заняться.

— А рубашки мужские умеешь?

— Не пробовала.

— Никогда не гладила мужские рубашки, лягушонок! Это прекрасно. Свои пока не доверю, но вообще — здорово. Говорил же, что я у тебя первый мужчина! Запомни, выучи наизусть, поняла?

Привезли постельное бельё, несколько комплектов. Расцветки выбирал сам. И одеяло, и подушки. Размеры были европейские, простынки складывал пополам.

— На вырост. Когда переедем вниз, будут как раз. Там кровать в спальне будет именно такая.

Купил телевизор, установил в кухне. Хороший ноутбук для Кати.

Попросил как-то:

— Ты говори, что нужно купить в дом, чего не хватает. Что тебе нужно?

— Шампунь.

Больше ей ничего не нужно было.

Но домашними делами не обременял. Как обещал, они ходили в театр. Обедали после работы в ресторане, в перерыв перекусывали в кафе. В выходные заказывал обеды на дом.

Отвёз её в клинику и получил полную консультацию — что можно, что нужно, как питаться, когда следующий приём, если всё будет нормально. Вёл себя так, что инструкции давали ему, а не ей.

Неукоснительно выполнял все предписания врача. Как бы ни уставали оба на работе, вечерние прогулки были обязательны.

Она не чувствовала себя хозяйкой в доме. Больше того, она и полноценным человеком рядом с Олегом себя не чувствовала. Абсолютная зависимость, от крупного до мелочей.

Он покупал всё, что нужно было в их нехитром хозяйстве. Говорил, что делать и чего не делать. Сам заказывал еду.

Был заботлив, ласков, но Катей называл только на работе, дома она была лягушонком, в лучшем случае — маленькой. Иногда, очень редко, у него выговаривалось — солнышко.

И всё чаще ей приходило в голову — он может в любой момент отправить её домой.

Надя же рассказывала, всё было прекрасно, встречал с работы, водил в ресторан, никаких замечаний, ни тени недовольства. И вдруг:

— Тебе пора домой, Надя.

Подходил к концу второй месяц. Хорошо помнила слова Луизы:

— Надю он продержал почти два месяца, и это был рекорд.

Потом ему захотелось новенькую, и подвернулась она — в комнате с камерой.

Иногда он говорил:

— Маленькая, мне нужно поработать.

И она тихо сидела на кухне, смотрела телевизор, приглушив звук. Пробовала что-то приготовить по рецептам из Интернета.

А чаще, выписывала их в тетрадку, чтобы приготовить неизвестно когда. Если он заставал её за этим занятием, смеялся целый вечер.

Он отрывался, наконец, от ноутбука и вспоминал, что она есть. Появлялся в дверях:

— Что ты делаешь, лягушонок? Занимаешься всякой чепухой. Зачем тебе эти рецепты? Давай заедем к тебе домой, возьмём какие-нибудь книги, что ли. Или после работы в книжный, куплю тебе, что захочешь.

— Хорошо.

— Завтра же, после работы!

«После работы» часто растягивалось не на один час. Ему надо было что-то срочно обсудить то с Татьяной, то с кем-то из других сотрудников.

Он отводил её в комнату за кабинетом. Усаживал на диван, снимал туфельки.

— Полежи, маленькая, отдохни, мы не долго.

Не спрашивал, хочет ли она домой, не отправить ли её на служебной машине с водителем. Словно она не имела права быть сама по себе, а была привязана к нему. На поводке…

Такие мысли посещали её иногда.

Но когда он отрывался от ноутбука и говорил:

— Иди ко мне, лягушонок, дай, обниму тебя за целый день! — Она прижималась к нему и ни о чём не думала.

Он купал её, это была первая ласка. Заворачивал в простыню и носил по комнате. Она не могла пошевелиться в его руках и не пыталась. За весь день быть так близко к нему.

А ночью:

— Как у тебя с иллюминацией, лягушонок — всё включено? Пока ещё разрешает доктор, а потом, сказала, только на боку. Но я и сейчас буду очень осторожен, солнышко. Я с тобой буду очень осторожен, пока малыш не выйдет на свет. Тогда ты опять будешь кричать у меня — да, да, Олег! Я не спрашиваю, знаю, будешь. Маленькая мама… не представляю тебя в этой роли, мой зелёненький!

Она впитывала эту нежность и забывала свои дневные страхи.

Ей нравилась обстановка на фирме. Олег не держал дистанцию — он шеф, а остальные его работники. Это была его команда, единомышленники.

Татьяна не приносила ему кофе. И от Кати он этого не требовал. Если ему хотелось кофе, шёл, как все, к автомату в холле.

В любое время заходил в лабораторию, в конструкторское бюро, в экспериментальный цех. Каждый сотрудник мог прийти к нему со своими проблемами, достаточно было позвонить Татьяне и выбрать время.

Но два человека могли просто постучать и войти, если он был один — Татьяна и Славик.

С тех пор, как в приёмной поставили второй стол, Славик появлялся там каждый день. Он спешил сделать что-то особенное, с чем не стыдно постучать к шефу. А перед этим пройти близко-близко от Катиного стола, поздороваться, улыбнуться. И в награду получить её чудесную улыбку, открытую, искреннюю — сияющие глаза, и всё лицо светится!

Олег не знал об этой его уловке, Катя не видела в этом ничего, кроме обычной благожелательности. Татьяна не считала, что это надо пресечь, остановить, пока не поздно.

В Катиных чувствах к Олегу сомневаться не приходилось.

Наталье Николаевне оставалась ещё неделя. Олег думал — прибавится хлопот. Если Катя была практически раздета, то как у тёщи, есть ли нормальное зимнее пальто, сапоги? И надо будет привозить ей продукты…

Но тут грянул гром.

Почту разбирала Татьяна. Конверты, подписанные не по-русски, сразу попадали на Катин стол.

Это был пакет. Первая мысль — вернулись неправильно оформленные каталоги? Но с тех пор, как заграницей занималась Катя, всё было чётко.

Она вскрыла его. Внутри было два журнала и знакомая прекрасная фотография на обложках. Сопроводительное письмо на английском, которого она прочесть не могла.

Катя сидела напротив и сосредоточенно работала на компьютере. Это были совершенно разные девочки!

На обложке она завораживала, не позволяла оторвать глаз. Ну, Олег, что можно сказать. Действительно, твоя Катя.

Посидела, в нерешительности. Потом постучалась к Олегу.

Он был в восторге:

— Ну, молодцы! Таня, я забираю оба журнала, Кате покажу дома. Никому ни слова, я могу положиться на тебя?

— Ты же знаешь, Олег.

— Письмо сопроводительное есть?

— Есть, на английском. Дать Кате?

— Неси сюда, я прочту.

Редакция спрашивала, куда перечислить деньги и пересылала письма двух европейских модельных агентств, приглашающих Катю на работу.

— А что, Таня, это же гениальная идея! Конечно, они её не получат. Читать не умеют — моя Катя, моя. Мы её сделаем лицом фирмы! У нас же кукольное ателье, сошьём ей такие же наряды, будем снимать в окружении кукол. Такую рекламную кампанию закатим! Праздники будем устраивать в фирменных магазинах! Зови рекламщиков.

— Покажешь им журнал?

— Что ты, ни в коем случае. Если бы не подпись, куда ни шло. А то — моя Катя. Ни слова никому, Таня, пожалуйста.

— Не волнуйся, Олег, никто не узнает.

Рекламщики приняли его идею на ура. Очень скоро план работы был готов — сценарии клипов, праздников, рекламные баннеры.

— Таня, денег на рекламу не жалеть, окупятся. Зови Катю.

Она вошла, тоненькая, уже легко ходила на шпильках. Была в клетчатой юбке — красное, синее, коричневое, галстучек из того же материала. Каблуки делали её выше и стройней.

— Катя, волосы распусти.

Она сделала это, не задавая вопросов. Привычка к послушанию вошла в плоть и кровь. Каскад золотых волос рассыпался по спине, упал на грудь.

Ребята ахнули. Они не были на том, первом совещании, проект ещё не дорос до рекламы.

— Танцует она прекрасно, сейчас не будем экспериментировать, разве что босиком. Но, к тому времени, когда появятся куклы для рекламы, будет танцевать на каблуках.

Рекламщики не сомневались, что Катя в курсе этого замечательного проекта. Знает, зачем её позвали, и зачем нужно распускать волосы. А Таня была потрясена. Девочка не задаёт вопросов, беспрекословно делает, что ей говорят.

И как смотрит на неё Олег! Будто он сам её придумал, как новую куколку! Действительно, его Катя, что тут скажешь…

Он, как всегда, отпустил всех, кроме Татьяны. С ней надо было обсудить детали.

Она спросила:

— Ты покажешь ей и журнал, и письма?

— Конечно.

— Может, она захочет стать моделью?

— Раньше, может и захотела бы. А сейчас она захочет то, что я скажу. Мне это не сразу, но удалось. Таня, ты что, не поняла — она моя Катя. И будет моделью. Не одной из их девочек, а лицом «Русской игрушки»! Клипы, ролики, каталоги реклама по всему миру. И праздники в фирменных магазинах по всему миру. Какое модельное агентство ей бы это устроило?! Да, запиши, срочно — волосы, куклам нужны длинные волосы. Чтобы и хвостики, и косички, и распустить, и в крендельки.

Катя вернулась к себе за стол. Ребята радостно окружили её:

— У нас всё получится. Напишем сценарии, порепетируем… А петь вы умеете?

— Не очень.

— Ну, это не важно, всегда можно наложить. А смотритесь — классно!

Ушли, на ходу продолжая что-то обсуждать. Она смотрела им вслед с недоумением. Что Олег затеял, не сказав ей ни слова?

Из кабинета вышла оживлённая Татьяна:

— Катенька, идите, Олег вам всё объяснит.

— Да, хотелось бы.

— Вы для нас просто находка!

Она покачала головой и прошла в кабинет.

— Сядь. Я хотел тебе дома всё показать, но так и быть. Смотри, что нам пришло.

— Как эта фотография попала в журнал?

— Луиза посоветовала, я и послал. Но это ещё не всё, читай, своими глазами!

— Вот бы не подумала никогда. И ты меня отдаёшь им?

— Нет, конечно. Ты прочла подпись под фотографией? Моя Катя. С чего бы я свою Катю кому-то отдавал! Ты будешь моделью, раз они так посчитали. Нашей, «Русской игрушки», лицом фирмы.

— Ты давно это решил?

— Да только что. И журналы пришли только что. Ну, Катя! Надо срочно делать первые образцы, шить костюмы, пока ты ещё — такая. Таня, зайди, где ты там! Надо всё раскрутить, пока ещё у Кати фигурка в норме. Сколько у нас времени, месяца три?

— Больше, четыре, даже пять.

— Ну, это с праздниками и съёмками. Кате костюмы можно шить прямо сейчас. Иди, Таня, зови кукольников. Катя, сядь, сейчас они придут, пусть на тебя посмотрят.

Катя села. Щёки у неё горели.

— Ты покажешь им журнал?

— Нет, конечно, унесу домой. Видела одна Таня, но она будет молчать. Это только наше с тобой.

— Какое наше! У журнала огромный тираж. Представляю, как он валяется в фитнес-клубах и мужских парикмахерских по всему миру…

В дверь постучали, началось очередное совещание. Уходили одни люди, приходили другие.

Никто не удивлялся, когда у шефа появлялась очередная блестящая идея, он требовал её немедленного воплощения!

Славик позвонил:

— Татьяна Александровна, спросите у шефа, можно мне зайти после работы?

— Сейчас, не вешай трубку…

— Олег, Славик просится к тебе после работы.

— Таня, ты же знаешь — ему всегда зелёный свет.

Катя сидела за своим столом, пока, после очередной группы, он не провёл её свою комнату за кабинетом. Достал из шкафа подушку и плед.

— Не отекают лапки? Врачиха твоя велела проверять. Надо купить ещё одни тапочки. Когда сидишь за столом, снимай туфельки, не надо — целый день.

Он говорил и массировал ей ноги. Она молчала. Не могла прийти в себя от всего, что выпало на сегодняшний день.

А он считал, всё в порядке вещей! Положил её, укрыл пледом, потушил свет и вышел, тихонько прикрыв дверь.

Она лежала, смотрела в потолок и думала, что ему скажет. Она ему всё скажет, конечно, не здесь.

Славик вошёл в пустую приёмную. Не было ни Татьяны, ни Кати. Обрадовался! Катя уходит домой раньше Олега Сергеевича. Значит, он не провожает, не ухаживает. Может, пора самому пригласить её куда-нибудь?

Шеф ждал его, и он оправдал ожидания. У него был почти готов каркас куклы. И они битый час играли кнопками, чертили, что нужно поправить или переделать, спорили, как всегда. Настроение у обоих было прекрасным. Куклы будут вне конкуренции! Катя сама уходит домой!

— Всё, Славик, до завтра. Сделаешь, приходи в любое время.

Славик взял бумаги и вышел. Куртка его висела на стуле рядом с Татьяниным столом. Рюкзак он оставил тут же. Пока складывал бумаги, почему-то взглянул на шкафчик. Он был открыт. Обычно там висело Татьянино пальто, куртка шефа и Катин плащик. Сейчас — куртка и плащик.

Это был удар. В глазах потемнело, все знали про комнату за кабинетом шефа. Он всегда ночевал там, когда приезжал в Питер.

Кати не было в приёмной. Она могла быть только там.

Шёл к метро и ничего не видел перед собой. Ну, девочка! Двух месяцев не прошло! Оказывается, она такая же, как все, даже хуже! Шеф — почему бы и нет, не силой же он затащил её туда! Улыбается! Дрянь.

Зашёл Олег, зажёг свет.

— Не спишь, маленькая. Мы громко разговаривали? Поднимайся, поехали.

Выключил компьютер, убрал всё лишнее, свет оставил для уборщицы.

Вышли вдвоём. В приёмной мыла полы пожилая женщина. Как она посмотрела на Катю! Можно было провалиться сквозь землю. Это было последней каплей.

Олег сказал:

— Анна Ивановна, до свиданья. Кабинет в вашем распоряжении.

Снял с вешалки плащик. И почувствовал — с Катей что-то не так.

Завёл машину. Она села на заднее сидение!

Ну, ты у меня получишь, царевна. По полной!

— Совмещаем обед и ужин, заедем в ресторан. Что тебе не нравится? Я послал в журнал прекрасную фотографию. Она вышла на обложке лучшего мужского журнала. Каждая модель, да что там, каждая девчонка мечтает об этом! Я же не голенькую послал.

— Ты подписал…

— А разве это неправда? Или так было, пока действовал документ купли-продажи? Вот в чём дело! Раз так, ты вообще свободная женщина, я могу тебя отвезти домой. Завтра выпишут аванс, и живи, как тебе нравится. Можешь и не работать у меня, ты прекрасный специалист, найдёшь работу. Я же купил тебе свободу. Пользуйся!

Она молчала. Машина остановилась.

— Здесь развилка. Куда тебя везти, к тебе или ко мне?

— К тебе…

— Так. Твоя позиция понятна. Теперь я подумаю, куда тебя везти, крепко подумаю. Зачем, собственно, мне в своём доме держать чужую женщину, не мою? Да она ещё сцены закатывает. И зачем, собственно, мне в постели женщина, которая даже в машине со мной рядом сидеть не хочет! Нет, Катя-Катерина, я отвезу к тебе домой.

Она молчала. Это был шок.

— А у себя увеличу и повешу эту фотографию. И буду вспоминать — была у меня Катя, моя, до последней клеточки, маленький послушный лягушонок, совершенно, совершенно мой.

Она горько плакала, но он довёз её до дома. Открыл дверцу:

— Выходи.

Погода была промозглая. Она стояла и ёжилась в своём плащике, не поднимала глаз. Сейчас он сядет в машину, уедет, и всё. Жизнь кончена…

Взял за подбородок. В глазах было одно отчаянье.

— Ладно, я всё понял.

Обнял, поцеловал волосы. Она дрожала.

— Слушай, тебе же холодно! Давно пора сменить этот плащик. У тебя дома есть осеннее пальто?

— Есть курточка.

— Садись в машину, простудишься.

Открыл переднюю дверцу. Села послушно.

Подержался за руль, подумал.

— Закрутился я. Давно тебе надо было купить пальто, и кроссовки эти выбросить пора.

Вкус у него был отменный. Выбрал самое дорогое пальто сливочного мохера, удлиненное, с пояском.

— Надень. Хорошо! В кассу и в обувной отдел. Да, шляпку нужно. Думаю, с твоим пучком на голове — только высокую вязаную.

Ботинки тоже выбрал сам — модные, высокие, на шнуровке, тёплого, почти жёлтого цвета.

— Всё, не знаю, как ты, а я умираю с голоду.

Глава 25

Питер, 2011 г.

В ресторане сам выбирал блюда, ничего не менялось.

— Так. Тебе пить нельзя, и я не буду. Давай тебе вот эту рыбу, очень вкусно. Доктор сказала, тебе надо рыбку часто. А мне мясо, я готов сейчас хоть три порции. Салатики. Тебе какао. Мне кофе. Тебе тортик, мне ничего. Можем поговорить, пока они всё это соорудят. Тебе понравилось пальто?

— Очень.

— А ботинки, ведь супер, как я их углядел!

— Да, очень красивые.

— Тебе когда-нибудь делали подарки?

— Нет.

— И поэтому ты не знаешь, что за это, хотя бы из вежливости, надо говорить спасибо.

— Я не думала, что это подарки. Обычная униформа, как Луизина одежда на Острове, которую ты заказывал по сайту.

— Ну, знаешь! Давай, выкладывай, что ты ещё придумала. Дай мне руку. Разожми кулачок, расслабься, я тебя слушаю.

— Ты опять повезёшь меня домой, только в пальто и ботинках? Но я тебе всё скажу.

— Только кулачок не сжимай. Вот так.

— Понимаешь, Олег, когда ты сжёг эту бумагу, я думала — всё изменится! А ничего не изменилось. На весь мир похвастался, что я твоя. И в офисе объявил. И всячески подчёркиваешь это! Как на меня смотрела уборщица! Только что не двинула шваброй.

— Не выдумывай. Ну, никогда у меня из кабинета после работы не выходили девицы. Увидит в следующий раз — примет, как должное. Не обращай внимания, все знают, что ты моя женщина. И все девчонки, можешь мне поверить, мечтали бы оказаться на твоём месте. И завидуют чёрной завистью.

— Но на работе я не твоя женщина! Зачем ты подчёркиваешь, что я твоя? Меня сторонятся, ты не замечаешь? Девочки все вместе идут в кафе, меня не позвали ни разу. Зачем ты сказал, что знаешь, как я танцую?

— Если бы я притворялся, что знать тебя не знаю, было бы только хуже и для меня, и для тебя. Меня бы вообще уважать перестали. Особенно, когда у тебя животик подрастёт.

— И сам выбираешь, что мне есть, что носить, у меня вообще никакого права голоса.

— Расслабься, у тебя рука железная. Ну! Вот, так лучше. Я тебя слушаю.

— Ты знаешь, как я тебя люблю, и пользуешься этим.

— И дальше собираюсь пользоваться. Дома я бы обнял тебя, и вся твоя демонстрация окончилась. Но я уж хочу услышать всё, что застряло в двух твоих извилинах. Потом ты выслушаешь меня.

— Но я — человек!

— Больше того, ты женщина. Ешь, женщина, это очень вкусно. Не порть аппетит ни мне, ни себе. Ешь, лягушонок, ешь, зелёненький. Под этим красивым прикидом, что я тебе купил, ты же голенький. Пальто я должен был тебе купить, чтобы ты не заболела. Но я купил самое дорогое. Завтра ты придёшь в нём на работу.

Откуда у тебя такое пальто, если не я его купил? У Татьяны на фирме самая высокая зарплата. Но она себе такого позволить не может. Это так, для размышлений. Ешь, маленький. Поела? Умница. Вкусно? Вкусно. Я тебя красиво одеваю и вкусно кормлю. И обнимаю. И купаю. И ношу на руках.

Они встали из-за стола, она дала надеть на себя пальто. Пока шли к машине, он продолжал говорить. Надо же прийти к общему мнению! Он всерьёз считал, что его мнение и есть общее.

— Я спросил, куда тебя отвезти. Могла сказать — домой. Ты свободная женщина. Свободу я тебе подарил и считал, ничего не изменится, раз ты моя до последней клеточки. Или уже нет?

— Да, Олег, в том-то и дело!

— Ну, веди себя так, чтобы я не замечал разницы! Я собирался оставить тебя дома до утра. И поглядеть, вспомнила ли, чья ты женщина. Не смог, пожалел, ты так плакала. Но однажды, если будешь воевать со мной, оставлю. И могу совсем за тобой не приехать, понимаешь?

Открыл переднюю дверцу:

— Садись. Куда тебя отвезти, ко мне?

— Да, Олег, пожалуйста!

— И ты слушаешься с полуслова. Ты же хочешь нравиться именно мне? Так носи с удовольствием одежду, что я выбираю, и веди себя соответственно. Умные женщины так и поступают.

— Олег…

— Я тебя балую, хочу, чтобы ты радовалась. А ты?! Пойми, ты теперь модель. Тебя будут узнавать на улицах, не как мою Катю, журнал этот в России — у избранных. А как лицо фирмы «Русская игрушка»! Но дома не забывай, чья ты женщина, чтобы мне не приходилось напоминать. Села, видите ли, на заднее сидение! В моей машине, в моём белье, костюме, и вези меня к себе. На заднем сидении!

— Сказал бы — пересядь…

— Да у тебя и мысли такой не должно быть! Скажи спасибо, что не оставил дома на ночь.

— Спасибо…

— Сама могла бы догадаться давным-давно. Между прочим, если бы я тогда не разбился в лепёшку перед Луизой, пистолет выложил на стол! Ты бы сейчас была даже не под Вадимом, Луиза дорожит своей репутацией, держит класс.

Сначала тебя научили бы профессии. И практиковали на охранниках. Потом — аукцион. Перед ним снимают голыми на переодевании скрытой камерой, как я с тобой попробовал. Но мне было не смешно, а мужики хохочут. Качаешь тут права.

Она даже не плакала. То, что он говорил, было чудовищно! Да она должна стоять перед ним на коленях!

— Олег, можно, пожалуйста, я тебя обниму?

— Я за рулём, дома обнимешь. И за малыша ты меня должна благодарить — дважды. Я не отдал тебя Луизиному гинекологу, договорился с Вадимом. Тебе бы там сделали, чтобы не беременела.

Она уткнулась ему в плечо.

— Я же сказал — дома.

Он был обижен до глубины души. Сжёг договор, это был не порыв, не красивый жест, хотя очень дорогой. Он сделал это вполне сознательно.

Хотел, чтобы любимая женщина была с ним не по обязанности, не по принуждению. Ему не нужна была очередная купленная девочка, наложница.

Но ему и в голову не приходило в чём-то уступать! Его женщина, это его женщина. Во всём, раз и навсегда. А она?!

Целую программу выстроила. А должна жить по моей программе! Ни шагу влево или вправо, и всё включено. Да в ней — мой мальчишка, мои гены, какие могут быть права!

Дома только командовал:

— Садись, помогу снять ботинки, они легко расшнуровываются. Раздевайся, я приготовлю ванну.

Он купал её. Обида не прошла ещё, хотя она была послушна, как ребёнок и всё пыталась заглянуть ему в глаза. Обнять не решалась, была какая-то невидимая дистанция. Но когда он говорил, обними — с какой готовностью!

А он думал — бедный лягушонок! Нет, надо было оставить её дома на ночь. Чтоб уж никогда не возникала.

— Закрой глаза, мыло попадёт. Кому сказал!

Она изо всех сил сдерживала слёзы. Он купал её, конечно. Но чего-то не хватало, не было той нежности, от которой замирало сердце, и его руки могли делать с ней всё, что угодно.

Послушно закрыла глаза. Его ладонь прошлась по лицу с мылом, чтоб уж наверняка.

— Встань, повернись. Я держу тебя.

И вдруг рассмеялся! Мыл спинку сверху до низу и смеялся.

Она открыла глаза. Мыло!

— Знаешь, лягушонок, я подумал, ванна — отличная трибуна. Ну, давай, выступай! Устроила первомайскую демонстрацию в защиту женщин. Повернись. Всё же открыла глаза. Сейчас я смою. Даже условные рефлексы не вырабатываются, не слушаешься — больно! Повешу объявление в зоомагазине: — не покупайте лягушат, они обучаются с большим трудом. Лучше щенка. И преданность не сравнить. Ну, — свободу лягушатам! Олег — тиран и мучитель! Давай руку, кулак сожми, теперь вверх — но пасаран! Это есть наш последний! Стой, сполосну тебя. Глаз не открывай, несчастная, угнетённая!

Она вдруг обняла его, пока вытирал.

— Позор! Обнимать мучителей! Опусти руки, заверну тебя в простынку. Нет, в эту, она сухая и тёплая. Сейчас отнесу на диван и буду делать с тобой, что захочу. А ты у меня будешь лежать до утра с закрытыми глазами. Ну, сдаёшься на милость победителя, зелёненький? Молчание — знак согласия. Сейчас, сейчас я покажу тебе Клару Цеткин.

— Будет больно? Ничего, делай всё, что хочешь, я потерплю.

— Какая же ты у меня дурочка! Тебе было больно, когда я целовал тебя в последнюю ночь на Острове? Я тогда напоил тебя, а надо было, чтобы ты просто закрыла глаза. Всё, ты моя и никаких демонстраций?

— Олег, прости меня!

— Какая ты послушная, когда не можешь пошевелиться. Всё равно буду делать с тобой, что захочу. А потом сдамся тебе на милость победителя. И можешь делать со мной, что захочешь. Я же люблю тебя, очень. Ну что ты плачешь, маленькая?

— Ты первый раз сказал, что любишь меня. Это правда?

— Правда, когда ты не борешься за какое-то равноправие. Оно тебе нужно?

— Нет, Олег, если ты любишь меня. Поверить не могу!

— А ты не знала! Тоже мне, новость.

— Конечно, не знала, я каждый день жду, что ты… напьёшься меня, как ты говоришь, я тебе надоем, и отправишь домой. Второй месяц кончается, с Надей два месяца, это был рекорд. А она прекрасный человек, и так любила тебя!

— Погоди, причём здесь Надежда? Откуда ты знаешь такие подробности?

Посадил рядом, накинул простынку.

— Давай-ка, рассказывай всё, как познакомилась, и вообще. Я тебя слушаю.

Она зажала в коленях ладони, совсем как тогда, в комнате с камерой.

— Мы приехали в клинику, тот профессор, который это нам организовал, сказал, мы затянули с приездом, опасно откладывать операцию. Хорошо бы, прямо на понедельник, свободный операционный день. Пообещал сделать, чтобы скидка была.

Я просидела с мамой до вечера. Сказали — надо уходить. Поехала на вокзал. Я два дня не ела ничего. Я только думала, где взять деньги.

Нашла в Интернете адреса, где дают кредит, несколько организаций. Но уйти в город не могла. На обходе сказали — капельницу, а её не ставят, операционный день, ни одной сестрички. Но тут пришла Надя, и сразу всё стало по-человечески. Денег я не нашла, конечно. Что я могла — в залог.

— Только себя.

— Да. Но никто не предлагал. Хотя нехорошо смотрели.

А Надя, как узнала, что я ночевала на вокзале, повезла к себе, и накормила, и выкупалась я у неё, и спать положила на диван, а сама на раскладушке. И убедила, что Луиза Александровна — единственный выход, единственный.

И всё плакала — он сказал, тебе пора домой. Что мы и любовь — смешно, мужчинам подавай что-то новенькое. А всё было так хорошо, встречал после смены. Сказала, смотри, не влюбляйся в клиента. А я влюбилась, и всё ждала, когда ты скажешь — Катя, тебе пора. И сегодня ты чуть не отправил меня домой. Мне было так страшно! Бедная Надя…

— А как ты решила, что он — это я?

— Луиза сказала, что до меня у тебя была девочка, два месяца, рекордный срок, но влюбилась, дурочка. И ты потом всё про неё вспоминал, какая она была хорошая. Сложить два и два, даже с моими, как ты говоришь, короткими извилинами…

— Ну, прости — про извилины. Я вообще спокойный человек. Спроси у Тани, разве я когда-нибудь накричал на сотрудника? А ты выводишь меня, не знаю как!

— Я же не нарочно!

— Только этого не хватало. Что было дальше?

— А дальше — не думала, что будет. Я только услышала, что деньги переведут сейчас, и операция будет в понедельник. Я ведь была на грани. От меня зависело, будет мама жить, или нет. И теперь будет, остальное не важно.

И Надя не выглядела измученной, нормальная, ухоженная после шести лет работы. Мне не надо было так долго, операция стоила значительно меньше квартиры в Престижном районе. В конце концов, от этого не умирают, а мама… Мы действительно затянули с приездом. Я же все банки обошла в Питере, показывала диплом, три языка… мне только маму спасти, я отработаю. Может, если бы клерки пустили к кому-то повыше!

Я решила, выдержу. А ведь я в ту ночь плакала, что не могу утопиться из-за мамы!

— Ты вспоминаешь?

— Иногда. Накатывает, когда тебя нет рядом. Но там — какое-то абстрактное зло, не ты.

— Это правда! Там был не я и не ты, маленькая. Разве я тебе сделал больно хоть раз, после того, как ты отдала мне маечку? Забудь, пожалуйста, очень тебя прошу!

— Сейчас всё реже… забудется, конечно. А тогда, в первые дни, я думала, какой ты прекрасный человек, даёшь мне привыкнуть. И в ресторане всё было так здорово, я же в первый раз в жизни была в настоящем ресторане!

Она плакала, будто всё было живо, как вчера. А он сидел, опустив руки, и не знал, как её утешить, как стереть из её памяти ту ночь, когда она плакала оттого, что не может утопиться!

— Ну, зачем ты вспоминаешь? Обещала помнить, как я кормил тебя с ладони, купал, носил на руках.

— Я помню! Но я влюбилась, дурочка, я так понимала Надю! В тебя просто нельзя было не влюбиться. И влюбиться — нельзя! Как она говорила, тебе нужен секс, и ничего личного. И сам ты, когда уговаривал меня, сказал, не ждёшь от меня любви, это смешно. Помнишь?

— Да не помню я, что тогда говорил! Мне надо было уложить тебя в постель, и чтобы ты не дёргалась!

— Тебе и не надо помнить. Ты же говорил, чтобы я запомнила. А что я могла… только скрывать свою любовь, когда хватало сил, не у тебя на руках и не в твоей постели. Я всё время ждала, что ты скажешь, Катя, тебе пора домой. Я и сегодня решила, это конец. И я даже не смогу выйти из окна, потому что мама, и мальчик во мне…

— Маленькая моя, никуда я тебя не отпущу, не бойся, слышишь? Ну, что Надя, там всё было по-другому. Как тебе объяснить? Она была Луизиной девочкой. У меня от неё не сносило крышу. Мне не хотелось дотрагиваться до неё каждую минуту, обнимать, носить на руках. Я мог спокойно остаться на два дня в пансионате, если там была деловая встреча. Просто предупредить, чтобы не ждала.

А тебя не могу отпустить ни на шаг. Неужели не видишь разницы? Вышел из кабинета, посмотрел — ты здесь, никуда не делась, и не приснилась мне, в конце концов. Ну, что ты плачешь, солнышко? Я так тебя люблю, а ты плачешь. Не получается у меня, чтобы ты была счастливой. Не умею, не научился за всю жизнь. Скажи мне, ну, скажи — что я должен сделать?

Она обняла его, наконец, сама, по своей воле:

— Ну, что ты, Олежа, родной. Ты уже всё сделал. Ты же сказал, что любишь, мне больше ничего и не нужно.

— А знаешь, ты хорошо ведёшь себя на фирме. Скромно, серьёзно. Не показываешь, чья ты женщина. Не смотришь на девчонок свысока — вы столько времени строили глазки моему Олегу, а я его раз! И захомутала.

— Это я тебя захомутала, а не ты меня?! Не пошевелиться!

— Сейчас мы проверим, кто и кого. Закрой глаза. Ну, кому я сказал! Во-от. Молчи у меня, никаких — да, Олег! И так твоя докторша каждый раз смотрит на меня… неодобрительно.

Назавтра Олег, как всегда, высадил Катю и поехал ставить машину. И в дверях она столкнулась со Славиком. Он коротко поздоровался и прошёл мимо.

Это была уже Катя, которая знала, что её любит Олег. Всё остальное для неё не имело значения. В новеньком пальто и ботиночках, с улыбкой на лице, она выглядела счастливой. Это бросалось в глаза.

Славику бросилось сразу — и пальто вместо старенького плащика, и ботиночки вместо поношенных кроссовок, и сияющие глаза, и улыбка.

Это за вчерашнее шеф купил ей такое пальто! И модные ботинки! Если бы я захотел, сколько бы пришлось собирать. И она приняла это после вчерашнего. Дрянь. И шеф тоже хорош, она же маленькая дурочка, не понимает, что будет дальше…

Когда после перерыва понёс шефу исправленный макет, прошёл, как можно дальше от Катиного стола. И шефу не мог смотреть в глаза.

Но Олег с удовольствием играл кнопками на боку будущей куклы и ничего не заметил.

Глава 26

Питер, 2011 г.

На фирме с приездом Олега обстановка изменилась. Ему был нужен другой темп! Ребята работали на одном дыхании, он умел всех заразить и зарядить энергией.

Получили сертификат на материал для кукол с присадками цвета. Художники по рисункам делали маски для форм, куклы были нескольких размеров.

Наконец, появились первые приемлемые образцы. Можно было начинать производство костюмов, работать над каталогами, баннерами, в параллель писались сценарии клипов для рекламы. Заказали песни, привлекли мультипликаторов — куклы должны двигаться!

И Катя кружилась в этом водовороте.

Надо было спешить с рекламой, пока ещё она была тоненькой, изящной. Шли репетиции клипов, ей шили сразу несколько «кукольных» костюмов.

Звонила по городам, где уже были их фирменные магазины, по крупным торговым центрам. Договаривалась о контактах, встречах. Искала людей, которых можно было заинтересовать в ещё не задействованных городах. С ней охотно сотрудничали!

И начались съёмки. Она танцевала с куклами, кормила их с ложечки, укладывала спать в кукольные кроватки. Ей заплетали косу, делали крендельки на голове из косичек, с удовольствием снимали с распущенными волосами.

И полным ходом готовили серийное производство.

Олег занимался гнездом для своего семейства. Ремонт шёл, он не допускал никаких недоделок и халтуры. Заставлял переделывать, казалось бы, незначительные дефекты.

Катю не привлекал ни на стадии проекта, тем более, на стройке — она так ни разу не заходила в «нижнюю» квартиру.

Наталья Николаевна была уже дома. Он отвозил к ней Катю в субботу или воскресенье, когда позволяли съёмки, и забирал домой.

К счастью, тёща не нуждалась в уходе. Вместе с Катей привозил продукты, хотя она уверяла, что ей ничего не стоит сходить самой в магазин.

Катю она ждала, никак не могла привыкнуть, что у её девочки своя, отдельная жизнь.

— Катюша, я тебя не узнаю. Ты стала совсем взрослая и какая-то другая. И ничего не рассказываешь об экспедиции. Было же интересно?

— Мама, не расспрашивай, пожалуйста. Могу тебя успокоить, ничего плохого там не было. Ты же видела, какая я вернулась.

— Не считай меня глупей себя. Ты вернулась беременная!

— Давай договоримся, ты не задаёшь мне лишних вопросов, а то я буду бояться к тебе приезжать. Олег привозит меня, чтобы ты не скучала, и я была спокойна, что у тебя всё в порядке. Я так рада, что ты справляешься со своим хозяйством, мне сейчас было бы трудно тебе помогать. Ты видела ролики, как тебе?

— Прекрасно, ты прямо актриса. Но ты можешь мне сказать, где ты познакомилась с Олегом, если ты была в экспедиции, а он — кукольник!

— Мам, ещё один вопрос, и я еду домой.

— Но я же не могу не думать…

— Зачем это тебе!

— Он тебя не бережёт. Тебе нужен особый режим, питание. А ты на работе с утра до вечера. Вот я поговорю с Олегом…

— Мама! Ни в коем случае!

— Почему ты не настаиваешь, чтобы он женился на тебе?

— Это он должен решать. Меня всё устраивает.

— Вот бросит он тебя с ребёнком, придёшь ещё ко мне, тогда мама будет нужна!

— Если, не дай Бог, это случится… тогда и поговорим. Захочешь — примешь. Нет, буду справляться сама. Только я не верю в это.

— Ты не знаешь мужчин! Всё хорошо, и какая-то стерва…

И тут появлялся Олег.

— Ну, как вы тут, наговорились?

— Олег, пообедаете у меня?

— Нет, спасибо, мы обедаем дома.

На работе Катя чувствовала себя частью его команды, нужной частью.

Куклы заполонили его фирменные магазины, которых становилось всё больше и больше. Огромные торговые центы отдавали ему большие площадки, и над ними красовался его логотип «Русская игрушка» в России и в переводе на все языки за границей.

И Катя — на телевизионных экранах, в Интернете, в очередном дизайнерском платьице, или костюме, или курточке. И целый выводок кукол от мала до велика, беленьких, шоколадных, персиковых точно в таком одеянии.

И девочки просили такое же платьице и себе, и своей кукле! И получали.

Он успел, пока она была в форме, показать ей и Лондон, и Париж, и Берлин, и Прагу. И везде были детские праздники, и она была на них королевой в окружении кукол в таких же платьицах, как на ней.

