Борис Виан

«Пена дней» и другие истории

Boris Vian

L’ÉCUME DES JOURS

© Société Nouvelle des éditions Fayard 1962

© Librairie Arthème Fayard, 2000 pour l’édition en OEuvres Complètes

L’ARRACHE-COEUR

© Société Nouvelle des éditions Pauvert 1962

© Librairie Arthème Fayard, 2000 pour l’édition en OEuvres Complètes

L’AUTOMNE À PÉKIN

© Les Editions de Minuit, 1956

© Librairie Arthème Fayard, 2017

L’HERBE ROUGE

© Société Nouvelle des éditions Pauvert 1962

© Librairie Arthème Fayard, 2000 pour l’édition en OEuvres Complètes

LES MORTS ONT TOUS LA MÊME PEAU

© Librairie Arthème Fayard, 1999 pour l’édition en OEuvres Complètes

J’IRAI CRACHER SUR VOS TOMBES

© Christian Bourgois éditeur 1974

© Librairie Arthème Fayard, 2003 pour l’édition en OEuvres Complètes

LES FOURMIS

© Société Nouvelle des éditions Pauvert 1997 et 1998

© Librairie Arthème Fayard, 1999 pour l’édition en OEuvres Complètes

© М. Л. Аннинская, перевод, 1997

© А. В. Бахмутская, перевод, 2012

© Е. А. Болашенко, перевод, 2012

© И. Я. Волевич, перевод, 2012

© Т. А. Ворсанова (наследник), перевод, 2012

© В. А. Каспаров, перевод, 2012

© В. М. Кислов, перевод, 1998, 2004

© В. Е. Лапицкий, перевод, 1998, 2012

© Л. З. Лунгина (наследники), перевод, 1983

© Н. С. Мавлевич, перевод, 2012

© Г. П. Медведев, перевод, 1993

© О. В. Смолицкая, перевод, 2012

© Н. О. Хотинская, перевод, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

Борис Виан

Пена дней

I

Колен заканчивал свой туалет. Приняв ванну, он завернулся в широкую махровую простыню, оставив обнаженными только ноги да торс. Он взял со стеклянной полочки пульверизатор и оросил летучим ароматным маслом свои светлые волосы. Янтарный гребень разделил его шелковистую шевелюру на тонкие оранжевые пряди, напоминающие борозды, которые вилкой прокладывает веселый пахарь на блюдце с абрикосовым конфитюром. Отложив гребень, Колен вооружился щипчиками для ногтей и косо подстриг края своих матовых век, чтобы придать взгляду таинственность. Ему часто приходилось это делать – веки быстро отрастали. Колен включил лампочку увеличительного зеркала и придвинулся к нему, чтобы проверить состояние своего эпидермиса. У крыльев носа притаилось несколько угрей. Сильно укрупненные, они поразились своему уродству и тут же юркнули обратно под кожу. Колен с облегчением погасил лампочку. Он размотал простыню, стягивающую ему бедра, и кончиком ее принялся удалять последние капельки воды между пальцами ног. Его отражение в зеркале показалось ему на кого-то удивительно похожим – ну конечно же, на того блондина, который играет роль Слима в Hollywood Canteen. Круглая голова, маленькие уши, прямой нос, золотистая кожа. Он так часто улыбался младенческой улыбкой, что на подбородке у него не могла не появиться ямочка. Он был довольно высокий, стройный, длинноногий и вообще очень милый. Имя Колен ему, пожалуй, подходило. С девчонками он говорил ласково, а с парнями – весело. Почти всегда у него было хорошее настроение, а в остальное время он спал.

Проткнув дно ванны, он выпустил из нее воду. Выложенный светло-желтой керамической плиткой пол в ванной комнате имел наклон, и вода стекала в желоб, который находился как раз над столом жильца, занимавшего квартиру этажом ниже. Недавно тот, не предупредив Колена, переставил у себя мебель. Теперь вода лилась на буфет.

Колен сунул ноги в сандалии из кожи нетопыря и надел элегантный домашний костюм – вельветовые брюки бутылочного цвета и атласную фисташковую куртку. Махровую простыню он повесил на сушилку, а коврик для ног перекинул через борт ванны и посыпал крупной солью, чтобы извлечь из него воду. Коврик тут же оплевался – он весь покрылся гроздьями мыльных пузыриков.

Выйдя из ванной комнаты, Колен двинулся на кухню, чтобы лично присмотреть за последними приготовлениями. Как всегда по понедельникам, у него обедал Шик, живший неподалеку. Правда, нынче была еще суббота, но Колену не терпелось увидеть Шика и угостить его теми блюдами, которые вдохновенно стряпал его новый повар Николя. Двадцатидвухлетний Шик был ровесником Колена и тоже холостяком, да к тому же он разделял его литературные вкусы, но вот денег у него было куда меньше. Колен же обладал состоянием, достаточным для того, чтобы не работать на других и ни в чем себе не отказывать. А вот Шику каждую неделю приходилось бегать к дяде в министерство, чтобы стрельнуть у него деньжат, потому что профессия инженера не позволяла ему жить на уровне своих рабочих, а командовать людьми, которые и одеты лучше тебя, и едят лучше, весьма затруднительно. Изо всех сил стараясь ему помочь, Колен под любым предлогом звал его обедать. Однако болезненное самолюбие Шика заставляло Колена постоянно быть начеку – он опасался, как бы чересчур частые приглашения не выдали его намерений.

Застекленный с двух сторон коридор, ведущий на кухню, был очень светлый, и с каждой его стороны пылало по солнцу, потому что Колен любил свет. Куда ни глянешь, повсюду сияли начищенные до блеска латунные краны. Игра солнечных бликов на их сверкающей поверхности производила феерическое впечатление. Кухонные мыши часто плясали под звон разбивающихся о краны лучей и гонялись за крошечными солнечными зайчиками, которые без конца дробились и метались по полу, словно желтые ртутные шарики. Колен мимоходом погладил одну мышку: у нее были длинные черные усы, а серая шкурка на ее стройном тельце чудо как блестела. Повар кормил мышей превосходно, однако разъедаться не давал. Днем мыши вели себя тихо, как мыши, и играли только в коридоре.

Колен толкнул эмалированную дверь кухни. Повар Николя не спускал глаз с приборной доски. Он сидел за пультом управления, также покрытым светло-желтой эмалью. В него были вмонтированы циферблаты различных кухонных аппаратов, стоявших вдоль стены. Стрелка электроплиты, запрограммированной на жаренье индейки, дрожала между «почти готово» и «готово». Птицу вот-вот надо было вынимать. Николя нажал на зеленый тумблер, приводивший в действие механический щуп, который легко вонзился в индейку, и в то же мгновение стрелка замерла на отметке «готово». Быстрым движением Николя вырубил энергопитание плиты и включил тарелкоподогреватель.

– Будет вкусно? – спросил Колен.

– Месье может не сомневаться, – заверил Николя. – Индейка откалибрована очень точно.

– А что вы приготовили на закуску?

– Ах, на сей раз я не стал ничего изобретать и занялся чистым плагиатом. У Гуффе.

– Да у вас губа не дура! – заметил Колен. – Какой же пассаж его великого творения вы воспроизводите?

– Тот, что изложен на странице шестьсот тридцать восемь его «Поваренной книги». Сейчас, месье, я вам его прочту.

Колен присел на табурет, обитый пористым каучуком, покрытым сверху промасленным шелком в цвет кухонных стен, и Николя начал читать:

– «Запеките паштет как для закуски. Разделайте крупного угря и нарежьте его ломтями толщиной в три сантиметра. Сложите куски рыбы в кастрюлю, залейте белым вином, добавьте соли, перца, тонко нарезанного лука, две-три веточки петрушки, немного тмина, лаврового листа и зубок чесноку…» Правда, мне, увы, не удалось вырвать его так, как положено, потому что зубодерные щипцы у нас совсем разболтались.

– Я велю купить новые, – сказал Колен.

Николя продолжал:

– «…Когда угорь сварится, выньте его из кастрюли и положите на противень. Процедите бульон сквозь шелковое сито, добавьте немного испанки и томите на медленном огне, пока соус не загустеет. Пропустите его сквозь волосяное сито, залейте им рыбу и кипятите минуты две, не больше. Затем разложите куски угря на паштете, украсьте жареными шампиньонами, в середину воткните букет из молок карпа и залейте все это оставшимся соусом».

– Хорошо, – одобрил Колен. – Надеюсь, Шик это оценит.

– Я не имею удовольствия быть знакомым с месье Шиком, – заметил Николя, – но если это блюдо ему не понравится, то в следующий раз я приготовлю что-нибудь другое, и таким образом мне постепенно удастся определить с большой степенью точности всю гамму его вкусовых пристрастий от до до до.

– Конечно, – сказал Колен. – Засим я вас покину, Николя. Пойду накрывать на стол.

Он прошел по коридору в обратном направлении, пересек прихожую и оказался в столовой, служащей и гостиной: ее бежевато-розовые стены и голубой ковер не утомляли глаза, даже когда они были широко раскрыты.

Эта комната, площадью примерно четыре метра на пять, выходила двумя продолговатыми окнами на бульвар Луи Армстронга. Зеркальные стекла раздвигались, благодаря чему весенние ароматы, если, разумеется, таковые имелись снаружи, могли проникнуть и внутрь помещения. Угол у противоположной стены занимал дубовый стол. По двум его сторонам стояли скамьи, а по двум другим – дубовые стулья с подушками из синего сафьяна на сиденьях. Вот и вся меблировка, не считая длинной низкой полки, оборудованной под дискотеку, проигрывателя высшего класса и еще одной полки, симметричной первой, где хранились рогатки, тарелки, стаканы и прочие предметы, без которых цивилизованные люди не садятся за стол.

Колен выбрал голубую скатерть – под цвет ковра. Посредине стола вместо вазы он поставил колбу с двумя заспиртованными куриными эмбрионами, в точности воспроизводившими пластику призрака из балета «Видение розы» в исполнении Нижинского, а вокруг разложил веточки мимозы необыкновенной: знакомый ему садовник получил этот новый сорт от скрещения мима и розы, которая вместе с невинностью потеряла и букву «Р». Потом достал с полки белые фарфоровые тарелки с золотыми прожилками, по две каждому, и по прибору из нержавеющей стали с ажурными ручками, в которые между двумя пластинками из плексигласа было вставлено чучело божьей коровки – на счастье. Два хрустальных бокала и две салфетки, сложенные наподобие тиар, завершали сервировку. На все эти приготовления ушло некоторое время. Едва они были закончены, как звонок сорвался с цепи и тем самым известил Колена о приходе Шика.

Колен расправил складочку на скатерти и пошел открывать дверь.

– Как поживаешь? – спросил Шик.

– А ты-то как? – вместо ответа спросил Колен. – Раздевайся и пойдем посмотрим, что делает Николя.

– Новый повар?

– Да, – ответил Колен, – я выменял его у тети, отдал ей моего старого повара и килограмм бельгийского кофе в придачу.

– Ты им доволен? – спросил Шик.

– Похоже, дело он знает. Ученик Гуффе.

– Человека из чемодана? – в ужасе воскликнул Шик, и его черные усики трагически поникли.

– Да нет, болван, Жюля Гуффе, знаменитого кулинара.

– В этом я не силен… Знаешь, кроме Жан-Соля Партра, я мало что читаю.

Он пошел за Коленом по выложенному плитками коридору, погладил мышей и попутно зарядил свою зажигалку капелькой солнца.

– Николя, – сказал Колен, входя на кухню, – познакомьтесь, пожалуйста: мой друг Шик.

– Добрый день, месье, – произнес Николя.

– Добрый день, Николя, – ответил Шик. – Скажите, у вас нет племянницы, которую зовут Ализа?

– Есть, месье, – подтвердил Николя. – И, смею заметить, весьма красивая девушка.

– Между вами большое фамильное сходство, – сказал Шик, – хотя по линии бюста некоторое различие имеется.

– Да, у меня с годами грудь стала шире, – уточнил Николя, – а у Ализы она развивалась, так сказать, перпендикулярно, если месье позволит мне называть вещи своими именами.

– Выходит, мы почти что в семейном кругу, – обрадовался Колен, – а вы мне не говорили, Николя, что у вас есть племянница.

– Моя сестра сбилась с пути, – признался Николя. – Она изучала философию. В семье, которая гордится своими традициями, о таких вещах предпочитают молчать.

– М-да, – сказал Колен, – пожалуй, вы правы. Во всяком случае, я вас понимаю. Покажите-ка нам лучше ваш паштет с угрем…

– Сейчас небезопасно открывать духовку, – предупредил Николя, – не то произойдет резкое обезвоживание блюда в результате того, что внутрь проникнет воздух меньшей влажности, чем тот, который ее заполняет.

– Я предпочитаю увидеть это блюдо, когда его подадут на стол, – сказал Шик. – Пусть это будет сюрпризом.

– Горячо одобряю вас, месье, – сказал Николя. – Осмелюсь ли попросить месье разрешить мне вернуться к моим делам?

– Конечно, Николя, пожалуйста!

И повар вновь взялся за прерванную работу, которая состояла в том, что он опрокидывал на тарелки формочки с заливным из морского языка, украшенного ломтиками трюфеля, как и положено для рыбной закуски. Колен и Шик вышли из кухни.

– Не выпьешь ли аперитив? – спросил Колен. – Мой пианоктейль уже настроен, можешь его опробовать.

– Как, пианоктейль уже работает? – спросил Шик.

– Да, и притом отлично. Трудно было его наладить, но результат превзошел все мои ожидания. Я сыграл «Black and Tan Fantasy» и получил совершенно поразительную смесь.

– Какой принцип ты положил в основу механизма? – спросил Шик.

– Каждой клавише соответствует либо какой-нибудь крепкий напиток, либо ликер, либо сироп. Правая педаль добавляет в смесь сбитое яйцо, а левая – кусочек льда. Для получения сельтерской воды надо извлекать тремоло в высоком регистре. Дозы всех ингредиентов определяются длительностью звука: одной шестьдесят четвертой соответствует шестнадцатая часть объема, взятого за единицу, четверти – единица объема, а целой ноте – четыре единицы. Когда играешь медленную мелодию, включается особая система регистров, чтобы доза коктейля не увеличивалась, – иначе порция получилась бы слишком большой, – а только повышалась его крепость. Кроме того, можно, в зависимости от продолжительности мелодии, изменить величину объема, взятого за единицу, уменьшив его, например, в сто раз, чтобы получить напиток, в котором, с помощью особого модератора, учтены все законы гармонии.

– Все это очень сложно, – сказал Шик.

– Механизмом управляет электронное устройство через реле. Не стану вдаваться в детали, ты же сам хорошо разбираешься в этих вещах. Притом, заметь, это еще и пианино, на котором прекрасно можно играть.

– Невероятно! – воскликнул Шик.

– Осталась, правда, одна недоделка, – сказал Колен, – вот никак не налажу правую педаль, которая регулирует сбивание яиц. Пришлось поставить дополнительное сцепление, потому что, когда играешь что-нибудь слишком hot, в коктейль попадают куски омлета и их трудно глотать. Со временем я это, конечно, устраню, а пока придется быть повнимательней. Да, забыл сказать, что сливки – это «соль» в контроктаве.

– Сейчас сделаю себе коктейль на мотив «Loveless Love». Это должно быть нечто невообразимое, – сказал Шик.

– Пианоктейль стоит пока в чулане, который я оборудовал под мастерскую, – сказал Колен, – я не успел еще привинтить к нему деку. Пойдем. Для начала я его запрограммирую на два коктейля граммов по двести.

Шик сел за пианоктейль. Едва замер последний звук, как с сухим треском откинулась середина передней панели и показалась шеренга стаканов. Два из них были наполнены до краев аппетитной на вид жидкостью.

– Когда ты взял фальшивую ноту, я испугался, – сказал Колен, – но, к счастью, она оказалась в той же тональности.

– Он учитывает и тональность? – спросил Шик.

– Не всегда, – сказал Колен, – это была бы чересчур сложная задача. Но некоторая зависимость все же есть. Ну пей, и пошли к столу.

II

– Паштет с угрем просто изумителен, – сказал Шик. – Кто надоумил тебя заказать такое блюдо?

– Идея принадлежит Николя, – сказал Колец. – У нас тут есть, вернее, был угорь, который каждый день появлялся в умывальнике, выползая из крана.

– Забавно! – сказал Шик. – С чего бы это?

– Он дотягивался до зубной пасты и пожирал ее, нажимая зубами на тюбик. Николя пользуется исключительно американской ананасной пастой, и угрю, видимо, она пришлась по вкусу.

– А как он его поймал? – поинтересовался Шик.

– Вместо тюбика с пастой он положил настоящий ананас. Когда угорь лакомился пастой, он ее легко заглатывал и беспрепятственно уползал назад, а тут вышло иначе: чем энергичней он втягивал голову в кран, тем глубже его зубы вонзались в ананас. Николя…

Колен осекся и замолчал.

– Что Николя? – спросил Шик.

– Не решаюсь сказать, боюсь отбить у тебя аппетит.

– Говори, я уже почти все съел.

– Тогда Николя вошел в ванную и бритвой отсек ему голову. Потом открыл кран, и угорь оказался в умывальнике.

– И все? – сказал Шик. – Положи мне еще паштета. Надеюсь, в водопроводной трубе живет и его многочисленное семейство.

– Николя положил на умывальник тюбик с малиновой пастой, так что посмотрим… Послушай, кто эта Ализа, о которой ты с ним говорил?..

– Я как раз о ней думал. Впервые я увидел ее на лекции Жан-Соля. Мы случайно оказались рядом – оба лежали ничком под кафедрой, там мы и познакомилась.

– Какая она? – спросил Колен.

– Я не мастер описывать, – ответил Шик. – Она прелестна…

– А!..

Вошел Николя, неся блюдо с индейкой.

– Садитесь с нами, Николя, – сказал Колен. – Ведь в конце концов, как справедливо заметил Шик, вы почти член нашей семьи.

– Если месье не возражает, я сперва займусь мышами, – ответил Николя. – Я скоро приду. Индейка нарезана… Вот соус…

– Обрати на него внимание, – сказал Колен. – Это сметанный соус из манго и можжевельника, им заполняют мешочки, сшитые из тонко отбитого телячьего филе. Ты на них нажимаешь, и соус течет струйками.

– Нет слов! – воскликнул Шик.

– Не можешь ли ты мне сказать, хотя бы в самых общих чертах, как ты с ней познакомился?.. – продолжал свое Колен.

– Право, не знаю… Я ее спросил, любит ли она Жан-Соля Партра, она ответила, что собирает все, что он пишет… Тогда я ей сказал: «Я тоже…» И всякий раз, когда я ей что-нибудь говорил, она отвечала: «Я тоже…» и vice versa[1]. В конце концов, только для того, чтобы поставить экзистенциальный опыт, я сказал: «Я вас люблю», – а она в ответ воскликнула: «О!..»

– Опыт не удался, – заметил Колен.

– Да, – согласился Шик, – но она все же не ушла. Тогда я сказал: «Мне в эту сторону», – а она ответила: «А мне – нет», и добавила: «Мне в ту».

– Невероятно!

– Тогда я сказал: «И мне тоже в ту». И стал ходить за ней по пятам повсюду, куда бы она ни шла.

– И чем же это кончилось?

– Ну… Просто пришло время ложиться в постель…

Колен поперхнулся, и, чтобы прийти в себя, ему пришлось выпить пол-литра бургундского.

– Завтра мы с ней идем на каток. Завтра воскресенье… Пойдешь с нами? Мы решили идти утром, когда там не так много народа. Я, правда, немного стесняюсь, потому что катаюсь неважно, но зато мы сумеем поговорить о Партре.

– Хорошо, – пообещал Колен. – Я пойду с Николя… Может, у него есть еще племянницы…

III

Колен вышел из вагона метро и поднялся по лестнице. Однако он оказался не там, где рассчитывал, и, чтобы сориентироваться, обошел площадь. С помощью желтого шелкового платка он определил направление ветра, первый же порыв сдул с него цвет и унес на большое здание неправильной формы, которое сразу стало походить на каток «Молитор».

Миновав зимний бассейн, Колен вошел в каменную громаду с бокового входа. Створки стеклянных дверей с медными переплетами, хлопая, вели с ним двойную игру – и впускали, и отталкивали. Колен протянул абонемент, который подмигнул контролеру двумя уже пробитыми глазками. Контролер ответил понимающей улыбкой, что, однако, не помешало ему пробить третий глазок в оранжевой картонке, и она тут же ослепла. Колен без зазрения совести сунул ее обратно в свой бумаговый сафьяник, то есть сафьяновый бумажник, и свернул налево, в устланный прорезиненной дорожкой коридор, где находились кабины для переодевания. На первом этаже свободных мест не было. Поэтому он поднялся по бетонной лестнице на второй этаж. Навстречу ему скакали верзилы – ведь все они были на вертикальных стальных полозьях, – тщетно стараясь сохранить при этом естественность движений. Служитель в белом свитере открыл ему кабину и сунул в карман чаевые, но по всему было видно, что он лжец, что чая не пьет, что для него это не невинные чаевые, а винные или даже коньячные. Он оставил клиента в этом застенке, небрежно начертив мелом его инициалы на специально для этого предназначенном черном прямоугольнике. Колен обратил внимание на то, что у служителя была голова не человека, а голубя, и удивился, что он приставлен к катку, а не к бассейну.

С катка подымался овальный скрип полозьев, и музыка, звучавшая из установленных вокруг динамиков, придавала ему весьма сложную структуру. Однако шум, который производили конькобежцы, еще не достиг того уровня громкости, который бывает в часы наплыва, – тогда его можно принять за топот полка, марширующего в слякоть по булыжной мостовой. Колен поискал глазами Ализу и Шика, но их на катке не было. Николя должен был прийти попозже: он еще возился на кухне, готовя обед.

Развязывая шнурки, Колен обнаружил, что на полуботинках уже нет подметок. Он достал из кармана пакетик пластыря, но его оказалось слишком мало. Тогда он положил полуботинки в лужицу под цементной скамейкой и полил их концентрированным удобрением, чтобы кожа снова отросла. Потом Колен надел шерстяные носки в широкую желто-лиловую полоску и ботинки с коньками. Их полозья спереди раздваивались, чтобы легче было поворачивать.

Он вышел из кабины и спустился на этаж ниже. Ноги его вихлялись, пока он брел по дорожкам из перфорированного каучука, которым были устланы бетонные полы коридоров. Но едва он отважился ступить на лед, как ему пришлось опрометью кинуться назад и подняться на две деревянные ступени, не то его сбила бы с ног мчавшаяся во весь опор конькобежка. Блистательно выполнив ласточку, она пожинала лавры, а уборщик тем временем сметал разлетавшиеся во все стороны лавровые листья. И тут Колен вдруг увидел Шика и Ализу, выходивших на лед с другой стороны катка. Он сделал им знак, но они этого не заметили. Тогда он кинулся к ним наперерез потоку катающихся, которые двигались по кругу. Конькобежцы, понося его на чем свет стоит, тормозили и в результате, подшибая друг друга, валились на лед. Эта куча-мала росла с каждой секундой за счет врезавшихся в нее несчастных созданий, отчаянно размахивавших руками и ногами, передергивающих плечами и извивавшихся всем телом, прежде чем рухнуть на тех, кто был уже повержен. Лед от солнца подтаял, и под этой растущей на глазах горой тел плескалась вода. Очень скоро там уже собралось девять десятых катающихся, и каток таким образом оказался почти в полном распоряжении Шика с Ализой. Они подъехали к груде беспомощно копошившихся людей. Шик узнал Колена по его раздвоенным конькам и извлек его из самой гущи, вытащив за лодыжки. Они пожали друг другу руки, Шик представил ему Ализу, и Колен пристроился слева от нее, поскольку Шик уже находился одесную.

Посторонившись, они пропустили уборщиков, которые, не надеясь найти в этом живом месиве что-либо, кроме не представляющих никакого интереса продуктов распада личности, вооружились скребками и двинулись к стоку нечистот, толкая перед собой всю кучу разом. При этом они пели гимн катка «Молитор», сочиненный еще в 1709 году Вайяном-Кутюрье:

Господа,

Соблаговолите, пожалуйста,

Очистить каток,

Чтобы дать нам возможность

Произвести уборку.

Все это сопровождалось гудками клаксона, чтобы даже самые закаленные души содрогнулись от ужаса.

Те, кто еще катался, аплодисментами приветствовали такую инициативу, и мусорный люк, поглотив все останки, захлопнулся. Шик, Ализа и Колен вознесли краткую молитву и заскользили по льду.

Колен не спускал глаз с Ализы. По странной случайности на ней был белый свитер и желтая юбка. Ботинки ее тоже были бело-желтыми, и каталась она на «канадах». Дымчатый цвет ее шелковых чулок оттенялся белыми носками, которые она подвернула, чтобы прикрыть верхнюю часть низких ботинок, зашнурованных белыми шнурками, трижды обмотанными вокруг лодыжек. К этому надо добавить ярко-зеленую шелковую косынку и на редкость густую копну вьющихся белокурых волос, которые обрамляли ее лицо. Она смотрела на мир широко открытыми синими глазами, а занимаемая ею часть пространства во вселенной была ограничена гладкой золотистой кожей. Руки и икры у нее были круглыми, талия – тонкой, а бюст очерчен очень четко, словно на хорошей фотографии.

Колен отвел взгляд, чтобы обрести равновесие. Ему это удалось, и, опустив глаза, он спросил Шика, как тот себя чувствует после паштета с угрем.

– Не напоминай мне об этом, – сказал Шик. – Я всю ночь ловил рыбу в своей раковине, надеясь, что и мне удастся поймать угря. Но попадались только форели.

– Николя и из них что-нибудь приготовит! – заверил его Колен. – У вас удивительно талантливый дядя, – сказал он, обращаясь уже к Ализе.

– Он – гордость семьи, – ответила Ализа. – Моя мать все не может утешиться, что вышла замуж за какого-то там доктора математических наук, в то время как ее брат так преуспел в жизни.

– Ваш отец – доктор математических наук?

– Да, он профессор Коллеж-де-Франс и действительный член Академии наук или что-то в этом роде… – сказала Ализа. – Стыдно… в тридцать восемь лет. Мог бы и постараться. К счастью, есть дядя Николя.

– Разве он не собирался прийти сюда сегодня? – спросил Шик.

От светлых волос Ализы исходил изумительный аромат. Колен посторонился.

– Видимо, он опоздает. Утром у него возникла какая-то новая идея. Давайте пойдем ко мне обедать, ладно? Тогда мы узнаем, во что он ее воплотит…

– Отлично, – сказал Шик. – Но если ты рассчитываешь, что я приму твое приглашение, у тебя превратное представление об объективной реальности. Тебе необходимо найти себе пару, чтобы нас было четверо. Иначе я не пущу Ализу к тебе, сам должен понимать.

– Нет! – запротестовал Колен. – Вы только послушайте!..

Но ответа он так и не услышал, потому что один непомерно высокий субъект, который вот уже пять минут упражнялся в скоростном беге, согнувшись в три погибели и весь подавшись вперед, проскочил у него между ногами, и возникшая воздушная волна подбросила Колена на несколько метров вверх. Ему удалось ухватиться за балюстраду второго этажа, он подтянулся, но не вверх, а вниз и, упав, очутился снова рядом с Шиком и Ализой.

– Все же надо бы запретить кататься так быстро, – сказал Колен и перекрестился, потому что конькобежец, врезавшись в стену ресторана на противоположном конце катка, растекся по ней, словно медуза, которую швырнул жестокий ребенок.

Уборщики снова взялись за дело, и один из них водрузил на месте несчастного случая ледяной крест. Пока крест не растаял, дежурный ставил пластинки духовной музыки. Потом все пошло своим чередом. Шик, Ализа и Колен продолжали кружить по льду.

IV

– Вот и Николя! – воскликнула Ализа.

– А вот и Исида, – сказал Шик.

Николя еще только проходил через контроль, а Исида уже вышла на лед. Первый поднялся в раздевалку, в то время как вторая подкатила к Шику, Колену и Ализе.

– Здравствуйте, Исида, – сказал Колен. – Познакомьтесь с Ализой. Ализа, это Исида. А Шика вы знаете.

Тут все стали пожимать друг другу руки, и Шик воспользовался этим минутным замешательством, чтобы удрать с Ализой, а Колен и Исида, так и не прерывая рукопожатия, покатились вслед за ними.

– Я рада вас видеть, – сказала Исида.

Колен тоже был рад ее видеть. К восемнадцати годам Исиде удалось обзавестись каштановыми волосами, белым свитером, желтой юбкой, ядовито-зеленой косынкой, желто-белыми ботинками и темными очками. Она была прелестна, но Колен хорошо знал ее родителей.

– На той неделе мы устраиваем прием, – сказала Исида. – По случаю дня рождения Дюпона.

– Дюпона? Кто это?

– Мой пудель. Я пригласила всех своих друзей. Вы придете? В четыре часа…

– С большим удовольствием, – ответил Колен.

– И приведите своих приятелей.

– Шика и Ализу?

– Да, они симпатичные… Значит, до воскресенья.

– Вы уже уходите? – спросил Колен.

– Ага, я никогда долго не катаюсь. Я и так здесь уже десять часов, пора и честь знать…

– Ведь сейчас только одиннадцать утра! – воскликнул Колен.

– А я была в баре… Привет!

V

Колен торопливо шел по напоенным светом улицам. Дул резкий сухой ветер, а под ногами хрустел затянувший лужи ледок толщиной с ноготок.

Прохожие прятали подбородки кто во что горазд: в воротники, в шарфы, в муфты, а один даже сунул свой подбородок в птичью клетку, да так, что дверца на пружинке упиралась ему в лоб.

«Завтра я пойду к Трюизмам», – думал Колен.

Это были родители Исиды.

«А сегодня вечером я ужинаю с Шиком…»

«Надо поскорее идти домой, чтобы подготовиться к завтрашнему дню…»

Он широко шагнул, стараясь не наступить на белую полосу зебры-перехода, – она показалась ему опасной. «Если я сумею сделать двадцать шагов, ни разу не наступив на белое, – подумал Колен, – то завтра у меня на носу не вскочит прыщ».

«Ах, все это глупости, идиотизм какой-то, – сказал он себе, в девятый раз наступая на белую полосу, – прыща у меня все равно не будет».

Он наклонился, чтобы сорвать голубовато-розовую орхидею, которую мороз выгнал из земли.

Она пахла, как волосы Ализы.

«Завтра я увижу Ализу…»

Эту мысль следовало гнать прочь. Ализа по праву принадлежала Шику.

«Завтра я там, наверное, найду себе какую-нибудь девушку».

Но мысли его снова возвращались к Ализе.

«Неужто они в самом деле говорят о Жан-Соле Партре, когда остаются одни?»

Может быть, думать о том, чем они занимаются, когда остаются одни, ему тоже не стоило.

«Сколько статей написал Жан-Соль Партр за последний год?»

Так или иначе, он не успеет сосчитать их, прежде чем дойдет до своего дома.

«Интересно, чем Николя будет нас сегодня кормить?»

Если поразмыслить, то в сходстве Ализы и Николя нет ничего удивительного, поскольку они родственники. Но так он как бы невзначай снова вернулся к запрещенной теме.

«Да, все же интересно, чем Николя будет нас сегодня кормить?»

«Я решительно не знаю, чем Николя, который похож на Ализу, будет нас сегодня кормить».

«Николя на одиннадцать лет старше Ализы. Выходит, ему двадцать девять лет. У него большой кулинарный талант. Он нам приготовит фрикандо из телятины».

Колен подходил к своему дому.

«Витрины цветочных магазинов никогда не закрывают железными шторами. Никому и в голову не приходит красть цветы».

Оно и понятно. Колен снова сорвал орхидею, на этот раз оранжево-серую, и ее нежные, отливающие перламутром лепестки поникли.

«Она цвета моей мышки с черными усами… Вот я и дома».

Колен поднялся по каменной лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Он всунул в замок серебристо-зеркальной двери золотой ключ.

– Эй, мои верные слуги, ко мне! Я вернулся!

Он швырнул плащ на стул и направился к Николя.

VI

– Николя, вы готовите на ужин фрикандо?

– Вот те раз! Месье ведь меня не предупредил. У меня другие затеи.

– Какого дьявольского черта вы всегда и беспрестанно обращаетесь ко мне в третьем лице?

– Коли месье угодно выслушать мои объяснения, то извольте: я полагаю, что фамильярность допустима исключительно между людьми, которые вместе пасли свиней, а это, как вам известно, не наш случай.

– Вы высокомерны, Николя, – сказал Колен.

– Я горжусь своим высоким положением в обществе, месье, и вы, надеюсь, не поставите мне это в упрек.

– Безусловно, – сказал Колен, – но мне было бы приятней, если б вы держались со мной попроще.

– Я исполнен к месье искренней, хоть и затаенной привязанности.

– Польщен и счастлив, Николя, и, поверьте, отвечаю вам тем же. Итак, чем вы попотчуете нас сегодня вечером?

– Я намерен, снова следуя традициям Гуффе, создать на сей раз фаршированного колбасуся с Антильских островов под соусом из портвейного муската.

– А как его готовят? – заинтересовался Колен.

– Рецепт таков: «Возьмите живого колбасуся и сдерите с него семь шкур, невзирая на его крики. Все семь шкур аккуратно припрячьте. Затем возьмите лапки омара, нарежьте их, потушите струей из брандспойта в подогретом масле и нашпигуйте ими тушку колбасуся. Сложите все это на лед в жаровню и быстро поставьте на медленный огонь, предварительно обложив колбасуся матом и припущенным рисом, нарезанным ломтиками. Как только колбасусь зашипит, снимите жаровню с огня и утопите его в портвейне высшего качества. Тщательно перемешайте все платиновым шпателем. Смажьте форму жиром, чтобы не заржавела, и уберите в кухонный шкаф. Перед тем как подать блюдо на стол, сделайте соус из гидрата окиси лития, разведенного в стакане свежего молока. В виде гарнира подавайте нарезанный ломтиками рис и бегите прочь».

– Нет слов! – воскликнул Колен. – Гуффе воистину великий человек! Скажите, Николя, у меня завтра не вскочит на носу прыщ?

Николя внимательно изучил хобот Колена и пришел к отрицательному выводу.

– Да, пока не забыл, вы танцуете скосиглаз?

– Увы, я все еще танцую вывих или стилем озноб, который с полгода назад вошел в моду в Нейи. В скосиглазе я не силен, знаю только несколько па.

– Как вы думаете, – спросил Колен, – можно за один урок овладеть его техникой?

– Полагаю, что да, – ответил Николя. – В общем-то, это несложно. Важно только не упасть и в безвкусицу не впасть. Например, не танцевать скосиглаз на ритмы буги-вуги.

– Тогда упадешь?

– Нет, в безвкусицу впадешь.

Николя положил на стол грибфрукт, который он чистил во время разговора, и ополоснул руки под краном.

– Вы очень заняты? – спросил Колен.

– Да нет, месье! Кухонная аппаратура уже запущена.

– В таком случае я был бы вам очень обязан, если б вы показали мне те па скосиглаза, которые вы знаете, – сказал Колен. – Пойдемте в гостиную, я поставлю пластинку.

– Я посоветовал бы месье выбрать что-нибудь в том темпе, который создает особую атмосферу, ну что-нибудь типа «Хлои» в аранжировке Дюка Эллингтона или «Концерт для Джонни Ходжеса…», – сказал Николя. – То, что за океаном обозначают словами «moody» или «sultry tune».

VII

– Принцип стиля скосиглаз, что, впрочем, месье, наверно, и сам знает, состоит в интерференции двух динамических систем, вибрация которых строго синхронизирована.

– Я и не предполагал, – удивился Колен, – что тут приложимы термины современной физики.

– В данном случае партнеры находятся на весьма близком расстоянии друг от друга и вибрируют всем телом в ритме музыки.

– В самом деле? – с некоторым беспокойством переспросил Колен.

– Таким образом возникает система статических волн, имеющих, как известно из акустики, равномерные колебания, что немало содействует возникновению особой атмосферы в танцевальном зале.

– Несомненно… – прошептал Колен.

– Наиболее искусным танцорам, – продолжал Николя, – удается создать и дополнительные очаги неких специфических волн, которые приводят в согласные покачивания отдельные части тела. Впрочем, не будем уточнять, какие именно, я лучше продемонстрирую месье, как танцуют скосиглаз.

Колен по совету Николя достал «Хлою», положил пластинку на диск проигрывателя, потом осторожно опустил иглу на ее первую бороздку и стал глядеть, как вибрирует Николя.

VIII

– У месье уже почти получается, – сказал Николя. – Еще одно небольшое усилие – и порядок.

– Но почему, – спросил Колен, обливаясь потом, – это танцуют под такую медленную музыку? Ведь так гораздо труднее.

– Сейчас объясню, – ответил Николя. – По правилам партнер и партнерша находятся на небольшом расстоянии друг от друга. Когда танцуешь под медленную музыку, то колыханье тела можно распределить таким образом, что неподвижной остается только зона вокруг пупка, а голова и ноги свободно вибрируют. В принципе к этому и надо стремиться. Однако, как ни прискорбно, случается, что нескромные люди танцуют скосиглаз на негритянский манер, в быстром темпе.

– Ну и что? – спросил Колен.

– А то, что вибрировать при этом начинают не только голова и ноги, но и чресла партнеров, поскольку неподвижные точки перемещаются из зоны пупка к коленям и грудинным костям.

Колен залился краской.

– Все понятно, – сказал он.

– Если же танцевать в ритме буги-вуги, то получается тем неприличнее, чем прилипчивей мотив.

Колен впал в задумчивость.

– Кто вас научил танцевать скосиглаз? – спросил он Николя.

– Моя племянница… А теоретические основы этого танца я почерпнул из разговоров с зятем. Он ведь действительный член Академии наук, как месье уже знает. Поэтому ему не стоило большого труда осмыслить этот стиль. Он говорил мне, что сам разрабатывал его практически девятнадцать лет назад.

– Вашей племяннице восемнадцать? – спросил Колен.

– И три месяца, – уточнил Николя. – Если я месье больше не нужен, то разрешите мне вернуться на кухню, чтобы наблюдать за аппаратурой.

– Идите, Николя, и спасибо, – сказал Колен и снял пластинку, которая уже остановилась.

IX

«Я надену бежевый костюм, и голубую рубашку, и красный галстук с бежевым узором, и простроченные замшевые полуботинки, и красные носки в бежевую клетку».

«А до этого я тщательно умоюсь и побреюсь и внимательно огляжу себя в зеркале».

«Сейчас пойду на кухню и попрошу Николя…»

– Николя, может быть, мы сейчас немного потанцуем?

– Бог ты мой, если месье настаивает, то я, конечно, готов, но если нет, то я бы предпочел, честно говоря, заняться совершенно неотложными делами.

– Не будет ли нескромно с моей стороны полюбопытствовать, какими именно?

– Я возглавляю философский кружок домашней прислуги нашего квартала, где проводятся чтения на тему: «Сервилизм – это гуманизм», и поэтому мне не пристало пропускать наши занятия.

– Могу ли я поинтересоваться, Николя, чему именно будет посвящено сегодняшнее занятие?

– Сегодня речь пойдет о завербованности. Будут установлены соответствия между понятием завербованности у Жан-Соля Партра, вербовкой наемников в колониальные войска и наймом прислуги в частные дома.

– О, это очень заинтересовало бы Шика! – воскликнул Колен.

– К великому сожалению, занятия нашего кружка закрытые. Их посещает только прислуга. Следовательно, месье Шик не может на них присутствовать, поскольку он ею не является.

– А почему, Николя, вы все время употребляете «прислуга» в единственном числе?

– Месье и сам понимает, что употреблять прислуг во множественном числе было бы распущенностью.

– Вы правы, Николя. Как вы думаете, я встречу сегодня родственную душу?.. Мне хотелось бы встретить родственную душу вроде вашей племянницы.

– Месье не следует думать о моей племяннице, ибо, как явствует из последних событий, месье Шик первым застолбил ее.

– Но, Николя, – сказал Колен, – мне так хочется влюбиться…

Из носика чайника вырвалось облачко легкого пара, и Николя пошел открывать входную дверь. Консьерж принес два письма.

– Почта? – спросил Колен.

– Извините, месье, но это мне, – сказал Николя. – Месье ожидает известий?

– Я хотел бы, чтобы мне написала какая-нибудь девушка. Я бы ее очень любил.

– Однако уже полдень, – заметил Николя – Не желает ли месье позавтракать? Могу предложить рубленые бычьи хвосты, чашку пунша с ароматическими травами и гренки с анчоусным маслом.

– Как вы думаете, Николя, почему Шик отказывается прийти ко мне ужинать с вашей племянницей, если я не приглашу другой девушки?

– Пусть месье меня извинит, но я поступил бы точно так же. Месье ведь вполне хорош собой.

– Николя, – сказал Колен, – если я сегодня же вечером не влюблюсь, и притом по-настоящему, я… я начну коллекционировать сочинения герцогини де Будуар, чтобы подшутить над моим другом Шиком.

Х

– Я хотел бы влюбиться, – сказал Колен, – ты хотел бы влюбиться. Он хотел бы idem (влюбиться). Мы, вы, хотим, хотели бы. Они также хотели бы влюбиться…

Он завязывал галстук перед зеркалом в ванной комнате.

– Осталось только надеть пиджак, и пальто, и кашне и натянуть перчатку сперва на правую руку, потом на левую. Шляпы я не надену, чтобы не испортить прическу. Ты что тут делаешь?

Это он обратился к серой мышке с черными усами, которая забралась явно не туда, куда надо, в стакан для зубной щетки, и с самым независимым видом оперлась лапками о его край.

– Предположим, – сказал он мышке, присев на край ванны (четырехугольника из желтого фаянса), чтобы быть к ней поближе, – что я повстречаю у Трюизмов моего старого друга Шоз…

Мышка кивнула.

– Предположим, – а почему бы и нет? – что он придет туда с кузиной. На ней будет белый свитер, желтая юбка и звать ее будут Ал… нет, Онезимой…

Мышка скрестила лапки, явно выразив удивление.

– Да, – согласился Колен, – это некрасивое имя. Но вот ты – мышь, и у тебя усы. Что ж тут поделаешь?

Он встал.

– Уже три часа. Я из-за тебя опаздываю. А вот Шик и… Шик придет туда наверняка очень рано.

Он облизал палец и поднял его над головой, но тут же опустил: палец обдало жаром, как в духовке.

– В воздухе носится любовь, – произнес Колен. – Ух какой накал!.. Я встал, ты встаешь, он встает, мы, вы, они встаем, встаете, встают… Тебе не надоело сидеть в стакане? Помочь?

Но мышка доказала, что не нуждается в помощи. Она самостоятельно выбралась на волю и отгрызла кусочек мыла, похожий на леденец.

– Какая же ты лакомка! – сказал Колен. – Только смотри не испачкай все мылом.

Он прошел к себе в комнату и надел пиджак.

«Николя, видимо, ушел… Вот кто, наверное, знаком с удивительными девушками. Говорят, отейльские девочки, а они, как известно, мастерицы на все руки, охотно поступают в прислуги к философам».

Он притворил за собой дверь.

«В левом рукаве подпоролась подкладка… И как назло, у меня больше нет изоляционной ленты… Что ж, приколочу гвоздиком…»

Входная дверь захлопнулась за ним со звуком, напоминающим шлепок по голой заднице… Он вздрогнул.

«Надо думать о другом… Хотя бы о том, что я могу сломать себе шею, сбегая с лестницы…»

Ворс светло-лиловой ковровой дорожки был вытерт только на каждой третьей ступеньке – Колен в самом деле всегда перепрыгивал через две ступени. Вдруг он зацепил ногой медный прут, прижимавший дорожку, и, чтобы удержать равновесие, схватился за перила.

«И поделом мне, нечего думать о всяких глупостях. Я глуп, ты глуп, он глуп!..»

У него заболела спина. Только внизу он понял, в чем дело, и вытащил из-за ворота злополучный медный прут.

Дверь подъезда захлопнулась за ним, издав звук поцелуя в голое плечо.

«Интересно, что я увижу на этой улице?»

Прежде всего он увидел двух землекопов, которые играли в «классики». Брюхо того, что потолще, сотрясалось не в такт его прыжкам. Биткой им служило распятье, но без креста, одна лишь фигурка, выкрашенная в красный цвет.

Колен прошел мимо. Слева и справа возвышались красивые здания из саманного кирпича. В одном из окон появилась женская головка, над ней, словно нож гильотины, нависла открытая фрамуга. Колен послал красотке воздушный поцелуй, а она вытряхнула ему на голову серебристо-черный шерстяной коврик, которого терпеть не мог ее муж.

Магазины оживляли до жути унылые фасады больших домов. Внимание Колена привлекла витрина: «Все для факиров». Он отметил, что за эту неделю резко подскочили цены на спальные гвозди и стеклянный салат.

Потом ему повстречалась собака и еще два человека. Холод приковывал людей к домам. А те, кому удавалось вырваться из его оков, оставляли на стенах примерзшие клочья одежды и умирали от ангины.

На перекрестке полицейский сунул голову под пелерину и стал похож на большой черный зонтик. А официанты из ближайшего кафе водили вокруг него хоровод, чтобы согреться.

Влюбленные целовались в подворотне.

– Я не хочу их видеть… Я не… Видеть их не хочу… Они меня мучают…

Колен пересек улицу. Влюбленные целовались в подворотне.

Он закрыл глаза и побежал…

Но он их тут же вновь открыл, потому что под веками у него роились прелестницы, и он неизбежно сбился бы с пути. И сразу увидел перед собой одну из них. Она шла в ту же сторону, что и он. Колен глядел на ее белые ноги (она была в мягких сапожках из белой овчины), на ее поношенную шубку из дубленой бандитской кожи и на шапочку, из-под которой выбивались рыжие пряди. В шубе она была широкоплечей, а полы разлетались в стороны, они так и плясали вокруг нее.

«Сейчас я ее обгоню. Я хочу увидеть ее лицо».

Он ее обогнал и заплакал. Ей было не меньше пятидесяти девяти лет. Он присел на край тротуара и разрыдался пуще прежнего. Ему стало легче, а слезы замерзали, с чуть слышным потрескиванием падали и разбивались о гладкий гранит тротуара.

Минут через пять он обнаружил, что находится как раз перед домом Исиды Трюизм. Две девушки, обогнав его, вошли в парадное.

Сердце Колена раздулось до невероятных размеров, потом взмыло вверх, оторвало его от земли, и он влетел вслед за ними.

XI

Уже в вестибюле до него донесся смутный гул приема, который давали родители Исиды. Лестница делала три спиральных витка, и звуки в этом колодце усиливались, как в цилиндрическом резонаторе виброфона. Колен поднимался вслед за девицами, чуть ли не цепляя носом их высокие каблуки. Укрепленные нейлоновые пятки. Туфельки из тонкой кожи. Точеные щиколотки. Потом чуть съежившиеся швы на чулках, будто длинные-предлинные гусеницы, и мерцающие ямочки в подколенных впадинах. Он задержался и отстал от них еще на две ступеньки. Затем снова начал подниматься. Теперь он видел верхнюю часть чулок у той, что слева, двойной слой шелковой сеточки, вздернутой зажимами подвязок, и в полумраке юбки матовую белизну бедер. Юбка другой девицы, вся в бантовых складках, не давала ему возможности насладиться тем же зрелищем, но зато ее обтянутые бобровой шубой бедра двигались куда энергичнее, чем у первой, и между ними то и дело западала интригующая бороздка. Скромность заставила Колена опустить глаза, он уже не отрывал взгляда от ее ног и вдруг увидел, что они остановились на третьем этаже.

Колен пошел в переднюю Трюизмов вслед за девицами, которым горничная отворила дверь.

– Здравствуйте, Колен, – сказала Исида. – Как вы поживаете?

Он привлек ее к себе и поцеловал в висок. Ее волосы чудесно пахли.

– Да ведь сегодня не мой день рождения, – запротестовала Исида, – а Дюпона!

– Где же Дюпон? Я должен его поздравить.

– Это просто ужасно! – воскликнула Исида. – Сегодня утром его отвели к парикмахеру, хотелось, чтобы он был очень красивый. Его постригли, помыли и все прочее, но часа в два сюда примчались трое его друзей с отвратительными старыми костями в зубах и увели его. Представляю, в каком виде он вернется!..

– В конце концов, это его день рождения, – заметил Колен.

Сквозь проем распахнутой настежь двойной двери он увидел девушек и молодых людей. Человек двенадцать танцевали, но большая часть гостей, разбившись на однополые пары, стояли, заложив руки за спину, и обменивались, без сомнения, весьма сомнительными замечаниями.

– Пойдемте, – сказала Исида. – Я покажу, где оставить пальто.

Он последовал за ней, столкнувшись в коридоре с двумя девицами, которые под щелканье сумок и пудрениц шли из комнаты Исиды, превращенной в гардеробную для дам. Там с потолка свисали огромные железные крючья, взятые напрокат в мясной лавке. Чтобы завершить убранство комнаты, Исида одолжила еще у мясника две хорошо освежеванные бараньи головы, которые приветливо скалили зубы с крайних крюков.

Из кабинета отца Исиды, где устроили мужской гардероб, попросту вынесли всю мебель. Гости швыряли одежду прямо на пол, вот и все. Колен поступил точно так же, но задержался у зеркала.

– Пошли, пошли скорей! – торопила Исида. – Я познакомлю вас с очаровательными девочками.

Он взял ее за кисти рук и притянул к себе.

– На вас прелестное платье, – сказал он ей.

Это было простое шерстяное платье фисташкового цвета с позолоченными керамическими пуговицами и низкой кокеткой на спине, выкованной в виде решетки из тонких железных прутьев.

– Вам нравится? – спросила Исида.

– Прелестно! – воскликнул Колен. – А если я просуну руку сквозь прутья, меня никто не укусит?

– Не слишком на это надейтесь, – сказала Исида.

Она высвободилась из объятий Колена и, схватив его за локоть, потащила к эпицентру потоотделения. По пути они налетели на двух вновь прибывших гостей остроконечного пола, заскользили по паркету, сворачивая в коридор, и, прибежав через столовую, присоединились наконец ко всем остальным.

– Кстати, – сказал Колен, – Ализа и Шик уже пришли?

– Да, – ответила Исида. – А теперь разрешите вам представить…

Представляемые девушки в среднем представляли известный интерес. Но среди них была одна, одетая в шерстяное платье фисташкового цвета с большими позолоченными керамическими пуговицами и необычной кокеткой на спине.

– Вот кому меня надо представить, – сказал Колен и придвинулся к Исиде.

Чтобы он успокоился, Исиде пришлось его потрясти.

– Ну, будьте умницей, хорошо?

Но он уже выглядывал себе другую и тянул за руку Исиду.

– Это Колен, – сказала Исида. – Колен, познакомьтесь с Хлоей.

Колен проглотил слюну. Он ощутил во рту горьковатую сладость, как от подгоревшего пончика.

– Здравствуйте! – сказала Хлоя.

– Здра… Вы в аранжировке Дюка Эллингтона? – спросил Колен… И убежал, потому что был убежден, что сморозил дикую глупость.

Шик поймал его за полу пиджака.

– Куда это ты несешься? Уже уходишь? Лучше погляди-ка!

И он вытащил из кармана книжечку, переплетенную в красный сафьян.

– Это рукопись «Очерка теории поллюций» Партра.

– Ты ее все-таки нашел? – спросил Колен.

Тут он вспомнил, что решил смыться, и опрометью кинулся к выходу.

Но Ализа преградила ему путь.

– Как, вы уходите, ни разу не потанцевав со мной? – спросила она.

– Извините, – сказал Колен, – но я повел себя как последний идиот, и мне неловко здесь оставаться.

– И все же, когда на вас так смотрят, нельзя отказываться.

– Ализа, – простонал Колен, обняв ее и потершись щекой о ее волосы.

– Что, старик?

– Черт возьми!.. Черт!.. Видите вон ту девушку?

– Хлою?..

– Вы ее знаете? – воскликнул Колен. – Я сказал ей глупость, вот поэтому и хотел удрать.

Он утаил, что в грудной клетке у него громыхало так, словно играл немецкий военный оркестр, в котором барабан заглушал все инструменты.

– Правда, она красивая? – спросила Ализа.

У Хлои были алые губы, темно-каштановые волосы, счастливый вид, и платье было здесь ни при чем.

– Я никогда не решусь! – сказал Колен.

И он тут же бросил Ализу и пригласил танцевать Хлою. Она посмотрела на него. Засмеялась и положила правую руку ему на плечо. Он чувствовал прохладное прикосновение ее пальцев на своей шее. Он уменьшил расстояние между их телами, несколько напружинив правый бицепс, что было результатом приказа, посланного головным мозгом по двум точно выбранным нервам.

Хлоя снова на него посмотрела. У нее были синие глаза. Она тряхнула головой, чтобы откинуть назад свои вьющиеся блестящие волосы, и с решительным видом прижалась виском к щеке Колена.

Кругом воцарилась гробовая тишина, и он почувствовал, что отныне весь остальной мир не стоит для него и выеденного яйца.

Но тут, как и следовало ожидать, пластинка остановилась. Только тогда Колен вернулся к действительности и заметил, что сквозь просвет в потолке на них смотрели жильцы верхней квартиры, что плинтус был прикрыт радужной завесой водяных брызг, что из пробитых в стенах отверстий вырывались пестрые клубы газа и что его подруга Исида стоит рядом и протягивает ему китайский поднос, правда без китайских церемоний, но зато с птифурами.

– Спасибо, Исида, – сказала Хлоя, тряхнув локонами.

– Спасибо, Исида, – сказал Колен и взял крохотный наполеон в сером походном сюртуке.

– Вы зря отказались, они очень вкусные, – сказал он Хлое, но тут же закашлялся, потому что, себе на беду, подавился иголкой ежа, спрятанной в пирожном.

Хлоя засмеялась, обнаружив прекрасные зубы.

– Что случилось?

Не в силах справиться с кашлем, он был вынужден отпустить ее руки и отойти в сторонку, но в конце концов кашель прошел. Хлоя вернулась с двумя бокалами.

– Выпейте, – сказала она, – вам будет лучше.

– Спасибо, – сказал Колен. – Это что, шампанское?

– Смесь.

Он выпил залпом и поперхнулся. Хлоя умирала со смеху. К ним подошли Шик и Ализа.

– Что это с ним? – спросила Ализа.

– Он не умеет пить! – сказала Хлоя.

Ализа тихонько стукнула его по спине, и раздался гулкий звук, словно ударили в гонг с острова Бали. Все тут же перестали танцевать, решив, что пора садиться за стол.

– Вот и хорошо, – сказал Шик. – Никто не будет нам мешать. Сейчас найдем хорошую пластинку…

Он подмигнул Колену.

– Давайте танцевать скосиглаз, – предложила Ализа.

Шик рылся в кипе пластинок, лежащей возле проигрывателя.

– Потанцуй со мной, Шик, – сказала Ализа.

– Вот под эту пластинку, – сказал Шик.

Оказалось, это буги-вуги.

Хлоя ждала, чтобы Колен ее тоже пригласил.

– Надеюсь, вы не станете танцевать скосиглаз под эту музыку? – в ужасе воскликнул Колен.

– Почему? – спросил Шик.

– Не смотрите на них, пожалуйста, – сказал он Хлое.

Он слегка нагнул голову и губами коснулся ее шеи чуть ниже уха. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Колен тоже не отнял своих губ.

А тем временем Ализа и Шик великолепно демонстрировали, как танцуют скосиглаз в негритянском стиле.

Пластинка очень быстро кончилась. Ализа высвободилась из объятий Шика и стала искать другую. Шик плюхнулся на диван, возле которого стояли Колен и Хлоя. Вдруг он схватил их за щиколотки, и от неожиданности они повалились на диван рядом с ним.

– Ну, птенчики, порядок?

Колен сел, а Хлоя удобно примостилась возле него.

– Милая девочка, верно? – сказал Шик.

Хлоя улыбнулась. Колен ничего не сказал, но обнял Хлою за шею и стал небрежно играть верхней пуговицей ее платья, которое застегивалось спереди.

Подошла Ализа.

– Подвинься, Шик, я хочу сесть между тобой и Коленом.

Она хорошо выбрала пластинку. Это была «Хлоя» в аранжировке Дюка Эллингтона. Колен покусывал волосы Хлои у уха. Он пробормотал:

– Это в точности вы.

Но прежде чем Хлоя успела ему ответить, все остальные гости вернулись танцевать, сообразив наконец, что еще не время садиться за стол.

– О, как жаль… – сказала Хлоя.

XII

– Тебе удастся с ней снова встретиться? – спросил Шик.

Они сидели за столом и наслаждались последней творческой удачей Николя, который из обыкновенной тыквы сотворил настоящую тыкву под ореховым соусом.

– Не знаю, – ответил Колен. – Просто не знаю, что мне делать. Понимаешь, это очень хорошо воспитанная девушка. В тот раз у Исиды она выпила много шампанского…

– Ей это было к лицу, – сказал Шик. – Она очень красивая. И не гляди на меня так!.. Подумай только, я нашел сегодня издание «Проблема выбора при тошноте» не на ажурной, а на плотной туалетной бумаге!

– Откуда у тебя такие деньги? – спросил Колен.

Шик помрачнел.

– Да, это стоит безумно дорого, но я не могу без этого обойтись, – сказал он. – Партр мне просто необходим. Я коллекционер. Я должен иметь все, что он написал.

– Да он только и делает, что пишет, – сказал Колен. – Пять статей в неделю, не меньше.

– Я знаю, – сказал Шик.

Колен подложил ему еще немного тыквы.

– Скажи-ка лучше, как бы мне снова увидеться с Хлоей?

Шик посмотрел на него и улыбнулся.

– Верно, я тебе только голову морочу своими историями с Жан-Солем Партром, – сказал он. – Мне хотелось бы тебе помочь… Что я должен сделать?..

– Знаешь, это какой-то бред, – сказал Колен. – Я в отчаянии и в то же время немыслимо счастлив. Здорово, когда так дико чего-то хочется… Мне хочется, – продолжил он, помолчав, – лежать на выгоревшей траве, ну, знаешь, когда солнце припекает, и земля совсем пересохла, а трава желтая, как солома, и ломкая-ломкая, и в ней полным-полно всяких букашек, и они мечутся по сухому мху. Лежать ничком и смотреть на все это. И чтобы поблизости была каменная изгородь и корявые деревья с листочками. Тогда сразу все отлегает.

– И еще Хлоя? – спросил Шик.

– И Хлоя, конечно, – сказал Колен. – Хлоя в идее.

Они снова помолчали. Этой паузой воспользовался графин, чтобы издать хрустальный звук, который эхом прокатился по стенам.

– Налить тебе еще немного сотерна? – спросил Колен.

– Да, – сказал Шик. – Спасибо.

Николя принес десерт – нарезанный ломтями ананас в апельсиновом креме.

– Спасибо, Николя, – сказал Колен. – Что, по-вашему, мне надо сделать, чтобы вновь встретиться с девушкой, в которую я влюблен?

– Вообще-то говоря, месье, такой случай, конечно, можно себе представить… Но я должен признаться месье, что со мной этого никогда еще не было.

– Естественно, – сказал Шик. – У вас фигура как у Джонни Вейсмюллера. Не каждый может этим похвастаться.

– Благодарю вас, месье, за столь лестный отзыв, он тронул мое сердце, – признался Николя. – А месье я могу посоветовать, – продолжил он, обращаясь к Колену, – попытаться собрать посредством того лица, у которого месье виделся с особой, встреча с коей для месье столь желательна, хоть какие-то сведения о привычках и знакомствах этой особы.

– Несмотря на всю сложность ваших оборотов, Николя, – сказал Колен, – вы в самом деле дали мне разумный совет. Но когда человек влюблен, он, как известно, глупеет. Потому я не сказал Шику, что уже давно хотел бы это сделать.

Николя тем временем отправился на кухню.

– Этот парень неоценим, – сказал Колен.

– Да, – согласился Шик, – он прекрасно готовит.

Они выпили еще сотерна. Николя вернулся с огромным тортом на подносе.

– Дополнительный десерт, – объявил он.

Колен взял нож, но, поглядев на белую глазированную поверхность торта, резать не решился.

– Он слишком красив, – сказал Колен. – Давай немного подождем.

– Ожидание, – сказал Шик, – это прелюдия в минорной тональности.

– Почему ты так говоришь? – спросил Колен.

Он взял бокал Шика и налил в него вина, густого и легкого, как сжатый эфир.

– Не знаю, – сказал Шик. – Мне вдруг пришло это в голову.

– Попробуй! – сказал Колен.

Они подняли бокалы и выпили все до дна.

– Невероятно!.. – сказал Шик, и в глазах его заполыхали красные огоньки.

Колен схватился рукой за грудь.

– Вот это да! – сказал он. – Ни на что другое не похоже.

– Это совершенно не важно, – сказал Шик. – Ты тоже ни на кого не похож.

– Уверен, что, если его много выпить, Хлоя тут же придет.

– Это еще не факт! – сказал Шик.

– Ты меня не подначивай! – сказал Колен, протягивая свой бокал.

Шик наполнил оба.

– Погоди! – сказал Колен.

Он погасил плафон и маленькую лампу, освещавшую стол. Только в углу мерцал зеленоватый свет лампадки под шотландской иконой, глядя на которую Колен обычно медитировал.

– О! – прошептал Шик.

Вино в хрустальных бокалах фосфоресцировало и переливалось всеми цветами, и сверканье это, казалось, исходило от мириад радужных искр.

– Пей! – сказал Колен.

Они выпили. Отсвет вина остался у них на губах. Колен снова повернул выключатель. Он нетвердо стоял на ногах.

– Один раз не в счет, – сказал он. – По-моему, мы можем допить бутылку.

– Не разрезать ли торт? – спросил Шик.

Колен схватил серебряный нож и принялся чертить спираль на белой глазированной поверхности. Внезапно он остановился и с изумлением посмотрел на то, что получается.

– Я сейчас попробую сделать одну штуку, – сказал он.

Одной рукой он взял из стоящего на столе букета острый лист остролиста, другой – торт и, быстро вращая его на кончике пальца, осторожно опустил лист колючкой в прочерченную им борозду.

– Послушай!.. – сказал он.

И Шик явственно услышал «Хлою» в аранжировке Дюка Эллингтона.

Шик посмотрел на Колена. Тот был бледен как полотно.

Шик взял у него из рук нож и решительным движением всадил в торт. Он разрезал его пополам и увидел, что внутри лежит новая статья Партра для Шика, а для Колена – записка, в которой Хлоя назначала ему свидание.

XIII

Колен стоял на углу площади и ждал Хлою. Площадь была круглая, и были на ней голуби, церковь, сквер, скамейки, а на проезжей части – машины и автобусы. Солнце тоже ждало Хлою, но оно могло тем временем забавляться – бросать, например, тени, проращивать дикую фасоль, играть со ставнями и пристыдить фонарь, все еще горящий из-за беспечности дежурного электрика.

Колен теребил край перчатки и сочинял первую фразу, которую скажет Хлое. По мере того как час свиданья приближался, фраза эта все быстрее менялась. Он не знал, что предложить Хлое. Может, пойти в кондитерскую пить чай? Но там царит такая тоска, и эти прожорливые сорокалетки, которые поглощают по семь пирожных подряд, отставив мизинчики. Нет, это не для него! Обжорство он прощал только мужчинам, для которых оно еще имеет какой-то смысл и не умаляет присущего им достоинства. Кино тоже исключается, она никогда не согласится. И в депутатодром ее не поведешь – ей там не понравится. И телячьи бега не годятся – она испугается. И в больницу Сен-Луи нельзя – туда не пускают. И Лувр он отверг, ведь там за ассирийскими херувимами притаились сатиры. И уж, конечно, о вокзале Сен-Лазар не может быть и речи: там нет ни единого поезда, одни только тележки для багажа.

– Здравствуйте!..

Хлоя подошла не с той стороны, с которой он ее ждал. Он стал поспешно снимать перчатки, но запутался от растерянности, угодил себе кулаком по носу, произнес «Уф!..» и пожал ей руку. Она рассмеялась.

– Что это у вас такой смущенный вид?

На ней была шуба из пушистого меха цвета ее волос, такая же шапочка и короткие сапожки с меховой оторочкой.

Она коснулась локтя Колена.

– Возьмите меня под руку. Что-то вы сегодня нерасторопны…

– Верно, в тот раз у меня лучше получалось, – признался Колен.

Она снова засмеялась, поглядела на него и засмеялась еще громче.

– Вы смеетесь надо мной, – жалобно сказал Колен. – Это немилосердно.

– Вы рады меня видеть? – спросила Хлоя.

– Да!.. – сказал Колен.

Они пошли по первому попавшемуся тротуару. Маленькое розовое облако спустилось с неба и повисло над ними.

– Могу спуститься пониже, – предложило оно.

– Валяй! – сказал Колен.

И облако окутало их. Внутри него было тепло и пахло корицей с сахаром.

– Нас теперь не видно! – сказал Колен. – Но мы их видим!..

– Облако все же довольно прозрачное, – сказала Хлоя. – Не обольщайтесь!

– Не важно, так все же чувствуешь себя лучше, – сказал Колен. – Что будем делать?

– Всего лишь гулять… Вам не будет скучно?

– Тогда говорите мне какие-нибудь слова…

– Я не знаю настолько хороших слов, – сказала Хлоя. – Но можно поглядеть витрины. Вот хоть эту!.. Как интересно!

В витрине красивая женщина лежала на пружинном матрасе. Она была обнажена по пояс, и электрический прибор белыми шелковистыми щетками массировал ей грудь снизу вверх. Надпись гласила: «Берегите вашу обувь, пользуйтесь только гуталином „Антипод преподобного Шарля“».

– Хорошая мысль, – сказала Хлоя.

– При чем тут это! – сказал Колен. – А массаж куда приятней, когда его делают рукой.

Хлоя покраснела:

– Не говорите таких вещей. Я не люблю ребят, которые говорят всякие гадости девушкам.

– Я в отчаянии… Я не хотел…

У Колена и в самом деле был такой отчаянный вид, что она улыбнулась и даже слегка потрясла его за руку, чтобы показать, что не сердится.

В другой витрине толстяк в фартуке мясника резал младенцев. Это была наглядная пропаганда общественной благотворительности.

– Вот на что уходят деньги, – сказал Колен. – Убирать все это каждый вечер стоит, наверно, очень дорого.

– Но ведь младенцы ненастоящие! – с тревогой сказала Хлоя.

– Как знать? В общественных благотворительных заведениях младенцев навалом… – сказал Колен.

– Мне это не нравится, – сказала Хлоя. – Прежде таких ужасных витрин не было. Я не считаю, что это шаг вперед.

– Не важно, – сказал Колен. – Это ведь действует только на тех, кто и без того верит в подобные глупости.

– А это что такое? – спросила Хлоя.

В витрине было выставлено гладкое, круглое, как шар, брюхо на колесах с резиновыми шинами. А под ним надпись: «И на вашем не будет складок, если вы его погладите Электрическим Утюгом».

– Да ведь я его знаю!.. – воскликнул Колен. – Это брюхо Сержа, моего бывшего повара! Как оно здесь очутилось?

– Какая разница? – сказала Хлоя. – Стоит ли горячиться из-за этого живота? К тому же он такой огромный…

– Но Серж так хорошо готовил!..

– Пошли отсюда, – сказала Хлоя. – Я не хочу больше смотреть витрины. Мне это не нравится.

– Что же мы будем делать? – спросил Колен. – Может, выпьем где-нибудь чаю?

– О!.. Сейчас не время… и вообще, я это не очень люблю.

Колен вздохнул с таким облегчением, что подтяжки его затрещали.

– Это что за звук?

– Я наступил на сухую ветку, – покраснев, объяснил Колен.

– Не пойти ли нам погулять в Булонский лес? – предложила Хлоя.

Колен с восторгом посмотрел на нее:

– Отличная мысль! Там сейчас никого нет.

Хлоя покраснела.

– Я не из-за этого. К тому же, – добавила она мстительно, – мы будем ходить только по главным аллеям, чтобы не промочить ноги.

Она взяла его под руку, и он слегка прижал к себе ее локоть.

– Пойдем по подземному переходу, – сказал он.

Вдоль всего перехода с обеих сторон тянулись огромные вольеры, где Городские Уборщики держали запасных голубей для Скверов и Памятников. Там находились также питомники для воробьев и питомнички для воробушков. Люди избегали пользоваться этим переходом, потому что все эти птицы махали крыльями и от этого возникал невероятный сквозняк, вздымавший белые и сизые перышки.

– Они что, вообще никогда не перестают трепыхаться? – спросила Хлоя, надвигая на лоб меховую шапочку, чтобы ее не унес ветер.

– Они все время меняются, – сказал Колен.

Он никак не мог справиться с развевающимися полами своего пальто.

– Давайте пройдем поскорее мимо клеток с голубями. Воробьи не подымают такого ветра, – сказала Хлоя, прижимаясь к Колену.

Они прибавили шагу и вышли из опасной зоны. Облачко не последовало за ними под землю. Оно избрало кратчайший путь и уже ждало их у выхода.

XIV

Темно-зеленая скамейка оказалась сыроватой, но по этой аллее почти никто не ходил, и им было тут неплохо.

– Вам не холодно? – спросил Колен.

– Нет, из-за облачка, – ответила Хлоя. – Но… все же я могу к вам придвинуться.

– О!.. – вырвалось у Колена, и он покраснел.

Ощущение было удивительное. Он обнял Хлою за талию. Шапочка была у нее надета набок, и у самых его губ оказалась копна блестящих волос.

– Мне хорошо с вами, – сказал он.

Хлоя ничего не сказала в ответ. Она только учащенно задышала и незаметно еще плотнее прижалась к нему.

Колен говорил ей теперь почти в самое ухо:

– Вам не скучно? – спросил он.

Она покачала головой, и Колену удалось, воспользовавшись ее движением, еще к ней приблизиться.

– Я… – шепнул он ей уже прямо в ухо, но в этот момент она как бы случайно повернула голову, и Колен поцеловал ее в губы. Это длилось недолго. Зато в следующий раз получилось уже куда лучше. И тогда он уткнулся лицом в волосы Хлои, и так они сидели, не говоря ни слова.

XV

– Как мило, что вы пришли, Ализа, – сказал Колен. – Но вы будете единственной девушкой…

– Не важно, – сказала Ализа. – Шик не против.

Шик это подтвердил. Но, по правде говоря, голос Ализы был не очень веселым.

– Хлои нет в Париже, – сказал Колен. – Она укатила на три недели на юг со своими предками.

– Так ты, наверно, очень несчастен.

– Что ты! Я еще никогда не был так счастлив! – сказал Колен. – Я как раз хотел вам объявить о нашей помолвке…

– Поздравляю, – сказал Шик.

Он старался не глядеть на Ализу.

– Что с вами происходит? – спросил Колен. – Похоже, где-то заело.

– Все в порядке, – сказала Ализа. – Просто Шик глупый.

– Да нет, – запротестовал Шик. – Не слушай ее, Колен. Ничего не происходит.

– Вы говорите одно и то же, но не согласны друг с другом, – сказал Колен, – значит кто-то из вас врет, а может, и оба. Давайте ужинать.

Они прошли в столовую.

– Садитесь, Ализа, – сказал Колен. – Вот сюда, рядом со мной. Вы мне расскажете, в чем дело?

– Шик совсем глупый, – сказала Ализа. – Он говорит, что не должен больше жить со мной, потому что у него нет денег, чтобы меня обеспечить. Ему, видите ли, стыдно, что он на мне не женится.

– Я негодяй, – сказал Шик.

– Право, не знаю, что вам сказать…

Колен сам был так счастлив, что все это его невероятно огорчило.

– Дело ведь не только в деньгах, – сказал Шик, – а еще и в том, что родители Ализы не согласятся на наш брак и будут правы. В одной из книг Партра как раз описана подобная история.

– Это великолепная книга, – сказала Ализа. – Вы ее не читали, Колен?

– Вот вы какие, – сказал Колен. – Не сомневаюсь, что вы по-прежнему тратите все свои деньги на Партра.

Шик и Ализа потупили глаза.

– Это моя вина, – сказал Шик. – Ализа больше ничего не тратит на Партра. С тех пор как она живет со мной, она почти перестала им заниматься.

В голосе Шика звучал упрек.

– Я люблю тебя больше, чем Партра.

Она готова была расплакаться.

– Ты прелесть, – сказал Шик, – я тебя не стою. Но коллекционировать Партра – это мой порок. А инженеру, к сожалению, это не по карману.

– Я в отчаянии, – сказал Колен. – Я так хочу, чтобы у вас все было хорошо… Разверните-ка ваши салфетки.

Под салфеткой Шика лежал томик «Блевотины», переплетенный в кожу вонючки, а под салфеткой Ализы – массивное золотое кольцо во вкусе Бенвенуто Тошнини.

– О! – воскликнула Ализа.

Она обвила руки вокруг шеи Колена и поцеловала его.

– Ты мировой парень, – сказал Шик, – не знаю, как тебя отблагодарить. Впрочем, ты сам понимаешь, что я не могу отблагодарить тебя так, как хотел бы…

Колен несколько приободрился. И Ализа была в этот вечер на редкость хороша.

– Какие у вас духи? – спросил Колен. – Хлоя душится орхидеевой квинтэссенцией.

– Я не употребляю духов, – сказала Ализа.

– Это ее естественный запах, – добавил Шик.

– Просто чудо! – воскликнул Колен. – Вы пахнете лесом, где течет ручей и бегают крольчата.

– Расскажите нам о Хлое, – попросила Ализа, которая явно была польщена.

Николя принес закуски.

– Здравствуй, Николя, – сказала Ализа. – Как ты поживаешь?

– Хорошо, – сказал Николя и поставил поднос на стол.

– Ты меня не поцелуешь? – спросила Ализа.

– Не стесняйтесь, Николя, – сказал Колен. – Вы доставили бы мне большое удовольствие, если б согласились с нами поужинать…

– Да, да!.. – сказала Ализа. – Поужинай с нами.

– Месье повергает меня в смущение, – сказал Николя. – Не могу же я сесть за стол в таком виде…

– Послушайте, Николя, – сказал Колен. – Вы можете, если хотите, переодеться, но я вам просто приказываю поужинать с нами.

– Благодарю вас, месье, – сказал Николя. – Пойду переоденусь.

Он расставил закуски и вышел.

– Ну так вернемся к Хлое, – сказала Ализа.

– Ешьте, пожалуйста, – сказал Колен. – Не знаю, что это такое, но, должно быть, вкусно.

– Не томи нас!.. – сказал Шик.

– Я женюсь на Хлое через месяц, – сказал Колен, – но мне хотелось бы, чтобы это было завтра!..

– Да, вам везет.

Колену стало стыдно своего богатства.

– Послушай, Шик, – сказал он, – возьми у меня деньги.

Ализа с нежностью посмотрела на Колена. Он был настолько открытым, что видно было, как голубые и сиреневые мысли пульсируют в венах его рук.

– Это вряд ли нам поможет, – сказал Шик.

– Тогда ты смог бы жениться на Ализе, – сказал Колен.

– Ее родители против, – ответил Шик, – а я не хочу, чтобы она с ними ссорилась. Она еще маленькая…

– Вовсе я не маленькая… – сказала Ализа, выпрямляясь на мягком сиденье, чтобы они обратили внимание на ее соблазнительную грудь.

– Он совсем не это имеет в виду! – перебил ее Колен. – Послушай, Шик, у меня есть сто тысяч инфлянков, я дам тебе четверть этой суммы, и вы сможете спокойно жить. Будешь продолжать работать, и тогда вы вполне сведете концы с концами.

– Я никогда не смогу отблагодарить тебя должным образом, – сказал Шик.

– Не надо меня благодарить, – сказал Колен. – Просто меня в жизни интересует счастье не всех людей, а каждого в отдельности.

Раздался звонок в дверь.

– Пойду открою, – сказала Ализа. – Я ведь здесь самая маленькая, вы сами меня в этом упрекаете…

Она встала, и ножки ее засеменили по мягкому ковру.

Это был Николя, который вышел из квартиры черным ходом и теперь возвращался через парадный в пальто из плотного драпа в зелено-бежевую елочку и в америхамской фетровой шляпе. Перчатки его были из свиной кожи, а ботинки – из настоящего крокодила, но во всем своем великолепии он предстал, лишь сняв пальто: на нем оказался пиджак из коричневого вельвета в перламутровый рубчик и синие в радужный отлив брюки с обшлагом в пять пальцев, включая большой.

– О! – воскликнула Ализа. – До чего же ты шикарен!

– Как дела, племянница? Все такая же красивая?.. – И он провел рукой по ее груди и бедрам.

– Пошли ужинать, – сказала Ализа.

– Привет, друзья, – сказал Николя, входя в комнату.

– Наконец-то вы решили разговаривать нормально! – сказал Колен.

– Конечно! Я могу по-всякому. Но послушайте, – продолжал он, – не перейти ли нам всем на «ты»?

– Охотно, – подхватил Колен. – Опусти-ка свою задницу на стул!

Николя сел напротив Шика.

– Положи себе закуски, – сказал Шик.

– Ребята, вы согласны быть моими шаферами на свадьбе?

– Заметано, – сказал Николя. – Только, чур, чтобы с нами в паре не оказалось мордовороток! Знаем, как это бывает…

– Я попрошу Ализу и Исиду быть подружками невесты, – сказал Колен, – а братьев Демарэ – свадебными педералами.

– Договорились! – сказал Шик.

– Ализа, сбегай-ка на кухню и притащи сюда блюдо из духовки, – распорядился Николя. – Пора его вынимать.

Она в точности выполнила указания Николя и принесла судок из массивного серебра. Шик приподнял крышку, и они увидели, что там лежали две скульптурные фигурки из гусиного паштета, изображающие Колена в визитке и Хлою в подвенечном платье. Над их головами была начертана дата бракосочетания, а в уголке стояла подпись: «Николя».

XVI

Колен бежал по улице.

«Свадьба будет замечательная… Завтра, завтра утром… Придут все мои друзья…»

Улица вела к Хлое.

«Хлоя, ваши губы нежны. Ваша кожа золотиста, как персик. Ваши глаза видят все, как надо, а ваше тело бросает меня в жар…»

Разноцветные стеклянные шарики катились по тротуару, за ними бежали дети.

«Пройдут месяцы, долгие, долгие месяцы, а я все буду целовать вас с ненасытной жадностью. Пройдет столько месяцев, сколько дней в году, сколько часов в году, сколько минут в году, а все не исчерпаются поцелуи, которыми я хочу покрыть ваши руки, ваши волосы, ваши глаза, вашу шею…»

Ему повстречались три маленькие девочки. Они водили хоровод и выводили песенку, вписывая поющий треугольник в танцующий круг.

«Хлоя, я хотел бы, чтобы ваши груди прижались к моей груди, чтобы мои ладони касались вашего трепещущего тела, чтобы ваши руки обхватили мою шею, а ваша благоухающая головка уткнулась мне в плечо, я хотел бы вдыхать ваш запах, ощущать вашу кожу…»

Небо было голубым, ясным, мороз еще держался, но уже не лютовал, как прежде. На четко очерченных черных деревьях тускнели концы веток – там набухали зеленые почки.

«Когда вас нет рядом, я вижу вас в том платье с серебряными пуговицами, но когда же это вы в нем были? Не в первую ли встречу? Нет, в день нашего свидания оно облегало ваше тело под тяжелым и мягким пальто».

Он толкнул дверь и вошел в лавку.

– Мне нужны цветы для Хлои, – сказал он.

– Когда их доставить? – спросила цветочница.

Она была молодая, хрупкая, с красивыми руками. И очень любила цветы.

– Завтра утром. Ко мне домой тоже надо отправить побольше цветов, чтобы вся наша комната была ими завалена, – лилиями, белыми розами и гладиолусами и еще другими белыми цветами. Но главное, не забудьте большой букет красных роз…

XVII

Братья Демарэ, близнецы, одевались, чтобы отправиться на свадьбу. Их очень часто приглашали в качестве свадебных педералов, потому что они выглядели на редкость представительно. Старшего звали Кориолан. У него были черные вьющиеся волосы, белая нежная кожа, невинный взгляд, прямой нос и голубые глаза, опушенные желтыми ресницами.

Младший по имени Пегас выглядел точно так же, с той лишь разницей, что ресницы его были зелеными, и этого обычно оказывалось достаточным, чтобы отличить их друг от друга. Они выбрали карьеру педиков по необходимости и по склонности, но так как они хорошо зарабатывали, выступая в качестве свадебных педералов, им уже почти не приходилось работать, и, увы, это пагубное безделье толкало их время от времени в объятия порока. Вот накануне, например, Кориолан побаловался с одной девицей, и теперь Пегас, стоя перед трельяжем и натирая себе чресла спермацетовым кремом «В мужских объятиях», весьма сурово его отчитывал.

– Нет, ты скажи мне, в котором часу ты вчера пришел домой? – допытывался Пегас.

– Не помню, – отмахнулся Кориолан. – Оставь меня в покое, занимайся своим делом.

Кориолан выщипывал себе брови с помощью медицинского пинцета.

– Ты ведешь себя непристойно! – сказал Пегас. – Девочка! Если бы только твоя тетя это видела!..

– Подумаешь!.. А ты что, никогда этим не занимался? Нет? – грозно наступал на него Кориолан.

– Скажи, когда? – с некоторой тревогой в голосе спросил Пегас.

Он прекратил себя массировать и сделал несколько приседаний перед зеркалом.

– Ладно, не будем уточнять, – сказал Кориолан. – А то сквозь землю провалишься от стыда. Застегни-ка мне лучше ширинку.

У них были брюки особого покроя, с ширинками сзади, которые трудно застегнуть самому.

– А, вот видишь! – ухмыльнулся Пегас. – Тебе нечего сказать!..

– Ну ладно, хватит! – повторил Кориолан. – Чья свадьба сегодня?

– Колен женится на Хлое, – сказал брат с гримасой отвращения.

– Чего это ты? – удивился Кориолан. – Парень что надо.

– Да, он-то парень что надо, – подхватил Пегас, не скрывая своего вожделения. – Но она!.. У нее такие круглые груди, что просто невозможно вообразить ее мальчишкой!..

Кориолан покраснел.

– А мне она кажется красивой, – пробормотал он. – И мне хочется дотронуться до ее груди… А тебе нет?..

Брат посмотрел на него с недоумением.

– Ну и сволочь же ты! – крикнул он в сердцах. – Нет второго такого развратника!.. Кончится тем, что ты женишься на женщине!..

XVIII

Надстоятель вышел из тризницы в сопровождении Пьяномаря и Священка. У всех троих в руках были картонки с украшениями для храма.

– Когда придет грузовик с краскомазами, – сказал он, обернувшись к Священку, – распорядитесь, Жозеф, чтобы заехал прямо в алтарь.

Странное дело, но почти всех Священков на свете зовут почему-то Жозефами.

– Будем красить в желтый? – спросил Жозеф.

– В лиловую полоску, – уточнил Пьяномарь по имени Эмманюэль Жюдо, симпатичный верзила в парчовом облачении с золотой цепью, сиянием своим напоминавшем северное.

– Да, – подтвердил Надстоятель, – ведь на благословение прибудет сам Архиписк. Пошли, нам надо обрядить хоры.

– А сколько будет музыкантов? – спросил Священок.

– Семь на десять да три, – ответил Пьяномарь.

– И четырнадцать певунчиков, – с гордостью добавил Надстоятель.

Священок аж свистнул: «Фью!»

– А венчаются только двое! – сказал он и причмокнул с восхищением.

– Да, – сказал Надстоятель. – Вот что значит быть богатым.

– Народу будет много? – спросил Пьяномарь.

– Очень много, – сказал Священок. – Я возьму красную алебарду и красную трость с набалдашником.

– Нет, – сказал Надстоятель. – На этот случай нужна желтая алебарда и лиловая трость, это будет изысканней.

Они остановились под хорами. Надстоятель отыскал в одном из столпов, подпирающих свод, едва заметную дверцу и отворил ее. Они гуськом стали подниматься по узкой винтовой лестнице. Сверху сочился слабый свет.

– Тяжело! – сказал Надстоятель.

Священок, подымавшийся последним, поддакнул ему. Пьяномарю, который шел между ними, деться было некуда, ему пришлось согласиться.

– Еще два с половиной витка, – сказал Надстоятель.

Наконец они вышли на хоры, расположенные против алтаря на высоте ста метров над церковным полом, который трудно было разглядеть сквозь туман: облака беспрепятственно вплывали в храм и огромными хлопьями проносились по среднему нефу.

– Погода будет отличная, – сказал Пьяномарь, принюхиваясь к облакам. – Пахнет тимьяном.

– Немного отдает и лакрицей, – добавил Священок.

– Надеюсь, церемония удастся на славу, – сказал Надстоятель.

Поставив картонки на пол, они принялись украшать стулья музыкантов.

Священок разворачивал праздничные покрышки, сдувая с них пыль, и передавал Пьяномарю и Надстоятелю.

Вздымавшиеся над их головами каменные столпы соединялись где-то там, в едва различимой вышине. Матовый бело-кремовый известняк, обласканный нежным сиянием дня, отражал ровный и мягкий свет. А под самой кровлей густела бирюзовая синева.

– Надо надраить микрофоны, – сказал Надстоятель Священку.

– Вот сейчас разверну последнюю покрышку и займусь этим, – ответил Священок.

Он вынул из сумки красную суконку и принялся энергично тереть подставку ближайшего микрофона. Всего их было четыре штуки, расположенные в ряд перед стульями музыкантов. Микрофоны эти были подключены к особому механизму для того, чтобы каждая мелодия включала соответствующий колокольный звон. Внутри же храма звучала только музыка.

– Скорей, Жозеф, – сказал Пьяномарь, – мы с Эмманюэлем уже все закончили.

– Подождите меня, – попросил Священок. – Чуточку терпения! Мне осталось работы на пять минут, не больше.

Пьяномарь и Надстоятель прикрыли картонки крышками и аккуратно составили их в угол хоров, чтобы по окончании церемонии снова все убрать.

– Готово! – воскликнул Священок.

Они пристегнули лямки парашютов и грациозно прыгнули в пустоту. Зашелестел шелк, распустились три пестрых цветка, и безо всяких осложнений ноги всех троих одновременно коснулись отполированных плит каменного пола.

XIX

– По-твоему, я красивая?

Хлоя смотрела на свое отражение в воде аквариума, дно которого было посыпано серебряным песком. В нем резвилась красная рыбка, то и дело выплывая на поверхность. На плече Хлои сидела серая мышка с черными усами, потирала лапками мордочку и любовалась разноцветными бликами на воде.

Хлоя уже натянула чулки цвета своей золотистой кожи, легкие, как дымок ладана, и надела белые лайковые туфли на высоком каблуке. Больше на ней ничего не было, если не считать тяжелого браслета из синего золота, от которого ее узкое запястье казалось еще более хрупким.

– Ты находишь, что мне уже пора одеваться?

Мышка сбежала с ее округлого плеча, примостилась на груди и взглянула на Хлою снизу вверх, как бы утвердительно отвечая на ее вопрос.

– Тогда мне придется спустить тебя на пол. Знаешь, сегодня вечером ты вернешься к Колену, так что попрощайся со всеми здешними мышами…

Хлоя посадила мышку на ковер, посмотрела в окно, приподняв занавеску, и подошла к своей кровати, на которой были разложены ее белое подвенечное платье, а также платья Ализы и Исиды, оба цвета воды.

– Вы готовы?

В ванной комнате Ализа причесывала Исиду. На них тоже были только чулки и туфли.

– Что-то мы все не торопимся, – с нарочитой строгостью произнесла Хлоя. – Уж не забыли ли вы, подруги, что у меня сегодня свадьба?

– Еще целый час впереди, – ответила Ализа.

– Успеем, – сказала Исида. – Ты ведь уже причесана.

Хлоя засмеялась, тряхнув локонами. В ванной комнате, затуманенной паром, было жарко, и порозовевшая спина Ализы выглядела так привлекательно, что Хлоя нежно провела по ней ладонями. Исида сидела перед зеркалом, покорно доверив свою голову умелым рукам подруги.

– Ой, щекотно! – крикнула Ализа, засмеявшись.

Хлоя нарочно касалась тех мест, где щекотно, пробегая пальцами по ее бокам до бедер. Теплая кожа Ализы чуть вздрагивала от ее прикосновений.

– Из-за тебя Ализа испортит мою прическу, – сказала Исида, которая, чтобы не терять времени, делала себе маникюр.

– До чего же вы обе красивые! – воскликнула Хлоя. – Жаль, что вы не можете в таком виде пойти на свадьбу. Как бы мне хотелось, чтобы на вас ничего не было, кроме чулок и туфель!

– Иди, младенец, одеваться, – сказала Ализа. – А то опоздаем.

– Поцелуй меня, – сказала Хлоя. – Я так счастлива!

Ализа вытолкнула ее из ванной. Хлоя присела на кровать и, хотя она была одна в комнате, смеялась, глядя на кружева своего платья. Прежде всего она надела целлофановый лифчик и трусики из белого сатина, в которых ее изящные формы приобрели уже совсем фирменный вид.

XX

– Ну что, порядок? – спросил Колен.

– Нет еще, – ответил Шик.

Вот уже в четырнадцатый раз он пытался завязать галстук Колену, но у него ничего не получалось.

– Может, наденешь перчатки? – предложил Колен.

– Зачем? – удивился Шик. – Думаешь, получится лучше?

– Не знаю, просто пришла такая мысль, – ответил Колен. – Но я не настаиваю…

– Как хорошо, что мы занялись этим делом загодя, – сказал Шик.

– Конечно, но мы все равно опоздаем, если не справимся.

– Справимся, справимся.

Шик снова быстро проделал весь ряд строго определенных движений и с силой потянул за концы галстука. Галстук с треском разорвался посередке, и обе его половины беспомощно повисли в руках Шика.

– Уже третий по счету, – заметил Колен с отсутствующим видом.

– Я знаю, – сказал Шик. – Ничего страшного.

Он сел на стул и, задумавшись, потер себе подбородок.

– Ума не приложу, в чем дело, – сказал он.

– Я тоже, – сказал Колен. – Но это противоестественно.

– Да, – сказал Шик, – безусловно. Попробую завязывать не глядя.

Шик взял четвертый галстук и небрежно накинул его Колену на шею, с подчеркнутым интересом следя в это время глазами за залетевшим в комнату шмелем. Подсунув длинный конец под короткий, он сделал петлю, потом отвернул этот конец направо, протащил снизу, но как раз в этот момент его взгляд, к несчастью, ненароком упал на полузавязанный узел, который тут же затянулся, да так туго, что крепко-накрепко прихватил его указательный палец.

Шик застонал от боли:

– Вот сука! Будь он неладен!

– Он сделал тебе больно? – сочувственно спросил Колен.

Шик усердно сосал палец.

– Ноготь посинеет, – вздохнул он.

– Бедняга! – сказал Колен.

Шик пробормотал что-то и взглянул на Колена.

– Стоп! – прошептал он. – Шикарно получилось!.. Замри!..

И, не сводя глаз со злополучного узла, Шик отступил на несколько шагов, схватил со столика флакон с фиксатором для пастельных мелков, медленно поднес к губам трубочку пульверизатора и на цыпочках подошел к Колену, который с невозмутимым видом напевал, демонстративно уставившись в потолок. Струя распыленного лака ударила галстук точно в середину узла, он встрепенулся и замер навеки, пригвожденный к месту застывающей смолой.

XXI

Колен вышел из дому вместе с Шиком. К Хлое они отправились пешком. Николя должен был присоединиться к ним прямо в церкви – он еще не вынул из духовки приготовленное по рецепту Гуффе блюдо, которое, как он ожидал, произведет сенсацию.

На их пути находился книжный магазин, перед которым Шик так и застыл. В центре витрины сверкал, словно драгоценность, экземпляр «Затхлости» Партра в лиловом сафьяновом переплете, украшенном гербом герцогини де Будуар.

– О! – воскликнул Шик. – Ты только погляди!..

– Что? – спросил Колен, подходя к витрине. – А, это?..

– Да… – прошептал Шик.

У него от вожделения слюнки потекли. Вскоре под ногами Шика образовался маленький ручеек и заструился к краю тротуара, обтекая неровности асфальта.

– Ну и что? – спросил Колен. – У тебя же он есть.

– Не в таком переплете… – ответил Шик.

– Да ну его к черту! Пошли, мы спешим, – сказал Колен.

– Он стоит не меньше инфлянка, а то и двух, – сказал Шик.

– Наверно, – согласился Колен, двинувшись дальше.

Шик стал рыться в карманах.

– Колен, – позвал он. – Одолжи мне немного денег.

Колен снова остановился. Он печально покачал головой:

– Тех двадцати пяти тысяч инфлянков, которые я тебе обещал, боюсь, хватит ненадолго.

Шик покраснел и опустил голову, но руку протянул. Схватив деньги, он опрометью кинулся в лавку. Колен, помрачнев, ждал его. Но увидев сияющего от счастья Шика, он снова покачал головой, правда на этот раз с сочувствием, и едва заметно улыбнулся.

– Ты просто спятил, мой бедный Шик! Сколько ты за нее отдал?

– Какое это имеет значение! – ответил Шик. – Идем, идем скорее!

Они прибавили шагу. Шик летел как на крыльях.

Возле дома Хлои толпились зеваки и с любопытством разглядывали красивый белый лимузин, который только что подкатил к подъезду. За рулем сидел шофер в свадебной ливрее, а салон был обит белым мехом, там циркулировал теплый воздух и играла музыка.

Небо по-прежнему оставалось голубым, облака – легкими и пушистыми. На дворе было еще холодно, впрочем, без особых излишеств. Зима подходила к концу.

Пол лифта вздулся у них под ногами и, конвульсивно содрогаясь, доставил Колена и Шика на нужный этаж. Двери раздвинулись. Они вышли и позвонили. Хлоя ждала их.

Кроме прозрачного лифчика, трусиков и чулок на ней было всего лишь два слоя белой кисеи и длинная тюлевая фата, ниспадающая с плеч, так что голова ее была не покрыта.

Возле Хлои стояли Ализа и Исида, одетые точно так же, только в платьях цвета воды. Их пышные волосы блестели на солнце и падали на плечи благоухающими тяжелыми волнами. Прямо глаза разбегались. Но не у Колена. Однако он не решился обнять Хлою, чтобы не нарушить гармонии ее туалета. Зато он отыгрался на Ализе и Исиде, а они, видя, как он счастлив, платьев не берегли.

Комната была заставлена белыми цветами, присланными Коленом, а на подушке раскрытой постели лежал лепесток красной розы. Запах цветов и аромат девушек сливались воедино, и Шику показалось, что он пчела в улье. У Ализы в волосах была сиреневая орхидея, у Исиды – пунцовая роза, а у Хлои – большая белая камелия. В руках Хлоя держала букет лилий, а на ее запястье, рядом с тяжелым браслетом из синего золота, поблескивали сплетенные, никогда не вянущие, будто лакированные, листья плюща. Кольцо, которое ей надели на палец при помолвке, было украшено круглыми и продолговатыми бриллиантиками, расположенными таким образом, что они составляли имя «Колен», написанное азбукой Морзе. Из огромной корзины цветов в углу высовывалась макушка кинохроникера, который отчаянно крутил ручку своей камеры.

Колен с Хлоей несколько секунд позировали ему, потом их сменили Шик, Ализа и Исида. А затем все двинулись к дверям и вошли вслед за Хлоей в лифт, трос коего сразу так растянулся, что даже не пришлось нажимать на кнопку. Надо было только всем выскочить на первом этаже, не то замешкавшийся снова взвился бы в опустевшей кабине наверх.

Шофер распахнул дверцу машины. Три девушки и Колен сели сзади, Шик – спереди, и лимузин тронулся. Люди на улице оборачивались им вслед и восторженно махали руками – им казалось, что едет президент, – а потом шли дальше, и почему-то мысли их вертелись вокруг блестящих, золоченых предметов.

До церкви было не очень далеко. Описав элегантную сердцоиду, машина остановилась у портала.

На паперти, между двумя богато орнаментированными пилястрами, Надстоятель, Пьяномарь и Священок встречали прибывших. Портал был задрапирован белыми шелковыми полотнищами, свисавшими до пола, и на этом фоне четырнадцать певунчиков танцевали балет. Они были в белых блузах, коротких красных штанишках и белых башмачках. Девочки были одеты точно так же, с той лишь разницей, что вместо штанишек на них были красные плиссированные юбочки, а в волосах у каждой торчало по красному перу. Надстоятель бил в барабан, Пьяномарь играл на флейте, а Священок задавал ритм маракасами. Припев они подхватывали все вместе. Потом Священок попытался отбить чечетку и, находясь в контрах со своим басом, смычком заставил его исполнить сверхмодный хорал на подобающую случаю музыку.

Семьюжды десять и три музыканта уже сидели наверху и играли, а колокола звенели не умолкая. Вдруг оркестр зазвучал вразнобой, потому что дирижер, увлекшись, подошел к самому краю хоров и свалился вниз. Правда, его заместитель тут же встал за пульт, и в тот миг, когда дирижер шмякнулся на каменные плиты, музыканты рванули аккорд, чтобы заглушить шум падения, но церковь тем не менее сотряслась до основания.

Колен и Хлоя восхищенно глядели на представление, которое давали Надстоятель, Пьяномарь и Священок, а два Священочка – подручные Священка – стояли позади всех у дверей, ожидая момента, когда надо будет подать алебарду.

Надстоятель, жонглируя палочками, отстучал на барабане брек, Пьяномарь извлек из своей флейты такое пронзительное мяуканье, что половина святош, сгрудившихся на ступеньках, чтобы поглазеть на невесту, тут же впали в экстаз, а Священок порвал последним аккордом все струны своего контрабаса. Тогда четырнадцать певунчиков гуськом спустились со ступенек паперти к машине и выстроились двумя рядами: мальчики справа, девочки слева.

Первой вышла Хлоя. Она вся сияла и была просто неотразима в своем белом платье. За ней появились Ализа и Исида. Тут как раз подошел Николя и присоединился к группе. Колен взял под руку Хлою, Николя – Исиду, Шик – Ализу, и все три пары стали подниматься по церковным ступеням; вслед за ними пошли братья Демарэ, Кориолан справа, Пегас слева, и певунчики, прихорашиваясь на ходу, тоже шагали парами. Тем временем Надстоятель, Пьяномарь и Священок отложили музыкальные инструменты и, взявшись за руки, закружились в хороводе.

Колен и его друзья подошли к порталу уже в ином порядке, а именно: Колен оказался в паре с Ализой, Николя – с Хлоей, а Шик – с Исидой. Вслед за ними по-прежнему шагали братья Демарэ, но на сей раз Пегас был справа, а Кориолан – слева. Надстоятель и его кунаки перестали кружиться, возглавили торжественную процессию и, запев старый григорианский хорал, вдруг со всех ног ринулись в глубину храма, в то время как юные Священочки раскалывали о головы входящих тонкие хрустальные флакончики со святой водой и украшали волосы каждого кусочками дымящегося ладана, который у мужчин вспыхивал желтым пламенем, а у женщин – лиловым.

Вагонетки стояли прямо у входа. Колен с Ализой сели в первую и тотчас же покатились по рельсам. Вагонетка промчалась по темному, пропахшему религией коридору с невообразимым грохотом, и музыка тоже гремела во всю мощь. Вагонетка вышибла дверцу, преграждавшую путь, и повернула точно на девяносто градусов. И вот тут-то Колену и Ализе привиделся в зеленоватом свете лик святого, который так ужасно гримасничал, что Ализа в испуге прижалась к Колену. Паутина, лохмотьями свисавшая с потолка, щекотала им лица, и в памяти всплывали обрывки молитв. Вторым видением был образ Пресвятой Девы, а когда перед ними предстал сам Сын Божий с весьма кислой миной и подбитым глазом, Колен вспомнил наконец всю молитву и смог повторить ее Ализе.

Оглушительно задребезжав, вагонетка въехала под своды бокового нефа и остановилась. Колен выпрыгнул и, показав Ализе, где ей сесть, остался ждать Хлою, которая прикатила следом.

Народу в нефе было полным-полно. Пришли все их знакомые, они слушали музыку и наслаждались пышностью церемонии.

Пьяномарь и Священок, оба в парадном облачении, появились первыми, подпрыгивая на радостях, а за ними вышел Надстоятель, ведя под руку Архиписка. Все встали, а Архиписка усадили в большое кресло. Скрип стульев на каменных плитах церковного пола был исполнен божественной гармонии.

