Уолтер Мосли

Вниз по реке к морю

Малкольму, Медгару и Мартину

Down the River unto the Sea

Copyright © 2018 by The Thing Itself, Inc.

All rights reserved.

© Сынгаевская В., перевод, 2021

© ООО «Феникс», оформление, 2022

© Мозгалевский А., обложка, 2022

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com, 2022

Глава 1

Вид отсюда, из моего окна на втором этаже, выходящего на улицу Монтегю, лучше, чем из окна на третьем. Отсюда можно разглядеть почти каждую черточку на лицах сотен людей, спешащих мимо на работу, – тех самых, которым по большому счету незачем заходить в сувенирные лавки и банки, заполонившие все вокруг. Эти новые заведения похожи на современных барыг, рыщущих в поисках холеных «золотых» клиентов, из тех, что покупают себе квартиры за миллион-другой долларов и дизайнерскую одежду, едят во французских бистро и выбирают вино по сто долларов за бутылку.

Когда почти одиннадцать лет назад я обосновался в этом офисе, здесь были магазинчики, торгующие подержанными книгами и одеждой секонд-хенд, а простеньких забегаловок хватало, чтобы накормить всю разномастную армию рабочих в Бруклин-Хайтс. Вот тогда-то Кристоф Хэйл и предложил мне это местечко в аренду на двадцать лет, потому что другой коп, Глэдстоун Палмер, вовремя закрыл глаза на то, что сын Кристофа, Лейф Хэйл, был замешан в жестоком нападении на женщину, все грехи которой сводились к тому, что она сказала «нет».

Впрочем, три года спустя Лейфа все равно посадили – за другой случай избиения, повлекший за собой смерть потерпевшего. Но меня это совершенно не касалось, ведь аренду я уже получил.

Моя бабушка по материнской линии всегда говорит, мол, каждому зачтется по его заслугам.

Тринадцать лет назад я тоже служил в полиции. Я бы Лейфа засадил и за первый инцидент, но то – я. Не все ведь понимают законы одинаково. А они – гибкая вещь, с какой стороны ни посмотри: на них влияют обстоятельства, характер и, разумеется, достаток человека либо отсутствие оного.

Одно время у меня была серьезная проблема с женщинами – уж очень я их любил. Улыбнется разок, подмигнет – и вот, пожалуйста, я, первоклассный детектив Джо Кинг Оливер, уже забыл о долге и обещаниях, клятвах и здравом смысле ради таких же малозначимых радостей (или всего лишь их обещания), как бодрящий ветер, хорошее пиво или улица без толчеи.

Впрочем, последние тринадцать лет мои плотские порывы не так уж сильно довлеют надо мной. Хотя прекрасный пол очень даже продолжает меня волновать. Но в последний раз, когда я отдался на волю инстинктов, налетел на такие неприятности, что мне казалось, навек зарекусь ходить по кривой дорожке.

Ее звали Натали Малкольм. Она была современной Таллулой Бэнкхед[1] – с хрипловатым голосом, блистала острым умом, и было в ней что-то неуловимое, что отличает бывших старлеток. Вызов поступил от диспетчера – того самого сержанта Глэдстоуна Палмера; он позвонил на сотовый и отправил меня на задание.

– Ничего сложного, Джо, – заверил Палмер. – На самом деле это просто услуга для шефа.

– Да я же еще в порту, Глэд, все занимаюсь этим делом. Мелкий Проныра всегда появляется по средам.

– Значит, и в следующую среду появится, – сделал вывод сержант.

Мы с Глэдстоуном вместе учились в академии. Он – белый ирландец, а я – черный, как кофе, но нашей дружбе это никогда не мешало.

– Я добью это дело, Глэд, – сказал я. – Очень скоро добью.

– Охотно верю, да только Беннет в больнице с простреленным легким, а Брюстер из каждых пяти арестов проваливает два. А тебе не помешает галочка-другая в личном деле за этот год. Ты столько торчишь у доков, что не делаешь и половины показателей по арестам из тех, что должен.

Он был прав. Уж в чем закон действительно непреклонен, так это в статистике показателей. Аресты и обвинения, выдвинутые по уголовным делам, возврат украденной собственности и высокопрофессиональные расследования – вот на чем зиждется наша карьера. У меня на руках было крупное дело, но мог понадобиться еще целый год, чтобы успешно его закрыть.

– А что случилось? – поинтересовался я.

– Угон.

– И что, одному копу брать целую банду?

– Натали Малкольм. Она угнала «мерседес» у Тремонта Бендикса из Верхнего Ист-Сайда.

– Женщина-угонщик?

– Кстати, приказ пришел сверху. Видимо, у Бендикса есть хорошие друзья. Она не замужем, живет одна на Парк-Слоуп. Говорят, машина так и стоит у дома. Тебе только и нужно, что позвонить в дверь и надеть на нее наручники.

– А ордер есть?

– Ждет тебя в отделении. И еще, Кинг… – Глэд всегда обращался ко мне так, когда хотел подчеркнуть что-то важное.

– Что?

– Не облажайся. А я тебе сейчас пришлю все детали.

* * *

Фиолетовый «мерседес» и правда был припаркован прямо у ее дома. И номера были «родные».

Я оглядел фасад с панорамными окнами, закрытыми желтыми занавесками. Еще подумал, что это, вероятно, будет самый легкий арест в моей жизни.

– Кто там? – спросила она, открывая дверь спустя минуту после того, как я позвонил.

Ее карие глаза смотрели на меня словно сквозь туман. Вот только волосы у нее были рыжие, а в остальном – чистая Таллула.

Моя бабушка очень любит старые фильмы. Когда я навещаю ее в доме престарелых, мы всегда вместе пересматриваем старые любовные истории и комедии.

– Мисс Малкольм? – уточнил я.

– Да.

– Я детектив Оливер. У меня ордер на ваш арест.

– Простите, что?!

Я достал кожаную папку со своим значком и удостоверением. Показал ей. Она посмотрела. Впрочем, я не уверен, что она что-либо разглядела и запомнила.

– Тремонт Бендикс утверждает, что вы угнали его машину.

– А, – она слегка качнула головой, – заходите, детектив. Проходите в дом.

Мне бы схватить ее сразу да надеть наручники, параллельно зачитывая ее права, как предписано Верховным судом. Но это был «мягкий» арест, а женщина чувствовала себя расслабленной и уязвимой. Да и вообще, Мелкий Проныра Баррет связался с капитаном «Морской Лягушки», так что поставки героина точно еще несколько дней не будет.

Я был хорошим полицейским. Из тех офицеров, у кого в запасе километры терпения, и самообладание они теряют, только если им неприкрыто угрожает подозреваемый. И даже в таком случае мне не доставляло никакого удовольствия бить закованного в наручники и беспомощного человека.

– Не желаете глоток воды? – спросила между тем Натали Малкольм. – Напитки все уже упакованы.

Вся гостиная была заставлена коробками, набитыми под завязку дорожными сумками, кипами книг и множеством растений в горшках.

– Что здесь происходит? – поинтересовался я, пропустив мимо ушей ее вопрос.

– То, что Трей назвал угоном его машины.

На ней был блестящий, переливающийся всеми оттенками зеленого халат, надетый на голое тело. А я сперва и не заметил. Но и когда обратил внимание, все еще был сосредоточен на работе.

– Не понимаю, – сказал я.

– Последние три года он платил за аренду этого дома и разрешал мне ездить на этом «мерседесе», – пояснила она. В электрическом свете ее карие глаза казались золотистыми. – А потом его жена пригрозила разводом, и он сказал выметаться вон, а машину вернуть в гараж в центре.

– Понимаю.

– Мне нужно съехать отсюда, детектив… простите, как вас зовут?

– Джо.

И когда Натали улыбнулась и повела плечиком, в наших временных взаимоотношениях вместо наручников определенно замаячила перспектива постели.

В постели Натали была чудо как хороша. Она умела целоваться, а это для меня самое важное. Меня определенно нужно целовать, и как можно больше. Она интуитивно уловила эту необходимость, так что весь остаток дня и большую часть вечера мы провели в поисках новых и интересных мест для поцелуев.

Она была жертвой. Я видел это в ее глазах, слышал в ее тихом голосе. Ордер на арест был ошибкой. Мужчина, который оставляет свое авто у дома подруги – у того самого дома, за который он же и платит ренту, – не станет ждать, что она отгонит машину в его гараж.

Завтра утром я сдам отчет и вернусь в доки. Туда, где происходят настоящие преступления.

Когда я открыл глаза, Моника Ларс, на тот момент моя жена, уже встала и готовила завтрак себе и Эйже-Дениз, нашей шестилетней дочке. Меня разбудил запах кофе и воспоминания о том, как Натали целует меня там, куда самому мне не дотянуться. Я ушел от нее, когда закончилась рабочая смена. Принял душ, переоделся в участке и вернулся домой как раз к позднему ужину.

Нежась последние минутки в постели, я глубоко, удовлетворенно вздохнул… и тут раздался звонок в дверь.

Спальня у нас была на втором этаже, а на работе меня раньше полудня не ждали. Я очень устал и был неодет. Пусть Моника сама разберется с гостями.

Я потянулся, размышляя о том, как я люблю свою маленькую семью и что продвижение по службе до капитана не так уж невероятно, если я единолично перекрою самый крупный канал поставки героина в самом большом городе на земле.

– Джо! – крикнула Моника из прихожей, которая находилась на другом конце длинного коридора на первом этаже.

– Что? – отозвался я.

– Это полиция!

Вот эту фразу жена полицейского не произносит никогда. Это фраза для преступников и их жертв. Иногда мы сами так представляемся, целя табельным оружием в затылок какому-нибудь мерзавцу.

Полицией нас называет мэр, то и дело в газетах мелькает это словцо. Но когда жена полицейского говорит: «Это полиция», – это как если бы моя темнокожая бабушка сообщила моему фермеру-деду: «Там к нам какие-то черномазые!»

Я сразу понял, что что-то не так и Моника пытается меня предупредить. Мне и в голову не приходило, что это последнее проявление ее любви в браке со мной, а этот крик возвестит конец моей нормальной жизни вообще.

После моего ареста муниципальный адвокат проинформировал меня о том, что сообщил прокурор: на коричневой кирпичной стене дома на Парк-Слоуп красовалась маленькая бумажная табличка с текстом: «Объект находится под видеонаблюдением». Так что на приватность моего визита можно было не рассчитывать.

– Мисс Малкольм сказала, что вы предоставили ей выбор – арест или минет, – пояснила Джинджер Эдвардс.

Всего за тридцать девять часов в тюрьме Райкерс меня атаковали четверо заключенных. На правой щеке у меня красовался теперь белый лейкопластырь, стягивавший края пореза. Тому, кто это сделал, я сломал нос и правую руку, но шрам останется надолго.

– Это неправда, – ответил я Джинджер.

– Я видела запись. Она не улыбалась.

– А как насчет того, что она меня целовала?

– Ничего подобного там нет.

– Значит, пленка отредактирована.

– Наш эксперт говорит, что нет. Мы, конечно, изучим ее подробнее, но пока похоже, что на этом вы попались.

Джинджер – невысокая дама со светло-русыми волосами – выглядела стройной, но при этом производила впечатление человека физически сильного. Ей было за тридцать, но ее простенькое личико и через двадцать лет сильно не изменится.

– И что же мне делать? – спросил я эту миниатюрную светлолицую даму.

– Я бы хотела подать прошение об условном сроке.

– Я все потеряю.

– Все, кроме своей свободы.

– Мне надо об этом подумать.

– Прокурор собирается выдвинуть обвинение по статье «Изнасилование».

– Приходите послезавтра, – попросил я. – Тогда поговорим о прошении.

Светло-карие глаза Джинджер вдруг широко распахнулись.

– Что это у вас с лицом?

– Когда брился, порезался.

Я решил побороться с системой. За два дня я ввязался в полдюжины драк. Меня посадили в одиночку, но на четвертое утро карцера безумный даже на вид парень по имени Минк выплеснул ведро мочи мне в камеру через решетку на двери. У Минка были серые глаза, смуглая кожа и курчавые светлые волосы.

Охрана так и не прислала никого, чтобы убрать мою камеру.

В этой кромешной вони я и стал планировать убийство. В следующий раз, когда Минк, проходя мимо моей камеры, подался вперед, делая вид, что принюхивается ко мне, он ошибся буквально на несколько сантиметров, и я его достал. Этот клоун даже понять ничего не успел, а я уже держал его в удушающем захвате, который не раз отлично срабатывал с подобным отребьем. Я убью его и любого, кто только посмеет поднять на меня руку. Я проведу в тюрьме всю оставшуюся жизнь, но ни дружки Минка, ни охрана не посмеют ко мне больше сунуться.

Охранники подоспели быстрее, чем я удушил этого поганого метателя мочи. Чтобы отцепить меня от него, им пришлось открыть дверь моей камеры, после чего я насмерть сцепился уже с «миротворцами». Раньше я и не знал, каково это, когда тебя бьют дубинками. В пылу ярости ударов не чувствуешь, но в ту ночь все кости у меня болели просто невыносимо.

Всего за пару дней я превратился из полицейского в преступника. Я думал это худшее, что может случиться. Как же я ошибался!

На следующий день, когда я уже успел притерпеться к запаху мочи на своей одежде, к камере подошли четверо охранников в полной экипировке спецназа. Кто-то нажал на рычаг, чтобы открыть дверь, и они вломились внутрь, зажали меня, повалили на пол и сковали руки наручниками и ноги кандалами. Они меня тащили из коридора в коридор, пока не впихнули в комнатушку, такую тесную, что там даже троим нельзя было сыграть в покер за крохотным металлическим столом, накрепко приваренным к полу.

Меня приковали цепями к стулу, столу и к полу. Так запугивали многих подозреваемых. А я их допрашивал. И никогда не задумывался о том, как они себя ощущают и с чего бы это кому-то ждать откровений от человека, которого вот так сковали.

Я принялся рваться из цепей, но боль от побоев накануне была так сильна, что я быстро сдался.

Стоило мне прекратить двигаться, как время сгустилось вокруг меня, словно янтарная смола вокруг мошки, сделавшей всего один маленький неверный шаг. Я слышал собственное дыхание, чувствовал пульс в висках. В тот момент я понял фразу «отбывать срок». Я был этим отбывающим.

И вот когда я уже отчаялся, в комнату вошел высокий, а возможно, кто-то скажет, что красивый, ирландец.

– Глэдстоун, – выдохнул я как слово молитвы.

– Выглядите вы дерьмово, ваше величество.

– И разит от меня мочой.

– Я уж не стал об этом, – проговорил он, усаживаясь на металлический стул напротив моего. – Мне позвонили и сказали, что ты отправил заключенного в лазарет, а следом за ним еще троих охранников, чтобы ему там не было скучно. Одному ты нос сломал, другому – челюсть.

Я невольно ухмыльнулся и увидел, как моя боль отражается в глазах Глэдстоуна.

– Что с тобой, Джо?

– Да здесь просто дурдом какой-то, Глэд. Меня били, ножом полоснули, облили мочой. И никому никакого дела.

Сержант Глэдстоун Палмер был высок и поджар – метр девяносто, на целых десять сантиметров выше меня, губы его всегда улыбались или вот-вот были готовы улыбнуться. Он пристально поглядел на меня и покачал головой.

– Ну и дела, парень, – проговорил он. – Они на тебя накинулись, как свора собак.

– Кто подписал бумаги по девчонке? – спросил я.

– Они пришли по электронной почте от главы департамента, я позвонил в офис, но они сказали, что никто такого письма не отправлял.

– Я ее не насиловал.

– Было бы легче, если бы член у тебя не был такой большой и черный. Только глянешь, как она на него смотрела, сразу легко представить, как она перепугалась.

– А остальная часть видео?

– Единственная камера там в гостиной, и это все, что на нее попало.

И тут я вспомнил, что она захотела подняться наверх, в постель, после первого акта нашей трагической драмы. Это был план.

– Меня подставили, Глэд.

Мой друг поморщился и снова покачал головой.

– Меня подставили!

– Слушай, Джо, – проговорил он после почти полуминутного молчания. – Я не говорю, что это не так. Но все мы знаем, какой ты бабник, и есть еще одно обстоятельство.

– Какое?

– Если это подстава, то выполнена она безупречно. На основании видеозаписи и показаний девушки тебя взяли как истязателя. Боже правый, ты же ее за волосы тянул!

– Она сама попросила, – попытался объяснить я, прекрасно понимая, как эти слова прозвучат в суде.

– На пленке нет звука. А выглядит все так, будто она просит тебя прекратить.

Я хотел сказать хоть что-то в свое оправдание, но не смог найти слов.

– Но проблема даже не в этом, – продолжил Глэдстоун. – Проблема в том, что у тебя есть враги. Сильные и влиятельные настолько, чтобы достать тебя здесь и прикончить.

– Мне надо покурить, – только и сумел ответить я.

Мой единственный в мире друг прикурил «Мальборо», встал и подал мне сигарету. Зажав ее губами, я глубоко затянулся, задержал дыхание, потом выпустил дым через нос. Ощущение было великолепное. Я кивнул и снова затянулся.

Никогда не забуду, как холодно было в этой комнате.

– Спокойно, Джо, – произнес мой друг. – Ты особо не болтай про подставу ни здесь, ни с адвокатом. А я в это дело вникну и еще поговорю с главой департамента. У меня есть контакты в его конторе. Да и здесь я знаю пару людей. Уберем тебя из общего отстойника и посадим в отдельную камеру. По крайней мере, ты будешь в безопасности, а я пока тут поколдую.

Когда ты благодарен за то, что тебя сажают в одиночку, кажется, ниже уже падать некуда.

– А Моника? – спросил я. – Ты можешь провести ее сюда повидаться со мной?

– Она не хочет тебя видеть, Кинг. Детектив, который ведет дело, Жаклин Брайер, показала ей видеозапись.

Моей благодарности за отсидку в одиночке хватило ненадолго. Комнатушка была темная и маленькая. В ней были нары, старый алюминиевый унитаз и два с половиной шага свободного пространства. Подняв руку на полметра над головой, я мог коснуться потолка. Еда была такая, что временами меня от нее выворачивало. Но приносили ее только раз в день, поэтому я всегда накидывался на нее с жадностью. Праздник был, когда давали растворимое картофельное пюре с вяленой говядиной, отварной зеленый горох и – раз в неделю – кубик желе.

Но я не был одинок – благодаря тараканам, паукам и клопам. Я не был одинок, потому что вокруг были десятки людей – таких же, как я, одиночников, – которые часами кричали и плакали, а иногда пели и ритмично топали в такт.

Один из них откуда-то знал мое имя и частенько принимался оскорблять меня и сыпать угрозами: «Я тебя в зад трахну, а когда выйду отсюда, сделаю то же с твоей женой и с девчушкой».

Я ни разу не удостоил его ответом. Зато я нашел железный прут, который слегка выпирал из бетонного пола. Я принялся расшатывать эту арматурину и расшатывал до тех пор, пока наконец, спустя восемь приемов пищи, не выломал ее.

Двадцать пять сантиметров ржавого железа с ручкой, сооруженной из обрывков ветхого одеяла. Кто-то умрет в этих стенах; будем надеяться, что именно тот, кто смеет угрожать моей семье.

* * *

За все это время они ни разу не выпустили меня из камеры. Я сидел там и страстно мечтал о книге или газете и о том, чтобы был свет, под которым их можно почитать. Заточенный в одиночном изоляторе, я проникся любовью к печатному слову. Я жаждал новелл и заметок, рукописных писем и компьютерных экранов, полнящихся мудростью веков.

За эти недели я совершил подвиг, который никак не удавался мне прежде, – бросил курить. Сигарет не было, и синдромы ломки просто присоединились к прочим страданиям.

Жалобы других заключенных превратились в фоновый шум, как звук движущегося лифта или песня, которую сотни раз слышал, а слов так и не знаешь.

Я постоянно стискивал изготовленную в камере дубинку. Кто-то умрет здесь от моей руки… А две недели спустя уже стало, собственно, неважно кто.

Я съел уже восемьдесят три порции тошнотворной еды и крепко спал в тот момент, когда четверо облаченных в бронежилеты охранников вломились в камеру, заковали меня в наручники и куда-то повели. Воспользоваться дубинкой я не сумел, потому что свет снаружи ослепил и дезориентировал меня.

Я орал на тюремщиков, требуя чтобы мне сказали, куда меня ведут, но никто не ответил. То и дело меня тыкали кулаками, но по сравнению с тем, что эти ребята действительно могли сделать, то были лишь ласковые поглаживания.

Доставили меня в довольно просторное помещение и тут же приковали к стальным кольцам, приваренным к полу. Я сел на табурет в торце длинного стола. Флуоресцентный свет жег глаза, и голова от него болела невыносимо. Я еще подумал, не придет ли кто-нибудь сюда, чтобы убить меня. Я помнил, что это Америка, и тут ребята, которые работают на закон, не убивают без решения суда. Впрочем, я был в этом уже не совсем уверен. Может, они казнят меня за то, что я стал несостоявшимся убийцей в этих стенах.

– Мистер Оливер, – раздался голос женщины.

Я перевел взгляд туда, откуда слышался голос, и поразился, поняв, что она вошла в эту комнату совершенно беззвучно. За ее плечом стоял здоровенный черный парень в синей форме, которого я прежде никогда не видел. И я не слышал, как они вошли. Звуки поменяли для меня свое значение, и теперь я даже не был уверен в том, что именно я слышал.

Я рявкнул на нее – таким словом, какого никогда не использовал ни прежде, ни впредь. Мужчина в синем костюме рванулся вперед и довольно сильно ударил меня.

Я напряг каждый мускул, силясь избавиться от оков, но тюремные цепи специально делают такими, чтобы они были крепче человеческих жил.

– Мистер Оливер, – повторила женщина.

Она была высокой и стройной, волосы ее совершенно не портила благородная седина, и дымчато-синий брючный костюм прекрасно это подчеркивал. А еще она носила очки. Линзы блестели, скрывая ее глаза.

– Что?

– Я помощник старшего тюремного смотрителя Николс, и я пришла сообщить вам, что вас отпускают.

– Что?

– Как только лейтенант Шейл и я выйдем, люди, которые привели вас сюда, снимут с вас цепи, отведут туда, где вы сможете принять душ и побриться, а также выдадут вам чистую одежду и немного денег. С этого момента ваша жизнь снова будет принадлежать только вам.

– А как же… обвинения?

– Обвинения против вас сняты.

– А как же… моя жена, моя жизнь?

– Мне ничего не известно о ваших личных делах, мистер Оливер. Лишь то, что вас надлежит отпустить.

Первый раз за эти месяцы я увидел свое отражение в сверкающем стальном зеркале, что висело рядом с душевой кабинкой, где мне позволено было помыться. Сбритая щетина обнажила глубокий шрам, перечеркнувший правую щеку. Раны в Райкерс зашивали не всегда.

Выйдя из автобуса в Порт-Аторити на 42-й улице, я остановился и огляделся, понимая, насколько пустым на самом деле было слово «свобода».

Глава 2

– Папа, ты опять думаешь о тюрьме?

Она стояла в дверях моего офиса, высокая и смуглая, как испанская Мадонна, и глаза у нее были мои. Чувствовалось, что она тревожится обо мне, но тем не менее она улыбалась.

Эйжа не была угрюмым подростком. Одно время она увлекалась чирлидингом, училась в естественно-научном классе. Она была достаточно симпатична, чтобы позволить себе не заводить постоянного парня, и достаточно отзывчива, чтобы другие девчонки, у которых парни были, понимали, что она достойна лучшего.

Черная юбка ее была слишком короткой, а кораллового цвета блузка – слишком открытой, но я так радовался, что она снова появилась в моей жизни, что по пустякам старался не ввязываться в спор.

Бывшая жена Моника много лет пыталась нас разлучить. Она таскала меня в суд, добиваясь, чтобы мне запретили любые встречи с Эйжей-Дениз; обвиняла меня в отказе платить алименты, в то время как сама же и опустошила мои счета, и мне не осталось ни гроша.

И лишь когда Эйже исполнилось четырнадцать, она добилась того, чтобы мать разрешила ей регулярно оставаться у меня. А теперь ей уже семнадцать, и она заявила, что либо будет работать в моем офисе, либо заявит судье – первому же, который согласится ее выслушать, – будто новый муж Моники, Коулман Тессар, то и дело случайно заглядывает в ванную, когда она принимает душ.

– Что? – переспросил я.

– Когда ты вот так смотришь в окно, ты почти всегда думаешь о тюрьме.

– Меня там сломали, детка.

– Но ты не выглядишь больным и разбитым, – произнесла она. Эти слова я сказал ей однажды утром, когда она хотела увильнуть от школы.

– Что это у тебя? – спросил я, кивая на кипу бумаг у нее в руках.

– Почта.

– Завтра с этим разберусь.

– Ну уж нет. Вечно у тебя до почты руки не доходят, пока счета не просрочишь. Не знаю, почему ты не разрешаешь мне завести тебе онлайн-кабинет, тогда я бы сама их сразу оплачивала.

Она была права, но мне все казалось, что по почте придет какое-то фальшивое свидетельство, из-за которого я снова отправлюсь в эту жуткую камеру с тараканами.

– Мне надо на выезд по делу Эйкерза, – объяснил я.

– Так возьми с собой – и разберешь, пока будешь ждать. Ты же сам говорил, что девяносто девять процентов времени на работе ты просто сидишь в машине и ждешь.

Она протянула мне кипу и заглянула в глаза. Что и говорить, Эйжа-Дениз не зря ругалась с матерью, потому что знала, как она нужна мне.

Я взял папку, и дочка улыбнулась.

– Дядя Глэд звонил, – сообщила она, когда я принялся пролистывать счета, рекламные листовки и разнообразные запросы от клиентов, судов и, естественно, бывшей жены. Еще среди бумаг лежал небольшой розовый конверт, подписанный вручную, судя по маркам – из Миннесоты.

– Да? – пробормотал я. – И что же Глэдстоун говорит?

– Они с Лиманом, Вороном и мистером Ло сегодня играют в карты тут неподалеку.

– Его зовут Джесси Уоррен, а не Ворон, – поправил я. – Он просил меня называть его так.

Мне не слишком нравились друзья Глэдстоуна, но по большей части он старался держать их подальше от офиса. И потом, я был обязан Глэду: после ареста он мою шкуру спасал не раз и не два.

Только потому, что меня посадили в одиночку, я не стал убийцей. А когда у меня не было денег ни на аренду, ни на алименты, именно он одолжил мне сумму, которой хватило даже на то, чтобы открыть «Детективное агентство Кинга». Он же и подкинул мне первых клиентов.

Но самое главное, он помог мне уладить дела с уходом из полиции Нью-Йорка. Я лишился и пенсии, и льгот, но сохранилась медицинская страховка и для Моники, и для моей дочери. И уж совсем волшебным образом в моем личном деле не осталось никаких порочащих записей.

Кстати, я уже пару недель как начал читать роман почти столетней давности «На Западном фронте без перемен»[2]. Так вот, там один персонаж напоминает Глэда – Станислав Катчинский (Кат). Кат мог найти хоть еду на кладбище, хоть красавицу в разрушенном бомбежкой здании. И когда вся немецкая армия страдала от голода, Кат появлялся в отряде с запеченным гусем, головой отменного сыра и несколькими бутылками красного вина.

В таких друзьях, как Кат или Глэд, нельзя сомневаться.

– Я ему сказала, что ты будешь работать, – сообщила Эйжа.

– Ты мой ангел.

– Он собирался заскочить до твоего ухода.

Между тем меня заинтриговало письмо из Миннесоты, но я решил пока отложить чтение.

– Как поживает мама? – спросил я.

– Нормально. Хочет тебе написать, чтобы ты дал денег. Они с Тессаром надумали отправить меня в Италию – на конференцию молодых ученых в Милане.

– Звучит здорово, прямо-таки почетно.

– Там будет человек сто, и из них только четверо из Америки. Но я туда не хочу. Ты им скажи, что поможешь, а платить на самом деле не придется.

– Почему это ты туда не хочешь?

– Преподобный Холл устраивает специальную школу при церкви в Бронксе, там лучшие студенты естественно-научных классов будут показывать проблемным детям, как ученые проводят эксперименты.

– Знаешь, по-моему, тебе пора бы уже начать хоть в чем-то бедокурить, – посетовал я с несколько преувеличенной скорбью в голосе.

– Почему? – непритворно обеспокоилась Эйжа.

– Потому что как отец я должен хоть иногда тебе в чем-то помогать. Но ты прекрасно учишься, сердце у тебя золотое, и за неразобранную почту ты меня стыдишь; так что мне уже, кажется, и вовсе нечего тебе предложить.

– Папа, но ведь ты уже сделал для меня кое-что очень важное.

– Что же? Купил тебе «Хэппи Мил» или хот-дог?

– Научил меня любить книги.

– Ты же ничего не читаешь, кроме школьных заданий, и все время жалуешься на это.

– Зато я помню, как мы проводили выходные, когда я была маленькой. Иногда ты читал мне все утро, и я хочу делать так же, когда у меня будет маленькая дочка.

– Ну вот опять, – проговорил я, с трудом сдерживая дрожь в голосе от стоящего кома в горле. – Ты такая хорошая, что я чувствую себя бесполезным. Начать, что ли, наказывать тебя каждый раз, как поступишь правильно?

Эйжа прекрасно поняла – на этом разговор окончен. Она покачала головой, отвернулась и вышла. А я почувствовал – не так уж меня и гнетет, что я впал в немилость у кого-то там из Управления полиции Нью-Йорка.

Однако прежде чем я добрался до розового конверта, Эйжа вернулась, держа в руках большой коричневый сверток.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Дядя Глэд просил передать тебе вот это.

Она протянула мне пакет и вышла до того, как я снова начну дразнить ее за успехи.

Глава 3

Эйжа вернулась за стол в приемной, а я еще некоторое время просидел в прострации. После девяноста дней, проведенных в Райкерс, жизнь моя стала, что называется, пустой. Мне было неуютно в больших компаниях. И во время коротких встреч с дочкой и с теми немногими друзьями, что у меня остались, все равно сохранялось ощущение отчуждения. Обычное человеческое общение только лишний раз напоминало мне о том, что я мог потерять.

В этом плане работа частного детектива оказалась просто идеальным выходом, потому что общаться с людьми мне приходилось теперь все больше через прослушивающие устройства и объективы камер на большом расстоянии. В тех же немногих случаях, когда приходилось общаться с кем-то вживую, я обычно задавал максимально сухие и сжатые вопросы вроде «Был ли здесь такой-то в пятницу после девяти вечера?» или «Как долго мистер Смит работает на вас?».

Зажужжал домофон.

Полминуты спустя Эйжа-Дениз сказала по внутренней связи:

– Пап, это дядя Глэд.

– Пусть заходит.

Дверь отворилась, и появился мой вечный сержант, как всегда высокий и поджарый. Он был одет в спортивного стиля пиджак соломенного цвета и темно-зеленые, почти черные брюки. Белая рубашка и синий галстук на нем оставались неизменными, а улыбка сияла не только на губах, но и в глазах.

– Мое почтение, мистер Оливер, – поприветствовал он.

– Привет, Глэд.

Я поднялся, пожал ему руку, и Глэд уселся напротив.

– Что-то в этом офисе смердит, как в тюремной камере, – заявил он.

– Уборщица специальной отдушкой обрабатывает раз в неделю.

– Открыл бы окно да поменьше штаны протирал за этим столом!

– Эйжа сказала, что вы сегодня собрались перекинуться в покер. Я бы и рад составить вам компанию, да надо проследить за одним типом.

Глаза у Глэда были васильково-синие. Он озарил меня взглядом и укоризненно улыбнулся.

– Слушай, Джо! Тебе давно пора завязывать с этой морокой. Десять лет прошло! У меня сын в колледж поступил. А дочь мне скоро родит второго внука.

– Я в порядке, сержант Палмер. Мне подходит работа детектива, так и живу.

Я всегда завидовал Глэдстоуну, даже до того, как моя собственная жизнь была разбита. Стоит взглянуть на то, как он сидит в кресле, и сразу понимаешь, что он хозяин своей жизни, полной и радости, и смысла.

– А мог бы жить еще лучше, – пожал он плечами.

– Это как?

– Я знаю одного человека, который может оказаться тебе полезен. Помнишь Чарльза Боудина?

– Тот сумасшедший коп, работавший под прикрытием? Который так вжился в роль, что при аресте банды Алонзо напал на офицера?

– А сам-то? – парировал Глэд. – Уж чья бы корова мычала…

– Так что там с Чарли?

– Вообще, я собирался угостить тебя коньячком по семьсот долларов за бутылку, что я добыл, – сказал Глэд, – потом выиграть у тебя все деньги и заставить тебя спеть. А уж потом я бы рассказал тебе, что Чарли Боудин нынче лейтенант в полицейском управлении Вайкики. И может тебя туда пристроить без проблем.

То был первый проблеск невероятных перемен в моей жизни. Глэд всегда злился на то, как со мной обошлись наши братья в синей форме. Он хотел, чтобы у каждого полицейского было все самое лучшее. Он был моим единственным близким другом за исключением, может быть, еще одного человека.

– Гавайи? Это же восемь тысяч километров отсюда. Я же не могу бросить Эйжу.

– Через год получишь вид на жительство, а в университете в Маноа отличный естественно-научный факультет. Эйжа-Дениз может там получить высшее образование, а то и кандидатскую защитить. Учат там очень хорошо, а стоит учеба сущие копейки.

Да, он отлично подготовился к этому разговору.

– Хочешь избавиться от меня, Глэд?

– Пора тебе обратно в строй, Джо. Обвинения против тебя сняты, в Управлении официально запрещено упоминать о том, в чем именно тебя подозревали. Я знаю трех капитанов, которые дадут тебе превосходные характеристики.

– И Чарли действительно готов взять меня?

– Им на этом острове нужен твой опыт, Джо. Ты же был одним из лучших сыщиков Нью-Йорка.

– Эйжа может не захотеть ехать в такую даль.

– Захочет, если ты там будешь. Девчонка на тебя просто молится. И поедет куда угодно, лишь бы ты перестал тут хандрить, как морж от неразделенной любви.

– А что, если все всплывет? – спросил я. – Ну, то… в чем меня подозревали. Что если я решусь изменить свою жизнь, но все развалится прямо у меня под ногами? И останемся мы там вместе с Эйжей без денег и без возможности вернуться домой.

Но Глэд не позволил сбить себя с толку.

– Помнишь, как Ребозо подстрелили в Восточном Гарлеме?

– Ну?

– Два боевика с полуавтоматическими пистолетами, и офицер Ребозо лежит на асфальте и истекает кровью как проклятый. Ты же уделал их одной левой! Скрутил обоих, перевязал Пауло и успел домой к ужину.

– И все равно подставили меня, как чертову кеглю.

– Пошли они на хрен, – сказал Глэд с полуулыбкой. – Раз ты не спасовал перед вооруженными бандитами, с чего тебе бояться восьми тысяч километров?

Это был хороший вопрос.

Глава 4

В моей работе без машины – никак. Во-первых, для слежки, а во-вторых, чтобы перемещаться с места на место и не приходилось ждать и платить за такси, лимузины, уберы и простым водилам. Если, конечно, ты не любитель спускаться в метро и скитаться по тоннелям, как крыса или таракан в заброшенной тюремной камере.

В Нью-Йорке автомобилистам приходится несладко, поэтому я решил купить итальянскую «бьянчини» – малолитражку настолько компактную, что парковочное место она фактически возит с собой. Выглядит она как нормальный седан, который усох почти до игрушечных размеров. Свою я попросил покрасить в скучный коричневый цвет – это увеличивало шансы остаться незамеченным.

В 18:16 я припарковался в квартале от Монтаны – высотки между 91-й улицей и Третьей авеню. Поджидая своего «клиента», я намеревался просмотреть почту, которую мне занесла Эйжа-Дениз. Но прежде чем открыть первый конверт, я задумался о том, каково это – снова получить работу полицейского в краю, где никогда не бывает зимы. Я буду очень далеко, там никто никогда не узнает моей истории. Может, это как раз то, что мне нужно, чтобы выбраться из десятилетнего застоя.

Это снова вернуло меня к мыслям о дочери.

Эйжа[3] не было именем, данным ей при рождении. Но еще в младшей школе она выучила, как пишутся названия материков и частей света, а потом на какой-то стене увидела граффити “A-J-A”. Девочке запало в душу, что одно и то же слово пишется по-разному, а читается одинаково. И она решила взять его себе в качестве второго имени, объяснив при этом: «Иногда я веселая, а иногда грустная, но все равно я остаюсь одним и тем же человеком».

Начал я с пакета, который принес Глэдстоун. Там оказались документы по текущему расследованию из Управления полиции Нью-Йорка.

Из этих бумаг я узнал, что отпечатки пальцев, снятые с пластиковой бутылки из-под воды, оставленные женщиной, называющей себя Синди Эйкерз, на самом деле принадлежат некоей Алане Полландер. Мисс Полландер при рождении звали Джанин Овермейер, но она сменила имя после обвинения в мошенничестве с чеками в ее родном штате Огайо. Обзаведясь новым именем, она стала работать на человека по имени Осса Джеймс, политического исследователя из Мэриленда.

С помощью айпада, который дочь буквально заставила меня купить, я тут же выяснил, что Осса Джеймс недавно подписал эксклюзивный контракт с Альбертом Стоунменом, кандидатом в Конгресс от того самого округа, где я сидел и ждал конгрессмена – Боба Эйкерза. А последний был женат на Синди, которую мне пока не доводилось видеть.

Эйкерз, находясь в Нью-Йорке, был крайне пунктуален. Обыкновенно он возвращался домой между 18:30 и 19:05, посему в 18:25 я отложил записи и айпад и включил бумбокс: в «бьянчини», увы, не самые мощные динамики.

Я поставил диск, заезженный едва ли не до дыр, с полюбившимся после выхода из Райкерс музыкантом – Телониусом Монком[4]. До ареста мне нравился старый джаз: Фэтс Уоллер[5], Луи Армстронг[6] и еще многие другие. Мой отец, Чиф Оливер, назвал меня Кингом специально, чтобы никому не пришло в голову дразнить меня по имени, как будто я слуга или что-то в этом роде. А еще он любил творчество наставника Луи Армстронга – Кинга Оливера[7], и назвал меня так в его честь. А вот несчастная моя мать, Тоня Фолтер, выросшая в Чикаго, была уверена, что дети в школе будут дразнить меня как раз таки за необычное имя. Отец прислушался к ее мнению и назвал меня Джозефом – как Кинга Оливера назвали при рождении, а Кинг оставил вторым именем.

И раз уж назвали меня так из-за джаза, то вполне естественно, что к этой музыке я и потянулся. Но после выхода из тюрьмы я уже не мог проникнуться мягкими рифами ранних исполнителей. А вот группа Монка состояла из гениальных музыкантов, они играли очень глубокую музыку, а сам он был оракулом, вещавшим правду сквозь призму ритм-энд-блюза.

Так вот, как раз когда играла песня «За полночь», из такси напротив Монтаны вышел Боб Эйкерз. Он был в светло-коричневом костюме, темных туфлях и без головного убора. И, кстати, без галстука, ибо его политическая карьера зиждилась на принципах братства, а не лидерства. Он любил поговорить со своими избирателями и, если верить прессе, учитывал интересы граждан настолько, насколько вообще это может делать политик.

За двести пятнадцать долларов в день я пристально следил за тем, чем занимается господин Эйкерз по ночам, по просьбе женщины, которая представилась его женой. Она не сомневалась в его изменах и хотела получить доказательство этого, чтобы заставить мужа дать ей развод.

На первый взгляд это выглядело правдоподобно. В газете «Нью-Йорк таймс» нашлась маленькая заметка о том, что Синди и Роберт Эйкерз расстались и она переехала в свой родной штат Теннесси. Женщина с единственной размытой фотографии из заметки была несколько похожа на ту, что приходила ко мне в офис. Только она, кажется, похудела и перекрасилась в блондинку.

До ареста я бы, конечно, поверил женщине, носящей имя Синди Эйкерз. Но после того как меня подставили, я всегда сомневаюсь в том, что мне говорят. Именно поэтому я снял отпечатки с бутылки из-под воды, из которой она пила, и попросил Глэда пробить их по базам.

В наш город Боб приехал всего две недели назад. Большую часть времени он проводил в Вашингтоне, работая с законодательной базой и политическими стратегиями.

За первую неделю моей слежки Боб выходил по вечерам всего трижды. Один раз ужинал с неким молодым человеком, который мог быть, скажем, его сыном. Второй раз он встречался в Гарвардском клубе с ответственным за сбор фондов. В третий раз он участвовал в нелегальной игре в карты на 27-й Западной улице. Но на этой неделе все переменилось. Он каждый вечер возвращался домой к семи, поднимался в свою квартиру на четвертом этаже и включал там свет. А потом каждый вечер свет гас ровно в 22:17 и утром снова загорался в 6:56.

Четыре дня подряд свет у Боба выключался и включался с прямо-таки скрупулезной точностью. Интересно, кто это его предупредил, что за ним идет слежка и поэтому ему не помешает автоматическая система контроля освещения?

Накануне вечером я поджидал его на аллее возле дверной ниши со стороны Монтаны. В 20:34 Боб Эйкерз, одетый в спортивный костюм, вышел из дома. Он прошел пешком два квартала к западу и сел там в поджидавший его черный «линкольн».

Двадцать четыре часа спустя я был готов.

Когда он вышел из подъезда, я поехал к тому месту, где вчера он сел в черную машину. На углу снова был припаркован лимузин.

И я принялся ждать.

Телониус завел «Ясную Миссисипи», и под эту вполне себе классическую мелодию я достал розовый конверт из Миннесоты, вдохнул едва заметный запах и наконец вскрыл его.

Дорогой мистер Джозеф К. Оливер,

простите за столь неожиданное вторжение в Вашу жизнь. Меня зовут Беатрис Саммерс, и я полагаю, что у меня есть для Вас очень важная информация. На самом деле, мы с Вами уже знакомы, Вы знали меня под именем Натали Малкольм. В тот раз я заставила Вас поверить, что я жертва мужской жестокости, обольстила Вас, а затем обвинила в сексуальном домогательстве. С тех пор мысль о Вас не покидала меня. Меня заставил обмануть Вас полицейский по имени Адамо Кортез. Он предложил мне сделку, когда я попалась с крупной партией кокаина и могла надолго попасть в тюрьму. С тех пор я переехала в Сент-Пол, больше не занимаюсь наркотиками и примкнула к христианской общине. Там я покаялась в своих грехах, и они были прощены. Теперь я замужем за прекрасным человеком по имени Дэррел, от которого я ничего не скрываю, и у нас двое замечательных детей. Мы обсудили с Дэррелом тот мой поступок и пришли к согласию, что мне следует написать Вам. Если Вам угодно, я приеду в Нью-Йорк и дам показания по этому делу в Вашу пользу. Мы с вами оба грешны, мистер Оливер, но, как мне кажется, вы за свои ошибки уже заплатили, а я – еще нет. Ниже Вы найдете мой домашний телефон. Я домохозяйка, поэтому постоянно дома, но на крайний случай есть и автоответчик. Надеюсь вскоре услышать Вас.

С верой в Господа нашего,

искренне Ваша

Беатрис Саммерс

Читая это письмо, я одновременно почувствовал и слабость, и нервное напряжение. Разумеется, я знал, что за моим арестом стоит настоящий заговор, но все было так ловко организовано и так велика была вероятность навечно оказаться за решеткой, что я позволил правде поблекнуть, почти пропасть, придавленной воспоминаниями о тюремных стенах.

И вот он, ответ на тот вопрос, что я боялся задать, опасаясь вновь оказаться за решеткой. Но вопреки моему желанию доказательства оказались прямо у меня в руках.

Гремучая смесь ярости и страха побудила меня вскинуть голову как раз в тот миг, когда конгрессмен Боб Эйкерз открыл заднюю дверцу машины.

Лично я всегда был демократом, как мои отец и дед. Боб Эйкерз был ярым республиканцем, но вот в эту минуту я бы отдал за него свой голос не задумываясь. Его появление на миг затмило видения прошлого, позволив мне сконцентрироваться.

Лимузин прокатился по хайвею Вест-Сайд, затем нырнул в тоннель Холланд. В районе Хадсон-Ривер мы пересекли границу штата, впрочем, это было совсем недалеко. На въезде в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, лимузин свернул направо и притормозил на улице Кларксон у мотеля «Час шампанского».

Я припарковался на противоположной стороне улицы и сделал несколько снимков на цифровую камеру с высоким разрешением. Двери комнат на первом этаже выходили прямо на парковку. Сквозь оптику объектива я видел, как Эйкерз вошел в комнату номер тридцать девять.

Лимузин уехал.

Я выждал семь минут, затем заехал на парковку и зашел в офис за стеклянными дверьми. Высокая стойка была розового цвета, стены – бирюзовые, а потолок посверкивал красными плитками. За стойкой стояла очень миловидная темнокожая девушка. Волосы ее, темно-коричневые с пурпурными прядями, заплетены были в тугие косы, а лицо было открытым, но, увы, улыбка не освещала его.

Я взял с собой рабочую сумку, которая вполне сошла бы и за туристическую.

– Добрый вечер, – поприветствовал я.

– Здравствуйте, – ответила девушка без намека на гостеприимство.

Я ожидал встретить такое равнодушие. Счастливые редко хотят иметь дело с людьми моей профессии.

Я положил на край стойки стодолларовую купюру.

– У меня остались приятные воспоминания о комнатах тридцать семь и сорок один.

– Этого недостаточно, – проговорила она, с ухмылкой глядя в прайс-лист. – Эти номера по сто восемнадцать долларов за ночь.

– Это – вам, – терпеливо объяснил я, выкладывая еще две сотенные купюры на стойку. – А вот это – за номер.

Она наконец улыбнулась.

– Сорок первый свободен, – сказала она. И я в который раз порадовался за свою страну, где великий доллар всегда доказывает свое превосходство.

Сквозь стену из тридцать девятого доносились неясные звуки. Я открыл сумку и вытащил маленькую карманную дрель с насадкой на одну восьмую дюйма. Эта штука работала почти бесшумно, и когда сверло с алмазным напылением коснулось наглухо закрытой двери между номерами, не раздалось ни звука.

В моей комнате было темно. Как только эту темноту прорезал лучик света из тридцать девятого, я подсоединил к цифровой камере хирургическую оптоволоконную насадку, а затем подключил камеру к айпаду. Шнур я направил в просверленную дырочку, и на экране возникло изображение того, что не назовешь иначе как всеобъемлющим развратом.

Две проститутки-трансгендера, должно быть, ждали моего подопечного. Все трое уже были обнажены и возбуждены. Я принялся внимательно следить за происходящим игрищем, по большей части для того, чтобы не думать о доказательствах, предоставленных Беатрис Саммерс.

Мальчики прекрасно знали свое дело. Выглядели и вели себя они очень женственно. А Боб был исключительно страстен и очень-очень счастлив.

Я заснял три с половиной часа видеоматериала, когда мини-оргия с алкоголем и наркотиками наконец завершилась. Я подождал, пока в тридцать девятом все по очереди примут душ, оденутся и разойдутся, а потом завалился в постель с самым важным инструментом из своего детективного набора – маленькой серебряной фляжечкой, наполненной отменным бурбоном двадцатилетней выдержки.

Мне снилась одиночка и стальной прут, который я обронил, когда меня вытаскивали из камеры. В кошмаре я бил по лицу Минка с оттяжкой и с таким упоением, которого в жизни никогда не испытывал.

Глава 5

Когда я проснулся, было 11:07, если верить электронным часам, стоявшим на тумбочке возле кровати. Похмелья почти не было (по сравнению с тем, что могло бы быть). Комната не крутилась перед глазами, а только слегка покачивалась. Голова болела лишь при неосторожном движении или если взглянуть прямо на свет.

Прошло минут десять, прежде чем я вспомнил про письмо от Беатрис, она же Натали. Но сейчас не время было об этом думать. Проснулся я поздно, и теперь придется поспешить, если я хочу успеть в закусочную «Гуччи» вовремя.

Я был как раз на середине тоннеля Холланд, когда зазвонил мобильный. Я включил громкую связь.

– Да?

– Папа?

– Тебе разве не нужно быть в школе, Эйжа?

– Сейчас сессия. А я хотела сказать, что назначила тебе встречу сегодня в четыре часа с женщиной по имени Уилла Портман. Я тебе отправила СМС, но ты их не всегда читаешь.

– Что еще за встреча?

– Она хочет нанять тебя, чтобы провести расследование.

– Какого рода?

– Она не сказала. Но вроде женщина приятная.

– Это тебе по телефону так показалось?

– Не-а. Она заходила в офис.

– Хорошо. Я приеду.

– Тогда увидимся. Люблю тебя, папочка.

* * *

Голова у меня по-прежнему болела. Движение в Манхэттене в полдень всегда было плотным, в дороге пытался сформулировать речь, которую вскоре придется произносить. Так что времени на то, чтобы думать о Беатрис Саммерс и опасности, которую может представлять ее признание, у меня почти не было.

Ресторан «Гуччи» находился довольно далеко, на западной оконечности 59-й улицы. Это было семейное заведение, которое стояло здесь уже много десятилетий. Я хорошо знал это место, потому что отец очень любил заходить туда, когда они с мамой еще только встречались. Хозяин ресторанчика, Ламберто Орелли, оказался настолько прозорлив, что выкупил все трехэтажное здание, и пока ни одно даже крупное предприятие не могло его перекупить.

Я припарковался, перешел улицу, присел на скамейку автобусной остановки и стал ждать. Интересно, смогу ли я забыть письмо от Беатрис и имя Адамо Кортеза (кто бы он ни был)? Может, если выждать подольше, когда ярость и страх снова отступят, я смогу спокойно растить дочь и выслеживать поганых извращенцев по соседним штатам?

В сумке у меня лежали аспирин и бутылка воды, но я предпочел чувствовать дискомфорт. Это состояние больше всего соответствовало тому, кем и чем я был сейчас.

Боб Эйкерз появился ровно в четверть второго. Прошел к своему обычному столику, уселся и положил рядом «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнэл» и «Дейли ньюс».

Я дал ему спокойно сделать заказ и дождаться, когда его принесут, а потом распахнул дверь ресторана и прошел прямиком к столику политика. Без приглашения сел и уставился своей жертве прямо в глаза.

– Вы что-то хотели? – поинтересовался он.

– Кто рассказал вам, что за вами слежка?

Эйкерз открыл было рот, но ничего не ответил.

– Я о том, – пояснил я, – что именно поэтому вы на нынешней неделе выставили свет в своей квартире на таймер.

Боб был мне симпатичен, хоть он и был извращенцем, да к тому же республиканцем. Но у всех есть в шкафу свои скелеты. Не урони я тогда арматуру, быть бы мне убийцей.

– Кто вас нанял? – спросил он.

Вместо ответа я достал айпад, немного пощелкал по экрану, а потом протянул ему. На экране были фотографии, которые я успел отсортировать, пока он предавался разврату.

Он рассмотрел все снимки по очереди. Я не мог понять выражения его лица. И почему-то подумалось, что в той нелегальной партии в покер он, наверное, выиграл.

– Кто нанял вас, чтобы сделать их? – спросил он, поднимая взгляд.

Определенно, этот парень мне нравился.

– Она сказала, что ее зовут Синди Эйкерз, – отозвался я.

От этой новости глаза его чуть сощурились.

– Синди?! – то был возглас ребенка, впервые преданного родной матерью.

– Она так представилась. Но я покопался немного и выяснил, что она – подсадная утка, присланная некоей третьей силой, чтобы собрать компромат на вас для Альберта Стоунмэна.

– Так это была не моя жена?

– Нет. Не любовь, а политика, как обычно.

– Итак, вас нанял Стоунмэн.

– Вероятно. Женщина, которая представилась вашей женой, работает на человека по имени Осса Джеймс. А Осса – платный политконсультант Стоунмэна.

Эйкерз поднес раскрытую правую ладонь к лицу, потом потер середину ладони пальцами левой.

– Не понимаю, – проговорил он. – Почему же они велели вам принести доказательства мне, а не предать их огласке немедленно? И почему позволили вам разоблачить их в моих глазах?

– Доллар – мой хозяин, но я ему не раб, – ответил я. Отец частенько так говаривал. – Когда я понял, что женщина, нанявшая меня, не ваша жена, я, можно сказать, взбесился. Однажды одна женщина меня обманула, и мне это совсем не понравилось.

Эйкерз опустил ладони на стол.

– Этот человек вам мешает? – спросил у Боба крупный накачанный тип. По белой униформе можно было подумать, что он повар. Но властный тон свидетельствовал о том, что он либо вышибала, либо член семьи Орелли.

– Нет, Крис. Это помощник одного из членов Конгресса, он принес мне важные вести.

Крис устремил на меня подозрительный взгляд. Мышечная масса у него была явно больше, но у меня, вероятно, была лучше подготовка. А еще у меня было разрешение на оружие, но пушку я обычно оставлял либо дома, либо в своей «бьянчини», потому что хорошо помнил тяжесть железной дубинки в своей руке.

Стоило самозваному телохранителю удалиться, как Эйкерз спросил:

– Так что вам нужно? И как вас зовут?

– Тот, кто проинформировал вас о слежке, не назвал моего имени?

– Нет. Она просто сказала, что за мной следит частный детектив.

Она.

– Для этого разговора мне и не нужно имя, конгрессмен Эйкерз. И нужны мне не материальные блага.

– Я не уйду с поста, – веско проговорил он.

– Послушайте. Я – демократ и в прошлом сотрудник полиции. Развлечение втроем в комнате мотеля в Нью-Джерси – не такая уж новость для полицейского, и ваша республиканская позиция тоже особого значения не имеет. Я здесь потому, что более-менее сносный детектив легко может проследить за вами и сделать фотографии, подобные этим, и даже не особенно напряжется, изыскивая для этого пути. Поэтому я заключаю, что либо вы намеренно хотите, чтобы вас поймали, либо так увлекаетесь страстью, что прямо-таки теряете голову. В первом случае могу порекомендовать вам хорошего доктора. Во втором – я знаю женщину, которую зовут Мими Лорд. За скромную плату она организует вам такие рандеву, что даже Шерлок Холмс не докопается до истины.

– И это все? – спросил Боб, когда я умолк.

– Я позвоню фальшивой Синди и скажу, что ничего не нашел. Аванс они мне уже заплатили. Я скажу ей, что она напрасно тратит свои деньги и что я не жду остальной суммы. Но вы должны для меня кое-что сделать.

– Сколько?

– Не в деньгах дело. Я должен знать, кто рассказал вам обо мне.

Глаза у Эйкерза были карие, к их цвету очень шел золотистый спортивный костюм. И в них явно отразилось сомнение.

Мне пришло в голову, что детективы и политики похожи. Мы подавляем страсть, пытаясь казаться объективными, если не безгрешными.

– Я не знаю имени. Но кто бы это ни был, звонок поступил в офис. Она сказала оператору, что она моя подружка. Ее переключили на секретаря. И той она сообщила: дескать, ей стало известно, что за мной в Нью-Йорке следит частный детектив. Наша система отследила номер, с которого звонили. Я могу отправить его вам, когда буду в офисе.

Все-таки не зря он мне понравился, несмотря на то, что пытался выяснить мою личность.

– Отлично, – сказал я. – Присылайте на handy@handy 9987.tv3.

– Что это? – спросил он, записывая адрес.

– Моя электронная почта, – пояснил я с улыбкой. – А позвольте спросить, конгрессмен, почему вы все-таки поехали в мотель, если знали, что за вами следят?

Он опустил взгляд, затем снова посмотрел на меня. Покачал головой, и губ его коснулась тень улыбки.

– Так как, говорите, ее зовут? Мими Лорд? – уточнил он.

Я написал ее номер на листе карманного блокнота, вырвал страничку и протянул ему.

– Она обо всем позаботится, – сказал я и поднялся.

– Так что насчет фотографий?

– А что с фотографиями?

– Что вы будете с ними делать?

– Сотру из памяти планшета и забуду о них.

– Как я могу быть в этом уверен? – спросил он, и слова его мгновенно напомнили мне одну старую песню.

– Мне незачем вредить вам, конгрессмен. Если бы я хотел это сделать, то либо передал снимки Стоунмэну, либо продал вам по двойной цене.

– Вы же сказали, что вы демократ, – пожал он плечами. – Может, вам не нравится моя политика.

– Бросьте. Со времен Рейгана обе фракции Конгресса служат богатству. Все они едят, пьют и гуляют на деньги из карманов простых людей, таких как я.

Эйкерз чуть нахмурился. Может, ему показалось, что я его оскорбил. А может, и нет. Но он кивнул мне. И я ответил ему тем же.

Я вышел из дверей «Гуччи», чувствуя себя намного лучше, чем прежде.

Глава 6

Я вернулся в офис чуть позже трех пополудни. Хорошее настроение несколько померкло, придавленное воспоминаниями об одиночной камере и размышлениями о возможных последствиях письма Беатрис Саммерс.

Письмо.

Кто вообще нынче пишет письма? Нелинованная бумага была розоватой, чернила – синими. Почерк ровный, без помарок и исправлений. Ни одной ошибки, строчки ровные, параллельные верхней и нижней границам листа.

Все эти детали кое о чем говорили. Это письмо было преисполнено намерения. И не один черновик был написан на других листах, и лишь затем текст был аккуратно перенесен хорошим пером на качественную бумагу, с подложенной снизу разлиновкой, чтобы строчки шли ровно. Вперед, войско Христово!

Благодаря патрульному Генри Торнео у меня был доступ к базе полиции Нью-Йорка. Но никакого Адамо Кортеза там не обнаружилось. А вот в базах частных детективов, за пользование которыми я платил почти по две тысячи долларов в год, нашлась информация, что последние девять лет Беатрис Саммерс проживает в общине Одумвиль недалеко от Сент-Пола.

Вот интересно, что видится бывшей Натали, когда она думает о Боге? Какое божество является ей, и как смотрит Господь на раскаявшуюся грешницу?

Что до меня, то стоило закрыть глаза, как я снова оказывался в тесной камере без света. Где пахло потом и мочой. Где в темноте летали насекомые. Где за дверной решеткой моего узилища беспрерывно стонали и жаловались люди…

Звякнул серебряный колокольчик.

Я открыл глаза. Вид из окна на втором этаже, выходящего на улицу Монтегю, ничуть не изменился. Был ноябрь, но холод еще не вступил в свои права. Ярко светило солнце. На той стороне улицы остановилась женщина и, подняв лицо, посмотрела на меня.

Колокольчик снова зазвонил. Я встряхнулся, отворачиваясь от случайной прохожей, и вышел в приемную, где каждый день после школы дежурила моя дочь.

Входная дверь офиса была, как обычно, заперта. С открытой дверью я не чувствую себя в безопасности.

Глазок электронной камеры, установленной на фасаде, транслировал изображение на маленький монитор на стене. В дверь звонила стройная молодая белая женщина, одетая в сине-белое платье, очень отдаленно напоминавшее деловое. С собой у нее был дипломат из коричневой кожи и тряпичная серая дорожная сумка.

Даже сквозь камеру видно было, что она молода, красива… и убита горем.

– Кто там? – спросил я в динамик.

– Уилла Портман. Это вы детектив Джо Оливер?

Я отворил дверь, и она ахнула, словно произошло что-то невероятное.

– Мы же с вами договаривались на четыре часа? – спросил я.

– Д-да. Просто я пришла немного раньше.

– У меня есть один друг, который утверждает, мол, когда он пришел, тогда и вовремя.

Она улыбнулась и вошла, таща за собой дорожную сумку на колесиках.

– Пожалуйста, проходите сюда, – указал я на дверь кабинета.

– А где Эйжа? – поинтересовалась моя потенциальная клиентка.

– Она же учится в старшей школе. Придет с минуты на минуту.

Уилла окинула меня встревоженным взглядом, но все-таки вошла в кабинет.

Мое рабочее место располагалось в относительно маленьком помещении с высоким потолком, обшитым пластиком, и единственным, зато огромным – от пола до потолка – окном. Стены кирпичные, на полу – темный паркет. Простой деревянный стол без ящиков, но я не храню на рабочем месте ни запасов канцелярии, ни записей; комната, где обосновалась Эйжа, значительно больше – там хранятся и документы, и офисные принадлежности.

– Присаживайтесь, – предложил я девушке, которая явно нервничала.

Она поколебалась немного, но все-таки села на самый краешек одного из четырех деревянных стульев для посетителей, составлявших комплект со столом.

– Необычный у вас офис, – произнесла она, оглядывая комнату.

– Почему вы так нервничаете?

– Э-э… Не знаю. Наверное, то, что я пришла сюда, означает, что я действительно собираюсь это сделать. Знаете, когда вы просто о чем-то думаете, это еще не совсем реально.

– Понимаю, о чем вы, – сказал я несколько более сочувственно, нежели намеревался.

Однако Уилла, кажется, почувствовала искренность в моем тоне, и это помогло ей немного расслабиться.

– Меня зовут Уилла Портман.

– Это вы уже говорили.

– Я интерн, веду исследовательскую работу для Стюарта Брауна.

– Раз Стюарт Браун, то дело серьезное.

– Да уж, – сказала она с усмешкой. – Он и сам – человек серьезный, очень важный адвокат, особенно для тех людей, на которых наплевать всем остальным.

Стюарт Браун был знаменитым адвокатом-радикалом. К примеру, он представлял в суде интересы Свободного Мэна – черного воинствующего журналиста, которого арестовали три года назад за убийство двух сотрудников полиции. Урожденный Леонард Комптон, Свободный Мэн, был обнаружен в нескольких кварталах от места стрельбы, в Фар-Ист-Виллидже, с серьезным ранением. При себе у него был пистолет, из которого, как выяснилось, и были застрелены оба офицера. А вот те пули, что попали в него, прошли навылет, поэтому, из какого именно оружия в него стреляли, установить не представлялось возможным.

Свободный Мэн отказался назвать потенциальных сообщников, которые были с ним в ту ночь, и при этом категорически отрицал свою причастность к убийству. По законам Нью-Йорка ему, как и любому убийце полицейского, грозила смертная казнь. Он ни в чем не раскаивался и вообще отказался сотрудничать с полицией и следствием.

Было очень похоже, что в скором времени в Нью-Йорке произойдет первая за долгое время смертная казнь. Пока не вмешался Браун. «Машина Браун», как его называли, вывел это дело на качественно новый уровень. После того как он убедил всех, что многие из улик, приводимых против его клиента, являются косвенными, а адвокаты, определенные ему государством, – некомпетентными, была назначена апелляция. Газеты предположили, что было подано заявление о необходимой самообороне. От побережья до побережья прокатилась волна протестов в поддержку Свободного Мэна.

Я вовсе не был фанатом этой истории. Что же до полицейских, самих ставших жертвами, то и сам я был всего лишь кирпичиком в этой синей стене. Мало кто из простых смертных догадывается о том, как тяжело это – быть полицейским, которого почти все боятся и к кому каждый относится с подозрением. И мэр, и городской совет, и половина гражданского населения верили в самые худшие россказни про нас, а мы ведь рисковали жизнью дни и ночи напролет.

Мы.

Я по-прежнему ощущал себя сотрудником полиции. Когда я еще был на службе, меня били ногами и ножом, на меня плевали, в меня стреляли и снимали меня на тысячи телефонов. Каждый раз как я кого-то арестовывал, казалось, что весь мир ополчился на меня. А люди и не знали, как мы заботимся о них и об их жизнях.

– Так вы адвокат, мисс Портман?

– Аттестовалась в июне, – ответила она, – но я работаю на Брауна, потому что он делает именно то, чем я хотела бы заниматься.

– И что же Стюарту Брауну нужно от меня? – поинтересовался я.

– Ничего.

– Тогда зачем вы здесь?

– Я здесь потому, что мистер Мэн невиновен, а Стюарт Браун собирается его пустить вниз по ручью.

– По реке, – поправил я.

– Простите?

– Так говорится – «пустить по реке».

– Ах да, – Уилла смотрела на меня одновременно отчаянно и зло.

– А я-то думал, что Браун твердо вознамерился спасти Мэна, – признался я.

– Так оно и было, – проговорила девушка, – поначалу. Он набрал кучу улик против тех полицейских, которых Мэнни застрелил…

– Так он сознался в убийствах?

– Н-нет, – запнулась Уилла. – То есть да, но не так, как вы думаете. Его пытались убить. Они выследили его. А до этого убили троих его названых братьев, а еще одного покалечили так, что он остался парализованным. Они гнались за ним, а он – просто защищался.

Пока она говорила, взгляд ее блуждал по комнате, но, закончив свои обвинения, Уилла взглянула мне прямо в глаза.

– Итак, – подбодрил я, – Браун собирал доказательства…

– У него были даты и время, результаты баллистических экспертиз, показания надежных свидетелей, которые можно было проверить.

– Похоже, он вполне мог выиграть дело.

– Так и есть. То есть так и было. Но потом, недели две назад, Стюарт… не знаю, как и описать… он вдруг стал так холоден. По-другому и не скажешь. Мы должны были встретиться с одной церковной настоятельницей по имени Джоанна Мадд. Мисс Мадд согласилась дать показания о том, что офицер Валенс получал деньги от дьякона Мордечи за предоставление доступа к молодым бездомным с целью принуждения их к проституции.

– И это все управлялось прямо из церкви?

– На недавней службе баптистской церкви Христовой объявили благотворительный сбор, чтобы помочь сбежавшим из дома мальчикам и девочкам. У Мордечи и еще у некоторых из его друзей был доступ к детям. А Валенс, офицер Прэтт и другие управляли бизнесом.

– Это и есть ваша линия защиты? – уточнил я. – То, что Мэн и его команда боролись с проституцией?

– Не только это, – отозвалась она. – Не только. Мэнни говорит, что эти полицейские были замешаны в разных темных делах. И в кражах, и в наркотиках, и в убийствах. А тех, кто пытался им противостоять, убивали.

– А потом, по вашим словам, в один прекрасный день уважаемый мистер Браун просто взял и охладел к этому делу?

– Я его спросила, когда мы поедем к мисс Мадд, а он ответил, что мы к ней не поедем. Спросила почему, и он мне заявил, что все, сказанное Свободным Мэном, – ложь и что это он сам убил своих братьев, так как они собирались сдать Валенса и Прэтта.

Юджин (Йолло) Валенс и Антон Прэтт – это те полицейские, в убийстве которых обвинили Мэна. Они были примерными офицерами, имели награды и иногда даже исполняли обязанности телохранителей мэра и разных знаменитостей.

– Так может, Браун сказал правду? – предположил я. Слишком уж много я знал ни в чем не повинных полицейских, обвиненных в преступлениях, которых они не совершали. Я сам был одним из них.

– Мисс Мадд исчезла, – проговорила Уилла. – Несколько дней спустя я сама отправилась поговорить с ней, когда не смогла дозвониться по телефону. И ее сын Родни сказал мне, что она пропала. Дескать, она отправилась на встречу со Стюартом, но так и не вернулась.

Я вздохнул. Это получилось невольно. И я знал, что причина в том, что потенциальная клиентка сумела меня заинтересовать.

Она сцепила руки в замок и уставилась в пол.

– Всем привет! – в дверях стояла Эйжа. Она улыбалась. Короткие волосы ее стояли торчком под разными углами, словно поле колючей дикой травы. На синих джинсах, кажется, кто-то учился рисовать, а блузка была такой короткой, что даже близко не доходила до талии. Я хотел было спросить, вписывается ли такой наряд в рамки школьного дресс-кода, но тут Уилла подняла глаза. Из них катились слезы.

– Ой, милая моя! – воскликнула Эйжа, подбежала к адвокату, опустилась возле нее на колени и обняла.

И я уже знал, что одного моего невольного вздоха и заботы Эйжи хватит для того, чтобы я вник в дело Портман хотя бы на пару дней.

– Ну, пойдем со мной, – Эйжа помогла девушке подняться. Они вышли из офиса и направились в уборную, которая находилась рядом с приемной.

Пока их не было, я попытался мысленно выстроить связь между письмом Беатрис и делом Свободного Мэна. Я прекрасно знал, что очевидной связи между ними нет. Но порой малейшие схожие черты могут помочь распутать дело, так похожее на то, что приключилось когда-то со мной. Порой даже накатывает ощущение заточения, хотя я и не возвращаюсь в Райкерс. И если Мэн невиновен, а я помогу ему выйти на свободу, то в каком-то смысле освобожу и себя самого.

Я поймал себя на том, что снова уставился в окно.

– Простите меня, мистер Оливер, – проговорила из-за моей спины Уилла Портман.

– Мне сделать заметки по вашей беседе, папа?

– Лучше сходи-ка в магазин и купи упаковку маленьких блокнотов, которыми я пользуюсь.

– Но я и так могу сделать заметки.

– Иди-иди, – я встал, дабы подчеркнуть, что это не обсуждается.

Родственникам порой слова скажут меньше, чем интонация и взгляды. Эйжа поняла, что мне нужно, чтобы она исчезла из офиса, и подчинилась.

Сквозь открытую дверь я видел, как Эйжа-Дениз берет сумку и идет к выходу. Выждал секунд десять и снова обернулся к заплаканной девушке.

– Вот видите, сколько от этого бед, – проговорил я.

– Вы поэтому попросили Эйжу уйти?

– Она моя дочь. А вы уже дюжину километров прошли по кривой дорожке.

Уилла нахмурилась.

– Если хоть что-то из того, что вы мне сказали, правда, – проговорил я, – то дела действительно плохи, к тому же речь идет об убийстве.

– Но Мэнни невиновен, – заявила она.

– А я думал, он женат.

– Что?

– Вы так о нем говорите, будто вы – его девушка.

– Нет.

– Это правда?

Она посмотрела на меня так, что я едва сдержал ухмылку. Притяжение между любовниками – это притяжение души: необоримое, бесспорное и, рано или поздно, нежелательное.

– Это было всего однажды, – призналась она. – Стюарт был занят другим делом. А я записывала показания Мэнни. Я… уважаю Марин. Она мать их ребенка, но ведь на самом деле они не женаты, и свиданий им не разрешают, разве что через стекло… Ему просто нужен был хоть кто-то.

– Так Джоанна Мадд действительно исчезла?

– Да.

– И Браун решил пустить это дело на самотек?

– Он даже бумаги спустил в шредер! – воскликнула Уилла. – Заявил, что все это ложь.

– Так значит, все доказательства пропали?

Она потянулась и запустила руку в свою дорожную сумку.

– Когда я начала работать на мистера Брауна, мой наставник из колледжа, Шерон Миттельман, надоумила меня всегда снимать со всех документов копии на случай, если вдруг что-то пропадет. Мистер Браун не хотел хранить файлы в электронном виде. Он говорил, что хакеры могут добраться до памяти любого устройства. Так что я иногда приходила по ночам и снимала копии с бумаг.

– И сколько ж их у вас? – поинтересовался я. Мое уважение к потенциальной клиентке росло с каждым словом.

– Три тысячи триста семнадцать двусторонних листов.

– Шесть тысяч страниц?

– Почти семь.

Семь тысяч страниц. Мне вдруг стало страшно. В деле детектива любая улика сгодится, но я представил, как темная тень с пистолетом в уверенной руке подкрадывается ко мне со спины, пока я сидел, склонившись над текстом.

– Знаете, я ведь не могу себе позволить работать бесплатно, как Браун, – пробормотал я, судорожно подбирая способ ретироваться.

Она поставила на стол дипломат, откинула крышку, и моему взору предстали плотные пачки перевязанных банковскими бумажными лентами пятидесятидолларовых банкнот.

– Здесь почти девятнадцать тысяч, – сказала Уилла, – ровно половина наследства, которое досталось мне от бабушки. Я знаю, что мы не можем пойти в полицию, и также знаю, что отношениям между нами не бывать. Я снимала деньги со счета осторожно, по тысяче долларов за раз. И я хочу, чтобы вы доказали невиновность Мэнни, и его выпустят из тюрьмы.

– А что если он после этого пожелает вернуться к Марин? – спросил я.

– Если любишь – отпусти, – изрекла она с пылом настоящей поп-звезды.

Глядя на прекрасную молодую женщину с глубоко скорбным лицом, я подумал о том, как сильно я изменился за последние двадцать четыре часа. Балансируя на грани между конгрессменом Эйкерзом и Беатрис Саммерс, я замер на пороге становления кем-то совсем иным.

Да, я стоял на пороге, но черты пока не пересек.

– Пока оставьте деньги у себя, – попросил я.

– Но почему?

– Я просмотрю эти бумаги и тогда приму решение.

– Все, что я вам сказала, – чистая правда.

– Может, и так, и все же я должен в этом сам убедиться.

– Но вы – моя единственная надежда и единственная надежда Мэнни.

– А с чего вы вообще решили, что можете мне доверять? – слова эти вырвались у меня сами, словно Афина из головы Зевса.

– Якоб Сторелл.

Глава 7

Якоб был сыном Томаса и Маргариты Сторелл. Его отец владел небольшим магазином инструментов в Нижнем Ист-Сайде, мама была директором частного женского клуба под названием «Дриады». Том продавал молотки и гвозди, в то время как его жена с подругами молились лесным духам.

Маргарита позвонила мне, прочитав заголовок моего объявления в рекламной газете «ДЕТЕКТИВНАЯ СЛУЖБА КИНГА», – именно из-за слова «служба». Она сочла, что в этом слове сочетаются и долг, и честь.

Было это восемь лет назад. Когда у меня шел затяжной развод, адвокат Моники грозился открыть для взыскания мои новые счета, если я не заплачу первоначальный взнос.

Мне нужна была работа. Любая работа.

Тут-то Том Сторелл и рассказал мне об аресте его сына за ограбление. Якоб зашел в канцелярский магазин в Ист-Виллидже и, пока продавец консультировал покупателя за одной из задних стоек, опустошил кассу. Вызвали полицию, те примчались буквально в считаные секунды и арестовали Якоба, который даже до ближайшего перекрестка дойти не успел.

– Ему нужен адвокат, а не детектив, – посоветовал я.

– У полиции есть видеозапись, – безнадежно проговорил Том.

– Но мы уверены, он никогда бы так не поступил, – добавила Маргарита. – Он такой добрый мальчик, а другие ребята с детства втягивали его во всякие неприятности. Поговорите с ним. Посмотрите улики. Мы будем вам очень обязаны.

Итак, мне пообещали четыреста долларов и заплатили восемьдесят авансом. Я отправился в участок в Ист-Виллидже и попросил разрешения побеседовать со своим подопечным.

– Это вы пришли к малолетнему преступнику? – спросил сержант за стойкой.

– К ошибочно обвиненному, – ответил я.

Полицейский выглядел лет на пятьдесят с плюсом, был массивен, но бледен. На выбритых щеках тут и там виднелись ускользнувшие от бритвы волоски, а глаза казались выцветшими, почти прозрачными.

Расстояние между нами было метра полтора, но от него так разило начальственным духом, что мне пришлось отступить еще на полшага.

– Допросная номер девять, – сообщил между тем сержант. Я так и не узнал его имя. Он протянул мне простой пластиковый бейджик с красной карточкой. На ней значилось «В-9».

В коридоре на пути к допросным меня настиг внезапный приступ клаустрофобии. Казалось, стены только и мечтают раздавить меня, пол под ногами качался, и чудилось, что запах безымянного сержанта щекочет мне ноздри.

Я пошатнулся, но удержал равновесие, опершись левой рукой о стену.

– Осторожней, – предупредил полицейский, поддерживая меня под локоть. – Вы в порядке?

Полицейский был азиатской внешности, вероятно, китаец, в форме патрульного и круглых очках. Глаза у него были дружелюбные, и от него совсем не пахло.

– Спасибо, – ответил я. – Тот еще денек выдался.

– И то ли еще будет, – подхватил он. – Вы – Джо Оливер?

– Угу.

– Да, дружище, ну и подставили же вас. Будь я детективом по этому делу, никто бы никогда не увидел той пленки. Право же, ведь вы ее не били и вообще ничего такого не делали.

В тот миг это лишь добавило мне неуверенности. Разумеется, «брат в синей форме» непременно потерял бы такую улику. А ведь полицейские всегда первыми прибывают на место преступления.

– Спасибо на добром слове, – сказал я и выпрямился. – Как вас зовут?

– Арчи. Арчи Зао.

– Скажите, Арчи, допросная номер девять там, дальше?

– Да, прямо за углом.

В этом участке допросные были размером с чулан. Когда я открыл дверь с автоматическим замком, парень дернулся на стуле и задрал руки вверх, насколько позволяли наручники.

Он был невысок и пухлощек, одет в джинсы и клетчатую рубашку с длинным рукавом. Судя по виду, его крепко избили. Левый глаз полностью заплыл, а нижняя губа распухла, на правой скуле налился синяк размером с мяч для гольфа.

– Если хотите, я во всем признаюсь, – выпалил он.

Мне хватило этой фразы. Совсем недавно я находился на его месте. И бывали моменты, когда я готов был сказать что угодно, лишь бы прекратился страх того, что может вскоре произойти.

– Якоб, меня прислала твоя мама.

– Правда? – один глаз его распахнулся, а другой стал лучше виден.

– Как ты?

– Они меня побили. Очень сильно.

– Ты взял эти деньги?

– Вы отведете меня домой?

На вид ему было лет двадцать пять, но повадки и речь как у ребенка.

– Не прямо сейчас, но если будешь отвечать на мои вопросы честно, то я сделаю все, чтобы доказать твою невиновность.

Тогда он заплакал. Уткнулся головой в закованные в цепи руки и захныкал. Я сел у допросного стола напротив него и стал ждать. Несколько минут спустя плач усилился, в нем слышался страх. Якоб принялся кричать и рваться из оков, которые крепились цепью через дыру в столе к металлическому кольцу, надежно впаянному в бетонный пол.

Я молчал, давая ему отвести душу. Я прекрасно понимал его чувства.

Потом он успокоился, затих и выпрямился.

– Простите, – пробормотал он.

– Ты ни в чем не виноват, – подбодрил я. – Тебя арестовали за то, чего ты не совершал, и избили за то, что сказал правду.

Якоб глянул на меня своим окривевшим глазом, напомнившим Квазимодо.

– Почему ты взял деньги из кассы? – спросил я.

– Шейла попросила.

– Кто такая Шейла?

– Подруга, с которой я познакомился.

– Где ты с ней познакомился?

– В парке на Бовере. Она сказала, что у ее отца там магазин и что он даст нам немного денег на ужин. Она была очень голодна.

* * *

Все это заняло около трех часов. Офицер Зао позволил мне взглянуть на запись камеры с места преступления. Было совершенно ясно, что Якоб выполняет все под диктовку кого-то другого – вероятно, Шейлы. Также возможно, что у нее был и еще один сообщник, который отвлек продавца и занял его разговором у дальней стойки.

В рапорте офицера, произведшего арест, значилось, что у задержанного не было с собой денег. Он отошел от магазина не так далеко, а деньги у него уже забрали.

Детектива, ответственного за расследование, звали Бадди Мак-Энри. Это был мой сверстник, и он вечно ездил закоулками, чтоб сократить маршрут. А у меня был свой ярлык. Я был дамским угодником, а еще вечно придирался к мелочам. Зато почти все аресты, которые я проводил, заканчивались обвинительным приговором.

Я сумел убедить Бадди получить доступ к другим камерам видеонаблюдения, чтобы попытаться рассмотреть, как Якоб выходит из магазина.

– Я уверен, на этих кадрах вы сможете засечь девушку с парнем или, вероятно, двух девчонок, которые надули бедолагу.

– Все равно, взял-то он, – сказал смуглый ирландец Бадди.

– А ты с ним побеседовал?

– Конечно, – отозвался он, – еще как, – он выразительно стиснул левую руку в кулак.

Я сдержался, чтобы не съездить ему по морде, и проговорил:

– Оценки в табеле его успеваемости в старшей школе наверняка скажут тебе, что он нуждается в особом подходе.

– Он что, умственно отсталый?

– Давай-ка я заберу его домой, Бад, пока тебе самому за это не сшили дело.

На Мак-Энри был серый костюм, который от долгой носки стал лосниться. Он уставился на меня с явным неудовольствием и наконец сказал:

– Ты больше не наш, так ведь?

– Якоб – хороший парень, – сказал я Уилле, – но не думаю, что его можно считать надежным свидетелем.

– Якоб работал помощником у отца в магазинчике, – проговорила она. – Мы с ним вроде как дружим. И он рассказал мне о вас, а его мать говорила, что вы смогли вытащить его из тюрьмы всего за пару часов. Когда я спросила у нее про вашу работу, она ответила, что вы всей душой преданы службе и правде.

Я не верю в сверхъестественное, но, видимо, некоторым из тех людей, с которыми я общаюсь, заметно нечто недоступное мне. Может, они умнее меня, а может, обладают неким недоступным мне восприятием, но есть и такие, кому я верю вне зависимости от границ банальной логики. Маргарита Сторелл, пусть я и встретился с нею лишь однажды, была одной из таких людей.

– Так вы посмотрите сегодня бумаги? – спросила юная адвокатесса.

– Давайте двести пятьдесят долларов из вашей наличности – и я их прочту. Возможно, сумею дать вам какой-то совет, возможно – нет.

– Может статься, вы все-таки возьметесь за это дело, если вам покажется, что есть зацепка?

Я выждал четыре удара сердца, прежде чем ответить.

– Не исключено.

Уилла ушла, и на какое-то время я остался один, в тишине и покое. Как солдат Первой мировой в траншее в ожидании следующей атаки, смертельной болезни или иприта, который в любой миг может проникнуть в окоп и превратить его в могилу.

Я размышлял об Эйкерзе, о Саммерс, а теперь еще и о Мэне.

Чтобы отвлечься, полез в интернет, надеясь увидеть если не хорошие новости, то хотя бы дельную рекламу.

Семнадцатое письмо в электронной почте было от некоего bacers1119@repbacers.com. Все сообщение состояло из одного-единственного телефонного номера.

Глава 8

После работы мы с Эйжей-Дениз отправились в новое французское бистро на улице Монтегю. Бистро называлось «Саваж». Я взял беф бургиньон[8], а Эйжа – курицу в винном соусе. Красное вино было чудо как хорошо, и я предложил дочери глоточек.

– Так ты возьмешься за дело Уиллы? – спросила она, когда я отказался налить ей еще.

– А что она успела тебе о нем рассказать?

– Что парень по имени Свободный Мэн – невиновен, и она надеется, что ты сможешь это доказать.

– Никому больше не говори об этом, – предупредил я.

– Не буду. Я же только с тобой разговариваю.

Мужчина, сидевший через пару столиков от нас, время от времени косился в нашу сторону.

– Тут еще вот какое дело, – сказал я.

– Какое?

– Ты пользуешься тем компьютером, что я тебе дал?

– Ага. А что?

– А домой ты его берешь?

– Это, конечно, ноутбук, но он весит почти четыре килограмма. Куда уж мне его носить.

– Значит, ты никогда не брала его домой?

– Не-а, – она отрицательно качнула головой, но в глазах мелькнула некая неуверенность.

– Но?..

– Все файлы – в облаке. Раз в неделю я обычно копирую файлы в свой компьютер, чтобы закончить то, что не успела. А что, что-то не так?

Я люблю свою дочь. И если бы мне пришлось остаток жизни провести в затхлом гробу, зарытом на глубине трех метров под бетонной плитой, и на фоне всего этого играла бы полька, то ради нее я был бы готов и на это.

– Папа, что-то не так?

– Нет, милая. Но уже поздно. Давай-ка я подвезу тебя домой.

– Так ты возьмешься за дело Мэна? – спросила она, когда мы встали из-за стола.

– Пожалуйста, больше не упоминай этого имени. Ни при маме, ни вообще при ком-либо.

– Хорошо, – и она преданно взглянула на меня, чтобы подчеркнуть обещание.

Машина стояла на обочине улицы Монтегю, но мы не успели до нее дойти, как нас кто-то окликнул.

– Простите, – проговорил незнакомец.

Он подошел со стороны бистро.

Сначала я подумал, что я что-нибудь там позабыл.

Это был тот самый мужчина, что косился на нас из-за дальнего столика: среднего роста человек, белый, одетый в желто-зеленый спортивного стиля пиджак, черную рубашку и брюки.

– Извините, – сказал он снова, приблизившись.

Туфли его выглядели так, словно они были сплетены из соломы.

– Ты не должна с ним идти, – обратился он к моей дочери.

– Хм? – отозвалась она.

А я не знал, то ли заехать ему в челюсть, то ли расцеловать в обе щеки.

– Ты все не так понял, дружище, – сказал я. – Это – моя дочь.

Он нервно заморгал, затем присмотрелся получше. Мы в общем-то похожи, если отмести в сторону и юношеский оптимизм, и отпечаток былой боли.

– Ох, простите. Мне очень неловко. Я-то думал…

– Знаете, – добавил я, – я благодарен вам, что приглядели за юной леди. Но тут все в порядке.

– Вы подумали, что он мой парень? – с любопытством невинно поинтересовалась дочка.

– Моя младшая так и пропала на улице, – сказал он, глядя на меня.

– В следующий раз сделайте фото на мобильник и отправьте в полицию, – предложил я. – Это со всех сторон безопаснее.

Мы весело доехали до Палм-Бич. Эйжа любила слушать Сиднея Беше[9], потому что «у него кларнет такой, словно кто-то разговаривает».

Я рассказал ей историю, как Беше однажды ввязался в настоящую дуэль с другим музыкантом в Париже, потому что тот сказал ему, будто он фальшивит.

– Что, правда? – спросила она. – И он застрелил этого парня?

– Они намного лучше играли джаз, чем стреляли. Он промахнулся и попал в секунданта. Кажется, это была женщина.

– И со мной будет то же самое, если стану болтать о твоих делах?

– Необязательно, но очень может быть.

* * *

Мы позвонили в дверь, и на порог трехэтажного особняка из белого кирпича вышел муж Моники. Он ожидал, что моя дочь вернется одна.

– Привет, Джо, – бросил он.

– Здравствуй, Коулман.

– Что ты здесь делаешь?

– Папе нужно поговорить с мамой, – непререкаемым тоном заявила Эйжа.

– О чем? – поинтересовался у меня Коулман Тессар.

– Джо? – окликнула меня Моника с лестницы между первым и вторым этажом.

– Привет, Моника, – поздоровался я. – Я хотел с тобой кое о чем поговорить.

– Позвони мне завтра.

– Не могу, – ответил я. – Это ЖИС.

Я с трудом сдержался при виде гримасы, которую скорчил Коулман. Он все просил Эйжу называть его папой и ненавидел то, что у нас с Моникой была система секретных кодов для общения.

Бывшая жена хмыкнула, но после произнесла:

– Погоди, я оденусь. Поговорим на кухне.

– А я пока составлю тебе компанию, – сказала мне дочь.

– А ты отправишься в постель прямо сейчас, – приказал ей Коулман.

Для афроамериканца у него была достаточно светлая кожа, и он был очень недурен собой. Примерно моего роста и примерно на десять лет моложе моей бывшей. Он работал в банке, занимался инвестициями и очень неплохо зарабатывал. Но при этом он был собственником или по меньшей мере предпочитал все контролировать. И я очень ценил в нем эту черту характера, потому что именно она отвращала мою дочь.

Злобный взгляд, которым она его прожгла, на лице семнадцатилетней девочки мог смотреться уморительно, но настанет день, когда Коулман и Моника познают всю ненависть, что скрывалась за ним.

– Конечно, – сказала Эйжа. Потом чмокнула меня в щеку и прошептала: – Спокойной ночи.

А я прошел через гостиную на первом этаже, потом – через маленький обеденный зал – прямо в угловую кухню. Присел к небольшому столу, где семья из трех человек завтракала, а иногда и ужинала. И задумался о том, как повести тот важный разговор, который был необходим. ЖИС обозначало в нашей кодовой системе жизнь и смерть. Услышав это, Моника поняла, что у меня к ней серьезное дело.

Четверть часа спустя в кухню вошла Моника в бирюзовом спортивном костюме. За ней следом Коулман в джинсах и черной футболке.

– Ну? – осведомился он. – И в чем дело?

– Вели ему уйти, – сказал я бывшей жене.

– В моем доме ты мне указывать не будешь, – отчеканил Коулман.

– Прошу тебя, милый, пожалуйста, – почти шепотом попросила Моника.

Но он хотел драки. Я – тоже. Однако вместо этого он резким движением повернулся, прошагал через комнаты на лестницу и поднялся в спальню, как Румпельштильцхен[10] после каторжного дня добычи золота на Уолл-стрит.

Когда оба мы убедились в том, что он ушел, Моника спросила:

– Так в чем дело?

– Вечно ты ко мне цепляешься, Эм, – ответил я. – То пишешь письма с угрозами, то твои адвокаты их пишут, а еще время от времени ты пытаешься достать меня через Эйжу-Дениз. Здорово! Настоящая битва. Я же не прихожу к тебе и не спрашиваю, почему ты не попыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь мне, отцу твоей дочери, когда меня пытались похоронить в тюрьме.

– И ты сам знаешь почему, – Моника проповедовала, как Моисей с горы.

– И поэтому ты допустила вот это? – я провел пальцем по длинному шраму на своей щеке.

– Я тебя не резала, – отозвалась она.

– Но ведь ты могла это предотвратить. Вывернуть семейную копилку и внести за меня залог.

– Мне надо было думать о дочери. И о ее будущем.

– Ну да, – с этим я в какой-то мере был согласен. – И наилучший путь для этого – обязать меня оплачивать расходы.

– Расходы на жизнь оплачивает Коулман.

– Но и лишний чек не помешает. Я к тому, что даже его зарплаты в миллион может не хватить, чтобы утрясти все дела в Колумбии.

– Что тебе нужно, Джо?

– Да вот хотелось бы, чтобы ты не подставляла меня под пули.

У нее был вид невинной девочки, вынужденной выслушивать бредни идиота.

– Когда ты звонила Бобу Эйкерзу, – продолжил я, – ты не знала, каковы обстоятельства на самом деле.

Взгляд ее перестал быть отсутствующим.

В юности Моника была красива. Очень темнокожая, с чертами лица, неуловимо нашептывающими о Западной Африке. Она была влюбленной, сексуальной, умной и верной. А я предал ее – и этому нет прощения! – и этого хватило, чтобы она оставила меня гнить в тюрьме Райкерс.

– Ты предупредила человека, которого я веду, что за ним слежка, и это вполне могло стоить мне жизни. А что если я вдруг решу покопаться в делишках Коулмана? Как ты думаешь, какая грязь может вылезти наружу?

Я знал по крайней мере часть ответа на этот вопрос. Уверен, она тоже.

– Я… я никогда не слышала о человеке по имени Боб Эйкерз, – вяло запротестовала она. – Это, кажется, политик?

– Он дал мне номер того, кто его предупредил. Это номер твоего сотового.

– Коулман тут ни при чем.

– Ты можешь подать на меня в суд, если я просрочу платеж по алиментам больше чем на шесть календарных дней. Можешь рассказать нашей дочери о том, что же я такого сделал, что тебя так взбесило, – принялся перечислять я. – Но если ты еще раз влезешь в мою работу, то сильно об этом пожалеешь. Я пущу твою прекрасную спокойную жизнь ко дну, да так, что больше не вынырнешь. Это ясно?

Ответа я ждать не стал. Поднялся и через парадную дверь вышел на улицу.

Воздух был прохладен. И мне это нравилось.

Глава 9

Квартира, где я живу, находится прямо над офисом. Потолки тут тоже высокие, два великолепных окна, выходящих на оживленную улицу с отреставрированными фасадами, а на окнах – от потолка до пола – темно-красные занавески из легкой ткани, каким-то неведомым образом изготовленной из бамбука. По ночам я открываю занавески и не забочусь о том, что кто-то подсмотрит за тем, что происходит в моей комнате. Зевак ослепит свет уличных фонарей. Вся квартира, собственно, и состоит из одной большой комнаты и уборной. Там отличная, утопленная в пол ванна, в комнате – огромная двуспальная кровать на невысоком постаменте и стол красного дерева, которому уже больше ста лет.

Я включил настольную лампу, оставив остальную часть комнаты утопать во тьме, и открыл полную документов сумку, которую принесла мне Уилла.

Либо сама Уилла, либо ее босс обладали незаурядным организаторским талантом. Сверху на кипе бумаг лежала синяя папка, в которой была вполне систематизированная информация по защите Свободного Мэна (он же Леонард Комптон). Тут были данные о его личной жизни, политических делах, о работе, о военном опыте, а также обо всех событиях, предшествовавших той ночи, когда убили офицеров Валенса и Прэтта.

К странице с оглавлением была приложена фотография девять на двенадцать – улыбающаяся темнокожая женщина средних лет. Улыбка обнажала золотой зуб – один из верхних передних, – а в глазах отражались и ум, и уверенность. Под фото красной лентой струилась подпись: Джоанна Мадд. Наверняка Уилла Портман поместила туда это фото потому, что исчезновение мисс Мадд само по себе заслуживало отдельного расследования.

Когда Мэн еще носил имя Леонард Комптон, он служил в армии в чине старшего сержанта и был рейнджером. Много заслуг было на его счету и много медалей, что по меньшей мере давало намек на его храбрость и патриотизм. Отслужив в армии, он поступил в Городской колледж, а потом и сам стал школьным учителем в Верхнем Манхэттене. Там он усердно трудился, стараясь, чтобы его воспитанники – и мальчишки и девчонки – не попали в беду.

Леонард писал статьи для маленькой местной газеты, которая называлась «Призыв народа». Начал он с того, что делился воспоминаниями из своего военного опыта, но время от времени попадались и истории преступлений, совершавшихся по отношению к молодым людям в черных кварталах Нью-Йорка. В какой-то момент он примкнул к группировке «Бродвейских братьев по крови», а может быть, сам ее основал. В группе было пятеро мужчин и две женщины.

Таня Ларк была одной из самых успешных находок Мэна. Она была убийцей из банды, которая запугивала всех, кто имел неосторожность попасться ей на пути, пока Мэн не показал ей, что злобу и насилие можно пустить на благо общества.

Грег Лоуман работал охранником в «Трикстер Энтерпрайсез» – компании, производившей игрушки и входившей, по сведениям Брауна, в различные технологические концерны. Лоуман состоял в НАБР – Национальной армии борьбы с расизмом – и был твердо уверен в том, что каждый американец имеет полное право на самозащиту.

Кристофер Карсон, он же Кит, отсидел шесть сроков в тюрьме, по большей части за грабежи, при одном из которых Прэтт его и взял.

Сон Мали – африканист, который верил, что рано или поздно революция разорвет Соединенные Штаты на части. Работал он слесарем.

Ламонт Чарльз был самым скользким из «Бродвейских братьев». Подозревался в соучастии, но его так и не осудили. Везучий настолько, что это похоже было на мистику, и такой великолепный игрок в покер, что его пускали играть только с определенными профессиональными игроками из Атлантик-Сити и Лас-Вегаса.

Лана Руиц – доминиканка – перерезала горло своему сутенеру, когда тот спал, и при этом как-то умудрилась убедить судью в том, что это была самозащита. С фотографии смотрела очень красивая темнокожая женщина, которая даже на камеру улыбалась с очевидным вызовом.

Дела у «Братства» и вовсе не задались. И Лоумана, и Карсона, и Мали убили в течение полутора лет, предшествовавших перестрелке, в которой погибли Прэтт и Валенс. Ламонта Чарльза ранили, но он выжил и теперь вековал век паралитиком в доме инвалидов на Кони-Айленд. Лану Руиц осудили за вооруженное нападение и попытку убийства, а Таня Ларк и вовсе пропала с радаров. Для воинствующей политической группировки это был полный провал, даже при самом радужном раскладе.

Далее следовал длинный список свидетелей, которые заявляли, что погибшие полицейские были замешаны в криминальных делах; а двое из них утверждали, что полицейские первыми открыли огонь по Мэну. Их показания были практически идентичны, но оба затем отказались от них с разницей всего в три дня.

Среди аргументов, выдвигаемых Брауном, об этом не было ни слова, но я все равно не мог взять в толк, с чего бы это бывшему Леонарду Комптону вздумалось напасть на полицейских – одному на двоих. Он был снайпером, а они – тренированными профессионалами. Так почему бы ему не залечь на какой-нибудь крыше и не снять их аккуратными выстрелами прямо при исполнении?

Да и зачем вот так бросать дело, даже если клиент мог все-таки быть виновен? Адвокаты должны работать с законом, их не должно волновать, что правильно, а что – нет.

Кажется, я прочел порядка четырехсот страниц, когда заметил, что уже пять утра. Пора было ложиться, но приведенные доказательства дали мне обильную почву для размышлений. Что если Адамо Кортез на самом деле никакой не полицейский из Нью-Йорка? Может быть, это его псевдоним, а может, он тайный информатор?

И именно в тот момент я понял, что возьмусь за оба дела. И за свое собственное, и за дело Свободного Мэна.

О да, я был рожден стать следователем. Для меня это словно складывать трехмерную правдоподобную головоломку, которая сложится в точную копию фрагмента реального мира.

Из нижнего ящика своего древнего стола я вытащил две стопки бумаги пастельных оттенков: одна – синяя, другая – розовая. Это был мой способ наметить очертания того, что два расследования могут идти разными курсами, но потом соединиться. Раньше в своей работе я, бывало, использовал и пять различных цветов.

А теперь мне заплатили двести пятьдесят долларов, чтобы я провел восьмичасовой рабочий день, выясняя, есть ли смысл вести эти два расследования. Путь мне был открыт, потому что никто не знал, что я задумал.

Для начала я вытащил из верхнего ящика стола белый лист бумаги и озаглавил его «Общие элементы».

Первый вопрос, актуальный для обоих дел, заключался в том, нужен ли мне напарник.

Я подумал про Глэдстоуна Палмера. Он мой друг – в этом никаких сомнений. Он отправился в Райкерс и обеспечил мне безопасность в одиночке. А когда я надрывался по семьдесят часов в неделю, работая охранником в двух местах одновременно, он одолжил мне денег, чтобы я мог основать собственное детективное агентство, а потом и первых клиентов ко мне направил. А еще Глэд знал, как работает Управление. У него были свои люди в каждом здании и дорожки к каждому капитану, да и к большинству простых солдат Управления полиции Нью-Йорка. Его участие было бы попросту бесценно, а если… если ему удастся помочь мне смыть позор с моего имени, то он, вероятно, и себе откроет дорогу к дальнейшему продвижению по службе.

Однако его сильные стороны одновременно были и слабостями. Он действительно знал всех более-менее значимых игроков и на полицейском поле, и вне его, а значит, он может быть привязан к тем людям, которым мне придется нанести вред. Прибавьте ко всему мою попытку очистить имя предполагаемого убийцы полицейских – и это когда он признается, что спустил курок… это уж точно не будет моему другу на руку.

Другой вариант – патрульный первого класса Генри Торнео. Он родился на Гаити, и его отец когда-то попросил меня помочь ему подготовиться к поступлению на службу. Я сопровождал парня на всех этапах, сам научил его пользоваться компьютером, поэтому Генри получил те навыки, которыми не владели большинство курсантов. А когда он приступил к службе, я наставлял его во всем, начиная с общения с его капитаном и заканчивая работой с системой файлов. И я же объяснил ему, какие законы можно обойти, а какие священны.

Единственное, что от него требовалось, – это никому не раскрывать, что я не просто старый друг его отца.

Генри позволял мне покопаться в базах данных, но взять в напарники на эти два дела совсем молодого, да вдобавок недавно женившегося полицейского – это было слишком.

Больше никто из полицейских на эту роль не подходил, поэтому я позволил себе расширить зону поиска. За годы работы я познакомился с полудюжиной коллег, но ни с кем из них я не общался настолько близко, чтобы полностью довериться в таких серьезных вопросах.

Солнце уже выглянуло из-за здания банка, что находилось через дорогу, когда я подумал о Мэлкворте Фросте. Мэлкворт, больше известный как Мэл, был жестоким преступником.

Мэл много чего наворотил в своей жизни. Он грабил банки, убивал конкурентов, пытал кого-то, подкладывал бомбы и был членом весьма опасных группировок, совершивших некоторые из самых громких грабежей двадцать первого века.

С этим преступным элементом я познакомился, когда ФБР поручило группе городских полицейских прикрыть «дыры» в той сети, что они расставили на банду Байронов. Тед и Франсуа Байроны были прямо-таки виртуозами криминала. Они спланировали и провернули как минимум восемь ограблений банков, в которых взрывали внутренние стены, чтобы добраться до хранилища. И на подобные дела они всегда брали с собой парня, подобного Мэлу, на случай если придется драться.

Дело было в начале четвертого утра в среду в одном из центральных банков на 56-й Западной улице. Я сторожил сливную решетку в боковом подъезде на углу 63-й, так как федералы сказали, что она может стать одним из путей бегства преступников. Я был один, ведь они не предполагали, что кто-то уйдет настолько далеко, и потом, за каждого из головорезов – живого или мертвого – была назначена награда в двадцать пять тысяч.

Я слушал обратный отсчет по защищенной линии, к которой были подключены все участники. А в три ноль девять раздался взрыв. И шестерых из семерых налетчиков тут же повязали, даже стрелять не пришлось. О том, куда подевался седьмой, завязался разговор. А я оставался на посту, потому что такова была моя работа. Я всегда выполнял свою работу до конца – конечно, если на пути не попадалась женщина.

Через тридцать две минуты после взрыва решетка чуть приподнялась. Я наблюдал, скрытый тенью, и пока не вмешивался.

Я мог бы вызвать подкрепление, но тогда преступник наверняка успел бы уйти. Я мог прострелить ему икру или стопу, я мог бы его и убить, но очень уж это было мне не по душе. Поэтому я дождался, пока из-под земли высунулась рука и тут же защелкнул на ее запястье один браслет наручников, а второй мгновенным движением пристегнул к тяжелой металлической решетке. Потом я приставил ствол своего табельного пистолета к голове появившегося из-под решетки человека и сказал:

– Давай-ка сюда другую руку, и лучше бы, чтоб в ней ничего не было.

За этот арест я получил медаль «За особые заслуги» из рук самого шефа полиции. И ФБР вызывало меня к себе в офис, где начальник особого отдела пожал мне руку.

Однако все эти почести были забыты, когда Мэлкворт оказался в суде. Шестерых прочих судили вместе, но, поскольку Мэл был пойман один и достаточно далеко от места преступления, его адвокат Юджиния Поток сумела убедить присяжных рассмотреть его дело отдельно.

Прежде чем мне предстояло дать показания, прокурор побеседовал со мной, а также очень интересовался, не слышал ли я, чтобы обвиняемый признавался в сопричастности к преступлению. Прочие члены банды отказались дать показания друг против друга, и Мэл – тоже.

Я же не знал ничего кроме того, что видел своими глазами. Но еще раньше, с самого начала своей карьеры полицейского, я был убежден, что всегда буду придерживаться духа и буквы закона. Закон был моей скрижалью.

Мэлкворта оправдали, а меня перевели в ночной патруль на Стейтен-Айленде, где я и проработал следующие три года.

Время шло. Я успел побывать в тюрьме, посидеть в карцере, вылететь с работы. Неудивительно, что я совершенно забыл о Мэлкворте. И вдруг два года назад, когда я, как обычно, сидел в офисе, смотрел в окно и вспоминал заключение, раздался звонок.

– Мистер Оливер, – проговорила в интерком Тара Грэндсил, предшественница Эйжи.

– Да, Тара?

– К вам мистер Джонсон.

– Кто?

– Говорит, что хочет обсудить с вами одно дело.

Разумеется, я подумал, что мистер Джонсон – просто еще один потенциальный клиент. Я и не знал, что им окажется тот самый человек, которому я был обязан тремя годами вахты на Стейтен-Айленде.

– Пропустите его ко мне, – сказал я, засовывая в карман пистолет просто на всякий случай.

И когда Мэлкворт Фрост вошел в мой кабинет, я чуть не схватился за оружие. Но посетитель улыбнулся и протянул руки, показывая пустые ладони.

Я нажал на кнопку интеркома и произнес:

– Надо наменять мелочи.

– Хорошо, – ответила Тара. Это был наш с ней код, означавший, что ей надо уйти.

– Что ж, здравствуйте, мистер Оливер!

– Здравствуй, Мэлкворт Фрост.

– Зовите меня Мэлом, как все друзья.

– Я тебе не друг.

– Может, и так, – отозвался он. – Но я – ваш друг. Можно мне присесть?

Я обдумывал ответ чуть дольше, нежели это было прилично, но потом сказал:

– Конечно.

Он был одет в свободный серый костюм, который одновременно не стеснял движений и мог сойти за деловой.

– Чем могу быть вам полезен?

– Я только что ограбил троих ребят на улице Жюли, – сообщил он так, будто это был ответ на мой вопрос. – Это мое второе и последнее признание.

Костюм не соответствовал образу Мэла. Мой посетитель выглядел опасным – подтянутый, с ровным загаром и темными глазами, которые наверняка пленяли женщин. Руки у него были тяжелые и мускулистые.

– Ты что, купил смертельную таблетку и собираешься совершить суицид? – поинтересовался я.

– Один из подельников выстрелил мне в спину, когда мы проворачивали дело в банке, – проговорил Мэл. – Прямо вот сюда, за какую-то гнусную одну пятую от шестнадцати процентов, – он с отвращением покачал головой.

– И что, он теперь где-то в городе?

– Нет, – губы Мэлкворта Фроста изогнулись, и от этой ухмылки мне стало не по себе. – Когда дело было сделано, он стал встречаться с моей подружкой.

– Так может, дело было вовсе не в одной пятой от шестнадцати процентов?

Мэл улыбнулся, затем ухмыльнулся снова:

– Они должны были с нею встретиться в «Резном столе», это такое местечко в северном Чикаго. И вдруг его кто-то застрелил, попав прямо в глаз.

– Все это общеизвестно?

Вместо ответа он продолжал:

– Сначала полицейские спасли мне жизнь, а потом не сумели посадить за решетку. Деньги из того банка достали у меня из кармана! Но адвокат сумела доказать, что это не я их туда положил. У меня в кармане был нелегальный пистолет. Если бы это всплыло – одного этого факта хватило бы, чтобы упрятать меня на двенадцать лет. Но им пришлось об этом умолчать, иначе они сами бы попались на горячем.

Я обратил внимание, в какой позе сидит мой гость. Ноги его были широко раскинуты, а еще он подтянул незанятый стул и положил левую руку на его спинку. Правая лежала у него на колене. Создавалось полное ощущение, что он чувствует себя как дома, прямо-таки наслаждается жизнью, словно миллиардер.

Он выбрал точку где-то у меня над головой и уставился туда с явным оттенком превосходства или даже иронии.

– И что же из этого следует? – поинтересовался я, пока он окончательно здесь не обжился.

– Мне дали пять лет, и с первого же дня меня держали в изоляторе.

Должно быть, меня передернуло, потому что по лицу уголовника скользнула улыбка, и он едва заметно кивнул.

– Меня это почти сломило, – продолжал он. – Почти. Помню, как кричал днями напролет. А потом – плакал. Но однажды утром – то есть я думаю, что это было утро, потому что я тогда проснулся, – ко мне вернулось спокойствие духа, и я смог подумать о своей жизни. Я вспомнил в подробностях все – от средней школы до того, как попал в одиночку. И знаешь, что я обнаружил?

– Даже не догадываюсь.

– Что за все это время ты один обошелся со мной по-честному.

– С какого хрена? Я тебя арестовал за попытку ограбления банка.

– Ты мог подстрелить меня. Мог дать по башке крышкой от того люка. И как пить дать, ты мог на суде упомянуть, что я каким-то образом обмолвился об этом деле в банке. Поверь, я уж знаю, как взбеленилось твое начальство, когда ты этого не сделал и не стал лгать.

Мэл подался вперед, положив обе руки на бедра.

– Так ты приехал из самого Иллинойса, чтобы сказать мне спасибо? – спросил я.

– Я тебе уже сказал, – проговорил он, – я назад в тюрьму не собираюсь. Я вернулся, чтобы возобновить свое торговое дело. И еще сказать тебе, что если когда-нибудь тебе понадобится помощь – обращайся, я твой должник.

Это было для меня исключительно важно, ведь редко кто видит во мне то же, что и я вижу, глядя в зеркало. Может, Мэлкворт и был злодеем, но это свой злодей.

Впрочем, делиться с ним этим соображением я отнюдь не собирался и вместо этого спросил:

– А что у тебя за дело?

– Часовая мастерская.

– Неужели?

– Мне было четырнадцать лет, когда меня хотели отправить в колонию за оскорбления и побои. Судья предложил мне выбор – колония или специальная программа дополнительного образования. Я выбрал второе и стал учиться делу часовщика у маленького еврея по имени Гарри Слэткин, который держал мастерскую на Черри-Лейн. Он очень многому меня научил. Позже я применил эти знания, изготавливая бомбы, но в свободное время изучал часы.

– Знаешь, – сказал я, – хоть я больше и не служу в полиции, все-таки мы с тобой по-прежнему по разные стороны.

Он положил на стол белый прямоугольник визитки и проговорил:

– Я слыхал, ты играешь в шахматы.

– Немного.

– Шахматная доска – нейтральная территория. Я хожу сыграть партию-другую в парк Вашингтон-Сквер в Гринвич-Виллидже по понедельникам, средам и субботам. Телефон на карточке. Если решишь со мной потягаться в остроте ума на этом поле, предупреди, я фигуры расставлю.

Он легко поднялся со стула. Кивнул, не протягивая руки. Я кивнул в ответ, и он вышел.

После его ухода я посмотрел в интернете значение имени Мэлкворт. Это был бог-покровитель Ганнибала – до вторжения полководца в Европу. А еще его ассоциировали с Баалом, считавшимся в западной религии воплощением Сатаны.

В следующие два года мы сыграли с Мэлом с десяток партий. После третьей, которую он выиграл, выпили по стаканчику. А после пятой, которую он тоже выиграл, вместе поужинали.

Глава 10

На часах не было еще и семи утра, когда я поднялся по бетонным ступеням перехода через Бруклинский мост.

Утренний воздух был свеж, на мне была ветровка, а под ней – свитер. Пешеходов в эту пору было еще совсем немного, от ветра слегка знобило. Сочетание одиночества и холода почему-то давало ощущение свободы, такое острое, что я едва сдерживал смех. Понятное дело, что эти эмоции свидетельствовали о душевной нестабильности, но мне было все равно. Можно прожить всю жизнь по правилам, диктуемым обстоятельствами, приманкой в виде наличных и моралью, навязанной соображениями безопасности, и в конце концов понять, что не сделал ровным счетом ничего, чем можно было бы гордиться.

От улицы Монтегю до Манхэттена было сорок девять минут пешком. Добравшись до престижных кварталов, я миновал здание Правления, дошел до Вест-Сайда и повернул налево на улицу Хадсон.

В трех кварталах от этого места, как раз напротив дома престарелых «Стоунмэйсон», был ресторанчик под названием «Дина».

– Мистер Оливер, – поприветствовала меня Дина Хоукинс, когда я уселся за стойку, – три месяца вас не видела.

– Я обычно заглядываю куда-нибудь поблизости, а вот сегодня захотелось пройтись, ноги размять и подумать.

– Вы же не хотите сказать, что пришли сюда пешком из самого Бруклина?

– Так точно, мэм!

– Мистер Оливер, переутомляться вам вредно для здоровья.

Дина была крупной женщиной, работала она по двенадцать часов в сутки без выходных. И хоть ей уже за шестьдесят, бицепсы у нее побольше моих, и я был вполне уверен, что она спокойно отработает смену за любого грузчика и даже не устанет.

– У меня это единственная возможность размяться, – соврал я.

– Вы и без того прекрасно выглядите, – ее по-ирландски зеленые глаза блеснули; уж я-то знал, что в молодости она была, как говаривал ее отец, проказницей. – Что интересного на детективной ниве? – спросила она, ставя передо мной большую чашку черного кофе.

Работу я обсуждал лишь с некоторыми людьми, не имевшими никакого отношения к закону. Но когда речь шла о моих новых делах, временами я не мог удержаться, чтобы не поболтать о них.

– На днях поймал одного общественного деятеля, любителя устраивать игры втроем с Ти-девочками, – поделился я.

– А что это значит? Тигриные девочки?

– Кажется, в народе их называют девочки-мальчики.

Звякнул колокольчик на двери. Не оборачиваясь, я увидел в зеркало молодого человека, одетого в костюм, какие носят более взрослые и, вероятно, более успешные банкиры. Вошедшему было на вид лет двадцать пять. Он несколько секунд смотрел на нас, затем подошел и встал у кассы.

– О-о! – Дина зарделась, и губы ее приняли форму почти идеального круга. – У нас жила одна такая в доме напротив нашего с Дэном. Мы ее звали мисс Фигаро. Чистейшее создание, какое только можно себе представить. Дэну пришлось мне прямым текстом сказать, что она – на самом деле он. Клянусь, сама бы я нипочем не догадалась.

– Как поживает Дэн?

Дина подняла на меня взгляд:

– Спасибо, что спросили, мистер Оливер. Мы с ним каждый вечер гуляем по улице Хадсон. Он постоянно рассказывает мне одни и те же старые байки, и с каждым пересказом я люблю его все больше.

– Прошу прощения, – произнес паренек-банкир во взрослом костюме.

– Он всегда о вас вспоминает, – продолжала Дина, не обращая на него внимания. – Все спрашивает, как там этот милый цветной мальчик, который помог Арнольду. Я и сама знаю, что не следует ему так говорить, но он-то все никак этого не запомнит.