То с косой через плечо в традиционном русском наряде, то с распущенными волосами, то с хвостиком, пучком на макушке, крендельками косичек. И куклы были с такими же причёсками.

А в номерах гостиниц командовал:

— Всё, царевна, снимай кукольный наряд, я соскучился. Иди ко мне, мой зелёненький, мой золотой! Я тебя выкупаю сначала. Ты у меня будешь самый чистый лягушонок на свете.

Катя уже была тоненькой девочкой только на экранах.

Каждый раз перед выходом из дома она крутилась перед зеркалом в платяном шкафу. Становилась боком. Живот явно выпирал. И юбки, несмотря на фирменные вставки с резинками, становились тесны.

— Ну что ты его стесняешься? Блузка на выпуск скоро не поможет. Сегодня поедем к той Юленьке, пусть придумает маскировку, пока можно.

От шпилек отказались, хорошо, что успели снять на видео в полном блеске.

Конечно, беременность было уже не скрыть. Девчонки шептались:

— Она беременна!

— Да нет, не может быть!

— Ещё как может!

Недолго думали, кто отец, всё указывало на шефа. Его не осуждали, имеет право, по их мнению. Осуждали Катю, хотя не одна с радостью оказалась бы на её месте.

— Не стесняется, будто так и надо!

— Интересно, снял ей квартиру?

— Наверное, раз не отправил на аборт.

До неё эти разговоры не доходили, слава Богу. Она не выходила из приёмной.

Славик болезненно воспринял новость о Катиной беременности. Почему шеф не женится, как честный человек? Вскружил девочке голову. Он даже собирался поговорить с ним, как мужчина с мужчиной.

Был большой праздник в питерском фирменном магазине. Куклы шли нарасхват. Катя, как всегда, играла свою роль. На ней был широкий сарафан с вышитой блузкой, и двигалась она плавно и медленно. Олег с директором решали накопившиеся вопросы.

Потом привёз её домой и замер. Она шла по прихожей, держась за стенку.

Всё обошлось, но он перевёл её на домашний режим. Была же полная возможность связи по компьютеру.

И он помнил, как она хотела переводить детские книги. Теперь — самое время!

Повёз её в лучший книжный магазин:

— Выбери на английском, немецком, французском, что бы ты хотела перевести на пробу. Пошлём отрывки в издательство, да они просто умрут от счастья тебя заполучить! Выбирай, я пока узнаю в детском отделе, какое лучшее издательство в городе.

С Верой он случайно столкнулся во дворе ещё осенью. Теперь попросил её, как он сказал, быть домоправительницей.

— Я боюсь оставлять Катю одну. Покормить, погулять, проследить, чтобы не сидела лишнее за компьютером до моего прихода. Расписание я вам буду оставлять.

Внизу шла стройка. С работы он сначала заходил туда, требовал у прораба полный отчёт за день. Как с материалами, не нужно ли добавить людей. Всё шло точно по графику.

Наталья Николаевна приходила каждый день, как только Катя осела дома. Не командовала, помогала.

Олег оставлял подробное расписание, в какое время и что она должна есть, когда спать. Купал вечером сам.

Свою домоправительницу по старой привычке называл тётя Вера, и Катя называла так же. Поскольку всё делалось по оставленному Олегом плану, слушалась безоговорочно.

Сложно было с мамой. Дома она не затевала разговоров, стеснялась Веру. Зато на прогулке начинала:

— Почему ты у него в полном подчинении? Решает, что тебе делать, что есть, когда спать, когда гулять. И надзирателя поставил, Веру!

— Мама, ему спокойней, когда я в режиме. Без тёти Веры мне было бы вообще не до работы.

— И почему ты столько работаешь? Какая у тебя зарплата?

— Я не знаю, может, совсем никакой. Я мало занимаюсь делами фирмы, только переписка с заграницей. А работаю, практически, на себя. Пробую переводить книги.

— Как это ты не знаешь, какая у тебя зарплата?! А если он бросит тебя, ты что!

— Мам, не волнуйся. Если человек хочет бросить женщину, он не оставляет расписание. И не спешит домой, как только может.

— И мог бы уже жениться…

Обедать не оставалась, Олег в выходные ездил с Верой за продуктами, и ей завозил недельный запас. Ему она вопросов не задавала.

Катя была дома, живот рос не по дням, а по часам. А в рекламе тоненькая, длинноногая, изящная Катя в разных нарядах взрывала Интернет.

Когда Катино место в приёмной опустело, Славик решился, наконец, поговорить с шефом. Пришёл, как всегда, без звонка.

— Что у тебя, Славик?

— Мне нужно с вами серьёзно поговорить, Олег Сергеевич.

— Что-то не так, может, денежный вопрос?

— Нет, конечно, — отмахнулся Славик, — почему вы уволили Катю, из-за беременности?!

Олег смотрел на него несколько секунд, потом отвернулся к окну, чтобы не рассмеяться.

— Садись, Славик. Разговор, действительно серьёзный. Рыцарь без страха и упрёка! Никто Катю и не думал увольнять, просто ей сейчас удобней работать дома. Да я и права такого не имею, увольнять беременную женщину. С чего ты взял?

— Она там одна? Может, ей нужна какая-то помощь?

— Нет, разумеется, я нанял женщину, за ней смотрят, кормят, выводят гулять, пока я на работе. И мама её в Питере. У неё всё хорошо, не беспокойся. А вообще, я тебя понимаю. У меня у самого крышу снесло, когда её увидел в первый раз. Но знаешь, раз такое дело, я хочу тебя попросить. Если вдруг я не смогу быть рядом, не по своей воле, разумеется. Не исключён такой поворот. Поддержи её, мир жесток. Обещаешь?

Славик молчал, не в силах понять, что происходит. Опомнился, наконец:

— Олег Сергеевич, если это случится, не дай Бог… я вам обещаю, я вам твёрдо обещаю, можете не сомневаться.

Как-то утром в субботу пришла Вера с сияющими глазами и сообщила:

— Олег, ко мне внук приехал! Так долго не приезжал…

Его, словно током ударило — Артём! Люсин сын, внук тёти Веры.

— Тот самый, с которым я познакомился, когда он был ещё в коляске?

— Ну да!

— Хотел бы на него посмотреть. Мы поедем за продуктами?

— Конечно, на неделе же у тебя не будет времени.

— Возьмите его с собой, покатаемся по городу.

— Он будет рад!

— Позавтракаем и поедем, через час.

Он переживал — сейчас прояснится, почему Денис заинтересовался его старым делом. Испугается, значит прокололся и знает, где.

Но Артём удивился на какой-то миг, а потом так обрадовался, что у Олега отлегло от сердца.

— Здравствуй, Артём! Мы с тобой давно знакомы, очень давно, я тебя ещё в коляске видел. Правда, ты подрос с тех пор. Покатаемся?

— С удовольствием!

— А потом ты придёшь ко мне на партию в шахматы? Тётя Вера, погуляете с Катей часок, а мы с Артёмом познакомимся поближе.

Он хорошо покатал мальчика по городу, закупили продукты и на рынке, и в магазине. Вдвоём подняли сумки к Наталье Николаевне и поехали домой.

Артём зашёл к нему, секунду постоял, глядя на Олега счастливыми глазами, а потом обнял его, прижался!

— Ну, здравствуй, рад тебя видеть. Вот как поворачивается Судьба! Уверен был, что не встретимся больше никогда. Шахмат у меня нет.

— Да я не играю в шахматы, некогда было учиться.

— Чайку попьём. Садись. Тортик мы купили. Я знаю, ты не сломался в тюрьме, иначе меня бы давно замели. Но где-то, всё же, прокололся. Денис Иванович, следователь, моё дело двадцатилетней давности из Питера запросил. Ничего не нашёл, чтобы зацепить, но как-то связал тебя со мной. Вспомни, пожалуйста, что ты ему говорил.

— Дядя Олег, даже намёка! Всё, как мы договаривались.

— Вспоминай, вспоминай, о чём он спрашивал, что говорил. Он мастер, мог спровоцировать тебя, поддеть.

— Спрашивал, кто родители. И поддел, правда, сказал, что родители прекрасные, в кого только я уродился. Ну, я и выдал ему, что не бандит, не убийца, наркотики на Западе в аптеках продают.

— Понятно. Я ему говорил то же самое. Не надо было. Ну, что не делается, всё к лучшему. Завязал я, уехал. Семья у меня, мальчика ждём. И с тобой теперь можем видеться вполне законно, соседи с твоей бабушкой, тем более, я её в помощницы взял. Но как ты приехал, у тебя же условный срок!

— Разрешили к бабушке. Вы не сердитесь на меня? Я же вас подставил нечаянно.

— Вот именно. А мог сдать со страху. Денис мастер, куда тебе против него. И я давно уже был бы на нарах. Мне тебя благодарить надо. И был толчок бросить это дело, не ходить по лезвию ножа. Но есть люди, которые сдадут, если попадутся. Не задумаются! Одна надежда, что не попадутся. Висит это надо мной, никому такого не пожелаю. Никакие деньги не компенсируют. Как у вас дома, стройку осилили?

— Нет ещё, но пошло быстрее. Вы кредит закрыли?

— Ну, я. Сколько можно жить в нарисованном доме! Так и на банк замахнёшься с отчаянья!

— Не замахнулся бы, тюрьма отбила охоту к авантюрам.

— Это хорошо. Не у всех отбивает. Рад был тебя видеть.

— А я как рад!

Обнялись. Олег оделся и пошёл за Катей.

Глава 27

Москва, 2011 г.

Наступило первое сентября. Седьмой «Б» стал восьмым.

Когда взрослые люди возвращаются из отпуска, сослуживцы замечают перемены. Часто временные, потом всё возвращается в прежнее русло.

Подросткам каникулы кажутся бесконечными. Кто-то вырос за это время сразу на несколько сантиметров, кто-то повзрослел внутренне, и это чувствуется в общении.

Почти все побывали на море или, в крайнем случае, на дачах у бабушек. Были отдохнувшими, загорелыми, ещё по-летнему свободными. Девочки показывали друг другу сэлфи, ребята просто радовались встрече.

Артём никуда не уезжал. Он из подсобника стал настоящим помощником у дедушки и отца, ему доверяли и самостоятельную кладку, и штукатурку. Работа пошла быстрее.

Он успевал и пиццу развозить.

Оля сначала была в молодёжном лагере, потом уехала с бабушкой в долгий морской круиз. Вернулась за неделю до начала занятий, они ещё успели разок покататься по району.

Сэлфи она ему не показывала, но круиз её потряс, она всё время возвращалась к нему мысленно, рассказывала, то один эпизод, то другой.

— Знаешь, главное даже не города, хотя очень интересно, для меня это было настоящим открытием, правда. Впечатлений хватит надолго. Но главное — море. Сутки, двое — только ты и огромное водное пространство вокруг. Если бы я была мальчиком — пошла бы в моряки, наверное.

Оля не говорила ему — ты мне не по статусу. Но какой-то «водораздел» он почувствовал после этих каникул.

И Даша вернулась из дальних тёплых краёв. Она, пожалуй, изменилась больше всех. Или это показалось Артёму, когда увидел её впервые.

Какие-то секунды он просто не мог оторвать от неё глаз. Она стала ещё красивей, уже не просто детской красотой.

Потом повернулся к Оле. Красавиц на свете много, а Оля одна. Она заметила, конечно, как он смотрел на Дашу. У девочек женский инстинкт просыпается рано. Опустила глаза.

Артём стал настоящим героем в классе. У него спрашивали:

— Как это работать курьером, не страшно?

— Сначала — нет, как игра. А когда попался, страшно было. Особенно в камере, в первый день.

И мальчишки примеривали эту ситуацию на себя — смогли бы, не струсили, не сломались? И это было частью какого-то коллективного опыта.

Даша заметила, как на неё смотрел Артём. Ага! Ты ещё походишь за мной, попросишься. И я, в конце концов, разрешу тебе вернуться, назло этой Оле. И всё же отец — известный архитектор.

Но пусть ходит за ней, просит, умоляет…

Артём не собирался ни просить, ни умолять. То, что Оля не смотрит на него, он тоже заметил. Девочка, которая ради него пошла на такое. Приходила к нему в тюрьму, плакала вместе с его мамой, когда его выпустили. Не стеснялась развозить пиццу вместе с ним, несмотря на смешки одноклассников!

Он поглядывал на неё на уроках. Не поднимает глаз. Из-за Даши? Как ей сказать, что есть другая красота, не внешняя, она важнее!

Он, конечно, не думал такими взрослыми категориями. Просто после уроков взял на плечо её рюкзачок:

— Идём?

И уже на улице:

— У меня есть часок до прихода дедушки, можем погулять. Есть время?

И она ответила тихо:

— У меня всегда будет для тебя время, Артём.

— Отлично, — смутился он, — пошли.

А Даша неожиданно пришла домой одна. Ромка отправился на футбольное поле с ребятами. Он как-то стушевался, не осмелился её провожать. Её красота будто стала барьером.

Так бывает часто. Обычные девушки выходят замуж раньше, кто позвал, за того и идут. А красавицы ждут принца на белом коне и часто остаются в одиночестве.

Отвергнутые поклонники легко переключаются на других — просто хорошеньких, умных, весёлых.

Девушка вдруг чем-то привлекает парня, а он — её. А красавиц побаиваются. Ну, конечно, если голову не снесёт раз и навсегда — или она, или не жить…

Родители вечер за вечером заставали Дашу дома.

— Что, выросла из дискотеки? — спросила мама.

— С девчонками идти не хочется, а ребята…

— Я их понимаю, Дашуня. Посмотри в зеркало, у тебя же совершенно неприступный вид.

Отец расхохотался.

— И правильно, доча. Нечего тратить время на мальчишек, неизвестно, что ещё из них вырастет. Я обещаю, у тебя будет муж — первый парень на деревне, в смысле, в Москве. Можешь мне поверить. А сейчас лучше займись английским. У тебя на юге был школьный, а леди должна быть леди. На сверстников забей, не стоят они такой красоты, какой тебя наша мама наградила.

— Хочешь сказать, сам не причём? Семёнов, я тебя не узнаю.

— Моя роль другая, чтобы у этой красоты была достойная оправа. Тут уж можете не сомневаться, девочки мои! — И он обнял их обеих.

Борис гордился сыном, рукастый парень растёт. Ни одного замечания по работе, и стройка заметно сдвинулась.

Ему самому всё реже и реже удавалось в неё включаться. Несколько проектов подняли его авторитет, и он брал следующий, едва завершив предыдущий.

— Артём, ты важней дома, чем твои заработки у Гургена.

— Пап, это не работа, удовольствие. До зимы, а там брошу.

— Ну, тогда эти деньги твои. А когда бросишь, будешь получать компенсацию, договорились?

— Хорошо.

— Если хочешь, я с ним поговорю.

— Не надо, я сам.

Артём подумал, я же никуда не приглашаю Олю. Только стеречь велосипеды! Воскресенье Гурген оставлял ему. Что ли пригласить Олю в театр? А что, деньги есть.

После уроков спросил:

— Ты любишь театр?

— Люблю, но дома маленький, родители не ходят никуда. Одну меня не отпустят, конечно, я и не заикаюсь. Но по телеку смотрю, когда получается.

— Со мной отпустят, как ты думаешь?

— Ты поведёшь меня в театр? Здорово!

Она подняла на него такие сияющие глаза, что он улыбнулся по-взрослому.

— Мы же зарабатываем деньги! Родители от моих заработков отказались.

— Уж денег на билет мне дадут, мы сможем ходить чаще!

— Если тебя отпустят со мной. Может, я у них вышел из доверия после этой истории?

— Ну что ты! Они же умные люди.

Своим она сказала за ужином:

— Мам, дядя Лёня, Артём пригласил меня в театр.

Родители переглянулись:

— Но пусть проводит до дверей, сдаст нам с рук на руки. Район вроде спокойный, но всё-таки, — улыбнулся дядя Лёня.

Даша случайно услышала разговор родителей:

— Кузнецовы строят дом. От Москвы — двадцать километров. Лес, речка. Проект заказали Борису Широкову. Классный архитектор, наш район проектировал.

— Выдадим Дашу замуж, тогда подумаем, ближе к пенсии.

— Какая пенсия, Нина! Нам вкалывать до конца.

— Нет уж, всех денег не заработаешь. Хочу дом на природе, внуков двоих, а то троих.

Даша остановилась посреди комнаты:

— Что вы такое говорите! Это я буду вам троих детей рожать?

— А куда ты денешься, тебя же родили! — сказал папа.

— И не мечтайте!

— Это ты сейчас говоришь. Ты же не захочешь жить на одну зарплату?

— Папа! На кого я буду похожа!

— На нормальную женщину. Чтобы первого — через год после свадьбы, пару лет отдохнёшь, второго. А дальше как вы с мужем захотите, все будут наши. Может, тебе понравится!

— Что, рожать?

— Растить. Они будут тебя любить не за то, что ты красивая, а за то, что ты их мама. Это надо испытать, без этого жизнь пустая.

Она убежала в свою комнату. Вот чего они от неё хотят, чтобы ходила с огромным животом. И это же больно! Ни за что!

— Даша, Аня пришла, у тебя английский!

Но запомнила — Борис Широков известный архитектор. Артём ей по статусу!

Только он больше не смотрел на неё.

Глава 28

Москва, 2011 г.

Миронова вызвали в министерство, ему давно было пора на пенсию.

С ним разговаривал сам начальник отдела Григорий Борисович Зеленский:

— Хотим использовать ваш огромный опыт. В министерстве создаётся аналитический отдел. Мы посоветовались и решили предложить вам его возглавить.

— Спасибо за доверие. Приложу все силы.

— Не сомневаюсь. Кого рекомендуете на своё место?

— Считаю, Назаров, как никто другой, подходит для этого назначения. Грамотный, исполнительный. С большим опытом работы.

— Добро. Подготовьте документы для передачи, приказ выйдет на днях. О нашем разговоре, пожалуйста, не распространяйтесь.

Он был счастлив. Новое назначение вместо пенсии! Мечтать не мог! И как удержаться, не «распространиться»? Да назавтра он вызвал к себе Назарова:

— Виктор, я иду на повышение. Но это сугубо между нами, чтобы — ни одна живая душа.

— Обижаете, Василий Петрович.

— У меня спросили, кого на моё место? Я сказал — Назарова.

— Спасибо огромное, я никогда не забуду. И всё, что было до сих пор, остаётся в силе.

— Я в тебе не сомневался. Но всё это между нами. Ни намёка, понимаешь?

Назаров слово сдержал. По зданию ходил с заговорщицким видом, но молчал. Кто-то понял, кто-то заподозрил неладное.

Но никто не мог представить его на месте начальника.

Миронова в министерство вызвали через секретаря, Аллу. По громкой связи об этом можно было не объявлять, знали все.

Денису Зеленский позвонил по мобильному телефону, секретаря у него не было. И об этом не знал никто.

— Привет, Денис. Освоился в Москве? Про суд над курьером знаю. И понял, почему выпустили.

— Не вывел наверх. Тот, на кого я думал, или уж очень хороший конспиратор, или не имеет к этому отношения. Ловим одну мелочь пузатую. Тут всё сложнее. Я уверен, идёт утечка. Но пока не нащупал ничего.

— Это с твоей нынешней должности практически невыполнимо. Но необходимо — настоятельно! Идёт постоянная дискредитация. По одному чиновнику-взяточнику народ судит всех. Один продажный полицейский, и кредит доверия нам падает до нуля. Терять легко, зарабатывать труднее. Общее мнение, тебе руководить Отделом. Сделай, чтобы нам верили в Москве. Кто-то сделает это в другом городе. Надо работать на доверие к полиции!

— Служу России!

— Послужишь. В пятницу будет приказ. Миронова забираем в министерство, хочу за ним понаблюдать. Были случаи… сомнительных решений и раньше. Моя бы воля, отправил на заслуженный отдых, ещё и наградил за «вклад». Но есть люди… короче, будет руководить аналитическим отделом. Не работать, руководить.

Рассмеялись оба.

— А ты не спеши. Выстрой команду, которой доверяешь, как себе. Кристальных ребят! Будет костяк, всё получится. С понедельника приступаешь к работе. Успехов. Я тебе верю.

Пятница — короткий день, Отдел пустеет мгновенно. Алла уже запирала стол, когда раздался звонок дежурного:

— Аллочка, курьер из министерства.

Она оживилась — долгожданный приказ!

— Пропустите.

Конверт большой, эмблема МВД. Алла не могла дождаться, пока откроет. Надо было расписаться в получении, отметить курьеру пропуск, отпустить его. И, наконец, распечатала.

Так. Миронова освободить от занимаемой должности — тоже мне, новость.

В связи с переходом на другую работу. Не на пенсию, значит. Ну, у него крыша в министерстве. Ого, в министерство!

Но Аллу волновало другое. Главное, кто будет её непосредственным начальником. Не зашатается ли под ней удобное кресло.

Назначить исполняющим обязанности…

Денис. Быть не может! И она должна носить эту новость в себе до самого понедельника. Да она просто лопнет!

У Назарова тоже было чувство, что он лопнет, если никому не расскажет о своём новом назначении. Решил в воскресенье встретиться с Арсеном.

Они даже выпили по этому поводу.

— Теперь всё будет иначе. И свой человек в министерстве. Что-то затевается, ты первый будешь знать. Скажешь, кого не трогать — ни один человек туда не сунется!

— Здорово. И Дениса вашего надо убрать подальше.

— Сделаем. Уедет обратно в Питер, или куда-нибудь далеко-далеко. Нечего мешаться под ногами. Тем более, свой человек в министерстве.

Ещё выпили — за новый порядок в городе. За всё хорошее. И разошлись, сначала Арсен, потом Назаров.

Понедельник — день тяжёлый. Этот был просто траурным, особенно для Назарова, крушением всех надежд. И многие понимали, будет крутой поворот, придётся работать.

Миронову было неспокойно. Министерская зарплата компенсировала бывший дополнительный доход, но он был привычным. И это место было привычным, никаких начальников близко. Как сложится в министерстве…

Денис не праздновал. Он, как атлет перед взятием почти неподъёмного груза, готовился, примеривался, с какой стороны к нему подступиться. Как и в какую секунду сделать рывок.

Не делал перестановок. Мягко и по-деловому чётко вёл планёрки. Не делал замечаний, никого не выделял.

Но все заметно подтянулись. Никто не опаздывал, не было постоянных курильщиков у подъезда и праздно шатающихся и болтающих в коридорах. Даже у Аллы изменилось выражение лица, стало строгим и значительным.

Как-то Денис смотрел в окно своего кабинета на третьем этаже. Район был, как на ладони. Это был уже его район. Министерство добавило денег, не обошлось без ипотеки, но квартира в доме среднего класса с отделкой, наконец, приняла его семью. Дети осенью пойдут в школу, и жена в этой же школе будет преподавать.

Они стали москвичами. К этому надо будет привыкать. А дети привыкнут быстро.

Москва стала его городом. Он отвечал за его безопасность в своей непростой сфере, когда возможности манёвра у его противников увеличились в несколько раз.

По противоположной стороне улицы неспешно ехал Артём на велосипеде с коробом на багажнике, как яркая диковинная птица.

И Оля рядом. Светлые волосы собраны в пучок, смеющееся лицо обращено к мальчишке. Славный парень, зуммер. Судя по всему, неизвестно, куда его понесёт. А Оля из тех, кто пойдёт за своим мужчиной, куда бы ни понесло.

Но, может, Артём пойдёт за ней? У него есть выбор.

А у Дениса нет выбора, он должен выполнять свой долг. И свои зуммеры у него тоже есть.

Надо вычислить крысу. На завтрашнее мероприятие пойдут пять человек, только они об этом знают. Если оно провалится, значит, крыса среди них. Но и не провалится, могут специально пожертвовать этим кафе, чтобы не вычислили. Работа предстоит долгая и кропотливая.

Ничего, он сколотит ядро, чистое и заточенное на работу. И каждому в нём будет доверять, как самому себе.

Назавтра в кафе нашли наркотики. Это была первая победа Дениса и первое поражение Арсена.

У него, восточного человека, эмоции били через край:

— Как это, Виктор, ты не знал! За что мы деньги платим? Ты обещал, что уберёшь Дениса. Ну, где теперь ты, и где Денис! Это кафе — наше, с самого начала! Они знали, что есть крыша, и никто их не тронет. И платили за крышу, как все. Что я должен делать?

— Что делать? Окучивай другие, такая сейчас обстановка. Риск есть риск.

Глава 29

Питер, 2012 г.

Олег проснулся в холодном поту. Опять этот сон, давно не было — пляж, золотой песок, слепящее солнцем небо, сверкающее от солнца море. Катя на лежаке. И маленький мальчик, белокожий, худенький в свои три годика, что-то строит из песка. Голенький, в одной панамке.

И вдруг всё закрывается огромной тенью, и мальчик, и Катя. Он поднимает глаза, но и так знает, это Денис!

Вздохнул. Сна больше не было ни в одном глазу. Рядом на широкой кровати спала его Катя. Спальня была просторная, с высокими потолками старого дома, с панорамным окном и белоснежной мебелью.

Перепланировку и евроремонт его старой коммуналки успели сделать впритык, последние недели он дневал и ночевал на стройке.

Катя лежала на спине и даже во сне двумя руками поддерживала живот.

Тревожится о малыше, — подумал он.

Мальчик должен был родиться ещё три дня назад, но не торопился. Ему было комфортно в глубине этого огромного живота, казавшегося непомерным на хрупкой Катиной фигурке. Было тепло и уютно.

Завтра же отвезу в больницу, — подумал Олег. Он вторую неделю не ходил на работу, караулил этот живот, как смеялась Катя. Смотрел на него с опаской.

Квартира была отделана и обставлена вся, кроме детской. Там — только гардины, шторы и ковёр на полу с рисунком, как он решил, самым подходящим для мальчика — дороги, шлагбаумы, светофоры. Будет водить свои машины. Он ему накупит этих машин, он столько всего ему накупит! Но Катина мама пока не позволяла:

— Олег Сергеевич, мы с вами всё приготовим, и Верочка поможет. Но пусть сначала Катя родит.

Она упорно называла Олега по имени отчеству, смотрела с обожанием, но в этом вопросе была непреклонна.

Последние две недели жила наверху, хотя Олег был дома и сам ухаживал за Катей, кормил, купал, водил гулять.

Когда ещё они не знали, мальчик или девочка родится, привёз из Германии мохер двух цветов, голубой и розовый, и спросил:

— Вы умеете вязать?

— Конечно.

— Свяжите комбинезончик для маленького?

— Обязательно, но когда родится.

Когда родится… Парень, давай, выходи! Только осторожно, очень осторожно, пожалуйста!

Этот сон… всё так зыбко! Квартира Сома на Кате, и даже фирма на ней. Эту, большую квартиру, запишу на сына.

Но всё рухнет, если сон окажется в руку. Тёща молится на него с того момента, как он привёз Катю к ней в санаторий, отправил погулять и остался один на один.

Катя пошевелилась, он отодвинулся подальше, не задеть бы случайно эту хрустальную вазу новой жизни.

И она проснулась.

— Не спишь, Олежа? Ну, что ты, родной, сон плохой приснился? Надо сказать, куда ветер, туда сон, и перекреститься. Давай, я — Богу в уши: куда ветер, туда сон. Храни тебя Господь… спи, мой хороший, спи, Олеженька…

А он смотрел в потолок и думал — приедет Надя из своей Финляндии, тоже мне, заграница! Небось, вкалывает на ферме с утра до вечера. Да нет, хорошая девка, только счастья ей желаю. Но ведь обида на меня.

Придёт в клинику хвастаться, смотрите, какой у меня дом! Смотрите, какой у меня муж! А ей — помнишь, Наденька, Наталью Николаевну? Дочка у неё, Катя. Приезжала на консультацию. Дочка замуж вышла. Это её будущий муж и оплатил операцию. Как увидел, так и влюбился, так и оплатил. А как зовут мужа? Олег. А она и скажет, да вы что! Проститутка она, Катя эта. Агентство оплатило, можете узнать в бухгалтерии!

И кончится моя идиллия с тёщей. А мальчик вырастет, я его в Итон или Оксфорд, подружка у него будет — ангел. И вдруг отец в тюрьме. А дочка вырастет, замуж не возьмёт никто. Может, мне Катю замуж выдать? Фиктивно…

Мальчик родился с серебряной ложкой во рту. Конечно, у него были прекрасные условия и прекрасная перспектива на годы и годы вперёд. Но главное — он, как защитной атмосферой, был окружён любовью.

Катя не могла поверить в своё счастье. Мальчик был особенным. Наверное, каждой молодой маме её малыш, первенец, и от любимого, кажется особенным.

— Олежа, смотри, какой у него осмысленный взгляд! Олежа, смотри, как он морщит носик, перед тем, как заплакать!

Луизе Олег позвонил сразу:

— Лу, мальчик! Четыре двести, богатырь! Я назову его Максимом, в честь Сома. Почему ты молчишь, Лу?

— Я плачу!

— Будешь крёстной. Я не спрашиваю, согласна ли ты. Я тебя насильно привезу, в багажнике.

— Дурачок! Я буду приезжать сначала каждого пятого числа, до года. А потом каждый его день рождения. Какое счастье — маленький Сом…

Плакала в церкви, когда его крестили. И неумело и бережно держала на руках.

— Катя, можно он будет называть меня мама Лу?

— Конечно, Луиза Александровна, вы и есть его вторая мама перед Богом.

— Ещё раз назовёшь меня так, пожалуюсь Олегу. Я для вас обоих — Лу.

— Не обижайтесь, я привыкну. Вы для нас дорогой человек! — И обнялись.

Мальчишка великодушно разрешал брать себя на руки всем окружающим, спокойно и доверчиво — маме, папе, бабушке, бабе Вере, маме Лу.

Сколько было поводов для радости! Вот он сделал первый шаг. И уже бегает по всему дому! Говорить не хотел, его и так понимали окружающие и выполняли все капризы.

Мог несколько раз бросить игрушку и с интересом наблюдать, как её с готовностью возвращают. Мог поднять ручки, и немедленно оказывался на руках у любого взрослого поблизости.

Но заговорил сразу, когда посчитал нужным — жестов уже не хватало. Олег остолбенел, когда он выбежал встречать его в прихожую, и объявил:

— Папа плишов!

— Ты слышишь, Катюнь, он сказал, папа! — И счастливые слёзы у неё на глазах.

Им было отпущено ещё целых два года счастья. Только два года.

Глава 30

Москва, 2019 г.

Я осмелилась нарушить хронологию.

Мне хочется проводить во взрослую жизнь Артёма, Олю и Дашу до событий, в которых они не были участниками. И даже свидетелями их.

Так, наверное, детей уводят из комнаты, где происходят страшные вещи.

Мы ещё вернёмся туда, где дрожит занавес Трагедии, готовый вот-вот подняться волею Судьбы…

Время, на самом деле, в разных местах и у разных людей движется по-разному. У одних тянется, у других летит! В пиццерию к Гургену приходят уже другие школьники. Его старые знакомые стали студентами, приходят с друзьями, с девушками.

И другой мальчик мчит на велосипеде в немыслимой куртке с костром на спине и надписью — «Гор-рячая пицца!».

Луиза кое-кого из своей старой гвардии выдала замуж, и за границу, и у нас. А кто-то уже смотреть не мог на мужиков, купил домик в глуши. Или уехал за границу в одиночку, отдохнуть от долгой весёлой жизни, пока деньги не кончатся.

У неё был целый выводок новеньких девчонок, насмотрелись по телевизору, как шикарно живут эскортницы, так модно стали называть себя проститутки. Какие дома! Какие лестницы! Какие деньжищи… и прилетели в Москву, куда ж ещё!

Квартира Широковых была почти закончена. Строительные работы завершены. Правда, вместо люстр по-прежнему висели лампочки на шнурах, в гостиной не было мебели. И холл не был оборудован, и прихожая.

Но уже не надо было снимать обувь, прежде чем зайти из коридора и холла в комнаты и кухню, чтобы не наследить. Хотя, снимали по привычке.

И Артём, наконец, привёл Олю в гости.

Квартира её не ошеломила, как он ожидал. Она уже много лет жила в прекрасных условиях. Только тот, кто прошёл тесноту, неустроенность, коммуналки, с восхищением разглядывает новые квартиры друзей и знакомых.

— Слава Богу, ваша стройка века подошла к концу!

— Да уж, остались мелочи. Это кухня, первая и главная комната в нашем доме. Спальня родителей. Папин кабинет. Это гостиная, только без мебели. Но папа сказал, скоро будет и мебель, и люстры, мамина мечта. У него новый проект — перепланировка, дизайн. Знаешь, для кого? Для Даши! Её замуж выдают. Квартиру в подарок, в складчину с родителями жениха. Будут хвастаться на свадьбе, модный архитектор всё делает.

— Даша замуж выходит? За кого?

— Не знаю. Вряд ли у кого из наших есть деньги на такую квартиру, даже в складчину. Нашли ей по статусу. Теперь идём ко мне.

— У тебя уютно.

— Нравится? Сможешь что-то поменять, если переедешь ко мне, если мы поженимся.

— Я не поняла — ты мне делаешь предложение?

— Можешь считать. Тебе нужны такие формальности? Я не свадьбу имею в виду.

— Ты же меня не поцеловал ни разу. Я уже подумала, мы перешли эту черту и можем быть только друзьями.

— Это ты держишь дистанцию. Что я должен думать? Может, просто позволяешь мне быть рядом, детская дружба. А тебе родители подыскивают мужа по статусу!

— Артём, что ты выдумал! Я же тебя люблю с седьмого класса, с самого-самого начала! А ты… так смотрел на Дашу, я думала, ты любишь её до сих пор, и всегда будешь любить.

Он поцеловал её.

— Дурочка! — И опять поцеловал.

Но тут послышались шаги за дверью, тихие шаги.

— Мама вернулась с работы.

Люся зашла в холл. Перед Артёмовой дверью стояли две пары кроссовок — большие Артёма и поменьше, явно женские.

Она тоже по привычке сняла туфли и на цыпочках прошла на кухню. Первый раз Артём привёл девочку в дом. Кто она, как сложатся отношения, не отберёт ли Артёма у них, родителей?

Села на стул, даже холодильник не открыла. И тут — дверь нараспашку, и две счастливые мордочки:

— Мама, как хорошо, что ты пришла! У нас новость с Олей — вы же знакомы?

— Знакомы, знакомы.

— Мы решили, пожениться. Самое время.

— Да? Поздравляю. Хорошо, что не успели купить мебель в гостиную. Какая гостиная, будет детская! Когда?

— Свадьба? Договоримся, надо же подготовиться!

— Ребёнок когда?

— Тётя Люся! Он только что меня в первый раз поцеловал!

Люся вздохнула облегчённо. Можно не торопиться. Всё, как у людей. И девочка верная.

И спохватилась:

— Но не тяните долго, такая хорошая комната, светлая, на солнечной стороне, и пустая. Оленька, ты не спешишь? Я сейчас позвоню Боре, папе. Ему будет приятно.

— Тётя Люся, не спешу, куда теперь спешить!

— Вот и хорошо. Боря! Это я. Ты ещё на работе? Сможешь приехать прямо сейчас? Ничего не случилось. В смысле, плохого! Артём Оленьку привёл, наконец. И представляешь, они женятся!

Встала:

— Оля, с твоими родителями мы всё повторим. А сейчас готовим стол, это надо отметить. Артём, возьми деньги и в магазин. Шампанского полусладкого, нарезку, форель, сыр, что ещё, Оля?

— Можно пару салатов готовых.

— Вот что, идите вместе!

За столом было шумно. После всех тостов Люся сказала:

— Люстры пока можно не покупать. И мебель в гостиную. Совсем другая будет нужна, детская!

— Ну что ты, Люсенька, это большая комната! Будет не детская. Я вам, ребята, такой проект закачу! Зоны — спальная, отдыха, рабочая! Стенку раздвижную сооружу. А детская — как, очень срочно?

— Нет, пап, ещё и в проекте нет, только в перспективе.

— Тогда из твоей комнаты и сделаем детскую. А пока живите на две. Согласны?

— Пап, мы на всё согласны!

— Оля, что ты молчишь? Артём ещё и не муж, а командует!

— У тебя научился, — обняла его Люся.

— Выпьем за равенство! За демократию в отдельно взятом доме!

Выпили.

Дашины родители готовились к свадьбе. У них сложились вполне родственные отношения с родителями жениха. Там тоже был единственный ребёнок.

Встретились в кафе, как всегда. Проект квартиры был готов, строители обещали всё закончить за месяц. Ещё месяц на дизайн, и к сентябрю всё будет готово.

— Если отправить их в свадебное путешествие в двадцатых числах июля, приедут к себе домой. Ключи вручим на свадьбе.

— И тур в Грецию, на Сорос. Летом — как раз, не жарко. Море прекрасное. Отель отличный, на первой линии.

— Значит, свадьбу — 20 июля?

— Лучше после двадцать пятого, с запасом, какая там выпадает ближайшая суббота?

— Пора их поставить в известность. Даше надо готовиться, платье, и всё такое.

— А Кирилл может запросто умотать в свою любимую Индию на всё лето. Считает, заслужил, Кембридж за плечами!

— Ну, помолвку устроим, список гостей оставит, и отпустим.

— Давайте, только мы, гостей не надо.

— В это воскресенье. В понедельник заявление подадут, что откладывать.

Кирилл отрывался, как он говорил. Спал до двенадцати.

Отец позвонил в час дня, с запасом.

— Сын, какие у тебя на сегодня планы?

— Ещё не созванивались. А что?

— Подъезжай в офис, надо поговорить. Если всё решим, я тебя недельки на две, а то и на три, в Индию отпущу. Хочешь?

— Ещё бы! На Гоа!

— В сентябре выходишь на работу. Приезжай, поговорим, и свободен, хоть до утра.

— Годится.

Приехал прямо из дома.

— Я весь внимание, пап.

— К сентябрю подготовят кабинет, введу тебя в совет директоров. Месяц на ознакомление, выберешь, чем будешь заниматься вплотную.

— Пап, тогда можно — в Индию до сентября?

— Исключено. У тебя двадцать третьего июля свадьба, потом свадебное путешествие на Сорос, мы там были с мамой, летом — лучше всяких Мальдив.

— Постой-постой. Какая свадьба? Я не готов. И как я невесту выберу за месяц, не из Индии же привезти?

— Невесту я тебе уже выбрал. И с родителями её ударили по рукам.

— Папа!

— Спокойно. Студентка МГУ, третий курс. Красавица, обзавидуются твои друзья. И вообще, женитьба для людей нашего круга — серьёзный коммерческий проект. Так и отнесись к этому. Не подведи.

— Пап, опомниться не могу.

— Надеюсь, у тебя нет девушки? Наследника не соорудил?

— Не соорудил. Сам отвёз меня, когда ещё, в эскорт-агентство. А там, какие наследники!

— Хоть был уверен, что не подхватишь какую-нибудь заразу. Слушай, девочка — загляденье. Можешь посмотреть фотографию, отец переслал. И в Одноклассниках. Умница, красавица, студентка.

— Красивая, очень. Но глаза холодные. Включи Одноклассников.

Даша выставляла фотографии с курортов и вечеринок.

— Да, пап. Она красивая. Но какая-то демонстрация мод!

— Помолвку устроим на днях, чтобы к свадьбе успеть, и к сентябрю вернуться.

— И она согласна, вот так, неизвестно за кого?

— Почему неизвестно? Резюме у тебя блестящее, и перспективы. Она молодая, какую сделаешь из неё жену, такая и будет.

— Боюсь, её уже сделали…

— На помолвке только вы и родители. На свадьбу оставишь список гостей, пошлём приглашения. Кирилл, настройся, пожалуйста, до помолвки три дня. Постарайся обаять её, ты же умеешь. Всё, свободен. После помолвки, как хочешь, можешь с ней повстречаться до свадьбы, можешь — в Индию.

— В Индию. Когда ещё смогу принадлежать себе, делать, что хочется, встречаться, с кем захочу. Не дал ты мне нагуляться, пап.

— Для того и женю, чтобы не нагулял чего. Или кого. Иди, сынок, мне работать надо.

Даша считала, что заслужила отдых, сессию сдала. Тоже спала до двенадцати. Родители были на работе, домработница кормила завтраком, и она начинала звонить подружкам.

Парня у неё не было. Ромка был ей по статусу в школе, но одно дело деньги для школьницы, они у него были. А для взрослой девушки, да с Дашиными запросами, не было.

На филологическом факультете мальчиков было мало, все из провинции, они и подойти боялись к надменной красавице.

Она не сомневалась, жениха по статусу ей найдёт папа.

В клуб ходила с подружками, близко к себе никого не подпускала.

Да и клуб — дорогой, элитный, не для кого попало. И она была уверенна, — кого бы отец ни выбрал ей в мужья, он будет ослеплён её красотой, сражён намертво. Для него её слово станет законом, будет служить ей, баловать, выполнять её малейшие капризы, задаривать дорогими подарками.

Иначе и быть не может, должен соответствовать, раз получил жену-красавицу.

Звонок отца застал Дашу в постели.

— Дашуня, встала? Никак не застану тебя, ухожу — спишь, ложусь спать, ты ещё в городе. Вот что, в два часа я тебя жду. Не опаздывай, нам надо поговорить, а в три у меня деловая встреча. Думаю, у тебя будут вопросы, постарайся, чтобы я успел на них ответить.

— Я приеду, папа, даже раньше. Что-то серьёзное?

— Более чем.

Без четверти два она была у него в приёмной, умирая от любопытства. Отец вообще не интересовался её жизнью, а тут сам позвал, и что-то серьёзное.

— Анечка, папа у себя?

— Обедает, просил подождать.

Надула губки:

— Сам велел не опаздывать!

Но ровно в два часа он появился в дверях:

— Заходи. Аня, ко мне — никого. До трёх мы управимся. Садись и слушай внимательно. Ты выходишь замуж.

— Как, уже? Я думала, после диплома!

— Ещё и после аспирантуры. Тебе двадцать лет. И жениха такого нельзя упускать.

— И кто же твой избранник?

— Как ты думаешь, кто — для единственной любимой дочки? Самый видный жених в Москве. У его отца крупная фирма. Скажем так, у нас общие интересы. Единственный сын, Кембридж окончил в этом году. Работать будет у отца.

— Ну что ж, папа, я знала, что могу быть спокойна. Когда ты мне его представишь?

— Помолвка через три дня, свадьба двадцать третьего июля. Поедете в свадебное путешествие, чтобы к началу сентября были в Москве. У тебя учёба, у него работа.

— К чему такая спешка? Он же должен ухаживать за мной, дарить цветы и подарки.

— Это он будет делать после свадьбы, если ты не станешь фокусничать. Не показывай характер. Если откажется от тебя, другого мужа будешь искать сама.

— Он откажется? Да он умрёт от счастья, и будет делать всё, что я захочу. Он видел, хотя бы, мою фотографию?

— Думаю, видел. Но в семейной жизни не это главное.

— Ты же любишь маму? Вы вместе двадцать пять лет.

— Твоя мама для меня лучшая женщина. Она не только красивая, но и умная. Без неё я бы так не поднялся. Она — моя опора, тыл. И работает не меньше меня. Тебе, если не захочешь, не придётся. Если не найдёшь для себя что-то захватывающее.

Люди так устроены, хотят, чтобы дети жили лучше, легче, счастливее. Но в семейной жизни многое, если не всё, зависит от женщины. Мужчине должно быть так хорошо с тобой, как нигде и ни с кем.

Это, может, ещё скажет тебе мама. А пока выбери платье, сделай причёску и посиди дома, подумай! У тебя месяц на подготовку к свадьбе и к путешествию. Вы полетите в Грецию, на Сорос. И мы, и его родители сделали для вас всё, что могли для начала. Поставили на ноги. Теперь — сами. И с внуками не откладывай.

— А институт?

— Ну, пропустишь годик. Главное, чтобы ты всё не испортила. Будь скромной, послушной.

— Папа! Чему ты меня учишь? Он должен быть счастлив, что получил такую женщину. А за счастье надо платить.

— Как мы упустили тебя с мамой. Ну, ты поняла. В воскресенье помолвка в ресторане. Потом составишь список гостей на свадьбу, кого ты хочешь пригласить.

— Я никого не хочу.

— Одноклассников, однокурсников?

— Они все нищеброды. Пригласи своих приличных друзей.

— Я всё понял, детка.

— Но фотография его у тебя есть?

— Знаешь, я не подумал, что это важно. Для женщины внешность имеет значение, а мужчина может быть хоть Квазимодо, лишь бы умный и воспитанный.

— Папа, ты что! Как я покажусь в свете с Квазимодо!

— Он окончил Кембридж! В двадцать пять лет будет в совете директоров крупной фирмы. Заслужил жену-красавицу, поэтому его отец попросил твою фотографию. А в свете будут смотреть только на тебя и завидовать ему. Тебе пора уходить, меня ждут.

— Пока, папочка!

— Вечером я хочу видеть тебя дома!

Она быстро прошла приёмную, спустилась к своей красной машине. Как ни странно, отец успокоил её, примирил с женихом, которого в глаза не видела. Он может быть маленьким, страшненьким, все достоинства — в уме!

Какое ей дело до его ума! Но все будут смотреть на неё, и завидовать ему. И пусть он это ценит. Дорого.

Помолвка её не пугала. Он будет потрясён раз и навсегда.

Выбрала открытое платье. Но мама убрала его и достала светлый весенний костюм — прямая юбка чуть ниже колен, кружевная блузка, пиджак.

— Его снимешь в ресторане. Минимум косметики, никаких накладных ресниц. Помада розовая. Но серьги с брильянтами, кольцо дорогое и браслет белого золота. Туфли на каблуках не надо, вдруг он маленького роста.

— Мама! Ну почему папа хотя бы не посмотрел на него? Если он мне совсем не понравится, я могу отказаться? Что вы делаете с единственной дочкой! Ты вон, какого себе выбрала!

— Ты же не хотела выбирать, у тебя все нищеброды. Я вышла за нищеброда и ни разу в жизни не пожалела. А тебе принца подавай. Ну, вот тебе принц. А они бывают и горбатые.

— Мам! Он горбатый?

— Не думаю. Но фотографию нам не показали.

— Папа должен был потребовать!

— Увидишь вечером. Отказываться поздно. Это лучшее, что сейчас есть на рынке, и ты — лучшее, они это понимают. Не забывай улыбаться, будь приветливой. За столом, как я тебя учила. Меню я знаю, ещё потренируемся. Дашенька, выдохни и смирись. Не испорть всё с самого начала. Свадьбу не отменишь, уже такие деньги вложены, и наши, и с их стороны. Помни, ласковое теля двух маток сосёт. Понравиться тестю ещё важней, чем жениху, у него сейчас больше возможностей. Неизмеримо, поняла?

— Поняла…

Глава 31

Москва, 2019 г.

Семья жениха приехала раньше. В ресторан заходить не захотели, стояли у входа. Мужчины не курили, отец бросил не так давно, а Кирилл, по новой европейской моде, придерживался здорового образа жизни. Никаких излишеств и дурных привычек.

Он всё продумал. Если невеста курит — отучим. Лишь бы не пила, с этим труднее, но всё возможно. Она молода, если постараться, можно вылепить себе жену, какая нужна.

Как мама. Она не работала никогда, но была главной частью того, что называется домом, его душой. И при этом интеллигентность, в любой компании чувствует себя свободно.

И театр, и музыка, и книги. И женская мудрость.

Не обманывал себя, уже понял, что не встретит ничего подобного в своей невесте. Но со всей мужской самоуверенностью и энергией молодости считал, что сможет её воспитать. Пока не увидел.

Она была прелестна. Но глаза настораживали — холодные, оценивающие. И улыбаться считала лишним, улыбаться должны были ей. А она, принцесса, принимать поклонение.

Их представили друг другу на улице. Он оказался высоким, спортивным, красивым. Слава Богу! Можно будет носить туфли на каблуках, — подумала она.

За столом разговаривали взрослые, он только ухаживал, как полагается кавалеру.

Открыли шампанское. Папа Кирилла предложил:

— Выпейте-ка, ребята, на брудершафт, познакомьтесь поближе. Конечно, у вас вся жизнь впереди, но всё же. Вам завтра заявление подавать.

Выпили. Поцеловал её в холодные сомкнутые губки.

Музыку заказали далеко не молодёжную. Взрослые сидели за столом, он пригласил Дашу танцевать.

Небольшой зал оплатили полностью, танцевали только они. Даша успокоилась совершенно. Он, конечно, оценил, какое ему досталось сокровище. Теперь держать его на дистанции, пока не подчинится до конца, не станет послушным рабом. Она так почти и не улыбалась до конца вечера.

Взрослые были довольны. Из-за стола то и дело доносился общий смех. Мужчины выпили в меру, и женщины не отстали. Над столом витали забавные истории, которые не иссякали, и когда молодые подходили к столу отведать очередной шедевр шеф-повара.

Потом запели дружно, слаженно, и русские песни, и романсы, чисто, красиво.

Он кружил её в вальсе, танцевала она прекрасно. Медленно вёл в танго и расспрашивал осторожно.

Университет. Филологический.

— А что собираешься делать дальше?

— Видно будет. Дома сидеть скучно, Может, аспирантура, буду путешествовать. Ты же не против?

— Два раза в год. Три недели летом и две на твоих зимних каникулах.

— А после института?

— Всё равно. Я впрягаюсь с сентября, отец очень рассчитывает на меня. И на нас обоих, они хотят внуков.

— И твои тоже?

— Так что никаких таблеток.

— А институт?

— Мама меня на третьем курсе родила. Ничего, окончила.

— Но пока молодые, нужно пожить для себя!

— А дети будут что, для чужого дяди? Ну, это мы обсудим.

И опять молчание, только танго, музыка любви. Но они не слышали этого в музыке!

Она не сомневалась, танцуя с ней, Кирилл влюбится окончательно. А он приуныл. Рядом с ней было холодно.

Ну, если не растоплю эту снежную королеву, буду греться у другой женщины. А её держать для походов к родным, парадных выходов и для зависти друзей. Жалко.

За столом было хорошо и весело. Двое умных, сильных, успешных мужчин со своими половинками получали удовольствие от совместного вечера. Дети выросли умными, красивыми, послушными. Дай им Бог счастья!

И внуков, внуков, поносить на руках, потискать, побаловать…

Назавтра Кирилл с Дашей встретились возле загса без родителей. Она приехала на своей алой машине, он — на чёрном внедорожнике. Поставили на платную стоянку.

Она пришла в открытом платье и босоножках на высоких каблуках, слава Богу, не надо подстраиваться под коротышку!

Была серьёзна и деловита. Ни одной улыбки, сделка, так сделка. В выигрыше будет она.

Кирилл был настроен миролюбиво:

— Ты прекрасна, невеста моя.

— Спасибо. Ты тоже ничего. Слава Богу, я смогу носить туфли на каблуках!

Он рассмеялся:

— А ты была согласна даже на мужа ниже тебя ростом?

— У меня не спрашивали, так же, как у тебя. Идём, выполним волю родителей.

Вышли из загса в тёплую июньскую Москву.

— Погуляем, или посидим в кафе?

— Ну что ж, немного погуляем, потом посидим. Ты, надеюсь, не куришь, Даша?

— Не курю. А ты?

— И я. У нас намечается что-то общее. А как со спиртным?

— Нормально. И с наркотиками, в смысле, никаких.

— Я так и думал. Зачем портить такую красоту!

— Любуешься?

— Пока имею право только любоваться.

— А ты не пил на помолвке. Или при родителях не пьёшь?

— Всё в меру, Даша. Без излишеств.

— И ещё, сделай так, чтобы мне не названивали твои бывшие любовницы. И будущие.

— Бывших у меня нет. А насчёт будущих, всё зависит от тебя. Если я буду мчаться домой, чтобы скорей обнять тебя, какие любовницы! Ну и ты оставь за нашим с тобой порогом всё. В доме должно быть чисто и тепло.

— Вот и поговорили. Пойдём в кафе-мороженое. Каблуки я для тебя надела, для долгих прогулок нужны кроссовки.

— Замётано. Мороженое, так мороженое.

Он обнял её на прощанье. Она была, как струна. Женщина должна быть мягкой! И опять — холодные сомкнутые губы.

Разозлился. Ну, подожди, я тебя научу целоваться! И выдал:

— Мы не увидимся до свадьбы, отец отпускает меня в Индию. Сдам ему свадебный костюм, список приглашённых, и свободен. А тебе — готовиться, платье, туалеты на юг, мы летим в Грецию, знаешь?

— Да, папа сказал.

— Очень тебя прошу, ничего кричащего. Вечернее платье, туфли на каблуках обязательно. Остальное по минимуму, брючки, шортики, кроссовки. Там есть, на что посмотреть.

— Ты собираешься диктовать мне, как одеваться? — возмутилась она.

— А ты как думала? И косметику минимально.

— Ну, это мы ещё посмотрим! А сам-то!

— Я долго жил в Англии, весь гардероб оттуда.

— У меня тоже не с рынка!

— Мы, кажется, ссоримся. Давай устроим праздник первой ссоры. И последней. Дай, я тебя поцелую.

Губы опять были сжаты и холодны.

— Пока, Дашенька, до свадьбы. Я не сомневаюсь, ты будешь ослепительна, и все будут мне завидовать! Молодец папа, постарался, выбрал такую красавицу!

Провёл рукой по её волосам. Она не успела помешать ни обнять себя, ни поцеловать, ни погладить волосы. Поклонения не было. Но восхищение — несомненно. Она сумеет поставить его на место.

Предсвадебные хлопоты были у родителей. Платье, и то выбирала мама. Даша бы выбрала с большим декольте.

И чемодан в отпуск собирала мама. Вернее, мама отбраковала часть нарядов, и добавила пеньюар, красивые ночные рубашки.

— Не думаю, что он тебе позволит спать в них, но пусть будут.

— Что он может мне не позволить!

— Всё, Даша. И будет лучше, если ты привыкнешь к этой мысли заранее.

— Мама, сейчас двадцать первый век! Ещё неизвестно, что я ему позволю.

— Поговорим на эту тему, когда вернётесь из Греции. Если захочешь. Надеюсь, ты не испортишь медовый месяц ни себе, ни ему. Для женщины подчиняться любимому, это счастье.

— Тебе хорошо, ты выходила замуж за любимого.

— Знаешь, Кирилл мне очень понравился. Начинай любить не только своё отражение в зеркале.

— Главное, пусть он меня любит.

— Так это зависит от тебя, надо постараться. И чтобы любовь не кончилась раньше, чем ты думаешь.

Кирилл приехал за два дня до свадьбы и пришёл к Даше. Имел право. Розы выбрал красные, три штуки, самые дорогие.

Она не обрадовалась, удивилась:

— Ты уже в Москве?

— Ночью прилетел, и у ваших ног. Розы поставь в воду.

— Наташа! — позвала Даша домработницу, — поставь цветы.

— У нас таких высоких ваз нет!

— Наташа, поставьте в ведро. Ведро есть? — вмешался Кирилл.

— Есть, пластмассовое.

— Обрезать не надо коротко, только кончики. Мы уедем, а они будут живые.

— Спасибо…

— Кирилл, — подсказал он.

— Спасибо, Кирилл, — улыбнулась Наташа и ушла с розами. И на кухне, ставя их в белое пластмассовое ведёрко, улыбалась — хороший мальчик, хороший, дай Бог счастья нашей девочке!

— Как вы тут без меня, всё готово?

— Ты же и приехал на всё готовое.

— Можно подумать, тебя напрягали. Крутилась перед зеркалом. Платье очень красивое?

— Увидишь.

— Естественно. Ты мне не рада? Почему не улыбаешься? На свадьбе улыбайся, все будут сражены, просто попадают!

— Что же ты не падаешь!

— Мне-то что. Ты моя невеста, через два дня будешь женой. Я увезу тебя, и ты будешь рядом, всегда, днём и каждую ночь, близко-близко, как сейчас.

Он притянул её к себе, но она вырвалась.

— Напрасно надеешься. Я тебе не игрушка.

— Конечно, милая. Какие игрушки у взрослого мужчины! Розы я тебе красные принёс, ты заметила? Как будто я тебя уже люблю.

— А разве ещё не любишь?

— Ты бывала в Индии?

— Что я там не видела, нищая страна.

— Необыкновенная. Видеть мало, нужно чувствовать. Один старик сказал, мне перевели на английский — вы сначала любите, потом женитесь. А мы сначала женимся, потом любим.

У них такая ситуация, как у нас, в порядке вещей. Всё решают родители. Я учился с индусами, современные ребята, встречались с девушками, только без секса. Там принято не только девушке хранить девственность до свадьбы, но и парню.

Звонок от родителей — приезжай, у тебя свадьба. Никаких вопросов, собираются и летят! А уже и родители всё решили, и с астрологами посоветовались, будут ли совместимы и счастливы. У них разводов практически не бывает, только если женщина не рожает. Тогда возвращают отцу. Но это теоретически, я спрашивал ребят — слышали, было ли среди знакомых? Не было. Давай попробуем, Даша. Я консерватор.

— А что нам остаётся. Ну, не получится, будем жить каждый своей жизнью и делать вид, что счастливы вместе.

— Вот на это можешь не рассчитывать. Никакой отдельной жизни я тебе не позволю, можешь не надеяться. Кажется, мы сейчас снова поссоримся.

— Может, отменим свадьбу?

— Никто нам не разрешит, во-первых. А во-вторых, тогда же никто, кроме зеркала, не увидит тебя в свадебном платье. Представляешь, как ты будешь ослепительна!

Он опять попытался обнять её, но она увернулась.

— Ну и пожалуйста. Пока я тебе это разрешаю. Но на свадьбе не позорься, и обнимать я тебя буду, и целовать, а ты будешь улыбаться и смотреть на меня влюблёнными глазами.

У наших всё расписано и рассчитано, тебе скажут, что делать и когда. И загс, и машины с кольцами. Даже есть церемониймейстер, мама сказала, отвечает, чтобы всё было правильно. Улетаем прямо из ресторана, а гости будут продолжать веселиться. Ну, в щёку я тебя могу поцеловать? Всё равно ты целоваться не умеешь. Не расстраивайся, милая, я тебя научу. Я тебя всему научу. Пока.

И ретировался под её разгневанным взглядом.

В Престижном районе было два ресторана. Один в торговом центре, а второй, огромный — отдельным зданием на вырост и на любой вкус.

Четыре этажа и огромных залов, и небольших, и маленьких, и кабинетов. И столовая на первом этаже. Жители оценили и кухню, и обслуживание, и интерьер. И главное, рядом с домом!

Для свадебного ужина заказали самый большой зал. Гостей было не больше сотни, но приехали друзья Кирилла и из Англии, и из Индии.

И Даше ничего не оставалось, как пригласить одноклассников, и Артёма с Олей. Пусть видит — такое ему и присниться не могло!

Они тоже учились в МГУ, на другом факультете. Даша пару раз видела их вместе. И что-то непонятное шевелилось в душе…

И была свадьба, свадьба! Великолепный кортеж, море цветов, и веселье для всех — и друзей родителей, и для тех, кого нужно было пригласить, политика, она и в бизнесе политика. И для молодёжи, в основном.

Первую победу над своей неприступной красавицей Кирилл одержал уже в загсе, безапелляционно заявив, что жена будет носить его фамилию. Так и записали. Она была вне себя, но существовал протокол церемонии.

Первым выступил отец Кирилла:

— Я от имени родителей и жениха, и невесты. Да что там, мы теперь общие родители! И обстановка разрядилась. Все засмеялись, зашевелились…

А он продолжал:

— Мы не просто желаем счастья молодым. Мы для этого сделали всё, они просто обязаны быть счастливыми! Пусть только попробуют ослушаться! — и опять все засмеялись.

— И наш общий подарок, не считая свадебного путешествия, в которое вы отправитесь прямо отсюда, — ключи от квартиры. Они в этом красивом футляре, адрес тоже там. Из свадебного путешествия вернётесь прямо домой.

Все зааплодировали. Прозвучало первое:

— Горько! — И опять его губы прикоснулись к намертво сомкнутым её губам.

Ну, подожди, милая, ты об этом пожалеешь. Очень скоро, как только мы окажемся одни.

И когда все, кто считал нужным, повторяли это волшебное слово, он делал вид, что страстно целует свою невесту.

Ведущий объявил вальс невесты. Она протанцевала его и с отцом, и с женихом, а потом и тесть вышел из-за стола:

— Ну, Дашенька, доченька, уважь, не могу удержаться!

И общий бал, наконец!

Первыми к молодым подошли друзья Кирилла. Говорили по-английски, Кирилл переводил для неё, будто она не понимала!

И была разочарованна, ни одного комплимента ей персонально. А она ожидала именно этого, ждала, что все будут восхищаться её красотой!

— Кирилл, дружище, поздравляю, у тебя хороший вкус!

— Спасибо!

— Кирилл, переведи: — Мисс Даша! Вам очень повезло, Кирилл прекрасный человек!

— Спасибо! — сказала Даша.

И Артём подвёл Олю. Она только улыбалась, предоставив ему говорить:

— Даша, Кирилл, вы прекрасная пара. Будьте счастливы, мы с Олей желаем вам этого от всей души!

— Твоей или Олиной? — не удержалась Даша.

— Да у нас уже всё общее! — засмеялся Артём.

И опять поздравления, пожелание счастья. Благодарил Кирилл, Даша кивала.

А музыка гремела, танцевали все, и почти никто не заметил, как молодые ушли по-английски.

Отец Даши ждал их за дверью, развёл по кабинетам, и из них они вышли в дорожных костюмах — джинсы, кроссовки, рубашки и куртки.

Родители провожали до машины, время поджимало, обнимали, прощались, будто навсегда.

А ведь вправду, со своим детьми — навсегда. Приедут семьёй к себе домой, будут приходить в гости.

Все документы и коробочку с ключами взял Кирилл. Что-то для Даши шло не так. У неё в сумке были только дамские принадлежности.

В такси он откинулся на спинку сидения:

— Ну и день! Ты устала? Поспи, если хочешь, дорога долгая. Ещё и в аэропорту насидимся.

— Мне не хочется. Прекрасная была свадьба, правда?

— Родители выложились по полной. А я посплю.

Он положил голову ей на плечо и руку на колени. И она сидела всю дорогу, не шелохнувшись, стесняясь то ли его, то ли шофёра и вообще не зная, как себя вести.

Номер в отеле был роскошным. Спальня с кроватью во всю комнату, гостиная с диваном, креслами, телевизором. В прихожей холодильник. Даже джакузи.

— Расщедрились родители, — сказал Кирилл задумчиво, — хотя, если учесть всё остальное… но это последнее, что мы от них принимаем.

— Почему? Я попрошу папу.

— Я его тоже попрошу не вмешиваться в нашу семейную жизнь. Но я тебе потом всё объясню. А сейчас у нас медовый месяц! Первое, что я хочу — поцеловать тебя по-настоящему. Ты мне всю свадьбу голову морочила. Он пошёл к ней, она попятилась, споткнулась о кресло. Он легко подхватил её на руки.

— Давай сядем спокойно, вот так. Понимаешь, что значит, моя жена? Ключевое слово — моя, запомни.

Взял тихонько за щёки, приоткрыл рот и поцеловал. Первый блин вышел комом.

— Вздохни. Выдохни.

Снова поцеловал.

— Уже лучше. Подыши, подыши. Вот теперь нормально. Открой глаза. Ну, открой!

В глазах был страх и беспомощность.

— Ну, что ты, не бойся. Слушай, ты вправду не целовалась? Никогда-никогда?

— Никогда…

— И я у тебя первый. Как я сразу не догадался! Надо было сказать, мы бы потренировались до свадьбы, я имею в виду, с поцелуями. Милая моя девочка, это самый дорогой подарок, что ты мне сделала. А теперь просто доверься, сразу и навсегда. Не пожалеешь, я тебе обещаю.

Забудь свою прошлую жизнь. Будет новая, тебе понравится. Главное, никакого вранья, ни малейшего. А за то, что я у тебя первый, да я тебя всю жизнь буду на руках носить! И любить, и баловать. Ты будешь мне хорошей женой? Пообещай, Данюша, я жду.

— Я… постараюсь, правда.

— Родишь мне детей. Мальчики будут похожи на меня, а девочки на тебя. Такие же изумительные красавицы.

Она хотела что-то возразить, но он поцеловал её опять, долго, и она забыла об этом.

— А знаешь, я подумал — мы обвенчаемся с тобой. Это будет наше решение, не родителей. Поедем на материк и обвенчаемся в самом красивом храме. Я куплю тебе платье без рукавов и белые перчатки до локтя, здесь европейские магазины. Причёску не испорчу, наденем шапочку для душа.

А когда ты станешь моей, я подарю тебе кулон с рубином, на золотой цепочке. Небольшой, чтобы носила, не снимая. Это будет мой свадебный подарок. И всегда будешь чувствовать, что я у тебя есть, твой муж. Твой — тоже ключевое слово. В храме, перед Господом, ты уже не сможешь сказать — постараюсь. Там надо будет сказать — да. Попробуй.

— Да!

— Хочешь обвенчаться со мной?

— Да, да!

— И платье?

— И платье, и перчатки, и рубин!

— Мы сфотографируемся на фоне храма, выложишь фотографию в Одноклассники. Последнюю. Что будет дальше — наша тайна, общая. Согласна?

— Да!

— Ты прекрасна, когда улыбаешься. И глаза счастливые, а то были, как у пойманного зверька. И я тебя уже люблю, я не думал, что это будет так скоро. Остальное вечером, а то мы так и не выйдем отсюда. У нас три часа до ужина, пойдём на море, смотри, оно прямо за окном. Я переоденусь и буду ждать тебя на пляже. Выходи в купальнике, полотенца я захвачу.

Она вышла. Купальник ничего не закрывал, но ему не нужны были детали. Тоненькая, стройная, длинноногая девочка, белокожая по-северному на этом южном загорелом пляже.

Смущена, стесняется своей едва прикрытой наготы. Не перед людьми на пляже, его стесняется!

Взял её за плечи:

— Какая ты беленькая! Придётся подержать тебя немного под тентом, а то сгоришь. Ничего, Даня?

— Ничего…

Часть II

Свет в конце туннеля

Глава 1

Москва, 2015 г.

Стояла золотая осень. Денис подходил к окну и любовался её неповторимыми красками.

Но это случалось редко. Шла напряжённая работа, вечное противостояние стражей порядка и преступников. Вечная война с победами и поражениями одной и другой стороны.

Конечно, не без ситуаций, когда они договариваются друг с другом к взаимной выгоде.

Война, с потерями по обе стороны, и, к сожалению, среди случайных людей, не имеющих никакого отношения ни к тем, ни к другим.

Денис плотно вошёл в работу. И Отдел уже не представлял на его месте другого руководителя.

Есть старая поговорка — русский мужик долго запрягает, зато едет быстро.

У него уже была отличная гвардия. Ребята считали его самым честным, порядочным, справедливым, преданным своему делу.

Старались во всём походить на него. Учились профессионализму. Считали за честь его доверие и каждое поручение.

И какое-то шестое чувство, Назарову поручал кабинетную работу. В стратегические планы не посвящал.

Первый серьёзный результат — взяли склад. И первое серьёзное поражение Арсена.

Он расслабился, долго не было проколов. Думал, молодец Назаров, недаром деньги получает.

Это была огромная потеря. Арсен отличался от Сома, с его осторожностью, конспирацией, предусмотрительностью. Уж если с деньгами — не все яйца в одной корзине, то к товару это относилось тем более.

С закупками Сом не допускал дефицита, но и не набирал впрок, пользуясь скидками. Перебоев в поставках не было, система отлаживалась годами.

И Олег был хорошим учеником, не жадничал. Со временем прошло это чувство питерского мальчишки из небогатой семьи — чем больше денег, тем прочнее уверенность в себе. Деньги тратил на фирму, на широкую жизнь, за годы ставшую привычной.

Последнее поступление на московский счёт было назавтра после телефонного разговора с Арсеном. Щедрое, он даже удивился, Арсен был прижимистым. И мысленно поблагодарил его!

А благодарить надо было старую бухгалтершу, доставшуюся ещё от Сома, как вся налаженная система, работавшая, как часы. Она настояла:

— За столько лет работы — заслужил Олег. Будь человеком, Арсен, если хочешь, чтоб тебя уважали.

Он ушёл, хлопнув дверью.

Потеря склада — это катастрофа. Арсен был вне себя.

Вызвал в пансионат Назарова. Тот ожидал, что разговор будет неприятным, но не до такой степени. Арсен даже удочку бросил, когда увидел его. У Назарова было чувство, что набросится с кулаками. И вместо приветствия:

— Знаешь про склад?

— Знаю.

— Почему не предупредил?

— Узнал после.

— Почему?

— Была секретная операция.

— От тебя?

— Ото всех.

И перешёл в наступление:

— Сколько раз я тебе говорил, что нужно убрать Дениса? Как мы работали до него, горя не знали!

— Ну и убрали бы, ваше ведомство.

— Кто я в этом ведомстве?!

— Ты же собирался быть начальником! Начальником всего!

— Шеф обещал. Обошли его, как видишь.

— Ну и что теперь?

— Я считаю, он перешёл все границы.

— Ты так считаешь. А я что должен делать? Ты представляешь, какие это деньги? Да разве только деньги! У меня товара нет, мои клиенты без него не будут сидеть, уйдут к конкурентам. Сейчас найти, ничего не стоит.

— Моё предложение остаётся в силе. Его нужно убрать, срочно, пока он до нас не добрался. Несчастный случай. Только нужно всё хорошенько продумать и подготовиться.

Не прошло и недели, как Назаров предложил Арсену безопаснейший, на его взгляд, способ устранить Дениса.

— Его можно сбить фурой на зебре. Угнать фуру, спрятать на соседней улице. Когда выйдет из кабинета, стать на исходную позицию. И когда он окажется на зебре…

— Постой. Кто будет угонять машину? Как узнать, что он выходит из кабинета? Кто будет водителем?

— Очень просто. У тебя же такие контакты в преступном мире! Найдёшь угонщиков. И водителя найдёшь, немало твоих земляков оказалось в Москве без вида на жительства, без денег, без крыши над головой.

Предложи большие деньги, очень большие. Аванс дашь маленький, остальное отдавать не придётся, его нужно будет убрать.

— Что-то я не пойму — всё должен делать я. А ты останешься белым и пушистым?

— Я уберу водителя. И можешь ему пообещать, сошлёшься на связи с полицией, сначала временный вид на жительство, а потом и гражданство. Лучше одиночку. Чтобы его никто не знал и он — никого. Назначим на день моего дежурства. Он должен будет уехать в тёмные улицы, выскочить из машины, и я его пристрелю. Как видишь, всё просто, и концы в воду.

Арсен задумался. Угнать фуру не проблема. Но послать на верную смерть соотечественника — этого диаспора ему не простит.

— Ты всё хорошо придумал, но убивать зачем?

— Что, не понимаешь? Он продаст тебя, как только окажется в участке.

— А если выпрыгнет, встретим его на легковушке, увезём и спрячем?

— Большой риск, можем упустить.

— Ты же за ним погонишься? Промахнёшься. Легковушку не увидишь.

— Но тогда расплачиваться тебе и с ним, и со мной. И никаких видов на жительство, у меня нет таких возможностей. Одно дело пообещать, и знать, что выполнять не придётся. А другое — отвечать. И очень точно всё рассчитать по времени. Это сложно, проще убрать.

— Я посмотрю, поговорю с людьми. Кто решится на такой риск?

— Знать об этом должен исполнитель и водитель легковушки, это будешь ты. Чем меньше людей в курсе, тем безопасней.

Назаров не верил, что Арсен решится. Так, выпустит пар, остынет. Тогда и ему не придётся в этом участвовать.

Но Арсен был в бешенстве. Он немедленно занялся подготовкой. Угнать фуру, самое простое. За ваши деньги — всё, что угодно.

Найти отморозка для прямого нападения несложно. Удар ножом из-за угла, размозжить голову — ума не надо. Но устроить несчастный случай и выйти сухим из воды не всякому по плечу. Арсен был готов платить за сложность.

Парня звали Карен. Он запросил немалую сумму, чувствительную для прижимистого Арсена. Но несравнимую с потерей склада!

Был невысок, подвижен, и армейская подтянутость подкупала. Аванс взял.

— Приготовишь другие документы и отправишь нас за границу. На остальные деньги дай расписку. Если со мной что-то случится, не дай Бог, отдашь моей жене. Она ждёт ребёнка.

— Да ничего с тобой не случится, в участке будет дежурить наш человек.

— Я могу с ним встретиться?

— Ну, давай, Посмотрим всё на месте, а потом я позвоню ему, и встретимся в пиццерии.

Карену необходимо было определить точное время от момента, когда в окне кабинета Дениса погаснет свет до момента, когда он окажется на зебре.

Замеряли несколько раз. Определили, где должна стоять фура, чтобы за это время оказаться на месте. Где можно будет выскочить из кабины, и добежать до легковушки. И спрятать его до отлёта, а жене сообщить — жив и здоров, и за ней заедут.

Темнело рано. В шестом часу — полная темнота. Денис выходил почти последним. Только Алла, как всегда, дожидалась его ухода.

Спустился по лестнице, вышел. Было свежо, прохладно, и этот неповторимый горьковатый запах осенних опавших листьев…

Отвлёкся только на мгновение.

В голове крутилось, что нужно сделать в ближайшее время. Проверить всех, кто засветился возле склада. Камера засекла несколько человек. Кто-то — обычные зеваки. Но если повезёт…

К автобусной остановке надо было перейти широкий проспект. Дождался зелёного сигнала светофора.

Пошёл. Дальше — дальше не было ничего.

Алла вышла следом. С крыльца увидела летящую фуру, Дениса, лежащего на зебре…

Закричала страшно, бросилась на проезжую часть:

— Денис Иванович, Денис! — Скорая! Человека сбило! Алло! Адрес… Приезжайте скорей!

За фурой метнулась дежурная машина. Раздались выстрелы. Человек выскочил из машины, успел сделать несколько шагов и упал. Полицейский подбежал и убедился — мёртв. Он не промахнулся.

«Скорая» забрала Дениса, и Алла попросилась с ним в машину. Кому позвонить, кому позвонить срочно! Но у неё в телефоне — только Денис, остальные контакты на работе!

Надо срочно звонить Владу. И жене Дениса. Что же делать? Может, дежурный сообщит? Кто сегодня дежурит… Назаров.

Дениса из «скорой» повезли в операционную, раньше, чем врачи сдали документы в приёмном отделении. Алла бросалась к каждому человеку в халате:

— Мне нужен телефон человека, которого только что привезли. Это начальник городского Отдела по контролю за оборотом наркотиков. Я его секретарь, вот документы. Мне нужно сообщить коллегам и его родным, а у меня все контакты на работе!

Наконец, телефон у неё в руках. Первому — Владу.

— Адрес больницы, Алла. Можешь позвонить нашим?

— У меня телефон Дениса, всем позвоню. Жене звонить? Или ты?

— Я сам, из больницы.

На проспекте к Назарову подбежал Арсен:

— Ты что? Зачем?

— Скажи спасибо и вали отсюда! Я должен позвонить в полицию и «скорую». Вали, пока они не приехали!

Арсен повернулся и ушёл. Легковушка сорвалась с места.

Дениса оперировали несколько часов. Собрались по цепочке его гвардейцы. И Влад, заместитель Дениса, решился, наконец, позвонить Насте, его жене.

Трубку подняла дочка, Анечка. Звонкий детский голосок — такой контраст с тем, что происходит…

— Да, дядя Влад, я вас узнала. Вам нужен папа? Он ещё не пришёл. Ему что-то передать? Маму? Сейчас позову.

— Настя, это Влад.

— Тебе Дениса? Он ещё не вернулся.

— Ты только не волнуйся. Он в больнице, записывай адрес. Приезжай, я здесь. Настя, ты меня слышишь? Он жив!

Она примчалась на такси. Молча слушала Влада, в широко открытых глазах была только боль.

— Какой ужас… какой ужас, Влад!

— Алла всё сделала быстро, он сразу попал к хирургам. Идёт же операция! Надо верить, что обойдётся, мы все верим. И ты должна, слышишь! Принести тебе воды?

— Не надо. Какой ужас, Влад! Какой ужас…

Операция окончилась далеко за полночь. Когда к ним вышел хирург, все встали ему навстречу.

— В рубашке ваш друг родился. Он в коме, но будет жить. Ногу собирали по осколкам. Вы быстро его привезли, крови потерял не так много. Идите спать, он в реанимации.

— Мне можно увидеть его? — спросила Настя.

— Завтра, завтра! Вы жена? Одним глазком…

К началу работы и Влад, и Алла, и Назаров были на рабочих местах. В больнице дежурил молоденький полицейский, и Влад на всякий случай оставил своего гвардейца. Всё было слишком серьёзно. Позвонил в городской отдел полиции:

— Водитель фуры в морге? В какой больнице? Нам бы его фотографию. Не очень изуродовано лицо, можно как-то восстановить? Очень нужно. Будем признательны. Надо искать заказчика.

Назаров оказался в незавидном положении. Полицейские из городского отдела задавали неудобные вопросы — почему он сам погнался за фурой, не отправил наряд? Почему он оказался на улице? Курил! Почему курил с оружием? И зачем стрелял на поражение?

Его привели на место гибели водителя. Ответы не устраивали полицейских.

— Не уезжайте из города. Вами займётся служба собственной безопасности.

Арсен не спал всю ночь, ждал, что за ним придут. Вздрогнул от телефонного звонка — вот оно…

Встревоженный женский голос в трубке:

— Вы Арсен? Извините, что рано. Карен до сих пор не вернулся. Вы не знаете, что с ним?

— Не знаю, — соврал Арсен.

— Узнайте, пожалуйста, и перезвоните мне, очень вас прошу!

— Обязательно, — опять соврал он, не хватало мужества сказать правду.

Жена Карена, Мариам ходила по комнате. Она чувствовала, что произошло страшное, но не разрешала себе поверить, отгоняла неминуемое. Пока она ждёт его, Карен жив.

У Карена был друг, вместе служили. Давно звал в Москву. А тут написал, приезжайте, не раздумывайте! — и адрес.

Мариам перерыла бумаги мужа, вот оно, письмо! И поехала. Если надо будет, извинится перед женой, что так рано.

Она была тихой восточной женщиной, привыкшей во всём полагаться на мужчин — на отца, на братьев, потом на мужа…

Никол смотрел на неё удивлённо. Молодая женщина с явно обозначившимся животом, рано утром, что ей понадобилось?

— Простите за беспокойство, ради Бога. Я жена Карена.

— Что с ним?

— Не знаю. Он ушёл вчера днём. Оставил конверт — откроешь, если не вернусь.

— Расписка. Большая сумма. Похоже, хотел заработать, но что-то пошло не так. Вы звонили по этому телефону?

— Да. Он не знает ничего.

— Врёт. Подождём новостей по телевидению. Да заходите, что мы в прихожей.

— Неудобно, я так рано. Ваша жена ещё спит…

— Я холостяк.

— Простите.

— Да что вы всё извиняетесь. Как вас зовут?

— Мариам.

— Никол.

— Я знаю, Карен мне говорил о вас.

— У Карена, по-видимому, что-то пошло не так.

— Вы что-нибудь знаете?

— Нет. Но судя по конверту, он ввязался не туда. Вот, «События» по телеку…

«Срочное сообщение! Вчера вечером в Престижном районе на пешеходном переходе сбит человек. Водитель пытался скрыться с места происшествия, и был убит при попытке к бегству».

Никол не отводил взгляд от экрана. Очнулся от звука падающего тела.

— Мариам, Мариам! — Она была без сознания.

Уложил на диван, принёс воды… наконец, открыла глаза.

— Мариам, держитесь, вам надо думать о ребёнке. Останетесь пока у меня. Я пойду и всё выясню. Не по телефону.

В любой диаспоре в большом городе есть негласные старейшины, самые уважаемые люди. К ним обращаются за помощью, они разрешают конфликты не по законам, по понятиям. И это часто оказывается справедливей иного суда.

Никол поехал к такому человеку. И уже через час у Арсена раздался звонок в дверь.

Назаров всё же прокололся. Свидетели? Какие там свидетели! — думал он лихорадочно, пока шёл открывать. За дверью стояли три человека в капюшонах. Вошли, не дожидаясь приглашения.

Двоих он узнал, их знали все в его окружении. Третий был незнаком. Но и тех двоих было достаточно, чтобы начать говорить, не дожидаясь вопросов:

— Это несчастный случай! Была договорённость — его не тронут. Полицейский был наш, крыша. Карен попросил устроить встречу с ним для координации. Я и устроил у Гургена, он может подтвердить.

— Насмерть — нечаянно?

— Проверим. Что ты обещал Карену, кроме денег?

— Документы ему и жене, отправку в Южную Америку.

— Документы готовы?

— Да. С рейсом договорено. Всё сделал, что обещал.

— Ещё не всё, но сделаешь.

— Покажешь мне этого полицейского, — подал голос третий, молодой, — знаешь, где живёт?

— Нет.

— Мне надо посмотреть на него, только посмотреть. Я его не упущу.

Один из старейшин поднялся:

— Поехали на место. Посмотрим, как там сейчас. Может, они на улице, разбираются. Одевайся, Арсен.

В Престижном районе было огорожено два участка, на проспекте, где сбили Дениса, и на одной из улиц, куда свернула фура и погиб Карен.

Их интересовал второй. Там была группа людей, полицейские, штатские.

— Вон он, с фуражкой в руках. Разговаривает с человеком в штатском.

— Высадите меня.

— Что ты собираешься делать? — спросил Арсен.

— Не спущу с него глаз.

— Будет нужна помощь, вот наши телефоны, — сказал один из старейшин. Никол незаметно подал знак, и он задержался.

— Очень прошу, пусть принесут нож. Секундная пауза.

— Сделаю. Ещё?

— И после этого — всё, что подготовлено для Арсена и его жены. Я полечу с ней, не оставлю ни её, ни ребёнка. Карен был мне больше, чем брат.

— Ясно. Кто принесёт нож, сообщит, как уйти и куда.

— Спасибо.

Арсен остался в машине со вторым.

— За тобой — перевести деньги, которые Карен заработал ценой жизни. В город, куда они полетят, в банк на предъявителя. И чтобы их там встретили и помогли обустроиться. Мариам ждёт маленького Карена.

— Но Денис жив. В коме, но жив! Всё впустую…

— Ты соображал, что затеял? Пока не ты рулил, было спокойно. Никому в голову не приходило.

— Олег твердил — убрать Дениса, убрать Дениса!

— Голову даю на отсечение, он не это имел в виду. Так что за деньги не переживай. Ещё не вечер. К счастью, он в коме, для тебя — к счастью! Его ищейки всю пыль с улицы пропустят через своё сито. Молись, чтобы не ты остался в сухом остатке.

— Я не знаю, что Олег имел в виду. Но фраза прозвучала.

— Кто её слышал, кроме тебя?

— Не важно.

— Ну, сейчас важно спасти Никола, Мариам и маленького Карена. После всего, Арсен, ты должен это сделать.

Группа людей разошлась. Влад и Назаров поднялись к себе в Отдел, остальные пошли к своим машинам. Николу был нужен только Назаров. Он, не отрываясь, смотрел на парадный вход Отдела.

Влад только что вместе со следователем Следственного комитета вновь выслушал рассказ Назарова. Как он курил у подъезда и поэтому сразу смог погнаться за фурой. Как стрелял по колёсам, остановил фуру и стрелял в водителя в полной, полной темноте!

— Предупредительный выстрел был?

— Не было…

— Почему?

— Он же убегал!

— Можно было догнать.

— Так темно же!

— Подождём заключения экспертов.

Влад всё меньше и меньше верил, что убийства нельзя было избежать.

— Виктор, эту ситуацию после заключения экспертизы будет разбирать служба собственной безопасности. Тебя отстранили от работы до её заключения. Подробный рапорт о ночном происшествии мне на стол и в прокуратуру. Ты понимаешь, что эта была единственная возможность выйти на заказчика?

— А если бы он ушёл?

— Мы бы его искали! Мы бы всю Москву подняли на ноги за Дениса Ивановича! Разбираться будут по горячим следам, так что будь готов отвечать.

Назаров никогда не писал больше, чем полстраницы. И сейчас мучительно думал, какими словами заполнить хотя бы этот клочок бумаги, чтобы отвести от себя обвинение в необоснованном убийстве человека. Какого человека! Преступника, называйте вещи своими именами!

Николу принесли нож. Отличный, такой, как нужно. Когда он выполнит намеченное, машина будет в шаговой доступности.

Назаров вышел из подъезда, постоял, раздумывая, и пошёл к Торговому центру. Никол шёл следом в нескольких шагах.

Нельзя допустить, чтобы он зашёл в магазин, сколько из него выходов! На манёвр времени не было, вот-вот закончатся уроки в школе. Он уловил момент, когда улица была пуста. Армия научила всему, и безошибочному удару ножа, в том числе.

Рейс в Пуэрто-Рико отправлялся поздней ночью. У старейшин было время вместе с Арсеном решить все вопросы.

Никол летел по документам Карена, теперь он был мужем Мариам.

Огромный лайнер стоял с приглушёнными огнями. Пассажиров привозили автобусами с интервалами, чтобы они успевали войти в самолёт и занять свои места.

Вот-вот трапы уберут, и самолёт начнёт выруливать на взлётную полосу.

И в это время подъехала техническая газель, затормозила на несколько секунд и умчалась. А в самолёт поднимались два последних пассажира — высокий парень в кожаной куртке с небольшим чемоданчиком и женщина в чёрном, с накидкой на голове.

Трап сразу же откатили. Стюард усадил их в кресла и пожелал счастливого пути. Странные пассажиры молчали, пока самолёт выруливал, взлетал, набирал высоту.

Только когда за иллюминаторами наступила чернота ночного неба, Никол заговорил по-армянски:

— Мариам, теперь Карен спокоен, я послал убийцу вслед за ним. Люди живут везде. Когда-нибудь мы с тобой приедем на его могилу. А ты должна думать о маленьком Карене, его продолжении на земле.

Был обычай — когда умирал или погибал старший брат, младший женился на его вдове. Мы с тобой будем жить вместе. Ребёнок родится — наш ребёнок. Кончится траур, когда будешь готова, обвенчаемся. Я думаю, там есть и христианские храмы. Если нет, поедем туда, где есть. Карен был мне больше, чем брат, мы будем помнить его вместе. Не говори ничего, я просто хочу, чтобы ты знала.

Она опустила голову.

Глава 2

Москва, 2014 г.

Денис был ещё в коме. Но не напрасно же он растил своих гвардейцев! Ребята работали вместе с оперативной следственной группой, что называется, не покладая рук. Пытались установить личность водителя. В диаспоре его никто не знал, или делали вид, что не знали.

— Новенький, наверно, недавно в Москве.

Никол перед отъездом расплатился и со своей хозяйкой, и с хозяином квартиры Карена. Вещи отвёз старейшинам — раздайте, кому посчитаете нужным.

Но не водитель фуры был им нужен, какой с него теперь спрос. Нужен заказчик. Он встречался с исполнителем! Кто-то должен был видеть их вместе!

Убийцей Назарова занималась другая следственная группа, пока безрезультатно. По старым документам на Мариам давно купили билет в Армению.

Если на Карена смогли составить какой-то фоторобот, то на убийцу Назарова и этого не было. Не было и ножа. И никаких зацепок и свидетелей.

А заказчика искали упорно. Не сомневались, он причастен не только к покушению, связь со складом была налицо.

Определили квартиры с окнами на проспект и на улицу, где стояла угнанная фура.

— Она ехала отсюда, — рассуждали они. Значит, могла стоять только на этой улице или на этой. Кто-то же видел!?

Зашли и к Гургену. Он одним словом мог всё поставить на свои места! Но не тот менталитет, не те отношения с полицией. Годами кормил того же Назарова с товарищами бесплатной пиццей.

Отводил глаза:

— Нет, не припомню. Столько народу разного!

— Камера наблюдения есть?

— Нет, зачем. Сигнализацию включаем на ночь.

Камера была на входе в Отдел, но так близко к нему Арсен с Кареном не подходили.

Терпеливо, дом за домом, опрашивали жильцов — видели этого человека? С кем?

Время поджимало, человек может помнить, что он видел сегодня, ну, вчера. Но через неделю уже всё вытиснится из памяти другими событиями и впечатлениями.

Эти двое должны были хорошо засветиться, когда готовились к нападению. Они и засветились, несомненно, часами ходили здесь, чтобы всё выверить. Им и в голову не приходило, что это может выглядеть подозрительно.

Но когда люди услышали по телевидению, как у них на улице, рядом с ними, произошла трагедия…

— Конечно, видели, — горячились женщины, что одна за другой приходили в отдел, — видели из окна, значения не придали, думали, строители.

Самым ценным свидетелем оказался мужчина — он встретил их на улице, лицом к лицу! Тоже сам пришёл в Отдел, сказал дежурному:

— Я слышал, вы ищите свидетелей.

Влад велел привести его немедленно.

— Я на что обратил внимание — они время засекали! Вы мне фото покажите! Он.

— А кто с ним был?

— Постарше. Но тоже кавказской внешности.

— Фоторобот поможете составить?

— Постараюсь.

Фоторобот показали и женщинам. После этого можно было искать похожего человека.

Пошли по рынкам, магазинам, лавочкам, кафе, где тусовалась армянская публика. Кое-кто, конечно, узнал Арсена. Но была, была круговая порука — как выдать своего человека чужим, да ещё полицейским? Что они для нас сделали, перед кем защитили?

Ребята были в отчаянье. На их взгляд, они встречали множество похожих людей!

Кто-то предложил сфотографировать всех подозрительных и показать армянину, он скорей найдёт сходство и отличие.

Показали тому же Гургену. Свой же армянин, через дорогу!

Он, конечно, узнал Арсена. Кольцо сжималось. Но среди фотографий его не было!

И он нехотя отсеял половину совсем не похожих на оригинал.

Остальных показали свидетелю. Он, не задумываясь, заявил:

— Нет среди них этого человека.

Его и не могло быть, он прятался на даче, подальше, пока всё не затихнет. Напрасно надеялся, что затихнет, из-за Дениса, который лежит, весь в трубках, в коме, не перестали бы искать никогда.

Вечером Влад устроил «мозговой штурм» — что делать?

И тут кому-то пришла в голову гениальная мысль. Ведь никакого сомнения, что заказчик связан со складом.

— Если сравнить фоторобот с записями камер у склада?

— А что? Очень может быть.

На нескольких кадрах был Арсен. Выражение лица говорило ярче всех других доказательств.

Конкретного человека всегда легче искать, чем похожего.

Назавтра уже не просто разыскивали человека, а обвиняемого в тяжком преступлении. И к вечеру знали адреса и квартиры, и дачи.

Арсена задержали. Отпираться было бесполезно. Но он пустил в ход главный аргумент защиты:

— Я человек маленький, мне шеф приказал.

— Кто шеф — имя, фамилия?

— Олег Коршунов.

— Как именно дал вам это распоряжение?

— По телефону, он сейчас в Питере.

— Когда был этот звонок?

— Я точно не помню, довольно давно. Но вы понимаете, надо было подготовиться.

— Он предлагал что-то конкретное?

— Нет, сказал — Дениса надо убрать.

— Проверим. Подтверждаете свою работу в наркотрафике?

— Да, но моя роль второстепенная. Главный — Олег.

— Можете назвать людей, работающих в сети?

— Нет, у меня свой участок работы.

И он оказался в Следственном изоляторе. Очень надеялся, что Олег, оказавшись под подозрением, вытащит и его. Как — не представлял. Но освободил же Артёма, у него сомнений не было, что это сделал именно Олег.

Шли разговоры о всемогущем адвокате, у которого всё схвачено и проплачено. С того времени, как у них появился Сом, были небольшие сроки или дело разваливалось в суде.

И вообще, если насмерть стоять на своей версии, то основной срок получит Олег, а он, как лицо подчинённое, отделается несколькими годами.

За Олегом пришли в тот же вечер. Подспудно он ожидал этого, Арсен ненадёжный человек, если проколется — сдаст, не задумается. Пойдёт на сделку со следствием, чтобы уменьшить срок.

— Вы Олег Сергеевич Коршунов?

— Да. Чем обязан?

— Вы задерживаетесь по обвинению в руководстве преступным сообществом и заказном убийстве. На ваше счастье, человек жив.

— Я не имею к этому никакого отношения. Тут какая-то ошибка. Заказное убийство? Представить не могу, кого же я заказал.

— У нас постановление на обыск и ваше задержание. Вас отправят в Москву.

Кроме Олега в комнате была Вера, уходила обычно, когда Максимку укладывали спать. Стояла в дверях, прижимая его к юбке. Катя услышала — кто-то пришёл, вошла и оцепенела.

Единственным человеком, который контролировал ситуацию, был Олег.

— Тётя Вера, заберите ребёнка к себе. Катя, проводи господ полицейских, они должны проделать свою работу. Ты же понимаешь, это какая-то чудовищная ошибка. Кого я мог заказать, и кому? Всё разъяснится, потом позвонишь Луизе. Этого не может быть. Мой адвокат свяжется с тобой.

— Если вы добровольно выдадите документы руководимого вами сообщества, оружие, наркотики — это зачтётся, как смягчающее обстоятельство.

Он задумался на секунду — пистолет в кладовке сомовой квартиры. Больше ничего они не найдут, можно быть спокойным.

— У меня нет ни оружия, ни наркотиков. Никаким сообществом не руковожу, тем более, преступным. Являюсь исполнительным директором фирмы «Русская игрушка». И все документы, которые вы найдёте в моём кабинете, касаются этой работы. В Москве я не был четыре года, звонил только крёстной сына. Вы можете проверить мои слова, господа.

Двое ушли заниматься обыском, Катя пошла следом. И только тогда Олег подумал, как она держится! Не очень-то он её знает, оказывается.

Ничего они не найдут. Старый ноутбук он давно обменял на новый по акции. И телефон тоже. Перегнал нейтральные номера и фотографию Кати, с ней он не мог расстаться.

Они и не нашли ничего. Забрали ноутбук и телефон, документы. Наркотиков не подбрасывали. И не рассчитывали, что в таком доме, с женой, ребёнком, прислугой — могут держать наркотики.

Катя ходила за полицейскими по комнатам. Обыск был тщательным, но без хамства и беспредела, ничего не выбрасывали из шкафов, не выворачивали ящики. Вернулись в комнату, где сидел Олег в наручниках рядом с полицейским.

— Всё чисто. В телефоне фотография жены, московский номер один — Луизы.

— Это крёстная моего сына.

— Поехали.

— Подождите! Вы же повезёте Олега Сергеевича в Москву. Позвольте мне принести ему свитер, куртку…

— Только быстро.

— Можно мне поехать с вами?

— Это лишнее. Зачем?

— Я могу дать свидетельские показания.

— Жена не может быть свидетелем.

— Я не жена.

— Если понадобитесь, вас вызовут.

— Вот мой телефон, я буду в Москве.

Олег смотрел на неё и поражался. Он боялся слёз, истерики, безобразной сцены, за которую ему будет стыдно. Она была потрясена, но держалась.

— Спасибо, Катя. Максимку береги!

— Я тебя люблю! Буду ждать, сколько придётся!

Дверь захлопнулась. Она кинулась звонить Луизе:

— Лу, Олега арестовали! По запросу Москвы. Позвоните адвокату. Можно приехать к вам?

— Ты ещё спрашиваешь? Нужно! Приезжай с Максимкой, не оставляй его. Завтра, «Сапсаном». Позвони, когда будете в поезде, я встречу с машиной. Не раскисай, Алексей — волшебник, будет бороться до конца. Обвиняют в наркотиках?

— Не только, ещё заказное убийство.

— Что?

— Именно. И наркотики всплыли.

— Не по телефону, приедешь, поговорим.

Катя не спала всю ночь. И вдруг вспомнила последний телефонный разговор Олега перед отъездом с Острова:

— Мой тебе совет…

Вырвать фразу из контекста! Она слышала всё, но поверят ли ей? Ничего себе — четыре года прошло.

Луиза начала с успокоений:

— Катя, это недоразумение, всё выяснится, и его отпустят!

— Лу, я просто схожу с ума.

— Я тоже схожу с ума, Катя. Но какой заказ, его почти четыре года в Москве не было, ни сном, ни духом!

— Надо выяснить, кого заказали. Олег мне говорил, что вам очень понравилась фотография, где я в его рубашке.

— Отличная фотография.

— Он отослал меня в другую комнату и говорил по телефону, а я всё слышала, там же стены, одно название! И Олег сказал — мой тебе совет, Дениса надо убрать.

— С ума сойти!

— Но добавил — только никакого криминала! Это всё взорвёт. Если это про Дениса, я могу сказать? Они предупредили, что жена не может быть свидетелем. Но я не жена — юридически!

— Поговорим с адвокатом. Я позвонила ему, он всё выяснит и приедет. Но это дело долгое, вам придётся остаться у меня. Катя, это лучший вариант. Поживёшь у меня, Максимка?

— А папа к тебе поехал? Он тоже у тебя будет жить, мама Лу?

— Нет, к сожалению. Пока…

— А у тебя есть игрушки?

— Ещё нет. Но мы поедем в магазин и купим всё, что ты захочешь. Катя, не переживай, приедет Алексей и всё разъяснит.

— Лу, он ждал этого.

— Катя, не при Максимке.

— Максимка будет знать, что папа в тюрьме. Мы будем ждать его, писать ему письма. Ты выучишь две буквы — П и А?

— Конечно. Я, сколько хочешь, выучу.

Она обнимала его, слёзы стояли в горле, но плакать не могла почему-то, плакала Луиза.

Алексей приехал вечером. Когда вошёл в кабинет, две женщины смотрели на него с одинаковым отчаянием и надеждой.

— Ну, дорогие мои, хорошего мало. Главное, отбиться от заказного убийства.

— Вы видели его, как он? — спросила Катя.

— Он мужик, держится. Стоит на своём — четыре года звонил в Москву только Луизе Александровне. Но и Арсен стоит на своём, слишком всё серьёзно.

— Алексей, я слышала этот разговор, он был в наш последний день на Острове четыре года назад. В тот день он меня сфотографировал. Можно позвонить Чаку, он подтвердит, что я там была, и доктор меня смотрел, и дал Чаку рекомендации, как меня кормить, чтобы я там выжила, у меня была анорексия.

— Что именно вы слышали, Катя? Что вы можете вспомнить через четыре года? И подтвердить под присягой, что там не было фразы — Дениса надо убрать!

— В том-то и дело, что эта фраза была.

Луиза охнула. У Алексея опустились руки.

— Но за этой фразой была другая — только никакого криминала, всё рухнет, как от взрыва. И ещё была фраза: Мой тебе совет. И ещё — тебе рулить теперь. Ты давно этого хотел.

— Это всё меняет. У вас есть телефон Чака?

— У меня есть его телефон! — вмешалась Луиза. Визитная карточка была, сейчас найду. Вот она.

— И ещё, Олег сказал как-то, что Арсен перевёл ему деньги, расщедрился на выпускное пособие. Они должны быть последними на счету.

— Но вы, как жена, не можете быть свидетелем.

— Да нет же, к счастью, я ему не жена. Хотя он для меня больше, чем просто муж.

— Это другое дело, я займусь немедленно.

— Алексей, я ещё хотела спросить, я уехала, только документы взяла. Мне разрешат хоть вещи какие-то забрать из квартиры, её ведь конфискуют?

— Никто её не конфискует, квартира принадлежит Максиму Коршунову. Олег только прописан там. И бывшая квартира Сома, наверху — ваша, он и покупал её на ваше имя.

И она расплакалась впервые за это ужасное время.

Глава 3

Москва, 2014 г.

Олег признал свою вину частично. Рассказал и про своё заключение в Питере, и про Сома. Но и про то, что Арсен руководил сетью и до Сома, и после него, Олега.

Следствие шло долго. Катя попросила Алексея спросить у Олега, что он видит из окна камеры. Он видел улицу!

И Катя приходила на эту улицу каждый день в одно и то же время, на полчаса, в любую погоду. Для этого два часа ехала туда и два обратно автобусом, электричкой, метро, опять автобусом.

Она не видела Олега, но он её видел! Скоро вся тюрьма знала, когда она приходит. Мужики эти полчаса смотрели на женщину под зарешёченными окнами. И это был глоток тепла и воли.

Максимка освоился на новом месте. Его задаривали игрушками, спорили, кому с ним гулять, для него специально готовили самые вкусные блюда.

Все в пансионате знали Олега, переживали за него. И Максимка был его маленьким воплощением, гостем из другого мира. Он охотно разрешал любить себя всем окружающим.

Женщины, у которых были свои дети, далеко, у бабушек, и надо было зарабатывать им на жизнь, отдавали Максимке всю свою нерастраченную нежность. Да и тех, у кого их не было, тянул к Максимке извечный женский инстинкт, понянчиться хоть с чужим ребёнком.

Но рабыни, и секс-рабыни в том числе, бывают разными. Постоянное подчинение делает или покорными, или настолько злыми, что мужчинам и не снилось. Зависть и злость — это опасно.

Луиза тщательно подбирала, кому разрешать общаться с ребёнком, а кого и близко не подпускать.

Катя приезжала поздно. Он спрашивал у очередной няньки:

— Мама ещё не приехала?

— Ты же знаешь, она сразу придёт к тебе…

А в Следственном изоляторе решалась судьба Олега.

Пожилой следователь был сух и сдержан, держался строго и деловито. Будто между ним и Олегом была пропасть или стена. Но от допроса к допросу становился мягче и человечней.

Он не верил, что за четыре года можно заказать убийство, это нелепость.

А что звонок был именно за четыре года, сомнений не вызывало. Дата последнего перевода. Женщина — свидетель.

Он не давал им свидания, но они слово в слово порознь повторяли одно и то же. Свидетельство врача и хозяина отеля. Нет, обвинение шито белыми нитками.

С наркотиками было сложней. Но и здесь он не был настроен на максимальный срок. Олег давно добровольно отошёл от дел.

А ещё услышал, что его женщина ходит под окнами тюрьмы. Поехал, посмотрел. Небольшого роста, закутанная в платок, в любую погоду смотрит на окна и улыбается. И плачет, когда идёт к автобусу.

Как правило, женщины, мужьям которых грозил даже не такой срок, сразу подавали на развод. А она ему, как выяснилось, и не жена. Женщины — странные существа, особенно некоторые.

И невольно в глубине души сочувствовал и ей, и Олегу.

Алексей прилагал все усилия. Выдвинул главный козырь — Олег сдал деньги с анонимного зарубежного счёта, и немалые.

Это был беспрецедентный жест доброй воли. Обычно заключённые держали их, как заначку на безбедное существование после освобождения.

Катя боялась спрашивать, какой срок светит Олегу. Но как-то он сам сказал:

— Катя, хорошо, что Олег Сергеевич, как порядочный человек, не стал связывать вас, на небольшой срок рассчитывать не приходится.

— Сколько нужно, столько и буду ждать.

— Я делаю всё возможное, но всё равно, это долгие годы. Может, вы зря даёте ему надежду?

— Это не надежда, а уверенность.

— Он не первый раз просит передать, что вы свободны.

— И я же не первый раз прошу передать, что не оставлю его.

В Питере опять всё легло на плечи Татьяны. И каждое утро она звонила в Москву:

— Катя, есть новости?

— Пока никаких. У вас как?

— Справляемся, о нас не беспокойся. Суд не назначили ещё?

— Пока нет. Я сообщу обязательно.

— Скорей бы!

Все с нетерпением и страхом ждали суда. И наконец, этот день настал.

Олега и Арсена по одному ввели в переполненный зал и посадили в зарешёченный бокс.

Арсен не сводил глаз с Олега, но тому было не до него. Он высматривал Катю. Вот во втором ряду Луиза, Наталья Николаевна — не поленилась приехать из Питера, Татьяна.

Но где же Катя! Неужели послушалась его, уехала жить своей свободной прекрасной жизнью! Как она могла не прийти? Что-то случилось с Максимкой или с ней…

На Арсена ему смотреть не хотелось. Ему было стыдно за него. Логики в этом нет, но так бывает.

Они уже встречались на очной ставке, и Арсен твердил, эта фраза была, а остального не было, он бы запомнил. Адвокат у него был другой.

Процесс шёл своим ходом. Главным было, кто заказал преступление. Адвокат Арсена заявил, что его подзащитного заставили.

Следом выступил Алексей:

— Ваша честь, я могу доказать, что мой подзащитный не является заказчиком преступления. Звонок был четыре года назад. И не из Питера, а с Острова. Есть свидетель, его показания в деле.

И также в деле есть показания других свидетелей, что Екатерина Владимировна Лаврова в течение телефонного разговора находилась рядом, слышала каждое слово и может под присягой подтвердить свои показания. Прошу её пригласить, она заявлена и ожидает вызова.

Так вот в чём дело, оказывается, она всё слышала и пришла его защищать. Ну, Катя, ну, храбрый лягушонок!

— Представьтесь!

— Екатерина Владимировна Лаврова.

— Кем вы приходитесь обвиняемому?

— Формально никем. Он взял меня с собой на отдых.

— Вы были знакомы до этого?

— Да, но недолго.

— И вы поехали.

Катя промолчала.

— Какое время вы отдыхали вместе?

— Около трёх недель.

— Какие у вас были отношения?

— Близкие. Но это не значит, что я собираюсь говорить неправду. Можете хоть десять раз проверить меня на детекторе лжи, да я бы и под пыткой не отказалась от своих слов!

— Пытать вас никто не собирается. Обвиняемый просил вас его защищать?

— Нет, мы не виделись с его ареста. На Острове он отправил меня в другую комнату, но это бунгало, перегородки условные. Я слышала каждое слово.

— Господин адвокат, можете задавать вопросы свидетелю.

— Сначала я хочу доказать, что свидетельница была в то время и в том месте. В деле есть фотография свидетельницы. И места, где она была сделана, присланная хозяином отеля. Число на фотографии совпадает с числом вылета и звонком, после которого они улетели. И последний перевод на счёт, на который шла, зарплата, так сказать, был назавтра.

Судья долго смотрела на фотографию. Не могла оторвать глаз. Потом вздохнула и попросила мягко:

— Повторите, что вы слышали, как можно ближе к тексту.

— Я запомнила этот разговор, потому что испугалась, очень… Он не посвящал меня в свои дела. А разговор был необычный. Он назвал имя человека, которому звонил — Арсен. Спросил, как дела. Сказал, считай, что меня уже нет в Москве. И ты можешь рулить, тебе всегда этого хотелось. И сказал, мой тебе совет, надо убрать Дениса.

Зал зашумел, задвигался! Но Катя продолжала:

— Только не криминал, иначе всё рухнет.

Зал опять зашумел.

— Тишина в зале! — строго проговорила судья, — продолжайте.

— И ещё он сказал — сколько посчитаешь нужным. А потом, в Питере, смеялся, такой скупердяй, а денег прислал прилично.

В зале опять поднялся шум, кто-то смеялся.

Судья ударила молоточком:

— Тишина в зале, иначе всех удалю! Екатерина Владимировна, после возвращения вы поддерживали близкие отношения?

— Да, я ему сына родила, Максима.

— Судя по документам, он признал Максима своим сыном. Другой семьи у него нет. Вы любите его? — вдруг задала судья вопрос, которого никогда не слышали эти стены.

— Да, очень.

— Почему вы не поженились, несмотря на общего ребёнка?

— Я не знаю. Олег не делал мне предложения.

— А вы ему? Не говорили, что хотели бы стать его женой? Ведь хотели?

— Очень. Но главное, чтобы он сам захотел.

— Подсудимый, вы можете сделать это предложение сейчас. Встаньте. Я даю вам такую возможность.

Олег встал. У него перехватило дыхание, была секундная пауза, потом сказал хрипло:

— Катя, я тебя очень люблю, очень. Больше жизни. Именно поэтому не хочу связывать. Рано или поздно другой мужчина окажется рядом и сделает тебя счастливой. Ты этого заслуживаешь, как никто другой.

— Олег, Олег, что ты говоришь, какой другой мужчина!

И расплакалась.

— Садитесь, подсудимый. Пристав, принесите воды. Екатерина Владимировна, вы можете занять место в зале. Обвинение по статьям 105 и 35 Уголовного кодекса с подсудимого снимается, остаётся статья 228 Уголовного кодекса.

Дальше речь шла об Арсене. Катя сидела рядом с Луизой, натянутая, как струна.

— Суд удаляется для принятия решения. Перерыв.

Зал зашумел, задвигался. Подошла Татьяна:

— Катя, ты молодец. Держись, пожалуйста!

И, наконец:

— Встать! Суд идёт! — объявил пристав.

Катя замерла. Так ждут приговора себе…

— Рассмотрев дело, суд постановил: Акопяна Арсена признать виновным по статьям 105, 35 и 228 Уголовного кодекса и назначить ему наказание по совокупности в виде лишения свободы сроком на двадцать лет в колонии строгого режима.

Олега Сергеевича Коршунова признать виновным по статье 228. С учётом смягчающих обстоятельств, частичного признания вины, добровольного возвращения в бюджет крупной суммы денег с анонимного счёта, назначить ему наказание в виде лишения свободы в колонии общего режима сроком на восемь лет.

Катя вздохнула. Восемь лет — не так уж много. Она боялась пожизненного, двадцати, двадцати пяти лет.

Луиза смотрела на неё с удивлением. Она ожидала слёз, отчаянья…

— Лу, восемь лет можно пережить. Я боялась, будет хуже!

Арсен бросился на Олега, но охрана была начеку. Их увели одного за другим. Олег всё оглядывался на Катю, а она смотрела ему вслед.

Алексей был доволен приговором. Апелляцию решил не подавать, и убедить Олега не делать этого. Надо постараться, чтобы его отправили в ту колонию, где Алексея хорошо знали с самой лучшей и выгодной стороны. И добиться УДО через четыре года.

Катя обняла его.

— Ну, ну, Катя! Хорошо, что вы понимаете, это лучший вариант из возможных.

— Да, конечно! Я смогу увидеться с ним?

— Нет. Свидания дают только близким родственникам. Если бы вы были его женой…

— Так уговорите его жениться! Какие другие мужчины, Господи! Я так его люблю…

— Я постараюсь.

— Это можно сделать до отправки?

— Хотите, чтобы вам разрешили три дня свидания?

— Вы ещё спрашиваете!

— Тогда надо набраться терпения и пожениться уже в колонии. Там — дадут. А в следственном изоляторе распишетесь и разойдётесь в разные стороны, вы — на выход, он в камеру.

— Я буду ждать, сколько нужно. Только уговорите его, я умру, если не смогу видеться с ним, пусть редко! Мне будет, чего ждать, скажите ему!

Они стояли в коридоре. Мимо шли люди, мужчины качали головами, женщины вытирали слёзы.

— Луиза Александровна, заберите Катю, у меня ещё дела.

Алексей должен был увидеться с Олегом, обсудить дальнейшие действия.

— Олег Сергеевич, надеюсь, мы не будем подавать апелляцию? С этим приговором надо согласиться, это минимальный срок из всех возможных. И колония обычная, а могла быть строгого режима. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

— Я понимаю, спасибо. Мне дадут увидеться с Катей перед отправкой?

— Нет, если вы не поженитесь, у вас не будет свиданий.

— Значит, не будет. С этим придётся смириться.

— Она просила, чтобы я вас уговорил. У меня просто слов нет, как вы можете поступать с ней так жестоко!

— Знаете, иногда самое лучшее, что можно сделать для любимой, это отпустить. Даже против её воли. У неё должна быть нормальная семья.

— Она так просила! Я просто не смогу ей сказать, что вы больше никогда не хотите её видеть. Я скажу, что вы это сделаете позже, когда будете в колонии. Здесь просто зарегистрируют, вас отведут обратно в камеру, а её — на улицу.

В колонии же дадут три дня свидания. И потом полагается сначала четыре раза в год по три дня, а потом, при хорошем поведении, шесть. И ещё короткие, по четыре часа…

Но для этого вы должны быть мужем и женой! Если бы всем любовницам разрешали свидания с заключёнными, это была бы не тюрьма, а публичный дом. Пансионат Луизы Александровны!

— Хорошо, скажите Кате, я её отпускаю. Она может уйти, или остаться. Если она готова ждать меня, да я всё выдержу!

— И обвенчаетесь? В той колонии, куда я постараюсь вас определить, есть маленькая церковь.

— Жениться, так женится, если она этого хочет, несмотря ни на что. Но скажите, сейчас пусть приезжает раз в неделю, не каждый день, ещё разболеется.

Алексей не стал ждать, когда выберется в пансионат, позвонил Кате, как только оказался на улице.

— Катя, он согласен даже на венчание.

— Какое счастье! Я так вам благодарна, что смогли его уговорить. А когда это будет?

— Надо подождать, пока его отправят в колонию. Потом он должен будет подать заявление, его будут рассматривать. В заключении — всё медленно, Катя, надо набраться терпения. Не один месяц пройдёт.

— Вы будете знать?

— Да, я вам обязательно сообщу.

— Спасибо огромное, я так боялась, что он не согласится.

— И ближе к середине будем добиваться УДО. Могло быть хуже, значительно.

— Я знаю, знаю…

Пока Олег оставался в Следственном изоляторе, Катя была в Москве. Так же ходила под окнами, только теперь в выходные, слово Олега по-прежнему было для неё законом.

Остальное время проводила с Максимкой, и он не отходил от неё, будто наверстывал время, когда её не было рядом. А когда укладывала его спать, звонила Луизе:

— Лу, вы не очень заняты?

— Для тебя я всегда свободна, Катя. Приходи, попьём кофе, хотя на ночь не полагается.

Позвонила в Питер, маме. Только теперь подумала — мама не подошла к ней в суде ни в перерыве, ни после заседания. И уехала, не попрощавшись. И не звонит…

— Почему ты ещё в Москве? Когда вернёшься?

— Не скоро мам, не раньше, чем Олега отправят в колонию.

— Нечего тебе там делать у чужих людей. С Олегом всё кончено, ты ему больше ничем не поможешь. У него своя жизнь, у тебя — своя.

— Это не телефонный разговор, мы поговорим, когда вернусь. Но пока Олег в Москве, я буду рядом. Пусть он видит меня хотя бы издали.

— Что ты придумываешь!

— Мама, я вернусь, и мы поговорим.

— Поговорим, конечно. И про экспедицию, когда ты оставила мать в больнице после операции и улетела с любовником отдыхать!

— Мама, что ты говоришь! Я же тебя спасала!

— Значит, он заплатил эти деньги?

— Нет. Лучше не будем касаться этой темы. Ты не замечаешь, что я всё время оправдываюсь перед тобой? Спокойной ночи.

Лежала, глядя в потолок. Почему самая сильная боль, чудовищное непонимание — от близких! Не выстраивается защита от них?

Наконец, Олега отправили в колонию. Недалеко от Питера, в средней полосе. Он попросил Алексея не устраивать никаких поблажек, знал, как относятся в тюрьме к блатным.

— Но могут вызвать к начальству и дать поговорить с Катей!

— Очень соблазнительно, но сокамерники подумают, что я стукач. Единственное — чтоб не били.

— Это само собой.

— И если вы приедете иногда с телефоном — будет самое то.

Глава 4

Питер, 2015 г.

Когда Господь создавал женщину, Он создавал её для Адама.

Адам будет приносить ей пищу, и не только в Раю. Защищать от диких зверей, от жары и от холода. Она не будет мучиться от одиночества и плакать в подушку. Её никто не посмеет обидеть. Он будет пылинки с неё сдувать!

И Господь создал совершенную женщину, нежную, добрую, слабую — зачем ей сила, когда рядом Адам?

И до краёв переполнил ей душу любовью. До краёв.

Но мудрый Господь, как в человеческом организме, предусмотрел неисчерпаемые резервы! Вдруг Адам окажется слаб. Или — это в Раю одна Ева, а на Земле очень скоро окажутся и другие.

И когда волею Судьбы или Случая женщина остаётся одна, вдруг просыпаются скрытые силы.

Любовь и нежность остаются, им просто некуда деться. Но уходят глубоко вместе со слабостью.

И женщина, оказывается, может всё. И поднять мужчину, если у него кончились силы. И работать в любой отрасли не хуже любого мужчины.

Но стоит рядом оказаться настоящему мужчине, и всё возвращается, сначала любовь и нежность, потом и слабость. Но то, чему научила жизнь, остаётся.

Катя с Максимкой вернулась домой вечером. Открыла дверь своим ключом. Пахнуло родным теплом, был привычный уют, но пусто, такая огромная зловещая пустота.

— Ничего, Максимка, будем жить с тобой, и ждать папу.

— Долго ждать?

— Долго. Но мы всё равно будем ждать. А сейчас ты поешь, выкупаешься и спать. Я посмотрю, чем тебя покормить. Практически, пусто. А что у нас с деньгами?

— Деньги в ящике на кухне, я знаю!

— Я тоже знаю. Не густо, только на еду на первое время. Ты сейчас поиграешь в своей комнате, а я сбегаю в магазин. За порог не выходить. Тебе придётся слушаться меня, чтобы мне было легче ждать папу.

— Хорошо.

На плите лежала записка: «Катя, приедешь, позвони. Тётя Вера. И телефон».

Сначала покормила, выкупала, уложила Максимку.

— Ты мне почитаешь книжку?

— Сегодня нет, завтра. Закроешь глазки и заснёшь, хорошо?

— Хорошо. Только лампочку не выключай.

Теперь можно позвонить. Девять вечера, детское время, ещё не спит.

— Тётя Вера, это Катя.

— Катенька, приехала! Я сейчас поднимусь.

Обнялись в дверях.

— Пойдём на кухню, я чайник поставлю. А ты рассказывай, что с Олегом, самое главное.

— Он уже в колони, на восемь лет. Это минимальный срок из тех, что ему грозили. Слава Богу, удалось отбиться от заказного убийства. А то бы лет двадцать, двадцать пять, подумать страшно. Знаете, я так просила адвоката… уговорить Олега, пожениться. Олег — ни в какую, она должна быть свободна. Выйдет замуж за другого, будет счастлива. Я — счастлива с другим, представляете?! Согласился, даже обвенчаться.

— Обвенчались?!

— Нет ещё, в колонии, когда разрешат. Но главное, согласился. И свидание нам дадут, целых три дня. И потом, адвокат сказал, сначала четыре раза в год по три дня, и короткие, а потом и шесть!

— Бедный, бедный Олег… — заплакала Вера, — и как ты будешь без него, он же всё решал за тебя, шагу не давал ступить!

— Вот именно. Теперь буду учиться — ходить, решать. Не имею права руки опускать, Максимка у меня. Тётя Вера, я совершенно не представляю, что у нас с деньгами. Я с самого нашего знакомства только один раз и держала деньги в руках, когда мне за книгу заплатили.

— И Олег положил их в ящик, на расходы.

— Я не знаю, существует фирма, или её конфисковали.

— На суде, в приговоре, было про конфискацию имущества?

— Нет, он добровольно сдал крупный анонимный счёт, поэтому смягчили приговор.

— Значит, без конфискации.

— Завтра поеду, выясню, есть ли у меня зарплата, в штате ли я, или просто помогала Олегу. Вернусь, буду знать, смогу ли принимать вашу помощь. Посидите с Максимкой, пока я приду?

— Конечно.

— Я не знаю, сколько нам нужно на хозяйство, коммуналка за две квартиры, там долг набежал, наверное, неподъёмный. Сколько Олег вам платил, сколько няне.

— Завтра узнаешь, какая у тебя зарплата, и мы всё решим. Я не оставлю вас в любом случае. Без няни обойдёмся, проживём. Подежурю в ЖЕКе в выходные, никто не хочет, а я подежурю, пока ты дома. Наталья Николаевна знает, что ты вернулась?

— Нет ещё, завтра позвоню. Она требует, чтобы я рассталась с Олегом. Может, и не захочет приезжать.

— Не бросаешь Олега, умница. Он очень хороший человек.

— Я знаю.

— Но такое долгое, долгое время, целая жизнь…

— Он столько дал мне счастья, пока был рядом, хватит на годы. И мы же будем видеться. И письма, письма же разрешают!

— Когда мне прийти утром?

— Давайте в восемь. Я уйду пораньше, не знаю ещё, как туда добираться. Может, Олег платил мне зарплату, тогда проживём!

— Проживём в любом случае. Какая-то зарплата будет, когда выйдешь на работу. Мы умеем жить на любые деньги. Сдадим верхнюю квартиру, справимся, Катя. Главное, ты от Олега не уходишь. Уважаю. Я рядом, в этом подъезде, на втором этаже, телефон у тебя есть, девочка.

Она не знала адрес фирмы. Остаток вечера потратила, чтобы выяснить, как туда добираться.

Вышла из автобуса на параллельной улице у пятиэтажного здания, покрытого сеткой. Оказалось, оно находится прямо за их фирмой. Что, если его купить, или взять в аренду?

Ехала без звонка. Вошла в приёмную, остановилась в дверях. В горле стоял комок, но слёз не было.

Таня бросилась к ней, обняла и расплакалась.

— Ну что вы, Таня, держитесь…

— Ты ещё успокаиваешь меня, девочка! Давай, раздевайся. И говори мне ты, хорошо?

— Таня, фирму не арестовали?

— Нет. Почему её могли арестовать?

— Ну, как же, Олег…

— Так фирма на тебе с вашего возвращения. Ты не знала?

— Нет, откуда! Я пришла узнать, работаю ли я здесь.

— Конечно, старший менеджер по продажам. Ну, Олег! Он тебя вообще держал под стеклянным колпаком.

— Да уж… и зарплата мне полагается?

— А как же, и дивиденды, счёт в банке. Зарплата идёт на карточки, ты что, и карточку не получала? Пойдём, выясним в бухгалтерии.

И в бухгалтерии — сначала слёзы, объятия…

Вернулись в приёмную. Катя села у Таниного стола.

— Слава Богу, доживём с Максимкой до возвращения Олега.

— Если хочешь, можем тебя сделать исполняющим обязанности.

— Нет, ты же всегда оставалась за Олега, пусть так и будет. Менеджер, ещё и старший, меня устраивает. Ты сидела в кабинете Олега, когда его не было?

— Нет, у себя. Кабинет не открывала.

— Можно, мы зайдём? Я так соскучилась…

Странно, кабинет казался обитаемым, будто хозяин только вышел. Катя походила по комнате, погладила стол. Пыли не было.

— Здесь убирают?

— Я сказала, чтоб не каждый день. Но Анна Ивановна убирает каждый.

— Какой чудесный клоун! Олег привёз откуда-то?

— Да кто бы сделал такого, это Славик принёс, когда пришёл на работу устраиваться.

— Почему мы его не выпускаем?

— Как-то не заходил разговор.

— Можно заплатить ему авторские и процент с продаж. Олег не говорил тебе, когда он запер меня дома, времени было немеренно. Купил мне детские книги на английском, немецком, французском. Я перевела отрывки, и лучшее питерское издательство поручило мне книгу переводить. Она вышла перед самым арестом Олега. И мне заплатили двадцать тысяч, и будут доплачивать с продаж. Давай предложим Славику.

— Давай, у нас сейчас застой, куклы ушли в серию.

— Таня, Олег меня всерьёз не принимал. Это здесь я Катя, а дома была — маленькая. Он никак не может себе представить, как я окончила университет и осилила три языка. Но ты принимаешь меня всерьёз, я же нормально работала?

— Катя, о чём ты говоришь!

— Понимаешь, в Москве у меня было много времени. Если бы я думала, как мне жить без Олега, я бы сошла с ума. Я думала о работе. Не будешь смеяться?

— Нет, конечно. Может, соберём всех?

— Успеется. Ты говоришь — простой на фирме. Давай запустим зверинец. Мне Олег на Острове панду подарил. Материал тот же, что у кукол. Обшивка — любая, выбор огромный, любые ткани. А может, химики что-то придумают, как с куклами.

— Катя, это же прекрасная идея!

— Как с деньгами, можем расширяться?

— Нормально.

— Олега с нами не будет долго. Слишком долго. Я не хочу, чтобы он вернулся на жалкие остатки фирмы, которая работала по инерции. Пусть узнает, что могут женщины в команде. Я же буду приезжать к нему. И адвокат. Мы будем советоваться с ним, правда?

Таня смотрела на неё, будто видела впервые. Конечно, Катя грамотная, серьёзная, исполнительная. Но девочка же совсем! Горе делает человека взрослее…

— Я сегодня добиралась без машины. На соседней улице, прямо за нами, пятиэтажный дом в сетке. Его можно купить, или взять в аренду? Кто этим занимается в городе, не знаешь?

— У нас в мэрии есть человек. Я обращалась к нему, когда Олега не было, а на нас наехали. Можно попробовать, поговорить.

— Звони.

— Прямо сейчас?

— А что! Узнаем, разрешат ли. Посмотрим, какие у нас возможности, надо будет, возьмём кредит. Можно будет развернуться. Верхний этаж — офис, здесь оставим производство. И отдел продаж, маленький зал, перегородки. Я видела во Франкфурте, в «Русской игрушке».

Таня села за телефон.

Катю высокое начальство узнало:

— Катя, куколка! Можно вас так называть?

— Да, Михаил Алексеевич. Только помогите нам! Очень удобно, дом — рядом.

— Мы не разрешаем производство в городе, за городом — пожалуйста!

— Какое производство, игрушки! Фактически, швейные цеха! И офис. Мы бы объединили здания. Фасад сохраним. Во дворе…

— Уже и на двор замахнулись, Катя! Ну, принесёте проект, поговорим конкретно.

— Спасибо, Михаил Алексеевич! Нам бы посмотреть сначала.

— Охрану я предупрежу. Недели хватит? Пока никто не заявился с другим предложением.

— Мы постараемся.

Таня заговорила в машине:

— Ты меня потрясаешь. Как ты разговаривала с городским начальством!

— Разве была какая-то фамильярность? Как с тобой, как человек с человеком…

— С начальством так не разговаривают.

— Но он спокойно принял этот тон.

— Ещё бы! Куколка, красивая женщина, улыбается тебе…

И рассмеялись вместе.

— Теперь нам срочно нужен Славик. Проект делать ему. Кстати, Олег был скорее главным инженером, чем директором. Давай, Славика главным инженером? Олег с ним очень считался.

— Такой должности нет в штатном расписании. Добавим приказом, и этим же приказом — Славика.

— Звони ему. А я пока маме.

Секунду собиралась с духом:

— Мы вернулись. Я на работе, Максимка с тётей Верой. Если хочешь, поезжай. Пока.

И повесила трубку, не дождавшись ответа.

Славик только услышал, что Катя приехала, сорвался с места и побежал в приёмную. И остановился в дверях. Он ожидал увидеть убитую горем женщину, которую будет защищать, оберегать, помогать ей, ничего не ожидая взамен, ни на что не надеясь.

Катя улыбалась. Она улыбалась, разбивая вдребезги хрустальный образ, который он лелеял в своём сердце.

— Славик, здравствуйте. Я думаю, мы поговорим по дороге, Таня? Нужно всё посмотреть, пока светло.

— Понимаешь, Славик, мы можем получить дом, что за нами, пять этажей, если через неделю положим на стол мэрии примерный проект его использования.

— Олег Сергеевич знает, это его идея?

— Олег Сергеевич в колонии уже. Это Катина идея. И ещё вагон, у меня голова кругом.

Ходили по этажам, чердак, подвал…

— Нам нужен проект этого дома, какой-нибудь, он же должен быть. Посмотреть перекрытия, главное. Любое промышленное здание легче построить, чем приспосабливать.

— Но цеха будут швейные, тяжёлого оборудования не надо.

— А прессы?

— Для них можно нижний этаж, — убеждала Таня.

— Сделаем выставочный зал с выгородками, я видела во Франкфурте в нашем представительстве. — Катя смотрела ему в глаза и улыбалась!

И он был готов не только перестраивать это здание. Он бы дворец построил, если бы она захотела.

— Пока не увижу план, ничего сказать не могу. Вообще здание старое. Главное, перекрытия. Может, придётся оставить один фасад, а всё перестраивать.

— Я попрошу адвоката, когда он поедет к Олегу, показать примерный план. А проект, если всё решится, я повезу на венчание. Дают три дня свидания, посмотрит подробно, напишет замечания. Мне, конечно, хочется, как можно скорее. Но я думаю, ему раньше и не разрешат. Адвокат сказал, в колонии всё долго. И расскажу ему всё, что мы решили.

— И он согласился на венчание? — спросил Славик.

— Отбивался, как мог. Я тебе желаю счастья! С другим человеком. Какой другой человек? Смешно! Ну, согласился. На венчание дадут три дня, и потом, через полгода, сначала четыре свидания в год по три дня, а потом целых шесть, и короткие.

Таня, мы же не сказали, зачем нам этот дом! Славик, мы выпустим вашего клоуна. А следом зоопарк, разные звери, начинка у нас есть. Тоже, пусть художники сделают эскизы, чтобы я повезла. Если будут замечания, мы же всё сделаем, как он скажет, правда?

— Конечно, — сказал Славик задумчиво. Катя его потрясла. Олег считал её слабой и беспомощной. Ничего себе!

— Да, Славик, всё никак не скажу, ты главный инженер с завтрашнего дня, — сказала Таня.

— Это вы сейчас придумали?

— Нет, ещё утром, когда ехали из мэрии. И давайте все на ты.

— Это надо отметить.

— Я не могу, мне ещё в банк за деньгами, надо срочно — коммуналку, продукты… Дом пустой.

— Таня, нужна ещё одна машина. Я могу отвозить Катю домой.

— У тебя есть права?

— Права есть, машины нет.

— Сегодня бери эту а вообще — купим, Катя? Внедорожник Олега надо законсервировать, пусть стоит. Но Катю домой будет отвозить шофёр. Ты отвозишь только сегодня.

— Завтра за мной торт и шампанское.

— Я звоню Михаилу Алексеевичу — план, план!

В машине Катя заговорила про клоуна.

— Славик, я перевела детскую книгу, мне заплатили двадцать тысяч, и процент с продаж. Давайте с вами так же.

— Нет. Я подарил его Олегу Сергеевичу.

— Хорошо. Как он скажет, так и будет.

Глава 5

Энск, 2015 г.

Камера встретила его настороженным любопытством.

Одно место долго пустовало, новеньких не было. А они сжились, тянули свою лямку. Конфликты были редки и разрешались по тюремным понятиям.

И вдруг — развлечение в серых тюремных буднях. Новенький!

Вопросы задавал седой моложавый мужик. Выражение его лица давало понять — я здесь главный. Моё слово — закон.

Вопросы были обычные — кто, откуда, статья, срок. Остальные молчали, но смотрели неодобрительно.

Конечно, это был уже не прежний Олег, Следственный изолятор и суд наложили свой отпечаток. Но и на них не был похож. Страха не было. И готовности подчиняться тоже.

Были какие-то черты свободного человека, остатки. А он — зэк. Должен держаться соответственно.

Ждали команды Седого — может, познакомиться поближе, чтобы знал своё место и как надо себя вести.

— Вот что, Красавчик, с тобой всё ясно. Тебя греют с воли серьёзные люди, по-видимому. Живи пока.

Сокамерники разошлись разочарованно.

Ну и жил. Работал, как все. Молчал. Ловил на себе внимательные взгляды Седого и выжидающие — остальных.

Ждали какого-то прокола с его стороны, к чему можно было бы придраться, и с них взятки гладки, сам начал.

Но он знал, как себя вести. Тюремные законы не меняются.

Настроился на долгие годы. Не спешил подавать заявку на регистрацию. Такие заявки в колонии не редкость, знакомятся по переписке, женятся. Извечная тоска по женщине. Как правило, эти браки оканчиваются за стенами тюрьмы.

Катю он не видел с самого суда. Тосковал, никак не мог привыкнуть, что её нет рядом, на расстоянии вытянутой руки.

И вдруг — приехал Алексей, весточка с воли! Да ещё привёз примерный план здания, взятого в аренду на двадцать пять лет, с последующим выкупом.

Олег был в восторге:

— Недооценил я Татьяну. Боялась шагу ступить без моего ведома. А когда пришлось, решает же, молодец.

— Катя просила не назначать дату венчания, пока не будет готов проект. Она привезёт его тебе. Заказали срочно, но месяца два уйдёт, не меньше.

— Да я и не подавал ещё, рано, могут отказать. Дай мне знать, когда они будут готовы. Я настроился на долгое ожидание.

А насчёт проекта — света побольше, и всё — «под ключ», с разметкой рабочих мест, силовыми сетями, фундаментами под станки, перегородками. Чтобы ставить мебель, оборудование и работать.

— Я понял, передам.

— Катя вышла на работу?

— Да.

— Дома тётя Вера, няня?

— Няни нет, бывшая нашла новую работу. Но справляются, Наталья Николаевна приезжает помогать. Правда, с Катей старается не встречаться, я заметил.

— Это ещё почему?

— Может, из-за того, что услышала на суде, не знаю. Я не спрашивал.

— Да, для неё это был шок. Считалось, что Катя в экспедиции. У вас же всегда в портфеле чистые конверты и бумага. Я напишу ей письмо, у Луизы узнаете адрес и отправите.

— Конечно, Олег Сергеевич.

— Ей придётся принять эту ситуацию. А Кате скажите, что я её люблю.

— Обязательно.

— Она очень переживает?

— Держится молодцом. С ума сходила, пока вы не согласились на венчание. Человеку нужен свет в конце туннеля.

— Это правильно. И мне она включила этот свет, теперь и сам туннель не страшен. Спасибо, Алексей.

Через несколько дней, вернувшись с работы, Катя застала маму у себя. Она встала навстречу с полными слёз глазами и спросила, не здороваясь:

— Доченька, неужели это правда?

— Мама, ты о чём, что случилось?

— Я получила письмо от Олега. Вот, читай.

Катя взяла листок. Письмо от Олега всегда было радостью, но почему это письмо — маме, и её не узнать…

Она начала читать его стоя, потом ноги подкосились, села в кресло.

«Дорогая Наталья Николаевна, я считал, что вы поддерживаете Катю в это трудное время. Но Алексей, мой адвокат, говорит, вы обижены на неё. Оказывается, вы не так поняли ситуацию, которая сложилась до нашего с ней знакомства.

Вы же прекрасно знали, что на вашу операцию были нужны деньги, и не малые. Катя не могла их найти. И отлично понимала, что от этого зависит.

Она очень любит вас. Обычно, своя жизнь у взрослых детей отодвигает родителей на второй план, если не дальше. Но вы для Кати оказались важней собственной жизни.

Деньги она получила, отдав её в залог «Эскорт-агентству», надеюсь, вы знаете, что это такое. И должна была отрабатывать этот залог проституткой.

К счастью, я оказался первым клиентом. Снял её сразу после подписания договора, отвёз в клинику, оставил, пока вас перевели из реанимации в палату. И только тогда увёз на Остров.

Она не могла сказать вам правду, в вашем состоянии, с вашими принципами. Поэтому появилась легенда с экспедицией.

После возвращения мне с огромным трудом удалось погасить её залог, фактически, выкупить у агентства.

Теперь вы знаете всё. Будьте ей опорой, помогите пережить это долгое время для неё и для меня. Она заслуживает другой жизни, но опять подумала не о себе.

С уважением, Олег».

Опустила письмо на колени. Посмотрела на маму.

— Это правда, ты взяла деньги в эскорт-агентстве? Какой ужас!

— Это был единственный выход.

— Лучше бы я умерла, доченька! Как ты могла, я себе всю жизнь не прощу!

— Мама, ну, Бог миловал, послал мне Олега. Всё же позади, перестань. Просто забудь, как я постаралась забыть. Если бы я не кинулась в этот омут, у меня бы не было Олега.

— А его и так нет у тебя.

— Ну что ты, мама, он всегда со мной. И я скоро поеду к нему, у нас венчание!

— Ты с ума сошла, связывать себя. Восемь лет, вся молодость!

— Мама, это не обсуждается. Теперь ты всё знаешь. У нас больше не будет с тобой недоразумений?

— Помогу, чем смогу. Что загадывать на восемь лет.

— Мам, и я тебе всегда помогу, не волнуйся, выдержим. Женщины — сильный народ.

— Прости меня…

Проект был готов. Когда Катя увидела несколько переплетённых томов, ахнула:

— Славик, ну, предположим, я их повезу. Когда ему изучать, у нас всего три дня!

— Я понял. Скопирую поэтажные планы, подготовлю пояснительную записку страничек на пять, максимум, обещаю.

— Спасибо, Славик…

Олег решил, пора подавать заявление. Три месяца прошло, он очень надеялся на положительный ответ, хотя разрешали не всем. Но у него был веский аргумент — сын. Не успел жениться, сына признал, не думал, что серьёзно.

Ждать пришлось долго, в тюрьме всё долго. Но стоило того, целый месяц предчувствия счастья!

Они приехали втроём, об этом Алексей договорился, не спрашивая Олега, свидетели — он и Луиза.

И Катя, Катя! Платье скромное, мягкой белой шерсти, закрытое, длинные рукава, юбка ниже колен. Она опять была царевной, постарались и дизайнеры, и закройщица, и швеи, все знали, для кого это платье! Туфельки, как он любил, на высоких тонких каблуках. Волосы распустила. Никакой косметики.

И горели свечи в маленькой церкви, и святые глядели на них всё понимающими добрыми глазами. И можно было держать её за руку. Господи, благодарю тебя! Какое счастье…

Луиза стояла, затаив дыхание, слёзы были у самого горла.

Алексей, чего только ни повидал за долгую практику. Он был очень серьёзен и только вздыхал коротко.

Потом помог ей перенести вещи. Комната для свиданий была убогой, но чистой. Окно большое, кровать под окном. Выглянула в окно — высоко, это хорошо…

Кровать узкая, но им хватало и дивана. Не застелена, бельё поверх одеяла, две простынки, наволочки, серые с желтизной, с печатями. Положила на холодильник.

— Катя, надо будет всё убрать перед уходом. Швабра с ведром в туалете. А сейчас, чем помочь?

Они вдвоём быстро разобрали сумки.

— Всё, Алексей, спасибо. Постель перестелила, борщ в микроволновке. Скоро приведут Олега?

— Думаю, скоро.

— Спасибо вам огромное за всё. Вы идите, я его подожду.

Как только за ним закрылась дверь, быстро переоделась. Комната выглядела по-домашнему. Постельное бельё — Олег сам выбирал расцветку. И домашний костюмчик с мордочкой забавного зайца на груди, тоже он выбирал. На столе красивая клеёнка. И посуду привезла свою, и салфетки.

Села на стул с ладонями в коленях. Время замерло. Оно замерло на все эти дарованные им дни и ночи.

Встала, когда услышала шаги за дверью.

Вошёл Олег и остановился в двух шагах.

Она бросилась к нему, обняла, замерла. И почувствовала его железные объятья. Наконец, Слава Богу!

Несколько секунд они так и стояли, обнявшись, не говоря ни слова. Потом он опустил руки.

— Дай, посмотрю на тебя. Хорошо, что ты переоделась, в платье я боялся к тебе прикоснуться, царевна. Я и сейчас боюсь, у меня руки — наждак.

— Но это же твои руки!

— Похудела. Но стала ещё красивей, если это возможно. И не плачешь, а я приготовился все три дня тебе слёзы вытирать.

— Что ты, я поплачу дома, у меня будет время. А костюм ты же мне купил, ещё наверху. И тапочки, помнишь?

— Я всё помню.

Катя смотрела на него. Это был другой Олег. Ёжик только-только отросших волос после стрижки. Тюремная роба, вместо английского костюма с фирменной рубашкой, который она привезла ему на венчание. Наверно, это он в сумке у дверей. Потемневшее лицо. И боль в глазах, одна боль, вместо радости.

Проглотила слёзы. Только бы не заплакать. Поклялась, ни одной слезинки в эти драгоценные три дня.

— Давай, буду тебя кормить. Я столько всего навезла! Борщ, сначала борщ.

— Ты варила?

— Нет, тётя Вера. Не представляю, что бы я делала без неё. Вкусно?

— Очень.

Она сидела напротив него и улыбалась. И стол был сервирован, как в лучшем ресторане.

Они словно поменялись местами. В прошлой их жизни она больше молчала, говорил он. Теперь он молчал, а она говорила, говорила, чтобы не слышать его молчания, повисшего в комнате:

— Давай, второе и фрукты — апельсины, яблоки… а потом я покажу тебе проект. Мы без тебя ничего не начинали, как скажешь, так и будет. Там несколько томов, Славик скопировал только поэтажный план и написал пояснительную.

А хочешь, я тебе сначала клоуна покажу и зверей? Художники сделали варианты. Какой выберешь, такой и запустим.

— Звери? Какие звери!

— У нас новая линия, зоопарк. После кукол был простой у всех, кроме модельеров.

— Клоуна Славик предложил?

— Нет, это мы ему предложили. Я сказала Тане, давай заплатим ему авторские, как мне заплатили за книгу. Двадцать тысяч, и процент от реализации. А он — ни в какую. Говорит, я его Олегу Сергеевичу подарил. В серию, это счастье, какие деньги! Я сказала, как ты решишь, так и будет. Надо же заплатить, правда?

— Правда.

— Я ему так и скажу. А это панда, тоже твой подарок, помнишь?

— Не спрашивай лучше.

— Мы решили сначала клоуна, потом её, и нашего мишку. Художники и собаку нарисовали, и котёнка. Выбери, какой вариант тебе нравится?

— А тебе какой?

— Нет, сначала ты!

— Ну, ладно. Не обнимайся, ты меня отвлекаешь.

— А зачем, по-твоему, я приехала! Я и приехала отвлекать тебя от всего на свете.

И оказалась у него на руках.

Носил по комнате, она не могла пошевелиться. Это было когда-то привычным счастьем. Очень хотелось плакать, но нельзя, ни за что, ни одной слезинки здесь…

— Маленькая, не могу тебя раздеть, пока светло. Охрана развлекается, подглядывает. Не хочу тебя им показывать.

— Ты же рядом, этого мне хватит. Я так соскучилась!

— Я уже молчу…

— Но давай покончим с работой. Наши ждут, стройку не начинали без твоих замечаний.

— Ладно. У клоуна можно две-три шляпы. И костюма два-три. Не переодевать, а на выбор. Ну, панда есть панда. А собачек и котят можно тоже разных цветов. И медведь — от рыжеватого до тёмного. Запомнила?

— Конечно.

— Теперь проект. Ну, вы размахнулись! Зачем пресс для пластмассы?

— Игрушки для самых маленьких.

— И деревообделочный станок. А печатный, цветной, зачем?

— У нас много печатной продукции. И кубики, настольные игры будут. Понимаешь, бренд — Русская игрушка, нужен охват…

— Ты это сама придумала? И зверинец? Только не ври, ты знаешь, я этого не люблю.

— Ну, я же старший менеджер по продажам. Я должна заботиться, чтобы увеличивался ассортимент.

— Всё ясно с тобой. Завтра напишу Славику. Нужны современные складские помещения и в Питере, и в Пскове, а то запутаются с твоим ассортиментом. И людей подготовить. И новый корпус на фабрике, большой, метров сто, и этажей шесть, как минимум. Примерный план жду через Алексея, а проекты, ну, как получится. Размахнулись у меня, фантазёры.

Иди ко мне, иди, хоть почувствую тебя до ночи. Неужели ты здесь, не приснилась!

Темнота не наступала слишком долго. И потом луна освещала их постель, слишком хорошо освещала. Ей всё время казалось, что охрана видит его худющую спину с позвонками и лопатками прямо под кожей, огрубевшие ладони…

Но она шептала ему, все три их сумасшедшие ночи шептала:

— Да, Олег, да, да, да…

В первый день казалось — три дня и три ночи, целая вечность. Но они пролетели, буквально, пролетели.

Есть поговорка — бедному жениться, ночь коротка. Про свидание в тюрьме история умалчивает…

В последний день он сказал:

— Завтракаем быстро, собирайся, я пока всё уберу. Прийти могут в любую минуту. Переодевайся.

— Я уберу сначала, пол помою.

— Сказал — я сам. Переодевайся, мне привычно. И садись на кровать с ногами, царевна, я буду ещё смотреть на тебя, пока можно.

Потом они сидели рядом, обнявшись, и молчали. Он тихонько целовал её руку, волосы, терся щекой с трёхдневной щетиной о рукав…

И вздрогнули, когда раздался стук в дверь и прозвучало:

— Свиданье окончено!

Он дорого заплатил за эти три дня горького счастья. Камера не простила ему ни самого венчания, ни женщину, настолько не похожую на их бывших и, может, будущих.

Они её видели. Очевидно, охрана не только подсматривала. Хорошо, Алексей предупредил, видели одетую.

Но два дня камера зло и весело глумилась над ним и его любовью. Он сжимал зубы. Очень хотелось вцепиться в горло каждому. Особенно худому, вертлявому, похожему на цыганёнка.

Боялся, вдруг сорвётся, будет всё равно, что дальше, только бить и бить в эти хохочущие морды, сжимать им шеи до хруста в позвонках. Но сдержался, смог. Его бы просто размазали по стенке…

Через два дня всё прекратилось по незаметному для непосвящённых знаку Седого.

Письма шли часто. Он предупредил — они читаются. И Катя просто писала, как идёт без него жизнь. Но вдруг вне контекста и смысла проскальзывало — до последней клеточки, или ещё что-то, понятное им обоим. И он вздрагивал, как от удара током. И фотографии свои и Максимки присылала. Он перечитывал письма несколько раз, а потом вкладывал в свой конверт и отправлял обратно.

— Показал бы свою красавицу, — как-то попросил молодой белорус.

— Перебьёшься.

— Зря ты так, с тобой по-человечески…

— И я так же по-человечески.

Седой молчал, и никто не вмешался.

Глава 6

Питер, 2015 г.

На этот раз тёти Верины оладушки стали звоночком. Запах масла — и к раковине.

— Катя, девочка, что?

— Как сказал Олег, когда Максимка дал о себе знать — не что, а кто. Мальчик или девочка.

— Неужто будешь рожать?

— Конечно, ох, буду. А сейчас надо отзвониться на работу. Куда мне…

Врач, Галина Петровна, удивилась:

— Катя Лаврова. И без охраны! Где ваш Олег Сергеевич?

— В колонии.

Была секундная пауза. Олега Сергеевича в колонии врач представить не могла.

— Надолго?

— Восемь лет. И я уже не Лаврова, Коршунова. Ребёнок — с венчания в колонии.

— Тюремное дитя. Понятно. Аборт?

— Нет. Помогите выносить и родить здоровенького.

— При одном условии. Я дам таблетки, чтобы каждый год по ребёнку у вас не прибавлялось. Какой срок?

— Четыре недели.

— Олег Сергеевич знает?

— Нет ещё. Свидания редки, а в письмах… читают их.

— Понятно. Ну, вы знаете — что можно, что нужно. Я не спрашиваю, зачем вы обвенчались.

— Я упросила, он не хотел меня связывать. И раньше не хотел, эта угроза висела над ним.

— Выдержите?

— Лишь бы он выдержал. Он и за эти полгода стал совсем другим. Душа разрывается.

— Вот этого не надо. Если хотите выносить и родить здоровенького — спокойствие, ровное настроение. Вот мой мобильный. В любое время.

Алексей приехал неожиданно. Свидание ему разрешили в обычной комнате, и Олег смог позвонить Кате. Она была дома, раздался звонок. И вдруг! Она не могла опомниться, только твердила:

— Олег! Олег! Олег!

Жизнь бывает разная. И такая бывает жизнь.

Потом она всё же не выдержала, а ведь не хотела сообщать в письмах:

— Олежа, я беременна, знаешь. У нас будет девочка!

— Ну, что с тобой делать!

— Лучше скажи, чего не делать, но это не про тебя, — засмеялась она.

Он опешил. Была секунда молчания. Его ли это Катя, маленький послушный лягушонок? И чтобы скрыть смущение, понёс:

— Поговори у меня! Забыла, чему я тебя учил?

— Ничего я не забыла, ни одной минуты, ни одного слова! Всё, что захочешь, Олег! Да, да, да, Олег!

— Вот это не сейчас, я и так месяц не буду спать.

— И я месяц спать не буду, Олежа, голос твой услышала. Я привезу тебе доченьку на следующее свидание. Посмотреть ещё не сможешь, а потрогать — сколько захочешь, пусть почувствует руку твою и растёт спокойно, будет знать, что есть папа…

— Хоть с третьим подожди до моего возвращения! Как ты там одна с маленькими!

— Да не одна я, и мама, и тётя Вера. Максимка в садик пошёл. Видел бы ты, как он там командует, лидер. Какое счастье, что ты смог позвонить!

Я не хотела в письмах, как я тебя люблю. Вспомни, что я тебе говорила на Острове. Я это повторяю тебе каждый вечер, слово в слово. И повторю, когда вернёшься — до последней клеточки!

— Катя, Катя, Катя!

Ему было плохо. В тюрьме хорошо только уголовникам, для которых она — дом родной, место отдыха.

И терпимо, можно сказать, для тех, кто уже забыл, что такое быть человеком. Стал жить по тюремным законам, не думая, принимая жизнь такою, какая она есть.

Это у него было ещё впереди. Пока он сжимал зубы, терпел, Ночью с отчаяньем представлял бездну такой нечеловеческой жизни. Умереть — было легче всего. Но Катя… Ещё хоть раз увидеть её, почувствовать, вдохнуть родной запах… напиться.

Она была соломинкой, хрупкой соломинкой, которая держала его в этой невыносимой пучине. Он ждал очередного свидания, и только это держало его на плаву.

Ещё два свидания были долгожданным горьким счастьем. Он притрагивался к её животу. И не чувствовал радости от этого нежданного подарка судьбы. Катина радость не откликалась в его душе.

Максимка был счастьем, немыслимым, он соединял их с Катей, а эта девочка разъединяла, отнимала её.

Но он молчал. Об этом он тоже молчал. И о себе, и о ней. Ни одного вопроса о фирме.

А она говорила, говорила в пустоту…

И опять камера видела её. Беременную! Даже Седой не выдержал:

— Ну, ты даёшь, Красавчик! Работает машинка, работает пока…

Катя жила на разрыв. На фирме с её подачи запустился огромный маховик. Небольшая успешная фирма превращалась в настоящий концерн. Шла огромная стройка и в Пскове, и в Питере. Строили подрядчики, но требовался постоянный контроль. Олег, конечно, был прав, с увеличением ассортимента нужны современные склады.

Слава поехал в большой концерн в Германии. У него закружилась голова. Это была совсем другая организация производства! Заказал проекты той же фирме. Послал на стажировку дипломников университета — с контрактом на трёхлетнюю отработку в Пскове. Был нормальный производственный цикл — от художников к технологам, и в серию, одна позиция за другой. Каждый месяц — новый каталог, а Катя… Катя почти вышла из строя. Если в чём-то её можно было заменить, то не здесь.

Беременность была тяжёлой. На шестом месяце она уже работала дома.

У Славы появились неожиданные обязанности, которые он сам взвалил на себя. Заезжал за Максимкой и отвозил в садик. После работы привозил домой. Максимка, как любой мальчишка, лишённый общества собственного отца, тянулся к чужому мужчине, радовался его приходу:

— Дядя Слава, я готов, я позавтракал, поехали! А можем немного ещё поездить по дороге? А на обратном пути — можно, я покатаюсь на качелях?

Катина мама оживилась, оставляла обедать — чем накормят в кафе!

Катя ничего не могла изменить.

И за продуктами с Верой в выходные ездил. Для него Катя оставалась прежней. Он словно не замечал ни большой живот, ни подурневшее лицо с отёками под глазами. Как ещё он мог облегчить ей жизнь…

На седьмом месяце её положили на сохранение. Он настоял, чтобы каталоги не обновлялись по техническим причинам, и запретил ей работать.

Обманывал себя, что делает это всё по просьбе Олега Сергеевича. Просто успокаивал так свою совесть.

Девочка родилась слабенькая, плакала непрерывно.

Максимка в её возрасте плакал редко, но требовательно, на весь дом. Леночка — тихо и горько, ничего не требуя, просто жалуясь, как ей плохо одной. Мама, где ты? Никто не может тебя заменить, никакие бабушки с погремушками…

И Катя мгновенно брала её на руки.

К Олегу поехала на короткое свидание, когда Леночке было четыре месяца.

Он был обижен до глубины души. Так бывает и в нормальных семьях — мужья, избалованные вниманием, чувствовавшие себя центром мироздания, вдруг оказываются на втором плане. Главное — маленький, кроха, всё внимание, все эмоции — ему…

Катя не знала, как себя вести, как ему объяснить, что еле вырвала для него эти несколько часов за долгое время…

— Вот, я тебе Леночкину фотографию привезла, смотри.

— Грустная она какая-то. Улыбается вообще?

— Только у меня на руках. Стоит положить в кроватку — плачет. Слабенькая очень. Максимка был тяжёленьким в четыре месяца. А она медленно набирает вес.

— Ещё одна плакса в доме. На работу не собираешься?

— Какая работа! Дома работаю, когда она спит.

— Ты всё время смотришь на часы. Зачем приехала?

— Мы так давно не виделись, Олежа…

— Ты же не видишь меня. У тебя все мысли в Питере!

— Она такая кроха беззащитная…

— Поезжай домой, не тяни время. И не приезжай до года, только дёргаешь себя и меня.

Проплакала сама всю дорогу. А Леночкин тихий плач скорее почувствовала, чем услышала, ещё на лестничной площадке.

Говорила, говорила ей что-то ласковое, пока не могла взять на руки, отмывалась и переодевалась после тюрьмы.

Плач затихал на секунду, будто девочка вслушивалась в мамин голос, и продолжался. Затих, когда Катя, наконец, взяла её на руки, прижала к себе…

А он не мог заснуть, вертелся с боку на бок. И вдруг открыл глаза, будто почувствовал что-то. Над ним стоял Седой.

— Не спишь после свидания? — И присел к нему, не спрашивая разрешения, — родила уже, мальчик?

— Девочка.

— Надо бы мальчика, тюрьма — не тётка, может, не будет больше детей.

— Мальчик у меня есть.

— Почему же венчался только здесь?

— Связывать не хотел, знал же, заметут рано или поздно. Ненадёжный человек был рядом. Пока рулил Сом, ещё можно было жить спокойно, его боялись. Да пока я был там, держал в узде. А когда ушёл…

— Наслышаны мы здесь. На такую шишку покусился твой Арсен!

— Ну и сдал меня. Хотел ещё и этот наезд на меня повесить, но отбился адвокат. Я не сумасшедший, устраивать такое.

— Ты что-то сказал про Сома. Я знал его в Москве, помог мне не раз, у него были везде свои люди. Ты работал под ним?

— Ещё мальчишкой, курьером. После тюрьмы он взял меня к себе. Воспитал, можно сказать, вырастил.

— Плохо воспитал, если ты здесь. Он за всю жизнь не нюхал тюрьмы. И ушёл ты — почему?

— Следователь мой бывший вспомнил про меня, начал охоту. А тут Катя…

— Понятно. Спи, Красавчик. Смирись, раз так вышло. Просто живи день за днём…

Смириться? Когда-то он предлагал это Кате. Говорил, что это хорошее слово, честное. Сам он смириться не мог…

В Питере жизнь текла своим чередом. Леночка подрастала. В полгодика уже могла занимать себя сама, разговаривала с игрушками на своём непонятном языке.

Охотно шла на руки к бабе Вере и бабе Нате, играла с Максимкой.

Но главным человеком в её жизни оставалась мама. Такая неподдельная радость от её присутствия, любовь и привязанность, будто и не обрезали пуповину при её рождении…

И росла на руках у бабушек, бабы Наты и бабы Веры. Но как она радовалась, когда мама приходила с работы, как прижималась к ней всем своим маленьким телом!

Максимка её любил, очень. Но на такое проявление любви способны только женщины. С рождения, с пелёнок! И Катя благодарила Бога за этот неожиданный подарок.

Но ей ещё годика не было, когда Катя в первый раз без звонка поехала на фирму. Встретили бурно, радостно.

Она нужна здесь, это её дом тоже, и её вторая семья…

Сидели втроём за Таниным столом. Это надолго станет утренним совещанием. Потом будет обеденное, в новом здании отгородили маленькую столовую с буфетом и буфетчицей, которая принимала заказы на завтрашний обед из кафе. Десятка полтора столиков, скользящий перерыв, и не надо зимой одеваться и идти в кафе и обратно.

Потом, в аврал перед выставкой, добавятся и вечерние, «чайные», совещания.

А пока Слава смотрел на неё внимательно:

— Катя, у тебя какой-то заговорщицкий вид. Ты что-то опять придумала?

Татьяна долго пыталась добиться, чтобы его перестали называть Славиком, а величали Станиславом Анатольевичем. Он же главный инженер! Не прижилось, называли Славой, и она смирилась.

— Так что ты придумала? Не тяни!

— Птичий базар.

— Что?!

— Катя, ты с ума сошла, — сказала Таня упавшим голосом. Только улеглась эпопея со зверинцем, всё вошло в какую-то колею, технология не так уж менялась от одной новинки к другой… Но птицы!

— Таня, Катя у нас просто сокровище, генератор идей!

— Ты понял! И петь будут?

— Ещё и петь! — ужаснулась Таня.

— И петь, и махать крылышками. Только нам нужен толковый программист. Компьютерный гений. И звукорежиссёр.

— Знаете, что я думаю — давайте выставку перенесём подальше, на конец восемнадцатого. Чтобы выстрелило!

— А что, ещё не поздно, Катя права.

— Но где взять программиста?

— Как где, Катя! Конечно, в нашем с тобой университете. Филолога для фантазий он вырастил нам. Найдётся и программист, какой-нибудь молоденький парнишка, дерзкий, чтобы не знал слова — нельзя, а думал, что всё можно.

И рассмеялись втроём. И Таня уже видела это разноголосый птичий базар, украшение их мечты, будущей международной выставки в Москве, на ВВЦ.

Компьютерный гений нашёлся в университете. Славин однокурсник, Виталик, теперь — доцент кафедры информатики Виталий Васильевич, сказал:

— От души отрываю, для себя берёг. Чудо-девочка!

— Девочка?! Ты что!

— Я тебе её пошлю на практику. Если не подойдёт, буду рад. Серьёзно, очень хорошая девочка. Числится на третьем курсе, но с начала года сдавала предмет за предметом, уже и за половину четвёртого сдала. Ходит на лекции, которые сама выбирает. Ни одной четвёрки. За третий курс — только практика и осталась. Помогу, если что, не пожалеешь. Я сейчас её вызвоню. Наверняка — в библиотеке.

— Вера Ильинична, посмотрите, пожалуйста, Алёна не у вас? Я жду её на кафедре, прямо сейчас.

Она появилась через несколько минут.

— Звали, Виталий Васильевич?

— Да, Алёна, у тебя нет зачёта по практике. Вот, хочу направить — главный инженер «Русской игрушки», Станислав?

— Анатольевич.

— Алёна Бойко.

Перед Алёной был даже не принц на белом коне, о котором не перестаёт мечтать до самой старости каждая Золушка. Алёна же считала себя Золушкой с детства, и в школе, и в университете.

Он был не принц, а молодой король. С тех пор, как стал главным, джинсы — только по выходным. На работе — халат, разумеется, но приходил всегда в безукоризненном костюме, светло-голубая рубашка, одноцветный галстук.

Светловолос, голубоглаз. У неё что-то шевельнулось и распустилось в груди. Она пойдёт за ним, куда бы ни пришлось.

Он смотрел на неё недоверчиво. Она не выглядела студенткой. Подросток, старшеклассница. Девочка-мальчик, унисекс. Прямые волосы небольшим узелком на затылке, джинсы, кроссовки, клетчатая рубашка под курточкой, рюкзачок. Ни малейшей косметики. Лишь на мгновение подняла на него глаза — умные, серьёзные не по возрасту, и опустила сразу.

— Нужно несколько программ для игрушек. Станислав… Анатольевич тебе объяснит подробно. Если что — я помогу. Интересно?

— Очень.

— Добро, забирай. Ты на машине?

— Нет, метро.

— Я-то думал, в отличие от доцентов…

— Ну, вечером — на служебной могу. А днём все в разгоне. Пока, Виталий… Васильевич. Поехали, Алёна. Времени на раскачку нет. По дороге введу в курс, на месте покажу, что мы успели до тебя.

И улыбнулся. Лучше бы не улыбался. Она погибла. Теперь — всё. Она будет вкалывать, как раб на галере, только чтобы ему угодить, чтобы он был доволен и позволил быть с ним рядом, и вот так улыбался ей иногда…

— У нас есть женщина, далёкая от техники, чистый гуманитарий, фантазёрка. Такие идеи выдаёт! Птичий базар — она придумала. Бытует мнение, что открытия часто делают парикмахеры. Они не знают фундаментальных законов, по которым чего-то не может быть, потому что не может быть никогда.

Так и Катя… Екатерина Владимировна. Как сделать птичий базар — она понятия не имеет. Но видит его, готовый. И слышит. И мы его сделаем. Я не стал обращаться к настоящим, прости, профессиональным программистам именно поэтому. А ты будешь придумывать, как они будут петь, ходить, прыгать, махать крылышками. Чем смогу — помогу всегда. И Виталий… как его отчество?

— Васильевич.

— И он обещал помочь. Компьютерный бог нашей фирмы в долгой отлучке. Поняла?

— Поняла. Программа несложная, нужен звукооператор. Флэшки миниатюрные, программа короткая. Дешёвые, воспроизводящее устройство, тоже маленькое и дешёвое. Для каждой птички. Ну, механик нужен, я же только команду подам.

Слава посмотрел на неё с интересом. Да, девочка удивительная — так, сходу…

— Звукооператора подберём, тоже студента, чтобы сработались. А механика — за мной, я же был кинетиком на фирме, пока она не свалилась мне на голову. Не только на мою, конечно, всем приходится вкалывать. Хотим к выставке, а она не за горами.

— Я рада, что он меня к вам на практику. Люблю игрушки.

В этом он убедился в демонстрационном зале. Она брала каждую бережно. Руки у неё тоже были не девчоночьи — длинные ровные пальчики с аккуратно подстриженными ноготками без лака, ловкими, осторожными и уверенными.

Эта девочка была особенной. Рано повзрослевший ребёнок, не наигравшийся. Как она радуется в этом немыслимом, волшебном царстве игрушек, умеющих делать потрясающие вещи! Глаза блестят, восхищённая улыбка…

Наш человек, — подумал удовлетворённо.

— Пойдём, посажу тебя куда-нибудь. Что тебе нужно — стол, компьютер?

— Два стола, мне и звукооператору, два компьютера. Ему ещё пульт, наверно. Он сам скажет, что ещё. И стол, где они будут ходить, прыгать и махать крылышками. И мне нужен список птиц, по порядку, с чего начнёте. С самых простых? Цыплята, утята, воробушек… И говорящий попугай!

— Будет говорить?

— Можно будет и менять монологи, это просто.

— Ты и вправду гений.

— Что вы, главное — кинетика.

— Этим придётся заниматься в свободное от работы время по ходу дела. Ну что, поработаем? Я не спросил — сколько дней у тебя практика?

— Месяц, потом каникулы. Я могу работать всё лето, и потом — у меня свободное посещение лекций, я сдаю всё раньше, Очень удобно.

— Прекрасно. После практики зачислим в штат. Свой программист — это круто.

На фирме был настоящий аврал. Столько птиц на земле! Всё же застолбили первую очередь, к выставке курочку с цыплятами, утку с утятами, воробушка, попугая, петушка. И соловья, конечно.

Алёна была счастлива, как никогда в жизни. Она одна на фирме называла Славу по имени-отчеству. И долгими вечерами они работали согласно, на равных, и всё получалось!

Слава колдовал с пружинками, рычажками, магнитиками, они настраивали очередную модель, а следующая уже повторяла ею пройденный путь — от художников к технологам, конструкторам, и наконец, к ним на длинный стол. Звукооператор Толя был тоже студентом, высокий, худой, нескладный. С ним Алёна работала днём. Понимали друг друга с полуслова. Ему было интересно, первая самостоятельная работа!

— Алёна, если всё это включить на выставке, будет настоящая какофония. Давай, я напишу сюиту из птичьих голосов!

Встретили на ура. Поколение зет ещё удивит планету!

В конце рабочего дня Алёна ждала, когда Слава освободится. Заглядывала к художникам, в лаборатории. И понимала, что конца не видно. Из конструкторского он шёл в сборочный цех. Усовершенствования делались на ходу и тут же проверялись на следующем образце.

Вздыхала и шла в демонстрационный зал. Это было тоже счастьем…

Он освобождался, заглядывал в их кабинет и безошибочно шёл туда же.

— У тебя что, в детстве не было игрушек?

— Таких — конечно, не было. Были куклы на каждый день рождения. Кукольные платья, кукольная мебель, посуда. Я же девочка!

— Знаю, что девочка. Тебя надо оставлять здесь на ночь, как в музее. Не побоишься?

— Я ничего не боюсь.

— Вот это зря. Ты же девочка! Кстати, как ты добираешься домой вечером?

— На метро, потом троллейбусом. Если совсем поздно — такси, мне там ещё пешком немного…

— Я буду отвозить тебя домой.

И так вечер за вечером, и Алёна думала — это нескоро кончится, на земле столько птиц…

Часа через два звонила Таня или Катя:

— Слава, пиццу привезли. Возьми своего гения, эксплуататор малолетних!

В пустой столовой Алёну усаживали, подкладывали лучший кусочек, и забывали о ней. Начиналось очередное совещание.

Пиццу заказывали, когда ни Таня, ни Катя не приносили ничего с собой, и в перерыв не успевали сбегать в кондитерскую.

— Алёна, тебе не страшно возвращаться одной?

— Меня отвозит Станислав Анатольевич, — небрежно ответила Алёна. Женщины только переглянулись, а Слава опустил глаза.

Глава 7

Питер, 2018 г.

Как-то, в перерыв, Катя вошла в столовую со Славой. Мимо них прошли Алёна с Толиком, что-то обсуждая на ходу.

— Наша смена, — улыбнулся Слава, — приятно смотреть, такое согласие…

— Ты что, слепой? Она, кроме тебя, никого вокруг не видит.

— Что ты, Катя, я ей в отцы гожусь.

— Годишься, в отцы её ребёнка.

Он смутился:

— Ну, эти замужние женщины с малышами! Не могут видеть свободного мужчину, сразу женить!

И подумал — знает ведь, что я никого не вижу, кроме неё. Как десять тысяч братьев…

А она подумала — знаем эту свободу, чужим детям носы вытирать…

Но это была негласная запретная тема.

Однажды вечером Алёна спросила:

— Станислав Анатольевич, а вас дома не ждут?

— У меня дома никого. Был старый кот, но когда Дед умер, он ушёл и не вернулся. Я слышал, слоны уходят умирать в джунгли. А у меня кот ушёл.

А в другой вечер вдруг рассказал, хотя она не спрашивала больше:

— Дед у нас в школе преподавал физику и математику. Так мы его прозвали. Бывший военный, подполковник. Хобби у него было — умные игрушки. Брал на выходные к себе трёх-четырёх мальчишек из нашего детского дома, возились мы с этими игрушками. У меня получалось лучше всех. А потом я услышал случайно, что он хотел меня усыновить, а ему не разрешили. Живёт один… И я сбежал к нему. Розалинда, директриса наша, заставила вернуть.

Пришёл из армии, комнату получил. А как дальше жить — не знаю. Ну, дружки появились, детдомовские. Чуть в тюрьму не угодил. Дед пришёл, а у меня пьянка. Увёз к себе, спросил:

— Хочешь жить со мной, или самостоятельности захотелось?

— А можно?

Ну, поменял он свою квартиру и комнату мою. И в институт заставил просто, я не хотел. А после института привёл на эту фирму, ждал в скверике, возьмут, не возьмут… взяли.

Как бы он радовался, что я стал главным инженером! Год всего не дожил…

Теперь Алёна ещё и жалела его всей душой. А он видел в ней только подростка, умного не по годам, всё схватывающего на лету. И была Катя, Катя. К ней можно было подойти в любую минуту:

— Пойдём, выпьем кофе?

Или:

— Ты ещё не обедала?

Или позвонить вечером:

— Девочки, вы ещё не ушли? У нас воробей запрыгал, наконец, подобрал я нужную пружину…

Выставка приближалась неумолимо. Разослали рекламу, именные приглашения. Не рассчитывали на своих, заключили договор с дизайнером. Выбирали долго, опять взяли молодого, работы понравились, необычные, странноватые.

Он зашёл в демонстрационный зал, и вытащить его оттуда было невозможно.

— Наш человек! — Сказала Таня.

Появились кинооператоры, оборудовали монтажную. На большом плане выставочного зала появлялись всё новые и новые необычные вещи…

И тут из отдела кадров позвонили Тане:

— А вы знаете, что у Славы юбилей? Тридцать лет, круглая дата!

Он и сам не вспомнил бы за этой каждодневной суетой. После ухода Деда вся его жизнь сосредоточилась на фирме. И на Кате с её семейством…

Проблем хватало. Птиц надо было раскрашивать вручную. На опытную партию хватало своих художников, а на серию надо набирать, отбирать, учить. И не в Питере, в Пскове. Это сейчас занимало его больше всего остального, не считая выставки. Организовать школу, найти преподавателей…

Однажды в двенадцать часов позвонила Катя:

— Слава, ты не очень занят? Пойдём, попьём кофейку.

Для неё он был свободен всегда.

В столовую вошли вдвоём. И он остолбенел. Столы под белоснежными скатёрками, закуски, шампанское на каждом столе. Разноцветные шары. И вся фирма в полном составе:

— С днём рожденья, с днём рожденья, с днём рожденья тебя!

И цветы, и все такие родные — его единственная семья…

Потом Таня поздравила его торжественно под общие аплодисменты. И вдруг из толпы вышла Алёна с большим роскошным попугаем. Хохолок на голове, длинный хвост, краски гармонично сочетаются. Он был стильным, художники не зря ели свой хлеб. И вдруг он взмахнул прекрасными крыльями, опустил их, склонил головку на бок и заговорил голосом Толика:

— Дорогой, уважаемый Станислав Анатольевич…

Зал замер на секунду. Это было так неожиданно, сюрприз готовился в строжайшей тайне! А потом — смех, аплодисменты, и Алёна подняла руку — дайте попугаю договорить!

И он произнёс прочувствованную речь с пожеланием здоровья, счастья, невероятных успехов!

И Алёна поднесла к нему попугая:

— Это — вам. С днём рождения!

Праздник продолжался. Раздвинулся небольшой занавес, и, за ним оказался небольшой оркестрик, четверо парней, живая музыка.

Было очень весело. Такая передышка в этой каждодневной гонке — выставка, выставка!

И бутылка шампанского на четверых, и можно потанцевать, пообщаться…

Алёна оказалась за столиком вдвоём со звукооператором. Слава сидел с Катей и Татьяной, и попугай покачивался на подставке, чтобы хвост не мешал.

Про Алёну все забыли.

Бутылку им открыл официант, налил два бокала. Толя приглашал её танцевать, пока были нормальные медленные танцы. А потом шампанское сделало своё дело. Танцы стали общими, молодёжная музыка и общее веселье! Толя сказал:

— Ты не обидишься, если я сбегу? Раз мы всё равно не работаем…

И Алёна осталась одна. Бутылка была почти полная. Она и пила её по глоточку, пока не выпила всю. Стало то ли весело, то ли хотелось плакать. Он забыл о её существовании. Танцевал с Катей и Таней, потом девчонки окружили его, и он танцевал с ними со всеми…

Всё смешалось, подходили к столикам взять бокалы и выпить под очередной тост. Попугай одиноко возвышался на пустом центральном столике.

А в уголке сидела Алёна и глотала слёзы. И вдруг вылила остатки шампанского в бокал и, пошатываясь, пошла к Славе.

Он стоял с Катей подальше от оркестра, у них в руках были бокалы — шампанское на треть. И Катя говорила ему, что без него фирма бы просто развалилась, и она, без его поддержки, никогда бы не справилась, никогда.

— Ты не представляешь…

Для него это были главные слова, она за все эти годы ни разу не говорила ему ничего подобного…

И вдруг к ним подошла Алёна. Она шла решительно, все расступались невольно. Музыка смолкла на какое-то мгновенье, или это всем показалось… И в тишине, повисшей вдруг, раздался её чистый, чуть дрожащий голос:

— Станислав Анатольевич! Ещё раз поздравляю вас. Я хочу выпить с вами… на брудершафт. Понимаете, я вас так люблю, полюбила с первого взгляда, ещё там, в кабинете у Виталия Васильевича. А вы… вам всё равно, да? Вы просто не замечаете, что я есть, ну и пусть! Я ничего, лишь бы вам было хорошо! Я всё для вас сделаю, только скажите!

Зал замер. Слава оглянулся. Это розыгрыш? Сейчас раздастся общий хохот… Но никто не смеялся. Первой опомнилась Катя.

— Алёна, девочка… не усмотрели за ребёнком, ты что, одна выпила всю бутылку? Сейчас я позвоню в гараж, отвезём тебя домой…

— Я сам её отвезу, если отпустите меня, как именинника.

— Тебе же нельзя за руль после шампанского.

— Да я не пил почти. Вызвони машину. Пойдём, Алёна. Ты всё сказала?

— Всё. Вы забыли попугая, что я вам подарила.

Он вернулся за попугаем.

Взял её за локоток. Крепко. И повёл к выходу. Зал молчал потрясённо. Все стояли там, где их застала эта детская выходка. Её так и восприняли, никто — всерьёз. Потом зазвучала музыка, и веселье продолжалось. Официант замечал, за каким столом кончалась бутылка, и там появлялась новая.

Незаметно ушли Катя с Таней, а неожиданный праздник ещё долго шумел в небольшом уютном зале, первый за время его существования.

Он усадил её на заднее сидение. Послушно дала себя пристегнуть. Молчала.

— Держи попугая.

Сел за руль. Ну, как её везти домой?

— Дома кто-нибудь есть?

— Баба Маруся.

— Она когда-нибудь видела тебя — такую?

— Нет. Она умрёт.

— Понятно. Родители когда придут?

— Какой сегодня день?

— Пятница.

— Сегодня в шесть, у них совпадают часы.

— Тебе надо проспаться. Поехали ко мне.

— К вам, правда? — обрадовалась она.

Он только головой покрутил. Киндер-сюрприз, ничего себе, подарочек на день рождения! Не похоже на розыгрыш…

Усадил на пуфик в прихожей, стал на колено, снял кроссовки. Белые носочки, короткие, лодыжка видна.

— Вставай, пойдём.

Завёл в кабинет.

— Поставь попугая на стол. Ложись на диван, вот подушка.

— Так, сразу? Я сейчас…

И подняла рубашку. Джинсы на бёдрышках, животик с каким-то детским пупочком…

— Ну, что ты делаешь! — опустил её руки вместе с рубашкой, — так ложись. Поспишь до вечера, потом отвезу домой. Скажи, ты пошутила?

— Нет, что вы. Я, правда, вас люблю. Вы очень сердитесь?

— Ложись уже, киндер-сюрприз. Поспи. Не вставай, на столе ничего не трогай. Я пройдусь, обдумаю эту ситуацию.

Она заснула сразу. Он постоял над ней и ушёл. С этим надо что-то делать.

Кружил и кружил по городу, пока не оказался на набережной. И тут, глядя на широкую и спокойную водную гладь, успокоился постепенно.

Надо что-то делать. Самое простое — отвезти её домой и сказать, что практика окончена. Она же давно окончена! Без Алёны спокойно можно обойтись. Она сделала классную программу, универсальную. Он легко уловил, как её можно подстраивать под новые и новые образцы, даже под зверей. Попробовать с медведем… и с лягушатами можно, можно сделать лягушат! Они будут прыгать, как воробушек.

Что это я! Разве об этом нужно думать сейчас? Что мне делать с Алёной, с этой её нелепой, свалившейся на меня любовью!?

Оказывается, до неё его никто не любил. Может, он и нравился кому-то из девчонок, но он же не видел никого, кроме Кати, все эти годы! С тех пор, как он увидел её в первый раз, была только Катя. Любил, ненавидел, снова любил, и уже навсегда.

А она любила Олега. Знала ли о его любви? Догадывалась? Иногда ему казалось — догадывалась. Особенно, когда Олега не было рядом. И чувствовала себя виноватой. Или ему казалось?

Он прекрасно знал — не светит ему ничего. Она не оставит Олега. Когда она перестала ездить к нему, сначала из-за беременности, потом из-за ребёнка, появилась какая-то надежда. И злость на Олега — как он может оттуда удерживать её! Какое имеет право? Восемь лет, целая жизнь. Он не может выйти на волю. Но должен, как честный человек, отпустить её, она же ни в чём не виновата!

Ему казалось, он видит, какая она возвращается со свиданий, не остывшая от объятий Олега. Отходит постепенно, с головой уходит в работу. А потом — словно просыпается и ждёт следующей поездки!

Она родит ему ещё не одного ребёнка, пока он в тюрьме. И он, Слава, будет помогать ей, растить этих детей. Отвозить в садик и в школу. Водить на карусель и в зоопарк по выходным. Помнить все их дни рождения… восемь лет. Как десять тысяч братьев…

Алёна, эта удивительная девочка, любит его, оказывается.

Любовь — бесценный дар. Особенно первая. И такой девочки, как Алёна. В конце концов, что ему мешает принять его? Катя. Он и дальше будет рядом. Брать на себя все её трудности, помогать во всём, ни на что не надеясь.

Может, Алёна, если не разорвёт эту цепь, это невозможно… Но станет отдушиной, радостью, которой нет в его жизни. Только работа и возможность видеть Катю. Радость, но горькая.

В конце концов, после того, что произошло, он просто обязан, как честный человек, жениться на Алёне. Это был выход, спасительная мысль!

У него будет семья, свои дети. Он не перестанет заботиться о Катиных, будет водить их в зоопарк вместе со своими…

Алёна будет в его доме. Ещё одним ребёнком?! Какая из неё жена, сейчас, во всяком случае?

Но любит его по-взрослому. С какой готовностью начала снимать рубашонку… А под ней — детский животик с пупочком. И никакого желания прикоснуться…

Алёна любит его. Он любит Катю. Катя любит Олега, и он — её.

Замкнутый круг, да что там, огненное кольцо, не перепрыгнуть. Алёна не знает про это кольцо, но смогла же войти в него! Может, выведет, вытащит, не зная про то, что из него нет выхода?

Вернулся домой, так ничего и не решив.

Она сидела на краешке дивана. Встала стремительно, когда он вошёл. Была трезвая, как стёклышко и не поднимала на него глаз.

— Станислав Анатольевич, простите меня, пожалуйста! Я не знаю, как это получилось. Я вернусь в университет, и вы больше никогда не услышите обо мне…

— Тебе чай или кофе?

— Если можно, кофе. Со сливками.

— Сливок нет, выпьешь с молоком. Пойдём на кухню. Так. Сладкого нет ничего. Есть хлеб, сыр, масло. Годится?

— Да…

Пили кофе за кухонным столом. Кухня небольшая, пустоватая. Нет обилия кастрюль, сковородок, мисок, мисочек, поварёшек, держалок, как на их кухне, где безраздельно царила баба Маруся.

На кухне дома не обедали, не завтракали и не ужинали, хотя стол у окна имелся. Для этого была столовая. А там баба Маруся только кормила Алёну — утром она вставала, когда родители уже позавтракали и ушли, приходила днём, когда вздумается, и вечером из библиотеки.

Или сидела дома, не отрываясь от компьютера. И баба Маруся ставила рядом тарелку от старого сервиза, одна и осталась, с красными цветами по краям и чем-нибудь вкусным.

Но Алёне было так хорошо в этой спартанской кухне, на его жёстком диване. Ей нравился сам воздух в его квартире. Подышать, надышаться в первый и последний раз…

Пила кофе неловко, обжигаясь, не поднимала глаз.

Он посматривал на неё искоса. Странно, она не казалась инородным телом у него в доме. Но и на хозяйку не тянула, — вдруг подумал весело. Будет садиться за стол и ждать, что я ей, как сейчас, всё подам и уберу. Разберёмся.

— Так, допивай. К твоим поедем на метро, торт и шампанское купим по дороге. Говорить буду я, а ты будешь молчать, как рыба об лёд. Она опустила голову.

Он стоял над ней и смотрел, как она возится со шнурками — он не так их развязал.

Шли рядом, он не взял её об руку, она и подавно не осмелилась.

Он пожалуется родителям? А торт и шампанское… Это прощальный ужин, вот что он придумал. Скажет её родителям, какой она внесла серьёзный вклад в работу. Поблагодарит. Скажет, что она умная и добросовестная. И сдаст с рук на руки!

Ей больше не надо будет идти на фирму, где над ней смеются, наверняка! Устроила! Как это получилось? Будто это была не она…

Глава 8

Питер, 2018 г.

Баба Маруся оказалась совсем не старой женщиной. Только на миг — удивление в глазах, и сразу — приветливость, радушие.

Девочка гостя привела. И какого!

Родители ещё не вернулись. Часы у них в университете совпадали только раз в неделю. Они считали, что имеют право в этот день пройтись пешком до метро, зайти в попутный магазинчик.

Баба Маруся в этот день не спешила накрывать на стол.

Они зашли и остолбенели. Стол был накрыт по-праздничному. Красовалась бутылка шампанского, водка в графине, бутылка вина, что оставалась ещё с весны, с дня рождения Маруси.

И за столом — хозяйка, Алёна и незнакомый молодой человек. Не мальчик, не ровесник их девочки.

Поднялся из-за стола:

— Разрешите представиться, Станислав Анатольевич. Мы с Алёной работаем вместе в «Русской игрушке».

— Алёна только о ней и говорит! Очень приятно. Игорь Николаевич. Светлана Алексеевна.

— Алёна очень нам помогла. Такую программу придумала, простейшую!

Все засмеялись.

— Зря смеётесь. Сложную программу каждый дурак может! А просто — именно всё гениальное…

— За стол, за стол, ребята! — скомандовала Маруся.

Алёнины родители и впрямь были ребятами, почти ровесники ему. Это смутило его поначалу. Но он был настроен решительно — отрезать все пути к отступлению.

Алёна молчала. Всё шло, как она и думала, прощальный ужин. Ещё какие-то минуты, может, час-полтора, он попрощается и уйдёт навсегда. Она будет молчать, как он велел. Она сильная.

И вдруг он поднялся с бокалом:

— Игорь Николаевич, Светлана Алексеевна! Я пришёл сюда не просто в гости, а с очень серьёзными намерениями. Я хочу просить руки вашей дочери.

Алёна задохнулась. Быть не может! Он же не любит её! Спасает её честь после сегодняшней выходки? Она чувствовала, что сейчас провалится сквозь землю. Сказать, что она не согласна?! Но она согласна, согласна, согласна прямо сейчас!

— Станислав Анатольевич, она же ещё совсем ребёнок!

— Мама, что ты делаешь, не отговаривай его, не смей! — вдруг закричала она, помимо своей воли.

— Видите? — кивнул на неё Слава. Прозвучало сокрушённо и виновато, — полное помрачение рассудка… вы просто не заметили, как она выросла.

— Алёна, девочка, что ты… никто никого не отговаривает. Но может, подождать до конца учёбы?

— Мама, институт никуда не денется. Я его окончу, не бойтесь.

— Хорошо, хорошо… И когда вы планируете забрать её у нас?

— А может, будете жить с нами? — вмешалась Маруся.

— Нет, у вас я жить не собираюсь. Я думаю, после выставки, если Алёна сдаст хоть часть сессии, чтобы мы могли уехать в свадебное путешествие.

— Да я всю сессию сдам!

— Тогда в конце октября, сразу после выставки.

— Ну, подробности мы обсудим позже. А сейчас надо выпить за это событие… Алёна, если ты любишь этого человека…

— Очень.

— Если вы любите друг друга, будьте счастливы! Мы и вправду не заметили, что ты уже совсем большая…

Выпили. О самой свадьбе не говорили, два с лишним месяца впереди. Не за этим столом и не при Алёне.

Уже стемнело, когда он собрался уходить из этого тёплого дома. Вот где она выросла, такая…

— Алёна, проводи меня, пожалуйста.

Она вышла следом.

— Зачем вы это сделали? Вы же не любите меня!

— Но ты была совсем не против.

— Это от неожиданности… вы пожалели меня?

— Мы это обсудим, время ещё есть. Я хочу тебя попросить. Мне не так мало лет, как ты знаешь. И я долго живу один. В моём возрасте и положении, если впускаешь в свою жизнь другого человека, желательно, чтобы на него можно было положиться. Я могу на тебя положиться?

— Это конечно. Полностью.

— Могу я рассчитывать, что ты никому, ни под каким секретом не расскажешь о том, что мы решили?

— Конечно. Никогда и никому.

— Я это сделаю сам после выставки. И ты можешь в любой момент отказаться, даже перед самой свадьбой. Даже на свадьбе, если у тебя пройдёт это умопомрачение.

— Оно не пройдёт. Но вы тоже можете отказаться от своего красивого жеста в любой момент. Обещаю, я это переживу. Не брошусь с моста, не отравлюсь и не вскрою себе вены. Можете быть спокойны. Смотрела в сторону. Голосок подрагивал.

— Дурочка. Давай свой телефон. Завтра приезжает из Москвы дизайнер с эскизом проекта. Если рано освобожусь, поведу тебя в кафе-мороженое. Но особо ухаживать за тобой мне некогда.

— И не надо за мной ухаживать.

— Нет, по мере сил… в свободное время. — И рассмеялся.

— Не обидишься? У меня голова кругом от этой выставки. Потом всё войдёт в колею…

— Не надо оправдываться. Всё будет, как вы скажете.

— Ну, пока. До завтра. Она закрыла глаза. Сейчас он поцелует её… Она же теперь его невеста… Но когда открыла, его уже след простыл.

Дизайнер должен был приехать в двенадцать. И они пришли к двенадцати. Вызвали только рекламщиков и художников. Первой пришла Таня, потом Катя вырвалась у своих ёжиков, как она называла детей.

Слава пришёл следом. Дизайнер ещё не приехал, художники и рекламщики были у себя, их позовут, когда будет нужно.

Катя ни слова не сказала о вчерашнем. А Таня спросила весело:

— Ну, как вчера, сдал родителям маленькую пьяницу? Бедный ребёнок…

Катя молчала. И он выпалил, может, из-за её молчания, неожиданно для себя:

— Я попросил её руки у родителей.

Таня ахнула:

— Зачем? Ну, Слава! Как честный человек?

— Не только. Катя давно советовала мне обратить на неё внимание. Хорошая девочка, очень хорошая. Почему бы и нет! Сколько можно, как псу, возвращаться в пустую конуру.

Катя молчала.

И тут распахнулась дверь, и вошёл дизайнер:

— Я хожу-хожу, а везде пусто. Голоса услышал. Здравствуйте!

Он продумал всё до мелочей. Но главным было видео — дети с игрушками, и круговая панорама по периметру всего зала, и баннеры, и экраны.

— Где мы возьмём столько детей?

— Пригласим какой-нибудь детский дом, предложила Катя.

— Детский дом? — оживился Слава, — это идея. Я давно собирался съездить в свой, вот и повод.

— Ты жил в детском доме? Не говорил никогда.

— А вы не спрашивали.

— Ну, мы знали, что ты живёшь один…

— Был в детском доме. Сбегал два раза. После армии не приезжал, не тянуло. Съезжу в выходной, попробую договориться.

Алёна весь день ждала звонка. Ходила с телефоном по комнате. Потом поехала в библиотеку. Телефон поставила на вибратор. В пять часов, когда он ожил, наконец, выскочила в коридор, натыкаясь на столы и стулья.

— Я свободен. Где ты?

— В библиотеке.

— Знаешь кафе на Невском недалеко от вокзала? Поезжай. Это будет быстрей, и я поехал.

На свидание влюблённых это не тянуло. С таким же успехом он мог кормить мороженым Максимку, было бы даже веселей. Но повёл гулять на набережную.

— Тебе надо больше заниматься. Институт в любом случае нужно окончить. Сдавай, как сдавала, досрочно, что можешь.

— Я понимаю.

— У меня аврал с выставкой. И без выставки, с тех пор, как мы без директора, у меня всегда аврал. На ухаживание особенно времени нет.

— Я понимаю.

Она отвернулась, чтобы он не увидел слёзы на глазах.

— Не надо никакой обязаловки. Когда сможете… и захотите, мой телефон у вас есть. И вообще, если что — я скажу своим, что передумала.

— Глупости. Никакого если что. Понимаешь, любовь — это дар, бесценный. Особенно в наше время. Я тебе благодарен. Всё сложится, только не будем торопить события, хорошо?

— Хорошо…

В воскресенье с утра, как обычно, позвонил Кате:

— Спроси у тёти Веры, когда мне приехать?

— Мы сами, Слава. Ты теперь несвободный человек.

— Для тебя я всегда свободный. И детей нечего одних оставлять.

— Мама едет уже. Всё, Слава, отдыхай.

Так. От дома ему отказали. Самое время поехать в Ромашково, в свой старый детский дом.

И нахлынуло сразу… Кто его помнит в этом доме?! Столько времени собирался. Не тянуло.

Когда Деду не разрешили его усыновить, сбежал к нему. Розалинда, директриса, заставила вернуть. Сбежал в никуда. Вернула милиция.

В армию проводили из детдома. Кто его там помнит? Если и помнят, то далеко не с лучшей стороны. И он — не с лучшей. Ему там было плохо. Дед просил — хотя бы на выходные. Почему его одного, чем он лучше других? Берите по очереди. Дед брал трёх-четырёх ребят, но его обязательно. Мастерил с ними игрушки.

Никогда не тянуло вернуться. А с Дедом не расстался, пока он с ним не расстался навсегда. Не по своей воле. И кот ушёл следом…

Но поехал. Ромашково не изменилось, только здания обветшали. На пустом дворе мальчишки гоняли мяч. Ворота были условные. Кто-то сидел на лавочке в маленьком сквере, несколько берёз. Берёзы он помнил тонкими… Приехал в джинсах и ковбойке. Как решил, так и поехал, не переодеваясь.

И сразу бурный интерес:

— Вы к кому?

— Вы чей папа?

— Ничей. К директору я. Как зовут директора?

— Роза Игнатьевна.

— Неужели?! Где её найти?

— На кухне, скоро обед.

Вглядывалась пристально. Не узнавала. Было что-то знакомое, но сомневалась. Славка Лесников, наверное, давно в тюрьме, бандит такой. Не может быть, померещилось.

— Не узнаёте, Роза Игнатьевна? Я Лесников.

— Слава? Не узнать. Долго собирался.

— Совсем не собирался. Два года назад Деда, Егора Ивановича похоронил.

— Умер?! Не старый был ещё…

— Умер. Был я с ним рядом до последнего.

— Ну, а ты как? Работаешь, женился?

— Женюсь осенью. Работаю в конструкторском бюро «Русской игрушки». Слышали?

— Не слышала. Игрушки нам шефы дарят по праздникам. Слава Богу, шефы хорошие, выпускники наши. Ты не знаешь, старше были. Бизнес у них свой, не забывают. А ты вдруг вспомнил, за столько лет.

— Хорошего было мало. Только Дед. Его и не забывал никогда. Если бы вы меня отдали ему тогда…

— Права не имела. Чем ты лучше других?

— Рядом с ним и стал бы лучше. Он меня человеком сделал. Ну что теперь вспоминать. Один он был у меня на свете. Вот, теперь будет семья.

— Невеста кто?

— Студентка.

— А родители?

— Преподаватели.

— Нищие, значит. В спонсоры не годишься.

— Не гожусь, зарплата. Но хочу пригласить младших на выставку игрушек. Покажем, подарим…

— Выставка в Питере?

— Нет, в Москве.

— В Москву везти дорого.

— Автобус оплатим.

— Когда выставка?

— В октябре. Привезём до выставки, народу ещё не будет. Сколько человек в автобусе?

— Сорок. У нас тридцать восемь дошколят и два воспитателя. Паёк сухой дадим, но в Москве надо будет покормить. И площадь Красную показать, и вообще, раз автобус — пусть посмотрят столицу! — загорелась она.

— Думаю, договоримся.

— Ты можешь решать такие вопросы? А то наобещаешь, дети расстроятся.

— Пришлём официальное приглашение. Оговорим и экскурсию, и питание, и подарки. Большего обещать не могу, финансами не распоряжаюсь.

— Я что, прошу у тебя деньги? Они здесь мало что видят, от города далековато. Возим в цирк, опять же — шефы. В детский театр раз в году. Наша выпускница актрисой стала, приезжает раз в неделю, ведёт театральный кружок у старших. Ставим детские пьески, сами костюмы шьём… Экскурсию по Москве — если бы старшим!

— Не могу обещать, Роза Игнатьевна, не уполномочен! Если появится возможность… А не разбегутся старшие?

— Слово возьмём. Да хорошие ребята. Ты мне много крови попортил, Славочка.

— И вы мне — не меньше, — засмеялся он.

Уехал. До выставки оставалось два месяца, съемки собирались делать в готовом интерьере.

Но уже через неделю Роза Игнатьевна явилась в офис лично, сухонькая, с палочкой.

Села у Таниного стола. Рекламщики и Слава стояли вокруг.

— Снимать детей для рекламы — ни в коем случае!

— Это что, детская порнография? Снимать будут не с мылом, не с едой — с игрушками!

— Ни в коем случае.

— Тогда нам не о чем разговаривать, — жёстко сказала Таня, — деньги на автобус, питание, одежду могут быть списаны только как реклама на выставке.

— Ещё и одежда! Вы их собираетесь переодевать?

— А вы как думали, в вашей форме, всех одинаковыми? Всё за один день, покажем выставку, экскурсия, обед и отвезём домой. Игрушки и одежда останутся у вас. Не согласны — выйдем на городской детский дом. Сэкономим на автобусе и экскурсоводе.

И Розалинда сдалась.

А тогда, в понедельник, Алёна ждала Татьяну.

— Что так рано, девочка?

— Я хочу уволиться.

— Ну что ты, зачем? Если из-за Станислава Анатольевича — все уже забыли давно, и он в том числе.

— Нет, Станислав Анатольевич тут не причём. Я хочу кое-что подогнать по учёбе. Если он забыл, тем лучше. А я всегда приеду и помогу, если будет нужно. У вас есть мой телефон. Отпустите меня, он сказал, что я придумала простую универсальную программу, а с нюансами он справится без меня, он очень умный и знающий человек.

— Спасибо, кто бы сомневался. Ну, что с тобой делать! Он хоть знает, что ты уходишь?

— Нет, вы ему сами скажете.

Начали приходить сотрудники. Зашла Катя.

— Хорошо, что ты пришла. Алёна увольняется.

— Ну, насильно никого держать не станем. Но у тебя отгулов — на месяц, наверно. Может, отдохнёшь, подумаешь? И время у нас сейчас, как ты знаешь.

— Я уже подумала. Институт надо кончать. Я хочу — в этом учебном году.

— Станислав Анатольевич знает?

— Нет.

— С его резолюцией на заявлении. Он тебя привёл и за тебя отвечает. Если не возражает… жалко, что говорить!

И он появился, будто ждал за дверью. Утренние совещания никто не отменял.

— Алёна увольняется. Не возражаешь?

— Её право. И занятия начнутся вот-вот. Но давай так. Будешь приходить до выставки, когда сможешь, после занятий. Во вторую смену. На выставке — все дни. Не возражаешь?

— Если вы так считаете…

— Институт — не игрушки.

— Спасибо… — И ушла, не прощаясь.

Решила, будет приходить, когда офис разойдётся.

Пришла в шесть часов. Но никто не уходил, готовились к выставке! Работа находилась всем.

Алёну поставили на контроль. За большим столом сидели девушки. Она вошла, как грешница в древности… ну, не камни, конечно. Насмешливые взгляды, улыбки, подкалывания…

Ничего этого не было, Татьяна предупредила всех.

Они проверяли птичий базар перед художниками. И она села рядом.

В восемь вечера позвонила Катя:

— Алёна, иди пить чай.

Подкладывала печенье, никто не вспоминал субботнее происшествие. Слава был молчалив и сосредоточен. Ушёл первым, сказал на ходу:

— Алёна, выходи в девять.

— Хорошо.

Отвёз, высадил у подъезда.

— Вы не поцелуете меня?

— Не поцелую. Я думаю, тебя нельзя целовать до выставки, а то сразу ко мне жить переедешь.

— Я бы и так переехала, если бы вы разрешили.

— Я это понял, когда ты мне свой пупок показала.

Она бросилась к подъезду. Но назавтра в четыре приехала и села с девочками проверять цыплят.

Глава 9

Москва, 2018 г.

В Москве, в огромном павильоне, одна выставка сменяла другую. У них на всё про всё было две ночи, день и утро перед открытием. И завтра привезут детей, сначала повозят по Москве, покормят… всё равно, времени — в обрез.

Предшественники «Игрушки» в понедельник, после закрытия своей выставки, неспешно разбирали перегородки, грузили ящики. Слава нашёл главного и попросил:

— У нас сложный интерьер и мало времени. Можно, мы поможем с демонтажем?

И к обеду зал был в их распоряжении. Назавтра, когда автобус с детворой, покружив по Москве, постояв у кафе, где их вкусно покормили, привёз на выставку, уже можно было снимать.

С подвесного потолка в углу свисали ветви с птичками, в причудливом круговом бассейне плавали утята. В другом конце зала на возвышении стояли машины и игрушечная военная техника, в небольшом бассейне плавали кораблики и погружались подводные лодки.

Зал постепенно наполнялся игрушками — на полу, на стендах, на полках разного уровня. Их можно было посмотреть, потрогать, консультанты показывали их в действии. Уже было, где снимать, и, главное, кого и что.

Снимали группами и по одиночке, даже захватили драку — двое против одного за клоуна. Сняли, потом по клоуну получили все трое. Какое счастье — выбрал игрушку, и она твоя!

Вечером автобус со спящей от полноты впечатлений детворой вернулся домой, в Ромашково.

А на открытии на круговой панораме, на баннерах, на экранах красовались запечатлённые моменты детского счастья, неподдельный детский восторг, удивление, восхищение.

Выставка всколыхнула Москву. Посетителей были толпы. И по всему городу в метро, в автобусах можно было увидеть пакеты с логотипом «Русская игрушка».

И когда за последним посетителем закрылись двери павильона, все вздохнули. Ещё не улеглось возбуждение, как бегун после финиша пробегает несколько метров.

Им предстояло разобрать эту красоту, упаковать всё и фурами отправить в Питер. А пока на длинном прилавке у стены, где выдавались коробки с покупками, устанавливали тарелки с закуской, одноразовые стаканчики, шампанское. Стоять уже никто не мог, из выгородок для заключения контрактов перенесли столы и стулья.

Таня сказала им, какие они молодцы, какие мы все молодцы! И когда уже всё смешалось, встал Слава:

— Алёна, иди сюда, что ты прячешься! Друзья, родные мои! Мы с Алёной откладывали это главное событие в нашей жизни…

Окончить ему не дали. Закричали:

— Вы женитесь? Наконец!

— Женимся. В субботу, через неделю.

— Поздравляем!

Никто не удивился. Все видели, ещё в Питере, как она садилась на заднее сиденье его машины.

И здесь, в Москве, они исчезали вдвоём, возвращались перед самым закрытием отеля. Он провожал до номера, где она жила ещё с двумя девочками, и шёл к себе, на другой этаж.

Все радовались за обоих. Ну, может, кто-то из девочек позавидовал Алёне, не подавая вида…

Алёна улыбалась смущённо. Стояла рядом с ним в своих привычных джинсах и тенниске, которые даже для выставки не сменила на платьице.

Она уже не верила, что это когда-то произойдёт. Он объявил о свадьбе, но за всё время выставки ни разу не завёл её в свой номер. Никаких проявлений чувств, которых она так ждала…

И даже в день свадьбы она не верила, что это всё всерьёз.

Платье было очень красивое, но она наотрез отказалась от декольте, и туфельки были на низком каблучке. И ни причёски, ни косметики.

Мама ушла переодеваться, отец и не заходил ещё, ему сказали — потом!

Только баба Маруся не отходила от неё, поправляла складочки на платье, прядки выбившихся волос. Её девочка не выглядела счастливой!

Невеста должна волноваться, но тут было что-то другое.

— Алёна, ты будто не рада? Что с тобой!

— Он не любит меня, баба Маруся! — и заплакала.

— Что ты выдумываешь, раз женится, значит любит. Не по расчёту же, что с нас взять.

— Он женится, как честный человек.

— Он сделал что-то плохое?

— Если бы! Нет, к сожалению. Даже не поцеловал ни разу. Как с ребёнком.

— Может, отложим всё, или отменим вообще?

— Нет, нет, что ты! Пусть как с ребёнком, но рядом с ним… Только бы он не передумал.

— Сама говоришь, он честный человек. Не думай о плохом, всё образуется. Ты выходишь замуж за любимого. Не каждой выпадает такое счастье.

Родители собирались долго. Машина с кольцами стояла у подъезда и успела собрать полный двор любопытных соседей.

Кто это у них выходит замуж? Девушек было не так много. Гадали — Галя с двенадцатого? А может, Настя с шестого? Настя, наверно, её каждый вечер мальчик провожает.

Алёна никому не приходила в голову. Ахнули, когда она вышла со своими в подвенечном платье…

Слава нервничал, Алёна с родными запаздывала. Может, всё же передумала? Вёл себя, как дурак…

Он ждал её в нижнем зале, где был вход и раздевалка. И они вошли, у неё забрали пальтишко, взрослые пошли к гардеробу, а она осталась посреди зала.

Он смотрел на неё издали. В платье, без своей защитной мальчиковой одёжки, она выглядела иначе, какой-то беспомощной и растерянной.

Увидела его, опустила глаза. Ждала, что он подойдёт к ней? А он медлил. Что-то поднималось в душе, непонятное, незнакомая огромная волна нежности.

У него будет эта девочка-жена. Он никогда не обидит её и не предаст. Будет баловать, носить на руках. Она будет ждать его с работы… Родит ему мальчишку, такого, как Максимка…

Все были в верхнем зале, никто не мешал ему смотреть, как она идёт, медленно, об руку с отцом, неуверенно, робко…

Он опомнился и бросился навстречу:

— Здравствуйте, мои дорогие! Это тебе, Алёна, — и протянул букет.

Он был особенный, из миниатюрных розочек, алое сердечко на белом фоне.

— Ты выглядишь потрясающе. И платье тебе идёт больше, чем джинсы. Но почему ты не улыбаешься, Аленький? Посмотри на меня. Если ты не будешь улыбаться, тётенька там, наверху, подумает, что тебя выдают замуж насильно.

Она подняла на него глаза и засмеялась. Тревога отступила, и пришло, наконец, радостное предчувствие счастья.

Наверх он вёл её сам. Их окружили:

— Ну, Алёна, ты прямо принцесса!

— Не волнуйтесь, наша очередь четвёртая!

Подошёл Виталий:

— Здравствуйте! Чей я свидетель, твой, Слава, или Алёны?

— Алёны, — вмешалась Катя, — Славин свидетель — я.

— Машин хватит? — спросил Слава.

— Хватит, две резервные. Успокойся, ты здесь кто? Жених. И ни за что не отвечаешь. Привык у себя в игрушках командовать! Она держалась за Славину руку и улыбалась.

Вышли из кабинета в небольшой зал. Там были только свои. Алёна искоса поглядывала на свою правую руку, где красовалось кольцо. Она была уже другим человеком, Алёной Лесниковой, и это было прекрасно и удивительно. Просто кружилась голова!

— Так, — сказал Виталик, — все на эту сторону. Алёна, поворачивайся спиной. Бросай букет! Кто поймает, в будущем году выйдет замуж или женится!

Букет летел не спеша, толпа двинулась ему навстречу. Он оказался в руках у Татьяны. Девочки были разочарованны, она — растеряна…

— По машинам, по машинам! — командовал Виталий.

Все двинулись к выходу, Катя подошла к Татьяне, взяла об руку. Та задумчиво смотрела на букет, доставшийся ей явно по ошибке.

— Зачем я его схватила, достался бы кому-нибудь из девочек. Какое замужество в сорок лет!

— Психологи говорят, если хочешь изменить жизнь, это надо делать именно в сорок. Я займусь этим. У Луизы, крёстной Максимки, брачное агентство. Заветный сайт, для избранных, с завидными женихами, нашими и из-за бугра. Только мы пропадём, если ты уедешь!

— С тобой — никогда, Катерина. Я подумаю, а что! Случайностей не бывает.

Они не видели, как Слава взял Алёну на руки и понёс к машине. И Маруся бежала следом с её пальтишком и не вытирала слёз.

Глава 10

Энск, 2018 г.

Олег заставил себя привыкнуть к тюремным будням, к размеренности подневольной жизни. Тебе всё напоминает, что ты не человек, ты зэк.

Когда он был мальчишкой, тюрьма казалась чем-то временным, помехой в его жизни, которая потом будет другой — долгой, прекрасной, счастливой.

Сейчас для него не существовало будущего. В свои сорок с небольшим он чувствовал себя стариком.

Как тот джин из бутылки — перестал дёргаться, рваться наружу. Притерпелся к её нерушимым стенкам, запаянному горлышку, затхлой атмосфере.

Каждый Катин приезд был напоминанием о невозвратном прошлом, будоражил, выбивал из колеи. Катя всё ещё была его женщиной, но его это тяготило. И он злился на неё и ругал себя — не надо было соглашаться на свадьбу! Будто он сам не хотел этого не мог представить, что он её больше не увидит.

Надо было отказаться. Ну, она — маленькая влюблённая дурочка. А он же взрослый, трезвый мужик! Он должен быть один, никаких привязанностей, только так здесь можно выжить.

С Катей нужно расстаться, чем скорей, тем лучше.

А дальше? Жить день за днём просто жить и тянуть, тянуть эту лямку до конца.

А что потом? Потом он будет свободным человеком. Никому не нужным, но свободным. Катю и детей он обеспечил, слава Богу.

Если фирма окончательно не развалится, какие-то дивиденды будут. Крыша над головой. Квартира Максиму, когда подрастёт и захочет самостоятельности. Да она выскочит замуж за того же Славика! Он её возьмёт не только с двумя детьми, а с десятью, — успокаивал он себя. Ему нужно думать о своей жизни.

Один счёт остался. Если жить экономно, очень экономно, где-нибудь в глуши, хватит надолго. Чтобы никто не знал, кто ты и откуда.

А что, если Остров?! На дорогу в один конец уйдут какие-то деньги, но зато дом там не нужен, соорудил себе шалаш с москитной сеткой… Еда не стоит ничего. Можно помогать тащить сеть по утрам.

Он видел — кого только не было в этой босой полуголой толпе — местные в набедренных повязках и бывшие европейцы, неведомо как попавшие сюда, почерневшие от здешнего солнца, в остатках одежды, выбеленной им и выношенной до предельной ветхости.

Если и встретится случайно кто-то из отеля — его не узнать, его и сейчас узнать невозможно.

Главное — развестись с Катей, снять с души этот груз. Ему и так хватает, выше головы.

Ей скажет Алексей, так будет лучше. Но пусть она не приезжает к нему, не причиняет лишней боли!

К Олегу Катя поехала в первые же выходные. Он опять заказал короткое свидание. Ехала с тяжёлым сердцем. Спросить — почему не заказываешь долгожданные три дня, ты больше не любишь меня, напился?

Не спросит, конечно…

Поездки к нему давно перестали быть радостью, горькой, но радостью.

Ждала трёхдневного свидания. Он вспомнит, вспомнит, что она его женщина до последней клеточки. Но он опять заказал короткое. Хотя девочке было уже почти два годика.

— Олежа, я так ждала, думала, мы побудем вместе эти три дня…

— В другой раз, когда ты не будешь разрываться между мной и ребёнком.

— Но это же и твой ребёнок!

— Она вырастет без меня. Если Максим хоть как-то будет помнить, смутно, то ей и вспомнить будет нечего. Я держусь из последних сил, Катя. Послушай меня, пожалуйста. Не приезжай больше. Мне нужно выжить, понимаешь? Просто жить. Ничего не ждать, просто жить и всё. Иначе — хоть в петлю.

Я тебя очень любил, очень. Единственное счастливое время, которое я могу вспомнить — это с тобой. Этого у меня, никто не отнимет.

Не плачь, пожалуйста, смирись с тем, что произошло. Посмотри на меня, того Олега, что ты любила, уже нет и в помине. У меня всё выгорело внутри, неужели ты не видишь — я обугленный.

Дай мне собраться с силами и выжить здесь. Не думать ни о чём. Я очень виноват перед тобой. Мне не нужно было привязывать тебя к своим цепям, ты ведь тоже живёшь в заключении! Давно могла быть замужем, нормальная семья, муж рядом…

— Олег, Олег, ну что ты говоришь, какие страшные вещи! Я люблю тебя. Как бы ты ни выглядел, и что бы не говорил. Ты выйдешь, и всё вернётся, я же буду тебя ждать! Если сейчас тебе тяжело меня видеть, я не стану докучать, позовёшь, когда сможешь, когда захочешь.

И помни, у тебя есть, куда вернуться и к кому. Ты — моя жизнь, Олежа. Береги себя, родной…

Олег почувствовал облегчение. Теперь дождаться Алексея и поручить ему развод. Он будет свободен хотя бы внутренне.

А Катя еле сдерживалась, чтобы не плакать в поезде, на людях. Этим поездом часто возвращались из колонии. Отбывшие свой срок выделялись, их можно было легко отличить в любой толпе…

Она сидела, отвернувшись к окну, и никто не заговаривал с ней из попутчиков.

Приехала поздно, дети спали. Вера прилегла на диване, не уходила, не оставляла детей одних.

— Приехала, детка! Как там Олег?

— Он прощался со мной, не хочет, чтобы я приезжала. Ему тяжело видеть меня. Не знаю, что делать… Это совершенно, совершенно другой человек. Я думала, что смогу помочь ему пройти через это. Оказывается, помочь невозможно. Человек попадает в тюрьму одним, а выходит другим, если выходит.

— Сделать тебе чаю?

— Нет, спасибо. В душ и спать, завтра на работу. Что я могу, ничего не могу…

Максимка проснулся от непонятных звуков из маминой спальни. Она оставляла на всякий случай приоткрытые двери и в спальню, и в детскую.

Он сел на кровати, и сразу проснулась Леночка:

— Ты что, Максимка?

— Мама плачет.

— Мама? Что же делать?

— Пойдём к ней, вставай, только тихо.

Они пошли, держась за руки. Стараясь не шуметь, открыли свою дверь, потом в спальню.

Катя увидела два маленьких силуэта в свете луны.

— Что вы, ёжики? Почему не спите?

— Ты плакала, почему ты плакала? Папа обидел тебя?

— Ну что ты, разве наш папа может меня обидеть! Просто жалко, что он не с нами. Ты мужчина, а женщинам иногда очень хочется поплакать, правда, Ленусь? Идите ко мне, мои маленькие, мои золотые!

И они с готовностью забрались к ней под одеяло.

Утром Вера застала их в Катиной спальне, сладко спящих в обнимку.

О своих проблемах Катя рассказывала Вере, больше никому. Она одна понимала её, сочувствовала, переживала.

Мама опять была недовольна и не собиралась этого скрывать. Почему Слава перестал приходить? Прекрасный молодой человек. Если не думаешь о себе, так о детях подумай! Им нужен отец.

Напрасно было говорить, что отец у них есть.

На Максимку жалуются в садике. Леночка кашляет. Врач сказала, хорошо бы на море на всё лето. Согласится ли мама…

На работе Славино отсутствие чувствовалось постоянно.

В общем, Кате было не до Тани.

Своё обещание она выполнила, Луизе позвонила на следующий день.

— Приезжать не нужно, Катя. Пришли фотографию, не официальную, с пикника или вечеринки. И справку короткую. Не ей выбирать, меня смущает возраст. Она будет выбирать, конечно, но из тех, кто ею заинтересуется. Какой возрастной ценз поставить, шестьдесят и старше?

— Что вы, Лу! Хотя бы до шестидесяти…

— Не думаю, что получится, но тогда поправим на следующую попытку.

Катя послала фотографию со Славиного дня рождения. Она вела тайную историю всего, что происходило в отсутствии Олега. Покажет ему, расскажет, как они жили без него, когда он вернётся. Когда он вернётся!

Фотография была хорошая. Таня смотрела на Алёну с попугаем и улыбалась. На фотографии была только Таня.

Послала и посчитала, что сделала своё дело.

Время шло, Таня молчала. Значит, ничего пока не получается.

Глава 11

Питер, 2018 г.

Но Таня молчала совсем по другой причине.

Луиза позвонила через неделю:

— Таня, есть трое претендентов. Я пришлю вам фотографии и то, что они написали о себе.

— Знакомство по переписке? Они понимают по-русски?

— Один англичанин, русский свободный. А двое других — вообще наши, только живут в Америке. С ними — по переписке.

Англичанин сейчас в Москве, нужно встретиться, пока не улетел. Готов приехать к вам в Питер. Это лучший вариант, постарайтесь ему понравиться. Придумывать ничего не надо, просто будьте самой собой. Слушайте его, улыбайтесь. Его телефон в справке, но он сам позвонит вам вечером — договориться о встрече. Приятный человек, из троих самый молодой. Адвокат, хорошая профессия. Американцы пишут, что они бизнесмены. Ну, Виктор ещё куда ни шло. А Николай…

Вообще, бизнесмен — что-то расплывчатое. Овощами на рынке торговать — тоже бизнес.

Хорошо, если получится с Алексом. Ну, даже если эта тройка мимо, не переживайте, это же только начало.

Американцы были старые, шестьдесят пять и шестьдесят семь лет. Соскучились по России. Хотят русскую жену, у американок другой менталитет.

Внешне похожи не были. Виктор высок и сухопар, и волосы с густой проседью, но присутствуют. А в Николае было что-то восточное. Полноват, пострижен под ноль, или просто волос не осталось. Пояснения похожи, будто писал один человек.

Нет, старик ей не нужен. Статус замужней женщины — жила без него, привыкла к одиночеству… Зря Катя это затеяла. В сорок лет ни на что другое надеяться не приходится.

А вот и фотография Алекса. Спускается по лестнице в каком-то учреждении. Строен, темноволос. Какой-то намёк на улыбку, будто только хотел улыбнуться, а уже сняли. Но глаза весёлые.

Это, наверное, брачный аферист. Зачем такому красавцу сорокалетняя женщина? Зря написала, что директор фирмы, наверное, думает, денег куры не клюют.

Позвонила, не выдержала:

— Луиза Александровна, а он тот, за кого себя выдаёт, не брачный аферист?

— Таня, это же не сайт знакомств. Документы я видела. Не факт, что он вас выберет. В Москве он встречался с тремя девушками до тридцати пяти, вас оставил напоследок. Позвоните мне в любом случае.

Ждала звонка, ходила по комнате. Остановило зеркало — выглядит не моложе своих лет, ещё и старше. Глаза усталые. Пучок волос на затылке. Может, постричься и макияж?

И что надеть, наверняка — ресторан, не на улице же, ноябрь месяц!

Платья для ресторана нет. Пойдёт в своём сером рабочем костюме, только блузку белую.

Жила себе спокойно, зачем только Катя это затеяла!

Позвонил, представился. Голос приятный, тон уверенный. Ему выбирать…

— Я буду в Петербурге в два часа по Москве. Когда можем встретиться? Предлагаю ресторан.

— Я кончаю работу в половине шестого. В шесть, начало седьмого, я на машине.

— Лучше такси, мы же выпьем за знакомство.

— Я не пью.

— Не водку же, хорошее шампанское. На такси, пожалуйста.

— Хорошо.

— Ресторан «Восточный». Позвоните из такси, я вас встречу.

Зря я — сразу с работы, надо бы в парикмахерскую… Ничего, с работы, по деловому, и костюм офисный.

Ресторан был не самый фешенебельный, но уютный. Живая музыка, инструменты на маленькой сцене.

— Я взял столик подальше, чтобы можно было поговорить. Заказал закуски, а горячее выбирайте. На цену не обращайте внимания.

Он был неотразим. Мягкая манера обращения, но уверенность в себе. Костюм с иголочки. Стрижка — у нас так не умеют. Зачем я ему, если он не брачный аферист?

— Таня, я Алекс.

— Вы уже представились по телефону.

— На фотографии вы другая — естественная, открытая.

— Вы разочарованы?

— Просто расслабьтесь. Давайте, чтобы не запирались от меня на сто замков, спрашивайте первая. Любые вопросы, обещаю — правду, всю правду…

— Вы были женаты?

— Официально — нет.

— Почему?

— Сначала хотел свободы. Потом свободы хотели мои подружки, я не отвечал их запросам, как жених. Отношения — пожалуйста, но с дорогими курортами и подарками.

— Родители живы?

— Да, к счастью.

— Живёте с ними?

— Нет.

— Луиза Александровна сказала, вы встречались с тремя женщинами в Москве. Они вас не устроили, поэтому вы здесь?

— Не устроили. И я их, по-моему, тоже. А здесь я потому, что вы понравились мне на фотографии. И программа должна быть завершена. Вы не задаёте вопрос, с которого начинали все три москвички, о моём материальном положении.

— Вы адвокат, на Западе они хорошо зарабатывают, там люди судятся постоянно.

— Это правда. Но средневекового замка у меня нет.

— Это хорошо, там, наверно, холодно зимой.

— Дома тоже нет, снимаю квартиру, одному было достаточно. Работаю в юридической фирме, ещё дедовской. Сейчас принадлежит отцу.

— Ваша очередь задавать вопросы.

— Вы были замужем?

— Официально нет.

— Вы давно одна?

— В этом смысле — давно. Я живу с мамой. Она, правда, сейчас в Москве у младшей сестрёнки, там двойняшки родились четыре месяца назад.

— Почему раньше ничего не предпринимали? Брачные агентства существуют давно.

— Мне бы это и сейчас в голову не пришло, подруга всё устроила.

— Почему раньше не устраивала?

— Мы недавно стали подругами. Была свадьба у нашего главного инженера, и мне в руки, прямо в руки прилетел букет невесты. Она и решила…

— У вас есть ещё претенденты?

— Два бизнесмена из Америки. Наши, уехали туда.

— Они вас не устроили?

— Не устроили.

— Детей у вас нет?

— Нет.

— Но хотели бы?

— Очень, — сказала неожиданно для себя.

— Давайте выпьем за знакомство, закуску нам принесли. Горячее — позже.

Подал знак официанту, открылось шампанское. Вопросов больше не было. Поужинали, потанцевали.

Шёл ничего не значащий разговор. Потом он сказал:

— Очень приятно было познакомиться. Я попрошу, вам вызовут такси. Мне ещё надо решить вопрос с отелем.

— Как, у вас не заказан номер? Сейчас не сезон, но с этим всегда сложно. Когда едут к нам, заказываем заранее. Вот что, я не уеду, пока вы не устроитесь. В крайнем случае, самом крайнем! У нас за кабинетом старого директора есть комната, он жил в Москве, в Питере ему негде было ночевать. Но вам придётся уйти рано, очень рано…

— Спасибо, Таня, я пошутил. Конечно, у меня есть номер, в этом отеле. Я надеялся, что вы пригласите меня к себе.

Удивлённый взгляд. Опустила голову.

— Простите, неуместная шутка. В Москве все три девицы пригласили. Одна сказала, правда, что на первом свидании она обычно этого не позволяет. Ну, не сердитесь, простите меня.

— Ваша программа окончена?

— Нет, конечно. Я же впервые в Петербурге, хочу посетить Мариинку, Ну, и окрестности. Вы же не бросите меня в незнакомом городе?

— Я работаю.

— Но вы можете сказать, что идёте к зубному врачу.

— Врать у нас не принято.

— Это прекрасно, но вы же директор, можете вообще уйти, никому ничего не сказав.

— Я член команды. Сейчас нас двое, я и подруга.

— Так подруга в курсе? Можно сказать правду, свидание.

— Нет, она не в курсе.

— Хорошо, тогда на машине, этот же столик, час на обед, я всё закажу сам. Завтра у нас Мариинка, Жизель.

— А билеты? Думаете, туда можно попасть прямо с улицы?

— Есть билеты. Таня, туристические фирмы делают всё за ваши деньги — бронируют отель, заказывают билеты в театр, экскурсию по городу. Но это днём, пока вы на работе. И у меня ещё дела в городе.

Приехала на служебной машине. Он ждал за столиком.

— Вы же не обедали? Я заказал вам и первое, и второе. Я только перекушу.

— Нам привозят обед из кафе. Боюсь, первое и второе я не осилю.

— Тогда вы — солянку, очень вкусно, я ел днём. А я бифштекс.

Жизель… Как давно она не была в театре! Особенный запах зрительного зала, позабытый давно. Она вообще забыла, что можно не только работать. Слава хорошо сказал — как пёс в пустую конуру…

Нет, женщина в доме всегда найдёт себе занятие.

Он поглядывал на неё искоса. Оживлена, оттаяла. Стала той, от которой он не мог оторвать глаз на фотографии. К счастью, совсем не похожа на тех московских девиц. Может, этот город накладывает отпечаток?

Вышли в ночную прохладу.

— Таня, посидим где-нибудь в кафе? Мне не хочется отпускать вас так рано.

— Давайте, я покажу вам ночной Питер.

Она кружила и кружила по любимому городу. Он был праздничен и наряден, сама давно не видела его таким.

Остановила у его отеля.

— Мы приехали. Спокойной ночи. Когда за вами заехать?

— В девять я буду готов. Вам это не рано? Не хочется терять время…

— В девять я буду у входа.

Он обнял её и поцеловал. Не успела ни опомниться, ни отстраниться. И сказать ничего не успела — он быстро вышел из машины. Нагнулся к окошку:

— До завтра, Таня! Спасибо вам!

Ехала домой и сокрушалась. Ну, как она позволяет ему так себя вести? Будто она и впрямь часть его программы. И поцелуй — часть программы… Как стыдно.

Но в девять она подъехала к отелю. И он мгновенно вышел из стеклянных дверей.

— Я ждал на улице и замёрз. Россия — холодная страна!

— Россия — разная страна. Садитесь, я включу обогрев.

Она больше не переживала. Ну, в конце концов, это было приятное время. Но больше никаких брачных агентств и претендентов! Чего ради!

По-видимому, его программа окончится завтра. И с понедельника всё вернётся в привычную колею.

Он заметил эту перемену. Она держалась, как хозяйка города, в котором он — гость. Никакого смущения, растерянности, как в первый день. И заговорила первая:

— Откуда вы так прекрасно знаете русский? Выучить незнакомый язык на таком уровне невозможно.

— У меня бабушка русская. Мама только наполовину, значит, я — на четверть.

— Русская бабушка в Англии?

— Эмигрантское дитя. Это особенные люди. Никто так не любит родину, как изгнанники, они все мечтали вернуться. Кто-то приехал и попал в лагеря. Бабушка меня растила, словно мне предстояло жить там, где ей не довелось. Конечно, русский язык, вся русская классика, книги, в основном, но и живопись, и музыка. Отец был недоволен — ему в Англии жить. А он историю России знает лучше, чем родной страны!

А дедушка, его отец, потомственный адвокат, сказал:

— Чем ты недоволен? В Лондоне будет единственный юрист, прекрасно говорящий по-русски. Посмотришь, как это отзовётся на его карьере!

И правда, русских в Лондоне всё больше и больше, я уже несколько лет работаю с московскими коллегами, а сейчас они порекомендовали меня и вашим.

— Это было основным в вашей программе?

— В любой программе основное — всё. Разве мы вчера не перешли на ты? Таня, тебе не надоел этот официоз? Тем более, на природе. Почему ты до сих пор живёшь с мамой? У нас взрослые дети не живут с родителями, если они не инвалиды. Ты же не инвалид!

— И у вас всё по-разному, и у нас. Как бы я сказала маме — всё, ты меня вырастила, теперь живи одна на старости лет?

— Не знаю. Я не думал об этом. Бабушка сейчас живёт одна, ну и что? Мы звоним, приезжаем в гости, она гостит у родителей, у меня — негде. Отношения, по-моему, от этого только лучше.

— У нас другой менталитет.

— Ты бывала за границей, паспорт заграничный есть? Виза Шенгенская?

— Паспорт есть, и виза. У нас филиал во Франкфурте.

— А кроме Франкфурта, видела мир?

— Нет. Даже в мыслях не было — куда-нибудь взять и поехать!

— Нет в тебе свободы, даже внутренней. Это не менталитет, я часто встречаюсь с русскими. Вполне европейские люди.

— Это богатая твоя клиентура. Я же сказала — Россия, она разная. Мы приехали. Это Петергоф.

А в воскресенье она почему-то рассказала ему о себе, то, чего никому не рассказывала. Как росла в семье нелюбимым ребёнком. Любили Машуню, младшую.

Отец ушёл из семьи, когда Тане было десять лет, а Машуне — пять. Он хотел забрать младшую в свою новую семью, судился с мамой. Присудили возможность видеться раз в неделю.

Приезжал из Москвы, общался с Таней минут пятнадцать, спрашивал про школу. Потом уводил Машуню в цирк или на детский спектакль, куда Тане, как он считал, идти было неинтересно. А ей так его не хватало!

И всё же забрал в Москву. Он преподавал в МГУ, и это был верный шанс на поступление. Жить у отца мама не разрешила, только общежитие!

Так и осталась Машуня в Москве. Чуть что — мама, приезжай, Коленька заболел. И жил он у них в Питере месяцами… Теперь она звонит раза два в неделю, всё ли в порядке.

Почему она это ему рассказала — сама не знала. Так рассказывают свою жизнь попутчику в вагоне. Выйдут на разных остановках и больше не увидятся никогда.

Никто из его знакомых женщин не рассказывал ему о себе, да ещё такие щемящие вещи. У него заболела душа, ему было жалко её. Совершенно незнакомое чувство для благополучного европейца, которому дела нет до чужих проблем…

Обедали в Царском селе, в Питер вернулись затемно.

— Таня, поставь машину на стоянку. Идём ужинать. Я голодный, а ты?

— И я!

— Столик я на все дни оставил за собой.

Наверное, шампанского было многовато. У неё кружилась голова, когда они танцевали. Может, от шампанского ей казалось, что за эти дни они перестали быть чужими друг для друга? Или это входило в его программу?

Ей хотелось спросить, окончилась ли она, эта пресловутая программа! Но он так бережно вёл её в танце, что у неё не хватало мужества.

— Таня, поехали к тебе. Мы же взрослые люди! Я хочу утром кофе в постель. У тебя есть дома кофе?

— Есть.

И была долгая ночь. Она понимала, это прощанье, заключительный этап. Но ей было всё равно…

Спала, как убитая, будильник включить забыла, конечно.

Он сам разбудил её, одетый, только без пиджака, в одной голубой рубашке.

— Таня, половина восьмого. Ты не опоздаешь на работу?

— Опоздаю. Ещё за машиной ехать.

— Да пусть она стоит, где стояла, вечером заберёшь.

— Она служебная.

— Какая разница, директор, называется! Вставай. Хотя я могу кофе в постель, разобрался у тебя на кухне.

— Отвернись, пожалуйста…

— Пожалуйста, если хочешь. Но я же видел тебя, всю!

Пили кофе на кухне.

— Не помню, где я оставил пиджак. Пойду, поищу.

Вернулся с маленькой коробочкой.

— Боюсь, размер не угадал. Но поменяют, если не подойдёт. Таня! Выходи за меня, пожалуйста. Я тебе обещаю…

— Не надо ничего обещать. И с размером ты угадал. Твоя программа окончена? Когда ты улетаешь?

— Сегодня. Я взял билет на вечер, чтобы ты отвезла меня в аэропорт. А сейчас такси придёт, я заказал. Тебя — на работу, меня в отель.

— Нет уж, поедем к тебе в отель, заберу машину. Она днём на фирме в разгоне.

— Твоя персональная машина?!

— Да нет у меня персональной машины, служебная она.

Уже у отеля спросила:

— Когда за тобой заехать в аэропорт?

— Приезжай сразу после работы, пообедаем и поедем. Я хочу, чтобы ты вернулась засветло.

— Хорошо.

— Я буду ждать за столиком! — крикнул вдогонку.

Ждала в машине, он вышел с небольшим чемоданом и сумкой через плечо. Положил вещи в багажник, сел рядом.

Она опять замкнулась на сто замков, как он сказал при первой встрече. И он молчал растерянно. И когда ехали в аэропорт, ни разу не повернулась к нему, смотрела прямо перед собой.

Он мялся и явно был не в своей тарелке.

Ничего, ничего, ещё пару часов, и всё это кончится, успокаивала она себя. Предложение — это просто красивый жест после ночи… ночи… И кольцо на память.

— Алекс, ты хочешь мне что-то сказать? Говори, не бойся, ничего, что я за рулём. У меня железная выдержка.

— Это я заметил. Всё хочу спросить, почему ты согласилась, пустила меня к себе, ведь ты не ждала, что я сделаю тебе предложение?

— Не знаю, поймёшь ли ты, со своим европейским менталитетом…

Она говорила тихим спокойным голосом, но он подрагивал невольно.

— Скажи, я постараюсь понять. Это же не в твоих правилах, я почувствовал.

— У Франсуазы Саган есть роман «Немного солнца в холодной воде». И мне захотелось немного солнца. У меня давно в жизни нет праздников. Я не помню, когда в последний раз была в театре. Круг общения только на работе. А тут… всего три прекрасных дня. Праздник! А сейчас ты улетишь, и мне будет, что вспомнить. Спасибо тебе. И за кольцо спасибо, красивое. Дорогое, наверное…

Я ведь не только не ждала от тебя предложения, я даже не верила, что ты — тот, за кого себя выдаёшь. Хотя Луиза Александровна сказала, что видела твои документы…

Он был потрясён:

— Таня, Таня! Ты же взяла кольцо, значит, приняла моё предложение! Ты что, думаешь, что со мной так можно расстаться после всего? Я решил попробовать найти себе спутницу жизни, хоть немного похожую на бабушку. Поэтому и обратился в русское агентство. Москвички… ну Бог с ними. А ты! Конечно, когда не запираешься от меня. Я встретил женщину, которую искал. Я уверен, ты понравишься бабушке, она будет счастлива, когда я тебя привезу. Таня, ты не можешь бросить меня после всего, да я засужу ваше брачное агентство!

Она съехала на обочину и остановилась Положила голову на руки. Держалась за руль, пальцы побелели от напряжения. Плечи вздрагивали. Она плакала и смеялась одновременно.

А он отрывал от руля её пальцы по одному, и обнял её, наконец. Теперь она плакала и смеялась в его прекрасный бежевый свитер под расстёгнутой коричневой кожаной курткой, а он обнимал ее и целовал в каштановую макушку.

— Таня, Таня, я не пойму, ты плачешь или смеёшься. Так ты выйдешь за меня?

— Не могу же я подвести Луизу Александровну, она мне этого в жизни не простит… Алекс, поехали, ты опоздаешь на самолёт.

— Не опоздаю, у меня ещё четыре часа в запасе.

— Зачем же мы так рано поехали…

— Ты сказала — мы, Таня, ты сказала — мы! Мне нужно уладить одно важное дело дома, и я сразу заберу тебя. Это не займёт много времени. Поживёшь до свадьбы у бабушки или в отеле, как тебе удобно. И вообще… Но поехали, правда, нечего тебе одной ночью…

Глава 12

Питер, 2018 г.

Катя с Таней почувствовали Славино отсутствие, ещё как! Птичий базар надо было передавать в серию. Поручили конструктору, но у него возникали неразрешимые вопросы. Ждали Славу.

И он появился, наконец, загорелый и помолодевший. И вообще — другой.

Свободный, подумала Катя. Свободный и счастливый. И какая-то тень пробежала… Сожаления? Нет, спохватилась она, я же хотела этого. У него своя жизнь, всё к лучшему…

— Здравствуйте, девочки! Как вы здесь без меня?

— Ужасно! Не уезжай больше никуда!

Он рассмеялся:

— Нет уж, мне просто нужны заместители, два. Один по производству, технолог, переведём из Пскова, другой здесь, по разработкам. Так, как мы работали перед выставкой — нельзя.

— Вот, Катя, что значит — женатый человек. Другие жизненные ценности.

— Я всё продумал. Нам нужна небольшая реорганизация. Отдел продаж расширить, рекламщикам добавить людей, пусть круглый год сами занимаются выставками…

— Про заместителей ты хорошо придумал, — сказала Катя, — всю текучку передашь им. А сам займёшься перспективой. Мы отстаём — невероятно. Ну, динозавров рисуют художники. А нам нужны другие люди, Слава. Нам нужен отдел перспективных разработок. Завод отгрохали, а площади пустуют. Ну, запустим динозавров…

— Какие динозавры?!

— Посмотришь у художников. А нам нужны роботы, герои мультиков, настольные игры, развивающие…

Этот Новый год мы прохлопали, никакого новогоднего ассортимента. А могли бы и Деда Мороза со снегурочкой, и ёлочные игрушки…

— Катя, нам не переплюнуть Запад и особенно Китай. Весь ширпотреб оттуда.

— Бренд обязывает.

— Где мы возьмём людей в твой замечательный отдел?

— Объявим в Интернете, в университете повесим плакат…

— Катя, Катя, остановись. У нас заказов с выставки — на год работы.

— Вот пусть этим и занимаются твои заместители. Как вы отдохнули? Алёна работает у нас, или ты будешь держать её под домашним арестом?

— Не работает. И под домашним арестом я её держать не собираюсь. Пусть учится девочка! Знаете, эти учёные — странные люди. Спешат! Кандидатская диссертация, докторская… А жить когда? Её родители молодые, фактически. Отец уже докторскую защитил, мама готовится к защите. А кандидатскую защитила давным-давно! Зачем Алёне кончать институт на год раньше, к чему такая спешка! Девочка света белого не видела. На каникулах повезу её в Европу.

— Как?! Опять уедешь?

— Спокойно. Всего две недели. И у меня же будут заместители!

— Да ты разгреби, что накопилось! — не выдержала Катя.

— Разгребу. Кто в курсе?

— Костя Рыбин из конструкторского.

— Вот он и будет моим заместителем.

Она будто сердится на него… Слава вдруг почувствовал себя виноватым:

— Катя, а дома, всё в порядке? Если что, ты же знаешь, я всегда… Она опустила голову.

— Пошёл работать. А с твоими фантазиями, Катя, надо разбираться и разбираться, хотя всё в яблочко. Ну, мультики — это же авторские права покупать!

— Ну и что, у нас есть юрист.

— А ёлочные игрушки — целое стекольное производство!

— Для начала можно на стекольном заводе заказать полуфабрикаты.

— Катя, ну, ты, Катя!

В конце года время словно ускоряет ход. Слава пропадал на заводе, птичий базар ушёл в серию. Вопросов и нестыковок хватало, а заказы с выставки надо было выполнять.

На воскресенье вырвался домой. И уже во вторник вечером застал свою Алёну в вестибюле гостиницы.

— Как ты поздно, я жду-жду…

— Ты-то здесь откуда?

— Я же могу в гостинице готовиться. Виталий Васильевич привёз свои старые конспекты. Я всё сдам до Нового года…

— Когда ты приехала, ела хоть что-нибудь?

— Я боялась, уйду, и мы разминёмся…

— Мы с тобой никогда не разминёмся. Ну, киндер-сюрприз! Идём, покормлю тебя.

У Кати было дел невпроворот. Она же сама их себе и придумывала!

Дали объявление:

«Принимаем предварительные заказы на новогодние подарки. Доставка Дедом Морозом и Снегурочкой».

И заказы пошли! Но ни Дедов Морозов, ни Снегурочек у них, естественно, не было.

Договариваться с театральным училищем, с цирковым, костюмы напрокат, открыть бюро заказов…

И новая идея — можно эту услугу сделать постоянной — пригласите фею или волшебника!

И в разгар этой горячки с графиками, комплектацией, транспортом — своих машин явно не хватало, очередной сюрприз.

Утром Таня встретила Катю сияющей улыбкой:

— Ты только не обижайся, я тоже уезжаю на Новый год.

— Как, куда? Ты ничего не хочешь мне рассказать? Получилось у Луизы, едешь знакомиться?

— Да. С его родителями.

— И ты молчала!

— Я не верила. И Луиза Александровна сказала, чтобы я не очень надеялась. Понимаешь, он как улетел — ни слова о свадьбе, будто не делал предложения. А сегодня позвонил среди ночи, час проговорили, если не больше.

Он адвокат, работает в отцовской конторе. Вернулся в Лондон, вместо того, чтобы сказать — я женюсь, объявил, что хочет быть партнёром у отца или откроет собственную фирму. Скандал, чем будешь платить персоналу, работал у меня под крылышком, деньги свои получал… Ну, он к своей любимой бабушке, она всё уладила только вчера вечером. И про свадьбу сообщила. Как ни странно, именно свадьба и погасила конфликт. Теперь он партнёр с полной автономией, только вывеска общая. И ждут меня в гости.

— Это же прекрасно, Таня! Надо подумать о гардеробе. Шубку возьмёшь мою.

— А вдруг они зелёные?

— Узнай у своего. Как хоть его зовут?

— Алекс.

— Красивое имя. Но очень важно — одеться соответственно их моде. Меня Олег водил в один классный бутик, поедем прямо сегодня. Оформишь мня временно исполняющим…

— Катя, каким временным!

— Пропаду я здесь. Это вы — технари!

— Тебе и не нужно быть технарём, их у нас полная фирма. Ты же организатор. А ты не заметила, что давно уже директор? Я только соглашаюсь и бумаги подписываю. Помощницу я тебе подготовлю. Ну что ты расстроилась? Хочешь, я отложу визит до Славиного возвращения из Европы?

— С ума сошла. Когда он хочет, чтобы ты приехала?

— Как можно скорее. Бабушка его приглашает пожить у неё до свадьбы.

— Купим одёжку, оформишь, чтобы я могла подписывать документы и поезжай. Что терять золотое время…

Глава 13

Энск, 2019 г.

Катя позвонила Алексею, как только немного пришла в себя после возвращения от Олега.

— Вы давно были у него? Что с ним происходит, его не узнать. И не хочет, чтобы я приезжала. Мне очень страшно за него…

К Олегу его не пустили.

— Алексей, ты знаешь, как я отношусь к тебе и твоим подопечным. Не надо тебе к нему. Он здоров, под присмотром в камере. Не надо выбивать его из колеи.

На обратном пути заехал в Питер.

Катя смотрела на него с такой надеждой, что он не выдержал, отвёл глаза.

— Меня не пустили к нему. Сказали — не надо выбивать его из колеи. Может, это и правильно. Подождём немного, Катя. Когда у меня будет хоть малейшая возможность, я вам обещаю…

Зима, как всегда, наступила внезапно. Пустое пространство вокруг колонии за ночь покрылось снегом, таким белым, что больно глазам. И непроходимым, к февралю будет, наверно, по пояс, подумал Олег. Словно ещё одна защитная полоса.

Он сдал, сильно. Приходил в бешенство от того, что не приезжает Алексей, и он не может развестись с Катей. Это стало навязчивой идеей. У Алексея кончились деньги? Да он ему столько переплатил за эти годы! И Луиза бы не отказала. А может, отказала? Он же теперь — никто! И Катя могла бы сама приехать, в Следственный изолятор под окна ходила… Передала бы что-то домашнее и записку коротенькую. Забыла. Списала. Нет, развестись!

А снег всё падал день и ночь, с небольшими перерывами, когда солнце отражалось от каждой снежинки и слепило глаза. И он как-будто впал в спячку. Механически ходил на работу, ел, спал. Бессонница отступила на время.

Камера его не трогала. Разрешала не участвовать в общем разговоре, не насмехалась, не подкалывала с тех пор, как Седой услышал про Сома. Словно Сом защищал его Оттуда даже одним своим именем…

Зима была долгой, но всё когда-то кончается. Однажды он услышал барабанную дробь. Что это? Прислушался удивлённо. Капель! Бьёт по жестяной полоске под окном. Весна!

Он словно очнулся. И всё вернулось — мучительная обида на Катю, на Алексея, на всех, кто там, на воле, забыл о его существовании. Опять вернулась бессонница. Иногда удавалось заснуть только под утро, перед самым подъёмом, и днём он просто засыпал на ходу. Это было опасно, можно и в карцер загреметь. Но его не трогали.

Однажды, когда он мучительно пытался заснуть, опять подошёл Седой и присел на краешек постели.

— Не спишь, это плохо. Можешь слететь с катушек. Дыши медленно, считай медленно, если собьёшься, ничего. Главное, не думай, ты так долго не протянешь. Твоя не приезжает. Почему?

— Я не велел.

— Нашла кого?

— Не знаю.

— Можем узнать, не вопрос.

— Не надо, если нашла, тем лучше. Я с ней развожусь.

— Сказал?

— Жду адвоката, он скажет. Только не едет, деньги, наверно, кончились.

— Если пожалуешься на что-то, приедет. Только этого не надо, ни в коем случае. А разводиться зачем надумал?

— Что её держать на цепи. Она молодая, если и не нашла пока никого, будет свободна, найдутся сами.

— Спи, парень. Завтра положат тебя в санчасть на недельку, передохнёшь, поколют успокоительное. Но сам должен держаться, если хочешь выжить здесь.

— А я уже не знаю, стоит ли.

— Жить стоит всегда, запомни. Крепко запомни. Спи, дыши медленно…

В санчасти он пришёл в себя. Спал днём и ночью. Было чисто, тихо, воздух — не надышаться. Уколы делала пожилая женщина. Молча, деловито и уходила. Он был один в палате. Кто-то не хотел, чтобы он слетел с катушек.

Через неделю его вернули в камеру. Он успокоился, вошёл в общий ритм. Не сразу, но засыпал. Старался не думать ни о чём и ни о ком, особенно — о Кате.

Алексей появился внезапно. Олег не верил, что дождался. А тот не мог смотреть на него. Что с ним сделала тюрьма… Стал суетлив, не знал, что делать с руками, то сжимал их, то трогал щёки. Вставал, опять садился. И в лице что-то менялось постоянно — сдвигались брови, кривились губы. Смотрел в сторону.

Плохо, хуже, чем он думал. Олега надо спасать, пока не поздно. Если ещё не поздно. Вытащить отсюда любой ценой! Собственно, для этого он и приехал.

А Олег не давал ему и слова сказать:

— Как хорошо, что вы приехали. Хочу попросить вас об одном деле. Я хочу развестись с Катей. Хватит ей нести это наказание вместе со мной.

— Я за это не возьмусь. Выйдете на свободу, найдите другого адвоката.

— Я хочу развестись сейчас, а не когда я выйду на свободу. Если доживу.

— На свободу вы можете выйти очень даже скоро, по УДО.

— С моей статьёй выпускают по УДО?

— Вас — могут. Учитывая смягчающие обстоятельства, отсутствие замечаний, ну, и мои личные многолетние связи. Я составил заявление. Подпишите.

Олег подписал, не читая. Свет в конце туннеля оказался таким близким и ярким, что он задохнулся.

— Когда это решится?

— Трудно сказать. Но в ближайшее время, я постараюсь. Будет суд.

— Могут отказать?

— Могут. Но я думаю, что этого не произойдёт.

— Кате не говорите, пока не решится. Вдруг… не знаю, что с ней будет.

— Надеюсь, развод отменяется?

— А зачем я ей — старый, никчемный…

— Насколько я разбираюсь в женщинах, вы ей нужны любой. Цените это. На моей практике женщины требовали развод если не сразу после суда, то через полгода, через год, полтора, не больше. Я сообщу ей после суда.

Катя звонила Алексею время от времени:

— Вы ещё не виделись с Олегом?

— Пока нет, Катя, не удаётся. Когда смогу, на обратном пути заеду к вам обязательно, обещаю.

И теперь он ждал суда и сдерживался изо всех сил, чтобы не позвонить, не сказать, что видел Олега. И что есть надежда, слабая, но есть. Он так хотел порадовать её! И как только было решено в принципе, поехал в Питер.

Она смертельно побледнела, когда он вошёл.

— Катя, Катя, что вы! С Олегом всё в порядке.

— Слава Богу, заходите. Вы видели его?

— Вчера на суде. Я и в Москву не заезжал, сразу к вам. Его освобождают по УДО.

До неё доходило медленно. А когда дошло, она упала в кресло и разрыдалась. Алексей стоял, не зная, как успокоить, что можно было сказать, кроме того, что он вёз ей. Спешил обрадовать!

Она плакала и плакала, громко, горько, будто хотела выплакать всё, что накопилось за эти годы.

Встречать Олега отправились в микроавтобусе, это было проще, чем легковыми машинами с креслами для детей. Катя взяла с собой обоих. Ехали и Луиза, и Татьяна, и Алексей.

Ждали его у машины напротив тюремных ворот. Маленькая Леночка держалась за мамину юбку.

Олег вышел из калитки и замер — он ожидал увидеть одного Алексея! Смотрел на них, не отрываясь, вглядывался в родные лица. Катя, Катя… Максимка стал такой большой. И маленькая девочка прячется за маму.

И раньше, чем они бросились к нему, в какие-то мгновения неосознанного торможения, прозвучал голос Максимки:

— Ленка, ну что ты боишься! Это же наш папа, мой, твой, мамин, бабушкин и мамы Лу!

— Подержите детей, Лу, — сказала Катя, и первая бросилась через дорогу. Максимка обогнал её и оказался на руках у Олега. Потом уже — и Луиза с Леночкой на руках, и Татьяна…

А девочка прятала лицо, отворачивалась, боялась его, губки дрожали. Сдерживалась изо всех сил, чтобы не заплакать.

Алексей стоял рядом.

Олег, как ватный, позволял обнимать себя и молчал. Всё, что происходило, было потрясением. Этого не может быть! Даже оглянулся. Ворота были закрыты наглухо…

Он был почерневший, обритый наголо. Улыбался неуверенно, ошеломлённый этой встречей.

И от этой неуверенности просто подчинялся обстоятельствам.

Глава 14

Питер, 2019 г.

В свой дом вошёл, будто в гости. Катя сразу отправила в душ, приготовила бельё, спортивный костюм.

С обедом уж Вера постаралась, и он отдал ему должное. Но единственным словом, которое он произнёс за всё время, было «спасибо» Вере, когда обнял её, встав из-за стола. Москвичи заторопились уезжать. Вера увела к себе детей.

— Олег, у нас ночью самолёт, — сказала Катя.

— Куда?!

— На Остров. Поспи, родной, сколько сможешь и захочешь.

Закрыла шторы, разобрала постель и вышла. А он лёг в непривычную чистоту и мягкость. Бельё даже пахло чистотой… Мыслей не было никаких. Он просто плыл по течению. И заснул, неожиданно для себя.

Проснулся. Посмотрел на часы. Проспал больше четырёх часов, оказывается!

Дом был пуст. Походил по комнате в одних плавках. На стуле — рубашка, джинсы, куртка. Кати не было. Остров, вот что она придумала. Это здорово, он сможет уйти там. Не сразу. Посмотрим. Если будет невмоготу…

Вошла Катя:

— Хочешь чай или кофе?

— Кофе.

— Пойдём на кухню. Чак приготовил твоё бунгало. Договорился в клинике, всю местную медицину мобилизовал, тебе сразу — экспресс-диагностику. А потом будут приводить в норму. Всё, что можно и что нужно.

Она говорила, а он молчал. Не задавала вопросов, просто говорила, как будет.

И в самолёте сказала:

— Поспи, если хочешь. Я разбужу, когда будет обед.

И он вдруг заговорил:

— Выспался я, спасибо. Ты что, собираешься меня в клинику положить?

— Только в самом крайнем случае… если, не дай Бог, найдут что-то серьёзное. Но будет отдельная палата и я рядом. А так — на процедуры, если надо, можно ездить, час туда, час обратно. Я машину взяла в прокат с кондиционером. А врач наш, старый, всё, что можно — на месте.

— Машину в прокат? А права мои взяла?

— И твои, и мои, конечно.

— Ты водишь машину? Мою?

— Нет, твоя стояла у нас в гараже, законсервированная. К нашему возвращению будет на ходу.

— На чём же ты ездила?

— Три легковушки на фирме. Ездила домой, на работу, Максимку в садик… За продуктами в выходной.

— Зачем три машины на фирме?

— Вечером — по домам, а днём у нас акция — закажи фею, закажи волшебника. Игрушки развозим по заказам на детские праздники. Ребята ездят из циркового училища. Если все машины в разгоне, на велосипедах. Попробовали на Новый год с Дедом Морозом, а потом — можно же круглый год!

— Ты придумала?

— Ну, я. А что?

— Ничего. Не представляю тебя за рулём. Не попадала в ДТП?

— Нет. И штрафов никаких. Слава говорит, у меня хорошая реакция.

— Вот и Слава всплыл, наконец. Уже не Славик, а Слава…

— Он у нас главный инженер. Всё на нём держится, мы бы пропали.

— Ухаживал за тобой, честно!

— Помогал здорово, и когда лежала на сохранении, и потом. Женился осенью после выставки.

— Где была выставка?

— В Москве, на ВВЦ. Международная. Я тебе всё расскажу и покажу, полный ноутбук отчётов и фотографий.

— Не знаю, стоит ли. Я на фирму возвращаться не собираюсь. Не в моём виде и не в моём положении.

— Об этом мы ещё поговорим. Ты нужен там. Мы трое тянули твою фирму изо всех сил, чтобы она не рухнула… Самые верные тебе люди!

— Фирма твоя, и ты это прекрасно знаешь.

— Глупости. Никогда это всерьёз не принимала.

— Славик женился, говоришь? Странно, что не на тебе. На Татьяне?

— На студентке из университета, программистке, на практике была у нас.

— Программист на фирме? Что она делала?

— Я тебе всё расскажу…

— И как это он переключился с тебя на студентку!

— Перестань!

— И ты хороша, упустила такого парня! А теперь он женат, а ты — со старым больным бывшим зэком. Впрочем, бывших зэков не бывает. Клеймо на всю оставшуюся жизнь.

— Перестань, пожалуйста, я так тебя ждала…

— Ну, вот он я, радуйся!

— Радуюсь, поверить не могу!

Он был очень зол, таким она его не видела даже в тюрьме. Но пусть он выходит, огонь, сжигающий изнутри, она потерпит…

— Отдохнёшь, сколько захочешь, и впрягайся. У меня уже сил нет. Всё это время мы без отпусков, трое. А теперь Слава то на три недели в свадебное путешествие, на каникулах повёз в Европу свою Алёну, и летом точно отпуск запросит. А в феврале Таня вышла замуж. В Англию.

— Таня, замуж?

— Чему ты удивляешься! Когда Слава собрался жениться, мы с Таней тоже удивились. А он сказал страшную фразу — что это я, как пёс, прихожу в пустую конуру. А тут на Славиной свадьбе она вдруг поймала букет невесты. И меня как током ударило. Отправила её к Луизе, на этот элитный сайт для избранных.

— Но она же встречала меня, какая Англия!

— Прилетела с мужем, чтобы я смогла увезти тебя.

— Кто он?

— Юрист, чудный человек! Сразу взялся помогать нам с авторскими правами.

— Какие ещё авторские права?! Ты книги выпускать надумала?

— Не до книг сейчас. Героев мультиков, игры какие-то, не самим разрабатывать. Ну, теперь — тебе решать, что выпускать, а что нет.

— Что, они будут жить в России?

— Нет, конечно. У него практика в Лондоне. Вернёмся, покажет ему Байкал, как обещала, и домой.

— Ну, это новость, так новость, всех переженила!

— Ты поспи, столько на тебя всего свалилось…

— Да выспался я!

И отвернулся к иллюминатору.

Рейс был прямой, из Питера. Прилетели на рассвете, но Сид ждал в воротах, обошёл Катю и схватил Олега в охапку:

— Дядя Олег, как я рад, что вы прилетели, мы все рады! Ваше бунгало… вот ключи, отдыхайте пока!

Внесли вещи. Олег сел в кресло. А Катя вдруг стала передним на колени, обняла:

— Ну вот, Олежа. Твой остров, твоё море, твоё бунгало и твоя женщина. Ты сплавай сейчас, только не надо сразу до буйка, успеешь. Твоя амуниция в сумке, я отдельно сложила, чтобы ты мог сразу…

— Здорово. Ты хорошо придумала, ты всё хорошо придумала. Только решаешь за меня. Это мы поломаем.

— Конечно, Олег, что захочешь, то и поломаем, — улыбнулась она.

А ему вдруг страшно захотелось в море. Это было, пожалуй, первое желание после выхода из тюрьмы, до этого он всё делал автоматически.

Одному побыть, одному! Как объяснить Кате, что сейчас ему нужно именно это…

Он быстро переоделся и пошёл к морю, не оглядываясь. Нырнул под высокую волну и поплыл!

Вода была теплее воздуха. Она обтекала тело бережно, точно узнавая его и радуясь встрече. И он невольно ощутил всё своё тело, оно казалось прежним — сильным, натренированным, послушным ему во всём.

Но сбилось дыхание. Сердце начало стучаться в рёбра, будто пытаясь вырваться наружу. Руки и ноги отяжелели.

Перевернулся на спину. Ничего, он сейчас отдохнёт и поплывёт дальше, до буйка, а там отдохнёт по-настоящему. Дотянет ли?

А нужно? Может, всё к лучшему. Решится тысяча острых вопросов. Катя освободится. Ему не надо будет каждую минуту видеть жалость в её глазах. Она старается изо всех сил не показывать этого, но он-то видит!

И не надо возвращаться на фирму, где все отлично помнят прежнего Олега, легко и просто решающего любую проблему.

Что он может решить, когда они за эти годы шагнули Бог знает, куда! Программист на фирме. Международная выставка, гараж… Он не спросил, освоили новое здание? И строится ли корпус в Пскове, и что со складами.

У него нет сил. Просто нет сил жить, ни душевных, ни физических. Тюрьма выжала из него всё, что могла.

Если его не будет, всё станет на свои места. Катя погорюет и выйдет замуж. Ну и что, Слава женился! Мальчишка… главный инженер! Лу найдёт ей достойного. Она такая, такая красивая, в самом расцвете женской красоты! Двое детей, ну и что! Иностранцы любят детей, вон, инвалидов наших усыновляют, здоровых им не дают.

А тут двое прекрасных, здоровеньких, таких чудных деток! Девочка и мальчик. Почему-то первая вспомнилась девочка, такая нежная, с мамиными глазками… Будет красавицей!

И Катя отдохнёт в спокойной загранице от мыслей о муже в тюрьме, о фирме, которую надо тянуть до его возвращения…

Только надо собраться с силами и отплыть подальше, туда, где течение тянет в океан, а не к берегу. Не надо ей видеть то, что найдут где-нибудь на берегу. А ведь будут искать, она не успокоится! Интересно, тело пойдёт на дно, или будет дрейфовать на небольшой глубине, пока не растворится, не станет частицей этого моря? А душа, будет ли тосковать по тем, кто остался, или ей станет всё равно…

Дыхание восстановилось. Можно плыть дальше, пока хватит сил. До буйка, отдохнуть и дальше. Интересно, куда его отнесло, пока он лежал и смотрел в небо? В океан, к берегу, в сторону от пляжика?

Он перевернулся. Нет, инстинктивно он старался оставаться на месте, не лежал, как бревно. Отнесло недалеко в сторону и к берегу.

Берег был виден отчётливо. Из-за деревьев поднималось солнце. Оно было маленьким и упругим, как футбольный мяч. Сколько раз он видел это действо в той, другой жизни, когда уже плыл от буйка. Застыло на несколько секунд, словно замерло на острых верхушках деревьев, а потом быстро пошло вверх.

Его всегда удивляла эта быстрота на старте. Вот, его перерезала какая-то плоская тучка, одной полоской, но оно быстро оставило её позади.

Выше, выше! И остановилось над горизонтом. Теперь оно пойдёт медленно, раскаляясь по пути. На него ещё можно смотреть, но это сейчас. А потом целый день будет невозможно. У него будет долгий день до горизонта. Оно будет светить людям, зверью, травоядным и хищникам, деревьям, цветам и каждой травинке. Прекрасным людям и подонкам.

Будет медленно плыть до другого горизонта, туда, где небо сливается с морем. И опустится в него медленно и устало, высветив золотую полосу на волнах.

А ты, Олег, решил, что тебе пора за горизонт, захотел покоя! Не рано ли? Пройди это огромное чистое небо дарованной тебе свободы.

Освети дорогу жизни своим детям, чтобы они не блуждали, как в глухом лесу, натыкаясь на стволы деревьев. Не обозлились на жизнь и людей, не наделали по неопытности непоправимых ошибок.

Согрей душу своей женщине, единственной, которую насиловал и единственную, которую целовал.

Потом — тихо и медленно, даря по пути свет и тепло родным и близким, знакомым и незнакомым, уйдёшь за горизонт.

А чистая, светлая полоса на волнах житейского моря будет ещё долго напоминать о тебе…

Это говорю тебе я с последних страниц романа, который прожила вместе со своими героями. Пережила всё, что выпало на долю каждого. И, наверное, стала мудрее…

Но он, конечно, не слышит, ему — не до меня.

Олег перестал смотреть на солнце и увидел свой пляж. И женщину на берегу, его женщину, маленькую и храбрую.

Он был ровно на середине между берегом и буйком. Берег был виден отчётливо, и там стояла Катя с полотенцем, которое волочилось по песку.

Она из-под руки вглядывалась в морскую даль, и не видела его, смотрящего в небо, куда уже готовилась уйти душа.

И он как-то забыл об этом, видел только свою женщину, которая была полна решимости спасти его. Так спасают утопающего, помимо его воли, не спрашивая, нужно ли это ему.

Подняла на ноги Чака, придумала и этот перелёт, и машину с кондиционером, и консилиум местных светил.

Экспресс-диагностика!

Что они найдут у него, после тюрьмы — да что угодно! Кроме воспаления матки, как у Джерома Джерома. Так было в подлиннике, наши постеснялись, заменили на коленную чашечку в переводе.

А ему надо лечить душу. Согнувшуюся, искорёженную, забывшую, что она живая человеческая душа. Тело слушалось, а душа металась — жить или не жить?

На берегу стояла Катя. Уже увидела его. Опустила руки, просто ждала.

Она прошла сквозь всё это, и осталась такой же — до последней клеточки. Не собирается сдаваться, не сомневается, что вытащит его!

И он, не раздумывая, повернул к берегу.

Молча постоял рядом, взял свободный край полотенца, вытирался медленно, а она осторожно промокала его грудь и плечи.

— Звонил Чак, я сказала, что ты в море. Если сейчас не перезвонишь, он решит, что ты утонул.

— С тобой утонешь, как же. Со дна моря достанешь.

— Или рядом лягу на это проклятое дно.

— Ляжешь рядом, ляжешь, маленькая. Только не на дно. Но перестань всё решать за меня.

— Да решай сам — за себя, за меня, за всех! Я только вздохну свободно.

— И не надо меня жалеть, я этого видеть не могу!

— Я не жалею, Олег, я тебя люблю.

— Вот это мы проверим прямо сейчас. — И она оказалась у него на руках.

— И после завтрака! И после обеда! А вечером я тебя выкупаю. Тебя кто-нибудь купал без меня?

— Что ты!

— А я вымою, до скрипа.

Он нёс её, свою женщину в своё бунгало, в свою постель.

— И всё включено, круглые сутки, ты поняла у меня?

— Да, Олег. Ну конечно, Олег. Всё, как ты захочешь, Олег, жизнь моя…

Content

Светлана Гершанова
Хроники Престижного района
Роман

Пролог

Глава 1 Питер, 1992 г.

Глава 2 Питер, 1993 г.

Часть I Хроники Престижного района

Глава 1 Москва-Остров, 1994 г.

Глава 2 Москва-Остров, 1994 г.

Глава 3 Москва, 1998 г.

Глава 4 Москва, 2003–2010 гг.

Глава 5 Москва, 2010 г.

Глава 6 Москва, 2010 г.

Глава 7 Москва, 2010 г.

Глава 8 Москва, 2011 г.

Глава 9 Москва, 2011 г.

Глава 10 Москва, 2011 г.

Глава 11 Москва, 2011 г.

Глава 12 Москва, 2011 г.

Глава 13 Москва, 2011 г.

Глава 14 Москва, 2011 г.

Глава 15 Остров, 2011 г.

Глава 16 Остров, 2011 г.

Глава 17 Остров, 2011 г.

Глава 18 Остров, 2011 г.

Глава 19 Остров, 2011 г.

Глава 20 Остров, 2011 г.

Глава 21 Москва-Питер-Москва, 2011 г.

Глава 22 Питер, 2011 г.

Глава 23 Питер, 2011 г.

Глава 24 Питер, 2011 г.

Глава 25 Питер, 2011 г.

Глава 26 Питер, 2011 г.

Глава 27 Москва, 2011 г.

Глава 28 Москва, 2011 г.

Глава 29 Питер, 2012 г.

Глава 30 Москва, 2019 г.

Глава 31 Москва, 2019 г.

Часть II Свет в конце туннеля

Глава 1 Москва, 2015 г.

Глава 2 Москва, 2014 г.

Глава 3 Москва, 2014 г.

Глава 4 Питер, 2015 г.

Глава 5 Энск, 2015 г.

Глава 6 Питер, 2015 г.

Глава 7 Питер, 2018 г.

Глава 8 Питер, 2018 г.

Глава 9 Москва, 2018 г.

Глава 10 Энск, 2018 г.

Глава 11 Питер, 2018 г.

Глава 12 Питер, 2018 г.

Глава 13 Энск, 2019 г.

Глава 14 Питер, 2019 г.