Амелия Бранскилл

Окно

Amelia Brunskill

THE WINDOW

© 2018 by Amelia Brunskill

© OOO «Клевер-Медиа-Групп», 2021

* * *

Иногда я переживаю, что сейчас меня не назвать порядочным человеком. Возможно, я когда-то им была. Но в последнее время я вела себя не слишком хорошо.

Глава 1

Я тщательно рассматривала свои носки, и тут меня окликнули по имени. Первым уроком была физкультура, и я как раз поняла, что мои носки совершенно не подходят для занятий. Они были длинными, и их можно было натянуть до середины лодыжки, а все остальные девочки надевали на физкультуру короткие носки, едва выступавшие за край кроссовок. Конечно, существовали неписаные правила выбора носков. Наверное, они даже были давно известны, а я, похоже, только начала осваивать их, хотя с начала учебы в десятом классе прошло три месяца. Успешная в школе, неудачница по жизни. Могу сделать это своим девизом. Наверное, Анна оценит формулировку, даже если и сделает вид, что не согласна.

– Джесс!

Миссис Хайес, школьный психолог, стояла в дверях спортзала, выпрямив спину и сцепив руки перед собой. Учительница физкультуры, мисс Тёрнер, стояла рядом с ней. Мисс Тёрнер выглядела странно. В следующее мгновение я поняла, в чем дело: куда-то пропала ее фирменная недобрая ухмылка. Это меня насторожило, но еще сильнее я испугалась, когда поняла, что мисс Тёрнер, похоже, считает, что мне следует прервать урок и пойти с миссис Хайес.

– Джесс, пожалуйста, пойдем со мной, – сказала миссис Хайес.

Я медленно встала, ожидая, что мисс Тёрнер возразит. Но она этого не сделала. Мы с миссис Хайес вышли из спортзала и зашагали по длинным холодным коридорам. Шкафчики цвета зеленого горошка и отделанный желтым линолеумом пол складывались в типичное для школы сочетание отвратительных оттенков. Меня слегка замутило.

Миссис Хайес то и дело поглядывала на меня, пока мы шли, словно опасалась, что я могу внезапно броситься наутек. Мне подумалось, она хочет мне что-то сказать – что-то ободряющее. Но она молчала, даже не сообщила, куда мы идем. Я пыталась догадаться, в чем дело, пыталась вспомнить, не говорили ли мои родители в последнее время о проблемах со здоровьем у кого-то из бабушек или дедушек. Вроде бы нет, ничего необычного. Анна бы заметила, Анна на все обращает внимание.

Мы повернули за угол, и я увидела, что директор Стивенс стоит у входа в свой кабинет и смотрит на нас. Как обычно, ее облик был тщательно продуманным: идеально сидящий серый пиджак, кристально белая рубашка, гладко уложенные темные волосы. Она жестом пригласила нас в кабинет.

Папа сидел в кресле, откинувшись на спинку. Увидев меня, он резко выпрямился, словно кто-то дернул за невидимые ниточки. Его лицо было напряженным, а уголки рта дрожали.

– Что происходит? – спросила я. – Что случилось?

– Джесс, – сказал он, пристально глядя на меня. – Тебе стоит присесть.

Я покачала головой.

– Нет, – ответила я. – Лучше постою.

Он закрыл глаза:

– Джесс. Сядь, пожалуйста.

От тона его голоса мне и вправду стало тяжело стоять. Я села.

– Произошел несчастный случай, насколько мы знаем, и… – Его голос сорвался, и он ненадолго открыл глаза, а потом снова закрыл их. – Мне так жаль…

На этот раз ему удалось произнести больше слов – они полились потоком. И были совершенно бессмысленны. Я слышала их, каждое по отдельности. Анна. Упала. Несчастье. Жаль. Они не могли – не должны были – соединяться в предложение. Словно загадка, которую я никак не могла разгадать. Упала. Анна. Несчастье. Жаль. Несчастье, упала, Анна, жаль.

Анна.

Упала.

Несчастье.

Наконец слова соединились друг с другом. И я поняла, что он ошибается. Он ошибался, потому что это не могло быть правдой. Я бы почувствовала. Я бы поняла это, как только проснулась, почувствовала бы в ту же секунду, когда это случилось.

– Ты ошибаешься, – сказала я, вставая со стула.

Он тоже начал вставать:

– Джесс…

– Нет, – ответила я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. – Ты не прав. Я бы узнала, если бы с ней что-то случилось. Готова поспорить, она сейчас на уроке. Вот увидишь.

Он снова открыл рот, но я не хотела слушать, что он еще скажет. Я не хотела ждать. Я не хотела ничего слышать.

Когда я вышла в коридор, холодный воздух приятно коснулся моей кожи. В кабинете было слишком тепло. Наверное, кондиционер сломался или его неправильно настроили. Такой перегрев – пустая трата электроэнергии, безответственно и совершенно неэкологично. Да и директрисе с ее идеально чистой рубашкой тоже не на пользу.

У меня в голове словно поднимался гул – Анна, упала, несчастье… Нет, все в порядке. Мы еще посмеемся над этим, и все будет в порядке. В полном порядке. Сейчас у Анны должен быть урок истории. Я пойду в ее класс и посмотрю, как она сидит за партой. Я ускорила шаг, пытаясь заглушить гул в ушах. В конце я уже почти бежала. Я заглянула в окошко в двери, не сомневаясь, что произошла нелепая ошибка, думая, что увижу ее там – как она сидит, подперев подбородок одной рукой, глядя куда-то в окно. Я высматривала ее в океане лиц, заполнявших класс, уверенная, что произошла нелепая ошибка. Я окидывала их взглядом снова и снова, одно за другим. Один раз, два раза. Три. Ее там не было. Одна парта пустовала.

– Джесс.

Я обернулась. Мой папа, который не плакал никогда, стоял посреди школьного коридора, из его глаз лились слезы. Нет. Он не ошибся. Все это правда. Анна, моя сестра, моя сестра-близняшка, была мертва. Боже, нет…

Я все думала, как рассказать тебе, что я наделала. Я репетировала этот разговор. На этот раз я представлю, будто ты можешь меня услышать. Может, это поможет.

Глава 2

Когда наступает худший день твоей жизни, день, который меняет все, самое странное – что тебе приходится прожить его от начала до конца, секунду за секундой. Тебе приходится дышать, ходить и вести себя так, словно ты по-прежнему нормальный человек.

Вот я и пыталась вести себя так, будто ничего не случилось. Вместе с папой я вышла из школы, подошла к машине. Села на пассажирское сиденье, и он повез нас в больницу. Больница. Когда он произнес это слово, во мне мелькнула искорка надежды, но, заметив мое выражение лица, папа покачал головой.

– Нет, – сказал он мягко. – Она не… не была… Им просто нужно было отвезти ее туда. Я договорился с мамой, что мы встретимся на месте.

Вот так и вышло, что я сижу на скамейке в больнице, а ко мне с серьезным видом наклоняется женщина-полицейский. Мне показалось, что она хочет сообщить мне что-то важное, и я сосредоточилась изо всех сил, чтобы ничего не упустить.

– Не хочешь горячего шоколада? – спросила она.

– Простите?

– Тут немного холодно. Могу принести тебе горячего шоколада, это поможет согреться.

Хочу ли я горячего шоколада? Должна ли я сейчас хотеть горячего шоколада? Я посмотрела на папу, который сидел на скамейке рядом со мной, прислонившись прямой спиной к стене и глядя в никуда. Я не знала, что ответить.

– Давай я куплю. Если сейчас не хочешь, выпьешь потом.

Когда я наконец кивнула, она уже ушла. Я сделала вдох и почувствовала слабый запах антисептика для рук.

Женщина в форме вернулась и вручила мне большой бумажный стаканчик. Он был горячим, и, только взяв его, я впервые осознала, что замерзла и что на мне по-прежнему спортивные шорты.

Когда мы только приехали, нас встретили не врачи, а эта женщина-полицейский и еще один офицер полиции, мужчина. Она молчала, пока он выражал соболезнования и рассказывал, как мама увидела Анну снаружи, под окном: она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Сейчас полицейские были у нас дома: осматривали ее комнату и проверяли задний двор. Начальник полиции был на конференции в Бойсе, но они связались с ним, и он уже выехал обратно. Офицер упомянул это дважды, словно убеждая нас, что полиция серьезно относится к делу, раз уж их бесстрашный лидер соизволил ради нас уехать с конференции.

Я уставилась на офицера, пытаясь оставаться спокойной и собранной. Мне было важно показать, что я хорошо держу себя в руках, словно это каким-то образом могло повлиять на исход событий. Словно исход событий еще не был предрешен.

Офицер задал несколько вопросов, и мы машинально отвечали на них короткими, простыми фразами. Было очевидно, что наши ответы разочаровали его. Нет, у Анны не было парня. Нет, в последнее время она не выглядела сильно расстроенной. Нет, прошлой ночью не случилось ничего необычного.

Офицер помолчал, встав в задумчивую позу. Наконец он коротко кивнул в знак благодарности, а затем резко повернулся и вышел. Женщина-полицейский двинулась следом за ним.

Сжимая в ладонях стаканчик, я думала о вопросе, который полицейский не задал, – может, из вежливости, а может, потому, что ему не приходило в голову его задать: почему утром мы не заметили, что ее нет. А ведь так и было. Ее отсутствие за завтраком меня даже не удивило, как не удивило никого из нас. Она бегала кросс, и даже поздней осенью, когда по утрам уже было холодно и темно, она часто вставала рано, чтобы отправиться на пробежку с другими девочками из команды, а потом ехала в школу вместе с ними.

Так и вышло, что она не пришла завтракать, и никто из нас даже не задумался, где она. Все были заняты своими делами: маме в стоматологии предстоял долгий рабочий день, и она бы многое отдала, чтобы люди стали пользоваться зубной нитью. Папа читал газету и комментировал новости. Я ела тост и, насколько это было возможно, не обращала внимания на них обоих, читая книгу.

Я попыталась снова вспомнить прошлую ночь, чтобы понять, не ускользнуло ли от моего внимания что-то странное. Казалась ли Анна расстроенной? Вроде нет. Она, быть может, казалась более спокойной и умиротворенной, чем обычно. Она практически светилась от счастья, словно приняла правильное решение. Словно у нее была тайна, словно она знала что-то хорошее.

* * *

Когда мама присоединилась к нам в приемной, мой горячий шоколад почти остыл. Мамины глаза покраснели, а взгляд казался безумным. Она не стала садиться. Вместо этого она ходила перед нами взад-вперед и вдруг заплакала так сильно, что едва не начала задыхаться. Женщина-полицейский, которая приносила мне горячий шоколад, увела ее куда-то, шепотом убеждая ее глубоко дышать. Они скрылись за двойными дверями.

Мои глаза оставались сухими. Словно мне перерезали нерв, словно рана была слишком глубокой, чтобы ощутить, насколько больно будет потом.

Папа подошел к окну, которое выходило на парковку больницы, и прижался лбом к стеклу. Несколько минут спустя подошел мужчина в белом халате и встал рядом с ним.

– Нам нужно только удостоверение личности вашей жены, – сообщил он папе. Его голос звучал грубо и хрипло. – Но если вы хотите посмотреть на тело, я могу вам его показать.

– Вы имеете в виду, показать мне мою дочь. – Произнося это, папа не смотрел на врача.

Мужчина покраснел и кивнул:

– Простите, да. Показать вам вашу дочь. Вы хотите ее увидеть?

Папа быстро заморгал и выпрямился.

– Да, я хочу ее увидеть. – Повернувшись, он заметил меня и смолк, словно забыл о моем присутствии. – Побудь здесь, Джесс, – сказал он. – Я скоро вернусь.

– Нет, – ответила я. – Хочу пойти с тобой.

Мужчина покачал головой:

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Я пойду с тобой, – повторила я.

* * *

Двери лифта, скрипнув, открылись, и за ними оказался залитый резким светом коридор – подвальный этаж больницы. Путь к Анне был долгим. Мы втроем прошли мимо множества открытых дверей и узких ответвлений коридора. В помещении, где мы оказались, стояло несколько длинных каталок. Занята была только одна – на ней лежало тело, покрытое бледно-голубой простыней. Мужчина в халате подошел к этой каталке и встал рядом с ней. Папа шагнул вперед, а следом за ним и я. Каждый следующий шаг давался труднее.

Когда мы остановились, мужчина откинул простыню. И мы увидели ее. Она лежала совершенно неподвижно. Мужчина смотрел то на меня, то на нее, сравнивая наши лица, сопоставляя черты. Папа крепко обхватил себя руками. Я стояла неподвижно и молча, хотя голова начинала кружиться, а в глазах плыло.

– Это она, – тихо сказал папа.

На ней было платье – то, которое она купила несколько дней назад и еще ни разу не надевала. Оно было темно-фиолетовым – ее любимый цвет, – а спереди его украшали маленькие жемчужные пуговицы. Поверх она надела теплый кардиган, ее рука высовывалась из длинного шерстяного рукава, а пальцы были слегка согнуты. Но рука искривилась под каким-то странным, неестественным углом.

Было легче смотреть на ее тело, чем на лицо. Ведь ее лицо – мое лицо, ее бледная кожа, синеватая тень рта. На секунду я словно увидела себя на ее месте и вдруг поняла, что касаюсь собственного рта, будто в попытке проверить, осталась ли теплой моя собственная кожа. Я не понимала, как это может быть, что Анна лежит на столе, а я еще стою рядом.

Я опустила руку, шагнула ближе и вдруг осознала… «Лаванда. Ты пахнешь лавандой. Ты надела это платье, и ты пахнешь лавандой. Все должно было быть не так, – подумала я. – Совсем не так».

Папа глубоко вздохнул.

– Пойдем, – сказал он. – Посмотрим, как там мама.

– Нет. Нельзя оставлять ее одну, – возразила я.

– Джесс…

«Она проснется, – захотелось возразить мне. – Если я останусь здесь, то придумаю, как ее разбудить. Если ты дашь мне немного времени, я что-нибудь придумаю». Но как только я открыла рот, слова застряли в горле – я не могла их произнести, видя синеву ее кожи, ее застывшее в неестественной позе тело.

* * *

Когда мы почти дошли до лифта, во мне словно что-то сломалось, словно меня ударили кулаком в живот. Я слепо шагнула в сторону от папы и сбежала в ближайшую туалетную комнату. Оказавшись внутри, я согнулась над раковиной, вцепившись в нее обеими руками, чтобы не упасть на кафельный пол. Желудок сжался, словно тело пыталось изгнать из памяти бледное лицо Анны, избавиться от осознания того, что она ушла. Но этот образ был погребен глубоко внутри меня, и изгнать его было невозможно.

Я не знаю точно, когда все началось – когда я решила перестать быть той, кем была. Кажется, что должен быть какой-то один поворотный момент, когда это случилось, момент, с которого все покатилось по наклонной. Не так ли?

Глава 3

Родители всегда считали, что со мной что-то не так. Они никогда не говорили этого прямо, но я отчетливо помню долгие поездки к врачам, которые тратили больше времени на странные вопросы, чем на проверку моего здоровья. Анна обычно ходила вместе со мной, но ей таких вопросов не задавали – ей разрешали возиться с игрушками в углу, писать и рисовать на листках цветной бумаги. Когда мы спрашивали родителей об этой несправедливости, они отвечали, что ее очередь будет в следующий раз.

Конечно, я видела, что людям легче ладить с Анной, чем со мной. Я видела, как они расслабляются, когда общаются с ней, и как напрягаются, когда нужно говорить со мной. Анна откуда-то знала, как себя вести и что говорить. Иногда, наблюдая за ней, я пыталась повторять все, что она делала. Но те же слова у меня выходили фальшивыми, а жесты были словно деревянными.

Впрочем, это было все равно не важно. В Бёрдтоне (Монтана, население 4528 человек), как только люди сформируют о тебе свое мнение, у тебя почти не остается шансов их переубедить. Ты можешь полностью измениться, но о тебе всегда будут судить по той самой истории, случившейся много лет назад. Например, когда в продуктовом магазине кто-то задел тебя плечом, а ты завопила во всю глотку или как в детском саду помощнице учительницы нужно было провожать тебя в туалет, чтобы ты не тратила полчаса на мытье рук.

Анна знала, что эти эпизоды – лишь малая часть моей истории и что они не определяют, кем я являюсь. Она единственная, кто это понимал. Кто по-настоящему понимал меня. И я тоже считала, что понимаю ее. Что я знаю о ней все. Но я прокручивала в голове вопросы полицейской о том, не была ли Анна расстроенной в последнее время, не было ли у нее парня. Я ответила отрицательно на оба вопроса, и мне даже в голову не пришло, что я могу ошибаться.

И все же, оглядываясь назад, я понимала, что в последние несколько месяцев все изменилось. Мы стали меньше общаться, Анна больше уставала, стала рассеянной и забывчивой. Она даже несколько раз огрызнулась на меня, чего никогда не случалось раньше. Но я была абсолютно уверена в том, что мы понимаем друг друга. И потому мне даже в голову не пришло, что это могли быть признаки каких-то более масштабных, глубинных перемен, скрытых от моего взгляда.

Я с уверенностью сказала, что у нее не было парня. Анна иногда заговаривала о мальчиках. Тогда у нас еще была общая комната, и ее слова долетали до меня с верхнего яруса двухэтажной кровати. Но в последний раз она упоминала кого-то несколько месяцев назад. А сама я не спрашивала и не заговаривала ни о ком конкретно. Потому что для меня отношения с парнями оставались чем-то совершенно неизведанным. И хотя те времена, когда я могла вскрикнуть от случайного прикосновения, давно прошли, я по-прежнему не понимала, как это – хотеть до кого-то дотронуться и хотеть, чтобы кто-то дотронулся до меня.

Однажды Анна рассказала мне, как она мечтает одеться на свидание.

– Я хочу надеть платье, – мечтательно произнесла она. – Красивое платье. И надушиться. Я хочу пахнуть лавандой…

* * *

Овощная запеканка в Бёрдтоне считается традиционным траурным блюдом, так что в течение трех дней со смерти Анны нам передали одиннадцать штук. Мы съели только ту, которую прислали Андерсоны. Это была единственная темнокожая семья в Бёрдтоне, и только их запеканка была без сливок и грибного бульона. Услышав звонок в дверь, я подумала, что это, наверное, принесли двенадцатую запеканку. Но когда папа открыл, за дверью оказался полицейский, который разговаривал с нами в больнице. И в руках он держал вовсе не запеканку, а блокнот.

Повисла неловкая пауза. Папа пригласил его войти и предложил присесть. Мама спросила, что ему принести – кофе или чай.

– Нет, спасибо, – вежливо ответил он и присел на край стула, не выпуская блокнот из рук. В отличие от других людей – соседей и друзей семьи, которые заходили к нам и были готовы задержаться в нашей гостиной надолго, – он выглядел так, словно не хочет тратить впустую ни секунды.

– Простите, что задержался, – начал он. – У нас не хватает людей, и поначалу произошла некоторая путаница, так что расследование заняло больше времени, чем мы рассчитывали. Но я хотел сообщить, что сам начальник полиции лично участвует в нем, и теперь у нас появилась кое-какая информация.

Он выдержал паузу, глядя на нас, словно ожидая разрешения продолжать. Мы молча сидели на диване. Я посмотрела на папу. Он, в свою очередь, посмотрел на маму. Она была невысокой хрупкой женщиной с узкими плечами, но при этом ей удавалось выглядеть более собранной, чем он.

– Хорошо, – сказала она полицейскому. – Расскажите нам.

Тот кивнул:

– Итак, мы пообщались с учениками из старшей школы – друзьями и одноклассниками Анны. Мы искали зацепки.

– Какие, например? – спросила мама.

– Мы просто задавали стандартные вопросы. Проверяли, может ли кто-то сообщить что-то полезное. Тем вечером школьники устроили большую вечеринку в карьере, и большинство ребят, с которыми мы поговорили, были там и вели себя как полные идиоты. И все же нам удалось найти человека, который знал, что случилось.

– Кого? – спросила я.

– Лили Стивенс.

Лили. Вполне логично, что это оказалась она. Они с Анной вместе работали над проектом по истории прошлой весной и подружились, а потом, осенью, они вместе стали заниматься кроссом. Долгое время ее главной заявкой на популярность в классе был скандальный развод родителей, в ходе которого ее отец смылся во Флориду со своей секретаршей, оставив на кухонном столе записку. За время летних каникул Лили внезапно сильно похорошела, будто приобрела какую-то ведьмовскую, кошачью красоту, обзавелась парнем и стала совершенно невыносимой. Впрочем, на ее красоту мне было наплевать – я не сомневалась, что она была редкостной тупицей, хотя Анна всегда возражала, напоминая мне, что в следующем году мы с Лили будем в одном классе по математике. Меня это не впечатляло.

– Мамы Лили не было в городе, – продолжил офицер. – Она уехала на какой-то семинар по… – он заглянул в заметки, – …духовному целительству. Лили упомянула, что они с Анной собирались провести время у нее – устроить пижамную вечеринку. Когда Анна не пришла, Лили решила, что родители застукали Анну, когда она собиралась уйти, и не выпустили ее из дома. Так что, похоже, все было так, как мы и думали: она сорвалась, когда выбиралась из окна. Вскрытие и токсикологическая экспертиза еще только запланированы, но мы думаем, что они просто подтвердят эту версию.

Он замолчал и кивнул, словно подчеркивая сказанное.

– Пижамную вечеринку? – недоверчиво повторила я.

Эта фраза словно выплыла из другого времени, вызывая в памяти бумажных кукол и лимонад, журналы и щипцы для завивки. Пижамная вечеринка с подружками – явно не то, что было у Анны на уме тем вечером. Иначе ей не понадобились бы платье и духи.

– Лили так и сказала?

Он заглянул в блокнот, быстро перечитал страницу и затем кивнул:

– Да. Что-то про фильмы и коктейли с вином.

– Фильмы и коктейли? И они были только вдвоем?

– Да, – подтвердил полицейский.

– В участке меня спрашивали, был ли у Анны парень.

– И ты ответила, что не было, – напомнил он. – И ее одноклассники тоже так думают.

– Я помню, я так и сказала. Но она надела платье и надушилась лавандовыми духами.

Он пожал плечами:

– Девочки часто так делают, верно?

– Но не Анна. Они с Лили явно не планировали провести время только вдвоем. Она лжет.

– Джесс, – тихо и спокойно произнесла мама, и я повернулась к ней, надеясь, что она поддержит меня. Но вместо этого она покачала головой: – Я знаю, что это нетипично для Анны, но это не значит, что Лили лжет. Лили ведь встречается с кем-то из одноклассников?

Я кивнула:

– С Чарли. С Чарли Струммом.

– Ладно, тогда, возможно, Лили и Анна решили, что он может привести с собой кого-то из друзей, но у них не было никаких конкретных планов. А может, Анна просто захотела нарядиться.

Я уставилась на нее:

– С каких пор за ней это водится? Наряжаться, просто чтобы нарядиться? Надушиться?

– Дорогая, иногда такое случается. Люди меняются, пробуют новое…

– Нет. Это какой-то бред. Анна собиралась с кем-то встретиться, она собиралась на свидание с парнем!

Я была абсолютно уверена в этом. Об этом говорило все: и платье, и духи, и что-то еще, совершенно неуловимое, что я не могла объяснить словами. У мамы в глазах стояли слезы.

– Пожалуйста, не кричи. Я знаю, что в последнее время вы с Анной стали чаще ссориться, и поэтому тебе, наверное, еще тяжелее, но…

Я покачала головой, расстроенная и растерянная:

– Нет. Мы не ссорились. И я не кричу…

Но теперь я услышала себя: я и правда повысила голос и говорила слишком быстро. Теперь я заметила, что остальные перестали слушать, что я говорю, и обращали внимание только на громкость голоса, на мою нарастающую панику.

– Джесс… – Мама на секунду прикрыла глаза. – Ну ладно, Джесс. Как ты думаешь, что случилось? С кем, по-твоему, она хотела встретиться?

Я глубоко вдохнула, один раз, затем другой. Я старалась успокоиться, сделать так, чтобы они снова начали меня слушать.

– Не знаю. Она… она ничего мне не сказала. – Я помолчала, а затем повернулась к полицейскому. – Может, мы сможем проверить контакты в ее телефоне? Он наверняка был у нее…

– Мне жаль, – ответил офицер. – Телефон был у нее в кармане. Он…

Полицейский вытянул руки перед собой ладонями вверх, словно пытаясь найти какую-то мягкую формулировку для того, что случается с телефоном, когда он падает с высоты второго этажа. Мы все ждали. Но мягких слов не находилось, и он молчал, не зная, как закончить фразу.

– Джесс, может, ты и права, – тихо произнесла мама.

Боль, которая слышалась в ее голосе, впивалась в мою кожу, как колючая проволока.

– Может, у нее был парень. А может, и нет. На самом деле это ничего не меняет. Это не важно.

Папа и полицейский с уверенным видом кивнули – было очевидно, что они оба свято в это верят. Но я не кивнула вместе с ними. Потому что я была не согласна. Потому что для меня это имело значение. Потому что я должна была узнать, что случилось. Потому что мы были лучшими подругами. Потому что мы были близняшками. Потому что я не могла избавиться от мысли, что она пыталась мне что-то сказать, а я не услышала. Что я каким-то образом позволила ей ускользнуть.

Глава 4

Я стояла у входа в церковь. Весь зал простирался передо мной – ряды скамеек и высокие витражные окна вокруг, но я не видела ничего, кроме горы ромашек, скрывавшей под собой гроб. Они казались непристойно яркими. Я изо всех сил старалась не представлять Анну внутри гроба, не думать, как чужие люди надевали на нее вещи, которые подобрали мы с мамой: ее любимые джинсы и вязаный свитер.

Когда мы пришли, церковь была пуста, но вскоре в ней начали собираться люди. Некоторые из них, заметив меня и моих родителей, старались держаться на расстоянии. Другие направлялись прямо к нам, широко открыв глаза и скорбно сцепив руки.

Пришло несколько девушек с занятий кроссом. Лили держалась позади. Они топтались неподалеку, пока мои родители разговаривали с кем-то с папиной работы. Его коллега постоянно откашливался, и его кадык дергался вверх-вниз. Мама многозначительно посмотрела на меня, а затем кивнула в сторону подошедших девушек, как будто я могла их не заметить. Я проигнорировала ее взгляд – я хотела поговорить с Лили наедине и выяснить, какие планы были у Анны в тот вечер на самом деле. Я допустила ошибку, посмотрев на девочек второй раз, – они это заметили и решили, что можно подойти.

Поначалу повисла длинная пауза, но потом Рейчел, брюнетка с передними зубами как у кролика, нервно улыбнулась и заговорила:

– Нам так жаль. Анна была… – Она замолчала и посмотрела в пол.

– Классной, – подсказала другая девочка, остальные тут же закивали. – Правда классной.

– Спасибо, – произнесла я, не зная, уместно ли будет так ответить.

Они закивали снова, и дальше мы просто стояли молча. Рейчел начала плакать – тихо, то и дело всхлипывая. Похоже, никто не знал, стоит ли ее успокаивать, так что мы просто молча стояли, а слезы бежали по ее лицу, размазывая тушь по щекам.

– Думаю, мне нужно присесть, – наконец выговорила я.

Они закивали еще усерднее.

– Конечно, – согласился кто-то.

Не знаю точно кто, но явно не Лили, которая молча стояла в стороне.

Родители сели по бокам от меня. Мама сидела с идеально ровной спиной, глядя куда-то поверх голов; папа пытался подражать ей, но его руки безвольно и беспомощно лежали на коленях.

Когда священник подошел к алтарю, в зале стало так тихо, что я могла слышать, как сидевшая впереди женщина поправила юбку. Потом кто-то у меня за спиной сдавленно всхлипнул, и тут же этот звук подхватил кто-то еще. Я закрыла глаза, надеясь, что они перестанут: это заразительно, а я не должна позволить себе заплакать. Если я начну, то никогда не смогу остановиться. Я растворюсь, и от меня останется только жалкая кучка соли. Я прикусила язык так сильно, что ощутила ржавый привкус крови.

Когда священник заговорил, я попыталась сосредоточиться на его голосе, чтобы не слышать, как плачут люди вокруг, но его слова пробудили во мне еще одно неожиданное чувство – злость. Потому что он говорил об ангелах, которые возвращаются в рай, о ягнятах и пастырях, о вещах, которые не имели к Анне никакого отношения. Не имели ничего общего с девочкой, которая бормотала неприличные шутки себе под нос, которая выхаживала раненых птиц. Только рядом с ней я чувствовала себя частью мира.

Чтобы отвлечься от всхлипов и от гнусавой проповеди, которая приводила меня в ярость, я стала рассматривать море голов передо мной, пытаясь высмотреть тех, кого знаю по школе. Пришло несколько учителей. Мисс Браун, учительница биологии, сидела рядом с мистером Таттерлайном, учителем обществознания. Через два ряда от них расположился мистер Мэтьюс, который преподавал английский и тренировал бегунов. Он склонил голову в безмолвной молитве.

С другой стороны сидел начальник полиции. Он был так напряжен, что было больно смотреть. Рядом с ним сидел Джон Гран, глава пожарного департамента. Оба они пришли с женами.

Позади них разместились их сыновья, Чарли Струмм и Брайан Гран, вместе с Ником Андерсоном. Все трое учились в одиннадцатом классе и играли в баскетбол. Я задумалась о том, как они могли быть связаны с Анной. Чарли был парнем Лили, так что они с Анной, наверное, пересекались не раз. Брайан, насколько я помнила, осенью был напарником Анны на лабораторных по биологии. Насчет Ника я не была уверена.

Возможно, один из них был с Анной ближе, чем я осознавала. Может, это с одним из них Анна собиралась встретиться тем вечером. А может, они были просто стервятниками, которые слетелись на похороны, чтобы насладиться общим горем. Может, тот парень, с которым она собиралась встретиться, вообще не пришел. Интересно, думала ли она о нем, когда упала. Думала ли она обо мне.

Когда служба закончилась, мы поехали на кладбище следом за катафалком – его черный корпус маячил перед нами, занимая все лобовое стекло. Как только мы приехали, папа, два его брата и лучший друг сняли гроб с катафалка и понесли его. Они двинулись вперед, подстраиваясь под скорость друг друга, словно тренировались заранее. Мы зашагали следом. Они остановились возле ямы, рядом с несколькими старыми деревьями. Я рассматривала деревья, стараясь не глядеть на яму. Почти все листья облетели, только несколько засохших еще упрямились, отказываясь покидать ветки. Снова зазвучали слова. На этот раз я даже не пыталась вслушаться. Я по-прежнему рассматривала деревья, когда папа внезапно прошептал мне на ухо:

– Твоя очередь, Джесс.

Я опустила взгляд и обнаружила, что мои пальцы сжимают цветок. Я не помнила, кто мне его дал, не помнила, как его взяла. Несколько секунд я рассматривала его, а затем сделала шаг вперед и бросила цветок на гроб, который уже опустили в яму, в могилу. В могилу Анны. Цветок мягко упал на деревянную поверхность, слегка покачнулся, и, наконец, застыл неподвижно. За ним последовали другие цветы, и вскоре я уже не могла разобрать, где мой цветок, а где чужие.

Наконец мама глубоко вздохнула и сказала:

– Вот и все. Пойдем в машину, дорогая.

И мы пошли обратно. На полпути родители остановились, чтобы переговорить с друзьями, и я отвернулась, наблюдая, как люди расходятся к своим машинам. Как мисс Браун по пути остановилась у другой могилы и легонько коснулась надгробия. Как мой дядя встал у края дороги и обнял свою жену, мою тетю, крепко прижав ее к себе. Как Чарли настороженно осмотрелся по сторонам и вытащил из своей машины фляжку. Отпив из нее, он предложил флягу Брайану и Нику. Ник покачал головой, а Брайан отхлебнул как следует и вернул фляжку Чарли.

Я высматривала Лили, ожидая увидеть ее здесь. Обычно она держалась неподалеку от Чарли, словно ее тянуло к нему и быть на расстоянии от него было для нее невыносимо. Но Лили нигде не было. Я высматривала ее среди оставшихся, подумав, что она может оказаться где-то рядом с остальными участницами команды по кроссу. Но вместо этого я увидела, как она бродит у могилы Анны в одиночестве. Волосы спадали на ее лицо, а глаза покраснели. И она все еще держала в руках цветок.

Я пошла к ней по траве. Лили подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. На секунду она будто застыла, словно поджидала меня, словно хотела мне что-то сказать. Что-то, что я обязательно должна была узнать. Но потом она бросила свой цветок на гроб, отвернулась и снова смешалась с толпой.

Какая-то часть меня хотела бы обвинить Лили в том, как именно все началось, хотя это было крайне несправедливо. Было бы так легко сказать тебе, что это она меня во все втянула, сбила с правильного пути. Думаю, ты бы мне поверила.

Глава 5

Вечером того же дня, когда родители легли спать, я пошла в комнату Анны. Я устроилась на ее кровати, застеленной покрывалом. Голова гудела от мыслей. Я попыталась успокоить их, разложить по порядку, но они постоянно перепутывались, ускользая.

Тем вечером, прежде чем я легла спать, Анна заходила ко мне. Я не помню точно, о чем мы говорили, и не помню, чтобы я просыпалась ночью. Я крепко спала, хотя должна была бы тут же проснуться, когда Анна упала, – если не от шума, то от внезапного ощущения, что связь между нами оборвалась. Мне казалось невозможным, что я проспала всю ночь, завернувшись в одеяла, в полной уверенности, что ничего не изменилось, думая, что Анна все еще жива и у меня по-прежнему есть сестра-близняшка.

Тяжесть случившегося камнем давила на грудь, так что я встала с кровати. Я подошла к окну, раздвинула шторы и посмотрела вниз. Представила, как открываю окно, впуская в комнату холодный воздух, как выбираюсь наружу, осторожно вытягиваю ноги, пока не коснусь верхнего края оконной рамы на нижнем этаже. «С кем ты собиралась встретиться? – думала я. – Куда ты направлялась? Почему ты мне не сказала?»

Я оперлась руками о подоконник. На мгновение я представила, будто мои руки – ее руки, что я – это она, что она вернулась в свою комнату, проведя ночь где-то еще, и тихо закрыла окно. Руки начали дрожать, и я снова прижала их к себе. «Прекрати, – подумала я. – Иди спать. Начнешь с завтрашнего дня. Завтра ты попробуешь найти ответы».

* * *

Слабое зимнее солнце освещало кровать, возвещая начало нового дня. Я встала и осмотрела комнату Анны, гадая, с чего начать. Полиция обыскала ее комнату, это верно, но они понятия не имели, что для Анны нормально, а что – нет. Так что я не могла полагаться на их мнение. Я решила начать с очевидного. Заглянула под подушку, на которой спала, проверила под матрасом, который еще хранил тепло моего тела. Ничего.

Тогда я легла на пол и заглянула под кровать. Там было слишком темно, так что я засунула руку под нее и выгребла кучу всякой всячины в центр комнаты. Выглядело все это попросту отвратительно: грязные носки, пыльные книги с потрепанными уголками, ручки и карандаши. На некоторых ручках виднелись следы зубов – у Анны была привычка их грызть. Выудив из кучи несколько непогрызенных ручек – большинство из которых, я уверена, когда-то были моими, – я запихнула все остальное обратно под кровать.

На прикроватном столике стояла лампа, а рядом с ней – наша фотография в рамке. Я пыталась относиться к процессу отстраненно и мыслить рационально, но все же не смогла устоять и взяла ее в руки. Это была одна из моих любимых наших фотографий. Ее сделали, когда нам было восемь. Мы лежали на траве на заднем дворе, закрыв глаза, голова к голове, так что наши волосы переплелись. Солнечный свет вокруг был идеально золотым, будто в рекламе духов. Фотографию сделала мама. Она тогда думала, что мы спим, пригревшись на солнце. Мы так и не признались ей, что она ошиблась: на самом деле мы не спали, а пытались научиться общаться друг с другом без слов. Мы были так сильно сосредоточены, что не заметили, как она подошла и сделала фото.

На снимке Анна едва заметно улыбалась, а я слегка нахмурилась. Она выглядела так, словно точно знала, о чем я думаю, а я – словно пыталась перевести что-то на иностранный язык. Это было слишком – мне показалось, что сердце вот-вот разорвется. Поэтому я отложила фотографию, осторожно прислонив ее к лампе под тем же углом, как она стояла раньше, и открыла ящик стола. Там я увидела еще несколько ручек, коробочки с освежающими мятным конфетами, пару ярких картонных подставок под чашки – иронично, учитывая, что она, как и папа, постоянно забывала ими пользоваться. И больше ничего.

У нее в шкафу я тоже не нашла ничего примечательного – только мятый свитер в синюю полоску, с капюшоном. Сначала я никак не могла понять, откуда он взялся. Он казался знакомым, но не принадлежал ни мне, ни Анне. Я рассмотрела его поближе. Потом я вспомнила, как Анна вернулась с занятий бегом несколько недель назад, вся промокшая из-за неожиданного ливня, а следом за ней в дом ввалилась смеющаяся Лили. На ней как раз и был этот свитер. Наверное, Анна повесила его сушиться, а потом забыла об этом. Я подумала, что нужно будет потом отдать его Лили.

Скрестив ноги, я уселась на полу с рюкзаком Анны. Сначала я вытащила ее тетради в поисках хоть чего-нибудь полезного. В первых трех были только школьные записи и какие-то абстрактные зарисовки, а четвертая – тетрадь по английскому – выглядела более многообещающе. На последних страницах Анна переписывалась с Лили. На одной из них Лили написала целую оду своему парню, Чарли («Правда же, у него такие ресницы – целый километр длиной! Такой милашка! А в пятницу он мне цветы подарил! Цветы!»). Я старалась не представлять себе, как улыбалась Анна, когда читала эту записку.

Дальше Лили написала: «А тебе кто-нибудь нравится? Вот бы нам всем сходить куда-нибудь – будет так прикольно!»

К несчастью, Анна ответила коротко: «Я подумаю».

«Ладно, – написала Лили. – Но думай побыстрее, а то у меня целый список кандидатов для тебя».

Я перевернула страницу, но дальше записей не было. Еще через два листа переписка возобновилась.

Лили: «Боже, полкласса спит, а ты так внимательно слушаешь. Вам с мистером М. лучше бы уже уединиться».

Анна: «Не смешно».

Лили: «Расскажи мне о великих книгах, ах ты мой очкастенький красавчик. Рассказывай мне о них медленно».

Анна: «Идиотка».

«Это точно», – подумала я. Больше в их переписке не было ничего примечательного – в основном нытье о том, что на улице становится слишком холодно, домашних заданий слишком много, а от занятий бегом болят ноги. Я подошла к книжной полке. У меня книги были расставлены по жанрам, а затем по алфавиту, по фамилии автора. У Анны они, похоже, стояли совершенно бессистемно.

На самой нижней полке лежали листы бумаги, сложенные в несколько раз. Я аккуратно развернула их и узнала почерк Анны. Это были стихи. Я видела, как она сидит на трибунах, ожидая начала тренировки, с блокнотом на коленях. Как она пишет, а потом останавливается, обдумывая следующее слово. Я думала, она готовится к урокам или, может, пишет рассказ.

Стихи были о природе. О том, как меняется цвет листьев, как погода обещает снег, как шуршит под ногами сухая трава, как пахнет сырая земля. Все, кроме последнего. Последнее было не о природе. Оно было о каком-то человеке. Оно было о любви. И хотя в нем недоставало конкретных деталей, вроде имени или описания внешности, было очевидно, что оно посвящено кому-то, кого она хорошо знает. И что отношения с этим человеком продолжались уже некоторое время. А я совсем ничего об этом не знала.

Глава 6

Нужно было принять решение. Зеленый свитер? Нет, его она надевала для общей фотографии с классом. Серая водолазка? Нет, ее она постоянно одалживала у меня. Наверное, водолазка даже пропахла теми мятными конфетами, которые она постоянно жевала. Я поднесла водолазку к лицу и вдохнула. Точно, мята. Было сложно заставить себя положить ее на место.

Сегодня я впервые собиралась вернуться в школу после четырехнедельного отсутствия, и мне показалось, что важно надеть что-то, что не будет слишком сильно ассоциироваться с Анной. Через несколько дней после похорон я уже совершила эту ошибку – надела ее красный свитер, и мама расплакалась, как только меня увидела. Я и забыла, что она связала его для Анны, что они вместе выбирали узор и нитки. Мины были заложены повсюду, и я то и дело натыкалась на них.

В итоге я выбрала джинсы, футболку с длинными рукавами и темно-синюю толстовку. Насколько я помню, Анна никогда не надевала эти вещи. С ними не было связано никаких воспоминаний. И это было хорошо, потому что сегодня мне были не нужны воспоминания. Я собиралась поговорить с Лили, и в этот раз она не отвертится. Я и так ждала слишком долго.

* * *

Мы с Анной сами готовили себе еду в школу с тех пор, как нам исполнилось девять, но сегодня утром мама сказала, что все для меня приготовит, и даже предложила подвезти меня до школы, хотя раньше я всегда ездила на автобусе.

– Наверное, так будет проще, – предложила она, пытаясь поймать мой взгляд. – Если хочешь, я и забрать тебя смогу. Уйду с работы пораньше…

Хотя я понимала, что она предлагает мне это совершенно искренне, я не могла отделаться от мысли, что она таким образом пытается убедиться, что я в порядке. Как тогда, когда они с папой предложили мне пообщаться с психологом, от чего я вежливо, но твердо отказалась. Так что я покачала головой.

– Спасибо, не надо.

* * *

Забираясь в школьный автобус, я пожалела о своем решении. Стоя рядом с водителем, я чувствовала тяжесть взглядов, обращенных на меня, а также тяжесть взглядов, обращенных от меня. Люди старательно делали вид, что за окном или у них на коленях обнаружилось что-то невероятно интересное. Несколько человек слабо улыбнулись мне. Было наивно думать, что выбор одежды оградит меня от ненужного внимания, ведь достаточно и того, что мы с Анной похожи как две капли воды. Я забралась на первое попавшееся свободное сиденье.

В школе я пробиралась сквозь толпу учеников, не поднимая взгляда. Я уже почти дошла до кабинета, где должен был быть первый урок, и тут я увидела шкафчик Анны. Его было почти не видно за горой наваленных перед ним расписных крестов, гвоздик и плюшевых животных всевозможных оттенков розового. Застыв на месте, я смотрела на эту картину. Глубоко внутри, в горле, зарождался звук. В нем в равных пропорциях соединялись горе и ярость. Я развернулась и пошла прочь.

* * *

Учитывая обстоятельства, туалет оказался не худшим местом, где можно было провести утро. Стерильный белый кафель, сильный запах чистящего средства, почти полное отсутствие людей – все это успокаивало, казалось безопасным.

Когда начался обеденный перерыв, я немного подумала, но решила все-таки не идти в столовую – отчасти потому, что понятия не имела, где я буду сидеть. Я всегда обедала вместе с Анной. Так мы нашли компромисс с дурацким школьным правилом, гласившим, что братья и сестры не должны быть в одном классе, – они ввели его прошлым летом. Такой подход всегда меня возмущал, а теперь вызывал настоящую ненависть.

От мысли о том, как много времени нам приходилось проводить отдельно друг от друга, у меня задрожали руки. Только через некоторое время я смогла успокоиться настолько, чтобы развернуть сэндвич и откусить от него кусочек. Но в следующее мгновение я чуть его не выплюнула. Хлеб был такой, как обычно, и горчица совершенно нормальная, и все-таки что-то было не так. Я чувствовала вкус хлеба, горчицы, салата и… я подняла верхний кусочек хлеба, чтобы проверить. Ну точно – хлеб, горчица, салат. И все. Мама действительно сделала мне сэндвич с горчицей и салатом. Если бы я не была так голодна, это было бы даже забавно.

* * *

Я вышла из туалета только к уроку алгебры. Мистер Эриксон, наш учитель математики, уже распределил места в классе и повесил на двери табличку с указанием того, кто где должен сидеть. Лили должна была сидеть позади меня. Идеально. Но к началу урока она так и не появилась. Все занятие я следила за дверью, ожидая, что Лили вот-вот войдет, шепотом извиняясь за опоздание, и деловито плюхнется на стул. Но дверь так и не открылась. Лили не пришла.

Когда прозвенел звонок, я медленно собрала свои вещи, ожидая, пока уйдут другие ученики. Потом я сделала глубокий вдох и подошла к мистеру Эриксону – он как раз стирал записи с доски.

– А Лили что, болеет? – спросила я.

Учитель обернулся, держа в руках губку для доски. Его взгляд смягчился, когда он понял, кто с ним заговорил.

– Джесс… Мне так жаль… когда я узнал…

Я перебила его.

– Лили Стивенс, – повторила я. – Она болеет? Или прогуливает?

Открыв рот, он всмотрелся в мое лицо, словно пытаясь придумать, как вернуть разговор в нужное русло. Потом покачал головой.

– Ни то ни другое, – ответил он. – Я просто не знал, когда распределял места, что Лили уехала, теперь она живет с отцом во Флориде.

– Во Флориде? – ошарашенно переспросила я.

Хотя, пожалуй, не стоило так удивляться. С тех пор как родители Лили развелись, она постоянно хвасталась своими поездками во Флориду, словно это как-то выделяло ее среди остальных. Думаю, если бы ей предложили возможность пожить там, она тут же бы ею воспользовалась, даже если для этого пришлось бы бросить своего парня и друзей.

– Да, – сказал мистер Эриксон. – Полагаю, ее родители решили, что будет лучше, если она поживет с отцом некоторое время.

Я вспомнила, как на похоронах Лили держалась позади всех, как она ушла, заметив, что я приближаюсь к ней. Тогда я подумала, что она в шоке от произошедшего, и решила подождать, дать ей время. Видимо, я прождала слишком долго.

Нет, мне не следует никого обвинять. Я должна сказать тебе правду. Я всегда должна была говорить тебе правду. Так вот она. В какой-то момент я устала, что нас постоянно сравнивают. От того, что меня считают милой, но скучной. От того, что я кажусь всем нормальной и совершенно обыкновенной. Что тебе достаются пятерки, а мне четверки. Ну кроме английского, конечно. Придумывать истории я всегда умела лучше тебя.

Глава 7

Когда автобус подъехал следующим утром, я собиралась сделать то же самое, что и вчера: занять первое попавшееся свободное место где-нибудь спереди. Но сегодня пустые сиденья остались только позади, и у меня возникло ощущение, будто идти до них несколько километров. Смирившись, я подошла к сиденью, которое оказалось рядом.

– Можно я здесь сяду? – спросила я, даже не успев еще сообразить, к кому обращаюсь.

Оказалось, что это Сара Хинтер. Я знала Сару – настолько, насколько неизбежно узнаёшь человека, с которым учишься вместе еще с детского сада. Я знала, что она была в одной команде по кроссу с Анной и что ее стиль неизменно состоял из трех вещей: черная подводка, черные джинсы и большие (черные) наушники. Ее мама, по общему мнению, была самой красивой женщиной в Бёрдтоне.

Сара равнодушно посмотрела на меня. Наушники надежно прикрывали ее уши. Я показала на сиденье.

– А! – громко сказала она. – Конечно.

Чтобы освободить мне место, она взяла свою куртку – такую объемную, что казалось, будто она может увеличиться раза в два, как подушка безопасности, – и положила ее себе на колени.

Когда я устроилась рядом с ней, автобус заскрипел и, дернувшись, тронулся с места. Я вцепилась в край сиденья, чтобы меня не качнуло вперед. Сара сдвинула наушники на шею – из них едва слышно доносилась ритмичная музыка.

– Все нормально? – спросила она, глядя на белые костяшки моих пальцев, вцепившихся в спинку сиденья.

– Я в порядке, – ответила я, разжимая пальцы. – Просто мне показалось, что автобус вот-вот развалится.

Я говорила вполне серьезно, но она рассмеялась.

– Почему тебе так показалось – из-за шума или из-за тряски?

– И то и другое.

– Что ж, если тебя это чем-то утешит, не тебе одной иногда так кажется. Водитель утверждает, что сам он ничего такого не слышит, но я почти уверена, что он не признает никаких неполадок, если только автобус не загорится.

– Спасибо, успокоила.

– Всегда пожалуйста, – сказала она, коротко улыбнулась и снова надела наушники.

«Ладно», – подумала я и закрыла глаза, надеясь, что смогу продремать остаток поездки. Ты нашла место, поговорила с другим человеком. Это шаг в нужном направлении. Хорошая тренировка перед тем, что тебе предстоит. А предстояло мне добыть телефонный номер Лили у человека, который его точно знал: у Чарли.

* * *

До обеда найти Чарли мне так и не удалось. Вернее, я видела его целых два раза, но в первый раз он был окружен остальными баскетболистами, а во второй шел так быстро, что мне пришлось бы как следует пробежаться по коридору, чтобы его догнать. А непринужденной беседы не получится, если ты запыхалась. Так что вместо того, чтобы гоняться за ним, я снова уединилась в туалетной кабинке и принялась рассматривать сэндвич. На этот раз, аккуратно подняв верхний слой хлеба, я обнаружила, что внутри нет даже салата – только слой желтой горчицы на белом хлебе. К счастью, я приготовилась к такому ходу событий. Прошлой ночью я прокралась на кухню после того, как родители легли спать, и сделала собственный сэндвич – про запас, на случай, если сэндвич с горчицей – не случайная ошибка. Теперь, похоже, мне придется постоянно так делать, если я не хочу умереть с голоду или сообщить объятой горем маме, что она делает мне сэндвичи с начинкой из соуса. Я отложила это горчичное чудище и начала разворачивать свой собственный сэндвич.

Когда распахнулась входная дверь, я замерла. Хотя туалет наверняка был самым чистым помещением в школе, я не хотела, чтобы другие знали, что я тут ем. Со стороны раковины донесся глухой стук – тяжелые рюкзаки поставили на кафельный пол. Затем я услышала, как расстегивают молнии. Похоже, кто-то зашел припудрить нос. Я надеялась, что они там не задержатся. Вчера какая-то девочка проторчала в туалете почти пятнадцать минут, во весь голос ругаясь по телефону не то с мамой, не то с парнем (кто бы то ни был, она ненавидела его за то, то он постоянно ее контролирует и комментирует ее лишний вес).

– Боже, поверить не могу, что теперь мне придется делать лабораторные по химии в паре с Моной, а не со Стивеном, – сказала одна девочка.

Насколько я знала, Мона в школе была только одна – Мона Эддл. Она училась в десятом классе, как и я, но мы почти никогда не пересекались. Она была чирлидером – по крайней мере, в прошлом году.

– Ну спасибо, дорогая, – ответил другой голос, вероятно принадлежавший Моне.

– Ладно, ты же понимаешь, я тебя люблю, но Стивена я люблю прям по-настоящему. Ну, любила бы, если бы он мне позволил. Я села рядом, чтобы попасть с ним в одну пару, но мистер Райерс, похоже, явно имеет что-то против влюбленных.

Третья девочка коротко рассмеялась:

– Да ладно, он наверняка ничего не записывает на уроках, а в паре с Моной ты точно справишься с заданием. К тому же тебе повезло еще, что ты не ходишь на биологию. Мисс Тэттин просто умом тронулась. Постоянно какие-то безумные лабораторные – ей даже в голову не приходит, что у нас и другие предметы есть.

– Да все они ненормальные, – добавила Мона. – Мэтьюс хочет, чтобы мы читали чуть ли не по книге в неделю. Я глазам не могла поверить, когда увидела список литературы. А когда я спросила его об этом, он так мне ответил, будто я просто лентяйка.