– Прошу прощения, – повторил «банкир».

– Что вам нужно? – огрызнулась Дина.

– Два кофе с молоком и сахаром.

– На улицу, налево и снова налево – там будет окно, работающее навынос, – смотрела она при этом на меня, но вскинула брови.

– Но я опаздываю, – настаивал он. – Уж обслужите сегодня, а в другой раз я воспользуюсь окном.

– Опаздываете – так вот и идите к окну прямо сейчас, там большой указатель. А я не люблю подавать навынос.

– Не очень-то вежливо вы обращаетесь с клиентами, – вынес вердикт парень.

– Бить людей по башке тоже невежливо, но именно это я и сделаю, если не уберешь отсюда свой привилегированный зад.

Парня перекосило от злобы. Он взглянул на меня, но я слегка качнул головой. Я был крупнее его и почти такой же сильный, как Дина, поэтому парень понял намек и слинял, бормоча невнятные жалобы.

– Не стоило беспокоиться, мистер Оливер, – сказала Дина, когда дверь за ним закрылась. – Я и сама могу о себе позаботиться.

– Я не за тебя беспокоился, девочка моя. Просто не хотелось бы стать свидетелем того, как ты сломаешь ему нос и он вызовет полицию.

Это была чистейшая правда.

Дина засмеялась, потом мы помолчали немного, чтобы подхватить оборванную было нить разговора.

– Ты в последнее время не видала мою бабушку, Ди?

– Она приходит выкурить тут сигаретку-другую почти каждый день, если дождя нет и не слишком холодно. Мы с ней вместе выходим на задний дворик, а Мойра обслуживает клиентов.

– И как она?

– Мудра как пророк, хитра как лисица. Все хочет, чтобы твой дядя как-нибудь зашел.

– Он вечно занят работой, – сказал я.

Дядя Рудольф отбывал наказание в Аттике – за махинации со страховками, да такие сложные, что обвинители так и не смогли толком посчитать, на сколько его посадить.

– Что ж, – вздохнула Дина. – У Бренды хотя бы ты есть.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила блондинка приятных форм. Она стояла за стойкой приемной элитного дома престарелых. Выглядела она весьма стильно, и мне это нравилось.

Ей было лет сорок, но она с гордостью носила блузу в ярких зеленых и розовых блестках и облегающую черную юбку.

Некоторые женщины вообще не стареют.

– Мое имя Джо Оливер. Я пришел повидаться со своей бабушкой.

– Она ухаживает за кем-то из наших пациентов? – спросила блондинка таким тоном, будто бы речь шла о погоде.

– Нет.

Ее очарование слегка померкло в моих глазах.

– Э-э… – она неподдельно смутилась. – Она работает в этом учреждении?

– Она ваша постоялица, – проговорил я. – Бренда Нэйплз. Комната номер 2709.

На миг секретарша, на бейджике которой значилось имя Талия, усомнилась в моих словах. Но потом она немного поколдовала на айпаде и сказала:

– Она и правда здесь.

– Она здесь подольше вашего, – сообщил я. – И еще долго тут проживет после того, как вы все бросите и вернетесь в Нью-Джерси.

– Мне очень жаль, мистер Оливер.

– Мне тоже, – не уступил я. – Впрочем, мы сожалеем, видимо, совсем о разном.

– Здравствуй, детка, – приветствовала бабушка, стоило мне постучаться в открытую дверь ее комнаты.

Она поднялась со своего стула – настолько высокого, что его можно было принять за барный табурет. Платье ее было ярко-желтое, а кожа, как всегда, темнее ночного неба.

Я поцеловал ее в губы, потому что именно так мы всегда здоровались.

– Садись на кровать, милый, – она махнула рукой в сторону односпального дивана, являвшего собой основной предмет мебели в комнате.

Сама же она уселась обратно на высокий деревянный стул с матерчатой обивкой и тут же подняла плечи, жестом показывая, как она счастлива меня видеть.

– Как ты тут, бабуля?

– Неплохо, – ответила она с ухмылкой. – Этот белый нахал Роджер Феррис все уговаривает меня пойти послушать музыку в Линкольн-центре. А я ему каждый раз говорю, что ни за какие коврижки не пойду на свидание с белым. Вот будь это двойное свидание, будь у него белая подружка, а у меня черный кавалер – вот тогда все было бы славно.

– И что же он отвечает?

– Что целоваться на ночь нам необязательно, – в голосе ее явно скользнула улыбка.

– А это-то здесь при чем?

– Он говорит, если не целоваться, то это и не свидание вовсе. И если я заранее буду знать, что обойдется без поцелуев, то я не буду думать об этом как о свидании.

– А что, мне кажется, очень неплохой аргумент, если тебя интересует мое мнение, – поделился я.

– Тебя вообще никто не спрашивает.

– Роджер Феррис – это разве не тот парень, которому принадлежит большая часть рудных залежей серебра в мире?

– Понятия не имею. Единственные залежи, что нам тут светят, – это могильная земля, которая терпеливо выжидает, когда же мы наконец сложим туда свои кости.

– А остальные наши друзья как поживают? – спросил я.

– Хватит, Кинг. Мы с тобой оба знаем, что ты сюда явился в половине девятого утра не для того, чтобы болтать о пустяках.

Как же я люблю свою бабушку! Ей уже давно за девяносто, но «Дэйли Мэйл» она читает каждое утро и вдобавок всегда чинит мне одежду, когда требуется. Ростом она едва ли выше чем метр пятьдесят, а весит в последние годы не больше сорока килограммов, и в то же время она – сила, с которой приходится считаться.

«Стоунмэйсон» – один из самых элитарных домов престарелых в мире. Мой дед был пожарным, и за какие-то его заслуги они с бабушкой здесь пользовались привилегиями.

Бренда Нэйплз по-прежнему ходила куда хотела, курила и огрызалась. Может, она еще и меня переживет.

– Так в чем дело, Кинг? – спросила она.

И я рассказал ей про письмо от Беатрис Саммерс, а также об опасностях, которые могут навлечь на меня эти свидетельские показания.

Она слушала внимательно, смотрела во все глаза и, кажется, даже принюхивалась.

– Ты должен это сделать, малыш, – сказала она, подумав. – Самое главное, что есть в мужчине, – это чувство того, что правильно, а что нет. Коли уж ты знаешь, что пострадал невинно, и можешь это исправить, то выбора у тебя нет, – когда она говорила серьезно, в голосе ее отчетливо прослеживался акцент с притоков Миссисипи.

– Но я всегда это знал, – возразил я.

– Но раньше никто не давал тебе ни реальной надежды, ни реальных имен, – парировала бабушка. – Да и более важной работы у тебя хватало.

– Ты имеешь в виду детективные дела?

– Нет, дурачина. Эйжу-Дениз. Ты должен был увидеть, как она вырастет и превратится в молодую женщину, прежде чем заняться своими проблемами. Таков уж смысл жизни.

Я промолчал, потому что она все сказала за меня.

– Хочешь позавтракать в столовой со мною вместе?

– Конечно.

Глава 11

За завтраком к нам с бабушкой присоединился Роджер Феррис. Он был на пару лет моложе бабушки и даже в столь солидном возрасте ростом никак не ниже метра восьмидесяти. Долговязая фигура и лысина, обрамленная серебристым ореолом оставшихся волос, без сомнения, свидетельствовали о его безграничном благосостоянии.

Кажется, бабушке нравилась его компания. Надо полагать, завтрак за одним столиком к категории свиданий не относился.

Роджер обожал оружие, но при этом слыл убежденным пацифистом.

– Любой человек, кто постигает смертоносное искусство, – говорил он мне, с аппетитом уплетая куриные колбаски с яичным омлетом с травами, – будь то бокс или же меткая стрельба, должен придерживаться высшего стандарта. Я это говорю потому, что человек с полуавтоматическим оружием в руках быстрее перестреляет десяток других людей, нежели перечислит их имена. Это преступление против самого Господа!

– Вот потому-то так сложно быть полицейским, – кивнув, сказал я, отпивая глоток кофе без кофеина.

– Это почему же? – спросил обладатель состояния в восемьсот семьдесят девять миллиардов долларов.

– Ну вот представьте себе, – объяснил я. – Вы находитесь на улице, при вас ваше оружие, а кругом люди, которые могут быть вооружены. Они боятся вас, злятся на вас, жаждут отомстить за то, что мог натворить один из ваших названых братьев в синем мундире. Вот потому-то тебе и приходится держать в узде свою пистоль, ведь у тебя есть не только сила, но и ответственность.

Роджер улыбнулся моим словам и кивнул. Я прекрасно понимал, что для него оружие – символ силы и его собственного достатка. И на секунду показалось, что мы с ним почти равны.

– Твоя бабушка – необыкновенная женщина, – сообщил Роджер у дверей лифта. Он пожелал проводить меня, и бабушка, кажется, это одобрила.

– Так оно и повелось с давних пор.

– Она говорит, ты вынужден был бросить службу в полиции, потому что попал в какую-то беду.

– Беду я накликал на себя, когда спустил штаны и запрокинул голову, – я и сам не знал, отчего так разоткровенничался с Феррисом. Теперь-то я понимаю, что он просто излучал уверенность и чувство, что ему можно доверять.

– Это Бренда мне уже рассказала, – сообщил он, снова кивнув. – Она потрясающая. Потрясающе естественна, а также абсолютно не подвержена зависти и коварству.

– Она говорит, вы хотите пригласить ее на концерт.

– Сказала, что не пойдет, пока у меня кожа как следует не потемнеет.

– На самом деле ей хочется пойти, мистер Феррис. Продолжайте настаивать, и рано или поздно она не устоит.

Феррис улыбнулся и озарил меня взглядом своих бледно-синих глаз. Глаза были очень грустные. Я представил себе, как вскоре они с бабушкой будут сидеть рядом на каком-нибудь потрясающем концерте.

– Когда ты отходил в уборную, твоя бабушка сказала мне по секрету, что у тебя могут опять возникнуть неприятности.

– Сами знаете, какие они, эти бабушки, – отозвался я. – Время от времени они принимаются излишне тебя опекать.

– Что ж, – проговорил миллиардер. – Если она все-таки окажется права, ты просто позвони мне. Вот тогда ты увидишь, как мало на этом свете меня пугает.

Он протянул мне визитку и в который раз кивнул.

В тот год конец ноября еще радовал теплыми деньками. Я постоял на улице, набрав на смартфоне пять электронных писем. Я несколько щепетилен в вопросах виртуального общения, поэтому каждое письмо перечитал трижды, а потом все их пропустил через программу автоматического исправления опечаток. Закончив, я отправился на поезд «С», который ехал в центр, на Бруклин-Хайтс.

Тем временем я покопался в интернете, используя такие ключевые слова, как Адамо Кортез, арест, офицер полиции и свидетельство.

Было 10:07, когда я, наконец, набрал телефонный номер.

– Алло? – голос был мужской.

– Мистер Саммерс? – спросил я.

– Да.

– Это вас беспокоит Джо Оливер. Полагаю, вы знаете обо мне.

– Минутку.

В трубке что-то щелкнуло, потом послышались счастливые вопли и жалобы детей. Ее голос я услышал раньше, чем она взяла трубку. И звучал он совсем не так, как голос той женщины, которая умоляла меня потянуть ее за волосы.

– Да?

– Миссис Саммерс? Это Джо Оливер.

– Да. Я ждала вашего звонка.

Где-то там, на другом конце провода, хлопнула дверь, и звуки утреннего домашнего реалити-шоу Среднего Запада прекратились.

– Хочу начать с благодарности за ваше письмо. Я хочу, чтобы вы знали о том, что оно для меня значит. Ведь я понимаю, что вы вовсе не обязаны были искать со мной связи.

– Благодарю вас, но вы не правы, мистер Оливер. С тех пор как я вернулась в лоно церкви, я все время думаю о том, сколько ужасных и неправильных вещей я совершила. Некоторые из них уже не исправить, но… но в вашем случае самое меньшее, что я могу сделать, – это сказать правду. Когда я должна приехать в Нью-Йорк?

– Давайте об этом поговорим чуть позже, – предложил я. Сначала я хотел бы задать несколько вопросов.

– Хорошо, – вздохнула она.

– Вы упомянули, что когда-то вас арестовали, и некий Адамо Кортез пытался вынудить вас дать показания против меня.

– Это так.

– И этот человек заявлял, что он сотрудник полиции?

– Он и был полицейским, – поправила она, – детективом.

– Это он вас арестовал?

– Нет. Нас поймали с моим… м-м-м… на тот момент он был моим парнем, звали его Честер Мюррей. И меня привезли в участок на Тридцать Пятой улице.

– В тридцать второй участок?

– Не уверена. Но помню, что находился он на Тридцать Пятой улице. И пахло там дезинфекцией.

– Так во всех участках пахнет. Время от времени.

– Наверное, так и должно быть, – проговорила она, напрочь игнорируя мою скромную попытку задать беседе хоть немного более легкий тон. – Я не помню имен офицеров, которые меня арестовали. За рулем был Честер, но машину напрокат брала я. Мы везли двадцать фунтов кокаина. И меня просто отвели в комнату и посадили там, не позволив ни поговорить с Честером, ни адвокату позвонить. Даже в туалет меня не выпускали.

С минуту или даже больше Беатрис молчала. И я знал, о чем она, должно быть, думает. Если полицейский хочет обратить арестованного в своего агента, ему стоит напустить на него (или в данном случае – на нее) страху. Голод, унижение и боль – обычные для этого инструменты. Но они не на всех одинаково срабатывают. Для каждого нужно приготовить особый коктейль. Для Беатрис таковым стал страх изоляции, плюс немного отверженности и настолько полный мочевой пузырь, что пришлось справлять нужду безо всяких удобств.

– Я провела там почти сутки, прежде чем повидать меня пришел детектив Кортез.

И снова незаконные методы оказались куда сильнее нее. Мне это напомнило собственное заключение в Райкерс и горящую боль в щеке, когда «номер десятый» резанул меня крышкой от банки из-под томатов.

После еще одной долгой паузы она продолжила:

– Он сказал, что еще двое суток меня могут держать, даже не выдвигая обвинений. И что к тому времени Честер меня уже сдаст.

– Думаете, он бы сдал? – спросил я, сам не зная почему.

– Это точно. Как-то Честер дал показания против собственного двоюродного брата, только чтоб ему лишний раз не досталось. Его бы даже в тюрьму не отправили, но он все равно подставил Джерри.

– А как этот Адамо выглядел?

– Невысокий такой. Темноволосый, с густыми усами. А кожа коричневатая.

– У него был акцент?

– Я… не помню.

– Что он говорил?

– Сказал, что я получу по году тюремного срока за каждый фунт кокаина, что нашли в машине, – речь ее прервал невольный всхлип. – И что у меня никогда не будет ни детей, ни вообще шансов на нормальную жизнь.

– И я, – сделал я логичный вывод, – был ценой вашего освобождения?

– Да.

– Он сказал вам, чего именно он от вас хочет?

– Да.

– Что конкретно сделать в гостиной, что попросить меня сделать, все-все?

– Да, – на сей раз слово царапнуло болью.

– И вы действительно прошли весь путь и подали на меня в суд? – спросил я, сам удивляясь, почему же не испытываю злобы.

– Он организовал мой перевод в другой участок. И там дал подписать бумаги.

– А что было потом?

– Он отвез меня в тот дом, в Куинс, и держал там неделю. Большую часть времени я провела в наручниках. Он… он насиловал меня.

– А потом отпустил?

Я почти услышал, как она кивает.

– Да.

Следующую порцию тишины мы с Беатрис разделили на двоих. Я слышал ее дыхание – за тысячу километров от себя.

– Вы помните что-нибудь еще?

– Нет.

– Вы планируете подать в суд на детектива Кортеза?

– Я об этом даже и не думала. Разве теперь… сейчас еще не слишком поздно?

– Поздновато. Но с заслуженным отдыхом вы можете ему изрядно поднасрать.

– Я понимаю, что вы очень расстроены, мистер Оливер, но могу я попросить вас не выражаться? Пожалуйста.

– Извините.

– Зачем вам знать, хочу ли я подать в суд?

Вместо ответа я спросил:

– Парня, с которым вас вместе взяли, звали Честер Мюррей?

– Да.

– А после этих событий вы с ним виделись?

– Никогда.

– Это был ваш сутенер?

– Времена были другие, мистер Оливер. Так когда вы хотите, чтобы я приехала в Нью-Йорк?

– А зачем бы мне этого хотеть, по-вашему?

– Получить мои свидетельства, чтобы доказать вашу невиновность.

– Не думаю, что вы мне для этого так уж необходимы, мисс Саммерс. Вы дали мне имя и навели на след. А этого более чем достаточно.

– Правда?

– Ага.

– Значит, на этом все?

– Если только вы не вспомните что-нибудь еще.

– Разве что о детективе Кортезе… Вы спрашивали…

– Что именно?

– У него был акцент. Он говорил прямо как уроженец Нью-Йорка. Понимаете, о чем я?

– О да. Поблагодарите за меня супруга, Беатрис, – сказал я и повесил трубку.

Глава 12

С начала событий еще и суток не прошло, а я уже увяз в этих двух делах по самые уши.

Я убрал все лишнее с письменного стола у себя дома и на розовом листе бумаги написал: «Кто-то в Управлении определенно был замешан в фальшивом обвинении, сфабрикованном против меня. В 32-м отделении человек, назвавшийся Адамо Кортезом и выдававший себя за детектива, вынудил Натали Малкольм подать на меня в суд за изнасилование. Ниже прилагаются правдивые свидетельские показания».

Прикрепив скотчем внизу листа конверт с письмом Беатрис, я положил розовый лист посередине зеленой подложки на пустом столе. И от этого незатейливого действа у меня забегали мурашки по затылку и по плечам. Наконец-то началось!

Оставив восторги на третьем этаже, я воспользовался тайным люком в полу и спустился по веревочной лесенке в офис. Обыкновенно я пользуюсь лестницей в холле, но в то утро я чувствовал себя тайным агентом, вне закона.

Система веревок и блоков позволяла поднять лесенку в исходное положение, а длинный шест, притаившийся в дальнем углу комнаты, помогал закрыть тайный ход. Я сел у окна и принялся смотреть на проходящих работяг, которые то появлялись на улице, то пропадали.

Следующие пару часов я ничего не делал, только размышлял. Я мало спал, потому что мозг не мог полностью отключиться. Недосып и мое глубокое мышление сейчас привели к отвлеченному состоянию. Меня самого будто бы и не было вовсе, были только детали, которые вскоре лягут на розовые и синие страницы. Невысокий смуглый усач и рейнджер с пистолетом в руке. Черная дыра, которая таила правду, и маленькая девочка, которая уже совсем выросла.

Из задумчивости и временной прострации меня вывел звонок телефона.

– Алло, – отозвался я, быть может, чуть более мечтательным тоном, чем обычно.

– Джо?

Мысли мои были еще далеко. Голос знакомый, но имя не вспоминалось.

Я потянулся, и движение разбудило осознание.

– Привет, Генри. Да, это я. Задремал немного. Который час?

– Половина четвертого. Ты в какое дерьмо встрял, старик?

– Как поживает твой отец? – спросил я, пытаясь припомнить электронное письмо, отправленное утром.

– Я про Адамо Кортеза, – продолжал настаивать звонивший.

– Что? – переспросил я и тут же вспомнил. – А… да.

– Так вот. Я позвонил и сказал, что есть человек, который представляется информатором детектива Адамо Кортеза. Они сказали, что впервые слышат это имя; в их списках такой не значится. Но всего через пару часов ко мне прямо на пост на улице пришли двое в штатском из Центрального участка. Прямо на улице, Джо.

– И чего они хотели? – спросил я, чувствуя, как пустота за моей спиной отступает.

– Они хотели знать все. То есть абсолютно все – от и до. Где я его встретил. Что он говорил. Были ли где-то поблизости видеокамеры.

– И что ты сказал? – я был уже почти совсем в порядке.

– Да сочинил какую-то ерунду. Сказал, что патрулировал Центральный парк, что я, собственно, и делал, и тут ко мне подходит парень и говорит, дескать, передай старшему по званию, что появится Бато Хернандез. И якобы он предупредил, что мол, ему нужно поговорить с Адамо Кортезом и что Кортез, сам знает, как с ним встретиться.

– Как они на это отреагировали?

– Потребовали полное описание. Во что этот парень был одет, сколько примерно лет и все такое. Даже спросили, видел ли нас кто-нибудь.

– Хотели убедиться, есть ли у тебя свидетель?

– Ага.

– И как, есть?

– Ты же сам научил меня всегда иметь про запас убедительную ложь. Я догадался, что надо запастись свидетелем на всякий случай.

– Я это рассказывал, наверное, сотне полицейских – не меньше, Генри, но ты – один из тех двоих, кто это запомнил. Извини, приятель, я и не думал, что ты отважишься на такой ход.

– Я проверил базы, – отозвался гаитянин. – Но его там попросту нет. Ни как полицейского, ни как информатора, ни даже как подозреваемого. Нигде. Но я подумал, раз кто-то все это затеял, то он, должно быть, пользуется какими-то секретными базами, о которых полицейским неизвестно.

– С готовым вопросом на языке и ложью, припасенной в кармане, – восхищенно процитировал я. – Знаешь, а ведь кое-чему я тебя никогда не учил.

– Чему же, Джо?

– Тому, что иногда вредно быть слишком умным.

– Так во что же ты влип, старина?

– А телефон не прослушивается? – спросил я с запозданием.

– Платный канал от Центральной линии. Я удивился, узнав, что эти ребята еще работают.

– Не переживай о том, чем я занимаюсь, Генри. Ни тебе, ни мне от этого не будет никакой пользы. Вот только скажи мне имена сотрудников, что к тебе приходили.

– Инспектор Деннис Натчез и капитан Омар Лоурел.

– Инспектор? – переспросил я. – Черт побери! Удалось тебе из них что-нибудь вытрясти?

– Увы, нет. Они взялись запугивать меня расследованием. Сказали, что я должен был задержать подозреваемого. А я ответил, что никакой он не подозреваемый, всего-то подошел с просьбой, да такой, что я, признаться, подумал, что он не в себе, – говорил он так, будто уже выступает с защитной речью в суде, что, бесспорно, характеризовало его как хорошего полицейского. И хорошего лжеца.

– Больше ничего?

– Вот и Лоурел так спросил, – поделился Генри. – Я стал выяснять, что конкретно интересует. Ну, говорит, не называл ли тот парень еще каких-то имен. Начинаю плести, что родной язык у меня французский, на английском я тоже прекрасно говорю, но вот со всякими иностранными именами напряг. А он дальше пристает: «с чем созвучно», «с чем ассоциируется» и все такое прочее.

Я представил, что однажды этот парень станет отменным детективом.

– И к чему он в итоге пришел?

– Он остановился на Камберленде.

– Сам себя перемудрил, – сказал я. – Слушай, дружище, ты забудь о нашем разговоре и вообще обо всей этой истории.

– Я даже не узнаю, в чем дело?

– Твой отец мне как-то рассказывал, что на следующий день после твоего рождения он купил пистолет. Никогда раньше ему не было нужно оружие, но стоило увидеть тебя, как он понял, что должен быть готов умереть за своего сына.

– Да, в этом весь папа. Удачи, Джо! Звони, если понадоблюсь.

Это был ответ на одно из писем. Осталось еще четыре.

Второе письмо я отправлял через специальный роутер, который отсекал все пути электронного доступа ко мне. Я назвался Томом Боллом, детективом, работающим на людей, заинтересованных в расследовании исчезновения Джоанны Мадд. Я знал, что Браун назначил Мадд встречу, сам не явился в назначенный час, а Мадд после этого пропала. Мои источники (какие бы они там ни были) известили меня о том, что Браун вел расследование по делу убийцы полицейских – Свободного Мэна. Далее я пояснил: мне необходима информация по этому делу, чтобы понять, были ли враги Мэна также против Мадд.

Это был выстрел наудачу, но я решил хотя бы по электронной почте пообщаться со знаменитым адвокатом. Может, в процессе и удастся подобрать кое-какую информацию.

В 16:14 в офис вошла Эйжа-Дениз. Я как раз сидел за столом в приемной и пристально изучал кончики пальцев на левой руке. На этот раз моя дочь вырядилась в красное платье, которое едва прикрывало бедра, и белые лаковые туфли на такой платформе, что она почти сравнялась со мной в росте. Зеленые лямки рюкзака врезались в ее обнаженные плечи.

– Что? – поинтересовалась она в ответ на мой взгляд.

– Скажи, у тебя хоть что-нибудь надето под этим нарядом?

– Папа!

Я назидательно воздел палец и сказал:

– Вот представь себе, что ты сюда пришла, а я сижу в одной футболке и шортах в обтяжку, какие носят парни на пляже Сансет-бич. И то я был бы приличнее одет, чем ты сейчас.

На самом-то деле, мы с Эй-Ди всегда знаем, что сказать друг другу. Она поежилась от неловкости и скрестила руки так, чтобы прикрыть хоть немного обнаженного тела.

– Так все одеваются.

– Нет уж, ты представь.

– Наверное, мне бы это не понравилось, – согласилась она. – Но если я пойду домой переодеваться, то помочь тебе с работой сегодня точно не смогу.

– А в рюкзаке у тебя что?

– Пальто.

– Надевай.

Она открыла было рот, собираясь протестовать, но я пристально поглядел на нее, и вместо ответа она потянула с плеча лямку рюкзака.

Пальто было легкое и короткое. Дениз облачилась в него, застегнула все пуговицы и затянула потуже пояс на талии. Оно было чуть длиннее красного платья и прекрасно сидело, но по крайней мере оставляло хоть какой-то простор для воображения.

– Знаешь, скоро мы об этом серьезно поговорим, – сказал я.

– Знаю, – и она посмотрела на меня с невинным выражением лица, которое унаследовала от матери.

Обожаю эту девочку! Даже в самые сложные мои годы лишь она да Глэдстоун меня никогда не подводили.

В дверь позвонили, и Эй-Ди пошла открывать.

Ответ на третье из отправленных мной писем явился лично.

– Привет, – произнесла Эйжа с искренним радушием.

Она отступила и у входа нарисовалась Уилла Портман в простом бесформенном черно-оранжевом платье и розовом свитере. А при ней – все тот же дипломат.

– Здравствуйте, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Проходите, мисс Портман.

– Добрый день, мистер Оливер. Надеюсь, я не помешала?

– Нет-нет. Мы с Эйжей как раз обсуждали стили офисной одежды. Она убеждала меня, что нельзя носить майки-борцовки на работу.

Уилла улыбнулась, и я жестом пригласил ее пройти в кабинет.

– Мне зайти, чтобы сделать пометки? – уточнила Эй-Ди.

– Не надо, – отозвался я, закрывая дверь.

– Вижу, деньги у вас с собой, – обратился я к своему вероятному клиенту.

– Девятнадцать тысяч двести пятьдесят долларов и вполне приличный дипломат.

– Очень неплохо, – отозвался я. – Откуда вы родом?

– Из маленького городка в Огайо, называется Мартинз Ферри.

– Поэт Джеймс Райт тоже родом оттуда.

– Кто?

– Да неважно. Я ознакомился со многими из тех документов, что вы предоставили. Все это, безусловно, очень подозрительно, и я не представляю себе, почему адвокат уровня Брауна мог вдруг отступить. Давайте я положу деньги в надежное место и потрачу из них столько, сколько понадобится до какого-то логического завершения дела – доказательства невиновности или вины Мэна или его смерти.

– Благодарю вас.

– Вы все еще работаете в офисе Брауна?

– Завтра хочу уволиться.

– По-моему, это не самая лучшая идея.

– Но почему?

Прежде чем я смог ответить, в комнате зазвучали тревожные ноты «Лунного света» Дебюсси. Я тут же включил на интеркоме кнопку, которая приглушала все звуки и зажигала на столе у Эйжи красную лампочку. Потом я вынул звонящий мобильник из верхнего ящика стола, поднес к уху и, прижав палец к губам, обернулся к клиентке.

А затем ответил на второе из сегодняшних писем.

– Мистер Браун? – уточнил я.

– Приветствую, мистер Болл.

– Я надеялся, что вы мне позвоните. Я напрочь завяз с этим делом.

– Кто вы?

– Частный детектив. Я работаю на группу людей, крайне обеспокоенных исчезновением мисс Мадд. Уже целую неделю никто ее не видел и не слышал, и мы беспокоимся о ее состоянии. У нее диабет. И о ее внуках больше некому позаботиться.

– С мисс Мадд все в полном порядке, – заверил Браун очень уверенным, убедительным тоном. – Никто не знает ее местонахождение, потому что никому не следует об этом знать.

– Я вас не понимаю, сэр.

– А вам это и не надо понимать. Просто поверьте мне на слово: Джоанна Мадд действительно была в опасности, а теперь она в одном безопасном месте.

– И даже ее дочь и сын не знают, как с ней связаться.

– Для всех будет лучше, если никто не будет знать.

– Я своим клиентам так ответить не могу.

– Кто они? Ее сын? Или дочь?

– Нет. Заинтересованная третья сторона.

– Ситуация очень деликатная, мистер Болл. Назовите мне имена своих клиентов, я лично позвоню им и заверю, что все в порядке. И предупрежу, насколько важна в этом деле секретность.

Я отсчитал, как положено, шесть ударов сердца, притворяясь, будто обдумываю дальнейшие действия.

– Я не могу разглашать имена своих клиентов, – сказал я после паузы. – Но я непременно сообщу им, что дело сложнее, чем я думал в начале. И о вашем желании связаться с ними для беседы…

– Мне необходимо побеседовать и с вами тоже, мистер Болл.

– О чем же?

Уилла испуганно глядела на меня.

– По телефону не следует делиться секретами. Вы знаете кафе «Либерте» на улице Хадсон?

– Знаю.

– Встретимся там сегодня в половине восьмого. Я полагаю, мне удастся убедить вас в необходимости молчать об этом деле.

– Раньше половины десятого я никак не смогу, – сказал я. – Мне нужно ответить на несколько важных писем.

– Окей, – быстро согласился он. Слишком быстро. – В девять тридцать увидимся. Как я вас узнаю?

– У меня в петличке будет красная фиалка, – произнес я и дал отбой.

Только когда я вернул телефон обратно в ящик, Уилла спросила:

– Это был мистер Браун?

– Да, он.

– Вы рассказали ему о том, что я доверила вам?

– Я послал ему письмо, представился детективом Томом Боллом и сказал, что работаю на неких сопричастных людей, которые хотят, чтобы я отыскал Джоанну Мадд. Ему также известно, что я знаю о деле Свободного Мэна, но лишь по газетным публикациям.

– А про то, что он отказался от этого дела, говорили?

– Нет.

Она вздохнула.

– Но он может догадаться об утечке информации из его офиса. Однако лучшее, что вы можете сделать, – это оставаться на работе. И если что-то вызнаете там, сообщите. Я дам другой номер, лучше на него звонить.

Юная адвокат смотрела на меня во все глаза, только сейчас осознавая, как мне показалось, насколько опасно там, куда она сунулась.

Затем она кивнула и вымученно улыбнулась.

– Наверное, именно это я от вас и хотела, – проговорила она.

– Вы ведь не хотите, чтоб мы бросили это дело?

Она взглянула мне в глаза в поисках ответа. И, выждав достаточно долгое время, сказала:

– Нет. До встречи с Мэнни я и не знала, как бездушно закон может перемолоть человека. Да, он – убийца. Но он не преступник. И я не могу оставаться безучастной в таком случае.

Я дал Уилле номер своего второго мобильного, а потом проводил ее до двери. И после ее ухода некоторое время так и стоял в проеме, глядя в пустоту.

– Мама тебе чем-то навредила? – спросила Эйжа, подойдя ко мне сзади.

– Да, – ответил я, обращаясь к двери.

– Это связано со мной?

Я обернулся и посмотрел на свою закутанную в пальто дочь.

– Она сунула нос в мои файлы.

– С чего ты взял?

– Я знаю, когда люди смотрят те или иные файлы, – солгал я. – Особенно те, которые раньше никто не открывал.

– Но это же не так ужасно, – сказала Эйжа.

– Да. Но с сегодняшнего дня, будь добра, не бери работу на дом, хорошо?

Она кивнула, и этого было вполне достаточно.

Глава 13

В половине седьмого Эйжа ушла. А я оделся и к семи был уже готов.

Разговор с дочерью несколько смягчил проблемы с Моникой, но я забыл, как и большинство мужчин, что происходящее со мной не всегда зависит только от меня.

Открыв дверь на улицу Монтегю, я вдруг услышал мужской оклик:

– Оливер!

На улице толпился народ, все хотели что-нибудь купить, уже подумывая об ужине, а там и о Рождестве, и о том, что неплохо прогуляться по свежему воздуху, пока зимний холод не загнал их по домам до весны.

На тротуаре собралась группа молодежи, по большей части темнокожей. И вдруг из этой толпы двадцатилеток вынырнул Коулман Тессар, молодой муженек Моники. Он был одет в беговой костюм с опущенным капюшоном. Костюм был желтый, не то с темно-синим, не то с черным узором.

В кармане ветровки у меня лежал короткоствольный пистолет сорок пятого калибра, но мне показалось, что сейчас он вряд ли потребуется. Вот позже, вечером, может случиться и такое.

– Привет, Коулман, – поздоровался я.

Молодая темнокожая девчонка с волосами, выкрашенными в небесно-голубой, внимательно на нас посмотрела. Ей, как и мне, померещилась угроза в голосе Коулмана.

– Что ты сказал Монике? – требовательно спросил он.

– Зачем ты спрашиваешь меня о том, что и сам уже знаешь?

Коулман стоял теперь всего в полуметре от меня. У него был черный пояс по какому-то из восточных единоборств, и он искренне полагал, что сумеет постоять за себя.

– Я тебе задал вопрос, – сказал он с убийственной уверенностью.

– На который уже знаешь ответ, – произнес я.

Девушка с голубыми волосами тронула за локоть одного из парней.

– Я не боюсь тебя, – заявил Коулман.

– Будь это так, – проговорил я, по-прежнему наблюдая за девчонкой, – ты бы тут не стоял.

– Я могу прямо тут тебе и зад надрать, – предупредил Коулман.

– Прямо при свидетелях? – невинно поинтересовался я. – И при том, что я даже руки не поднимал?

– Не лезь в мои дела, – предупредил он, уже понимая, что совершил тактический промах, так налетев на меня.

– А жена не сказала тебе, почему я пообещал за вами приглядывать?

– Это неважно.

– Она позвонила человеку, который был у меня под следствием. И будь это человек другого сорта, меня бы, может, уже не было в живых. Она напакостила мне просто так, без всякой причины. А я просто защищался. И в следующий раз, когда соберешься со мной ссориться, будь готов меня убить, потому что я не прекращу приходить, пока все это не закончится.

И я пошел прочь, а в голове у меня носился всякий бред. Кровь бурлила в жилах, а в ней – подростковые гормоны, потому что мне очень уж хотелось раскатать мужа Моники в кровавый блин. И где-то глубоко внутри копошилось осознание того, что ко мне вернулся интерес к противоположному полу. Я это понял, когда заметил, как Синевласка на меня смотрит.

Я был готов.

Недалеко от Хьюстона на авеню D есть нелегальный частный клуб. Он занимает целых три подземных этажа под огромной гостиницей.

Нажимаешь кнопку для номера 1-А, и электронный замок впускает тебя внутрь. Проходишь к двери и называешь имя. Если имя хозяевам понравится, то дверь отворится, ты заходишь туда, спускаешься по ступеням и оказываешься возле другой двери. Она ведет в просторную комнату, обычно полупустую, где сидят мужчины и женщины, которые нуждаются в уединении на уровне тайного общества. Столы и стулья здесь удобные, вдоль стен стоят стеллажи с книгами, мужчины-официанты одеты в смокинги, девушки – в мини-юбки.

Посетители этого заведения никогда не жалуются, ибо хозяева безымянного клуба выставляют не менее трех охранников, чтобы неустанно следить за входом. Ни хулиганства, ни торговли наркотиками, ни проституции там, наверху, и в помине не бывает – никогда.

Раньше я в этом клубе не был, но слыхал о нем достаточно.

– Вы ищете Мэла? – спросила очаровательная юная темнокожая девушка с высветленными волосами. Она стояла за железной площадкой в основании лестницы. На ней было маленькое черное платье, черные чулки и тончайшее серебряное ожерелье в качестве украшения, в котором посверкивал красный камень.

– Так и есть.

Она провела меня через дверь позади площадки по узкому коридору – к другой лестнице, которая вела в еще одну просторную комнату, где народу было еще меньше.

– У дальней стены, – проговорила моя провожатая.

Я увидел, что с того места, куда указала девушка, мне приветливо машет Мэлкворт Фрост. И невольно почувствовал себя так, будто собираюсь заключить сделку с дьяволом.

Стоило мне подойти, как он встал, и у меня возникло впечатление, что это признак искреннего уважения. Мы пожали друг другу руки. Его огромная мощная ручища показалась похожей на перчатку, заполненную бетоном.

– Мое почтение, мистер Фрост.

– Привет, Кинг. Я получил твое письмо. Тебя впустили, как я сказал?

– Разумеется.

Несколько секунд мы разглядывали друг друга. На нем был костюм лимонного цвета, довольно свободный; впрочем, сидел он хорошо. При этом рубашка была ярко-бирюзовая с серебряными и золотыми нитками, поблескивавшими в ткани. А на мне было коричневое пальто, черные брюки и черные же кожаные туфли на прорезиненной подошве.

У меня за плечами было тринадцать лет службы, шесть из них – в качестве детектива. А Фрост был, пожалуй, самым опасным преступником из всех, что мне довелось знать. После наших прошлых встреч у меня сложилось такое впечатление, будто он чувствует, что он у меня в долгу. Впрочем, мы никогда это не обсуждали после его памятного первого визита в мой офис.

Мы уже готовы были начать разговор, когда к нашему маленькому круглому столику подошел сутулый мужчина среднего роста в белом пиджаке и черных брюках.

– Здравствуй, Мэл, – голос у мужчины оказался жестким и резким.

– Здравствуй, Орк.

– Кто твой друг?

– Тебе о нем волноваться нечего.

– Один парень в баре сказал мне, что он похож на какого-то легавого, которого он знал.

– Так вот иди к нему, – ответил Мэл, – и посоветуй заниматься своими делами.

Мэл и Орк сверлили друг друга взглядами с четверть минуты. Ноздри у последнего раздувались и трепетали, но потом он просто ушел.

– Дружелюбное местечко, – прокомментировал я.

– Жулики – народ пугливый, – отозвался Мэл.

– А я-то думал, ты с этим покончил.

– Просто нравится атмосфера. Хочется иногда поговорить с людьми, у которых правильный словарный запас.

Я кивнул.

– Чем могу быть полезен, Кинг?

– Расскажи, почему ты тогда пришел ко мне в офис, – попросил я.

– Но я ведь уже рассказал.

– Так может, посвятишь меня в некоторые детали?

– Зачем?

– Затем, что я хотел бы попросить тебя кое о чем, а ты носишь имя Сатаны.

Мэлкворт Фрост ухмыльнулся.

– За два дня до того, как ты меня сцапал, я увидел красную птицу в Проспект-парке, – проговорил он.

– Красную птицу?

– Ярко-алую, – он энергично закивал в такт словам. – Сначала просто вспыхнуло что-то красное в листве дерева. А потом она села на ветку всего, может, метрах в десяти от меня. И это было самое красивое из всего, что я видел в жизни. И я все надеялся, что она подлетит поближе и я смогу получше ее рассмотреть. Так я сидел на скамейке и собирался с мыслями перед делом. А птица вдруг вспорхнула и села на газон прямо напротив меня. Она была большая, размером почти с ворону, а на голове одно-единственное черное перо посреди хохолка.

Лицо бывшего бандита выражало настоящее блаженство.

– И что же? – спросил я.

– Птица посмотрела на меня, и я понял – это знак. Вот ведь, пожалуйста, совершенно дикое животное подходит на расстояние вытянутой руки и заглядывает прямо в глаза. В этом есть какой-то смысл.

Я был заинтригован.

– И какой же? – поторопил я.

– Сложно сказать, каким в точности было послание, но птица означает свободу, а красный цвет говорит «будь начеку». И я подумал, что птица эта – как я. Птица, пламенем сверкающая в ночи, чем-то похожа на меня.

– И когда прокурор попросил тебя свидетельствовать против меня, ты отказался. И оставался выше этого и когда меня преследовали, и когда я был беззащитен.

– Не пойми меня превратно. Я вполне мог отсидеть срок. Я не боялся, но и ты не боялся тоже. Ты был как та красная птица – сидел себе в ветвях, а потом спорхнул вниз. Это же явный знак, такой же заметный, как нос на противной харе Орка. Я подписался еще на одну работенку, и дальше все было так, как я тебе и говорил: напарник подстрелил меня в спину. Это стало последней каплей, и с этим бизнесом я покончил.

У меня возникло четкое убеждение, что Мэл – безумец. Однако его психопатическое виденье мира было целостным и уверенным, которому вполне можно доверять.

– У меня сейчас на руках пара дел, – сообщил я, выдержав необходимую паузу. – Мне понадобится помощник, и я подумал о тебе. Я располагаю небольшим бюджетом, так что вполне могу позволить себе это. Деньги, конечно, не те, что навар с грабежей. Но ведь и ты уже не грабитель.

– По рукам.

– А разве ты не хочешь узнать, какого рода дела?

– Хочу. Вам придется мне об этом рассказать, мистер Оливер. Но если б та красная птица позвала меня с собой, я бы тоже согласился без колебаний.

– Сколько ты хочешь за свою работу?

– Один доллар сейчас и еще один, когда закончим.

Я достал банкноту в один доллар из кошелька и протянул ему.

– Пройдемся? – предложил я Мэлкворту.

Он убрал купюру во внутренний карман пиджака и поднялся.

И я пошел за ним, вверх по лестнице – в мир, полный безумцев и красных птиц, безымянных полицейских и женщин, которые раз за разом обводят простаков вокруг пальца.

Глава 14

Пешая прогулка из Ист-Виллиджа в Вест-Виллидж стала важнейшим, если не эпохальным путешествием в моей жизни.

Мой отец был преступником. Именно поэтому я и стал полицейским. Но меня подставили и запугали, а потому я перестал работать на официальные силы и теперь выступал исключительно как частное лицо. И каждый шаг, что я делал, был прямо противоположен тому, как поступил бы в той или иной ситуации мой отец. Можно даже сказать, что свободой воли тут и не пахло.

Но моя прогулка по стылым осенним улицам рядом с человеком, в котором сидело столько злобы, что он не остановится ни перед каким зверством, означала, что я сделал первый шаг по иному пути. По своему собственному пути.

– Я знаю, мне ничем не искупить того, кем я был, – говорил Мэл, когда мы шли на север по улице Хадсон. Темные кирпичные стены старых зданий только добавляли мрачности к его словам и месту нашего следования. – Нет, я признаю, что все это сделал, но это не имеет никакого значения. Возможно, если я смогу все это прочувствовать, я даже захочу загладить вину…

Разговор наш все продолжался, но я не слишком прислушивался к словам собеседника. И откуда-то знал, что все это в новинку и для него тоже, что этот человек не из тех, кто запросто выкладывает первому встречному всю подноготную, а лишь тогда, когда это жизненно необходимо либо если это ложь. Мэлкворт же просто думал вслух, вероятно, впервые в жизни, а я тем временем вспоминал камеру в одиночке и то, как враги сломили меня, заставив скулить как собаку.

– Это здесь, – сказал я, когда мы миновали шесть длинных кварталов.

Кафе «Либерте» располагалось с восточной стороны улицы Хадсон; высокие окна и уличные столики, за которыми сидело лишь несколько посетителей. Честно говоря, это была просто запредельно дорогая кондитерская, где подавали затейливо приготовленный кофе и крошечные сэндвичи, честно притворявшиеся французскими.

– Что угодно? – спросила молодая женщина с золотистым загаром. На ее широком носу красовались веснушки, а между передними зубами была щель.

– Можно нам вон за тот столик? – спросил я.

– Разумеется. Сейчас Хуан вам принесет меню.

Я заметил, что Мэл присмотрел самый дальний столик, спрятавшийся за стойкой, но я прекрасно знал: если мы сядем там, то будем выглядеть подозрительно.

Хуан оказался маленьким меднолицым человечком с чахлой щеточкой усов и застенчивым взглядом.

– Мне, пожалуйста, прошутто на багете и зеленый чай латте, – попросил я, когда молодой человек, глядя в пол, поинтересовался, что я закажу.

– Черный кофе с тостом, – попросил Мэл.

Когда Хуан пропал из виду, Мэл спросил:

– Так что тебе до того парня? – он напомнил о Стюарте Брауне.

– Ты когда-нибудь встречал его?

– Нет. Но знаю одного парня в Калифорнии, которого Браун вытащил из-под обвинения в убийстве.

– Браун был в Калифорнии?

– Нет. Тот парень пришил кого-то в Нью-Йорке, а потом еще одного в Сакраменто. В Калифорнию его экстрадировали и судили там уже после того, как Браун показал свое волшебство здесь.

– Я пока не готов сказать, почему так пристально к нему присматриваюсь, – признался я.

– Как знаешь. Это же твой доллар.

Мне начинал нравиться мой инфернальный помощник.

– Ну а с тобой-то что приключилось, Мэл? Я имею в виду, на самом деле.

Он взглянул на меня. Глаза у него были мертвые, но, несмотря на это, в них явно отразилась благодарность.

– Тюремный психиатр выявила у меня пограничное расстройство личности. Бывают психотические приступы, которые снижают чувство вины и делают меня особо опасным.

– Звучит безумно.

– Еще бы. Я спросил эту даму-психиатра, отчего же тогда я в тюрьме, а не в каком-нибудь заведении для душевнобольных…

– И что же она ответила? – спросил я, искоса наблюдая, как трое не похожих на здешних клиентов людей заходят сквозь стеклянные двери. Все они были крупные, в джинсах и спортивных пиджаках, надетых на пестрые рубашки разных стилей.

– Нынешнее американское право принимает во внимание твой социальный статус и то, что общественное мнение сейчас считает злом, – ответил Мэл на мой вопрос. – Она сказала, что в нашем мире человек, который сам бьется головой о стену, – сумасшедший, а если разобьет башку кому-то другому – он преступник.

– Сюда только что вошли трое, – перебил его я.

– Вижу их. В зеркало.

Вошедшие как раз разговаривали с веснушчатой девушкой.

– Вон того толстого в светлом пиджаке зовут Поукер, – добавил Мэл. – Думаю, он меня не знает. Мне заказали его убийство, было дело, но его подружка решила пожалеть его жену и заплатила пятьдесят процентов неустойки.

Троица между тем огляделась и в конце концов направилась к дальнему столику, который так понравился Мэлу.

Стоило им рассесться, как застенчивый Хуан подошел принять заказ.

– Так значит, твоя история про тюремного психиатра, которая ведет подробный дневник твоих действий? – спросил я, чтобы дать Мэлу понять, что надо выждать и посмотреть, что будет дальше.

– Нет, я просто дал тебе протокольный ответ. Знаешь ведь, что большинство людей знает друг о друге. То, что написано в газетах, в рекламе да иногда в письмах из дому.

– А каков же настоящий ответ?

– Моя мама с детства воспитывалась как примерная католичка. С трех лет ходила со своей матерью в церковь – каждую среду и воскресенье. Ей было девять лет, когда она решила посвятить свою жизнь Иисусу и святым словам Священного Писания. И вот однажды, когда она думала, что находится в соборе одна, какой-то мужик затащил ее в исповедальню и изнасиловал. А она ведь была совсем юной девушкой, да плюс все это случилось прямо в церкви. И это перевернуло ее сознание. Отец и мать настаивали на аборте, но она им сказала, что это будет против воли Господа. Тогда они выставили ее из дому, и ей пришлось жить в храмовой ночлежке и там же родить ребенка, которого она назвала в честь демона. И никогда, ни разу она не проявляла ко мне ни капли любви. Я был для нее обузой, тяжкой ношей, которую тем не менее должно нести. Она обихаживала меня, кормила и каждый божий день говорила, что я – сын дьявола.

Я взглянул в мертвые глаза Мэла, понимая, что, вероятно, моя жизнь была совсем не так плоха, как казалось.

– А ты знаешь настоящее имя этого Поукера? – спросил я.

– Забыл, но знаю, где прозондировать.

После этого мы отдали должное напиткам и еде. Мэл обладал потрясающим запасом знаний, никак не связанных с преступной средой. Он немало знал об эволюции и рассказал мне, как в детстве мечтал обратиться во что-то совершенно иное, как волки стали собаками, а динозавры – птицами.

Мои часы показывали 10:37, когда троица амбалов расплатилась и ушла. Они так и не увидели здесь никого с красным цветком в петличке. Стюарта Брауна тоже не было и в помине.

– Полагаю, мы тоже можем идти, – произнес я через полчаса после ухода этого трио.

Когда мы вышли из ресторана, Мэл вдруг сказал:

– А того придурка я убил.

Раньше я бы непременно насторожился в ожидании исповеди, но теперь я уже пересек эту черту – еще в Ист-Виллидже.

– Какого придурка?

– Моего отца. Я наводил справки, пока один человек из квартала, где раньше жила моя мать, не рассказал мне о парне, которого несколько раз судили за изнасилования. Я подловил того в баре, и он, напившись пива вдоволь, поведал мне о тринадцатилетней крошке, которую он изнасиловал прямо в исповедальне. И добавил еще, что это была самая сладкая штучка в его жизни. Я выждал немного, а потом нашел повод к нему прицепиться и дать ему в зубы. Я утер ему кровь носовым платком и оставил валяться на улице. В лаборатории сделали тест ДНК и подтвердили, что он – мой отец. Тогда я встретился с ним снова. Он был так пьян, что даже не понял, как я его отключил. Я отвез его в один заброшенный дом в Бронксе и там сделал ему очень больно. А когда он сдох, я вылил в ванну восемьдесят литров серной кислоты, и сукин сын навсегда исчез из этого мира. Как будто его никогда и не было.

– Это потому, что он изнасиловал твою мать? – не мог не спросить я.

– Это потому, что он создал меня, создал таким, какой я есть, и даже не знал об этом. И кроме того, ему было бы наплевать, даже расскажи я ему все как есть.

Глава 15

Домой я добирался на такси.

Улица Монтегю была пуста. А в любой темной арке мог прятаться Коулман Тессар с пистолетом в руках. Не отъедет ли он лет на двадцать, если обнародовать его прегрешения на Уолл-стрит? Не уверен. Но в чем я точно был уверен, так это в том, что не боюсь смерти, и, решив пойти против того, кто отобрал у меня всю мою жизнь, я не ведал страха.

– Детка Кинг, – раздалось слева.

Я обернулся и увидел Эффи Столлер. Невысокая и полненькая (килограммов на десять больше того веса, что ее врач назвал бы идеальным), пухлые губы, а кожа даже темнее моей. Она была на высоченных шпильках, но равновесие держала так спокойно, будто стояла босиком. Она уложила волосы в сложное подобие морской раковины, и прическа была словно из далекого будущего, когда человечество останется лишь в виде геологической памяти.

– Извини, припозднился, – сказал я, пока она подходила ко мне, – думал, ты уже ушла.

Она от души поцеловала меня в губы.

– Я знала, что ты придешь. Раз уж ты послал мне письмо, значит, случилось что-то серьезное.

В давние времена, когда я еще носил форму, Эффи была проституткой. Она вкалывала на сутенера по имени Туф, тот был родом откуда-то с Запада. Он заставлял ее работать на износ и регулярно бил, но она не жаловалась и не заявляла на него в полицию.

Как-то в среду поздно ночью, когда я дежурил в Мидтауне, ко мне подбежала женщина в возрасте и сказала, что слышала выстрел из хорошо знакомого мне здания.

Дверь в конце коридора на верхнем этаже была распахнута настежь. Взглядов, следивших за мной, было больше, чем тараканов на стенах, но никто не вышел сообщить хоть что-нибудь. Не такое это было место.

На полу в комнате лежал Туф во фраке цвета слоновой кости. А левая сторона его черепа и большая часть его содержимого осталась на стене. Эффи сидела за маленьким столиком в крохотной кухне и пила отменный коньяк прямо из бутылки. Почему-то мне подумалось, что Туф никогда бы не позволил ей так вести себя.

Пистолет лежал на столе перед ней. Огромный шестизарядный револьвер сорок первого калибра. Я взял его и уселся напротив.

– Я проснулась сегодня и поняла, что он должен умереть, – сообщила она столешнице.

– Почему? – спросил я.

– Он завел себе новую девчонку. Такую смазливую.

– А ты приревновала?

– Когда я впервые увидела, как он ее бьет, что-то во мне изменилось. Как будто я умерла, и архангел показал мне мою жизнь. Он дал мне шанс вернуться и все исправить. Надо было только выспаться как следует, чтобы понять как.

Туф был мерзавцем и делал много гадостей. А с Эффи всегда было более-менее просто работать. Вздумай я ее арестовывать, она бы и это приняла спокойно. Она была достойна лучшего, а Туф получил по заслугам.

В этих апартаментах в доходном доме была задняя дверь. Я помог Эффи подняться, проводил к выходу и подсказал, где она может остановиться на ночь. А потом убрал револьвер в задний карман брюк и позвонил офицерам из отдела по расследованию убийств, ведь именно таков был мой долг.

* * *

Письмо Эффи было пятым из отправленных утром. Я знал, что перед сном мне потребуется немного покоя.

Она помогла мне раздеться и принять ванну, помассировала мне спину и ягодицы с массажным маслом, а закончив, перевернула меня на спину. Ее грудь и живот блестели от масла.

– Ты не хочешь меня, детка Кинг? Я тебе больше не нравлюсь?

– Я просто подумал… давай поговорим немного, – сказал я.

– О чем тебе нужно поговорить?

– Помнишь, как ты однажды сказала мне, что просто проснулась утром и знала, что нужно делать?

Прежде мы никогда не говорили о той ночи.

– Да, – ответила она, слегка кивнув и не отводя взгляда.

– Я так же проснулся несколько дней назад.

Она легла рядом и положила руку мне на грудь. Так мы лежали довольно долго.

– Я вышла из дела шесть лет назад, – проговорила она наконец.

– Тогда почему ты здесь?

– Я же понимала, каково быть оклеветанным. Я всегда это понимала. И приезжала по твоему первому звонку, потому что так должна поступить любая женщина, которой мужчина спас жизнь. От него не требуется ни любви, ни заботы, ничего такого. Достаточно, что однажды он спас твою жизнь, и тогда ты заботишься о нем. Неважно, что теперь я благопристойная трудящаяся – настоящая массажистка с лицензией; если зовешь, я прихожу.

– Думаю, сегодня я позвал тебя в последний раз, – признался я.

– Тогда можем иногда вместе пропускать по стаканчику или что-то в этом роде, – предложила она. – А теперь – поворачивайся.

На сей раз массаж был мягче и обширнее. Она массировала мне мочки ушей, пальцы ног, нежную кожу между пальцами рук и сухожилия стоп. И все время она что-то говорила и говорила, но я почти не различал слов.

– Папа?

Давненько я так хорошо не высыпался. После одиночки я вообще плохо сплю. Пару часов подремлю – и это лучшее, на что я могу надеяться. Но сейчас, когда Эйжа-Дениз потрясла меня за плечо, я очнулся от настоящего глубокого сна, даровавшего отдых.

– Да, милая?

– Ты что, проспал весь день?

– А который час?

– Начало пятого.

Я сел, закутавшись в одеяло.

На Эйже было светло-коричневое платье, которое доходило почти до колен, и хотя оно подчеркивало ее фигуру, но все же не обтягивало.

Глядя на нее в таком взрослом облачении, я вдруг осознал, что так она кажется еще более привлекательной и выглядит достаточно взрослой, чтобы этой привлекательностью воспользоваться. Я усмехнулся, понимая, что этого цыпленка в яйце не удержишь.

– На что ты смотришь, папочка?

– В глаза судьбе.

– С тобой все в порядке?

Я обдумал этот вопрос и в конце концов сказал:

– Присядь-ка.

Она опустилась на краешек кровати и склонила голову набок, как частенько делала, когда была ребенком.

– Ну что? – спросила она.

– Я просто хотел сказать, что самое лучшее в моей жизни – это возможность наблюдать, как ты растешь и становишься женщиной.

– А я поговорила с мамой, – поделилась она.

– Правда?

– Она рассказала мне, что она сделала. По ее словам, не все так плохо, но я возразила, что она прекрасно представляла все последствия такой подставы. Кажется, она поняла.

– Спускайся вниз, – попросил я. – Дай я оденусь.