Внезапно музыка смолкла. Надстоятель опустился на колени перед алтарем и трижды ударил лбом оземь. Пьяномарь направился к Колену и Хлое, а Священок тем временем расставил певунчиков по обе стороны алтаря. В храме воцарилась мертвая тишина, люди даже дыхание затаили.

Пучки лучей от множества люстр дробились в золоте церковной утвари и разлетались в разные стороны, расчерчивая свод и стены храма широкими желтыми и лиловыми полосами, что делало неф похожим на брюшко гигантской осы, разумеется, если представить себе его изнутри.

Где-то высоко-высоко невнятно зазвучал хор. Плывущие над головами облака терпко пахли кориандром и горными травами. В церкви было жарко, и все собравшиеся погрузились в атмосферу благодушия и расслабленности.

Колен и Хлоя стояли коленопреклоненные на обитых белым бархатом скамеечках перед алтарем и, взявшись за руки, ждали начала венчания. Тем временем Надстоятель торопливо листал страницы толстого фолианта, потому что забыл все ритуальные слова. Но он то и дело оборачивался, чтобы поглядеть на Хлою, так ему понравилось ее платье. Наконец он захлопнул книгу, выпрямился и махнул рукой регенту. Раздались звуки увертюры.

Надстоятель набрал в грудь воздуха и под аккомпанемент одиннадцати засурдиненных труб затянул первые фразы молитвы. Архиписк мирно дремал в кресле, опершись о посох. Он знал, что его разбудят, когда настанет его черед.

И увертюра, и песнопения были выдержаны в манере традиционных блюзов. Колен попросил, чтобы во время обручения был исполнен старый, всем известный мотив «Хлои» в аранжировке Дюка Эллингтона.

Перед Коленом на стене висело распятие. Иисус, пригвожденный к большому черному кресту, казалось, был счастлив, что его пригласили сюда, и с интересом наблюдал за происходящим. Колен держал Хлою за руку и со смутной улыбкой глядел на Христа. Он чувствовал себя немного утомленным. Венчание обошлось ему очень дорого – пять тысяч инфлянков, – и он радовался, что церемония удалась на славу.

Алтарь был убран цветами. Колену нравилась музыка, которую теперь исполняли. Он увидел стоявшего перед ним Надстоятеля и узнал молитву. Тогда он медленно прикрыл веки, слегка наклонился вперед и произнес: «Да».

Хлоя тоже оказала: «Да», и тогда Надстоятель энергично пожал ей руку. Оркестр грянул с новой силой, и Архиписк встал, чтобы произнести напутствие новобрачным. А Священок, протиснувшись между двумя рядами гостей, больно ударил Шика палкой по пальцам за то, что он не слушал, а листал книгу.

XXII

Архиписк ушел. Молодые стояли в тризнице, и все подходили к ним, чтобы пожать им руки и обругать на счастье. Кое-кто давал им советы насчет брачной ночи, а уличный торговец, заглянувший сюда на огонек, предложил им набор порнографических открыток для пополнения образования. Колен и Хлоя вдруг очень устали. Музыка в церкви все еще играла, гости танцевали, ели божественное мороженое, запивая святой газированной водой с сиропом, к ней подавали маленькие бутербродики с треской, которые все трескали с большим аппетитом. Надстоятель переоделся в будничную сутану с дыркой на заду, но он как раз собирался купить себе новую, так как рассчитывал прикарманить изрядный куш из тех пяти тысяч инфлянков, которые заплатили за свадьбу. Кроме того, он, как водится, обсчитал оркестр и наотрез отказался заплатить дирижеру, поскольку тот расшибся еще до увертюры. Пьяномарь и Священок помогали певунчикам разоблачиться, чтобы поскорее убрать их костюмы, притом Священок занимался исключительно девочками. Священочки, которых пригласили на халтуру, уже смылись. Грузовик с краскомазами уже стоял перед церковью. Они собирались отскоблить желтую и фиолетовую краски, чтобы снова разложить их по маленьким баночкам.

Рядом с Коленом и Хлоей стояли Ализа с Шиком и Исида с Николя и тоже принимали поздравления. Особенно тут усердствовали братья Демарэ. Когда Пегас замечал, что его братец слишком уж плотно прижимается к Исиде, он изо всех сил щипал его за бедро и обзывал извращенцем.

Теперь в тризнице оставалось всего лишь человек двенадцать самых близких друзей Колена и Хлои, которых пригласили на дневной прием. Наконец, все двинулись к выходу, окинув прощальным взглядом цветы, украшавшие алтарь. Когда они вышли на паперть, холодный ветер обжег им лица. Хлоя закашлялась и быстро сбежала по ступенькам к теплой машине. Там она забилась в уголок в ожидании Колена.

Остальные наблюдали с паперти, как увозят музыкантов в тюремной машине, поскольку все они сидели за долги. Музыкантов набилось в кузов как сельдей в бочке, и они в отместку подняли ужасный шум – изо всех сил задудели в свои трубы, особенно усердствовали скрипачи.

XXIII

Спальня Колена была несомненно квадратной, с высоким потолком, а окно тянулось пятидесятисантиметровой стеклянной лентой вдоль всей стены в ста двадцати сантиметрах от пола, устланного мохнатым светло-оранжевым ковром. Стены были обиты натуральной кожей.

Кровать стояла не на полу, а на своего рода антресолях, построенных на половине высоты комнаты. Наверх вела лесенка из уморенного дуба, отделанная латунью. Ниша под антресолями служила будуаром. Там стояли книги и мягкие кресла, а также висела фотография далай-ламы.

Колен еще спал. Хлоя только проснулась и глядела на него. Волосы ее растрепались, и от этого она казалась еще более юной. На кровати не было ничего, кроме простыни, той, на которой они лежали, все остальные постельные принадлежности почему-то оказались разбросанными по комнате, хорошо прогретой огнедышащими брандспойтами. Хлоя сидела, уперев подбородок в колени, и терла глаза, потом она потянулась и опрокинулась навзничь, примяв подушку.

Колен лежал ничком и пускал слюни, словно старый младенец. Хлоя рассмеялась, встала на колени и, взяв его за плечи, сильно тряхнула. Колен проснулся и принялся целовать ее раньше, чем открыл глаза. Хлоя с охотой поддавалась ему, подводя его к избранным местам. Ее кожа, янтарная и душистая, была похожа на марципан.

Серая мышка с черными усами взобралась к ним по лесенке и сообщила, что пришел Николя и ждет их. Они вспомнили о предстоящем путешествии и разом вскочили на ноги. Мышка воспользовалась этим и основательно поработала над коробкой шоколадных конфет, стоящей у изголовья кровати.

Они быстро умылись, надели дорожные костюмы и поспешили на кухню. Николя пригласил их позавтракать в своих владениях. Мышка пошла было за ними, но остановилась в коридоре. Она хотела поглядеть, почему солнца сегодня не сияли так ярко, как обычно, и при случае наорать на них за это.

– Ну, как вам спалось? – спросил Николя.

Под глазами у него темнели синяки, а цвет лица был землистый.

– Превосходно, – сказала Хлоя и плюхнулась на стул, потому что ноги ее не держали.

– А ты? – спросил Колен. Он поскользнулся и сел на пол, не попытавшись даже подняться.

– Я проводил Исиду домой, – ответил Николя, – и она, как водится, предложила мне выпить.

– А ее родителей не было дома? – спросила Хлоя.

– Нет, – подтвердил Николя. – Были только две кузины, и они упросили меня остаться.

– Сколько им лет? – коварно спросил Колен.

– Точно не знаю, – сказал Николя. – Но на ощупь я дал бы одной не меньше шестнадцати и не больше восемнадцати другой.

– Ты провел с ними ночь? – спросил Колен.

– Угу… Они слегка выпили, так что… мне пришлось убаюкивать всю троицу. У Исиды широченная кровать… Там было как раз еще одно место. Я не хотел тревожить вас и остался там спать…

– Спать? – переспросила Хлоя. – Кровать эта, видно, очень неудобная, потому что вид у тебя, я бы сказала…

Николя смущенно покашлял и чрезмерно деловито стал возиться со своими электрическими приборами.

– Попробуйте-ка это, – сказал он, меняя тему разговора. И подал начиненные финиками и сливами глазированные абрикосы в ароматном сиропе.

– А машину ты сможешь вести? – спросил Колен.

– Попробуем, – ответил Николя.

– Как вкусно! – воскликнула Хлоя. – Поешь с нами.

– Я предпочел бы что-нибудь бодрящее.

И на глазах Колена и Хлои он составил для себя чудовищную смесь из кварты белого вина, ложки уксуса, пяти яичных желтков, двух устриц и ста граммов рубленого мяса, залитого сливками и посыпанного щепоткой гипосульфида натрия. Все это исчезло в его глотке со свистом пущенного на полную мощность циклотрона.

– Как пошло? – спросил Колен и рассмеялся, увидев гримасу Николя.

– Порядок! – через силу ответил Николя.

И в самом деле, синяки под глазами у него разом исчезли, словно их стерли смоченной в бензине ваткой, а лицо заметно посвежело. Он фыркнул, как конь, стиснул кулаки и зарычал. Хлоя с некоторой тревогой взглянула на него.

– У тебя схватило живот, Николя? – спросила она.

– Наоборот! – рявкнул он. – Все как рукой сняло! Сейчас подам вам еще одно блюдо – и в путь.

XXIV

Большой белый лимузин осторожно продвигался вперед, объезжая рытвины. Колен и Хлоя сидели сзади и глядели в окно, но им было как-то не по себе от проносящегося мимо пейзажа. Небо висело совсем низко, красные птицы едва не задевали телеграфные провода, поднимаясь и опускаясь вместе с ними от столба к столбу, а их пронзительные крики отражались в свинцовой воде луж.

– Почему ты велел свернуть на эту дорогу? – спросила Хлоя у Колена.

– Так короче, – ответил он. – Да по-другому и нельзя. Старое шоссе вконец износилось. Все так и норовили по нему промчаться, потому что над ним всегда ясное небо. И вот теперь остался только этот путь. Не волнуйся, Николя хорошо ведет машину.

– Ненавижу этот тусклый свет, эту мглу… – сказала Хлоя.

Ее сердце колотилось, словно стиснутое жесткой скорлупой. Колен положил ей руку на плечи и бережно, как котенка, обхватил пальцами ее тонкую шею.

– Да-да… – прошептала Хлоя и, поеживаясь от щекотки, чуть втянула голову в плечи. – Не убирай руку, мне страшно одной…

– Хочешь, я подниму цветные стекла? – предложил Колен.

– Ага… Пусть будет попестрей…

Колен нажал на зеленые, синие, желтые и красные кнопки, и разноцветные фильтры заменили автомобильные стекла. Теперь Колен и Хлоя оказались словно внутри радуги, и цветные тени плясали по белому меху сиденья всякий раз, как машина проскакивала мимо телеграфных столбов. Хлоя почувствовала себя лучше.

Равнина по обе стороны дороги была покрыта жиденьким ползучим блекло-зеленоватым мхом, да кое-где мелькали растрепанные деревья с корявыми стволами. Воздух был недвижим, даже малый ветерок не рябил жидкую грязь, которая черными фонтанами разлеталась из-под колес. Николя изо всех сил старался не потерять дороги, он с трудом удерживал машину посредине вконец разбитого скользкого шоссе.

– Не волнуйтесь, – сказал он, обернувшись к Хлое. – Осталось совсем чуть-чуть. Скоро дорога изменится.

Хлоя посмотрела в правое окно и вздрогнула. Привалившись к телеграфному столбу, чешуйчатая тварь провожала их пристальным взглядом.

– Гляди, Колен… Кто это?..

– Не знаю… По-моему… оно не злое…

– Это рабочий из бригады, обслуживающей телеграфную линию, – сказал Николя через плечо. – Все они носят вот такие противогрязевые комбинезоны.

– Это… жутко уродливо… – прошептала Хлоя.

Колен поцеловал ее.

– Не бойся, Хлоя, ведь он всего-навсего человек…

Грунт под колесами как будто уплотнился. Рыжеватый свет забрезжил над горизонтом.

– А вот и солнце, – сказал Колен. – Погляди…

Николя покачал головой:

– Нет, это медные копи. Мы мимо них проедем.

Мышь, сидевшая рядом с Николя, навострила ушки.

– Да, – сказал Николя. – Скоро будет тепло.

Дорога повернула несколько раз. Жидкая грязь дымилась. Машина пробивалась сквозь завесу белых испарений с сильным запахом меди. Наконец грязь совсем затвердела и обнаружилось шоссе, пыльное и растрескавшееся. Вдалеке перед ними, как над огромной раскаленной плитой, дрожал воздух.

– Мне здесь не нравится, – сказала Хлоя. – Может, объедем другой дорогой?

– Другой дороги нет, – сказал Колен. – Не хочешь ли ты почитать Гуффе? Я взял его с собой.

Кроме этой книги, они ничего не взяли из вещей, так как рассчитывали покупать все необходимое в пути.

– Давай опустим цветные стекла? – предложил Колен.

– Давай. Теперь стало светлее.

Внезапно дорога еще раз повернула, и они оказались посреди медных рудников, которые раскинулись ярусами по обе стороны шоссе. Бескрайняя пересохшая равнина, покрытая зеленоватой медной рудой, уходила за горизонт. Сотни рабочих в герметических комбинезонах возились вокруг огнедышащих горнов. Другие складывали угольные брикеты, которые непрерывно подвозили электровагонетки, в аккуратные пирамиды. Медь от жары плавилась и текла красными ручьями, окаймленными бордюром из твердого как камень, застывшего ноздреватого шлака. Ручьи эти впадали в большие резервуары, откуда медь выкачивали насосами и гнали по овальным трубам.

– Какая ужасная работа! – сказала Хлоя.

– Зато платят хорошо, – сказал Николя.

Несколько рабочих остановились, чтобы поглядеть на проезжающую машину. Их взгляды не выражали ничего, кроме презрения и, пожалуй, насмешки. Это были широкоплечие, сильные люди, и вид у них был невозмутимый.

– Они нас ненавидят, – сказала Хлоя. – Поедем поскорей!

– Они на работе, – сказал Колен.

– Ну и что? – сказала Хлоя.

Николя прибавил газу. Автомобиль мчался по растрескавшемуся шоссе под урчанье машин и бульканье плавящейся меди.

– Мы скоро выскочим на старую дорогу, – сказал Николя.

XXV

– Почему они так высокомерны? – спросила Хлоя. – Ведь работать не очень-то приятно…

– Принято считать иначе, – сказал Колен. – Работают по привычке и как раз для того, чтобы не думать.

– Во всяком случае, выполнять работу, которую могут делать машины, полный идиотизм.

– Должен же кто-то делать машины, – сказал Колен.

– О, конечно, – воскликнула Хлоя. – Чтобы получить яйцо, нужна курица, но когда есть курица, можно получать не одно яйцо, а целую кучу. Следовательно, лучше начать с курицы.

– Надо бы узнать, что мешает выпускать машины. Вероятно, просто не хватает на это времени. Люди тратят все время на то, чтобы жить, а на работу у них не остается времени.

– А может быть, совсем наоборот? – спросила Хлоя.

– Нет, – ответил Колен. – Если бы у них было время сделать машины, они могли бы потом ничего не делать. Я хочу сказать, что они работают, чтобы жить, вместо того чтобы работать над созданием машин, которые дали бы им возможность жить, не работая.

– Это чересчур сложно, – заметила Хлоя.

– Нет, это очень просто. Конечно, такие перемены могут произойти только постепенно. Но когда подумаешь, сколько времени уходит, чтобы сделать то, что так быстро изнашивается…

– По-твоему, рабочие не предпочли бы сидеть дома, и целовать своих жен, и ходить в бассейн и на танцы?

– Нет, – сказал Колен, – потому что они об этом не думают.

– Даже если они считают, что работать хорошо, разве они в этом виноваты?

– Нет, не виноваты, ведь им все твердят: «Труд священен, работать хорошо, это благородно, труд превыше всего, и только трудящиеся имеют право на все». Но при этом общество организовано так, что они работают все время и просто не успевают воспользоваться своими правами.

– Выходит, они глупые?

– Да, глупые, – сказал Колен, – поэтому и согласны с теми, кто им внушает, что нет ничего выше труда. Таким образом, они ни о чем не думают и не стараются освободиться от бремени такой работы…

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила Хлоя. – Я от этого устала. Скажи мне лучше, нравятся ли тебе мои волосы…

– Я тебе уже говорил…

Он посадил ее к себе на колени. И снова почувствовал себя совершенно счастливым.

– Я тебе уже говорил, что люблю тебя и в целом, и в частностях.

– Тогда переходи к частностям, – сказала Хлоя и с гибкостью змейки нежно к нему прильнула.

XXVI

– Простите, месье, но не угодно ли месье здесь остановиться? – спросил Николя.

Машина затормозила у придорожной гостиницы. Шоссе было уже хорошим, с гладким покрытием, испещренным солнечными бликами, которые так эффектно выглядят на рекламных фотографиях, а по обе его стороны раскинулся прекрасный ландшафт: деревья правильной цилиндрической формы, свежая травка, освещенная солнцем, коровы, пасущиеся на луговинах, источенные червячком ветхие ограды, живые изгороди из цветущей жимолости, яблони, усыпанные яблоками, желтые листья, собранные в аккуратные кучки, кое-где снежные овраги, для разнообразия – пальмы, мимоза, а в саду гостиницы – северные сосны и еще вихрастый огненно-рыжий мальчишка, который гонит по дороге двух овец и одну пьяную собаку. По одну сторону шоссе дул сильный ветер, по другую же ветра не было вовсе – каждый выбирал то, что ему нравится. Тень отбрасывали не все деревья, а лишь некоторые, и только в одной из канав квакали лягушки.

– Да, давайте здесь остановимся, – ответил Колен. – Все равно до юга нам сегодня уже не добраться.

Николя распахнул дверцу и вылез из машины. На нем был красивый шоферский костюм из свиной кожи и элегантная кожаная каскетка. Он отошел на два шага и оглядел автомобиль. Колен и Хлоя тоже вышли.

– Наш экипаж, увы, не блещет чистотой, – сказал Николя. – Ведь мы ехали по такой грязи.

– Не важно, – сказала Хлоя. – В гостинице мы попросим, чтобы его помыли…

– Пойди узнай, есть ли у них свободные номера, – сказал Колен. – И не грозит ли нам здесь смерть от голода.

– Слушаюсь, месье, – ответил Николя и приложил два пальца к козырьку каскетки, словно нарочно стараясь вывести Колена из себя.

Он толкнул калитку из вощеного дуба и нервно вздрогнул, когда ладонь его прикоснулась к обтянутой бархатом ручке. Гравий захрустел у него под ногами, затем он поднялся по ступенькам каменной лестницы и исчез в вестибюле.

Жалюзи на окнах были опущены, и изнутри не доносилось ни звука. Солнце подпекало упавшие в траву яблоки, и из них прямо на глазах проклевывались новорожденные зелененькие яблоньки, которые тут же зацветали и начинали плодоносить крохотными наливными яблочками. Яблоньки третьего поколения выглядели уже зелено-розовым мхом, и с них то и дело сыпались на землю яблочки-бусинки.

Несколько стрекозлят зажужжали на солнышке, предаваясь невнятным забавам, одна из которых заключалась в быстром волчковании на месте. На ветреной стороне шоссе какие-то злаки волнами склоняли колосья и гудели под сурдинку, а первые палые листья с тихим легким шелестом прилежно учились летать. Стайка жуков, трепеща крыльями, пыталась лететь против ветра с глухим бульканьем, подобным плеску плицев колесного парохода, который поднимается вверх по реке к Большим озерам.

Колен и Хлоя стояли рядом, молча греясь на солнышке, и сердца у обоих стучали в ритме буги-вуги.

Стеклянная дверь тихо скрипнула. Появился Николя. Он был весь расхристанный, а каскетка криво сидела на голове.

– Они что, вытолкали тебя взашей? – спросил Колен.

– Никак нет, месье, – ответил Николя. – Они готовы принять месье и мадам и заняться машиной.

– Что с тобой случилось? – воскликнула Хлоя.

– А, – махнул рукой Николя, – хозяина не оказалось на месте… Пришлось обратиться к его дочери.

– Ты хоть застегнись, – сказал Колен, – у тебя неприличный вид.

– Покорнейше прошу, месье, меня извинить, но я подумал, что ради двух хороших номеров стоит принести такую небольшую жертву.

– Переоденься, пожалуйста, раз ты без этого не можешь нормально разговаривать, – попросил Колен. – Ты играешь в дурака на моих нервах…

Хлоя остановилась у маленького сугроба. Снежинки были пушистые, свежие. Они ослепляли белизной и не таяли.

– Погляди, какая прелесть, – сказала она Колену.

Под снегами цвели примулы, васильки и маки.

– Ага, – ответил Колен, – только зря ты трогаешь снег, простудишься.

– Да что ты! Нет! – сказала Хлоя и вдруг зашлась кашлем, похожим на треск рвущегося шелка.

– Милая моя Хлоя, – Колен обнял ее и притянул к себе, – не кашляй так ужасно, мне больно.

Она выпустила снежинки из рук, и они медленно, словно пух, упали на землю и снова засверкали на солнце.

– Мне не нравится этот снег, – пробормотал Николя, но тут же спохватился. – Я прошу месье извинить меня за то, что я позволил себе высказаться.

Колен снял полуботинок с ноги и швырнул его Николя в лицо, но тот как раз в эту секунду нагнулся, чтобы оттереть пятнышко на своих брюках. Услышав за собой звон разбитого стекла, Николя выпрямился.

– О месье, – проговорил он с упреком, – это ведь окно вашей комнаты.

– Ну и черт с ним! Воздуху будет больше… И тебе наука, чтобы ты не вел себя как идиот.

Опираясь о плечо Хлои, Колен поскакал на одной ноге к дверям гостиницы. Разбитое стекло тут же начало отрастать. По краям рамы уже появилась тоненькая прозрачная пленка опалового цвета, отливающая всеми цветами радуги.

XXVII

– Ну, как ты спал? – спросил Колен.

– Недурно. А ты? – ответил Николя, не надевший в это утро шоферской одежды.

Хлоя зевнула и придвинула к себе кувшин с каперсовым сиропом.

– Из окна так дуло, что я не могла уснуть.

– Разве оно не затянулось стеклом? – спросил Николя.

– Не совсем. Родничок пока не зарос, и сквозь него садил ветер. Утром у меня заложило грудь, она набилась снегом…

– Это просто ужасно, – сказал Николя. – Ну, я их обматерю самым строгим образом. Так мы сейчас едем дальше?

– Нет, после обеда, – ответил Колен.

– Надо будет снова надеть шоферский костюм.

– О, Николя! – пригрозил ему Колен. – Если будешь продолжать в таком духе, я тебя…

– Хорошо, – перебил его Николя, – но только не сейчас.

Он залпом выпил кружку сиропа и доел бутерброд.

– Загляну-ка я на кухню, – сообщил он, поднимаясь из-за стола и с помощью карманной дрели поправляя узел на галстуке. Он вышел из комнаты, и звуки его шагов постепенно затихали, видимо, в направлении кухни.

– А мы что будем делать, милая моя Хлоя?

– Целоваться.

– Это уж точно! А потом?

– Потом? Этого я не могу произнести вслух.

– Ясно. Ну а еще потом?

– Потом уже пора будет обедать. Обними меня. Мне холодно. Этот снег…

Солнце лилось в комнату золотистыми волнами.

– Здесь не холодно, – сказал Колен.

– Да, – согласилась Хлоя, прижимаясь к нему. – Но мне холодно… А еще потом я напишу письмо Ализе.

XXVIII

Улица была из конца в конец запружена народом. Все яростно толкались, пытаясь прорваться в зал, где Жан-Соль должен был прочитать свою лекцию.

Люди прибегали к самым изощренным уловкам, чтобы обмануть бдительных экспертов-искусствоведов, поставленных для проверки подлинности пригласительных билетов, поскольку в продажу были пущены десятки тысяч подделок.

Кое-кто приезжал на катафалках, но полицейские протыкали гробы длинными стальными пиками, навеки пригвождая ловчил к дубовым доскам, и тогда те и вправду давали дуба, что, к слову сказать, представляло известные удобства, так как новопреставленные оказывались уже упакованными для похорон. Данная операция приносила ущерб только истинным покойникам, потому что от нее страдали их саваны. Многие почитатели Жан-Соля сигали на парашютах со специальных самолетов (в аэропорту Бурже шла форменная драка, чтобы попасть на такой самолет) и становились мишенями для пожарников, которые струей из брандспойта загоняли смельчаков прямо на сцену, где и топили их, как котят. Находились и такие, что пытались проникнуть в здание по трубам для нечистот. Но стоило им ухватиться пальцами за края канализационных колодцев, чтобы выбраться наружу, как их били подкованными каблуками по суставам, а дальнейшее было уже делом крыс. Но ничто не могло умерить пыл одержимых поклонников лектора. Однако надо признаться: вовсе не те, что тонули, а другие упорствовали в своих отчаянных попытках проникнуть в зал, и тысячеголосый рокот толпы не угасал, а, напротив, поднимался к зениту, распространяясь по поднебесью раскатистым пещерным гулом.

Только «чистые», ко всему причастные, «посвященные» являлись обладателями подлинных приглашений, отличить которые от фальшивых не составляло, кстати, труда, и потому эти избранные души беспрепятственно двигались по узенькому коридору, отгороженному вдоль стен домов. Их охраняли стоящие через каждые пятьдесят сантиметров тайные агенты, замаскированные под огнетушители. Однако счастливцев оказывалось все же чрезвычайно много, и в зал, уже набитый до отказа, то и дело врывались вновь прибывшие.

Шик появился здесь еще накануне. За баснословные деньги швейцар согласился, чтобы Шик заменил его. Но это оказалось возможным только после того, как Шик ломом перебил ему левую ногу. Когда речь шла о Партре, Шик не скупился на инфлянки. Ализа и Исида вместе с ним ждали появления лектора. Они тоже провели тут ночь, боясь пропустить такое событие. В темно-зеленой униформе швейцара Шик был просто неотразим. С тех пор как Колен подарил ему двадцать пять тысяч инфлянков, он все больше пренебрегал своей работой.

В зале собралась особая публика. Очкарики с блуждающими взглядами, всклокоченными волосами, замусоленными окурками в зубах и громкой отрыжкой, женщины с жидкими, словно траченными молью косичками, плотно уложенными вокруг головы, в кожаных «канадках» с вытертыми белесыми пятнами на груди, надетых прямо на голое тело.

В большом зале на первом этаже, потолок которого был наполовину застеклен, а наполовину расписан красками, разведенными на тяжелой воде (от этих многофигурных фресок зарождалось сомнение: представляет ли хоть какой-то интерес жизнь, если женские формы так безнадежно тяжелы и уродливы), так вот, в зал набивалось все больше и больше народу, причем тем, кто появился позже, ничего не оставалось, как, стоя где-то сзади на одной ноге, другой отбиваться от наседающих на них ближайших соседей. В специальной ложе в окружении свиты восседала герцогиня де Будуар, привлекая к себе внимание истерзанной толпы и оскорбляя роскошью хорошего тона группу неудачливых философов, кое-как примостившихся на складных стульях.

Начало лекции приближалось, и присутствующих все больше лихорадило. В глубине зала поднялся галдеж, несколько студентов пытались посеять смуту в умах, скандируя искаженный текст «Нагорной проповеди» баронессы Орци.

Но Жан-Соль был уже на подступах к залу. Шик услышал, что на улице затрубил слон, и высунулся в окно. Вдали, в глубине бронированного паланкина вырисовывался силуэт Жан-Соля, а слоновья спина под ним, бугристая и морщинистая в луче красного прожектора, казалась чем-то инопланетным. В четырех углах паланкина стояли отборные стрелки, держа на изготовку топорики. Слон прокладывал себе дорогу в толпе, шагая прямо по людям, и глухой топот его четырех колонн неумолимо приближался. Перед подъездом слон опустился на колени, и отборные стрелки сошли первыми. Изящно спрыгнув вслед за ними, Партр оказался в их кольце. Ловко орудуя топориками, стрелки повели Партра в зал. Полицейские заперли все двери, а Шик, подталкивая перед собой Ализу и Исиду, поспешил по потайному коридору за кулисы.

В глубине сцены висел бархатный занавес, в котором Шик загодя проделал дырочки, чтобы все хорошо видеть. Трое молодых людей уселись на подушки и стали ждать. На расстоянии метра от них, не более, Партр готовился начать свою лекцию. Его гибкое и аскетическое тело излучало особые флюиды, и публика, покоренная неотразимым обаянием любого его жеста, в томлении замирала, ожидая вожделенного сигнала к старту.

Было много обмороков, связанных с внутриматочным перевозбуждением, которое охватывало главным образом женскую часть зала, и Ализа, Исида и Шик явственно слышали хриплое дыхание двух дюжин слушательниц и слушателей, которые пробрались под сцену и там, в кромешной тьме, на ощупь раздевались, чтобы занимать меньше места.

– Ты помнишь? – шепнула Ализа, с нежностью взглянув на Шика.

– Еще бы, там мы нашли друг друга…

Он наклонился к Ализе и ласково поцеловал ее.

– Вы тоже были там, под сценой? – спросила Исида.

– Да, – ответила Ализа, – и это было очень приятно.

– Не сомневаюсь! – сказала Исида. – Что это, Шик?

Шик как раз снимал крышку со стоящего рядом с ним большого черного прибора.

– Фонограф, – ответил он. – Я приобрел его ради этой лекции.

– Колоссально! – воскликнула Исида. – Значит, сейчас можно и не слушать…

– Конечно… А дома хоть всю ночь напролет слушай. Но мы не будем этого делать, чтобы не заиграть пластинки. Прежде я должен сделать копии. Пожалуй, я даже закажу у фирмы «Крик владельца» серию этих пластинок. Для продажи.

– Этот ящик влетел вам небось в копеечку, – сказала Исида.

– Какое это имеет значение! – ответил Шик.

Ализа вздохнула. Вздох ее был таким легким, что услышала его только она одна… Да и то едва ли.

– Все! Он начинает!.. – воскликнул Шик. – Я положил свой микрофон рядом с микрофонами радиостудии. Они его не заметят.

Жан-Соль начал говорить. Сперва ничего, кроме щелканья затворов, не было слышно. Фотографы, кинорепортеры просто удержу не знали. Потом один из них был сбит с ног отдачей своей камеры, и тут поднялось невесть что. Озверелые коллеги набросились на несчастного и принялись осыпать его порошком магния. Ослепительно вспыхнув, он, ко всеобщему ликованию, исчез навсегда, а полицейские отправили в тюрьму всех остальных репортеров.

– Прекрасно! – Шик ликовал. – Теперь я один буду обладать этой записью!

Публика, которая поначалу вела себя более или менее спокойно, начала волноваться и все громче проявляла свое восхищение Партром, отзываясь восторженными воплями и аплодисментами буквально на каждое его слово. И это несколько затрудняло понимание того, что он говорил.

– А вы и не пытайтесь во все это вникнуть, – сказал Шик. – Мы потом послушаем на свободе запись.

– Тем более что здесь все равно ничего не слышно, – подхватила Исида. – Он тих как мышка. Кстати, у вас нет известий от Хлои?

– Я получила от нее письмо, – ответила Ализа.

– Они уже приехали?

– Да, им все-таки удалось уехать. Но они собираются вернуться раньше, чем думали, потому что Хлоя чувствует себя не очень хорошо, – сказала Ализа.

– А Николя? – спросила Исида.

– С ним все в порядке. Хлоя пишет, что он вел себя просто ужасно с дочерьми всех хозяев гостиниц, где они останавливались.

– Николя – отличный парень, – сказала Исида. – Не понимаю, почему он работает поваром.

– Это действительно странно, – сказал Шик.

– А что такого? Это куда лучше, чем коллекционировать Партра, – сказала Ализа и ущипнула Шика за ухо.

– Надеюсь, у Хлои ничего серьезного? – спросила Исида.

– Она не пишет, чем больна, но жалуется, что у нее ноет грудь, – ответила Ализа.

– Хлоя такая красивая! Невозможно себе представить, что она захворала.

– Ой, – прошептал Шик. – Смотрите, смотрите!..

Часть застекленного потолка приоткрылась, и по периметру образовавшегося проема появились чьи-то головы. Оказывается, отважные поклонники Партра забрались на крышу и успешно провели задуманную операцию. Но на этих смельчаков наседали сзади такие же смельчаки, и, чтобы удержаться, первым смельчакам пришлось изо всех сил вцепиться в края рамы.

– Их можно понять, – сказал Шик. – Лекция совершенно выдающаяся.

Партр вышел из-за стола и продемонстрировал слушателям муляжи различных типов блевотины. Самая прекрасная из них – непереваренное яблоко в красном вине – имела огромный успех. Шум стоял такой, что даже за занавесом, там, где сидели Ализа, Исида и Шик, стало уже почти невозможно разговаривать.

– Когда же они приезжают? – спросила Исида.

– Завтра или послезавтра, – ответила Ализа.

– Мы их так давно не видели!.. – сказала Исида.

– Да, – подхватила Ализа, – со дня их свадьбы…

– Что и говорить, свадьба удалась на славу! – воскликнула Исида.

– Еще бы! – сказал Шик. – Ведь именно в тот вечер Николя проводил тебя домой…

К счастью, в этот миг весь потолок обрушился, завалив зал, и это избавило Исиду от необходимости что-либо уточнять. Вихрем взметнулась битая штукатурка. Выбеленные известкой фигуры метались, спотыкались и падали среди обвалившихся кусков бетона, задыхаясь в ядовитом тяжелом облаке пыли, нависшем над обломками. Партр перестал читать, он хохотал от души и хлопал себя по ляжкам, радуясь, что столько людей втянуто в это светопреставление. Но все же и он поперхнулся пылью и ужасно закашлялся.

Шик лихорадочно нажимал на кнопки аппарата. Из фонографа выбился какой-то зеленоватый всполох, шустро пополз по паркету и скрылся в щели. За ним – второй и третий. Шик вырубил ток как раз вовремя, чтобы не успела вылезти омерзительного вида многоножка.

– Что я делаю! – воскликнул Шик. – Он вышел из строя. Микрофон забит пылью.

Адское игрище в зале достигло своего апогея. Партр, дочитав лекцию, стал залпом пить воду прямо из графина. Он явно собрался уходить. Тогда Шик решился.

– Я предложу ему выйти через заднюю дверь, – сказал он. – Уматывайте отсюда, я вас догоню.

XXIX

Николя остановился посреди коридора. Два солнца и в самом деле теперь не заливали его, как прежде. Желтые керамические плитки как-то потускнели, они словно подернулись легкой пеленой, и солнечные лучи, вместо того чтобы, разбиваясь, разлетаться во все стороны брызгами мельчайших металлических шариков, вяло лились на пол и растекались по нему бесформенными лужицами. Стены, изгрызенные солнечными зайчиками, уже не сверкали так ровно, как прежде.

Впрочем, мышки, казалось, не были встревожены этими изменениями, не считая, правда, серой с черными усиками – ее удрученный вид сразу же поразил Николя, но он подумал, что мышка просто не хотела так быстро возвращаться домой, что она тоскует по новым знакомым, которых приобрела за время путешествия.

– Ты недовольна? – спросил он ее.

Мышка с отвращением указала Николя на стены.

– Да, – согласился Николя. – Что-то здесь изменилось. Раньше было лучше. Не пойму, в чем тут дело…

Мышка на минуту словно задумалась, потом горестно покачала головой и беспомощно развела лапками.

– Я тоже не понимаю, – сказал Николя. – Даже когда протираешь стекла, ничего не меняется. Видимо, воздух здесь стал едким…

Он еще постоял в задумчивости, покачал, в свою очередь, головой и пошел дальше. Мышка же скрестила лапки на груди и с отсутствующим видом принялась жевать, но тут же сплюнула, почувствовав вкус жевательной резинки для кошек. Продавец, видно, ошибся.

Хлоя и Колен завтракали.

– Ну как? – спросил Николя, заглянув в столовую. – Дело идет на поправку?

– Гляди-ка! – воскликнул Колен. – Наконец-то ты заговорил нормально.

– Я не в форменной обуви, – объяснил Николя.

– Я чувствую себя неплохо, – сказала Хлоя.

Глаза ее блестели, щеки заливал румянец, и по всему было видно, что она счастлива вернуться домой.

– Она съела полпирога с курицей, – сказал Колен.

– Очень рад. Я его испек, не заглядывая в труды Гуффе.

– Ну, что будем делать, Хлоя? – спросил Колен.

– И когда обедать? – спросил Николя.

– Мне хочется пойти вместе с вами двумя, и с Ализой, и с Исидой на каток, и в магазины, и на вечеринку, – сказала Хлоя. – И еще мне хочется купить зеленое кольцо.

– Ясно, – сказал Николя. – Тогда я, не теряя времени, займусь обедом.

– Только, пожалуйста, Николя, не надевай своей шоферской одежды, – попросила Хлоя. – А то с тобой очень утомительно разговаривать. И тебе придется лишний раз переодеваться.

– Я пойду возьму деньги из сейфа, а ты, Хлоя, позвони друзьям. Мы отлично проведем день.

– Иду звонить, – сказала Хлоя.

Она встала из-за стола, побежала к телефону, сняла трубку и пронзительно мяукнула. Это означало, что ее надо соединить с Шиком.

Николя убирал со стола. Он нажал на рычажок, и грязная посуда поползла на кухню, прямо в мойку, по спрятанной под ковром широкой пневматической трубе. Затем он вышел в коридор.

Мышка, стоя на задних лапках, передними скребла одну из потускневших кафельных плиток. Протертый ею уголок сверкал, как прежде.

– Вот это да! – воскликнул Николя. – У тебя получается!.. Невероятно!..

Мышка остановилась и, тяжело дыша, протянула Николя свои стертые в кровь лапки.

– О, ты себя изувечила!.. – сказал Николя. – Брось это. В конце концов, здесь и так немало солнца. Пошли, я тебя полечу.

Николя сунул мышку в нагрудный карман, а она, все еще задыхаясь и полузакрыв глаза, выставила наружу свои бедные, израненные лапки.

Колен, напевая, быстро вращал ручки замков своего сейфа. Тревога, которая мучила его все последние дни, отлегла от сердца, и оно, это он чувствовал, обрело теперь форму апельсина. Бело-мраморный сейф с аметистовыми черно-зелеными ручками был украшен инкрустациями из слоновой кости. Шкала указывала на наличие шестидесяти тысяч инфлянков.

Крышка сейфа откинулась, щелкнув, как хорошо смазанный замок, и Колен разом перестал улыбаться: стрелка, освободившись от какой-то помехи, тут же двинулась по шкале и после некоторых колебаний остановилась на уровне тридцати пяти тысяч инфлянков. Он сунул руку в сейф и судорожно пересчитал деньги, проверяя точность показания. Прикинув в уме свои траты, он убедился, что все сходится. Из своих ста тысяч инфлянков он двадцать пять тысяч отдал Шику, чтобы тот женился на Ализе, пятнадцать тысяч стоила машина, свадьба обошлась в пять тысяч… Остальное разошлось по мелочам. Колен немного успокоился.

– Все нормально, – произнес он вслух, но заметил, что голос его дрогнул.

Он взял сперва столько, сколько хотел, потом заколебался, усталым жестом положил половину назад и захлопнул крышку сейфа. Рукоятки, позвякивая, как бубенчики, быстро завертелись. Он постучал по шкале, чтобы проверить, верно ли она указывает оставшееся количество денег.

Затем он поднялся, застыл на несколько мгновений, пораженный огромностью сумм, которые ему пришлось потратить, чтобы создать Хлое ту жизнь, которой она достойна, и улыбнулся, вспомнив, какой растрепанной Хлоя была утром в постели, и округлости простыни, прикрывавшие ее тело, и янтарный цвет ее кожи, когда он скинул простыню, но он тут же заставил себя снова сосредоточиться на сейфе, потому что сейчас было не время думать о таких вещах.

Хлоя одевалась.

– Попроси Николя сделать бутерброды, – сказала она. – Нам пора уходить… Я всем назначила свидание у Исиды.

Колен поцеловал ее в плечо, воспользовавшись вырезом платья, и побежал на кухню. Николя все еще возился с мышкой, он мастерил ей костыли из бамбука.

– Вот, – сказал он, – ходи на них до вечера, и все пройдет.

– Что с ней? – спросил Колен, погладив мышку по головке.

– Оттирала кафель в коридоре, – объяснил Николя. – И кусочек очистила, но она, бедняжка, стерла себе лапки.

– Не волнуйся из-за плиток, – сказал Колен мышке, – это само пройдет.

– Не знаю… – сказал Николя. – Как-то странно. Будто плиткам не хватает воздуха.

– Вот увидишь, они снова заблестят, – сказал Колен. – Во всяком случае, я надеюсь… Ты прежде этого никогда не замечал?

– Нет.

Колен постоял немного у кухонного окна.

– Возможно, кафель всегда со временем тускнеет, – сказал он. – Не заменить ли его?

– Это будет очень дорого.

– Да, – согласился Колен. – Лучше подождем.

– Что ты мне хотел сказать? – спросил Николя.

– Не готовь обеда. Сделай только бутерброды… Мы сейчас все вместе уедем…

– Хорошо, я только оденусь.

Николя опустил мышку на пол, и она засеменила к двери, пошатываясь на маленьких костылях. Даже сзади были видны кончики ее топорщившихся усов.

XXX

Пока Колен и Хлоя путешествовали, вид улицы совершенно переменился. Листья на деревьях стали большими, и зимняя бледность домов сменилась блекло-зеленым цветом, который летом превратится в нежно-бежевый. Мостовая под ногами мягко пружинила, а воздух отдавал малиной.

Было еще прохладно, но голубые оконца в облаках обещали теплую погоду. Вдоль тротуаров росли зеленые и синие цветы, их сок змейками струился по тонким стеблям и уходил в землю с хлюпающим почмокиванием, похожим на поцелуи улитки.

Николя шел первым, на нем был спортивный костюм из ворсистой шерстяной ткани горчичного цвета и свитер с высоким воротом; вывязанный на груди лосось по-шамборски в точности воспроизводил рисунок со страницы шестьсот седьмой поваренной книги Гуффе. Его желтые кожаные ботинки на каучуке не мяли траву, так как он ступал точно по двум колеям, проложенным специально для автомобилей.

Колен и Хлоя шли за ним следом. Хлоя держала Колена за руку и глубоко вдыхала воздух, наслаждаясь его запахами. На ней было простое белое шерстяное платье и накидка из меха леопарда, обработанного бензолом, отчего темные пятна побледнели и расплылись кругами, причудливо наползающими один на другой. Ее легкие вспененные волосы были распущены и источали аромат жасмина и гвоздики.

Полузакрыв глаза, Колен ориентировался по этому запаху, и при каждом вдохе губы его слегка вздрагивали. Фасады домов заметно расслабились, они утратили чопорность своих прямоугольных очертаний, а от этого город стал просто неузнаваем, и Николя, совсем сбитому с толку, то и дело приходилось останавливаться, чтобы прочитать на эмалированных табличках названия улиц.

– Ну, с чего мы начнем? – спросил Колен.

– Сперва пойдем по магазинам, – сказала Хлоя. – У меня нет ни одного нового платья.

– Может, лучше ты их закажешь, как всегда, в ателье сестер Каллотт?

– Нет, – ответила Хлоя. – Я хочу походить по магазинам, купить несколько готовых платьев и еще всякую всячину.

– Исида будет рада тебя увидеть, Николя, – сказал Колен.

– Почему? – спросил Николя.

– Не знаю…

Они свернули на улицу Сиднея Бечета и оказались как раз у дома, в который шли. Консьержка качалась у ворот в механическом рок-кресле, мотор которого отчаянно громыхал в ритме польки. Это была устаревшая модель.

Исида открыла им дверь. На ней было красное платье, и она улыбнулась Николя. Шик и Ализа их уже ждали. Исида поцеловала Хлою, а потом все стали целовать друг друга, на что ушло несколько минут.

– Ты отлично выглядишь, дорогая, – сказала Исида Хлое. – Я боялась, что ты хвораешь, но твой вид меня успокаивает.

– Мне сейчас лучше. Николя и Колен хорошо за мной ухаживали.

– Как поживают ваши кузины? – спросил Николя.

Исида покраснела до корней волос.

– Они чуть ли не каждый день справляются, не приехали ли вы.

– Прелестные девочки, – сказал Николя, не глядя на Исиду, – но вы куда решительней.

– Да… – сказала Исида.

– Ну а ваше путешествие? – спросил Шик.

– Нормально, – ответил Колен. – Сперва, правда, дорога была плохая, но потом все наладилось.

– Кроме снега, – сказала Хлоя и прижала ладонь к груди.

– Куда пойдем? – спросила Ализа.

– Если хотите, я могу вам вкратце пересказать лекцию Партра, – предложил Шик.

– Ты много его книг купил, пока нас не было? – спросил Колен.

– Да нет, – сказал Шик.

– А как твоя работа?

– Нормально. Я нашел парня, который меня замещает, когда мне надо куда-нибудь смотаться.

– Задаром?

– Ну, почти что… Может, сразу пойдем на каток?

– Нет, сперва покупки, – сказала Хлоя. – Но если мужчины хотят кататься на коньках…

– Это мысль! – воскликнул Колен.

– Я провожу их, мне тоже надо кое-что купить, – сказал Николя.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась Исида. – Пошли поскорей, чтобы и мы успели покататься.

XXXI

Колен и Шик катались уже около часа, и народу на льду становилось все больше. Всегда одни и те же лица: те же мальчики, те же девочки, и, как всегда, они то и дело падали, и тут же появлялись уборщики со своими фанерными скребками. Служитель поставил на проигрыватель пластинку, которую завсегдатаи уже несколько недель как выучили наизусть. Потом он перевернул ее на другую сторону, и все наперед знали, что они сейчас услышат, потому что все это давно стало неким ритуалом, но музыка вдруг умолкла, и из всех динамиков, кроме одного непокорного, который по-прежнему транслировал шлягер, раздался глухой, как из подземелья, голос. Голос этот просил господина Колена подойти к контролеру, потому что его вызывают к телефону.

– Кто это может быть? – удивился Колен. Он бросился к выходу.

Шик едва поспевал за ним – выскочил на прорезиненную дорожку, обогнул бар и вбежал в проходную будку, где был микрофон. Дежурный служитель смахивал в это время тростниковой щеточкой заусенцы со звуковых дорожек, которые всегда образуются на заигранных пластинках.

– Алло! – крикнул Колен в трубку. Он молча слушал.

Шик увидел, как Колен, сперва лишь удивленный, вдруг разом побледнел.

– Что случилось? – спросил Шик.

Колен знаком велел ему замолчать.

– Я сейчас, – сказал он в трубку и положил ее на рычаг.

Стены проходной будки так стремительно сдвигались, что он едва успел выбраться наружу, не то его бы расплющило. Он бежал, не сняв коньков, и ноги его вихляли из стороны в сторону. Шик не отставал ни на шаг.

– Откройте мою кабину! – крикнул Колен служителю. – Скорей! Номер триста девять.

– И мою, – добавил Шик. – Номер триста одиннадцать.

Служитель лениво поплелся за ними. Колен обернулся, увидел, что служитель отстал метров на шесть, и, еле сдерживаясь, подождал, пока тот не подойдет поближе. Тогда он, озверев, с размаху нанес ему удар коньком в подбородок, и голова служителя, оторвавшись, угодила прямо в воздухозаборное отверстие вентиляционной системы, обслуживающей холодильную установку. Колен выхватил ключи, которые покойник с отсутствующим лицом все еще сжимал в руке, открыл первую попавшуюся кабину, затащил туда труп, плюнул на него и опрометью кинулся к номеру триста девять. Шик затворил дверь кабины, которую Колен даже не потрудился прикрыть.

– Что случилось? – спросил он, едва переводя дух.

Колен уже успел снять коньки и надеть ботинки.

– Хлоя… – сказал Колен, – заболела.

– Серьезно?

– Не знаю. У нее был обморок. – Колен оделся и побежал.

– Ты куда? – крикнул ему вслед Шик.

– Домой! – крикнул в ответ Колен и застучал каблуками по гулкой бетонной лестнице.

На другом конце катка рабочие холодильной установки, задыхаясь, с трудом выползали на свежий воздух: вентиляция вышла из строя, и они, обессилев, падали как подкошенные вокруг ледяного поля.

Шик застыл в оцепенении, сжимая в руке конек, и глядел в ту сторону, где только что исчез Колен. Из-под двери кабины номер сто двадцать восемь медленно сочилась тоненькая струйка пенистой крови, и этот красный сироп стекал на лед тяжелыми дымящимися каплями.

XXXII

Он бежал что было духу, и люди перед его глазами медленно наклонялись, словно подбитые кегли, и с сухим звуком валились на мостовую.

Колен бежал, бежал, а острый угол горизонта в просвете между домами летел ему навстречу. Под ногами у него была темень, бесформенная куча черной ваты, и небо, лишенное цвета, косо давило сверху, еще один острый угол, потолок, а не небо, он бежал к вершине пирамиды, к ней притягивало его сердце менее темные участки ночи, но ему оставалось пробежать еще три улицы.

Хлоя, спокойная, даже какая-то просветленная, лежала на их огромной кровати. Глаза ее были открыты, только дышала она затрудненно. Ализа сидела возле нее, Исида на кухне помогала Николя готовить подкрепляющий напиток по рецепту Гуффе, а мышка своими острыми зубками измельчала семена трав для отвара.

Но Колен не знал всего этого, он бежал, ему было страшно, неужели мало того, думал он, что мы всегда вместе, неужели еще надо, чтобы душа замирала от страха, быть может, несчастный случай, она попала под машину и лежит теперь на кровати, а я не смогу ее увидеть, меня не пустят к ней, неужели вы думаете, что я боюсь увидеть мою Хлою, вам все равно меня не удержать: нет, Колен, не входи. А может быть, это только ушиб и все обойдется, а завтра мы вместе пойдем в Булонский лес, к той скамейке, я держал ее руку в своей, и ее волосы касались моих волос, ее подушка благоухает… Я всегда хочу лечь на ее подушку, сегодня вечером мы снова из-за нее подеремся, моя кажется ей слишком жесткой, она даже не проминается под ее головкой, и потом я все-таки ложусь на свою подушку, и она источает аромат ее волос. Никогда больше я не буду его вдыхать…

Тротуар вздыбился перед Коленом. Он одолел его гигантским прыжком, одним духом взбежал на второй этаж, открыл дверь, все было тихо и спокойно, он не увидел ни незнакомых людей в черном, ни священника, мир и покой исходили от серо-голубого рисунка ковра. Николя сказал: «Это пустяки», – а Хлоя улыбнулась: она была счастлива увидеть его вновь.

XXXIII

Теплая рука Хлои доверчиво лежала в руке Колена. Хлоя смотрела на него, и ее светлые чуть удивленные глаза вселяли спокойствие. А вокруг антресолей, на полу их комнаты столпились заботы, остервенело пытаясь задушить друг друга. Хлоя ощущала в своем теле, в своей грудной клетке какую-то неведомую ей злую силу, чье-то недоброе присутствие и не знала, как ей с этим совладать, она время от времени кашляла, чтобы хоть немного потеснить противника, вцепившегося в ее плоть. Хлое казалось, что каждым глубоким вздохом она живьем отдает себя во власть коварного, полного глухой ярости врага. Грудь Хлои едва вздымалась, прикосновение гладких простынь к ее длинным голым ногам почему-то успокаивало. Сгорбившись, Колен сидел рядом и глядел на нее. Темнело, сумерки сгущались концентрическими кругами вокруг светящегося венчика лампы, вмонтированной в стену у изголовья кровати и прикрытой круглым плафоном из матового хрусталя.

– Давай послушаем музыку, Колен, – сказала Хлоя. – Поставь одну из твоих любимых пластинок.

– Это утомит тебя, – ответил Колен, словно издалека.

Он плохо выглядел. Сердце заполонило всю его грудь, только сейчас он это заметил.

– Ну, пожалуйста, прошу тебя, – сказала Хлоя.

Колен встал, спустился по маленькой дубовой лесенке и зарядил проигрыватель пластинками. Динамики были во всех комнатах. Он включил тот, который висел в спальне.

– Ты что поставил? – спросила Хлоя.

Она улыбнулась. Она сама знала.

– Помнишь? – спросил Колен.

– Помню…

– Тебе больно?

– Не очень…

При впадении реки в море всегда есть порог, который трудно преодолеть, где кипит вода и в пене кружатся обломки затонувших кораблей. Воспоминания нахлынули из темноты, натолкнулись на барьер между ночью за окном и светом лампы и то погружались в глубину, то выныривали на поверхность, оборачиваясь либо белесым брюшком, либо серебристой спинкой. Хлоя слегка приподнялась.

– Сядь ко мне…

Колен подошел к ней и лег поперек кровати, так что Хлоя могла положить голову на сгиб его левого локтя. Кружева тонкой ночной рубашки рисовали причудливые узоры на ее золотистой коже, трогательно набухшей у основания грудей. Хлоя пальцами стиснула плечо Колена.

– Ты не сердишься?..

– На что?

– На то, что у тебя такая глупая жена…

Колен поцеловал Хлою в ямочку ее доверчивого плеча.

– Спрячь руку, моя милая Хлоя, ты простынешь.

– Мне не холодно. Слушай пластинку.

В игре Джонни Ходжеса было что-то возвышенное, необъяснимое и абсолютно чувственное. Чувственность, так сказать, в чистом виде, освобожденная от всего телесного.

Под воздействием музыки все углы комнаты округлились. Колен и Хлоя лежали теперь в центре некоей сферы.

– Что это? – спросила Хлоя.

– The Mood to be Wooed, – ответил Колен.

– Я это почувствовала, – сказала Хлоя. – А как же доктор войдет в комнату такой формы?

XXXIV

Николя открыл дверь. На пороге стоял доктор.

– Я доктор, – сказал он.

– Не угодно ли вам проследовать за мной? – И Николя повел доктора по коридору. – Вот, – произнес Николя, когда они оказались на кухне, – отведайте и скажите свое мнение.

В большом сосуде из остекленевшего кремне-содо-кальциевого соединения отстаивалось варево весьма своеобразного цвета: оно отливало как пурпуром Кассиуса, так и зеленью рыбьего пузыря, но при этом со слабым оттенком синеватого хрома.

– Что это такое? – спросил доктор.

– Отвар, – объяснил Николя.

– Это я вижу, но для чего он?

– Для бодрости.

Доктор поднес сосуд к носу, осторожно понюхал, воодушевился, снова понюхал, но уже со смаком, попробовал, потом залпом выпил и схватился обеими руками за живот, уронив при этом саквояж с инструментами для врачевания.

– Ну как, действует? – поинтересовался Николя.

– Ух! – крякнул доктор. – Это вещь!.. Сдохнешь!.. Вы ветеринар?

– Нет, – сказал Николя, – повар. Одним словом, сработало?

– В некотором роде. Я чувствую такой прилив сил…

– Теперь пройдите, пожалуйста, к больной. Вы продезинфицированы!

Доктор двинулся, но почему-то в обратном направлении. Судя по всему, ноги перестали его слушаться.

– О! – воскликнул Николя. – Гляди-ка!.. А вы в состоянии осмотреть больную?

– Видите ли, мне хотелось узнать мнение своего коллеги, поэтому я попросил прийти профессора д’Эрьмо.

– Все ясно. Тогда, пожалуйста, пройдите вот сюда. – И Николя отворил дверь черного хода. – Вы спуститесь тремя этажами ниже, повернете направо и окажетесь там, где нужно.

– Понятно, – сказал доктор и стал спускаться, но вдруг обернулся и спросил: – А где я, собственно говоря, нахожусь?

– Тут, а где же еще? – ответил Николя.

– А-а-а, понятно!.. – сказал доктор.

Не успел Николя захлопнуть за ним дверь, как Колен заглянул на кухню.

– Кто это приходил? – спросил он.

– Доктор. Но у него был такой идиотский вид, что я решил от него избавиться.

– Но нам ведь так нужен врач, – сказал Колен.

– Конечно, – сказал Николя. – Сейчас придет д’Эрьмо.

– Тогда порядок.

Снова зазвенел звонок.

– Не бегай, я сам отворю, – сказал Колен.

В коридоре мышка стала взбираться по ноге Колена и в конце концов пристроилась на его правом плече. Колен прибавил шагу и открыл дверь профессору.

– Здравствуйте, – сказал тот.

На профессоре были черный костюм и ярко-желтая сорочка.

– Физиологически, – заявил он, – черное на желтом фоне являет собой максимальный цветовой контраст. Добавлю, что данное сочетание не утомляет глаз и предупреждает несчастные случаи на улице.

– Наверно, – согласился Колен.

Профессору д’Эрьмо было лет сорок. Их ему и давали. А больше он бы все равно не взял. Щеки его были лишены растительности, однако он носил маленькую остроконечную бородку и невыразительные очки.

– Не угодно ли вам пройти за мной? – сказал Колен.

– Не знаю, – сказал профессор, – я колеблюсь…

В конце концов он все же решился.

– Кто болен? – спросил он.

– Хлоя, – ответил Колен.

– А, припоминаю мелодию…

– Да, – сказал Колен, – эта самая.

– Хорошо, – решился д’Эрьмо, – пошли. Вы должны были сказать мне это раньше. Что с ней?

– Я не знаю.

– Я тоже, – признался профессор. – Теперь я могу вам в этом признаться.

– Но вы разберетесь? – с тревогой спросил Колен.

– Не исключено… – ответил профессор с сомнением в голосе. – Следовало бы ее посмотреть…

– Так пошли!

– Да, конечно…

Колен повел было его в спальню, но вдруг спохватился.

– Только имейте в виду, она округлилась, будьте осторожны, – предупредил он.

– Я к этому привык, – сказал д’Эрьмо. – Она беременна?

– Да нет! – воскликнул Колен. – Что за глупость… Комната круглая!

– Совсем круглая? – спросил профессор. – Вы что, ставили пластинку Эллингтона?

– Да, – сказал Колен.

– У меня тоже есть его пластинки, – сказал д’Эрьмо. – Вы знаете «Slap Happy»?

– Я больше люблю… – начал было Колен, но, вспомнив, что Хлоя ждет, втолкнул профессора в комнату.

– Здравствуйте, – сказал профессор. Он поднялся по лесенке к кровати.

– Здравствуйте, – ответила Хлоя. – Как поживаете?

– Не важно! – воскликнул профессор. – Вот печень часто пошаливает. Вы знаете, что это такое?

– Нет.

– Еще бы, откуда вам знать, у вас-то печень здоровая. – Он подошел к Хлое и взял ее за руку. – Горячая, не правда ли?

– Я не чувствую, – ответила Хлоя.

– Конечно, – сказал профессор. – Это меня и беспокоит. – Он присел на кровать. – Я вас послушаю, если не возражаете.

– Пожалуйста.

Профессор вынул из своего саквояжа стетоскоп с усилителем и приложил мембрану к спине Хлои.

– Считайте, – попросил он.

Хлоя стала считать.

– Плохо считаете. После двадцати шести идет двадцать семь.

– Да, – согласилась Хлоя. – Извините меня.

– Впрочем, достаточно. Вы кашляете?

– Да, – сказала Хлоя и закашлялась.

– Что у нее, доктор? – спросил Колен. – Это серьезно?

– Мм, – ответил профессор. – У нее что-то в правом легком. Но я не знаю, что это…

– Как же быть? – спросил Колен.

– Ей придется приехать ко мне, чтобы я мог ее всесторонне обследовать у себя в кабинете, – сказал профессор.

– Мне не хотелось бы, чтобы она вставала, – сказал Колен. – Вдруг ей опять станет плохо, как сегодня?

– Этого бояться нечего. Я дам вам назначение, но его надо выполнять.

– Конечно, доктор, – сказала Хлоя. Она поднесла руку ко рту и закашлялась.

– Не кашляйте, – сказал д’Эрьмо.

– Не кашляй, дорогая, – сказал Колен.

– Я не могу удержаться, – сказала Хлоя прерывающимся голосом.

– Я слышу какую-то странную музыку в ее легком, – сказал профессор. Вид у него был расстроенный.

– Так бывает, доктор? – спросил Колен.

– Да как вам сказать… – ответил профессор. Он потянул себя за бородку, и она с сухим щелчком вернулась на свое место.

– Когда к вам прийти, доктор? – спросил Колен.

– Через три дня. Мне надо привести в порядок свою аппаратуру.

– А обычно вы ею не пользуетесь? – удивилась Хлоя.

– Нет, – сказал профессор. – Я предпочитаю заниматься авиамоделизмом. А ко мне без конца пристают с консультациями. Вот уже год, как я все вожусь с одной моделью, и у меня не хватает времени довести ее до конца. Я просто прихожу в отчаяние!..

– Конечно, – согласился Колен.

– Это настоящие акулы! – воскликнул профессор. – Я всегда сравниваю себя с беднягой, потерпевшим кораблекрушение, которого со всех сторон окружили эти прожорливые хищники и ждут, когда он задремлет, чтобы опрокинуть его утлый челн.

– Какой красивый образ, – сказала Хлоя и засмеялась, но тихонько, чтобы снова не закашляться.

– Не будьте так доверчивы, милая, – сказал профессор д’Эрьмо и положил ей руку на плечо. – Это совершенно дурацкий образ, поскольку по справочнику, изданному пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок четвертого года, из тридцати пяти известных видов акул только три или четыре являются людоедами, но и они реже нападают на человека, чем человек на них…

– Как интересно вы рассказываете, доктор! – сказала Хлоя с восхищением.

Доктор ей явно нравился.

– Это не я, это справочник. На этом я вас покину. – Он громко чмокнул Хлою в правую щеку, похлопал ее по плечу и стал спускаться с антресолей. Правой ногой он зацепил левую, а левая зацепилась за последнюю ступеньку лесенки, и он грохнулся на пол.

– У вас тут весьма оригинальная конструкция, – заметил он Колену, энергично растирая себе поясницу.

– Извините меня, – сказал Колен.

– И кроме того, – добавил профессор, – эта сферическая комната действует угнетающе. Поставьте пластинку «Slap Happy», быть может, она примет прежний вид. А если нет, то вам придется ее обтесать.

– Договорились, – сказал Колен. – Могу ли я предложить вам аперитив?

– Вполне, – сказал профессор. И, прежде чем выйти из спальни, крикнул Хлое: – До свидания, детка!

Хлоя все еще смеялась. Она сидела в своей широкой кровати на антресолях, подсвеченная сбоку лампочкой, а снизу казалось, что она находится на ярко освещенной эстраде. Свет лампы играл в ее волосах, как солнце в молодых травах, и после соприкосновения с ее кожей золотил все предметы вокруг.

– У вас красивая жена, – сказал профессор д’Эрьмо Колену, когда они вышли в прихожую.

– Ага, – сказал Колен и вдруг заплакал, потому что знал, что Хлоя страдает.

– Ну, полноте, – сказал профессор, – вы ставите меня в затруднительное положение… И мне придется вас утешать… Минуточку…

Он пошарил во внутреннем кармане пиджака и вытащил оттуда маленькую записную книжечку в красном сафьяновом переплете.

– А это моя… вот, поглядите.

– Ваша? – спросил Колен, стараясь успокоиться.

– Ну да, моя жена, – объяснил профессор д’Эрьмо.

Колен машинально раскрыл книжечку и расхохотался.

– Так и есть, – сказал профессор, – это действует безотказно. Все всегда смеются. Но скажите… что же в ней уж такого смешного?

– Я… Я не знаю, – с трудом пробормотал Колен и рухнул в приступе неудержимого хохота.

Профессор д’Эрьмо спрятал свою записную книжечку.

– Ах, все вы одинаковы, – сказал он. – Вы все считаете, что женщина непременно должна быть красивой… Ну-с, так где же ваш аперитив?..

XXXV

Колен и Шик толкнули входную дверь аптеки. Раздалось громкое «дзын-н-нь!», и дверное стекло упало на сложную композицию из колб и иных предметов лабораторного оборудования. Тут же вышел аптекарь, оповещенный этим шумом. Он был высокий, старый и худой, седые патлы султаном торчали на его голове. Он кинулся к своей конторке, схватил телефонную трубку и набрал номер с быстротой, свидетельствующей о многолетнем навыке.

– Алло!

Голос аптекаря был подобен гуденью сигнального рожка в тумане. И пол под его плоскостопными огромными черными ногами раскачивался вперед-назад, вперед-назад, а мельчайшие брызги долетали до прилавка.

– Алло!.. Это мастерская Гершвина?.. Я прошу вас снова вставить у меня стекло во входную дверь… Через пятнадцать минут?.. Поторопитесь, пожалуйста, а то может прийти новый клиент… Хорошо… – Он бросил трубку, которая тут же повисла на рычаге. – Чем могу служить, господа?

– Пожалуйста, изготовьте этот препарат, – сказал Колен.

– Изготовить препарат значит препарировать, а препарируют трупы, поэтому сначала изготовим труп.

Аптекарь взял рецепт, сложил его пополам, так что получилась длинная узкая полоска, и отправил его в настольную гильотину.

– Сказано – сделано! – И он нажал на красную кнопку.

Нож гильотины ударил по рецепту, он вздрогнул и затих.

– Заходите часов в шесть вечера, лекарство будет готово, – сказал аптекарь.

– Дело в том, – сказал Колен, – что это срочно.

– Нельзя ли его сейчас получить? – добавил Шик.

– Хорошо. Тогда подождите немного, я тут же этим займусь.

Колен и Шик сели напротив конторки на скамейку, обтянутую пурпурным бархатом, и стали ждать. А аптекарь согнулся в три погибели и почти без шума пополз через потайной ход в лабораторию. Звук скольжения его тела по паркету становился все тише, а потом и совсем замер.

Колен и Шик обвели взглядом стены. На покрытых паутиной медных полках рядами стояли банки с простыми химическими веществами и с готовыми сильнодействующими препаратами. Последняя банка в каждом ряду флюоресцировала. В большой конической колбе из толстого корродированного стекла раздутые головастики штопором ввинчивались в воду, но, едва достигнув дна, стрелой взмывали вверх, чтобы снова начать свое винтовое движение, оставляя за собой белесый след взвихренной воды. В стоящем рядом аквариуме длиною в несколько метров аптекарь устроил испытательный полигон для реактивных лягушек, и там же валялись те, что не выдержали перегрузок, однако и у них еще слабо бились четыре сердца.

Всю стену за скамейкой, на которой сидели Шик и Колен, занимала фреска, изображающая самого аптекаря (в костюме Цезаря Борджа на колеснице), предающегося весьма сомнительным забавам со своей матерью. На столах стояло множество автоматов для изготовления пилюль, и некоторые из них работали, хотя и не в полную мощь.

Пилюли, выкатывавшиеся из патрубков голубого стекла, тут же подхватывались восковыми руками, которые расфасовывали их по пакетикам из гофрированной бумаги.

Колен встал со скамейки, чтобы получше рассмотреть ближайший аппарат, и снял заржавевший кожух, который прикрывал механизм. Внутри оказалось некое составное животное, наполовину из плоти, наполовину из металла: оно без устали заглатывало лекарственное сырье и тут же извергало шарики правильной формы.

– Гляди-ка, Шик, – сказал Колен.

– Что там? – спросил Шик.

– Поразительно! – воскликнул Колен.

Шик посмотрел. У животного были удлиненные челюсти, которые быстро двигались из стороны в сторону. Сквозь прозрачную кожу можно было хорошо разглядеть трубчатые ребра из тонкой стали и вяло сокращающийся пищеварительный тракт.

– Обыкновенный усовершенствованный кролик, – объяснил Шик.

– Ты думаешь?

– Это широко применяется. У животного сохраняют только ту функцию, которая нужна. В данном случае этому кролику сохранили деятельность пищевода, но, конечно, без химических процессов. Это куда проще, чем изготовлять пилюли обычным способом.

– А чем он питается? – спросил Колен.

– Хромированными морковками. Их производили на том заводе, где я работал по совместительству. А кроме морковок, ему дают химические ингредиенты, необходимые для производства пилюль…

– Отличная выдумка, – сказал Колен. – И пилюли получаются первоклассные.

– Да, – согласился Шик, – очень круглые.

– Послушай… – начал Колен, снова садясь.

– Что?

– Сколько у тебя осталось от тех двадцати пяти тысяч инфлянков, которые я тебе дал перед нашим отъездом?

– Гм…

– Тебе давно пора жениться на Ализе. Так длиться не может, ей, должно быть, очень обидно…

– Да…

– Ну, двадцать тысяч инфлянков у тебя, надеюсь, еще есть… Как-никак… Этих денег хватит для женитьбы…

– Дело в том, что… – Шик запнулся и замолчал, так как сказать это было трудно.

– В чем же все-таки дело? – настаивал Колен. – Не у тебя одного денежные затруднения…

– Знаю, знаю, – сказал Шик.

– Так что же?

– А то, что у меня осталось всего три тысячи двести инфлянков.

Колен разом почувствовал себя очень усталым. В голове с шумом морского прибоя вращались разные колючие и тусклые предметы. Он с трудом собрался с силами.

– Это неправда, – проговорил он наконец.

Он был измотан, так измотан, словно только что прошел трассу стипль-чеза со стеком.

– Это неправда, – повторил Колен. – Ты шутишь!..

– Нет, – сказал Шик.

Шик ковырял пальцем угол стола, возле которого стоял. Пилюли вкатывались в стеклянные патрубки с легким постукиванием, напоминающим тихую барабанную дробь да еще шорох гофрированной бумаги в восковых руках, – эти звуки создавали атмосферу восточного ресторана.

– Куда ты их дел? – спросил Колен.

– Я покупал Партра. – Шик сунул руку в карман. – Вот взгляни на этот экземпляр. Я вчера его раздобыл. Разве не чудо?

Это было издание «Мертвецов без потребления» в сафьяновом переплете, отделанном жемчугом, с комментариями Кьеркегора.

Колен взял книжку, уставился на нее, полистал, но видел не страницы, а глаза Ализы во время его свадьбы, ее восхищенно-печальный взгляд, которым она окинула подвенечное платье Хлои. Но Шик не мог этого понять: он не глядел выше книжного прилавка.

– Что я могу тебе сказать?.. – пробормотал Колен. – Значит, ты все истратил?..

– На той неделе мне удалось перехватить две его рукописи, – сказал Шик, и голос его задрожал от сдерживаемого волнения. – А кроме того, я записал на фонограф семь его лекций…

– Да… – вздохнул Колен.

– И вообще, почему ты меня об этом спрашиваешь? Для Ализы не имеет значения, поженимся мы или нет, она и так счастлива. И кроме того, Ализа и сама необычайно увлечена Партром!

Один из пилюльных автоматов как будто забарахлил. Пилюли хлынули из него сплошным потоком, и, когда они сыпались в гофрированные пакетики, вспыхивали лиловые искры.

– Что там происходит? – спросил Колен. – Это опасно?

– Вряд ли, – ответил Шик. – Но все-таки нам лучше отойти подальше.

Они услышали, как где-то вдалеке хлопнула дверь, и аптекарь вдруг вынырнул из-за прилавка.

– Я заставил вас ждать, – сказал он.

– Это не имеет значения, – заверил его Колен.

– Нет, имеет, но я это сделал нарочно, чтобы придать себе весу.

– Один из ваших аппаратов, похоже, сломался. – И Колен указал на тот, что извергал пилюли потоком.

– А! – воскликнул аптекарь.

Он нагнулся, вытащил из-под прилавка карабин, прицелился и выстрелил. Автомат подскочил на месте и, содрогаясь, повалился набок.

– Пустяки, – сказал аптекарь. – Время от времени кролик берет верх над сталью, и тогда его приходится убивать.

Он приподнял автомат, нажал на нижний рычажок, чтобы выпустить мочу, и повесил его на гвоздь.

– Вот ваше лекарство, – сказал он, вытаскивая коробку из кармана. – Только будьте очень внимательны, это весьма сильное средство. Строго придерживайтесь указанной дозировки.

– Понял, – сказал Колен. – А как по-вашему, это лекарство против чего?

– Трудно сказать. – Он засунул в свою седую шевелюру длинные пальцы с завитыми ногтями. – Это средство применяется в разных случаях, но вот растение от него очень скоро погибло бы.

– Так, – сказал Колен. – Сколько я вам должен?

– О, это стоит очень дорого. Вам следовало бы меня оглушить и смыться, не заплатив.

– Ну, для этого я слишком устал…

– Тогда с вас два инфлянка.

Колен вытащил бумажник.

– Да это же просто грабеж! – сказал аптекарь.

– Мне все равно, – сказал Колен упавшим голосом. Он заплатил и двинулся к выходу. Шик – за ним.

– Вы оба просто идиоты, – сказал аптекарь, провожая их к двери. – Я стар и не смог бы оказать сопротивления.

– Мне некогда, – пробормотал Колен.

– Это неправда, – сказал аптекарь. – А то вы не стали бы так долго ждать.

– Теперь у меня уже есть лекарство, – сказал Колен. – До свидания, месье. – Он шел по улице, срезая углы, чтобы не расходовать сил понапрасну.

– Знаешь, – снова начал Шик, – даже если я не женюсь на Ализе, это вовсе не значит, что я с ней расстанусь.

– Мне нечего тебе сказать, – ответил Колен. – В конце концов, это твое дело.

– Такова жизнь, – заключил Шик.

– Нет, – сказал Колен.

XXXVI

Ветер прокладывал себе путь сквозь кроны деревьев и вырывался на простор, пропитанный запахами лопающихся почек и цветов. Прохожие выше подняли головы и дышали глубже, потому что воздуха было хоть отбавляй. Солнце медленно разворачивало лучи и, изгибая их дугой, осторожно направляло в те места, куда само не могло проникнуть. Однако, падая на темные стороны вещей, оно, словно спрут, нервным точным движением отдергивало свои золотые щупальца. Его огромный пылающий каркас неторопливо приближался к зениту, потом замер в неподвижности, выпаривая континентальные водоемы, а башенные и стенные часы города пробили три раза.

Колен читал Хлое роман. Это был роман о любви со счастливым концом. Он как раз дошел до того места, где герой и героиня стали писать друг другу письма.

– Какая длинная история, – сказала Хлоя. – В жизни все происходит куда быстрее…

– А у тебя большой опыт в таких делах?

Колен больно ущипнул кончик солнечного луча, который так и норовил угодить Хлое в глаз. Луч вяло съежился и заскользил по мебели.

Хлоя покраснела.

– Нет, никакого опыта у меня нет… – сказала она застенчиво, – но так мне кажется…

Колен захлопнул книгу.

– Ты права, Хлоя. – Он встал и подошел к кровати. – Сейчас надо принять лекарство.

Хлоя вздрогнула:

– Так не хочется… Это обязательно?

– По-моему, да. Сегодня вечером ты пойдешь к доктору, и мы наконец узнаем, что у тебя. А сейчас прими пилюлю. Потом он, может быть, назначит тебе что-нибудь другое…

– Ты не знаешь, до чего это ужасно, – сказала Хлоя.

– Будь умницей!

– Когда я проглатываю эту пилюлю, у меня в груди будто два зверя рвут друг друга на части. А потом, неправда, что всегда надо быть умницей.

– Конечно, не всегда, но иногда надо. – Колен открыл маленькую коробочку.

– Какой у них противный цвет! – воскликнула Хлоя. – И они так дурно пахнут!..

– Они какие-то странные, не спорю, но принимать их необходимо.

– Погляди-ка! Они сами двигаются, и эта их полупрозрачная оболочка… они, наверное, живые.

– Ты их запьешь водой, так что долго они не проживут!

– Глупости! А может, они рыбы?

Колен рассмеялся.

– Вот ты заодно и позавтракаешь. – Он наклонился к ней и поцеловал ее. – Ну, пожалуйста, прошу тебя!

– Хорошо. Но за это ты меня поцелуешь.

– Конечно, – сказал Колен, – если тебе не противно целоваться с таким уродом, как я.

– Ты, правда, не очень-то красивый, – поддразнила его Хлоя.

– Я не виноват. – Колен опустил голову. – Я недосыпаю.

– Поцелуй меня, Колен. Я очень злая. Давай я приму за это две пилюли.

– С ума сошла! – воскликнул Колен. – Только одну. Ну, глотай!

Хлоя зажмурилась, побледнела и прижала руку к груди.

– Готово, – произнесла она с трудом. – Сейчас начнется.

У корней ее шелковистых волос выступила испарина.

Колен сел рядом с ней и обнял ее за плечи. Хлоя обеими руками стиснула его руку и застонала.

– Успокойся, ну, пожалуйста, – сказал Колен. – У нас нет другого выхода.

– Мне больно… – прошептала Хлоя.

Из-под ее век выкатились две слезы, такие же огромные, как глаза, и, упав, оставили холодный след на ее округлых, нежных щеках.

XXXVII

– Совсем нет сил… – прошептала Хлоя. Она опустила ноги на пол и попробовала встать. – Ничего не получается, я вся какая-то ватная.

Колен подошел к ней и приподнял ее. Она обхватила его за плечи.

– Держи меня, Колен, я сейчас упаду…

– Ты устала от лежания, – сказал Колен.

– Нет, это из-за пилюль твоего старого аптекаря.

Она снова попыталась стать на ноги, но пошатнулась. Колен поддержал ее, но она, падая, увлекла его за собой на кровать.

– Мне так хорошо… – сказала Хлоя. – Обними меня. Мы очень давно не были вместе!..

– Не надо, – сказал Колен.

– Нет, надо! Поцелуй меня. Я жена твоя или нет?

– Жена, – подтвердил Колен. – Но ты нездорова.

– Я в этом не виновата, – сказала Хлоя, и губы ее дрогнули, словно она вот-вот заплачет.

Колен наклонился к ней и стал целовать ее так бережно, как целовал бы цветок.

– Еще, – сказала Хлоя, – и не только лицо… Выходит, ты меня больше не любишь? Ты больше не хочешь меня любить как жену?

Он крепко прижал ее к себе. Она была теплой и благоухающей. Флакон духов, вынутый из коробки, обтянутой белым шелком.

– Да, – сказала Хлоя, вытянувшись, – еще…

XXXVIII

– Мы опоздаем, – предупредил Колен.

– Не важно, – сказала Хлоя. – Переставь часы.

– Ты правда не хочешь поехать на машине?

– Правда. Я хочу пройтись с тобой по улицам.

– Но это далеко!

– Не важно, – сказала Хлоя. – Когда ты меня… целовал, ко мне вернулись силы. Мне хочется идти пешком.

– Тогда я попрошу Николя заехать за нами. Ладно? – предложил Колен.

– Ну, если хочешь…

Чтобы пойти к доктору, Хлоя надела нежно-голубое платье с очень глубоким остроконечным вырезом, а поверх накидку из рыси и шапочку из того же меха. Туфли из крашеной змеиной кожи завершали ансамбль.

– Пошли, кошка, – сказал Колен.

– И вовсе не кошка, а рысь.

– Это слово рычит.

Они вышли из спальни. У окна Хлоя остановилась.

– Что такое? Здесь не так светло, как обычно?..

– Тебе кажется, – сказал Колен. – Смотри, сколько солнца…

– Нет, – настаивала Хлоя. – Я отлично помню, что раньше солнце доходило вот до этого места на ковре, а теперь доходит только досюда…

– Это зависит от часа дня.

– Нет, не зависит, потому что был тот же час!..

– Проверим завтра в это время.

– Нет, ты погляди, оно доходило до седьмой черты, а теперь только до пятой…

– Идем, мы опаздываем.

Проходя мимо большого зеркала в выложенном плитками коридоре, Хлоя улыбнулась своему отражению. Не может быть, чтобы она серьезно заболела. Они теперь часто будут вместе гулять. Он научится экономить. У них пока еще хватит инфлянков, чтобы жить без забот. А потом он пойдет работать…

Звякнул язычок замка, и дверь за ними захлопнулась. Хлоя взяла Колена под руку. Она шла короткими легкими шагами, два ее шага соответствовали одному шагу Колена.

– Как хорошо, – сказала Хлоя. – Солнышко светит, и пахнет деревьями.

– Конечно, – сказал Колен. – Весна!

– Разве? – И Хлоя лукаво улыбнулась.

Они повернули направо и, миновав два длинных строения, вошли в медицинский квартал. Не пройдя и ста метров, они почуяли резкий запах анестезирующих средств. А в ветреные дни он ощущался еще раньше. Тротуар тут стал совсем другим. Он представлял собой уложенную на бетонных опорах решетку из тонких металлических прутьев, тесно приваренных друг к другу. Она прикрывала широкую, но неглубокую канаву, по которой текла смесь спирта с эфиром. Использованные тампоны ваты, перепачканные гноем, сукровицей, а иногда и кровью, неслись в грязном потоке. Сгустки полусвернувшейся крови кое-как подкрашивали эту летучую жижу, которая уносила куски разлагающейся человеческой плоти, вращающиеся вокруг своей оси, как сильно подтаявшие айсберги. Однако эфир забивал все прочие запахи. Под решеткой проплывали и клочья марли, и скомканные бинты, – намокнув, они вяло раскручивали свои уснувшие кольца. Вертикально по фасадам домов в канаву спускались сточные трубы, и достаточно было несколько минут понаблюдать за тем, что из них вываливается, чтобы определить специальность врача, практикующего в этом доме. Из одного сточного жерла выкатился глаз, завертелся волчком и, прежде чем исчезнуть под большим куском разбрюзгшей красноватой ваты, подобной ядовитой медузе, на мгновение уставился на них.

– Мне тут не нравится, – сказала Хлоя. – Воздух, правда, здесь продезинфицированный, но глядеть на все это не очень-то приятно.

– Конечно.

– Пошли по мостовой.

– Можно, но тогда мы попадем под машину.

– Зря я решила идти пешком. У меня ноги отваливаются.

– Твое счастье, что наш доктор живет далеко от квартала общей хирургии.

– Замолчи! – воскликнула Хлоя. – Мы скоро дойдем?

Она вдруг снова закашлялась, а Колен побледнел как полотно.

– Не кашляй, Хлоя, – взмолился он.

– Не буду, Колен, – сказала Хлоя, силясь сдержать кашель.

– Не кашляй… Мы пришли… Это здесь…

На вывеске профессора д’Эрьмо были нарисованы огромные челюсти, из которых торчала лопата землекопа. Это рассмешило Хлою. Она смеялась очень осторожно, почти беззвучно, так как боялась снова закашляться. На стене дома были развешены цветные фотографии, свидетельствующие о чудодейственном лечении профессора. Они освещались специальными прожекторами, которые в данный момент не были включены.

– Видишь, какой это крупный специалист, – сказал Колен. – Другие дома украшены не так пышно.

– Это только доказывает, что у него много денег, – сказала Хлоя.

– Либо что он человек со вкусом, – заметил Колен. – Фасад оформлен очень художественно.

– Ага. Напоминает образцовую мясную лавку, – сказала Хлоя.

Они вошли в подъезд и оказались в большом круглом вестибюле, полностью покрытом белой эмалью. Их встретила медицинская сестра.

– Вы записаны на прием? – спросила она.

– Да, – ответил Колен. – Правда, мы, быть может, немного опоздали.

– Это не имеет значения, – сказала сестра. – Сегодня у профессора больше операций не будет. Прошу вас.

Они послушно двинулись за ней, и их каблуки гулко зацокали по эмалированному полу. В круглой стене было множество дверей, и сестра подвела их к той, на которой была воспроизведена из чеканного золота в миниатюре гигантская эмблема вывески. Сестра отворила дверь и пропустила их вперед. Колен толкнул вторую дверь, массивную и прозрачную, и они оказались в кабинете. Стоя у окна, профессор, вооружившись зубной щеткой, покрывал свою бородку благовонным экстрактом опопанакса. Он обернулся на шум и, протянув руку, двинулся навстречу Хлое.

– Ну, так как же вы себя сегодня чувствуете?

– Эти пилюли ужасны, – сказала Хлоя.

Профессор потемнел в лице и стал похож на мулата.

– Досадно, – пробормотал он. – Впрочем, так я и думал.

С минуту он постоял, размышляя, потом заметил, что все еще держит в руке зубную щетку.

– Возьмите, – сказал он Колену, протянув ему щетку. И добавил, повернувшись к Хлое: – Садитесь, детка.

Д’Эрьмо обошел вокруг своего письменного стола и тоже сел.

– Видите ли, – сказал он ей, – у вас что-то с легким, точнее, в легком. Я надеюсь, что это… – Он оборвал фразу и резко встал. – Да чего попусту болтать, идемте со мной. А вы, – добавил он, обращаясь к Колену, который решительно не знал, что ему делать с зубной щеткой, – положите ее куда хотите.

Колен хотел было пойти вслед за Хлоей и профессором, но не смог, пока не отодвинул невидимую, но плотную пелену, которая вдруг оказалась между ними. Он почувствовал странное теснение в груди, и сердце его забилось с перебоями. Он сжал кулаки, силясь прийти в себя. Собрав всю свою волю, он все же ухитрился сделать несколько шагов, и как только он коснулся руки Хлои, все разом прошло.

Профессор вел Хлою за руку. Они вошли в небольшой кабинет с белыми стенами и хромированным потолком. Какой-то приземистый, сверкающий полированным металлом аппарат занимал целиком одну из стен.

– Вам лучше сесть, – сказал профессор. – Это не займет много времени.

Напротив аппарата висел экран из червонного серебра в хрустальной раме, и только одна черная эмалированная ручка посверкивала на цоколе.

– Вы хотите присутствовать? – спросил профессор Колена.

– Да, если можно, – ответил Колен.

Профессор д’Эрьмо повернул ручку. Свет из кабинета убегал ярким потоком в щель под дверью и в вентиляционную решетку над аппаратом, и постепенно экран осветился.

XXXIX

Профессор д’Эрьмо ободряюще похлопывал Колена по спине:

– Да вы не огорчайтесь, старина. Может, обойдется.

Колен стоял, не поднимая глаз, вид у него был раздавленный. Хлоя держала его под руку. Она изо всех сил старалась казаться веселой.

– Ну конечно, – сказала она. – Должно же это когда-нибудь пройти…

– Наверное, – пробормотал Колен.

– Короче говоря, – заключил профессор, – если она будет точно выполнять мои назначения, то ей, вероятно, станет лучше.

– Вероятно, – повторил Колен.

Они стояли втроем в круглом белом вестибюле, и голос Колена, отражаясь от потолка, звучал словно издалека.

– Как бы то ни было, – добавил д’Эрьмо, – я пошлю вам счет.

– Само собой разумеется, – сказал Колен. – Благодарю вас за ваши хлопоты.

– Если дело не пойдет на поправку, вы снова ко мне придете. Остается еще возможность оперативного вмешательства, которую мы пока даже не обсуждали…

– Да, конечно, – сказала Хлоя, стиснув локоть Колена, и на этот раз она зарыдала.

Профессор обеими руками подергивал бородку.

– Весьма досадно, – сказал он.

Воцарилась тишина. Сквозь прозрачную дверь они увидели, как появилась медицинская сестра и дважды коротко постучала. В толще двери вспыхнули зеленые буквы указателя: «Войдите».

– Приехал какой-то месье, – доложила она. – Он просит передать, что Николя уже здесь.

– Благодарю вас, Шлюха, – сказал ей профессор. – Вы свободны.

И сестра удалилась.

– Ну что ж, – пробормотал Колен. – До свидания, профессор д’Эрьмо.

– Несомненно, – сказал профессор. – До свидания, лечитесь… И постарайтесь куда-нибудь уехать…

XL

– Что, плохо? – спросил, не поворачивая головы, Николя, прежде чем машина тронулась с места.

Хлоя все еще рыдала, уткнувшись в белый мех, а Колен выглядел как мертвец. Запах тротуаров заметно усиливался, испарения эфира обволокли всю улицу.

– Поехали, – сказал Колен.

– Что у нее? – снова спросил Николя.

– Самое скверное…

Тут Колен сообразил, что он говорит, и взглянул на Хлою. Он так любил ее в эту минуту, что готов был убить себя за неосторожно вырвавшиеся у него слова. Хлоя, забившись в угол сиденья, кусала себе пальцы. Ее шелковистые волосы упали ей на лицо, а меховая шапочка валялась под ногами. Она вся исходила в плаче, будто грудной младенец, только плач этот был беззвучный.

– Прости меня, Хлоя, я чудовище.

Колен придвинулся к ней и прижал ее к себе. Он целовал ее бедные, обезумевшие глаза и слышал глухие и редкие удары своего сердца.

– Мы тебя вылечим, – сказал он. – Я только хотел сказать, что для меня нет ничего ужаснее, чем видеть тебя больной, какой бы ни была твоя болезнь…

– Мне страшно, – сказала Хлоя. – Он наверняка сделает мне операцию.

– Нет, – сказал Колен. – До этого дело не дойдет, ты вылечишься.

– Что у нее? – снова спросил Николя. – Я могу чем-нибудь помочь?

Он тоже выглядел крайне несчастным. От его обычной самоуверенности не осталось и следа.

– Хлоя, милая моя Хлоя, – умолял Колен, – успокойся!

– Конечно, – сказал Николя, – она очень быстро вылечится.

– Нимфея… – произнес Колен. – Подумать только! Где она могла ее схватить?

– У нее нимфея? – с недоверием переспросил Николя.

– Ну да, нимфея, или, если угодно, водяная лилия, в правом легком. Профессор сперва думал, что там всего лишь какой-то зверек. Но оказалась нимфея. Мы видели ее на экране. Она уже довольно большая, но в конце концов с ней, наверное, все же удастся справиться.

– Разумеется, – сказал Николя.

– Вы не представляете себе, что это такое, – рыдала Хлоя. – Мне так больно, когда она там колышется!

– Не плачьте, – сказал Николя. – Слезами горю не поможешь, а вы только устанете.

Машина тронулась. Николя медленно вел ее, пробираясь через нагромождения домов. Солнце постепенно исчезало за деревьями, и ветер свежел.

– Доктор советует ей уехать в горы, – сказал Колен. – Он уверяет, что холод убьет эту мерзость.

– Она подцепила ее во время нашего путешествия, – сказал Николя. – На той дороге было полно всякой дряни этого рода.

– А еще он сказал, что вокруг Хлои все время должны быть цветы. Это испугает нимфею.

– А зачем ее пугать? – спросил Николя.

– Чтобы она не зацвела. Не то она даст новые побеги, – ответил Колен. – Но мы этого не допустим.

– В этом и состоит все лечение? – спросил Николя.

– Нет, не все.

– А еще что?

Колен ответил не сразу. Он чувствовал, как Хлоя плачет, уткнувшись ему в плечо, и ненавидел ту пытку, на которую он вынужден ее обречь.

– Ей нельзя пить, – выговорил он наконец.

– Как?.. Совсем ничего?

– Ничего.

– Ну, не может же быть, чтобы совсем ничего!..

– Две чайные ложечки в день… – прошептал Колен.

– Две чайные ложечки!..

Больше Николя ничего не спрашивал. Он уставился в дорогу перед собой.

XLI

Ализа дважды позвонила и стала ждать. Входная дверь показалась ей как-то уже, чем обычно, а ковер на лестнице более блеклым и не таким ворсистым. Николя открыл.

– Здравствуй!.. – сказал он. – Ты пришла их навестить?

– Да, – ответила Ализа. – Они дома?

– Входи. Хлоя дома.

Он затворил за Ализой дверь. Она внимательно поглядела на ковер.

– Тут стало значительно темней, чем было раньше, – сказала она. – Как это объяснить?

– Не знаю, – ответил Николя.

– Странно. А разве на этой стене не висела картина?

– Не помню. – И Николя неуверенно провел рукой по волосам. – В самом деле, здесь как будто что-то изменилось в обстановке.

– Вот именно, – сказала Ализа.

На ней был хорошо сшитый коричневый костюм. В руке она держала букет нарциссов.

– А вот ты в отличной форме, – сказал Николя. – Все в порядке?

– Да… В порядке… Видишь, Шик подарил мне костюм…

– Он тебе очень идет.

– Мне повезло, что герцогиня де Будуар носит тот же размер, что и я. Костюм этот куплен по случаю. Шик захотел получить записку, которая лежала в его кармане, вот ему и пришлось купить весь костюм.

Она поглядела на Николя и добавила:

– А ты неважно выглядишь.

– Не знаю… Мне кажется, я старею…

– Покажи-ка мне твой паспорт, – сказала Ализа.

Николя полез в задний карман брюк.

– Вот, держи.

Ализа раскрыла паспорт и побледнела.

– Сколько тебе лет? – спросила она тихо.

– Двадцать девять.

– Погляди-ка, какой здесь стоит год рождения.

Он посчитал. Получилось, что ему теперь тридцать пять.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он.

– Видимо, ошибка, – сказала Ализа. – Тебе и на вид не больше двадцати девяти.

– Но до сих пор мне никто не давал больше двадцати одного.

– Надеюсь, это как-нибудь обойдется, – сказала Ализа.

– У тебя красивые волосы, – сказал Николя. – Пошли к Хлое.

– Что же здесь все-таки происходит?.. – задумчиво проговорила Ализа.

– О, все дело в этой болезни. Она нас всех потрясла. Как только Хлоя выздоровеет, я снова помолодею.

Хлоя лежала на кровати в лиловой шелковой пижаме и длинном стеганом халате из бежевого атласа с оранжевым отливом. Вокруг стояло много цветов, главным образом орхидей и роз, но были также и гортензии, гвоздики, камелии, длинные ветки цветущих персиков и миндаля и целые охапки жасмина. Грудь ее была открыта, и под правым соском на янтарной коже отчетливо виднелся синий венчик. Скулы ее чуть порозовели, глаза горели сухим блеском, и легкие, шелковые нити волос казались наэлектризованными.

– Укройся, ты простудишься! – воскликнула Ализа…

– Нет, – пробормотала Хлоя. – Так надо. Это лечение.

– Какие красивые цветы! Колен небось разорится на цветах, – пошутила Ализа, чтобы рассмешить Хлою.

– Да, – прошептала Хлоя и жалко улыбнулась. – Он ищет работу, поэтому его сейчас нет дома.

– Почему ты говоришь так тихо? – спросила Ализа.

– Я хочу пить, – беззвучно прошептала Хлоя.

– Ты в самом деле пьешь только две чайные ложки в день?

– Да, – вздохнула Хлоя.

Ализа наклонилась и поцеловала ее.

– Ты скоро поправишься.

– Да. Завтра Николя увозит меня отсюда.

– А Колен? – спросила Ализа.

– Он остается. Ему придется работать. Мой бедный Колен!.. У него нет больше инфлянков…

– Почему?

– Из-за цветов…

– Она растет? – спросила Ализа.

– Нимфея? – совсем тихо переспросила Хлоя. – Нет, мне кажется, она засыхает.

– Значит, все хорошо?

– Да, – сказала Хлоя. – Но мне так хочется пить.

– Почему ты не зажигаешь свет? Здесь очень темно.

– Это длится уже некоторое время. Да, уже некоторое время, и тут ничего не поделаешь. Вот попробуй сама. Зажги…

Ализа повернула выключатель, и вокруг лампы вспыхнул тусклый ореол света.

– Лампы умирают, – сказала Хлоя. – И стены уменьшаются. И вот это окно тоже…

– Правда? – спросила Ализа.

– Погляди.

От огромного окна, занимавшего прежде всю стену, остались всего два узких проема с закругленными углами. А между ними выросло некое подобие стены, преграждавшее путь солнечным лучам. Потолок заметно опустился, а антресоли, на которых стояла кровать Колена и Хлои, теперь едва возвышались над уровнем пола.

– Что же это происходит? – спросила Ализа.

– Не знаю. Гляди-ка, вот нам и принесли немножко света.

В спальню вбежала мышка с черными усиками и внесла маленький осколок одного из цветных стекол кухонного окна, который излучал яркий свет.

– Как только становится темно, – объяснила Хлоя, – она мне всегда приносит немного света.

И Хлоя погладила мышку, которая положила свой трофей на столик у изголовья кровати.

– Как мило с твоей стороны, Ализа, что ты пришла меня проведать!

– Ты же знаешь, – сказала Ализа, – я люблю тебя.

– Знаю. А как поживает Шик?

– Нормально. Вот купил мне костюм.

– Красивый, – сказала Хлоя, – и тебе идет. – Она умолкла.

– Тебе больно? – спросила Ализа. – Бедняжка. – Она наклонилась и погладила Хлою по щеке.

– Да, – простонала Хлоя. – Я так хочу пить…

– Понимаю, – сказала Ализа. – Я тебя поцелую, быть может, это хоть немножко утолит твою жажду.

– Да.

Ализа снова наклонилась к ней.

– О, – вздохнула Хлоя, – твои губы такие прохладные…

Ализа улыбнулась, ее глаза были полны слез.

– Куда ты уезжаешь? – спросила она.

– Недалеко, – ответила Хлоя. – В горы.

Она повернулась на левый бок и спросила:

– Ты очень любишь Шика?

– Да, но он любит свои книги больше, чем меня.

– Не знаю. Может, ты и права. Если бы я сама не вышла замуж за Колена, я так хотела бы, чтобы ты была с ним.

Ализа снова поцеловала ее.

XLII

Шик закрыл за собой дверь книжной лавки. Ничего интересного он там для себя не обнаружил. Он шел, пристально разглядывая свои ботинки из коричнево-красной кожи, и с удивлением заметил, что один ботинок тянет его в одну сторону, а другой в противоположную. Он остановился, подумал, потом мысленно вычертил биссектрису этого угла и двинулся по ее направлению. При этом он едва не попал под колеса жирного такси и сохранил свою жизнь только благодаря изящному прыжку, в результате которого сбил с ног прохожего. Ругаясь на чем свет стоит, тот поспешил в клинику, чтобы ему оказали первую помощь.

Шик пошел дальше, придерживаясь того же курса, и попал на улицу Джимми Нуна, где был книжный магазин с вывеской, подражающей «Mahogany Hall de Lulu White». Он толкнул дверь, которая в ответ грубо толкнула его. И тогда он, решив не настаивать, вошел через витрину.

Владелец магазина покуривал трубку мира, удобно устроившись на полном собрании сочинений Жюля Ромена, который писал свои тома исключительно для этой цели. У него была очень красивая трубка из вересковой глины, и он набивал ее листьями оливкового дерева. Рядом стоял тазик, потому что от курения то и дело возникали позывы рвать когти, влажная салфетка для освежения висков и графинчик с мятной настойкой в подкрепление действия трубки.

Книготорговец упер в Шика безжизненный и дурно пахнущий взгляд.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Посмотреть книги… – ответил Шик.

– Смотрите.

Он резко наклонился над тазиком, но тревога оказалась ложной.

Шик направился вглубь магазина. Вся обстановка предвещала возможность находок. Какие-то насекомые захрустели у него под ногами. Пахло старой кожей и дымом от листьев оливкового дерева, и это сочетание запахов было, честно говоря, тошнотворным.

Книги стояли в алфавитном порядке, но хозяин плохо знал алфавит, и поэтому Шик обнаружил полку Партра между буквами «Б» и «Т». Вооружившись лупой, он принялся изучать переплеты и тотчас обнаружил на одном из экземпляров книги «Он и неон» – знаменитом критическом исследовании светящихся реклам – заинтересовавший его отпечаток пальца. С лихорадочной поспешностью Шик вытащил из кармана маленькую коробочку, в которой кроме кисточки с мягким ворсом находился графитный порошок, и памятку для шпика-любителя, составленную конюнником Вуй. Он очень тщательно обработал этот отпечаток, сличил оттиск с образцом, вынутым из бумажника, и замер, прерывисто дыша. Оказалось, что это и в самом деле был доподлинный отпечаток указательного пальца левой руки Партра, который до сих пор нигде не удавалось обнаружить, кроме как на чубуках его старых трубок.

Прижимая к сердцу ценную находку, он подошел к книготорговцу.

– Сколько вы хотите за этот томик?

Тот взглянул на книгу и усмехнулся:

– Вы его все-таки нашли.

– А что в нем особенного? – спросил Шик с деланым удивлением.

– Ха! – прыснул книготорговец, роняя трубку, которая упала в тазик и погасла.

Он грубо выругался и потер руки, радуясь, что ему больше не нужно держать в зубах эту пакость.

– Я вас спрашиваю… – настойчиво повторил Шик.

Сердце его готово было выпрыгнуть наружу, оно дико, с перебоями колотилось о ребра.

– Ox-ox-ox! – бормотал книготорговец. Он катался по полу, задыхаясь от смеха. – Ну и комик же вы!..

– Послушайте, – растерянно начал Шик. – Объяснитесь, пожалуйста…

– Чтобы получить этот отпечаток пальца, я должен был несколько раз приглашать его выкурить со мной трубку мира, да еще стать заправским фокусником и изловчиться незаметно подменить трубку книгой…

– Все ясно, – сказал Шик. – Раз так, то скажите, сколько вы хотите за эту книжку.

– Недорого, но у меня есть кое-что и получше.

Владелец магазина встал, исчез за невысокой перегородкой, разделявшей пополам торговое помещение, порылся в каком-то ящике и тут же вернулся.

– Вот, – сказал он, швырнув на прилавок брюки.

– Что это такое? – с тревогой прошептал Шик. Им овладело сладостное возбуждение.

– Брюки Партра, – с гордостью заявил книготорговец.

– Как вам это удалось? – Шик был в экстазе.

– Во время лекции, – объяснил книготорговец. – Он даже не заметил. К тому же они в нескольких местах прожжены трубкой…

– Покупаю, – сказал Шик.

– Что именно? – осведомился владелец магазина. – Потому что у меня есть и еще кое-что…

Шик прижал руки к груди. Сердце у него сорвалось с цепи – так бешено оно запрыгало.

– Вот, – снова сказал торговец.

Это была трубка, и Шик тут же увидел на ее мундштуке отметину от зубов Партра.

– Сколько? – спросил Шик.

– Вы, конечно, знаете, что в настоящее время он готовит издание двадцатитомной энциклопедии о блевотине со всей иконографией, и у меня будут рукописи отдельных статей…

– У меня не хватит денег, – простонал Шик, сраженный этой перспективой.

– А мне наплевать.

– Сколько вы хотите за эти три предмета? – спросил Шик.

– Тысячу инфлянков, – ответил торговец. – И учтите, это мое последнее слово. Вчера я отказался отдать их за тысячу двести. А вам готов уступить только потому, что вид у вас чокнутый.

Побледнев как полотно, Шик вытащил свой бумажник.

XLIII

– Видишь, – сказал Колен, – мы уже не кладем скатерти.

– Да это не имеет никакого значения, – сказал Шик, – но я все же не понимаю, почему стол такой жирный.

– Не знаю, – рассеянно сказал Колен. – Кажется, его не удается отмыть. Жир все время проступает откуда-то изнутри.

– Скажи, ведь прежде у вас был шерстяной ковер, правда? – спросил Шик. – А этот выглядит хлопчатобумажным.

– Ковер тот же самый. Не думаю, чтобы он изменился.

– Странно, но почему-то мне кажется, что все вокруг как-то уменьшилось и потускнело.

Николя принес жирный суп, в котором плавало что-то вроде гренок. Он налил им по полной тарелке.

– Что это такое, Николя? – спросил Шик.

– Бульон из кубиков, заправленный макаронной мукой, – ответил Николя. – Высший класс!

– А! Вы нашли этот рецепт у Гуффе? – поинтересовался Шик.

– Скажете тоже! Это рецепт де Помиана. Гуффе годится только для снобов, а кроме того, он требует особой кухонной аппаратуры!..

– Но ведь у вас все это есть!

– У нас? – возмутился Николя. – У нас только газ да голодильник, как у всех. Несете черт-те что!

– Ну ладно, ладно, – сказал Шик и заерзал на стуле, не зная, как продолжать разговор.

– Хочешь вина? – спросил Колен. – У меня в погребе осталось только вот это. Но оно недурное.

Шик протянул свой стакан.

– Позавчера Ализа приходила навестить Хлою. Я, к сожалению, ее не видел. А вчера Николя отвез Хлою в горы…

– Знаю, Ализа мне говорила, – сказал Шик.

– Я получил счет от профессора д’Эрьмо. На большую сумму. Видимо, это толковый врач.

У Колена болела голова. Ему хотелось, чтобы Шик болтал без умолку, рассказывал какие-нибудь истории, не важно какие, лишь бы говорил. А Шик сосредоточенно глядел на окно. Вдруг он встал и, вынув из кармана складной метр, пошел мерить раму.

– Мне кажется, здесь что-то изменилось, – сказал он.

– Разве? – равнодушно спросил Колен.

– Окно заметно сузилось, и комната тоже…

– Как это может быть? С точки зрения здравого смысла…

Шик не ответил. Он достал записную книжку и карандаш и записал какие-то цифры.

– Ты нашел работу? – спросил он.

– Нет. Но сегодня после обеда меня ждут в одном месте, а завтра в другом.

– А какого рода работу ты, собственно говоря, ищешь?

– О, какую угодно, лишь бы платили деньги. Цветы стоят очень дорого.

– Да, – сказал Шик.

– Кстати, а как твоя работа?

– Меня заменял один тип, потому что я был занят другими делами…

– Начальство не возражало? – спросил Колен.

– Нет, все шло хорошо, он оказался весьма компетентен.

– Ну и что?

– Когда я решил вновь приступить к работе, они сказали, что мой заместитель их вполне устраивает, ну а мне, если я захочу, они могут предложить другое место. Только вот платят там куда меньше…

– Твой дядя больше не будет давать тебе денег, – сказал Колен.

Он произнес эту фразу не в виде вопроса, а утвердительно, настолько это казалось ему очевидным.

– Я уже не смогу у него ничего попросить, – сказал Шик. – Он умер…

– Ты мне этого не говорил…

– Это неинтересно, – пробормотал Шик.

Николя принес явно давно не чищенную сковородку, на которой метались три черные сосиски.

– Придется их есть в таком виде, – сказал он, – я не могу с ними справиться, у них какая-то немыслимая живучесть. Азотной кислоты плеснул, видите, как они почернели, а все равно не сдохли.

Колену удалось пронзить вилкой, как острогой, одну из сосисок, она изогнулась в агонии и замерла.

– Одна готова, – сказал он. – Теперь валяй ты, Шик.

– Попробую, но это нелегко.

Поединок затянулся, и Шик заляпал жиром весь стол.

– Черт побери!

– Не имеет значения, – сказал Николя, – дереву жир полезен.

В конце концов Шику все же удалось схватить сосиску, а третью Николя унес на кухню.

– Не пойму, в чем тут дело. Но ведь раньше у вас все было не так, как сейчас?

– Нет, – признался Колен. – Все стало другим. И я ничего не могу поделать. Как проказа! Это началось с того дня, как я разменял последний инфлянк…

– Как, у тебя больше ничего нет?

– Почти, – ответил Колен. – Я заплатил вперед за санаторий в горах и за цветы, потому что мне ничего не надо, лишь бы спасти Хлою. Но и без того все идет как-то наперекосяк.

Шик доел сосиску.

– А теперь я тебе покажу наш коридор, – сказал Колен.

По обеим сторонам коридора в окна было видно по тусклому, бледному, испещренному темными пятнами солнцу. Нескольким тощим пучкам лучей все же удавалось пробиться сквозь стекло, но, касаясь керамических плиток, прежде таких сверкающих, они разжижались и стекали на пол, оставляя за собой длинные влажные следы. От стен несло сыростью. Мышка с черными усиками сделала себе в углу гнездо на сваях. Она уже не могла, как прежде, играть на полу золотыми лучами. Зарывшись в ворох крошечных лоскутков, она вся тряслась, а ее длинные усы слиплись от сырости. Некоторое время ей, правда, удавалось понемногу отскребать керамические плитки, чтобы они сверкали по-прежнему. Но работа эта была чрезмерной для ее маленьких лапок, и она, вконец выбившись из сил и дрожа мелкой дрожью, забилась в свой уголок.

– У вас что, отопление не работает? – спросил Шик, поднимая воротник пиджака.

– Работает, – ответил Колен, – греет круглые сутки, да что толку. Вот именно тут, в этом коридоре, все и началось…

– Да-а, черт побери! – воскликнул Шик. – Надо пригласить инженера…

– Он был здесь и сразу после этого заболел.

– Ну и ну! Но это как-нибудь наладится.

– Не думаю, – сказал Колен. – Пошли, закончим обед вместе с Николя.

Они пошли на кухню. Она тоже уменьшилась. Николя, сидя за белым лакированным столом, рассеянно ел, читая книгу.

– Послушай, Николя… – начал Колен.

– Да… Я как раз собирался нести вам десерт.

– Не в том дело, – продолжал Колен, – мы его здесь съедим. Речь о другом… Скажи, Николя, ты не хотел бы, чтобы я тебя выгнал?

– Нет!

– А ведь это необходимо. Здесь ты опускаешься. За последнюю неделю ты постарел на десять лет.

– На семь, – уточнил Николя.

– Мне тяжело на тебя смотреть. Ты тут ни при чем, виновата атмосфера дома.

– А на тебя она не действует? – спросил Николя.

– Не сравнивай. Я должен вылечить Хлою, а все остальное мне совершенно безразлично. Кстати, как твой клуб?

– Я больше туда не хожу.

– Нет, так это продолжаться не может, – повторил Колен. – Трюизмы ищут повара. Я рекомендовал тебя. Скажи, ты согласен?

– Нет!

– И тем не менее ты туда поступишь.

– Это свинство с твоей стороны! – крикнул Николя. – Я не крыса, чтобы бежать с корабля.

– Так надо, Николя, – сказал Колен. – Ты же знаешь, как мне это тяжело…

– Знаю, – сказал Николя. Он захлопнул книгу и уронил голову на сложенные на столе руки.

– Ты не должен на меня сердиться, – сказал Колен.

– А я и не сержусь, – пробурчал Николя и поднял голову. Он беззвучно плакал. – Я просто болван, – сказал он.

– Ты отличный парень, Николя, – сказал Колен.

– Нет, – сказал Николя. – Знаешь, я хотел бы затеряться как иголка в стоге сена. И пахнет хорошо, и никто меня там не достанет…

XLIV

Колен поднялся по полутемной лестнице – свет едва пробивался сквозь витражи неоткрывающихся окон – и оказался на втором этаже. Прямо перед собой он увидел черную дверь, резко выделявшуюся на холодной, каменной стене. Он вошел, не позвонив, заполнил бланк и передал вахтеру, который, пробежав его трусцой, сделал из нее пыж, сунул в дуло пистолета с уже взведенным курком и тщательно прицелился в окошечко, прорезанное в соседней перегородке. Прикрыв левой рукой правое ухо, он нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Затем он стал не спеша готовить пистолет для нового посетителя.

Колен стоя ждал, пока не зазвонил звонок, приказывающий вахтеру провести посетителя к директору.

Он шел следом за вахтером по длинному коридору, пол которого на поворотах имел наклоны, как на велосипедном треке. Стены на этих виражах оставались перпендикулярны полу, поэтому они нависали над головой, и Колену приходилось почти бежать, чтобы не потерять равновесие. Так, не успев опомниться, он оказался перед директором. Он послушно уселся в норовистое кресло, которое взвилось под ним на дыбы и успокоилось, только повинуясь властному жесту хозяина.

– Ну, так что? – спросил директор.

– Вот, я пришел… – сказал Колен.

– Что вы умеете делать? – спросил директор.

– Я кое-чему учился… – сказал Колен.

– Иначе говоря, как вы проводите время? – спросил директор.

– Любимое мое занятие, – сказал Колен, – наводить тень на плетень.

– Почему? – спросил директор, понижая голос.

– Потому, что свет мне мешает.

– Гм… – пробурчал директор. – Знаете ли вы, кто нам нужен?

– Нет, – сказал Колен.

– Я тоже… – сказал директор. – Надо спросить у моего заместителя. Но похоже, что вы не годитесь на эту должность…

– Почему? – в свою очередь спросил Колен.

– Не знаю, – сказал директор.

Он беспокойно поежился и чуть-чуть отстранился от Колена.

– Не приближайтесь ко мне!.. – поспешно выкрикнул он.

– Но… я же не двинулся с места… – сказал Колен.

– Да-да, – пробормотал директор, – все так говорят… А потом…

Он наклонился к столу, с опаской глядя на Колена, снял телефонную трубку и стал трясти аппарат.

– Алло!.. – закричал он. – Сюда, немедленно!..

Директор положил трубку, не спуская с Колена подозрительного взгляда.

– Сколько вам лет? – спросил он.

– Двадцать один, – сказал Колен.

– Так я и думал, – пробормотал его визави.

Раздался стук в дверь.

– Войдите! – крикнул директор, и лицо его впервые обрело спокойное выражение.

В кабинет вошел человек, насквозь пропитанный бумажной пылью, его вид не оставлял сомнения в том, что бронхи бедняги до самой диафрагмы плотно забиты целлюлозной массой. В руках он вертел ручку.

– Вы сломали кресло? – спросил директор.

– Да, – ответил заместитель и положил ручку на стол. – Но его можно починить.

Он обернулся к Колену:

– Вы умеете чинить кресла?

– Наверное… – пробормотал Колен, несколько сбитый с толку. – Разве это так трудно?

– Я извел три тюбика канцелярского клея, но ничего не получилось.

– Вы заплатите мне за эти тюбики! – завопил директор. – Я вычту их стоимость из вашего жалованья…

– А я уже распорядился, чтобы эти деньги удержали из жалованья моей секретарши. Так что не волнуйтесь, шеф.

– Значит, – робко начал Колен, – вам нужен человек, чтобы чинить кресла?

– Вполне возможно, – сказал директор.

– Да и у меня что-то вылетело из головы, кто нам нужен, – сказал заместитель. – Но вы все равно не сможете починить кресла…

– Почему? – спросил Колен.

– Не сможете, и все тут, – сказал заместитель.

– Хотелось бы знать, почему вы так решили? – спросил директор у заместителя.

– В частности, потому, что данное кресло починить нельзя, а вообще-то, потому, что он решительно не производит впечатление человека, умеющего чинить кресла.

– Но скажите, какое отношение имеет починка кресел к канцелярской работе? – спросил Колен.

– А вы что, позвольте вас спросить, на пол садитесь, когда занимаетесь канцелярской работой? – с издевкой спросил директор.

– Видать, усердием вы не грешите, – подлил масла в огонь заместитель.

– Я вам прямо скажу, молодой человек, безо всяких обиняков, – сказал директор, – вы просто лентяй!

– Вот именно… Лентяй… – подтвердил заместитель.

– А лентяя мы ни при каких обстоятельствах на работу не примем! – заключил директор.

– Тем более что для лентяев у нас никакой работы и нет, – сказал заместитель.

– Позвольте, но это же лишено всякой логики, – еще слабо отбивался Колен, хотя понимал, что он уже на крючке у этих крючкотворов.

– Это еще почему? – спросил директор.

– Потому что лентяю где бы ни работать, только не работать.

– Так вы что, намерены заменить здесь директора? – спросил заместитель.

При этом предположении директор громко расхохотался и воскликнул:

– Ну, он силен!..

Потом лицо его вновь помрачнело, и он еще дальше отодвинулся от Колена в своем кресле.

– Уведите его, – приказал он своему заместителю. – Понятно, почему он сюда явился… Ну, живо, живо!.. Проваливай, прощелыга! – вдруг завопил он.

Заместитель кинулся на Колена, но тот схватил ручку, лежавшую на столе.

– Только троньте меня! – сказал он и стал отступать к двери.

– Убирайся, чертово отродье!.. – кричал директор.

– А вы – старый осел!.. – сказал Колен и толкнул дверь.

Он швырнул ручку в сторону директорского стола и опрометью кинулся по коридору. Когда он пробегал мимо вахтера, тот выстрелил ему вслед из пистолета, и бумажная пулька прошибла в филенке входной двери дыру, контуром напоминающую череп.

XLV

– Не спорю, это превосходный предмет, – говорил антиквар, обходя вокруг пианоктейля.

– Он из клена птичий глаз, – сказал Колен.

– Вижу, – сказал антиквар. – Надо полагать, ваш инструмент и работает исправно.

– Я продаю все лучшее, что у меня есть, – сказал Колен.

– Наверно, вас это огорчает, – сказал антиквар и наклонился, чтобы получше разглядеть рисунок древесины.

Он сдул несколько пылинок, которые нарушали ровное сияние полировки.

– А не лучше ли было бы поступить вам на работу, зарабатывать деньги и сохранить эту вещь?

Колен вспомнил кабинет директора, пистолетный выстрел вахтера и ответил, что нет.

– Вы все равно к этому придете, – сказал антиквар, – когда вы все вконец распродадите.

– Если мои расходы перестанут увеличиваться… – начал Колен, подбирая слова, – если мои расходы не будут расти, то я смогу, загоняя вещи, жить, не работая… Не очень хорошо, но жить.

– Вы не любите работать? – спросил антиквар.

– Работать ужасно, – сказал Колен. – Человек низводится до уровня машины.

– А ваши расходы все продолжают расти?

– Цветы стоят очень дорого. И пансион в горах тоже…

– Но может быть, она все-таки выздоровеет? – спросил антиквар.

– О! – воскликнул Колен, и лицо его осветилось счастливой улыбкой. – Как это было бы чудесно! – прошептал он.

– Но все же это не полностью исключено?

– Нет! Конечно!.. – сказал Колен.

– Это требует времени, – сказал антиквар.

– Да, – сказал Колен. – А солнце все уходит и уходит…

– Оно может вернуться, – сказал антиквар ободряюще.

– Не думаю, – сказал Колеи. – Это глубинное явление.

Они помолчали.

– Он заряжен? – спросил антиквар, указывая на пианоктейль.

– Да, – сказал Колен. – Все резервуары заполнены.

– Я неплохо играю на рояле, – сказал антиквар. – Мы могли бы сейчас его испытать.

– Если вам угодно, – сказал Колен.

– Тогда я пойду принесу табурет, – сказал антиквар.

Они стояли посреди магазина, куда Колен привез свой пианоктейль. Вокруг них громоздились странные старинные вещи – кресла, стулья, консоли и прочая мебель. В помещении было темновато и пахло индийским воском и заспиртованными младенцами. Антиквар принес табуретку из кованого железного дерева и сел на нее. Потом он вынул из двери ключ, чтобы его журчание им не мешало.

– Вы помните что-нибудь из Дюка Эллингтона?

– Да, – сказал антиквар, – я сыграю вам «Blues of the Vagabond».

– На какую дозу мне его поставить? – спросил Колен. – Вы выпьете сразу три вариации?

– Выпью, – сказал антиквар.

– Хорошо, – сказал Колен. – В целом это будет около полулитра… Ну, у меня все готово.

– Отлично, – ответил антиквар и ударил по клавишам.

Туше у него было удивительно мягким, и звуки рассыпались в воздухе подобно жемчужинам кларнетного тремоло Барни Бигарда в аранжировке Дюка.

Колен сел на пол, чтобы слушать. Он прислонился к пианоктейлю, и из глаз его покатились огромные дрожащие эллипсовидные слезы, которые, стремительно скользнув по одежде, падали на пыльный пол. Музыка проходила сквозь Колена, как сквозь фильтр, и, очистившись, становилась более похожей на эллингтоновскую «Хлою», нежели на «Блюз бродяги». Антиквар, играя, напевал себе под нос какой-то простой, как пастораль, мотивчик и покачивал из стороны в сторону головой, словно гремучая змея. Он сыграл три вариации и замолк. Колен был счастлив до глубины души, он сидел не шевелясь и чувствовал себя как до болезни Хлои.

– А что теперь надо делать? – спросил антиквар.

Колен поднялся, отодвинул шторку пианоктейля, и они взяли каждый по стакану, наполненному жидкостью с радужным отливом. Антиквар отпил первым и восхищенно поцокал языком.

– Ни дать ни взять, вкус блюза, – сказал он. – Причем именно этого! Ну, знаете ли, это просто обалденное изобретение!

– Да, – сказал Колен. – Пианоктейль отлично работал.

– Я вам дам хорошие деньги, не сомневайтесь!

– Буду очень рад, – сказал Колен. – А то все у меня сейчас как-то не в дугу.

– Так оно и получается, – сказал антиквар. – Не бывает, чтобы все всегда шло хорошо.

– Но могло бы не всегда быть плохо, – сказал Колен. – Хорошие минуты запоминаются лучше, чем плохие. К чему же тогда плохие?..

– А не сыграть ли «Misty Morning»? – предложил антиквар. – Это вкусно?

– Потрясающе, – ответил Колен. – Перламутрово-серый и мятно-зеленый коктейль с легким привкусом перца и дыма.

Потом антиквар снова сел за пианоктейль и исполнил «Misty Morning». Они выпили его. Тогда он сыграл еще «Blues Bubbles», но на этом ему пришлось остановиться, потому что он стал одновременно играть два разных мотива, а Колен слышать зараз четыре различные мелодии. И тогда Колен бережно прикрыл крышку пианоктейля.

– Ну что ж, – сказал антиквар, – перейдем теперь к делу.

– Давайте, – сказал Колен.

– Ваш пианоктейль – грандиозная штука. Я предлагаю за него три тысячи инфлянков.

– Нет, – сказал Колен, – это слишком много.

– А я настаиваю на этой сумме, – сказал антиквар.

– Это же бред собачий!.. Я не согласен. Больше двух тысяч ни за что не возьму.

– Тогда, – сказал антиквар, – увозите его назад.

– Нет, я не стану продавать его вам за три тысячи! – сказал Колен. – Я не хочу вас грабить.

– Грабить! – вскричал антиквар. – Да я могу тут же загнать его за четыре «косых»…

– Вы прекрасно знаете, что не будете его загонять.

– Само собой, – подтвердил антиквар. – Давайте ни по-вашему, ни по-моему: две с половиной, и по рукам.

– Идет, – сказал Колен.

– Вот, держите, – сказал антиквар.

Колен взял деньги и старательно упрятал их в бумажник. Он слегка пошатывался.

– Что-то я нетвердо стою на ногах, – сказал он.

– Естественно, – сказал антиквар. – Заходите ко мне иногда послушать стаканчик-другой.

– Непременно, – сказал Колен. – А теперь мне пора идти, а то Николя будет ругаться.

– Я провожу вас немного, – сказал антиквар. – Мне все равно нужно кое-что купить.

– Вы очень любезны, – сказал Колен.

Они вышли на улицу. Сине-голубое небо почти касалось мостовой, и там, где облака плюхались на землю, оставались большие белые пятна.

– Была гроза, – сказал антиквар.

Они прошли вместе несколько метров, потом спутник Колена остановился перед универсальным магазином.

– Подождите меня минуточку, я сейчас, – сказал он.

Антиквар вошел в магазин. Сквозь витринное стекло Колен видел, как он выбрал какую-то штуку и внимательно разглядел ее, прежде чем положить в карман.

– Вот и я, – сказал он, прикрывая за собой дверь магазина.

– Что вы купили? – спросил Колен.

– Ватерпас, – ответил антиквар. – Как только я вернусь домой, я исполню подряд весь свой репертуар, а потом мне все же придется выйти по делам…

XLVI

Николя мрачно глядел на плиту. Он сидел перед ней на табуретке с кочергой и паяльной лампой в руках и обследовал ее нутро. Конфорки постепенно становились какими-то дряблыми, а стенки из листового железа – мягкими, напоминая по плотности тоненькие ломтики швейцарского сыра. Услышав шаги Колена в коридоре, Николя выпрямился. Он чувствовал себя очень усталым. Колен толкнул дверь и вошел в кухню. Вид у него был довольный.

– Ну как, – спросил Николя, – удачно?

– Да, я его продал, – ответил Колен, – за две с половиной тысячи.

– Две с половиной тысячи инфлянков?

– Да.

– Колоссально!..

– Я тоже на это не надеялся. Что, изучаешь плиту?

– Ага. Она на глазах превращается в дровяную печь, и я, черт побери, ума не приложу, что бы это значило.

– Очень странно, – согласился Колен. – Впрочем, не более чем все остальное. Ты заметил, что происходит с коридором?

– Да, кафель там превращается в дерево.

– Повторяю еще раз, – сказал Колен, – я не хочу, чтобы ты оставался здесь.

– Пришло письмо, – сказал Николя.

– От Хлои?

– Да. Оно на столе.

Распечатывая конверт, Колен услышал нежный голос Хлои, и, чтобы прочесть письмо, ему надо было только слушать. Вот что она писала:

Колен, дорогой мой,

я чувствую себя хорошо. Погода здесь прекрасная. Единственно, что неприятно, это снежные кроты – зверьки, которые живут под снегом. У них рыжий мех, и они громко воют по вечерам. Они нагребают сугробы, о которые то и дело спотыкаешься. Солнце сияет вовсю, и я скоро вернусь.

– Это добрая весть, – сказал Колен. – Да, так вот, ты должен перебраться к Трюизмам.

– Нет, – сказал Николя.

– Не нет, а да. Им нужен повар, а я не хочу, чтобы ты тут оставался. Ты стареешь день ото дня. Повторяю, я подписал за тебя контракт.

– А как же мышка? – спросил Николя. – Кто будет ее кормить?

– Я займусь ею сам.

– Это невозможно. И я сразу стану чужим для вас.

– Да нет же! На тебя давит атмосфера нашего дома. Никто, кроме меня, не может ее вынести.

– Ты все твердишь одно и то же, а что толку?

– Не в этом дело.

Николя встал и потянулся. Вид у него был печальный.

– Ты больше не готовишь по рецептам Гуффе, – продолжал Колен. – Ты запустил кухню и на все махнул рукой.

– Ничего подобного, – запротестовал Николя.

– Дай мне договорить. Ты больше не надеваешь выходной костюм по воскресеньям и не бреешься каждое утро.

– Ну, это не преступление.

– Нет, преступление. Я не могу тебе платить столько, сколько ты стоишь. Правда, теперь ты уже и стоишь меньше, и это отчасти по моей вине.

– Чепуха, – сказал Николя. – Ты же не виноват, что у тебя начались неприятности.

– Нет, виноват, – возразил Колен. – Это случилось потому, что я женился, и потому, что…

– Глупости. А кто будет стряпать?

– Я, – сказал Колен.

– Но ты же пойдешь работать!.. У тебя не будет времени.

– Нет, я не пойду работать. Я ведь продал пианоктейль за две с половиной тысячи инфлянков.

– Крупное достижение, – усмехнулся Николя.

– Так или иначе, но ты отправишься к Трюизмам.

– До чего же ты мне надоел! – воскликнул Николя. – Ладно, я уйду, но с твоей стороны это свинство.

– К тебе вернутся хорошие манеры…

– Да ты только и делал, что ругал меня за хорошие манеры!..

– Верно, потому что в моем доме они были ни к чему!

– До чего же ты мне надоел, – сказал Николя. – До смерти надоел!

XLVII

Колен услышал стук и поспешил открыть дверь. На одном его шлепанце зияла здоровенная дыра, поэтому он спрятал ногу под коврик.

– Высоко вы живете, – сказал, входя, профессор д’Эрьмо. Он никак не мог отдышаться.

– Здравствуйте, доктор.

Колен покраснел от смущения, потому что ему пришлось вытащить ногу из-под коврика.

– Вы сменили квартиру? Прежде вы жили куда ближе.

– Нет, это та же квартира.

– Нет, не та же, – сказал профессор. – Шутить, молодой человек, надо с серьезным видом и более остроумно.

– Да? Вероятно.

– Ну, как дела? Как наша больная? – спросил профессор.

– Ей лучше, – ответил Колен. – И выглядит она лучше, и болей больше нет.

– Гм… Это весьма подозрительно.

В сопровождении Колена профессор направился в комнату Хлои. Ему пришлось наклонить голову, чтобы не стукнуться лбом о притолоку, но как раз в этот момент притолока прогнулась, и профессор громко выругался. Хлоя лежала в постели, она расхохоталась, глядя на эту сцену.

Комната сильно уменьшилась в размерах. Ковер тут, в отличие от ковров в других комнатах, заметно утолщился, и кровать стояла теперь в небольшой нише, обрамленной атласными занавесками. Широкое окно во всю стену было уже окончательно разделено выросшим каменным перекрестьем на четыре квадратных оконца, сквозь которые сочился сероватый, но не тусклый свет. В комнате было тепло.

– Вы все еще будете меня убеждать, что не поменяли квартиру? Да? – спросил д’Эрьмо.

– Клянусь вам, доктор… – начал было Колен, но умолк, потому что поймал на себе встревоженный и подозрительный взгляд профессора.

– …Я пошутил, – закончил он со смехом.

Д’Эрьмо подошел к кровати.

– Что ж, раздевайтесь, я вас послушаю.

Хлоя распахнула пуховую накидку.

– А-а, они вас там соперировали… – произнес д’Эрьмо.

– Да, – ответила Хлоя.

Под правой грудью у нее виднелся аккуратный круглый шрамик.

– Они извлекли нимфею, когда она завяла? – спросил профессор. – Стебель был длинный?

– Кажется, с метр. И большой цветок двадцати сантиметров в диаметре.

– Препротивная штуковина, – пробормотал профессор. – Вам не повезло. Они редко вырастают до таких размеров.

– Ее убили другие цветы. Особенно подействовал на нее цветок ванили, который они поставили рядом со мной в последние дни.

– Странно, – удивился д’Эрьмо, – никогда бы не подумал, что цветок ванили может оказать такое действие. Я рекомендовал бы скорее можжевельник или акацию. В медицине, знаете ли, сам черт ногу сломит, – заключил он.

– Наверное, – согласилась Хлоя.

Профессор прослушал ее, затем выпрямился и сказал:

– Все в порядке. Конечно, следы остались…

– Да? – переспросила Хлоя.

– Да, – подтвердил профессор. – Одно легкое у вас теперь полностью выключено, или почти полностью.

– Это меня не беспокоит, раз другое работает!

– Если что-нибудь случится с другим легким, то это будет весьма неприятно для вашего мужа.

– А для меня?

– Для вас уже нет, – ответил профессор и встал. – Я не хочу пугать вас понапрасну, но будьте осторожны.

– Я буду осторожна, – сказала Хлоя.

Зрачки ее расширились, и она растерянно провела ладонью по волосам.

– Но как я могу быть уверенной, что я больше ничего не подхвачу? – спросила Хлоя чуть не плача.

– Да вы, деточка, не волнуйтесь, – успокоил ее профессор. – Ведь нет никаких оснований полагать, что вы что-нибудь подхватите.

Д’Эрьмо огляделся по сторонам.

– Ваша первая квартира мне больше нравилась. В ней царил какой-то более здоровый дух.

– Да, – сказал Колен, – но это не по нашей вине…

– А чем вы, вообще-то, занимаетесь?

– Учусь жить, – ответил Колен. – И люблю Хлою.

– Значит, вы ничего не зарабатываете?

– Нет. У меня нет работы в обычном смысле этого слова.

– Да, – пробормотал профессор, – работа – вещь отвратительная, я это отлично знаю, но то, что делаешь для своего удовольствия, не может приносить дохода, поскольку… – Он умолк. – В прошлый раз, – заговорил он снова, – вы продемонстрировали мне аппарат, который составлял удивительные смеси. Надеюсь, он все еще у вас?

– Нет, я его продал. Но угостить вас вином я все же могу.

Д’Эрьмо заложил за воротник своей желтой сорочки пальцы и почесал кадык.

– Следую за вами, – сказал он. – До свиданья, милая дама.

– До свиданья, доктор, – ответила Хлоя.

Она вжалась в постель и натянула одеяло под подбородок. Ее лицо, оттененное простынями цвета лаванды, было светлым и нежным.

XLVIII

Шик прошел через подземную проходную и пробил свою карточку в автоматических табельных часах. Как и всегда, он споткнулся о порог металлической двери коридора, ведущего в цех. Клубы пара и какого-то черного дыма ударили ему в лицо. Различные звуки тут же обрушились на него: глухое гуденье турбогенераторов, скрежет мостовых кранов, катящихся под потолком по перекрестьям рельсов, дребезжание кровельного железа от перемещения воздушных масс в атмосфере. Коридор был темный, освещаемый через каждые шесть метров электрическими лампочками, красноватый свет которых лениво скользил по гладким предметам и застревал на шероховатостях стен и пола. Раскаленный металлический пол у него под ногами был весь во вмятинах, а местами пробит насквозь. В эти дыры виднелись пламенеющие жерла черных каменных печей на нижнем этаже. Над его головой по толстым трубам, выкрашенным в красный и серый цвета, с бульканьем текли какие-то жидкости, и при каждом ударе механического сердца, давление которого поддерживали специальные операторы, балки, несущие кровлю, с небольшим опозданием прогибались и ощутимо вибрировали. На стенах образовывались капли, и иногда, при самых сильных ударах, они срывались и падали Шику за воротник, отчего он всякий раз вздрагивал. Капли эти были бесцветные и пахли озоном. Коридор в конце концов повернул, и тогда сквозь щели в полу стали видны станки цеха.

Внизу, перед приземистыми автоматами, рабочие выбивались из сил, чтобы вовремя извернуться и не угодить в шестерни зубчатых передач, так и норовящих растерзать их в клочья. На правую ногу каждого из них было надето тяжелое кольцо из кованого железа, и его снимали лишь два раза в день, в обед и вечером. Рабочие эти собирали детали, которые автоматы выбрасывали через узкие отверстия. Если замешкаться хоть на секунду, детали снова падали в разверстые жерла станков, где в глубине вращалось великое множество зубчатых колес.

Станки были самых разных калибров, и Шик давно привык к этому зрелищу. Его конторка находилась в глубине цеха, оттуда ему надлежало следить за бесперебойной работой всех механизмов и помогать наладчикам снова пускать в ход автоматы, которые останавливались, если вырывали у рабочих куски мяса.

Для очистки воздуха в производственных помещениях распыляли тонкие струи бензина, которые притягивали к себе пары кипящего масла и мелкую металлическую стружку, вздымавшуюся темными столбами над каждым автоматом. Шик поднял голову, трубы по-прежнему тянулись за ним следом. Он дошел до клети лифта, шагнул на платформу и затворил за собою дверцу. Там он вытащил из кармана томик Партра, нажал кнопку и, пока клеть опускалась, углубился в чтение.

Глухой удар платформы о пружину амортизатора вывел его из забытья. Он вышел и направился в свою конторку – застекленную, слабо освещенную выгородку. Сел, снова раскрыл книжку и снова углубился в чтение, убаюканный равномерным бульканьем жидкостей в трубах и потрескиванием автоматических станков.

Возникшее вдруг изменение в привычном гуле работающего цеха заставило его поднять глаза. Он обвел взглядом цех. Одна из струй бензина внезапно потеряла упругость и провисла посреди помещения, словно ее рассекли надвое. Станки, которые она перестала обслуживать, тут же затряслись. Шику издали было хорошо видно, как судорожно задергались шестерни и как перед каждым из автоматов медленно оседали фигуры рабочих. Шик отложил книгу и опрометью кинулся из конторки. Он подбежал к пульту управления струями бензина и торопливо дернул за рычаг. Разорванная струя так и осталась неподвижной. Она висела, похожая на полотно косы, а над четырьмя станками клубились черные дымы. Шик помчался к станкам. Они медленно останавливались. Обслуживающие их рабочие валялись на полу. У каждого из них правая нога из-за железного кольца была согнута под странным углом, а кисть правой руки оторвана. Кровь дымилась, капая на раскаленный металл цепи, и в воздухе распространялся чудовищный запах живого обугленного мяса.

Шик разомкнул при помощи своего ключа ножные кольца и разложил искалеченных рабочих на полу, перед станками. Затем он вернулся в конторку, вызвал по телефону дежурных санитаров и снова кинулся к пульту. Он попытался еще раз пустить струю бензина. Но ничего не получилось. Поначалу струя била в нужном направлении, но, дойдя до четвертого станка, бесследно исчезала, словно ее обрубили топором, и даже был виден срез струи.

С досадой ощупывая в кармане вожделенную книжку Партра, Шик направился в Центральное управление. Выходя из цеха, он прижался к стене, чтобы пропустить санитаров, которые, уложив тела пострадавших на электрокар, везли их в Генеральный коллектор.

Шик шел теперь по другому коридору. Он видел, как умчавшийся далеко вперед санитарный электрокар с тихим урчаньем повернул и как при этом над его задней осью выбилось несколько белых искр. Потолок, низко нависавший над головой, гулко отражал стук его шагов по металлическому полу. Коридор был не горизонтальный, а подымался под небольшим углом вверх. Чтобы попасть в Центральное управление, надо было миновать три других цеха, и Шик шел не спеша, рассеянно поглядывая по сторонам. Наконец он добрался до главного корпуса и поднялся в приемную начальника отдела кадров.

– На номерах семьсот девять, десять, одиннадцать и двенадцать произошла авария, – сообщил Шик выглянувшей из окошечка секретарше. – Эти четыре машины надо заменить и послать туда четырех новых рабочих. Я могу поговорить с начальником отдела кадров?

Секретарша нажала какие-то пестрые кнопки на полированной панели из красного дерева и сказала:

– Идите, он вас ждет.

Шик вошел в кабинет и сел на стул. Начальник устремил на него вопрошающий взгляд.

– Мне нужно четверо рабочих.

– Хорошо, – сказал начальник отдела кадров. – Завтра вы их получите.

– Одна из очистительных струй отказала, – добавил Шик.

– Это меня не касается. Обратитесь в соседний кабинет.

Шик вышел. И, прежде чем попасть в кабинет начальника материального обеспечения, ему пришлось выполнить те же формальности.

– Одна из очистительных струй семисотого цеха отказала, – доложил он.

– Совсем?

– Струя не доходит до конца, – уточнил Шик.

– И вам не удалось ее наладить?

– Нет, ничего не вышло.

– Я прикажу проинспектировать ваш цех, – произнес начальник материального обеспечения.

– Я не выполню сменного задания. Прошу вас поспешить.

– Это меня не касается, – ответил начальник материального обеспечения. – Обратитесь к начальнику производства.

Шик отправился в соседний корпус и вошел к начальнику производства. Тот сидел за слишком ярко освещенным столом, а позади него, на стене, висел большой экран из матового стекла, по которому медленно, словно гусеница по капустному листу, ползла красная линия; стрелки больших круглых шкал в хромированных ободках, расположенных на этом же экране, перемещались еще медленнее.

– Производительность вашего цеха понизилась на ноль целых семь десятых процента, – сказал начальник производства. – Что случилось?

– Четыре машины вышли из строя, – объяснил Шик.

– При снижении производительности до ноль целых восемь десятых процента вас уволят.

Начальник производства проверил показатель на шкале, сделав пол-оборота на своем вертящемся никелированном кресле.

– У вас уже семьдесят восемь сотых процента, – уточнил он. – На вашем месте я готовился бы к уходу.

– У меня это случается впервые, – сказал Шик.

– Весьма сожалею. Быть может, нам удастся перевести вас…

– Я на этом не настаиваю. Да и вообще я не дорожу работой. Я, видите ли, не люблю работать.

– Никто не имеет права произносить это вслух, – одернул его начальник производства и добавил: – Вы уволены.

– Ведь авария произошла не по моей вине. Где справедливость?

– Понятия не имею, что это такое, – произнес начальник производства. – Извините, но у меня много работы.

Шик вышел из кабинета. Он вернулся к начальнику отдела кадров.

– Я могу получить свою зарплату?

– Ваш номер? – спросил начальник.

– Цех семьсот, инженер.

Начальник отдела кадров обернулся к секретарше и сказал:

– Оформите… Алло!.. – крикнул он в телефонную трубку. – Пришлите одного сменного инженера, специальность пятая, цех семьсот.

– Вот. – Секретарша протянула Шику конверт. – Здесь сто десять инфлянков.

– Спасибо, – сказал Шик и ушел.

По дороге он повстречал инженера, который должен был его сменить, худого молодого блондина с усталым лицом. Шик направился к ближайшему лифту и вошел в кабину.

XLIX

– Войдите! – крикнул звукотокарь. Он поднял глаза на дверь. Там стоял Шик.

– Здравствуйте, – сказал Шик. – Я пришел за теми записями, помните, которые я вам приносил.

– Как же, помню, помню. За тридцать сторон, учитывая изготовление специальных приспособлений и гравирование пантографом двадцати нумерованных экземпляров, с вас причитается сто восемь инфлянков. Но я возьму с вас всего сто пять.

– Хорошо, – сказал Шик. – Вот у меня чек на сто десять инфлянков. Я перепишу его на ваше имя, а вы мне вернется пятерку.

– Идет! – сказал звукотокарь. Он выдвинул ящик и протянул Шику новенькую купюру в пять инфлянков.

Глаза Шика погасли.

L

Исида вышла из машины, которую вел Николя. Он посмотрел на часы, а потом проводил взглядом девушку, пока она не исчезла в подъезде дома, где жили Колен и Хлоя. На Николя была новая, с иголочки, форма из белого габардина, а на голове белая кожаная фуражка. Он выглядел помолодевшим, но тревога в глазах выдавала его глубокое душевное смятение.

На этаже, где жил Колен, лестница внезапно становилась настолько узкой, что Исида, хотя она и прижимала руки к телу, касалась одновременно и перил, и холодной стены. От ковра остался лишь легкий пух, едва прикрывающий деревянные ступени. Дойдя до двери, она перевела дух и позвонила.

Никто не открыл. Ни звука не было слышно на лестнице, кроме время от времени тихого поскрипывания дерева да влажного почмокивания распрямляющейся ступени.

Исида снова нажала кнопку звонка. Она почувствовала, как по ту сторону двери вздрогнул стальной молоточек, касаясь металлической чашечки. Она слегка тронула дверь, и та вдруг распахнулась.

Исида вошла и споткнулась о Колена. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в пол и простерев вперед руки. Глаза его были закрыты. В передней было темно. Свет нимбом собрался вокруг окна, но почему-то не проникал в помещение. Колен равномерно дышал. Он спал.

Исида опустилась на колени и погладила его по щеке. Его кожа чуть вздрогнула, а под веками шевельнулись глазные яблоки. Колен взглянул на Исиду и как будто снова погрузился в сон. Исида тронула его за плечо и слегка потрясла. Он сел, провел пальцами по пересохшим губам и сказал:

– Я спал.

– Да. Ты теперь не ложишься в постель? – спросила Исида.

– Нет. Я ждал здесь доктора, чтобы потом сразу же пойти за цветами.

Вид у него был совершенно растерянный.

– Что случилось? – спросила Исида.

– Хлоя… – ответил Колен. – Она снова кашляет.

– Это, наверное, раздражение, которое еще не совсем прошло.

– Нет, – сказал Колен. – Это другое легкое.

Исида вскочила и кинулась в комнату Хлои. Она бежала, разбрызгивая паркет в разные стороны. Комната была неузнаваема. Хлоя лежала на кровати, ее голова утопала в подушке, она кашляла почти беззвучно, но безостановочно. Услышав, что вошла Исида, Хлоя слегка приподнялась и перевела дух. Она слабо улыбнулась, когда Исида села к ней на кровать, и обняла ее так бережно, как больного младенца.

– Не кашляй, Хлоя, милая, – прошептала Исида.

– Какой у тебя красивый цветок, – произнесла Хлоя, жадно вдыхая аромат большой красной гвоздики, вколотой в волосы Исиды. – Сразу стало легче! – добавила она.

– Ты еще больна? – спросила Исида.

– Я думаю, это другое легкое.

– Да что ты! – воскликнула Исида. – Это все то же, просто остался еще небольшой кашель.

– Нет, – сказала Хлоя. – Где Колен? Он пошел за цветами?

– Он скоро придет. Я его встретила. У него есть деньги?

– Еще немного осталось. Да что толку, сделать все равно ничего нельзя!..

– Тебе больно?

– Да. Но не очень… Моя комната изменилась, ты видишь?

– Так мне больше нравится. Прежде она была слишком большой.

– А как выглядят другие комнаты? – спросила Хлоя.

– Ну… Совсем неплохо, – уклончиво ответила Исида.

В ней еще жило жуткое ощущение от прикосновения к паркету, холодному и зыбкому, как болото.

– Меня не трогает, что все вокруг меняется, – сказала Хлоя. – Лишь бы здесь было тепло и удобно…

– Конечно, – подхватила Исида, – маленькая квартира куда уютней.

– Мышка теперь от меня не отходит. Видишь, вон она там в углу. Не знаю, что она тут делает, но в коридор она больше не желает выходить.

– Вот как, – сказала Исида.

– Дай мне еще понюхать твою гвоздику, – сказала Хлоя. – Мне от нее легче.

Исида вынула цветок из волос и протянула его Хлое, которая поднесла гвоздику к лицу, порывисто и глубоко вдыхая ее аромат.

– Как поживает Николя? – спросила она.

– Хорошо, – ответила Исида. – Только он не такой веселый, как прежде. Я принесу тебе еще цветы, когда приду снова.

– Николя мне всегда нравился. Ты не выйдешь за него замуж?

– Не могу, – прошептала Исида. – Я его недостойна.

– Это не имеет значения, – сказала Хлоя. – Если он тебя любит…

– Мои родители не смеют с ним об этом говорить. Ой!..

Гвоздика вдруг поблекла, увяла, засохла на глазах и тонкой пылью осыпалась Хлое на грудь.

– Ой! – вырвалось теперь и у Хлои. – Я сейчас опять начну кашлять… Ты видела!..

Она умолкла, чтобы прикрыть ладонью рот. Тяжелый приступ кашля снова сотрясал ее.

– Это… то, что во мне сидит… убивает цветы… – бормотала она.

– Не говори со мной, – сказала Исида. – И не огорчайся, бог с ней, с этой гвоздикой. Колен принесет сейчас новые цветы.

Воздух в комнате был синий, а по углам зеленоватый. Следов сырости пока еще не замечалось, и ворс у ковра оставался пушистым, но сквозь одно из четырех квадратных окон свет уже почти не пробивался.

Из прихожей до них донеслись хлюпающие шаги Колена.

– Вот он, – сказала Исида. – Он наверняка принес тебе цветы.

В комнату вошел Колен с большой охапкой сирени.

– Вот, Хлоя, возьми!..

Хлоя протянула руки.

– Какой ты милый, мой дорогой!

Она положила букет на другую подушку и уткнулась лицом в сладчайшие белые грозди.

Исида встала.

– Ты уходишь? – спросил Колен.

– Да, меня ждут. Я скоро еще приду и принесу цветы.

– Было бы хорошо, если бы смогла прийти завтра утром, – попросил Колен. – Я должен искать работу, но мне не хотелось бы оставлять Хлою одну до прихода доктора.

– Договорились, – сказала Исида.

Она слегка наклонилась и осторожно поцеловала Хлою в нежную щеку. Хлоя подняла руку и погладила Исиду по лицу, но головы не повернула. Она жадно вдыхала запах сирени, который в виде облака медленно витал вокруг ее блестящих волос.

LI

Колен понуро шагал по дороге. Она сворачивала в лощину между увенчанными стеклянными куполами насыпными холмами, тускло поблескивавшими в свете дня.

Время от времени он поднимал голову и читал надписи на указателях, чтобы удостовериться, что не сбился с пути, и тогда видел небо, исчерченное грязно-коричневыми и синими полосами.

Далеко впереди из-за склона поднималась шеренга труб главной теплицы.

В кармане у него лежала газета с объявлением, что требуются мужчины в возрасте от двадцати до тридцати лет для работы на оборону. Колен старался идти как можно быстрее, но ноги его увязали в горячей земле, которая медленно, но неумолимо вновь завладевала территорией, где теперь были воздвигнуты строения и проложены дороги.

Растительности вокруг не было никакой. Куда ни глянь – повсюду чернела земля. Спрессованная в блоки, наспех наваленные вдоль обочин, она образовывала насыпи, которые, однако, были столь непрочными, что время от времени большие массы земли, вдруг колыхнувшись, медленно оползали, заваливая проезжую часть дороги.

Кое-где высота этих насыпей уменьшалась, и тогда Колен видел купола, сквозь мутные стекла которых различал какие-то темно-синие тени, двигающиеся на более светлом фоне.

Он прибавил ходу, с трудом вырывая ноги из ямок, которые проминал. Но рыхлая земля тут же выравнивалась, словно эластичная мышца, и на поверхности ее оставались лишь едва приметные следы, которые тоже мгновенно исчезали.

Трубы заметно приблизились. Колен чувствовал, что сердце его в грудной клетке бьется, как взбесившийся зверь. Сквозь материю кармана он комкал пальцами сложенную газету.

Он то и дело спотыкался на скользком грунте, но ноги увязали меньше – почва заметно твердела. Наконец он поравнялся с первой трубой, торчащей, как вбитая в землю свая. Черные птицы вились вокруг ее горловины, из» которой тянулась тоненькая струйка зеленого дыма. У основания труба, сохраняя круглую форму, сильно расширялась, что обеспечивало ее устойчивость. Чуть поодаль тянулась цепь каких-то строений. Дверь была одна.

Колен вошел, поскреб подметки о решетку из блестящих острых лезвий и двинулся по низкому коридору, освещенному с двух сторон цепью ламп с пульсирующим светом. Пол и стены коридора были выложены красным кирпичом, а в верхней части стен, равно как и в потолке, были пробиты окошки, прикрытые стеклянными пластинами в несколько сантиметров толщиной, сквозь которые виднелось что-то темное и неподвижное. В конце коридора находилась дверь. На ней табличка с номером, указанным в газете, и Колен вошел не постучав, как и было оговорено в объявлении.

За письменным столом сидел старик в белом халате и читал учебник. Волосы у старика были всклокочены. На стене висели различные виды оружия, сверкающие бинокли, огнестрельные ружья, смертометы различных калибров и полный набор сердцедеров всех размеров.

– Здравствуйте, месье, – сказал Колен.

– Здравствуйте, месье, – ответил старик.

Голос у него был надтреснутый и хриплый от старости.

– Я пришел по объявлению.

– Вот как! – удивился старик. – Уже целый месяц как печатают эти объявления, но без всяких результатов. Работа здесь, знаете ли, нелегкая…

– Знаю, – сказал Колен. – Но за нее хорошо платят.

– Бог ты мой! – воскликнул старик. – Наша работа, видите ли, выжмет вас в два счета, и вряд ли эти деньги стоят того… Впрочем, не мне оговаривать нашу администрацию. К тому же я еще жив, как видите…

– А вы давно тут работаете? – спросил Колен.

– Год. Мне двадцать девять лет.

И он провел дрожащей морщинистой рукой по испещренному глубокими складками лбу.

– Теперь, как видите, я уже достиг какого-то положения. Теперь я могу целый день сидеть за столом и читать учебник…

– Мне нужны деньги, – сказал Колен.

– Весьма распространенный случай. Но эта работа настроит вас на философский лад. Месяца через три вам уже меньше будут нужны деньги.

– Мне нужны деньги, чтобы лечить жену.

– Ах вот что…

– Она больна, – объяснил Колен. – А вообще-то, я не люблю работать.

– Сочувствую вам. Когда женщина больна, она уже ни на что не годится.

– Я ее люблю.

– Разумеется, иначе вы не пришли бы сюда наниматься. Сейчас я отведу вас на ваше рабочее место. Это этажом ниже.

Он провел Колена по стерильно-чистым переходам с низкими сводами, потом по лестнице из красного кирпича до одной из дверей в ряду других дверей, отмеченной условным знаком.

– Вот мы и пришли, – сказал он Колену. – Входите, я расскажу вам, в чем будет заключаться ваша работа.

Колен переступил порог. Комната была маленькая, квадратная. Стены и пол были из стекла. На полу лежал спрессованный из земли блок в форме гроба высотой в метр, не меньше. Рядом лежало толстое свернутое грубошерстное одеяло. Никакой мебели там не было. В маленькой нише в стене стоял небольшой сундучок из синего железа. Сопровождающий Колена всклокоченный человек подошел к сундучку, откинул крышку и вынул оттуда двенадцать маленьких отполированных металлических цилиндров с просверленными по центру крошечными отверстиями.

– Эта земля стерильна, – пояснил он. – Сами знаете, что это значит. Для укрепления обороны страны требуются материалы наивысшего качества. Чтобы стволы винтовок росли правильно, без искривлений, им необходимо тепло человеческого тела, это уже давно установлено. Впрочем, это относится вообще к любому виду оружия.

– Ясно, – сказал Колен.

– Вы выкопаете в земле двенадцать лунок. Затем воткнете в каждую по стальному цилиндру, разденетесь догола и ляжете на них ничком, так, чтобы они пришлись вам между сердцем и печенью. Сверху вы накроетесь вот этим шерстяным стерильным одеялом и проследите за тем, чтобы отдавать свое тепло равномерно.

У него вырвался надтреснутый смешок, и он похлопал себя по правому боку:

– Первые двадцать дней каждого месяца я высиживал по четырнадцать стволов. О!.. Я был очень сильный!..

– Ну а что дальше? – спросил Колен.

– Дальше вы пролежите так двадцать четыре часа, и за это время стволы вырастут. За ними придут. Потом землю польют маслом, и вы начнете все сначала.

– Они растут вниз?

– Да. Снизу их подсвечивают, – объяснил провожатый. – У них положительный фототропизм, но растут они вниз, а не вверх, потому что намного тяжелее земли. Вот их и подсвечивают снизу, чтобы избежать искривлений.

– А резьба?

– Данный сорт вырастает уже с готовой резьбой. Семена выведены селекционным путем.

– А трубы для чего?

– Для вентиляции и для сохранения стерильности одеял, да и вообще теплиц. Специальных мер предосторожности применять не надо, за этим и так очень бдительно следят.

– А с искусственным прогревом не получается?

– Плохо. Для хорошего роста им необходимо человеческое тепло.

– А женщин вы нанимаете? – поинтересовался Колен.

– Нет, они непригодны для этой работы, у них недостаточно плоская грудь, чтобы равномерно распределять тепло. Ну, не буду вам больше мешать. Приступайте к работе.

– Я действительно буду получать по десять инфлянков в день?

– Конечно. И сверх того премию, если вам удастся вырастить за раз больше дюжины стволов…

Провожатый вышел из теплицы и затворил за собой дверь. Колен сжимал в горсти двенадцать стальных зерен. Он положил их на пол и начал раздеваться. Глаза у него были закрыты, а губы то и дело вздрагивали.

LII

– Не понимаю, что происходит, – сказал приемщик. – Сперва ведь все было в порядке. Но вашу последнюю продукцию можно будет использовать только для особого вида оружия.

– Но вы мне все же заплатите? – с тревогой спросил Колен.

Он должен был получить семьдесят инфлянков плюс десять инфлянков премиальных. Он старался как мог, но контролер обнаружил в выращенных им стволах явные отклонения от стандарта.

– Поглядите сами, – сказал приемщик, взял один из стволов и показал Колену его деформированный конец.

– Ума не приложу, – сказал Колен. – Мои первые стволы были абсолютно цилиндрическими.

– Конечно, они могут пойти на производство гранатометов, но эта модель была в ходу еще пять войн тому назад, и к тому же у нас ими забит склад. Это очень досадно.

– Я старался как мог!..

– Не сомневаюсь. Я заплачу вам ваши восемьдесят инфлянков.

Приемщик вынул из ящика стола запечатанный конверт.

– Я велел принести деньги сюда, чтобы вам не пришлось идти в отдел зарплаты. Там иногда месяцами нельзя добиться расчета, а судя по вашему виду, вам некогда ждать.

– Большое спасибо, – сказал Колен.

– Я еще не видел вашей вчерашней продукции, ее вот-вот принесут. Может, подождете минутку?

Его дребезжащий сиплый голос терзал слух Колена.

– Хорошо, я подожду.

– Видите ли, мы вынуждены быть очень внимательны к этим деталям, потому что все винтовки должны быть одинаковыми, даже если для них нет патронов…

– Да, – сказал Колен.

– А патронов у нас по большей части нет. С планом по производству патронов у нас получилась неувязка. Дело в том, что скопились большие запасы патронов, но они годятся только для той модели винтовки, которая уже давно снята с производства, а приказа выпускать патроны для винтовок нового типа мы не получали. Так что пользоваться этими винтовками пока невозможно. Впрочем, все это не имеет никакого значения. Ведь не полезешь же с винтовкой против самоходного орудия. А у противника на каждые наши две винтовки приходится по самоходке. Правда, по количеству стволов превосходство остается за нами, но что самоходному орудию винтовка или даже десяток винтовок, особенно если нет патронов?..

– А здесь самоходок не делают? – спросил Колен.

– Делают, но мы еще только-только справляемся с планом, спущенным нам во время последней войны, поэтому наши самоходки не отвечают современным требованиям и их приходится тут же пускать на металлолом, а сработаны они на совесть, вот на это и уходит время.

В дверь постучали, и на пороге появился заведующий складом. Он толкнул перед собой белую стерильную тележку, на которой лежала, прикрытая белой простыней, продукция Колена за последнюю смену. С одной стороны простыня почему-то приподнималась, а этого не могло бы быть, если бы все стволы имели правильную цилиндрическую форму, и Колен забеспокоился.

Заведующий складом вышел, прикрыв за собой дверь.

– М-да… – сказал приемщик. – Как-то не похоже, что все уладилось.

Он приподнял простыню. На тележке лежали двенадцать синеватых холодных стальных стволов, и из каждого росла прекрасная белая роза, – ее бархатистые лепестки, чуть кремовые в глубине, должно быть, только что раскрылись.

– О, – прошептал Колен, – как они хороши!..

Приемщик ничего не сказал. Он только кашлянул два раза.

– В общем, так… – произнес он раздумчиво. – На работу вам завтра, пожалуй, не стоит выходить.

Его пальцы нервно стиснули край тележки.

– Я могу их взять? – спросил Колен. – Для Хлои…

– Они завянут, как только вы их оторвете от стали, – сказал приемщик. – Они, видите ли, тоже стальные…

– Быть этого не может! – воскликнул Колен.

Он бережно коснулся стебелька одной из роз и попытался сломать его, но при этом сделал неловкое движение, и лепесток рассек ему кожу на руке. Рана длиной в несколько сантиметров медленно заполнялась густой кровью, которую он стал машинально слизывать. Он глядел на белоснежный лепесток, отмеченный кровавым полумесяцем, и приемщик тихонько похлопал его по плечу и подтолкнул к двери.

LIII

Хлоя спала. Днем нимфея одалживала ей свою матовую кремовость, но во время сна она, видно, считала, что стараться незачем, и лихорадочный румянец проступал на щеках больной. Глаза ее гляделись двумя голубыми пятнами подо лбом, и издали нельзя было понять, раскрыты они или нет. Колен сидел на стуле в столовой и ждал. Вокруг Хлои стояло много цветов. Поэтому он мог подождать еще несколько часов, прежде чем идти искать другую работу. Он решил чуть-чуть отдохнуть, чтобы произвести хорошее впечатление и получить прилично оплачиваемое место. В комнате было темно. Окно уже почти целиком заросло, оставалась лишь узкая щель над подоконником, шириной сантиметров в десять, сквозь которую сочился белесый свет и падал полосой на его лоб и глаза. Остальная часть лица была погружена в сумеречную тень. Проигрыватель стал плохо работать, для каждой пластинки приходилось его заново заводить, а это утомляло Колена. Да и пластинки стали такими заигранными, что часто уже трудно было узнать мелодию. Он подумал о Хлое. Если ей что-нибудь понадобится, то мышка тут же прибежит за ним. Женится ли Николя на Исиде? Интересно, какое у нее будет свадебное платье? Кто это звонит в дверь?

– Здравствуй, Ализа, – сказал Колен. – Ты пришла навестить Хлою?

– Нет, я просто пришла.

Они сидели в столовой, в которой из-за волос Ализы стало теперь куда светлее. И два стула там тоже еще нашлось.

– Ты затосковала, мне это знакомо.

– Шик пришел, он сейчас дома.

– Он послал тебя за чем-нибудь? – спросил Колен.

– Нет, – ответила Ализа. – Он меня просто отослал из дому.

– Понятно. Он решил заняться ремонтом?..

– Нет, – сказала Ализа. – Он собрал наконец все книги Партра, а я ему больше не нужна.

– Ты устроила ему сцену?

– Нет.

– Он, наверное, неправильно тебя понял, а когда он перестанет злиться, ты ему все объяснишь.

– Он мне сказал, что у него осталось ровно столько инфлянков, сколько нужно, чтобы переплести последнюю книгу Партра в гусиную кожу цвета небытия, и что он не допустит, чтобы я с ним осталась, потому что он не может меня ничем обеспечить, и что я стану совсем некрасивой, и у меня будут красные, безобразные руки.

– Он прав, – сказал Колен. – Работать ты не должна.

– Но я люблю Шика. Я работала бы ради него.

– Это не выход. К тому же ты не можешь работать, ты слишком красивая.

– Почему он меня выгнал? – спросила Ализа. – А я правда была красивая?

– Не знаю, но мне очень нравятся твои волосы и твое лицо.

– Погляди, – сказала Ализа.

Она встала, потянула за колечко молнию, и платье ее упало на пол. Это было платье из светлой шерсти.

– Да… – прошептал Колен.

В комнате стало очень светло, и Колен увидел Ализу всю как есть. Ее груди, казалось, вот-вот вспорхнут и улетят, а продолговатые мышцы ее стройных ног на ощупь были, должно быть, твердыми и горячими.

– Я могу тебя поцеловать? – спросил Колен.

– Да, ты мне нравишься.

– Ты замерзнешь.

Ализа подошла к Колену и села к нему на колени, а из глаз ее тихо потекли слезы.

– Почему он не хочет больше быть со мной?

Колен баюкал ее, как дитя.

– Он ничего не понимает. Но, знаешь, Ализа, он все-таки хороший парень.

– Он очень меня любил. Он думал, что сможет разделить себя между книгами и мной, но книги этого не захотели.

– Ты замерзнешь, – повторил Колен.

Он целовал ее и гладил по волосам.

– Почему я не встретила тебя раньше, чем его? Я так любила бы тебя. Но теперь я не могу. Я его люблю.

– Понимаю, – сказал Колен. – Я теперь тоже больше люблю Хлою. – Он поставил ее на ноги и поднял с пола платье. – Оденься, котенок, ты замерзнешь.

– Нет. И вообще, какая разница.

Она машинально одевалась.

– Я не хочу, чтобы тебе было грустно, – сказал Колен.

– Ты так добр ко мне, но мне очень грустно… Что-то я для Шика, пожалуй, все же сумею сделать.

– Иди к родителям. Они, наверное, хотят тебя видеть… Или к Исиде…

– Там не будет Шика. А мне незачем идти туда, куда он не придет.

– Он придет. Я схожу за ним.

– Нет, – сказала Ализа. – К нему нельзя войти. У него теперь дверь всегда заперта на ключ.

– Уж как-нибудь я к нему попаду. А может, он сам придет ко мне.

– Вряд ли. Он уже не тот Шик, что прежде.

– Да нет. Он тот же самый, – сказал Колен. – Люди не меняются. Меняются только вещи.

– Не знаю…

– Я провожу тебя. Мне все равно нужно идти искать работу.

– Мне в другую сторону.

– Я провожу тебя хоть до подъезда.

Они стояли лицом к лицу. Колен положил Ализе руки на плечи. Он ощущал тепло ее шеи, а ее пушистые, вьющиеся волосы почти касались его кожи. Он провел ладонями вдоль ее спины. Она уже не плакала. Она как бы отсутствовала.

– Я не хочу, чтобы ты сделала какую-нибудь глупость, – сказал Колен.

– О, я не сделаю глупости…

– Если затоскуешь, приходи ко мне.

– Быть может, я еще приду.

Ее взор был обращен вовнутрь. Колен взял ее за руку. Они спустились по лестнице. Кое-где они оскальзывались на сырых ступеньках. Перед домом Колен простился с ней. Она стояла и глядела ему вслед.

LIV

Шик только что получил от переплетчика последний том и теперь поглаживал его, прежде чем поставить на место. Книга была переплетена в толстую гусиную кожу цвета небытия с вытисненным на ней именем Партра. Все тома обычного издания стояли на отведенном для них стеллаже, а все варианты рукописей, первые издания, наброски занимали специально для этой цели пробитые в стене ниши.

Шик вздохнул. Этим утром он расстался с Ализой. Он был вынужден ей сказать, чтобы она ушла. У него остался только один инфлянк в кармане, да еще валялся кусок сыра на кухне, к тому же ее платья занимали место в шкафу, где он хранил старую одежду Партра, которую книготорговец чудом ему добывал. Шик уже не помнил, когда он в последний раз целовал Ализу. Он не мог тратить время на поцелуи. Ему надо было срочно починить проигрыватель, чтобы выучить наизусть лекцию Партра. Если вдруг разобьются пластинки, он должен суметь восстановить этот текст от слова до слова.

Здесь были собраны все книги Партра, все, что когда-либо печаталось. Роскошные переплеты, надежно защищенные кожаными футлярами, позолоченные застежки, подарочные издания на голубой бумаге с широкими полями, нумерованные экземпляры, малые тиражи, напечатанные на липучке для мух и на туалетной бумаге верже, – всему этому была отдана целая стенка, разделенная на уютные ячейки, обитые замшей. Каждое сочинение занимало отдельную ячейку. На противоположной стене, сложенные сброшюрованными стопочками, хранились статьи Партра, ревностно вырезанные из газет и журналов, из несметного количества всевозможных периодических изданий, которые он щедро одаривал своим благосклонным сотрудничеством.

Шик провел рукой по лбу. Сколько времени прожила с ним Ализа? Колен дал ему инфлянки, чтобы они поженились, но ведь она на этом не настаивала, была рада тому, что могла его ждать. Она вечно ждала его, делила с ним жизнь и этим вполне довольствовалась. Но разве можно допустить, чтобы женщина оставалась с вами просто потому, что она вас любит? Он тоже ее любил. Поэтому он не мог ей позволить попусту терять время, раз она больше не интересовалась Партром. Как можно не интересоваться таким человеком, как Партр?.. Человеком, способным написать что угодно, на какую угодно тему, и притом с такой точностью… Меньше чем за год, наверное, Партр выпустит в свет свою Энциклопедию блевотины, и герцогиня де Будуар будет участвовать в этой работе, а значит, появятся новые рукописи невероятной ценности. До этого надо еще успеть заработать достаточно инфлянков, чтобы собрать необходимую сумму и вручить ее книготорговцу в виде задатка. Да, Шик не уплатил налогов. Но предназначенные на это деньги ему были куда нужнее для покупки экземпляра «Клоаки Святой голубки». Ализе, конечно, хотелось бы, чтобы Шик прежде всего уплатил налоги, и она даже предложила ради этого продать что-нибудь из своих украшений. Он не стал ее отговаривать и таким образом получил как раз столько инфлянков, сколько стоил переплет «Клоаки Святой голубки». А Ализа прекрасно обходилась и без колье.

Шик не решался выйти из дому: вдруг она стоит за дверью и ждет, когда он повернет ключ. Впрочем, это было маловероятно. Ее каблучки застучали по лестнице, будто молоточки по наковальне, и постепенно затихли. В конце концов Ализа ведь может вернуться к родителям и продолжать учебу. Не так уж страшно она отстала. Стоит ей только захотеть, и она в два счета наверстает пропущенные лекции. Но Ализа совсем перестала заниматься. Она была слишком поглощена делами Шика, готовила ему еду и гладила его галстуки. Ну, так он, в конце концов, вообще не уплатит налоги. Нечего бояться, что налоговый инспектор явится на дом взыскивать задолженность. Разве ему могут привести в пример хоть один такой случай? Нет, этого не бывает. На худой конец, можно внести какую-то часть, скажем один инфлянк, и вас оставят в покое на некоторое время… Интересно, платит ли налоги такой человек, как Партр? Вполне вероятно. Но с точки зрения нравственности похвально ли платить налоги и получить за это право быть арестованным потому только, что все безропотно платят налоги и на эти деньги содержатся полиция и крупные чиновники. Это порочный круг, который надо разорвать. Пусть отныне никто не платит налогов, и тогда все чиновники умрут от дистрофии и войны больше не будет.

Шик снял крышку со своего проигрывателя, у которого было два вертящихся диска, и поставил одновременно две разные пластинки Жан-Соля Партра. Он хотел их слушать именно вместе, чтобы две старые идеи, столкнувшись, породили новую. Поэтому он поставил себе стул на равном расстоянии от обоих динамиков, голова его оказалась таким образом как раз в точке столкновения старых идей и автоматически обогащалась удивительным результатом этого столкновения.

С легким поскрипыванием корундовые иголки соскользнули с холостых витков на звуковые дорожки, и в ушах Шика зазвучали слова Партра. Он глядел в окно и видел, как над крышами домов, и там и тут, поднимались огромные волюты синих дымов, чуть подсвеченные снизу красным, словно жгли бумагу. Он машинально отметил про себя, что красный заметно берет верх над синим, а звучащие из динамиков слова, сталкиваясь, вспыхивали ярким светом и убаюкивали его усталое сознание, суля тот полный покой, какой нисходит только на мшистой лужайке в мае.

LV

Сенешаль полиции вынул из кармана свисток и, использовав его в качестве колотушки, ударил им в огромный перуанский гонг, который висел за его креслом. В ответ на всех этажах раздался топот кованых сапог, грохот следующих друг за другом падений, и шестеро лучших сотрудников кувырком влетели к нему в кабинет.

Вскочив на ноги, они похлопали себя по ляжкам, чтобы отрясти пыль, и вытянулись по стойке смирно.

– Дуглас! – выкрикнул сенешаль.

– Есть! – браво ответил первый сотрудник.

– Дуглас! – повторил сенешаль.

– Есть! – ответил второй сотрудник.

Поверка продолжалась. Сенешаль никак не мог запомнить фамилии своих подчиненных, и «Дуглас» стало для всех них нарицательным именем.

– Особое задание! – возвестил сенешаль.

Единообразным движением все шестеро разом схватились правой рукой за задний карман брюк, чтобы продемонстрировать боевую готовность своих двенадцатиствольных уравнителей.

– Руководить буду лично я, – продолжал сенешаль.

Он снова яростно ударил в гонг. Дверь распахнулась, и появился секретарь.

– Я отбываю, – сообщил ему сенешаль. – Особое задание. Блокнотируйте!

Секретарь исправно вытащил блокнот и карандаш и встал в стойку для служебных записей по форме номер шесть.

– Принудительное взыскание налогов у мессера Шика, с предварительной описью принадлежащего ему имущества, – диктовал сенешаль. – Незаконное избиение и публичное шельмование. Полная конфискация или даже частичная с нарушением неприкосновенности жилища.

– Записано, – доложил секретарь.

– Шагом марш, Дугласы! – скомандовал сенешаль.

Он встал и возглавил оперативный отряд. Тяжело ступая, Дугласы двинулись к выходу колонной по одному, похожей на гигантскую многоножку, обутую в сапоги. Все шесть сотрудников были одеты в облегчающие черные кожаные комбинезоны с бронированными накладками на груди и плечах, а их каски из вороненой стали, напоминающие по форме шлемы, низко спускались на затылок и вместе с тем надежно прикрывали виски и лоб. Сапоги у них были тяжелые, кованные железом. Сенешаль носил такой же комбинезон, но только из красной кожи, а на плечах у него блестели две золотые звезды. Задние карманы у его людей раздулись от двенадцатиствольных уравнителей. Сам он держал в руке маленькую золотую дубинку, а на поясе у него висела тяжелая позолоченная граната. Отряд спустился по парадной лестнице, и часовые стали на выутюжку, в то время как сенешаль поднес руку к каске. У подъезда их ждала спецмашина. Сенешаль сел на заднее сиденье и оказался в полном одиночестве, а его команда разместилась на подножках: четверо худых сотрудников с одной стороны, и двое толстых – с другой. Шофер был одет также в черный комбинезон, но каски ему не полагалось. Машина тронулась. Вместо колес у нее было множество вибрирующих ножек; таким образом, не приходилось опасаться, что шальные пули продырявят шины. Автомобильные ножки зашаркали по асфальту мостовой, и водитель круто свернул на первой же развилке. Ехавшим в машине показалось, что они взлетели на гребень волны, которая тут же разбилась.

LVI

Ализа глядела вслед Колену, прощаясь с ним всем сердцем. Он так любит Хлою, ради нее он шел теперь искать работу. Ему нужны деньги, чтобы покупать ей цветы и бороться с этим ужасом, который пожирает ее, угнездившись в ее груди. Широкие плечи Колена слегка поникли, вид у него был очень усталый, его светлые волосы уже не были расчесаны и уложены, как прежде. Шик бывал таким нежным и проникновенным, когда говорил о Партре или толковал какой-нибудь его текст. А ведь он и в самом деле не может обходиться без Партра, ему никогда и в голову не придет искать себе другого кумира. Партр говорит все то, что он, Шик, сам хотел бы сказать. Нельзя допустить, чтобы Партр выпустил в свет свою энциклопедию. Шик погибнет из-за нее, он, чего доброго, начнет красть или даже убьет какого-нибудь книготорговца. Ализа медленно двинулась вниз по улице. Партр все дни напролет проводит в маленьком кафе, там он пьет и пишет рядом с другими, которые тоже приходят туда пить и писать. Они попивают чаек вприкурку и слабенькие ликеры, благодаря чему им удается не думать о том, что они пишут, да еще люди там то и дело входят и выходят, не кафе, а проходной двор какой-то, а это взбалтывает осевшие в глубине сознания мысли, и тогда легко выудить наугад то одну, то другую, и даже незачем отсекать лишнее, стоит только записать их, а заодно и все лишние тоже, да развести пожиже одно в другом. Такие смеси легче проглатываются публикой, особенно женщинами, которые вообще не терпят ничего в чистом виде. До кафе было рукой подать, и Ализа еще издали увидела, как один из официантов в белой куртке и брюках лимонного цвета подкладывает фаршированную свинью Дону Эвани Марке, знаменитому игроку в сексбол, который не пил, потому что терпеть этого не мог, а поглощал одно за другим острые блюда, чтобы тем самым вызвать жажду у своих соседей. Ализа вошла. Жан-Соль Партр что-то строчил, сидя на своем обычном месте. Все столики вокруг были заняты, в зале струилась многоголосая негромкая беседа. Благодаря обыкновенному чуду, что, впрочем, вполне необыкновенно, Ализа увидела свободный стул как раз рядом с Жан-Солем и села. Свою увесистую сумку она поставила на колени и отстегнула замок. Взглянув через плечо Жан-Соля на лист, лежащий перед ним, она прочитала заглавие: «Энциклопедия. Девятнадцатый том». Ализа робко дотронулась рукой до локтя Жан-Соля, и он перестал писать.

– Вы, оказывается, дошли уже до девятнадцатого тома, – сокрушенно произнесла Ализа.

– Да, – ответил Жан-Соль. – Вы хотите со мной побеседовать?

– Я хочу просить вас не издавать вашу энциклопедию.

– Это затруднительно, – ответил Жан-Соль. – Ее ждут.

Он снял очки, жарко подышал на стекла и снова надел. Глаз его больше не было видно.

– Конечно, – сказала Ализа. – Я просто хочу сказать, что надо задержать ее выход.

– Что ж, если дело только в этом, то нам можно потолковать.

– Надо бы отложить ее лет на десять.

– Вот как?

– Да. На десять лет. Или, если угодно, еще на больший срок. Видите ли, людям надо дать возможность накопить деньги, чтобы они сумели ее приобрести.

– Это будет довольно скучное чтение, – сказал Жан-Соль Партр. – Потому что даже писать ее мне очень скучно. У меня то и дело сводит судорогой правое запястье.

– Мне вас очень жалко.

– Из-за судороги?

– Нет, – ответила Ализа. – Из-за того, что вы не хотите задержать издание.

– Почему?

– Сейчас вам объясню: Шик тратит все свои деньги на покупку ваших сочинений, а денег у него больше нет.

– Было бы куда разумней тратить их на что-нибудь другое, – сказал Жан-Соль. – Я лично никогда не покупаю своих книг.

– Ему нравится то, что вы пишете.

– Это его право. Он сделал выбор.

– Я нахожу, что он преувеличивает, – сказала Ализа. – Я тоже сделала выбор, но я свободна, потому что он больше не хочет жить со мной, и мне придется вас убить, раз вы отказываетесь задержать издание.

– Вы лишите меня средств к существованию, – сказал Жан-Соль. – Как мне получать авторский гонорар, если я буду мертв?

– Это ваше дело. Я не могу все принимать в расчет, поскольку больше всего на свете я хочу вас убить.

– Но согласитесь, что подобный довод не может быть для меня основательным.

– Соглашаюсь, – сказала Ализа, открыла сумку и вынула оттуда сердцедер Шика, который она уже несколько дней назад взяла у него из ящика стола. – Расстегните, пожалуйста, ворот вашей рубашки.

– Послушайте, – воскликнул Жан-Соль, снимая очки. – Я нахожу, что все это какая-то дурацкая история.

Он расстегнул рубашку. Ализа собралась с силами и решительным движением вонзила сердцедер в грудь Партра. Он вскинул на нее глаза, он умирал быстро, и в его затухающем взгляде промелькнуло удивление, когда он увидел, что извлеченное сердце имеет форму тетроида. Ализа побледнела как полотно. Жан-Соль был мертв, и чай его остывал. Она схватила рукопись «Энциклопедии» и порвала ее в клочки. На маленьком четырехугольном столике кровь смешивалась с чернилами, вытекшими из самопишущей ручки, и официант подошел, чтобы вытереть всю эту пакость. Ализа расплатилась с официантом, затем раздвинула концы сердцедера, и сердце Партра упало на столик. Сложив никелированный инструмент и сунув его назад в сумку, она вышла на улицу, сжимая в руке спичечный коробок Партра.

LVII

Она обернулась. Густой черный дым заволок витрину, и прохожие начали останавливаться. Ей пришлось зажечь три спички, прежде чем занялось пламя, – книги Партра никак не загорались. Владелец книжной лавки ничком лежал за конторкой, а его сердце, валявшееся рядом, постепенно охватывал огонь – из него вырывались язычки черного пламени и брызгали струи кипящей крови. Две книжные лавки, расположенные метрах в трехстах от этой, уже пылали вовсю, потрескивая и шипя, а хозяева их были мертвы. Всех, кто продавал Шику книги, ожидает такая смерть, а их лавки будут преданы огню. Ализа плакала и торопилась, она ни на миг не могла забыть выражения глаз Жан-Соля Партра, когда он увидел свое сердце. Сперва она не хотела его убивать, она думала только задержать выпуск «Энциклопедии» и тем спасти Шика от гибели, навстречу которой он упрямо шел. Все книгопродавцы были в заговоре против Шика, они хотели вытянуть у него все деньги, используя его страсть к Партру, они всучивали ему старую одежду, не имевшую никакой цены, и трубки с какими-то там отпечатками, они заслужили свою участь. Вдруг Ализа увидела слева от себя еще одну витрину с выставленными в ней переплетенными томиками. Она остановилась, перевела дух и вошла в лавку. Хозяин тут же подошел к ней.

– Что вам угодно? – спросил он.

– У вас есть Партр?

– Конечно, – ответил он. – Но, к сожалению, в данный момент я не могу предложить вам наиболее редкие издания, потому что все они обещаны моему постоянному покупателю.

– Шику? – спросила Ализа.

– Да, кажется, его зовут именно так.

– Он больше у вас никогда ничего не купит.

Ализа подошла к хозяину лавки и, словно невзначай, уронила платок. И когда тот, кряхтя, нагнулся, чтобы его поднять, она быстрым движением вонзила сердцедер ему в спину. Тут она снова расплакалась и задрожала, а хозяин упал лицом на пол, и она не посмела взять свой платок, потому что он стиснул его застылыми пальцами. Она извлекла сердцедер, между его концами было зажато сердце книготорговца. Ализа раздвинула концы инструмента, и маленькое светло-красное сердце упало на пол и покатилось к своему бывшему владельцу. Надо было торопиться. Ализа схватила кипу газет, чиркнула спичкой, сделала факел, швырнула его под прилавок и завалила остальными газетами, потом сняла с ближайшей полки дюжину томиков Николя Каласа и кинула их туда же. Распаляющееся пламя, дрожа и пыша жаром, охватило книги. Прилавок разом занялся и затрещал, магазин наполнился смрадным дымом. Ализа спихнула в огонь еще один ряд книг, ощупью пробралась к двери, сорвала, выбегая, ручку, чтобы никто туда больше не вошел, и помчалась дальше. Глаза у нее щипало, а волосы пропахли дымом, она бежала не останавливаясь, и слезы уже не текли по ее щекам, потому что ветер их тут же осушал. Она все приближалась к кварталу, где жил Шик, ей оставалось сжечь еще только две или три книжные лавки, остальные не представляли для него опасности. Она огляделась по сторонам, прежде чем войти в очередную. За ее спиной, вдалеке, поднимались к небу широкие столбы густого дыма, и прохожие спешили туда, чтобы полюбоваться на согласную работу сложных механизмов, которыми Бранд – Мейстер – Зингер оснастил корпус пожарников. Их большие белые машины промчались по улице как раз в тот момент, когда Ализа торопливо и решительно вошла в книжную лавку и притворила за собою дверь. Она поглядела им вслед сквозь стекло витрины, а хозяин подошел к ней и спросил, что ей угодно.

LVIII

– Вы, – сказал сенешаль, – стойте здесь, справа от двери, а вы, Дуглас, – продолжил он, обернувшись к другому толстому сотруднику, – слева, – никого не впускать!

Оба сотрудника, получившие приказание, вытащили свои двенадцатиствольные уравнители, прижали руку с оружием, согласно уставу, к правому бедру дулом вниз, и затянули ремни на касках так, что они глубоко врезались в их подбородки. Сенешаль вошел в дом вместе с четырьмя худыми сотрудниками. Там он также поставил по часовому с правой и с левой стороны двери, приказав никого не выпускать, а сам направился к лестнице вместе с оставшимися двумя худыми Дугласами, удивительно похожими друг на друга: смуглые лица, черные глаза и тонкие губы.

LIX

Прослушав одновременно обе пластинки до самого конца, Шик остановил проигрыватель, чтобы их сменить. Он взял две новые из другой серии. И увидел под одной фотографию Ализы, которую считал потерянной. Ализа была снята вполоборота, освещенная рассеянным светом, но один юпитер фотограф расположил, видимо, сзади, так что казалось, солнце играет в ее волосах. Не выпуская из рук найденную фотографию, Шик снова включил проигрыватель, поглядел в окно и обратил внимание на то, что новые столбы дыма поднимались теперь уже совсем близко от его дома. Сейчас он дослушает эти две пластинки и спустится вниз, чтобы наведаться в ближайшую книжную лавку. Он сел, и взгляд его упал на фотографию, которую он все еще держал в руке. Если вглядеться повнимательнее, нельзя было не обнаружить сходства между Ализой и Партром; и постепенно образ Партра все больше заслонял собою образ Ализы, это он, а не она улыбается Шику с фотоснимка, и, конечно же, Партр поставит свой автограф на любой из его книг. На лестнице раздались шаги, Шик прислушался, в его дверь постучали. Он положил фотографию на стол, остановил проигрыватель и пошел открывать. Он увидел перед собой черный кожаный комбинезон одного из сотрудников, рядом стоял второй. Сенешаль появился последним. В полутьме лестничной площадки по его красному комбинезону и черной каске то и дело пробегали какие-то отсветы.

– Ваше имя Шик? – спросил сенешаль.

Шик попятился, лицо его стало белым как мел. Он отступал все дальше от входной двери, пока не уперся спиной в стеллаж, где хранились все его сокровища.

– Что я сделал? – спросил он.

Сенешаль порылся в нагрудном кармане, вынул лист и прочел:

– «Принудительное взыскание налогов у мессера Шика с предварительной описью принадлежащего ему имущества. Полная его конфискация или даже частичная, осложненная нарушением неприкосновенности жилища. Оскорбление действием и публичное шельмование».

– Но… я уплачу налоги, – сказал Шик.

– Несомненно, – сказал сенешаль. – Потом вы их уплатите. Но прежде мы должны нанести вам оскорбление действием. А действие у нас такое длинное, что антракта вам не дождаться. Мы всегда выражаемся иносказательно, чтобы людей зря не волновать.

– Я сейчас отдам вам все свои деньги, – сказал Шик.

– Это само собой, – сказал сенешаль.

Шик подошел к столу и выдвинул ящик, где у него хранились новый сердцедер лучшей марки и никуда уже не годная полицебойка. Сердцедера на месте не оказалось, но полицебойка лежала как пресс-папье на стопке документов.

– Послушайте, – спросил сенешаль, – вы в самом деле ищете деньги, а не что-нибудь другое?

Сотрудники отошли на несколько шагов друг от друга и вынули свои уравнители. Шик выпрямился, сжимая в руке полицебойку.

– Берегитесь, шеф! – предупредил один из сотрудников.

– Нажимать на спусковой крючок? – спросил другой.

– Так просто я не дамся! – крикнул Шик.

– Хорошо, – сказал сенешаль. – Тогда мы конфискуем ваши книги.

Дуглас схватил с полки первый попавшийся том и грубым движением раскрыл его.

– Там чего-то написано, и только, – доложил он.

– Нарушайте неприкосновенность жилища! – приказал сенешаль.

Дуглас схватил книжку за переплет и стал ее трясти что было сил.

– Не смейте трогать!.. – завопил Шик.

– Послушайте, почему вы не пускаете в ход полицебойку? – спросил сенешаль. – Вы же слышали приказ, там есть пункт: нарушение неприкосновенности жилища.

– Оставьте книги!.. – взвыл Шик и прицелился, но курок дал осечку.

– Нажимать, шеф? – снова спросил сотрудник.

Переплет оторвался, и Шик кинулся к книге, отшвырнув сломанную полицебойку.

– Нажимайте, Дуглас! – приказал сенешаль, отступая к двери.

Оба сотрудника выстрелили одновременно, и Шик рухнул к их ногам.

– Приступать к оскорблению действием, шеф? – спросил второй полицейский.

Шик еще мог немного двигаться.

Он чуть приподнялся, опираясь на руки, и ему даже удалось встать на колени. Он обхватил живот руками, лицо его подергивалось, а проступивший пот заливал глаза. Глубокая ссадина перерезала лоб.

– Оставьте книги, – прохрипел он. Голос его пресекался.

– Мы их растопчем, – сказал сенешаль. – Я думаю, вы умрете через несколько секунд.

Голова Шика бессильно повисла, он безуспешно попытался оторвать подбородок от груди, но живот болел так нестерпимо, будто у него в кишках поворачивали трехгранные штыки. Наконец ему удалось упереть одну ногу ступней в пол, но другое колено решительно отказывалось разогнуться. Сотрудники подошли к книжным полкам, сенешаль же сделал два шага в сторону Шика.

– Не трогайте эти книги… – простонал Шик.

Кровь булькала у него в гортани, голова склонялась все ниже и ниже. Он уже не стискивал свой живот, а бесцельно взмахнул окровавленными руками, словно пытаясь опереться о воздух, и ничком упал на пол. Сенешаль перевернул его ногой. Шик больше не двигался, и его раскрытые глаза глядели куда-то далеко, за пределы комнаты. Лицо его было разделено пополам струйкой крови, стекавшей со лба.

– Топчите, Дугласы! – приказал сенешаль. – А этим шумофоном займусь я лично.

Проходя мимо окна, он увидел, что из первого этажа соседнего дома валом валят густые клубы дыма и медленно поднимаются к нему в форме гигантского гриба.

– Впрочем, тщательно топтать незачем, – добавил сенешаль. – Соседний дом горит. Не мешкайте, это главное! Следов все равно не останется. Но в отчете я отмечу проделанную вами работу.

Лицо Шика почернело. Лужа крови под ним застывала в форме звезды.

LX

Николя прошел мимо книжной лавки, которую Ализа подожгла предпоследней. Он знал, что его племянница в полном отчаянии, так как повстречал Колена, когда тот ходил наниматься на работу. О смерти Партра он тоже сразу узнал, потому что позвонил в свой клуб, и тут же бросился искать Ализу. Он хотел ее утешить, подбодрить и не отпускать от себя ни на шаг, пока она снова не станет веселой, как прежде. Николя все глядел на дом, в котором жил Шик, и вдруг увидел, как длинный и узкий язык пламени вырвался из витрины соседней книжной лавки, а стекло разбилось вдребезги, словно от удара молотком. Он обратил внимание на то, что у подъезда стоит полицейская машина. Как раз в этот момент шофер немного продвинул ее вперед, чтобы вывести из опасной зоны. Заметил он и черные фигуры сотрудников, застывших по обе стороны входной двери. Вскоре примчались пожарники. Их машина затормозила у книжной лавки с невообразимым скрипом. И Николя тем временем уже яростно сражался с замком. Наконец ударом ноги ему все же удалось высадить дверь, и он ринулся в лавку. Там все пылало. Тело хозяина было распростерто на полу, и к ногам его уже подобрался огонь. Рядом валялось его сердце, а чуть поодаль Николя нашел и сердцедер Шика.

Шары красного пламени перекатывались по лавке, а длинные огненные языки насквозь прошибали ее толстые стены, и Николя, чтобы сразу же не стать добычей огня, пришлось кинуться на пол и распластаться. Тут он почувствовал, что над ним пронеслась мощная воздушная волна, вызванная напористой струей, бьющей из гасильного аппарата пожарников. Гуденье пламени все нарастало по мере того, как струя била по нему, отсекая от пола; книги горели с сухим треском, пылающие странички пролетали над головой Николя противотоком струи, и, несмотря на разбушевавшийся вверху огонь, лежа на полу еще можно было дышать. Николя подумал, что Ализа вряд ли осталась в этой стихии огня, но он не видел двери, через которую она могла бы отсюда выбраться. А пламя под натиском пожарников тем временем быстро уползало все выше, оставляя внизу выжженное пространство. Среди кучек грязного мокрого пепла что-то сверкало ярче огня.

Дым в лавке очень быстро рассеялся, он весь ушел на верхний этаж. Книги уже не горели, но потолок пылал пуще прежнего. По обугленному полу больше не пробегали язычки пламени, только возле изогнутой огнем железной балки из-под пепла пробивался яркий свет.

Весь в саже с головы до ног, с трудом дыша, Николя пополз в ту сторону. Он слышал, как над ним грохотали сапоги пожарников. Он дополз наконец до этой искореженной железной балки и увидел копну ослепительно-белокурых волос. Огонь не смог их пожрать, потому что они сияли ярче огня. Николя спрятал их во внутренний карман пиджака и выбрался на улицу.

Он едва волочил ноги. Пожарники глядели ему вслед. Пламя бушевало теперь на верхних этажах дома, и пожарники собирались оцепить квартал, чтобы там все сгорело дотла, поскольку гасильную жидкость они уже израсходовали.

Николя шел по тротуару. Сунув правую руку в карман, он гладил лежащие там волосы Ализы и прижимал их к своей груди. Он услышал рокот обгоняющей его полицейской машины и заметил красный кожаный комбинезон сенешаля на заднем сиденье. Николя чуть-чуть отогнул борт пиджака, и яркий солнечный свет ударил ему в лицо, только запавшие глаза оставались в тени.

LXI

Колен уже видел впереди тридцатый опорный столб. С раннего утра он совершал обход подвала Золотого фонда. Ему вменялось в обязанность громко кричать при появлении грабителей. Подвал был огромный. Пройти его из конца в конец за день можно было только очень быстрым шагом. В середине подвала находилась бронированная камера, наполненная смертоносными газами, в которой медленно вызревало золото. Работа охранника хорошо оплачивалась, но только если ему удавалось обойти за смену весь подвал. А Колен чувствовал себя неважно, и, кроме того, в подвале было очень темно. Он то и дело невольно оглядывался и тем самым выбивался из графика, но сзади он не видел ничего, кроме крошечной светящейся точки электрической лампочки, которую уже давно миновал, и впереди – медленно увеличивающийся огонек той лампочки, к которой приближался.

Грабители приходили красть золото не каждый день, однако на контрольном пункте охраннику всегда надлежало появляться в точно обусловленное время, не то из его зарплаты удерживали в виде штрафа значительную сумму. Надо было строго соблюдать график движения по подвалу, чтобы оказаться на месте в случае появления грабителей. Они были весьма педантичными людьми и никогда не отступали от заведенного распорядка.

У Колена ныла правая нога. В подвале, выстроенном из твердого искусственного камня, пол был неровным и выщербленным. Когда Колен пересек восьмую белую черту, он прибавил шагу, чтобы вовремя оказаться у тридцатого столба. Он громко запел, подбадривая себя, но тут же умолк, потому что эхо посылало ему назад угрожающие рваные слова и к тому же на совсем другой мотив.

Ноги у него просто отваливались, но он шел не останавливаясь и наконец миновал тридцатый опорный столб. Он машинально обернулся, и ему почудилось что-то за спиной. На этом он потерял пять секунд и тут же сделал несколько торопливых шагов, чтобы их наверстать.

LXII

В гостиную уже нельзя было войти. Потолок опустился почти до пола, и между ними протянулись какие-то полурастительные, полуминеральные стебли, которые бурно разрастались в сыром полумраке. Дверь в коридор больше не открывалась. Оставался только узкий проход, который вел от входной двери прямо в комнату Хлои. Исида прошла первой, Николя двинулся за ней следом. Он был явно не в себе. Что-то распирало внутренний карман его пиджака, и он то и дело прижимал руку к груди.

С порога Исида оглядела комнату. Вокруг кровати по-прежнему стояли цветы. Хлоя с трудом удерживала в руках, бессильно лежащих на одеяле, большую белую орхидею, которая, впрочем, казалась бежевой в сравнении с прозрачной белизной ее кожи. Глаза у Хлои были открыты, но она едва шевельнулась, когда Исида присела возле нее. Николя взглянул на Хлою и отвернулся. А ему так хотелось ей улыбнуться. Он подошел и погладил ей руку. Потом он тоже сел. Хлоя медленно опустила веки и снова подняла их. Казалось, она была рада приходу друзей.

– Ты спала? – тихо спросила Исида.

Хлоя взглядом ответила, что нет. Исхудалыми пальцами искала она руку Исиды. Под левой ладонью Хлои притаилась мышка и посверкивала оттуда черными живыми глазками. Мышка проворно засеменила по одеялу к Николя. Он осторожно поднял ее, поцеловал в шелковистую мордочку, и мышка вернулась к Хлое. Время от времени дрожь пробегала по цветам, стоящим вокруг кровати, они увядали на глазах, а Хлоя слабела с каждым часом.

– Где Колен? – спросила Исида.

– Работа… – еле слышно выдохнула Хлоя.

– Не разговаривай, – сказала Исида. – Я по-другому буду задавать вопросы.

Она наклонила красивую голову к подушке, коснувшись прядью каштановых волос щеки Хлои, и осторожно поцеловала ее.

– Он работает в банке? – спросила она.

Хлоя опустила веки.

Из прихожей донеслись шаги, и в дверях показался Колен. В руках у него были свежие цветы, однако с работы его уволили. Грабители пришли слишком рано, да и вообще у него уже не было сил шагать. Но он пересиливал себя, старался как только мог, и вот он принес домой хоть немного денег и эти цветы.

Хлоя, казалось, теперь успокоилась, она почти улыбалась, и Колен, усевшись на кровать, придвинулся совсем вплотную к ней. Его любовь была ей уже непосильна, и он едва касался ее, боясь причинить ей лишние страдания. Потемневшими от работы пальцами он пригладил ее волосы.

Их теперь было четверо: Николя, Колен, Исида и Хлоя. Николя заплакал, потому что Шик и Ализа уже никогда не придут и Хлое было так плохо.

LXIII

Колену платили теперь много денег, но это уже ничего не меняло. Он должен был обходить по выданному ему списку многие квартиры и за сутки предупреждать указанных в нем людей о несчастьях, которые их ожидают.

Ежедневно он отправлялся и в бедные квартиры, и в богатые, поднимался по бесчисленным лестницам. Всюду его встречали очень плохо. Ему швыряли в лицо тяжелые, ранящие его предметы и жесткие, колючие слова, а потом выставляли за дверь. За это ему и платили, он добросовестно делал что положено. Он не бросал своей работы. Ведь это было единственное, что он умел делать, – терпеть, когда его выставляют за дверь.

Усталость снедала его, от нее костенели колени и проваливались щеки. Глаза его видели теперь только людские уродства. Он беспрестанно сообщал о бедах, которые случатся, а его беспрестанно гнали взашей с воплями, слезами, проклятьями.

Колен поднялся по лестнице, прошел по коридору и, постучав в дверь, тут же отступил на шаг. Когда люди видели его черную фуражку, они сразу же понимали, в чем дело, и в ярости накидывались на него, а он должен был все это молча сносить, за это он и получал деньги. Дверь отворили, он предупредил и поспешил уйти. Вслед ему полетело полено, оно угодило между лопаток. Он посмотрел в списке, кто там стоял следующим, и увидел свое имя. Тогда он кинул наземь свою фуражку и пошел по улице, и сердце его стало свинцовым, потому что он узнал, что завтра Хлоя умрет.

LXIV

Надстоятель разговаривал со Священком, Колен дождался конца их беседы и лишь тогда направился к ним. Он шел, как слепой, и то и дело спотыкался. У него перед глазами была Хлоя, недвижно лежащая на их брачной постели. Он видел ее матовую кожу, темные волосы и прямой нос, ее чуть выпуклый лоб, округлый и мягкий овал лица, ее опущенные веки, которые отторгли ее от этого мира.

– Вы пришли насчет похорон? – спросил Надстоятель.

– Хлоя умерла, – сказал Колен.

И он сам услышал, как говорит: «Хлоя умерла», но не поверил этому.

– Я знаю, – сказал Надстоятель. – Сколько денег вы намерены потратить на похороны? Вы, конечно, желаете, чтобы церемония была достойной.

– Да, – сказал Колен.

– Я могу вам предложить весьма пышный обряд стоимостью примерно в две тысячи инфлянков, – сказал Надстоятель. – Впрочем, если угодно, то можно и еще более дорогой…

– У меня всего лишь двадцать инфлянков, – сказал Колен. – Может быть, мне удастся раздобыть где-нибудь еще тридцать или сорок, но не сразу.

Надстоятель набрал в легкие воздух и выдохнул его с гримасой отвращения.

– Значит, вы рассчитываете на церемонию для бедных.

– Я и есть бедный… – сказал Колен. – И Хлоя умерла…

– Да, – сказал Надстоятель, – но перед смертью каждому человеку следует позаботиться о том, чтобы найти деньги на приличные похороны. Итак, у вас нет даже пятисот инфлянков?

– Нет, – ответил Колен. – Но я, пожалуй, мог бы увеличить сумму до сотни, если бы вы согласились дать мне рассрочку. Да понимаете ли вы, что это значит сказать самому себе: «Хлоя умерла»?

– Видите ли, – сказал Надстоятель, – я к таким вещам привык, так что на меня это впечатления не производит. Вообще-то говоря, мне надо было бы посоветовать вам искать утешения у Бога, но боюсь, что за такую мизерную плату его беспокоить не положено…

– Я и не буду его беспокоить, – сказал Колен. – Не думаю, что он мог бы мне чем-нибудь помочь, раз Хлоя умерла…

– Что-то вы зациклились на этой теме, – сказал Надстоятель. – Подумайте о… Ну, я не знаю, о чем… О чем угодно… Допустим, о…

– Скажите, а за сто инфлянков будут приличные похороны?

– Я даже не хочу этого обсуждать, – сказал Надстоятель. – Уж на полтораста монет вы, надо думать, все же расщедритесь.

– Мне придется вам их долго выплачивать.

– У вас есть работа… Вы мне напишите расписку…

– Я готов, – сказал Колен.

– В таком случае, – сказал Надстоятель, – вы, может быть, согласитесь на двести инфлянков, и тогда Священок и Пьяномарь будут за вас, а при ста пятидесяти они будут против вас.

– Нет, не смогу, – сказал Колен. – Не думаю, что эта работа будет у меня долго.

– Итак, мы останавливаемся на ста пятидесяти, – подвел итог Надстоятель. – И это весьма прискорбно, потому что церемония и в самом деле будет гнусная. Вы мне отвратительны, молодой человек, вы оказались таким скрягой.

– Прошу прощения, – сказал Колен.

– Ступайте писать расписку, – сказал Надстоятель и грубо его оттолкнул.

Колен налетел на стул. Надстоятель, пришедший в бешенство от этого шума, снова толкнул его в сторону тризницы и ворча пошел за ним следом.

LXV

Колен поджидал гробоносцев в прихожей своей квартиры. Оба явились, перепачканные с ног до головы, потому что лестница все больше разрушалась, но они были в такой старой и истлевшей форме, что лишняя дырка там или пятно дела не меняли. Сквозь лохмотья виднелись их нечистые, мосластые, поросшие рыжим волосом ноги. Гробоносцы поздоровались с Коленом, похлопав его по животу, как это предусмотрено в регламенте дешевых похорон. Прихожая напоминала теперь коридор в подвале. Им пришлось пригнуть голову, чтобы добраться до комнаты Хлои. Те, кто доставили гроб, уже ушли. Место Хлои занял теперь старый черный ящик, весь во вмятинах и помеченный порядковым номером. Гробоносцы подхватили его и, используя как таран, вышвырнули в окно. Гробы сносили на руках по лестнице только в тех случаях, когда за похороны платили более пятисот инфлянков.

«Так вот отчего, – подумал Колен, – ящик этот помят». И он заплакал, потому что Хлоя, должно быть, сильно ушиблась, а может, и разбилась от такого удара.

Потом Колену пришло на ум, что она уже ничего не чувствует, и он заплакал пуще прежнего. Ящик с грохотом упал на булыжник мостовой и раздробил ногу игравшему там ребенку. Пиная гроб ногами, гробоносцы подогнали его к тротуару и лишь тогда подхватили на руки и водрузили на катафалк. Это был очень старый фургон, выкрашенный в красный цвет; один из гробоносцев сел за руль.

За машиной шло очень мало народу: Николя, Исида, Колен да еще два-три незнакомых им человека. Фургон ехал довольно быстро, и им пришлось бежать, чтобы не отстать. Шофер горланил какие-то песни. Он вел машину молча, только если за похороны платили больше двухсот пятидесяти инфлянков.

Перед церковью катафалк остановился, но гроб с него так и не сняли, хотя все провожающие вошли внутрь для отпевания. Надстоятель с хмурым видом повернулся к ним спиной и невнятно начал панихиду. Колен стоял перед алтарем.

Он поднял глаза. Перед ним на стене висел крест с распятым Иисусом. Вид у Иисуса был скучающий, и тогда Колен спросил его:

– Почему Хлоя умерла?

– Мы к этому не имеем никакого отношения, – ответил Иисус. – Не поговорить ли нам о чем-нибудь другом?

– А кто имеет к этому отношение? – спросил Колен.

Они разговаривали тихо, и остальные не слышали их беседы.

– Уж во всяком случае не мы, – сказал Иисус.

– Я пригласил вас на свою свадьбу, – сказал Колен.

– Она удалась на славу, – сказал Иисус, – и я хорошо повеселился. Почему на этот раз вы дали так мало денег?

– У меня больше нет ни гроша, – сказал Колен, – а потом, это же не свадьба.

– Да, – сказал Иисус.

Казалось, он был смущен.

– Это совсем другое, – сказал Колен. – На этот раз Хлоя умерла… Я не могу подумать об этом черном ящике.

– Мм… – промычал Иисус.

Он глядел в сторону и, казалось, скучал. Надстоятель крутил трещотку и выкрикивал латинские стихи.

– Почему вы позволили ей умереть? – спросил Колен.

– О, не упорствуйте! – воскликнул Иисус.

Он чуть пошевелился, пытаясь поудобнее расположиться на кресте.

– Она была такой нежной, – сказал Колен. – Она никогда никому не причиняла зла, ни в помыслах, ни в поступках.

– Религия тут ни при чем, – процедил сквозь зубы Иисус и зевнул.

Он слегка тряхнул головой, чтобы изменить наклон тернового венца на своем челе.

– Я не знаю, в чем мы провинились, – сказал Колен. – Мы этого не заслужили.

Колен опустил глаза. Иисус ему не ответил. Тогда Колен снова посмотрел вверх. Грудь Иисуса мерно и неторопливо вздымалась, лицо дышало покоем, глаза были закрыты. Колен услышал, как из его ноздрей вырывается довольное посапыванье, словно мурлыканье сытого кота. В этот момент Надстоятель подпрыгнул сперва на одной ноге, потом на другой и задудел в трубу. На этом траурная церемония окончилась.

Надстоятель первым покинул алтарь и направился в тризницу, чтобы там переобуться в грубые кованные железом башмаки.

Колен, Исида и Николя вышли из храма и стали за катафалком.

Тут появились Священок и Пьяномарь, облаченные в богатые светлые ризы, и принялись освистывать Колена, и, как дикари, кто во что горазд, плясать вокруг фургона. Колен зажал уши, но протестовать не мог, потому что сам заказал погребенье для бедных. Он даже не шелохнулся, когда в него полетели пригоршни камней.

LXVI

Они долго шли по улицам вслед за машиной. Прохожие больше не оборачивались им вслед. Спускались сумерки. Кладбище для бедных находилось очень далеко. Катафалк подпрыгивал на выбоинах мостовой, а мотор громко и весело постреливал, словно выпускал праздничные петарды.

Колен уже ничего не слышал, он жил прошлым, иногда вдруг улыбка освещала его лицо, он вспоминал все. Николя и Исида шагали за ним следом. Исида время от времени касалась рукой плеча Колена.

Шоссе вдруг кончилось, и грузовик остановился. Впереди был водоем. Гробоносцы вытащили из фургона черный ящик. Колен впервые попал на это кладбище, оно было расположено на острове неопределенной формы, меняющейся в зависимости от уровня воды. Он смутно вырисовывался сквозь туман. Дальше катафалк ехать не мог. На остров вела длинная пружинящая серая доска, конец которой терялся в прибрежной дымке. Гробоносцы, ругаясь на чем свет стоит, поволокли ящик, и первый вступил на доску – она была такой узкой, что пройти по ней мог лишь один человек. Они несли черный ящик на перевязях из колбасомятных ремней, которые они накинули на себя. Заднему гробоносцу ремень так сдавил шею, что он стал задыхаться и посинел. На сером фоне густого тумана это выглядело удручающе. Колен двинулся за ним следом, затем на доску ступили Николя и Исида. Первый гробоносец нарочно топал по доске, сотрясая ее, раскачивал из стороны в сторону. Потом он исчез в испарениях, которые хлопьями поднимались от воды, подобные распущенному сахару в стакане сиропа. Их шаги звучали нисходящей гаммой, а доска все больше прогибалась по мере того, как они удалялись от ее конца. Когда же они добрались до самой ее середины, она стала ритмично касаться поверхности озера, симметричные волночки забурлили с обеих сторон и темная прозрачная вода почти ее затопила. Колен наклонился направо и посмотрел в глубину – ему почудилось, что он видит, как что-то белое колышется на дне. Николя и Исида тоже остановились; казалось, что все трое стоят прямо на воде. Гробоносцы продолжали идти вперед. Когда они все прошли две трети пути по доске, она, легонько хлюпнув, оторвалась от воды, и волночки стали постепенно угасать.

Гробоносцы вдруг припустились бегом, они громыхали башмаками по гулкой доске, а ручки черного ящика стучали о его стенки. Гробоносцы с ящиком оказались на острове намного раньше Колена и его друзей. Никого не дожидаясь, они двинулись по тропинке, с обеих сторон окаймленной живой изгородью из темнолистых кустов. Тропинка изгибалась по унылой равнине причудливыми тоскливыми синусоидами, почва была пористой и рассыпчатой. Постепенно тропинка расширялась, листья кустарника становились все более серыми, и прожилки их бархатистой плоти стали отливать золотом. Высокие, гибкие деревья перекидывали ветви с одной стороны дороги на другую, и свет, пробившийся сквозь этот свод, терял яркость, становился белесым. Дальше дорога разветвлялась на несколько тропок. Гробоносцы не колеблясь свернули направо, Колен, Исида, Николя торопились изо всех сил, стараясь их догнать. Не было слышно в деревьях птичьего щебета, вообще ниоткуда не доносилось никаких звуков, только серые листья иногда отрывались и тяжело шмякались на землю. Дорожка петляла. Гробоносцы злобно лягали стволы, и их кованые башмаки оставляли на губчатой коре глубокие синеватые рубцы. Кладбище находилось в центре острова. Если взобраться на валун, то за чахлыми деревьями вдалеке, ближе к другому берегу, можно было видеть небо, перечеркнутое темными полосами, – это планеры медленно пролетали над лугами, поросшими звездчаткой и диким укропом.

Гробоносцы остановились у края глубокой ямы и принялись раскачивать гроб Хлои, распевая во весь голос: «Эй, ухнем!..» А потом они нажали на защелку. Крышка гроба откинулась, и что-то с глухим стуком упало в яму. Второй гробоносец при этом рухнул на землю, полузадушенный колбасомятным ремнем, потому что не успел вовремя скинуть петлю с шеи. В этот момент к яме подбежали Колен и Николя. Запыхавшаяся Исида спотыкалась, не поспевая за ними. И тут вдруг из-за холмика вышли Священок и Пьяномарь, оба в замасленных спецовках, и, завыв по-волчьи, принялись кидать землю и камни в могилу.

Колен стоял на коленях. Он закрыл лицо руками. Камни с грохотом сыпались в яму. Священок, Пьяномарь и оба гробоносца схватились за руки и хороводом закружились вокруг нее, а потом ни с того ни с сего опрометью бросились к дороге и, отплясывая фарандолу, скрылись из виду. Священок трубил в большой крумгорн, и хриплые звуки долго вибрировали в мертвом воздухе. Земля в могильной яме начала постепенно осыпаться, и через две-три минуты тело Хлои исчезло.

LXVII

Серая мышка с черными усиками, сделав невероятное усилие, успела выскочить из комнаты, прежде чем потолок рухнул на пол. Плотные сгустки какой-то инертной массы винтом вырвались из щелей. Мышка помчалась по темному коридору к передней, стены которой тряслись и сдвигались, и ей удалось юркнуть под входную дверь. Попав на лестницу, она кубарем скатилась по ступеням и только на тротуаре остановилась. На секунду замерла в нерешительности, потом, сообразив, куда идти, двинулась в сторону кладбища.

LXVIII

– Нет, – сказала кошка. – В самом деле мне нет никакого резона за это браться.

– А зря, – сказала мышка. – Я еще достаточно молода, и меня всегда хорошо кормили, даже в последние дни.

– Но меня тоже хорошо кормят, – возразила кошка, – и кончать с собой я лично не собираюсь. Одним словом, на меня не рассчитывай.

– Ты так говоришь, потому что его не видела.

– А что он сейчас делает? – спросила кошка.

Впрочем, это, собственно говоря, ее мало интересовало. Было жарко, и шерсть на ней так и лоснилась.

– Он стоит на берегу и ждет, а когда решает, что пора, идет по доске и останавливается на ее середине. Он там что-то высматривает в воде…

– Ну, он мало чего там высмотрит, – сказала кошка. – Вот разве что лилию.

– Да, он ждет, пока лилия не всплывет, чтобы ее убить…

– Просто бред какой-то. Все это не представляет никакого интереса.

– …А когда этот час проходит, он возвращается на берег и все глядит на ее фотографию.

– Он никогда не ест?

– Нет, – ответила мышка. – И слабеет час от часу, я не могу этого пережить. В один из ближайших дней он наверняка оступится на доске.

– А тебе-то что? – спросила кошка. – Выходит, он несчастен?..

– Он не несчастен, он страдает. Вот именно этого я и не могу вынести. И он непременно упадет в воду, он слишком низко наклоняется.

– Хорошо, – сказала кошка. – Если так обстоит дело, я готова оказать тебе услугу, но сама не знаю, почему я сказала: «Если так обстоит дело», я все равно ничего не понимаю.

– Ты очень добра, – сказала мышка.

– Сунь мне голову в пасть и жди.

– Сколько ждать?

– Пока кто-нибудь не наступит мне на хвост, – сказала кошка, – чтобы сработал рефлекс. Но не бойся, поджимать хвост я не буду, так что долго ждать не придется.

Мышка раздвинула кошке челюсти и, засунув ей голову в пасть, подставила свою шею под ее острые зубы. Но тут же выскочила назад.

– Ты что, акулы нажралась, что ли?

– Слушай, если тебе не нравится запах, можешь катиться на все четыре стороны, – сказала кошка. – И вообще, мне надоела вся эта история. Устраивайся как хочешь.

– Брось обижаться, – сказала мышка.

Она зажмурила свои маленькие глазки и снова сунула голову в пасть. Кошка осторожно опустила острые резцы на мягкую серую шейку. Ее усы перепутались с усами мышки. Потом она распустила свой мохнатый хвост и вытянула его поперек тротуара.

А по улице, распевая псалом, шли одиннадцать слепых девочек из приюта Юлиана Заступника.

Мемфис, 8 марта 1946 г.

Давенпорт, 10 марта 1946 г.

Осень в Пекине

А

Лица, не изучившие данного вопроса, могут позволить ввести себя в заблуждение.

Лорд Рэглан. Табу инцеста. Изд. Пайо, 1935, с. 145

1

Амадис Дюдю не слишком уверенно шагал по узенькой улочке, являвшей собой самый длинный из наикратчайших путей к остановке девятьсот семьдесят пятого автобуса. Ему приходилось ежедневно отдавать кондуктору три с половиной билетика, чтобы спрыгивать с подножки на ходу между остановками. Амадис пощупал карман жилета, определяя, хватит ли билетов. Пожалуй, хватит. На мусорной куче сидела птица и, барабаня клювом по трем пустым консервным банкам, выстукивала начало русской «Дубинушки». Амадис остановился. Птица взяла фальшивую ноту и, злобно ругаясь сквозь стиснутый клюв нецензурными птичьими словами, снялась и полетела прочь. Амадис двинулся дальше, насвистывая продолжение мелодии, но тоже сфальшивил и разразился бранью.

Светило солнце – так, кое-где. Во всяком случае, перед Дюдю улица сияла нежным светом, отраженным в жирной, скользкой мостовой. Только он все равно не мог этого видеть: улица сворачивала сначала вправо, потом влево. На порогах, поводя неохватными рыхлыми прелестями, вырастали женщины с помойными ведрами в руках; их пеньюары распахивались над впечатляющим отсутствием добродетели. Женщины вытряхивали мусор себе под ноги и все разом принимались колотить по днищу. Заслышав барабанную дробь, Амадис привычно подстроился в такт. Он потому и любил эту улочку, что она напоминала ему военную службу с америкашками, когда все обжирались арахисовой пастой в жестяных банках, вроде тех, по которым долбила птица; только банки были побольше. Мусор, вываливаясь из ведер, поднимал тучи пыли, но Амадису это нравилось, потому что сразу становились видны солнечные лучи. Он поравнялся с красным фонарем на большом здании под номером шесть, где в целях конспирации жили переодетые полицейские. (На самом деле это был комиссариат; а чтобы кто чего не подумал, на ближайший бордель повесили фонарь синего цвета.) Красный фонарь был ориентиром, по которому Амадис определил, что время приближается к восьми двадцати девяти. Значит, до автобусной остановки еще минута, что равняется шестидесяти шагам – по секунде каждый. Но он делал пять шагов каждые четыре секунды… Расчеты оказались столь сложны, что вскоре растворились в его мозгу и были впоследствии выведены из организма вместе с мочой, звонко заструившейся в фарфоровую белизну унитаза. Впрочем, это произошло много позже.

На остановке девятьсот семьдесят пятого уже стояли пять человек, которые мгновенно загрузились в подошедший автобус. Дюдю кондуктор впустить отказался, хотя тот протянул ему бумажку, взглянув на которую каждый дурак сразу бы понял, что он действительно шестой пассажир. Тем не менее автобус ушел без него, так как свободных мест было только пять; в доказательство автобус четырежды пукнул, силясь сдвинуться с места. Наконец он отъехал от остановки, волоча заднюю часть по ухабистой мостовой и высекая снопы искр. Некоторые водители (обычно те, что ехали следом) любили совать под хвост впереди идущему автобусу кремни, чтобы полюбоваться фейерверком.

Перед самым носом Амадиса остановился следующий девятьсот семьдесят пятый. Он был набит битком и тяжело дышал. Из автобуса вылезла дородная дама с ухватом и маленьким, едва живым господином, тащившим этот ухват. Дюдю вцепился в поручни и протянул свой посадочный талон, но кондуктор ударил его по пальцам компостером.

– Отпустите автобус! – сказал он.

– Но ведь вышло три человека! – возмутился Дюдю.

– Они были сверх нормы, – доверительно сообщил кондуктор и гаденько подмигнул.

– Вранье все это! – снова возмутился Дюдю.

– А вот и не вранье! – сказал кондуктор и высоко подпрыгнул, чтобы достать до сигнального шнура. Он подтянулся, показал Амадису задницу, и водитель дал газ, потому что шнур тоненькой розовой тесемкой был соединен с его ухом.

Амадис взглянул на часы и сказал: «У-у-у!», в надежде, что стрелки, испугавшись, пойдут вертеться вспять. Но послушалась только секундная стрелка, а две другие невозмутимо продолжали свой путь. Дюдю стоял посреди дороги и смотрел вслед автобусу, когда подошел следующий и дал ему под зад буфером. Амадис упал. Водитель остановил автобус прямо над ним, открыл горячий кран и оросил шею несчастного кипятком. Тем временем двое пассажиров, стоявших в очереди за Дюдю, поднялись в салон. Дюдю вскочил на ноги и увидел, что автобус уже ушел. Шея у него горела, в груди клокотал гнев; теперь он наверняка опоздает.

К остановке подошли еще четыре человека и взяли в автомате посадочные талоны. Затем подошел пятый, молодой здоровяк, и вместе с талоном получил струю одеколона, которая по распоряжению Компании причиталась каждому сотому пассажиру. Заорав не своим голосом, здоровяк бросился бежать не разбирая дороги, ведь что ни говори, а получить в глаз струю почти чистого спирта довольно-таки больно. Он выскочил на мостовую, по которой обратным рейсом ехал девятьсот семьдесят пятый. Чтобы положить конец нечеловеческим страданиям бедняги, автобус раздавил его, и все увидели, что недавно тот ел клубнику.

Тут как раз подкатил четвертый автобус с несколькими свободными местами. Женщина, ставшая в очередь значительно позже Амадиса, проворно сунула кондуктору свой талон.

– Миллион пятьсот шесть тысяч девятьсот третий! – громко провозгласил кондуктор.

Амадис сделал шаг вперед:

– У меня девятисотый…

– Прекрасно. А где первый и второй?

– У меня четвертый, – сказал какой-то господин.

– У нас пятый и шестой, – откликнулись рядом.

Амадис успел уже юркнуть в автобус, когда кондуктор схватил его за шиворот:

– Вылезайте. Вы нашли талон на дороге, так ведь?

– Да-да, мы видели! – закричала очередь. – Он лазил за ним под автобус.

Кондуктор выпятил грудь колесом и спихнул Дюдю с подножки, пронзив ему левое плечо презрительным взглядом. Амадис запрыгал от боли, а четверо пассажиров втиснулись в автобус, и тот поехал дальше, стыдливо съежившись.

Пятый автобус проехал мимо полным-полнехонек, а счастливчики, что сидели внутри, высунули язык, дразня Дюдю и всех ожидавших на остановке. Кондуктор даже плюнул в его сторону, но не принял во внимание скорость, и плевок так и не долетел до земли. Амадис попытался отбить его на лету щелчком, да промахнулся. Он весь покрылся испариной от злости; когда шестой и седьмой автобусы проехали мимо, оставив его на тротуаре, он решился идти пешком: сядет на следующей остановке – там многие выходят.

Дюдю нарочно шел не разбирая дороги: пусть все видят, что он кипит гневом. Пройти ему надо было метров четыреста, и за это время его обогнали несколько девятьсот семьдесят пятых, почти пустых. Когда же он достиг наконец зеленой будки, что за десять метров от остановки, вдруг невесть откуда вынырнули семь молодых кюре и десять школьников с хоругвями и разноцветными лентами. Они окружили автобусную остановку и выставили два просвиромета, чтобы у окружающих пропала охота ехать на автобусе. Дюдю силился вспомнить пароль, но он так давно бросил изучать катехизис, что нужное слово никак не приходило на ум. Тогда он сделал попытку подкрасться задом-наперед и получил в спину скомканную облатку. Удар был такой силы, что у Дюдю перехватило дыхание и он зашелся кашлем. Кюре ликовали и суетились вокруг просвиромета, продолжавшего плеваться снарядами. Подъехало два девятьсот семьдесят пятых, и дети расселись по свободным местам. Во втором автобусе еще было куда приткнуться, но один из кюре остался на ступеньках и не дал Дюдю подняться. Когда же Амадис повернулся, чтобы взять новый посадочный талон, на остановке уже стояли шесть человек.

Он отступил и кинулся со всех ног к следующей остановке. Далеко впереди замелькал искрящийся хвост девятьсот семьдесят пятого. Амадис бросился ничком на тротуар: кюре направил просвиромет в его сторону, и над головой у него со звуком горящего шелка прошелестела облатка, угодившая в сток.

Амадис поднялся. Он был весь в грязи и уже сомневался, стоит ли идти на работу в таком виде. Но что скажут всевидящие табельные часы? А тут еще заныла портняжная мышца. Пытаясь унять боль, он всадил себе в щеку булавку (в свободное от работы время Амадис увлекался трудами по акупунктуре доктора Ботина д’Охмурана); к несчастью, он ошибся точкой и излечился от нефрита голени, которого, впрочем, у него еще не было, но теперь, если и будет, то не скоро. Когда Дюдю подошел к следующей остановке, то увидел толпу, враждебной стеной окружившую автомат.

Он остановился в некотором удалении и, воспользовавшись минутой спокойствия, попытался рассуждать здраво:

– с одной стороны, если опять отправиться пешком до следующей остановки, то не имеет смысла вообще садиться в автобус, потому что тогда опоздаешь настолько…

– с другой стороны, возвращаться тоже опасно: обязательно налетишь на кюре;

– и наконец, с третьей стороны, очень хочется прокатиться в автобусе.

На этом этапе рассуждений Амадис громко расхохотался, потому что, не желая форсировать события, он ловко избежал логического заключения. Посему он отправился пешком до следующей остановки и еще старательней не разбирал дороги, дабы никто не усомнился, что гнев его готов выплеснуться наружу.

Когда он почти дошел до столба с металлической табличкой, очередной автобус хрюкнул ему в самое ухо. На остановке никого не было. Амадис поднял руку, но слишком поздно. Водитель не заметил его, весело нажал на педаль и промчался мимо.

– Черт бы его побрал! – сказал Амадис Дюдю.

– Это точно, – согласился подошедший господин.

– Уверен, что они это делают нарочно, – возмущенно продолжал Амадис.

– Да? Хм… Вы полагаете, нарочно?

– Убежден, – сказал Дюдю.

– Без тени сомнения? – спросил господин.

– Ни на секунду не кривя душой.

– И готовы в этом поклясться?

– Чтоб я сдох, – заверил его Дюдю. – Ежу понятно! Чего тут думать! И поклянусь, если надо. Так его разэдак!

– Тогда клянитесь, – сказал господин.

– Клянусь! – произнес Дюдю и плюнул в ладонь, которую подставил ему господин.

– Каков мерзавец! – взревел тот. – Он оклеветал водителя девятьсот семьдесят пятого автобуса! Вы заплатите за это штраф.

– Ах так?! – сказал Дюдю, окончательно выходя из себя вслед за распиравшим его негодованием.

– Я принимал присягу, – заявил господин и перевернул фуражку козырьком вперед. Это был инспектор девятьсот семьдесят пятого маршрута.

Амадис стрельнул глазами направо, налево и, услышав знакомое рычание мотора, бросился вперед, рассчитывая вскочить в подходивший автобус. Вскочить-то он вскочил, но так неудачно, что проломил заднюю площадку и, пролетев насквозь, основательно вмялся в асфальт. Едва он успел пригнуть голову, как над ним проплыл автобусный зад. Инспектор извлек Дюдю из мостовой и заставил-таки заплатить штраф. За это время мимо проползли еще два автобуса. Увидав такое безобразие, Амадис стремглав кинулся к следующей остановке. Это, конечно, более чем странно, но именно так все и было.

Дюдю благополучно достиг остановки, где с удивлением обнаружил, что до конторы осталось метров триста. Какой смысл садиться в автобус?..

Тогда он пересек улицу и пошел по тротуару в обратную сторону до того места, откуда стоило ехать на автобусе.

2

Довольно скоро Амадис добрался до отправной точки своего ежедневного маршрута и решил идти дальше, так как плохо знал, что находится в той стороне. А в той части города, как ему казалось, было на что посмотреть. Он ни на минуту не забывал о своей главной цели – автобусе, – но хотел обернуть себе на пользу досадные препоны, которые судьба расставляла на его пути с самого утра. Маршрут девятьсот семьдесят пятого пролегал почти по всей длине улицы, и взору Амадиса открывались прелюбопытнейшие вещи. Возмущение еще не улеглось у него в груди, и, чтобы снизить артериальное давление, дошедшее до критической точки, он начал считать деревья – только постоянно сбивался. Чтобы легче было шагать, он выстукивал на левой ляжке модные военные марши. Вскоре Амадис вышел на просторную площадь, окруженную зданиями, построенными еще в эпоху средневековья и с тех пор значительно постаревшими. Здесь находилась конечная девятьсот семьдесят пятого. Амадис воспрянул духом и легко, как маятник часов, взлетел по ступенькам на дебаркадер. Служитель уже обрезал трос и едва сдерживал рвущуюся вперед машину; Амадис шагнул в салон и почувствовал, как автобус пришел в движение.

Он оглянулся и заметил, что конец швартова хлестнул служителя по лицу, оторвав тому кусочек носа, который тут же упорхнул прочь, трепеща крылышками наподобие чесоточного клеща.

Мотор миролюбиво мурлыкал: он только что получил целую тарелку костей морского коттуса. Амадис забрался в правый угол заднего сиденья и блаженно озирал пустоту салона. На площадке кондуктор рассеянно вертел машинку для продырявливания билетов. Он подсоединил ее к пятинотной механической балалайке, и от заунывной мелодии Амадиса начало клонить в сон. Он смутно слышал, как, внося разнообразие в скучный напев, автобус скребет задом по мостовой и как трещат, вспыхивая и угасая, высекаемые искры. Играя ослепительными красками, мимо проплывали лавочки и магазины. Дюдю нравилось ловить собственное отражение в их огромных окнах, но когда он заметил, что, пользуясь своим удобным положением, оно норовит заслонить все, что выставлено в витринах, то покраснел как рак и повернулся в другую сторону.

Дюдю не находил ничего странного в том, что автобус едет без остановок: в этот утренний час никто уже не спешит на работу. Кондуктор заснул, сполз на пол и пытался улечься поудобнее. Необоримый сон все сильней одолевал Дюдю, он пожирал его изнутри, как ненасытная хищная рыба. Амадис подобрал вытянутые ноги и положил их на соседнее сиденье. Деревья сверкали на солнце под стать витринам; их яркие листья шуршали по крыше автобуса, будто водоросли по корпусу маленькой яхты. Автобусная качка ни на секунду не утихала, уютно баюкала. Амадис заметил, как мимо проехала его контора, но это нимало его не обеспокоило, и он погрузился в забытье.

Когда он проснулся, автобус все еще ехал. Начинало смеркаться. Амадис стал смотреть на дорогу. По обеим сторонам тянулись каналы с серой водой; он узнал Национальный погрузочно-десантный тракт и залюбовался его видом. Вот только хватит ли ему билетиков заплатить за проезд? Он обернулся и поглядел на кондуктора. Тот был поглощен широкоформатным эротическим сном и так метался, что в конце концов обвился спиралью вокруг никелированного столбика, подпиравшего крышу. И продолжал спать. Амадис подумал, что работа кондуктора, должно быть, не из легких, и встал, чтобы размять затекшие ноги. Судя по всему, автобус так ни разу и не остановился: в салоне ни души, гуляй не хочу. Сначала Амадис прошел вперед, затем вернулся. Нога его коснулась ступеньки, и этот звук разбудил кондуктора. Он вскочил на колени и судорожно завертел ручку своего прибора, целясь и приговаривая: «Та-та-та…»

Амадис хлопнул его по плечу и тут же получил очередь в живот. Пришлось показать «чурики»; к счастью, это была игра. Кондуктор протер глаза и встал на ноги.

– Куда это мы едем? – спросил Амадис.

Кондуктор (его звали Дени) только развел руки.

– Это никому неведомо, – сказал он. – У нас шофер номер двадцать одна тысяча двести тридцать девять. Он сумасшедший.

– Ну и что? – спросил Амадис.

– А то, что никогда не знаешь, куда его занесет. В этот автобус никто не садится… Вы-то как сюда попали?

– Как все попадают.

– Понятно, – сказал кондуктор. – Что-то я задремал нынче утром.

– Так вы что, меня даже не видели? – удивился Амадис.

– Тоска с этим психом, – продолжал кондуктор. – И сказать-то ему ничего нельзя: не врубается. Идиот, одним словом, и ничего тут не попишешь.

– Жаль беднягу, – сказал Амадис. – Кошмарная история.

– Разумеется, – согласился кондуктор. – Ведь мог бы человек рыбу удить, а чем вместо этого занимается?..

– Автобус водит, – уточнил Амадис.

– Вот именно. А вы, как я погляжу, парень с головой.

– Чего ж это он умом тронулся?

– А кто его знает? Мне везет на чокнутых шоферов. Как по-вашему, это смешно?

– М-да, веселого мало, – посочувствовал Амадис.

– Это все Компания виновата, – сказал кондуктор. – Да что с них взять, там все подряд психи.

– Но вы держитесь молодцом, – подбодрил его Амадис.

– О, я совсем другое дело, – объяснил кондуктор. – Понимаете ли, я абсолютно нормальный.

И его обуял такой отчаянный приступ смеха, что он едва не задохнулся. Амадису стало слегка не по себе: кондуктор повалился на пол, полиловел, затем побелел и, наконец, замер, скрюченный судорогой. Впрочем, Дюдю вскоре понял, что это чистой воды притворство: кондуктор ему подмигивал. На закатившихся глазах это выглядело очень красиво. Прошло еще несколько минут, и кондуктор встал.

– Я большой хохмач, – сказал он.

– Ничего удивительного, – ответил Амадис.

– Хохмачи разные бывают, – продолжал кондуктор. – Бывают грустные хохмачи. А я веселый. Без этого поди поезди с таким водилой, как у меня!

– А что это за дорога?

Кондуктор недоверчиво глянул на Амадиса:

– А вы разве не узнали? Это же Национальный погрузочно-десантный тракт. Мы через два раза на третий по нему ездим.

– Куда же мы приедем?

– Так я вам и сказал! Если я болтаю, любезничаю, дурака валяю, это еще не значит, что меня можно купить со всеми потрохами.

– Я и не собираюсь вас покупать… – начал было отнекиваться Амадис.

– Во-первых, – возразил кондуктор, – если бы вы действительно не узнали дорогу, то давно бы уже спросили, где мы. Ipso facto[2].

Амадис ничего не ответил, и кондуктор продолжал:

– Во-вторых, раз вы ее узнали, то должны знать, куда она ведет… И в-третьих, у вас нет билета.

Он старательно рассмеялся. Амадис почувствовал себя весьма неуютно: у него действительно не было билета.

– Вы же сами их продаете, – сказал он.

– Прошу прощения, – возразил кондуктор. – Я продаю билеты на нормальных маршрутах. А тут уж, извините…

– Что же мне делать? – спросил Амадис.

– Да ничего.

– Но мне нужен билет.

– Потом заплатите, – сказал кондуктор. – Может, он нас вывалит в канал. А? Так что держите пока ваши денежки при себе.

Амадис решил не настаивать и переменил тему разговора:

– Как вы думаете, почему эту дорогу назвали Национальным погрузочно-десантным трактом?

Произнося название, Амадис запнулся, испугавшись, что кондуктор снова рассердится. Но тот с грустным видом уставился себе под ноги, руки его повисли вдоль тела, и он даже не думал их поднимать.

– Вы не знаете? – снова спросил Амадис.

– Если я отвечу, вам все равно легче не станет, – тихо проговорил кондуктор.

– Да нет, напротив, – попытался взбодрить его Дюдю.

– Что ж, тогда скажу: я ничегошеньки про это не знаю. Ну вот нисколечко. Потому что никто не знает, можно ли куда-нибудь погрузиться, следуя по этой дороге, или нельзя.

– Куда хоть она ведет?

– Смотрите сами, – сказал кондуктор.

Амадис увидел на обочине столб с эмалированной табличкой, на которой белыми буквами было отчетливо выведено: «Эксопотамия», а еще стрелочка и цифры, обозначающие измерения.

– Значит, мы едем туда? – оживился Амадис. – Выходит, до нее можно добраться по суше?

– А то как же! – заверил его кондуктор. – Надо только кругаля малость дать да в штаны не наложить со страху.

– Это еще почему?

– А потому, что нам потом головомойку устроят. За бензин-то, поди, не вы платите?

– Как по-вашему, с какой скоростью мы едем?

– К утру доберемся, – успокоил кондуктор.

3

Часов около пяти утра Амадису Дюдю пришла в голову мысль, что пора бы уже проснуться. Когда мысль перешла в действие, он обнаружил, что сидит в крайне неудобной позе и что у него чертовски ломит спину. Во рту было вязко, как бывает, если не почистишь зубы. Амадис встал и сделал несколько движений, чтобы придать своим членам привычное положение. Затем, стараясь не попасть в поле зрения кондуктора, приступил к неотложному утреннему туалету. Кондуктор лежал между сиденьями и дремал, не переставая вертеть ручку механической балалайки. Уже совсем рассвело. Узорчатые шины пели, скользя по дороге, как нюрнбергские музыкальные волчки в радиоприемниках. Мотор, уверенный, что в нужное время получит свою обычную тарелку рыбы, однообразно мурлыкал. Со скуки Амадис занялся прыжками в длину. После очередного разбега он приземлился точнехонько на живот лежащего кондуктора, но тут же подскочил с такой силой, что припечатался затылком к крыше автобуса, а затем мешком рухнул вниз и оказался верхом на подлокотнике: одна нога задралась на сиденье, другая вытянулась вдоль прохода. Как раз в этот момент он увидел за окном табличку с надписью: «Эксопотамия» и цифру «2», обозначавшую измерение, Амадис ринулся к звонку и нажал на кнопку один раз – но зато как! Автобус затормозил и встал на краю дороги. Кондуктор успел подняться и как ни в чем не бывало занял свое привычное место позади слева, у шнура; спесь с него как рукой сняло – уж очень болел живот. Амадис пробежал по салону и резво соскочил с подножки. Здесь он нос к носу столкнулся с водителем. Тот вылез из кабины и шел посмотреть, что происходит. Он грозно надвинулся на Амадиса:

– Ну наконец до кого-то доперло позвонить! Не прошло и суток!

– Да, – сказал Амадис, – дорога оказалась неблизкой.

– Чтоб вам всем! Три тысячи чертей! – не унимался водитель. – Всякий раз, как сажусь за руль девятьсот семьдесят пятого, мне приходится дуть без остановок – никто не звонит. Иной раз так и вернешься ни с чем. Разве это работа, я вас спрашиваю?

Кондуктор за его спиной подмигивал и вертел пальцем у виска, предупреждая Амадиса, что спорить не стоит.

– Может быть, пассажиры просто забывают? – предположил Амадис, видя, что водитель ждет ответа.

Тот лишь усмехнулся:

– Сами знаете, что это не так. Вы ведь позвонили. Гнуснее всех… – Тут он придвинулся ближе, и кондуктор, почувствовав себя лишним, скромно удалился. – …Гнуснее всех этот кондуктор, – доверительно сообщил водитель.

– Пожалуй, – сказал Амадис.

– Он терпеть не может пассажиров. Он нарочно подстраивает так, чтобы в автобус никто не садился, и никогда не звонит. Это я знаю наверняка.

– В самом деле, – согласился Дюдю.

– Между нами говоря, он чокнутый, – сказал водитель.

– Вот-вот… – пробормотал Амадис. – Мне он тоже показался странным.

– Они все чокнутые в этой Компании.

– Ничего удивительного!

– Но я их всех во как держу! – сказал водитель. – В стране слепых и кривой – король. У вас есть нож?

– Только перочинный.

– Дайте-ка сюда.

Амадис протянул ему нож. Выдвинув самое большое лезвие, тот всадил его себе в глаз. Потом повернул. Он очень мучился и сильно кричал. Амадис в ужасе бежал, прижав локти к туловищу и высоко поднимая колени: заодно и зарядку сделать. Миновав заросли «колючкис верблюжатис», он обернулся. Водитель сложил нож и спрятал его в карман. Издалека было видно, что кровь течь перестала. Глаз был прооперирован очень чисто, на нем теперь красовалась черная повязка. По автобусу взад-вперед расхаживал кондуктор, его силуэт мелькал за стеклами. Он остановился и посмотрел на часы. Водитель сел за руль. Подождав еще немного, кондуктор снова взглянул на часы и несколько раз дернул шнур; это был сигнал, что все места заняты, и тяжелая машина тронулась с места под нарастающий рокот мотора. Из-под капота взметнулись искры. Потом рев мотора стал глуше, тише и, наконец, совсем стих. В тот же миг автобус исчез из виду. Амадис Дюдю приехал в Эксопотамию, не истратив на дорогу ни единого билетика.

Он пошел вперед, не рискуя задерживаться на остановке – вдруг кондуктор спохватится и вернется. Уж очень не хотелось тратить деньги.

B

Бледный как смерть, в комнату проскользнул капитан жандармерии (он опасался выстрела).

Морис Лапорт. История Охранки. Изд. Пайо, 1935, с. 105

1

Клод Леон услыхал, как на левом фланге трубным голосом пропел будильник, и проснулся, чтобы прислушаться внимательней. Осуществив задуманное, он снова заснул – случайно – и окончательно проснулся только через пять минут – тоже непреднамеренно. Он посмотрел на фосфоресцирующий циферблат, сделал для себя вывод, что уже пора, и скинул простыню. Любовно прижимаясь, она вновь скользнула вверх по его ногам и обвилась вокруг тела. В комнате было темно, светлый треугольник окна еще не проступил. Клод ласково погладил простыню; она перестала ерзать и выпустила его из своих объятий. Клод сел на край кровати, левой рукой потянулся зажечь лампу и в очередной раз убедился, что лампа находится справа. Он вытянул правую руку и, как всегда, наткнулся на деревянное изголовье.

– Отпилю его когда-нибудь, – сердито процедил он сквозь зубы.

Но зубы неожиданно раздвинулись, и голос прозвучал в полную силу.

«Тьфу ты! – подумал Клод. – Сейчас весь дом перебужу».

Он напряг слух и различил ритмичную пульсацию: пол и стены дышали легко и размеренно, Клод успокоился. По периметру оконной шторы стали заметны серые полоски дневного света: с улицы пробивалось бледное зимнее утро. Клод Леон вздохнул; ноги его тем временем нащупали шлепанцы. Сделав над собой усилие, он встал. Из его расширенных пор нехотя, с присвистом спящей мышки выходил сон. Клод подошел к двери, но, прежде чем включить свет, развернулся лицом к зеркалу платяного шкафа. Накануне вечером он потушил лампу внезапно, как раз в тот момент, когда строил рожу собственному отражению. Теперь, прежде чем идти на работу, он хотел увидеть эту рожу еще раз. Он решительно повернул выключатель. Вчерашнее отражение было на месте. При виде его Клод громко расхохотался. Впрочем, под действием света изображение быстро померкло, и в зеркале появился утренний Клод Леон, отвернувшийся от шкафа и собирающийся побриться. Он спешил, чтобы прибежать в контору раньше своего начальника.

2

К счастью, жил он неподалеку от Компании. Это зимой – к счастью. Летом же дорога получалась слишком короткой. Надо было пройти триста метров по проспекту Жака-Лемарша на (с 1857-го по 1870-й этот достойный муж инспектировал контрибуции, а прославился как героический защитник баррикады: он оборонял ее в одиночку, сдерживая натиск прусской армии; в конце концов они его одолели, зайдя с тылу; прижатый к высоченной баррикаде, которую он отстаивал до последнего, бедняга дважды выстрелил себе в рот из винтовки Шаспо; кроме того, отдачей ему оторвало правую руку). Клод Леон живо интересовался мельчайшими подробностями истории и в ящике своего стола хранил полное собрание доктора Кабанеса, переплетенное в черный коленкор наподобие бухгалтерских книг.

От холода на краю тротуара позвякивали красные ледышки, а женщины сучили ногами под короткими бумазейными юбками. На ходу Клод бросил «добрый день» вахтеру и, заранее робея, подошел к решетке лифта в стиле Тпру-Конкурбюзье, где уже маялись в ожидании три машинистки и бухгалтер. Клод приветствовал всех сдержанным взмахом руки.

3

– Здравствуйте, Леон, – сказал начальник, открывая дверь.

Клод вздрогнул и посадил кляксу.

– Добрый день, господин Сакнуссем, – пролепетал он.

– Какой же вы недотепа, – покачал головой начальник. – Опять кляксу поставили…

– Простите, господин Сакнуссем, я…

– Немедленно выведите! – приказал Сакнуссем.

Клод склонился над кляксой и принялся усердно ее слизывать. Чернила были горькие и пахли тюленьим жиром.

Сакнуссем, похоже, был в благодушном настроении.

– Вы читали сегодняшние газеты? – спросил он. – Конформисты готовятся устроить нам веселые деньки, не так ли?

– Мм… да, месье… – промямлил Клод.

– Каковы негодяи, а? – воскликнул Сакнуссем. – Надо быть начеку… Они ведь, знаете, все вооружены…

– А-а… – выдавил из себя Клод.

– Помните, в дни Освобожденчества они возили оружие прямо-таки грузовиками, – продолжал Сакнуссем. – А порядочные люди, вроде нас с вами, ходят безоружными.

– О, конечно, – поспешил согласиться Клод.

– У вас есть оружие?

– Н-нет, месье, – сказал Клод. – Но, может…

– Так вы готовы достать мне револьвер? – спросил Сакнуссем без обиняков.

– Я, это… – замялся Клод, – если только зять моей хозяйки… даже не знаю…

– Великолепно! – провозгласил шеф. – Так я могу на вас рассчитывать? Ну, разумеется, не слишком дорогой, и чтобы непременно с патронами. Эти мне сукины дети конформисты!.. Надо держать ухо востро. Вы со мной согласны?

– Согласен, – ответил Клод.

– Ну разумеется. Не торопитесь, работайте спокойно. И если вам надо пораньше уйти…

– О, мне не надо… – поспешил заверить Клод.

– Вот и хорошо! – одобрил Сакнуссем. – Главное, постарайтесь ставить поменьше клякс. И смотрите, работайте внимательно, вам не за красивые глазки жалованье платят, черт подери…

– Я буду стараться, господин Сакнуссем, – пообещал Клод.

– И не опаздывайте, – напомнил шеф. – Вчера вы опоздали на шесть минут.

– Но при этом я пришел на девять минут раньше… – попытался оправдаться Клод.

– Конечно, только обычно вы приходите на пятнадцать минут раньше, – уточнил Сакнуссем. – Сделайте же усилие, в конце концов!

И он вышел, прикрыв за собой дверь.

Весь трепеща, Клод вернулся к работе. Руки у него так дрожали, что он уронил на лист еще одну кляксу. Она была огромной и походила на хихикающую рожу, а на вкус – чистый керосин.

4

Клод доедал обед. От сыра остался один кусок, правда довольно большой. Желтый, с сиреневыми дырочками, он лениво ворочался в своей тарелке. На десерт Клод налил себе целый стакан карамельного гидрата окиси лития и слушал, как он, пузырясь, стекает по пищеводу. Пузырьки воздуха поднимались против течения и лопались в гортани, производя металлический звук. Клод встал, чтобы выйти на звонок, прозвучавший за дверью. Это был зять квартирной хозяйки.

– Здравствуйте, – сказал гость. Его честнейшая улыбка и рыжая шевелюра выдавали карфагенское происхождение.

– Здравствуйте, – ответил Клод.

– Я принес вам эту штуку, – сказал зять. Его звали Жан.

– А, эту… – сообразил Клод.

– Ее самую, – подтвердил Жан и извлек «штуку» из кармана.

Это был красивый десятизарядный эгализатор марки «вальтер», модель «ппк»; эбонитовое основание магазина тютелька в тютельку входило меж двух пластин рукоятки, сделанных по форме руки.

– Вещь… – взволнованно и со знанием дела оценил Клод.

– Фиксированное дуло, – уточнил Жан. – Высокая точность.

– Да, – сказал Клод, – и прицел удобный.

– В руку так сам и ложится, – добавил Жан.

– По уму сделано, – согласился Клод, целясь в цветочный горшок, который на всякий случай отодвинулся.

– Пистолет что надо. Три с половиной.

– Дороговато, – сказал Клод. – Не для себя беру. Я-то понимаю, что вещь, конечно, того стоит, но тот человек не даст больше трех тысяч.

– Дешевле не могу, – сказал Жан. – Я сам за него столько заплатил.

– Понимаю, – кивнул Клод. – Дорого.

– Это совсем недорого.

– В смысле оружие стоит дорого, – поправился Клод.

– Это уж точно, – подтвердил Жан, – такую пушку еще поискать.

– Что верно, то верно, – сказал Клод.

– В общем, три с половиной – последняя цена, – уверенно проговорил Жан.

Сакнуссем больше трех тысяч не даст. Клод подумал, что, если повременить с починкой башмаков, он сможет заплатить пятьсот франков из своего кармана.

– Может быть, снегопад скоро кончится, – сказал он вслух.

– Все может быть, – ответил Жан.

– Тогда и подметки на башмаках подбивать не обязательно.

– Кто его знает. Зима все-таки.

– Сейчас деньги достану, – сказал Клод.

– А я даю вам в придачу запасной магазин, – сказал Жан. – Забесплатно.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил Клод.

В конце концов, можно поменьше есть с недельку, вот и наскребешь пятьсот франков. И чем черт не шутит, может быть, даже когда-нибудь Сакнуссем случайно об этом узнает.

– Ну спасибо, – сказал Жан.

– Вам спасибо, – ответил Клод, провожая его до двери.

– У вас теперь будет отличное оружие, – сказал Жан на прощание.

– Это не для меня, – снова поправил Клод, когда посетитель уже спускался по лестнице.

Он запер дверь и вернулся к столу. Черный холодный эгализатор выжидающе молчал; он внушительно покоился рядом с сыром, который в ужасе пытался от него отстраниться, но не решался покинуть родную тарелку. Сердце Клода учащенно билось. Он взял в руки скучающую вещь, чтобы рассмотреть ее со всех сторон. Прячась за закрытой дверью, он каждой клеточкой ощущал в себе могучую силу. Но надо было отнести эгализатор Сакнуссему.

Выходить на улицу с оружием было запрещено. Клод положил револьвер на стол и прислушался: а вдруг кто из соседей слышал его разговор с Жаном?

5

Клод чувствовал на ляжке его ледяную тяжесть: будто мертвый зверь. Револьвер оттягивал карман и ремень брюк, рубашка с правого боку топорщилась. Под плащом, конечно, не видно, но всякий раз, как он делал шаг правой, на ткани набегала большущая складка, и уж ее-то наверняка заметят. Разумней всего было пойти другой дорогой. И Клод, едва выйдя из подъезда, повернул налево, хотя ему надо было направо. Он шел к вокзалу, избегая оживленных улиц. Стоял тоскливый, промозглый день, совсем как накануне. Клод плохо знал этот квартал. Он свернул в первый переулок направо; затем, пройдя шагов десять, решил, что так слишком быстро доберется до цели, и повернул налево. Новая улица пересекалась с предыдущей под углом чуть меньше девяноста градусов и дальше описывала дугу. По обеим сторонам ее тянулись магазины, совсем не похожие на те, мимо которых привык ходить Клод; они были никакие, без особинки.

Клод шел быстро, и тяжелый револьвер колотил его по ноге. Встречный незнакомец, как ему показалось, внимательно посмотрел на его карман. Клод содрогнулся и, пройдя еще метра два, осторожно повернул голову: прохожий глядел на него. Прижав подбородок к груди, Клод ускорил шаг и на первом же перекрестке устремился влево. Впопыхах он толкнул маленькую девочку, которая поскользнулась и села в кучу грязного снега, сваленного на краю тротуара. Клод не решился ее поднять, глубже засунул руки в карманы и, воровато оглядываясь, бросился вперед. Из соседнего дома вышла матрона со шваброй в руках. Едва ее не задев, Клод прошмыгнул под самым ее носом, и вслед ему раздалась смачная брань. Он обернулся. Матрона не сводила с него глаз. Клод опять прибавил шагу и едва не влетел в железную загородку, которую рабочие дорожной службы поставили перед открытым люком. Совершив пируэт, дабы избежать столкновения, Клод зацепился за решетку плащом и разорвал карман, а рабочие обозвали его психом и придурком. Сгорая со стыда, скользя на заледенелых лужах, Клод почти бежал. Он весь взмок под шерстяным жилетом и тут, переходя через улицу, столкнулся с велосипедистом, который неожиданно выскочил из-за поворота. Педаль оторвала Клоду полштанины и рассекла щиколотку. Он испуганно вскрикнул, вытянул руки, пытаясь удержать равновесие, и вместе с велосипедистом повалился на грязную мостовую. Неподалеку оказался полицейский. Клод вылез из-под велосипеда. Щиколотка зверски болела. Велосипедист с вывихнутой рукой и расквашенным носом ругался на чем свет стоит. Клода охватила ярость, сердце бешено заколотилось, ладоням стало горячо. Он чувствовал, как кровь бурлит у него в жилах, пульсирует в щиколотке, и с каждым ударом пульса на ляжке вздрагивает эгализатор. Велосипедист выбросил вперед левый кулак, и от удара в лицо сознание Клода окончательно прояснилось. Он выхватил из кармана револьвер и расхохотался, потому что велосипедист залопотал что-то невнятное и попятился. В тот же момент сильнейший удар обрушился на его руку, и Клод увидел, как полицейский опустил дубинку. Подхватив упавшее оружие, он вцепился Клоду в воротник. Ощутив, что рука опустела, Клод резко обернулся; правая нога его сжалась и распрямилась. Удар пришелся полицейскому в пах. Он сложился пополам и выронил револьвер. Рыча от наслаждения, Клод бросился за эгализатором и выпустил всю обойму в велосипедиста, который схватился за живот и тихо осел, издав напоследок горловой хрип. Отстрелянные гильзы приятно пахли. Клод дунул в дуло револьвера, как это делают в фильмах, сунул оружие в карман и рухнул на полицейского. Ему очень хотелось спать.

6

– Ну так что? – спросил адвокат, вставая и собираясь уходить. – Почему, если начистоту, у вас в руках оказался револьвер?

– Я ведь уже говорил. – И Клод Леон в очередной раз поведал свою историю. – Я купил его для директора, господина Сакнуссема… Арна Сакнуссема.

– Тем не менее он все отрицает, – сказал адвокат, – и вы прекрасно это знаете.

– Но ведь это правда, – упрямо повторил Клод.

– Я понимаю, но придумайте что-нибудь другое. В конце концов, у вас было достаточно времени для размышлений!

Адвокат был раздражен.

– Я оставляю вас, – сказал он, направляясь к двери. – Теперь мы можем только ждать. Со своей стороны я постараюсь сделать все, что в моих силах. Но вы совсем мне не помогаете!

– Это не моя профессия, – заметил Клод Леон.

Он ненавидел адвоката почти так же сильно, как велосипедиста и полицейского, который в участке сломал ему палец. И снова ладони и ляжки у него горели.

– Всего хорошего, – сказал адвокат и вышел.

Клод ничего не ответил и уселся на кровать. Дверь за посетителем захлопнулась.

7

Сторож положил на кровать конверт. Клод, пребывавший в полудреме, узнал фуражку служителя и сел.

– Мне бы… – начал он.

– Чего? – спросил сторож.

– Мне бы веревку. Моточек бы.

И Клод почесал затылок.

– Запрещено, – отрезал сторож.

– Да я не собираюсь вешаться, – объяснил Клод. – Для этого сгодились бы и мои подтяжки.

Сторож серьезно взвесил аргумент.

– Что ж, за двести франков я могу вам достать метров десять-двенадцать. Больше нельзя. И без того рискую.

– Идет, – сказал Клод. – Деньги возьмете у моего адвоката. Несите веревку.

Сторож пошарил в кармане:

– Она у меня с собой. Вот, держите.

И он протянул Клоду аккуратный моток довольно крепкой бечевки.

– Благодарю, – сказал Клод.

– А что вы собираетесь с ней делать? Надеюсь, без глупостей?

– Повеситься собираюсь, – заявил Клод и расхохотался.

– А? А-а!.. – Сторож так разинул рот, что казалось, ворона залетит. – Не может быть, ведь у вас есть подтяжки.

– Они новые. Жаль портить, – объяснил Клод.

Сторож воззрился на него с восхищением:

– Эк вы ловко все провернули. Поди, журналист?

– Нет. Но все равно спасибо.

Сторож направился к двери.

– Так за деньгами обратитесь к адвокату, – напомнил Клод.

– Ладно, – сказал сторож. – А он даст?

Клод кивнул, и в двери тихо лязгнул замок.

8

Сложенная пополам и перекрученная веревка была не длиннее двух метров. Этого как раз хватит. Если влезть на кровать, то ее можно зацепить за перекладину оконной решетки. Куда сложнее правильно выбрать длину петли так, чтобы ноги не касались пола.

Клод попробовал веревку на прочность. Вроде держит. Он взобрался на кровать, ухватился за выступ стены, дотянулся до решетки. С трудом сделал узел, просунул голову в петлю и бросился в пустоту. Что-то хлестнуло его по затылку. Веревка лопнула. Он приземлился на ноги вне себя от гнева.

– Этот сторож просто скотина! – сказал он вслух.

В тот же миг сторож открыл дверь.

– Барахло ваша веревка, – сказал ему Клод.

– А мне-то что? – отмахнулся сторож. – Адвокат заплатил – и ладно. Зато у меня сегодня сахар есть, по десять франков за кусок. Может, хотите?

– Не хочу, – буркнул Клод. – Ничего у вас больше не попрошу.

– Попросите еще, – сказал сторож. – Месяца через два-три… Да что два-три, недели не пройдет, как вы и думать обо всем этом забудете.

– Не знаю, может, и так. А веревка все равно барахло.

Он подождал, пока сторож уйдет, и решился пустить в ход подтяжки. Они были совсем новые, сплетенные из кожи и резинки, и стоили ему двухнедельной экономии. На метр шестьдесят их, пожалуй, можно растянуть. Клод снова полез на кровать и крепко-накрепко прикрутил один конец к решетке. На другом конце он сделал петлю и просунул в нее голову. И снова бросился вниз. Подтяжки растянулись до предела, и Клод мягко приземлился под окном. Но в ту же секунду оконная решетка оторвалась от стены и с грохотом обрушилась ему на голову. В глазах у Клода сверкнули три звездочки.

– Во кайф! Как от «Мартеля», – сказал он.

Он съехал по стене на пол. В опухшей голове гудел дьявольский хор. Подтяжкам же ничего не сделалось.

9

Аббат Петижан гарцевал по тюремным коридорам в сопровождении сторожа. Они играли в белибердень. Доскакав до камеры Клода Леона, аббат поскользнулся на кучке, оставленной под ногами кошкой, и описал в воздухе полное сальто. Его сутана, изящно разлетевшаяся над крепкими ногами, так живо напомнила балет незабвенной Лои Фуллер, что сторож проникся к нему почтением и, пробегая мимо, тоже заголился из вежливости. Аббат звучно шлепнулся оземь, а сторож вскочил верхом ему на спину; аббат показал «чурики».

– Вы проиграли, – сказал сторож. – Придется вам платить за угощение.

Петижан скрепя сердце согласился.

– Только без глупостей, – предупредил сторож. – Пишите расписку.

– Я не могу писать лежа, – сказал аббат.

– Хорошо, я вас отпущу.

Но, едва встав на ноги, аббат разразился хохотом и бросился наутек. Поймать его не составило для сторожа большого труда, потому что на пути возвышалась крепкая стена.

– Вы мошенник, – сказал сторож. – А ну подписывайте бумагу!

– Может, договоримся? Я прощу вам грехи на две недели вперед.

– Фигушки, – сказал сторож.

– Ну, так и быть, – вздохнул аббат. – Давайте, чего там подписывать.

Из отрывного блокнота сторож выдрал листок с уже готовой распиской и сунул Петижану карандаш. Смирившись, аббат поставил свою подпись и вернулся к двери Клода Леона. Ключ вошел в скважину; замок проникся к ключу доверием, отомкнулся.

Сидя на кровати, Клод Леон предавался размышлениям. Солнечный луч врывался в камеру через отверстие, оставленное упавшей решеткой, пробегал по стенам и терялся где-то у параши.

– Здравствуйте, отец мой, – сказал Клод Леон, завидев аббата.

– Здравствуйте, мой мальчик.

– Как поживает мать моя?

– Все в порядке.

– На меня снизошла благодать, – сообщил Клод, прикладывая руку к затылку. – Вот, пощупайте.

Аббат пощупал и сказал:

– Ни фига себе! Эк она вас отметила!

– Слава Тебе, Господи! – сказал Клод Леон. – Я хочу исповедаться. Хочу предстать перед Создателем с кристально чистой душой…

– …словно выстиранной в «персоли»! – воскликнули они в один голос, следуя католическому канону, и осенили себя самым что ни на есть классическим крестным знамением.

– Но никто пока не собирается ни вздергивать вас на кол, ни сажать на дыбу, – сказал аббат.

– Я убил человека, – пожаловался Клод. – И не просто человека, а велосипедиста.

– Могу сообщить кое-какие новости, – сказал аббат. – Я виделся с вашим адвокатом. Тот парень оказался конформистом.

– И все же я его убил, – повторил Клод.

– Но Сакнуссем согласен дать показания в вашу пользу.

– Мне теперь все равно.

– Сын мой, – сказал аббат, – вы же не можете отрицать тот факт, что застреленный вами велосипедист был врагом нашей Матери Ехидной, Слепой и Апостылевшей Церкви…

– Когда я его убивал, на меня еще не снизошла благодать.

– Ерунда! – уверенно заявил аббат. – Мы вас отсюда вытащим.

– Я не хочу! – заупрямился Клод. – Я собираюсь стать затворником. Где же мне искать покоя, как не в тюрьме?

– Вот и чудненько, – нашелся аббат. – Если хотите стать затворником, мы вас заберем отсюда завтра же. Епископ в отличных отношениях с начальником тюрьмы.

– Но мне негде затвориться. Лучше уж я останусь здесь.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал аббат. – Уж мы подыщем вам местечко погаже.

– Тогда другое дело, – согласился Клод. – Пошли, что ли?

– Куда так скоро, нехристь! – пошутил аббат. – Надо утрясти кое-какие формальности. Я приеду за вами завтра, на катафалке.

– Куда вы меня отвезете? – взволнованно спросил Клод.

– Есть вакантное место пустынника в Эксопотамии. Туда мы вас и определим. Вам там будет очень хреново.

– Вот это здорово! – оживился Клод. – Я буду за вас молиться.

– Аминь! – сказал аббат.

– Оп-ля-труля-ля! – проговорили они хором, следуя католическому канону. (Возглас этот, как известно, обычно не сопровождается крестным знамением.)

Аббат потрепал Клода по щеке и крепко ущипнул за нос. Потом он покинул камеру, и сторож запер за ним дверь.

Клод остался стоять перед крошечным окошком. Он опустился на оба колена и всем своим астральным сердцем погрузился в молитву.

С

Вы преувеличиваете неудобство смешанных браков.

Луи Руссель. Воспоминания. Изд. Сток, 1908, с. 60

1

Анжель поджидал Рошель и Анну. Он сидел на стертых каменных перилах и наблюдал за тем, как зоотехники ощипывают парковых голубей – мероприятие, проводимое ежегодно. Это было сногсшибательное зрелище. На зоотехниках сверкали белоснежные халаты и красные сафьяновые передники с гербом города, в руках они держали машинки для ощипа – модель, разработанную специально для этой цели. Кроме того, у них имелся обезжиривающий раствор для крыльев водоплавающих голубей, которыми квартал прямо-таки кишел.

Анжель ждал момента, когда полетит пух и зоотехники начнут ловить его хромированными цилиндрическими перьеуловителями, которые ассистенты возили на тележках с пневматическими шинами. Пух собирали для перины Президента советчиков. Он был похож на морскую пену, которую в ветреные дни прибивает к берегу; она лежит на песке белыми дрожащими клоками и, если придавить ее ногой, вылезает между пальцами. Пена очень нежная и, высыхая, становится бархатистой. Анна и Рошель запаздывали.

Анна, наверно, опять чего-то намудрил. Он просто не в состоянии приехать вовремя и ни за что не отважится доверить осмотр машины механику из гаража. А Рошель наверняка ждет Анну у себя дома. С Анной Анжель был знаком уже пять лет; с Рошель – несколько меньше. С Анной они вместе учились, только Анжель закончил не так успешно, потому что трудолюбием не отличался. Анна руководил теперь целой отраслью в Компании по производству щебенки для железнодорожных путей промышленного назначения. Анжель занимал куда более скромный в финансовом положении пост на предприятии, точившем стеклянные колбы для ламп и светильников. Он отвечал за техническую сторону производства; Анна на своей работе – за коммерческую.

Солнце в нерешительности ходило взад-вперед по небу: запад и восток шутки ради поменялись местами, играя в уголки с двумя своими приятелями. Издалека солнце никак не могло разобрать, кто из них где. Люди спешили воспользоваться светлым временем. И только зубчатые колеса солнечных часов крутились в разные стороны и ломались одно за другим, лязгая и заунывно стеная. Веселый солнечный свет несколько смягчал тягостное впечатление от этих звуков. Анжель взглянул на свои часы. Анна и Рошель опаздывали на пол-оборота. Тут уже не до шуток. Анжель перебрался на другое место. Теперь он мог разглядеть девушку, которая сидела, держа в руках голубя и собираясь его ощипывать. На ней была короткая юбочка, и взгляд Анжеля, скользнув по ее золотистым коленкам, юркнул меж длинных стройных бедер. Там было горячо. Анжель хотел было остановить свой дерзкий взгляд, но тот не послушался и полез еще глубже, чтобы по мере возможности заняться там делом. Анжель смутился и нехотя закрыл глаза. Умерший взгляд остался в месте своего заточения, и девушка ненароком стряхнула его на землю, когда встала и одернула юбку.

Лысые голуби делали отчаянные попытки подняться в воздух, но быстро уставали и падали. После этого они были уже не в силах шевельнуться и безропотно позволяли привязать себе крылья из разноцветного шелка, которые бесплатно раздавали городские власти. Голубям показывали, как этими крыльями пользоваться, и птицы, охваченные внезапной гордостью, разбредались по своим гнездам. Их и без того важная поступь делалась прямо-таки величественной.

Анжелю надоело следить за голубями. Он подумал, что Анна уже не приедет; должно быть, он увез Рошель в другое место.

Он встал и пошел через парк. Дети играли в классики, давили молотками муравьев, спаривали лесных клопов и предавались другим соответствующим их возрасту развлечениям. Женщины мирно шили клеенчатые нагрудники для малышей, чтобы удобней было кормить их кашей, или просто квохтали над своими чадами. Многие вязали; иные только делали вид – для приличия, – но нетрудно было заметить, что у них нет пряжи.

Анжель толкнул решетчатую калитку. Она лязгнула за его спиной, и он оказался на улице. По дороге шли прохожие, ехали машины, но Анны все не было. Анжель постоял несколько минут, колеблясь, уходить или подождать еще. Когда он решился наконец пересечь улицу, то вдруг сообразил, что не знает, какого цвета у Рошель глаза. Он замер. Водитель ехавшей машины резко затормозил и совершил фантастический пируэт вверх колесами. Анна в своем автомобиле ехал следом. Он остановился. Анжель сел в машину.

Рошель занимала переднее сиденье. Анжель оказался сзади совсем один среди рессор, пружин и набивки для кресел. Он перегнулся вперед пожать своим друзьям руки. Анна извинился за опоздание. Машина тронулась. Анна сделал крутой вираж и счастливо миновал обломки перевернувшегося автомобиля.

Они ехали по улице до тех пор, пока вдоль нее не начали появляться деревья, затем, поравнявшись со статуей, свернули влево. Движение здесь было слабое, и Анна прибавил газу. Солнце нашло наконец, где запад, и семимильными шагами двигалось в нужном направлении, чтобы наверстать упущенное время. Анна чувствовал себя за рулем уверенно и забавлялся тем, что, проносясь мимо играющих на тротуаре детей, шлепал их по ушам автоматическим виражометром. Ради этого он прижимался к самому тротуару и всякий раз рисковал поцарапать краску на шинах; тем не менее все сходило благополучно. К несчастью, на этот раз ему попалась девчонка лет десяти с сильно оттопыренными ушными раковинами. Виражометр, задев ее по мочке, разбился вдребезги. Ток частыми капельками заискрился на конце оборванного провода, стрелка амперметра резко пошла вниз. Напрасно Рошель стучала по прибору пальцем. Температура зажигания упала, мотор заглох. Проехав еще несколько измерений, Анна затормозил.

– Что случилось? – удивился Анжель. Он ничего не понял, потому что безотрывно смотрел на волосы сидящей впереди Рошель.

– К чертовой матери! – взревел Анна. – Дрянная девчонка!

– Виражометр сломался, – пояснила Рошель, обернувшись.

Анна уже вылез из машины и теперь хлопотал над мудреным прибором, исправляя поломку. Он пытался сшить провод кетгутом, которым в больницах стягивают края ран.

Рошель повернулась назад и встала на сиденье коленями.

– Долго вы нас ждали? – спросила она.

– Да что вы, ничего страшного… – смешался Анжель.

Ему было трудно смотреть ей прямо в лицо, она слишком ярко сияла. А глаза-то… надо бы узнать, какого они цвета…

– Нехорошо все-таки получилось, – сказала она. – Анна такой растяпа, всегда опаздывает. Я-то была готова вовремя. Посмотрите: и теперь не успел выехать, как влип в историю.

– Просто он любит развлекаться. Наверно, так и надо.

– Да, он очень веселый, – согласилась Рошель.

Анна за окном ругался как извозчик и подскакивал каждый раз, когда капля тока падала ему на руку.

– А куда мы едем? – спросил Анжель.

– Он хочет танцевать. Мне, правда, больше хотелось бы в кино.

– Просто Анна любит видеть то, что делает, – сказал Анжель.

– О! – сказала Рошель. – Вы не должны так говорить!

– Простите.

Рошель зарделась, и Анжель пожалел о своем двусмысленном замечании.

– Анна хороший парень, – сказал он. – Это мой лучший друг.

– Вы давно его знаете? – спросила Рошель.

– Мы знакомы пять лет.

– Вы такие разные.

– Да… Но мы прекрасно ладим.

– А он… – Рошель запнулась и снова покраснела.

– Почему вы боитесь спросить? Что-то не совсем приличное?

– Да, – сказала Рошель. – Ужасно глупо. Это, конечно, не мое дело.

– Так вот вы о чем! Я вам скажу. Да, Анна всегда пользовался успехом у девушек.

– Он очень красивый… – тихо проговорила Рошель.

Больше она ничего не спросила и повернулась вперед, потому что Анна уже огибал машину, чтобы сесть за руль. Он открыл дверцу.

– Надеюсь, будет держаться, – сказал он. – Протекает несильно, но с давлением проблемы. Я перезарядил аккумулятор.

– Вряд ли потянет, – заметил Анжель.

– И на кой черт у этой девчонки такие уши? – снова возмутился Анна.

– А кто тебя заставлял дурака валять? – сказал Анжель.

– В самом деле, – поддержала его Рошель и засмеялась.

– Вот умора! – сказал Анна и тоже засмеялся.

Злиться он уже перестал. Машина рванула с места, но вскоре снова встала: улица уперлась в тупик и ни за что не желала идти дальше. Впрочем, они уже приехали.

Это был танцклуб ценителей настоящей музыки, где они собирались в тесном кругу потрясти конечностями. Анна танцевал хуже некуда; Анжель всегда страдал, видя, как тот выбивается из ритма, и не смотрел, если друг танцевал с Рошель.

Клуб находился в подвале. Туда, извиваясь, вела белая лестница, спуститься по которой без риска для жизни можно было, только держась за канат. Канат от частого пользования до такой степени сплющился, что превратился в плющ, и на нем приходилось ежемесячно остригать листья. В некоторых местах подвал был обит медью, вместо окон вставлены иллюминаторы.

Первой спустилась Рошель, за ней Анна. Анжель выступал в роли замыкающего, чтобы идущим позади долго не мыкаться. Бывало, кто-нибудь зазевается и забудет замкнуть шествие; тогда гарсон натыкался на него, падал и разбивал себе физиономию, потому что за подносом ни черта не видел.

Где-то на полпути к подвалу они почувствовали сердцебиение ударных. Когда спустились еще ниже, в уши им хлынули звуки кларнета и трубы; звуки лились, подталкивая и обгоняя друг друга, развивая в гонке бешеную скорость. У подножия лестницы уже различимы были шарканье подошв, шуршание трущихся тел, сдавленные смешки и заливистый хохот, смачные отрыжки, пылкие перебранки, звон бокалов, плеск и шипение газировки. Все это составляло типичную атмосферу более чем приличного бара. Анна поискал глазами свободный столик и указал на него Рошель. Девушка пробилась к цели первая. Анжель – последним. Они заказали крепкого, мужественного портвейна.

По причине стабильности уховых ощущений музыка не смолкала ни на минуту. Анна дождался нежно-томительного блюза и пригласил Рошель. Многие из танцующих, испытывая неодолимое отвращение к медленным танцам, расселись по своим местам. Только убогие извращенцы повскакивали из-за столиков, потому что мелодия напоминала им танго. Они к месту и не к месту выделывали всякие па и коленца, чередуя их с классическим вывихиванием завзятых танцоров. Анна относил себя к числу последних. Анжель поглядел на танцующих не более двух секунд и отвел глаза, борясь с тошнотой. Анна с ходу выбился из ритма. Рошель, нимало не смущаясь, следовала всем его движениям.

Потом они вернулись к столику, и настал черед Анжеля пригласить Рошель. Она улыбнулась, сказала «да» и встала. Оркестр опять играл медленную мелодию.

– Где вы познакомились с Анной? – спросил Анжель.

– Совсем недавно, – ответила девушка.

– Пару месяцев назад, если не ошибаюсь?

– Да, – сказала Рошель, – на одной вечеринке.

– Может быть, вам неприятно об этом говорить? – спросил Анжель.

– Мне нравится говорить о нем.

Анжель мало знал Рошель, но ее слова причинили ему боль. Он не мог бы толком объяснить почему. Всякий раз, как он встречал красивую девушку, его охватывало желание обладать ею. Иметь на нее права. Но Анна был его другом.

– Он замечательный парень, – сказал Анжель. – И очень одаренный.

– Я это сразу заметила, – кивнула Рошель. – У него обалденные глаза и классная машина.

– В институте он в два счета справлялся с тем, над чем другие бились часами.

– Да, он очень сильный, – сказала Рошель. – И много занимается спортом.

– За три года он ни разу не завалил ни одного экзамена.

– К тому же он так здорово танцует.

Анжель пытался ее вести, но она, казалось, была исполнена решимости танцевать не в такт. Пришлось ему отстраниться и предоставить ей чудить в одиночку.

– У него есть только один недостаток, – продолжал Анжель.

– Да, но это не страшно.

– Он мог бы от него избавиться.

– Ему нужно, чтобы кто-нибудь о нем заботился. Чтобы кто-нибудь всегда был рядом.

– Возможно, вы правы. Но около него всегда есть кто-нибудь.

– Я бы не хотела, чтобы рядом было много людей, – задумчиво произнесла Рошель. – Только верные друзья. Вот вы, например.

– А я верный друг?

– Вы… Хотелось бы быть сестрой такого человека, как вы. Именно сестрой.

Анжель потупился. После ее слов от иллюзий не осталось и следа – ведь он не умел улыбаться так, как Анна. Это была главная причина. Рошель продолжала танцевать не в такт и с наслаждением слушала музыку. Все танцующие слушали музыку. Было жарко и накурено. Ноты пробирались меж скрюченных серых дымков над умирающими в пепельницах окурками. А пепельницы рекламировали фирму «Дюпон», что на улице Отфёй, и представляли собой в уменьшенном виде судна, утки и другие приспособления для лежачих больных.

– А вы чем занимаетесь? – спросил Анжель.

– Как это чем я занимаюсь?

– Я имею в виду в жизни.

– Я часто танцую, – сказала Рошель. – После экзамена на степень половой зрелости училась, чтобы стать секретаршей. Пока что я не работаю. Родители считают, что сначала я должна приобрести навыки поведения в обществе.

Музыка кончилась. Анжель хотел продолжить танец, когда музыканты заиграют снова, но они принялись оттачивать свои инструменты. Рошель поспешила к столику и уселась поближе к Анне. Анжель поплелся за ней.

– Вы обещаете мне следующий танец? – спросил Анна.

– Конечно, – ответила Рошель. – Мне нравится танцевать с вами.

Анжель сделал вид, что не слышит. У других девушек тоже могут быть красивые волосы, но такого голоса ни у кого больше нет. Не говоря уже о формах.

Анжель не хотел становиться другу поперек дороги. В конце концов, Рошель – знакомая Анны, и пусть он сам с ней разбирается. Анжель достал новую бутылку из ведра с зеленым льдом и наполнил свой бокал. Девиц кругом было множество, но ни одна не привлекала его. А влекла только Рошель. Увы, пальма первенства принадлежала Анне.

И Анна был его другом.

2

Они решили пойти поужинать. Нельзя же мотаться черт-те где всю ночь, когда утром на работу. В машине Рошель села вперед, к Анне; Анжель забрался на заднее сиденье. С Рошель Анна вел себя сдержанно. Он не обнимал ее за талию, не наклонялся к ней, не брал за руку. Анжель обязательно делал бы все наоборот, познакомься он с Рошель первым. Но Анна больше зарабатывал; он имел на это право. Танцевать не в такт не такой уж великий грех, коли не слышишь музыку. На это можно закрыть глаза. Время от времени Анна мог сморозить какую-нибудь глупость, и Рошель с готовностью принималась смеяться, встряхивая своими искристыми волосами над воротником ярко-зеленого костюма…

Анна сказал что-то Анжелю, но тот думал о другом и не обратил внимания. Чего же тут такого? Тогда Анна обернулся и невольно крутанул руль. Как это ни печально, но по улице шел человек, и машина, заехав на тротуар, сильно ударила его крылом. Человек с грохотом повалился на землю и схватился за бедро. У него начались конвульсии. Анжель распахнул дверцу и бросился вон из машины. Одолеваемый беспокойством, он склонился над пострадавшим. Тот корчился от смеха, временами останавливаясь, чтобы издать протяжный стон, а затем снова начинал хохотать и кататься по асфальту.

– Вам очень больно? – спросил Анжель.

Рошель не решалась посмотреть в окно. Она сидела в машине, обхватив голову руками. Анна совсем спал с лица; он был мертвенно-бледен. Он думал, что человек умирает.

– Это вы меня сбили? – икая, спросил потерпевший у Анжеля.

Его снова обуял смех. По щекам его струились слезы.

– Полежите спокойно, – сказал Анжель. – Вам, должно быть, очень больно.

– Я зверски страдаю, – с трудом выговорил человек.

Собственные слова повергли его в такое исступление, что он сделал кульбит и откатился в сторону. Анна, стоя рядом, растерянно наблюдал эту сцену. Он оглянулся и увидел, что Рошель плачет: ей представилось, что лежащий человек обвиняет Анну, и она испугалась. Анна подошел к открытой дверце, взял голову девушки в свои большие ладони и поцеловал ее в глаза.

Так получилось, что Анжель все это видел. Когда же руки Рошель сомкнулись на шее Анны, он поскорее повернулся к потерпевшему. Человек пытался вытащить из кармана бумажник.

– Вы инженер? – спросил он Анжеля.

Приступы смеха понемногу стихли.

– Инженер… – пробормотал Анжель.

– Тогда вы поедете вместо меня. Я не в состоянии достойным образом добраться до Эксопотамии, коль скоро бедро у меня разбито на пять кусков. Если бы вы знали, до чего я рад!..

– Но ведь… – начал было Анжель.

– За рулем были вы, не так ли? – спросил лежащий господин.

– Нет, Анна…

– Какая жалость, – сказал господин. Лицо его омрачилось, губы задрожали.

– Не плачьте, – попытался утешить его Анжель.

– Но я не могу послать вместо себя девушку…

– Это юноша… – сказал Анжель.

Известие очень воодушевило господина.

– Поздравьте от меня его мать.

– Обязательно. Правда, она уже привыкла.

– Значит, мы пошлем в Эксопотамию Анну. Меня зовут Корнелиус Шмонт.

– А меня Анжель.

– Предупредите Анну. Он должен подписать бумагу. К счастью, в контракте оставили пропуск вместо имени.

– Почему? – спросил Анжель.

– Вероятно, мне не доверяли. Позовите же Анну.

Анжель обернулся и посмотрел. Ему сделалось больно, но он шагнул к машине и положил руку на плечо друга. Анна был как в бреду, и глаза его… Лучше бы их не видеть. У Рошель глаза были закрыты.

– Анна, ты должен подписать бумагу, – сказал Анжель.

– Чего? – не понял тот.

– Контракт на работу в Эксопотамии.

– Там строят железную дорогу, – уточнил из своего лежачего положения Корнелиус.

Произнеся эти слова, он снова заохал, потому что куски его тазобедренной кости, задевая друг за друга, производили режущий ухо скрежет.

– И вы поедете? – тихо спросила Рошель.

Анна, не расслышав, снова наклонился к ней. Она повторила вопрос, и он сказал «да». Он пошарил в кармане, нашел ручку. Корнелиус протянул ему контракт. Анна заполнил нужные графы и поставил внизу свою подпись.

– Давайте мы отвезем вас в больницу, – предложил Анжель Шмонту.

– Не стоит, – ответил тот. – Проедет какая-нибудь «скорая» – заберет. Только отдайте мне контракт. Как я все-таки рад, что все так получилось.

Он спрятал документ и потерял сознание.

3

– Что же теперь делать? – спросил Анна.

– Придется ехать, – сказал Анжель. – Ты подписал контракт.

– Но я же там с тоски помру. Совсем один…

– Ты виделся с Корнелиусом?

– Он звонил. Ехать надо послезавтра.

– Тебя действительно это огорчает?

– В общем-то, нет. Страну посмотрю, в конце концов…

– Ты не признаешься, но ведь это из-за Рошель ты не хочешь ехать? – сказал Анжель.

Анна с удивлением посмотрел на друга:

– По правде говоря, я о ней совсем не думал. А ты считаешь, она обидится, если я уеду?

– Не знаю, – сказал Анжель.

Он подумал, что, если Рошель останется, они могли бы время от времени встречаться. Глаза у нее голубые. И Анны рядом не будет.

– Знаешь что… – сказал вдруг Анна.

– Что?

– Ты должен ехать со мной. Наверняка им понадобится не один инженер.

– Но я же ничего не смыслю в железных дорогах, – возразил Анжель.

Если он уедет с Анной, с кем же останется Рошель?

– Я в них смыслю не больше твоего, – сказал Анна.

– Но ты, во всяком случае, знаешь все про щебенку.

– Я всего лишь ее продаю. И поверь, ровным счетом ничего в этом не смыслю. Не обязательно разбираться в том, чем торгуешь.

– Но если мы оба уедем… – замялся Анжель.

– Да брось ты, она найдет себе других ухажеров.

– А разве ты в нее не влюблен? – удивился Анжель.

У него как-то непривычно запрыгало в груди. Он задержал дыхание, пытаясь справиться с сердцебиением, но оно не утихало.

– Рошель, конечно, очень красивая, – сказал Анна. – Только надо же чем-то жертвовать.

– В таком случае почему ты не хочешь ехать? – снова спросил Анжель.

– Тоска одному. Вот если бы ты поехал со мной, мы бы нашли чем заняться. А ты никак не можешь? Может, ты из-за нее?

– Да нет, что ты! – сказал Анжель.

Было очень больно, но ничто внутри не оборвалось.

– А что если мы предложим ее Корнелиусу в качестве секретарши? – придумал Анна.

– Хорошая мысль, – сказал Анжель. – Я поговорю об этом с Корнелиусом, когда буду спрашивать про работу для себя.

– Так ты решился ехать? – спросил Анна.

– Не могу же я тебя бросить.

– Прекрасно, старина, – сказал Анна. – Мы весело проведем время. Звони Корнелиусу.

Анжель сел на место Анны и снял трубку:

– Значит, мы выясняем, может ли поехать Рошель и согласны ли они взять на работу меня?

– Валяй, – сказал Анна. – В конце концов, можно обойтись и без жертв.

D

…Подобное решение было принято в результате горячего спора; небезынтересно узнать точку зрения каждого из его участников.

Жорж Коньо. Дотации на конфессиональное воспитание. «Пансе» № 3, апрель – июнь 1945

1

Профессор Жуйживьом некоторое время смотрел на витрину, не в силах оторвать взгляд от яркого блика, в рассеянности оброненного опаловой лампочкой на полированной поверхности деревянного двенадцатилопастного винта. Сердце профессора радостно ерзало в груди и в конце концов до того распрыгалось, что задело восемнадцатую пару временных плечевых нервов. Тогда Жуйживьом открыл дверь и вошел. В лавке приятно пахло свежим распилом. По углам валялись различной формы и стоимости куски бальзового дерева, гемлока и гикори; в витринах красовались шарикоподшипники, летательные приспособления и просто круглые безымянные предметы, которые торговец именовал колесами на том лишь основании, что посередине у них имелась дырка.

– Добрый день, господин профессор, – сказал торговец. Он хорошо знал Жуйживьома.

– Прекрасные новости, господин Крюк, – ответил профессор. – Я только что прикончил трех своих клиентов и наконец-то могу снова засесть за работу.

– Невероятно! – отозвался Крюк. – Главное – не упустить случая.

– Медицина – великолепное средство, чтобы разогнать тоску; но с авиамоделированием ни в какое сравнение не идет.

– И не говорите, – подхватил Крюк. – Я тоже пару дней назад испробовал ваш способ. Хорошо пошло.

– То ли еще будет! – сказал Жуйживьом. – А вы видели новый итальянский моторчик?

– Нет, не довелось. Каков же он из себя?

– Устрашающий! – сказал Жуйживьом. – Можно саможивьомсжеваться.

– Ха-ха-ха! Ну, вы кого хочешь уморите, профессор.

– Так-то оно так, да с зажиганием проблемы.

Глаза Крюка расширились настолько, что нижние веки вывернулись и отвисли. Он положил ладони на прилавок и, тяжело дыша, склонился к профессору:

– Да что вы?

– Точно говорю. – Жуйживьом произнес это внятно, вкрадчиво и сладко, что исключало даже мысль о невозможности.

– И вы видели его своими глазами?

– Он у меня дома. И даже работает.

– Откуда он у вас?

– Из Италии знакомый прислал, Альфредо Жабес.

– Вы мне его покажете? – спросил Крюк с надеждой в голосе, и его грушеподобные щеки совсем опали.

– Как вам сказать… – замялся Жуйживьом. – Посмотрим… – Он засунул пальцы за воротник лютикового цвета рубашки, откуда торчала цилиндроконической формы шея. – Мне нужна фурнитура.

– Берите все, что вам нужно и сколько нужно, – с готовностью предложил Крюк. – Платить не надо. И сейчас же идем к вам.

– Согласен, – сказал Жуйживьом.

Он набрал побольше воздуха в легкие и решительно направился вглубь магазина, напевая военный марш. Крюк проводил его глазами. Он готов был отдать все содержимое лавки.

2

– Неслыханно! – выдохнул Крюк.

Мотор только что остановился. Жуйживьом потеребил штифт и крутанул пропеллер, пытаясь снова привести его в движение. С третьего захода он наконец завертелся, да так внезапно, что Жуйживьом не успел отдернуть руку. Профессор взвыл и запрыгал на месте. Крюк сменил его и тоже принялся запускать мотор. На этот раз он завелся с пол-оборота. В крошечном резервуаре для горючего пузырился воздух, сочащийся через клапан: ниточка пузырьков была похожа на слизь улитки. Через два специальных отверстия тонкой струйкой вливалось масло.

Жуйживьом снова приблизился к мотору: от винта на него пахнуло отработанными газами. Он взялся за рукоятку поршня, чтобы отрегулировать давление, и сразу же обжег пальцы. Профессор судорожно затряс рукой и засунул всю пятерню себе в рот.

– Елки-моталки! – заорал он, но, к счастью, сквозь пальцы трудно было разобрать, что он кричит.

Крюк как завороженный следил за вращением винта, и от этого глаза его тоже совершали в орбитах вращательное движение. Центробежная сила сносила хрусталики от центра к краю, в результате чего Крюк видел только испод собственных век. Пришлось отказаться от этой затеи. Массивный стол, к которому был привинчен миниатюрный алюминиевый картер, ходил ходуном, сотрясая всю комнату.

– Работает!.. – неистово завопил Крюк.

Он отскочил от стола, подхватил Жуйживьома, и они пустились в пляс, в то время как голубоватый дымок, поднимаясь над мотором, расползался по комнате. Резкий телефонный звонок, продемонстрировав умение подражать свисту медузы, настиг их на взлете особенно опасного па. Прервав полет, Жуйживьом приземлился на спину, а Крюк вниз головой врезался в зеленый цветочный горшок, из которого торчала большая академическая пальма.

Жуйживьом первым вскочил на ноги и бросился к телефону. Крюк тем временем возился, пытаясь вытащить голову из горшка, но перепутал пальму и шею и что было силы тянул за ствол. Кончилось тем, что он встал вместе с горшком и тут только заметил, что ошибся, потому что вся земля высыпалась ему за шиворот.

Вернулся разъяренный Жуйживьом и потребовал выключить мотор, потому что за этим чертовым треском ни хрена не слышно. Крюк завинтил штифт, и мотор встал, издав сосущий звук сухого, недоброго поцелуя.

– Я пошел, – сказал профессор. – Меня больной требует.

– Кто-то из ваших клиентов?

– Да нет, но все равно надо идти.

– Тоска! – посочувствовал Крюк.

– Можете оставаться и заводить дальше, – сказал Жуйживьом.

– А, тогда все в порядке. Идите, идите себе, – оживился Крюк.

– Ну вы и хитрец, – сказал Жуйживьом. – Вам, в сущности, ни до чего нет дела.

– Ни малейшего, – подтвердил Крюк.

Он склонился над блестящим цилиндром, отвинтил штифт и отодвинулся, собираясь включить мотор. Тот заработал, когда Жуйживьом выходил из комнаты. Крюк сместил регулятор давления. Агрегат, свирепо рыча, оторвался от пола и, прихватив с собой стол, взмыл в воздух. Перемахнув через всю комнату, летящая громада врезалась в стену. На грохот прибежал профессор. Увидев страшную картину, он рухнул на колени и перекрестился. Крюк истово молился.

3

Горничная Корнелиуса Шмонта провела Жуйживьома в комнату, где лежал больной. Чтоб убить время, тот вязал какую-то жаккардовую композицию Поля Клоделя, которую высмотрел в одном из совместных номеров «Католической мысли» и «Пилигрима».

– Привет! – сказал Жуйживьом. – Вы оторвали меня от дела.

– Вот как? – удивился Корнелиус. – Я очень этим опечален.

– Заметно. Болит что-нибудь?

– У меня бедро расколото на пять кусков.

– Кто вас лечил?

– Доктор Неприведигос… Теперь, правда, все в порядке.

– Зачем же вы заставили меня притащиться? – спросил Жуйживьом.

– Хотел предложить вам кое-что.

– А идите вы… сами знаете куда.

– Хорошо, тогда я пошел, – сказал Корнелиус.

Он попытался подняться, но едва коснулся ногой пола, как бедро его снова сломалось, и он самым натуральным образом упал в обморок. Жуйживьом вооружился телефоном и вызвал «скорую помощь», чтобы она перевезла больного в его клинику.

4

– Будете каждое утро колоть ему эвипан, – распорядился Жуйживьом, – и чтобы не просыпался, пока я в больнице. Он у меня уже в печенках со своими…

Он прикусил язык. Практикант внимательно смотрел на него.

– Впрочем, вас это не касается, – сказал профессор. – Как его бедро?

– Мы вживили ему болты, – сказал практикант. – Крупного калибра. Какой великолепный перелом!

– Вы не знаете, кто такой Килала? – спросил Жуйживьом.

– Мм… – ответил практикант.

– Если не знаете, лучше молчите. Это финский инженер, он придумал систему выброса пара для паровозов.

– А-а, – сказал практикант.

– Позднее его открытие было усовершенствовано Шаплоном, – добавил Жуйживьом. – Впрочем, это тоже вас не касается.

Он отошел от кровати Корнелиуса и обернулся к соседней койке. Она была свободна, и санитарка водрузила на нее стул, чтобы прибраться.

– Что со стулом? – пошутил Жуйживьом.

– Горячка, – ответил практикант, подыгрывая.

– Поиздеваться надо мной решили? – спросил профессор. – Поставьте ему градусник, сейчас посмотрим.

Он сложил руки на груди и стал ждать. Практикант вышел и вернулся с дрелью и термометром. Потом он перевернул стул вверх ногами и принялся сверлить под сиденьем дырку, то и дело сдувая опилки.

– Поторопитесь, – сказал Жуйживьом. – Меня ждут.

– К обеду? – спросил практикант.

– Нет. Собирать авиамодель «Пинг – девятьсот три». Вы сегодня, однако, любопытны.

Практикант закончил сверлить и вставил градусник в дырочку.

Было видно, как ртуть сначала собралась в комочек, а потом стремительно поползла вверх и, раздуваясь, как мыльный пузырь, зависла на конце термометра.

– Скорей вытаскивайте! – приказал Жуйживьом.

– Господи Исусе! – охнул практикант.

Ртутный шар раздулся еще больше и лопнул у основания. Брызги кипящей ртути упали на кровать. В тех местах, где капнула ртуть, простыни в мгновение ока порыжели. На белой ткани проступили почти параллельные линии, сходившиеся в конце концов к ртутной кляксе.

– Переверните стул и уложите его как следует, – сказал Жуйживьом. – Позовите мадемуазель Курвандуй.

Старшая медсестра мгновенно прибежала на зов.

– Смерьте давление у этого стула, – велел Жуйживьом.

Практикант с предосторожностями взялся укладывать стул в постель.

– М-да, занятный случай, – строго заметил профессор, неотступно следя за действиями своего ассистента. – Да поосторожней вы, не дергайте его так.

Практикант злился и действовал довольно грубо, отчего стул немилосердно скрипел. Но, поймав на себе взгляд профессора, засуетился вокруг кровати с подчеркнутой аккуратностью профессионального яйцеглотателя.

5

– Надо, чтобы передняя кромка крыла была из того же материала, – сказал Крюк.

– Нет, лучше традиционная обшивка из бальзового дерева толщиной в полтора миллиметра. Тогда он будет легче.

– Если с таким мотором он на что-нибудь налетит, ему каюк, – предупредил Крюк.

– А мы найдем подходящее место, – сказал Жуйживьом.

Они разрабатывали проект крупногабаритной модели «Пинг-903», которую Жуйживьом специально подгонял к мотору.

– Это будет небезопасно, – заметил Крюк, – лучше держаться от него подальше.

– Какой же вы зануда, Крюк. Плюньте на все. В конце концов, я врач.

– Ну ладно. Я подберу запчасти, которых нам недостает.

– Не скупитесь. Я заплачу, сколько надо.

– Буду выбирать, как для самого себя, – пообещал Крюк.

– Ни в коем случае! Выбирайте, как для меня. Я так хочу. У вас отвратительный вкус. Идемте, я выйду вместе с вами. Мне надо навестить больного.

– Идемте, – согласился Крюк.

Они поднялись и пошли к выходу.

6

– Послушайте… – сказал Корнелиус Шмонт.

Он говорил еле слышно, сонным голосом; глаза его самопроизвольно закрывались. Жуйживьом устало вздохнул:

– Так, значит, эвипан вас уже не берет. И вы намерены снова донимать меня этими невообразимыми предложениями?

– Да вовсе нет! – сказал Корнелиус. – Но этот стул…

– Ну и что, что стул? Он болен, его лечат. Вы знаете, что такое больница?

– О боже! – простонал Корнелиус. – Уберите его отсюда. Он скрипел всю ночь напролет…

Практикант, стоявший рядом, тоже, казалось, едва владел собой.

– Это правда? – спросил у него профессор.

Тот кивнул в ответ.

– Можно было бы его выбросить, – сказал практикант. – Какой-то старый стул…

– Это стул эпохи Людовика Пятнадцатого, – назидательно сказал Жуйживьом. – И потом, кто из нас заявил, что у него горячка, вы или я?

– Я, – буркнул практикант. Его бесило, когда Жуйживьом начинал обхаживать стул.

– Ну так и лечите его.

– Я сойду с ума!.. – простонал Корнелиус.

– Тем лучше, – заметил Жуйживьом. – Наконец-то перестанете доставать меня своими дурацкими предложениями.

– Сделайте-ка ему еще один укол, – добавил он, обращаясь к практиканту.

– Ой, ой-ой-ой! – завопил Корнелиус. – Я уже не чувствую собственной ягодицы!

– Значит, дело идет на поправку.

В этот момент стул разразился целой очередью потрескиваний и похрустываний. Вокруг кровати распространился отвратительный запах.

– И так всю ночь, – устало пробормотал Корнелиус. – Переведите меня в другую палату.

– Вас и так положили в двухместную, а вы еще чем-то недовольны, – возразил практикант.

– Кроватей-то две, но стул уж очень воняет, – пожаловался Корнелиус.

– Да ладно вам, – сказал практикант, – думаете, вы очень благоухаете?

– Попрошу вас быть повежливей с моим пациентом, – одернул его профессор. – Что такое с этим стулом? У него что, проникающая непроходимость?

– Кажется, да, – сказал практикант. – К тому же давление сорок девять.

– Ну хорошо, – заключил Жуйживьом. – Вы сами знаете, что надо делать. Счастливо оставаться.

Он нажал Корнелиусу на нос, чтобы его рассмешить, и вышел.

Крюк ждал его с моделью «Пинг-903».

7

Крюк нервничал и кусал губы. Перед ним лежал лист бумаги, испещренный вычислениями и уравнениями двадцать шестой степени.

Искания и сомнения. Жуйживьом ходил туда-сюда по комнате, а чтобы не разворачиваться, от грязно-зеленой стены обратно он шел спиной вперед.

– В здешних условиях ничего не выйдет, – объявил Крюк после долгого молчания.

– Вы просто паникер, – сказал Жуйживьом.

– Здесь мало места. Он будет пролетать четыре измерения в минуту. Вы можете себе представить, что это такое?

– Ну и что теперь?

– Нужна пустыня.

– Я должен быть при моих больных.

– Устройтесь врачом в колонию.

– Нет ничего глупее. Я буду мотаться по деревням и не смогу заниматься «Пингом».

– Тогда возьмите отпуск.

– Это не принято.

– Ну, значит, ничего не получится.

– Вот ведь незадача! – сказал Жуйживьом.

– Как хотите! – сказал Крюк.

– Ба! Постойте! – воскликнул вдруг Жуйживьом. – Я бегу в больницу… Продолжайте расчеты.

Он спустился по лестнице, миновал вестибюль и вышел на улицу. Около тротуара, возле решетчатого настила ждал автомобиль. После смерти одной из своих любимых пациенток профессор перестал принимать дома и занимался врачебной практикой исключительно в клинике.

Войдя в палату Корнелиуса, Жуйживьом застал там высокого и крепкого светловолосого парня: тот сидел на кровати рядом с перевернутым стулом. При появлении профессора парень встал.

– Здравствуйте, – сказал он. – Меня зовут Анна.

– Сейчас не время для посетителей, – заметил практикант, входя за профессором.

– Но он все время спит, – сказал Анна, указывая на Корнелиуса. – Мне приходится сидеть и ждать, пока он проснется.

Жуйживьом повернулся к студенту-медику:

– А с вами что сегодня?

– Ничего, пройдет, – отвечал тот. Руки у него прыгали, как дверные молотки, глаза были обведены черными кругами в пол-лица.

– Вы что, не спали?

– Нет… Этот стул…

– Да ну? Что-то не так?

– Жопа с ручкой, а не стул, – злобно проговорил практикант.

Стул поворочался, скрипнул, и в палате снова дурно запахло. Взбешенный студент двинулся к кровати, но Жуйживьом остановил его, положив руку на плечо.

– Успокойтесь, – сказал он.

– Не могу больше!.. Он надо мной издевается!

– Вы давали ему судно?

– Давал. Но он ничего не желает делать. Только скрипит, трещит, валяется с температурой и изгаляется надо мной как хочет.

– Держите себя в руках, – сказал Жуйживьом. – Сейчас мы им займемся. Ну а вы что хотите? – спросил он, повернувшись к Анне.

– Мне нужно поговорить с господином Шмонтом. По поводу подписанного контракта.

– Не рассказывайте мне ничего. Я все равно не в курсе.

– Разве господин Шмонт не делал вам никаких предложений?

– Господин Шмонт настолько болтлив, что я вынужден колоть ему снотворное, и он спит дни и ночи напролет.

– Простите, – сказал практикант, – но это я колю ему снотворное.

– Хорошо, – сказал Жуйживьом. – Пусть так… Вы колете.

– Я знаю все его предложения, – заявил Анна. – Могу вам рассказать.

Жуйживьом посмотрел на ассистента и подал знак. Тот сунул руку в карман и встал у Анны за спиной.

– Правда? Как интересно, – сказал профессор. – Расскажите, расскажите.

Практикант извлек из кармана огромный шприц и вонзил иглу Анне в бицепс. Тот попытался было отбиваться, но вдруг заснул.

– Куда мне его деть? – спросил практикант, с трудом поддерживая тяжелое тело.

– Решайте сами, – бросил профессор. – Мне пора на обход. Шмонт, того гляди, проснется.

Практикант разжал объятия, и Анна рухнул на пол.

– Может, я его вместо стула на кровать?.. – робко предложил он.

Стул ответил мерзким скрипучим хихиканьем.

– Оставьте стул в покое, – сказал Жуйживьом. – Если вы и дальше не прекратите на него наговаривать…

– Ладно, – пробурчал студент-медик. – Так пусть, что ли, так и лежит?

– Дело ваше.

Профессор оправил белый халат, вышел мягким, пружинистым шагом и исчез в меандрах покрытого лаком коридора.

Оставшись в палате один, студент медленно приблизился к стулу и одарил его взглядом, исполненным ненависти. От усталости веки его ежеминутно смыкались. Вошла медсестра.

– Вы давали ему судно? – спросил практикант.

– Давала.

– Ну и что?

– У него глисты, оксиуры. Деревянные. А один раз он сам встал. Оказывается, он ходит иноходью. Ужасно неприятное зрелище. Я была просто в ужасе.

– Сейчас устрою ему осмотр, – сказал практикант. – Дайте мне чистую пеленку.

– Пожалуйста, – сказала медсестра.

У него даже не было сил запустить руку ей промеж ног, хотя она, как обычно, распахнула халатик. Медсестра обиженно сунула ему пеленку и удалилась, громыхая эмалированными лотками.

Студент уселся на кровать и отогнул простыню. Он старался не дышать, потому что стул скрипел и крякал почем зря.

8

Когда Жуйживьом вернулся с обхода, практикант спал мертвым сном у кровати Корнелиуса, перевалившись через бесчувственное тело Анны. Что-то неприметно изменилось на соседней койке. Профессор быстро откинул простыню. Под ней лежал стул эпохи Людовика Пятнадцатого; ножки его одеревенели. Он постарел на двадцать лет. Холодный и окоченевший, он напоминал скорее мебель Людовика Шестнадцатого. Спинка его сделалась напряженно-прямой и красноречиво говорила о мучительной предсмертной агонии. Дерево имело теперь голубовато-белесый оттенок, что не укрылось от профессорского ока. Он обернулся и ударил студента ботинком в голову. Тот не шелохнулся, только захрапел. Профессор опустился рядом с ним на колени и стал его трясти.

– Эй, вы что, спите, что ли? Что вы тут натворили?

Практикант заворочался и приоткрыл мутный глаз.

– Что тут у вас произошло? – снова спросил Жуйживьом.

– Укололся… – промямлил практикант. – Тоже эвипан. Очень спать…

Он сомкнул веки и снова разразился храпом. Жуйживьом затряс его сильнее:

– А что со стулом?

Практикант вяло хихикнул:

– Стрихнин.

– Сукин вы сын! – сказал Жуйживьом. – Придется поставить его на место и сменить обивку.

Он выпрямился с оскорбленным видом. Практикант спал блаженным сном, а вместе с ним Анна и Корнелиус. Жуйживьом зевнул, осторожно снял стул с кровати, поставил его на пол. Раздалось последнее, уже мертвое поскрипывание, и профессор опустился на сиденье. Голова его стала раскачиваться из стороны в сторону, и в тот момент, когда она нашла наконец удобное положение, кто-то постучал в дверь. Профессор не услышал. Тогда Анжель постучал снова и вошел в палату.

Жуйживьом обратил на него остекленевшие, потерявшие всякое выражение глаза.

– Никогда не сможет летать, – пробормотал он.

– Что вы говорите? – вежливо переспросил Анжель.

Профессор еле боролся со сном, но, сделав над собой неимоверно тяжкое усилие (весом в несколько килограммов), произнес:

– Никогда «Пинг – девятьсот три» не сможет летать в этих условиях. Это говорю вам я, Жуйживьом!.. Здесь столько деревьев!

– А может быть, вам поехать с нами? – сказал Анжель.

– С кем это – с вами?

– С Анной и со мной. И еще с Рошель.

– Куда это?

– В Эксопотамию.

Полог Морфея приподнялся над головой профессора, и бог сна собственноручно бросил ему на темечко камень. Жуйживьом мгновенно проснулся.

– Пропади я пропадом, ведь это пустыня!

– Совершенно верно, – подтвердил Анжель.

– Так это же то, что мне нужно!

– Значит, вы согласны?

– Согласен на что, черт подери? – воскликнул профессор, переставая понимать, что к чему.

– Как, разве господин Шмонт не предлагал вам работу?

– Господин Шмонт проел мне плешь, – сказал Жуйживьом. – Вот уже неделя, как я колю ему эвипан, чтобы он оставил меня в покое.

– Но ведь он хотел всего лишь предложить вам место в Эксопотамии: главный врач лагеря.

– Какого еще лагеря? И когда?

– Лагерь железнодорожного строительства там, в пустыне. Работы начнутся через месяц. А отправляться надо завтра. Едем мы с Анной и Рошель.

– Кто такая Рошель?

– Приятельница.

– Хорошенькая? – Жуйживьом выпрямил спину и подтянулся.

– Хорошенькая. Во всяком случае, мне так кажется.

– Значит, вы влюблены, – со знанием дела заметил профессор.

– Да нет, что вы! – запротестовал Анжель. – Она любит Анну.

– А вы любите ее?

– Да, – сознался Анжель. – И просто необходимо, чтобы Анна любил ее тоже, раз она его любит. Она была бы так счастлива!

Жуйживьом почесал нос.

– Это, конечно, ваше личное дело, но остерегайтесь подобных рассуждений. Значит, вы считаете, что там достаточно места для запуска «Пинга – девятьсот три»?

– Там места сколько хотите.

– А вы почем знаете?

– Я инженер.

– Великолепно! – сказал профессор и нажал на кнопку у изголовья Корнелиуса. – Потерпите немного, – сказал он Анжелю, – сейчас мы их разбудим.

– Но как?

– Очень просто, – объяснил Жуйживьом. – Уколоть как следует – и готово дело!

Он замолчал и погрузился в размышления.

– О чем вы думаете? – спросил Анжель.

– Я возьму с собой ассистента, – сказал профессор. – Очень честный молодой человек… – Ему вдруг стало неуютно сидеть на стуле, но он продолжал: – Надеюсь, у них найдется место и для Крюка. Это прекрасный техник.

– Разумеется, найдется, – сказал Анжель.

Вошла медсестра и принесла все необходимое для уколов.

Пассаж

А сейчас настало время остановиться на минуту, потому что даже в обычных главах напряжение все время будет нарастать. Могу объяснить почему: у нас уже имеется девушка, притом красавица. Будут еще и другие, а при таких обстоятельствах жди перемен.

Если бы не девушки, повествование, пожалуй, пошло бы веселей: но с девушками от грусти не уйти. Не то чтобы они любили грустить – во всяком случае, так они говорят, – да только грусть приходит сама, как только появляются девушки. То есть когда появляются красавицы. О дурнушках и говорить не стоит: достаточно того, что они существуют. Впрочем, все девушки обязательно красавицы.

Одну из них будут звать Бронза, а другую – Лаванда. Имена остальных всплывут потом, но уже не в этой книге и не в этой истории.

Еще будет много разных людей, и все они соберутся в Эксопотамии, потому что это пустыня. Люди любят собираться в пустыне – там много места. Они пытаются и в пустыне делать то же, что делали в других местах, но все, что они делают, кажется им новым.

Такое уж у пустыни свойство – всему придавать новый смысл, особенно если предположить, что и солнце наделено там необычайными качествами.

О пустыне пишут довольно часто. Вот, например, Артур Эддингтон нашел способ вычислить, сколько львов там бродит. Для этого достаточно просеять весь песок через сито, и вы получите львов в чистом виде. Самый захватывающий момент – это когда сито надо трясти. Но результат того стоит: все львы в ваших руках. Правда, Эддингтон не учел, что вместе со львами в сите останутся камни. Впрочем, о камнях я и сам буду рассказывать время от времени.

Часть первая

Это весьма выгодный способ; благодаря малым затратам на производство и высокому качеству получаемых волокон он заслуживает особого внимания.

Рене Эскурру. Бумага. Изд. Арман Колен, 1941, с. 84

I

Проголодавшись, Атанагор Порфирогенет отложил свой археологический молоток, отставил старинный грецкий горшок, от которого старательно отколупывал слой за слоем, и, верный девизу «Sit tibi terra levis»[3], вошел в палатку. Он собирался пообедать.

Потом, для удобства читателя, он заполнил анкету, которую мы приводим здесь полностью, хотя и в напечатанном виде:

Высота: 1 м 65 см

Весомость: от силы 69 кг

Головной волосяной покров: с проседью

Нательный волосяной покров: слабо выражен

Возраст: неопределенный

Форма лица: вытянутая

Форма носа: непогрешимо прямая

Форма ушей: университетский тип в виде амфорной ручки

Вид снаружи: небрежный; карманы оттопырены и вечно набиты всякой дрянью, так что за словом далеко лезть не надо

Особые приметы: ничего примечательного

Привычки: оседлые от переезда до переезда.

Заполнив анкету, Атанагор порвал ее. Он не испытывал в ней ни малейшей нужды, ибо с юношеских лет предавался излюбленному сократовскому упражнению, которое, выражаясь примитивно, можно обозначить так:

γνωθι σεατòν[4]

Палатка Ата была сделана из большого куска ткани особого раскроя и снабжена в нескольких удачно выбранных местах специальными отверстиями. Зиждилась она на крепких и надежных опорах (цилиндрической формы, выточенных из базукового дерева).

Над первым полотнищем – настолько высоко, насколько следовало, – было натянуто второе. Держалось оно посредством веревок и металлических кольев, пришпиливавших ткань к земле, что позволяло избежать неприятных звуков, производимых ветром. Блестящим исполнением этой замысловатой конструкции Атанагор был обязан Мартену Жирдье, своему ближайшему помощнику. У посетителей, которых здесь никогда не устанут ждать, замечательное сооружение может вызвать целую гамму эмоций – в зависимости от остроты и широты их перцептивных возможностей, – а также оставит простор для дальнейших переживаний. Палатка занимала площадь в шесть квадратных метров (с лишним, ибо приехала она из Америки, а англосаксы, как известно, мерят в дюймах и футах то, что нормальные люди измеряют метрами; по этому поводу Атанагор любил говорить: пора бы им уже перестать финтить с футами и сделать метр мэтром измерений). Кроме того, вокруг палатки еще оставалось достаточно свободного места.

Мартен Жирдье находился по соседству и был занят тем, что выпрямлял у своей лупы оправу, искореженную слишком сильным увеличением. Бросив все, он последовал за патроном в палатку. Мартен тоже заполнил анкету, но разорвал ее слишком быстро, так что нам не удалось в нее заглянуть. Впрочем, мы еще подкараулим его в каком-нибудь углу. А сейчас и так сразу видать, что волосы у него черные.

– Несите обед, Мартен, – спокойно сказал археолог. Он поддерживал в своем лагере железную дисциплину[5].

– Слушаюсь, учитель, – ответил Мартен без суетных притязаний на оригинальность.

Он поставил поднос на стол и сел напротив Атанагора. Сотрапезники звонко стукнулись пятизубчатыми вилками, дружно вонзив их в коробку прессованного рагу, которую загодя открыл чернокожий слуга по имени Дюпон.

А чернокожий слуга по имени Дюпон хлопотал меж тем на кухне, готовя к ужину новую банку консервов. Для этого надо было отварить волокнистое мясо мумии в большой кастрюле, добавив все церемониальные приправы; огонь при этом следует старательно поддерживать в состоянии горения с помощью тайных побегов дикого винограда. Пока мясо варится, приготовьте припой; наполните жестяную форму пищей, сваренной в большой кастрюле, слив предварительно всю воду в морскую раковину; приварите крышку к банке, и вы получите великолепные консервы для вашего ужина.

Дюпон был сыном ремесленников, всю жизнь работавших не разгибая спины. Однажды он порешил обоих родителей, чтобы дать им возможность разогнуть наконец спину и отдохнуть от трудов праведных. Скромно прячась от назойливых почитателей, он повел уединенный образ жизни, всей душой предался Богу и надеялся на прижизненную канонизацию папой римским по примеру отца Фуко, благословившего миссионерство в Сахаре. Обычно Дюпон ходил, выпятив грудь колесом; сейчас он сидел, скрючившись перед огнем, пытаясь поддерживать его шаткое равновесие ворохом щепок. Ловкими ударами кривого ножа он накалывал лоснящихся от влаги каракатиц и, выпустив чернила в кормушку для свиней, топил их в кипящей минералогической воде. Ведро с водой было сделано из плотно подогнанных пластин тюльпанового дерева с красной сердцевиной. Очутившись в кипятке, каракатицы окрашивались в великолепный цвет индиго. Огонь отражался в дрожащей поверхности воды и отбрасывал на кухонный потолок блики, напоминавшие индийскую коноплю; только запах ее сильно походил на аромат лосьона «Патрель», который можно найти у каждого приличного парижского парикмахера, в том числе, конечно, у Андре и Гюстава.

Тень Дюпона металась по кухне резкими угловатыми скачками. Он ждал, пока Атанагор и Мартен закончат трапезу, чтобы убрать со стола.

Тем временем Мартен в форме диалога докладывал своему патрону о событиях текущего дня.

– Что нового? – спросил Атанагор.

– Ничего, если вы хотите знать про саркофаг, – ответил Мартен.

– Какой саркофаг?

– То-то и оно, что никакой. Нет саркофага, – сказал Мартен.

– Но рыть продолжают?

– Продолжают. По всем направлениям.

– Как только сможем, выберем одно направление.

– Говорят, в наших краях появился человек, – сказал Мартен.

– Чем он занимается?

– Он приехал на девятьсот семьдесят пятом автобусе. Его зовут Амадис Дюдю.

– Ага, – вздохнул Атанагор, – им все же удалось подцепить пассажира.

– Он уже устроился, – сообщил Мартен. – Выбил себе письменный стол и строчит письма.

– У кого выбил?

– А кто его знает! Во всяком случае, работает не покладая рук.

– Любопытно.

– Вы про саркофаг?

– Слушайте, Мартен, неужели вы думаете, что мы каждый день будем находить по саркофагу?

– Но ведь мы ни одного еще не нашли…

– Это лишний раз доказывает, что встречаются они редко.

Мартен досадливо тряхнул головой.

– Место – дрянь. Пустая затея, – сказал он.

– Мы только начали, – заметил на это Атанагор. – Вы уж больно торопитесь.

– Простите, учитель, – сказал Мартен.

– Ничего страшного. За это вы мне напишете к вечеру двести строчек.

– Что именно, учитель?

– Переведите мне на греческий какое-нибудь леттристское стихотворение Изидора Изу. Выберите, какое подлиннее.

Мартен отпихнул стул и вышел. Сидеть придется часов до семи вечера, не меньше… Это в такую-то жару…

Закончив обед, Атанагор покинул палатку и снова взялся за молоток: ему предстояло отбить лишние слои с внутренней поверхности грецкого горшка. Атанагору хотелось закончить побыстрее: личность вышеназванного Амадиса Дюдю сильно заинтересовала археолога.

Горшок представлял собой высокую посудину из грубой глины; на дне его было изображено око, которое наполовину скрывали позднейшие известковые и кремнистые наслоения. Аккуратными ударами молотка Атанагор сбил каменные образования, высвободив радужку и зрачок. Обозначился красивый голубой глаз, несколько суровый, с изящно загнутыми ресницами. Атанагор старался смотреть в другую сторону, чтобы уклониться от настойчивого вопроса, сквозившего во взгляде керамического соглядатая. Закончив расчистку, археолог наполнил горшок песком, дабы не смотреть больше ему в глаз, перевернул его вверх дном и несколькими ударами молотка разбил на мелкие кусочки. Затем он собрал осколки. Теперь горшок занимал мало места и без труда мог поместиться в один из стандартных ящиков, в которых археолог хранил свою коллекцию. Именно такой ящичек Атанагор извлек из кармана.

Покончив с горшком, он распрямился и зашагал в том направлении, где, по его мнению, находился Амадис Дюдю. Если последний проявит к Атанагору расположение, значит он заслуживает внимания. Безошибочное чутье, которому Атанагор всегда доверял, и теперь привело его к нужному месту. Амадис Дюдю сидел за письменным столом и звонил по телефону. Под левым его локтем, поверх отощавшей папки с писчей бумагой лежал опившийся бювар со следами интенсивной работы; рядом высилась стопка готовых к отправке писем; в мусорной корзине доживала свой век уже прочитанная корреспонденция.

– Вы не знаете, где здесь можно пообедать? – спросил Дюдю Атанагора, заслонив трубку рукой.

– Вы слишком рьяно работаете, – сказал археолог. – Под таким солнцем голова скоро варить перестанет.

– Ну что вы, премилое местечко, – заверил его Амадис. – И столько всего надо сделать.

– А где вы нашли письменный стол?

– Письменный стол найти нетрудно. Я без стола не могу работать.

– Вы и вправду приехали на девятьсот семьдесят пятом?

Должно быть, собеседник Дюдю потерял терпение, потому что трубка принялась извиваться. Недобро улыбнувшись, Амадис выхватил из пенала булавку и воткнул ее в одну из черных дырочек. Трубка перестала корчиться, и Дюдю смог положить ее на рычаг.

– Так что вы говорили? – спросил Амадис.

– Я говорил: вы действительно приехали на девятьсот семьдесят пятом?

– Да, это очень удобно. Я каждый день на нем езжу.

– Я никогда вас здесь раньше не видел.

– Я не всегда езжу именно на этом девятьсот семьдесят пятом. И потом, как я уже сказал, здесь очень много дел. Попутный вопрос: не подскажете ли вы, где можно пообедать?

– Возможно, здесь есть какой-нибудь ресторан, – предположил Атанагор. – Откровенно говоря, со дня моего приезда я ни разу об этом не задумывался. Еду я привез с собой. И потом, всегда можно наудить рыбы в Гиглионе.

– Вы давно здесь?

– Пять лет, – сказал археолог.

– Значит, вы хорошо знаете эти края?

– Неплохо. Правда, я больше работаю под землей. Там, знаете ли, такие силурийско-девонские складки и всякие чудеса. Еще мне нравятся некоторые участки плейстоцена. Я нашел там город – Глюр назывался.

– Никогда не слышал, – сказал Амадис. – А что сверху?

– Это надо спросить у Мартена. Он мой фактотум.

– Он педераст? – спросил Амадис.

– Педераст, – ответил Атанагор. – Но он любит Дюпона.

– Меня это не касается. Тем хуже для Дюпона.

– Вы заставите его страдать, – сказал Атанагор, – и он бросит мне готовить.

– Ну и что, ведь есть же ресторан.

– Вы в этом уверены?

– Идите за мной, – сказал Дюдю. – Я приведу вас куда надо.

Он поднялся, задвинул стул. В желтом песке мебель крепко стояла на своих ногах.

– Хорошо, что песок. Чистенько, – заметил Амадис. – Мне здесь нравится. А что, ветра у вас никогда не бывает?

– Никогда, – ответил археолог.

– Пошли спустимся по этой дюне. Там за ней ресторан.

Из песка торчала длинная жесткая трава зеленого цвета. Ее глянцевые стебли отбрасывали узкие тени. Подошвы путников касались земли совсем бесшумно и оставляли круглые, конусообразные следы.

– Я становлюсь совсем другим человеком, – сказал Амадис. – Тут воздух целебный.

– Нет тут никакого воздуха, – заметил Атанагор.

– Это значительно упрощает дело. До приезда сюда у меня бывали приступы неуверенности в себе.

– Насколько я понимаю, приступы кончились, – сказал Атанагор. – Сколько вам лет?

– Точную цифру я назвать не могу, – признался Дюдю. – Первые свои годы я не помню, а повторять за другими то, во что сам не очень верю, просто не хочу. Во всяком случае, я еще молод.

– Я бы дал вам двадцать восемь, – сказал Атанагор.

– Благодарю, только на что они мне? Отдайте кому-нибудь еще, кому это доставит удовольствие.

– Что ж, пусть так, – сказал Атанагор, обидевшись.

Дюна резко спускалась вниз, а за ней, заслоняя охристый горизонт, уже высилась другая. По ее склонам, образуя ущелья и перевалы, горбились маленькие холмики, через которые без тени сомнения напористо шагал Амадис.

– Далековато от моей палатки, – заметил Ата.

– Ничего страшного. Обратно пойдете по следам, – сказал Дюдю.

– А если мы сейчас идем не туда?

– Значит, заблудитесь на обратном пути, вот и все.

– Что-то мне это не нравится.

– Не бойтесь. Я знаю, куда идти. Вон, смотрите вперед.

За высокой дюной Атанагор заметил итальянский ресторан, владельцем которого значился Жозеф Баррицоне – друзья называли его просто Пиппо. На фоне деревянных лакированных стен весело алели шторы. Заметим для порядка, что лак был белым, а фундамент сложен из светлого кирпича. Перед домом и на окнах в покрытых глазурью глиняных горшках круглый год цвели гепатроли.

– Я думаю, там недурно, – сказал Амадис. – Должно быть, у них и комнаты есть. Надо будет перенести туда письменный стол.

– Вы намерены у нас остаться? – спросил Ата.

– Мы будем строить здесь железную дорогу. Я уже написал письмо в фирму. Эта мысль пришла мне в голову нынче утром.

– Но ведь здесь никто никуда не ездит, – сказал Атанагор.

– А вы считаете, что для железной дороги непременно нужны пассажиры?

– Да в общем, нет, наверно… – растерянно проговорил археолог.

– Нет пассажиров – и не надо, – сказал Амадис. – Дольше прослужит. Значит, в расчетах по эксплуатации можно опустить статью об амортизации материала. Представляете?

– Но ведь это будет исключительно бумажная работа.

– Что вы смыслите в делах? – отрезал Амадис.

– Ничего, – сказал Атанагор. – Я археолог.

– Тогда пошли обедать.

– Я уже обедал.

– В вашем возрасте, – назидательно заметил Дюдю, – можно обедать и дважды.

Они подошли к стеклянным дверям ресторана. Сквозь стену первого этажа, которая с фасада тоже была сплошь из стекла, виднелись ряды чистых столиков и белых кожаных стульев.

Амадис толкнул створку, и на двери судорожно задергался колокольчик. Справа за длинной стойкой восседал Жозеф Баррицоне (или просто Пиппо) и читал газетные заголовки. На нем был новехонький белый пиджак и черные брюки. Ворот рубашки Пиппо оставлял расстегнутым – как-никак стояла жара.

– Вы быть стригарэ ла барба в этот утро? – спросил он, обращаясь к Амадису.

– Было стригарэ, – ответил тот, хорошо понимавший ниццианское наречие, хотя и не знавший тамошней орфографии.

– Бенэ! – констатировал Пиппо. – Тогда обед?

– Си, давайте обед. Что у вас есть?

– Все, что только есть найти на этой тэрра и в дипломатический ресторанте, – отвечал Пиппо с сильнейшим итальянским акцентом.

– Суп есть? Минестронэ, – сказал Амадис.

– Есть минестронэ. Есть еще спагетти а-ла болоньезэ.

– Аванти! – провозгласил Атанагор, чтобы не менять тона беседы.

Пиппо исчез в дверях кухни, а Амадис выбрал столик у окна и сел.

– Я бы хотел встретиться с вашим фактотумом, – сказал он. – Или с вашим поваром. Как вам будет угодно.

– Ну, это вы еще успеете.

– Не уверен. У меня работы невпроворот. Сюда скоро понаедет тьма народу.

– Прелестно! – сказал Атанагор. – Вот заживем! И рауты будут?

– Что вы называете раутами?

– Это такое светское собрание, – пояснил археолог.

– О чем вы говорите! Какие рауты! – осадил его Дюдю. – На них просто не останется времени.

– Эка жалость! – вздохнул Атанагор. Он был разочарован. Сняв очки, он поплевал на стекла и принялся их протирать.

II. Заседание

Этот список можно дополнить сульфатом аммония, высушенной кровью и фекальными удобрениями.

Ив Анри. Волокнистые растения. Изд. Арман Колен, 1924

1

Первым, как всегда, явился привратник. Заседание Правления было назначено на половину одиннадцатого. В обязанности привратника входило: отпереть зал, разместить пепельницы по соседству с папками для бумаг, разложить порнографические открытки, побрызгать там-сям дезинфицирующим раствором (потому что многие советники страдали изнурительными и очень заразными заболеваниями), поставить стулья так, чтобы спинки образовывали две идеально параллельные линии по обе стороны овального стола. Еще едва только рассвело; но привратник хромал и вынужден был рассчитывать время с большим запасом. Одет он был в старый щеголеватый костюм из саржи темно-зеленого цвета. На шее сверкала позолоченная цепь с гравированной табличкой, на которой, возникни такое желание, можно было прочесть его имя. Передвигался привратник скачками, и его парализованная конечность описывала в воздухе восьмерку при каждом подскоке.

Вооружившись кривым ключом, он переместился в дальний угол соседней с залом комнаты, где располагался шкаф, хранивший массу ценных вещей. Привратник очень торопился и совершал размашистые прыжки. Из-за панели шкафа выглянули полки с кокетливыми фестонами из розовой бумаги, которую в незапамятные времена расписывал сам Леонардо да Винчи. Благопристойной горкой высились пепельницы; такой порядок был не обязателен, но желателен, ибо соответствовал наложившему на все отпечаток духу строгости. Порнографические фотографии с натурщицами во всех видах (некоторые изображения даже раскрашены) были аккуратно разложены по специальным конвертам. Привратник достаточно хорошо изучил вкусы всех членов Правления. В стороне лежал ничем не примечательный конвертик с открытками, которым отдавал предпочтение он сам. Улыбнувшись одними уголками глаз, привратник потянулся расстегнуть ширинку, но, нащупав грустно поникший механизм, потемнел лицом и еще сильнее сморщился. Он вспомнил, что его день пока не настал и что ничего серьезного в ближайшие двое суток у себя в штанах он не найдет. Конечно, в его возрасте и это неплохо, но он живо помнил те времена, когда мог предаваться любимому занятию аж два раза в неделю. Приятные воспоминания вернули ему бодрое расположение духа, и в слипшихся уголках его рта размером не более куриного сфинктера обозначилось подобие улыбки, а в тусклых глазах замелькал гаденький серый огонек.

Привратник взял из шкафа шесть пепельниц и погрузил их на японский поднос со стеклянным дном – он всегда пользовался им в подобных случаях. Потом, ориентируясь по перечню, пришпиленному в глубине шкафа, начал старательно подбирать открытки из расчета четыре штуки на каждого члена Правления. Он вспомнил, не проверяя по бумажке, что президент Правления отдает предпочтение циклическим группам с двойным контактом: следствие углубленного изучения химии. Привратник с восхищением посмотрел на верхнюю фотографию – прямо-таки акробатический трюк. Не мешкая более, он заговорщицки покивал головой и рассортировал открытки для остальных заседателей.

2

Барон Урсус де Жан-Полено ехал в автомобиле к месту заседания.

3

Трое заседателей явились одновременно к десяти пятнадцати; привратник почтительно их приветствовал. У всех троих были легкие портфели из свиной кожи, чуть тронутые патиной, костюмы с двубортным пиджаком и жилетом «фантези», правда, однотонным и подобранным в цвет костюма, а также шляпы «болеро». Разговаривали заседатели очень серьезно, употребляя исключительно твердые и решительные интонации, высоко задирая подбородки и жестикулируя правой рукой, свободной от держания портфеля. Не предвосхищая дальнейших событий, мы можем сразу отметить, что два портфеля из трех открывались при помощи застежки «молния», занимавшей три грани портфеля, в то время как четвертая образовывала стык двух створок. Третий портфель был с ручкой и обыкновенной застежкой, что заставляло его владельца, заливаясь краской стыда, напоминать каждые три минуты о том, что сегодня же он непременно купит новый, точно такой, как предыдущие два. И только в силу этих заверений хозяева портфелей на молнии продолжали обмениваться со своим собеседником авторитетными интонациями.

4

Ожидалось прибытие еще двух членов Правления, не считая барона Урсуса де Жан-Полена, который ехал в автомобиле к месту заседания.

Один из ожидаемых, Агат Марион, вошел в здание в десять часов двадцать семь минут. Он остановился в дверях, обернулся и при свете, проникающем с улицы, стал внимательно разглядывать носок своего ботинка, который оцарапал ему какой-то бедолага. На лоснящейся коже остался рубец, а задравшийся треугольный лоскуток отбрасывал на ботинок тень неожиданной конфигурации, потому что ей приходилось считаться с формой предмета. Угнетающее зрелище. Агат Марион содрогнулся всем телом, но тут же движением плеч стряхнул с себя мурашки, которые забегали у него промеж лопаток. Он развернулся на сто восемьдесят градусов и продолжил поступательное движение, бросив на ходу «здрасте» привратнику. Вскоре его первая нога перешагнула почти эфемерную границу зала заседаний. До установленного регламентом часа оставалась одна минута.

5

Барон Урсус де Жан-Полено следовал за ним на расстоянии трех метров.

6

Последний заседатель опаздывал, и заседание началось без него. Присутствующих было пятеро, плюс привратник, плюс тот, кто еще не пришел, но которого нельзя было не считать, – итак, всего семеро. Правда, если округлить… К сожалению, это невозможно, потому что для чисел меньше десяти есть только одна круглая цифра: ноль. А ноль – это совсем не то, что семь.

– Господа, позвольте считать заседание открытым. Предоставляю слово докладчику, который гораздо лучше, нежели я сам, расскажет вам об успехах нашего предприятия со времени предыдущего заседания.

– Господа, напомню вам, что наше Общество, созданное по инициативе технического директора Амадиса Дюдю, имеет целью строительство и эксплуатацию железнодорожной магистрали в Эксопотамии.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Да вовсе нет, постарайтесь вспомнить.

– Ах да! Я перепутал!

– Господа, со времени нашего последнего заседания мы получили от господина Дюдю ряд серьезных рассмотрений, которые техническое бюро нашего Общества досконально изучило. Теперь мы стоим перед необходимостью срочно отправить на помощь техническому директору опытный руководящий персонал и технических исполнителей.

– На прошлом заседании секретарю было поручено укомплектовать весь штат персонала. Сейчас он нам расскажет о результатах своей деятельности.

– Господа, я добился участия в нашем предприятии одного из самых видных специалистов в области железнодорожного строительства.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Погодите, он совсем не об этом!

– Ах, да-да!

– Итак, я пригласил Корнелиуса Шмонта.

– Как, и все?

– К несчастью, Корнелиус Шмонт стал жертвой автомобильной аварии. И все же благодаря неустанным поискам за короткий период времени мне удалось заменить его другим блистательным инженером. Более того, убив одним выстрелом двух зайцев и одну утку, я нанял на работу еще одного талантливого инженера и хорошенькую секретаршу. Посмотрите внимательно на карточку номер четыре в комплекте господина Агата Мариона. (Это ничего, что она немного истрепалась в процессе пользования.) Женский профиль в левом верхнем углу очень напоминает профиль вышеозначенной секретарши.

– Господа, передайте же карточку!

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Из-за ваших бесконечных замечаний мы теряем драгоценное время.

– Извините, я думал о другом.

– А где технические исполнители?

– Дело как будто пошло на лад.

– Господа, в тот же день я нанял на работу врача и студента-медика. Их присутствие будет просто необходимо, когда несчастные случаи на производстве достигнут настоящего размаха.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– А технические исполнители?

– В силу соглашения, подписанного на месте господином Дюдю, питание и расселение руководящего технического персонала берет на себя владелец ресторана Баррицоне.

– Господа, уже сейчас можно сказать, что секретарь добросовестно выполнил свою работу. Кроме того, я имею вам сообщить, что один из моих племянников, Робер Гундос де Хватай, просто создан для того, чтобы взять на себя функции коммерческого директора. Я предлагаю дать ему возможность самому назначить себе оклад и самостоятельно подыскать секретаршу.

– Превосходно.

– Что касается технических исполнителей, я полагаю, им можно назначить обычную зарплату, добавив к ней подъемные.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

– Теперь он, пожалуй, прав.

– Что такое техник-специалист? Никаких тут особых талантов не надо. Применяй себе на практике то, что в тебя вдолбили, – и дело с концом.

– Не платить им подъемных!

– Нет, кое-что заплатить все же следует.

– Тут надо подумать.

– Господа, заседание окончено.

– Отдайте мою карточку!

– Но мы же ничего не решили с техниками.

– Обсудим на следующем заседании.

– Я придерживаюсь на этот счет другого мнения.

Заседатели как попало повскакивали со своих мест и далеко не стройными рядами покинули зал.

Привратник раскланялся с ними у выхода и, волоча хромую конечность, медленно вернулся в зал испустившего дух заседания. Одинокие сигаретные дымки смердели на поле брани.

III

Так уж заведено в природе, что маленькие дети, равно как и детеныши животных, начинают сосать все, что им попадет в рот; главное – научить их сосать в нужном месте.

Лорд Рэглан. Табу инцеста. Изд. Пайо, 1935, с. 29

Анна обнаружил, что чемодан получился довольно увесистым. Стоило ли обременять себя таким количеством вещей сомнительной важности – вот в чем вопрос? Анна не стал на него отвечать – из чистого злорадства – и в результате оступился на последней ступеньке натертой лестницы. Нога его скользнула вперед, а правая рука взметнулась вверх и отправила чемодан в стеклянное окошко над входной дверью. Молниеносно вскочив, Анна успел выбежать на улицу и подхватить чемодан на лету. Поймав свой тяжеленный саквояж, он пошатнулся, натужился, шея его вздулась, и от воротника рубашки отлетела лучистая металлическая пуговка. (Эту рубашку он купил тому уже лет пять на какой-то благотворительной ярмарке.) Узел галстука мгновенно ослаб и распустился. Все надо было переделывать. Анна подобрал чемодан, напряг последние силы и бросил его через разбитое окно обратно; затем, пятясь, взбежал на крыльцо, проскочил в дверь и поймал чемодан на нижней площадке; задом наперед он влетел на первые десять ступенек и тут только облегченно вздохнул: галстук снова плотно облегал шею, а пуговка ласково щекотала кадык.

Во второй раз Анна вышел из дома вполне благополучно и повернул в ту сторону, куда вел его тротуар.

Рошель тоже готовилась покинуть свою квартиру. Она очень спешила, надеясь примчаться на вокзал до того, как кондуктор нажмет на спусковой крючок сигнального пистолета. В целях экономии на государственных железнодорожных линиях использовали старый подмоченный порох, а чтобы выстрел прозвучал приблизительно в нужное время, на гашетку давили за полчаса до намеченного отправления. К несчастью, иногда пистолет выстреливал сразу. Рошель потратила уйму времени на то, чтобы одеться в дорогу. Результат вышел совершенно ошеломляющий.

Между полами распахнутого легкого пальто из ворсистой кудрявой шерсти проглядывало очень просто скроенное платье цвета молодой липы. Икры были затянуты в тонкие нейлоновые чулки, а изящная ступня уютно пряталась в башмачок из рыжей кожи с металлической отделкой по краю. Чемодан следовал за ней на некотором отдалении; его тащил младший братишка. Он добровольно вызвался проводить сестру, и в благодарность она доверила ему столь ответственное задание.

Неподалеку от дома зиял черный зев метро, засасывающий неосторожных пешеходов. Время от времени происходило обратное движение, и чудовище натужно изрыгало горстку бледных, помятых пассажиров, еще хранивших на одежде тошнотворный запах его утробы.

Рошель повертела головой в надежде найти такси: самая мысль о метро повергала девушку в ужас. Только что на ее глазах страшная пасть, причмокивая, всосала пятерых, трое из которых были деревенскими, что явствовало из их тяжелых корзин с гусями. Рошель зажмурилась, пытаясь совладать с собой. На улице не наблюдалось ни одного такси. Поток различного рода авто-мобилей и -бусов стекал по покатой мостовой, вызывая неодолимое головокружение. Окончательно утратив надежду, Рошель уже готова была отдаться во власть роковой лестницы, но братишка подоспел вовремя и схватил ее за подол. Платье поднялось выше коленей, обнажив дивные ляжки, и несколько человек упали без чувств. Рошель отодвинулась от опасной ступеньки и благодарно поцеловала брата. К счастью, случилось так, что тело одного из упавших чуть не угодило под колеса пустого такси. Шины побледнели, машина затормозила.

Рошель кинулась к таксисту, протянула ему адрес, подхватила на лету чемодан, брошенный братом. Мальчик глядел ей вслед, а она посылала ему воздушные поцелуи сквозь заднее стекло, на котором болтался макабровый плюшевый мопс.

Железнодорожный билет, купленный Анжелем накануне, был отмечен рядом важных обозначений. К тому же все, что сообщили Рошель по очереди пятеро служащих, странным образом совпало с тем, что она прочла в расписании и на указателях. Так она без особого труда нашла свое купе. Анна уже был там и устраивал чемодан в багажную сетку; по лицу его струился пот. Он успел снять пиджак, и Рошель имела возможность полюбоваться его могучими бицепсами, выпиравшими сквозь полосатый поплин шерстяной рубашки. Анна поздоровался, поцеловал ей руку, и глаза его радостно заблестели.

– Как замечательно, что вы пришли вовремя!

– Я всегда прихожу вовремя, – сказала Рошель.

– Это странно, ведь вы не привыкли работать.

– О, я надеюсь, что привыкну не скоро.

Она все еще держала в руке чемодан, и Анна поспешил помочь ей:

– Простите, я загляделся на вас…

Рошель улыбнулась: оправдание пришлось ей по вкусу.

– Анна…

– Да?

– Мы долго будем путешествовать?

– Очень долго. Нам надо пересесть на корабль, потом снова на поезд, а потом на машине ехать через пустыню.

– Это просто великолепно! – сказала Рошель.

– Это более чем великолепно.

Они сели рядом.

– Анжель уже пришел, – сказал Анна.

– А-а!

– Он отправился купить чего-нибудь почитать и поесть.

– Как можно думать о еде, когда мы наконец вместе?.. – тихо проговорила Рошель.

– На него это действует несколько иначе, чем на нас.

– Он очень хороший, – сказала Рошель, – но совсем не поэтичный.

– Анжель немножко влюблен в вас.

– В таком случае он не должен думать о еде.

– Боюсь, он не ради себя об этом думает, – сказал Анна. – Хотя, может, и ради себя. Не знаю.

– А я ни о чем вообще думать не могу, кроме как об этом путешествии… с вами…

– Рошель… – сказал Анна совсем тихо.

– Анна…

– Мне так хочется вас поцеловать…

Рошель ничего не ответила, но слегка отстранилась:

– Вы все испортите. Вы такой же, как остальные мужчины.

– А вам бы понравилось, если б я сказал, что вы меня совсем не волнуете?

– Вы не поэтичны… – В голосе ее прозвучало разочарование.

– Невозможно быть поэтичным с такой красавицей, – сказал Анна.

– Значит, вы готовы целоваться с любой смазливой дурой? Выходит, я не ошиблась.

– Не будьте такой, Рошель.

– Какой такой?

– Букой.

Она снова придвинулась, но дуться не перестала.

– Я не бука.

– Вы прелесть.

На самом деле Рошель только и ждала, чтобы Анна ее поцеловал, но хотела сперва подразнить его. Нельзя же позволять все с первого раза.

Анна не прикасался к ней, боясь перегнуть палку. Лучше повременить, успеется. К тому же она такая чувствительная, такая нежная. Такая юная. И очень трогательная… Нельзя целовать ее в губы, это будет вульгарно. Надо просто приласкать ее, коснуться губами виска, может быть, глаз. Где-нибудь поближе к уху. Но сначала надо обнять ее за талию.

– И ничуть я не прелесть. – Рошель сделала вид, что собирается сбросить руку Анны.

Он почти не настаивал. Если бы она и впрямь хотела его оттолкнуть, она бы добилась этого без малейшего усилия.

– Я вам неприятен? – спросил Анна.

Но Рошель не хотела его отталкивать.

– Почему неприятен? Просто вы такой же, как и все остальные.

– Это неправда.

– Я наперед знаю, что вы будете делать.

– Ошибаетесь. Я не буду вас целовать, если вы сами этого не хотите.

Рошель ничего не сказала и опустила глаза. Губы Анны почти касались ее волос, он шептал ей что-то в самое ухо: она чувствовала его дыхание, легкое и осторожное… И снова отстранилась.

Анне это не понравилось. Ведь тогда, в машине, она позволила целовать себя взасос. И не ломалась. А тут вдруг: не подступись. Не давить же людей всякий раз, когда хочешь поцеловать девицу… Чтобы привести ее в боевую готовность, он нарочно придвинулся ближе, запрокинул ей голову и запечатлел поцелуй на розовой щечке. Почти воздушный поцелуй. Рошель изобразила некоторое сопротивление, но быстро сдалась.

– Не так, – прошептала она.

– Я побоялся сделать вам неприятно, – еле слышно выдохнул Анна.

Рошель повернула голову и подставила ему губы. И даже укусила, играя. Ну и что, что он такой большой. Все равно не мешает поучить его немного. Она услышала шорох в дверях и, не меняя положения, скосила глаза. В коридоре мелькнула удаляющаяся спина Анжеля. Рошель гладила Анну по волосам.

IV

…Этими штуковинами я впредь буду пользоваться реже, а то от них с души воротит.

Борис Виан. Неопубликованные мысли

Ехал по дороге профессор Жуйживьом. Ехал в собственной машине, потому что отправился в Эксопотамию своим ходом. Воплощение этого хода граничило с невозможным, бросая вызов самым смелым описаниям. Одно из них подняло перчатку, и вот что из этого вышло:

справа спереди – колесо,

спереди слева – колесо,

слева сзади – колесо,

сзади справа – колесо,

а посредине, в плоскости, расположенной под углом в сорок пять градусов к основной плоскости, заданной центрами трех колес (и в которой временами оказывалось четвертое колесо тоже), находилось пятое, которое сам Жуйживьом именовал рулем. Под действием последнего предыдущие четыре временами действовали вполне слаженно, что, впрочем, не удивительно.

Внутри передвижного устройства между чугунными и листовыми перегородками крутилось великое множество других колес, назвать точное количество которых невозможно, не перепачкав пальцы машинным маслом.

В числе прочих составляющих можно было отметить также железо, ткань, фары, масло, казенное горючее, радиатор, задний (так сказать) мост, пищащие поршни, шатуны, коленчатый вал, черт знает что еще и студента-медика, который сидел подле Жуйживьома и читал одну очень хорошую книжку: «Жизнь Жюля Гуффе», написанную Жаком Лустало и Никола. Специальное хитроумное устройство, созданное на основе корнерезки, ежесекундно фиксировало скорость всего механизма в целом, а Жуйживьом следил за стрелкой, с ним соединенной.

– Нехило шпарим, – сказал практикант, поднимая глаза. Он отложил книгу в сторону и достал из кармана другую.

– Это точно, – согласился Жуйживьом. Его желтая рубашка радостно сияла в лучах солнца, заглядывавшего им прямо в лицо.

– К вечеру будем, – сказал практикант, быстро пролистывая новую книжку.

– Неизвестно… – ответил Жуйживьом. – Пока что мы еще далеко. А препятствия могут умножаться.

– Умножаться на что? – спросил практикант.

– Ни на что.

– Тогда их не будет вовсе, – сказал практикант, – потому что если что-то помножить на ничто, то ничто и получится.

– Вы мне осточертели, – сказал Жуйживьом. – Где вы это вычитали?

– В этой книге, – сказал практикант, показывая «Курс арифметики» Браше и Дюмарке.

Жуйживьом выхватил книгу из рук студента и швырнул ее в окно. «Арифметика» шлепнулась в кювет, разбросав вокруг фонтаны светящихся искр.

– Ну вот, – захныкал практикант, – Браше и Дюмарке теперь погибли.

Он горько заплакал.

– Ничего, не впервой, – сказал Жуйживьом.

– А вот и нет! Браше и Дюмарке… их все любят. Я знаю, вы нарочно на них порчу наводите. Между прочим, это подсудное дело.

– А колоть стрихнин ни в чем не повинному стулу – это не подсудное дело? – строго спросил профессор.

– Это был не стрихнин, – зарыдал практикант. – Это была метиленовая синь.

– Да какая, к черту, разница! – рявкнул Жуйживьом. – И вообще, кончайте меня доставать, а не то вам же хуже будет. Учтите, я очень злой.

И он засмеялся.

– Это правда, что вы злой, – сказал практикант, хлюпая носом и утираясь рукавом. – Вы старый, гнусный тип.

– Я умышленно стал таким, – сказал Жуйживьом. – Это месть. Потому что Хлоя умерла.

– О, постарайтесь не думать об этом, – сказал практикант.

– Не могу не думать.

– Тогда почему вы всегда носите желтые рубашки?

– Не ваше дело, – сказал Жуйживьом. – Пятнадцать раз на дню я повторяю одно и то же, а вы опять за свое.

– Терпеть не могу эти желтые рубашки. С ума можно спятить – смотреть на них с утра до вечера.

– Лично я их не вижу, – сказал Жуйживьом.

– Вы не видите. А мне каково?

– На вас мне плевать. Вы ведь подписали контракт, не так ли?

– Это что, шантаж?

– Да нет, какой еще шантаж! По правде говоря, вы мне нужны.

– Медицине от меня никакой пользы.

– Это точно: пользы никакой, один только вред, – согласился Жуйживьом. – Но мне нужен крепкий парень крутить пропеллер на авиамоделях.

– Крутить пропеллер несложно, – сказал практикант. – Вы могли бы взять кого угодно. Мотор обычно заводится с пол-оборота.

– Вы так думаете? Когда имеешь дело с двигателем внутреннего сгорания, – согласен, с пол-оборота. Но я использую также каучуковые двигатели. Знаете, что это такое – завести каучуковый двигатель в три тысячи оборотов?

Практикант заерзал на своем сиденье.

– Есть разные способы, – сказал он. – Дрелью это раз плюнуть.

– Дрелью нельзя. Пропеллер сломается.

Студент насупился, забившись в кресло. Плакать он уже перестал и только бурчал что-то.

– Чего? – спросил Жуйживьом.

– Ничего.

– Из ничего и выходит ничего, – заметил профессор.

Видя, что практикант отвернулся к окну и притворяется спящим, Жуйживьом снова засмеялся, прибавил газу и запел что-то веселое.

Солнце поменяло положение, и лучи его косо падали на автомобиль. Стороннему наблюдателю, помещенному в адекватные условия, машина могла бы показаться сияющей точкой на черном фоне – так умело Жуйживьом претворял в жизнь принципы ультрамикроскопии.

V

Корабль шел вдоль дамбы, набирая скорость и готовясь покинуть бухту. Он был доверху нагружен оборудованием и людьми для Эксопотамии и почти садился на дно, оказываясь в провале меж двух волн. Рошель, Анна и Анжель занимали на его борту три неудобные каюты. Коммерческий директор Робер Гундос де Хватай пока что воздержался от путешествия и должен был прибыть в Эксопотамию, когда строительство дороги будет закончено; в настоящее время он получал жалованье, не меняя своего местонахождения.

Капитан метался по нижней палубе, ища рупор для отдания команд. Ему никак не удавалось прибрать его к рукам. Если корабль, не получив никаких команд, будет идти прежним курсом, то неизбежно разобьется о риф Волчок, известный своим коварством. Наконец капитан увидел рупор за свернутым канатом: тот притаился в засаде и ожидал, чтобы какая-нибудь чайка подлетела поближе. Схватив беглеца, капитан грузно затопал по коридору, вскарабкался по трапу на палубу и в конце концов очутился на капитанском мостике. Он успел как раз вовремя: корабль подходил к Волчку.

Высокие пенистые волны бежали одна за другой. Корабль болтало из стороны в сторону, правда, не в том направлении, куда он держал курс, и это не способствовало увеличению скорости. Свежий ветер, пропитанный запахом йода и ихневмонов, бился в закоулках ушной раковины рулевого, производя звук, близкий к ре-диез и нежный, как пение кулика.

Экипаж неспешно переваривал суп из морских гребешков, плавников, а также лап и хвостов; всю эту снедь капитан получал от правительства по спецзаказу. Беспечные рыбы то и дело стукались головой о корабельную обшивку, и производимый ими звук вызывал неослабный интерес у некоторых пассажиров, путешествовавших по морю впервые. В их числе оказались Олив и Дидиш. Олив была дочерью Марена, а Дидиш – сыном Карло. Марен и Карло составляли исполнительную бригаду, набранную Компанией для практического осуществления строительных работ. Были у технических исполнителей и другие дети, но они останутся до поры до времени где-нибудь в меандрах корабля, занятые созерцанием всевозможных предметов, являющихся частью корабля либо их самих. Сопровождал технических исполнителей старший мастер по имени Арлан. Большая сволочь.

Форштевень мял волны, как пестик – пюре: торговое назначение судна подразумевало весьма умеренную скорость. В душе зрителей тем не менее корабль оставлял незабываемый след – вероятно, вследствие того, что вода в море соленая, а соль, известное дело, консервирует. Чайки, как водится, галдели не переставая и забавлялись, описывая вокруг грот-мачты крутые виражи. Затем они уселись рядком на четвертой рее – что вверху слева – полюбоваться, как баклан будет совершать испытательный полет на спине.

В это время Дидиш как раз демонстрировал Олив хождение на руках. Это так смутило баклана, что он устремился ввысь, но, перепутав направление, со всего маху врезался головой в доски капитанского мостика. Раздался резкий звук удара. От боли баклан зажмурился и выпустил из клюва струйку крови. Капитан обернулся и, пожав плечами, протянул ему свой грязный носовой платок.

Олив заметила упавшего баклана и побежала спросить, нельзя ли взять его на руки. Дидиш все еще ходил вниз головой. Он окликнул Олив, собираясь выкинуть очередное коленце, но девочки рядом не оказалось. Дидиш встал на ноги и непринужденно выругался; это было грубое и все же не лишенное известных достоинств ругательство. Он побрел за Олив, но не особо спешил: женщины вечно паникуют из-за ерунды. Приблизительно через каждые два шага Дидиш шлепал по перилам грязной ладонью, извлекая из металла красивый вибрирующий звон. Ему даже захотелось спеть что-нибудь.

Капитан страшно любил, когда к нему приходили поболтать. Прежде всего потому, что терпеть не мог маячившую впереди скалу, а еще потому, что разговаривать с капитаном при исполнении строго запрещено. Он улыбнулся Олив. От его внимания не укрылось, что у нее стройные ноги, непослушные светлые волосы и облегающий свитер, а под ним два молодых бугорка, которыми младенец Иисус наградил девочку три месяца назад. Как раз в этот момент корабль поравнялся с мысом Волчок, и капитан поднес рупор к губам, чтобы Олив и Дидиш, чья макушка уже показалась над железными ступеньками, могли на него полюбоваться. Он начал громко выкрикивать команды. Олив, правда, ничего не понимала, а у баклана и без того смертельно болела голова.

Капитан опустил рупор и с довольной улыбкой глянул на детей.

– Кого вы зовете? – спросила Олив.

– Зови меня просто «капитан», – ответил капитан.

– Но вы сами кого зовете? – снова спросила Олив.

– Потерпевшего кораблекрушение, – объяснил капитан. – Он сидит на Волчке.

– А что такое Волчок, капитан? – спросил Дидиш.

– Это большущая скала.

– Он что, всегда там? – спросила Олив.

– Кто?

– Потерпевший, – объяснил Дидиш.

– Разумеется, – ответил капитан.

– А почему? – спросила Олив.

– Потому что дурак, – сказал капитан. – И еще потому, что спасать его слишком рискованно.

– Он что, кусается? – предположил Дидиш.

– Нет. Просто он заразный.

– А что с ним?

– Никто не знает, – сказал капитан.

Он снова поднес рупор к губам и заорал с такой силой, что морские катера отнесло на целый кабельтов, точно мух порывом ветра.

Олив и Дидиш стояли, облокотясь на поручни, и следили за огромными медузами, которые, вращаясь, закручивали целые водовороты и ловили в них зазевавшихся рыб; этот способ изобрели австралийские медузы, наведя страх на все побережье.

Капитан поставил рупор и с интересом наблюдал, как ветер разделяет белым пробором волосы Олив. Временами юбка ее взлетала выше коленей и, плещась на ветру, прилипала к бедрам.

С огорчением обнаружив, что никто не обращает на него внимания, баклан жалобно застонал. Тогда Олив вспомнила, зачем пришла, и обернулась к несчастной птице.

– Капитан, – сказала она, – можно мне ее поднять?

– Конечно, – ответил капитан, – если не боишься, что она тебя укусит.

– Так ведь птицы не кусаются.

– Ха-ха-ха! – сказал капитан. – Это непростая птица.

– Что же она тогда такое? – спросил Дидиш.

– Понятия не имею, – сказал капитан. – А это лишь доказывает, что птица ваша непростая, потому как простых птиц я всех знаю наперечет: есть, к примеру, сорока; есть воронка, есть муховертка и сеница ока; а то еще ястребинка, кильватер прибрежный, швартовка, кантор, ракушечник; есть шлюз, клев, сорокопят, глупарь или курвопадка; я уж не говорю про каких-нибудь чаек или курицу обыкновенную, которая на латыни называется «cocotta depilantus».

– Обалдеть! – разинул рот Дидиш. – Сколько вы всего знаете!

– Еще бы, я учился, – сказал капитан.

Олив тем временем взяла баклана на руки и баюкала, нашептывая ему в утешение всякие глупости. А он, довольный, зарылся в собственные перья и мурлыкал, как тапир.

– Смотрите, капитан, он совсем не страшный, – сказала девочка.

– Значит, это ястребинка, – уверенно сказал капитан. – Все ястребинки – очень милые птички, можете не сомневаться.

Баклан был польщен и придал своей голове изысканно-благородный наклон. Олив погладила его.

– Когда мы приплывем, капитан? – спросил Дидиш, который тоже любил птиц, но не так чтобы очень.

– Далеко еще, плыть да плыть. А куда вы, собственно, путь держите?

– В Эксопотамию, – сказал Дидиш.

– Ишь ты, конец неблизкий, – заметил капитан. – Прибавлю-ка я оборотов по такому случаю.

Он исполнил обещанное, и Дидиш счел нужным его поблагодарить.

– Родители ваши что, тоже здесь? – спросил капитан.

– Да, – ответила Олив. – Карло – это папа Дидиша, а мой отец – Марен. Мне уже тринадцать лет, а Дидишу тринадцать с половиной.

– Угу, понятно, – сказал капитан.

– Наши папы оба будут строить там железную дорогу.

– А мы просто едем с ними.

– Везет же вам, – сказал капитан. – Если б я мог, тоже поехал бы с вами. Осточертел мне этот корабль!

– Разве быть капитаном не классно?

– Какое там «классно»! Все равно что старшим мастером.

– Арлан – большая сволочь, – убежденно заявил Дидиш.

– Не говори так, тебя будут ругать, – остановила его Олив.

– Да я никому не скажу, – заверил капитан. – Мы же тут все свои парни.

И он погладил Олив по попке.

Она была страшно горда тем, что ее сочли своим парнем, и жест капитана восприняла как выражение дружбы, принятое между мужчинами. Капитан же побагровел лицом.

– Тогда поехали с нами, – предложил Дидиш. – Они наверняка будут вам рады.

– Да-да, вот будет здорово, – обрадовалась Олив. – Вы будете рассказывать нам пиратские истории, мы устроим настоящий морской бой.

– Прекрасная идея! – сказал капитан. – А ты уверена, что выдержишь?

– Я понимаю, – сказала Олив, – но потрогайте мои мускулы.

Капитан притянул ее к себе и стал ощупывать ее плечи.

– Сойдет, – с трудом выговорил он.

– Но она же девчонка, – сказал Дидиш. – Она не может драться.

– Откуда ты взял, что она девчонка? – спросил капитан. – Вот из-за этих двух фитюлечек?

– Каких еще фитюлечек? – не понял Дидиш.

– Да вот этих. – И капитан потрогал Олив.

– Не такие уж они фитюлечки, – сказала Олив и, отложив в сторону заснувшего баклана, выпятила для наглядности грудь.

– Да, действительно, – пробормотал капитан, – не такие уж фитюлечки… – Он подозвал ее жестом. – Если ты будешь каждое утро за них тянуть, – сказал он, понизив голос, – они вырастут еще больше.

– Как это? – удивилась Олив.

Дидишу не нравилось, что капитан стал таким красным и что на лбу у него выперли вены, и он смущенно отвел глаза.

– Вот так… – сказал капитан.

Дидиш услышал, как Олив заплакала, потому что капитан ее ущипнул. Она вырывалась, но он держал ее крепко и делал ей больно. Тогда Дидиш схватил рупор и изо всех сил дал капитану по морде. Тот выпустил Олив и принялся ругаться.

– А ну пошли отсюда, малявки! – заорал он.

На лице его осталась вмятина от удара. У Олив по щекам катились крупные слезы; она держалась за грудь в том месте, где ее ущипнул капитан. Девочка стала спускаться по железной лестнице, Дидиш бросился за ней. Он был вне себя от гнева и обиды, но не понимал почему. Лишь смутно чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Баклан перелетел через их головы и шмякнулся на палубу: пинком ноги капитан выкинул его из рубки. Олив присела и подобрала птицу. Девочка все еще плакала. Дидиш обнял ее за шею, откинул желтые волосы, прилипшие к мокрому лицу, и так нежно, как только умел, поцеловал в щеку. Олив перестала плакать, взглянула на него и опустила глаза. Она прижимала к себе баклана, а Дидиш прижимал ее.

VI

Анжель поднялся на палубу. Корабль вышел в открытое море. Вдоль по всей палубе гулял ветер дальних широт, в результате чего получался крест – явление вполне обычное в этих краях, потому как владения папы начинались где-то пап-лизости.

Анна и Рошель закрылись в каюте, и Анжелю захотелось уйти подальше. Правда, в мыслях он далеко уйти не мог. Анна был с ним все так же приветлив. Самое ужасное, что и Рошель тоже. Но в каюте они уединились не для того, чтобы беседовать о нем. Может, они вообще не будут беседовать. Они будут… Может, они…

Сердце Анжеля бешено заколотилось, потому что он представил себе Рошель без ничего, как она там вдвоем с Анной, в каюте. Ведь если бы она не была без ничего, они не стали бы запирать дверь.

Вот уже несколько дней она смотрит на Анну по-особенному, и это невыносимо для Анжеля. В глазах у нее появилось то же выражение, что у Анны, когда он целовал ее в машине: такие страшные, ошалелые, невидящие глаза, а веки как помятые цветы с раздавленными, пористыми, полупрозрачными лепестками.

Ветер пел в крыльях летящих чаек, цеплялся за предметы, выступающие над палубой, оставляя на каждом выступе перышки тумана, как облака на вершине Эвереста. Солнце, отражаясь в мигающем кое-где совсем белом море, било в глаза. Море дивно пахло рагу из морской коровы и напоенными теплом, зрелыми морскими плодами – дарами глубин. Поршни гулко ходили взад-вперед, и корпус корабля подрагивал им в такт. Синий дымок поднимался над вытяжными отверстиями в крыше машинного отделения и мгновенно рассеивался по ветру. Анжель наблюдал за всем, что происходит. Прогулка по морю умиротворяет: ласкающий шепот волн; пена, лижущая бок корабля; вскрики и хлопанье крыльев снующих чаек. Анжель словно захмелел, и, несмотря на Анну и Рошель, закрывшихся в каюте, кровь в его жилах стала струиться легче, быстрее и заиграла, будто шампанское.

Воздух был бледно-желтого и чистого, иссиня-бирюзового цвета. Рыбы по-прежнему тыкались носом в корабль. Анжель хотел было спуститься посмотреть, не остается ли вмятин на старой обшивке. Но потом прогнал эту мысль, а с ней ушло видение Анны и Рошель. Ветер был восхитителен на вкус, а матовый гудрон на палубе весь покрыт искрящимися трещинками, похожими на прожилки причудливо-капризных листьев. Анжель пробрался на нос корабля, чтобы облокотиться там о поручни. У перил уже стояли, свесившись, Олив и Дидиш. Они смотрели на пряди белой пены, которая, как усы, лепилась к подбородку судна – странное место для усов. Дидиш все еще обнимал Олив за шею, а ветер трепал их волосы и напевал что-то им на ухо. Анжель остановился около детей. Заметив присутствие постороннего, Дидиш обернулся и окинул его недоверчивым взглядом, постепенно смягчившимся. На щеках Олив еще виднелись следы высохших слез; она всхлипнула в последний раз, уткнувшись в рукав.

– Ну что? – спросил Анжель. – Вам здесь нравится?

– Нет, – буркнул Дидиш. – Этот капитан – старый козел.

– Что он вам сделал? Прогнал из рубки?

– Он хотел сделать больно Олив. Он ущипнул ее вон там, – сказал Дидиш.

Олив приложила руку к тому месту, где ее ущипнули, и выразительно шмыгнула носом.

– Все еще больно, – пожаловалась она.

– Каков негодяй, – сказал Анжель. Он был возмущен.

– Я дал ему воронкой по морде, – сказал мальчик.

– Ага, – подтвердила Олив, – это было ужасно смешно.

И она тихонько прыснула. Анжель и Дидиш тоже засмеялись, представив себе физиономию капитана.

– Если он снова начнет щипаться, – сказал Анжель, – позовите меня. Я сам ему накостыляю.

– Вы совсем другое дело. Вы – друг, – сказал Дидиш.

– Он хотел меня поцеловать, – добавила Олив. – От него несло красным вином.

– А вы не будете ее щипать, правда? – спросил Дидиш с неожиданной тревогой в голосе (с этими взрослыми надо держать ухо востро).

– Не бойся, – сказал Анжель. – Я не собираюсь ее щипать. И целовать тоже.

– О, – заявила Олив, – я вовсе не против, чтобы вы меня поцеловали. Но только не щиплитесь, это очень больно.

– Я считаю, что совершенно не обязательно вам ее целовать, – сказал Дидиш. – Если нужно, я и сам могу это сделать.

– Ты что, ревнуешь? – спросил Анжель.

– Вовсе нет.

Щеки Дидиша вспыхнули красивым ярким румянцем, а взгляд устремился куда-то поверх головы Анжеля. Для этого ему пришлось очень неудобно запрокинуть голову. Анжель засмеялся. Он подхватил Олив под мышки, приподнял и расцеловал в обе щеки.

– Вот так, – сказал он, поставив девочку на место. – Теперь мы в самом деле друзья. Давай лапу.

Дидиш нехотя протянул ему свою грязную ладонь, потом заглянул Анжелю в лицо и перестал хмуриться.

– Вы пользуетесь тем, что вы старее меня. Но мне плевать, – сказал мальчик. – Все равно я целовал ее до вас.

– Поздравляю, – сказал Анжель. – У тебя отличный вкус. Ее очень приятно целовать.

– Вы тоже едете в Эксопотамию? – спросила Олив, чтобы сменить тему разговора.

– Тоже, – сказал Анжель. – Я буду там работать инженером.

– А наши родители – исполнительная бригада, – с гордостью проговорила девочка.

– Это они будут делать всю работу, – пояснил Дидиш. – Они говорят, что инженеры без них ничего не могут.

– Они абсолютно правы, – подтвердил Анжель.

– А еще есть старший мастер Арлан, – сказала Олив.

– Он большая сволочь, – добавил Дидиш.

– Поживем – увидим, – сказал Анжель.

– А кроме вас, есть еще инженеры? – поинтересовалась Олив.

И тогда Анжель вспомнил про Анну и Рошель, которые заперлись в каюте.

Ветер сразу же стал холодным, и солнце скрылось. Началась сильная качка. Голоса чаек зазвучали резко и враждебно.

– Нет… – с усилием произнес Анжель. – Есть только мой друг. Он там, внизу…

– А как его зовут? – спросил Дидиш.

– Анна.

– Чуднóе имя, – заметил Дидиш. – Собачье какое-то.

– А по-моему, красиво, – возразила Олив.

– Это собачье имя, – упрямо повторил Дидиш. – Глупо, когда у человека собачье имя.

– Да, глупо, – согласился Анжель.

– Хотите посмотреть на нашего баклана? – предложила Олив.

– Не стоит его будить, – сказал Анжель.

– Мы вас чем-то огорчили? – осторожно спросила Олив.

– Да нет, что ты! – Анжель положил руку на ее круглую голову, погладил по волосам и вздохнул.

Солнце все еще пряталось, не решаясь выглянуть из-за туч.

VII

…иногда бывает полезно подлить воды себе в вино…

Марсель Верон. Трактат об отоплении. Изд. Дюно, т. 1, с. 145

Уже добрых пять минут кто-то колотил в дверь. Амадис Дюдю посмотрел на часы, пытаясь определить, когда придет конец его терпению; по истечении шести минут десяти секунд он вскочил и со всей мочи хватил кулаком по столу.

– Войдите, – прорычал он.

– Это я, – сказал Атанагор, входя в комнату. – Не помешал?

– Разумеется, помешали, – ответил Амадис, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы успокоиться.

– Вот и хорошо, – сказал археолог, – значит, о моем визите вы долго помнить будете. Вы Дюпона не видели?

– Нет, не видел я вашего Дюпона.

– Ну-ну, не кипятитесь. Итак, где же Дюпон?

– Откуда мне знать, черт вас дери! Это Мартен его трахает, с Мартена и спрашивайте.

– Ага, именно это я и хотел выяснить, – сказал Атанагор. – Насколько я понимаю, вы еще не успели отбить у него Дюпона?

– Слушайте, у меня времени – ни секунды свободной. Сегодня прибывают инженеры и оборудование. А тут еще конь не валялся. Полный завал.

– Вы говорите совсем как Баррицоне. Должно быть, вы очень подвержены стороннему влиянию.

– Да идите вы со своим… Если у Баррицоне я и употребил дипломатическое словцо, так это еще не повод, чтобы меня с ним сравнивать. Я подвержен влиянию! Это же надо такое придумать! Вот смех-то! – Он демонстративно захохотал.

Атанагор продолжал смотреть на него, и Амадис снова вскипел:

– Чем торчать тут без толку, помогите лучше подготовить все к их приезду.

– А что надо готовить?

– Письменные столы. Ведь они приедут работать. Разве можно работать без столов?

– Я работаю без стола, – сказал Атанагор.

– Это вы-то работаете? Да вы… Вы что, сами не понимаете, что ни о какой серьезной работе не может быть и речи, если нет письменного стола!

– По-моему, я работаю не меньше других, – сказал Атанагор. – Вы полагаете, археологический молоток ничего не весит? Или вы думаете, что колотить целый день горшки и раскладывать их по ящикам, – это игрушки? А присматривать за Жирдье, вправлять мозги Дюпону, вести дневник и искать, в каком направлении рыть, – что это, пустяки, да?

– Это не серьезная работа, – стоял на своем Амадис. – То ли дело составлять служебные записки, посылать отчеты. Это я понимаю! Но рыть ямы в песке…

– Чего вы добьетесь своими записками и отчетами? Построите какую-нибудь вонючую, ржавую железную дорогу, которая задымит все кругом. Я уж не говорю о том, что она никому здесь не нужна. К тому же прокладывать железную дорогу – это отнюдь не бумажная работа.

– Вы забываете, что проект одобрен Правлением и Урсусом де Жан-Поленом лично, – важно заметил Дюдю. – И не вам судить, нужна здесь дорога или нет.

– Вы невыносимы, – сказал Атанагор. – Самый что ни на есть обыкновенный педрила, и ничего больше. Зря я к вам пришел.

– Вы ничем не рисковали: вы слишком стары. Вот Дюпон – другое дело.

– Ну ладно, хватит про Дюпона. Кто должен сегодня приехать?

– Анжель, Анна, Рошель, старший мастер и два технических исполнителя с семьями. А еще оборудование. Кроме того, своим ходом прибудет доктор Жуйживьом с помощником. Механик по имени Крюк присоединится к нам несколькими днями позже. Нам понадобятся еще четыре технических исполнителя, но мы найдем их среди местного населения. А может, обойдемся и без них.

– Да, работников у вас хоть отбавляй, – заметил Атанагор.

– В случае нехватки рабочих рук, – сказал Дюдю, – мы переманим вашу команду, предложив им большую зарплату.

Атанагор посмотрел на Дюдю и покатился со смеху.

– До чего же вы потешны с вашей железной дорогой!

– Чего во мне такого потешного? – оскорбился Дюдю.

– Вы в самом деле полагаете, что так просто переманить мою команду?

– Разумеется, – сказал Дюдю. – Я пообещаю им премию, превышающую оклад, социальные привилегии, заводской комитет, кооператив и поликлинику.

Атанагор огорченно тряхнул седой головой: он чувствовал, что его окончательно сровняли с землей. От Амадиса не укрылось, что Атанагор куда-то исчез, если позволительно так выразиться. Впрочем, мгновение спустя археолог вновь появился в невозделанном поле зрения своего собеседника, чем был обязан усилию аккомодации его глаз.

– Ничего у вас не выйдет, – сказал Атанагор. – Они еще в здравом уме.

– А вот и посмотрим.

– У меня они работают за так.

– Тем более.

– Но они любят археологию.

– Полюбят и железную дорогу.

– Признайтесь по совести, – сказал Атанагор, – вы заканчивали Школу политических наук?

– Ну, заканчивал, – согласился Дюдю.

Атанагор помолчал с минуту.

– Нет, тут дело не только в Школе. У вас, наверное, предрасположенность.

– Не знаю, что вы хотите сказать, но мне нет до этого никакого дела. Если желаете, пошли со мной. Они приедут через двадцать минут.

– Я готов, – сказал Атанагор.

– Вы не знаете, Дюпон сегодня вечером дома?

– О господи, да отстаньте от меня со своим Дюпоном! – сказал Атанагор, теряя терпение.

Проворчав что-то себе под нос, Амадис встал. Его письменный стол находился теперь в отдельной комнате, на втором этаже ресторана Баррицоне. Через окно можно было наблюдать дюны и жесткие зеленые травы, к стеблям которых прилепились маленькие ярко-желтые улитки и песчаные слизняки, переливающиеся всеми цветами радуги, – люмитки.

– Ну что ж, вперед, – сказал Дюдю и, не моргнув глазом, прошел в дверь первым.

– Следую за вами, – сказал археолог. – Но все же, когда на остановке вы ждали девятьсот семьдесят пятого, вы меньше были похожи на директора.

Дюдю так и вспыхнул, отчего сырой полумрак лестницы заиграл медными бликами.

– Откуда вы знаете? – спросил Дюдю.

– Я археолог, – сказал Атанагор. – Мне открыты все тайны прошлого.

– Вы археолог, не спорю. Но ведь не ясновидящий.

– Не пререкайтесь со мной, – сказал Ата. – Вы всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Я с удовольствием помогу вам встретить кого надо. Но воспитаны вы все равно дурно, хотя все же воспитаны… Ничего с этим не поделаешь, несмотря на видимое противоречие.

Они спустились вниз, миновали коридор и вошли в ресторан, где Пиппо по-прежнему читал за стойкой свою газету. Время от времени он качал головой и бормотал что-то на своем диалекте.

– Привет, Пипетка, – сказал Амадис.

– Здравствуйте, – сказал Атанагор.

– Буон джорно, – ответил Пиппо.

Амадис и Атанагор вышли на площадку перед отелем. В пустыне было жарко и сухо, воздух подрагивал над желтыми дюнами. Мужчины направились к самому высокому холму, увенчанному пучками зеленой травы: с него открывался широкий вид.

– Откуда они приедут? – спросил Дюдю.

– Да откуда угодно, – ответил археолог. – Здесь так легко сбиться с пути…

Он внимательно смотрел по сторонам, поворачиваясь вокруг своей оси, и остановился, когда его ось симметрии совпала с линией полюсов.

– Они приедут оттуда, – сказал он, показывая на север.

– Откуда-откуда? – переспросил Дюдю.

– Да распахните же вы буркалы, – сказал Атанагор, прибегнув к археологическому жаргону.

– А-а, теперь вижу, – сказал Амадис. – Но там только одна машина. Должно быть, это профессор Жуйживьом.

В пустыне виднелась сверкающая зеленая точка, а за ней облако пыли.

– Точно к назначенному времени, – сказал Амадис.

– Это не имеет никакого значения, – заметил Атанагор.

– Да? А табельные часы?

– Их что, тоже доставят с оборудованием? – спросил Атанагор.

– Обязательно, – сказал Дюдю. – А пока их нет, я сам буду регистрировать время прибытия.

Атанагор воззрился на него с удивлением.

– И что вы за штучка такая? – спросил он. – Что у вас внутри?

– Дрянь всякая, как у всех, – сказал Дюдю и отвернулся. – Потроха, дерьмо. А вот и остальные!

– Пошли им навстречу? – предложил археолог.

– Невозможно. Они едут с разных сторон.

– Тогда давайте разделимся.

– Еще чего! Чтобы вы им наговорили всяких небылиц? К тому же у меня на этот счет имеются четкие указания. Я должен встретить их самолично.

– Ну и торчите здесь как вкопанный, а я пошел.

Оторопев, Дюдю остался стоять на дюне; ноги его в самом деле вросли в песок, потому что под верхним зыбким слоем лежал другой, куда более цепкий. Археолог спустился с холма и пошел навстречу каравану.

Машина профессора Жуйживьома неслась вперед, стремительно преодолевая спуски и подъемы. Практиканта рвало. Согнувшись в три погибели, он прятал лицо в мокрое полотенце и непристойно икал. Жуйживьома нельзя было смутить подобными мелочами, и он весело мычал себе под нос американскую песенку, которая называлась «Show Me the Way to Go Home»[6] и чрезвычайно подходила к обстоятельствам не только словами, но также и нотами. На вершине крутого холма профессор виртуозно перешел на «Takin’ a Chance for Love»[7] Вернона Дюка, а практикант принялся стонать, да так жалобно, что мог бы растрогать даже торговца противоградовыми пушками. На спуске Жуйживьом прибавил скорость, и студент смолк, потому что не мог стонать и блевать одновременно – непростительное упущение буржуазного воспитания. С последним рыком мотора и заключительным всхлипом практиканта Жуйживьом остановил машину перед Амадисом Дюдю, который провожал злобным взглядом археолога, идущего навстречу каравану.

– Здрасте, – сказал Жуйживьом.

– Здрасте, – ответил Дюдю.

– Брру-а-а! – сказал практикант.

– Вы приехали как раз вовремя, – поощрительно отметил Дюдю.

– Отнюдь, – возразил профессор. – Я приехал раньше времени. Кстати, почему вы не носите желтые рубашки?

– Потому что они жуткие.

– Да, нельзя не признать, что с вашим землистым цветом лица надеть такую рубашку равносильно катастрофе. Только видные мужчины могут себе это позволить.

– Вы считаете себя видным мужчиной?

– Прежде всего, молодой человек, вам бы следовало обращаться ко мне по чину. Я профессор Жуйживьом, а не кто-нибудь там еще.

– Это вопрос второстепенный, – заключил Дюдю. – Я лично считаю, что Дюпон куда красивей вас.

– Профессор, – добавил за него Жуйживьом.

– Профессор, – повторил Дюдю.

– Впрочем, можете называть меня доктором, это как вам больше понравится. Вы, я полагаю, педераст?

– Разве нельзя любить мужчин, не будучи педерастом? – спросил Дюдю. – Какие же вы все невыносимые зануды!

– А вы хам невоспитанный, – сказал Жуйживьом. – Какое счастье, что я не ваш подчиненный.

– Но вы именно мой подчиненный.

– Профессор, – уточнил Жуйживьом.

– Профессор, – повторил Дюдю.

– Это не так, – сказал Жуйживьом. – Вы мне не начальник.

– Нет, начальник.

– Профессор, – повторил Жуйживьом, и Амадис повторил за ним. – Я подписал контракт, – сказал Жуйживьом, – и не обязан никому подчиняться. Более того, это мне все должны подчиняться, когда речь идет о правилах санитарной гигиены.

– Меня не предупредили об этом, доктор, – сказал Дюдю, одю-дюмавшись.

– Ну вот, наконец-то вы стали передо мной заискивать.

Амадис вытер лоб: он весь взмок. Профессор вернулся к машине.

– Идите-ка помогите мне, – позвал он.

– Я не могу, профессор, – ответил Дюдю, – археолог сказал, чтобы я стоял как вкопанный, и теперь мне не вытащить ног из песка. Я врос.

– Глупости, – сказал профессор. – Это всего лишь литературный оборот.

– Вы так считаете? – спросил Дюдю с беспокойством.

– Пфру-у! – сказал профессор, дунув Амадису прямо в нос, и Амадис, испугавшись, бросился наутек.

– Вот видите! – крикнул вдогонку Жуйживьом.

Дюдю уже возвращался со всеми признаками газового отравления.

– Я могу вам помочь, профессор? – предложил он.

– Ага, я вижу, вы стали сговорчивей, – сказал Жуйживьом. – Тогда ловите.

Он бросил Дюдю огромный ящик. Тот поймал, пошатнулся и уронил ящик себе на правую ногу. Мгновение спустя он очень правдоподобно изображал перед профессором щеголеватого фламинго на одной ноге.

– А теперь, – сказал Жуйживьом, садясь за руль, – несите этот ящик к гостинице. Там и встретимся.

Он растолкал заснувшего практиканта:

– Эй! Мы уже приехали!

– Правда? – блаженно вздохнул тот.

В следующее мгновение автомобиль рванул с холма вниз и практикант снова уткнулся в грязное полотенце. Амадис проводил взглядом машину, посмотрел на ящик и, припадая на правую ногу, стал прилаживать его себе на спину. К несчастью, спина у него была круглая.

VIII

Мелкой поступью, сообразной остроносым бежевым башмакам, драповый верх которых придавал этим диковинным предметам вид достойного благородства, Атанагор шагал навстречу каравану. Короткие коричневато-серые штаны оставляли его костлявым коленям полную свободу сгибаться и разгибаться; над поясом пузырем нависала рубашка цвета хаки, выцветшая в результате дурного обращения. Портрет археолога довершала колониальная каска, оставшаяся висеть в палатке, – владелец никогда ее не носил. Шагая через пустыню, Атанагор думал о том, какой наглец этот Дюдю; он безусловно заслуживает хорошего урока, а то и нескольких; как знать, может, и этого ему будет мало. Археолог смотрел в землю; все археологи так делают: они не имеют права пренебрегать мелочами, ибо находка нередко оказывается детищем счастливого случая, что бродит где-то у самых ног, как о том свидетельствуют исследования монаха Ортопомпа. Сей почтенный старец жил в X веке в монастыре бородачей, среди коих являлся наиглавнейшим, поскольку единственный из всей братии умел красиво выводить буквы.

Атанагор вспомнил день, когда Жирдье доложил ему о прибытии в их края господина Амадиса Дюдю; свет надежды озарил тогда его сознание и разгорелся еще ярче после обнаружения ресторана. Недавний разговор с Дюдю вернул археолога в состояние изначальной беспросветности.

Может быть, караван немного встряхнет слежавшуюся пыль Эксопотамии; что-нибудь переменится, появятся приятные люди… Атанагор с огромным трудом шевелил мозгами: в пустыне эта привычка утрачивается быстро. Мысли его облекались теперь в примитивно-банальную форму – в лучшем случае принимали вид луча надежды, а то и вовсе чего-нибудь непотребно прозаического.

В поисках счастливого случая у себя под ногами, в размышлениях о монахе Ортопомпе и грядущих переменах Атанагор набрел на камень, до половины засыпанный песком. Засыпанная половина предполагала продолжение, в чем археолог удостоверился, встав на колени и попытавшись его откопать. Обнаружив, что камень уходит вглубь, он ударил молотком по гладкому граниту и сразу же прижал к нему ухо. Поверхность камня была теплой, потому что средний солнечный луч падал как раз на это место. Звук разбежался и замер в далеких подземных глубинах, из чего археолог заключил, что там кое-что есть. Он заметил место по расположению каравана, не сомневаясь в том, что потом без труда найдет его, а фрагмент исторического памятника старательно присыпал песком. Едва он закончил с камнем, как первый грузовик, доверху заваленный ящиками, пропыхтел мимо него. Следом тащился второй, тоже нагруженный тюками и оборудованием. Грузовики были огромные, длиной в несколько десятков археологических молотков; они радостно рычали. Рельсы и инструменты бились о крытый брезентом кузов, а сзади болталась красная тряпка. Третий грузовик вез людей и поклажу. Следом ехало желто-черное такси, опущенный флажок которого означал предупреждение для невнимательных пешеходов. Атанагор заметил внутри хорошенькую девушку и помахал рукой. Проехав еще немного, такси остановилось, будто в ожидании. Археолог поспешил к машине.

Из машины вышел Анжель, сидевший рядом с шофером.

– Вы нас ждете? – спросил он.

– Я шел вам навстречу. Как доехали?

– Терпимо, – сказал Анжель, – если исключить момент, когда капитан попытался плыть по суше.

– Охотно вам верю, – сказал Атанагор.

– Вы господин Дюдю?

– Ни в коем случае! Ни за какие эксопотамские горшки Британского музея я бы не согласился называться господином Дюдю.

– Простите, так сразу не угадаешь, – сказал Анжель.

– Ничего страшного, – сказал Атанагор. – Я археолог. Я здесь работаю.

– Очень приятно. А я инженер. Меня зовут Анжель. А там, внутри, – Анна и Рошель. – Он указал на такси.

– Там еще есть я, – буркнул таксист.

– Разумеется, мы вас не забудем, – заверил его Анжель.

– Я вам очень сочувствую, – сказал Атанагор.

– Почему?

– Думаю, Амадис Дюдю вам не понравится.

– М-да, жаль, – пробормотал Анжель.

Анна и Рошель целовались, сидя в машине, Анжель это знал и был мрачен.

– Хотите пройтись пешком? – предложил археолог. – Я вам кое-что расскажу.

– Да-да, – обрадовался Анжель.

– А мне куда дальше? – спросил таксист.

– Да куда подальше.

Бросив довольный взгляд на счетчик, шофер включил мотор.

Денек выдался на славу.

Не совладав с собой, Анжель оглянулся. Сквозь заднее стекло мелькнул профиль Анны, по которому было ясно, что его владельцу на все наплевать. Анжель повесил голову.

Атанагор посмотрел на него с удивлением: точеное лицо хранило следы бессонных ночей и непрестанных мучений; стройная спина ссутулилась.

– Странно, – сказал Атанагор, – вы ведь красивый парень.

– Но ей нравится Анна, – вздохнул Анжель.

– Он толстоват, – отметил археолог.

– Он мой друг.

– А, тогда понятно…

Атанагор взял Анжеля под руку:

– Пойдемте, а то на вас наорут.

– Кто?

– Этот кретин Дюдю. Он может придумать, что вы опоздали.

– Да ладно, не все ли равно? А вы здесь ведете раскопки?

– Покамест копают другие. Но я, без сомнения, нащупал что-то из ряда вон выходящее. Я это чувствую. Так что пусть себе роют. За ними следит мой помощник, Жирдье. Когда он свободен, я придумываю ему письменные задания, а не то он начинает доставать Дюпона. Дюпон – это мой повар. Я все это вам рассказываю, чтобы вы были немножечко в курсе. Кроме того, загадочным и неприятным образом случилось так, что Дюдю втрескался в Дюпона тоже, а у Дюпона любовь с Мартеном.

– Кто такой Мартен?

– Мартен Жирдье, мой помощник.

– А что же Дюпон?

– Ему начхать. Он, конечно, любит Мартена, но при этом страшный потаскун. Простите… В моем возрасте не пристало употреблять подобные выражения, но сегодня я чувствую себя таким молодым. Спрашивается, что мне делать с этими тремя свинтусами?

– Что же вы можете с ними сделать?

– Вот я и не делаю ничего.

– А где нас поселят?

– В гостинице. Вы только не переживайте.

– Из-за чего?

– Из-за Анны…

– О, переживать тут решительно не из-за чего. Просто ей больше нравится Анна. Это очевидно.

– В чем же очевидность? Это не более очевидно, чем что-либо другое. Она с ним целуется, вот и все.

– Нет, не все, – сказал Анжель. – Сначала она целует его, потом он ее. И везде, где побывала его рука, ее кожа уже не та, что прежде. Это не сразу замечаешь, потому что Рошель так же свежа после его объятий, как и до них, и губы ее по-прежнему пухлы и ярки, и волосы блестят. Но все же она изнашивается. Каждый поцелуй неприметно старит ее, грудь становится менее упругой, кожа не такой прозрачной и шелковистой, тускнеют глаза, тяжелеет походка. И с каждым новым днем это уже немножко не та Рошель. Я знаю: кто ее видит, верит, что это все еще она. Я и сам верил попервоначалу, пока не стал замечать все это.

– Ну и насочиняли же вы, – сказал Атанагор.

– Нет, не насочинял. Вы сами знаете, что я прав. Я это вижу. Каждый день я обнаруживаю в ней новые перемены. Всякий раз, как я на нее смотрю, я вижу, что она портится. Это он ее портит. И никто ничего не может с этим поделать, ни вы, ни я.

– Значит, вы ее уже не любите?

– Люблю. Так же, как любил сначала. Но мне больно видеть, как она тает, и поэтому к моей любви примешивается ненависть.

Атанагор молчал.

– Я приехал сюда работать, – продолжал Анжель. – Я хочу работать. Я надеялся, со мной поедет только Анна, а Рошель останется. Но все случилось иначе, и мне не на что больше надеяться. В течение всего путешествия он не отходил от нее, и тем не менее я остаюсь его другом. А вначале, когда я говорил, что она красавица, он смеялся.

Слова Анжеля расшевелили в Атанагоре старые воспоминания. Они были тонкие и длинные и совершенно расплющенные наслоением позднейших событий; если на них смотреть сбоку, как сейчас, то различить их форму и цвет просто невозможно. Атанагор чувствовал, как они копошатся и извиваются где-то внутри, подобно вертким рептилиям. Он тряхнул головой, и копошение прекратилось: испуганные воспоминания замерли и съежились.

Атанагор пытался придумать, как утешить Анжеля, но безуспешно. Они шагали рядом, и зеленые травинки щекотали ноги археолога и ласково терлись о холщовые штаны молодого человека. Желтые пустые ракушки лопались под их подошвами, выбрасывая облака пыли и издавая мелодичный чистый звук: словно прозрачная капля падала на хрустальное острие, заточенное в виде сердца, – что уж и вовсе ерундистика какая-то.

С дюны, на которую они взобрались, был виден ресторан Баррицоне. Огромный грузовик стоял перед входом, создавая иллюзию военного положения. Кроме ресторана, вокруг не было ничего: ни палатки Атанагора, ни раскопок; археолог очень ловко спрятал их от постороннего глаза. Пейзаж был залит солнцем, но обитатели пустыни старались смотреть на солнце как можно реже: оно обладало неприятной особенностью – неравномерно распределяло свет. Светящиеся участки воздуха чередовались с темными, и там, где темный луч касался земли, была мрачная, холодная зона. Анжель успел уже привыкнуть к необычайному зрелищу: таксист, колеся по пустыне, огибал черные и выбирал светлые полосы. Но теперь, увидев с высоты холма холодную неподвижную стену тьмы, он содрогнулся. На Атанагора эта четкая ограниченность светлого пространства не производила никакого впечатления, но, заметив, что Анжель смотрит на нее с беспокойством, он похлопал его по спине.

– Это только вначале ошеломляет, – сказал он, – потом свыкнетесь.

Анжель решил, что это замечание касается также Анны и Рошель, и ответил:

– Не думаю, чтобы я с этим свыкся.

Они спустились по пологому склону. Теперь до них доносились голоса мужчин, приступивших к разгрузке грузовиков, и звонкий металлический лязг рельса о рельс. Вокруг ресторана, точно насекомые, беспорядочно сновали разновеликие фигуры, среди которых своим озабоченно-важным видом выделялся Амадис Дюдю.

Атанагор вздохнул:

– Не знаю, почему меня так взволновала ваша история. Я ведь уже не молод.

– О, я бы не хотел надоедать вам своими проблемами… – сказал Анжель.

– Вы мне не надоедаете. Просто мне больно за вас. Вот видите, а я считал себя совсем стариком.

Он приостановился, почесал затылок и снова зашагал вперед.

– Думаю, все дело в пустыне, – сказал он. – Должно быть, она замедляет старение. – Он положил руку Анжелю на плечо. – Я не пойду с вами дальше. Неохота встречаться с этим типом.

– С Амадисом?

– Да, с ним. Он, знаете ли… – Археолог замялся, подыскивая слова. – Видел я его в гробу в белых тапочках.

Он покраснел и пожал Анжелю руку.

– Я знаю, что нехорошо так говорить, но этот Дюдю действительно невыносим. Ладно, до скорого. Увидимся как-нибудь в ресторане.

– Счастливо, – ответил Анжель. – Я приду посмотреть ваши раскопки.

Атанагор покачал головой:

– Вы увидите одни только ящики. Но они, правда, тоже недурно выглядят. Ладно, я пошел. Заходите, когда надумаете.

– Счастливо, – повторил Анжель.

Атанагор свернул вправо и исчез в провале меж дюн. Анжель подождал, пока его белая голова вновь появится на взгорье, потом пока он появится весь. Носки археолога светлыми отметинами выделялись над высокими драповыми ботинками. Вскоре ставший совсем крошечным силуэт исчез за бугром, оставив на песке ниточку следов, прямую и тонкую, как паутинка.

Анжель вновь повернул голову к ресторану, белый фасад которого был украшен яркими цветами, и бросился догонять своих товарищей. Около чудовищно-гигантских грузовиков притулилось маленькое черно-желтое такси, такое невзрачное, будто какая-нибудь ручная тачка на фоне динамо-машины, придуманной широко известным в узких кругах изобретателем.

Неподалеку от ресторана поднимающиеся снизу потоки воздуха раздували подол ярко-зеленого платья Рошель, а солнце рисовало ей, несмотря на неровности почвы, очень красивой конфигурации тень.

IX

– Уверяю вас, учитель, это истинная правда, – повторил Мартен Жирдье.

Его круглая розовая физиономия так и сияла, а каждый волосок шевелюры искрился на кончике голубым светом.

– Я вам не верю, Жирдье, – отвечал археолог. – Во что угодно поверю, но в это – никогда. И во многие другие небылицы, по правде говоря, тоже.

– Но черт побери! – сказал Жирдье.

– Вот что, Жирдье, вы мне перепишете третью «Песнь Мальдорора», переворачивая слова задом наперед и меняя орфографию.

– Слушаюсь, учитель, – сказал Жирдье и, вконец теряя терпение, добавил: – Вы можете сами в этом убедиться!

Атанагор внимательно посмотрел на него и покачал головой:

– Вы неисправимы, Жирдье. Я даже не буду увеличивать вам наказание.

– Учитель, заклинаю вас!

– Ну так и быть, схожу посмотрю, – проворчал Ата, побежденный неслыханным упорством.

– Я совершенно убежден, что это именно то самое. Точнехонько совпадает с описанием из учебника Уильяма Свиста.

– Мартен, вы просто спятили. Так не ищут курсовую линию. Прощаю вам это шалопайство, потому что вы не в себе. Но имейте в виду: чтобы в будущем ничего подобного больше не повторялось. Вы уже не ребенок.

– Но, ё-моё, я ведь не шучу…

Атанагора охватило волнение. Впервые с тех пор, как он возложил на своего помощника ежедневные отчеты, его посетило предчувствие, что грядет нечто значительное.

– Пошли поглядим, – сказал он, поднялся и вышел.

Мерцающий огонь газовой лампы выхватывал из густого мрака пол и стены палатки, образуя в пространстве размытый светящийся конус. Голова Атанагора находилась в тени; остальные части тела смутно вырисовывались в зыбких лучах газовой горелки. Мартен тоже вскочил и, виляя круглым задом, засеменил вслед за хозяином на своих коротких ножках. Они очутились в полной темноте, и только электрический фонарик Мартена указывал им путь к зеву узкого колодца, что спускался к месту раскопок. Мартен полез первым; он громко пыхтел, цепляясь за перекладины лестницы из черненого серебра, которую Атанагор, уступая вполне простительной утонченной прихоти, приспособил для спуска в забой.

Археолог посмотрел на небо. Там, как всегда, пульсировала Астролябия: три черных вспышки, одна зеленая, две красных и две паузы. Обрюзгшая Большая Медведица неровно мигала желтоватым светом слабой силы тока, а Орион только что потух. Археолог пожал плечами и, сдвинув ноги, прыгнул в колодец: он рассчитывал приземлиться на жировую прослойку своего подручного. Мартен успел уже отойти в горизонтальную галерею. Ему пришлось срочно вернуться, чтобы вытащить своего патрона из сваленной в кучу земли, в которой его костлявое тело проделало цилиндро-плутоническую скважину.

Приблизительно через одно измерение галерея разветвлялась и растопыривала ветки почти во всех направлениях, свидетельствуя об объеме проделанных работ. Каждый коридор имел соответствующий номер, небрежно начерченный на белой табличке. Под сводами, цепляясь за сухие каменные выступы, бесшумно струились электрические провода и кое-где свисали лампочки, сверкавшие с удвоенным рвением, пока их не успели разбить. Откуда-то доносились хриплые вздохи насосных установок, нагнетавших в подземелье сжатый воздух, при помощи которого, эмульгируя его до консистенции аэрозоля, Атанагор удалял из забоя землю, песок, пинпинаквангауз и размолотые камни, ежедневно извлекаемые землеройными машинами.

Они свернули в коридор № 7. Атанагор с трудом поспевал за Мартеном, который рвался вперед, взбудораженный до последней степени. Коридор представлял собой прямую трубу, вырытую в один прием. В глубине трубы уже виднелись тени, возившиеся вокруг сложнейших, мощнейших агрегатов, которые высасывали из песка чудесные находки (этими находками не без основания гордилась, оставшись наедине с собой, вся коллекция Атанагора).

Преодолев остаточное расстояние, Ата ощутил характерный, ни с чем не сравнимый запах, и все его сомнения мгновенно рассеялись. Ошибки быть не могло: они отрыли курсовую линию. Это был таинственный и сложный по составу запах высеченных в скале залов; он был прохладный, сухой и терпкий – запах абсолютной пустоты; поглотив руины городов, земля сохраняет его в своих недрах. Атанагор пустился бегом. В карманах позвякивали разные предметы, а молоток в кожаном футляре колотил его по бедру. Свет постепенно прибывал. Добежав до цели, археолог с трудом перевел дух: от нетерпения. Прямо перед ним работал агрегат. Пронзительный визг турбины, приглушенный звукоизолирующей оболочкой, заполнял тесный тупик; в кольчатой трубе эмульгатора клокотал воздух.

Мартен жадно следил за вращением круглых резцов. Около него, голые по пояс, стояли двое мужчин и женщина; они тоже не сводили глаз с машины. Время от времени один из них четким, уверенным движением поворачивал ручку управления или нажимал на рычаг.

Атанагор сразу почуял находку. Острые зубья буров впивались в твердую, плотную скалу, заграждавшую проход в гипопостильную залу гигантских размеров, насколько о ней можно было судить извне. В проеме показалась стена, кое-где еще покрытая каменистыми наростами в несколько миллиметров. От стены продолжали отваливаться куски спрессованной земли; они имели неправильную форму, и там, где они отвалились, камень начинал дышать.

Атанагор с усилием глотнул и отключил агрегат. Машина замедлила ход и стала, издав нежный, пилящий свист смолкающей сирены. Мужчины и женщина обернулись, заметили археолога и подошли к нему. В тупике воцарилась тяжелая, насыщенная тишина.

– Вы нашли ее, – сказал Атанагор.

Мужчины протянули ему руки, которые он поочередно пожал. Затем он привлек к себе женщину:

– Ну что, Бронза, ты довольна?

Она улыбнулась, не проронив ни звука. Волосы и глаза у нее были черные, а кожа – темная, необычного охристого оттенка. Твердые и блестящие полушария грудей были увенчаны острыми, почти лиловыми сосками.

– Вот и закончили, – сказала она. – Все же мы ее отрыли.

– Теперь вы можете куда-нибудь пойти втроем, – сказал Атанагор, поглаживая женщину по горячей голой спине.

– Не, и думать нечего, – ответил тот, что справа.

– Почему, Бертиль? – спросил археолог. – Может, твой брат и не против прогуляться.

– Не, – ответил Брис, – лучше мы еще пороем.

– А больше вы ничего не нашли? – спросил Жирдье.

– Там, в углу, есть кое-что, – сказала Бронза. – Опять горшки. А еще задвижки, затворки и заржавевший замок свода.

– Потом посмотрим, – сказал Атанагор. – Ну что же, тогда пошли вдвоем? – добавил он, обращаясь к Бронзе.

– Пожалуй. На этот раз с удовольствием, – ответила она.

– Зря твои братья не идут. Им бы не мешало подышать воздухом.

– Воздуха и здесь хватает. Охота посмотреть, чего там дальше, – сказал Бертиль, шаря рукой по машине в поисках контактора.

Он надавил на черную кнопку. Агрегат заворчал сначала тихо и неуверенно; потом голос его окреп, набрал силу и взвыл на тонкой ноте.

– Только не надрывайтесь! – крикнул Атанагор, перекрывая вой машины.

Огромные зубья опять принялись выгрызать из стены тяжелую пыль, которую тут же всасывал работающий агрегат. Брис и Бертиль закивали, заулыбались.

– Все в порядке, – сказал Брис.

– Тогда счастливо, – бросил напоследок археолог.

Он развернулся и зашагал прочь. Бронза, взяв его под руку, пошла рядом. У нее была легкая, пружинистая походка; от электрических ламп на коже ее танцевали оранжевые блики. Позади плелся Мартен Жирдье и, несмотря на свои дурные наклонности, взволнованно следил за движением крутых бедер молодой женщины.

Так, в молчании, они дошли до круглой площадки, куда сходились все галереи. Бронза отпустила руку Атанагора и подошла к нише, вырубленной в стене; там была сложена ее одежда. Она сняла короткую рабочую юбку и надела шелковую блузку и белые шорты. Пока она переодевалась, мужчины смотрели в другую сторону: один из деликатности, другой – чтобы даже мысленно не изменять Дюпону, потому что под короткой юбочкой на Бронзе ничего не было. Да ей и не нужно было ничего.

Как только женщина закончила переодевание, все трое возобновили быстрое продвижение к выходу и снова пролезли в колодец – только уже в обратном направлении. Мартен поднимался первым, Атанагор замыкал восхождение.

Наверху Бронза потянулась. Сквозь тонкий шелк блузки проступили более темные участки ее тела, и Атанагор попросил Мартена направить луч фонаря в другую сторону.

– Как здесь хорошо… – проговорила она. – Так тихо…

Откуда-то донесся металлический звон, и эхо долго перекатывалось по дюнам.

– Что это? – спросила женщина.

– Кое-что новенькое, – сказал Атанагор. – Сюда понаехала тьма народу. Они собираются строить железную дорогу.

Тем временем все трое подошли к палатке.

– Какие они, те, что приехали? – спросила Бронза.

– Среди них двое мужчин, – сказал Атанагор. – Двое мужчин и одна женщина. Кроме того, рабочие, их дети и Амадис Дюдю.

– Каков он из себя?

– Это грязный педик, – объяснил Атанагор.

Он осекся, спохватившись, что Мартен рядом. Но тот, к счастью, уже улизнул на кухню к Дюпону. Археолог облегченно вздохнул.

– Я бы не хотел его обижать, – объяснил он.

– А что эти двое мужчин?

– Один очень хороший. А другого любит та женщина. Но тот, что хороший, сам любит эту женщину. Его зовут Анжель. Он красивый в придачу.

– Кра-асивый… – нараспев повторила Бронза.

– Да. Вот только Амадис… – И Атанагор поежился. – Пошли выпьем чего-нибудь. А то замерзнешь.

– Мне не холодно… – тихо проговорила Бронза. – Анжель… Какое странное имя.

– Странное, – согласился археолог. – У них у всех странные имена.

На столе всеми своими лучами сияла газовая лампа; полог палатки был уютно и гостеприимно откинут.

– Проходи, – сказал археолог, подталкивая женщину вперед.

Бронза вошла.

– Здравствуйте! – сказал аббат, вставая из-за стола при ее появлении.

X

– Сколько пушек нужно враз, чтоб разрушить весь Аррас? – без предисловий спросил аббат Петижан, когда Атанагор вошел в палатку вслед за Бронзой.

– Одиннадцать! – сказал археолог.

– О нет, это чересчур. Скажите, три.

– Три, – повторил Атанагор.

Аббат схватил четки и скороговоркой трижды пробурчал что-то себе под нос. Он выпустил четки из рук. Бронза уселась на кровать Атанагора. Археолог в изумлении смотрел на священника.

– Что вы делаете в моей палатке?

– Я только недавно приехал, – объяснил аббат. – Вы играете в белибердень?

– Вот это здорово! – сказала Бронза, хлопая в ладоши – Мы будем играть в белибердень!

– Не следовало бы мне обмениваться с вами ни единым словом, ибо вы существо непристойное. Но у вас чертовски красивая грудь.

– Спасибо, я знаю, – ответила Бронза.

– Я ищу Клода Леона, – сказал аббат. – Он отшельник. Он должен был приехать сюда недели две назад. Я же – региональный инспектор. Сейчас покажу вам удостоверение. В этих краях полным-полно отшельников, только все они довольно далеко. А Клод Леон где-то тут рядом.

– Я его не видел, – сказал Атанагор.

– Надеюсь, что так, – ответил аббат. – Отшельник не имеет права покидать свой скит, разве что по специальному разрешению уполномоченного регионального инспектора. – И аббат поклонился. – Так что это я собственной персоной, – продолжал он. – Раз, два, три, четыре, всех нас грамоте учили…

– Что читать, чем писать и с кем по лесу гулять, – подхватила Бронза, хорошо помнившая катехизис.

– Благодарю вас, – сказал аббат. – Итак, я остановился на том, что Клод Леон, вероятно, где-то поблизости. Приглашаю вас посетить его вместе со мной.

– Надо бы сперва перекусить, – сказал Атанагор. – Бронза еще ничего не ела. Это очень неразумно.

– Я не откажусь от бутерброда, – сказала Бронза.

– А вы, аббат, не хотите ли «Куантро»?

– С «Куантро» дело хитро, – проговорил кюре. – Моя вера запрещает мне пить. Но если с вашей стороны не будет никаких возражений, я запишу это себе в нарушения.

– Сделайте одолжение, – сказал археолог. – Я схожу пока за Дюпоном. Вам нужны бумага и ручка?

– У меня уже отпечатанные бланки, – сказал аббат. – В виде отрывного блокнота. Так я, по крайней мере, знаю, на каком я свете.

Атанагор вышел из палатки и повернул налево. Кухня Дюпона находилась совсем рядом. Археолог вошел без стука и щелкнул зажигалкой. В мигающем свете пламени он различил кровать Дюпона и спящего на ней Жирдье. На щеках толстяка виднелись две высохшие борозды, а рыдания, как принято выражаться, все еще раздирали ему грудь. Атанагор склонился над Мартеном.

– Где Дюпон? – спросил он.

Жирдье проснулся и снова начал плакать. Сквозь сон он смутно разобрал вопрос археолога.

– Он ушел, – зарыдал Мартен. – Его здесь не было.

– Вот как? – сказал археолог. – И вы не знаете, куда он делся?

– Он, как пить дать, с этой б… Дюдю, – не переставая плакать, выговорил Жирдье. – Он мне за это заплатит, дрянь такая!

– Перестаньте, – строго сказал Атанагор. – В конце концов, вы же с Дюпоном не женаты.

– Женаты, – сознался Жирдье, перестав хныкать. – Когда мы приехали сюда, мы разбили вместе горшок, как в «Соборе Парижской Богоматери». Получилось одиннадцать черепков. Нам еще шесть лет быть вместе.

– Прежде всего, напрасно вы читаете «Собор»: это ужасное старье. Что касается женитьбы, пусть так. И наконец: мое терпение не безгранично, чтобы слушать ваше нескончаемое нытье. Вы мне перепишете первую главу этой книжонки справа налево, да еще левой рукой. А теперь отвечайте: где «Куантро»?

– В буфете, – сказал Жирдье, утихомирившись.

– Всё, спать, – скомандовал Атанагор.

Он наклонился к кровати, подоткнул одеяло и погладил Мартена по голове.

– Может, он просто за покупками вышел, – сказал археолог.

Жирдье всхлипнул и ничего не ответил. Похоже, волнение улеглось.

Археолог открыл буфет и без труда рядом с банкой кузнечиков в томатном соусе нашел бутылку «Куантро». Он достал три крохотные изящные рюмочки, найденные не так давно в месте удачных раскопок и служившие несколько тысячелетий назад королеве Нефурпитон, которая, по предположению археолога, использовала их для принятия успокоительных глазных ванн. Приготовив бутылку и рюмки, Атанагор сделал огромный бутерброд для Бронзы и, живописно разместив все на подносе, вернулся в палатку.

Аббат сидел на кровати рядом с Бронзой и, расстегнув на ней блузку, внимательно смотрел внутрь.

– Как интересно устроена эта молодая особа, – сказал он Атанагору.

– Вы находите? Чем же именно она интересна?

– Бог мой, так сразу и не объяснишь. Вся в целом, возможно. Правда, и отдельные ее составляющие тоже весьма любопытны.

– А вы занесли осмотр в список нарушений? – спросил Ата.

– У меня специальное разрешение, – сказал аббат. – В моей работе это просто необходимо.

Бронза хохотала без всякого стеснения. Она даже не застегнулась. Атанагор тоже не смог удержаться от улыбки. Он поставил поднос на стол и протянул женщине бутерброд.

– Ах, какие крошечные рюмочки! – воскликнул аббат. – Ради них не стоило вырывать листок из моего блокнота. Tanquam adeo fluctuat nec mergitur[8].

– Et cum spiritu tuo[9], – отозвалась Бронза.

– Дерни за веревочку – дверь и отвалится, – хором заключили аббат и археолог.

– Клянусь собственным именем! – возгласил аббат. – Это истинное наслаждение повстречать таких религиозных людей!

– Наша профессия требует определенных знаний, – объяснил Атанагор. – Хотя, в общем, мы скорее неверующие.

– Вы возвращаете мне душевный покой. А то я уже начал было ощущать прикосновение греха. Теперь отпустило. Посмотрим же, что это за «Куантро». Жаль, раков к нему нет, а то вышел бы этакий «Куан-тро-пик-рака».

Атанагор откупорил бутыль и разлил напиток по рюмкам. Аббат поднялся и взял одну из них. Он посмотрел на содержимое, понюхал и выпил.

– Хм, – сказал он и снова протянул свою рюмку.

– Как вы его находите? – спросил Атанагор, наливая новую порцию.

– Отвратителен. И воняет нефтью.

– Значит, я перепутал бутылки. Там стояли две одинаковые.

– Можете не извиняться, – сказал аббат. – Напиток вполне сносный.

– Это первоклассная нефть, – заверил археолог.

– Позвольте мне выйти поблевать, – сказал аббат Петижан.

– Пожалуйста-пожалуйста. Я пойду поищу другую бутылку.

– Тогда поспешите, – сказал аббат. – Ужасней всего, что эта гадость сейчас снова окажется у меня во рту. А, была не была, я закрою глаза. – И он вылетел в проем палатки.

Бронза хохотала, упав на кровать и закинув руки за голову. Ее черные глаза и крепкие зубы ловили на лету вспышки света. Атанагор еще колебался, но когда снаружи донеслись хрипы Петижана, его пергаментное лицо разгладилось и повеселело.

– Симпатяга он, – сказал археолог.

– Он придурок, – возразила Бронза. – Какой-то сомнительный кюре. Забавный, правда. И руки у него ловкие.

– Тебе же лучше, – сказал археолог. – Пойду поищу «Куантро». Но ты все-таки подожди, пока не увидишь Анжеля.

– Конечно, подожду, – сказала Бронза.

Аббат показался у входа.

– Можно? – спросил он.

– Разумеется, – сказал Атанагор, посторонившись и пропуская кюре; он прихватил с собой бутылку нефти и вышел.

Аббат уселся на парусиновый стул.

– Простите, что не сажусь с вами рядом, но от меня несет блевотиной. А в ботинках с пряжками аж хлюпает. Ужасно стыдно. Сколько вам лет?

– Двадцать.

– Нет, это многовато. Скажите три.

– Три.

И Петижан со скоростью автомата для лущения гороха отсчитал на четках три костяшки. Когда он закончил свои манипуляции, вошел Атанагор.

– Ага! – оживился аббат. – Поглядим, не окажется ли кёросином этот «Куантро».

– На этот раз менее удачно, – придирчиво заметила Бронза.

– Прошу прощения, но никак невозможно изливать каламбуры сплошным потоком, тем более если одновременно изливаешь содержимое желудка.

– Это точно, – согласилась Бронза.

– Справедливо замечено, – поддержал Атанагор.

– Тогда выпьем, – провозгласил аббат. – А потом я отправлюсь к Клоду Леону.

– Может быть, мы составим вам компанию? – предложил археолог.

– А… а спать сегодня ночью вы не собираетесь? – спросил аббат.

– Мы тут редко спим, – сказал Атанагор. – Это отнимает чертовски много времени.

– Совершенно верно, – поддакнул Петижан. – Не знаю, зачем я спросил, я ведь тоже никогда не сплю. Не исключено, что я немножко ревную: мне казалось, я один такой. – Он на минуту задумался. – Да, это в самом деле так. Я оскорблен. Но ничего, жить можно. Налейте-ка «Куантро».

– Извольте.

– Ага! – сказал аббат, рассматривая рюмку на свет. – Теперь настоящий. – Он отпил глоток. – Хороший ликер. Но после нефти все отдает ослиной мочой.

Он допил свою рюмку и фыркнул:

– Ну и гадость. Это мне урок на будущее: нечего разбрасываться нарушениями направо-налево.

– Неужто вам не понравилось? – удивился Атанагор.

– Что вы, разумеется понравилось, – сказал Петижан, – но только получил свои сорок три градуса одним махом – и все, гуляй. То ли дело «Аркебуза» девяностопятиградусная или добрый спирт для компрессов. Вот когда я служил в Сен-Филипп-дю-Хрюль, я в качестве церковного вина исключительно чистый спирт употреблял. Что это были за мессы, скажу я вам, это были искрометные мессы!

– Почему вы там не остались? – спросила Бронза.

– Потому что меня выперли, – сказал аббат. – Назначили инспектором, то есть, попросту говоря, сместили с должности. Именно так все и было, не будь я Петижан.

– Зато теперь вы можете путешествовать, – сказал Атанагор.

– О да, безусловно, я ужасно доволен! – воскликнул аббат. – Пошли искать Клода Леона.

– Пошли, – согласился археолог.

Бронза встала с кровати. Атанагор потянулся рукой к газовой горелке и сплюснул немного пламя, чтобы придать светильнику вид ночника. Потом все трое вышли из погрузившейся во мрак палатки.

XI

– Что-то долго мы идем, – заметил Атанагор.

– А? – встрепенулся Петижан. – Я и не считал. Я был погружен в медитацию – вполне классическую, впрочем, – о величии Бога и ничтожности человека в пустыне.

– Да? – сказала Бронза. – Это не ново.

– Вообще-то говоря, – ответил Петижан, – я размышляю в ином ключе, чем мои коллеги. Это придает моим медитациям особый шарм и авторский стиль. Кроме того, я ввел в них велосипед.

– Интересно, как же вы это сделали? – спросил Атанагор.

– Любопытно, не правда ли? – оживился аббат. – Я тоже сначала думал как, а теперь делаю это играючи. Стоит мне только вспомнить о велосипеде – и хоп: готово дело.

– Вы так объяснили, что это кажется несложным, – сказал Атанагор.

– В общем, так оно и есть. Но не особо доверяйте этому чувству. Что это там впереди?

– Я ничего не вижу, – сказал Атанагор, распяливая веки.

– Это человек, – определила Бронза.

– Ага! – сказал аббат. – Может быть, это Леон?

– Не думаю, – проговорил Атанагор. – Сегодня утром там ничего не было.

Продолжая спорить, они приблизились к предмету разговора. Это заняло немало времени, потому что предмет перемещался в том же направлении, что и они.

– Эгей! – крикнул Атанагор.

– Ого-го! – ответил голос Анжеля.

Предмет остановился и оказался Анжелем. Несколько секунд спустя группа нагнала его.

– Приветствую вас, – сказал Атанагор. – Знакомьтесь: это Бронза, а это – аббат Петижан.

– Здравствуйте… – ответил Анжель и пожал всем руки.

– Вы, вероятно, гуляете? – предположил Петижан. – И, наверное, медитируете.

– Нет, – сказал Анжель, – просто ухожу.

– Куда это? – осведомился археолог.

– Куда-нибудь, – ответил Анжель. – Они в гостинице производят столько шума.

– Кто «они»? – спросил аббат. – Вы знаете, я отличаюсь беспримерной способностью хранить тайны.

– О, тут нет никакой тайны, – признался Анжель. – Я скажу вам кто. Это Анна и Рошель.

– Ага! – сообразил аббат. – Они, вероятно, занимаются…

– Она кричит. Она не умеет делать это молча. Просто ужас какой-то. Меня поселили в соседней комнате. Там невозможно находиться.

Бронза шагнула к Анжелю, обвила его шею руками и поцеловала.

– Пойдемте с нами, – позвала она. – Мы ищем Клода Леона. Знаете, аббат Петижан невозможно забавный.

Ночь цвета желтых чернил была исчеркана тонкими сверкающими штрихами падающих под разным углом звезд. Анжель пытался разглядеть лицо молодой женщины.

– Вы очень милая, – сказал он.

Аббат Петижан и Атанагор пошли вперед.

– Нет, я не всегда милая, – сказала Бронза. – Хотите увидеть, какая я?

– Хочу, – ответил Анжель.

– Тогда посветите зажигалкой.

– У меня нет зажигалки.

– В таком случае потрогайте меня руками, – сказала она, слегка отстраняясь.

Анжель положил руки на ее прямые плечи и поднялся вдоль шеи вверх. Пальцы его пробежали по щекам Бронзы, по ее сомкнутым векам и наконец заблудились в черных волосах.

– Каким странным запахом от вас пахнет, – сказал он.

– Чем же это?

– Пустыней. – Анжель уронил руки вдоль тела.

– Вы изучили только мое лицо, – сказала Бронза.

Анжель ничего не ответил. Он не шевелился. Она придвинулась к нему и снова обвила голыми руками его шею. Прижавшись щекой к его щеке, она шепнула:

– Вы плакали.

– Да, – пробормотал Анжель, боясь шелохнуться.

– Не стоит плакать из-за девицы. Ни одна девица не стоит слез.

– Я не из-за нее плакал, – сказал Анжель. – А из-за того, какой она была и какой теперь станет.

Казалось, он вышел из тяжкого забытья, и руки его обхватили талию молодой женщины.

– Вы очень милая, – повторил он. – Давайте догоним их.

Она разжала объятия и взяла его за руку. Они побежали по бугристому песку, спотыкаясь в темноте, и Бронза смеялась.

Аббат Петижан успел рассказать Атанагору, как Клод Леон сделался отшельником.

– Понимаете, – говорил он, – этот парень не заслуживал того, чтобы томиться всю жизнь в тюрьме.

– Разумеется, – согласился Атанагор.

– Вы тоже так думаете? Безусловно, он заслужил гильотину. Но у епископа всюду свои люди.

– Значит, Леону повезло.

– Заметьте, это мало что меняет. Быть отшельником, может, и неплохо. По крайней мере, отсрочка обеспечена.

– Почему? – спросила Бронза, поймав конец фразы.

– Потому что по прошествии трех-четырех лет отшельники, как правило, сходят с ума. Тогда они бредут куда глаза глядят до тех пор, пока не встретят маленькую девочку, которую убивают и насилуют.

– И так всегда? – удивился Анжель.

– Всегда, – убежденно заключил Петижан. – Известен один-единственный случай отступления от этого правила.

– И кто же это был? – спросил Атанагор.

– Очень порядочный человек. Истинный святой. Но это длинная история. Хотя и чертовски поучительная.

– Расскажите же скорей… – умоляюще-настойчиво попросила Бронза.

– Нет, никак невозможно, – ответил аббат. – Все это так длинно. Я вам расскажу только конец. Итак, он пошел куда глаза глядят и встретил маленькую девочку, которая…

– О, не продолжайте! – сказал Атанагор. – Какой ужас!

– …которая сама его убила, – докончил Петижан. – Она была маньячка.

– О, – выдохнула Бронза, – какая жуткая история. Бедный юноша. Как его звали?

– Петижан. Ах нет, простите. Я немного задумался. Его звали Леверье.

– Невероятно, – сказал Анжель. – Я знал одного Леверье, но с ним не произошло ничего похожего.

– Значит, это был другой Леверье, – парировал аббат. – Или я наглый лжец.

– Несомненно… – сказал Атанагор.

– Смотрите, там огонек, – вдруг сказала Бронза.

– Должно быть, мы у цели, – ответил Петижан. – Простите, но необходимо, чтобы сначала я вошел один. Вы явитесь чуть позже. Таково правило.

– Тут некому проверять, – заметил Анжель. – Ничего не случится, если мы войдем вместе с вами.

– А моя недремлющая совесть? – возразил аббат. – Мот-мотылевич, король мотыльков…

– Всех околпачил, а сам был таков! – хором договорили остальные.

– Хорошо, я вижу, вы знакомы с обрядом не хуже меня… – сказал аббат. – Так и быть, беру вас с собой. Откровенно говоря, мне это больше по душе. Один я завяну со скуки.

Он подпрыгнул, перекувырнулся в воздухе и приземлился на полусогнутые ноги. Разлетевшиеся полы сутаны легли на песок, как лепестки большого черного цветка, едва различимого в темноте.

– Это тоже составляет часть обряда? – спросил археолог.

– Нет! Это маленькая хитрость моей бабушки. Она прибегала к ней, когда хотела незаметно пописать на песок. Должен вам признаться, я не ношу обычных апостольских кальсон. Слишком жарко. У меня есть на это специальное разрешение.

– Я думаю, весьма обременительно носить с собой такое количество разрешений, – заметил археолог.

– А я их микрофильмировал, – объяснил Петижан. – Копия занимает ничтожно малый реальный объем. – Он выпрямился. – Ну что ж, пошли!

Клод Леон поселился в крохотной, кокетливо обустроенной лачуге из дерева мягких, уютных пород. Сложенная из булыжников кровать занимала целый угол жилой комнаты; это был единственный предмет обстановки.

С кухней комнату соединяла дверь. Снаружи сквозь застекленное окно можно было видеть самого Клода Леона. Стоя на коленях перед кроватью и обхватив голову руками, он медитировал.

– Ку-ку! – сказал аббат, входя.

Отшельник поднял голову.

– Еще рано, – сказал он. – Я успел досчитать только до пятидесяти.

– Вы играете в прятки, сын мой? – спросил Петижан.

– Да, отец мой, – ответил Клод Леон. – С Лавандой.

– Вот как! – сказал аббат. – А мне можно поиграть с вами?

– Да-да, конечно! – ответил Клод, вставая. – Я пойду скажу Лаванде, она будет очень рада.

Он направился в кухню. Анжель, Бронза и археолог вошли в комнату вслед за аббатом.

– Разве вы не читаете специальных молитв, когда встречаетесь с отшельником? – удивилась Бронза.

– О нет, – сказал аббат. – Ведь он теперь профессионал! Все эти штучки только для непосвященных. В целом же принято следовать традиционным правилам.

Леон вернулся из кухни, ведя за собой обворожительную негритянку. У нее было овальное лицо, тонкий прямой нос, большие голубые глаза и невероятная копна рыжих волос. Одета она была в черный бюстгальтер.

– Это Лаванда, – пояснил Клод Леон. – О, здравствуйте, – сказал он, заметив трех новых посетителей. – Как поживаете?

– Меня зовут Атанагор, – представился археолог. – Это Анжель, а она – Бронза.

– Не хотите ли сыграть в прятки? – предложил отшельник.

– Давайте поговорим серьезно, сын мой, – сказал аббат. – Я должен вас проинспектировать. Мне нужно задать вам кое-какие вопросы для составления отчета.

– В таком случае мы оставим вас одних, – сказал Атанагор.

– Это вовсе не обязательно, – заверил его Петижан. – У меня всех разговоров на пять минут.

– Присаживайтесь, – сказала Лаванда. – Пусть они работают, а мы с вами пойдем на кухню.

Кожа ее в точности соответствовала цвету волос Бронзы, и наоборот. Анжель попытался мысленно поменять детали местами, и у него закружилась голова.

– Вы нарочно это сделали? – спросил он Бронзу.

– Нет, – ответила она, – я ее даже не знала.

– Уверяю вас, это чистая случайность, – подтвердила Лаванда.

Они прошли на кухню. Аббат остался с Леоном.

– Ну так что? – спросил Петижан.

– Ничего особенного, – сказал Леон.

– Вам здесь нравится?

– Сойдет.

– Как у нас с благодатью?

– Снисходит и уходит.

– А мысли какие?

– Черные, – признался Леон. – Впрочем, с Лавандой это вполне простительно. Черные, но не печальные. Огненно-черные, я бы сказал.

– Это цвета ада, – предупредил аббат.

– Да, но внутри у нее розовый бархат.

– Правда?

– Истинная правда.

– Прыг-скок, прыг-скок, обвалился потолок.

– Аминь! – заключил отшельник.

Аббат Петижан размышлял.

– С виду все как будто в порядке, – сказал он. – Я думаю, из вас выйдет вполне благопристойный отшельник. Надо бы повесить табличку. По воскресным дням к вам будут наведываться посетители.

– Буду очень рад, – сказал Клод Леон.

– А вы уже выбрали себе святое деяние?

– Чего?..

– Вам должны были объяснить. Стоять всю жизнь на столпе, или бичевать себя пять раз на дню, или носить власяницу, или грызть булыжники, или молиться двадцать четыре часа в сутки. Ну и так далее.

– Мне никто об этом не говорил, – сказал Клод Леон. – А можно выбрать что-нибудь другое? Перечисленные деяния кажутся мне недостаточно святыми. К тому же все это уже было.

– Остерегайтесь чрезмерной оригинальности, сын мой, – посоветовал аббат.

– Хорошо, отец мой, – ответил отшельник. Он подумал немного, потом проговорил: – Я могу трахать Лаванду…

На этот раз пришел черед аббата глубоко задуматься.

– Лично у меня нет никаких возражений, – сказал он. – Но не забывайте, что вам придется делать это всякий раз, как будут являться посетители.

– Так ведь это приятно, – сказал Леон.

– Ну что ж, значит, договорились. Розовый бархат, говорите?

– Именно так.

Аббат содрогнулся, и шерсть у него на шее встала дыбом. Он провел рукой по низу живота.

– Устрашающе, – сказал он. – В общем, это все, что я имел вам сказать. Осталось распорядиться, чтобы Общество помощи отшельникам выделило вам дополнительный паек консервов.

– О, мне хватает! – сказал Клод.

– Вам много понадобится. Посетителей будет хоть отбавляй. Они там затеяли железную дорогу строить.

– Ну и ну! – сказал Клод. Несмотря на бледность, он был явно очень доволен. – Надеюсь, меня будут часто навещать…

– Повторяю, вы пугаете меня, – сказал аббат. – А ведь я не из робкого десятка. Раз, два, три, четыре, пять…

– Вышел зайчик погулять, – договорил отшельник.

– Теперь мы можем присоединиться к остальным. Значит, относительно вашего святого деяния договорились. Так я и запишу в моем отчете.

– Благодарю вас, – сказал Клод.

Пассаж

Нет никаких сомнений в том, что Амадис Дюдю – преотвратнейший тип. Он изрядно всем надоел, и, возможно, в середине повествования мы его попросту уберем, до того он злобный, заносчивый, беспардонный и напыщенный. А сверх того, еще и гомик. Почти все персонажи теперь на месте, и следствием этого явятся разнообразные события. Прежде всего, строительство железной дороги, которое окажется весьма трудоемким, потому что забыли завезти балласт. В строительстве дороги балласт – главное, и его нельзя заменить ракушками маленьких желтых улиток, что, впрочем, никто и не предлагал. Пока суд да дело, рельсы будут крепить к шпалам на весу, а когда доставят балласт, железную дорогу опустят. А что, так тоже можно прокладывать дороги. Впрочем, я вовсе не балласт имел в виду, когда обещал рассказать о камнях, встречающихся в пустыне. Это был скорее грубо-символический и не слишком изощренный способ подачи материала, хотя и без того ясно, сколь губительной в конце концов окажется для героев атмосфера пустыни – в частности, из-за солнца с черными полосами. Признаюсь напоследок, что ожидал появления еще одного второстепенного персонажа: Альфреда Жабеса, который разбирается в моделировании. Но теперь слишком поздно. Крюк же потерпит кораблекрушение и прибудет на место, когда все будет кончено. Так что о нем я расскажу в следующем пассаже или не расскажу вовсе.

Часть вторая

I

В прохладном, неподвижном воздухе веяло грозой. Зеленые травы, как всегда, упрямо топорщились, и неутомимое солнце играло белыми бликами на их остриях. Измученные гепатроли наполовину закрылись; Жозеф Баррицоне опустил шторы в своем ресторанчике, над крышей которого струился дрожащий воздух. У входа ждало желто-черное такси с поднятым флажком. Грузовики уехали за балластом. Инженеры работали в своих комнатах, а технические исполнители подпиливали косо срезанные рельсы; воздух звенел от мелодичного скрежета новых напильников. Из окна Анжель видел Олив и Дидиша, которые, взявшись за руки и прихватив коричневую корзинку, отправились собирать люмиток. На чертеже у окна сохла тушь. В соседней комнате Анна производил вычисления; еще дальше Амадис диктовал Рошель письма, а внизу, в баре, эта сволочь Арлан выпивал в одиночестве перед очередным разносом, который он собирался устроить Марену и Карло. На чердаке, над головой Анжеля, громыхали гулкие шаги профессора Жуйживьома, устроившего там образцовую клинику. Больных, правда, пока не было, поэтому на операционном столе профессор собирал авиамодели. Время от времени было слышно, как он прыгает от радости, а то вдруг принимался бранить практиканта, и раскаты его голоса с размаху ударялись в потолок, после чего начинали скрипеть плаксивые интонации студента.

Анжель снова склонился над планшетом. Если данные Дюдю верны, то сомнений быть не может. Он покачал головой и отложил рейсфедер. Затем потянулся и устало побрел к двери.

– Войти можно? – спросил голос Анжеля.

Анна поднял голову и сказал «да».

– Привет, старик.

– Здорово, – сказал Анжель. – Продвигается?

– Угу. Почти закончил.

– Там чепуха какая-то выходит.

– Что еще?

– Придется экспроприировать Баррицоне.

– Ты что, серьезно? – спросил Анна. – Уверен?

– Абсолютно. Дважды проверял.

Анна погрузился в изучение расчетов и чертежей.

– Ты прав, – сказал он. – Дорога ляжет как раз поперек гостиницы.

– Что будем делать? Надо отводить ее в сторону.

– Амадис не согласится.

– Может, пойти спросить?

– Давай спросим, – сказал Анна.

Расправив могучее тело, он оттолкнул от себя стул.

– Не было печали, – сказал он.

– Это точно, – согласился Анжель.

Анна вышел. Анжель, закрыв дверь, последовал за ним. Они остановились около следующей двери, за которой гудел человеческий голос и сухими залпами взрывалась пишущая машинка. Анна постучал два раза.

– Войдите! – закричал Амадис.

Машинка остановилась. Анна и Анжель вошли в кабинет. Анжель прикрыл за собой дверь.

– Что там у вас? – спросил Дюдю. – Не люблю, когда мешают.

– Ничего не получается, – сказал Анна. – По вашим исходным данным, дорога должна перерезать гостиницу пополам.

– Какую еще гостиницу?

– Вот эту. Гостиницу Баррицоне.

– Ну и что? – сказал Дюдю. – Подумаешь! Мы ее экспроприируем.

– А пустить дорогу стороной нельзя?

– Вы не в своем уме, друг мой, – сказал Амадис. – Во-первых, с какой стати Баррицоне поставил свою гостиницу посреди пустыни, не спрося даже, может, она мешает кому-нибудь?

– Но она никому не мешала, – заметил Анжель.

– Вы прекрасно видите, что теперь мешает, – сказал Дюдю. – Вам обоим платят за то, чтобы вы делали расчеты и чертежи. Работа готова?

– Не до конца, – сказал Анна.

– Так вот: идите и доканчивайте. А по этому вопросу я свяжусь с Правлением. Впрочем, не сомневаюсь, что намеченная трасса должна лечь там, где ей положено.

Он повернулся к Рошель:

– Продолжим, мадемуазель.

Анжель посмотрел на девушку. В рассеянном свете опущенных штор лицо ее выглядело нежным и правильным, только глаза выдавали усталость. Она улыбнулась Анне. Молодые люди вышли из кабинета.

– Ну что? – спросил Анжель.

– Ничего не поделаешь, придется продолжать, – сказал Анна, пожимая плечами. – Что, в принципе, это меняет?

– Да ничего, – пробормотал Анжель.

Ему хотелось войти в кабинет, убить Дюдю и поцеловать Рошель. Пол в коридоре был сложен из неструганых досок и немного пах щёлоком; на стыках сквозь щели пробивался желтый песок. В конце коридора слабый ветерок теребил на окне тяжелую ветку гепатроля. И Анжеля охватило то же ощущение, что недавно вечером у Клода Леона: будто он просыпается.

– Осточертело мне все, – сказал он, – пошли прошвырнемся.

– Как это «прошвырнемся»? – не понял Анна.

– Да оставь ты свои расчеты. Пошли лучше погуляем.

– Но надо сперва доделать…

– Потом доделаешь.

– Я устал как собака, – сказал Анна.

– Сам виноват.

Анна мгновенно расплылся в улыбке:

– Я не один виноват. У меня есть соучастница.

– Тогда нечего было брать ее с собой, – сказал Анжель.

– Да, если бы не она, я бы не так хотел спать.

– Никто не заставляет тебя спать с ней каждый вечер.

– Но ей это нравится, – сказал Анна.

Анжель поколебался, потом произнес:

– Ей бы это понравилось с кем угодно.

– Сомневаюсь, – ответил Анна. Он подумал и продолжал без тени самодовольства: – Я, правда, предпочел бы, чтобы она занималась этим понемногу со всеми и чтобы мне было плевать. Но она хочет только со мной; кроме того, мне пока еще не плевать.

– Почему ты не женишься на ней?

– Ох, – вздохнул Анна, – потому что рано или поздно мне все-таки станет плевать. Вот я и жду, когда станет.

– А если не станет?

– Не стало бы, если бы она была моей первой женщиной. Но в этом деле всегда идет по убывающей. Первую женщину ты любишь очень сильно ну, скажем, два года. Потом вдруг начинаешь замечать, что она для тебя уже не то, что прежде.

– Почему? – спросил Анжель. – Ведь ты ее по-прежнему любишь.

– Уверяю тебя, это так, – сказал Анна. – Любовь может длиться больше двух лет, может и меньше, если ты сделал неудачный выбор. Внезапно ты обнаруживаешь, что другая действует на тебя точно так же, как действовала первая, и ты молодеешь на два года. Но на этот раз все длится лишь год. И так далее. Заметь, что ты одновременно можешь все так же любить первую, встречаться с ней, даже спать, но все равно это уже не то, что раньше. Любовь опускается до уровня условного рефлекса.

– Ерунда все это, – сказал Анжель. – Не думаю, чтоб я был устроен так же.

– Ты не можешь ничего изменить, – заметил Анна, – все мы так устроены. В сущности, нет нужды в какой-то одной, определенной женщине.

– Физически – может быть, – сказал Анжель.

– Нет, не только физически. Даже с интеллектуальной точки зрения незаменимых женщин нет. Они все слишком примитивны.

Анжель не отвечал. Они стояли в коридоре, Анна подпирал дверной косяк своей комнаты. Анжель посмотрел на него. Потом, задыхаясь, произнес:

– И ты говоришь такое… И это говоришь ты?..

– Да, я знаю, – сказал Анна.

– Если бы мне отдали Рошель, если бы она меня любила, мне бы никогда не понадобилась любовь другой женщины.

– Понадобилась бы. Года через два-три, ну четыре. И если бы к этому моменту она любила тебя как прежде, ты сам постарался бы все изменить.

– Зачем?

– Затем, чтобы она тебя больше не любила.

– Но я сделан иначе, чем ты, – сказал Анжель.

– Женщины начисто лишены воображения, – продолжал Анна. – Они уверены, что достаточно их присутствия, чтобы заполнить жизнь. Но в мире так много всего другого.

– Неправда, – сказал Анжель. – Я тоже так рассуждал, пока не узнал Рошель.

– После того как ты ее узнал, ничего не изменилось. Все так и осталось. Мир богат и разнообразен. Взять хотя бы эту острую зеленую траву. Ужасно приятно потрогать ее рукой и раздавить в пальцах скорлупку желтой улитки. Здорово растянуться на сухом горячем песке и смотреть на коричневые блестящие зернышки, из которых он состоит, и почувствовать, как он струится сквозь пальцы. Или смотреть на голый рельс – голубой и холодный… он издает такой чистый звук… А можно наблюдать, как пар вырывается из вентиляционной трубы, или… я даже не знаю, что еще.

– И это говоришь мне ты, Анна…

– Или возьми солнце с его черными лучами… Кто знает, что там, за границей черной зоны?.. А самолеты профессора Жуйживьома? Или облака? А копаться в земле и находить там всякую всячину? А слушать музыку?

Анжель закрыл глаза.

– Отдай мне Рошель, – попросил он. – Ты ее не любишь.

– Люблю, – сказал Анна. – Но я не могу любить ее еще больше. Не могу притворяться, будто мира вокруг меня не существует. Я отдам тебе ее, если хочешь. Только она не согласится. Ей надо, чтобы я все время думал о ней и жил только ею.

– А еще? Что еще она хочет? – спросил Анжель.

– Она хочет, чтобы весь мир вымер и высох. Чтобы все исчезло и остались лишь мы с ней. И чтобы я занял место Амадиса Дюдю, а она стала бы моей секретаршей.

– Но ты же ее разрушаешь, – тихо проговорил Анжель.

– Ты хочешь сам ее разрушать?

– Я бы не стал ее разрушать. Я бы ее даже не касался, а только целовал бы и обнаженную заворачивал в белую ткань.

– Женщины созданы совсем не для этого, – сказал Анна. – Они не подозревают даже, что в мире есть еще что-то. Мало кто из них об этом догадывается. Впрочем, то не их вина. Просто они боятся. Им и в голову не приходит, как много всего вокруг.

– А что же вокруг?

– Вокруг земля… – сказал Анна. – Можно лежать на земле, на песке, чтобы в голове было пусто и веял легкий ветерок. Можно ходить и смотреть по сторонам, и делать что-нибудь, строить каменные дома для людей, делать для них машины, давать им свет или что-нибудь еще, что каждый мог бы получить, – и они бы потом тоже могли ничего не делать, могли бы лежать на песке, на солнце, с пустой головой, и спать с женщинами.

– Ты сам то хочешь ее, то не хочешь, – сказал Анжель.

– Я хочу все время, но я хочу и всего остального тоже, – ответил Анна.

– Пожалуйста, не губи Рошель.

Анжель произнес эти слова с мольбой и дрожью в голосе. Анна провел рукой по лбу.

– Она сама себя губит, – сказал он. – Ты не сможешь ее остановить. Когда я ее брошу, она совсем сломается. Но если она тебя полюбит, то быстро восстановится. И будет почти такой, как вначале. Но потом она снова начнет себя губить и будет делать это вдвое быстрее. Ты не сможешь этого вынести.

– И что же?.. – спросил Анжель.

– А то, что я не знаю, как тебе быть. Она будет разрушаться, и скорость разрушения будет расти в геометрической прогрессии.

– Постарайся быть с ней гадким, – сказал Анжель.

Анна засмеялся:

– Не могу пока. Я еще люблю ее, мне нравится с ней спать.

– Молчи, – сказал Анжель.

– Я пойду доделывать расчеты. Лопух ты все-таки. Смотри, сколько красивых девок кругом.

– Да ну их. И без них тошно.

Анна сжал ему плечо сильной рукой.

– Иди пройдись, – сказал он. – Подыши, проветрись. Отвлекись немного.

– Я и хотел пройтись, – сказал Анжель. – Это ты отказался. А думать о другом я все равно не могу. Она так изменилась.

– Да вовсе нет. Просто она лучше поняла, что надо делать в постели.

Анжель шумно вздохнул, повернулся и пошел прочь. Анна засмеялся, потом открыл дверь и вернулся в свой кабинет.

II

Увязая ногами в горячем песке, Анжель чувствовал, как песчинки забиваются в плетеные сандалии и просачиваются у него между пальцами. В ушах все еще звучали слова Анны и его голос, а перед глазами стояло нежное и свежее лицо Рошель, склоненное над пишущей машинкой, тонко очерченные дуги ее бровей и блестящий рот.

Далеко впереди ровной полосой ложился на землю первый черный луч, пересекая пустыню четкой линией, которая послушно и упрямо следовала движению вздымающихся и опадающих дюн. Анжель шел насколько мог быстро, теряя на зыбких подъемах несколько сантиметров при каждом шаге, стремительно скатываясь с горбатых спусков. Он испытывал физическое наслаждение оттого, что первым прокладывал след по девственно-желтой дюне. Боль его понемногу стихла; ее впитала пористая чистота окружавшей его всепоглощающей пустыни.

Темная полоса приближалась; она вставала нескончаемой тускло-голой стеной, еще более притягательной, чем подлинная тень; это было скорее внезапное и полное прекращение света, непроницаемая, густая пустота, окончательное, непоправимое нарушение целостности пространства.

Еще несколько шагов, и он окажется за чертой. Вплотную приблизившись к черной стене, Анжель нерешительно вытянул руку. Рука исчезла из пределов видимости, и он ощутил холод неведомого мира. Не колеблясь более, он вошел в него весь, будто нырнул под черное покрывало.

Продвигался он медленно. Ему было холодно; сердце колотилось. Порывшись в кармане, Анжель нащупал коробок и чиркнул спичкой. Судя по звуку, дерево загорелось, но мрак не поредел. Немного испугавшись, Анжель выронил спичку и протер глаза. Он снова старательно чиркнул фосфорной головкой по шероховатому боку коробка. Спичка зашипела, воспламеняясь. Анжель сунул коробок в левый карман и наугад приблизил указательный палец к предполагаемому пламени. Обжегшись, он отдернул руку и выронил вторую спичку.

Анжель осторожно повернул назад и попробовал вернуться к тому месту, где вошел в темноту. Ему показалось, что он идет дольше, чем шел вначале, а кругом по-прежнему стояла непроглядная ночь. Он снова остановился. Кровь бурлила у него в жилах, но пальцы были холодны как лед. Он сел на песок: надо было успокоиться; он сунул руки под мышки, пытаясь согреться.

Он ждал. Постепенно удары сердца сделались спокойнее. В членах еще сохранилась память о движениях, совершенных с момента вступления в темноту. Уверенно, не торопясь, Анжель определил свое местонахождение и твердым шагом двинулся навстречу свету. Несколько секунд спустя он вновь обрел контакт с горячим песком пустыни, желтым и неподвижным, ослепительно сверкающим перед его прищуренными веками. Вдалеке, над плоской крышей заведения Баррицоне, колыхался воздух.

Анжель отошел от стены мрака и упал на податливый песок. У самого его лица ленивая люмитка неспешно взбиралась по длинному изогнутому стеблю, обволакивая его переливчатой пленкой. Анжель растянулся на песке, выдавив ложбинки для всех частей тела, расслабил мускулатуру и мозг и просто дышал, притихший и печальный.

III. Заседание

1

Президент Урсус де Жан-Полено обнаружил, что привратника нет на месте, и нахмурил брови. Тем не менее он поднялся по лестнице и проник в зал заседаний. Здесь он снова нахмурил брови: вокруг стола – ни души. Соединив большой и указательный пальцы, он вытянул из кармана ушко золотых часов; ушко плавно перешло сначала в цепочку из того же металла, а уже потом в часы как таковые. К своему величайшему изумлению, он констатировал, что сей безупречный механизм показывал тот же час, что и некоторое время назад, из-за чего, собственно, он, Жан-Полено, так спешил. Придя к определенному заключению относительно согласованного, но отнюдь не преднамеренного, как он было подумал, отсутствия привратника и остальных членов Правления, президент бегом проделал обратный путь до лимузина и потребовал от своего не в меру усердного шофера, чтобы тот вез его куда угодно, лишь бы только, черт подери, никто не видел, как президент явился на заседание первым!

2

Скривив губы в усталой гримасе, привратник появился в дверях «кабинета задумчивости» и заковылял прямиком к большому шкафу, где ждала своего часа коллекция порнооткрыток. Усталая гримаса, трясущиеся руки и влажная ширинка говорили о том, что это был его день. В известном месте еще покапывало, отчего в области копчика он ощущал неравномерные вспышки разной силы, от которых сводило его старые седалищные мышцы, увядшие за долгие годы сидения на стуле.

3

Моська, раздавленная по дороге Агатом Марионом, никогда не разбиравшим, куда он едет, имела легкие необычного зеленого цвета. Убедившись в этом, блюститель уличной чистоты и порядка смел ее останки в сток, отчего этот сток незамедлительно начало тошнить; в результате улицу пришлось перекрыть на несколько дней.

4

Вопреки многочисленным препонам, порожденным злонамеренностью человеческих особей и неодушевленных предметов, а также неумолимостью законов вероятности, большинство заседателей собрались-таки у дверей залы, а вслед за тем даже проникли в нее, осуществив предварительно серию ладонесоприкосновений и обменявшись эякуляцией слюнных брызг, что является общепринятым ритуалом в любом цивилизованном обществе, притом что в военизированном обществе этот обычай заменен поднесением ладони к виску и каблучным прищелком, сопровождаемыми в ряде случаев краткими выкриками, посылаемыми зачастую с довольно большого расстояния, что в сумме своей дает нам право сделать вывод о высоком уровне санитарной гигиены военных людей – вывод, заметим, ошибочный, от которого мы будем вынуждены впоследствии отказаться, коли случится нам увидеть отхожие места сих доблестных бойцов, исключив из числа последних лишь американских солдат, кои справляют большую нужду, присев рядком, и содержат свои сортиры в чистоте и дезинфекционном благоухании, что вообще в порядке вещей в тех странах, где всерьез занимаются пропагандой и где водятся доверчивые необитатели, позволяющие убедить себя подобными средствами, – а это, как известно, никому не чуждо, – при условии, что осуществляемая таким образом пропаганда не ведется вслепую, но ориентируется на пожелания, выявленные спецслужбами изучения и ориентации, а также на результаты рефрендумов, обдумываемых счастливыми правителями во благо племен и народов, собранных под их заботливым крылышком.

Итак, заседание было открыто при отсутствии одного лишь участника, которого задержали обстоятельства и который явился двумя днями позже, чтобы принести свои извинения. Но привратник был непреклонен.

5

– Господа, слово предоставляется нашему преданному секретарю.

– Господа, прежде чем сообщить вам свежеполученные известия о ходе работ в первые недели строительства и ввиду отсутствия докладчика, я хотел бы зачитать доклад, присланный из Эксопотамии, который, к счастью, докладчик успел вовремя мне передать. Отдаю должное его осторожности, если не сказать предусмотрительности, ибо никто из нас не застрахован от неожиданностей.

– Полностью с вами согласен!

– А о чем речь?

– Сами прекрасно знаете.

– Ах да! Вспомнил!

– Господа, итак – вышеупомянутый доклад.

– Несмотря на всеразличные трудности и благодаря стараниям и изобретательности нашего технического директора Амадиса Дюдю, все необходимое оборудование было доставлено на место, и нет нужды специально останавливаться на отменных профессиональных качествах, преданности и самоотверженности, а также беспримерной смелости технического директора Дюдю, так как огромные трудности, с которыми ему пришлось столкнуться, включая сознательное малодушие и хитрое коварство технических исполнителей, а также случайных элементов и инженеров вообще, за исключением старшего мастера Арлана, свидетельствуют о том, что трудноосуществимая задача, которую Амадис Дюдю взял на свои плечи, могла быть выполнена только им одним.

– Полностью с вами согласен.

– Блестящий доклад!

– Я что-то не очень понял. О чем речь?

– Да вы и так прекрасно все знаете.

– Ах да! Передайте мне ваши карточки.

– Господа, существует одно обстоятельство, в отношении которого оказалось невозможным применение предупредительных или каких-либо иных устраняющих мер; я имею в виду существование посреди пустыни, а именно на линии, определяющей направление нашей будущей дороги, некоего заведения под названием «Отель Баррицоне». Наш технический директор Дюдю внес предложение: экспроприировать, а затем частично разрушить упомянутое заведение, применив наиболее подходящие для этого средства.

– А вы знаете, что такое люмитка?

– Подобная ситуация просто ошарашивает!

– Мне кажется, мы должны одобрить.

– Господа, приступим к голосованию. Кто «за» – попрошу поднять…

– Совершенно ни к чему.

– Все полностью с вами согласны.

– Совершенно верно, Баррицоне надо экспроприировать.

– Итак, господа, Баррицоне будет экспроприирован. Наш секретарь возьмет на себя хлопоты по данному делу. Учитывая тот факт, что речь идет о заведении, представляющем общественный интерес, нет никаких сомнений в том, что урегулирование всех формальностей не может не потребовать кое-каких усилий.

– Господа, предлагаю устроить поздравительное голосование в адрес автора доклада, который был вам только что зачитан, и которым является не кто иной, как наш технический директор господин Амадис Дюдю.

– Господа, полагаю, вы будете полностью согласны с тем, чтобы направить Дюдю, как только что предложил наш выдающийся коллега господин Марион, поздравительную ноту.

– Господа, опираясь на некоторые пункты доклада, можно утверждать, что поведение сотрудников, находящихся в подчинении Амадиса Дюдю, просто неслыханно. Думаю, мы не совершим ошибки, если урежем им оклад на двадцать процентов.

– А сэкономленную сумму можно будет перевести на счет господина Дюдю в качестве дополнения к подъемным.

– Господа, Дюдю, без сомнения, откажется от какого бы то ни было дополнительного вознаграждения.

– Полностью с вами согласен.

– Таким образом мы сэкономим дважды.

– Арлану мы тоже повышать не будем?

– Совершенно ни к чему. Этим людям все заменяет их безупречная совесть.

– Но остальным мы, разумеется, снизим.

– Господа, все решения будут зафиксированы секретарем в протоколе заседания. Надеюсь, повестка дня ни у кого не вызывает замечаний?

– Что вы скажете об этой ситуации?

– Она просто ошарашивает!

– Господа, заседание закрыто.

IV

Держа Атанагора под руку, Бронза поднималась с ним по тропе, ведущей к отелю Баррицоне. В забое остались Брис и Бертиль, не желавшие прерывать работу, пока окончательно не расчистят огромную залу, обнаруженную несколько дней назад. Машины рыли без остановки, открывая доступ в новые и новые коридоры и помещения, сообщающиеся между собой посредством подземных галерей с колоннами по обеим сторонам. Повсюду в изобилии были рассыпаны ценные находки, как то: шпульки для волос, корабельные гребни, наперстки и наперстники, пузырьки – мыльные и для духов, предметы культа и культуры, включая оккультные науки, а кроме того, горшки – в большом количестве. Молоток Атанагора не скучал без дела. Тем не менее археологу требовался отдых и перемена мыслей. Поэтому Бронза отправилась с ним.

Они поднимались и спускались по сгорбленным песчаным скатам, и солнце окутывало их золотым сиянием. С высоты дюны открывался вид на фасад отеля и красные цветы, а еще на стройку, где вокруг сложенных штабелями рельсов и шпал суетились технические исполнители. Издалека Бронза различила более хрупкие фигурки Олив и Дидиша, которые играли на сваленных в кучу рельсах. Не останавливаясь, женщина и археолог продолжали путь и вскоре очутились в баре отеля.

– Привет, Пипетка, – сказал Атанагор.

– Буон джорно, – ответил Пиппо. – Вы стригаре востра бородетта в шесть часов утром раньо?

– Не-а, – сказал Атанагор.

– Кобель паршивый наш гулящий Бенедетто!.. – воскликнул Пиппо. – И вам не стыдно, патрон?

– Нет, – ответил археолог. – Как продвигаются дела?

– Плохи наши дела, патрон, – вздохнул Пиппо. – Тоска кругом, запустенье, хоть волком вой. То ли дело было в Спаньи, где я командовал шеренгой землекопов! Э-э, надо было это видеть!.. А тут… Меррские пуррки!..

– Кто мерзкие? – переспросила Бронза.

– Пуррки! Свиньи, значит!

– Налей-ка нам выпить, – сказал археолог.

– Я им такой дипломатический церемоний разведу, пурркам этим. Да катились бы они все куда подальше в Варршавву! – не унимался Пиппо, дополняя пожелание соответствующим обстоятельству жестом, который состоял в вытягивании вперед правой ладони с прижатым большим пальцем.

Атанагор улыбнулся:

– Налей нам, пожалуй, два «Турина».

– Пожалуйста, патрон, – сказал Пиппо.

– Что они вам сделали? – спросила Бронза.

– Э-э! – сказал Пиппо. – Громить они хотят мой лавочка, к чертовой бабушка. Все, спета мой песенка! Финита!

И он затянул:

Забыл Витторьо обещанья,

Про то узнал Вильгельм Второй

И в Рим Бюлова для дознанья

Послал с задачею такой…

– Красивая песня, – сказал археолог.

– Отдай им Тренто и Триесте,

Отдай Трентино весь.

С Витторьо быть должны мы вместе,

Пускай почтет за честь.

По небу ероплан летит,

А в нем Д’Аннунцио сидит

И, точно пташка, распевает.

Chi va piano, тот va sano[10].

– Я где-то это слышал, – сказал Атанагор.

Chi va sano va lontano.

Chi va forte va alla morte.

Evviva la liberta![11]

Бронза захлопала в ладоши. Пиппо голосил во все горло, напрягая хриплые остатки своего тенора. В потолок негромко постучали.

– Что это? – спросил археолог.

– Э-э, еще один пуррк! – прорычал Пиппо. Вид у него, как всегда, был яростный и вместе с тем ликующий. – Это Ампутис Дюдю. Он не нравится, как я петь.

– Его зовут Амадис, – поправила Бронза.

– Ну Амадис! Амудис-Ампутис! Какой хрен разница?

– А что там за история с лавочкой? – спросил Ата.

– Дипломатический штучка этого Ампутилуса. Он хочет меня экстрагировать… Как разинет хайло, так словами и сыпать, пуррк! Других не знает! Говорит, это надо было ждать.

– Экспроприировать? Тебя? – удивился Ата.

– Во-во. Это такой в этом краю крайнее слово.

– Тогда тебе не надо будет работать.

– А на кой я буду делать с этими дурацкими каникулы?

– Слушай, выпей с нами стаканчик, – предложил Ата.

– Благодарю, патрон.

– Это железной дороге помешал ваш отель? – спросила Бронза.

– О да! – сказал Пиппо. – Этой хреновой железной дороге! Чин-чин!

– Чин-чин, – повторила Бронза, и все трое опорожнили свои стаканы.

– А что Анжель, дома? – спросил Ата.

– У себя, кажется, – сказал Пиппо. – Точно не знаю. Но думаю, так. Сидит, чертит, чертит… – Он нажал на кнопку позади стойки. – Если Анжель у себя, то скоро приходить.

– Спасибо тебе, – сказал археолог.

– Этот Амудополис – сущий пуррк, – сказал Пиппо в заключение и снова принялся напевать, вытирая стаканы.

Видя, что Анжель не спускается, Атанагор спросил:

– Сколько я тебе должен?

– Тридцать франков, – ответил Пиппо. – Тоска здесь, нищета.

– Вот, возьми, – сказал археолог. – Пошли с нами, посмотришь, как строят. Анжеля, похоже, нету.

– Э-э! Куда я пойду! – сказал Пиппо. – Они крутятся тут, как мухи. Я уйду – они всё выпивать.

– Ну тогда счастливо.

– Счастливо, патрон.

Бронза послала итальянцу обворожительную улыбку, и Пиппо залепетал что-то несуразное. Она вышла вслед за Ата, и они вместе направились к стройке.

В воздухе пахло смолой и цветами. Безжалостно скошенные зеленые травы были раскиданы по обеим сторонам трассы, намеченной грейдерами; из жестких стеблей вытекали стеклянистые, благоухающие капли; они скатывались на песок и облипали желтыми крупинками. Дорогу тянули вдоль линии, намеченной в соответствии с указаниями Дюдю. Атанагор и Бронза растерянно и грустно смотрели на охапки упругих трав, безвкусно набросанных вдоль обочины, и на истерзанную поверхность когда-то гладких дюн. Они поднялись на холм, спустились в ложбину, поднялись снова – и увидели стройку.

Голые по пояс, Карло и Марен гнули спины под безучастным солнцем, вцепившись обеими руками в крупнокалиберные пневматические молотки. Воздух содрогался от их сухого треска, к которому добавлялось глухое ворчание компрессора, работавшего на некотором удалении. Рабочие копали без передышки, почти ослепленные фонтанами взлетающего песка, который лип к их влажной коже. Одно измерение дороги было уже выровнено, и по обеим сторонам рва вздымались высокие, острые насыпи. Рабочие врезались в дюну на среднем уровне пустыни, вычисленном Анной и Анжелем на основании предварительных топографических данных, но уровень этот оказался гораздо ниже поверхности, по которой ходили ногами. Так что дорогу пришлось пустить по дну котловины, а песок ссыпать по обеим ее сторонам.

Атанагор нахмурился.

– Ничего себе… – сказал он.

Бронза не ответила. Они подошли к землекопам.

– День добрый, – сказал археолог.

Карло поднял голову. Он был высокий, светловолосый, с голубыми, налитыми кровью глазами, которые, казалось, не видели собеседника.

– Привет! – буркнул он.

– Дело идет… – сказала Бронза.

– Туго, – возразил Карло. – Земля твердая. Как камень. Песок только сверху.

– Так уж получается, – начал объяснять Атанагор. – Здесь совсем не бывает ветра, вот песок и спрессовывается.

– А чего ж это он не спрессовывается на поверхности? – спросил Карло.

– Там, куда проникает солнечное тепло, не может происходить окаменения.

– А-а… – сказал Карло.

Марен перестал бурить.

– Если будем останавливаться, сейчас эта сволочь Арлан сюда припрется, – сказал он.

Карло включил свой молоток.

– Вы что же, одни все делаете? – спросил Атанагор.

Ему приходилось орать, чтобы перекрыть адский рев механизмов. Длинный стальной бур впивался в песок, поднимая тучи голубоватой пыли: натруженные руки Карло отчаянно сжимали горизонтальные рукоятки.

– Одни!.. – выкрикнул Марен. – Остальные уехали за балластом.

– Как, три грузовика? – прокричал Атанагор.

– Да! – завопил в ответ Марен.

У него была черная косматая шевелюра, волосатая грудь и изможденное детское лицо. Взгляд его оторвался от археолога и остановился на молодой женщине.

– Это кто? – спросил он Атанагора, выключив молоток.

– Меня зовут Бронза, – сказала женщина, протягивая руку. – Мы делаем ту же работу, что и вы, но только под землей.

Марен улыбнулся и осторожно сжал ее крепкие пальцы в своей сухой, растрескавшейся ладони.

– Привет, – сказал он.

Карло продолжал рыть. Марен с сожалением посмотрел на Бронзу:

– Нам нельзя останавливаться. Из-за этого Арлана. А то пошли бы выпили по стаканчику.

– А твоя жена?.. – прокричал Карло, выключая мотор.

Бронза расхохоталась:

– Неужели она такая ревнивая?

– Да нет, – сказал Марен, – она ведь знает, что я серьезный парень.

– Попробуй тут не быть серьезным, – заметил Карло. – В этой дыре не шибко разгуляешься…

– Так увидимся в воскресенье, – пообещала Бронза.

– После мессы, – пошутил Марен.

– Здесь не ходят к мессе.

– Тут есть отшельник, – сказал Атанагор. – Его вроде будут посещать по воскресеньям.

– Кто это придумал? – насторожился Марен. – Лично я предпочел бы выпить с этой крошкой.

– Аббат сам вам все растолкует, – сказал археолог.

– Да пошел он… Терпеть не могу священников.

– А чем тебе еще заниматься? – насмешливо проговорил Карло. – Может, отправишься на прогулку со шпанятами и супружницей?

– Я тоже не люблю священников, – сказал Атанагор, – но этот совсем не похож на остальных.

– А толку-то? – ответил Марен. – Все равно он в сутане.

– Он ужасный весельчак, – сказала Бронза.

– Такие всего хуже.

– Давай-ка пошевеливайся, – сказал Карло. – Того гляди, эта сволочь Арлан нам на голову свалится.

– Ладно, поехали… – проворчал Марен.

Воздух снова наполнился оглушительным треском, и в небо ударил фонтан песка.

– Счастливо оставаться, ребята, – сказал Атанагор. – Выпейте чего-нибудь у Баррицоне и запишите на мой счет.

Археолог пошел прочь. Бронза помахала Марену и Карло рукой.

– До воскресенья! – крикнул Марен.

– Чего рот раззявил! – одернул его Карло. – Эта девочка не про твою честь.

– Да он же старый хрыч, – сказал Марен.

– Размечтался. Он еще мужик хоть куда.

– Ну, значит, он ядреный старый хрыч. Такие тоже бывают.

– Вот заладил! – буркнул Карло и запястьем отер с лица пот.

Они легко надавливали на тяжелые, нависающие глыбы; те отваливались, грохались вниз, и взлетающий песок обжигал горло. Ухо рабочих привыкло к однообразному гулу машин, и они могли тихо переговариваться. Обычно они разговаривали во время работы, чтобы скрасить тяжкие часы, тянувшиеся бесконечно долго.

Карло принялся мечтать вслух:

– Вот закончим…

– Мы никогда не закончим.

– Пустыня где-нибудь да кончается…

– Другая работа подвалит.

– И все-таки сможем прилечь ненадолго…

– Хоть остановимся…

– Нас оставят в покое…

– Там будет земля, будут вода и деревья. И красотка под ними.

– Мы перестанем рыть…

– Мы никогда не перестанем.

– Сволочь этот Арлан.

– Ни черта не работает, только деньги гребет.

– Никогда мы этого не дождемся.

– Может, пустыня нигде и не кончается…

Их одеревенелые пальцы стискивали рукоятки, кровь спекалась в жилах, голоса звучали все тише, больше похожие на полушепот или сдавленный стон, заглушаемый ревом механизмов; этот стон жужжал, кружась у мокрых от пота лиц, прятался в уголках обожженных губ. Под плотной тканью потемневшей кожи играли круглые, узловатые бугры мускулов; они двигались слаженно, как дрессированные звери.

Глаза Карло были наполовину закрыты; резкие скачки стального бура сообщались его рукам, и он управлял им не глядя, машинально.

За их спинами уже зияла широкая тень вырытого рва с кое-как сглаженным дном, но люди все глубже втискивались в недра окаменелой дюны. Когда их головы опустились до уровня новой зарубки, на одной из далеких дюн мелькнули два силуэта: археолога и оранжевой девушки. Потом за спинами землекопов отделились и рухнули подточенные глыбы. Теперь придется остановить работу, чтобы выбрать отрытый грунт; грузовики еще не вернулись. Ритмичные удары стального поршня по стержню бура и свист выталкиваемого воздуха отражались от почвенного среза с нестерпимой силой, но ни Марен, ни Карло этого не слышали. Перед их мысленным взором расстилались свежие зеленые луга, где среди сочной травы их ждали пышные голые красотки.

V

Амадис Дюдю перечитал только что полученную депешу: письмо на фирменном бланке, за подписью двух членов Правления, включая президента. Вчитываясь с гурманским наслаждением в написанные слова, он уже готовил звучные фразы для оглушения аудитории. Надо будет собрать всех в большом зале отеля, и чем скорее, тем лучше. Желательно – и даже всенепременно – после работы. Но прежде надо посмотреть, нет ли где у Баррицоне помоста. Кстати, заключительная часть письма касалась самого Баррицоне с его заведением. Решения принимаются быстро, когда за дело берется солидная организация. Чертежи железной дороги были практически готовы, вот только балласта все еще не нашли. Водители грузовиков не прекращали поисков; время от времени они давали о себе знать; а то вдруг один из них появлялся вместе с грузовиком и почти сразу же исчезал вновь. Амадис начинал уже терять терпение, но дорога тем не менее строилась. Правда, не вполне на земле: на сваях. Карло и Марен бездельничали. К счастью, Арлан умел выжать из них по максимуму: они вдвоем клали тридцать метров дороги ежедневно. Еще через два дня пора будет разрезать отель пополам.

Кто-то постучал в дверь.

– Войдите! – сухо бросил Дюдю.

– Буон джорно, – сказал Пиппо, входя.

– Здравствуйте, Баррицоне. У вас ко мне разговор?

– Си, – сказал Пиппо. – Они совсем обалдели, да, этот кретинский железный дорога положить перед мой отель? На кой он мне нужен, этот дорога?

– Декрет о вашей экспроприации подписан министром, – сказал Дюдю. – Я намеревался объявить об этом сегодня вечером.

– Это все дипломатический штучка заглавными буквами, – сказал Пиппо. – Когда они будут убрать этот дорога?

– Отель придется разрушить, чтобы дать место железной дороге, – объяснил Дюдю. – Я как раз должен был предупредить вас об этом.

– Что? – вскричал Пиппо. – Разрушить славный отель Баррицоне? А как же те, кто кушал мои спагетти а-ла болоньезэ и кто был с Пиппо всю свою жизнь?

– Весьма сожалею, но декрет подписан. Считайте, что ваш отель конфискован в пользу государства.

– А что же я? – спросил Пиппо. – Мне куда приткнуться? Или снова траншей идти копать, да?

– Ущерб вам будет возмещен, – заверил его Дюдю. – Не сразу, разумеется.

– Пуррки! – прошипел Пиппо. Он повернулся к Амадису спиной и вышел, оставив дверь открытой.

– Закройте вашу дверь! – крикнул ему Дюдю.

– Это больше не мой дверь! – в ярости рявкнул Пиппо. – Сам закройте! – И он удалился, бранясь с южным резонансом.

Амадис подумал, что надо было бы изъять самого Пиппо вместе с его заведением, но затея чересчур сложная и формальности могут затянуться. Он встал, обошел свой кабинет и нос к носу столкнулся с Анжелем, который по известной уже причине собирался войти без стука.

– Здравствуйте, – сказал Анжель.

– Здрасте, – бросил Дюдю, не протягивая руки.

Он завершил свой обход и сел на место.

– Закройте за собой дверь, пожалуйста, – сказал он. – Вы хотите со мной поговорить?

– Да. Когда нам заплатят?

– Что за спешка?

– Мне нужны деньги, а зарплату должны были выдать еще три дня назад.

– Вы хорошо понимаете, что мы с вами находимся в пустыне?

– Нет, – сказал Анжель. – В настоящей пустыне не бывает железной дороги.

– Это софизм, – заявил Амадис.

– Все что угодно. Тем не менее девятьсот семьдесят пятый приходит довольно часто.

– Это так, но нельзя доверять пересылку сумасшедшему шоферу.

– Зато кондуктор не сумасшедший.

– Я с ним приехал, – сказал Амадис. – Уверяю вас, он тоже не в себе.

– Очень долго приходится ждать, – заметил Анжель.

– Вы милый парень, – сказал Амадис. – Чисто внешне, я имею в виду. У вас… такая приятная кожа. Кроме того, я скажу вам кое-что, о чем вы должны узнать только вечером.

– Почему вечером, если вы хотите сказать сейчас? – спросил Анжель.

– Я скажу вам сейчас, если вы и в самом деле будете милым. Подойдите ближе.

– Я вам не советую ко мне прикасаться, – предупредил Ан-жель.

– Вы только посмотрите на него, – воскликнул Дюдю, – чуть что – и сразу сердиться! Ну же, не упрямьтесь.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Вы молоды. Вам еще меняться и меняться.

– Вы скажете, что собирались, или мне лучше уйти? – спросил Анжель.

– Ну что ж, пожалуйста: вам урезали оклад на двадцать процентов.

– Кому это нам?

– Вам, Анне, техническим исполнителям и Рошель. Всем, кроме Арлана.

– Ну и сволочь же этот Арлан! – проговорил Анжель.

– Если бы я видел в вас готовность пойти мне навстречу, этого можно было бы избежать.

– Но я и так иду вам навстречу, – сказал Анжель. – Я представил проект на три дня раньше срока, я почти закончил расчеты отдельных частей главного вокзала.

– Я вовсе не настаиваю на том, что я сам называю готовностью пойти навстречу, – сказал Амадис. – За разъяснениями можете обратиться к Дюпону.

– Кто такой Дюпон?

– Это повар археолога. Очень милый парень, но стервец порядочный.

– А, теперь понимаю, о ком вы.

– Нет, вы путаете его с Жирдье. На мой взгляд, Жирдье отвратителен.

– Да, но…

– Нет, уверяю вас, Жирдье крайне неприятен. Хотя это не помешало ему жениться.

– Понятно.

– Вы, если не ошибаюсь, с трудом меня переносите, верно? – спросил Амадис.

Анжель промолчал.

– Знаю, знаю. Вас это коробит. Я не имею обыкновения лезть с конфиденциями к кому попало, но вам скажу: я прекрасно понимаю, чтó вы все обо мне думаете.

– Ну и что из этого? – спросил Анжель.

– А то, что я на всех вас плевать хотел. Да, я педераст, и вы ничего с этим поделать не можете.

– Я и не собираюсь ничего с этим делать, – сказал Анжель. – С какой-то стороны меня это даже устраивает.

– Из-за Рошель?

– Да, из-за Рошель. Меня устраивает, что вы к ней не клеитесь.

– Значит, вы находите меня обольстительным?

– Нет, вы омерзительны, но вы над всеми начальник.

– Странно как-то вы ее любите, – сказал Амадис.

– Я знаю, какая она. Любовь не мешает мне ее видеть.

– Не понимаю, как можно любить женщину, – наполовину про себя сказал Амадис. – Даже представить себе невозможно! Куда ни ткни, всюду мягко. И эти влажные складки… – Он содрогнулся. – Ужас…

Анжель рассмеялся.

– В общем, так: не говорите пока Анне, что зарплату урезали, – сказал Амадис. – Это я вам сугубо конфиденциально… Как женщина – мужчине.

– Благодарю, – ответил Анжель. – Так вы не знаете, когда привезут деньги?

– Не знаю. Сам жду.

– Тогда ладно. – Анжель опустил голову, взглянул на свои ноги и, не найдя в них ничего примечательного, снова поднял глаза. – До свидания.

– До свидания, – сказал Амадис. – Не думали бы вы о Рошель.

Анжель вышел, но тут же вернулся:

– А где она?

– Я послал ее на остановку девятьсот семьдесят пятого, за почтой.

– Хорошо, – сказал Анжель.

Он снова вышел и закрыл за собой дверь.

VI

Почему инвариантность такого типа не была подвергнута традиционному тензориальному анализу?

Дж. Уитроу. Структура вселенной. Изд. Галлимар, с. 144

– Готово! – сказал практикант.

– Крутите! – скомандовал Жуйживьом.

Решительным движением руки практикант запустил крепкий деревянный винт. Мотор чихнул, потом выразительно рыгнул, и винт пошел в обратную сторону. Практикант взвизгнул и схватился за руку.

– Так и есть! – сказал Жуйживьом. – Ведь говорил вам, осторожней надо.

– Уй-а-а! – взвыл практикант. – Чтоб тебя разорвало, чертова машина! Уй-а-а, как шарахнул!

– А ну покажите.

Практикант вытянул руку. Ноготь на указательном пальце почернел.

– Ничего страшного, – сказал Жуйживьом. – Палец пока цел. До следующего раза.

– Ой, нет.

– Да, – сказал Жуйживьом. – Впредь будете осторожней.

– Но я и так осторожен, – запротестовал практикант. – Ни на секунду не спускаю с него глаз, только этот кретинский мотор все равно норовит цапнуть меня за руку. Во он у меня где, этот ваш мотор!

– Если бы вы не сделали того, что сделали… – менторским тоном начал профессор.

– Проклятье! Опять этот стул…

– Что ж, хорошо. – Жуйживьом отступил, размахнулся и врезал практиканту прямым в челюсть.

– Мм!.. – застонал тот.

– Ну что, прошла рука?

– Р-р-р… – ответил практикант. Казалось, он вот-вот начнет кусаться.

– Крутите! – приказал Жуйживьом.

Практикант перестал рычать и заплакал.

– О нет, только не это! – вскричал профессор. – Хватит с меня! Вы все время рюмзаете. Это стало дурной привычкой. Прекратите сейчас же и крутите винт. На меня ваши слезы больше не действуют.

– Да-а, они никогда на вас и не действовали, – обиженно захныкал практикант.

– Вот именно. Не понимаю, как у вас хватает наглости продолжать.

– Тогда все, – сказал студент. – Больше не продолжаю.

Он порылся в кармане и извлек оттуда невообразимо грязный носовой платок. Жуйживьом начинал терять терпение:

– Вы будете делать, что я сказал, черт бы вас побрал?

Практикант высморкался и водворил платок на место. Он боязливо подошел к мотору и приготовился к запуску.

– Давайте! – скомандовал Жуйживьом.

Пропеллер сделал два оборота, мотор поплевался и вдруг заработал; лакированные лопасти слились в серый вихрь.

– Увеличьте давление, – сказал Жуйживьом.

– Но я обожгусь! – возразил практикант.

– Ух, какой же вы, однако… – устало произнес профессор.

– Спасибо, – сказал практикант и покосился на рычаг.

– Остановите мотор! – приказал Жуйживьом.

Практикант перекрыл горючее, сместил пуансон, и мотор встал, неуверенно покручивая винтом.

– А теперь, – сказал профессор, – мы пойдем испытывать его на просторе.

Практикант молчал, насупившись.

– Ну же, – подзадорил его Жуйживьом, – побольше энтузиазма, черт побери! Не на похоронах, чай.

– Еще не на похоронах, – уточнил студент. – За этим дело не станет.

– Берите самолет и пошли, – сказал профессор.

– Мы его привяжем или так запускать будем?

– Разумеется, так. Зачем, по-вашему, я приехал в пустыню?

– Нигде еще я не чувствовал себя менее одиноким, чем в этой пустыне.

– Прекратите скулеж, – сказал Жуйживьом. – Здесь, между прочим, имеется красивая девица. Кожа у нее довольно непривычного цвета, но о формах ничего дурного сказать нельзя.

– Правда? – оживился практикант. Казалось, он начал понимать, чего от него хотят.

– Ну конечно.

Практикант бросился подбирать детали самолета, которые ему надлежало соединить. Профессор удовлетворенно оглядел комнату.

– А славная у нас тут вышла клиника, – сказал он.

– Да уж, – отвечал практикант. – Для того, чем мы тут занимаемся, конечно… В этой дыре никто и не думает болеть. Я уже стал забывать все, что знал.

– Зато будете не так опасны, – успокоил его профессор.

– И вовсе я не опасен.

– Не все стулья разделяют вашу точку зрения.

Лицо практиканта окрасилось в царственно-синий цвет, а вены на висках начали судорожно пульсировать.

– Послушайте, – сказал он, – еще одно слово про этот стул, и я…

– Что же вы? – насмешливо бросил Жуйживьом.

– Я убью еще один…

– Сколько угодно. Мне-то что? А теперь пошли.

Профессор вышел, и его желтая рубашка осветила чердачную площадку ровно настолько, чтобы не дать ему оступиться на кособоких ступеньках. Практикант, напротив, не упустил случая свалиться, но, к счастью для самолета, приземлился на ягодицы. Так что внизу он очутился почти одновременно с профессором.

– Хитро придумано, – сказал Жуйживьом. – Но не могли бы вы все же пользоваться ногами?

Свободной рукой практикант потер ушибленное место; в другой он держал крылья и фюзеляж «Пинга-903».

Они продолжали спускаться и вскоре оказались на первом этаже. Пиппо за стойкой целенаправленно опорожнял бутылку «Турина».

– Привет! – сказал профессор.

– День добрый, патрон, – ответил итальянец.

– Все в порядке?

– Амудопулос решил выбросить меня вон.

– Не может быть.

– Он меня – экстрагировать. Как в заголовках. Взаправду.

– Он что тебя, экспроприирует?

– Во-во, так он и сказал, – закивал Пиппо. – Экстрагирует.

– Что же ты будешь делать?

– Э-э, я почем знаю? Мой место теперь в сортире. Все, финита, бобик сдох.

– Да он совсем спятил, этот фрукт, – заметил Жуйживьом.

Практикант начал проявлять признаки нетерпения.

– Мы будем запускать самолет или нет?

– Пошли с нами, Пипетка, – предложил Жуйживьом.

– Э-э, плевать я хотел на ваш кретинский самолет!

– Тогда до скорого.

– До свидания, патрон. Он прекрасен, как черешня, этот ваш ероплан.

Жуйживьом вышел; практикант поспешил за ним.

– Когда можно будет ее увидеть? – спросил он.

– Кого – ее?

– Ну, ту красотку.

– Послушайте, как вы мне надоели, – сказал Жуйживьом. – Сейчас мы идем запускать самолет, и точка.

– Елки-палки! – вскипел практикант. – Сначала вы мне расписываете ее прелести, а потом – фьюить… по нулям! Вы просто невыносимы!

– А вы?

– Пусть так, я тоже невыносим. Но мы здесь уже три недели. Вы понимаете, что я за это время еще ни разу не!..

– Серьезно? – удивился Жуйживьом. – Даже с женами технических исполнителей? А что же вы делаете по утрам в клинике, пока я сплю?

– Я занимаюсь… – замялся практикант.

Жуйживьом сначала смотрел на него не понимая, потом разразился хохотом.

– Черт подери! – воскликнул он. – Вы хотите сказать, что вы… Вы занимаетесь… Вот умора! Значит, поэтому у вас все время дурное настроение!

– Думаете, из-за этого? – с беспокойством спросил студент.

– Ну разумеется. Это же очень вредно.

– А вы? Вы никогда так не делали? – спросил он.

– Один – никогда.

Практикант замолчал, чтобы легче было дышать: они карабкались на высокую дюну. Вдруг Жуйживьом опять расхохотался.

– Что случилось? – спросил практикант.

– Ничего. Просто я представил себе, какая у вас при этом физиономия.

Не в силах одолеть приступ смеха, профессор повалился на песок. Из глаз его брызнули крупные слезы, а голос съехал на удушливо-веселый визг. Практикант отвернулся с обиженным видом, разложил на земле детали самолета и, встав на колени, взялся прилаживать их друг к другу. Жуйживьом почти успокоился.

– И все же вы плохо выглядите, – повторил он.

– Вы уверены? – Практикант не на шутку обеспокоился.

– Абсолютно уверен. Между прочим, вы не первый.

– А я думал… – пробормотал практикант, уставившись на крылья и кабинку. – Значит, вы полагаете, что другие делали это до меня?

– Естественно.

– Впрочем, я и сам так думал. Но неужели в такой же ситуации? И тоже в пустыне, где нету женщин?

– Разумеется, – сказал Жуйживьом. – А что, по-вашему, означает символ Святого Симеона Столпника? Почему он все время так был занят своим столпом? Да это же очевидно! Вы Фрейда проходили, я надеюсь?

– Нет, что вы, Фрейд нынче не в моде, – отмахнулся студент. – В эти бредни одни недоумки верят.

– Фрейд – это одно, а столп – совсем другое, – продолжал Жуйживьом. – Тем не менее бывают «представления» и «переносы ощущений», как их называют философы, бывают комплексы и их подавление, и онанизм, как в вашем частном случае.

– Теперь вы мне, конечно, скажете, что я дурак набитый.

– Отнюдь, – сказал Жуйживьом. – Просто вы не очень умны, вот и все. Но это вполне простительно.

Практикант тем временем приладил крылья и фюзеляж и теперь со вкусом размещал хвостовое оперение. Он замер на мгновение, задумавшись над словами профессора.

– А вы? – спросил он. – Вы как делаете?

– Делаю что?

– Не знаю что…

– О, это очень туманный вопрос, – сказал Жуйживьом. – Настолько туманный, что граничит с бестактностью.

– Я вовсе не хотел вас обидеть.

– Конечно, я знаю. Но у вас прямо-таки дар соваться не в свое дело.

– Там мне было лучше, – тихо вздохнул практикант.

– Мне тоже, – ответил Жуйживьом.

– А здесь так муторно.

– Это пройдет. Во всем виноват песок.

– Песок тут ни при чем. Мне не хватает медсестер, других практикантов, больных…

– Может, и стульев тоже? – съязвил Жуйживьом.

Студент покачал головой, и выражение горечи пятнами проступило на его лице.

– Вы всю жизнь будете меня попрекать этим стулом? – спросил он.

– Потерпите, недолго осталось. До старости вы не доживете: у вас чересчур вредные привычки.

Студент замер в нерешительности, открыл было рот, но снова закрыл его и ничего не сказал. Он продолжал копаться в цилиндре и моторе. Жуйживьом заметил, что он вздрогнул и склонился над собственной рукой, как полчаса назад: длинная кровоточащая рана рассекла ему ладонь. Студент повернулся к профессору; он не плакал, только стал белый как полотно, и губы позеленели.

– Меня мотор укусил… – пролепетал он.

– Что вы такое ему сделали?

– Ничего я ему не делал… – сказал практикант и положил самолет на песок. – Больно.

– Покажите, что там у вас.

Практикант протянул руку.

– Дайте-ка ваш платок, – сказал профессор.

Студент достал свою грязную тряпку, и Жуйживьом с грехом пополам забинтовал кровоточащую руку, выказывая при этом все признаки отвращения.

– Так лучше?

– Вроде… – сказал студент.

– Я сам запущу его, – сказал профессор.

Он подобрал самолет и умело завел мотор.

– Обхватите меня за туловище! – заорал он, стараясь перекричать рев машины.

Студент схватил его обеими руками и прижал к себе. Жуйживьом отрегулировал впускной клапан, и винт закрутился так быстро, что края лопастей окрасились в бордовый цвет. Студент вцепился в профессора: тот едва стоял на ногах от вихря, поднятого пропеллером.

– Запускаю! – прокричал Жуйживьом.

«Пинг-903» рванул ввысь и пропал из виду. Потрясенный студент выпустил профессора и с размаху сел на песок. Он сидел, уставившись в одну точку – туда, где исчез самолет. Жуйживьом шумно перевел дух.

– У меня рука болит, – сказал практикант.

– Размотайте эту тряпку, – велел профессор.

Рана на ладони зияла, раскрыв свои припухлые зеленоватые створки. В середине разрез был черно-красный и уже пенился маленькими быстрыми пузыриками.

– Эге! – сказал Жуйживьом, взяв студента за руку. – Надо немедленно обработать.

Вскочив на свои хилые ноги, молодой человек припустил вслед за профессором к отелю Баррицоне.

– А как же самолет? – спросил он.

– Судя по всему, он летает, – ответил Жуйживьом.

– Но он вернется?

– Надеюсь. Я его запрограммировал.

– Он очень быстро летает…

– Очень.

– Как же он остановится?

– Понятия не имею… Я об этом не подумал.

– Наверно, это песок во всем виноват… – сказал практикант.

Внезапно послышался резкий звук, и в метре над ними что-то просвистело; потом грохнул взрыв, и в окне ресторана вызвездилась дыра в форме самолета. Изнутри донесся звон падающих и разлетающихся вдребезги бутылок.

– Я – вперед, – сказал Жуйживьом.

Студент остановился и посмотрел вслед черному силуэту профессора, который летел со всех ног по склону. Над его старомодным рединготом мелькал воротник желтой рубашки. Профессор дернул дверь и скрылся за ней. Практикант снова взглянул на свою руку и ринулся вниз тяжелыми, неуклюжими скачками.

VII

Анжель надеялся разыскать Рошель и вернуться к Дюдю вместе с ней. Он спешил, торопливо взбирался на дюны и в несколько прыжков преодолевал спуски. Ноги его глубоко проваливались в песок, производя мягкий, приглушенный звук. Иногда он наступал на тугой пучок травы, и тогда жесткие стебли хрустели, распространяя запах свежей смолы.

Остановка 975-го находилась от гостиницы на удалении двух измерений. Для Анжеля – сущий пустяк. Рошель он увидел на вершине холма, когда та уже возвращалась. Сам он был внизу, хотел побежать навстречу, но не смог. Соединились они на середине склона.

– Здравствуйте! – сказала Рошель.

– А я – за вами.

– Где Анна? Работает?

– По-моему, да.

Наступила пауза; начало вышло не очень удачным. К счастью, вскоре Рошель подвернула ногу и для верности уцепилась за руку своего спутника.

– Не очень-то удобно ходить по песку, – сказал Анжель.

– Да, особенно на каблуках.

– Вы всегда выходите на каблуках?

– О, я вообще не часто выхожу из отеля. Большую часть времени я провожу с Анной внутри.

– Вы сильно его любите? – спросил Анжель.

– Конечно. Он ужасный чистюля, прекрасно сложен и выглядит таким здоровым. Мне безумно нравится спать с ним.

– А в интеллектуальном смысле… – Анжель постарался пропустить мимо ушей ее слова.

Она засмеялась:

– О, в интеллектуальном смысле мне не так много надо. Когда я заканчиваю работу с Дюдю, мне уже не хочется никаких интеллектуальных бесед!

– Он же совершенный кретин.

– Дело свое, во всяком случае, он знает, – заметила Рошель. – И вообще, что касается работы, тут его учить не надо.

– Но он же отпетый негодяй.

– С женщинами такие люди всегда безупречны.

– По-моему, он гнусный.

– Просто вы думаете только о физической стороне.

– Неправда… – запротестовал Анжель. – Хотя с вами – да.

– Опять вы за свое, – сказала Рошель. – Послушайте, я очень люблю с вами говорить. Еще я очень люблю спать с Анной и работать с Дюдю. Но я даже представить себе не могу, чтобы можно было спать с вами. Мне это кажется неприличным.

– Почему? – спросил Анжель.

– Вы этому придаете такое значение…

– Я придаю этому значение, когда речь идет о вас.

– Не говорите так. Мне неприятно. Даже… даже немного противно.

– Но я же люблю вас, – сказал Анжель.

– Хорошо, вы меня любите. И мне это приятно. Я тоже вас очень люблю, как любила бы брата. Я вам уже говорила. Но заниматься с вами любовью я не могу.

– Почему?

Рошель коротко засмеялась:

– После Анны мне уже ничего не надо, только спать.

Анжель не ответил. Тащить ее было тяжеловато: в туфлях она едва шла. Он искоса посмотрел на Рошель. На ней был тонкий вязаный свитер, под которым выпирали бугорки сосков. Грудь ее была уже не столь крепка, как раньше, но все еще пленительна. И все та же вульгарная линия подбородка, которую он так сильно любил.

– Что вы делаете с Амадисом?

– Он диктует мне письма, отчеты. Работы у меня хватает. Всякие там заметки о балласте, о технических исполнителях, об археологе, обо всем на свете.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы… – Анжель запнулся.

– Чтобы я что?

– Нет, ничего… Если Анна отсюда уедет, вы уедете с ним?

– Почему вы хотите, чтобы Анна уехал? Строительство еще не скоро закончится.

– О, я вовсе не хочу, чтобы Анна уехал, – сказал Анжель. – Но если, скажем, он вас разлюбит?

Она опять засмеялась:

– Вы бы так не говорили, если бы видели…

– Но я вовсе не хочу это видеть, – тихо проговорил Анжель.

– О да, конечно! Это было бы преотвратное зрелище. Мы далеко не всегда ведем себя прилично.

– Молчите! – взмолился Анжель.

– Вы меня замучили. Вы всегда такой скучный. Это невыносимо.

– Но ведь я люблю вас!..

– Именно это и невыносимо. Вот что: я дам вам знать, когда стану Анне не нужна. – Она снова засмеялась. – Но вам еще долго бродить в одиночестве!..

Анжель ничего ей не ответил. Они подходили к отелю. В это время раздался пронзительный свист и звук взрыва.

– Что это еще такое? – рассеянно спросила Рошель.

– Кто его знает, – сказал Анжель.

Они остановились и стали прислушиваться. Вокруг царила всеохватная, величественная тишина. Потом донесся звон бьющегося стекла.

– Там что-то случилось, – сказал Анжель. – Пошли скорее.

Это был замечательный предлог, чтобы обнять ее крепче.

– Отпустите меня, – предложила Рошель. – Идите посмотрите, что там. Я вас только задерживаю.

Анжель вздохнул и пошел вперед не оглядываясь. Осторожно передвигаясь на высоких каблуках, Рошель последовала за ним. Из гостиницы слышались звуки голосов.

В застекленной стене ресторана зияла пробоина с четкими контурами. Земля была усеяна осколками. В зале толпились люди. Анжель толкнул дверь и увидел Амадиса Дюдю, студента-медика, Анну и доктора. Перед стойкой лежало распростертое тело Жозефа Баррицоне. Верхней половины черепа у него не было.

Анжель поднял глаза. В противоположной стеклянному фасаду стене, в кирпичной кладке, застрял по самое шасси «Пинг-903». На левом верхнем крыле его висела макушка Пиппо. Она съехала на оконечность крыла и шмякнулась оземь с тихим звуком, смягченным черными курчавыми волосами.

– Что произошло? – спросил Анжель.

– Да вот, самолет, – объяснил студент-медик.

– Я как раз собирался сообщить ему, – сказал Дюдю, – что завтра вечером технические исполнители приступят к расчленению отеля. Необходимо было принять некоторые меры. Нет, это просто ни в какие ворота не лезет!

Он, видимо, обращался к Жуйживьому, который стоял рядом, нервно теребя свою бородку.

– Надо его убрать отсюда, – сказал Анна. – Помогите мне.

Он взял тело под мышки, практикант ухватился за ноги. Пятясь, Анна продвинулся к лестнице и стал медленно подниматься; он старался держать от себя подальше голову Пиппо, из которой хлестала кровь; безучастное, податливое тело, провисая, почти задевало ступеньки. Студент очень мучился от боли в руке.

Дюдю оглядел залу. Он посмотрел на доктора. Посмотрел на Анжеля. Неслышно в дверях появилась Рошель.

– А, ну вот и вы наконец! – сказал Дюдю. – Почта пришла?

– Пришла, – сказала Рошель. – А что случилось?

– Ничего особенного, просто несчастный случай, – объяснил Дюдю. – Пойдемте скорее, я должен срочно продиктовать вам кое-какие письма. Остальное узнаете потом.

Он решительно направился к лестнице. Рошель послушно двинулась за ним. До тех пор, покуда ее можно было видеть, Анжель не спускал с нее глаз, потом перевел взгляд на черное пятно у стойки на полу. Белое кожаное кресло было сплошь забрызгано каплями крови, большими и поменьше, частыми и не очень.

– Идемте отсюда, – позвал профессор.

Дверь они оставили открытой.

– Это была уменьшенная модель самолета? – спросил Анжель.

– Она самая. И хорошо летала.

– Слишком хорошо, – заметил Анжель.

– Да нет, не слишком. Я бросил мою клинику в надежде найти здесь пустыню. Откуда мне было знать, что посреди этой пустыни стоит ресторан?

– Случайное совпадение, – сказал Анжель. – Никто вас ни в чем не винит.

– Вы полагаете?.. – спросил Жуйживьом. – Я объясню вам. Те, кто не занимается моделированием, обычно считают это ребячьей забавой. Что не совсем верно. Это не просто забава. Вы никогда не пробовали?

– Нет.

– Тогда вам не понять. Уменьшенная авиамодель заключает в себе какую-то пьянящую притягательность. Бежать за самолетом, который сначала катится у ваших ног, потом начинает плавно взлетать, и вот уже кружится над головой, чуть-чуть подрагивая в воздухе, такой неповоротливый, неуклюжий, но все же сумевший взлететь… Я знал, что «Пинг» будет летать с большой скоростью, но чтобы с такой… Во всем виноват мотор. – Вдруг профессор замолчал. – Я совсем забыл про моего ассистента, – сказал он.

– С ним тоже что-нибудь случилось? – спросил Анжель.

– Его мотор укусил. А я-то позволил ему нести тело Пиппо! И он машинально взялся за это.

Жуйживьом повернул обратно к гостинице:

– Я должен его полечить. Вам не трудно меня подождать? Это не займет много времени.

– Хорошо, я подожду, – сказал Анжель.

Профессор спортивной трусцой побежал к отелю и исчез в дверях.

Живые и блестящие, цветки гепатролей распахивались навстречу волнам желтого света, заливавшим пустыню. Анжель сел на песок. Жизнь как будто замедлила свой бег. Жаль, что он не помог практиканту тащить Пиппо.

До того места, где он сидел, доносились приглушенные удары тяжелых молотов: это Марен и Карло забивали в шпалы скобы с загнутым хвостом – для закрепления рельсов. Порой железо ударялось о стальной рельс, заставляя его звенеть долгим, вибрирующим звуком, пронзавшим грудь насквозь. Где-то вдалеке слышался радостный смех Олив и Дидиша, которые для разнообразия затеяли охоту на люмиток.

Рошель – грязная потаскуха, с какой стороны к ней ни подойди. И грудь у нее… все больше обвисает. Анна доконает ее. Он оттянет эту грудь, разомнет, выдавит все соки. Останутся две половинки выжатого лимона. Ноги, правда, у нее все еще хороши. Главное, что между…

На этой мысли Анжель остановился и дальше принялся думать на сорок пять градусов левее. Нет никакого смысла рассуждать об интимных качествах девицы, которая, если вдуматься, не более чем дырка, обросшая волосами, и которая…

Еще поворот на сорок пять градусов, потому что и этот довод уже не убеждает. Нужно схватить ее, сорвать все, что на ней нацеплено, и самому разодрать, изуродовать ее ногтями. Правда, когда Анна выпустит ее из рук, там не над чем будет особо трудиться. Она уже будет поломана, потаскана – круги под глазами, всюду прожилки, вздутые вены, дряблое тело – вся изношенная, замусоленная, раздолбанная. Как колокол с повисшим языком: внутри – пустота. Ничего в ней не будет свежего. Ничего нового. Надо было опередить Анну. Тогда, в первый же раз. У нее был такой новый запах. Это могло бы случиться после танцклуба, в машине, на обратном пути: просто обхватить ее рукой за талию. Произошла бы авария, она бы испугалась. Они только что наехали на Корнелиуса Шмонта, и тот лежал на тротуаре. Он был счастлив: не поедет в Эксопотамию. А чтобы увидеть, дамы и господа, как мужчина целует женщину, достаточно повернуть голову; или сесть в поезд как раз в тот момент, когда мужчина целует женщину. Потому что он все время ее целует. Он трогает ее тело руками, и по всему ее телу он ищет запах женщины. Но не в мужчине дело. Результатом увиденного является ощущение возможного, и кажется, чего же еще желать, разве вот проваляться всю жизнь на животе, подложив что-нибудь мягкое, предназначенное для лежания, и балдеть, свесив голову и пуская слюни, и воображать, что можно так балдеть и пускать слюни до конца своих дней. Предположение вполне бредовое, потому что никаких слюней не хватит. Кстати сказать, балдеж с пусканием слюней на самом деле очень даже умиротворяет, жаль, что люди мало времени отдают этому занятию. Надо заметить в их оправдание…

Нет никакого смысла рассуждать об интимных качествах девицы, которая…

Профессор Жуйживьом легонько съездил Анжелю кулаком по затылку. Тот вздрогнул.

– А где же практикант? – спросил он.

– Мм, – сказал Жуйживьом.

– Что?

– Подожду до завтрашнего дня, а там оттяпаю ему руку.

– Неужели до такой степени?

– Жить можно и с одной рукой, – сказал Жуйживьом.

– То есть без одной руки, – поправил Анжель.

– Вы правы. Если развить этот тезис и принять во внимание некоторые фундаментальные гипотезы, то можно научиться жить даже без тела.

– Эти гипотезы несостоятельны, – сказал Анжель.

– Так или иначе, я хочу предупредить вас заранее, что скоро меня упрячут за решетку.

Анжель поднялся, и они теперь удалялись от гостиницы.

– Почему?

Из левого внутреннего кармана профессор извлек записную книжку и раскрыл ее на последней странице. Там пестрели написанные в две колонки имена. В левой значилось на одно имя больше.

– Смотрите, – сказал профессор.

– Это список ваших пациентов? – спросил Анжель.

– Да. В левой колонке те, кого я вылечил. В правой те, что умерли. Пока в левой колонке имен больше, мне все сойдет с рук.

– Как это?

– Я хочу сказать, что могу убивать людей до тех пор, пока число убитых не превысит количества вылеченных мною.

– Убивать ни за что ни про что?

– Ну да, естественно. Я только что убил Пиппо, и колонки теперь сравнялись.

– Значит, у вас был не такой уж большой запас!

– После смерти одной из моих больных – это случилось два года назад – у меня началась неврастения, и я порешил немало народу. Глупо получилось; не то чтобы я нарочно.

– Но вы еще многих можете вылечить и жить потом спокойно, – сказал Анжель.

– Здесь нет больных, – объяснил профессор. – Писать вымышленные имена нельзя. К тому же я не люблю медицину.

– А практикант?

– Это опять-таки моя вина. Если я его вылечу, то все равно не засчитаю. Если же он умрет…

– Но рука, по крайней мере, не в счет?

– Рука нет, – сказал профессор. – Просто рука – не в счет!

– Понятно, – ответил Анжель и добавил: – И все же почему вас должны упрятать за решетку?

– Таков закон. Вам следовало бы это знать.

– Знаете, в принципе никто ничего не знает, – сказал Анжель. – Даже люди, которым положено знать, то есть те, кто умеет манипулировать понятиями, разжевывать их и подавать таким образом, что можно их заподозрить в оригинальности, даже они никогда не обновляют резерва своих идей, в результате чего их способ выражения лет на двадцать опережает предмет рассуждений. Из этого явствует, что научиться у них ничему нельзя, потому что все у них сводится к словам.

– Не стоит углубляться в такие философские дебри, чтобы объяснить мне, что вы не знаете законов, – сказал профессор.

– Разумеется, – согласился Анжель, – но надо же эти мысли куда-нибудь пристроить. Если только речь идет действительно о мыслях, а не о каких-нибудь рефлексиях. Я со своей стороны и вовсе склонен считать их простейшими рефлексами здорового индивида, способного констатировать.

– Констатировать что?

– Просто констатировать – объективно и беспристрастно.

– Вы можете также добавить: без буржуазных предрассудков, – заметил профессор. – Так обычно говорят.

– Охотно, – согласился Анжель. – Итак, индивиды, о которых мы говорили, так долго и досконально изучали формы мысли, что за этими формами потеряли саму мысль. А ткни их носом в их же ошибки, они вам немедленно предъявят новую разновидность формы. Форму они обогатили множеством деталей и замысловатых механических приспособлений и норовят поставить ее на место мысли, истинная физическая природа которой – рефлекторная, эмоциональная и чувственная – попросту от них ускользает.

– Я ровным счетом ничего не понял, – признался Жуйживьом.

– Да это как в джазе, – сказал Анжель. – Транс.

– Кажется, начинаю догадываться. Вы хотите сказать: как если бы одни были к этому восприимчивы, а другие – нет.

– Совершенно верно, – продолжал Анжель. – Очень странно видеть, когда находишься в трансе, как другие продолжают рассуждать, манипулируя формами. То есть когда ощущаешь внутри себя мысль, я имею в виду. Нечто вполне материальное.

– Вы очень туманно рассуждаете, – сказал Жуйживьом.

– Я и не стремлюсь быть понятным. Ужасно скучно выражать словами то, что я так ясно чувствую. Кроме того, мне от всей души плевать, разделит кто-нибудь мою точку зрения или нет.

– Трудно с вами спорить, – сказал Жуйживьом.

– Охотно верю, что трудно. Но прошу вас учесть то смягчающее обстоятельство, что я позволил себе высказаться в этом жанре впервые за все время.

– Вы сами не знаете, чего хотите, – сказал Жуйживьом.

– Когда я чувствую удовлетворение в руках и ногах, когда я могу быть вялым, расслабленным, как мешок с отрубями, я очень хорошо знаю, чего хочу, потому что тогда я могу представить себе, как это должно быть.

– Я совершенно сбит с толку, – сказал Жуйживьом. – Имманентная, имплицитная и императивная опасность, объектом которой я являюсь в настоящее время, – простите мне эту аллитерацию – должно быть, некоторым образом объясняет то состояние дурноты, близкое к коме, в котором находится моя физическая оболочка сорокалетнего бородача. Поговорите со мной о чем-нибудь другом.

– Если я буду говорить о другом, я обязательно начну говорить о Рошель, что повергнет в прах здание, с таким трудом возведенное мной за последние несколько минут. Потому что мне смертельно хочется трахать Рошель.

– Я вас понимаю, – сказал Жуйживьом. – Мне тоже. И я намерен, если с вашей стороны не будет возражений и в том случае, если полиция оставит мне такую возможность, осуществить это после вас.

– Я люблю Рошель. Возможно, из-за этого я скоро начну делать глупости. Потому как сил терпеть у меня больше нет. Моя система слишком совершенна и никогда не сможет быть реализована; кроме того, ее нельзя никому передать. Значит, реализовывать придется мне одному, и люди ничего в ней не поймут. Из этого следует вывод, что, каких бы глупостей я ни натворил, ничего не изменится.

– О какой, простите, системе идет речь? – спросил Жуйживьом. – Вы меня сегодня совсем сбили с панталыку.

– Изобретенная мной система решения всех проблем, – сказал Анжель. – Я в самом деле придумал, как их разрешить. Это великолепный способ, дающий быстрый результат. Беда в том, что знаю его я один. Но я не могу передать его другим людям, потому что слишком занят. Я работаю и люблю Рошель. Понимаете, в чем дело?

– Люди успевают делать куда больше, чем вы, – сказал профессор.

– Да, но ведь еще нужно время, чтобы валяться на животе и балдеть. Скоро я займусь и этим. Я очень многого жду от этого занятия.

– Если за мной завтра приедут, позаботьтесь о практиканте. Прежде чем бросить его, я отрежу ему руку.

– Но вас рано арестовывать, – сказал Анжель. – Вы имеете право еще на одно убийство.

– Иногда они делают это заранее. Все законы тогда насмарку.

VIII

По тропе, далеко выбрасывая вперед ноги, шагал аббат Петижан. На плече он тащил тяжелую переметную суму, а требник небрежно крутил за веревочку, совсем как школьник, который только что отзубрил положенное и теперь беззаботно играет чернильницей. Чтобы усладить собственный слух (и заодно осенить себя святостью), он пел старинный религиозный гимн:

Зеленая крыс-ка

Пробегала близ-ка

Я поймал ее за хвост

И друзьям своим принес

А друзья мне хор-ам

Приготовь с лимон-ам

Сбрызни как моллюс-ка

Будет нам закус-ка

Положи на блюд-ца

Чем тебе не устрица

В два счета съедим

Чужим не дадим

Ждем на улице Карно

В каком доме все равно.

Аббат чеканил каблуками привычный ритм песни, и от всех совершаемых телодвижений собственное физическое состояние воспринималось им как удовлетворительное. Конечно, временами какой-нибудь колючий пучок травы посреди дороги или злобный и царапучий «колючкис верблюжатис» скребли под сутаной его лодыжки, но разве можно обращать внимание на всякие мелочи? Аббат Петижан и не такое видал, слава Всевышнему.

Слева направо дорогу перешла кошка; аббат догадался, что он у цели. И вдруг, совершенно неожиданно, очутился в самом центре археологического лагеря – посреди палатки Атанагора. Хозяин палатки меж тем находился там же, всецело поглощенный одним из своих стандартных ящиков, который не желал открываться.

– Привет! – сказал археолог.

– Привет! – ответил аббат. – Что это вы делаете?

– Пытаюсь открыть ящик, но у меня ничего не выходит.

– В таком случае не пытайтесь. Не стоит искушать судьбу.

– Это всего лишь фасиновый ящик.

– А что такое фасина?

– Смесь такая, – сказал археолог. – Долго объяснять.

– Тогда не объясняйте. Что у вас нового?

– Сегодня утром скончался Баррицоне.

– Magni nominis umbra[12], – сказал аббат.

– Jam proximus ardet Ucalegon…[13] – подхватил археолог.

– О! – с уважением отметил Петижан. – Не следует верить в дурные приметы. Когда его будут предавать песку?

– Сегодня вечером. А может, завтра.

– Надо бы сходить туда. Что ж, до скорого.

– Подождите минуту, – сказал Атанагор. – Я иду с вами.

– Может, выпьем на дорожку? – предложил аббат.

– Хотите «Куантро»?

– О нет!.. Я прихватил с собой кое-что.

– Еще у меня есть зитон, – сказал археолог.

– Спасибо… не беспокойтесь.

Петижан распустил ремни своей котомки и, порывшись немного, извлек на свет флягу.

– Вот, – сказал он. – Отведайте.

– После вас…

Петижан не стал спорить и сделал хороший глоток. Потом протянул флягу археологу. Тот поднес ее к губам, запрокинул голову, но почти сразу выпрямился.

– Там пусто, – сказал он.

– Ничего удивительного… – вздохнул аббат. – Я не меняюсь. Пьянчуга и болтун, а плюс ко всему еще и прорва ненасытная.

– На самом деле мне не очень-то и хотелось, – признался археолог. – Я мог бы и притвориться.

– Теперь все равно, – сказал аббат. – Я заслужил наказание. Скажите, сколько бубенцов в приборе полицейского?

– А что вы называете «прибором с бубенцами»? – спросил археолог.

– Вы абсолютно правы, что задаете мне этот вопрос, – сказал аббат. – Прибор с бубенцами – свойственное мне образное выражение, обозначающее полицейский эгализатор, снабженный патронами калибра семь и шестьдесят пять сотых миллиметра.

– Это вполне соответствует моей собственной эвентуальной трактовке, – сообщил археолог. – Итак, положим, двадцать пять.

– Но-но! Это слишком. Скажите «три».

– Тогда три.

Петижан схватил четки и трижды проговорил текст с такой скоростью, что полированные костяшки задымились в его ловких пальцах. Он положил четки обратно в карман и затряс руками.

– Жжется!.. – сказал он. – Теперь все в порядке. Кроме всего, мне плевать на всех и на вся.

– О, никто на вас за это не в обиде, – заверил его Атанагор.

– Вы хорошо говорите, – сказал аббат. – К тому же вы очень воспитанный человек. Что за наслаждение встретить собеседника своего уровня, и где – в пустыне, среди песков и склизких люмиток.

– И еще лимем.

– Ах да! – сказал аббат. – Это те самые желтые улитки? Кстати, как поживает ваша юная подруга, та женщина с прекрасными грудями?

– Она практически не выходит, – сказал археолог. – Роет землю вместе со своими братьями. Дело спорится. Что касается лимем, то это вовсе не улитки. Они больше похожи на траву.

– Значит, увидеть ее нельзя? – спросил аббат.

– Сегодня – нет.

– И что только она здесь делает? – сказал Петижан. – Такая красавица. Кожа и волосы – просто обалдеть, а бюст – да за него впору от церкви отлучать. В придачу еще умна и крепка, как буйволица… И никогда ее нигде не видать. Во всяком случае, она хоть не спит со своими братьями?

– Нет, – сказал Атанагор. – По-моему, ей нравится Анжель.

– Так за чем же дело стало? Хотите, я их обженю?

– Он ни о ком и думать не хочет, кроме Рошель, – сказал археолог.

– Ну, эта мне как-то не показалась. Чересчур раскормлена.

– Пожалуй, – согласился Атанагор. – Но он ее любит.

– Он всерьез ее любит?

– Было бы довольно интересно определить, насколько это серьезно.

– Невероятно, чтобы он мог продолжать любить ее, коль скоро она спит с его другом, – сказал Петижан. – Как видите, я смело обсуждаю с вами щекотливые вопросы, но не усмотрите в этом любопытства, продиктованного подавленной сексуальностью. Я тоже бываю на взводе в редкие моменты досуга.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – сказал Атанагор, – так что можете не оправдываться. Я полагаю, Анжель любит ее по-настоящему, раз продолжает сохнуть по ней, потеряв всякую надежду. Он даже смотреть не хочет на Бронзу. А она только его и ждет.

– О-хо-хо! – сказал Петижан. – Так ведь он, поди, самочинствует!

– Само-что?

– Само-чинствует. Простите, это церковный жаргон.

– Мм… А, понял! – сказал Атанагор. – Нет, не думаю…

– В таком случае нам непременно удастся свести его с Бронзой.

– Хорошо бы. Они оба такие милые, – сказал Атанагор.

– Надо сходить с ними к отшельнику, – предложил аббат. – Его святые деяния до охренения будоражат… Ну вот! Опять! Тем хуже. Напомните мне, чтобы я перебрал несколько костяшек на моих четках.

– А что случилось? – спросил археолог.

– Я непрестанно богохульствую, – пожаловался Петижан. – Впрочем, это не страшно. Прочту молитвы – и все в ажуре. Так вот, возвращаясь к нашим баранам, хочу вам сказать, что зрелище отшельнического деяния весьма занимательно.

– Я его еще не видел, – сказал археолог.

– Ну, на вас это не произведет большого впечатления. Вы стары.

– Это верно, – сказал археолог. – Меня больше интересуют предметы и воспоминания прошлого. Тем не менее вид двух молодых и хорошо сложенных существ, принимающих простые и естественные позы, не будет мне неприятен.

– Эта негритяночка… – начал Петижан, но остановился на полуслове.

– Что она?

– Она… она очень способная. То есть она очень гибкая, я хочу сказать. Вам не трудно поговорить со мной на другую тему?

– Разумеется нетрудно, – сказал археолог.

– Я начинаю нервничать, – признался Петижан. – Мне не хотелось бы докучать вашей юной подруге. Расскажите мне, к примеру, о стакане холодной воды, выливаемой за шиворот. Или о пытке колотушкой.

– Пытка колотушкой? Что это еще такое?

– Эта пытка в большом почете у некоторых индейских племен. Заключается она в том, что мошонку провинившегося кладут на плаху и слегка прижимают, чтобы выступили железы, а затем сильно бьют по ней деревянной колотушкой… Уй-а-а! Уй-а-а! Как это, должно быть, больно! – застонал аббат, извиваясь, как угорь.

– Вы очень образно это описали, – сказал археолог. – Я тут же вспомнил о другой казни…

– Не продолжайте… – сказал аббат, сложившись вдвое. – Я уже совершенно успокоился.

– Прекрасно. Значит, мы можем идти?

– Как? – удивился Петижан. – Разве мы еще не вышли? Просто поразительно, до чего вы болтливы.

Археолог от души расхохотался, снял свою колониальную каску и повесил ее на гвоздь.

– Я готов следовать за вами, – сказал он.

– Раз гусь, два гуся, три гуся, четыре гуся, пять гусей, шесть гусей!.. – провозгласил аббат.

– Семь гусей! – закончил археолог.

– Аминь! – сказал Петижан.

Он осенил себя крестным знамением и вышел из палатки.

IX

Эти эксцентрические круги могут быть приведены в соответствие…

Механика на выставке 1900 года. Изд. Дюно, том 2, с. 204

– Так вы говорите, это лимемы? – спросил аббат Петижан, указывая на траву.

– Нет, это не лимемы, – ответил археолог. – Но лимемы тоже есть.

– Абсолютно бесполезная вещь, – заметил аббат. – Зачем нужно название, если и так знаешь, о чем речь?

– Чтобы удобней было обсуждать.

– В таком случае можно дать предмету и другое имя.

– Конечно можно, – согласился археолог. – Но тогда все предметы будут называться по-разному, в зависимости от того, к кому обратишься.

– То, что вы говорите, – солецизм, неправильность. Не «к кому обратишься», а «кого хочешь обратить».

– Вовсе нет, – сказал археолог. – Во-первых, это типичный варваризм; во-вторых, это совершенно не то, что я хотел сказать.

Они шли по направлению к отелю Баррицоне. Аббат без церемоний взял Атанагора под руку.

– Я очень хочу вам верить… – сказал он. – Но это меня удивляет.

– Всему причиной ваша конфессиональная дезориентация.

– Отвлекитесь от этой темы и расскажите, как ваши дела с раскопками.

– Мы очень быстро продвигаемся вперед и следуем курсовой линии.

– По каким ориентирам она проходит?

– Мм… – промычал археолог. – Затрудняюсь сказать… Погодите-ка… – Он остановился, соображая. – Линия проходит где-то недалеко от отеля.

– А мумий уже нашли?

– Мы едим их всякий раз, как садимся за стол. Вполне съедобно. Они, в принципе, недурно приготовлены, только специй другой раз многовато.

– Я пробовал однажды мумий. В Долине царей, – сказал аббат. – Это было у них фирменное блюдо.

– Они их там специально производят. А наши – натуральные.

– Терпеть не могу мясо мумий, – сказал аббат. – Кажется, даже ваша нефть мне больше по вкусу. – Он отпустил руку Атанагора. – Простите, одну минуточку.

Петижан взял разбег, подпрыгнул и произвел в воздухе двойное сальто. Он приземлился на руки и тут же пустился колесом. Сутана, развеваясь, липла к ногам и обрисовывала круглые бугристые икры. Проделав с дюжину кульбитов, аббат замер в стойке на руках и неожиданно встал на ноги.

– Я воспитывался у эвдистов, – объяснил Петижан. – Они мне дали суровое, но бесспорно благотворное для души и тела образование.

– Ужасно жалею, что отказался от религиозной карьеры, – сказал Атанагор. – Глядя на вас, я начинаю понимать, чего лишился.

– Вы и так неплохо преуспели, – сказал аббат.

– Откопать курсовую линию в моем возрасте… Поздновато.

– Вашей находкой воспользуются молодые поколения.

– Да уж.

С возвышенности, на которую они взобрались, открывался вид на отель Баррицоне. Перед отелем, блестящая и новая, сверкала в солнечных лучах поднятая на сваи железная дорога. Слева и справа от нее громоздились песчаные насыпи, а начало дороги терялось в дюнах. Технические исполнители загоняли в шпалы последние скобы; каждому удару молота предшествовала вспышка, и только немного спустя издали доносился звук.

– Они же собираются резать гостиницу! – воскликнул Петижан.

– Да… Расчеты показали, что это необходимо.

– Глупость какая! – сказал аббат. – В этих краях не так много гостиниц.

– Я подумал то же самое, – сказал археолог. – Это инициатива Дюдю.

– Я легко мог бы скаламбурить по поводу его имени, – сказал аббат, – но создается впечатление, что он не случайно его носит. Кроме того, с моей достаточно высокой позиции я вижу, что делать этого не стоит.

Они замолчали, потому что грохот молотов сделался оглушительным. Желто-черное такси слегка посторонилось, пропуская железную дорогу. Гепатроли на окнах буйствовали с прежней силой. Над плоской крышей отеля, как всегда, играла зыбь. И песок был все таким же песком – сухим, желтым, рассыпчатым и притягательным. Солнце, оно тоже ничуть не изменилось и сверкало с обычным своим постоянством, пряча за гостиницей холодную черную зону, которая мертво и неподвижно раскинулась на подступах к горизонту.

Карло с Мареном перестали стучать, чтобы дать пройти аббату и археологу; кроме того, на этот день работа была кончена. Прежде чем продолжать строительство, надо было разрушить часть отеля, но сначала все же вынести тело Баррицоне.

Уронив тяжелые кувалды, рабочие медленно побрели к сложенным в штабеля рельсам и шпалам, чтобы подготовить монтаж следующего участка. Хрупкие и грациозные подъемные механизмы, состоявшие из стальных перекладин, вырисовывались над складом материалов и расчерчивали небо черными треугольниками.

Рабочие взобрались на насыпь, помогая себе руками, где подъем был слишком крут, и, спустившись по противоположному склону, исчезли с глаз аббата и его спутника.

Петижан и Атанагор вошли в залу гостиницы и прикрыли за собой стеклянную дверь. Внутри стояла духота; запах лекарств струился с лестницы вниз, скапливался у пола, забирался в пустые углы и закоулки. И нигде ни души.

Они подняли головы и услышали над потолком приглушенные шаги. Аббат направился к лестнице, собираясь на нее взобраться; археолог последовал за ним. Тошнотворный запах бил в нос. Атанагор старался не дышать. Они поднялись на второй этаж и, очутившись в коридоре, пошли на голос. Он привел их к комнате, где лежало тело. Аббат и Атанагор постучали и получили разрешение войти.

То, что осталось от Баррицоне, лежало в ящике; оно помещалось там без труда, поскольку несчастный случай укоротил итальянца. Макушка прикрывала ему лицо, пряча черты под черной кудрявой шапкой волос. В комнате находился Анжель. Он говорил сам с собой и замолчал, когда вошли посторонние.

– Здравствуйте! – сказал аббат. – Как идут дела?

– Да так… – сказал Анжель, пожимая руку археологу.

– Мне показалось, вы разговаривали, – сказал аббат.

– Я боюсь, что ему скучно, – сказал Анжель. – Вот я и говорю с ним. Может, он не слышит, но все равно ему от этого спокойнее. Он был хорошим парнем.

– Прескверная с ним вышла история, – сказал Атанагор. – Вконец обескураживающая.

– Да, – сказал Анжель. – Профессор Жуйживьом тоже так считает. Он сжег свой самолет.

– Фу-ты ну-ты, эка жалость! – сказал аббат. – А я-то надеялся посмотреть, как он летает.

– Это довольно страшное зрелище, – сказал Анжель. – Так, во всяком случае, кажется…

– Почему это?

– Потому что, в сущности, ничего не видно. Он слишком быстро летает, слышен только звук.

– А где профессор? – спросил Атанагор.

– Наверху. Он ждет, когда за ним придут.

– Зачем придут?

– Список больных сравнялся, – объяснил Анжель. – Профессор опасается, что практикант уже не встанет. Сейчас, должно быть, он отрезает ему руку.

– Опять какая-нибудь авиамодель? – спросил Петижан.

– Его мотор укусил. В рану сразу попала инфекция, и руку теперь придется отрезать.

– Нет, так дело не пойдет, – сказал аббат. – Готов биться об заклад, никто из вас до сих пор не был у отшельника.

– Вы правы, – согласился Анжель.

– И как же вы намерены жить в таких условиях? Вам предлагают увидеть своими глазами первоклассное святое деяние, которое придаст вам сил, – и никто не хочет на него смотреть…

– Просто мы неверующие, – сказал Анжель. – Лично я вообще могу думать только о Рошель.

– Я нахожу ее отвратительной, – сказал аббат. – Вот если бы вам удалось заарканить подружку Атанагора!.. А вы тут достаете всех с вашей рыхлой, дебелой бабенкой.

Археолог смотрел в окно и не принимал участия в споре.

– Я хочу спать с Рошель. Очень хочу, – сказал Анжель. – Я люблю ее с силой, упорством и отчаянием. Можете смеяться, если вам смешно, но это так.

– Да начхать она на вас хотела! – вскричал аббат. – К черту, к дьяволу! Эх, будь я на вашем месте!..

– Я с удовольствием поцелую Бронзу и обниму ее обеими руками, – сказал Анжель, – но я не стану от этого менее несчастным.

– О, вы меня выводите из терпения! – сказал аббат. – Ступайте к отшельнику и взгляните на него, мать вашу так! Уверен, что вы начнете смотреть на мир иначе!

– Я хочу Рошель. Ей давно уже пора стать моей. Теперь она все больше и больше разваливается. Ее руки приняли форму тела моего друга, глаза ее молчат, подбородок обвис, волосы стали жирными. Это правда: она рыхлая. Как тронутый гнилью плод. И пахнет она как тронутый гнилью плод – запахом горячей плоти. И при этом она все так же желанна.

– Вы вдаетесь в литературу, – сказал Петижан. – Подгнивший плод… Плоть… Это что-то тошнотворное. Он весь сочится, он мякнет у вас в пальцах.

– Просто он очень зрелый… Он более чем зрелый. С одной стороны он чуть крепче.

– Это рассуждения не для вашего возраста.

– Возраста не существует. Мне больше нравилось, какая она была раньше. Но на вещи можно смотреть по-разному.

– Да откройте же глаза наконец! – сказал аббат.

– Я открываю глаза – и вижу, как она каждое утро выходит из его комнаты. Еще вся разверстая, влажная, горячая и липкая после того, что было. И я тоже хочу этого. Мне хочется размазать ее по себе. Она, должно быть, мягкая и податливая, как мастика.

– Омерзительнейшая картина, – сказал аббат. – Содом и Гоморра – цветочки по сравнению с этим. Вы великий грешник.

– Она, наверное, пахнет, как водоросли, киснущие на мелководье под лучами жаркого солнца и уже начинающие разлагаться, – продолжал Анжель. – Я думаю, любить ее все равно что любить кобылицу – в ней просторно и много глухих закутков, и пахнет пóтом и немытым телом. Я бы хотел, чтобы она не мылась целый месяц и целый месяц каждый день спала с Анной, до тех пор, пока его от нее не стошнит. И сразу после я бы взял ее себе, еще полную до краев.

– Хватит! – оборвал его Петижан. – Ну и сукин же вы сын!

Анжель взглянул на аббата и затрясся.

– Вы не понимаете, – сказал он. – Вы так ничего и не поняли. Ведь она совсем пропащая.

– Разумеется, а как же может быть иначе! – сказал аббат.

– Ну да, и в этом смысле тоже, – сказал Анжель. – Для меня тоже все кончено.

– Если бы я мог выдрать вас хорошенько, все бы сложилось совсем иначе, – сказал Петижан.

Археолог повернул к ним голову.

– Пойдемте с нами, Анжель, – сказал он. – Пойдемте к отшельнику. Мы прихватим Бронзу и пойдем все вместе. Вам необходимо отвлечься, вам нельзя больше оставаться с Пиппо. Тут все кончено, но не для вас.

Анжель провел рукой по лбу и, видимо, немного успокоился.

– Я охотно пойду с вами, но надо взять с собой доктора.

– За доктором отправимся вместе, – сказал аббат. – Сколько ступенек до чердака?

– Шестнадцать, – сказал Анжель.

– Шестнадцать – это много. Вполне достаточно трех. Ну, четыре еще куда ни шло. – Аббат достал свои четки. – Прошу прощения, я должен рассчитаться за мое опоздание, – сказал он. – Я вас догоню.

X

Нелепо, показывая застольные фокусы, пользоваться большими грифельными досками.

Брюс Эллиот. Краткий курс иллюзионистского искусства. Изд. Пайо, с. 223

Анжель вошел первым. В клинике были только студент-медик, который лежал, вытянувшись, на операционном столе, и доктор Жуйживьом в белом халате хирурга-ветеринара. Он стерилизовал скальпель над голубым пламенем спиртовой горелки, собираясь окунуть его в бутыль с азотной кислотой. На электроплитке стояла квадратная никелированная ванночка, до половины наполненная кипящей водой и сверкающими инструментами. Над стеклянной колбой с красной жидкостью клубился пар. Студент-практикант лежал совсем голый, с закрытыми глазами, и дрожал. Он был привязан к столу крепкими ремнями, которые глубоко врезались в его вялое тело, обмякшее от безделия и дурных привычек. Практикант молчал, а профессор насвистывал «Black, Brown and Beige»[14] – все время одно и то же место, потому что никак не мог вспомнить продолжение. Услышав шаги Анжеля, он обернулся. Одновременно в дверях появились Атанагор и аббат Петижан.

– Здравствуйте, доктор, – сказал Анжель.

– Здорóво, – отвечал Жуйживьом. – Как дела? Все в норме?

– В норме.

Профессор кивнул археологу и аббату.

– Мы можем чем-нибудь вам помочь? – предложил Анжель.

– Нет, я уже заканчиваю, – сказал Жуйживьом.

– Он спит?

– Еще чего! Буду я его усыплять из-за какой-то чепухи, – ответил Жуйживьом. Он заметно нервничал и все время украдкой оглядывался. – Я анастезировал его ударом стула по голове, – пояснил он. – Скажите, вы не встретили, случайно, по дороге инспектора полиции?

– Нет, профессор, мы никого не встретили, – сказал Атанагор.

– Меня должны арестовать. Я превысил допустимое число.

– Вы обеспокоены? – спросил аббат.

– Нет, просто терпеть не могу инспекторов, – сказал Жуйживьом. – Сейчас вот оттяпаю руку этому кретину и сматываю удочки.

– У него что-то серьезное? – спросил Анжель.

– Смотрите сами.

Анжель и аббат подошли к столу. Атанагор остался поодаль. Рука практиканта являла собой страшное зрелище. Готовясь к операции, профессор вытянул ее вдоль тела. Посреди ладони зияла рана ярко-зеленого цвета; от середины к обожженным, искромсанным краям бежала обильная пена. Сочащаяся жидкость стекала между пальцами на толстую пеленку, поверх которой, сотрясаемое частой дрожью, лежало распростертое тело. Время от времени на поверхность ладони вылезал пузырь, который затем лопался, кропя кожу несчастного бесчисленным количеством мелких неровных брызг.

Первым, скроив кислую мину, отвернулся Петижан. Анжель продолжал разглядывать тощее, бессильное тело, серую кожу, дряблые мышцы и несколько хилых черных волосков на груди. Он заметил торчащие костлявые коленки, кривые ноги, грязные подошвы студента и сжал кулаки. Потом он повернулся к Атанагору, и тот положил руку ему на плечо.

– Этот парень был совсем другим, когда приехал… – растерянно проговорил Анжель. – Неужели пустыня на всех так действует?

– Нет, не на всех. Не казните себя, друг мой, – сказал Атанагор. – Операция – это малоприятная процедура.

Аббат Петижан подошел к одному из окон длинной комнаты и выглянул наружу.

– По-моему, там пришли за телом Баррицоне, – сказал он.

Карло и Марен приближались к отелю, таща что-то вроде носилок.

Профессор сделал несколько шагов и тоже посмотрел в окно.

– Да, это технические исполнители, – сказал он. – А я подумал было, инспекторы.

– Они, пожалуй, справятся и без посторонней помощи, – предположил Анжель.

– Разумеется, – поддержал его Петижан. – Нам лучше навестить отшельника. Собственно говоря, профессор, мы пришли, чтобы позвать вас с собой.

– Операция много времени не займет, – сказал Жуйживьом. – Инструменты уже готовы. Но только с вами я все равно не пойду. Вот закончу с рукой – и поминай как звали.

Профессор засучил рукава:

– Я сейчас начну резать. Если вам неприятно – не смотрите. К сожалению, иначе нельзя. Я думаю, впрочем, что он в любом случае загнется. В его-то состоянии.

– Что же, ничего нельзя сделать? – спросил Анжель.

– Ничего, – ответил профессор.

Анжель отвернулся; аббат и археолог последовали его примеру. Жуйживьом перелил красную жидкость из колбы в другой сосуд, напоминающий плоский кристаллизатор, и взялся за скальпель. Присутствующие услышали, как лезвие со скрежетом вонзилось в кости запястья; все было кончено. Жуйживьом промокнул кровь ватным тампоном, смоченным в эфире, и сунул культю кровоточащим концом в кристаллизатор; на обрубке сейчас же образовалась защитная корка.

– Что вы там такое делаете? – спросил Петижан, осторожно оглядываясь.

– Это воск с берегов Миссисипи, – ответил Жуйживьом.

Двумя никелированными пинцетами он аккуратно подцепил отрезанную кисть, опустил ее на стеклянную тарелку и облил азотной кислотой. Над тарелкой поднялось рыжее облако едких испарений, и профессор закашлялся.

– Теперь все, – сказал он. – Надо его отвязать и привести в чувство.

Анжель бросился распускать ремни, стягивавшие студенту ноги, аббат стал высвобождать ему шею. Но тот все еще не шевелился.

– Похоже, окочурился, – сказал Жуйживьом.

– Как это могло случиться? – спросил археолог.

– Анастезия… Не исключено, что я слишком сильно ударил. – Профессор засмеялся. – Шучу. Гляньте-ка на него.

Глаза студента широко распахнулись, будто над ними подняли глухие заслонки. Он сел.

– Почему я голый? – спросил студент.

– Откуда я знаю? – ответил Жуйживьом, расстегивая халат. – Я всегда подозревал, что вы склонны к эксгибиционизму.

– Вы что, заболеете, если вдруг перестанете говорить мне гадости? – огрызнулся практикант и посмотрел на обрубок своей руки. – И это вы называете чистой работой?

– Ну, поехали! – сказал Жуйживьом. – Вот и делали бы сами.

– В следующий раз именно так и поступлю, – заявил студент. – Где моя одежда?

– Я ее сжег, – сказал Жуйживьом. – Только заразу разносить.

– Что же мне теперь, мать-перемать, так и ходить голым?

– Ну все, хватит! Мне это уже надоело.

– Не надо ссориться, – сказал Атанагор. – Я уверен, какая-нибудь одежда обязательно найдется.

– Эй, ты, старый хрыч, отвали! – сказал студент.

– Так! – проговорил Жуйживьом. – Может, вы наконец заткнетесь?

– Да что же это такое? – спросил аббат. – Раз-два-три-четыре…

– В жопу! – сказал студент. – Катитесь вы все в жопу с вашей галиматьей. В гробу я вас видел…

– Но это неправильный ответ, – сказал Петижан. – На раз-два-три-четыре надо отвечать: всех нас грамоте учили.

– Не тратьте на него время, – сказал Жуйживьом. – Он неуч и дикарь.

– Зато не убийца, как некоторые, – прорычал практикант.

– Разумеется, – сказал Жуйживьом. – Сейчас я сделаю вам укол.

Он шагнул к столу и проворно стянул на студенте ремни; тот не решался протестовать из страха как-нибудь повредить свою новую, залитую воском культю.

– Не давайте ему меня трогать… – взмолился студент. – Он меня сейчас прирежет. Вы даже не знаете, какая это гнусная старая гадина.

– Угомонитесь, пожалуйста, – сказал Анжель. – Мы не хотим сделать вам ничего дурного. Просто надо вас немного полечить.

– Чтобы меня лечил этот живоглот? – вскричал студент. – Мало он мне крови попортил со своим дурацким стулом! Посмотрим, кто теперь посмеется.

– Я посмеюсь, – сказал Жуйживьом и ловким движением всадил иглу студенту в щеку.

Тот резко вскрикнул, тело его обмякло и перестало двигаться.

– Ну вот, – сказал Жуйживьом. – Теперь пора уматывать.

– Он немного поспит и успокоится? – спросил аббат.

– У него впереди вечность, чтобы успокоиться! – ответил Жуйживьом. – Это был закарпатский цианид.

– Активная разновидность? – осведомился археолог.

– Именно так, – подтвердил профессор.

Анжель смотрел, ничего не понимая.

– Что это значит? – спросил он. – Выходит, этот парень умер?

Атанагор потянул его к двери. Аббат Петижан поспешил за ними. Жуйживьом остался снимать халат. Он склонился над практикантом и ткнул ему пальцем в глаз. Тело осталось бездвижным.

– Никто бы не смог ему помочь, – сказал профессор. – Посмотрите сюда.

Анжель с порога обернулся. Бицепс на той руке, где была культя, треснул и раскрылся. Края расщелины вздулись зелеными валиками, и из непроглядных недр зияющей раны били ключом кипящие пузырики.

– Прощайте, дети мои, – сказал Жуйживьом. – Жаль, что эдак вышло. Я не ожидал такого поворота событий. Собственно говоря, если бы Дюдю куда-нибудь исчез, как мы надеялись, все сложилось бы совсем иначе и студент-медик вместе с Баррицоне были бы сейчас живы. Но нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Вода течет. И потом… – Он посмотрел на часы. – И потом оказывается, что ты слишком стар.

– Прощайте, доктор, – сказал Атанагор.

Жуйживьом грустно улыбнулся.

– Прощайте, – сказал Анжель.

– И главное, не волнуйтесь, – сказал аббат. – Все полицейские инспекторы – дураки набитые. Может быть, хотите место отшельника?

– Нет, – ответил Жуйживьом. – Я устал. Пусть все будет как есть. Прощайте, Анжель. Бросьте валять дурака. Я оставлю вам свои желтые рубашки.

– Я непременно буду их носить, – сказал Анжель.

Они вернулись в комнату и пожали профессору руку. Потом, пропустив аббата вперед, стали спускаться по скрипучей лестнице. Анжель шел третьим. Он в последний раз обернулся. Жуйживьом махнул на прощание рукой. Уголки его губ выдавали волнение.

XI

Атанагор шел посередине. Руку он держал на плече Анжеля, который шагал слева; справа археолога под руку взял аббат. Они направлялись в археологический лагерь, чтобы забрать с собой Бронзу и навестить Клода Леона.

Сначала никто не разговаривал, но аббат Петижан не умел долго молчать.

– Не понимаю, почему профессор Жуйживьом отказался от места отшельника, – сказал он.

– Я думаю, он больше не может терпеть, – ответил Атанагор. – Всю жизнь лечить людей – и так закончить…

– Но ведь со всеми врачами случается… – сказал аббат.

– Только арестовывают не всех, – заметил Атанагор. – Как правило, они скрывают результаты. А профессор Жуйживьом не хотел юлить и прятаться.

– Но как им удается скрывать результаты? – спросил аббат.

– В тот момент, когда больной должен умереть, они передают его другому врачу, более молодому, – сказал Атанагор. – И так все время.

– Что-то в этой цепи от меня ускользает. Ведь если больной умирает, то кто-нибудь из врачей должен за это ответить.

– В такой ситуации больной нередко выздоравливает.

– В какой ситуации? – снова спросил аббат. – Простите, но я не очень вас понимаю.

– В ситуации, когда старый врач передает своего пациента молодому, – сказал Атанагор.

– Но доктор Жуйживьом не был старым врачом… – заметил Анжель.

– Лет сорока, сорока пяти… – прикинул аббат.

– Да, где-то так, – согласился Атанагор. – Просто ему не повезло.

– Но ведь во всем мире каждый день люди убивают людей, – сказал аббат. – Я не понимаю, почему он отказался от места отшельника. Религия для того и придумана, чтобы покрывать преступления. В чем же дело?

– Вы правильно сделали, что предложили ему, – сказал археолог. – Но он слишком честен, чтобы согласиться.

– Экая дубовая голова! Ну кто заставляет его быть честным! – подивился аббат. – Что с ним теперь будет, а?

– Вот уж чего не знаю… – пробормотал Атанагор.

– Он уедет отсюда, – сказал Анжель. – Он же не хочет, чтобы его схватили. Заберется в какое-нибудь захолустье.

– Давайте поговорим о другом, – предложил Атанагор.

– Великолепная идея, – обрадовался Петижан.

Анжель не ответил, и все трое продолжали путь молча. Порой они наступали на улиток, и тогда из-под ног брызгал желтый песок. Тени их скользили за ними – крошечные, вертикальные. Эти тени можно было заметить, только расставив ноги. По загадочной случайности тень аббата поменялась местами с тенью археолога.

XII

Луиза:

– Да.

Франсуа де Кюрель. Львиная трапеза. Изд. Г. Грес, акт 4, сцена 2, с. 175

Профессор Жуйживьом бросил вокруг себя прямолинейный взгляд. Кажется, все в порядке. Только тело практиканта на операционном столе продолжало кое-где лопаться и пузыриться. Убрать его – и все. В углу стоял внушительных размеров оцинкованный бак. Жуйживьом подкатил к нему операционный стол, скальпелем рассек ремни и вытряхнул тело в бак. Вернувшись к этажерке, уставленной бутылками и склянками, профессор выбрал две из них и вылил содержимое на разлагающиеся останки практиканта. Затем открыл окно и покинул помещение.

Очутившись в своей комнате, профессор сменил рубашку, пригладил перед зеркалом волосы, проверил, в порядке ли бородка, и начистил ботинки. Он открыл шкаф, нащупал стопку желтых рубашек и бережно перенес их в комнату Анжеля. Потом, не возвращаясь к себе и не оборачиваясь, без тени волнения, спустился вниз. Он вышел через черный ход, около которого его ждала машина.

Анна работал у себя, а Дюдю диктовал Рошель письма. Услышав шум мотора, все трое вздрогнули и высунулись из окон. Но шум доносился с другой стороны. Заинтригованные, они спустились на первый этаж. Впрочем, Анна тотчас поднялся, опасаясь получить от Дюдю нагоняй за то, что отвлекается от работы в рабочее время. Прежде чем совсем уехать, Жуйживьом сделал круг. Сквозь скрежет зубчатых колес он не расслышал, что кричал ему Амадис, поэтому ограничился тем, что помахал ему рукой и на предельной скорости рванул через ближайшую дюну. Послушные колеса плясали по песку, разбрасывая вокруг фонтаны желтой пыли. Солнце превращало эти фонтаны в дивные песчаные радуги, которые доставляли Жуйживьому небывалое наслаждение своей безудержной многоцветностью.

На вершине холма профессор едва не столкнулся со взмыленным велосипедистом, одетым в форменную блузу табачного цвета и тяжелые, подбитые гвоздями башмаки, над верхним краем которых выглядывали носки из серой шерсти. Облачение велосипедиста дополняла форменная фуражка. Это был инспектор, посланный арестовать Жуйживьома.

Поравнявшись с велосипедистом, Жуйживьом дружески помахал ему рукой, потом стремительно съехал по склону.

Он смотрел на окружающий его пейзаж, будто нарочно созданный для запуска самолетов, и даже чувствовал в руках бешеную дрожь «Пинга-903» в момент, когда тот готов был вырваться из его объятий и совершить единственный в своей самолетной жизни счастливый полет.

От «Пинга» остался один пепел, Баррицоне и практикант тихо гнили, а он, Жуйживьом, убегал из-под носа инспектора, который явился по его душу потому лишь, что в правой колонке списка у него значилось на одно имя больше – или же не хватало одного имени в левой колонке.

Жуйживьом старался объезжать пучки лоснящейся травы, чтобы не нарушать гармонию округлых линий, царившую в пустыне, – гармонию без теней, потому что солнце вечно висело в зените, но еле грело, пассивное и ленивое. Несмотря на большую скорость, профессор почти не чувствовал ветра, и если бы не шум мотора, тишина, окружавшая его, была бы совершенной. Подъемы, спуски. Ему нравилось срезать дюны наискосок. Черная зона надвигалась с капризной прихотливостью – то внезапно и резко, то медленно и неуловимо, в зависимости от того, какое направление задавал профессор своему передвижному механизму. На секунду он закрыл глаза. Вот она, черная зона. В последний миг профессор крутанул руль на четверть оборота и отдалился от нее по широкой кривой, очень точно повторявшей изгиб его мысли.

Профессорский взгляд зацепился за два маленьких силуэта, и Жуйживьом узнал Олив и Дидиша. Они играли во что-то, присев на корточки. Профессор прибавил скорость и резко затормозил около детей.

– Здравствуйте, – сказал он, выходя из машины. – Во что играем?

– Ловим люмиток… – сказала Олив. – У нас их уже миллион.

– Миллион двести двенадцать, – поправил Дидиш.

– Вот и чудно, – сказал доктор. – Ничем не болеем?

– Нет, – сказала Олив.

– Не особенно… – отметил Дидиш.

– Что с тобой? – спросил Жуйживьом.

– Дидиш проглотил люмитку.

– Как же ты так, балбес? – сказал профессор. – Они ведь грязные. Зачем ты это сделал?

– Так просто, – сказал Дидиш. – Посмотреть, что будет. Не такая уж это гадость.

– Он совсем спятил, – доложила Олив. – Я больше не хочу выходить за него замуж.

– Ты совершенно права… – заверил ее профессор. – Вдруг он и тебя заставит люмиток глотать, а?

Он потрепал девочку по светлым волосам. Под солнечными лучами они выгорели отдельными прядями, а блестящая кожа покрылась ровным темным загаром. Присев перед корзиной с люмитками, дети в напряженном ожидании смотрели на профессора.

– Ну что же, будем прощаться? – сказал Жуйживьом.

– Вы разве уезжаете? – спросила Олив. – А куда?

– Я и сам не знаю. Поцеловать-то тебя можно?

– Только без глупостей!.. – предупредил мальчик.

Жуйживьом расхохотался:

– Ты что, боишься? Это потому, что она передумала выходить за тебя замуж и может теперь уехать со мной?

– Вот еще! – возмутилась Олив. – Вы слишком старый.

– Ей другой нравится, – сказал Дидиш. – Тот, у которого собачье имя.

– А вот и нет! – возразила Олив. – Глупости какие. Тот, у кого собачье имя, его зовут Анна.

– А тебе больше нравится Анжель? – спросил Жуйживьом.

Олив залилась краской и потупилась.

– Она просто дура, – сказал Дидиш. – Тот тип тоже слишком стар. Будет он возиться с какой-то сопливой девчонкой!

– А ты ведь не намного старше ее, – сказал профессор.

– Я старше на целых шесть месяцев, – гордо заявил Дидиш.

– Ах, вот оно что… – сказал Жуйживьом. – Ну тогда… – Он наклонился и поцеловал Олив. Потом он поцеловал еще и Дидиша, которого это слегка удивило.

– До свидания, доктор, – сказала Олив.

Жуйживьом сел за руль. Дидиш наконец поднялся и стал рассматривать машину.

– Можно мне порулить немного? – спросил он.

– В другой раз, – сказал Жуйживьом.

– А куда вы едете? – спросила Олив.

– Туда… – Жуйживьом неопределенно махнул в сторону черной зоны.

– Ух ты! – сказал мальчик. – Отец обещал, что, если я хоть раз переступлю границу этой зоны, он меня выдерет!

– И мой тоже, – закивала Олив.

– А вы ни разу не пытались туда попасть? – спросил профессор.

– Ну, вам-то мы можем сказать… Пытались, конечно, но ничего там не увидели…

– Как же вы выбрались?

– Олив туда не входила. Она держала меня.

– Смотрите, больше так не делайте, – предостерег профессор.

– Да там и нет ничего интересного, – сказала Олив. – Ничегошеньки не видать. Ой, смотрите, кто это там?

Дидиш поглядел вдаль:

– Похоже, велосипедист.

– Я поехал, – сказал Жуйживьом. – Прощайте, дети.

Он еще раз поцеловал Олив. Она охотно позволяла это делать, если ее целовали нежно.

Оживший мотор визгливо завыл; профессор с места врубил скорость. У подножия дюны машина фыркнула и разом махнула через хребет. Теперь Жуйживьом не менял направления. Уверенной рукой он сжимал руль, нога упрямо давила на газ. Ему казалось, что он мчится прямо на стену. Черная зона приближалась и росла, загораживая собою все. Внезапно машину накрыл тяжелый ледяной мрак. В том месте, где это произошло, в черной стене осталась вмятина, мало-помалу затянувшаяся. Как смятая резина медленно принимает изначальную форму, так непроницаемая стена постепенно восстановила свою ровную и гладкую поверхность. Только двойной след шин напоминал о том, что здесь только что проехал доктор Жуйживьом.

Велосипедист соскочил на землю в нескольких метрах от детей, следивших за его приближением, и подошел, ведя велосипед за руль. Колеса увязали в песке по самые ободья, и никелированные детали успели отшлифоваться до ослепительного блеска.

– Здравствуйте, дети, – сказал инспектор.

– Здравствуйте, месье, – ответил Дидиш.

Олив придвинулась ближе к мальчику. Ей не понравилась фуражка велосипедиста.

– Вы тут не видели человека по имени Жуйживьом?

– Видели, – сказал мальчик, но Олив пихнула его локтем.

– Сегодня – не видели, – сказала она.

Дидиш открыл было рот, но Олив опередила его:

– Он уехал вчера, чтобы сесть на автобус.

– Не городи ерунду, – сказал инспектор. – С вами только что был человек. У него машина.

– А, это молочник, – сказала Олив.

– Хочешь сесть в тюрьму за вранье? – спросил инспектор.

– Я не хочу с вами разговаривать, – сказала Олив. – И ничего я не вру.

– А ну говори, кто это был, – повернулся инспектор к Дидишу. – Если скажешь, подарю тебе мой велосипед.

Дидиш посмотрел на Олив, потом на велосипед. Олив выглядела недовольной, но велосипед так заманчиво блестел.

– Это был… – начал Дидиш.

– Это был один из инженеров, – выпалила Олив. – Тот, у которого собачье имя.

– Вот как? – сказал инспектор. – У которого собачье имя, правда? – С грозным видом он подступил к Олив. – Я только что видел его в гостинице, маленькая дрянь.

– А вот и нет! Это был он! – заупрямилась Олив.

Инспектор поднял руку, будто собирался ее ударить, и девочка инстинктивно заслонилась локтем. От этого жеста выступили вперед ее маленькие круглые грудки, а у инспектора было хорошее зрение.

– Ну что ж, я знаю другой способ, – сказал он.

– Вы мне надоели, – сказала Олив. – Все равно это был один из инженеров.

Инспектор придвинулся ближе.

– Держи мой велосипед, – сказал он Дидишу. – Можешь покататься.

Дидиш посмотрел на Олив. Вид у нее был испуганный.

– Оставьте ее в покое. Не трогайте ее, – сказал мальчик, оттолкнув велосипед, который инспектор успел сунуть ему в руки. – Я не хочу, чтобы вы дотрагивались до нее. Все лезут потрогать ее и поцеловать. Мне это уже осточертело. Это моя подружка, а не ваша, в конце концов, и если вы начнете к ней приставать, я сломаю ваш велосипед.

– Ишь ты, – сказал инспектор. – Ты тоже захотел в тюрьму?

– Ну был у нас тут профессор, – решился Дидиш. – Теперь я вам все сказал. Оставьте Олив в покое.

– Я оставлю ее в покое, если сочту это нужным, – сказал инспектор. – Она заслужила того, чтобы сесть за решетку.

И он схватил Олив за плечи.

Дидиш размахнулся и изо всех сил пнул колесо в то место, откуда расходятся спицы. Лязгнуло железо.

– Пустите ее, – повторил мальчик, – или я вам тоже пинков надаю.

Инспектор выпустил Олив и стал от гнева весь красный. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда здоровенный эгализатор.

– Если ты не перестанешь, я выстрелю, – предупредил он.

– А мне плевать, – сказал мальчик.

Олив бросилась между инспектором и Дидишем.

– Если вы застрелите его, – закричала она, – я подниму такой визг, что вы умрете. Оставьте нас в покое, мерзкий старый шпик! Убирайтесь вон с вашей идиотской фуражкой! Вы гадкий, гнусный, вы не посмеете меня тронуть. Попробуйте только суньтесь, я искусаю вас.

– Тогда вот что я сделаю, – сказал инспектор, – я застрелю вас обоих, а потом буду трогать тебя сколько захочу.

– Ах вы, поганый старый фараон! – вскричала Олив. – Это так-то вы выполняете свой долг! Вашей жене и дочери нечем гордиться. Только и умеете вы, полицейские, что в людей стрелять. Все, на что вы способны, – это старушек и детей через улицу переводить. Или раздавленную собачку с мостовой подобрать. Но со всеми вашими эгализаторами и фуражками вы не можете сами арестовать одного несчастного профессора Жуйживьома!

Инспектор задумался, сунул эгализатор обратно в карман и отвернулся. Постояв с минуту, он поднял велосипед. Переднее колесо уже не крутилось. Оно было все искорежено. Инспектор ухватился за руль и оглядел песок под ногами. На нем явственно отпечатались следы профессорской машины. Инспектор покачал головой и посмотрел на детей. Вид у него был смущенный. Мгновение спустя он уже шел в том направлении, где исчез профессор.

Олив и Дидиш остались на прежнем месте. Оба были сильно напуганы. Они провожали глазами инспектора. Он удалялся от них, взбираясь на холмы, спускаясь в низины и таща за собой ненужный велосипед; он все уменьшался. Шел инспектор ровным шагом, не сбавляя скорости, никуда не сворачивая с двойной колеи, проложенной профессором; потом глубоко вздохнул и вошел в черную зону. Красное стеклышко на крыле велосипеда мелькнуло напоследок и потухло, точно глаз, припечатанный ударом кулака.

Олив сорвалась с места и бросилась к отелю, Дидиш побежал следом. Он звал ее, но она плакала и не обращала внимания. Коричневая корзина с копошащимися в ней люмитками осталась стоять на песке. Олив часто спотыкалась, потому что глаза ее не видели и думали о другом.

XIII

Аббат Петижан и Анжель ждали под крышей атанагоровской палатки. Археолог оставил их ненадолго, а сам отправился на поиски бронзовой девушки.

Первым спокойствие нарушил Петижан.

– Вы все еще пребываете в своем дурацком умонастроении? – спросил он. – В сексуальном смысле, я хочу сказать.

– О, вы бесконечно правы, что жаждете дать мне хорошего пинка, – сказал Анжель. – То, чего я хотел, – отвратно. Но я в самом деле хотел этого, потому что моей физической оболочке теперь нужна женщина.

– В добрый час! – сказал аббат. – Вот это я понимаю. Нет ничего проще: займитесь малышкой, которая сейчас придет.

– Да-да, займусь, – сказал Анжель. – Просто в моей жизни был момент, когда я этого не мог. Я непременно хотел любить женщину, с которой в первый раз лягу в постель.

– И вам это удалось?

– Удалось, – сказал Анжель, – только я не вполне уверен, потому что у меня дважды создавалось одно и то же впечатление с тех пор, как я люблю Рошель.

– Какое впечатление? – спросил Петижан.

– Впечатление, что я знаю, – сказал Анжель, – что я уверен. Что я уверен в том, что надо делать. Что я знаю, зачем живу.

– И зачем же вы живете? – спросил Петижан.

– Я не в состоянии это объяснить. Это очень трудно выразить, если не привык выражаться словами.

– Вернемся к началу, – предложил Петижан. – Вы меня вконец запутали, и я, признаться, потерял нить. Это совсем мне не свойственно. Или, может, я не Петижан? Итак?..

– Дело в том, – начал Анжель, – что я любил одну женщину. Для нас обоих это было впервые. Тогда у меня все получилось, я вам уже говорил. Теперь я люблю Рошель. Не так давно. А она… Она ко мне бесчувственна…

– Не употребляйте столь тоскливых оборотов, – сказал Петижан. – Вы не можете этого знать.

– Но она спит с Анной. Он ее изнашивает. Он ее корежит. Он ее разрушает. Он это делает с ее согласия и вовсе не преднамеренно. Только что это меняет?

– Это многое меняет, – сказал Петижан. – Ведь вы не злитесь из-за этого на Анну?

– Нет, не злюсь и все же постепенно перестаю его любить. Он слишком долго ею пользуется, а вначале говорил, что ему на нее плевать.

– Знакомая история, – сказал аббат. – А потом они берут да и женятся на них.

– Он уже не женится на ней. В общем, она меня не любит, а я ее люблю, но вижу, что ее песенка спета.

– Да нет, она еще ничего. Несмотря на ваши тошнотворные описания.

– Этого недостаточно. Мне все равно, что когда-то, до нашей встречи, она была лучше. Невыносимо видеть теперешнюю ее деградацию, которая происходит без моего участия.

– Помилуйте, но ведь и с вашим участием эта деградация непременно произошла бы.

– Нет, не произошла бы. Я ведь не монстр какой-нибудь. Я бы отпустил ее, не доведя до разрушения. И сделал бы это не для себя – для нее. Чтобы она могла найти себе еще кого-нибудь. Ведь у женщин нет ничего, кроме формы, чтобы сцапать мужчину.

– Ох, вы меня сегодня уморите, – сказал аббат. – Цапают людей только крокодилы.

– Крокодилиц я не беру в расчет. Видите ли, – сказал Анжель, – если я говорю «женщина», то имею в виду красивую женщину. Остальные, то есть крокодилицы, обитают за пределами этого мира.

– Но как эти несчастные находят себе мужчин?

– Так же, как расходятся рекомендуемые врачами медикаменты. Никакой рекламы, лишь совет лечащего доктора. Эти товары иначе не продашь: кто-то кому-то шепнет на ухо, вот и все. Дурнушки выходят замуж только за тех, кто их хорошо знает. Или, возможно, могут свести с ума своим запахом. Или чем-то в этом роде. А может, лентяй какой на них позарится.

– Все это ужасно, – сказал аббат. – Вы открываете мне такие подробности, которые из-за моей безгрешной жизни и долгих медитаций были от меня сокрыты. Должен признаться, что священник – это особая статья. Женщины сами его находят, и, в сущности, достаточно просто сделать выбор. Но они все дурнушки, и вам ничего другого не остается, кроме как не грешить. Проблема разрешается сама собой. Остановите меня, потому что я начинаю путаться.

– Так вот к чему я все это говорил, – продолжал Анжель. – Красивую женщину надо бросать или же предоставлять ей свободу прежде, чем она растратит себя целиком. В отношениях с женщинами я всегда придерживался этого правила.

– Только не все женщины согласятся, чтобы их бросали, – заметил Петижан.

– Можно найти выход. Или вы делаете это с ее согласия, потому что некоторые понимают то, что я вам только что объяснил, и тогда вы живете в свое удовольствие, не теряя при этом ее. Или же есть другой способ – это быть с ней жестоким, и тогда она сама от вас уйдет. Но это грустный способ. Нужно помнить, что в тот момент, когда вы даете ей свободу, вы все еще любите ее.

– Вероятно, именно так вы и определяете, что женщина еще не до конца изношена? По тому, что все еще любите ее?

– Да, – сказал Анжель. – И в этом-то вся трудность. Вы не можете оставаться до конца безучастным. Вы бросаете ее с ее согласия и даже находите ей другого парня, но в тот момент, когда вы решаете, что все в порядке, вы начинаете ревновать.

Он замолчал. Аббат Петижан обхватил голову руками и наморщил лоб в сосредоточенном раздумье.

– И так продолжается до тех пор, пока вы не найдете себе другую? – сказал он наконец.

– Нет. Даже найдя другую, вы продолжаете ревновать. И вынуждены страдать молча. Вы не можете не ревновать, потому что с той, первой женщиной, не дошли до конца. Всегда остается какая-то незавершенность. Но вы ни за что этим не воспользуетесь – если вы честный человек, конечно.

– Скорее, такой человек, как вы, – уточнил аббат, мало что понявший в этом сложном вопросе.

– Анна решил дойти до конца, – сказал Анжель. – Он не остановится, если его не остановить. После него уже ничего не останется.

– А если остановить, много ли останется? – спросил аббат.

Анжель ничего не ответил. Он побледнел: устал объяснять всем одно и то же. Они с аббатом сидели на кровати археолога. Анжель откинулся, заложив руки за голову, и уперся взглядом в плотную, непроницаемую ткань палатки.

– Впервые в жизни, – сказал аббат, – я не сморозил ни единой глупости в течение такого большого промежутка времени. Хотел бы я знать, что происходит.

– Ничего, все в порядке, – сказал Анжель. – Вот она идет.

XIV

– Как объяснял мне Клод Леон, – говорил аббат, – эта негритяночка внутри точно из розового бархата.

Археолог кивал в ответ. Они с аббатом шагали впереди; за ними, обнимая Бронзу за талию, шел Анжель.

– Вам сегодня куда лучше, чем в тот раз… – сказала Бронза.

– Не знаю… – ответил Анжель. – Если вы так считаете, наверно, лучше. У меня ощущение, будто что-то должно произойти.

Аббат Петижан не унимался:

– От природы я не любопытен, но мне бы очень хотелось знать, правду ли он говорит.

– Значит, он видел, раз говорит, – рассудил Атанагор.

Бронза взяла руку Анжеля в свои крепкие пальцы.

– Я бы хотела побыть с вами какое-то время, – сказала она. – Возможно, в результате вы бы совсем излечились.

– Не думаю, чтобы это могло все изменить, – сказал Анжель, – но вы такая красивая. Я охотно это сделаю. Это будет первый шаг.

– Вы полагаете, что потом меня уже будет недостаточно?

– Не знаю, что сказать. Я должен избавиться от навязчивой мысли о Рошель. Но избавиться никак не могу, потому что люблю ее. Именно это и является моей навязчивой идеей. Наверно, вы сможете меня излечить, но сейчас я не берусь ничего утверждать. После Рошель у меня будет мертвый штиль, жаль, что вы как раз попадаете на этот период.

– Я не жду от вас чувств, – сказала Бронза.

– Они могут возникнуть сами, а могут и не возникнуть, так что вам лучше на них не рассчитывать. Я сам должен прийти к этому. Как видите, со своими чувствами к Рошель я совладать не в силах.

– Просто вы мало старались.

– У меня в голове все перемешалось, – сказал Анжель. – Я только-только начинаю распутывать этот клубок. Возможно, сказывается катализирующее действие пустыни. Кроме того, я возлагаю большие надежды на желтые рубашки профессора Жуйживьома.

– Он вам их оставил?

– Обещал оставить.

Анжель поднял глаза на Петижана и археолога. Они шли вперед размашистыми шагами, и аббат объяснял что-то, сильно жестикулируя. Они находились уже на вершине дюны; Анжель и Бронза дошли только до ее подножия. Головы впереди идущих начали опускаться и вскоре исчезли по ту сторону холма. Сухой песок в низине был столь заманчив, что Анжель вздохнул. Бронза остановилась и легла на песок. Продолжая держать Анжеля за руку, она притянула его к себе. Как всегда, на ней были лишь шорты и легкая шелковая блузка.

XV

Амадис заканчивал диктовать письма, отчего по стенам скакала огромная тень; Рошель писала под диктовку. Дюдю закурил и откинулся на спинку кресла. В правом углу стола высилась стопка готовой к отправке почты, но девятьсот семьдесят пятый уже несколько дней как не появлялся – значит письма прибудут с опозданием. Эта задержка вынуждала Дюдю нервничать. Необходимо получить распоряжения, переслать отчеты, найти возможную замену Жуйживьому, постараться решить проблему балласта, как-нибудь исхитриться и урезать зарплату всему персоналу, за исключением Арлана.

Дюдю вздрогнул, почувствовав, как все здание колыхнулось от мощного удара. Он посмотрел на часы и усмехнулся. Пробил час: Карло и Марен взялись за разрушение отеля. Часть здания, где находится бюро Дюдю, останется; место, где работает Анна, тоже. Разрушена будет только середина и комната, где жил сам Баррицоне. Помещения, занимаемые не так давно Жуйживьомом и практикантом, пострадают частично. Комнаты Рошель и Анжеля тоже пока никто не тронет. Что же касается технических исполнителей, то они и так жили: один на первом этаже, другой – в подвале.

Удары доносились через неравные промежутки времени, по три кряду, и сопровождались стуком падающих камней, осыпающейся штукатурки и звоном бьющегося стекла.

– Перепечатайте мне все это, – сказал Дюдю, – а потом посмотрим, что делать с почтой. Нужно найти какой-нибудь выход.

– Хорошо, месье, – сказала Рошель.

Она отложила карандаш и заголила пишущую машинку, пригревшуюся под чехлом и теперь ежившуюся от соприкосновения с воздухом. Рошель успокоила ее движением руки и достала копирку.

Амадис встал, подрыгал ногами, чтобы все части тела заняли соответствующее им место, и вышел из комнаты. С лестницы донесся звук его шагов. С минуту Рошель смотрела в пустоту, потом принялась за работу.

В большой зале нижнего этажа витала известковая пыль, сквозь которую можно было различить фигуры технических исполнителей; тяжкие молоты падали и с видимым усилием поднимались снова.

Заткнув нос, Амадис вышел через противоположную дверь; у входа он увидел Анну, который курил, засунув руки в карманы.

– Здрасте!.. – сказал Анна, даже не шелохнувшись.

– А как же ваша работа? – спросил Дюдю.

– Вы полагаете, можно работать в таком грохоте?

– Дело совсем не в этом. Вам платят за то, чтобы вы сидели в бюро и работали, а не шлялись руки в карманы.

– Я не могу работать в таком шуме.

– А где Анжель?

– Понятия не имею. Мотается где-нибудь с археологом и кюре.

– Одна Рошель работает, – сказал Дюдю. – Вам должно быть стыдно. К тому же не забывайте, что о вашем поведении я вынужден буду сообщить в Правление.

– Рошель выполняет механическую работу. Ей не нужно думать.

– Когда вам за это платят, надо хотя бы делать вид, – заметил Амадис. – Поднимайтесь к себе.

– Не буду.

Амадис искал, что бы такое ответить, но промолчал, заметив, что у Анны странное выражение лица.

– Сами-то вы тоже не работаете, – сказал инженер.

– Я директор. Я обязан следить за работой других и способствовать ее исполнению.

– Никакой вы не директор, – сказал Анна. – Всем известно, кто вы на самом деле. Педераст.

Дюдю ухмыльнулся:

– Продолжайте, я не обижаюсь.

– Тогда не буду продолжать.

– Да что с вами сегодня? Обычно вы ведете себя куда почтительнее – и вы, и Анжель. И все остальные тоже. Что с вами стряслось? С ума вы, что ли, посходили?

– Вам этого не понять, – сказал Анна. – Потому что в нормальном, то есть обычном своем состоянии, вы – ненормальный. Должно быть, вам просто так легче. Но для нас, людей более-менее нормальных, временами нужны кризисы.

– Что вы подразумеваете под кризисами? То, чем вы сейчас занимаетесь?

– Минуточку, я объясню. По-моему… – Анна запнулся. – Впрочем, я могу вам сказать только то, что я сам по этому поводу думаю. Остальные… то есть нормальные, сказали бы вам, пожалуй, то же самое. Хотя, может, и нет.

Амадис покивал и начал выказывать нетерпение. Анна прижался лопатками к стене отеля, все еще сотрясаемой тяжеловесными ударами железных молотов, и посмотрел поверх его головы. Он не спешил с объяснениями.

– В некотором смысле, – сказал он наконец, – вы ведете на редкость тоскливое и однообразное существование.

– Почему это? – снова ухмыльнулся Дюдю. – Я считаю, что быть педерастом оригинально.

– Не оригинально, а несуразно, – сказал Анна. – Вы сами себя ущемляете и становитесь не более чем просто педиком. Нормальный мужчина или нормальная женщина могут намного больше и имеют куда больше возможностей проявить себя как личность. Вот тут-то и вылезает ваша ограниченность.

– Это педераст-то, по-вашему, человек ограниченный?

– Да, и педераст, и лесбиянка, и все люди такого сорта страшно узколобы. Может, они в этом и не виноваты. Но только почему-то ужасно этим гордятся. Меж тем как их особенность – всего лишь смехотворный порочишко.

– Вернее – и без сомнения – это социальный порок, – сказал Амадис. – Мы обычно подвергаемся притеснениям со стороны людей, которые ведут нормальный образ жизни: то есть спят с женщинами и имеют детей.

– Да чушь все это, – сказал Анна. – Я вовсе не имел в виду презрение обыкновенных людей к педерастам и то, что они над вами смеются. Нормальные люди вовсе не чувствуют над вами такого уж превосходства. И притесняют вас совсем не они. Угнетение порождается общепринятыми нормами жизни и теми лицами, для которых существование сводится к этим нормам. На них можно не обращать внимания. Мне лично всех вас жаль, но не потому, что вы тянетесь друг к другу с разными вашими причудами, позерством, условностями и прочим. Мне жаль вас потому, что вы действительно ограниченны. Из-за ничтожных отклонений в функционировании желез или мозга вам навешивают ярлык. Это грустно уже само по себе. Дальше – хуже: вы стараетесь соответствовать тому, что написано на ярлыке. Чтобы ярлык не врал. А люди смеются над вами, как мальчишки над убогим: не думая, что делают. Если бы они хоть чуточку подумали, им бы стало вас жалко, хотя ваше убожество пустяк по сравнению с убожеством слепого. Впрочем, слепые – единственные калеки, над которыми можно смеяться, потому что они этого не видят. Вероятно, именно поэтому над ними никто не смеется.

– Зачем же тогда вы смеетесь надо мной и называете меня педерастом?

– Потому что я разошелся, потому что вы мой начальник и ваши представления о работе выводят меня из терпения. Вот поэтому мне сейчас все средства хороши, даже несправедливые.

– Но ведь до сих пор вы так старательно работали, – сказал Амадис, – и вдруг бац – понесли какой-то бред.

– Именно это я и называю быть нормальным, – сказал Анна. – Это значит сохранять способность реагировать, пусть даже пережив период отупения и усталости.

– Вы считаете себя нормальным, – продолжал Амадис, – и при этом именно до полного, идиотского отупения спите с моей секретаршей.

– Я уже выдохся, – сказал Анна. – У нас с ней скоро все кончится. Мне теперь охота сходить глянуть на негритянку…

Амадис брезгливо поежился:

– В свободное время делайте что хотите. Только мне об этом не докладывайте. А теперь – живо за работу.

– И не подумаю, – решительно заявил Анна.

Амадис нахмурился и нервно провел рукой по белобрысой голове.

– Это уму непостижимо, – сказал Анна, – сколько народу вкалывает задаром. Сидят в конторах по восемь часов в день! И главное, в состоянии высиживать!

– Но ведь и вы делали то же самое, – заметил Амадис.

– Мне надоело слышать про то, что было. Будто нельзя вдруг взять – да разобраться, что к чему, даже будучи в глубокой жопе.

– Не произносите при мне таких слов, – сказал Амадис. – Пусть вы не меня лично имеете в виду – в чем я сомневаюсь, – все равно: мне неприятно это слышать.

– Вас я имею в виду лишь постольку, поскольку вы директор. Тем хуже, если выразительные средства, которыми я пользуюсь, попадают в другую цель. Теперь вы сами видите, насколько вы ограниченны и как крепко липнет к вам ярлык. Вы так же узколобы, как человек, состоящий в политической партии.

– Вы мерзавец, – сказал Амадис. – Кроме того, вы мне неприятны физически. И наконец, вы бездельник.

– Да от бездельников конторы ломятся, – сказал Анна. – Их тьма-тьмущая. Утром они помирают со скуки. Вечером – тоже. А днем, в обед, идут и нажираются из алюминиевых плошек всякой дряни, на которую человеку и смотреть-то противно. После обеда они переваривают то, что заглотили, дырявят бумагу, строчат частные письма и названивают приятелям. Иногда среди них вдруг заводится некто, способный приносить реальную пользу. Этот некто может создавать, творить. Он пишет письмо, которое приходит в соответствующую контору. Письмо деловое. Конторе достаточно ответить «да» или «нет», и дело в шляпе. Но только так никогда не бывает.

– У вас богатое воображение, – сказал Дюдю. – И поэтическая, героическая и всякая там душа. В последний раз говорю вам: идите работать.

– В сущности, на каждого живого человека приходится одна канцелярская крыса, этакий человек-паразит. Единственное, что оправдывает существование этого паразита, – письмо, которое разрешит проблему живого человека. И вот, чтобы продлить свое существование, крыса-паразит тянет с рассмотрением письма. А живой-то человек этого не знает.

– Довольно, – сказал Дюдю. – Честное слово, это какая-то галиматья. Я могу поручиться, что есть люди, которые сразу отвечают на письма. Это, между прочим, тоже работа. Так тоже можно приносить пользу.

– Если бы каждый живой человек встал и пошел искать по конторам, кто его собственный паразит, и если бы он его укокошил…

– Вы меня очень огорчаете, – сказал Дюдю. – Собственно говоря, мне бы следовало выбросить вас вон и нанять другого на ваше место. Но, если честно, я думаю, во всем виновато солнце и навязчивая идея спать с женщиной.

– И тогда, – продолжал Анна, – конторы превратились бы в гробы, и каждый крошечный кубик желтой или зеленой краски на стенах, каждый кусочек полосатого линолеума на полах содержал бы скелет паразита. И алюминиевые плошки больше бы не понадобились. Счастливо оставаться. Пойду наведаюсь к отшельнику.

Амадис Дюдю онемел от изумления, провожая Анну глазами. А тот пустился в путь длинными, энергичными шагами и, поигрывая хорошо отлаженными мускулами, без усилий взлетел на холм. Он вычертил замысловатую цепь чередующихся следов и, доведя ее до вершины песчаной выпуклости, бросил там, предоставив своему телу самостоятельно продолжать путь. Вскоре он совсем исчез из виду.

Директор повернулся и вошел в гостиницу. Молоточный перестук стих. Карло и Марен выносили наваленные в кучу обломки. Со второго этажа доносилась трескотня пишущей машинки и мелодичные звоночки, возвещающие конец строки; их заглушал металлический скрежет лопат. На обломках гостиницы уже успели вырасти голубовато-зеленые грибы.

Пассаж

В настоящее время профессора Жуйживьома наверняка уже нет в живых. Одного этого достаточно, чтобы набросать великолепную картину погони. Инспектор, пустившийся на поиски профессора, вероятно, продержался дольше, потому что был моложе и в придачу разгорячен встречей с Олив. Но, как ни крути, никто не может знать, что сталось с ними за границей черной зоны. Есть некоторая доля сомнения, как говорят продавцы говорящих попугаев. Любопытно также, что никто до сих пор не присутствовал при соитии отшельника с негритянкой: учитывая изначальную важность персонажа по имени Клод Леон, мы не можем найти разумного объяснения этой заминке. Самое время им уже совершить этот акт перед лицом беспристрастных свидетелей, ибо последствия многажды повторенного деяния должны произвести на естество отшельника эффект, по которому можно будет судить с немалой долей вероятности, выдержит ли он суровое испытание или умрет от истощения. Не судя предвзято о последующих событиях, мы в состоянии, пожалуй, безошибочно сказать, что собирается делать Анжель. Вполне допустимо предположение, что взгляды и поступки его товарища Анны (того, что носит собачье имя, хотя этот последний факт отмечается нерегулярно) окажут сильное воздействие на Анжеля, который вот-вот проснется окончательно, вместо того чтобы просыпаться время от времени и все невпопад, – но, слава богу, всякий раз в присутствии очевидца. Чем завершится история других персонажей, по правде говоря, не столь ясно: то ли все дело в нерегулярном фиксировании их действий, что приводит к некоторой размытости, граничащей со свободой; то ли, несмотря на приложенные нами усилия, существование их осталось эфемерным. Вполне возможно, что в силу своей бесполезности они будут упразднены. Вы, безусловно, обратили внимание на ускользающую природу центрального персонажа, коим, без сомнения, является Рошель, и другого действующего лица – Deus ex machina[15], – которым можно считать либо кондуктора девятьсот семьдесят пятого автобуса, либо его водителя, а то и шофера желто-черного такси (окраска автомобиля позволяет утверждать, что речь идет об обреченной машине). Все эти элементы книги – не более чем катализаторы реакции; они не участвуют в процессе и никак не связаны с достигаемым в конце равновесием.

Часть третья

I

Дюдю наблюдал за действиями Карло и Марена. Брешь, проделанная в гостинице, еще не достигла нужной высоты. Пока что она остановилась на уровне первого этажа, но в дальнейшем должна была разрезать здание пополам. Технические исполнители прервали работу и расчищали проем от завала. Прислонясь к стене и засунув руки в карманы, Дюдю стоял около лестницы на второй этаж. Он размышлял над словами Анны, почесываясь и прикидывая, нельзя ли как-нибудь обойтись без его услуг. Он решил подняться наверх и взглянуть на чертежи обоих инженеров: если работа окончена или близка к завершению, значит настал удобный момент их уволить.

Дюдю проводил взглядом долгие измерения уже проложенного пути. Подвешенная на сваях дорога была похожа на игрушку. Под шпалами гладко выровненный песок ждал балласта. Рядом со штабелями рельсов и шпал, накрытые брезентом, покоились в разобранном состоянии вагоны и паровоз.

Карло остановился. У него ломило спину. Он медленно разогнул туловище и сложил руки на деревянной рукоятке своей лопаты; запястьем отер лоб. Пропитанные потом волосы лоснились, влажное тело было облеплено пылью. Штаны съехали на бедра и свисали у колен дряблыми мешками. Карло смотрел в землю, медленно поворачивая голову то вправо, то влево. Марен продолжал расчищать проем, и осколки стекла позвякивали о железо его лопаты. Резко выгибая торс, он бросал их в кучу мусора за своей спиной.

– Продолжайте работать, – приказал Дюдю, обращаясь к Карло.

– Я устал, господин, – ответил тот.

– Вам платят не за то, чтобы вы валяли дурака.

– Я не валяю дурака, господин, я перевожу дух.

– Если у вас не хватает духу выполнять как следует эту работу, нечего было за нее браться.

– Я не гонялся за ней. Я просто был вынужден согласиться.

– Никто вас не принуждал: сами подписывали контракт.

– Но я устал.

– Повторяю: продолжайте работать.

Марен перестал бросать мусор.

– Мы не можем работать без передышки, как скоты, – сказал он.

– Можете. А для того, чтобы это непреложное правило соблюдалось, имеется старший мастер.

– Это… какое правило?

– Непреложное.

– Слушайте, вы нам уже глаза намозолили, не только руки, – сказал Марен.

– Попрошу быть повежливей.

– Даже эта сволочь Арлан оставил нас в покое. Оставьте и вы.

– Я как раз собираюсь напомнить Арлану о его обязанностях, – сказал Дюдю.

– Работу свою мы выполняем, – сказал Марен. – А как мы это делаем – не ваша забота.

– Еще раз повторяю: продолжайте расчистку. Это приказ. Последний.

Карло снял руки с древка лопаты и, придерживая его локтями, поплевал в свои сухие ладони. Марен отбросил лопату в сторону.

– Ща будем бить вам морду, – предупредил он.

– Не надо, Марен… – тихо проговорил Карло.

– Если вы прикоснетесь ко мне, я буду протестовать, – сказал Амадис.

Марен сделал два шага и посмотрел на директора, потом сделал еще шаг и придвинулся к нему вплотную.

– Ух я и разукрашу ваш портрет, – сказал он. – Зря вы к нам прицепились. Ишь, одеколоном так и разит. Сразу видать, что педрила и засранец.

– Оставь его, Марен, – сказал Карло. – Начальство все-таки.

– В пустыне не бывает начальства.

– Здесь уже не пустыня, – иронически заметил Дюдю. – Вы когда-нибудь видели в пустыне железную дорогу?

Марен задумался.

– Пошли работать, Марен, – позвал Карло.

– Он пытается задурить мне голову своими фразочками, – сказал Марен. – Его послушаешь – он мигом вокруг пальца обведет. Сам знаю, что лучше с ним не связываться, но, кажется, в морду я все равно ему дам. А не то он совсем меня заморочит.

– Ну что ж, – сказал Карло, – если ты решил вмазать ему как следует, я тебе помогу.

Дюдю сжался.

– Не смейте ко мне прикасаться, – сказал он.

– Если мы дадим вам трепать языком, то как пить дать останемся в дураках. Ясно?

– Вы скоты и остолопы, – сказал Дюдю. – Живо беритесь за лопаты, иначе не получите жалованья.

– Да плевать на него, на это жалованье, – сказал Марен. – У вас там наверху денег сколько хошь, а нам еще ни разу не заплатили. Вот пойдем и возьмем, сколько нам причитается.

– Вы еще и бандиты, – сказал Дюдю.

Кулак Карло описал в воздухе короткую дугу, жесткую и стремительную. В щеке у Амадиса что-то хрустнуло. Из груди вырвался стон.

– Берите свои слова обратно, – сказал Марен. – Еще немного – и вы труп.

– Бандиты! – уперся Амадис. – Никакие вы не работники, вы бандиты!

Марен изготовился для нового удара.

– Пусти, – сказал Карло. – Не вдвоем же его бить. Дай теперь я.

– Ты не в себе, – сказал Марен. – Убьешь.

– Может, и убью, – согласился Карло.

– Я тоже зол как черт, – сказал Марен, – но если его убить, то опять он в выигрыше.

– Куда как просто, если бы он испугался, – сказал Карло.

– Бандиты, – повторил Амадис.

У Карло опустились руки.

– Эй, вы, педераст вонючий, – сказал он. – Можете болтать, что вам вздумается. Чего нам от этого, убудет, что ли, если какой-то там педик будет языком трепать? Да вы со страху уже в штаны наложили.

– А вот и нет, – сказал Амадис.

– Ну погодите, я велю своей жене, она вами займется, – пообещал Марен.

– Ну хватит, – сказал Дюдю. – Принимайтесь за работу.

– Ах ты гад! – сказал Карло.

– Бандиты тупоголовые, – заключил Дюдю.

Марен ударил его ногой в пах. Амадис издал приглушенный крик и, согнувшись вдвое, рухнул на пол. Физиономия его стала совсем белой. И дышал он, как запыхавшийся пес.

– Зря ты, – сказал Карло. – Я уже совсем успокоился.

– Да ничего с ним не будет, – заверил его Марен. – Я несильно. Через пять минут забегает будь здоров. Сам напросился.

– Это точно, – согласился Карло. – Ты прав.

Они подобрали лопаты.

– Теперь нас выпрут, – сказал Карло.

– Ну и ладно, – отозвался его напарник. – Хотя бы отдохнем. Тут улиток до фига в этой пустыне, ребятня говорит.

– Ага, – согласился Карло. – Такую вкусноту из них сварганим.

– Вот только дорогу закончим.

– Ага, когда закончим.

Издалека до них донесся гул.

– Тсс, что это? – насторожился Марен.

– Грузовики небось приехали, – сказал Карло.

– Теперь балласт придется класть, – сказал Марен.

– По всей трассе, – откликнулся Карло.

Марен согнулся над лопатой. Гул грузовиков все нарастал, пока не дошел до высшей точки; потом резко взвизгнули шины, и воцарилась тишина.

II

Аббат Петижан схватил археолога за руку и пальцем указал на хижину.

– Вот мы и пришли, – сказал он.

– Отлично. Подождем ребят… – сказал археолог.

– О, я уверен, они прекрасно могут обойтись без нас, – сказал аббат.

Атанагор улыбнулся:

– Анжель во всяком случае.

– Счастливчик! – вздохнул аббат. – Я охотно истратил бы несколько разрешений на эту девицу.

– Ну-ну, – остановил его археолог.

– Под моей толстой сутаной бьется мужественное сердце, – провозгласил Петижан.

– Сердцем любите на здоровье… – сказал археолог.

– Мм… Да, конечно… – не стал возражать аббат.

Они остановились и теперь, если можно так выразиться, оглядывались назад – то есть назад по отношению к своим собственным фигурам за пять секунд до того.

– Вон они идут! – сказал Атанагор. – А где же Бронза?

– Это не Анжель, – сказал аббат, – это его приятель.

– У вас острое зрение.

– Не в зрении дело, – сказал аббат. – Вряд ли Анжель такой лопух, чтобы в два счета управиться с подобной девицей.

– Да, действительно, не он, – подтвердил Атанагор. – А этого вы знаете?

– Немного. Он обычно либо спит, либо работает, либо упражняется с секретаршей того гомосексуалиста.

– Он бежит бегом… – сказал археолог.

Анна быстро приближался.

– Красивый парень, – отметил Петижан.

– Он ведь никогда нигде не бывает. Что это на него нашло?

– Видно, и впрямь события принимают непредвиденный оборот.

– Похоже, что так, – сказал археолог. – Бедный профессор Жуйживьом.

Они замолчали.

– Здравствуйте, – сказал Анна. – Меня зовут Анна.

– Здравствуйте, – ответил Атанагор.

– Как ваши дела? – с интересом спросил Петижан.

– Уже лучше, – сказал Анна. – Я решил ее бросить.

– Кого? Вашу кралю?

– Ага, кралю. Она мне надоела.

– Так вы что же, ищете новую?

– Именно так, господин аббат, – ответил Анна.

– О, только, пожалуйста, без этих претенциозных словечек! И потом… – Петижан отошел в сторону и принялся описывать вокруг своих собеседников круги, сильно топая ногами и декламируя нараспев: – Шел грек через реку, видит грек в реке рака!

– Сунул грек в реку руку… – подхватил археолог.

– Грек рака в руку хвать! – с готовностью закончил Анна, пристраиваясь в ногу с аббатом.

Петижан остановился и почесал нос.

– Он тоже знаком с уставными формулами.

– Конечно знаком… – подтвердил Анна.

– Так что ж, берем его с собой? – спросил Петижан.

– Ну разумеется, – заявил Анна. – Я хочу увидеть негритянку.

– Вы негодяй, – сказал Петижан. – Вам что же, так всех прямо и подавай?

– Вовсе нет. Ведь с Рошель у меня все кончено.

– Кончено, говорите?

– Кончено, на все сто.

Аббат задумался:

– А она знает?

Анна как будто слегка смешался:

– Я еще не успел ей сказать…

– Насколько я могу судить, это одностороннее и скоропалительное решение, – сказал аббат.

– Я принял его, пока бежал за вами, – пояснил инженер.

Атанагор насупился.

– А вы не церемонитесь, – сказал он. – Как еще воспримет это Анжель?..

– О чем речь! – воскликнул Анна. – Он будет счастлив. Ведь Рошель теперь свободна.

– А что она сама об этом думает?

– Откровенно говоря, не знаю. Она, вообще, как-то не склонна думать.

– Лихо сказано…

Анна потер себе щеку.

– Ну, пожалуй, это ее немного огорчит, – проговорил он. – Впрочем, меня лично это нисколько не волнует, я не могу заниматься ее чувствами.

– Ловко вы устраиваете свои дела, – сказал Петижан.

– Я инженер.

– Да будь вы хоть архиепископ, это еще не повод бросать женщину, даже не предупредив ее. Тем более если вы с ней спали еще вчера вечером.

– Вернее, сегодня утром.

– Вы дождались момента, когда ваш товарищ Анжель нашел наконец путь к умиротворению, и собираетесь снова ввергнуть его в пучину неопределенности, – сказал аббат Петижан. – Нет никакой гарантии, что он захочет свернуть с этого пути ради какой-то девицы, по которой вы прошлись, как молотилка.

– Что это еще за путь к умиротворению? – спросил Анна. – Что он такое учудил?

– Он отхватил себе отпадную подружку! Свинтус эдакий! – воскликнул Петижан, прищелкнув языком, но тут же опомнился и перекрестился. – Я снова употребил запретное слово, – сказал он, извиняясь.

– Ничего, ничего, продолжайте, – рассеянно сказал Анна. – А какая она из себя, эта женщина? По крайней мере это не негритянка?

– Конечно нет, – сказал Петижан. – Негритянка закреплена за отшельником.

– Значит, есть еще кто-то? И она хороша собой?

– Послушайте, оставьте вашего друга в покое, – посоветовал Атанагор.

– Но он так меня любит. Он не будет возражать, если я заберу эту девицу себе.

– Вы говорите очень несимпатичные вещи, – заметил археолог.

– Да он же будет счастлив, как молодой предприниматель, когда узнает, что Рошель свободна!

– Не думаю, – сказал археолог. – Слишком поздно.

– Вовсе не поздно! Она еще ничего. И даже научилась кой-чему.

– Для мужчины это не слишком приятно. Такой парень, как Анжель, не нуждается в уроках подобного рода.

– Да? – удивился Анна.

– Занятно, – сказал Петижан. – Время от времени вы довольно интересно говорите, но при этом становитесь невероятно гнусным.

– Видите ли, женщины… – начал Анна, – я делаю с ними все, что полагается, но на том и конец. Я их очень люблю, но в остальное время предпочитаю общество друзей. Хочется ведь иногда и поговорить с кем-нибудь.

– Вероятно, Анжель устроен иначе, – сказал Атанагор.

– Надо помочь ему выкарабкаться, – сказал Анна. – Пусть себе спит с Рошель, это скоро ему наскучит.

– Анжелю нужно совсем другое, – сказал Петижан. – То же, что я ищу в религии… в общем… собственно говоря… хоть я и позволяю себе иногда кое-какие безобидные отступления от общего правила… Но это ничего, я отчитаю потому свои пятьдесят искупительных молитв… Я сказал пятьдесят… но это означает три.

– То, что вы ему предлагаете, отдавая Рошель, – сказал археолог, – он может получить от любой другой женщины. И он это уже получил.

– Но каков свин! – вскипел Анна. – И ничего мне не говорил. Вот вам и хваленый Анжель!

– Ему нужно совсем другое, – повторил Петижан. – Вам лишь бы перепихнуться посмачней. А ведь кроме этого… – Он замолчал, соображая, что же еще есть, кроме этого. – Не знаю, – сказал он наконец. – В отношении женщин я скорее разделяю вашу точку зрения. Они для того и существуют, чтобы их потискать. Но думать можно и о другом.

– Совершенно с вами согласен, – вставил Анна. – Как я уже говорил, для другого я предпочитаю друзей.

– То, что нужно Анжелю, трудно выразить словами, – сказал Атанагор. – Чтобы понять, вы должны хотя бы иметь об этом представление. Мои слова ничего вам не скажут, потому что вам не с чем их сопоставить внутри вас.

– И все же попробуйте, – предложил Анна.

– Мне кажется, он ищет как бы ориентир, – сказал Атанагор. – Ему нужен кто-нибудь, кто бы хорошо его знал и кому он был бы небезразличен, чтобы соотносить с этим ориентиром свои поступки, не вдаваясь в самоанализ.

– Почему же ориентиром не стала эта новая женщина? – спросил Анна.

– Потому что сначала он любил Рошель. И тот факт, что она его не любила, казался ему залогом беспристрастности ее суждений. Ему нужно было заинтересовать ее, чтобы сделать своим ориентиром.

– Анжель – клевый парень, – сказал Анна. – Жаль, что у него мозги набекрень. Впрочем, он всегда был слегка малахольным.

Археолог с минуту поколебался, потом сказал:

– Может быть, это моя фантазия, но мне кажется, что на самом деле все еще сложнее.

– Что значит «сложнее»?

– Сомневаюсь, чтобы перспектива без помех любить Рошель могла теперь обрадовать Анжеля. Мне кажется, эта девица вызывает у него скорее отвращение.

– Да нет, вряд ли.

– Вы истаскали ее, – сказал Петижан. – И потом, может, она вовсе не захочет поменять вас на вашего друга.

– Ничего страшного, – возразил Анна, – я все ей объясню.

– Не пойти ли нам дальше? – предложил Петижан.

– Я иду с вами, – сказал Анна.

– Хочу попросить вас об одной вещи, – начал археолог.

Они снова пустились в путь, на этот раз втроем. Анна возвышался над своими спутниками на целую голову. На свою собственную, если быть точным до конца.

– Я хочу попросить вас ничего не говорить Анжелю, – сказал археолог.

– Не говорить о чем?

– Что Рошель свободна.

– Но ведь это его обрадует!

– Мне бы хотелось, чтобы Рошель узнала об этом первая.

– Почему?

– Потому что такая уж это деликатная вещь, – сказал археолог. – Я думаю, если сказать Анжелю сейчас, то это не решит проблемы.

– Да? Ну хорошо! А потом-то я могу ему сказать?

– Само собой, потом можно, – согласился археолог.

– В целом картина такая: сначала я предупреждаю Рошель, а затем только ставлю в известность Анжеля, верно? – спросил Анна.

– Да, именно так и надо поступить, – вмешался Петижан. – Представьте себе, что, обрадовав Анжеля и не успев еще ничего сообщить Рошель, вы неожиданно передумаете. Вам-то что, с вас как с гуся вода. А для Анжеля это будет новым ударом.

– Да-да, конечно, – согласился Анна.

– По правде говоря, не в этом истинная причина, – сознался археолог, – но истинную причину вам знать необязательно.

– Ничего, с меня и этого довольно.

– Благодарю, – сказал Атанагор. – Так я рассчитываю на вас.

– А теперь пойдемте смотреть негритянку, – сказал Анна.

III

Так, к примеру, в рубрику «Балет» входят все имеющиеся у нас записи балетной музыки; эту рубрику вы легко найдете в разделе классики по алфавитному каталогу на слово «балет».

Каталог «Филипс», 1946, с. III

Рошель увидела входящего Дюдю. Скорчившись от боли и держась рукой за низ живота, другой он опирался о дверной косяк и стены. Кое-как доковыляв до своего кресла, он рухнул в него без сил. Глаза директора часто мигали, а лоб собирался в складки, морщившие привычную вялую гладь кожи.

Рошель бросила работу и встала. Она не любила Дюдю.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она. – Вам плохо?

– Не прикасайтесь ко мне, – поспешил остановить ее Амадис. – Меня ударил один из рабочих.

– Может, вам лучше лечь?

– Вы мне ничем не можете помочь. Физически. Все остальное подождет.

Он осторожно пошевелился.

– Я так хотел встретиться с Дюпоном.

– Кто это, Дюпон?

– Повар археолога.

– Где же мне его искать?

– Он, должно быть, все еще с этим пакостником Жирдье… – с трудом выговорил Дюдю.

– Не хотите ли чего-нибудь выпить? – предложила Рошель. – Я могу заварить вам чай из эдреантов.

– Ничего не надо, – сказал Дюдю.

– Как хотите.

– Спасибо.

– О, я предлагаю это вовсе не для того, чтобы сделать вам приятное, – сказала Рошель. – Я совсем вас не люблю.

– Знаю, – сказал Амадис. – Хотя принято думать, что женщинам нравятся гомосексуалисты.

– Разве что тем, которые не любят мужчин. Или склонны обобщать.

– Говорят также, будто женщины проникаются к ним доверием, потому что могут не опасаться приставаний с их стороны и всяких прочих неожиданностей.

– Ну, если они красавцы, то может быть, – сказала Рошель. – Только я ничуть не опасаюсь приставаний. Мне нравится, когда ко мне пристают.

– Кто же еще, кроме Анны, имеет на вас виды?

– Вы задаете бестактные вопросы.

– Теперь это не имеет значения, – сказал Дюдю. – И Анна, и Анжель стали для меня обыкновенными людьми. Я их уволил.

– Анна вовсе не пристает ко мне, – объяснила Рошель. – Он со мной спит. Он меня трогает. Мнет.

– Значит, это Анжель к вам пристает?

– Да, – сказала Рошель, – с моего на то согласия. Он, правда, с виду не такой силач, как его друг. И потом, вначале мне больше нравился Анна. Потому что он не такой сложный.

– Вы находите Анжеля сложным? А по-моему, он лодырь и кретин. Но внешне куда приятней, чем Анна.

– Он не в моем вкусе, – возразила Рошель. – Хотя в целом он тоже ничего.

– И вы могли бы с ним спать?

– Разумеется, могла бы! – сказала Рошель. – Теперь уже могла бы. От Анны больше ничего не добьешься. Еще немного, и он совсем выдохнется.

– Я вас так подробно расспрашиваю, потому что вы для меня являетесь частью совершенно чуждого мне мира. Я пытаюсь понять.

– Вспомнили, что вы мужчина, потому что получили по тому месту? – спросила Рошель.

– Мне очень больно, и сейчас я невосприимчив к иронии, – сказал Дюдю.

– Можно подумать, все только и ждут, чтобы над вами посмеяться. Если хотите знать, мне это глубоко безразлично!

– Замнем для ясности, – сказал Дюдю. – Так вы говорите, что Анжель пристает к вам? Скажите, вам это неприятно?

– Нет. Он мне нужен, так сказать, про запас.

– Но он, наверно, страшно ревнует.

– С чего вы взяли, что он ревнует?

– По аналогии. Я очень хорошо знаю, что бы я сделал с Жирдье, будь моя воля.

– Что бы вы сделали?

– Убил бы. Забил бы до смерти. Бил бы его ногами в живот, пока всего не размазал бы.

– Анжель не похож на вас. Он не такой горячий.

– Вот тут вы ошибаетесь. Он не простит Анне.

Рошель посмотрела на директора с беспокойством:

– Вы ведь не взаправду так думаете?

– Взаправду. Есть только один выход. Да мне-то какое до этого дело? Вы что думаете, я нарочно вас пугаю?

– Вы так говорите, будто и впрямь знаете, – сказала Рошель. – Наверное, вы хотите поймать меня на удочку. Имейте в виду: загадочным видом меня не проведешь.

– Да нет у меня никакого загадочного вида. Просто мне больно, и я кое-что понимаю. Кстати, как там ваша работа?

– Все готово, – сказала Рошель.

– Сейчас будет другая. Возьмите блокнот.

– Вам, кажется, лучше?

– Балласт прибыл, – сказал Дюдю. – Надо выписать шоферам зарплату и предложить им работу на железной дороге.

– Они откажутся, – сказала Рошель.

– Берите карандаш и пишите, что я скажу. Можно так предложить, что не откажутся.

Рошель сделала несколько шагов по комнате и вооружилась блокнотом и карандашом. Водрузив локти на стол и обхватив голову руками, Дюдю немного помедлил и начал диктовать.

IV

– Вот это я понимаю, – сказал аббат Петижан. – Действительно первоклассное святое деяние.

Анна, археолог и аббат неспешно возвращались из хижины отшельника.

– А негритянка-то, негритянка… – говорил Анна. – Святые угодники!

– Ну-ну, успокойтесь, – сказал археолог.

– Клода Леона не трогайте, – предупредил аббат. – С негритянкой он и сам неплохо управляется.

– О, я бы охотно протянул ему руку помощи, – сказал Анна.

– Рука – это не совсем то, чем он орудует, – заметил аббат. – Надо было смотреть внимательней.

– Ого, ну ничего себе!.. – воскликнул Анна. – И вообще, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Я уже не могу идти.

– Не спорю, это очень впечатляет, – сказал аббат. – Хорошо, что на мне сутана.

– Что нужно сделать, чтобы стать священником? – спросил Анна.

– Вечно у вас семь пятниц на неделе, – сказал Петижан. – То вам одно подавай, то другое. То вы ахинею несусветную несете, то умные вещи вроде говорите. Сегодня вы чуткий и ранимый, завтра – негодяй отпетый, торговец скотом, думающий только о случке. Простите мне резкие выражения, они куда низменнее, чем мысли, их вызвавшие.

– Ничего-ничего, – сказал Анна. – Я все понимаю. – Он рассмеялся и взял аббата под руку. – Знаете, Петижан, вы настоящий мужчина, самец, можно сказать.

– Благодарю, – ответил аббат.

– А вы, – продолжал Анна, обращаясь к археологу, – вы – лев. Я счастлив, что с вами познакомился.

– Я состарившийся лев, – сказал археолог. – Ваше сравнение было бы точнее, если бы вы выбрали какое-нибудь земле-роющее животное.

– Что вы! Ваши раскопки – это так, для отвода глаз. Вы о них только говорите и никому ничего не показываете.

– А вы хотели бы посмотреть?

– Ну конечно, о чем речь! – сказал Анна. – Меня интересует решительно все.

– Вас немного интересует решительно все, – поправил Петижан.

– Это вообще свойственно людям, – парировал Анна.

– А куда вы запишете профессионалов? – спросил Атана-гор. – Мой скромный пример, разумеется, ничего не меняет, но археология для меня – все.

– Неправда, – сказал Анна. – Это всего лишь стиль.

– Что вы такое говорите! – возмущенно воскликнул Атанагор.

Анна только рассмеялся.

– Тогда я вас засуну в ящик, – сказал он. – Точно так же, как вы рассовываете по ящикам фаянсовые горшки, которые ничего дурного вам не сделали.

– Молчите, вертопрах! – сказал археолог. Но он не сердился.

– Что же дальше? – спросил Анна. – Мы идем смотреть ваши раскопки?

– Пойдемте, – поддержал его Петижан.

– Ну что ж, давайте, – согласился археолог.

V

Анжель шел им навстречу. Шагал он неуверенно, еще не вполне остыв от объятий Бронзы. Она уже оставила его и вернулась к Брису и Бертилю, чтобы помочь им копать. Она знала, что не стоит долго оставаться около этого растревоженного мужчины, который только что так бережно, так нежно, боясь сделать больно, овладел ею в песчаной ложбинке. Она бежала и смеялась. Ее длинные, пружинистые ноги взлетали над белесым песком, а тень танцевала рядом, рисуя ей четвертое измерение.

Приблизившись к путникам, Анжель с прилежным вниманием поднял на них глаза. Он не стал извиняться за свое отсутствие. Он увидел Анну, бодрого и веселого, как до связи с Рошель. Значит, с Рошель все кончено.

До стоянки Атанагора оставалось совсем немного. Путники теперь лишь перебрасывались репликами, а события уже готовились свершиться.

Потому что Анжель познал Бронзу и разом потерял все, чем Анну одаривала Рошель.

VI

– Я полезу вперед, – сказал Атанагор. – Будьте осторожны. Там внизу – груда камней, которые предстоит упаковать.

Он втиснул свое тело в жерло колодца, и ноги его сразу же нащупали надежную опору серебряной ступеньки.

– Прошу вас! – сказал Анна, пропуская аббата вперед.

– Дурацкий вид спорта, – сказал Петижан. – Эй, вы, там, внизу! Вверх не смотреть! Не положено! – Он подобрал сутану и поставил ногу на первую ступеньку. – Вроде получается, – сказал он. – Спускаюсь.

Анна и Анжель остались наверху.

– Там глубоко, ты не знаешь? – спросил Анна.

– Не знаю, – ответил Анжель сдавленным голосом. – Кажется, глубоко.

Анна склонился над ямой:

– Ни фига не видать. Петижан, наверно, уже внизу. Теперь пора.

– Нет, погоди… – сказал Анжель с отчаянием в голосе.

– Да пора же, говорю тебе.

Анна стоял на коленях над скважиной колодца и вглядывался в непроглядный мрак.

– Нет, – повторил Анжель, – подожди еще. – Голос у него был тихий, будто от страха.

– Надо лезть, – сказал Анна. – Ты что, сдрейфил?

– Нет, я не боюсь… – еле слышно проговорил Анжель.

Рука его коснулась спины друга. Внезапно он толкнул его в пустоту. На лбу Анжеля выступили капельки пота. Несколько секунд спустя из колодца донесся приглушенный хруст и испуганные крики Петижана.

Колени у Анжеля подгибались и пальцы дрожали, когда он нащупывал верхнюю перекладину лестницы. Ноги сами привели его вниз, а тело было податливым и тяжелым, как холодная ртуть. Горловина колодца еле заметно синела в чернильной темноте у него над головой. Внизу, в подземелье, слабо мерцал свет; Анжель полез дальше. Слышно было, как Петижан монотонно произносит какие-то слова. Анжель старался не смотреть.

VII

– Это я во всем виноват, – сказал археолог Петижану.

– Нет, тут и моя вина, – сказал аббат.

– Лучше бы он признался Анжелю, что Рошель свободна.

– Тогда на его месте был бы сейчас Анжель, – сказал Петижан.

– Но почему надо было выбирать?

– Потому что всегда приходится выбирать. Как ни печально, но это факт.

Тело Анны со сломанной шеей лежало на камнях. Лицо было безучастно. Лоб пересекала широкая ссадина, наполовину скрытая перепутавшимися волосами. Одна нога была подогнута.

– Надо забрать его оттуда и положить как следует, – сказал Петижан.

Сверху спустились ноги Анжеля, затем все его тело. Потом и сам Анжель неслышно подошел к ним.

– Я убил его, – сказал он. – Он мертв.

– Вероятно, он слишком низко наклонился над колодцем, – сказал археолог. – Не стойте там.

– Это я… – сказал Анжель.

– Не трогайте его, – сказал Петижан. – Не нужно. Произошел несчастный случай.

– Нет, – сказал Анжель.

– Именно: несчастный случай, – повторил археолог. – В этом вы не можете ему отказать.

Анжель плакал, лицо его было горячим.

– Подождите нас там, – сказал Атанагор. – Идите вперед по коридору.

Он подошел к Анне, бережным движением пригладил светлые волосы и посмотрел на жалкое, сломанное тело.

– Он был молод, – проговорил археолог.

– Да, – вздохнул Петижан. – Они все молоды.

– И все умирают… – отозвался Атанагор.

– Не все… Кое-кто все же остается. Вы и я, к примеру.

– Мы высечены из камня, – сказал археолог. – Камень не в счет.

– Помогите мне, – сказал Петижан.

Они с большим трудом приподняли обмякшее, отяжелевшее тело, но оно все равно волочилось по земле. Ноги Петижана не находили опоры на рыхлом полу подземелья. С грехом пополам Анну стащили с груды камней и положили около стены.

– Стоило мне отвернуться… Это я во всем виноват, – сказал Атанагор.

– Повторяю: вы здесь ни при чем, – возразил Петижан. – Что мы могли поделать?

– Это ужасно: ведь и мы приложили к этому руку.

– В любом случае нашим надеждам не суждено было сбыться, – сказал Петижан. – Так уж вышло: безнадежность взяла нас за живое. Это очень тяжело, но тем быстрее забудется.

– Забудется вами, – сказал Атанагор. – Он был красивый.

– Они тоже красивые. Те, кто остался.

– Вы черствый человек, – сказал археолог.

– Священник не должен быть мягкосердечен, – заметил Петижан.

– Я хочу его причесать. У вас есть расческа?

– Не имею в заводе. Оставьте его, не стоит. Пойдемте отсюда.

– Я не могу его так оставить.

– Не распускайте нюни. Он всегда будет с вами, потому что он мертв, а вы немолоды. Но он все-таки мертв.

– А я стар и все-таки жив, – сказал археолог. – И Анжель остался совсем один.

– Не будет теперь у него друга, – добавил Петижан.

– Но мы будем с ним рядом.

– Нет, – сказал аббат. – Он уедет отсюда. Уедет один. Все не уляжется так просто. Мы еще не дошли до развязки.

– Что же еще может случиться?.. – спросил Атанагор усталым, надтреснутым голосом.

– Случится… – сказал Петижан. – Работа в пустыне не обходится без последствий. Тут все так запуталось… Это очевидно.

– Просто вы привыкли к трупам. А я нет. Я имел дело только с мумиями.

– Вы не посвящены в таинство, – сказал аббат. – Вы способны только страдать и ничего не можете извлечь из своих страданий.

– А вы можете?

– Я? Я просто не страдаю. Пойдемте.

VIII

Анжеля они нашли в галерее. Глаза его были сухи.

– Ничем нельзя помочь? – спросил он Петижана.

– Ничем. Только сообщить остальным, когда пойдем обратно.

– Хорошо. Я им сам скажу. Раскопки смотреть будем?

– Разумеется, – сказал аббат. – Для того и пришли.

Атанагор не проронил ни слова, только сморщенный подбородок его дрожал. Он прошел вперед и стал во главе колонны.

Втроем они пробирались по извилистому коридору, который вел в забой. Анжель внимательно разглядывал потолок и опоры подземелья, пытаясь определить, в каком направлении ведутся раскопки. Вскоре они вышли в центральную галерею, на другом конце которой через равные промежутки светились точки: это были осветительные приспособления. Анжель остановился у поворота.

– Она там? – спросил он.

Атанагор, не понимая, посмотрел на него.

– Ваша подруга, она там? – снова спросил Анжель.

– Да, она работает, – сказал археолог. – С нею Брис и Бертиль.

– Я не могу с ней встречаться, – сказал Анжель. – Не могу. Я убил Анну.

– Прекратите, – оборвал его Петижан. – Если вы еще раз повторите эту глупость, мне придется самому вами заняться.

– Я убил его, – повторил Анжель.

– Это не так, – сказал Петижан. – Вы лишь подтолкнули его, а умер он, когда приземлился на камни. Это несчастный случай.

– Вы иезуит… – сказал Анжель.

– Я, кажется, уже упоминал о том, что воспитывался у эвдистов, – невозмутимо проговорил Петижан. – Если бы вы хоть иногда прислушивались к тому, что я говорю, вам бы от этого не поплохело. Еще не так давно вы правильно реагировали на происходящее и вдруг ни с того ни с сего опять скисли. Предупреждаю, что не позволю вам распускать нюни. Вышел месяц из тумана…

– Вынул фигу из кармана… – машинально ответили Анжель и археолог.

– Думаю, продолжение вам известно, – сказал Петижан. – Значит, на том и остановимся. К тому же я вовсе не намерен насильно тащить вас смотреть на этих троих в забое. Я же не палач.

Атанагор многозначительно кашлянул.

– Именно так, – сказал Петижан, оборачиваясь к нему. – Я не палач.

– Кто же в этом сомневается? – сказал археолог. – В противном случае ваша сутана была бы красной, а не черной.

– Ночью все равно, – нашелся Петижан.

– Слепому – тоже, – заметил археолог. – Вы сегодня исходите банальностями…

– Ну и задира же вы, – сказал Петижан. – Я всего лишь пытаюсь взбодрить вас обоих.

– И весьма в этом преуспели. У меня уже почти возникло желание послать вас по известному адресу.

– Когда вы всерьез этого захотите, я скажу, что добился своего.

Анжель все время молчал и вглядывался в конец галереи; теперь он отвернулся и посмотрел в другую сторону.

– Какое вы направление выбрали для раскопок? – спросил он Атанагора, сделав над собой усилие, чтобы говорить спокойно.

– А кто его знает, – сказал Атанагор. – Где-то в двух измерениях к востоку от меридиана…

– Что?.. – сказал Анжель, остолбенев.

– Решайтесь наконец, – поторопил их Петижан. – Мы идем или нет?

– Мне необходимо взглянуть на мои расчеты, – проговорил Анжель.

– А в чем дело? – спросил археолог.

– Так, ни в чем. Одна догадка. Я не пойду туда.

– В таком случае поворачиваем, – сказал Петижан.

Все повернулись на пол-оборота.

– Вы идете со мной в гостиницу? – спросил Анжель у аббата.

– Я провожу вас, – ответил тот.

Теперь археолог шел позади всех, и тень его казалась совсем маленькой по сравнению с тенями его спутников.

– Мне нужно спешить, – сказал Анжель. – Я хочу увидеть Рошель. Я должен сказать ей.

– Если хотите, я сам скажу, – предложил аббат.

– Пошли скорей, я должен ее увидеть. Я хочу увидеть, какая она стала.

– Да-да, пошли скорей, – встрепенулся Петижан.

Археолог остановился.

– Я не иду с вами, – сказал он.

Анжель вернулся и встал перед Атанагором.

– Я должен попросить у вас прощения. И еще сказать спасибо.

– За что спасибо? – грустно спросил Атанагор.

– За все… – сказал Анжель.

– Все случилось по моей вине…

– Спасибо вам… Скоро увидимся.

– Возможно, – сказал археолог.

– Давайте-давайте пошевеливайтесь; счастливо, Ата! – закричал Петижан.

– Счастливо, аббат! – ответил археолог.

Он подождал, пока они дойдут до конца галереи и повернут за угол, потом побрел за ними. Анна лежал один и ждал, прижавшись к холодной скале. Анжель и Петижан скользнули мимо и поднялись по серебряной лестнице. Атанагор вернулся к колодцу, он опустился перед Анной на колени и стал на него смотреть, потом уронил голову на грудь. Он думал о старых, забытых вещах, очень нежных, почти истощивших свой аромат. Анна или Анжель – зачем нужно было выбирать?

IX

Любить умную женщину по вкусу только педерасту.

Бодлер. Фейерверки

Амадис зашел в комнату Анжеля. Тот сидел на кровати, а рядом желтым взрывом била в глаза одна из рубашек Жуйживьома. Дюдю часто заморгал, пытаясь притерпеться, но вынужден был отвести взгляд. Анжель молчал и едва повернул голову на звук открывшейся двери. Он не двинулся даже тогда, когда Дюдю присел на стул.

– Вы не знаете, куда делась моя секретарша? – спросил Амадис.

– Не знаю, – сказал Анжель. – Я не видел ее со вчерашнего дня.

– Она очень болезненно отреагировала на события. А у меня почта не отправлена. Могли бы и подождать с вашими похоронными известиями.

– Это Петижан ей все рассказал. Я тут ни при чем.

– Вам следует пойти к ней прямо сейчас, утешить ее, убедить, что только в работе она найдет успокоение.

– Как вы можете говорить такое? Вы прекрасно знаете, что это ложь.

– Это бесспорный факт. Работа является очень сильным отвлекающим средством, дающим человеку возможность хоть ненадолго забыть о бремени будничных забот…

– Нет ничего более будничного… Вы меня просто дурачите. Вы смеетесь надо мной.

– Смеяться я давно разучился, – сказал Амадис. – Я бы очень хотел, чтобы Рошель забрала у меня письма и чтобы приехал девятьсот семьдесят пятый.

– Пошлите такси, – посоветовал Анжель.

– Уже послал. Но я жду не дождусь, чтобы оно поскорей вернулось.

– У вас, должно быть, с головой не все в порядке.

– Добавьте к этому, что я грязный педрила.

– Да сколько же можно, в конце концов! – сказал Анжель.

– Ну так что, скажете Рошель, что у меня для нее работа?

– Сейчас не могу. Поймите, ведь Анна только вчера умер.

– Я прекрасно это знаю, – продолжал Амадис. – Умер, не дождавшись зарплаты. Я бы очень хотел, чтобы вы сходили к Рошель и сказали ей, что почта ждать не может.

– Я не смею нарушить ее одиночество.

– Смеете. Идите. Она у себя.

– Тогда почему вы спрашиваете, где она?

– Чтобы вы немножко поволновались.

– Я и так знаю, что она у себя.

– Значит, моя хитрость не удалась, вот и все.

– Хорошо, я схожу к ней. Только она не придет.

– Придет.

– Она любила Анну.

– Она бы и с вами согласилась спать. Вчера она сама мне об этом сказала.

– Вы негодяй, – сказал Анжель.

Амадис не ответил. Казалось, ему было все равно.

– Она бы согласилась спать со мной, если бы Анна был еще жив, – сказал Анжель.

– Вовсе нет. Она бы согласилась и теперь.

– Вы негодяй, – повторил Анжель. – И грязный педераст.

– Ну вот! Все же скатились к общему месту. Это значит, что вы пойдете за ней. После обобщений всегда тянет к частностям.

– Хорошо, я пошел. – Анжель встал, и пружины кровати тихонько пискнули.

– У нее кровать не скрипит, – сказал Амадис.

– Довольно… – прошептал Анжель.

– Теперь мы квиты.

– Довольно… Я не желаю больше вас терпеть. Убирайтесь отсюда.

– Ишь ты! – сказал Амадис. – Значит, сегодня вы знаете, чего хотите?

– Просто Анна умер.

– И от чего же он избавил вас своей смертью?

– От меня самого. Я проснулся.

– Нет, это вам только кажется. Вы и сами прекрасно знаете, что сейчас пойдете и покончите с собой.

– Я действительно думал об этом, – сказал Анжель.

– Только сначала приведите мне мою секретаршу.

– Я иду за ней.

– Можете даже не торопиться. Если, скажем, вы хотите ее утешить… или что другое. Только не очень ее утомляйте. У меня почты – горы непочатые.

Анжель не глядя прошел мимо Дюдю. Директор остался сидеть на стуле, пока дверь не закрылась.

Один конец коридора обрывался теперь в пустоту. Прежде чем отправиться к Рошель, Анжель подошел к краю. Между расчлененными половинками отеля сверкал на солнце железнодорожный путь; коридор продолжался по ту сторону разреза и вел к уцелевшим еще комнатам. В прогалинах между рельсами и шпалами чистые серые камни балласта вспыхивали в ярком свете своими слюдяными чешуйками.

Дорога терялась вдали по обе стороны от отеля, а нагромождения строительного материала вдоль трассы практически исчезли – Анжель не видел их с места своего наблюдения. Двое из привезших балласт шоферов заканчивали сборку вагонов и локомотива, уже поставленных на рельсы. Деликатный лепет шкива на небольшом подъемном устройстве мелодично вписывался в ровное урчание мазутного двигателя, приводившего его в движение.

Анжель вернулся; пропустив две двери, он остановился перед третьей и постучал.

Голос Рошель пригласил его войти.

Ее комната, как и все остальные, была обставлена просто и скупо. Рошель лежала на кровати. На ней было вчерашнее платье; постель была не разобрана.

– Это я… – сказал Анжель.

Рошель села и посмотрела на него. Черты ее лица заострились, глаза потухли.

– Как это случилось? – спросила она.

– Я не смог зайти к вам вчера, – сказал Анжель. – Я думал, Петижан все вам рассказал.

– Он упал в колодец, – сказала Рошель. – Вы не смогли его удержать, потому что он очень тяжелый. Я знаю, какой он тяжелый. Но как это могло с ним произойти?

– Это я во всем виноват.

– Нет. Вы недостаточно сильный, чтобы удержать его.

– Я так безумно вас любил.

– Знаю. Вы все еще любите меня, очень.

– Именно поэтому он и упал. Мне так кажется. Чтобы я мог вас любить.

– Слишком поздно, – сказала Рошель, слегка жеманясь.

– Раньше тоже было поздно.

– Тогда почему же он упал?

– Он не мог сам упасть, – сказал Анжель. – С Анной этого не могло случиться.

– Да, – сказала Рошель, – это просто несчастный случай.

– Вы совсем не спали?

– Я подумала, не следует ложиться. Ведь к смерти принято относиться с почтением.

– Но потом все же заснули… – сказал Анжель.

– Да, аббат Петижан дал мне капли.

Она протянула ему флакон. Он был полон.

– Я приняла пять капель. И очень хорошо спала.

– Вам повезло, – сказал Анжель.

– Когда люди умирают, слезами горю не поможешь, – сказала Рошель. – Знаете, мне очень тяжело.

– Мне тоже, – сказал Анжель. – Я не знаю, как мы сможем жить дальше.

– Вы считаете, это дурно?

– Не знаю, – сказал Анжель и посмотрел на флакон. – Если бы вы выпили половину этой бутылочки, вы бы уже не проснулись.

– Мне снились чудесные сны. В меня были влюблены двое, они сражались из-за меня. Это было чудесно. Это было так романтично.

– Понимаю.

– Может быть, еще не слишком поздно… – сказала Рошель.

– Вы видели во сне Анну?

– Нет!.. Не говорите мне о нем, я не хочу. Я не буду об этом думать.

– Он был красив, – сказал Анжель.

Рошель посмотрела на него с тревогой:

– Зачем вы мне все это говорите? Мне было так покойно, а вы пришли и пытаетесь меня напугать, взбудоражить. Я не люблю вас, когда вы такой. Всегда печальный. Не нужно думать о том, что случилось.

– Вы можете заставить себя не думать?

– Это может каждый. Я живая. И вы тоже живой.

– Мне стыдно оставаться в живых… – сказал Анжель.

– Скажите, вы действительно очень меня любите?

– Действительно. Очень.

– Пройдет немного времени, и я утешусь, – сказала Рошель. – Я не умею горевать долго. Но я, конечно, буду часто о нем вспоминать.

– Обо мне вы будете вспоминать реже…

– Ах, какой вы несносный. Ведь мы же с вами остались жить. – Она потянулась.

– Дюдю хочет, чтобы вы пришли за почтой, – сказал Анжель и горько усмехнулся.

– Мне не хочется, – сказала Рошель. – Я вся какая-то потерянная от этих капель. Лучше я разберу постель и лягу.

Анжель встал.

– Вы можете остаться, – сказала она. – Я вас не стесняюсь. После всего, что случилось, ни к чему церемонии.

И она начала расстегивать платье.

– Я испугался, что вы превысили дозу, – сказал Анжель, все еще сжимая в руке флакон.

– Ну вот еще! Аббат Петижан предупредил меня, что больше пяти капель нельзя.

– Если вы превысите допустимую дозу, знаете, что будет? – спросил Анжель.

– Конечно, тогда заснешь очень надолго. Это опасно. Можно даже умереть. Делать этого не следует.

Анжель смотрел на нее. Она скинула с себя платье. Ее пышное, крепкое тело упруго вздымалось, но в деликатных местах было отмечено где складочками, где изломом, на первый взгляд почти неразличимыми. Чуть опавшие груди натягивали тонкую, белоснежную ткань бюстгальтера; на мясистых ляжках уже проступил замысловатый узор синих прожилок. Встретив взгляд молодого человека, Рошель с улыбкой потупилась и поспешно юркнула под простыню.

– Сядьте со мной рядом, – попросила она.

– Если каждый из нас выпьет половину бутылочки… – пробормотал Анжель. Он сел около кровати и продолжал: – Это ведь тоже выход.

– Какой еще выход? Жизнь так прекрасна.

– Ведь вы любили Анну…

– Ну и что? Опять вы за свое. Разве вы не видите, что мучите меня, когда все время говорите о прошлом?

– Я уже не в силах выносить эту пустыню; здесь нам всем крышка.

Рошель опустила голову на подушку.

– Не всем.

– Всем. Сначала Жуйживьом, Пиппо, потом практикант, Анна, инспектор… и мы с вами.

– Мы с вами – нет. Мы будем жить.

– Как в романах: умереть вместе, друг подле друга… – говорил Анжель.

– Нежно обнявшись, – подхватила Рошель. – Какая прелестная картина, правда? Я тоже читала.

– И вот так, друг за другом…

– Это только в романах. В жизни так не бывает.

– И все же было бы здорово… – сказал Анжель.

Рошель задумалась, скрестив руки под головой.

– Это было бы как в кино. Вы думаете, так действительно можно умереть?

– Возможно, что и нет. А жаль, – сказал Анжель.

– Я видела в каком-то фильме, – сказала Рошель, – они умирают от любви друг возле друга. А вы могли бы умереть из любви ко мне?

– Сначала, кажется, мог бы.

– Правда могли бы? Надо же…

– С этими каплями вряд ли что-нибудь получится, – сказал Анжель, откупоривая флакон.

– Не получится? Мы всего лишь заснем?

– Вероятно.

– А что, если попробовать? – предложила Рошель. – Как было бы славно теперь заснуть. Мне бы хотелось снова увидеть тот сон.

– Существуют наркотики, от которых всегда снятся такие сны.

– Правда? Может быть, это и есть тот наркотик?

– Возможно.

– Ах, я хочу, – сказала Рошель, – я хочу увидеть мой сон. Сама заснуть я не смогу.

Она испытующе посмотрела на Анжеля. Тот сидел свесив голову и пристально глядел на флакон.

– Давайте отопьем каждый понемногу, – сказала она.

– Это ведь тоже выход, – повторил Анжель.

– Ужасно забавно, – сказала Рошель, садясь. – Люблю такие вещи. Чуть-чуть опьянеть или принять наркотик – и ты уже сам не знаешь, что творишь.

– Я думаю, Петижан преувеличивает, – сказал Анжель. – Если мы выпьем каждый по половине, то увидим потрясающие сны.

– Значит, вы останетесь со мной?

– Но… ведь так не принято…

– Какой вы глупый, – засмеялась она. – Кто же сюда войдет?

– Вас ждет Дюдю.

– О, – простонала Рошель, – после всего, что я перенесла, я не буду работать. Дайте флакон.

– Осторожно, – сказал Анжель, – все пить нельзя: опасно.

– Мы разделим!..

Она взяла капли из рук Анжеля и поднесла бутылочку к губам. На мгновение замерла.

– Так вы остаетесь?

– Остаюсь… – сказал Анжель. Он был белым как мел.

Рошель отпила половину и вернула флакон.

– Ужасная гадость. Теперь вы.

Анжель держал флакон в руке и не сводил с Рошель глаз.

– Что с вами? Вам нехорошо? – спросила она.

– Я думаю об Анне…

– О, черт возьми! Опять!..

Воцарилась тишина.

– Пейте, – сказала она. – Потом ложитесь со мной рядом. Мне уже хорошо.

– Сейчас, – сказал Анжель.

– Долго ждать, пока заснешь? – спросила Рошель.

– Недолго, – ответил он совсем тихо.

– Идите сюда, – позвала Рошель. – Обнимите меня.

Он сел на кровать и просунул руку ей под спину. Женщина с трудом приподнялась.

– Я не могу шевельнуть ногами, я их не чувствую, – сказала она. – Это не больно. Приятно.

– Вы любили Анну? – спросил Анжель.

– Любила. Но я и вас люблю. – Она едва заметно пошевелилась. – Я тяжелая.

– Вовсе нет.

– Я любила Анну… – тихо сказала она, – но не так уж сильно. Какая я глупая…

– Вы не глупая, – так же тихо проговорил Анжель.

– Глупая… Вы будете пить?

– Да, сейчас выпью.

– Держите же меня… – произнесла она, выдыхая.

Она уронила голову на грудь Анжеля. Он видел сверху ее тонкие темные волосы, уложенные в тяжелые пряди, сквозь которые просвечивала светлая кожа. Поставив флакон, который он все еще держал в левой руке, Анжель взял ее за подбородок. Он приподнял ей голову и убрал руку. Голова безжизненно упала.

Он вытащил руку из-под Рошель и положил женщину на кровать. Глаза ее были закрыты.

Перед окном, испещряя темными пятнами залитую солнцем комнату, бесшумно размахивала оранжевыми цветами ветка гепатроля.

Анжель взял в руки темный флакон и встал у кровати. Он с ужасом смотрел на тело Рошель и чувствовал в правой руке то усилие, которое сделал, чтобы приподнять это тело. Усилие, которым столкнул Анну в пустоту.

Он не слышал, как вошел Петижан, но уступил напору пальцев, которые взяли его за плечо и увлекли прочь из комнаты.

X

Они сошли вниз по остаткам лестницы. Анжель все еще сжимал в ладони маленький темно-коричневый флакон. Петижан молча шел впереди. Пространство между двумя половинами отеля было заполнено ароматом красных цветов. Последняя ступенька упиралась теперь в рельсы, и, спустившись, они заковыляли по острым камням. Анжель пытался наступать на шпалы, более удобные для ходьбы из-за гладкой поверхности. Петижан спрыгнул с рельсов на песок пустыни, Анжель последовал за ним. Он наблюдал за тем, что происходит вокруг, всей своей головой, а не только глазами; и чувствовал, что просыпается. Оцепенение собиралось где-то внутри, готовое выплеснуться наружу, но кто-нибудь должен пробить оболочку. Петижан непременно это сделает, и тогда можно будет выпить содержимое флакона…

– Что вы намереваетесь делать? – спросил аббат.

– Вы должны мне подсказать…

– Никто, кроме вас, не может найти ответ. Когда вы найдете, я с удовольствием его одобрю – это входит в мои профессиональные обязанности. Но искать вы должны сами.

– Я не могу искать, не проснувшись. Я все еще сплю. Как Рошель.

– Стоит кому-нибудь преставиться – и вас немедленно тянет разглагольствовать.

– Это естественно, если я причастен к смерти.

– А вы считаете, вы к ней причастны?

– Разумеется, – сказал Анжель.

– Значит, убить вы можете, а проснуться нет?

– Это не одно и то же. Я убил их во сне.

– Ничего подобного, – сказал Петижан. – Вы неправильно формулируете. Они умерли для того, чтобы вы проснулись.

– Знаю, – сказал Анжель. – И все понимаю. Я должен выпить то, что осталось в пузырьке. Но сейчас я спокоен.

Петижан остановился, повернулся к Анжелю и впился глазами ему в переносицу:

– Что вы сказали?

– Что я выпью это. Я любил Анну, любил Рошель. Но они оба умерли.

Петижан поглядел на свою правую руку, несколько раз сжал и разжал кулак, потом засучил рукав и сказал:

– Берегитесь!

Анжель увидел черную массу, летящую ему прямо в лицо, пошатнулся и сел на песок. Голова зазвенела чисто и радостно, будто серебряный колокольчик. По верхней губе заструилась кровь.

– Черт возьми!.. – сказал Анжель в нос.

– Так лучше? – спросил аббат. – Позвольте, – сказал он, доставая четки. – Сколько искр вы увидели?

– Триста десять.

– Хорошо, положим… четыре.

И с виртуозной быстротой, всегда демонстрируемой им в подобных ситуациях, он отсчитал на четках четыре костяшки.

– Где моя бутылка? – вдруг спросил Анжель.

Коричневый флакон валялся на песке, и под горлышком растекалось влажное пятно. Песок в том месте, где пролилась жидкость, почернел; над ним вилась ехидная струйка дыма.

Анжель свесил голову над расставленными коленями и кропил песок темными каплями крови.

– Спокойно! – сказал аббат. – Вам мало? Хотите еще?

– Какая разница? Умереть можно и другим способом.

– Совершенно верно. Схлопотать по морде – тоже. Я вас предупредил.

– Вы же не станете ходить за мной по пятам.

– Безусловно. В этом не будет надобности.

– Рошель… – тихо проговорил Анжель.

– Ну и видок у вас: шепчете женское имя, а у самого кровища из носа так и хлещет. Нет больше Рошель, и хватит об этом. Зачем, по-вашему, я ей флакон этот подсунул?

– Не знаю, – сказал Анжель. – Я что же, тут ни при чем? Опять ни при чем?

– Вам что-то не нравится? – спросил аббат.

Анжель попытался задуматься. Мысли в голове мелькали не слишком быстро, но так толпились и толкались, что узнать их было практически невозможно.

– Почему вы не выпили сразу? – спросил аббат.

– Я опять начну…

– Ну что ж, валяйте. Вот вам другой флакон.

И Петижан, пошарив в кармане, извлек на свет темно-коричневую бутылочку под стать первой.

Анжель протянул руку, взял бутыль, вынул пробку и несколько капель пролил на песок. На дюне остался темный след; желтая струйка дыма закрутила в неподвижном воздухе ленивый завиток.

Отбросив пробку, Анжель зажал бутылку в руке. Он утер рукавом нос и с отвращением посмотрел на кровавый след. Из носа течь перестало.

– Высморкайтесь, – сказал Петижан.

– У меня нет платка.

– Пожалуй, что вы правы, – сказал аббат. – Вы мало на что способны, а в придачу еще ничего не видите.

– Я вижу этот песок, – сказал Анжель. – Вижу железную дорогу… Балласт… Отель, перерезанный пополам. Я вижу никому не нужную, бесполезную работу.

– Можно и так повернуть. По крайней мере, хоть что-то.

– Еще я вижу… Не знаю даже… Анну и Рошель… Вы мне сейчас опять нос расквасите.

– Не расквашу, – пообещал Петижан. – Еще что видите?

Лицо Анжеля как будто слегка просветлело.

– Там было море… Когда мы сюда ехали. И дети на палубе. И птицы.

– А если будет только это солнце? – спросил аббат. – Вам будет достаточно?

– Это тоже неплохо, – медленно проговорил Анжель. – Тут есть отшельник. И негритянка есть…

– И подружка Атанагора…

– Дайте подумать… – сказал Анжель. – Еще так много всего надо увидеть. – Он посмотрел на флакон. – Но Анну и Рошель я тоже вижу, – пробормотал он удрученно.

– Люди видят то, что хотят видеть, – сказал аббат. – И вот еще: видеть, конечно, хорошо; только этого мало.

– Наверно, можно делать что-нибудь… – сказал Анжель. – Например, помогать людям… – Он усмехнулся. – Только сразу арестуют. Понимаете, ведь убить Анну и Рошель тоже можно…

– Очевидно, – согласился Петижан.

– И строить никому не нужную железную дорогу…

– Разумеется.

– И что же тогда?

– Тогда, выходит, вы ничего больше не видите? – Петижан сел рядом на песок. – В таком случае пейте. Если вашего воображения ни на что больше не хватает.

Они оба замолчали. Анжель напряженно думал; лицо его осунулось.

– Я в затруднении, – сказал он наконец. – Я знаю, что нужно увидеть, чтó почувствовать, но я не знаю пока, что надо делать. И я не могу забыть то, что я уже сделал.

– Вы мне осточертели, – сказал аббат. – Не тяните резину. Пейте.

Анжель выпустил из рук пузырек. Петижан и пальцем не шевельнул, чтобы его поднять; флакон быстро опустел. Анжель сидел сжавшийся, напряженный. Потом вдруг мышцы его расслабились, руки бессильно упали. Он поднял голову и потянул носом воздух.

– Не знаю, – повторил он. – Для начала все же надо увидеть. Кто ничего не хочет, далеко видит.

– А вы уверены, что видите? – спросил Петижан.

– Я столько всего вижу. Мне столько всего еще нужно увидеть…

– Кто многое видел, знает, что делать, – заметил аббат.

– Знает, что делать… – повторил Анжель.

– Чего уж проще, – сказал аббат.

Анжель не ответил. Он раскручивал в голове какую-то мысль.

– Профессор Жуйживьом ушел в черную зону, – сказал он.

– Это приблизительно то же, как если бы вы выпили. Видите, и это можно сделать.

– А так лучше? – спросил Анжель.

– По-моему, это серьезный промах, – сказал аббат. – Впрочем, сойдет для примера. Иллюстрации промахов тоже нужны.

Петижан собрался с мыслями.

– Не хотите ли прочесть молитву? – предложил он. – Ехали татары…

– Кошку потеряли, кошка сдохла, хвост облез…

– Кто первым засмеется, тот ее и съест. Аминь, – заключил аббат.

– Это для Дюдю надо спеть, – сказал Анжель.

– Сын мой, вы, оказывается, насмешник и злопыхатель.

Они встали. Прямо перед ними на рельсах разлегся почти готовый поезд. Водители грузовиков лупили здоровенными молотами по железному корпусу топки, и черная сталь гулко гудела на солнце.

XI

Мне кажется странным, что такому серьезному мальчику, как Борис, могла в 1889 году прийти в голову дикая мысль переписывать всякий вздор.

Ш. Шассе. Истоки «Короля Убю». Изд. Флури, с. 44

Поезд состоял из двух вагонов. Директор Дюдю созвал на перрон весь персонал. На временной платформе, спешно сооруженной Мареном и Карло, толпились люди. Карло и Марен тоже были там, каждый во главе собственного семейства; а еще эта сволочь Арлан, три водителя грузовиков (из коих один уже кидал в топку уголь), сам Дюдю и Дюпон, чернокожий прислужник Атанагора. Дюпон получил особое приглашение и страшно волновался, потому что для него было зарезервировано отдельное купе, в котором ему предстояло остаться с Амадисом наедине. Раздался громкий свисток, и публика ринулась на штурм вагонных ступенек.

Анжель и Петижан взирали на происходящее с вершины холма. Атанагор со своими помощниками не пожелал оторваться от раскопок, а отшельник должен был трудиться над негритянкой.

Директор Дюдю показался в окне отдельного купе и трижды махнул рукой, давая сигнал к отправлению. Вскрикнули тормоза, пыхнул пар, и, радостно поскрипывая, состав тронулся с места. В окнах замелькали носовые платки.

– Вам тоже следовало бы там быть, – сказал Петижан.

– Я больше не числюсь в Обществе, – ответил Анжель. – Мне противно смотреть на этот поезд.

– Согласен: абсолютно бесполезная вещь.

Они наблюдали за тем, как локомотив протиснулся меж двух половинок разрушенного отеля. Солнце искрилось на лакированных вагонных крышах, а гепатроли пунцово вспыхивали на изуродованном фасаде.

– Почему колеса так гулко стучат по рельсам? – спросил Петижан. – Точно там внизу пустота.

– Это обычный резонанс, создаваемый балластом, – объяснил Анжель.

Поезд скрылся из виду, только дым взлетал в воздух белыми ватными клочьями.

– Он вернется, – сказал Анжель.

– Так я и предполагал, – ответил аббат.

Они ждали молча, сосредоточенно прислушиваясь к затихающему вдалеке учащенному дыханию паровоза. Через некоторое время шум вновь стал нарастать.

В тот момент, когда поезд, пятясь, въезжал в отель, что-то глухо загудело. Состав дрогнул, рельсы просели. Мгновение – и паровоз исчез в провале. Гигантская трещина прошла по всей длине пути, раздвинулась, засасывая вагоны. Тяжело бухались глыбы, крошились камни, дорога медленно тонула, как тропа, заливаемая приливом. Песчаные насыпи сползали косыми складками, зыбились волнами, рожденными в глубине, спешащими добежать до вершины, пока маленькие желтые песчинки катятся вниз по склону.

Аббат в ужасе схватил Анжеля за руку. На их глазах гигантская, только что разверзшаяся впадина начала исчезать, засыпаемая неумолимым песком. Последний толчок встряхнул гостиницу; в воздух беззвучно взлетели облака дыма и пара; песчаный дождь обрушился на строение и вмиг поглотил его. Солнце скрылось за пыльной пеленой, и острые зеленые травы чуть всколыхнулись от движения воздуха.

– Так я и знал, – сказал Анжель. – Ведь я догадывался об этом еще на днях… и совсем забыл.

– Они построили дорогу прямо над ямой, – сказал Петижан.

– Прямо над раскопками, – уточнил Анжель. – Все правильно… В двух измерениях от дуги меридиана… и Рошель тоже умерла… а я совсем забыл про это.

– Мы бессильны им помочь, – сказал Петижан. – Будем надеяться, что Атанагор сумел спастись…

– Это я во всем виноват, – сказал Анжель.

– Перестаньте навешивать на себя ответственность за все на свете, – сказал Петижан. – Вы за себя-то отвечаете лишь отчасти, с вас и того довольно. Они виноваты не меньше вашего. И Амадис виноват, и археолог. И Анна тоже. Пошли поглядим, остался ли кто в живых.

Анжель побрел за Петижаном. Глаза его были сухи. Силы, похоже, возвращались к нему.

– Пойдем… – проговорил он. – Пойдем до конца.

XII

Анжель ждал девятьсот семьдесят пятого автобуса. Он сидел на земле, прислонясь к столбу с табличкой. Спиной к нему, в той же позе, сидел аббат Петижан. Они беседовали, не глядя друг на друга. При себе Анжель имел чемодан и внушительных размеров пакет с письмами и отчетами, найденными на столе Дюдю.

– Жаль, что археолог не пришел меня проводить, – сказал Анжель.

– У него работы по горло. Вся техника загублена. Счастье еще, что ни он, ни его рабочие не пострадали.

– Да, я знаю. Приехал бы, что ли, автобус!..

– Последнее время его не видать, – сказал Петижан.

– Рано или поздно приедет, – сказал Анжель. – У водителя, наверно, отпуск был.

– Да, сейчас время отпусков… – сказал аббат.

Анжель покашлял, прочищая горло. Он был взволнован.

– Я вас больше не увижу, – сказал он. – Хотелось вас поблагодарить.

– Пустяки, – сказал аббат. – Вы еще вернетесь.

– Можно задать вам один вопрос?

– Задавайте… Я знаю, о чем вы спросите.

– Вам и положено знать. Скажите, почему вы носите сутану?

Аббат тихонько засмеялся:

– Я ждал этого вопроса… Ну что ж, скажу вам. Это такой современный метод.

– Метод чего?

– Метод внедрения и подрыва… – объяснил аббат.

– А, понятно… – сказал Анжель.

Они услышали шум мотора.

– Едет, – сказал Петижан и встал.

Анжель тоже поднялся.

– До свидания… До скорого, – сказал аббат.

– До свидания, – сказал Анжель.

Аббат пожал ему руку и, не оглядываясь, двинулся прочь. Он высоко подпрыгивал при каждом шаге, чтобы придать подолу сутаны форму колокола. Фигура его казалась совсем черной на ярком песке.

Дрожащим пальцем Анжель потрогал ворот желтой рубашки и поднял руку. Девятьсот семьдесят пятый встал перед ним как вкопанный. Кондуктор крутил ручку механической балалайки, и она выводила красивую мелодию.

В автобусе сидел только один пассажир. Он держал в руках аккуратный портфельчик, помеченный инициалами А. П.: Антенна Перно. Одет он был как в присутствие. Легко и непринужденно он промчался по салону и спрыгнул на землю. Там он нос к носу столкнулся с водителем, который вылез из своей кабины и пришел посмотреть, что происходит. На глазу у него чернела повязка.

– Ни хрена себе! – сказал шофер. – Один слез, а другой уж садится! А шины? Не-е, я с перегрузкой не поеду! Не имею права.

Человек с портфелем посмотрел на него в замешательстве. Воспользовавшись тем, что водитель принялся вставлять себе глаз (что он проделывал с помощью ерша для трубки), пассажир бросился наутек.

Водитель постучал пальцем по лбу.

– Я начинаю привыкать. Это уж второй, – сказал он и вернулся в кабину.

Контролер помог Анжелю сесть в автобус.

– Давайте, давайте, – приговаривал он. – Не толкаться! Покупаем билетики!

Очутившись внутри, Анжель поставил чемодан на площадке.

– Весь багаж в салон, пожалуйста! – провозгласил кондуктор. – Не загораживайте проход!

Он несколько раз повис на ручке звонка и закричал:

– Все места заняты!

Мотор хрюкнул. Автобус тронулся. Анжель затолкал чемодан под сиденье и вернулся на заднюю площадку.

Над песком и травами горело солнце. Кое-где из земли торчал «колючкис верблюжатис». На горизонте смутно и неподвижно чернела мертвая полоса.

Кондуктор подошел к нему.

– До конца, – сказал Анжель.

– Вы попали пальцем в небо!.. – ответил кондуктор, поднимая указательный палец.

Пассаж

Через некоторое время состоялось заседание Правления. По настоянию президента Урсуса де Жан-Полена, зачитавшего письмо от Антенны Перно, Правление приняло решение отправить в пустыню отряд специалистов и технических исполнителей, дабы установить, возможно ли построить в Эксопотамии нормальную железную дорогу в стороне от предыдущей – так, чтобы не повторилось скандальное недоразумение, положившее конец начатым работам. Члены Правления выразили удовлетворение полнотой информации, полученной стараниями прискорбно закончившего свои дни Амадиса Дюдю, и высказали надежду, что эта информация будет надлежащим образом использована новым директором Антенной Перно, что позволит значительно сократить его жалованье. Новая экспедиция должна иметь в своем составе: секретаршу, двух инженеров, двух технических исполнителей, одного старшего мастера, одного врача с ассистентом и трех водителей с грузовиками. Необходимо также иметь в виду, что в силу особенностей эксопотамского солнца и в связи со своеобразной структурой почвы в пустыне могут случаться необыкновенные явления; нельзя забывать и о том, что в Эксопотамии уже находятся археолог со своими помощниками, отшельник со своей негритянкой, а также аббат Петижан, в чьи обязанности входит контролировать изрядное количество отшельников. Техническим исполнителям надлежит отбыть по месту назначения в сопровождении семей. Трудность предприятия состоит в том, что, несмотря на накопленный опыт, никак нельзя предсказать, а тем более представить себе, чем все это может закончиться. А уж любые попытки описать это заранее обречены на провал. Ибо из всего сказанного можно сделать какой угодно вывод.

Сердцедёр

Часть первая

I

28 августа

Тропа тянулась вдоль обрыва. По ее краям росли окалины в цвету и слегка увядшие опаленки, черные лепестки которых устилали землю. Вздувалась пористая почва, изрытая остроигольными насекомыми; и казалась она околевшей губкой.

Жакмор неторопливо брел, посматривая на окалины, чьи темно-красные сердца учащенно бились на солнце. При каждом ударе поднималось облако пыльцы, а затем оседало на нехотя вздрагивающие листья. Рассеянные пчелы отлынивали.

От подножия скалы доносилось еле слышное хрипение волн. Жакмор остановился на узкой кромке, отделяющей его от пропасти, и заглянул вниз. Там все было далеким, обрывистым, и пена дрожала в расщелинах скал июльским студнем. Пахло сгоревшими водорослями. У Жакмора закружилась голова, и он опустился на колени, прямо на землистого цвета летнюю траву. Вытянув руки и коснувшись пальцами козлиного помета удивительно неправильной формы, он решил, что здесь водится содомский козел – разновидность, которую он полагал давно исчезнувшей.

Теперь он уже не испытывал такого страха, даже решился взглянуть еще раз. Большие пласты красной породы уходили вертикально вниз в мелководье, откуда почти сразу же взмывали вверх, образуя скалу, на гребне которой пребывал коленопреклоненный Жакмор.

То там, то здесь всплывали черные рифы, промасленные прибоем и увенчанные колечками пара. Солнце разъедало поверхность моря, отражаясь в накипи искрящимися похабными каракулями.

Жакмор поднялся с коленей и зашагал по тропе. Та заворачивала, слева он увидел уже тронутый ржавчиной папоротник и цветущий вереск. На обнаженных скалах сверкали кристаллы соли, принесенные прибоем. Удаляясь от моря, тропа карабкалась по склону, который становился все круче и круче, огибала грубые глыбы черного гранита, местами помеченные кучками козлиного помета. Самих коз не было и в помине. Их отстреливали таможенники. Из-за помета.

Он ускорил шаг и внезапно оказался в тени, так как солнечные лучи не могли за ним угнаться. Прохлада принесла приятное облегчение, с легким сердцем шагалось быстрее. А цветы окалины так и плыли бесконечной огненной лентой перед его глазами.

По верным признакам он понял, что приближается, и остановился пригладить растрепанную рыжую бороду. Затем бодро зашагал по тропе. Спустя мгновение Дом явился ему во весь рост в обрамлении двух гранитных столбов, выточенных эрозией в форме леденцов на палочке; сдавливая тропу, они казались опорами огромных крепостных ворот. Новый поворот – и Жакмор потерял Дом из виду. Тот находился довольно далеко от обрыва – на самом верху. Когда два мрачных столба остались позади, ему открылось белоснежное здание, окруженное необычными деревьями. Начинающаяся от крыльца светлая линия лениво петляла вдоль холма и, вдоволь напетлявшись, соединялась с тропинкой. Жакмор поднялся еще выше и свернул. Дойдя почти до самой вершины, он услышал крики и побежал.

От широко распахнутых ворот до крыльца чья-то заботливая рука протянула ленту красного шелка. Лента вела по лестнице на второй этаж. Жакмор проследовал. В спальне на кровати возлежала измученная женщина, потерявшая счет на сто тринадцатой родовой схватке. Жакмор бросил на пол кожаную сумку, засучил рукава и принялся намыливать руки над грубой раковиной из цельного камня.

II

Одинокий Ангель сидел в своей комнате и все удивлялся отсутствию сострадания. Он слышал, как за стенкой стонет жена, но зайти к ней не решался – она угрожала ему револьвером. Супруга предпочитала кричать без свидетелей; она ненавидела свой огромный живот и не хотела, чтобы ее видели в подобном состоянии. На протяжении двух месяцев Ангель жил отдельно, ожидая, когда все это закончится; самые разные пустяки давали пищу его размышлениям. А еще он ходил по кругу, узнав из репортажей, что заключенные кружат, как звери в клетке. Какие еще звери? Вечерами он засыпал, надеясь увидеть во сне ягодицы жены, так как, учитывая размеры ее живота, было предпочтительнее думать о ней сзади. Каждую ночь он вздрагивал и просыпался. Зло в основном уже свершилось, и ничего удовлетворительного в этом не было.

На лестнице послышались шаги Жакмора. В тот же момент крики жены оборвались. Ангель оцепенел. Затем подкрался к двери и прильнул к замочной скважине, но ножка кровати закрывала все остальное. Он только зазря вывихнул себе правый глаз, затем выпрямился и прислушался – не к чему-то, а просто так.

III

Жакмор положил мыло на край раковины и взял махровое полотенце. Вытер руки. Открыл сумку. Рядом в электрическом сосуде закипала вода. Жакмор простерилизовал в ней резиновый напальчник, ловко натянул его и приоткрыл сокровенно-женское, чтобы посмотреть, как разворачиваются события.

Увидев, выпрямился и брезгливо поморщился:

– Их там трое.

– Трое?! – прошептала пораженная роженица.

И тут же завопила, поскольку измученная утроба внезапно напомнила о том, что ей очень больно.

Жакмор достал из сумки несколько стимулирующих пилюль и проглотил их; он чувствовал, что ему сейчас достанется. Выдернул грелку из постели и со всей силы швырнул ее на пол, чтобы привлечь шумом какую-нибудь челядь. Он услышал, как внизу кто-то забегал и ринулся наверх по лестнице. Появилась сиделка, вся в белом, как на китайских похоронах.

– Подготовьте инструменты! – приказал Жакмор. – Как вас зовут?

– Беложопкой меня кличут, – произнесла она с отчетливым деревенским выговором.

– В таком случае я предпочитаю вас вообще никак не называть, – пробурчал Жакмор.

Ничего не ответив, девушка бросилась начищать никелированные медицинские штуковины. Жакмор подошел к кровати. Женщина внезапно замолчала. Ее пронзила боль.

Он схватил бритву и уверенным движением обрил роженице лобок. Затем решительно обвел белой чертой границы операционного поля. Сиделка смотрела на него с изумлением, поскольку ее познания в области акушерства не заходили дальше отела.

– У вас есть медицинский Ларусс? – спросил Жакмор, откладывая помазок. Спросив и отложив, он склонился над своим произведением и подул на краску, чтобы быстрее высохла.

– У меня есть только Сводный каталог Французской оружейной и велосипедной мануфактуры города Сент-Этьена, – ответила сиделка.

– Досадно, – сказал Жакмор. – В словаре мы могли бы что-нибудь почерпнуть.

Не дождавшись ответа, он обвел взглядом комнату и уткнулся в дверь, за которой томился Ангель.

– А кто томится за дверью?

– Там хозяин… – ответила сиделка. – Он заперт.

В этот момент роженица очнулась и выдала целую серию пронзительных криков. Ее кулаки сжимались и разжимались. Жакмор повернулся к сиделке:

– У вас есть какой-нибудь таз?

– Пойду гляну, – ответила та.

– И пошевеливайтесь, безмозглое вы существо! – прикрикнул Жакмор. – Или вы хотите, чтобы она загадила нам все простыни?

Сиделка вылетела пробкой, и Жакмор с удовлетворением услышал, как, скатившись по лестнице, она расквасила себе физиономию.

Он подошел к роженице и нежно погладил испуганное лицо.

Ее руки судорожно сжали запястье Жакмора.

– Вы хотите видеть мужа? – спросил он.

– О да! – воскликнула она. – Только дайте мне револьвер, он там, в шкафу…

Жакмор покачал головой. Вернулась сиделка с овальной лоханью, которую использовали при ощипе собак.

– Больше ничего нет, – сказала она. – Уж придется вам приспособиться.

– Помогите засунуть это под нее, – приказал Жакмор.

– Тут края острые, – заметила сиделка.

– Ничего. Это в наказание, – отозвался Жакмор.

– Это глупо, – прошептала сиделка. – Она же не сделала ничего плохого.

– А что она сделала хорошего?

Распухшая спина распласталась по стенкам плоской лохани.

– Интересно, – вздохнул Жакмор, – и что же мы будем делать дальше? По-моему, психиатр здесь совсем некстати…

IV

Он в нерешительности задумался. Роженица молчала, а оцепеневшая сиделка таращила на него глаза, начисто лишенные какого-либо выражения.

– Нужно, чтобы у нее отошли воды, – сказала она.

Жакмор безразлично кивнул. Потом, встрепенувшись, поднял голову. Смеркалось.

– Это солнце прячется? – спросил он.

Сиделка пошла посмотреть. За скалой улетучивался день и поднимался молчаливый ветер. Она вернулась, обеспокоенная.

– Не понимаю, что происходит… – прошептала она.

В комнате стало темно, глаза различали лишь какое-то свечение вокруг зеркала на камине.

– Сядем и подождем, – тихо предложил Жакмор.

В окно пахнуло горькими травами и пылью. День бесследно исчез. Темная глубина комнаты выдавила голос роженицы:

– Со мной это больше не произойдет. Этого больше никогда не будет.

Жакмор заткнул уши. Ее голос скрипел гвоздем по стеклу. А рядом всхлипывала насмерть перепуганная сиделка. Звуки проникали в черепную коробку Жакмора и кололи ему мозги.

– Они сейчас полезут, – сказала роженица и зло засмеялась. – Они сейчас полезут, и мне будет больно, а это только начало.

Жалобно застонала кровать. Женщина тяжело задышала, вновь раздались стенания.

– Пройдут годы, целые годы, и каждый час, каждая секунда будет вести к страданиям, и все будет ради этой боли, и этой боли не будет конца.

– Хватит, – отчетливо прошептал Жакмор.

Роженица завопила во всю глотку. Глаза психиатра уже привыкли к свечению, исходившему от зеркала. В нем он увидел, как лежащая женщина выгнулась и начала корчиться всем телом. Она долго протяжно кричала, ее крик остывал в ушах Жакмора горькой слипшейся кашей. Внезапно между согнутыми ногами показались, одно за другим, два светлых пятна. В темноте он угадал движения сиделки, которая, придя в себя, подхватила двоих младенцев и завернула их в простыню.

– Там еще один, – подумал он вслух.

Выпотрошенная мать, казалось, была уже на исходе сил. Жакмор встал. Появился третий ребенок, Жакмор ловко схватил его и помог роженице. Ее измученное тело откинулось на кровать. Ночь беззвучно рвала себя на части, свет вливался в комнату, а женщина лежала неподвижно, уронив голову на плечо. На осунувшемся лице под глазами появились большие мешки. Жакмор вытер пот со лба, с шеи и удивленно замер; снаружи, из сада, доносились какие-то звуки. Сиделка закончила пеленать последнего ребенка и положила его на кровать рядом с двумя другими. Затем подошла к шкафу, позаимствовала у него простыню и развернула ее в длину.

– Я перетяну ей живот, – произнесла она. – Ей надо поспать. А вы идите.

– Вы перерезали пуповины? – забеспокоился Жакмор. – Завяжите их потуже.

– Я завязала бантиком, – отозвалась сиделка. – Держатся так же крепко, зато выглядят поэлегантнее.

Вконец отупевший, он кивнул.

– Сходите за хозяином, – подсказала сиделка.

Жакмор подошел к двери, за которой ждал Ангель, и повернул ключ.

V

Ангель сидел на стуле – излом спины под тупым углом и полость тела, все еще звенящая от криков Клементины. Ключ повернулся в замочной скважине, и Ангель поднял голову; рыжая борода психиатра застала его врасплох.

– Меня зовут Жакмор, – представился вошедший. – Я проходил мимо и услышал крики.

– Это Клементина, – сказал Ангель. – Все в порядке? Уже? Скажите!

– Вы трижды отец, – объявил Жакмор.

– Тройняшки? – удивился Ангель.

– Двойняшки и один отдельно, – уточнил Жакмор. – Он вышел вслед за ними. Это признак сильной личности.

– А как она? – спросил Ангель.

– С ней все хорошо, – сказал Жакмор. – Скоро вы сможете ее увидеть.

– Она очень злится на меня. Даже заперла, – сказал Ан-гель. – Хотите что-нибудь выпить? – предложил он приличия ради и с трудом поднялся.

– Спасибо, – поблагодарил Жакмор. – Не сейчас.

– А вы здесь какими судьбами? – спросил Ангель. – Приехали к нам отдохнуть?

– Да, – ответил Жакмор. – Думаю, мне у вас будет неплохо, раз вы сами предлагаете.

– Нам просто повезло, что вы оказались рядом, – сказал Ангель.

– А врача здесь нет? – поинтересовался Жакмор.

– Меня заперли. Я не мог ничего сделать. Всем должна была заниматься девушка с фермы. Она такая отзывчивая.

– А-а… – протянул Жакмор.

Они замолчали. Жакмор чесал бороду растопыренной пятерней. Его голубые глаза блестели на солнце, заплывшем в комнату. Ангель внимательно рассматривал гостя. Психиатр был одет в костюм из очень мягкой черной ткани – облегающие брюки на штрипках и длинную, зауженную в плечах куртку, застегнутую до подбородка. Черным лаком отливали кожаные сандалии, а в проруби воротника плескались лиловые воланы сатиновой сорочки. Психиатр был безумно прост.

– Я рад, что вы здесь останетесь, – произнес Ангель.

– Теперь можете зайти к жене, – предложил психиатр.

VI

Клементина не двигалась. Она лежала на кровати, уставившись в потолок. Два младенца – справа, третий – слева.

Сиделка уже прибрала в комнате. Солнце беззвучно переливалось через подоконник, окно было открыто.

– Завтра нужно будет отнять их от груди, – сказал Жакмор. – Не может же она кормить сразу троих, а так получится быстрее и она сохранит красивую грудь.

Клементина зашевелилась, повернула голову и метнула в их сторону колючий взгляд.

– Я буду кормить их сама. Всех троих. И это не испортит мою грудь. А если испортит, то тем лучше. Во всяком случае, у меня больше нет желания нравиться кому бы то ни было.

Ангель подошел поближе, протянул руку, чтобы погладить ее, но она резко отстранилась.

– Хватит, – отрезала она. – Я не хочу начинать все сначала.

– Послушай, – прошептал Ангель.

– Уходи, – устало произнесла она. – Сейчас я не хочу тебя видеть. Мне было очень больно.

– Тебе не лучше? – спросил Ангель. – Смотри… Живот, который тебе так мешал… У тебя его больше нет.

– Вас перетянули пеленкой, – добавил Жакмор, – когда вы подниметесь, и следа не останется.

Клементина напряглась и чуть приподнялась. Она заговорила низким свистящим голосом:

– Значит, я должна чувствовать себя лучше, да?.. Ага… вот так, сразу… с разорванным животом… с перекошенным позвоночником… с развороченной поясницей… со скрученными жгутом костями и налившимися кровью глазами, я должна поправиться, быть умницей, сделать свое тело стройным и гладким, а грудь – упругой… и все для того, чтобы ты или такой, как ты, меня снова тискал и впрыскивал свое дерьмо и чтобы все опять началось сначала, эта боль, эта тяжесть, эта кровь…

Она быстро сунула руку под одеяло и сорвала простыню, перетягивающую тело. Ангель было подался вперед.

– Не подходи! – просипела она с такой ненавистью, что безответный муж замер на полушаге. – Уходите! Оба! Ты – потому что ты меня такой сделал, а вы – потому что вы меня такой видели. Прочь!.. Пошли вон!

Жакмор направился к двери, за ним понуро поплелся Ангель. У самого порога супруг получил по затылку свернутой в ком простыней. От супруги. Он споткнулся и ударился лбом о дверной косяк. Дверь за ним захлопнулась.

VII

Они спускались по выложенной красной плиткой лестнице, которая содрогалась при каждом шаге. Крепко сбитый дом держался черными потолочными балками и побеленными известью стенами. Жакмор не знал, что и сказать.

– Все наладится, – попробовал он.

Ангель недоверчиво хмыкнул.

– Тяжело на душе? – подсказал психиатр.

– Нет, – ответил Ангель. – Просто два месяца просидел взаперти. – Он натянуто улыбнулся. – Странно себя чувствуешь, оказываясь на свободе.

– А что вы делали эти два месяца? – спросил Жакмор.

– Ничего, – сказал Ангель.

Они пересекали большой холл, выложенный той же красной плиткой, что и лестница. Мебели было мало; светлого дерева массивный стол и низкий буфет, две-три очень красивые белесые картины на стенах. Стулья, подобранные в том же стиле. Ангель остановился около буфета.

– Чего-нибудь выпьете? – предложил он.

– Охотно, – согласился Жакмор.

Ангель налил в рюмки домашней стоеросовки.

– Отменно! – отметил Жакмор. И добавил, заполняя возникшую паузу: – А вообще-то, каково стать отцом?

– Веселого мало, – изрек Ангель.

VIII

29 августа

Клементина была одна. В комнате – ни звука. Разве что разыгравшиеся солнечные зайчики иногда поднимали возню с оконными шторами.

В полном отупении полая Клементина водила руками по сдувшемуся дряблому животу. По тяжелым, набухшим грудям. К пустому телу она испытывала чувства сожаления, вины и стыда; о брошенной накануне простыне она даже не вспоминала. Ее пальцы ощупывали шею, плечи, чрезмерно налившуюся грудь. Ей было жарко, наверняка поднялась температура.

До нее доносились едва различимые звуки далекой деревенской жизни. В этот час начинались работы в поле. Слышался визг заточенной в темных хлевах скотины, обиженной, но скорее с виду.

Рядом с Клементиной спали три засранца. Преодолевая легкую брезгливость, она взяла одного и приподняла на вытянутой руке. Розовое существо – сморщенный комочек мяса, с маленьким слизистым ртом спрута и узкими щелками глаз на лице. Она отвернулась, высвободила одну из грудей и поднесла к ней младенца. Пришлось еще и всунуть сосок ему в рот, только тогда его кулачки сжались, а щеки втянулись. Он заглотил первую порцию; она всосалась с мерзким булькающим звуком. Это было не очень приятно; немного облегчало, понемногу калечило. Опустошив грудь на две трети, засранец отвалился, беззащитно раскинул руки в стороны и противно засопел. Клементина положила его рядом с собой; не переставая сопеть, он задвигал ртом и зачмокал во сне губами. На голове у него шевелился жалкий пушок, тревожно бился родничок – стоит только нажать, и все.

Дом содрогнулся от глухого удара. Это хлопнула тяжелая входная дверь. Жакмор и Ангель ушли. Клементине принадлежало исключительное право на жизнь и смерть трех существ, спящих рядом. Ее право. Она погладила свою грудь, было больно и тяжело. Этого хватит на всех троих.

Второй жадно набросился на коричневый сосок, только что оставленный братом. Этот разобрался сам. Она вытянулась. Прислушалась к шебуршанию гравия под ногами Жакмора и Ангеля. Второй ребенок сосал. Третий зашевелился во сне. Она приподняла его и дала другую грудь.

IX

Сад цеплялся за скалу, и на крутых обрывах, доступных лишь редкому ретивому садовнику, разнообразные подвиды оказывались брошенными на произвол судьбы. Там росли мозольник с сине-фиолетовой листвой внутри и нежно-зеленой, в белых прожилках снаружи, дикая вязуница с нитеобразными стеблями, вся в пролежнях и чудовищных наростах, расцветающая сухими подушечками – кровавыми меренгами, пучки серо-жемчужных лоснящихся пельмянок, жирная гарилья, провисающая длинными гроздьями на низких ветвях араукарий, сирты, голубоглазые майянги, несколько сгобеленившихся разновидностей бекабунги, образующих толстый изумрудный ковер, в котором нашли себе приют маленькие резвые лягушки, боевые изгороди баклан-та, каннаиса, цензария; тысячецветье, воинственное или мирное, окопавшееся в углублениях склона, стелющееся вдоль стен сада, ползущее по-пластунски, как водоросли, или скрытно пролезающее меж металлических прутьев решетки. Выше и дальше сеть дорожек, мощенных гравием, делила горизонтальную часть сада на свежие откормленные лужайки. Шершавые стволы многочисленных деревьев совершали мощный прорыв почвы.

Именно сюда Ангель и Жакмор пришли прогуляться после бессонной ночи. Свежий морской ветер раскатывал кристаллическую скатерть по всей поверхности скалы. В небе на месте солнца висел дырявый огненный квадрат.

– А сад у вас красивый, – не найдя ничего лучшего, брякнул Жакмор. – Вы давно здесь живете?

– Да, – ответил Ангель. – Два года. У меня было помутнение сознания. Я много чего напорол.

– Запас еще есть… – обнадежил Жакмор. – Можно пороть дальше. Это еще не конец.

– Правильно, – согласился Ангель. – Но чтобы это понять, мне потребовалось больше времени, чем вам.

Жакмор кивнул.

– Мне рассказывают все, – заявил он. – В итоге я знаю, что у кого внутри. Кстати, вы не могли бы указать мне любопытные случаи для психоанализа?

– Их здесь сколько угодно, – сказал Ангель. – Взять хотя бы сиделку. Да и другие деревенские не откажут. Это люди грубоватые, но интересной и богатой судьбы.

Жакмор радостно потер руки.

– Мне понадобится много случаев, – сказал он. – Я – ненасытный потребитель сознания.

– Это как? – поинтересовался Ангель.

– Сейчас объясню, зачем я сюда приехал. Я искал спокойное место для одного эксперимента. Так вот: представьте себе малыша Жакмора в виде какой-нибудь пустой емкости.

– Вроде бочки? – предположил Ангель. – Вы что, пьяны?

– Да нет, я – пуст. Во мне ничего нет, кроме жестов, рефлексов, привычек. Я хочу себя наполнить. Вот почему я занимаюсь психоанализом. Но моя бочка – это бочка Данаид. Я не усваиваю. Я забираю мысли, комплексы, сомнения, но у меня ничего не остается. Я не усваиваю или усваиваю слишком хорошо… что, в общем, одно и то же. Разумеется, я удерживаю слова, формы, этикетки; мне знакомы термины-полочки, по которым расставляют страсти, эмоции, но сам я их не испытываю.

– Ну а как же эксперимент? – спросил Ангель. – Ведь вам хочется его провести?

– Конечно, – согласился Жакмор. – Еще как хочется! Какой именно? Так вот: я хочу провести абсолютно полный психоанализ. Я – одержимый.

Ангель пожал плечами.

– Этого до сих пор никто не делал?

– Нет, – ответил Жакмор. – Тот, кого я буду психоанализировать, должен поведать мне всё. Всё. Свои самые тайные мысли, самые страшные секреты, невысказанные идеи, то, в чем он не осмеливается признаться самому себе; все, что есть и что еще останется после, а затем и то, что стоит за этим. Ни один психоаналитик не проводил такого эксперимента. Я хочу понять, как далеко можно зайти. Я хочу заполучить желания и стремления, я возьму их у окружающих. Полагаю, что у меня не оставалось ничего из полученного ранее, так как я не заходил достаточно далеко. Я хочу устроить что-то вроде идентификации. Знать, что страсти существуют, и не чувствовать их – это ужасно.

– Но если у вас есть такое желание, – возразил Ангель, – то будьте уверены, этого вполне достаточно, чтобы не считать себя совсем пустым.

– У меня нет никакого основания делать что-то одно вместо чего-то другого, – сказал Жакмор. – Я хочу взять у других то, что ими движет.

Они приближались к стене, находящейся с другой стороны дома, симметрично воротам, через которые Жакмор прошел в сад накануне. Высокая позолоченная ограда нарушала монотонность камня.

– Мой дорогой друг, – сказал Ангель, – позвольте мне повторить еще раз: желание заиметь желания – уже само по себе достаточно сильная страсть. И то, что она заставляет вас действовать, – неоспоримое тому доказательство.

Психиатр провел рукой по рыжей бороде и засмеялся:

– Вместе с тем это доказывает отсутствие желаний.

– Вовсе нет, – возразил Ангель. – Чтобы не обладать ни желаниями, ни устремлениями, вы должны оказаться в совершенно нейтральной социальной среде. И не испытывать на себе никакого влияния, не иметь никакого воспоминания о прошлом.

– Так оно и есть, – подтвердил Жакмор. – Я родился в прошлом году, таким, каким вы видите меня сейчас. Посмотрите на мое удостоверение личности.

Ангель взял документ и начал его разглядывать.

– Да, правда, – признал он, возвращая документ. – Но это же неправда!

– Да вы вслушайтесь, что говорите! – запротестовал возмущенный Жакмор.

– Одно очень хорошо дополняет другое, – пояснил Ангель. – Правда, что это записано в удостоверении, но то, что в нем написано, – неправда.

– Однако при рождении рядом со мной имелась табличка, – продолжал Жакмор. – «Психиатр. Пустой. Для наполнения». Табличка! Да что об этом говорить! Так было напечатано!

– Ну и что? – спросил Ангель.

– А то! Вы же видите, что желание наполнения исходит не от меня. Что все это было разыграно заранее. Что я не был свободен в своем выборе.

– А вот и нет! – возразил Ангель. – Если у вас есть хотя бы одно желание, вы уже свободны.

– А если бы у меня его не было? Даже этого одного?

– Вы бы просто перестали существовать.

– Тьфу! Не буду больше спорить. С вами становится страшно.

Выйдя за ограду, они зашагали по дороге, которая вела в деревню. Земля была белой и пыльной, по обочинам росла влажная, цилиндрической формы трава – темно-зеленое частоколье желатиновых карандашей.

– Послушайте! Ведь все как раз наоборот! – взвился Жакмор. – Свобода – это полное отсутствие каких бы то ни было желаний, и абсолютно свободным может считаться только тот, кто не имеет никаких желаний. Именно потому, что у меня нет никаких желаний, я считаю себя свободным.

– А вот и нет, – возразил Ангель. – Поскольку у вас есть желание заиметь желания, у вас уже есть желание что-то заиметь, а значит, все ваши рассуждения неверны.

– О! – воскликнул Жакмор в негодовании. – В конце концов, хотеть чего-либо означает быть прикованным к своему желанию.

– А вот и нет, – возразил Ангель. – Свобода – это желание, которое исходит от вас. А в общем-то…

Он остановился.

– А в общем-то, – подхватил Жакмор, – вы просто морочите мне голову. Я собираюсь психоанализировать и забирать истинные желания, хотения, сомнения и все такое, а вы тут меня изводите.

– Подождите, – в раздумье произнес Ангель, – проведем следующий опыт: попробуйте хоть на секунду полностью перестать хотеть желания других. Попробуйте. Но только честно.

– Я согласен, – сказал Жакмор.

Они остановились на обочине. Психиатр закрыл глаза и, казалось, полностью расслабился. Ангель пристально вглядывался в его лицо. Кожа Жакмора как будто дала блеклую трещину. Лицо постепенно светлело; какую-то странную прозрачность приобретали руки, шея, тело.

– Посмотрите на свои пальцы… – прошептал Ангель.

Жакмор открыл почти бесцветные глаза. Сквозь свою правую руку он увидел черный кремень на дороге. Внезапно, как бы одернув себя, он снова обрел очертания и плотность.

– Вот видите, – заметил Ангель. – В абсолютно расслабленном состоянии вы перестаете существовать.

– Ну-у… – протянул Жакмор. – Вы сильно заблуждаетесь. Если вы надеетесь меня переубедить с помощью подобных фокусов… Лучше объясните, как это у вас получилось…

– Ладно, – махнул рукой Ангель. – Я даже рад, что вы столь изворотливы и совершенно не хотите признавать очевидного. Это в порядке вещей. У психиатра должна быть нечистая совесть.

Они дошли до окраины деревни и, не сговариваясь, одновременно повернули назад.

– Ваша жена хочет вас видеть, – произнес Жакмор.

– С чего вы взяли? – буркнул Ангель.

– У меня такое предчувствие, – сказал Жакмор. – Я – идеалист.

Они вошли в дом и поднялись по лестнице. Резные дубовые перила услужливо прогнулись под крепкой пятерней Жакмора. Ангель открыл дверь в комнату Клементины.

X

Он застыл на пороге. Жакмор остановился за его спиной в ожидании.

– Ты не против, если я войду? – спросил Ангель.

– Войди, – ответила Клементина.

Она взглянула на него мельком – и не друг, и не враг, а так. Так он и стоял, по-прежнему не осмеливаясь присесть на край кровати, боялся потревожить.

– Я больше не могу тебе доверять, – сказала она. – Женщина, которой наделали детей, больше не может верить мужчинам. Особенно тому, кто наделал.

– Моя бедная Клементина, – начал Ангель, – ну и досталось же тебе!

Она резко вскинула голову. Она не хотела, чтобы ее жалели.

– Завтра я встану с кровати. Через шесть месяцев они должны научиться ходить. Через год – читать.

– Ты идешь на поправку, – сказал Ангель. – Узнаю прежнюю Клементину.

– А это была не болезнь, – отрезала она. – С этим покончено. Это не повторится никогда. В воскресенье их должны окрестить. Их назовут Жоэль, Ноэль и Ситроэн. Я так решила.

– Жоэль и Ноэль, – повторил Ангель. – Звучит не очень красиво. Есть еще Азраэль, Натанаэль. Ариэль, в конце концов. Или Сливунэль.

– Ты уже ничего не изменишь, – отчеканила Клементина. – Жоэль и Ноэль – для двойняшек. Ситроэн – для третьего. За этим, – добавила она сама себе вполголоса, – мне придется присматривать с самого начала. С ним будет нелегко, но он такой славный. Завтра, – громко объявила она, – у них должны быть кроватки.

– Если вам надо что-то купить, – предложил Жакмор, – то я к вашим услугам. Не стесняйтесь.

– Хорошая идея, – согласилась Клементина. – Так вам не придется сидеть без дела.

– Это не в моих привычках, – заметил Жакмор.

– Но здесь вы рискуете этому очень быстро научиться, – одернула его Клементина. – А теперь уходите. Оба. Закажите у столяра три кроватки. Две маленькие и одну побольше. И скажите ему, чтобы сделал как следует. И пришлите ко мне Белянку.

– Хорошо, дорогая, – промолвил Ангель.

Он склонился над женой, поцеловал ее и выпрямился. Из комнаты он вышел первым, Жакмор – вторым.

– А где Белянка? – спросил психиатр, закрыв за собой дверь.

– Внизу… – ответил Ангель. – В застиральне. В застерильне. Пойдемте обедать. За покупками сходим потом.

– Схожу я, – сказал Жакмор. – А вы останетесь здесь. У меня нет ни малейшего желания продолжать эти утомительные споры. И вообще, не мое это дело – дискутировать. В конце концов, роль психиатра – психиатрировать. Это же очевидно.

XI

Жакмор миновал ограду во второй раз и вышел на дорогу, ведущую в деревню. Справа – стена сада, прибрежная скала и очень далекое море. Слева – возделанные поля, беспорядочно разбросанные деревья и изгороди в ряд. Колодец, которого он не заметил утром, поразил его своим странным венцом из позеленевших камней с двумя колоннами и закрепленным между ними барабаном из ясеня, удерживающим грубую ржавую цепь. Вода в глубине колодца закипала, накипь выплескивалась через край, отражая белооблачные кудряшки, проворно расчесываемые гребешком голубого неба.

Вдали показались первые дома, на удивление грубо сколоченные фермы подковообразной формы, концы подков были обращены к дороге. Сначала появилась одна, затем другая, и обе – с правой стороны. Двор имел обычную планировку: посреди квадратной площадки – большой пруд, в его чёрнильной воде водились раки и вибраки; по левую руку – крыло, где жил фермер с семьей, по правую и в глубине – хлев и конюшня, расположенные на втором этаже, куда скотина карабкалась по довольно крутому пандусу. Под этим скотским трапом, подпертым массивными сваями, держали лохани, в которых скапливались – благодаря силе притяжения – навоз и дерьмо. Пустые корыта в хлевах заполняли соломой, зерном, кормами. В специально оборудованном чулане портили фермерских девок. Двор, мощенный серым гранитным булыжником, разделялся на ромбы ровными полосками губчатой цилиндрической травы, такой же, как на обочине дороги.

Жакмор шел дальше, вокруг не было ни души. Ферм становилось все больше. Теперь они встречались и по левую сторону, куда, расширяясь, заворачивала дорога. На повороте ее внезапно обогнал красный ручей – гладь на уровне берега, ни складки, ни морщинки – с плывущими комочками неясного, как будто пищеварительного происхождения. Отовсюду из пустых домов доносился непонятный гул. Не удавалось Жакмору определить и компоненты сложных зловонных паров, которые окатывали его из-за каждого угла.

Но все же особое любопытство вызывал ручей. То он сухо сходил на нет, то вдруг наполнялся до краев, как будто надувался, натягивая прозрачную пленку. Речушка светло-красного цвета. Гуашка кровавых плевков, разведенных в слюне. Жакмор подобрал булыжник и бросил в ручей. Булыжник скромно погрузился в жидкость, без шума, без всплеска, ну прямо пуховая заводь.

Тем временем дорога выросла в вытянутую площадь с возвышением, на котором расставленные в шеренгу деревья стерегли тень, и раздвоилась. Справа обнаружилось какое-то толпливое мельтешение, туда Жакмор и направился.

Подойдя поближе, он понял, что это всего лишь ярмарка стариков. Он увидел деревянную лавку, выставленную на солнце, и большие валуны, на которых устраивалась прибывающая публика. Старичье сидело на лавочке под палящим солнцем, три валуна уже были заняты зрителями. Жакмор насчитал семь стариков и пять старух. Перед скамьей красовался муниципальный барышник с молескиновой тетрадью под мышкой. На нем был старый вельветовый костюм коричневого цвета, башмаки, подбитые гвоздями, и, несмотря на жару, гнусный картуз из кротовой кожи. От него плохо пахло, а от стариков еще хуже. Многие из них сидели неподвижно, опираясь на отполированные ладонями палки, все без исключения в засаленных лохмотьях, небритые, с морщинами, забитыми засохшей грязью, и со слипшимися от долгой подсолнечной работы веками. Шамкали беззубые рты, вонял корневой перегной.

– Итак, – приступил барышник, – вот этот стоит совсем недорого и может еще хорошо послужить. Ну как, Жавруняк, неужели не возьмешь его для своих ребятишек? Он на своем веку еще может кое-что повидать.

– А он еще может кое-что показать?

– Ах, это? Еще как! – заверил барышник. – Ну-ка, иди сюда, старый хрен!

Он подозвал старика. Тот, согнувшись в три погибели, шагнул вперед.

– Покажи-ка им хорошенько, что там у тебя в портках!

Дрожащими руками старик принялся расстегивать замусоленную до блеска ширинку. Зрители расхохотались.

– Вы только посмотрите! – воскликнул Жавруняк. – Оказывается, у него действительно еще что-то есть!

Он склонился над стариком и, корчась от смеха, пощупал жалкий комочек.

– Ладно! Беру за сто франков.

– Продано! – крикнул барышник.

Жакмор знал, что в деревне такие ярмарки – дело привычное, но сам он при этом присутствовал в первый раз, и зрелище его поразило.

Старик застегнул ширинку и застыл в ожидании.

– Пшел, старая шепеля! – прикрикнул Жавруняк, пнув старика так, что тот зашатался. – Развлекайтесь, ребята.

Старик засеменил по дороге. Двое детей отделились от толпы. Один из них принялся подстегивать старика прутиком, а другой повис у него на шее, стараясь опрокинуть на землю. Тот шлепнулся лицом в грязь. На них никто не обращал внимания. Один Жакмор как зачарованный наблюдал за ними. Старик встал на колени; из разбитого носа потекла кровь, изо рта что-то вывалилось. Жакмор отвернулся и присоединился к толпе.

Барышник расхваливал толстую приземистую женщину лет семидесяти с редкими свалявшимися волосами, выбивавшимися из-под черной косынки.

– Ну что, эта в хорошем состоянии, – продолжал он. – Есть желающие? Зубов нет вовсе. Так, глядишь, даже сподручнее.

Жакмора слегка покоробило. Он вгляделся в окружающие его лица. Одни мужчины лет тридцати пяти – сорока, крепкие, коренастые, с залихватски нахлобученными картузами. Народец стойкий, несгибаемый. Некоторые – аж с усами. Верный признак.

– Шестьдесят франков за Адель! – подзадоривал барышник. – За такую цену – да еще и без зубов. Почти даром. Ты, Христунок? Или ты, Кувшинюк?

Он сильно хлопнул старуху по спине.

– Вставай, старая кляча, пускай на тебя полюбуются! Товар что надо.

Старуха поднялась. Качнулась омерзительная масса жира в сеточке набухших вен.

– Повернись! Покажи народу свои ляжки. Загляденье!

Жакмор старался не смотреть. От старухи чудовищно воняло; он почувствовал, что его сейчас вытошнит насмерть.

– Пятьдесят… – раздался чей-то фальцет.

– Забирай, она твоя! – воскликнул барышник.

Старуха даже не успела оправить холщовую юбку, как он дал ей увесистую оплеуху. Огромный темноволосый битюг, стоящий рядом с Жакмором, добродушно рассмеялся. Жакмор положил ему руку на плечо.

– Что же вы смеетесь? Неужели вам не стыдно?

Тот сразу же перестал смеяться.

– Неужели мне что?

– Вам не стыдно? – мягко повторил Жакмор. – Это же старики.

Сокрушительной силы удар пришелся на губу, Жакмор даже не успел увернуться. Губа лопнула, он ощутил соленый привкус крови. Психиатр покачнулся и упал навзничь. На него никто не смотрел. Аукцион продолжался.

Он поднялся и отряхнул брюки от пыли. Позади возвышалась стена мрачных враждебных спин.

– А у этого, – донесся лающий голос старьевщика, – деревянная культяпка! Нравится? Сто десять франков для начала! Сто десять!

Жакмор пошел прочь. Поодаль площадь выходила на улицу, обещающую большую лавочную активность. Жакмор направился в ту сторону. Он чувствовал себя в полной растерянности, ему было не по себе. Через несколько минут он вошел в столярную лавку.

Дверь захлопнулась за его спиной. Ему оставалось только ждать.

XII

В помещении, грязном закутке для посетителей, хозяина не было. Обстановка располагала: пол из зашарканных, изрядно почерневших еловых досок, стол черного дерева, два стула с драной соломой, старый календарь на стене и сажа на месте печи в самом углу. Дощатые перегородки. В глубине – приоткрытая дверь в мастерскую, откуда доносились мастерские звуки: два прерывистых постукивания, которые накладывались одно на другое, но не сливались.

Жакмор подошел к двери.

– Есть кто живой? – тихо спросил он.

Постукивания продолжались, он прошел в мастерскую, которая оказалась длинным и довольно просторным сараем, загроможденным досками, брусьями, наспех сколоченными перекладинами. Свет проникал откуда-то сверху; Жакмор разглядел три или четыре верстака, маленькую ленточную пилу, дрель, фрезерный станок на расколотом чугунном основании. На стенах угадывались различные инструменты. Справа, у двери, через которую только что вошел Жакмор, – огромная куча щепок и опилок. Стоял густой запах столярного клея, исходивший, похоже, от липкого ведра, что разогревалось на маленькой угольной печке у дальней стены сарая перед другой дверью, в сад. На покривившейся балке висели раздолбанные приспособления для столярных работ, винтовые зажимы, старые полотна для пил, зеленая мышь, всякий хлам, разное барахло.

Тут же слева на двух крепких подпорках во всю длину растянулось огромное дубовое бревно. Сидя на нем верхом, крохотный подмастерье в лохмотьях тюкал топором, пытаясь вытесать из бревна прямоугольную балку. Худые ручонки едва удерживали тяжелое топорище. Чуть дальше возвышалась странная конструкция из белого дуба, внутри которой работал хозяин мастерской; он обивал кожей кромки этой кабинки-ложи, снабженной толстыми ставнями на петлях, поскрипывающих при каждом ударе молотка.

Мужчина колотил, ребенок долбил. На Жакмора никто не обращал внимания. Он растерянно помялся в дверях и наконец решился.

– Здравствуйте! – громко произнес он.

Хозяин оторвался от своих гвоздей и поднял голову. Показалось уродливое лицо с большим ртом, отвислыми губами и утюгообразным носом; высунулись крепкие жилистые руки, мохнатившиеся толстым рыжим волосом.

– Что тебе? – спросил он.

– Мне нужны кроватки, – сказал Жакмор. – Для детей, которые родились в доме на скале. Надо сделать две кроватки. Одну двухместную, а другую побольше – одноместную.

– Одну сделаю, – буркнул столяр. – Трехместную, два места по ходу движения.

– А еще одну, побольше… – вставил Жакмор.

– Еще одну побольше… Там видно будет, – решил столяр. – Ручной работы или на станке?

Жакмор посмотрел на щуплого подмастерья, который колошматил словно в забытьи; жалкий механизм, намертво прикованный к рабочему месту.

– Вручную будет дешевле, – пояснил столяр. – Станки – дорогое удовольствие, а этих недоносков – навалом, что десяток, что дюжина.

– Суровое здесь воспитание, – заметил Жакмор.

– Так вручную или на станке? – переспросил столяр.

– На станке, – решился Жакмор.

– Ну конечно, – проворчал столяр. – А все из вредности, специально, чтобы мои станки изнашивались…

– До завтра, – сказал Жакмор.

Затем, желая польстить хозяину, он сделал вид, что интересуется его работой.

– А это что у вас? – спросил он.

– Амвон, – ответил мужчина. – Для церкви.

Он казался гордым и смущенным одновременно. С каждым словом из хляби рта моросил слюнтявый дождик.

– Амвон? – удивился Жакмор.

Он подошел поближе, чтобы получше рассмотреть конструкцию. Это был действительно амвон. Кафедра с крышкой. Престранная модель. Ничего подобного Жакмор раньше не видел.

– Я никогда не был в деревне, – сказал он. – И знаете, в городе их делают несколько иначе. Вот почему мне захотелось взглянуть.

– В городе, – сказал столяр, злобно посмотрев на Жакмора, – и в Бога-то уже не верят.

В этот момент маленький подмастерье выронил топор и рухнул, уткнувшись лицом в дубовое бревно. Внезапная тишина ужаснула Жакмора, он приблизился к ребенку. Тем временем мастер отошел в сторону, вновь появился, держа в руках ржавую консервную банку, до краев наполненную водой, и выплеснул содержимое на мальчика. Видя, что ребенок не поднимается, он запустил в него банкой. Подмастерье тяжело вздохнул, возмущенный Жакмор подался было вперед, чтобы ему помочь, но маленький грязный кулачок уже вновь поднимался и опускался в прежнем вялом однообразном ритме.

– Как вы жестоки, – сказал мастеру Жакмор. – Это же ребенок! Как вам не стыдно?!

Удар в челюсть чуть не опрокинул его навзничь, два шага назад сохранили зыбкое равновесие. Психиатр осторожно ощупал подбородок – хорошо еще, что борода смягчила удар.

Как ни в чем не бывало столяр вновь принялся за работу. В очередной раз опустив молоток, он сделал паузу и небрежно бросил:

– Заходи в воскресенье. Красивый получится амвон, – и с гордостью погладил поверхность. Лакированный дуб, казалось, вздрогнул от прикосновения. – Твои кровати будут готовы в воскресенье, – добавил он. – Сам их заберешь. В пять часов.

– Хорошо, – ответил Жакмор.

Удары возобновились. Сгущался запах столярного клея. Жакмор посмотрел в последний раз на подмастерья, пожал плечами и вышел.

На улице было тихо. Психиатр пустился в обратный путь. Оставляя позади себя деревенские окна, он чувствовал дрожь занавесок. Откуда-то выбежала, напевая, маленькая девочка. Она несла огромный эмалированный кувшин, чуть ли не больше ее самой. Заходя в дом, девочка уже не пела.

XIII

30 августа

Ангель и Жакмор сидели в просторном прохладном холле. Туда-сюда сновала служанка, возилась с напитками. Наконец поставила поднос с кувшином и стаканами перед Ангелем. Окна и дверь в сад были открыты. Время от времени в холл вдувало какое-нибудь насекомое, и его крылышки жужжали под высоким потолком. Все умиротворялось.

– Кровати должны быть готовы сегодня в пять часов, – произнес Жакмор.

– Значит, они уже готовы, – сказал Ангель. – Наверняка имелось в виду пять часов утра.

– Вы так думаете? – спросил Жакмор. – В таком случае они, конечно, уже готовы.

Они замолчали. Молча выпили; на какое-то время воцарилась тишина, которую робко нарушил Жакмор:

– Я бы не стал с вами говорить о том, что вам и так хорошо известно и вряд ли вызывает хотя бы малейший интерес, но вчерашнее зрелище в деревне меня просто поразило. Люди здесь какие-то странные.

– Вы находите? – спросил Ангель.

Вежливо, но, судя по интонации, без особенного интереса.

Жакмор запнулся.

– Да, – сказал он. – Я нахожу их странными. Но полагаю, что их образ мыслей станет мне понятным, когда мы познакомимся поближе. А потом, и где-нибудь в другом месте я бы удивлялся ничуть не меньше. Ведь мне, новоявленному, все в диковинку.

– Вне всякого сомнения, – рассеянно согласился Ангель.

Перед окном пролетела какая-то птица. Жакмор проследил за ней взглядом.

– А вы, – сказал он, внезапно меняя тему разговора, – конечно же, не желаете пропсихоанализироваться?

– Нет, – ответил Ангель. – Конечно же нет. Да я и неинтересен. Я – заинтересован. А это не одно и то же.

– Чем? – полюбопытствовал Жакмор, предпринимая чудовищные усилия для поддержания разговора.

– Всем и ничем, – сказал Ангель. – Жизнью. Мне нравится жить.

– Вам везет, – прошептал Жакмор.

Он залпом выпил то, что оставалось в стакане.

– Хорошая штука, – заметил он. – Я могу налить еще?

– Будьте как дома, – сказал Ангель. – Не стесняйтесь.

Снова воцарилось молчание.

– Пойду проведаю вашу жену, – сказал Жакмор, поднимаясь. – Ей одной, наверное, скучно.

– Да-да, – сказал Ангель. – Разумеется. Потом зайдите за мной, я возьму машину, и мы вместе поедем за кроватками.

– Я быстро, – сказал Жакмор.

Он вышел из комнаты и направился к лестнице. Тихонько постучал в дверь Клементины, дождался разрешения войти и не преминул им воспользоваться.

Клементина с младенцами лежала на кровати. Два – справа, третий – слева.

– Это я, – подал голос психиатр. – Пришел справиться… Вам не нужно ничего?

– Ничего, – отрезала она. – Скоро будут готовы кровати?

– Должны быть уже готовы, – ответил Жакмор.

– Какие они из себя? – спросила она.

– Мм… – промямлил Жакмор. – Мне думается, что он их сделал, скажем, сообразно своим представлениям. Два места по ходу движения, а третье – против.

– Одно место побольше? – встрепенулась Клементина.

– Я ему сказал, – осторожно уточнил Жакмор.

– Вы хорошо устроились? – спросила Клементина после небольшой паузы.

– Очень хорошо, – заверил ее Жакмор.

– Вам не нужно ничего?

– Ничего.

Один из засранцев поморщился и заворочался. У него в животе что-то шумно и гулко бултыхнуло, обезьянья рожица разгладилась. Клементина улыбнулась и похлопала ребенка по животу.

– Ну-ну, у моего мальчика колики.

Заскулил второй. Клементина подняла глаза на настенные часы, потом перевела их на Жакмора.

– Мне пора кормить, – объявила она.

– Я вас оставлю, – прошептал Жакмор и бесшумно вышел.

Клементина взяла младенца на руки и принялась его разглядывать. Это был Ноэль. Его губы кривились и стягивались в уголках рта, оттуда просачивался дрожащий скрип. Она быстро положила его на кровать и обнажила грудь. Приложила к ней ребенка. Он начал сосать и чуть не поперхнулся. Тогда она резко отняла его от груди. Тоненькая струйка молока описала дугу и попала в упругую округлость. Недовольный Ноэль громко закричал. Она поднесла его к груди, и он, продолжая поскуливать, жадно засосал. Она вновь отстранила его от себя.

Он яростно завопил. Клементине стало даже интересно. Она проделала это снова. И так еще четыре раза. Взбешенный Ноэль захрипел и внезапно начал задыхаться. Его лицо приняло лиловый, почти фиолетовый оттенок. Уродливо перекошенный рот растянулся в немом крике, по почерневшим от злости щекам потекли слезы. Перепуганная насмерть Клементина затормошила ребенка:

– Ноэль, Ноэль, ну что ты…

Она заметалась по комнате. Еще немного, и она позвала бы на помощь, но в этот момент Ноэль перевел дыхание и снова завопил. Дрожащими руками она быстро сунула ему грудь. Он моментально успокоился и засосал, причмокивая губами.

Она провела ладонью по покрывшемуся испариной лбу. Она больше никогда не будет этого делать.

Насытившись, Ноэль оторвался от груди. Сглотнул, отрыгнул и почти сразу же погрузился в сон, прерываемый время от времени тяжелыми вздохами.

Взяв на руки последнего, она почувствовала устремленный на нее его взгляд. Ей стало не по себе от тревожной глубины широко раскрытых глаз этого чуждого божка с завивающимися волосками на макушке. Он улыбался странной понимающей улыбкой.

Пришел его черед. Иногда он прекращал сосать и пристально рассматривал Клементину, не выпуская, но и не заглатывая кончик соска.

Когда он закончил, она положила его слева от себя и повернулась спиной. Потянулась и медленно погрузилась в зыбкую дремоту. Хлипкие посапывания укачивали. От пеленок исходил кислый запах пота. Сон получился кошмарный.

XIV

Ангель вывел машину из гаража и остановился, поджидая Жакмора. Тот задержался, любуясь чудесной картиной: фиолетовое море, дымка с проблесками неба, цветы и деревья в саду, белый ладный дом посреди этой пестрой оргии.

Жакмор сорвал маленький желтый цветок и сел в машину. Автомобиль был старым, канадской модели, не очень удобным, но зато надежным. Крепкий кузов был открыт нараспашку, борт держался на двух цепях, и свежий воздух свободно циркулировал в кабине.

– Какой пейзаж! – воскликнул Жакмор. – Какие цветы! Какая красота! Какие…

– Да, – отозвался Ангель.

Выехав на пыльную дорогу, он поддал газу. Поднявшееся за машиной облако сразу же опустилось на губчатую траву, к которой Жакмор уже успел привыкнуть.

На обочине стояла коза и голосовала рогами. Ангель затормозил.

– Залезай, – сказал он животному.

Коза запрыгнула в машину и устроилась в кузове.

– Они все катаются автостопом, – пояснил Ангель. – А так как мне совсем незачем ссориться с крестьянами…

Свою фразу он так и не закончил.

– Понятно, – ответил Жакмор.

Чуть дальше они подобрали свинью. Перед самой деревней животные соскочили с машины и побежали к своим фермам.

– Когда они ведут себя спокойно, – добавил Ангель, – им разрешают гулять. А если нет, то их наказывают. Бьют. Или запирают. А то и съедают без суда и следствия.

– А-а-а… – протянул оторопевший Жакмор.

Ангель затормозил у столярной мастерской. Они вышли из машины. В маленькой приемной стоял длинный ящик, в котором лежало едва прикрытое старой мешковиной худое и бледное тело подмастерья, обрабатывавшего накануне дубовую балку.

– Есть кто живой? – крикнул Ангель и постучал по столу.

Появился столяр. Как и вчера, из мастерской доносился стук. Не иначе как очередной подмастерье. Хозяин вытер нос рукавом.

– За кроватями приехал? – спросил он Ангеля.

– Да, – ответил тот.

– Ну, забирай, вон они, – сказал хозяин и махнул рукой в сторону лестницы.

– Помоги мне, – попросил Ангель.

Они скрылись за дверью. Жакмор отогнал жирную жужжащую муху, которая кружила над мертвенно-бледным лицом ребенка.

Ангель с хозяином погрузили разобранные на секции кроватки в машину.

– И этого с собой захвати, – сказал столяр, показывая на ящик с подмастерьем.

– Давай, – согласился Ангель. – Грузи.

Столяр поднял ящик и поставил его в кузов. Они тронулись в путь и немного спустя уже ехали вдоль красной речушки. Ангель остановил машину, вышел и выгрузил ящик, который был не очень большим и не очень тяжелым. Он без труда поднял его, донес до берега и бросил в речку. Деревянный гроб сразу же ушел под воду. Увлекаемое медленным течением, мертвое детское тело заскользило по водной глади, как по залитой воском скатерти.

Каждый раз, как дорога принималась ухабиться, в кузове сшибались деревянные планки.

XV

31 августа

Комната Жакмора находилась в самом конце отделанного кафелем коридора. Окно выходило на море. Жесткие пряди драконии вились за стеклом в нижней части оконной рамы. Зеленые стебли живописно накладывались на фоне водной глади. В не очень высокой квадратной комнате, полностью обитой лакированной сосной, пахло смолой. Длинные еловые и опять-таки про-лакированные перекрытия вырисовывали на потолке скелет слегка скошенной крыши, подпираемой по углам грубо вытесанными кривыми подпорками. Меблировка состояла из низкой кровати лимонного дерева, внушительного письменного стола с красным сафьяном поверху, ему под стать кресла и сборного шкафа, в зеркале которого отражалось окно. Как и во всем доме, пол был выложен кафелем; здесь он был набран из светло-желтых пористых ромбиков, наполовину спрятанных под толстым шерстяным ковром черного цвета. Голые стены – ни фотографий, ни картин. Низкая дверь в ванную.

Жакмор закончил свой туалет и стал одеваться. Он отказался от профессионального психоаналитического костюма, отдав предпочтение облегающим штанам из мягкой коричневой кожи, пурпурной шелковой рубашке и широкому вельветовому пиджаку как раз под цвет штанов. Он застегнул ремешки пурпурных сандалий и вышел из комнаты. Предстоял поход в деревню и разговор с кюре о воскресном крещении, так что психиатр оделся как подобало: по-простому.

В коридоре он заметил Клементину, направлявшуюся к себе. Первый день, как она встала на ноги и даже совершила прогулку по саду. Закрывая дверь, она махнула ему рукой.

Он спустился вниз. Ангель еще спал. Не дожидаясь завтрака, Жакмор вышел в сад. Листья диких ариол поскрипывали от прохладного утреннего ветерка.

Земля была суха, как асбест. Как и вчера, колодезная вода бурлила, а до костей прозрачное небо не сулило дождя. Жакмор вышел на дорогу, ведущую в деревню. Дорогу, которую привычка укорачивала с каждым днем.

Чтобы выйти к церкви, колокольня которой едва возвышалась над соседними домами и фермами, пришлось долго идти вдоль красной речки. Он смотрел на тяжелую воду и старался не думать о том, что могло скрываться под ее натянутой гладью. При одной мысли об этом его передергивало.

Дорога повернула, речушка тоже. Серые постройки, тянувшиеся слева от дороги, скрыли от Жакмора запредельную излучину.

Еще пятьдесят метров – и вдали показалась церковь, а на красной речке – неподвижная лодка с опущенными веслами. За носовой частью, развернутой к нему в три четверти, шевелилась чья-то неясная тень с размытыми контурами. Заинтересовавшись, Жакмор подошел поближе.

Оказавшись на одном уровне с лодкой, он увидел какого-то человека, который цеплялся за борт, стараясь залезть в лодку. Багряная вода стекала по его одежде, оставляя ее совершенно сухой, а на ней – сверкающие жемчужные капли. Над бортом показалась голова. Лодку раскачивало, бросало из стороны в сторону. Наконец появилось лицо, закинутая рука, нога, человек сделал последнее усилие – тело перевалилось через борт и плюхнулось на дно лодки. Это был довольно пожилой мужчина с распаханно-морщинистым лицом и голубыми, заоблачными глазами. Он был гладко выбрит, длинные седые волосы придавали ему благородный и вместе с тем простодушный вид, хотя очертания рта выдавали явную горечь. Жакмору так и не удалось определить, что мужчина сжимал в зубах.

– Что с вами? – крикнул психиатр.

Мужчина приподнялся и с трудом сел. Он разжал зубы, выловленный предмет выпал изо рта.

– Что вы говорите? – спросил он.

Мужчина потянулся к веслам. Лодка направилась к берегу и вскоре причалила. Тут Жакмор отметил, что дно резко уходило вниз, эдакий вертикальный береговой срез.

– Вам помочь? – предложил Жакмор.

Сидящий в лодке мужчина был одет в какие-то бесформенные лохмотья из мешковины. Услышав вопрос, он посмотрел на Жакмора и спросил:

– Вы приезжий?

– Да, – ответил Жакмор.

– Иначе вы бы со мной так не разговаривали, – сказал мужчина, обращаясь скорее к себе самому.

– Вы могли утонуть, – сказал Жакмор.

– Только не в этой воде, – возразил мужчина. – Она постоянно меняется; иногда даже дерево не держит, а бывает, камни остаются на поверхности. Тела же плывут и никогда не тонут.

– А что с вами стряслось? – спросил Жакмор. – Из лодки вывалились?

– Да нет, это моя работа, – ответил мужчина. – В воду бросают разную мертвечину для того, чтобы я ловил ее ртом. За это мне платят.

– Но ведь можно ловить и сетью, – подсказал Жакмор.

Его словно что-то встревожило; странное ощущение, как будто он разговаривал с инопланетянином. Состояние небезызвестное. Вот именно. Вот именно.

– Я должен ловить ртом, – сказал мужчина. – Мертвое или гнилое. Поэтому-то и бросают. Часто оставляют гнить, чтобы потом выбросить. А я должен хватать зубами. Чтобы давилось и растекалось во рту. Чтобы размазывалось по лицу.

– И много вам за это платят? – спросил Жакмор.

– Мне дают лодку, – ответил мужчина, – а платят стыдом и золотом.

При слове «стыд» Жакмор отпрянул и рассердился на себя за это невольное движение.

Мужчина заметил это и улыбнулся.

– У меня есть дом. Мне дают еду. Мне дают золото. Много золота. Но я не имею права его тратить. Никто мне ничего не продает. У меня есть дом и много золота, а я должен переваривать стыд всей деревни. Они мне платят за то, чтобы я мучился угрызениями совести вместо них. За все то зло и бесчинство, что они творят. За все их пороки. За преступления. За ярмарку стариков. За пытки животных. За подмастерьев. И за помои.

Он на секунду замолк.

– Вряд ли все это может вас заинтересовать, – добавил он. – Вы же не собираетесь здесь остаться?

Возникла долгая пауза.

– Собираюсь, – промолвил Жакмор. – Я здесь останусь.

– Тогда вы станете таким же, как и остальные. Точно так же будете жить с чистой совестью и сваливать на меня груз своего стыда. И будете давать мне золото. Но на него ничего мне не продадите.

– Как вас зовут? – спросил Жакмор.

– Слява, – ответил мужчина. – Они зовут меня Слява. По названию лодки. Своего имени у меня больше нет.

– Ну, мы еще увидимся… – сказал Жакмор.

– Вы станете таким же, как они, – продолжал мужчина. – Вы больше не будете со мной разговаривать. Вы будете мне платить. И бросать свою гниль. И свой стыд.

– Но почему вы это делаете? – спросил Жакмор.

Мужчина пожал плечами.

– До меня здесь был другой, – сказал он.

– А почему вы его сменили? – упорствовал психиатр.

– Первый, кому станет стыдно больше, чем мне, займет мое место. В этой деревне всегда так поступали. Они очень верующие. У них – своя мораль. И никаких угрызений. Никогда. Но тот, кто не устоит… Тот, кто взбунтуется…

– Того загонят на Сляву… – заключил Жакмор. – Но вы-то взбунтовались…

– Ну уж! Такое случается нечасто… – возразил мужчина. – Наверное, я буду последним. Моя мать была родом не отсюда.

Он принял исходное положение и взялся за весла.

– Мне нужно работать, – сказал он. – До свидания.

– До свидания, – попрощался Жакмор.

Он посмотрел на ловца, уплывающего по муаровой глади красной воды, и пошел своей дорогой. Белая церковь – куриное яйцо в птичьем гнезде – была уже недалеко. Он дошел до нее, быстро поднялся по лестнице из семи ступенек и вошел внутрь. До разговора с кюре ему хотелось осмотреться.

XVI

Сложное переплетение балок и перекладин поддерживало черное шиферное покрытие яйцевидного нефа. Перед Жакмором возвышался алтарь из темного гранита с культовой утварью зеленого цвета. Между двумя подпорками справа смутно вырисовывался белый силуэт нового массивного амвона с открытыми ставнями.

Жакмору еще никогда не доводилось бывать в такой хитроумно выстроенной церкви, яйцевидной формы, без каменных колонн, без арок, без пересекающихся стрельчатых сводов, без стюка и стука и раздумий о завтрашнем дне. Причудливо скрепленные деревянные панели змеились эдакой геодезической арматурой вдоль мощных стен. Основные панели были покрыты тщательно вырезанными барельефами, глубокими и одноцветными, насколько можно было угадать в полумраке, таинственно блестели глаза святых, чертей, змей. Внутреннее пространство нефа пустовало. Благодаря овальному витражу над алтарем распылялся ядовитый ультрамарин. Без него церковь погрузилась бы в полный мрак. По обе стороны от алтаря дрожали огоньки двух многорожковых лампад, их затухающие нимбы едва рассеивали церковные сумерки.

Толстый ворох соломы устилал пол перед входом в алтарь. Жакмор прошел вперед. Его глаза привыкли к темноте; справа, за алтарем, он различил серый проем открытой двери и направился к ней, решив, что там находится ризница и покои кюре.

Он открыл дверь и попал в маленькую вытянутую комнату, заполненную шкафами и еще какими-то предметами. В глубине таилась еще одна дверь. Из-за нее доносился чей-то шепот. Жакмор три раза постучал по деревянной стене.

– Можно войти? – спросил он вполголоса.

Разговор за дверью затих.

– Войдите, – услышал Жакмор.

Он принял приглашение и открыл вторую дверь. Кюре беседовал с ризничим. При виде Жакмора они встали.

– Здравствуйте, – сказал Жакмор. – Господин кюре, не так ли?

– Здравствуйте, – ответил кюре.

Это был жилистый мужчина с худым лицом, глубоко утопленными черными глазками и приросшими к ним сверху густыми мохнатыми бровями. Говорил он, скрещивая худые длинные руки, а передвигался, как заметил Жакмор, слегка прихрамывая.

– Я бы хотел с вами поговорить, – начал Жакмор.

– Говорите, – ответил кюре.

– Я по поводу крещения, – пояснил Жакмор. – Вы смогли бы в воскресенье?

– Это моя работа, – сказал кюре. – У каждого – своя.

– В доме на скале родились тройняшки, – продолжал Жакмор. – Жоэль, Ноэль и Ситроэн. Их надо окрестить не позже воскресенья.

– Приходите на воскресную мессу, – сказал кюре. – Там я назначу вам время.

– Но я никогда не хожу на мессы, – возразил Жакмор.

– Тем более, – нашелся кюре. – Для разнообразия. Развлечетесь. Хоть кому-то покажется оригинальным то, что я говорю.

– Я – против религии, – сказал Жакмор. – Хотя и признаю, что она может быть полезной в деревенских условиях.

Кюре усмехнулся.

– Полезной!.. Религия – роскошь, – сказал он. – А эти скоты хотят извлечь из нее какую-то пользу.

Он гордо выпрямился и принялся мерить комнату хромыми нервными шагами.

– Но я не допущу! – прикрикнул он. – Моя религия останется роскошью!

– Я хотел подчеркнуть, – поспешил объяснить Жакмор, – что именно в деревне слово кюре может оказаться очень значимым. Направлять грубые крестьянские умы, указывать им на совершаемые ошибки, открывать им глаза на опасность мирских соблазнов, сдерживать и усмирять их низменные инстинкты… Не знаю, вы в курсе того, что происходит в этой деревне… Я… гм… я приехал недавно и не хотел бы ни выступать в качестве судьи, ни шокировать вас своей реакцией на то, что вам наверняка кажется естественным, поскольку существует уже столько времени… ну… кюре мог бы, например, с амвона клеймить воровство и осуждать чересчур поспешные половые связи молодых прихожан, стараясь не допустить, чтобы разврат и сладострастие завладели его округом.

– Приходом, – поправил его ризничий.

– Приходом, – оторопело повторил Жакмор. – На чем я остановился?

– Не могу знать, – оборвал его кюре.

– Ладно, а эта ярмарка стариков, – наконец решился Жакмор, – это просто безумие!

– Вы в каком веке живете?! – воскликнул кюре. – Ярмарка стариков? Какое мне, сударь, дело до ярмарки стариков? Эти люди страдают… Страждущие на земле, да обретут часть Царства Небесного. Сами по себе страдания не бесполезны, но меня в принципе не устраивают причины этого страдания. Меня коробит оттого, что они страдают не по-божески. Это просто скоты. Я ведь вам уже говорил. Для них религия – средство. Скотский материализм…

Он постепенно оживлялся, в маленьких глазках то и дело сверкали гневные молнии.

– Они вступают в храм победителями. То же мне, явление – вот плоть моя, вот кость моя! А знаете, что они у меня просят? Чтобы хорошо рос святокос. На благодать им наплевать! Она у них уже есть! У них есть Слява! Я буду бороться до конца, но не отступлюсь! Я не буду взращивать их святокос! Слава богу, у меня еще остались верные друзья. Их мало, но они меня поддержат. – Он усмехнулся. – Приходите в воскресенье и увидите… Увидите, как плоть плотью вышибают. Я заставлю этих скотов взглянуть на самих себя со стороны. Их пассивность столкнется с еще большей пассивностью… И от высеченной искры возгорится тревожное пламя, которое обратит их в лоно Церкви… роскоши!.. Той роскоши, право на которую даровано им всемилостивым Господом.

– А что же с крещением? – напомнил Жакмор. – В воскресенье после обеда?

– После мессы я уточню время, – повторил кюре.

– Хорошо, – сказал Жакмор. – До свидания, господин кюре. Меня восхитила ваша церковь. Любопытная конструкция.

– Любопытная, – согласился кюре. И опустился на стул с отсутствующим видом.

Жакмор вышел через уже знакомую дверь. Он чувствовал себя немного утомленным.

«Ох уж эта Клементина… с ее изнурительными поручениями, – думал он вслух. – Скорей бы тройня подросла. А еще эта история с принудительной мессой…»

Наступал вечер.

«Принудительная месса, это просто возмутительно!»

– Возмутительно, – подтвердил большой черный кот, сидевший на стене.

Жакмор посмотрел на животное. Кот заурчал, и вертикальные черточки раскололи пополам желтые глазища.

– Возмутительно! – подытожил Жакмор, срывая на ходу какой-то злак, мягкий, круглый, цилиндрический. Сделав несколько шагов, он обернулся. Посмотрел на кота, призадумался и снова пустился в путь.

XVII

2 сентября, воскресенье

Готовый к выходу Жакмор слонялся по коридору. Он снова облачился в официальные одежды и чувствовал себя несколько стесненно, как актер в костюме посреди пустой сцены. Наконец вышла служанка.

– Долго же вы… – сказал Жакмор.

– Надо ж было принарядиться, – оправдалась она.

На ней простоватилось выходное платье из пикейной ткани белого цвета, к нему прилагались черные туфли, черная шляпа и белые фьёзелевые перчатки. В руках она держала требник в затертом кожаном переплете. Кожа на лице лоснилась, алели безвкусно накрашенные губы. Тяжелые груди натягивали корсаж, грубо, но крепко сбитые ягодицы убедительно наполняли оставшуюся часть платья.

– Пойдем, – позвал Жакмор.

Они вышли вместе. Она казалась оробевшей и из уважения к Жакмору старалась дышать как можно тише.

– Итак, – спросил он метров через сто, – когда же я вас пропсихоанализирую?

Она покраснела и бросила на него взгляд исподлобья. Они как раз проходили около плотной изгороди.

– Сейчас никак нельзя, скоро месса… – сказала она с надеждой в голосе.

Психиатр понял, о чем она подумала; он почувствовал, как встопорщилась его рыжая борода, и решительно повел девушку к изгороди за обочиной. Они юркнули в узкий тернистый лаз – колючий кустарник расчехвостил красивый жакморовский костюм – и выбрались на огороженную со всех сторон поляну.

Служанка осторожно сняла черную шляпу.

– Не попортить бы ее ненароком, – сказала она. – Ой, гляньте, да ведь я вся зеленая буду, если мы прямо здесь, на траве…

– А вы встаньте на четвереньки, – предложил Жакмор.

– Само собой, – ответила она с таким видом, как будто считала эту позу единственно возможной.

Психиатр над ней трудился не покладая рук, поглядывая временами, как вздрагивает и обмякает короткая девичья шея. Из небрежно уложенных волос выбилось несколько светлых прядей, которые волновались на ветру. От служанки сильно пахло, но Жакмор за все время проживания в доме на скале еще ни разу не практиковался, да и этот немного животный запах не был ему неприятен. Из чисто человеческих – вполне понятных – побуждений он позаботился о том, чтобы не сделать ей ребенка.

Они подошли к церкви минут через десять после начала службы. Судя по количеству стоящих у входа машин и телег овальный неф был заполнен до отказа. Перед тем как подняться по ступенькам, Жакмор взглянул на еще красное и немного смущенное лицо девушки.

– Вечером-то приходить? – прошептала она.

– Да, – ответил он. – Расскажешь мне о своей жизни.

Она уставилась на него, убедилась, что он не шутит, и растерянно кивнула, так ничего и не поняв. Они вошли и сразу же смешались с густой толпой разодетых прихожан. В толчее Жакмора прижало к девушке, ее животный запах снова ударил ему в нос. У нее под мышками проступали круги пота.

Кюре заканчивал преамбулу и готовился к восхождению на амвон. Прихожане изнывали от духоты: еще чуть-чуть – и душа вон. Женщины расстегивали корсажи, а мужчины так и оставались в наглухо задраенных черных тужурках с косыми воротниками. Жакмор оглядел окружающие его лица; живые, волевые, дубленные ветрами и солнцем, и все – с выражением непоколебимой уверенности… Кюре поднялся по лесенке на белый амвон с открытыми створками. Странный все-таки амвон. Жакмор вспомнил столяра, маленького подмастерья, и озноб прошел по его коже. При мысли о подмастерье запах служанки стал противным до омерзения.

В тот момент, когда кюре появился между двумя стояками из белого дуба, какой-то мужчина вскочил на скамью и громким голосом потребовал тишины. Гул толпы спал. В нефе воцарилась настороженная тишина. Взгляд Жакмора скользил по голубому витражу над алтарем, цеплялся за бесчисленные мерцающие огоньки, которые освещали нагромождение переплетенных тел, вырезанных на несущей конструкции свода.

– Кюре, дождя! – произнес мужчина.

Толпа подхватила в один голос:

– Дождя!

– Святокос сух! – продолжал мужчина.

– Дождя! – взревела толпа.

Оглушенный Жакмор увидел, как священник простер вперед руки, прося слова. Ропот стих. Утреннее солнце жарило изо всех сил по витражу. Дышалось неимоверно трудно.

– Жители деревни! – изрек кюре.

Его громоподобный голос, казалось, шел отовсюду; Жакмор догадался, что все дело в системе ловко скрытых динамиков. Головы прихожан завертелись в разные стороны.

– Жители деревни! – повторил кюре. – Вы просите у меня дождя, так вот, вы его вообще не получите. Сегодня вы пришли в церковь, раздуваясь от чванства и высокомерия, как куры-леггорны, распухая от удовлетворения плотской жизнью вашей. Вы пришли, как назойливые попрошайки, требуя то, чего вы совершенно не заслуживаете. Дождя не будет. