Жан Грива

НОКТЮРН

О Жане Гриве

Он большой и добрый, Жан Грива. По-моему, он никогда не суетится, скорее даже медлителен, но глаза у него удивительно молоды, только с чуть заметной грустинкой. Глаза ребенка, не по возрасту много пережившего, испытавшего. И сам он очень похож на большого ребенка, нежного и застенчивого. Таким, уже не первый год, знаю я Жана Гриву, таким вижу его на разных дорогах, дальних и близких, которые сводят друзей, но, признаюсь, особенно симпатичен и интересен он мне на родной ему латвийской земле. Когда рядом Даугава, Лиелупе, Гауйя, когда рядом — Балтийское море.

Море штормует

В Кемери, Майори, Булдури...

Смотрю телевизор:

Севилья и страсти.

Футбол!

Идет состязание,

А я вспоминаю

Испанию,

Которую каждый

В тридцатые годы прошел.

Когда-то я написал эти строки на берегах Балтийского моря и Лиелупе и посвятил их моему другу Жану Гриве, и напечатаны они были впервые не на русском языке, а на латышском — в старой, славной своими партийными традициями газете латвийских коммунистов «Циня».

Испания — мерило человечности и братской солидарности, коммунистической стойкости и мужества, трагедийности и веры в завтра. Такова Испания для Жана Гривы, и для меня, и для тысяч нам подобных. Испания тридцатых годов. Это и Вьетнам годов нынешних. И, наверное, не случайно в годы нынешние судьба занесла старого «испанца» Жана Гриву в борющийся Вьетнам...

Все это я рассказал, как бы забегая вперед, ибо перед читателем новая книга Жана Гривы, называется она «Ноктюрн», и мне, конечно, хотелось что-то поведать об авторе, а может быть, главное, — выразить свое отношение к нему. Но этого мало. Надо в самом деле рассказать о писателе Жане Гриве и об этой его книге.

Жан Грива — прекрасный советский писатель. Русский читатель знает (и любит, высоко ценит) его книги «По ту сторону Пиренеев», «Рассказы об Испании», «Дорога жизни» «Человек ли ты?», «Под крыльями альбатроса», «Любовь и ненависть», «Двое в океане», «Дни далекие, дни близкие», пьесы «Плот Медузы», Метет метель», «Беспокойные воды», «Преступление в Гранаде». Как человек, причастный к журналу «Дружба народов», не могу не добавить, что многие вещи Жана Гривы пришли к русскому читателю через наш журнал и приложения к нему.

Тема Испании, тема революционной Испании проходит через многие произведения Жана Гривы. Она главная и в данной его книге — «Ноктюрн». Эта книга собрала лучшее, что написано писателем на «испанскую тему» в разные годы, давние и нынешние. И когда вы будете читать его рассказы, вы увидите, узнаете настоящую Испанию, поймете душу испанского народа, мужественную, тонкую, живую.

Жан Грива знает эту душу. Писатель-интернационалист, тонкий психолог и глубокий философ, отличный стилист, он был, есть и будет верен навек избранной им теме, которая по сути своей благородная, подлинно коммунистическая тема.

И, возвращаясь к началу этого предисловия, мне еще и еще раз хочется сказать, что в своих рассказах об Испании Жан Грива видится мне большим ребенком, нежным, застенчивым, много пережившим, испытавшим, с молодыми, чуть грустными глазами. И, может быть, это та «испанская грусть», о которой сказано в светловской «Гренаде»?..

Каждый настоящий писатель неотделим от своей биографии.

Неотделим от своей биографии и писатель Жан Грива.

Жанис Карлович Фолманис, ставший впоследствии писателем Жаном Гривой, родился в декабре 1910 года в батрацкой семье, в Тукумском уезде Айзупской волости, в поместье «Кирнас». Батрацкая семья — и богатое поместье. Это и есть начало биографии Жана Гривы. А продолжение биографии — уже сама биография. Пастух, батрак, начальная школа, училище полиграфистов в Риге, забастовки, безработица, подпольная типография, комсомол, член запрещенной, нелегальной Компартии Латвии и, наконец, Испания, 1937 год, интернациональная бригада. После поражения испанской революции — два года французских концлагерей. После возвращения в Латвию, уже Советскую, война. Командир батальона добровольцев, защищавшего Таллин. Потом Ленинград, Старая Русса. Бои, госпитали. Два года лечения после тяжелых ран. И опять возвращение в Советскую Латвию, когда она была освобождена от фашистских захватчиков. Газета «Циня». Журнал «Карогс». Союз писателей Латвии. Академический театр драмы. И, конечно, книги. Новые рассказы, новые повести, новые книги. А сейчас еще — после Испании — Вьетнам. Председатель Латвийского республиканского комитета защиты мира. Член президиума Советского комитета защиты мира. Член Всемирного Совета Мира. Биография? Да, она! Без нее не было бы писателя Жана Гривы...

Живет Жан Грива в Булдури, на Рижском взморье. Балтийское море рядом. Рядом Даугава, Лиелупе, Гауйя.

Море штормует

В Кемери, Майори, Булдури...

А в доме на улице Деглава, в Булдури, работает отличный писатель. Человек большой и добрый, похожий на большого ребенка. Он что-то пишет. Пишет новое. Не будем мешать ему...

Сергей Баруздин

Эстремадурский пастух

На полпути между Пособланко и Дон Бенито, в горах Кастилии, стоит небольшой городок Кабеса дель Буэй, что в переводе означает — Голова Быка. И как бы наперекор забавному названию, в этом городке нет ни одного быка, а в горах пасутся лишь овцы и козы.

Кабеса дель Буэй ничем не отличается от других испанских городков. Как и повсюду, в его садах цветет миндаль и растет инжир, в январе созревают оливы, а виноград, арбузы и дыни не уступают в сладости валенсийским. И если бы тогдашние городской голова и священник, подбиравшие название этому городку, были посмышленнее, они бы назвали его не Бычьей Головой, а Раненым Быком. Но всем известна тупость прежних отцов города, а служители церкви никогда не отличались особым умом, поэтому городок и поныне носит название Кабеса дель Буэй.

Если бы вам пришлось проехаться из Пособланко в Дон Бенито, вы еще за несколько километров до городка обнаружили бы ошибочность этого названия. По мере приближения к городку ваше внимание прежде всего привлекли бы не побеленные мелом дома и зелень садов, а внушительных размеров горный массив на западной стороне. И доведись вам въехать в город на закате солнца, очертания горы так живо напомнили бы раненого быка, упавшего на колени в песок арены, с наброшенным на рога красным плащом тореадора, что эта картина навечно сохранилась бы в памяти.

Так вот, в этом городке много лет назад жил бедный овечий пастух Карло. Ранним утром, лишь только Карло появлялся на улицах, играя на свирели, двери всех хлевов широко раскрывались, и улицы заполнялись стадами овец и коз. Играя на свирели, Карло поднимался в горы, и животные послушно следовали за своим хозяином.

На исходе дня в городе опять раздавались знакомые звуки свирели, и дети бежали домой с радостными криками:

— Мамита, открой ворота, овечий король идет!

И матери открывали ворота, чтобы впустить овец и коз в хлев.

А вечером, когда за скалой, похожей на раненого быка, догорали последние краски багрового заката, Карло брал гитару и отправлялся на базарную площадь в сопровождении чернобровых красоток и парней со всего городка.

Карло садился возле колодца и начинал петь. Он был замечательным певцом, и слава о нем облетела даже самые отдаленные селения и городки. Приезжавшие на базар крестьяне задерживались здесь до вечера, чтобы услышать чудесные песни Карло.

— Ну и голос у этого овечьего короля! — задумчиво говорили мужчины, выколачивая о булыжную мостовую свои длинные трубки.

— Да, прекраснее, чем у канарейки, — соглашались женщины и угощали певца сухим овечьим сыром. А молодые девушки плясали, тихонько подпевая Карло.

— Овечий король, спой еще, спой! — умоляли сотни голосов, когда Карло ненадолго замолкал.

Однажды вечером мимо базарной площади проходили городской голова Антонио Трус и судья Фредерико Кочан Капусты.

— Слышишь? — сказал Трус судье. — Они этого нищего величают королем, а законному королю не платят подати. Как ты считаешь, правильно ли это?

— Нет, это не соответствует букве закона, — согласился Кочан Капусты. — За это надо судить.

На следующий день у Антонио Труса и Фредерико Кочана Капусты собрались все власть имущие города и долго рассуждали о том, имеет или не имеет право овечий пастух Карло называться королем. В конце концов судья обмакнул кривое перо из петушиного хвоста в банку с чернилами и начертал на высушенной свиной коже:

«Запрещаю как жителям Кабеса дель Буэй, так и его ближайших и отдаленных окрестностей называть овечьего пастуха Карло королем, ибо королем подобает называть только законного короля Испании, которому все покорно должны платить подати.

За поношение имени короля виновные будут привлечены к ответственности, строго судимы, как того заслужил овечий пастух Карло, которого высокий суд завтра будет судить на базарной площади нашего славного города».

Глашатай городского головы с рожком в руках обошел все улицы. Когда он проигрывал знакомый всем сигнал, открывались окна, и люди, перегнувшись через подоконник, слушали извещение городского головы и судьи.

Назавтра, задолго до назначенного времени, все от мала до велика столпились на базарной площади, чтобы посмотреть на суд. По городу ходили слухи, что овечьему пастуху Карло отрубят голову.

Только сам Карло был спокоен. Он разыскал большой арбуз, срезал один конец, деревянной ложкой выскоблил и съел мякоть. Пустой арбуз водрузил на голову и отправился на базарную площадь.

Рожок глашатая возвестил, что высокий суд идет. Все обнажили головы. Только овечий пастух Карло остался с надетым на голову арбузом.

— Почему ты не снимаешь шапку перед высоким судом? — спросил городской голова Трус.

— Потому, что у меня и шапки-то нет. Служа королю, я не заработал шапки. И если его величество еще долго проживет, то у меня нет даже надежды получить ее.

— Тогда сними с головы этот зеленый огурец! — раздраженно приказал судья Кочан Капусты.

— Это арбуз, а не огурец, — ответил Карло. — Уж вам-то как судье следовало бы разбираться в таких вещах, иначе вы на суде легко можете спутать виновного с невиновным.

— Хорошо, тогда сними с головы арбуз и слушай! — сердито приказал Кочан Капусты.

— Это противозаконно, уважаемый судья. Перед лицом суда, конечно, полагается снимать шапки, но нигде не сказано, что следует снимать с головы также арбуз. Во-вторых, это мой единственный, принадлежащий мне арбуз, а моя голова — единственное место под солнцем, где я могу выращивать арбузы, ведь у меня нет ни сада, ни поля. И, в третьих, если бы судили богача, что случается слишком редко, неужели и тогда вы приказали бы ему сорвать арбузы с его бахчи?

Судьи растерялись и заспорили. Одни настаивали на том, чтобы арбуз был снят, другие возражали. В конце концов послали двух вооруженных стражников за свитками законов. Стражники запрягли в двуколку осла и привезли целый воз свиных кож и пергаментов.

Но нигде не говорилось, что перед лицом суда следует снимать с головы арбуз. И суд признал, что арбуз не шапка и что овечий пастух Карло может оставить свой арбуз на голове.

Затем председатель суда спросил:

— Овечий пастух Карло, почему ты именуешь себя королем? Разве тебе не известно, что бедному пастуху не подобает равнять себя с высокородным главой государства?

— Во-первых, — ответил Карло, — я себя никогда не называл королем, а так меня называют люди. Во-вторых, король нисколько не выше меня по рождению, ибо я, по словам моей матери, родился на самой высокой горе Кастилии. И, в-третьих, я думаю, что неверно называть короля главой государства, ведь, как вы видите, у каждого из нас своя голова на плечах.

И Карло указал на людей, которые заполнили базарную площадь, и те хором поддакнули:

— Правильно, Карло, у каждого из нас своя голова на плечах.

Эти слова вывели судью из себя.

— Ты слишком умен, чтобы жить в нашем городе, а твои рассуждения чересчур бунтарские, чтобы тебя не судить. Я вижу, ты взбунтовал весь город, и люди склонны больше слушаться тебя, чем меня, городского голову, короля. Поэтому мы постановили: укоротить твой умный затылок на два вершка...

— Ему отрубят голову! — встревоженно зашумели люди. Но Карло по-прежнему оставался невозмутимым, и на лице его не заметно было ни малейшего признака отчаяния.

Когда вооруженная стража привела Карло на место казни, чтобы отрубить ему голову, пастух сказал:

— Поторапливайтесь, чтобы я успел к ужину, ведь я целый день не ел.

Стражники переглянулись, говоря:

— Он свихнулся от страха.

Карло, услышав это, ответил:

— Глупцам всегда все окружающие кажутся глупцами. Отмеряйте два вершка на моей голове и выполняйте приговор, чтобы мне поскорей освободиться! Дома меня ждут маслины и улитки.

— Ладно, снимай арбуз! — сказал стражник.

— Арбуз я не сниму, потому что сам суд признал, что я могу оставить его на голове. А если вы меня принудите это сделать, то судья вам самим отрубит головы за незаконные действия.

Стражники боязливо переглянулись, потом один из них отмерил два вершка от верхушки арбуза и провел по зеленой корке саблей черту, чтобы знать, где рубить.

— Обвиняемый, какое твое последнее желание? — спросил стражник с саблей в руках. — Судья пообещал его выполнить.

— Мое первое и последнее желание, — сказал Карло, — чтобы с этого дня в Испании больше не рождался ни один тиран, ни один глупец, а старые поскорей бы вымерли. Передайте это судье и скажите, что я очень прошу исполнить мое последнее желание!

Стражник размахнулся и отрубил по отмеченному месту верхушку арбуза. Карло хладнокровно снял с головы оставшийся круг арбузной корки и отдал его стражникам, говоря:

— Вместе с моим последним желанием передайте это судье и скажите, что Карло посылает арбузную корку его белой козе. Ничего другого я подарить не могу, потому что, кроме единственного ягненка, который у меня дома, это все, что я накопил.

Стражники не успели опомниться, как Карло исчез. Все двери в городе была закрыты, окна занавешены, люди, уверенные, что Карло отрубили голову, оплакивали своего любимца.

Когда стражники отнесли судье полученный от Карло кусок арбуза, подробно все рассказали и передали его последнее желание, судья побагровел и надулся, как бурдюк, переполненный вином.

— Вот пройдоха! — закричал судья. — Если все они станут так умны и хитры, как этот пастух, то не мы будем управлять ими, а они нами. По старинным судебным обычаям, одну и ту же казнь нельзя повторять дважды. Идите разыщите этого пастуха и повесьте его ягнячью душу за ноги в моем оливковом саду! Пусть она там засохнет на солнце, как сломанная кисть винограда!

Стражники отправились к хижине Карло. Открыв дверь, они увидели, что хозяин сидит за столом и с аппетитом закусывает солеными маслинами и улитками.

— Мы явились сюда от имени судьи. Так как по старинному обычаю тебе во второй раз нельзя рубить голову, то судья приказал повесить твою ягнячью душу на самом толстом суку в его оливковом саду.

— Мою ягнячью душу? — спросил Карло. — Разве мой ягненок повинен в моих грехах? Ну, хорошо, если судья желает этого, берите!

И Карло отдал вооруженным стражникам своего единственного ягненка Белохвостика.

После исполнения приговора стражники отправились к судье и сообщили:

— Ваше высокородие, все сделано, как приказали, — его ягнячья душа повешена за ноги в вашем оливковом саду.

Судья отхлебнул голоток вина и удовлетворенно погладил свою бородку клинышком:

— Хорошо, хорошо! За усердную службу я вас награжу.

Наутро Карло, как обычно, шел по улицам и наигрывал на свирели. Все двери приветливо распахнулись, и улицы заполнились овцами и козами. Только ягненок Белохвостик брыкался на суку и блеял:

— Мэ-э-э!

Услышав блеяние, судья и городской голова подумали, что это стонет душа казненного овечьего пастуха Карло. Кочан Капусты и Трус вышли в сад взглянуть на него, но, увидев ягненка, в испуге упали замертво. Городские мальчишки сняли с Белохвостика веревку, и он убежал в горы лакомиться мягкими листьями.

Вечером, когда Карло опять играл на гитаре и пел, люди говорили между собой:

— Судья Кочан Капусты и Антонио Трус умерли от разрыва сердца...

Но Карло возразил:

— Нет, они скорее всего лишь выполнили последнее мое желание. Радуйтесь, что в Испании стало меньше двумя дураками, тиранами и королевскими прислужниками.

В тот вечер Карло пел и играл как никогда, а жители городка веселились и не спали до самого рассвета.

Кузнец Девятисил

В Кастилии, неподалеку от Мадрида, в маленьком селении жил кузнец Девятисил. И хотя это было не настоящее его имя, но местные жители уже десятки лет не называли его иначе. Никто не знал его настоящего имени, оно давно позабылось. Зато любой мальчишка из окрестных селений мог рассказать, почему кузнеца прозвали Девятисилом.

Это случилось после первой мировой войны, когда в Испании правил король Альфонс XIII. Люди в то время поговаривали, что король сидит не на золоченом троне, а на шее у народа. Что касается самого короля, он был гораздо лучшего мнения о себе и потому смельчаков называл смутьянами и велел их казнить.

Однажды Альфонс XIII выехал на охоту, отбился от свиты и заблудился. К этой беде, как назло, прибавилась еще новая — королевский конь потерял подкову. Животное так сильно захромало, что походило скорее на заезженную крестьянскую клячу, чем на королевского коня.

Когда король на хромом коне проезжал по селениям, люди надрывались от смеха. Никто не верил, что человек, сидевший на хромой кляче, король Испании Альфонс XIII. Мальчишки бросали в жалкого всадника камнями, а старики, указывая на него пальцами, говорили:

— Смотрите, как этот сумасшедший загнал своего коня, вот так же и король Испании загнал наш народ. Дайте срок, мы его выбросим из седла! Бедная кляча! Если бы и ты могла скинуть с себя этот мешок с мякиной...

Разгневанный король тут же соскочил с лошади, чтобы проучить болтунов. Но люди не верили, что он властитель Испании, и смеялись в ответ на ругательства. И его величество король поковылял дальше на своем хромом коне.

Проезжая одно из селений, король услыхал поблизости удары молота о наковальню.

— Кузнец! — радостно воскликнул его величество. — Наконец-то я выберусь из этой истории. Иначе мои подданные потеряют последнее уважение к своему властителю. Доныне они, по крайней мере, боялись меня и восхищались моим королевским конем.

Свернув с большой дороги, король направился к кузнице. Бедная скотинка еле волочила больную ногу. Через широко распахнутые двери кузницы Альфонс XIII увидел плечистого человека с молотом в руках. Он с силой ударял по наковальне, и во все стороны летели снопы искр. Король остановил коня и некоторое время наблюдал за работой кузнеца.

«Да, есть в моем королевстве богатыри, — подумал король. — Будь таких побольше, мой трон никогда бы не пошатнулся...»

— Эй, кузнец! — крикнул он. — Подкуй коня испанского короля!

Подняв голову, кузнец вскинул молот на плечо и смерил презрительным взглядом незнакомца с его клячей.

— Испокон веков на испанском троне сидят бездельники да олухи. Не удивительно, что все бездельники и олухи воображают себя властелинами. Катись-ка ты в дом умалишенных и не мешай мне работать!

Король в ярости чуть не свалился с седла.

— Кузнец! — гневно воскликнул он. — Как ты смеешь перечить своему властелину? Сейчас же иди и подкуй моего коня!

— Буду я еще спину гнуть перед всяким бродягой, — ответил кузнец. — Окажись ты и в самом деле испанским королем, я б тебя без промедления на тот свет спровадил. Счастье твое, что ты не король. Видишь, я кую оружие для народа. — Кузнец поднял могучими руками меч и показал его королю. — В тот день, когда этого оружия окажется достаточно, король Испании перестанет существовать. Да известно ли тебе, баранья башка, что значит праведный гнев народа? Ладно, не твоего ума это дело. Проваливай скорее отсюда и не мешай мне!

Кузнец вернулся к наковальне и продолжал работу. Опять во все стороны полетели огненные искры. Король от испуга лишился дара речи. Пришел в себя лишь после того, как кузнец, поставив в угол готовый меч, крикнул:

— Как! Ты еще здесь? Ну хорошо, голубчик! Иди-ка помахай немного молоточком! Разве тебя, бродяга, совсем не заботит судьба испанского народа? Бери в руки молот и помогай. Если хорошо поработаешь, дам подкову для твоего коня.

Приказание было таким строгим и решительным, что Альфонс XIII не посмел ослушаться. Кузнец сунул ему в руки молот и показал, как ударять. На наковальне лежал раскаленный кусок стали.

— Сильнее бей! — велел кузнец. — Меч должен быть твердым и острым. Говорят, Альфонс XIII носит на груди панцирь. Ты, скитаясь по белу свету, ничего такого не слыхал?

— Нет, не слыхал, — пробормотал король. — Но зачем на одного короля столько оружия?

— Будь ты поумнее, понял бы зачем. Мы его свергнем со всеми прихвостнями. Крупные землевладельцы, богатые церковники и банкиры сгинут вместе с троном Альфонса XIII... Да бей сильнее, болван! Не ел, что ли, сегодня?..

Когда работа была закончена, кузнец дал неизвестному всаднику подкову и гвозди.

— На, — сказал он, — это тебе за труд. Подкуй своего загнанного жеребца и скачи дальше. Или тебе охота еще поразмяться?

Король кое-как подковал коня и поспешно отправился дальше. После долгих блужданий, совсем обессилев, Альфонс XIII достиг наконец Мадрида. В своей грязной, оборванной одежде он походил на нищего, и дворцовые стражники долго не хотели впускать его в ворота.

— Куда прешь, голодранец! — кричали они. — Ты, наверно, пронюхал, что Альфонс XIII исчез, и метишь на его трон. Нет, птенчик, это тебе не удастся! Мы рады, что этот ненасытный обирала Испании, Альфонс, пропал без вести, и сажать кого-либо на его место не собираемся. Нам и без короля неплохо живется!

Когда наконец Альфонсу XIII с великим трудом удалось проникнуть в дворец, он велел собрать всех своих советников во главе с генералом Каталонского гарнизона Примо де Ривера.

— Примо де Ривера, я знаю, ты мой верный слуга. Твоя рука ни разу не дрогнула, когда требовалось пролить кровь. Так ступай и пробуди в испанском народе уважение к королевскому трону! Испания кует оружие, чтобы свергнуть меня. Вешай, сажай в тюрьмы всех, кто поносит мое имя и кует оружие для бунтовщиков. Пусть лучше все кони Испании ходят без подков, чем испанский король — без головы!

Генерал звякнул шпорами, низко поклонился и вышел. С того дня по всей Испании полилась кровь, а король заперся во дворце, чтобы до него не доносились проклятья и плач народа.

Однажды девять стражников — наемников Примо де Ривера явились к кузнецу.

— Чем занимаешься? — спросили они.

— Кую будущее народа, — ответил кузнец, вынимая из горна раскаленный докрасна меч. На глиняный пол посыпались огненные искры.

— Будущее народа? — встревожились наемники. — Тогда тебе следует строить тюрьмы, а не ковать мечи. Или тебе не известно, что всех, кто поносит короля и изготовляет оружие для народа, Альфонс XIII приказал умерщвлять или бросать в тюрьмы? Мы объезжаем Кастилию и выполняем приказ его величества.

— Приказ его величества? — удивился кузнец. — Теперь все бездельники Испании мнят себя королями. Недавно один такой заявился сюда и упрашивал, чтобы я подковал его хромую клячу. Дал я ему подкову да гвозди, чтобы сам возился со своим огородным пугалом. В благодарность он мне помог выковать меч, чтобы отрубить голову Альфонсу XIII.

— Как ты говоришь о своем властелине! — ужаснулся один из наемников. — Это был не бездельник, а настоящий король, отставший на охоте от свиты.

— Настоящий король?! — кузнец расхохотался. — Ну, хорошо, тогда отправляйтесь и казните его, вы же видите, он сам помог ковать оружие против себя. А уж коли сам король подал пример, то скажите, как не последовать его примеру? Это было бы неучтиво.

Кузнец взял меч в углу и показал королевским слугам. Те в ужасе вытаращили глаза и долго восхищались могучим оружием. Потом, переглянувшись, они сказали:

— Кузнец, твое преступление велико. Ты насильно заставил махать тяжелым, закопченным молотом Альфонса XIII — властителя и господина всей Испании, ее земель и вод. Преступление ты можешь искупить лишь своей смертью. Для ублаготворения короля и острастки бунтующего люда мы тебя повесим. Оставь молот и следуй за нами!

— Нет, молот я не оставлю, а возьму с собой. Как воинская честь требует умереть с оружием в руках, так и кузнецу полагается брать с собой в могилу свое орудие труда. Вы же покорные слуги господа бога и понимаете, что без орудий труда меня никто не впустит в царство небесное.

— Ладно, бери свой молот и пошли! Мы не заставим тебя долго мучиться. У нас нет времени, таких, как ты, в Испании немало.

Кузнец вскинул на плечо молот и направился впереди военных стражей на виселицу. Когда они проходили через окрестные селения, рабочие и крестьяне, выбегая на дорогу, спрашивали:

— Кузнец, куда ты ведешь этих королевских бездельников?

— На виселицу, — гордо отвечал кузнец и с поднятой головой шел, дальше.

— На виселицу? Один — девятерых? Ты же настоящий девятисил! Мы сейчас захватим оружие и пойдем с тобой. Одному против девяти — это не шутка.

Скоро за кузнецом и девятью королевскими наемниками выстроился целый полк вооруженных людей. Наемники очень перепугались и не знали, что делать.

Когда шествие подошло к лесу, кузнец остановился.

— Так, — сказал он страже, — я думаю, места здесь хватит на всех вас. Беритесь-ка за дело и ставьте себе виселицы! Да поторапливайтесь, ведь мне до вечера надо выковать еще несколько мечей. Похоже, вы не последние, кого надо вздернуть. Кто первый поставит виселицу, того оставим в живых.

У стражников отобрали оружие, и каждый из них трудился в поте лица, чтобы первым поставить виселицу.

Когда народный приговор был приведен в исполнение, помилованного отослали назад в Мадрид.

— Иди и расскажи обо всем, что видел и слышал! Передай, чтобы ни король, ни его слуги не вздумали соваться в нашу округу! В Кастилии нет больших лесов, но здесь хватит деревьев, чтобы поставить виселицы для Примо де Ривера, его подручных и всех королевских прихвостней. И не забудь сказать королю, что меч, который он помог выковать, тоскует по его шее!

Освобожденный воин со всех ног поспешил в Мадрид. А кузнеца с той поры прозвали Девятисилом, и он стал самым уважаемым мастером во всей Кастилии.

Максильо

Если у него спрашивали: «Максильо, когда ты родился?» — он уверенно отвечал:

«Этого я не знаю. Но мне уже десять лет. Когда я буду таким большим, как ты, мне будет столько лет, сколько тебе».

Рудокопам Альмадена нравились остроумные ответы мальчугана. Они его любили и, возможно, именно поэтому частенько поддразнивали.

Вечерами, когда рудокопы заканчивали работу, у ртутных рудников собиралось много детей. Они ждали отцов, выходивших из темного подземелья после тяжелого трудового дня. Рабочим не приходилось утруждать воспаленные в ртутных копях глаза, чтобы разыскать в толпе своих малышей. Не успевали открыться ворота, как ребята сами облепляли их, словно туча саранчи сады Эстремадуры. Максильо узнавал отца еще издали по походке — при обвале шахты ему придавило бедро. Прежде отец поднимал мальчика на плечи и нес через город к маленькой глинобитной хибаре. Теперь Максильо стал достаточно взрослым, чтобы не обременять отца. Сжимая жесткую его ладонь, мальчик делал широкие неторопливые шаги, приноравливая их к отцовским.

Вечером Максильо порой не успевал забежать домой, чтобы оставить глиняный кувшин, в котором из горных источников носил воду городским богачам. Шахтеры, заметив кувшин, спрашивали:

— Максильо-водонос, сколько продал сегодня кувшинов воды?

На подобные вопросы Максильо предпочитал не отвечать — не потому, что его коробило прозвище «водонос» — он к нему привык, весь город его так называл. Максильо не отвечал потому, что уж очень надоел этот вопрос — мать с отцом каждый вечер спрашивали его о том же. Поэтому Максильо, гордо задрав голову, поднимал руку с растопыренными пальцами: сколько пальцев — столько кувшинов. Малыша понимали все.

Мужчины ласково трепали его по плечу.

— Ты лев, Максильо...

Но случались и такие дни, когда Максильо на эти вопросы отвечал угрюмым молчанием. Это бывало чаще всего в период весенних и осенних дождей. Раскаленные сухие ветры сменялись влажными морскими. Прозрачную небесную лазурь закрывала непроницаемая завеса облаков. С гор к глинобитным домишкам города спускался туман. Окутывалась туманом даже округлая гора ртутного рудника. Влаги и воды в такое время хватало всем, и даже самые богатые жители города Альмадена не покупали ее.

Если Максильо ходил в такие дни по городским улицам с кувшином на голове и кричал: «Вода! Вода! Холодная как лед, сладкая как мед!» — бывало, кое-кто из обычных его покупателей приподнимал камышовые жалюзи на окне, ворча:

— Ах ты осел этакий! Вода льет на голову, а он все еще бегает к горному источнику! Вот дуралей!

Но Максильо не обращал внимания на эти слова. За свою недолгую жизнь он наслушался столько брани и насмешек, что они его уже не волновали. На издевательства он так же издевательски отвечал:

— Сеньорита, меня умиляет ваше остроумие. Но я вам все-таки не советую пить грязную жижу из вашего каменного корыта.

Или:

— Сеньора, закройте рот! Как бы мой глиняный кувшин не отдавил вам язык!

В летний зной, когда засыхали даже кактусы возле оград, те же самые люди упрашивали:

— Максильито, маленький Максильо, принеси нам кувшин воды!

О камни мостовой ударялась блестящая звонкая монета. Максильо поднимал ее и отправлялся за водой.

Источник журчал далеко в горах. Чтобы добраться туда, нужно было идти дорогой, терявшейся вдали в зубчатом горном хребте. Через ложбину, отделявшую город от гор, мальчик шел узкой, усеянной острым щебнем тропинкой. Далеко в вышине, среди серых скал, виднелись зеленые кроны пробкового дуба, стелющиеся по камням лишайники и плети дикого винограда, повисшие над гранитным уступом. Там бурлил маленький горный источник.

Камни раскалялись на горячем солнце. Полузасохшие, покрытые колючками кустарники больно жалили босые ноги. Чтобы при падении не разбить кувшин, мальчик снимал его с головы и одной рукой бережно прижимал к себе. Свободной рукой он держался за кусты или опирался на скалы, когда из-под ног сыпался щебень. Так он мучился почти целый час, пока добирался до зеленых дубов, в тени которых прятался источник. Поставив кувшин у воды, Максильо устраивался на поросшем мохом камне, похожем на гигантскую черепаху. Ему нравилось глядеть в прозрачную воду источника. В ней как в зеркале отражались взлохмаченная голова, темные глаза, загорелое лицо и широкие плечи. На дне родника лениво роились желтые песчинки, их непрерывно шевелила еле заметная струя воды, вытекавшая из узкой расщелины в скале.

«Интересно, откуда берется эта холодная струя?» — часто раздумывал Максильо. Как-то он попытался засыпать расщелину галькой, но вода тут же сбросила гладкие камешки, песчинки на дне вновь закружились, догоняя друг друга.

Отдохнув, Максильо набирал воды в кувшин, прижимал его к себе и осторожно спускался по горной тропинке. Он делал это так искусно, что не выплескивал ни капельки. Иногда и другие мальчики поднимались в гору. Но никто не мог сравняться с Максильо в выносливости и ловкости. Он всегда первым достигал источника и первым спускался в долину.

Ветхая глиняная лачуга, где жил Максильо, находилась на южной окраине города. В маленькое оконное отверстие, завешенное полосатой тряпкой, летом несло раскаленным зноем, а в дождливые периоды залетали холодные брызги дождя. В одном конце лачуги ютилась белая коза, в другом находились очаг, бельевая лохань, на глинобитном полу лежали матрасы и стояли глиняные кувшины.

Мать Максильо зарабатывала стиркой белья. По утрам она обходила улицы городка с большой тростниковой корзиной. А когда возвращалась, корзина была наполнена грязным бельем. Иногда она приносила в узелке пару апельсинов, арбуз или гроздь винограда мальчику.

— Максильо, это мне дала сеньора Дриго. Выведи на косогор козу, а потом снеси сеньоре пару кувшинов воды!

Максильо любил мать и помогал ей чем только мог. Когда мать шла стирать белье, а Максильо отправлялся к источнику, он отдавал матери пустой кувшин, а сам брал корзину с бельем и нес ее до бассейна.

Бассейн находился на порядочном расстоянии от города. Он был построен из красного кирпича. Крыша, покрытая серым шифером, и зеленые плети винограда защищали прачек от солнечного зноя. Выстиранные рубахи и простыни сушились на горячем песке и камнях. Вода в бассейне, где женщины стирали белье, была голубовато-молочной и скользкой, как козье молоко.

— Максильо, снеси городскому голове кувшин этой чудесной воды, а он тебе подарит осла, чтобы не ходить в гору пешком, — подтрунивали над мальчиком женщины.

— А вы не стирайте его рубашки, пусть его блохи заедят и вам достанутся его виноградники и белый дом, — кричал в ответ Максильо, уходя с кувшином на плече к источнику.

— Смотри какой зубастый! — смеялись женщины, продолжая тереть на покатом краю бассейна покрытое мыльной пеной белье.

Однажды в шахтах раздался мощный взрыв. В городе поднялась суматоха, женщины и дети с воплями побежали к шахтам. У ворот сердитый сторож успокаивал встревоженную толпу:

— Налетели как степная саранча! Сущая беда с вами! Впервые, что ли, обвал в шахтах? О погибших сообщит глашатай городского головы.

Но женщины и дети не отступали.

— Где папа? — плакала маленькая девочка, вцепившись в материнскую юбку.

— Скажите, где мой сын! — кричала женщина, и слезы катились по ее лицу.

Максильо в это время был у источника. На обратном пути он еще со склона горы заметил взбудораженную толпу, спешившую к шахтам, и понял: случилось что-то страшное. Отец как-то рассказывал о несчастном случае в руднике, когда ему придавило бедро. Этот рассказ живо сохранился в памяти мальчика. У него подкосились ноги, и он споткнулся. Глиняный кувшин ударился о скалу и разбился вдребезги. Холодная вода тут же впиталась в пересохшую землю.

— Разбился... — прошептал Максильо, прикоснувшись к коричневым черепкам. — Разбился!

Взглянув в сторону рудника, где толпились люди, мальчик побежал, не обращая внимания на окровавленные ноги. Он падал, поднимался и снова бежал. Откинув камышовый занавес, заменявший дверь, он стремительно ворвался в лачугу и закричал:

— Мамита!

Но в ответ только жалобно заблеяла коза. Угли в очаге покрылись пеплом — наверное, мать ушла к шахте вместе со всеми.

Максильо помчался к руднику. У входа на каменной скамье, понурившись, сидела мать. Глаза у нее были красные, будто она долго смотрела на яркое августовское солнце. Длинная прядь волос прилипла к мокрой щеке.

Максильо подошел к матери и молча стал гладить ее худые, жесткие от стирки руки.

— Беда, сынок, — зарыдала мать, — никто еще не знает толком, что там случилось... Но наш отец вернется... Ты веришь, что он вернется?.. — она умоляюще посмотрела на сына.

— Мамита, не надо здесь сидеть, пойдем домой, — решительно сказал мальчик. Он помог матери подняться, крепко взял ее за руку, и они медленно направились к своей лачуге.

Весь день мать не проронила ни слова. Максильо разжег огонь в очаге, положил на угли решетку и насыпал на нее желуди. Когда желуди поджарились, он остудил их, перебрасывая с руки на руку, очистил от скорлупы и молча положил перед матерью. Но мать отказалась, и он нехотя, через силу съел несколько желудей.

Очаг остывал. Последние угли мерцали в золе, словно глаза дикой кошки. Максильо встал:

— Мамита, я отведу козу попастись.

Все так же молча мать кивнула головой.

Максильо ушел с козой в горы. Животное спокойно щипало жесткие листья кустарника, а Максильо, стиснув голову руками, сидел на камне.

За глубокой ложбиной простирались неоглядные виноградники и оливковые сады. Они принадлежали сеньору Дриго, городскому голове. Вдали мелькали пестрые фигуры сборщиков винограда, а в тени олив, отмахиваясь от мух, стояли навьюченные тяжелыми корзинами винограда ослы.

«Поблизости никого нет, спущусь в виноградник, наберу улиток на ужин», — подумал Максильо.

Он спустился по расщелине между скал в виноградник, долго искал, но не нашел ни одной улитки.

«Поздно, — решил мальчик. — Их спугнуло горячее солнце. Но ничего — по краю оврага наберу желудей. Может быть, вернулся домой отец. Тогда мы поджарим их и поедим, пока отец будет рассказывать о происшествии на руднике».

И мальчуган с ловкостью белки вскарабкался на высокий дуб. На солнечной стороне желуди были спелые, крупные, буро-коричневые, как орехи. Максильо набрал полные карманы и хотел было спускаться.

Но в этот момент раздался оглушительный выстрел, и мальчик ощутил острую боль в ноге. Руки его разжались, и он камнем упал на землю. Очнувшись, увидел над собой сына сеньора Дриго — Педро с дымящимся ружьем в руках.

— Бродяга, мало того, что ты виноград воровал! Ты еще залез на дерево моего отца за желудями! — орал Педро, потрясая ружьем. Максильо поднялся и, превозмогая боль, поплелся в горы за козой.

— Кто бы мог подумать, что из этого маленького водоноса получится такой крепкий парень! — не перестаал удивляться старый друг отца Максильо — рудокоп Пако Алканиз. — Когда еще был жив отец, мальчишка прыгал по улицам, как козленок со своим кувшином. А теперь, гляди, работает, как бывалый шахтер, и не угнаться за ним.

— Да, Максильо молодец, — поддакивали шахтеры. — И ведь какая умница — газету читает, будто учитель. Не будь у нас Максильо, жили бы в темноте и не знали, что делается в мире.

— В мире-то в мире. А почему никто не видит того, что происходит здесь, у нас под носом? — нагружая руду, сердито проворчал как-то откатчик вагонеток. — Говорят, в доме Дриго творятся странные вещи. Педро даже не видно в виноградниках. Слышно, разъезжает по окрестным городам, вербует молодчиков...

Шахтеры молча переглянулись.

Вечером, по окончании работы, Алканиз отделился от попутчиков и взял под руку Максильо.

— Пойдем-ка, сынок, я тебя провожу.

— Нет, Пако, уж лучше я с тобой пройдусь. У меня ноги помоложе.

— Нужно поговорить, — шепнул Пако.

— Тогда пойдем к нам домой, заодно мать навестишь, а то она совсем зачахла после смерти отца.

— Я тоже часто вспоминаю твоего отца, Максильо. Нехорошие мысли лезут в голову. Шесть лет прошло, а причина взрыва и обвала в шахте так и осталась нераскрытой. Тогда еще кое-кто поговаривал, что незадолго до взрыва в шахте видели Педро. Всякое болтают, а поди докажи, если суд и городской голова кормятся свининой и вином сеньора Дриго. Ты был еще мал тогда, сынок, многого не понимал. Как раз в те дни пала диктатура Примо де Ривера. Его приверженцы озлобились против рабочих, как охотничьи псы сеньора Дриго. А твой отец был душой нашей шахты...

Максильо содрогнулся. Как всегда в минуты волнения, тяжко заныла нога, в которую когда-то угодил заряд дроби.

— Так ты утверждаешь, что это дело рук Педро? — спросил он Пако Алканиза.

— Я ничего не утверждаю. Утверждать можно в том случае, если сумеешь доказать. Но я уверен, что правда найдет себе дорогу.

Они вошли в лачугу Максильо и уселись возле очага. Мать принесла кусок пшеничного хлеба, соленые маслины и кожаную бутылку кислого вина. Оба молча ели, глядя на угли.

— Максильо! — первым нарушил молчание Пако. — Откатчик сегодня сказал, что в доме проклятого Дриго что-то затевается. Педро вербует сторонников. Разъезжает по окрестным городам, сколачивает вооруженные банды.

— Педро? — удивился Максильо.

— Да. Или ты считаешь, что отпрыск сеньора Дриго друг республики? После того как мы провалили его на выборах, от него всего можно ожидать. Вот об этом, — Максильо, я и хотел с тобой поговорить...

Они долго сидели в тот вечер возле погасшего очага, а уходя, Алканиз сказал:

— Если тебе удастся что-нибудь выяснить насчет Педро, сразу же сообщи мне.

Максильо вышел проводить Пако и, оставшись один, присел на старую каменную скамью перед дверью. Здесь когда-то они любили сидеть с отцом, глядя на заходящее солнце.

На землю опустилась душная июльская ночь, одна из тех удивительных ночей, какие бывают только на юге Испании. Глубокие долины уже погрузились в темноту, а зубчатые вершины скал еще светились в отблеске заката.

Золотисто-пурпурный край неба превратился в серебристо-зеленый и стал угасать, а с востока надвигалась разукрашенная звездами фиолетовая тень, похожая на мягкий бархатный занавес.

Но вот последний отблеск заката погас, над скалами зажглась вечерняя звезда, переливаясь белым и красным, зеленым и голубым. Кругом посветлело, и от предметов легли туманные, еле заметные глазу тени.

И вдруг серебристая синева неба засияла нежным золотом. Звезды потускнели, и словно далеким заревом осветились выступы скал. Долины окутал прозрачный серебристо-фиолетовый шелк, а по горбатым спинам гор заскользили грозные изменчивые тени.

Огромным пылающим шаром поднялась из оливковых рощ луна. Высвободившись из голубой дымки небосклона, она становилась все ярче и ярче. Сделалось так светло, что можно было различить кроны пробкового дуба и замшелый камень возле горного источника. Максильо все еще продолжал сидеть, задумчиво глядя на горы.

Кругом стояла такая тишина, что слышно было, как шуршат песчинки, вздымаемые горячим дыханием земли. Вдруг полуночное безмолвие нарушили торопливые шаги. Вздрогнув, Максильо замер на скамейке.

На освещенную лунным сиянием улицу выбежала собака, понюхав воздух, она скатилась в овраг. За ней улицу поспешно пересекли пятеро. Громко захрустел щебень под коваными сапогами. Таинственные тени исчезли в овраге.

Максильо встал и, пригнувшись, приблизился к краю оврага.

Темные фигуры уже достигли освещенного луной противоположного склона и по извилистой тропинке двинулись к горному источнику. Максильо здесь был знаком каждый камень и каждый куст. Осторожно, как волк, преследующий добычу, он крался следом.

Дойдя до горного источника, люди скрылись в тени пробковых дубов. Что они искали здесь в столь поздний час?

Максильо залег в кусты. За большим камнем у источника слышался разговор, но такой тихий, что нельзя было разобрать ни слова. Максильо хотел подползти ближе, но это было рискованно.

Прислушиваясь к голосам, юноша не сразу заметил, как из-за деревьев выскочил пес и, нюхая землю, побежал прямо на него. Максильо замер, так плотно прижавшись к земле, что при свете луны походил на один из камней, тысячелетиями лежавших в цепком горном кустарнике.

Пес был уже в нескольких шагах, когда в ночной тишине прозвучал отрывистый свист. Подняв голову, пес метнулся на зов хозяина.

Максильо вытер выступивший на лбу холодный пот и облегченно вздохнул.

Опираясь на локти, чтобы колючки не впивались в ладони, Максильо подполз поближе к источнику. Но успел разобрать всего несколько слов, как захрустела галька и таинственные люди двинулись дальше в горы.

«Что это за дела, которые заставляют людей ночью бродить по горам? — размышлял Максильо. — И куда это они направляются?»

Юноша продолжал свое преследование так ловко и бесшумно, чтс даже собака не почуяла его.

Долго продолжался мучительный путь. Наконец подошли к широкой лощине. Максильо узнал место: здесь когда-то были шиферные копи. Говорили, что предприниматель надеялся найти под толстыми слоями шифера свинцовую руду. Но руды не оказалось, предприниматель обанкротился, и копи постепенно обвалились. Уж не один десяток лет в ложбину наведывались только пастухи с овечьими и козьими стадами.

У входа в шахту те пятеро остановились, отодвинули закрывавший вход пласт шифера. С него посыпались осколки, вспугнутая лисичка, выскочив из кустов, метнулась в горы. Пес, заметив ее, с лаем бросился вслед. Мужчины насторожились. Один из них свистнул, но собака была уже далеко за скалами.

— Проклятье! — проворчал глухой голос.

— Хорош, можно входить, — сказал другой. — Педро, у тебя фонарь, спускайся первым!

Вспыхнул свет, и тени одна за другой исчезли в шахте. Сердце Максильо учащенно забилось: наконец-то он разгадает тайну!

Одним прыжком Максильо очутился у входа, осторожно сделал несколько шагов. Где-то впереди в подземелье слышались голоса.

Максильо ждал. Вдруг откуда-то выскочил запыхавшийся пес и побежал прямо ко входу. Юноша изловчился, кинулся ему навстречу, схватил обеими руками за горло. Когда мускулы животного обмякли, Максильо оттащил его подальше в кусты и снова скользнул в шахту.

Далеко впереди, за темными грудами шифера, мелькал свет электрического фонаря. Кое-где сверху сочилась вода. Максильо полз вперед, затаив дыхание. Кругом валялись звонкие пластины шифера. Каждый неосторожный шаг мог обнаружить его присутствие.

Ход упирался в небольшую круглую площадку, от которой расходилось несколько темных туннелей, ведущих в глубь шахты. На площадке стояли деревянные ящики, а посередине возвышался ворох каких-то темных предметов, над которыми склонились те пятеро. Свет фонаря скользил по лицам, и Максильо ясно различил одутловатое лицо Педро с тонкими усиками.

«Что они там перебирают?» — подумал Максильо и вдруг, холодея, понял: оружие! Они пересчитывают винтовки!

— Итак, сеньоры, — услышал он голос Педро, — здесь хватит оружия и боеприпасов для начала восстания. Потом получим еще из Италии и Германии. У республиканцев оружия нет, но у них много приверженцев. Поэтому с первых же дней следует уничтожить всех, кто мог бы пойти против нас хотя бы и с голыми руками. В Альмадене самый твердый орешек — это шахтеры. Каким-то образом они пронюхали о том взрыве в шахте и теперь ждут только случая, чтобы расправиться с нами. Мы должны их опередить. Главари — Алканиз, этот щенок Максильо и остальные — вы их знаете — должны быть уничтожены. Завтра в ночь вы раздадите оружие всем подразделениям. По сигналу «Над Испанией чистое небо» приступаем к действиям. Республика падет, сеньоры, и мы заживем, как прежде. Арриба, Эспанья![1] — осипшим голосом закончил Педро.

Пока бандиты накрывали оружие зеленым брезентом, Максильо успел выбежать из шахты и спрятаться за скалой.

Заговорщики вышли из шахты, заложили вход шифером и остановились. В темноте опять раздался свист.

— Где черти носят эту Морэну? — проворчал Педро.

— Найдется, пошли, а то скоро светать начнет, — поторопил чей-то голос, и все двинулись обратно по той же тропинке.

Максильо опять пошел за ними, почти не соблюдая осторожности. После услышанного его колотило словно в лихорадке.

Он, Максильо, Алканиз и десятки его товарищей обречены на смерть, чтобы проклятые сеньоры могли беспечно жить и помыкать народом! Так же хладнокровно они, наверно, решили и судьбу отца шесть лет назад.

«Убийцы, убийцы... — шептал Максильо. — Но на этот раз вы просчитались! У Максильо теперь гораздо больше друзей, чем у тебя, проклятый Педро!»

Когда заговорщики спустились к источнику, напились, и, тихо переговариваясь, неторопливо двинулись дальше, в голове у Максильо уже созрел план.

Чтобы освежиться, он окунул голову в прохладную воду, сделал несколько глотков и подошел к распростершемуся, словно гигантская черепаха, позеленевшему камню, на котором в детстве так любил отдыхать. Прислонился плечом к его замшелой спине и нажал что есть силы, но тщетно. Камень будто сросся со скалой.

Максильо осмотрел его со стороны долины. Громада опиралась всего лишь на узкий, выветрившийся выступ скалы.

Обломком кремня Максильо в несколько ударов сбил острие выступа и, зайдя со стороны источника, попытался раскачать неподвижную громаду — раз, еще раз, еще... Камень шевельнулся, накренился и начал катиться. Он увлекал за собой тысячи мелких осколков и сбивал выступы скал на своем пути. Несколько мгновений спустя с гор катилась целая лавина камней.

Гора содрогалась. Далеко в скалах разнеслось тысячеголосое эхо. В прозрачном свете луны к небу вздымалось пыльное облако.

Внизу, в городе, стали зажигаться огни. На краю долины показались встревоженные люди. Похоже было, что весь город поднялся на ноги.

Когда Максильо наконец достиг домика Алканиза, старый шахтер тоже был на ногах, его разбудил грохот лавины.

Едва переводя дыхание, Максильо рассказал обо всем, что видел.

— Пако, нам нужно действовать немедленно. Педро и его сообщников, наверное, нет в живых, но сеньор Дриго знает это дело не хуже Педро. Оружие надо перехватить нынче ночью...

Пако поцеловал Максильо в лоб и дрогнувшим голосом сказал:

— Максильо!.. Максильо, милый мальчик... Ты достоин памяти своего отца.

Вскоре тревожный вой сирены на шахте оповестил жителей города о нависшей опасности, а утром на улицах появился вооруженный рабочий патруль с красными повязками на рукавах. На вопрос, кто их командир, они гордо отвечали:

— Максильо.

Слуга господень

Когда утром 18 июля 1936 года падре Сан Хуана Чамора узнал, что в республиканской Испании произошел фашистский переворот, он велел своей служанке Каталине принести из погреба самое выдержанное церковное вино. Благоговейно откупорил потускневшие от сырости подземелья бутылки, наполнил два бокала и поднял один из них.

— Да ниспошлет святая Мария нам победу! — воскликнул он, поднося к губам бокал. — Возьми и ты выпей, милая Каталина. Это священный напиток.

Каталина, привыкшая безропотно выполнять все прихоти хозяина, и на этот раз не противилась. В гостиной, увешанной картинами в золоченых рамах с изображением святой Марии с детски невинными глазами, раздался веселый звон хрустальных бокалов.

— Да поможет нам небо! — вторила Каталина, загоревшимся взором наблюдая, как ее повелитель открывает третью бутылку.

— Выпей, моя милая, еще бокал и позови звонаря. Я хочу отслужить мессу!

Каталина поспешила выполнить приказание, а когда вернулась со звонарем, третья бутылка тоже была пуста.

— Подумайте только, падре, — бормотала она, — этот грешный человек, обязанность которого всего-навсего дергать веревку, не хотел подчиниться вашему приказанию.

Чамора величаво выпрямился, простер руки и, старательно выговаривая слова заплетающимся языком, произнес:

— Сын мой, что я слышу! Ты не хотел подчиниться моему приказанию? Сейчас же подымись на колокольню и бей во все колокола! Я хочу отслужить мессу в честь нового порядка в Испании. Вознесем молитву господу богу, чтобы он дал силы генералу Франко. Иди, сын мой, иди!

Звонарь мял непослушными пальцами вылинявшую шляпу и только было собрался возразить, как падре Чамора предостерегающе поднял руку.

— Молчи! Я вижу, ты полон греховных помыслов. Иди и звони, собирай прихожан!

— Сеньор, я не буду звонить, — наконец выдавил из себя звонарь. — С этого дня я вообще не стану больше звонить. Мои руки одеревенели от жестких веревок. Прощайте, святой отец! Ваши прихожане сейчас берут с бою армейские казармы, где укрепились мятежные офицеры, восставшие против республики. Не желаете ли вы, сеньор, прийти нам на помощь?

— Изыди, сатана! — взревел падре. — Я сейчас же всех соберу в церковь. А тех, кто не оставит казармы, не придет на мессу, покарает праведный божий гнев!

Звонарь выбежал из комнаты. Падре Чамора проводил его негодующим взглядом и, допив остатки вина, деловито сказал:

— Милая Каталина, подай пистолет! Сдается мне, одними молитвами сегодня нам не обойтись.

Чамора надел сутану, сунул пистолет в карман и, подойдя к изображению богородицы, произнес:

— Святая Мария, благослови меня на праведное дело. Если овцы не слушаются своих пастырей, их следует убивать.

Слегка пошатываясь, падре направился к церкви. За ним, гремя связками ключей, следовала по пятам преданная Каталина.

Щелкнул замок. Отворились церковные двери. Впервые в жизни падре пришлось подниматься по крутой лестнице на колокольню. За ним тенью скользила служанка.

Святой отец взбирался, пыхтя от одышки. По лицу его струился пот. Вспугнутые летучие мыши метались, задевая их крыльями, бились о тяжелую крышку люка.

Открыв наконец люк, они увидели огромные, позеленевшие колокола, с которых свисали веревки, похожие на крысиные хвосты.

Здесь, наверху, были явственно слышны выстрелы, крики осаждавших казармы.

Чамора на минуту перевел дух, наблюдая, как вооруженные рабочие ломают массивные дубовые ворота, осенил себя крестом и взялся за веревки больших колоколов.

— Господи, образумь их, ибо не ведают, что творят!

Каталина, следуя примеру своего господина, бросилась к малым колоколам.

Бим-бом! Бим-били-бом! — разнеслось по городу. Люди с тревогой оборачивались, глядели на церковь, не понимая в чем дело. Все население городка собралось возле казармы. Дома остались лишь дети да старики. Услышав звон, старики по привычке поплелись в церковь. Кто знает, может, падре вздумал помолиться за республику и ее защитников?

Падре начал проповедь. Из уст его полились потоки проклятий и страшных угроз. Мор, дурные болезни, адские муки сулил он всем, кто встанет на защиту республики, против генерала Франко.

Церковь быстро пустела, и наконец под ее сумрачными сводами остались лишь падре со своей служанкой. Упав на колени перед образом святой Марии, Чамора в исступлении зашептал:

— О, помоги, пресвятая Мария, разве ты не видишь, что народ погряз в грехах, отступился от бога! На что я буду жить, если они перестанут ходить в церковь!

В этот момент весь город содрогнулся от взрыва. Падре подскочил к окну. Казармы окутало облако пыли. Когда оно рассеялось, толпа, укрывшаяся за оградой, хлынула внутрь. Падре закрыл лицо руками, чтобы не видеть ужасной картины. Опомнился, когда услышал приближавшийся к церкви гулкий топот. Это шли его прихожане с винтовками в руках. Впереди шагал звонарь.

Рукояткой пистолета выбив оконное стекло, падре прицелился и выстрелил. Звонарь остановился, переступил с ноги на ногу и упал на мостовую. Те, кто шел за ним, тоже остановились, недоуменно оглядываясь.

К падре подбежала Каталина, горячо зашептала:

— Так ему и надо. Господь бог покарает всякого ослушника. Застрели их всех! Пусть знают гнев божий!

Падре не нужно было уговаривать. Он опять прицелился и выстрелил. Рядом со звонарем упал еще один. Остальные попрятались за кипарисами и открыли огонь по церковным окнам.

Чамора подбежал к алтарю, сорвал с него изображение святой Марии. Придавив ногой библию, вырвал из нее пачку пожелтевших листов, скомкал и бросил их, вынул из кармана спички и поджег ворох бумаги.

— Чему ты удивляешься! — крикнул падре служанке. — Нечего глаза таращить, лучше помоги! Пусть все думают, что храм божий сожгли республиканцы. И ты увидишь — все благочестивые католики восстанут против них...

Поколебавшись немного, Каталина стала срывать со стены золоченое распятие.

Костер разгорался. Сводчатое помещение наполнилось дымом. Языки пламени лизали святые реликвии, поглощая их одну за другой.

Под прикрытием дымовой завесы падре Чамора и Каталина выбрались из церкви. В тот момент, когда преданная служанка закрывала дверь, за ее спиной прогремел выстрел, и она рухнула на землю. Чамора боязливо оглянулся, сунул дымящийся пистолет в карман и пробормотал:

— Уйди с богом, дорогая Каталина! Пойми, я не мог иначе. Ты честно выполнила все свои обязанности. Твоя смерть тоже послужит нашему делу. Прощай, милая!

Вдоль каменной ограды падре осторожно пробрался к окраине города. С наступлением темноты он был уже в большом мужском монастыре. Монахи спешно вооружились, чтобы ночью напасть на ближнее селение, где взяли верх сторонники республики.

Маленький продавец вина

То, о чем я вам расскажу, не сказка, не выдумка, а действительный случай из жизни. Поэтому я постараюсь описать его без всяких прикрас, именно так, как мне поведал очевидец — испанский крестьянин из деревни Монтеалегро.

На исходе июля 1936 года из Монтеалегро выехал длинный обоз. Он состоял из десяти подвод, груженных большими бочками с вином. В повозки были запряжены, как это принято в Испании, мулы и ослы. Ослы слишком хитры, чтобы тащить повозку, если следом за ними идут их старшие братья — мулы. Это коварное свойство ослов известно всем испанским крестьянам. И если ослов и поныне запрягают в одну упряжку с мулами, то отнюдь не затем, чтобы они помогали тащить тяжелый воз, а чтобы шли впереди и вели за собой всю упряжку. Испанские крестьяне ездят без вожжей, и, когда надо менять направление, они кричат: «Направо!», «Налево!», «Прямо!». Крестьяне утверждают, что длинноухая скотина выполняет эти команды лучше, чем фашистский солдат.

Подводы направлялись в город Альбасете, на них везли продавать прошлогодний урожай — перебродивший виноградный сок. В середине обоза ехал мальчик, сын крестьянина Адольфо Ферреры — Хуанито.

Отец Хуанито занемог перед самым отъездом. Он вообще часто болел в последнее время: давали о себе знать четыре года тюремного заключения.

Когда крестьяне Монтеалегро стали запрягать мулов, Хуанито сказал:

— Отец, разреши мне поехать продавать вино. Пока тебя не было, мне не раз доводилось возить вино в город. Можешь на меня положиться.

— В самом деле, Хуанито, поезжай, а я останусь дома. Что-то кости ломит. Да и дни такие тревожные... Как бы гроза не разразилась.

— Гроза?! Ты шутишь, отец. Время дождей еще далеко.

— Ах ты, глупышка, — усмехнулся отец, запрягая мулов. — Бывает, молния и в ясную погоду ударит.

— Я такого еще никогда не видел, — карабкаясь на винную бочку, ответил Хуанито. — Ну, отец, до свидания! Я думаю, что молния не ударит в нашу бочку... Прямо!.. Направо... — громко закричал он, и подвода выехала на улицу. Хуанито присоединился к остальным ездокам, и длинный обоз не спеша тронулся в путь.

Было жарко и душно. Среди высохших долин исерых гор оазисами в пустыне зеленели виноградники и чахлые оливковые рощи. Вокруг колодцев под палящим солнцем медленно двигались ослы, крутя большие водяные колеса. Сверкающие струи стекали в каменные желоба и по извилистым бороздам бежали между земляными орехами, помидорами и огурцами.

Дорога была ухабистая и каменистая. Подводы, скрипя, переваливались из одной колеи в другую. Перед крутыми подъемами возчики соскакивали с огромных бочек и притормаживали колеса. Ослы, пошевеливая длинными ушами, шагали осторожно, выбирая дорогу поровнее.

Когда длинный обоз добрался до асфальтированного шоссе, ведущего от городка Альмансо в Альбасете, возчики опять взобрались на бочки с вином. Взрослые задымили трубками, а Хуанито, размахивая камышовым хлыстом, заменявшим ему кнут, запел.

Это была песня, которой он научился от отца, когда был еще совсем маленьким. Вечерами у них в доме часто собирались местные крестьяне. Они подолгу разговаривали, о чем-то горячо спорили, а потом начинали петь. Много хороших песен запомнил с тех пор Хуанито, но эта больше всего нравилась ему, может быть потому, что была очень несложной:

Свобода! А-а-а-а-а-а!

Свобода! А-а-а-а-а-а!

Если меня спросят, что всего дороже,

Без раздумий отвечу — свобода.

Если злобный враг на нее посягнет,

Я жизнь свою отдам за нее.

Свобода! А-а-а-а-а-а-а!

Свобода! А-а-а-а-а-а! Олэ!

— Олэ! — подтягивали мальчику остальные возчики. — Олэ!

— Олэ! — откликалось эхо далеко в горах Чинчильи.

Асфальтированное шоссе привело к каменистым холмам и, извиваясь, стало взбираться в гору. На вершине горы причудливыми шапками средневековых рыцарей поднимались зубчатые края башен. Слепые глазницы темных решетчатых окон выходили на голые горные хребты. Мрачные башни опоясывала гранитная стена с бойницами.

Это была Чинчильская крепость, которая всегда внушала ужас окрестным жителям. Крестьяне, проезжая мимо, погоняли ослов, чтобы скорее миновать это мрачное место.

Хуанито задумчиво склонил голову. Четыре года томился в мрачных подвалах этой крепости его отец. Четыре долгих года! Когда в дом пришли жандармы с причудливыми капюшонами на головах, они надели отцу железные наручники, издеваясь при этом:

— Спеши наглядеться на солнце, проклятый бунтарь! В подземельях Чинчильи тебе его не видать!

Да, так было в то время. Но теперь в Испании правят республиканцы. Они освободили отца, и никто больше не заточит его в тюрьму. У отца есть дома винтовка, пусть только попробует его кто-нибудь тронуть!

И Хуанито вновь запел:

Свобода! А-а-а-а-а-а!

Поздним вечером запыленные торговцы вином добрались до города Альбасете и остановились у станции. Выпрягли животных и сводили на водопой к колодцам. Возвратившись, они привязали ослов и мулов к повозкам и бросили им под ноги по охапке сладких коричневых стручков. Управившись с этим, Хуанито пошел прогуляться по городу. Была душная ночь. От раскалившейся за день каменной мостовой и стен домов струился горячий воздух. Длинные пальмовые листья в садах повисли, точно крылья перелетных птиц, которые, отправляясь в Африку, часто отдыхали в здешних горах. Улицы непривычно опустели. Лишь изредка за камышовыми шторами слышались приглушенные голоса.

Внезапно ночную тишину раскололи выстрелы в разных концах города. Пули со свистом летели по улицам, впиваясь в стены домов. В воздух взвилась белая ракета. За ней последовала красная — в противоположном конце города. Ракеты описали плавные дуги и, падая на землю, рассыпались светящейся пылью.

В городе поднялся переполох. По камням мостовой прогрохотали шаги военного патруля. Стрельба усилилась. Хуанито побежал обратно на станцию. Позади него кто-то закричал, раздалось несколько выстрелов. Мимо ушей Хуанито просвистели пули, но он мчался со всех ног и пришел в себя, лишь когда запыхавшись, добежал до подвод, под которыми как ни в чем не бывало спали его спутники.

— Поднимайтесь! Вставайте! — закричал Хуанито. — В городе стрельба!..

Грохнул артиллерийский залп. Земля дрогнула, и небо озарилось багровой вспышкой.

По улице мчалась толпа вооруженных людей в синих спецовках. Они подбежали к станции, один из них расставил всех на посты, затем, подойдя к подводам, строго крикнул:

— Вставайте и идите на помощь! Или вы хотите, чтобы фашисты перерезали горло испанскому народу!

— Мы ничего не знаем, — запинаясь, проговорил один из крестьян. — Мы из Монтеалегро, привезли вино продавать...

— На улицах льется кровь, а они, видите ли, привезли вино! Кто вы в конце концов — республиканцы или враги республики?! — возмутился человек в спецовке.

— В Монтеалегро все за республику, — оправдывались крестьяне.

— Тогда идите на помощь! Республика в опасности! Фашисты вместе с жандармами и офицерами собираются устроить нам кровавую баню. Помогите отстоять станцию!

— Но у нас нет винтовок, — проворчал старый крестьянин.

— Винтовок? Когда займем казармы, получите. А сейчас хватайте камни, колья...

Крестьяне принялись строить баррикады. Скатив с подвод винные бочки, они загородили ими входы на станцию. Хуанито выламывал булыжники из мостовой и складывал их за бочками в кучи.

В тревожном ожидании прошла ночь. Стрельба постепенно удалялась в сторону Чинчильских гор, а к утру все стихло.

По улицам расхаживали вооруженные патрули рабочей гвардии. На станцию пришел человек в спецовке, который ночью расставлял посты.

— Город в наших руках, — сообщил он. — Заговорщиков оттеснили в Чинчильские горы, теперь у нас много оружия. Идемте с нами!

Хуанито обрадовался. Наконец-то они получат оружие и станут настоящими бойцами! Жаль, что его не видит отец!

— Винтовки мы возьмем, но оставаться здесь нам нельзя, — сказали крестьяне. — Надо отправляться домой. Может быть, и в Монтеалегро ждут нашей помощи.

— Вам туда не проехать, — ответил гвардеец. — Мы хотели отправить в Альмансо оружие и боеприпасы, но все перевалы Чинчильской возвышенности заняты фашистами. Они засели в старой крепости. Погодите пару дней, пока выкурим их оттуда!

— Дайте мне оружие, я провезу! — предложил Хуанито, подойдя к гвардейцу.

— Подожди, пока молоко на губах обсохнет, — полушутя, полусерьезно ответил гвардеец. — Как это ты его провезешь? Фашисты тебя живьем на вертел посадят.

— Спрячем винтовки и патроны в винную бочку. Меня никто не задержит, уверяю вас!

— Смотри, какой герой! — рассмеялся мужчина, ласково потрепав грубой рабочей рукой смуглые щеки Хуанито. — Как же тебя зовут?

— Меня зовут Хуано Феррера. Мой отец — крестьянин деревни Монтеалегро.

— Что? Сын Адольфо Феррера! Да я четыре года просидел вместе с твоим отцом в подвалах Чинчильи... Хорошо, пойдем со мной в штаб!

Час спустя Хуанито вернулся на станцию. Теперь он пришел сюда как бывалый боец. С помощью попутчиков он спустил из самой большой бочки вино. Наполнил им объемистую кожаную бутылку, остальное утекло по мостовой к водостоку. Бочку опять вкатили на подводу, запрягли мулов и осла. Затем мальчуган, важно помахивая длинным камышовым прутом, двинулся по улице, ведущей в казармы.

Под вечер по направлению к Чинчильской крепости выехала подвода с большой винной бочкой. На бочке сидел мальчик и громко погонял медлительных животных:

— Но-о! Но-о! Пошевеливайтесь!

Он миновал передовые посты республиканцев, замаскированные за гранитными выступами, и исчез в горах.

Солнце опустилось за горизонт, и почти совсем стемнело. Мальчик ехал, поминутно покрикивая:

— Эй, осел! Пошевеливайся, что ли! Но-о!

Крутая дорога и обступившие ее с обеих сторон скалы свидетельствовали о том, что крепость уже недалеко, хотя в темноте еще ничего нельзя было разобрать. Немного погодя впереди замелькали огни и послышались выстрелы. Чтобы не угодить под пули, мальчик соскочил с подводы и, укрываясь за скалами, пробирался вдоль дороги, покрикивая:

— Эй, осел! Пошел, пошел скорее!..

— Стой! — раздался строгий окрик впереди. У Хуанито задрожали колени.

Он проворно выскочил на дорогу и остановил подводу.

— Кто едет? — спросил тот же голос.

— Продавец вина с пустой бочкой, четырьмя мулами и одним ослом, — ответил Хуанито.

Из темноты вынырнули четверо вооруженных мужчин. Они подошли к подводе и сердито закричали на мальчугана:

— Чего ты здесь околачиваешься, карапуз, ночью в боевой зоне! Пулю, что ли, хочешь заработать?

— Если бы я знал, что здесь боевая зона, я бы не поехал.

— Так хоть вина бы нам привез, баранья твоя голова. Раскатывают тут с пустой бочкой!

— Сеньор, — возразил Хуанито, — вы, наверное, в темноте не видите. У меня на плечах не баранья голова, а такая же, как у вас. А вина я не привез потому, то не думал встретить покупателя в ночную пору на дороге.

— Придержи язык, или мы его камнем тебе придавим! Говори, где живешь и куда едешь?

— Я живу неподалеку, в селении Эльвильяр, — солгал мальчик. — Разрешите мне ехать, мулы проголодались, и отец меня дома ждет.

— А у твоего отца есть еще вино?

— Да, сеньор, превосходная малага. И целый мешок миндаля. Если позволите мне уехать, я утром принесу.

— Тебе нельзя доверять, маленький бездельник! Один из нас отправится с тобой. Только скажи — твой отец республиканец или фалангист?

— Этого я не знаю, сеньор. Я знаю только, что он крестьянин, — ответил мальчик.

— Это значит, что его следует повесить. Все испанские крестьяне сторонники республики. Если твой отец не даст нам вина и миндаль, мы его повесим. Понимаешь ли ты, мякинная башка, что значат вино и миндаль для человека, который целый день ничего не ел? — кричал постовой. Садись в повозку и поезжай что есть духу! А ты, Анатолио, садись рядом с ним! Если обещанное не будет доставлено через несколько часов, берегись! Завтрашний зной нам без вина не выдержать.

Хуанито уселся на подводу и вслед за ним полез один из фалангистов.

Мулы побежали под гору. Хуанито даже забыл о тормозах. Порою казалось, что подвода врежется в обступившие дорогу скалы и драгоценный груз разобьется.

— Потише! — кричал за его спиной фалангист.

— Ничего, сеньор! Не бойтесь, в мою повозку запряжен хороший осел, — ответил Хуанито.

Когда подвода спустилась в долину, колеса покатились медленнее. Хуанито вытащил флягу с вином:

— Это я припрятал для вас, сеньор, чтобы не скучать в дороге. Берите и пейте!

Тот жадно схватил флягу обеими руками и, запрокинув голову, стал лить вино в горло. Когда фляга опустела, он, утирая рот, спросил:

— Мальчик, деревня еще далеко?

— Да, сеньор, еще порядочно.

— Тогда я немного вздремну. Разбуди меня, когда покажется деревня!

— Как прикажете, сеньор. Если я ее в темноте не замечу, то заметит мой осел, — успокоил Хуанито. — Другого такого умного осла не сыщешь во всей Испании. Как-то он сорвался с привязи у колодца и с завязанными глазами направился домой, крича, как будто его бьют. Мой осел, когда приближается к дому, всегда кричит...

Но фалангист уже не слышал. Вцепившись в веревки, которыми была привязана бочка, он захрапел. Вино оказалось достаточно крепким, чтобы свалить его с ног.

Хуанито не терял времени. Карманным ножом он осторожно перерезал ремень, на котором висел автомат, и, сняв его с груди врага, крепко прижал к своему боку. Пусть этот негодяй попробует теперь, проснувшись, убежать!

В городе Альмансо за баррикадами царила тишина. Республиканцы берегли каждый патрон, каждую крупинку пороха. Лишь со стороны монастыря, где находились в осаде вооруженные монахи, нет-нет да и раздавались звуки выстрелов.. Слуги господни, одетые в сутаны, сменили библию и распятие на винтовки и автоматы.

Вождь местных республиканцев — крестьянин Адольфо Феррера — в тревоге расхаживал вдоль баррикад. Вот уже пятый связной послан за подмогой в Альбасете, но ни один из них еще не вернулся. Винтовок не хватает, подошли к концу боеприпасы. Он остановился у баррикады, пересекающей шоссе, вглядываясь в предрассветные сумерки.

«Если не подоспеет помощь, придется уйти в горы, — думал он. — Другого выхода нет...»

— Товарищ командир, по дороге кто-то едет, — тихо шепнул дозорный с охотничьим ружьем в руках. — Приложите ухо к асфальту!

Но теперь уже незачем было приникать к асфальту. В утреннем воздухе ясно слышался стук колес и цокот копыт. Одинокая подвода приближалась.

— Зарядить винтовки! — скомандовал Феррера, ложась на обочину и прицеливаясь.

В этот момент подвода остановилась, и в утреннем воздухе послышалась песня:

Свобода! А-а-а-а-а-а!

Если на нее враг злобный посягнет,

жизнь свою отдам за нее.

Свобода! А-а-а-а-а-а!

Феррера так и подскочил от удивления. Винтовка выпала из рук.

— Хуанито! Его голос! Это мой сын!..

Он бросился бегом навстречу подводе.

— Хуанито! Здесь мы, республиканцы! — кричал он на бегу.

Обняв сына, Феррера крепко прижал его к груди.

— Ты жив, Хуанито! Сынок, ты все-таки жив!

— Не только жив и здоров, но привез кое-что вам. — Хуанито гордо указал на воз, где, спросонок ничего не понимая, копошился обманутый фалангист. — Я привез вам одного негодяя, сто винтовок и боеприпасы. Сбейте с бочки обручи, раздадим оружие и приготовимся к атаке. Нужно занять Чинчильскую крепость и горные проходы. Это мне поручили передать вам республиканцы Альбасете. Они тоже пойдут в атаку с наступлением сумерек. Сигнал — красная ракета.

Когда медный диск солнца показался над Альмансо, монастырь находился уже в руках республиканцев. В полдень вооруженные отряды защитников города направились к Чинчильской возвышенности. До высоты, где укрепились заговорщики, добрались в сумерках.

— Отдохни, отец! — предложил Хуанито. — Когда в воздух взлетит красная ракета, я тебя разбужу. Вот будет здорово! Им невдомек, что я для них привез столько свинцовых миндалин!

Дальняя дорога

Высоко над гребнями волн развевая пенистую косматую гриву, море ревело и бушевало, точно вырвавшийся из клетки лев. Упругий ветер гнул в дугу медно-красные стволы сосен. Налетая порывами, он сдувал с дюн легкий песок и уносил его белой поземкой, метался по улицам рыбацкого поселка, завивая жгутами прошлогоднюю солому, ломился в двери, хлопал ставнями. Третьи сутки чайки не вылетали в море, отсиживаясь под прикрытием дюн вблизи поселка на рыжеватом по-весеннему лугу, где в ложбинках местами еще белел последний снег. И рыбаки третий день не выходили в море, отдыхая у семейного очага, или, собравшись в кругу друзей в местном трактире, обсуждали свои дела. Чем же еще мог заняться человек, поневоле оторванный от работы!

В этот неуютный апрельский вечер недалеко от поселка, на дороге, соединяющей пустынное побережье с остальным миром, показались двое парней, одетых по-городскому, в беретах и с заплечными мешками. Борясь с порывами ветра, они энергично шагали вперед. Возле одной из лачуг парни остановились и изо всех сил стали стучать в дверь, словно боясь, что из-за рева моря и шума ветра их не услышат. Дверь отворилась, в ней показалась средних лет женщина с ребенком на руках и сердито спросила:

— Чего вы колотите?

— Господин Мартын Кадикис дома? — спросил тот, что постарше.

— Господ здесь нет, только рыбаки, — резко ответила женщина и уже приветливо добавила: — Входите! Разве в такую погоду рыбак выходит в море?

Впустив пришельцев в темные сени, она с силой хлопнула дверь.

— Проходите дальше. Он сидит там, в большой комнате.

«Большая комната» оказалась узким, темным помещением с закопченными стенами и потолком. За столом сидел седоватый мужчина в поношенной рабочей куртке, с обветренным, загоревшим на весеннем солнце лицом. Взглянув с недоумением на пришельцев, он вдруг поспешно встал и кинулся на шею старшему.

— Ян Олиньш! — радостно воскликнул он. — Каким ветром тебя занесло?

— Весенним ветром, — ответил тот, целуя заросшую щетиной щеку Мартына. Освободившись от объятий друга, Ян Олиньш повернулся к своему спутнику, который стоял рядом, комкая в руках синий берет. — Мартын, познакомься с моим другом! Эдгар Слейнис, студент университета, журналист.

— Никогда еще столь высокие гости не посещали мою лачугу, — смеялся Мартын, подавая Эдгару Слейнису жесткую руку. — Ну что? Бросьте куда-нибудь свои рюкзаки, снимайте пальто и будьте как дома! Истинные друзья бедности не стыдятся. Салака для голодного желудка найдется, спать уложу на пол. Садитесь за стол, дорогие гости!

Молодые люди сбросили рюкзаки, сняли пальто и сели за стол. Мартын Кадикис тем временем принес бутылку горькой и несколько десятков нанизанной на водоросли копченой салаки. Паулина положила на стол каравай хлеба и отрезала каждому по душистому ломтю. Кадикис наполнил стаканы и стукнул кулаком по столу.

— Черт побери, вот это событие — такие гости! А помнишь, как несколько лет назад мы с тобой стояли у рижской биржи труда в очереди безработных? Помнишь?

— Как же можно об этом забыть! — воскликнул Олиньш.

— А помнишь, как мне здорово попало от полицейских, когда была демонстрация безработных?

— Но им тоже от тебя досталось, — смеясь, добавил Ян.

— Еще бы! — гордо сказал Мартын. — Уж если кого ударю, так почувствует.

— Он и теперь все такой же сумасшедший, — заметила жена, ставя на стол масленку и усаживаясь с малышом на руках. — Знала бы, не вышла за него замуж.

— Теперь уж не то... — покачал он головой и поднял стакан, чтобы чокнуться. — Если бы не ты, Паулина, и наш маленький Петерит, меня бы давно здесь не было.

— Куда ты опять надумал бежать?! — возмутилась жена. — Будто бес в нем сидит и не дает покоя.

— И не будет покоя, — решительно сказал Мартын. — Пока не сломают себе шеи такие, как Гитлер и Муссолини, не может быть покоя. Друзья, выпьем за тех, кто сегодня в Испании борется против фашизма! Выпьем за свободу испанского народа! За победу республиканцев, друзья!

Все чокнулись и выпили. Оба гостя заметно повеселели.

— Мы с Эдгаром думаем так же.

— Думать-то думаете, — наполняя стаканы, начал Мартын. — А я бы так долго не стал думать. На вашем месте я бы уже находился там. Как называется бригада в Испании, которая состоит из иностранных добровольцев?

— Интернациональная бригада.

— Ваше место там, — убежденно проговорил Мартын. — А я не могу. Сами понимаете, жена, ребенок, да еще долг за эту лачугу камнем висит на шее. А вы что?

— Мы? — впервые вмешался в разговор Эдгар Слейнис, и в его глазах, обращенных к хозяину дома, засветилась надежда. — За этим-то мы и пришли сюда. Но скажите, пожалуйста, как туда добраться?

— Не каждый может получить заграничный паспорт, — заметил Ян Олиньш. — Кроме того, законом запрещен въезд в республиканскую Испанию. Ну скажи, Мартын, как туда добраться? Посоветуй нам. Мы к тебе за этим и пришли.

— Ну и хитрецы! — воскликнул Мартын и задумался. Немного погодя он поднял голову и пристально посмотрел на юношей. — Вы это серьезно говорите?

— От всей души! — воскликнул Ян. — Ты угадал наши мысли.

— Только мы боялись... — хотел помочь другу Эдгар.

Мартын возмутился:

— Что?! Бояться меня?! Да я вас сегодня ночью за море переброшу. Хоть сегодня, даже в шторм.

— Ври, да знай меру! — сердито вмешалась жена. — Известно, пьяному море по колено. Никуда ты не поедешь и никого не перебросишь. Кончайте — и живо спать! Вам, молодые люди, я постелила на сеновале. Пойдем, старик! Спокойной ночи!

Отправив мужа с сыном спать, Паулина сама проводила гостей на сеновал и устроила их на ночлег. Когда хозяйка с фонарем спустилась по лесенке вниз и закрыла за собой дверь, Эдгар прошептал:

— Видишь, как нехорошо получилось!

— Я еще не теряю надежды, — укутываясь плотнее одеялом, ответил Ян. — В крайней случае он подскажет нам выход. Назад мы не вернемся. Я уже передал товарищам свою подпольную работу, отказался от меблированной комнаты.

— В последние дни за мной неотступно следовали шпики, — озабоченно проговорил Эдгар. — Наверно, пронюхали, что я пишу фельетоны в нелегальной печати...

— Да и я еще не арестован только потому, что они хотели выследить местонахождение нашей подпольной типографии. А теперь спать! — решительно приказал Ян. — Утро вечера мудренее.

Ян заснул сразу, а Эдгару не спалось. Как обычно в незнакомом месте, его мучила бессонница, а тут еще прибавилась тревога за дальнейшую судьбу. Удастся ли осуществить заветную мечту — попасть в республиканскую Испанию и в рядах Интернациональной бригады бороться с фашизмом? Не хотелось думать, что начатый путь оборвется на морском побережье, содрогающемся в эту ночь от шторма и ударов волн. Может быть, отправиться в Лиепайский порт и попытаться проникнуть в угольный бункер какого-нибудь иностранного корабля? Или тайно перейти границу и дальше отправиться пешком? Ян рассказывал, что одному подпольщику это удалось. Он дошел до Испании пешком. Шесть раз ловили его на границе, шесть раз сидел он в тюрьме, но, выйдя оттуда, опять пускался в путь. Через семь месяцев он все-таки успешно добрался до заветной цели и теперь сражается в Мадриде.

Ветер злобно трепал дранку на крыше и раскачивал скрипучий журавель на колодце. И вдруг сквозь этот шум Эдгар услышал, как хлопнула дверь хлева. Внизу кто-то кашлянул, сонно промычала корова, заблеяла овца. В отверстие люка блеснул луч света. Кто-то с электрическим фонариком в руках поднимался вверх по лесенке. Наконец в освещенном квадрате люка показалась голова. Это был Мартын.

— Мальчики, вы уже спите? — спросил он, направляя на лежащих луч света. Эдгар поднялся, сел и стал будить друга.

Мартын присел рядом.

— Вот какое дело: хочу поговорить с вами наедине. Не слушайте жену. Что поделаешь, она боится за меня. Но я вас отвезу на тот берег, к шведским шхерам. Дальше добирайтесь, как знаете! Как только немного стихнет, отправимся в путь. Лишь об одном прошу — жене ни слова. И не попадайтесь на глаза соседям! О том, что вы здесь, никто не должен знать. Я скажу Паулине, что мне нужно вас тайно доставить в большой порт и устроить на корабль. На это она согласится. А дальше будем действовать, как захотим. Понятно?

Крупная фигура Мартына тихо скользнула в освещенный люк. Хлопнула дверь хлева, и свет погас. А за стенами по-прежнему бушевал и злобно, по-собачьи выл ветер, раскачивая покосившиеся изгороди. Волны яростно бились о берег, точно хотели перехлестнуть через дюны и затопить погруженную во мрак землю.

На следующий день шторм утих. Поздно вечером моторка вышла в море. За рулем сидел Мартын. Ян и Эдгар лежали на дне лодки под брезентом, чтобы их не заметил чей-нибудь недобрый глаз. Они еще не могли привыкнуть к мысли, что родной берег уже покинут и начат далекий путь в Испанию.

В открытом море Мартын повернул лодку на северо-запад и крикнул:

— Поднимайтесь! Берег скрылся!

Юноши сбросили брезент и сели.

— Далеко ли до Швеции? — спросил Ян.

— Я довезу вас до стокгольмских шхер. Это примерно в семидесяти морских милях отсюда. Если удержится хорошая погода, туда тридцать часов ходу.

— Значит, послезавтра утром? — переспросил Эдгар.

— Да, рано утром послезавтра, чтобы я незамеченный мог вернуться назад в море.

Наступила тишина. Ветер унялся, лишь беспокойно стучал мотор, гнавший лодку по гладкой поверхности воды. Так они, часами не произнося ни слова, неслись все дальше и дальше на северо-запад, думая каждый свою думу и мечтая о заветном. Темная зеркальная поверхность воды временами фосфоресцировала, словно расплавленная медь, и где-то глубоко в пучине отражалось звездное небо. Ярче всех сверкало золотое мотовило Ориона, и Ян подумал о том, что, может быть, и защитники Мадрида, лежа после тяжелых дневных боев в окопах, смотрят сегодня ночью на это созвездие. Если все пойдет хорошо, они с Эдгаром тоже скоро будут там. Только бы все обошлось благополучно!

Ночь прошла спокойно. Лишь под утро, мигая бортовыми огнями, показался какой-то корабль. Не желая встречаться с ним, Кадикис повернул лодку в сторону.

Наступил серебристо-сероватый рассвет, постепенно становившийся все более прозрачным. Когда серебристую мглу ярко озарило розовым светом солнце, Мартын заговорил:

— Что вы сидите, точно воды в рот набрали? Заснули бы, что ли...

— Разве можно сейчас спать! — воскликнул Ян. — Сам знаешь, Мартын, нам есть о чем подумать.

— Думайте скорее! — усмехнулся Мартын. — Может быть, еще придется возвращаться обратно?

— Только не это, — запротестовал Эдгар.

— В таком случае я бы вам посоветовал открыть банки с консервами. Одними мечтами сыт не будешь. Ян, действуй! Да и мой мотор требует горючего.

Ян с Эдгаром развязали мешки и приготовили завтрак. Мартын остановил лодку и уселся рядом со своими пассажирами.

— Пока отдыхает мотор, закусим. Сегодняшний день будет нелегким. Посмотри, восток хмурится.

Нарезая хлеб, Ян глянул на восток. Весь горизонт полыхал красным заревом. Лицо обжег острый утренний холод. В воздухе ясно почувствовалось суровое дыхание далекого шторма. Заметив тревогу на лицах юношей, Мартын рассмеялся.

— Не опускайте рук, будем бороться. Подкрепимся — и в путь. Пройдена уже треть расстояния.

Мартын захватил с собой питьевую воду, она оказалась очень кстати. Выкинув пустые консервные банки в море, они вновь уселись на свои места. Заработал мотор, и лодка устремилась вперед. Мартын закурил трубку, повернулся лицом к прохладному утреннему ветру и запел:

В море лазурном,

В море глубоком

Шторм ревет и стонет,

Рыбак сети гонит,

Лодка волну рассекает,

Сети рыбак поднимает.

Радостно сердце бьется:

Сверкнул плавник лосося!

К берегу лодка спешит,

В лачуге огонь горит,

Горечь жизни тает,

Заботы исчезают...

Кто тебя научил такой песне? — спросил Ян.

— Жизнь научила, море мотив подсказало, — пошутил Мартын. — Вы знаете песню о рыбаке Букарагсе? Слушайте:

Жил-был рыбак Букарагс,

Парень на все мастак!

Ему все нипочем, на все наплевать,

Он тверд, несгибаем, как рог.

Работал, любил он и пил без ума,

Ведь звался он Букарагс,

Парень на все мастак!..

А ветер крепчал с каждым часом. Небо заволокло зловещими тучами. Солнце погрузилось в багрово-фиолетовый туман. Верхний край этого хаоса простирался в небо, подобно гигантскому опахалу, под сенью которого набухали клубы тумана, похожие на струи серого дыма. Вскоре они закрыли весь горизонт, и на синей морской глади появилась мелкая рябь.

— Гром и молния! — досадовал Кадикис, внимательно следя за горизонтом. — Смотри, какой седой хвост распустил шторм! Ничего не поделаешь, теперь, ребята, только вперед!

— Ты никак трусишь, Мартын? — поддразнил Ян.

— Я? — удивленно воскликнул Мартын. — И не в таких передрягах бывал. За вас, друзья, боюсь.

— Мы готовы ко всему, — серьезно ответил Эдгар. — За нас бояться нечего.

Шел час за часом. Облака после полудня сгустились в зловещие тучи, предвещавшие грозу — редкое явление в апреле. К вечеру плотные темные тучи рассекла ослепительная стрела молнии, зарокотал гром. Казалось, будто за горизонтом взорвалась исполинская торпеда, выпущенная подводной лодкой. На широкий водный простор налетел могучий порыв ветра. Синей стеной вздыбилась неподалеку от лодки гигантская волна и, глухо бурля и шипя, покатилась на людей. Лодку, словно ничтожную скорлупу, вскидывало на гребень волны и бросало в темную пропасть, где ее, пенясь, ожидала следующая волна. Через борт лодки перекатывались мощные потоки ледяной воды.

— Вычерпать воду! — раздался голос Кадикиса. Его загорелое лицо покрылось сетью темных морщин, а в голосе уже не слышалось прежней беспечности.

Всю ночь напролет боролись люди с неумолимой стихией. Стараясь удержать лодку против волны, они уже давно потеряли верное направление. Главное — удержаться на воде, пока прекратится шторм, пока наступит утро.

Пришло наконец и утро — робкое, тихое, словно непрошеный гость. Ветер немного унялся, только море бушевало по-прежнему. В зеленоватом свете, исходившем с восточной стороны небосклона, необозримый водный простор казался чернильно-черным. По временам то тут, то там высоко взлетали белые облака пены. Ян с Эдгаром всю ночь попеременно вычерпывали воду из лодки, а Мартын угрюмо и молча сидел за рулем. Вытянув вперед подбородок и стиснув зубы, наблюдал он за утренним небосводом и морем, как бы выжидая момент, когда наконец утихнет безжалостная стихия. Они не ели со вчерашнего дня, и руки постепенно слабели.

— Когда шторм стихнет, надо подкрепиться, — сказал Мартын, глотая слюну.

— Я что-нибудь приготовлю, — предложил было Ян, но Мартын отрицательно покачал головой.

— Продолжайте выливать воду. Когда понадобится, дам команду.

Но вот лодку высоко подбросило волной, Ян потерял равновесие, неестественно растопырил руки и чуть не очутился за бортом. Споткнувшись, он уцепился за за борт и закричал:

— Земля!..

Эдгар с Мартыном, встав во весь рост, всматривались в даль. Почти у самого горизонта пенилось на небольшом пространстве море. И среди пены, в зеленоватом свете утренней зари, вырисовывались очертания скалистого берега.

— Это шхера. Берег еще далеко, — определил Мартын.

— Высади нас на остров, Мартын, и возвращайся назад! — упрашивал Ян.

К нему присоединился и Эдгар:

— Когда шторм стихнет, сюда приедут шведские рыбаки и перевезут нас на берег. Тебе нужно возвращаться, Мартын. Жена будет волноваться, ведь она не знает, куда ты поплыл.

— Ладно уж, ладно, — согласился Мартын, направляя лодку к островку. — Только я не знаю, удастся ли нам пристать. Море кипит, как котел.

Вдруг мотор зачихал и умолк.

— Перегрелся, дьявол! — воскликнул Мартын. — Берись за весла, Ян, а я сяду за руль.

Ян поспешно вставил весла в уключины и принялся энергично грести.

Темные скалы маленького островка, окруженные белым поясом пены, приближались. Мартын, не выпуская руля, пытался завести мотор, но он заглох окончательно. Островок совсем рядом. Надо решать, что делать — идти к берегу или держаться на воде, пока не стихнет шторм. И в том и в другом случае рисковать, и Мартын выбрал первое — попробовать сойти на берег, вытащить лодку, наладить мотор, чтобы отправиться домой. Медлить было нельзя — окончательно рассвело. Выбрав среди прибрежных скал наиболее удобное место, он сел вместо Яна на весла и, до предела напрягая мускулы рук, повел лодку к берегу.

Вокруг острова высились серые гранитные скалы, а посредине на фоне светлого неба темнели три креста. Не могло быть сомнений — здесь во время шторма погибло какое-то судно или рыбачья лодка. За исключением этих трех страшных свидетелей катастрофы на острове не было ничего.

Искусно лавируя между опасными подводными скалами, Мартын вел лодку к берегу, который был уже совсем близко. Вдруг послышался треск. Эдгар взглянул на гребца и увидел в его руках конец сломанного весла. Мартын втащил уцелевшее весло в лодку и скомандовал:

— Надеть спасательные пояса!

Сам он с веслом в руках перешел на корму, пытаясь спасти лодку от столкновения с подводными скалами. Но было уже поздно. Лодку подняло на гребень волны и со страшной силой ударило о скалистый берег. Лодка накренилась, зачерпнула воды и начала тонуть. Рядом с ней вынырнул из пены и сразу же скрылся под водой гранитный выступ. Несколько мгновений спустя лодка развалилась, и все трое исчезли в бурлящем водовороте...

Долго вблизи скалистых берегов кидало по волнам Эдгара. Собрав последние силы, он старался плыть к берегу, но катившиеся навстречу волны уносили его назад, в пучину. Наконец ему удалось ухватиться за скользкий, покрытый зелеными водорослями камень и с большим трудом выкарабкаться на берег. Он нашел в себе силы оглянуться. Неподалеку от берега волны покачивали обломки разбитой лодки и два спасательных пояса. Упав на прибрежную гальку, Эдгар забылся...

Очнулся он только под вечер. Море переливалось в золотых лучах заката. Шторм утих, и волны с ритмичным журчаньем плескались о каменистый берег. Голова казалась налитой свинцом, в ушах гудело, ладони были в кровь исцарапаны острыми камнями. Все тело ломило. Эдгар поднялся на ноги и лишь тогда начал осознавать случившееся. Как безумный побежал он вдоль берега, разыскивая товарищей, но напрасно. Ни Яна, ни Мартына не было.

Наконец в северной части острова он заметил торчавший среди позеленевших камней обломок весла и черную просмоленную доску. Неподалеку волна покачивала тело человека в серой одежде. На лбу его зияла большая рана. Эдгар узнал его. Это был Кадикис. Очевидно, волна ударила его о прибрежную скалу.

Эдгар выволок тело рыбака на берег и положил на землю. Потом еще несколько раз обошел остров и, убедившись, что Яна нет, вернулся к трупу Мартына. Он с трудом перетащил его на середину острова, под черные чугунные кресты, и бережно уложил на землю.

Горестно опустив голову, Эдгар смотрел на лежавшее у его ног окоченевшее тело Кадикиса со сжатыми в кулаки сильными руками. Видно, Мартын боролся до последнего вздоха, до страшного удара о скалу, лишившего его жизни.

Солнце погрузилось в море. На небе зажглись яркие звезды. Взяв сломанную доску от разбитой лодки, Эдгар принялся копать могилу под крестами. Потом он выкарабкался из ямы и опустил в нее тело Мартына. Когда могила была засыпана, островок и морскую гладь уже окутала ночная темнота. У горизонта мелькнули огни какого-то судна и вскоре исчезли, оставив Эдгара в одиночестве посреди безбрежного моря на необитаемом острове. Он лег возле могилы Мартына на прохладную землю и долго пытался заснуть.

Наконец усталость и ритмичный плеск волн сделали свое: он уснул тяжелым, полным кошмаров сном.

Солнце стояло уже над головой, когда Эдгар проснулся. Он еле-еле встал, так мучительно болело тело. Сердце охватила противная слабость. Он вспомнил, что почти двое суток ничего не ел. К чувству голода, присоединилась сильная жажда. Он спустился вниз, зачерпнул пригоршню горько-соленой морской воды и глотнул ее.

Глоток холодной воды еще больше усилил голод. Но у него ничего не было: ни хлеба, ни консервов, ни копченой рыбы, которой их снабдил Мартын. Все лежало на дне моря, может быть, здесь же, рядом, среди прибрежных подводных скал и водорослей. Под его ногами был лишь холодный камень, коричневато-серый гранит. Здесь не было ничего такого, что напоминало бы о жизни, о существовании прекрасной, зеленой, цветущей земли.

Чтобы укрыться от влажного дыхания моря, Эдгар спрятался в затишье за скалой и стал напряженно всматриваться в морскую даль. По временам на горизонте появлялись легкие струйки дыма из пароходных труб, но вскоре они исчезали.

«Видимо, корабли сюда не заходят, — думал Эдгар. — Они боятся подводных скал. Надо ждать рыбаков. Они выйдут на лодках в море и отвезут меня на берег».

Эдгар чувствовал себя одиноким узником, заключенным в голубую темницу: под ним беспредельная ширь воды, над головой — бледно-голубое северное небо...

«Не может быть, чтобы не появилась ни одна рыбачья лодка, — думал Эдгар. — Надо поднять сигнал бедствия, известить, что здесь люди».

Сняв рубашку, он повесил ее на самый высокий крест и сам уселся рядом. Бесконечно долго, мучительно тянулось время.

Около полудня Эдгар в волнении вскочил на ноги. Крича и махая крыльями, летели две чайки. Птицы направлялись прямо к острову. Коснувшись крыльями воды, они сели на выступ серой скалы. Долго сидели белые птицы, отдыхая после продолжительного пути. Потом с резкими криками улетели на запад. Взгляд Эдгара следил за полетом чаек, пока они не растаяли в сиянии голубого неба. В сердце зародилась слабая надежда. Там, за горизонтом, куда улетели птицы, должен быть берег. И если не сегодня, то завтра или послезавтра к острову подойдет какая-нибудь рыбачья шхуна и заметит белый сигнал бедствия. Главное — не отчаиваться, выдержать! Мучимый голодом, Эдгар спустился на отмель, перебрал сотни ракушек, но все они оказались пустыми. Тогда он вошел по колено в воду и руками стал ловить рыбешку. Поймав одну, он жадно съел ее, затем поймал вторую, третью. Рыбки были мелкие, холодные и скользкие, но голод утолили.

Медленно тянулся тяжелый день, за ним последовала еще более тягостная ночь. Рано утром недалеко от острова показалась рыбачья моторка. Сорвав с креста рубашку, Эдгар взобрался на самую высокую скалу и стал подавать сигнал. Немного погодя лодка повернула к острову и вошла в маленькую бухточку. Обезумевший от радости Эдгар кинулся туда. Обняв сошедшего на берег рыбака-шведа, он сбивчиво и торопливо рассказал ему обо всем.

— Садись в каюту, согрейся и поешь. Мы обсудим, как тебе помочь.

Заботливо поддерживая Эдгара, рыбак ввел его в теплую каюту. Он налил ему из термоса горячего, ароматного кофе.

— Ночью мы тебя доставим на берег, — сказал он Эдгару. — Один из моих сыновей тоже борется в республиканской Испании. Он был матросом, во Франции сошел с корабля и уехал в Испанию. Если встретишь его, передай привет...

Эдгар выпил кофе. Горячий огонь пробежал по всему телу, и к мускулам пришла новая сила для далекого пути. Много было потеряно в эти дни, слишком много. Но вера в цель, вера в победу была так же сильна и несокрушима, как этот уединенный гранитный остров в далеком море.

И это самое главное, что нужно человеку, чтобы жить, бороться и побеждать.

Добровольцы

Маленькая гостиница «L’Espagne» в Марселе, расположенная на одной из узких улиц Старого города, была переполнена. Вряд ли когда-нибудь это старомодное четырехэтажное здание с ржавыми металлическими балкончиками и пологой крышей для сушки белья принимало в своих давно не беленных стенах столько постояльцев, видело так много непривычных лиц. По скрипучим деревянным лестницам взад и вперед сновали люди, говорившие на разных языках. Хозяину гостиницы Пабло Ариасу, немолодому испанскому эмигранту, в этом смешении языков приходилось нелегко. Его умения свободно изъясняться на испанском и французском оказалось явно недостаточно. Пришлось прибегнуть к помощи третьего языка, которым Пабло, как истый южанин, владел ничуть не хуже — к языку жестов. Им хозяин гостиницы пользовался настолько искусно и тонко, что собеседнику сразу все становилось понятно. Со временем он до того приноровился изъясняться жестами и мимикой, что перестал интересоваться, на каком языке говорят вновь прибывшие.

По правде сказать, Пабло Ариасу ничего другого и не оставалось. Поди узнай, откуда приехали эти голубоглазые светловолосые парни и какой их родной язык! Или, например, неразговорчивые, хмурые и плечистые верзилы с обветренными лицами. Далеко не у всех имелись документы. А если у кого и были, то зачастую никакой ясности они не вносили.

Как-то однажды к Пабло Ариасу пришел молодой человек в темных роговых очках и попросил комнату. Взглянув на поданный паспорт, Пабло пожал плечами. С фотографии на него смотрело лицо сорокалетнего мужчины в роговых очках, с тронутыми сединой волосами и длинной бородой. Молодой человек не имел ни малейшего сходства с фотографией, если не считать очков. Несмотря на это, он на ломаном французском языке всерьез уверял Пабло, что это он и есть.

Пабло взмахом руки и снисходительной улыбкой дал понять, что для него это вовсе не существенно, что все, мол, в порядке. Вручая ключ, Пабло поднял руки с растопыренными десятью пальцами. Это означало — десятый номер. Молодой человек быстро поднялся по скрипящим ступеням на второй этаж. А Пабло все еще держал в руках паспорт, смотрел на фотографию и смеялся:

— Все они стараются меня обмануть. Будто мне до этого есть дело. Я ведь не жандарм...

Познакомившись поближе с паспортом, он установил, что приезжий — чех из Праги.

Немного позже в отеле появился еще один человек — высоченный негр в сером летнем костюме. На чистом испанском языке он спросил:

— Могу ли я видеть господина Ариаса?

Пабло удивленно глянул на посетителя. В Марселе негры не в диковинку, чаще всего негры плавают кочегарами на пароходах, многие побывали и у него в отеле. Но такую безукоризненную испанскую речь от негра Пабло слышал впервые.

— Пабло Ариас. С кем имею честь?

— Джек Диксон, — поклонился пришедший, протягивая руку, — меня к вам послал Комитет помощи Испании. Могу я получить комнату?

— Вы тоже... в Испанию? — изумленно спросил Пабло.

Диксон кивнул и подал свои документы.

Пабло Ариас присел к столу, раскрыл паспорт.

— Вы с Филиппин? — недоверчиво воскликнул он. — Вероятно, с острова Лусона?

— Почему именно с Лусона? — уклонился Джек Диксон, широко улыбаясь. — В Филиппинском архипелаге семь тысяч восемьдесят три острова.

— И все они когда-то принадлежали Испании! — с оттенком грусти произнес Пабло.

— А теперь — Америке. Но малайцам от этого не стало лучше.

— Ну понятно, — согласился Пабло. — Все народы любят свободу и самостоятельность. Так же как испанцы... Вы малаец?

— О да! Теперь — да! — сверкая белозубой улыбкой, ответил Джек Диксон. — Ваши предки вывезли моих предков из Африки и продали в рабство на сахарные плантации. Но я родился на Филиппинах, и это моя родина.

— Ну что же, — заключил Пабло, — могу поместить вас в десятый номер. Туда только что вселился чех из Праги. Номер неплохой, но окно выходит во двор. Солнца не будет.

— Не будет — обойдемся без него. — Джек с улыбкой провел ладонью по темному, отливающему бархатом лицу. — Надеюсь, за несколько дней цвет лица от этого не пострадает. А в республиканской Испании, говорят, солнца более чем достаточно.

— Уж в этом можете не сомневаться — подтвердил испанец и, переходя на деловой тон, предупредил: — Второго ключа у меня нет. Постарайтесь обойтись одним.

Когда Джек уже поднимался по лестнице, приоткрылась дверь конторы и Пабло крикнул вдогонку:

— На тот случай, если вас на улице задержат жандармы, скажете, что деньги и документы находятся у меня, в отделе «L’Espagne». Передайте это и своему соседу по комнате!

Устроившись в номере, Роберт Силмалис с мыльницей и полотенцем собрался было в ванную, смыть дорожную пыль. Разговор с хозяином гостиницы несколько вывел его из равновесия. Почему старик так недоверчиво разговаривал? Всему виною, должно быть, фотография, совершенно непохожая на него. Чешские студенты-коммунисты, снабдившие его этим паспортом, советовали отпустить бороду и приобрести роговые очки, чтобы избежать излишних осложнений. Очками Силмалис обзавелся, а бороду так быстро не отрастишь.

Стук в дверь встревожил Роберта. Может, хозяин раздумал и предложит освободить комнату? Или явились жандармы?

Он нерешительно открыл дверь и увидел перед собой симпатичное темнокожее лицо с ямочками на щеках. Глаза смотрели с такой подкупающей приветливостью, что у Силмалиса отлегло на душе.

— Прошу, прошу!

— Джек Диксон. Ваш сосед по комнате. Не помешал? — спросил вошедший.

— Нет, ничуть. Проходите! — Силмалис старался как можно правильнее выговаривать трудные французские слова.

Заметив это, сосед неожиданно предложил:

— Может, перейдем на русский или немецкий язык? Или вы предпочтете английский? Как вам удобнее?

— Тогда лучше на русский.

— Хорошо, — с легким акцентом сказал Джек. — Великолепно!

Вошедший держался так, будто знал Силмалиса с давних пор.

— Мне сказали, вы чех, — возобновил разговор новый сосед.

— Чех? Нет, я латыш из Риги.

— Старик там, внизу, наверно, спятил. Он уверил меня, что вы из Праги.

— Из Латвии не так просто выехать, — пояснил Роберт. — Нужен благовидный предлог. Только сынки богатых родителей беспрепятственно едут за границу учиться. Как-то ночью подумалось: а почему бы мне не воспользоваться этим? Написал ходатайство — прошу разрешить мне выехать в Чехословакию. Причина — желаю поступить в высшее учебное заведение. Материальная база — богатый дядюшка в Праге. Через три дня получил заграничный паспорт с надписью: «Разрешен выезд во все государства Европы, исключая Испанию». Но на границе меня задержали, отобрали паспорт и отправили обратно. Объяснение дали такое: получены-де сведения о моей неблагонадежности и намерении выехать в Испанию. Месяц спустя я перешел границу без паспорта. Через Польшу добрался до Чехословакии. И там, в Праге, превратился в чеха.

— Так. Теперь все ясно.

Пока Роберт мылся в ванной, Джек устраивался на новом месте. Потом оба спустились в ресторан.

На следующий день под вечер в Марсельском порту снялся с якоря пароход «Мадрид» под красно-желто-лиловым флагом Испанской республики. На палубе, кроме команды, не было ни одной живой души. Люки трюмов были укрыты выцветшим брезентом. Время от времени из-под него по одному вылезали люди и, подышав свежим воздухом, задумчиво поглядев на юго-запад, опять исчезали в трюме. Никто за исключением капитана и штурмана не знал, в какой порт направляется корабль. Но всем было известно, что он идет к берегам республиканской Испании.

Трюмы, обычно груженные железной рудой, тюками и ящиками, теперь заполняли люди. Здесь можно было встретить почти всех обитателей отеля «L’Espagne». Изредка тихонько пели на разных языках, но мелодии всем были знакомы.

Роберт Силмалис и Джек Диксон после первого знакомства в гостинице держались вместе.

Как и Силмалису, Джеку было что рассказать о себе. Жизнь этого человека, выражаясь его словами, была пестра как шкура тигра. Джек Диксон с юных лет участвовал в революционном движении на Филиппинах. Спасаясь от преследований, он в конце концов уехал в Китай. Там работал грузчиком в порту, мойщиком в ресторанах. С горем пополам ему удалось окончить университет. За связи с китайскими революционерами в Кантоне его арестовали, сослали на каторжные работы. Он бежал, с большими трудностями добрался до Индии, где вновь подвергся преследованиям полиции. Решив уехать в республиканскую Испанию бороться против генерала Франко, тайком пробрался на один из пароходов и через некоторое время очутился в Марселе.

Роберт Силмалис смотрел в улыбающиеся глаза друга и дивился, что этот так много переживший человек не сломлен, полон энергии и задора. С этой минуты Джек стал Роберту еще ближе. Роберт восхищался его умом, знанием языков и решил по приезде в Испанию не расставаться с Джеком.

Высоко под потолком тускло мерцала окутанная сигаретным дымом лампочка. Воздух был тяжелый, спертый. За стальной обшивкой с шумом плескались волны.

— Выйдем подышать свежим воздухом! — предложил Джек. — В этом Ноевом ковчеге можно задохнуться.

У открытого люка собралось много добровольцев. Люди сидели, прижавшись друг к другу, курили, дремали. Перешагивая через спящих, Джек с Робертом пробрались к выходу. В лицо пахнуло свежим дыханием моря.

Держась за толстый канат, они медленно поднимались по крутому трапу. Навстречу двигались люди, уступая место на палубе тем, кому стало невмоготу в душном трюме. Многие страдали от морской болезни, им казалось, что свежий воздух принесет облегчение.

Джеку с Робертом наконец удалось выбраться наверх, и они уселись неподалеку от люка, укрывшись брезентом.

С Пиренеев дул холодный ветер. Потемневшее море было неспокойно. Волны, разбиваясь о борта, захлестывали палубу. В темной воде отражались огоньки звезд. Они то гасли в пучине, то загорались на гребнях волн, словно искры невидимого костра. Роберт Силмалис, впервые отправившийся в морское путешествие, молча вглядывался в непроницаемую мглу южной ночи.

Вдруг тьму рассек ослепительный луч света. Не спеша обшарив горизонт, он задержался на мачте с развевающимся красно-желто-лиловым флагом. Матросы торопили всех покинуть палубу. Только Роберт с Джеком остались сидеть, укрытые брезентом.

— Военный корабль! — воскликнул Джек. — Итальянские или немецкие пираты, не иначе.

С невидимого корабля начали подавать световые сигналы. Немного погодя «Мадрид» застопорил машины.

Джек и Роберт наблюдали за сигнальными огнями чужого корабля. Сноп света вскоре покинул палубу, уткнулся в облака и погас. Опять заработали машины, загудел винт, «Мадрид» продолжал свой путь.

— Французское военное судно, — сообщил боцман, спустившись в трюм. — Считайте, что нам повезло.

На рассвете «Мадрид» круто изменил курс — повернул на восток.

Из зеленых, с пенящимися гребнями волн всплыл багровый шар солнца. С каждой минутой он становился ярче, перекрашивая море в красный цвет.

На пароходе царило оживление. Из открытого люка доносились говор и пение. Всех радостно волновала близость берегов Испании. День расцветал, точно яркий цветок. От края до края раскинулось голубое южное небо, а под ним зыбилось зеленоватое Средиземное море, широкое, неоглядное. И вот на востоке, у горизонта, над белыми гребнями волн показалась едва заметная полоска — окутанный дымкой испанский берег. Словно сказочное подводное царство, поднимался он из морской пучины, постепенно прояснялись неровные очертания гор.

К люку подошел капитан и радостно сообщил:

— Мы в республиканских водах. Можете подняться на палубу.

Известие было принято с восторгом. Один за другим добровольцы затопали вверх по трапу. Собравшись на палубе, они вглядывались в приближавшийся берег. Уже можно было различить леса, отдельные дома, похожие на белые раковины, выброшенные на берег. Наконец, окутанная серой дымкой, открылась громада города.

— Барселона? — спросил Роберт, и стоявший рядом матрос утвердительно кивнул головой.

Наступал торжественный момент. Через каких-нибудь полчаса или час они сойдут на испанскую землю, чтобы плечом к плечу с республиканской армией встать на защиту свободы испанского народа.

Судно малым ходом двигалось к порту. У самого моря стоял постамент, на котором гордо возвышалась бронзовая статуя Колумба. Простертая к морю рука его как бы приветствовала пароход с республиканским флагом на мачте.

Торжественное настроение вылилось в песню:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем!

В этот момент из морских глубин вынырнул перископ подводной лодки. Оставляя за собой пенистый след, к пароходу устремилась торпеда. Раздался взрыв. Многих находившихся на палубе взрывной волной выбросило за борт.

Пароход накренился и стал тонуть.

Из порта спешили на помощь катера береговой охраны. Часть из них бросилась в погоню за подводной лодкой.

Капитан хладнокровно отдавал приказания. Из трюма вынесли раненых, разместили в шлюпках, спустили шлюпки на воду. Нос парохода уже погрузился в волны. Роберт с Джеком одновременно кинулись за борт.

Когда Роберт вынырнул на поверхность и, поспешно отплыв подальше, оглянулся, — над водой торчали только мачты. Вскоре скрылись и они. В том месте образовалась огромная воронка, и те, кто не успел вовремя отплыть, исчезли в клокочущей пучине.

Спасательные катера были уже близко. Поднявшаяся по тревоге эскадрилья самолетов забрасывала неприятельскую подводную лодку глубинными бомбами.

Роберт плыл к берегу. Кто-то из добровольцев, тяжело дыша, барахтался рядом, но, видно, этот человек уже обессилел, и, в последнем приветствии подняв кулак, он стал погружаться в воду. Роберт нырнул и подхватил тонущего. Холодные пальцы незнакомца впились в него и тянули ко дну. В голове загудело. Роберт все глубже уходил в зеленоватую прохладную бездну.

Роберт Силмалис очнулся только на берегу. Над ним склонился, весь расплывшись в улыбке, Джек Диксон.

— Ну вот мы и в Барселоне... В Испании, — сказал Джек. — Пощупай землю! Чувствуешь, какая теплая?

Роберт опустил онемевшую руку. Пальцы ощутили живительное тепло земли, глаза слепил солнечный свет.

Он с трудом поднялся, взглянул на друга и сказал:

— Спасибо, Джек! И в бою будем держаться вместе...

— Да будет так! Победа или смерть!

Пепе

В город одна за другой въезжали машины. Они резко тормозили на базарной площади, и над крышами высоко взвивались серые клубы пыли. Брадобреи оставляли клиентов в креслах и выбегали на улицу. Они стояли у дверей, приветствуя прибывших, до тех пор, пока у забытых ими клиентов не высыхала мыльная пена на подбородках. То же самое повторялось, когда шоферы заливали воду в радиаторы, заводили машины и отъезжали. Опять все сбегались к дверям. На этот раз и те, с намыленными подбородками, вскидывали сжатые кулаки и кричали:

— Да здравствует Народная армия! Смерть франкистам! Они не пройдут!

Бойцы республиканской армии, поднимая высоко над головой винтовки, запевали популярную песню защитников Мадрида:

— No pasarán! No pasarán![2]

Пепе в такие минуты забывал все свои обязанности: стаканчики и помазки оставались немытыми, пол густо усыпан волосами. Мастер не раз делал строгий выговор мальчику, но это не помогало. Стоило появиться в городе бойцам Республиканской армии — мальчик исчезал и возвращался только после того, как в долину с гуденьем уходила последняя машина. Встречая и провожая бойцов, Пепе всегда вспоминал отца, ушедшего в начале войны на фронт.

Однажды, когда Пепе, как обычно, пришел в парикмахерскую и стал заниматься уборкой, его подозвал мастер.

— Завтра ты не приходи на работу. Мы все уезжаем на фронт, Мадриду грозит опасность...

Впервые мастер разговаривал с Пепе как со взрослым. Мальчик сразу забыл все нагоняи, которые получал от мастера, и взглянул на него преданно и почтительно.

— А что мне здесь делать одному? Возьмите меня с собой! — умоляюще прошептал он.

— Нет, мой мальчик. Ты должен остаться здесь. Ведь, если когда-нибудь нашей родине будет грозить опасность, тебе придется защищать ее так же, как теперь это делаем мы. Прощай, ты был хорошим помощником. Не сердись, что я иногда тебя бранил!

Все население городка собралось провожать уходивших на фронт. Пепе с гордостью нес небольшой чемоданчик мастера, шел рядом с ним, стараясь шагать в ногу.

Далеко за городом, в горах, провожающие расстались с уходившими. Мужчины взвалили рюкзаки на спины и зашагали по извилистому шоссе. Долго еще разносилась по горам песня, которую они пели, уходя:

— No pasarán! No pasarán!

Когда песни не стало слышно, люди молча возвратились в город. Один Пепе продолжал сидеть на придорожном камне.

Солнце спряталось за вершины гор. Все гуще становились длинные тени. Где-то скрипели крестьянские двуколки, временами доносился жалобный крик мула. Но вот у горизонта что-то загрохотало. Мальчик поднял голову, прислушался. И хотя Пепе никогда в своей жизни не слыхал грохота пушек, он понял, что это шум фронта.

Стрельба доносилась как раз с той стороны, куда со своими котомками ушли мужчины. Возможно, враг уже напал на них и добрый мастер пал в бою?

Ужас охватил Пепе. Он вскочил и бегом бросился в город.

Добежав до первых домишек, Пепе совершенно взмок. Он на минуту остановился, чтобы осознать происшедшее, и лицо его залилось краской стыда. Каким же трусом он оказался! Что сказали бы отец и мастер, если бы увидели, как он удирал — он, Пепе, столько раз просившийся на фронт?

«Нет, нет. Так нельзя! — стыдил себя Пепе. — Если бы все были так трусливы, враг бы давно уже победил». И мальчик дал себе слово, что станет таким же храбрым, как защитники республики.

Почти совсем стемнело, когда Пепе добрался до своей лачуги. Потихоньку открыв дверь, он попытался незаметно пробраться к постели, но мать услыхала скрип двери и спросила:

— Пепе! Где ты так долго пропадал?

— Я провожал бойцов на фронт, мама, и немного задержался.

— Хорошо, поужинай и ложись спать! На полке в кружке козье молоко, в очаге желуди, может, еще не остыли. Когда станешь ложиться, завесь окошко. Холодом тянет.

— Спи спокойно, мама, я все сделаю. А когда наши победят, мы купим прозрачное стекло и застеклим окно. Наш домик будет выглядеть не хуже любого дома в центре города. Правда, мама?

— Что ты сказал? Стекло? Ты, Пепе, весь в отца. Когда ты родился и в окно задувал ветер, отец говорил: «Не горюй, настанут лучшие времена. Купим стекло, и наш домик будет как дворец». Вот ты вырос, отец ушел на фронт, а стекла все нет и нет...

— Ты не веришь мне, мама? Но ведь я тебя никогда не обманывал.

Пепе почувствовал себя обиженным и умолк.

Мать тоже не ответила. Укрывшись с головой одеялом, она тихо плакала.

В полусне мальчику виделось, что его родной город объят пожаром. Освещенный пламенем, стоит отец с винтовкой и блестящим стеклом в руках.

Оказавшись без работы, первые дни Пепе чувствовал себя счастливым. Теперь ему ничто не мешало встречать и разглядывать проезжавшие машины. Но скоро это ему надоело. Машины с бойцами, направлявшимися на фронт, уже перестали быть редкостью. Да и о заработке надо подумать. И Пепе упросил рабочих взять его с собой на виноградники собирать урожай. Целые дни напролет под знойным солнцем мальчик срезал сочные гроздья, укладывал в корзины и относил на пресс.

Как-то, поднимая на плечо тяжелую корзину с виноградом, Пепе услышал вдали странный звук. В небе показались самолеты. Рабочие, заслонившись от солнца, с тревогой следили за грозными птицами, уже кружившими над крышами городка.

Бомбардировщики, сделав несколько кругов над городом, снизились и выпустили смертоносный груз. Ухнули взрывы. В небо, клубясь, взметнулись плотные столбы дыма и пыли.

Вместе с рабочими Пепе кинулся в город. Подбежал к своему дому — и не узнал его. Белые стены исцарапаны, в крыше зияла дыра, а вокруг все завалено камнями и обломками. Перед домом на камнях мостовой лежала мать. Глаза ее были закрыты, она тихо стонала. Мальчик бросился к соседям. Запрягли в повозку осла, и мать отвезли в больницу, уже переполненную ранеными.

Оставшись один, Пепе затосковал. Всю ночь он ворочался на своей жесткой постели, а когда сквозь дыру в крыше забрезжил рассвет, встал и поплелся в горы. Взобравшись повыше, он долго всматривался в ту сторону, где находился фронт, но ничего не смог разглядеть. Однако грохот доносился отчетливо, казалось, он приближался с каждым выстрелом.

Пепе вернулся домой, сложил в сумку бритвы, стаканчик для мыла, помазок, сунул в карман черствую горбушку хлеба и пошел в больницу проститься с матерью.

Мать вначале так разволновалась, что слова вымолвить не могла. Потом, сжав ослабевшей рукой тонкие пальцы сына, сказала:

— Ты ведь еще маленький. Какая польза от тебя на фронте?

— Если не сумею ничего другого, стану брить бороды. Уж с этим-то я справлюсь.

— Бороды! — грустно усмехнулась мать. — Одному тебе, конечно, нелегко жить. Только не уезжай далеко, мальчик мой, и не забывай меня! Попроси кого-нибудь написать мне письмо. Должна же я знать, где ты находишься.

— Ты обо мне не беспокойся, мама. Вот увидишь, я скоро вернусь. Разыщу отца, и, как только кончится война, мы оба вернемся к тебе... И вставим стекло в наше окно...

Пепе поцеловал мать и поскорее выбежал из больницы, чтобы она не заметила слезы на его глазах. Очень трудно, оказывается, быть мужественным...

Скоро Пепе уже шагал по шоссе в ту сторону, куда совсем недавно ушел мастер вместе с другими.

Городские домишки остались позади. Мальчик вошел в темное, прохладное ущелье, откуда дорога вывела его на каменистое плоскогорье с редкими развесистыми дубами. В воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Полуденное солнце изливало на землю душный зной. Асфальт накалился и жег подошвы даже сквозь веревочные сандалии, а местами плавился и прилипал к ногам.

Уже несколько часов мальчик шел незнакомой дорогой в сторону фронта. Орудийная стрельба теперь доносилась совсем отчетливо, а временами можно было различить стрекотание пулеметов. Наконец впереди, в долине, блеснули на солнце рельсы железной дороги. Под сенью высоких тополей притаилась маленькая станция, возле нее стоял эшелон. Из вагонов выскакивали бойцы, с открытых платформ съезжали автомашины.

Пепе зашел на станцию напиться. У колонки уже собралась порядочная толпа. Все приехавшие разговаривали на чужом, непонятном языке. Пепе остановился, удивленно раскрыв глаза. Его поразила не только незнакомая речь, но и внешность бойцов. У некоторых были золотистые волосы и синие глаза. А у одного из приезжих кожа черная. Таких Пепе еще никогда не видел. Все они были одеты в форму Республиканской армии, и это немного приободрило мальчика.

Пепе не мог оторвать глаз от чернокожего великана и, когда незнакомец напился и пошел к своей машине, последовал за ним. Боец, заметив изумленные глаза мальчика, подошел к нему, поднял на руки и на ломаном испанском языке спросил:

— Ну что, дружок, боишься меня?

Незнакомец расхохотался, и Пепе совсем близко увидел его ослепительно белые зубы, добрые, лукавые глаза. Пепе тоже засмеялся и обнял маленькой рукой могучую шею черного незнакомца.

— И совсем я вас не боюсь, — ответил Пепе. — А куда вы едете?

— На фронт, малыш! А ты куда?

— Тоже на фронт.

Великан опустил мальчика на землю и опять захохотал, только еще громче.

— Что?! На фронт? Что же ты собираешься там делать?

Пепе смутился и пожалел, что пришел на станцию. Теперь еще вернут обратно, и все придется начинать сначала.

Он тихонько попятился и, отойдя на безопасное расстояние, кинулся бежать. Бойцы удивленно смотрели ему вслед, а чернокожий человек закричал:

— Погоди, малыш, куда ты? Мы тоже скоро поедем!

Пепе даже не оглянулся. Он мчался по шоссе, пока не перехватило дыхание. Остановился, оглянулся и, видя, что никто его не преследует, решил передохнуть. Только сейчас он почувствовал, как устал и как хочется есть.

Он уселся в тени под дубом и достал горбушку хлеба. Старался есть медленно, чтобы растянуть удовольствие, но горбушка была очень уж маленькая, и Пепе, только приглушив голод, растянулся на траве и мгновенно уснул.

Снилось ему, что он на фронте, в руках у него автомат и вместе с мастером они идут в атаку, а враги трусливо бегут. Вдруг появились огромные машины и с грозным гудением двинулись прямо на них. Пепе вскрикнул и открыл глаза. На шоссе стояла вереница автомашин. А над ним склонился улыбающийся чернокожий человек и, ласково похлопывая по плечу, говорил:

— Все-таки сбежал... А мы поймали! Теперь вставай, садись в машину — поехали!

Взяв Пепе за руку, он повел его к своей машине. Мальчик не успел опомниться, как уже сидел в кабине рядом с незнакомцем. Он испугался, что его повезут обратно домой, но, увидев, что машины идут в сторону фронта, успокоился, только было стыдно, что он так глупо убежал.

— Как тебя зовут, парень? — услышал он.

— Пепе.

— А меня зовут Джимом. Я негр. Ты не боишься негров?

— Нет, не боюсь.

— А почему же ты убежал?

— Я боялся, что вы отправите меня домой...

Некоторое время они ехали молча, потом Джим спросил:

— Скажи мне правду, Пепе, отец знает, что ты пошел на фронт?

— Отца нет дома, он на мадридском фронте... А мать знает, — поспешно добавил мальчик. — Она в больнице, ее ранило осколком, когда фашисты бомбили. Я ведь парикмахер. — Пепе старался говорить солидно, как взрослый. — Если для меня не найдется другого дела, буду брить бойцам бороды.

Он вытащил из сумки свой инструмент и показал его Джиму.

— Молодчина! — похвалил тот. — Хочешь остаться с нами, в Интернациональной бригаде?

Пепе слышал еще от отца о людях, которые приехали из разных стран, чтобы помочь им, испанцам, отстоять свою свободу. И они принимают его к себе! У мальчика дух захватило от восторга, но он постарался ответить как можно спокойнее:

— Хорошо, я буду воевать вместе с вами.

Джим тихонько запел грустную, протяжную песню. Слова были незнакомые, и Пепе не понял, о чем эта песня. Ему очень хотелось еще поговорить, и когда Джим замолк, Пепе робко спросил:

— Джим, а из какой страны вы приехали?

— Многие приехали из европейских стран, а я — из Америки.

— А что ты станешь делать, когда мы победим врага? Останешься у нас в Испании?

— Нет, Пепе, я вернусь к себе на родину. Но, может, когда-нибудь я приеду к тебе в гости. Ты будешь меня ждать?

— Я всегда буду тебя ждать. Мы ведь теперь друзья, правда? У тебя есть мать и отец?

— Не будем говорить об этом, мальчик, — грустно ответил Джим. — Когда-нибудь на досуге я тебе все расскажу.

Автоколонна подошла к долине, зеленевшей могучими дубами, и свернула с шоссе. Моторы замолкли, и явственно стал слышен лай пулеметов. Бойцы вышли из машин и расположились в тени деревьев.

Вдруг над горами будто пронесся вихрь, земля дрогнула, и грохот мощного взрыва отозвался многократным эхом. И тотчас грохнул новый залп, только с другой стороны.

Пепе невольно сжался, обхватил голову руками, но Джим успокоил его:

— Не бойся, это не в нас стреляют. Вот установим пушки — тогда держись.

— Я не боюсь, Джим. Просто я не привык.

— Ничего, привыкнешь.

Под развесистым дубом артиллеристы разровняли землю и на площадку выкатили пушки. Нарубили ветвей, чтобы укрыть ими орудия. Пепе помогал чем только мог. Рыл землю, таскал срубленные ветви, а когда установили пушки, обтирал их тряпкой.

Солнце спряталось за горами. Шум боя постепенно замирал. Душный послеобеденный зной сменила вечерняя прохлада. Артиллеристы готовились к ночлегу. Натянули брезентовые палатки, нарвали сухой травы и стали делать постели.

— Ну и довольно, — сказал Джим, когда Пепе приволок огромную охапку сухой травы. — Вниз подложим веток, мягче будет, разожжем костерчик. Неприятель не увидит, впереди горы. Без огня от комаров не отбиться.

Пепе набрал сухих дубовых веток, и вскоре перед их палаткой весело запылал костер. Джим и Пепе подсели к огню. После ужина Джим закурил сигарету и задумчиво проговорил:

— Красивые ночи у тебя на родине, Пепе.

— Разве у тебя на родине они не такие?

— Ах, Пепе, ты еще слишком мал, чтобы все понять. Америка для негров скорее ад, чем родина. Мою мать там убили, как здесь хотели убить твою. Правда, не бомбами, а камнями на улице. И только за то, что у нее такая же черная кожа, как у меня...

— Разве в Америке тоже есть фашисты? — удивился мальчик.

— Конечно, — ответил Джим. — На свете существует только одна страна, где этих негодяев нет. Там все люди живут дружно и свободно. Это прекрасная страна, Пепе, огромная и могучая, — Советский Союз. Никогда не слыхал о нем?

— Слыхал. Отец говорил, что мы в Испании когда-нибудь заживем так же хорошо, как там. Это правда, Джим?

— Да, правда. Но счастье не дается даром. Его надо завоевать. Запомни это, мальчик! Ты должен вырасти большим, умным и храбрым и бороться за то, чтобы всем народам жилось хорошо, чтобы все люди были свободны и жили, как братья.

Костер превратился в груду угольков. Темно-синий небосвод усеяли звезды. За горами постреливали. Было слышно, как прохаживается часовой...

Рано утром мальчика разбудил голос Джима:

— Вставай, Пепе, выпей кофе! Через час мы должны быть на наблюдательном пункте. Пойдешь со мной в горы?

Пепе вскочил, протирая глаза. За стенами палатки брезжил рассвет. Было прохладно. В жизни Пепе это была первая ночь, проведенная вдали от дома. А впереди ждет боевое крещение... От этой мысли мальчика бросило в дрожь.

После завтрака Джим ненадолго ушел и возвратился с узелком одежды защитного цвета.

Когда Пепе надел военную форму и шапочку с красной звездой, он и в самом деле почувствовал себя бойцом Республиканской армии Испании.

— Так, теперь пошли! — сказал Джим, передавая Пепе ящик с артиллерийскими приборами. — Повесь через плечо, удобнее будет взбираться в горы! Потом покажу тебе, как обращаться с винтовкой. Ну пошли!

— А если нападет неприятель, из чего я буду стрелять?

— Из пушек, Пепе. Мы ведь артиллеристы. Нам с тобой придется корректировать огонь. Наблюдательный пункт уже оборудован. И телефонная связь установлена.

Мальчику было непонятно, как можно с горы стрелять из пушек, если орудия остались в долине. Но он не стал спрашивать, чтобы не показаться совсем бестолковым.

К палатке Джима подошло еще несколько бойцов с большими мотками телефонных проводов на спине. Джим разобрал палатку, чтобы днем ее не заметили с самолетов, и все отправились в горы.

Пепе без труда поднимался вверх, не отставая от взрослых, хотя ремень от ящика сильно давил на плечо. Когда достигли самого высокого места, Джим окликнул мальчика:

— Не спеши, Пепе! Так можно и врагу в лапы угодить. Теперь пусти меня вперед. Где-то тут наш наблюдательный пункт. Пойду поищу укрытый подход.

Джим исчез за вершиной горы, но вскоре показался и махнул рукой.

— Только пригнитесь, чтобы спины не торчали над кустами! — крикнул он.

Вскоре они очутились на склоне горы, в свежевырытой и замаскированной ветками яме.

Впереди под ними расстилалась окутанная голубоватым дымом долина. На противоположной стороне ее тянулся такой же горный склон, скалистый, поросший коричневато-зеленым кустарником, испещренный извилистыми линиями траншей.

Выглянуло солнце, его яркие лучи раздвинули голубую дымку в долине. На противоположной горе, где окопался противник, отчетливо были видны ряды проволочных заграждений.

Джим вынул из ящика две похожие на рога застекленные трубки и установил их на треножнике. Аппарат замаскировали ветками и подняли над краем окопа.

— Это, Пепе, артиллерийская стереотруба, через которую наблюдают за противником и управляют артиллерийским огнем. Можешь посмотреть в нее.

Пепе нагнулся к аппарату и чуть не вскрикнул от неожиданности. Противоположный склон, казалось, рукой можно достать. В долине как на ладони были рассыпаны крестьянские домишки, среди которых шныряли бойцы противника. Еще дальше — высокие стройные тополя, редкие виноградники, оливковые рощи и колокольня какого-то городка. По извилистым проселочным дорогам, вздымая пыль, мчались автомашины. И вдруг из светло-голубого утреннего тумана, прозрачной пеленой окутавшего пейзаж, выпорхнула желтая бабочка. Махая бархатными крылышками, она летела прямо на Пепе, то поднимаясь выше, то опускаясь, словно ее качало на невидимых волнах. И когда мальчику показалось, что нежные крылышки бабочки вот-вот коснутся его ресниц, маленькая летунья метнулась в сторону и исчезла.

Пеле повернул трубу, чтобы еще раз поймать ее в поле зрения, и вдруг замер, воскликнув:

— Джим, посмотри, что это?

На противоположном склоне горы между обломками скал на солнце что-то блестело. А за этим блестевшим предметом в кустах виднелись три головы. Потом одна из них пригнулась, и немного погодя застрочила пулеметная очередь. Пули звучно ударялись в скалы позади наблюдательного пункта.

Джим сменил мальчика у стереотрубы. Понаблюдав с минуту, он выпрямился с широкой улыбкой.

— Вражеский пулемет, Пепе! Да ты у нас, оказывается, заправский разведчик. Ничего, сейчас мы всыплем этим мерзавцам!

Джим взял бумагу и карандаш, еще раз заглянул в прибор и рассчитал расстояние до вражеского пулемета. Потом подсел к полевому телефону, отдал приказ батарее.

Дрогнули горы позади. С грозным воем пролетели над головами наблюдателей снаряды. Над горными вершинами взвились светло-желтые тучи дыма, они стелились по земле, обволакивали скалы. Наклонившись к прибору, Джим внимательно отмечал места, где взрывались снаряды. Когда дым рассеялся, он радостно воскликнул:

— Посмотри, Пепе! Отличное попадание...

Пепе заглянул в трубу и увидел, что на том месте горного склона, где замаскировался вражеский пулемет, зияла огромная воронка.

С того дня Пепе часто сопровождал Джима на наблюдательный пункт. Лишь два раза в неделю ему приходилось оставаться на батарее, когда артиллеристы брились. Но и эти дни не лишены были приятности. Он очень скоро познакомился со всеми бойцами. Они приехали из разных стран и, не понимая языка друг друга, пытались говорить по-испански. Чтобы скорее усвоить испанский язык, они старались как можно чаще разговаривать с Пепе, поэтому всюду он был желанным гостем.

Пепе часто размышлял об этих людях, ставших для него такими же родными, как отец и мать. Они представлялись ему сильными, чистыми и смелыми.

День следовал за днем, неделя сменяла неделю. Время проходило в жарких боях за родной город Пепе. Противник пытался прорвать оборону, но армия республиканцев и Интернациональная бригада стояли стеной.

Пепе быстро освоился с фронтовой обстановкой. Особенно нравилось ему бывать на наблюдательном пункте, возле Джима. Дважды в день он поднимался в горы и приносил ему еду.

Через некоторое время на фронте наступило затишье. Бойцы чистили оружие, готовились к новым боям. Пепе тоже не терял даром времени. Он учился стрелять, помогал чистить орудия. Джим сказал ему:

— Если хочешь стать полезным человеком, ты должен учиться.

Нашлось много желающих заниматься вместе с мальчиком испанским языком, и вскоре Пепе уже читал газеты, а однажды написал матери письмо:

«Дорогая мама! Я на фронте, и мне хорошо. Мой друг Джим, наш командир, обещал, что, как только я научусь читать и писать, он повезет меня повидаться с тобой. Жди, мама, мы скоро приедем. С сердечным приветом.

Пепе».

Джим не забыл своего обещания.

В назначенный для поездки день Пепе с утра начистил до блеска пуговицы, старательно расправил каждую складочку на своей солдатской форме и стал думать, что бы отвезти матери в подарок.

Так ничего и не придумав, Пепе выбрался из палатки. Стояла ненастная, промозглая погода. Плотные тучи нависли над землей. В такую погоду нечего было и думать о стрельбе. За завесой тумана уже много дней не видно было горных вершин.

Пепе огляделся. Зябко передернув плечами, он решительно зашагал к автопарку батареи, разместившемуся в стороне, под раскидистыми дубами. Джим наверняка там, надо посоветоваться с ним о подарке.

Проходя мимо кухни, Пепе остановился. Его внимание привлек стоявший в густом бурьяне полуоткрытый деревянный ящик, из которого торчало большое стекло. Оно было покрыто росой и в тени казалось зеленым.

Мальчику пришла в голову радостная мысль:

«Отвезу-ка я стекло домой, застеклю окно в комнате, чтобы зимой матери было тепло. Она будет рада, что я не забыл своего обещания».

Подойдя поближе, мальчик осмотрел ящик. Стекла в нем были побиты, только одно, прижатое к стенке, каким-то чудом уцелело. Пепе вытащил его, ее мокрой травой и взял под мышку.

Джим уже сидел в машине, ожидая мальчика. Он тоже принарядился, был весел и оживлен.

— Браво, Пепе! — крикнул он, хлопая широкими серовато-коричневыми ладонями, когда Пепе подошел, насвистывая негритянскую песенку. — Ты свистишь не хуже скворца. Ну, скорее прыгай в машину! Не забудь, мы сегодня же должны возвратиться. А это что такое, Пепе? Стекло? Кому ты его везешь?

— Я отвезу его матери, Джим. В окне нашего домика нет стекла. А я обещал его вставить. Джим, ты разрешишь мне взять с собой стекло?

— Конечно, бери. Это ты хорошо придумал — будет матери подарок. Поехали...

Пепе взобрался в кузов, сел, осторожно положив лист стекла на колени. Загудел мотор. Машина тронулась, и с ветвей за ворот рубашки полились струйки воды.

Ехали по размытой дождями равнине, машину кидало из стороны в сторону, пока добрались до шоссе, и Пепе потратил много усилий, чтобы стекло не разбилось. Туман постепенно таял. Кое-где уже обрисовывались горы.

Перевалив через горную гряду, машина стала спускаться в долину. Завеса тумана приоткрылась, и все вокруг залили ослепительные лучи солнца. Из сырых низин поднимался прозрачный пар, окутывал скалы, цеплялся за кустарник, медленно плыл к вершинам. Тому, кто в пору дождей впервые очутился в горах, могло показаться, что в долинах горят сотни дымокуров.

Мокрое от росы стекло в руках Пепе засверкало, точно прожектор. Мальчик сидел в машине, мурлыкая песенку. Он напевал, думая о том, какой прекрасной станет эта земля, когда победят врага, мужчины вернутся с фронта домой и примутся за работу. «За наше прекрасное будущее стоит бороться, а если надо, и умереть», — так часто говорит славный Джим.

Размышления мальчика нарушил гул в небе.

«Самолет!» — мелькнуло в сознании Пепе.

Он пристально вглядывался в сверкающие облака. Рокот усиливался. И вдруг облако над головами едущих как бы раздвинулось, из него на фоне синего неба вынырнула серая тень. На крыльях самолета можно было ясно различить черный крест.

— Фашисты! — крикнул мальчик и забарабанил по крыше кабины. — Джим, Джим, останови! Фашистский самолет!..

Джим резко затормозил, выскочил из кабины и взглянул на небо.

— Истребитель! Пепе, прыгай! Живо, за скалы!

— Беги, Джим, я только положу стекло...

Самолет снижался. В реве моторов потонул треск пулеметной очереди. Что-то сильно ударило мальчика в голову, он склонился к стеклу, прижался к нему щекой. Синее небо померкло, все погрузилось во мрак...

Джим вскочил в кузов, еще не веря случившемуся, поднял на руки легкое тело мальчика:

— Пепе... Слышишь, Пепе! Мальчик мой!..

Пепе не отвечал.

Машина медленно тронулась в путь. За рулем, ссутулившись, сидел Джим. Городок, где жила мать Пепе, был совсем близко.

Рыбаки из Паламоса

Луис Вентэро родился и вырос в Паламосе, что в шестидесяти километрах от Пиренеев, у Средиземного моря. Это самый обычный каталонский рыбацкий поселок, его серые домики растянулись вдоль отлогого берега залива. С обоих концов к поселку подступают скалистые кручи, поросшие стройными соснами, пиниями. От круч грядами протянулись в море остроребрые подводные камни и мысы.

Для кораблей и лодок наибольшую опасность представляют мыс Святого Себастьяна да Черный мыс, что севернее Паламоса. Не одна рыбацкая лодка разбилась на подводных камнях Черного мыса. Неохотно поминают его рыбаки, а если и помянут, то, уж конечно, не добром.

— Черный мыс — смерть рыбацкая, — наставляли своих отпрысков рыбаки Паламоса. — Застигнет там буря — лучше в море уходи, только прочь от гиблого места!

Когда приближаешься к Черному мысу, еще издали слышишь глухое клокотанье, словно стесненное дыхание какого-то чудовища. Так и кажется, что вспененные волны вливают в чью-то утробу и выхлестывают оттуда с мрачным клекотом. Суеверные рыбачки уверяли, будто это морские ведьмы дышат. Кое-кто из стариков божился, что своими глазами видел тот ведьмин вертеп.

Трехлетние бури гражданской войны докатились до Паламоса в самые последние дни.

После падения Барселоны фашистские полчища, дикие марокканские дивизии, моторизованные итальянские части подобно саранче заполонили цветущие долины Каталонии. Горели города, селения. Едкий дым пожарищ застилал солнце. Дороги к французской границе были запружены беженцами, немецкие самолеты бомбили и обстреливали их. Республиканская армия с боями отступала к Пиренеям.

Луис Вентэро не выходил рыбачить в море. Озабоченный, расхаживал он по берегу, поглядывал на дымившийся горизонт и без конца курил. Горько было на душе у старика. С тоской и любовью глядел он вслед уходившим воинам-республиканцам, словно все они были его сыновьями. Вентэро надеялся среди них увидеть и своего сына Селестино, который совсем мальчишкой в первые же дни войны ушел добровольцем на фронт. Старый рыбак угощал отступавших табаком, подолгу расспрашивал о последних сражениях и на прощание крепко жал руки.

Однажды несколько солдат подошли к его лачуге и попросили хлеба. Хлеба Вентэро и сам давно не видел. Но рыба была, рыба из последнего улова, свежая, только-только прокопченная, душистая.

— Берите, братья! — говорил Вентэро. — Берите на дорогу и не забудьте: мы ждем вас обратно!

Подходили другие рыбаки. Вынимали из-за пояса кожаные бутылки с вином. Женщины в глиняных крынках приносили козье молоко. А когда солдаты двинулись дальше, все с грустью смотрели вслед, пока они не скрылись из виду.

Женщины вздыхали и утирали слезы концами своих черных платков. Может, другими дорогами, такие же усталые и голодные, шагают сейчас их сыновья. Может, и они, расстреляв патроны, уходят в горы к партизанам или пробираются к границе.

Той ночью Вентэро не мог уснуть. То и дело поднимался с постели, выходил во двор, прислушивался. Где-то за Черным мысом громыхали корабельные пушки. Высоко над головой проносились снаряды. Был отчетливо слышен их свист, потом вдалеке раздавались глухие взрывы, и берег вздрагивал перепуганным ребенком.

— Кармен, они скоро будут здесь, — с тревогой говорил Луис жене. — Снаряды падают совсем близко.

— Лег бы, поспал немного! — пыталась успокоить его жена. — Сдается мне, их все-таки задержат. Не может быть, чтобы сюда пришли фашисты. Селестино тоже воюет. Он их не пустит.

— Да, но у наших нет оружия, нет боеприпасов. Ты же слышала, что рассказывали солдаты. На двоих, а то и на троих одна винтовка. Патроны приходится пуще глаза беречь. А снарядов вовсе не осталось. Ты умаешь, они долго так продержатся?

Вентэро снял веревочные сандалии, лег на кровать. Но заснуть не удавалось. Он поднялся, подлил в лампу оливкового масла, подкрутил фитиль и отодвинул дверной засов. Неспокойно было на душе, мысли метались, точно птицы перед бурей.

На верхней дороге что-то загудело. Вспыхнул во тьме сноп искр, послышались сухие, похожие на выстрелы хлопки.

«Наверно, застрял грузовик», — подумал Вентэро. Он привык к тому, что военные машины идут впотьмах, не зажигая света, а без света тут легко застрять на разбитой дороге.

Но вот на мостовой гулко раздались шаги.

Вентэро тихонько прикрыл дверь и застыл за нею.

Кто-то подошел к дому, остановился. Выждав, незнакомец нащупал в темноте бронзовое кольцо на двери постучал. Вентэро затаил дыхание.

Стук повторился, негромкий, осторожный. Нет, это не враг. Враги бы вломились в дом без стука.

— В чем дело? — тихо спросил Вентэро, приоткрыв верь. — Кто там?

— Здесь живет рыбак Вентэро?

Вентэро замер от неожиданности.

— Селестино! — прошептал старик. — И ты отступаешь! Неужто так плохи наши дела?

— Я не отступаю, отец. Мой отряд напал на вражескую автоколонну и уничтожил ее. Один грузовик с оружием и боеприпасами мы захватили. Но прорватья к своим не удалось — на дорогах вражеские танки. Надо спрятать оружие. Мы останемся здесь, в тылу, и будем продолжать борьбу.

Старик затушил лампу и тихо, чтобы не разбудить жену, сказал:

— Вот что, Селестино, тут неподалеку Черный мыс. Ты его помнишь. Лесной тропой туда нетрудно добраться. Мыс вдали от людских ушей и глаз. Даже на лодках норовят его обойти. Ты был еще маленький, когда в бурю на подводных камнях разбилась моя лодка. Я долго плыл вдоль отвесной скалы, а потом волна швырнула меня в темную расщелину. За ней оказалась подводная пещера, в которой без труда уместится десяток лодок. Есть там и сухая каменная площадка, даже в бурю и часы прилива ее не заливает вода. В этой Ведьминой пещере я провел целый день, пока не утихло море. Потом, когда рассказывал рыбакам, они смеялись, не верили. Селестино, я думаю, эта пещера вам подойдет. Добраться туда нелегко, зато уж надежно.

— Времени у нас мало, отец. Вот-вот ворвутся фалангисты. Да и светать скоро начнет.

— Поезжайте берегом, машину остановите в бухточке между Святым Себастьяном и Черным мысом. Дорога туда вдоль моря, берег пологий. А я пойду на моторке.

Вентэро взял веревку, фонарь, канистру с бензином и быстро спустился на пристань. Завел мотор, и лодка, мерно попыхивая, заскользила по глади залива, слегка светившегося в лучах молодого месяца. Отойдя от берега, старик прибавил обороты. С берега дул ветерок, море было спокойно, в такую погоду не страшны подводные скалы — их легко разглядеть по окаймляющим серебристым кольцам.

На опушке леса среди сосен заалел уголек трута. Кто-то прикуривал. Подплыв к берегу, Вентэро тихо свистнул. Из темноты вынырнул человек, подошел к лодке.

— Ты, Селестино?

— Я, отец. Оружие выгрузили, спрятали в кустах.

— А как быть с машиной? По ней вас могут обнаружить.

— Ничего, машину тоже спрячем.

Селестино спустил ее с тормозов, включил зажигание, и грузовик покатился вниз по склону. На краю обрыва на миг повис над морем и, перевернувшись, ушел под воду. Из леса к лодке спустились восемь человек, обвешанных винтовками, патронами.

— Еще у нас несколько ящиков взрывчатки, два пулемета да пара мешков с провизией. Все сразу не увезешь, придется возвращаться, — сказал Селестино.

— Пожалуй, ты прав, — согласился отец. — Пусть четверо из вас пойдут со мной, помогут выгрузить.

Мотор едва тянул отяжелевшую лодку. Хорошо, что не было ветра, иначе выйти в море с таким грузом было бы делом рискованным.

Старый рыбак, напрягая зрение, приглядывался к прибрежным утесам. Где-то здесь должна быть пещера, спасшая ему жизнь. Да, у подножия кручи под густою сеткой дикого винограда слабо чернела расщелина. Вентэро выключил мотор, веслом раздвинул нависавшие лозы, и лодка, качнувшись, скользнула в темную брешь. Пахнуло сыростью и прохладой.

Вентэро засветил фонарь. В тусклом свете блеснуло круглое озерцо, каменные скаты его берегов были влажны, за ними виднелась уходившая в темноту площадка.

— Ну, Селестино, как тебе нравится? Тут сам черт вас не сыщет.

— Прекрасно! Вот уж не думал, что под этими скалами такая прекрасная гавань. А теперь за дело, рассвет уж близок!

Когда все переправили в пещеру, Селестино повез отца на берег.

— Селестино, лодка пусть останется у вас. Лодок у нас хватает. Если завтра дотемна продержится безветрие, я привезу вам одеяла и что-нибудь поесть. Паламосские рыбаки, как бы ни были бедны, сумеют обеспечить своих друзей. Я подплыву к пещере и запою — это будет означать, что все в порядке. В добрый час, сынок... Набери сухого хвороста, разведете костер. Пока темно, дыма не видно, погреетесь...

— Отец, только матери ничего не говори! Пусть уж лучше ничего не знает.

— Будь спокоен! Никому не расскажу. У слов длинные ноги. За день свет обойдут.

Весна 1939 года выдалась солнечной, теплой. Уже в феврале в Каталонии цвел миндаль. В горах таял снег. В белой пене клокотали по склонам ручьи.

Неподалеку от поселка женщины, стоя босиком на гладких камнях, стирали в ручье белье. Обычно звонкие их голоса перекрывали журчание воды, звучали песни, девушки тут же, на зеленых лужайках, пускались в пляс.

Хмурыми, нелюдимыми стали в последнее время женщины. Девушки сидели дома, вязали от нечего делать, с опаской оглядывая в зарешеченные окна каждого прохожего. И мужчины, как бывало, не собирались на площади побалагурить, почесать языки. Закроют дверь на засов, подсядут к очагу, уставятся на тлеющие угли и тянут трубку за трубкой. А если кто постучится, медленно встанут и, прежде чем отодвинуть засов, недоверчиво спросят:

— Ну кто там? Чего надо?

Военный гул на подступах к Пиренеям понемногу затихал. В жестоких боях фашисты оттеснили республиканцев к французской границе. Беженцы, не успевшие перебраться через горы, возвращались в свои разграбленные дома. Не всем из них довелось увидеть, как в родном саду расцветает миндаль. На обратном пути многих сразили пули фалангистских карателей.

Паламос стоял тихий, словно вымерший. Паруса на мачтах лодок плотно скатаны. Моторы даже пахнуть перестали бензином. Весла рыбаки унесли домой.

И лишь изредка одинокая лодка выходила ночью в море. Никто не допытывался, чья это лодка, кто на ней ходит. Кто его знает, может морской патруль фалангистов?

Однажды утром в селении недосчитались сразу нескольких семей. Шепотом рассказывали друг другу, что ночью с берега доносились стоны и выстрелы.

Кое-кто из жителей отважился дойти до ближайшего городка Палафругеля, и они потом уверяли, что своими глазами видели огромный концлагерь для пленных солдат, беженцев и всех сторонников республики. От таких разговоров на душе становилось еще тревожнее.

Но прошел месяц, прошел второй, люди понемногу успокоились. Когда человек на каждом шагу подвергается опасности, он свыкается с ней. Так оно было и на этот раз.

Из соснового бора близ Паламоса выехали двое верхом на мулах. Загорелые, обветренные крестьянские лица наполовину укрывали бороды. Мулы обвешаны корзинками, доверху набитыми кувшинами, дынями, виноградом. Двигались они к Палафругелю.

Ехавший впереди крестьянин, оглядевшись по сторонам, негромко сказал:

— Похоже, управимся до захода солнца. Не сплоховать бы только!

— Послушай, давай в пути не говорить о нашем деле! Иной раз и у кустов оказываются уши. А напоремся на фалангистов, прикинемся пьяными. Угостим их вином, фруктами. Только смотри не подсунь этим живоглотам дыню!

— Будь спокоен, не ошибусь.

— Ну и довольно об этом. Запоем-ка песенку, как и полагается пьянчужкам. Знаешь «Однажды ночью в Севилье»?

— Нет, лучше споем «Кармелу»... Эта мне больше по душе.

Они во все горло затянули песню и вообще вели себя так, будто только что осушили бочонок вина.

Неподалеку от Палафругеля шоссе забирало влево, а на повороте дороги пост фалангистов — двое солдат с винтовками.

— Стойте, старики! — крикнул один из них, подняв руку. — Куда это собрались?

— На базар во Фласу, сеньоры, денег нет, а налоги платить надо, хотим фрукты да вино продать, сеньоры, — скороговоркой сыпал один из бородачей.

— Дело доброе. Не будете платить налоги — посадят вас в кутузку.

Фалангисты подошли поближе, придирчиво оглядели корзинки. В одной вино, в остальных фрукты.

— Ойга! — воскликнул фалангист. — А с винца полагается пробу снять. Опять же мулам будет легче, да и вам придется поменьше закладывать. А то напьетесь, корзинки свои растеряете.

— Как скажете, сеньоры. Угостить всегда рады!

Второй крестьянин достал из корзинки глиняный кувшин и крикнул:

— Ребята, есть куда налить? Подставляй посуду!

Постовые отстегнули обтянутые зеленым сукном фляжки итальянского образца, отвинтили алюминиевые колпачки и с жадностью глядели на красную струю из кувшина. Добрую половину тут же выпили и снова до краев наполнили фляжки, потом отошли к обочине и крикнули:

— А теперь проваливайте!

Те не заставили себя упрашивать, стеганули мулов и были таковы. До вечера они таким же образом миновали еще несколько постов. Кувшин с вином, корзины с фруктами наполовину опустели. Только необычно тяжелых дынь крестьяне никому не давали.

На закате свернули с дороги в густую дубраву.

— Говорил тебе, все будет как надо! — усмехнувшись, сказал один. — Ты привяжи мулов, а я пойду разведаю, что и как. Эшелон должен пройти через несколько часов. Ты пока доставай взрывчатку, запалы. Да поторапливайся, не опоздать бы!

Говоривший затерялся в сумраке леса. Осторожно, ползком пробирался он между стволов, и вскоре впереди зарумянилось небо. Вдоль опушки тянулось полотно железной дороги. Человек остановился, прислушался. Шелестела листва, тревожно покрикивала какая-то птица. Стволы пробковых дубов, с которых за годы войны не срезали ноздреватую кору, обросли толстым слоем пробки. Прячась за деревьями, человек выбрался на опушку. В лучах заката золотились рельсы. Долго он озирался по сторонам, и, убедившись, что поблизости никого нет, пустился в обратный путь.

Взрывчатка и запалы уже были вынуты из дынь, приведены в готовность. Корки пустотелых дынь тут же съели проголодавшиеся мулы. В лесу не осталось никаких следов.

Через полчаса бородачи выбрались из темной дубравы на дорогу. Дело было сделано. Они отъехали уже далеко, когда ночную темноту озарила вспышка и прокатилось эхо взрыва.

Назавтра люди, с трудом скрывая радость, сообщали друг другу о том, что ночью на железной дороге взлетел на воздух эшелон с направлявшимися в Пиренеи карателями.

Каждую третью ночь в Ведьмину пещеру на Черном мысу заплывала лодка. Прежде чем отправиться туда, Луис Вентэро выходил в открытое море. Отдалившись от берега, выключал мотор и шел к пещере на веслах. Точно так же поступал и на обратном пути. На дне лодки всегда лежала сеть с частой ячеей для сардин. Иногда Вентэро брал у рыбаков свежую рыбу для большей безопасности.

Не один Селестино, все партизаны с нетерпением ждали Вентэро. Он привозил им газеты, одежду, еду. Рассаживались вокруг костра и жадно слушали рассказы старого рыбака.

— О нашей поездке на базар во Фласу никто еще не пронюхал? — спросил у отца Селестино.

— О ней знают те, кому положено, и только. После взрыва эшелона полотно разбили на участки, их усиленно охраняют. Для охраны железной дороги сняли даже многие посты в Палафругельском лагере. Городской гарнизон отправили в лес охотиться за партизанами. В соседних селениях повальные обыски и аресты. Третьего дня и Паламос вверх дном перевернули.

Партизаны грелись у костра, ели принесенные гостинцы и улыбались в бороды.

— Отец, ты точно знаешь, что гарнизон оставил город, что уменьшена охрана концлагеря? — спросил Селестино.

— Об этом говорят не только у нас в поселке, но и в самом Палафругеле. Да я сам позавчера, возвращаясь с базара, видел, как по шоссе прошел большой отряд. За ним ехала походная кухня, машина с продуктами. По всему было видно — надолго уходят.

— Хорошая новость, ребята, — оживился Селестино. — Пусть только отойдут подальше...

— А это вам прислал мой сосед, Марсиано Пенья, — продолжал отец, развязывая тяжелый узел. В нем был большой глиняный горшок с вареным в оливковом масле рисом. — Кушайте на здоровье. Рис рассыпчатый, долго простоит... Ты ведь помнишь, Селестино, сыновей Марсиано Пеньи? Двое погибли на мадридском фронте, третий, старший, командовал бригадой. Так вот этот старший неделю назад повесился в поезде под Церберой — французские жандармы собирались отправить его обратно в Испанию, передать фалангистам.

— Повесился... — с грустью проговорил Селестино. — Вот бедняга. Неужто ничего другого нельзя было придумать!

— И правильно сделал, Селестино. Уж лучше наложить на себя руки, чем стать мишенью для врагов. Разве не знаешь, всех республиканцев, которых высылают обратно в Испанию, фалангисты там же в Пиренеях и расстреливают? Ну, а теперь, пожалуй, пойду. Уж скоро светать начнет.

— Подожди, отец, еще дело есть. Как ты думаешь, нельзя ли мне завтра утром попасти поселковых овец? Очень нужно.

— Это мы устроим. Завтра я пойду пасти овец, хоть и не мой черед. Пригоню стадо к морю, а ты выйдешь навстречу.

— Договорились, отец.

— До свидания, ребята! Селестино, сын мой, до свидания!

Вентэро сел в лодку и, отпихнувшись веслом, выплыл в море.

Палафругельский концлагерь фалангисты устроили на месте общественного выгона, тянувшегося до самого Паламоса. Это обстоятельство вызывало недовольство не только местных жителей, но и овечьих и козьих стад, лишившихся добрых пастбищ. Овцы по старой привычке норовили пробраться туда, где теперь был концлагерь. И вот однажды стадо очутилось у самого забора. И когда теплые овечьи морды наткнулись на колючую проволоку, овцы задрали головы и, словно протестуя против попрания свободы передвижения, заблеяли что было мочи. Ближайший часовой, сидевший на вышке, пришел в ярость, осыпал пастуха бранью.

— Ротозей, растяпа, олух! Хочешь, чтобы из-за твоих дурацких овец нас всех в карцер пересажали? Нам приказано стрелять в каждого, кто приблизится к колючей проволоке. А ты тут со своей скотиной чуть ли не на голову садишься. Клянусь святым причастием, уложу все твое стадо, если это еще хоть раз повторится!

— Сеньор, но разве в вашем приказе говорится, что следует расстреливать и овец и коз, если те ненароком подойдут к колючей проволоке? — стараясь задобрить постового, отшутился пастух. — Было бы несправедливо, сеньор, применять к скотине те же правила, что и к людям.

— Потому-то, что в приказе ни слова не сказано о козах и овцах, я сейчас их перестреляю.

Постовой уже вскинул автомат. Пастух подбежал к самой будке, стал упрашивать:

— Смилуйтесь, сеньор, не стреляйте, прошу вас! Это же не мои овцы и козы. Если хоть одну потеряю, меня вечером в селении до смерти запорют. Я вам каждый вечер буду носить парное молоко, сеньор, только не стреляйте!

— Плевать мне на то, что тебя запорют! — продолжал выкрикивать постовой. — Твоя жалкая жизнь даже пули не стоит! Мы таких, как ты, каждый день сотнями на тот свет отправляем. Одной пулей сразу троих. Через год их всех перестреляем, тогда сможете здесь пасти своих паршивых овец. Ну да ладно, проваливай, покуда цел, и чтоб я больше ни тебя, ни стада тут не видел!

Пастух, тяжело опираясь на посох, заковылял вдоль колючей проволоки, зорко оглядывая лагерь. Пока он препирался с постовым, по ту сторону забора собралась толпа заключенных солдат-республиканцев. С удивлением смотрели они, как глупые овцы, блея во все горло, старались проникнуть в лагерь и, натыкаясь на железные колючки, пятились назад.

— Прочь, прочь! — кричал им пастух. — Прочь отсюда, неразумные!

Пастух, казалось бы, совсем не обращал внимания на то, что творится за колючей проволокой, однако он успел приметить там не одно знакомое лицо. Неожиданно до слуха его донесся шепот.

— Селестино, неужели ты?

— Тише, — отозвался Селестино. — Будьте готовы и ждите... — И опять почем зря принялся честить овец: — Прочь отсюда, проклятые! Живей, живей!

Скоро стадо с пастухом скрылось в лесу. Селестино высмотрел все, что было нужно. Теперь он знал, как расставлены сторожевые посты, как к ним лучше подобраться, откуда удобнее приблизиться к лагерю, сколько рядов колючей проволоки и где в ней проделать проходы. Узнал он также то, что в лагере командир его батальона и несколько знакомых солдат. Разведка закончилась успешно, Селестино остался доволен.

За прибрежными соснами укрылось солнце, Море отливало золотом, а восток затянуло плотными тучами. К багряному горизонту протянулась темная тень Черного мыса, и с каждой минутой тень удлинялась. На берег сошли сумерки. Сначала легкие, прозрачные, постепенно они загустели. Было душно. С моря порывами налетал сухой горячий ветер, он обжигал, словно дыхание какого-то чудовища.

И вдруг на землю обрушился ураган. С яростью ворвался он в прибрежные леса, завыл голодным зверем.

Багровая стена облаков придвинулась к берегу. Огненным хлыстом тьму полоснула молния. С глухой угрозой зарокотал гром. Земля, утесы испуганно задрожали. За первым ударом последовали второй и третий. Тяжелые, хлесткие капли вперемежку с градом застрекотали в сухой траве и на широких листьях агав. Все потонуло в потоках дождя, в беспросветной мгле, поминутно озаряемой вспышками молний.

На каменной площадке Ведьминой пещеры горел костер. Вокруг него расположились восемь партизан при полном вооружении. В озерке на волнах покачивалась лодка с установленным в ней пулеметом.

— Более удобного момента не представится, — сказал Селестино и поднял глаза к каменным сводам пещеры, содрогавшимся от грома.

— Санчес, — он повернулся к сидевшему рядом партизану, худому, бледному, бородатому, как и все. — Ты с двумя товарищами останешься на берегу у лодки, в случае чего прикроете отступление.

— Селестино, мне бы не хотелось тебя покидать. Нам с тобой всегда везло, — сказал, улыбаясь, Санчес. — Помнишь, как вместе взорвали эшелон? Разве я не держался как надо?

— Потому-то и оставляю тебя. В случае чего... примешь командование. Понял, друг?

— Нет, Селестино! Ничего с тобой не случится, — возразил Санчес. — Всегда нужно надеяться на лучшее.

— И быть готовым к худшему, — добавил Селестино. — Такова партизанская азбука.

Склонив голову, Селестино загляделся на огонь. От трепетного пламени его рыжеватые волосы на висках сделались совсем огненными. Борода скрывала глубокие складки в уголках рта. Под густыми бровями беспокойно светились карие глаза, на лбу залегли морщины. Стряхнув с себя задумчивость, Селестино взглянул на часы.

— Санчес, без четверти два. Приготовить лодку! Пойдем на веслах.

Партизаны в последний раз осмотрели снаряжение. С тихим треском догорал сухой хворост. В узкую расщелину снаружи заплескивали волны. Время от времени в пещеру врывалось дыхание ветра, и тогда костер слегка оживал.

Все сели в лодку. Бесшумной тенью скользнула она в море.

Когда вышли на берег, Санчес и еще двое партизан залегли с пулеметом на пригорке вблизи Черного мыса. Остальные, соблюдая осторожность, двинулись к концлагерю. Чтобы в темноте не растеряться, шли друг за другом. Дождь низвергался потоками. То и дело грохотал гром, вспыхивали молнии. Партизаны промокли до нитки, липкая каталонская глина срывала с ног веревочные сандалии. В темноте их никто не искал, хотя колючки и камни кололи босые ноги.

Сквозь плотную завесу тьмы и дождя вдалеке замерцали лампочки концлагеря. В густом лозняке партизаны наломали веток, замаскировались ими и, сбившись в кучу, продолжали путь. Вскоре стали различимы вышки часовых, колючая проволока забора.

— Ребята, постарайтесь действовать без шума, — прошептал Селестино. — Партизан стреляет, когда нож подведет или товарищ в беде.

Еще немного прошли вместе. Селестино махнул рукой, люди залегли. Один, с автоматическим ружьем, остался, другие поползли к вышке.

Дождь принялся с новой силой. Крупные капли, ударяясь о землю, дробились, распылялись, и за этой пеленой, словно в тумане, укрывались по-пластунски продвигавшиеся партизаны. Вдоль рядов колючей проволоки не прохаживался ни один часовой. Все сидели под грохотавшими от дождя крышами. Как раз в тот момент, когда погасла молния и раздался оглушительный раскат грома, с раскисшей земли к сторожевой будке устремилось несколько фигур. Даже если бы в тот момент прозвучал выстрел, никто бы его не услышал. Фалангисты один за другим, роняя из рук автоматы, валились со своих скамеек. А тени шли дальше, к следующей будке. Немного погодя большими ножницами разрезали колючую проволоку. Селестино подбежал к ближайшему бараку, распахнул настежь дверь.

— Товарищи, вы свободны! — закричал он. — В заборе проделан проход. Спешите, пока не поздно!

Разбуженные среди ночи узники сначала никак не могли понять, что произошло.

— Скорей, товарищи, скорей! — торопил Селестино. — Там наши люди. Они вас проводят...

Из бараков выбегали полуголые люди. Через проделанные проходы они спешили вырваться на свободу, впопыхах цеплялись за колючую проволоку. Одного за другим их проглатывала темень и надежно укрывала стена ливня.

Над шоссе, оттуда, где находился пост фалангистов, взметнулась красная ракета. И тотчас темноту прорезала очередь трассирующих пуль. Выстрелы донеслись и со стороны города. Селестино со своими людьми поспешно отошел от лагеря. Сам он залег поблизости, чтобы прикрыть отход беглецов.

Ливень понемногу затихал. Небо еще сотрясали далекие раскаты грома. Прильнув к земле, Селестино отстреливался. Вражеские пули ложились все ближе. Но только когда исчезли в темноте последние заключенные, успевшие прорваться сквозь колючую проволоку, Селестино стал отходить. За ним гнались по пятам.

На рассвете Луиса Вентэро разбудил шум перестрелки. Неподалеку строчил пулемет. С каждой минутой стрельба приближалась.

Вдруг кто-то тяжело перевалился через забор. Немного погодя в окно постучали. Вентэро вскочил с постели, под тюфяком разворошил слежавшуюся солому, достал револьвер и на цыпочках подкрался к окну. Стук повторился. Вентэро ждал.

— Отец, помоги!

Вентэро распахнул раму. Привалившись к стене, у окна стоял Селестино.

— Я ранен. Погоня... Скоро они будут здесь...

Горячая очередь свинца прошлась по крыше дома. Стреляли где-то на окраине поселка. Раздумывать было некогда. Вентэро выбежал во двор, подхватил сына на руки и понес его к причалу. Уложил Селестино в лодку, запустил мотор. Поселок и скалы быстро таяли в тумане.

— Селестино! Что случилось?

Селестино молчал. Из простреленной ноги текла кровь.

Вентэро решил на этот раз идти вдоль берега. В море при густом тумане легко заблудиться. Но вблизи от берега лодке ежеминутно грозила опасность разбиться о подводные камни. Вентэро понадеялся на удачу да на свое рыбацкое чутье. Вскоре он был у Ведьминой пещеры.

В тусклом свете коптилки понуро сидело человек двенадцать. Молча потягивали сигареты. Партизанский отряд значительно увеличился, однако не вернулся Селестино. Под градом пуль люди облазили весь лес, но не нашли своего командира.

По сводам пещеры двигались черные тени. Туман понемногу редел. На море поднимался ветер, с глухим ворчанием волны врывались в отверстие пещеры.

— Будет буря... — проворчал Санчес, еще ниже опуская голову. — Бедный Селестино...

Снаружи сквозь плеск воды и глухие удары волн о скалы послышался негромкий стук мотора. Он нарастал. Люди переглянулись, повскакали с мест, уставившись на расщелину, слабо белевшую в предрассветном сумраке.

Стук прекратился, тихо, едва различимо зазвучала песня.

В узком проходе показался черный смоленый нос лодки. Вентэро, отталкиваясь веслом, продвигал ее вперед. На дне лодки лежал Селестино.

Старый рыбак взял сына на руки, вынес его на площадку, упал перед ним на колени.

— Селестино, скажи что-нибудь! Сын мой, ты ведь жив! Ты должен жить!

Товарищи промыли рану, перевязали. Санчес потрогал пульс и сказал:

— Пульс нормальный... Только крови много потерял. Ничего, мы его выходим, он поправится. Не унывайте, отец, все будет в порядке.

Вентэро помог уложить сына на подстилку из травы и веток, укрыл его одеялом.

— Смотрите за ним, Санчес, — сказал он, — позаботьтесь о моем сыне! Завтра ночью приеду проведать. А теперь — обратно. Уже светает. Боюсь, как бы дома не стряслась беда. Весь поселок был под огнем.

Вентэро сел в лодку, оттолкнулся веслом, потом опять повернулся к партизанам.

— Да, вот что... Если со мной что-то случится, тогда... Вы-то его не знаете, а Селестино знает. Марсиано Пенья, рыбак, всех своих сыновей потерял... Он придет вместо меня. Так мы условились... До свидания!

— До свидания, отец! — дружно отозвались партизаны, и Вентэро вышел в море.

На этот раз он сделал круг побольше.

Туман рассеялся, в предутреннем свете хорошо проглядывался берег. Ветер крепчал. Дул он с востока. Багряный горизонт с серыми полосками туч снова предвещал бурю. Вентэро круто повернул лодку к поселку.

Берег быстро надвигался. Уже можно было различить ближайшие домики, белую песчаную полоску у пристани, большие лодки с мачтами. Наконец, стали видны и маленькие моторки, а потом и...

Вентэро приставил к глазам ладонь, прищурился, напрягая зрение. От причала отошли три моторки. Рассредоточившись, направились в его сторону. Рука машинально заглушила мотор. Лодка прошла еще немного, остановилась, покачиваясь на волнах.

Нет, это не рыбаки. Так рыбаки не выходят в море. Рыбаки идут гуськом, друг за дружкой. Рыбаки не покинут гавань, когда с минуты на минуту должна навалиться буря.

Моторки приближались. В просветлевших сумерках стали отчетливо видны застывшие фигуры, очертания автоматов. Уйти обратно в море? Бензина хватит ненадолго. А может, совсем и не его разыскивают. Может, все-таки рыбаки...

Одна из лодок двигалась прямо на него, две другие шли в обхват, держась на расстоянии выстрела. Ну, теперь ясно — это за ним. Бежать поздно.

Вентэро взял сети, начал понемногу выбрасывать в море как ни в чем не бывало. Между делом достал из кармана заряженный револьвер, сунул его под штанину в шерстяной носок.

Средняя лодка была рядом. На ней заглушили мотор, она двигалась по инерции. Над бортом торчало семь голов и семь автоматов. У Вентэро сердце упало. Моторка с разгона ткнулась носом в его лодку. Несколько пар рук вцепились в смоленый борт, и трое фалангистов перемахнули к нему.

— Руки вверх!

Двое стояли, подняв автоматы, третий ощупывал карманы.

— Откуда плывешь, скотина?

— С рыбалки. Хотел вот сети забросить в море подальше, а гляжу, штормить начинает... Решил уж тут, поблизости, так оно верней...

— А что, выловить собирался? Партизан?

— Разве партизаны в море водятся, сеньор? Сколько лет рыбачу, а такого видеть не приходилось.

— Не приходилось? Нынче ночью тоже не приходилось? А чья это кровь?

Вентэро обомлел. Только теперь заметил он кровь на дне лодки.

— Ей-богу, не знаю, сеньор. За долгие месяцы вышел в море первый раз. Не знаю, откуда она тут...

— Ладно, садись и показывай, куда их отвез! — фалангист ткнул ему в грудь автомат.

Подоспели остальные лодки. Вентэро стоял как бы в раздумье — высокий, статный, на редкость спокойный.

Рваные облака, на рассвете таившиеся у горизонта, теперь плыли над головой. Волна становилась круче. Ветер уже гнал к берегу настоящие валы. Море понемногу начинало пениться, клокотать и реветь.

Вентэро решился.

— Хорошо, сеньоры, я вас отвезу...

И сел за руль. Взревел мотор. Лодка, описав дугу, взяла курс на север. Трое фалангистов расселись поудобней, держа автоматы на взводе. Следом двинулись остальные лодки.

Все ближе мыс Святого Себастьяна. Вышли на гряду подводных камней. Еще ни разу в бурную погоду к ней не решалась подойти рыбацкая лодка. Вода была белым бела. Волны, дробясь о скалы, высоко подкидывали пену и брызги, скалистый берег за ними едва проглядывал. Вентэро сидел за рулем, уставившись себе под ноги.

«Селестино, сын мой, нельзя тебе умирать! Ты должен жить! Должен бороться и победить...»

Среди клокотавшего моря неожиданно выросла огромная, ослизлой зеленью поросшая скала.

«Пора», — подумал Вентэро.

Мотор взревел еще отчаянней. Фалангисты замерли от страха. Вентэро выхватил из-под штанины револьвер. Один за другим прогремели выстрелы. Свободной рукой успел еще вывернуть руль. Лодка на полном ходу врезалась в камни, ее тут же подхватила крутая волна. Что-то треснуло, раскололось. Вентэро оглушило сильным ударом. Потом его перевернуло, бросило на выступ скалы. Перед глазами пошли круги. Руки судорожно пытались за что-то уцепиться, натыкаясь лишь на скользкие водоросли. Следующая волна с размаху швырнула его о скалу. Бушующий водоворот затягивал все глубже и глубже...

Днем позже на берегу между мысами Святого Себастьяна и Черным рыбаки обнаружили нескольких утопленников. Одного из них сразу опознали.

В огненном кольце

Партизанский лагерь в горах Леванта понемногу отходил ко сну. Те, кто на ночь получил боевое задание, находились уже далеко. Остальные спали в шалашах, сидели у затухавших костров или стояли на посту где-то поблизости.

Из ущелий поднималась мгла, плотная и теплая. Над вершинами сосен зажигались звезды.

В крутобокой расселине с гремящим ручьем были устроены навесы, где держали мулов. Возле навесов давно уже прохаживались двое — Родриго и Мартин. Им этой ночью предстояло проделать немалый путь и к утру доставить в лагерь продукты, которыми друзья снабжали партизан.

Сонные мулы подергивались, фыркали, старались ухватить покрытую росой траву, пока Родриго с Мартином привязывали к седлам пустые торбы и корзинки. Когда все было готово, партизаны оседлали мулов и выбрались на каменистую тропу, крутыми петлями спускавшуюся в темную долину.

Назвав пароль, всадники миновали часовых, поудобней пристроили автоматы и стали пристально вглядываться в темноту. Хотя впереди еще один партизанский пост, осторожность не помешает. Бывали случаи, когда жандармы подкрадывались почти к самому лагерю. Правда, подобные вылазки, как правило, кончались для них плачевно.

Мартин, крестьянин лет сорока, в партизанский лагерь пришел из ближних мест и лучше других знал горы, леса, долины и тропы. Почти в каждой операции его назначали проводником, и почетное это задание он всегда принимал охотно. Мартин хорошо знал и окрестных крестьян, друзей и сочувствующих, поддерживал с ними связь. Снабжение отряда лежало на нем. Этой ночью ему с Родриго, молодым рабочим из Валенсии, предстояло наведаться к тайнику, где свой человек должен был оставить вино, мясо и пшеничные хлеба. Днем открытой местностью ехать рискованно, потому и выбрали ночь.

Проехали последний сторожевой пост, узнали, что ничего подозрительного поблизости не замечено, двинулись дальше.

Родриго в таком деле участвовал впервые. Всего месяц-другой, как он покинул Валенсию и пришел к партизанам. Он ехал следом за Мартином, наблюдая за левой стороной тропы, время от времени оборачивался, поглядывал назад. Мартин следил за правой стороной. В темноте недолго напороться на засаду.

Так они ехали, потихоньку переговариваясь о том, о сем. Мартин расхваливал родной Левант, рассказывал про свой дом, откуда его выгнали каратели-жандармы за помощь партизанам. Улик против него не было, только подозрения, потому-то семью Мартина не расстреляли, а всего лишь переселили в другое место. Сам Мартин вернулся обратно и по примеру многих знакомых подался к партизанам.

— Пускай проклятые жандармы не надеются, мы так просто не сдадимся, — говорил Мартин. — О святая мадонна, поскорей прибери к рукам этих мерзавцев, да получше растопи для них котел в преисподней!

Родриго посмеивался над словами Мартина.

— Тут на мадонну надежда плоха. Уж лучше их спровадить на тот свет автоматами! Как ты считаешь, Мартин?

— Тоже годится! — согласился тот и наподдал мулу пятками по бокам. — Ну, чего шевелишь ушами, паскуда, прибавил бы шагу! Поешь, когда домой вернемся.

Разговор оборвался. Родриго в этой чуткой тишине чувствовал себя отлично, рассказ Мартина пробудил в нем воспоминания. Работа в подполье, слежка и бегство из Валенсии так живо встали перед глазами, будто все случилось вчера. Если бы крестьяне не схоронили его в своем возу и не вывезли из города, теперь бы наверняка сидеть ему в сыром тюремном подвале, а может, и того хуже — лежать под землей.

Мартин и Родриго уже часа два находились в пути. Проехали и лес, и долину — район действия партизан. Начиналась каменистая степь с редкими деревцами и высокой жесткой травой. Всадники остановились, прислушались. Где-то пели в ночи. Протяжная мелодия звучала так грустно, что обоим стало не по себе. Какой-то крестьянин в песне жалобился на горькую долю своему верному попутчику — ослу или мулу.

Мартин знал эту песню и машинально чуть было не начал подпевать, но тут же опомнился, потер ладонью лоб, словно отгоняя навязчивые мысли, и поглядел на звезды. Среди моря звезд отыскал повисшую почти над головой Полярную звезду и, рукой указав направление, предложил:

— Родриго, махнем напрямик! Ночь темная, ничего не видать. А так ближе.

Родриго молча кивнул и тронул поводья. Под копытами зашуршала сухая трава.

В темноте всадники пересекли широкую и пыльную дорогу. У раскидистого дуба Мартин сломал ветку и затер ею следы. Некоторое время ехали по обочине, потом взяли прежнее направление.

Немного погодя всадники достигли русла обмелевшей речки и дальше двигались по нему. Деревья попадались все чаще, русло сделалось у́же, берега отвеснее. Все говорило о том, что степь скоро кончится, начнутся горы.

— До тайника теперь недалеко, — сказал Мартин, — только, видишь, — он указал рукой на зеленовато-румяный отблеск на востоке, — утро тоже близко. Ночки в это время года короткие, Родриго. Славные, но короткие.

— Может, прибавим шагу, а? — спросил Родриго и, не дожидаясь ответа, подстегнул мула.

Вскоре они выбрались на пологий склон с узкой тропкой, петлявшей среди терновника, низкорослого кустарника и больших камней. По ней стали подниматься выше. Перевалив через каменистый холм, очутились в лесистой долине. В слепом предрассветном сумраке проглянули островерхие скалы, громоздившиеся поверх деревьев наподобие башен.

В лесу они спешились, чтобы в темноте ненароком не выколоть глаза, и вскоре подошли к отвесной скале. Трава вокруг нее была слегка помята.

— Порядок! — воскликнул Мартин, стукнув по плоскому серому камню. — Помоги открыть дверь!

Вдвоем отвалили камень. За ним открылась пещерка. Родриго залез в нее. В потемках наткнулся на узлы с продуктами, кувшины с вином. Все это добро, не теряя времени, навьючили на дымившиеся спины мулов.

Убедившись, что кругом все спокойно, двинулись обратно.

Заря уже разливалась над горами. Одна за другою гасли звезды. Только на востоке, в самом средоточии румяной зари, еще мерцала утренняя звезда. Проснулись первые птицы.

В лесу еще держался сумрак. Когда же партизаны подъехали к высохшей речке, утро вступило в свои права.

— Речка эта тянется до самых предгорий, — сказал Мартин. — Пойдем-ка по сухому руслу. Хоть путь труднее, зато надежнее.

Всадники спустились на высохшее дно. Там, где берега были высокие, они слезали с мулов, выбирались наверх — осматривать окрестность. Макушки одиноких дубов уже горели в лучах солнца. Оно золотило леса и горы по ту сторону равнины, за которой находился партизанский лагерь.

Ноги мулов вязли в речной глине. Животные тяжело дышали, плелись еле-еле. На утреннем холодке дымились их мокрые спины и шеи.

Мартин и Родриго переехали знакомую степную дорогу, пересекавшую речку, и принялись поторапливать мулов, чтобы поскорей уйти от опасного места. По опыту знали, что вблизи бродов и переправ фалангисты ставят сторожевые посты, наблюдателей. Речка, попетляв по равнине, уткнулась в скалистый пригорок. На дне течением была вымыта глубокая и длинная канава, до сих пор заполненная водой. Дальше русло забирало влево.

Партизаны остановили мулов, Мартин осторожно выбрался на берег.

— Родриго, ты с мулами останешься здесь, а я доползу до пригорка, посмотрю, что там и как. Нам эту канаву не пройти. Придется мулов выводить на берег.

Мартин лег в высокую траву и пополз. Вначале Родриго слышал треск сухих стеблей, но вскоре все стихло. Только мулы, пережевывая сочную речную траву, храпели и фыркали да стегали хвостами назойливых комаров и оводов.

Родриго насторожился. Ему показалось, что из-за скалы доносятся плеск воды, голоса, смех.

«Кто-то купается!» — промелькнуло в голове у Родриго.

Немного погодя опять зашуршала трава. Это возвращался Мартин.

— Ну что там? — в нетерпении спросил Родриго. Мартин приложил к губам палец. И только когда подполз вплотную, сказал:

— Жандармы. Четверо разделись, купаются, один сидит на берегу с автоматом. Что делать?

Родриго нахмурился. Может, отойти обратно в лес, переждать? Или самим напасть? При встрече с врагом верх берет не тот, кто бежит, а тот, кто первым наносит удар. Так учит партизанский опыт.

— Я думаю, выход один, — прошептал Родриго, — напасть и уничтожить.

— А может, попробуем в плен захватить? — так же тихо спросил Мартин. — Ты перейдешь на тот берег, перекроешь им путь. Я вернусь туда, где был, и первый начну. Только без нужды не убивай!

Они потихоньку поползли каждый в свою сторону. А четверо жандармов, не подозревая об опасности, спокойно плескались в воде, не успевшей высохнуть под скалами. Пятый с автоматом на плече сидел в траве, с завистью поглядывая на купальщиков.

Родриго залег там, откуда просматривались оба берега, и взял жандарма на прицел. Секунды казались часами.

На той стороне из густой травы наконец поднялась коренастая фигура Мартина. Вскинув автомат, он грозно крикнул:

— Руки вверх!

Дрожащие руки купальщиков медленно потянулись вверх.

Жандармы косились друг на дружку, словно ища поддержки, объяснения происшедшему, однако помалкивали, понимая, что в ответ на любое неосторожное слово или движение последует автоматная очередь. И только сидевший на берегу схватился за оружие.

Родриго нажал на спуск. Короткая очередь рассекла прозрачный утренний воздух. Жандарм свалился. Над горами прокатилось эхо выстрелов, и опять стало тихо.

Родриго поднялся из укрытия и, держа автомат наперевес, подошел к берегу.

Пока Мартин собирал оружие, Родриго отвел жандармов под скалу и приказал им одеться. Потом пленным связали руки, отвели их за пригорок. Мартин остался с ними, Родриго пошел за мулами.

Наскоро допросив жандармов, выяснили, что это один из многих секретов, расставленных вокруг района действий партизан. С минуты на минуту ожидались сменные постовые, поэтому партизаны, не мешкая, отправились дальше, приказав пленным идти впереди.

Родриго подгонял мулов и жандармов, а Мартин, вооружившись трофейным биноклем, время от временн поднимался на береги оглядывал местность. Вскоре на степной дороге, километрах в двух, он заметил жандармов. Наверное, они слышали выстрелы, потому что повернули к реке и пошли прямо на них.

До леса было еще далеко, от преследования уйти не удастся — это ясно. Решили, что Родриго попробует с мулами и пленными отойти к лесу, а Мартин прикроет отход. Из захваченных трофеев он отобрал несколько гранат, взял запасные обоймы и залег на возвышенном берегу.

Вскоре цепь жандармов приблизилась на выстрел. Мартин дал первую очередь. Двое упали, остальные, пробежав немного, залегли и открыли беспорядочную стрельбу. Мартин раз-другой ответил, вскочил, и, отбежав, снова залег.

Жандармы, видимо, решили его окружить. Двое, перейдя русло, заходили в тыл. Положение становилось серьезным. Так они, чего доброго, могли заметить Родриго и броситься в погоню.

И Мартин пошел на хитрость. Чтобы целиком отвлечь внимание на себя, он внезапно выскочил из-за укрытия и, отстреливаясь, короткими перебежками стал отходить к пригорку, поросшему желтой травой и терновником. Жандармы ползли по пятам, стреляя и громко ругаясь. Пули свистели над головой, косили траву, крошили камни. «Похоже, мне отсюда не выбраться», — подумал Мартин. Он дополз до пригорка и притаился на вершине за камнем среди разросшегося терновника.

Постепенно жандармы сужали кольцо. И вдруг с наветренной стороны потянуло дымом. Над сухой травой заплясало пламя, быстро приближаясь к пригорку. Бурые клубы дыма поднимались высоко в небо, ветер гнал их в сторону Мартина. С треском горели кусты терновника, а Мартин все лежал между камнями и, задыхаясь, стрелял и стрелял наугад.

Когда пламя охватило весь пригорок, Мартин поднялся с автоматом и гранатой в руке и бросился бежать в ту сторону, куда по степи, гонимые ветром, катились клубы дыма, За черным, выжженным полукружьем в едком дыму мелькнуло закопченное лицо жандарма. Мартин с размаху швырнул гранату. Раздался оглушительный взрыв, но Мартин даже не припал к земле. Он продолжал бежать в ту сторону, куда катились желтые клубы, пока не упал, споткнувшись, и только тогда заметил, что одежда на нем горит, и почувствовал жгучую боль в руках и ногах.

Мартин собрал последние силы и стал кататься по земле, чтобы затушить одежду. Острая боль пронзила плечо — наверно, осколок своей же гранаты...

Партизаны, вместе с Родриго подоспевшие на выручку, подобрали Мартина, лежавшего без сознания, в обгорелой одежде, у самого берега реки. Несколько жандармов все еще стреляли и ползали вокруг дымившегося пригорка. С ними покончили быстро.

Степь все еще полыхала, когда партизаны вернулись в горы. Во время перевязки Мартин пришел в себя.

— Придется теперь искать новый путь, — деловито сказал он. — В горелой степи трудно спрятать следы.

У Белого колодца

Широкую андалузскую степь с юга замыкала оплывшая громада синих гор. У подножия их, норовя укрыться в холодок от палящих лучей, петляла поросшая олеандрами и почти пересохшая речка. Среди камней шныряли томимые жаждой ящерицы, из нор вылезали погреться на солнышке скорпионы. В пору дождей сюда приползали черепахи и карабкались, тараща круглые глазки. В застоявшейся воде колдобин плавали водяные змеи, над ними с писком роилось комарье.

К гранитным скатам гор, словно ласточкины гнезда, лепились кособокие, обветшавшие каменные лачуги. Одни белели рисовыми зернышками, другие скорей были похожи на отвалившиеся от скалы камни, серые и замшелые.

От реки до самого горизонта тянулся иссиня-черный шиферный простор с прослойками сухой травы, с ложбинками, волнообразными буграми. То там, то здесь причудливо вздымались наслоения шифера. Со стороны просторная равнина напоминала взбудораженное и застывшее море.

Одно из многих селений, примостившихся у подножия гор, называлось Вилья Эрмосо. В тех местах каждый клочок земли на счету, и потому жилище люди строили на голых скалах. По крутым, каменистым тропам верхом на ослах и мулах крестьяне поутру отправлялись обрабатывать свои разбросанные вдоль реки крохотные участки.

На изгибе горной гряды, там, где река образовывала петлю, раскинулось богатое поместье с виноградниками, оливковыми рощами, пшеничными полями. Большой белый дом, обнесенный высоким каменным забором, стоял у реки в окружении гранатовых и персиковых деревьев. В доме жили сеньор Монте и его сын Луизо, командир отряда местных фалангистов, да еще служанка Лауренсия, дочь крестьянина.

Неподалеку от богатого поместья сеньора Монте стояла серая шиферная хибарка с узкими прорезями вместо окон. Здесь не шумели на ветру смоковницы, не румянились виноградные грозди, не тянули к солнцу свои ветви персиковые деревья. Колючие кактусы росли между слоеными глыбами шифера. В этом домике, более похожем на овчарню, чем на жилье, обитал батрак сеньора Монте — Эдуардо Бласкез с женой Изабеллой. От хибарки к дому Монте петляла берегом тропа. Каждое утро по ней отправлялись на работу Бласкез с женой, чтобы вернуться домой лишь с заходом солнца.

Чуть в стороне, увитый виноградными лозами, находился вырубленный в граните колодец — единственный источник вблизи Эрмосо. Никто в селении не смог бы рассказать, почему этот бурый, с виду такой унылый каменный столб с округлым, похожим на чашу водоемом, куда беспрерывно с плеском стекала вода, называли Белым колодцем. Быть может, оттого, что вода в нем всегда прозрачна, и женщины, словно светлой радостью, наполняли ею глиняные кувшины и потом с веселым говором, шутками, смехом по крутым уступам уносили их в свои тесные ласточкины гнезда.

Хибарка Бласкеза днем казалась вымершей, и женщины, отправляясь по воду, частенько говорили:

— Вы только гляньте на дом у Белого колодца! Там и людей никогда не увидишь. Сеньор Монте из своих работников умеет последние соки выжать. Ни минуты роздыха не даст. От зари дотемна спин не разгибают. Не приведи господи!

Как-то женщины дольше обычного задержались у колодца, рассуждая об участи бедного Бласкеза. Вспомнили и его сына Адольфо, о котором давным-давно не было никаких известий. Во время гражданской войны Адольфо стал коммунистом, командовал отрядом республиканцев.

— Бедный мальчик! — вздохнула одна из женщин. — Наверное, тебя заживо сгноили в какой-нибудь французской тюрьме или в лагере! А теперь сеньор Монте угрожает твоему отну и заставляет работать на себя с утра до ночи...

— Ну, положим, не всем в доме сеньора Монте живется худо, — усмехнулась другая женщина. — Помните невесту Адольфо Лауренсию? Подумать только — у Монте в прислужницах ходит! Да меня хоть режь, я бы к этому живодеру в услуженье не пошла! Да еще, говорят, сынок Монте, Луизо — ее любовник.

От реки донесся мелодичный девичий голос:

Вода, чистая, прохладная,

Ты развей печаль,

И пусть песня моя звонкая

С ней умчится вдаль...

— Вон и сама она идет, видать, сеньору Монте захотелось промочить ненасытную глотку свежей водой. Пойдемте, женщины! Глаза б ее не видели... Ну погоди, Фернандо со своими молодцами доберется и до вашего осиного гнезда!

С двумя кувшинами — один на голове, второй на бедре — к колодцу подошла Лауренсия. Поставила кувшины у гранитной чаши, зачерпнула пригоршнями прохладной воды, стекавшей по зеленоватому, обомшелому медному стоку, отпила глоток. Мокрой рукой провела по смуглому лбу, потом задумчиво оглядела однообразный степной простор, будто надеялась кого-то увидеть в нем. В горах эхом прокатился далекий выстрел. Девушка словно очнулась, взяла крутобокий кувшин, подставила его под тонкую струю. Наполнив кувшины, двинулась обратно к дому Монте.

Пыльной тропой верхом на осле навстречу ехал крестьянин. Лауренсия сразу узнала его — Эдуардо Бласкез, батрак Монте. Осел, помахивая хвостом, прядал ушами и плелся с таким видом, будто нес на себе всю тяжесть мира. Бласкез болтал обутыми в веревочные сандалии ногами, свисавшими чуть не до земли, и тростниковой хворостиной погонял осла.

Лауренсия поравнялась с Бласкезом как раз напротив его серой хибарки. Девушка сошла с тропы, но осел, почуяв прохладную воду, остановился.

— Как поживаешь, Лауренсия? — усталым голосом спросил старик. Его бурое от загара, морщинистое лицо расцвело вымученной улыбкой. — Заглянула бы к нам, мать навестила! Все от малярии никак не оправится.

— Я бы навестила вас, Эдуардо, — немного смешавшись, ответила девушка, — да боюсь, как бы сеньор Монте меня не хватился. Надоели его вечные попреки.

Девушка с кувшином на голове стояла перед ним, стройная, словно газель. Веки стыдливо опущены, длинные ресницы, смуглый румянец...

— Зайди, дочка, зайди! Никто по тебе не хватится. Хозяева взяли собак, ускакали в горы на охоту. Обратно вместе пойдем! Кувшины уложим в корзину, осел их дотащит.

Не дожидаясь ответа, Бласкез стегнул осла, который, раздувая ноздри, все еще принюхивался к воде.

— Ну, шевелись! До дома два шага осталось!

Пока Эдуардо привязывал и поил осла, Лауренсия поставила в тень кувшины, чтобы не нагрелись на солнце. У серой стены жужжали осы, садились на отвалившиеся пластины шифера, забивались в щели, стараясь отыскать местечко попрохладнее.

Бласкез отворил дверь. Навстречу пахнуло холодком. В нос ударил горьковатый запах. После слепящего света глаза не сразу привыкли к полутьме.

Напротив двери чернел проем очага. На железном крюке висел котел. Угол был заставлен пузатыми кувшинами, лопатами, граблями. На стене висела полка с глиняной посудой, серым от пепла караваем хлеба и деревянными ложками. Часть жилища была отгорожена — зимою там держали осла. На низкой лавке в груде тряпья лежала Изабелла, жена Бласкеза, высохшая, желтая, как степная трава.

— Эдуардо, врача бы позвать, — тихо молвила Лауренсия.

Эдуардо повесил на колышек мятую соломенную шляпу и тяжко вздохнул.

— Врача, говоришь? Где ж его найти? От наших мест до врача целый день ехать. Даже если бы Монте отпустил меня дня на два, скажи, на чем бы я врача привез? На чем и на что? У меня за душой и ломаного гроша нет.

— Нельзя так, Эдуардо, — настаивала девушка, — врача надо найти. Я дам тебе несколько песет.

Больная шевельнулась, открыла воспаленные глаза. Узнав Лауренсию, повернулась на бок, заговорила слабым голосом:

— Проведать пришла меня, дочка? А вот Адольфо все нет и нст. Так и умру, не повидав его напоследок. Ой беда!

Лауренсия подсела к ней, поправила свисавшее с лавки рваное одеяло.

— Придет он, мать, не убивайся! После того, как фалангисты одолели, почти полмиллиона наших ушло за Пиренеи во Францию. И Адольфо там. Он сильный, все вынесет. Вот увидишь, наш Адольфо вернется. Я в этом ни капельки не сомневаюсь.

Слова Лауренсии как будто успокоили больную. Но разговор ее утомил, она закрыла глаза. Эдуардо сидел на каменной скамье у очага, жевал хлеб с оливами. Видя, что Лауренсия собралась уходить, он сказал:

— Погоди немного, сейчас вместе пойдем. Я ведь тоже тороплюсь. Вот только съем еще оливок, вторая половина дня самая долгая и трудная.

Лауренсия не ответила. Должно быть, не расслышала слов старика, ее мысли были далеко. Девушка стояла посреди комнаты и смотрела в открытую дверь на синие горы. Они, казалось, слегка дрожали в зыбком мареве. Лауренсия пришла в себя, когда старик поднялся и, стряхнув с колен хлебные крошки, сказал:

— Пойдем, дочка! Я тоже думаю, он вернется...

Бласкез рассовал кувшины с водой по корзинам. Потом вместе уселись верхом на осла, и Бласкез крикнул:

— Пошел!

Осел, спотыкаясь, затрусил со двора. На краю сада Бласкез первым спрыгнул в бурую пыль, помог слезть Лауренсии, передал ей кувшины.

— Ну вот, дочка. А я поеду на бахчу. Будь здорова!

— До свидания, отец! Только бы хозяева не вернулись!

— Не бойся! С охоты так быстро не возвращаются.

Эдуардо снова оседлал осла, и тот лениво потопал к речной заводи, где находилась бахча.

Лауренсия тенистой аллеей заспешила к дому. Подножия серебристых тополей опоясывали голубовато-серые муравленые плитки. На проволочной сетке, образуя сплошной зеленый свод, вились виноградные лозы. Солнечные зайчики скакали по песчаной дорожке.

Лауренсия открыла кованную железом калитку и невольно ахнула. Во дворе стояли оседланные кони. Охотничья свора радостно кинулась ей навстречу. Значит, сеньоры вернулись! Проскочила двор и юркнула на кухню в непритворенную дверь. Из соседней комнаты доносились негромкие шаги с позвякиваньем шпор. Обычно так расхаживал по комнате Луизо, когда бывал не в духе. Эти звенящие шаги всегда пугали девушку.

Не успела Лауренсия поставить на место кувшины, как дверь распахнулась и на пороге появился Луизо, длинный, худой, в желтой фалангистской портупее. На ремне висели кобура, бинокль, планшетка с компасом. Узкий лоб, раздвоенный треугольником черных волос, был перечерчен множеством морщин, отчего казался еще меньше. Черные усики поверх припухлых губ. Острый, в темной щетине подбородок слегка вздрагивал. Луизо постоял на пороге, пытливо глядя на девушку.

— Лауренсия, — сказал он, прикрыв за собою дверь, — ты уже знаешь о нашем несчастье?

— Нет, сеньор, — ответила девушка.

— Отец ранен.

— Сеньор Монте? Кто его ранил?

— Пуля. Пуля, пущенная одним из бандитов Фернандо.

— Фернандо? — удивилась девушка. — А сеньор тяжело ранен?

— Доктор сказал, что положение безнадежно, — ответил Луизо и подошел так близко, что Лауренсия ощутила на щеках его горячее дыхание. — Теперь скажи мне, где ты была? В селении у отца?

— Нет, сеньор, — несмело ответила Лауренсия. — Вы же знаете, я туда не отлучаюсь без вашего разрешения. Я ходила по воду.

— К Белому колодцу? И там никого не встретила?

— Нет, никого. Только Бласкеза. Он подвез мне тяжелые кувшины.

— А он ничего не рассказывал? — сверля ее взглядом, продолжал допрашивать Луизо.

— Нет, сеньор. Как будто нет, — смущаясь, ответила девушка. — О чем он мог рассказать?

— О партизанах. О главаре их Фернандо.

— Нет, ничего он не рассказывал.

— Ты лжешь, Лауренсия! — стиснув кулаки, закричал Луизо. — Вся округа знает партизанского главаря Фернандо. Только Бласкез и ты ничего не знаете. Возможно ли это? Нет! Ты бессовестно лжешь, глядя в глаза своему господину!

Заложив руки за спину, Луизо забегал по комнате, потом остановился, пытливо посмотрел на девушку.

— Лауренсия, не путайся с Бласкезом! Я не желаю этого, слышишь? Пора забыть старое. Адольфо не вернется, не надейся. С коммунистами в Испании покончено раз и навсегда. А если ты будешь встречаться с Бласкезом, я вас обоих упрячу в подземелья Кабезо Месады! Ну вот, а теперь перестань плакать, Лауренсия, — уже спокойнее продолжал Луизо, подходя к ней. — Что, испугалась? Не бойся, детка! Ты ведь знаешь, я люблю тебя. Мы говорили о Фернандо. Скажи, что ты о нем знаешь?

— Ничего не знаю, — тихо ответила девушка. — Знаю, что он главный у партизан и что его никак не могут поймать. Вот и все.

— Ну уж завтра-то мы его поймаем! Соберутся наши люди из окрестных селений... — Луизо осекся. — А кто тебе о нем рассказывал?

— Не помню. Никто...

— Как это — никто? Откуда же ты знаешь?

— Да я больше ничего не знаю! А то, что он главный у партизан и что не могут поймать, об этом вы сами с сеньором Монте каждый день говорили. Я же не глухая.

— Плохо ты ко мне относишься, Лауренсия, — буркнул Луизо и опять заметался по комнате. — Не ценишь моей любви. Да пойми ты, стоит мне захотеть — и тебя не станет. Только за то, что ты когда-то путалась с коммунистом Адольфо, можно было бы тебя упрятать в тюрьму или повесить. А я тебя спас, взял к себе в дом...

Луизо остановился, глянул на заплаканную девушку и продолжал совсем другим тоном:

— Ну хорошо! Отведи лошадей на конюшню, покорми собак, потом можешь навестить своих родителей! Да, да, сходи к ним, поговори... Поболтай с подружками. Ты давно не была дома.

Лауренсия сделала все, что велел хозяин, и вышла за ворота. Она направилась к Белому колодцу, откуда по каменным ступеням можно было подняться в Эрмосо. Еще издали девушка заметила, что у колодца стоит человек, а подойдя поближе, разглядела, что это дряхлый, оборванный нищий. Медленно повернувшись к ней, незнакомец сказал:

— Добрый день, дочка! Не поможешь ли подняться к селению? Одному не под силу, ноги не держат.

Голос его странно дрожал, наверное от слабости.

— Хорошо, падре, я провожу вас.

Подождав, пока нищий напьется, Лауренсия подставила ему свое плечо, чтобы он мог опереться, и они стали медленно подниматься по ступеням.

— Скажи, дочка, — заговорил нищий, — кто живет в том сером, как улитка, домике?

— Там живет Бласкез, батрак сеньора Монте.

Рука нищего на ее плече дрогнула.

— Погоди, дочка, передохнем немного! Сердце совсем никудышное.

Они остановились.

— Бласкез, говоришь. Я как будто знавал его в былые годы. Были у него жена и сын?..

— Да, падре. Жена его, Изабелла, больна малярией, а сын пропал без вести.

— А у сына, слышал, невеста была, самая красивая девушка в Эрмосо. Теперь будто в услужении у сеньора Монте и спуталась с его сыном...

Нищий искоса глянул на девушку и заметил, как густая краска разлилась по ее лицу.

— Вздор! Все это сплетни! — отрубила Лауренсия, но, помолчав, добавила: — А в общем-то, кто знает. Чужая душа — потемки...

Старик замолчал. Борода его дрожала, по лицу стекали капли пота, ноги осторожно ощупывали щербатые ступени. Девушке показалось, что он очень устал и оттого еще тяжелее стал опираться на ее плечо. Отдышавшись, старик продолжал начатый разговор.

— Еще люди говорят, в горах объявился Фернандо со своими молодцами. Ты, дочка, ничего не слыхала?

— Как не слыхать! Сегодня ранили сеньора Монте. Завтра из окрестных селений соберутся фалангисты, грозятся захватить партизан.

Старик остановился, снял руку с ее плеча, опустился на ступеньку.

— Дальше, дочка, ступай одна! Я отдохну. Старикам за молодыми не угнаться. Да поможет тебе бог! Будь здорова!

— Хорошо, падре. Я тороплюсь. До свидания! — Она протянула нищему руку, и тот пожал ее с неожиданной горячностью.

До заката было еще далеко, но поселок Эрмосо уже погрузился в синевато-серую дымку. Никто из обитателей кривых, прорубленных в скалах улочек не видел заката — горная гряда укрывала западный небосклон. Теплыми летними вечерами парни и девушки иногда поднимались на гору полюбоваться заходом солнца, но таких охотников было немного. Зато каждый в Эрмосо мог наслаждаться восходом, румяной зарею вполнеба.

Приближаясь к селению, Лауренсия почувствовала запах неочищенного оливкового масла. В домах готовился ужин. Из труб к небу вздымались струйки дыма, в вышине сливаясь в сплошное сизое облако.

В пору дождей ручьи избороздили склон, по которому в беспорядке разбрелись белые и серые домишки Вильи Эрмосо. Местами обнажились гранитные спины камней, то там, то здесь алели глинистые русла, в ветренные дни над ними густо клубилась пыль. У подножия гор зелени почти не было. Виноваты в том летние суховеи, слишком влажная осень да весенние ливни, когда водяные потоки, скатываясь с гор, вырывали с корнями и уносили в долину не только траву, но и кусты, деревья.

Лауренсии пришлось пересечь весь поселок. Осторожно поднималась она по натертым до блеска покатым ступеням, с удовольствием заглядывая в открытые двери, откуда плыл теплый дух оливкового масла, доносились песни и смех. Необычно веселым показалось ей в тот вечер родное селение. Будто все горести разом спустились отсюда с гор, перебрались в дом Монте. И самой Лауренсии было хорошо среди знакомых кособоких лачуг, где она впервые увидела солнце, где росла, училась и вместе со своим остроглазым дружком Адольфо вечерами забиралась на вершину, чтобы полюбоваться закатом. Если бы сейчас Адольфо был рядом, как в те давние дни!

У одного из белых домиков шумела ватага мальчишек. На стене дома было что-то начертано большими красными буквами. Двое мужчин суетились возле стены, приставляя лестницу.

— Что случилось? — спросила Лауренсия у женщины с ребенком на руках, с порога своего дома наблюдавшей за всей этой кутерьмой.

— Ночью в селенье гостили партизаны, оставили на память эту надпись. Я-то читать не умею, а люди говорят, там написано, чтобы народ вставал на борьбу против фалангистов. У нас частенько такое случается. — Женщина усмехалась, глядя как старается замазывать красные буквы дегтем один из фалангистов.

Лауренсия остановилась перед домиком отца на краю селения, взялась за бронзовое кольцо. Дверь открыл отец.

— Дочка, наконец-то! Давно тебя не видели!

Крутой подъем утомил Лауренсию. Она присела возле очага, тяжело дыша и озираясь. Словно отгадав ее мысли, отец сказал:

— Мать скоро вернется. Коз погнала в горы, попасти по холодку. А ты сними платок, поговорим.

— Нет, отец, я на минутку. Хотела спросить тебя про Фернандо...

Отец с недоумением поглядел на дочь.

— Про Фернандо? С чего это ты спрашиваешь?

— Сегодня ранили сеньора Монте. Луизо сказал, что завтра фалангисты соберут людей из окрестных селений и постараются захватить партизан. Надо предупредить...

Отец спросил тихо и настороженно:

— Это правда, дочка?

— Правда... Даже ты мне не хочешь верить... Отец, отец!

Лауренсия заплакала. Отец обнял ее за плечи, принялся успокаивать:

— Не плачь, дочка! Иной человек по своей глупости столько бед натворит... Сейчас схожу к друзьям, посоветуюсь. А ты побудь здесь, дождись матери.

— Нет, я тоже пойду. Я должна еще приготовить ужин сеньорам. Это все, что я хотела сказать... Теперь я пойду.

Лауренсия встала, вытерла слезы, поправила платок. Отец разыскал шапку, закурил, и они вместе вышли на сумеречную улицу.

Когда Лауренсия отворила калитку дома Монте, было совсем темно. В окнах светилось белое пламя карбидного фонаря. Лауренсия прошла на кухню. У холодного очага лежали собаки. Увидев девушку, нехотя подняли головы, раззевались, завиляли хвостами.

Лауренсия разожгла огонь, принялась готовить ужин. Разлила по кувшинам вино, наполнила блюда виноградом, персиками. В доме царила тишина. Что там происходит, на господской половине? Может быть, старый Монте уже умер?

В соседней комнате звякнули шпоры. Лауренсия затаила дыхание. Шаги приближались. Дверь открылась, на пороге появился Луизо. Вид у него был усталый, лицо желтое, помятое, словно высохшая апельсиновая корка.

— Лауренсия, у нас в доме большое несчастье. Отец умер.

Лауренсия помолчала, собираясь с мыслями. Потом тихо сказала:

— Какая жалость, сеньор. Я вам сочувствую... — и сама услышала, как неискренне звучит ее голос.

— Что там у вас в деревне? — спросил Луизо.

— Там все тихо, сеньор...

— Отец ничего не говорил о Фернандо?

— О нем разговора не было. Отец ничего не знает.

— А другие?

— У других я не спрашивала. Я очень торопилась...

— Вот видишь, какая ты. В такую тяжелую минуту отпустил тебя домой, а ты даже не поинтересовалась, о чем говорят люди. Ну ничего, завтра я отплачу им за отца!

Пока Лауренсия поднималась к селению, нищий сидел неподвижно, глядя ей вслед. Но как только девушка скрылась за домами, старик бодро вскочил, взял палку и вернулся к Белому колодцу. Там, еще раз напившись, он по звонким шиферным плитам спустился на дно пересохшего русла реки, с обеих сторон укрытого густыми олеандрами. Из-под лохмотьев он вытащил автомат, достал из кармана запасные обоймы, сунул за пояс.

Там, где русло не совсем пересохло, он прижимался к берегу, цеплялся за олеандры, чтобы не свалиться в колдобину. Застоявшаяся вода пахла гнилью. Спугнутые водяные змеи спешили укрыться в тростнике. Только черепахи не двигались с места, даже когда нога незнакомца наступала на их крепкие спины.

В том месте, где излучина реки приближается к подножию гор, человек остановился, выбрался на берег, внимательно огляделся. Спустившись обратно на дно, тихо свистнул. Из густых зарослей вылезли двое с автоматами.

— Здорово, Фернандо! Ну расскажи, как было дело.

— Сейчас не до того, ребята! Надо срочно уходить.

Партизанский лагерь находился высоко в горах, километрах в двадцати от Вильи Эрмосо. Дорога была трудная. Узкими распадками приходилось взбираться вверх, затем спускаться, чтобы снова повторить мучительный подъем. По долинам двигались особенно осторожно, чтобы не угодить в засаду.

На плоской вершине, надежно укрытые скалами от вражеских глаз, стояли сплетенные из веток шалаши. В наспех сложенных очагах потрескивал смолистый горный кустарник. Пахло ослиным мясом, гороховой похлебкой. Вокруг партизанского лагеря прохаживались часовые. В толстых веревочных сандалиях они ступали бесшумно, как лисы.

Шалаш Фернандо был сложен из камней, а вместо кровли — толстый слой веток. Положив автомат, Фернандо снял с колышка кожаную бутылку, отпил немного вина и вышел наружу. У входа, завернувшись в плащ, сидел часовой.

— Пришли ко мне врача отряда, а потом извести командиров отделений, что я жду их у себя!

Часовой исчез в темноте. Фернандо вернулся в шалаш, зажег коптилку и присел на камень. Раскрыв планшетку, он достал карту, расстелил на коленях.

Вошел врач Филиппо, студент последнего курса Мадридского университета.

— Готовимся к новой операции, товарищ командир!

— Ты угадал, — ответил Фернандо. — Завтра выступаем всем отрядом. А ты должен выйти еще сегодня ночью.

— Прекрасная ночь, товарищ командир. Прогуляться в такую пору одно удовольствие. А куда?

— В Вилью Эрмосо, товарищ Филиппо. Возьмешь с собой хинин и все необходимое. В домике у Белого колодца живет наш друг Бласкез. Его жена давно страдает от малярии, а сейчас ее дела совсем плохи. Ей надо помочь. Понимаешь, дорогой Филиппо, срочно надо помочь. Был у них когда-то сын Адольфо, заботился... А теперь...

Фернандо положил руку на плечо молодого врача и, заглянув ему в глаза, спросил:

— Скажи, Филиппо, твои родители живы?

— Не знаю, Фернандо. Когда я уходил, они были в Мадриде.

— И они, должно быть, думают, что тебя нет в живых...

— Должно быть, так, Фернандо. Давай не будем об этом! А то грустно становится.

— Ты прав. Сам не знаю, и чего это вдруг я начал. Итак, задание ясно?

— Так точно, товарищ командир. Не впервые нам лечить крестьян. Ведь что сейчас творится в крестьянских селениях! Малярия, трахома, туберкулез, голод... А франкистам на все наплевать. Если и лечат, то тюрьмами да автоматными очередями.

— Знаю, Филиппо. Потому-то мы и не сложили оружия. Иди, друг, не теряй времени. Как знать, может, сын Бласкеза Адольфо тоже борется в горах. А может, погиб и уже не вернется...

Обменявшись крепким рукопожатием, они расстались. В глубокой задумчивости сидел Фернандо, склонившись над картой, пока в шалаш сходились командиры отделений. Он начал безо всяких вступлений:

— Завтра из окрестных городков и селений в Вилье Эрмосо соберутся фалангисты, чтобы оттуда, соединившись с отрядом Луизо Монте, предпринять против нас карательную экспедицию. Похоже, они всерьез задумали покончить с нами. Поэтому нужно в самом начале расстроить их планы. Ночью выступаем всем отрядом. В лагере останутся только больные и раненые. Надо перекрыть все дороги к Эрмосо. В ущельях устроим засады. Фалангистские машины и пешеходные колонны должны быть уничтожены на марше. Первым отделением командую я...

Фернандо пододвинул карту и подробно ознакомил командиров с планом операции. Раздав задания, он отпустил людей готовиться к выступлению, а сам вышел из накуренного шалаша подышать свежим воздухом. У входа встретился с командиром одного из дозоров. Тот доложил, что из Вильи Эрмосо явился связной известить партизан о завтрашнем нападении.

— Скажите, мы уже знаем, — ответил Фернандо. — Передайте, пусть возвращается назад и предупредит наших людей, чтобы были начеку. Может, понадобится их помощь.

Небосвод темно-синим куполом раскинулся над белесыми горами и черневшими пастями долин. На юге натянутой тетивой горел Орион, а западнее синим, красным, оранжевым, алым мерцала вечерняя звезда. Где-то далеко в долине верещал земляной рак, тягучий крик его чем-то напоминал журчание ручейка.

В дом сеньора Монте с рассвета стали собираться верховые и пешие фалангисты. Мулов заводили во двор, сами шли в дом к Луизо, садились за богатый стол, ели и пили, дожидаясь подкреплений из окрестных городков. Однако условленный час миновал, а подкреплений все не было.

Из кухни в комнату и обратно с кувшинами и подносами то и дело скользила Лауренсия. Ее лучистые глаза сегодня были красны, под ними темнели круги, на землистом лице залегли горестные складки. Можно было подумать, что девушка несколько ночей кряду не смыкала глаз. Она то и дело подбегала к окну, к чему-то тревожно прислушивалась.

Издалека еле слышно донесся звук выстрела. Потом застрочил автомат — уже совсем близко.

Лауренсия кинулась в сад, взобралась на высокую каменную стену. У речной заводи, где находились бахчи, одиноко стоял ослик Бласкеза. Самого Бласкеза не было видно. Из прибрежных зарослей олеандра по одному выходили вооруженные люди. Развернувшись цепью, они торопливо зашагали к дому Монте. Впереди шли двое с винтовками в руках. Одного из них Лауренсия узнала: Бласкез!

Девушка опрометью бросилась во двор, кликнула собак, заперла их в сарае для мулов, а сама поспешила обратно в сад, влезла на забор, сняла с плеч красный платок и стала им размахивать.

Партизаны окружили дом. Человек десять с автоматами вошли во двор. Никто не произнес ни слова.

Лауренсия, Бласкез и двое других прошли на кухню. Остальные затаились под окнами. Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и на пороге кухни появился Луизо. Пошатываясь, он направился к девушке.

— Ни звука — или смерть! — партизан с автоматом преградил ему дорогу.

Луизо побледнел. Поднимая руки, он успел выхватить пистолет. На сухой треск выстрела ответила автоматная очередь. Луизо покачнулся, упал.

В комнате зазвенели стекла, послышались вопли, выстрелы. Взорвалась граната, и из открытой двери повалили клубы синего дыма.

Стрелявший партизан выронил автомат и обхватил руками голову.

— Фернандо! Ты ранен! — Второй партизан успел подхватить своего командира, оттащил его к стене.

Лауренсия и Бласкез тоже поспешили к раненому. Бласкез склонился над ним. Струйка крови стекала со лба и терялась в густой бороде. Раненый открыл глаза. Бласкез глянул на него и опешил.

— Адольфо! — закричал он, еще не веря своим глазам. — Адольфо!

— Да, отец, это я... — пересиливая боль, прошептал раненый.

Старик упал перед сыном на колени, гладил его голову и приговаривал:

— Где же ты пропадал эти долгие годы? Где ты был, мой сын?

— Боролся, отец. Я боролся...

Лауренсия прижала руку Адольфо к своему горячему лбу. Она искала слова, но слова не приходили. Адольфо взглянул на нее и опять закрыл глаза.

— Не надо, молчи, Лауренсия. Я все знаю... Вы должны вместе с нами уйти в горы. И не забудьте увезти мать. Иначе... Наши враги... Они не пощадят...

Адольфо потерял сознание. Партизаны перевязали своего командира, осторожно вынесли в сад. Бласкез шел рядом. В одной руке его была винтовка, другой он поддерживал Лауренсию.

К вечеру, когда Вилья Эрмосо пришла в себя от неожиданности, девушки с веселым щебетанием стали спускаться с кувшинами к Белому колодцу. Двери домика Бласкеза были раскрыты настежь. И в доме Монте не было заметно ни малейших признаков жизни.

Секретный рейс

Быть может, на карте Испании вы не найдете Черного ущелья. Но если по железной дороге из Мадрида вы отправитесь на юг, то, проезжая через горы, не минуете этого места. По дну Черного ущелья стремит свои вспененные воды горная речка. Когда-то через ущелье был перекинут узкий, длинный мост, и поезда, проезжая его, замедляли ход, — мост был ржавый и ветхий. С обоих концов его чернели устья туннелей. Да и само ущелье почти всегда черно, в него редко заглядывает солнце. Серые скалы мхом поросли, низкорослым терновником, снизу тянет прохладой и сыростью.

Направляясь из Мадрида, поезд змеей заползает под скалу и, проскочив туннель, выбирается на простор долины, где раскинулся городок углекопов, а при нем железнодорожный узел. В том городке издавна жила семья преданных республиканцев — машинист Антонио Пенья, его жена Мария и двое сыновей, Хуан и Педро. Младшего сына, матроса республиканского флота, в конце гражданской войны в Картахене убили фашисты, а старший, Педро, воевавший артиллеристом на юге, пропал без вести.

Нелегко перенесли утраты Антонио и его жена. Стали они замкнуты, неразговорчивы, редко виделись с соседями, горевали в одиночестве о потерянных сыновьях.

Правда, Антонио, как и прежде, водил составы, но работа уже не доставляла радости. Иначе и быть не могло, ведь раньше он трудился для республики, а тут прислуживай франкистам, палачам своих сыновей.

Хотя Антонио Пенья считался отличным машинистом, начальник ему, республиканцу, не очень-то доверял. В помощники всегда назначался кто-нибудь из франкистов. И это еще не все. Зачастую в тендер забирались один или двое стражников, охранявших паровоз и, уж конечно, наблюдавших за самим машинистом. Это особенно задевало самолюбие Антонио.

«Сеньор, посторонитесь, как бы вас ненароком углем не засыпать», — говорил Антонио после того, как лопата угля опрокидывалась на голову или спину стражника. «Сеньор, не суйте нос к огню, не ровен час усы подпалите!» — предупреждал Антонио своего конвоира, когда тот, продрогнув в тендере, выбирался к топке погреться. «Уж не взыщите, сеньор, что маленько ошпарил вас! — извинялся Антонио, открывая кран, откуда с шипением бил крутой пар. — Держались бы подальше, вон там, в тендере!»

Однако эти мелкие проделки с подручными франкистов были слабым утешением для старого республиканца, особенно в тех случаях, когда приходилось перевозить оружие и карателей. «Быть может, кто-то из тех головорезов повинен в смерти моих сыновей», — мысль эта точила его днем и ночью.

Однажды, когда паровоз стоял на запасных путях, мимо шел с кувшином бородатый крестьянин, приехавший продавать вино. Антонио разыскал свою кожаную флягу, спрыгнул с паровоза и крикнул:

— Ойга! На-ка, налей!

— Кувшин уже пуст, но ты, приятель, можешь пройти со мной вон туда, — сказал крестьянин, указывая на пышный эвкалипт, под которым отбивался от мух навьюченный корзинами осел. — У меня остался кувшин доброго вина.

Голос бородача показался Антонио знакомым, но где, когда видел этого человека, — никак не мог вспомнить. И в походке крестьянина тоже было что-то знакомое. Он шел впереди, лица не было видно.

Доставая кувшин, крестьянин то и дело поглядывал на Антонио.

— Неужто не узнал меня? — наконец тихо молвил он. — Отец, а ведь я твой Педро.

— Педро! — Старик рванулся к сыну.

Но тот быстро сказал:

— Делай вид, что мы не знакомы! Могут увидеть, подслушать.

— Где же ты пропадал эти годы, Педро? — понизив голос, спросил Антонио.

— Партизанил, отец. Был на севере, в Астурии, там стало жарко, пришлось перебраться в Гвадарраму. И вот недавно пришли сюда. Здесь каждая горка, каждый камень знаком. И о вас хотелось разузнать. Вы-то как живете? Здорова ли мать?

— Она по тебе все глаза выплакала, — сказал отец. — Голова стала как снег белая.

— Раз уж она свыклась с моей смертью, будь добр, не говори ей о нашей встрече. Может, придется во второй раз меня хоронить, это было бы совсем жестоко...

— Педро!

— Отец, исполни мою просьбу! Если меня схватят и для острастки повесят на площади, лучше ей будет не знать, что это ее сын. Такая наша жизнь партизанская...

Передавая отцу полную флягу, Педро продолжал:

— Сколько раз я ходил вокруг твоего паровоза, дожидаясь удобного момента. Да все стражники мешали... А пришел я по важному делу. Мы узнали, что в горы направляются крупные силы карателей. Грозятся нас уничтожить. Говорят, прибудут поездом из Мадрида. Ты ничего не слышал?

— Нет, — ответил отец. — Вчера меня вызвал начальник, велел приготовиться к секретному рейсу. А когда, куда — этого не сказал. Больше я ничего не знаю.

— Это не так уж мало, — заметил Педро. — Может, сегодня удастся узнать поподробнее?

— Хорошо, зайду и спрошу, когда мне выезжать.

— Только так, чтобы не вызвать у них подозрений! — сказал Педро. — Если карателей повезут через Черное ущелье, мы взорвем старый мост. Но ты не должен вести эшелон! Заболей, отпросись, останься дома! Пусть пошлют кого-нибудь из своих. Понимаешь?

— Понимаю, — невесело отозвался отец.

— Сегодня тебя навестит наш связной. Пароль — «Черное ущелье». Человек он надежный, можешь все ему передать. Только матери ни слова!

Поблизости показался станционный охранник. Разговор оборвался. Педро сел на осла и крикнул:

— Да сдвинешься ты, наконец, с места, проклятый, или будешь стоять до утра?

Осел затрусил по пыльной дороге к предгорью. Проводив сына взглядом, Антонио вернулся к своему паровозу. Вечером Антонио зашел к начальнику станции.

Вид у старого машиниста был унылый. Начальник пытливо поглядел на него и спросил:

— Ну, как дела, Антонио? Что ты словно в воду опущенный? Или дома неладно?

— Нет, ничего, сеньор, — покачав головой, ответил Антонио. — Вы говорили, на днях ожидается ответственный рейс?

— Да, завтра утром, в пять, — сказал начальник. — Отправишься за ценным грузом, а послезавтра в восемнадцать тридцать проследуешь в обратном направлении. Ступай отдыхай, набирайся сил. Но учти — рейс совершенно секретный. Никому ни слова! Выполнишь задание — тебе это зачтется.

— Я бы рад, сеньор, только я пришел к вам... — неуверенно начал Антонио, — отпроситься... Заболел я. Лихорадка, что ли...

— Заболел? — удивился начальник и приставил ему ко лбу ладонь. — Жара у тебя вроде нет. Ступай хорошенько выспись, а поутру чтобы был на месте! Видишь ли, — добавил он мягче, будто разговаривал не с подчиненным, а с приятелем, — раз уж я раскрыл тебе карты, ты и должен выполнять задание. И смотри не проспи!

Совсем удрученным вышел от начальника Антонио. Городок укрывали сумерки. В окнах загорался свет. На улице пахло пылью, оливковым маслом, молодым забродившим вином. В небе сверкали звезды — далекие, холодные как льдинки. Антонио открыл дверь своего дома, прошел на кухню. Перед остывающим очагом сидела Мария.

— Проголодался, наверное? — спросила она озабоченно и поднялась, чтобы накрыть на стол.

Антонио не ответил. Тяжело опустился на стул, беспокойно пригладил седые усы.

— Завтра у Педро день рождения, — со вздохом сказала Мария. — А где он сейчас? Может, давно в сырой земле лежит, и никто не укажет, где его могила...

Она подсела к столу и заплакала.

— Жена, что толку от слез? Глаза только портишь. Как знать, может, Педро жив-здоров. Всякое ведь бывает...

В дверь постучали. Антонио поднялся, пошел отворить. В тусклом свете очага разглядел на пороге незнакомого мужчину. Тот спросил Антонио Пенья.

— Мария, оставь нас на минутку. — сказал Антонио.

Жена подозрительно оглядела незнакомца и, утирая слезы, ушла в комнату.

— «Черное ущелье!» — пришедший назвал пароль.

— Поезд прибывает послезавтра в восемнадцать тридцать.

— Большое спасибо!

И, попрощавшись, незнакомец тотчас ушел.

Когда на улице затихли его шаги, Антонио позвал жену. Та вопросительно глянула на побледневшего мужа.

— Антонио, кто это был?

— Не знаю. Спрашивал, когда отходит поезд. Наверное, железнодорожник.

Жена не стала больше допытываться, хотя по глазам было видно, что не поверила.

Антонио поужинал, лег спать, но заснуть не мог. Прислушивался к тиканью старых стенных часов, к мерному дыханию жены, лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и думал о завтрашнем дне.

Немного погодя Мария приподнялась, склонилась над ним. Антонио почувствовал, как на щеку ему капнула слеза.

Он обнял жену за плечи, уложил обратно.

— Не плачь, жена! Слезами горю не поможешь...

— Антонио, я же вижу, ты страдаешь, что-то таишь от меня. Ну скажи, что тебя угнетает! Откройся мне! — молила она. — Ты же никогда ничего от меня не скрывал...

— Просто задумался о Педро. У него ведь завтра день рождения. Да и чувствую себя скверно, а поутру дальний рейс. И потому давай-ка спать.

Мария поцеловала мужа и, немного успокоившись, заснула. Антонио уснуть не мог. Часы пробили час, и два, и три пробили, а он все лежал с открытыми глазами. Во дворе пропел петух, за окном светало.

В четыре Антонио встал, оделся, От волнения у него дрожали руки.

— Ну, будь здорова, Мария! — тихонько сказал он, глядя на заплаканное лицо жены. — До свиданья. Может, вернусь не скоро, но ты жди меня...

Он поцеловал в лоб спавшую жену, сунул в карман приготовленный завтрак, подошел к двери. Обернулся на пороге, окинул комнату прощальным взглядом...

В депо его уже ждали. Паровоз стоял под парами, отдуваясь в нетерпении. Антонио вывел его на пути, прицепил к составу, подогнал к перрону и отправился к начальнику станции.

— Сеньор, поезд к отправлению готов. Жду ваших указаний.

— Вот тебе путевой лист. Запомни, о чем говорили вчера: рейс секретный. Никому ни слова! Охрану получишь на первой станции назначения. Попутного ветра!

— Секретный рейс. Никому ни слова! — повторил Антонио.

Начальник станции велел дежурному дать отправление. Порожний состав легко тронулся с места, извиваясь пополз в горы.

На другой день под вечер со стороны Мадрида к Черному ущелью под усиленной охраной приближался эшелон, битком набитый жандармами. В тендере стоял пулемет, рядом с ним лежали конвоиры. Антонио, высунувшись из кабины, вглядывался в бегущее навстречу полотно. В дымке открылись горы. Проглянула черная пасть туннеля. Проскочить его — и тогда... Черное ущелье, мосты..

Антонио прибавил пару. Поезд мчался во весь опор. Так быстро Антонио никогда еще не ездил. Казалось, он торопится наверстать упущенное время.

От свистка заложило уши, поезд ворвался в туннель. Жандармы-конвоиры, в страхе зажмурив глаза, приникли к куче угля.

Блеснул дневной свет. Антонио еще прибавил ход. Он стоял у раскрытой двери, высокий, бледный, с развевающимися седыми волосами. Туннель позади, вот и мост через ущелье...

— Проклятье убийцам! — крикнул Антонио, прыгая с паровоза.

Он падал, как раненая птица с простреленным крылом. В последний момент краем глаза глянул на мост, куда на всех парах выскочил оставшийся без машиниста паровоз.

Раздался оглушительный взрыв. Паровоз дернулся кверху и закутался в белое облако дыма. Мост переломило надвое. Вагоны вместе с пролетами моста, скрежеща, посыпались в ущелье...

Спустя некоторое время партизаны на одной из каменных глыб в долине высекли слова:

В БОРЬБЕ ЗА СВОБОДУ РОДИНЫ ЗДЕСЬ ОТДАЛ ЖИЗНЬ ОТВАЖНЫЙ СЫН ИСПАНСКОГО НАРОДА АНТОНИО ПЕНЬЯ.

Марко Сантьяго ищет винтовку

Валенсийский залив в лучах солнца сверкал огромным зеркалом, ненароком забытым великаном-цирюльником на восточной стороне Иберийского полуострова. Ветерок катил на берег ленивые волны, и там, мелодично прозвенев ракушками, они иссякали в песке. Весной после теплых мартовских и апрельских ливней плодородная валенсийская равнина покрывается густым цветочным ковром, окрестности Валенсии превращаются в сплошной сад. Моряки утверждают, что в эту пору в Средиземном море не нужен компас — капитаны ведут корабли по благоуханию цветов, исходящему от берегов Испании.

Совсем иначе выглядит сама Валенсия. Стоит с окраинных рисовых полей, из апельсиновых рощ перебраться в центр города — вам покажется, будто вы из тенистого сада угодили в душную парилку. От кирпичных стен пышет жаром. Зелень попадается лишь в редких пальмовых аллеях, в зоопарке да вокруг вилл богачей, а цветы вы увидите разве что в руках цветочниц.

Если же приезжий забредет в старые кварталы Валенсии, там он заметит совсем другую зелень: на оконных переплетах сырых подвальных жилищ, на тряпье, которым заткнуты выбитые стекла. Зеленоватый оттенок разглядит он и на изможденных лицах обитателей тех кварталов, это бедность придала им цвет позеленевшей бронзы. И вот там-то, на улочке, кривой и узкой, как банановая корка, родился и рос сын рабочего Марко Сантьяго.

Отец у Марко был слепой. Зрение он потерял на мадридском фронте после тяжелого ранения в голову. В 1936 году, когда столице грозила опасность, Сантьяго, уже пожилой человек, покинул родную Валенсию и ушел добровольцем в Республиканскую армию. Мать Марко погибла при воздушном налете: итальянские эскадрильи каждый день бомбили рабочие кварталы Валенсии.

После трехлетних боев наемникам генерала Франко удалось сломить мужественное сопротивление народной армии. Когда фашисты захватили последний оплот республиканцев, Сантьяго находился в военном госпитале. Фалангисты бросили его, слепого, в концлагерь. Освободили Сантьяго лишь спустя четыре года, когда его здоровье было окончательно подорвано.

Вернувшись в Валенсию, Сантьяго разыскал сына Марко, которого приютили соседи.

На той же улочке старинного квартала, где Сантьяго провел большую часть своей жизни, они подыскали подвал и перебрались туда вдвоем. С грязной улицы вместе с ними вошел в подвал третий невидимый обитатель — голод.

— Марко, — однажды сказал отец, — я знаю много хороших песен, но я слепой, не могу один ходить по городу. Возьми свою гитару и веди меня! Хотя бы на хлеб себе заработаем.

Изо дня в день бродили они по дворам богатых кварталов, по площадям и улицам Валенсии. Не очень-то им везло. Когда Марко с отцом появлялись во дворе, румяные, нарядно одетые мальчишки смеялись над ними, а бывало, что вместо серебряной монетки на асфальт летел гнилой арбуз или пожелтевший кактус вместе с горшком. Случалось и так: старик затянет песню, поднимет незрячие глаза к верхним окнам, а в одном из них раздвинутся занавески и какой-нибудь нахал, набравши полный рот воды, выпрыснет ее прямо в лицо певцу.

Марко в таких случаях сам себя не помнил от ярости. Попадись ему в руки эти негодяи, уж он бы их проучил! Но Марко не решался врываться в чужую квартиру. Да если б и решился, что толку — его бы вышвырнули вон точно так же, как горшок с увядшим кактусом. И потому, смирив злость, он брал отца за руку и спешил поскорей увести его, чтобы никогда не возвращаться в это место.

Из всех дней недели Марко больше всего любил воскресенье. Тогда они с отцом пели на площадях. По воскресеньям там собирались рабочие, толковали о своем житье-бытье, делились новостями.

Вокруг уличных певцов быстро собирался народ. По воскресеньям люди наконец могли распрямить спины после нелегкой работы на фабриках, на рисовых полях, в садах богачей. В такие дни они казались моложе, красивее, веселее. Сначала слушали молча, но постепенно песня захватывала их, они начинали подпевать:

Валенсия, родная, шумят вокруг сады.

Настанет день, мы знаем, отдашь ты нам плоды...

Рабочим нравилась эта песня. И шапка старика быстро наполнялась медяками. Вечером, вернувшись домой, Марко с отцом ели свежий хлеб и вареных крабов. И даже их мрачный подвал в такие минуты казался светлее, уютнее.

Однажды, когда все улицы от жары точно вымерли, окна повсюду были плотно зашторены, отец сказал:

— Марко, а что, если нам попробовать петь на пляже? Все богатые люди сейчас у моря.

На пляже действительно царило оживление. Из открытых окон приморских вилл доносилась музыка. Одна за другой подъезжали сверкающие машины. Пестрели зонтики, шелестели шелка. В открытых тенистых кафе звенели бокалы. Спрятав головы под зонтами, на пляже загорали люди. В море на волнах одиноко качалась рыбацкая лодка, черная, тяжелая, как жизнь слепого старика.

— Давай сядем здесь, под пальмой, — предложил Марко. — Споем про наш город. Вот увидишь, людям песня понравится.

Старик положил шляпу на песок и запел. Марко пощипывал струны гитары.

Сидевший поблизости сухопарый и длинный как жердь мужчина медленно поднялся. Подхватив с земли камень, он подошел к певцам.

— Проклятые голодранцы, как вы смеете распевать республиканские песни! Прочь отсюда, нищее отродье, не то вам придется плохо...

Камень звучно шлепнулся в шляпу старика. Песня оборвалась. Только Марко машинально продолжал перебирать струны гитары.

— А тебе что, особое приглашение требуется? Я тебе покажу!

Тяжелый кулак опустился на голову Марко. Мальчик упал на колени, но тут же подскочил и что было сил ударил обидчика по голове гитарой. Зазвенели струны, гитара разлетелась на куски.

Незнакомец на минуту остолбенел, но тут же пришел в себя и с яростью набросился на старика и мальчика... Марко ловко увертывался от ударов, а слепой потерял равновесие и упал на песок. Марко помог отцу подняться и быстро потащил его прочь.

У Марко больше не было гитары. Отец после побоев на пляже совсем обессилел и почти не выходил из подвала.

«Где найти работу?» — с этой мыслью Марко просыпался каждое утро и отправлялся в город, надеясь на какой-нибудь счастливый случай. Он уже обошел все базары, расспрашивая торговцев, не нужен ли помощник, но всюду получал один ответ:

— Проваливай, парень! Знаем вас, только и смотрите, что бы стибрить!

Напрасно Марко уверял, что у него дома больной отец, что им нечего есть.

— Какое нам дело до твоего отца! — пожимали плечами торговцы. — Здесь не богадельня, а базар.

Мальчик решил попытать счастья у парикмахеров — не возьмут ли его в ученики. Но его даже на порог не пускали.

С каждым днем Марко все больше терял надежду найти работу. Как-то, проходя мимо гостиницы, он увидел, что у подъезда собралась толпа любопытных. Он подошел поближе. Оказалось, произошел несчастный случай, разбился мальчик-лифтер. Марко помог перенести тело мальчика в комнату и собрался уходить, но тут его подозвала пожилая женщина, погладила по голове и спросила:

— Ты его брат?

— Нет, — ответил Марко. — Просто я ходил по городу, искал работу, и вот...

— Если бы ты не был таким оборвышем, может, хозяин и взял бы тебя на его место. Пойдем попробуем! Денег за это не платят, но будешь получать чаевые да еще обед в придачу.

На этот раз Марко повезло. Хозяин не пожелал даже взглянуть на него, просто велел сказать, что принимает на работу. Мальчика одели в ливрею с блестящими пуговицами, дали фуражку, на которой золочеными буквами стояло название гостиницы. Показали, как обращаться с лифтом, провели по этажам и объяснили, как прислуживать гостям.

Так Марко стал лифтером. Его блестящим пуговицам и золотому шитью завидовали все мальчишки: рассыльные, ученики парикмахеров, продавцы и носильщики. Но жизнь ненамного стала лучше. Отец по-прежнему хворал, почти не поднимался с постели. Мальчик носил ему объедки из гостиницы, а вот денег на врача и лекарства скопить не удавалось. Иногда он получал чаевые, но их не хватало даже на самые неотложные нужды.

Чтобы заработать деньги для лечения, Марко должен был искать побочную работу. Частенько он таскал с вокзала в гостиницу и обратно чемоданы и саквояжи гостей. Взвалив на себя тяжелый багаж, он шел согнувшись в три погибели, похожий на улитку, несущую на себе свой дом. Хозяева багажа не спеша шествовали налегке, да еще посмеивались:

— Такой маленький, а сильный, как осел...

Однажды, возвращаясь с вокзала, Марко остановился у высокой кирпичной стены, за которой находилась арена для боя быков. Перед пестрыми плакатами собралась толпа. Люди о чем-то возбужденно спорили, потирали руки, хлопали друг друга по плечу. Марко протиснулся вперед и прочитал: «В воскресенье бой быков... 5 000 песет победителю Барбаро, самого свирепого быка Андалузии...»

Марко прочитал и задумался. А что, если попробовать? На обещанную награду можно было бы снять светлую комнатку, пригласить врача.

«Была не была», — решил Марко.

Он разыскал контору цирка и дрожащей от волнения рукой приоткрыл дверь с надписью «Администратор».

— Тебе чего? — неприветливо спросил его сухопарый человек в белой соломенной шляпе и красными, как у кролика, глазами. — Билеты на галерку давно распроданы.

Марко на мгновение онемел. Это был тот самый тип, что избил отца на пляже! Но тут же Марко понял, что долговязый его не узнал, и потому осмелел. Он сказал, стараясь держаться как можно солиднее:

— Сеньор, я хочу участвовать в корриде.

Долговязый взглянул на мальчика и расхохотался:

— Это ты-то... в корриде? Сколько тебе лет, мартышка? Да тебя теленок забодает, не то что бык! — Он трясся от смеха, словно в лихорадке.

Марко обождал немного и продолжил разговор:

— Сеньор, мне уже шестнадцать. Правда, я ростом не вышел, и все думают, что я маленький. Но если б вы, сеньор, разрешили мне принять участие в корриде, я показал бы, на что способен.

— А тебе известно, что Барбаро самый свирепый бык Испании? Да он тебя одним ударом прикончит. А вздумаешь бежать — зрители закидают гнилыми апельсинами. А теперь убирайся вон, пока я не вытолкал тебя в шею!

Марко упрямо тряхнул головой.

— Сеньор, вы избили моего отца на пляже, а теперь не даете мне заработать деньги на его лечение. Я вам это припомню!

Марко повернулся и направился к выходу, но у двери его настиг сильный пинок, и он стремительно вылетел в коридор.

В субботу утром хозяин отправил Марко на вокзал встречать приезжавших гостей. Под стеклянной крышей перрона, дымя и фыркая, остановился мадридский скорый. В своей фуражке с золочеными буквами Марко протиснулся сквозь толчею поближе к поезду, чтобы приезжие сразу заметили его.

— Эй, мальчик, ты, должно быть, нас ожидаешь? — послышался за спиной у Марко чей-то голос.

Он обернулся и увидел стройного широкоплечего мужчину средних лет.

— Ну а теперь пошли, Кончита! — продолжал приезжий, обращаясь к молоденькой девушке с чемоданом в руке. — Держись за нами и смотри не потеряйся! Ты ведь тут впервые.

— Не беспокойся, отец! Мадрид побольше Валенсии, а я и там ни разу не заблудилась.

— Сеньорита, позвольте ваш чемодан! День жаркий, вам будет трудно нести, — как можно любезнее заговорил Марко. — И вы, сеньор, пожалуйте свой! Я к тяжестям привычен, мне это ничего не стоит.

— О нет, дружок! Мы сами понесем свои вещи. Ты нас просто проводи до гостиницы.

Впервые Марко видел, что приезжие сами несли багаж. И он не знал, как отнестись к этому. Но, поймав на себе смеющийся взгляд девушки, успокоился.

Возле цирковых касс все еще толпился народ. Марко заметил, что приезжие, проходя мимо, как-то невесело переглянулись. Он стал рассказывать им о завтрашней корриде, а когда заговорил о свирепом Барбаро, Кончита повернулась к отцу:

— Отец, ты слышал? Завтра выпустят на арену самого свирепого в Испании быка.

— Что делать, дочка... — отозвался отец и молча двинулся дальше.

Марко поднял новых постояльцев на шестой этаж и провел их в отдельный номер.

— Если вам что-нибудь будет нужно, можете позвонить, — деловито наставлял Марко. — Меня зовут Марко Сантьяго. Не желаете ли почистить ботинки?

— Нет, Марко, такие вещи мы привыкли делать сами, — ответил приезжий и сунул руку в карман. — Нелегко тебе, должно быть, приходится. Вот, не в обиду тебе, прошу принять немного денег!

Обычно в таких случаях Марко улыбался и благодарил, а тут смутился, вспыхнул, но сказал спокойно и с достоинством:

— Благодарю вас, сеньор, деньги я не возьму. Я ведь ничего для вас не сделал...

— Да возьми же! — уговаривал его приезжий. — Может, матери пригодятся.

— Матери, сеньор, у меня нет. Ее убили фашисты.

— Фашисты? Не произноси вслух этого слова, мальчик! Если твои хозяева услышат, тебя посадят в тюрьму.

Марко вконец растерялся и поспешил уйти.

— До свидания! Если вам что-то понадобится, позвоните...

Впервые он не принял чаевых, отказался от денег. Почему — он и сам еще толком не знал. Просто ему показалось, что неудобно брать деньги у людей, которые по-человечески отнеслись к нему.

Весь день Марко ждал, что в дверях лифта покажутся новые постояльцы, но так и не дождался. Только вечером, когда он уже снял блестящую ливрею и облачился в свои лохмотья, раскрылся лифт и из него вышла Кончита. Марко застеснялся и попытался улизнуть, но Кончита подозвала его и сказала:

— Марко, ты уже закончил работу? Мне захотелось подышать свежим воздухом. Может, покажешь мне город?

— С удовольствием, сеньорита!

Они вышли из гостиницы. Многолюдные улицы клокотали, как бурные реки. Темно-синее небо мерцало звездами. В вечернем сумраке высокие здания казались сказочными замками. Вспыхнули рекламы, зажглись фонари, и все вокруг наполнилось сиянием.

Марко шел рядом с Кончитой, рассказывая ей о Валенсии, называл улицы и, наконец, остановился невдалеке от своего жилья.

— А теперь я должен идти домой. Меня ждет больной отец.

— А что с ним? — участливо спросила Кончита.

Марко рассказал девушке о трудной жизни отца, о том, как их прогнали с пляжа.

— Ах, Марко, — вздохнула Кончита. — Если бы ты знал, сколько в Испании сейчас таких же несчастных, как вы с отцом! Тяжело живется людям в нашей прекрасной стране!

Марко не совсем понял, что имела в виду Кончита. Он терпеть не мог, когда его жалели, но девушка говорила с такой теплотой и сочувствием, что Марко не рассердился.

На прощание Кончита пообещала достать билеты на корриду и попросила Марко ее сопровождать.

— А разве ваш отец не пойдет? — спросил Марко.

— Нет, отец не сможет пойти со мной, — ответила девушка, и они простились.

Ранним воскресным утром жителей Валенсии разбудили звуки фанфар и грохот барабанов. По улицам несли плакаты, на них был нарисован свирепый бык Барбаро. За трубачами и барабанщиками среди пестрого шествия шли тореадоры, которым предстояло сразиться с андалузским страшилищем. Из раскрытых окон домов им аплодировали, бросали на улицу цветы. Возле касс шло настоящее сражение. В магазинах были распроданы все цветы, а также специально припасенные для корриды гнилые апельсины, тухлые яйца.

В четыре часа пополудни распахнулись ворота цирка. Нескончаемым потоком с разных сторон стекались к ним люди. Ряды быстро заполнялись.

По соседству с загоном в специальном помещении собрались тореадоры в своих красочных костюмах, с блестящими гибкими шпагами. Они торопились выпить последний глоток вина, нарочито громко и оживленно разговаривали.

Заиграла музыка. Начался парад. На арену друг за другом выходили горделивые, самонадеянные тореадоры. Сделав несколько кругов, они ловко перемахнули через барьер, отделявший арену от амфитеатра. Раздался сигнал, распахнулись ворота, на арену трусцой выбежал перепуганный бык. На мгновение он замер, поднял морду, осторожно потянул ноздрями воздух.

С барьера на арену спрыгнул тореадор со шпагой и мулетой — красным плащом. Бык, испугавшись, повернулся и побежал. Сверху послышались крики, свист. Растерянное животное металось по арене, не находя выхода, а в него отовсюду летели камни и гнилые апельсины. Раздосадованные зрители ревели:

— Долой его! В стойло! Даешь Барбаро!

Ворота распахнулись, за ними скрылось перепуганное миролюбивое животное, не оправдавшее надежд толпы.

Крики и свист прекратились. В нетерпении зрители вытягивали шеи. На минуту все замерло, потом тишину расколол бравурный туш.

Раскидывая песок, на арену выскочил матерый бык с огромными ногами. Свистящее дыхание распирало ноздри, на трясущихся губах белела пена.

— Барбаро! — взревела толпа. — Да здравствует Барбаро!

Марко и Кончита сидели в первых рядах амфитеатра, Марко, взбудораженный грозным видом Барбаро, ревом озверевшей публики, кричал вместе со всеми:

— Барбаро! Барбаро!

Один из тореадоров перемахнул через барьер и вышел навстречу животному. Бык, остановившись, бил передним копытом и злобно косился на человека с красным плащом. Потом поднял морду и зашелся в жутком реве. Все затихло. Сотни глаз были устремлены на арену с нетерпеливым ожиданием — увидеть растерзанное человеческое тело и обагренный кровью песок, чтобы было о чем говорить до следующей корриды.

Барбаро перестал реветь, фыркнул и, выставив рога, вдруг устремился вперед. Тореадор не двинулся с места, только махнул красным плащом.

Человека и быка разделяли несколько метров... метр... И в тот момент, когда, казалось, рога уже вонзаются в грудь тореадора, тот ловко отпрянул в сторону. Барбаро, потеряв равновесие, с разбегу ткнулся в песок, подняв облако пыли. Над рядами прокатился гром аплодисментов.

— Олле! — кричала в восторге публика. — Держись, Барбаро!

Бык медленно поднялся, тряхнул головой и заревел. Потом, выгнув дугой хвост, снова ринулся в атаку.

Долго продолжался поединок. Отважный тореадор хладнокровно и ловко отражал все наскоки разъяренного животного. Уж не раз в загривок быка вонзались острые бандерилии. В яростном исступлении он мчался прямо на человека, но каждый раз рога животного подхватывали только плащ тореадора.

Зрителям уже казалось, что Барбаро побежден. Они злились и, мстя за свое разочарование, выкрикивали ругательства, швыряли в быка тухлые яйца, апельсины.

Дрожа от ярости, бык остановился перевести дух перед новой атакой. Тореадор, уверенный в победе, спокойно подошел к нему, накинул на рога свой красный плащ. Блеснул на солнце клинок шпаги. Град камней и апельсинов прекратился. Опять стало тихо.

Марко смотрел как завороженный. На миг он прикрыл уставшие от напряжения глаза, и тут раздался отчаянный крик Кончиты:

— Отец!

Стиснув руку Марко, Кончита вскочила. Марко бросил взгляд на арену и обомлел. Только теперь он увидел, кто был этот бесстрашный тореадор.

Неожиданным броском бык выбил из рук тореадора шпагу, а самого его швырнул на песок. Крики обезумевшей от восторга публики еще больше распалили зверя. Он поднял тореадора на рога, подбросил в воздух и снова устремился к своей жертве. Другие тореадоры тщетно пытались отвлечь внимание быка на себя.

— Помогите! — раздался отчаянный крик Кончиты.

Раздумывать было некогда. Марко скатился вниз по рядам, перемахнул через барьер и, подняв с земли шпагу, нацелил ее в грудь Барбаро...

В эту минуту он забыл обо всем на свете. Одно чувство владело им: надо спасти человека, спасти отца Кончиты во что бы то ни стало!

Бык взревел от боли, дернулся и тяжело рухнул, уткнувшись мордой в песок. Марко помог подняться израненному тореадору и потянул его к барьеру.

— Мерзавец! Болван! — ревела публика. — Вон отсюда, убить его!

На арену с новой силой посыпались гнилые апельсины. Поднялся оглушительный шум. Марко с трудом перетащил тореадора через барьер, и в тот же момент на дощатую стенку всей своей тяжестью навалился издыхающий бык.

Едва Марко опустился на землю, у него над ухом раздался злобный крик:

— Жалкий голодранец! Как ты смел убить моего лучшего быка! Я тебе кости переломаю!

На голову Марко посыпались удары. В глазах у него потемнело... Тем временем тореадор пришел в себя, с трудом поднялся на ноги, опершись о барьер. Долговязый попятился.

— Лучше уйдем, — сказал тореадор Марко, ухватившись за его плечо. — Не то я убью кого-то из этих скотов.

Окружавшая их толпа расступилась, они вышли на улицу. Там их ожидала Кончита.

— Уйдем скорее отсюда! Отец, пойдем к Марко, нам нельзя оставаться в гостинице.

С тех пор, как в подвале поселились Хулио Вальдепенья с дочерью, у Марко прибавилось забот. В день по нескольку раз бегал он из дома в гостиницу и обратно, чтобы принести больным еду. Хулио быстро выздоравливал, а вот отцу Марко день ото дня становилось хуже.

Однажды вечером, вернувшись с работы, Марко не застал его в живых. У кровати покойного сидела Кончита.

Сдерживая слезы, она попыталась ободрить друга. Но Марко молча, растерянно смотрел в мутное окно, сквозь которое едва-едва пробивался свет.

В душе его была пустота, огромная и тоскливая, как высохшая андалузская степь. Марко подошел к кровати, где лежало тело отца, упал на колени и зарыдал.

Кончита не успокаивала. Когда Марко затих, она дотронулась до его плеча:

— Пойдем на улицу!

Марко поднялся и, не говоря ни слова, последовал за девушкой. Трамвай долго вез их в пригород. Мимо проплывали сады, апельсиновые рощи, кукурузные поля... Марко ничего этого не видел. Он думал об отце.

Сошли на далекой окраине, и Кончита свернула на узкую тропинку. Пахнуло соленым морским ветром.

— Не грусти, Марко! — заговорила девушка. — Ты только посмотри, как красиво вокруг! А как хорошо могли бы жить люди, если бы они были свободны, если б их никто не притеснял! Проснись же, Марко! Раскрой глаза! Или ты не любишь родины, нашей Испании!

— Испании? — словно очнувшись, переспросил Марко. — А за что мне любить ее? За то, что живу в сыром подвале, за то, что жизнь эта свела в могилу отца? Скажи, Кончита, за что мне любить нашу землю? Смотри, сколько оливковых рощ, апельсиновых садов, и среди всей этой красы, богатства мне не принадлежит ни листика, ни лепестка.

Марко горько рассмеялся. Кончита посмотрела на него с укором и, нахмурив лоб, продолжала:

— Не смейся, Марко! Над своей глупостью смеешься. Земля не виновата, что тебе ничего не принадлежит. Виноваты люди. Те, которые прибрали к рукам красоту и богатства. Те, которые мешают нам жить.

— Что ты хочешь этим сказать, Кончита?

— Я хочу сказать, что куда проще понурить голову, отвести от правды глаза. Труднее во всем разобраться, начать борьбу.

— Начать борьбу? С кем, Кончита?

— С теми, кто нас угнетает. Как ты не понимаешь, Марко!

— Но как же я буду бороться? У меня теперь даже гитары нет.

— Бороться с оружием в руках! Найди себе винтовку, Марко! Бороться так, как борются партизаны Астурии, Каталонии, Галисии. Как борются в Мадриде и Барселоне, в горах Гвадаррамы и Морены. С оружием в руках, Марко. Без борьбы не завоюешь свободы. Думаешь, мой отец стал бы разъезжать по стране, участвовать в корридах, если бы нам не нужны были деньги на оружие? Но я вижу, ты ничего не понимаешь. Ты убит своим горем. Хорошо, что ты любишь отца. Но не только семью должен любить человек. Испанский народ страдает от гнета. Неужели это не трогает тебя? Мне кажется, и отец твой, будь он жив и здоров, не остался бы в стороне.

— Мой отец сражался на мадридском фронте. А скажи, Кончита, разбитые дома в городе уже восстановлены?

— Нет, Марко. Поверженная немцами Герника по-прежнему в развалинах. Ветер носит по улицам пепел и пыль. Достань винтовку и присоединяйся к нам. Не вешай головы, Марко! Отважные партизаны даже в застенках фалангистов перед лицом смерти не вешают головы. Если хотим победить, мы должны стать такими же твердыми и острыми, как шпага тореадора. Обещай мне, Марко, что будешь таким, что будешь с нами.

— Да, Кончита, я буду с вами, я буду таким...

Над городом зажглась вечерняя звезда. Тряпичные башмаки Марко промокли от теплой росы. Воздух был напоен чуть горьковатым медвяным запахом. Впервые для Марко открылось очарование земли, ее беспредельность.

У Марко было такое чувство, будто он долго плутал в темноте и только под утро, при свете солнца отыскал дорогу, поднялся по ней на вершину горы. Теперь все вокруг обрело четкие очертания, наполнилось смыслом и содержанием. Внизу лежала земля, прекрасная Испания, переполненная горем и страданием, но она продолжала жить, дышать и бороться.

Они проходили мимо садовой сторожки при дороге. На белой стене красными буквами наспех было написано: «Да здравствует народно-демократическая республика!»

В конце еще не просохшей надписи стояли три большие буквы — КПИ.

— Что это значит, Кончита?

— Это значит: Коммунистическая партия Испании.

На следующий день по улицам Валенсии неспешным шагом прошла немноголюдная процессия. На тележке, одолженной в гостинице, Марко Сантьяго вез на кладбище отца, прикрытого холщовой простыней. За тележкой шли двое — Хулио Вальдепенья и его дочь Кончита.

Не звенела жесть венков, не пахло увядшими цветами, не дрожали глянцевитые листья лавра, не плескались на ветру траурные ленты с золочеными буквами. Рядом с останками валенсийского рабочего, горячего друга республики, слепого уличного певца лежала всего-навсего сточившаяся от старости лопата.

У Марко не нашлось денег на венки и ленты. Даже если бы в Валенсии отыскался чудак, который согласился купить их скарб и тряпье, то и тогда Марко не смог бы приобрести венок. У него не было песет даже на то, чтобы на одном из городских кладбищ купить семь пядей земли. И потому решили похоронить отца в прибрежных дюнах за Пуэбло-Нуэво-де-Мар. Там был старый рыбацкий погост без памятников и надгробных плит. Там никому не нужно было платить. Каждый мог вырыть могилу, где хочет.

Через несколько часов они вышли к дюнам. Засучив рукава, Марко взял лопату и в сыпучих песках стал копать могилу. Когда он выбился из сил, Хулио сказал:

— Марко, дай я...

Марко передал ему лопату, а сам присел отдохнуть. На душе было тяжко. Но жгучая боль, еще вчера разрывавшая сердце, теперь прошла. Остались горечь, ненависть и злоба против тех, кто изувечил отца, раньше времени свел его в могилу. То же самое будет и с ним, если он даст себя сломить.

— Пожалуй, достаточно! — прервал его мысли Хулио, воткнув лопату в песок и утирая пот со лба. — Начнем, а то мы опоздаем на поезд.

Марко уперся руками о края могилы и спрыгнул вниз. Кончита принесла охапку сухой травы.

— Подстели, чтобы помягче...

Потом Марко принял с рук на руки тело отца и уложил его на прохладное дно. Старательно укрыв холстом лицо покойного, он выбрался из могилы и взялся за лопату. Крепкий морской ветер помогал засыпать ее песком...

В тот же вечер Хулио Вальдепенья и Кончита уехали в Мадрид. Они оставили Марко свой адрес. Прощаясь на вокзале, Кончита сказала:

— Марко, если надумаешь, если решишься, приезжай к нам. Не забудь, о чем мы с тобой говорили! Работа для тебя найдется. В горах Гвадаррамы. Только помни — никому ни слова! Даже лучшему другу...

На следующий день под вечер, как обычно, в гостиницу стали съезжаться фалангисты. Они приезжали грязные, запыленные, сбрасывали сапоги и отдавали их чистить Марко. На этих смердящих сапогах он не раз замечал засохшие пятна крови. Марко воротило от такой работы, но в тот вечер он сам заходил в номера и спрашивал:

— Сеньоры, не нужно ли почистить сапоги?

— Да, да, парень, заходи! Получай полдюжины сапог. Всю неделю месили грязь на берегах Хукары в погоне за партизанами.

— И что же, разыскали? — поинтересовался Марко.

— Не так-то это просто.

— Вот хорошо... Хорошо, что ваши сапоги остались целы после такой дороги! А запылились они изрядно, сеньоры. Не беда, я их начищу так, что заблестят как новые. Может, заодно и автоматы почистить? Я к этому тоже приучен.

— Ладно, почисть и автоматы, раз ты такой мастак. Но чтобы завтра чуть свет все было на месте! В девять выезжаем.

— Хорошо, сеньоры, будет исполнено. Когда вас разбудить?

— В половине восьмого.

— Поспеете, сеньоры. Вокзал совсем близко... Давайте уж и патроны. Они тоже запылились.

Марко вошел в кабину лифта и спустился вниз. Автоматы и патроны он завернул в старое одеяло, а грязные сапоги бросил в нишу под лестницей. Там же оставил свою ливрею, а вместо нее надел оставшуюся от отца одежду.

«Прощай, Валенсия! Прощайте, сырой подвал, лифт и смердящие сапоги! — подумал Марко, взвалив на плечо драгоценную ношу. — Марко Сантьяго больше не будет унижаться, он начинает борьбу за свободу своей родины. Скоро я буду с тобой, Кончита!»

Люди за колючей проволокой

Висенте родился в Мадриде, на одной из окраинных улиц. Отец и мать работали на керамическом заводе, и у маленького Висенте с малых лет зародился интерес к лепке. Из-за бедности родители не могли послать мальчика в школу, отец сам учил его писать, читать и вскоре убедился, что у сына способность к рисованию. Но больше всего Висенте любил лепку. Он вырезал из дерева или лепил из глины фигурки, приносил их домой и расставлял на узком подоконнике. Отец радовался, что растет помощник, — будет вместе с ним работать на заводе. О лучшем для сына старый Бенавенте и не мечтал, он понимал, что без образования в жизни немногого достигнешь.

Однажды, пока отец с матерью были на работе, маленький Висенте взял ведро воды, вскинул на плечо лопату и вышел из дому. В переулке, не покрытом ни асфальтом, ни булыжником, Висенте вырыл яму, набрал глины, замесил ее с водой и стал лепить фигурки. Прибежавший с метлой дворник увидел застывших на бегу коней, стариков с трубками в зубах, женщин с тяжелыми корзинами на головах, всяких диковинных зверей и птиц. Фигурки сохли на краю ямы. Сгоряча дворник стал браниться и пригрозил метлой, но потом, успокоившись, погладил мальчика по голове и сказал:

— Смотри какой мастер! Ты и меня можешь вылепить?

— Могу! — ответил мальчуган и взял в руки большой ком глины. — Но за это обещай, что ничего не скажешь отцу.

— Хорошо, — усмехнулся дворник, вынимая изо рта трубку. — А ты обещай никогда не копать ям посреди улицы! Глины и во дворе сколько хочешь.

Но Висенте уже не слушал его. Прищурив один глаз, он изучал дворника, разминая ком глины. Дворник наблюдал за работой, посасывая короткую трубку. Висенте торжествовал: впервые у него был натурщик! И фигура на самом деле получалась очень похожей. Все кончилось тем, что дворник взял лопату и, пока шедевры Висенте сохли на солнце, засыпал вырытую посреди улицы яму.

Собрав фигурки, мальчик отправился домой. А вечером к отцу явился дворник.

— Видишь? — показал он вылепленную мальчиком фигуру. — Надо бы послать в школу, мастером будет.

— Мастером! — с горечью усмехнулся Бенавенте. — Таких мастеров сотни бегают по мадридским улицам. А где возьмешь деньги? Ничего, пусть подрастет, поступит на завод! Такая уж наша участь...

В тот вечер двое мужчин долго сидели, без конца курили трубки и о чем-то рассуждали. А на следующий день Бенавенте принес сыну большой пакет белого порошка.

— На, малыш, и никогда больше не копай ямы на улицах! Это гипс, он лучше красной глины. Только сразу весь не расходуй! Это дорогое удовольствие.

Новый материал открыл перед Висенте совсем иной мир. Отец научил, как с ним работать, и скоро на подоконнике выстроились в ряд красивые белые гипсовые фигуры.

Однажды, когда кончились деньги, мать взяла пару статуэток и снесла на базар. Возвратилась со счастливым, сияющим лицом. В корзинке лежали стручки зеленого перца, краюха белого хлеба, виноград.

— Ешь, Висенте! Это ты заработал.

Так Висенте стал помогать отцу с матерью зарабатывать на хлеб. Отец откладывал песету к песете, а когда наступила осень, подозвал к себе мальчика и сказал:

— Ну, сын, пора в школу. Работать можешь вечерами, когда приготовишь уроки. Как-нибудь перебьемся.

Это известие нисколько не обрадовало сына. Он даже пытался протестовать.

— С нашей улицы никто не ходит в школу, что это я один буду учиться...

Но отец стоял на своем.

— Все твои приятели с радостью стали бы учиться, но у родителей нет денег, чтобы купить одежду и заплатить за учение. А тебе надо учиться. Может быть, станешь мастером.

Висенте стал ходить в школу и, как только научился читать, пристрастился к книгам. Но самым любимым занятием оставалась лепка.

Когда установилась республика, Висенте поступил в художественное училище. Но вскоре произошел фашистский мятеж. Все отправились на фронт защищать республику. Ушли защищать Мадрид и дворник, и отец. К этому времени Висенте уже подрос и стал разбираться в жизни. Фашистский мятеж расстроил все планы на будущее. Надо было браться за оружие, он не мыслил себе иного пути. Вместе с другими студентами Висенте покинул училище и добровольно вступил в ряды защитников республики.

Отца тяжело ранило, после госпиталя он вернулся домой инвалидом. Висенте повезло: он участвовал во многих жестоких сражениях и остался цел и невредим. Год спустя его приняли в Коммунистическую партию Испании, назначили комиссаром батальона.

Его часть перебросили в Каталонию, и она приняла участие в форсировании реки Эбро, защищала Барселону. После кровопролитных боев пришлось отступить к французской границе. В последних боях погиб командир, и Висенте Бонавенте принял командование батальоном. Когда республиканские части перешли французскую границу, Висенте вместе с другими заключили в концентрационный лагерь — сначала на побережье Средиземного моря, а позже отправили к Бискайскому заливу, под город Олорон.

В концентрационном лагере томилось тысяч сорок заключенных, по большей части испанцев. Темные сырые бараки были набиты битком.

Заключенные были почти голы, фронтовая одежда быстро ветшала.

Побережье Бискайского залива — один из самых сырых районов в Европе. Теплые испарения Гольфстрима, соприкасаясь с охлажденным воздухом Пиренеев, образуют густые тяжелые облака, которые низвергают на землю потоки дождя. Глинистую низину, на которой стоял огороженный колючей проволокой лагерь, постоянно заливало. В пору дождей лагерь походил на караван барж, наполовину затонувших в грязи.

Висенте посчастливилось — в этот концентрационный лагерь прислали большую часть его батальона. Никем не избранный, он остался командиром своего бывшего батальона и здесь, за колючей проволокой.

Хорошими помощниками ему оказались политрук одной из рот, пожилой учитель Изидоро Арконада и связной батальона — Филипе Чапи, совсем молодой, но бывалый паренек.

Бойцы батальона вырыли рядом с проволочным заграждением глубокую яму и вынули из нее красную глину. Перемешав ее с болотной осокой, получили материал для лепки, и Висенте принялся за дело. Перед бараком скоро поднялась большая фигура республиканского бойца. В левой руке он держал винтовку, а правую поднимал к Пиренеям. Взгляд статуи был устремлен поверх проволочных заграждений на Испанию. На постаменте, изображавшем обломок скалы, были начертаны слова: «Мужайся! Мы тебя освободим!»

Время шло. Гитлеровские танки уже громыхали на дорогах Польши. Потом Франция и Англия объявили войну Германии.

Однажды Висенте вызвали к начальнику лагеря. Его повели под усиленным конвоем. Перед дверью кабинета стояла длинная очередь командиров, политработников и бойцов Испанской республиканской армии. Их вызывали по одному.

Подошла наконец очередь Бенавенте. Он вошел в длинный коридор и остановился у двери, охраняемой вооруженными жандармами.

— Шапку долой! — крикнул один из жандармов и сильным ударом сбил берет с головы Висенте. Тот даже не шелохнулся, понимая, что начинать драку с этими дикарями глупо. Спокойно посмотрел на жандарма, нагнулся, поднял берет и открыл дверь кабинета.

За большим дубовым столом сидел начальник лагеря, уткнувшись в бумаги. Он сделал вид, будто не заметил появления Бенавенте. Наконец, словно очнувшись, не глядя на вошедшего, спросил:

— Висенте Бенавенте? Бывший командир батальона?

— Да, это я, — с достоинством ответил Висенте. — Что от меня нужно господину майору?

— Что нужно? — склоненная голова быстро поднялась. — Господину майору лично от вас ничего не нужно, но нужно Франции, нужно нашему народу!

Нервно постукивая рукояткой плети по столу, он пытливо посмотрел на вошедшего и продолжал:

— Франция гостеприимно встретила вас на своей земле, дала прибежище, питание. Теперь началась война. Настало время отплатить за добро, помочь нашему народу.

Висенте глядел в бегающие глаза майора и пытался уяснить, чего от него хотят. Но майор, ворочая длинной шеей, как будто его давил узкий ворот мундира, продолжал:

— Франция организует экспедиционный корпус, который поедет на финский фронт бороться против Советского Союза. Экспедиционному корпусу доверена высокая честь — вместе с финской армией занять Ленинград.

— Но ведь вы находитесь в состоянии войны с гитлеровской Германией, — прервал майора Висенте. — Почему же Франция не воюет на германском фронте, а собирается напасть на Советский Союз?

— Стратегия, — глубокомысленно изрек майор, выдержав паузу. — Когда мы разгромим Советский Союз, Германия будет окружена, и мы легко расправимся с ней.

— Для чего тогда вызвали меня? Вы же все равно не послушаетесь моего совета.

— Нам нужны не советы ваши, а помощь. Французская конституция не разрешает мобилизовать в армию иностранцев, и поэтому командование армии желает, чтобы вы обратились ко мне с заявлением, что согласны вместе со своим батальоном добровольно вступить во французский экспедиционный корпус и ехать на финский фронт. Мы не забудем этот дружественный жест и сумеем оценить его по достоинству. После победы вы получите французское подданство и сможете пользоваться всеми нашими свободами наравне с любым французом. Какие будут ваши соображения на этот счет?

— Мои соображения? — удивленно переспросил Висенте. — Мы, испанские республиканцы, всегда заодно с французским народом...

— И это значит, — нетерпеливо перебил майор, — что вы согласны?

— Это значит, что никогда и ни при каких обстоятельствах мы не будем воевать против Советского Союза. Это мое последнее слово. Я могу идти?

Длинное туловище майора пригнулось к столу. Затем, опираясь на руки, он стал подниматься, медленно, постепенно распрямляясь, пока голова чуть не коснулась потолка.

— Предательство! — выкрикнул он. — Вы предаете Францию!

Вбежало несколько жандармов. Они схватили Висенте, вывернули руки, выволокли его в полутемный коридор. Там открылась какая-то дверь, и Висенте очутился в набитом людьми помещении с решетками на окнах. Здесь томилось несколько десятков республиканцев и бойцов интернациональных бригад. Суровые лица и кровоподтеки говорили о том, что они прошли тот же путь, что Висенте.

Когда в помещении уже яблоку негде стало упасть, за решетчатым окном загудели моторы. Открылась дверь, и жандармы приказали выходить, садиться в машины.

Когда они поднялись и пошли, со всех сторон посыпались удары. Но сомкнутые ряды шли спокойно, неторопливо.

Карцер, куда привезли арестованных, был обнесен заграждением из колючей проволоки и окружен усиленными жандармскими постами. Арестованных ввели через массивные ворота во двор, разогнали по баракам и заперли. В узком длинном помещении с грязным дощатым полом стоял полумрак, только сквозь щели двускатной крыши пробивались яркие лучи солнца.

Арестованным несколько дней не давали ни воды, ни пищи. Люди лежали на полу, стараясь не шевелиться, чтобы дольше сохранить силы.

Пошел дождь. Сквозь щели в крыше стала просачиваться вода. Капли долго переливались, катились по доскам, словно боясь сорваться и исчезнуть в этой толпе жаждущих, и, наконец, звучно шлепались в подставленные ладони заключенных.

Стемнело. Пол карцера, на котором спали арестованные, сделался липким. Освежающая влага постепенно превращалась в промозглую сырость, заставлявшую дрожать от озноба.

Около полуночи загремел засов. Вошедшие жандармы построили арестованных в шеренги.

— Господа! Вы хотите пить? Пожалуйте за нами!

Арестованных вывели в полуночную темноту, под дождь, и поставили под скат кровли. Струи студеной воды хлестали по непокрытым головам, по плечам. В мгновение ока все вымокли до нитки.

Жандармский офицер прорычал:

— Пейте на здоровье! В вашем распоряжении полчаса.

Глубокой ночью, когда заключенные, дрожа от холода, дремали, снаружи донеслись выстрелы и громкие крики. Опять загремел ключ в двери, и в барак вломились жандармы. Всех выстроили, и началась проверка.

В углу барака жандармы обнаружили выломанный пол и прорытый в земле узкий ход. По нему убежали пятеро арестованных. Троим удалось скрыться ненастной ночью, четвертого ранили, пятого застрелили.

Спустя месяц Бенавенте вернулся в батальон к своим друзьям. Изнуренный, осунувшийся, он целыми днями лежал на соломенной подстилке. Чтобы поскорее поставить командира на ноги, парни отдавали часть своих пайков.

Но прошла весна, наступило лето, а Бенавенте все не поправлялся.

Чапи и Арконадо долго ломали себе головы над тем, как спасти командира. Наконец был разработан рискованный план. Чапи выберется с территории лагеря и сходит в ближайшее селение, чтобы раздобыть продуктов.

Всю вторую половину дня Чапи бродил вдоль проволочного заграждения, пока не выбрал подходящее место. Набрав полные карманы камешков, он спрятался за бараком и стал кидать их в электрическую лампочку на столбе. Наконец раздался хлопок. Услышав шум, часовой огляделся, но так ничего и не понял.

С наступлением сумерек заключенные, собравшись неподалеку от намеченного места, стали петь испанские песни. Три ближайших часовых оставили свои будки, подошли к проволочным заграждениям и, закурив, с удовольствием слушали.

Тем временем Чапи припал к земле и пополз. Проволока слабо звякнула, и он исчез в темноте.

Вскоре лагерь погрузился в глубокий сон. Не спал только Арконадо. Он прихватил добытые загодя саперные ножницы и выскользнул из барака.

Чапи не пошел по шоссе, где даже ночью можно напороться на конный жандармский патруль. Он полз по канавам, пробирался полями, кустарниками. Трава налилась росой, от цветущих нив струился пьянящий аромат, и ему вспомнилась Испания, просторы каталонских долин, холмы, усеянные цветами. Мелькнула соблазнительная мысль — а стоит ли возвращаться в проклятый барак, когда он уже на воле, а до Испании так близко... Но тут же он представил себе, как всю ночь будет ждать его старый учитель Арконадо, представил бледное, изможденное лицо командира, который может никогда не увидеть родины.

Его вернул к действительности цокот копыт. Жандармский патруль проскакал мимо, и цокот замер вдали. Смочив росой ладони, Чапи вытер лоб и встал.

Когда он подошел к деревне, была уже ночь. Он шел наугад и наконец почувствовал под ногами мостовую. Слева и справа смутно проступали дома. Чапи свернул в проулок. Все окна были темны. Деревня спала. Нигде ни малейшего шума — ни говора, ни песни.

Но вот сквозь густые ветки акаций пробился слабый луч света. Чапи раздвинул кусты и, заглянув в освещенное окно, увидел сидящего в комнате за столом пожилого крестьянина. Он ужинал, изредка заглядывая в газету. Чапи подобрался к окну и тихо постучал. Мужчина, подняв голову, прислушался, потом подошел, прижался лбом к стеклу. Увидев маленькую, почти мальчишескую голову Чапи, открыл окно и спросил:

— Чего тебе, мальчик?

Быстро и коротко Чапи рассказал крестьянину, что он из лагеря, что командир его смертельно болен, а его прислали товарищи, чтобы раздобыть продуктов для командира.

Проворчав что-то про себя, мужчина открыл дверь.

— Хорошо, подожди! Схожу посмотрю, а ты, жена, — он повернулся в сторону занавески, отделявшей часть комнаты, — встань и собери поужинать.

Взяв у Чапи мешок, мужчина вышел. Из-за занавеса появилась жена — ссутулившаяся, в линялом платье немолодая женщина. Приветливо поздоровалась и поставила на стол миску супа.

— Плохо вам, беднягам, приходится, — посочувствовала она, подсев к столу рядом с Чапи. — Да и нам не сладко. Гитлер напал на Францию, а генералы посылают солдат воевать с Россией.

И она рассказала, что ее сын Пьер был направлен в экспедиционный корпус. В порту, когда они отказались сесть на корабль, их арестовали.

Она плакала, вытирала мокрое лицо концом платка и смотрела на незнакомого гостя с такой материнской лаской, что Чапи сразу вспомнил свою мать, которую он не видел уже много лет.

Хлопнула дверь. Вернулся хозяин и, бросив мешок на пол, сказал:

— Тяжелый. Не донесешь. Жена, добавь чего-нибудь ребятам полакомиться! А я запрягу лошадь.

Ночь клонилась к рассвету, когда они добрались до пшеничного поля. Дальше ехать было опасно.

— Если станет туго, приходи еще, — сказал, прощаясь, хмурый крестьянин.

Чапи скрылся в густой пшенице. Пригнувшись, он брел в направлении лагеря. Теперь предстояла самая трудная часть пути.

Темные бараки за колючей проволокой кутались в тумане, наползавшем с болота. Скоро туман достиг пшеничного поля, намокшие колосья поникли.

Перебежав через дорогу, Чапи прижался к земле и пополз, одной рукой волоча тяжелый мешок. Он благополучно миновал первое проволочное заграждение и очутился в самой опасной зоне, где находились вышки часовых. Из травы прямо перед ним выпорхнул жаворонок, взвился в посветлевшее небо и рассыпал звонкую трель.

Чапи взвалил мешок на спину и как улитка продолжал ползти по мокрой траве. Наконец рука коснулась холодной, покрытой росой колючей проволоки в том месте, где он пролезал несколько часов назад.

Два нижних ряда были перерезаны, концы проволоки отогнуты. Чапи догадался, кто это сделал. Он на спине вполз в проход, таща за собой тяжелый мешок. В этот момент из-под барака выскользнул Арконадо, подполз к Чапи и взял у него мешок. Вскоре оба скрылись в бараке.

С того дня здоровье Висенте пошло на поправку.

Заняв Данию и Норвегию, гитлеровская армия вторглась в Голландию, Бельгию и Люксембург. Одновременно танковые и моторизованные дивизии вермахта, перевалив через Арденны, форсировали реку Маас и глубоко вклинились в Северную Францию, стремясь окружить группировки английских и французских войск во Фландрии.

Часть французских и английских войск вскоре была окружена и разбита. Фашистская армия стремительно продвигалась к средней Франции и в середине июня достигла Парижа.

В эти трагические для Франции дни испанских республиканцев, находившихся в концлагере, вооружили лопатами — винтовки им не доверили. В сопровождении жандармов их отправили на разные участки фронта рыть окопы.

Однако те, что были посланы на окопы, скоро вернулись обратно в лагерь. Не встретив серьезного сопротивления со стороны французской армии, гитлеровцы быстро продвигались к Бордо, где находилось капитулировавшее французское правительство. Над лагерем ежедневно появлялись немецкие самолеты. Враг стремительно приближался.

— Что делать? — этот вопрос занимал каждого. Все говорило о том, что французские жандармы собираются передать лагерь с заключенными в руки фашистских захватчиков. Над Францией опускалась темная ночь фашизма, несущая рабство и уничтожение народу. Единственно возможная теперь жизнь была в борьбе за свободу испанского и французского народов. Другой жизни Бенавенте себе не представлял. Он решил в удобный момент выбраться со своим батальоном из лагеря, перейти Пиренеи и влиться в ряды партизан. Батальон был разбит на группы, назначены руководители в каждой из них. Запаслись на дорогу хлебом, раздобыли карты франко-испанской границы.

Как-то под вечер на шоссе появилось много беженцев. Тысячи французов, не желавших оставаться в гитлеровском рабстве, покидали свои города и деревни. Мужчины шли с узлами, женщины несли маленьких детей. Сквозь этот поток еле пробивались легковые машины. В сутолоке слышались крики, ругань, проклятья.

Потом на шоссе появились военные машины. Это удирали командиры, бросившие свои дивизии, полки, батальоны и роты. Спасаясь от тяжелых военных машин, беженцы перескакивали через придорожные канавы, брели по обочинам.

Лагерная охрана с тревогой наблюдала за людским потоком, непрерывно катившимся в сторону Пиренеев. Одна за другой из-под колючей проволоки выползали серые тени и терялись в толпе. Охранники делали вид, что ничего не замечают. Их теперь больше всего беспокоила собственная судьба.

Чапи и Арконадо со своими группами уже покинули лагерь. Настала очередь Бенавенте. Приподняв в бараке половицу, он достал завернутый в тряпку полевой бинокль, повесил его на грудь, как делал это всегда перед боем, и вышел к бойцам.

— За мной, товарищи!

Городок Олорон был переполнен людьми. Тысячи беженцев скопились на вокзале. На открытых платформах эшелона, отведенного на запасный путь, в темноте проступали силуэты орудий, грузовых машин, полевых кухонь. Запломбированные вагоны были набиты боеприпасами, винтовками, пулеметами.

Возле эшелона прохаживались железнодорожники, но никого уже не интересовало, что они делают и каковы их обязанности. Жандармы охраняли билетную кассу, пытались навести порядок возле пассажирского поезда, который осаждали толпы беженцев.

Висенте подошел к эшелону с оружием и тихо окликнул:

— Ойга!

— Что нужно? — спросил железнолорожник.

— Товарищи, мы испанские республиканцы из концлагеря. Разрешите взять кое-что из оружия!

— Берите хоть все, — сказал железнодорожник. — Похоже, что нашей армии оно уже не нужно. Не оставлять же его Гитлеру!

Получив винтовки, группа Висенте ушла в горы и в назначенном месте встретилась с другими группами.

Взобравшись на высокий дуб, где сидели наблюдатели, Висенте приставил к глазам бинокль и посмотрел в ту сторону, где остался концлагерь. Взгляд на минуту задержался на статуе, изваянной им, — отсюда ее хорошо было видно. Сколько отважных бойцов Испанской республики нашли в лагере свой конец! Бесчисленные кресты на берегу реки издали были похожи на людей с протянутыми руками. Эти люди взывали к отмщению.

Ноктюрн

1

Ночь, белая полярная ночь. Уже два часа, а солнце все поблескивает над горизонтом. Оно не сияет, а именно поблескивает приглушенно, печально. Этот бледный полуночный свет наполняет мою каюту, и я никак не могу заснуть. Я встаю, задергиваю шторы на иллюминаторе, но все напрасно. Свет струится через крохотные щелочки и вместе с отражением волн беспокойно плещется по стенам каюты. Я опускаю веки, но светлые юркие блики продолжают мелькать перед глазами. Глухо гудят моторы, напряженно вращается винт, унося корабль все дальше и дальше на север. Мы входим в студеные воды Ледовитого океана. Иллюминатор наглухо закрыт, но я слышу музыку встревоженного моря. С набатным гулом волн и вкрадчивыми скрипичными мелодиями ветра, словно серебристые трели флейты, сливаются крики морских птиц. Под бортовую качку, мягко переваливаясь с боку на бок, я наконец засыпаю.

Во сне чувствую, как вздрогнул стальной корпус корабля, будто столкнувшись с подводными скалами. На пол летит мой дневник, над которым я недавно сидел. Вскакиваю с постели. Что случилось? И тут звонит корабельный телефон. Снимаю трубку, слышу спокойный голос капитана:

— Ты спишь?

— Нет, не сплю.

— Нас окружают льды. На горизонте Шпицберген. Я в штурвальной рубке, поднимись ко мне.

Спешу одеться. Одеться надо потеплее, едва ли скоро вернусь. Через несколько минут я уже в рубке рядом с капитаном. Он кивает на север:

— Шпицберген!

Подношу к глазам бинокль, и далекий горизонт сразу становится близким. За прозрачными стеклами, словно надломленные клыки чудовища, виднеются укрытые вечными снегами горы Шпицбергена. В мертвенно-бледном свете кажется, что от них веет ледяным дыханием разрушения и смерти. Глядя издали на этот полярный архипелаг, можно подумать, что он умер, всеми заброшенный, еще миллионы лет назад. Но я знаю: в его фиордах живут рыбаки, метеорологи, шахтеры, бакенщики. Живут и работают, радуются, грустят, любят и ненавидят — такие же люди, как и все, разве что немного смелее, отважнее. Север не любит трусливых. Север любит отважных.

Наш корабль окружают ледяные поля. Лед этот выбросили в море глетчеры — громадные ледяные реки, медленно стекающие с заснеженных гор в долины полярных островов. Льдины напоминают осколки очень толстого стекла. Края у них ярко-зеленого или синего цвета. Морские волны придают им самые причудливые формы, а сверху их прикрывает чистый, сверкающий снег. Плывут они быстро, и надо быть все время начеку, чтобы не столкнуться с какой-нибудь из них. Капитан с биноклем выходит на мостик, и я слышу его голос:

— Крест!

Я подхожу.

— Смотри прямо по носу корабля.

Поднимаю к глазам бинокль. Да, слегка покачиваясь на волнах, плывет огромный ледяной крест. Сначала даже не верится, что он создан водой и ветром — настолько правильны его формы. Так и кажется, что над ним потрудился резец отменного мастера. Грани креста отливают синим хрусталем, а верх его припорошен снегом. По краям перекладин, подобно заиндевевшим головкам гвоздей, выступают белые бугорки. Расталкивая мелкие льдины, крест плывет прямо на нас, и капитан командует держать правее.

— Вот чудит природа, — мрачно замечает капитан, возвращаясь в штурвальную рубку.

А я еще долго стою на мостике и гляжу вслед этому странному ледяному великану. Я знаю, рано или поздно его захлестнут волны, он развалится и бесследно исчезнет. Но среди вечных снегов, этой белой полярной ночью в памяти всплыла другая ночь, в других широтах, и другой крест, такой же белый, заледеневший крест, который никогда никакое течение не способно унести из моей памяти...

2

Я встретил ее в тяжелые для Испанской республики дни, когда фашисты, захватив Барселону, уже приближались к французской границе. В предгорьях Пиренеев собирались остатки разбитой армии республиканцев. В Кабанелью, небольшой городок, откуда открывался вид на снежную нелюдимую цепь Пиренеев, прибыл полевой госпиталь. Санитарные машины, испетляв крутые улочки города, остановились на окраине, у реки, где среди миндалевых деревьев прятался просторный и светлый дом, как будто специально предназначенный под госпиталь. Санитары очистили помещение, поставили раскладушки, оборудовали операционную и ждали раненых.

Как раз в тот день фашисты сильно бомбили позиции нашего батальона, стоявшего неподалеку от Кабанельи. В одну из бомбежек тяжело ранило Антанаса Маркова, маленького смуглого болгарина, и я повез его на своем грузовике в госпиталь. Там меня встретила миловидная медсестра.

— Поставьте машину под дерево! — крикнула она. — В воздухе самолеты!

Только теперь я заметил, что над Кабанельей висят бомбардировщики. Я поставил грузовик под раскидистым каштаном. Девушка принесла носилки, и мы вдвоем внесли раненого в операционную. Он потерял много крови и был без сознания.

Вошел хирург, седой испанец. Потрогав пульс, спросил:

— Кто он, Иветта?

— Да вроде испанец, — ответила девушка.

— Мы с ним из одной части, он болгарин, — поправил я.

— Необходимо переливание крови, — сказал хирург.

— Возьмите у меня, — предложила девушка.

— Нет, у вас не возьму, — сказал хирург, — на вас и так лица нет. Спасая одного, нельзя губить другого. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Плохо дело! При отступлении из Барселоны случилось несчастье. Фашисты бомбили шоссе. Осколком убило шофера. Машина на полном ходу врезалась в скалы. А в ней была кровь, вся наша консервированная кровь.

— Да возьмите у меня, — сказал я. — У меня первая группа. Годится для всех.

Иветта приветливо улыбнулась мне. Глаза из-под черной копны волос сверкнули как звезды.

— Возьмите у меня, — повторил я и скинул гимнастерку.

— Хорошо, — сказал хирург. — Все равно иного выхода нет. Иветта, поторопитесь! — И, посмотрев на раненого, добавил: — Он не может ждать. А я тем временем сделаю перевязку.

Иветта отвела меня в соседнюю комнату и уложила на дряхлую скрипучую кушетку, застланную белоснежной простыней. Перетянув мою левую руку резиновым жгутом, она смазала ее пониже локтя чем-то прохладным. В нос ударил резкий запах йода.

— Не бойтесь, — сказала она. — Это не больно.

— А я не боюсь.

— У вас замечательная вена, — продолжала Иветта, поглаживая мою руку.

— Это от тяжелой работы, — сказал я, наблюдая, как она берет со стола здоровенную иглу. — Я артиллерист. Кончились снаряды, и нас перевели в пехоту.

— Трудно республике...

— Может, еще победим. Случится чудо — и мы победим!

— Я в чудеса не верю, — ответила она. — Подумать только: до Франции рукой подать. Патронов нет, снарядов нет. А у них все.

— Может, на Мадридском фронте перейдут в наступление, — сказал я.

— Если нас здесь разобьют, то и там конец, — сказала Иветта и кольнула меня иглой. — У вас чудесная вена.

— Мне совсем не больно.

— Вы просто притворяетесь.

— Нет, правда, не больно.

Она положила на колени граненую склянку, куда стекала моя кровь.

— Как ваше имя? — вдруг спросила она.

— Жорж, — ответил я.

— По-испански: Хорхе, да? Откуда вы знаете группу вашей крови?

— У меня и раньше брали кровь.

Иветта усмехнулась.

— И у меня. Был даже случай, два раза в день. Но тогда очень кружилась голова, во рту все пересыхало и страшно хотелось пить.

— А мне не хочется пить. И голова не кружится.

— Вы очень сильный, — сказала Иветта. — Вы спортсмен?

— Нет.

— Да! Ведь вы артиллерист! Потому-то у вас такие сильные мышцы.

— Раньше я был шофером. Возил боеприпасы. Каждый снаряд весит сорок три килограмма.

Где-то близко, вероятно в самом городе, рвались бомбы. Был даже слышен их свист при падении. Дрожали земля и кушетка, на которой я лежал. Струйка крови, стекая в склянку, слегка трепетала, и я понял, что у Иветты трясутся руки.

— Опять бомбят! — воскликнула она. — С ума можно сойти!

— А нам нечем ответить, — проворчал я.

— Да, нам нечем ответить, — повторила она, взглянув на склянку. — Еще немного — и хватит.

— Берите больше! — сказал я. — Может, еще понадобится.

— Больше нельзя.

— Я прекрасно себя чувствую. У меня масса крови.

— Все равно больше нельзя. Пятьсот кубиков только. Хорошая у вас вена! — восхищалась Иветта. — Чудная вена! Ну вот, пожалуй, довольно... Скажите, вы кто по национальности?

— Латыш.

— Латыш! — воскликнула Иветта. — Одному латышу мы ампутировали ногу. Давно уже, правда, после боев под Гвадалахарой. Моя подружка за ним ухаживала и даже влюбилась в него.

Она говорила без умолку, стараясь заставить меня забыть про боль. Но мне было не больно, и я даже решил пошутить.

— Я согласен и на ранение, если вы не откажетесь ухаживать за мной!

Иветта погрозила мне пальцем.

— Такими вещами не шутят. Вот накличете беду!

— Напротив, это было бы счастьем, если б вы за мной ухаживали.

Иветта зарделась.

— Довольно, — сказала она, вытаскивая иглу из вены. Она распутала резиновый жгут и, приложив к проколу кусочек ваты, смоченной йодом, деловито бросила: — Подержите и не вставайте! Я скоро вернусь.

Она поспешила к раненому, я остался один. Опять бомбили, но теперь бомбы ложились где-то в стороне. Наверное, на аэродроме. Над плитой бренчала посуда, на пол с шумом упала алюминиевая поварешка. Хозяева, видно, бросили все на произвол судьбы — и дом и миндалевый сад — и бежали к французской границе, чтобы только не попасть в лапы фашистам.

Иветта вернулась минут через двадцать. Ее смуглое лицо светилось улыбкой, глаза сияли.

— Все хорошо, будет жить! Крови он и в самом деле потерял уйму.

— У нас не было бинтов. Все израсходовали.

— Шеф разрешил выдать вам бинты. Врач у вас есть?

— Нет. В медпункт попал снаряд, все погибли.

— Что ж, придется самим перевязывать. Идемте, я дам бинты.

Иветта сняла с моей руки вату, и мы отправились в перевязочную. Там лежали несколько раненых. Вокруг них суетились сестры. Иветта протянула мне сверток.

— Здесь пакеты первой помощи. Берите и отправляйтесь назад, вас, наверное, ждут. Никак не запомню имени вашего товарища. Как его?..

— Антанас Марков.

— Передайте командиру, что Антанас Марков будет жить.

— К нему можно зайти?

— Только не сейчас, — строго сказала Иветта. — Может, к вечеру, но не сейчас.

Делать было нечего, я возвращался в надежде, что все обойдется. Антанас Марков поправится, и мы опять увидимся.

К вечеру фашисты, подтянув свежие силы, перешли в наступление. Ходили слухи, будто бы на побережье они уже подступили к границе и теперь собираются нас окружить. Я дежурил в своем грузовике под прикрытием большого дома, в котором размещался штаб батальона. На закате меня послали в соседнюю крепость Фигуэро за боеприпасами. Только я подъехал к ней, как она взлетела на воздух. Навстречу шли колонны солдат, и меня повернули обратно.

Был получен приказ отступать. Батальон отходил к Пиренеям. По пути я должен был заехать в госпиталь и забрать Антанаса Маркова.

Там меня встретила опечаленная Иветта.

— Ваш товарищ умер. Мы похоронили его на городском кладбище.

Я не нашелся, что сказать. Мне хотелось сходить на могилу, но Иветта отговорила меня.

— Уже темнеет. Одному вам не найти. А проводить некому. Все уехали. Мы эвакуируемся к границе.

Иветта всхлипнула.

— Все погибло! — вырвалось у нее. — Сейчас мы все уедем. Только шеф остается. У него в Барселоне больная жена.

— А где ваши родители? — спросил я.

— Отец во Франции, — ответила Иветта. — Он живет недалеко от Марселя. Я люблю Испанию, и мне жаль ее.

— А я думал, вы испанка.

— У меня отец испанец, а мать француженка. Она умерла.

— Значит, вы здесь добровольцем?

— Так же, как и вы.

Пока мы говорили, завязалась сильная перестрелка. Наверное, фашисты ворвались в город. Было самое время садиться за руль.

— Чего же вы мешкаете? — спросил я Иветту.

— Все машины уехали, осталась одна. Но у нее неисправен мотор. Как только шофер...

— Где машина? Я исправлю.

Мы вошли во двор. Под навесом, где должна была стоять машина, ее не оказалось.

— Удрал, мерзавец! — крикнула Иветта. — Шеф со своим шофером. Оба удрали... к фашистам.

— Собирайтесь скорее, поедете со мной! — сказал я.

Иветта вбежала в дом, а я тем временем вывел грузовик на дорогу. Перестрелка приближалась. Просвистели первые шальные пули. В стороне, бросая в небо трепетные вспышки, грохотала артиллерия. Снаряды рвались в центре города, а некоторые пролетали надо мной дальше в тыл.

Подбежала Иветта с чемоданчиком в руке и села со мной рядом в кабину. Мы понеслись вверх по косогору. Было темновато, но я не включал фар.

Шоссе начали обстреливать. Наверное, нас обнаружили. Снаряды рвались слева и справа, а я гнал, не сбавляя скорости. Решил рисковать: если перевалим через холм, мы спасены. Вперед, только вперед!

Кузов и кабину трепало осколками, а я гнал вовсю, не сбавляя скорости. Еще одно мгновение, еще одно, еще! Мотор рычал, как разъяренный зверь. Потом, вздохнув с облегчением, машина стрелой пронеслась по ровной спине холма и легко покатила вниз по отлогому спуску в долину. В темноте я нащупал руку Иветты. Она ответила мне крепким пожатием. Я поднес ее прохладные пальцы к губам.

— Мы спасены, Иветта!

Она дотронулась до моего локтя.

— Спасибо! Но Марков умер, а шеф удрал к фашистам. Мерзавец!

Теперь я включил фары. Сноп света выхватил из темноты фигурки солдат. Усталые, они брели по обочинам дороги. Я притормозил и крикнул:

— Товарищи, кто знает, где Славянский батальон?

Солдаты в ответ пожимали плечами. Вдруг справа раздался оглушительный взрыв, и к небу взметнулся громадный язык пламени. Солдаты залегли в канаву. Пламя быстро осело и с сухим треском поползло по балкам ввалившейся крыши.

— Склад на аэродроме, — сказал я, трогаясь с места. — Горят пулеметные ленты, потому такой треск.

— Там уже фашисты? — спросила Иветта.

— Нет, — я старался успокоить ее. — Это взрывают саперы, чтобы не досталось врагу.

— Тогда все в порядке, — сказала она. — Нам еще далеко?

— Не знаю. Будем ехать, пока не встретим свои посты.

Проехав еще немного, я обнаружил, что дальше дороги нет. Я остановил машину. Перед нами бурлила река: Мост через реку был взорван. Я включил фары и вышел из кабины.

— Эй, кто там? — донеслось с другого берега.

— Свои, — отозвался я.

— Брод выше по течению, километра два! Только берег там уже заминирован, — прокричал все тот же голос.

— Что же мне делать?

— Взрывай машину и добирайся вплавь.

— У меня нет динамита.

— Свали ее в реку. Один черт. А так оставлять не положено.

Я вернулся к Иветте.

— Тебе придется сойти. Подожди меня здесь.

Иветта взяла чемоданчик и вышла из машины. Я отъехал вверх по течению, где поднималась крутая скала, и спрыгнул на ходу. Грузовик накренился, затрещал и с грохотом скатился в реку. Бурлящий поток подхватил его в свои пенистые объятия, проволок немного и затопил. Я вернулся к Иветте.

— Иди, я перенесу тебя.

Сначала она противилась.

— Я сама переплыву!

Я взял ее на руки.

— Пусти меня...

— Не мешай! Вода ледяная, простудишься.

Незаметно для самих себя мы перешли на «ты». Минуты опасности сближают людей больше, чем целые годы совместной жизни.

— Ладно, Хорхе, попробуй, — наконец уступила она, обвивая мою шею. — Будем тонуть, так вместе...

Река была неширокая, но быстрая. После первых шагов я погрузился по грудь. Студеная вода щемила икры. Я споткнулся и чуть не упал. Нащупав под водой бетонное перекрытие взорванного моста, я осторожно пошел по нему. Часовой с того берега кинул нам веревку. Идти стало легче и безопасней.

— Держись, милый! — шепнула Иветта, когда я опять поскользнулся. Она сказала- что-то еще, но течение так ревело под обломками моста, что я не расслышал.

— Что ты сказала, Иветта? — крикнул я.

— Держись, милый!

— Ничего, — успокоил я. — Вот и берег.

Но у самого берега, когда часовой уже протягивал нам руку, я вдруг угодил в какую-то яму, и мы с Иветтой окунулись с головой. Правда, я пытался удержать ее на поверхности, но она так крепко обняла меня за шею, что я ничего не мог поделать.

— Пусти, Иветта! — успел я крикнуть в отчаянии, но она еще крепче прижалась ко мне. И только когда часовые вытащили нас на берег, она разомкнула руки и, стуча от холода зубами, сказала:

— Какой ужас! Чуть не утонули...

Один из часовых протянул мне фляжку с вином.

— На, выпей, не то тебе крышка.

Я взял фляжку, запрокинул голову, и вино полилось прямо в горло. Это был молодой, еще не перебродивший мускат. Я выпил почти половину и только тогда вспомнил, что сначала следовало предложить Иветте.

— Извини! — сказал я, протягивая ей фляжку.

Она пила искусно, как настоящая испанка. Ни капли сладкого напитка не упало мимо ее губ.

— Брр, какое холодное! — она даже вздрогнула, возвращая часовым фляжку. — Как вода в реке. У меня в чемодане спирт. Я дам тебе спирту, Хорхе, — сказала она. — А то и вправду простудишься.

Она открыла свой чудом уцелевший чемоданчик и достала из-под лежавшей сверху одежды бутылочку спирта.

— На, выпей! Сразу согреешься.

Я никогда не пил чистого спирта.

— Смешаем с вином, — предложил часовой и взял бутылку.

Пока часовой готовил микстуру, я уговорил Иветту пойти за скалы переодеться:

— Немного лучше, — сказала она, возвращаясь. — Жаль, у тебя нет никакой одежды.

Стараясь подавить дрожь, я ответил по возможности беспечней:

— Пустяки. Разведем костер, согреемся.

Я отпил из бутылки несколько глотков приготовленного зелья, и действительно, сразу стало теплее.

— Вы что здесь охраняете? — спросил я часовых.

Переглянувшись, они усмехнулись.

— Мост охраняем, — ответил один.

— Мост взорван, чего ж его охранять?

— Нас поставили здесь, обещали смену прислать, а смены нет и нет. Целый день во рту крошки не держали. Хорошо, хоть винный погребок поблизости обнаружили, а то хоть караул кричи.

— Может, про вас забыли? — предположил я. — Взорвали мост и забыли.

— Капитан сказал, чтобы мы уехали с последним танком, если смена не придет. Здесь еще танки должны пройти.

Я усмехнулся.

— Что здесь танкам теперь делать! Им-то сообщат, что мост взорван, пойдут другой дорогой.

— А ведь верно! И брод заминирован, — сказал часовой.

— Забыли про нас! — воскликнул второй. — Товарищ правильно говорит — нечего тут охранять!

Как всегда с наступлением ночи, перестрелка затихла, но тишина еще сильнее действовала на нервы. Если бы вокруг стреляли, мы, по крайней мере, знали бы, что находимся в окружении. Если бы шел бой в каком-то направлении, было бы ясно — там линия фронта. А теперь нас томила неизвестность.

Время от времени я отжимал воду, стекавшую вниз по штанинам. У меня было такое ощущение, будто меня, как маленького ребенка, закутали в мокрые пеленки и я никак из них не выпутаюсь. Вдали, где в Пиренеи вплеталось шоссе, во все стороны, мигая фарами, сновали машины. Но это было далеко, очень далеко. Мы сидели под обломками моста, раздумывая, что предпринять. Вдруг с того берега донесся чей-то говор.

— Взорвали мост, — произнес кто-то, и довольно громко.

— Красные сволочи! — выругался другой.

— Фашистские лазутчики, — прошептал часовой.

Его приятель вскинул винтовку.

— Не смей! — остановил его первый часовой. — Нам же сказано: в бой не ввязываться.

Было слышно, как люди на том берегу уходят вверх по течению.

— Дайте мне пару гранат, мы с Иветтой пойдем, — сказал я. — У меня только револьвер. Да и тот промок.

— На, бери, — часовой небрежно кинул две гранаты. — Если надо, могу еще дать.

— Давай четыре, — сказал я, подвешивая гранаты к поясу.

Часовой подкинул еще две.

— Идем, Иветта! — сказал я, с трудом разгибая окоченевшие ноги.

— Возьмите и нас с собой! — попросил один из часовых.

Я ответил не сразу. У них были винтовки, которые нам могли пригодиться при встрече с противником. И хотя мне хотелось остаться наедине с Иветтой, я все же решил взять их с собой. Одной рукой я обнял Иветту, в другой сжал взведенную гранату, и мы отправились в путь.

— Куда мы пойдем? — спросила Иветта.

— Надо разыскать свою часть.

Один из попутчиков усмехнулся.

— Вот как бывает на войне: найдешь себе жену, глядишь — свою часть потерял.

Мы с Иветтой переглянулись, но промолчали. Я совсем окоченел. Стиснув зубы, старался держаться. Иветта тоже дрожала как осиновый листок, и я крепче обнимал ее. Я с сожалением вспоминал свою теплую испанскую шубу, которую забыл в машине и потопил в реке. В ботинках хлюпала вода, икры сводило судорогой. Когда стало совсем невмоготу, я поставил гранату на предохранитель, присел на обочину и, засучив штанины, принялся растирать заледеневшие ноги.

Иветта опустилась рядом со мной:

— Позволь мне.

От ее массажа сразу стало легче.

— Тишина-то гробовая, — сказал один из попутчиков. Он достал из кармана сигарету и прикурил от висевшей на поясе большой зажигалки фронтового образца. — Вы как считаете, товарищ, мы не в окружении? Своими здесь что-то и не пахнет.

Дым сигареты был такой вкусный, что у меня засосало под ложечкой.

— Наши под прикрытием ночи занимают новый рубеж обороны, — ответил я.

— А мне тоже сдается, мы в окружении, — усомнился и второй часовой.

— Что за вздор! — воскликнула Иветта, продолжая растирать мои ноги.

— Конечно, вздор, — поддержал я, сам не очень-то веря в это. Просто хотелось успокоить Иветту. — Мы сейчас в нейтральной зоне и скоро придем к своим.

Часовой передал мне свою сигарету. Я затянулся, и у меня приятно закружилась голова.

— Ну как табачок? — спросил он.

— Давно не курил. Голова кружится.

— Это от любви, — усмехнулся второй попутчик, и я со злостью сплюнул.

На дороге что-то звякнуло. Мы замерли. Иветта привстала, напряженно вслушиваясь. Теперь, помимо бряцания металла, доносился мерный топот, будто по дороге от реки шагал целый батальон.

— Может, наши? — прошептала Иветта.

— Едва ли. Давайте спрячемся! — сказал я, и мы укрылись за скалой недалеко от дороги.

Их было много. Шли строем, неся на плечах какое-то оружие. У некоторых головы были повязаны чалмами.

— Марокканцы! — с дрожью в голосе сказала Иветта.

Теперь я заметил, что на плечах у них не винтовки, а лопаты.

— Это саперы, — сказал я и, поднявшись из укрытия, крикнул: — Ойга! Вы куда?

Разом лязгнули сотни лопат, толпа остановилась.

— Мы идем к республиканцам, — ответил вожак.

— Кто вы такие?

— Мы пленные.

— Где же ваш конвой?

— У нас нет конвоя.

— А где фашисты?

— На том берегу. Мы не хотим с ними. Мы хотим с республиканцами.

— Идите прямо, никуда не сворачивая! — крикнул я.

Снова послышался топот, марокканцы двинулись дальше. Теперь было ясно, что мы в нейтральной зоне. Следовало поторопиться, чтобы затемно добраться до своих.

На ближайшем пригорке мы встретили передовые посты республиканцев.

— Скажите, где Славянский батальон?

— Это поляки, чехи, болгары?

— Да.

— Они дальше, в резерве.

Здесь мы расстались со своими попутчиками. Теперь мы были вдвоем с Иветтой. Она все еще дрожала от холода, и мне было больно смотреть на нее.

— Боюсь за тебя, Иветта, — сказал я, обнимая ее. — Ты очень замерзла?

— Нет, мне теперь хорошо, — отвечала она, прижимаясь своей прохладной щекой к моему лицу. Щека была мокрая, наверное от слез.

— Не плачь, — утешал я ее. — Теперь мы в безопасности. И все будет хорошо.

— Нет, не будет, — говорила она и еще крепче прижималась ко мне; будто искала защиты от надвигавшейся беды. — Мы все потеряли. Все, все. Нет больше Испании. Вон там, в горах, французская граница, а за нею ночь, долгая, быть может, бесконечная. Дождемся ли мы утра в этих горах?

— Лождемся, Иветта! Даже после самой долгой ночи наступает утро.

— А ты сам в это веришь?

— Верю.

Она высвободилась из моих объятий, и мы продолжали путь.

Вдалеке, в стороне Средиземного моря, по небу разлилось багровое зарево, и оттуда донеслись раскаты взрыва:

— Саперы взрывают мосты, — сказал я. — За ночь наши займут оборону, а завтра перейдем в наступление. Еще не все потеряно.

— Если б это было так! — с детским простодушием воскликнула Иветта.

На холме, по обе стороны дороги, саперы-марокканцы,которых мы недавно встретили, уже рыли окопы. Мы прошли мимо них и стали спускаться в небольшую долину, мерцавшую огнями костров. Вокруг них теснились солдаты.

— Пойдем погреемся! — сказала Иветта.

— Идем.

Это был мой батальон. Товарищи решили, что я попал в плен, и теперь были рады увидеть меня целым и невредимым. Правда, к радости примешивалась горечь — известие о смерти Антанаса Маркова. Когда я сообщил, что за ним ухаживала Иветта, они обступили ее, усадили у огня, наперебой предлагая чай. А я тем временем отправился доложить обо всем командиру.

— Да, жаль Маркова, — сказал командир, выслушав меня. — В Болгарии мы вместе работали в подполье. Чудесный парень. А насчет машины не горюй. Все равно не там, так здесь ее пришлось бы взорвать или уничтожить. Иди отдыхай. Завтра бой.

Я понял, что положение серьезное, и спросил командира, как быть с Иветтой. Подумав, он сказал:

— Пускай пока остается у нас. В батальоне нет ни одного медика.

На обратном пути мне попалась брошенная беженцами повозка. Возле нее на веревке дергался голодный ослик. Я пустил его пастись на заиндевевший лужок. Повозка была пуста, но рядом, на земле, между двух камней лежала пуховая перина. Я взвалил ее на плечи и, довольный, зашагал к нашему костру.

— Это тебе, Иветта!

Под шуточки товарищей я положил около нее перину, а потом сообщил о решении командира.

— Как хорошо, что я останусь с вами! — обрадовалась Иветта.

Стали устраиваться на ночлег. Друзья дали мне одеяло. Я нагрел перину над костром, расстелил ее и предложил Иветте отправляться на боковую.

— Нет, на перине ляжешь ты. Смотри, ведь насквозь мокрый.

— Как только ты ляжешь, я разденусь и высушусь.

— Раздевайся, я не смотрю, — сказала Иветта.

— Я разденусь, когда ты уснешь.

— Тогда не стану тебя задерживать, — усмехнулась Иветта и юркнула под одеяло.

— Как здорово ты нагрел постель! Я чувствую себя совсем как дома.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Только ты не оборачивайся, я раздеваюсь.

— Не простудись, милый!

Милый... Мне хотелось сказать в ответ что-нибудь очень ласковое, но я смутился, а Иветта все говорила из-под одеяла:

— С этого дня я медсестра без медикаментов. Все забыла в госпитале. А ты тоже хорош — не напомнил!

— Я не думал, что все так... обернется. А главное, у нас не было времени. В Кабанелью ворвались фашисты.

— И ты мне ничего не сказал?

— Не хотел тебя волновать.

Иветта молчала. Я развесил вокруг огня одежду на вбитых в землю колышках. От нее валил пар, как из кипящего котла.

— Хорхе! — вдруг раздался голос Иветты.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Я думал, она давно спит.

— Хорхе! — повторила она.

— Тебе холодно, Иветта?

— Да нет, мне очень тепло. А тебе не холодно?

— На мне спортивные брюки, — соврал я. — Мне совсем не холодно.

— Значит, я могу посмотреть на тебя?

— Лучше спи, Иветта.

Из-под одеяла показалась и тут же скрылась голова Иветты:

— Сумасшедший, ты же простудишься!

— Ну что ты! Я закаленный и сильный.

— Я знаю, ты сильный. Почему не все такие сильные?

— Есть и сильнее, Иветта.

— А по-моему, ты самый сильный.

— Ты тоже сильная, Иветта.

— Мне очень страшно... за себя...

— Чего тебе бояться?

— Тебе можно рассказать?

— Что ты хочешь мне рассказать?

— Я боюсь за свою жизнь.

— Тебе ничто не угрожает. Если не сумеем задержать фашистов, мы уйдем во Францию. Спи спокойно, Иветта, скоро утро.

— А меня вовсе не пугает — погибнуть в бою. Меня пугает... Я не знаю, как тебе объяснить. Меня пугает простая, обыденная смерть.

— Если останемся живы, она рано или поздно доберется и до нас. Что поделаешь — закон природы.

— Но я умру раньше.

— Почему ты вдруг решила?

— Моя мама умерла. Она могла еще долго жить, а вот умерла.

— Отчего она умерла?

— От рака.

— От рака?

— Да. У нее был рак легкого. Сделали операцию, но было уже поздно. И умерла...

— Но при чем тут ты? Какие глупости, Иветта! Спи! Я сердит на тебя и не хочу с тобой разговаривать.

— Не сердись, милый! — ласково сказала Иветта. — Просто я хотела тебе все рассказать, чтобы ты знал... Я боюсь, и у меня в груди рак.

Теперь я не на шутку рассердился.

— Ну с чего ты взяла? Какая чушь!

— Совсем не чушь, дружок, — продолжала Иветта, — у меня одна грудь больше другой. Потому-то я и боюсь...

— Да это так у всех женщин, — пытался я ее уверить.

— У всех? — серьезно переспросила Иветта. — А ты откуда знаешь?

— Знаю. Мне рассказывали, — соврал я.

— Кто тебе рассказывал?

— Знакомый врач.

Иветта как будто поверила.

— Может, он прав. Если бы ты знал, как не хочется умирать! Хочется сделать что-нибудь такое — не для себя, конечно, — для других. Чтобы люди были счастливы... Что-то очень, очень хорошее... Что бы я могла такое сделать, Хорхе, а?

— Мы еще сделаем много хорошего, — утешал я Иветту. — Только выбрось из головы эту чушь. Спи. Видишь, над горами уже брезжит рассвет.

— И тебе пора ложиться, — сказала она, подвинувшись на край перины. — Я нагрела тебе место.

Я поцеловал ее.

— Спи, моя милая! Как только высохнет одежда, я лягу с тобой.

Иветта замолчала, как будто уснула. И кругом все спали. А мне теперь было не до сна. Костюм мой высох, я оделся и, присев на теплый камень у костра, глядел на тлеющие угли. Бедная Иветта! Может, она и в самом деле больна. А чем я могу ей помочь? Ничем. Разве постараться разуверить ее, успокоить? И только эта ночь, одна ночь! Завтра бой. Может, я погибну. Может, погибнет она, вынося с поля боя раненых. Может, останемся живы, но война разлучит нас, и мы больше никогда не увидимся, никогда...

Я подбросил в костер охапку хвороста. Он, как порох, вспыхнул жарким пламенем. Я подошел к Иветте и снял с ее лица одеяло. Она не проснулась. Она спала, плотно сжав губы и откинув назад голову, точно ребенок. Черные пряди волос и четко очерченные брови делали ее лицо совсем бледным. Сколько ей лет? Наверное, немногим больше двадцати — двадцать два, двадцать три. Она мне нравилась не только своей хрупкой красотой, но и каким-то детским простодушием.

Я осторожно откинул край одеяла и улегся рядом, положив свою ладонь на ее теплое плечо. Она пошевелилась во сне, но не проснулась. Очень устала. Мне казалось, ее волосы источают запах миндаля.

На рассвете я отправился в штаб батальона получить винтовку. Вернувшись, я застал Иветту в окружении товарищей.

— Я, наверное, выгляжу ужасно, — сказала она весело.

— Ты выглядишь чудесно! — ответил я.

Товарищи уходили на позиции. Мы с Иветтой простились сдержанно, словно стесняясь вчерашней теплоты и близости. Она дала мне свой адрес.

— Если будешь во Франции и к тому времени не забудешь меня, напиши.

— Иветта! — воскликнул я с укоризной, но больше ничего не сказал, просто спрятал бумажку с адресом в карман. — Мне пора. Товарищи ждут. — Я протянул ей руку. — До свидания!

— До свиданья, Хорхе! Будешь во Франции... напиши!

Растянувшись цепочкой, мы шли соединительным ходом, который за ночь выкопал саперный батальон марокканцев. Бруствер из свежей кроваво-красной глины был совершенно лишен маскировки. Я подумал, что эти окопы послужат прекрасной мишенью для авиации и артиллерии фашистов. На пригорке я выбрался из траншеи и оглянулся. Иветты не было видно. Никого там не было видно. И почему-то вдруг мне вспомнились ее слова: «Дождемся ли утра в этих горах?»

— Дождемся, Иветта! Должны дождаться! — почти крикнул я и, спрыгнув с траншеи, бросился догонять товарищей.

3

После той ночи прошло несколько лет. Все эти годы я провел в концентрационных лагерях и не писал Иветте, боясь причинить ей неприятности. Она благополучно пережила последние битвы за Испанию. Об этом я узнал от врача-болгарина, вместе с которым Иветта перешла французскую границу и затем была интернирована так же, как и я. Но поскольку она была французской подданной, ее вскоре отпустили, и она вернулась к отцу. Отец Иветты был рыбак и жил неподалеку от Марселя в маленьком городе Касси на берегу Средиземного моря. Вот и все, что мне было известно об Иветте. Отправляясь к ней, я понимал, что подвергаю ее опасности, но у меня не было иного выхода: она одна могла мне помочь.

Темной и дождливой апрельской ночью я спрыгнул на ходу с товарного поезда Марсель — Тулон, как только он сбавил скорость. Я привык обходить стороной станции, потому что там всегда дежурили жандармы и сыщики, а встречаться с ними у меня не было ни малейшего желания. Один мой вид мог вызвать подозрение. Костюм мой — смесь республиканской формы и штатской одежды — был вконец затаскан. Правда, его прикрывал изрядно потертый, к тому же тесноватый плащ, полученный от какой-то благотворительной организации. Зеркала у меня не было, но я не сомневался, что похож на пугало: годы, проведенные в концентрационных лагерях, не могли не оставить отпечатка на моем лице. Но хуже всего было то, что в кармане у меня не имелось никаких документов, а я не сомневался, что моя фотография с отпечатками пальцев и особыми приметами хранится в архивах любого департамента и в каждой картотеке гестапо.

Дней десять я скитался по горам вокруг Марселя, выжидая, пока жандармам надоест меня разыскивать. Чтобы замести следы, я пошел даже на хитрость: на берегу реки, выше порогов оставил смену белья в надежде, что те, кто найдет ее, подумают, будто я разбился о камни, а мой труп унесло течением. И только тогда, спустя десять тревожных дней, я решился, наконец, приблизиться к маленькому Касси, где надеялся разыскать Иветту.

Спрыгнув с поезда, я больно ушиб ногу о какой-то булыжник, и мне пришлось полежать в кустах, пока утихнет боль Но особенно медлить было нельзя, я плохо знал дорогу, к тому же идти приходилось в темноте, пробираясь по чужим садам, перелезая через ограды и уклоняясь от встречи с собаками, которых прежде я так любил, а теперь терпеть не мог. К счастью, в эту ночь они не докучали мне. Наверное, дождь и холодный мистраль разогнали их по конурам. Через несколько часов пути я поднялся на пригорок. С него я увидел море и стиснутый скалами Касси. Рассмотрев дорогу, я выбрался на мокрый асфальт и скоро уже шагал по извилистым улочкам города. Иветта рассказывала, что домик ее отца стоит у самой пристани, я без труда нашел его и постучал в дверь.

Я подождал, но никто не отозвался. Тогда я постучал в ставню. За окном послышался сердитый голос:

— Кто там барабанит? Ступайте к двери!

Я вернулся к двери. Она приоткрылась, и в ярком электрическом свете я увидел мужчину лет пятидесяти в одном нижнем белье. Оглядев меня с ног до головы, он грозно спросил:

— Вам что угодно?

— Я ищу Иветту.

— Зачем вдруг среди ночи вам понадобилась моя дочь?

— Пожалуйста, передайте ей, что пришел Хорхе.

— Ее здесь нет, — все так же сурово ответил мужчина, намереваясь захлопнуть дверь.

— Скажите, где мне найти ее? — взмолился я в отчаянии. — Она нужна мне по очень важному делу.

— По важному делу? — в раздумье повторил хозяин. — Ну ладно, войдите!

Я вошел в переднюю. Отец Иветты закрыл дверь на задвижку.

— Проходите!

— Я весь промок. Позвольте оставить плащ в передней.

— Оставьте!

Я скинул плащ, повесил его на вешалку. Мы вошли в небольшую натопленную кухню. В нос ударил запах жареной рыбы, и я невольно проглотил подступивший к горлу комок.

— Обождите здесь, я оденусь.

Не взглянув на меня, он вышел в соседнюю комнату и скоро вернулся. На нем были брюки, на плечи наброшена старая куртка, усыпанная рыбьей чешуей. Подтолкнув ногой ободранный стул, он сказал:

— Почему не садитесь?

Мы сели.

— Ну, рассказывайте, что случилось?

Я замялся. Что мне было рассказывать? Мое молчание разъярило хозяина.

— Вы что, онемели? Говорите, я жду! Давно знакомы с моей дочерью?

— С испанской войны.

Отец насторожился. Достал пачку сигарет, предложил и мне. Мы закурили.

— Значит, с испанской войны, — повторил он. — Скверно вы там воевали. Зачем отдали Испанию фашистам?

— У нас не хватило оружия.

— У вас не хватило мужества — вот в чем беда! — почти крикнул отец Иветты. — Вы фашистам отдали Испанию, мы — Францию. Позор!

— Франция нам не помогала, — сказал я, но мой собеседник не слушал меня.

— Позор, дважды позор! — крикнул он. — Теперь они повсюду, эти синие нацистские фазаны. Республика погибла. Давно хворала, давно подгнивала, а теперь совсем погибла.

— Еще не все потеряно, — возразил я.

Он грохнул кулаком по столу.

— Все потеряно, все! Когда я вижу на улицах Марселя этих кичливых фазанов, этих живодеров-бошей, у меня сердце кровью обливается. Вы виноваты. Если бы разбили фашистов в Испании, то и Франция осталась бы свободной.

— Мы тут ни при чем, отец, — не уступал я.

— Вы скверно воевали.

— Мы отлично воевали.

— От-лично-о! — процедил сквозь зубы отец, но тут же смягчился. — Кое-кто, конечно, воевал неплохо. Но этого мало. И во Франции кое-кто воевал неплохо, но этого мало. Все должны были воевать, а все не воевали. Потому-то вас одолел Франко, а нас — Гитлер.

— Иветта отлично воевала, — сказал я, и отец совсем растаял.

— Ну, только честно: меня не посрамила?

— Иветта отлично воевала, она у вас отважная.

— Не врете?

— Нисколько.

— Но теперь-то и она пропащая душа, — с грустью произнес отец.

— Пропащая?

— Она так переменилась! Потянуло ее, видите ли, на легкую жизнь. Вот и меня оставила...

— Оставила? — воскликнул я.

— Да, — тихо ответил отец. — Оставила. Видать, мечтает поймать в свои сети одного из синих фазанов. Для меня больше нет Иветты, умерла...

— Вы преувеличиваете.

— И не думаю. Мне даже стыдно бывать у нее.

— А где она живет?

— Пускай себе живет где хочет.

Лишь спустя некоторое время я выяснил, что Иветта жийет в Марселе и работает буфетчицей в одном из баров испанского квартала. Я пытался убедить отца, что в этом нет ничего предосудительного, но он стоял на своем: тот, кто сейчас поит и кормит мерзавцев, тот и сам мерзавец. На это я возразил ему, что он своей рыбой тоже кормит мерзавцев. И отец задумался.

— А что делать? — вздохнул он. — Не могу же я съедать весь улов. И на что прикажете жить? На одной рыбе далеко не уедешь.

— Вот видите! — воскликнул я, надеясь, что теперь мне удастся переубедить его. — Ей ведь тоже на что-то надо жить! Она ведь тоже должна где-то работать.

— Она могла бы работать у меня, — пробурчал отец.

— А рыба тоже идет гитлеровцам, — сказал я, и отец был вынужден согласиться.

— Все идет гитлеровцам, все.

Отец угостил меня холодной жареной рыбой. Я ел все подряд, и это нравилось хозяину. Он принес из чулана бутылочку красного вина. Мы наполнили стаканы и чокнулись.

— Вы заночуете у меня? — спросил он.

Я решил обо всем рассказать ему. Хозяин выслушал меня и задумался.

— Это хуже, если вас разыскивает полиция. Но на улицу я вас не выгоню. Можете остаться. Ко мне никто не заходит. Только сами не показывайтесь на улице.

После ужина он отвел меня в комнату Иветты.

— Здесь все как прежде, — сказал он. — Мне все кажется, она одумается, вернется к отцу.

— Как ее здоровье? — спросил я.

Отец рассмеялся.

— Кто ж в ее годы на здоровье жалуется! Мне бы такое здоровье, я бы горы сдвинул.

Комната Иветты была небольшая, но уютная. Посредине, изголовьем к стене, стояла чистенькая кровать.

— Здесь она спала, — сказал отец. — Если вам будет холодно, возьмите еще одно одеяло... Вон там, в комоде.

Отец один за другим выдвигал ящики, пока не нашел одеяло.

— Вот здесь ее платья, — отец приоткрыл шкаф, стоявший у двери. — Видите, какой порядок. Иветта была очень аккуратная. Чистоту любила... Вся в мать! А это ее книги, — продолжал он, подходя к старомодной резной полочке. — Она много читала. Мы-то с матерью думали — будет у нас ученая, да ничего не вышло. Значит, не судьба...

Отец говорил об Иветте так, словно она была покойницей. Меня это раздражало, но я не смел ему перечить. И все же я понял, что отец не так уж сердит на Иветту, как могло показаться с первого взгляда. В душе он по-прежнему любил ее, только виду не подавал по суровости своей рыбацкой натуры.

Отец погасил свет и открыл окно. Комнату наполнило свежее дыхание моря.

— Давно не проветривал, — сказал он и, выглянув в окно, продолжал: — А дождь как будто перестал, и ветер утих. Завтра пойду в море.

Я опустился на стул и молчал. За окном, у мола шумело море — раздольное, свободное, вечно беспокойное море. Я воспринимал его рокот не только слухом, но каждым своим нервом, каждой клеткой. И мне казалось, что весь городок, примостившийся на прибрежных скалах, слегка вздымается и опускается на волнах, словно грудь человека. Я, наверное, стал чересчур чувствительным. Я, наверное, стал похож на волка, годами таившегося от своих преследователей, которому в каждом шорохе чудится ружейный выстрел.

Отец закрыл окно и снова включил свет. Только тогда я заметил на стене в дубовой раме портрет красивой женщины. Где я видел это лицо? Нет, конечно, не Иветта, но такая же хрупкая, те же тонкие черты, те же темные густые волосы, те же губы, тронутые милой улыбкой.

Я встал и подошел поближе.

— Моя жена, мать Иветты, — сказал хозяин, перехватив мой взгляд. — Когда-то слыла первой красавицей в городе. Из-за нее я такое... Вы никому не расскажете?

— Мне здесь некому рассказывать.

— А Иветте не расскажете?

— И ей не расскажу.

Он принес еще одну бутылку вина. Мы выпили, и он продолжал.

— Восточнее Касси стоит над морем крутая скала. Мы зовем ее скалой Смертников. В былые времена с нее сбрасывали осужденных преступников. И вот с этой скалы я в драке столкнул своего соперника. Не рассчитал, ударил сильнее, чем следовало... Она была и впрямь хороша, понимаете! Просто писаная красавица. Я чуть с ума не сошел.

— Он разбился?

— В лепешку. Скала-то метров в восемьдесят. А под нею камни и вода. Потом люди говорили, что он забрался туда пьяный и свалился. Вот что меня выручило. И не я один, по ней многие сохли, но любила она только меня.

— И умерла? — спросил я, будто ничего не знал.

— Умерла, — вздохнул отец, — у нее в правой груди завелся рак. Отвез я ее на моторке в Марсель, положил в больницу, операцию делали, да было уже поздно. И откуда берется такая болезнь? Говорят, от рыбы.

— Ерунда, — сказал я.

— Вот и я так думаю. А какие у нее были груди — словно спелые яблоки! Разве мог я подумать!

— Такова жизнь, — сказал я.

А он добавил:

— Да, жизнь — это вам не клумба с цветами. Жизнь — это бурное море. Кто выплывет на берег, а кто и утонет.

Так вот мы и беседовали с ним как два добрых, давнишних приятеля. Он наполнил стаканы, и мы снова чокнулись.

— За дружбу! — сказал он.

И я повторил:

— За дружбу!

— А воевали вы все-таки скверно. Сейчас все воюют скверно. Если бы получше воевали, давно бы раздавили эту коричневую каракатицу. Вы кто такой?

— Латыш.

— Латыш?

— Из Советского Союза.

Отец откинулся на спинку стула, некоторое время пристально разглядывал меня, потом спросил:

— Не врете?

— Нисколько.

— На вас вся надежда, только на вас! Одним русским под силу разбить немцев. Остальные — зайчата. Нет, хуже, чем зайчата. Иной заяц так проведет охотника, что ой-ой-ой! А эти встанут, лапки кверху — на, стреляй.

Отец принес третью бутылку вина. Мы распили ее. У меня закружилась голова. Когда хозяин собрался идти за четвертой, я взмолился:

— Может, хватит?

— Хорошо, — согласился хозяин. — Вы, я вижу, устали. Ложитесь-ка спать! Простыни чистые. Иветта перед отъездом застелила. Не подумайте, что моя Иветта плохая дочь. Просто она упрямая, очень упрямая, а в остальном...

— Иветта чудесная девушка! — докончил я.

Пожелав друг другу покойной ночи, мы разошлись.

— Завтра привезу вам свежей рыбы, — уже в дверях сказал отец. — Только на улицу не показывайтесь. У жандармов нюх собачий. А вечером я отвезу вас в Марсель. До свиданья.

Я остался один в славной комнатке Иветты, один за долгие годы в чистой и прибранной комнате. Где я только не спал за то время! В горах Гвадаррамы и Морены, где под каждым камнем прячутся скорпионы. Спал под звездами Кастилии, Андалузии, Эстремадуры, Валенсии и Каталонии, по сырым долинам рек и на сухих пригорках, где змеиные выводки посбрасывали свои кожи для устрашения тех, кто вздумает там заночевать. Я спал в Пиренеях, на ветвях дубов, в окопной грязи, в карцерах и бараках концентрационных лагерей. И вдруг я очутился в комнате, в отдельной комнате с постелью, с чистыми простынями, мягкой подушкой и теплым одеялом! Неужели это не сон? А в каких-нибудь двадцати километрах, в испанском квартале Марселя, работает в баре Иветта. И сейчас она, наверное, стоит за стойкой, разливая вино мерзавцам.

Помнит ли меня Иветта? Помнит ли ночь, проведенную вместе, когда она так трогательно говорила мне: «Держись, милый!»? И я держался все эти годы. Ни перед кем не склонял головы, никогда меня не терзали трусливые мысли о том, чтобы сдаться или отступить. Да, я как будто неплохо держался. И теперь останусь верен себе, если только черная кошка неудачи не перебежит мне дорогу. Но и тогда я не сдамся...

Я подошел к зеркалу и посмотрел на себя впервые за долгие месяцы. Вид у меня был ужасный. С этакой шевелюрой, с такой бородой невозможно было показаться на глаза Иветте. А мой костюм! Он превратился в сплошные лохмотья. В него въелась пыль пяти концентрационных лагерей, к нему пристала грязь канав, в которых я скрывался, в него впитались воды рек, которые я переплывал. От моей одежды, наверное, за версту несло потом. Только такой человек, как отец Иветты, сам пропахший морем, рыбой и потом, мог это вынести. В таком виде нельзя было ложиться в чистую постель, и потому я отправился на поиски ванной. Я нашел ее рядом с кухней. Повернув кран, я залез под холодный душ. Тело кололи студеные струйки, но это было сущим пустяком по сравнению с теми ледяными реками, в которых мне пришлось в свое время купаться. Прохлада разогнала усталость и опьянение. Я вернулся в комнату бодрым и свежим, будто проспал несколько дней подряд.

Я засветил ночник и погасил лампу. Комната наполнилась оранжевым светом. В дверь постучали. Я открыл. Передо мной стоял отец Иветты с узелком белья.

— Я подумал, что вам понадобится свежее белье. Тут рубашка и подштанники. А воду в ванной можно было разогреть. Почему не сказали?

— Спасибо! И так сойдет!

— До свиданья. Мне завтра на работу. А вы спите сколько влезет.

Отец ушел. Я надел чистое белье и забрался под одеяло. Смогу ли заснуть? Ведь я привык жить, как затравленный зверь, покидая логово только ночью, а днем отсыпаясь в скалах или густом лесу. Ночь для меня была надежной подругой. Дневному свету я не доверял. День был слишком яркий, навязчивый и коварный. Только под покровом темноты я чувствовал себя в безопасности от предательского взгляда, от ищеек и пули убийцы.

Я погасил ночник. Все предметы вокруг меня растворились. Я окунулся в бесконечную нежность постели Иветты. Сколько ночей провела она здесь, мечтая о любви, о счастье, о большой жизни и о том, чтобы сделать что-то хорошее! Может, на эту подушку, к которой я сейчас приник щекой, лились горячие девичьи слезы. Как ты там, Иветта? Ты все та же?

За окном шумело море, снова шел дождь, но ветер затих. Постепенно затихали и мои воспоминания, и я заснул крепким безмятежным сном, каким давно не спал.

На рассвете, перед тем как выйти в море, отец Иветты принес мне свой костюм и пальто.

— Ваш наряд не годится для Марселя. На первом же перекрестке остановят. Побрейтесь, переоденьтесь! А вечером я вас отвезу.

Когда он ушел, я побрился, примерил костюм. Сшит он был старомодно, зато был мне впору. Я посмотрел на себя в зеркало. Совсем другое дело!

Отец вернулся расстроенный и хмурый: буря загнала в сети плавучую мину.

— Теперь ищи денег на новую сеть, — сокрушался отец. — А где их взять?

Едва стемнело, мы отправились на пристань. Сторож, повернувшись к нам спиной, делал вид, что ничего не замечает. Мы сели в лодку, запустили мотор и вдоль мола вышли в море.

Отец Иветты решил высадить меня в ближайшем заливе Энво и оттуда показать безопасную дорогу на Марсель.

— Я бы мог вас подвезти и ближе, — сказал он, — только там повсюду береговые батареи. Уж лучше пристать в заливе Энво. Он похож на фиорд, и там есть отличная пристань.

Ничего другого я не мог придумать и потому во всем положился на отца Иветты. А Касси уже мигал позади двумя синими глазочками. За ним поднималась темная громада скалы, с которой отец в пылу драки сбросил своего соперника. Впереди, справа от нас, всплыл изрезанный бухтами лесистый берег. Через полчаса отец выключил мотор и сел на весла.

— В самом устье залива из воды торчит каменный клык, — сказал он. — Смотрите, как бы нам не напороться на него.

Действительно, у входа в залив над водой поднимался обломок скалы. Я схватился за руль. Обогнув камень, мы скользнули в черную пасть залива. Скалистые кручи громоздились над нами все выше и выше. У подножья их лениво плескалась вода. Кругом стояла мертвая тишина, как будто мы находились в глубоком подземелье. Луна сквозь пелену облаков цедила мелкую, едва различимую серебристую пыль. Небо постепенно прояснилось, и на фоне светлеющих туч четко выступила почти отвесная остроконечная скала. Я указал на нее отцу Иветты.

— Ее зовут Пирамидой, эту скалу, — пояснил он. — Там кончается залив и начинается суша.

Вскоре лодка пристала к узким мосткам. Пока отец привязывал ее, я спрыгнул на доски и, держась руками за каменный выступ, вышел на усеянный галькой берег. Вскоре меня нагнал отец Иветты.

— Я пойду вперед, — сказал он. — А то тут в два счета можно свернуть себе шею. Вон видите, сколько крестов на той скале.

Только теперь я заметил в просвете горизонта черные силуэты крестов.

— По берегу много всяких таинственных пещер. Они так и манят туристов. И не один из них нашел себе тут конец.

Мы продвигались с большой осторожностью. Тропинка, петляя между скал, взбиралась все выше, пока не привела нас в соснячок. Молча миновали какой-то санаторий и очутились на каменистом склоне. Под нами лежала долина. По ту сторону ее вздымались холмы, поросшие кустарником и редколесьем.

— За этими холмами — Марсель, — шепотом сказал отец. — На пути вам попадется барак — это военный лагерь. Держитесь левее. А вон с того холма увидите город. Шагайте прямо на храм Святой богоматери-спасительницы. Вы легко его отыщете в северо-восточной части города, на возвышенном месте. А уж оттуда спускайтесь прямо в старый порт.

Он дал мне немного денег на дорогу, наказав кланяться Иветте, и распрощался со мной.

Дальнейшее путешествие оказалось куда более трудным, чем я предполагал. Хорошо еще, что ночь была не слишком темной, а луна не слишком яркой. Я часто останавливался в тени деревьев, внимательно изучая местность. Наконец я пересек долину и, взобравшись на пригорок, увидел Марсель. Было уже поздно, и я боялся, что не успею прийти в город во́время. Мне хотелось встретить Иветту не дома, а в баре, так будет безопасней. Конечно, я допускал, что она вообще не станет со мною разговаривать. Ну что ж, тогда придется отправиться в горы. Всегда найдутся люди, которые захотят и смогут помочь. Отступать мне было некуда. Лучше умереть, чем возвращаться за колючую проволоку.

Отдохнув немного, я опять пустился в путь, придерживаясь храма Святой богоматери. Под гору шагать было легко. Вскоре я набрел на тропинку, которая привела меня на окраину города. Дальше я решил идти напропалую, не прячась и не скрываясь.

И вот после нудных поисков я в раздумье стоял перед баром Иветты — зайти или дожидаться ее на улице? Не успел я принять решение, как дверь отворилась, и на улицу вышло несколько подвыпивших мужчин. По одежде и походке было видно, что моряки. Дверь осталась приоткрытой, и я, подняв воротник, вошел в бар.

Это было весьма неприглядное, прокуренное помещение с пятью-шестью столиками и подковообразной стойкой. Вдоль нее стояли высокие табуреты. На одном из них сидел щеголевато одетый лысый мужчина и, ссутулившись, пил вино из сверкающего бокала. В углу за бутылкой о чем-то спорили два приятеля. Иветты не было. Я сел за свободный столик, откуда был виден весь бар. Не отрываясь, смотрел на красные портьеры, висевшие на двери за стойкой. Если Иветта в баре, она за этими портьерами. И не ошибся. Портьеры раздвинулись, вошла Иветта. Она с улыбкой что-то протянула мужчине за стойкой, потом направилась ко мне.

— Я вас слушаю, что вам угодно?

Я раздумывал, что́ бы мне заказать.

— Может, красного вина желаете?

— Дайте вермута, — сказал я.

— К сожалению, вермута нет.

— Тогда красного вина.

Иветта вернулась за стойку. Она, видно, не узнала меня, и потому я смелее стал приглядываться к ней. Девушки из бара привыкли, что мужчины пялят на них глаза, и очень скоро перестают обращать на это внимание. Иветта утеряла что-то очень привлекательное, наверное свое девичье простодушие, зато стала красивее, во всем ее облике появилась спокойная уверенность зрелой женщины.

Она принесла вино и сказала:

— У нас есть устрицы. Вам подать?

— Принесите, пожалуйста.

Иветта отправилась за устрицами. Движения у нее были быстрые и ловкие.

Когда же мне с ней заговорить — сейчас или подождать? И кто этот тип за стойкой, который ей улыбается все время? Вот достал сигарету, прикурил, пустил пышное облако дыма.

— Чудесные сигареты, Иветта! — сказал он.

— Мне подарил их знакомый моряк, — ответила Иветта, высыпая на тарелку устрицы.

Ароматный дым сигареты рассеялся по всему бару, и мне вдруг припомнился тот вечер у взорванного моста, когда часовой угостил меня необыкновенно вкусной сигаретой. Я тогда курил, а Иветта растирала мне ноги. Если бы она только знала, что вчера я спал в ее кровати, а теперь вот сижу в ее баре и смотрю ей прямо в глаза! А Иветта, по-прежнему ничего не подозревая, принесла мне устрицы. Я поблагодарил ее. Она вернулась на свое место и включила приемник. Негромко заиграла музыка.

— Париж, — сказал лысый мужчина.

Иветта вздохнула:

— Да, Париж...

Те двое, что сидели за столиком в другом конце бара, поднялись и вышли. Собеседник Иветты покосился в мою сторону и стал застегивать пальто.

— Мне пора, — пробурчал он, вставая.

— Привет друзьям, Жак! — сказала Иветта. — Не забывай нас!

Жак положил на стойку деньги, пожал руку Иветте и вышел. Мы остались вдвоем. Надо было спешить, пока никого не было. Иветта присела и, покачиваясь в такт музыке, задумчиво уставилась в потолок, предавшись воспоминаниям.

Я тихо встал и незаметно приблизился к стойке.

— Я не задерживаю вас, Иветта?

Она посмотрела на меня настороженным, изумленным взглядом.

— С чего вы взяли?

— Вероятно, пора закрывать.

Она медленно приподнималась, не сводя с меня пристальных глаз.

Я улыбался.

— Хохре! — почти вскрикнула Иветта, потом тихо повторила: — Хорхе...

Я протянул ей руку, и она крепко сжала ее.

— Хорхе... Как ты отыскал меня?

— Мне надо поговорить с тобой, Иветта.

— Я закрою бар. Уже пора...

Она подбежала к двери, повернула ключ, погасила люстру и раздвинула красные портьеры за стойкой.

— Хорхе, иди сюда... ко мне.

Я вошел в комнату за стойкой. Некоторое время мы молча стояли друг против друга. Потом она прижалась ко мне. В баре тихо наигрывала музыка. В дверь стучал запоздалый посетитель, но мы не обращали внимания. Мир для нас перестал существовать. Были только она и я, я и она.

— Хорхе, — наконец прошептала Иветта, — откуда ты взялся?

— В твоем баре нет ушей? — спросил я.

— Можешь говорить спокойно, здесь никого нет, — ответила она. — Только выключу радио и погашу лампу над стойкой, чтобы никто не вздумал стучаться.

Вернувшись, она опустилась рядом со мной на кушетку, взяв мои руки в свои.

— Рассказывай, милый, рассказывай!

— Десять дней назад я совершил очередной побег из концентрационного лагеря.

— Что это был за лагерь?

— Под Экском, у Этандеберского озера.

— Недалеко от Марселя?

— Да, на каком-то кирпичном заводе. Это был мой пятый концентрационный лагерь.

— Бедненький! — сказала Иветта, поглаживая мои волосы. — Такие лагеря теперь под каждым городом.

— Полгода я просидел в печи для обжига кирпича за побег. Печь у нас заменяла карцер... Два года я шел от Бискайского залива через Южную Францию, пока не нашел тебя.

— Ты шел ко мне?

— Сначала я стремился к своим товарищам, но опоздал. Они уехали в Советский Союз. И тогда я... решил разыскать тебя.

— Ты же мог написать мне.

— Я боялся.

— И правильно сделал. Я должна быть вне подозрений.

— Я так и думал.

— Славный ты мой! — Иветта обняла меня. — Сколько ты выстрадал!

— Я видел людей, страдавших больше меня.

— Сейчас вся Франция страдает, — сказала Иветта. — Помнишь утро в Пиренеях?

— Помню.

— Когда ты уходил в окопы, мне казалось, ты уходишь на верную смерть. И я заплакала. За эти годы я много плакала.

— И теперь плачешь?

— Нет, теперь не плачу. Теперь я знаю, что делать.

— А тогда не знала?

— Тогда не знала.

Я с полуслова понял Иветту и был рад за нее: у нее есть дело, в которое она верит и которому отдает все свои силы.

— Послушай, — прервала Иветта мои размышления, — у тебя есть документы?

— Нет.

— Никаких?

— Никаких.

Иветта задумалась.

— Я постараюсь достать. Сохранилась у тебя хоть какая-нибудь фотокарточка?

— Очень старая. К тому же промокшая.

Я достал из кармана фотографию и протянул ее Иветте.

— Вот таким ты был тогда в Испании! — воскликнула Иветта. — Мы ее переснимем. Дня через два, через три ты получишь паспорт.

— Где я смогу пробыть эти дни?

— У меня. Один моряк оставил мне в залог свои документы. Обещал зайти позже. Я тебе дам их. Он примерно твоих лет и даже слегка похож на тебя.

Иветта выдвинула ящик стола и достала удостоверение. Смеясь, сравнила меня с моряком.

— Ну, смотри, разве не похож?

У него была тяжелая челюсть боксера и крупный нос.

— Ну, челюсть я еще с грехом пополам могу выпятить, но где же я возьму такой нос?

Иветта смеялась.

— Запомни свою новую фамилию и прячь в карман. Жандармы наши туповаты. Для них главное — фотография и печать. Ну, пошли.

Я помог Иветте надеть пальто, и мы вышли на улицу. Было поздно. Огромный город спал. Иветта жила в двух шагах от бара. Я взял ее под руку, и мы стали спускаться по лестнице, ведущей к старому порту.

— Вот так мы шли тогда в Испании, — шепнула Иветта.

— Тогда нам было холодно, — сказал я.

— И ты насквозь был мокрый.

За спиной послышались шаги. За нами кто-то шел.

— Шпик, — прошептала Иветта.

Я крепко обнял ее за талию.

— Милый, — громко сказала Иветта. — Какая ночь! Поцелуй меня!

Шпик был уже рядом. Вспыхнул карманный фонарик, свет ослепил нас.

— Бессовестный! — воскликнула Иветта.

Я сжал кулаки, готовясь к удару. Но свет потух, и человек скрылся в темноте.

— Пронесло, — облегченно вздохнула Иветта. — Иногда мне становится жутко. Начинает казаться, что за мною следят.

— Простая случайность, — попытался я успокоить ее.

— Нет, Хорхе, нет. Товарищи меня предупеждали. Видно, придется менять работу.

— У меня есть одно предложение, — сказал я, — но о нем расскажу тебе дома.

Квартира Иветты с видом на море помещалась на чердачном этаже. Не зажигая огня, мы любовались марсельской бухтой, где на якоре стояли военные корабли. Я обнял Иветту. Мы молчали. Потом она сказала:

— Уехать бы с тобой в какое-нибудь тихое, счастливое местечко. Хотя бы в Африку.

— Кругом война, блокада, — сказал я. — Некуда уехать.

— Если бы мы были птицами, улетели бы сегодня же ночью.

— И лететь некуда, Иветта. Повсюду война.

— И повсюду льется кровь. Когда только все это кончится!

— До конца далеко, Иветта, — сказал я, гладя ее густые волосы. — Нужно найти в себе силы и вынести.

— Так что у тебя за предложение?

— Я хочу пробраться в горы, к партизанам. У тебя есть там связи?

— У меня был друг, самый лучший друг...

Иветта склонила голову ко мне на плечо и заплакала.

— Не плачь! Ты же сказала, что больше не плачешь.

— Это был мой лучший друг, — шептала она. — Фашисты отрубили ему голову.

— Когда это случилось?

— Недавно.

— Не плачь, мы отомстим за него.

Пытаясь отвлечь ее от горестных мыслей, я сказал:

— Привет тебе от отца.

Иветта радостно хлопнула в ладоши.

— Ты где его встретил?

— Я у него ночевал. У тебя чудесный отец.

— Сердит на меня. Но что делать — не могу же я ему всего рассказывать!

— У тебя чудесный отец, — повторил я. — Это он дал мне свою одежду.

Иветта задернула шторы, включила свет и с улыбкой разглядывала мой костюм.

— Он тебе не к лицу. Ну не беда. Мы тебя оденем франтом. А предложение твое меня заинтересовало. Я поговорю с друзьями. Если они не против, мы вместе отправимся в горы. Отомстим за его смерть, да, Хорхе? Ты возьмешь меня с собой?

— Это ты возьмешь меня с собой, — сказал я. — Ты поведешь меня. Я ужасно отстал. Даже не знаю, что творится в мире, ничего не знаю...

Иветта подошла к приемнику.

— Послушаем Москву, — сказала она. — Нашим газетам нельзя верить.

— За это грозит смерть, Иветта.

— Тут некому подслушивать, — отвечала она, настраиваясь на Москву. — Им тоже тяжело. Всем нам тяжело.

Из Москвы передавали музыку. Последние известия, наверное, уже кончились. Я выключил приемник, и мы отправились спать. Впрочем, какой там сон! Мы сомкнули глаза лишь под утро — столько было разговоров, воспоминаний. Ночью несколько раз бомбили город, кажется, порт, но мы ничего не замечали. Нам было хорошо, очень хорошо, и мы были счастливы. Мы знали, что это недолгое, непрочное счастье, как хрупкий побег подснежника в горах, который завтра, быть может, захлестнет безжалостная лавина. И все же мы были счастливы, самые счастливые во всем огромном, темном, хмуром городе...

Ночь пролетела с быстротою часа, и утро застало нас такими же, как ночь.

Мы были счастливы.

4

Через неделю мы с Иветтой покидали Марсель. У меня в кармане лежали все необходимые документы и справка жандармерии о том, что я добровольцем зачислен на трудовой фронт и посему должен явиться в Гренобль. Точно такая же справка имелась у Иветты. Жак провожал нас на вокзал. Он оказался чудесным парнем; и мне было совестно, что я тогда в баре приревновал его к Иветте. Он нам очень помог. Я был экипирован всем необходимым для путешествия в горы. У меня были документы и деньги. О чем еще мечтать в такое время? Расстались мы с ним друзьями. Он не хотел появляться на вокзале, и мы простились на улице.

На прощанье Жак сказал Иветте:

— После победы повесим в твоем баре мемориальную доску.

— И что на ней будет написано? — с улыбкой спросила Иветта.

— Хвала тебе. Ты была лучшей девушкой в баре.

Иветта перестала улыбаться.

— Такие доски, Жак, вешают покойникам. А мы будем жить.

— Тогда придется придумать что-нибудь другое. Вы же не берете меня с собой, времени у меня будет достаточно, вот я и придумаю.

— У тебя будет больше дел, чем у нас, Жак, — сказала Иветта. — До свиданья!

Жак ушел, ссутулившись по своему обыкновению и вобрав голову в воротник пальто. Мы с Иветтой пошли на вокзал. Как только заняли места, началась проверка. Рядом с жандармом безмолвной тенью стоял гестаповец в штатском. Проверив наши документы, жандарм улыбнулся Иветте.

— Весьма похвально, мадемуазель. Похвально, что вы не щадите сил для победы!

Сдержанно улыбнулся ей и гестаповец. Затем они перешли в соседнее купе.

Мы с Иветтой переглянулись.

— Какие обаятельные господа! — сказала она громко. — Не правда ли, Жорж?

По новому паспорту я опять был Жоржем и еще не успел к этому привыкнуть.

— Чудесные люди, Иветта, — спохватившись, ответил я со всей серьезностью.

Наши соседи задрали носы и отвернулись.

Наверное, партизаны где-то взорвали дорогу, потому что поезд шел в Гренобль не своим обычным маршрутом через горы. Сначала мы направились в Арль, оттуда долиной Роны в Авиньон и Валанс и только там должны были свернуть на Гренобль.

У Этандеберского озера, недалеко от Марселя, я указал Иветте на кирпичные постройки:

— Мой прежний дом...

Прижавшись к стеклу, она разглядывала кирпичный завод, поднимавшийся над купой деревьев, — мой последний концентрационный лагерь.

— И там были печи? — спросила она.

— Огромные печи, — ответил я, — битком набитые... кирпичами.

— Понимаю, — вздохнула Иветта.

Пока поезд шел долиной Роны, я не отходил от окна. По этой же дороге, но в обратном направлении я когда-то ехал в Испанию. Тогда я ехал совсем с другим чувством. Тогда я думал, победа не за горами, а теперь я знал, что до нее далеко, очень, очень далеко. Увижу ли я ее? Увидит ли ее Иветта? Дождемся ли мы победы? На это нам никто не мог ответить, что само по себе было не так уж и плохо. Ответ мог оказаться отрицательным, и что бы мы делали тогда?

Настроение у меня было чудесное, и я пытался шутить. Мои шуточки изводили соседей.

— До чего же некоторые похожи на заезженную пластинку! — сказал один из наших попутчиков, явно подразумевая меня. А я как ни в чем не бывало продолжал дурачиться. Иветта не отставала от меня. Пускай себе позлятся! Скоро нам будет не до шуток. Скоро примемся за дело.

В Авиньоне поезд задержался: грузили реквизированные фашистами на рынке продукты. Немецкий офицер, расфуфыренный как павлин, прохаживался по перрону. Иветта постучала в окно, послав ему воздушный поцелуй. Офицер широко улыбнулся и помахал рукой.

— Это уж слишком! — воскликнула пожилая дама и, подхватив свои вещи, выбежала в соседнее купе.

— Ну вот, мы снова одни, — обрадовалась Иветта. — Садись со мной рядом и говори, чем бы ты хотел полакомиться. В Валансе мы будем ужинать в ресторане.

— Поезд там стоит недолго, — сказал я.

— Я попрошу машиниста подождать.

Я усмехнулся:

— Своей улыбкой ты все можешь, даже снега в Альпах растопить.

— Еще что?

— Заставить плясать целую армию противника, пока мы не заберем ее в плен.

— А еще?

— Меня с ума свести.

— Я пыталась, ничего не вышло.

— Это давным-давно сделано.

Иветта взяла мои руки в свои.

— Милый! Вот так бы ехать всю жизнь.

— Ты должна придумать дорогу без конца и без края. И мы бы ехали, как в сказке.

— Жаль, что в жизни все не так, как в сказке.

— Придет время, жизнь станет сказкой.

— А мы дождемся этого? — спросила она, и я, не задумываясь, ответил:

— Дождемся, Иветта, и будем счастливы. Все будут счастливы.

— Так же счастливы, как мы с тобой сегодня?

— Да, так же счастливы.

Раздался свисток, поезд тронулся. Иветта никогда не бывала в этих краях. Каждый поворот, каждая заводь Роны в обрамлении скал казались ей удивительными. Потом поезд взобрался на высокие кручи берега, и оттуда открылись сверкающие вершины Альп. Иветта озабоченно взглянула на меня. Я крепко сжал ее ладонь, шепнув на ухо:

— Держись, милая, все будет хорошо.

В Валансе поезд стоял недолго, и нам не суждено было поужинать в ресторане. Едва отцепили вагон с награбленными продуктами, поезд отошел, повернул направо, и скоро мы мчались долиной реки Изер по направлению к Альпам.

— До Гренобля осталось немного, — сказала Иветта. — Помнишь станцию, на которой должны сойти?

— Муарона.

— Давай собираться. Говорят, это маленькая станция. Поезд стоит всего несколько минут.

Надев пальто, мы встали у окна. Горы все больше теснили долину. Кое-где на возвышенностях виднелся снег, а центральные массивы Альп, казалось, были прикрыты белым саваном. Не верилось, что в этих снежных заоблачных высях живут люди, живут и борются за свободу...

Внезапно горы расступились. Река, сделав крутую петлю, отклонилась к югу. Колеса прогремели по стальному мосту, заскрежетали тормоза, поезд сбавил скорость. Паровоз тяжко вздохнул и остановился. «Муарона», — прочитал я.

Мы сошли с поезда. Я остался с вещами, Иветта отправилась разыскивать такси. Со слов Жака я знал, что здесь нас должен встретить шофер-таксист из Гренобля, некогда работавший в Марселе. До Гренобля отсюда было километров двадцать пять, и машина, вероятно, уже поджидала нас.

Вскоре подкатил старый дребезжащий «рено». Иветта с улыбкой пригласила меня занять место. Сама она сидела рядом с шофером. Я с вещами устроился сзади. И скоро Муарона осталась позади.

— Вчера вечером снова шел снег, — сетовал шофер, кивая на мокрое шоссе. — Весна будет поздняя.

— А в Марселе уже тепло, — сказала Иветта.

— Не говорите мне о Марселе, — вздохнул шофер. — Я сплю и вижу этот город. Как там сейчас, какие новости?

— Все по-старому, — отвечала Иветта. — Приятного мало.

— Везде то же самое, — сказал шофер, — по всей Франции. И в Гренобле не лучше.

— Мы сейчас в каком департаменте? — спросила Иветта.

— Департамент Изер. Подъезжаем к границе Савойи. Там я вас высажу.

Дальше ехали молча. В долины спускались сумерки. Снежные вершины в лучах заходящего солнца алели, будто истекая кровью. Печка в машине была испорчена. Иветта то и дело потирала озябшие руки.

— Потерпите, скоро приедем, — сказал шофер и свернул с шоссе на дорогу, где гравий, смешавшись с талым снегом, превратился в мокрую бурую массу. Машина, дребезжа, запрыгала по камням, потом, фыркая, вскарабкалась вверх по склону и, вдруг зажужжав, как огромная муха, стала спускаться в лощину.

Мы остановились возле дома фермера. Шофер представил нас хозяину и пустился в обратный путь. Поужинав и наполнив термосы глинтвейном, мы в сопровождении хозяина фермы отправились дальше в горы.

Шли всю ночь и только на рассвете добрались до лагеря партизан.

5

В середине апреля на горы обрушились вьюги. По отвесным склонам с грохотом, похожим на раскаты грома, в долины ринулись лавины снега. Одна из них, начисто скосив еловый лесок на склоне, чуть не прошлась по нашему лагерю, который был разбит на опушке в летней пастушечьей хижине. Над самой изгородью загона навис огромный сугроб, грозя в любую минуту стереть с лица земли домик с его обитателями.

Командир созвал совещание. У пышущей жаром печки собралось шесть человек. Еще двое находились на посту. Командир отряда Фредерик, невысокий, смуглый, энергичный француз, сдвинул на затылок берет и, глядя в огонь, сказал:

— Товарищи, в горы вернулась зима, Это не настоящая зима, это вешние бури, но они похуже зимних. Густой мокрый снег не держится на скалах и катится вниз. Нашему лагерю грозит опасность. У меня есть предложение: перебраться ниже в долину. Еще какие будут предложения?

Все молчали. За окном выл ветер, начиналась метель. Где-то с грохотом обрушилась лавина.

— Значит, решено, — сказал Фредерик. — Кто бы хотел разведать место для нового лагеря?

Мы с Иветтой переглянулись и почти одновременно подняли руки.

— Значит, наши новые друзья, Иветта и Жорж? Хорошо, пусть будет так. Но вам нельзя идти одним. Кто из наших ветеранов согласится отправиться с ними?

На этот раз все подняли руки. Командир улыбнулся.

— В таком случае я пойду сам. Задание трудное, ответственное. Позвольте его выполнить мне.

Совещание окончилось. Мы с Иветтой, не теряя времени, стали готовиться к нашей первой операции. В рюкзаки следовало уложить все, что нужно альпинисту, а сверх того взять с собой автомат, патроны и взрывчатку. После обеда мы покинули лагерь.

Фредерик шагал впереди, прокладывая дорогу в глубоком снегу. Пройдя несколько километров, мы присели отдохнуть под скалой.

— Удивительная земля Франция! — заговорил Фредерик. — В горах пурга, а долины в цвету.

— В долинах льется кровь, — сказала Иветта.

— Да, в долинах льется кровь, — повторил Фредерик. — Я недавно виделся с рабочими электростанции. У них каждый десятый расстрелян за саботаж. Каждый десятый. Отец у меня врач. Мне часто приходилось от него слышать, что больного легче спасти, пока он не потерял сознание. Франция потеряла сознание. Но теперь она приходит в себя, и мы спасем ее. Свободу потерять легко, вернуть ее ужасно трудно.

— Ужасно трудно, — повторила Иветта, глядя на облака, проносившиеся над головой. — И куда они спешат?

— Мистраль их гонит к Марселю, — ответил я.

— Тогда передайте привет Жаку! — весело крикнула Иветта.

— Я сообщил ему, что вы добрались благополучно, — деловито сказал командир и осведомился, умеет ли Иветта стрелять.

— Еще в Испании научилась, — ответила Иветта. — Правда, из винтовки.

— Я бы хотел убедиться в этом, — сказал Фредерик и отнес берет метров на пятьдесят в сторону. Там он спрятался за скалу и скомандовал:

— Огонь!

Иветта дала короткую очередь. Над беретом взвился снег. Командир с беретом в руке вернулся к нам. В поношенном фетре зияла дырочка.

— Отлично! — сказал я, и Фредерик добавил:

— Хороший выстрел.

Иветта приосанилась и, довольная, улыбнулась.

Отдохнув, мы продолжали путь. Теперь я шел впереди. Иветта шагала за мной, а шествие замыкал командир. Мы выбрались из облаков, и перед нами открылась широкая, окутанная синим туманом долина, по которой петляла река. Вдоль правого берега тянулось шоссе, вдоль левого — железная дорога. А дальше опять громоздились горы, увенчанные снегом.

— Мы в долине Изера между Греноблем и Шамбери, — пояснил командир. — Превосходное место для операций. Здесь где-то поблизости заброшенная сыроварня. Если она по-прежнему пустует, мы устроим в ней свой лагерь.

Со стороны долины сыроварню прикрывал еловый лес. Вниз вела узкая, запорошенная снегом тропа. По ней, видно, давно не ступала нога человека. Мы окружили сыроварню и стали наблюдать. Однако ничего подозрительного не обнаружили. Тогда я отправился на разведку. Дверь была заперта, и мне пришлось забраться внутрь через разбитое окно. Кругом не было ни малейших признаков жизни.

Я подал сигнал, и спустя некоторое время подошли Иветта и командир. Мы осмотрели помещение и решили, что оно вполне пригодно для нашей временной резиденции. Рядом с сыроварней под елями находился занесенный снегом погреб. Он был на запоре, и мы не стали его трогать. Во дворе на возвышении стояла крестообразная колоколенка с прохудившейся крышей. Когда-то под ней, видно, висел колокол, отбивавший время пастухам в горах. А теперь от всего этого остался лишь потемневший деревянный крест.

Один из нас должен был вернуться за товарищами. Иветта вызвалась идти первой, но мне стало жаль ее, и я уговорил командира послать меня. Забрав с собой лишь самое необходимое, я отправился в путь. Идти было нетрудно. Ветер не успел замести протоптанную тропу. Но близился вечер, и я торопился. Добравшись до пояса облаков, я встретил нашего часового. Мы присели покурить. Я здорово устал и должен был хоть немного отдохнуть.

Вдруг в долине послышались выстрелы. Сыроварни не было видно, но я был уверен, что выстрелы доносились оттуда.

Часовой остался на посту, я бросился к товарищам. Приготовившись к бою, мы стали быстро спускаться в долину. По дороге к нам присоединились часовые. Нас было шестеро хорошо вооруженных бойцов.

Когда мы выбрались из облаков, перестрелка затихла. Долина хранила молчание, не давая ответа на мучивший нас вопрос: что с ними? Мы торопились. Я бежал впереди. Скоро приблизились к тому месту, где Иветта стреляла в берет Фредерика. На снегу еще были заметны следы. Вот следы Иветты, а эти — Фредерика. Она хорошо выстрелила, и мы тогда радовались, обнаружив дырочку в берете. Если на них напали, они, наверное, сумели постоять за себя и заставили противника отступить. Хоть бы скорей прийти к сыроварне! Тогда все прояснится.

Когда мы приблизились к ней, повалил густой снег. Он падал огромными хлопьями. Мы осторожно подступали к молчаливому дому. Сначала окружили его, постепенно смыкая кольцо. Кругом стояла тишина.

Я не выдержал. С автоматом наперевес бросился во двор. Товарищи бежали за мной. Двор был истоптан сапогами. Кое-где на снегу алели пятна крови. Сквозь выбитое окно я забрался в сыроварню, но там никого не было.

Внезапно во дворе послышалось:

— Иветта!

Я ринулся туда. Товарищи стояли у заснеженного креста. На нем, будто примороженное, повисло тело Иветты. Одежда с нее была сорвана, она осталась в одной рубашке, слегка трепетавшей на ветру. На лбу ее зияла алая рана. Воздетые кверху руки, казалось, взывали о помощи. Голова с густыми прядями волос, закрывавшими лицо, клонилась книзу, на ее обнаженные плечи падали снежинки, падали и уже не таяли.

Они распяли ее на кресте.

Пока товарищи снимали ее с креста, сооружали носилки из ельника, я не знал, что делать с собою. Снег таял на моей обнаженной голове, на лбу, на щеках. Я ничего не замечал. Я был где-то далеко, и со мной была живая Иветта, единственная женщина, которую я полюбил. Вместе с нею я еще раз обходил исхоженные тропы, и я должен был до боли стиснуть зубы, чтобы подавить в себе отчаянный вопль.

Когда тело Иветты уже лежало на носилках, я спросил:

— А Фредерик?

— Они увели его с собой, — ответил кто-то.

Я вернулся в сыроварню посмотреть, не остались ли там вещи Иветты. Нет, ничего не осталось. Во дворе нога наткнулась на что-то твердое. Я нагнулся и поднял автомат Иветты. В его обойме не было ни одного патрона.

Стемнело. Снег перестал, из-за туч выплыла луна. В молчании мы подняли на плечи носилки и отправились в горы.

Мы взбирались все выше и выше. На плечах покачивалось заледеневшее тело Иветты с алой раной во лбу. Мы толком не знали, куда несем ее и где похороним. Вокруг была ночь, студеная ночь, неприступные вершины да беспокойные тучи, мчавшиеся к морю. И в том ледяном царстве не было ни одной живой души — только шесть согнувшихся, увязавших по пояс в снегу фигурок. Рядом с моей разгоряченной щекой в такт шагам раскачивалась прядь волос Иветты, и на мгновение мне показалось, что она живая и шагает рядом со мной. Нет, ей теперь никогда не шагать рядом, никогда теперь она не взглянет на меня большими ясными глазами, никогда не скажет: «Милый, держись!»

В скалах жалобно выл ветер, будто исполняя похоронный марш. Сквозь просветы в тучах струился мертвенно-зеленый свет луны. Цепи гор были похожи на необъятный катафалк, застланный бледным саваном снегов. Прощальным салютом гремели лавины, и земля содрогалась у нас под ногами...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вздрогнул корпус корабля, столкнувшись с ледяной глыбой. Я взглянул на море. Ледяной крест давно уже скрылся из виду, снежные горы Шпицбергена были совсем близко. Из Баренцбурга, где вдоль берега фиорда чернели терриконы угля, нам навстречу вышел ледокол с красным флагом на мачте. Это был советский ледокол, и он спешил провести нас в порт сквозь ледяное поле. В фиорде сновали под разными флагами тральщики. И наша сирена их приветствовала своим глубоким сильным басом, разнесшимся далеко-далеко по фиордам и над горами, покрытыми вечными снегами.

«Приветствуем!»

Я смотрел на прозрачную полярную ночь, зная, что наше приветствие слышит сторож на маяке, его слышат рыбаки в седых фиордах, метеорологи в горах, шахтеры под землей. И я знал, они отвечают нам тем же: «Приветствуем!»

Двое в океане

Норвежское судно «Нордкап» затонуло на рассвете. Взрывом его переломило надвое. Из всей команды, пожалуй, один человек видел, как это случилось, — кочегар Антон Вейш. Минут за десять до взрыва он выбрался на корму подышать свежим воздухом. Море покоилось в сумрачной утренней дымке. Вдруг из глубины огромной акулой вынырнула подводная лодка. И тут же корпус корабля вздрогнул: раздался оглушительный взрыв. Торпеда угодила прямо в середину. Корма и нос взметнулись кверху и стали быстро погружаться. Обеими руками вцепившись в поручень, Антон Вейш напряг все силы и выпрыгнул за борт. В это мгновенье он действовал безотчетно, подчинившись инстинкту.

Вынырнув на поверхность, Антон поспешил отплыть как можно дальше от черной металлической массы, тянувшей в пучину все, что находилось поблизости. Где-то кричали. Вдруг из «Нордкапа» вырвалось огромное облако пара, а когда оно рассеялось, корабля уже не было. Подводная лодка тоже скрылась. В утреннем тумане на черных волнах покачивались бочки, какие-то обломки, непонятные предметы — все, что осталось от стройного красавца «Нордкапа».

Людей не было видно.

Антон Вейш лег на спину и стащил с себя старые башмаки. «Без них будет легче плыть», — подумал он. Если не считать берета, на нем теперь не было ничего, кроме легкой робы, которая не стесняла движений. А берет был очень кстати — он не давал спадать на глаза его темной густой шевелюре.

Снова повернувшись на живот, делая широкие, размеренные взмахи, Антон поплыл к месту крушения, чтобы там подыскать какой-нибудь нетонущий предмет. Нужно приготовиться к долгой схватке с океаном. Кто знает, сколько времени придется провести в воде, да и удастся ли вообще увидеть берег. Мир охвачен второй мировой войной. Со всех морей беспрерывно доносятся сигналы, но очень немногие корабли спешат на помощь. Пожалуй, наоборот — они стороной обходят эти места, опасаясь встречи с вражеской подводной лодкой.

«Мало, очень мало надежд на спасение», — подумал Вейш. Где-то далеко за горизонтом на востоке берега Испании, Португалии, но даже если достичь их — означает ли это спасение? Там свирепствует фашизм. И Франция за Бискайским заливом в руках нацистов.

Три года назад, когда франкисты оккупировали Испанию, Антону Вейшу с товарищами из интербригады удалось на портовом катере бежать в Африку. Затем концентрационный лагерь, снова побег, и наконец он попал в котельную «Нордкапа». Когда гитлеровцы высадились в Норвегии, судно стояло в Лондонском порту. «Нордкап» стал доставлять руду из Африки в Великобританию. Антон надеялся, что в один из рейсов ему посчастливится перебраться на корабль, плывущий на Родину — в Советский Союз.

Это был его пятый рейс, похоронивший все надежды... Красавец «Нордкап» на дне Атлантики. Но неужели никого не осталось в живых?

Антон подплыл к толстому обломку доски. Она вполне могла заменить спасательный круг. Антон ухватился за нее обеими руками. Под его тяжестью доска осела, но не затонула. Она была сухая, легкая как пробка. Опершись руками на доску, Антон огляделся. Только широкие, мерные волны. Из-за гребня одной показалась и снова исчезла чья-то голова.

Антон повернул свой плот в ту сторону. Волна опять подбросила голову. На фоне светлеющего неба она казалась совершенно черной. Человек заметил Антона Вейша, закричал, но крик его захлебнулся в набежавшей волне.

Надо спасать человека. Правда, слово «спасать» здесь теряло свой истинный смысл. Может ли он со своим обломком спасти человека посреди бескрайнего океана? Продлить его жизнь на несколько часов или дней... А потом? Нет, об этом не время думать. Удвоив силы, работая ногами и свободной рукой, Антон спешил на выручку.

— Эй, друг, держись! — прокричал он. — Плыву навстречу!

Он мог уже различить лицо человека. Теперь оно не казалось черным пятном. Светлые мокрые волосы спадали на широкий загорелый лоб, жесткое, властное лицо было нарочито спокойным. «Так, наверное, выглядит человек, смирившийся со смертью», — подумал Антон. Но кто он все-таки? Уж не сам ли это капитан «Нордкапа»? Ну да, это он, своевольный Роберт Брун, господин капитан, которого Антону Вейшу за пять рейсов довелось видеть всего несколько раз.

Со времени катастрофы прошло примерно полчаса, последние силы покидали Роберта Бруна. Резким движением рук Антон Вейш толкнул свой плот по направлению к капитану. Доска устремилась к тонувшему, тот вцепился в нее, жадно глотая воздух. Широкими взмахами Антон Вейш нагнал доску и схватился за другой конец.

— Благодарю! — с трудом переводя дыхание, проговорил капитан по-английски. — Кто вы такой?

— Кочегар.

Сильное течение и поднявшийся ветер разогнали во все стороны незатонувшие предметы. Поодаль на волнах покачивалась бочка, и вдруг Антону показалось, будто чьи-то руки пытаются ухватиться за нее. Но бочка крутилась как юла, и напрасно ослабевший пловец старался остановить ее тяжелое вращение.

— Там кто-то борется с бочкой, — сказал Антон.

— Думаете, этот обломок способен удержать троих? — спросил Роберт Брун.

— Посмотрим, — отозвался Антон.

— Дайте мне сначала отдышаться. Я чертовски устал.

— Нельзя, — ответил Антон, разворачивая доску. — Он едва держится.

— А кто это? — спросил капитан.

Антон не ответил. Откуда ему знать, кто это? Одно ясно — кто-то из команды. Может, боцман, а может, вахтенный, во время катастрофы находившийся на палубе.

— Помогите мне грести! — приказал Антон капитану.

Медленно приближались они к тому месту, где человек боролся с непослушной бочкой. Он силился удержать ее, лечь на нее, и временами это ему удавалось, но бочка тут же, словно пробка, выскакивала из воды, и опять все начиналось сначала. Выбившись из сил, человек лег на спину отдохнуть, а когда поднял голову, ветер успел отогнать бочку довольно далеко.

— Держись! — крикнул ему Антон. — Держись!

Человек решил оставить бочку в покое и плыть навстречу своим спасителям. Но вялые взмахи рук говорили, что силы его на исходе. Когда расстояние между ними сократилось метров до ста, он со стоном ушел под воду. Бочка уплывала, покачиваясь на волнах...

— Опоздали, — жадно глотая воздух, сказал Антон.

— Вы узнали его? — спросил Роберт Брун.

— По-моему, один из ваших штурманов.

— Да, Паул Мунк из Хаммерфеста. Отличный парень, дельный человек. Дома у него остались жена и двое детей.

— Жена и дети остались не только у него, — сказал Антон.

— Он был лучшим штурманом «Нордкала». Я доверял ему как самому себе. Из него бы со временем вышел хороший капитан дальнего плавания. Бедняга Паул.

— Слишком много погибло хороших людей, чтобы оплакивать одного, — скрывая досаду, проговорил Антон Вейш.

Доска качалась на волнах, и вместе с нею качались люди. Они перестали грести и теперь отдыхали, думая, что делать дальше.

— Вы правы, — нарушил молчание капитан. — Много погибло хороших людей. Проклятая мина!

— Нас потопила подводная лодка.

— Подводная лодка?

— Сам видел.

— Немецкая?

— А какая же еще?

— Туг неподалеку у них база.

— Неподалеку? — оживился Антон,

— Четыреста пятьдесят миль.

Антон усмехнулся. Роберт Брун бросил на него удивленный взгляд. Он не мог понять, что в этом смешного. Незадолго до катастрофы он зашел в штурманскую рубку и там, взглянув на карту, отметил про себя, что «Нордкап» находится в четырехстах пятидесяти милях от испанского порта Ла-Корунья, где, по данным английской разведки, была расположена база немецких подводных лодок. Он рассказал об этом Антону, добавив:

— Ближе всего к нам оконечность мыса Ториньяна. Четыреста миль на восток.

— Всего-навсего! — опять усмехнулся Антон.

— Разумеется, — невозмутимо продолжал капитан, — для нашего обломка расстояние немалое, но у меня есть компас. — И он вскинул руку с блестящим компасом.

— А когда вы думаете туда добраться? — с ехидцей спросил Антон.

— Все зависит от нас самих, — спокойно ответил капитан. — Если будем грести поочередно, делая две мили в час, через восемь суток мы увидим землю.

— Через восемь суток!

— Не раньше, — подтвердил капитан.

— А чем будем питаться?

— Только это меня и смущает. Иначе бы я не сомневался в спасении.

— А по-моему, лучше всего остаться на месте, — сказал Антон. — Может, нас подберет какое-нибудь судно.

Впрочем, сам Антон в этом был не очень уверен. Но испанский берег для него тоже опасен. В распоряжении франкистских властей наверняка имеются списки бойцов интербригад, а в них, конечно, была занесена и фамилия Антона Вейша. Пожалуй, найдется у них и фотография. Так что на испанском берегу он может рассчитывать на каторгу или смерть.

Капитан хранил молчание, но мысль его напряженно работала.

— И все же разумнее плыть к Испании, — произнес наконец Брун.

— Испания заодно с фашистами, — возразил Антон.

— Какое нам до этого дело? — отозвался капитан. — Может, вы жаждете попасть на судно союзников, чтобы снова стать добычей немецкой субмарины? С меня хватит. Хватит таких путешествий. Сегодня я потерял корабль. В следующий раз могу потерять жизнь. Итак, решено. Будем грести к берегам Испании. Может, встретимся с рыбаками. Здесь места лова сардин.

Антон Вейш не спорил с капитаном, но, как только тот, справившись по компасу, повернул их маленький плот на восток, Антон стал притормаживать. Он делал это очень осторожно, так, чтобы не заметил капитан.

Все-таки лучше ждать какого-нибудь судна союзников, уклоняясь от встречи с немецкими подводными лодками, держась подальше от берегов Испании и Португалии.

Капитан усиленно греб на восток, Антон притормаживал. Через час они оба устали и решили отдохнуть.

— Может, нам грести поочередно? — предложил капитан.

— Нет, лучше грести вместе и вместе отдыхать. Так веселее, — сказал Антон.

— Ладно, будем грести вместе.

Они гребли до позднего вечера — каждый в свою сторону — один к берегам Испании, другой в противоположном направлении. Когда на взбудораженное море опустились сумерки, они опять сделали остановку. Антон Вейш предложил ночью отдыхать, но капитан возразил.

— Тут проходит Госьфстрим. Стоит зазеваться, течение отнесет нас в Бискайский залив. А это дело пропащее.

В конце концов условились грести и отдыхать поочередно. «Так лучше, — подумал Антон. — Пока капитан будет спать, я смогу грести в обратную сторону».

Первым встал на вахту Антон Вейш. Впрочем, какая там вахта? Их судном был жалкий обломок, а его пассажирам приходилось все время быть начеку в единоборстве со всемогущим океаном. С каждым часом все больше давал знать о себе голод. «Долго ли мы продержимся?» — раздумывал Антон, уводя свой плот дальше в открытое море. Только не напрасно ли все это? Может, лучше, пока капитан спит, судорожно обхватив руками доску, тоже отдыхать? Своими силами Роберту Бруну не добраться до берега Испании. Но он может отклониться от трассы судов союзников, тогда спасения ждать напрасно. И Антон решил не сдаваться. Он стиснул зубы, проглотил подступивший к горлу комок и начал грести...

Вдруг он вспомнил: не взял у капитана компас. Но капитан уже спал, и Антон решил его не будить. Запрокинув голову, он оглядел темно-синий небосвод с россыпями звезд. Антон отыскал среди них Большую Медведицу и Полярную звезду. Где-то там лежала его Родина — Советский Союз. Он повернул свой плот на запад. «Дальше, дальше на запад», — думал он. Дальше от фашистских берегов. Дальше от Испании, куда стремился совсем недавно, преодолевая неимоверные трудности. Дальше, дальше... На трассу союзных судов.

Капитан спал, ветер затих, и море как будто тоже задремало. Оно дышало ровно, спокойно, как уснувший человек, то поднимая, то опуская на своей могучей груди деревянный обломок. Да, только этот обломок и воспоминания о катастрофе объединяли двух пловцов, только это, больше ничего. У каждого была своя жизнь, свои взгляды, стремления, мечты. Они многое скрывали друг от друга. Откровенность приходит с дружбой. Они же были чужие, просто случайные спутники. Капитан Роберт Брун даже не знал, кто он, этот «черный черт», вовремя подоспевший к нему со своим обломком. Всех своих кочегаров он называл не иначе как «черными чертями». Конечно, у каждого из них были имя и фамилия, но капитан предпочитал не обременять свою память. Все это вменялось в обязанность штурману Паулу Мунку, который теперь лежал на дне океана, а капитан стеснялся спросить у Антона, как его звать, видимо надеясь, что рано или поздно тот сам назовет себя.

Но это как раз неплохо, размышлял Антон. Судовой журнал, в котором среди прочих была и его фамилия, теперь тоже навсегда потерян, и если даже их подберет испанский сторожевой катер, Антон волен назваться как угодно. Для этого надо только сунуть руку в карман робы и выбросить в море свое морское удостоверение. Затем оставалось придумать себе новую фамилию. Это, возможно, спасет его от застенков. Но как из франкистской Испании попасть на Родину? Нет, каждый шаг в сторону Испании отдалял мечту Антона Вейша вернуться на Родину, где шла борьба не на жизнь, а на смерть с фашистскими захватчиками.

И Антон Вейш продолжал грести на запад, все время на запад...

Примерно в полночь Роберт Брун проснулся от плеснувшей в лицо волны.

— Так поздно? — сказал он, отплевываясь. — Почему не разбудил меня?

— У меня нет часов, — ответил Антон.

— Поспи, — сказал капитан, — ты устал. Ночью надо хорошо отдохнуть. Днем поднимется ветер, будет трудно грести.

— Пожалуй, — отозвался Антон. — Я плыл по звездам.

— Извини, забыл отдать тебе компас, — капитан старался держать компас в горизонтальном положении. — Восток там! — Он поднял руку и махнул в ту сторону, где находился восток. — А ты куда плыл?

— Туда, на восток, — спокойно ответил Антон. — Который час?

Капитан достал из кармана часы.

— Половина двенадцатого.

— Не намокли?

— Герметические. Жаль, что нечего перекусить...

Антон старался не думать о еде.

— Даже не успел позавтракать, — сокрушался капитан.

— Я тоже.

— Правда, перед сном съел сырок. Все случилось так неожиданно. Ничего не удалось прихватить с собой.

— Хорошо, что сами себя прихватили, — усмехнулся Антон.

— Я благодарен вам за спасение. Спасательные круги, не говоря уже о шлюпках, и те затянуло в пучину. А недурно было бы сейчас оказаться в шлюпке с веслами, с запасами воды и питания. И табака. Интересно, сколько мы протянем без воды?

При этих словах Антон крякнул. Ему тоже хотелось пить, но пока еще можно было терпеть. А потом? Через день или два? Погибнут от жажды? Однажды в Испании Антон Вейш со своим батальоном попал в окружение — это было на Южном фронте. Палящий зной высасывал из тела последние капли влаги, а поблизости ни ручейка, ни канавки. Несколько человек, не выдержав мучений, застрелились. К счастью, хлынул грозовой ливень, и солдаты набрали воды. «Если бы сейчас пошел дождь, можно было бы набрать ее в берет, — размышлял Антон. — Если бы пошел дождь! Не обязательно сегодня, можно завтра, послезавтра. Правда, грозовые дожди часто бывают с бурями. Пускай! Выдержим! Покрепче привяжемся поясами к доске и выдержим. Только бы хлынул дождь! Хотя бы на час, даже на полчаса...»

— Хорошо бы пошел дождь, — произнес капитан, словно отгадав его мысли. — Бискайский залив один из самых влажных районов в Европе. Здесь часто идут дожди. Испарения Гольфстрима, смешиваясь с холодными массами воздуха Кантабрии и Пиренеев, конденсируются и превращаются в дождевые тучи.

— Позавчера шел дождь, — вспомнил Антон.

— Посмотрим, что будет днем. Дожди здесь обычно идут днем, пополудни. С утра был туман, а это значит, что завтра должен быть дождь.

— Дай бог! — усмехнувшись сказал Антон. Научные выкладки капитана ему показались забавными. — Оно хорошо, вода здесь теплая, — добавил он, — не то бы нам крышка.

— Мы плывем по теплому Гольфстриму, — продолжал объяснять капитан. — Это течение идет через весь океан из Мексиканского залива и Карибского моря. Там течение набирает столько тепла, что оно дает о себе знать даже у берегов моей родины. Если б не было Гольфстрима, Норвегия выглядела бы совсем иначе.

— Так же, как и Советский Север, — вставил Антон.

Капитан с некоторым удивлением посмотрел на него.

— Да, вы правы. Гольфстрим доносит тепло до Баренцева моря, — и неожиданно спросил: — А вы русский?

— Нет, я латыш.

— Латыш! — с нескрываемой радостью воскликнул капитан. — Выходит, мы с вами почти земляки.

— Да, пожалуй, — сдержанно отозвался Антон.

— И судьба у нас с вами во многом похожа. Ведь и ваша страна оккупирована.

Антон подумал, прежде чем ответить.

— Да, и Прибалтику оккупировали немцы.

— А это означает, — подхватил капитан, — что самый верный, самый надежный путь на родную землю для нас лежит через Испанию. Оттуда в Германию и дальше в Прибалтику. Не так ли?

Антон Вейш все еще не решался раскрыть свои карты и потому ответил:

— Может быть. Хотя не уверен, что немцы нам особенно обрадуются.

— А почему бы и нет?

— Да потому, что мы служили в союзном флоте.

Впервые капитан позволил себе усмехнуться.

— Эти грешки, полагаю, они нам отпустят. Не будем простачками, придумаем какую-нибудь эффектную историю. Я готов под присягой показать, что узнал об оккупации Норвегии, находясь в Лондонском порту, собирался немедленно отправиться домой, но англичане силой принудили служить себе. Германская подводная лодка, потопив наше судно, тем самым освободила нас из-под ига английских плутократов. Мы счастливы, что, вернувшись на родину, все свои силы сможем отдать строительству «новой Европы». Ну, что скажете об этой версии?

— Шита белыми нитками, — отозвался Антон Вейш. — Они спросят, почему «Нордкап» совершил пять рейсов из Англии в Африку, вместо того чтобы завернуть в один из портов Португалии, Испании или Франции. Что вы на это ответите?

Капитан задумался.

— М-да, — наконец произнес он. — Вы правы. Они могут спросить об этом. Но постойте! Возможно, им ничего не известно о прежних рейсах «Нордкапа». В таком случае я могу сказать, что как раз собирался завернуть в Бордо. Но судно потопили. Потопили без предупреждения и приказа изменить курс. Как нравится такой вариант?

— Решайте сами. Меня-то не станут об этом спрашивать. Я простой кочегар, нанялся на ваше судно в Африке. Вот и все.

— А как вы очутились в Африке? — вдруг спросил Роберт Брун. — Из Латвии пробраться в Африку довольно сложно.

Антон ответил не сразу.

— Что тут сложного? Ушел в Англию на латышском судне. В Лондоне пересел на английское. Потом застрял в Африке. Но долго ли просидишь на берегу без денег? Остальное сами знаете.

— Да, знаю, — сказал капитан, хотя Антон был уверен, что Роберт Брун ничего о нем не знает. Ни имени его, ни фамилии, не говоря уже о том, когда и где Антон был принят в команду «Нордкапа». Подобными делами занимался покойный штурман Паул Мунк. За все эти пять рейсов капитан ни разу не удостоил кочегарку своим посещением.

Роберт Брун в эту минуту, видимо, думал о том же. Извинившись, он признался, что забыл, как зовут его спутника.

— Зовите меня просто Антоном, — ответил тот. — Моей фамилии вам все равно не запомнить. У латышей они замысловаты и труднопроизносимы. Антон — коротко и ясно...

— Отлично, Антон, — сказал капитан. — А как меня звать, знаете?

— Роберт Брун, — ответил Антон и добавил: — господин Брун...

— Оставьте церемонии. Здесь они ни к чему. Не так ли? Зовите по имени. Просто — Роберт.

— Роберт?

— Так проще и по-дружески. Здесь я не капитан. Здесь мы с вами равны. И если нам будет суждено спастись, вы мне останетесь другом на всю жизнь. Я ведь вам обязан жизнью, не так ли?

Антон не ответил. Он чувствовал, что капитан говорит от души. Антону стало грустно оттого, что он должен таиться. Но что делать, время для откровенности еще не пришло. Может, дружеские излияния капитана стоят не больше, чем эффектная история, которую он сочинил на тот случай, если их подберут фашисты. Жизнь научила Антона раньше времени не раскрывать свою душу и сердце, поскольку это зачастую связано с неприятными сюрпризами. Так случилось после побега из Испании. Их держали в концентрационном лагере в Алжире, неподалеку от Орана. К ним. подослали провокаторов, которые старались вызвать заключенных на откровенность. На удочку одного из них и попался Антон. Только новый побег спас его от каторжных работ на строительстве дороги в пустыне, что означало верную смерть.

Да, они с Робертом Бруном разные люди, из двух разных миров. У них не могло быть общего пути.

В океанах бывают холодные и теплые течения, которые иной раз текут совсем рядом, но никогда не сливаются. Они с Робертом Бруном похожи на такие течения. Сольются ли когда-нибудь два человеческих потока в одну волю, в одно стремление? Зависело это от Роберта Бруна и, пожалуй, от времени, потому что, человек не может измениться сразу. А сколько времени оставалось в их распоряжении, этого никто не знал. Может, завтра же эти потоки исчезнут в безбрежном океане.

— Ступайте отдохните, — сказал Брун, по привычке бросив «ступайте», словно он зашел в рубку сменить штурмана. Здесь это означало немного расслабить мускулы и, всем телом навалившись на обломок, забыться тяжелым, кошмарным сном.

— Привяжитесь ремнем к доске, — посоветовал капитан. — Как это я раньше не догадался!

Антон снял ремень, опоясал им обломок, застегнул пряжку, просунул под нее руку и лег на спину. Действительно, так было легче. Волны баюкали Антона, как нежные, заботливые материнские руки. И он вспомнил свою мать, которую не видел уже много лет. Как-то ей живется в маленьком городке на берегу Гауи? Отец умер, она одна в своем домике на окраине среди огородов, дюжины яблонь и старой груши, весной сплошь усыпанной цветами, осенью сгибавшейся под тяжестью плодов. «Мама, милая мама, — думал Антон. — Не суди меня слишком строго за то, что не послушался тебя и, покинув тихий городок, бросился в бурлящий водоворот мировых событий. Я не мог иначе. Моя совесть, мои убеждения заставили выбрать этот путь, и потому я покинул тебя, потому я выбрал жизнь другую, чем ты сулила мне, куда более тревожную и горькую, а потому и прекрасную. Навряд ли ты поймешь это, и все же не сердись, мама. Я знаю, ты любишь меня, может, еще больше, чем прежде...»

Отогнав прочь раздумья, Антон, наконец, задремал. На рассвете над ним прошлась огромная волна. Он перевернулся на живот и долго отплевывался, жадно глоТая воздух. Капитан, одной рукой обхватив доску, упрямо продолжал грести. Лицо его стало землистым, черты в неярком утреннем свете казались резче, а глаза лихорадочно. блестели.

— Ночью проходило какое-то судно, — сообщил он. — Примерно в миле от нас. Ты не слышал, как я кричал?

— Нет, не слышал, — ответил Антон. — А чей был корабль?

— Наверное, союзников, — ответил капитан. — Видел только силуэт.

— Военный?

— Транспортник. Шел нашим курсом. Только на север. Скорее всего в какой-нибудь порт. Ирландского моря. Самый надежный путь. Ла-Манш закрыт.

— Надежный? — переспросил Антон.

— Еще бы! — невозмутимо отозвался капитан. — Если судно пускают на дно после пяти удачных рейсов, то это небольшая потеря для военных лет.

— А люди?

— Люди погибают и на фронте. Кроме того, моряки получают значительно больше денег, чем в мирное время. Если нас подберут союзники и мы вернемся в Англию, вы разбогатеете. Вам причитается не только зарплата, но еще особое вознаграждение, довольно кругленькая сумма. Несколько месяцев сможете жить припеваючи.

— Господин капитан, — произнес Антон, забыв о вчерашнем уговоре называть друг друга по именам, — не знаю, известно ли вам, но я уже несколько месяцев не получал ни шиллинга.

— Но аванс-то получили?

— Аванс! — воскликнул Антон. — Эти жалкие гроши!

— Поймите же, — начал объяснять капитан, — если б мы платили сразу, тогда матросов пришлось бы держать на цепи. Куда проще принудить выполнять свой гражданский долг, удерживая их жалованье. Иначе были бы хаос, анархия. Посмотрите, Антон! — неожиданно воскликнул капитан. — Поднимается туман. Будет дождь.

Действительно, море курилось.

— Воздух холоднее воды Гольфстрима, — сказал капитан, — потому образуется туман. Сегодня обязательно будет дождь.

— Вот было бы здорово!

— У вас есть жена? — ни с того ни с сего спросил капитан.

— Я холостяк, — ответил Антон.

— А сколько вам лет?

— Тридцать семь.

— Давно пора жениться. На морской службе холостяки распускаются. Они готовы пойти с первой попавшейся женщиной.

Антон рассердился.

— А по-моему, гораздо хуже пойти с первой попавшейся, имея дома жену.

— Как сказать, — возразил капитан. — У такого человека в сердце живет любовь. Он идет к другой лишь потому, что жена далеко. А это менее безнравственно.

— На мой взгляд, это во много раз безнравственней. Так вы принадлежите к последним?

— Я? — переспросил капитан и усмехнулся. — У меня дома чудесная жена и трое малышей. Я без ума от них и потому так рвусь домой. Для меня безразлично, кто будет править — Гитлер или Муссолини, — но я, конечно, предпочитаю жить в Норвегии.

— А для меня не безразлично, — сказал Антон.

— Это потому, что у вас нет семьи.

— Я оставил в Латвии мать.

— Мать! — недовольно буркнул капитан. — Некоторые матери похожи на кошек. Наплодят детей и бросят их на произвол судьбы.

— Ваша мать похожа на кошку?

— Пожалуй, — сказал капитан, энергично качнув взлохмаченной головой. — Я из Хаммерфеста, как и Паул Мунк. У него отец был простым рыбаком, а сам он, как видите, выбился в штурманы. Я же родился в семье рыботорговца. Отец мой был весельчак, мать суровая, строгая. Весь дом держала в руках. И когда я вздумал ее ослушаться — отказался стать торговцем, — она меня выставила из родного дома. Я тут же поступил в мореходную школу, отец тайком поддерживал меня деньгами и советами. Так я стал капитаном, а потом — судовладельцем.

— Ну, а теперь ваши семейные отношения наладились?

Капитан усмехнулся.

— Какое там наладились! Особенно с матерью.

— М-да, — задумчиво произнес Антон Вейш. — И все же она не похожа на кошку. Ведь она заботилась о вас.

— Заботилась! — процедил сквозь зубы капитан, и тут Антон понял, от кого Роберт Брун унаследовал властный, суровый характер. — Послушайся я ее тогда — остался бы на всю жизнь вонючим рыботорговцем. По сей день после удачных сделок распивал бы с рыбаками магарычи в каких-нибудь паршивых кабачках. Вас прельстила бы такая жизнь?

— Конечно, нет! Но уверяю вас, сейчас даже в паршивом кабачке вы бы себя чувствовали несравненно лучше.

— Что верно, то верно, — улыбнувшись, согласился Брун. — Сейчас бы продавал свою рыбу отощавшим немцам и жил, не зная забот. Хотя, по правде сказать, немцы мне никогда не нравились. Вот уж настоящие разбойники. Неужели им мало целой Европы? Так нет, и Норвегию проглотили.

— И Латвию, — добавил Антон.

— По-моему, Латвию проглотил Советский Союз.

— Советский Союз помог освободить ее, а проглотили ее немцы.

— Возможно, — пожал плечами Брун. — Никогда не интересовался политикой. С меня хватало мореходства и бизнеса.

— Значит, вам все равно, кому служить.

— Конечно. И все равно, в какой валюте мне платят. Лишь бы платили. Но делать деньги куда приятней, когда ты сам себе хозяин. В этом целый ряд преимуществ. А что теперь? Теперь в Норвегии всем распоряжаются немцы. Я-то, надеюсь, и при Гитлере не пропаду. Но это все не то, милый Антон. Скажите, вам сколько лет?

— Я уже говорил, тридцать семь.

— Не так уж много! — воскликнул капитан. — Если хотите, я помогу вам выйти в люди.

Сейчас это звучало довольно забавно. Антон усмехнулся.

— Вы не смейтесь! Если только выберемся на берег, обещаю взять вас с собой в Норвегию. Там вы кончите мореходное училище, станете старшим механиком на моем корабле. Вы человек отважный, мне нравятся такие. А кроме того, я перед вами в долгу.

— Ерунда, забудьте об этом, — спокойно ответил Антон.

— Нет, нет! — возразил капитан. — Вам я обязан жизнью. И я непременно устрою вас в мореходное училище, оплачу издержки. А когда начнете работать, постепенно расплатитесь. Согласны?

Антон скривил губы в улыбку. Что ему ответить? Для Бруна это предел великодушия, и Антон был растроган. Смешно, конечно, строить планы на будущее, когда оба они, смертельно измученные, держатся за жалкий обломок. Уж не последний ли это разговор в их жизни?

— Что вы так долго думаете?

— Там будет видно, — уклончиво ответил Антон. — Еще неизвестно, кто нас подберет. А может, вообще не подберут.

— Вы думаете?

— Все может быть.

Давно начался новый день. В небе сверкало солнце — знойное, яркое солнце юга. На зеркальной глади моря, будто жучки, барахтались два человечка, почти не двигаясь с места. Они сами теперь не знали, где находятся — ближе к берегу или дальше от него. Их мучили голод и жажда. Во рту пересохло, и потому пришлось прекратить разговоры.

На востоке, где скрывались горы Кантабрии, понемногу собирались тучи. Сначала они были прозрачны, белы, как пушистые головки одуванчиков, но постепенно сгущались, становились серыми. Неужели будет дождь? А если нет, сколько они смогут продержаться без воды? Может, до вечера, ну еще завтра. И кто из них дольше протянет — он, Антон Вейш, или Роберт Брун? Капитан был не из слабых, но он слишком много говорил и напрасно растрачивал силы, надеясь достичь испанского берега. Пожалуй, самое разумное ничего не делать, просто ждать...

Ничего не делать, ждать? Но не значит ли это опустить руки, подчиниться судьбе? Он не раз убеждался, что тот, кто опускает руки, гибнет скорее, чем тот, кто борется и не сдается. «Хорошо, что нас двое, — подумал он. — Вдвоем не так одиноко. И все-таки силы надо беречь; а потому пора прекратить грести — это бесполезно». Разве они борются с могучей стихией? Нет, они все время борются друг с другом. Они гребут каждый в свою сторону, иначе говоря, стоят на месте. И Антон стал уговаривать капитана остановиться, беречь свои силы, берег слишком далеко, им до него не добраться.

Капитан согласился с его доводами и перестал грести. Они поудобней улеглись на своем обломке и воспаленными от бессонницы и усталости глазами смотрели на плывущие с востока облака.

— Будет дождь, — после долгого молчания заговорил капитан. — Видите, облака сгущаются.

Антон не ответил, он оглядывал небо. На горизонте, словно огромный дельфин с поднятыми плавниками, лежало темное облако. Оно предвещало грозу, в этом не могло быть сомнений. Но куда оно двигалось? Может, к берегу, на восток? Ветер дул с моря. Неужели пройдет стороной? Потом Антон вспомнил, что грозовые тучи обычно идут против ветра, и это его успокоило. Он лег на спину, просунув руку под ремень, обвязанный вокруг доски, и не отрываясь смотрел на темное облако. Скоро Антон убедился, что оно растет и набирает высоту. Плавники дельфина еще больше вытянулись. Только бы дождь не хлынул раньше, чем облако дойдет до них!

Послышались первые глухие раскаты грома, они быстро нарастали, становились все отчетливей и громче.

— Что я вам говорил! — воскликнул капитан. — Будет дождь!

— Будет, — сказал Антон. Во рту было сухо, каждое слово стоило усилий. — Будет дождь, — выдавил он и замолчал. Взгляд неотступно следил за темным облаком-дельфином. Теперь его плавники начинали застилать и солнце. На мгновение ветер, казалось, замер, потом подул с берега в море, как раз в том направлении, куда плыло темное облако. Ветер крепчал, волны росли на глазах. Кое-где замелькали вспененные гребешки.

— Ничего, ничего, — успокаивал капитан. — Ливень прибьет волну. — Не выпуская из рук края доски, он подплыл поближе к Антону и сказал: — Приготовь свой берет, сейчас польет.

Антон снял берет и сполоснул его. Темно-синий фетр насквозь пропитался по́том у горячей корабельной топки и теперь от соленой воды стал твердым, как кожа. «Это хорошо, — подумал Антон, — не будет протекать. Только бы скорей пошел дождь! Как я буду пить! Выпью целых три, нет — четыре, даже пять беретов». Утолив жажду, они на время забудут о голоде и, пожалуй, почувствуют себя вполне счастливыми. Счастливыми!

Упали первые крупные капли. Почерневшее облако метнуло молнию, другую... Их изломанные стрелы, словно гарпуны, вонзались во взбаламученную поверхность океана. Над обломком прокатились оглушительные раскаты грома. Хлынул дождь. Просунув руку под ремень, Антон лежал на спине, старательно держа перед собой берет, в котором понемногу скапливалась дождевая вода. Когда там собралось изрядное количество, Антон протянул берет капитану.

— Нет, сначала ты, — прошептал капитан, облизывая мокрую ладонь. — Я так... Сначала сам напейся...

— Не ломайся, пей! — сердито прикрикнул Антон, и капитан, выхватив у него берет, стал пить жадно, большими, булькающими глотками. Поперхнулся, закашлялся и возвратил берет Антону.

— Теперь ты!

Антон взял берет. Он пил, не испытывая наслаждения, не чувствуя живительной прохлады свежей воды. Просто заглатывал ее торопливыми, мелкими глотками, чтобы поскорей опорожнить и снова наполнить берет драгоценной влагой.

Небо содрогалось от раскатов, молнии беспрерывно хлестали морскую поверхность, а эти двое посреди бушующих волн чувствовали себя вполне счастливыми. Снова разгоралась угасшая было надежда на спасение, и это придавало им бодрости. «Если сегодня или завтра нас подберут, мы спасены», — думал Антон, опять собирая в берет дождевую воду. Только не опускать руки, только не сдаваться...

Они пили по очереди, отдыхали и снова пили. От мягкой дождевой воды начинало поташнивать, но они продолжали пить, как верблюды перед выходом в безводную пустыню.

— Жаль, что нельзя оставить про запас, — сказал капитан.

— Некуда налить.

— У меня есть кошелек, может, в него?

Антон усмехнулся.

— Напрасно смеешься. Он из резины. Настоящий морской кошелек. Водонепроницаемый.

— Покажи! — сказал Антон, все еще держа перед собой берет. — И поскорей, пока дождь не кончился!

Капитан вытащил из кармана длинный пухлый кощель, похожий на резиновый чулок. Конец его был туго перевязан, и капитан изрядно повозился, пока распутал разбухшую тесемку.

— Скорей освободи! — сказал Антон. В берете накопилось довольно много воды. — Скорей!

— В нем деньги. Куда я их дену?

— Клади в карман!

— Размокнут.

— Брось в море!

— С ума сошел! Что делать на берегу без денег!

— Все равно, прячь в карман!

Это были плотно перевязанные пачки английских фунтов. Одну за другой капитан вынимал из кошелька и рассовывал их по карманам.

— Если некуда класть, давай мне, — предложил Антон.

— Ничего, карманов много, — отозвался капитан. — Потом высушим, разгладим, ничего с ними не будет, — успокаивал он сам себя.

Кошелек был примерно с бутылку. Антон наполнил его до краев и осторожно протянул капитану. Тот крепко завязал и вернул обратно.

— Бери ты, у меня все карманы забиты.

Они больше не пили из берета, а, подставив под капли пригоршни, слизывали с них влагу. Темное облако постепенно отдалялось, дождь затихал. Океан еще сильнее забурлил, заволновался. Приходилось крепко держаться за обломок.

— С каким удовольствием я сидел бы сейчас в капитанской каюте за стаканчиком виски, — сказал Роберт Брун. Напившись дождевой воды, он заметно воспрянул духом. И Антон себя чувствовал гораздо лучше, потому отшутился:

— А я не променял бы свежий воздух на духоту и пыль кочегарки.

— Да, у вас, у черных, адски трудная работа, — проворчал капитан. — Ничего, Антон, я тебя выведу в люди. Ты станешь таким же, как я.

— Уж это едва ли, — отозвался Антон.

— А вот увидишь — возразил капитан. — У тебя будет совсем другая жизнь, мы с тобой станем друзьями...

Антон решил, что настало время открыться:

— Я бы не хотел попасть к фашистам. Я их ненавижу.

— Ничего, человек ко всему привыкает.

— Дело не в привычке. У меня иные взгляды. Я антифашист.

— Антифашист? — переспросил капитан. — Но я ведь тоже антифашист. Мне они тоже не нравятся. Но вдруг они победят? Что тогда будешь делать? Полетишь на Луну?

— Я бы и тогда с ними боролся. Но они не победят. Они побеждают только тех, кто не борется. Разве норвежцы боролись?

— Кое-кто боролся, — возразил капитан.

— Кое-кто! — с насмешкой воскликнул Антон. — Потому-то Бельгия не смогла устоять, Франция пала в течение двух недель. Голландия сдалась, Дания сдалась, Норвегия сдалась...

— Наш народ миролюбив, — оправдывался капитан. — Мы не умеем воевать.

— Сдались и те, кто умеет. Югославы и греки — хорошие вояки, но им тоже пришлось сложить оружие.

— Ну а Великобритания?

— Английский лев рычит — и только. Разве можно победить одними угрозами? Лишь Советский Союз...

— Он тоже разбит, — вставил капитан. — Немцы дошли до Кавказа, Ленинград в окружении. Пропащее дело!

— Нет, их не сломить, вот увидишь, они не сдадутся, — все больше горячась, говорил Антон. Надежда на спасение была слишком слабой, и он решил высказаться до конца. — И если вообще кто-нибудь сумеет разбить фашистов, так это Советский Союз. Там живут несгибаемые люди.

— Видимо, ты не читаешь газет, не слушаешь радио, — опять возразил капитан. — Они миллионами сдаются в плен, миллионами погибают.

— Они попадают в плен и погибают в борьбе. Это совсем другое дело. И потому они победят.

— От этого мир ничего не выиграет. Если они победят, все полетит к чертям.

— Почему?

— Ты что, не знаешь коммунистов? Они навязывают людям свой строй, свой образ жизни. Хоть ты мне и друг, но я бы не хотел, чтобы ты спал под одним одеялом с моей женой и чтобы все мы хлебали из одной миски.

Антон от души рассмеялся.

— Чего ты смеешься? — рассердился капитан. — Коммунисты так и делают.

— Кто тебе сказал?

— От многих слышал. У моей матери была знакомая эмигрантка из России.

— А я слышал, будто на Западе, в том числе и в твоей Норвегии, капиталисты на завтрак сосут у рабочих кровь.

— Какая чушь!

— Почему же ты веришь россказням твоей эмигрантки о коммунистах? — спросил Антон. — А что касается навязывания своего строя и образа жизни, ты тоже ошибаешься. Коммунисты этим никогда не занимались. У них своя большая, богатая земля, зачем им отторгать чужие земли, как это делают гитлеровцы. Коммунисты считают, что каждый народ вправе сам решить свою судьбу. Так что норвежцы после войны будут жить так, как сами захотят.

— Это было бы неплохо, — произнес капитан. — У немцев железная хватка, они не позволят нам жить как хотим.

— Не сомневаюсь.

Помолчав, капитан продолжал:

— В таком случае у меня к тебе такой вопрос. Где, по-твоему, лучше переждать войну — у союзников или у них, у нацистов?

— Я думаю, у союзников.

— Тогда надо грести в обратную сторону, — сказал капитан. — В Испании мы попадем к фашистам.

— Конечно! — согласился Антон.

— М-да, — произнес капитан. — Жизнь сложная штука. А у тебя светлая голова, Антон. Из тебя со временем выйдет отличный штурман. Если все будет так, как ты говоришь, я покрою все расходы на обучение. Тебе не придется ничего выплачивать мне. Только бы нас подобрали союзники! Только бы нам продержаться! Страшно хочется есть. Чем бы хоть немного заглушить голод?

— Чем же тут его заглушить?

— Может, попробовать медузу, — рассуждал капитан. — Самое главное теперь — сохранить силы.

— А потому перестанем грести.

— Думаешь, тогда мы будем стоять на месте? — усмехнулся капитан. — Гольфстрим унесет нас в Бискайский залив, оттуда попадем к берегам Франции, а это конец.

— Так долго нам все равно не продержаться, — сказал Антон. — Давай перестанем грести. Может, все-таки...

Пополудни ветер затих, волны уменьшились. Антон увидел неподалеку океанских медуз. Они казались очень красивыми — большие прозрачные цветы с радужными венчиками. Антон почувствовал, как у него задвигались челюсти. Ему приходилось слышать, что на востоке медуз употребляют в пищу, приготовляя их каким-то особым способом. Но сырыми... «А может, и сырые медузы вполне съедобны», — подумал Антон и глазами указал на них капитану.

— Вот наше спасение! — с радостью воскликнул капитан и продолжал с иронией: — Теперь у нас есть все, что нужно, — запасы воды и провиант. А это значит, мы продержимся еще пару дней.

Но выловить медузу было не так-то легко. Скользкий студень выскальзывал из рук, обжигая ладони.

— Черт побери! — ругался капитан. — Знаешь что? Постарайся изловить их беретом.

Медуз было множество. Они легонько покачивались на волнах, то поднимаясь на поверхность, то уходя в глубину. Можно было подумать, что они решили порезвиться.

— Ну и ну, — сказал Антон, снимая берет. — Шпарят, как крапива. Все нутро сожжет.

— Лови, не рассуждай! — возразил капитан. — Слава господу богу, что такую пищу послал. Твоим беретом рыбы не поймать.

— А ты веришь в бога?

— Все-таки лучше верить, чем не верить. Даже если его нет — ничего не потеряешь. А вдруг он есть?

— Тогда гореть тебе в аду, — усмехнулся Антон. — Ты не представляешь, сколько раз тебя проклинали.

Капитан поглядел на него.

— Кто же меня проклинал?

— Твои матросы, черные черти, — полушутя-полусерьезно отозвался Антон.

— Черные черти? — процедил сквозь зубы капитан. — Этот народец весь мир готов проклясть. Хорошо, что их проклятья стоят не больше, чем прошлогодний снег.

Антону наконец удалось загнать в берет большую медузу. Как только стекла вода, прекрасный цветок превратился в студенистую бесформенную массу. При мысли о том, что придется есть этот жалящий студень, к горлу подступил комок. Антон протянул капитану свой берет.

— Бери ты, Роберт!

Капитан принял берет. Как ни был он голоден, гримаса на его лице говорила, что и он испытывает омерзение при виде живого студня. Мотнув головой, как будто стараясь побороть чувство отвращения, он с трудом оторвал кусочек студенистой массы и, зажмурив глаза, положил его в рот. Но тут же выплюнул и сказал:

— Гадость! Может, сполоснуть пресной водой?

— Ну нет! — возразил Антон, взглянув на резиновый мешочек, привязанный к доске. — Воду трогать не будем.

— Тогда ты попробуй, — сказал капитан, возвращая Антону берет.

Антон сунул в рот кусочек медузы и ощутил соленый жгучий привкус. Он сделал над собой усилие, но проглотить так и не смог — выплюнул.

— Попытайся еще раз, — настаивал капитан. — Закрой глаза и забудь, что это медуза. Представь себе, что тебя угощают желе. Скверно приготовленным желе, похожим на медузу.

— Ешь сам свое желе! — сказал Антони возвратил берет капитану. — Пожалуй, и воды тебе дам сполоснуть. Может, тогда переваришь.

— Не стоит, — отозвался капитан и, переборов себя, снова сунул в рот кусок медузы.

Лицо страдальчески исказилось, и, глядя на него, Антон подумал, что, наверное, так должен был выглядеть распятый Христос. «Нет, не притронусь к этой гадости, — решил он про себя. — Лучше потерпеть. Только в самом крайнем случае...»

Капитан съел добрую половину медузы, остальное выбросил в море. Возвращая Антону берет, он сказал:

— Поймай себе свежую. Попробуй, ничего страшного.

Антон сполоснул в воде свой берет и опять надел его.

— Не хочется, может, потом...

— Поешь, тебе говорят, — набросился на него капитан. — Медузы уплывут. Они плавают стаями. И как только съедят весь планктон, переберутся в другое место. Так что ешь, пока они тут.

— Не хочу. Не так уж я голоден. Придет время, я черта с рогами проглочу.

— Как знаешь, — ответил капитан. — Как бы тебе не пришлось пожалеть.

Потом они лежали на спине и молча смотрели в небо. Облака постепенно уплывали за горизонт, предвечернее солнце нещадно палило. Морская вода была теплее парного молока, а цветом напоминала сочный, зеленый луг. «Сколько нам еще качаться на волнах? — думал Антон. — Неужели здесь так и не появится ни один корабль? Надо вести наблюдение, как на фронте. Мы слишком увлеклись разговорами, забыв о горизонте, где в любую минуту может показаться судно». И Антон предложил, чтобы каждый наблюдал за своей стороной.

— Верно, верно, — подхватил капитан. — Но как обратить на себя внимание?

— Сними рубашку! Один из нас ляжет на доску и будет махать рубашкой.

— Лучше ты сними, — сказал капитан. — Тебе проще.

— У меня нет рубашки, — ответил Антон.

— Как нет рубашки? — удивился капитан.

— Ты что, не знаешь? Кочегары работают в одних робах. Скидывай мундир, давай рубашку!

Капитан нехотя снял мундир и передал его Антену со словами:

— На, подержи, только смотри, как бы деньги не выпали!

Он снял сорочку — она была сравнительно чистая — и снова напялил размокший мундир. Без привычной белой сорочки и черного галстука с жемчужиной капитан был похож на вымокшего под дождем петуха. Из-под нижней рубашки проглядывала поросшая густым золотистым волосом грудь. Глядя на него, Антон чуть не рассмеялся. Роберт Брун осторожно проверил свои карманы, набитые пухлыми пачками английских фунтов, и с облегчением заметил:

— А так даже лучше. Давно надо было снять эту рубашку.

— Так снимай и мундир. Без него будет еще лучше.

— Боюсь, деньги потеряю.

— Привяжем к доске. Никуда он не денется.

— Ничего, ничего, я потерплю, — сказал капитан и шутя добавил: — Никогда не думал, что деньги могут быть такой обузой.

Как только солнце затонуло в океане, сразу посвежело. На волнистый простор быстро опускалась темнота. Ночь обещала быть темной — настоящая южная ночь. Глядя на звезды, капитан тихонько поругивался.

— Черт его знает, где мы сейчас! И как убить эту длинную ночь?

— Давай дежурить по очереди, — предложил Антон.

— А по-моему, можем преспокойно отдыхать, — сказал капитан. — В такую темень мы не увидим корабля, а нас и подавно. Лучше отдохнем. Черт побери, вторые сутки на волнах! После этих медуз расстроился желудок.

— Не надо было есть.

— Надо, Антон. Тут ничего не поделаешь. Иначе нам крышка. На завтрак и тебя заставлю отведать.

Антон поморщился, а капитан продолжал:

— Только в этом наше спасение. Жареную рыбу в оливковом масле нам никто не подаст. И морская капуста здесь не растет. Остается одно — медузы. Конечно, как нельзя более кстати были бы устрицы, но где же их взять? Поблизости ни единого острова. А что, я бы не прочь заделаться Робинзоном, ты был бы моим Пятницей. Мы бы там переждали. А тогда... Впрочем, что говорить, надо довольствоваться тем, что бог послал.

Антону нравились оптимизм и веселость капитана. Кто мог подумать, что этот долговязый человек с водянистыми глазами обладает такой несгибаемой волей и жаждой жизни? Это открытие ободрило Антона. Теперь они оба настроились на то, что их подберет какое-нибудь судно. Не могут они так бесцельно погибнуть! Надо стиснуть зубы и ждать. Надо беречь силы. Беречь, еще раз беречь. Ни одного лишнего движения, полный покой. А главное, сохранять присутствие духа и ясность рассудка.

— О чем думаешь? — спросил он капитана, не отрывая взгляда от звезд.

— О войне, — отозвался капитан. — Отчего это людям не живется в мире, отчего они вечно дерутся? Можешь мне объяснить?

— Конечно, хотя вопрос непростой, — ответил Антон. — Эту войну развязали фашисты. Они стремятся подчинить себе другие народы, чтобы жить за их счет.

— В Норвегии, — заметил капитан, — они могут поживиться только селедкой.

— И рабами, — добавил Антон. — Рабы им нужны больше, чем селедка.

— Норвежцы ни на кого еще не гнули спину, — не без гордости произнес капитан.

Губы Антона скривились в улыбке.

— Но теперь они гнут. И если ты попадешь к фашистам, тебе тоже придется гнуть на них спину. Им нужны рабы. Недаром они поют в своем гимне: «Deutschland, Deutschland über alles...»[3]

— Я не собираюсь быть их рабом. Мы должны вернуться к союзникам. Другого пути у нас нет, — сказал Роберт Брун.

Теперь не было смысла таиться от капитана. Пришло время говорить по душам.

— Если нас подберут союзники, — начал Антон, — обещай мне, Роберт, помочь вернуться на Родину. Обещаешь?

— Конечно, — не раздумывая, отозвался капитан. — Обещаю сделать все, что будет в моих силах. Но ведь Латвию захватили немцы.

— Я хочу вернуться в Советский Союз.

— Разве там твоя родина?

— Да, — ответил Антон. — Я воевал в Испании. Боролся с фашизмом, то же самое хочу делать и теперь. Ты мне поможешь?

— Конечно! Но как?

— В Советский Север ходят корабли.

— Совершенно верно — в Архангельск.

— Ты станешь капитаном одного из транспортных судов и возьмешь меня с собой.

— Хм, — протянул капитан. — Я начинаю склоняться к тому, что военную бурю спокойней переждать на суше.

— Я не могу. Понимаешь? Не могу сидеть сложа руки.

Антон считал излишним рассказывать все, что лежало на сердце. Да и можно ли выразить это словами? Навряд ли бы капитан его понял.

— Хорошо, Антон, — подумав, сказал капитан. — Клянусь, я сделаю все, что будет в моих силах. — И вдруг спросил: — А ты коммунист?

— Да, — ответил Антон, хотя никогда не держал в руках членской книжки. И добавил: — Коммунист по убеждению.

Капитан долго молчал. Ответ Антона, видимо, озадачил его. И не удивительно — разве могло ему прийти в голову, что на его корабле плавает коммунист? А может, он был не единственный в команде? И он, именно он спас ему жизнь, вовремя подоспел со своим обломком, а теперь они плывут вместе, говорят друг другу «ты», вместе глядят в глаза смерти. Антон чувствовал, что его признание ошеломило капитана. Но это продолжалось недолго. Роберт Брун натянуто усмехнулся и как бы про себя заметил:

— А вы настоящие черти. Куда вы только не пролезете!

Антон тоже усмехнулся. У него отлегло от сердца.

— Что поделаешь, уж такие мы.

— Я начинаю завидовать вам. Честное слово, не был бы я капитаном, стал бы коммунистом.

— Одно другому не мешает.

— Ты не агитируй! Мне и так хорошо. А ты уверен, что вы победите?

— Не сомневаюсь. Останусь я жив или нет, не знаю, но то, что мы победим, за это ручаюсь.

— Вы настоящие черти! — снова сказал капитан. — Только бы нас подобрали союзники! Не то...

— Не надо отчаиваться раньше времени. Давай поспим, друг, до утра.

— Что-то не хочется, — отозвался капитан и добавил: — Честное слово, вы настоящие черти.

Пристегнувшись ремнями к доске, они расслабили мускулы и, покачиваясь на волнах, пытались задремать. Но сон не приходил. Особенно беспокойной была ночь для капитана: жизнь задала ему сложный кроссворд. Заснул Роберт Брун лишь под утро, так и не заполнив многих клеточек этого кроссворда.

На рассвете третьего дня из молочной дымки на горизонте вынырнул темный силуэт корабля, и капитан закричал в восторге:

— Союзники!

С помощью капитана Антон Вейш взобрался на узкий обломок и принялся размахивать белой рубашкой. Они оба думали об одном и том же: только бы их заметили!

Человек ли ты?

Шторм никогда не начинается внезапно. Опытные моряки чувствуют его приближение даже тогда, когда барометр стоит на «ясно» и ни одна метеорологическая станция еще не предупреждает о том, что в таком-то районе моря ожидается ветер во столько-то баллов. Так случилось и в этот раз.

Пока пароход «Мемель» покачивался на волнах Средиземного моря, обычный наблюдатель не заметил бы ни малейшего признака шторма. Зеленоватые воды лениво переливались в лучах палящего солнца, прозрачное небо сияло, и лишь к северу, там, где берег Испании изрезан горным хребтом Сьерра-Невада, лежало серое грозовое облако. Окутав пушистым клубком снежные вершины, оно поило влагой и без того плодородную и цветущую долину Вега де Гранада.

Тем не менее капитан «Мемеля» Заринь почувствовал какую-то перемену в воздухе. Морские птицы, с криками сопровождавшие пароход от самого Мессинского пролива, умолкли, и их стало меньше. Море в лучах заката загорелось зловещим багровым светом, весь горизонт охватило полыхающее зарево, предвещавшее перемену погоды и ветер. В довершение всего на правой ноге капитана нестерпимо заныла старая рана — память о второй мировой войне.

— Будет шторм, — сказал капитан Заринь радисту Виртманису.

— Ничего подобного, — самоуверенно возразил Виртманис. — На этот раз, товарищ капитан, предчувствия вас обманывают. Только что радиостанция Малаги сообщила ожидаемый прогноз погоды. Завтра над морем будет сиять солнце.

— Поживем — увидим, — ответил капитан, глубоко уверенный в правильности своих предположений. Он не любил вступать в споры с Виртманисом. Молодой человек неплохо справлялся с обязанностями радиста, но был для своих лет слишком самоуверен. Виртманис, очевидно, считал, что за недолгие школьные годы он накопил больше знаний, нежели все остальные члены команды, прошедшие долгую, суровую школу жизни. Самомнение радиста раздражало не только капитана, но и других членов команды, поэтому он жил обособленно.

Капитан, как всегда, оказался прав. Ветер, поднявшийся перед самым восходом солнца, крепчал с каждым часом. Корабль входил в Гибралтарский пролив. За мысом Европа берега Испании и Африки подошли совсем близко. В бинокль видно было, как бьются о прибрежные скалы вспененные ветром волны.

Сдав вахту, первый штурман Миезитис не пошел, как обычно, отдохнуть в каюту, а остался на мостике и, не выпуская из рук бинокля, пристально всматривался в берег Испании. Это был крепкий сорокапятилетний человек с темным морским загаром и выцветшими от солнца, мягкими, как у ребенка, волосами, задумчивый и тихий.

— Что ты там так пристально высматриваешь? Уж не невесту ли? — поинтересовался капитан Заринь, переступив с больной ноги на здоровую. — Где ты ее оставил? В Мадриде, Валенсии или Барселоне?

— Мадрид, Валенсия, Барселона, — словно во сне, повторил Миезитис.

— Красавица?

— Красавица, — ответил Миезитис, многозначительно улыбаясь.

— Как ее звали? Карменсита?

— Тульская винтовка, — отшутился Миезитис, и капитан громко расхохотался.

— Не болтай глупости! Не может быть, чтобы за два года тебя ни одна не сумела пленить. Испанки — огонь, о который и не такие, как ты, обжигали крылышки.

— Мне не посчастливилось, товарищ капитан. До тех пор, пока меня не ранило, я не покидал фронта.

— А в госпитале?

— Признаться, товарищ капитан? — улыбаясь, спросил Миезитис.

— От капитана ничего не полагается скрывать.

— Тогда признаюсь. В госпитале влюбился. Но это была не испанка и ее звали не Карменсита. Это была девушка из госпиталя Интернациональной бригады, французская девушка Лиси́.

— Лиси́? Удивительное имя! — воскликнул капитан.

— Да, Лиси́, — повторил Миезитис, это имя прозвучало для него прекраснейшей музыкой. — Ли-си!..

Капитан понимающе хлопнул его по плечу.

— Смотри, смотри, может быть, и увидишь ее на берегу.

— Нет, товарищ капитан, — горестно отозвался Миезитис. — Лиси я уже никогда не увижу. Ее... в Альпах расстреляли... гитлеровцы...

— Расстреляли? — не веря своим ушам, переспросил капитан.

— Да, — ответил Миезитис, протирая носовым платком запотевшее стекло бинокля.

Наступило минутное молчание. Капитан намеревался было еще что-то спросить, но потом, стиснув зубы, повернулся, взглянул на компас и, отрывисто приказав вахтенному: «Так держать!», отправился в салон.

Короткий разговор с капитаном взволновал Миезитиса до глубины души. События и люди, за долгие годы канувшие в забвение, воскресли и встали перед глазами, как живые. Гражданская война, борьба республиканцев с фашизмом... Тогда он, Миезитис, был еще совсем зеленым комсомольцем, всего с двухлетним стажем подпольной работы. Днем он мостил рижские улицы, а вечерами посещал школу для взрослых. Но вот фашисты вероломно напали на Испанскую республику. Когда Миезитис узнал, что из всех уголков мира в республиканскую Испанию отправляются добровольцы, он задал себе вопрос: «Кто же ты? Хватит ли у тебя сил и решимости отказаться от привычных жизненных удобств и поставить на карту жизнь ради счастья и свободы чужого и далекого народа?»

И Миезитис решился.

Словно в волшебном калейдоскопе, одна за другой возникали в памяти картины: различные участки фронта, кровавые бои и спокойные дни. Наконец, ранение, госпиталь, разгром республиканских войск и концентрационный лагерь во Франции.

Миезитис во всех подробностях вспомнил ночь, когда он бежал из концентрационного лагеря с единственной целью — добраться до Лиси. Тогда Франция была оккупирована гитлеровцами, и Лиси с Миезитисом ушли в Альпы, примкнув там к партизанскому соединению. Затем сердце кольнуло самое тягостное воспоминание. В маленьком горном селении партизан врасплох застигли гитлеровцы, и Лиси, его любимая Лиси, погибла от пули врага. Нет больше Лиси, он никогда не увидит ее...

После завтрака пришел капитан и, толкнув дверь в каюту радиста, крикнул:

— Прогноз!

Сонный Виртманис еще валялся на койке. Поспешно вскочив, он протер глаза и сел за работу. Вскоре из радиорубки послышались привычные писк и треск. Наконец Виртманис показался в дверях с исписанным листом бумаги в руках.

— Прошу, товарищ капитан, — и он протянул листок с прогнозом. — В восточном районе Атлантического океана, у берегов Португалии, северный ветер семь-восемь баллов. В Бискайском заливе туман и шторм.

— Ну, что я говорил? — спросил капитан.

— Бывает, что наугад скажешь, а попадешь в точку, — засунув руки в карманы, развязно проговорил Виртманис.

— Как ты разговариваешь с капитаном! — гневно воскликнул Миезитис.

— Как аукнется, так и откликнется, — злобно бросил Виртманис, глубже засовывая руки в карманы брюк и сплевывая за борт. — В Бискайском заливе всегда штормит, — словно оправдываясь, добавил он. — Это мне еще со школьной скамьи известно.

— Плохая была твоя школа, — спокойно проговорил капитан. — Радист ты хороший, а человек... Э, да что там говорить! Нос ты кверху не задирай! Смотри, как бы не сломали.

— За свой нос я сам в ответе, товарищ капитан, — отрезал Виртманис и спустился вниз завтракать.

— Молод еще, пороху не нюхал, — сказал капитан Миезитису. — Жизнь обломает, человеком сделает.

Миезитис не на шутку возмутился.

— Не пойму, откуда у него это зазнайство. Молокосос, еще жизни не знает, а суется спорить со старшими.

— Ничего. Все придет в свое время. Хорошая сталь получается при постепенной закалке.

— Многое зависит и от литья, — философски заметил Миезитис и немного погодя добавил: — В характере Виртманиса слишком большая примесь лигатуры.

Капитан рассмеялся.

— Почти в каждом металле есть немного лигатуры... Смотри! Тарифа!

У правого берега Испании их взорам открылся вид на Тарифу — городок с большим маяком на острове. Как только «Мемель» прошел мимо Тарифы, в воздухе почувствовалось суровое дыхание океана. Началась боковая качка, корабль бросало из стороны в сторону. Ветер крепчал.

В сумерках «Мемель» добрался до берегов Португалии. Вскоре остался позади мыс Сан-Висенти с его маяками — узкая, далеко вдающаяся в океан полоска земли. Корабль взял курс на север и лег на большую, гонимую навстречу волну. К шторму прибавился холодный густой туман. Он словно окутал все мягкой непроницаемой ватой. Порывистый ветер, яростно ударяясь о гребни волн, захлестывал палубу потоками воды, они доходили до самых стекол иллюминатора штурманской рубки. И казалось, что впереди корабля, скрытый мраком, шагает в тумане сказочный Атлант и непрерывно заливает палубу из гигантского ведра десятками тонн воды. Освободившимся от вахты матросам потребовалось немало ловкости и изворотливости, чтобы после ужина добраться через палубу до своих кубриков. Мощные струи воды грозили унести в темные пучины океана все попадавшееся на их пути.

За штурвал, как обычно в минуты опасности, встал Миезитис, с ним неотлучно находился капитан. Миезитис непрерывно подавал сигнал, чтобы избежать столкновения со встречными кораблями. Моторы работали на половинную мощность.

— Срываем график движения, но что делать? — ворчал капитан.

— Рига не медведь, в Лес не убежит, — насмешливо сказал радист и, войдя к себе в рубку, включил Лиссабон, передававший оглушительную джазовую музыку. Во время шторма Виртманис всегда включал громкую музыку, чтобы не слышать рева моря и отогнать мрачные мысли. Сегодня на сердце у него было тревожно, хотя внешне он старался сохранять спокойствие и даже пытался бравировать. В разговорах с окружающими он держался так, будто ему на все наплевать: и на шторм, и на страх, и на график — словом, на все.

Две ночи команда «Мемеля» боролась со штормом, туманом и разъяренным океаном. Другие корабли, очевидно, успели укрыться в гаванях — за все это время «Мемель» встретил только один гигантский океанский пароход и небольшой норвежский транспортный корабль с изрядно потрепанным грузом крепежного леса. В Бискайском заливе туман рассеялся, но шторм бушевал еще яростнее. На всем необозримом пространстве хаотически громоздились массы воды, словно грозная, вздыбленная ураганом пустыня вела хоровод вокруг одинокого путника. Ветер, тучи и бурлящая вода — вода, вода и вода! Команда знала: этот шторм, эту неумолимую природную стихию нужно победить, ибо это единственное, что может спасти не только их самих, но и маленький морской красавец «Мемель» с драгоценным для родной Риги грузом.

На третий день к вечеру ветер начал слабеть и наконец стих окончательно. Однако разъяренный океан еще бушевал по-прежнему. Редкие, непривычно огромные зеркальные волны, перекатываясь через борт, со страшной силой ударялись о стены кают. Временами корабль высоко вздымало на гребень волны, чтобы в следующий момент погрузить в глубокую расселину между волнами.

Около полуночи капитан Заринь при ярком свете луны заметил, что волной сорвало кусок брезента с крышки люка, ведущего в трюм. Этим нельзя шутить — в трюм могла проникнуть вода!

— Я спущусь и проверю, — сказал он смертельно уставшему Миезитису, который опять стоял у штурвала. — Если потребуется, позовем кого-нибудь помочь.

Как только капитан вышел из штурманской рубки, на нос корабля с огромной силой обрушилась волна высотой с трехэтажный дом. Перекатившись через палубу, она ударилась в иллюминаторы рубки. Одно стекло со звоном разбилось, и Миезитиса обдало холодным потоком воды. В ту же секунду снаружи донесся громкий крик. Миезитис узнал голос капитана. Он рванул дверь — капитана на палубе не было. Его смыло волной.

Миезитис скомандовал «стоп» и нажал сигнал тревоги. Распахнув дверь в радиорубку, он крикнул Виртманису: «Капитан за бортом!» Схватив спасательный круг, он вглядывался в поверхность моря. Так и есть: метрах в двадцати от кормы на гребне большой волны что-то чернело. Это был капитан Заринь. Сильно размахнувшись, Миезитис бросил спасательный круг, но он упал далеко в стороне. Не раздумывая, Миезитис скинул сапоги, сбросил короткую морскую куртку и кинулся за борт.

А Виртманис что-то замешкался в своей рубке. Неторопливо снимая сапоги, он успокаивал себя: «Пусть поборется капитанский любимчик. Ничего не случится». И вышел из рубки только тогда, когда команда уже вытащила на палубу еще не пришедшего в себя капитана. Миезитис все еще находился в море. Новая волна схватила его в железные объятия и с силой ударила о борт. Когда матросы выбросили спасательный пояс, Миезитиса уже не было на поверхности...

До рассвета крейсировал корабль на месте катастрофы, но Миезитис исчез.

Виртманис весь день просидел в рубке, не показываясь на глаза людям. «Чего ты стесняешься, кого боишься? — спрашивал он себя. — Ведь никто не знает, что он предупредил тебя первого и что ты медлил броситься за борт. Никто не знает, никто...» Но тут же пробуждался голос совести — резкий, осуждающий: «Какой ты все же негодяй! Из-за тебя погиб такой человек, такой человек...»

Этого обвинения Виртманис не мог перенести. Он встал, чувствуя себя совершенно разбитым, и шатающейся, неуверенной походкой спустился вниз. Постучав в дверь капитанской каюты, он нерешительно приоткрыл ее. Капитан лежал с закрытыми глазами, и Виртманис некоторое время стоял молча. Наконец капитан открыл глаза и, увидев радиста, спросил:

— Прогноз?

— Нет, товарищ капитан, — каким-то чужим голосом проговорил радист. — Товарищ капитан... Миезитис погиб... Миезитис...

У него перехватило горло.

— Товарищ капитан!..

— Не скули! — прикрикнул на него капитан, не понимая, что хочет сказать Виртманис. — Моряки не плачут... Моряки... стискивают зубы...

Проведя ладонью по мокрым щекам, Виртманис замолчал. Снаружи за бортом шумели воды Бискайского залива, те самые воды, которые поглотили штурмана Миезитиса. Виртманис тихо вышел.

Шторм прекратился, но в душе радиста он только начинался. Стиснув зубы, он старался успокоиться, но где-то в глубине души вновь и вновь поднимался голос совести. Она говорила, как следователь с обвиняемым, — ясным, суровым языком, обнажая каждую мелочь, каждую самую сокровенную мысль. «Кто ты? — так спрашивала она десятки раз. — Кто ты? Человек или тряпка? Отвечай! Отвечай!»

Радист поднялся в свою каюту и бессильно, тяжело, точно якорь в воду, упал на койку. «Хорошо, что капитан не дал говорить. Что толку говорить? Если ты человек — живи как человек! Докажи, что ты человек!..»

Марикита

Под палящим июльским солнцем округлые холмы пеклись, как караваи в печке. Их давно покрыл золотистый загар, а теперь от зноя они становились темно-бурыми. По склонам холмов серой треснувшей коркой тянулся каменный пояс. Среди камней попадались крупные глыбы гранита, под которыми были устроены бомбоубежища. Камни так накалялись, что на них невозможно было присесть. Даже сквозь толстые сандалии на веревочной подошве — испанцы их называют альпаргатами — чувствовался жар разгоряченного солнцем гранита. Люди изнывали в этом пекле и потели, как в бане. Они ждали ночи, когда кончится бой и немного спадет жара. А пока на берегах обмелевшей речушки Моралесы можно было лишь укрыться в тени под вечнозелеными каменными дубами, которым не страшны ни жара, ни холод и которые тверды как сталь.

Все окрестные жители были эвакуированы. Теперь в их каменных лачугах размещались штабы, санчасти, командные пункты, склады боеприпасов, кухни. И только в одном домике, неподалеку от позиций нашей батареи, по-прежнему жил старик крестьянин со своей женой и внучкой Марией, которую мы звали Марикитой.

Всякий раз, когда артиллеристы собирались под пышным дубом на берегу речушки, где стояла наша кухня, туда приходила и Марикита. Девочка была такой же коричневой и сухонькой, как выжженная солнцем степь. Она приходила босиком, в ситцевой юбочке, с глиняным кувшином под мышкой. Наш повар давал ей огромный ломоть хлеба, баночку сгущенного молока, а кувшин наполнял то супом, то кофе — смотря по тому, что имелось в запасе. Марикита благодарила и спешила обратно к бабушке с дедушкой. И так повторялось каждое утро, каждый вечер. А днем, когда гремели бои, вся семья, за исключением ослика, пряталась в пещере под гранитной глыбой.

Мы боялись, как бы на их убежище не упала бомба или снаряд, и потому не раз предлагали старику под прикрытием темноты, когда стихнет перестрелка, перебраться со своей семьей подальше в тыл. Мы даже обещали ему свой грузовик, ежедневно отправлявшийся в Эскуриал за боеприпасами. На него можно было бы погрузить и ослика, которым старики очень дорожили. Но дед не поддавался никаким уговорам.

— Ну куда я поеду? — упирался он. — Куда я там денусь? А здесь мы, слава богу, сыты. Спасибо вам за совет, только мы никуда не поедем.

Так они и остались жить у самой линии фронта, рядом с грохочущими пушками.

Как-то вечером после жарких боев под городком Брунетой старик поднялся со мной на Гвадаррамский кряж, где находился наш наблюдательный пункт. Он сказал, что хочет взглянуть на Мадрид. До столицы было далеко — несколько десятков километров, но в лучах заходящего солнца город был виден как на ладони. И только университетский квартал, где беспрерывно шли бои, кутался в коричневом тумане пыли и дыма.

— Там сейчас мой сын, отец Марикиты, — не без гордости заметил старик.

— Там недавно погиб мой приятель из Латвии, — сказал я.

Когда мы с ним вернулись обратно, было уже темно. Марикита, прижавшись к бабушке, сладко спала на прохладном земляном полу лачуги, положив ручонку на грудь.

Наутро фашисты предприняли наступление в нашем секторе. Они решили любой ценой вернуть Брунету, недавно занятую республиканцами совместно с интернациональными бригадами. Над нами все время кружили самолеты противника. В долине, недалеко от батареи, зажигательные бомбы подпалили высохшую степь. Она трещала гигантским костром, бросая к небу языки пламени и белые клубы дыма. Телефонные провода от батареи к наблюдательному пункту сгорели, связь была прервана. Мы задыхались в дымном пекле. Запрятав боеприпасы в блиндажи, с лопатами в руках мы бросились тушить пожар.

И тут случилось то, чего мы все опасались: фашистская бомба угодила в домик у реки. Когда рассеялся дым, и улеглась пыль, на том месте дымилась лишь груда развалин.

Мы поспешили туда. Я заглянул в пещеру, где обычно прятались Марикита и старики, но обнаружил там только дрожавшую от страха девочку.

— А где бабушка, дедушка? — спросил я.

— Они побежали спасать ослика, — едва слышно прошептала Марикита, в испуге прижимаясь ко мне.

Я сразу понял, что произошло с родными Марикиты, но не смел сказать ей об этом. Я остался с ней в пещере, пока товарищи раскапывали развалины и хоронили стариков на берегу речушки.

— Где же они так долго пропадают? — спрашивала девочка.

— Не беспокойся! — утешал я ее. — Они, наверное, решили отвести ослика подальше, в безопасное место.

— Отведи и меня туда! — просила Марикита.

— Сейчас нельзя, — сказал я, — фашисты стреляют, степь горит.

— А как же они могли?

— Ты еще маленькая, — сказал я, целуя ее смуглые щечки. — А вечером, как только стихнет бой, мы отправим тебя в тыл. Мы позаботимся о тебе, Марикита. Тебя повезут далеко-далеко на машине, туда, где много детишек. Там нет фашистов. Там не так жарко. Там ты будешь целыми днями играть с девочками и мальчиками, такими же, как ты. Там тебе будет хорошо.

— Я хочу домой! — заплакала Марикита. — Я хочу к бабушке с дедушкой!

— Вот кончится война, к тебе приедет твой папа.

— Это правда, он приедет?

— Приедет.

— А я уже буду большая?

— Ты будешь большая, больше, чем сейчас.

Девочка, довольная, улыбнулась.

— Папа приедет, а я уже большая! Вот чудно-то, правда? А скажи, почему люди не вырастают такими большими, как деревья, как горы?

— Горы вообще не растут, потому что горы неживые. А деревья живые, они растут.

— Бабушка сказала, чтобы я не ломала деревьев, у деревьев тоже есть сердце, им тоже больно, как и нам.

— У деревьев нет сердца, им не больно, — сказал я, — но деревья не надо ломать. Деревья дают тень и приносят плоды. Деревья красивы.

— А ты кто? — вдруг спросила Марикита, уставившись на меня своими большими темными глазами.

— Я моряк.

— Моряк? Что такое моряк?

— Человек, который работает в море.

— А что такое море?

— Ты видала бассейны с водой во дворце Эскуриал?

— Видала, мне папа показывал.

— А вот в море во много раз больше воды, чем во всех этих бассейнах. В море не видно ни конца ни края.

— Но как же на воде работают? Папа говорил, в воде можно утонуть.

— По морю плавают корабли. Такие большие дома, которые не тонут.

— Ты меня не обманываешь?

— Иной корабль больше, чем дворец Эскуриал. На одном таком корабле я и приехал к вам.

— Откуда ты приехал?

— Из далекой страны. Мы привезли вам сладкое молоко, которое ты пьешь.

— Куда же потом делся корабль?

— Корабль уплыл обратно по морю с такими же детишками, как ты. Их повезли туда, где нет войны. Летом там не жарко, а зимой выпадает белый пушистый снежок. И вся земля покрывается снегом. Дети там учатся в школе, а после уроков катаются по снегу и по льду.

— Ты можешь отвезти меня к ним?

— Обязательно отвезем. Как только придет ночь и стихнет бой, ты отправишься в путь. Сначала отвезем тебя в Мадрид, оттуда с другими детьми ты поедешь в Валенсию. Там начинается море, там корабли. На них вы поплывете в далекие города — в Одессу, в Москву.

— А у кораблей есть сердце, такое, как у меня и у тебя? — спросила Марикита.

— У кораблей нет сердца, но корабли хорошие.

— Почему же ты тогда не вернулся с ними обратно за море?

Ну что я мог ей ответить?

— Я остался здесь, чтобы помочь твоему папе. Когда мы победим фашистов, мы приедем к тебе вместе с папой.

— Когда ты повезешь меня в Мадрид?

— Ночью. Как только стихнет бой.

Настала ночь. Степь еще горела. Она сверкала, словно зарево заката на моей родной стороне. Когда санитарная машина была готова к отъезду, я спустился в пещеру за Марикитой.

— Ну поедем! — сказал я, протягивая ей серебряную ветку оливы.

— Зачем мне эта ветка? — спросила девочка.

— Посади ее у речушки на память о себе.

Я повел ее окольными тропами, чтобы она не увидела развалин своего домика. На берегу речушки Моралесы мы остановились перед свежей могилкой.

— Марикита, — сказал я, — посади здесь веточку.

— Кто выкопал тут ямку? — спросила она.

— Мои друзья.

— У тебя хорошие друзья.

Она склонилась и старательно воткнула веточку в землю. Я принес из речушки воды в гильзе от снаряда. Потом она спросила:

— Как ты думаешь, эта веточка вырастет такой же большой, как другие деревья?

— Может, вырастет. Кто знает!

— А маленькие деревья тоже хорошие?

— Маленькие тоже хорошие.

— Только у них нет сердца, да? Вот я хоть и маленькая, но у меня есть сердце. Приложи сюда свою руку, послушай.

Я приложил ладонь к ее груди.

— Ну что, бьется? Ты чувствуешь?

— Чувствую. У тебя хорошее, крепкое сердце.

— У тебя ведь тоже есть сердце, правда?

— И у меня есть сердце.

— А у фашистов есть сердце?

— У фашистов нет сердца. Пойдем к машине, Марикита.

— Я еще ни разу не каталась на машине, — радостно ворковала девочка.

— Потом тебя прокатят на корабле.

— По морю?

— По морю.

— В доме, который больше, чем Эскуриал?

— Да.

— И там будут дети?

— Там будет много детей.

— И снег?

— И снег.

— И мы будем играть в снегу?

— Ну конечно!

— И ходить в школу?

— И в школу ходить.

Зарычал мотор. Я поднял Марикиту и посадил ее на мягкое сиденье рядом с шофером.

— А почему ты не едешь с нами? — спросила она.

— Я останусь с твоим папой.

— Когда кончится война, вы приедете?

— Приедем, Марикита, обязательно приедем.

Шофер захлопнул дверцу. Машина отъехала, мягко покачиваясь на ухабах, потом выбралась на шоссе и стала набирать скорость. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дымом и пламенем горящей степи.

Это было летом в 1937 году во время боев под городком Брунетой неподалеку от Мадрида. А спустя двадцать лет в одном московском иллюстрированном журнале мне попалась на глаза фотография испанских детей-сирот, спасенных из огня гражданской войны. Теперь они были большие. Конечно, не такие большие, как деревья, но взрослые и умные. Одна из тех девочек стала учительницей, и звали ее Мария. Может быть, она и есть та крошка Марикита, с которой мы встретились двадцать лет назад и которая в знойной, горящей степи разговаривала со мной про море, про снег, про деревья и школу? Я не запомнил ее фамилии, но глаза ее показались мне знакомыми — столько в них было восхищения этим огромным миром.

Сгоревшая олива

«И на кого ты меня покинула? — в отчаянии думал Пабло, опершись на рукоять лопаты у засыпанной могилы жены. — Сын наш Пако давно перебрался в Гранаду, мотается по стройкам и навряд ли уж вернется в родные края. Вот и Анна ушла, навсегда ушла... Сколько лет маялась, кашляла, всю душу бедной кашель этот выворачивал, а угасла тихо, как свеча церковная. Что же я один буду делать в своей каменной пещере у подножия скалы? Ослик Моро тоже стал сдавать, не под силу ему тянуть деревянный лемех по каменистому суглинку.

Разве бросить все, спуститься в долину, попросить у дона Роблеса какую-нибудь работенку? Да на что ему нужен такой старик? В окрестных селеньях полно молодых и крепких, те тоже ищут работу. По утрам соберутся на площади, только и ждут, кому из управляющих понадобятся люди. Есть там парни, что обучены водить машины, тракторы, управлять искусственным дождем, обслуживать оросительные каналы. А что я умею? — раздумывал Пабло. — Пошевеливать старыми руками да ногами. В наше время на том далеко не уедешь.

О святая дева, за что послала мне такое испытание? Чем я тебе не угодил? В гражданскую войну я, конечно, ушел добровольцем, воевал в республиканской армии. Но зато ж сполна отбыл наказание — целых десять лет в лагере для пленных мыкался. Поначалу к стенке хотели поставить, да потом рассудили: зачем? Дескать, круглый дурак, ни читать, ни писать не умеет, пускай поживет. Однако десяток годков заставили попотеть — ломал камень, возил в Эскуриал, они там памятник задумали возводить. А сколько в тех каменоломнях надорвалось и погибло фронтовых дружков? Я-то выдержал, а что толку? Жизнь все равно загублена, теперь и вовсе остался один, совсем один, как олива перед домом на пригорке».

Пабло снял выцветший под знойными лучами берет, вытер им морщинистое, потное, прокаленное солнцем лицо, настоящее лицо андалузца, и опять прикрыл взлохмаченную седую голову. Берет этот, и тогда уже не новый, купил он лет двадцать тому назад у нищего в Мадриде — только-только его освободили из заключения. С тех пор берет служил ему верой и правдой, как и ослик Моро. Теперь все они постарели. Что же делать? Всему приходит конец, как пришел он и для жены Анны. В молодые свои годы была красивая, сильная. «Ох, хороша была! И не ее вина, что четверо детей, едва родившись, умерли. В сырой норе и зверю несладко, не то что людям. А сколько бедняков в окрестностях Гранады ютятся в таких же темных норах! Сотни их, тысячи живут, как цыгане в горах Сакромонте. Но цыганские таборы нет-нет да и спустятся в долину, поживут в лесах, у речек, под ясным вольным небом. А мы, бедняки крестьяне, не можем такого себе позволить. Работа нас, точно ишаков, на привязи держит, никуда от нее не уйдешь».

Пабло еще раз оглядел свежую могилку с серебристой веткой оливы, потом опустился на колени, перекрестился. Встал, опираясь на лопату, и сказал ослу:

— Пошли домой, Моро!

В двуколке, в которой недавно громыхал на ухабах гроб, теперь с визгливым звоном каталась лопата, будто ей, ненасытной, одной могилы показалось мало. И чего раззвенелась, паршивая! Сама старая, истертая, давно пора ее на помойку, были бы деньги на новую. Комья глины, и те не берет, о камнях и говорить нечего!

И понемногу Пабло разобрала такая злость на все, что его окружало: на подземное жилье свое, на голые, засушливые горы, на верного осла Моро, ни с того ни с сего завопившего свое «Иааа, иааа!».

«Проклятье! — в душе выругался Пабло. — И почему господь бог вкупе с правительством одним дал все, а другим ничего? Почему земля плодородной долины, чистые воды горной речки принадлежат дону Роблесу, этому фашисту, душегубу республиканцев, а у меня только клочок голой, бесплодной земли? У него богатый замок и дома в Гранаде, а я, как и батраки его, прозябаю в темноте и сырости подземелья. Его люди коптят окорока в горах Сьерра-Невады. Что может быть вкуснее свинины, копченной на чистом горном воздухе? Потом окорока эти дон Роблес за большие деньги сбывает торговцам в Гранаде, как и все остальное, что вырастает на его орошенных полях, а у меня, бедолаги, даже кролика нет в помине, давно забыл, как пахнет жаркое. Пока Анна хворала, все сбережения вышли.

Конечно, Пако что-то урывает от скудных своих заработков, да много ли им платят, строительным рабочим? Жаль, что не приехал на похороны. Только как же он мог приехать, раз не знает, что мать умерла?. Придется оседлать Моро, съездить в Гранаду, рассказать печальную новость. И подумать вместе с сыном, как быть дальше».

Пабло остановил двуколку, поглядел на юг, туда, где, кутаясь в дымке, раскинулась долина с лентами оросительных каналов, апельсиновыми, оливковыми рощами, с раздольными полями и утопающим в зелени домом дона Роблеса. По автостраде из Мурсии в Гранаду друг за другом мчались сверкающие туристские автобусы. Но люди, в них разъезжающие, наверно, в глаза никогда не видели вырубленных в скалах бедняцких пещерных поселений. Да и как их увидишь? Над землей торчат лишь тоненькие побеленные дымоходы, совсем как белые дорожные столбики. А потом какое дело заморским шатунам до того, как живет народ Испании? На их тощем, голом пригорке за всю жизнь не остановился ни один автобус с туристами. Им бы только любоваться зелеными долинами, старинными замками, храмами, они только и ждут, когда на горизонте покажутся снежные вершины Сьерра-Невады, где работники дона Роблеса коптят свиные окорока. Вот ведь как устроено на белом свете!

Пабло еще некоторое время разглядывал окутанную дымкой долину, потом сплюнул с досады, поставил двуколку под оливой, распряг Моро и пустил его в сад. Серебристую оливу они с женой посадили, когда родился Пако. Саженцу в ту пору не было пяти лет, теперь же дерево казалось старым, очень старым, дуплистым. Тридцать пять лет оно простояло здесь и своими маслянистыми плодами кормило семью. Когда снимали урожай и делали засолку, набиралось три здоровенных узкогорлых горшка, а то и побольше. До чего ж хороши были оливы с красным вальдепеньским вином! Но теперь урожай упал до одного горшка, а скоро и того не будет. Макушка, правда, еще зелена, а ствол высох, трухой пошел. Деревья отживут свой век и умирают. Как и люди, как Анна. «Пробьет и мой час, — вздохнув, подумал Пабло. — Только кто меня свезет на кипарисовый пригорок? Да уж мир не без добрых людей. Собака околеет, и ту зароют, о человеке и говорить нечего...»

Привалившись спиной к шершавому стволу оливы, Пабло достал из кармана расшитый Анной кисет и свернул себе курево из мелко нарезанных табачных стеблей. Прикурил от самодельной кремневой зажигалки, затянулся, прокашлялся, сплюнул прилипшие к языку крупинки. Эти табачные стебли ему отдал задаром сосед, земля у того хорошая. За это Пабло весной иногда таскал ему с ручья воду, поливал табачные ростки. Так они тут и жили, нет-нет да и подкинут что-то. Уж конечно, не самое лучшее, однако то, чего нет на соседском дворе. То хлеба краюшку, то крынку козьего молока или торбу овса для ослика, а то... Да, сосед с соседом делился и радостью, и горем, потому как иначе не прожить в этих каменных склепах. И вот разве теперь не пришли на помощь соседи? Вместе вырыли могилу, вместе засыпали. И тогда Пабло сказал:

— Спасибо, да поможет вам дева Мария! Вы ступайте по домам. А я еще немного побуду...

Так вот Пабло и остался один на кипарисовом пригорке, один со своими мрачными мыслями, двуколкой и лопатой. А горькие мысли и теперь его не покидали. Мысли навалились на него, точно стая саранчи палящим летним днем, неоглядная, тьма-тьмущая, конца ей не видать.

Накурившись вдоволь, Пабло бросил на землю цигарку, придавил ее каблуком и поплелся к своему подземному жилью. У входа на высеченной из гранита скамье стояли ведра и посуда, глиняный горшок. На дне его еще оставалось немного соленых оливок. Над окошком, прорубленным в скале, на крюке висел горшок с цветущей геранью. Покойница Анна любила цветы и за этой красной геранью ухаживала, как за малым ребенком. Потому-то герань все время в цвету. Пабло вспомнил, что с тех пор, как не стало Анны, цветок никто не поливал. Он зачерпнул жестянкой из ведра воды, набрал в рот и прыснул на герань, потом еще раз, а остаток чистой ключевой воды вылил на корни.

— Ну вот, расти на здоровье, — сказал он цветку. — Уж как-нибудь проживем с тобой. Анны не стало, но покуда меня носят ноги, о тебе, друг, я позабочусь...

Он открыл дверь и оставил ее распахнутой. Из глубины, как из погреба, потянуло сыростью, холодом, спертым духом. В тесной кухоньке все было как прежде: стол, пара самодельных плетеных стульев, корзинка для дров, почерневшая кочерга, посудная полка. Выдолбленный в скале очаг, похожий на камин, над ним на цепи подвешен котел. Дождливыми осенними вечерами они с женой здесь варили рисовую кашу или похлебку из козлиного гороха, жарили на углях желуди. В голодную пору ловили в горах ящериц, снимали с них кожу, жарили в оливковом масле до тех пор, пока жаркое не станет оранжевым, как кожура апельсина. На кухне они с Анной проводили самые счастливые часы. Летом здесь можно было укрыться от палящих лучей, зимой — от холода. Анна любила чистоту, и потому все сияло, блестело на кухне.

То, что называлось спальней, было просто-напросто вырубленным в скале ящиком, где умещалась только кровать. Хотя когда-то Пабло с помощью лома, долота и молотка вырубал этот ящик чуть ли не два года, он все же остался недоволен своей работой. В одном месте в скале открылась щель, и сквозь нее в дождливую пору затекала вода. Пабло пытался и цементом и гипсом замазывать трещину, да все без толку. Потому-то там они с женой проводили только ночи, но ведь в молодости это самые славные часы. А теперь широкая кровать, на которой угасла Анна, его даже чуточку пугала.

«Неужто и мне придется на ней умереть? — подумал Пабло и в мыслях опять обратился к деве Марии: — За что, святая дева, так жестоко меня наказала, за что осудила на горькую долю? Что я худого сделал? Ведь не затем я за республику боролся, чтоб от тебя отступиться, а чтобы всем людям лучше жилось. Если б ты действительно бедняков жалела, ты бы нас не оставила, республиканцы б тогда победили. И мы все, тобой забытые, заброшенные, из своих темных нор перебрались бы в плодородную, солнечную долину, жили бы теперь в домах ненасытного дона Роблеса, и на всех бы хватило и работы, и хлеба. И не было б стольких бед и забот, как сейчас...»

Пабло вернулся на кухню, достал с полки старый винный бурдюк, встряхнул его. В нем еще было немного красного вальдепеньского вина, что Пако недавно привез из Гранады. Надо выпить за упокой Анны, чтоб земля была ей пухом. Вынув из горлышка желтую костяную затычку, он обеими руками поднял бурдюк над головой, и тонкая кроваво-красная струйка потекла прямо в горло. Пабло пил большими глотками, звучно прищелкивая языком. Потом вышел во двор, присел на скамью рядом с ведрами, снял крышку с крутобокого горшка и чуть ли не по локоть засунул руку, нащупывая соленые оливы. «Мало осталось, совсем мало, — подумал он, — зато хорошие, вкусные».

Их крохотный дворик, стиснутый скалами, жена гордо называла «наш патио», хотя он совсем не похож на внутренние, от палящего солнца прозрачной тканью укрытые и цветами изукрашенные дворы богатых андалузских домов. Потому-то она и повесила здесь герань. Та цвела беспрерывно и зимой и летом.

Да, хорошая была жена! Расторопная, работящая, чистоту любила. Сама мыло варила из осевшей гущи оливкового масла, каждую неделю белье в ручье стирала и мылась. А потом, бывало, натрется слегка маслом, кожа станет мягкая, как бархат. Погладишь такую кожу — и руки не оторвешь. И собой была пригожа! Глаза черные, горячие, волосы курчавые, всегда старательно причесаны, лицо смуглое, ни дать ни взять цыганка. Рассказывала, что родственники ее когда-то жили в таборе, потом перебрались в скальные пещеры Сакромонте, там влюбился в мать крестьянский парень, взял ее в жены. Настоящий был андалузец. Так что Анна родилась в деревне, потому и знала все крестьянские работы. «Не пристань к ней чахотка, она б еще долго прожила и себе, и мне на радость, — рассуждал Пабло. — Но уж так устроено в мире — человек полагает, а бог располагает...»

Пабло снова поднял бурдюк и, легонько сжав его с боков, направил в рот красную винную струйку. Понемногу отступали горести, возвращалось желание жить, что-то делать. Не сидеть же сложа руки. «Только для кого теперь работать? Для Пако? Они сам стал на ноги, ему от меня ничего не нужно. Для самого себя? А на что мне такая жизнь? Один в этой темной норе долго не протяну. Нет у козы молока, и не надо...»

— Иааа! Иааа! — завопил ослик, решив, должно быть, напомнить хозяину, что еще не получил сегодня своей толики овса.

Пабло отпил вина, закусил оливами и поднялся со скамьи. Отсыпав из мешка в глиняную миску немного овса, он, пошатываясь, пошел к Моро. Тот хвостом и гривой отмахивался от настырных мух.

— Иааа! Иааа! — опять закричал он, но теперь уже от радости: наконец о нем вспомнили.

— Ты у меня молодчина, — похвалил Пабло осла и, потрепав его теплую морщинистую морду, поставил перед ним овес. — На-ка вот, поешь. Сейчас и водички тебе принесу.

Моро уткнулся в миску и с аппетитом принялся жевать сухие зерна. Пабло принес ведро воды. Прижав к затылку уши, большими глотками Моро пил чистую горную воду с не меньшим удовольствием, чем Пабло вальдепеньское вино.

— Да, да, умная у меня скотинка, — опять похвалил его Пабло. — Не то что другие ослы, упрямые, непослушные. Встанут посреди дороги и ни с места, сколько ни кричи на них, ни нахлестывай. Ты у меня не такой. Что скажешь, Моро, если мы по холодку отправимся сегодня в Гранаду? Пако ведь еще не знает, что мать умерла. Как и ты, дружок Моро. Хоть ты все видел, да все равно ничего не понял, потому как ты, в конце концов, осел. Не дал бог ни разума, ни сердца человеческого, и хорошо, что так. Иначе было бы тебе так же трудно, как мне. И у тебя болело бы сердце, и тебе пришлось бы слезы лить по дорогой покойнице.

Корявыми пальцами Пабло смахнул слезу и продолжал со вздохом:

— Помнишь, как Анна о тебе заботилась? Не перетрудился ли, сытно ли поел, напился... Скажу по совести, Моро, для нас ты был настоящим кормильцем, без тебя на нашей земле ничего бы не выросло — ни овес, ни ячмень, ни горох, ни кукуруза. Но что ж мы будем делать без Анны? Если захвораю, кто тебя накормит, напоит, отведет на лужок? Трудно будет нам, старина, ой как трудно...

Осел осушил ведро, поднял голову, встряхнулся, ткнул влажными губами в щеку хозяину, точно хотел ободрить его, успокоить. Пабло обнял осла за шею.

— Да, знаю, ты у меня молодчина... Так что уж под вечер, как спадет жара, отправимся в Гранаду. А если я останусь у Пако, куда тебя денем? Был бы ты помоложе, можно было бы тебя продать, а такого кто купит? И даром не возьмут. Хворост с гор на тебе еще можно возить да клочок земли обработать — пока тебе это под силу. Ладно, приедем в Гранаду, посоветуемся с Пако, как нам с тобой поступить. А может, мне и самому там места не найдется, кто знает. Но и здесь не хочу оставаться. Перебраться бы куда подальше, все равно куда, Моро, только прочь от гиблого места...

«Ну вот и договорились, — довольный собой, подумал Пабло, возвращаясь во двор. — На сердце вроде бы стало легче. Хуже нет, когда человек в беде опускает руки и не знает, за что взяться». Теперь, приняв решение, Пабло сел на каменную скамью и снова хлебнул вина.

Но тут он о другом подумал: как быть с хозяйством? Кому оставить бедняцкий скарб, скопившийся за долгую жизнь? Кому оставить кровать, столик, стулья, посудную полку, ведра? Одно ведро с солеными оливами можно захватить в дорогу. Может, есть захочется, а то и Пако отвезти в подарок. В магазине таких оливок не купишь, Анна умела их приготовить. Ну ладно, а куда девать остальные пожитки? Погрузить в двуколку? Так, наверно, и придется сделать. Не обязательно ехать в Гранаду верхом. Двуколка тоже денег стоит. Конечно, Моро это не понравится, верхом его бы больше устроило, зато в двуколку можно сколько вещей уложить. И цветущую герань.

«Отвезу ее Пако на память о матери, может, у них и цветов в доме нет. В Гранаде цветы любят. Даже на балконах горшки с цветами вешают. А сколько их в садах Аламбры! Прямо рай земной. Куда ни глянешь, всюду розы цветут, соловьи заливаются. Все, все с собой надо забрать, только кровать придется оставить, не уместится она в повозке. А если у Пако для меня не найдется лежанки, — продолжал размышлять старик, — так я и на полу могу спать. В лагерях у Франко как-никак десяток лет на глинистой земле проспал, и ничего, выжил. Ревматизм, правда, кости ломит, но попробуй отыщи в Испании хоть одного старика без ревматизма. Анна тоже мучилась от него, проклятого, особенно осенью, в большие дожди. И то правда, не столько дожди виноваты, сколько сырость каменной пещеры. Но я-то хворь свою подцепил в заключении. На возвышенности Эскуриала осень холодная, зимы лютые. На вершинах Сьерра-де-Гвадаррамы даже летом не тают снега...»

Пабло повздыхал, повздыхал и снова отпил вина. Тряхнув бурдюк, он решил про себя, что остаток следует приберечь для дороги. Ну вот, теперь за дело. Солнце укрылось за вершиной, и сразу потянуло прохладой. Скоро начнет темнеть.

Пабло подкатил к самой двери повозку и стал укладывать в нее свои пожитки. Увидев это, Моро громко завопил, а Пабло замахал на него руками.

— Замолчи сейчас же, — сказал Пабло. — Нельзя нам никак без повозки. Не могу ж я все добро на тебя навьючить. Или, по-твоему, оставить бродягам? Растащат за милую душу. Замка даже нет, пустяковый крючочек...

И он продолжал укладываться, каждую вещь, перед тем как положить в повозку, протирал влажной тряпкой. Пока жена хворала, в доме скопилось множество пыли. Когда все было готово, он перевязал поклажу веревкой, снял с вбитого в скалу крюка цветущую герань, в последний раз полил ее и аккуратно пристроил на передке двуколки. Потом громко крикнул Моро:

— Эй, Моро, поди ко мне!

Осел недовольно мотнул головой, однако не посмел ослушаться. Надевая ему через голову хомут, Пабло нащупал на ослиной груди жесткий шершавый нарост.

— Ничего, милок, ничего, — утешал он Моро. — Может, это наша последняя поездка. Отправимся с тобой в город искать счастья. И то правда, счастье на улице не валяется, да кто знает, может, найдем его с помощью Пако. Без счастья что за жизнь, Моро? Сам посуди, разве это жизнь?

Отгоняя мух, Моро кивал головой, будто поддакивал хозяину.

— Ну вот видишь, — вслух рассуждал Пабло. — Мы с тобой понимаем друг друга. Был у меня в жизни единственный лучик — моя Анна, да и тот погас. А в темноте что за житье? Поставь герань в темноту, и она завянет. Опадут лепестки, потом листья, глядишь, и корни начнут загнивать. А на солнце цветет! Полюбуйся только, что за красавица! Теперь ты, Моро, подожди меня, пойду проститься...

Пабло вошел в темное свое жилище. Теперь оно и в самом деле было похоже на сырой склеп. Старик присел на скрипучую кровать, и вспомнились ему давние дни молодости, давняя любовь и те давние ночи. «Хорошо, что кровать бессловесна, — подумал он, — не то такое могла бы порассказать какому-нибудь болтуну! Потом попробуй оправдайся. Семейные дела — потемки. О них никому не положено знать. Разве пчелы расскажут, сколько меда хранится в их сотах? Наверно, потому животных да вещи господь бог оставил бессловесными, чтоб не мешали людям жить, как иной раз это делают всякие шептуны, насильники, ищейки. Житье было бы неплохим, не будь на свете каудильо, богачей, полицейских и прочих мерзавцев».

Скрипнула кровать. Пабло поднялся, вышел на кухню. В окно уже не заглядывало солнце, помещение было сумрачно, казалось непривычно пустым. Перед очагом сиротливо чернела кочерга. На стене, где недавно висела посудная полка, Пабло заметил паутину. «Нельзя так оставлять, — подумал он и своей жесткой, натруженной рукой снял липкую сетку, скатал меж ладоней и бросил в очаг, а руки вытер о штанины. — Ну вот, теперь как будто все. Прощай, родимый дом! Недолго, наверно, придется тебе пустовать, кого-нибудь да приютишь. Дай тебе бог хороших хозяев. Буду поблизости, навещу. Может, вместе с Пако, когда приедем на могилу матери. Ну а теперь прощай!»

Уже сидя на груженной доверху повозке, Пабло огляделся, и ему вдруг сделалось жаль серебристой оливы. Ведь это дерево они с женой посадили в том году, когда родился их последний сын. «Как же теперь оставить оливу? Может, срубить ее, сжечь? Нет, рука не поднимется. Отвезу-ка я Пако ветку, пусть останется на память, как и на могиле Анны».

Пабло слез с повозки, кряхтя, забрался по шершавому стволу к самой макушке, срезал густую зеленую ветвь, бережно пристроил ее на возу и тогда уж выехал со двора.

Солнце еще не село, только скрылось за островерхой грядой, а у подножия синих гор уже сгущались сумерки. Но стоит закатиться солнцу, и сразу, опомниться не успеешь, словно черный бык на арену, выскочит ночь. Так приходят ночи в Андалузии. С гор сойдет живительная прохлада. «После всех горестей, дневного пекла у меня впереди хорошая поездка, — подумал Пабло. — Завтра к полудню, пожалуй, уже доберемся до Гранады. Пако, правда, будет на работе, но, может, к обеду вернется. А то и подожду его прямо на улице, вечером увидимся.

— Пошевеливайся, Моро! — заторопил он осла, когда повозка выкатила на гладкий асфальт автострады Мурсия — Гранада.

Из-за зубцов синих гор прощальным лучом просияло солнце. Пабло оглянулся на свой пещерный поселок. Над белеными трубами кое-где вились струйки дыма. Ужин готовят, решил Пабло, то-то всю дорогу аппетитно пахло оливковым маслом. Но где же его дом? Сначала Пабло отыскал глазами поросший кипарисами пригорок с белой каменной оградой. Потом взгляд его упал на одинокую оливу. Но что это? Серебристое дерево снизу доверху полыхало огнем. Только ни дыма, ни искр не было видно. Опускавшееся солнце превратило оливу в алый костер. Старика даже дрожь проняла. За всю свою жизнь он ни разу не видел, чтобы так пламенело посаженное им дерево. Может, это на счастье? Но пожар так же внезапно потух, пригорок окутали синие сумерки. Только над темными зубцами гор еще недолго порумянилась заря, потом опустилась ночь — темная прохладная ночь Андалузии.

Осел споро шагал вниз в долину, и Пабло направил его поближе к обочине, чтобы на крутом повороте на них не налетела шальная машина. Начинались тучные поля дона Роблеса. В темноте их не было видно, но Пабло не только нюхом, всеми порами чувствовал запах виноградных гроздей, приятную горечь миндаля, аппетитный дух созревающей пшеницы. Самый слабый запах, каждый шорох ветки, стеблей рассказывал ему о том, что росло на полях. Помидоры, огурцы, арбузы, дыни... Миндаль и персики... Проклятье вырвалось у старика, и потом он принялся на чем свет стоит честить дона Роблеса, хозяина этих богатств. За долгие годы в душе у Пабло скопилось столько бранных слов, и теперь они друг за дружкой, точно злые плевки, слетали с языка. И никого он не пощадил, потому что никто не слышал, никто не мог его за это посадить в кутузку. Праведный гнев ломился из сердца — так низвергается в долину поток, прорвавший плотину.

Когда остались позади плодородные поля дона Роблеса, Пабло понемногу отошел. Дорога круто забирала вверх, петляла бесконечными поворотами. Мимо промчался туристский автобус, ослепив их яркими фарами. Люди в автобусе пели незнакомую песню на чужом языке, за поворотом песня сгинула вместе с огнями фар. И тогда впервые за день Пабло ощутил усталость. Прошлую ночь он без сна провел на коленях перед гробом Анны, теперь веки до того отяжелели, что закрывались сами собой. Чтобы отогнать усталость, он отпил большой глоток вина из пустеющего бурдюка.

— Правее держи! — крикнул Пабло ослу, и тот исполнил приказание. «Теперь можно подремать, — подумал Пабло. — А Моро пусть себе топает, в темноте он видит лучше, чем я...»

Пабло даже не успел поудобней устроиться, как глаза сами собой закрылись и на него свалился сон. Во все стороны разбрызгивая искры, яростным пламенем горела старая олива. Вокруг было светло как днем. Рядом с трубой пещерного домика стояла Анна и звала его обратно. Потом, должно быть, случилось что-то ужасное. От сильного удара все померкло в глазах, как будто Пабло швырнули в темную яму.

Поутру люди дона Роблеса на одном из поворотов дороги нашли в канаве опрокинутую повозку. Кое-какие пожитки валялись на обочине. В сухой, задубевшей траве стоял горшок с цветущей геранью, а на асфальте, раздавленная шинами, лежала оливковая ветка.

Примечания

1

Вставай, Испания!

2

Они не пройдут! (Испан.).

3

«Германия, Германия, ты превыше всех» (нем.).

Content

Жан Грива
НОКТЮРН

О Жане Гриве

Эстремадурский пастух

Кузнец Девятисил

Максильо

Слуга господень

Маленький продавец вина

Дальняя дорога

Добровольцы

Пепе

Рыбаки из Паламоса

В огненном кольце

У Белого колодца

Секретный рейс

Марко Сантьяго ищет винтовку

Люди за колючей проволокой

Ноктюрн

Двое в океане

Человек ли ты?

Марикита

Сгоревшая олива

Примечания