Глава 16

Несмотря на мой поздний подъем, день прошел почти нормально. Эйжа делала необходимые телефонные звонки и заполняла для меня чеки. А я смотрел на улицу Монтегю и думал об Эффи, которая притворяется проституткой, чтобы поддержать меня, и о Мэле, вылетающем из преисподней в образе огненной птицы, дабы служить мне ангелом-хранителем.

Я намеревался использовать полученные от Уиллы деньги на проведение полного расследования дела Стюарта Брауна о Свободном Мэне. Но сперва нужно подготовиться и разобраться с некоторыми делами, которые Управление полиции Нью-Йорка успело повесить мне на шею.

– «Англ-дангл»[11], – после четвертого гудка в трубке послышался глубокий хрипловатый женский голос. Была половина седьмого, и Эйжа собиралась уже домой.

– Будьте добры, Марти Морленда, – попросил я.

– Кого?

– Мой друг Марти сказал, что будет в вашем баре, а я могу позвонить ему… в шесть.

– Во-первых, – раздраженно сообщила дама на том конце провода, – сейчас шесть тридцать. Во-вторых, даже если бы этот ваш, как вы говорите, друг был здесь, вам надо было бы перезвонить на платный номер, чтобы поговорить с нашим гостем.

После этого она бросила трубку, а я улыбнулся.

– А что смешного? – Эйжа смотрела на меня, замерев в дверях.

– Люблю я свою работу, – признался я.

– Ты занимаешься этим делом для мисс Портман?

– Разумеется.

– Ты здорово напугал недавно Коулмана.

– О, правда?

– Они с мамой каждый вечер об этом говорили, когда думали, что я уже сплю. Она все гадает, что же он такое сделал, за что ты можешь его прижать.

– А он что говорит?

– Я не могу расслышать. Он обычно говорит шепотом, это мать кричит. Но знаешь что, папочка?

– Что?

– Я думаю, ты должен вызнать его делишки и сдать его.

Я пристально посмотрел на дочь. Оказывается, на моем солнечном зайчике есть и темные пятна. Она присела на один из ясеневых стульев для посетителей; лицо и поза ее выражали абсолютную серьезность.

Она хотела убедить меня, что она не шутит.

И почему-то от ее тяжелого взгляда мне стало легче.

– Я не могу этого сделать, детка.

– Почему? Да, конечно, мама очень разозлилась на тебя из-за той женщины, но ведь она и сама начала встречаться с Коулманом, когда вы были еще женаты. Я видела его письмо маме, написанное за год до твоего ареста.

– У нее были на то причины, – покончил я с темой, признавая свои грехи, но не желая называть их вслух.

– Но это же он посоветовал ей не вызволять тебя из заключения.

– Откуда ты это знаешь?

– Да как-то она посожалела, что тебе пришлось отсидеть в тюрьме, а он ответил, мол, тогда они уже все обсудили, и ее решение обрубить все концы было правильное.

Я прямо взорвался! Представляю, что натворил бы, но спохватился – вообще-то Монике тогда не требовались ничьи подсказки для разрыва со мной.

– Ты что, взялась следить за собственной матерью, Эй-Ди?

– Она же влезла в мой компьютер. И вообще все время лазит по моим вещам.

– Ну… я не хочу, чтобы ты и дальше так поступала, – проговорил я, стараясь добавить своим словам веса. – И я никогда не отправлю человека в тюрьму. Если только это не по долгу службы.

– А если он этого достоин?

– Неважно.

– Почему?

– Потому что я там был. Я знаю, каково это. И я не такой злодей.

Она фыркнула и подняла на меня взгляд, как бы сравнивая мои жизненные ценности со своими.

– Я сегодня поеду к Мелани и там останусь, – сказала она, когда молчание слишком уж затянулось.

– Учиться будете?

– Просто хочу слинять из дома.

– А мама знает?

– Да. Она сейчас в бешенстве. Злится на тебя, а теперь и на Коулмана. Она же всегда хотела такой жизни, как по телику показывают. А получилось как на передовице «Пост».

Это были мои слова – я так подначивал Эм. Я рассмеялся, а дочь хихикнула. Потом мы одновременно поднялись и обнялись на прощанье.

«Англ-дангл» – обшарпанный полуразвалившийся бар в восьми кварталах от старого флотского дворика. Несколько небольших неоновых знаков в мутных, залепленных грязью окнах рекламировали пиво давно снятых с производства брендов. Внутреннее убранство дополняли элементы декора вроде спасательных жилетов и больших деревянных штурвалов, тут и там развешанных и пристроенных на полках.

Некоторые из посетителей, что пили сейчас возле барной стойки и за малочисленными столиками вдоль стен, очевидно, когда-то были моряками, прочие собравшиеся – служащими доков. Женщина за стойкой, которую звали Кресс Махони, – обладательница тяжелого голоса, которая недавно бросила трубку после разговора со мной. Ей было пятьдесят, и красота ее уже несколько поблекла, но не исчезла. Каштановые волосы подернулись сединой, но в синих глазах сияли искры.

Тут все до одного были белыми, и мой цвет кожи привлек всеобщее внимание.

– А что, вы еще готовите грог с лимонным соком? – спросил я Кресс, опираясь на стойку бара.

– Мы знакомы? – спросила она сухо.

– До сего дня я всегда заказывал у Попа Миллера.

– Вы знали Попа?

– Почему знал? Он что, умер?

Этот вопрос задел Кресс. Она любила старика.

Я и сам его очень любил, но не слыхал о его кончине. И в бар этот я позвонил исключительно убедиться, что он никуда не делся после стольких лет.

– Сердечный приступ застиг его во время рыбалки прямо в лодке, – сказала хозяйка. – Только через три дня нашли. Он проплыл половину пути до Делавэра.

– И бар он оставил вам, – констатировал я.

– Откуда вы знаете?

– Эта Кресс Махони – самая славная женщина на восточном побережье. И рыбу выпотрошит, и акулу заострожит лучше любого из вас, так называемых моряков, – сказал я, подражая акценту старика, и этого хватило, чтобы собеседница поверила в эту почти правду.

– Как вас зовут?

– Отец назвал меня Тором. Это имя героя из комикса, который ему в свое время нравился.

Было видно, что она обо мне никогда не слышала. И все же улыбнулась моему вымышленному прозвищу.

– И что вам нужно здесь?

– Грог.

Я знал ее любовника, Атварта Миллера по прозвищу Поп, а о ней самой знал больше, чем хотелось бы рассказывать.

Поп стал моим информатором, когда я узнал о его связи с регулярными поставками дурмана через доки. Я предпочел не вмешиваться, вместо этого заставив Попа вызнать личность, а затем и заявить на Мелкого Проныру Баррета. Поп не любил Проныру, потому что тот был связан с героином. Этот субчик с лицом хорька был мне крайне интересен, так как мог служить ниточкой к крупнейшему наркоканалу в истории Нью-Йорка.

В бар я приходил только после закрытия, едва ли Кресс могла знать меня в лицо или слышать обо мне хоть что-то.

– Я вас не узнаю, – призналась она.

– Мы с Попом частенько играли в го в нерабочее время, – сказал я. – Он говорил, его клиентам не понравится, когда в этом баре мужчина с моим цветом кожи играет в китайские шашки.

– Атти как-то пытался научить меня, – вслух припомнила она, – но до меня никак не доходили правила.

– Говорят, го еще сложнее шахмат. Поп рассказывал, что научился играть, когда ездил в Юго-Восточную Азию с торговыми судами.

– А почему вы думаете, что теперь заведение принадлежит мне? – поинтересовалась она. – У него, между прочим, трое детей и две бывшие жены.

– И только одна сладкая девчонка, – процитировал я, – с которой он хотел бы затеряться в Тихом океане.

Напряжение постепенно покидало Кресс. В зеркале за ее спиной я видел, как клиенты бара постепенно теряют ко мне интерес. Америка меняется медленно. Со скоростью улитки, ползущей против ветра. И пока этот моллюск доползет до места назначения, я держал в кармане пистолет сорок пятого калибра и был начеку.

Кресс подала сладкий ромовый напиток, и я принялся цедить его, читая с айпада историю Жанны д’Арк, поглядывая, как приверженцы старого доброго образа жизни потихоньку возвращают себе этот мир, пусть и всего на один вечер.

А еще тут была старомодная музыкальная шкатулка, которую не открывали, должно быть, лет тридцать… «Бренди была хорошей девушкой и стала бы прекрасной женой, но настоящей его любовью было море»[12].

Прошло, наверное, часа два, когда один из посетителей обратился ко мне:

– Эй, мистер!

Он уселся на барный стул прежде, чем я поднял на него взгляд.

– Да?

– Мы знакомы?

Кожа его была морщинистой и коричневой, сожженной океанской солью и палящим солнцем. Глаза его казались карими, а возможно, были другого цвета, но он беспрестанно щурился.

Я улыбнулся и отложил айпад.

– А почему вы спрашиваете? – поинтересовался я в ответ.

– Здесь я вас раньше никогда не видел, а вот лицо кажется знакомым.

– Если бы мы были знакомы, вы бы меня запомнили.

– Ты такой прохвост?

– Я просто любитель хорошего грога, дружище.

– Так теперь мы друзья? – поинтересовался он, распрямляясь. Но все равно было заметно, что он очень невысок.

Потратив два часа, я уяснил, что Жанна стала ключевой фигурой и поворотным моментом в истории Столетней войны. Она спасла Францию, а ее потом предал король, которого она же и усадила на трон. Говорили, что она так и осталась девственницей, но я сомневался на этот счет.

Я уж было решил, что бар «Англ-дангл» и вовсе сдох, когда коротышка моряк, наконец, выпил достаточно, чтобы попытаться затеять драку. Два часа потраченного времени и интересная минутка под самый конец.

Я поднял руку, привлекая внимание Кресс, собираясь расплатиться и уходить. Но тут дверь отворилась, и в бар вошел сам Мелкий Проныра.

– Да, мистер Тор? – спросила Кресс, пока я наблюдал, как этот крысеныш пробирается через толпу к дальнему столику.

Я посмотрел на барменшу – подружку Попа – и попросил:

– Налей-ка моему другу тройную порцию его любимого напитка.

– Джонни, ты опять клянчишь выпивку?

– Черт побери, конечно, нет! – заявил мой новоявленный лучший друг. – Пива мне, Кресси.

– Мы рассказываем морские истории, – солгал я. – Он хороший парень. И мне тоже принеси еще грог.

* * *

Было почти два часа ночи, когда три господина неверным, шатким шагом выбрались из бара «Англ-дангл».

Я вышел на час раньше и спрятался в тени дверного проема на другой стороне улицы.

Среди трех шатающихся приятелей был и Мелкий Проныра. На середине квартала троица распалась.

Три квартала я крался за своей жертвой по противоположной стороне улицы, выдерживая дистанцию.

Улицы были пусты и безжизненны, не считая редких светящихся окон и шмыгающих тут и там крыс. Да еще до бровей заросший бородой бездомный гордо толкал перед собой тяжело груженную тележку – так мог выглядеть один из последних выживших после апокалипсиса.

Мелкий Проныра качался и спотыкался, но время от времени останавливался и исполнял какое-нибудь почти безупречное танцевальное па, становясь совсем непохожим на того человека, которого я преследовал десять лет назад.

Но меня это не трогало.

Убедившись, что рядом нет ни души, я мгновенно нагнал его и отправил в нокаут одним ударом кулака с зажатыми в нем для веса медяками.

Затащив его в узкий проулок, я позволил ему рухнуть на спину, а затем присел, чтобы он мог видеть мое лицо в свете автоматического фонаря, установленного, вероятно, чтобы отпугнуть потенциальных грабителей.

– Ты кто? – только и спросил он.

Я достал пистолет и направил ему прямо в лоб.

– Я тебе что-то сделал? – спросил Мелкий Проныра.

– Мне нужно одно имя, мистер Баррет.

– Чего? – он не знал, пьян он больше или напуган.

– Кому из полиции ты отчитался четырнадцать лет назад, когда драпал с доков, сверкая пятками?

Маленькие глазки его вдруг стали огромными и заморгали, словно какая-то тропическая тварь судорожно искала путь к бегству.

– Эм… эм-м… эм-м… Камберленд, – наконец выдавил он. – Хьюго Камберленд.

И тогда впервые с тех пор, как я вышел из Райкерс, меня ярость захлестнула с головой.

В проулке было темно и промозгло, всюду копошились насекомые и воняло гнилью. Во мне снова проснулся убийца, поджидающий жертву, но теперь у меня в руках был пистолет, а жертва распласталась прямо у моих ног.

Жажды убивать я не испытывал, но убил бы. Реальность, рухнувшая на меня, обожгла.

Кажется, Мелкий Проныра увидел свою смерть в моих глазах, и страх его пропал, оставив лишь роковую серьезность последних мгновений растраченной жизни.

И вдруг выражение его лица чем-то неуловимо напомнило мне об Эйже. Когда она просила засадить за решетку Коулмана, погубив и его, и ее мать. И если б не она, Проныра бы умер в том грязном проулке.

Я вскочил и побежал.

Когда я добрался до своей машины в пяти кварталах от места событий, пистолет был все еще у меня в руке.

– Алле? – спросила она сонно. – Детка Кинг, это ты?

– Ага, – ответил я, переведя дух.

– Ты где?

– Сижу в машине рядом со старым флотским двором.

– Что ты там забыл?

– Там, в Райкерс, меня сломали. Они разбили меня, как фарфоровую тарелку.

Эффи знала, когда нужно помолчать.

– Порвали в клочья, – признался я. – Я-то думал, что я крепкий орешек. Но все, что я знал, все, во что я верил, просто растворилось.

Лицо мое корчилось в нелепых гримасах в попытке избежать слез.

– А что ты делаешь в машине, Джо?

– Мне нужно было одно имя. Вот и нашел кое-кого, кто его знает.

– И он сказал тебе?

– Сказал.

– Ты убил его?

После столь доверительного вопроса на какую-то долю секунды я перестал чувствовать себя одиноко. Словно озарение снизошло на меня, и я понял, что доселе чувствовал себя одиноко почти всегда – когда говорил с людьми или шел в толпе… Даже когда беседовал с Эйжей.

Я был одинок, ибо никто не знал, что творится в моей душе. Разве что Мэл в какой-то мере. Да теперь еще Эффи, с которой мы упражнялись в сексе в различных затейливых позах. Но все это было не то. В настоящих отношениях открыты души.

– Так убил, Джо? – спросила она снова.

– Нет, – сказал я. – Не убил.

– Ты с ним что-нибудь сделал?

– Я ему врезал.

– А он этого заслуживал?

– Еще как!

– Но он все еще жив? – уточнила Эффи.

– Да.

– Ты очень хороший человек, Кинг Джо, – заключила она. – В любой стране, на каком бы языке там ни говорили, во что бы ни верили, да будь это и вовсе дикий край, все тебя признают хорошим человеком. Ты распознал меня даже тогда, когда я сама себя настоящую еще не знала.

– Спасибо, – я положил трубку.

Я убрал пистолет в бардачок и поехал домой со скоростью улитки; той самой улитки, что ведет человечество к новому осознанию старых истин.

Глава 17

Когда Эйжа была маленькой, я часто смотрел на нее спящую. Иногда по часу или больше. Выражение на ее личике менялось в зависимости от событий во сне или происходящего в комнате. Иногда она невнятно лопотала и то и дело протягивала руку.

Сон, как мне казалось, был квинтэссенцией невинности. Вот почему, чуть не убив Проныру Баррета, я не спал. Знал, что мирная дрема – для младенцев, меня же ждали только кошмары.

Проныра подтвердил данные, которые смог добыть у начальства Генри. Оказывается, в истории моего падения был замешан Хьюго Камберленд. А вообще он занимался поставками героина.

Если это имя и вымышленное, то подобрано оно отменно. Звучало оно как настоящее, но в то же время очень оригинально, что могло служить прикрытием.

Чтобы получить доступ к информационным базам полиции Нью-Йорка, я воспользовался паролем Генри Торнео. Хьюго Камберленд не значился нигде.

Из общедоступных в интернете данных следовало, что человек с таким именем существовал, но умер больше двадцати лет назад. Он был плотником, у него осталось четверо детей и дом в Ньяке. На момент кончины ему был шестьдесят один год, а его младшему сыну по имени Адам исполнилось двадцать три.

Адамо Кортез и Хьюго Камберленд. Негусто, но это было все, что мне удалось накопать к 4:19 утра.

Информаторов или копов с именем Адам не нашлось, но обнаружилась запись об одном прецеденте, случившемся пятнадцать лет назад. В Восточном Гарлеме завязалась перестрелка – разборки между торговцами наркотиками. Там человека по имени Адам Камберленд ранили в левое предплечье. Офицеры, расследовавшие это дело, считали Камберленда невинным случайным прохожим.

Он заполнил протокол как свидетель, но исчез прежде, чем его вызвали на допрос. И своих приводов у него не оказалось – в архивах о нем ни слова.

Информации не хватило бы, даже будь я до сих пор копом. Я бы мог съездить в больницу или по фальшивому адресу, который он оставил в протоколе, но все это было слишком давно.

Я переписал с экрана две фальшивые фамилии. И обе они начинались на К. Может, то был один из сыновей Хьюго Камберленда.

Спустя примерно час мои поиски родственников ныне покойного плотника прервала трель мобильника.

– Да?

– Джо?

– Эффи! Половина шестого утра. Ты что, не спишь?

– А ты?

– Скажи-ка мне кое-что.

– Что именно?

– У тебя есть парень? – спросил я, чтобы остановить круговорот имен, мельтешивший в голове.

– А я-то уж думала, ты никогда меня ни о чем подобном не спросишь.

– Я и не спрашивал, – сказал я, – пока ты была девочкой по вызову.

– Но я брала с тебя деньги.

– По старому тарифу.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

– Ага. А что, разве по голосу не слышно?

– Я не спала, я волнуюсь за тебя, – объяснила она. – Ты никогда раньше не звонил с предложением дружбы.

– Спасибо, милая, но я в порядке. Вчера мне стало худо, был нужен кто-то, кто выслушает меня и поймет. Уже все хорошо, спи, а на днях приглашу тебя выпить кофе.

– Джо…

– Что?

– Ничего, – отозвалась она.

В тишине предрассветного часа я преисполнился благодарности за этот звонок Эффи. Некуда было сейчас идти с именами Адама и Хьюго, так что я решил переключиться.

Мобильник, номер которого известен был Стюарту Брауну, я отключил на случай, если у него был доступ к ресурсам, позволяющим отследить активный номер.

Номер этот знали двое, и сообщений на автоответчике было два.

Первое от Брауна.

«Мистер Болл, я ждал вас в кафе “Либерте”, но вы так и не пришли. Ситуация очень серьезная, и мне действительно нужно поговорить с вами и с вашими клиентами. Если вы обнародуете свои подозрения, могут пострадать многие».

«Особенно ты», – подумал я.

«Пожалуйста, позвоните мне и дайте знать, когда мы сможем встретиться».

Прежде чем положить трубку, он выдержал продолжительную паузу, очевидно, в надежде, что я на самом деле слушаю его и сейчас отвечу.

Второе сообщение было от «дьявола».

«Привет, Кинг, – сказал Мэлкворт Фрост, – я просто звоню сказать, что выясняю кое-что про имя, которое ты мне назвал. Скажу, когда будет что-то конкретное».

* * *

Я люблю читать детективы. Там герой всегда умнее, храбрее или просто удачливей своих соперников. Он (или даже она) работает преимущественно в одиночку, честно подставляясь под каждый следующий удар судьбы. Если его арестуют – это не страшно. А захочется секса, потерпит до лучших времен.

В книге обычно следователь ведет одно дело и идет по следу, пока не распутает его. При этом неважно, восторжествует справедливость или нет.

Иногда мне нравится представлять, что я такой вот герой из книги.

С этой мыслью я вернулся к известным мне фактам и деталям в надежде увидеть что-нибудь новое и неожиданное. К примеру, что бы Текумсе Фокс[13] подумал об Уилле Портман? Если бы я был Ватсоном и заглянул через плечо Шерлоку, какую странную деталь я бы заметил?

За окном было еще темно, но рабочие уже шли по мостовой в сторону работы, зарплаты с которой не хватит даже на оплату счетов.

И вот из тьмы, в которую я вглядывался, на поверхность всплыло имя Честер Мюррей.

Код доступа Генри Торнео позволил мне изучить долгие взаимоотношения Честера с полицией Нью-Йорка. Его арестовывали за воровство, мошенничество, побои и даже изнасилование. Он то становился, то переставал быть информатором у разных офицеров, которых я не знал. Я скопировал их имена на случай, если они вдруг потом где-нибудь всплывут.

Особенно интересно было то, что в досье Честера перестали появляться записи об аресте, примерно за три недели до моего задержания. С тех пор он выступал свидетелем по нескольким делам о торговле наркотиками и проституции.

Он был темнокожим, учителя моей дочери в школе назвали бы его афроамериканцем; ростом метр девяносто, мой ровесник. В школу он ходил до пятнадцати лет, и большинство детективов, которые расследовали его дела или работали с ним, считали его хищником. Одно дело на него было не закрыто – дело об исчезновении почти двадцать лет назад женщины по имени Генриетта Миллер.

Чтобы получить его адрес и телефон, уровень доступа требовался выше, чем у Генри.

Но это не проблема.

Я поднялся в квартиру и провел еще час, делая заметки на розовых и синих листах бумаги. Затем сложил их в кожаную папку, положил папку в сумку вместе с серебряной фляжкой доброго виски, заряженным пистолетом сорок пятого калибра и запасной коробкой патронов.

В 6:45 я сел в первый вагон городского поезда «А». Вагон уже был забит людьми всех сословий, спешащих в Манхэттен. Рядом со мной сидела темнокожая девушка и читала «Паломничество в страну Востока» Гессе. Она восхищенно внимала словам давно покойного Нобелевского лауреата.

Ей, должно быть, едва исполнилось двадцать, одета она была как офисный работник. Но менее строго, чем менеджер или помощник руководителя. Я решил, что она вполне может быть студенткой, которая подрабатывает секретарем или делопроизводителем. Выглядела она вполне дружелюбно, поэтому я сказал:

– Я пробовал читать «Игру в бисер»[14], но не осилил.

Она взглянула на меня так, словно ожидала увидеть кого-то другого.

– Простите?

– Мастер игры, – проговорил я.

– Вы читали Гессе?

– «Паломничество в страну Востока» и еще раннюю вещь, называется «Кнульп» – я увидел в ее глазах вопрос и добавил: – Был в моей жизни период, когда я несколько месяцев не мог читать. До того я никогда не был особым любителем чтения, но как только снова дорвался до книг, то лет пять просто остановиться не мог. И до сих пор читаю, но уже не так много.

– Как ваш выбор пал на Гессе?

– Решил отвлечься от экзистенциалистов.

Судя по выражению ее лица, девушка хотела что-то возразить, но не находила аргументов.

– Разве по мне не скажешь, что я умею читать? – спросил я.

– Не знаю, – проговорила она совершенно искренне. – Одеты вы как дворник, а вот сумка кожаная. Вы сошли бы за профессора.

– Я полицейский в отставке.

– А я-то думала, полицейские читают Тома Клэнси[15] или что-то подобное.

– А вы как дошли до чтения Гессе?

– Я учусь на кафедре академической литературы в Хантере. На последнем курсе, поэтому нужно написать диплом.

Я протянул ей ладонь и представился:

– Джо Оливер.

– Кения. Кения Норман, – представилась она. – А вы что, со мной заигрываете, мистер Оливер?

– Нет, – ответил я. И это была почти правда.

Глава 18

Когда я сошел в Порт-Аторити, я уже был обладателем ее номера телефона. А юная студентка Кения Норман направилась в компанию «Бринкман и Стерн», что находится на Шестьдесят какой-то улице и специализируется на современных технологиях.

– Я уже поняла, что не отвлекаюсь от работы, если мне интересно, – поделилась она.

– Кем бы вы ни были, – наставительно сказал я, – нужно любить то, что делаешь, иначе в конце концов саму себя возненавидишь.

Она бросила на меня такой странный взгляд, что на секунду мне показалось, будто я посмотрелся в зеркало.

Последовав примеру Генри Торнео, я воспользовался платным телефоном на третьем этаже межштатного туристического центра.

Трубку сняли всего после двух гудков.

– Браун слушает.

– Мистер Браун, это Том Болл.

– Где вы были?

– Появилось еще одно дело, с которым разбирался. Извините, что заставил вас ждать.

– А где вы сейчас?

– На улице. Люблю звонить из автоматов при любой возможности. Это дает некоторое ощущение анонимности. Понимаете, о чем я?

– Нам нужно встретиться.

– Нет необходимости.

– Нет? А я думал, вас интересует исчезновение Джоанны Мадд.

– Я рассказал своим клиентам о вас, и они решили обратиться в полицию с этой информацией.

– Это ошибка…

Он что-то еще говорил, но я повесил трубку, не дослушав его протест. Я хотел, чтобы он понервничал.

– Клуб «Экстаз», – раздался в трубке молодой женский голос.

– Позовите Мими, пожалуйста.

– А кто ее спрашивает?

– Джо.

– Просто Джо?

– Мамочка меня не учила так говорить, но можете сказать Мими, что это Джо, и ему нужны серебряные башмачки.

– Но ведь еще и восьми утра нет, – заспорил голосок.

– Если проверите значение кодовых слов, то поймете, что неважно, сколько сейчас времени.

Она даже фыркнула очаровательно. И я задумался, а как может выглядеть моя собеседница?

Прошло несколько минут, а затем:

– Джо?

– Привет, Мими.

– С тобой что-то случилось?

– Не больше, чем обычно.

– Тогда зачем меня разбудили?

– Тебе звонил кто-нибудь, кто ссылался бы на меня?

– Один федерал, – припомнила она. – Ты поэтому звонишь?

– Нет. Мне нужно связаться с человеком, с которым у тебя, вероятно, свои дела. Некий Честер Мюррей.

– Этот дерьмовый предатель? Я тебе его сдам с потрохами, если пообещаешь его убить.

– Могу тебя заверить, я с ним сделаю кое-что похуже.

– Ты все еще используешь AOL[16]?

– Ну да.

– Динозавр. Я попрошу кого-нибудь прислать то, что тебе нужно.

Я купил три пончика в глазури и пластиковый стакан черного кофе с лотка на первом этаже, а потом сделал еще один звонок.

– Наблюдающий, как наблюдатели наблюдают за наблюдаемыми, – отозвалась трубка.

Я ухмыльнулся:

– Привет, Мэл.

– Что-то ты рано на ногах.

– Услышал, как птичка зачирикала, и вышел проверить. Ты нашел что-нибудь?

– Пока еще нет, но скоро найду.

Я не курил с тех пор, как попал в тюрьму. Но теперь подошел к маленькому киоску у автобусной остановки и купил пачку «Кэмела» без фильтра. После первой затяжки закашлялся, но потом вспомнились и приятные ощущения.

Выкурив сигарету до половины, я раздавил окурок носком правого ботинка.

Тут запищал мой основной телефон, и я увидел сообщение, которого ждал от Мими Лорд.

– Извините, – обратилась ко мне женщина лет тридцати, но выглядела она на все шестьдесят.

Она не была ни белой, ни черной, и больше ничего определенного я сказать о ее расе не мог. Руки у нее были очень грязные, а черно-фиолетовое платье выглядело так, будто вот-вот расползется по швам.

– Да?

– Не угостите сигареткой?

Я протянул ей свою почти полную пачку.

Я нашел его по адресу, указанному в послании Мими, в лавчонке на дальнем конце Флэтбуша, куда еще не добралась джентрификация[17]. Помещение было не более двадцати квадратных метров, а из мебели имелись только письменный стол да четыре стула.

Честер сидел за столом, возложив на столешницу ноги в ботинках сорок восьмого размера. На стульях слева и справа от него сидели двое – один белый, другой цветной. Все трое курили, прихлебывали что-то из маленьких бумажных стаканчиков и то и дело весело смеялись.

Я проехал мимо широкой витрины этого закрытого клуба и поставил машину в гараже в шести кварталах отсюда. Кожаную сумку я оставил в машине под пассажирским сиденьем, но пистолет переложил в карман и внушительный складной нож тоже взял с собой.

– Я могу вам помочь? – спросил из-за спины мужской голос.

Я стоял на противоположной стороне улицы и на расстоянии четырех дверных проемов от дыры Честера.

Обернувшись, я увидел маленького мужчину с сероватой кожей, который смотрел на меня снизу вверх. Его спортивный пиджак был так растянут, что вполне сошел бы за свитер, а штаны были натянуты выше пупка. Кажется, ему было за семьдесят; копна седых волос украшала голову, а старомодные очки скрывали выцветшие от времени глаза.

Над дверью за его спиной красовалась вывеска «Аквариумы и рыбки Нила». Я не понял, было ли это просто название или некая поэтическая отсылка к древней реке, полной рыбы.

Я посмотрел старичку в глаза и произнес:

– Том Болл, к вашим услугам. Я тут, э-э, подумал, не зайти ли, чтобы спросить… В общем, насчет работы.

Старика это заявление удивило.

– Я сейчас не нанимаю помощников, – сказал он.

– Да, знаю. Если б хотели нанять, наверное, на окошке бы объявление повесили, верно? Но я вот о чем. Может, у вас есть какая-то работенка, которую давно надо бы сделать, да все руки никак не доходят? Ну там, тяжелая, грязная работа. Я не боюсь замарать руки. А деньги мне не помешают.

Старик внимательно меня рассматривал. А я вел разговор, продолжая незаметно следить за Честером и его товарищами, которые по-прежнему пили и хохотали. От аквариумиста мне нужно было одно: чтобы он отправил меня восвояси, а потом, если его спросят, припомнил бы меня безграмотным бездомным в поисках работы.

– У меня есть дальняя комната под склад, – проговорил он. – Там всякий хлам копился последние тридцать семь лет.

Для оборванца, которым я прикинулся, работа была что надо.

Магазин аквариумиста был чуть больше, чем заведение Честера, только он был заставлен рядами полок, а на них стояло штук пятьдесят аквариумов. Морских рыб среди них не было, как и крупных дорогих экзотических. В этих аквариумах плавали крохотные сомики, скалярии, барбусы с ярко-красными полосками, пузатые цихлиды и золотые рыбки в таком количестве, что ими вполне можно было населить небольшой пруд.

Дальше за торговым залом был маленький офис, где старик, которого звали Артур Боно, оборудовал письменный стол под деревянным щитом, украшенным десятками фотографий весьма симпатичных и хорошо одетых молодых людей. Я так понял, что он их вырезал из модных журналов вроде GQ и «Эсквайр».

А из офиса дверь вела в кладовую, заваленную почти до потолка всевозможным хламом. Тут были поломанные ящики под картотеку, разбитые аквариумы, пустые упаковки от рыбьего корма, огромные полиэтиленовые мешки, полные коробок из-под пиццы, винных бутылок и прочих остатков от еды навынос.

Тут стоял тяжелый запах, но это меня не заботило.

– А рабочие перчатки есть? – спросил я старого хозяина магазина.

Сам он был невелик ростом, а руки оказались больше моих.

Я принялся за работу, стал увязывать и выносить мусор к задней двери, оттуда – по узкой задней улочке в сторону от магазина, а дальше – к мусорному баку.

В следующие четыре часа я вынес по меньшей мере две тонны мусора.

От бака мне было весьма удобно следить за Честером и его людьми. Они много курили и постепенно напивались. Когда я связывал мусорные пакеты, им доставили пиццу. А потом привезли посылку покрупнее.

К магазину подкатил немалых размеров грузовик, и два молодчика, на вид испанцы, с помощью подручных Честера взялись выгружать небольшие коробки.

Кажется, я плохо умял мусор в баке, так что воспользовался возможностью устранить этот недочет.

Тем временем в так называемый офис Честера перенесли как минимум тридцать коробок. Ставили их быстро и не слишком аккуратно – курьеры явно торопились. Грузовик уехал, а Честер и его ребята снова расселись и принялись пить, смеяться и дымить.

Я уминал мусорную кучу уже минут сорок пять, когда белый помощник Честера поднялся, перешел улицу и направился ко мне.

Я прикинул, не выстрелить ли в него.

Одно дело – порыв убить Мелкого Проныру. Ведь велика вероятность, что он участвовал в той схеме, которая сломала мне жизнь. Но этот парень, пересекавший сейчас Флэтбуш, шел ко мне с пустыми руками, он не представлял угрозы, и у меня не было причин желать ему зла.

Меня будто отбросило к состоянию, впервые испытанному в заключении. Я был бешеным псом, не знавшим дрессировки, которая бы прикрыла звериную сущность.

Он прошел мимо, приветливо кивнул и направился к черному «форду», припаркованному чуть дальше в переулке. Сел за руль, подвел машину к дверям магазина, и они вместе с Честером и третьим из компании загрузили коробки в багажник и на заднее сиденье.

Никто в здравом уме не предположил бы, что эти ребята прилично учились в школе.

– Мистер Болл, – сказал мне в спину Артур Боно.

– Да, сэр? – я отвернулся от своей добычи.

– Вот вам за труды, – он протянул мне три новенькие хрустящие двадцатки.

– Ух ты! – воскликнул я. – А я-то думал, и половину от этого не заработаю.

– Вы прекрасно убрались в кладовой, – произнес он. – А сразу платить по счетам всегда выгоднее. А теперь я иду домой. Знаете, не по себе мне на улице по ночам.

– Угу.

Мне ужасно хотелось посмотреть, что там Честер и остальные делают у меня за спиной, но надо было сохранять инкогнито.

– Вам бы купить себе одежду поновее, – посоветовал Артур. – Знаете же, что по одежке встречают. Приходите завтра, закончите уборку и заработаете достаточно на новую рубашку или даже пиджак.

Я вспомнил фотографии молодых людей на стенде в его офисе. Он явно пытался сделать мне комплимент.

– Буду здесь к девяти, – солгал я.

Старик улыбнулся, пожал мне руку и отвернулся.

Честер стоял на тротуаре и провожал взглядом черный «форд» со своими подручными. Он смотрел, пока машина не скрылась из виду, а потом пошел в свой пустой офис.

И я последовал за ним.

Глава 19

Он занес левую ногу над порогом, и я – тоже. Честер ощутил мое присутствие, но среагировать не успел. Я стукнул его по затылку прикладом пистолета. Он упал на одно колено, и я ударил еще раз.

Пока он лежал на черно-зеленом линолеуме, я наскоро обыскал бесчувственное тело. Добычей моей стал мелкокалиберный пистолет. Затем я опустил плотные шторы, закрывшие панорамные окна от потолка до пола, и щелкнул настенным выключателем, зажигая флуоресцентные потолочные лампы.

Честер одной рукой мученически держался за затылок, а на другую пытался опереться. При этом он двигал нижней челюстью так, будто его по ней ударили.

– Лежи, – посоветовал я ему.

Он затих и посмотрел на меня. Я как раз оседлал один из металлических стульев; пистолет сорок пятого калибра в моей руке был нацелен ему прямо в лоб.

Он приподнялся на локте, имея жалкий вид. Но когда напрягся, очевидно собираясь подняться, я взвел курок. В револьверах взведенный курок работает как мощнейший фактор психического давления.

Двигаться он перестал, зато принялся бешено вращать глазами. Мюррей был высок, силен и сейчас как раз прикидывал свои шансы на изменение ситуации в его пользу.

– Только попробуй, и я тебе колено прострелю, – сказал я. – Потом задам все вопросы, которые меня интересуют, и уйду, а тебя оставлю калекой на всю жизнь.

– Чего ты хочешь, чувак?

– Несколько лет назад ты был сутенером женщины по имени Натали Малкольм.

Лицо его исказилось в жалкой попытке изобразить, что он понятия не имеет, о чем я вообще говорю.

– Ой ли? – поддразнил я. – А я разве не сказал, что прострелю тебе и второе колено, если ответы меня не устроят?

– Ты чего, чувак?

– А если ты хочешь потянуть время, пока сюда кто-нибудь не войдет, – предупредил я, – так я пущу тебе пулю в лоб, а уж потом как-нибудь разберусь с остальными.

– Так это ж было давно, – жалобно протянул он.

– А спрашиваю я сейчас. И повторять больше не намерен.

– Да я Тэтти не видел с тех пор, как ее взяли много лет назад.

– Тогда арестовали вас обоих. Тебя потом отпустили, – проговорил я. – У тебя в машине было двадцать фунтов кокаина, а тебе даже привод не оформили.

– Кто ты? – спросил Честер Мюррей.

– Кто был последним полицейским, с которым ты говорил после ареста?

– Послушай, брат, это было десять лет назад. Как я теперь вспомню, какой легавый был первым, а какой – последним?

Я поднялся. Губы мои исказила гримаса боли.

Признаться, я порядком вышел из себя. Надо было принять предложение аквариумиста и заодно понаблюдать за Честером и его ребятами еще денек-другой. Стоило спланировать нападение, но я предпочел действовать быстро, ибо знал, что рано или поздно ребята, которые посадили меня много лет назад, нагонят меня с моим специфичным расследованием.

Честер откинул голову назад, чувствуя мою решимость.

– Кортез, – выплюнул он. – Детектив Кортез. А имени не знаю.

– Как он выглядел?

– Не знаю, чувак, столько времени прошло, а я в те годы был под кайфом днем и ночью. Кажется, он был пуэрториканец. Мелкий такой. Не знаю.

Что-то в моих глазах пугало бандита. Меня самого это тоже пугало.

– Какую сделку вы заключили? – медленно спросил я.

– Он не хотел… не хотел, чтобы я хоть что-то говорил о Тэтти. Типа у нее есть информация, которая ему нужна. И адвокатам это знать совсем не надо. А что? Она – твоя женщина? Просто тот легавый поставил мне условие. Попробуй я спорить, меня бы закрыли. Выбор был – она или я. Он хотел от нее всего лишь информацию. Вот я и подумал, что, если просто держать язык за зубами, нам обоим будет только лучше.

Некоторое время я молчал. Мы с Честером смотрели друг на друга, и я был уверен: каждый видит что-то свое.

– Что было в коробках, которые увезли твои парни?

– А ты не знаешь?

– Не заставляй меня спрашивать дважды, дурак!

– С-с-стволы. Это стволы.

Всю дорогу через шесть кварталов пешком до гаража и потом до дома на Монтегю я размышлял о последних событиях. От девочки из колледжа до Свободного Мэна. От старика-аквариумиста до Честера.

Я стоял у черты, которую рано или поздно придется пересечь.

Пока Честер был еще жив. И я тоже.

– Привет, папочка, – сказала Эй-Ди, когда я вошел в офис.

– Привет, милая. Как ты тут справляешься?

– Отлично. А платье мое нравится? – спросила она кокетливо.

Она поднялась и встала вполоборота. Платье было приглушенно-оранжевого цвета и длиной ниже колена. Оно подчеркивало ее фигуру, но не обнажало ее. Я знал, что такое стоит восемьдесят семь долларов девяносто девять центов.

– И мама разрешила тебе его надеть?

– А ты что, помнишь? – избалованное выражение на ее лице сменилось удивлением.

– Я был с ней, когда она его купила. Странно, что она его до сих пор хранит.

– Мама ничего не выкидывает. Я выудила это из закоулков ее шкафа.

Да уж, в каком-то смысле я буду женат на Монике всю оставшуюся жизнь. Ну хоть что-то нам хорошо удалось.

– Кто-нибудь звонил?

– Приходил один человек, пошел ждать тебя в баре.

– Что за человек?

– Белый, с такими странными глазами, – сказала Эйжа. – Представился Мэлом.

Прежде чем отправиться в бар «Ланьярд», что по соседству, я прошел в офис и выпил одну за другой три рюмки виски. Очень хотелось закурить. Зря я отдал пачку сигарет утром.

В темно-красном пиджаке и темно-коричневых брюках он сидел на высоком барном стуле и смотрел в окно на улицу Монтегю. Увидев меня, он помахал рукой. Тень улыбки скользнула по его губам – радость на лице демона. И я порадовался, что успел выпить виски.

Я разминулся с метрдотелем, высоким мужчиной в черном костюме и при галстуке. Он хотел было остановить меня жестом, но я указал на Мэлкворта, который, в свою очередь, приветственно поднял руку.

Я подошел и взгромоздился на соседний с ним стул.

– Ты выглядишь так, будто смену отпахал, – проговорил он.

– Заработал шестьдесят баксов.

– Каждый медяк дорог.

– Почему мы встречаемся здесь, Мэл?

– Я подумал, тебя не слишком обрадует, если я буду сидеть в офисе рядом с твоей очаровательной дочуркой.

Тут он был прав.

– Что-нибудь закажете? – спросила подошедшая девушка.

Ноздри мои затрепетали, когда я увидел эту юную азиатку, облаченную в коралловое мини-платье. Десять лет я сдерживал кипящую внутри меня страсть. Но теперь – довольно. Зверь сорвался с поводка.

– Нет, спасибо, – ответил я.

– А мне еще «Бароло», – заказал Мэл.

– Да, сэр.

– Итак? – спросил я, когда официантка упорхнула.

– Сейчас я пропущу стаканчик, и мы с тобой проедемся до моста Верразано на Стейтен-Айленде.

Спасибо, что не добавил: это за рекой мертвых Стикс.

Когда старомодный «Форд Гэлакси 500» Мэла докатил до Плезант-Плейнса на Стейтен-Айленде, день успел смениться ночью. Мы молчали, не включали радио, не запускали музыкальных дисков. Мы отправлялись на серьезное дело.

На южной окраине маленького города стояла заброшенная церковь. Даже не заброшенная, а изолированная. Ее окружала трехметровая каменная стена, единственный проход в которой был закрыт железными воротами с дистанционным пультом управления. Прямоугольное кирпичное сооружение составляло в высоту не менее двух с половиной этажей. Двенадцать узких витражных окон тянулись от земли до кромки темно-зеленой черепицы остроконечной крыши. На ней с одной стороны был острый цилиндрический шпиль, возвышавшийся над остальной конструкцией метра на три. В центре нижней части крыши установлена спутниковая антенна.

Мэл свернул и подъехал к входу в некогда святое убежище.

– Ты здесь живешь? – спросил я, когда он отпирал двустворчатую дверь.

Стоило шагнуть внутрь, как загорелся свет. Помещение вовсе не было огромным, как некоторые из церквей, но высокие потолки, пустое пространство, где раньше стояли скамьи, и возвышающийся над полом алтарь заставляли меня чувствовать себя совсем маленьким.

– Иногда тут останавливаюсь, – проговорил Мэл, отвечая на вопрос, про который я и позабыл, стоило включить свет.

– А где ты спишь?

– На вокзале.

– Где?!

– Сюда.

За алтарем оказалась маленькая дверца, за ней обнаружилась узкая винтовая лестница, уводящая вниз.

Как и в самой церкви, стоило сделать первый шаг, как зажегся свет. Тридцать семь ступеней привели к двери, которая едва ли была шире крышки гроба. Мэл открыл ее, и мы вошли в пустую комнату, освещенную тусклым светом из-за стекла во всю стену. А за стеклом сидел окровавленный человек. На нем были только футболка и трусы, запястья его были цепями прикованы к стене, а лодыжки – к полу. Выглядел он жалким и отчаявшимся, но не это привлекло мое внимание. Я знал его. Этого человека Мэл называл Поукером. Один из тех, кого Стюарт Браун послал в засаду на меня в кофейне в Вест-Виллидже.

– Он нас видит? – спросил я.

– Нет.

– Ты пытал его?

– Так, подготовил немного. Я ждал, что ты придешь с вопросами поважнее.

Мэл зашел в маленький альков слева от стены-окна и достал оттуда пару складных стульев. Он установил их напротив окна в пыточную, как будто это был широкий экран плазменного телевизора.

Мы находились в темном и пыльном помещении. А комната с пленным Поукером была отделана белым камнем и залита светом.

– Да, – сказал Мэл, глядя на дело рук своих, – это вокзал «Подземной железной дороги»[18].

– О чем это говорит?

– На Стейтен-Айленде были люди, желавшие освободить столько рабов, сколько будет возможно. От Эллиотвилля и до нашего подвала они посвятили этому свои жизни.

Я даже от пленника отвлекся секунд на десять.

– Я купил это здание в качестве убежища и кое для каких нужд, – продолжал Мэл, – но потом обнаружил его тайное предназначение до Гражданской войны. И мне это, собственно, понравилось. Люди должны нарушать закон, если он им не подходит.

– Он слышит нас? – спросил я, кивнув на Поукера.

– Полностью звуконепроницаемо.

– Как его на самом деле зовут?

– Саймон Крейтон. Родился в городе Джерси. Любит ломать парням ноги. И колотить своих девчонок, но они все равно на него вешаются.

– Что ты узнал от него?

– Да ничего. Я его просто поколачивал… Чтобы настроить на нужный лад к тому моменту, как ты сюда доберешься.

– То есть ты его просто бил? – уточнил я, глядя на любителя ломать ноги. Сквозь зеленоватое стекло видно было его расквашенное, окровавленное лицо.

– Все, что один человек делает, а другой – правильно понимает, можно назвать языком, – процитировал Мэлкворт. – Это я прочитал в одном филологическом журнале. Я искал материалы по ядам, а наткнулся вот на это.

Мэл вернулся в альков, откуда ранее достал стулья, и вышел оттуда с длинным черным плащом, плотными черными перчатками и белой маской, напоминавшей лики мраморных греческих скульптур. Искусственное белое лицо было красиво и мужественно, бесстрастно и лишено обычных человеческих эмоций.

– Я надеваю этот костюм, – поделился Мэл, – и бедный Саймон пугается чуть ли не до смерти.

– А для меня такого не найдется?

– Нет нужды.

– Почему?

– В маску встроены наушники и двусторонний микрофон. Просто слушай ответы Поукера и мне говори, если нужно спросить что-то еще.

Сначала Мэл накинул плащ, который опал складками до самой земли, затем надел маску и перчатки. Он повернул ко мне неподвижное и прекрасное белое лицо, кивнул и направился к двери справа от окна. Там были короткий коридор и вторая дверь. Мэл закрыл за собой первую, а через пару секунд я увидел, как он входит в белую каменную клетку.

Как минимум три минуты он стоял неподвижно, глядя на Саймона Крейтона.

Поначалу обмякший пленник смотрел на него в ответ. Ему было страшно, это совершенно точно, но он старался храбриться. Спустя полминуты от начала их игры в гляделки он начал дрожать.

– Какого хрена тебе надо, чувак?!

Мэл не двигался с места.

– Просто скажи мне, чего ты хочешь… пожалуйста.

По комнате пролетел пренебрежительный выдох, не принадлежавший, как казалось, ни одному из них.

– Да какого ж ляда тебе нужно? – взмолился Саймон. – Я тебя знаю? Я тебе что-то сделал?

Мэл лишь слегка качнул головой, но этого хватило, чтобы Саймон попытался вырваться. Слышно было, как лязгнули кольца цепей.

Мне и самому становилось не по себе.

Прошла еще минута, и Мэл шагнул вперед. Под плащом не было видно его ног, поэтому создавалась такое впечатление, будто он парит.

– Пожалуйста, не надо! – Крейтон принялся орать так, что ни глубина каменного подвала, ни его звукоизоляция не гарантировали, что криков не слышно на поверхности.

Мэл приблизился к прикованному человеку и принялся бить его. Руками и ногами, с оттяжкой.

Экзекуция продолжалась минуты полторы, пока я не сломался:

– Мэл…

Но он продолжал, а я настаивал:

– Мэл, дружище, прекрати. Он мне нужен в сознании и чтоб говорить мог. Он мне нужен живым.

Еще три удара, и Мэл отступил на шаг от истекающего кровью всхлипывающего человека. Он обернулся к стене, которая с его стороны выглядела зеркалом, и я увидел три пятна крови на маске в остальном по-прежнему безупречной.

– Спроси его, зачем он был тогда в кафе «Либерте».

– Что ты делал в кафе «Либерте»? – это был голос Мэла, но он казался измененным и исходил как будто не от человека, а из динамиков в стенах камеры и комнаты наблюдения.

Саймона снова затрясло.

– Мы с Фидо и Винсом должны были отловить одного парня с красным цветком в петлице, но он так и не пришел.

– Кто вас послал?

– Человек по имени Мармот, Уильям Джеймс Мармот.

– Что вы собирались сделать с тем человеком, когда поймаете его?

– Я не знаю.

Мэл пнул Саймона в левую скулу так, что его голова мотнулась и он ударился затылком о белую стену. На граните остался кровавый след.

Саймон завизжал.

– Мы должны были схватить его и допросить, кто он и на кого работает! – выкрикнул он. И, явно не желая, чтобы его снова били, добавил: – Мармот – это аналитик частной охраны, он работает на одного парня, которого зовут Антробус, Августин Антробус. Мармот скрывал имя босса, но Винс догадался, на кого тот работает.

– Чем этот Антробус занимается?

– Тоже в охранном бизнесе. Но он вроде как одиночка. Работает только по своим каналам, в офисе у него всего пара девчонок. Винс как-то его на деле страховал.

– Что вы должны были сделать после того, как получите ответы? – спросил Мэл.

– Что сделать? – Саймон с трудом изобразил наивность.

– Да-а, – протянул Мэл. – Именно. Что вы должны были сделать с парнем с красным цветком в петлице?

Саймон заплакал; не так, как плачут взрослые, а как ребенок, осознавший в одночасье и свое плохое поведение, и неизбежность наказания.

– Это все, что мне было нужно, Мэл, – проговорил я. – Возвращайся сюда.

* * *

Саймон Крейтон продолжал плакать, а мы с Мэлом сидели на раскладных стульях. Он снял маску и положил ее себе на колени, и оттуда она смотрела на меня, будто вершила суд.

– Ты знаешь людей, которых он назвал? – спросил Мэл.

– Нет, но наверняка не составит особого труда узнать.

– А этого я могу просто убить, – сказал Мэл, помолчав несколько секунд.

Безумец, порожденный Райкерс, еще жил в моей голове. И величайшее на тот момент моей жизни преступление я совершил в те несколько секунд, когда всерьез обдумывал предложение Мэла.

– Он тебя видел, когда ты его сцапал? – спросил я, словно играя в шарады.

– Не-а. Я ему сонного газа напустил в машину. Газ пошел, как только он открыл дверцу, – ответил часовщик. – Он отключился прежде, чем я успел вставить ключ в замок зажигания.

– Значит, он о нас ничего не знает.

– Он знает, о чем мы его спрашивали. Он может кому-то об этом рассказать.

– А я думаю, будет молчать, – сказал я с мнимой проницательностью. – А если и расскажет, он не знает, кто я. А если мерзавцы поймут, что кто-то их вычислил, они запаникуют и допустят ошибку.

– Может, ты и прав, – согласился Мэл. – Знаешь, ведь это второй раз, когда мне хотелось прикончить этого ублюдка. А я не люблю, когда меня дразнят.

Переведя дух, он снова пошел к алькову и вернулся оттуда, держа в руках гладкий белый кожаный чемоданчик. Поставил его на стул, а сам опустился на колени. Открыл чемоданчик и достал оттуда иглу и шприц, явно приготовленные заранее.

Взглянув на меня, он улыбнулся:

– Надо всегда быть наготове.

Все в той же маске Мэл подошел к Саймону. Пленник плакал, умолял, уворачивался, отбивался и даже пытался укусить Мэла, избегая укола.

Я сел за руль одной из машин Мэла – темно-коричневого «понтиака» 1973 года, числившегося в угоне. А Мэл повел «кадиллак» Саймона, лежавшего без сознания на заднем сиденье.

Мы пересекли границу штата Нью-Джерси.

Я ехал прямиком за ним через бульвар Ветеранов Корейской войны, мимо Нью-Бронсвик и дальше по Первой Государственной. Не доезжая пять километров до Трентона, мы свернули.

Тут была аварийная парковка на случай, если приключились проблемы с машиной. Сейчас парковка была пуста. К тому моменту, как я припарковался, Мэл уже стоял возле «кадиллака».

– Проснется утром и помнить ничего не будет, – заверил меня Мэл, разворачивая машину обратно на Бруклин. – Еще благодарен будет, что жив остался, но пока разберется, куда его занесло… Так испугается, что это похлеще, чем мы его убили бы.

– Ты сумасшедший, Мэл, да?

– Видимо, так. Но не хочу предаваться безумию полностью, потому что люблю жизнь. Однако хорошо делаю грязные дела. Так что… не могу точно сказать.

Глава 20

Домой я добрался около трех часов пополуночи, лег прямо на застеленную кровать и принялся смотреть в темноту комнаты. Душевное состояние намекало, что спать нынче ночью мне не придется.

И все же я остался в постели, чтобы мое тело хоть немного отдохнуло. Я старался не думать о делах и обо всем, что случилось за прошедший день.

И тогда я стал вспоминать Атварта Миллера, морехода-торговца на пенсии, и как мы с ним после закрытия бара на ночь играли в го. Получить там любую необходимую информацию я мог и за пару секунд. Но у Атварта всегда был готов горячий грог, и доска с расставленными фишками стояла на дальнем конце барной стойки.

Я ни разу даже не приблизился к победе. Он играл намного лучше меня, но другого соперника среди его знакомых просто не находилось.

Однажды я спросил, зачем он вообще тратит время на игру с соперником, заведомо уступающим ему по уровню.

А он ответил:

– Я играю с тобой, потому что с каждым разом ты играешь все лучше. О таком сопернике можно только мечтать. Это как смотреть в зеркало с закрытыми глазами.

Проснувшись, я удивился, что вообще заснул. И прежде чем позволить новому дню захватить меня, вознес безмолвную хвалу усопшим за такой подарок.

* * *

Среди тысяч страниц заметок, которые предоставила Уилла Портман, был и файл на Ламонта Чарльза: азартный игрок, шулер и единственный выживший из «Бродвейских братьев», не попавший в тюрьму и не пропавший без вести.

С фотографии Чарльза смотрел весьма привлекательный мужчина с почти медной кожей и выпрямленными волосами; у него была улыбка убийцы и глаза, которые каким-то образом выделялись на фотографии.

Жил он в доме престарелых «Арамайя» на Нептун-авеню в самом сердце округа Кони-Айленд. Это было трехэтажное кирпичное строение всего в двух кварталах от океана.

Вдоль стен холла стояли стулья и диванчики, на которых расположились два десятка пожилых мужчин и женщин, давно переживших тот период, когда они приносили пользу обществу, но все еще цеплявшихся за воспоминания и надежду на жизнь.

Большая часть из них были белыми; все смотрели по сторонам, читали газеты, разговаривали между собой, а кто – и сам с собой. Согбенные, опирающиеся на трости, прикованные к инвалидным креслам, они дремали, посапывали, плакали и бормотали. В комнате стоял стойкий запах мочи, омертвевшей кожи, алкоголя и дезинфекции.

Я шел сквозь ряды этих измученных душ, словно современный Данте по пляжу в преисподней. Они тянулись ко мне и окликали. Они с завистью смотрели, как я удаляюсь. И наверняка мечтали вот так же свободно покинуть свое узилище.

– Чем я могу вам помочь? – спросила синеволосая леди в белом сестринском халате. Было ей лет шестьдесят, и потому она была практически самым молодым человеком в этой комнате.

– Подскажите, где Ламонт Чарльз, – попросил я.

Еще почти свежее лицо этой невысокой дамы озарилось, и она одарила меня улыбкой, какую обычно адресуют либо внукам, либо светлой памяти усопших.

– Вы к мистеру Чарльзу? – проговорила она так, словно слова эти были заклинанием, отпирающим врата рая.

– Да. К нему можно посетителям?

– Я не знаю, почему к нему больше никто не приходит. Будь у нас тут хотя бы десяток таких, может, мы бы чего-то путного и добились.

Я не понял ее, но тем не менее спросил:

– Так мне можно с ним повидаться?

Маленькие лифты «Арамайи» были постоянно заняты, поэтому на третий этаж я поднялся пешком и, следуя указаниям дамы из приемного отделения, отыскал зону отдыха.

Это была большая комната, в конце которой застекленные двери выходили на террасу с видом на океан.

Комната представляла собою лабиринт из диванов, стульев, инвалидных кресел и столиков для игр. Здесь собралось не меньше сорока постояльцев в столь же плачевном состоянии, как и их товарищи внизу. Я оглянулся в поисках человека помоложе, парализованного на три четверти.

– Я могу вам помочь?

Вопрос задал темнокожий, очень мускулистый молодой человек лет двадцати в бирюзовом костюме санитара. Этот парализован не был.

– Мне нужен Ламонт Чарльз.

Он один сидел на веранде. День был теплый, градусов двенадцать, с океана дул мягкий ветерок. Ламонт сидел в инвалидном кресле с электроприводом, держа перед лицом зеркальце здоровой рукой. Затем отложил зеркальце, взял расческу, пригладил волосы и снова взялся за зеркало, чтобы оценить результаты своих трудов.

– Мистер Чарльз? – обратился я к нему.

– Да, – ответил он, все еще глядя на себя в зеркало.

– Меня зовут Оливер. Джо Оливер.

Я встал так, чтобы загородить ему вид на океан.

Секунду спустя он поднял на меня взгляд и спросил:

– Полицейский?

– Был им раньше. Очень давно. Теперь – частный детектив.

Он отложил зеркало и улыбнулся так, как улыбался в былые времена, прежде чем его подстрелили.

– И как вам здесь, нравится? – спросил он. В его речи слышался акцент Северной Каролины.

– Слегка прохладно.

– Поэтому я взял с собой два одеяла. Знаете, запах там внутри сам по себе тлетворен для человека. Поэтому я каждый день выхожу сюда на веранду, чтобы прочистить легкие. Плевать мне, насколько тут холодно, но если у человека красная кровь, то ему нужен свежий воздух.

С неба спикировала чайка, уселась на ограждении всего в паре метров от нас и одарила нас долгим взглядом в надежде на какие-нибудь крохи или лишнюю рыбешку.

– Что привело вас сюда, мистер Оливер?

– Меня попросили поработать с обвинением Свободного Мэна. Нашлись люди, которые считают, что его подставили и хотели убить, а когда это не вышло – посадили.

– Можно взглянуть на ваши документы?

Я достал удостоверение детектива в кожаном чехле.

– Дайте сюда, – потребовал Ламонт.

Он взял мои документы и поднес к лицу, как прежде зеркальце, затем фыркнул и протянул обратно мне.

– По Мэнни петля плачет, братец. Что же теперь, по-твоему, можно сделать?

– Можно доказать, что у Валенса и Прэтта руки в крови по локоть, что на их совести не только Мэн. Что они кого-то убили, а кого-то покалечили, вот как вас – почти всех «Бродвейских братьев по крови».

У Чарльза задергался правый глаз, а улыбка моментально превратилась в оскал.

– Болит дико, веришь ли, братец? – проговорил он.

– Что болит?

– Спина у меня болит. Мне прописали оксикодон, но я его принимаю только по выходным. Я вообще его принимаю только потому, что каждому когда-то нужно немного покоя.

Я не знал, что сказать. Мне стало тошно из-за моего нытья по поводу нескольких месяцев в одиночке. По сравнению с тем, через что Ламонт и все остальные обитатели «Арамайи» проходили каждый день, это были сущие пустяки.

– Кто вас нанял?

– Этого я сказать не могу.

– А Мэнни знает, что вы взялись за дело?

– Еще нет.

Улыбка вернулась на лицо игрока.

– Знаете, если по законам штата человека приговорили к смерти, вам поможет только ДНК-экспертиза или же Иисус, спустившийся с небес на землю.

– Здесь ДНК не поможет, – проговорил я.

– А Христос занят, – согласился Ламонт.

Он посмотрел мимо меня на воду, а я облокотился на потрепанные деревянные перила.

– Так что же с вами случилось, мистер Чарльз?

Вопрос был верный. Он и не собирался тревожиться ни о ком, кроме человека, отражавшегося в зеркале.

– Они расстреляли меня в спину, – сказал он. – Пять пуль выпустили и сбежали. Они не знали, какой я везунчик. Наверное, думали, что я жульничаю в карты.

– В вас стреляли коллеги по игре?

– Черт, нет же. Честный игрок продырявил бы мне башку. Каждый, кто со мной играет, знает, как мне везет. Черт, да я выигрываю даже тогда, когда хочу проиграть.

– Это были Валенс и Прэтт?

– Или кто-то, кто работал с ними, – сказал Ламонт. – Всех остальных моих друзей они убили, Лана в тюрьме, Таня пропала без вести, а может, мертва. Я молюсь о Мэне каждую ночь за то, что он принес хоть немного справедливости. Вы же знаете, эти полицейские были замешаны во всем – от наркотиков до шлюх. И можете мне поверить, совершенно этим не тяготились.

– И что же они делали?

– Продавали наркотики детям, а детей – педофилам. А потом шантажировали этих педофилов. Они перехватывали частные бизнесы, например игорный, и убивали каждого, кто пытался совать в это нос. А Мэнни был герой войны и школьный учитель. Ну как такой собачий сын мог смотреть на это сквозь пальцы, однажды узнав об этом?

– Но ведь иногда такие люди сотрудничают с мерзавцами вроде тех полицейских, – предположил я.

Я пытался разозлить Ламонта, выбить его из той игры, которую он вел. Но он лишь усмехнулся.

– Вы думаете, он организовал детский клуб, лишь бы переманить к себе беспризорников, чтобы насолить бандитам, лишив их живого товара? Так играют только белые, чувак. А мы, семь братьев и сестер, хотели только одного – помочь тем бедным ребятам. Если вы были копом, то вам это известно.

Я-то как раз в этом сомневался, но сейчас меня поразило, что Ламонт, кажется, говорил чистую правду.

– Если вы были такими бедными и невинными, то как же вы оплачиваете хотя бы этот пансионат? – поддел я его. – Тут небось местечко стоит под тысячу долларов в неделю.

– Тысячу триста шестьдесят пять, – поправил он.

– И откуда деньги? Выиграли в лото?

– Мистер Оливер, я игрок, но не дурак. Я купил пожизненную медицинскую страховку после того, как мой брат Эндрю умер прямо у нас дома от рака легких. Он умирал семнадцать месяцев. Все это время я, он и его жена Иветти жили в одной комнате – моей. Так что здесь почти Диснейленд.

– Если вы с Братством не составляли полицейским конкуренции, то отчего же они на вас так накинулись?

– А почему вообще американцы идут на войну? – спросил он. – Мы мешали их бизнесу. Мы проводили беседы с мальчишками и девчонками, которыми они торговали, устраивали демонстрации у магазинов, которые они контролировали. Мэнни нанял адвоката, чтобы судиться с городом. Он-то думал, что это поможет нам спастись от репрессий, – Ламонт хрипло засмеялся. – Мистер Мэн был оптимистом… нет, даже не так, он был идеалистом. Он верил в то, что делал, и нас вдохновлял на веру в то же самое.

– Кто был адвокат, которого он нанял? – уточнил я.

– Роуз Хупер.

– Из Манхэттена?

– Была. Теперь она, наверное, в аду заседает в суде.

– Ее убили?

– Говорят, ограбление, – он снова посмотрел на меня. – А вы что скажете?

Мне, как бывшему полицейскому, верить Ламонту очень не хотелось. Таких, как он, я выслеживал, арестовывал, допрашивал, а если они упирались – запугивал. Но я немало повидал прожженных лжецов. И он не был похож ни на одного из них.

– Мистер Чарльз? – к нам подошла женщина лет тридцати, но выглядела она моложе.

На женщине было зеленое платье, белый свитер с оборками и черные туфли на высоком каблуке. Макияж был выполнен очень тщательно. В уголках ее глаз поблескивали крохотные золотые искорки.

Типичная представительница «белого» Нью-Йорка, она, по-видимому, не испытывала совершенно никакого дискомфорта, находясь на веранде наедине с нами, двумя чернокожими мужчинами.

– Мисс Горман, – проговорил Ламонт, – пожалуйста, познакомьтесь с мистером Джо Оливером. Он раньше был полицейским.

Опять-таки, будучи типичной представительницей «белого» Нью-Йорка, эта дама вовсе не должна была любить людей моей профессии.

– Что вам нужно от мистера Чарльза?

– Я…

– Он пришел сюда узнать, не подставили ли нас с Мэнни, Лоретта.

– Вы расследуете дело Ламонта? – спросила она.

– Не совсем, – признался я. – Я пытаюсь выяснить, не было ли обвинение Мэна несправедливым.

Я уже привык к недоверию, скользнувшему в ее взгляде.

– Мы с мисс Горман собираемся взять по хот-догу, мистер Оливер, – сказал Ламонт. – Мы выбираемся в город не реже чем раз в неделю.

– Так вы, ребята, друзья?

– Я была здесь волонтером, пока не получила работу в Госпитале милосердия, – пояснила она. – Тогда-то мы и стали вместе ходить за хот-догами на ланч.

Неудивительно было, что молодая женщина очаровалась Ламонтом. Женщин совершенно необязательно впечатляют только положительные мужчины. Им нужно то же, что и большинству мужчин, – чтобы кто-то понимал и разделял их желания и страхи, и необязательно именно в такой последовательности.

– Что ж, – сказал я, отрываясь от парапета, – значит, не буду вам мешать, ребята.

Я уже почти дошел до двери, когда Ламонт окликнул меня:

– Оливер.

Я обернулся и увидел, что он что-то пишет на крохотном столике, которым было оборудовано инвалидное кресло.

Когда я вернулся к нему и его девушке, он сказал:

– Я вам верю.

– А?

– Много полицейских, адвокатов и прочей шушеры спрашивали меня о Мэнни. И все хотели знать, что он сделал такого, чтобы можно было его за это прижать. Ну, знаете, не украл ли он, к примеру, банку томатной пасты в супермаркете. И если украл, то уж точно – убийца. Я всех их послал в известном направлении. А вы задаете правильные вопросы. И даже если я вам не нравлюсь, чувство уважения вам не чуждо.

Комплимент странным образом напомнил мне о Мэле.

– Возьмите, – он протянул мне листок бумаги, на котором были написаны адрес и телефон.

– Миранда Гойя. Единственная девчонка из тех, что мы спасли, местонахождение которой мне известно. Не звоните ей, я сам позвоню. Можете пойти к ней завтра днем или позже. Мэнни жизнью своей рисковал, чтобы спасти эту девочку. Она за него горой встанет.

Я прочел адрес, секунду подумал, и бровь моя хмуро поползла к переносице. Я пытался понять, сумел ли я убедить Ламонта в своих намерениях или же он меня подставляет.

– Слушай, братец, – проговорил игрок. – Если б я думал, что ты мухлюешь, я бы тебе просто ничего не сказал. Мне неохота видеть свою единственную рабочую руку в наручниках ради того, чтобы подставить какого-то бывшего полицейского, которого я даже не знаю.

– Вы что, мысли читаете, мистер Чарльз?

– Лучше. Я читаю людей.

Глава 21

Возле дома я оставил машину на маленькой подземной парковке, места на которой охотно сдавал в аренду Кристоф Хэйл, а потом еще раз пересек Бруклинский мост, но уже пешком.

Был полдень, и пешеходов сновало немало. Тротуар был поделен на зоны: на одной стороне властвовали пешеходы, по другой со свистом проносились велосипедисты. Места не хватало и тем и другим. Даже будь тут просторнее, туристы подобных правил никогда не понимают. Они так и норовят встать на дорожке для велосипедистов, чтобы сделать красивое фото или насладиться видом. И опять же, есть особые привилегированные индивиды, которые искренне полагают, что у них столько же прав находиться на велосипедной дорожке, как, собственно, у велосипедов.

Я твердо держался пешеходной стороны, категорически отказываясь уступать дорогу парочкам или компаниям, которые не понимают или не уважают правил. Я вот люблю правила. Следуя им, я в который раз убеждаюсь, что я цивилизованный человек.

Я свернул на Бродвей и устремился в самое сердце Финансового округа, который обычно называют Уолл-стрит. Тут стояло огромное здание из стали, стекла и голубого мрамора, принадлежащее Восточно-Европейскому филиалу банка «Ситизенс», кем бы ни были его владельцы.

Здание гудело как улей, населенный роем разнообразных культур: тут мелькали космы дредов, там – костюм из тонкого полосатого шелка. Лифтов было целых одиннадцать. Девятый из них мог доставить в «Сулейман Инвестментс» на этажи с сорок четвертого по пятьдесят восьмой.

– Я могу вам помочь? – спросил высокий темнокожий охранник в униформе оттенка латуни.

За его спиной маячили еще двое охранников – один европеец, другой – азиатского типа. И мне пришло в голову, что к человеку, вход которому сюда нежелателен, они посылают охранника с тем же цветом кожи.

– Джо Оливер к Жаклин Брайер, – заявил я.

– Вам назначено?

Он был молод и, как мне показалось, склонен к поспешным выводам. Он уже решил, что меня придется завернуть, а вопрос задал, просто чтобы подвести к этому разговор.

– Джо Оливер к Жаклин Брайер, – повторил я.

– Я задал вам вопрос, – повторил высокий. На бейджике у него значилась фамилия Фортман.

– Сынок, я сюда пришел не на твои вопросы отвечать. Я пришел повидать мисс Брайер. И твоя работа – вызвать ее ассистента и доложить о моем приходе.

– Я вам не сын!

– Ты – их цепной пес, – я был готов к драке. Постояльцы «Арамайи» заставили меня обозлиться и на Господа нашего, и на его ближних, и на его созданий.

– Чего?! – угрожающе взревел Фортман.

Азиат, явно старший и в группе, и по возрасту, верно истолковал движение его плеч и поспешил к нам.

– В чем проблема? – спросил он.

У него был легкий британский акцент. Вот это меня удивило.

– Я его спросил, назначено ли ему, – пожаловался молодой Фортман.

– Я хотел бы встретиться с Жаклин Брайер, – сказал я новому действующему лицу.

– Но ему не назначено!

Азиат смерил меня взглядом, потом заглянул в глаза и спросил:

– Как вас зовут, сэр?

– Джо Оливер. Некоторые зовут меня Кингом.

– Подождите здесь, сэр, – негромко сказал старший охранник.

– Но Чин… – только и выдавил Фортман.

– Я сам займусь этим, Роберт, – ответил Чин.

Чин подошел к стойке у стены и снял трубку телефона, прячущегося за простеньким фасадом.

Роберт Фортман таращился на меня, и глаза его были как бритвы, а потому я развел руки, призывая его проявить свою ярость в открытую.

Он сжал кулаки, я улыбнулся. Он шагнул вперед, но белый охранник подошел сзади и шепнул ему что-то. Фортман заколебался, тогда белый добавил что-то еще. Повернувшись свирепым рывком на сто восемьдесят, высокий охранник тяжелым шагом пошел к лифтам в другой стороне коридора.

– Мисс Брайер примет вас, – объявил Чин, когда Фортман еще не скрылся из виду.

Белый охранник приглашающе махнул рукой, подошел и встал возле двери лифта.

Нажав на кнопку вызова, он проговорил:

– Этот парень – полутяжеловес-профессионал.

– И только-то? А я-то думал, он вооружен.

Двери лифта открылись, и я вошел в кабину.

Белый охранник двинулся за мной, достал магнитную карточку, приложил к сенсорной панели и нажал на кнопку пятьдесят седьмого этажа.

Кабина неслась вверх с порядочной скоростью. Интересно, как меня примут? Глэдстоун говорил, что Брайер ушла из полиции в частный сектор. У меня был повод ненавидеть эту женщину. Вот почему я нарывался на драку с боксером.

Двери лифта, отделанные ониксом и золотом, разъехались в стороны, и мы оказались в помещении, которое походило на фойе в каком-нибудь шикарном особняке Восточного Гэмпшира.

Меня приветствовала симпатичная темнокожая девушка в очень стильном платье.

– Вы – мистер Оливер? – спросила она.

– Да.

Она была высокой и стройной, можно даже сказать, спортивной. Платье ее было розовое, как внутренняя часть раковины глубоководного моллюска. Шею украшало ожерелье из светло-голубых сапфиров, а туфельки цвета светлой сепии были отделаны мехом какого-то лесного зверя.

– Мисс Брайер сейчас вас примет.

– А вас как зовут?

Вопрос застал ее врасплох, но улыбка от этого не померкла.

– О, простите, – проговорила она. – Меня зовут Лидия Норрис.

– Что ж, мисс Норрис, ведите!

Она повела меня по широким тихим коридорам, устланным коврами. Повсюду попадались офисные двери, но по большей части запертые, и людей кругом почти не было.

Коридор с кремовым ковром упирался в двустворчатую дверь. Лидия толкнула одну из створок – высотой добрых два с половиной метра и метр в ширину – и отступила в сторону, жестом приглашая меня войти.

Офис был просторен, одну из стен заменяло выпуклое окно с видом на Элис-Айленд и Статую Свободы. На полу лежал темно-коричневый ковер, овальный стол был выточен, кажется, из белого сланца.

Слева стоял темно-синий диван без спинки. А на нем сидела Жаклин в изумрудном наряде, который мог оказаться как платьем в пол, так и брючной парой, но больше всего напоминал костюм, в котором современные сорвиголовы летят с крутых горных склонов.

Приветствуя меня, она встала. Как и многие женщины-полицейские, она была невысока ростом. Несмотря на угловатые черты лица, ей присуща была неожиданная красота Изабеллы Росселлини[19].

– Здравствуй, Джо, – проговорила она с виноватой улыбкой.

– И ты здравствуй, Жаклин.

– Присаживайся рядом.

Я подошел, и мы пожали друг другу руки. Мы оба раньше служили в полиции, а потому объятья были, само собой, неуместны.

– Я рада тебя видеть, – сказала она, когда мы сели.

– Да? А я удивлен, что ты вообще позволила пустить меня сюда.

– Почему ты так говоришь?

– Памятуя о том, как ты расследовала мое дело, я уж было решил, что ты меня считаешь маньяком, которому самое место за решеткой.

На лице ее отразилась боль. Она отвела взгляд, посмотрела сначала на каменный стол, затем на небо.

– Мне очень, очень стыдно за то, что я с тобой сделала, Джо, – продолжила она, снова глядя на меня блестящими карими глазами. – Я не могла тебе позвонить, считая, что недостойна прощения.

– Э-э… – я не находил слов, ибо был обескуражен этим заявлением и его очевидной искренностью.

Я ненавидел эту женщину за то, что она показала моей жене видео со мной и Натали (она же Беатрис). Я пришел сюда обвинить ее в соучастии в моем аресте. Я хотел набить морду тому парню внизу, потому что не мог или по меньшей мере не должен был поднять руку на нее.

– Как, – спросила она, – неужели ты думал, я причастна к тому, что они с тобой сделали?

– Ты… ты показала то видео моей жене, – проговорил я. – Она оставила меня в Райкерс, хотя у нас были деньги на залог.

Жаклин была мне почти ровесницей, и я постепенно проникался ее красотой. Словно забрезжил рассвет после кончины любимого короля. Красиво, но насквозь пронизано скорбью от его утраты.

– Прости меня и за это тоже, – произнесла она. – Тогда я действительно верила, что ты изнасиловал женщину. Но даже будь это правдой, у меня не было причин показывать запись Монике. Все, что я совершила касательно твоего дела, было ошибкой.

– Это ты меня подставила?

Казалось, она не поняла. Потому что взгляд ее, обращенный ко мне, стал как у западного фермера, который в первый раз увидел море.

– И ты так думал все десять лет?

– И даже больше.

– Я слышала, тебя три месяца продержали в одиночке?

Я провел двумя пальцами по шраму на своей щеке.

– Это чтоб таких отметин не стало больше, – объяснил я.

– Когда мне сказали, где ты, я даже обрадовалась, – призналась она. – Мужчина, да еще полицейский, воспользовавшийся служебным положением, чтобы изнасиловать женщину, – а ведь все именно так и думали, – заслуживает страданий.

– Кто это сказал?

– Та женщина, которая выдвинула обвинения, мой начальник, прокурор Хайнс, – принялась перечислять Жаклин. – Видео и бумаги на тебя поступили в участок. А потом я узнала о твоем освобождении. Что девушка забрала заявление, и ты вышел из тюрьмы. Я хотела пересмотреть документы, но все исчезло. Ни пленки, ни заявления, ни рапорта о твоем аресте. Я попыталась отыскать Натали Малкольм, но и о ней не сохранилось ни единой записи. Я обращалась ко всем, кто мог иметь хоть какое-то отношение к твоему аресту, но никто так и не смог мне ничего сообщить. Моя старая наставница посоветовала забыть об этом. Она сказала, что тебя уволили, не назначив пенсии, и даже Союз полицейских умыл руки. Вот тогда-то я и поняла – тебя подставили. Ты ввязался во что-то и стал угрозой. Они использовали меня в борьбе с тобой, потому что знали мое отношение к полицейским, которые совершают сексуальные преступления, пользуясь служебным положением. Они знали, что я на это дело не пожалею сил. А через десять месяцев я ушла из полиции. И когда окружной капитан спросил почему, я ответила, что не могу больше выносить это дерьмо.

Я ей верил. Я знал: все, что она говорит, – правда. Моему другу Глэдстоуну они подсунули это дело, они подстроили все так, что Беатрис не смогла отказаться.

– Прокурор Хайнс должен был что-то заподозрить, – сказал я. – Пусть он выдвинул обвинения, основанные на лжи, но когда его попросили закрыть дело… он должен был понять: что-то неладно.

– Бен умер семь лет назад, – произнесла Жаклин. – Он вернулся в Северную Каролину, и там с ним случился сердечный приступ.

– А тебе было так стыдно, что ты не позвонила мне и не рассказала об их махинациях? – продолжал я.

– Нет. Нет, Джо. Я была уверена, что ты знаешь, кто это сделал и почему. Я думала, тебе заплатили за молчание или грозятся убить.

– Убить?!

– Я решила, тебя в тюрьме хотят прикончить чужими руками, – подтвердила она. – Умри ты там, никто не стал бы задавать вопросов. В конце концов, ты же изнасиловал женщину, прикрываясь служебным положением. Я думала, ты заключил какую-то сделку с теми, кто тебя посадил. И потому тебе позволили каким-то образом отделаться увольнением.

Ее слова меня сильно впечатлили, я сел обратно на диван и положил левую руку на кожаную подушку, дабы не свалиться.

– Так ты думаешь, они и в самом деле хотели меня убить, а потом передумали?

– Только так все это можно объяснить, – проговорила она. – Вот смотри. Ты был у них в руках, но совершенно очевидно, что они не хотели видеть тебя в суде. И одна из причин, по которой я молчала, – я думала, что тебя каким-то образом взяли в дело. Если бы я вмешалась, они бы и меня могли убрать.

Я наклонился вперед, опершись локтями о колени. Сначала они пытались меня убить, но потом передумали. Такая трактовка всего произошедшего на самом деле казалась разумной. Будь у меня хороший адвокат, были бы все шансы на оправдание.

– Так зачем ты здесь, Джо? – спросила Жаклин.

– Вообще-то, я пришел предъявить тебе обвинение, – признался я. – И потребовать имена тех людей, с которыми ты работала.

– А почему теперь? Ведь все уже закончилось, верно?

– Моя дочь выросла. Больше я никому не нужен.

– И ты решил подставиться под пулю?

Сам я раньше не оформлял эти мысли в подобные слова, но она была права. Кто бы ни подставил меня в прошлом, эти люди не остановятся перед убийством.

– Ты никогда не слышала об Адамо Кортезе и Хьюго Камберленде? – спросил я ее.

В небе Нью-Джерси кружили над аэропортом Ньюарк три самолета. На их фоне – красивое лицо Жаклин Байер, размышлявшей над моим вопросом.

– Зачем тебе это, Джо? – спросила она.

– Я должен выяснить, кто меня подставил.

– Похоже, ты уже это знаешь.

– Я пока еще не все понимаю.

Мы помолчали с минуту.

– У меня две дочки, – сказала она. – Одной тринадцать, другой восемь.

– Я не прошу тебя ничего делать. Не прошу быть свидетелем. Я просто должен выяснить, кто это был. Я должен узнать.

Жаклин сделала глубокий вдох и все-таки решилась:

– Человек, называвший себя Адамо Кортез, привел ко мне Натали Малкольм. Он сказал, что ты принудил ее к сексу, а она боится за свою жизнь. Он показал мне видеозапись. А через пять месяцев меня вызвал в штаб-квартиру психотерапевт, чтобы обсудить мою потерю интереса к службе, – продолжила она. – Там я увидела Кортеза и хотела к нему подойти, но он только отмахнулся от меня и ушел. Я спросила женщину, с которой он разговаривал, куда он мог пойти. Она ответила, что он не работает в этом здании, а зовут его вовсе не Кортез, а Хьюго Камберленд. Он узкий специалист, услугами которого иногда пользуется Управление.

– Специалист какого рода? – спросил я.

– Ты все-таки хочешь втянуть меня в это, Джо?

– Нет. Так какого рода специалист?

– Она не сказала, а я не спрашивала.

Меж нами повисла тяжелая тишина. Она не хотела говорить со мной об этом, но чувствовала себя обязанной. Я не хотел бы знать того, что узнал только что, но теперь не в силах был этого забыть.

– Больше эта женщина ничего тебе не говорила? – спросил я.

– Нет. Но Адамо выходил не из ее офиса. Он сидел с капитаном по имени Холдер. У помощницы Холдера я попросила телефон этого Камберленда, но та сказала мне, что Камберленд – это просто псевдоним, которым он пользуется, а настоящее его имя – Пол Конверт.

– С чего бы она тебе это рассказала?

– Девчонки иногда любят поболтать, Джо. А мужские секреты мы почти никогда не воспринимаем всерьез.

– И он невысок ростом и носит усы? – уточнил я. – Похож на пуэрториканца?

– Это он.

Я прошел полквартала по Бродвею, потом свернул направо на Эксчейндж-Плейс и как раз собирался переходить Нью-стрит, когда два внедорожника официального вида перекрыли мне путь спереди и сзади.

Четыре дверцы разом распахнулись, и из машин выпрыгнули парни в темной форме. Я подумал, не схватиться ли за пистолет, но, когда из машины выпрыгнули еще двое, решил не прибегать к такому методу самообороны. Вместо этого я застыл на месте, чуть отставив руки в стороны. Меня быстро обыскали, как футбольного болельщика, забрали пистолет и надели оковы на руки и ноги.

Я еще успел заметить пару шокированных происходящим пешеходов, а потом на голову мне накинули черный мешок.

Следующее, что я осознал, – я на заднем сиденье одного из внедорожников. Машина двигалась, а я – нет.

Глава 22

Ехали, как мне показалось, чуть больше часа. Миновали тоннель Беттери, въехали в Бруклин – я был в этом почти уверен. Ехали мы достаточно долго, чтобы оказаться, например, в Куинсе, но не дальше. Кто бы ни схватил меня, они хотели остаться в черте города.

Уже одно это говорило о многом.

Когда машина остановилась, я был готов закричать, как только откроется дверь. При этом меня могут убить, но так я оставлю след, по которому Мэл или Глэдстоун смогут меня отыскать.

Однако похитители это предусмотрели. Кто-то зажал мне нос и рот тряпкой, пропитанной сладко пахнущим хлороформом.

Но дышать-то мне надо было.

Очнулся я на бетонном полу от холода; я продрог до костей, как говаривал мой папа. Воздух был сырой и пах грибными спорами, наводя на мысли о тяжком духе кладбищ и подземелий. Руки мои были скованы за спиной, зато ноги свободны. Я с трудом поднялся, пытаясь сдержать глубинные страхи, одолевающие человека в темноте.

С низкого потолка свисала тусклая лампочка. Довольно длинная и крутая лестница вела наверх к двери. Стоило поставить ногу на нижнюю ступеньку, как раздался глубокий звук гонга.

Дальше я не пошел, а спустя секунду дверь надо мной отворилась.

– К лестнице не подходить, – скомандовал обрамленный светом мужской силуэт.

– Почему я здесь?

В ответ он захлопнул дверь.

Помещение было заброшенной кладовкой, тут нашлись табурет и письменный стол. И никакого выхода, кроме двери на другом конце крутых ступеней. Никаких инструментов, никакого оружия и ничего подходящего для его изготовления на глаза не попадалось. Меня скрутили молодые и хорошо тренированные ребята. Ни одного из них мне было не свалить со скованными за спиной руками.

С час я провел, расхаживая по комнате в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы послужить мне на пользу, но тщетно.

Поэтому я сел на табурет, привалился спиной к краю стола и принялся ждать своей участи.

Ожидание для детектива – верный кусок хлеба. Мы ждем подходящего часа, нужного телефонного звонка или просто чего-то нового, что раньше не происходило. Едва ли эта профессия подходит мне по врожденному складу характера, но ведь люди умеют приспосабливаться.

Благостная возможность проводить большую часть времени в тишине и без движения распахнула двери потоку мыслей, в который я и окунулся.

Сидя на табурете, я успел решить, что похитили меня из-за дела о моем прошлом аресте, не из-за Свободного Мэна. Хотя разница, конечно, была невелика. В любом случае теперь я был парией, а они – судьями, если не самим законом.

Что-то громко хлопнуло, и я понял, что умудрился заснуть сидя. В тусклом свете передо мной стояли двое. Один из них навел на меня автоматический пистолет. А второй, как я понял, только что поставил на стол поднос – достаточно громко, чтобы меня разбудить.

Тот, что держал пистолет, был высок, одет в черное и с маской на лице. Костюм и маска напоминали лыжные, но надеты были явно специально, чтобы скрыть его личность. Второй парень был в обыкновенном коричневом костюме, без маски и оружия. Он был невысокий и достаточно смуглый для белого человека.

– Встаньте и повернитесь, – скомандовал он. – Я освобожу вам руки, чтобы вы поели.

Я так и сделал, как он сказал, и он исполнил обещанное.

На подносе оказалась яичница из трех яиц, четыре куска жареного бекона, стакан грейпфрутового сока и чашка кофе на коричневой резиновой подставке.

Меня еще мутило от хлороформа, но я стал есть и пить, наученный этому в тюрьме. Ведь никогда не знаешь, когда покормят в следующий раз.

– Ну и доставили вы нам хлопот, – произнес тот, что был без маски. Его речь была правильной, но акцент выдавал уроженца Бруклина. – По всему Нью-Йорку люди спрашивают, отчего вам спокойно не живется?

– Кто вы? – спросил я.

– Мое имя Адамо Кортез. Кажется, вы просили своего друга, полицейского-гаитянина, навести обо мне справки.

– Ваше имя как-то промелькнуло, – сказал я расслабленно, совершенно неофициальным тоном. – Вот я и решил выяснить, что вам известно… детектив.

– Где это у вас промелькнуло мое имя?

– Во сне.

Лжецу не понравилась моя ложь.

– Встаньте и повернитесь, – сказал он чуть менее дружелюбно, чем раньше.

– Я еще бекон не доел.

– Значит, наклонись и ешь по-собачьи.

С одной стороны, мне очень хотелось его ударить, с другой – мне не хотелось получить пулю. Поэтому я встал, повернулся и позволил снова надеть на себя цепи.

Когда я снова сел, человек в маске и с пистолетом поднялся по лестнице, вышел и закрыл дверь.

Стоило оруженосцу выйти, как мой истинный похититель облокотился о стол рядом со мной.

– Ты общался с людьми, – проговорил он, – поднял шум, размахивал оружием. Ты был у Жаклин Брайер, встречался с Мелким Пронырой Барретом. Задавал вопросы обо мне. А мне это не нравится.

– О вас я ни слова не спросил… мистер Пол Конверт.

Интеллигентное выражение слетело с лица моего палача. Брови его сползлись к переносице, как у силача из какого-нибудь немого фильма Золотого века[20]. Уставившись на меня, он отступил от стола, вероятно, раздумывая, ударить меня, пырнуть ножом или застрелить, а потом пошел вверх по лестнице.

Не стоило мне называть его настоящее имя. Надо было попросить прощения и обратить свой гнев в иное русло – на дело Свободного Мэна, например. Настает час – и человек должен расправить плечи и высказаться, это время, когда никакие угрозы не помешают истинной свободе.

Время ожидания прошло. Теперь, когда мне известны были игроки, я знал и то, в какую игру мы играем. Теперь меня убьют, и скоро.

Я – довольно пластичный парень. Шесть лет подряд раз в неделю ходил на йогу на улице Монтегю, пока арендную плату не подняли и парочка лесбиянок, которая преподавала там, не переехала. Их новое помещение было всего-то в паре километров, но на такой маршрут у меня уже не было времени.

Однако и бедра мои, и колени были весьма подвижны, и, сконцентрировавшись как следует, я все-таки сумел просунуть стопу левой ноги через цепь, сковывавшую запястья. С правой ногой было проще, и наконец мои руки оказались пусть не свободны, но в более пригодном положении, чтобы хоть что-нибудь сделать.

Я разломал табурет, оставив одну из ножек в качестве добротной дубинки. Затем еще раз осмотрел комнату в поисках выхода или более подходящего оружия. Не нашел ни того ни другого.

Затем я осмотрел лестницу. К сигнализации были подведены только нижние три ступеньки. Это дало мне надежду. Прихватив круглое сиденье от табуретки и ножку, превращенную в дубинку, я подпрыгнул на четвертую ступень, покачнулся, но потом нашел внутреннее равновесие, о котором всегда твердили инструкторы по йоге. Я поднялся наверх и сильно отклонился в сторону, а потом осторожно пустил сиденье по ступеням вниз. Оно послушно заскользило в заданном направлении, а когда проехало по трем нижним ступеням, сработал сигнал.

Я вжался в стену. Дверь отворилась, через порог шагнула нога. Я со всей силы ударил по ней. Человек качнулся вперед, и я врезал ему прямо в нос. Таким ударом сам Бэйб Рут[21] мог бы гордиться. Он покатился по лестнице, я побежал следом.

Я как раз успел забрать у него пистолет и прицелиться, когда в двери появился другой боец.

Я потратил всего две пули, ведь я тогда не знал, что меня стерегли только эти двое.

Притаившись, я видел только носок ботинка своей второй жертвы. Тот, которого я оставил лежать без сознания, еще дышал. Я обыскал его в надежде найти еще какое-нибудь оружие, но увы. Выждав с полминуты, я стал подниматься по лестнице.

Второй охранник был мертв. Одна из пуль вошла ему в голову прямо над правым глазом. Зато у него обнаружилось несколько весьма ценных вещей. Во-первых, ключи от моих оков. Во-вторых, телефонный номер, аккуратно записанный на тщательно сложенном листе бумаги, и сотовый телефон, который выглядел так, словно его только вчера купили.

В кошельке лежали документы сотрудника «Секьюрити менеджерз инкорпорэйтед». Эта фирма предлагала транспортировку заключенных и обеспечение охраны в любой точке мира. Парня звали Том Элиот.

На третьем этаже захудалого дома в Куинсе я нашел чемодан, полный пятидесятидолларовых банкнот. Без сомнения, это был гонорар за мою безвременную кончину.

Затем я приковал солдата, который все еще лежал в подвале без сознания, к письменному столу, взял у него ключи от одного из внедорожников, на котором и выехал из проулка.

Глава 23

Недолго же мне потребовалось, чтоб превратиться в беглеца, всего несколько дней хорошей полицейской работы.

– Алло, – Эйжа-Дениз сняла трубку на седьмом гудке. – Кто это?

– Это я.

– Привет, папочка, – радостно ответила она.

Я как раз ехал по 59-й Бридж-стрит.

– Милая, говорить буду быстро, так что слушай внимательно.

– Окей, – Эйжа стала серьезной.

Я в общих чертах описал ей положение дел. Уложился в четыре предложения, не больше.

– Что я должна делать? – спросила она.

– Скажи матери и ее идиоту-мужу, что вы все должны выехать из города в течение одного часа. Скажи ей, что это полицейское правило.

– Полицейское правило, – повторила Эйжа.

– Верно.

– Как мне с тобой связаться, если будет нужно?

– Я сообщением пришлю свой следующий номер на телефон Тессара, используя код, который мы придумали.

– Хорошо, – сказала она, и мы оборвали связь.

– Слушаю, – ответил Мэл чуть мечтательным голосом, как мог бы говорить настоящий часовых дел мастер из иной эпохи.

– Кто-то связанный с полицией повязал меня руками наемников. Похоже, они собирались меня убить.

– Ты в порядке?

– На свободе и не ранен. У меня одна из их машин и телефон.

– Сбрось и то и другое и приезжай ко мне.

– Сначала кое-что улажу, – сказал я. – Но к вечеру буду.

Я припарковал внедорожник в подземном гараже в Мидтауне и вышел оттуда, очень стараясь не попасть в объективы камер охраны. А после этого и сам спустился под землю.

На самом деле я не очень-то люблю метро. Там полно вооруженных людей. Многих из них мне довелось узнать за тридцать лет службы в полиции. Бродяги-музыканты, карманники, сумасшедшие мужчины и женщины, да еще так называемые потенциальные жертвы, которых при всем желании не спасти всем полицейским в мире.

Дышать в набитом вагоне было тяжело, я слышал стук своего сердца. Заточение в кладовке длилось всего несколько часов, но сейчас на меня с запозданием накатил ужас.

Шесть раз я решал покинуть страну. Уехать в Канаду, а оттуда, например, в Монголию, Литву, на Кубу или в Чад. Сын Джеки Робинсона[22] начал ведь новую жизнь в Танзании. Шесть раз я успокаивался и принимался думать, как выбраться из разверзшейся под моими ногами безымянной могилы.

Хуже всего, что у меня не было с собой никакой книги. Мне необходимо было что-то почитать. Хоть что-нибудь.

Женщина, сидевшая напротив меня, вышла на 34-й улице, оставив после себя прочитанную газету. Я буквально прыгнул со своего места и схватил измятые листы прежде, чем это сделает кто-нибудь еще. Потом я подошел к хромированной стойке между центральной дверью и кабиной машиниста и прочитал все подробности о Чини Лав, темнокожей желтоволосой певичке новой эры, музыкальное сопровождение для песен которой исполнялось на горшках и сковородках.

Я выбрался из этого ада на станции «Четвертая Западная улица» и прошел девять кварталов до здания Нэймит Сторедж. Здесь меня знали под именем Найджел Бородач, и я арендовал довольно просторное помещение на тринадцатом этаже.

Комната примерно шесть на семь метров была основательно загромождена коробками и книгами, бумагами, оружием и прочими, более специфическими, орудиями моего труда.

Но прежде чем предпринять хоть что-нибудь, я сел в мягкое кресло, которое стояло точно посередине моего секретного рабочего места.

Здесь было электричество, а значит, и свет. Здесь были тысячи книг, а значит, я не испытывал дефицита чтения.

Примерно через час мое дыхание успокоилось, а сердце перестало бешено колотиться. Я не был виновен ни в каком преступлении. Эти парни просто-напросто похитили меня. И у меня были все права защищаться.

Затем пришло ощущение простых радостей жизни. Удобное кресло, чистый воздух, которым дышишь, никаких цепей, и кругом нет чудовищных преступников, готовых убить тебя просто за то, что ты хочешь открыть правду.

* * *

Успокоившись, я побрился налысо с помощью одноразовой бритвы, минеральной воды и мыла.

У южной стены моей комнаты-склада стоял резной шкаф из розового дерева высотой три метра и шириной почти два с половиной. Я достал из него косметичку, купленную во время обучения на курсе «Голливудские технологии грима».

Именно этот набор косметики я приобрел и изучил с единственной целью – чтобы иметь возможность изобразить более-менее реалистичную накладную растительность на лице, если понадобится анонимность.

С годами я убедился, что с усами лицо мое смотрится совершенно по-другому. Это имело какое-то отношение к форме моего носа, расстоянию между глазами и форме черепа вообще.

Приклеив накладные усы и бакенбарды, скрывшие приметный шрам на щеке, я протер только что обретенную лысину и посмотрелся в карманное зеркальце, совсем как Ламонт Чарльз.

Результат меня вполне удовлетворил.

На вешалке в шкафу висел темно-бежевый плащ. Он был на очень толстой подкладке, я надел его и сразу прибавил на вид килограммов двенадцать, а то и пятнадцать.

Я довольно долго вертелся в полный рост перед зеркалом, установленным с внутренней стороны левой створки шкафа. Критически осматривая грим, я обдумывал следующий ход.

Замаскировался я что надо – шрам исчез. А комплекция, лицо и волосы изменились достаточно сильно. Для любой другой работы на этом я бы и остановился. Но сейчас был тот случай, когда я не мог позволить себе ошибки. Вид у меня до сих пор был слишком полицейский.

Поэтому я снова полез в шкаф и вытащил оттуда очки в роговой оправе с толстыми стеклами без диоптрий. Вот теперь превращение было полным. Из копа-кроманьонца я превратился в зануду-неандертальца.

Если я чему и научился в колледже, так это тому, что в спорте надо двигаться в неожиданном для противника направлении. Это срабатывает в многих видах – от настольного тенниса до профессионального бокса. Кто двигается резче и неожиданнее, кто совершает непредсказуемые ходы, у того больше шансов на победу.

Работа полицейского – это такой интеллектуальный спорт, как го или шахматы. И иногда приходится делать единственно возможный ход, даже выставляя себя дураком, чтобы уберечься от вражеского огня.

Вот почему я решил нанести визит Августину Антробусу.

Офис компании «Антробус Лимитед» располагался в здании на Пятой авеню в одном из домов Шестьдесят какой-то улицы. Это было высокое узкое строение, облицованное сияющим коричневым камнем, с окнами, похожими на бойницы и расположенными почти хаотично, придавая фасаду вид картины в стиле модерн, собранной из спичек.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил охранник. Он стоял за стойкой высотой ему по грудь, выполненной из прозрачного желтого пластика.

– Мне в «Антробус Лимитед».

Этот охранник выглядел лет на десять моложе, чем был на самом деле, а было ему под сорок. Синие глаза его внимательно осмотрели мой дутый плащ, сияющую лысину и странные очки. Да, я был неузнаваем, но выглядел до предела странно.

– Как вас зовут? – спросил он, поколебавшись пару секунд.

– Найджел Бородач.

Документы, лежавшие у меня в бумажнике, это подтвердили.

На стойке перед охранником стоял компьютер, я видел его через желтый пластик.

– К сожалению, я не вижу здесь вашей фамилии, – сказал он через минуту.

– Позвоните им и спросите.

Охраннику моя команда не понравилась. Но он снял трубку и набрал какой-то номер.

– Тут внизу некий Бородач говорит, что хотел бы подняться, – затем он выслушал несколько слов в ответ, опустил трубку, зажатую ладонью, и сказал, что девушки в офисе тоже обо мне не слышали.

– Скажите, что это насчет Уильяма Джеймса Мармота. Мне кажется, кое-что им будет интересно узнать.

Тот снова заколебался, но все-таки добавил в трубку еще несколько слов. Потом опустил ее на рычаг и посмотрел мне прямо в глаза за толстыми стеклами очков.

– Двадцать второй этаж, поднимайтесь.

– Спасибо вам большое, – сказал я, экспериментируя со своей новой временной личиной.

В этом здании народу было немного. У лифта вместе со мной ждала лишь одна молодая женщина в строгой черной юбке и белой блузке.

Двери лифта номер восемь открылись, и я жестом пригласил ее пройти первой. Она явно была смешанных кровей, с широким симпатичным носом и темными, отливающими рыжиной волосами.

Я нажал на кнопку «двадцать два», а она на «два».

Наверное, она заметила мой взгляд и сказала:

– У нас лестницы перекрывают, опасаясь, что через пожарные выходы могут пробраться террористы. Иначе я бы пошла пешком.

– Когда я был маленьким, – поделился я, – всерьез полагал, что если подстрахуюсь от всех возможных вариантов собственной смерти, то буду жить вечно.

Двери открылись, она мило улыбнулась мне и вышла.

Все время, пока ехал следующие двадцать этажей, я размышлял о Стюарте Брауне, о Свободном Мэне и о том толстяке, которого я чуть не приговорил к смерти. Прослеживалась явная параллель между моим заключением в подвале в Куинсе и «Подземной железной дорогой» на Стейтен-Айленде, где я в качестве зрителя участвовал в пытке Саймона Крейтона. Эдакий почти кармический баланс.

Двери лифта разъехались в стороны, словно занавес крохотной сцены, на которой стоял я.

Меня встречал невысокий стройный человек в фиолетовом костюме. Охранник внизу ничего не говорил про секретаря-мужчину, так что этого я сразу же записал в охранники. Белый, но смуглый, глаза бледно-голубые. Волосы у него были каштановыми у основания, но совершенно светлели к кончикам. Лет ему навскидку можно было дать как тридцать шесть, так и шестнадцать, и пахло от него розовым эфирным маслом. Я задумался, не идет ли из фонтанов в этом здании молодильная вода с легкой отдушкой.

– Мистер Бородач?

– Это я, – я решил, что, даже если он наемный убийца, у меня все равно есть преимущество: кевларовый слой в подкладке моего пухлого плаща.

– Идите за мной.

Он повернулся и жестом пригласил меня следовать за ним. Мы долго шли по длинному пустынному коридору, и наконец вошли в богато обставленную комнату, где было три стола, за каждым из которых сидела красивая женщина.

О работодателе всегда можно судить по макияжу его (или ее) подчиненных.

По виду всех, кто мне попался на глаза, – от женственного телохранителя до трех офисных работниц (все они, к слову, были разных рас) – я легко мог предположить, что Антробус – человек чувственный.

Над центральным столом, за которым сидела ослепительная азиатка с широким лицом, висел небольшой масляный холст с изображением нагой купающейся девушки. Я готов был поставить кругленькую сумму на то, что это полотно – оригинал Дега[23].

– Мистер Бородач? – поинтересовалась женщина. На бейджике у нее значилось имя «Хатим».

– Да.

– Что вам угодно, сэр?

– Мы с ним побеседуем лично. Только я и он.

– Вы должны сказать мне, иначе встреча не состоится.

– В таком случае, полагаю, – проговорил я, пожимая плечами, – она и не состоится.

Я развернулся, и моложавый парень в фиолетовом костюме приготовился перекрыть мне выход. Я решил, что мне придется выстрелить в него, если дела примут совсем плохой оборот. А камуфляж у меня нынче был надежный. Я сомневался, что хоть кто-то сможет меня опознать даже в полиции.

– Мистер Бородач, – прогремел очень мужественный голос.

Я обернулся и увидел мужчину, которому этот голос подходил, как варежка – кулаку сибиряка.

Был он высок, широк в плечах и толст в талии. Одет в зеленый костюм-тройку с серыми полосками. Под ним была жемчужно-серая рубашка, а на шее – яркий красно-зеленый шнурок. На голове у него красовалась густая грива волос с проседью, но вот уныло висящие усы были совершенно белыми.

Лицо Августина Антробуса напоминало гранитный бункер с нацеленными на меня острыми глазами, которые, должно быть, были зелеными. Вот он – тот самый чувственный человек, что нанял и хрупкого охранника в фиолетовом, и прекрасных женщин.

– Мистер Антробус, здравствуйте, – поздоровался я.

– Вы хотите что-то мне сказать?

– Пионеры уже готовятся Марс осваивать, а тут мамонты воскресли.

Антробус могуче расхохотался. Во всю силу некоего дикого необузданного существа.

– Зайдите! – потребовал он.

Я шагнул вперед, парень в фиолетовом – за мной.

– Без тебя, Лайл, – сказал хозяин. – Мы с мистером Бородачом побеседуем с глазу на глаз.

Коридор, который вел из комнаты, где сидели девушки, тянулся между стеной и анфиладой узких окон, выходивших на Центральный парк.

От чередования света и тени возникало ощущение, что я на сафари подкрадываюсь к еще ничего не подозревающему льву.

Офис Антробуса обставлен был мебелью из темного дерева, обитой темно-синей тканью. На полках стояли только книги в твердых переплетах, компьютера и вовсе не наблюдалось. У обширного стола из красного дерева располагались на некотором расстоянии друг от друга два роскошных обитых стула. Они были чуть повернуты друг к другу, как два старых приятеля за рюмкой коньяка во время задушевной беседы.

– Садитесь, – велел хозяин.

Я сделал, как сказали.

Тогда он уселся сам, возложил руки на массивные подлокотники с резными когтями и фыркнул.

– Вы говорите про Марс, а весь ваш вид – это фарс, – начал он. – Вы явно родились в Америке, но оставили себе фамилию Бородач, а значит, у вас хорошее чувство юмора.

– Благодарю вас, мистер Антробус. Просто большую часть времени я прячусь… даже от глаз простых обывателей.

– Как и сейчас.

– Я пришел к вам поделиться разведданными и, возможно, предложить небольшой совместный бизнес, – сказал человек, которым я притворялся.

– Мне нравится слово разведданные, – заявил Антробус. – Даже дурак сможет доставить разведданные, если они правильно сформулированы.

Я снова почувствовал биение сердца. Этот всемогущий человек пугал меня. Он словно сошел со страниц старой книги, написанной, чтобы пугать детей и объяснить им, как в действительности устроен мир.

– Я – частный агент, который работает на тех, кому следует оставаться в тени, – проговорил я. – Меня нанял некто, кто представляет интересы Стюарта Брауна. Нанял для сбора информации о человеке по имени Уильям Джеймс Мармот, предпочтительно компрометирующей.

На этом мужской разговор прервался. Антробус принялся изучать меня своими узкими глазами, а потом едва заметно кивнул.

– С какой целью? – спросил он, когда сам мой вопрос уже практически забылся.

– Он сказал, что Мармот на него давит и ему нужен ответный рычаг давления.

– Какого рода рычаг?

– Этого я не знаю. Я нашел человека по имени Поукер, которому известен человек, тоже утверждающий, что Мармот работает на вас.

– Человек, который знает человека, который знает обо мне?

– Так оно и бывает в моем деле.

Выдержав существенную паузу, Антробус продолжил:

– Значит, вы пришли сюда только потому, что один человек сказал вам, что ему сказал другой, что тот, за кем вы охотитесь, может быть как-то связан со мной?

– Я хотел убедиться, вправду ли вы такой серьезный человек, как я слыхал.

– И что скажете?

Я улыбнулся, мельком подумав, как это может смотреться на моем новом лице.

– Если мы с вами сумеем прийти к соглашению, мне не придется больше никого преследовать.

– Вы же сказали, что вас нанял некто, представляющий Брауна, – парировал тот.

Я кивнул без улыбки.

– И кто же?

– Некто, называющий себя Кудрявым.

– Кудрявый Бородач? – скаламбурил он.

Я снова сдержал улыбку. Человека часто можно опознать по мимике, когда он улыбается.

– И чего же вы хотите, мистер Бородач?

– Шесть тысяч долларов наличными, и я отстану от Мармота.

– Это не деловой подход, – заметил Антробус.

– Так я к вам не на работу нанимаюсь.

Антробус зашелся от смеха.

– Итак, значит, сделка? – спросил я.

Глава 24

В это время года к пяти вечера солнце уже садилось. Паром мерно плыл сквозь сумерки к причалу Святого Георга. Я в своем дутом плаще стоял на носу, наслаждаясь резким ветром и размышляя, что неплохо нынче потрудился, чтобы сбить преследователей со следа.

В этот день я убил человека. И от этого вокруг меня вился аморальный душок. В нагрудном кармане лежало шестьдесят шесть стодолларовых банкнот, наилучшее доказательство того, что Стюарт Браун рано или поздно все-таки заключит со мною сделку. Если, конечно, останется жив.

На почти безлюдную палубу вышел невысокий широкоплечий человек, посмотрел на меня с минуту, затем отвернулся.

Может, я был похож на кого-то ему знакомого?

На причале Святого Георга я сделал платный телефонный звонок, потом сел на транзитный поезд, устроился в конце центрального вагона и стал смотреть назад, сам удивляясь, что чувствую себя так спокойно. Жизнь сыпалась на меня как зерно, наполняющее пустое хранилище, но я упорно карабкался наверх, пользуясь чудесами современной техники. Жизнь напоминала тигра, затаившегося в засаде, настоящее чудо, только вот никто вокруг отчего-то не оценил этого.

Затем дверь в дальнем конце вагона открылась, и вошел тот невысокий крепыш, что так пристально глядел на меня на пароме. Он был в джинсах и кедах, коричневом шерстяном свитере и свободной зеленой толстовке с откинутым капюшоном.

Увидев меня, он целеустремленно приблизился к моему трону раздумий.

Остановившись шагах в трех, он заявил:

– Ты тот ниггер, которого зовут Кьюболл.

Люди вокруг расползлись в стороны, остался только пожилой джентльмен, сидящий прямо через проход от меня. Он был светлокожим, а одет в темно-синий бушлат, черные рабочие ботинки и штаны.

Я отметил храброго старика мельком, несколько шокированный лексиконом невысокого незнакомца.

Попытался припомнить, когда вообще меня в последний раз называли ниггером. Даже мои чернокожие знакомые мужского пола по большей части давным-давно оставили такую брань.

Я опустил руку в карман своего плаща и поднял взгляд на незнакомца.

– Ты меня слышишь? – поинтересовался мой соперник.

Он выглядел сильным. И, очевидно, чем-то взбешенным; вероятно, большую часть жизни. Оставалось только узнать, дурак он или нет. В кармане у меня лежал пистолет, а я уже успел доказать самому себе, что не боюсь пускать его в ход.

Обычно, когда опускают руку в карман, стремясь напугать агрессора, – блефуют. Но я успел выяснить, что если молчать, то угроза становится куда более явной.

– Ну?! – продолжал наседать коротыш.

Я молчал.

Он шагнул ближе.

– Молодой человек, – окликнул его мой сосед через проход.

Расист обернулся и посмотрел на старика, будто только его заметил.

– Здравствуйте, Эрнесто, – проговорил коротыш, пытаясь придать голосу интонации одновременно злости и уважения.

– Дело в том, что этот человек тебя не знает, – проговорил пожилой храбрец. – А сейчас он собирается тебя убить. Оставь его в покое, Малыш. Он не Кьюболл.

Старик говорил очень весомо. Поколебавшись секунду, Малыш отступил и направился в соседний вагон.

– Что это было? – когда он ушел, обратился я к Эрнесто.

– Девчонка от этого парня ушла к чернокожему по имени Кьюболл, – объяснил тот. – А тот лысый, понимаешь? Малыш считает, что он ее увел у него. Так и не понял, глупый, что последний раз, когда избил ее до необходимости госпитализации, она сама от него ушла.

– Что ж, – сказал я. – Спасибо за вашу помощь.

– Да плевать мне на тебя. Просто Малыш слишком глуп, чтобы сообразить, что у тебя в кармане настоящая пушка. А я в твоих глазах видел его смерть.

От Святого Георга до Плезант-Плейнса было семнадцать остановок. Эрнесто проехал со мной весь путь и покатил дальше. Больше мы не разговаривали, а я поглядывал по сторонам, высматривая еще какого-нибудь расиста.

Мэл ждал на станции. Все-таки есть еще толк от платных телефонов.

Он сделал несколько шагов мне навстречу, и мы пожали друг другу руки.

– Я тебя с трудом узнал в этом наряде, – сказал он. – Похоже, у тебя есть друг. А нынче надо быть крайне осторожным.

Обернувшись, я увидел злого молодого человека, который по-прежнему судорожно сжимал кулаки в надежде на драку.

Я вкратце пересказал Мэлу последние события.

– Подожди здесь, – попросил он и повернулся к Малышу. Они обменялись парой фраз, и Мэл достал мобильник. Что-то ввел, что-то еще сказал и протянул мобильник парню. Тот взял трубку, затем последовал короткий разговор с кем-то, в конце которого Малыш замотал головой, явно стремясь дать понять собеседнику на том конце провода, что он не хочет исполнять приказ. Он вернул мобильник Мэлу, повернулся и направился в бар, в котором, очевидно, привык уже заливать чувство неполноценности и утраты.

От станции до церкви было четырнадцать кварталов, но мы молчали до тех пор, пока не уселись на кухне, оборудованной за хорами, где раньше люди пели во славу Господа.

– Да, иногда бывает и так, – вот первые слова, которые сказал мне Мэл.

– Как именно?

– Как черная туча над тобой нависла. И если рядом неприятности, то на тебя они обрушатся в первую очередь.

– Как твоя красная птица.

Мэл улыбнулся.

– Что ты сказал Малышу? – спросил я, просто чтобы не молчать.

– Я позвонил одному парню по имени Дженаро. Он из тех, у кого на острове есть связи. И он передал Малышу, чтобы тот на время схоронился в норе.

– Дженаро знает, что ты здесь?

– Знает, что я на острове. У меня жилая баржа стоит в Святом Георге.

– В поезде был один человек, – проговорил я. – Малыш назвал его Эрнесто.

– Годах в пятидесятых или шестидесятых это был крутой боец, – кивнул Мэл.

– А теперь он просто катается на поездах?

– Здесь мирная жизнь, – ответил он, и мы оба рассмеялись.

Мэл сварил макароны и приготовил куриные бедрышки с томатным соусом и острым перцем. Мы пили полусладкое кьянти и ели салат, которым мог бы гордиться любой французский шеф-повар.

Я рассказал Мэлу историю своего похищения, про Антробуса, а еще про инспектора Денниса Натчеза, вероятно замешанного в заговоре, из-за которого меня вышвырнули из профессии.

– Но ты же по-прежнему детектив, – заметил он.

– Но не полицейский.

– Да-а, – протянул Мэл. – Но когда красивые девчонки из школьной команды чирлидеров вырастают, они перестают быть чирлидерами, но ведь остаются красивыми девчонками.

Он подлил мне вина, а я задумался над этим странным сравнением.

– Скажи-ка мне кое-что, Кинг.

– Что?

– У Брауна есть какие-то дела с Натчезом?

