Боб Блэк

Анархия и демократия

Издатель и переводчик посвящают книгу светлой памяти Вити Вдовина (1983–2010), музыканта и гилейца

От издателя

В названии этого сборника, взятом из заголовка одной из статей Блэка, заключено противопоставление, существенно характеризующее содержание книги. Но смысл его, разумеется, не в том, что может первым прийти в голову, если исходить из обыденного употребления обоих слов. Анархия, трактуемая как неразбериха и беззаконие, – это всего лишь запечатлённая в языке работа диспозитивов власти. Древняя идея наиболее совершенного образа жизни и типа социального устройства живёт сегодня в разных вариантах, но существует общее, разделяемое и Блэком, понимание анархии как децентрализованного самоуправляемого общества, основанного на взаимопомощи и свободного от любых форм диктата – меньшинства или большинства. Демократия же, многим представляющаяся идеалом справедливости и порядка, – это, по мнению Блэка, сохраняющий неравенство и опирающийся на государственное принуждение, давление массы и медийную манипуляцию тип общества, где отдельный человек фактически отстранён от принятия важных решений.

Со смысловым подвохом, касающимся понятий, мы сталкиваемся, и когда речь идёт о «цивилизации» или «прогрессе», которые, вместо того, чтобы просто отображать соответствующие явления, обычно обозначают у нас вещи в целом бесспорно положительные. Вслед за другим современным теоретиком анархии, Джоном Зерзаном, Блэк показывает неоднозначность достижений цивилизованного мира, утратившего многие верные и разумные социальные решения, получившие распространение в первобытных или в так называемых примитивных обществах. Будучи профессиональным юристом, он подробно останавливается на современном правосудии (этой теме посвящены три статьи в настоящем сборнике), эффективность которого, по мнению Блэка, переоценена, тогда как способность людей к криминальному контролю «снизу» и к самозащите изрядно преуменьшена.

На критику демократии (да и цивилизации), конечно, не так легко смотреть одобрительно с той точки, где находимся мы. Наша страна ещё по-настоящему не испытала на себе даже тот неполноценный, но во многих отношениях более приемлемый тип организации политической и социальной жизни, который в последние годы распространён в странах Запада. И хотя Блэк убеждён, что в «странах, таких как Россия, демократия уже исчезла», в общем-то, вполне очевидно, что Россия никогда не избавлялась от авторитарного строя, принимавшего в разные эпохи самые различные обличья – прямой тирании, бюрократического монархизма, тоталитаризма различной степени жёсткости и жестокости. А если таковые режимы и демонстрировали когда-либо наличие атрибутов народовластия, то это была не более чем видимость. Надо хорошо понимать судьбу и шансы такого явления, как демократия, – на территории, где сильна своего рода имитационная культура (практика копирования чужих политических, художественно-литературных, поведенческих форм, дающая порой самые неожиданные и яркие плоды) и где разнообразные варианты Спектакля, представленные, например, «потёмкинскими деревнями» и показательными процессами, советской маской благоденствия или сегодняшним пропагандистским блефом, являются, похоже, доброй национальной традицией, уходящей в глубину дорыночных времён.

Возможно, именно по этим причинам сторонники демократии, осуждаемые Блэком в их американском варианте, и анархисты, каковые в России представляют собой, к сожалению, несколько разобщённых сект, должны сейчас находиться «по одну сторону баррикад» в борьбе общества против единовластия и полицейского государства.

Выпады Блэка против современных левых, а также анархистов и анархизма (не путать с анархией), закрепившие за ним образ неуживчивого радикала, продолжаются и в этой книге[1], обнаруживая у автора не столько избыток желчи и иронии, в чём его любят упрекать с разных сторон, сколько довольно ясное понимание того, как в попытках достижения безвластного общества не скатиться к банальным и глупым рецептам. Понятно, однако, что из его точных разоблачительных наблюдений могут без труда извлекать себе пользу всякие политические консерваторы, предпочитающие оппонентов своих оппонентов записывать себе в союзники. Поглощение и присвоение, а заодно «обезвреживание» альтернативных и революционных идей, происходящее, например, с творчеством Ги Дебора или поэтов и художников авангарда, родственно фокуснической перестановке знаков, применяемой теперь повсеместно в пропаганде и в политике. Мы можем наблюдать подобное не только в зрелищных стратегиях капитализма или в безразличном перемалывании всего академической наукой, но и в гнетущем действии отечественного антидемократического и шовинистического психоза.

Сергей Кудрявцев, сентябрь 2014

Разоблачённая демократия

Впервые в истории «в наши дни почти все исповедуют демократию»1. Профессора исповедуют демократию настолько широко, что не пускают её на порог кампуса. Демократия действительно стала «словом, которое может означать что угодно»2. Даже Северная Корея называет себя народно-демократической республикой. Демократия гармонирует со всем. Для защитников капитализма демократия неотделима от капитализма. Для поборников социализма демократия неотделима от социализма. Говорят даже, что демократия неотделима от анархизма^3. Она отождествляется с хорошим, истинным и прекрасным^4. Существуют разновидности демократии на любой вкус: конституционная демократия, либеральная демократия, социал-демократия, христианская демократия, даже индустриальная демократия. Поэты (правда, не столь многочисленные) воспевали её славу. И всё же есть подозрение, что (как показалось одному поэту, Оскару Уайльду) «демократия – не что иное, как припугивание толпой толпы в интересах толпы. Это очевидно»5. Стало очевидным, чтобы сделаться неочевидным.

До ХХ века демократии было мало. До XIX века мудрость веков была единодушна в осуждении демократии. Все мудрецы Древней Греции, и особенно мудрецы демократических Афин, осудили её^6. Как писал Гегель: «В древности люди, с юности знакомые с демократическими порядками, имевшие большой жизненный опыт в этой области и посвятившие проблеме демократии глубокие размышления, имели совсем иное представление о голосе народа, чем то, которое a priori сложилось в наши дни»7. Творцы американской Конституции отвергли демократию^8. Так же поступили их оппоненты антифедералисты^9. Демократия, которой тогда повсюду гнушались, сейчас называется прямой демократией, властью народа над народом. «Народ» во «власти народа» означает граждан: меньшинство, состоящее из нескольких взрослых мужчин. «Народ» в «над народом» – это все остальные. Время от времени граждане собирались вместе, чтобы посредством голосования решать государственные вопросы. Эта система больше нигде не действует, и тем легче поверить тому, что говорит Гегель.

Демократия стала приемлемой только в XIX веке, когда изменился её смысл. Теперь это означает представительную демократию, где граждане (называемые «электоратом» и по-прежнему остающиеся меньшинством) время от времени выбирают нескольких правителей большинством голосов (или, скорее, большинством из тех, кто на самом деле голосует – что не одно и то же). Избранные правители назначают остальных управляющих. В общем, как всегда: некоторые руководят, остальные руководствуются. В XIX веке эта система, существовавшая лишь в нескольких странах, приобрела нескольких сторонников среди влиятельных интеллектуалов, вроде Джона Стюарта Милля, но были в этой прослойке и противники такой системы: Герберт Спенсер, Пьер-Жозеф Прудон и Фридрих Ницше. Демократия, как одна из восходящих политических идеологий эпохи, приспосабливалась к другим: к либерализму, национализму, социализму и даже к христианству. Они, в свою очередь, обычно приспосабливались к ней. Невероятно, но эти доктрины, как правило, оправдывали друг друга.

Заявленная популярность демократии, безусловно, преувеличена. Она на милю ширины, на дюйм глубины. Отвращение к авторитарным режимам не обязательно предполагает восторг в отношении демократии. В некоторых посткоммунистических демократиях эта идеология уже успела растерять своё очарование^10. В других странах, таких как Россия, демократия уже исчезла. Старые демократии сохраняются больше от апатии и по привычке, чем из подлинных убеждений. Джон Зерзан разумно спрашивает: «Было ли когда ещё столько нытья по поводу демократии при такой малой в ней заинтересованности?»11 Итак, было ли?

Идея демократии никогда не имела не то что оправдания, но даже фундамента. Ни один из старых и ни один из новых аргументов против демократии не был опровергнут. Эти аргументы возникают слева, справа, из центра. Некоторые из этих критических замечаний прозвучат здесь. Они устанавливают, что демократия является иррациональной, неэффективной, несправедливой и противоречащей провозглашённым ею самой ценностям: свободе, равенству и братству. Свободу, например, она даже не подразумевает^12. Инстинктивная склонность к демократии скорее означает «презирать права личности, придавая им мало значения»13. Демократия не только подрывает общественную мораль, она оскорбляет достоинство и противоречит здравому смыслу. Не всё из перечисленного важно для всех, но кое-что всё-таки важно для многих людей, за исключением тех, кому вообще ничто не важно. Именно поэтому постмодернисты являются демократами.

В последние годы некоторые представители интеллигенции (учёные и бывшие радикалы) попытались возродить прямую демократию в качестве идеала и установить её как жизнеспособную альтернативу представительной демократии. Их напряжённые усилия были интересны только им самим. У них ничего не получилось, как минимум, по двум причинам.

Первая причина заключается в том, что в самом деле «нет никаких оснований полагать, что когда-либо существовала городская, по-настоящему прямая демократия или хотя бы адекватная, приближённая к ней модель. Каждый известный случай включал в себя значительную примесь представительной демократии, которая обычно, раньше или позже, подчиняла себе <прямую> демократию там, где она не устраняла её полностью»14. Здесь нет возможности подробно остановиться на этой теме, но свидетельств достаточно^15. Прямая демократия это всего лишь абстрактный идеал, фантазия, на самом деле не основанная на историческом опыте. По словам Жан-Жака Руссо, который ошибочно считается защитником прямой демократии, «каким бы ограниченным в своих размерах ни было Государство, гражданское общество в нём всегда слишком многочисленно, чтобы им могли править все его члены»16.

Вторая причина в том, что основные возражения против представительной демократии также справедливы в отношении прямой демократии, даже если последняя рассматривается как идеальная форма чистой мажоритарной демократии. Одни возражения относятся к представительной демократии, другие – к прямой, но большинство относится к обеим. Оснований более чем достаточно, чтобы отвергнуть все разновидности демократии. Давайте же рассмотрим некоторые из этих возражений.

Возражения против демократии

1. Большинство не всегда право.

Как говорили (среди многих других) Пьер-Жозеф Прудон, Генри Дэвид Торо, Михаил Бакунин, Бенджамин Такер, Эррико Малатеста и Эмма Гольдман – и найдётся ли кто-то несогласный с этим? – демократия не гарантирует верных решений. «Особенное в большинстве то, что оно не меньшинство»17. В цифрах нет силы, или, точнее, в цифрах нет ничего, кроме силы. Партии, семьи, корпорации, профсоюзы, почти все добровольные ассоциации являются олигархическими по своему собственному желанию^18. Более того, в прямых или представительных собраниях, в избирательных округах и в законодательных органах все, находящиеся там, – это меньшинство, подавляющее меньшинство, по сравнению с количеством делегирующих их регионов. Даже математически доказано (но не мной), что большинство в этом процессе порождает неэффективные, социально расточительные, более или менее обречённые на провал решения^19.

Кроме того, в конце концов, почему вы или кто-либо другой должны принимать решения, которые, по вашему мнению, неверны? Очевидно, что качество принимаемых решений имеет отношение к качеству процесса принятия решений.

2. Демократия вопреки обещаниям не позволяет каждому человеку влиять на решения, затрагивающие его лично, потому что человек, голосовавший за проигравших, не имел никакого влияния на это решение.

Как писал Генри Дэвид Торо: «…меньшинство бессильно, когда подчиняется большинству; тогда оно даже и не меньшинство»20. Оно, по сути, бессильно, оно ничто. Томас Гоббс предвидел возражение Торо: «…если же представительство состоит из многих людей, то голос большинства должен быть рассматриваем как голос всех. Ибо если меньшинство высказывается (к примеру) утвердительно, а большинство – отрицательно, то число высказавшихся отрицательно более чем достаточно, чтобы покрыть число высказавшихся утвердительно, и, таким образом, оставшиеся избыточные отрицательные голоса являются единственными голосами представительства»21. «Численное большинство, – пишет Джон Калхун, – это самая настоящая единоличная власть, и оно исключает высказывающих противоположное мнение так же, как и абсолютная власть одного человека или нескольких»22.

3. Демократия, особенно в небольших избирательных округах, приводит к бесправию постоянного меньшинства, которое при демократии остаётся в том же положении, что и при деспотизме.

Сиюминутное большинство, принимающее решение, не всегда одно и то же, но зачастую это именно так, и перемены в составе этого большинства лишь делают менее вероятной (но не исключают полностью) возможность какой-либо группы всегда оказываться в оппозиции победившей фракции^23. При американской демократии стало общеизвестным фактом, известным даже Верховному суду США ещё в 1938 году, что «отдалённые и обособленные меньшинства» находятся в политически невыгодном положении из-за самого факта (самого по себе достаточно невыгодного) нахождения в меньшинстве^24. И чем меньше округ, тем выше вероятность того, что многие его интересы могут представляться теми, «чьё количество настолько мало, что оно меньше минимума, необходимого для защиты тех интересов при любых условиях»25.

4. Власть большинства игнорирует необходимость предпочтений.

В отличие от согласия, предпочтение изменчиво в своей интенсивности. Предпочтение это всегда более-менее, согласие же – да или нет. Голос человека, отдающего лишь небольшое предпочтение кандидату или программе, считается равным голосу человека, который страстно против, и поэтому: «большинство с небольшим предпочтением может иметь перевес в голосах по сравнению с голосующими со страстными предпочтениями другого». Как уже отмечалось, в этом случае может сформироваться постоянно разочаровывающееся меньшинство, которое является источником нестабильности и даже принуждения. Говоря другими словами, возможность влиять на решение не является соразмерной своим законным интересам в конечном результате^26.

Демократические теоретики обычно игнорируют эту проблему или, как Джон Ролз, отмахиваются от неё, категорически высказываясь, что «эта критика основывается на ошибочной точке зрения, согласно которой интенсивность желания является существенным соображением при принятии законов»27. Но, как ни стыдно для демократов, «вопрос заинтересованности имеет жизненно важное значение для стабильности демократических систем», – и это вопрос, на который у однородной мажоритарной демократии нет ответа^28. Руссо, по крайней мере, осознал эту проблему, хотя его решение невыполнимо. Он считал, что «чем важнее и серьёзнее решения, тем более мнение, берущее верх, должно приближаться к единогласию»29. Но нет такого способа, с помощью которого a priori решается важность вопроса. Сначала вы решаете, насколько важен вопрос, а потом большинство может низвести его до совсем неважного, чтобы решение оказалось выгодным ему.

5. Не выработано ясных демократических правил голосования.

Абсолютное или относительное большинство голосов? Голосование через представителя? Кворумы? Требуется ли большинство (три пятых? две трети?) для принятия всех, некоторых или никаких решений? Кто устанавливает повестку дня? Рассматриваются ли ходатайства с мест? Кто решает, кто будет говорить, как долго, и кто получает первое или последнее слово? Кто назначает собрание? Кто откладывает его? И кто решает и на каком основании все эти вопросы? «Если участники не согласны с правилами голосования, они могут сначала провести голосование по этим правилам. Но они могут не согласиться в том, как голосовать по вопросу правил голосования, что может сделать голосование невозможным, ведь решение о том, как голосовать, откладывается всё дальше и дальше»30.

6. Коллективные голосования в формате «всё или ничего» иррациональны.

Решение одного голосующего человека по важному вопросу имеет силу единогласного голосования по мелочи. Крайне редко, когда один голос, воля одного человека может влиять на исход дела, но это та же самая ситуация, – как при монархии, диктатуре, единоначалии – по сравнению с которой демократия вроде должна быть более совершенной системой!

Во всех других случаях из всех голосов, поданных за побеждающую сторону, только один имеет решающее значение, поэтому голоса остальных – и тех, кто за победителей, и тех, кто за проигравших, – могли бы вообще не подаваться.

7. Управление большинства не является тем, на что претендует: оно редко означает действительно большинство людей^31.

Многим людям (например, детям, иностранцам, сумасшедшим, бродягам и преступникам) повсеместно отказывают в праве голоса. Бесправных не всегда намного меньше большинства, а иногда они составляют большинство. А так как редко бывает, что каждый уполномоченный избирать голосует каждый раз, то, как правило, результатом выборов становится управление относительного большинства^32, другими словами, управление сиюминутного крупного меньшинства, которое может быть сравнительно небольшим. Большинство из большинства часто, а большинство из меньшинства всегда являются меньшинством. Для того чтобы сколотить большинство из не связанных друг с другом сообществ, их лидеры обычно пользуются своим неприкрытым решающим словом^33. При любом правительстве управляет меньшинство.

8. При голосовании по избирательным округам или в народных собраниях решения оказываются произвольными, поскольку границы районов определяют состав их электората, определяющего решения.

В условиях демократии «определение избирательного округа, в рамках которого производится подсчёт, это вопрос первостепенной важности», но демократическая теория не в состоянии сказать, кто должен быть включён в электорат^34. Перенесите границы, и большинство станет меньшинством и наоборот, хотя никто не изменил свои взгляды. Политики, рисующие и перекраивающие границы, понимают это очень хорошо.

9. Также существует парадокс голосования, техническое, но чрезвычайно реальное противоречие демократии, открытое Кондорсе перед Французской революцией.

В любой ситуации, когда два или больше избирателей выбирают из трёх или более альтернатив, если избиратели выбирают последовательно, предпочтение большинства можно определить только исходя из порядка, по которому предпочитаются варианты. Может случиться, что А предпочтительнее B, B предпочтительнее C, но C предпочитают больше, чем А!35 Это не просто теоретическая возможность: это происходило при реальных голосованиях. На самом деле существует несколько таких парадоксов голосования. В идеальных условиях управление большинства почти всегда порождает эти циклические порядки предпочтения. В силу этой и иных причин «различные условия равновесия при управлении большинством несовместимы даже с самой скромной степенью неоднородности вкусов, и в большинстве случаев являются не менее стеснительными, чем непомерное условие полного единодушия в индивидуальных предпочтениях»36.

Это означает, что тот, кто контролирует повестку дня, контролирует голосование, или, по крайней мере, «внушает такую же значимость повестки, как и в деле принятия законов»37. Совершенно логично, что написавший об этом явлении (и назвавший его «циклические большинства») в XIX веке математик более известен под псевдонимом Льюис Кэрролл^38. К своему ощущению абсурдности он пришёл честным путём.

10. Другой известный метод противодействия управлению большинства при голосовании это логроллинг.

Логроллинг является обменом голосами между фракциями. Каждая группа голосует за предложение другой группы, которое иначе бы не прошло, потому что каждая группа в меньшинстве. (Заметим, что это не компромисс, потому что предложения не связаны между собой^39. Фракции не делят разницу пополам.) В некотором смысле логроллинг способствует некоторому согласию в важных предпочтениях, так как фракция лишь обменивает свои голоса на голоса, которые она ценит выше, – но она делает это посредством взяточничества и в ущерб совещательной демократии. Большинство в действительности отнюдь не принимает предложения, выдвигаемые посредством логроллинга, – в противном случае для их принятия не было бы необходимости в логроллинге. А те, чьи голоса не нужны, могут быть исключены из логроллинга^40. Эта практика распространена и в представительных, и в прямых демократиях^41.

11. В том маловероятном случае, когда законодательный орган воздерживается от логроллинга, он может попасть в тупик.

Рассмотрим типичный политический вопрос – строительство шоссе (электростанция или мусорная свалка могут служить даже лучшими примерами). Дорога нужна всем, но никто не хочет, чтобы она проходила через его задний двор. Если три группы хотят дорогу – но, спасибочки, не на заднем дворе, – они объединятся, чтобы затормозить проект^42. Всем нужная дорога не будет построена вообще. Результат получается даже хуже, чем с логроллингом, когда, по крайней мере, дорога где-то всё-таки строится и, может быть, даже оказывается для кого-то полезной. Не так-то просто сказать, что хуже: управляемая или неуправляемая демократия.

12. Демократия, особенно прямая демократия, привносит дисгармоничные, антиобщественные эмоции.

Психология экклесии (ассамблеи) – это психология агоры (рынка): «Избиратели и потребители, по сути, одни и те же люди. Мистер Смит покупает и голосует; он не меняется ни в супермаркете, ни в кабине для голосования»43. Капитализм и демократия стали целями господства одного класса, буржуазии. Сообща они сотворили мир эгоистичного индивидуализма – арену конкуренции, а не поле сотрудничества. Демократия, как и судебный процесс, это метод враждебных решений: «Управление большинства относится к боевой теории политики. Это борьба между противостоящими силами, и победа одной стороны есть поражение другой». Действительно, как заметил Георг Зиммель, правление большинства это действительно эквивалентная замена силы^44. «Мы согласны меряться силами, считая головы, а не круша их. Меньшинство уступает не потому, что убеждено в правоте решения, а потому, что осознаёт своё меньшинство»45. Публичное столкновение с оппонентом буквально может спровоцировать агрессию, гнев и чувство конкуренции^46.

При системе «победитель получает всё» нет стимула вознаграждать или примиряться с побеждёнными меньшинствами, которые не только не могут поступать по-своему, но ещё клеймятся как вредные. Необъяснимое большинство высокомерно, побеждённое меньшинство обижено^47. Принудительное голосование способствует поляризации и только ужесточает позиции. Дискуссия «может вынести противоречия на поверхность, расширить, а не сократить их»48. Последствия этого, невидимые в большом масштабе, в тайном голосовании на не слишком частых выборах выходят на первый план, если представить себе малочисленность избирателей, регулярные выборы и общественное голосование. Граждане будут сталкиваться с результатами своей враждебности и злости, и иметь с ними дело в своей повседневной жизни. Выборы являются нежелательными везде, но нигде так явно не проявляется их деструктивность, как в малых сообществах.

13. Другой причиной безответственности большинства и бесправия меньшинства является ощущение легкомыслия голосования, присущий ему элемент случайности и произвола.

Как выразился Торо (процитированный Эммой Гольдман): «Всякое голосование подобно игре, вроде шашек или триктрака, с некоторым моральным оттенком, игре с правдой и неправдой, с нравственными проблемами, и естественно, что делаются ставки»49. Управление большинства – это рулетка большинства. Популярность студенческого самоуправления и модели ООН подтверждает, что существует игровой, манипулятивный элемент в совещательном процессе принятия решений, не зависящий от результата. Существует интерес, распространяемый делегатами друг на друга, но не на своих избирателей. Голосование это соревнование, иногда с высокими ставками, где официальным судьёй назначено большинство. Насколько собравшиеся граждане играют друг с другом или насколько победа ради победы (или, если на то пошло, как вам самим играется) играет какую-то роль в их мотивации, настолько снижается качество принимаемых решений, и унижение от подчинения управлению большинства становится только сильнее.

14. При представительной демократии с наличием избирательных округов возможно неправильное распределение – создание районов с неравной популяцией – а даже если они равны, махинации практически неизбежны.

Современные демократы согласны с Г.Л. Менкеном: «Ясно, что если в какой-то группе людей каждый голос несёт половину веса голоса из другой группы, то в первой группе, можно сказать, половина людей вообще не имеет права голоса»50. Даже если округа, как в настоящее время в США, должны быть почти равны по численности населения, махинации (приближение их границ к требуемым параметрам для некоего кандидата или партии) – это постоянный соблазн. Особенно с тех пор, как этим занимаются приходские священники. Используя новейшие освободительные технологии (компьютер), довольно легко нарисовать математически равные, но сфальсифицированные округа.

15. Прямая демократия, пытаясь предотвратить это зло, встаёт на путь федерализма, что увеличивает неравенство.

Если бы округ или местное сообщество были автаркическими – самоуправленческими и самодостаточными – это было бы только их дело: кого и в каком объёме включать в свой состав. Пусть бы они даже провалились сквозь землю. Но программы прямой демократии обычно призывают к федеральной системе с прослойкой «уполномоченных и подлежащих отзыву делегатов, ответственных перед обществом», которые согласовывают решения ассамблеи. Есть вероятность, что некоторые делегаты на более высоком уровне будут высказываться от разного количества граждан, но иметь равное количество голосов. Федеральная система, в которой неравные по количеству населения местности имеют равное количество голосов, ведёт к тому, что право голоса в ней распределено неравномерно среди частных лиц. Федералистская, но одномандатная, мажоритарная избирательная система, очевидным образом приветствуемая сторонниками прямой демократии, в том числе синдикалистами, является наименее пропорциональной из всех систем голосования^51.

Неравенство будет усугубляться на каждом более высоком уровне. Вот большинство; вот большинство из большинства; а вот большинство из большинства в большинстве – чем выше поднимаетесь, тем больше неравенство. Чем больше умножаете на дробь, тем меньшее число в итоге. «Невозможно – говорят – найти общий ответ на вопрос, в какой степени федерализму может быть разрешено на законных основаниях перевесить демократию»52. На самом деле есть общий ответ на этот вопрос. Ответ – ни в какой степени. Сторонник прямой демократии, утверждающий, что всеобъемлющая конфедеративная система ведёт к принятию решений большинством голосов^53, принимает невозможное на веру.

16. Прямая демократия в ещё большей степени, чем представительная, способствует эмоциональному, иррациональному принятию решений^54.

Индивидуальный контекст политики ассамблеи порождает сильные межличностные психологические воздействия, которые, в лучшем случае, излишни для принятия решения по существу. Толпа подвержена влиянию ораторов и медийных звёзд и нетерпима к противоречиям^55. Ораторы в ограниченное отведённое для них время, как правило, жертвуют логической последовательностью, если им надо выглядеть убедительно. Как писал Гоббс, ораторы начинают не с истинных принципов, а с «общепринятых представлений, по большей части являющихся ложными, и стремятся своей речью не раскрывать истинное положение вещей, а воздействовать на чувства и души слушателей. А это значит, что решения принимаются под влиянием не истинного разума, а душевного порыва»56. «Демократия в чистом виде, как и ром в чистом виде, способствуют опьянению, а также бесконечному обману и глупости»57. Например, когда афинское собрание проголосовало за катастрофическую Сицилийскую экспедицию, несогласных реально запугивали: «Страстное увлечение большинства народа Сицилийским походом было настолько сильно, что даже тот, кому эта затея была не по душе, молчал из опасения прослыть неблагонамеренным гражданином»58.

17. Влияние коллектива с целью подчинения – точно определённое и экспериментально проверенное эмоциональное воздействие, разлагающее демократию.

Это наглядно продемонстрировал в своём знаменитом эксперименте социальный психолог Соломон Эш. Каждого в группе из семи-девяти человек поочерёдно просили сравнить ряд линий и определить две линии, равные по длине. Ответ всегда был очевиден, даже предельно очевиден, но раз за разом каждый из членов группы[2] давал неверный ответ – пока очередь не доходила до единственного участника, не знавшего об истинной цели эксперимента. В этих условиях пятьдесят восемь процентов испытуемых отвечали в соответствии с единодушным большинством. Даже в тех случаях, когда один из предыдущих участников давал верный ответ, тринадцать процентов испытуемых соглашались с группой, не веря своим глазам^59. Некоторые из таких конформистов действительно изменяли своё восприятие, но большинство из них просто решали, что группа должна быть права, и неважно, насколько сильным было доказательство обратного.

18. Другой недостаток, присущий прямой демократии, частично (не полностью) являющийся следствием предыдущего, – непостоянство политики.

Это действительно охватывает два взаимосвязанных аргумента против демократии. Решение, принятое ассамблеей на одном заседании, может быть отменено на следующем, то ли потому, что граждане трезво поразмыслили (хорошая причина), то ли потому, что во второй раз голосовал не тот же состав участников (плохая причина). Такое часто происходило в классических Афинах, единственном государстве, которое когда-либо серьёзно пыталось использовать прямую демократию. Например, собрание проголосовало поступить с митиленцами, чьё восстание было подавлено, так же как с мелосцами: убить всех мужчин и обратить в рабство женщин и детей. Решение было отменено на следующий день, второй отправленный в Митилену корабль счастливым образом прибыл вовремя, и поэтому из митиленцев были наказаны только заговорщики – более тысячи человек^60. Лучше, конечно, изменить плохое решение, чем придерживаться его, но люди неохотно признают публично, что были неправы.

Очень плохо, если состав ассамблеи меняется случайным образом или из-за внешних политических факторов, как, например, погода сказывается на результатах американских выборов, влияя на явку избирателей^61 (большая часть демократов голосует в хорошую погоду). Но это также может привести к умышленной мобилизации по фракциям. Так произошло в Афинах. Полководец Никий, обращаясь к собранию с убеждением отказаться от Сицилийской экспедиции, заявил: «С тревогой смотрю я на сидящих здесь юнцов, сторонников этого человека <Алкивиада>, и потому обращаюсь к вам – люди старшего поколения». Слова драматурга-сатирика Аристофана также свидетельствуют об избирательных блоках в собрании^62.

Гоббс отмечает, что «когда голоса разделились не столь резко, чтобы у побеждённых не осталось надежды, что они смогут на другом собрании, если там будет присутствовать ещё несколько человек, разделяющих их мнение, одержать победу, тогда главари их созывают остальных и отдельно от прочих граждан обдумывают, каким образом можно бы было отменить ранее принятое решение, и решают между собой, что на ближайшее собрание они придут в большем числе первыми, устанавливают, что, кто и в каком порядке должен говорить, чтобы заставить вновь обсуждать этот вопрос и чтобы решение, принятое в силу численного перевеса противников, отменить, воспользовавшись тем, что те на этот раз, отчасти по неосмотрительности, не явились»63.

Гоббс точно описывает, как Сэмюэл Адамс манипулировал другим собранием, в Бостоне, на предварительных закрытых заседаниях своей фракции в Совещательном клубе: «В кулуарных беседах обсуждались проблемы, которые могут возникнуть, и верное решение каждой из них; кто будет выступать по какому вопросу, и что он скажет; с общего согласия членов совета постановлялись, опережая время, выбор спикера и то, что он будет говорить». Его кузен Джон Адамс был поражён, узнав об этом после многих лет посещения городских собраний: «Я полагаю, они там пили флип <ромовый напиток> и между делом выбирали председателя, периодически ставившего вопросы на голосование, а также членов городского правления, налоговых инспекторов, начальников тюрем, пожарников и делегатов – ещё до того, как они выбирались городом»64. Точно такие же методы манипуляции практиковались в афинском собрании^65.

Прямая демократия хорошо подходит к машине политики: «Влиятельное городское собрание (в Бостоне), где заседали многие муниципальные чиновники, определяло налоги и взносы, принимало проекты обслуживания населения, бывшие богатым источником рабочих мест и экономических щедрот. На протяжении многих лет основной Совет и его союзники в Торговом клубе действовали как неофициальный руководящий орган городского собрания, в котором давний участник Совета Сэм Адамс играл ключевую роль»66. Это демократия в действии.

Это то, что имел в виду Гоббс, говоря о фракции, которую он определял как «такого рода усилия и деятельность, используемая для формирования народного мнения»67. Джеймс Мэдисон, как известно, утверждал, что прямая демократия способствует фракционности^68. Но организация организаторов голосования служит своим собственным целям в любом собрании или законодательной власти. Партии (эвфемизм для «фракций») могли бы играть центральные роли в прямой демократии, вероятно, роли получше, чем в демократии представительной^69.

Только регулярно высокая явка избирателей сведёт к минимуму (не устранит) эти непредсказуемые или регулируемые манипуляции, поскольку если большинство граждан посещают каждое собрание, то большинство из посетивших одно, будет присутствовать на другом. Диаметрально противоположные возможности дальнейшего развития событий – что на следующее собрание придут или все те же самые люди, или все новые. Если придут все те же самые люди – это де-факто олигархия. Если придут все новые – это хаос, единственный вид «анархии», сопоставимый с прямой демократией. Но, как правило, это оказывается ближе к олигархии.

Заключение

Управление большинства так же произвольно, как случайное решение, но не так привлекательно^70. Для избирателя единственным различием между лотереей^71 и выборами является то, что в лотерею он может выиграть. Случайность в чистом виде лучше, чем «демократия в чистом виде, или непосредственное народное самовластье», как охарактеризовал это Джоэль Барлоу^72. Швейцарский священник со своей высоты делает признание о прямой демократии: «Коррупция, фракционность, произвол, насилие, пренебрежение к закону и закоснелый консерватизм, противостоящие всякому социальному и экономическому прогрессу, были патологиями, в определённой степени присущими чистой демократии»73. Демократия в любой форме иррациональна, несправедлива, неэффективна, произвольна, сеет распри и унижает. Как мы увидели, в её прямой и представительной версии имеется множество пороков. Ни одна версия не обладает никаким явным преимуществом перед другой. Каждая имеет свойственные ей пороки. Действительно, эти системы отличаются только уровнем своих пороков. В любом случае, самая худшая тирания – это тирания большинства^74, как часто говорят большинство анархистов, некоторые консерваторы, некоторые либералы и даже наиболее честные демократы.

Является ли демократия, тем не менее, лучшей формой управления? Но даже и это не так очевидно после непредвзятого взгляда на то, насколько она плоха. Её теория за несколько страниц обращается в руины. Её сторонники утверждают, что демократия способствует развитию диалога, а где диалог о самой демократии? Демократы игнорируют критиков, как будто демократия это решённый вопрос, так зачем защищать её? Они просто принимают как должное, что кто-то (Локк? Руссо? Линкольн? Черчилль?) уже давно сделал веские доводы в пользу демократии. Никто никогда этого не делал. Вот почему демократию не изучают в школе. Предполагается, что её следует принимать на веру. Аргументы в пользу демократии – которые редко чётко формулируются – настолько несовершенны и надуманны, а некоторые из них настолько глупы^75, что могут даже напугать благочестивых демократов^76.

Теперь же некоторые критические аргументы против демократического государства могут стать настоящей критикой самого государства. И это не умаляет, а увеличивает их достоверность. Это просто означает, что демократия не является чем-то таким уж особенным, и это становится очевидным.

2011

1 Held D. Models of Democracy. Stanford: Stanford University Press, 1996; см. также: Machan T.R. Introduction: The Democratic Ideal // Liberty and Democracy / Ed. by T.R. Machan. Stanford: Hoover Institute Press, 2002.

2 Ellul J. The Political Illusion / Tr. by K. Kellen. New York: Alfred A. Knopf, 1967. P. 181 (рус. изд.: Эллюль Ж. Политическая иллюзия / Пер. В.В. Лазарева. М.: Nota bene, 2003).

3 Дэвид Грэбер (из каталога AK Press за 2008 г.), цитируется в: Black B. A letter to the editors // Anarchy: A Journal of Desire Armed. N 67 (Spring-Summer 2009). P. 75.

4 «Демократия тождественна интеллектуальной свободе, экономической справедливости, общественному благосостоянию, терпимости, благочестию, духовной чистоте, человеческому достоинству и преобладающей добропорядочности» (Nisbet R.A. Community and Power. L.: Oxford University Press, 1962. P. 248).

5 Уайльд О. Душа человека при социализме / Пер. О. Кириченко // Уайльд О. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. М.: Республика. 1993. С. 354. Уайльд был декадентом, анархистом и денди. Анархисты, ведущие такой образ жизни, презирают демократию. См., напр.: Mirbeau O. Voters Strike! // Rants and Incendiary Tracts / Ed. by B. Black and A. Parfrey. N.Y.: Amok Press; Port Townsend: Loompanics Unlimited. 1989. P 74–78 (рус. изд.: Мирбо О. Стачка избирателей и Прелюдия. СПб.: Простор, 1906).

6 Barker E. The Political Thought of Plato and Aristotle. N.Y.: Dover. 1959. P. 13; Finley M.I. Democracy, Ancient and Modern. L.: Hogarth Press. 1985. P. 5, 29; Held D. Democracy: From City-States to a Cosmopolitan Order // Contemporary Political Philosophy: An Anthology / Ed. by R.E. Goodin and P. Pettit. Malden: Blackwell Publishing. 2006. P. 80.

7 Гегель Г.В.Ф. Английский билль о реформе 1831 г. / Пер. М.И. Левиной // Гегель Г.В.Ф. Политические сочинения. М.: Наука, 1978. С. 374.

8 Bailyn B. The Ideological Origins of the American Revolution. Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press. 1967. P. 282–284; Wood G.S. The Creation of the American Republic, 1776–1787. N.Y.; L.: W.W. Norton & Company, 1972. P. 222–223, 409–413; см., напр.: The Federalist / Ed. by J.E. Cooke. Hanover: Wesleyan University Press, 1961. 61 (N 10) (James Madison); The Records of the Federal Convention of 1787 / Ed. by M. Farrand. New Haven: Yale University Press, 1911: N 2627 (Edmund Randolph), N 48 (Elbridge Gerry), N 49 (George Mason), N 288 (Alexander Hamilton). Рэндольф видит причину американских проблем в «беспорядке и глупости демократии» (Records, 1:51).

9 Storing H.J. What the Antifederalists Were For. Chicago; L.: University of Chicago Press, 1981. P. 29.

10 Dahrendorf R. Refl ections on the Revolution in Europe. New Brunswick; L.: Transaction Publishers, 2005. P. 168 (рус. изд.: Дарендорф Р. После 1989. Размышления о революции в Европе. М.: Ад Маргинем, 1998).

11 Zerzan J. No Way Out // Zerzan J. Running on Emptiness: The Pathology of Civilization. Los Angeles: Feral House, 2002. P. 204.

12 Russell B. The Prospects of Democracy // Mortals and Others: American Essays 1929–1935 / Ed. by H. Ruja. L.; N.Y.: Routledge, 1996. P. 2, 24; Stephen J.F. Liberty, Equality, Fraternity. Chicago; L.: University of Chicago Press, 1991. P. 168.

13 Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. С. 501.

14 Black B. Anarchy after Leftism. Columbia: C.A.L. Press, 1997. P. 71. Представительная демократия может также включать незначительные элементы прямой демократии, как это происходит в США с судом присяжных. Но представительские чины (судьи) сильно ограничивают присяжных. См.: Black R.C. FIJA: Monkeywrenching the Justice System? // UMKCLaw Review. 66 (1). 1997. P. 12–13.

15 Black B. Nightmares of Reason. 2010. Chs. 14, 15. Опубл. на сайте theanarchistlibrary.org.

16 Руссо Ж.-Ж. О политической экономии / Пер. А.Д. Хаютина и В.С. Алексеева-Попова // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 129.

17 Lomasky L.E. Default and Dynamic Democracy // Lomasky L.E. Liberty and Democracy / Ed. by T. Machan. Palo Alto: Hoover Institution Press, 2002. P. 3.

18 Kerr C. Unions and Union Leaders of Their Own Choosing. N.Y.: The Fund for the Republic, 1957. P. 12. Схожим образом швейцарская демократия является одной из самых коллегиальных в мире, хотя швейцарцы «не особенно коллективны в экономической и общественной жизни». См.: Linder W. Swiss Democracy. Basingstoke; N.Y.: Palgrave Macmillan, 2010. P. 127.

19 McConnell G. Private Power and American Democracy. N.Y.: Vintage Books, 1966. P. 120–127; Buchanan J.M., Tullock G. The Calculus of Consent: Logical Foundations of Constitutional Democracy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962. P. 169; Spitz E. Majority Rule. Chatham: Chatham House Publishers, 1982. P. 153; Taylor M. Community, Anarchy and Liberty. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 54–55.

20 Торо Г.Д. О гражданском неповиновении / Пер. З.Е. Александровой // Торо Г.Д. Высшие законы. М.: Республика, 2001. С. 268.

21 Гоббс Т. Левиафан / Пер. А. Гутермана // Гоббс Т. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991. С. 127.

22 Calhoun J.C. Disquisitions on Government and Selections from the Discourses. Indianapolis; N.Y.: Bobbs-Merrill Co, 1953. P. 29.

23 Spitz E. Majority Rule. P. 183; Steiner J. Decision-Making // Encyclopedia of Democratic Thought / Ed. by P.B. Clarke and J. Foweracker. L.; N.Y.: Routledge, 2001.

24 United States v. Carolene Products Co. 304 U.S. 144, 152–53. N 4 (1938).

25 McConnell G. Private Power and American Democracy. P. 105, 109.

26 Burnheim J. Is Democracy Possible? Alternatives to Electoral Politics. Cambridge: Polity Press, 1985. P. 83; Waldron J. The Dignity of Legislation. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 1999. P. 132, 142–143; Buchanan J.M., Tullock G. Calculus of Consent. P. 125–127, 132–133; Dahl R.A. A Preface to Democratic Theory. Chicago: University of Chicago Press, 1956. P. 91–99; Dahl R.A. Dilemmas of Pluralist Democracy: Autonomy vs. Control. New Haven & L.: Yale University Press, 1982. P. 88–89.

27 Ролз Дж. Теория справедливости / Пер. В. Целищева. М.: URSS, 2010. С. 206.

28 Barber B. The Conquest of Politics: Liberal Philosophy in Democratic Times. Princeton: Princeton University Press, 1988. P. 79; Kendall W., Carey G.W. The “Intensity” Problem and Democratic Theory // American Political Science Review. 62 (1) (March 1968). P. 5–24.

29 Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре / Пер. А.Д. Хаютина и В.С. Алексеева-Попова // Руссо Ж.-Ж. Указ. соч. С. 231.

30 Steiner J. Decision-Making. P. 130.

31 Spitz E. Majority Rule. P. 3.

32 Mill J.S. Representative Government / / U tilitarianism, Liberty, and Representative Government. N.Y.: E.P. Dutton and Company; L.: J.M. Dent and Sons. 1951. P. 346–347 (рус. изд.: Милль Дж. С. Рассуждения о представительском правлении. Челябинск: Социум, 2006.); Barclay B. People Without Government: An Anthropology of Anarchism. L.: Kahn & Averill with Cienfuegos Press, 1982. P. 118; Linder W. Swiss Democracy. P. 110.

33 «Потребность в таких вожаках очевидна уже потому, что под именем предводителей групп они встречаются в собраниях всех стран и являются настоящими властелинами этих собраний». См.: Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.: Макет, 1995. С. 294.

34 Taylor P.J., Gudgin G., Johnston R.J. The Geography of Representation: A Review of Recent Findings // Electoral Laws and Their Political Consequences / Ed. by B. Grofman, A. Lijphart. N.Y.: Agathon Press, 1986. P. 183–184; McConnell G. Private Power and American Democracy. P. 92; Dahl R.A. Dilemmas of Pluralist Democracy. P. 97–99; Cain B.E. The Reapportionment Puzzle. Berkeley: University of California Press, 1984. P. 36–37.

35 Arrow K. Social Choice and Individual Values. N.Y.: John Wiley & Sons, 1963. P. 94–95; An Essay on the Application of Probability Theory to Plurality Decision-Making (1785) // Condorcet: Foundations of Social Choice and Political Theory / Tr. & ed. by I. McLean, F. Hewitt, F. Aldershot. Brookfi eld: Edward Elgar Publishing, 1994. P. 120–130. Некий преподобный Доджсон ввёл понятие «Ни один из вышеупомянутых» как вариант голосования (см.: A Method of Taking Votes on More Than Two Issues // The Political Pamphlets and Letters of Charles Lutwidge Dodgson and Related Pieces: A Mathematical Approach / Ed. by F.F. Abeles. N.Y.: Lewis Carroll Society of North America, 2001. P. 95). С тех пор Теореме Эрроу, «теоретическому обоснованию, что выборы могут обеспечить желаемые результаты, был нанесён удар, от которого она вряд ли сможет полностью отойти». См.: Keech W.R. Thinking About the Length and Renewability of Electoral Terms // Electoral Laws and Their Political Consequences. P. 104.

36 Riker W.H., Weingast B.R. Constitutional Regulation of Legislative Choice: The Political Consequences of Judicial Deference to Legislatures // Working Papers in Political Science. N P—86–11. Stanford: Hoover Institution, 1986. P. 13–18 (реальные примеры бесконечного циклического большинства); Nurmi H. Voting Paradoxes and How to Deal With Them. Berlin: Springer, 1999; Fishburn P.C. Paradoxes of Voting // American Political Science Review. 68 (2) (June 1974). P. 537–546 (ещё пять парадоксов); Kramer G.H. On a Class of Equilibrium Conditions for Majority Rule // Econometrica. 41 (2) (March 1973). P. 285. Единственная причина, по которой циклические большинства не являются общим местом в реальной жизни, это влияние недемократических практик вроде логроллинга (см. дальше).

37 Shapiro I. Three Fallacies Concerning Majorities, Minorities, and Democratic Politics // NOMOSXXIII: Majorities and Minorities / Ed. by J.W. Chapman, A. Wertheimer. N.Y.; L.: New York University Press, 1990. P. 97; Riker W.H. Introduction // Agenda Formation / Riker W.H. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1993.

38 Method of Taking Votes on More Than Two Issues. P. 46–58; Wolff R.P. In Defense of Anarchism. N.Y.: Harper Torchbooks, 1970. P. 59–63; Arrow K. Social Choice and Individual Values P. 94.

39 Buchanan J.M. Tullock G. Calculus of Consent. P. 132–133; Burnheim J. Is Democracy Possible? P. 6; McConnell G. Private Power and American Democracy. P. 111–112.

40 Noonan J.T. Jr. Bribery. N.Y.: Macmillan; L.: Collier Macmillan Publishers. 1984. P. 580; Clayton P.C.P. Equality and Variety in the Delivery of Municipal Services // Harvard Law Review. 100 (1) (Nov. 1986). P. 959. В XII в. в Италии, в Генуе и в Пистойе, на консульских выборах логроллинг был запрещён. Martines L. Power and Imagination: City-States in Renaissance Italy. N.Y.: Alfred A. Knopf. 1979. P. 29. Такие законы не действуют: «Законы против логроллинга (принятые, вероятно, частично с помощью логроллинга) существенно не влияют на функционирование демократии в странах, которые приняли их» (см.: Tullock G. The Vote Motive. n.p.: The Institute of Economic Aff airs. 1976. P. 41). Они только развивают кулуарность и лицемерие. Большинство в две трети для принятия Тринадцатой поправки в Конституции США об отмене рабства было достигнуто логроллингом (см.: Noonan J.T., Jr. Bribery. P. 456–458).

41 См., н апример: T ullock G. The Vote Motive. P. 45–46. Референдум, другое выражение прямой демократии, это ещё один яркий пример логроллинга, когда ради достижения большинства на одно голосование ставятся не связанные между собой предложения (Ibid. P. 48–49). Конституции некоторых штатов пытаются запретить количество более одной темы в бюллетене для голосования. Эти положения откровенно неэффективны. Они также являются недемократическими, ведь последней инстанцией является судебная власть. В политической системе без сдержек и противовесов демократия – это тирания. Но сама политическая система сдержек и противовесов не является демократической.

42 Rescher N. Risking D: Problems of Political Decision // Public Aff airs Quarterly. 13(4) (Oct. 1999). P. 298.

43 Tullock G. The Vote Motive. P. 5. Отбросив моральные соображения (куда подальше), управление большинства с логроллингом может привести к неэффективным результатам – максимальная эффективность требует, на удивление, супербольшинства: «Таким образом, в целом управление большинства не является оптимальным» (Ibid. P. 51–55).

44 The Phenomenon of Outvoting // The Sociology of Georg Simmel / Ed. by K.H. Wolff. N.Y.: The Free Press; L.: Collier-Macmillan, 1950. P. 241–242.

45 Stephen J.F. Liberty, Equality, Fraternity. P. 70.

46 Spitz E. Majority Rule. P. 192; Lijphart A. Encyclopedia of Democratic Thought, q/v “Consensus Democracy” (мажоритарная демократия «замкнута, конкурентна, враждебна»); Mansbridge J.L. Beyond Adversary Democracy. N.Y.: Basic Books, 1980. P. 273. Мэнсбридж добавляет, что поскольку встречаться с враждебным большинством мучительно, то согласие даётся с трудом. Воинственно настроенные и высоко мотивированные люди могут победить и пережить противника: «Чем партия слабее и малочисленней, тем больше в ней единства; и часто бывает, что небольшое число непреклонных берёт верх над многочисленным, но более умеренным противником» (Бэкон Ф. О партиях // Бэкон Ф. Новая Атлантида. Опыты и наставления нравственные и политические / Пер. З.Е. Александровой. М.: Изд. Академии наук СССР. 1962. С. 132). Не последнюю роль в успехе собрания играет различие между экстравертами и интровертами. Ассамблея отбивает охоту участвовать в ней человека, не желающего находиться в одной комнате, например, с Мюрреем Букчиным или с Питером Штоденмайером.

47 «Видеть, как мнение человека, презираемого нами, оказывается предпочтённым нашему, как пренебрегают на глазах у нас нашей мудростью; в неясной надежде пустой славы навлекать на себя несомненнейшую вражду, не зная при этом, победим ли мы или окажемся побеждёнными; ненавидеть и быть предметом ненависти из-за несогласия во взглядах; бесплодно открывать всем наши замыслы и желания, когда это не нужно; оставлять в небрежении собственное хозяйство, всё это я называю недостатками демократии» (Гоббс Т. О гражданине / Пер. Н.А. Фёдорова // Гоббс Т. Сочинения в 2 т. М.: Мысль, 1989. Т. 1. С. 380).

48 Shapiro I. Optimal Participation? // Journal of Political Philosophy. 10(2) (June 2002). P. 198–199.

49 Торо Г.Д. Указ. соч. С. 264. Цитируется в: Anarchism: What It Really Stands For // Goldman E. Red Emma Speaks: Selected Writings and Speeches / Ed. by A.K. Shulman. N.Y.: Vintage Books, 1972. P. 60; Waldron J. The Dignity of Legislation. P. 126–127.

50 Mencken H.L. Notes on Democracy. N.Y.: Alfred A. Knopf, 1926. P. 89; см. также: Dahl R.A. Dilemmas of Pluralist Democracy. P. 83–84.

51 Burch S. Encyclopedia of Democratic Thought, q/v “Electoral Systems”.

52 Linder W. Swiss Democracy. P. 84. В швейцарской системе один голос жителя маленького аграрного кантона Ури перевешивает голоса 34 жителей Цюриха (Ibid. P. 81).

53 Напр.: B ookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left, 1993–1998. Edinburgh; San Francisco: AK Press, 1999. P. 314.

54 «В парламентских собраниях мы встречаем черты, общие всякой толпе: односторонность идей, раздражительность, восприимчивость к внушению, преувеличение чувств, преобладающее влияние вожаков» (Лебон Г. Указ. соч. С. 291).

55 Michels R. Political Parties: A Sociological Study of the Oligarchical Tendencies of Modern Democracy. N.Y.: The Free Press; L.: Collier-Macmillan Limited, 1962. P. 64, 98–102. Для всех, кто сомневается в демократии, эта книга является наиважнейшей.

56 Гоббс Т. О гражданине // Гоббс Т. Указ. соч. С. 381. См. также: Freud S. Group Psychology and the Analysis of the Ego / Tr. & ed. by J. Strachey. N.Y.: W.W. Norton & Company. 1959. P. 9; Le Bon G. The crowd: a study of the popular mind. Minneapolis: Filiquarian Publishing, 2005.

57 Джон Джей, цитируемый в: Life of John Jay / Ed. by W. Jay. N.Y.: J. & J. Harper, 1833. Vol. 2. P. 315. Джей, один из авторов сборника «Федералист» (1788), был первым председателем Верховного суда США.

58 Фукидид. История / Пер. Г.А. Стратановского. Л.: Наука, 1981. С. 273.

59 Asch S.E. Social Psychology. Englewood Cliff s: Prentice-Hall, 1952. P. 458, 477.

60 Finley M.J. Democracy. P. 52; Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С. 374.; Фукидид. Указ. соч. С. 126–133.

61 Hardin R. Encyclopedia of Democratic Thought / Ed. by S.M. Lipset. Washington: Congressional Quarterly, 1995.

62 Фукидид. Указ. соч. С. 268; Ecclesiazusai // Aristophanes: Plays II / Tr. By P. Dickinson. L.: Oxford University Press, 1970. Vol. 2. P. 256.

63 Гоббс Т. О гражданине. С. 382.

64 Wills G. Inventing America: Jeff erson’s Declaration of Independence. Garden City: Doubleday & Company, 1978. P. 20, 23. Бостонцы воссоздали курительную комнату в Континентальном Конгрессе, где Джефферсон заметил, что «<Сэмюэль Адамс> постоянно созывал советы высокопоставленных людей, среди которых был Ричард Генри Ли, и где большинство вопросов было решено заранее, а их обсуждение распределялось между участвующими в этом действии актёрами» (P. 25).

65 Sinclair R.K. Democracy and Participation in Ancient Athens. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 144–145.

66 Brown R.M. Violence and the American Revolution // Essays on the American Revolution / Ed. by S.G. Kurtz, J.H. Hutson. Chapel Hill: University of North Carolina Press; New York: W.W. Norton & Co, 1973. P. 102.

67 Гоббс Т. О гражданине. С. 382.

68 Мэдисон Дж. Федералист № 10 // Федералист. Политические эссе А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. М.: Прогресс-Литера, 1993. С. 83.

69 Bookchin M. Rise of Urbanization and the Decline of Citizenship. San Francisco: Sierra Club Books, 1987. P. 243; Budge I. Encyclopedia of Democratic Thought, q/v “Direct Democracy”.

70 Wolff R.P. In Defense of Anarchism. P. 44–45.

71 Такое «всеобщее избирательное право, по мне, всего лишь лотерея» (Proudhon P.-J. General Idea of the Revolution in the Nineteenth Century / Tr. by J.B. Robinson. L.: Freedom Press, 1923. P. 141.

72 Barlow J. To His Fellow Citizens of the United States. Letter II: On Certain Political Measures Proposed for Their Consideration // American Political Writing during the Founding Era, 1760–1805 / Ed. by C.H. Hyneman, D.S. Lutz. Indianapolis: Liberty Fund, 1983. Vol. 2. P. 1106.

73 Barber B. The Death of Communal Liberty. Princeton: Princeton University Press, 1974. P. 197.

74 Напр.: G oldman E. The Individual, Society and the State // Red Emma Speaks. P. 98; см. также: Hoff man R.L. Revolutionary Justice: The Social and Political Theory of P.-J. Proudhon. Urbana: University of Illinois Press, 1972. P. 187. Выражение обычно приписывают Алексису де Токвилю (Democracy in America. P. 250), а в дальнейшем оно было популяризовано Джоном Стюартом Миллем и было использовано как минимум одним антифедералистом во время дебатов о ратификации (Wood G.S. The Creation of the American Republic. P. 484). С тех пор это выражение стало повсеместным.

75 Например, добровольное проживание в стране называют «молчаливым» согласием на её демократическое правительство. Принимай это или убирайся! Невероятно, но большинство демократов не замечают, что если добровольное проживание считать за согласие быть управляемыми, то это означает согласие быть управляемыми любым правительством, деспотическим или демократическим (Brighouse H. Democracy and Inequality // Democratic Theory Today: Challenges for the 21st Century / Ed. by A. Carter, G. Stokes. Cambridge: Polity Press, 2002. P. 56; Plamanatz J.P. Consent, Freedom, and Political Obligation. L.: Oxford University Press, 1968. P. 7–8; Simmons A.J. Moral Principles and Political Obligations. Princeton: Princeton University Press, 1979. P. 73–74 & ch. 4. В антологии Democratic Theory Today одиннадцать авторов – все профессора колледжей – торжественно обсуждают гражданский республиканизм, развитие демократии, совещательную демократию, ассоциативные демократии и т. д. Ни один из них не остановится, чтобы оправдать саму демократию.

76 См., на пр.: Godwin W. Enquiry Concerning Political Justice / Ed. by I. Kramnick. Harmondsworth: Penguin Books, 1976. P. 209–253; Sartwell C. Against the State. Albany: State University of New York Press, 2008. P. 39–96; Simmons A.J. Moral Principles and Political Obligations; Black B. Nightmares of Reason, ch. 19 & passim.

Анархия и демократия: непреодолимая пропасть

Анархизм (от греч. anarchos, «без правил») означает, если я не сильно ошибаюсь, прекращение господства всех и каждого над всеми и каждым. Это то, что всегда имелось в виду, что бы ещё ни добавляли к определению. Вот почему анархист с Хеймаркет[3] Альберт Парсонс заявил в ходе судебного процесса, приговорившего его к казни, что «является ли правительство одним над миллионом или миллионом над одним, но анархист противостоит как власти большинства, так и власти меньшинства»1. Именно поэтому анархистский историк Джордж Вудкок заявил, что «ни одна из концепций анархизма не находится так далеко от истины, как та, которая рассматривает анархию в качестве крайней формы демократии»2. Именно поэтому анархист-денди Оскар Уайльд писал, что «демократия – не что иное, как припугивание толпой толпы в интересах толпы. Это очевидно»3.

Если взглянуть на историю демократических государств – консервативных, либеральных или социалистических – то они всегда подавляли анархистов в США, в Германии, в Испании и везде, где они видели в анархистах опасность для своего режима. Они оставляют нас в покое лишь тогда, когда считают безвредными, и то не всегда.

И тем не менее некоторые самозваные анархисты утверждают, что анархия на самом деле не анархия. Что это на самом деле чистейшая прямая демократия. Для профессора Дэвида Грэбера «анархия и демократия являются – или должны являться – во многом идентичными»4. Эту мысль разделяют Синди Мильштейн, Ноам Хомский, Дана Уорд и Рэмси Канаан. Видные учёные анархо-демократы и случайные антрепренёры. Редко они пытаются оправдать демократию, ещё реже они примиряют анархию и демократию. Они просто объявляют, что они более или менее одинаковы. Но им и придётся это доказывать, потому что заявленная схожесть противоречива и большинство анархистов всегда отвергали это. Анархисты отвергают утверждение, что демократия основывается на согласии управляемых, и они знают, что обоснование «согласия» является ложным, что признали даже некоторые академики-политологи, не анархисты^5.

Тем не менее я уже пытался представить аргументы против демократии, и не только как противоположной анархии политической системы, но как глубоко несовершенной системы, неважно, верите вы в правительство или нет[4]. Подобно аргументам о существовании Бога, обоснования для существования государства находились в обращении в течение достаточно долгого времени и, как и первые, они все давно опровергнуты. Если нельзя оправдать государство вообще, то нельзя оправдать и государство демократическое.

Единственный известный мне самозванный анархист, предлагающий любые аргументы в пользу демократии, это всегда своеобразный Мюррей Букчин. Я не использую его пример, чтобы облегчить себе задачу. По крайней мере он предлагает несколько аргументов, хотя они неоригинальны и давно дискредитированы. Он никогда не был тем влиятельным анархистом, каким себя позиционировал. Как нам теперь известно, со страниц его посмертного веб-сайта “Communalism” он в частном порядке отрёкся от анархизма ещё до того, как опубликовал книгу, в которой утверждал, что не только являлся анархистом, но и что его версия анархизма, во всех её подробностях, была единственной возможной версией анархизма^6. Сегодня букчинизм это единственная возможная версия анархизма, завтра это уже вообще не анархизм.

Но отступничество есть единственный путь анархо-демократов: Рэмси Канаан, основатель AK Press и PM Press, также отказался от анархизма. Другие тоже последуют – я ожидаю, и я хотел бы поторопить их на этом пути.

Букчин защищает власть большинства, не замечая, что пренебрёг сначала оправдать саму власть. Но затем он считает вредным рассматривать власть большинства как собственно власть:

В этих утверждениях поражает их в высшей степени уничижительность. Большинство, казалось бы, не решает и не спорит: скорее, оно «управляет» и «диктует», и, возможно, <?> командует и принуждает. Но свободным обществом будет то, которое не только допускает, но и способствует распространению инакомыслия; трибуны на собраниях и средства массовой информации будут открыты для полнейшего выражения всех мнений, и его учреждения будут настоящими местами дискуссий. Когда такое общество дойдёт до принятия решений в сфере общественного благосостояния, оно вряд ли сможет что-то «диктовать» всем. Меньшинство, выступающее против решения большинства, будет свободно в выражении инакомыслия и в средствах, направленных на отмену этого решения посредством возобновления обсуждения и пропаганды^7.

Невероятная несообразность. Почётный директор в отставке просто меняет тему на ту, где у него имеются аргументы – с правления большинства на свободу слова, как будто только принуждение большинства, которому можно возражать, является нарушением свободы слова. Поскольку для Букчина слова являются высшей реальностью, он предполагает, что они являются высшей реальностью для всех. Он ссылается на муниципальное собрание граждан, которое он считает основой коммуны, анархо-демократии. Но некоторым людям нечего сказать собранию, кроме «не наступай на меня!»[5] Ведь я могу просто игнорировать государство, громить его, не соглашаться с ним. Как и большинство людей, я бы скорее поговорил не о политике, а о чём-то другом. И я бы предпочёл не находиться в одной комнате с Мюрреем Букчиным. Может или не может собрание «диктовать» кому-то что-то – это не имеет ничего общего с болтовнёй, предшествующей решениям этого собрания. В коммуне свобода слова существует только в её собраниях и в её средствах массовой информации. (Но видимо, никаких других средств массовой информации и не будет.) Если «власть» является уничижительной, на то могут быть причины. Слова, описывающие уродливую действительность, сами по себе могут быть отвратительными.

Единственное, что Букчин говорит по существу, это что:

…те, кто решил прийти на собрание, сесть, послушать дискуссии и поучаствовать в них, этически и политически получают возможность участвовать в процессе принятия решений. <…> Те, кто решил не присутствовать (сославшись на неблагоприятные обстоятельства), безусловно, имеют право не выполнять свой гражданский долг, но по этой причине они не имеют возможности влиять на решения. Они не имеют морального права отказаться выполнять решения  собрания, так как они могли повлиять на те решения, просто посещая собрания^8.

Куда ни кинь – всюду клин! Вы связаны решениями собрания, и неважно, участвуете вы в них или нет. Герберт Спенсер высказывался (как и я) об этом «скорее нелепом принципе»: предположим, что при голосовании гражданин понимал, что соглашается на все решения, которые может принимать его представитель. Но предположим, что гражданин голосовал не за этого представителя, а наоборот, приложил все силы, чтобы избрать кого-то с противоположным мнением – что тогда? Ответ, вероятно, в том, что, принимая участие в таких выборах, гражданин молчаливо согласился подчиниться решению большинства. А что если он не голосовал вообще? Почему же тогда он не может справедливо жаловаться на любые налоги (или что-то ещё) ввиду того, что он не протестовал против их введения. Так что, как ни странно, кажется, будто он дал согласие на любое решение – сказал бы он «да», сказал бы он «нет», или ничего не сказал!9

На чём основаны эти предполагаемые обязательства? Те, кто решил не участвовать в собрании, не согласились быть управляемыми. На самом деле они явно дали понять о своём отказе. Можете их переспросить. Они вам ответят, согласившись быть управляемыми. Они вам ответят и не согласившись.

Даже те, кто участвует, не обязательно согласились подчиняться решениям. Тот, кто голосует против закона, очевидно, не соглашается с ним, или голосует за другое^10. Голосование не означает согласия – выражение согласия быть управляемыми редко становится причиной голосования. Кто-то участвует в этом, например, именно потому, что эти люди будут управлять вами, нравится вам это или нет, и поэтому вы вынужденно пытаетесь повлиять на их управление. Принуждение не означает согласие, оно отрицает его. Так рассуждал Лисандр Спунер:

По правде говоря, факт участия индивидов в голосовании не должен приниматься как доказательство даже временного согласия. Напротив, следует считать, что, даже не будучи спрошенным, человек без его согласия обнаруживает вокруг себя правительство, которому он не может сопротивляться <…>. Он видит также, что другие люди приводят в жизнь эту тиранию над ним посредством голосования. Следом он видит, что если он тоже будет избираться сам, то у него есть шансы освободиться от тирании других, тираня их. Короче говоря, сам того не желая, он обнаруживает, что, голосуя, он может стать повелителем, а не голосуя, он должен стать рабом. И нет другой альтернативы кроме этих двух. В целях самозащиты он ставит на первое. Его положение аналогично тому, кто вынужден вступить в бой, где он должен или убивать других, или быть убитым. И из того, что, спасая свою собственную жизнь в бою, человек пытается лишить жизни своих оппонентов, не следует делать вывод, что бой является его собственным выбором^11.

Нет никаких причин даже действительно добровольному участию быть обязательным. Приходя на собрание и присутствуя на совещании, я влияю на того, кто победит, не больше, чем зрители на стадионе, наблюдающие за бейсбольным матчем. Когда я голосую за того, кто проиграет, мое участие и мой голос, по определению, не влияют на решения. На самом деле это то же самое, если бы я голосовал за того, кто победит, за исключением случая, если мой голос оказывается решающим, но это редкость. Таким образом, нормальная ситуация при прямой демократии та, что никто не соглашается на любые государственные меры, даже если он голосовал, и даже если он часть большинства.

Является ли согласие следствием проживания в коммуне или где бы то ни было? Нет, если её жители ясно дают понять, что их проживание здесь не означает согласия. В конце концов, вы должны где-то жить, и если метод Букчина победит, коммуны распространятся по всему миру^12. Вполне возможно, в моём доме будет образована коммуна. Если мои новые соседи потом создадут ассоциацию, с какой стати я вдруг подпаду под её правила – только из-за того, что их больше? Что если мои анархистские соседи и я напечатаем объявление о «политически свободной зоне» или о «постоянной автономной зоне»[6] – значит ли это, что новички согласны на анархию? Я не обязан соглашаться только потому, что другие люди напечатали какие-то объявления.

Аргумент проживания много всего проясняет. Если проживание это знак согласия быть управляемым коммуной – даже если я настаиваю на обратном – то, значит, проживание это согласие быть управляемым правительством^13. Аргумент предполагает, что коммунары или самоуправляющиеся либертарианцы должны подчиняться существующему сегодня правительству, поскольку они проживают на его территории, хотя в какой-то момент их революция будет включать незаконные действия, в том числе и непредсказуемую степень насилия, как допускает Букчин. Насилие, направленное против государства, всегда незаконно. Поэтому если аргумент проживания действителен, Букчин обязан, законно и морально, отказаться от либертарианского самоуправления.

Как допускает Букчин, «множество либертарианцев»14 – на самом деле все они – «раз за разом возражали демократии в этом аспекте». Точно: анархизм откровенно антидемократичен. Вот как это излагает Эррико Малатеста:

Мы не признаём право большинства навязывать закон меньшинству, даже если воля большинства по нескольким сложным вопросам действительно может быть установлена. Факт наличия большинства на одной стороне никак не доказывает его правоту. На самом деле человечество всегда развивалось по инициативе и усилиями отдельных лиц и меньшинств, в то время как большинство, по самой своей природе, является малоподвижным, консервативным, покорным превосходящей силе и установленным привилегиям^15.

Дэвид Миллер обобщает позицию в энциклопедической статье об анархизме: «Никакой анархист не позволит вынуждать меньшинство выполнять решение большинства. Для принуждения требуются принудительные полномочия, что является отличительной чертой государства»16. Альберт Парсонс, упоминавшийся вначале, говорил о том же. Управление большинства, как любая другая форма государства, сводится к понятию «кто сильнее, тот и прав»17.

Принуждение это вопрос. Большинство может делать всё, что угодно, – в своих собственных рамках. Продолжая несообразности, Букчин (вторя Синди Мильштейн) требует пояснений о том, как принимать решения, если не большинством – стандартная государственническая позиция, как отметил Роберт Пол Вольф^18. Не задерживаясь для ответа, Мюррей Букчин пускается в длинную тираду против консенсуса о принятии решений, приводя в пример – вероятно, личностный и корыстный пример – Clamshell Alliance^19. Консенсус должен быть неприятным явлением для человека с такой волей к власти, как у Букчина, но аргумент против консенсуса не является аргументом в пользу управления большинства. Он ненавидит консенсус настолько, что называет его «унижающим достоинство, а не демократическим» (!), потому что возвышает количество над качеством^20. Под качеством он имеет в виду: Мюррей Букчин. Я собирался написать, что Платон и Ницше «не могли бы сказать лучше», но, конечно, они говорили об этом лучше. Букчин редко говорил что-либо такое, что кто-то не сказал бы лучше.

Есть и другие возможности, в том числе временное бездействие^21 и временное разделение. Брайан Мартин рекомендует демархию, случайный выбор добровольцев из членов функциональных групп по принятию решений. Барбара Гудвин предлагает лотерею для широкого спектра вопросов, помимо выбора присяжных^22. Установление правил вообще может быть неважно в тех структурах, что предлагает Вацлав Гавел, которые являются «открытыми, динамичными и малыми» – и временными^23. А лучше, если «по возможности решение должно быть таким, при котором большинство и меньшинство могут каждое следовать своей собственной политике и объединяться только во избежание столкновений и взаимных вмешательств» (Джованни Бальделли)24.

Малатеста указывает на очевидное: «Поэтому, по нашему мнению, необходимо, чтобы большинство и меньшинство пришли к совместной плодотворной жизни взаимным согласием и компромиссом, интеллектуальным распознаванием практических потребностей общественной жизни и полезности уступок, которых обстоятельства делают необходимыми». Он также предлагал третейский суд, но ожидал, что это будет таким же случайным, как формальное голосование. Если разность во взглядах невозможна, если она не стоит размежевания, если «долг солидарности» требует единства, тогда меньшинство должно уступить, но даже в этом случае только добровольно^25. Будет ещё одна возможность. В отличие от «демократии, которая обычно этого не подразумевает»26.

По иронии судьбы, управление большинства не было даже афинским идеалом, а только практикой. Идеалом был консенсус; это не так очевидно, ведь большинство вопросов ставилось на голосование. А вот как говорит Букчин, до конца 1960-х годов «городские совещательные дискуссии в Вермонте часто предпочитали общественный консенсус»!27 Букчин романтизировал эти остатки прямой демократии, хотя их не было даже там, где он жил: в городе Берлингтон, штат Вермонт.

Анархисты признают консенсус за метод принятия решений как соответствующий – не обязательно предопределённый – их принципам, тогда как управление большинства таковым не является. Некоторые люди могут удивиться, узнав (как я, например), что консенсус также является единственным парето-оптимальным методом управления решением^28. За исключением эго Букчина, полезность консенсуса зависит от социальной среды. Если коммуна это органичная социальная среда, то граждане в принятии решений будут основываться не только на обсуждаемых вопросах, но и уделять должное внимание последствиям принятия решений в дальнейших отношениях между собой^29. В небольших населённых пунктах без особой социально-экономической дифференциации отношения, как правило, используя термин антрополога Макса Глюкмана, «мультиплексные», многоцелевые – парень по соседству это не просто сосед, он также является членом прихода, случайным наёмным рабочим, кредитором, возможно, троюродным братом, и т. д.30 Городские собрания в Новой Англии не были прямой демократией на практике: в их «презрении к прямой демократии» они стремились и часто достигали консенсуса. Дебаты и разделение были редки^31.

В подлинно органичном обществе прийти к консенсусу не должно быть трудно. У жителей племени басари в южном Иране, которые являются пастухами-кочевниками, первичные общины – это лагеря на 10–40 палаток (в течение большей части года). Каждый день все важные решения о том, как далеко двигаться и куда, принимаются единогласно главами семей. Ежегодные собрания тысяч черногорских соплеменников делают реалистичным принятие политических решений на основе консенсуса^32. Несомненно, Clamshell Alliance исповедовал коммунальную идеологию, но в действительности это была группа, члены которой объединялись ради относительно узких политических целей. Консенсус в такой организации, вероятно, становится формальностью.

Хотя Букчин не имеет аргументов за управление большинства, он цитирует самый известный аргумент за прямую демократию, предложенный Руссо, которого Бакунин называл «истинным основателем современной реакции»:

Суверенитет не может быть представляем по той же причине, по которой он не может быть отчуждаем. Он заключается, в сущности, в общей воле, а воля никак не может быть представляема; или это она, или это другая воля, среднего не бывает. Депутаты народа, следовательно, не являются и не могут являться его представителями; они лишь его уполномоченные; они ничего не могут постановлять окончательно. Всякий закон, если народ не утвердил его непосредственно сам, недействителен; это вообще не закон. Английский народ считает себя свободным: он жестоко ошибается. Он свободен только во время выборов членов Парламента: как только они избраны – он раб, он ничто^33.

Известный аргумент Руссо это не аргумент вообще. Он считает вопрос решённым. Суверенитет не может быть представляем по той же причине, по какой он не может быть отчуждаем. Почему нет? Потому что «заключается, в сущности, в общей воле, а воля никак не может быть представляема». Почему нет? Забудьте о «суверенитете», может ли воля быть представлена, вот вопрос. Сказать, что законы, принятые представителями, являются недействительными, это сделать вывод из умозаключения, а не привести аргумент в его поддержку. «Общая» означает «универсальная», единодушная и, как говорит философ-прагматик Джереми Бентам, по этой логике все законы всегда были недействительны^34. Если это означает что-то ещё, как оно кажется, то «общая воля» это, должно быть, «метафорический язык», который ненавидит Букчин, потому что воля является атрибутом индивидуальностей, за исключением фашистов. Дж. П. Пламенац указывает, что Руссо рассматривает в качестве общей воли общее благо, которое на самом деле совсем не является волей. Даже Букчин намекает, что концепция сомнительна^35.

Теперь вы можете создать доказательную базу – на мой взгляд, очень хорошую – что воля не будет представлена, по всем причинам, рассмотренным в моей критике делегирования полномочий при прямых демократиях, выступающих за становление делегатов представителями^36. Даже если этого не будет, всё равно аргумент Руссо, как он есть, применяется в обеих ситуациях. Если английский народ свободен, только когда голосует за представителя, то жители коммуны свободны, только когда они голосуют за делегатов, или за свой курс: «После того как выборы заканчиваются, они возвращаются в состояние рабства: они ничто». У делегатов может быть меньше возможностей выражать свою собственную волю, чем у представителей, но разница лишь в степени, и нет никаких других различий. Они оба в будущем могут поплатиться, если утратят доверие, но пока они властелины, а избиратели – рабы. Букчин, которому не хватает ещё большего абсурда, не понимает, что аргумент Руссо направлен ad absurdem (лат. до абсурда, до нелепости, до бессмыслицы) против прямой демократии, что совершенно очевидно из его одобрения выборной аристократии в другом месте в том же сочинении. Демократия просто невозможна:

Если мы возьмём термин в строгом смысле слова, то реальной демократии никогда не было, нет и не будет. Это противоречит естественному порядку для многих управлять и немногим быть управляемыми. Невообразимо, чтобы людям приходилось постоянно пребывать на собраниях и тратить своё время на общественные дела, и очевидно, что они не могут создать комиссии для этой цели без каких-либо изменений в своей организации^37.

Аргумент Руссо против представительства опровергает не только делегирование полномочий, он опровергает и прямую демократию (если он вообще что-нибудь опровергает). Подобно законам, которых «Народ» не ратифицировал лично и являющимся недействительными, законы, которые люди ещё не ратифицировали лично, также являются недействительными. Последнее является, по сути, лучшим аргументом, потому что идентифицируемые люди существуют в той же плоскости, что столы и стулья; но вот если Народ означает нечто иное, чем отдельные люди, то это какой-то метафизический, если не мистический интеллектуальный конструкт, требующий отдельного проявления. Только индивидуальный человек может дать согласие быть управляемым, поскольку, как утверждают анархисты, никакие разглагольствования о социальной природе человека не меняют тот факт, что физическое лицо является той реальностью, какой не является такая абстракция, как общество^38. Уильям Годвин видел сущность позиции Руссо:

Если правительство создаётся с согласия людей, то оно не может иметь власть над любым человеком, который отказал правительству в своём согласии. Если уж молчаливое согласие неприемлемо, ещё меньше я соглашусь с мерами, которые резко отрицаю. Это явно вытекает из наблюдений Руссо. Если народ или индивидуальности, из которых состоит народ, не может делегировать свои полномочия представителю, то и любой человек не может делегировать свои полномочия большинству в собрании, участником которого он является^39.

Если Руссо и Годвин правы, никто не может законно подчиняться управлению большинства, даже если он этого хочет. Букчин, никогда не понимавший аргумент Руссо в его истинном смысле, своим обращением к нему только выставил себя в ещё худшем свете, чем раньше.

В другом своём тексте, «Разоблачённая демократия», я изложил 18 аргументов против демократии. Речь не просто о том, что анархизм несовместим с демократией. Некоторые анархисты не согласны со мной в этом, но я не понимаю, почему. В демократии много того плохого, с чем нельзя соглашаться, будучи анархистом. В том тексте я осторожничал и не соединял мои аргументы с анархизмом, – но глуп тот читатель, который не заметит, что моя критика демократии ведёт прямо к анархизму. Я поступал так и раньше, когда писал эссе «Упразднение работы»[7], над текстом которого я работал в то время, когда был очень зол на других анархистов. Моя единственная отсылка к анархистам была недружелюбной. Но анархисты были одними из немногих людей, которых я привёл. Если упразднение работы является хорошей идеей, это не может произойти без уничтожения государства. И я подозреваю, что уничтожение государства невозможно без отмены работы.

Управление большинства является произвольным, как случайное решение, но не настолько же справедливым^40. Для избирателей единственное различие между лотереей и выборами является то, что в лотерею он может выиграть. Случайность в чистом виде лучше, чем «демократия в чистом виде, или непосредственное народное самовластье», как охарактеризовал это Джоэль Барлоу^41. Сторонник швейцарской прямой демократии признаётся: «Коррупция, фракционность, произвол, насилие, пренебрежение к закону и закоснелый консерватизм, противостоящие всякому социальному и экономическому прогрессу, были патологиями, в определённой степени присущими чистой демократии»42.

Демократия создаёт особый тип человека, Демократа (обычно это мужчина). Его легко обнаружить среди американских политиков и организаторов анархистских федераций. Он стадный задира и элитарный демагог. Он очень много болтает. Он не знает реальной жизни и не осознаёт своего недостатка. Он политизирует всё вокруг, кроме тех прекрасных явлений, существование которых он не может себе представить. Ему необходимо всё держать под контролем. У него (по выражению Макса Штирнера) колёсики в голове. Даже психические процессы, такие как восприятие и память, у него искажены и являются искажающими орудиями его воли к власти. Таким образом, он может лелеять ложные воспоминания о своём детстве, населённом такими же, как он, маньяками – воспоминания о безмятежных деньках, когда, как фантазирует Букчин, «все жили на обильной диете из публичных лекций и митингов»43. Это не то, на что жили люди во время Великой депрессии, хотя у большинства в рационе было не так много разнообразия, окромя лекций и митингов^44.

Принципиальным различием между Демократом и шизофреником является то, что фантазии Демократа обладают меньшей красотой и неповторимостью. Он часто выродок и всегда урод. Он может быть симпатичным парнем (бывают заметные исключения), если вам нравятся продавцы подержанных автомобилей, но он обозляется, если ему перечить. Другой человек, не Демократ, иногда может честно признать, что его противник тоже прав, но, – пишет Генри Луис Менкен – «такое отношение совершенно невозможно для демократа. Его отличительным знаком является то, что он всегда атакует своих противников, не только руками, но фырканьем и укорами – он всегда исполнен морального негодования – потому что не уважает честь противника, и, следовательно, сам не держит чести»45.

И всё равно можно услышать заявления, что анархия это демократия, и не только от Букчина и ему подобных. За это, как и за многое другое, главным образом следует благодарить левые консервативные анархистские издательства. Невежественные анархисты могут даже верить, потому что это в них укоренилось, будто Ноам Хомский и Говард Зинн являются анархистами – и не просто анархистами, а, как говорят, влиятельными анархистами. Если это так, то их анархизм обратно пропорционален их влиянию. Во многих отношениях они просто леваки. Но перед своей большой (если не очень большой) прогрессивной публикой Хомский хранит свой анархизм в тайне – эту тайну легко хранить, ведь из его выступлений и книг за последние 40 лет нельзя сделать такой вывод. В своём анархизме Хомский великий лингвист^46. При всём уважении к Бенджамину Такеру – блестящему американскому анархисту-индивидуалисту XIX века – но «бесстрашный джефферсонианский демократ»47 не является анархистом. Подобные легкомысленные цветистые выражения порождают заблуждения вроде Букчина и Хомского, хотя, возможно, эти университетские профессора были бы шокированы, оказавшись рядом в списке с этим выдающимся анархистом-индивидуалистом, если бы они ещё когда слышали о нём. Анархо-левые обычно знают больше о левизне, чем об анархизме.

Сегодня почти все анархисты живут при демократических режимах. Им не нужно рыскать в Третьем мире в поисках государства, которое следует свалить, – но когда они что-то такое находят, есть вероятность, что Ноам Хомский это поддержит. Вы антиимпериалист? Империя у вас под ногами, от моря до моря, живёте ли вы в Америке или в России. Единственной сверхдержавой в мире (на данный момент) является демократия. Демократичность этой сверхдержавы и есть источник её силы, потому что она представляет в ложном свете законность государственной власти. Демократия нигде не является угрозой для статус-кво, потому что почти везде она сама и есть идеология статус-кво. Как говорит Джон Хелд: «В наши дни почти все исповедуют демократию»48.

И среди всех этих проповедников демократии (многие из которых, по сути, профессора) анархистам следует верить в последнюю очередь. Зачем небольшому, неверно понимаемому движению пытаться затеряться в этой толпе? Особенно если эхо толпы о господствующей демократической идеологии, как правило, слабо: «Было ли когда ещё столько нытья по поводу демократии при такой малой в ней заинтересованности?» (Джон Зерзан). Я по-прежнему считаю, что преданность демократии на милю в ширину, на дюйм в глубину, «потому что после всех этих лет подавляемое и страдающее население устало от демократической лжи»49.

И не говорите мне, что США, определяющая, доминирующая демократия нашего времени, не является «реальной» демократией. Издёвкой выглядят слова анархиствующих сторонников свободного рынка, говорящих, что это не «настоящий» капитализм, ведь остаются в силе некоторые элементы экономического регулирования. Насколько более реальным капитализм должен быть? Насколько более реальной должна быть демократия? Если прямая демократия отличается от представительной демократии, то разница часто не в худшую сторону. Кроме того, изучение лучших образцов прямой демократии в бестиарии Мюррея Букчина подтверждает сказанное мной ранее, что «нет никаких оснований полагать, что когда-либо существовала городская, по-настоящему прямая демократия или даже адекватная, приближённая к ней модель. Каждый известный случай включал в себя значительную примесь представительной демократии, которая обычно, раньше или позже, подчиняла себе прямую демократию там, где она не устраняла её полностью»50.

Критик был, конечно, прав, заметив ещё до Букчина, что «тщательный анализ социально-экологических взглядов <Букчина> показывает их совместимость с демократизацией и децентрализацией государства». Анархисты же, по словам Малатесты, «ни демократы, ни диктаторы»51. Анархия является антитезой представительной демократии, прямой демократии, производственной демократии и любому другому виду демократии, если есть какие ещё другие виды. Многие люди готовы к критике демократии, как они готовы к критике работы. Анархисты разрабатывали эту критику уже более двухсот лет. Демократия – это такая же огромная ложь, как её партнер по всему миру, капитализм. Демократия есть высшая ступень государственности – и если анархия когда-нибудь восторжествует, то когда падёт последняя стена крепости, демократия будет на другой стороне.

2012, 2014

1 Цит. по: Quotations from the Anarchists / Ed. by P. Berman. N.Y.: Praeger Publishers, 1972. P. 10. Очень похожее высказывание в: Brown L.S. The Politics of Individualism. Montreal: Black Rose Books, 1993. P. 146.

2 Woodcock G. Anarchism: A History of Libertarian Ideas and Movements. Cleveland; NY: Meridian Books, 1962. P. 33.

3 Уайльд О. Душа человека при социализме / Пер. О. Кириченко // Уайльд О. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. М.: Республика, 1993. С. 354.

4 Цитирую Дэвида Грэбера в своём письме к редакции журн. “Anarchy: A Journal of Desire Armed”. N 67 (Vol. 26, N 2) (SpringSummer 2009). P. 75.

5 Simmons A.J. Moral Principles and Political Obligation. Princeton: Princeton University Press, 1979. P. 192; Simmons A.J. On the Edge of Anarchy: Locke, Consent, and the Limits of Society. Princeton: Princeton University Press, 1993. P. 250, 260; Hardin R. Encyclopedia of Democratic Thought / Ed. by S.M. Lipset. Washington: Congressional Quarterly, 1995.

6 Bookchin M. Social Anarchism or Lifestyle Anarchism: An Unbridgeable Chasm. Edinburgh; San Francisco: AK Press, 1995.

7 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left, 1993–1998. Edinburgh; San Francisco: AK Press, 1999. P. 147.

8 Ibid. P. 342. Как я могу влиять на собрание, просто посещая его, не воздействуя ни на кого своими выступлениями, а также голосуя за проигравшего кандидата?

9 Black B. The Abolition of Work and Other Essays. Port Townsend: Loompanics Unlimited, 1986. P. 83–84; Spencer H. Social Statics. N.Y.: Robert Schalkenbach Foundation, 1954. P. 190 (это из главы 19 “The Right to Ignore the State”, исключённой из поздних изданий – из-за её радикальности).

10 Plamenatz J.P. Consent, Freedom and Political Obligation. L.: Oxford University Press, 1968. P. 19–20.

11 Spooner L.No Treason. N 6. The Constitution of No Authority // No Treason: The Constitution of No Authority and A Letter to Thomas Bayard. Novato: Libertarian Publishers, <196?>. P. 5.

12 «Всё, что происходит, происходит где-то. Никто не свободен совершить поступок, пока нет места, где он свободен его совершить» (Waldron J. Homelessless and the Issue of Freedom // UCLA Law Review. 39 (2) (Dec. 1991). P. 296).

13 Simmons A.J. Moral Principles and Political Obligations. P. 73–74; Simmons A.J. On the Edge of Anarchy. P. 225–232; Plamenatz J.C. Consent, Freedom and Political Obligation. P. 7–8.

14 Вероятно, надо бы пояснить слово «либертарный». Оно было придумано французским анархистом Жозефом Дежаком, ветераном революции 1848 г., который, живя в Америке, недолго издавал первую американскую анархистскую газету (1858–1861). Другой французский анархист, Себастьян Форе, сделал это слово популярным среди анархистов по всему миру. Анархисты иногда использовали его вместо слова «анархист», потому что это слово пугает некоторых людей.

К сожалению, в начале 1970-х гг. два миллиардера, братья Кох, организовали и финансировали Либертарианскую партию. Несколько их кандидатов добивались политических постов, но они почти никогда нигде не избирались. Эти самозваные либертарианцы хотят такого правительства, которое ничего не делает, но защищает от иностранного вторжения (кто собирается напасть на США? Канадцы? Кубинцы?), защищает частную собственность и исполняет контракты. Всё остальное в руках свободного рынка. Эти идеи не имеют ничего общего с тем, за что исторически стоял и до сих пор стоит анархизм. Но эти ребята потратили много денег, чтобы, по сути, купить слово «либертарный». Либертарианская партия никогда ничего не добивалась. Так недавно братья Кох придумали и обильно финансировали новое политическое движение: Чайную партию. Психов из этого движения в настоящее время очень много в одной из наших двух основных политических партий, Республиканской. Некоторые члены Конгресса состоят в Чайной партии. Братья Кох просто хотят сохранить капитализм и, усиливая его, делают его ещё хуже, чем он есть.

15 Malatesta: Life and Ideas / Ed. by V. Richards. L.: Freedom Press, 1977. P. 72. Это очень хорошая анархистская книга, но она не переиздаётся в Британии и США, и, кажется, нигде не переиздаётся (сочинения Э. Малатесты изданы по-русски в: Малатеста Э. Избранные сочинения: Краткая система анархизма. М.: URSS, 2011; Малатеста Э. Краткая система анархизма в X беседах. <М.: GoodBooks>, 2011. – Примеч. перев.).

16 Miller D. The Encyclopedia of Democracy / Ed. by S.M. Lipset. 4 vols. Washington: Congressional Quarterly, 1995.

17 Badcock J., Jr. Slaves to Duty. Colorado Springs: Ralph Myles Publisher, 1972. P. 10.

18 Wolff R.P. In Defense of Anarchism. Berkeley: University of California Press, 1988. P. 42.

19 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 147–150. Clamshell Alliance, изначально действовавший в Новой Англии (северо-восток США), был анти-атомным движением, которое Букчин намеревался возглавить.

20 Bookchin M. Ecology of Freedom. Palo Alto: Cheshire Books, 1982. P. 337.

21 Estes C. Consensus // Reinventing Anarchy, Again / Ed. by H. Ehrlich. Edinburgh; San Francisco: AK Press, 1996. P. 372.

22 Martin B. Demarchy // Reinventing Anarchy, Again. P. 131–135; Goodwin B. Justice by Lottery. Chicago; L.: University of Chicago Press, 1992; Burnheim J. Is Democracy Possible? Alternatives to Electoral Politics. Cambridge: Polity Press, 1985.

23 Havel V. Politics and Conscience // Havel V. Living in Truth. Boston: Faber & Faber, 1986. P. 118.

24 Baldelli G. Social Anarchism. Chicago; NY: Aldine-Atherton, 1971. P. 96. Развивая мысль, Бальделли говорит, что для настоящего политического равенства меньшинство должно получить дополнительную преференцию в принятии других решений. Если на практике это означает, что «можно обойтись без правительства», то, значит, можно и без правительства (в терминах Бальделли: этического правительства).

25 Malatesta: Life and Ideas. P. 72; Malatesta E. Fra Contadini: A Dialogue on Anarchy / Tr. by J. Weir. L.: Bratach Dubh Editions, 1980. P. 36–37; Малатеста цитируется в: Crociani A. What I Know About Errico Malatesta // Flash Art. 50(666) (2002). P. 19. Малатеста – самый почитаемый мною классический анархист. У него всё правильно.

26 Lee S. A Paradox of Democracy // Public Aff airs Quarterly. 15(3) (July 2001). P. 264.

27 Held D. Models of Democracy. 2nd ed. Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 21; Bookchin M. The Rise of Urbanization and the Decline of Citizenship. San Francisco: Sierra Club Books, 1987. P. 272. Как мог Букчин знать об этом? Он переехал в Вермонт в 1970-м. Золотой Век всегда в прошлом.

28 Graeber D. For a New Anarchism // New Left Review. 2nd ser. 13 (Jan. – Feb. 2002). P. 71–72; Ehrlich H.J., Ehrlich C., De Leon D., Morris G. Questions and Answers About Anarchism // Reinventing Anarchy, Again. P. 5–6; Estes Consensus. P. 368–374; Buchanan J.M., Tullock G. The Calculus of Consent: Logical Foundations of Constitutional Democracy. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962. P. 188. Парето-оптимальность, переформулированная либеральным философом Джоном Ролзом как «принцип эффективности», в отношении институций означает, что «конфигурация эффективна, когда невозможно изменить её так, чтобы сделать лучше одним людям (по крайней мере, одному человеку) без того, чтобы в то же время не сделать хуже другим людям (по крайней мере, одному человеку)» (Ролз Дж. Теория справедливости / Пер. В. Целищева. М.: URSS, 2010. С. 71). Однажды я проходил курс под руководством Джона Ролза (по этике).

29 Benello C.G. Group Organization and Socio-Political Structure // The Case for Participatory Democracy: Some Prospects for a Radical Society / Ed. by C.G. Benello, D. Roussopoulos. N.Y.: Grossman Publishers, 1971. PP. 44–45.

30 Gluckman M. The Judicial Process Among the Barotse of Northern Rhodesia. 2nd ed. Manchester: Manchester University Press, 1967. P. 18–20.

31 Zuckerman M. Peaceable Kingdoms: New England Towns in the Eighteenth Century. N.Y.: Alfred A. Knopf, 1970. P. 93–106, 98 (цитируется); Zuckerman M. The Social Context of Democracy in Massachusetts // William & Mary Quarterly. 3rd ser. 25(4) (Oct. 1968). P. 527, 539. В 1778 г. при голосовании за государственную конституцию более половины городов были единогласны (Zuckerman M. Peaceable Kingdoms. P. 106).

32 Barth F. Nomads of South Persia: The Basseri Tribe of the Khamseh Confederacy. Boston: Little, Brown and Company, 1961. P. 25–26, 127; Boehm C. Montenegrin Social Organization and Values: Political Ethnology of a Refuge Area Adaptation. N.Y.: AMS Press, 1983.

33 Бакунин цитируется в: Nisbet R.A. Community and Power. N.Y.: Oxford University Press, 1962. P. 181; Руссо Ж.-Ж. Об Общественном договоре. / Пер. А. Хаютина и В. Алексеева-Попова // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 221–222; Bookchin M. Remaking Society: Paths to a Green Future. Boston: South End Books & Montreal: Black Rose Books, 1971. P. 174.

34 Bentham J. Anarchical Fallacies // The Works of Jeremy Bentham / Ed. by J. Bentham. N.Y.: Russell & Russell, 1962. P. 509. Бентам анализирует французскую Декларацию прав человека и гражданина, абсолютно руссоистский документ.

35 Plamenatz J.P. Consent, Freedom and Political Obligation. P. 29–32, 32 (цитируется); Bookchin Remaking Society. P. 174. На самом деле сама концепция воли (как сокровенной внутренней способности) сомнительна (Ryle G. The Concept of Mind. N.Y.: Barnes & Noble, 1949). Ещё более она сомнительна в отношении коллектива.

36 См. мою работу “Nightmares of Reason” (от её текста эта статья является производной), которая будет опубликована C.A.L. Press, если кто-нибудь когда-нибудь их профинансирует, и которую можно найти на сайте theanarchistlibrary.org. Вряд ли их профинансируют Ноам Хомский, анархо-левая группа Chumbawamba или мама Рэмси Канаана. Текст доступен в Интернете по указанному адресу и там вообще много интересных материалов, моих и не только. Люди, которых я упомянул, это братья Кох от анархолевизны.

37 Read H. Anarchy & Order: Essays in Politics. Boston: Beacon Press, 1971. P. 130–131; Michels R. Political Parties: A Sociological Study of the Oligarchical Tendencies of Modern Democracy / Tr. by Eden & P. Cedar. N.Y.: The Free Press; L.: Collier-Macmillan Ltd., 1962. P. 73–74; Руссо Ж.-Ж. Об Общественном договоре // Указ. соч. С. 201–203.

38 Anarchism: What It Really Stands For // Red Emma Speak: Selected Writings and Speeches / Ed. by A.K. Shulman. N.Y.: Vintage Books, 1972. P. 88.

39 Godwin W. Enquiry Concerning Political Justice / Ed. by I. Kramnick. Harmondsworth: Pelican Books, 1976. P. 216. Похожий аргумент о том, что человек не может ничего делегировать, «никакой законодательной власти – над собой или над кем бы то ни было, любому человеку или группе лиц», см. в: Spooner L. A Letter to Thomas F. Bayard // No Treason. P. 51–52.

40 Wolff R.P. In Defense of Anarchism. P. 44–45.

41 Barlow J. To His Fellow Citizens of the United States. Letter II: On Certain Political Measures Proposed for Their Consideration // American Political Writing during the Founding Era, 1760–1805 / Ed. by C.S. Hyneman, D.S. Lutz. Indianapolis: Liberty Fund, 1983. P. 1106. Барлоу был американским послом в Россию и сопровождал Великую армию Наполеона во время нападения на Россию в 1812 г. Как и большинство из Великой армии, он не вернулся из похода.

42 Barber B. The Death of Communal Liberty. Princeton: Princeton University Press, 1974. P. 197.

43 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 17.

44 Судя по фотографиям, в рационе Букчина присутствовала более калорийная пища, нежели диета из лекций и митингов.

45 The Vintage Mencken / Comp. by A. Cooke. N.Y.: Vintage Books, 1956. P. 77. «Фырканья и укоры» – это прямо про Букчина.

46 Black B. Chomsky on the Nod // Black B. Defacing the Currency: Selected Writings, 1992–2012. Berkeley: LBC Books, 2012. P. 61–172; перепеч. как “Chomsky on Anarchism or Chomsky on the Nod?” в: Modern Slavery. N 3 (Spring-Summer 2014). P. 140–171.

47 Woodcock J. Anarchism. P. 33 (цитируется); Tucker B.R. Instead of a Book: By a Man Too Busy to Write One. N.Y.: Haskell House Publishers, 1969. P. 14 (цитируется).

48 Held D. Models of Democracy. P. 1 (цитируется); Roberts J. Creation of a Legacy: “A Manufactured Crisis of Eighteen-Century Though” // Athenian Political Thought and the Reconstruction of American Democracy / Ed. by J.P. Euben, J.R. Wallace, J. Ober. Ithaca; L.: Cornell University Press, 1994. P. 82.

49 Zerzan J. Running on Emptiness: The Pathology of Civilization. Los Angeles: Feral House, 2002. P. 204 (цитируется); Black B. Left Rites // Abolition of Work. P. 80 (цитируется).

50 Black B. Anarchy after Leftism. Columbia: C.A.L. Press, 1997. P. 71. Я сказал: «городская» намеренно. Я признаю существование где-то и когда-то демократического консенсуса в сельской местности. Но не устоявшуюся городскую мажоритарную демократию. Подробный разбор этих утверждений содержится в моей работе “Nightmares of Reason”, опубл. на theanarchistlibrary.org.

51 Barry J. Rethinking Green Politics. L.: SAGE Publications, 1999. P. 81 (цитируется), 91–93.

Азбука анархизма[8]

Что такое «анархизм»? Что такое «анархия»? Кто такие «анархисты»?

Анархизм – это идея о лучшем образе жизни. Анархия – название такого образа жизни.

Анархизм – это идея, что государство (правительство) не нужно и вредно. Анархия – это общество без государства. Анархистами являются люди, которые верят в анархизм и хотят, чтобы все мы жили при анархии (как это делали все наши предки, как минимум, миллион лет).

Люди, верящие в правительство (такие, как либералы, консерваторы, социалисты или фашисты), называются «государственниками». Анархисты понимают, что государственники не верят в одни и те же вещи. Некоторые из этих различий между ними имеют важное значение. Но самое главное отличие лежит между тем, во что верят все они (в государство), и тем, во что верят анархисты: в анархию.

Может показаться, что анархизм – это чистый негатив, что это всегда против чего-то. Анархизм действительно безоговорочно против чего-то: государства. Но это также и для чего-то: децентрализованного, кооперативного общества в масштабе всего человечества. У анархистов есть много позитивных идей о жизни в обществе без государства. Но в отличие от марксистов, либералов и консерваторов они не предлагают готовых схем.

Но разве анархисты – это не те, кто бросает бомбы?

Нет – по крайней мере, если сравнивать, скажем, с американским правительством. Почему мы до сих пор слышим об «анархистах-бомбистах», хотя сего дня анархисты почти не бросают бомбы, но не слышим о «президентах-бомбометателях»? По данным одного исследования, в ХХ веке правительства уничтожили 292 миллиона мирных жителей. Вне всякого сомнения, это гораздо более мощный терроризм.

Анархисты были активны в течение многих лет во многих странах, как при авторитарных, так и при демократических правительствах. Иногда, особенно в условиях жестоких репрессий, некоторые анархисты бросали бомбы. Но то были исключительные случаи. Образ «анархиста-бомбиста» создали политики и журналисты в конце XIX века и до сих пор они не могут от него избавиться, хотя даже в то время это было преувеличением.

Существовало ли когда-нибудь настоящее анархистское общество?

Да, таких было множество. Первый миллион или более лет после появления человека все люди жили небольшими группами охотников-собирателей, в которых было равенство без иерархии и власти. Это наши предки. Анархистские общества определённо были успешными, в противном случае никого из нас не было бы на свете. Государство существует лишь несколько тысяч лет, и ему потребовалось много времени, чтобы покорить последние анархистские общества, такие как сан (бушмены), пигмеи и индейцы яномамо из джунглей Амазонки.

Но мы не можем вернуться к тому образу жизни.

Большинство анархистов согласятся с этим. Но по-прежнему очень важно изучать эти общества, просто чтобы понимать: анархия возможна. Мы можем даже позаимствовать некоторые идеи о том, как полностью добровольное, чрезвычайно индивидуалистическое, но тем не менее кооперативное общество может работать. Например, анархистские племена охотников-собирателей часто имеют очень эффективные методы разрешения конфликтов, включая посредничество и рекомендательный третейский суд. Их методы работают лучше, чем наши правовые системы, потому что семья, друзья и соседи спорщиков содействуют их примирению, помогают им сочувственным и надёжным посредничеством ради разумного решения проблемы. В 1970-е и 1980-е годы околонаучные эксперты пытались пересадить ростки некоторых из этих методов в американскую судебную систему. Естественно, ростки засохли и погибли, потому что они жизнеспособны только в свободном обществе.

Анархисты наивны: они полагают, что человеческая природа изначально хорошая.

Это не так. Действительно, анархисты отвергают идеи врождённой порочности или первородного греха. Это религиозные идеи, в которые большинство людей не верят. Но анархисты, как правило, не считают, что человеческая природа изначально хороша. Они принимают людей такими, как они есть. Люди не есть что-то «изначальное». Мы, живущие при капитализме и его союзнике – государстве, – просто люди, у которых никогда не было шанса проявить свои способности. (И конечно, последнее место, где можно проявить свои способности, – это армия! Там можно со всей очевидностью увидеть суть государства: слепое повиновение, иерархия и систематическое насилие.)

Хотя анархисты часто взывают к лучшему в людях, чаще они взывают к разумному эгоизму. Анархизм – это не доктрина самопожертвования, хотя анархисты сражались и умирали за то, во что они верят. Анархисты считают, что осуществление их основных идей может означать лучшую жизнь почти для всех.

Как можно верить, что люди не будут совершать преступления друг против друга в отсутствие государства, контролирующего преступность?

Если вы не можете поверить, что обычные люди не будут совершать преступления друг против друга, как вы можете верить, что это не будет делать государство? Разве люди, получающие власть, так бескорыстны, так самоотверженны, так превосходны по сравнению с теми, кем они управляют? Политическая власть, как утверждал анархист Алекс Комфорт, привлекает примерно тех же людей, что и преступность. Чем больше вы не доверяете окружающим, тем больше у вас оснований стать анархистом. При анархии власть сокращается и распределяется между всеми. Каждый причастен к ней в какой-то мере, но никто не имеет её больше других. В государстве власть сконцентрирована и большинство людей на самом деле никак к ней не причастны. За какую власть вы скорее будете бороться?

Но – давайте будем реалистами – что будет, если исчезнет полиция?

Как говорит анархист Аллен Торнтон, «полиция не защищает, она мстит»[9]. Забудьте про Бэтмена, который предотвращает преступления. Полицейский патруль не предотвращает преступление и не ловит преступников. Когда в некоторых районах Канзас-Сити было тайно прекращено полицейское патрулирование, уровень преступности остался прежним. Другие подобные исследования показывают, что работа детективов, криминалистических лабораторий и т. д. не влияет на уровень преступности. Но когда соседи собираются вместе, чтобы приглядывать друг за другом и отпугивать потенциальных преступников, те перемещаются в другой район, защищаемый только полицией. Преступники понимают, что там они в меньшей опасности.

Но современное государство глубоко вовлечено в регулирование повседневной жизни. Почти каждый вид деятельности имеет какую-то связь с государством.

Это правда – но если внимательно подумать, то повседневная жизнь почти полностью окажется анархистской. Чаще всего полицейский появляется тогда, когда нужно выписать штраф. Добровольные соглашения и договорённости преобладают почти во всём. Как писал анархист Рудольф Рокер, «даже при самом ужасном деспотизме большинство личных отношений человека с его товарищами основаны на свободном соглашении и солидарном сотрудничестве, без которых общественная жизнь была бы невозможна в принципе»[10].

Семейная жизнь, покупка и продажа, дружба, почитание, секс и досуг являются анархистскими, что бы иное вы ни говорили об этом. Даже на рабочем месте, которое многие анархисты считают таким же принуждением, как государство, рабочие, как известно, объединяются независимо от босса, чтобы свести работу к минимуму и побыстрее её сделать. Некоторые говорят, что анархия не работает. Но это почти единственное, что работает! Государство опирается – с опаской – на фундамент анархии, так же, как экономика.

Анархисты ведь атеисты? Но большинство-то совсем нет.

Необязательно быть атеистом, чтобы быть анархистом. Анархисты уважают личные убеждения каждого человека, они просто не хотят, чтобы эти убеждения навязывались другим. Так сложилось, что многие анархисты часто были атеистами из-за того, что организованная религия – исторический союзник государства, а также потому, что религия препятствовала людям думать самостоятельно. Все анархисты выступают против безобразного союза церкви и государства, как в Иране, Израиле, России или в США. Но были в истории и влиятельные христианские анархисты (Лев Толстой, Дороти Дэй), еврейские анархисты (Пол Гудман), мусульманские анархисты (Хаким Бей) и анархисты, идентифицирующие себя с языческими или восточными религиозными традициями.

А как насчёт культуры?

Анархизм всегда привлекал благородных и творческих личностей, обогативших нашу культуру. Анархистскими поэтами можно назвать Перси Биши Шелли, Уильяма Блейка, Артюра Рембо и Лоуренса Ферлингетти. Среди американских публицистов анархистами были Генри Дэвид Торо, а в ХХ веке Дуайт Макдональд, Пол Гудман и анархистка-католичка Дороти Дэй. Учёными-анархистами являются лингвист Ноам Хомский, историк Говард Зинн, антропологи А.Р. Рэдклифф-Браун, Пьер Кластрес и Дэвид Грэбер. Среди литераторов анархистов слишком много, чтобы перечислять, но можно вспомнить Льва Толстого, Оскара Уайльда, Б. Травена, Мэри Шелли (автора «Франкенштейна») и Алекса Комфорта (автора анархистских эссе, а также «Радости секса»[11]). Художниками-анархистами были Гюстав Курбе, Жорж Сёра, Камиль Писсарро и Джексон Поллок. Из музыкантов-анархистов можно отметить Джона Кейджа, Джона Леннона, группу CRASS и т. д.

Допустим, вы правы, что анархия – это лучший образ жизни, чем тот, который мы имеем сегодня, но каким образом можно свергнуть государство, если оно такое всесильное и репрессивное, как вы говорите?

Анархисты всегда размышляли на эту тему. У них нет одного простого ответа. В Испании в 1936 году, когда военные попытались совершить государственный переворот, было несколько миллионов анархистов и они боролись с фашистами на фронте, в то же самое время поддерживая рабочих в захвате предприятий. И они поддержали крестьян в формировании коллективов в сельской местности. Анархисты делали то же самое в Украине в 1918–1920 годах, где им приходилось сражаться и против белых, и против коммунистов. Но не так мы сломаем систему в XXI веке.

Посмотрите на революции, свергнувшие коммунизм в Восточной Европе. Там имели место насилие и смерть, где-то больше, где-то меньше. Но смыло прочь политиков, чиновников и генералов – тех же врагов, с которыми сталкиваемся и мы, – то, что большая часть населения просто отказывалась работать или делать что-либо ещё для сохранения гнилой системы в действии. Что оставалось делать комиссарам в Москве или Варшаве – сбросить на самих себя ядерное оружие? Уничтожить содержавших их рабочих?

Большинство анархистов уже давно считают, что так называемая всеобщая забастовка могла бы сыграть большую роль в обрушении государства. Иными словами – коллективный отказ от работы.

Если вы против правительства, значит вы против демократии.

Если демократия означает, что люди сами распоряжаются своей жизнью, то все анархисты были бы «бесстрашными джефферсонианскими демократами»[12] – как назвал их американский анархист Бенджамин Такер, – они были бы единственными истинными демократами. Но это не то, чем является демократия на самом деле. В реальной жизни часть людей (в Америке это почти всегда меньшинство) избирает горстку политиков, которые управляют нашей жизнью путём принятия законов и назначения неизбираемых бюрократов и полицейских, обеспечивая их правовыми санкциями, невзирая на то, нравится это большинству или нет.

Как писал французский философ Руссо (не анархист), в условиях демократии люди свободны только в момент голосования, а всё остальное время они являются рабами государства. Офисные политики и чиновники, как правило, находятся под сильным влиянием крупного бизнеса, а часто и под влиянием других групп, отстаивающих свои особые интересы. Точно так же в случае СМИ. Все знают об этом. Но некоторые молчат, так как получают подачки от власть держащих. Многие другие молчат, потому что знают: протестовать нехорошо и их могут объявить «экстремистами» или даже «анархистами» (!) если они назовут вещи своими именами. Большинство людей полагают, что, как говорят американцы, “you can’t fight city hall”[13]. Такая демократия!

Но если не избирать должностных лиц для принятия решений, кто будет этим заниматься? И не говорите, что каждый может поступать так, как нравится лично ему, не обращая внимания на других.

У анархистов есть много идей насчёт того, как будут приниматься решения в действительно добровольном и кооперативном обществе. Большинство анархистов считают, что такое общество должно основываться на местных общинах, достаточно малочисленных, чтобы люди могли знать друг друга, или там, где они, по крайней мере, хотели бы быть связанными узами семьи, дружбы, мнений или интересов почти со всеми остальными. По причине локальности люди в своём окружении разделяют общие понятия. Они понимают, что им придётся жить с последствиями своих решений. В отличие от политиков и чиновников, которые принимают решения за других людей.

Анархисты считают, что обычно решения должны приниматься на самом низовом уровне. Каждое решение, принимаемое человеком для себя и не имеющее отношения к другим людям, он должен принимать самостоятельно. Каждое решение, принятое в небольших группах (таких, как семья, религиозная община, рабочий коллектив и т. д.), должно быть решением их коллектива, если оно не затрагивает сторонних людей. Решения с гораздо более широким воздействием, если они имеют отношение ко всем окружающим, могут приниматься на специальных общественных ассамблеях.

Общественная ассамблея, однако, не является законодательным органом. Туда никого не избирают. Любой человек может там присутствовать, хотя никому это не вменяется в обязанность. Люди говорят сами за себя, а не за кого-либо другого. Но даже если они говорят о конкретных проблемах, они хорошо понимают, что их личное удобство – это ещё не всё. Они хотят, чтобы удобно было всем. Они ценят товарищество с соседями. Прежде всего они пытаются уменьшить непонимание и прояснить ситуацию. Одного этого часто достаточно, чтобы достичь соглашения. Но если недостаточно, они ищут компромисс. Чаще всего они его находят. Если же нет, то собрание может отложить вопрос, если он не требует немедленного решения, так что всё сообщество может осмыслить и обсудить его до следующей встречи. Если и так не получится, то сообщество будет думать, есть ли способ временного расхождения большинства и меньшинства, каждого по своим предпочтениям.

И даже после всего, если у людей остаются непримиримые разногласия по важному для них вопросу, меньшинство имеет два варианта. Оно может присоединиться к большинству на этот раз, потому что согласие в сообществе важнее, чем сам вопрос. Может быть, большинство сможет уступить меньшинству в решении другого вопроса. Если ничего не помогает и если вопрос настолько важен для меньшинства, оно может отделиться, чтобы сформировать отдельное сообщество, как бывает в различных американских штатах. Это не неудача анархии, потому что новое сообщество воссоздаст анархию. Анархия не является идеальной системой – она просто лучше остальных.

Мы не можем удовлетворить все наши потребности или желания на местном уровне.

Может быть и не все, но гораздо больше, чем сейчас. Существуют археологические данные о дистанционной торговле, на расстояния сотен и даже тысяч километров, в анархистской, доисторической Европе. Анархистские примитивные общества, которых изучали антропологи в ХХ веке, такие как охотники-собиратели сан (бушмены) и племена Тробриандских островов, вели такую торговлю между отдельными «торговыми партнёрами» – хотя это было больше похоже на обмен дарами, чем на привычную нам коммерцию. Практика анархии никогда не зависела от одной лишь локальной самообеспеченности. Но многие современные анархисты настаивают, что общины и регионы должны быть по возможности самодостаточными, чтобы не зависеть от дальних, безличных внешних поставок предметов первой необходимости. Даже при сегодняшних технологиях, зачастую разработанных специально для увеличения торговых рынков за счёт разрушения самообеспеченности, местная самодостаточность осуществляется легче, чем правительства и корпорации хотят, чтобы мы думали.

Одно из значений «анархии» – хаос. Не то ли это, чем анархия может стать – хаосом?

Пьер-Жозеф Прудон, первый человек, назвавший себя анархистом, написал, что «свобода не дочь, а мать порядка»[14]. Анархистский порядок лучше государственного насильственного порядка, потому что это не система принудительных законов, а то, каким образом сообщества людей, знающих друг друга, решают, как жить вместе. Анархистский порядок базируется на разумном жизненном укладе, на общем согласии и здравом смысле.

Когда была выработана философия анархизма?

Некоторые анархисты полагают, что анархистские идеи выражались древнегреческим киником Диогеном, Лао-цзы (легендарным основателем даосизма) в древнем Китае, некоторыми средневековыми мистиками, а также радикальными пуританами в годы английской гражданской войны в XVII веке. Но современный анархизм начался с «Политической справедливости» Уильяма Годвина, опубликованной в Англии в 1793 году. Затем анархизм возродился в 1840 году во Франции Пьером-Жозефом Прудоном («Что такое собственность?»[15]). Он вдохновил французских рабочих на создание анархистского движения, которое вскоре стало международным. В Германии Макс Штирнер в «Единственном и его собственности»[16] (1844) определил просвещённый эгоизм основной анархистской ценностью. В то же время американец Джошуа Уоррен независимо пришёл к аналогичным идеям и вдохновил тогда же крупномасштабное движение, основавшее тысячи американских утопических общин. Анархистские идеи были глубже развиты великим русским революционером Михаилом Бакуниным, авторитетным русским революционером и учёным Петром Кропоткиным, а также великим русским писателем Львом Толстым. (Несколько влиятельных американских анархистов, таких как Эмма Гольдман и Александр Беркман, также были выходцами из России.) Анархисты надеются, что их идеи продолжают развиваться в изменяющемся мире.

Вся эта революционная тема напоминает коммунизм, которого никто не хочет.

Анархисты и марксисты были врагами с 1850-х годов. Хотя они иногда объединялись против общих врагов, таких как монархисты во время русской революции и фашисты во время Испанской гражданской войны, коммунисты всегда предавали анархистов. Начиная с Карла Маркса и до Иосифа Сталина марксисты осуждали анархизм.

Некоторые анархисты, последователи Кропоткина, называют себя «коммунарами», а не коммунистами. И они противопоставляют их свободный коммунизм, возникающий снизу – добровольное обобществление земли, средств и труда в местных сообществах, где люди знают друг друга – коммунизму, навязанному силой государства, национализации земли и производственных мощностей, отрицающему все местные автономии и превращающему рабочих в бесправных государственных служащих. Можно ли найти более непохожие друг на друга системы?

Анархисты приветствовали и в самом деле участвовали в свержении европейского коммунизма. Некоторые иностранные анархисты (в отличие от американского правительства) помогали диссидентам Восточного блока на протяжении многих лет. Анархисты в настоящее время действуют во всех бывших коммунистических странах, а также в других бывших авторитарных странах (режимы которых правительство США поддерживало), таких как Греция, Турция, Испания, Португалия, Бразилия, Аргентина, Филиппины и т. д.

Коммунистический коллапс, конечно, подорвал авторитет большинства американских и европейских левых, но не анархистов, многие из которых вообще не считают себя левыми. Анархизм возник прежде марксизма и продолжает быть актуальным после него.

Анархисты оправдывают насилие?

Кто-нибудь оправдывает насилие ради насилия? Уж точно не анархисты. От анархистов меньше насилия, чем от демократов, республиканцев, либералов и консерваторов. Все перечисленные люди только кажутся отрицающими насилие, потому что они используют государство для выполнения своей грязной работы – быть жестоким вместо них. Но насилие есть насилие. Ношение форменной одежды или размахивание флагом ничего не меняет. Государство насильственно по определению. Полиция регулярно совершает насилие, которое называется преступлением, если совершается не полицейским. Без насилия в отношении наших анархистских предков (охотников-собирателей и фермеров) сегодня не было бы государства. Некоторые анархисты оправдывают насилие и некоторые из них его применяют – но все государства применяют насилие постоянно.

Некоторые анархисты, в традиции Толстого, принципиально являются пацифистами и отказываются от насилия. Относительно небольшое число анархистов не исключают переход в наступление против государства. Большинство анархистов полагаются на самооборону, а также допустят определённый уровень насилия в революционной ситуации.

Вопрос на самом деле заключается не в выборе между насилием и ненасилием, а в прямом действии. Анархисты считают, что люди – все люди – должны взять свою судьбу в свои руки, индивидуально или коллективно, законно или незаконно, с привлечением насилия или без оного, неважно.

Какова же в точности социальная структура анархистского общества?

Большинство анархистов «в точности» не уверены. Мир станет совсем другим местом после того, как правительство упразднится. Нам просто нужно будет взглянуть на мир вокруг, оставленный нам государством, и понять, что мы можем сделать с этим. Это то, что представляет собой анархия: решения для себя.

Анархисты, как правило, предлагают не проекты, а некие основополагающие принципы. Они говорят, что взаимопомощь (сотрудничество вместо конкуренции) является самой лучшей основой общественной жизни. Они индивидуалисты в том смысле, что они думают: общество существует для блага человека, а не наоборот. Они выступают за децентрализацию, а это означает, что основой общества должны быть локальные сообщества. Эти сообщества затем объединяются в федерацию – ради взаимопомощи – но лишь в целях координации той деятельности, которая не может быть прерогативой одной местной общины.

Анархистская децентрализация опрокидывает существующую иерархию. Сегодня чем выше уровень власти, тем больше там власти. При анархии высшие уровни ассоциации вообще не являются государственными органами. Они не имеют полномочий принуждения, и чем они выше, тем меньше компетенции делегируется снизу. Тем не менее анархисты осознают риск того, что эти федерации могут стать бюрократическими и государственными. Мы утописты, но мы также реалисты. Мы должны пристально следить за такими федерациями. Как выразился Томас Джефферсон, «цена свободы – вечная бдительность».

Что-нибудь напоследок?

Британский политик Уинстон Черчилль однажды написал, что «демократия есть худшая система правления, за исключением всех остальных». Анархия является худшей системой общества – за исключением всех остальных. До сих пор все цивилизации (государственные общества) рушились, за исключением сегодняшней. Государственные общества крайне нестабильны. Рано или поздно рухнет и наша цивилизация. И не будет поспешным уже сейчас задуматься, чем её заменить. Анархисты размышляли об этом на протяжении более 200 лет. У нас есть преимущество на старте. Мы приглашаем вас исследовать наши идеи и присоединиться к нам в стремлении сделать мир лучше.

Тезисы об анархизме после постмодернизма

1. Анархизм: 1) Учение о том, что общество без государства возможно и желательно – устар. 2) Власть анархистов.

2. Анархизм, правильно понимаемый, не имеет ничего общего с нормами и ценностями общепринятой морали. Мораль для разума является тем же, чем государство для общества: чуждым и отчуждающим ограничением свободы, извращением целей и средств. Анархистами нормы и ценности понимаются – а значит, чаще применяются – как подходы, рациональные методы, механизмы. Они могут обобщить какую-то житейскую мудрость, извлечённую из социального опыта. Но при этом они же могут оказаться своекорыстным диктатом власти или однажды полезным решением, которое в изменившихся условиях больше не служит ни анархистской, ни какой другой благой цели.

3. Говорить об анархистских нормах и ценностях не так уж бессмысленно – но это связано с зачастую ненужными рисками. В обществе, по-прежнему пропитанном христианством и его светскими суррогатами, существует риск, что традиционное абсолютистское использование этих поучающих слов распространится на то, как их используют анархисты. Это вы используете нормы и ценности или они вас? Как правило, лучше (но, конечно, отнюдь не всегда лучше) анархистам избегать предательских морализмов и просто сказать прямо, чего они хотят, почему они этого хотят, и почему они хотят, чтобы всем этого захотелось. Другими словами, выложить карты на стол.

4. Подобно нормам и ценностям, анархистские «измы», старые и новые, лучше всего рассматривать как средства, а не ограничения. Они существуют для нас, а не мы для них. Неважно, если я, например, вероятно, больше извлёк из ситуационизма, чем из синдикализма, в то время как другой анархист взял больше из феминизма, марксизма или ислама. Где мы были и даже откуда мы, менее важно, чем то, где мы находимся и где, если вообще доведётся, окажемся – в случае если мы идём в одну сторону.

5. Давайте «тип 1» отнесём к анархо-лефтизму, а «тип 2» – к анархо-капитализму. «Тип 3» будет метатипическим («не называйте меня никак»). Анархист третьего типа категорически отвергает классификации. Его «существование предшествует его сущности» (Сартр). Для него нет ничего обязательного и всё возможное возможно. Он считает, что принцип немедленных действий занимает слишком много времени. “She flies on strange wings” (Shocking Blue). Жена Уинстона Черчилля как-то пожаловалась на его пристрастие к выпивке. Черчилль ответил, что он взял от алкоголя больше, чем алкоголь забрал у него. Анархист третьего типа берёт из анархизма больше, чем анархизм забирает у него. И он пытается получить от жизни больше, чем жизнь забирает у него. Стремление к любви, чуткости, самоутверждению, хищности получает столько практического применения, сколько изобретательность и воображение, присущие типу 3, способны предложить.

6. В целом отказ от принципов универсального применения имеет универсальное применение. На практике каждый человек имеет свои ограничения и меняется в силу обстоятельств. Формулы успеха не существует, как не существует осознания, что нет никакой формулы успеха. Но разум и опыт выявляют некоторые сферы предполагаемой тщетности анархистской деятельности. Легко и целесообразно, например, анархистам держаться подальше от избирательной политики. Желательно, но не всегда можно, отказаться от работы, хотя, как правило, на некоторых рабочих местах можно без лишнего риска участвовать в некоторых видах сопротивления. Преступность, чёрный рынок, а также уклонение от уплаты налогов являются иногда как реальными альтернативами, так и дополнением к участию в санкционированной государственной системе. Каждый должен ясно оценивать свои обстоятельства. Делайте, что можете, и старайтесь не попасться. Среди анархистов уже достаточно мучеников.

7. Анархизм сейчас находится в переходном периоде, и многие анархисты испытывают беспокойство. Очень легко выступать за изменение мира. Но слова стоят недорого. Не так-то легко изменить свой маленький уголок. Различия между традиционными анархистскими направлениями не имеют значения, потому что традиционные анархистские направления сами по себе не имеют значения. (Для наших целей давайте игнорировать «тип 2», анархистских сторонников свободного рынка, которых, кажется, не так уж много за пределами США, хотя и здесь их мало и влияние их минимально.) По всему миру необратимый и давно назревший упадок левой политики ускорил и нынешний кризис среди анархистов.

8. У анархистов наступил кризис идентичности. Продолжают ли они оставаться левым крылом левого крыла и единственные ли они такие? Являются ли они чем-то большим или чем-то другим? Анархисты всегда делали для остальных левых больше, чем остальные левые делали для них. Любой анархистский долг левым уже давно выплачен в полном объёме и ещё больше в придачу. Теперь наконец анархисты вольны быть самими собой. Но свобода – это пугающая, неопределённая перспектива, в то время как старые левацкие клише и ритуалы остаются удобными, как пара старых ботинок (даже если это пара деревянных башмаков). Более того, с тех пор как левые перестали быть опасны, анархо-лефтистам не угрожают государственные репрессии, когда они вспоминают и восстанавливают свою древнюю, мифическую славу. Это так же революционно, как курить анашу, и государство одинаково терпимо к тому и другому.

9. Насколько же сегодняшний мир – «анархистский»? С одной стороны, очень даже анархистский, а с другой, совсем нет. Мир очень анархистский в том смысле, что, как считал Кропоткин, человеческое общество, вся человеческая жизнь всегда гораздо больше зависят от добровольных совместных действий, чем от любого государственного регулирования. При суровых государственных режимах – в бывшем Советском Союзе или в современном Нью-Йорке – сам режим зависит от повсеместного распространения нарушений его законов ради сохранения и поддержания своей власти. В ином смысле, мир совсем не анархистский, потому что нигде не осталось никакого человеческого сообщества, которое хотя бы в некоторой степени не находилось под определённым государственным контролем.

Война слишком важна, чтобы оставлять её генералам, и анархия слишком важна, чтобы оставлять её анархистам. Каждая тактика стоит того, чтобы её испытал любой человек, который в принципе склонен попробовать, хотя уже проверенных ошибок – таких как голосование, запрет книг (особенно моих), случайное насилие и союз с авторитарными левыми – лучше избегать. Если даже анархисты так и не научились со зданию революционных ситуаций, можно надеяться, что им хотя бы известны ложные пути в этом направлении. Этого недостаточно, но хоть что-то.

10. Разговор о приоритетных задачах – это облагороженный разговор о нормах и ценностях, хотя это понятие менее обременено моралистической окраской. Но опять же: это вы имеете приоритеты или же приоритеты имеют вас?

11. Самопожертвование контрреволюционно. Всякий, способный пожертвовать собой ради дела, способен пожертвовать ради дела другим человеком. Таким образом, солидарность среди жертвующих собой невозможна. Вы просто не можете доверять альтруисту. Вы не знаете, когда он учинит какую-нибудь благотворительную катастрофу.

12. «Борьба против угнетения» – какая хорошая фраза! Достаточно просторный цирковой шатёр, чтобы вместить туда все левые инициативы, и чем более они шутовские и чем дальше они от революции в повседневной жизни, тем лучше. Свободу Мумии[17]! Независимость Восточному Тимору! Медицину для Кубы! Запретите мины! Запретите порнографию! Вива Чьяпас! Лигалайз анаша! Спасите китов! Свободу Нельсону Манделе! – хотя, подождите, он уже на свободе, он теперь глава государства, и может ли жизнь любого анархиста оставаться прежней? Приглашаем всех желающих под большой купол, но при одном условии: воздерживаться от любой критики в чей бы то ни было адрес. Вы подписываете мое прошение, а я подпишу ваше…

Поддерживая имидж общей борьбы против угнетения, левые скрывают не только свою фактическую раздробленность, непоследовательность, слабость, но и – парадокс – то, в чём они действительно схожи: в своём согласии с основными элементами государства/ классового общества. Те, кто довольствуется иллюзией сообщества, не хотят потерять свои скромные удовольствия, а может и больше: не хотят переходить к реальным вещам. Все промышленно развитые демократии терпят левую лояльную оппозицию, которая удовлетворительна лишь тем, что она терпит эти демократии.

Анархизм после обамании

Ну, хорошо. Я возмущён. В этом факте нет ничего нового, но повод на этот раз ещё более раздражающий, чем обычно. Недавние выборы повеяли если не свежим, то определённо горячим воздухом в доселе заштиленные паруса либералов и – само слово вызывает у меня рвотный рефлекс – прогрессистов. Давненько они были в загоне, а теперь их час настал. Даже анархисты и прочие радикалы (если существуют какие-то прочие радикалы), в целом оказались сбиты с толку, попав под град уместных насмешек над всегда беспомощными демократами вообще и над Великой Частично-Белой Надеждой, Обамой, в частности. Я с сожалением подозреваю, что некоторые анархисты даже прокрадывались в кабины для голосования, чтобы помочь избранию (вроде как) чернокожего президента. Как я однажды язвительно заметил, тайное голосование придумано для людей, которым есть что скрывать.

Вообще, анархисты не могут в краткосрочной перспективе рассчитывать на успех, когда почти все, с надеждой или страхом, смотрят на президента-«преобразователя», привносящего какие-то охренительные преобразования. Конечно же, сейчас не время валить государство! Теперь оно находится в таких хороших руках.

В течение десятилетий я, изначально вдохновляясь Джоном Зерзаном[18], после каждых выборов регулярно торжествовал по поводу низкой и продолжающейся снижаться явки избирателей, и часто рассылал письма в редакции (иногда их печатали), начинавшиеся со слов: «Позади ещё один избирательный фарс…» Ну вот, ещё один избирательный фарс уже позади, но явка на последних президентских выборах в любом случае, на мой взгляд, чуть более 62 %. Даже такая цифра значительно ниже обычной явки в конце XIX и начале XX веков.

Это выше явки на государственных и местных выборах, на самом деле имеющих большее влияние на повседневную жизнь. И это значительно ниже явки в странах, более демократичных в своей многопартийности, в праве передачи голосования и системе пропорционального представительства в выборах. Даже не беря во внимание нелепые коллегии выборщиков, США, лидер предполагаемого свободного мира, являются наименее демократичной демократией на планете. Ещё более сомнительной эта демократия выглядит, если понять значение результатов выборов как выражения воли народа.

Естественно, я не имею в виду, что нам нужно больше демократии, как утверждают мнимые анархисты, вроде Ноама Хомского, Дэвида Грэбера[19], букчинистов и cинедриона АК Press[20]. Я не буду повторять здесь то, что я пытаюсь доказать уже более десяти лет, начиная с того момента, как я заметил, что бессмысленное (и по определению невозможное) утверждение об анархии как о высшем проявлении демократии, вошло в оборот. Это произошло после падения европейского коммунизма, в тот момент, когда у левых была дурная слава, остающаяся до сих пор. Левые пытались отмежеваться от коммунизма и даже от социализма. («Социалист» стало любимым оскорблением республиканца Ньюта Гингрича[21] – даже в отношении беззубых, ушедших в глухую оборону либералов. Как говорил Сол Алинский[22], либерал – это парень, который выходит из комнаты, когда спор доходит до драки. Кабинетные либералы сорок лет увиливали от борьбы. Барак Обама – если б было можно назвать его либералом – будет избегать всех важных схваток).

И вот, менее глупые, чем обычно, левые приспустили красное знамя революции и чёрное знамя анархии, и подняли вверх невообразимое звёздно-полосатое знамя демократии. Их интеллектуалы (значимость которых сильно переоценена) – скорее, академики – в своих текстах, никем не читаемых, кроме студентов, для которых это обязательное чтение, торжественно предлагают архаичные понятия общественной солидарности, гражданской добродетели и даже прямой демократии. Нет никакой общественной солидарности, никакой гражданской добродетели, и мало кому и мало где интересна представительная демократия. Идиоты, вроде Мюррея Букчина и Ноама Хомского, подписываются под этим жалким мошенничеством, левые пытаются выдать себя за патриотов, как это делали сталинисты в 1930–40-е годы. Но настоящих патриотов не обманешь; некоторые из них уже читают всякие обывательские книги и журналы, которые в этом смысле не отстают.

Самый интересный момент во всём этом искусном розыгрыше заключается в том, что, несмотря на последние выборы, сохраняется безразличие к демократии. Почти все взрослые могут голосовать, но до этих (президентских) выборов, большинство из них не делало этого на протяжении десятилетий. Лишь немногие люди самостоятельно интересуются партийной работой на местах или обращают внимание на уличные стенды или плакаты избираемых кандидатов (как в детстве это делал я, когда мой отец был мелким функционером в Республиканской партии). Проголосовало больше людей, чем обычно, но это только пассивное утверждение статус-кво.

На мой взгляд, чем меньше анархисты будут участвовать (мне надо бы принимать это как должное, но, увы, я не могу) в электоральной политике, и, что более важно, чем меньше людей вообще будут участвовать в выборах, тем лучше. Мы, вероятно, не придём к анархии посредством романтично-революционных баррикад в стиле XIX века – если только этот вариант не послужит контрольным выстрелом в голову разбитого режима. Но мы придём к ней, если это всё же получится, посредством массового народного отказа от государственных органов и частных организаций, которые и сохраняют наше общество в его нынешнем виде. Антикоммунистические революции Восточной Европы являются пока лучшим примером для подражания, какой история смогла нам предоставить. При нынешних условиях представительная демократия – это неверный путь.

Обама ещё даже не был приведён к присяге, как уже показал, что его первоочередная задача – как и задача Буша или Маккейна – укрепить капитализм в целом и финансовый капитализм в частности, хотя такой капитализм начал вскоре в открытую действовать вопреки интересам большинства людей, голосовавших за Обаму (как и вопреки интересам большинства голосовавших за Маккейна, но его электорат – это консервативные религиозные дураки, которых дурачить можно легко и надёжно).

Святой Обама активно выступал за изначальные 700 миллиардов долларов[23] для субсидии Уолл-стрит, чтобы предотвратить обвал экономики. Во время депрессии (но никто не осмеливается произносить это слово) – если вы неплатежеспособны, а ваши ипотечные кредиты безнадёжны, если фондовый рынок продолжает падать, и прежде чем улучшиться, всё может ухудшиться – что вы будете делать, если деньги свалятся на голову? Потратите? На то, что вероятно (опять же) упадёт в стоимости? Одолжите тем, кто (опять же) прогорит? Нет! Вы положите их в банк и будете крепко сидеть на своём месте. Если вы являетесь банком, вам даже не придётся покидать здание. Если показатели идут вверх, тогда вы возобновите инвестирование и кредитование – но не раньше. Было бы больше экономического смысла отдать 700 миллиардов, скажем, мне. Я бы их все потратил, кроме одного-двух миллиардов себе на безработную жизнь. (Я ещё точно не решил, но думаю, что купил бы небольшую страну Третьего мира, как, например, Белиз[24]. Глобальное потепление надвигается слишком медленно, чтобы удовлетворить меня.)

И вот страна достаёт из кармана 700 миллиардов долларов, а президенту Обаме с конгрессменами приходится начинать всё сначала и клянчить гораздо большую сумму на спасение экономики – они не скажут «депрессия», но скажут «триллион» – потому что государственные доходы снижаются, ведь снижаются все налоговые сборы правительства (валовая выручка, импорт и т. д.). Очевидный ответ, если он есть – это на помощь богатым. Но наш боевой прогрессивный президент предлагает только снять некоторые налоговые льготы для бушевских супербогатых, которые никак заметно не повлияют на экономику. Никто уже не говорит о столь очевидной политике восстановления несовершенной до-рейгановской налоговой системы, или о налогах на недвижимость и дарение, которые к 2011 году упразднятся даже для супербогатых. Сторонники Обамы сравнивают его с Рузвельтом, но обамовская система налогообложения будет, в лучшем случае, напоминать Рейгана, а не Рузвельта. Обама является подлинным наследником Рузвельта лишь в своих приоритетах немедленного и первоочередного спасения финансового капитала. Теория «просачивания благ сверху вниз» имеет родословную: «Новый курс» Уолл-стрит[25].

Вместо либерального курса «собрать налоги и потратить» Обама будет «брать взаймы и тратить» – либерально это? консервативно? – так раньше поступали Рейган, первый и второй Буши. Можно предположить, что правительство вернёт долг с учётом пени – те деньги, которые оно отдало банкам (если банки с ними расстанутся). Большая часть новых денег (будем считать, что они будут) придёт из-за рубежа, из Китая, Саудовской Аравии и других стран, едва скрывающих свое отвращение к США. В XVI и XVII веках золото и серебро от Мексики до Перу проходили через Испанию и доходили до Китая. В XXI веке, если даже золото из Форт-Нокса[26] не перетечёт в Китай, то большая часть американской недвижимости и ресурсов будет находиться в иностранной собственности. Глобализация уже разорила американский рабочий класс. Следом она может разорить американскую буржуазию. Может быть тогда у нас случится революция.

Анархо-либералы околдованы и очарованы, они видят только то, что хотят видеть (чернокожий стал президентом) и слышат только то, что хотят слышать (туманные обещания мира и социальной справедливости). Они получили то, что хотели видеть, но они не получат того, что хотели услышать. Идея Обамы о мире состоит в перемещении войск из Ирака в Афганистан, а не в окончании наших войн на Ближнем Востоке. В Афганистане, ставшем кладбищем для предыдущих империалистов, британских и русских, всё может закончиться ещё хуже. Естественно, не будет никаких средств, освободившихся за счёт сокращения военных расходов, тщетно ожидавшихся после нашего ухода из Вьетнама. Можно ожидать, что военные расходы увеличатся.

И не будет денег на большие социальные программы, вроде всеобщего здравоохранения (вы могли обратить внимание, что Святой Обама всё равно это не одобрит). До последних недель это – плюс вывод войск из Ирака – было центральной темой кампании Обамы, с её мощным призывом к десяткам миллионов незастрахованных американцев. Теперь всё, что мы слышим, это инвестиции в «инфраструктуру», которыми сейчас модно называть то, что раньше называлось «законодательной кормушкой». Каждый демократ в конгрессе после восьми лет дефицита белка[27] жаждет свинины для своего округа или штата. Нечего и ждать даже отчасти половинчатого экономического планирования, каким большинство европейских демократий занимались прежде, чем они были рейганизованы и тэтчеризованы. Бабки пойдут на тысячи эфемерных проектов, типа «Национальной безопасности», выделенные на которую деньги пошли не в синие штаты, вроде Нью-Йорка и Калифорнии, где действительно существует угроза терроризма, а в красные («быдло-штаты»), где нет такой проблемы[28].

При «Новом курсе» было так же, но в гораздо большем масштабе. По всей стране построены почтовые отделения и федеральные здания, являющиеся памятниками того времени. Тогда в «инфраструктуру» инвестировали больше, чем мы, вероятно, можем позволить себе сейчас. Общественные работы, однако, дают лишь временную занятость. Программы расходов «Нового курса» для общественных работ, социального обеспечения, сельскохозяйственных субсидий, грантов на искусство и т. д., никогда бы не вытащили страну из Великой депрессии. Это сделала только Вторая мировая. Но современные войны, от Вьетнама до Ирака, не активизируют экономику, а ослабляют её. Сегодня войнам не нужно такое количество рабочей силы, чтобы это позволило снизить уровень безработицы и поднять зарплату.

Вместо этого они оттягивают на себя финансирование социальных программ для бедных слоёв населения, которые вынуждены тратить все деньги, которые они могут заработать, что и необходимо в период кризиса. «Склонность к сбережению», которую первые экономисты капитализма приветствовали как силу буржуазии, в такой государственно-капиталистической экономике, как наша, является слабостью.

Какое отношение эти прогнозы имеют к анархистам? Они предостерегают от соучастия. Если анархистские аргументы что-то значат, если анархистские идеалы имеют хоть какое-то значение, то ничто в современной политике и экономике не умалит их. Анархисты должны придерживаться своего курса. При том, что им следует регулярно пересматривать свои теории и практики, они не должны впадать ни в битломанию, ни в обаманию или в другие временные увлечения. Ничего такого не случилось в прошлом году, что стало бы новым вызовом анархизму. И я готов поставить на кон мою дорогую задницу, что ничто, могущее стать таким вызовом, не случится ни в этом, ни в следующем году. Напротив, после того, как уляжется горячка, популярность Обамы пойдёт вниз, даже если он опровергнет все основания так полагать. Его болельщики слева замолчат первыми. И в их случае, молчание – золото.

Анархисты могут, если у них есть такая склонность, вести хронику измен, которые Обама, безусловно, совершал, хотя им, возможно, лучше всего отмечать их мимоходом, оставив ведение документации левым, для которых эти измены как нож по горлу – а впрочем, левые никогда не учатся ни на своём, ни на чужом опыте. Но лучше, если бы анархисты терпеливо продолжали развивать то, что испанские анархисты называли «идеей», на каждом уровне – теоретизирования, популяризации и, по возможности, прямого действия. Анархисты могут дотянуться до разочарованных демократов-обамистов, число которых будет постоянно расти, и объяснять им, почему государство – даже в маске демократии – это проблема или большая её часть, а не решение или любая его часть.

Крах европейского коммунизма и его сопутствующей идеологии, марксизма, открыл новые широкие возможности для анархистской деятельности во всём мире. И анархисты стали частью антиглобалистского движения потому, что изначально были его частью, и они направили его по пути дальнейшей радикализации. Хотя я бы не ожидал, что предстоящая дискредитация Обамы и его демократов способна зажечь сопротивление такого масштаба, в котором анархисты найдут своё место. Именно потому, что Обама (масштабы не следует преувеличивать) политизировал многих людей, которые раньше были аполитичны, эти люди, разочарованные один раз, могут стать восприимчивы к гегелевской (на самом деле, фихтевской) диалектике:

Тезис: аполитичный.

Антитезис: обамист политизированный (предполагающий, что это «не как обычная политика»).

Синтез: анти-политизированный (пассивный; активная версия – это анархист).

Несомненно, большинство из этих людей вернутся к своей изначальной политической апатии, что в результате, если не оптимально, то, по крайней мере, лучше их участия в выборах. Но некоторые из них окажутся, так сказать, на отскоке. Они были пойманы. Их поимели. Их может заинтересовать ясное объяснение того, как это произошло и почему. Анархисты предлагают лучшее объяснение. Они должны начать работу в этом направлении прямо сейчас.

2009

«Самосуд». Преступление как Анархистский источник общественного порядка

Вступление

Мы все слышали фразу «закон и порядок» – будто они идут рука об руку. Слоган предполагает, что закон способствует порядку, а преступление его разрушает. «Анархисты верят, что фраза “закон и порядок” является одним из самых крупных обманов нашей эпохи»1. Я собираюсь проанализировать лишь одну из двух причин, почему этот слоган – ложь. Первая причина в том, что закон сам по себе может породить нескончаемый беспорядок. Это известная анархистская тема^2, на которой я не буду останавливаться. Другая причина, не самая известная, в том, что часто преступление способствует порядку. Преступление может быть источником порядка – особенно там, где бессилен закон – и это удивительно распространённое явление. Если преступление вообще может быть источником общественного порядка, то оно может быть только анархистским источником общественного порядка. Это будет моей темой.

До недавнего времени социологи признавали лишь один путь, которым преступление способствует порядку. Как написал Эмиль Дюркгейм, «преступление, стало быть, сближает и объединяет честные души»3. Общество объединяется против общего врага – преступника. Но недавно другой социолог Дональд Блэк (мой однофамилец) заявил, что некоторые преступления действительно помогают общественному регулированию. С преступностью можно бороться преступлением. Также можно использовать преступление для рассмотрения опасных действий, которые не являются преступлениями. Это гораздо более широко распространено, чем вы можете думать.

Источники общественного порядка

Мы уже по большей части живём в анархистском обществе, в том смысле, что государство играет относительно малую роль в контроле над антиобщественным поведением. Это классический анархистский аргумент^4, но я думаю, что анархисты не извлекают из этого столько, сколько могут. Дональд Блэк пишет, что «в действительности, чем больше мы изучаем право, тем больше мы понимаем, как мало люди им пользуются, чтобы разбирать свои конфликты…»5

Вовсе не по причине страха перед наказанием большинство людей не убивают, не воруют, не употребляют героин, или не ездят на красный свет. Обычно для этого есть другие причины. Людей могут не интересовать эти вещи. На них могут влиять или их могут сдерживать образование, духовные ценности или сила привычки. Но более важно то^6, что люди могут быть достаточно чувствительны к тому, что думают о них окружающие.

Без сомнения, закон в большей или меньшей степени навязывает какой-то порядок. Но кроме общественного порядка, принудительно обеспечиваемого законом, существует гораздо больший процент общественного порядка, привносимого вне зависимости от закона. И здесь есть место порядку, привносимому вопреки закону.

По известному определению Макса Вебера, государство «есть то человеческое сообщество, которое претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия»7. Он верно поместил «с успехом» в скобки, и написал всего лишь «претендует». Никакое государство никогда не было успешным в монополизации использования физического насилия. Лишь некоторые (если вообще таковые были) только попытались. В каждом обществе существует определённый элемент анархии^8.

Также ещё меньше государство (любое государство) преуспело в монополизации «законного» применения силы, если это подразумевает, что граждане осознанно признают эту государственную власть – не только признают её в качестве жестокой сущности, но что они признают её в качестве права. Обычно мы становимся свидетелями того, что большинство людей часто уступают, они покорны государственной власти, что вовсе не является признаком поддержки государства, его законности, или его справедливости. Большая часть криминального насилия воспринимается насильниками – разумно это или нет – как законный общественный контроль^9. Им представляется, что их насилие также законно.

Закон и анархия

Определение закона у Дональда Блэка ограничивается тем, что закон – это государственный социальный контроль^10.

Всякий другой социальный контроль – это негосударственный социальный контроль, а значит, он по определению анархистский^11. Блэк также вывел несколько суждений насчёт закона, например, такое: чем больше закона, тем меньше нелегального социального контроля, и наоборот^12. Таким образом, «самозащита предпочтительна там, где закон бессилен»13. Когда не существует закона, остаётся лишь нелегальный социальный контроль, а значит, анархия. И Блэк не стесняется так говорить. Он опирается на хорошо известные ему исторические и этнографические свидетельства о жизнеспособных примитивных анархистских обществах. И он даже предполагает постепенную эволюцию в сторону возможной будущей анархии – по ту сторону современного государственного общества^14.

Термин «социальный контроль» может показаться неподходящим. По определению Блэка, он относится к «любому процессу, когда люди определяют девиантное поведение и реагируют на него»15. Слово «девиантное» также может не нравиться, если вы узнаёте в нём себя. Вы можете назвать это по-другому, но Блэк всего лишь говорит, что когда одни люди делают что-то не нравящееся другим людям, то другие люди как-то отвечают на это или реагируют каким-либо способом. Это неизбежно. Вы можете упразднить закон, но не упраздните последствия. Пока общество состоит из межличностных взаимодействий и, определяя свои формы^16, оно определяет границы, хотя такой экстремальный анархист-индивидуалист, как Рензо Новаторе, кажется, сожалел об этом^17.

Некоторые анархисты, такие как Толстой, выступали за непротивление, но никто, насколько мне известно, не выступал за нереагирование. Даже расслабленность – это реакция. Даже подставить другую щёку значит отреагировать. Это есть попытки пристыдить обидчика или привлечь на свою сторону общественное мнение: мощный тактический ход. Социальный контроль – это необязательно принуждение. Это может быть просто влияние^18.

Некоторых людей, вероятно, надо колотить, чтобы они вели себя вежливо, но для остальных достаточно убеждения, осмеяния, осуждения или игнорирования. Нет причины, по которой анархистское общество не может вообще упразднить социальный контроль, когда законный социальный контроль сойдёт на нет^19. Более того, неправительственный социальный контроль не такой карательный, в отличие от закона. Он базируется на примирении, уравновешивании или оздоровлении^20.

Преступление и предшествующие отношения

Полиция не всегда неэффективна. Она часто ловит преступников в таких случаях, как ограбление банка, фальшивомонетничество, а также угрозы президенту. Но можно определить сферы, где она наименее эффективна. Одна из них там, где у жертвы и преступника есть некие текущие и предшествующие отношения.

Большинство так называемых уличных преступлений совершается не незнакомцами. Их совершают члены семьи, друзья и соседи. Типичное изнасилование – это не когда женщину тащит за волосы в переулок какой-то похотливый сумасшедший грубиян. Типичное изнасилование происходит на свидании. Сегодня это не должно никого удивлять. Но некоторые другие результаты исследований, вероятно, вас удивят.

Но прежде чем рассказывать о них, хочу привести пример для размышления. А одолжил велосипед своему другу Б. Б изначально намеревался вернуть его, но так этого и не сделал. В конце концов А приходит домой к Б и, найдя дверь закрытой, но не запертой, заходит внутрь. Он забирает свой велосипед. Б пытается остановить его, но А отталкивает Б. Кто-то скажет, что А поступил справедливо. Другие скажут, что его недовольство законно, но он зашёл слишком далеко. И лишь немногие посчитают это серьёзным инцидентом.

Но, судя по всему, по закону А совершил два серьёзных преступления: кражу (из-за того, что – технически – вторгся в жилище) и грабеж (потому что силой отвоевал велосипед). Юридически не имеет значения, кто владелец велосипеда^21. И последний момент: Б не совершил никакого преступления, не вернув велосипед. А бесполезно жаловаться в полицию. С точки зрения уголовного права Б невиновен, а вот А теоретически может получить немалый срок, если не докажет своё право на велосипед. Но, естественно, не будет никакого срока, ни малого, ни большого, неважно, докажет А своё право или нет – и Дональд Блэк объясняет почему.

Как-то Институтом юстиции Вера в Нью-Йорке проводились исследования с целью выяснить, почему так мало людей, арестованных за совершение преступлений, когда-либо попадали под суд. Неудивительно, что многие аресты за незначительные преступления – правонарушения – не заканчиваются осуждением. В одном исследовании судов низшей инстанции в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, из 1600 случаев за несколько месяцев ни одно правонарушение не дошло до суда^22. Преступления подразумевались как очень серьёзные, наказываемые лишением свободы более чем на год. Тем не менее из более 100 000 арестов в Нью-Йорке в период исследования Института Вера только в 15 % случаев дело дошло до осуждения за уголовное преступление, и только в 5 % из них был присуждён срок более года тюрьмы^23.

Для нас самым интересным в этих исследованиях будет то, что во многих преступлениях были замешаны люди, между которыми имелись предшествующие отношения. Некоторые статистические данные удивляют и даже поражают:

Убийство: 50%

Изнасилование: 83%

Преступное нападение: 69%

Разбой: 36%

Кража со взломом: 39%

Хищение в крупных размерах (кроме автомобилей): 55 %24

Это ключевая предпосылка подумать о преступлении как о самозащите.

Преступление как самозащита

Когда преступник и жертва знакомы друг с другом, то обычно преступник полагает, он находится в конфликте с жертвой. По словам Блэка, «преступление часто является выражением конфликта. Это значит, что многие преступления относятся к тому же разряду, что и сплетни, насмешки, месть, наказания, и закон как таковой»25. Эти преступления не мотивированы жадностью или антиобщественными психологическими импульсами. Эти преступления возникают из социальных отношений: «конфликты – это общественные процессы, включённые в общественные отношения»26. Как говорит Дональд Блэк, «многие преступления являются моралистическими и несут в себе стремление к справедливости»27. Иными словами, многие преступления имеют сходство с законом. И я думаю, это означает, что многие преступления следует понимать как межличностные конфликты, а не просто абстрактные преступления против закона (или преступления против абстрактного закона)[29]. Грубым преуменьшением одного выдающегося социолога является утверждение, что преступление «иногда» является формой конфликта^28.

Конечно, некоторые преступления не связаны с конфликтами. Киллер не конфликтует со своей жертвой. Грабители банка не конфликтуют с банком. Фальшивомонетчики не конфликтуют с министерством финансов. Преступления на почве ненависти, похоти или алчности – или идеологии – это не конфликты^29. Вероятно, это объясняет, почему система уголовного правосудия имеет некоторый успех в решении некоторых из этих преступлений, хотя даже при этом работа системы совсем не впечатляет. Но это также объясняет, почему система малоэффективна в деле с преступлениями, которые являются конфликтами между знакомыми людьми. Именно поэтому в этих случаях, хотя подозреваемые легко определяются, часто не бывает арестов, не предъявляется никаких обвинений. Так, при исследовании взаимоотношений между жителями низкодоходного многоквартирного дома в Бостоне обнаружилось, что «несмотря на частые обращения в суд в связи с межличностными конфликтами, формальная правовая система не в состоянии решить большинство споров и обеспечить обоюдное согласие сторон»30.

Существуют веские причины, почему потерпевший может не вызывать полицию, а предпочесть самозащиту. Он может не любить полицию. Он сам может не понравиться полиции. Он может быть человеком, полагающимся на собственные силы. То, на что он пожалуется, вообще может не оказаться преступлением, как в случае спора А и Б. Или он может быть кем-то, кого полиция не воспримет всерьёз. Бывают две основные ситуации, когда это может оказаться правдой.

Во-первых, это знакомство людей до преступления. Государственные чиновники обычно рассматривают это как частное дело, если оно не доходит до серьёзных последствий, например, до убийства. Полицейские знают, что такие случаи заканчиваются ничем. Они часто сопровождаются отказом жертвы от сотрудничества. Не редкость, что стороны примиряются. Полиция и прокуратура рассматривают некоторые аресты как способ разрешения проблемы, а не как начало судебного процесса^31. По иронии судьбы эти представители закона рассматривают такие случаи точно так же, как Дональд Блэк: социологически, а не юридически. Если произведён арест или же дело зашло чуть дальше, до выдвижения обвинения, то этого уже достаточно, чтобы удовлетворить жертву^32, но она вряд ли удовлетворится этим, если преступник ей незнаком. Если обвиняемый в конечном счёте признан виновным, жертва будет относиться к нему более снисходительно, чем когда обвиняемый для неё чужой.

Второе обстоятельство связано с социальным статусом вовлечённых людей. Если преступник и жертва – лица низкого статуса, Дональд Блэк отмечает, что полиция реже арестовывает, прокуроры реже преследуют в судебном порядке и судьи реже сурово наказывают^33. Негласное понятие: «Ну, вы же понимаете, что это за люди». Полиция, прокуроры и судьи являются людьми высокого статуса, либо идентифицируют себя с таковыми. Их волнуют только они сами.

И если вдобавок к низкому статусу участники конфликта ещё и знакомы друг с другом, то вероятность дождаться реакции правовой системы близка к нулю. При умножении дробей целое число становится меньше. И это сочетание является очень распространённым в контексте уличной преступности. Человек, с обиды вершащий закон самостоятельно, не обязательно действует иррационально. При всех недостатках это может быть лучше, чем ничего.

Социальный контроль снизу

Одна из причин, почему для некоторых людей преступление является лучшим, чем закон, ответом на нанесённую им обиду, такова, что закон для одних типов людей гораздо более доступен, чем для других. Самозащита чаще применяется там, где закон менее доступен^34. Разные люди низшего класса имеют меньше правовой защиты: «Для полиции и других органов власти проблемы этих людей кажутся менее серьёзными, их травмы менее серьёзными, их честь менее важной»35. Высокостатусные люди чаще прибегают к закону, чем люди низкого статуса, и особенно часто первые используют его против вторых. Организации используют закон чаще отдельных граждан – и особенно часто первые используют его против вторых, и обычно успешно^36. Организации и высокостатусные лица пользуются законом успешнее кого-либо другого. Высокостатусные организации, как, например, государство, извлекают лучшие результаты из закона^37, что не слишком удивительно – ведь государство это и есть высокий статус и организация, государство создаёт закон и институции, соблюдающие его.

Существуют различные методы, посредством которых социальные подчинённые пытаются влиять на своё социальное начальство и контролировать его. Некоторые из этих методов подразумевают совершение преступлений. Восстания и бунты являются известными примерами этого, которые я не буду сейчас обсуждать. Есть два метода, более конкретные, которые могут включать в себя преступное возмездие.

Наиболее важным методом является тайная месть. Это часто связано с кражей или уничтожением имущества начальника^38. Цель может быть карательной и ответной, или состоять в получении компенсации, или всё вместе. Это весьма распространено на рабочем месте. Возьмём кражу – это была моя маленькая шутка. В случаях хищения, например, мотивация не всегда состоит в жадности: это может быть обида на босса или компанию^39. Работники также экспроприируют экспроприаторов и другими способами: медленным выполнением работы, прогулами, пользованием в личных целях компьютерами и телефонными линиями компании, умыканием подручных средств и т. д. За исключением фактической кражи имущества компании эти методы иногда могут быть незаконными, но, как правило, они не преступны. В худшем случае вас могут просто уволить, но не арестовать. Но эти опробованные временем формы классовой борьбы являются самозащитой – прямым действием – и они отличаются от криминальной самозащиты только тем, что не подлежат уголовной ответственности.

У меня был работодатель в апелляционном суде Мичигана, угнетавший и оскорблявший меня. Остальные юристы терпели то же самое. Поэтому я сделал большое количество дорогостоящих звонков в Швецию, где тогда жил мой лучший друг. Подозрение пало на меня – когда происходит что-то диссидентское, всегда подозревают меня. Но даже судьи апелляционного суда, самые что ни на есть специалисты в области уголовного права, не придумали, в чём меня можно обвинить. Клерк одного из судей сказал мне, что видел на столе у начальника заявление о выдаче ордера на мой арест. Но одна графа осталась незаполненной: графа для описания преступления.

Другой метод – это отказ от сотрудничества. Тактика вроде замедления или невыхода на работу обычно не является преступлением. Также и отказ вносить арендную плату. Злостное уклонение от уплаты налогов, однако, есть преступление. Отказ идти в армию, в случае военного призыва, являлся серьезным преступлением. Отказ от регистрации для призыва, для мужчин в возрасте 18–25 лет, всё ещё остаётся преступлением, хотя такая регистрация в качестве меры боевой готовности смешна. Это больше вопрос послушания ради послушания. Я думаю, найдутся и другие примеры. Любой, кто готов нанести ответный удар ради скрытой мести или простого отказа от сотрудничества, – без совершения преступления – в состоянии сделать, что задумал, не преступая закон. Только если не захочет большего. Преступление может быть источником острых ощущений. Оно может заставить вас чувствовать себя лучше.

Месть

Вы можете сказать: неужели речь идёт о мести? Я говорю: да, это имеет отношение к теме, почему бы и нет? Месть – это универсальное социальное явление. Адам Смит писал, что «закон воздаяния есть основной закон нашей природы»40. Фрэнсис Бэкон писал, что «месть есть как бы самосуд»41. Вы обнаружите её даже в примитивных анархистских обществах. Давайте попробуем понять, что это такое, до того как преждевременно её осуждать.

Месть – это не просто эмоциональный всплеск. Конечно, эмоция является её частью, но то же можно сказать о молитве, о смехе, об азартных играх, или о любых других человеческих действиях. На самом деле месть является наиболее эффективной, когда вы взращиваете её после того, как гнев утихнет. Как предположительно говорят на Сицилии, «месть это блюдо, которое лучше подавать холодным»42. Если кто-то знает толк в мести, то это сицилийцы.

Месть не является внутренне созданным импульсом. Месть – это ответ. Ответ на то, что кто-то вам сделал, что каким-то образом вам навредило, и что вы полагаете неправильным. И хотя эмоция является её частью, не меньшая часть состоит в расчёте. Месть на самом деле это просто криминальная самозащита, где целью по преимуществу является поквитаться, а не получить компенсацию.

Иррационально ли это? Необязательно. Если честь для вас, как для меня, много значит, то свести счёты становится важнее получения компенсации. Неотомщённые обиды могут терзать вплоть до физических страданий. Но во многих случаях, чувствительны ли вы в вопросах своей чести или нет, получить компенсацию никак нельзя – по причинам, описанным выше. Однако это не значит, что следует позволить ублюдку остаться безнаказанным.

Некоторые из моих врагов заплатили сполна, а некоторым моё возмездие отзывается до сих пор. Ещё не все из них знают, где раки зимуют, но все они знают, что я ещё не покончил с ними. И их это беспокоит. На самом деле. Так и должно быть. И каждое новое волнение из-за меня является частью наказания. Есть люди, которых прямо сейчас беспокоит, что я в этом городе^43.

Незаконное возмездие является одной из форм почитаемой анархистской практики, прямого действия. Всякий, кто думает, что месть не может быть адекватным анархистским ответом, должен вспомнить лозунг Индустриальных рабочих мира: «Мы никогда не забудем». Или обратиться к анархистским взрывам и убийствам конца XIX и начала XX веков, которые часто объявлялись возмездием за конкретные действия государства, часто направленные против анархистов. Некоторые анархисты сегодня ставят под сомнение нравственность или благоразумие тех аттентатов, но, по крайней мере, история показывает, что такая криминальная самозащита, как месть, является частью анархистской традиции.

Криминальная самозащита имеет ещё одно преимущество перед обращением к закону. Вы сохраняете свою автономию и, возможно, даже имеете возможность для творчества. Если вы идёте в полицию, то это всё, что вы можете поделать. Что бы ни случилось после, если что-то случится вообще, это не ваших рук дело. Вы можете даже оказаться в невыгодном положении, если позже решите прибегнуть к частной мести, ведь вы заранее уведомили полицию, а значит, являетесь подозреваемым, если что-то случится с вашим врагом. С другой стороны, если вы с самого начала намереваетесь вершить правосудие самостоятельно, вы, по крайней мере, ни от кого не зависите.

Я упомянул творчество. Позвольте привести случай из личной практики. Я жил в многоквартирном доме (это было в Окленде), где у меня был неприятный сосед по лестнице. У нас было несколько враждебных столкновений. Однажды я переходил через автостоянку на углу, и этот парень, проезжая мимо, попытался сбить меня. Вряд ли он собирался сделать это всерьёз, но вы бы точно также отскочили в сторону в испуге. Кое-что я вынес из этого случая, а именно: я узнал, какая у него машина. Естественно, он поставил её возле дома. Я отнёсся к его автомобилю так, словно отнимаешь у ребенка игрушки, которые он ломает. Поэтому я спустил ему шины. Это то, что я называю «ироническим правосудием». Я должен признаться, что прокалывание шин было для меня неоднократным источником удовлетворения.

Этот человек вскоре переехал. «Уклонение», удаление является, по мнению Салли Энгл Мерри в её исследовании, окончательным решением большинства конфликтов, которых не удалось решить полиции и суду^44. Это стало разрешением и моего конфликта с некоторыми леваками в Сан-Франциско.

Кровная месть и наследственная вражда

В этом месте следует отметить кровную месть и наследственную вражду, которые могут быть определены, грубо говоря, как взаимная месть между группами. Они начинаются как конфликты между людьми из различных групп и перерастают в конфликты между группами, которым они принадлежат. Возмездие осуществляется не только по отношению к изначальному обидчику. Мстят любому взрослому мужчине в его группе, которая, как правило, является группой родственников в примитивных обществах. Но это также может иметь место в современном обществе, например, между соперничающими молодёжными бандами или враждующими мафиозными кланами. Иногда вражда сохраняется в течение жизни более одного поколения, но обычно нет. Знаменитая вражда между Хаттфилдами и Маккоями длилась двенадцать лет, с двенадцатью летальными исходами^45. А в одном случае на Тихоокеанском острове последний акт возмездия произошёл спустя 225 лет^46. Вот уж кто действительно никогда не забыл.

Всё, что я хочу сказать, это что такие действия обычно нельзя предпринимать для разрешения конфликтов и поддержания общественного порядка, за исключением случаев, когда одна сторона уничтожает другую, или обе стороны просто устают от этого, как в случае Хаттфилдов и Маккоев. Наследственная вражда окружена определённым романтическим ореолом в моих глазах, может быть потому, что я давно ищу группу, которая поддержала бы меня. Никогда ни одной такой не было. Судя по всему, кровная месть и наследственная вражда не имеют широкого распространения в современных обществах, потому что у нас обычно нет за спиной орды родственников (их всего лишь несколько человек) или сплочённых групп, к которым можно обратиться за поддержкой.

Риски и издержки криминальной самозащиты

Говоря всё это, я не утверждаю, что преступление, определяемое как самозащитное урегулирование конфликта, или как социальный контроль, всегда, или даже в большинстве случаев, является хорошей идеей. Здесь есть место рискам и издержкам. Всегда есть риск того, что жертва, если она знает или подозревает вас, по возможности отомстит. Существует дополнительный риск быть арестованным, как ясно отметил Фрэнсис Бэкон: «Наиболее терпимо отмщение тех обид, кои по закону невозместимы; но тогда и отмщение надлежит избрать по закону ненаказуемое; иначе враг твой снова восторжествует, а ты пострадаешь дважды»47.

Я объяснил, что риск ниже, если в преступлении замешаны знакомцы, особенно если они люди низкого статуса. Тогда гораздо меньше шансов, что полиция произведёт арест. Но Институту Вера нечего было бы исследовать, если бы нью-йоркские полицейские не арестовывали в год десятки тысяч подозреваемых, которые имели предшествующие отношения с жертвой своего преступления. В этих случаях, если вы арестованы, преданы суду и осуждены, можно рассчитывать на относительно мягкий приговор. Но никто не любит, когда его арестовывают, привлекают к ответственности, признают виновным и осуждают, даже если это мягкий приговор.

Говоря это, я предвижу обвинение в романтизации преступления, в чём обвиняли и некоторых анархистов, например, Бакунина. Я не подстрекаю Робин Гуда, Зорро или так называемых социальных бандитов^48. Я не подразумеваю, что есть что-то изначально анархистское в преступлении. Где начинают действовать профессиональные преступники, там преступность и полиция могут так смешаться, что трудно отличить их друг от друга. Когда полиция проникает в радикальные группировки, иногда их агенты увлекаются не только подстрекательством, но и совершением преступлений.

Так что мои аргументы не зависят от отношения к преступникам как к бессознательным революционерам. Я полагаю, что это нелепость. Так думают только левые интеллектуалы, которые стараются, но никак не могут угодить под арест. В большинстве своём преступники – это обычные люди, а обычные люди не являются бессознательными революционерами, несмотря на то, что вы могли слышать от ваших местных анархистов. Они – обычные люди, изводящие других обычных людей. Очень немногие из них психопаты и ещё меньше среди них революционеров. Они не грабят богатых, чтобы отдать бедным. Они редко грабят богатых. Богатые хорошо защищены. И когда бедный грабит богатого или бедного, он ничего не отдаёт бедным. Награбленное он оставляет себе или продаёт. Единственное, что может отличать преступников от других людей, это их, в среднем, несколько меньший самоконтроль, их большая импульсивность^49. Что может означать лишь то, что у них больше шансов попасться. Мы живём в «мире, в котором удачлив тот, кого просто не разоблачили»50. В конце концов, все мы являемся преступниками.

Справедлива ли криминальная самозащита?

Криминальная самозащита означает, что люди, полагающие, что они были обижены, берут закон в свои руки. Это не та практика, которая обязательно более справедлива, чем ведение дела в системе уголовного правосудия. Есть юридическая поговорка, что никто не должен быть судьёй в собственном деле. Но в случае самозащиты посредством преступления именно так и происходит. Это похоже на название первой книги о детективе Майке Хаммере: «Суд – это я». В случаях самозащиты не приходится ожидать надлежащей правовой процедуры. Как говорит Дональд Блэк, криминальная самозащита является «выражением обиды односторонней агрессией»51. У вас нет никаких прав, когда ваш противник является самопровозглашённым судьёй.

Тем не менее я хотел бы сделать три замечания в оправдание самозащиты, определяемой как правосудие:

Первое замечание – вероятно, малоубедительное – таково, что преступник, в случае между знакомцами, по крайней мере, знает всё о своих предшествующих отношениях с жертвой, которые являются реальной основой конфликта. Иначе обстоит дело в уголовном суде, где «факты, могущие иметь решающее значение, такие как предшествующая история конфликта и общественная репутация фигурантов дела, могут быть исключены как не относящиеся к конкретному случаю»52. Мститель пристрастен, но он, в отличие от судьи, по крайней мере полностью понимает межличностный контекст преступлений, так как по большей части этот контекст не имеет юридического значения.

Второй момент заключается в том, что в правовой системе, где большинство преступлений и правонарушений практически не доходят до суда, обычно потерпевший или истец извлекают из процесса жалкие крохи или вообще ничего. Совокупность правовых норм настолько массивна, что «если бы все законы исполнялись, люди не смогли бы двигаться. Они могут двигаться только потому, что полиция и суды действуют избирательно»53. Система пронизана такой избирательностью от начала до конца. Полиция не арестовывает кого попало и прокуроры не обвиняют всех подряд. Эти решения носят односторонний характер и выносящие их не подотчётны никому. Истец или потерпевший не имеют реальной возможности после обращения в суд принимать участие в этих решениях.

Минимальное определение процедуры рассмотрения дела с надлежащим соблюдением норм процессуального права, в соответствии с американским конституционным законом, это уведомление о предполагаемых действиях и возможность быть услышанными^54. Если был произведён арест, если предъявлено обвинение, истец или потерпевший не получают уведомления, и решение о преследовании будет частным, односторонним решением прокурора. В уголовном процессе само отправление правосудия сияет во всей своей красе – иногда. Но уголовные дела являются редкостью. И заявитель/жертва не получают там особого внимания. Он или она лишь свидетель, а не участник^55.

Третье и, возможно, самое главное, это что система уголовного правосудия является пристрастной, и не в личном смысле, а в институциональном. Я писал об этом раньше, опираясь на сочинения Дональда Блэка и другие исследования. Система систематически избирательна. Она благоприятствует «постоянным игрокам», завсегдатаям судов – прокурорам, землевладельцам и кредиторам – по сравнению с «однозарядниками», людьми, у которых мало или совсем нет опыта общения с правовой системой. Когда однозарядники сталкиваются с ней, они, как правило, находятся в суде в качестве обвиняемых – это преступники, арендаторы и должники^56.

Система благоприятствует лицам высокого статуса перед людьми низкого статуса и здесь неважно, кто преступник, а кто жертва. Особенно она выступает против людей низкого статуса, когда у тех возникают конфликты – они не рассматриваются всерьёз, особенно если эти люди не являются белыми.

Даже государственный закон признаёт то, что называется Правилом Необходимости: даже если судья предвзят, он должен вынести решение по ведомому им делу, если никакой другой судья не обладает полномочиями^57. Иными словами: лучше закон без отправления правосудия, чем никакого закона вовсе. Конечно, Необходимость не уменьшит несправедливость. В первом американском случае, применившем Правило Необходимости, судья Джеймс Кент из Нью-Йорка должен был решать дело – потому что никто другой не был уполномочен – в котором участвовал его родственник^58. Угадайте, кто выиграл дело? Если мои аргументы хоть что-то значат, то есть много людей, которые встают перед таким же выбором. Конечно, они пристрастны, они являются жертвами преступления или злоупотребления, которых игнорирует закон, и никто не собирается разбираться с их обидами. Вот почему так много случаев криминальной самозащиты. Для кого-то это вопрос Необходимости.

Что лучше?

В таком одержимом законами обществе, как наше, ни закон, ни преступление не являются лучшими способами решения конфликтов. Оба порождённые государством, закон и преступление конкурируют между собой за право считаться меньшим злом. Но общего ответа не существует. Всё зависит от характера конфликта, социального статуса его участников, каким законом его будут судить, наличия или отсутствия третьих лиц, таких как посредники, арбитры и судьи, и фактов по делу^59. Никто даже не пытался измерить, в какой степени общественный порядок в обществе зависит от правоохранительных органов, от преступления или от деятельности, не являющейся ни правоохранительной, ни преступной, ни какой другой. Это невозможно. Никто не может определить эти факторы. Но внимательный человек не станет преуменьшать значение любого из них, за исключением, пожалуй, самого осуществления уголовного права.

Заключение

Мой аргумент состоит в том, что в таком государственном и одержимом законами обществе, как наше, общественный порядок не только, но главным образом, устанавливается законом. Но у закона есть и помощники. Одним из них я бы назвал преступление, по двум причинам: во-первых, потому что оно в значительной степени недооценено, и во-вторых, потому что это действительно анархистский источник порядка, имеющий определённую важность.

Я думаю, что этот аргумент должен быть добавлен к существующим аргументам, почему анархия не означает хаос. Это согласуется и с другими аргументами. Их предвосхищал Кропоткин своим распространённым высказыванием о коллективной самопомощи, о «взаимопомощи», являющейся основным источником общественного порядка даже в государственных обществах^60, хотя Кропоткин мало размышлял о взаимопомощи как о средстве разрешения конфликтов. Анархисты также утверждают, что в кооперативном, равноправном обществе будет гораздо меньше преступлений (и практически исчезнут преступления против собственности). С пережитками же будут справляться, по мере возможности, менее карательными и более примирительными способами.

В анархистском обществе конфликт не будет вырван из его межличностного контекста – если таковой будет иметь место – как и бывает, по нашему предположению, в децентрализованном анархистском обществе. Не будет судебных решений о виновности или невиновности. Анархистские методы работают лучше всего, где закон только всё ухудшает, когда конфликт усугубляют вражда или обида, вытекающие из предшествующих отношений, а не безличная односторонняя агрессия. Антропологические разыскания поддерживают эти аргументы. Они поддерживают и мою аргументацию.

Распространённый страх перед анархизмом прежде всего состоит из боязни, что без защиты военных и полиции люди окажутся беззащитны перед разбоем или грабежом. Эррико Малатеста ясно осознавал это, как и много других вещей: каждый анархист «знаком с основными возражениями: кто будет контролировать преступников?»

Он, как и я, считал это опасение сильно преувеличенным. Но (он продолжает говорить) «преступление», конечно, «не исчезнет после революции, какой бы радикальной и всесторонней она ни оказалась». Поэтому: «…стоило бы и это действительно необходимо, чтобы анархисты рассмотрели этот вопрос подробнее, чем обычно, а не только справлялись с популярным “возражением”, чтобы не подвергать себя неприятным неожиданностям и опасным противоречиям»61. Мудрый совет, но анархисты, как правило, им пренебрегают^62.

Мы должны недвусмысленно противостоять распространённому страху перед анархизмом и использовать для его рассеяния каждый честный аргумент. Большинство традиционных ответов анархистов до сих пор имеют некоторую силу – хотя они должны быть критически пересмотрены и модернизированы. Но очевидно, что эти ответы убедительны для совсем немногих – как, впрочем, все наши аргументы убедительны для совсем немногих.

Защищённость людей законом переоценена, и анархисты недооценивают существующие доказательства этого^63. Разбойные склонности некоторых людей преувеличены законопорядочным истеблишментом и его академическими последователями, хотя, конечно, не стоит делать вид, будто не существует никаких плохих ребят, или что все они хорошо реагируют на любовь и терапию^64. Способности людей к прямому действию, индивидуальному или коллективному, к самозащите недооцениваются. Люди уже действуют, как правило, независимо от закона, и часто противоречат закону, разными способами решая свои конфликты. Это то, в чём мы должны попытаться убедить людей. Они должны понимать, что «анархия, в некоторой степени, присуща всем обществам»65. И что в анархистском обществе существуют эффективные способы решения конфликтов, которые могут случиться с каждым, которые возникают в повседневной жизни, а также – что более существенно – способы борьбы с неисправимыми злодеями или людьми, не умеющими держать себя в руках.

Я уверен, что даже сейчас среди нас не так уж много неисправимых нарушителей спокойствия, и что большинство из них не может быть переубеждено, вылечено и обуздано; или пристыжено и бойкотировано; или изгнано из города, или, в самом крайнем случае, даже умерщвлено – и я принимаю это так же, как это, несомненно, принимали все примитивные общества. И это лучше, чем ставить под угрозу анархизм утверждениями о том, что все хотят жить или пытаются жить – как будто кто-то вообще хотел бы так жить или, по крайней мере, кто-то хотел бы иметь дело с живущим таким образом человеком. Неизбирательная толерантность была распространена среди Детей Цветов. Если выбирать между Ганнибалом Лектером и анархией, я предпочту анархию минус Ганнибал Лектер.

Но этот вопрос довольно глуп. Один из величайших парадоксов государственного общества заключается в том, что государство гораздо хуже защищает нас, чем мешает нам защищаться самостоятельно^66. Как говорил Фрэнсис Бэкон, где у вас был один враг, теперь два. И лучше всего государство защищает само себя. При анархии останется только один враг, и вы, и ваши друзья, и сторонники анархии будут иметь дело с общим врагом, испытывая чувство солидарности, как говорил Дюркгейм!

То, что Бэкон назвал самосудом, лучше, чем отсутствие правосудия вообще. Мне нравится, что в моём суде есть что-то от дикой природы. Несмотря на все свои недостатки, вершить закон своими руками может стать источником удовлетворения и даже восторга, которых вы не обретёте посредством системы. И раньше, и сегодня я настаиваю, что месть это не только рефлексивный, эмоциональный всплеск. Но она также не есть результат лишь холодного анализа затрат и выгод. В ней присутствует эмоциональное измерение, но почему бы и нет? Она так же выразительна, как и действенна. Месть имеет свойство вдохновлять. Наряду со справедливостью месть включает в себя и радость. И не является ли анархизм единственной политикой радости?

2012

1 Introduction by Howard Zinn: The Art of Revolution // Read H. Anarchy & Order: Essays in Politics. Boston: Beacon Press, 1971. «Закон и порядок – это историческая иллюзия; закон против порядка – вот историческая реалия» (Diamond D. The Rule of Law versus the Order of Custom // The Rule of Law / Ed. by R.P. Wolff. N.Y.: Touchstone Books, 1971. P. 140; см. также: Friedenberg E.Z. The Side Eff ects of the Legal Process // Ibid. P. 45.

2 См., на пр.: Кр опоткин П. Закон и порядок // Кропоткин П. Анархия, её философия, её идеал: Сочинения. М.: Эксмо. 2004. С. 72–97. Бессмертные слова мэра Чикаго Ричарда Дейли: «Полиция здесь не для того, чтобы создавать беспорядок, она здесь, чтобы поддерживать беспорядок» (цит. в: Block G. Language Tips // New York State Bar Ass’n Journal. 83(5) (June 2011). P. 57.

3 Дюркгейм Э. О разделении общественного труда // Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии / Пер. А.Б. Гофмана. М.: Наука, 1990. С. 102. «Социальная реакция, составляющая наказание, вызывается интенсивностью коллективных чувств, оскорбляемых преступлением. Но, с другой стороны, она выполняет полезную функцию поддержания этих чувств в той же степени интенсивности, так как они бы постоянно ослаблялись, если бы за перенесённые ими оскорбления не было наказания» (Дюркгейм Э. Метод социологии // Указ. соч. С. 487). Те же взгляды приписываются Льюисом Козером Георгу Зиммелю в книге: Coser L. The Functions of Social Confl ict. New York: The Free Press, 1956. P. 127; см.: Simmel G. Sociology: Inquiries into the Construction of Social Forms / Tr. & ed. by A.J. Blasi, A.K. Jacobs, M. Kanjirathinkal. Leiden; Boston: Brill, 2009. P. 29 (относительно «важности общего противника для внутренней сплочённости группы»).

4 См., н апр.: Be rkman A. What Is Communist Anarchism? N.Y.: Dover Publications, 1972. P. 186; Rocker R. Anarcho-Syndicalism L.: Pluto Press, 1989. P. 19.

5 Black D. Social Control as a Dependent Variable // Towards a General Theory of Social Control / Ed. by D. Black. 2 vols. Orlando: Academic Press, 1984. Vol. 1. P. 3. Мой аргумент во многом обязан Дональду Блэку (Black D. Crime as Social Control // Towards a General Theory of Social Control. Vol. 2. P. 1–27).

О половине из всех преступлений вообще не сообщается полиции (Anderson J.F., Dyson L. Criminological Theories: Understanding Crime in America. Lanham: University Press of America, 2002. P. 37). Эта статистика относится к семи преступлениям – все злодеяния это «уличные» преступления – из «индекса» в Едином отчете преступности, составленном ФБР. По данным Национального обзора преступности (на основе самоотчётов), в 1982 г. (измене ния год от года незначительны) 39 % нападений при отягчающих обстоятельствах, 42 % грабежей, 45 % изнасилований и 49 % краж не были доведены до сведения полиции (Gottfredson M.R., Hirschi T. A General Theory of Crime. Stanford: Stanford University Press, 1990. P. 19. Никакое правительственное агентство не собирает регулярно данные о корпоративных или офисных преступлениях, о которых почти никогда не сообщается в правоохранительные органы. Никто не собирает статистические данные о правонарушениях, даже если о них сообщается.

6 «Не страх юридического наказания, а страх потери статуса в группе является эффективным сдерживающим фактором… Несмотря на официальные методы борьбы с преступниками мы будем помнить об этом методе контроля групповым влиянием» (Sutherland E.H. Principles of Criminology. N.Y.: Lippincott, 1947. P. 374).

7 Вебер М. Политика как призвание и профессия / Пер. А. Филиппова // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс. 1990. С. 645 (курсив в оригинале).

8 Black D. The Behavior of Law. N.Y.: Academic Press, 1976. P. 124.

9 Black D. Crime as Social Control. P. 13. Мой аргумент не исходит из предпосылки, что те, кто применяет одностороннее насилие в отношении других, думая, что оно обосновано, оправдываются моральными стандартами, бытующими в других слоях общества, или даже в их собственных. Для большинства читателей может казаться немыслимым, например, что мужья, бьющие своих жён, могут думать, что они имеют на это право, но обычно эти мужья думают именно так. Вглядываясь в историю Америки, можно увидеть самосуд, вершившийся инициативными группами (как правило, состоящими из лучших граждан) там, где правоохранительные органы считались коррумпированными или неэффективными. Сегодня трудно судить, насколько справедливым было то правосудие, если та справедливость требовала осуждения и наказания виновных. Потом ещё был суд Линча на Юге, который, насколько нам известно, почти никогда не был в этом смысле справедливым – но тогда он всегда осуществлялся при попустительстве местных правоохранительных органов. Я буду последним, кто скажет, что социальный контроль – это всегда хорошо. Я лишь говорю, что он есть и не всегда зависит от государства. У нас больше нет дружинников или линчевания. Социальный контроль в виде криминальной самозащиты в настоящее время почти всегда индивидуален. На анархистском жаргоне это всё ещё называется «прямым действием» и обычно это не «взаимопомощь».

10 Black D. The Behavior of Law. P. 2.

11 Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 2.

12 «Закон изменяется обратно пропорционально другому социальному контролю» (Black D. Behavior of Law. P. 107).

13 Black D. Crime as Social Control. P. 17.

14 Black D. Behavior of Law. P. 123–137.

15 Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 1, 5. Но «девиантное поведение – это образ действий, являющихся предметом социального контроля…»! (Black D. Behavior of Law. P. 9). Это кажущаяся обтекаемость формулировки не должна отвлекать от главного: незаконные действия, включая преступление, имеют некоторые социальные последствия, обращённые к закону. Криминалисты спрашивают: «Почему люди совершают преступления?» Блэк спрашивает: «Почему люди применяют социальный контроль?» (Black D. Social Control as an Independent Variable. P. 14).

16 Simmel G. Sociology. P. 23.

17 Novatore R. Toward the Creative Nothing. N.p.: Venomous Butterfl y, 2000.

18 Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 5.

19 Блэк отвергает аргументы некоторых критиков (эта критика относится и ко мне), что его теория предполагает существование определённых уровня или параметров общественного контроля во всех обществах. Black D. Social Control as a Dependent Variable.

P. 15. Естественно, существуют и существовали раньше общества, где социального контроля было меньше, чем, скажем, в Северной Корее.

20 Black D. Social Control as a Dependent Variable. P. 8–12.

21 Для большей точности следует добавить, что Б при случае намерен отрицать, что велосипед принадлежал А. Если А считает (а он считает), что он имеет право взять велосипед, то у него нет психологического настроя на воровство, побуждения, необходимого и для самого грабежа, и для обвинения в воровстве. (По этой же причине Б не совершил никакого преступления, не вернув велосипед, если он намеревался вернуть его тогда, когда одалживал.) Полиция, которая не понимает, кто лжёт, вероятно, не арестует никого.

22 Feeley M.F. The Process Is the Punishment: Handling Cases in a Lower Criminal Court. N.Y.: Russell Sage Foundation, 1979. P. 9, 261.

23 Vera Institute of Justice. Felony Arrests: Their Prosecution and Disposition in New York City’s Courts. N.Y.: Vera Institute of Justice; N.Y. & L.: Longmans, 1981. P. 1–2.

24 Ibid. P. 19.

25 Black D. Crime as Social Control. P. 20.

26 Nader L., Todd H.F. Jr. Introduction // The Disputing Process – Law in Ten Societies / Ed. by L. Nader, H.F. Todd, Jr. N.Y.: Columbia University Press, 1978. P. 16.

27 Black D. Crime as Social Control. P. 21.

28 Coser L. The Functions of Social Confl ict. P. 127.

29 Merry S.E. Going to Court: Strategies of Dispute Management in an American Urban Neighborhood // The Law & Society Reader / Ed. by R. Abel. N.Y.; L.: New York University Press, 1995. P. 43. «Впрочем, бывают конфликты, где нет никакого развития: например, в случае грабителя или хулигана и их жертвы» (Simmel G. Sociology. P. 236). Традиционный анархистский аргумент состоит в том, что преступления из-за жадности – имущественные преступления – практически исчезнут при анархии, в условиях изобилия и равенства. Я считаю это хорошим аргументом, хотя этот вопрос старательно избегается криминологами и социологами права, которые, как мужчины, так и женщины, почти все поголовно полицейские подлецы. Но анархисты не столь убедительны при обсуждении преступлений на почве ненависти, сексуальных и, вообще, эмоционально мотивированных преступлений. Конечно, хорошо говорить, что спустя одно или два поколения в просвещённом анархистском обществе преступления на почве страсти или обиды исчезнут. Но это опровергается распространённостью таких явлений в безгосударственных примитивных обществах. См., например: Nader L., Todd H.F., eds. The Disputing Process; Adamson H.E. The Law of Primitive Man: A Study in Comparative Legal Dynamics. N.Y.: Atheneum, 1968. Эти анархистские общества заслуживают нашего внимания не потому, что в них не бывает конфликтов, а потому, что многие из них разрешают конфликты лучше, чем современные государственные общества.

30 Merry S.E. Going to Court. P. 36.

31 Feeley M.F. The Process Is the Punishment. P. 46.

32 Мерри обнаружила, что «суд часто является санкцией, способом преследования врага, а не способом разрешения и урегулирования конфликтов. Суд становится альтернативой насилию для тех, кто не может или не хочет бороться» (Going to Court. P. 54). Молодые мужчины обычно разрешают конфликт дракой. Большинство женщин обращается в суд (Ibid. P. 49).

33 Black D. Behavior of Law. P. 112–113.

34 Black D. Crime as Social Control. P. 17; Baumgartner M.P. Social Control from Below // Toward a General Theory of Social Control. Vol. 1 / Ed. by D. Black. N.Y.: Academic Press, 1984. P. 303–304.

35 Black D. Crime as Social Control. P. 18. В гетто «нет доступа <к закону> и часто применяется самозащита». Nader L., Todd H.F. Introduction. P. 40. Однако это не значит, что там вообще закон не действует – к ак свидетельствует работа Мерри (“Going to Court”), люди с низкими доходами в некоторых случаях могут подать множество жалоб – это значит, что суд редко разрешает их конфликты.

36 Black D. Social Control as an Independent Variable. P. 15; Black D. Behavior of Law. P. 92–93.

37 Black D. Behavior of Law. P. 96.

38 Black D. Crime as Social Control. P. 4–5, 10–11; Baumgartner M.P. Social Control from Below. P. 309–11.

39 Baumgartner M.P. Social Control from Below. P. 310; Cressey D.R. Other People’s Money: A Study in the Social Psychology of Embezzlement. Glencoe: The Free Press, 1953. P. 57–62.

40 Смит А. Теория нравственных чувств / Пер. П. Бибикова по ред. А. Грязнова. М.: Республика, 1997. С. 97.

41 Бэкон Ф. О мести // Бэкон Ф. Новая Атлантида. Опыты и наставления нравственные и политические / Пер. З. Александровой. М.: Издательство Академии наук СССР. С. 44. Досказывая мысль, я должен отметить, что сэр Фрэнсис (позднее барон Веруламский), государственный обвинитель, а затем высший судья (лорд-канцлер) в Англии, тут же добавил: «…и чем более склонны к ней люди по природе своей, тем суровее закон должен искоренять её». Сэр Фрэнсис неявно признаёт, что, как сказал Адам Смит, воля к мести возникает естественным путём. Барон Веруламский за взяточничество сам некоторое время провёл в лондонском Тауэре, первой в мире тюрьме для аристократов.

42 Я не смог найти источник этого высказывания, если только это не Марио Пьюзо, автор «Крёстного отца», или Фрэнсис Форд Коппола, автор одноимённого фильма.

43 Эта статья основана на выступлении, которое я сделал в Беркли, Калифорния, 10 апреля 2011 г. на 11-й ежегодной конференции B.A.S.T.A.R.D. Предысторию о моих врагах в Сан-Франциско см. в: Black B. The Baby and the Bathwater: The Unspeakable Truth about Processed World. Berkeley: Slobboviated Press, 1985, эта статья скоро будет опубл. на сайте theanarchistlibrary.org.

44 Merry S.E. Going to Court. P. 36, 55.

45 Waller A.L. Feud: Hatfi elds, McCoys, and Social Change in Appalachia, 1860–1900. Chapel Hill; L.: University of North Carolina Press, 1988. P. 6. Настоящая история этой вражды малоизвестна. Она началась с судебных разбирательств за обладание свиньей. Ibid. P. 2–3. Потом там случился междусемейный внебрачный роман (ibid. P. 3). Судебных процессов и преследований было не меньше, чем стрельбы: одно дело даже дошло до Верховного суда. Не обошлось и без государственной политики (Маккои имели политический вес в Кентукки, а Хаттфилды – в Западной Вирджинии).

46 Kuschel R. Vengeance is Their Reply: Blood Feuds and Homicide on Bellona Island. Part I: Conditions Underlying Generation s of Bloodshed. Copenhagen: Dansk psychologisk Forlag, 1988. P. 18–19.

47 Бэкон Ф. Указ. соч. С. 45.

48 Автор концепции социального бандитизма, историк-коммунист Эрик Хобсбаум, был честен насчёт области и частоты её применения, и понимал её неоднозначность (Hobsbawm E.J. Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. N.Y.: W.W. Norton and Company, 1965. Хотя тогда это не было важной задачей для марксистов, какой стало позже – особенно после 1989 г. – но Хобсбаум уже в 1950-е выдвинул традиционную марксистскую и антианархистскую программу, принижающую значение анархистского восстания махновцев в Украине, хотя масштаб их военных действий и социальных преобразований выходил далеко за пределы бандитизма, социального или какого иного (ibid. P. 2, 28). По истории восстания см.: Аршинов П. История махновского движения (1918–1921 гг.). М.: Терра, 1996; Волин В. Неизвестная революция 1917–1921. М.: Праксис, 2005.

В 1990-м – неудачный год для коммуняк! – Хобсбаум издал переработанную версию своей книги о социальном бандитизме: Bandits. N.Y.: The New Press, 1990. В этот раз он вообще проигнорировал Махно, зато добавил главу, где, почти без ссылок на источники, просто поливает грязью всех анархистов, от Бакунина до Франциско Сабате (ibid. P. 120–138). К тому времени его концепция социального бандитизма попала под уничтожающую критику, и в наиболее грозном виде она, по его признанию, предстала в кн.: Blok A. The Mafi a of a Sicilian Village, 1860–1960: A Study of Violent Peasant Entrepreneurs. N.Y.: Harper Torchbooks, 1972. P. 97– 102. Я читал эту книгу в рукописи, когда под руководством Блока проводил исследование в Мичиганском университете.

49 Gottfredson M.R., Hirschi T. A General Theory of Crime. P. 93–96. И даже это не является общим правилом, потому что: «Никакой сист емной, статистически достоверной разницы между чертами личности преступника и непреступника не обнаружено» (Sutherland E.H., Cressey D.R. Criminology. Philadelphia: J.B. Lippincott & Co, 1974. P. 170). «Почти во всех преступлениях одновременно выражаются свойства, которые не должны отсутствовать ни у одного мужчины». – Фридрих Ницше (цит. по: Давыдов Ю.Н. Этика любви и метафизика своеволия. М.: Молодая гвардия. 1989. С. 94).

50 Conrad J., Ford F.M. The Nature of a Crime. Garden City: Doubleday, Page & Co, 1924. P. 97.

51 Black D. Crime as Social Control. P. 2.

52 Merry S.E. Going to Court. P. 52. Некоторые такие факты могут быть выявлены после вынесения обвинительного приговора в предваряющих его докладах. Даже несмотря на низкое качество этих докладов они имеют место лишь в делах, закончившихся обвинением. И они рассматриваются относительно наказания, а не обвинения.

53 Cliff ord W. Alternatives to the Criminal Court System // Neighborhood Justice: Assessment of an Emerging Idea / Ed. by R. Tomasic, M.M. Feeley. N.Y.; L.: Longman, 1982. P. 206.

54 Mullane v. Central Hanover Bank & Trust Co. 339 U.S. 306, 313 (1950).

55 Начиная с 1970-х гг. стали вводить чудаковатую заботу о жертве, часто называемой «забытым человеком», которая была закреплена в нескольких направлениях, в том числе возможностью для жертв участвовать в приговоре. Консерваторам это нравилось потому, что это могло сильнее влиять на более суровое наказание, как будто раньше не хватало такого влияния. Либералам это нравилось потому, что либералы любят жертв. Сами жертвы обычно не могли серьезно вникать в дело и фактически их участие не имеет смысла в системе неограниченных прав прокурора и сделок о признании вины в качестве непосредственных решающих факторов почти всех приговоров. Мою критику см. в: Black R.C. Forgotten Penological Purposes: A Critique of Victim Participation in Sentencing // American Journal of Jurisprudence. 39 (1994). P. 225–240.

56 Galanter M. “How the ‘Haves’ Come Out Ahead: Speculations on the Limits of Legal Change” // Law & Soc’y Rev. 9. 1974. P. 95–151, сокр. перепечатка в: Abel R., ed. Law & Society Reader. Я в значительной степени основываю свои аргументы на Галантере, а не на Блэке, но не было времени и места воздать должное обоим. Их подходы очень разные, но выводы схожи. Оба, например, подчёркивают судебное преимущество организаций над частными лицами. Галантер, в отличие от Блэка, серьёзно подходит к действующему судопроизводству, и в этом смысле, я думаю, аргумент у него посильнее. Тем более что Галантер и я являемся юристами, а Блэк – нет.

57 United States v. Will. 449 U.S. 200, 213–15 (1980). Это Правило уходит корнями к делу в средневековой Англии, когда судья сам являлся истцом (Y.B. Hil. 8 Hen. VI, f. 19, pl. 6 (1430)).

58 Moers v. White. 6 Johns. Cas. 360 (N.Y. Ch. 1822). Ультраконсервативный Кент был всенародно известен не только как справедливый юрист, но и своими влиятельными трактатами по конституционному праву и другим предметам. В Нью-Йоркской государственной библиотеке в Олбани я наткнулся на небольшую коллекцию писем Кента. В 1845 г. в возрасте 82 лет Кент избирался на выборах в Нью-Йорке. Он посчитал эти выборы такими нелепыми, что поклялся никогда больше в них не участвовать. Выборы, писал он, «это всё фарс, и мы умаляем наши права мошенничеством и насилием. Для меня унизительно идти на голосование и числиться в одном бюллетене с проходимцами <главным образом, ирландцами>, любой из которых перечеркнёт мой голос. Я считаю демократию обманом и не буду участвовать в будущих выборах мэра города» (письмо Амбросу Спенсеру, Kent J. A.L.S., April 14, 1845. James Kent Collection, 1785–1845. New York State Library). Кент, конечно, был прав насчёт демократии (см. в наст. изд. статью «Разоблачённая демократия», с. 11–42).

59 Black D. Social Control as a Dependent Variable. P.7–8. Я не рассматривал здесь третий фактор – сам судебный процесс (примирение, переговоры, посредничество, вынесение решений, судебное разбирательство и т. д.), части которого были классифицированы, напр., в: Nader L., Todd H.F. Introduction. P. 9–11; Sander F.E.A. Varieties of Dispute Processing // Tomasic R., Feeley M.M., eds. Neighborhood Justice. P. 26–29. Забавно, что Сандер отрицает несколько видимо менее приемлемых схем действия, в том числе самозащиту, как «не главные здесь задачи, ввиду их ограниченной полезности или приемлемости» (ibid., р. 29), хотя коллективное исследование в том же томе основной упор делает именно на самозащиту (Thomas-Buckle S.R., Buckle L.G. Doing onto Others: Disputes and Dispute Processing in an Urban American Neighborhood // Ibid. P. 79–80). При всём уважении к американским судебным процессам имеет значение только приговор – попытки включить другие дискуссионные процедуры в правовую систему были немногочисленны и редки и обычно проходили как «дополнения к суду», т. е. для прокуроров (которые должны утверждать эти заявки) они просто способы избавиться от некоторых, по их мнению, бессмысленных дел. О взлёте и быстром падении этих неудачных реформ см.: Tomasic R. Mediation as an Alternative to Adjudication: Rhetoric and Reality in the Neighborhood Justice Movement // Neighborhood Justice. P. 215–48. Реформы о поручительстве, о выведении несовершеннолетнего нарушителя до рассмотрения дела в суде из системы уголовной юстиции, о назначении наказания, о безотлагательном рассмотрении дела – всё это, среди прочего, неудавшиеся реформы (Feeley M.M. Court Reform on Trial: When Simple Solutions Fail. N.Y.: Basic Books. 1983. chs. 2–5).

60 Кропоткин П. Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: Самообразование, 2011, особенно главы 7–8.

61 “Crime and Punishment”, Malatesta: His Life & Ideas / Comp. & ed. by V. Richards. L.: Freedom Press, 1977. P. 105. Например, анархист «Скотт В.» недавно в «Анархистском <sic> ответе преступности» выдал постреволюционный анархистский сценарий борьбы с преступностью – вместе с полицией (переименованной в «милицию», при поддержке «судебных» и «детективных» «коллективов») и тюрьмами, где он объяснил, что понадобится несколько поколений для искоренения преступности. Тогда она, возможно, отомрёт. Термин «коллективный», очевидным образом, неограниченно гибок, всеохватен, и приемлем, если даже с детективами и сотрудниками криминалистических лабораторий всё в порядке, пока они организованы в коллективы. Эссе Скотта опубликовано на theanarchistlibrary.org, а с моим опровержением – «Анархистским ответом на “Анархистский ответ преступности”» можно ознакомиться в наст. изд. на с. 142–167.

62 Проблема «преступности… не занимает много места в анархистской теории, Петр Кропоткин отбрасывал её в сторону с презрением. В свободном обществе не будет никакой преступности» (Christie S. Publisher’s Foreward // Tiff t L., Sullivan D. The Struggle to Be Human: Crime, Criminology, and Anarchism. Sanday: Cienfuegos Press, 1980). Кристи был прав, но, к сожалению, книга Тиффта и Салливана ничего не добавляет к анархистской теории преступления. Это в основном лишь либерально-гуманистические моралистические нытьё и скулёж о том, что государство является настоящим преступником. Являясь само по себе внутренне противоречивой ерундой (преступление определяется законом, который устанавливается и выборочно претворяется в жизнь государством), это ещё и узаконивает понятие преступления, которое предполагает наличие закона, что, в свою очередь, предполагает наличие государства. Лучшая, лучше написанная и более краткая версия аргумента относительно всего этого содержится в: Comfort C. Authority and Delinquency in the Modern State: A Criminological Approach to the Problem of Power. L.; Routledge and Kegan Paul Ltd., 1950. Доктор Комфорт (да, тот самый автор «Радости секса») утверждает, что там, где существует государство, там грабителей и психопатов, скорее всего, непропорционально большее число. Власть не только растлевает, она и привлекает уже растлённых. Это естественно – ведь это власть. Если AK Press или PM Press хоть сколько-нибудь интересуются переизданием подлинной анархистской классики, то они должны обратить внимание на это. Но воз и ныне там.

Так кто же является настоящими преступниками? Преступники это настоящие преступники. Я слишком упрощаю? Конечно. Лучше быть просто правым, чем просто неправым.

63 Например, один из редких примеров экспериментальных исследований в области криминологии находим в: Kelling G.L., Pate T., Dieckman D., Brown C.E., The Kansas City Preventive Patrol Experiment: A Summary Report. Washington: The Police Foundation, 1974, опубл. на www.policefoundation.org. Превентивный полицейский патруль – это когда полицейские ездят по округе, высматривая нарушения, или делая такой вид, – систематически прекращался без уведомления общественности в одном районе за другим (полиция только реагировала на вызов, как пожарники). Отсутствие превентивного полицейского патруля не влияло на уровень преступности. Это не влияет на восприятие гражданами своей безопасности. Полицейский патруль, таким образом, бесполезен для борьбы с преступностью. Излишне говорить, что никакой отдел полиции на основе этого открытия не прекратил езду по округе (с остановками для пончиков). См. также: Jacob H. The Frustration of Policy: Police Responses to Crime by American Cities. Boston: Little, Brown & Co, 1984.

64 Я вспоминаю случай с моим другом «Заком Репликой» (псевдоним), моим сподвижником по “Dial-a-Rumor” (см.: Black B. Tales from Dial-a-Rumor / Black B. Friendly Fire. Brooklyn: Autonomedia. 1992. P. 71–89). Зак был инвалидом и жил тогда, как и я, в Беркли, Калифорния. Он очень увлекался либертарианским психиатром Томасом Сасом и его книгой «Миф душевной болезни» (М.: Академический проект, 2010). Но следовало бы усомниться в психиатре, чья жена покончила с собой. У Зака был воинственный сосед сверху (я забыл его имя), параноидальный шизофреник, безосновательно угрожавший Заку насилием. Огромный ужасный храбрец, угрожавший инвалиду в коляске. Зак решил: «Если Томас Сас считает психическое заболевание мифом, ему следует взглянуть на моего соседа сверху!»

Вместе с нашим общим другом по прозвищу Бабник Кал мы стали преследовать соседа письмами с угрозами от вымышленного адвоката. На практике это было тем, что левые анархисты в теории называют солидарностью, прямым действием и взаимопомощью – правда, на деле они это не практикуют. И вот так мы применяли прямое действие и взаимопомощь. Сколько моих врагов-анархистов могут похвастаться тем же самым? Насколько я помню, сосед покончил жизнь самоубийством.

65 Black D. Behavior of Law. P. 124.

66 «Много раз уже было замечено, что её <государственной власти> страсть всё захватывать равна только её бессилию. Только болезненно перенапрягая свои силы, сумела она распространиться на все те явления, которые от неё ускользают и которыми она может овладеть, лишь насилуя их. Отсюда расточение сил, в котором её упрекают и которое действительно не соответствует полученным результатам. С другой стороны, частные лица не подчинены более никакому другому коллективу, кроме неё, так как она единственная организованная коллективность… В то время как государство бухнет и гипертрофируется, чтобы прочно охватить индивидов, и не достигает этого, индивиды, ничем между собою не связанные, катятся друг через друга, как молекулы жидкости, не встречая никакого центра сил, который бы их удержал, прикрепил, организовал» (Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд / Пер А. Ильинского. М.: Мысль, 1994. С. 388–389).

Анархистский ответ на «анархистский ответ преступности»[30]

Согласно «Скотту», существующая система борьбы с преступностью неправильна и противоречит анархизму, потому что включает в себя, среди прочих зол, наказание, полицию, суды и тюрьмы. С другой стороны, его методы анархистской борьбы с преступностью включают в себя, среди прочих улучшений, наказание, полицию, суды и тюрьмы. В конце концов, «анархисты считают, что истинное правосудие состоит в личной свободе», а как иначе достичь личной свободы, если не ограничить её посредством наказания, полиции, судов и тюрем?

«В обществе существуют только два способа поддержания мира: Сотрудничество и Принуждение» (не так, но допустим). Вы можете подумать, что Скотт говорит, что анархистские общества поддерживают мир на основе сотрудничества, в то время как государственные общества поддерживают мир путём принуждения – но вы ошибётесь. Если Скотт предполагает, что государственные общества поддерживают мир только путём принуждения, то он, конечно же, ошибается. В основном люди ведут мирную жизнь и являются законопослушными во всех обществах по совсем другим причинам. Сотрудничество даже сейчас это основной источник общественного порядка, как замечали анархисты вроде Кропоткина и Малатесты. И вы можете подумать, что Скотт будет утверждать, что при анархии общественный порядок будет держаться только на сотрудничестве – и вы вновь ошибётесь. Но не так сильно, как он.

Скотт сильно заблуждается, когда делает заявления вроде: «Исторически сложилось так, что общества, где существует неравенство в богатстве и благосостоянии, всегда полагались на принуждение, чтобы помешать ограбленным в возвращении себе того, что принадлежит им по праву». Такая кажущаяся констатация факта, в сущности, сфальсифицирована, потому что смешивает «есть» и «должно». Общества, где существует неравенство в богатстве и благосостоянии (а что есть неравенство в «благосостоянии», если не неравенство в богатстве?), всегда полагаются на принуждение к соблюдению всех законов – это верно по определению – и не только тех, что запрещают экспроприацию экспроприаторов, если действительно существуют где-то такие законы. Закон о воровстве, например, как бы неравномерно он ни применялся в жизни, в принципе относится ко всем. Это относится и к краже у бедных (которая, как правило, совершается бедными), и к некоторым способам, когда богатые мошенничают друг против друга. Это относится к действиям, которые не имеют ничего общего со справедливым распределением богатств, таким как убийство, употребление наркотиков, опасное вождение, непристойное обнажение и жестокое обращение с животными.

В ходе обсуждения статьи Скотта, когда я говорю о существующих правоохранительных органах и юридических процедурах, я имею в виду сегодняшнюю американскую правовую систему, кроме случаев, когда указываю, что обращаюсь к сравнительно-историческим и межкультурным данным.

Что есть преступность?

У Скотта есть его собственное своеобразное представление о том, что «есть» преступность, которое непосредственно относится к тому, как он будет переписывать, а не упразднять уголовный кодекс. В реальной жизни преступление – это действие, запрещённое государством (или невыполнение государственного закона), и это действие или невыполнение подлежит наказанию государством после того, как преступник арестован полицией, обвинён прокурором и осуждён после судебного разбирательства судьёй с участием или без участия присяжных. Все преступления по определению являются преступлениями против государственной власти, задевают они частные интересы или не задевают. Таким образом, определение «анархистского ответа преступности» очевидно: уничтожить преступность, уничтожив государство. Поэтому предлагаемый Скоттом анархистский уголовный кодекс – в буквальном смысле нонсенс.

Преступность следует оставить на усмотрение государства и забыть когда будет позабыто государство. Вопрос в том, что делать с нежелательным поведением. Теперь то, что кажется некоторым людям плохим поведением, не представляется таковым в глазах других. Однако у Скотта есть универсальная формула для правосудия, в славной традиции такого анархиста, как Платон: «Каждый должен иметь право на жизнь, на свободу, на плоды их <sic> труда и никто не может никому в этом препятствовать. Преступление – это любое действие, лишающее равного доступа к этим вещам кого бы то ни было». Лишать этих вещей или лишать «равного доступа» к этим вещам? Что значит иметь «равный доступ» к жизни? Скотт против абортов? Кроме того, такое обобщение так же абстрактно и пусто, как и провозглашение неотъемлемых прав на жизнь, свободу и стремление к счастью. Это политическая философия, а не кодекс поведения. Как говорит Скотт, Герберт Спенсер или Айн Рэнд могли бы согласиться с этим, но у них были разные представления о том, что считать плодами труда. Их идеи были лучше продуманы, чем его.

Скотт пытается вложить хоть какое-то содержание в эти принципы: «Анархистское общество признаёт только три вида преступлений: (1) Шовинистические Преступления, (2) Экономические Преступления и (3) Насильственные Преступления». Очень странная классификация! Что такое Шовинистические Преступления? «Шовинистическими являются те действия, что лишают нас свободы или плодов нашего труда по причине социальных предрассудков, религиозных догм, личной злобы или враждебности». Но действия, лишающие нас этих вещей, это также и экономические, и насильственные преступления, вне зависимости от причин их совершения. Шовинистические Преступления Скотта являются ещё одним его заимствованием из государственных законов: это «преступления на почве ненависти». Но в настоящее время сама ненависть, или даже выражение ненависти, не является преступлением: это только то, что называется отягчающим обстоятельством, то, что оправдывает более суровое наказание, если оно является мотивом для чего-то, что даже не есть преступление. Но, по словам Скотта, в анархистском обществе нет наказания!

Наказания не будет – однако «по-прежнему останутся люди, желающие эксплуатировать и преследовать других ради личного удовлетворения, а также некоторые реакционеры, стремящиеся создать новую систему (я думал, это старая система) господства, эксплуатации и социального контроля. Чтобы справиться с этими преступными личностями, общество должно быть в состоянии оградить их от основной массы населения, дабы они не могли никому причинить вред». Преступные личности? Наряду с психопатами, число которых незначительно, у преступников такие же личности, как и у всех остальных, за тем исключением, что некоторые из них импульсивны выше среднего. Говорить о преступных личностях реакционно: это перекликается с дискредитированной криминологией вековой давности. Приписывание преступления индивидуально-психологическим дефектам категорически противоречит мнению Скотта о том, что большинство преступлений имеют социальные причины. Вообще, единственная особенность преступников в том, что они совершили преступления. И даже это не делает их особенными, потому что все люди совершают преступления. «Реакционеры» не являются психически больными, они просто превратятся в политических диссидентов – каковыми сейчас являются анархисты. Криминалисты привыкли говорить об «анархистских личностях» как об одном из видов преступных личностей. Мы последуем их примеру?

Скотт, очевидно, не обращает внимания на внутренние противоречия, если не сказать оруэлловскую особенность своих выражений – таких как это:

«Слишком часто термином “правосудие” злоупотребляли в значении возмездия, наказания, исправления или других форм принуждения или социального контроля. Анархисты считают, что истинное правосудие состоит в личной свободе. <…> Нашей целью является обеспечение социальной стабильности путём отделения тех, кто угрожает (обществу), а не обсуждение и навязывание произвольного взгляда на правосудие, основанного на капризах и амбициях парламентариев, чиновников и авторитарных присяжных».

Таким образом, анархисты не верят в «социальный контроль», но верят в тюремное заключение нарушителей, угрожающих миру в обществе. Простите, но если это не социальный контроль, то что? Истинное правосудие состоит в личной свободе, говорит Скотт, из чего логически следует, что единственно верным способом обеспечения истинного правосудия является пресечение личной свободы преступников.

Как достичь социальной стабильности?

В государственных обществах социальная стабильность достигается – не очень хорошо, но всё-таки, – с помощью специальных правоохранительных органов (называемых полицией), арестовывающих подозреваемых преступников и отдающих их под трибуналы (называемые судами), которые, иногда в сотрудничестве со специально привлекаемыми гражданами (называемыми присяжными), могут определить, что обвиняемые сделали что-то, нарушающее социальное спокойствие (так называемое судебное решение или обвинительный приговор). У Скотта не будет ничего подобного. В анархистском обществе специализированные правоохранительные органы (называемые народной милицией) арестовывают подозреваемых в совершении преступлений и отдают их под суд (называемый народным трибуналом), который может ввести «срок изгнания» (или даже, как он позже указывает, тюремное заключение). Анархистская система Скотта уголовного правосудия является лишь упрощённой и, вероятно, худшей версией существующей системы уголовной юстиции, которая, по крайней мере, принимает во внимание многие факторы, о которых Скотту неведомо.

«Исторически, – говорит Скотт, – анархистские общества заменяли профессиональные вооружённые силы и полицию временной народной милицией, следившей за безопасностью сообщества и представлявшей человека, обвиняемого в совершении преступления, и его обвинителя к суду народного трибунала, где третейским судом рассматривался любой спор и любое преступное деяние могло быть осуждено и устранено». Ни в каких «анархистских обществах» никогда не было ничего подобного. Единственными подлинными, социально перспективными, анархистскими обществами до сих пор были только первобытные стаи и племенные общества, и нигде, как показывают исторические и этнографические данные, никогда не было ничего даже отдалённо напоминающего эту систему. Не действовала такая система и во времена революций в России и Испании на территориях, недолго контролируемых анархистами. То, что описывает Скотт, гораздо ближе (на самом деле это очень близко) к кубинским народным судам при Кастро, учреждениям по установлению коммунистической диктатуры. Вот вам и обращение к истории.

Всё, что сделал Скотт, – поменял названия правоохранительных органов. Поставьте перед названием слово «народный» и вуаля! – принудительное учреждение становится анархистским. Нет ничего анархистского в замене регулярных полицейских на временных. Милиционеры Скотта, говорит он нам, «работают так же, как соседский дозор, за тем исключением, что они служат сообществу, а не являются инструментом полицейского контроля и манипуляций относительно <sic> сообщества». Скотт ничего не знает о «соседском дозоре», кроме того, что ему нравится это название. Соседский дозор относится к соседям, которые согласны подглядывать друг за другом и сообщать обо всём подозрительном в полицию. Этот дозор не патрулирует улицы, ещё реже он производит аресты. Это не альтернатива, а придаток полиции. Это глаза и уши полиции. Такой дозор расширяет сферу государственного управления.

«Анархистские общества», даже если это соседские общины, очевидно, не устроены таким образом, чтобы самостоятельно арестовывать подозреваемых. Этим, по определению, занимается милиция, представляющая к народному суду подозреваемых и их обвинителей. В современном обществе полиция не может произвести арест без достаточных оснований полагать, что подозреваемый совершил преступление, и её решение немедленно рассматривается судьёй. Ничего подобного в схеме Скотта нет. Как и в полицейском государстве, свобода действий милиции является абсолютной. Если Скотта следует понимать буквально, то достаточно доноса, чтобы кого-то арестовали и отправили под «трибунал». Такой была система в нацистской Германии и сталинском СССР, хотя там часто обходились без суда. Люди широко пользовались возможностью избавиться от своих врагов.

«В народные милиции, – говорит Скотт, – входят добровольцы из сообщества, которым оно делегирует ответственность и кто <sic> может отозвать её обратно». Как организовано это сообщество, чтобы выполнять такие функции? Генеральная ассамблея? Будет ли она рассматривать заявки каждого соискателя? Непрактично и занимает много времени: у ассамблеи и так слишком много других вопросов. Или она позволит милиции быть самопровозглашённой? Но некоторым людям не следует быть полицейскими, а некоторые из таких людей будут стремиться к добровольческой деятельности.

Ещё одной ужасной особенностью этой системы является то, что каждое заявление о нарушениях либо игнорируется милицией, либо рассматривается как вероятное преступление, каким бы незначительным оно ни было. Это означает тотальную криминализацию всех отклонений от нормы. Это не анархистская утопия, это тоталитарный кошмар. Если мой сосед сверху не перестанет громко слушать музыку, мне останется или терпеть, или вызвать полицию. Скотт не предусматривает форм альтернативного разрешения споров, таких как посредничество и (необязательно) третейский суд, больше подходящих для случаев недопонимания между людьми. На самом деле эти методы характерны для примитивных обществ, о которых Скотт, по-видимому, не имеет понятия.

Когда Скотт говорит о своей системе разрешения споров, то как о «третейском суде», то как о «судебном разбирательстве», он выдаёт своё непонимание различий между ними. Его система является, по сути, судебным разбирательством с привлечением авторитетного суждения третьей стороны, не выбранной спорщиками, и принудительного применения общего, уже действующего законодательства. Он сравнивает свою систему с трудовым арбитражем. Если бы он что-то знал о трудовом арбитраже, он не привёл таких сравнений, потому что работники часто остаются недовольны результатами решения третейского суда. Но его система не является арбитражем, она даже не имеет обязательной силы, потому что в ней нет инструментов арбитража, где (1) стороны выбирают судей, и (2) стороны выбирают закон, к которому они апеллируют (например, коллективный договор). В системе Скотта стороны, принимающие решения, – «трибуналы» – данность, и они действуют на основании уже существующего права, состоящего из Шовинистических Преступлений, Экономических Преступлений, а также Насильственных Преступлений (Скотт обильно пользуется заглавными буквами, как бы придавая своим фантазиям некую реальную основу). В этом не более анархистского, чем в сохранении статус-кво.

То, что Скотт называет судом, не есть то, что это слово предполагает: личность или комиссия, осуществляющая функции отбора дел и руководство разбирательством – другими словами, судья или судьи. Судья – это единственная особенность существующей системы уголовного правосудия, которую Скотт упраздняет, но если вы поддерживаете всё остальное в системе и при этом устраняете судей, результат для системы будет не только столь же плохим, как прежде, но даже гораздо хуже. Кто-то должен председательствовать на разбирательстве, и человек, который делает это, называется судьёй. Но кто он и кем он избран, и каковы его полномочия? Скотт о многом умалчивает в своём анархистском ответе преступности, если это можно так назвать.

Как уже отмечалось, милиция производит аресты, «но именно суд допрашивает людей, когда они задержаны. Трибуналы – это группы, выбранные наугад из членов общины при помощи лотереи. Они действуют как присяжные, заслушивая доказательства, и принимают решения на основе этих доказательств». Допрос – суд – начинаются сразу: никто не оценивает случаи, чтобы определить, являются ли они достойными того, чтобы устраивать суд. Суд не действует «как присяжные». Трибунал – это и есть присяжные. На самом деле это больше, чем присяжные, это судья и присяжные вместе взятые. Скотт полагает, что он предлагает нечто радикально новое, когда говорит, что присяжные будут случайным образом выбраны из сообщества. При нынешней системе присяжные уже избираются случайным образом из регистрационных списков избирателей, учётных автомобильных списков, даже из списков получателей государственной помощи (пособий). Единственное различие между присяжными Скотта и настоящими присяжными состоит в том, что настоящие присяжные до некоторой степени находятся под судейским контролем. Присяжные Скотта бесконтрольны, и поэтому его ссылки на сегодняшних «авторитарных присяжных» бессмысленны, так как в реальности они гораздо менее автономны, чем присяжные Скотта. Именно такие присяжные, как в системе Скотта, осудили Сократа на смерть.

Скотт говорит, что «если человек чувствует, что с ними <sic> обошлись несправедливо, они <sic> имеют право обратиться в третейский суд». Если это означает то, что он говорит, то такой процедуры, как обжалование, не будет, но настоящий ли это арбитраж? Как стороны выбирают третейских судей? Почему обвинитель, победитель, должен признавать третейский суд? Если он не признает, тогда это апелляционный судебный пересмотр уголовного осуждения, какой у нас действует сейчас, но не арбитраж. Может ли судья отменить решение присяжных? Мы сейчас уже далеко отошли от анархистского, народного правосудия в любой правдоподобно мыслимой форме. В настоящее время рассматривается много дел, не затрагивающих уголовного права, но проходящих как гражданские иски. Однако «в анархистских обществах не подаются иски…» Не подаются они и в тоталитарных обществах.

Пока же анархистская система уголовного правосудия Скотта носит странное сходство с нынешней системой уголовного правосудия, кроме тех моментов, когда она отходит от неё и становится более произвольной и несправедливой. Но сходство ещё ближе. Нас ждут «судебно-медицинские и агентурные коллективы» для проведения уголовных расследований преступлений без свидетелей: «Виды преступлений, подпадающие под эту категорию, – это убийства, кражи и насильственные или экономические преступления, когда преступник или преступники скрывали свои личности». Агентурный Коллектив? Я мог бы подумать, что Скотт написал пародию на анархизм, но для этого ему бы понадобилось чувство юмора.

Когда его система уголовного правосудия сталкивается с проблемой, Скотт всегда взывает к «коллективу», чтобы справиться с задачей. Скотт не имеет понятия как о реальной полицейской практике, так и об уголовном праве. Его идея судебно-медицинских экспертов и детективной работы – фантазия из области Шерлока Холмса и Джона Эдгара Гувера[31]. Судебные доказательства (почти всегда это всего лишь сопоставление пули с оружием или тест на наркотики) почти никогда не раскрывают преступления, будь они уличные или должностные, хотя иногда усиливают аргументы против обвиняемого, когда делу уже дан ход. Детективы же почти всегда заточены на сбор той информации, что поможет арестовать невиновного в преступлении, как правило, в случаях с наркотиками. В анархистском обществе не будет детективов.

«В современном обществе следует учитывать необходимость в судебно-медицинских и агентурных коллективах для расследования серьёзных преступлений». Если так, то это ещё один аргумент против современного общества. Кто будет способен формировать эти коллективы, если не бывшие полицейские детективы (значительно превосходящие частных детективов, являющихся обычно бывшими полицейскими) и полицейские специалисты криминалистических лабораторий?

Это будут очаги контрреволюции. Этих людей не надо сажать в тюрьму, как утверждает Скотт, но следует отстранить от дела навсегда, лишить их полномочий. Анархистское общество может – и должно – обойтись без детективов и, вероятно, может обойтись также без судебных «коллективов». Такие коллективы, говорит нам Скотт, «будут обслуживать несколько общин». Это специализированные учреждения, отделённые от общин. Государство – это тоже коллектив, чьи специализированные учреждения, отделённые от общин, обслуживают разные конкретные цели. В том числе и свои собственные.

Скотт не знает, как работают реальные детективы. Их работа не начинается с преступления, как в мистических историях, и не заканчивается поимкой преступника. Детективы начинают с подозреваемых и двигаются вперёд к преступлению. Это часто срабатывает, потому что большинство преступлений происходит между знакомыми друг с другом людьми. «Виды преступлений, подпадающие под эту категорию (преступления без свидетелей), это убийства, кражи и насильственные или экономические преступления, когда преступник или преступники скрывали свои личности». Скотт, кажется, предполагает, что большинство преступлений такого рода совершается незнакомцами, и это популярная точка зрения, но, в удивительной степени, неверная. Некоторые убийства совершаются незнакомцами. Некоторые изнасилования совершаются незнакомцами. Удивительно высокий процент того, что Скотт назвал бы Экономическими Преступлениями, такими как кража со взломом и грабёж, совершаются родственниками, соседями и знакомыми жертвы.

Говорить, что «все способные на такие поступки люди должны быть быстро отделены от общества ради его защиты», значит, поступать гораздо более жестоко, чем при нынешней системе. Вот пример типичного «взлома». А одолжил велосипед своему другу Б. Б его не вернул. Потеряв терпение, А врывается к Б и забирает свой велосипед. Б находится дома и пытается остановить А, но тот отталкивает его в сторону. Юридически А совершил два больших преступления: кражу со взломом и грабёж. Юридически не имеет значения, что А является владельцем велосипеда, потому что воровство – а грабёж является воровством с применением силы или запугивания – это преступление против собственности, а не право (собственности). Но в реальности то, что сделал А, можно было бы назвать восстановлением в правах собственности. Некоторые люди, не заражённые юридической школой, подумают, что это оправдано. Другие подумают, что жалоба А законна, но он зашёл слишком далеко. Лишь немногие подумают, что А следует «быстро отделить», и при нынешней системе этого не произойдёт. И снова нынешняя система оказывается более гуманной и разумной, чем система Скотта.

«В анархистском обществе нет наказания за преступление, только социальные меры <не является ли наказание за преступление социальной мерой?>. Единственная социальная мера для экономических преступлений – стопроцентное возмещение убытка». Этого явно недостаточно, ведь, значит, вы можете спокойно красть. Если вас не поймают, вы сохраните украденное, а если поймают, то просто вернёте это обратно. Либертарианские сторонники свободной конкуренции также ратуют за то, что каким бы ни было наказание, но должно быть и полное возмещение убытка. Это в высшей степени справедливо. Проблема лишь в том, что это, как правило, невозможно. Украденные деньги потрачены, а украденные товары употреблены по назначению или перепроданы. Преступники, которых имеет в виду Скотт, почти всегда бедны. И он знает, что надо делать с тем, из-за чего они совершают Экономические Преступления. Если они не могут расплатиться, «их можно попросить (!) выполнить работу, если у них недостаточно средств, чтобы возместить то, что они повредили или украли». Их не надо «просить», их надо заставить. А это означает возврат к принудительному труду, к скованным одной цепью, к временному рабству, к наказанию, которого нет в нынешней системе. Осмелюсь сказать, никто до Скотта никогда не предполагал, что принудительный труд имел место в анархистском обществе.

Затем Скотт утверждает, что его версия анархии, являющаяся своего рода симбиозом – извращённым скрещением социализма и капитализма – настолько честна и эгалитарна, что при ней будет мало стимулов к совершению Преступлений Против Собственности, которые, он предполагает, будут совершать только клептоманы, бездельники и «идиоты», ведь зачем красть, если у каждого есть хорошо оплачиваемая работа? Он, видимо, не знает, что многие казнокрады, жулики и мошенники имеют или могут иметь хорошо оплачиваемые рабочие места. Смешно, но даже если он прав, остаётся вопрос, как бороться с теми, кто – неважно, по каким мотивам и причинам – тем не менее украл или иным образом нарушил неприкосновенность собственности. Его эссе о том, как бороться с антисоциальными пережитками при анархистской утопии, какой бы распространённой она ни была. Об этом и я хочу поговорить.

Я остановлюсь на понятии Скотта о «наказании». Он неоднократно заявляет, что в его анархистском обществе не будет наказания, и при этом он одобряет практики и институты – в их числе принудительный труд и тюрьмы – которые все признают за наказания. Скотт приравнивает наказание к возмездию. Хотя это слово иногда употребляется в таком ограниченном смысле, возмездие, как правило, не отождествляясь с наказанием, понимается скорее как одно из обоснований для наказания. Я не уверен, что даже наказание как возмездие может иметь место в анархистском обществе, но в любом случае возмездие является лишь одной из общепризнанных целей наказания.

Существуют три других основных (и несколько менее значимых) обоснования для наказания. Одним из них является сдерживание, что просто означает противодействие. Скотт, кажется, предполагает, что сдерживание станет основанием для наказания, так как он возражает против смертной казни, потому что она не сдерживает. Существуют специальное сдерживание и общее. Специальное сдерживание наказывает преступника для того, чтобы удержать его от повторения поступка. Это обычное обоснование для родителей в наказании детей. Общее сдерживание использует наказание, чтобы на примере преступника препятствовать другим в совершении того же преступления. Сдерживание, кажется, не играет никакой роли в пенологии Скотта.

Другое обоснование – перевоспитание. Его идея заключается в таком изменении преступника, что он больше не будет совершать преступлений. Из всех обоснований для наказания она самая зловещая и наиболее дискредитированная, потому что не имеет завершения, не говоря уже о том, что совершенно неэффективна. Наказание в виде возмездия или сдерживания достигает логического финала, когда преступник получил по заслугам (возмездие) или он наказан достаточно, чтобы отвратить других от повторения его поступка (сдерживание). Но перевоспитание оправдывает не определённый срок лишения свободы, так как никто не знает, насколько заключённый перевоспитан, и власти, осторожничая, продлевают срок лишения его свободы (для имиджа власти невыгодно, если освобождённый снова совершает преступления). Часто бывает, что освободившийся – не столько перевоспитанный, сколько уже старый и сломленный человек, не способный не только на преступление, а вообще ни на что. Скотт отказывается от перевоспитания – это один из немногих пунктов, где я с ним согласен.

Что приводит нас к третьему обоснованию наказания: ограничению правоспособности. Здесь идея в том, чтобы поместить преступника в такую ситуацию (как правило, в тюрьму), что он физически не в состоянии совершить никаких преступлений. Скотт с энтузиазмом относится к такому ограничению, хотя этим он только показывает, вероятно, неосознанно, что оправдывает наказание. Он яро выступает за «отделение» злоумышленников от всех остальных. Он говорит, что в этом случае они не в состоянии терроризировать людей вообще, не думая о том, что в этом случае они начинают терроризировать друг друга, и это очень распространённое явление в тюрьмах (убийство, воровство, анальные изнасилования и т. д.). Академические сторонники ограничения правоспособности поддерживают «селективное ограничение» – потому что мы не можем запереть всех – то есть ограничивать только тех преступников, которые совершают большое число преступлений. Этим криминалистам известно, что большинство осуждённых преступников утверждают, что больше никогда не будут совершать преступления, но лишь некоторые из них держат слово. К сожалению, социологи не в состоянии отличить, кто из преступников будет в дальнейшем совершать преступления, а кто нет. Я полагаю, не будет несправедливо сказать, что Скотт абсолютно ничего не смыслит в этих вопросах. Но это незнание не мешает ему одобрять тюрьмы. Насколько мне известно, он первый анархист, который одобряет их. Будем надеяться, что последний.

Нужны ли нам тюрьмы?

Я бы подумал, что все анархисты скажут «нет». В течение пятидесяти лет радикалы, в том числе анархисты, выступали против тюрем. До этого момента никто не подозревал, что тюрьмы возможны в анархистском обществе. Такие анархисты, как Кропоткин и Беркман, выступали с основанной на личном опыте и чрезвычайно красноречивой критикой лишения свободы. Но Скотт говорит, что они незаменимы. «Самые буйные элементы общества» должны быть помещены в «центры лишения свободы» – его эвфемизм для тюрем – и он конкретно не говорит, как долго они должны будут содержаться в «местах заключения», «без всякого досрочного освобождения, которое может угрожать обществу». Тем не менее мы не можем позволить этим заключённым (Скотт называет их «паразитами», на сталинский манер) жить за наш счёт. Запереть их недостаточно: они должны платить за своё наказание и отработать долги перед обществом.

Тюрьма должна быть «полностью самодостаточной». Это действительно было целью (так и не достигнутой) первых тюрем в Нью-Йорке. Скотт признаёт, что это не получится. Рабский труд, как известно, неэффективен. Люди, попадающие в тюрьму, – это обычно люди, у которых редко встречаются профессиональные навыки. Очевидно, что для тюремных чиновников наивысшим приоритетом является не перевоспитание и исправление заключённых, а их максимальная загруженность работой, дабы удержать от побега. Анархистские тюрьмы Скотта будут такими же. Только они будут управляться Коллективами Тюремных Охранников, Коллективами Надсмотрщиков. Какие люди добровольно станут тюремными надзирателями? Единственные люди, которые захотят ими стать, – это те, которые никогда не должны быть тюремными охранниками. Большинство из них, вероятно, будет бывшими охранниками тюрем – таких будет много – как правило, это люди с низким интеллектом, необразованные, без профессиональных навыков, обычно ни на что другое не годные.

Никакой анархист, за исключением, возможно, Скотта, никогда не опустится до того, чтобы стать тюремным надзирателем. Но, видимо, для Скотта возможно всё, когда дело доходит до организации коллектива. Назовите это коллективом, назовите его «народным», и возможно всё.

Примечательно, что Скотт говорит о том, что «самые жестокие люди в обществе» не могут быть перевоспитаны – я согласен – и должны быть изгнаны. Скотт беспокоится, однако, что изгнанные люди перейдут в другие сообщества и продолжат вести себя так же. Но, как утверждает Скотт, его анархистское общество – это современное общество, и мы должны предполагать, что Интернет по-прежнему будет доступен для размещения и распространения информации. Государство уже ведёт, например, общедоступные реестры педофилов с их домашними адресами.

Анархистское сообщество, которое вынуждено кого-то исключить, должно иметь для этого очень серьёзную причину, и может, и должно опубликовать предупреждение, характеристику изгнанного человека для всех других общин. Затем сообщество, к которому он захочет присоединиться, само решит, как поступить в этом случае.

Но есть и другой вариант. Неисправимого преступника можно убить. Скотт отвергает смертную казнь, полагая, что она не сдерживает преступность. Я намного больше знаком с социологическими исследованиями о смертной казни, чем Скотт, и в них говорится, что смертная казнь не является сдерживающим фактором. Но это означает не то, что смертная казнь не предотвращает убийство (единственное преступление, за которое смертная казнь является конституционно допустимой), а означает, что казнь не предотвращает убийство эффективнее другого серьёзного наказания, пожизненного заключения. Я изучал эти исследования и считаю их убедительными. Но это не последнее по данному вопросу.

Я категорически против смертной казни, применяемой государством. Я, однако, не против убийства невыносимых людей, в качестве крайней меры. Неисправимые смутьяны должны быть изгнаны или, если они не захотят уходить и держаться подальше, убиты. Основываясь на своих обширных исторических и этнографических разысканиях, специально изучая негосударственные анархистские типы общества, группы, племена и вождества, я знаю, что все они – все они – прибегали в некоторых случаях к смертной казни. Но ни в одном таком обществе не было тюрем. Смертная казнь совместима с анархией, поскольку эта казнь назначается не государством. Тюрьмы несовместимы с анархией.

Если анархистское общество действительно окажется перед выбором, сажать ли в тюрьму определённых преступников (сохранив жизнь), или – если по какой-то причине не изгонять – казнить их, то я говорю: казнить. Потому что анархистское общество, на мой взгляд, это лучшая возможная форма общества, хотя и не идеальная, и если мы создадим его, то нельзя допускать её разрушения. Смертная казнь вызывает сожаление, но она не ставит под угрозу основу анархистского общества. Существование полиции и тюрем – это не просто компромисс в анархистском обществе, это отменяет анархистское общество как таковое. Слишком высокая цена, чтобы платить её за жизнь нескольких подонков.

Анархистские тюрьмы Скотта настолько кошмарны, что, чтобы развенчать его, не надо критики, достаточно цитаты:

«Тех, кто находится в заключении, лучше всего держать отдельно от спальных мест и выпускать на ежедневный период работ. Те, кто не хочет работать, должны оставаться в изоляции. Большие площади объектов лишения свободы должны использоваться для производства продуктов питания для употребления на объекте. Тяжёлая работа на объекте заставляет время проходить быстрее и расходует энергию человека, так что там будет меньше насилия среди заключённых. Те, кто ставит под угрозу жизнь других людей в тюрьме, не должны посвящаться в тонкости работы. Мы не можем ожидать, что объекты заключения будут самодостаточны. <Он прав> Они будут обузой для сообщества, которому придётся принять это как часть цены за свою свободу».

Однако сообщество не должно признавать эту «обузу», если оно хочет оставаться анархистским сообществом. Сама идея оказаться тюремным охранником тошнотворна для всякого настоящего анархиста. Идея Коллективов Надсмотрщиков, выполняющих грязную работу сообщества, ещё более отвратительна и представляет опасность для анархии. Предположение Скотта о том, что при установлении анархии потребность в тюрьмах в конечном счёте отомрёт, столь же убедительно, как марксистско-ленинская мысль о том, что при установлении социализма государство в конечном счёте отомрёт. Мы знаем, как в итоге получилось. Государство никогда не отомрёт. Оно должно быть уничтожено.

Иная установка

Я подверг Скотта критике по многим конкретным вопросам. Пока я не прочитал его эссе, я бы никогда не подумал, что для любого самопровозглашённого анархиста возможно защищать систему полиции, неправедного суда, а также тюрем с принудительным трудом. Я бы подумал, что это неудачная шутка. Это плохо, но это не шутка. Я взялся за то, чтобы противостоять этому. Так сложилось, что у меня есть соответствующие полномочия и образование в таких областях, как уголовное право и криминология (социология права). Но любой информированный анархист, который понимает, что такое анархизм, – а Скотт не понимает, – сам бы дошёл до большей части моей критики.

Причина, почему Скотт (очевидно, это легковозбудимый выпускник колледжа, левацкий белый мальчик из среднего класса двадцати-с-чем-то лет) завёл свой анархистский ответ преступности куда-то совершенно не туда, в том, что он начал с неправильного вопроса. Верный вопрос не имеет ничего общего с преступлением и наказанием. Это государственнические вопросы, а не анархистские. Анархизм о том, как люди могут максимально гармонично жить вместе. Анархистское общество не связано с преступлением и наказанием. Оно связано с урегулированием конфликтов и споров.

Здесь не место для повторения того, что я написал и опубликовал о разрешении споров, и как некоторые из нескольких форм разрешения споров могут найти своё место в анархистском обществе. Читатель может поискать эти тексты в Интернете или обратиться, например, к статье «Правосудие: первобытное и современное»[32]. Хотя Скотт бросается такими словами, как «арбитраж», он не знает, что они означают. А я знаю.

Настоящий «анархистский ответ преступности» касается не преступности, которую анархия по определению отменяет, а скорее решений проблем между людьми, или, по крайней мере, обеспечения средств для их решений, таких как посредничество и третейский суд, или, если ничего не помогает, изгнание или казнь. Возможности таких методов должны быть исчерпаны, прежде чем прибегать к полицейским, судам и тюрьмам Скотта. Единственное различие между системой уголовного правосудия Скотта и существующей системой уголовного правосудия в том, что его вариант намного хуже. Английские и американские суды общего права в течение почти тысячи лет размышляли о вопросах, которые даже не пришли Скотту в голову. Самый страшный их критик – и это был бы я – должен был бы признать, как и я, что есть некоторая мудрость в том, к чему они пришли.

И такие вот заявления (курсив мой) бессмысленны, если не сказать отвратительны: «Мы должны признать, что может понадобиться опыт нескольких поколений в новом обществе и множество осуждённых на тюремное заключение до того, как общество в целом освободится от дурного влияния капитализма, авторитаризма и шовинизма». Или, я бы добавил: освободится от дурного влияния левизны, культурологических исследований (о феминизме, неграх, квирах и пр.) и морализма. Марксисты обещали нам, что через несколько поколений (они изъяснялись расплывчато) государство отомрёт. Они не выполнили своего обещания. Скотт обещает, что понадобится лишь «несколько поколений», пока отомрут анархо-менты, анархо-суды и анархо-тюрьмы. Если всё это действительно сохранится в течение, скажем, ста или более лет, это никогда не исчезнет и должно быть уничтожено анархистской революцией против полицейского государства, называющего себя анархистским. Но я предпочитаю, чтобы всего вышеперечисленного вообще не было.

2011

Правосудие: первобытное и современное

В 1948 году в плато Тонга (замбийском анархистском обществе в Африке) несколько молодых людей выпивали вместе, что с молодыми часто случается. Вспыхнула ссора. Один человек – А, ударил другого – Б, который позже скончался от полученных травм. Клан Б потребовал не мести, но компенсации, и не от А, а от его клана. Здесь, как и во многих первобытных обществах, ответственность индивидуальна внутри группы, но коллективна для других групп: это стимулирует группы сдерживать своих смутьянов. После долгих обсуждений внутри кланов и между ними состоялась встреча между представителями обеих групп – но это происходило не в западной традиции состязательности судопроизводства.

Родственники А сидели на одной стороне, а родственники Б сели на другой. Но самые важные участники спора сидели посередине. Это были люди, связанные с обеими сторонами, преимущественно родственными, а также экономическими и иными отношениями – и существовали перекрёстные связи между этими людьми, которые были по-разному связаны с обоими участниками происшествия. Посредники (чей авторитет повышался в случае разрешения спора) были в первую очередь заинтересованы в достижении решения, которое удовлетворило бы всех, и, во-вторых, в погашении эмоционального накала. В результате после долгих разглагольствований стороны пришли к компенсации, катарсису и разрешению.

Ещё лет на сорок раньше такая же проблема рассматривалась во многом похожим, но несколько отличающимся способом среди фермеров Ифугао, выращивавших мокрый рис в северной части Филиппин (они тоже были анархистами, но в более стратифицированном обществе, чем в плато Тонга). Опять же, спорщики пригласили на встречу своих родственников, но теперь с оружием в руках. Но люди посередине были также вооружены и поочерёдно угрожали своим родственникам с каждой стороны, что если те не образумятся, то они, сохраняющие нейтралитет, займут противоположную сторону и склонят чашу весов силы.

Также истец в Ифугао может обратиться к монкалуну (посреднику), (относительно) богатому «авторитетному человеку», влиятельному и уважаемому, – обычно это удачливый охотник, который не связан с любой из сторон. Единственное принуждение в процессе таково, что посредник, известный своими расправами над врагами, в случае необходимости станет запугивать ответчика в принятии своего посредничества. После согласия ответчика на это все контакты между спорщиками, кроме как через посредника, запрещены. Монкалун является арбитром, он занимается челночной дипломатией. Он получает высокую плату в случае мирного урегулирования, его репутация повышается, что ведёт к увеличению количества обращений к нему. Поэтому он работает без устали и, как правило, беспристрастно: убеждая истца в непомерности его требований и раздувая эти требования перед ответчиком – он «каждому участнику спора представляет сильные свидетельства в пользу другой стороны и часто пренебрегает её слабыми сторонами» (R.F. Barton).

Очевидно, что сначала обвиняемый будет вести себя враждебно, чтобы показать, что им нельзя помыкать. Ему позволяется сохранить лицо. Если посредник не справляется – или хочет усилить давление с целью решить спор – он объявляет во всеуслышанье о своём выходе из дела. Смысл в том, что он умывает руки от крови, которая прольётся после его удаления. Затем следуют две недели перемирия или время на размышление, когда распри запрещены. Всем известно, что если не возобновляется и не достигает успеха посредничество, то альтернативой становится кровная месть. Обычно заключается мир.

В первобытных обществах обычно распространены многократные отношения (в терминологии Макса Глюкмана), основанные на множественных интересах. Когда кто-то в одно и то же время приходится вам соседом, троюродным братом, напарником и т. д., то появляется больше поводов для конфликтов, но также существует и очевидная заинтересованность в их решении. Люди станут полагаться на переговоры или посредничество, и обычно будут достигать компромиссного решения. В современных социально-дифференцированных иерархических обществах спорщики (состоящие в однократных, недолговременных отношениях, часто выражающихся в единичных контактах) опираются на судебное разбирательство (а иногда и арбитражное разбирательство, имеющее для сторон обязательную силу), когда результатом становятся победа или поражение в результате решения третьей стороны. И действительно, обстоятельства, в которых судебное разбирательство работает лучше всего – это те случаи, когда рассматриваются однократные отношения, которые суд призван расторгнуть (посредством развода, выселения, лишения свободы и др.).

Переговоры и посредничество эффективны в первобытных обществах, потому что являются добровольными и спорщики относительно равны. В современном обществе обращение к этим процедурам часто не является добровольным, а спорщики часто не равны. Идеология закона – судебного разбирательства – это равное правосудие по закону. Но это не то равенство, чтобы делать вид, будто люди равны, ведь это не так. В США суд мелких тяжб, «народный суд» – это учреждение, где «народ» преследуется налоговыми органами и выселяется на улицу домовладельцами.

В первобытных обществах продолжающиеся отношения становятся основой для разрешения спора. В современных обществах они часто мешают разрешению споров. Подавляющее большинство арестов, даже после тяжких преступлений, никогда не доходят до суда. Исследования преступлений в Нью-Йорке обнаружили, что эти дела «разваливаются», они не идут в суд, и не от перегруженности судов, как принято считать, но главным образом из-за предшествующих отношений между жертвой и обвиняемым. В делах межличностного насилия в 56 % случаев имелись предшествующие отношения, половина из этих дел связана с убийствами. Даже в делах кражи со взломом и воровства, что удивительно, предшествующие отношения установлены в 35 % случаев. То, что закон рассматривает в качестве преступлений, обвиняемые часто рассматривают как что-то другое, например, как самостоятельное взыскание задолженности. Но даже если дела с предшествующими отношениями всё же в большинстве являются преступлениями, они всё равно разваливаются, так как либо жертвы не дают им ход, либо прокуроры не принимают их всерьёз (на самом деле это порочный круг). Судебное разбирательство обычно бессильно в случаях предшествующих отношений, за исключением развода или выселения, т. е. когда оно расторгает отношения. Первобытные общества, где практически все споры – это случаи близких взаимоотношений, умеют справляться с этой проблемой. Современные общества терпят неудачу именно там, где первобытные преуспели.

В 1960-е годы, когда в американском обществе конфликты были повсеместны, учёные призывали к исследованиям «конфликтного урегулирования». К 1980-м они стали говорить о «рассмотрении споров» – как будто рассмотрение это уже оправдывающее обстоятельство, хотя оно и не решает людские проблемы – в значительной степени из-за того, что орды судей, адвокатов, профессиональных посредников и арбитров тогда и тем более сегодня имеют корыстные корпоративные интересы в этих рассмотрениях.

В 1974 году специалист корпорации RAND[33] Ричард Данциг призвал к «дополнительной децентрализованной системе уголовного правосудия», отчасти вдохновлённой судебной практикой народности кпелле в Либерии (на самом деле больше похожей на судебное разбирательство – стороннее принуждение – чем на посредничество). Под «дополнительной» Данциг имел в виду не замену, а статус-кво. Он предостерегал эту систему от подчинения её судебной системе. Но он никак не объяснял, каким образом системы могли сосуществовать, если одна не была бы в подчинении у другой.

Данциг писал это в разгар американских «правовых революций» 60-х и 70-х годов, когда угнетённые группы, вроде бедняков, расовых меньшинств и даже заключённых становились частью правовой системы – не как обычно, в качестве обвиняемых, а в качестве истцов, требующих соблюдения своих прав. Элитарные судьи и адвокаты вдруг обнаружили, что суды перегружены делами (за исключением федеральных судов, которых, как правило, эта чаша миновала), и что им каким-то образом надо искать повод не заниматься нищебродами в свой присутственный день в суде. Альтернативное урегулирование споров стало таким обходным манёвром.

Данциг не понимал, что разрешение конфликтов методами первобытных обществ является эффективным только потому, что эти методы не являются дополнением к принудительным государственно-правовым институтам. Они эффективны потому, что являются неотъемлемой частью социальной структуры анархистских, первобытных обществ. Регулирующие процессы, не всегда работающие даже в эгалитарных анархистских обществах, вряд ли заработают в каких-либо государственных классовых обществах.

Тем не менее в 1980-е годы Министерство юстиции США финансирует районные судебные центры (РСЦ) для посредничества при разрешении споров – споров, которые почти всегда отклоняются судами, с согласия прокурора. Эти РСЦ не являлись учреждениями, куда люди обращались добровольно. Вероятно, лишь немногие жители окрестностей вообще знали об их существовании. А если и знали, то игнорировали их. В таком центре в городе Дорчестер (штат Массачусетс) за два года было всего четыре обращения.

Если бы эксперты-аналитики в принципе умели мыслить социологически, они бы расположили эти РСЦ в районах с высокой сплочённостью населения, по примеру их предполагаемых прототипов, примитивных обществ. Эти центры следовало бы организовывать в Бруклине, а не в Дорчестере. Но в Бруклине живут богатые и белые, и тамошние сознательные граждане-домовладельцы вполне способны получить от судебной системы то, что они хотят, и иметь ту судебную систему, которую они хотят. По большому счёту, там так и есть. Политическая наука – это политика, а не наука.

Таким образом, там, где решение могло бы работать, не существует проблемы, а где есть проблема, там не работает решение. РСЦ были устроены в бедных районах с «атомизированной социальной средой». Они рассматривали незначительные споры между людьми, состоящими в постоянных отношениях, и не рассматривали споры бедняков с бизнесом или бюрократией. Другими словами, они систематически пренебрегали спорами, имевшими значение выше личностных и вытекавшими из основных отличий в богатстве и власти. Так же обстояло дело и с судебным разбирательством, но не в такой неизменной индивидуализированной и упрощённой степени. В РСЦ посредничество было таким же принудительным, как судебное разбирательство, но без надлежащей правовой процедуры и верховенства закона. Нет никаких доказательств, что РСЦ справедливее судов или столь же справедливы, как суды, но есть некоторые свидетельства большего удовлетворения спорщиков – другими словами, к этим спорщикам был найден подход.

В процессе спора в первобытных обществах также большое значение придавалось удовлетворению сторон. Но в тех обществах различия в богатстве, власти, статусе и престиже намного меньше, чем в цивилизованных обществах, а также эти различия прозрачны для всех. Если происходит несправедливость, она, вероятно, будет очевидна. Если посредник в Ифугао демонстрирует вопиющую предвзятость – чего он не может делать, в то время как наши судьи могут скрыть её за туманом юридической риторики – он в лучшем случае никогда снова не будет принят в качестве посредника, а в худшем он будет пронзён копьём.

Первобытные люди могут неохотно принимать компромиссные решения, но обычно они принимают их добросовестно. Для них гармония, поскольку она будет восстановлена, является побочным продуктом добровольного и взаимосогласного мирового соглашения, которое в свою очередь можно рассматривать как побочный продукт плотной сети социальных отношений и духа общественной гармонии. Но для соискателя второсортного РСЦ-шного правосудия, отпускаемого в тени государства, этот процесс не столько решает, сколько вытесняет проблему. Вместо справедливости вы иногда получаете возможность быть удовлетворённым. Посредничество РСЦ больше похоже на групповую психотерапию в духе нью-эйджа, чем на что-то, хоть как-то похожее или на западное верховенство закона, или на первобытное общественно согласованное урегулирование конфликта. Это худшее из обоих вариантов.

Судебное разбирательство является плохим способом урегулирования споров, за исключением, может быть, споров между крупными, хорошо организованными, хорошо финансируемыми юридическими лицами, такими как корпорации, профсоюзы и государственные учреждения, чьи интересы в суде представляют эксперты по правовым вопросам. И судебное разбирательство подходит таким «постоянным игрокам», как прокуроры, корпорации и землевладельцы, лучше, чем таким «новичкам», как обвиняемые в уголовных преступлениях, потребители и арендаторы. Но даже «имущие», которые регулярно побеждают, всё чаще обращаются к посредничеству и арбитражу. В их случае эти методы работают, потому что спорящие равны, по крайней мере, в том смысле, что они – величины одного порядка, а в некоторых случаях и потому, что между ними существуют постоянные отношения (например, между поставщиками и покупателями или корпорациям и профсоюзами), которые скорее выдержат альтернативное урегулирование споров, чем судебное разбирательство. (Любопытно, что в сфере бизнеса результаты арбитражных дел соотносимы с результатами при посредничестве РСЦ – стороны хотят как лучше, но нет данных, что стороны получают лучшие результаты.)

Если спорящие не равны, формальное правосудие занимает сторону богатой или сильной стороны, но у неимущих есть, по крайней мере, несколько видов защиты: уже существующие законы, права и процедуры. Но когда спорящие не равны и неофициальное правосудие вновь благоприятствует богатым и сильным, побеждённая сторона не может ссылаться на законы, права и процедуры. Если они апеллируют к закону, то их выставляют неразумными несговорчивыми смутья нами. И они остаются с мнением, что им лучше бы не высовываться, идти своей дорогой и принять всё как есть.

Мораль сей басни такова: если вам нужны только методы разрешения конфликтов, меняйте не только методы, но и общество.

Библиография

Auerbach J.S. Justice Without Law? Non-Legal Dispute Settlement in American History. N.Y.: Oxford University Press, 1983.

Barton R.F. Ifugao Law. Berkeley: University of California Press, 1969.

Black D. Sociological Justice. N.Y.: Oxford University Press, 1989.

Cain M., Kulcsar K. Thinking Disputes: An Essay on the Origins of the Dispute Industry // Law & Society Review. 16 (1981–82). P. 375–402.

Colson E. Social Control and Vengeance in Plateau Tonga Society // Africa. 23(3) (July 1953). P. 199–211.

Diamond S. The Rule of Law versus the Order of Custom // The Rule of Law / Ed. by R.P. Wolff. N.Y.: Simon & Schuster, 1971.

Felstiner W.L.F. Infl uences of Social Organization in Dispute Processing // Neighborhood Justice: Assessment of an Emerging Idea / Ed. by R. Tomasic & M.M. Feeley. N.Y.; L.: Longman, 1982.

Galanter M. Why the ‘Haves’ Come Out Ahead: Speculations on the Limits of Legal Change // Law & Society Review. 9 (1974). P. 95–151.

Gibbs J.L., Jr. The Kpelle Moot: A Therapeutic Model for the Informal Settlement of Disputes // Africa. 33(1) (Jan. 1963). P. 1–11.

Gluckman M. The Judicial Process Among the Barotse of Northern Rhodesia. Manchester: Manchester University Press for the Rhodes-Livingstone Institute, 1955.

Gulliver P.H. Dispute Settlement Without Courts: The Ndeneuli of Southern Tanzania // Law in Culture and Society / Ed. by L. Nader. Chicago: Aldine Publishing Company, 1969.

Gulliver P.H. Negotiations and Mediation. Working Paper N 3. Berkeley: University of California, 1973.

Koch K.-F. Pigs and Politics in the New Guinea Highlands: Confl ict Resolution Among the Jale // The Disputing Process – Law in Ten Societies / Ed. by L. Nader & H.F. Todd, Jr. N.Y.: Columbia University Press, 1978.

Koch K.-F. War and Peace in Jalemo: The Management of Confl ict in Highland New Guinea. Cambridge: Cambridge University Press, 1974. Merry S.E. Defin ing ‘Success’ in the Neighborhood Justice Movement // Neighborhood Justice.

Nader L., Todd H.F., Jr., eds. The Disputing Process – Law in Ten Societies. N.Y.: Columbia University Press, 1978.

Tomasic R. Mediation as an Alternative to Adjudication: Rhetoric and Reality in the Neighborhood Justice Movement // Neighborhood Justice. Tomasic R., Feeley M.M., eds. Neighborhood Justice: Assessment of an Emerging Idea. N.Y.; L.: Longman, 1982.

Vera Institute of Justice. Felony Arrests. Revised edition. N.Y.: Longman, 1981.

Yngvesson B., Hennessey P. Small Claims, Complex Disputes: A Review of the Small Claims Literature // Law & Society Review. 9 (1975). P. 219–274.

Мюррей Букчин и Знахари

Мюррей Букчин, анархист-ренегат, ведёт войну против нового или неортодоксального анархизма уже больше десяти лет. Наш почётный директор в отставке клеймит всех направо-налево «анархистами стиля жизни», хотя своими теориями он мало чем от них отличается, что как-то ускользнуло от общественного внимания^1. Мне не составило труда выявить его противоречия в моей книге «Анархия после левачества»2. Среди необычных затронутых тем оказалась тема примитивистов. По Букчину, это все, кто считает, что анархия изобилия в первобытных обществах актуальна для современных анархистских теории и практики. Сюда вполне можно включить и самого Букчина с его заслуженно забытым опус-магнумом «Экология свободы» (1982)[34], от выводов которого он при каждом переиздании всё больше и больше отрекается (и обычно – от лучших фрагментов книги). Букчин набрасывается на тех примитивистов, которые по наивности попались ему на глаза. Многие образчики его клеветы на этих ребят я развенчал в других местах^3. Здесь же я хочу поговорить об одном из его наваждений: о шаманизме.

Наш берлингтонский мудрец говорит: «Одним из величайших достижений эпохи Просвещения было распространение критического взгляда на прошлое, осуждения табу и обмана со стороны шаманов, которые делали целые племена жертвами неразумных обычаев и абсурдности, державших их в рабстве иерархии и классового господства, которые при этом всё же разоблачали западные ханжество и условности»4. Мне понадобится время, чтобы разобраться в этой путанице. Но вкратце: согласно другому тексту Мюррея Букчина у первобытных людей нет классового господства^5.

Наш почётный директор в отставке мог бы начать свою дискуссию о первобытном обществе словами Руссо: «Начнём же с того, что отбросим все факты, ибо они не имеют никакого касательства к данному вопросу»6. Прославляя, или, скорее, дискредитируя Просвещение открытием примитивизма, наш профессор тут же заново его славит, теперь – опровержением примитивизма, осуждая табу и шаманов-обманщиков, держащих людей в рабстве. Но каким образом «критический взгляд на прошлое» способствует этим прозрениям? Люди в XVIII веке мало интересовались и ещё меньше знали историю племенных обществ, за исключением тех, о которых идёт речь в Библии и в античной литературе^7. Они не могли знать больше, даже если бы захотели. Они только начинали учиться понимать свою собственную историю. Ничего подобного тому, что мы сегодня называем этнической историей, тогда было невозможно. Букчин подразумевает, что Век Разума был первым историческим периодом. На самом же деле он был последним периодом, когда отсутствовал принцип историзма.

В эпоху Просвещения постулировалась универсальная и неизменная человеческая натура. Люди всегда и везде одинаковы: различны только их обстоятельства^8. Философы исходили из того же, из чего исходит Букчин: «Данные наблюдений за всеми людьми во всех ситуациях должны быть опытным путём перевёрнуты вверх дном, чтобы установить подлинность тех неизменных и универсальных принципов человеческой натуры, которые бы по естественным мотивам были признаны само собой разумеющимися»9. (Поразительно похожим языком написана рецензия в малодоступном научном издании на одну из худших книг нашего профессора: «Образованность не является ни присущим ему качеством, ни точкой его опоры»; скорее, его «метод в том, чтобы перевернуть вверх дном мировую историю – более или менее случайным образом» в поисках примеров, якобы подтверждающих его тезисы^10.) Согласно Юму, похожие обстоятельства есть причина похожего поведения: «Общепризнано, что существует значительное единообразие в поступках людей всех наций и эпох и что человеческая природа всегда остаётся одинаковой во всех своих принципах и действиях. Одинаковые мотивы всегда порождают одни и те же поступки»[35]. Политик в Британии и Америке XVIII века, к примеру, в той же ситуации поступит так же как афинский, римский или флорентийский политики из рассказов Фукидида, Ливия или Макиавелли (который, кстати, вывел то же наблюдение^11). У философов всё время попадаются такие заявления, как у Монтескьё: «Удивительно, что и современная история дает нам пример того, что произошло тогда в Риме: ибо люди во все времена испытывают одинаковые страсти, но поводы, приводящие к великим переменам, различны, хотя причины всегда те же самые»12. Так что у первобытных людей и поучиться было нечему. Они являлись всего лишь примерами той ступени развития общества, что была знакома по сочинениям Гомера, Гесиода, Тацита и по Ветхому Завету. Наш профессор без объяснений осуждает такую точку зрения как «социобиологический <sic> нонсенс»13.

Букчин всегда утрирует, о чём бы он ни говорил, но его филиппик против шаманизма достигает нового уровня эпилептоидного буйства, достойного викторианского миссионера. Не будь это демонстрацией его невежества в области литературы по шаманизму, я бы подумал, что он слышал о характеристике, данной антропологом Джорджем Фостером магическим лечебным подходам как «персоналистическим»14 (сомнительное содержание – один из худших эпитетов по отношению к Букчину). Что общего у шаманизма с «критическим взглядом на прошлое»? Очевидно, Букчин не имеет понятия об известности шаманов во многих культурах или что шаманизмом были одержимы многие представители боготворимого им Просвещения: Дидро, Гердер, Моцарт и Гёте «выносили из развернувшейся дискуссии о шаманизме что-то своё, что впоследствии придавало особое направление их деятельности»15.

«Обман со стороны шаманов» является грубейшим демагогическим клише свободомыслия. Многие первобытные общества не имеют шаманов, которые могли бы их обманывать. Многие не подвержены страхам перед сверхъестественным. Некоторые соприкасаются с миром духов лишь время от времени^16. Шаманы – целители посредством сверхъестественного – обычно не являются мошенниками (хотя шарлатаны есть в любой профессии): они верят в то, что делают^17. И то, чем они занимаются, помогает. Медицина проявляет большой интерес к их лечебным средствам^18. Кроме того, шаманы облегчают страдания жертвам болезней, объясняя их. Американские врачи делают то же самое, если они знают причину. Действительно, до недавнего времени это было почти единственное, чем они могли помочь пациенту, как указывают такие непохожие мыслители: Жан-Жак Руссо и Иван Иллич. Психоанализ, в конце концов, это секуляризованный шаманизм^19. Сегодня «многие антропологические исследования подтверждают эффективность ряда медицинских практик племенных, крестьянских и других народностей»20.

Чтобы утверждать, как это делают некоторые шаманы, будто они могут летать, воплощаться в животных и так далее, вероятно, надо быть сумасшедшим, верно? Ну, так некоторые шаманы действительно сумасшедшие – по нашим меркам. В некоторых обществах, более гуманных по сравнению с нашим, над психотиками не издеваются, их не боятся и не сдают на попечение государству, они почитаются за свой дар изменённого состояния сознания – и признаются шаманами. Их мистические опыты, хоть они и неотличимы от шизофрении, имеют социально значимый характер^21. Помешанные люди не притворяются. Чтобы верить миссионерской карикатуре на шаманизм – мало отличающейся от умаления достоинств конкурентов – надо настолько мало доверять первобытным людям, что удивительно, как вообще им удалось не сжить со свету род человеческий. Как объясняет Роберт Лоуи, шаманы часто используют магию для личной выгоды, но вот «их безопасность часто весьма иллюзорна» из-за угроз мстительных родственников, «и во многих местностях вознаграждения шаманов нельзя назвать щедрыми». Букчин сам отмечает, что шаманизм может быть опасен^22, но не в той мере, чтобы ослабить свои аргументы.

Нашего профессора в отставке шаманы раздражают настолько, что он даже обвинил в шаманизме Дэвида Уотсона!23 Букчин полагает, будто Уотсон виноват в его плохом самочувствии. Или он выплескивает свое недовольство западной медициной на шаманов. Обличительная речь этого бывшего декана настолько гневная, злобная и изобилующая повторениями, что можно заподозрить личностный аспект. Мои разыскания обнаруживают такую возможность. В 1983 году великий шаман из эскимосов Аляски по имени Тикигак объявил, что это он в марте 1953 года убил Иосифа Сталина с помощью зловредной магии^24. (Вероятно, это было сделано в отместку за жестокое преследование шаманов в Советском Союзе^25 – антишаманизм является ещё одним предрассудком, который наш профессор разделяет со своими воспитателями-сталинистами.) Букчину следует побеспокоиться.

Есть ощущение, что Букчин почерпнул свои представления о первобытной религии из фильмов о Тарзане. Отсталые примитивные люди, верит он, являются манипулируемыми жертвами своих шаманов (слово «знахари» лучше передаёт то, что он имеет в виду). По всем признакам, Букчин не представляет, кто такой шаман на самом деле. Шаман – это целитель, излечивающий человека посредством сверхъестественной силы. Непонятно, каким образом такое умение воплощается в политическую власть в тех обществах, где не существует силовой политики. В любом случае, в некоторых первобытных обществах нет особенного человека, который считался бы духовным мастером. Они редко встречаются среди собирателей. Есть практикующие время от времени, которые добывают себе пропитание наравне с остальными. Многие из них получают малое вознаграждение, в экономическом смысле ничтожное^26.

Доступность шаманских способностей широко распространена и там, где уже есть старые шаманы. Среди австралийских аборигенов «любой взрослый житель племени (включая женщин) может практиковать некоторые формы чёрной магии, и неважно, являются они колдунами <=шаманами> или нет». Так, в племени валбири почти каждый мужчина старше 30 лет является колдуном^27. В одном племени бушменов половина всех взрослых мужчин и треть женщин «учатся входить в транс» и это позиционируется жителями как проявление их заветного эгалитаризма^28. Среди других бушменов, из наблюдений в 1950-е годы, из сорока пяти мужчин тридцать два были практикующие целители, девять были старики, отошедшие от врачевания, и только четыре человека не обладали таким даром: «Среди бушменов трудно найти человека, который бы не был колдуном»29. Способность врачевания традиционно передаётся, а не продаётся, ведь активность одного стимулирует активность остальных^30. В племени тикопия принято, что любой может практиковать магию, а не поручать это специалисту, хотя определённые формы магии отводятся определённым социальным рангам. Среди яномамо, племени, практикующего подсечно-огневое земледелие, шаманизм «это статус или роль, стремиться к которой может каждый, а в некоторых деревнях большая часть мужчин являются шаманами»31. Среди хиваро большинство стариков «более или менее посвящены в это искусство»32. В таком случае говорить об обмане со стороны шаманов абсурдно – кого они дурачат, друг друга? Однако наш профессор утверждает, что в большинстве случаев шаманы были мошенниками^33.

Но шаманизм не является лёгкой альтернативой работе. Часто потенциальные шаманы, как и потенциальные врачи в нашем обществе, проходят трудное и долгое посвящение^34. И как уже отмечалось, шаман трудится наравне со всеми.

В нашем обществе слияние религии и морали, закреплённое церковью, образует идеологию угнетения. Но у первобытных народностей типа бушменов, типа греков гомеровской или классической эпохи божества не связаны напрямую с нравственными ценностями добра и зла. Как выразился Э.Б. Тайлор, у них было «богословие без морали»35. Если Букчин думает, что основной религиозной деятельностью первобытных людей является умилостивление духов, к которым они относятся с благоговением и страхом, то он снова спутал фильмы про Тарзана с документальным кино. В «простейших обществах» молитва – выражение зависимости – редко имеет значение^36. Поэтому бушмены не столько молятся богам, сколько ругают их за трудные обстоятельства: «Бушмены говорят, что бранятся на своих богов»37.

Гораздо более важной, чем молитва, является магия, определяемая тем, как люди пользуются словами, предметами и ритуалами, применяя сверхъестественную силу для своих целей^38. Маг не вымаливает сверхъестественную силу, он овладевает ею. Как говорил с уважением Пол Радин[36] про индейцев виннебаго, хотя то, что они делают, можно назвать молитвой, «кажется, что происходит чисто механическое взаимоотношение причины и следствия между приношениями людей и принятием этого со стороны духов. Последние не могут своевольно отвергнуть приношения, если только в теории»39.

Букчин так редко цитирует актуальные и заслуживающие внимания исследования, что когда он всё-таки снисходит до этого, нужно держать ухо востро. Он цитирует книгу Пола Радина «Мир первобытного человека»40 (1953) в поддержку своей мысли, что шаманы – это разбойничающие сеятели страха. Наш профессор не объясняет, почему он не привлекает тот же источник, когда тот опровергает его мысль о «бездумном», принудительном обычае^41. Радин описывает шаманизм только в одном обществе – у йокутов центральной Калифорнии. Он также описывает религию другого народа, эскимосов, но без упоминания их шаманизма, что любопытно, ведь эскимосский шаманизм, пожалуй, наиболее известный из всех. С другой стороны, пример эскимосского шаманизма не поддерживает тезис, что шаманы запугивают и эксплуатируют своих собратьев. В силу общественного положения их шаманов те не осуществляют никакого управления^42. Нет этого и среди виннебаго, по которым Радин является экспертом^43.

Небольшая часть текста, на которую ссылается Букчин, основывает свои обобщения на наблюдениях в одном обществе, у индейцев йокутов центральной Калифорнии. Вот что наш профессор почерпнул из Радина:

Позвольте мне подчеркнуть, что Пол Радин (которого я привлекал в качестве источника в «Экологии свободы») очень скептично относился к шаманам, считая их первыми политиками в обществах аборигенов, мошенниками, манипулировавшими своими пациентами ради собственной выгоды (что не значит сказать, будто некоторые из них не могли иметь добрые намерения <?>). Он продемонстрировал, что жизнь шамана была далека от призвания, но часто оказывалась хорошо организована и основывалась на трюкачестве, умении, передаваемом от отца к сыну через поколения. В консолидированных племенах шаманы становились элитой, чьё положение основывалось на альянсе с другими элитами, типа вождей^44.

Букчин цитирует Радина, который вроде как говорит, что альянс шаманов и вождей являет собой «чистейшую разновидность бандитизма». И последняя цитата: «Обычный человек испытывает ужас перед практическими последствиями действий шаманов»45. Только цитаты, без ссылок на источник. За исключением цитат, которые вводят в заблуждение, каждая отсылка к Радину является ложной.

Во-первых: Радин не говорит, что эти шаманы – политики, тем более – первые политики. Вместо этого он раскрывает тему альянса в одном племени между шаманами и вождями. Он не изображает этих конкретных шаманов применяющими политическую власть: как раз из-за её недостатка они и вступили в союз с вождями. И страх, который они вызывают в людях, «происходит не из-за их необычных способностей, которые они демонстрируют, будучи шаманами, – по сути, в этом нет ничего особенного, – а именно из-за этой связи с вождями»46.

Во-вторых: Радин не говорит, что шаманы были мошенниками, манипулирующими своими пациентами. По определению, все шаманы не могут быть мошенниками, так как мошенник это тот, кто действует непрофессионально, а профессиональные стандарты соразмерны сложившейся практике. Шаманизм является древнейшей профессией^47. Также шаманы не манипулируют своими подопечными (как? до какого предела?); в худшем случае они завышают цену. А свидетельств честности шаманов предостаточно.

В-третьих: Радин не говорит, что шаманизм не является призванием. Очевидно, что это так, и в религиозном, и в повседневном смыслах этого слова^48. «Призвание» к шаманизму люди получают во сне. Шаманизм это профессия и, следовательно, призвание, иначе Букчин не называл бы шаманов мошенниками!

В-четвёртых: Радин не говорит, что шаманы хорошо организованы. Напротив, он говорит, что «все их организаторские навыки получают развитие в отношениях с вождями племени»49. Шаманизм совсем не обязательно хорошо или вообще как-либо организован. Йокутские шаманы были единственными в округе и настолько далеки от организованности, что практиковали чёрную магию по отношению друг к другу. В центральной Калифорнии, где обитают йокуты, согласно Э.Л. Кроберу «инициированные шаманы не образуют никакого сообщества или ассоциации»50.

В-пятых: Радин не говорит, что в консолидированных племенах шаманы формируют социальную элиту. Это не позволяет их взаимная ревность. Радин всегда описывает шаманов как не связанных между собой индивидуумов. Согласно другому источнику, «не существует формальной организации шаманов»51. Они взаимодействуют не друг с другом, а с вождями, один на один. И Радин не ссылается ни на какие «консолидированные племена», такое выражение неизвестно в антропологии. Только наш отставной профессор знает, что это значит.

В-шестых: Радин даже не говорит, что жизнь шамана основана на обмане! Он мог так думать, но он этого не сказал. В его аргументе – не в аргументе Букчина – относительно альянса шаманов и вождей эффективность магии не имеет значения. Если бы заклинания в самом деле работали, такой альянс принял бы страшный оборот.

В-седьмых: Радин не говорит, что статус шамана наследовался по мужской линии. Он не рассматривает эту тему. Это случалось у йокутов, обычной практикой для сыновей было идти по стопам отца, но призвание мог обрести любой адепт или даже тот, кто не стремился к нему: «Теоретически каждый человек может овладеть такой способностью»52. В других обществах, таких как бушмены, яномамо и хиваро, этот дар был распространён безотносительно родства.

Какое огромное количество дезинформации Букчин уложил всего в три предложения! У своего бывшего кумира Иосифа Сталина Букчин научился – как часть того, что Ханна Арендт называла «тоталитарным искусством лжи» – тому, что большая ложь воспринимается лучше маленькой^53. Чем больше ложь, тем труднее поверить, что кто-то может говорить такие вещи, если они не являются правдой. И большую ложь труднее опровергнуть из-за её объёма. Говоря, что он не лжёт, исходя из своих «моральных норм»54, Букчин покрывает все свои прочие обманы. Его нормы настолько низкие, что можно на них наступить. Или, по выражению Оскара Уайльда, если демократу вздумается швырнуть грязью, ему и нагибаться незачем^55.

Даже после исправлений измышлений нашего профессора есть ещё пара вещей, которые Радин действительно высказал и которые требуют поправок уже сами по себе. Он сказал, что «страх» перед шаманизмом «присутствует в обычном человеке». Эти слова следует понимать в контексте темы его главы «Экономические пути использования магии и религии». Букчин, как мы видели, подчеркнул роль, которую играют «ужас и кошмар» в первобытной религии^56. Это изображение «первобытных племён, всецело поглощённых и практически парализованных страхом», которое примеры Радина опровергают: «Каждый этнолог с мало-мальским опытом полевых исследований, конечно, знает, что таких обществ не существует»57.

Другими словами, йокуты не то общество, каким его рисует наш профессор. Йокуты это плохой контрпример. Но источники, на которые опирается Радин, даже йокутов не описывают в мрачных красках. Важнее то, что общество йокутов является куда более особенным, чем думал Радин.

Он выбрал йокутов как типичное общество охотников-собирателей с одной особенностью: «фиксированной единицей обмена»58, т. е. вампумом[37]. Племенное общество с денежной экономикой – это весьма своеобразный пример. Ещё более очевидным признаком того, что это было не обычное общество собирателей, являлось наделение вождя властью. Или этот признак характерен скорее для одного типа обществ: оседлых. Йокуты жили в постоянных поселениях, хотя лето проводили во временных лагерях. Они заготавливали в большом количестве запасы на зиму. В некоторых (не во всех) обществах собирателей оседлость связывается с возникающей политической властью и сословностью^59.

Каким бы ценным ни являлось рассуждение Радина по поводу таких сообществ, оно не подходит для неоседлых собирателей вроде бушменов, которые являются именно такими первобытными людьми, которыми интересуются примитивисты. Наличие вождя знаменует собой решительный разрыв с таким образом жизни. Эти «переменно формирующиеся вождества, промежуточные формы, которые, очевидно, происходят из эгалитарных обществ и предшествуют возникновению всех известных первобытных государств»60. Букчин, забывший выводы своего рассуждения, соглашается: «Например, вождество в простом племенном сообществе в потенциале было иерархией, обычно находившейся в стадии становления»61. А значит, руководящего класса нет даже в вождестве. Но если йокуты и не типичные охотники-собиратели, они типичные калифорнийские индейцы-собиратели. Антропологи отмечают «исключительный характер охотников-собирателей в Калифорнии» и понимают его причину: «Данные, представленные в таких книгах, как “Человек-охотник” <которую Букчин обвинил в романтизации первобытности^62>, подчёркивают то обстоятельство, что калифорнийские общества имеют более поразительное сходство с меланезийскими вождествами, чем с австралийскими или африканскими группами»63. И неважно, были или нет (были) первобытные общества зажиточными, – калифорнийские индейцы определённо были. По свидетельству охотника, обнаружившего их в 1827 году, они жили «в стране, где Создатель был щедр более чем когда-либо»64.

Разумеется, вождество у йокутов самое что ни на есть скромное. Это положение передавалось по наследству, но если сообщество было недовольно вождём, его свергали и выбирали другого вождя из его семьи^65. «Уважаемые старейшины деревни осуществляли контроль за решениями вождя»66; если он не следовал их совету, он рисковал положением. Полномочий у него, пусть и реальных, немного. Он решает, когда проводить различные церемонии (сам же их оплачивает)67. Он первый покидает летний лагерь, хотя остальные не обязательно тут же следуют за ним^68. Он рассматривает споры, с которыми к нему обращаются. Спорщики не обязаны обращаться к вождю, но в обращении есть преимущество: проигравший не подвергается мщению, что бывает в ином случае. Вождь является богатейшим человеком в деревне и не охотится^69. Часть дохода он перераспределяет среди беднейших жителей^70, но не в масштабах, бытующих в Полинезии. Суть его альянса с шаманами в его судебной власти. Люди знают, что если шаман, находящийся под покровительством, убьёт кого-нибудь, то вождь оградит его от мести или преследования. В свою очередь, шаман использует магию в интересах вождя^71. Возьмём крайний случай: если богатый человек отказывается участвовать в празднестве, тем самым отказываясь приносить вождю вознаграждение, шаман может наслать на человека болезнь. Шаман затягивает лечение, чтобы плата за него оказалась большей. Затем он делит гонорар с вождём^72 – кто бы мог подумать, что делёж врачебного гонорара существует не только среди цивилизованных специалистов! Это был единственный специфичный пример, – не касающийся в целом шаманизма или даже йокутского шаманизма, – который Радин охарактеризовал как бандитизм^73. Но обратимся к худшим примерам, искажающим картину йокутского шаманизма.

Было несколько факторов, которые держали всех, кроме самых наглых и жадных, йокутских шаманов в узде. Важнейшим из них было наличие других шаманов. Среди этой прослойки убийство друг друга – редкость^74. Альянс между вождём и шаманом, как и между бандитами, не всегда был гладким. В некоторых случаях вождь мог разрешить или даже приказать расправиться с шаманом: «Такие убийства, однако, редкостью не были, и везло тому шаману, который жил вне подозрений»75. Друзья и родственники реальной или предполагаемой жертвы не обязательно были парализованы страхом и трепетом, как рассказывает один носитель языка, они «не всегда заступались перед вождём» за шамана^76. Согласно Э.Л. Кроберу, для йокутских шаманов насильственная смерть была обычным исходом^77. И даже в этой необычной, вероятно, единственной коррупционной ситуации у туземцев, люди верили, что шаманы не были зловредными. Колдовство являлось постоянной угрозой, «но это не значило, что человек жил в постоянном страхе и беспокойстве»78. Радин приходит к выводу, что не шаманизм сам по себе, а политически мотивированный шаманизм служил источником беспокойства. «Вера в духов или, если на то пошло, в магические обряды и заклинания становится побочным следствием…»79 Таким образом, Радин, единственная опора Букчина, опровергает его.

Поэтому можно отвергнуть как злоумышленную чепуху профессорскую характеристику шамана как «олицетворения зарождающегося Государства»80. В его позиции нет ни логической, ни эмпирической основы. Отсутствие логики выражается в том, что предполагаемая способность убивать на расстоянии не может быть источником политической власти, пока существует политическая сила, защищающая шамана от мести, – а если есть такая сила, то не шаман, а она является олицетворением зарождающегося государства. Нет и эмпирической основы для такой вычурной точки зрения. Грандиозная спекуляция Букчина насчёт происхождения иерархии входит в противоречие с ролью шамана. В одном сценарии это вожди и шаманы являются наследниками старейшин и предшественниками молодых воинов и «влиятельных людей» в переходе к государственному устройству. В другом последовательность такая: влиятельные люди, воины, вожди, знать, затем «зарождающиеся, квази или частичные государства» – но не шаманы!81 Это просто бредовая, напыщенная дурь.

Даже если данные по йокутам никоим образом не могут поставить шаманов у истоков государства, то очень маловероятно, что где-то ещё в литературе найдётся лучший пример. Нет ни исторических, ни этнографических свидетельств о каком-либо переходном к государству периоде, в котором шаманы играли какую-то роль. Такую роль играли священники, но они, как подтверждает Букчин, не шаманы^82. На западе США в обществах, живших за счёт собирательства или за счёт совмещения собирательства и добычи, были шаманы; в агрикультурных обществах были священники^83. Как всегда, возрастающая социальная сложность связана (если не идеально согласуется) с ростом авторитаризма, как в религии, так и в политике.

Винит ли Букчин шамана за появление священника? Почему бы тогда не обвинить стариков за возникновение государства? Я не виню – но я вообще не думаю, что «вина» имеет место в критическом анализе общества, прошлого или настоящего. Морализм вносит инфантилизм в ясность мышления, как считал Ленин, давний герой Букчина^84.

Совершенно бессмысленно демонизировать любых первобытных людей, прошлого или настоящего, за всю существующую цивилизацию или за какой-то её аспект, за которые они по определению не несут ответственности. Клеветнический бред Букчина, в конечном итоге, – это отказ свыкнуться с качественными различиями авторитарной цивилизации, которую он защищает, и её первобытных альтернатив.

1 Bookchin M. Social Anarchism or Lifestyle Anarchism: An Unbridgeable Chasm. Edinburgh; San Francisco: AK Press, 1995.

2 Black B. Anarchy after Leftism. Columbia: C.A.L. Press, 1997.

3 Ibid., chs. 7–9; Withered Anarchism // Withered Anarchism / Ed. by J. McQuinn. Columbia: C.A.L. Press, 1993; ранняя версия второго текста: Withered Anarchism. L.: Green Anarchist & Eugene: Anarchist Action Collective, 1997.

4 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left: Interviews and Essays, 1993–1998. Edinburgh; San Francisco: AK Press, 1999. P. 171.

5 Bookchin M. The Ecology of Freedom: The Emergence and Dissolution of Hierarchy. Palo Alto: Cheshire Books, 1982. P. 7, 89.

6 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми / Пер. А. Хаютина // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 46.

7 Это оставалось справедливым и в отношении таких социологов конца XIX и начала XX в., как Генри Мэн и Эмиль Дюркгейм (Gluckman M. Politics, Law and Ritual in Tribal Society. Chicago: Aldine Publishing Company, 1965. P. 268).

8 Hampson N. The Enlightenment. Harmondsworth: Penguin Books, 1968. P. 109; Bryson G. Man and Society: The Scottish Inquiry of the Eighteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 1945. P. 83–84.

9 Wood G.S. The Creation of the American Republic, 1776–1787. N.Y.; L.: W.W. Norton and Company, 1972. P. 8.

10 Анонимная рецензия на “The Rise of Urbanization and the Decline of Citizenship” в: Orbis: A Journal of World Aff airs. N 32 (осень 1988 г.). P. 628, цитируется и превозносится в: Black B. Anarchy after Leftism. P. 96.

11 Machiavelli N. The Discourses // Machiavelli N. The Prince & The Discourses. N.Y.: The Modern Library, 1940. P. 216, 530. Это не совпадение. В последние годы исследователи доказали, что Макиавелли стоит в авангарде республиканской традиции политической мысли, сильно повлиявшей на американцев XVIII в. (Pocock J.G.A. The Machiavellian Moment: Florentine Political Thought and the Atlantic Republican Tradition. Princeton: Princeton University Press, 1975).

12 Монтескьё Ш. Размышления о причинах величия и падения римлян // Монтескьё Ш. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1955.

13 Interview with Murray Bookchin // Biehl J. The Politics of Social Ecology: Libertarian Municipalism. Montreal: Black Rose Books, 1998. P. 172. Дэвид Юм – социобиолог! Отцы-основатели – социобиологи!

14 Foster G. Disease Etiologies in Non-Western Medical Systems // American Anthropologist. 78(4) (Dec. 1976). P. 778–779.

15 Flaherty G. Shamanism and the Eighteenth Century. Princeton: Princeton University Press, 1982. P. 3, 16. Шаман это «фигура, повсеместно встречающаяся в мировой религиозной жизни» (Wallace A.F.C. Religion: An Anthropological View. N.Y.: Random House, 1966. P. 125–126).

16 Как, например, известные нуэры: «Никто в точности не может определить, в чём состоит религия нуэров» (Evans-Pritchard E.E. Nuer Religion. N.Y.: Oxford University Press, 1956. P. 312).

17 Malinowski B. Magic, Science and Religion and Other Essays. N.Y.: Harcourt, Brace & Co; L.: Kegan Paul, Trench, & Company, 1926. P. 284; Elkin A.P. Australian Aborigines. Sydney: Angus and Robertson, 1976. P. 204–205; Codrington R.H. The Melanesians: Studies in Their Anthropology and Folk-Lore. N.Y.: Dover Publications, 1972. P. 192–193. Шаманы-эскимосы, от которых реально едет крыша, верят в свою магию (Janness D. The Life of the Copper Eskimos. N.Y.; L.: John Reprint Corporation, 1970. chs. 1–16; Rasmussen K. Intellectual Culture of the Iglylik Eskimos. Copenhagen: Gyldendalske Boghandel, Nordisk Forlag, 1929). За более чем 30 лет наблюдений, при более чем 20 экспедициях антрополог Наполеон Шаньон прожил 5 лет среди яномамо, воинственных индейцев-садоводов Венесуэлы и Бразилии. Их шаманы, которые проводят год в строгой подготовке (включая воздержание и чуть ли не голодание), не имеют никаких особых привилегий и определённо верят, что их целительные способности получены ими (посредством наркотиков) из мира духов (Chagnon N.A. Yąnomamö. Fort Worth: Harcourt Brace College Publishers, 1992. P. 116–119).

18 Jennings F. The Invasion of America: Indians, Colonialism, and the Cant of Conquest. N.Y.; L.: W.W. Norton & Company, 1976. P. 51–52.

19 Biesele M., Davis-Floyd R. Dying as Medical Performance: The Oncologist as Charon // The Performance of Healing / Ed. by C. Laderman, M. Roseman. N.Y.; L.: Routledge, 1996. P. 314; Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми. С. 51–52; Illich I. Medical Nemesis: The Expropriation of Health. N.Y.: Random House, 1976. P. 15–22; Levi-Strauss K. Structural Anthropology. Vol. 1. Harmondsworth: Penguin Books. P. 204. Бизель проводила свои исследования среди сан.

20 Moerman D.E. Anthropology of Symbolic Healing // Current Anthropology. N 20(1) (март 1979). P. 59.

21 Silverman J. Shamans and Acute Schizophrenia // American Anthropologist. N 69(1) (Feb. 1967). P. 21–31.

22 Lowie R.H. Primitive Religion. N.Y.: Liveright Publishing Corporation, 1948. P. 335; Malinowski B. Magic, Science and Religion. P. 284; Bookchin M. Remaking Society: Paths to a Green Future. Boston: South End Press; Montreal: Black Rose Books, 1991. P. 59. Хиваро, необычайно жестокий и мстительный народ, обычно мстили шаманам за нападение на них; в больших племенах им постоянно угрожали и истребляли их (Karsten R. Blood Revenge, War, and Victory Feasts Among the Jibaro Indians of Eastern Ecuador. Washington: Government Printing Offi ce, 1923. P. 9).

23 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 211, 254.

24 Lowenstein T. Introduction // Asatchaq. “Things that Were Said of Them”: Shaman Stories and Oral History of the Tikigaq People. Berkeley: University of California Press, 1992.

25 Humphrey C., Onon U. Introduction // Shamans and Elders: Experience, Knowledge, and Power Among the Daur Eskimos. Oxford: Clarendon, 1996.

26 Norbeck E. Religion in Primitive Society. N.Y.; Evanston: Harper & Row, 1961. P. 101–115; Elkin A.P. Australian Aborigines. P. 205; про бушменов: Marshall L. & J. Nyae Nyae Kung Beliefs and Rites. Cambridge: Harvard University Peabody Museum of Archaeology and Ethnology, 1999. P. 49; про эскимосов: Birket-Smith K. Eskimos. N.Y.: Crown Publishers. 1971. P. 187; Janness D. The Life of the Copper Eskimos. P. 194–195; про яномамо: Chagnon N.A. Yąnamamö. P. 258.

27 Simmons L.W. Role of the Aged in Primitive Society. New Haven: Yale University Press, 1945. P. 173–174; Malinowski B. Magic, Science and Religion. P. 285 (цитируется); Meggitt M.J. Desert People: A Study of the Walbiri Aborigines of Central Australia. Sydney: Angus and Robertson, 1962. P. 249.

28 Katz R. Education for Transcendence: Kia Healing with the Kalahari Kung // Kalahari Hunter-Gatherers: Studies of the Kung and their Neighbours / Ed. by R.B. Lee & I. Devore. Cambridge: Harvard University Press, 1976. P. 285, 288.

29 Marshall L. & J. Nyae Nyae Kung Beliefs and Rites. P. 48; Marshall L. Kung Bushmen of the Kalahari Desert // Peoples of Africa / Ed. by J.L. Gibbs. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1965. P. 153.

30 Katz R. Boiling Energy: Community Healing among the Kalahari San. Cambridge; L.: Harvard University Press, 1982. P. 196–201.

31 Firth R. Tikopia Ritual and Belief. Boston: Beacon Press, 1967. P. 197–198; Chagnon N.A. Yanamomö. P. 116.

32 Karsten R. The Head-Hunters of Western Amazonas. Helsingfors: Societas Scientiarum Fernica, 1935. P. 270.

33 Bookchin M. Remaking Society. P. 58.

34 Chagnon N.A. Yanamomö. P. 116–117; Norbeck E. Religion in Primitive Society. P. 110; см. там же примеч. 104.

35 Burkert B. Greek Religion / Tr. by J. Raff an. Cambridge: Harvard University Press, 1985. P. 246–250; Guenther M. Tricksters & Trancers: Bushmen Religion and Society. Bloomington: Indiana University Press, 1999. P. 62; Tylor E.B. Anthropology: An Introduction to The Study of Man and Civilisation. L.: MacMillan and Co, 1881. P. 368.

36 Ibid. P. 64–65. «Во многих первобытных обществах исповеди и молитвы ради отпущения грехов или помощи в поддержании моральных устоев неизвестны и немыслимы» (Norbeck E. Religion in Primitive Society. P. 65).

37 Marshall L. & J. Nyae Nyae Kung Beliefs and Rites. P. 32–35.

38 Collins J.J. Primitive Religion. Totowa: Littlefi eld, Adams & Co, 1978. P. 18.

39 Radin P. The Winnebago Tribe. Lincoln: University of Nebraska Press, 1970. P. 231.

40 Radin P. The World of Primitive Man. N.Y.: H. Schuman, 1953; Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 254, n. 38.

41 Radin P. The World of Primitive Man. P. 223.

42 Birket-Smith K. Esquimos. P. 188; Rasmussen K. The People of the Polar North: A Record. Philadelphia: J.B. Lippincott Co.; L.: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co., 1908. P. 146.

43 Radin P. The Winnebago Tribe. Ch. 10.

44 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 204–205.

45 Ibid. P. 205.

46 Radin P. The World of Primitive Man. P. 139, 139–141.

47 Moerman D.E. Anthropology of Symbolic Healing. P. 59.

48 The Shorter Oxford English Dictionary. 2 vols. Oxford: Clarendon Press, 1993. Q/v “calling”.

49 Radin P. The World of Primitive Man. P. 137–138.

50 Kroeber A.L. The Religion of the Indians of California // University of California Publications in American Archaeology and Ethnology. 4(6) (Sept. 1907). P. 330.

51 Spier H.F.G. Foothill Yokuts // Handbook of North American Indians / Ed. by R.F. Heizer. Washington: Smithsonian, 1978. P. 482.

52 Radin P. The World of Primitive Man. P. 141.

53 Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом. 1996. С. 537.

54 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 238.

55 Уайльд О. Душа человека при социализме / Пер. О. Кириченко // Уайльд О. Избранные произведения в 2 т. Т.2. М.: Республика, 1993. С. 368; по поводу морали нашего профессора см.: Black B. An American in Paris // Green Anarchism. N 67 (осень 2002 г.): 9–11 (Букчин сочинил свидетельство очевидца парижского Мая ’68).

56 Radin P. The World of Primitive Man. P. 140, 137.

57 Ibid. P. 138.

58 Ibid. P. 139.

59 Suttles W. Coping with Abundance: Subsistence on the Northwest Coast // Man the Hunter / Ed. by R.B. Lee, E. DeVore. Chicago: Aldine Publishing Co, 1968. P. 56.

60 Service E.R. Origins of the State and Civilization: The Process of Cultural Evolution. N.Y.: W.W. Norton & Company, 1975. P. 15–16.

61 Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 271–272. Он никак не может прекратить открещиваться от своего шедевра, «Экологии свободы».

62 Bookchin M. Social Anarchism or Lifestyle Anarchism. P. 37–38; Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 186–188.

63 Lowell J.D., Blackburn T.C. Introduction // Native Californians: A Theoretical Retrospective / Ed. by J.D. Lowell, T.C. Blackburn. Ramona: Ballena Press, 1976.

64 The Travels of Jedediah Smith: A Documentary Outline Including the Journal of the Great American Pathfi nder / Ed. by M.S. Sullivan. Santa Ana: Fine Arts Press, 1934. P. 72–73.

65 Gayton A.H. Yokuts and Western Mono Ethnography. I. Tulare Lake, Southern Valley, and Central Foothill Yokuts // Anthropological Records. N 10(1). Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1948. P. 94 (далее: Gayton I); Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans // Native Californians. P. 219.

66 Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans. P. 227.

67 Gayton A.H. Yokuts and Western Mono Ethnography. II. Northern Foothill Yokuts and Western Mono // Anthropological Records. N 10(2). Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1948. P. 163 (далее: Gayton II).

68 Ibid.

69 Gayton I. P. 95; Gayton II. P. 163.

70 Gayton I. P. 95.

71 Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans. P. 211–214.

72 Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans. P. 211–212.

73 Radin P. The World of Primitive Man. P. 140.

74 Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans. P. 199, 208.

75 Gayton I. P. 112, 244; Powers S. Tribes of California. Berkeley: University of California Press. 1976. P. 380 (впервые опубл. в 1877 г.).

76 Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans. P. 187–188.

77 Kroeber A.L. Religion of the Indians of California. P. 332.

78 Gayton A.H. Yokuts-Mono Chiefs and Shamans. P. 217–218.

79 Radin P. The World of Primitive Man. P. 140–141.

80 Bookchin M. The Ecology of Freedom. P. 84.

81 Bookchin M. The Ecology of Freedom. P. 6–7; Bookchin M. Remaking Society. P. 57, 67.

82 Ibid. P. 91.

83 Ibid. P. 91–92; Jorgensen J.G. Western Indians: Comparative Environments, Languages, and Cultures of 172 Western American Indian Tribes. San Francisco: W.H. Freeman & Co., 1980. P. 282.

84 Не для красного словца это можно использовать в анархистской полемике: в очень откровенном интервью наш почётный директор в отставке в восторженных тонах описал свой сталинистский активизм в 1930-е годы (Bookchin M. Anarchism, Marxism, and the Future of the Left. P. 15–43).

Детская болезнь технофилии[38]

Если патриотизм, как сказал Сэмюэл Джонсон, это последнее прибежище негодяя, то сциентизм сегодня – первое. Это единственная идеология, которая, будучи сформулирована заново в виртуальной болтовне, проецирует принципы построения будущего, сохраняя ориентацию и ценности, оставляющие всё на своих местах. Продолжайте переключать кнопку!

Абстрактное подтверждение «перемен» консервативно, а не прогрессивно. Это приятие любых перемен, мнимых или реальных, формальных или содержательных, реакционных или революционных. Чем больше всё меняется – чем больше вещей, которые меняются, – тем чаще они остаются теми же. Быстрее, быстрее, Спиди-гонщик! (Но продолжай ездить по кругу.)

По той же причине привилегированность прогресса также является консервативной. Прогресс это представление, что перемены ведут к совершенствованию, а совершенствование, как правило, необратимо. Отдельные неудачи происходят, если перемены стопорятся или неверно направлены («эфир», «флогистон»[39]), но секулярная (и неизменная) тенденция налицо. Ничто ошибочное не длится долго, так что никогда не бывает каких-либо веских причин не продолжать начатое. Всё будет в порядке. Как однажды выразился один юрист, в другом (но поразительно схожем) контексте, жернова правосудия вертятся медленно, но мелют мелко[40]. Как предполагает его псевдоним, Уолтер Альтер является самопосвящённым первосвященником прогресса (но знает ли он, что по-немецки alter означает «старый»?). Он презирает прошлое, увековечивая его. Его манера писать только маленькими буквами – как современно! – была уместна 80 лет назад, когда так делал э.э. каммингс[41].

Возможно, в дальнейшем Альтер откажется от пунктуации, спустя всего несколько десятилетий после Джеймса Джойса. И спустя 3000 лет после того, как римляне сделали то и другое. Темпы прогресса могут быть головокружительными.

Будущее для Альтера это программа, которую Карл Маркс и Жюль Верн наметили в позапрошлом веке. Эволюция прямолинейна, технологически управляема и, по какой-то странной причине, в нравственном отношении необходима. Эти понятия устарели уже тог да, когда их слепили на скорую руку Герберт Спенсер и Карл Маркс. Позитивизм Альтера ничем не лучше позитивизма Конта[42], раскрывшего планы, создав Позитивистскую церковь[43]. И его механический материализм это на самом деле регрессия от марксизма к сталинизму. Подобно плохой и совсем не развлекательной научной фантастике, альтеризм является идеологией XIX века, витийствующей на жаргоне XXI века. (Одним из немногих явных и обнадёживающих фактов о будущем является тот, что оно не будет таким, как говорит Уолтер Альтер, как настоящее не таково, каким его видел Хьюго Гернсбек[44]). Альтер не написал ничего, с чем были бы не согласны Ньют Гингрич или размороженный Уолт Дисней[45]. «Комиссия прикладных социологов» на его стороне, или, вернее, он на их стороне. Они не думают как он, – тогда пришлось бы допустить, что они умеют думать, – но они хотят, чтобы мы думали как он. Единственная причина, по которой он у них не на зарплате, это отсутствие смысла платить ему за то, что он готов делать бесплатно.

«Информационная перегрузка соотносима с вашим профессиональным уровнем», – провозглашает Альтер. Эта перегрузка, конечно, соотносима с его уровнем. Он прыгает туда-сюда с технологии через антропологию к истории, подобно атомам в ньютоновской бильярдной Вселенной, в которую учёные, в отличие от Альтера, давно не верят. Степень его невежества поражает, изумлённая общественность может только задаваться вопросом Граучо Маркса[46]: «Есть ли что-то ещё, о чём вы абсолютно ничего не знаете?» Если синдикализм (как выразился один шутник) это фашизм минус пафос, то альтеризм – эмпиризм минус доказательства. Он без разумения облачается в мантию разума. Он ожидает, что мы примем за веру его отказ от веры. Он яростно утверждает, что факты это факты, без оглашения оных.

Альтер слишком беспокоен, чтобы быть ясным, но, по крайней мере, он предоставил список врагов – хотя, как сенатор Маккарти, он скорее выдаёт туманно-категоричные доносы, чем называет имена. Первыми в списке идут «примитиво-ностальгики», «антропологи-романтики», которые то ли поддерживают «антиавторитарных» из «анархо-левых», то ли являются ими. Все эти таинственные расстановки дефисов рассчитаны на обычного читателя, дабы внушить смутный страх без сообщения какой-либо точной информации, кроме упоминания простофиль из комиссии прикладных социологов и врагов цивилизации. Но зачем прикладные социологи хотят уничтожить цивилизацию, в которой они процветают за счёт большинства из нас?

Если религия это почитание чего-то непонятного, то Альтер горячо религиозен. Он путает науку с систематизированными познаниями (что когда-то было естественной историей, давно несуществующей, подобно френологии[47]). Наука это общественная практика с характерными методами, а не накопление формально сертифицированных «фактов». Не существует голых, внеконтекстуальных фактов. Факты всегда соотносятся с контекстом. Научные факты соотносятся с теорией или парадигмой (т. е. с формализованным контекстом). Электроны это частицы или волны? Ни то и ни другое, но и то, и другое, согласно Нильсу Бору – это зависит от того, где вы ищете и почему. Являются ли постулаты и теоремы евклидовой геометрии «истинными»? Они очень хорошо соотносятся с большей частью физической вселенной, но Эйнштейн обнаружил, что неевклидова геометрия Римана[48] лучше описывает такие важные явления, как гравитация и отклонения световых лучей. Каждая геометрия внутренне непротиворечива, каждая несовместима с другой. Никакой факт или факты не решат противоречий между ними. По мере необходимости физики преодолели несоответствия и научились жить с несопоставимыми теориями относительности и квантовой физики, потому что годятся (почти) они обе. Ньютоновская физика всё ещё вполне применима внутри Солнечной системы, где ещё есть место нескольким «фактам» (вроде прецессии[49] Меркурия), не поддающимся эйнштейновской теории относительности, которая, безусловно, применима в остальной Вселенной. Назвать одну теорию истинной, а другую ложной, это как назвать истинной Тойоту, а Model-T[50] ложной.

Теории создают факты – и теории уничтожают их. Наука одновременно, и обязательно, прогрессивна и регрессивна. В отличие от Уолтера Альтера, наука не предпочитает какое-то одно направление. Не существует пассивной, предшествующей, «организованной, структурованной, прогнозируемой и постижимой» Вселенной, ожидающей нашего прометеевского прикосновения. В той мере, в какой Вселенная упорядочена, – а по нашим познаниям нельзя сказать за всю Вселенную – это наших рук дело. Не только в очевидных вещах, что мы создаём семьи и строим города, выбираем наши жизненные пути, но больше в схематичной силе восприятия, с помощью которой мы преобразуем сумбур чувственных данных в «таблицы», где есть «на самом деле» лишь множество мельчайших частиц в почти пустом пространстве.

Альтер выступает против обнозиса, плохо понимаемого им неологизма для игнорирования очевидного. Но игнорирование очевидного – это «очевидная» предпосылка для науки. Как выразился С.Ф.Ч. Милсом[51], «…то, что очевидно, не может быть в чём-то неверным: подобно движению солнца, это может быть только в корне неправильным». Очевидно, что Солнце вращается вокруг Земли. Очевидно, что Земля плоская. Очевидно, что стол передо мной – твёрдый, а не представляет собой, как полагают мистики-атомщики, почти полностью пустое пространство. Очевидно, что частицы не могут быть волнами. Очевидно, что человеческое общество невозможно без государства. Очевидно, что охотники-собиратели работали больше современных наёмных рабочих. Очевидно, что смертная казнь сдерживает преступность. Как бы то ни было, нет ничего более очевидного, чем то, что все эти положения являются ложными. То есть они не могут квалифицироваться как «факты» в рамках любой системы взглядов, которую бы её сторонники принимали за свою. Более того, все защитники (таких вот взглядов, их ещё предостаточно) яро утверждают, подобно Альтеру, позитивистски-эмпирическую систему взглядов, в которой их ошибочность бросается в глаза.

Итак – приступим к деталям – вперёд в прошлое. Альтер выступает против того, что он называет «романтической привязанностью к “простому”, “невинному” существованию в прежние времена или среди современных первобытных или “восточных” обществ». Прошу эти слова занести в протокол. Мне неизвестно, что кто-то соединяет прошлое или настоящее первобытных обществ с «восточными» обществами (по-видимому, цивилизациями Китая и Индии и их ответвлениями в Японии, Корее, Бирме, Юго-Восточной Азии, Индонезии и т. д.). Эти «восточные» общества гораздо больше напоминают то общество – наше, – которое «анархо-левые» хотят свергнуть, чем какое-либо первобытное. Обе цивилизации включают государство, рынок, классовое расслоение и контролируемую священниками религию, которые отсутствуют во всех групповых (охотники-собиратели) и многих племенных обществах. Даже если первобытные и восточные общества имеют какие-либо общие черты, применимые к аргументу Альтера (потрудился бы он его сформулировать), то Альтер их не определяет.

Для Альтера «самой сутью является то, что естественное стремление любой живой культуры развиваться ведёт к применению инструментов углубления». Культуры не бывают «живыми»; так говорить значит овеществлять и мистифицировать их природу. Точно так же у культур не обязательно бывают какие-либо «естественные стремления». Как бывшего (или тайного) марксиста – бывшего (?) сторонника Линдона Ларуша[52] в его сталинистский период «Национального Собрания трудовых комитетов» – Альтера не извиняет то, что он об этом не знает. Хотя Маркса очень даже интересовал способ производства – капитализм, – который, по его мнению, действительно имел естественное стремление, он также выделил «азиатский способ производства», где такого стремления нет; Карл Виттфогель подробно рассмотрел этот вопрос в своей книге «Восточная деспотия». Наш провидец прогнозирует, что «если этот рост остановится, культура умрёт». Мы знаем, что это ложь.

Если же Альтер прав, то возврат к простым технологиям приведёт общество к неизбежному самоубийству. Антропологам виднее. Для Альтера догматом является то, что агрикультура технологически превосходит собирательство. Но предки индейцев равнин были оседлыми или полукочевыми земледельцами, переставшими быть таковыми из-за одомашнивания лошади, что позволило им (не вынудило их) стать охотниками, и такой образ жизни они посчитали более пригодным для себя. Либерийские кпелле сохранили сухую технологию выращивания риса и отказались от мокрой, которую им навязывали «эксперты» по экономическому развитию. Кпелле прекрасно понимают, что мокрая технология (орошение) гораздо продуктивнее сухой. Но сухое земледелие ведётся сообща, с пирушками и песнями, что невозможно при мокрой технологии – и гораздо легче трудиться, если «рабочее место» в порядке. Если их культура должна «погибнуть» в результате этого в высшей степени разумного выбора, то это будет убийство, а не самоубийство. Если Альтер считает прогрессом уничтожение людей из-за того, что мы способны на это и из-за того, что они отличаются от нас, то он может засунуть свой прогресс куда подальше. Защищая это, он порочит науку.

Даже история западной цивилизации (единственная, которую наш этноцентричный футурист принимает всерьёз) противоречит теории Альтера о технологической воле-к-власти. На протяжении более тысячи лет классическая цивилизация процветала без какого-либо «применения инструментов углубления». Даже на пике развития эллинистической и римской наук их технологии обходились без этого. Тогда был создан паровой двигатель, но он оказался забыт, в то время как в Китае (другой контраргумент для альтеризма) был изобретён порох, который использовался для отпугивания демонов – вероятно, это самое адекватное его применение. Конечно же, древние общества прекратили своё существование, но так всегда бывает: как сказал Кейнс, в долгосрочной перспективе мы все умрём.

И у меня есть сомнения по поводу фразы «инструменты углубления». Не та ли это вещь, которая рекламируется на задних обложках порножурналов?

Альтер скорее лжёт, чем ошибается, когда повторяет гоббсианский миф о том, что «первобытная жизнь коротка и жестока». Похоже, что он знает о тех, кого называет антропологами-романтиками, лишь то, что они не разделяют удовлетворённости их учёных коллег. Понятие «первобытности», «примитивности», применимое ко многим случаям, – включая и этот – слишком расплывчато и затаскано, чтобы его употреблять. Оно может относиться к чему угодно: и к сохранившимся обществам охотников-собирателей, и к этническому крестьянскому меньшинству современных стран Третьего мира (например, к мексиканским или перуанским индейцам). Примером может служить средняя продолжительность жизни. Альтер хочет убедить своих читателей, что долголетие – это функция техно-социальной многокомпонентности. Это и правда, и не совсем правда. Как установил Ричард Боршей Ли[53] у Кунг-Сан («бушменов») Ботсваны общественная структура скорее похожа на американскую, чем на структуру страны Третьего мира с крестьянским меньшинством. Жизнь охотников-собирателей не так уж коротка. Лишь в последнее время продолжительность жизни в мегаполисах привилегированных наций превзошла доисторический показатель.

Что касается «жестокости» жизни первобытных людей по сравнению, скажем, с жизнью в Детройте, то это, конечно же, моралистическое, а не научное утверждение. Если уровень жестокости соотносим с уровнем жизни, то охотники-собиратели – как показал Маршалл Салинс в «Подлинном обществе изобилия»[54] – работают гораздо меньше, а общаются и празднуют гораздо больше, чем современные люди. Никто из них не получает указаний от босса-мудака, никто не просыпается раньше полудня и не работает пять дней в неделю – ну, в общем вы поняли.

Альтер самодовольно отмечает, что «те несколько чертовых первобытных сообществ были основаны теми, кому это нравится <такой образ жизни>». Ясен пень. Ну и что? Эти общества не основывались, они эволюционировали. Те же индустриальные и капиталистические влияния, уничтожающие существующие первобытные общества, сильно препятствуют образованию новых. Мы сожалеем именно о том, что потеряли, особенно об инструментах для воссоздания утраченного. Альтер это просто какая-то группа поддержки для свиней. Как я сказал выше, ему бы платили (вероятно, не так много), не делай он это забесплатно.

Следует признать, что порой какой-нибудь антрополог или «анархо-левый» в некотором смысле романтизирует первобытную жизнь, но это не идёт ни в какое сравнение с тем, как Альтер фальсифицирует этнографические источники. Труды Ричарда Боршея Ли и Маршалла Салинса сегодня представляют расхожее мнение относительно обществ охотников-собирателей. Эти исследователи ничего не романтизируют. Им это без надобности. Романтик может объявить, что первобытное общество, которое он или она изучает, свободно от конфликтов и насилия, как это делает Элизабет Маршалл Томас в её книге про сан/бушменов «Безобидные люди». Более поздние кропотливые исследования Ли обнаружили, что средний показатель убийств у сан ненамного меньше, чем в сегодняшней Америке. Салинс убедительно показал, что платой за досужую сытую жизнь охотников-собирателей стало отсутствие имущества, о котором можно было бы беспокоиться. Вопрос, «есть ли в этом великая жертва?», является оценочным суждением, а не научным открытием – эту разницу Альтер не понимает, как любой средневековый монах.

Наверное, единственное прямое упоминание Альтером Маргаред Мид[55] звучит как «полуграмотная сектантка, “смешивающая шаблоны”, когда они не вписываются в её устоявшиеся теории» (Альтер никогда не уточняет). Мид была не очень опытна во время её первых полевых исследований в Самоа, но назвать автора хорошо написанных бестселлеров «полуграмотной» значит показать себя не то что неграмотным, а просто глупым. Я бы сказал, что сам Альтер является полуграмотным сектантом, смешивающим шаблоны, не будь он полуграмотным сектантом, игнорирующим факты.

Основные выводы Мид состояли в том, что самоанцы были сексуально либеральны и, подобно американцам в межвоенный период, скорее сотрудниками, чем конкурентами. Мид – бисексуальная протеже лесбиянки Рут Бенедикт[56] – могла проецировать свою собственную сексуальную раскрепощённость на туземцев. Но современные исследования (такие, как «Мангайя» Роберта Саггса), а также исторические свидетельства капитана Кука подтверждают, что большинство обществ островов Тихого океана действительно были ближе к беззаботной гедонистической идиллии, привидевшейся на Самоа Маргарет Мид, чем к гоббсианскому шоу ужасов. Альтер выступает против романтизирования, субъективизма, мистицизма – этих обычных подозреваемых – но не хочет видеть настоящих, регулярно подтверждаемых фактов о жизни в первобытном обществе. Он всё отрицает.

Если выводы Мид о сексуальности и созревании были пересмотрены в последующих исследованиях, то её характеристики конкуренции и сотрудничества в изучаемых ею обществах не утратили актуальности. По любым меркам, наше современное (государственно-) капиталистическое общество является тем, что в статистике называют «выпадающее значение» – мутация, уродство, монстр – стоящее в стороне от большинства наблюдений, категория, сильно разделяющая вариативность и отклонение. Не существует «двойного стандарта, применяемого в радикальной критике против всех буржуазных <sic>, капиталистических, зрелищных, потребительских факторов» – отклонение радикально настолько, насколько радикальным был отход от общинной жизни в человеческих обществах за последние несколько миллионов лет. Это как если бы Альтер обвинил в пристрастии измерительную линейку, показывающую, что вещи величиной трёх и более футов длиннее прочих, которые величиной поменьше. Если это наука, то уж лучше мистика, уж лучше смерть.

Альтер как бы намекает нам, что Мид сфальсифицировала факты. Даже если так, мы знаем многих прославленных учёных – среди них Галилей и Грегор Мендель, – которые фальсифицировали отчёты о своих экспериментах для обоснования всеми признанных сегодня выводов. Мендель, что ещё хуже, был католическим монахом, «мистиком», если исходить из демонологии Альтера, а между тем он основал генетику. Альтер, далёкий от основания какой-либо науки, никак не демонстрирует, что знает толк хоть в какой-нибудь.

Достоинства и недостатки этнографических разысканий Мид более чем второстепенны в полемике Альтера. Она не первая обнаружила, что охотники-собиратели работают меньше, чем мы. В такой полемике вскрывается суть контрол-фрика, утверждающего, что идеи, которые он не принимает или не понимает, являются фашистскими. Я не могу строго судить такой мразотный оппортунизм. «Фашистский» не является, как подразумевает Альтер, универсальным синонимом к «мне не нравится». Когда-то я написал эссе «Феминизм как фашизм»[57], вызвавшее бурю негодования несмотря на то, что я не высказал и половины из возможного. Я не особо волновался на этот счёт, потому что я строго подошёл к отбору в определении точных параллелей между фашизмом и так называемым (радикальным) феминизмом – их где-то с полдюжины. Между феминизмом и фашизмом существует на полдюжины аналогий больше, чем альтеровских соответствий между фашизмом и анархо-лефтизмом или ностальгией по первобытному. Единственные анархолевые, которые заметно близки к фашизму (и в Италии они проторили к нему путь многим новобранцам), это синдикалисты – вырождающаяся секта и последние анархисты, способные разделить ретроградный сциентизм Альтера. И это Альтер, а не его враги, призывает к «руководящему, целостному своду знаний как к ценностной ориентации» – только одной ценностной ориентации, прошу заметить – для «схем и учебников», для ценных указаний. Так в нашем несовершенном мире заводятся настоящие фашисты. Анализируя понятие, Альтер (он совсем не одинок в этом), якобы выступая против фашистов, на самом деле снабжает их прибором для шумовой экипировки.

«Художники, – сетует Уолтер, – объективно не верят, что технология это хорошая штука». Меня мало волнует, во что верят художники, особенно если Альтер является типичным художником, но приписываемое им отношение делает им честь. Я бы подумал, что это и есть обнозис, игнорирование очевидного, – верить в технологию «объективно», не как в средство достижения цели или в самоцель, а как в нечто чрезвычайно важное, но никому не нужное. Искусство ради искусства – это спорный принцип, но он хотя бы производит искусство, кого-то радующее своей красотой. Технология ради технологии не имеет никакого смысла, как франкенштейновский монстр. Если принцип технологии ради технологии не является противоположным разумности, то я тогда не знаю, что есть разумное, и я бы предпочёл не знать.

Анархо-коммунистские охотники-собиратели (а они ведь именно такие) прошлого и настоящего очень важны. Не (обязательно) потому, что они преуспевают в адаптации к своим специфическим условиям, которые по определению не поддаются обобщению. Они важны потому, что показывают, что жизнь когда-то была и может быть принципиально другой. Смысл не в том, чтобы восстановить тот образ жизни (хотя можно найти основания и для этого), но чтобы понять возможность уклада жизни, абсолютно противоположного нашему, уклада, который в самом деле существовал миллион лет, а значит и другие жизненные уклады, противоположные сегодняшнему, тоже вполне реальны.

Для человека XXI века, шизоидного по части вкуса и личных качеств, у Альтера крайне устаревший словарный запас. Он полагает, что невнятный детский лепет, состоящий из слов «хорошо» и «плохо», значит нечто больше, чем «мне нравится» и «мне не нравится», но даже если они и значат что-то большее, то до читателя он этого не доносит. Он обвиняет выбранных для себя врагов в «инфантилизме и мстительности по отношению к родителям», отзываясь эхом, соответственно, авторитарному Ленину (см. «Детская болезнь “левизны” в коммунизме») и Фрейду. Типичный футурист – а первые футуристы исповедовали фашизм[58] – он отстал от нас на целый век за спинами Гейзенберга и Ницше. Морализм ретрограден. Тебе что-то нужно от меня? Не говори, что ты «прав», а я «нет», мне наплевать, что любит Бог или Санта Клаус, и неважно, порочный я или приятный. Просто объясни, что тебе нужно из моего и почему я должен с тобой поделиться. Не гарантирую, что мы договоримся, но чёткая формулировка с последующим обсуждением – это единственная возможность урегулировать спор без принуждения. Как говорил Прудон: «Мне не нужны законы, но я готов торговаться».

Альтер цепляется за «объективную реальность» – сущность далеко не застывшую – с таким же рвением, как ребёнок стискивает руку матери. Это рвение, в случае Альтера и детей всех возрастов, всегда оттеняется страхом. Альтер (цитирую Клиффорда Гирца[59]): «…боится, что реальность ускользнёт, если мы в неё накрепко не поверим». Он никогда не будет страдать от Эдипова комплекса, потому что не дорастёт до него. Он воспринимает мир только как заводной механизм. Солнечная система для него планетарий. Он не толерантен к двусмысленности, относительности, неопределённости – т. е. не толерантен к самой толерантности.

Кажется, что Альтер не почерпнул из науки ничего, кроме сильно путанного жаргона. Разоблачая «плохой научный подход» и «интуицию» своим зловонным дыханием, он подчёркивает своё невежество относительно плюрализма в научном методе. Даже такой решительный позитивист, как Карл Поппер, отличал «контекст джастификации»[60], которую он полагал сочетающейся с жёсткой наглядной ортодоксией, от «контекста открытия», где, как радостно заметил Поль Фейерабенд[61], «возможно всё». Альтер показывает, насколько он не в теме со своими легкомысленными отсылками к «истинным методам открытия». Нет никаких истинных методов открытия, есть только подходящие. В принципе, чтение Библии или употребление ЛСД являются такими же легитимными методами открытия, как чтение научных журналов. На самом деле не так важно, вдохновил ли Архимеда прыжок в ванну, а Ньютона – падающее яблоко. Важно, что такие – любые – импульсы к творчеству возможны, а если эффективны, то желательны.

Интуиция важна не как оккультный непререкаемый дар, а как источник гипотез во всех областях. Важна, когда идея ещё не нашла свою формулировку, но уже является важной и имеет потенциал в герменевтических дисциплинах, которые совершенно справедливо отвергают обвинения в мистичности, вызванные тем, что они не оперируют количественными показателями. Многие дисциплины, принятые в пантеон науки (такие, как биология, геология и экономика), могли бы быть изгнаны из него посредством такой анахроничной догмы. «Посмотрите на источник» является тем, что Альтер называет «плохим научным методом». Мы много (слишком много) слышали о конфликте между эволюционизмом и креационизмом. Достаточно шапочного знакомства с западной интеллектуальной мыслью, чтобы понять, что теория эволюции это секуляризация эсхатологии, отличающая христианство от других религиозных традиций. Но имея христианство в качестве того самого контекста открытия, было бы ненаучно отвергать эволюцию. Или, если на то пошло, принимать её.

Альтер не является тем, кем хочет казаться: рыцарем разума, нападающего на орды иррационалистов. Единственное, что объединяет между собой врагов в его списке, это факт попадания туда. Айн Рэнд[62], чьё истеричное принятие на веру «разума» было таким же альтеризмом, но без науч-поп-жаргона, тоже имела список врагов, включавший гомосексуалистов, либералов, христиан, антисионистов, марксистов, абстрактных экспрессионистов, хиппи, технофобов, расистов, курильщиков марихуаны (не табака). Список Альтера (очевидно, неполный) включает садомазохистов, нью-эйджеров, антропологов, шизофреников, борцов с авторитарностью, христианских фундаменталистов, прикладных социологов, фашистов, протокубистов… Всех свалил в одну кучу. Альтер всего лишь жонглирует именами и обвинениями, так как не имеет достаточно инструментов углубления.

«Сколько раз на дню вы интуитивно имеете дело с важными вещами?» Хорошо сказано – настолько остро, что можно подцепить этого парня на крючок. Угадай-ка, дорогой читатель или читательница: сколько раз на дню вы ВООБЩЕ имеете дело с важными вещами? Сколько раз на дню вы «имеете дело с важными вещами» – интуитивно, иронично, интеллектуально, импульсивно, бесстрастно или как-нибудь ещё? Или ваши дни проходят один за другим, и больше ничего? А те самые «важные вещи», которые воздействуют на вас, если они вообще имеют место, определяются – если определяются – кем-то другим? Замечаете ли вы недостаток сил самостоятельно определять свою судьбу? Что ваш доступ к «виртуальной» реальности увеличивается пропорционально вашей дистанцированности (благоразумный шаг) от реальной действительности? Что окромя вашей работы и вашего потребления вы больше ни за чем не нужны этому обществу, а когда вы не сможете продолжать то и другое, нет вероятности, что общество о вас позаботится? И наконец, поможет ли вам технофильский техно-капиталистский кошачий концерт Уолтера Альтера каким-либо образом понять будущее, не говоря уже о том, – это гораздо важнее – чтобы изменить его?

О Стивене Хокинге

Стивен Хокинг является, пожалуй, самым знаменитым из ныне живущих учёных (если вы полагаете возможным назвать его состояние жизнью). Его работы о чёрных дырах, его потрясающая теория времени, а также попытки синтеза квантовой физики и теории относительности (пусть неудачные) дают ему право называться новым Эйнштейном. Его появление в эпизоде сериала «Стар Трек», где он сидит за одним столом с величайшими учёными в истории Эйнштейном и Ньютоном, наводит на мысль, что он не слишком скромен в своём причислении к богам Олимпа. Добавляет репутации Хокингу (как он сам признаёт) и его инвалидность, вызванная боковым амиотрофическим склерозом, из-за чего он не может передвигаться без электрической инвалидной коляски или разговаривать без компьютерной программы. Вряд ли его можно винить за любовь к технологиям. В некоторых кругах его самую известную книгу хвалят почти так же, как восхваляют мою^1. Невозможно не восхищаться и не уважать его за то, что он делает, несмотря на все ограничения – да пусть бы даже и не было этих ограничений.

Тем не менее ни научный гений Хокинга, ни вызываемое им сочувствие, не дают ему и не утверждают за ним право устанавливать догматы в вопросах политики, истории, общества, или даже науки и техники как социальных явлений. Но именно этим он занимается в своей речи от 1989 года, переработанной и переизданной в сборнике статей «Чёрные дыры и молодые вселенные» (1993)2. Речь называется «Отношение людей к науке». Хокинг отмечает, что это отношение, как правило, почти ничем не обосновано и зачастую враждебно. Естественно, это его беспокоит. Я бы не осмелился подвергать сомнению любую строго научную мысль, выраженную Хокингом. Но когда он отклоняется от космологии, единственной сферы, в которой он действительно хорошо разбирается, в сферы социальные, его мнение оказывается таким же фиктивным и банальным, как у журналистов. Это, по сути, точно такое же мнение.

Мир сильно изменился за сто лет, замечает Хокинг, и изменится ещё больше в следующем столетии:

Но как показывает история, прошлое не было таким уж чудесным. Оно было не так плохо для привилегированного меньшинства, но даже этому меньшинству приходилось обходиться без современной медицины, и рождение детей было для женщин весьма опасно.

Совершенно антиисторическое обращение к истории. Единственное, в чём мы можем быть уверены, это что Хокинг имеет в виду цивилизацию, государственное общество, в котором появилось разделение привилегий – через миллион или более лет анархистского равенства. Его незнание донаучной эпохи свободы и его отношение к ней можно вывести из введения к другой статье, из «подвига рода человеческого, развившегося от примитивных дикарей, каковым он был всего пятнадцать тысяч лет назад, до нынешнего состояния»3. Состояние[63] – абсолютно уместное здесь слово. Хокинг ничего не знает о реальных обществах в их прошлом или даже (как будет продемонстрировано) «нынешнем состоянии». Создается впечатление, что всё происходившее до промышленной революции – для нашего учёного мужа просто смутное пятно неизвестно чего.

А для подавляющего большинства населения жизнь была ужасна, жестока и коротка.

Когда, скажите? Где, скажите? Факты, пожалуйста! Хокинг говорит о доиндустриальной Англии, о Римской империи, о периоде неолита или о чём? Он, наверное, не смог бы ответить на эти вопросы. Он просто бездумно повторяет клише, которое в настоящее время является «темой в карикатурном учебнике» (Маршалл Салинс)4, невинно не подозревая, что цель этой фразы – и когда её произнёс Томас Гоббс, и каждый раз, когда её повторяют, – это продвижение авторитарной политической программы. Если Хокинг имеет в виду примитивные общества охотников-собирателей и садоводов, то для антропологов клише Гоббса это, как говорит Салинс, шутка. Если он имеет в виду поздние государственные общества, то он прав, но в них были заложены основы естественных наук и математики, на спинах рабов и крестьян:

Как бы то ни было, при всём желании невозможно повернуть время вспять. Знания и технику нельзя игнорировать. И нельзя остановить дальнейший прогресс. Даже если изъять все деньги, выделенные правительством на исследования (а нынешнее правительство <правительство Тэтчер> старается это делать), конкуренция всё равно призовёт на помощь преимущества технологий.

Перво-наперво: знания и технику можно игнорировать в случае радикального упрощения политического и социального строя. Это всегда происходило после распада комплексных обществ, поскольку на момент распада у них имелись общие знания и техника – сегодня это уже не так. Европа в течение тысячелетия утратила древнюю науку, в действительности недоразвитую. Майя Центральной Америки, которых в XVI веке завоевали испанцы, не знали, как их предки возвели пирамиды и монументальные здания. Если мы перестанем выпускать наши автомобили, то скоро утратим знания автомехаников и мудрость продавцов подержанных машин.

Я бы очень хотел испытать на деле теорию Хокинга о том, что даже лишённые государственного финансирования научные исследования «всё равно призовут на помощь преимущества технологий». Это способствовало бы (полагает он) «конкуренции», наивному эвфемизму для крупных корпораций, которых не интересует, как Хокинга, происхождение Вселенной, потому что невозможно извлечь прибыль из раскрытия происхождения Вселенной, а можно только продавать её по кусочкам.

Отвечаю на наивный ответ наивным вопросом: почему учёные не платят за свои исследования? Большинству из нас обычно приходится платить за то, что мы хотим. Ну, мы увидим (объясняет Хокинг), что наука требует таких огромных сумм, которые просто приходится оплачивать чужими деньгами. Именно поэтому Хокинг так обеспокоен «отношением людей».

Если мы понимаем <вероятно, «мы» не понимаем>, что нельзя помешать науке и технике изменить мир, мы можем, по крайней мере, попытаться сделать так, чтобы эти изменения шли в правильном направлении. В демократическом обществе это означает, что народ должен иметь некоторое представление об основных научных понятиях, чтобы использовать информацию для принятия решений, а не делать это прерогативой специалистов.

Сначала Хокинг говорит нам, что нельзя помешать науке и технике изменить мир. Но затем он обращается, но только в качестве талисмана, к «демократическому обществу». В подлинно демократическом обществе большинство может помешать науке и технике изменить мир, если оно примет такое решение, – не правда ли? А то как можно называть это демократией? Большинство теоретически может отказаться от конкретных научных или технологических достижений, или даже от всех из них. Если оно не может, то это уже не демократия, а технократия. Большинство может, по крайней мере, потребовать паузы, моратория для того, чтобы усвоить эти уже навязанные ему изменения и поразмыслить о том, что принять в следующий раз, если принять вообще.

Цивилизации порой сознательно отклоняли технологии, как, например, «имперский Китай решил отказаться от технологии межокеанского судоходства и навигации, которая, в случае её реализации, могла бы преобразить центральную историческую тему европейской экспансии на запад в альтернативную историю азиатского расширения на восток в Новый Мир»5. Но имперский Китай, как и Япония Токугавы, могли принимать решения об ограничении технологии только потому, что это была не демократия.

«Люди» в условиях демократии никогда не принимали важных решений о направлении в науке и технике. Ядерная энергетика была создана правительством США втайне. Интернет также был создан в Пентагоне. Правительство национализировало эфир, затем разделило его между вещателями, отдав его в их частную собственность. Решения о функциях железных дорог, самолётов, грузовых и легковых автомобилей в транспортной системе принимались на протяжении десятилетий крупными корпорациями в сговоре с независимыми регулирующими органами (независимых от общественного контроля и не независимых от регулирующих их корпораций). Электрификация была делом энергетических компаний и правительств. Ни одно из этих чрезвычайно важных решений не было сделано путём референдума или выбора должностных лиц после общественного обсуждения.

С некоторым, может быть, преуменьшением Хокинг характеризует отношение людей к науке как «двойственное»: люди не доверяют науке, потому что не понимают её. Это недоверие ясно проявляется в карикатурном изображении учёного, делающего в своей лаборатории Франкенштейна. Оно также проявляется в поддержке партий зелёных.

Блестящий ум Хокинга не допускает того, что образ сумасшедшего учёного сохраняется потому, что наука произвела на свет уже много Франкенштейнов^6, и его гораздо более многочисленные коллеги в безрассудной прикладной науке усердно работают, создавая ещё больше Франкенштейнов с помощью генной инженерии, искусственного интеллекта и т. д. Они, а не он, участвуют в основных научных исследованиях. Они работают на корпорации или государство, а не на университет. Что касается зелёных, то было бы справедливо сказать, что их понимание науки в среднем выше, чем у населения в целом, что и объясняет их высокий уровень недоверия к ней.

И в то же время интерес к науке в обществе очень высок, особенно к астрономии, что видно по той широкой аудитории, которую привлекают научно-фантастические телевизионные сериалы вроде «Космоса»[64] и научная фантастика <а есть ли разница?>.

Общество имеет большой интерес к науке, как и к бейсболу, как к зрелищу и зрелищному виду спорта. Изучение науки по телевизору с помощью Карла Сагана или Стивена Хокинга, который тоже в этом участвует, даже менее перспективно, чем обучение бейсболу по телевизору с помощью команды Нью-Йорк Янкиз. Хокинг позже жалуется, что хотя на телевидении есть несколько очень хороших научно-популярных программ, некоторые «представляют чудеса науки просто как волшебство». Я уверен, что после тестов, проведённых для зрителей, следивших за каждым эпизодом «Космоса» или сезоном «Стар Трек», увеличение научного знания не обнаружится – но, возможно, обнаружится снижение недоверия к науке и соответствующее возрастание готовности платить налоги в её поддержку.

Что можно сделать, чтобы направить этот интерес в нужное русло и дать народу научную подготовку, нужную для принятия обоснованных решений в таких вопросах, как кислотные дожди, парниковый эффект, ядерное оружие и генная инженерия? Ясно, что фундамент должен быть заложен <какое хорошее слово[65]> в школе. Но школьная наука часто преподаётся в сухой и неинтересной форме.

Слово «направить» здесь звучит не очень-то демократично. Кажется, всегда было истиной, что наука преподаётся в сухой и неинтересной форме. Тут надо что-то делать с теми людьми, которые стали преподавателями науки (включая неудавшихся учёных, как Хокинг в другом месте замечает по отношению к философам науки^7). Это, конечно, имеет много общего с тем фактом, что наука, по-видимому, единственная область человеческой деятельности, в которой «прогресс», накопление знания и теоретическое уточнение на самом деле имеют место. Таким образом, теории становятся всё более сложными, а результаты более многочисленными (и невероятными, как в случае странной астрофизики самого Хокинга). Некоторые сегодняшние базовые знания в области науки бросали вызов лучшим учёным век назад. Но люди сегодня не умнее, чем тогда.

Более того, наука часто преподносится в виде формул. Хотя формулы являются сжатым и точным способом описания математической мысли, большинство людей их пугаются… Но для всех остальных <не учёных и не инженеров> достаточно качественного понимания научных концепций, а это можно передать словами и диаграммами, без формул.

Наука – это не собрание фактов о природном мире. Как в другом месте настаивает Хокинг, наблюдения существуют только по отношению к теории^8. Два слова, которые чётко определяют науку как деятельность, это метод и математика. Хокинг никогда не упоминает о научном методе (или, скорее, методах). Научный метод – это всё, что отличает «научные чудеса» от других чудес, таких как магия сцены или голливудские спецэффекты. Именно поэтому образовательные телесериалы и научная фантастика ничего не стоят в смысле научного образования. Они делают науку больше похожей на волшебство. Кроме того – во многом благодаря именно Хокингу – наука, которая сейчас выдвигает теорию о «мнимом времени», и объекты, которые имеют «все возможные истории», не казались такими волшебными со времён, когда под магией и наукой подразумевалось одно и то же.

Возникновение современной науки практически совпадает с её математизацией. На раннем этапе это наглядно проявилось в физике и астрономии, в сфере Хокинга. Простейшие уравнения Ньютона охватили интеллектуальный мир подобно буре – и, тем не менее, спустя 300 лет «большинство людей» всё ещё «пугаются» формул. Если уравнения пугают большинство людей, то и наука пугает это большинство. Слова и диаграммы сами по себе не могут выражать большую часть науки, особенно если диаграммы, схемы и графики при этом пугают многих людей. Сегодня людей легко запугать. Таким образом их легче контролировать.

В отношении каких научных вопросов людям в ближайшем будущем предстоит принять решение? Самый насущный – вопрос о ядерном оружии. Действие других глобальных проблем, таких как обеспечение продовольствием или парниковый эффект, довольно замедленно, но ядерная война за несколько дней положит конец существованию человечества на Земле.

Пятнадцать лет спустя действие проблемы «обеспечения продовольствием» уже не является «довольно замедленным» в Африке, а парниковый эффект, кажется, надвигается с опережением графика. Ядерная война остаётся угрозой зловещей, потому что ядерное оружие распространяется, но, вероятно, неспособной «за несколько дней положить конец существованию человечества на Земле». Такой эффект сегодня может иметь только обмен ядерными ударами между Россией и США, но пока это может случиться лишь по ошибке или в случае мятежа, как беспокоится Хокинг, и отношения между странами остаются относительно хорошими, как и между их президентами (один из которых выиграл свободные выборы), урезавшими свободу в своих государствах.

Крупные державы до сих пор вели себя ответственно, но нельзя питать подобной уверенности относительно маленьких стран, таких как Ливия или Ирак, Пакистан или даже Азербайджан.

Даже для речи, произнесённой в 1989 году, это был довольно странный перечень[66]. Хокинг не объясняет, почему ведущие ядерные державы заслуживают большего доверия, чем незначительные ядерные державы. В конце концов, одна из крупных держав, США, использовала ядерное оружие два раза. Никакая другая страна, большая или малая, никогда не вела себя так безответственно. И США не принимали на себя обязательство «не делать первый удар», т. е. оставляют за собой право начать новую ядерную войну. Это не внушает большого доверия.

Любопытно, что «малые державы», заставляющие Хокинга нервничать, все являются мусульманскими, и только одна из них, Пакистан – союзник Америки и Великобритании – имеет в арсенале бомбу. Хокинг не упоминает Индию, у которой бомб гораздо больше, чем у её противника Пакистана, и она создала их раньше. Но более всего, беспокоясь о бедном Азербайджане, он забывает упомянуть самую большую из «малых» ядерных держав, Израиль, у которого сотни бомб и никаких сомнений по поводу их использования. Неужели высокообразованные учёные являются сионистами?

Даже если нам удастся избежать ядерной войны, всё равно остаются опасности, способные уничтожить нас всех. Известна мрачная шутка: мы якобы не входим в контакт с иными цивилизациями потому, что они имеют тенденцию самоуничтожаться, когда достигают нашего нынешнего уровня. Но я верю в здравый смысл людей и надеюсь: мы докажем, что это не так.

Мрачная шутка, но которую серьёзно воспринял даже Стивен Джей Гулд, который в популяризации науки не уступает Хокингу^9. Он всегда завершает выступление на бравурной, оптимистичной ноте, даже если она противоречит всему, что было сказано раньше. Имеют значение только завершающие аплодисменты. Боже, храни королеву! Боже, благослови Америку! Прогресс есть наша самая важная цель!

Стивен Хокинг является блестящим учёным, но не так уж необычно для блестящих учёных говорить глупости за пределами их области знаний. Альберт Эйнштейн сделал несколько наивных политических суждений, но, по крайней мере, он был социалистом по духу, и у него имелось достаточно здравого смысла, чтобы отклонить предложение стать президентом Израиля (Хокинг более подходит на эту роль). Эдвард Теллер[67] – правда, не из той же лиги, что Эйнштейн и Хокинг – был таким извращенцем, что гордился званием отца водородной бомбы и страстно хотел сбросить её на Советский Союз. Если и был когда сумасшедший учёный, то Эдвард Теллер – пример такого.

Хокинг не верит в «эфир», в флогистон, в теорию стационарной Вселенной и многие другие когда-то широко принятые научные идеи и теории, – действительно, современные учёные уже считают многие взлелеянные наукой ХХ века теории «нелепыми глупостями»10. Томас Кун, выдающийся современный историк и философ науки, признал в 1992 году отрезвляющую истину, что «все прошлые представления о природе оказались ложными»11. Хокинг, безусловно, знает это как никто другой, ведь он сам развенчал некоторые из этих убеждений, ту же теорию стационарного происхождения Вселенной.

Однако Хокинг говорит о «людях» словно о такой же реальности, как кварк или чёрная дыра. Он предполагает, что это люди будут принимать решения о кислотных дождях, о парниковом эффекте, о ядерном оружии и о генной инженерии. Он также ссылается на «демократическое общество», как будто его существование столь очевидно.

«Люди» в данном случае являются тем понятием, которое, как эфир, не относится ни к чему существующему. Некоторые категории, вроде «населения», относятся к чему-то реальному, если вы определяете его параметры, но население ничего не решает, оно не объединено, это просто категория. Может быть «люди» здесь – электорат? Но почему Хокинг так и не скажет? Электорат по численности намного меньше населения. Он состоит из отдельных взрослых граждан, которым разрешено голосовать, хотя половина из них или даже больше этой возможности лишена – по крайней мере, в США. Это было бы увлекательно, если не было бы так обескураживающе, исследовать научные познания избирателей. И неясно, почему это меньшинство из меньшинства должно иметь право принимать решение по важным для всех вопросам, о которых говорит Хокинг.

Сложность ещё в том, что решения, принятые там, где сосредоточены власть и богатство, например, в промышленно развитых странах и особенно в США, могут иметь далеко идущее, даже разрушительное воздействие на страны третьего мира и в других концах света, жители которых не являются частью «людей», хотя они значительно превосходят тех численно. Но в любом случае, как их не назови, «люди» не принимают политических решений, тем более связанных с наукой.

Осведомлённая общественность, которую Хокинг стремится информировать, не решает политические вопросы. Общественность или её часть, осведомлённая или нет, избирает некоторых должностных лиц. Это нечто совсем другое. Никакой кандидат никогда не избирался на какую-либо должность из-за того, что продемонстрировал понимание научных аспектов проблемы. Даже если бы он действительно понимал – чего почти никогда не бывает – он не смог бы продемонстрировать это научно неграмотным избирателям. А если бы попытался, то напугал бы их по той же причине, по какой Хокинг признаёт, что уравнения пугают большинство людей.

Хокинг не обращает внимания на те методы и средства медийной манипуляции, которые в действительности определяют то, как люди голосуют. В своей рационалистической невинности он полагает, что невежество является единственной причиной, почему люди доброй воли не могут договориться ни о чём важном. Невежество – это не единственная причина и не у всех людей добрая воля.

Хокинг, кажется, совершенно не различает интересы, которые могли бы рационально влиять на голосование – различия между владельцами средств производства и наёмными работниками, между богатыми и бедными, между белыми и небелыми или даже между мужчинами и женщинами. Он верит в интересы общества, в абстрактную иллюзию, но не в частные интересы, которые конкретны и эффективны (а интересы, которые одновременно общественные и частные, например, государственная бюрократия и военно-промышленный комплекс, наиболее эффективны). «Люди» не являются однообразной, объединённой массой, какой была высокооднородная среда перед «Большим взрывом», который, согласно Хокингу, создал Вселенную менее чем за секунду, – не являются до тех пор, пока журнал Newsweek на следующей неделе не вынесет на обложку ещё более поразительную историю.

«Люди» это не то, о чём можно сказать что-то существенное. Но вполне можно сказать что-то осмысленное о корысти Хокинга, о его головокружении от эйфории по поводу прогресса, науки и техники (которых он никогда не различает). Даже Жюль Верн 150 лет назад имел более сложное и критическое отношение к будущему научно-техническому прогрессу, чем Хокинг^12.

Причина, по которой «люди» не понимают науку, в том, что наука становится всё более специализированной деятельностью, которая может только развивать всё более специализированное общество, где даже специалисты всё чаще не в состоянии понять друг друга. Сегодня требуются специалисты по коммуникации для помощи в общении между такими специалистами, как бизнесмены, учёные, юристы, которым требуется экспертиза по любому малейшему поводу, чтобы продолжить сотрудничество. Вскоре специалистам по коммуникации потребуются метаспециалисты по коммуникации, чтобы они могли общаться друг с другом.

Но теория организации установила очевидное: чем выше информация поднимается в иерархии, тем больше она утрачивает. Действительно, чем больше передается информации, вертикально или горизонтально, тем больше её теряется. Чем более узнаешь, тем больше теряешь или забываешь (или подавляешь), хотя утраченное или забытое, возможно, имеет большую ценность по сравнению с сохранённым. Всеобъемлющее понимание науки, понимание контекстуализированное и контекстуализирующее, утратилось с Франклином или с Гёте, если не раньше. Таким образом, хорошие телепрограммы на канале Discovery не помогают вообще.

Учёные очень хорошо проделали свою работу. Они знают слишком много. Только чайники верят, что они могут изучить космологию по такой книге, как (это настоящая книга) «Космология для чайников». Даже мифологизированный Хокингом умный гражданин-не-учёный в большинстве случаев не понимает теории относительности (ей уже 100 лет) или квантовой механики (80 лет)13. Нет никаких оснований полагать, что поймёт в будущем, а даже если это у него получится, Хокинг всегда будет на сто шагов впереди со всё более сложными, неожиданными, парадоксальными и практически непередаваемыми теориями. Симона Вейль написала в 1934 году (а ведь положение только ухудшилось!): «Наука стала монополией не потому, что общественное образование плохо организовано, но по своей сути; не являющиеся учёными люди имеют доступ только к результатам, но не к методам, то есть могут лишь верить, а не усваивать».

Демократический надзор над наукой и технологией (надо полагать, Хокинг не хочет, чтобы он был чересчур строгим) уже невозможен, не только в том смысле, что «люди» не в состоянии его обеспечить, но и в смысле, что никто не может его обеспечить. «Я уверен, – пишет анархист Альфредо Бонанно, – что теперь не только невозможно контролировать технологическое развитие из-за той невероятной скорости, с которой оно разрабатывает новые средства и совершенствует новые инструменты, но и сами правители <о существовании которых Хокинг, встречавшийся с некоторыми из них, и не подозревает> больше не в состоянии координировать рационально запланированный проект»14. Монстр Франкенштейна снова на свободе и даже сам доктор Франкенштейн не знает, куда тот пойдёт и что собирается делать. Доктор никогда этого не знает.

Поэтому наука и демократия несовместимы. Но это не самое худшее, что можно сказать о них.

1 Booklist (издаваемый Американской библиотечной ассоциацией) пишет, что Хокинг «…оказывается, такой же популярный писатель, как и математик… В результате мы имеем наверное лучшую книгу по астрофизике для широкого круга читателей» («Краткая история времени»). А вот Booklist o моей книге «Упразднение работы и другие эссе»: «Боб Блэк это анархист-сатирик, едкой, ниспровергающей породы… Провокативный, провидческий юмор, жестокий и остроумный, сродни Марку Твену и Амброзу Бирсу».

2 Хокинг С. Чёрные дыры и молодые вселенные / Пер. М. Кононова. СПб.: Амфора, 2001.

3 Хокинг С. Краткая история «Краткой истории» / Хокинг С. Указ. соч. С. 43. Ещё одна отсылка к тому, что позволило нам «развиться из обитателей пещер» – пещеры не были типичным доисторическим укрытием – позволяет думать, что Хокинг узнал о доисторической археологии из мультфильмов (Всё ли предопределено? / Там же. С. 144). Дальнейшее подтверждение этому: разумная деятельность должна была появиться в то время, считает он, на «основе нашей способности убивать определённых животных для еды и не быть убитыми другими животными» (там же). Для доисторических, как и почти для всех современных охотников-собирателей, сбор растительной пищи (плюс охота на мелких животных и иногда поедание мёртвых животных) были гораздо более частым источником средств к существованию, чем охота на крупную дичь. И смерть от хищников была незначительной причиной смертности ещё задолго до тех 15 тысяч лет назад (произвольная цифра), упоминаемых Хокингом.

Как замечает ещё один популяризатор науки: «Кроманьонцы, рисовавшие в пещерах Ласко и Альтамира пятнадцать тысяч лет назад, это мы – и один взгляд на невероятные яркость и красоту этой работы убеждает нас самым непосредственным и очевидным образом, что Пикассо не имел психологического преимущества перед нашими предками, чей мозг был таким же, как наш», хотя «ни одно человеческое общество не произвело на свет того, что соответствовало бы стандартному определению цивилизации» (Gould S.J. Full House: The Spread of Excellence from Plato to Darwin. N.Y.: Harmony Books, 1996. P. 220). Замените «Пикассо» на «Энди Уорхола» и наш прогресс по сравнению с этим пещерными дикарями окажется ещё более определённым.

4 Sahlins M. Tribesmen. Englewood Cliff s: Prentice-Hall, 1968. P. 7.

5 Gould S.J. Full House. P. 222–223.

6 На самом деле, в романе анархистки Мэри Шелли и даже в экранизациях Франкенштейн – это учёный, а не монстр. Даже Хокинг неосознанно признаёт, что настоящим чудовищем был учёный, а не его создание.

7 Хокинг С. Моя позиция / Хокинг С. Указ. соч. С. 49.

8 Там же. С. 50.

9 Gould S.J. Full House. P. 223.

10 Anderson E.N. New Textbooks Show Ecological Anthropology Is Flourishing // Reviews in Anthropology. 31(3) (July – Sept. 2003). P. 38 (например: концепция tabula rasa в бихевиоризме, неподвижность континентов и концепция моноклимакса).

11 Thomas S.K. The Trouble with the Historical Philosophy of Science. Cambridge: Harvard University, 1992. P. 14.

12 Верн Ж. Париж в ХХ веке. М.: Международные отношения, 1995. В книге описывается мир 1960-х с преобладанием капитала, индустрии и технологий. Французский издатель, которому была предложена рукопись, отверг её, посчитав невероятной.

13 Не понимают и физики, которые «всё ещё пытаются изучить и собрать воедино их последствия» (Хокинг С. Квантовая механика и чёрные дыры / Указ. соч. С. 112).

14 Bonanno A. Propulsive Utopia. L.: Green Anarchist Books, 1988. P. 24.

Приматы гнева[68]

Из сообщения Associated Press (проделавших превосходную работу по освещению войны в Ираке) из Бостона от 29 сентября 2003 года:

Как заявил генеральный директор и президент Зоопарка Новой Англии Джон Лайнхан, доступ к 300-фунтовому самцу гориллы будет ограничен после того, как он сбежал из своего вольера и бродил по зоопарку Франклин-Парка и вдоль близлежащих улиц на протяжении почти двух часов, прежде чем был усмирён усыпляющими дротиками.

Даже в зоопарках, оказывается, водятся генеральные директора. Несомненно, они есть и в цирках, и я не имею в виду тот, что в Вашингтоне. Они есть во всех других учреждениях, которые когда-то восхищали детей представлениями, образами и видениями другой, магической и чудесной жизни. Конечно, сейчас дети видят столь же или ещё более захватывающие изображения в Интернете. Но в зоопарках или цирках (они не слишком отличаются) даже в нашу безвкусную эпоху ставят шоу, которые, несмотря на фальшь, превосходят всё виртуальное.

По сообщению членов семьи, 18-летняя Кортни Роберсон работала в зоопарке и взяла с собой на прогулку двухлетнюю Нию Скотт, младшую сестру своей подруги, когда сбежал Малыш Джо. Как сообщила крёстная мать Нии, Дэйл Макнил, горилла схватила девочку, бросила на землю и прыгнула на неё.

Если всё было так, то горилла на удивление причинила мало вреда: «Ни сотрудники зоопарка, ни полиция Бостона не смогли предоставить информацию о полученных потерпевшими травмах. Но члены семьи утверждают, что у Нии рана на щеке и потребовалось сделать несколько швов. Кортни <которую не бросали на землю и не прыгали по ней> была укушена в спину и у неё царапина на ноге, говорит её мать Шамика Ваумнм» (имя ещё более невероятное, чем показания). Очевидно, что члены семьи (у всех разные фамилии) увидели шанс получить компенсацию и не теряли времени на поиск доказательств.

Обвинения против Малыша Джо серьёзные, но, я подозреваю, своекорыстные. Если 300-фунтовая горилла вскочила на двухлетнюю девочку, то следовало ожидать, что это приведёт к более серьёзным травмам (если не к смертельному исходу), а не всего лишь к ране на щеке.

Для полноты картины нам надо посмотреть на это с точки зрения Малыша Джо. Из сообщения Associated Press мы также узнаём:

В августе этот горилла-подросток ростом в пять футов также сбежал с выставки «Тропический лес», со своего участка, огороженного рвом 12 футов в ширину и столько же в глубину. Тогда никто не пострадал, и сотрудники зоопарка провели электрический ток, чтобы удержать гориллу от нового побега.

История Associated Press, основанная на показаниях жаждущей справедливости семьи, слишком очевидно списана с фильмов про Кинг-Конга и Могучего Джо Янга[69], с поправкой на детали. Маленькая Ния Скотт это Фэй Рэй[70]. Могучий, э-э, Малыш Джо – и так вызывающий многое в памяти образ, поэтому экономному в словах редактору Associated Press не надо ничего говорить, ведь этот образ глубоко укоренился в общественном сознании.

Малыш Джо с самого начала изображается впечатлительным анонимным репортёром Associated Press как афроамериканский насильник: «Как сообщила крёстная мать Нии, Дэйл Макнил, горилла схватила девочку, бросила на землю и прыгнула на неё». Малыш Джо – это улучшенный Майк Тайсон. Затем, после того как это впечатление укоренилось, журналист AP как бы намекает, что Малыш Джо подобен Кинг Конгу и Гудини одновременно. Он дважды освобождался из плена. Ни ров в 12 футов, ни заряженная током ограда не остановили молодого примата ростом 5 футов, весом 300 фунтов. Фильм, который пересматривал в своём сознании парень из AP перед тем, как написать репортаж, был не «Кинг-Конг» или «Могучий Джо Янг», а «Великий побег»[71].

Молодые самцы гориллы, вроде Малыша Джо, рождающиеся в неволе, создают проблемы, как говорит Лайнхан, из-за их живости и неугомонности.

«Они проходят через стадию, когда физически и психо логически они растут гораздо интенсивнее, становятся более худыми и длинными, и в этом возрасте сдерживание их может стать целой проблемой», – сказал он.

Другие молодые приматы-мужчины проходят через те же стадии. Некоторые из них образуют анархистские Чёрные Блоки в Сиэтле, Генуе и в других местах. Некоторые – растрачивают свои «живость и неугомонность» в мещанских партиях, либеральной политике, музыкальных субкультурах или даже служат в армии, надеясь встретить там милую тупицу-деревенщину вроде Дэйзи Мэй или Джессики Линч[72]. Как объясняет проницательный психолог и генеральный директор Лайнхан, они проходят через стадию, когда становятся сильными (что после унизительного детства опьяняет открывающимися возможностями) и, естественно, ищут повода испытать свои силы. У Малыша Джо был единственный и очевидный повод: его несвобода.

Я жил в Бостоне. И я точно знаю, откуда сбежал Малыш Джо и где он был пойман. Само собой разумеется, что для такого роскошного зверя нигде нет места в Бостоне. Он не пережил бы предстоящую зиму. А так как он родился в неволе, он не выжил бы и в тропическом лесу, если бы его туда выпустили. А генеральный директор, очевидно, не соответствует своей должности, потому что Малыш Джо – это уже шестая горилла, приобретённая зоопарком с 1998 года. Теперь, правда, из их числа надо вычесть Малыша Джо, ведь после такой недавней прогулки его не показывают посетителям, он сидит взаперти – и, возможно, это его частичная победа. Я помню Кирка Дугласа в фильме «Спартак», кричавшего в своём заточении: «Я не животное!» А велика ли разница, если бы он был им?

Истина бытия, как учил Ницше, многополярна, и мы можем поставить в ряд классическую сдержанность репортажа Associated Press и романтический восторг версии в New York Daily News («Девушка оказалась бессильна против взбесившегося примата», 30 сентября 2003 г.).

Многое в рассказах сходно, как и следовало ожидать, ведь пишущие американские журналисты присягают объективности, но Daily News больше фокусируются на романтической стороне дела. Оказывается, что Малыш Джо не единственный 300-фунтовый подросток-примат в этой истории. «Он был слишком силен для меня, хоть и я не маленькая, – говорит молодая няня и сотрудница зоопарка Кортни Роберсон. – Я вешу около 300 фунтов». Здоровячка! В этой, чуть более правдоподобной версии, Малыш Джо выбил малышку Нию из рук Кортни «и напал на неё, прежде чем снова напасть на Кортни».

Любопытно, что ничего не говорится о том, что случилось с Кортни, или что было после того, как Малыш Джо «напал на нее». Предположительно, он не сделал ничего неджентльменского. Так как описываемое событие длилось не больше минуты, а Малыш Джо провел на свободе около двух часов, по-видимому, взглянув на Кортни, он отправился дальше. Фурия в любви ничто в сравнении с брошенной женщиной[73]. И что же всё-таки сделал Малыш Джо с малышкой Нией – «прыгнул на неё» (AP) или «напал» (Daily News)?

По словам крёстной Нии: «Схватив ребёнка, горилла начала убегать вместе с ним. И на бегу она обернулась, посмотрела на Кортни, отбросила ребёнка и побежала за Кортни», – но это противоречит её предыдущему заявлению, что Малыш Джо напал на малышку Нию. Отбрасывать – это не нападать. Или он отбросил, ударив её? Когда дело дойдёт до суда, я не удивлюсь, если так и окажется.

Затем Daily News отходят от голливудской парадигмы Associated Press – это нисколько не ситуация Фэй Рэй. Здесь беспомощный маленький человечек женского пола, малышка Ния, стала в некотором смысле невинным свидетелем, оказавшимся на пути. Она была лишь препятствием на пути между Малышом Джо и Толстушкой Кортни Роберсон, которая, вероятно, была более, чем какое-либо рождённое в неволе животное, похожа на молодую женщину-гориллу в период течки, находящуюся под таким воздействием гормонов, которую Малыш Джо не мог себе и вообразить. Она могла сыграть на этом.

Чувствую здесь какой-то подвох. После августовского случая с Малышом Джо «сотрудники зоопарка провели электрический ток, чтобы удержать гориллу от нового побега», в дополнение ко рву 12 футов шириной и столько же глубиной. Как он преодолел эти препятствия? «Нам многое предстоит выяснить и мы разберёмся в произошедшем», – цитируют генерального директора Лайнхана оба источника, так что это должно быть правдой.

У меня есть предположение. Это преступление, совершённое своими. Малыш Джо убежал как раз перед закрытием (традиционное время для ограбления магазина), т. е. именно тогда, когда многие сотрудники зоопарка, вероятно, уже ушли с работы. Я полагаю, Толстушка Кортни Роберсон была одной из них. Она утверждает, что взяла малышку Нию «на прогулку» – не в зоопарке, который закрылся, – но, видимо, снаружи рядом с ним, хотя в окрестности нет других достопримечательностей. Я думаю, что Кортни, помня шумиху с первым побегом Малыша Джо, выключила ток и выпустила его, а затем, с малышкой в руках, специально попалась ему под руку. Я не удивлюсь, если это она была агрессором. Я думаю, что Кортни добивалась или заманчивого судебного иска, или свидания, или того и другого сразу.

Если я прав, то жертвой здесь самым непосредственным образом стал «взбесившийся примат». Его заманили в ловушку и использовали. Но даже если я ошибаюсь, он всё равно жертва, и в этом случае не единственная. Неволя в зоопарке – это более серьёзный вред, чем быть укушенным в спину беглой гориллой.

Теперь, когда известно, что наши ДНК на 98 % схожи с ДНК Малыша Джо и его сородичей, мы можем пересмотреть наши отношения с гориллами. Я ведь уже говорил о вашингтонском зоопарке? Лет 15 назад я зашёл туда вместе со словенским анархистом Грегором Toмчем[74]. Диссидент-антикоммунист, он особенно любопытствовал по поводу подаренных красными китайцами панд. (Никто больше не называет их «красными китайцами». Почему? Они ведь не изменились.) Обезьяний вольер расстроил его: «Они слишком человечны», – сказал он.

Я понимаю, что он имел в виду. Я постоял минуту в одиночестве перед гориллой в клетке. Я посмотрел ему в глаза, и он посмотрел мне в глаза. Любой мог видеть смышлёность и боль – и это было в его глазах тоже. Томч был совершенно прав, но я хотел бы перефразировать его. Правильным будет сказать: «Мы слишком животные». Неволя Малыша Джо и многих других животных устрашающе напоминает нашу собственную, действительно указывает на нашу неспособность примириться с нашей собственной природой, животной природой. Приручив животных, мы окончательно превратили себя в домашних животных. Устроить себе побег, индивидуальный, от цивилизации – от государства, рынка, классовой системы, от религии и морали – всё это едва ли более реалистично, чем Малышу Джо пережить тёплую зиму в Бостоне, где он был пойман «около футбольного стадиона».

Но у нас есть действительно важное отличие от родственных нам животных. У нас есть язык. Недавние исследования установили, что язык не является тем эволюционным прорывом, каким считался на протяжении долгого времени. У горилл, оказывается, тоже есть элементарный язык, и в контролируемых условиях их даже можно обучить английскому языку жестов. Ноам Хомский не верит в это не потому, что это не так, а потому, что это опровергает его картезианскую лингвистическую теорию[75]. Он похож на тех прелатов в XVII веке, отказывавшихся смотреть в телескоп Галилея, потому что они могли там увидеть то, что не может быть правдой. В честь схоластической глупости Хомского исследователи, изучающие Коко и её сородичей[76], назвали самую тупую гориллу Ним Химский.

Язык, особенно письменный, служил орудием господства. Подобно большинству жизненных истин, эта кажется экстравагантностью, преувеличением или метафорой, но это оттого, что очень трудно дистанцироваться от нашей языковой жизни (если только мысленно), чтобы увидеть её такой, как она есть. Отрезвляющий археологический факт: первую тысячу лет существования письменности (в древнем Шумере – теперь это Ирак) она использовалась исключительно для государственных записей и эпизодического восхваления диктаторов в духе Озимандиаса, которые всё ещё хозяйничают в Колыбели Цивилизации, только на этот раз это американцы. Грамотность настолько была прерогативой чиновников, что сам Хаммурапи, вероятно, не мог прочитать Свод законов Хаммурапи. Слово соединяет, но оно же и разделяет. Сначала стало возможным, а затем и реальностью, словом заменить обозначаемое в действительности, или даже заменить обозначаемое там, где заменять нечего (сразу приходит на ум «Бог», но также и «Страна»).

Вопрос в том, существует ли иной способ, если не с помощью языка, противостоять тому, к чему нас привёл язык. Даже те, кто говорит «да», могут противоречить этому самим говорением. Язык провозглашает единственную возможность, если таковая имеется, Великого побега. И это должен быть Великий побег, коллективное приключение, потому что всё меньшее этого является побегом Малыша Джо – куда? к чему? Вот в чём дело.

Малыш Джо убежал, но зная, откуда бежать, он не знал, куда бежать. Интересно, что он думал об улицах Бостона, по которым скитался в течение двух часов. Вряд ли он мог найти там то, что искал, даже если он и задумывался об этом. Я по себе знаю, что сам я никогда об этом не задумывался.

Я сомневаюсь, что Малыш Джо вышел из себя, но даже если так, то выйти из себя – это то, что обезьяны никогда не делают ни в дикой природе, ни в обществе (а таковое существует) других обезьян. Выйти к людям звучит лучше, но всё равно это неверное объяснение того, в чём его обвиняют. Наши тюрьмы – наши человеческие зоопарки – заполнены людьми, вышедшими из себя, что на самом деле просто означает: психованными. Они испытывают на себе одомашнивание буквально, в полном смысле этого слова. В других местах, в школе или на работе, это обычно не так очевидно. Но ваш начальник сделал из вас такую же обезьяну. Александр Поуп написал рифмованное двустишие – про собаку, не про обезьяну, но он говорит о том же, о чём и я:

Я – принца крови чистокровный пёс. А вы-то чей? – простите за вопрос?[77]

Свободу Малышу Джо и всем остальным политическим заключённым! Зоопарк и цирк – эти слова являются не только эффектной метафорой для нашего цивилизованного общества, они действительно превосходят метафору, гранича с прямым репортажем, гораздо более объективным, чем репортажи Associated Press и Daily News. Неслучайно, что мы так часто пользуемся одним из этих слов, критически комментируя некоторые особенности политической или общественной жизни. В этом случае они чрезвычайно уместны.

Не требуется доказательств ДНК, чтобы заметить: животные, по праву называющиеся высшими приматами, удивительны, как и мы. Я никогда не понимал, как может идиот-креационист приходить в зоопарк, смотреть на обезьян и оставаться непреклонным в своём библейском фанатизме. Я думаю, что такой человек – это наш вариант Нима Химского. К сожалению, наши Нимы Химские имеют право голоса.

Брауновское движение

Критика – это занятие, которое при незначительных усилиях увеличивает важность и значительность людей. <…> Тот, кого Природа сделала слабым, а Праздность держит в невежестве, может поддерживать своё тщеславие, называясь Критиком.

Сэмюэл Джонсон

Билл Браун, Критик, очень упрям: он упёртый, но безрезультативный. Как мул является бесплодным порождением осла и кобылы, так Критик – это побочный гибрид артиста и поклонника, но он меньше того и другого. Исполнитель, звезда, превращает творчество в товар (и тому подобное) – но, по крайней мере, он выдаёт продукт. Поклонник является пассивным потребителем коммерческих и высосанных из пальца явлений (и тому подобного) – но, по крайней мере, он сам за это платит. Критик не платит и не выступает, он просто попадает в гостевой список. Он менее значим, чем художник, даже плохой, потому что Критик – не художник. Он менее значим, чем поклонник, потому что потребляет с задней мыслью. Поклонник смотрит шоу. Критик смотрит на себя, смотрящего шоу. Поклонник в любом случае лучше проводит время. Из-за этого Критик негодует.

Критик – вроде домашнего негра во время оно, смотревшего свысока на рабов с плантации, потому что, прислуживая, он хорошо одевался и наслаждался теплом рядом с богатыми домочадцами. Критик – это лакей в ливрее при Культуре. Но изнутри (там мало что скрывается) он весь кипит бессильной завистью, как евнух в гареме. Всё это, казалось бы, не имеет ничего общего конкретно с Биллом Брауном. Это только моя точка зрения. Критик – это не нечто конкретное. Браун, например, только энная копия Грейла Маркуса, которого в свою очередь лучше всего можно охарактеризовать термином Жана Бодрийяра – «симулякр»: копией без оригинала.

Неслучайно, что Билл Браун опирается на постмодернизм, классовую идеологию Критиков, если б критики являлись классом, или были частью какого-либо. Для постмодернистов текст – это предлог, а карта – территория. И карта также есть картограф. Служащая предлогом цель критики – это, как и в порнографии, помощь при мастурбации. Для ситуациониста вроде Ги Дебора всё, когда-либо существовавшее непосредственно, оказалось замещено своей репрезентацией. Что Дебор подразумевал как обвинение, постмодернисты празднуют как возможность. Спектакль – это их Земля обетованная. Критик – это не только творец, в конечном счёте он единственный творец. Быть значит подвергнуться критике. Так же как для марксистов природа лежит мёртвым грузом в ожидании приложенного к ней преобразовывающего труда, для постмодернистов искусство – только сырьё, которое преобразует Критик, подобно тому, как Микеланджело видел конкретные скульптуры в конкретных мраморных глыбах.

Если дерево падает в лесу, вдали от человеческих ушей, действительно ли оно издаёт звук? Если на книгу нет рецензии, существует ли она на самом деле? (Мюррей Букчин надеялся, что ответ: «нет».) Но вы видите, куда ведёт эта логика. Если критику волнует только она сама, зачем она ещё претендует на что-то другое? В самом деле, зачем думать, что есть что-то ещё? Не стесняйся, двигайся вперёд в своей интерпретации, но не скатывайся в нарциссизм. Критик редко бывает интереснее даже худшего из того, что он обозревает. Нет ничего скучнее чьего-то солипсизма.

Критик Билл Браун, доктор философии (он указывает свою учёную степень, когда занимается доносительством), нашёл свою естественную среду обитания в сети Интернет, которая в настоящее время – первое прибежище негодяев. На своём сайте он опубликовал рецензию на книгу Лена Брэкена «Ги Дебор, революционер». Рецензия бесполезная, если не рассматривать её в качестве симптома. Я не собираюсь защищать книгу Брэкена, – если только мимоходом. С него вполне достаточно малосущественных придирок Брауна. Я скорее рецензирую рецензента. Критик рассчитывает на то, что его суждение избежит критики. Редкий читатель заинтересуется всей рецензией, даже если издатель укажет источник цитаты на задней стороне обложки. Поэтому Критикам обычно всё сходит с рук. Но это удачный пример того, что критики ни на что не годны – в сущности так и есть – кроме как предосудительно репрезентировать самих себя. Любой из них (я хочу, чтобы они боялись) может быть следующим.

В самом стереотипном случае Критик критикует автора за то, что тот сделал не так, при том, что критик не способен это сделать вообще. Критик не был бы Критиком, если б он мог быть чем-то иным. Поэтому Браун, ищущий, к чему бы придраться, утверждает, что биография «не говорит нам ничего нового» о Деборе – «ничего, что не знали бы внимательные читатели уже опубликованных сочинений Дебора». Кто бы мог быть этим предполагаемым внимательным читателем? Осмелюсь предположить, что это – Билл Браун.

Брэкен (жалуется Браун), в отличие от брауновского кумира Грейла Маркуса, пренебрёг такими важнейшими источниками информации, как Анри Лефевр, Александр Трокки и Жиль Вольман. Предложением позже доктор Браун намекает на возможное объяснение этому: к тому времени все они умерли. Это трудности, с которыми сталкиваются многие биографы. Сегодня уже невозможно взять интервью у Вашингтона, Линкольна, Маркса, Бакунина или Дженис Джоплин. Браун придерживается той протухшей идеи, что устное свидетельство – это лучший исторический источник. Сегодня историки часто используют устные свидетельства (всё, что они могут, как, например, социологи, это создавать свидетельства, а не просто находить их), но они также принимают во внимание их ограниченность. Устные информаторы могут оказаться забывчивыми, на их воспоминания могут влиять более поздние обстоятельства, и они могут лгать. Когда историки сравнивают устные свидетельства с письменными, они обнаруживают, что достоверность устных рассказов невысока. Источники информации (особенно пожилые) не только забывают то, что случилось, они иногда помнят то, чего не было, но о чём они слышали позже. История – это ещё одна область, в которой Браун ничего не смыслит.

Даже если книга Брэкена преследовала единственную цель синтезировать публикации о деятельности Ги Дебора, то это уже неплохо. Лишь немногие люди читали все эти материалы, включая Брауна, который упоминает, что книга включает в себя недавно переведённые тексты, которых Браун не знал. Вероятно, и Маркус что-то пропустил. В отличие от про-ситуационистов вроде Кена Нэбба и Мишеля Прижента, Брэкен не претендует на патент на Дебора или Ситуационистский Интернационал. Брэкен не постмодернист – он (как мог бы сказать Исидор Изу) “amplique”[78], но не дотошен. Не только нравоучениями, но и делом Брэкен побуждает читателя обратиться к самому Дебору.

Может быть, мы никогда не будем знать о личной жизни Дебора больше, чем знаем сейчас. Он, кажется, этого и хотел. Он был очень закрытым человеком, имевшим публичный, политический образ, который Браун мог бы раскритиковать как неподходящий, но он не делает этого, потому что у него кишка тонка взяться за самого Дебора. Он не способен на это, пока обложен со всех сторон ситуационистскими артефактами и переводами. Чтобы громить Дебора, надо тянуть ковёр у него из-под ног. Вместо этого он докучает Брэкену, который делает то же, что и Браун, но только не рекламирует себя.

Ещё раз о нульработе[79]

В этом году исполняется двадцать лет первой публикации «Упразднения работы», произошедшей в Сан-Франциско. Какой долгий путь проделан! Этот текст перепечатывали множество раз, обычно не извещая меня, но, впрочем, я никогда не был против. Его перевели на несколько языков.

Я подозреваю, что частичной причиной его успеха стала случайная своевременность. Публикация состоялась в то время, когда количество рабочих часов увеличилось, работа становилась более напряженной, НО уровень безработицы был высоким. Если вы искали доказательство существования иррационального фундамента в нашем обществе, то оно было явлено.

Это не повод для формальной, систематической, хорошо подготовленной лекции, с которой я выступил в прошлом году в Государственном университете Нью-Йорка в Нью-Палтц. Вместо этого сегодня я буду опираться на мои простые, бессистемные, беспорядочные и короткие заметки.

Вам наверняка знакомы слова английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса о том, что «в долгосрочной перспективе мы все умрём»[79]. Он выполнил своё обещание. Но в 1931 году, во время Великой депрессии, он спрогнозировал будущее работы в долгосрочной перспективе. Он считал, что увеличение капиталовложений и технический прогресс упразднят работу в течение ста лет. Настанет, предсказывал он, «эпоха досуга и изобилия». Единственной проблемой останется поиск работы ради удовлетворения присущей человеку тяги к ней – от которой все вы, без сомнения, страдаете.

Ну что ж, мы на 74 % приблизились к изобилию без работы. Для этого было осуществлено гораздо больше капиталовложений и технологических инноваций, чем мог ожидать Кейнс. Он считал, что сто лет спустя мы будем работать три часа в день, так что если бы у нас всё шло по расписанию, то теперь мы должны бы работать четыре часа в день. Но сегодня единственные люди, работающие по четыре часа в день, это анархистские охотники-собиратели, вроде сан, которые полностью избавлены от преимуществ облегчающих труд капиталовложений и высоких технологий.

Из этого я извлёк урок, что к экспертам следует всегда относиться с подозрением, а специалистам по работе нельзя доверять, пока опыт не докажет их правоту. Как выразился Иван Иллич, «экономисты понимают в работе примерно столько же, сколько алхимики в золоте». У меня есть несколько примеров.

В «Упразднении работы» я написал, что ежегодно от 14 до 25 тысяч рабочих погибают во время работы. Я не могу вспомнить, откуда я взял эти цифры. Но когда в прошлом году я решил обновить подсчёт, то нашёл, что эти цифры варьируют от 1 до 90 тысяч. Подсчёт Департамента труда США связанных с работой смертей с 1993 по 1996 год составил более 10 тысяч ежегодно.

Такие разные цифры демонстрируют нам, что никто не озаботился собрать точную статистику. Правительство может сказать нам с большой точностью, сколько тонн соевых бобов было произведено в прошлом году. Но оно не может сказать нам – и, видимо, никто не скажет – сколько людей погибло, чтобы произвести и продать соевые бобы, автомобили, мобильные телефоны или что-нибудь ещё.

У правительства и бизнеса есть причины хотеть знать производственную статистику. Но у власти и бизнеса, я полагаю, есть причины, почему они предпочли бы не знать, или, по крайней мере, почему они предпочли бы, чтобы общественность не знала общее число погибших от работы. Люди могли бы задаться вопросом, а стоит ли работа такого количества смертей, травм и болезней.

Ещё один пункт, обозначенный мной двадцать лет назад, это что число погибших В РЕЗУЛЬТАТЕ работы должно быть выше, чем число погибших НА работе. Я читал, что многие следователи не признают никакие смертоубийства и автокатастрофы как связанные с работой, хотя всем нам из прессы известна информация о рабочих, которые убивают своих боссов, своих коллег и/или самих себя. И конечно, любая смерть по пути на работу или с работы является смертью из-за работы.

А вот – действительно бесстыдный обман. Начиная примерно с 1948 года количество рабочих часов увеличилось. За тот же период производительность труда выросла более чем вдвое. Лорд Кейнс, конечно, предсказывал с точностью до наоборот. С 1969 по 1989 год среднегодовой объём занятости рабочих на полный день вырос на 158 часов, что возмутительным образом равняется месяцу дополнительной работы. В следующие двадцать лет ситуация только ухудшилась.

В 1999 году ежегодный доклад Министерства труда США о занятости населения чрезвычайно самодовольно констатировал факт сосуществования низкого уровня безработицы и низкой инфляции. Но правительство беспокоили заявления, что американцы перерабатывают (например, в книге Джулии Шор «Перегруженный работой американец»[80]). Я сам часто ссылаюсь на эту книгу. Министерство труда вежливо доказывает, что количество рабочих часов в целом стабильно с 1960 года.

Этот вывод основан на трёх вопиющих методологических ошибках.

1) Данные о продолжительности рабочего времени основаны на отчётах работодателей, а не рабочих. Работодатели имеют много причин, чтобы занижать количество рабочих часов, например, для сокрытия незаконной сверхурочной работы или факта занятости нелегальных иммигрантов. Я также подозреваю, что многие предприятия, особенно малые, не сообщают такие данные вообще, и они-то как раз являются теми предприятиями, где рабочие часы самые долгие – и там существует потогонная система.

Хотя это требует немного больше хлопот и расходов, нет никакой причины, почему правительство, имеющее данные о работниках посредством системы социального страхования, не может проинспектировать некоторых из этих рабочих и сравнить полученные данные с отчётами их работодателей. Это наверняка покажет, что статистика работодателей ничего не стоит.

2) Если работник занят более чем на одной работе – вдумайтесь – учитываются только часы, проведённые на основной работе! Очевидно, что наиболее перегружены те, у кого несколько работ. И количество таких рабочих только увеличилось. Это одно из главных обстоятельств с тех пор, как я впервые написал на эту тему. Но рабочие часы этих перерабатывающих людей не учитываются должным образом.

3) Если вы думаете, что всё вышеописанное – вопиющее жульничество, то худшее я приберёг напоследок. Одной из основных тенденций в положении работников полного дня являются дополнительные рабочие часы. Другой впечатляющий рост зафиксирован в сфере неполной занятости, в основном среди людей, не могущих найти работу на полный день. Это совершенно разные категории работников. Но что делает правительство? Оно суммирует часы загруженных работой людей с рабочими часами людей с неполной занятостью, берёт среднюю величину и объявляет, что люди работают, в среднем, в обычном графике, а в некоторых случаях даже меньше. Для государства два неправильных минуса дают плюс или всё приводится к общему знаменателю…

В заключение, или закрывая эту тему, я хотел бы обратить ваше внимание на один аспект «Упразднения работы», который, кажется, никто не заметил. Это не совсем явное анархистское эссе. На самом деле я упомянул там анархизм лишь один раз, да и то не в совсем выгодном свете. Я написал, что «…все старые идеологии по сути консервативны, так как верят в труд. Некоторые из них, такие как марксизм и большинство разновидностей анархизма, верят в труд особенно страстно, потому что не верят больше почти ни во что»[81].

Когда я упомянул авторов, которых посчитал там уместными, я назвал таких анархистов, как Кропоткин, Пол Гудман и даже Мюррей Букчин. Но я не определял их как анархистов. В 1985 году на анархистов я был очень зол. В тот момент Крис Карлссон и его коллеги, марксистские головорезы из «Переработанного мира», выжили меня из города[82]. Большинство местных анархистов, за исключением Лоуренса Ярача, или заигрывали с «Переработанным миром» или отводили взгляд в сторону. Некоторые из них до сих пор так делают. Прошло много лет, прежде чем я снова стал называть себя анархистом.

И всё же «Упразднение работы» является анархистским эссе. Большинство анархистов понимают, что государство возникло не на пустом месте. Государство связано с определёнными общественными формациями. Так же и анархия. Большинство анархистов понимают, что нельзя упразднить государство без упразднения капитализма. Это правда, но я развил аргумент глубже. Я сказал, что нельзя упразднить государство без упразднения работы.

Я не был первым анархистом, определившим отмену работы как анархистский вопрос. На меня повлияли сочинения Джона Зерзана 1970-х годов о бунте против работы, которые в конечном счёте предполагали её упразднение. При этом Джон не называл себя анархистом. Поэтому, наверное, всё-таки именно я определил работу как основной анархистский вопрос. Я заставил даже таких защитников работы, как анархо-синдикалисты и платформисты[83], не просто принимать её как должное, но именно защищать. Они смеются над идеей нульработы вместо того, чтобы опровергнуть её, и поэтому идея остаётся неопровергнутой. Естественно, это означает, что всё больше людей будут соглашаться с ней. За последние двадцать лет я получил поразительно малое количество серьёзных и умных критических отзывов. И я не уверен, что хоть один из них исходил от анархистов.

Мне нравится думать, что после моего эссе анархистская мысль перестала быть прежней и никогда уже таковой не будет. В любом случае, оно не обременено авторским правом, так что это мой подарок всем вам.

2005

Примечания

1

Десять лет назад у нас вышел сборник его работ «Анархизм и другие препятствия для анархии», ставший первым появлением Блэка среди русских читателей. Книга была составлена, переведена и выпущена в свет без его ведома, но спустя годы мы узнали адрес автора и отправили ему в подарок пару экземпляров – так что смогли обсуждать с ним идею нынешнего сборника с легким сердцем.

2

Все они, кроме одного, были своего рода «подсадными утками», специально проинструктированными экспериментатором. (Примеч. ред.).

3

Имеется в виду митинг рабочих на площади Хеймаркет в Чикаго 4 мая 1886 г. под лозунгом борьбы за 8-часовой рабочий день, во время которого был совершён провоцирующий рабочих теракт. Бомбой, брошенной в полицейский отряд, было убито несколько полицейских и рабочих, после чего стражи порядка открыли огонь по митингующим. Это событие послужило поводом для ареста восьми анархистов, и по приговору суда 11 ноября 1887 г. четверо из них были повешены. А сам митинг на Хеймаркет стоял в ряду акций протеста, в честь которых впоследствии 1 мая стало праздничным днём (здесь и далее внизу страницы, за исключением специально отмеченных случаев, примечания переводчика).

4

Речь идёт о статье Блэка «Разоблачённая демократия», см. наст. изд., с. 11–42.

5

Имеется в виду Гадсденовский флаг – исторический флаг США, представляющий собой жёлтое полотно с нанесённым изображением гремучей змеи, cвёрнутой в клубок и готовой нанести удар. Под изображением змеи расположена надпись «Не наступай на меня» (англ. Don’t tread on me). Флаг был создан Кристофером Гадсденом в 1775 г. и позже был назван в честь него. Гадсденовский флаг, считающийся одним из первых флагов США, через некоторое время был заменён на современный звёздно-полосатый флаг и использовался как символ американского патриотизма, как символ разногласий с властью или как символ поддержки гражданских свобод.

6

Это понятие введено в работах американского анархиста Хаким-Бея, см.: Хаким-Бей. Постоянные автономные зоны // Хаким Бей. Хаос и анархия: Революционная сотериология / Пер. с англ. О. Бараш, Д. Жутаева, Д. Каледина; сост. В. Ахметьевой и А. Тарасова; науч. ред. и примеч. А. Тарасова. М.: Гилея, 2002. С. 64–69.

7

По-русски текст «Упразднения работы» опубликован в сб.: Блэк Б. Анархизм и другие препятствия для анархии / Сост., пер. с англ. и примеч. Д. Каледина. М.: Гилея, 2004. С. 27–48.

8

Этот текст уже переводился на русский язык под названием «Анархия для абитуриентов» и его можно найти в Интернете. В оригинале он называется “Anarchy 101” (этим числом в американских университетах обозначаются вводные курсы), но для нашего издания автор предложил другое название и отредактировал текст.

9

Цитата из кн. Аллена Торнтона «Законы джунглей» (1987).

10

Цитата из работы Рудольфа Рокера «Анархо-синдикализм» (1938).

11

Книга неоднократно издавалась в России. См., напр.: Комфорт А. Радость секса. М.: Эксмо, 2006.

12

Цитата из работы Бенджамина Такера «Государственный социализм и анархизм» (1888). Удивительно, но именно это предложение в русском переводе этой работы пропущено.

13

Дословный перевод этого идиоматического выражения: «невозможно бороться с бюрократией», но он не передаёт всего заключённого в фразе ощущения бессилия. Русские аналоги: «плетью обуха не перешибёшь», «против лома нет приёма».

14

Цитата из работы Пьера-Жозефа Прудона «Решение социального вопроса» (1848).

15

Книга неоднократно издавалась в России. Из новых изданий: Прудон П.-Ж. Что такое собственность? или Исследование о принципе права и власти. М.: URSS, 2010.

16

Книга неоднократно издавалась в России. См., например: Штирнер М. Единственный и его собственность. СПб.: Азбука, 2001.

17

Имеется в виду Мумия Абу-Джамал (р. 1954) – бывший активист Чёрных пантер, приговорённый к смертной казни за убийство полицейского в 1981 г. Это дело привлекло большой общественный интерес, а приговор вызвал многочисленные протесты. В 2011 г. Абу-Джамал добился отмены смертного приговора и, по решению прокуратуры, остаток жизни он проведёт в тюрьме без права на досрочное освобождение.

18

На рус. яз. опубл. избранные сочинения этого автора: Зерзан Дж. Первобытный человек будущего / Сост., пер. с англ. и примеч. А. Шеховцова. М.: Гилея, 2007.

19

Американский антрополог, участник движения “Occupy Wall Street”. Наиболее известной его работой является вышедшая в 2011 г. книга «Долг: Первые 5000 лет» (выход рус. издания анонсирован на 2014 г.).

20

Культовое книгоиздательство, специализирующееся на литературе левого и анархистского толка.

21

Ньютон Лерой «Ньют» Гингрич (р. 1943) – американский политик-республиканец, писатель, публицист и бизнесмен. Бывший спикер Палаты представителей конгресса США (1995–1999).

22

Сол Алинский (1909–1972) – американский левый общественный деятель. Противники Барака Обамы из стана республиканцев негативно отзываются о нём как о последователе Алинского.

23

Эту сумму ранее просил у конгресса предыдущий президент Джордж Буш-младший.

24

Государство в Центральной Америке, граничащее с Мексикой и Гватемалой.

25

«Новый курс» – название экономической политики, начатой президентом США Франклином Рузвельтом в 1933 г. с целью выхода из масштабного экономического кризиса (Великой депрессии), охватившего Америку в 1929–1933 гг.

26

Военная база, на территории которой располагается хранилище золотых запасов США.

27

После восьми лет президентства республиканца Джорджа Буша-младшего.

28

В «синих» штатах сильны позиции демократов, в «красных» – республиканцев.

29

Издатель не смог удержаться от помещения здесь ссылки на собственную работу, где этот вопрос рассмотрен самым обстоятельным образом: Кудрявцев С. Конфликт и насильственное преступление. М.: Наука, 1991. (Примеч. издателя.).

30

Полемический отзыв Боба Блэка на публикацию текста некоего Скотта из Insurgency Culture Collective на сайте theanarchistlibrary.org.

31

Джон Эдгар Гувер с 1924 по 1972 г. занимал должность директора ФБР.

32

См. наст. изд., с. 168–178.

33

Корпорация RAND (Research and Development, «Исследования и разработка») – самый известный американский экспертно-аналитический центр. Такие центры являются исследовательскими институтами, которые финансируются крупным бизнесом и проводят социологические исследования, направленные на приведение в жизнь политических программ. Корпорация RAND провела много исследований для правительства США на тему, как победить во Вьетнамской войне. Мы все знаем, как эта война закончилась. На мой взгляд, поражение Америки во Вьетнаме – в единственной войне, где США признали поражение, – это одна из лучших вещей, произошедших в мире за последние пятьдесят лет.

34

Рус. перевод фрагментов текста «Экологии свободы» опубл. на сайте avtonom.org. В России опубл. две кн. М. Букчина: «Реконструкция общества: на пути к зелёному будущему» (Нижний Новгород: Третий Путь, 1996) и «Социальный анархизм или анархизм образа жизни?» (М.: Самоопределение, 2013).

35

Цитата из «Исследования о человеческом познании» приводится нами в переводе С. Церетели по кн.: Юм. Д. Сочинения в 2-х т. М.: Мысль, 1996. С. 70.

36

В России вышла кн. этого исследователя: Радин П. Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев с коммент. К.Г. Юнга и К.К. Кереньи / Пер. с англ. В.В. Кирющенко под ред. А.В. Тавровского. СПб.: Евразия, 1999.

37

Вампум – нанизанные на шнуры цилиндрические бусины из морских раковин, служившие для различных целей: они были украшением одежды, служили валютной единицей и с их помощью передавались разные важные сообщения.

38

Ответ на статью Уолтера Альтера «Ретро – новый префикс», опубл. журналом “Fringe Ware Review”.

39

В конце XIX в. в теории эфира возникли непреодолимые трудности, вынудившие физиков отказаться от этого понятия. В 1770-х гг. теория флогистона была опровергнута благодаря работам Лавуазье, после которых её сменила другая – кислородная теория горения.

40

Слова приписываются американскому юристу Джону Баннистеру Гибсону (1780–1853).

41

Эдвард Эстлин Каммингс (1894–1962) – американский поэт, писатель, художник, драматург.

42

Огюст Конт (1798–1857) – французский философ, родоначальник позитивизма, основоположник социологии как самостоятельной науки. Основные труды: «Курс позитивной философии» (1830–1842) и «Система позитивной политики» (1851–1854).

43

Действительно существующая Церковь Гуманизма, на базе «религии гуманизма» О. Конта. У этой Церкви даже есть свои храмы.

44

Хьюго Гернсбек (1884–1967) – американский изобретатель, бизнесмен, писатель, редактор и издатель, основатель первого в мире журнала научной фантастики «Amazing Stories».

45

Дисней был убеждённым антикоммунистом и долгие годы сотрудничал с ФБР. После смерти, как говорят, был заморожен до лучших времён.

46

Джулиус Генри «Граучо» Маркс (1890–1977) – американский актёр, участник комик-труппы, известной как Братья Маркс.

47

Френология – одна из первых псевдонаук в современном понимании, основным положением которой является связь психики человека и строения поверхности его черепа. Создателем френологии является австрийский врач и анатом Ф. Й. Галль. Его теория была очень популярна в первой половине XIX в., но развитие нейрофизиологии показало её несостоятельность.

48

Бернхард Риман (1826–1866) – немецкий математик. За свою короткую жизнь (всего 10 лет трудов) он преобразовал сразу несколько разделов математики.

49

Прецессия – явление, при котором момент импульса тела меняет своё направление в пространстве под действием момента внешней силы.

50

Ford Model T (модель, так же известная как «Жестянка Лиззи», англ. Tin Lizzie) – автомобиль, выпускавшийся компанией Ford с 1908-го по 1927-й год. Обычно он рассматривается в качестве первого доступного автомобиля, выпускавшегося миллионами экземпляров.

51

Страуд Фрэнсис Чарльз Милсом (р. 1923) – американский юрист, профессор.

52

Линдон Ларуш (р. 1922) – американский экономист, левый политический активист, философ, основатель нескольких политических организаций. Много раз выставлялся кандидатом на президентских выборах в США.

53

Ричард Боршей Ли (р. 1937) – канадский антрополог.

54

Глава в кн. М. Салинса «Экономика Серебряного века» (1974), впервые опубл. как эссе (1968). Подробный разбор этой работы опубл. в кн.: Блэк Б. Анархизм и другие препятствия для анархии. С. 49–60.

55

Маргарет Мид (1901–1978) – американский антрополог.

56

Рут Бенедикт (1887–1948) – американский антрополог, представитель этнопсихологического направления в американской антропологии.

57

См.: Б лэк Б. Анархизм и другие препятствия для анархии. С. 85–92.

58

Автор повторяет здесь распространённое заблуждение. И хотя этот штамп относительно футуристов используется им в иронико-полемическом ключе, мы полагаем полезным дать короткое разъяснение. Литераторы и художники, называвшие себя футуристами, появились в Италии в 1909 г., когда был опубликован «Манифест футуризма» Ф.Т. Маринетти. А итальянский фашизм как идеология и политическая сила возник лишь спустя несколько лет после начала Первой мировой войны, уже при второй волне футуризма. Другое дело, что Маринетти, как и ряд его соратников (но далеко не все), стал участником этого движения, вскоре захватившего власть в стране. Однако между футуризмом и фашизмом сохранялись существенные идеологические различия (см., напр., статью Е. Лазаревой в подготовленной ею кн.: Второй футуризм: Манифесты и программы итальянского футуризма. 1915–1933. М.: Гилея, 2013). Одновременно с этим такое вполне самостоятельное и не менее значимое явление, как русский футуризм, сформировавшееся в 1912–1913 гг. и просуществовавшее не менее десятилетия, имело чётко выраженную антиавторитарную, во многом анархическую идеологию и практику. Бытующее в литературе мнение об идейной близости русского авангарда к тоталитаризму, основанное, прежде всего, на абсолютном игнорировании всего его «досоветского» периода и преувеличении участия футуристов в советском строительстве, представляется нам совершенно несостоятельным. (Примеч. издателя).

59

Клиффорд Гирц (1926–2006) – американский антрополог и социолог.

60

Джастификация – метод науки, в основе которого лежит предположение о том, что научная теория обосновывается фактами, логическими последовательностями. Термин введён Имре Лакатосом.

61

Пол (Пауль) Карл Фейерабенд (1924–1994) – учёный, философ, методолог науки.

62

Айн Рэнд (1905–1982) – американская писательница и философ, создатель философского направления объективизма.

63

«State» в английском языке означает как «состояние», так и «режим», «государство».

64

Документальный телесериал (1980), где ведущим выступил популяризатор науки Карл Саган.

65

В оригинале слово “lie”, среди значений которого: лгать, обманывать, залечь, расположиться и т. д. Даже в русском переводе можно увидеть «лож».

66

Действительно. Особенно непонятно, причём здесь Азербайджан, в 1989 г. бывший частью СССР. (Примеч. ред.).

67

Эдвард Теллер (1908–2003) – американский физик, непосредственный руководитель работ по созданию американской водородной бомбы.

68

Название этого эссе (“Apes of Wrath”) отсылает к названию романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева» (“Th e Grapes of Wrath”, 1939).

69

«Кинг-Конг» (1933) и его многочисленные ремейки, «Могучий Джо Янг» (1949, ремейк 1998 г.).

70

Американская актриса, более всего известная своей ролью в фильме «Кинг-Конг» (1933).

71

Фильм 1963 г. о побеге союзнических военнопленных из немецкого лагеря во время Второй мировой войны.

72

Дэйзи Мэй Дьюк – персонаж американского телесериала «Придурки из Хаззарда» (1979–1985). Джессика Линч (р. 1983) – солдат армии США, участница военной операции в Ираке, попала там в плен, была освобождена, а её история сопровождалась медийной шумихой из-за разного рода скандальных подробностей.

73

Перефразированная цитата из трагедии Уильяма Конгрива «Невеста в трауре» (“Th e Mourning Bride”, 1697): “Heaven has no rage like love to hatred turned, / Nor hell a fury like a woman scorned” – «На небесах нет ярости сильнее, чем любовь, превратившаяся в ненависть, а в аду никакая фурия не сравнится с отвергнутой женщиной».

74

Грегор Томч (р. 1952) – словенский социолог, музыкант, активист. В 1970-е – 1980-е гг. участник панк-группы Pankrti.

75

См.: Хомский Н. Картезианская лингвистика: Глава из истории рационалистической мысли. М.: URSS, 2010.

76

См. www.koko.org или кн.: Зорина З., Смирнова А. О чём рассказали говорящие обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? М.: Языки славянских культур, 2006.

77

«Надпись на ошейнике собаки, принадлежащей принцу Уэльскому». Пер. С. Маршака.

78

Неологизм леттриста Исидора Изу, не имеющий точного перевода в русском языке. Предлагаем близкое по смыслу «разносторонен».

79

Цитата из работы Джона Мейнарда Кейнса «Трактат о денежной реформе» (1923).

80

Shor J.B. Th e Overworked American: Th e Unexpected Decline of Leisure. N.Y.: BasicBooks, 1992.

81

Блэк Б. Анархизм и другие препятствия для анархии. С. 27.

82

О конфликте Боба Блэка с редакцией журнала «Переработанный мир» можно прочитать в его статьях «Обман категории А в кружке» и «Из мусора – только мусор» в: Блэк Б. Анархизм и другие препятствия для анархии. С. 94–114.

83

Сторонники анархо-коммунизма.

Content

Боб Блэк
Анархия и демократия

От издателя

Разоблачённая демократия

Возражения против демократии

Заключение

Анархия и демократия: непреодолимая пропасть

Азбука анархизма

Тезисы об анархизме после постмодернизма

Анархизм после обамании

«Самосуд». Преступление как Анархистский источник общественного порядка

Вступление

Источники общественного порядка

Закон и анархия

Преступление и предшествующие отношения

Преступление как самозащита

Социальный контроль снизу

Месть

Кровная месть и наследственная вражда

Риски и издержки криминальной самозащиты

Справедлива ли криминальная самозащита?

Что лучше?

Заключение

Анархистский ответ на «анархистский ответ преступности»

Что есть преступность?

Как достичь социальной стабильности?

Нужны ли нам тюрьмы?

Иная установка

Правосудие: первобытное и современное

Мюррей Букчин и Знахари

Детская болезнь технофилии

О Стивене Хокинге

Приматы гнева

Брауновское движение

Ещё раз о нульработе

Примечания