– Ага, раньше я думала, что он вроде как симпатичный, а теперь он ходит рассеянный и какой-то странный, – продолжала первая. – Вчера он чуть не врезался в меня в коридоре.

– Ну, все мы знаем, почему он себя так ведет, – сказала третья девочка, понизив голос и демонстративно растягивая слова.

Невольно прислушиваясь к разговору, я наклонилась вперед и заглянула в щель двери. Я разглядела чей-то затылок с блестящими, коротко стриженными темными волосами и худые плечи. Лорен Чемберс, девочка с выразительными глазами и острым языком. Именно от нее расползались по школе самые омерзительные и правдивые слухи. Маккони и Мона – ее верная свита – синхронно повернулись к ней, словно дрессированные дельфины в надежде, что им кинут рыбку.

– Нет, я не знаю, – ответила Бет. – Пожалуйста, скажи мне, что ты узнала что-то невероятное… Его застали, когда он кололся или что-нибудь в этом духе?

– Нет, – сказала Лорен, покачав головой, и едва заметно улыбнулась. – Ничего такого.

– А что тогда?

– Анна.

Анна? Бет нахмурилась:

– А что с Анной? Ну то есть это ужасно грустно и все такое, но больше никто не пытался сбить меня с ног в коридоре из-за этого.

Лорен наклонилась к зеркалу и принялась медленно наносить тональник.

– Мистер Мэтьюс как-то странно к ней относился, – сообщила она.

– Что, правда? – спросила Мона, подкрашивая ресницы. – В каком смысле странно?

– На занятиях бегом он постоянно отводил ее в сторону и рассуждал о том, какой у нее потенциал. – Она понизила голос. – Смотрелось жутковато. Словно у него к ней что-то было.

Она помолчала немного, а затем состроила невинное выражение лица:

– Я не утверждаю, что там в самом деле что-то было, просто выглядело это именно так.

– Фу-у, – протянула Бет. – Отвратительно. Полиция опросила всех, кто занимался кроссом, верно? Ты им что-то об этом рассказала?

Лорен взглянула на Мону; та замолчала с кисточкой для ресниц в руке. А Лорен снова обернулась к зеркалу и закатила глаза так, что стали видны белки.

– Бога ради, Бет, это ведь не значит, что я действительно что-то видела. К тому же я бы не хотела, типа, поколебать твою веру в нашу полицию, но они – некомпетентные сволочи. Нет смысла подливать масла в огонь.

Секунду она рассматривала свое отражение, выпятив губы, а потом схватила сумку и выбежала из туалета. Бет и Мона поспешили следом. И только после того, как за ними захлопнулась дверь, я позволила себе выдохнуть, со свистом выпустив воздух.

Я хочу, чтобы ты знала: поначалу его вовсе не было в этом уравнении. Не из-за него я начала сбегать через окно, исчезая в темной ночи. Сначала были только мы с Лили, и нам обеим надоело быть собой. И мы захотели проверить, позволит ли нам мир стать кем-то еще.

Глава 8

Мистер Мэтьюс. Мистер Мэтьюс и Анна. У него с ней «что-то было». Лили сказала, что им стоит «уединиться». Я несколько раз глубоко вздохнула, стараясь оставаться спокойной и рассуждать логически.

С одной стороны, даже если Анна как-то особенно интересовалась мистером Мэтьюсом, даже если мистер Мэтьюс уделял ей какое-то особое внимание, это не значит, что именно с ним она собиралась увидеться в ту ночь. Влюбиться в учителя – это одно, а вступить с ним в реальную связь – совсем другое. К тому же я совсем не ожидала от Анны, что она выберет учителя. Я предполагала, что она встречается с кем-то из школы, с каким-нибудь парнем с хорошей прической и мягкой улыбкой. Желательно с тем, кто хоть иногда читает книги. Не то чтобы любовь школьницы и учителя была невозможна – я смотрела немало фильмов на канале Lifetime[1], – но мне сложно было представить, что Анна пошла по этому пути.

С другой стороны, это многое объяснило бы – например, почему Лили отказывалась говорить о случившемся, а мистер Мэтьюс ничего не сказал полиции. И почему Анна решила ускользнуть из дома посреди ночи, чтобы увидеться с ним.

Последнее казалось мне особенно странным. Потому что одно дело – тайком сбегать на свидания с парнем, о котором я уже знала, и совсем другое – скрывать его личность. Родители не были строгими и никогда не указывали, с кем мы можем встречаться. В худшем случае они бы подшучивали над ней, если бы она сказала, что встречается с кем-то из одноклассников, и в шутку предлагали бы позвать его на ужин для допроса о серьезности его намерений.

А еще я знала, что Анне нравился мистер Мэтьюс как учитель и как тренер. Я вспомнила, как она рассказывала мне, что он просил учеников называть его по имени (Бен), советовал хорошие книги и давал интересные задания. Еще она упоминала, что он очень серьезно относится к своей роли тренера по кроссу – в отличие от тренера волейбольной команды, который мог провести весь матч, играя в телефон.

Меня удивило, что Анна записалась на занятия кроссом. Хотя она была от природы спортивной и всегда получала «отлично» по физкультуре, раньше она никогда особо не интересовалась этим. Я полагала, что заняться бегом ее надоумила Лили, но теперь я задумалась – может, ключевую роль сыграл сам мистер Мэтьюс. Мысль об этом выводила меня из себя. Было отвратительно представлять, что Анна могла связаться с каким-то неприятным типом, который был по меньшей мере в два раза старше нее. И все-таки я снова вспомнила, как мистер Мэтьюс вел себя на похоронах: как он сидел, склонив голову, в стороне от других учителей. И я подумала… может, все это правда.

Когда мы впервые пошли в бар, это было прежде всего испытание нашей смелости – как для ребенка зайти на пару шагов во двор страшного соседа. И результат у этого поступка был такой же – не случилось ничего необычного. Нас сразу же выгнали вон.

Глава 9

Я просидела в туалете довольно долго – весь обед и весь следующий урок. Когда я наконец вышла оттуда, мимо как раз проходил Чарли. Один. Удачное совпадение, теперь для меня стало еще важнее поговорить с Лили.

– Привет, Чарли, – сказала я. – Есть минутка?

Чарли остановился, засунув ладони под лямки рюкзака.

– Я опаздываю на тренировку, – сказал он, явно не настроенный на праздную болтовню. – Так что, может…

– Много времени не займет. Мне просто нужен номер Лили.

– Номер Лили? – Он как-то странно посмотрел на меня, словно не ждал такого вопроса. – Я и не знал, что вы дружили.

– Не дружили. – Казалось, этот ответ смутил его еще больше, так что мне пришлось пояснить: – Если бы дружили, у меня был бы ее номер.

– Понял, извини, у меня его нет, – ответил он и тут же повернулся, чтобы уйти.

Я не понимала, как такое вообще возможно.

– У тебя нет номера твоей девушки? – крикнула я ему вслед.

Он оглянулся:

– Бывшей девушки. Мы с Лили больше не встречаемся.

– О… Извини.

Он пожал плечами:

– Ну, она переехала во Флориду… думаю, это было неизбежно. В любом случае у меня теперь новый телефон, и ее нет в списке контактов.

– Ладно, а как ты думаешь, кто может знать ее номер? Кто-то с занятий бегом?

Он неожиданно рассмеялся:

– Ох, я так не думаю. Лили не особо ладила с девочками, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Я понятия не имела, что он имел в виду, но уже давно решила относиться к таким высказываниям философски.

– Точно, – ответила я. – Ладно, а кто тогда может знать?

Он раздраженно посмотрел на меня, явно сдерживаясь, чтобы не послать меня подальше.

– Попробуй спросить у Брайана, – сказал он. – У него наверняка есть.

* * *

Я обнаружила Брайана в спортзале, где он тренировался забрасывать мяч в корзину. Только спустя некоторое время он заметил, что я молча стою у входа в зал.

– Тебе никто не говорил, что людей пугает, когда за ними вот так вот наблюдают? – спросил он.

Я пожала плечами:

– Ты был занят. Я не хотела тебе мешать.

Глядя на меня, он стучал мячом об пол.

– Ты что-то хотела?

– У тебя есть номер Лили?

Он поймал мяч:

– А зачем тебе?

– Она забыла свитер в комнате Анны, мне нужен адрес, чтобы вернуть его Лили. Чарли сказал, что у тебя может быть ее номер.

Он ничего не ответил, будто специально действуя на нервы.

– Так ты знаешь ее номер или нет? – спросила я. – Если нет, я спрошу у ее мамы.

Я была не в восторге от этой идеи, потому что мама Лили была из тех хиппи новой волны, которые при каждой встрече пытаются проанализировать мою ауру.

Брайан на некоторое время задумался, а потом пожал плечами:

– Ладно, сейчас посмотрю.

Он подошел к своей куртке, вынул из кармана телефон и стал листать записную книжку.

– Похоже, у меня и правда есть ее номер, – произнес он, протягивая мне телефон.

Я переписала номер Лили себе, а потом из любопытства перемотала список до буквы А. Там была записана Анна.

– Вы с Анной дружили?

– Мы с Анной? – Он помолчал, словно сама мысль об этом была для него неожиданностью. – Мы вместе делали лабораторные, и у нас были общие друзья, – наконец ответил он. – А в остальном мы не были близки, ничего такого.

– Она говорила, что с тобой приятно работать, – сказала я. – По меньшей мере приятнее, чем она ожидала.

Он дернул уголком рта:

– Забавно, первая фраза звучит совершенно в ее духе, а вторая – скорее в твоем. – Он протянул ладонь. – Давай-ка мой телефон обратно, Джесс.

Глава 10

Вернувшись из школы, я сразу же направилась к себе в спальню. Устроившись на кровати, я смотрела на номер Лили на светящемся экране смартфона, а потом наконец нажала на кнопку вызова.

Лили ответила после второго гудка:

– Алло!

Ее голос звучал расслабленно и бодро – я так и представила, как она небрежно откидывает волосы назад.

– Привет, Лили, – сказала я.

Последовала долгая пауза, и я поняла, что она, похоже, не узнала меня.

– Это Джесс, – продолжила я и зачем-то добавила фамилию: – Джесс Каттер.

– А, – ответила она. – Привет. – Бодрость исчезла из ее голоса, и теперь он звучал напряженно.

– Как там, во Флориде? – спросила я. – Держу пари, там, это… солнечно.

– Ага, точно. – Она помолчала. – Ты что-то хотела?

Я решила продолжить говорить о простых вещах в надежде, что Лили ослабит защиту.

– Я нашла твой свитер, – сказала я. – И подумала, может, он тебе понадобится.

– Свитер?

– Да. С капюшоном, в синюю полоску. Наверное, ты его у нас оставила. – Я посмотрела на свитер, лежащий на кровати. – Он… миленький, – добавила я.

– А… да, я поняла, – произнесла она с явным облегчением. – Я совсем про него забыла. Этого свитера мне и правда не хватает. Ну то есть мне тут нечасто приходится надевать свитер на улице, а вот кондиционеры обычно работают на полную.

– Ясное дело. Хочешь, я отправлю его тебе?

– Ага, было бы круто. Я дам тебе свой адрес.

– Давай. Минутку, я запишу.

Ручка лежала прямо передо мной, но я прошлась по комнате, чтобы выиграть время.

– На самом деле я хотела тебя кое о чем спросить. Вот ты говорила, что Анна собиралась встретиться с тобой той ночью. Что вы собирались провести время вместе.

На том конце линии повисла пауза.

– Верно, – осторожно ответила Лили. – Она не пришла. Я уже рассказала об этом полиции.

– А тебя не встревожило, что она не пришла?

– Нет.

– Нет?

– А с какой стати? Мы же в Бёрдтоне – в этом городе ничего не происходит. Вряд ли кто-то напал бы на нее посреди улицы. К тому же мы уже не в первый раз собирались…

Она резко осеклась, словно пытаясь взять слова назад. Ну уж нет.

– Уже не в первый раз? А в который?

– Я не это имела в виду.

– Но именно это ты и сказала, – настойчиво продолжила я. – Так кто там был? С кем она собиралась встретиться, со своим парнем?

Я ожидала, что она снова будет отмалчиваться, но на этот раз она ответила мгновенно:

– У нее не было парня.

Я вздрогнула от жесткости в ее голосе. Я не думала, что она соврет. Я ждала, что она будет отвечать уклончиво, но не открыто лгать. Не мне.

– Я не хочу никому проблем – я просто хочу знать.

– У нее никого не было, – ответила она.

– Я знаю, что был. Я уверена.

– Слушай, мне надо идти.

– Подожди, я уверена, с вами был кто-то еще. И я думаю, что знаю, кто именно. Мне нужно только, чтобы ты подтвердила это. Вот и все.

– Джесс… – Она замолчала.

Я ждала, чувствуя, что она колеблется.

– Она просто хотела встретиться со мной, – наконец ответила Лили. – Мы собирались провести время вдвоем. Вот и все.

Я разочарованно покачала головой. Я уже устала слушать ложь.

– Это был мистер Мэтьюс?

– Мистер Мэтьюс?

Ее голос прозвучал странно, она будто специально растягивала слоги. Потому что я ошибалась? Потому что я была права? Непонятно.

– Да. Она шла к нему? Они… встречались?

На линии снова повисла длинная пауза, словно Лили тщательно обдумывала, стоит ли говорить что-то еще. Я крепко сжимала трубку пальцами, изо всех сил стараясь не торопить ее.

– Слушай, мне пора, – наконец произнесла она. – Джесс, мне очень жаль, я соболезную, правда. Мне жаль… жаль, что ее больше нет с нами.

Ее голос сорвался, и я поверила ей. Поверила, что она уехала из Бёрдтона во Флориду не ради солнечной погоды и не для того, чтобы хвастаться переездом. Я поверила, что ей действительно не хватало Анны – даже если ее переживания могли показаться незначительными по сравнению с тем, что чувствовала я.

– Может, мы сможем поговорить позже… – снова попыталась я.

– Нет. – Лили ответила неожиданно твердо. – Мне жаль, но, пожалуйста, больше не звони мне. Я не возьму трубку.

Прежде чем я успела как-то отреагировать, зазвучали гудки. Она так и не дала мне свой адрес.

Глава 11

Сначала я решила, что Лили блефует. Но после трех звонков, каждый из которых переключался на голосовую почту после первого же гудка, стало ясно, что она уже заблокировала мой номер.

Два дня спустя, когда я по-прежнему ломала голову над тем, что делать дальше, мама попросила меня подойти в гостиную – сказала, что они с папой хотят «кое о чем со мной поговорить». Прозвучало не слишком многообещающе.

Внизу, в гостиной, родители уселись на диване напротив меня. Они выглядели взволнованными и решительными.

– Мы тут кое-что прочитали, – начала мама.

– Много чего прочитали, – добавил папа.

Мама кивнула:

– Да, много чего прочитали.

– Полезное дело, – согласилась я. – Мне всегда казалось, что вам стоит побольше читать.

Они переглянулись.

– Извини, – сказала мама. – Давай я начну заново. Ваш школьный психолог, миссис Хайес, связалась с нами и посоветовала нам пару книг о переживании утраты. Мы почитали их и поняли, что важно соблюдать привычную рутину, четкий распорядок дня.

Она замолчала, сделала вдох и медленно выдохнула. Теперь слово взял папа:

– Да, распорядок действительно очень важен. Поэтому, хотя мы знаем, что ты не в восторге от групповых мероприятий, мы решили, что тебе будет по-настоящему полезно поделать что-то в коллективе.

– Я записалась в шахматный клуб, – напомнила я им. – Это ведь коллектив.

– И когда ты в последний раз туда ходила? – спросила мама.

Я пожала плечами. Хотя я записалась туда еще в начале девятого класса и до сих пор получала от них электронные письма, я так ни разу и не сходила туда. Думаю, это было к лучшему – честно говоря, я даже не умею играть в шахматы.

– Ты могла бы заняться волонтерством, – предложил папа, неохотно поднимая взгляд на меня. – Или, например, как насчет дискуссионного клуба? Уверен, ты отлично с этим справишься. Ты очень… – Он замолчал.

Я почти видела, как у него в голове прокручиваются слова, как ячейки в автомате казино. Сварливая? Конфликтная? Упрямая?

– Рассудительная, – наконец решился он. – Ты очень рассудительная.

– Верно, – поддержала его мама с деланым воодушевлением. – Дискуссионный клуб может пойти на пользу. А волонтерство… тут самое важное, чтобы ты выбрала что-то одно и попробовала этим заняться. Может быть, не сразу, но со временем тебе понравится проводить время с другими людьми.

– Понравится проводить время с другими людьми?

Быть не может, чтобы она это всерьез. Любой, кто хоть немного меня знает, а тем более живет со мной в одном доме пятнадцать лет, никогда в такое не поверит.

Она залилась краской, но кивнула, подчеркивая сказанное:

– Да. Думаю, со временем у тебя получится.

Сложно возражать, когда собеседник врет тебе прямо в лицо. Мне сразу же пришло в голову, что дискуссионный клуб может стать прикрытием для занятий иного рода, какие в обычной ситуации выглядели бы подозрительно. Родители были готовы силой заставить меня общаться со сверстниками, лишь бы я вела себя как нормальный подросток.

Я посмотрела на них и кивнула:

– Ладно.

Мама тут же расслабилась, словно с ее плеч свалилась тяжелая ноша:

– Чудесно. Если хочешь, можешь некоторое время подумать, что тебе больше нравится. Скажешь нам через неделю-две…

– На самом деле я уже решила, – сообщила я.

– О! – Мама была одновременно рада и удивлена. – Великолепно. И чем ты хочешь заняться?

– Легкой атлетикой.

Когда мы попытались снова, на этот раз выбрав другой бар подальше от центра города, мы ожидали, что случится то же самое. Ожидали, что нас выставят за дверь сразу же. Не знаю, кто из нас удивился больше, когда нам разрешили остаться и заказать выпить.

Глава 12

На следующий день, сидя в школьном автобусе, я рассматривала спинку сиденья передо мной, на пластиковой поверхности которой кто-то вырезал свои инициалы. Линии были ровными и четкими, и я задумалась, чем же их прорезали. Может, канцелярским ножом? Или складным? Меня восхищало то, как аккуратно была сделана надпись, и одновременно пугала мысль о том, что каждый в этом автобусе мог носить с собой оружие или вещь, которой при необходимости можно убивать.

Сара сидела рядом со мной, покачивая головой в такт своей музыке: бум-бум-бум. Кивок, кивок, кивок. Она мотала головой все энергичнее, и я внезапно вспомнила, что она уже делала так раньше, на собрании для тех, кто занимался кроссом, – как-то осенью родители затащили меня туда. Она сидела на верхнем ряду трибун, надев наушники, сосредоточенно глядя на поле, и качала головой в ритме, слышном только ей самой. У меня возникла идея.

– Слушай, ты занимаешься легкой атлетикой? – спросила я ее.

– Что? – ответила она, сдвигая наушники вниз. – Ты что-то сказала?

– Ты занимаешься легкой атлетикой? Ну, будешь заниматься, когда тренировки начнутся? Помню, раньше ты ходила на кросс.

– Ага, – ответила она. – На самом деле кросс – это довольно тупо. Очень скучно. Но легкая атлетика мне и правда нравится. – Она начала надевать наушники обратно, но на секунду остановилась. – Погоди, а ты тоже занимаешься? Я вроде не видела тебя в списке.

– Собираюсь записаться, хоть и с опозданием. – Я помолчала. – А как тебе мистер Мэтьюс?

Она пожала плечами:

– Нормально.

Я продолжала смотреть на нее, надеясь, что она скажет что-то еще. Она, похоже, истолковала мой взгляд как признак недоверия.

– Нет, правда, он нормальный. Они с моим папой любят баскетбол и часто ходят вместе выпить пива и посмотреть какой-нибудь матч. Так что, может, ко мне он относится немного лучше из-за этого, но он и в целом ничего. Я знаю, некоторые возмущаются, потому что думают, будто легкая атлетика – простой способ избежать занятий физкультурой, но потом вдруг понимают, что это не так. Впрочем, это их проблемы. – Все это она произнесла с неожиданным воодушевлением, словно чья-то лень оскорбляла ее лично.

– Нет, не в этом дело. Я слышала…

«Что он извращенец, который неровно дышал к моей сестре. И я подозреваю, что она была в него влюблена».

– …что он подкатывает к ученицам.

Она нахмурилась:

– Мистер Мэтьюс? Не знаю, я бы так не сказала. Он явно не такой, как мистер Ричардс.

Мистеру Ричардсу, который вел у нас уроки труда, было по меньшей мере пятьдесят, у него был заметный живот и уже появилась лысина.

– Кому вообще в голову придет флиртовать с мистером Ричардсом?

Сара рассмеялась:

– Никому, но поверь мне, на его уроки лучше не надевать рубашку с глубоким вырезом. А если он предложит помочь разобраться с циркулярной пилой, всегда, всегда отвечай «нет».

Меня пробрала дрожь от мысли об этом.

– Спасибо, что предупредила.

– Угу. Лучше носить водолазку, если он рядом. Или кольчугу, если у тебя есть. – Она оперлась коленями о сиденье впереди и снова надела наушники.

Откинувшись назад, я попыталась читать книгу, но обнаружила, что снова и снова перечитываю одно и то же предложение. Я задумалась, не совершила ли я ошибку, выбрав легкую атлетику. Может, Лорен вообще понятия не имела, о чем говорит, и мне придется весь год заниматься утомительным командным спортом против собственной воли. Я все еще могу выбрать дискуссионный клуб или другое, менее физически выматывающее занятие. Прежде чем я запишусь на легкую атлетику, нужно выяснить, есть ли реальные основания думать, будто между мистером Мэтьюсом и Анной что-то было. Настоящая связь.

* * *

Я осторожно толкнула дверь кабинета мистера Мэтьюса, и она легко открылась. Стены кабинета были завешаны огромными плакатами с литературными деятелями и вдохновляющими цитатами о силе печатного слова. Воздух пах маркерами для доски и перечной мятой – странное, но, пожалуй, не отталкивающее сочетание. Доска была исписана заметками к прошлому уроку – почерк мистера Мэтьюса казался идеальным. Такой бывает у пожилых людей или воспитателей в детском саду.

Аккуратность почерка заметно контрастировала с тем хаосом, который царил у него на столе. Монитор древнего компьютера едва виднелся из-за окружавших его стопок бумаги, а клавиатура была завалена со всех сторон.

Я осторожно открыла неглубокий ящик стола, расположенный под клавиатурой, надеясь, что внутри окажется что-то более личное. Но там лежали только три ручки, механический карандаш и пачка Mentos, с которой кое-где была оторвана фольга.

Я закрыла ящик и открыла второй, более глубокий, расположенный под ним. Там нашлись скрепленные степлером листы бумаги, рассортированные по папкам. Увы, никаких пометок на них не было. Я начала просматривать первую, рассчитывая найти там что-нибудь с прошлой четверти – любую информацию об Анне. Пролистывая работы учеников, я обнаружила, что в конце каждой мистер Мэтьюс дописывал короткие, почти обрывистые комментарии: «Хорошая работа!», «Отлично – заметный прогресс по сравнению с прошлым годом!», «Хорошее начало, но нужно как следует отредактировать».

Просмотрев всю стопку, я вернула работы на место. В глубине ящика лежала еще одна тонкая папка. Я вытащила ее, на этот раз взяв всю папку целиком. В ней было всего четыре работы, все выполненные осенью. Два сочинения принадлежали Анне, и одно из них она сдала за день до смерти. Оценки на нем не было. Я ненадолго взяла его и задумалась, читал ли мистер Мэтьюс его после того, как узнал, что случилось с Анной. «Вы прочитали его? – подумала я. – Хотели ли вы его прочитать?» Или на ее текст было слишком тяжело смотреть? Я засунула руку в папку и вытащила вторую работу Анны. На этой была оценка «отлично». В этом не было ничего подозрительного – хотя оценки по естественным наукам у нее были средние, с гуманитарными она справлялась превосходно.

Пролистав сочинение до конца, я увидела комментарий мистера Мэтьюса на последней странице: «Анна, это прекрасная работа – здесь тебе удалось проникнуть в самую суть проблемы. Ты становишься прекрасной писательницей, и я очень рад, что в моем классе есть такая ученица, как ты».

Я замерла, глядя на эти слова. «Я очень рад. Такая ученица, как ты. Как ты. Ты». Я сунула работу обратно в папку, держа ее за степлерную скобу: сама бумага внезапно показалась мне чем-то слишком личным, это был предмет, которого касались они оба. «Не хочу в это верить, – подумала я. – Но хочу знать правду».

Глава 13

– Думаю, надо купить новый стол, – заявила мама за завтраком на следующий день.

Она произнесла это так, словно бросала нам вызов. Папа опустил газету, а я попыталась отвлечься от мыслей о том, как подойти к мистеру Мэтьюсу и попроситься на занятия легкой атлетикой. Я пришла к выводу, что лучше всего сделать это во время большой перемены.

– Новый стол в гостиную? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Хотя, может, и его тоже стоит заменить. Но я про этот. – Она постучала пальцем по квадратному кухонному столу, за которым мы сидели. – Круглый, думаю, подойдет.

Мы трое одновременно посмотрели на пустующую четвертую сторону стола, где обычно сидела Анна. Никто не мог заставить себя занять это место.

– Да, – ответил папа. – Конечно. Думаю, круглый стол – то, что надо.

* * *

Я планировала по-быстрому съесть свой сэндвич, как обычно спрятавшись в туалете, а потом попытаться застать мистера Мэтьюса у него в кабинете. В 12:01 я уже как раз подходила к двери туалета, но тут кто-то окликнул меня:

– Ты в столовую?

Я обернулась и увидела Сару.

– Да, – ответила я, отчетливо ощутив тяжесть пакета с едой в моей руке. – Просто сначала хотела зайти в туалет.

– Ладно. Мне нужно забрать еду из шкафчика. Может, пока займешь мне место?

– В столовой? – Я надеялась, что ее слова можно истолковать как-нибудь еще. Хотя никакого другого толкования мне в голову не приходило.

– Нет, в туалете, – ответила она, закатив глаза. – Обычно я ем в гримерной, чтобы спокойно слушать свою музыку и не пропахнуть столовой на остаток дня, но теперь театральный клуб репетирует на большой перемене, так что этот вариант уже не проходит. И я подумала: знаешь, может, мне стоит просто смириться и есть за столом?

Я подумала о том, как ела я: сидя на крышке унитаза, пристроив свой ланч на коленях, опасаясь, что кто-то застанет меня и либо обсмеет, либо просто посмотрит на меня с откровенной жалостью.

– Хорошо, – согласилась я. – Займу тебе место.

* * *

Я представляла себе столовую как пугающе огромное, шумное и угрожающее пространство. На самом деле она оказалась не такой уж огромной и шумной. Но лучше бы Сара не упоминала запах. Раньше я никогда его не замечала, но теперь странный мясной аромат раздражал мое обоняние так сильно, что меня слегка мутило.

Я заняла пустой стол у стенки и начала постепенно расслабляться. Это было не так ужасно, и к тому же было приятно разложить еду перед собой на ровной поверхности, а не скрючиваться над ней, как собака, стерегущая кость.

Сара появилась через несколько минут.

– Боже, тут ужасно пахнет, – сказала она и села. – Нужно будет принести сюда баллон с кислородом, чтобы не дышать этим воздухом.

– Но тогда ты не сможешь есть, – возразила я.

Она озадаченно посмотрела на меня.

– Если у тебя будет кислородный баллон, – добавила я.

– Верно, – ответила она. – Я подозревала, что в этом плане есть какая-то недоработка.

С этими словами она расстегнула свой рюкзак и вытащила из него большой бумажный пакет, в котором было, кажется, бесконечное количество небольших пластиковых контейнеров.

– Что это? – спросила я.

– Моя мама – диетолог-любитель, – сообщила она, закатив глаза. – Она то и дело начинает сходить с ума по каким-нибудь суперфудам и до смерти боится, что от фастфуда – и от всего, что содержит углеводы или имеет хоть какой-то вкус, – у меня внутренности сгниют изнутри. И вот результат.

– Тут есть хоть что-то вкусное?

– Вкусное – это сильно сказано. Можно предположить, что кое-что тут относительно съедобно, например черника с йогуртом. Но все остальное просто отвратительно – например, проростки пшеницы или холодный безвкусный тофу.

Я посмотрела на свое яблоко и бутерброды.

– Думаю, мне стоит порадоваться, что моя мама не интересуется моей диетой.

– Ага, – согласилась она. – Тебе стоит быть благодарной.

Она открыла один из контейнеров, в котором было что-то похожее на морские водоросли. Потом посмотрела на мою еду:

– А почему два сэндвича? Ты из тех людей, у кого обмен веществ как у колибри?

– Нет, просто тот, который мама сделала, мне не очень по вкусу. – Я приподняла верхний кусочек хлеба на мамином сэндвиче и продемонстрировала Саре липкий ярко-желтый слой, покрывающий белый хлеб.

– Бр-р, – поморщилась она.

– Именно. Хотя мне все равно стоило бы брать больше еды – к середине дня я обычно умираю от голода.

– Бедняжка. – Она помолчала, глядя на свой обед. – Слушай, а капустные чипсы тебя не заинтересуют?

– Боже, нет, – не задумываясь ответила я.

Она вскинула брови, и я испугалась, что эти слова ее задели. А потом она рассмеялась.

* * *

Оказалось, что Сара ест очень медленно, так что в итоге я оказалась в кабинете мистера Мэтьюса только после алгебры. Я надеялась, что он не уйдет сразу же после того, как последний ученик покинет кабинет. К счастью, он и правда задержался. Он сидел за столом, опустив голову, и разбирал бумаги.

Я немного постояла, наблюдая за ним. Мог ли он казаться Анне привлекательным? Я старалась увидеть его ее глазами, представить его незнакомцем, а не учителем. Он казался энергичным, даже когда просто сортировал бумаги. И еще мне показалось, что у него красивые волосы: темно-каштановые и волнистые – более длинные, чем можно было бы ожидать от учителя. Из-за них он выглядел моложе своих лет, словно с ним можно было запросто заговорить. У него были крупные уши и совершенно обычное лицо. В общем, он не был некрасивым, но и на греческого бога не тянул.

Я кашлянула, чтобы привлечь его внимание:

– Мистер Мэтьюс!

Он вздрогнул и поднял взгляд. Когда он увидел меня, на его лице отразилась растерянность и даже печаль, и только через несколько секунд ему удалось вернуть невозмутимый вид.

– Джесс? Чем я могу тебе помочь?

– Я бы хотела записаться на легкую атлетику, – сказала я. – Пожалуйста.

Он непонимающе посмотрел на меня:

– Хотела бы записаться на легкую атлетику?

– Да.

– О, – ответил он. – На самом деле время записи уже прошло… – Он резко замолчал.

Я просто молча стояла и ждала. Время записи уже повсюду кончилось, и все-таки вот я пришла.

Он снова выпрямился, откинувшись на спинку стула, и потер лоб. Он явно не знал, что делать. Это было необычно. Если уж на то пошло, в последнее время я замечала, что многие готовы идти мне навстречу, готовы поступаться правилами в мою пользу. Я задумалась, не было ли его заметное беспокойство по поводу моего желания записаться в команду признаком того, что между ним и Анной действительно что-то было. Может, ему некомфортно быть рядом со мной, может, я неприятно напоминала о том, что он сделал, о том, что он потерял. А может, он просто не хотел возиться с бумагами из-за того, что я не записалась вовремя.

Наконец он кивнул:

– Извини. Хорошо, я смогу все устроить. Мы будем рады видеть тебя в числе участников. – Он помолчал. – А ты уже решила, какие дисциплины тебя больше интересуют?

Я понятия не имела. Мне даже в голову не пришло, что понадобится изображать заинтересованность и делать вид, что я хоть что-то понимаю в легкой атлетике.

– Нет, – сказала я. – Может, бег?

Бег и толкание ядра – единственное, что пришло мне в голову, хотя было очевидно, что толкание ядра – последнее, что меня интересует в жизни.

– Пятьсот метров? Сто метров?

На этот раз уже я непонимающе смотрела на него. Он сдался:

– Ладно. Начнешь заниматься, а там посмотрим, что тебе подходит.

Я кивнула.

– Так, тренировки начинаются через две недели. – Он нахмурился и задумчиво погладил протертый рукав свитера. – Образец заявления можешь взять в администрации. Как только подашь его, мы закажем тебе форму, а пока что можешь ходить в своей.

Я снова кивнула. Он попытался улыбнуться.

– Отлично, буду рад видеть тебя в нашей команде, Анна… – Он застыл. Его лицо побледнело, а затем резко покраснело.

У меня дернулся глаз. Но в остальном я осталась совершенно неподвижной.

– Джесс, – осторожно выговорил он, – рад видеть тебя в нашей команде.

Нам казалось, что мы все контролируем, когда сбегали в бар. Мы были достаточно далеко от центра, там никто не мог нас узнать, но все же мы были достаточно близко, чтобы успеть домой к утру. Обычно мы ограничивались лишь парой напитков. Иногда я прятала в карман подставки для кружек, словно в подтверждение, что все это было на самом деле. Что я не такая занудная и скучная, как думали все вокруг.

Глава 14

Иногда я чувствовала, как она надвигается. Скорбь. Не та неотступная, которая всегда была со мной, как фоновый шум, а та, от которой перехватывает дыхание, как от удара в живот. Иногда я чувствовала, как она приближается, все увеличиваясь и увеличиваясь, нарастая, как волна, накатывающая на берег. Как только скорбь появлялась на горизонте, мне оставалось лишь выжидать, пока она пройдет и худшее окажется позади, и гадать, не затянет ли меня на этот раз настолько глубоко, что я уже не смогу подняться на поверхность.

Сегодня это случилось на уроке английского. Меня зацепила совсем простая деталь: девочка передо мной крутила в руке прядь волос. Она наматывала ее на пальцы, а потом отпускала, давая ей упасть на плечи. Наконец она взяла карандаш и стала накручивать на него волосы, а затем решительным движением выдернула его, так что они остались завитыми. Анна раньше тоже делала так. Сосредоточенно прикусив губу, она наматывала волосы на карандаш и отпускала, чтобы они тут же снова распустились. На мгновение девочка, сидевшая передо мной, стала Анной – Анной, у которой наконец получилось управиться с этим дурацким карандашом. В следующее мгновение ее здесь уже не было – та девочка была совершенно на нее не похожа.

Когда я осознала это, кровь зашумела у меня в ушах и пространство вокруг словно сжалось. Волна надвигалась. Она была так близка, что я могла до нее дотронуться, услышать ее рев. Я встала и вышла из класса, не обращая внимания на возмущение миссис Ристл, не замечая ничего, кроме двери, ведущей из класса.

Я собиралась добежать до туалета, но меня на это не хватило – я рухнула на пол в коридоре, прислонившись к одному из шкафчиков. Уткнувшись головой в колени, я считала вдохи и выдохи, пытаясь заставить себя успокоиться, не дать чувствам вырваться из-под контроля. Я пыталась не думать о ней, не думать ни о чем, кроме воздуха, который входил в мои легкие и выходил из них.

Я насчитала уже три сотни вдохов и выдохов, когда услышала чьи-то шаги. Я не поднимала головы в надежде, что этот человек не обратит на меня внимания и пойдет по своим делам. «Тут не на что смотреть, – думала я. – Пожалуйста, просто иди дальше». Но вместо этого шаги замедлились, а потом прекратились.

Я медленно подняла взгляд, ожидая, что увижу кого-то из учителей или, может быть, миссис Хайес, – кого-то, кто посчитал, что не имеет морального права пройти мимо.

Но оказалось, что надо мной возвышается Ник Андерсон.

– Привет, – сказал он, как будто ожидал увидеть меня здесь, как будто это было совершенно нормально – сидеть в пустом коридоре, крепко обхватив колени руками, словно отрабатывая правила поведения при землетрясении. – Не против, если я присяду?

Я скованно пожала плечами:

– Ну садись.

Хотя мой голос звучал явно неприветливо, Ник улыбнулся и уселся рядом со мной, вытянув ноги.

– Разве ты не должен быть на уроке? – спросила я, возмущенная тем, как удобно он устроился.

Возможно, это было не совсем справедливо, учитывая, что я сама должна была присутствовать на уроке. Но опять же – я плакала, а вот у него столь очевидного оправдания не было.

– Вышел в туалет, – сказал он. – Знаешь ли, такое случается, если начать свой день с порции Big Gulp[2].

– А… Я не думала, что их на самом деле кто-то покупает.

– Конечно, покупают, – ответил он. – Я имею в виду, они же такие большие. И дешевые. Как и все хорошее, что есть в Америке.

Я сдавленно усмехнулась и запрокинула голову назад, уставившись в стену напротив. Наверху, напротив шкафчиков, висел большой плакат, оставшийся после танцев, которые устраивали тут неделю назад. Золотые буквы, фон, от души украшенный блестками. Утонченностью и не пахнет.

– Ты ходила? – спросил Ник, кивнув на плакат.

– Нет. Но у меня в рюкзаке болтаются штук пять их листовок.

– Пять?

Я кивнула:

– Я считала. Постоянно собираюсь выбросить их, но вспоминаю об этом, только когда прихожу домой.

– А почему ты не можешь выбросить их дома?

Я пожала плечами:

– Боюсь, что мама найдет их и начнет сочувственно намекать, что мне, может быть, стоило бы сходить.

– Дай отгадаю: она была королевой бала? – с усмешкой спросил он. – И хотела заново пережить дни своей славы?

Честно говоря, это мне не приходило в голову. Я осознала, что на самом деле не знаю, была ли моя мама королевой бала, да и вообще ничего на самом деле не знаю о том, как она жила в то время и какой она тогда была. Эта мысль потрясла меня.

– Может быть. – Я помолчала. – Но не думаю, что дело в этом, скорее она хочет, чтобы у меня было все в порядке. Ну знаешь, чтобы я больше общалась со всеми. Как будто если я буду постоянно среди людей, то вырасту нормальной. Или, по крайней мере, на какое-то время я стану чьей-то еще проблемой, а не ее.

Его улыбка увяла. Может, это было уже чересчур. Но опять же «чересчур» или «вообще ничего» – других вариантов у меня и не было. Да и вообще. Он сам во всем виноват. Для начала ему следовало бы оставить меня одну – просто идти своей дорогой. Я не понимала, почему он этого не сделал.

Мы посидели немного, глядя на золотистые буквы.

– Мне нравилась Анна, – тихо произнес Ник. – Всегда нравилась.

Я впервые посмотрела на него с тех пор, как он сел рядом.

– Я хотел пригласить ее на свидание до того, как… – Его голос задрожал.

«До того, как она умерла, – мысленно продолжила я. – Можешь сказать это вслух», – хотела ответить я. Случившееся не может стать более реальным, чем оно уже стало, не может причинить мне боль сильнее, чем уже причиняет. Не бывает боли сильнее, чем эта.

Покачав головой, он продолжил:

– Но я не стал. Не знаю почему. Может, я чего-то ждал, но уже не помню, чего именно.

Он опустил взгляд, потер шею и вздохнул:

– Прости… не стоило говорить об этом. Было глупо заводить этот разговор.

Я открыла рот, собираясь ответить, еще не зная, что именно ему сказать. Но в одном я была уверена: это точно не было глупо. Даже в каком-то смысле приятно – услышать, как кто-то говорит о своих чувствах к ней, а не о том, как сочувствует моей потере; как кто-то говорит, не обращаясь со мной так, словно я вот-вот сорвусь в истерику. Но для этого потребовалось бы слишком много слов, и я не была уверена, что смогу их произнести. Так что я просто сидела и молчала, и тишину нарушали только приглушенные голоса, доносившиеся из класса.

Через несколько минут он встал и вытянул руки над головой словно в попытке сбросить повисшее напряжение.

– Наверное, мне стоит вернуться в класс, прежде чем меня объявят в розыск, – произнес он. – Увидимся позже, Джесс.

– Увидимся позже, – повторила я.

* * *

Я вернулась на урок английского за несколько минут до звонка. Я не стала объяснять, почему отсутствовала, не стала бормотать извинения перед мисс Ристл – я просто уселась на свое место и продолжила писать конспект. Не слишком хороший конспект – не такой подробный и дословный, как я делала раньше. Потому что на самом деле я не слушала учительницу. Я думала о Нике, о том, что на похоронах он сидел рядом с Брайаном и Чарли. О том, что не понимала, почему он пришел тогда.

Когда я вернулась домой, мама стояла на кухне, прислонившись к стене, в одной руке держа телефон, а другую осторожно прижав ко лбу.

– Спасибо, – услышала я ее слова. – Я это ценю.

Затем она кивнула и прижала руку ко лбу чуть сильнее, словно пыталась предотвратить приступ головной боли.

– Ладно, – произнесла она. – Что ж, думаю, этого следовало ожидать. Похоже на правду.

Я бросила рюкзак на диван и отправилась на кухню, чтобы попить воды. Когда я вошла, мама вздрогнула.

– Привет, дорогая, – сказала она, прикрыв трубку рукой. – Я пойду наверх. Вернусь через минутку.

Пожав плечами, я достала из шкафа стакан.

– Да, я слушаю, – продолжила она разговор, поднимаясь по лестнице.

Вода из крана была невероятно холодной, как раз такой, какая мне нравится: из-за холода в ее вкусе было что-то каменное, мне казалось, что таким на вкус может быть гранит. Однажды, когда я рассказала об этом Анне, она сочинила историю о девочке, которая превратилась в камень и лед после того, как выпила воды из загадочного колодца. Эта жидкость растекалась по ее венам, заставляя кровь застыть. Я спросила у Анны, имела ли она в виду, что эта девочка – я. Она ответила, что нет. Но сначала задумалась.

Когда мама снова спустилась, я читала книгу в гостиной.

– Извини, – сказала она.

– Все нормально, – ответила я, перелистывая страницу. – Кто это был?

– М-м… – Она открыла дверь холодильника и стала искать что-то внутри. – Это из мебельного магазина. Со столом, который я выбрала, возникли какие-то проблемы, так что все займет немного больше времени, чем мы ожидали.

– Какой ужас, – ответила я и выбросила пластиковую обертку от сыра в корзину рядом с кофейным столиком.

– Вот именно, – согласилась она.

В голосе мамы было больше эмоций, чем я ожидала, учитывая, что мы говорили о кухонном столе. Может быть, подумала я, ей тоже не помешали бы рутина и немного социализации.

Глава 15

В первый день занятий легкой атлетикой я с ужасом обнаружила, что некоторые девочки в команде совершенно не против переодеваться в присутствии других людей. Я бы даже сказала, что им это нравится. У них совершенно отсутствовала стеснительность: сняв футболку и лифчик, они отвлекались, чтобы поболтать, например, о планах на вечер или о том, в какое заведение быстрого питания они пошли бы работать. Крепко прижимая к груди свой пакет с одеждой, я выбрала шкафчик, который был расположен как можно ближе к единственной кабинке для переодевания.

Занавеска, закрывавшая кабинку, была задернута, и из-под нее виднелась пара босых ног, так что я села на скамейку перед своим шкафчиком и принялась ждать. Я положила пакет на колени и сделала вид, что что-то в нем ищу, чтобы не смотреть на своих полуголых одноклассниц. Форму для занятий легкой атлетикой мне еще не выдали, так что в пакете были спортивные штаны и свободная футболка – это уж точно получше, чем официальная форма. Майка и слишком короткие спортивные шорты. Учитывая, как холодно было снаружи, выдавать ученикам такую форму было просто жестоко и попахивало извращением.

Я подняла взгляд только в тот момент, когда услышала шорох отодвигающейся занавески. Из кабинки вышла Лорен. Увидев меня, она вздрогнула.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, когда я встала.

Судя по ее голосу, она была удивлена – и это был неприятный сюрприз. Потом она посмотрела вниз, на мой пакет, и в ее лице что-то изменилось.

– А, это вещи Анны? А я все гадала, когда же кто-то за ними придет.

– Нет, это мои вещи. Я записалась на легкую атлетику. – Я помолчала. – А кого можно спросить насчет шкафчика Анны? Мистера Мэтьюса?

– Точно не его, учителям-мужчинам не разрешается сюда заходить – это подсудное дело.

– Так, а кого тогда?

– Отыщи кого-нибудь из женщин-тренеров – они найдут код от шкафчика и откроют его для тебя. Если захочешь, можешь сделать это после тренировки: обычно кто-то из них задерживается в своем кабинете, проставляя оценки.

– Спасибо, – сказала я. – А где тут шкафчик Анны?

Лорен пожала плечами, словно посчитав, что и так помогла мне больше, чем было необходимо, но в итоге сжалилась и показала:

– Вот этот, – сообщила она.

Проследив за ее пальцем, я увидела, что это был шкафчик как раз рядом с тем, который выбрала я.

* * *

На улице было пасмурно и холодно. Недавно прошел дождь, и красная дорожка блестела, резко контрастируя с мокрым газоном – грязным, с проплешинами травы, только начинающей постепенно пробуждаться после холодов.

– Рад видеть вас снова, – произнес мистер Мэтьюс, когда все собрались у трибун. – Понимаю, погода ужасная, но спасибо, что пришли. В этом году нас ожидает замечательный сезон.

Это были слова, которые нам хотелось услышать, вполне в духе ободряющих монологов в стиле «мы все в одной лодке», которые так любят тренеры, но его голос звучал сдержанно и, хотя на лице была улыбка, глаза не улыбались. Конечно, холодная сырая погода ни у кого не вызывала особого энтузиазма. Ну, за исключением Сары, которая была на взводе с того момента, как она в раздевалке завязала свои волосы в хвост.

Мистер Мэтьюс вывел нас на стадион и скомандовал для начала пробежать несколько кругов. После этого мы принялись за упражнения – мы пускались бежать, по команде останавливались, меняли направление, и я сильно пожалела, что съела два сэндвича в обед.

Пока я ковыляла то в одну сторону, то в другую, пытаясь успеть за остальными участниками команды, я сделала для себя несколько открытий:

Бегать сложнее, чем кажется.

Сара – самая быстрая в команде.

Она очень быстрая.

Первый факт меня беспокоил, а вот остальные два скорее удивляли. Сара упоминала, что ей нравится легкая атлетика, но я понятия не имела, каких успехов она достигла и насколько серьезно она относится к тренировкам. Все равно что узнать, что твой сосед по парте, которому «нравится плавать», на самом деле собирается участвовать в Олимпийских играх.

Я ожидала, что, начав заниматься легкой атлетикой, я смогу оказаться поближе к мистеру Мэтьюсу и в течение тренировки у меня будет достаточно времени, чтобы понаблюдать за ним и узнать что-нибудь о его поведении и характере. Хотя посмотреть на него вблизи получилось, за время тренировки я поняла, что все остальное – пустые надежды. Потому что, по крайней мере пока, казалось, что все время у меня уходит либо на бег, либо на попытки не рухнуть на землю от усталости.

После одной особенно изощренной серии спринтерских забегов Сара подошла ко мне и легонько пихнула меня локтем в бок:

– Весело, правда?

Прищурившись, я посмотрела на нее и заметила, что у нее даже тушь почти не размазалась, в то время как я насквозь промокла от пота.

– Носишься, будто за тобой черти гонятся, – с трудом выговорила я.

– Да ладно, – ответила она. – Ты тоже скоро войдешь во вкус.

– Мне кажется, что меня вот-вот стошнит. Или я в обморок упаду. Мое тело никак не решит, что лучше.

– Все это часть процесса, – сказала она.

– Могла бы и предупредить.

– Ой, не веди себя как ребенок – все с тобой будет в порядке. В любом случае сегодня все не так уж плохо, а вот завтра ты по-настоящему прочувствуешь последствия тренировки. – Она зловеще улыбнулась и еще раз пихнула меня локтем в бок.

Я уже собиралась возразить, но тут она крикнула:

– Верно ведь, мистер Мэтьюс?

Обернувшись, я заметила, что он как раз проходил позади нас, совсем близко.

Он замедлил шаг:

– Что именно?

– Я говорила Джесс, что плохо себя чувствовать в первый день – нормально.

Он повернулся и на несколько секунд задержал на мне взгляд:

– Совершенно нормально. Об этом вообще не нужно беспокоиться.

– Видишь, – сказала мне Сара. – И кроме того, ты отлично сложена для бега. Скорее всего, это у тебя в крови.

– Как у Анны, – согласилась я, внимательно наблюдая за лицом мистера Мэтьюса.

На мгновение он отвел взгляд и глубоко вздохнул. Я подумала: возможно, в этот момент он представил ее, на мгновение увидел ее лицо в моем. Может, когда он услышал ее имя, у него дрогнуло сердце.

– Да, – произнес он. – Как у Анны.

И я решила, что увидела что-то в его глазах, решила, что в них таилось что-то большее, чего он не стал озвучивать. Потом его окликнула другая ученица – она, кажется, потянула мышцу. Он побежал к ней, оставив меня раздумывать над тем, что осталось невысказанным.

* * *

Когда тренировка закончилась, я пропустила Лорен в раздевалку первой. Я хотела, чтобы это выглядело как дружеский жест, как благодарность за помощь. Но она, конечно, постаралась продемонстрировать, что ей все равно.

Переодевшись, я пробежалась по коридорам в поисках кабинета, где еще горел свет. В нем я обнаружила мисс Тёрнер, которая кроме тренерской работы преподавала алгебру и геометрию. Мы не пересекались с ней с тех пор, как меня забрали с урока физкультуры – с того момента, как миссис Хайес уводила меня из зала у нее на глазах.

Войдя в класс, я отвлекла ее от проверки работ. Мы не стали вспоминать тот день. Мы вообще почти не говорили, но вскоре уже вместе шагали к раздевалке. Она достала журнал с кодами от шкафчиков, прищурилась, глядя то в него, то на замок, а затем покрутила диск с цифрами, устанавливая его то на один номер, то на другой. Ей понадобилось две попытки (не считая того, что неверно набранный код пришлось сбросить дважды), прежде чем дверца открылась.

– Вот, пожалуйста, – сказала она.

Я кивнула, и она кивнула в ответ. На ее лице отразилось облегчение: больше я от нее ничего не хотела.

Я села на скамейку, ожидая, пока она и ученицы, задержавшиеся после тренировки, выйдут из раздевалки. Только тогда я подошла к шкафчику Анны. Верхняя полка была относительно чистой. Слева стоял дезодорант без отдушки, а рядом с ним лежали расческа и кучка простых одноцветных резинок для волос. А вот на нижней полке царил настоящий хаос. Там валялась пара носков – я скатала их и сунула в ее ботинки. Затем я осторожно вынула футболку и спортивный лифчик, сложила их и убрала в свою сумку.

Ближе к задней стенке шкафчика я нашла еще одну, чистую пару носков. Они были скручены в комок. Когда я взяла их в руки, пальцы почувствовали под тканью что-то твердое. Что-то крепкое и круглое было спрятано внутри носка. Медленно развернув его, я вытащила этот предмет. Он был похож на миниатюрную пудреницу. Но, открыв его, я поняла, что это кое-что совершенно другое – предмет, который я видела однажды на уроке биологии, но никогда не держала в руках. Это была круглая пластиковая коробочка с противозачаточными, в которой не хватало половины таблеток. Я не отрываясь смотрела на холодную упаковку из пластика.

Я хотела найти доказательства – и нашла. Доказательства того, что у нее были секреты от меня. От всех.

Разумеется, мы привлекали внимание. Две несовершеннолетние девушки в баре, где им явно не следовало бы находиться. Особенно когда мы танцевали, распустив волосы, не замечая никого вокруг. Для нас это было игрой, и нам с Лили казалось, что мы не можем проиграть. После двух порций пива мы казались себе яркими, как кометы, которые, пролетая, были способны ослепить смотрящих на нас мужчин. Мы не воспринимали их вожделение всерьез, потому что не отвечали на него взаимностью. А даже если и захотели бы ответить, у Лили был парень, а у меня был здравый смысл. Тогда я еще в это верила.

Глава 16

Секс и смерть. Пока Анна была жива, ни о том ни о другом я особо не задумывалась. Теперь казалось, что ни о чем, кроме этого, я думать не могу.

Мыслей о сексе я всегда старательно избегала. Сама идея, честно говоря, приводила меня в ужас. Даже если не думать о самом процессе полового акта, такое количество прикосновений, касаний голой кожи казалось мне отталкивающим.

Я знала, что Анна относится к этому иначе. Я смирилась с мыслью, что она, наверное, уже имела какой-то физический контакт со своим парнем, кем бы он ни был, но эти таблетки… они стали неотвратимым доказательством того, как далеки мы стали друг от друга, как много важных событий в ее жизни прошло мимо меня.

Раньше я не пыталась избегать мыслей о смерти. Скорее я просто не особо о ней задумывалась. Мне казалось бессмысленным тратить на это энергию. У людей есть только два варианта: они либо живы, либо нет. Меня это полностью устраивало – до недавнего времени. Особенно с учетом того факта, что умирали в основном пожилые или незнакомцы. Это, конечно, не означало, что смерть не влечет за собой скорбь и что любой человек может прожить столько, сколько захочет, но именно так я все воспринимала.

А теперь мне хотелось, чтобы кроме жизни и смерти было что-то еще. Мне пришлось столкнуться с ней без подготовки. Самое страшное, что со мной когда-либо случалось, – сотрясение и сломанная рука из-за того, что я не вовремя отпустила тарзанку. А вот на долю Анны выпадали в худшем случае простуда или ссадины на колене. Мне просто не приходило в голову, что Анна может серьезно пострадать, не говоря уже о том, чтобы покинуть этот мир. Кто знает, может, я избегала мыслей об этом, чтобы просто сохранить рассудок, – несложно сойти с ума, зная, что в любой момент можешь потерять все.

* * *

Новый стол привезли на выходных.

– Думаю, так и правда будет лучше, – произнесла мама. – А ты?

– Красиво смотрится, – ответила я. – Старый и правда был не очень.

– Согласна. Папа купил его на гаражной распродаже, а когда принес домой, у меня не хватило духу ему об этом сообщить. – Она улыбнулась и покачала головой. – Но у того стола был один плюс: я абсолютно не переживала из-за пятен от пролитой воды на поверхности, его было не жалко. Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем мы заляпаем этот?

Я улыбнулась было, но тут же застыла на месте:

– Погоди минуту.

Я взбежала по лестнице в комнату Анны и взяла со столика у ее кровати три подставки для кружек. Держа их в руке, я представила, как эти три предмета, принадлежавшие ей, впитывают воду, стекающую с наших чашек, как все сильнее коробится картон и в конце концов родители решают, что подставки стали совершенно бесполезны, и выкидывают их. Я убрала их обратно в ящик стола. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, я заглянула в свою комнату и схватила несколько старых книжек в мягкой обложке, от которых все равно хотела избавиться.

– Вот, – сказала я, раскладывая книжки на столе. – Можем пользоваться ими, пока не купим новые подставки.

Я не ожидала, что мама набросится на меня с вопросами, но предполагала, что она по крайней мере помолчит, раздумывая о том, с чего это мне пришло в голову, будто из книг выйдут хорошие подставки. А может, не удивится, что я принесла книги, но спросит, почему именно эти, хотя в гостиной полно подходящих. Но ее лицо осталось совершенно невозмутимым.

– Хорошо, – ответила мама. – Спасибо.

Потом она улыбнулась и передвинула одну книжку к своей стороне стола. Иногда я задумывалась, было ли удобным или пугающим то, насколько родители привыкли к моим странностям.

Алкоголь, бар, танцы. Мне казалось, что я полностью меняю свою историю, переписываю сценарий, но это была легкая версия бунта – я не причиняла вреда никому, даже самой себе.

Между ним и мной по-прежнему существовали четкие границы. Возможно, я испытывала на прочность другие барьеры, иногда заказывая третье пиво, – тогда мир становился слегка нечетким, но я не рисковала заходить дальше. Мы оба играли свои роли.

Глава 17

Прошла неделя. У меня получалось бегать немного лучше. Во вторник ноги болели уже чуть меньше, и мне показалось, что это поворотный момент. Но потом все снова вернулось к исходному состоянию, и теперь я старалась делать скручивания как можно медленнее, чтобы оттянуть момент, когда я снова должна буду носиться туда-сюда, как безголовая курица.

Рядом со мной Сара делала упражнения на пресс так быстро, что стала похожа на гребца-олимпийца, который изо всех сил устремился к финишу. Я подумала, что у нее такой упругий живот, что, если бросить в него монетку, она просто отскочит. Не то чтобы я собиралась это проверять, но готова поспорить, отскок был бы хороший.

Внезапно я обнаружила, что мистер Мэтьюс наклонился надо мной.

– Ты в порядке? – спросил он. – Нужно перевести дух?

Я моргнула и осознала, что застыла в промежутке между упражнениями и просто сижу, пялясь на живот Сары.

– Нет, все хорошо, – сказала я и снова откинулась на спину, готовясь выполнить очередной подъем.

* * *

Потея и выбиваясь из сил на тренировках, я смогла выяснить о мистере Мэтьюсе следующее:

Он ездит на зеленом «Фольксвагене», но только в плохую погоду.

У него есть привычка похлопывать себя по ноге, когда участники забега идут близко друг к другу.

Он начинает заикаться, когда злится.

Я понятия не имела, имеют ли эти факты какое-нибудь значение. И подозревала, что нет. Иногда я замечала, что слишком засматриваюсь на него во время тренировок, и заставляла себя отвести взгляд. Я могла лишь предполагать, верны ли мои догадки насчет него и Анны. Как между ними все началось? Был ли это настолько медленный процесс, состоявший из тысячи мелочей, что невозможно точно сказать, когда именно они пересекли черту? Или это был конкретный момент, когда они стали друг для друга чем-то большим, когда он перестал быть просто учителем и тренером, а она – его ученицей? Я не знала. Единственное, что я осознавала все отчетливее, – чтобы узнать больше, понадобится в дополнение к тренировкам понаблюдать за ним в естественной обстановке. Нужно увидеть его в моменты, когда он не будет этого ожидать. Например, когда он будет дома, наедине с собой.

* * *

Два дня спустя я делала упражнения на растяжку рядом со школой. Я старалась выглядеть непринужденно, как будто просто тренировалась на улице, а сама тем временем наблюдала за дверью, ожидая появления мистера Мэтьюса. Я неспешно делала одно за другим все известные мне упражнения, а когда их запас иссяк, я начала придумывать новые.

Я уже стала переживать, что он засидится в кабинете допоздна и мне придется уйти домой ужинать, так и не увидев его. Или что он воспользовался задним ходом, и тогда получится, что я завязывалась тут узлом совершенно впустую.

К счастью, вскоре после того, как я уже задумалась о том, чтобы отправиться домой, он вышел из школы и зашагал прочь. Чередуя упражнения на растяжку и бег на месте, я держалась от него на разумном расстоянии, чтобы меня было сложно заподозрить в слежке. Я решила, что, если он обернется и заметит меня, я просто пробегу мимо не останавливаясь, быстро, как порыв ветра, либо сверну на другую улицу и затем поверну обратно. Но он так ни разу и не оглянулся, просто шел, глядя прямо перед собой. Я была даже слегка разочарована из-за того, что мне почти не потребовалось скрываться.

Мы прошли километра полтора, пока он не сошел с тротуара и не направился к маленькому желтому домику с аккуратным квадратным газоном, рядом с которым на подъездной дороге стоял его зеленый «фольксваген». Вдоль дома шла узкая тропинка, ведущая на задний двор, – кажется, туда и лежал мой путь.

Как только мистер Мэтьюс закрыл за собой дверь, я потопталась на месте, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, не наблюдает ли кто за мной. Улица была пуста, и никто не выглядывал в ближайшие окна, но я продолжала изображать бег на месте, внезапно ощутив смущение. Я что, и правда собралась это сделать? Это и правда разумный план?

Затем я подумала об Анне. О том, как она переписывалась с Лили, о том, как Лили соврала о той ночи. О том, как отчаянно мне нужно было понять, что случилось. С ней – и с нами тоже. Поэтому я прекратила топтаться на месте и побежала к тропинке, ведущей во двор.

Устроившись под большим окном, я глубоко дышала, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Мне казалось странным, что все получилось так просто, что никто не остановил меня, что не раздался вой сирен. Граница между дозволенным и запретным оказалась тоньше, чем я ожидала.

Окно закрывали жалюзи, но внизу под ними оставалась щель, и сквозь нее мне была видна гостиная. Я увидела, как мистер Мэтьюс повесил свое пальто у двери, снял ботинки и поставил их на полочку для обуви. Затем он исчез из виду. Через минуту я услышала, как он что-то нарезает, и догадалась, что он переместился на кухню.

Пока его не было, я внимательно осмотрела гостиную. Это не заняло много времени. В ней было всего несколько предметов мебели: маленький диван с зеленой узорчатой обивкой, два высоких книжных шкафа, низенький кофейный столик, на котором стояли два бокала, телевизор на стене. Не было ни портретов, ни фотографий в рамках – ни на стенах, ни на книжных полках. Комната выглядела как временное пристанище, жилище человека, который переехал в него только недавно и ждет, когда привезут остальные вещи. Единственным намеком на то, что кто-то жил здесь постоянно, было количество книг на полках – казалось, что они вот-вот посыплются на пол. И многие из этих книг, как я заметила, были поэтическими сборниками.

Через несколько минут он снова появился, держа в руках внушительную миску салата. Он плюхнулся с ней на диван, пристроил ноги на кофейный столик и принялся переключать каналы телевизора, в итоге остановившись на документалке про насекомых. Кошка, вальяжно ступая, вошла в комнату и свернулась калачиком на диване. Она уставилась на телевизор, подергивая хвостом и внимательно наблюдая за тем, как на экране медленно ползет насекомое. Мистер Мэтьюс положил руку кошке на голову, и та позволила ему немного себя погладить, а затем, выгнув спину, удалилась на другой конец дивана.

Когда началась реклама, он взял в руки телефон и пристально посмотрел на экран. Занес над ним палец, а потом снова отложил трубку. Мне показалось, что он собирался кому-то позвонить. Может быть, именно для этого человека предназначен второй бокал? Может, Анна тоже пила из него?

Кошка принялась ходить по комнате. В итоге она забралась на книжный шкаф и не знала, как спуститься. Она жалобно мяукала, будто забыла, как она вообще там оказалась.

– Мы это уже проходили, – сказал мистер Мэтьюс.

Я на секунду застыла, а потом осознала, что он обращается к кошке.

– Ты вполне в состоянии спуститься самостоятельно.

Кошка мяукнула снова, и мистер Мэтьюс покачал головой. В течение некоторого времени мистер Мэтьюс игнорировал ее, но она мяукала все жалобнее и громче. Во время следующей рекламной паузы он вздохнул и встал. Они с кошкой уставились друг на друга, и мистер Мэтьюс вздохнул еще раз.

– Твоя взяла, – сказал он, вышел из комнаты и вскоре вернулся с деревянным стулом.

Забравшись на него, он мягко подтолкнул кошку. Когда она оказалась у самого края, он осторожно взял ее обеими руками, едва касаясь. Я невольно задумалась о том, прикасался ли он так же и к Анне. Может быть, и она отвечала на его прикосновения – может быть, они кружили один вокруг другого, как бабочки.

Я отшатнулась от окна, внезапно поняв, что пока увидела достаточно. Пора идти домой. По пути я думала, что, возможно, больше не вернусь сюда. Наверняка я трачу время впустую. Даже если Анна встречалась с ним, я вряд ли что-то узнаю, наблюдая за ним вот так. Но я понимала, что обманываю себя. Потому что я знала, что вернусь. Пока я не узнаю правду о его отношениях с Анной, я не смогу оставаться в стороне.

Глава 18

Я никогда не видела Сару такой счастливой. Ее мама заболела, так что вместо обычной порции корма для кроликов перед ней лежал целый поднос с лучшими блюдами из ассортимента бёрдтонской школы.

– Ты бы так не восторгалась, если бы ела это каждый день, – сказала я. – Может, мама оказывает тебе услугу: учит тебя ценить нормальную еду.

– Ха, – откликнулась она, не отрывая взгляда от подноса. – Ты невероятно, катастрофически ошибаешься. Единственное, что меня сейчас радует, – это то, что теперь мне не приходится пытаться тайком утащить поднос в театр. Работницы столовой зоркие, как орлы.

– Раньше ты всегда ела в театре?

Сара ненадолго оторвала взгляд от пары английских пицца-маффинов с кусочками сосисок, щедро политых ярко-оранжевым жирным соусом, и пожала плечами.

– Обычно да. Иногда я сижу с кем-то еще из ребят с легкой атлетики, но тогда мне то и дело приходится выслушивать, какая привлекательная у меня мама, а это до отвращения невыносимо.

– Я всегда ела вместе с Анной.

– Я знаю, – сказала она, подбирая с тарелки соус краешком пиццы. – Я помню, как-то раз задумалась, как это странно – вы двое так много разговариваете друг с другом, а по отдельности становитесь молчаливыми. Причем твое молчание кажется скорее враждебным, а ее – скорее дружелюбным. – Она помолчала. – Прости, наверное, это как-то странно – говорить о ней?

– Нет, все нормально.

– Круто, – ответила она. – Ну то есть я хотела сказать… Я не хотела расстраивать тебя, напоминая о ней. Я подумала, что буду последней сволочью, если не стану говорить о ней вовсе.

– Не переживай. Если ты начнешь вести себя как последняя сволочь, я тебе сообщу.

– Спасибо, – с улыбкой проговорила она. – Я это ценю.

На какое-то время мы сосредоточились каждая на собственной еде, а потом меня одолело любопытство.

– А что еще ты замечала, наблюдая за нами?

– За тобой и Анной?

Я кивнула.

Она задумалась, помешивая ложкой свой шоколадный пудинг.

– Не знаю. Вам как будто было легко находиться рядом, словно вы дополняли друг друга. Клянусь, иногда мне казалось, что у вас есть какой-то шифр или вроде того – она говорит тебе всего пару слов, и ты тут же заливаешься смехом. Думаю, ее сильнее смущало то, что вы близняшки.

– Смущало?

– Не в плохом смысле. Просто ей было некомфортно, когда на это обращали внимание.

– Как это? – спросила я.

Сара подняла палец, закрыла глаза и отправила в рот ложку пудинга. Потом отложила ложку.

– Помнишь, однажды в средней школе вы обе украсили прическу золотистыми ободками, собираясь в школу? – спросила она. – Крис Мэрсет посмеялся над этим, говоря, что вы уже слишком взрослые, чтобы носить одинаковые вещи.

Я кивнула.

– Так вот Анна сняла свой обруч сразу после того, как он это сказал, а ты носила свой целый день.

Мне нравился тот обруч. Наверняка он до сих пор у меня есть. С тех пор Анна больше не хотела, чтобы у нас были парные вещи. В средней школе она тщательно следила за тем, чтобы у нас не было одинаковой одежды, вплоть до мелочей. Иногда она переодевалась, если мы случайно надевали что-то похожее. Я решила, она просто не хочет, чтобы нас дразнили. Но, может быть, дело было не только в этом. Может, она стеснялась того, что у нее есть сестра-близнец. А может, она стеснялась меня. Я отогнала эту мысль прочь.

– Крис Мэрсет был идиотом, – сказала я.

– Поправка: Крис Мэрсет и сейчас идиот. – Она тщательно выскребла весь пудинг и предложила мне кусочек своего брауни.

– Удивительно, что ты это запомнила, – ответила я, принимая угощение.

– Слушай, вы же были близняшками – на вас всегда обращали внимание. Хотя ответного внимания было не дождаться.

– Анна не игнорировала других, – возразила я, почувствовав себя задетой.

– Она-то и правда не игнорировала, – усмехнувшись, сказала Сара. – Я про тебя говорю, Каттер.

– Я никому из вас не нравилась, – сказала я. – Так что просто отвечала тем же.

– Может быть, тебе, Каттер, казалось именно так, – сказала она. – Но готова поспорить, многие сказали бы, что ты просто не давала им ни единого шанса.

Иногда, когда мы вечером ехали домой, казалось, будто дорога уходит из-под колес, словно асфальт становился жидким. Я закрывала глаза и молилась, чтобы с нами ничего не случилось. В такие моменты мне больше всего хотелось свернуться клубком рядом с тобой и заснуть, слушая твое дыхание. А потом проснуться, снова став прежней, ощутив твердую почву под ногами. Но когда я возвращалась, я сразу направлялась к своей кровати. Потому что я знала: если ты проснешься, почуяв запах сигаретного дыма и алкоголя в моем дыхании, то потребуешь объяснений. А если я все расскажу, ты попросишь меня остановиться.

Глава 19

У нас с мистером Мэтьюсом сложился определенный ритуал. Точнее, у меня. Он, в общем-то, был не в курсе.

Дважды в неделю я провожала его до дома. Я не могла задерживаться надолго – обычно ограничивалась часом. Иногда я наносила визит на выходных, но по рабочим дням заглянуть туда было проще. К тому же в каком-то смысле мне казалось, что я должна давать ему выходные.

Обычно все происходило по одной и той же схеме: он готовил себе что-нибудь поесть, а затем либо читал книгу, либо смотрел телевизор. Еще он пил много чая, заваривая его ровно пять минут. Он ставил таймер. Одобряю.

Однажды он поел быстрее обычного, принял две таблетки аспирина и скрылся в комнате, которую мне не было видно, потому что вместо занавесок там были на окнах плотные жалюзи, не пропускавшие свет. В тот день я ушла рано. Мне хотелось, чтобы он кому-то позвонил, чтобы кто-то к нему заглянул, чтобы он не направлялся прямо домой – чтобы случилось хоть что-то сколько-нибудь примечательное. Но этого не происходило. Он разговаривал только с кошкой – спрашивал, не голодна ли она (она была всегда голодна) или не хочет ли она, чтобы он почесал ей животик (она реагировала неоднозначно).

Я задумалась: может быть, все одинокие люди живут именно так? Тихое, размеренное, немного печальное существование. Я гадала, всегда ли он так жил. Пыталась понять, для кого же предназначался тот второй бокал.

* * *

Когда ты начинаешь изучать кого-то, следить за кем-то, сложно расслабиться, даже когда этого человека нет рядом. Я не могла подтвердить свои подозрения насчет мистера Мэтьюса. Поэтому искала любую случайную информацию, которая могла бы мне пригодиться и, может быть, указать другое направление поисков.

Постоянно за всем следить крайне утомительно. На самом деле я никогда раньше этого не делала, и я скучала по дням, когда могла просто бездумно плыть по течению. И все-таки иногда, лишь наблюдая за людьми, можно случайно узнать что-нибудь интересное. Например, Лорен делает вид, что она весит как пушинка из-за того, что у нее быстрый метаболизм. Это неправда. На самом деле она весит как пушинка, потому что ничего не ест. За обедом она перекладывает еду с места на место, а потом сообщает, что сыта. Остальные ее подруги шутят о том, что им приходится постоянно считать калории, но они на самом деле едят, а она все выбрасывает. Сначала я думала, что она постоянно пользуется раздевалкой из стеснительности, как и я. Но теперь я пришла к другому выводу: дело, скорее всего, в том, что она хочет скрыть заострившиеся ключицы и выступающие ребра.

Брайан и Чарли ходят словно приклеенные друг к другу, хотя, похоже, так и не могут решить, кто они – лучшие друзья или злейшие враги. Иногда, когда они вместе, они расслабленно шутят и смеются – например, когда они торчат на стоянке, прислонившись к машине Чарли, передают друг другу фляжку и прячут ее, когда мимо проходит учитель. А иногда они выглядят так, словно готовы сцепиться насмерть. Когда я упомянула об этом в разговоре с Сарой, та сказала, что это вполне логично: их отцы с давних пор были лучшими друзьями, так что Чарли и Брайан фактически выросли вместе – почти как братья. Но мне это казалось не слишком убедительным, потому что у нас с Анной отношения были совсем другими. Хотя, может, братья общаются иначе.

Парень по имени Том, с которым мы в одном классе по английскому, весь урок рисует картинки с изображением графических сцен насилия. Самураи, которые обезглавливают друг друга, мужчины с пулеметами, люди, которых душат собственными кишками. Последнее, мне кажется, перебор, потому что, раз уж твои кишки оказались снаружи, тебе в любом случае скоро конец. Получалось у него весьма неплохо, хотя над тенями еще стоило бы поработать. Думаю, он уверенно шел к тому, чтобы стать либо гейм-дизайнером, либо серийным убийцей. На каждом уроке я никак не могла определиться, сесть ли рядом с ним, чтобы видеть, как он рисует, или лучше держаться от него как можно дальше.

Слишком близко или слишком далеко. Может, на самом деле не существует промежуточного варианта, не существует безопасной зоны. Как только начинаешь наблюдать за людьми, рано или поздно увидишь то, чего не хочешь видеть, и потом не знаешь, что делать с этой информацией.

Глава 20

Участие в спортивной команде дало мне неожиданное преимущество: у меня появился повод выходить из дома, не вызывая подозрений. Достаточно было надеть спортивные штаны и кроссовки и сказать, что иду на пробежку, – и ни у кого не возникало вопросов. Не нужно было объяснять родителям, как тяжело иногда находиться дома, что без Анны дом словно съежился, а его стены будто давят на меня.

Обычно я прикидывалась, что занимаюсь бегом, только находясь в паре кварталов от дома, пока не удалялась от него на безопасное расстояние. Затем я просто гуляла или сидела в парке, пытаясь придумать, как бы прихватить с собой книгу, не вызывая подозрений. Но в воскресенье я обнаружила, что продолжаю бежать, хотя давно уже могла бы остановиться. Наверное, дело в погоде, подумала я, сегодня солнечно, не слишком холодно и дует легкий ветерок. Это день, когда впервые запахло весной, а бег из нудной обязанности и повода вырваться из дома превратился в осмысленное занятие, которое понемногу начинает у меня получаться. Я по-прежнему чувствовала тяжесть в ногах, но у меня появилось больше уверенности, больше силы, чем раньше.

Я как раз бежала по одному из немногих ровных участков тротуара, когда из-за угла появился Ник. Он бежал в мою сторону, сосредоточенно опустив голову. Я подумала, что стоит тоже опустить голову и пронестись мимо. Но потом я вспомнила, как мы сидели в коридоре, разговаривая про Анну. Я шумно откашлялась. Он вскинул голову и затормозил в паре метров от меня.

– Привет, – сказала я.

Внезапно я ощутила, что не знаю, куда деть руки, и крепко обхватила себя.

– Привет, – ответил он. – Так ты, значит, бегунья?

– Формально, наверное, да. – Я гордилась тем, как уверенно звучал мой голос, и даже расслабила руки. – А ты?

Он скромно пожал плечами:

– Я стараюсь пробегать несколько километров каждый день, а на выходных и побольше. Для баскетбола это полезно – ну, знаешь, держать себя в форме.

– Разумно, – согласилась я.

В баскетболе я не очень разбиралась, но, наверное, бег – хорошая разминка, когда занимаешься другими видами спорта. Ну, кроме стрельбы из лука. Или гольфа.

Мы немного помолчали, переминаясь с ноги на ногу. Та мимолетная непринужденность, которая объединила нас, когда мы сидели в коридоре, исчезла, и теперь мы оба не знали, что сказать.

Потом он улыбнулся:

– Хочешь наперегонки?

Хочу ли я побежать с ним наперегонки? Мне такое даже в голову не приходило.

– Наверное, – произнесла я. – Если ты не расстроишься, когда проиграешь.

Он рассмеялся:

– Ух ты! Похоже, кто-то хлебнул энергетика с утра.

Я покачала головой:

– Вообще-то я ела хлопья с изюмом.

Он открыл рот и снова его закрыл. Я с опозданием осознала, что он пошутил. И внезапно мне больше всего захотелось снова пуститься бежать.

– Постарайся не отставать, – сказала я ему и побежала мимо него, стараясь задать хороший темп.

Какое-то время я даже не была уверена, последовал ли он за мной или я бегу по парку в гордом одиночестве. Потом я оглянулась и обнаружила, что он бежит следом, совсем рядом.

Вскоре мы выбежали из парка и помчались по старой тропе, которая шла у реки, извиваясь вдоль полей и пастбищ. Через некоторое время оказалось, что мы бежим очень близко, то и дело один из нас вырывался вперед, но мы не обгоняли друг друга по-настоящему.

Бежать рядом с ним было легко и даже приятно. Словно сложился какой-то ритм, последовательность движений, которая нас объединяла. Он назвал меня бегуньей, и мне это понравилось. Понравилось, что, может, я ей и правда являюсь или, по крайней мере, могу стать. Но в конце концов мои легкие сначала вежливо, а потом весьма настоятельно напомнили, что мне нужен перерыв. Я замедлилась, побежав трусцой, а затем вовсе остановилась, упираясь руками в бедра, пытаясь устоять перед искушением плюхнуться на траву и хватать ртом воздух, как утопающий.

Ник тоже остановился и наклонился, пытаясь перевести дыхание.

– У тебя неплохо получается, – выговорил он, тяжело дыша.

– Не очень, но я стараюсь, – ответила я. – Понемногу.

Меня хватало только на короткие предложения.

– А я почти поверил.

Из-за усталости мы оба какое-то время молчали, но потом отдышались, и мне показалось, что мы можем снова заговорить. Я чувствовала себя настолько уставшей и расслабленной, что общение с Ником уже не пугало меня, как раньше.

– Нам понравилась запеканка, которую сделала твоя мама, – сказала я. – Лучшая из всех, что нам прислали.

Мне было приятно, что я наконец-то смогла ему это сообщить. С опозданием на пару месяцев, но лучше поздно, чем никогда. Он озадаченно посмотрел на меня, а потом улыбнулся:

– О, это делала не мама. Это запеканка по папиному сверхсекретному рецепту. Он относится к этому очень серьезно.

– Твой папа готовит?

В теории я знала, что мужчины могут готовить, но сомневалась в существовании таких мужчин. Бёрдтон вряд ли можно назвать прогрессивным в этом плане, как и во многих других вопросах.

– Только если считает, что мы это заслужили, – сказал он. – А это не так уж часто.

– И часто вы угощаете других?

– Не очень. Мама иногда устраивает распродажу выпечки для церкви, и только. А папа обычно готовит только для нас.

– Так почему же мы удостоились такой чести?

Он отвел взгляд и уставился на горизонт:

– Потому что я его попросил.

Это был простой прямолинейный ответ, в котором таилось множество смыслов. Глядя на профиль Ника, я задумалась: а что бы случилось, если бы он рассказал Анне о своих чувствах? Может, это не изменило бы ничего. Может, она уже тогда была влюблена в мистера Мэтьюса или кого-нибудь еще и у Ника не было никаких шансов. А может, это изменило бы все.

Я осторожно выпрямилась и принялась разминаться. Через несколько секунд Ник последовал моему примеру. Мы неспешно побежали обратно в парк. Я думала, что мы забрались не так уж далеко, но теперь, когда мы устали и двигались медленнее, казалось, что маршрут, пока мы отдыхали, заметно удлинился.

– Что ж, мне сюда, – произнес он, показывая на север.

– Ага. А мне сюда. – Я показала на юг.

– Ладно. Ну что, на следующей неделе в то же время?

– Ладно, – согласилась я, не вполне понимая, что это – искреннее предложение или попытка сделать прощание менее неловким.

Мы еще немного постояли, а затем разбежались в разные стороны. И уже в следующее мгновение, когда я смотрела, как он удаляется, становясь все меньше и меньше, мне захотелось окликнуть его и попросить вернуться. Хотя я понятия не имела, что скажу ему, если это произойдет.

Я была удивлена, что мне удается оставаться незамеченной, и в то же время напугана тем, как легко это оказалось – врать и делать вид, будто ничего не изменилось. Я так привыкла к этому, что мама застала меня врасплох, сказав однажды утром, что я выгляжу уставшей. Она спросила, все ли в порядке. Я ответила, что плохо спала – что мы с тобой поссорились. Я убеждала себя, что просто не смогла придумать ничего другого, что ни во что другое она бы не поверила. Но это была неправда. Я могла бы придумать еще миллион других объяснений: получила плохую оценку, кто-то на тренировке отпустил в мой адрес язвительный комментарий, мальчик, который мне нравился, не обратил на меня внимания. Думаю, на самом деле я пыталась в каком-то смысле наказать тебя, потому что тебе следовало бы заметить. Ты должна была заметить, что я лгу, когда рассказываю, где и с кем я на самом деле провожу время. Молчу обо всех своих побегах.

Глава 21

Проснувшись в понедельник, я чувствовала себя рассеянной, словно выпадающей из реальности. Даже мой будильник звучал как-то иначе – громче, настойчивее, чем я привыкла. А выбираясь из кровати, я ударилась подбородком – остался заметный след, который, похоже, скоро превратится в синяк.

Неудивительно, что, торопясь по коридору на второй урок и не глядя, куда иду, я внезапно в кого-то врезалась.

– Осторожно! – раздался возмущенный мужской голос.

– Извините, – пробормотала я, поднимая взгляд, чтобы выяснить, на кого я натолкнулась.

Это оказался Чарли. На его лице застыло напряжение, он вскинул руки, словно пытаясь не то удержать равновесие, не то не дать мне упасть. Ник и Брайан остановились впереди, в нескольких шагах от меня, и смотрели на нас.

– Джесс. – Чарли моргнул, и его губы растянулись в улыбке. – Похоже, тут мы оба виноваты.

– Похоже на то.

Он кивнул. Я ожидала, что в следующую секунду он двинется по своим делам, спеша догнать Ника и Брайана. Но вместо этого он спросил:

– Так у тебя в итоге получилось связаться с Лили? Брайан сказал, что у тебя ее свитер.

– Ага. – Я помолчала. – Но выяснилось, что сейчас это ее не слишком интересует.

– Неудивительно, – ответил он. – Хорошо ей там, пляж рядом. Загорела, наверное, и рада, что больше не приходится торчать в этой помойке.

Брайан нетерпеливо шагнул к Чарли.

– Идешь? – спросил он.

Чарли не обратил на него внимания.

– Она больше ничего не говорила? Обо мне, например? – спросил он.

– Приятель, ничего она о тебе не говорила. У нее теперь другая жизнь, – вмешался Брайан. – Пойдем.

Чарли нахмурился. В его голосе зазвучали нотки гнева:

– Слушай, тот факт, что твоя бывшая – та еще дрянь, не лишает меня права спрашивать о моей.

Брайан напрягся.

– Следи за словами, – сказал он. – Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Нет уж, лучше ты следи. Я устал ходить как по минному полю – это тебе пора бы уже начать другую жизнь. Она все равно просто крала твое время: когда вы встречались, я тебя почти не видел. Лучше бы тебе уже с ней покончить.

Брайан, нахмурившись, шагнул к нему. Ник покачал головой и выставил ладонь вперед, словно пытаясь остановить его.

– Ну же, ребята, – произнес он. – Не начинайте.

Брайан ответил, злобно глядя на Ника:

– Я ничего не делаю.

Я решила, что этот разговор меня больше не касается, так что медленно двинулась прочь.

Чарли заметил, что я ухожу:

– Извини. Ладно, я в любом случае рад, что ты поговорила с Лили. Если будете еще общаться, передавай ей привет от меня.

– Не думаю, что получится, – сказала я. – Вряд ли мы с Лили будем разговаривать. Она была не очень рада моему звонку.

Когда я произнесла это, все трое мальчиков посмотрели на меня. Так что я демонстративно пожала плечами:

– Она была подругой Анны, а не моей.

Чарли пристально посмотрел на меня.

– Верно. – Он помолчал. – Слушай. Сочувствую, что такое случилось с Анной – она была очень милая.

Очень милая. Я постаралась скрыть вспышку разочарования, которую вызвала у меня эта фраза, мысль о том, что другие запомнят ее именно такой, что они судят о людях так поверхностно.

– Конечно, – сдавленно сказала я.

Брайан уже повернулся, чтобы уйти, но замер на месте, когда услышал мой ответ, и посмотрел на меня, словно заново меня оценивая.

– Слушай, тебе правда не стоит обращать внимание на то, что о ней там написали.

– Где?

– А… Да не важно, – произнес Брайан. – Извини, мне на секунду показалось, что ты слышала… Ладно, забудь.

– О чем именно? – повторила я.

– Ни о чем, – повторил он. – Правда. Забудь, что я сказал.

Я посмотрела на Чарли и Ника.

– О чем он? – спросила я у них.

На несколько мгновений повисла тишина. А потом Чарли покачал головой.

– Ни о чем, – ответил он. – Наверное, перепутал что-то.

Я посмотрела на него, а затем на Ника.

Ник кивнул:

– Ага. Он просто тупица. Не обращай на него внимания. Ладно, нам пора. Но в воскресенье увидимся, да? В парке?

Я кивнула, всматриваясь в его лицо, по-прежнему пытаясь понять, всерьез ли он говорит. Он ведь не просто так дважды повторил сказанное.

Чарли внезапно рассмеялся, возвращая меня к реальности.

– Ого, – сказал он Нику. – Я смотрю, ты не изменяешь своим вкусам.

Ник покраснел, Брайан бросил на Чарли еще один мрачный взгляд, и все трое зашагали дальше по коридору.

* * *

Незадолго до тренировки начался дождь. Мощный, непрекращающийся ливень, который обрушивался вниз, словно ярость скандинавских богов. Он был слишком сильным, чтобы заниматься бегом, но лил так мощно, что казалось, будто он скоро пройдет. Так что мистер Мэтьюс предложил нам переждать в спортзале, надеясь, что погода прояснится.

Я устроилась на трибунах и взялась за книгу. Через несколько секунд кто-то хлопнул меня по руке.

– Ну-ка брось, – сказала Сара.

– Ой, – ответила я, потирая руку.

Изобразив виноватый вид, Сара уселась на скамейку рядом со мной:

– Прости, иногда мне трудно рассчитать силу. Но почитать тебе не светит. Мне скучно, и я хочу, чтобы кто-то меня развлек.

– И это моя проблема?

– Конечно. На кону наша дружба.

– Почему ты не можешь просто поиграть во что-нибудь в телефоне? Тихонько?

– Я бы и рада, но он разрядился. Он глючит последнее время – заряд совсем не держит. Думаю, пора снова отнести его мастеру.

– Отлично, – сказала я, кладя книгу на колени. – И что же ты намерена со мной обговорить?

– Ну, для начала я собираюсь немного поглумиться над тем, что ты сказала «обговорить». Думаю, это заставит меня замолчать на какое-то время. – Сара поиграла бровями, глядя на меня.

Я вздохнула. Она вздохнула в ответ еще громче, чем я.

* * *

Одиннадцать минут спустя мистер Мэтьюс наконец-то решил, что в противостоянии между ним и дождем победил дождь, и разрешил нам разойтись по домам.

Сара попросила у меня телефон, чтобы позвонить родителям.

– Хочешь, чтобы мы тебя подвезли? – спросила она, прежде чем набрать номер. – Ты ведь не пойдешь пешком по такой погоде.

Я ненадолго замешкалась.

– Не беспокойся, – сказала она с улыбкой. – Сегодня папина очередь меня встречать.

Родители Сары уже несколько раз подвозили меня до дома. Обычно нас забирал ее папа, но в прошлый раз вместо него приехала мама, и поездка прошла в неловком молчании, которое нарушали только короткие замечания мамы, адресованные не мне и не Саре, а какой-то невидимой девочке, которую интересовали модные советы и домашний педикюр. В промежутках между ними Сара протяжно вздыхала.

Я с облегчением кивнула, смущенная тем, что Сара поняла причину моих сомнений.

– Хорошо, – сказала она. – Я тогда ему скажу, что нужно будет тебя отвезти.

Подъехав, папа Сары посигналил дважды. Мы пустились бежать от дверей спортзала к машине и забрались в нее, тяжело дыша. Хотя дворники работали с удвоенной скоростью, сквозь дождь было почти ничего не видно, так что папа, ласково потрепав Сару по плечу, поехал довольно медленно.

– Итак, – заговорил он, глядя на меня в зеркало заднего вида и улыбаясь, – Сара рассказывала, что ты уже неплохо бегаешь.

– Осваиваю потихоньку, – ответила я.

– Это великолепно. Наконец хоть кто-то заставит Сару потрудиться ради победы. Уверен, она уже возомнила себя лучшей бегуньей.

– Пап, перестань, – возмутилась Сара.

– Нет, вы только послушайте, она явно слишком много о себе думает. Она должна уяснить, что у нее будут настоящие соперники. – Он снова оглянулся на меня. – Так что на следующих соревнованиях тебе нужно непременно с ней разделаться, ясно? Пусть знает свое место.

Я почувствовала, что краснею.

Сара рассмеялась:

– Ты ее смущаешь. К тому же я даже не помню, когда это я говорила тебе о том, что Джесс бегает. Наверное, это мистер Мэтьюс тебе рассказал во время очередных ваших посиделок. Серьезно, тебе стоит тратить меньше времени на анализ моих спортивных достижений и больше на то, чтобы убедить маму, что подросток не может выжить на капусте и крекерах.

– Ты же знаешь, почему мама так себя ведет, – ответил он, и в его голосе послышалось напряжение.

– Ага, знаю-знаю. Когда она была подростком, она страдала от лишнего веса, и это было худшее, что с ней случилось в жизни, и она хочет защитить меня от подобной травмы.

– Сара, прояви уважение. С ней ужасно обращались. По-настоящему жестоко. – Потом он сделал глубокий вдох и добавил уже более непринужденно: – Как бы там ни было, я точно помню, что это ты рассказывала мне о Джесс.

Сара посмотрела на меня и закатила глаза. Я улыбнулась и посмотрела сквозь залитое дождем окно. И увидела, что на краю стадиона стоит мистер Мэтьюс, промокший насквозь. И хотя сквозь этот ливень почти невозможно было как следует что-то увидеть, а мистер Мэтьюс зашагал прочь сразу после того, как я его увидела, мне показалось, что он смотрел на машину. Смотрел, как я уезжаю.

Он утверждает, что я начала первой. Что я стала улыбаться ему как-то иначе, придвигаться все ближе и ближе. Что он пытался не поддаваться, но я вела себя так, что сопротивляться было слишком сложно. Возможно, он прав – ведь можно очаровать кого-то, не осознавая этого. Но я не уверена, потому что, оглядываясь назад, я не думаю, что мысль об отношениях с ним вообще приходила мне в голову. Тогда меня еще можно было назвать порядочной, по крайней мере отчасти.

Глава 22

В прошлом месяце посреди пятого урока у нас устроили учебную тревогу на случай террористической атаки. Нас всех предупредили о ней заранее, так что мы не удивились, когда из громкоговорителей зазвучали оповещения об экстренной ситуации. Учитель истории в точном соответствии с инструкцией запер дверь, выключил свет, закрыл жалюзи и велел нам спрятаться за партами. Никто особо не торопился, даже учитель, а потом мы минут десять просидели на полу, пока тревогу не отменили. Никто никуда не спешил, все было не по-настоящему – просто тренировка, чтобы отработать последовательность действий.

А в этом месяце, похоже, администрация захотела немножко нас встряхнуть, потому что нас не стали предупреждать заранее, и система оповещения включилась во время обеда – как раз после того, как я выбросила остатки еды в мусорку и вышла в коридор.

«Это учебная тревога, – произнес голос. – Пожалуйста, как можно быстрее проследуйте к ближайшему месту, где вы сможете укрыться, или покиньте здание, если находитесь рядом с выходом. Это тренировка, но мы просим вас отнестись к ней максимально серьезно».

Я оглянулась по сторонам в поисках Сары, а потом вспомнила, что она вышла через другую дверь, потому что ей понадобилось набрать воды в бутылку. Я посмотрела в сторону столовой, не зная, стоит ли мне вернуться. Получится ли укрыться там? Возможно, но было непонятно, заперты ли двери. Я резко повернулась, выискивая другое укрытие. Люди обходили меня, оглядываясь по сторонам с той же целью – найти, где можно спрятаться. Потом я заметила, что Брайан и Чарли скрылись за дверью кабинета химии, так что я двинулась в ту же сторону, ускорив шаг, когда они начали закрывать дверь.

– Подождите, – окликнула я их. – Я иду.

Чарли остановился, оставив дверь приоткрытой. Пробежав несколько последних шагов, я вошла в кабинет.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответил он, запирая дверь. – Выключи свет.

Я нашла на стене выключатель и щелкнула им. Чарли уставился на дверь:

– Почему тут нет жалюзи?

Повернувшись, он бросил через плечо:

– Брайан, можешь найти пару листов бумаги и скотч, чтобы заклеить стекла? Сейчас мы как на ладони.

Брайан подошел к учительскому столу. За ним никого не было – наверное, мистер Райерс еще не вернулся с обеда.

В дверь громко постучали.

– Эй, откройте.

– Ты стрелок? – спросил Чарли, наклонив голову к двери. – Потому что, если это так, мне вряд ли стоит тебя впускать.

– Ты же меня видишь, Чарли, – сказала девочка.

Голос звучал знакомо, но я никак не могла понять, кто это.

– Тебе же видно нас обеих. Впусти нас.

– Возможно, у кого-то из вас пушка в рюкзаке, – ответил он. – Или мачете. Думаю, лучше вам остаться снаружи. Не хочу рисковать. Идите на улицу.

– Клянусь, ни у кого из нас нет чертова мачете, ясно? Впусти нас!

Я наконец сообразила, кто это. Лорен. В своем естественном состоянии: зла на весь мир.

– Впусти ее, – предложил Брайан, подходя к нам с бумагой и мотком скотча. – Она не отстанет, так и будет стучаться.

Чарли пожал плечами:

– Я просто о тебе забочусь.

Он отпер дверь и распахнул ее. Лорен раздраженно посмотрела на Чарли и вошла в полутемный класс. Следом за ней появилась Мона. Она замерла, заметив Брайана, и на мгновение показалось, что она сейчас уйдет. Но Чарли уже снова запирал дверь.

– Добро пожаловать, – бросил Чарли через плечо в сторону Лорен. – Пожалуйста, не надо нас убивать.

Лорен закатила глаза:

– Да ну тебя.

Потом она посмотрела на Мону и проследила за ее взглядом, прикованным к Брайану.

– Пошли, Мона, – произнесла она. – Давай устроимся позади. Через пару минут все закончится.

Брайан так и стоял неподвижно с бумагой в руках. Лора без колебаний повела Мону в дальний конец класса.

Чарли раздосадованно покачал головой.

– Брайан, выкинь эту муть из головы и давай сюда бумагу, – сказал он. – Я не хочу выслушивать от папы нотации о том, как мы все запороли.

Брайан наконец оторвал взгляд от Моны.

– Хорошо, иду, – ответил он. Затем он ладонью прижал бумагу к стеклу и осторожно приклеил скотчем: – Вот.

– Нужен еще один лист, – заметила я. – Бумага тонкая, почти прозрачная.

– Одного хватит, – ответил Чарли. – Главное, что мы закрыли просвет.

Брайан замер, держа в руках второй лист бумаги, и тут мы все услышали звук. Тяжелые шаги загрохотали в пустом коридоре. Я присела у стены, а Брайан молча отошел от двери, не выпуская лист бумаги из рук, и уселся рядом со мной.

Шаги, шаги, тишина. Пауза, щелканье дверной ручки, снова шаги. Двери, он проверял двери. В прошлый раз было много криков: роль стрелка исполнял доброволец из местного любительского театра, который наслаждался возможностью побыть в центре внимания. На этот раз тишину нарушали только шаги и щелчки дверных ручек. И медленное дыхание Брайана рядом со мной.

Сидя здесь, я чувствовала себя беззащитной. Между мной и дверью был только Брайан. Нужно было отойти в дальний конец кабинета. Или спрятаться за учительским столом. Но шаги приближались, так что я застыла на месте. Когда эхо шагов разнеслось по коридору, я невольно вспомнила видео, которое нас всех заставили посмотреть в девятом классе. В нем у стрелка были поношенные тяжелые армейские ботинки и штаны цвета хаки. Там был один кадр, от которого кровь стыла в жилах, когда тень стрелка и тень его пистолета вытянулись во всю длину пустого коридора. Я запомнила лишь очертания его лица – у него была тяжелая нижняя челюсть и безрадостные застывшие глаза, как у игрушечного солдатика.

Я подумала, что так проще – думать о стрелке как об анонимном чужаке, заглушить мысль о том, что, скорее всего, это окажется кто-то из нашей же школы. Невозможно было смириться с мыслью, что твоя жизнь может полностью зависеть от того, насколько быстро ты перестанешь воспринимать стрелка как своего одноклассника и увидишь в нем человека, который может тебя убить.

Шаги звучали ближе и ближе, а потом остановились прямо за дверью. Сквозь тонкий лист бумаги, закрывающий окошко в двери, слабо проступали очертания чьей-то головы. Это всего лишь учебная тревога, напомнила я себе, но задержала дыхание и закрыла глаза, ожидая, что сейчас услышу, как этот человек повернет дверную ручку.

Щелк-щелк. Тот человек ненадолго затих, а потом попытался еще раз. Щелк-щелк. Дверь заперта. В кабинете темно. Окошко в двери заклеено. «Пожалуйста, иди дальше, – подумала я. – Мы сделали все по правилам». На еще одну долгую секунду повисла тишина. А потом звуки шагов раздались снова – на этот раз человек удалялся в сторону спортзала. Я задумалась, удалось ли им там запереть двери. Брайан поерзал рядом со мной, тихо вытягивая ноги.

– О чем вы вчера говорили? – прошептала я. – Насчет Анны?

– Понятия не имею, о чем ты, – ответил он. – Не шуми.

– Я не шумлю, – произнесла я, по-прежнему шепотом, пользуясь тем, что Брайан не может просто встать и уйти. – Ты сказал, что о ней что-то написали. О чем была речь?

Брайан покачал головой:

– Ни о чем.

– Расскажи мне.

Он посмотрел на динамик оповещения, словно надеясь, что сейчас он включится, избавив его от необходимости сидеть в этом кабинете и отвечать на мои вопросы.

– Слушай, просто какой-то идиот написал о ней что-то на стене в туалете, – наконец признался он. – Ничего такого.

Я помолчала, переваривая услышанное.

– В каком туалете? – спросила я.

– У кабинета музыки, – пояснил он. – Но послушай, там правда ничего такого. Просто забудь об этом.

– Так и сделаю, – ответила я, хотя у меня и в мыслях этого не было.

Я откинулась назад, слушая, как звук шагов удаляется от столовой, от нашего класса и направляется дальше по коридору, к следующей двери. Мне показалось, что прошло очень много времени, прежде чем система оповещения включилась снова и чей-то голос сообщил нам, что тревога окончена.

* * *

После тренировки я сказала Саре, что пойду домой пешком, потому что забыла кое-что в своем шкафчике и не хочу ее задерживать. Она предложила подождать меня, но я отказалась, объяснив, что мне полезно будет размяться и прогуляться. Что, возможно, прозвучало не слишком убедительно после часовой тренировки по бегу. Но Сара не стала задавать уточняющих вопросов.

В коридоре не было ни души, но я все равно постучалась в дверь туалета, прежде чем войти. Два громких, резких удара. Я подождала несколько секунд, ожидая услышать шум воды в бачке или возмущенный возглас. Но до меня не донеслось никаких признаков жизни, так что я решилась войти.

Внутри валялся старый кирпич на случай, если понадобится подпереть дверь в открытом положении. Я положила его так, чтобы никто не смог зайти внутрь.

Воздух был затхлым, единственное окно выглядело так, словно его не открывали уже очень давно. Все кабинки были покрыты настенной живописью – в основном комбинациями примитивных ругательств и кое-где загадочных рисунков. Надписи не имели никакого отношения к Анне. Только выходя из второй кабинки, я увидела на противоположной стене надпись, которую не заметила раньше. Слова попытались закрасить, и под определенным углом надпись была почти не видна, но, чтобы полностью скрыть их, понадобилось бы еще два-три слоя краски. Слова были написаны огромными буквами:

АННА КАТТЕР – ШЛЮХА.

Я точно знаю, что он пошел на контакт первым, что это он начал возводить мост над пропастью, разделявшей нас. Когда он сделал это, когда он дотронулся до меня, я словно забыла, как дышать. Я хотела бы сказать тебе, что сразу же отстранилась. Но на самом деле на это ушло несколько долгих секунд – тех, что тянутся, как карамель, а по краям осыпаются, как жженый сахар.

Глава 23

Из нас двоих порядочной девочкой была Анна. Люди всегда воспринимали ее именно так. Она никогда не влипает в неприятности, она всегда добра и участлива. Она придерживает двери для других, она удачно выбирает подарки на день рождения, она участвует в благотворительных раздачах продуктов. Если бы кто-то сказал мне раньше – еще когда она была жива, – что ее назвали шлюхой, написав это черным на стене мужского туалета, я бы подумала, что это нелепая шутка. Но кто-то все же вывел эти слова на стене перманентным маркером. Тот, кто видел ее с парнем? Или тот, с кем она встречалась? Этого я не знала.

* * *

Я сидела на уроке и смотрела в окно, не переставая размышлять о той надписи. Вдруг я увидела, что на краю крыши сидит девочка – болтает ногами, темные волосы развеваются на ветру.

Сначала я решила, что это Анна. Похоже, я в конце концов официально съехала с катушек – не просто на мгновение увидела Анну в другом человеке, как это случалось раньше, а увидела ее там, где вообще никого не было.

Я крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Девочка никуда не делась. Но это была не Анна, и она не была порождением моего воображения. Это была настоящая девочка, и она сидела там, наверху. Я встала, не обращая внимания на озадаченные лица одноклассников, и выбежала из кабинета. Коридор показался длиннее, чем когда-либо, а мои шаги – невероятно медленными. Добежав наконец до лестницы, ведущей на крышу, я бросилась по ней наверх, перепрыгивая через ступеньки. Я притормозила, только когда подбежала к двери, – единственная клетка мозга, сохранившая способность мыслить, подсказала мне, что не стоит пугать девочку, которая сидит на краю крыши. Тихо закрыв за собой дверь, я осмотрелась по сторонам, опасаясь, что уже опоздала. Но нет. Она так и сидела там. Это была Мона, подруга Лорен. Ветер трепал ее темные кудри, и она сидела спиной ко мне, опираясь руками о парапет с пугающей непринужденностью.

– Привет, Мона, – сказала я.

– Джесс? – Глаза у нее были покрасневшие, а лицо пошло розовыми пятнами.

– Ага. – Я медленно подходила к ней.

Сделав еще несколько шагов, я добралась до края. Осторожно перекинула через парапет сначала одну ногу, а затем другую и уселась на краю, постаравшись сдвинуться как можно глубже внутрь. «Не смотри вниз, – подумала я. – Не смотри вниз и не думай об Анне». Глаза не слушались меня – тротуар внизу так и манил их. Как и не слушались мысли – я думала об Анне. Об Анне под синей простыней. О ее бледности. Я изо всех сил вцепилась в край, чувствуя, как бетон впивается в ладони.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала Мона.

– Хорошо. – Я ей не поверила.

Сомнение отразилось на моем лице. Я посмотрела на руку, которой она опиралась о парапет. Задумалась, успею ли я схватить ее вовремя, если понадобится. Чтобы повысить свои шансы, я пододвинулась поближе.

– У меня нет урока, а здесь тихо, – негромко произнесла она. – Здесь хорошо думается.

«В библиотеке тоже, – подумала я. – И под любым из деревьев, растущих вокруг школы. Есть множество разных вариантов и замечательных мест, где можно подумать и даже поплакать, не рискуя упасть с такой высоты».

– Отличный вид, – сказала я вслух, заставляя себя смотреть вдаль. – Мой дом почти видно, – продолжила я, показывая вперед одной рукой, а вторую по-прежнему держа поближе к ее запястью, крепко вцепившись в край. – Думаю, вон за теми деревьями. А твой где?

Она окинула взглядом горизонт, а затем показала куда-то в сторону парка:

– Вон там. Красненькая крыша и синие стены.

– Я бегаю через парк. Там с краю есть дорожка, которая идет через поля.

Она кивнула:

– Ага, мама раньше тоже там бегала, а иногда и я с ней.

– А теперь она перестала бегать?

Она улыбнулась – впервые с того момента, как увидела меня.

– О да, этот период у нее продлился недолго – она ненавидит физические упражнения. Она просто хотела сбросить вес – она всегда приходит в ужасное настроение, когда его набирает. Папа почти умолял ее перестать. – Она помолчала. – Но я видела, как ты бегаешь на стадионе: похоже, тебе это реально нравится.

Я задумалась о том, что чувствую во время бега: тихое удовлетворение от того, что мое тело беспрекословно подчиняется мне, облегчение от того, что на какое-то время я ни о чем не думаю, а внутреннее напряжение временно отпускает.

– Мне нравится бегать, – сказала я. – Сама не ожидала, но мне понравилось. Бег как будто дает почувствовать себя… чистой.

Я сама не поняла, что имею в виду, но именно это слово показалось мне правильным. Мона кивнула, словно поняла меня.

– Когда я занималась чирлидингом, у меня было что-то похожее, – сказала она. – Я точно знала, что от меня требуется и где я должна находиться в каждый момент. И я была абсолютно уверена в своем теле, знала, что оно выполнит все, что нужно, сможет сделать сальто в прыжке.

Я представила, как Мона кувыркается в воздухе, делая сальто, уверенная, что точно приземлится на ноги, и это единственное, что было важно для нее в то мгновение. Я вспомнила, какой она была в прошлом году: перед глазами встала картинка, как Мона в форме чирлидеров прислоняется к шкафчику и смеется. Тогда она выглядела абсолютно счастливой и уверенной в себе – настолько яркой, что на нее было больно смотреть, хотя было сложно заставить себя отвести взгляд.

– Что случилось? – спросила я.

– В какой-то момент все изменилось. Я потеряла это чувство, эту уверенность, ощущение, что я владею своим телом. К тому же я больше не могу выступать, только не… – Она смолкла и покачала головой. – Не знаю. Все по-другому. Я стала другой.

– Может, это чувство вернется, – сказала я.

– Может, – ответила она. – Иногда я прихожу вечером, когда играют матч, и просто сижу снаружи, слушаю музыку и пытаюсь представить, как проделываю все это снова. Но не могу вернуться. Думаю, с той версией меня – с той версией моей жизни – теперь покончено.

Ее голос казался таким уставшим, таким потерянным. И я слишком хорошо понимала, каково это – потерять какую-то часть себя. Потрясенная, я закрыла глаза. Ее слова слишком глубоко задели меня. Печаль. Девочки на крышах, девочки и окна. Потерять равновесие. Упасть. Прыгнуть.

– Тебе не обязательно тут сидеть, – сказала она. – Правда. Обещаю, что не стану делать ничего такого.

Я хотела бы ей поверить. Но я не была уверена – обещания так легко нарушить.

– Тут наверху тихо. Думаю, я посижу здесь немного. Пока ты не почувствуешь, что готова вернуться обратно.

– Ладно, – согласилась она.

Так мы и сидели там, не говоря ни слова. И я не могла удержаться от размышлений о том, удалось ли мне предотвратить трагедию или я лишь оттянула неизбежное.

Глава 24

В воскресенье утром я убедила себя, что вовсе не ожидаю новой встречи с Ником в парке, хоть он и упомянул об этом дважды. Ник ждал меня четко в назначенное время, делая упражнения на растяжку у дерева. Оказалось, он не шутил. И я тоже. Разумеется – я-то всегда серьезна.

– Я решил, что в этот раз так легко тебе не поддамся, – сказал он. – Я тренировался.

– Я тоже, – ответила я.

– Отлично. Мне нравится, когда у меня есть достойный соперник.

Он улыбнулся мне и бросился бежать.

Мне удалось продержаться до момента, когда он наконец замедлил бег, а затем без лишних церемоний плюхнулся на траву под высоким деревом с густой кроной. Я устроилась на траве рядом, чувствуя, как горят легкие.

– После этого бегать вокруг стадиона – сущий пустяк, – произнес он, покачав головой с деланым восхищением. – Такими темпами мне больше не придется сидеть на скамейке запасных.

Я глубоко вдохнула:

– Часто остаешься в запасе?

– Не очень. Но когда это случается, чувствую себя ужасно – не только потому, что я вне игры, но и потому, что тренер весь матч топчется рядом.

– А это плохо?

– Уж точно не хорошо. Он орет до хрипоты и отвратительно пахнет.

Я прижала руки к бокам на случай, если от меня после тренировки тоже пахло неважно, и мысленно отметила, что в следующий раз нужно использовать побольше дезодоранта. Забавно, что я уже думала – и даже надеялась, – что у нас будет следующая встреча.

– Не слишком хорошие качества для тренера, – сказала я.

– О, могло быть и хуже, – ответил он. – Он только лает, но не кусается на самом-то деле. К тому же сложно не почувствовать к нему симпатии, когда он разговаривает по телефону со своей четырехлетней дочерью. Однажды он читал ей сказку на ночь, пока мы ехали в автобусе с выездных соревнований, – читал по ролям, с выражением. К тому же на все важные матчи он надевает браслет, который она для него сделала, – это его талисман.

– Талисман?

– Ага, у большинства ребят в команде есть такие вещи. Эрик надевает на каждую игру одну и ту же бандану и не стирает ее весь сезон. Брайан съедает штук пятьдесят леденцов с корицей, потому что в прошлом году, когда он так сделал, мы провели лучшую игру. А Чарли двое суток перед игрой ничего не пьет.

– Вообще ничего? А это не опасно?

Он рассмеялся:

– Я имею в виду не пьет. Только безалкогольные напитки. Но для человека, у которого в машине припрятана не одна фляжка, а две, это большое достижение.

– Две фляжки? Думаю, ему стоит просто раздобыть одну большую, – сказала я. – Так же удобнее. Разве что он держит в них разные сорта алкоголя.

Он пожал плечами:

– Может быть. Может, в одной что-то особого качества. А может, две маленькие фляжки просто легче прятать.

– А у тебя? – спросила я. – Ты тоже делаешь перед игрой что-то странное?

– Я? – Он пожал плечами. – Я в такое не верю. Я верю в судьбу, так что нет никакого смысла пытаться повлиять на будущее.

Я посмотрела вдаль, на поля, и задумалась о том, во что верю я. Наверное, я верю где-то в глубине души, что у меня есть какой-то шанс изменить прошлое. То есть если я узнаю, что́ (или кто) отняло у меня Анну, то смогу все исправить. Перезапустить время.

Перекатившись на бок, я посмотрела на Ника:

– Что тебе в ней нравилось?

Он моргнул:

– В ком?

– В Анне.

«Пожалуйста, не говори банальности, – подумала я. – Скажи то, что имеет значение. Покажи, что тебе было не все равно».

Пауза затянулась, и я уже решила, что он не собирается отвечать. А потом он заговорил. Медленно, тщательно обдумывая каждое слово.

– Мне нравилось в ней очень многое, – сказал он. – Мне нравилось, как добра она была к другим. Мне нравилось, когда она, витая в облаках, жевала кончик ручки, когда думала, что на нее никто не смотрит. Мне понравилось, как она однажды попыталась спасти ворона, которого сбил автобус, хотя он был напуган и пытался ее клюнуть.

Потом его голос изменился, зазвучал глубже и ниже:

– Но, честно говоря, я стал замечать подобные вещи только после того, как уже понял, что она мне нравится. – Он закрыл глаза. – Знаешь, однажды она держала меня за руку. Просто увидела, что я чем-то расстроен, села рядом и взяла меня за руку. Это было несколько лет назад, и я даже не помню, из-за чего я тогда грустил, но с тех пор я понял, что она мне нравится. Просто все так складывалось, одно к другому. Все больше и больше причин ее любить и никаких причин этого не делать.

Его глаза были по-прежнему закрыты, но у края век появилась тонкая полоска влаги. Наверное, дело в том, что солнце светит слишком ярко, подумала я. Невероятно ярко. Поэтому я тоже закрыла глаза. Он выдержал испытание, он вспомнил то, что было действительно важно. И все-таки я ощутила странное чувство в груди. Чувство, которое по незнанию можно было бы принять за ревность.

Когда я отстранилась, так что его пальцы ухватили воздух, мы не произнесли ни слова. Мы решили, что это просто случайность, что это никогда больше не повторится. И все-таки это оставило на мне отпечаток – словно прикосновение его пальцев к моему бедру превратило меня в другого человека.

Глава 25

Я уже много раз приходила к дому мистера Мэтьюса, наблюдала за ним в окно, и меня ни разу никто не заметил. Даже риска такого не было. А это означало, что я начала вести себя менее осторожно, когда шла следом за ним. Стала держаться от него на меньшем расстоянии, чем раньше. Уже меньше времени уделяла растяжке. В каком-то смысле мне начало казаться, что мы просто проводим время вместе, знакомимся друг с другом поближе. Тот факт, что эти отношения не были взаимными, ускользал от моего понимания.

И однажды он шел как будто медленнее, чем обычно. А бежать медленно довольно сложно, и я постепенно приближалась к нему. До его дома оставалось меньше квартала, когда где-то позади послышался резкий звук мотора. Мистер Мэтьюс тут же развернулся и увидел меня – метрах в четырех от него посреди пустого тротуара, на открытом пространстве.

– Джесс? – Он наклонил голову, глядя на меня, словно не сразу узнал в непривычной обстановке.

Я застыла на месте. Веди себя естественно, скомандовал мой мозг. Веди себя естественно. К несчастью, я никак не могла вспомнить, как это.

Он зашагал ко мне. Я открыла рот. Я не смогла издать ни звука – из моего горла вышел только странный скрежет. Чтобы скрыть это, я сделала вид, что кашляю.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я кивнула, не переставая кашлять, стараясь растянуть этот кашель как можно дольше без риска повредить горло. Наконец я посмотрела на него широко открытыми глазами.

– Вы меня напугали, – сказала я.

Он нахмурился:

– Как я мог тебя напугать? Ты же бежала позади меня.

Я исправилась:

– Я имела в виду, меня испугала эта машина.

– А, ясно. Было довольно громко.

– Да, именно.

Он по-прежнему странно смотрел на меня, так что я ухватилась за первую же идею, которая показалась мне убедительной:

– На самом деле я пыталась вас догнать. Я как раз собиралась окликнуть вас, когда появилась эта машина.

– Ну ладно. Что ты хотела мне сказать?

О! Ну вот. Продумать все настолько далеко вперед я еще не успела. Может, изобразить еще один приступ кашля? Нет, это будет уже чересчур. Я посмотрела на свои кроссовки, а потом снова подняла взгляд.

– Тренировки. Хотела сказать вам спасибо, что взяли меня в команду, хотя время записи уже кончилось. Мне нравится заниматься.

Я молилась, чтобы ему не пришло в голову спросить, почему мне внезапно захотелось поговорить с ним об этом именно сейчас. Потому что на этот вопрос ответа у меня не было.

К счастью, он, похоже, принял мои слова за чистую монету.

– Великолепно, – произнес он. – Похоже, у тебя и правда стало получаться.

– Спасибо.

Мне подумалось, что мы могли бы закончить на этом и разойтись, но я не могла догадаться, как проще всего отступить. Так что я решила продолжать говорить, чтобы скрыть неловкость ситуации под ничего не значащей болтовней.

– Я слышала хорошие отзывы о ваших уроках английского, – подала голос я.

Нужно стелить помягче. Завалить его комплиментами до одурения и сбежать прочь.

– Рад слышать, – ответил он. – Тебе стоит записаться в следующем году.

Он произнес это неискренне, скорее из вежливости. И все-таки я была удивлена, что он оказался достаточно бестактным, чтобы вообще сказать это вслух.

– Ага, думаю, теперь я смогу записаться.

– Теперь?

Я покраснела, возмущенная тем, что он вынудил меня произнести это вслух.

– Анна раньше ходила на ваши занятия. Так что мне приходилось ходить с другой группой. Школьные правила.

– Не понимаю, о чем ты.

– Правила насчет братьев и сестер. Насчет того, что им нельзя учиться в одном классе.

Он медленно покачал головой:

– Нет такого правила.

– Говорю вам, есть.

– Нет. У меня в этом году на углубленные занятия ходят два брата.

– Значит, это против правил. Потому что запрещено. Эти ограничения ввели недавно – перед началом учебного года. Вот почему мы с Анной не ходили на занятия вместе в этом году. Я точно помню, как она мне рассказывала…

Его лицо помрачнело, на нем отразились печаль и растерянность. Я узнала этот взгляд, за прошедшие годы я видела его много раз. Он означал, что я не понимала смысла сказанного и собеседник не знал, как мне еще объяснить.

Я снова прокрутила в памяти разговор. Он сказал, что такого правила нет. Что у него сейчас в одном из классов учатся братья. А Анна объяснила мне совершенно четко, что, если мы не выберем разные классы сейчас, нас все равно заставят разделиться. Она соврала мне? Я посмотрела прямо на мистера Мэтьюса. Его взгляд был полон жалости. Она соврала мне.

Он попытался взять слова назад:

– Ну то есть я могу и ошибаться – может, для тех ребят в моем классе сделали исключение…

Он снова замолчал. Потому что он не ошибался. И мы оба это знали.

Я изо всех сил старалась, чтобы мой голос звучал ровно, но в нем все равно прорезались истеричные нотки:

– Ясно. Пожалуй, мне пора.

– Джесс…

Я резко и быстро помотала головой.

– Нет, мне пора домой.

Он потянулся к моей руке. Я отшатнулась. Никаких прикосновений. Нет, нет, никаких прикосновений. Особенно от него. Особенно сейчас. Я развернулась и пустилась бежать, стараясь оказаться от него как можно дальше. Потому что мне нужно было подумать об этом в одиночестве. В одиночестве. Потому что я ведь была одна. И похоже, уже давно. Еще до того, как не стало Анны.

Глава 26

Миссис Хайес неотрывно смотрела на меня, небрежно положив руки на стол и переплетя пальцы. Я смотрела на нее в ответ, стараясь выглядеть как можно невозмутимее. Мы сидели в молчании уже больше пяти минут, и она моргнула только несколько раз. Если бы мы играли в гляделки, она бы точно победила. В обычных обстоятельствах я была бы впечатлена. Но она была школьным психологом, а я не хотела, чтобы мне предлагали психологическую помощь.

– Не понимаю, зачем я здесь, – произнесла я наконец. – Я же сказала, у меня все в порядке.

– Учителя о тебе беспокоятся, – отметила она.

– Понятия не имею почему, – ответила я.

– Ладно, – сказала она, полистала свой маленький блокнот и сверилась с одной из страниц. – Так, значит, ты не понимаешь, почему они могут беспокоиться, если ты постоянно выбегаешь из класса без каких-либо объяснений? А на экзамене по английскому сдала пустой лист вместо работы?

Было в каком-то смысле нечестно обвинять меня в том, что я выбегаю из класса, учитывая, что один из последних случаев произошел как раз тогда, когда я увидела Мону, – это был совершенно разумный поступок, и не было никаких оснований ставить его мне в упрек. Разумный поступок, о котором я была неспособна рассказать.

– Мне нужно было в туалет, – объяснила я. – А с экзаменом по английскому вышло недоразумение.

«Недоразумение» показалось мне убедительной версией. Потому что я готовилась к экзамену, я потратила на подготовку несколько недель – собрала целую кучу примеров и аргументов, которые можно было бы использовать, отвечая на вопросы в билете. Но, когда я сидела за партой, мысли словно сорвались с цепи. Потому что Анна мне соврала. Не просто что-то от меня скрыла, а целенаправленно сказала неправду. Соврала, чтобы держать меня на расстоянии.

– Что значит – недоразумение?

– Я плохо себя чувствовала. Я собираюсь его пересдать. Другие оценки у меня хорошие. С остальными предметами я вполне справляюсь.

Она наклонилась вперед:

– Дело не в твоих учебных достижениях. Я просто хочу понять, как ты себя чувствуешь и можем ли мы сделать что-то, чтобы тебе помочь. Все понимают, как тяжело тебе приходится.

– Я справляюсь. Просто вчера плохо себя чувствовала. Нужно было пойти домой, а не пытаться заставить себя высидеть весь день. – Я помолчала. – Вот почему я внезапно ушла в туалет, мне показалось, что меня тошнит. – Я почувствовала гордость из-за того, что мне удалось придумать хорошее оправдание.

Миссис Хайес посмотрела на меня долгим взглядом. А потом кивнула словно бы самой себе и записала что-то в блокнот. Что-то довольно длинное.

– Что вы только что записали?

– Я записала, что ты сказала, будто плохо себя чувствуешь.

– И все?

– А как тебе кажется, что я записала?

– Не знаю, потому и спрашиваю.

Ее улыбка дрогнула.

– Джесс, что-то случилось? Я понимаю, у тебя бывают перепады настроения, но мне казалось, будто ты двигаешься в правильном направлении – стала ходить на тренировки, проводить время с Сарой. Сдать чистый лист – это так на тебя не похоже.

Стала ходить на тренировки, проводить время с Сарой. Двигаюсь в нужном направлении. Мне не приходило в голову, что за моим поведением наблюдают, что мои учителя и миссис Хайес оценивают мой прогресс, словно высматривая трещины, скрытые под слоем краски. Я задумалась, не участвовал ли в этом мистер Мэтьюс, не сообщил ли он им о нашей встрече. Может, на самом деле я сижу в этом кабинете из-за него, а не из-за экзамена по английскому и не из-за того, что я сбежала с урока. Может, миссис Хайес добивалась, чтобы я рассказала о своих чувствах, пожаловалась, как мало моя родная сестра меня любила, как мало она мне доверяла. Если так, тем хуже для нее. Миссис Хайес может сколько угодно из кожи вон лезть, я никогда не стану говорить с ней об этом.

Я попыталась успокоиться, но у меня так и чесались руки выхватить блокнот у нее из рук, чтобы посмотреть, что она записала, узнать, не виноват ли мистер Мэтьюс в том, что я во все это вляпалась.

– Ничего не случилось, – ответила я.

– Ничего?

– Ничего.

Она продолжала смотреть на меня. Это удавалось ей пугающе хорошо. Большинство людей так не могут. У нее получалось вывести меня из равновесия. Сделать так, чтобы мне захотелось что-то ей рассказать – что угодно, только чтобы она перестала так смотреть. Потом я вспомнила. Совершенно разумный, убедительный ответ, который я могла ей предложить, не выдав своих настоящих переживаний. История о том, что меня действительно расстроило, причем довольно сильно.

– Я увидела одну надпись на стене, – сказала я. – В туалете для мальчиков. Об Анне. Мне недавно рассказали о ней. Раньше я не знала. Это было… – Я закрыла глаза и снова увидела эту надпись – бледные линии на стене. – Это выбило меня из колеи. Что кто-то может написать о ней что-то подобное.

Ее взгляд смягчился, словно выполнил свою задачу – заставил меня наконец-то признаться в чувствах, которые она могла понять, с которыми могла работать.

– Сочувствую. Конечно, это расстроило тебя. Мальчики бывают такими… В общем, этого явно не должно было случиться.

– Я не понимаю, с чего бы кто-то стал писать о ней такое.

– Трудно сказать. Иногда у мальчиков в голове ужас что творится. Они могли сделать это без какой-либо реальной причины. Люди иногда ведут себя жестоко – они выходят из себя, если расстроены, кому-то завидуют или огорчены, что отношения плохо кончились. Думаю, вряд ли надпись действительно что-то значит. – Она вздохнула. – На самом деле было бы лучше, если бы тебе об этом не рассказывали.

– Они не специально.

– Что ж, ладно. Есть вещи, о которых больно узнавать, но они ничего не меняют.

Смартфон, лежавший у нее на столе, зажужжал, гулко вибрируя на деревянной поверхности.

Посмотрев на него, она вскинула брови:

– Извини, это из школы, где учится мой сын. Секунду.

Она ответила на звонок и отошла к окну, повернувшись спиной ко мне. Ее блокнот лежал на столе, в нескольких десятках сантиметров от меня.

– Здравствуйте, – произнесла она. – Все в порядке?

Я положила руки на стол. Я хотела узнать, что она записала. Я хотела узнать, рассказывал ли мистер Мэтьюс что-нибудь обо мне.

– Что? Арахис? Нет, не думаю… о, мне так жаль.

Я сделала вид, что потягиваюсь. Кончики пальцев коснулись блокнота. Я замерла и взглянула на миссис Хайес. Она прислонилась к окну, прижав пальцы ко лбу.

– Да, – сказала она. – Его бабушка угостила нас печеньем, и мне не пришло в голову спросить. Я думала, оно с шоколадной крошкой.

Я наклонилась вперед еще сильнее, подтянула блокнот к себе и повернула его так, чтобы было удобнее читать. У нее был аккуратный, четкий почерк.

«Джесс утверждает, что плохо себя чувствовала. Разумеется, это ложь – я уже говорила с ее родителями. Отрицание? Депрессия? Патологическая ложь? Посоветовать обратиться к психологу? Психиатру?»

Психиатр. Родители. Я не знала, что она говорила с ними. Впервые я задумалась: может, они до сих пор думают, что со мной что-то не так, а может, они просто перестали пытаться понять, что именно. Эта мысль причинила мне боль. Нет, нельзя так думать. Они знают меня. Они понимают, что со мной все нормально. Потом я подумала о перепадах настроения, о том, как часто я в последнее время заставляла родителей нервничать, выводила их из себя – теперь, когда рядом не было Анны, которая смягчала наше общение.

Я перелистнула на предыдущую страницу, рассчитывая узнать, с кем еще разговаривала миссис Хайес и упоминал ли мистер Мэтьюс о нашей встрече. Похоже, она поверила, что главная проблема в той надписи, но, может, она умолчала еще о чем-то.

Но я так ничего и не нашла. На предыдущих страницах были записи о других учениках. Я посмотрела на миссис Хайес – она по-прежнему стояла, прислонившись к окну. Я перелистнула страницу, а потом еще одну и еще – было любопытно, есть ли там еще что-то обо мне. Я просматривала страницы в поисках моего имени, но его нигде не было. Потом краем глаза я заметила, как миссис Хайес отворачивается от окна.

– Спасибо, – сказала она в трубку. – Я очень ценю вашу помощь. В будущем я обязательно буду осторожнее. Я очень рада, что никто не пострадал.

Я перелистнула обратно – на то место, где она остановилась, на страницу с записями обо мне, и толкнула блокнот на другую сторону стола, успев отдернуть руки и сложить их на коленях как раз в тот момент, когда она повесила трубку.

– Извини, что мне пришлось отвлечься, – произнесла она, садясь на свое место. – Похоже, я чуть не убила половину класса в начальной школе, где учится мой сын.

– Не проблема, – сказала я. – Рада, что все хорошо кончилось.

– Я тоже.

Потом она протянула руку и взяла блокнот. В этот момент я поняла, что он все еще повернут в мою сторону. Я поняла, что она это заметила – она бросила на меня быстрый взгляд и открыла рот, словно собираясь спросить меня об этом. Я старалась выглядеть как можно более невозмутимо. Потом она передернула плечами, словно собака, промокшая под дождем, и снова закрыла рот.

– Джесс, ты хочешь обсудить со мной что-нибудь еще?

– Нет, – ответила я. – Больше ничего не приходит в голову.

В первый раз мы остались одни в помещении. Во второй раз все случилось под открытым небом. Он касался меня, когда мы сидели на трибунах – я ждала, пока Лили выйдет из раздевалки. Риск, факт того, что все происходило прилюдно, заставляли меня думать, будто он потерял контроль над собой, будто мы оба потеряли контроль.

«Потеряли контроль». Хорошо звучит. Словно контроль сам ускользнул сквозь пальцы, снимая с меня ответственность за любые поступки.

Глава 27

На следующий день я сидела на трибунах, пристроив перед собой книгу, и старательно делала вид, что читаю. Но на самом деле не читала. Также я не наблюдала за мистером Мэтьюсом, который сидел в нескольких рядах передо мной, ожидая, пока баскетболисты освободят беговые дорожки. Я даже не думала о надписи, об Анне или о миссис Хайес.

Вместо этого я наблюдала, как Ник бегает. Я заметила, что из-за тонкого слоя пота его руки и шея блестели, как стекло; что его глаза, в зависимости от освещения, цветом напоминают то темное пиво, то древесину, промокшую под дождем. Эти мысли были необычны для меня. В высшей степени необычны. И все-таки я не была уверена, хочу ли я, чтобы между нами что-то было. Например, физическая близость. Честно говоря, я не знала, хочу ли вообще, чтобы он ко мне прикасался. И в то же время мне бы… хотелось коснуться его. Его рук, его плеча, выступающей косточки на запястье. Чего угодно. Коснуться – и не отодвинуться в следующее мгновение.

Трибуны задрожали под тяжестью чьих-то шагов. Повернувшись, я увидела, что ко мне проталкивается Сара. Она уселась рядом и с ухмылкой покосилась на меня.

– Ну и кто он? – спросила она и запрокинула голову, чтобы собрать волосы в идеальный хвост. Она могла сделать это буквально одним движением, мои же попытки повторить подобное всегда заканчивались провалом.

– В смысле?

– На кого ты засматриваешься?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – сказала я, демонстративно закрыв книгу. – Я читала.

– Ха! Я всегда считала, что для чтения нужно смотреть на страницы, а не просто держать книгу перед собой и глядеть на кого-то, пуская слюни.

Я непроизвольно поднесла руку ко рту.

– В переносном смысле, – усмехнулась она. – Не в буквальном… Тебя же насквозь видно!

В этот момент Ник повернул на участок дорожки, который был ближе всего к нам. Он посмотрел в нашу сторону и помахал рукой. Не задумываясь, я помахала в ответ.

Я ожидала, что этот обмен приветствиями вызовет новую порцию насмешек со стороны Сары, но вместо этого она выглядела задумчивой.

– О, – сказала она. – Я просто пошутила. Не знала, что у вас с Ником и правда что-то есть.

– Ничего и нет. Мы просто друзья.

Она подняла бровь:

– Друзья?

– Друзья. Правда.

– Ладно, – сказала она. – Это хорошо.

– Ага. – Я помолчала немного, обдумывая ее слова. – Погоди, почему хорошо?

– Не знаю, – смущенно ответила она. – Знаешь, говорят иногда всякое.

– Про Ника?

– Не про него конкретно. Но он играет в баскетбольной команде. И я слышала… – Она помолчала. – Не знаю. Я иногда хожу на игры, и эти парни просто безумные. К тому же они гуляют и веселятся вовсю. Кажется, это не в твоем духе.

– Понятно, – сказала я. – Но Ник не такой.

– Уверена?

Я подумала о Нике, о том, как он покачал головой, когда Чарли предложил ему выпить на похоронах Анны. О его улыбке. О том, каким было его лицо, когда он говорил об Анне.

– Да, уверена.

– Ладно. – Она пристально посмотрела на меня – настолько пристально, что я начала краснеть. – Ты влюбилась в него, да? С головой упала в это чувство? – Это было самое мягкое, что я в принципе могла от нее услышать.

– На падение не похоже, – медленно произнесла я.

– А на что тогда?

Я увидела, как тренер баскетболистов направляет их с дорожки к раздевалкам и Ник переходит на бег трусцой.

– Я как будто начинаю просыпаться.

Глава 28

Несколько дней спустя я лежала в траве на животе и наблюдала за тем, как Ник бездумно срывает маленькие цветочки, растущие рядом с ним, и растирает бутоны между пальцами. Я пыталась понять, что буду делать, если он бросит это занятие и придвинется ближе, если он потянется ко мне. Останусь ли я лежать неподвижно? Или в груди поднимется то знакомое чувство паники, которое заставит меня отшатнуться, оказаться вне досягаемости? Я не знала, приходило ли ему в голову проверить или я была для него просто напарником по бегу, странной сестрой-близняшкой девушки, которую он любил, – слишком ненормальной, чтобы воспринимать ее всерьез.

– Джесс, это просто цветок.

Я вздрогнула:

– Что?

– Ты так на него смотришь, – он легонько коснулся цветка указательным пальцем, – словно это магический шар, который вот-вот явит тебе твое будущее. О чем ты задумалась?

«О том, хочешь ли ты меня коснуться, – подумала я. – И о том, что бы я почувствовала, если бы ты это сделал».

– Ни о чем особо. Просто выдалась странная неделя, – сказала я и снова вспомнила, как сидела в кабинете миссис Хайес и слушала ее рассуждения о том, что я двигаюсь в правильном направлении. Подумала о том, как странно и неуютно я себя почувствовала. – Раньше мне как-то удавалось идти своей дорогой, и на меня никто особо не обращал внимания. Или, по крайней мере, если на меня смотрели, я этого не замечала. А теперь на меня словно прожектор направлен и я никуда не могу скрыться. Словно все ждут, что я сорвусь. – Я пожала плечами. – Не знаю, может, все это чушь.

Ник издал странный звук.

– Что?

Он взмахнул рукой:

– Прости, я не хотел смеяться.

Меня возмутило, что я открылась ему, а его это развеселило.

– Что тут такого смешного?

– Ничего смешного. Правда же ничего. Я просто подумал, что ты забыла, с кем говоришь. Потому что я буквально единственный темнокожий ученик во всей школе. Я живу в свете прожектора с тех пор, как мы сюда переехали. Люди следят за мной, как ястреб за мышью, но половина из них даже сами этого не замечают. Так что, поверь мне, я прекрасно тебя понимаю. – Он вздохнул. – Понимаешь ли, до того, как мои родители переехали со мной сюда, я был очень спокойным, даже тихим. Мои двоюродные братья часто смеялись надо мной и называли Йодой, потому что меня было крайне сложно вывести из себя. И знаешь, мне это нравилось. Но здесь меня преследует неодобрение, а действия трактуются двойственно. Знаешь, если я делаю хоть глоток пива – я алкоголик, а когда отказываюсь выпить – двинутый зожник. Словно наждачкой по нервам. Я боюсь, что люди так и будут скоблить меня этим наждаком, пока ничего хорошего от меня не останется.

– У них ничего не выйдет, – сказала я. – Люди не могут повлиять на то, кто ты есть на самом деле.

Он снова покачал головой.

– Ты не понимаешь, – ответил он. – То, как с тобой обращаются, может полностью тебя изменить. Здесь половина людей так меня боится, словно я бомба с часовым механизмом, которая вот-вот взорвется, а вторая половина пытается поджечь чертов запал. Боюсь, однажды кто-то толкнет меня плечом в коридоре или шепнет что-то, когда я будут проходить мимо, и я сорвусь. И это лишь подтвердит их мнение обо мне.

Я хотела верить, что не вхожу в число людей, о которых он говорил. Хотела думать, что я от них отличаюсь, что я всегда видела в нем что-то большее, чем цвет его кожи, и что цвет кожи не определял Ника для меня. Но я не могла точно сказать, действительно ли это так или на самом деле я обращалась с ним так же, как все остальные. Он был темнокожим. И долгое время казалось, что этот факт исчерпывающий, будто больше мне и не нужно о нем ничего знать.

Я прогнала эту мешанину мыслей прочь, ощутив, что не хочу сейчас с ними разбираться:

– Но в баскетбольной команде у тебя есть друзья, верно?

Он отбросил цветок в сторону:

– Я дружу с Брайаном, а Чарли по большей части просто терпит меня ради компании, вот и все. Как только игра заканчивается, они исчезают. Иногда они уходят вместе большой толпой, а я иду домой. – Он растянул губы в полуулыбке. – Однажды я спросил, почему они не позвали меня. Оказалось, они думали, будто у меня другие планы. Кто знает, может, они и правда так думали. Может, они считают, что каждый вечер я улетаю на вертолете в какой-то крупный город, где тусуюсь со своими двадцатью темнокожими друзьями.

Хотя это было совершенно не в тему, я внезапно отвлеклась, представив, как он танцует под мерцающими огнями под музыку, от гулкого ритма которой вибрирует пол.

Он вздохнул и покачал головой:

– Довольно часто я даже не включаю телефон – меня тошнит от фоток вечеринок, о которых я даже не знал. – Потом он рассмеялся, сухо и горько. – Все, что мне достается, – это мяч во время игры. Когда мы сюда переехали, я вообще не так уж хорошо играл в баскетбол, но все были абсолютно уверены, что темнокожий парень станет прекрасным игроком, поэтому мне давали больше времени на площадке, чем всем остальным, и теперь я стал одним из лучших в команде.

Ник перекатился на спину, показывая, что с этой темой разговора покончено.

Подложив руки под голову, я уставилась в небо с полосами облаков. Когда-то давно я изучала облака и тогда запомнила, как называются всяческие типы и виды. Все, что мне сейчас приходило в голову, – это слово nimbus, и я понятия не имела, как выглядят облака с таким названием и какую погоду они предвещают.

Я думала об облаках и о дожде. Я думала о времени. О Нике. Об Анне. О том, стали бы мы с Ником относиться друг к другу иначе, если бы я могла обратить время вспять и стать той, кто поддерживала бы его, когда он был расстроен, той, кто держала бы его за руку. Если бы я могла обратить время вспять, то не дала бы Анне уйти той ночью, сейчас я была бы с ней, а не лежала здесь на траве с Ником. Но время движется только в одном направлении, так что я лежала и смотрела в небо, на безымянные облака.

После этого мы стали осторожнее. Мы старались сохранить все в тайне. И все-таки иногда мне хотелось тебе рассказать – так сильно, что возникало ощущение, будто я давлю на синяк, который при прикосновении болит все сильнее. Я хотела попытаться объяснить тебе все. Но мне казалось, это невозможно, чтобы ты – ты, которая едва выносит прикосновения, даже от меня, – поняла, каково это, когда к тебе прикасаются вот так. Поняла, почему эти чувства заставили меня подумать, что я влюбилась.

Глава 29

Когда я, вернувшись домой, переодевалась после тренировки, в дверь позвонили. Судя по записке на столе, родители ушли за покупками. Решив, что это они вернулись и можно особо не наряжаться, я осталась в спортивных штанах, натянула чистую футболку и спустилась по лестнице, чтобы ответить. Когда я уже открывала дверь, звонок прозвенел снова. На нашем крыльце стоял полицейский, держа руку на кнопке звонка. Это был тот же полицейский, что приходил к нам раньше, но на этот раз у него в руках была средних размеров картонная коробка. Увидев меня, он отступил на шаг и крепче сжал коробку в руках.

– Родители дома? – спросил он.

– Нет, сейчас их нет.

Он посмотрел на коробку, а потом снова на меня.

– Я пришел, чтобы передать это твоим родителям.

– Что это?

– Это вещи твоей сестры. – Его щеки порозовели до цвета лосося. – Мы должны были вернуть их раньше, но из-за ошибки не сразу нашли.

Я подумала, не является ли «ошибка» вежливым обозначением того, что коробку просто забыли в какой-то комнате или запихнули под чей-то стол, где она оказалась погребена под кучей бумаг и прочих офисных принадлежностей.

– Хорошо. Я могу забрать.

Я протянула руку к коробке. Он, похоже, не был уверен, допустим ли такой вариант, поэтому продолжал держать коробку, прижимая ее к себе.

– Отдайте ее мне, – попросила я.

Он не столько передал ее мне, сколько, помедлив, выпустил из рук. Я подождала несколько секунд на случай, если он хотел сообщить что-то еще. Он не сказал ничего, просто продолжал стоять на месте с выражением неуверенности на лице. Я легонько помахала ему рукой из вежливости и закрыла дверь.

Я отнесла коробку к себе в комнату. Немного посидела, держа ее на коленях, крепко прижимая к себе. Я подумала об Анне, о том, как я ошибалась насчет наших с ней отношений, о том, что она была не готова делиться со мной почти ничем.

Я сомневалась, имею ли я право достать содержимое коробки. Некоторое время я сидела неподвижно, а потом открыла коробку. Чувствуя вину, словно воровка, я вынимала вещи одну за другой и раскладывала их на кровати. Сначала ее телефон с разбитым экраном. Я попыталась включить его. Никакой реакции. Я отложила его в сторону. За телефоном последовали ее туфли, колготки, платье, кардиган, нижнее белье и заколка для волос. Все, что было на ней той ночью, аккуратно сложенное. От мысли о том, что полицейский, даже если это была женщина, касался ее носков, ее белья, у меня скрутило желудок. Было сложно принять, что после смерти у нее не осталось личного пространства.

Я провела руками по ее кардигану. Я вспомнила, как она надела его в первый раз несколько месяцев назад и как я завидовала тому, каким теплым он казался. Сейчас он был тяжелым и мягким в моих руках, но, когда я поднесла его к лицу, он пах не Анной, а стиральным порошком. Причем не тем, который мы использовали. Наверное, они постирали его. Я не хотела думать о том, почему им пришлось это сделать.

Положив кардиган на колени, я развернула платье. Оно было темного, глубокого фиолетового оттенка – кажется, такой называют баклажановым. Внизу одной пуговицы не хватало – осталась только оборванная нитка. Я порылась в коробке, проверяя, не осталась ли она в ней, но там ее тоже не оказалось. Наверное, оторвалась в ту ночь. В ночь ее падения.

Я положила платье на кровать, а потом вышла из комнаты и отправилась за дом, к участку газона под окном Анны. Опустившись на колени, я обыскала траву, шарила руками по земле и камням, пытаясь разглядеть белую пуговицу, отыскать жемчужный отблеск. Я собиралась пришить ее обратно к платью. Я хотела вернуть прежний вид хотя бы одной вещи, которая принадлежала Анне.

Пуговица не нашлась даже после того, как я расширила область поисков, решив, что ее могло снести в сторону вместе со снегом и льдом. Я искала, пока не услышала, как к дому подъезжает машина родителей. Только тогда я оставила поиски и поспешила обратно в дом, взбежала по лестнице наверх, в ванную комнату, и тщательно вымыла руки, чтобы меня не спрашивали, откуда у меня под ногтями грязь.

И прежде чем спуститься вниз к ужину, я заново сложила платье и кардиган и убрала их обратно в коробку. Сначала я собиралась положить туда же и телефон, но потом передумала. Я отложила его в сторону, а потом аккуратно спрятала коробку с остальными вещами Анны под кровать, подальше от чужих глаз. Я не хотела, чтобы другие люди – даже родители – касались ее вещей. Их и так трогали слишком многие.

Глава 30

Обычно, когда я садилась в автобус, Сара приветствовала меня только кивком и больше никак не реагировала. Сара была не из числа жаворонков. Но на следующий день, как только я уселась рядом, Сара скинула наушники и разразилась жалобами на уроки вождения. Похоже, она долго копила свое возмущение по этому поводу, и я оказалась тем счастливчиком, которому предстояло это выслушать. Мне оставалось только переждать.

– Закончила? – спросила я, когда наконец повисла пауза.

– Ненадолго, – сказала она. – Но, если я провалю тест, нас ждет новый раунд, обещаю тебе. И если преподаватель снова скажет мне, что я очень «милая», когда нервничаю, то я что-нибудь с ним сделаю и в итоге окажусь в тюрьме, а тебе придется протащить мне пилу в пироге.

– Заметано. Как бы там ни было, я хотела спросить, у тебя и правда есть какой-то знакомый мастер по телефонам?

– Ага. Точнее говоря, знакомая. – Она помолчала, раздумывая. – А может, будучи феминисткой, я должна говорить «мастерица»?

– Она знает свое дело?

– Ага. Раньше я относила телефон в сервис, где покупала, но они всегда предлагают купить новый вместо того, чтобы ремонтировать старый, – почему-то обычно оказывается, что гарантия не покрывает ни одну из моих поломок, – но Моне удается поддерживать его в рабочем состоянии годами.

– Моне? Это Мона Эддл твоя мастерица по телефонам?

– Ага.

– Как так вышло?

Сара посмотрела на меня, подняв брови:

– Видишь ли, я не уверена на сто процентов, что именно тебя удивляет. Ты не веришь, что она способна чинить чужие телефоны, или не понимаешь, что общего у такой, как Мона, с таким человеком, как я?

Я обдумала эти два варианта. Честно говоря, меня удивляло и то и другое.

Сара рассмеялась:

– Слушай, тебе нужно поработать над умением держать лицо. Втайне Мона – настоящий ботан. Ну на самом деле это даже не секрет – просто за фасадом, за локонами и формой чирлидера, скрывается нечто большее. Она всегда занимает призовые места на научных ярмарках, хотя, наверное, некоторые думают, что она попала на углубленные занятия по биологии по ошибке или вроде того.

– А почему она тебе помогает?

– Когда-то мы были подругами, а потом она стала популярной в средней школе и перестала со мной общаться, – сказала Сара. – Позже она стала чувствовать вину из-за этого и попыталась восстановить отношения, но мне было уже все равно… Теперь я просто обращаюсь к ней, когда нужно решить какую-то проблему, и она помогает мне. Думаю, это избавляет ее от мук совести.

– Как думаешь, она сможет сделать кое-что для меня?

Сара пожала плечами:

– Может. Но, честно говоря, она сердится, когда я обращаюсь к ней с мелочами. Если поломка совсем простая, лучше сама поищи ответ в интернете. Ей больше всего нравится, когда я подкидываю ей сложные задачки.

– Моя довольно сложная. Я даже думаю, что у нее ничего не выйдет.

Сара улыбнулась:

– Именно так ей и скажи. Это ее с ума сведет. А я тем временем спрошу ее насчет своего телефона – он по-прежнему что-то не в себе. – Она помолчала. – О, и еще, хотя ты и так вряд ли бы стала это делать, но вот тебе ценный совет: не упоминай при ней Брайана.

– Почему?

– Потому что они расстались прошлой весной и для нее это по-прежнему ужасно больной вопрос. И это говорю я как человек, который часто подшучивает над ней: не упоминай Брайана. Я уже совершила эту ошибку, и, если это случится снова, она решит, что я тебя подговорила.

– Ладно, – сказала я.

И я действительно не собиралась упоминать Брайана. Но я не могла перестать думать о том, как Мона торопливо прошла мимо него во время учебной тревоги, и о том, как она сидела на крыше. Не могла перестать ломать голову над тем, что же между ними произошло.

Возможно, я боялась, что ты не поймешь меня, поэтому ничего тебе не рассказала. Хотя это всего лишь оправдание. Возможно, я боялась, что, заговорив, я не смогу произнести правду вслух и мои слова растворятся в воздухе. Что я не способна объяснить, почему не смогла остановиться. А я должна была остановиться. Но не могла. Нас неотвратимо тянуло друг к другу.

Это оправдание. Это правда. Я по-прежнему не могу объяснить, как оба утверждения могут быть верны одновременно.

Глава 31

Позже Сара написала мне, что Мона сможет встретиться с нами в компьютерном классе во время обеда. Когда мы пришли, она уже была там. Ожидая, пока она закончит свои дела за компьютером, я засмотрелась на ее волосы. Обычно я не интересовалась прическами, но надо признаться, что волосы Моны были настоящим произведением искусства – каждый локон словно жил своей жизнью.

– Она не даст тебе их подергать, если ты сейчас об этом думаешь. Однажды я попробовала, и она была не в восторге.

Я резко подняла взгляд и увидела, что Сара улыбается мне со своего места за компьютерным столом. Она откинулась назад так сильно, что стул под ней едва не опрокинулся, качаясь на задних ножках.

Я покраснела:

– Я вовсе об этом не думала. Я бы никогда…

Мона покачала головой:

– Все нормально. Я понимаю. – Она укоризненно посмотрела на Сару. – Сара просто тебя подначивает. Она любит проделывать такое с другими.

Сара склонила голову, изображая испуг:

– О нет, это что, наезд на мои социальные навыки? Мне стоит пересмотреть свое поведение, чтобы стать частью вашей идиотской девичьей шайки?

Мона закатила глаза, а потом напечатала еще несколько слов и нажала на enter.

– Ладно, я закончила, – сказала она. – И мы команда, а не шайка. Знаешь, поубавить сарказма было бы неплохо, если ты собираешься попросить меня об услуге.

Я начала расслабляться. Я волновалась перед этой встречей, ожидая, что мне будет неловко разговаривать с Моной. Но эта Мона полностью отличалась как от той девочки на крыше, так и от той Моны, которая общалась с Лорен и Бет. Она была непринужденной и уверенной, как будто с легкостью вернулась к продолжению разговора, который они с Сарой вели уже давно.

– Об услуге? – спросила Сара, широко раскрыв невинные глаза. – Ничего такого и в мыслях не было. Конечно, если тебе скучно, у меня есть кое-что для тебя. И у Джесс тоже, наверное, кое-что есть, если ты это осилишь.

– О, большое спасибо. И что ты мне принесла на этот раз?

– Ну, если ты так настаиваешь… Мой телефон ведет себя как-то странно.

Мона скептически посмотрела на нее:

– Странно? Ты пробовала выключить его и снова включить?

– Ага, раз десять. Ты мне это надежно вдолбила. Теперь я даже с тостером так поступаю, когда в нем хлеб начинает подгорать. Выключить, подождать десять секунд, снова включить. Я уже на автомате это делаю.

– И с тостером помогает?

– Иногда.

– Что ж, продолжай в том же духе. Ты скачиваешь все обновления на телефон, как я тебя учила?

– Да. – Сара помолчала. – Ну, большую часть.

Мона вздохнула:

– Так, и что с ним такого странного?

– Он едва держит заряд. Полностью разряжается часа за два. Я начала постоянно таскать с собой зарядку, но конкуренция за розетки у нас суровая.

Мона вытянула руку в ожидании:

– Давай.

Сара вытащила телефон из кармана, и Мона нахмурилась, протянув к нему руку. Потом она повернулась ко мне:

– А ты что мне принесла? Надеюсь, что-то посерьезнее, чем этот кусок хлама.

Я расстегнула сумку, аккуратно вытащила полиэтиленовый пакетик на молнии, в котором был телефон Анны, и протянула ей.

– Ух ты! – сказала она, вскинув брови, и повернула пакетик к себе с выражением благоговения на лице. – Вот это я понимаю сломано.

Сара улыбнулась:

– Рада, что мы принесли тебе что-то, что заслуживает твоих усилий.

Мона открыла пакетик, вытащила телефон и рассмотрела его более внимательно.

– Так что ты с ним сделала?

– Ничего, – сказала я. – Ну то есть он не… технически это не мой телефон.

Сара нахмурилась:

– Погоди, тогда чей… – Она умолкла на полуслове.

Мона посмотрела на Сару, а потом снова на меня.

– Анны? – мягко спросила она.

Я кивнула. Мона собралась положить его на место.

– Прости, я не знаю, хорошая ли это идея. К тому же для меня это просто хобби, а этот телефон… не знаю, сможет ли хоть кто-нибудь что-то из него извлечь.

– Может, попробуешь?

– Могу, но… – Она покачала головой. – Слушай, я знаю, что она была твоей сестрой…

– Она была не просто моей сестрой, мы были близняшками.

Я крепко зажмурилась, смутившись слез, внезапно наполнивших глаза. «Не плачь, – подумала я. – Просто забери телефон и уходи отсюда. Это была плохая идея. Телефон явно не восстановить, и там все равно не найдется ничего ценного».

– Ладно, – тихо произнесла Мона. – Извини. Я… просто телефоны – это действительно личное. Но я понимаю, что тут все по-другому, особенно с учетом того…

«Особенно с учетом того, что Анна никогда не вернется».

– …что вы были близняшками, – смущенно закончила она.

– Спасибо, – сказала я, крепко ущипнув себя за руку, чтобы сдержать слезы.

– Думаешь, у тебя получится его починить? – спросила Сара.

– Не знаю, – ответила Мона. – Я хотела бы попытаться. Но раньше никогда не имела дела с таким разбитым телефоном. На практике.

Она посмотрела на телефон. А потом тихо произнесла – так тихо, что я едва расслышала ее и даже не была уверена, что она спросила это вслух:

– Два этажа, верно?

Я кивнула. Два этажа и вес моей сестры-близняшки. «Вот так выглядел бы твой телефон, – подумала я, – если бы ты прыгнула». А когда я снова подняла взгляд на Мону, она осторожно водила пальцами по разбитому экрану, и мне показалось, будто она думает о том же.

Мы все с минуту помолчали. Потом Мона сжала телефон в ладони и решительно мне кивнула:

– Я ничего не могу обещать, но сделаю все, что смогу.

Она встала, убрала телефон Анны в пакетик и положила его в передний карман своего рюкзака. Телефон Сары она оставила на столе.

– Эй, а как насчет моего? – спросила Сара.

– Я передумала, – ответила Мона. – Тебе пора покупать новый.

Глава 32

Позже на той же неделе я сидела у дома мистера Мэтьюса и глядела в окно его гостиной. На тренировке по легкой атлетике он был молчаливее, чем обычно, и более рассеянным. Он сказал, что простудился, но, когда одна ученица заметила, что ему надо бы принимать витамин С, он непонимающе посмотрел на нее, а потом слабо улыбнулся и пообещал запастись апельсиновым соком.

Придя домой, он медленно повесил пальто на вешалку. Я ждала, что он пойдет на кухню, как обычно. Но вместо этого он стоял посреди комнаты, глядя в окно. Я испугалась, что он увидел меня несмотря на то, что я была осторожна, а потом заметила, как расфокусирован его взгляд. Нетвердой походкой он приблизился к дивану и уселся на него. А потом уронил голову и заплакал.

Раньше я видела плачущего мужчину только однажды – это был папа в тот день, когда умерла Анна. И это выглядело иначе: папины слезы были будто нарисованы на его застывшем лице, как капли дождя на лице статуи. Здесь все было совсем иначе. Мистер Мэтьюс полностью отдался чувствам, он плакал так, как плачешь, когда никто не видит, когда нет никаких причин сдерживаться. Жуткий плач человека, чье сердце разбито. Рыдания сотрясали его согнувшееся тело. На это было тяжело смотреть, и все-таки я словно зачарованная не могла отвести взгляд.

Я не знала, плакал ли он об Анне. В конце концов, он мог плакать по самым разным причинам: заболел кто-то из родных, кто-то дал плохой отзыв о его работе, – что угодно. Но самое странное было в том, что в этот момент я хотела, чтобы он плакал по Анне. Я хотела, чтобы он оплакивал ее. Я хотела, чтобы кто-то был влюблен в нее так сильно, что ее гибель разорвала бы его чертово сердце в клочья, чтобы боль копилась и копилась внутри изо дня в день с момента, как ее не стало. Я хотела, чтобы она удостоилась такой любви, а не просто встречалась с каким-то типом, который уже забыл о ней, который никогда не понимал, что она особенная.

К тому же я эгоистично желала, чтобы кто-то еще понимал ту особую скорбь, которую я испытывала из-за утраты Анны. Чтобы кто-то еще мучился, не зная, как прожить остаток дней без нее. Мысль о том, что кто-то еще переживает такие эмоции, на короткое мгновение дала мне почувствовать себя менее одинокой.

Я думала, что никогда не попаду в число тех, кто меняется, начав встречаться с парнем. И все-таки это случилось. Когда он сказал, что ему нравятся распущенные волосы, я стала чаще выбирать такую прическу. Когда он сказал, что духи, которыми я пользуюсь, пахнут слишком резко – хотя на самом деле я не пользовалась никакими, – я стала использовать дезодорант без отдушки. Когда он говорил мне не думать слишком много, отменять свои планы, я его слушалась. Я менялась. А потом, через месяц, я решила, что этому нужно положить конец. Чем бы это ни было. Что бы ни было между нами.

Глава 33

До локтей вымочив руки в теплой мыльной воде, уставшая после тренировки, я чувствовала расслабление. Я начала размышлять вслух о теоретической допустимости отношений с мужчинами, которые намного старше. В это время я одновременно передавала маме острый нож, который нужно было сполоснуть и высушить. Нож выскользнул из ее руки, и его кончик оцарапал ей ладонь.

– Извини, что? – спросила она.

– Мне показалось, ты поранилась, – сказала я, глядя на пятнышко крови, расползающееся по ее ладони.

– Все в порядке, – ответила она, даже не посмотрев. – Ты вроде только что спросила, считаю ли я, что из отношений между подростком и взрослым может что-то получиться?

– Вроде бы я спросила не совсем это. И тебе правда лучше заклеить порез пластырем, – сказала я, видя, что пятнышко крови разрастается. – Если ты не хочешь, чтобы кровь попала на тарелки – мне же тогда придется их перемывать.

– Все нормально, – повторила она. – Но я хочу, чтобы ты объяснила мне, почему ты упомянула об этом именно сейчас. Почему ты решила, что из таких отношений вообще может выйти что-то хорошее?

К этому моменту я уже отчетливо поняла, что услышанное ей не понравилось, но ее тон вызвал у меня любопытство.

– Недавно в новостях показывали сюжет про учительницу и ее ученика. Ее посадили в тюрьму, но они не расстались. Вроде у них даже был ребенок. Разве это ничего не значит?

– Нет, это означает, что она завладела этим бедным подростком, воспользовалась им, вскружила ему голову. Здоровыми отношениями это не назвать.

Наверное, она была права насчет того, что я привела не лучший пример. Я попробовала зайти с другой стороны.

– Ладно, согласна. Но разве не говорят, что возраст – это всего лишь число, и разве не может случиться, что человек влюбляется в кого-то совершенно неожиданно? Может, они и не будут жить долго и счастливо, но зато их чувства настоящие. Разве они не могут заботиться друг о друге?

Она пристально посмотрела на меня, внимательно изучая мое лицо:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Рассказать тебе? Нет.

– Потому что, если есть какой-то учитель в школе или, может, кто-то из наших знакомых давит на тебя…

Теперь до меня дошло.

– О боже, нет. Нет!

По какой-то причине перед моим внутренним взором возник не мистер Мэтьюс, а мистер Ричардс, пытающийся прижать меня своим брюхом к циркулярной пиле.

– Уверена? Потому что я не буду тебя ругать, но, если что-то случилось, очень важно, чтобы мы могли все обсудить…

– Нет.

– Точно нет? – В ее голосе зазвучала надежда.

– Нет, – твердо повторила я. – Клянусь.

– О, слава богу. – Она оперлась на раковину. – Потому что на самом деле возраст – это не просто число, Джесс. Помни об этом и никогда не доверяй тем, кто утверждает обратное. Ладно?

Я кивнула, потому что мне уже очень хотелось сменить тему. Поднимать ее было большой ошибкой.

– Хорошо, – сказала она и посмотрела на свою руку. – Боже, мне точно не помешает пластырь.

– Я принесу, – предложила я, обрадовавшись, что у меня появился повод уйти.

Роясь в шкафчике в ванной, я размышляла, зачем вообще об этом упомянула. Теперь я сама не знала, как воспринимать идею о том, что у мистера Мэтьюса и Анны могли быть отношения. Сначала он казался мне извращенцем, хищником, но когда я увидела его слезы, мне стало сложнее думать о нем так. Возможно ли, что между ними было что-то хорошее? Отчасти я даже надеялась, что так и было, потому что у Анны не будет второго шанса найти чистую, светлую любовь.

А может, это лишь самообман – думать, что между ними могло быть что-то хорошее. Может, наивно с моей стороны относиться к мистеру Мэтьюсу иначе, увидев, как он плачет и разговаривает с кошкой. В последнее время я не была уверена ни в чем.

Глава 34

Выступления полицейских в рамках программы DARE[3] были коронным номером школьных собраний еще со средней школы. Раз в год тщательно выбритый офицер в накрахмаленной форме приходил в школу и произносил речь о вреде наркотиков и алкоголя – о том, что одного глотка алкоголя до двадцати одного года или одной дозы наркотиков в любом возрасте достаточно, чтобы покатиться по наклонной плоскости к зависимости, бездомности и (для девочек) беременности. Учитывая, что я вряд ли рисковала скатиться по этой наклонной, меня раздражало, что придется выслушивать еще одну серию поучительных историй. Но, похоже, возмущаться было бесполезно, так что, когда нас созвали в спортивный зал, я поспешила туда.

Когда я вошла, Сара помахала мне рукой и заставила парня, который только что сел рядом с ней, подвинуться.

– Привет, я не рассказывала, что сдала на права? – спросила она.

– Рассказывала, – ответила я. – Уже несколько раз.

– Ух ты, да ты реально умеешь подбадривать людей, – произнесла она и кивнула в сторону микрофона, установленного на полу спортзала. – Как думаешь, кто будет на этот раз? Один из тех, которые говорят: «Привет, когда-то я тоже был молодым и думал, что нужно пить и колоться, чтобы быть крутым» или «Давайте посмотрим на фотографии очаровательных подростков и на обломки горящей машины, в которой они погибли»?

– Трудно сказать.

Она задумчиво кивнула:

– Надеюсь, что обойдется без всей этой жести на фото. Впрочем, нет, на самом деле я по-настоящему надеюсь, что выйдет как в тот раз, когда один из наших любителей дебатов устроил докладчику перекрестный допрос насчет того, насколько вредна марихуана, учитывая, что несколько штатов ее уже легализовали.

Я улыбнулась:

– Помню. Выступающий тогда аж весь покраснел.

– Критическое мышление в лучшем виде.

– Ага. Лучше бы они просто сконцентрировались на мете. Я имею в виду, про мет куда проще рассказывать. Достаточного одного фото метамфетаминового наркомана с жутким пустым лицом и гнилыми зубами, чтобы убедить меня никогда не прикасаться к этой дряни.

Директриса вышла на сцену и пригладила волосы, убрав пряди за уши. Она спокойно посмотрела на толпу недовольно ерзающих учеников. Гул разговоров умолк. Она прокашлялась, и в зале стало совсем тихо.

– Спасибо вам всем, что пришли, – объявила она. – Давайте дружно поприветствуем офицера Майру Герон из Бёрдтонского отделения полиции.

Вялые хлопки, которые последовали за этими словами, прозвучали небрежно, нарочито и иронично.

Офицер Герон вышла вперед и обменялась с директрисой быстрым рукопожатием. Ее имя я слышала впервые, но в ее широком лице и манере уверенно смотреть вперед было что-то знакомое. Выйдя к кафедре, она оперлась ладонями о ее края и оглядела комнату. В этот момент я ее и вспомнила. Это она предлагала мне горячий шоколад в больнице. Бумажный стаканчик, ковер, искусственный цветок – воспоминания нахлынули так резко, что меня внезапно замутило, и мне пришлось наклониться вперед. Я ущипнула себя за руку, надеясь, что это поможет прийти в себя. Только не здесь, подумала я и ущипнула то же место еще сильнее, а потом заставила себя поднять взгляд и сосредоточиться на словах офицера Герон.

– Я училась в этой школе пятнадцать лет назад, – произнесла она. – Сидела в этом зале и слушала рассказы о том, как наркотики и алкоголь разрушают жизни молодежи. Я думала, что это меня не касается, и не особо прислушивалась. Так что я пропускала все мимо ушей. Делала многое, чего не должна была делать.

Окинув взглядом комнату, она продолжила:

– Пока однажды я не решила прокатиться на машине, когда была под кайфом.

Все в комнате перестали ерзать на своих местах, перестали перешептываться, ожидая, что сейчас она расскажет, как задавила беременную женщину или очнулась спустя несколько часов, вися на дереве кверху ногами и сломав четыре ребра.

И тут она неожиданно рассмеялась:

– Разумеется, это была ужасная идея. Прежде всего потому, что я накачалась слишком сильно, чтобы догадаться сначала открыть гараж. Так что я проехала всего метр и врезалась в ворота.

В ответ послышались смешки. Слушатели были явно разочарованы тем, что финал истории оказался недостаточно смачным.

– Меня не выпускали из дома месяц, – сказала она, покачала головой и улыбнулась. – А еще родители заставили меня заплатить за новые ворота для гаража и за ремонт машины. И позвольте мне вам сообщить, ворота стоят намного дороже, чем вы думаете. То есть это все равно что спустить в унитаз заработок за годы работы няней.

Она перестала улыбаться.

– Вот в чем дело: это было отвратительно, и мне было ужасно стыдно. Но теперь это превратилось в смешную историю, потому что в итоге ничего плохого не случилось. Потому что ворота остались закрыты и я не причинила никому вреда, даже не успела набрать достаточную скорость, чтобы причинить вред себе – отделалась легким сотрясением. Но если бы дверь была открыта, кто знает, что бы произошло. Какой ущерб я могла бы причинить соседу или другу, какой ущерб я могла бы причинить себе. Вот в чем дело. Заранее никогда не узнаешь. Всего за несколько секунд твоя жизнь может измениться навсегда.

В зале было сотни три учеников и учителей, включая ребят, для которых злоупотребление веществами давно превратилось из табуированной темы в повод для шуток. То есть это сообщение и слайды с фотографиями печальных мертвых подростков могли быть адресованы кому угодно из присутствующих. Но вместо этого целое мгновение, которое длилось вечность, она смотрела прямо на меня.

* * *

– Ты это видела? – тихо спросила я у Сары, когда мы выходили из зала.

– Ты про слайды? – переспросила она. – Ага, но лучше бы не видела. Очень мрачно выглядят. К тому же мне показалось или она перестаралась, объясняя, что на вечеринке нельзя никого подпускать к своему напитку.

Я покачала головой:

– Нет, я про то, как она смотрела на меня.

– Когда это она смотрела на тебя?

– Сразу после истории про гараж.

Она пожала плечами:

– Нет, извини, я не заметила. Но предположу, что на самом деле она не смотрела на тебя, а просто окинула взглядом зал. Вроде бы такой прием используют, чтобы все зрители почувствовали, будто оратор смотрит прямо на них, и начали слушать внимательнее или типа того.

– Нет, она определенно смотрела на меня.

– Ладно, она посмотрела на тебя. И что? Если ты не надираешься втихаря и не врезаешься потом в гаражные ворота, думаю, тебе не о чем беспокоиться.

Я уже собиралась возразить, но заставила себя остановиться. Наверное, Сара была права: это ничего не значило. Куда-то же нужно смотреть, когда говоришь, и вот ее взгляд случайно упал на меня. И все-таки весь остаток дня эта мысль не давала мне покоя, как камешек в ботинке: мелочь, которая то и дело напоминала о себе.

* * *

Вечером я позвонила в полицейский участок и попросила позвать офицера Герон. Мне сказали, что она только что уехала в отпуск с семьей и ее не будет в городе две недели.

– Вы хотели ей что-то передать? – спросил жизнерадостный голос на другом конце провода. – Я могу направить вас на ее голосовую почту.

– Нет, – ответила я, немного помолчав. – Все в порядке. – И повесила трубку.

Наверное, это и правда было не важно, сказала я себе, не выпуская из рук телефон. Наверное, это совершенно не важно. Наверное. И все-таки я открыла календарь в телефоне и отметила точную дату, когда офицер Герон вернется на работу.

Это была ошибка, сказала я ему. Нам нужно остановиться. Наверное, я выглядела перепуганной и решительной, потому что он не стал со мной спорить – не стал меня переубеждать. Он ответил, что пришел к такому же выводу и, раз уж на то пошло, нам изначально не стоило начинать встречаться. Я почувствовала огромное облегчение.

Глава 35

Я позволила Саре уговорить меня пойти с ней на баскетбольный матч.

– Он такой шумный, – сказала я ей, когда тренер подул в свисток, заставив всех игроков на площадке замереть на месте.

Сара посмотрела вниз, на чирлидеров.

– Единственное, о чем я жалею, – что Мона больше не участвует в команде чирлидеров. Мне нравилось подшучивать над тем, как она скачет вместе с остальными.

– Не знаешь, почему она ушла? – спросила я.

– Понятия не имею. Полагаю, просто одумалась. Либо ее достали мои восхитительные комментарии о ее выступлениях.

Я наклонилась вперед и попыталась сосредоточиться на игре. Не только на Нике – на самом матче, хотя он был ключевым игроком, даже если смотреть непредвзято. Пока я наблюдала за ним, тренер снова громко и резко подул в свисток.

– Что случилось?

– Еще один фол со стороны Чарли, – сказала Сара. – И на этот раз весьма заметный. Клянусь, с этими ребятами баскетбол превращается в какой-то кровавый спорт. Если они не будут следить за своим поведением, одного из них скоро удалят.

– Удалят?

– Слишком много нарушений, и тебя посадят на скамейку до конца игры.

Я покачала головой:

– Я даже не понимаю, что происходит: больше половины команды вообще не играет.

– Наверное, тренер будет их заменять время от времени.

Она показала на Брайана, который направился с площадки к скамейке запасных, в то время как другой игрок вскочил и ринулся в гущу схватки:

– Видишь, тренер ставит кого-то другого на позицию атакующего защитника.

Я непонимающе посмотрела на нее. Она рассмеялась.

– Ладно, наверное, я бы тоже ничего этого не понимала, если бы папа не смотрел баскетбол в таких количествах. Если коротко: есть пять позиций – разыгрывающий защитник, атакующий защитник, легкий форвард, тяжелый форвард и центровой. – Она показала на площадку. – Видишь, Ник у них на позиции разыгрывающего защитника, Чарли – тяжелый форвард, а вон тот дылда посередине – Трент. – Она указала на поджарого парня с волосами песочного цвета, который был намного выше остальных игроков на площадке. – Они поставили его центровым, потому что он, пожалуй, смог бы забросить мяч в корзину, почти не подпрыгивая.

– Ясно, – сказала я. – Теперь я просто в восторге от игры.

– Ух ты, сарказм! Быстро учишься.

Я закатила глаза.

– Вот тебе совет, – продолжала она. – Если захочешь сделать Нику приятное, скажи ему, что он превосходный разыгрывающий защитник и классно обрабатывает мяч. И тогда можешь крутить им как угодно.

– Я не хочу крутить им как угодно, – ответила я.

– На самом деле, – произнесла она с дьявольской ухмылкой, – думаю, в некотором роде хочешь.

* * *

Сара была не права. Но опять же она и не ошибалась. Это озадачивало. И меня не покидали мысли об этом – о Нике, о перспективе «крутить им как угодно» – на следующий день, когда Мона уселась рядом со мной в столовой.

– Я хотела вернуть тебе телефон, – сказала она.

Я кивнула, собираясь с духом, готовясь услышать дурные вести:

– Ничего не получилось, да?

– О нет, – улыбнулась она. – Я починила.

– Ты его починила? Правда?

Мона начала рыться в своей сумке.

– Ага. Он, конечно, по-прежнему выглядит как черт знает что, можешь потратиться на новый экран, если хочешь, дело твое. Но теперь он включается, и я на девяносто процентов уверена, что все сохранилось, хотя с уверенностью можно будет сказать, только когда ты введешь свой – я имела в виду ее – пароль.

Она передала мне пакетик с телефоном Анны. Телефон выглядел так же, как и раньше, экран покрывала паутина трещин, но почему-то он казался мне другим – теперь, когда я знала, что он снова работает, словно в нем было что-то кроме металла и проводов.

– Это просто отлично! Спасибо.

– Я могу задержаться на минутку, если хочешь, чтобы я посмотрела, как он работает. Чтобы убедиться, что данные целы.

– Нет, спасибо. Лучше я сама.

– Верно. Конечно, – сказала она и начала вставать, но потом застыла. – Если у нее в телефоне найдется что-то необычное, не могла бы ты со мной поделиться?

– В смысле – необычное?

Она помолчала.

– Я подумала, может… – Она задумалась. – Знаешь что? Забудь. Надеюсь, что это сработало. Надеюсь, ты найдешь то, что искала.

* * *

Сначала я подумала, что Мона ошиблась и телефон так и не заработал. Я чуть не уронила его, когда он завибрировал в моей руке и экран загорелся. В качестве пароля Анна использовала месяц и год нашего рождения. Я миллион раз говорила ей сменить пароль, придумать что-то, что будет сложнее отгадать. Теперь я была благодарна, что она не послушалась.

Сначала я просмотрела сообщения. Последнее она получила от Лили: «Извини, придется отложить все на полчаса. Мальчики, может, заглянут к нам перед выходом». Анна вскоре ответила ей: «Ладно, увидимся!»

Больше сообщений не было. С первого взгляда это совпадало с маминой версией – что Анна и Лили собирались провести время вместе, но ожидали, что может зайти кто-то из мальчиков. «Мальчиков». К Лили, наверное, собирался заглянуть Чарли, а второй… Брайан? Лили явно не стала бы так говорить о мистере Мэтьюсе. Но, может, это был следующий пункт маршрута – место, куда они собирались пойти.

Я промотала ее переписку с Лили к предыдущим сообщениям, надеясь найти что-то более конкретное – имя, узнаваемую деталь. Ничего. Я открыла галерею, подумав, что она могла сфотографироваться с тем человеком, запечатлеть два улыбающихся лица на селфи. Или, может, просто сфотографировала мистера Мэтьюса. Я предполагала, что она могла хранить у себя памятные снимки. Но никаких подобных фото тут не было. Фотографии цветов и деревьев, заброшенных амбаров и да, несколько нелепых групповых фотографий с занятий бегом, фотографии с Лили и даже несколько снимков, на которых были мы с ней, – она вытягивала руку, чтобы мы обе попали в кадр.

А потом я нашла странное фото, сделанное четыре месяца назад – за несколько недель до того, как она умерла. Она сфотографировала себя в зеркале в полный рост совершенно обнаженную. И она отправила его не одному человеку. Она отправила его двоим.

На следующей неделе Лили куда-то отошла, когда мы были в баре, и оставила меня в одиночестве. Она долго не появлялась. Через некоторое время я начала нервничать. Я заглянула в туалет, осмотрела каждый уголок бара. Наконец я вышла на стоянку. И увидела, как Лили идет обратно, загадочно улыбающаяся, растрепанная, обнимая какого-то парня. Я сделала вид, что не заметила ее, просто вернулась в бар.

Так что, когда он снова положил ладонь на мое бедро, я не стала отодвигаться. Вместо этого я вспомнила, что видела Лили той ночью. И пододвинулась ближе. Если у Лили могут быть свои секреты, то и у меня могут быть свои.

Глава 36

Меня мутило оттого, что я увидела снимок, который Анна никогда не захотела бы мне показывать. И в то же время я была в высшей степени растеряна. Если бы она отправила фотографию только на один номер, думаю, я могла бы считать, что получила ответ. Но два? Это было нечто иное.

К тому же с фотографией было что-то не так. Анна не улыбалась, не пыталась выглядеть игриво, не надувала губы или вроде того – чего, как мне казалось, можно было бы ожидать от подобного фото. Вместо этого она выглядела почти сердитой, словно сожалела о том, что делает этот снимок.

Один из номеров не был подписан – просто номер. Больше никакой переписки с ним не было. Второй был записан как «ТФ5». От него было еще несколько сообщений, к несчастью коротких и непонятных: «Не сегодня», «Встретимся на стоянке», «Опаздываешь».

* * *

Я стояла за белой линией у самого края футбольного поля. Сделав глубокий вдох, я позвонила с телефона Анны на первый номер, куда она отправляла фото. Услышав гудки, я невольно представила, как телефон вибрирует в кармане мистера Мэтьюса, как он тянется к нему, чтобы ответить. Я невольно задумалась о том, как будет выглядеть его лицо, когда он увидит на экране ее имя.

Никто не взял трубку. А потом, когда гудки наконец прекратились, меня перекинуло на обычный ящик голосовой почты. У меня так сильно дрожали руки, что я смогла нажать «отбой» только со второй попытки.

Потом я попробовала позвонить по второму номеру. Три гудка спустя я услышала голос. Холодный механический голос, который сообщил мне, что номер, на который я звонила, больше не обслуживается. Сообщение повторилось четыре раза, прежде чем до меня дошло и я медленным движением нажала «отбой». Я села в траву, чувствуя, что нервы у меня на пределе. Я думала, что телефон Анны поможет найти какие-то ответы. Но у меня только появилось больше вопросов.

Глава 37

Вернувшись домой, я пролистала прошлогодний школьный фотоальбом, выискивая кого-нибудь с инициалами Т. Ф. Я внимательно просмотрела фото каждого класса, всех учителей, всех сотрудников школы. Было странно видеть всех этих людей на однотипных черно-белых снимках. Некоторые из моих одноклассников меньше чем за год стали совершенно другими людьми, а другие просто всегда получались на фото непохожими на себя – в фотографиях не хватало чего-то принципиально важного, и они оказывались лишь плоской и бесцветной копией реального человека.

Инициалы Т. Ф. были только у Трейси Феттс – ученицы двенадцатого класса с блестящими темными волосами и широкой щелью между передними зубами. Хотя я старалась быть открытой к самым неожиданным вариантам, противозачаточные в шкафчике Анны, похоже, позволяли исключить эту версию.

Я снова просмотрела альбом, чтобы проверить, не пропустила ли я кого-то. На этот раз я задержалась на несколько секунд, долистав до страницы, где были мы с Анной – рядом друг с другом, как всегда. Даже на черно-белой фотографии Анна сияла – она широко и искренне улыбалась, как ребенок, которому только что вручили щенка. Рядом с ней я выглядела мрачной, настороженной, словно решала, чего я хочу больше: провалиться сквозь землю или пнуть фотографа по ноге. Наши родители смеялись, когда увидели эти фото. Так и есть, сказали они. Вы обе тут получились очень похоже.

На других фотографиях нас не было. Я заметила, что Ник появился трижды: на своем персональном фото, на фотографии с матча, где он делал бросок, и в заднем ряду на снимке баскетбольной команды. Улыбался он только на последнем – его белоснежные зубы сверкали, а на левой щеке виднелась небольшая ямочка. На эту ямочку было сложно не засмотреться. Правда сложно.

Глава 38

Налетевший порыв ветра обдувал мои руки и шею, охлаждая их, испаряя пот, скопившийся на коже, пока мы бежали.

– Я была на недавнем матче, – сообщила я Нику, бросив эти слова в воздух, как конфетти на свадьбе.

Дальше я планировала отпустить какой-нибудь тонкий комментарий об игре – разумеется, по подсказке Сары – и мастерски вплести в него пару комплиментов в его адрес. Но Ник совершенно сбил меня с толку своим ответом:

– Да, я заметил.

– О, мне показалось, что ты меня не видел.

Он едва заметно улыбнулся:

– У нас не настолько много фанатов, чтобы было сложно узнавать их в лицо. На самом деле, – он поднял палец и на секунду закрыл глаза, а потом открыл их снова, – я думаю, что вы с Сарой были там вместе, сидели на четвертом ряду – у края, рядом с выходом, через который можно пройти к туалету.

– Впечатляет, – сказала я.

На самом деле мы с Сарой сидели на пятом ряду, но я решила не вдаваться в детали.

– Ну так вот, я и правда не ожидал тебя там увидеть – ты вроде не похожа на любительницу соревнований. – Он помолчал. – Знаешь, я думал, может, ты подойдешь поздороваться после игры.

Я думала об этом, о том, как я буду пробираться к нему через толпу людей, которые после игры стали спускаться с трибун на площадку и толпиться вокруг игроков: родители, друзья, девушки. Но мне показалось, что это будет слишком рискованно – просто вот так вот взять и подойти к нему у всех на виду, прилюдно привлечь его внимание.

– Родители ждали Сару в машине, – соврала я. – Так что нам пришлось уехать сразу после игры.

– Ясно, – ответил он. В его голосе появилось какое-то напряжение, словно его окутал защитный слой. – Понимаю. Бег тебе больше нравится. Это прекрасно.

– Вовсе нет…

Меня прервал короткий мелодичный звук. Ник замер, а затем вытащил из кармана телефон. Посмотрев на экран, он рассмеялся.

– Что там? – спросила я, чувствуя одновременно облегчение и раздражение из-за того, что нас прервали.

– Ничего, – ответил он. – Просто мама. Она решила, что в рамках борьбы с глобальным потеплением нужно присылать мне сообщения каждый раз, когда я забываю выключить свет или неправильно сортирую мусор.

Он повернул телефон экраном ко мне. Она прислала фото, на котором, как я поняла, была его комната. В ней горел свет. Под фотографией его мама написала: «Каждый раз, когда ты так делаешь, умирает полярный медвежонок».

– Как драматично, – сказала я.

– С сортировкой я справляюсь уже лучше. А что до электроэнергии, то, похоже, я из-за своей забывчивости скоро начну оставлять включенным свет во всем доме. Так что, может, я просто втайне ненавижу полярных медведей.

– Или очень любишь морских котиков, – предположила я.

Он улыбнулся:

– Точно подмечено.

Мы могли бы продолжить разговор дальше, не развивая предыдущую тему. Но я чувствовала, что все испортила, оставила неправильное впечатление. Так что я сделала еще одну попытку:

– Знаешь, я очень рада, что пошла на игру. И я правда хотела подойти к тебе после матча.

Он покачала головой:

– Всё в порядке.

– Нет, я хотела… В особенности мне, ну, понравилось, как ты играешь на позиции разыгрывающего защитника. И как ты обрабатываешь мяч. Но после игры там столпилось столько людей, что… я просто растерялась.

Все получилось совсем не так, как я хотела. У меня в голове эти слова звучали намного лучше. Я закрыла глаза, чувствуя, как краснею, и надеясь, что это ощущение отступит. Он помолчал. Через несколько долгих секунд я взглянула на него и увидела, что он улыбается.

– Что? – спросила я.

– Ничего, – ответил он. – Рад, что тебе понравилось смотреть, как я играю.

– Не то чтобы я специально смотрела на тебя. Я просто пыталась понять общий контекст игры.

Произнося это, я начала улыбаться, сама не понимая почему.

– Хм, – сказал он, – можешь убеждать себя в чем угодно. Но я знаю правду – ты большая поклонница… игры на позиции разыгрывающего защитника.

И я улыбнулась еще шире. В этом не было никакого смысла, потому что все мои планы пошли наперекосяк, но я была вполне уверена, что в итоге все вышло именно так, как я хотела. Мы грелись на солнышке и флиртовали.

Мы с ним почти не разговаривали. Особенно когда оставались наедине.

Мне так стыдно в этом признаваться. Я хотела бы сказать тебе, что между нами происходило что-то прекрасное, что мы обсуждали какие-то важные вещи, делились мечтами и надеждами. Но тогда это превратилось бы в историю любви, а о ней здесь и речи не было.

Глава 39

В напоминании, которое появилось на экране моего телефона два дня спустя, не было никакой необходимости. Потому что, проснувшись утром, я сразу же вспомнила, что сегодня офицер Герон должна была выйти на работу.

Накануне вечером я сидела рядом с домом мистера Мэтьюса, у его окна, и снова пыталась позвонить по тому номеру с телефона Анны. Телефон мистера Мэтьюса лежал перед ним на кофейном столике. Мне не было видно экран, я не заметила бы, если бы он засветился, но телефон не зазвонил, и мистер Мэтьюс ни на секунду не отвлекся от телевизора. И трубку тоже никто не взял.

В третий раз я попробовала позвонить по этому номеру во время обеда. Я нажала «вызов» и осмотрелась по сторонам, рассчитывая заметить, как кто-то возьмет трубку, если у меня не получится узнать голос. И снова никто не ответил. Слишком многие вокруг смотрели в свои телефоны, так что я не смогла бы определить, чей телефон зазвонил.

Когда прозвучал звонок с последнего урока, я наконец направилась к полицейскому участку. Он находился на небольшом холме, в двадцати с лишним минутах от школы – или чуть больше, чем в десяти, если бежать. Что я, конечно, и сделала.

Оказывается, бежать намного сложнее, если на тебе джинсы и лоферы, а на спине тяжелый рюкзак. Так что до участка я добралась слегка запыхавшейся. Здание не помешало бы перекрасить, и в таком состоянии оно было уже давно – кое-где, в трещинах, еще виднелся настоящий цвет, насыщенный темно-зеленый, но большая часть стен выцвела с течением времени до тусклого мятного оттенка.

Зайдя внутрь, я подошла к первому человеку в форме, которого увидела. Это была женщина средних лет со светлыми волосами, убранными в хвост, и чересчур сильно подведенными глазами. Она изучала какие-то бумаги, глядя на свою папку с зажимом. Читая, она медленно шевелила губами и морщила лоб от усилий.

– Простите, я хотела бы поговорить с офицером Герон, – сказала я.

– Хорошо. Я узнаю, свободна ли она.

Женщина вышла через дверь, которая болталась туда-сюда. В просвете между створками я заметила двух офицеров, которые о чем-то спорили. Еще один сидел за столом, посматривая на часы.

Я ждала. Стены приемной были украшены несколькими пейзажными фотографиями с лучшими видами Монтаны. Их края уже выцвели и начали закручиваться.

Офицер Герон подошла откуда-то из глубины участка. Увидев меня, она удивленно моргнула:

– Джесс Каттер?

– Да, – ответила я. – Здравствуйте.

Она молча посмотрела мне за спину:

– Ты здесь с родителями?

– Нет, я пришла одна.

– Ладно. Может, пройдешь ко мне, чтобы мы могли поговорить?

Я кивнула. Она открыла дверь и придержала ее для меня. Мы вошли в небольшое помещение с серо-коричневыми стенами и затхлым воздухом. Внутри обнаружился маленький стол и два стула. Все в комнате выглядело потрепанным и изношенным.

– Садись, пожалуйста, – сказала она, показав на один из стульев. – Чем я могу тебе помочь?

Теперь, оказавшись здесь, лицом к лицу с ней, я растерялась.

– В тот день вы угостили меня горячим шоколадом, – нашлась я. – Это было очень мило с вашей стороны. Я тогда не понимала, насколько замерзла.

Она улыбнулась:

– Значит, неясно, к лучшему это было или нет.

– Я смогла чем-то занять руки, – продолжала я.

Позже я поняла, что это действительно очень мне помогло. Мелкие действия, на которых можно сосредоточиться. Маленькие, как пуговица. Наверное, об этом я тоже смогу спросить, подумала я. Надо все рассказать. Начать с чего-то конкретного.

– В коробке с вещами Анны не хватало одного предмета. Я подумала, может, он остался у вас.

– Так, и чего не хватало?

– Пуговицы.

Она вскинула брови:

– Пуговицы?

– Да, – сказала я. – У нее на платье не хватало одной пуговицы. Наверное, она валялась на земле где-то рядом с ней.

Она нахмурилась, обдумывая мои слова:

– Кажется, мы не находили ничего подобного. Но я могу проверить. Это займет пару минут.

Она ушла, а я принялась играть в судоку на телефоне. Когда она вернулась, я заканчивала четвертую головоломку.

– Извини, – сказала она, усевшись на свое место. – Я проверила отчет, и на месте происшествия ничего подобного не находили.

Место происшествия. Также известное как мой двор.

– Ладно, спасибо, что проверили.

– Не за что, – ответила она. – Я могу помочь тебе как-то еще?

Ладно, подумала я. Теперь ты должна это сделать. Теперь тебе придется спросить.

– Вы приходили в школу, чтобы прочесть лекцию по программе DARE. Мне показалось… – Я закрыла глаза, пытаясь собраться с духом. – Мне показалось, будто вы посмотрели прямо на меня, когда рассказывали, как плохо все могло кончиться в той истории с машиной…

Я замолчала, чувствуя себя очень глупо, и опустила взгляд на стол. Сейчас она скажет, что понятия не имеет, о чем я, подумала я.

– Верно. Извини, что так получилось, – ответила она. – Я не подумала. Надеюсь, ты понимаешь, что я не хотела тебя напугать.

Я снова подняла взгляд, растерянно нахмурившись.

– Несчастные случаи происходят часто – с участием алкоголя или без него, – продолжала она. – Но это не уменьшает трагичности ситуации и не делает жертву виноватой. В ее крови его было не так много, но если у человека небольшой вес, алкоголь может оказывать сильное воздействие.

Я вообще не понимала, о чем она.

– О чем вы говорите? Анна ничего не пила. Она собиралась выпить в гостях у Лили, но так туда и не добралась.

– Нет, в ее крови обнаружили… – Осекшись, она всмотрелась в мое лицо, выискивая хоть какой-нибудь намек на понимание с моей стороны.

– Извини, – сказала она наконец. – Наверное, я путаю ее с кем-то еще.

Бывает ложь, которую сложно распознать, а бывает такая, что вспыхивает, как миллион солнц, ослепляя своей очевидностью.

– С кем-то еще? – Недоверие было отчетливо слышно в моем голосе.

– Слушай, мне не следовало об этом упоминать. – Она помолчала. – Извини. Я не знала…

Я продолжала пристально смотреть на нее.

Она покачала головой:

– Черт.

– Не понимаю. Вы говорите, что Анна была пьяна?

– Я ничего не говорю. Я ничего не говорила. – Она сплела пальцы и крепко стиснула их, словно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – Извини, но я думаю, что тебе стоит уйти. – Произнося это, она не смотрела мне в глаза, уставившись вместо этого куда-то на подбородок.

– Не понимаю, – повторила я, словно забыв все остальные слова.

– Не стоило говорить с тобой об этом, – произнесла она, встала и открыла дверь. – Тебе пора идти.

– Она была моей сестрой-близняшкой, – в отчаянии возразила я. – Как вообще такое возможно, что вы не можете рассказать мне что-то о ней? Почему вы мне просто не скажете?

Она посмотрела мне прямо в глаза долгим взглядом, и в нем снова появилась грусть.

– Думаю, тебе стоит поговорить с родителями, – сказала она.

Однажды я попыталась поговорить с ним начистоту, решила, что, если я откроюсь, он ответит мне тем же. Я рассказала ему, как мы с тобой в детстве сходили сума по греческим мифам. О том, как ты злилась на Орфея, который спустился в подземный мир, чтобы найти свою жену, вернуть ее – и потерять, оглянувшись за несколько мгновений до того, как они должны были выйти на поверхность. Рассказала ему, что мне всегда нравилась история Икара, что меня приводила в восторг сама мысль о человеке, который воспарил так высоко к Солнцу. Как я размышляла, что эти несколько мгновений перед тем, как его крылья расплавились, наверное, стоили того – эти мгновения, когда он взлетел ввысь.

Когда я закончила, то ждала, что он расскажет что-нибудь о себе. Но он не стал. Думаю, он даже не слушал.

Глава 40

Тем вечером за ужином я была очень молчалива. Родители спорили, что выбрать к чаю, когда я прокашлялась и заставила себя произнести:

– Есть ли что-то, чего я не знаю о смерти Анны?

Мама в растерянности посмотрела на меня:

– Что ты имеешь в виду?

– Есть ли что-то, что ты не стала мне говорить – о ее смерти, о той ночи? Что-то, что полиция сообщила тебе.

Она посмотрела на папу. Они обменялись долгими взглядами, словно пытались понять, не проговорился ли кто-то из них.

– Например, что? – осторожно спросила мама. – Ты что-то слышала?

– Не надо вот этого, – ответила я. – Не пытайся ходить кругами, чтобы выяснить, что я уже знаю. Просто скажи мне.

– Мы сообщили тебе все, что имело значение, – ответил папа. – Правда.

– А чего вы мне не сообщили? Вы решили, что мне не следует что-то знать?

– Вовсе нет. Просто… – Он посмотрел на маму, и на этот раз она кивнула. – В полиции провели токсикологическое исследование, и в крови у Анны нашли алкоголь.

Я покачала головой:

– В этом нет никакого смысла.

– Его было не очень много. И больше ничего – только алкоголь, – сказала мама. – Правда. Это ничего не меняет. Для нас – ничего.

– Больше ничего не было? О чем вы вообще говорите? Она же вообще не пила!

– Полиция нашла у нее в шкафу две пустых пивных бутылки, – мягко произнес папа. – Наверное, она выпила их перед выходом. Мы уже знали о них, и токсикология это только подтвердила.

– Нет, этого не может быть. На самом деле все было не так. Наверное, в анализах какая-то ошибка. Перепутали с чужими.

– Я так не думаю, милая, – сказала мама. – Вот поэтому мы тебе и не говорили – мы боялись, что это тебя расстроит. Но это ничего не меняет. Дети тайком выбираются из дома, выпивают – такое случается постоянно, и ничего плохого с ними не происходит. Это… был ужасный несчастный случай. Никто не виноват.

– Но вы ошибаетесь. Вы не знаете, о чем говорите.

Я невольно встала, мои слова гулко разносились по комнате. Мама наклонилась вперед, опираясь на стол, и беззвучно заплакала.

– Покажите мне полицейский отчет, – потребовала я, пытаясь понизить голос, чтобы он казался более спокойным и взвешенным. – Они все не так поняли.

Папа обнял маму, словно защищая ее от меня.

– Прости, милая, – произнес он. – Я знаю, это не то, что ты хотела услышать.

– Это не то, чем кажется, – сказала я. – Они все перепутали. Покажите мне отчет.

– У нас его нет, – ответил папа. – Мы не стали его забирать. Начальник полиции сам передал нам, что они выяснили, и наши подозрения подтвердились. Больше нам ничего не нужно. Ты должна это принять. Важно, чтобы мы все это приняли.

Я открыла рот, а затем закрыла его снова и неловким движением отодвинулась от стола. Папа окликнул меня по имени, но я не остановилась. Я поднялась по лестнице, зашла в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь. Я забралась на верхний ярус кровати и плотно завернулась в одеяло. Они оба совершенно ничего не поняли. Они думали, будто я не готова признать, что Анна хотя бы в малейшей степени сама была виновата в случившемся. Но я и не обвиняла ее ни в чем. Я знала, что в тот день не она выпила те бутылки пива. Я знала, потому что мы выпили их вместе. Четыре месяца назад.

Глава 41

У пива отвратительный вкус. Это стало для нас открытием. В глубине души я надеялась, что оно не такое мерзкое. Я предполагала, что оно как зеленая горчица или редька – продукты, которые в детстве не выносишь, а позже обнаруживаешь, что они по-настоящему вкусные. Или, по крайней мере, не такие ужасные, как казалось. Но с пивом все было иначе. И все-таки вдвоем мы осилили обе бутылки.

Это была необычно теплая осенняя ночь, и наши родители ушли в кино. Нам было скучно и жарко, так что Анна стащила из холодильника две бутылки пива. Мы выпили их одну за другой, передавая друг другу. Почему-то нам казалось, что это очень круто – сидеть у нее на кровати, чувствовать, как в окно вплывает теплый ночной воздух, и передавать друг другу холодную бутылку, держа ее за горлышко.

Анна то и дело спрашивала, чувствую ли я что-нибудь. Возможно, я чувствовала себя более расслабленной – меньше напряжения в мышцах. Когда я спросила ее, она ответила, что, наверное, немного пьяна. Мы много смеялись, смеялись даже над более глупыми вещами, чем обычно, но, может, это просто было от возбуждения, от легкого беспокойства, что родители могут внезапно вернуться, если фильм отменят, и почуять алкоголь в нашем дыхании, увидеть виноватое выражение наших лиц. И в какой-то момент после второй бутылки мы обе заснули у нее на кровати, и нам было слишком тепло, чтобы накрываться одеялами.

Ранним утром Анна спрятала бутылки в свой шкаф, чтобы родители их не нашли. Она сказала, что вынесет их в мусорку позже, когда накопится достаточно других бутылок, чтобы эти две не выделялись. Я предложила, что сделаю это сама, уверенная, что у нее вылетит из головы, но она убедила меня, что не забудет. Но она, конечно, забыла.

* * *

У мамы подпись четкая и ровная – в ней прекрасно различима каждая буква. Папина вытягивалась в почти ровную линию с парой маленьких изгибов посередине, словно у него просто дрогнула рука. Именно его подпись я подделала на форме запроса результатов вскрытия. В оставшихся пунктах запроса я изо всех сил старалась воспроизвести его почерк, похожий на едва читаемые каракули. Всюду, где было нужно, я поставила галочки резкими, быстрыми движениями – раньше я видела, как он это делает.

Хотя я не считала, как Лорен, что полицейские – некомпетентные сволочи, я была уверена, что умнейшими людьми города их уж точно не назвать. К тому же они чуть не потеряли вещи Анны, поэтому они могли неправильно прочесть или интерпретировать результаты токсикологии, исходя из неверных предположений. Возможно, они просто проглядели отчет и пришли к наиболее очевидному выводу – к тому, который хорошо согласовывался с тем фактом, что они уже нашли в комнате бутылки. Таким образом, потеря координации могла стать причиной падения.

Я должна была увидеть копию отчета о вскрытии своими глазами, чтобы убедиться, правду ли сказали мне родители. Так что я отправлю запрос, который скачала с сайта окружного бюро судебно-медицинской экспертизы, и буду ждать ответа.

Тем временем я заново обдумала все свои предположения о смерти Анны. Как и все остальные, я считала, что Анна упала, когда пыталась выбраться из дома через окно. Но если у нее в крови был алкоголь той ночью, история должна была выглядеть совершенно иначе: она без проблем покинула дом… а вот забраться обратно в комнату ей не удалось. А значит, какой-то промежуток времени ускользнул от моего внимания. Промежуток, когда Анна была где-то вне дома, живая, пока я спала. Когда она была с кем-то. Когда все и случилось.

Я хотела вести себя ответственно хотя бы в чем-то. Медсестра, с которой я встретилась в клинике, называла меня «дорогая» и смотрела добрыми глазами, когда отдавала мне коробочку с образцами противозачаточных таблеток. Наверное, я разглядывала эту коробочку с очень грустным видом, потому что медсестра задала вопрос, ответить на который было очень просто: «Он хорошо с тобой обращается, этот твой парень?» Я не знала, что на это сказать. Не знала, как объяснить, что он обращался со мной не вполне хорошо и уж точно не был моим парнем.

Глава 42

В следующую субботу команда по легкой атлетике участвовала в первых соревнованиях сезона. Мне предстояло бежать стометровку. Длинные дистанции подразумевают наличие стратегии. Все зависит от того, какое решение ты примешь: вырваться ли в лидеры с самого начала или притормозить, чтобы сэкономить энергию для рывка на финальном отрезке. А стометровка требует чистой скорости – размышления о стратегии только помешают.

Мне досталась четвертая дорожка. Спортсменка слева от меня медленно и с хрустом разминала пальцы рук, не обращая внимания на мой сердитый взгляд. Она покончила с одной рукой и принялась за другую. Надеюсь, она споткнется и приземлится лицом на дорожку и еще заработает ранний артрит на всех суставах своих пальцев.

Потом я отбросила размышления о ней и ее, как я надеялась, малоприятном будущем, и принялась сосредоточенно глубоко дышать. Я могу это сделать. У меня все получится.

– На старт!

Вдох. Выдох.

– Внимание!

Вдох. Выдох. Выстрел стартового пистолета. Мои подошвы ударили по дорожке. Раз, два. Раз, два. Раз-два, раз-два. Руки двигались взад-вперед, ноги несли меня по дорожке, а тело следовало за ними.

У меня все получится.

Я едва осознавала, что рядом бегут другие, но они меня не волновали – я сосредоточилась на собственном беге. Раз-два, раз-два, раз… Я пересекла финишную черту первой. Остановилась, чувствуя, как слегка кружится голова.

– Отличная работа, Джесс! – крикнул папа с трибун.

Мама держала его за руку и широко улыбалась мне.

Я была рада, что они пришли, что они это увидели. Сара и еще несколько моих подруг по команде радостно закричали, а Лорен выглядела недовольной – значит, я точно достигла успеха.

Когда я шла к трибунам, мистер Мэтьюс улыбнулся мне и подставил ладонь, чтобы дать пять. Я помедлила. Не придумав, как избежать прикосновения, не привлекая лишнего внимания, я быстро хлопнула по его ладони и поспешила на свое место, чтобы сесть рядом Сарой.

– Поздравляю, – сказала она. – Твои родители очень милые – они в таком восторге.

– Спасибо, – ответила я. – А твои пришли?

– Папа здесь.

– А мама нет?

– Нет, она договорилась поужинать с какой-то своей подругой или типа того. – Она нервно рассмеялась. – Наверное, это и к лучшему. Когда она приходила на соревнования в последний раз, то отвела меня в сторону после и сказала, что мне следует быть поосторожнее, а то она заметила, что бедра у меня становятся «крупными».

Я посмотрела на ее бедра. Они выглядели сильными и мускулистыми. Крупными я бы их не назвала.

– По-моему, нормальные.

– Ага, конечно, но она-то возомнила себя специалистом по женским бедрам.

Я покачала головой, вспоминая последнюю встречу с ее мамой – худощавой женщиной с идеально уложенными волосами. Она выглядела прекрасной, возвышенной и такой худой, что казалось, словно сильный порыв ветра мог сдуть ее с места. Потом я подумала о своей маме, она всегда говорила нам с Анной, какие мы красивые и как она нами гордится. Мы смеялись, корчили глупые рожи и спрашивали: а теперь? Теперь мы красивые? Теперь ты нами гордишься? И она всегда говорила «да».

Сара вздохнула.

– Самое печальное, что иногда я смотрю на нее и думаю: она такая чертовски красивая, так, может, это стоит всех ее заморочек – диет, странных зеленых протеиновых коктейлей, бесконечных увлажняющих кремов. Но потом мне становится страшно, что она затянет в это и меня. И тогда я начну заботиться о себе так же, как она. Мне страшно, что однажды я променяю свою подводку для глаз на ее дурацкую коралловую помаду, а потом пройдет двадцать лет и – бум! Я возношу хвалы бикрам-йоге и каждый день торчу перед зеркалом больше часа, чтобы придать лицу «естественный» вид.

– Мне нравится твоя подводка для глаз, – сказала я. – Она делает тебя воинственной.

Улыбнувшись, она закатила глаза, хотя я была права – с таким макияжем она выглядела жесткой и напористой, совсем как амазонка. Мы немного помолчали, а потом я подняла тему, о которой раздумывала последние несколько дней:

– Если бы ты собиралась пойти с кем-нибудь куда-нибудь, куда бы ты пошла?

– А можно конкретнее?

– Например, чтобы выпить, – пояснила я. – Или еще что.

– Еще что? – Сара улыбнулась мне, вскинув брови.

– Чисто гипотетически, – заверила я ее. – Можешь уже опустить брови.

– Ага, блин, гипотетически.

– Нет, правда, – сказала я. – Куда обычно люди ходят? Если они не могут или не хотят заняться чем-то таким дома?

– Не говори мне, что ты просто проводишь социологическое исследование привычек бёрдтонских подростков, непредвзятый опрос, чтобы составить представление о поведении местного населения.

– Можно и так сказать.

– Да уж, в твоем случае я не удивлюсь, если ты не врешь. Ну, много кто тусуется в карьере. Особенно если хочет выпить. Но туда ходят и затем, чтобы пообниматься в темноте или перепихнуться.

– Карьер? Это там была большая вечеринка, верно?

– Ага. Наверное. Как бы там ни было, есть три варианта на выбор: заднее сиденье машины, если есть машина, какое-то случайное место, которое оказалось доступным, когда им приспичило, или карьер.

– Думаю, уединиться там непросто.

Она улыбнулась:

– Ага, но люди ухитряются. – Она встала. – Ладно, скоро моя очередь, так что я пойду, пожелай мне удачи.

– Не думаю, что она тебе понадобится, – ответила я.

– Спасибо, – ответила она и прижала руку к сердцу, изображая королеву красоты. – Это так много для меня значит. – Потом она показала на мою сумку. – Тебе пришло сообщение.

Проследив за ее пальцем, я увидела, что сквозь тонкую ткань сумки пробивается свет экрана.

– Спасибо, – сказала я, но она уже спускалась к дорожкам.

Только расстегнув сумку, я вспомнила, что мой телефон на самом деле лежал рядом со мной на скамейке. Телефон в сумке вовсе не был моим. Это был телефон Анны. Я вытащила его и прочла сообщение: «Перестань мне звонить, девчонка». Я ошарашенно смотрела на экран. «Ты не знаешь, – подумала я. – Ты не знаешь, что Анна мертва».

Мы продолжали ходить в бар. Нам нужно было куда-то сбегать. Я не спрашивала Лили, от чего пытается сбежать она. А стоило бы. Я пыталась сбежать от себя, хотя я начала опасаться, что могу проговориться, если слишком много выпью и стану чересчур разговорчивой. Почему-то мне казалось, что бар – безопасное место. Я ошибалась.

Глава 43

Город Бёрдтон – далеко не бурлящий жизнью мегаполис, где постоянно что-то происходит. Жителей штрафуют за пьяную езду иногда кого-то арестовывают за магазинные кражи, и раз в пару лет кто-нибудь уходит на охоту в одиночку и либо теряется в лесу, либо случайно стреляет в себя и по результатам болезненного, но несмертельного ранения обретает какое-нибудь прозвище. Вот о каких новостях обычно говорят в Бёрдтоне. Поэтому смерть Анны привлекла всеобщее внимание, и житель Бёрдтона вряд ли мог остаться в неведении.

Если кто-то и не знает, что она умерла, этот человек либо провел в коме последние несколько месяцев, либо живет за пределами города.

Тон сообщения тоже показался мне странным. Резким, раздраженным, даже пренебрежительным. Этот мужчина явно не переживал из-за того, что она ему не писала все это время, и не имел ни малейшего желания возобновлять с ней общение.

Я понятия не имела, как вычислить человека, зная о нем только два факта: он не живет в Бёрдтоне и он козел. Так что я решила отправиться в карьер.

* * *

Карьер находится чуть больше чем в трех километрах от школы, если идти через лесок, минуя автомобильную стоянку. Именно по этому маршруту я и двинулась в понедельник после уроков, попросив Сару предупредить мистера Мэтьюса, что я ушла домой из-за плохого самочувствия.

Деревья в лесу уже начали понемногу зеленеть, солнечный свет пронизывал молодые листочки, бросая причудливый узор на асфальт. Я перешагивала через гнилые бревна и упавшие ветки, стараясь не топтать пробивающиеся тут и там полевые цветы.

На то, чтобы дойти до забора, у меня ушел примерно час. Там, на деревянной палке, глубоко вкопанной в землю, стоял знак, запрещавший входить на территорию. Рядом с решеткой с колючей проволокой была протянута древняя и драная заградительная лента. Когда-то давно кто-то явно хотел закрыть доступ в это место. Но теперь знак и лента выглядели плачевно и неубедительно, неподалеку решетка была прорезана, а плохо закрепленная секция забора погнулась, и внутрь, к центру карьера, можно было легко пролезть.

Как только я прошла за ограждение, моя нога зацепила пивную банку, которая покатилась, издавая гулкий звук. По пыльным камням карьера было разбросано множество бутылок, то и дело попадались окурки и обертки от еды. Я медленно спускалась к основанию карьера, пристально глядя под ноги. Я рассчитывала найти пуговицу от платья Анны или какой-то еще знак, что она была здесь в ту ночь. Но чем дальше я заходила, тем сильнее надеялась, что не найду ничего. Потому что это было отталкивающее, мрачное место. Сюда не станешь приводить человека, которым дорожишь, того, кто пишет о тебе стихи. Мне не хотелось думать, что Анна провела здесь последние часы своей жизни.

Не стоило ожидать ничего другого, говорила я себе. В тот день уже был поздний час, стемнело, и Анна отправилась на встречу с кем-то. Не важно, куда они пошли.

А потом я снова вспомнила, как мы пили пиво, передавая друг другу бутылку. Тогда мне на короткое мгновение показалось, словно мы вместе вступаем во что-то новое – обе становимся старше, а жизнь становится сложнее, чем раньше. И я задумалась: что, если я ошиблась? Может, хорошая сестра не должна была останавливать ее, а, наоборот, отправиться вместе с ней? Возможно, если бы меня тоже где-то ждал парень, в ту ночь мы с Анной просто тихо-тихо вышли бы через заднюю дверь.

По правде говоря, ей бы в голову не пришло предложить мне сбежать из дома в ту ночь. Она знала, что я не готова к таким приключениям, что я буду ее уговаривать остаться дома со мной. Вместо меня у нее была Лили – открытая ко всему новому, заменившая меня в роли ее лучшей подруги, с ней Анна могла поделиться всем. А я даже не заметила, в какой момент она отдалилась от меня. Возможно, сейчас я стала взрослее, но раньше я всегда отставала от Анны на пару шагов, словно гналась за призраком.

Я покачала головой, пытаясь отогнать эти мысли, и продолжила двигаться. «Нельзя плакать, – подумала я. – Не здесь, среди бутылок, оберток от презервативов и серых камней».

Я шагала вниз по склону, выискивая в огромном карьере крошечную пуговицу, пытаясь найти следы событий, которых могло и не быть. Пуговица в карьере – иголка в стоге сена. «Миссис Хайес или мои родители не одобрили бы такого поведения», – подумала я.

К моменту, когда я спустилась на дно карьера, я дважды чуть не упала, оцарапала руки, хватаясь за камни, и (в этом я была почти уверена) заработала огромный синяк на левой лодыжке. Но за все это время я не увидела ничего хоть сколько-нибудь полезного.

Неподалеку были разбросаны мелкие ветки, видимо обломанные сильным ветром. Повсюду валялся мусор – и больше ничего. Описав три извилистых круга, я остановилась у небольшого водоема, пытаясь собраться с духом, прежде чем начать подъем вверх по камням обратно к дороге. Я смотрела в мутный пруд, на мертвые листья и воду, скопившуюся после дождя. Подняв маленькую веточку, я вполсилы ткнула листья, пытаясь раздвинуть их, чтобы понять, насколько там глубоко. Листья закружились вокруг палки, медленно оседая на дно. Ничего, кроме грязи. Грязь, листья, камни и…

Я замерла, не веря своим глазам. Я снова расчистила листья, уже более осторожными, плавными движениями. В воде блестело что-то металлическое, скругленный край какого-то предмета. Я снова попыталась осторожно отвести в стороны листья, но они оседали так быстро, что у меня никак не получалось разглядеть, что там. Предмет лежал слишком далеко, чтобы можно было до него дотянуться, так что я сняла ботинки и носки, закатала штаны и рукава рубашки. А потом я ступила в воду, осторожно пробуя почву ногой, прежде чем наступить, на случай если попадется битое стекло. Я сунула руку в воду туда, где увидела блеск.

Сначала пальцы натыкались только на листья, ил и камни, но вдруг мне попался какой-то твердый предмет. Я схватила его и тут же поняла, что это. Это был телефон. Я вытащила его и крепко сжала в руке. Когда-то это был красивый телефон в простом черном чехле. Я стояла в омерзительно грязной воде, держа в руках телефон, с которого капала вода, и внезапно начала смеяться. «Хорошая работа, – подумала я. – Ты раскрыла дело об утонувшем телефоне. Вот он. Телефон, который потерял какой-то пьяный школьник, наверное, много лет назад, а ты нашла. Классно сработано. Ты заслужила медаль».

Я смеялась, пока не перестала понимать, смеюсь я на самом деле или плачу. Потом я заставила себя сделать серию долгих, медленных вдохов и сунула в карман свой драгоценный приз – все еще мокрый телефон. «Анна, если бы только ты меня сейчас видела, – подумала я, – ты бы тоже не знала, смеяться или плакать».

Я выбралась из лужи, чудом не наступив на стекло, подобрала свои ботинки и носки. Поднялась к одному из крупных камней рядом с тропой и села, чтобы очистить ноги от грязи. Надев носки и ботинки, я встала. Нога наткнулась на стоящую бутылку. Я наклонилась, чтобы удержать бутылку от падения, и мое внимание привлекла этикетка. Это был эль Amber Mountain, но дело было не в названии, а в узоре – он состоял из переплетенных геометрических фигур. Такой же узор, как на подставках для кружек, которые я нашла на прикроватном столике Анны. Тогда я не обратила внимания на эти подставки, не особенно задумываясь о том, откуда она взяла их. Сейчас я понимаю, что даже они могли быть зацепкой.

Я рассматривала бутылку. Стекло холодило пальцы. Мне показалось, что мир подает какие-то неоднозначные намеки.

Однажды мы сидели в машине на парковке бара и уже собирались поехать домой. Когда Лили повернула ключ зажигания, машина затряслась, но не двинулась с места. Она попыталась еще раз, другой, третий. Ничего. Она запаниковала. Мне пришлось успокаивать ее, чтобы она не залила двигатель бензином. Я сказала, что все будет в порядке, что нам кто-нибудь поможет.

Глава 44

Лицензия на торговлю алкоголем была только у одного ресторана в Бёрдтоне, и когда я позвонила и спросила, продают ли они эль Amber Mountain или, может, используют их подставки для кружек, мне сказали, что они «не из тех заведений, где используют такие подставки». Так что оставались только бары.

Я нашла, какие из них находятся в часе езды от дома, и принялась их обзванивать. Только в одном продавали Amber Mountain, и там были почти уверены, что где-то у них должны быть и фирменные подставки. К несчастью, до этого бара нельзя было дойти пешком или доехать на автобусе. Значит, мне нужно будет, чтобы меня подвез кто-то, кому я доверяла. Список таких людей был короткий.

* * *

– Ты хочешь, чтобы я отвезла тебя в бар? – спросила Сара достаточно громко, чтобы я испугалась, что весь автобус нас услышит.

– Да, – сказала я. – И говори потише, пожалуйста.

Она с недоверием посмотрела на меня, но все-таки понизила голос:

– Мне казалось, ты не пьешь. Ты что-то скрывала от меня, Каттер? Все твои книжки нужны лишь для вида, за ними скрывается любительница вечеринок?

– Я не собираюсь пить.

– Ты хочешь пойти в бар, но не собираешься пить. Звучит слишком загадочно, так что мне понадобится немного больше информации, – ответила она.

– Нет, это я прошу вернуть должок за то, что я сходила на баскетбольный матч. Я хочу, чтобы ты отвезла меня в бар и не спрашивала, зачем мне это надо.

– Хорошо. Но мне кажется, что это нечестный обмен, особенно учитывая, что тебе понравилось на матче, – сказала она.

– Кто знает, может, тебе понравится в баре, – возразила я.

Ее мой аргумент не убедил. И все-таки она согласилась помочь.

* * *

Бар находился в получасе езды от города, у дороги в самой глуши. Мы добрались туда уже после заката, и огни бара заливали стоянку болезненно-желтым светом.

Сара взглянула на заведение.

– Боже, если кто-то из посетителей тут вдруг упадет замертво, на него просто поставят миску с арахисом и продолжат веселье… Ну и местечко! – Она повернулась ко мне. – Точно не хочешь, чтобы я зашла вместе с тобой?

– Спасибо, но нет. Я надолго не задержусь. Минут на пятнадцать максимум.

– Даю тебе пять.

– Десять.

– Ладно. Десять минут. Задержишься дольше, и я начну сигналить так сильно, что тебе станет стыдно перед твоими новыми друзьями-байкерами.

* * *

Я слышала музыку даже за закрытой дверью, а вот запах застоявшегося сигаретного дыма ошеломил меня, как только я вошла внутрь. В баре царил полумрак, и моим глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Как только это произошло, я смогла разглядеть высокую деревянную стойку в дальнем конце зала. Три человека – двое мужчин и крепко сложенная женщина с большой татуировкой на шее – наперебой пытались привлечь внимание бармена, повышая голоса, чтобы перекричать музыку. Я осмотрелась по сторонам, ожидая, что вот-вот появится какой-нибудь вышибала и попросит показать удостоверение личности. Несколько мужчин посмотрели на меня, но никто из них не сдвинулся с места.

Я уселась на стул в дальнем конце стойки. Мне показалось, что лучше всего заговорить с барменом – мужчиной лет сорока с убранными в хвост волосами и в рваной рубашке. Я терпеливо ждала возможности вставить слово, наблюдая за тем, как бармен принимает заказ у одного из мужчин, достает из-под стойки два пива, открывает их быстрым, отточенным движением. Он кивнул мне.

– Подойду через минуту, – одними губами произнес он.

Выдав посетителям четыре порции пива (две в бутылках, две разливных), бармен подошел ко мне и оперся о стойку волосатыми руками.

– Итак, – с улыбкой произнес он. – Давно тебя не видел.

«Он думает, что я – Анна», – потрясенно осознала я. Это тот самый бар. Анна бывала здесь. Я всмотрелась в его лицо. Оно было широким и открытым, с большим носом и любопытными глазами. Может, это он? Я задумалась. Зачем Анна приходила сюда?

– Я была… занята.

– Бывает, – бросил он; заметное безразличие заставило меня сразу же исключить его из списка подозреваемых. – Тебе как обычно?

Я кивнула. Он поднял палец и удалился. Минуту спустя он принес стакан.

– Выйдет четыре бакса, но можешь заплатить позже, если хочешь. – Он осмотрелся. – А где твоя подруга? Машину паркует или что?

– Подруга?

Он рассмеялся:

– Темные волосы, симпатичная. Бедовая девчонка, с которой ты всегда приходила.

Он говорил о Лили.

– А, конечно. Она просто разговаривает по телефону снаружи. Наверное, сейчас подойдет.

– Хорошо, – сказал он. – Я бы не советовал тебе слишком долго засиживаться в одиночестве. – Он помолчал. – Прошло немало времени – я уж решил, что вам наскучило это место.

– Нет. Просто было много занятий в школе. Ой, то есть в колледже.

Он рассмеялся:

– Точно, в колледже.

Я помешивала лед в стакане, пытаясь выиграть время, чтобы придумать, как задать тот вопрос, ответ на который мне был нужен.

– Возможно… ну, к нам подойдет еще один человек. Парень – мы вроде уже приезжали с ним раньше.

Он пожал плечами:

– Если вы здесь и появлялись, то не в мою смену. Твоя подруга очень общительная, а ты, как я помню, никого не подпускаешь слишком близко.

Потом он улыбнулся:

– Я тут кое-что вспомнил. Как прошло твое важное свидание?

– Прости, что?

Он рассмеялся:

– Ну девчонки! В прошлый раз ты только об этом и говорила, а теперь ты даже вспомнить не можешь. Ты не хотела, чтобы об этом кто-то знал, и все просила свою подружку никому об этом не рассказывать.

– О, точно, – осторожно ответила я. – Разве это было в тот вечер?

– Не, не думаю. На следующий день или около того.

Снаружи просигналила машина – из-за шума в баре я еле расслышала звук. Он длился три секунды. Сара предупреждала, что мое время на исходе.

Я положила на стойку пятидолларовую банкноту:

– Думаю, это моя подруга. Надо пойти посмотреть, что там у нее.

– Ладно, не пропадай надолго, – сказал он.

Я одарила его полуулыбкой, стараясь быть похожей на Анну.

В дверях я столкнулась с мужчиной: бледно-голубые глаза и обгоревшее лицо. Я хотела пройти мимо, но он заметил меня и неожиданно быстрым движением схватил за запястье.

– Эй, поглядите-ка, кто пожаловал, – произнес он. – Давно не виделись.

Я резким движением отдернула руку:

– Отпустите.

– Ну-ка осторожнее, – сказал он, преграждая мне путь к двери. – Нехорошо убегать, как раз когда я хочу с тобой поздороваться.

Я пристально смотрела на него. Нет, подумала я. Не может быть. Возможно, я не так уж хорошо знала Анну, но это не может быть он. Не потому, что он был некрасив – страшным его было не назвать, – а потому, что от его взгляда дрожь пробирала меня до самых костей.

– Уйдите с дороги, – потребовала я.

Он нахмурился.

– Осторожнее, – сказал он. – Учитывая, что у меня есть, тебе стоит вести себя повежливее. Быть послушной, когда я рядом, тихой, когда меня нет. Не забывай об этом.

– Какие-то проблемы? – окликнул нас бармен из-за стойки. – Потому что мне кажется, что тебе стоит ее пропустить.

– Никаких проблем, – проговорил он, не отводя от меня взгляда. – Никаких неприятностей, если только она на них не нарывается.

Он отошел в сторону, с улицы снова донесся автомобильный сигнал.

– Береги себя, девчонка, – сказал он.

Девчонка. Я посмотрела на его загорелое лицо и ледяные, злые глаза. Представила, как он смотрел на фото Анны. Я выбежала из бара, и меня тут же вырвало: все, что я съела за день, выплеснулось на посыпанную щебнем площадку.

Один мужчина из бара помог нам. Однако, починив машину, он не стал отдавать ключи Лили. Он крепко сжимал их в руке. Он сказал: если я хочу забрать их, мне придется отдать кое-что взамен. Фото. Мое фото.

Глава 45

Лорен, как это с ней часто случалось, была в плохом настроении. Я проскочила в раздевалку первой, и, когда вышла оттуда, она смотрела на меня так, словно я украла у нее самое дорогое.

– Боже, чем ты там занималась? – сказала она. – Я могла бы за это время уже четыре раза переодеться.

Если она хотела пристыдить меня и заставить поторопиться, то она просчиталась. Потому что после всего, что случилось вчера вечером, я сама была не в лучшем настроении. Вчера вечером я простояла в душе целый час, еще час – сегодня утром и все равно чувствовала себя грязной. Поэтому мне совершенно не хотелось, чтобы меня отчитывали за то, что я слишком много времени провожу в раздевалке.

Она хотела поскорее занять мое место за занавеской. Тем временем я решила у нее кое-что выяснить, пока ей некуда от меня деться. Мне действительно пришел в голову интересный вопрос.

– На самом деле я хотела тебя кое о чем спросить, – произнесла я.

Лорен испустила шумный и долгий вздох. Не очень дружелюбный.

– О чем?

– Однажды ты сказала, что полицейские – некомпетентные сволочи. Почему?

– Не помню, чтобы я тебе такое говорила. – Она скрестила на груди свои костлявые руки и хмуро посмотрела на меня. – Ты что, шпионишь за мной?

– У тебя очень примечательный голос, – ответила я. – Тебя сложно не услышать.

Уголок ее рта дернулся вверх. Похоже, она решила, что «примечательный» – это комплимент.

– Ну ладно, – сказала она. – В общем, да, я и правда так считаю. Они видят только то, что хотят видеть, и не задают правильных вопросов.

– Ты имеешь в виду, когда они расспрашивали об Анне?

– В том числе. Слушай, мне правда очень жаль, но это было какое-то безумие. Очень странно, что они спросили, не видела ли я ее на вечеринке в карьере, чего, очевидно, и быть не могло, ведь она даже из дому не выходила в тот вечер. – Она помолчала и добавила немного сконфуженно: – Ну, за исключением сама понимаешь чего. Падения. Как бы там ни было, я была одной из первых, кого они опросили, – думаю, они уже позже сообразили, что к чему.

Я вспомнила, как офицер рассказывал нам, что начальник полиции ради дела Анны покинул какую-то важную конференцию, будто он имел ключевое значение для ведения расследования.

– Наверно, тогда они еще не поговорили с Лили, – предположила я. – Не знали, что Анна не выходила из дома. – Я замолчала.

– А ты не видела Лили в карьере, а? – спросила я.

Может, мне удастся поймать Лили на лжи, доказать, что она соврала мне насчет того, какие у них с Анной были планы на тот вечер.

– Нет, ее я не видела – и слава богу.

– Лили тебе не нравится?

Лорен пожала плечами:

– Обычно она вполне нормальная, но в тот день на тренировке она вела себя просто отвратно.

– Почему?

– Не знаю. Иногда с ней такое случается. Будто ее все адски бесит.

Эта информация мне не очень помогла, так что я попыталась вернуть разговор к предыдущей теме:

– Значит, полиция спрашивала тебя, видела ли ты Анну тем вечером, и поэтому они – некомпетентные сволочи?

– Ага, и поэтому тоже.

– А что еще?

Лорен немного помолчала.

– Слушай, у них просто свои интересы, ясно? Просто остерегайся их и их приятелей больше, чем кого-либо.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имела в виду именно то, что сказала: полицейские те еще сволочи. А теперь, Джесс, хватит играть со мной во «Что? Где? Когда?» – давай уже выходи, чтобы я могла переодеться.

Подчеркнуто медленно я отступила в сторону.

* * *

Подходя к дому, я увидела мамину машину на парковке возле дома, дверь была не заперта. Я зашла на кухню, а затем в гостиную, думая, что увижу маму с книгой на диване. Я приготовилась к долгому рассказу о клиентах, которые отменяют встречи в последнюю минуту. Но мамы нигде не было.

Я поднялась по лестнице и увидела, что дверь в мою комнату открыта, мама сидит на моей кровати, а у ее ног стоит корзина с бельем. А рядом – коробка с вещами Анны. В руках мама держит ее кардиган.

– Мам!

Она вздрогнула, посмотрела на меня, кардиган выпал из ее рук и упал на колени.

– Что ты делаешь в моей комнате?

– У меня отменилось несколько пациентов, – сказала она. – Я собиралась заняться стиркой и решила, что у тебя под кроватью могли заваляться носки. И нашла вот это. – Она показала на коробку.

Я ничего не ответила. Она зашла в мою комнату без разрешения, машинально подумала я. Она не должна была найти коробку.

– Как долго она у тебя? – спросила она.

– Какое-то время.

– Как долго?

– Пару недель. Полицейский ее принес.

– Ты вообще собиралась поделиться этим с нами?

Я пожала плечами. Не собиралась на самом-то деле.

Она ждала ответа, всматриваясь в мое лицо.

– Я понимаю, что ты… – Она опустила взгляд на коробку. – Я понимаю, что у вас с Анной были особые отношения, но нам тоже ее не хватает. Мы тоже ее потеряли. И я не…

Ее голос задрожал, и она замолчала. Она быстро встала – покрывало смялось. Она протиснулась мимо меня и вышла из комнаты, избегая смотреть мне в глаза.

Я расправила покрывало и убрала кардиган в коробку, а потом пошла следом за мамой. Я обнаружила, что она сидит на диване. Она застыла, прислонившись к подушкам прямой спиной.

– Прости, – сказала я ей в спину. – Я не хотела тебя расстроить.

Она медленно вдохнула и выдохнула.

– Но расстроила. Очень сильно расстроила. И прямо сейчас я хочу немного посидеть в одиночестве.

– Я…

– Джесс, пожалуйста, оставь меня одну.

Ее спина казалась узкой, даже хрупкой. Она похудела, а я и не замечала. Я так старалась обращать внимание на все, что упустила самое важное.

– Пожалуйста.

– Хорошо, я пойду.

Я подумала, что в этот момент она, может быть, смилостивится и скажет мне, что все в порядке, что она знает – я не хотела сделать ей больно. Она всегда так делала. Раньше. Сейчас вместо этого она неподвижно застыла на диване, глядя прямо перед собой, и даже не оглянулась, когда я вышла из комнаты.

Глава 46

Когда я была маленькой, мне нравилось проводить рукой по забору из проволочной сетки. Меня завораживало ощущение холодного металла, то, как за него цепляются кончики пальцев, как он бьет по пальцам все сильнее и быстрее, когда я перехожу на бег, не отрывая руки от забора.

Однажды я довольно сильно порезалась о торчащий конец проволоки. Анна помогла мне промыть рану, и мы не стали ничего рассказывать родителям. Мы решили, что справились с ситуацией, поэтому им об этом знать не обязательно. Никто из нас не хотел выслушивать нотации о том, что в будущем мне следует быть осторожнее. Но пластырь нас выдал. Мама тут же потащила меня к врачу, и он вкатил мне укол от столбняка – было очень больно.

В тот вечер они с папой заставили нас с Анной прослушать целую лекцию о том, как важно ничего от них не скрывать. Мы обе с серьезным видом кивали и клялись, что никогда больше не будем так делать. Но усвоили мы совсем другое: в будущем нужно быть осторожнее, чтобы не попадаться.

Поэтому, когда мама обнаружила коробку, я подумала, что нужно было спрятать ее лучше. И все-таки я не могла выкинуть из головы воспоминание о том, как мама сидела на диване, не в силах произнести ни слова или хотя бы посмотреть на меня. И мне показалось, что, может быть, я спрятала коробку не для того, чтобы защитить Анну. Возможно, я сделала это, чтобы защитить себя.

Лили не виновата, что тот человек попросил мое фото, а не ее. Лили не виновата, и все-таки мне казалось ужасно несправедливым, что платить пришлось именно мне. Так что я сфотографировала себя в туалете бара той ночью – не улыбаясь, с сердитым выражением лица – и отослала фото тому мужчине. А потом, прежде чем вернуться на стоянку, я отослала его еще раз. На другой номер.

Глава 47

Не люблю, когда у меня стоят над душой. А именно этим и занималась Мона, пока я сидела за компьютером в нашем кабинете информатики, пытаясь распечатать доклад по английскому. Когда я вошла в кабинет десять минут назад, мы кивнули друг другу, и я думала, что этим мы и ограничимся. Но потом она встала и подошла ко мне, и теперь я чувствовала, как она стоит у меня за спиной. Я неохотно развернулась к ней.

– Привет, Джесс, – сказала она. – Я хотела… – Она запнулась и начала заново: – Я хотела спросить, получилось ли у тебя что-нибудь найти?

Я столько всего искала, но надеялась, что никто, включая Мону, ничего не знал о моих поисках.

– Что найти?

– Что-нибудь в телефоне Анны.

– А-а. – Я подумала о том селфи. – Да нет. Но ты все равно очень мне помогла, спасибо. – Потом я вспомнила про телефон, найденный в карьере. – А ты можешь что-нибудь сделать, если телефон побывал в воде? Думаю, нет?

– В воде? Нет, пожалуй. Можешь попробовать положить его в пакетик с рисом, чтобы он высох, – бывает, что помогает. Но, скорее всего, такой телефон уже превратился в кирпич. – Она улыбнулась. – Уронила в ванну? Лорен как-то раз угораздило, только не говори ей, что я тебе рассказала.

– Что-то вроде того.

Уронила в ванну. Или он пролежал в грязной воде в карьере неопределенное количество времени. Совершенно никакой разницы.

Она снова улыбнулась. В этот момент было сложно поверить, что это ее я видела на крыше такой грустной и сломленной. «Что с тобой случилось? – думала я. – Почему ты снова и снова спрашиваешь про телефон Анны?» Вопрос сорвался с языка, прежде чем я успела обдумать его и взвесить аргументы за и против:

– Ты ожидала, что я найду в телефоне Анны что-то конкретное?

– Ох, я… – Она замолчала и на мгновение отвернулась, так что я видела лишь ее затылок и очертания щеки. – Я пытаюсь кое-что понять. – Она снова посмотрела на меня и покраснела. – Я знаю, что она не… Я знаю, что случившееся с Анной – несчастный случай. Но когда я впервые об этом услышала, мне показалось буквально на мгновение… Я подумала, может, у нас с ней было что-то общее.

Я неотрывно смотрела на нее. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, на что она намекает.

– Ты подумала, что она спрыгнула?

– Это было глупо. Сначала полиция почти ничего не говорила о том, что случилось, и я… Наверное, я спроецировала свою ситуацию на нее. Я… у меня был тяжелый период. У меня и сейчас тяжелый период. А она начала проводить время с людьми, которые… как мне казалось… не знаю.

Я заметила, что она крепко сжимает свое плечо.

– Мона, что с тобой случилось?

– Не знаю, – ответила она. – То есть знаю, но на самом деле… я…

Я села, ожидая, что она скажет что-то еще, но она молчала, продолжая нервно сжимать плечо.

– Прости, – сказала я. – Не понимаю.

Она глубоко вздохнула:

– Прошлой весной была вечеринка. Мы с Брайаном всю неделю глупейшим образом ссорились по мелочам: с чьими друзьями проводить время, какое кино смотреть, стоит ли нам вообще идти на вечеринку или лучше заняться чем-то другим. Ничего масштабного, ничего такого уж серьезного. Потом, на вечеринке, Брайан хотел уйти пораньше, а я еще не была готова уходить. По-моему, у нас из-за этого случилась еще одна ссора. Точно не помню.

Она замолчала.

– Хочешь сказать, ты не помнишь, о чем вы спорили?

– Нет, я не помню вообще ничего. Вот в чем проблема. Я в общих чертах помню, что мы поспорили: я вышла из себя, он вышел из себя, а потом… – Она закрыла глаза. – Потом я очнулась одна прямо посреди футбольного поля в расстегнутой рубашке. – Она помолчала. – Меня сфотографировали в таком виде. Сняли на мой собственный телефон и оставили мне. Как напоминание. Как предупреждение.

– Сфотографировали? Думаешь, это был Брайан?

Мона покачала головой:

– Не знаю. Наверное, это и правда он – не знаю, с кем еще я стала бы садиться в машину, – ничего не могу вспомнить, сплошное белое пятно. Я попыталась расспросить пару человек, не видели ли они, как мы ушли вместе, но там все напились до беспамятства, так что никто не обратил внимания. Я даже не знаю, что происходило между последним моментом вечеринки, который я помню, и моментом, когда я очнулась на поле. Просто большой провал.

– Сочувствую. Это… – Я не знала, как выразить свое отношение. – Ты сообщила в полицию?

Мона рассмеялась, глухо и хрипло.

– Я пошла в полицию в то же утро в полной уверенности, что они захотят разобраться, что они мне поверят. Но вместо этого они обращались со мной как с сумасшедшей, как с пьяной шлюхой, которая что-то выдумывает. Они постоянно спрашивали меня, уверена ли я в своих словах, может, я просто напилась и заблудилась по дороге домой, а рубашку сняла, чтобы привлечь внимание или чтобы поразвлечься со своим парнем. А может, я просто пыталась устроить неприятности Брайану. Наверное, не стоило и ожидать ничего другого. В конце концов, папа Брайана – лучший друг начальника полиции. Никто не хочет ничего знать, никто не хочет разбираться.

Она отвела взгляд. Повисло долгое молчание. Другой человек знал бы, как его заполнить, смог бы сказать что-то, чтобы она почувствовала себя хоть немножко лучше.

– Знаешь, я не знаю, хотела ли я спрыгнуть на самом деле, – наконец произнесла она. – Мне просто хочется забыть ту ночь. Там, на крыше, хорошо – проходит минута за минутой, и мне кажется, что все по-прежнему и я могу делать вид, что я все еще та, кем когда-то себя считала: чирлидерша в отношениях с хорошим парнем, который никогда не сделает мне больно.

– Ты была в него влюблена?

Она наконец повернулась, чтобы посмотреть на меня.

– Да, по-настоящему, – сказала она. – И самое безумное, что какая-то часть меня до сих пор его любит. Я даже не могу спросить его о случившемся, потому что боюсь, что поверю во все, что он мне скажет. И тогда нас снова потянет друг к другу.

– Как магнитом, – тихо произнесла я, словно далекое эхо.

– Да, – ответила она. – Как магнитом.

Отправлять ему фото было ошибкой. Я осознала это сразу же после того, как нажала на кнопку «отправить». Самое глупое, что мне нравилось, как я на нем выгляжу. Как будто я сильная, как будто я знаю, что делаю. Совсем не такая, какой я была раньше. И пусть даже я пожалела о сделанном, мне казалось, что риск был осознанным. Я думала, что просчитала худший сценарий.

Глава 48

В воскресенье я отправилась на пробежку раньше обычного и успела трижды обогнуть парк до того, как появился Ник. Когда он подошел, я даже не притормозила, только кивнула, и ему пришлось меня догонять.

После разговора с Моной мне хотелось лишь одного – бежать. Бежать, бежать и бежать не останавливаясь, пока детали пазла не сложатся вместе. Моне подсыпали наркотик, она подверглась насилию и теперь явно предполагала, что Анна пережила похожую травму, оказалась в похожем отчаянном положении. Хотя я очень надеялась, что Мона ошибалась, я неизбежно задумывалась, была ли какая-то связь между смертью Анны и тем, что рассказала Мона. Я пыталась понять, почему номер Анны оказался в телефоне Брайана. Потому что они вместе делали лабораторные? Потому что они были друзьями? Или все-таки потому, что их объединяло нечто иное?.. Все сходится, подумала я. В сообщении Лили было так и сказано: «Мальчики, может, заглянут к нам перед выходом». Чарли и Брайан, где один, там и другой. Один для Лили, один для Анны.

Ник несколько раз замедлял бег, но я не обращала на него внимания, пока он наконец не остановился, покачав головой. Только тогда остановилась и я.

Несколько минут мы посидели молча, шумно вдыхая теплый воздух.

– Однажды дело кончится тем, что ты заведешь нас в соседний город, – сказал он.

– Не так уж плохо хоть иногда выбираться из Бёрдтона.

– Верно. Окончу школу и никогда сюда не вернусь. Я готов пойти в любой колледж, если только мне дадут там стипендию и он будет находиться подальше отсюда. Видеть больше не могу это место.

Я вытянула руки над головой, а затем расслабленно уронила их на траву.

– А я хочу поступить в колледж на восточном берегу. Куда-нибудь, где никто обо мне не знает.

Где никто не знает, что у меня была сестра-близнец. Где худшее, что случилось со мной в жизни, не будет достоянием общественности.

– Почему именно на восточном?

– Не знаю. Звучит неплохо. Я представляю себе все эти здания из красного кирпича, библиотеки и идеальные, выглаженные ветром пляжи…

Раньше я об этом особо не задумывалась, но теперь отчетливо поняла, что мои представления о тех краях сформированы «Великим Гэтсби» и рекламными брошюрами колледжей, которые нам присылали по почте.

– Звучит действительно неплохо, хоть и пафосно, – сказал он.

– Ага, – согласилась я.

Мне хотелось обсуждать эту тему до бесконечности, вместе мечтать об идеальном будущем, которое наступит, когда мы окажемся подальше от Бёрдтона. Но мне нужно было задать ему один вопрос. Нужно было выяснить, что он знает.

– Ты ведь не ходил на ту вечеринку в карьере? – спросила я. – Ну, тогда, в ноябре?

– Вообще-то ходил, – сказал он. – Не в моем духе, но на пару часов заглянул.

– Почему?

– Не знаю. Жалею, что пошел, лучше бы просто дома остался.

– Что-то случилось?

– Не, просто я не в восторге от блуждания в темноте. Я и так был не в лучшем настроении, но Брайан изо всех сил старался убедить меня пойти. У него даже хватило духу сказать мне, чтобы я позаботился о своем внешнем виде, хотя он сам из одной футболки не вылезает. Вдобавок он даже забыл за мной заехать – мне пришлось позаимствовать машину родителей и катить туда самому. А потом я целую вечность не мог его найти.

– Он не пришел?

– О, в итоге я его отыскал. Он бродил по дну карьера, кидая камни в воду, пьяный до беспамятства. Не лучшая компания.

– Было похоже, будто он там что-то искал?

– Что, например?

– Не знаю, – сказала я. – Может, телефон?

– Про телефон он ничего не говорил, – ответил Ник. – Даже если он что-то искал, выходило у него не очень.

Я попыталась придумать, как аккуратно перейти к вопросу про Брайана и Анну. В голову ничего не пришло, так что оставалось только спросить напрямую:

– А его девушка была с ним?

– Его девушка? – Он нахмурился. – Вроде бы он после Моны ни с кем не встречался.

– А я слышала, что он потом стал проводить время с кем-то еще, кажется с какой-то девушкой из команды по кроссу.

Ник пожал плечами:

– Я ничего об этом не знаю. Ему было реально тяжело, когда Мона решила с ним расстаться. Думаю, он до сих пор по ней страдает.

Я старалась сохранить невозмутимое выражение лица. Я пыталась не представлять, как Мона лежит без сознания посреди футбольного поля в одной рубашке. Потому что я не хотела этого видеть даже мысленно. Не хотела слушать, как парень, который мне нравится, защищает парня, который, скорее всего, сделал это с Моной. Отнял у нее ее саму. Я не хотела слушать о том, как ему было грустно, когда он ее потерял. Некоторые люди не заслуживают жалости. Некоторые люди не заслуживают второго шанса. И я действительно надеялась, что Анна этого шанса ему не дала.

Ник оперся на локти:

– К чему все эти вопросы?

– Ни к чему.

– Ни к чему? Отличная попытка, мисс детектив.

Я заметила, что над нами летит самолет, почти скрытый за облаками.

– На днях я нашла телефон в карьере.

«Телефон, который, как оказалось, мог быть потерян в ту ночь, когда погибла Анна», – мысленно добавила я.

– Хотела попробовать вернуть его.

Он пожал плечами.

– Хорошая мысль, но я сомневаюсь, что его потеряли именно той ночью. А даже если так, владелец наверняка уже купил другой. Никто не станет столько дожидаться, пока телефон вернут. – Потом он помолчал. – Погоди, а ты что делала в карьере? Ты что, встречалась там с кем-то?

Я непонимающе посмотрела на него, а потом вспомнила, как Сара рассказывала мне, зачем люди вообще ходят в карьер, почему, собственно, я и решила пойти осмотреться там. И теперь я почти улыбалась от мысли, что Ник считает, будто в моей жизни могут быть какие-то другие парни. Впрочем, нельзя сказать, что и мы с ним были очень близки.

– Нет, – ответила я. – Просто, знаешь, решила провести время наедине с собой. В карьере. Решила осмотреться.

Осмотреться. Я понятия не имела, что это могло бы значить. Он, кажется, тоже.

– Джесс, все в порядке?

В этот момент он выглядел таким искренним, так нежно беспокоился обо мне. Я всерьез подумала, что могла бы сказать ему правду. Не только про карьер и про телефон – про все. Рассказать ему об Анне, об алкоголе в ее крови и о том, как я подозревала сначала мистера Мэтьюса, а потом Брайана. Но я боялась идти по этому пути, боялась, что, если я открою ему хоть что-то, в итоге придется вывалить все. И когда я буду рассказывать, это прозвучит не как убедительная, логичная и разумная история, которую я стараюсь сложить у себя в голове, а как свидетельство того, что я дошла до отчаяния. «Ты и так уже думаешь, что я странная, – мелькнуло у меня в голове. – Вряд ли я смогу выдержать, если ты узнаешь, как далеко все на самом деле зашло».

Я заставила себя улыбнуться:

– Все в порядке. Просто стало любопытно, что творится в карьере, ведь я никогда раньше туда не ходила.

С этими словами я уставилась в небо: самолет полностью скрылся, оставив за собой только слабый белый след.

Глава 49

С начала я не заметила письмо. Оно затерялось среди других – где-то между каталогом спортивной одежды и счетом за воду. Адресованный папе конверт из бюро судебно-медицинской экспертизы в Монтане. К счастью, папа не успел его заметить.

Я сложила остальные письма на кухонный стол, а потом удалилась в свою комнату, прижав конверт к груди, словно кто-то мог внезапно появиться и выхватить его у меня. В конверте был отчет о вскрытии, который я запрашивала.

Пока я ждала письмо, думала, что, получив его, сразу же накинусь на конверт, в спешке разрывая его чуть ли не вместе с самим отчетом. Но вот конверт оказался в моих руках, и я задумалась, каково это – знать, что кто-то вскрывал тело Анны, изучал содержимое ее внутренностей. Кто-то касался ее одежды. Думать об этом было довольно тяжело.

И все-таки вот оно – письмо. Ответы, спрятанные в тонком конверте. Я должна была его открыть. Я осторожно надорвала конверт сбоку, вытащила из него лист бумаги и собралась с духом.

Было тяжело читать этот отчет, написанный таким формальным языком. Ее травмы, их клиническое описание, характеристика ее самой – белая девушка, рост 157 см, глаза карие, волосы темные. Ее день рождения – мой день рождения. Будто ее тело раскрашивали по частям, как детский рисунок.

Я прочитала все от начала до конца, не зная, где искать результаты токсикологии. Где будет написано про алкоголь в ее крови. Я читала очень внимательно, чтобы не упустить мудреный термин или отметку в графе. Я хорошо умею читать, я всегда внимательна. Я никогда не упускаю важных деталей и фактов. Но сейчас это ничуть не помогло. Потому что в отчете не было ничего про токсикологию.

* * *

Женщина, которая ответила на мой звонок в токсикологическую лабораторию, была явно не рада меня слышать.

– Мы не можем предоставлять никакую информацию по телефону. Вам нужно сделать запрос на отчет, – произнесла она, делая паузы между словами. Она явно жевала жвачку, одновременно разговаривая. – Это можно сделать онлайн.

– Я уже запросила отчет. Он лежит прямо передо мной, – пояснила я. – Но у меня возник вопрос в связи с ним.

Она вздохнула:

– Если у вас уже есть отчет, вся нужная информация должна быть в нем.

– Да. Должна быть. Но мне кажется, что могла произойти ошибка.

– Это маловероятно, – сказала она. – У нас тут все по последнему слову техники.

– Не сомневаюсь, но дело не в том, что данные неправильные. Дело в том, что их вообще нет в отчете.

Она вздохнула еще раз, уже громче:

– Знаете что? Я переведу вас на доктора Трэверс. Уверена, она сможет ответить на все ваши вопросы.

Прежде чем я успела что-то сказать, заиграла музыка. Через несколько минут она выключилась, и в трубке зазвучал торопливый, несколько монотонный голос:

– Это доктор Трэверс. Как я поняла, у вас вопрос, связанный с одним из наших отчетов.

– Да, у меня…

– Не могли бы вы сообщить имя человека, отчет о вскрытии которого вас интересует?

– Анна Каттер.

– Минутку, я найду его в нашей системе.

До меня донесся едва слышный стук клавиш. За ним последовала пауза.

– Повторите, пожалуйста, фамилию по буквам.

– Хорошо, К – А – Т – Т – Е – Р.

– Ничего не находится. Когда проводился анализ?

Я попыталась посчитать:

– Вероятно, в начале декабря.

– Ясно, тогда возможно, что его еще не загрузили в нашу систему.

Я покачала головой, на мгновение забыв, что она не видит меня. Потому что мои родители рассказали мне об этом несколько недель назад, причем явно не сразу после того, как сами об этом узнали.

– О, он должен был быть обработан примерно месяц назад.

– Ну, это совершенно невозможно, – ответила она.

– Почему нет?

– Потому что у нас тут завал. Мы только на прошлой неделе начали разбираться с отчетами о токсикологических анализах с последней недели декабря. Знаете, это совсем не как в сериалах. На обработку подобных отчетов уходит много времени.

– Но нам сказали… – возразила я. – Моим… мне сказали, что результаты уже есть.

– Наверное, вы не так поняли, – сказала она. – Или вам что-то не так сформулировали.

Она говорила уверенно, словно в этом не было ничего удивительного. Я редко чего-то не понимала в этой жизни, и сейчас явно был не тот случай. На этот раз я была очень внимательна.

После того как я отправила ему фото, он ничего не ответил и не упомянул о нем, когда мы увиделись в следующий раз. Какая-то часть меня наивно надеялась, что он его удалил или оно ему так и не дошло – просто растворилось в воздухе где-то по пути.

Глава 50

Вы должны мне кое-что объяснить, – сказала я.

Начальник полиции поднял взгляд от своих бумаг, занеся ручку над формой, которую заполнял. Он посмотрел на меня, а потом на офицера, стоявшего у меня за спиной. Потом он медленно опустил ручку и положил ее рядом с фотографией в рамке, стоявшей на столе.

– Что происходит? – спросил он, обращаясь не ко мне, а к полицейскому.

– Извините, – ответил тот. – Она потребовала встречи с вами, а потом, когда я попросил ее подождать минуту, просто ворвалась внутрь.

«Потребовала – сильно сказано, – подумала я. – Скорее попросила вежливо, но настойчиво. А вот ворвалась – это, пожалуй, довольно точная характеристика».

– Это касается дела моей сестры, – объяснила я начальнику полиции, не обращая внимания на офицера. – Вы же его ведете, верно? Вы звонили моим родителям насчет токсикологического анализа?

Шеф полиции кивнул.

– Звонил, верно. – Он обратился к офицеру: – Все в порядке. Я с ней поговорю.

– Извините, – повторил тот. – Она буквально прорвалась мимо меня. Я не мог ее остановить.

Начальник полиции поднял брови.

– Думаю, вы килограммов на сорок тяжелее нее, – сказал он. – Так что она не настолько неудержима, как вам кажется.

– Да, сэр, – ответил полицейский, краснея. – Мне оставить дверь открытой или закрыть?

– Лучше закройте, – ответил шеф полиции.

После того как дверь затворилась, он повернулся ко мне:

– Офицер Герон упоминала, что ты заходила несколько недель назад. Она переживала, что расстроила тебя.

– Я хочу поговорить о другом.

Он наклонил голову:

– Мне показалось, ты упомянула свою сестру и токсикологический анализ. Разве ты разговаривала с офицером Герон не об этом?

– Да, но у меня другой вопрос.

– Ладно, – сказал он, откинулся в своем кресле и скрестил руки на груди. – Может быть, тогда расскажешь мне, в чем дело?

– Анне не делали токсикологический анализ.

– Что ты имеешь в виду?

– Я запросила отчет о ее вскрытии, и там не было ничего о токсикологии. Я позвонила, и у них тоже не нашлось никаких данных.

– Ты запросила отчет о вскрытии своей сестры?

Вопрос прозвучал неожиданно серьезно. Он тяжело повис между нами, и я вспомнила, как мне пришлось подделать почерк отца и его подпись, чтобы сделать запрос.

– Ну то есть мой папа запросил его. Потому что я его попросила, – торопливо пояснила я, стараясь побыстрее проскочить момент с подделкой подписи. – Дело в том, что там не было ничего по токсикологии. Но родители сказали мне, что анализы показали алкоголь у нее в крови. Может, вы просто посмотрели не в тот отчет? Или вам прислали данные другого человека? Или родители что-то перепутали, а вы сделали вывод на основании тех бутылок в ее комнате?

Я заставила себя остановиться и подождать, давая ему возможность ответить.

Сначала он ничего не сказал. Только посмотрел на меня. Потом глубоко вдохнул, наклонился вперед, перегнувшись через край стола, и положил руки перед собой, словно судья, оглашающий приговор.

– Твои родители знают, что ты здесь?

– Какое это имеет значение? – ответила я. – Мне нужно, чтобы вы проверили данные Анны. Я хочу убедиться, что отчет по токсикологии существует и действительно принадлежит ей.

– Это был несчастный случай, – медленно проговорил он. – Ужасный, трагический несчастный случай. Я понимаю, почему ты так расстроена, почему ты ищешь какой-то подвох, какую-то загадку, которую ты смогла бы разгадать. Но ты ничего не можешь сделать, и даже я ничего не могу сделать – мы не изменим случившееся. И я не уверен, насколько правильно то, что ты сейчас делаешь.

– Я не пытаюсь изменить случившееся. Я пытаюсь понять, что именно случилось. Потому что, если у нее в крови был алкоголь, значит, она выходила из дома той ночью и встречалась с кем-то.

Он посмотрел на меня пустым взглядом.

– Допустим, – произнес он. – Получается, она упала, когда возвращалась откуда-то?

– Именно, – сказала я. – Может быть. Не знаю. Возможно, она упала даже где-то еще.

– Где-то еще?

– Я точно не знаю.

Он покачал головой:

– Прости, но я не думаю, что подобное могло случиться. Даже если она упала, когда забиралась обратно в дом, это ничего не меняет. Я думаю, твои родители не знают, что ты здесь, и мне кажется, что твой папа не запрашивал отчет о вскрытии. Полагаю, мне стоит позвонить твоим родителям, чтобы они забрали тебя домой.

Он потянулся к телефону, стоявшему у него на столе.

– Не надо, – быстро сказала я, вспомнив, как они смотрели на меня, сидя за обеденным столом, когда я безуспешно пыталась объяснить им насчет тех бутылок. Вспомнила миссис Хайес и ее заметки. – Пожалуйста. Они… я не хочу их расстраивать.

Он помедлил, занеся руку над телефоном. Потом снова опустил ее на стол.

– Ладно, – согласился он. – Я не хочу усложнять жизнь тебе и твоим родителям. Вам и так тяжело пришлось, я понимаю.

– Спасибо вам. – Я помолчала, вспомнив про отчет о вскрытии и про звонок в токсикологическую лабораторию. – А вы сами можете проверить отчет?

Он долго смотрел на меня молча. Мне подумалось, что он, быть может, считает до десяти.

– Слушай, – сказал он. – У меня скоро важная встреча, но если это для тебя важно, если ты и правда думаешь, что произошла какая-то ошибка, да, я могу проверить его позже сегодня, и если я выясню, что что-то пошло не так, то сообщу тебе и твоим родителям.

– Спасибо, – повторила я. – А если вы ничего не найдете?

– Тогда и сообщать будет нечего. А тебе, наверное, стоит принять это как знак, что лучше найти другой способ скорбеть по своей сестре. Что пора перестать подделывать письма и скрывать правду от родителей. Ты же понимаешь, все родители хотят защитить своих детей. Может, тебе стоит позволить им делать это – хотя бы сейчас. – Он бросил короткий взгляд на фотографию в рамке у себя на столе. Потом посмотрел на часы, отодвинул кресло от стола и встал. – Джесс, мне пора на встречу.

И на этом разговор был окончен. Выходя из полицейского участка, я задумалась: может быть, он прав? Может, в том, что я делаю, действительно нет никакого смысла? Это безумие, но я никак не могла выкинуть из головы тот факт, что он не дал четкого ответа ни на один мой вопрос.

Глава 51

Сидя на корточках под окном мистера Мэтьюса, я уже начала жалеть о том, что пришла сюда. Мне становилось все сложнее и сложнее напоминать себе о том, ради чего я, собственно, наблюдала за ним. Верить, что я и правда смогу что-то узнать, глядя в его окно, слушая, как он разговаривает со своей кошкой.

Два дня назад я сходила в полицейский участок и поговорила с начальником полиции. Оттуда не было никаких вестей. Сначала я надеялась, что, может, у него просто не было времени, но теперь постепенно я осознавала, что он не собирается звонить. Мой визит в полицейский участок казался мне очень глупым. Как и казалось глупым сидеть здесь, под окном у мистера Мэтьюса.

Что еще хуже, у меня начало сводить левую ногу. Лучше всего было бы встать и походить. Но, хотя мистер Мэтьюс был не слишком наблюдательным, я подозревала, что, если я буду скакать у него по двору, это все-таки привлечет его внимание. Так что я терпела и не двигалась с места, тихонько растирая лодыжку.

Отчасти я решила не двигаться потому, что сегодня вечером мистер Мэтьюс был словно бы не в себе. Сначала он слишком долго готовил чай. Он не поставил таймер, так что чай заваривался минут десять. И еще он ничего не ел – пока заваривался чай, он просто сидел, держа в руках телефон, словно ждал звонка или собирался с духом, чтобы набрать номер. Раньше я уже дважды видела, как он звонил кому-то. Он разговаривал вежливо и сдержанно, один раз – о посылке, которая не пришла вовремя, а другой – о переносе визита к врачу. За оба раза такой нерешительности за ним замечено не было.

Наконец он начал набирать номер. Он помедлил несколько секунд, прежде чем ввести последнюю цифру. Долгое время ничего не происходило. Потом он вздрогнул и крепче сжал телефон.

– Не вешайте трубку, – сказал он. – Пожалуйста, не вешайте трубку.

Я выпрямилась и наклонилась ближе к окну, тут же забыв о пронзительной боли в ноге.

Он приоткрыл рот, и его плечи обмякли.

– Я понимаю. Понимаю. Я хотел… – Он говорил сбивчиво, извиняющимся тоном.

Я изо всех сил пыталась расслышать, что говорит его собеседник, но ничего не могла разобрать.

– Нет, думаю, никто ничего не знает.

Он поднес телефон еще ближе к губам и повернулся, так что теперь его слова стало хуже слышно.

– …обещал не рассказывать…

Он яростно замотал головой.

– Как вы можете такое говорить? Вы же знаете, все было иначе… Конечно, я соврал о той ночи… Конечно, в школе это не одобрят… я понимаю. Они вообще одобряют только то, что вписывается в их узкие представления о том, как должна быть устроена жизнь…

Он поднял свободную руку, держа ее рядом с головой ладонью вверх, словно убеждая в чем-то невидимую аудиторию.

– …разве непонятно, почему я чувствую это? Я не могу ни с кем об этом поговорить, не могу объяснить…

Он откинулся на диван и закрыл глаза, понизив голос.

– Не надо. Эта девочка была важна для меня. И вы это знаете. Но…

Я застыла не дыша.

Перед тем как повесить трубку и застыть на диване, закрыв лицо ладонями, – неподвижный, опустошенный, – он произнес фразу, которую я одновременно хотела и боялась услышать уже давно:

– Смерть Анны изменила всё.

Я стала чувствовать себя виноватой. Стала скучать по временам, когда все было иначе. Так что я сказала ему: может, нам стоит притормозить, продумать запасной план. Найти такой выход, чтобы никто не пострадал.

Он подождал, пока я договорю, изложу все свои доводы, а потом достал свой телефон и показал фото.

Глава 52

Я думала, что, когда наконец узнаю, с кем Анна собиралась встретиться в ту ночь, тут же вызову этого человека на разговор, не колеблясь ни секунды. Но вместо этого я, ошарашенная, потащилась домой. Было трудно поверить, что я наконец получила то, чего ждала, – настоящее подтверждение. Я уже начала думать, что этого не случится и я никогда не узнаю правду. Почти поверила, что мистер Мэтьюс просто был ее тренером, учителем английского – ничего больше.

Но теперь я едва понимала, что мне делать с новой информацией. Потому что, по сути, его слова были прямым доказательством, что он замешан в ее смерти. Его слов было более чем достаточно, чтобы заставить его меня выслушать, убедить, что я все знаю. Единственная проблема – я не знала, кому он звонил. Впрочем, это вряд ли было важно. Было важно только одно – он был тем самым мужчиной. Тем, с кем встречалась Анна.

Я думала, что, узнав правду, испытаю облегчение, ведь тогда пойму, куда двигаться дальше, увижу, что мои поиски принесли какую-то пользу. Мне казалось, я уже смирилась с тем, что парнем Анны мог быть мистер Мэтьюс. Но вместо этого я чувствовала отвращение – никак не могла перестать представлять их вместе и думать о том, как они касались друг друга. О том, что он касался девушки, которая выглядела в точности как я.

Это были образы, полные жарких, смелых прикосновений. И они были совсем не похожи на те, от которых возникают бабочки в животе. Совсем-совсем не похожи.

Глава 53

На следующий день я даже не пыталась сделать вид, будто на уроках внимательно слушаю преподавателей. Я не вела конспект, не смотрела на доску. Это был бы всего лишь спектакль, и у меня не было сил на то, чтобы играть какую-то роль. Я дожидалась конца занятий, чтобы переговорить с мистером Мэтьюсом. Я рассчитывала застать его одного перед тренировкой. Но, заглянув в его в кабинет, я увидела, что с ним разговаривает какая-то ученица. Она выглядела рассерженной, а мистер Мэтьюс – расстроенным. Они оба показывали на один и тот же листок бумаги.

Я постояла снаружи, пока она не вышла из кабинета с мрачным видом. Потом я вошла и тихо закрыла за собой дверь. Он обошел свой стол сзади, покачивая головой. Он не услышал, как я вошла.

– Мистер Мэтьюс!

Он удивленно вскинул голову, а потом увидел меня. На его лице отразилось облегчение – наверное, он ожидал, что та девочка вернулась для продолжения неприятного разговора.

– А, здравствуй, – сказал он, опускаясь в свое кресло. – Извини, я не слышал, как ты вошла. Я сегодня сам не свой – удивительно, как настойчиво некоторые пытаются выбить из меня хорошие оценки, даже если не заслуживают их. Начинаешь жалеть, что они не вкладывают столько же рвения и целеустремленности в написание самой работы.

Я застыла перед его столом.

Он перестал улыбаться и растерянно посмотрел на меня:

– Не стоило так говорить, это непрофессионально. Чем я могу тебе помочь?

Я глубоко вдохнула и откашлялась. Его непринужденная болтовня сбила меня с толку. Я рассчитывала, что смогу сразу перейти к делу. Еще один вдох. Я справлюсь, сказала я себе.

– Я знаю, что той ночью Анна собиралась встретиться с вами.

Он посмотрел на меня пустым взглядом, словно не понимал, что я имела в виду. А он хорошо притворяется.

Я продолжала:

– Я знаю, что между вами была связь.

Его глаза расширились, и он выпрямился в кресле.

– Погоди, – произнес он. – Что?

Я покачала головой. Отступать было нельзя – мне нужно было произнести все от начала и до конца, и меня начало трясти.

– Я хочу знать, была ли она с вами той ночью. Я хочу знать…

– «Связь»? Ты серьезно?

Я уверенно кивнула:

– Я не хочу, чтобы у вас были какие-то проблемы. Для меня это не важно. – Я вцепилась одной рукой в другую, крепко стиснув пальцы, чтобы унять дрожь.

Он начал заикаться:

– Боже, я бы никогда… Поверить не могу, что ты и правда думаешь…

– Прекратите, – сказала я. – Прекратите. Я знаю, что вы это сделали. Я знаю. Я все слышала.

– О чем ты говоришь? Что ты слышала?

– Я слышала, как вы говорили у себя дома по телефону. Что вы не хотите, чтобы кто-то узнал… Что они не поймут…

Он покачал головой и встал.

Я продолжила:

– …как ее смерть изменила все. Я слышала. Я знаю.

– О господи… Это не то… – Он будто не знал, что ответить.

Кажется, даже эти несколько слов потребовали от него таких усилий, что ему пришлось снова опуститься в кресло. Он выглядел ошеломленным.

– Я просто хочу понять, – продолжала я. – Хочу, чтобы вы признали это. Мне нужно знать правду. Расскажите мне, что случилось той ночью. Она зашла к вам? Она пила?

Он молчал, обхватив голову руками.

Этого я не ожидала. Я ожидала отрицания, гнева, но не того, что он просто уйдет в себя и откажется отвечать. Я ощутила, как подступает отчаяние.

– Пожалуйста. Скажите мне! – Мой голос зазвучал громче.

Мне хотелось, чтобы он сказал хоть что-то. Чтобы он посмотрел на меня и что-нибудь мне ответил. Что угодно.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от бумаг на столе.

– Вы любили ее?

Слова вырвались сами собой, как будто против моей воли, но как только они прозвучали, я поняла, что это единственный важный вопрос, который нужно было задать. Единственное, что могло придать хоть какой-то смысл всему случившемуся.

– Джесс…

Во второй раз я почти прокричала эти слова:

– Вы любили ее?!

Он поднял взгляд. В его глазах я увидела ужас и печаль. И еще жалость.

Вы не имеете права меня жалеть, подумала я. Никакого права. Со мной все в порядке. Это вас… это вас… Я попыталась произнести что-то еще, хоть что-нибудь, чтобы вернуть контроль над ситуацией. Но я лишь бессильно всхлипнула и убежала.

Он смотрел на фото. «Забавно, – сказал он, – но тут ты идеально поймала ее выражение: она хмурится, словно сердится и вот-вот разразится гневной тирадой. Кто-то может подумать, что она не в себе, раз посылает такое фото человеку, с которым даже никогда не разговаривала. Школа, родители – вот там могут забеспокоиться».

Мне понадобилась минута, чтобы понять, что он имеет в виду. Потом меня словно окатило ледяной водой.

– Я скажу им, что это была я.

Я правда так и сделала бы.

– Именно этого они от тебя и ждут, – ответил он.

А потом положил руку мне на затылок и сжал пальцы, словно тиски.

Глава 54

Когда-то в четвертом классе в течение довольно длинного промежутка времени мне каждую ночь снился один и тот же скучный сон. В этом сне я сидела в гостиной с Анной, мамой и папой и мы все вместе читали книги и ели яблоки. И больше ничего не происходило. Отличался только цвет яблок. Иногда они были красными, а иногда – желтовато-зелеными.

Тогда Анна еще спала на верхнем ярусе нашей двухэтажной кровати, и каждое утро она спрашивала, что мне снилось. И я рассказывала ей, что мне опять снилось то же самое. Потом я спрашивала, что снилось ей, и она пересказывала мне свои сновидения, наполненные странно вытянутыми животными, разноцветными айсбергами и другими сюрреалистичными вещами. И я завидовала ей. Завидовала, что у нее были интересные сны, а мне доставался все время один и тот же скучный и унылый – о том, как вся семья проводит время в гостиной, не делая ничего особенного.

Теперь мне хотелось снова увидеть этот сон. Это было мне необходимо. Знать, что, засыпая, я вернусь туда. В безопасный, совершенно обыденный момент. Мы могли позволить себе не обращать внимания друг на друга, в любую секунду я могла поднять взгляд и увидеть Анну рядом, почувствовать, что мы по-прежнему близки.

Я все испортила, но так ничего и не узнала от мистера Мэтьюса. Ничего не узнала об Анне и о том, как он к ней относился. Мне хотелось биться головой о стену, пнуть дерево – что угодно, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме бесконечно растущей бездны сожалений.

Я потратила так много времени, пытаясь понять, что случилось, но вот я оглянулась не вовремя, оглянулась назад и потеряла то, что так долго искала. Мистер Мэтьюс никогда мне ничего не расскажет, теперь он всегда будет начеку в моем присутствии. Я потеряла последнее, что могло помочь мне узнать правду об Анне.

Глава 55

Следующий день прошел как в тумане. Словно на автопилоте, после урока я направилась к раздевалке. В нескольких метрах от двери я остановилась. Я стояла, чувствуя, что ноги словно вросли в землю, и смотрела на дверь раздевалки. Я пропустила тренировку вчера и не смогу пойти на нее сегодня. Я не могу видеть мистера Мэтьюса. Его присутствие для меня невыносимо.

– Привет, все хорошо?

Я повернулась и увидела, что Ник стоит рядом и встревоженно смотрит на меня.

– Я в порядке.

Он посмотрел на меня еще внимательнее:

– Не похоже.

– Просто… просто думаю, что вряд ли смогу пойти на тренировку сегодня.

– Тебе грустно или плохо себя чувствуешь?

Я не знала, что на это ответить.

– Прости, что?

– Это две причины, по которым я иногда не хочу заниматься тем, что обычно меня радует, а я знаю, что легкая атлетика тебя радует. Скажи мне, в чем дело, и я попробую помочь.

Грустно или плохо… Видя выражение его лица, нахмуренный лоб, я поверила, что Нику и правда небезразличен мой ответ.

– Что ты будешь делать, если я скажу, что плохо себя чувствую? – спросила я.

– Куплю тебе апельсиновой газировки в автомате, а потом оставлю тебя в покое, потому что тут я больше ничего не могу сделать. – Он улыбнулся. – К тому же ты можешь заразить меня, а я если уж болею, то на полную, слягу на неделю минимум.

Я слегка улыбнулась в ответ:

– А что ты будешь делать, если я скажу, что мне грустно?

Я ожидала такого же легкомысленного ответа, как и первый, но Ник нахмурился снова.

– Если ты скажешь, что тебе грустно, тогда я куплю тебе в автомате то, что ты хочешь, и буду рядом с тобой, пока ты не попросишь меня уйти. Легкой атлетикой и баскетбольной тренировкой придется пожертвовать.

Он пристально смотрел на меня, ожидая ответа. Было бы так легко просто сказать, что мне нехорошо. Так просто списать все на плохое самочувствие. Прямолинейный ответ. Простой, как диагноз. Говорить о чувствах сложно. Мои чувства слишком запутанны, чтобы вмешивать в это кого-то еще. Но мне действительно было грустно. Кроме того, я была рассержена, разочарована, унижена – этот список можно было бы продолжать до бесконечности. Но в основе всего этого была грусть. Такая сильная, что от нее было физически больно.

И кроме того, апельсиновая газировка мне никогда не нравилась.

– Грустно, – ответила я ему. – И еще есть хочется.

* * *

Стоя перед торговым автоматом, я никак не могла определиться, хочу ли я «Сникерс» или «Твикс». Ник в итоге взял оба, заявив, что съест тот, который я не захочу. Еще он купил себе банку низкокалорийной газировки.

– Я думала, ты предпочитаешь обычную колу, – сказала я, наблюдая, как он достает банку из лотка.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер. К тому же я стараюсь не увлекаться сладким, ведь на следующей неделе важный матч.

Тут мы оба посмотрели на шоколадные батончики, которые он держал в руке.

– Этот случай заслуживает исключения, – сказал он.

* * *

Выйдя к парковке, мы окинули взглядом машины.

– Куда поедем? – спросил Ник. – Сегодня я за рулем, так что могу отвезти тебя куда хочешь.

Красивый парень спрашивал меня, куда я хочу поехать. Я знала, что правильный ответ – предложить что-нибудь веселое или интересное. Или даже романтичное – если в Бёрдтоне вообще есть какие-то романтичные места. Я знала, что предложить нужно именно это. И я понимала, что однажды этого захочу.

Потом ветерок коснулся моего лица, и я услышала тихий гул – где-то вдалеке завелся генератор, принося звуки ветра и металла. И я поняла: веселье и романтика – не то, что мне сегодня нужно. Сегодня мне нужно оказаться где-то еще, там, где я давно не была. В месте, куда я не хотела идти в одиночку.

– Кажется, я знаю куда, – ответила я.

* * *

Я не была уверена, правильно ли помню дорогу. Но вскоре нам начали попадаться знаки. Маленькие и деревянные, а не большие и яркие, с надписью: «Музей на мельнице». Эти слова не очень соответствовали тому, что было там на самом деле. Они создавали излишние ожидания – случайный путник мог предположить, что там на самом деле был музей.

– Это туда мы едем? – спросил Ник. – «Музей на мельнице»?

Я кивнула.

– Звучит круто, – сказал он. – Никогда там не был.

– Я была однажды, пару лет назад. Мне понравилось.

Под конец асфальт кончился, началась проселочная дорога, и машина закачалась на ухабах. И вот прекрасная старая мельница уже возвышалась над нами. Больше никаких построек тут не было, никакого отдельного музея, только старый деревянный ящик, в котором можно было оставить пожертвование на ремонт мельницы. И еще были ступеньки, которые поднимались почти до самого верха к маленькой платформе, где можно было посидеть.

– Великолепно, – произнес Ник. – Это… – Убрав одну руку с руля, он показал на мельницу.

– Да, – сказала я. – Именно.

Он припарковал машину на импровизированной парковке; мы вышли из машины и встали рядом, глядя на мельницу. Краска начала осыпаться со стен, и кое-где под ней проглядывало дерево, но само здание хорошо сохранилось и выглядело таким же надежным, как когда-то давно, когда его построили – больше ста лет назад.

– Хочешь подняться? – спросил он.

– Да.

Я пошла первой, медленно поднялась по ступенькам, а потом уселась на платформе, опираясь спиной на крепкие доски, согнув колени. Ник сел рядом со мной. Мы рассматривали простирающиеся внизу поля. Солнце было еще высоко над горизонтом, и повсюду виднелись фермы, а вдалеке – горы.

– Однажды я приезжала сюда с семьей. Анне понравился вид, – сказала я. – А мне понравился звук вращающихся лопастей, словно мы можем в любой момент подняться в воздух. Мы ведь не хотели сюда ехать, а в итоге просидели здесь больше часа, пока родители не заставили нас спуститься.

Я обернулась и ощупала доски у себя за спиной. Не сразу, но они нашлись. Наши инициалы. Мои и ее, рядом друг с другом, маленькие, но безошибочно узнаваемые буквы. Я повернулась обратно, не убирая ладони с этого места.

– Мы с ней хотели сюда вернуться. Это место стало для нас одним из тех, куда потом постоянно собираешься вернуться, понимаешь? Мельница не так уж и далеко, мы могли в любой момент попросить родителей свозить нас сюда, но так этого и не сделали. Ужасно глупо, что мы так и не собрались.

Я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание.

– Вы думали, что у вас много времени, – тихо произнес он.

– Так и должно было быть. У нас должно было остаться еще так много времени.

Он молча кивнул. Идеальный ответ. Лучше всего было просто промолчать.

Закрыв глаза, я представила, будто Анна сидит рядом со мной, улыбаясь, а родители нетерпеливо прохаживаются внизу. Представила, что воздух теплее, чем сейчас, что заканчивается долгое жаркое лето. Представила, что мы снова проводим вместе каждую секунду; что не важно, носим ли мы одни и те же вещи; что Анне еще не приходится ничего от меня скрывать и держать меня на расстоянии.

Я понимала, что на самом деле наши отношения не были идеальными, я приукрашивала свои воспоминания, но меня это не беспокоило. Мне нужно было поверить: я не оттолкнула ее и она не отдалилась от меня. Поверить, что у нас были времена, когда мы и правда были близки.

Наконец тишину нарушило отчетливое урчание в моем животе.

– Думаю, я готова съесть свой батончик.

– Хорошо, – сказал он, повернулся и порылся в кармане куртки. Вытащив два батончика, он, словно официант, предложил мне десерт на выбор.

– Выбирай.

Я выбрала «Сникерс». Он слегка подтаял, и шоколад стал мягким. Ник развернул свой «Твикс», и мы принялись поедать батончики, сидя рядом. У нас за спиной скрипела мельница.

* * *

В машине, когда мы ехали обратно в город, пространство между нами казалось живым и дышащим. Но это был не злобный зверек, выпустивший когти, а словно какое-то доброе существо, вокруг которого то и дело крутились мои мысли. Я осознала, что не хочу возвращаться в город. Мне хотелось просто попросить Ника развернуться и ехать дальше – ехать, ехать и ехать, пока не сядет солнце и тишина не накроет весь мир.

Но потом впервые за долгое время я осознала, что, быть может, в этом городе у меня есть будущее. Быть может, я могу остаться здесь и во всем разобраться, придумать, что делать дальше. Перестать гнаться за Анной и пытаться выследить ее тень, раз за разом заходя в тупик. Сосредоточиться на собственной жизни.

Так что, когда мы приехали к моему дому и Ник остановил машину, чтобы высадить меня, я не стала выходить тут же, не потянулась к ремню безопасности, чтобы его отстегнуть.

– Думаю, приду на твою игру на следующей неделе, – сообщила я ему.

Он улыбнулся, подняв брови:

– Правда?

– Да. – Я аккуратно выбралась из машины. – Так что, может, нам стоит заглянуть куда-нибудь после. Купить поесть или чего-нибудь сладкого. Что-то в таком духе.

– Хороший план, – сказал Ник и добавил после короткой паузы: – Даже похоже на свидание.

И я улыбнулась, потому что я и правда хотела, чтобы мое предложение прозвучало именно так. Так что, помедлив лишь несколько секунд, я наклонилась к Нику и поцеловала его. И он ответил на поцелуй. Поцелуй оказался совсем не таким, каким я его представляла, но все случилось именно так, как я хотела. Поцелуй продлился пару секунд, которые, кажется, тянулись целую вечность. И в эти мгновения все ощущения тела словно сконцентрировались на губах, а на мое сознание снизошло умиротворение, какого я не чувствовала очень-очень давно.

Мне казалось, будто я падаю в глубокий колодец со скользкими стенами. Из него было никак не выбраться, мне не хватало воздуха. Как будто мне снилось, что я тону, а потом просыпалась, но вода продолжала литься.

Я никогда не думала, что могу как-то навредить тебе. Никогда не думала, что мои действия кто-то использует против тебя.

Глава 56

Я стояла в темной кухне и делала сэндвич с индейкой, тихонько напевая себе под нос. С тех пор как я поцеловалась с Ником, я часто ловила себя на том, что что-то напеваю. И еще мне было приятно касаться босыми ногами холодного линолеума, тайком делая себе сэндвичи. Закончив, я упаковала сэндвич и спрятала его, как обычно, за огромной банкой маринованных огурчиков домашнего приготовления.

Когда я закрыла дверь холодильника, в дверном проеме появился папа в своей клетчатой пижаме. Верхняя пуговица его рубашки болталась на одной нитке.

– Дорогая, что ты делаешь?

Мне очень захотелось соврать, чтобы не подставлять маму. Но я устала врать и поэтому сказала ему правду:

– Делаю себе ланч на завтра.

Он удивленно моргнул и почесал шею:

– Разве не мама этим обычно занимается?

– Верно. Но временами она что-нибудь забывает.

Он заулыбался:

– Ах да, однажды мне самому достался сэндвич с парой листиков салата, а один раз пита, в которой не было ничего, кроме майонеза, представь себе. – Он изобразил, будто содрогнулся от отвращения.

Я улыбнулась в ответ. Всем в этом доме было известно, как сильно папа ненавидит майонез.

– У меня тоже не хватило духа ей сказать, – добавил он. – Она хочет заботиться о нас, так что справедливо позволить ей это делать.

– В последнее время она справляется лучше, – ответила я. – Сэндвичи чаще всего вполне нормальные.

– Думаю, ты права. Но я все равно беспокоюсь о ней.

Я всем весом оперлась на стол, чтобы дать отдохнуть левому колену. На самом деле с ним все было нормально, но я сказала родителям, что оно временами болит, чтобы объяснить, почему я пропускаю тренировки. Я скучала по занятиям бегом, но понимала, что не могу туда вернуться. На это, по крайней мере, моего инстинкта самосохранения хватало.

– Если это тебя утешит, – произнесла я, – мамины сэндвичи всегда были так себе. Мы с Анной терпели их сколько могли, но после того, как она сделала нам хот-доги, мы сказали, что уже достаточно взрослые, чтобы готовить самостоятельно.

Он посмотрел на меня с выражением муки на лице:

– Мамины хот-доги? Звучит ужасно.

– Отвратительно.

Мы стояли на кухне, наслаждаясь обыденностью момента. Просто папа с дочкой подшучивают над тем, как готовит мама. Казалось, что мы снова можем почувствовать себя единым целым. Словно мы – одна семья.

– Простите, что спрятала от вас коробку с вещами Анны, – сказала я ему. – Мне правда жаль. Я хотела рассказать маме, но не знала как.

– Я понимаю, дорогая. Мама тоже понимает, – ответил он. – Мы ведь тоже скучаем по Анне. А вы всегда были так близки, что казалось, будто мы вам и не нужны. И теперь мне кажется, что ты все еще закрываешься от нас. Мама беспокоится, что теперь так будет всегда.

– Ох, – сказала я. Мне и правда казалось, что все дело в коробке. Или скорее в Анне. – Мне очень жаль.

– Все в порядке. На самом деле мы тоже в полной растерянности. Нам понадобится какое-то время, чтобы понять, как двигаться дальше. Как справиться с тем фактом, что она не вернется.

Я кивнула и отвела глаза, глядя на луну, которая выглядывала в окно кухни. Включилось отопление, и белый шум окутал нас, словно облако.

Папа потянулся и зевнул:

– Что ж, я пойду обратно в спальню – и ты не задерживайся, милая.

– Ладно, папа.

Он помахал мне рукой. И я помахала в ответ.

Глава 57

Двигаться вперед. Сконцентрироваться на собственной жизни. Вот чего я хотела. Но мне нужно было поставить точку в истории смерти Анны. И раз уж я не могла добиться этого от мистера Мэтьюса лично, мне нужно было найти другое решение. Я поняла: мне будет достаточно работы Анны по английскому – того текста с пометками мистера Мэтьюса, с его комментариями. Эта работа – единственное доказательство того, что она для него значила. И для меня важно забрать ее себе. Тогда я смогу двигаться дальше.

Дверь в его класс была открыта, как и в прошлый раз. Подойдя к его столу, я посмотрела на все эти пустые стулья и задумалась, где она сидела. «Ты сидела в самом первом ряду? – думала я. – Или позади, чтобы он выискивал твое лицо среди множества остальных? Увидела ли бы я, что связывает вас, если бы пришла на урок вместе с тобой?» Может быть, и нет. Тогда я очень многого не замечала.

Я снова посмотрела на стол и открыла ящик. Тонкая папка по-прежнему лежала там. Остались только две работы Анны. Наверное, мистер Мэтьюс планировал отдать их нам позже. А может, он и не собирался с ними расставаться – может, они были важны для него, ведь это было все, что у него осталось от Анны. Я хотела было забрать всю папку, но потом вспомнила, как он плакал, сидя на диване. Я положила папку обратно в ящик и вытащила только одну работу – как раз ту, в которой он оставил длинный комментарий.

Потом я услышала голоса за дверью. Заскрипела дверная ручка. Я нырнула под стол, хотя и пыталась убедить себя, что не делаю ничего противозаконного, что имею полное право забрать то, что мне нужно.

– Она забыла дома конспект по биологии, – сказал мужчина. – Я нашел его, когда пришел домой пообедать. Она готовилась несколько недель – видели бы вы, какую она сделала шпаргалку.

– Уверен, она оценит, если ты передашь ей ее записи, – ответил мистер Мэтьюс.

– Вы же знаете, какой становится Сара, когда нервничает перед соревнованиями, а с тестом все было еще хуже.

Я осторожно выглянула из-под стола и увидела, что мистер Мэтьюс разговаривает с мистером Хинтером, папой Сары.

Послышался тихий звук закрывающейся двери, мягкий щелчок замка. Затем долгое время было тихо. Достаточно долго, чтобы я задумалась о том, что они, возможно, уже вышли из кабинета и я корчусь под столом почем зря. Так что я подвинулась вперед и выглянула еще раз. Они оба никуда не делись – просто молча стояли, глядя друг на друга.

– Зачем вы пришли? – тихо спросил мистер Мэтьюс.

– Я же сказал, – ответил мистер Хинтер. – Чтобы передать Саре ее конспекты.

– Для этого вы пришли в школу, – возразил мистер Мэтьюс. – А я хочу узнать, зачем вы пришли ко мне.

– Вы же тренер моей дочери. Я имею право с вами поговорить.

– Тренер вашей дочери? Правда? Теперь я всего лишь тренер?

Мистер Хинтер сделал шаг вперед:

– Прости. Я не это имел в виду. Я вовсе не… Боже, Бен, я не знаю, что сказать. Ты же звонил мне, помнишь? Что ты хочешь услышать?

– Я не должен тебе объяснять. В этом вся суть. – Мистер Мэтьюс глубоко вздохнул. – Я думал, у нас есть планы на будущее… Я думал, ты этого хотел.

– Да. Так и было. Мне жаль, – ответил мистер Хинтер.

– Я думал, мы собираемся уехать отсюда вместе. Будем жить… – Он протянул руки к мистеру Хинтеру и застыл так на мгновение, а потом позволил им безвольно упасть.

– Я понимаю. Но я не могу. Просто не могу. – Голос мистера Хинтера дрогнул. – Я отдался своим мечтаниям и не задумывался по-настоящему. Я не хочу становиться тем отцом, который бросает свою семью, а потом видится с дочерью лишь пару раз в год.

– Все не обязательно будет именно так.

– Нет, будет. Ты и сам это понимаешь. И я не смогу этого выдержать. Только после смерти этой девочки я все понял. – Он опустил взгляд. – Когда видишь, как кто-то другой теряет своего ребенка, внезапно все понимаешь. Каково это, когда его больше нет в твоей жизни. Как хрупка эта жизнь.

– Все совсем не так. Это же совсем другое.

Мистер Хинтер покачал головой:

– Послушай, если бы ты был отцом…

– Не надо. Лучше не начинай. Слышать этого не хочу. Не повторяй этого снова.

– Прости. – Он поднял ладонь, словно желая коснуться руки мистера Мэтьюса. Тот отступил на шаг и покачал головой.

– Мне не стоило звонить.

– Мне не стоило приходить сюда.

Потом они постояли, застыв на месте, пристально глядя друг на друга. Мужчина, которого я подозревала в том, что он влюблен в мою сестру, и отец мой подруги, муж самой красивой женщины в городе. И молчание, повисшее между ними, было таким громким, что казалось, будто кабинет вот-вот разлетится на куски.

После этого я начала пропускать тренировки. Я так устала притворяться. Лгать.

А что насчет него? Ничего хорошего. Давай остановимся на этом. Я оказалась в колодце со скользкими стенами. В темной воде.

Надеюсь, ты никогда не узнаешь, каково это. Надеюсь, тебе никогда не начнут приходить в голову такие мысли, как мне. О том, насколько проще было бы… Не важно. Не стоит тебе этого говорить.

Глава 58

Мое колено чудесным образом выздоровело. В тот же вечер я сообщила родителям, что оно совсем перестало болеть. Так что я собиралась на долгую пробежку. Они были не в восторге от этой идеи.

– Милая, не стоит его слишком нагружать, – сказала мама. – Я рада, что тебе лучше, но ты же не хочешь перетрудить колено и снова получить травму?

Папа кивнул:

– Когда начинаешь чувствовать себя лучше, легко переоценить свои возможности, так что будь осторожнее.

– Все будет в порядке, – ответила я.

Они недоверчиво посмотрели на меня. Я пообещала, что большую часть времени буду просто идти и только иногда осторожно переходить на бег для пробы. Но, оказавшись от дома на достаточном расстоянии, я пустилась бежать. Будто ржавчина осыпалась с моих ног, будто они только и ждали, когда я снова как следует ими воспользуюсь.

Я не знала, стоит ли говорить Саре о том, что я услышала. С одной стороны, речь шла о ее отце – может быть, это означало, что она имеет право знать. С другой стороны, в каких бы отношениях ни находились мистер Мэтьюс и ее отец, что бы они ни значили друг для друга, совершенно очевидно, что эти отношения закончились. Ей не нужно ничего предпринимать, не нужно готовиться к переменам – эта информация ничего бы для нее не изменила. Может, истина не всегда делает человека свободным.

Пробегая по неровному тротуару, я вспоминала, как эти двое мужчин стояли рядом. И я чувствовала себя такой глупой. Потому что я не могла ошибиться сильнее насчет мистера Мэтьюса и Анны. Все улики, которые, как мне казалось, указывали на него, были лишь случайностью, белым шумом, а не сигналом, все они указывали на нечто совершенно иное. И теперь я чувствовала себя ненормальной из-за того, что идея о его близости с Анной вообще пришла мне в голову.

У меня было множество причин чувствовать себя грустной и растерянной, и это было совершенно оправданно. Но у меня была и еще одна причина грустить. Мне было грустно, что у меня больше никогда не будет оправдания, чтобы сидеть под окном мистера Мэтьюса и смотреть, как он ждет, что закипит чай, как кошка сворачивается клубком рядом с ним, – не будет оправдания, чтобы на час погрузиться в чью-то тихую жизнь, почувствовать себя связанной с человеком, который ничего не просит за это взамен.

* * *

Сара сидела рядом со мной в автобусе, полуприкрыв глаза и слушая музыку. Я решила не рассказывать ей. Я раздумывала над этим всю ночь и в конце концов решила, что это не моя тайна и потому не мне ей делиться. И все-таки теперь, когда я точно знала, что у мистера Мэтьюса с Анной ничего не было, мне подумалось, что Сара, быть может, все-таки сможет пролить свет хотя бы на часть этой головоломки – почему Лорен вообще пришло в голову, что такое возможно.

Я похлопала ладонью по спинке сиденья перед ней, как обычно делала, чтобы намекнуть ей, что стоит снять наушники, – она терпела такие выходки, даже если и не сильно была этому рада.

– Когда ты ходила на легкую атлетику, мистер Мэтьюс когда-нибудь уделял Анне особое внимание? – спросила я ее.

Она удивленно моргнула, держа в руках наушники:

– Особое внимание?

– Да, я слышала, что он относился к ней иначе, чем к другим девочкам.

Сара пожала плечами:

– Не думаю.

Она начала было надевать наушники обратно, но задумалась:

– Хотя нет, на самом деле я думаю, что-то такое было.

– Что именно?

– Не знаю. Сначала у нее были довольно хорошие результаты по кроссу, но потом появились сложности.

– Сложности?

– Она выглядела усталой и часто пропускала тренировки. Многие пропускают их время от времени, так что в этом нет ничего необычного… Но мне кажется, что он относился к Анне не так строго, как к остальным. Я хочу сказать, он явно мне симпатизирует, но если у меня ухудшится результат, он не станет пытаться подсластить пилюлю, он велит мне собраться и тренироваться усерднее. Жестокая любовь во всем своем проявлении.

– Он и к Лорен так относился? Сурово для ее же блага?

– О господи, Лорен. Это она распускает слухи об особом внимании?

Я кивнула.

– А, ну ясно – Анна и Лорен никогда особо не ладили. А однажды мистер Мэтьюс как следует отчитал Лорен на тренировке, обнаружив, что она пропускала занятия, чтобы участвовать в собраниях по организации выпускного. Позже он извинился, признал, что вспылил, но Лорен не из тех, кто может просто простить и забыть, так что она была не в восторге от того, что Анне все легко сходило с рук. Наверное, поэтому Лорен и решила, что он уделяет ей особое внимание.

– Боже, – сказала я. – Она говорила об этом так, будто… – Я глубоко вздохнула: – Не важно. Это мерзко даже по меркам Лорен.

– Ага, именно. – Она помолчала. – Но все же нельзя сказать, что она была полностью не права. Думаю, у него просто была сложная неделя, когда он наорал на Лорен, но к Анне он и правда относился мягче. Иногда они сидели рядом и разговаривали о книгах и поэзии или еще о чем. И не только о том, что нужно было для уроков. Думаю, они просто друг другу нравились.

Мистер Мэтьюс и Анна разговаривали о поэзии. Так просто это исказить, увидеть то, чего на самом деле не было. Намного проще решить, что между ними было что-то неподобающее, какая-то любовная связь, чем думать, что они на свой лад были просто друзьями.

* * *

В тот день я пошла на тренировку. Мистер Мэтьюс выглядел удивленным, заметив, что я присоединилась к команде, но ничего не сказал. Я надеялась, что он сделает вид, будто ничего не произошло, будто я не обвиняла его в связи с Анной, будто никогда не упоминала, что подслушала его звонок. Было бы прекрасно забыть о том разговоре навсегда. Но эта надежда прожила лишь до конца тренировки.

– Привет, Джесс, – окликнул он меня, когда я уже уходила с поля. – Можно тебя на минутку?

Я тоскливо посмотрела вслед остальным уходящим участницам.

– Я немного тороплюсь, так что, может…

– Джесс, – произнес он, глядя на меня и крепко обхватив себя руками. Казалось, что ему очень неуютно, но он был полон решимости. – Я рад, что твое колено больше не болит, но нам правда нужно обсудить случившееся. – Он осмотрелся по сторонам и показал на трибуны. – Так что давай присядем.

Его слова прозвучали не как вопрос, а как указание. Так что я неохотно кивнула. Мы подошли к трибунам. Я заметила, что он сначала подождал, пока я сяду, а потом сел так, чтобы между нами оказалось достаточно места. И я не могла его за это упрекнуть.

– Итак, – произнес он. – Думаю, у тебя довольно странные представления о том, что связывало меня и твою сестру.

– Больше нет, – ответила я.

– О, хорошо. – Его плечи чуть-чуть расслабились. – Теперь ты понимаешь, что между нами ничего такого не было?

– Да. Я просто… запуталась.

– Понятно, – сказал он.

Я гадала, что он скажет дальше. Я действительно надеялась, что разговор с мистером Мэтьюсом будет коротким. Надеялась, что он встанет и уйдет и мы наконец-то забудем про тот нелепый разговор.

Но потом он глубоко вздохнул, и я поняла, что так легко мне не отделаться.

– Я правда рад, что ты понимаешь: между мной и Анной ничего не было. Но еще во время того разговора ты упомянула телефонный звонок, который ты не имела никакого права слышать. Телефонный звонок, который ты никак не могла подслушать случайно.

Он снова глубоко вздохнул, и я приготовилась, что сейчас он будет на меня кричать. Но вместо этого его голос стал тихим, словно доносился откуда-то издалека.

– Я не буду спрашивать, был ли это единственный раз, когда ты подслушивала мои разговоры, потому что подозреваю, что не хочу знать ответ. И хотя я понимаю, что тот разговор мог показаться тебе странным – особенно если услышать его вырванным из контекста, – я не собираюсь ничего тебе объяснять. Тебе не нужно знать подробностей моей жизни, а мне не следует тебе их рассказывать. То, что происходит в моем доме, – мое личное дело, и твой поступок, независимо от того, как долго ты этим занималась, – серьезное правонарушение.

Я посмотрела на свои руки.

– Простите. Мне правда очень жаль.

Мне и правда было жаль. Я действительно не задумывалась, допустимо ли поступать так с другим человеком. Я не воспринимала мистера Мэтьюса как личность в полном смысле слова. Я видела в нем лишь подозреваемого, лишь того, кто знает ответ на мой вопрос.

– Хорошо. Я рад, что ты это осознаешь. – Потом он повернулся и посмотрел на меня с облегчением и одновременно с озадаченностью во взгляде. – Но вот чего я до сих пор не могу взять в толк: почему ты вообще подумала, что между нами что-то есть? Почему ты решила следить за мной?

Я могла бы рассказать ему обо всем, обо всех тех вещах, которые раньше казались мне настолько важными. О том, как мне было почти не за что зацепиться и я хваталась за соломинки, пытаясь соорудить из них плот. Но я не хотела говорить ему об этом. Не хотела ставить его в неловкое положение, рассказывая о словах Лорен, и уж точно не хотела говорить ничего, что могло бы выдать, как долго я за ним наблюдала. Так что я только пожала плечами:

– Не знаю. Теперь я понимаю, что мои догадки были далеки от правды.

– Должна быть какая-то… – Он осекся и замолчал. Потом вздохнул. – Слушай, я не хочу выжимать из тебя ответы. То, что ты сделала, меня по-настоящему потрясло и действительно очень сильно расстроило, но я понимаю, что тебе пришлось через многое пройти. А скорбь заставляет людей делать странные вещи.

Так много странных вещей. Так много часов, проведенных у него под окном. И я вспомнила, как он помогал кошке спуститься с книжного шкафа, вспомнила о том, как я оставила для него работу Анны. И невольно улыбнулась.

– В чем дело? – спросил он.

– Я поняла, что в этом самое странное.

Он поднял брови, ожидая объяснений. Я помолчала, сомневаясь, стоит ли говорить. А потом все-таки сказала, потому что если у кого и были все основания, чтобы считать меня ненормальной, так это у него:

– Иногда мне почти что казалось, что, если бы все сложилось иначе, вы были бы для нее не худшим вариантом.

Его глаза расширились. Я покраснела и пожалела, что не удержала язык за зубами, но потом заметила, что в уголке его рта появился едва заметный намек на улыбку.

– И под словом «иначе» ты имеешь в виду, что если бы я не был ее учителем, который в два раза старше нее?

– Да.

И геем, подумала я. Последнее тоже усложняло их шансы на союз.

– Думаю, вы смогли бы сделать ее счастливой, дать ей почувствовать себя особенной.

– О! – ответил он.

На мгновение мне показалось, что сейчас я услышу еще одну версию маминой лекции о неподобающих отношениях. Но мистер Мэтьюс только кивнул:

– Что ж, мне всегда казалось, что она и правда особенная.

– Такой она и была.

Он посмотрел на меня. И впервые я ощутила, что он по-настоящему увидел меня. Не девочку, у которой умерла сестра. Не ненормальную, которая обвинила его в том, что он спал с ее сестрой. Меня.

– Ей повезло, что у нее была ты, – сказал он. – Я знаю, что ты много для нее значила, ведь вы были лучшими подругами.

Лучшими подругами… Я покачала головой, хотя мне было больно это признавать.

– Когда-то были. Она всегда была моей лучшей подругой. Но я не была лучшей подругой для нее – я не смогла быть ей до конца. Лучшей подругой для нее стала Лили.

– Я так не думаю, – возразил он. – Не думаю, что под конец эти двое были так уж близки.

Его голос звучал напряженно, словно ему было сложно это выговорить. Я не стала возражать. Я понимала, что он пытается быть добрым ко мне. Что ж, пусть. Иногда нужно позволять людям тебя утешить.

Иногда я вспоминала, как мы качались на качелях. Я думала о тех мгновениях, когда ты взмывала вверх, прежде чем упасть. На несколько секунд мне казалось, будто ты летишь, и у меня возникало ощущение, что у нас обеих есть крылья. А потом я увидела, как ты неподвижно лежишь на земле. Это был худший момент в моей жизни. Думаю, он таковым и остается, несмотря на все, что случилось дальше. Все остальное я могу вынести, говорила я себе, глядя на него. На эти глаза, ресницы – прекрасные глаза на лице, которое я возненавидела. Все остальное я могу пережить.

Глава 59

В воскресенье я проснулась, чувствуя, что тепло согревает меня изнутри. Я собиралась увидеться с Ником. Я хотела одеться как на обычную пробежку. Потом задумалась и решила, что хочу выглядеть симпатичнее. Не слишком разодетой, не слишком красивой, но лучше обычного. Я надела рубашку с короткими рукавами и юбку, а волосы распустила. И расчесала их дважды.

Потом я спустилась к завтраку. Я проглотила пиалу хлопьев, банан, апельсин, а затем съела яичницу из нескольких яиц и пару сосисок. Я заглянула в шкаф, чтобы проверить, не осталось ли в нем батончиков гранолы. Безуспешно.

Мама наблюдала за мной, сидя за столом и доедая грейпфрут с кусочком цельнозернового тоста.

– Похоже, активные тренировки наконец дают эффект, – заметила она. – Если хочешь, я могу завтра купить для тебя несколько фитнес-батончиков – может, с орехами?

– Спасибо, было бы здорово, – ответила я.

Она улыбнулась. В этот момент она показалась мне юной: она улыбалась, волосы были собраны на затылке в небрежный хвост, и я вспомнила, что собиралась спросить у нее несколько месяцев назад.

– Ты была популярной в старших классах?

Она удивленно моргнула:

– Популярной? Думаю, зависит от того, что ты имеешь в виду.

В общем-то, такого ответа было достаточно. Потому что, если ты непопулярна, ты об этом знаешь. Похоже, только тем, кто был популярен, сложно отвечать на такой вопрос – приходилось решать, к какой группе себя отнести. И все-таки я решила уточнить:

– Много друзей, королева бала и тому подобное?

Ее щеки порозовели.

– Думаю, да. Королевой бала была другая девочка, но я была в ее свите, если это считается. – Она немного помолчала. – Думаю, у меня еще сохранились фотографии, может, как-нибудь тебе захочется их посмотреть.

Я хотела было сказать «нет», но ее лицо словно на мгновение открылось, а когда мои губы сложились в предсказуемый ответ, я увидела, как мама замыкается снова.

Я быстро исправилась:

– Да, было бы замечательно.

Она удивленно моргнула. А потом улыбнулась. Самой широкой, самой искренней улыбкой, что я видела за долгое время.

– Как-нибудь я найду свои фотоальбомы. Думаю, они лежат на чердаке. И тогда можем вместе посмотреть их.

– Звучит замечательно, – сказала я. – Мне нравится эта идея.

Я вышла из дома намного раньше, чем обычно в те дни, когда я встречалась с Ником, но я не могла ждать, не могла больше терпеть. Так что я решила устроить ему сюрприз и встретить его у дома. Новая глава, подумала я. Будет правильно начать с чего-то нового. С чего-то свежего.

Это была длинная прогулка, и я не торопилась. Осторожно шла по неровному тротуару, по потрескавшимся и побитым плиткам. Теперь все зазеленело, и даже на деревьях, которые упрямо отрицали наступление весны, появились новые листочки. Анна, наверное, написала бы стихотворение об этих деревьях, подумала я. И хотя эта мысль причиняла боль, я находила и что-то приятное в том, что на мгновение увидела мир ее глазами.

Я примерно знала, где живет Ник, но мне пришлось поискать точный адрес в телефонном справочнике. Дом, в котором он жил, оказался высоким, узким и серым. У окон были широкие подоконники и аккуратные белые ставни. В паре метров от дома росло высокое дерево, которое так и напрашивалось на то, чтобы на его длинных, прочных ветвях построили домик для детей. Вокруг дома росли тюльпаны, и их стебли кренились под тяжестью бутонов.

Я остановилась на полпути на дорожке, ведущей к его дому, собираясь с духом, чтобы постучаться. Я надеялась, что к двери подойдет Ник и, открыв ее, улыбнется мне, словно он точно знает, почему я пришла и что я хочу сказать.

Я посмотрела на свою рубашку, запоздало подумав, что могла испачкать ее, когда завтракала. Ни крошек, ни пятен от сока. «Я тяну время, – подумала я. – Нужно двигаться дальше».

Поднимая взгляд на входную дверь, я заметила краем глаза какой-то предмет – что-то маленькое среди тюльпанов рядом с домом. Что-то крошечное, белое, блестящее. Я сошла с дорожки, подошла к белому пятнышку и наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Это была пуговица. Жемчужная пуговица. И к ней прицепилась нитка. Фиолетовая нитка. Анна. Анна была здесь. Здесь, дома у Ника. Вот что случилось. Вот где она упала. И внезапно все, что я знала, потеряло смысл. Полностью.

Я побежала еще до того, как осознала, что мои ноги пришли в движение. Побежала, ни о чем не думая, не ощущая ничего, кроме громкого крика, нарастающего в груди. И как бы отчаянно я ни бежала по неровному тротуару, я не могла убежать от себя.

Глава 60

Анна.

Ник.

Анна и Ник.

Пуговица Анны.

Дом Ника.

Пуговица Анны рядом с домом Ника.

Ник был ее парнем. Это к Нику она тогда отправилась.

Ник мне соврал.

Мне казалось, что я осталась совсем одна. Казалось, если кто-то узнает о наших с ним отношениях, меня станут презирать. Что вина падет на меня. Не на него. Уж точно не на него.

А потом один человек сказал мне, что все знает, – его приятель из команды. Я была готова к тому, что он обзовет меня шлюхой, но вместо этого он предложил помочь мне. Сказал, что даже знает как.

Глава 61

Когда мама постучалась в мою комнату на следующее утро, я лишь поплотнее закуталась в одеяло.

– Дорогая, – окликнула она меня сквозь дверь. – Тебе пора в школу. Нельзя же опять провести в комнате целый день. Если ты плохо себя чувствуешь, нужно отвезти тебя к врачу, но нельзя просто сидеть взаперти.

Я услышала, как она прислонилась к двери, и представила, что она приложила к ней ладонь, словно слуховую трубку.

– Мне не нужен врач, – сказала я.

– Тогда ты должна либо объяснить мне, что случилось, либо идти в школу. Нельзя просто отсиживаться в комнате.

– Я встаю, – ответила я. – Сейчас оденусь, ладно?

И я медленно заставила себя откинуть одеяла и встать. Потому что мне и правда не хотелось с ней разговаривать. Не хотелось говорить ни с кем, кроме Лили, которой я оставила несколько путаных сообщений о пуговице, о лжи. Я написала, что она должна мне все рассказать, что теперь я все знаю. Она не ответила ни на один звонок.

Я оделась. И пошла в школу пешком, чтобы не пришлось разговаривать с Сарой в автобусе. Я съела свой ланч в туалете, я перемещалась из кабинета в кабинет, как ниндзя, избегая любого, кто мог бы захотеть пообщаться со мной, включая чирлидеров, которые раздавали листовки, посвященные грядущему баскетбольному матчу.

Избегать людей мне удавалось отлично. Может, я вовсе и не ниндзя, подумала я, может, на самом деле я призрак. Наверное, я ошибалась, думая все это время, что являюсь кем-то еще. По факту я лишь призрак Анны. Призрак той, кем я была.

На уроке английского я села рядом с Томом. Он рисовал, как один человек разрубает другого пополам с помощью мачете. Если собираешься слететь с катушек, Том, сделай это сейчас, подумала я. Выхвати оружие из сумки, и я уложу тебя на лопатки так быстро, что ты не успеешь прицелиться. Или просто застрели меня, и тогда нам обоим будет уже все равно. Сделай это сейчас. Я не боюсь ни боли, ни смерти. Может, я боюсь всего остального, но точно не этого.

Разумеется, ничего не случилось. Его рюкзак лежал на полу, и, наверное, в нем не было ничего, кроме шариковых ручек и учебников. Том продолжал рисовать в своей тетрадке, закрашивая один и тот же участок снова и снова, пока он не стал блестящим и гладким под слоем графита. Том не был настроен агрессивно, но он явно на что-то злился.

И я завидовала ему. Злость казалась мне такой чудесной и чистой эмоцией. Я завидовала непосредственности Тома, его простоте. Все, чего я хотела, – почувствовать злость. Злость и ничего больше.

Хотела бы я стать одним из самураев с рисунков Тома. Хотела бы я, чтобы у меня были меч, честь и кодекс. Хотела бы я понимать, что я, черт побери, должна делать. Потому что я подозревала, что Лили мне не перезвонит. И я не представляла, как поговорить с Ником, что я ему скажу или в чем его обвиню. Все, что я знала, – то, что он чертов лжец. Что он врал мне с той самой секунды, когда впервые заговорил со мной в коридоре, рассказал мне свою слезливую историю об Анне, о девочке, которая ему всегда нравилась и с которой у него не хватило решимости поговорить. И я ему поверила. Поверила каждому слову.

Глава 62

Саре и моей маме понадобилось меньше трех дней, чтобы объединить усилия и добраться до меня. Я точно не знала, чья это была инициатива, поскольку они обе делали вид, что не сговаривались, но во вторник вечером Сара появилась у дверей нашего дома, утверждая, что хочет пригласить меня на ужин. Я сказала ей, что не хочу, но тут мама, которая еще вчера начала убирать из ящика стола на кухне все острые ножи, появилась у меня за спиной и чуть ли не выпихнула на улицу.

– Иди повеселись, дорогая, – предложила она. – Тебе будет полезно выбраться из дома на какое-то время – проветрись немного, подыши свежим воздухом, проведи время с друзьями.

В ее лице было столько надежды, словно она и правда верила, что именно это мне и нужно. Я хотела сказать ей, что свежий воздух и дружба тут не помогут. Если бы помогало, я бы каждый вечер ходила к Саре. Ела бы сельдерей и бобы, слушала бы, как ее мама вещает про пилатес и про то, какой цвет лучше подходит к моему оттенку кожи. Но сейчас мне хотелось просто побыть наедине с самой собой. Но пытаться объяснить все это было бы слишком сложно, все равно что пытаться снять с себя кожу в присутствии их обеих. Так что я просто ответила:

– Нет, я не хочу. Мне просто хочется побыть дома. Пожалуйста.

Мама задумалась, и мне показалось, что в ее решимости появилась брешь – маленькая трещинка, в которую я могу вбить клин.

– Пожалуйста, – повторила я.

Она посмотрела на меня и отступила было в сторону, словно разрешая мне вернуться домой. Но Сару это не впечатлило.

– Не, – сказала она. – Отличная попытка. Но отказ не принимается. Мама даже приготовила гарнир с углеводами – специально в твою честь. Итальянский салат с пастой. Так что поехали.

Я умоляюще посмотрела на маму, но брешь в ее решимости исчезла, и она кивнула.

– Сара права, – произнесла она. – Ты должна пойти.

* * *

Когда мы отъехали от дома, Сара кивнула на бумажный пакет, стоявший между нами на полу машины.

– Там бургер и картошка фри, если хочешь, – сказала она. – Если нет, то буду рада сама все это съесть.

Я растерянно посмотрела на пакет, удивленная таким поворотом:

– Я думала, мы поедим у тебя дома.

– Верно, но я смекнула, что ты будешь не очень рада, если я нарушу твое отшельничество, так что это вроде как мой белый флаг. К тому же ты знаешь, какие блюда готовит моя мама: понятия не имею, смогу ли я выдержать, если ты будешь одновременно и злой, и голодной.

– Я не злюсь, – ответила я, привалившись к окну и наблюдая за тем, как мимо проносятся дома, все они казались мне одинаковыми, только покрашенными в разные цвета.

– Не злишься? А что тогда?

Что тогда? Вопрос на миллион долларов. Продолжая смотреть в окно, я решила дать ответ на десять центов.

– Я устала и ничего не понимаю. Все, чего я хочу, – чтобы меня оставили в покое.

Сара расстроенно взглянула на меня:

– Тебя оставили в покое на целых три дня. И ты все это время ни с кем ни разговаривала – игнорировала меня, сводила с ума свою семью. Так что, считай, мы попробовали, и это не помогло. В любом случае невозможно оставить человека в покое навсегда. – Она помолчала, и ее голос смягчился. – Слушай, скажи мне, что случилось. Если ты расскажешь, мы пропустим ужин и займемся чем захочешь: посмотрим кино, возьмем молочных коктейлей, сходим на баскетбол.

Я невольно вздрогнула:

– Нет, только не на баскетбол.

Я увидела в отражении окна, что она взглянула на меня.

– Это из-за Ника? – спросила она. – Что-то случилось?

Да. Нет. Не знаю. Я закрыла глаза.

– Давай просто поужинаем.

– Ладно, – сказала она.

Дальше мы ехали молча. Я обнаружила, что не отвожу взгляда от бумажного пакета, пытаясь вспомнить, когда я ела в последний раз. Казалось, что прием пищи – это занятие, более подходящее для другой версии меня, той, которая существовала давным-давно. Я хотела снова стать ей. Я хотела, чтобы мне захотелось съесть бургер. Но вместо этого я отдала его Саре, когда мы в очередной раз встали на светофоре.

* * *

Не знаю, что именно Сара наговорила своим родителям, но, когда мы приехали к ней домой, ее мама смотрела на меня с жалостью, как на обреченного птенчика, выпавшего из гнезда. Она взяла мою куртку и повесила ее на вешалку с такой заботой, словно та была сделана из паутины. С другой стороны, папе Сары буквально не дали обнять меня.

– Она не любит обниматься, папа, – сказала ему Сара.

Я кивнула и отвела взгляд. Я не знала, как встретиться с ним взглядом, не знала, как совместить образ этого человека с воспоминанием о том, как он стоял напротив мистера Мэтьюса, с разбитым сердцем, но полный решимости.

Ужин, как и было обещано, состоял из маленькой порции салата с пастой в дополнение к другим блюдам, содержащим больше клетчатки и протеина.

– Хорошо выглядишь, – сообщила мне мама Сары, когда мы уселись за стол и принялись накладывать себе еду.

Я не ела три дня и только один раз за это время приняла душ, так что это был весьма сомнительный комплимент. Но я все равно поблагодарила ее. Я понимала, что это была тщательно продуманная фраза.

– Мне кажется или ты что-то сделала с волосами? – попробовала она еще раз. – Вроде они стали короче?

– Я постриглась, – ответила я.

Это была правда. Я постриглась три месяца назад.

– Наверное, в этом и дело, – сказала она. – Что ж, смотрится хорошо. – Затем, к моему облегчению, она повернулась к Саре. – Кстати, вот что я вспомнила – тебе скоро тоже нужно будет подстричься. А то кончики секутся.

– А я люблю секущиеся кончики, – тут же ответила Сара. – Просто обожаю. А ты как думала, почему я не стригусь?

Мама Сары вздохнула и налила себе еще воды. Некоторое время мы сосредоточенно жевали. Я гоняла туда-сюда еду по тарелке. Съев совсем чуть-чуть, я отложила вилку и принялась изучать картины на стене у меня за спиной. Кто-то в этой семье явно был большим поклонником уединенных сельских пейзажей, особенно если на переднем плане на них были грустного вида лошади.

Мама Сары заметила, что я их рассматриваю.

– Мой дядя нарисовал, – сообщила она.

– Очень красивые, – вежливо ответила я.

– У него когда-то было ранчо на севере. Ему так нравились эти лошади.

Похоже, папа Сары догадался, что разговоры о лошадях не вызывают у меня особого энтузиазма, потому что он вмешался, обращаясь ко всем сразу:

– Кстати о лошадях, вы не слышали, что кто-то снова пытался сжечь тот старый амбар? Который на участке Килманов?

Я услышала об этом впервые, но в этой новости не было ничего удивительного. Оба Килмана переехали в дом престарелых несколько лет назад, и с тех пор постройки на их земле, которую их дети, похоже, не собирались ни продавать, ни использовать, стали легкой мишенью для местных хулиганов.

– «Пытался»? – спросила Сара, подняв бровь. – У них ничего не вышло? Амбар же полностью деревянный, а дождя не было уже целую вечность. Он должен был вспыхнуть, как спичка.

– Думаю, соседи заметили и смогли вызвать пожарных прежде, чем все зашло слишком далеко.

– Им стоило бы просто его снести, – провозгласила Сара, взмахнув вилкой. – Все равно он разваливается.

– Может, это память для них, – сказала ее мама. – По-моему, его построил дедушка миссис Килман. К тому же не следует сносить его просто из-за того, что у нас в городе слишком много мужчин, которые любят играть с огнем.

– Или женщин, – добавила Сара. – Знаешь, это ведь может быть и женщина.

– Теоретически да, но готова поспорить, что это мужчина. Обычно так и бывает. В огне есть что-то очень мужское. В поджогах и в любом другом таком вандализме. Женщины подобным не занимаются.

– Это сексизм, – сказала Сара.

– Нет, это не сексизм. Я же говорю про женщин что-то хорошее.

– Хорошие слова тоже могут быть сексистскими, – возразила Сара.

Мама не обратила на нее внимания.

– Я лишь хочу сказать, что вандализм – это бессмысленно. Что-то поджигать, разбивать окна, ломать вещи, корябать надписи на стенах – этим всегда мужчины занимаются.

– Не всегда, – сказала Сара.

– Это правда, – вставил ее папа. – Особенно начет надписей. Прошлой осенью какую-то девочку из вашей школы поймали за этим занятием.

Сара нахмурилась:

– Я вроде бы ничего такого не слышала. – Она повернулась ко мне. – А ты?

Я покачала головой.

– Ну нельзя сказать, что ее застали на месте преступления, – сказал папа Сары, – но тот учитель был почти на сто процентов уверен, кто виноват. – Немного помолчав, он рассмеялся. – Конечно, можно придумать более интересное объяснение того, что могло понадобиться девочке в мужском туалете, но, похоже, она была там одна, и когда она вышла оттуда, чернила еще не высохли.

Чернила еще не высохли. Туалет для мальчиков. У меня в голове словно что-то щелкнуло.

– Это ужасно. Он сообщил об этом? Ее отстранили от занятий? – спросила мама Сары, неодобрительно покачав головой с идеально уложенными волосами.

– Отстранили? – Он помолчал. – Ох, не знаю, – произнес он и снова переключился на еду. Стало заметно, что он вдруг ссутулился. – Мы не… Я в последнее время был очень занят. Поэтому не общался ни с кем из школы.

Щелчки продолжались, становясь все громче. Чернила. Девочка. Туалет. «Шлюха».

– Джесс!

Не знаю, кто это сказал, не знаю, в который раз. Моргнув, я обнаружила, что неподвижно застыла со стаканом в руке, который так и не донесла до рта. Все трое смотрели на меня встревоженно и растерянно.

– Ты в порядке? – спросила Сара.

Я медленно и осторожно поставила стакан на стол.

– Простите, – сказала я, отодвигая стул. – Мне нехорошо.

– Мы можем чем-то тебе помочь? – спросила мама Сары. – Тебе принести обезболивающее? Или средство от изжоги?

– Нет. Кажется, мне нужно домой. Мне нужно домой прямо сейчас.

«Ник – хороший парень, и ты ему нравишься, – сказал он. – Я удалю фото. Ты сможешь оставить прошлое позади».

Казалось, что это и правда выход. Возможность вернуться к свету, начать все заново. Возможность снова стать такой, какой я была раньше, хотя бы отчасти. Возможность вернуться к тебе.

Глава 63

Когда мы приехали ко мне домой, я предоставила Саре объяснять родителям, почему я вернулась так рано, а сама проскользнула мимо них. Они смотрели на меня встревоженно и озабоченно. Торопливо поднимаясь по лестнице, я услышала, как мама высказала предположение насчет пищевого отравления и мигрени.

– Не уверена, – услышала я слова Сары. – Казалось, с ней все нормально, а потом она вдруг стала сама не своя.

– Дорогая, в ванной есть лекарство от мигрени, если тебе нужно, – крикнула мама снизу.

Я остановилась, оглянулась и кивнула ей, а потом двинулась дальше. Мигрень – такая же хорошая отговорка, как и любая другая. К тому же мигрень означает, что меня оставят в покое и не будут трогать какое-то время.

Поднявшись по лестнице, я не пошла ни в ванную, ни к себе. Вместо этого я свернула в комнату Анны. Я вытащила ее рюкзак, положила его на кровать, пересмотрела все ее тетрадки и нашла нужную. Пролистав ее, я нашла то, что искала. Переписку Анны и Лили. Я рассматривала почерк Лили. Особенно фразу, которую она написала большими буквами: «ТАКОЙ МИЛАШКА».

Я внимательно всмотрелась в почерк. Мне казалось, что я права, но прошло уже некоторое время, и мне нужно было убедиться. Убедиться, что я опять не пошла по неверному пути. Не истолковала факты на свой лад. Взяв под мышку тетрадку Анны, я вышла из комнаты, выключила свет и оставила дверь приоткрытой. Потом я вернулась в свою комнату. Закрыла дверь. Открыла окно.

Не думай об этом, сказала я себе, перекидывая через край окна сначала одну ногу, а затем другую. Этого на самом деле не было. Это случилось не здесь. И тогда я прыгнула вниз. Приземлилась и пустилась бежать.

* * *

Я вошла в школьный коридор, освещенный, но пустой.

Из спортзала послышались радостные выкрики, а затем топот ног, словно неслось целое стадо. На этот раз я не стала стучаться, прежде чем войти в туалет. На этот раз мне было наплевать, если я спугну какого-нибудь парня, которому придется второпях застегивать ширинку, и мне было все равно, что кто-то может увидеть меня.

Но в туалете никого не было, и это упростило задачу – никто не задавал вопросов, не требовал объяснений. Пока я бежала сюда, я переживала, что миссис Хайес могла распорядиться, чтобы надпись закрасили, и та уже стала совершенно неразличимой. К счастью, этого не произошло. Она никуда не делась, и ее легко было заметить, если знать, куда смотреть.

АННА КАТТЕР ШЛЮХА

На этот раз я смотрела на надпись иначе. На самом деле все помещение казалось другим, хотя ничего не изменилось – тот же затхлый воздух, тот же красный кирпич вдоль по стене. Оно казалось другим, потому что на этот раз я не чувствовала себя одинокой. На этот раз мне представилось, будто рядом со мной стоит мистер Мэтьюс, скрестив руки на груди. Я как будто увидела, как он протягивает руку и осторожно касается еще не высохших чернил. А потом снова услышала его слова: «Не думаю, что под конец эти двое были так уж близки». Тогда мне показалось, будто он просто пытался утешить меня, но теперь, когда я сравнила надпись с почерком в тетрадке, я поняла, что он все-таки был прав. Потому что теперь я понимала, кому Анна отправила второе селфи. И еще я понимала, почему исчез отчет о токсикологическом анализе. Потому что начальник полиции сказал правду – родители защищают своих детей. Поэтому, выходя из туалета, я остановилась, наклонилась и подобрала кирпич.

Сейчас я застегиваю платье и наношу немного лавандовых духов. Может, это перебор, но почему-то так кажется мне правильно – словно мне предстоит первое свидание. Новое начало.

Лили должна скоро прийти. Она подбросит меня, прежде чем поехать на вечеринку в карьер. Может быть, стоит ей рассказать. Не сегодня, но скоро. Не знаю. Может быть, уже слишком поздно пытаться быть хорошей подругой.

Глава 64

Разбить окно машины кирпичом оказалось легче, чем я ожидала. Я была готова к тому, что тут же завопит сигнализация, кто-нибудь прибежит и спросит, что стряслось. Но не раздалось ни звука. И шагов не было слышно. Может, обстоятельства наконец-то сложились в мою пользу. Запоздало сообразив, что нужно защитить руку, я обернула ладонь рукавом и сунула ее в окно, чтобы отпереть дверь. Но я все равно задела стекло, и на костяшках пальцев выступила кровь.

Первую фляжку я нашла почти сразу же – она была спрятана в бардачке. Обнаружить вторую было сложнее. Мне понадобилось несколько минут, чтобы догадаться, где она: он запихнул ее глубоко под переднее сиденье. Я поставила их рядом на капот машины. Они были почти одинаковыми – только на той, что хранилась под сиденьем, сбоку была большая красная точка. Я открыла их обе и по очереди поднесла к носу. Одна из них пахла спиртом. Другая, та, что с красной точкой, вообще ничем не пахла. Если подмешать ее содержимое кому-то в напиток, этот человек ничего не заметит. Я снова закрыла фляжки и крепко зажала их под мышкой.

– Что ты делаешь?

Я резко развернулась, молясь, чтобы меня окликнул кто-то другой. Но моему везенью настал конец. Потому что это был он. Чарли. Он смотрел на разбитое окно своей машины.

На самом деле я не знала, что сказать, поэтому вместо ответа я лишь окинула взглядом стоянку. Было темно и тихо, и мы, похоже, оказались совсем одни.

– Разве ты не должен быть на игре? – спросила я.

– Меня удалили, – ответил он. – Тренер, скотина, выставил меня. Тогда я заглянул в свой телефон и увидел сообщение о том, что кто-то вскрыл мою машину. Решил, что нужно проверить. И я уж точно не ожидал увидеть тут тебя.

Его голос звучал удивительно спокойно, и я заметила, что он держится более расслабленно, чем обычно, будто слегка пошатываясь. Может, он и не был пьян, но и полностью трезвым его явно было не назвать.

– Я думала, ты не пьешь перед матчем.

– Не пью. Матч кончился. Для меня, по крайней мере. Так что я приложился к пластиковой бутылке с водкой, которую припас Трент, – так немного легче сидеть на скамейке запасных. – Он сделал шаг в мою сторону, и капюшон худи, надетой поверх его форменной футболки, упал назад. В центре футболки была нарисована огромная цифра пять. Еще один кусочек мозаики встал на место.

– Тяжелый форвард номер пять, – произнесла я. – Тэ-эф-пять.

Он вскинул брови, но тут же снова изобразил нейтральное выражение лица.

– Понятия не имею, о чем ты, – сказал он.

– Так ты записал свой номер в телефоне Анны.

Он нахмурился:

– Я думал, ее телефон сломался. Так па… – Он осекся. Но недостаточно быстро.

– …Так папа тебе сказал? – любезно подсказала я.

Он некоторое время молча смотрел на меня, а потом демонстративно пожал плечами:

– Город маленький, Джесс, люди всякое болтают. Уверен, не я один слышал про разбитый телефон мертвой девочки.

Мертвой девочки.

– Ты же спал с ней, – сказала я. – По крайней мере, мог бы назвать ее по имени.

Он попытался было помотать головой, но я его перебила.

– Даже не пытайся отрицать. Я знаю, что вы встречались.

– Откуда? – спросил он.

Не то чтобы он это признавал – скорее проверял меня, готовясь опровергнуть любое мое слово. Все нити, все, что привело меня сюда, казалось слишком запутанным и неубедительным. Так что я решила действовать напрямик и сказать то, о чем на самом деле могла лишь мечтать.

– У нее был дневник. Она все записала. Все.

Я ждала, что он попытается возразить. Но вместо этого, к моему удивлению, он рассмеялся.

– Знаешь, я предполагал, что такое может случиться. По ней было видно, что она из тех, кто ведет дневники.

– Так, значит, ты это признаешь?

– Ну да, мы пару раз переспали. Она сама ко мне подкатила, так что я не стал возражать. Ничего серьезного. Я все равно планировал с ней расстаться – она явно не стоила моего внимания.

С его слов все складывалось так просто – будто на него девушки так и вешаются, а он вообще ни при чем. Мне хотелось разбить его самодовольное лицо, его лживый рот и заставить его сказать правду.

– Если она была от тебя без ума, а тебе было на нее наплевать, то с какой стати ей было скрывать, что она собиралась встретиться с Ником? Что случилось бы, если бы ты узнал? – Я почувствовала, что едва справляюсь с гневом. – И почему ты вообще хотел ее удержать, если у нее появился другой интерес?

Наверное, я попала в точку, потому что лицо Чарли напряглось, словно кто-то нажал на невидимую кнопку, и черты его лица изменились – теперь оно казалось жестким, грубым, неприятным.

– Почему? Потому что это не ее право, – сказал он. – Не ей решать, когда все закончится.

– Почему нет?

– Потому что я ей все прямым текстом объяснил. Потому что я ей так велел. А она начала клеиться к другим. Втянула в эту историю моего лучшего друга.

Его лучшего друга.

– Брайана?

– О, Лили мне все рассказала. Как Брайан пытался свести Ника и Анну. Боже, Лили и правда думала, что мы четверо захотим проводить время вместе? Ну и бред! Вот почему я показал ей то фото. Чтобы она увидела, какая Анна на самом деле.

Я задумалась. До сих пор мне казалось, что Лили узнала о его отношениях с Анной случайно.

– Зачем ты это сделал? Чтобы Лили узнала, что у тебя был секс с Анной?

Он глухо и злобно рассмеялся:

– Нет. Я сказал ей, что Анна позорится, вешается на меня. Мол, я не хотел ничего говорить раньше, потому что они подруги и все такое, но собираться вчетвером нам точно не стоит. Я сказал, что мне жаль, что Ник связался с такой распутной девкой. Что, может, для него будет лучше – раз уж он у нас весь такой правильный – осознать, что она не такая хорошая, как он думает. Лили согласилась. Она так злилась, что согласилась бы на что угодно. – Он помолчал, и на его лице снова проступило напряжение. – Конечно, в итоге я понял: она хочет, чтобы об этом узнали все, ну по крайней мере все парни.

Я оперлась рукой о машину, переваривая услышанное.

– Так, значит, ты подмешал Анне наркотики, чтобы унизить ее перед Ником? Потому что ревновал?

– Ревновал? – Он покраснел и повысил голос. – Нет, вовсе я не ревновал, мне на нее наплевать. Она просто должна была понять, что у нее не получится гулять по парням у меня за спиной и вести себя так, словно ничего не случилось.

Я догадалась, что на самом деле он имел в виду совсем другое. «Я не позволю ей меня бросить. Я не позволю ей выбрать кого-то другого».

Мне было больно продолжать, но я понимала, что другого шанса может не быть, и поэтому не отступала.

– Так, значит, вы собирались просто оставить ее рядом с домом Ника? Накачанную наркотиками? Такой был план?

– В целом да. Мы рассчитывали, что он выйдет из дома и найдет Анну в таком позорном виде. Если бы он попытался ей помочь, все решили бы, что он виновен, а я совершенно ни при чем. А если бы он решил воспользоваться своим положением, не оправдав ожидания Анны, – ну, мне, в общем, было все равно, чем все кончилось бы. – Чарли помолчал. – Конечно, мы никогда не узнаем, что Ник сделал бы, потому что, когда мы подошли к его дому, там горел свет, но Ник не отвечал на звонки.

«Брайан даже забыл за мной заехать – мне пришлось позаимствовать машину родителей и катить туда самому. А потом я целую вечность не мог его найти». К тому моменту Ник уже уехал, подумала я. Анна его искала, а его там уже не было.

Чарли покачал головой.

– Я подумал, может, проще забить и пойти на вечеринку, а Анна пусть проспится в машине. А потом я заметил, что она смотрит на окно Ника, где горит свет, и на дерево напротив. Окно было далеко, слишком далеко, чтобы она смогла забраться в него с дерева, но Анна была под кайфом и вообще не соображала, что делает. Так что я немного ее подтолкнул. Сказал, что ей стоит попробовать. Сказал, что она сумеет забраться в окно, если захочет. Я намекнул, что пора немного рискнуть, пора попытаться взлететь. И она улыбнулась мне, словно я подобрал идеальные слова, и открыла дверь машины.

Он выдержал демонстративную паузу, как будто размышлял о возможных вариантах развития событий.

– Думаю, Лили могла бы остановить ее. Брайан вряд ли успел бы, но Лили – она сидела прямо рядом с ней. Так что она могла бы с легкостью ее удержать. Я даже заметил, как она потянулась к руке Анны. Но потом она замерла. И дальше мы просто смотрели, как Анна вышла из машины и побежала к дереву. Смотрели, как она упала.

Его голос зазвучал почти мечтательно.

– Знаешь, она даже задела пальцами подоконник. На пару секунд мне показалось, что у нее получится, я поверил, словно она действительно умеет летать… – Потом Чарли пожал плечами, и его голос снова стал обычным. – Вот так все и было, вот что на самом деле случилось той ночью. Ты – единственная, кто стремился это узнать, и теперь ты знаешь. Вот и все.

«Вот и все». Словно у случившегося не будет никаких последствий. Словно Чарли сейчас пойдет обратно в спортзал и досмотрит остаток игры со скамейки запасных, а я просто вернусь домой и никому не скажу ни слова.

– Я всем расскажу, – ответила я. – Ты накачал ее наркотиками, ты подговорил ее прыгнуть. Тебе отвечать за это.

Он покачал головой, словно ему стало меня жалко:

– Ты действительно думаешь, что правда имеет значение? Это не так. Имеет значение лишь то, во что верят люди. Вот в чем вся прелесть.

– О чем ты?

– Все знают, что ты неадекватная. Еще до того, как Анны не стало, люди от тебя шарахались. А потом ты стала ворошить эту рану, в то время как остальные хотели просто забыть и жить дальше.

– Но токсикология…

– Папа мне рассказал. Это могут списать на административную ошибку, в худшем случае какое-то недоразумение. Такое постоянно случается.

– Но если я передам им все, что ты рассказал мне…

Он покачал головой:

– А я просто скажу им, что допустил ошибку, когда однажды проявил к тебе симпатию, а теперь ты влюбилась в меня и расстроилась, когда я тебя отверг, из-за чего начала придумывать странные истории. Может, я даже покажу им фото, которое ты мне отправила.

– Что?

Я не отправляла ему никакое фото. Это Анна… До меня наконец дошло. Я покачала головой:

– Это даже не я.

– Не важно, – сказал он, словно я была маленьким ребенком, отрицающим какую-то фундаментальную истину. – Ничто не имеет значения, кроме того факта, что у меня есть фото, и девушка на нем выглядит совсем как ты.

– Но… нет… – Я заставила себя вдохнуть, успокоиться. – Ты не сможешь… Ты ведь потерял свой телефон.

– У меня есть копии. Я не дурак. Ну же, Джесс. Подумай сама. Подумай, как все это выглядит. Твое фото. Ты разбила мое окно и обвиняешь меня в какой-то чуши. Утверждаешь, что я подлил наркотик твоей сестре. Ну и что хорошего случится, если выплывет правда? Правда о том, как Анна клеилась к парню своей подруги? Что хорошего, если родители узнают, какая она на самом деле?

– Заткнись, Чарли. Просто заткнись.

Слова прозвучали глухо и четко. И их сказала не я.

Я повернулась. И увидела Мону. Ее лицо было бледным и напряженным, и она пристально смотрела на Чарли.

– Эй, я не знаю, что ты слышала, – произнес Чарли. – Но Джесс все не так поняла…

– Заткнись, – повторила она. – Я услышала более чем достаточно.

Мона глубоко вздохнула.

– Это был ты, не так ли? – спросила она, по-прежнему не отводя от него взгляда.

И сначала я не поняла, что она имеет в виду. Если бы она все слышала, то знала бы, что он сделал.

– Понятия не имею, о чем ты, – ответил Чарли.

Но по его лицу я видела, что он отлично все понимает.

– Мне давно следовало догадаться, – сказала она. – Но мне казалось глупым предполагать, что это мог быть кто-то, кроме Брайана. – Она покачала головой. – Ты предложил меня подвезти, верно? Через несколько минут после того, как предложил мне напиток. Лучший друг моего парня. Я хотела тебе понравиться. Я хотела добраться домой. Конечно, я согласилась.

Чарли смотрел то на меня, то на Мону, словно пытался придумать, как выкрутиться. Но было уже слишком поздно. У меня в голове возникла отчетливая картина: Чарли наливает Моне выпить, добавляет что-то в стакан, а потом несет ее обмякшее тело на футбольное поле. «Она все равно просто крала твое время – когда вы встречались, я тебя почти не видел». Меня замутило, внутри нарастала тошнота, а пальцы, сжимавшие фляжки, ослабели.

Мона отвела взгляд от Чарли и посмотрела на меня. Она дрожала, но голос звучал ровно.

– Давай, Джесс, – сказала она. – Пойдем. Мы все расскажем, все узнают, что он сделал с Анной, что он сделал со мной. Если правда вскроется, полиции придется что-то сделать. Им придется сделать анализы содержимого фляжек, они найдут наркотики. Теперь мы обе знаем, что случилось, и у нас есть доказательства. Мы справимся. Сделаем это вместе.

Когда она сказала это, у меня глубоко внутри словно развязался узел. Я не решилась ответить вслух, не доверяя своему голосу, так что просто кивнула и сделала шаг в ее сторону.

И в этот момент Чарли бросился на меня, пытаясь выхватить фляжки. Он двигался быстро, а я отреагировала слишком медленно, лишь в последнюю минуту успев повернуться. Он врезался в меня слева и сбил с ног. Я ударилась об асфальт так сильно, что невольно вскрикнула. Мне удалось удержать одну из фляжек, прижав ее к себе, но другая, та, что была с красной точкой, та, которую Чарли хранил глубоко под сиденьем в своей машине, – ее я выпустила из рук. Я увидела, как она отскочила от асфальта и покатилась прочь. Сначала мне казалось, что пробка держится крепко, но потом под фляжкой начала появляться маленькая лужица.

Чарли потянулся через меня, чтобы ее схватить, так что я отодвинулась и ударила его локтем в лицо. Он отшатнулся, прижимая руку ко рту и вопя от боли, а я в этот момент подобрала фляжку.

Мона кричала. Я видела, как она вцепилась в Чарли, пытаясь оттащить его от меня. Он был намного крупнее нее, и я понимала, что долго она его не удержит, и тогда он отберет фляжку. И мы не сможем ничего доказать, в панике подумала я. Они не станут слушать. Если они не смогут проверить, что в ней было, если он первым выдвинет свою версию, это все сойдет ему с рук. Он соврет и уйдет от наказания. Это он умеет.

Я должна была сохранить доказательства. Так что, когда Чарли снова потянулся ко мне, я пнула его, чтобы выиграть еще несколько секунд, удержать его на расстоянии еще какое-то время. Этих секунд мне было достаточно, чтобы успеть запрокинуть голову, поднести фляжку ко рту и выпить ее содержимое до последней капли. Достаточно, чтобы превратить мое тело в доказательство.

Только что позвонила Лили. Планы изменились – Чарли обязательно хочет, чтобы они с Брайаном сначала выпили с нами, а потом уже она отвезет меня к Нику. Я бы лучше поехала сразу к нему, потому что я больше не хочу даже близко подходить к Чарли, но, думаю, небольшая задержка ничего не изменит.

Глава 65

Иногда время движется как в кино – будто один долгий кадр. А иногда – как слайд-шоу, серия отдельных моментов, картин и чувств.

И после того, как я выпила содержимое фляжки, каждый миг был словно отдельным застывшим кадром, который я наблюдала со стороны: более острый и настоящий, чем та реальность, которую я знала раньше.

Я вижу Чарли, его лицо, багровое и искаженное яростью. Он заносит ногу, чтобы пнуть меня в ребра. Мона, раскрыв рот в крике, бьет его кулаком. Чарли отталкивает ее. Удар ноги Чарли приходится мне в лицо, кровь наполняет рот.

Я видела все это, чувствовала вкус крови, ощущала удары. Но мне одновременно казалось, что все это происходит где-то очень далеко и не со мной. Словно реальность уходит все дальше и дальше и скоро совсем исчезнет. Словно я скоро исчезну. И я закрыла глаза и крепко свернулась клубком, приготовившись уйти.

Все нормально, подумала я, чувствуя, как соскальзываю в темноту. Я так устала, может быть теперь я отдохну. И последнее, что я осознала, прежде чем все поглотила тишина: вдалеке слышался звук, похожий на вой сирены.

Я начала беспокоиться. А может, я просто была взволнована. Точно не знаю. На самом деле я была уверена только в одном – утром я стану другим человеком. Даже если с Ником ничего не выйдет, фото будет уничтожено и я стану другой. Я выберусь из колодца. Утром все останется в прошлом.

Глава 66

Мы лежим вместе на нижнем ярусе кровати. Ее волосы лезут мне в лицо, но я не против. В конце концов, они у нее такие же, как и у меня.

– На этот раз яблоки в моем сне были красные, – сообщаю я ей. – Красные с желтыми и зелеными пятнами.

– А что ты читала?

Мне нравится, что она всегда задает вопросы, всегда ведет себя так, будто детали для нее очень важны. Но отличий немного, и, кроме этого, мне особо нечего рассказать.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить. Но вижу лишь пустоту.

– Не помню. А вот ты читала Шекспира.

– Какую пьесу?

Я снова закрываю глаза. Это я могу увидеть. Она сидит напротив меня, мне видна обложка книги, которую она читает: на балконе стоит девушка, а внизу ее ждет юноша. «Ромео и Джульетта».

– В следующий раз пусть это будет что-то повеселее, какая-нибудь комедия.

Я улыбаюсь и качаю головой, прижавшись щекой к теплой подушке.

– Это от меня не зависит. Если бы я могла на это повлиять, я бы для начала увидела во сне что-нибудь поинтереснее.

– Но вдруг ты можешь контролировать детали? Если попробуешь. Если очень сильно захочешь.

В ее словах сквозит грусть. Не понимаю почему.

– Попробую, – говорю я, потому что не хочу, чтобы она грустила. – Может, и не получится, но я попробую.

– Ладно. – Она некоторое время молчит. – Тебе обязательно нужно было выпивать все до дна?

Не понимаю, что она имеет в виду.

– Я ничего не пила. Там были только яблоки. Только книги и яблоки, и мы сидели в гостиной. Как всегда.

– Джесс.

– Клянусь, все было как обычно.

Я пытаюсь рассмеяться, пытаюсь показать ей, что все в порядке. Что ей больше не нужно грустить. Но смех получается каким-то неубедительным. Похожим скорее на всхлип.

– Джесс.

Я качаю головой. Теперь подушка кажется холоднее.

– Ну же, расскажи мне, что тебе снилось. У тебя сны получше моих.

– Не могу. Извини.

– Пожалуйста.

– Нет, мне пора вставать. – И она садится, собираясь уйти.

– Я пойду с тобой.

– Нет, извини. Тебе лучше остаться.

– Не хочу.

– Я знаю, – отвечает она мне так тихо, что мне приходится задержать дыхание, чтобы расслышать. – Но иначе никак.

Я знаю, что ты, наверное, не услышала этих слов. Ты, наверное, уже крепко уснула. Ничего страшного. Утром я расскажу тебе все.

Глава 67

Даже не открывая глаз, я чувствовала, что уже светло. Наверное, я проспала, внезапно осознала я. Наверное, не услышала будильник. Я попыталась полностью проснуться, пошевелиться, но вдруг обнаружила, что у меня не получается. Что-то было не так.

Я попыталась сосредоточиться, чтобы понять, что происходит. Первое, что я заметила, – пульсирующая боль в ладони. Второе – моя рука обнимала что-то большое и теплое. Последнее сбивало меня с толку, так что, не открывая глаз, я осторожно ткнула этот предмет пострадавшей рукой.

Предмет дернулся.

– Ой, – сказало оно. – Больно.

Я открыла глаза:

– Сара?

– Единственная и неповторимая, – произнесла она, а потом встала и потянулась. – О да. Боже, как приятно наконец пошевелиться. Черт, ты в меня вцепилась, как обезьянка.

– Почему ты спала в моей кровати? – спросила я. Голос прозвучал глухо и хрипло.

– Джесс, мы не в твоей кровати.

Эти слова сбивали с толку еще сильнее, так что я приподнялась на локтях, как смогла, и осмотрелась вокруг. Уф! Она была права. Это явно была не моя кровать и даже не моя спальня.

– Где я?

– Ты в больнице. Ты уже некоторое время назад то приходила в себя, то засыпала. Ты говорила со своими родителями час или два назад – что-то пробормотала им. Они решили сходить за кофе, раз уж ты очнулась, но скоро они вернутся.

– Ясно. – Я совершенно не помнила, как разговаривала с ними, но поверила ей на слово.

Она склонила голову:

– Помнишь что-нибудь? О том, что случилось?

Я закрыла глаза. Воспоминания словно были затянуты серой дымкой, и собраться с мыслями было сложно. Я помнила асфальт, боль и…

– Чарли? Фляжка?

Я вспоминала все больше, но все-таки… Я пристально посмотрела на нее:

– Мне показалось, там была Мона, а не ты.

– Была. Она позвонила мне из скорой, чтобы я сообщила твоим родителям. Мы в тот момент все еще думали, что ты у себя в комнате. – Она помолчала. – Мигрень, как же.

– Мне нужно кое-что узнать, – сказала я. – Это важно. – Я помолчала. – Не знаешь, они сделали мне анализ? Они нашли наркотики?

– Ага, нашли. Хотя, судя по тому, что я слышала, в анализе не было особой необходимости – они никогда не видели человека под такой большой дозой. Им пришлось промыть тебе желудок.

Я обдумала услышанное. Теперь, когда Сара рассказала об этом, я ощутила, что желудок и горло тоже болят. Очень сильно.

– А что с Чарли? Ему поверили?

– Джесс, половина зрителей матча вышли на стоянку после того, как Мона начала кричать, и все увидели, как Чарли колотит тебя, а ты лежишь, свернувшись клубком, сжимая его фляжку. Так что его кредит доверия кончился.

– Ладно. – Я помолчала еще немного. – А Мона здесь?

– Нет, она побыла здесь немного, но ей нужно было домой. И еще…

Она замолчала.

– Что?

– Она приехала сюда на скорой вместе с тобой. Она передала мне, что ты о чем-то говорила по дороге. Ты помнишь?

Я покачала головой. Серая дымка окутывала мои мысли. Сара внимательно наблюдала за мной. Слишком внимательно.

– Что? Что я сказала?

Она помедлила еще секунду, ее лицо едва заметно дернулось. Потом она покачала головой.

– Не знаю, – ответила она. – Мона говорит, слов было не разобрать.

Глава 68

Перед тем как Сара ушла, я попросила ее об услуге. Я не знала, получится ли у нее, но через два часа он пришел. Брайан. Он встал в дверях, медленно окинул меня взглядом, пересчитывая все мои синяки и ссадины, включая шишку, которая появилась сбоку на голове. Наконец он уставился на мою забинтованную руку, и только тогда я покачала головой.

– Рука – это когда я окно разбила, – сказала я.

– А все остальное?

– А все остальное – он, – сообщила я. – А под ночной рубашкой еще больше.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно услышанное его неприятно удивило.

– Я не предлагаю тебе показать, – пояснила я. – Просто хочу, чтобы ты знал.

Он кивнул. Потом бросил на меня еще один долгий взгляд, вошел в комнату и подтащил стул к кровати. Усевшись, он принялся рассматривать свои руки. У него были большие ладони с длинными мозолистыми пальцами и плоскими ногтями. В них не было ничего особенного, но мы оба довольно долго рассматривали их.

Потом я глубоко вздохнула.

– Ник знал? – спросила я. – Обо всем этом?

Брайан покачал головой:

– Нет. Я думал, что, если Анна сойдется с Ником, а я удалю то фото, которое она отправила Чарли, тогда ему придется отвалить. Может, он будет беситься какое-то время, но ему придется с этим смириться, и все снова будет нормально. Мне казалось, это хороший план.

Хороший план. В теории, наверное, хороший.

– Почему ты не положил этому конец? Когда все пошло не так? Когда ты увидел, что она под кайфом?

– Я думал, она сама что-то приняла, – ответил он. – Тогда меня разозлило, что она сделала это в то время, как я пытался ей помочь. Честно говоря, мне даже в голову не приходило, что Чарли имеет к этому какое-то отношение. Мы же фактически выросли вместе. Я думал… я знал, что он тот еще козел, но не думал, что до такой степени.

– Но почему вы не позвонили в полицию, когда она упала?

Брайан отвел взгляд.

– Мы должны были позвонить. Я понимаю. Думаю, я был потрясен и растерян – и Лили тоже, но Чарли – он был таким спокойным. Он сказал, нужно отвезти Анну домой и положить под ее окно. Решил позвонить отцу, объяснить ему, что случилось, чтобы тот принял управление расследованием, как только вернется со своей конференции, – позаботился, чтобы никакие улики не вывели на нас.

– Так что вы положили ее у нас на дворе и поехали на вечеринку? – Я особо не пыталась скрыть недоверие и гнев в своем голосе.

– Нас там ждали, – ответил Брайан. – Чарли сказал, что нам нужно там появиться. Так что мы поехали. – Он замолчал и покачал головой. – Я понимаю, эта идея звучит безумно. Она и была безумной, но в каком-то смысле это все упростило. Произошедшее казалось настолько нереальным – все, что случилось, все, что мы сделали… Было легко сделать вид, что все случилось именно так – что она просто выпала из окна.

Я вспомнила, как Ник упомянул, что Брайан бродил по дну карьера. А Чарли не смог дать мне номер Лили, потому что у него был новый телефон.

– Ты бросил его телефон в воду в карьере, – сказала я.

Он удивленно моргнул. Потом кивнул:

– Я украл его, пока мы ехали к дому Ника. Когда-то Чарли дал мне свой пароль, так что я решил, что удалить фото будет легко. Но оказалось, что пароль он уже сменил. А потом Чарли обнаружил пропажу, и я сделал вид, что тоже его ищу. И уронил его в воду – подумал, что тогда ему конец.

Телефону – да. А фотографии – нет. Но это было не важно. Больше не важно. Просто опять что-то сработало не так, как должно было. И я не могла позволить себе идти дальше по этому пути – размышлять о том, что все могло бы случиться иначе. Слишком много вариантов, слишком много вероятностей, в которых Анну можно было спасти. Словно лабиринт. Я опустилась на подушки и закрыла глаза.

– Мне так жаль, – тихо сказал он.

Повисла долгая пауза, а потом его голос стал еще тише:

– А Мона… Я слышал, что он…

Я кивнула, не открывая глаз. Следующую фразу он произнес еле слышным шепотом:

– Я попросил его подвезти ее до дома. После нашей ссоры, еще до того, как я ушел с вечеринки. Я хотел, чтобы она добралась домой в безопасности.

Говоря это, он начал всхлипывать так громко, словно от плача его грудь разрывалась на части. Кто-то другой, наверное, попытался бы его утешить, но я не открывала глаз. В моей душе не было места для его скорби, для его гнева. Брайан утаил правду – ту часть, которую знал. Он не вызвал полицию. Не сказал мне или кому-нибудь еще о том, что случилось. Вместо этого он во всем слушался Чарли, и поэтому сейчас он не заслуживал моего сочувствия.

Но я верила ему. Верила, что ему жаль. Верила, что он думал, будто хорошо знает своего лучшего друга.

Глава 69

В конце концов я рассказала родителям все. Почти все. Я рассказала им про Анну и Чарли. О том, как Лили и Чарли по разным причинам поссорились с ней, и о том, что Чарли подлил ей наркотик. И подговорил ее забраться на дерево.

Я рассказала им и про Ника. О том, что она собиралась встретиться с ним, и поэтому все так получилось. Объяснила, что он ничего об этом не знал и лучше пусть и дальше не знает. Потому что я не представляю, каково это – жить, зная, что кто-то погиб, пытаясь добраться к тебе. Не понимаю, какой с этого может быть прок. О некоторых вещах больно узнавать, но они ничего не меняют.

Я рассказала родителям многое, но также многое утаила. Я не стала упоминать бар, противозачаточные и фото. Не думаю, что Анна хотела бы, чтобы они знали. К тому же я решила, что не стоит рассказывать в подробностях о ее отношениях с Чарли. Да, я снова скрывала факты от родителей, как и ту коробку, но в этот раз все было по-другому. Тогда родителям были нужны вещи Анны, чтобы поставить точку в этой истории, а я просто хотела оставить коробку у себя, чтобы ее вещей больше никто не касался. Но теперь все иначе. Детали личной жизни Анны только растравят раны, а исцелению не помогут. Я приняла это решение ради них. И ради нее.

Я думала, что когда наконец узнаю, с кем Анна собиралась увидеться той ночью, выясню, что случилось, то смогу понять, что происходило между нами. Пойму, почему между нами разверзлась пропасть, которую я даже не заметила. Но вместо этого я нашла Чарли и Ника. Чарли, который видел в ней лишь человека, которого можно контролировать, и Ника, который хотел узнать ее по-настоящему, но которому так и не представилось шанса.

Она надела платье, надушилась – для Ника. А противозачаточные принимала из-за Чарли. А ее стихотворение… не знаю. Может, в какой-то момент она считала, что любила Чарли, а может, оно не было адресовано никому конкретно – просто красивые слова, собранные на одной странице.

Одно я знала точно: та ночь должна была закончиться иначе. И теперь я знала, как все должно было случиться на самом деле. Я могла это представить, я видела это совершенно отчетливо.

Анна в своем фиолетовом платье, на котором все пуговицы на месте, выходит из машины. Она приезжает как раз в то время, когда Ник ждет появления Брайана. У нее ясный взгляд, она спокойна. Она стоит у дома Ника и смотрит вверх, на его окно. Она подбирает камень и аккуратно бросает его. А потом она ждет. Ждет под окном, уверенная, что скоро Ник откроет его и с улыбкой посмотрит на нее, удивленный, но счастливый. И потом он скажет ей подождать прямо там и спустится через пару минут.

Вот как я это представляла. Вот как все должно было быть.

Глава 70

В школе болтали всякое. Некоторые слухи о том, что произошло на парковке, были до смешного нелепыми – например, та версия, в которой Чарли наставил на меня пистолет, а Мона, словно ниндзя, вырубила Чарли ударом карате. Слухи о том, что случилось в ту ночь, когда погибла Анна, чаще оказывались мутными и мрачными. В большинстве версий в центре внимания оказывался Чарли. Хотя однажды я слышала, как кто-то говорил про роль Лили в произошедшем и рассказывал, будто она наконец раскололась, когда позвонили из полиции, и призналась во всем.

В этой версии не было ничего о последствиях, о том, что Лили совершенно потеряла контроль над собой после разговора с полицейскими: она плакала и дрожала не переставая, пока ее отец не отвез ее в какой-то реабилитационный центр в Тампе. Оттуда она прислала мне длинное путаное сообщение, в котором то просила прощения, то убеждала меня, что на самом деле это не ее вина и она не понимала, что происходит. Я удалила его и заблокировала ее номер.

О случившемся рассказывали так много историй, но ни в одной из тех, что я слышала, не упоминали Ника. Я надеялась, что и не упомянут.

Ник. Я избегала его. Я понимала, что надо бы с ним поговорить, что нужно как-то объяснить, почему я больше не прихожу на пробежки – и никогда приду. Почему мы так никогда и не сходим на свидание. Я знала, что не смогу избегать его вечно – в школе на три сотни учеников это попросту невозможно, – и продолжала убеждать себя, что откладываю разговор с ним до момента, когда смогу сформулировать все как надо. Но в глубине души я понимала, что просто трусила.

Это наконец случилось, когда я торопливо спускалась по лестнице, опаздывая на тренировку. Я повернула на последний лестничный пролет и увидела, как Ник поднимается мне навстречу. Моим первым побуждением было побежать обратно, чтобы оказаться от него как можно дальше. Мне потребовалось приложить огромные усилия, чтобы этого не сделать.

Увидев меня, он замедлил шаг, но продолжал подниматься, пока не оказался на две ступеньки ниже меня.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила я.

Хоть что-то для начала.

– Я хотел навестить тебя в больнице. Но, похоже, ты тогда спала.

Я кивнула, хотя и знала, что, скорее всего, я не спала. После того как Брайан ушел, я попросила медсестру не впускать никого, кроме родителей. Я не могла больше никого видеть, в том числе – в особенности – его.

– Как ты? – спросил он.

– В порядке, – ответила я.

Иногда ложь оправданна.

– Это хорошо. Мне показалось, ты избегаешь меня, – сказал он. – И ты не слишком-то пытаешься это скрыть. Я понимаю, что всю эту историю с Чарли сложно переварить, но ты, похоже, не избегаешь других людей – только меня. И я действительно хочу узнать почему.

Он посмотрел на меня серьезно. Я ничего не ответила. Я не знала, с чего начать.

– Мы можем просто остаться друзьями, если хочешь. Я не хочу на тебя давить, если ты сейчас не готова.

– А ты этого хочешь? Быть друзьями?

Мне не следовало бы спрашивать, это было нечестно, учитывая, что я уже приняла решение, но, пусть я поступала эгоистично, мне хотелось услышать ответ.

– Нет, – произнес он. – Я не хочу, чтобы мы остались просто друзьями.

На мгновение мое сердце замерло, оказавшись в параллельном мире – там, где эта фраза имела значение. В мире, где я не знала, что он сошелся с Анной, а я была лишь случайной заменой в отношениях, которые могли бы случиться, должны были случиться с ней. В мире, где я могла бы смотреть на Ника, не представляя, как изломанное тело Анны лежит под его окном. А потом мое сердце забилось снова, вернув меня в реальный мир.

– Между нами ничего не может быть, – ответила я. – Прости.

Он нахмурился:

– Почему нет?

Я попыталась придумать объяснение, которое бы его устроило. Я так многого не могла ему рассказать.

– Тебе нравилась Анна, – сказала я. – Мне казалось, что это не имеет значения, но я ошиблась.

– Какое это имеет значение? – спросил он. – Анна мне нравилась, это правда. Но я даже почти не знал ее.

– Мне кажется, она соединила нас, – ответила я. – Думаю, это из-за нее в первую очередь ты и заговорил со мной.

– Это неправда, – сказал он.

– Ладно, тогда скажи мне, что ты остановился бы тогда в коридоре, кем бы я ни была. Скажи мне, что хотя бы в какой-то миг для тебя было не важно, что у меня ее лицо. Что тебе ни разу не приходило в голову, что я – твой второй шанс.

Все его тело напряглось, выдавая внутреннюю борьбу, а потом он обмяк, опершись на перила.

– Вы были близняшками. Конечно, я не мог этого не замечать. Конечно, я хотел… – Он покачал головой. – Но это не значит, что мне не нравишься ты, это не значит, что мои чувства к тебе ненастоящие.

«Ты не ошибаешься, – подумала я. – Но ты и не прав. Не думаю, что ты бы влюбился в меня, если бы сначала не влюбился в нее».

– Прости.

– И ты меня, – ответил он. – Думаю, вместе мы выглядели бы восхитительно.

Он посмотрел на меня, и я вдруг увидела нас вместе – в прошлом и в будущем. Увидела жизнь, которая могла бы быть у нас. «Может, я сумела бы выкинуть произошедшее из головы, – подумала я. – Может, он никогда не узнал бы, с кем она собиралась встретиться той ночью».

Но потом я представила Анну, представила, как она сияла той ночью, думая о нем. Как она улыбалась, словно у нее есть какая-то тайна. Настоящая тайна. Словно она знает что-то хорошее. И поэтому я ничего не сказала. И когда Ник оттолкнулся от перил и пошел вверх по лестнице, я не окликнула его, не попыталась его остановить, не ухватила за руку, когда он проходил мимо. Я просто смотрела, как он уходит.

Глава 71

Несколько дней спустя я отправилась в комнату Анны и достала с книжной полки ее стихи. Сев на кровать, я снова стала их перечитывать. В прошлый раз я просмотрела их быстро, выискивая улики и намеки. Я не взвешивала каждое слово, не обращала внимания на рифму, сюжет, не пыталась увидеть цельную картину. Не увидела, что стихотворение о цветке на самом деле не о цветке, а о том, как Анна увидела цветок, о том, как она вспоминает о нем и что это воспоминание значит для нее. Возможно, мистер Мэтьюс беспокоился о ней, возможно, она нравилась ему как личность, но что касается той пометки на ее работе, думаю, в ней он просто сказал правду: Анна могла бы стать прекрасной писательницей и он был рад, что она училась у него.

Стихотворение о любви я отложила в сторону, не зная, хватит ли у меня сил перечитать его снова, понимая, что я буду видеть Чарли в каждой строке. Я уже просмотрела большую часть стопки, когда послышался негромкий стук в дверь, а затем в комнату медленно вошла мама.

– Привет, – сказала она. – Хотела сообщить тебе, что мы будем ужинать примерно через полчаса.

– Спасибо. Через несколько минут спущусь и помогу накрыть стол.

– Было бы замечательно. – Она заметила стопку стихов, лежащую рядом со мной. – Что ты читаешь?

– Стихи, – ответила я. – Которые написала Анна.

– Можно посмотреть? – спросила она.

Вопрос прозвучал небрежно, непринужденно, но в нем слышалось что-то еще, что-то скрытое. То, о чем говорили и морщинки, появившиеся в уголках ее глаз и около рта. Я ненадолго задумалась, не желая выпускать их из рук. Потом вспомнила про коробку и кивнула.

Мама села рядом со мной. Я наблюдала за тем, как она читала два или три стихотворения о природе. Видела, как она улыбается и то и дело беззвучно проговаривает отдельные слова и фразы. Я ожидала, что меня охватит чувство потери, когда я увижу, как она впитывает слова Анны, но ничего подобного не произошло. Наоборот, мне стало легче, словно камень, лежащий на душе, стал немного легче. И все-таки, когда мама взяла в руки то любовное стихотворение, я невольно вытянула руку, чтобы забрать его. Но я не позволила себе этого сделать. «Все в порядке, – подумала я. – Ты не знаешь, что оно про Чарли».

Она прочитала стихотворение дважды – я заметила это, наблюдая за тем, как ее взгляд движется по странице.

– Очень мило, – сказала мама.

Она держала лист очень осторожно, словно он был более хрупким, чем остальные.

– Думаю, да. Немного слащавое.

Было тяжело смотреть на то, как она держит стихотворение в руках, мне хотелось побыстрее покончить с ним, хотелось, чтобы она положила его на место. Поэтому мои слова прозвучали резче, чем я рассчитывала.

Нахмурившись, она вопросительно посмотрела на меня:

– Слащавое?

Я пожала плечами:

– Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Обычное стихотворение о любви.

Она медленно покачала головой:

– Дорогая… мне не кажется, что это любовное стихотворение. – Она помолчала. – Или, может, оно и правда о любви, но не о романтической.

Мама словно говорила загадками.

– Не понимаю, о чем ты.

Она встала с кровати и передала мне листок.

– Прочитай его снова, – сказала она. – Не спеши. Дай себе достаточно времени.

А потом она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Я услышала, как щелкнул замок.

Я взяла стихотворение, мужественно приготовившись увидеть Чарли глазами Анны, теперь уже зная, чем кончилась их история. Я прочитала его, медленно, задумчиво, ожидая, что почва вот-вот уйдет у меня из-под ног. Я прочитала его снова. И снова. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять. Потому что сначала мне показалось, что оно о парне. Потому что эта версия сходилась с тем, что я пыталась найти. Потому что Анна надела платье. Но я ошибалась. Я ошибалась в этом, как и во многом другом. Потому что оно было не про Чарли. И даже не про Ника. И вовсе не про какого-нибудь парня. Оно было про меня. Оно было про нас.

Мне так многое нужно тебе рассказать!

На закате начну – не управлюсь к рассвету.

Но открыта тебе моих мыслей тетрадь

И заранее будто известны секреты.

Быть вдали от тебя, как всегда, тяжело.

Быть так близко, что слышен стук сердца, – не лучше.

Ты ступаешь так твердо, глядишь так светло,

Что я вечно считаю себя отстающей.

Но я знаю одно: если ты упадешь,

Мое сердце затихнет испуганной птицей

И, пока мою руку ты вновь не возьмешь,

Не продолжит ни плакать, ни верить, ни биться.

Глава 72

Мы с Сарой начали бегать вместе. Пробежки получались короче, чем когда-то с Ником, и мы бегали по другому маршруту. Иногда ей надоедало поддерживать постоянный темп, и она уносилась вперед быстрее ветра, а потом ждала, пока я ее догоню. Я сказала ей, что наши пробежки – хорошая подготовка перед занятиями кроссом осенью. Думаю, у меня будет хорошо получаться. Думаю, даже лучше, чем у Сары. Но я не говорила ей об этом. Еще рано.

Иногда к нам присоединяется Мона. В таких случаях Сара, смирившись, пробегает с нами весь маршрут. На этих пробежках мы особо не разговариваем, даже когда мы втроем. Мы не говорим ни о Чарли, ни о той ночи. Не говорим о том, сколько наркотиков нашла полиция, обыскав его комнату и его шкафчик, или о том, что будет, когда нас вызовут давать показания против него. Не говорим о том, как уволился его отец. По официальной версии он «решил проводить больше времени со своей семьей», а по неофициальной – его заставили уйти после того, как выяснилось, что он не передал для анализа взятые у Анны образцы и врал, чтобы прикрыть своего сына. Может, настанет время, когда мы сможем говорить обо всем этом. А может быть, и нет.

О Брайане мы тоже не говорим, хотя и по иной причине. Не говорим о том, как они с Моной иногда сидят напротив друг друга за обедом в дальнем конце столовой. Мы с Сарой пытаемся не слишком обращать внимание на них, пытаемся не замечать, что большую часть времени они не разговаривают и уж точно не касаются друг друга. Это их личное дело, что бы ни происходило между ними. Но их безмолвное общение выглядит как надежда, как начало чего-то нового.

Думаю, Анне бы понравились эти перемены. Думаю, ей бы понравилось, что мама недавно принесла с чердака фотоальбом и мы вместе просмотрели его, разглядывая старые фотографии из ее школьных времен. На одном фото она была рядом с королевой школьного бала, ее волосы блестели от лака, а на лице сияла огромная улыбка. Улыбка Анны. Не знаю, почему я никогда раньше этого не замечала. Иногда я рассказываю Анне обо всем, что она пропускает. Обо всем, что, как мне кажется, ей хотелось бы узнать. Иногда я почти верю, что она может меня услышать. Иногда я почти слышу, как она отвечает.

Сноски

1

Американский телеканал, ориентированный на женскую аудиторию и показывающий фильмы и сериалы с женщинами в главных ролях.

2

Марка прохладительных напитков, принадлежащая сети универмагов 7-Eleven. Big Gulp называют порцию объемом в 1 литр.

3

DARE – учебная программа в американских школах, направленная на предотвращение употребления наркотиков, участия в бандах и агрессивного поведения.

Content

Амелия Бранскилл
Окно

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Сноски