Вот тут-то я и открылся ему про оба дела, которые теперь вел. Он слушал внимательно, то и дело кивая.

– Погоди, давай разберемся, – предложил он, когда я закончил. – Ты хочешь доказать, что против этого Свободного Мэна существует заговор?

– Да. И против меня – тоже.

– И они между собою связаны?

– Не думаю. Кроме того, что в обоих замешаны полицейские…

– Значит, ты пытаешься доказать невиновность Мэна?

– Да, но ты не обязан проходить этот путь вместе со мной до самого конца. Я очень ценю все, что ты для меня сделал, но теперь я в розыске.

– Может, и нет, – предположил Мэл. – По радио ни слова не сказали о стрельбе в Куинсе. Да мне и все равно. Больше всего люблю вынимать людей прямо из петли. Черт, вот ради таких моментов стоит жить. Как Эррол Флинн[24] в «Робин Гуде».

Потом он стал расспрашивать о подробностях моих расследований. Я назвал ему имена почти всех людей и рассказал, в чем они замешаны; про «Бродвейских братьев по крови», Джоанну Мадд, Мелкого Проныру и про торговлю героином на бруклинских доках. Но Уиллу Портман я не упоминал.

Под конец второй бутылки вина он спросил:

– Ладно, ладно, я все понял по поводу этого Мэна. Ты хочешь доказать, что его подставили, а друзей его убили или посадили те полицейские, которые прижали его. Окей. А что там с твоей работой?

– Я хочу, чтобы Союз полицейских пересмотрел мое дело и восстановил меня на службе.

– А нужна ли тебе эта работа снова?

– Я хочу, чтобы меня оправдали, – после этих слов я вспомнил еще об одном обязательстве. – У тебя есть телефон, которым я смогу попользоваться пару дней?

Телефон, что он мне дал, был еще в заводской упаковке. Я включил его и послал сообщение дочери, зашифровав простым кодом, который она сама придумала много лет назад. Наш шифр основан был на замене цифр: 1 = 4, 2 = 9, 3 = 1, 4 = 7, 5 = 2, 6 = 0, 7 = 3, 8 = 5, 9 = 8 и 0 = 9. Я послал свой закодированный новый номер ее отчиму. Теперь, когда и у нее будет новый телефон, мы сможем поговорить.

* * *

– Итак, что ты хочешь делать дальше, Кинг? – спросил Мэл, когда я закончил разбираться с телефоном.

– Мне нужны признания Натчеза, что работал вместе с Конвертом и разрушил мою карьеру.

– И что, ты просто придешь к нему в офис и все это скажешь? Я к тому, что ты только вышел от бывшей полицейской и тебя тут же попытались убить.

– Думаю, у меня есть некоторые рычаги давления на этого инспектора. Может быть, даже удастся вынудить его со мной встретиться.

– Тебе нужна какая-то помощь?

– Черт! Да мне не помешал бы весь Французский легион.

Дьявольский хохот и телефонная трель раздались одновременно.

– Эй-Ди? – спросил я, сняв трубку.

– Нет. Это Моника.

– А-а, – по тону ее было ясно как день, что сейчас мне придется несладко. – Привет.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду, когда говоришь, что нам нужно покинуть город из-за каких-то твоих передряг?

Несмотря на свою профессию, я не люблю врать людям. И не люблю причинять им неудобства. Хороший полицейский – это профессионал, который умеет врать и причинять боль, но не радуется подобным вещам. Я был хорошим полицейским. Эйжа нужна была в моей жизни. Но Монику я так и не смог полностью простить за все беды, свалившиеся на меня по ее вине. Так что я успел придумать историю, которая и защитит их, и позволит отомстить Монике.

– Это не я что-то сделал, а ты, – сказал я.

– Я?!

– Твой звонок конгрессмену Эйкерзу запустил игру, в которой я оказался в поле зрения очень плохих ребят. Из правительства. Эйкерз понял, кто меня нанял в тот момент, когда я сам еще этого не знал. И он эту информацию передал очень опасным типам, которым любой ценой надо сохранить в секрете свой бизнес. Теперь они у меня на хвосте, а я в дерьме по уши – прямо как тогда, когда ты позволила легавым упрятать меня в ту поганую дыру.

После короткой паузы она ответила:

– Ты врешь.

– Ты звонила Эйкерзу?

– И что?

– Ты позвонила ему, и тут же у меня на хвосте оказались парни с пушками. На тебя и твоего дружка мне плевать, но я должен знать, что Эйжа в безопасности. Вы же уехали, да?

– Да. Но куда – я тебе не скажу.

– Если вы за пределами штата, мне все равно. А теперь дай мне поговорить с Эй-Ди.

– Ее зовут Дениз!

– Привет, пап! – через секунду сказала Эйжа.

– Ничего не говори матери о моей работе, ладно?

– Это из-за меня у тебя проблемы?

– Нет. Но этого ты ей тоже не говори.

– Хорошо. Ты в порядке?

– Да. Все нормально. Ты же не со своего телефона звонишь?

– Конечно, нет. Купила простенькую трубку.

– Ты умница.

– Я люблю тебя, папочка.

– И я тебя, – сказал я. – Скоро еще поболтаем.

В бывшем молельном доме был и второй этаж. Тут находились маленькие кельи для священников, или пасторов – как бы они ни назывались. Ноги мои свешивались с короткой кушетки, но это было не так уж важно. Дверь не запиралась, а через маленькое окно ярко светила растущая луна.

Я не спал. Просто лежал, подогнув одно колено и подставляя лицо лунному свету. Свежевыбритая голова чуть чесалась, а моя малышка была в безопасности. Я не позволил убить себя, а сам убил человека. И все равно жизнь была восхитительно хороша.

В половине пятого я встал и спустился на кухню, где Мэл сидел за столом и пил кофе.

– Есть машина, которой я могу воспользоваться? – спросил я.

– Медный «Лексус» стоит в конюшне.

– В конюшне?

– Она за церковью. Сам же знаешь, это старинное подворье.

– Будешь работать? – спросил я.

– Если я тебе сегодня не понадоблюсь.

– А пишущей машинки у тебя здесь нет? – спросил я.

– Компьютер с принтером сгодится?

– Наверное, да.

Я проехал через Бруклин в западную часть Верхнего Манхэттена, пока на дорогах не начались пробки. Там, на 83-й улице, я нашел кофейню, где делали западные омлеты, правда, к несчастью, бекон у них кончился. Так что к яйцам мне подали индейку, нарезанную полосками, спрессованную, посоленную и подсушенную, чтобы выглядела и на вкус хотя бы отдаленно напоминала бекон.

Напротив была витрина магазина, который временно сдали в аренду. Я сидел над невкусной едой и слабым кофе, пока не узнал одного человека, зашедшего в офис предвыборной кампании.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила молодая женщина. Она была достаточно темнокожей. Поверх синей блузки ее красовался большой прямоугольный значок с надписью: «Эйкерз – наш человек!»

Я любил общаться с молодыми чернокожими республиканцами. Их наличие в стране означало, что хотя бы часть молодого поколения о чем-то думает. И так ли важно, если они ошибаются?

– Позовите мистера Эйкерза, пожалуйста.

– Конгрессмена еще нет.

Женщине за стойкой ресепшен было около сорока. Но ее простое лицо было из тех, что обещают нечто более глубокое, чем обычная преходящая красота. На ней была синяя шелковая сорочка, а шею украшала тонкая золотая цепочка, на которой висел желтый бриллиант как минимум двух с половиной карат.

– А я-то думал, республиканцы не врут, – проговорил я.

– Что, простите? – поинтересовалась она тоном, граничащим со злобным.

– Я шел сюда как раз от соседнего квартала и видел, что Бобби заходит в парадную дверь. Значит, сейчас он здесь. Впрочем, вы могли отлучиться и прозевать его, но мне с трудом верится, что первый человек, встреченный в офисе компании, не знает, что его кандидат находится в этом же здании.

– Какое у вас дело к конгрессмену? – холодно поинтересовалась она.

– Скажите, что с ним хочет перемолвиться человек, с которым он чуть не столкнулся прошлой ночью в Джерси.

– Мне нужно узнать ваше имя.

– Уж поверь моим словам, сестричка, он бы этого хотел в последнюю очередь.

Через пять минут я оказался в офисе размером с кладовку, его и занимал кандидат Эйкерз. В здании были офисы и побольше, но они предназначались для волонтеров, им требовалось пространство для работы. А Эйкерзу хватало стула, на котором он сидел, да телефона, на котором он висел.

Он проводил меня в комнату и закрыл дверь перед носом у женщины в синей блузке.

Я сел на обычный дубовый стул, а он обошел меня и сел на свое место.

– Не ожидал снова увидеться с вами, – сказал он, усевшись.

– Я здесь не для того, чтобы создать вам какие-нибудь проблемы, – заверил я.

– Хорошо. Тогда в чем дело?

– Вам необходимо позвонить одному инспектору из Управления полиции Нью-Йорка и попросить его встретиться со мной в английской чайной недалеко от Бродвея, это в районе дома девяносто. Скажем, без пятнадцати три.

– А почему?

Я извлек из кармана запечатанный конверт и протянул кандидату.

– Вы же связались с Мими Лорд?

– Да.

– Вам надо сообщить инспектору Деннису Натчезу, что я передал вам запечатанный конверт, дабы зарегистрировать его в библиотеке конгресса.

– Мне его прочитать?

– Я бы не советовал. В вашем случае лучше всего оставаться в стороне.

– И что мне сказать мистеру Натчезу? Кто хочет с ним встречи?

– Человек по имени Найджел Бородач. Можете сказать, мол, понятия не имеете о содержимом письма, но вместе с ним на словах передали, что дело касается детектива второго класса Адамо Кортеза.

– Мне это не создаст проблем?

– Не создаст. И у вас есть моя электронная почта, конгрессмен. Если вам когда-нибудь потребуется моя помощь – просто напишите пару строк, и я сделаю все, что смогу.

Глава 25

Весь остаток утра я просидел в тесном магазинчике часовых дел мастера на Черри-Лейн в Фар-Вест-Виллидже.

Мы с Мэлквортом разрабатывали план, который обезопасил бы мою встречу с высокопоставленным офицером полиции.

– А если он пошлет копов по моим следам? – спросил я, когда баварские часы с кукушкой показывали 10:58.

– Я не думаю, что копы, которые торгуют героином, для таких дел используют честных трудяг, – ответил злой гений. – И в любом случае… если хоть кто-то попробует до тебя добраться, на себе почувствует мою ярость.

Мне совершенно не хотелось, чтобы Мэл накинулся на кого-то из моих братьев, но, с другой стороны, я был совершенно уверен, что Натчез как минимум в курсе моего похищения, и сильно сомневался, что, если бы меня убили, он бы потерял покой и сон.

В час пополудни я был уже в английской чайной. Официантке я сказал, что человек, с которым я должен встретиться, задерживается, и я закажу ланч, а потом выпью с ним чаю, когда он прибудет, – примерно без пятнадцати три.

Где-то неподалеку сидел Мэл в специально оборудованном фургоне, обладавшем неплохой огневой мощью. А под столешницу со стороны места Натчеза я прилепил быстросохнущую замазку, которая затвердела, как старая жвачка.

Готовясь к победе или смерти, я вытащил потрепанный экземпляр «Степного волка»[25] Гессе. С тех пор как я встретил ту девушку в поезде, мне отчаянно хотелось его романтики и живости ума.

Я съел полноценный английский завтрак с сосисками, томатами и грибами на гриле, бобами, канадским беконом и поджаренными тостами. Не так уж я был голоден, но съел все, читая страницы через стекла очков без диоптрий.

В два пятнадцать в чайную вошел крепкий белый человек примерно моего возраста в светло-сером костюме. Он устроился в трех столиках от меня и заказал кофе.

А ровно без четверти три явился инспектор Натчез в темно-синем костюме. Он был высок и крепок. А солидная разница в возрасте отнюдь не делала его слабым противником в драке. Он что-то сказал хозяйке, и та проводила его к моему столику.

Пару секунд он постоял, пристально глядя на меня. Он знал, кто я. Может, и не разглядел бы сквозь камуфляж, но сообщение конгрессмена Эйкерза было практически открытым заявлением.

– Присаживайтесь, – пригласил я.

Он поколебался, но все-таки сел.

– Не знаю, что вы там о себе думаете, и кто вы такой, но ваша маленькая игра не сработает.

– Чаю?

– Нет уж, не надо мне никакого гребаного чаю, – проговорил он на несколько децибел громче, чем это было прилично.

Люди кругом стали оборачиваться на нас. Брови Натчеза поползли к переносице.

Подошла официантка с заранее заказанным блюдом с сэндвичами и печеньем.

– Какого чаю желаете? – спросила она Натчеза.

– Все равно, – буркнул он, но тон все-таки сбавил.

– Мне, пожалуйста, «Ирландский завтрак», – попросил я.

– У нас только «Английский завтрак».

– Хорошо, давайте.

Мы ждали заказ, Натчез молча бесился, а я снова чувствовал себя полицейским.

После того как официантка – лет сорока, светловолосая и полноватая – налила нам чаю и ретировалась, Натчез расправил плечи.

Человек в сером костюме тоже подобрался.

Тут звякнул колокольчик на двери, и вошел Мэл в черных штанах и спортивном пиджаке в елочку. Он окинул взглядом зал и попросил посадить его за столик неподалеку от охранника в сером.

– Поймите, дружище, – сказал я Натчезу, – меня били, запугивали, унижали, посадили в тюрьму, разрушили мой брак – и все это вы, мерзавцы, проделали без слова объяснений или предупреждений. Меня пытались убить, а вы сидите тут, как босс Твид[26] или кто-то в этом роде. Поймите меня правильно – бессмертных тут нет.

– Вы думаете, я вас боюсь? Или полагаете, что, если вы можете связать вместе пару слов, я вас восстановлю на службе? Да такому никчемному, опустившемуся сотруднику я не доверю даже чистить мне ботинки. И вам я уж точно ноги целовать не стану.

Он был зол. А может, это его перманентное состояние. Но на сей раз его злобу подстегивал страх.

– А если так, – проговорил я, – то почему вы здесь?

Это был хороший вопрос, и от его ответа зависел мой следующий ход.

– Не связывайтесь со мной, – заявил он.

– То, что вы тут со мной сидите, да еще и с охранником в двух шагах, означает, что я уже с вами связался, дружище. Я хочу знать, почему Пол Конверт меня засадил. И еще, почему вы, засранцы, пытались меня убить – уже дважды?

Карие глаза инспектора вдруг преисполнились вопросов и озарений.

– Да вы безумец, – проговорил он, явно пытаясь укрепить позиции за счет тона.

– Зачем вся эта морока? – спросил я. – То есть лет десять-двенадцать назад я вел одно дело. Пусть я был глуп и попытался раскопать, чем вы там занимаетесь в доках. Вы решили меня остановить. Это было ясно. Но уж теперь-то, когда мне известны и правила игры, и все игроки, почему бы вам просто снова не принять меня в команду?

И, задавая эти вопросы вслух, я понял, что именно это для меня важнее всего.

Оставить меня в неведении или могиле было для Натчеза принципиальным вопросом.

Краем глаза я заметил, что Мэл поднялся, подошел к телохранителю Натчеза в сером и уселся напротив него.

– Вы ничего не знаете, – сказал мне Деннис Натчез. – Маленький человечек вроде вас – как огонек свечи на окошке. Надо было нам еще тогда о вас позаботиться, когда вы лезли на рожон.

– А почему вы этого не сделали?

Ответ читался у него в глазах, но вслух он так ничего и не сказал.

– Я с вами закончил, – процедил Натчез и отодвинул стул.

– Чай допейте, – посоветовал я.

– Хоть вы об этом и не знаете, вы уже мертвы, – сообщил он с невольно зловещей улыбкой.

– Как и ваш друг вон за тем столиком?

Натчез глянул в ту сторону и увидел улыбающегося Мэлкворта Фроста и своего соратника, который выглядел одновременно серьезным и поверженным.

– С тех пор как я был полицейским, который считал, что сумеет сам со всем справиться, я многому научился, – сообщил я. – Я узнал, как важно много читать, что закон – вечно меняющееся уравнение со множеством переменных, а человек, работающий в одиночку, как правило, дурак.

Натчез откинулся на спинку стула. А я продолжал:

– Я узнал, что каждый может упасть в грязь, как бы высок и властен он прежде ни был. А также я знаю, что, если я умру, умрете и вы тоже. Вы должны бы это знать, Деннис. И ваш парень, на которого нацелена пушка моего парня, должен это знать. А теперь выметайтесь отсюда и не забывайте о том, что и ваше сердце может перестать биться.

Натчез медленно поднялся со стула.

Глянув в сторону, я увидел, что его телохранитель тоже встал.

Они сверлили нас ненавидящими взглядами, но мы прекрасно знали, что два полицейских не откроют огонь в деловом центре Нью-Йорка; а вот они на наш счет уверены быть не могут. В конце концов, там, за рекой, в Куинсе уже есть один труп.

Когда Натчез и его помощник удалились, Мэл поднялся и подошел. Я попросил нашу светловолосую официантку принести мне заодно счета Мэла и охранника в сером.

– Как думаешь, они теперь устроят на нас засаду? – спросил я Мэла, когда официантка ушла за расчетом.

– Надеюсь, что нет, – ответил он. – Для них же лучше. Но это неважно.

– Почему же?

– Я выбрал именно это место потому, что из него есть малоизвестная дверь в соседнее здание, а оттуда – выход на заднюю аллею. Даже если бы это было не так, у меня снаружи трое парней, вооруженных до зубов. Я скинул им фото, которые сделал на свой мобильный, а эти парни точно знают, когда готовится засада, – продолжил Мэл.

Я улыбнулся и пересказал ему весь разговор.

– Он уже влез в чей-то переплет, – проговорил Мэл.

– Да, но в чей?

Тут у Мэла зазвонил телефон.

– Да, – ответил он в трубку. – Хорошо. Спасибо.

Он убрал телефон и сказал:

– Снаружи никого нет. Инспектор и его парень уехали одной машиной.

Я взял сэндвич с огурцом и откусил кусочек.

– Тебе есть где остановиться, Кинг?

– В ячейке на складе в Вест-Виллидже.

– Хм.

– Слушай, Мэл. Спасибо тебе за помощь. Но сейчас мне надо кое в чем разобраться. Я позвоню тебе позже и, может, если время будет, ты мне снова поможешь.

– К гадалке не ходи, тебе это понадобится.

Глава 26

К востоку от Десятой авеню на 42-й улице стоит красивый многоэтажный жилой дом. Выстроен он полностью из стекла и бетона, а вместо холла – атриум с десятиметровым потолком.

– Что угодно, сэр? – обратился ко мне золотисто-смуглый мужчина в красном пиджаке. Стоял он за высокой стойкой зеленого мрамора.

– Я к Миранде Гойе, – ответил я, радуясь, что хоть где-то охрана со мной разговаривает вежливо.

Тот немедленно поднял трубку телефона, но, прежде чем поднести ее к уху, уточнил:

– Как вас представить?

– Джо Оливер.

Нажав необходимые кнопки, охранник проговорил в трубку:

– Мисс Гойя, к вам мистер Оливер.

Он был моложе меня, но лет на пять, не больше. А губы его были ровно того же цвета, как и вся остальная кожа, что придавало ему некий особенный, несколько синтетический вид.

– Двадцать восемь – тринадцать, – сказал он мне.

– Благодарю вас.

Лифт был просторный, а компанию мне составила лишь одна пожилая дама, которой было, наверное, лет восемьдесят, но она так мастерски успела овладеть искусством макияжа, что казалась как минимум лет на пятнадцать моложе. На поводке она держала маленькую черно-белую собачку, которой очень хотелось до меня добраться.

Я люблю собак. Если бы какой-то ученый сказал мне, что люди произошли от них, а не от обезьян, я бы поверил. Братская любовь, азарт охоты и страха – вот что я обыкновенно чувствую при виде собаки.

Я и сам был псом. Мне всю жизнь так говорили – и мужчины, и женщины.

– Не могу я дать вам с ним поздороваться, – сказала пожилая леди. На ней была лисья накидка поверх изумрудно-зеленого свитера из чистого кашемира.

– Кусается?

– Нет, метит. Он метит ноги всех мужчин, которые подходят поближе. Тот еще дружок, надо сказать, но я люблю его.

Я кивнул по-настоящему сочувственно.

– А вы в новой постановке участвуете? – спросила она без перехода.

– Простите?

– Усы, – пояснила старушка. – И эти потешные бакенбарды.

– Откуда вы знаете?

– Здесь пристанище актеров, – снизошла она до объяснений. – Тут все знают и про грим, и про камеры, и еще про сто тысяч страниц всякого рукописного бреда.

– Я только с репетиции в костюмах, – соврал я. – Скоро премьера пьесы в Цинциннати. А сейчас хочу порепетировать чуть-чуть для другого проекта.

– А с кем?

– Я бы вам сказал, конечно, но, мне кажется, ее мужу это будет не по нраву.

Пожилая дама с мертвой лисой на шее улыбнулась и чуть склонила голову – совсем немного.

Дама с собачкой вышла на четырнадцатом этаже, и я один поехал до двадцать восьмого.

* * *

Я прошел до середины коридора, посматривая на двери по левую руку, и нажал на кнопку звонка под табличкой «28–13». Никакого звука я не услышал, но не хотел проявлять нетерпение и поэтому стучаться не стал.

– Кто там? – раздался из-за двери женский голос.

– Джо Оливер.

– Вы на него не похожи.

Интересно, Ламонт как-то умудрился сделать мое фото на мобильный или просто описал ей, как я выгляжу?

– Я воспользовался накладными усами и побрился налысо – не хотел, чтобы меня кто-нибудь узнал в ходе расследования. Если хотите, я могу позвонить мистеру Чарльзу в «Арамайю».

Помедлив минутку, она открыла дверь.

Миранда Гойя была одной из самых красивых женщин, каких я (и кобель внутри меня заодно) когда-либо видел.

Ей не было еще и тридцати, но осанка у нее была прямо-таки царственная. На платье до колена красовался узор из спиралей – красных, фиолетовых и зеленых. Впрочем, фигуру ее было не испортить никакой одеждой, и я отчего-то был уверен, что это не раз и не два подводило ее лет эдак с тринадцати. Приятное открытое овальное лицо, кожа цвета лепестков чайной розы, чуть тронутая золотистым загаром.

Она отступила в сторону, и я шагнул через порог.

Я снял свой мешковатый плащ, и она закусила губу.

– Плащ вас очень полнит.

– Спасибо Господу за такое благословение.

– Проходите, – пригласила она.

Это была квартира-студия. Перегородка высотой по шею отделяла кухню от гостиной. К стене крепилась неширокая панель из ДСП, служившая одновременно и обеденным, и письменным столом. Всю дальнюю стену занимали стеклянные двери, выводившие на крохотную террасу, обращенную на север, к Гарлему. Рядом с дверью в ведерном глиняном горшке стояла огромная стрелиция, на которой я насчитал одиннадцать великолепных оранжево-синих цветков.

– Мистер Оливер, – обратилась ко мне хозяйка.

– Да?

– Это ваше настоящее имя?

– Именно так.

Я достал бумажник и показал ей свое удостоверение. Она взяла ламинированную карточку и сравнила изображение на ней с лысым человеком, стоящим напротив.

– На фото похож на человека, про которого мне рассказывал Лам, – проговорила она. – И что же вам нужно?

– Я ищу аргументы в защиту Свободного Мэна, – сказал я. – И с тех пор как я за это взялся, меня преследуют. Вот я и решил, что если изменю внешность, то продвинусь несколько дальше, не получив пулю.

Миранда перевела дух и поджала губы, явно выражая сочувствие.

– Присаживайтесь, мистер Оливер, – предложила она.

Возле двери на веранду стояли два плетеных стула, а между ними куб бутылочного стекла – вместо стола.

Я сел.

– Хотите виски? – предложила она.

– Скотч или бурбон?

– Соур-маш[27], – сказала она, мило улыбаясь.

– Дорогая, вы только что стали для меня человеком дня!

Она засмеялась – даже не в голос, но этот смех прозвучал благословением от самого сердца.

– Вам со льдом? – спросила она из кухни.

– Нет, спасибо.

Когда она уселась напротив, я подумал об Эйже. Вот и моя дочь уже стала красивой женщиной прекрасных форм, в ней была порода и улыбка, наполняющая душу счастьем.

Это сработало. Сердце забилось спокойнее, и я безбоязненно осушил щедро наполненный бокал.

– Хотите еще? – спросила Миранда.

– Да, хочу, но нет, не буду.

На губах ее заиграла улыбка.

– Лам сказал, что вы, вероятно, хороший человек, – сообщила она.

– Что в этом странного?

– Каждый раз, как кто-нибудь приходит к нему и расспрашивает о Мэнни, он потом звонит мне с платного телефона и рассказывает, кто у него был и как выглядел. С кем попало Лам не станет беседовать о Мэнни, особенно если этот кто-то – полицейский.

– Бывший полицейский, – поправил я.

– Полиция – это метка один раз и навсегда.

Я засмеялся, чувствуя, как виски фривольно расползается по телу.

– Окей, мистер Бывший Полицейский, – проговорила Миранда. – О чем вы хотели бы поговорить?

– О Свободном Мэне.

– Что вы хотите узнать?

– Против него и «Братьев по крови» был заговор. Я слыхал, что до сих пор есть люди, которые пытаются упрятать его историю под сукно.

Красотка смотрела в окно. А потом обернулась, снова посмотрела на меня и сказала:

– У вас ус отклеился. Вон там, слева. Сейчас еще не сильно, но скоро и другим станет заметно.

Я коснулся краешка усов и почувствовал слабину.

– Хотите, я вам подклею? – спросила она.

– Простите, что?

– Я же профессионал. Я – гример. Когда Мэнни освободил меня, ребята из «Братства» спросили, чем я хотела бы заниматься, и оплатили учебу.

Больше не спрашивая разрешения, она подошла к шкафу у входной двери, достала оттуда ящик, сильно смахивавший на рыбацкий, и складной стульчик. Села вплотную, чуть справа от меня, и водрузила ящик на столик из зеленого стекла.

– Откиньте голову.

Я повиновался, и она принялась изучать мои накладные волосы.

– Кто-то хорошо постарался. Ваша подруга?

Я объяснил, что учился этому и по какой причине.

– Очень умно, особенно для человека традиционной ориентации, – похвалила Миранда. – А то знаете, большинство мужчин замечают только попы и грудь. А как спросишь, так и цвет глаз вспомнить не могут.

– Детективы этим зарабатывают на хлеб.

– Так что вы хотите знать о Мэнни? – спросила она, приступая к подклейке моих усов.

– Ламонт упомянул, что мистер Мэн вас спас из какой-то беды.

– И не только меня.

– Но говорю-то я сейчас с вами.

– Ага, – она нанесла какой-то сильно пахнущий состав по краю полоски накладных волос. – Я успела увязнуть по самые уши, но однажды Мэнни просто вошел в комнату и увел меня оттуда – вот и все.

Я постепенно становился фанатом Леонарда Комптона (он же Свободный Мэн).

– И он спас не только меня, – повторила Миранда. – Нас была добрая сотня – детей, которые делали для них абсолютно все.

– Для кого?

Она ответила не сразу.

– Для Валенса и Прэтта.

– А другие были? Кто-то еще, кто работал с ними вместе?

– Были, но их имен я не знаю.

– Полицейские?

– Честно говоря, не знаю, – она еще немного поправила мои усы. – У них был такой листок бумаги, а на нем прейскурант. И шестьдесят семь вещей, которые мы обязаны были делать, если за это заплатят. Омерзительных вещей. Абсолютно любых.

– Так значит, они были сутенерами, а мистер Мэн вас вытащил из их бизнеса? – уточнил я.

– Не только сутенерами. И убийцами тоже. Они убили их.

– Вы имеете в виду «Братьев по крови»?

– И их… и детей, которые пытались бежать, или семьи, что пытались освободить их… да, в общем, всех, кто перебегал им дорогу.

– Эти убийства попали в протоколы?

Миранда прижала к моей верхней губе по меньшей мере шесть пальцев, надавила, а потом откинулась на стуле. Она перевела дух и снова посмотрела на меня прекрасными глазами, которые, как и ее кожа, были не просто коричневыми.

Минуты через три она сказала:

– Знаете, я люблю Ламонта. Он ко мне относился как к настоящей женщине и ни разу не попытался… попользоваться. Вы ведь знаете, что такие, как я, провоцируют у мужчин желание воспользоваться положением, сами того не осознавая.

Так вот, я люблю Ламонта и даже передать не могу, что чувствую к Мэнни. Я была в задней комнате массажного салона на Тридцать Девятой с этим белым; он мне кулак ввел прямо в анус, а чувство было такое, как будто всю руку – по локоть… и тут заходит Свободный Мэн с ружьем. Черт! И этот белый обмочился и удрал, как последняя собака. И с тех пор никто никогда ничего со мной не делал, если я не сказала «да».

А теперь Мэнни обречен на смерть, а я ни черта не могу сделать, чтобы ему помочь. Он мне даже не разрешает прийти навестить его, потому что не хочет, чтобы у меня были неприятности.

И даже несмотря на это, мне чертовски страшно говорить с вами, – Миранда все продолжала говорить, а я молча слушал.

Тут раздался сигнал моего временного мобильного телефона. Я взглянул на экран. Мэл прислал мне сообщение с именем и адресом.

– Благодарю за грим, – сказал я. – Сколько я вам должен?

– Вы ничего мне не должны. Я ведь сама предложила.

Я поднялся.

– Спасибо вам за помощь, мисс Гойя. И простите, что пришлось освежить такие болезненные воспоминания.

– Это все? – спросила она.

– Да. А теперь я попробую доказать все то, что вы мне рассказали. Но, увы, не могу обещать, что кто-нибудь не вычислит, что именно вы сообщили мне то, чего никто другой не знал. Я не знаком с мистером Мэном лично, но, полагаю, вряд ли он одобрит, если я его жизнь сменяю на вашу.

Тут глаза ее распахнулись так широко, что сразу стало ясно: она что-то вспомнила.

– Паленый, – сказала она.

– А?

– Он был со мной в тот день, когда ворвался Мэнни. Мэнни и его тоже вытащил.

– Это его прозвище – Паленый?

– Да, его так называют, а настоящее его имя – Теодор.

– А почему тогда Паленый?

– У него был клиент, который любил обжечь его чем-нибудь после секса. А приходил он к Теодору раз в неделю. У него все лицо и левая рука в шрамах.

Именно это стало для меня поворотным моментом. Наверное, дело в том, что Миранде пришлось пережить в комнатушке за массажным кабинетом. Может, если бы я не слышал ее истории, не обратил бы такого внимания на то, что пришлось пережить Теодору. Не знаю. Но именно в этот миг я перестал просто вести то или иное дело… Теперь я был настроен решительно, как раб, решивший сказать цепям: «довольно».

– Так что насчет Теодора?

– Пока Мэнни не спас нас, он довольно много работал с Валенсом и Прэттом. То есть они его тоже заставляли ложиться с разными людьми, но иногда он еще таскал для них тяжести.

– Что еще вы можете рассказать о нем? – спросил я. – Может, знаете фамилию?

– Его все так и зовут Паленым.

– Что-нибудь еще, что мне нужно знать?

– Он колется. Героином, – сказала красавица с гадливой усмешкой. – И не хочет бросать. Говорит, что живет только под кайфом.

– А вы не пытались ему как-то помочь? – спросил я, сам не зная почему.

– Нет, – тихо и просто отозвалась она.

– Почему же?

– Он же прав, – уронила она, и тон и лексикон явно вернулись к тем, что были ей присущи в массажном салоне. – Слезет с иглы – сдохнет на хрен.

Глава 27

Когда я вышел из актерского кооператива, голова моя была легкой, как воздушный шарик, наполненный гелием, зато ноги – как будто отлиты из свинца. В этом мире существовало средоточие зла, и по какой-то неведомой причине я чувствовал за это ответственность, если не вину. Свободному Мэну грозила смерть. И ни один полицейский, ни один судья, ни просто прохожий не протянет руку и даже не усомнится.

Я и прежде частенько задумывался о том, как люди становятся предателями. Как же так получается, что однажды человек просыпается с мыслью «все, во что я верил, было ошибкой, и теперь они за это заплатят»?

Я ни на секунду даже не усомнился в искренности Миранды Гойи. Я, человек, который не доверял даже собственным клиентам, который испытал на себе предательство практически во всех его видах.

Я прошелся по Порт-Аторити и встал на углу 42-й и 8-й улиц, пытаясь припомнить свои ощущения на улице Монтегю, где только обвинения средней тяжести грозили крупным бизнесам и обычным людям. И так хотелось верить, что величайшая проблема – это то, какие платья носит моя дочь, или что какой-то больной белый вообразил, будто я совращаю Эй-Ди.

– Сэр, с вами все в порядке? – слова были вполне дружелюбны. В отличие от тона.

Обратился ко мне простой полицейский, патрулировавший окрестности гигантского автовокзала. Я его не узнал. Но был озадачен тем, как он выбрал меня из плотной толпы пьяниц, карманников, проституток и сбежавших подростков.

– Да, спасибо, офицер, – отозвался я. – Мне просто нужно было постоять минутку, подумать и собраться с мыслями.

– Идти можете? – спросил напарник патрульного, пониже ростом и белый.

Я улыбнулся, кивнул и пошел прочь от строения, на фоне которого все человечество казалось последней издыхающей колонией доисторических муравьев.

Можно было поехать и на метро, но вместо этого я пешком прошел по всей 8-й, а потом по 73-й. На этой улице через полквартала от поворота стояло семиэтажное очень старое здание из коричневого кирпича.

Я поднялся на крыльцо, потянул на себя входную дверь и в списке имен на домофоне принялся искать Турмана Ходжа. Тот обитал в квартире двадцать семь. Я нажал на кнопку и принялся ждать.

– Кто там? – раздался замогильный голос из плохонького динамика.

– Смит, – ответил я.

И адрес, и имена Турмана и Смита послал мне в сообщении Мэлкворт. Тот факт, что я стоял перед этой дверью, свидетельствовал о том, что я уже покинул и, вероятно, предал тот мир, что знал ранее.

– Сейчас спущусь, – сказал резкий голос.

В вестибюле пахло плесенью. Многих отвратил бы этот запах, но для меня это было приятное напоминание о той квартире, где мы жили с мамой, братом и сестрой после того, как приговорили отца, но еще до того, как я достаточно повзрослел, чтобы сбежать из дому.

– Чего вам? – спросил мужчина из-за застекленной внутренней двери.

В нем было от силы метр шестьдесят вместе с туфлями, жесткие волосы с проседью расчесаны на ровный пробор. Одет он был в когда-то белую, а ныне заляпанную пятнами сорочку, отчего он казался похожим одновременно и на злодея из «Дика Трейси»[28], и на героя комической колонки из старой газеты; звали бы его Плоскарик или Страшила за суровый вид.

– Я хочу снять помещение в подвале по дешевке, – сказал я книжному бандиту с глазами-бусинками.

Он еще сильнее скривился, но потом все же открыл дверь.

– Идите за мной.

Мы прошли узким коридором к лесенке из трех ступеней, выводившей в крошечный внутренний дворик, с противоположной стороны которого была еще одна дверь.

Пока Ходж – если его действительно звали именно так – искал массивный ключ, он сообщил:

– Можешь передать Морану, что это последний раз, когда я сдаю это помещение. Хозяева хотят там устроить какой-то IT-центр, и ничего я с этим не поделаю.

Я не имел ни малейшего понятия, кто такой Моран, но мистеру Ходжу знать об этом было совершенно необязательно.

Он наконец вытащил ключ и отворил насквозь проеденную древоточцами дверь, когда-то крашенную белой краской.

Он жестом пригласил меня войти и включил свет, после того как я понял, что впереди лестница вниз. Я лишь чуть оступился, но ситуация неприятно напомнила мне тот день, когда на такой же лестнице я убил человека выстрелом в голову.

Спустившись еще на пятнадцать ступеней, я обнаружил другое помещение. Оно было обставлено, как квартира-студия для человека в бегах. Это напомнило мне о связи Мэла с «Подземной железной дорогой»; и от этого возникало чувство, что я веду войну, нарушая законы, которым когда-то был верен.

– Здесь ни телевизор, ни радио не ловят, – сообщил человек, которого, вероятно, звали Ходж. – Плитка работает, но вентиляция никуда не годится, так что не готовьте ничего такого, что не хотите нюхать следующие пару дней. Обогреватель в порядке. А вот ключи от квартиры и от входной двери. Вон там колокольчик для вызова управляющей сверху, но вы в него не звоните. Обращайтесь только ко мне.

Я кивнул и протянул мистеру Ходжу одну из стодолларовых купюр, отданных мне подельником Антробуса. Ходж удивился, но чаевые взял.

– Если что понадобится, – проговорил он, – вы звоните.

– А мобильник здесь ловит? – спросил я ему вслед.

– Только если вам сам Иисус телефон подарил.

В двух кварталах отсюда я нашел кофейню, где подавали мясные пироги и соур-маш. Я вспомнил вкус виски, которым угощала меня Миранда, и немедленно захотел ощутить его вновь.

– Алло, – отозвался Андре Торнео.

– Привет, братишка.

– Привет, Джо. Ты как?

– По ощущениям, спать лег на землю, проснулся – в гробу.

– Я так каждый раз себя чувствую, когда приезжаю домой в Порт-о-Пренс. Чем могу быть полезен, дружище?

– Позвони Генри и скажи, чтоб набрала этот номер с автомата.

– Ты же не втянешь моего мальчика в неприятности? А, Джо?

– Я помню, почему вы купили тот пистолет, мистер Торнео, так что не переживайте об этом.

С каждым глотком виски мясной пирог казался все вкуснее и вкуснее. Когда зазвонил телефон, настроение мое было уже почти приподнятым.

– Алло!

– Привет, Джо, – поздоровался Генри Торнео. – Ты все еще прячешься?

– Я звонил Натчезу.

– И что он тебе сказал?

Я поделился с ним только самым необходимым и в конце добавил:

– Думаю, он вполне может догадаться о том, что мы связаны; и еще хотел спросить, нет ли у тебя какого-нибудь приятеля, который сможет проверить одно уличное имя.

– Конечно, проверим, дядя.

Меня тронула семейная нежность. Не думаю, что дело было только в виски. В эти дни я не только расследовал собственное исключение из полиции и дело Свободного Мэна, но и узнал о том, что жизнь моя многогранна и в ней так много красоты.

Всего час спустя я получил сообщение, что наркоман по прозвищу Паленый – регулярный посетитель ночлежки «Хлеб и мед» на авеню С в Ист-Виллидже.

Когда оно пришло, я был уже на Седьмой авеню в Вест-Виллидже. Сидел и ждал у павильона безымянной гадалки.

Через стеклянный фасад мне было видно небольшую комнату, оформленную в красных тонах. Там были разнообразные кристаллы, два стула, обитых плюшем, пятнистая кошка и фотография какого-то лысеющего большеносого человека в рамке.

Я зашел внутрь, и меня тут же окутал приторный запах, очень знакомый, но я не мог вспомнить, что это за аромат. Электронная система возвестила о моем приходе одинокой трелью жаворонка, призывающего старого друга или новую возлюбленную.

Из-за красных портьер появилась плотная бледная женщина в зеленом наряде, отделанном крохотными круглыми зеркальцами.

– Вам кого? – осведомилась она.

– Валета, – ответил я.

Лицо женщины и без того было неприязненным, а теперь она прожгла меня сердитым взглядом.

– Скажите ему, что это Шеймус из Саутсайда.

Она скривилась, но все-таки ушла обратно за портьеру.

Я ждал и размышлял о том, какой тюремный срок будет мне светить, когда я закончу свои расследования.

Но тут женщина отдернула портьеру и, не входя в комнату спиритуальных консультаций, проговорила:

– Идемте.

Сквозь короткий темный коридор мы прошли в светлую кухню, где две женщины и трое детей что-то готовили или ели. Одна чумазая девочка, сидевшая за обеденным столом, посмотрела на меня, улыбнулась и немедленно засунула палец в нос.

Хмурая женщина провела меня через другую дверь в комнату, которую можно было назвать гостиной.

Здесь было два мягких стула, один – ярко-желтый в синий горошек – нормального размера и на вид вполне удобный. Второй же был чуть ли не вдвое больше своего мелкого собрата и, кажется, черный, но как следует рассмотреть цвет и дизайн я не мог, потому что на стуле этом сидел неимоверно толстый человек.

Кирен Класки весил килограммов сто пятьдесят, не меньше. А из головы его можно было бы после смерти сделать баскетбольный мяч – такая она была огромная и круглая. Черты лица у него крупные, массивные руки и круглые, как ветчина, ноги.

Кирен – белый мужчина – был облачен в синюю пару с красным галстуком. На столике возле его стула размером с диван лежал черный цилиндр. Интересно, он хоть когда-нибудь встает и надевает его?

– Джо! – взвыл толстяк.

– Привет, Кирен.

– Я слыхал, тебя уволили.

– Причем одиннадцать лет назад.

– А я вот все здесь, – пророкотал он. – Чего тебе нужно?

Еще до увольнения я как-то спас Кирена из передряги, после которой его бы посадили очень надолго. У него была необходимая мне информация о торговле героином в Бруклинских доках, а у меня нашелся друг в документационном отделе, который смог изъять последние ордеры на его арест.

– Я присяду? – спросил я толстяка.

– Пожалуйста, пожалуйста, – он указал на стул и позвал: – Мария!

В комнату изящно скользнула женщина. Молодая, одетая в крестьянское платье из разноцветных ярких полос, которое лет сто назад было популярно по всей Восточной Европе.

Лицо ее было одновременно красивым и измученным.

– Да, папа?

– Принеси гостю граппы[29].

– Да, папа, – сказала она и ускользнула вновь.

– Она красавица, – проговорил Кирен. – Но вечно витает где-то в облаках.

– Похоже, ей и не надо опускаться на землю, – сказал я.

– Так зачем ты здесь, Джо?

Он был старше меня, но в нашем деле это значения не имело. Когда-то и я три месяца его поддерживал, когда в этом была необходимость.

– Ты знаешь такого наркомана по кличке Паленый?

Вернулась Мария, неся в руках изящный стакан для воды, на две трети наполненный прозрачным сорокаградусным напитком.

Она дождалась, пока я отопью глоток, удостоверилась, что я не поморщился, улыбнулась и ушла.

– Это имя или фамилия? – спросил Кирен.

– Прозвище. Его так называют, потому что у него ожоги по всему лицу и на левой руке.

– Ах, этот. Да. Несчастный он парень. Тебе надо его найти?

– Это я и сам могу. Просто хотел узнать, не расскажешь ли ты мне что-нибудь о нем.

– Он хороший клиент. Когда деньги есть. Но, кажется, нашел нового поставщика. Я его уже несколько месяцев не видел. Может, он уже и умер.

– Сколько он берет?

– Он обычно колол по две за раз. Было время, он и по три раза в день приходил.

– По две за раз?

Толстяк кивнул.

– Значит, столько ты мне и продашь.

Ночлежка «Хлеб и мед» называлась так оттого, что на крыше ее Арнольд Фрей держал пасеку. Мед из этих ульев он использовал, чтобы кормить бездомных, пьяниц и наркоманов, что останавливались у него.

– Мед, – говаривал он, – это божья пища.

Когда Арнольд умер, управление ночлежкой взяла в свои руки его дочь Эстер. Она была очень похожа на отца и мыслила так же, как он. Она сохранила пасеку и сама пекла хлеб.

Я постучал по стойке мужского крыла ночлежки и сказал:

– Здравствуйте, меня зовут Джо Оливер.

– Из полиции? – просила Эстер, вставая с орехового офисного кресла.

– Последний раз, когда я тебя видел, тебе было от силы лет шестнадцать, – ответил я. – И я теперь выгляжу совсем иначе.

– У меня хорошая память, – произнесла она. – В моем деле без этого никак.

На ней было длинное черное платье, которое совершенно скрывало фигуру, какой бы она ни была.

– А что еще ты обо мне помнишь?

– Мне нужно знать, полицейский вы или нет.

– Уже нет. Меня лет десять назад уволили.

Она невольно улыбнулась.

– Я пришел узнать, не найду ли я здесь парня, которого называют Паленым, – сказал я.

– И думаете, что я вам помогу?

Глаза у нее были серые, а у меня – карие. Мы вгляделись друг в друга в поисках повода довериться, но такового не оказалось.

– Я даю вам честное слово, что не желаю зла Теодору, и вдобавок к этому пожертвую на нужды приюта тысячу долларов наличными прямо сейчас. Я согласен встретиться с ним и под вашим присмотром, если желаете.

Глава 28

Когда я передал деньги, Эстер позвала похожего на тень молодого черного парня, который провел меня в подсобку под самой крышей, прямо рядом с ульями. Глаза у него были серые, как и у Эстер.

Ветхая фанерная дверь запиралась на навесной замок. После того как дистрофичный юноша отпер его ключом, я спросил:

– Как тебя зовут?

– Майки.

– Отдай мне замок, Майки.

Он подчинился, и я навесил замок дужкой на одну из петель так, чтобы дверь оставалась открытой.

– И ключ я тоже возьму.

Он ошарашенно посмотрел на меня, но возражать не стал.

Внутри обнаружилась комната-мастерская, освещенная единственной свисавшей с потолка на обыкновенном шнуре лампочкой, зато дававшей сразу киловатт четыреста ярко-желтого света.

– Она скоро поднимется, – проговорил он, глядя куда угодно, лишь бы не на меня.

Я мысленно называл Майки черным, потому что привык так именовать людей нашей с ним так называемой расы. На самом же деле кожа его была серой, темно-серой, и глаза – того же цвета, только светлее.

Он отвернулся, ссутулил плечи и вышел, оставив меня в прохладной развалюхе. «Степной волк» лежал у меня во внутреннем кармане плаща, но прежде, чем я успел достать книгу, на глаза мне попался старый учебник – первый курс латыни, лежавший на захламленном верстаке. Вокруг розоватого твердого переплета были разбросаны всяческие инструменты, необходимые для содержания пчел и изъятия меда.

Я прочитал вступление издателя (книга была опубликована в 1932 году) и узнал, что было, оказывается, нечто, что называлось «Общие понятия классического расследования». Институтские исследования рекомендовали новый способ изучения мертвого языка – этот путь предполагал исторический и культурологический подходы.

Я пролистал биографию автора и углубился в содержание самой книги. Успел уяснить, что Вергилий называл своих соплеменников gēns togāta, что означало «люди, одетые в тоги», когда наконец открылась дверь и вошла Эстер в своем черном платье. А за ней еще один худощавый человек в желто-зеленой спортивной куртке на голое тело и обтягивающих джинсах.

– Теодор, – обратилась к нему Эстер, – познакомься с мистером Джо Кингом Оливером.

То, что она знает мое второе имя, потрясло меня до глубины души.

– Привет, – сказал человек, которого я навсегда запомню как Паленого.

Я отложил книгу, расправил плечи и пожал его протянутую руку.

Лицо у него было темно-коричневое, и на нем хорошо заметно, что вся левая половина его покрыта старыми заскорузлыми шрамами. Кожа была шершавой, огрубевшей.

Пока я рассматривал его внешность, он внимательно изучал меня. Я был уверен, что моего шрама он не видит, но почему-то понял, что он его интуитивно почувствовал.

– Мистер Оливер хочет задать тебе несколько вопросов, – сказала Эстер.

– Присаживайтесь, – предложил я им обоим.

Верстак стоял вплотную к некрашеной стене из сосновых досок, вокруг было пять табуреток. Мы все расселись.

Эстер смотрела на меня, явно готовая в любой момент прервать интервью.

Паленый являл собой классический, с моей точки зрения, образец наркомана. Он боялся меня, но в то же время просчитывал, не сулит ли наша с ним встреча какой-нибудь выгоды. Он всегда был в поисках дозы. Возможно, он нюхом чуял пакетики, которые я купил у Кирена.

– Приятно познакомиться, Теодор, – сказал я.

– И мне, – он кивнул.

– Миранда просила передать привет.

– Вы знаете Мир?

– Я встречался с Ламонтом на Кони-Айленде, он послал меня к ней. Она поведала мне о пережитом тобой и сказала, что мне неплохо было бы с тобою поговорить.

– Но Мир не знает, что я здесь, – в голосе Теодора сквозило подозрение.

Эстер расправила плечи, словно собираясь огласить приговор.

– Она мне сказала, что ты на игле. Так что я просто попросил друга в полиции пробить по базам твою кличку и имя Теодор. Так они и узнали, что ты иногда бываешь здесь.

– Он здесь все время, – вступилась Эстер. – Он пытается прийти в себя.

– Почему от Ламонта и Мир вы отправились ко мне? – спросил Паленый.

– Потому что меня наняли доказать, что Свободного Мэна подставили сотрудники Управления полиции Нью-Йорка. А именно офицеры Валенс и Прэтт.

И Паленый, и Эстер одинаково нахмурились.

– Мэнни? – переспросил Паленый.

Я кивнул.

– Не пойму, при чем здесь Теодор? – спросила Эстер.

– Понятия не имею, – честно признался я. – Я говорил с Мирандой, она направила меня сюда.

– Как ствол пистолета, – сказала Эстер Паленому.

Но тот не слушал.

– Вы хотите помочь Мэнни? – спросил он. Казалось, он увидел что-то важное и вожделенное даже в самом намерении. Будто маяк воскрешения.

– Меня для этого наняли.

– Кто нанял? – немедленно спросила Эстер.

– Недолжностное лицо, – ответил я. – Я не работаю на полицию или государство, а человек, который заплатил мне, и в самом деле хочет, чтобы мистер Мэн вышел на свободу. Но имени я вам назвать не могу. Это будет нарушением конфиденциальности клиента.

– Откуда нам знать, что вы не врете? – спросила Эстер.

– Ниоткуда, – признал я. – Но я дал денег на приют за то, чтобы эта встреча состоялась, а вам об этом деле ничего не известно.

Этот ответ был спланирован заранее. Если Паленый будет знать, что у меня хватило денег заплатить за информацию, он охотнее пойдет на сделку со мной.

– На этом встреча закончена, – заявила Эстер, но она уже опоздала.

– Нет! – вступился Паленый. – Нет… я ему верю. Я знаю, почему Миранда отправила его сюда.

Эстер опустила плечи. Она хорошо знала Теодора. И знала, что ему известно о наличии у меня кое-чего, нужного ему.

Я припомнил слова своей бабушки: «Волка не спасешь от того, что он – волк. Как не докажешь, что солнечный полдень – это темная ночь».

– Нам лучше поговорить наедине, – сказал я Паленому.

– Нет, – заявила Эстер.

– Да, так надо, тетушка Э, – заявил Паленый достаточно властным тоном. – Тебе не надо знать ничего о Мэнни с ребятами и об этих… копах.

– Вы не можете этого сделать, – обратилась Эстер уже ко мне.

Я поднялся с табурета. Паленый – за мной следом.

– Я верну вам деньги, – предложила Эстер, уже понимая, что слишком поздно и что жажда наживы во имя приюта в своем роде стала предательством.

– Я приведу его назад сегодня вечером, – пообещал я.

– Вы его в могилу сведете.

– Он никому не нужен как свидетель, мисс Фрей. А я никому не скажу о нашем разговоре, если и вы будете помалкивать.

– Он беззащитен, – прошептала она.

Беззащитен. Одним словом она умудрилась объять и боль проституции, и тягу к самоуничтожению; его зависимость вкупе с невозможностью избавиться хоть от толики страданий, излившихся на него в жизни не по его вине.

Таких людей, как Паленый, тысячи, а может, и миллионы шатались по улицам пригородов и захолустий в тени больших городов Америки. Все они одинаково страдали, но спасти можно было только одного за раз.

– А вот и нет, тетушка Эстер, – заявил мужчина с искалеченным шрамами лицом. – Даже капитан «зеленых беретов» не выдержал бы и дня той жизни, что я прожил. А я – сильный. Вот я – смог.

Эстер Фрей отступила под его натиском. В глазах ее я прочел любовь к ее делу и к людям, о которых она заботится. И от этого мне захотелось узнать о ней больше, но времени на это, разумеется, не было.

– Мне нужна доза, прежде чем будет что-нибудь еще, – сказал мне Паленый, как только мы вышли на улицу.

– У меня есть то, что тебе нужно, – отозвался я.

– Что?

– Кирен продал мне две, – проговорил я. – Он сказал мне, что это твоя обычная норма, так что одну я дам тебе прямо сейчас, чтобы убить боль, но чтобы ты все еще мог разговаривать. А когда поговорим, я отдам тебе вторую и дам еще двести долларов.

– Кирен из Гарлема? – переспросил Паленый.

Он даже не спрашивал, а констатировал, напомнив мне о том, что он – хитрый наркоман, с которым мне нужно быть очень осторожным.

– Мы с тобой оба знаем, что он работает на Цыгана в Вест-Виллидже.

– Давай-ка поглядим, что он тебе дал.

– Куда пойдем?

Паленый улыбнулся. Во рту у него не хватало пары зубов, но улыбка все еще выражала радость и удовлетворение.

Мы прошли пару кварталов к востоку, пересекли закатанный в бетон парк и вышли на улицу, где я никогда прежде не бывал. Впрочем, это была даже не улица, а скорее проулок. В середине его был проем между двумя ничем не примечательными зданиями, перегороженный мусорным контейнером. Мы с Паленым отодвинули контейнер в сторону и, пройдя вперед еще метров семь, уперлись в дверь, которая казалась запертой, но на деле была открыта.

За дверью была комнатушка от силы в три метра. Разглядеть это я сумел только потому, что Паленый, повернув выключатель, зажег тусклую лампочку, свисавшую с потолка. Нельзя сказать, чтобы мы находились в доме, но, с другой стороны, тут были стены и крыша, отделившие нас от мира снаружи. Пол был асфальтовый. Из мебели – только трехногий деревянный табурет.

Но на полу не было ни мусора, ни помоев. В углу даже стояла старенькая метла, которой явно долго и много пользовались.

– Что это? – спросил я своего информатора, доставая из кармана бумажник, а оттуда – героин.

Паленый принял маленький целлофановый пакетик и внимательно изучил содержимое.

– Товар от Кирена, все верно, – пробормотал он. – Он сам на этом дерьме сидит.

Было даже странно обмениваться с ним информацией.

– Что это за место?

– Слышал когда-нибудь о Жаклин де Палма?

– Да.

Де Палма весьма был общительным наркоманом, который очень любил закатывать вечеринки для людей со сходными взглядами вне зависимости от их класса. Скользкий был тип и опасный, он привлекал к себе художников, музыкантов и всех их «угощал». В конце концов его убил человек по имени Тибор, чья дочь умерла от передозировки во время одной из вечеринок Палма.

– Я зависал с ним. Это было его место. Он приходил сюда, когда хотел просто получить кайф и побыть один. А когда он умер, это стало мое место.

Говоря это, Паленый приготовил себе дозу. Сел на табурет, высыпал содержимое пакетика в ложку, развел водой из бутылки, которая была у него в кармане, набрал раствор в обыкновенный шприц для подкожных инъекций.

Уединение, тусклый свет и аскетическая обстановка комнаты превращали все, что он делал, в священнодействие.

Я очень надеялся, что он не умрет.

Целую долгую минуту после укола Паленый осматривал комнату, потом взглянул на меня.

– Мне надо еще.

– Я дам тебе еще, – пообещал я. – Но сначала нам нужно поговорить.

– Я люблю выпить кофе после укола, – сказал он, напомнив мне человека куда более старшего по возрасту.

Глава 29

От специфичного наркоманского убежища до кафе «Каприс» на Лафайетт-стрит было кварталов восемь. Кафе работало двадцать три часа в сутки (по крайней мере, так гласила вывеска). Было уже достаточно поздно, поэтому народу оставалось не слишком много. Мы уселись за круглый столик в углу и поставили на него бумажные стаканчики с черным кофе – каждый по 2.95 (плюс налог).

Паленый дышал легко и лишь изредка делал небольшой глоток кофе.

– У Кирена хороший товар – успокаивает хорошо и действует долго, – проговорил Паленый. – Мне бы две дозы – я бы до завтрашнего обеда был в полном порядке.

– Мисс Гойя сказала, что ты можешь помочь мне опровергнуть обвинения против мистера Мэна.

– А я-то думал, вы, наоборот, хотите вытащить его из петли.

– Не «обосновать», а «опровергнуть», – объяснил я. – То есть доказать, что он невиновен.

– А-а, – Паленый скривился. – Я знаю много слов, но иногда они здорово путаются, потому что я никогда не учился в школе. Почти совсем. Только восемь лет в начальной, да и то не закончил толком. Мне было четырнадцать, когда меня отослали. Тогда мать уже умерла, а в школу я ходил только потому, что она так хотела. И меня просто отчислили. Моя мать одно время работала санитаркой, и она очень любила розы…

Я подумал, не морочит ли он мне голову.

– Мне нужно, чтобы ты сконцентрировался на том, что случилось с Мэном, – проговорил я.

– Ага, – отозвался он. – Я могу его для вас опровергнуть… то есть я знаю, что случилось и что они замышляли.

– Кто?

– Валенс и Прэтт.

– Ты их знал достаточно хорошо?

– Достаточно? Я сосал Прэтту его грязный член как минимум раз в неделю. И он мне каждый раз говорил, что, если я скажу об этом Валенсу, он меня убьет. Я ему сосал, а он приставлял ствол к моей голове. И я всегда боялся, что он кончит и выстрелит одновременно.

– А мне Миранда сказала, что Мэн тебя забрал от них.

– Забрал. Так и было. Три раза забирал. Но по моим венам бежала эта дрянь. А для всего, что «Братство» могло мне предложить, надо было завязать. И я пытался. Правда, пытался. Но, знаете, только под кайфом у меня в голове все встает на свои места. Валенс и Прэтт это знали. Они знали, как сделать так, чтобы я был в порядке.

– Боюсь, что в суде подобное высказывание за доказательство не примут, – проговорил я.

– Нет, не примут. Наркоманов никто не воспринимает всерьез. Даже если я расскажу, что это я подставил Мэнни, мне никто не поверит.

– Это ты подставил Свободного Мэна для Валенса и Прэтта?

Когда Паленый посмотрел на меня, на лице его играла улыбка, а из глаз катились слезы.

– Эти копы пришли ко мне и сказали, что Мэнни слишком уж мешает их делам и им надо с ним поговорить. Это был такой код. Они знали, что я не хочу никому зла, и поэтому всегда называли поговорить, когда имели в виду убить.

Я сидел прямо перед ним, но он смотрел куда-то вправо и выше, на пустую стену.

– Ты делал подобное для них не один раз? – спросил я.

– Они сказали, что хотят поговорить с Мэнни, – продолжал Паленый, не слыша вопроса. – Они обещали дать мне сто долларов и отпустить, если совру Мэнни, что знаю об их грязных делишках, и попрошу его со мной встретиться на пирсе Сигейт со стороны Вест-Виллиджа.

Я заставил их заплатить мне сотню вперед, а потом позвонил Мэнни и позвал его на встречу.

– И ты пошел туда с ними?

– Не-а. Я в ту ночь был у тетушки Эстер, в той самой комнате, где мы встретились.

– Так значит, это ты заманил Мэна в засаду в Вест-Виллидже?

– Ага. Там, у склепа.

– Нет там никаких склепов в округе, – сказал я, понимая, что начинаю и сам говорить как наркоман.

– Да нет, там не фальшивка для туристов типа «тут похоронен Джордж Вашингтон», нет, ничего такого. Но уж вы мне поверьте, там первосортное кладбище всего в паре кварталов от того места, куда Йолло и Антон велели мне заманить Мэнни.

– И ты позвал его на встречу, даже зная, что они собираются его убить?

Паленый снова посмотрел на меня. Из глаз его все еще текли слезы, но улыбка превратилась в кривой оскал.

– Да.

– И ты говоришь, что делал подобное не однажды?

– Несколько раз они заставляли меня приводить им людей. А однажды я помог им дотащить туда Мориса Чепмэна.

– Покажи мне, где это.

* * *

Для наркомана путь был неблизкий, и шел он в своей манере. То плелся нога за ногу, то и вовсе останавливался. Говорил он немного, и у меня возникло ощущение, что задача эта посерьезнее, чем то, с чем он может справиться на одной дозе.

В квартале к северу от Кристофер-стрит на хайвее Вест-Сайд стояла заброшенная церковь. Я вспомнил о Мэле и о том, как зло бытует там, откуда должно исходить только благо.

В северной стене за возвышением алтаря забытого храма была металлическая дверь.

– Видишь кирпич с черным пятном вон там, над дверью? – спросил Паленый.

– Ага.

– Дотянись и вытащи его.

Дверь была широкой и высокой. Я еле дотянулся до края кирпича, но в конце концов расшатал и вытащил неплотно держащийся камень из кладки. На задней стороне его был приклеен скотчем затейливый ключ от скважины в ржавой, но все еще крепкой двери.

Я потянул створку на себя и готов уже был шагнуть вперед, когда Паленый сказал:

– Подожди-ка, бывший коп.

Он протянул внутрь руку и щелкнул выключателем. Загоревшийся фонарь осветил кирпичный внутренний двор. Двор кишмя кишел крысами всех цветов и размеров. Сотни грызунов стали видны в ярком свете.

Паленый тем временем набрал горсть камней размером с мячик для пинг-понга и швырнул в копошащийся меховой ковер.

Крысы шарахнулись. Несколько десятков проскочили в дверь прямо у меня под ногами с яростным писком, возмущенные тем, что кто-то потревожил их гнездо.

– Заходи быстрее, – поторопил Паленый и сам шагнул за дверь. – Знаешь, бродяги носом чуют, когда какая-то дверь открыта.

Мы вошли на освещенный двор, и Паленый закрыл за нами дверь на засов. Я обратил внимание, что для такого древнего здания засов на двери был слишком уж хорошо смазан.

– Тот ключ все еще у тебя? – спросил мой спутник.

– Ага.

– Вон там, зеленая дверь.

Метрах в десяти обнаружилась другая металлическая дверь, на сей раз медная, позеленевшая от времени.

– Открывай скорее, – подгонял Паленый. – Еще не хватало, чтобы какие-нибудь легавые заметили свет.

Я отпер дверь тем же ключом, отворил ее, и сейчас же Паленый погасил защищающий от крыс фонарь. Затем он зажег свет в вестибюле, куда мы вошли, и закрыл за нами дверь.

И только тогда я почувствовал тошнотворно-сладкий запах смерти. И думать было нечего, так мог пахнуть человеческий труп.

По длинной каменной лестнице мы спустились в комнату, где было сложено как минимум с десяток трупов. Комнатушка была почти как моя камера в одиночке, или как та кладовка в Куинсе, где убийцы собирались меня похоронить, или как укрытие, которое нашел для меня Мэлкворт, пока я в бегах.

Большая часть тел лежала здесь уже довольно давно. Плоть их была почти полностью съедена крысами.

Но наверху лежало тело, совсем некрупное, которое еще не полностью разложилось. На груди, вгрызаясь в гниющую плоть между ребрами, сидело две крысы. Не раздумывая я выхватил револьвер и пристрелил их.

Выстрелы прозвучали достаточно громко, но мы ведь были под землей в заброшенном здании.

– Ты спятил? – заорал Паленый. Это был единственный раз, когда он повысил голос.

Глядя на частично обнаженный череп, я увидел, как блеснул золотой верхний передний зуб.

– Джоанна Мадд, – пробормотал я.

– Ты ее знал? – спросил Паленый.

– Кто они были?

– Люди, которые мешали, – ответил Паленый. – Враги, те, кто умер от передозировки, и кого лучше бы не нашли.

– И кого-то из них привел сюда ты?

– Ты и меня пристрелишь, как этих крыс? – спросил он.

В голосе его не было страха. Он похож был на советского заключенного старого режима, которого приговорили к смерти уже давно, но он не знает, когда в затылок ему пустят пулю.

– Пошли отсюда, – проговорил я.

Мы поднялись по ступеням на крысиный двор, вышли из железной двери и заперли ее за собой. Ключ я оставил себе.

На пороге мы на миг задержались, кажется, для того чтобы бессознательно помолиться за упокой душ усопших. Со всех сторон из увивавшего стены плюща за нами следили десятки алчных красных глаз. Крысам очень хотелось, чтобы мы ушли.

– Что ты будешь делать с ключом? – спросил Паленый.

– Выброшу, – сказал я. – Если они не смогут войти, может быть, кто-то найдет следующее тело, и они попадутся.

На углу улиц Кристофер и Хадсон я отдал Паленому второй целлофановый пакетик и двести долларов.

– Спасибо! – как ребенок обрадовался он. – А я-то думал, ты врешь про вторую.

– Я стараюсь не врать людям, которые мне помогают.

Паленый кивнул, поглаживая карман, куда он спрятал наркотик.

– Валенс и Прэтт работали с кем-нибудь еще? – спросил я.

– Обычно нет. То есть и сутенеров, и детей они временами заставляли делать всякие гадости, но они все время были главными, если ты понимаешь, о чем я.

– А другие полицейские были?

– Нет, никогда.

– Точно?

Единственное, чего сейчас хотелось Паленому, – это забиться куда-нибудь, где он сможет вколоть себе дозу. Но он не хотел быть грубым со своим благодетелем, поэтому он собрался с мыслями.

– Однажды мне дали конверт и велели передать его одному парню возле здания ООН.

– Какому парню?

– Такой поганый коротышка.

– Белый? Черный?

– Белый в розовом костюме, который пах розами. Я запомнил, потому что обычно никогда не могу определить, чем именно пахнет парфюм, но это точно были розы.

– Что было в конверте?

– Я его не открывал. Потому что Антон дал мне его и сказал, что заплатит только тогда, когда я вернусь.

– И это все?

– К чему тебе это? И Антон, и Йолло уже мертвы, и все их дела закончены.

– Но в могиле было и свежее тело, – уточнил я. – Оно там пролежало от силы несколько дней. Кто-то, кто знал о делах ныне покойных полицейских, похоронил там эту женщину.

– Может, я позже что-то вспомню, – принялся спекулировать Паленый. – Знаешь, иногда, когда я сплю после дозы, у меня во сне какие-то детали складываются.

– Ну да, – сказал я. – Окей. Если что-нибудь вспомнишь, у Эстер есть мой номер.

– Может, мы могли бы заключить с тобой сделку?

– Может быть… если вспомнишь что-нибудь, что мне нужно.

Минуту или две мы стояли молча.

– Ты и правда вытащишь Мэнни из тюрьмы? – спросил Паленый.

– Так или иначе, – ответил я, еще сам не зная, что означают эти слова.

Наркоман воспринял это как прощание и пошел прочь. А я остался стоять на углу. Было почти три часа ночи. От воспоминания о братской могиле, которую мы видели, у меня тряслись руки.

Глава 30

Я знал, что сплю, потому что всю ночь слышал, как некий безымянный заключенный обещает изнасиловать и убить моих жену и дочь. Я чувствовал сырой холод, ощущал мохнатые лапки насекомых на коже. Мужчины кричали от безумия и боли. И непрекращающийся топот несчастных, ходящих по камерам в два с половиной шага длиной.

Разумеется, все это не могло быть реальным. Хоть я и находился в подземной келье, звуков страдания кругом не было и в помине. Не копошились в поисках любви или крови крысы, и не было слышно ничьих шагов.

Лучше бы я не ложился, а спланировал следующий ход.

Проснулся я совершенно изможденным, безо всякого аппетита и почти без надежды. Но я знал, что делать дальше. Знал, куда идти и как туда добраться.

Первым местом назначения были Рэй Рэй Вонамэйкер и компания к югу от Центрального парка «Без четверти двенадцать».

Брат Рэй Рэя, Брилл Вонамэйкер, был водителем автобуса в Нью-Йорке. Он был отличный трудяга и имел массу поощрений от города, трудового цеха и всяческих частных пассажирских контор, которые оценивают общественный транспорт и его водителей.

Брилл был образцом добродетели, а вот его брат Рэй Рэй – настоящим бедокуром. Свой первый срок в тюрьме он отсидел за торговлю наркотиками. Второй – за покушение на убийство. Последний – за угон кареты скорой помощи, причем никто – даже сам Рэй Рэй – внятно не мог объяснить, зачем он угнал этот фургон. Когда Рэй Рэй заработал третий срок, Брилл решил его спасти. Он купил пять поломанных автобусов и трудился не покладая рук, чтобы их отремонтировать, пока Рэй Рэй сидел в Аттике.

Когда завзятый преступник в очередной раз вышел на свободу, брат подарил ему готовый бизнес: транспортную компанию, которая будет возить родственников и возлюбленных в места не столь отдаленные, где томятся их любимые, родня и друзья.

Любовь – великая сила. Думаю, Рэй Рэй выкарабкался не потому, что в руках у него оказался прибыльный бизнес, а от сознания того, что все эти годы его брат трудился только ради него.

Рэй Рэй получил права на вождение автобуса, нанял штат, по большей части из бывших заключенных, и принялся работать по семь дней в неделю. Он перевозил по минимальной цене супругов, членов семей и других неравнодушных, чтобы они навестили их невезучих милых сердцу людей.

Я снял накладные бакенбарды и усы, надел желтую толстовку и отправился на автобусную остановку, которую полиции Нью-Йорка велено было обходить стороной, дабы не вызывать политического резонанса на тему прав заключенных.

Большая часть клиентов Рэй Рэя, направляющихся в тюрьмы, – это жены и дети, матери (реже – отцы и братья). Но исправительная колония Бедфорд-Хиллз была единственной женской тюрьмой строгого режима в Нью-Йорке. И на этом маршруте были и мужья, и парни, затесавшиеся в компании матерей, бабушек, взрослых дочерей и детей.

Когда я забрался на подножку старомодного автобуса, в руке у меня было семнадцать долларов пятьдесят центов, потому что я намеревался заплатить и прокатиться относительно анонимно.

– Джо? – немедленно спросил водитель.

– Привет, Ленни.

– У тебя что, кто-то в Бедфорде?

– Я теперь частный агент. Надо кое с кем поговорить.

– Тебе повезло, что этот автобус ведет не сам Рэй Рэй, – сообщил Ленни Дозорный. Это был тощий белый человек с грязноватыми светлыми волосами и кожей, напоминавшей шкуру крокодила-альбиноса.

– Это еще почему?

– Потому что ты ему хвост подпалил так, как никакой другой коп. И он мне говорил, что никогда не позволит тебе ездить на его автобусах.

– И что?

– Я буду молчать, если и ты станешь помалкивать. С тебя семнадцать пятьдесят.

– Вы собираетесь повидаться с женой? – спросила плотная черная женщина с красивым лицом. Она сидела у окна, я – ближе к проходу.

– Нет, хочу навестить подругу друга. Нельзя, чтобы его здесь видели, так что я просто передам сообщение.

– Как супружеский визит?

– Не думаю, что моему другу это понравилось бы.

– А ему знать и не надо, – объяснила темнокожая Афродита. – Если ее мужчина не может приехать сюда и дать то, что ей нужно, то ему надо радоваться, что у него есть такой друг, который приедет и сделает это за него.

– Если б он мог этому порадоваться, не оказался бы сейчас в такой ситуации, что ему нельзя показываться на люди.

– А вот этого ему не надо знать, – снова сказала она.

– Леонард Пиллар, – представился я, протягивая руку.

– Зенобия Прайс, – ответила она, отвечая на рукопожатие. – Я навещала мужа сестры в Оссининге уже пять раз. А она за то же ограбление сидит здесь.

– А что бы вы сделали, если бы ваш мужчина пришел с супружеским визитом к вашей сестре?

Она на секунду задумалась, потом ухмыльнулась. Белозубая улыбка напомнила мне о том, что письмо из Миннесоты излечило меня от асексуальности.

– Я бы отрезала ему член, забрала бы деток Афины и переехала на озеро Тахо со стороны Невады. Там я могла бы прокормиться игрой в карты.

Перед выходом из автобуса Зенобия дала мне свой номер телефона. А я назвал ей тот, который напоминал мой.

Исправительная колония Бедфорд-Хиллз представляла собою группу старых кирпичных зданий, отделенных от мира высоким забором с колючей проволокой под напряжением, а уж обычной колючей проволоки было столько, что хватило бы на то, чтобы защитить Форт-Нокс.

Я пропустил Зенобию вперед, потому что не хотел, чтобы она слышала мое настоящее имя. Я солгал ей о том, как меня зовут, и о том, кого хочу навестить, потому что был бы совсем не прочь с нею где-нибудь уединиться. Я хотел почувствовать запах ее свежего пота, но пришлось притормозить, а то я очень скоро очутился бы в каком-нибудь очередном заброшенном склепе в обществе трупов бродяг и плотоядных крыс.

– Имя? – спросила охранница на проходной. Несмотря на то, что она сидела, было видно, какого она высокого роста. Кожа ее была белой, как благородная слоновая кость. Караульным не положено улыбаться в стенах тюрьмы, но суровой она не выглядела.

– Джо Оливер.

– Назовите имя и номер заключенной, которую вы хотите посетить, а также номер вашего разрешения на визит.

– Лорен Бахнелл.

Охранница, которая доселе на меня не смотрела, подняла голову.

– Здесь нет заключенной с таким именем.

– Она не заключенная, – уточнил я. – Она помощник начальника тюрьмы.

– А вы кто?

– Я вам уже сказал.

Охранница смутилась. Сказанное мною не укладывалось в ее стандартный протокол.

– Отойдите в сторону, – сказала она мне и, обернувшись, обратилась к другой женщине, сидевшей за металлическим столом в нескольких метрах: – Мэри! Здесь человек, которому нужна помощь.

У Мэри были очень широкие плечи, и когда она подошла, ощущение у меня было такое, как будто подошел мужчина. И она была очень недовольна тем, что ей приходится разбираться с таким сбродом, как я. Видимо, она раньше служила охранницей на проходной, а теперь ее повысили до должности надзирателя.

– Да? – обратилась она ко мне.

Ее нельзя было назвать черной, скорее, я бы использовал слова «карамельно-кремовая». Каждый кулак ее был с половину моей головы, и я не сомневался, что ей очень хочется опробовать их на моей челюсти.

– Меня зовут Джо Оливер, и я пришел встретиться с Лорен Бахнелл.

– У помощника начальника Бахнелл есть секретарь. А у секретаря – телефон.

– И все же я пришел и обращаюсь к вам.

– Ничем не могу помочь.

– Я передам это Лорен, когда позвоню ей из телефонной будки снаружи.

Мэри я не понравился. Я вообще мало кому нравлюсь. Я давлю на людей и заставляю их делать то, что оскорбляет их чувство независимости. С тех пор как я вышел из тюрьмы, я находил особое удовольствие в том, чтобы скрутить в бараний рог тюремного охранника.

– Еще раз, как вас зовут? – спросила женщина с именем нашей Святой Матери.

Я представился.

– Подождите вон там, – распорядилась она, указав на потертую скамеечку из сосновых досок, на которой могло уместиться от силы два человека.

Присев на скамью, я принялся размышлять о своей жизни до теперешнего момента. Столько лет я стабильно шел вперед, но все по неверной дороге. Одинокий волк, оскорбленный детектив – я шел уверенно, но был слеп.

Мне пришло в голову, что вся жизнь моя организована была таким образом, чтобы я был полностью независим и сам отвечал за все, что делаю. Глэдстоун это понимал. Потому-то он и помог мне стать частным детективом. Но дело ведь в том, что мужчина – не остров; и судьба его ему неподвластна. Да и с женщинами – так же.

И вот я сижу в стенах женской тюрьмы, ищу ответы, которых знать не хочу, движимый силами, которые не смог контролировать. Почему-то от этой мысли я улыбнулся. Как будто с плеч упала тяжелая ноша. Вопрос был уже не в том, потерплю ли я неудачу, а в том, когда это произойдет.

– Мистер Оливер?

Ко мне подошли Мэри и женщина поменьше с бронзовой кожей. Мэри была в темно-синей форме, костюм незнакомки состоял из коричневой блузки и черных брюк. На ее поясе с одной стороны висела дубинка и баллончик с перцовым спреем, с другой – рация.

– Да, Мэри? – проговорил я.

Она нахмурилась, глянула на меня, но все-таки ответила:

– Помощник начальника примет вас. Риатта проводит.

Невысокая охранница проводила меня к металлической двери, открыла ее, набрав код на цифровом замке, затем провела по длинному кирпичному коридору без дверей. Потом была еще одна дверь с кодовым замком, и мы пересекли поросший травой внутренний дворик, где трое заключенных занимались садовыми работами.

Заключенные носили серую форму, которая по большей части скрывала фигуру. Они посмотрели на меня с интересом, характер которого варьировался от «иди сюда» до «не подходи».

В пути охранница по имени Риатта не разговаривала ни со мной, ни с кем-либо еще, а прошли мы мимо восемнадцати заключенных, трех охранниц и еще двух мужчин. В конце концов мы дошли до двери, на которой было два замка – сенсорный и электронный. Риатта открыла оба и провела меня к серо-зеленым дверям лифта.

Стоило подойти, как двери открылись, явив кабину, где могли поместиться от силы трое человек.

– Заходите, – вот первое и последнее, что сказала мне Риатта.

Внезапно меня настиг приступ страха. Мне казалось, я уже был не в Нью-Йорке, а в розыске за убийство, и вот я уже в тюрьме.

Двери закрылись, заскрипела лебедка. Кабина ползла вверх так медленно, что движения не ощущалось. Через две минуты двери открылись, и я увидел знакомое лицо.

– Здравствуйте, ваше величество, – произнесла она.

В дни моей полицейской карьеры Лорен Бахнелл была еще зеленой курсанткой. У нее была легкая женственная походка и волосы неопределенного цвета, которые можно назвать и светлыми, и рыжими. Рослая женщина с открытым лицом и бледной, как у скандинавов, кожей.

Темно-синий брючный костюм, оттенком похожий на форму охранницы, скрывал то, что она несколько пополнела с тех пор, как мы виделись, но меня не проведешь. Как-то мне случилось увидеть, как она одним ударом уложила взрослого плечистого мужчину под метр восемьдесят ростом.

– А я нынче гражданский, – сказал я.

Она по-военному четко развернулась, и я пошел за ней.

Большие окна в офисе, занимавшие три стены из четырех, забраны были решетками. Письменный стол – из бледно-зеленого пластика. На краю стола стоял компьютер и лежала пачка синей бумаги, но ни карандаша, ни ручки. Лор – как я называл ее, когда мы работали вместе, – всегда была чрезвычайно аккуратна.

Она села за стол, я устроился напротив.

Лорен одарила меня широкой улыбкой.

– Что привело тебя сюда, гражданский? – спросила она.

– Ищу женщину.

– Как всегда.

– По работе, – уточнил я.

Я нравился Лорен. Я никогда не спасал ее жизнь и не то чтобы многому ее научил, но относился я к ней, как к напарнику. В те дни так поступали не все офицеры-мужчины. Впрочем, как и теперь.

– Имя? – спросила она.

– Лана Руиц.

Лорен склонила голову набок, как частенько делала, когда мы работали вместе, а у меня тут же изменился голос, став таким, каким я разговаривал со своими пассиями или с потенциальными пассиями.

– Нет, – ответил я на незаданный вопрос. – У нее есть информация кое о чем, что мне нужно для работы.

– О чем именно?

– Поверь мне, милая, ты не хочешь этого знать.

Лорен выждала пару секунд, потом полезла в ящик стола и достала оттуда телефон. Я не видел, как она нажала несколько кнопок, но потом она проговорила:

– Лану Руиц – в мою камеру свиданий.

Она убрала телефон и уставилась на меня.

Не представляю, о чем она думала. Хотя я очень люблю бывать в обществе женщин, не могу сказать, что я их хорошо понимаю.

– Меня из-за тебя муж бросил, – сказала она, помолчав.

– Это еще почему?

– Он говорил, что каждый раз, как я возвращалась с наших с тобой смен, я была очень сексуальной и делала то, чего раньше никогда не делала. Он и не понимал этого в то время. Но когда нам назначили новых напарников, он сказал, что я почти перестала к нему прикасаться, да и когда прикасалась, то без чувства.

– Это правда? – спросил я.

– Благодаря тебе я кое-что поняла о себе, Джо.

– Что же, Лор?

– Ну, – она колебалась. – Дело обстоит так. Я совершенно точно гетеросексуальна. Мне нравятся тела мужчин и то, как они с этими телами управляются. Но тот мир, в котором мужчины, как им кажется, живут, не имеет ничего общего с тем миром, который я знаю. Их футбол и физическое насилие слишком глупы для меня. И хоть ты и мужчина, когда мы с тобой вместе колесили в патрульной машине, я представляла себе жизнь… пусть даже через сто лет, когда мои идеи и идеи хотя бы некоторых мужчин будут сходны.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и тут зазвонил телефон. Лорен сняла трубку, выслушала говорившего, потом снова убрала телефон.

– Садись в лифт, поедешь на нем и встретишься с Ланой. Когда закончишь – постучишь в дверь, охрана выведет тебя в холл.

– Ты не договорила, – напомнил я.

– Это было тогда, – объяснила она.

– Так и сейчас, – не согласился я.

– У нас с моим новым мужем дочка, – проговорила она с мягкой улыбкой. – И сколько бы раз я ни представляла тебя, когда была с Джорджем, Синтию я никогда не подведу.

Я кивнул и поднялся.

– Вас с Ланой никто не будет ни смотреть, ни слушать, – заверила меня Лорен.

Лифт двигался настолько медленно, что я не мог даже определить, вверх он едет или вниз. Когда лифт открылся, я обнаружил металлическую дверь, у которой стояли две охранницы-женщины, обе при оружии и с дубинками. Одна была смуглой, другая совсем темнокожей.

– Вы – к Руиц? – спросила темнокожая.

– Да.

Напарница отперла и открыла металлическую дверь, и я зашел в комнату, которая являлась «кабинетом для встреч» Лорен. Из мебели там были только стол и два стула.

Молодая женщина в серой форме заключенной смотрела в зарешеченное окно поверх деревьев.

Обернувшись, она увидела меня и нахмурилась.

– В чем дело? – спросила она.

– Меня зовут Джо Оливер, – представился я. – Я – частный детектив, расследую дело Свободного Мэна.

– Что, думаете о том, нельзя ли убить его дважды?

– Я пытаюсь доказать, что детективы Валенс и Прэтт преследовали членов «Бродвейских братьев по крови» и в конце концов были застрелены при попытке убить мистера Мэна.

Лана – невысокая и очень темная, волосы у нее прямые и грубые из-за жесткой воды и второсортных средств гигиены. Она была привлекательна той красотой, которая присуща красивым женщинам после сорока. Но она молода – на самом деле ей не больше тридцати. Ее состарила тюрьма и жизнь, которая потребовала от нее больше, чем дала взамен.

– Присаживайтесь, – предложил я.

Она скривилась, потом медленно подошла и уселась на один из потертых деревянных стульев за печальным пустым столом.

Сев напротив, я заметил, что ногти у нее обкусаны. Она поймала мой взгляд и убрала руки на колени.

– Мэнни, – проговорила она как мантру. – Как вы нашли меня здесь?

– Ваше имя упоминалось в документе, который приобщен к делу, – объяснил я. – Но прежде чем прийти к вам, я встречался с Ламонтом Чарльзом. Он отправил меня к Миранде Гойе, а она указала на парня по имени Теодор.

– Кто?

– Паленый.

– А-а, – черты ее исказила грусть. – С этим парнем печальный случай. И как он?

– Когда под кайфом – улетает в рай.

От этих слов лицо ее озарилось улыбкой. Она откинулась на стуле и внимательно посмотрела на меня.

– Так чего вы хотите?

– Вы можете сказать мне хоть что-нибудь, что пролило бы свет на то, чем занимались Валенс и Прэтт?

– Нет, если хочу еще когда-нибудь увидеть свою девочку.

– Э-э…

– Сицилия, – проговорила Лана с тягучим испанским акцентом. – Сейчас ей четыре, она живет с моей матерью. Йолло Валенс сказал Билли Мэйкпису, что если я буду сидеть тихо, то выйду отсюда раньше, чем она пойдет в старшую школу.

– Валенс мертв.

– Да, но у них с Антоном были такие связи, что об этом уж точно лучше молчать.

– Вы можете мне сказать, кто это?

– Я не знаю имен. А если бы и знала, не сказала бы.

– А кто такой этот Билли Мэйкпис?

– Легавый, с которым я трахалась.

– Ваш любовник?

Лана улыбнулась.

– А если у вас ничего серьезного не было, то зачем он помогал вам в делах с таким опасным человеком, как Валенс?

– Он не любил в презервативе, а мы иногда с ним вместе немного выпивали, так что, может быть, я ему и позволила…

– А потом появилась Сицилия.

– Мэнни не хотел, чтобы я встречалась с легавым, но мне нужно было то, что давал мне Билли. Он платил половину аренды за квартиру и пытался обмануть самого себя, думая, что он в меня влюблен. Когда ребенок родился, мы сделали тест на отцовство. И он не хотел, чтобы мать его ребенка убили.

– Он знал о том, что делали Валенс и Прэтт?

– Все знали, – сказала она с тем же отвращением к человеческой расе, с каким Лор говорила о мужчинах.

– Как вы думаете, он захочет дать по этому поводу какие-либо свидетельские показания?

– А вы бы захотели? – ухмыльнулась она.

Вопрос был такой хороший, что я даже на секунду прекратил играть роль следователя. Чтобы быть полицейским, хорошим полицейским, ты должен быть готов рисковать своей жизнью каждый миг. У большинства полицейских есть семьи и будущее, о котором необходимо позаботиться. И многие вели себя так, словно от тех, кто нарушает закон, им грозит опасность. Многие, но не я. Мэлкворт тому свидетель. И моя дочь.

– Здесь нет камер, – заметила Лана.

– Помощник начальника мне сказала.

– Ты хочешь сделать это, сидя на стуле?

Прочитав вопрос на моем лице, она улыбнулась. Поднялась, села на стол и развела в сторону ноги в грубых штанах.

– А хочешь вот так?

– Я тебе в отцы гожусь, – возразил я, хотя по шее у меня скользнула струйка пота.

– Ты можешь быть моим сладким папочкой.

– А как же Билли?

– Его здесь нет.

– У меня нет презерватива.

– Здесь, в Бедфорд-Хиллз, есть такая программа, называется «Семейный центр». Если я забеременею, девять месяцев за мной будет надлежащий уход, а потом мне позволят как минимум год провести с ребенком. Сицилии нужен братик или сестричка. А после этого мне останется провести здесь меньше двух лет. Брак с Билли исчерпал себя, – выдохнула Лана. – Что он мне может сказать, если я с кем-то пересплю? Черт возьми, ты хоть знаешь, каково здесь?

Я знал. Дыхание у меня сбилось, я почувствовал возбуждение. Но мысль об Эйже помогла мне сдержаться. Я и правда годился ей в отцы – вот отцом ее временно и побуду. Я достал семьсот долларов из денег Августина Антробуса и протянул их молодой женщине.

– У меня тоже дочь, – сказал я в ответ на сконфуженную гримаску на ее лице. – И я люблю ее больше жизни: и этой, и следующей.

– Если хочешь, мы можем сделать что-нибудь еще.

– Как насчет того, чтобы рассказать мне, как найти Билли Мэйкписа?

Глава 31

– Мистер Мэйкпис, – сказал я, как только он снял трубку.

Я разместился в последнем ряду автобуса, на отдельном сиденье напротив туалета.

– Кто это? – спросил мужской голос. – Откуда у вас этот номер?

– Лана интересовалась, вы навещали Сицилию?

– Кто это? – требовательно спросил Мэйкпис.

– Друг Свободного Мэна.

Повисло молчание. Кажется, Билли всерьез раздумывал, не повесить ли ему трубку.

– Скажите мне, кто вы.

– Я хочу знать, дадите ли вы показания против двух людей, ныне покойных, чтобы мать вашего ребенка выпустили на свободу, а возможно, и чтобы спасти невинного человека от казни.

И снова молчание.

– Кто бы вы ни были, – проговорил он, – я действующий офицер полиции. А ваши угрозы – готовый состав преступления.

– Только не в том случае, если вам известно про тайное кладбище, которое устроили офицеры Валенс и Прэтт. И только не в том случае, если возникнет хотя бы тень подозрений, что вы знали об их делишках.

– С кем я говорю?

– Как я и сказал, я друг Мэнни.

– А что с Ланой?

– Когда я поинтересовался у нее, почему ее не убили, как остальных, она попросила меня спросить вас о дочери.

– Мне не известно ничего из того, о чем вы говорите, – сказал он сухо и оборвал разговор.

Я открыл окно и выбросил телефон на дорогу.

В пяти кварталах от подземного бункера на 73-й улице был магазин спиртного. Я купил там литр выдержанного «Хеннесси» и пополз к себе в нору.

Дома я нашел на полке бирюзового цвета пластиковый стаканчик граммов на пятьдесят, наполнил его коньяком, выпил и наполнил снова.

Я выпил четыре порции и почувствовал, что в кончиках пальцев стало слегка покалывать. Тогда я поднялся по лестнице из своего убежища и вышел на улицу.

Почти не спотыкаясь, я дошел до Театрального квартала, нашел там магазин, который торговал подержанными телефонами, и купил сразу три штуки.

В популярной сетевой кофейне я заказал огромную чашку крепчайшего черного кофе, который вовсе не собирался пить. Реанимировал один из временных телефонов и принялся за ночные звонки.

– Алло, – сказала Эйжа-Дениз Оливер дрожащим со сна голосом.

– Это я.

– Папочка.

– Ты в порядке?

– Ага. Завтра идем в Диснейленд, и Коулман говорит, что, если захотим, можем отправиться на рыбалку.

Я обрадовался, что она так далеко.

– Ты же не звонишь друзьям?

– Нет.

– Никому?

– Мне на мой номер звонил только один парень, с которым я познакомилась, когда на роликах каталась. Зовут Дамдо. Я ему сказала, что уехала к родственникам в Вашингтон на две недели. Но общих знакомых у нас нет.

– Я люблю тебя, девочка моя.

– Здесь мама. Хочет с тобой поговорить.

Послышался какой-то шорох, и затем Моника спросила:

– Джо? У тебя все в порядке?

Ярость забурлила во мне. Было время, когда супруга могла защитить меня от ужасов Райкерс. Она могла заплатить деньги, и я, вероятно, избавлен был бы сейчас от ночных кошмаров.

– Джо? – спросила она снова.

– Я в порядке.

– Ты можешь мне сказать, что происходит? Это все действительно из-за того моего звонка?

– Не совсем. Я тоже мог бы выбрать и другую профессию, – сказал я. Не хотелось ее злить. И мучить ее было совершенно незачем, как бы больно ни было мне.

– Зачем ты звонишь? – спросила она.

– Потому что голос нашей дочурки мне как бальзам на раны, – я почувствовал, что меня немного повело, – алкоголь все-таки действовал.

– Мы в порядке. Коулман нас защищает.

Пожелав Эйже спокойной ночи, я написал два сообщения. Через двенадцать минут мой временный телефон разразился звоном.

– Привет, Эффи.

– Джо?!

– Да, мэм.

– Что это за номер?

– Я немного влип.

– Я тебе нужна?

И в том, как она задала этот вопрос, было что-то, отчего у меня мурашки побежали по телу. Что-то выше любви, то, что властвовало еще тогда, когда человечество было звериной стаей, связанной общим опытом глубже, чем памятью.

– Я думал о тебе, – сказал за меня выпитый коньяк.

– И что же ты думал?

– Ты мне ничего не должна, Эф.

– Только свою жизнь, милый.

Я поднялся из-за маленького столика и пошел к выходу из кофейни. Я чувствовал, что люди на меня глазеют. Кажется, я еще мог идти вполне сносно, но выпитый алкоголь продолжал действовать.

– Может, и так, – ответил я в трубку. – Ты меня спасала от полного краха каждый раз, когда я тебе звонил. Мне нужна была женщина, и ты была со мной.

Она ненадолго замолчала, а я просто пытался шагать прямо по Восьмой улице. Все люди вокруг меня шли трезвой походкой, и я очень опасался, что меня заметит и остановит какой-нибудь полицейский.

– Где ты? – спросила Эффи.

– Нигде.

– Хочешь, чтобы я приехала к тебе туда?

– Я люблю тебя, Эффи, – вот и все, что я смог сказать.

Она ахнула в трубку, и этот звук отозвался у меня в душе.

Черт возьми, я действительно был пьян.

А потом четыре квартала я объяснял ей, что хочу других отношений, что я люблю ее и, может быть, мы сможем стать друзьями. А она мне говорила, что сначала я спас ее от сутенера, а потом, когда я стал звать ее в плохие периоды моей жизни, она спасалась на мне, как крыса на плоту, от собственных забот. И вместе мы проложили путь в более безопасное русло.

Мы оборвали разговор, только когда я дошел до парадной двери своего убежища.

Уютно устроившись в своем обиталище, я налил стаканчик коньяка и выпил залпом. Налил еще один и сел на матрас, который служил мне постелью.

Потолок подземной комнаты был низким, я чувствовал, как он давит мне на голову. Комната вращалась, но это было не страшно; я готов был отдаться этому водовороту. Но в сознании моем крепла странная уверенность, что я умру утром или на следующий день. Кто-то собирается меня убить.

Помню, что меня мутило. Я подумал, что меня сейчас вырвет, и порывался встать с кровати, но вместо этого завалился набок и ухнул в беспамятство, полное подробных сюжетов о том, как в меня стреляют, убивают, выпускают кровь и укладывают в гроб.

Звонок на моем новом временном телефоне начинался тихо и постепенно поднимал громкость на шестнадцать тонов. Последняя самая длинная трель болезненно ввинчивалась в уши. Я очень хорошо это запомнил, потому что он звонил трижды подряд в районе четырех утра.

Первые нотки мелодии напоминали ручей, текущий по полу подземной пещеры. В ручье плескались рыбки, а где-то наверху затаился горный лев, готовый броситься на меня, если я попытаюсь напиться воды.

Второй звонок был как цепь сверкающих огней, перемигивавшихся с мелодичным звоном.

Где-то на середине третьего звонка я сел на матрасе, схватил телефон с пола и заорал:

– Кто это, черт возьми, такой?

– Как дела, Кинг? – проворчал голос Мэлкворта Фроста мне прямо в ухо.

– А, это ты, Мэл.

– Ты в порядке?

– Это сказано слишком оптимистично. Но, по крайней мере, я еще жив.

– Как тебе апартаменты?

– Да вот, все жду, когда огромный красный черт вышибет дверь и утащит мою душу. Зачем ты мне звонишь?

– Ты же сам прислал мне номер.

– Что, не мог подождать, пока солнце взойдет?

– А я, видишь ли, работал над этими пружинными деревянными настенными часами тысяча семьсот какого-то года, когда меня шарахнуло.

– Часы тебя шарахнули? – я говорил, особо не задумываясь, пытаясь подавить тошноту.

– Если ты перешел черту и за тобой охотится полиция, то у меня есть план.

– Какой план?

– Который поможет тебе.

Я прикинул, смогу ли встать, понял, что нет, и откинулся спиной на холодную кирпичную стену. Холод немного помог мне приободриться.

– Продолжай.

– Мэн уже мертв, как ни крути. А Управление никогда не признает, что полицейские могли натворить таких дел, как Валенс и Прэтт. И то, что тебя они подставили, чтобы посадить, они тоже не признают. Ты для них как клоп, а что бывает с клопом, когда он угодит между молотом и наковальней, сам знаешь.

– Что-то не особо хороший план, Мэл.

– Я знаю одного парня в Панаме, который кого угодно может заставить исчезнуть, хоть целую бейсбольную команду. Все, что мне нужно, – это самолет, а это всего лишь деньги.

Мы еще о чем-то говорили, но я не помню, что отвечал. Давным-давно я так не напивался. И надеюсь, больше никогда не напьюсь.

Глава 32

Маясь во тьме беспамятства, подстерегающей опасности и вероятной скорой смерти, я вдруг почувствовал, как на лицо упала капля воды. Будь я Злой Бастиндой, тут бы мне и конец пришел. Я бы умер, и война летучих обезьян бы закончилась.

Мой живот был раздут, как дирижабль, а боль в голове – как кирпичная стена – твердая и вечная.

Еще одна крохотная капля.

Это были слезы Эйжи, обнимающей меня за шею, когда я вышел из Райкерс. Я тогда тоже плакал, потому что был так счастлив, что любим.

– С тобой все в порядке, папочка? – спросила она. И показалось, что она со мной в этой комнате, и мы плачем вместе.

Следующая капля напомнила о грозе, в которую я попал в третьем классе, когда шел домой из школы. Весь день было серо, но никто не предупреждал, что может пойти дождь. Я уже и не пытался защитить от влаги свои учебники и тетради. Весенний дождь промочил меня до нитки. Было так холодно, что я дрожал, сжавшись на своем матрасе.

Помню, как прорывался сквозь ливень к дому бабушки и деда. Другого выбора не было. А когда добрался, бабушка отправила все мои вещи в сушилку, чтобы, когда я надену их снова, они были теплыми и уютными.

«Наверное, над кроватью в потолке течь», – подумал я. Вставать посреди ночи и заделывать ее не хотелось. Я повернулся на бок и придвинулся поближе к стене. Мне хотелось только одного – забыться.

Следующая капля приземлилась мне на левое ухо. Я рывком сел и жалобно застонал.

А когда открыл глаза, в которые нещадно бил направленный свет, то обнаружил, что это не потолок течет, а человек со стаканчиком пытает меня, как какой-то паршивый демон из ада Данте.

– Глэд! – заорал я. – Какого черта, а?

Оказывается, он подтащил к моему лежбищу стул и налил воды в один из синих пластиковых стаканчиков, чтобы превратить его в орудие пытки.

– Я сначала подумал, что ты мертв, братец, – заявил мой стародавний друг-полицейский. – Но потом унюхал перегар.

– Как ты меня нашел? – я обратил внимание, что одет он во все черное.

– Проверил Фэйсбук и получил сообщение от Лорен Бахнелл о том, что ты только что покинул Бедфорд на автобусе Рэй Рэя. Мне только и оставалось, что подождать тебя на остановке по другую сторону улицы.

Хмель, который, я уж думал, никогда не выветрится, вынесло у меня из головы меньше чем за минуту. Здесь, сейчас, между нами с Глэдстоуном решался вопрос жизни и смерти – по большей части смерти. В этот миг мне стало ясно абсолютно все. Я понял, что со мной случилось и почему. И знал, каков будет приговор.

Я посмотрел на своего облаченного в черное побратима и спросил:

– Ты здесь, чтобы забрать меня?

– Они так распорядились. Кстати, уже не в первый раз.

Я прикинул, не броситься ли на него, но раздумал. Он ведь мог сразу пустить мне пулю в лоб, а не водичкой капать.

– Ты был заодно с Мелким Пронырой и его бандой?

– Не я. Просто они позвали меня и сказали, что ты – не жилец.

– А зачем тебя позвали? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Я нынче, так сказать, мусор убираю для нового шефа и мэра. Они хотят подчистить все хвосты из прошлого и начать с чистого листа. Тогда это был своего рода клуб, и деньгами делились. Мой племянник тогда учился на юриста, а жене я купил дом в Майами. И когда я сказал своим друзьям о том, что ты собираешься сделать, они решили, что тебе надо умереть.

– Но ты подсказал им решение получше, – проговорил я.

– Я знал, что ты ни одной юбки не пропускаешь, Джо. Знал, что, если наживкой будет хорошенькая молодая белая девушка, ты обязательно попадешься. И все прекрасно сработало. Но Конверт – извращенец. Это он устроил все так, что твое дело попало к Жаклин Брайер, а та настроила против тебя Монику. Я-то думал, что ты выйдешь под залог, а уж потом я уговорю тебя принять все как есть. Но когда тебя порезали, я просто посадил тебя в одиночку и дальше пустил события на самотек.

– И уничтожил мою жизнь, – сказал я. – Вот так просто.

– Я спас тебе жизнь, Джо. И не вздумай верить во что-либо иное.

– А теперь ты пришел сюда, чтобы убить меня.

– Когда я увидел, как ты входишь в это здание, я сразу понял, что ты занял убежище мистера Турмана, – сказал он. – Мы об этом месте уже давно знаем. А вот откуда ты о нем прознал?

– Ты собираешься убить меня, Глэд?

– А обязательно придется?

– Я полицейский, дружище. Я стал свидетелем преступления и принял меры. Это вы все извратили донельзя.

– Ты – бывший полицейский, Джо. И кто знает, может, останься ты на службе, тебя положили бы в перестрелке или еще что-нибудь случилось бы. Так что, возможно, я спас тебе жизнь уже дважды.

– Ты поступил неправильно.

– Пусть так, – признал Глэдстоун Палмер. – Пусть так. Но ты должен понять, Джо, теперь обстоятельства изменились. Люди, с которыми я работал, уже не на службе.

– Но Пол Конверт-то остался.

– Он недолго будет представлять для нас проблему. После того как он облажался в Куинсе, ему еще жарче, чем тебе.

– Ты знаешь про то, что было в Куинсе?

– Постфактум, – Глэд улыбнулся дружелюбно и грустно. – Полиция не может позволить себе скандала, Джо. Люди, которые вели дела в доках, нынче либо на пенсии, либо мертвы, либо уехали. И даже мэр не заступится, если будет принято решение о твоей смерти.

Глэдстоун открывал мне всю правду. Теперь я ясно видел, что мне никогда не вернуть свое доброе имя и уж тем более не восстановиться на службе.

– Ведь есть еще кое-что, – сказал мой друг.

– И что же? – спросил я. Меня окатило волной измождения.

– Насчет Свободного Мэна, то есть Леонарда Комптона.

– Откуда ты о нем знаешь?

– Я искал тебя, а ты по всему городу ворошишь дела убийцы полицейских. Но ведь сам знаешь, в полиции, даже на теневой стороне, новости разносятся быстро.

– Валенс и Прэтт убили больше десятка людей, Глэд.

– Знаю.

– Ты знаешь?!

– Все знали про Валенса и Прэтта. Но полицейских убивают только тогда, когда уж совсем нет другого выхода. А эти ребята заработали очень много. На эти деньги они могли как сыр в масле кататься, и не они одни.

– Это неправильно, старик.

– Ну да. Но вопрос не в этом.

– Тогда в чем же?

– Мне нужно убить тебя прямо сейчас?

На губах моего старинного друга не было улыбки. Я не мог припомнить, чтобы хоть когда-то на лице его не было улыбки или хотя бы тени ухмылки. Я всерьез обдумал этот вопрос, и откуда-то из глубин сознания поднялся на поверхность, как скелет давно почившей глубоководной твари, ответ:

– Нет, – сказал я. – Нет.

И я провалился в сон. Не помню, говорил ли Глэд что-нибудь еще. Не помню, как он покинул мое подземное убежище. Просто отключился, не в силах ни защититься, ни спастись.

Но даже во тьме забытья ярко горела открывшаяся правда.

Мне не спасти свою карьеру. Не добиться оправдания Свободного Мэна. На руках у меня осталось только одно – правда. И еще уверенность, что с этой правдой надо что-то делать. Если ради этого нужно будет нарушить закон, я готов. Если ради этого придется пропустить выпускной моей дочери, то так тому и быть.

Глава 33

В месте с сознанием вернулось похмелье. Впрочем, все было отнюдь не так плохо, как могло быть. Только пальцы немного дрожали.

Я выбрался из кровати, сходил в уборную, вернулся и сел на стул, который мой старый друг и почти состоявшийся убийца поставил у кровати, когда поливал меня водой.

Все началось с того письма с Запада. Вся жизнь пошла кувырком, но иногда вещь надо окончательно сломать, чтобы понять, что с ней не так.

Я знал, что делать, и примерно понимал как. Это был не план действий, а смертельно опасная миссия в самом сердце вражеской территории.

Я теперь был террористом, который планировал доказать своим всесильным врагам, что он сможет их достать, сможет отобрать у них блестящие безделушки и опровергнуть их фальсификации.

– Мэл? – спросил я, как только он снял трубку.

– Да, господин.

Было 10:16 утра, я снова заказал кофе в той же кофейне и на этот раз с удовольствием пил его.

– Я правильно понимаю, что ты целыми днями сидишь и чинишь часы? Чинишь себе и стараешься придерживаться буквы закона?

– Каждый день и каждый час, – отозвался он. – В любую погоду, во сне и наяву.

– Знаешь, а мне нравится твой план с исчезновением бейсбольной команды в Панаме. Только его надо немного доработать.

Мы проговорили больше часа, и первые тридцать минут мой новый лучший друг выражал сильные сомнения. Но под конец мне удалось склонить его к своей точке зрения. В половине двенадцатого он уже был в таком восторге, который определенно означал, что скоро случится какая-то пакость.

Утро было прохладное, но у меня по-прежнему был мой дутый плащ, поэтому я дошел до улицы Таймс-Сквер, которую при прошлом мэре сделали пешеходной, чтобы туристы могли спокойно гулять там и посиживать на скамейках, расставленных повсюду.

Он взял трубку после первого же гудка.

– Алло, – тон его выражал все что угодно, только не уверенность.

– Мистер Браун, – сказал я. – Это Том Болл.

– Болл? – почти завизжал он. – Теперь-то вам что надо?

– Я ввел вас в заблуждение, мистер Браун. Меня наняли не для поисков Джоанны Мадд, а чтобы завершить ваше дело и доказать, что Свободный Мэн невиновен. Моим клиентам стало известно, что вы собираетесь ретироваться, а они хотят продолжать следствие.

– Мэн?!

– Да. Кстати, Джоанну я тоже нашел. Она мертва. Лежит на горе мертвых тел других людей, убитых теми полицейскими, которых застрелил ваш клиент.

– Лично я не имею ни к чему из этого никакого отношения.

– Вы послали людей, чтобы меня убить.

– Мармот мне сказал, что просто запугает вас хорошенько и все.

– И вы ему поверили?

– Вы не понимаете, что делаете.

– Нет, сэр, прекрасно понимаю. Возможно, вы и не обрадовались, когда я сказал боссу Мармота, что это вы меня наняли следить за ним, но это не значит, что я не в курсе дела. Я просто перевел стрелки на вас.

– Не на меня, идиот! А на мою дочь.

– А что с вашей дочерью?

– Я бросил дело Мэна, потому что они забрали мою дочь! Они держат ее где-то, и мне сказали, что, если не сделаю, как они прикажут, они ее убьют.

– Это Мармот вам сказал?

– Да.

– И Антробус?

– Этого имени я не знаю. Но теперь, когда вы им сказали, что следили за Мармотом по моему приказу, они грозятся убить мою малышку.

Проклятье всех полицейских – невинные случайные жертвы. Ты стараешься изо всех сил, но неизвестные тебе события, рикошет пуль и ложные аресты – это просто часть твоей работы.

– Мне очень жаль это слышать, мистер Браун. Я знал лишь то, что вы собрались развалить дело Мэна и что вы послали за мною двух убийц. Если бы я знал о ситуации с вашей дочерью, предпринял бы что-то еще.

Он молчал.

– У меня есть несколько вопросов, – сказал я спокойно.

– Почему я должен на них отвечать?

– Потому что теперь я, возможно, ваша единственная надежда на спасение дочери.

Он сделал три глубоких вдоха и выдоха, затем проговорил:

– Что вы хотите знать?

– Сколько лет вашей дочери?

– Семь, – ответил он и всхлипнул.

– Я верну вам ее, если вы добьетесь слушанья дела Мэна в Манхэттене. В любой день на будущей неделе.

– Как вы найдете мою дочь?

– А как я вас нашел?

– Я сделаю все, что вы скажете, если сначала вы освободите мою дочь.

– Нет, мистер Браун. Я предлагаю так: вы назначаете встречу между группой лиц, которых я назову, и мистером Мэном. После этого мы вернем вам вашу дочь.

– С кем вы работаете?

– Это весьма талантливый человек, мистер Браун. Очень талантливый.

– Я могу назначить дату слушанья, – признался он. – Но знающие люди сказали мне, что приговор не изменить, если только не доказать, что Мэн не нажимал на спусковой крючок. И сколько бы вы ни нарыли в ходе расследования, мистер Болл, вам этого не доказать. Мне искренне жаль мисс Мадд, но ее вы спасти уже не успели.

– Спасибо за честность, мистер Браун. Но я собираюсь взять в команду кое-кого, к кому прислушаются. Не волнуйтесь, сэр. Все, что нам нужно, – это Свободный Мэн в камере предварительного заключения в городской тюрьме. От вас не потребуется доказывать невозможное и воскрешать мертвых.

– Я постараюсь назначить слушанье на понедельник. Я знаю судью, и он мне кое-чем обязан.

– Я буду на связи.

– Все, что меня заботит, – это Крисси, мистер Болл.

– Понимаю. У меня у самого дочь. И боюсь даже представить, что вы чувствуете. Но если не подведете меня, то в среду вечером вы с ней уже вместе будете есть мороженое.

На скамейке стало прохладно, и я зашел в торговый центр «Гранд Централ». Поднялся наверх в стейк-хаус, заказал бифштекс средней прожарки, картошку по-деревенски и французские бобы.

– Алло, – отозвался задорный голос после третьего по счету и последнего звонка по временному телефону.

– Это ты был у меня прошлой ночью или мне приснилось? – спросил я.

– Я был красив и остроумен?

– Наверное.

– Значит, точно я. Что я могу для тебя сделать, Джо?

– Что тебе известно об Августине Антробусе и Уильяме Джеймсе Мармоте?

– Ты опять о деле Свободного Мэна, да? – подозрительно спросил Глэдстоун Палмер. – Джо, ты никак не оправдаешь человека, который убил двоих полицейских. Сам Шерлок Холмс не справился бы.

– Понимаю, – сказал я. – Я все прекрасно понимаю. Но сам же знаешь, я наступил кое-кому на больные мозоли, пока ты меня не просветил, так что теперь не мешало бы за собой прибраться.

– Так ты прекратишь свои попытки оправдать Мэна?

– Если Конверт оставит меня в покое.

– Я отправлю тебе на электронную почту те файлы, что у меня есть. Но, Джо…

– Что?

– Я не могу спасать твою шкуру каждый раз, как ты переходишь черту.

Я получил файлы даже раньше, чем мне принесли бифштекс. С моего дешевого телефона просмотреть я их не мог, но это было и не нужно. Я переправил их Мэлу с соответствующим письмом и принялся за еду.

Меня посадили за столик у внешней стены обеденного зала. Оттуда я мог наблюдать, как внизу у ротонды проходят тысячи приезжих, гражданских, полицейских и воришек. Оттуда поднимался гул толпы, а я с аппетитом поглощал мясо и строил замыслы против государства.

* * *

– Феррис, слушаю, – ответил он после третьего гудка.

– Здравствуйте, мистер Феррис. Это Джо Оливер.

– Привет, мой мальчик. Как ты?

– Как в пятнадцатом раунде партии бокса в стародавние времена, – ответил я. – До сих пор каждую минуту каждого раунда я проигрывал, но, кажется, теперь наконец вижу, как отвесить противнику хороший хук.

– Под конец такой долгой драки сложно подобрать подходящий угол для удара, – сказал мудрый пожилой миллиардер.

– Да уж знаю, поверьте.

– Что я могу для тебя сделать, сынок?

– Кажется, сегодня вечером будет какой-то концерт, куда вы хотели сходить с моей бабушкой?

– У меня приглашение в Карнеги-Холл, будут исполнены три сонаты Моцарта для игры в четыре руки.

– Если хотите, я мог бы составить вам компанию и пригласить с собой бабушку.

– Было бы чудесно.

– Значит, так и поступим, – произнес я.

– Так что же я могу для тебя сделать?

– Одно большое одолжение, – сказал я. – Надеюсь, вам это будет не слишком затруднительно.

Невозможную задачу мы обсуждали целых четыре минуты, после чего Роджер Феррис изрек:

– Я всю жизнь был тем еще плутом, Джо. Как же приятно, что я могу наконец использовать этот талант, чтобы сделать что-то хорошее и правильное.

– А на концерт пустят в повседневной одежде? – спросил я. – У меня еще осталась пара дел на сегодня, и я не уверен, что успею вернуться в Бруклин, чтобы переодеться, – пока я говорил это, в трубке раздались три коротких сигнала.

– А ты постарайся.

Завершив разговор, я увидел, что гудки обозначали сообщение от Мэла.

Готово!

– Я так понимаю, это значит, что он чем-то тебе помогает? – спросила моя бабушка, когда-то бывшая крестьянкой.

– Точно, мэм.

– Ты же понимаешь, если я туда пойду, мне нужно сделать прическу.

– И знаю, как ты любишь сидеть в кресле у Лулу.

– Роджер ей позвонил после разговора с тобой, она приедет сюда.

– По-моему, ему очень хочется, чтобы это свидание состоялось.

Она фыркнула, потом сказала:

– Думаю, да. Ты там не забываешь об осторожности, Джоуи?

– Лучше того, бабушка. Я делаю все правильно.

Глава 34

До Плезант-Плейнса на Стейтен-Айленде я добрался за полтора часа. По пути с железнодорожной станции достал телефон и набрал номер. Мэлкворт встречал меня у ворот своего безбожного обиталища.

– Как поживаешь? – спросил он, пожимая мне руку.

Вопрос был риторический. Гостеприимный хозяин ожидал простого кивка головой или какого-нибудь непечатного комментария, но вместо этого я замер и постоял немного, задумавшись над его вопросом.

– Что? – не выдержал он.

– Скажи-ка мне кое-что, Мэл.

– Что именно?

– Я знаю, почему я здесь, на пороге твоего дома. Мой мир сошел с ума еще лет десять назад, а ты – единственный человек, сумасшедший настолько, чтобы помочь мне с этим справиться.

– Так.

– Ты говоришь, что я единственный, как та твоя красная птица, кто поступил с тобой правильно, но ощущение такое, как будто я… не знаю даже… какая-то слабая причина, что ли.

– Это тебе так кажется, Джо, – впервые на моей памяти он назвал меня по имени. – Я хочу сказать, что тебя не растили как демона в доме скорби. Твой отец – не насильник, и твоя мать не ненавидит его за это. Но уж поверь моему слову… ты не выстрелил в меня, а после не солгал обо мне; а потом, те несколько лет, что мы играли в шахматы, ты просто сидел напротив, как брат, которого у меня никогда не было, как друг, без которого никак, как отец, который водил бы меня за руку. В моем мире, в моем понимании это было сокровище, которого я так жаждал.

– А как же часовщик?

Мэлкворт печально улыбнулся и кивнул:

– Однажды я расскажу тебе и о нем.

Кажется, я задел за живое человека, в котором не осталось ничего человеческого.

– Ладно, – отступился я. – Пойдем.

– Ты так и не ответил на мой вопрос.

– Как я поживаю?

Теперь он улыбнулся дружелюбнее и снова кивнул.

– Кристальный лед в голове и горячий огонь в груди.

– Значит, можно начинать.

По ту сторону бронированного стекла стоял высокий мужчина в светло-коричневом костюме-тройке. Рядом на полу лежал складной металлический стул, на котором в прошлый раз сидел Мэл. А больше в комнате с белыми стенами ничего не было. Я догадался, что незнакомец – это Уильям Джеймс Мармот и что стулом он воспользовался, чтобы проверить стеклянную стену на прочность. Теперь он нервно расхаживал взад и вперед в поисках выхода.

Кровь, оставшуюся после допроса Поукера, успели смыть.

– Как все прошло? – спросил я своего нежданного друга.

– Я пригласил напарника – ты его не знаешь. У Уильяма Джеймса было два телохранителя, так что мне не помешала помощь. Когда мы их уложили, он пошел с нами охотно и без разговоров.

– Кто-нибудь видел твое лицо? – спросил я.

– Не-а.

– Как мы с ним поступим?

– Скажи, что Антробус тебя знает, – предложил Мэл. – Это значит, что, если мы сохраним ему жизнь, лица твоего он видеть не должен. Ни лица, ни цвета кожи.

– А почему ты не схватил Антробуса?

– Я поспрашивал о нем. Он – опасный человек, очень опасный. Я не побоюсь пойти против него, просто решил, что сначала мы можем немного поиграть тут с Джимми.

Синие джинсы, синяя футболка и белая маска греческого бога. В левой руке Мэл держал пистолет двадцать второго калибра.

Пленник стоял у противоположной стены камеры, когда вошел плохой парень. Мармот был немного выше Мэла. Он подался вперед, но Мэл поднял пистолет. От этого жеста специалист по охране отступил на шаг назад.

– Чего вы хотите? – спросил Мармот Фроста.

– Мне нужно, чтобы ты сказал мне, где находится Крисси Браун.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Око за око, – объяснил Мэл.

Губы Мармота приоткрылись.

– Я же сказал, что я не знаю…

Мэл опустил пистолет и выстрелил пленнику в левую ступню. Мармот взвизгнул, упал и, падая, кинулся на Мэла. На секунду я испугался за своего соратника, но Мэл отступил в сторону, прежде ударив Мармота прикладом по лицу.

Упав на пол, мужчина, держась за раненую ногу, немедленно превратился в плачущего скорчившегося ребенка.

Мэл порылся в кармане, вытащил упаковку бинта и два больших ватных тампона и презрительно бросил их своей жертве.

– Сними ботинок, носок и перевяжи себя, пока не залил своей кровью мой пол.

Мармот, продолжая всхлипывать, сделал, как ему сказали.

Как только он закончил, Мэл предупредил:

– В другом кармане у меня еще упаковка бинтов. Но я очень надеюсь, что она тебе не понадобится, так как следующую пулю я всажу тебе в левую руку, а накладывать повязку одной рукой чертовски неудобно.

– Какого хрена вам надо?

– Где похоронено тело Джоанны Мадд и где вы держите Крисси Браун?

– Е-е-если вы меня не отпустите, мои люди ее убьют.

Мэл передернул затвор пистолета и направил его Мармоту прямо в лицо. Тот сжался в комок.

– Если так, то ты – покойник.

– Мадд похоронена в церкви на окраине Вест-Виллиджа. Она заброшена. Раньше легавые, на которых я работал, прятали там тела тех, кого убивали.

Это доказывало причастность самого Мармота. Так я и думал, что Поукер и его дружки планировали похоронить меня в этом крысятнике.

– А ребенок?

– Откуда мне знать, что вы не убьете меня, как только я вам скажу?

– Во-первых, – проговорил Мэл, опасно поигрывая пистолетом, – я не могу пристрелить тебя прямо сейчас, потому что ты можешь врать. А может, девчонку успеют куда-то перевезти, пока ты плачешь тут у меня на полу, как сосунок. А во-вторых, меня наняли для того, чтобы я отыскал мертвую женщину и живого ребенка. Ты маловато для меня значишь, чтобы тебя убивать.

– Я тебе не верю, – сказал капризный ребенок, живущий в душе у Мармота.

– Этому – поверь, – ответил Мэл, снова направляя пистолет на нашего пленника. – И если через три минуты у меня не будет адреса и отчета о состоянии ребенка на данный момент, я начну делать в тебе дыры и буду этим заниматься до тех пор, пока не узнаю, что мне нужно, или пока ты не истечешь кровью до смерти.

Искомый адрес оказался в районе Йонкерс. Если верить Мармоту, девочку стерегли две женщины, его знакомые. Когда мерзавец закончил свою исповедь, Мэл поблагодарил его и вышел из допросной.

– Этого мы убьем? – спросил он.

– Если девочка жива и он не солгал о том, где она, то нет.

– Вот видишь, если я и дальше буду с тобой работать, то, глядишь, искуплю процентов девять-десять своих грехов. Подожди, я сейчас вернусь.

Мэл вышел, а я остался наблюдать. Прошло минут пять, потом Мармот с трудом поднялся, взял складной стул и дохромал до двери. Там он и остался в надежде напасть на Мэлкворта из засады.

Я ненавидел его за то, что он сделал. Но не мог не провести параллели со своим собственным поведением. Всего пару дней назад и я побывал в такой же точно передряге и тоже отчаянно пытался выжить.

– Ну хоть рыпается еще, – проговорил Мэл у меня за спиной.

Я так увлекся молчаливой борьбой Мармота за жизнь, что не услышал, как вернулся мой друг. В руках у него был маленький потертый дубовый столик, напоминавший детскую парту девятнадцатого века, и еще папка для бумаг.

– Помощь нужна?

– Не, – пожал плечами Мэл. – Я люблю пускать в ход слова, когда представляется возможность.

С этими словами Мэл открыл и снова закрыл за собой наружную дверь. Кажется, Мармот что-то услышал, потому что он с усилием поднял металлический стул-кувалду.

– Отойди от двери и поставь стул на место, – донесся до меня слегка искаженный голос Мэла.

Мармот заколебался.

– У тебя ровно шестьдесят секунд. Потом пристрелю тебя через замочную скважину в этой двери.

Я провел пальцем по шраму на своей щеке.

Мармот бросил стул и отошел от двери.

В комнате появился Мэл. Установил столик так, чтобы тот стоял лицом к смотровому окну, и сказал:

– А теперь подними этот чертов стул и садись за стол.

Когда наш пленник сделал, что было сказано, Мэл положил на столешницу перед ним папку с бумагой и расстегнул на ней кнопку. Внутри была небольшая стопка белых листов и желтый пластиковый механический карандаш.

– Ты же знаешь, что невежливо приходить к кому-то в дом и швыряться там хозяйской мебелью, – проговорил Мэл. – Теперь я хочу, чтобы ты написал признание в убийстве Джоанны Мадд, похищении Крисси Браун и, соответственно, шантаже ее отца. И в признании ты назовешь имена всех тех, на кого ты работал, и всех тех, что работали на тебя. И лучше бы тебе включить туда и своего босса, и тех нехороших полицейских.

Мармота затрясло.

– Чего ты ждешь? – поторопил Мэлкворт.

– Я могу рассказать и о легавых, и о своих ребятах, но о том, на кого я работал, сказать не могу.

– Даже под угрозой смерти?

– Мне все равно не жить.

– Только если не убрать твоего босса.

– Этого не будет. Никогда.

Имя Антробуса Мэлу так и не удалось выжать из Мармота. Зато агент по безопасности «темной стороны» выдал все подробности о том, где находится пропавший ребенок, и назвал всех остальных: Поукера и его друзей, Валенса и Прэтта. Мармот перечислил всех, кого подсадили на наркотики и держали в качестве сексуальных рабов, служивших грязным полицейским всеми мыслимыми способами. Апелляцию Свободного Мэна сорвали только лишь ради того, чтобы это не всплыло. Люди Мармота убили Мадд и похитили ребенка. Мармот охотно сдал всех, кроме своего босса. Увы, он прекрасно знал, что показания, данные под давлением, никогда не попадут на открытое заседание суда. Но он знал, что, если хоть заикнется об Антробусе, для него игра будет закончена.

Когда признание было написано, Мэл заставил Мармота пристегнуться наручниками к стулу. Затем зашел ему за спину, схватил за волосы и заставил откинуть голову назад, чтобы обнажилась шея. Укол Мармоту он сделал точно так же, как и головорезу, что работал на него.

– Что это было? – спросил Мармот.

– Цианид. Чтоб спалось крепче.

Но стоило смыслу сказанного достичь сознания Мармота, как он отключился.

– Ты же не убил его на самом деле, правда, Мэл?

– Не. Просто люблю смотреть, как люди пугаются, когда думают, что сейчас умрут.

Глава 35

Я покинул Стейтен-Айленд и направился в Карнеги– Холл. Мэл пообещал оставить спящего мерзавца там, где полиция найдет его раньше, чем кто-либо другой.

– А признание я ему к рубашке приколю булавкой, – добавил он. – Они заберут девочку и отыщут это кладбище.

– Но в тюрьму его все-таки не отправят, – уточнил я.

– Если все, что я слышал про Антробуса, правда, то нечего переживать, наш паренек не доживет и до весны.

Концерт восхитил. Бабушка была облачена в красное платье из блестящей, переливающейся парчи.

– А я и не знал, что у тебя есть такой наряд, – сказал я ей.

– Роджер все думает, что дорогими подарками купит себе дорогу мне под юбку, – ответила она без тени стыда.

После концерта мы пошли в закрытый клуб. Вместо потолка в овальной комнате был богатый витраж. Когда бабушка на минутку отлучилась в уборную, Феррис отвел меня в сторонку:

– То, что тебе нужно, будет ждать в понедельник утром. У тебя есть кто-то, кто с этим справится?

– Да. У меня есть друг, у которого есть друг.

Сколько бы бабушка ни отрицала, а голова у нее кружилась от внимания богатого белого мужчины. Впрочем, думаю, как раз богатство его было совершенно ни при чем. Будь то красное вечернее платье или красная ленточка, в определенном смысле все проявления любви одинаковы.

– Привет, детка, – сказал я по телефону дочке на следующее утро.

– Привет, пап! Как ты? Ты в порядке?

– Кажется, лучше никогда в жизни не бывало!

– Правда? Сложности закончились?

– Для тебя – да. Для меня они только начинаются.

– С тобой все будет в порядке?

– Я же говорю – все будет просто отлично. Скажи маме и Коулману, что они могут возвращаться домой, когда им вздумается.

– А как же ты, папочка?

– Со мной все будет в порядке, девочка моя. Я понял, что мне делать, и теперь не сижу, таращась в окно и мысленно ноя о тюрьме.

– Ты сумел доказать, что они виноваты? – спросила она. Эйжа-Дениз не допускала и мысли о том, что я могу быть в чем бы то ни было неправ.

– Этого не будет никогда. Но теперь-то я знаю, как повернуться к ним спиной.

– И как же?

– Я тебе расскажу в тот день, когда ты окончишь колледж.

– Слишком долго ждать.

– По сравнению со всем, что я пережил, – это всего лишь миг.

– Так можно мне выйти на работу в понедельник?

– Только через неделю.

– Почему только тогда?

– Мне еще надо закончить кое-какие дела.

– А можно мне с тобой увидеться?

– Я позвоню тебе, как только будет можно, хорошо?

– Ладно.

– Я люблю тебя, Эйжа-Дениз.

– И я люблю тебя, папа!

– Пока.

Я лежал на спине поверх одеяла на кровати в своей квартире на третьем этаже на улице Монтегю. Бывало всякое: меня ранили ножом, в меня стреляли, я ломал кости и получал ушибы и ссадины – такие серьезные, что они так до конца и не зажили. Но я чувствовал себя таким молодым и полным надежд, как моя бабушка чувствовала себя в красном вечернем платье.

В следующий раз послышалось восемь гудков, прежде чем она сняла трубку.

– Алло!

– Привет, Уилла.

– Мистер Оливер? У вас все в порядке?

– Все отлично.

– Есть какие-нибудь новости?

– Нужно, чтоб вы подъехали ко мне в офис сегодня в час.

– Это как-то связано с тем, что случилось с мистером Брауном?

– Косвенно.

– Что ж, хорошо. А новости хорошие?

– Это, скорее, новое испытание, после которого, может быть, мы получим новости.

– Я приду.

С Мэлом я уже переговорил, а вот следующий звонок был самым сложным.

– Я слушаю, – старый прохвост уже вернулся к адвокатскому тону.

– Здравствуйте, мистер Браун.

– Мистер Болл.

– Это я все устроил.

Я говорил о том, что было в заголовках большинства газет, кроме «Нью-Йорк таймс». Сообщение о том, что бесчувственное тело Уильяма Джеймса Мармота найдено на пороге штаб-квартиры Управления полиции Нью-Йорка, было слишком безвкусно, чтобы попасть на первую полосу «лучшего поставщика новостей», но в правом нижнем углу первой страницы все-таки разместилось.

– Вчера вечером мою дочь вернули домой. Она в порядке, разве что немного напугана.

– Знаю. Вашего друга Мармота нашли с запиской, приколотой прямо к груди, в записке был адрес двух женщин из Йонкерса. Вы сделали, как я просил?

– Сперва я хотел бы знать, каковы ваши планы относительно мистера Мэна.

– Их нет.

– В каком смысле «нет»?

– Полиции известно, что Мармот пытался оказывать на вас давление, однако доказательств того, что вы действительно собирались отказаться от своего клиента, у них нет. И о Джоанне Мадд им неизвестно.

– Я и не представлял, что они затеяли, – заявил он. – Когда я понял, что произошло, мне стало дурно.

– А она стала мертвой.

Это заткнуло поток жалоб адвоката.

– У меня достаточно доказательств, чтобы усадить вас в глубокую лужу. Но вы сделаете то, о чем я вас прошу, не поэтому.

– Нет?

– Нет.

– А почему же?

– Мармот был мелкой сошкой, которая вилась вокруг Валенса и Прэтта. Если я намекну человеку, который его нанял, о том, что вам известно его имя, ситуация может в корне поменяться, а Крисси будет не хватать ее любимого папы.

– Я не поддаюсь на угрозы, – произнес он с уверенностью, которой отнюдь не испытывал.

– Так что перевезите его в городскую тюрьму и назначьте ему пять посещений на утро и день понедельника.

– Кто его посетит?

Я по памяти перечислил имена. Одно или два из них удивили моего собеседника. Он пытался задавать о них вопросы, на которые я не отвечал.

– Сделайте то, о чем я вас прошу, – сказал я ему, – и Крисси будет расти уверенная в том, что в Йонкерсе она навещала двоюродных тетушек и что вы – самый лучший человек на свете.

Приняв ванну, я спустился по веревочной лестнице в офис. Я проспал одиннадцать часов, но за это время мир совсем не изменился. Внизу по улице шли люди, которые и не догадывались о сумасшедших махинациях, которые я готовился воплотить.

Ни время, проведенное в тюрьме, ни предательство Глэдстоуна Палмера, ни потеря моего щита больше не властны были над моей душой.

Я взял книгу «На Западном фронте без перемен» и читал не отрываясь, пока не раздался звонок в дверь.

На Уилле было синее платье, что напомнило мне о роковой красотке в одном из моих любимых романов. Волосы ее были собраны в высокую прическу, а увидев ее красные губки, я вдруг осознал, что при первой нашей встрече она была не накрашена.

– Здравствуйте, мистер Оливер.

– Вы прекрасно выглядите.

– Благодарю.

– Проходите.

Я сел в приемной за стол Эйжи, Уилла устроилась напротив. Она прекрасно выглядела, и я не мог не задаться вопросом почему. Была ли это попытка удостовериться, что я помогу ее случайному любовнику?

– Я прочла подробную статью о мистере Брауне в газете сегодня утром, – сказала она. – Я не знала о похищении его дочери.

– Потому-то он и затормозил это дело.

– Он позвонил и сказал, что хочет, чтобы я встретилась с Мэнни в понедельник днем.

– Этого хочу я, он просто выступил в роли глашатая.

Уилла улыбнулась моей шутке.

– Я попрошу вас стать гонцом в резервацию, – сообщил я.

– А что это значит?

– Скоро сюда придет человек. Он даст вам записку, и мы хотим, чтобы вы передали ее Мэну. В записке будет кое-что жизненно важное для этого дела.

– В каком смысле?

– Не могу вам на это ответить, потому что вам понадобится… как же адвокаты это называют? Ах да, правдоподобное отрицание. Просто передайте ему то, что вам даст мой друг.

– Там слишком тщательный обыск для подобной затеи.

– Мой друг всю жизнь занимается контрабандой.

– В тюрьмы?

Я кивнул, и в глазах у нее скользнула тень понимания.

– Я люблю его, – проговорила она; вместе с откровением с новой силой всколыхнулся страх. – Я не хочу навредить ему.

Я улыбнулся.

– Вас это забавляет? – поинтересовалась она, и голос прозвучал как у взрослой женщины, которой она когда-то станет.

– Перед нами человек, большинство соратников которого перебили, а сам он сидит и ожидает смертного приговора за убийство двух сотрудников полиции. Адвокат его предал. Судьи в суде уже шепчутся о том, что ему не жить. И вы всерьез думаете, что я могу ему чем-то навредить?

– А как же… как же его жена и ребенок?

– А что с ними?

– Разве их не стоит поставить в известность о ваших планах?

– Своими планами я не стану делиться ни с вами, ни с кем бы то ни было другим, однако если все сработает, то мистер Мэн сможет самостоятельно принимать решения.

Я видел, что она хочет задать еще много вопросов, но тут в дверь позвонили.

Я не стал даже смотреть в глазок.

Это был Мэл в бежевом костюме на черную рубашку.

Мы не сказали друг другу ни слова. Я проводил его к столу, и Уилла встала навстречу. Она была одновременно и восхищена, и напугана этим человеком. Он взглянул на нее, как мог бы глянуть разумный тигр сквозь решетку самоконтроля.

Мэл выдвинул стул и сел.

Как обычно поколебавшись, Уилла села тоже.

Эти несколько дней принесли мне уникальные ощущения. Как будто в каждой нервной клетке увеличили мощность, у каждого ощущения десятки значений – и все их я понимал и обращал на пользу дела.

– Ваша встреча будет короткой, – предупредил я, а потом повернулся к Уилле. – Мой друг передаст вам кое-что, и вы пронесете это в комнату для личных встреч с адвокатом. Передадите посылку ему и скажете, что это передал друг. Никаких имен не называйте. Ничего о нас не говорите, включая пол, упоминание о том, что мы знаем или не знаем, или о нашем расследовании. Он возьмет переданное и сам все решит.

– А что будет в записке? – спросила Уилла.

– Это должно остаться между нами и ним, – проговорил Мэл на диво мягким тоном. – Так всем будет безопаснее.

– Но когда навещаешь приговоренного к смертной казни, обыскивают до белья.

Мэл полез в карман и вынул маленькую коробочку с названием «Летний день». Это был популярный бренд женских гигиенических продуктов – упаковка из трех тампонов. Он протянул коробочку юной юристке, та взяла ее.

– Упаковка не вскрыта, цена выбита на дне, – пояснил он.

– Но у меня в понедельник не «женские дни».

– Значит вот-вот начнутся, – отрезал Мэл непререкаемым волчьим тоном.

– Просто передай это ему, – сказал я. – Записка внутри.

– Скажи ему, чтоб спрятал хорошенько, а открыл только тогда, когда вернется в камеру, – добавил Мэл. – Если все сделаешь как надо, шансы на спасение у него будут примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Что это значит? – спросила она, глядя прямо в мертвые глаза моему другу.

– Если я скажу, мне придется тебя убить.

У нее затрепетали ноздри, и я удивился: уж не возбуждает ли ее невероятная мощь, сквозившая в этих словах?

– Хорошо, – сказала Уилла, обращаясь ко мне. – И это все?

– Все.

Когда она ушла, я достал бутылку выдержанного портвейна и разлил по бокалам.

– Ты думаешь, она сделает, как мы сказали? – спросил Мэл.

– Уверен. Он – ее любимый мужчина, а мы – его единственная надежда.

– Единственная, – согласился Мэл. – А что по поводу того места?

– Называется «Тричер Адмиттинг», на Мэйден-Лейн, в паре кварталов к востоку от Бродвея.

– Никогда не видел.

– У них нет рекламы. В основном их клиентура – богатенькие пациенты с Уолл-стрит, а еще у них сделка с полицией – бесплатное медицинское обслуживание взамен на определенную защиту, – я помедлил, потом спросил: – Так что там с порошком?

– Это так называемый дериват бактерии шигелла, – объяснил Мэл. – Бьет по аппендиксу, но обладает коротким жизненным циклом, хотя для нашей цели как раз достаточно.

– Ты не подумай, я не жалуюсь, – протянул я, – но скажи, как завзятый бандит, превратившийся в часовщика-самоучку, достал что-то подобное?

– Когда меня сажают, я первым делом стараюсь сделать так, чтобы попасть в тюрьму, где побольше русских. У них – самые организованные банды, у них есть связь с людьми вообще по всей Восточной Европе; и частенько у них есть выходы и на разведку. Эта отрава – прямая поставка из ныне закрытой лаборатории самого КГБ.

– Черт, – я был впечатлен. – Я дам тебе планы клиники. Охраны у них почти нет, ведь они рассчитывают на полицию, да еще на то, что никто чужой туда не зайдет. Из-за того что полицейских там много, мне придется оставаться в стороне как можно дольше.

– Это не проблема.

Мы допили вино, и я налил еще по бокалу.

Глава 36

Воскресное утро я провел в раздумьях о том, как же я так долго держал в узде свою преступную сторону. Такой ход мыслей в конце концов привел меня к осознанию, что я уже не скучаю по службе в полиции. Когда-то я был хорошим полицейским – в своем понимании, и именно за это меня едва не убили.

Я не был преступником, по крайней мере не совсем. Но сколь бы гибкими ни были рамки закона, они не прогнутся так далеко, как я намеревался зайти. Это было мне необходимо.

В новостях в интернете писали, что Уильям Джеймс Мармот рассказал сумасшедшую историю о том, как его похитили, подстрелили, пытали, а потом принудили написать признание, которое и нашли приколотым к его груди. Якобы под страхом смерти он буквально написал то, что диктовал ему мучитель в маске. Он, Мармот, жертва, а вовсе не преступный деятель. Его госпитализировали, но спустя какое-то время он улизнул от своих охранников-полицейских и вполне успешно скрылся.

В полдень я впервые за долгое время сходил в спортзал Дамбо. Поупражнялся немного с железом, а потом с час колотил боксерскую грушу.

Когда я вернулся в офис, меня ждало сообщение на автоответчике.

– Мистер Оливер, это Реджи Тигз. Я неофициальный представитель тех сил, с которыми вы вели переговоры. Всем нам очень хотелось бы избежать попадания известной вам информации в систему правосудия. Поэтому, если вы мне позвоните, мы сможем встретиться, и я передам вам предложение со стороны моих клиентов.

Он оставил номер, который (я был уверен) невозможно отследить.

Я прикинул, не позвонить ли Мэлу, но решил, что не стоит в этом полагаться на него. Вероятно, не лишним было бы выждать недельку или две и ответить потом, но мне отчего-то не хотелось этого делать. Что-то в просьбе Тигза звучало как угроза.

– Мистер Оливер, – сказал он, сняв трубку.

А я-то пешком дошагал аж до Парк-Слоуп, чтобы позвонить ему из телефонной кабинки в маленьком ресторанчике, где я часто бывал. Звонить ему мог кто угодно, но он знал, что этот номер наберу только я.

– Ну, – спросил я, – что?

– Нам необходимо встретиться.

– Что-то не везет мне на тайных встречах в последние сто лет, – ответил я.

– Выбирайте место.

– Колумбус-Серкл Молл, на четвертом этаже, в баре, – сказал я, – через тридцать минут.

– Отлично. Вы легко меня узнаете – на мне будет пиджак в елочку и оранжевый галстук-бабочка.

Через двадцать восемь минут я был уже на открытой веранде в винном баре на четвертом этаже. Он попивал коньяк из пузатого бокала, и вид у него был как у пришельца-гуманоида, прибывшего из далекого уголка галактики, чтобы изучать странные ритуалы инопланетян. Он был крайне худым и практически белым, но кожа его имела легкий оливковый оттенок, а глаза были черными с колючим взглядом – это чувствовалось даже на расстоянии. Я сказал хозяйке, что увидел своего друга, она улыбнулась и отошла в сторону. Пока я шел в его сторону, он, явно не узнав, не обращал на меня внимания. Это говорило об отсутствии у него моей фотографии.

– Мистер Тигз?

Судя по его субтильной комплекции и вычурному наряду, я решил, что профессиональный переговорщик окажется ниже меня ростом. Но он стал вставать со стула – и все поднимался и поднимался, пока не оказалось, что я смотрю в его чернильные глаза снизу вверх.

Он в свою очередь осмотрел меня: синий костюм и простые черные ботинки (разношенные на случай, если придется в них бежать).

Мне пришлось собраться с мыслями, чтобы не начать нервно потирать руки. Этот странный тип выводил меня из равновесия.

Он улыбнулся, обнажив белые, но очень мелкие зубы.

– Мистер Оливер, – поздоровался он, протягивая руку, – я так рад, что вы решили прийти.

Я пожал его руку и сел на стул напротив за маленький круглый стол.

Бар – просто винный бар, без названия – был почти пуст. Мы сидели у внешней стены, поглядывая вниз, на атриум тремя этажами ниже. Я выбрал именно это место, потому что вне зависимости от экономической ситуации в стране и мире здесь всегда было полно народу, так как торговый центр ориентирован был на богатую публику, а у нее, как известно, всегда в карманах позвякивает монета.

Мы сидели в уединенном месте, так что мой визави говорил ясно и четко.

– К сожалению, некоторое время назад было принято решение оборвать вашу жизнь, – проговорил он так, словно извинялся за то, что его маленькая собачка сделала свои дела мне на розовые кусты. – Мы очень извиняемся за это необдуманное решение.

Это был ответ на мой первый вопрос: Тигз работал на тех, кто использовал Глэдстоуна, чтобы упрятать меня за решетку, когда я работал в полиции.

– И что же теперь?

– С агентом, который самовольно принял такое радикальное решение, уже разобрались. Так что вам не следует больше о нем переживать.

– А о его сообщниках?

– Один переехал, другой попросту исчез.

Мне понравилась манера речи Тигза. Все его высказывания могли казаться как расплывчатыми, так и кристально понятными.

– Так что ж вы извиняетесь, если Конверт сам принял решение сделать то, что он сделал? – я, увы, не был таким опытным переговорщиком, как Реджи Тигз.

– Если один человек представляет интересы другого, то главный должен принимать на себя ответственность за действия своего представителя. На этом правиле основана вся западная цивилизация.

– А главный – вы?

Снова обнажив в улыбке мелкие зубки, он сказал:

– Хвала небесам, нет. Я всего лишь парламентер, человек, который пытается достичь паритета между вовлеченными сторонами.

– Было время, когда мне бы очень пригодился такой человек.

– Как я уже сказал, была совершена ошибка.

– Вы об этом говорите так, будто просто наступили мне на ногу или же принесли черный кофе вместо кофе со сливками.

– Ну что вы, Джо, – урезонил парламентер. – На этой арене, бывало, и гибли люди. А я здесь для того, чтобы предложить вам компенсацию.

– Какого рода компенсацию?

Тигз вынул из-под стола коричневую кожаную сумку.

– Четыреста пятьдесят тысяч долларов наличными, купюры чистые.

Будь я до сих пор сотрудником полиции, я бы просто встал и ушел. Даже реши я проявить лояльность к тем, кто меня подставил и бросил, я бы отказался. Да и просто как у ответственного гражданина отказ вертелся у меня на языке.

Тигз это сразу заметил.

– Прежде чем вы примете скоропалительное решение, мистер Оливер, позвольте сказать вам, что те люди, которых я представляю, будут очень волноваться, если вы не примете их предложения.

Этих денег вполне хватило бы, чтобы отправить Эйжу-Дениз в колледж. Опять же, это покрыло бы расходы на мои нынешние расследования. А так я мог рассчитывать разве что на скромную выплату по суду или из рук какого-нибудь коварного адвоката вроде Стюарта Брауна.

– Вы, бесспорно, пережили ужасные страдания, – сказал Тигз, явно намереваясь подвести черту. – Но несмотря на все наши ошибочные действия, вы все еще живы.

– И если я возьму деньги, то люди, которых вы представляете, оставят меня в покое?

– Они растают, как туман на солнышке.

– А если не возьму?

– На этот случай я не знаю, что вам сказать.

Когда вечером я вернулся в офис, в руках у меня была коричневая кожаная сумка, а за душой – больше денег, чем когда-либо было в жизни. Я поставил дуэт Чарли Паркера и Диззи Гиллеспи[30], они оба играли как маньяки, которых только что выпустили из сумасшедшего дома.

Я слушал запись снова и снова и думал о жертвах, что я обнаружил, и о тех немногих, за которых отомстил. Я думал о правде, на которой основывается ложь. Ее используют институты государства, большие и малые. И это – я знал – служило оправданием тому, что я взял деньги.

Глава 37

Утром позвонила Эйжа. Они вернулись из Флориды, и она решила прогулять школу, чтобы пообедать вместе со мной. Я, как любящий отец, должен был категорически сказать «нет», вместо этого я позвонил в школу и сказал, что заберу ее на денек.

В полдень мы встретились в любимой пиццерии через дорогу от Линкольн-центра. Пиццу там готовили на тончайшем тесте, какое только можно себе представить.

– Что стряслось с твоей прической? – первым делом спросила она.

– Я решил, что так буду двигаться быстрее, – пошутил я. – Волосы состриг, аэродинамика улучшилась.

Но ей было не до смеху.

– Теперь у тебя все в порядке, пап?

Вместо ответа я обнял ее и поцеловал, а потом мы расположились за столиком у окна.

– Почти.

– Почему только почти?

– Лучший урок, который я могу дать тебе на все времена, милая, – это то, что правда иногда поддает тебе пинка.

Она хихикнула, и тут подошла, чтобы принять заказ, официантка.

– И теперь за тобою с пинками гонится правда? – спросила Эйжа, когда официантка ушла.

– Ага.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Помнишь, я тебе делал замечания по поводу того, как ты одеваешься?

– И что?

– Так вот, когда я делаю нечто подобное, ты – слушай, что я говорю, а поступай – как сама хочешь.

– Обычно я так и делаю, – заметила она.

– Мне ли не знать?

– Просто ты почти всегда прав, папа.

Озабоченность на лице делала ее старше и, на мой взгляд, еще красивее.

– Я очень волновалась за тебя в отъезде, – добавила она. – Почти спать не могла. Однажды я проснулась ночью и увидела, что мама сидит на диване в холле номера.

– Вы жили в смежных номерах?

– Коулман объяснил, что так надо, чтобы мы были все вместе. Он очень напугался.

– А твоя мама?

– Я ей сказала, что очень волнуюсь за тебя, она чувствовала то же самое.

– Правда?

– Ага. Знаешь, что она сказала?

– Даже представить не берусь.

– Она сказала, что не стоило ей тебя бросать – тогда, давным-давно, когда эта женщина из полиции дала посмотреть ей видеозапись, на которой ты с другой.

– Она тебе об этом рассказала?

– Только о том, что видела тебя с кем-то. Но она сказала, что ты хороший человек, и она всегда это знала. Она была в таком гневе, будто кто-то специально вызвал его, чтобы она от тебя отвернулась. Она злится до сих пор, но теперь знает, что не нужно было обращать на это внимание, а надо было тебя вернуть. Еще она говорила, что если бы вы снова сошлись, то, может быть, сейчас ты и не был бы в таком переплете. Я ей сказала, что она должна все это передать тебе, когда мы вернемся, а она сказала, что не сможет. И это неправильно – говорить замужней женщине нечто подобное другому мужчине.

– Стоп. Зачем тогда ты мне это рассказываешь?

– Потому что обычно, когда мама не хочет, чтобы ты о чем-то знал, она просит не болтать об этом. Но сейчас, как я поняла, она бы хотела, чтобы ты знал о ее чувствах.

Официантка принесла наши пиццы и салаты, и это дало мне паузу, чтобы подумать.

– Ну? – спросила Эйжа, когда наша официантка, на поцарапанном синем бейджике у которой значилось имя «Марианна», удалилась снова.

– Что «ну»?

– Ты попросишь маму вернуться к тебе?

Настал идеальный момент для того, чтобы сделать то, зачем я сюда пришел.

Я полез во внутренний карман и вынул небольшой коричневый конверт из плотного пластика. Письмо было запечатано. И я протянул его самому любимому своему человеку.

– Что это?

– Если со мной что-то случится, если попаду в серьезную беду, я хочу, чтобы ты вскрыла конверт и сделала то, что там сказано. А пока спрячь где-нибудь, где ни мама, ни Коулман не найдут.

– Я знаю где, – уверенно сказала Эйжа. – Но что там написано?

– Может, тебе и не придется этого узнать.

Я не хотел, чтобы она волновалась, но триста тысяч долларов из той взятки, что я получил, лежали в депозитной ячейке, доступ к которой был только у нее и у меня.

– Так что насчет вас с мамой? – спросила она, убирая конверт в сумочку.

– Эйжа-Дениз, ты что, всерьез хочешь, чтобы мы с твоей мамой после стольких лет ссор снова оказались под одной крышей?

Я видел, как она представила себе, на что это может быть похоже. Секунду спустя она подняла на меня взгляд и улыбнулась:

– А впрочем, неважно.

Глава 38

Мы с Мэлом встретились в кафе «Карнавал клоунов» в четырех кварталах от полуподпольной клиники. Было восемь с небольшим. Я снова был в гриме – просто на случай, если вдруг рядом окажется какой-нибудь неугомонный репортер.

Мэл был одет во все черное. Я тоже, не считая пухлого бежевого плаща.

– План клиники, что ты мне дал, несколько устарел, – сказал он после того, как мы поздоровались и заказали кофе.

– Да? Откуда ты знаешь?

– Перепланировка здания. Есть городской сайт, где фиксируются все подобные работы. Они особенно не прячутся, потому что, как ты и говорил, их покрывают копы. Спереди установили систему безопасности, чтобы никто не вошел, а вот сзади здание какое было, такое и осталось.

– У этого здания нет собственной задней стены, – сказал я. – У «Тричер» она общая с «Кершев и Ко».

– А вот и нет, – заспорил хитрый демон. – После шестого этажа между «Кершев» и клиникой зазор аж в семьдесят сантиметров. А почти все охранные штучки – на девятом. Там всего одна койка на этом этаже. Нам только это и нужно – попасть на этаж, а потом дождаться, когда нашего клиента приведут. Затем выясним, как расположена охрана, а там уж решим, как его оттуда вывести. Я только хотел тебя спросить, хочешь ли ты применить смертельную силу?

– В смысле, убить полицейского?

Мэл даже не кивнул.

– Нет, дружище. Мы все это затеяли против убийств.

– Окей, понял. Я знаю, как это провернуть. Но могут вмешаться какие-нибудь обстоятельства и сильно усложнить задачу.

В здании «Кершев и Ко» была боковая дверь. Мэл уже несколько дней ходил в это здание, разрабатывая план, как нам попасть туда незаметно. Именно на этой боковой двери камеры не было. А замок Мэл настроил так, что теперь только казалось, что он работает как надо.

Мы вошли в здание, поднялись на восьмой этаж. Там мы вскрыли офис неких господ Майера, Майера и Голдфарба. Ни по стенам, ни по письменным столам я не мог определить, чем же занимаются достопочтенные ММиГ, но это было совершенно неважно.

Восьмой этаж в здании «Кершева» располагался точно между восьмым и девятым этажами здания, где размещалась «Тричер Адмиттинг».

Дорожная сумка со всеми инструментами, которые могли понадобиться при взломе, была со мной. Окно, выходившее в узкий проем между зданиями, мы попросту сняли. У меня для этого было два лома. Между нашим окном и стеной здания «Тричер» мы плотно втиснули металлический стул. По нему мы по очереди влезли в больничное окно. Замок пришлось сбить, но Мэл приладил его назад так умело, что если не присматриваться, то никто и не заметит его поломки.

Затем мы жвачкой приклеили крохотный передатчик снизу больничной кровати, перебрались обратно в MMиГ и стали ждать.

У нас был маленький динамик, поэтому, что бы ни происходило там, мы все услышим здесь.

Следующие три часа мы просидели в темноте молча.

План был достаточно прост. Записка, спрятанная в тампоне, была напечатана стандартным шрифтом из интернета. В ней говорилось, что если Свободный Мэн хочет снова обрести свободу, то он должен принять порошок из маленького целлофанового пакета, который он получил вместе с запиской, в любое время между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи. От этого у него появятся сильные боли в животе и жар. При первых же симптомах ему следует позвать охранника. Вот и все, что от него требуется.

Мы ждали. Кажется, ни один из нас не проронил ни слова.

И несмотря на эту тишину, сознание мое полнилось восторгом, страхом и даже сожалением.

Я не был насильником, хотя у меня и была связь с женщиной, называвшей себя Натали Малкольм. А Свободный Мэн не был убийцей, хотя он и застрелил двоих полицейских, которые предали свои клятвы и пытались убить его. Оба мы были по большому счету невиновны, но обречены стать жертвами, дабы скрыть чужие настоящие преступления. Никогда нам не добиться правосудия от закона и судов, а значит, единственное, что нам оставалось делать, – это вершить правосудие своими руками.

Это решение пугало меня. Путь, который я прошел, привел меня туда, где я раньше никогда не был. В то место, которое раньше я считал неправильным. Да оно и было неправильным. Ведь мы с моим другом-демоном собирались устроить форменный побег из тюрьмы.

Для человека с моим прошлым – хуже не придумаешь.

По всему телу бегали мурашки. Я чувствовал себя так, будто я проклят. И все же знал – это единственный оставшийся мне путь.

– Сюда его! – скомандовал женский голос из маленького динамика, стоящего у нас на столе.

Было без трех минут два ночи.

Из динамика донесся скрип резиновых колес по линолеуму, скрежет металлического каркаса и глухие удары, будто кто-то на что-то натыкался.

– Кладите на кровать, – сказала женщина.

– Взяли! – этот голос был мужской.

Затем, чуть менее отчетливо, было слышно, как человеческое тело поднимают и перекладывают, вероятно, с носилок – на кровать.

– Не надо его фиксировать, – требовательно заявила женщина. – У него жар такой, что скорую пришлось вызывать.

– Мэм, этот человек – убийца полицейских, находящийся под стражей. На мой вкус, мы могли бы оставить его умирать в камере. Но раз уж он здесь, то будет прикован к кровати.

Раздались еще какие-то звуки и обрывки разговоров. Мы с Мэлом навострили уши. И я не тревожился больше, что правильно, а что нет – настала пора действовать.

– У него все симптомы аппендицита, но я пока не могу это подтвердить, – говорила женщина.

– Так нам отвезти его назад? – спросил мужчина, голос которого я не слышал ранее.

– Нет, – ответила доктор. – Мне нужно понаблюдать его как минимум двадцать четыре часа. А вдруг это какое-нибудь инфекционное заболевание, которое распространится по всей вашей тюрьме?

– Хотите сказать, что и мы можем это подхватить?!

– Не знаю. Потому и хочу понаблюдать, что будет дальше.

– Аркадий, – скомандовал тот, что говорил первым.

– Да, сэр?

– Встань снаружи у двери и глаз не смыкай.

– А что, если это заразно, сержант? – спросил Аркадий.

– Вот поэтому Господь и создал медицинскую страховку.

Доктор и офицеры еще немного поговорили, затем большая часть полицейских убрались. Следующие двадцать или тридцать минут мы слышали, как кто-то – наверное, доктор – ходит по комнате. А затем – целых тридцать четыре минуты – была тишина.

Тише мышки Мэл полез вверх по нашей лестнице из стула, подтянулся и заглянул в окно больничной палаты. Потом открыл окно и влез внутрь. Я, стараясь не издавать ни звука, последовал за ним.

С того момента, как мы вошли в здание «Кершев», мы не снимали перчаток. А прежде чем наведаться в клинику в первый раз, надели черные маски на лица.

Изможденный Свободный Мэн без сознания лежал на кровати, прикованный к ней. Волосы его, когда-то заплетенные в дреды, все спутались, лицо исказила гримаса боли.

Я взял с собой болторез, им-то и воспользовался, чтобы освободить Мэна от приковавшей его к кровати цепи. Тем временем Мэл мастерил из толстой веревки бандаж на плечи, с помощью которого можно будет спустить отключившегося Мэна из одного здания в другое.

Я рывком поднял обмякшего, уронившего голову Мэна в сидячее положение, а Мэл только начал надевать лямку бандажа на левое плечо, как вдруг…

Дверь распахнулась, и нас ослепило светом.

На миг время застыло. Офицер Аркадий взял на себя слишком много, открыв дверь и включив свет. Возможно, он что-то услышал и решил, что это Мэн пытается вырваться из цепей, поэтому он даже оружия не обнажил, хотя и потянулся к пистолету, увидев нас.

Мэл оказался быстрее. Профессиональный преступник распрямился, как взведенная пружина, обернулся вправо и выстрелил пять раз подряд. Выстрелы звучали не громче хлопков. Он подбил Аркадию обе ноги и обе руки. Потом Мэл подскочил к нему рывком и ударил прямо в лоб прикладом пистолета.

Полицейский, оказавшийся весьма упитанным, рухнул на пол, как мертвый бык. Мэл споро и сноровисто зафиксировал беднягу его же собственными наручниками. Я успел было подумать, что дело зашло слишком далеко, когда заметил, что Аркадий вовсе не истекает кровью.

Мэл поймал мой взгляд и коротко сказал:

– Пули резиновые.

Затем он достал из сумки шприц и намешал какой-то, как я понял, снотворный коктейль.

А пока он этим занимался, я выскочил в коридор и там заметил инвалидную коляску.

Когда я вернулся, мой подельник спросил:

– А это зачем?

– Там нет охраны. Поедем на лифте.

– А если у них камеры стоят?

– Это место для ВИП-клиентов. А они не любят, когда за ними следят.

Мэл ухмыльнулся так, что я заслуженно возгордился.

– Тогда я вернусь в «Кершев» и соберу наши пожитки, – решил он. – А на тебе и так усы, так что тебе маска без надобности. Как выйдешь, поворачивай на запад, к Бродвею, а я заберу машину и подхвачу вас по пути.

* * *

План был хорош. Но я все равно чувствовал себя крысой в ловушке, пока ждал лифт, и потом, когда мы ехали вниз. Даже когда мы подкатили к служебному входу на нижнем этаже, сердце мое все еще колотилось с тройной скоростью. Мэл оставил мне пистолет, но никакой уверенности мне это не внушало. Если меня поймают, остаток дней я проведу в тюрьме. И несмотря на все это, в моем заходящемся сердце жило такое ликование, которого я никогда не испытывал прежде… и не испытаю впредь.

Хотя Мэн и был без сознания, когда мы его нашли, Мэл и его уколол седативным.

– У тебя было две дозы транквилизатора?

– И боевой пистолет тоже был. Ты же взял два ломика, чтобы сделать дело наверняка.

Худого длинноволосого Мэна мы зафиксировали в инвалидном кресле имеющимися на нем фиксаторами. Я рассмотрел его сквозь дреды. Кожа его была темной, совсем как у меня. А благородный наклон головы мог принадлежать, к примеру, радикальному профессору истории в колледже.

На улице было холодно. От дыхания шел пар. Но я не чувствовал холода. Я увидел впереди красно-синий маяк полицейской машины. Она свернула с Бродвея на Мэйден-Лейн.

– Сюда, – позвал Мэл.

Он припарковал грузовичок прямо у бровки. Машина была зеленая, а на боку красовался логотип «Хобарт и Сыновья Констракшен».

Инвалидное кресло мы так и оставили у бордюра. Мэна положили на матрас на полу в кузове, и я сел рядом с ним. А Мэл вел машину.

Через тоннель Холланд мы выехали в Джерси-Сити, потом по 95-й на 78-ю, проехали Ньюарк Интернэшнл и еще километров тридцать до частного аэропорта. Большую часть времени в пути я провел, заботясь о том, чтобы Мэна не побило слишком сильно о стенки кузова.

Восторг внутри все еще горел. Я сделал что-то важное, что-то настоящее. Это было важнее, чем все, что было в моей жизни, – если не считать рождения моей дочери.

Охранник у ворот – низенький, белый и широколицый – пропустил нас на летное поле.

– Кто вы? – спросил он Мэла, сидевшего за рулем.

– Лансман, – ответил мой друг. Это было кодовое имя, которое я назвал миллиардеру, ухажеру моей бабушки.

– Ваш пилот уже ждет.

Пилот оказался высоким и очень красивым мужчиной испанского типа, который представился нам как Джек. Втроем мы подняли Мэна на борт маленького самолета и пристегнули к очередному креслу.

Так уж получилось, что мне довелось пообщаться со Свободным Мэном лишь в его бессознательном состоянии. Вероятно, он решит потом, что я его сон. Вместе мы совершили путешествие, которого он никогда не вспомнит, но которое изменило всю его жизнь.

– Джека я знаю, – сказал Мэл. – Я отправлюсь с ним в Панаму и прослежу, чтобы наш парень устроился там как надо.

– Я полечу с вами.

– Ты же наводил справки об этом человеке?

– Да.

– Значит, ты должен остаться и жить своей обычной жизнью на тот случай, если кому-нибудь взбредет в голову на тебя посмотреть. Да и машину надо отогнать подальше от самолета, чтоб никто не связал одно с другим. Я хочу сказать, что кто-то мог, к примеру, увидеть, как мы уезжали. Не волнуйся, Джо. Я не для того через все это прошел, чтобы подвести тебя сейчас.

Он был прав. Да и я не хотел уезжать.

– Ты захватил мою кожаную сумку из офиса? – спросил я.

– Ага, – он пошарил на заднем сиденье машины и протянул ее мне.

Это была та самая сумка, которую дал мне Тигз. Я открыл ее.

– Здесь сто пятьдесят тысяч долларов. Двадцать пять – чтобы покрыть твои расходы. Из оставшейся суммы – расплатишься с пилотом, остальное отдашь Мэну.

Мэл принял сумку и улыбнулся.

– Вот видишь, Джо, Мэн – такой же человек, как и я. А ты стоишь по другую сторону стены и все равно поступаешь правильно.

– Выметайся уже, пока целоваться на прощанье не потянуло.

Я оставил машину на подземной парковке в секции для длительного простоя. На мне была шляпа и накладные усы, и я очень надеялся, что тут нет камер и мой наряд не попадет в объектив. В Манхэттен из Ньюарка я вернулся поездом, который ходил после десяти вечера и останавливался на Хай-стрит в Бруклине.

Глава 39

В полдень я завалился в кровать и проспал девятнадцать часов, даже в уборную не вставал. А все следующее утро я читал заметки о беспрецедентном побеге из тюрьмы.

Стюарт Браун назначил своему подзащитному встречи с семью людьми: его женой, тремя докторами, Уиллой Портман и, конечно, собирался встретиться с ним сам. А также должен был явиться католический священник, чтобы исповедать осужденного. Всех их опросили. Но задерживать никого не стали. Если мне повезло, расследование затянется лет на десять. Даже если бы Уилла рассказала о посылке, которую мы ей дали для Мэна, она не сможет доказать, что было внутри. Мы не забыли попросить Мэна уничтожить записку и упаковку после того, как он примет порошок.

Наверное, мне должно было быть страшно, но этим утром я не испытывал ничего, кроме радости.

На следующий день Эйжа вышла на работу. Она сказала, что знает истинную подоплеку произошедшего, и больше мы к этому разговору не возвращались.

В пятницу заскочил Мэл и передал мне небольшую флешку.

– Я отдал ему деньги, – сказал Мэл. – Он записал послание для своей жены. Я просмотрел его и прослушал. Он не упомянул ни о чем, что может как-то навредить ему самому или нам, затем он достал из кармана листок бумаги. – Вот адрес его тещи. Распечатай записку со словами «Для Медовой мамочки и Сладкой крошки» – и она все передаст.

В тот же день в дверь моей квартиры позвонили.

– Да, – сказал я в домофон.

– Это Глэдстоун.

Я заколебался. Но потом решил, что если моему бывшему другу есть что сказать, то пусть уж скажет.

Мы сидели за письменным столом и пили виски, которое принес Глэдстоун.

После нескольких общих фраз он произнес:

– Я слыхал, они с тобой договорились.

– Может быть.

– Этот Тигз – хитрец, верно?

– Зачем ты пришел, Глэд?

– Я знаю, что ты чувствуешь себя так, будто я тебя предал, Джо. Но с моей точки зрения, я спас тебе жизнь. Я не мог их остановить. Я предлагал им заплатить тебе еще тогда, но они не захотели рисковать.

– Возможно, они были правы, – сказал я. – В ту пору я был еще верен мундиру до самого сердца.

– А сейчас уже нет?

Я глубоко вздохнул и поднял взгляд на своего друга.

– Все утряслось, Глэд. Теперь я все понимаю. А тогда не понимал. Я уповал на правила, а теперь понимаю, что по правилам ничего не делается.

Вечно улыбчивый Глэд нахмурился.

– И ты все еще хочешь оставаться в игре?

– Естественно. После всего, что ты сделал, я же должен дать тебе немного отыграться? И потом, ты прав. Ты действительно спас мне жизнь.

Позже вечером я вставил флешку в компьютер. На экране появилась иконка, я щелкнул по ней. Тут же возникло изображение Свободного Мэна. Он был в свободной желтой рубахе, дреды откинуты назад и собраны на затылке. А улыбка его, казалось, готова сорваться с лица и полететь.

– Привет, детка. Спать я ложился приговоренным к смерти, а проснулся свободным человеком. Греюсь на солнышке и счастлив, как только может быть счастлив человек. Не могу тебе сказать ни где я, ни как сюда попал, но ты и Сладкая крошка должны знать, что я люблю вас и мы будем вместе, как только я сумею это устроить. Я буду на связи, а если захотите меня найти, просто вспомните, как мы это делали на Синем Севере. Привет, Сладкая крошка! Я знаю, что ты тоже там. Я люблю тебя, и я никогда не делал ничего дурного. Не слушай, что болтают вокруг. Сердце подскажет тебе правду.

И я почувствовал себя так, будто это меня отпустили на волю вместе с Мэном. Глубокое тянущее чувство боли и в то же время будто бы меня на миг коснулась длань Божья.

Примечания

1

Таллула Бэнкхед (англ. Tallulah Brockman Bankhead, 1902–1968) – американская актриса, получившая известность благодаря своим театральным и киноработам в 20–30-х годах ХХ века. – Здесь и далее прим. ред.

2

All Quiet on the Western Front (англ.) (нем. Im Westen nichts Neues – «На Западе ничего нового») – антивоенный роман Эриха Марии Ремарка, впервые опубликованный в 1928 году.

3

Asia (англ.) – Азия, самая большая часть света, произносится как «Эйжа».

4

Телониус Сфир Монк (англ. Thelonious Sphere Monk, 1917–1982) – американский джазовый пианист и композитор, один из родоначальников стиля бибоп.

5

Томас Райт Уоллер (англ. Thomas Wright Waller, 1904–1943) – американский джазовый пианист, композитор, работавший в жанрах свинг и страйд.

6

Луи Дэниел Армстронг (англ. Louis Daniel Armstrong, 1901–1971) – американский джазовый трубач, руководитель ансамбля, вокалист.

7

Джозеф «Кинг» Оливер (англ. Joseph “King” Oliver, 1885–1938) – американский джазовый корнетист и дирижер, основатель «Креольского джазового оркестра Кинга Оливера».

8

Говядина по-бургундски – рагу из говядины в красном вине.

9

Сидней Джозеф Беше (англ. Sidney Joseph Bechet, 1897–1959) – один из самых известных джазовых кларнетистов и сопрано-саксофонистов, пионер джаза, исполнитель новоорлеанского и чикагского стилей.

10

Румпельштильцхен (нем. Rumpelstilzchen) – персонаж из сказок братьев Гримм. Карлик, умевший создавать золото из соломы.

11

Отсылка к морскому термину Angles and Dangles (англ.), означающему маневры для проверки укладки предметов в подводной лодке во избежание нежелательного шума. Лодка многократно всплывает и погружается под все более крутыми углами (аngles), и экипаж слушает шум от незакрепленных, болтающихся предметов (dangles).

12

«Бренди (Ты хорошая девушка)» [англ. Brandy (You’re a Fine Girl), 1972] – песня американской поп-рок-группы Looking Glass из их одноименного дебютного альбома.

13

Текумсе Фокс – вымышленный частный детектив в серии книг американского писателя Рекса Стаута.

14

Das Glasperlenspiel (нем.) – написанное после романа «Паломничество в страну Востока» последнее произведение немецко-швейцарского писателя Германа Гессе.

15

Том Клэнси (англ. Tom Clancy, 1947–2013) – американский писатель, работавший в жанре политического триллера, автор бестселлеров о холодной войне и ряда сценариев компьютерных игр.

16

AOL – интернет-провайдер в США, чей рассвет пришелся на начало 2000-х годов, впоследствии растерявший позиции.

17

Процесс благоустройства пришедших в упадок городских кварталов с последующим переселением старых и «проникновением» новых более состоятельных жителей.

18

The Underground Railroad (англ.) – тайная система подземных маршрутов, применявшаяся в США для переброски беглых рабов из южных штатов в северные.

19

Изабелла Росселлини (итал. Isabella Rossellini, род. в 1952 г.) – итальянская киноактриса и модель, дочь известной шведской актрисы Ингрид Бергман и итальянского режиссера Роберто Росселлини.

20

Золотым веком США обозначают 1920-е годы – время значительного роста уровня жизни населения после Первой мировой войны.

21

Джордж Герман «Бейб» Рут-младший (англ. George Herman “Babe” Ruth, Jr., 1895–1948) – американский профессиональный игрок в бейсбол, славившийся своими сильными ударами.

22

Джек Рузвельт Робинсон (англ. Jack Roosevelt Robinson, 1919–1972) – легендарный бейсболист, первый темнокожий американец, попавший в Главную лигу бейсбола.

23

Эдгар Дега (фр. Edgar Degas, 1834–1917) – французский художник-импрессионист.

24

Эррол Лесли Томсон Флинн (англ. Errol Leslie Thomson Flynn, 1909–1959) – популярный в 1930–40-х годах голливудский актер.

25

Der Steppenwolf (нем.) – знаменитый философский роман Германа Гессе. Впервые опубликованный в 1927 году, стал культовым для ряда поколений ХХ века.

26

Уильям Мэйджир Твид (англ. William Magear Tweed, 1823–1878), также известен как «босс Твид» – американский политик XIX века. Его имя стало нарицательным для обозначения коррумпированных чиновников.

27

Соур-маш – особая технология, применяемая при производстве бурбонов и виски.

28

«Дик Трейси» (англ. Dick Tracy) – фильм, снятый по комиксам Честера Гулда. Рассказывает о суперполицейском, борющемся с криминальными бандами в Чикаго 1930-х годов.

29

Граппа – итальянский алкогольный напиток: бренди на основе виноградных выжимок.

30

Чарли Паркер (англ. Charles Parker, 1920–1955) и Диззи Гиллеспи (англ. Dizzy Gillespie, 1917–1993) – легендарные американские джазовые музыканты, основатели стиля бибоп.

Content

Уолтер Мосли
Вниз по реке к морю

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания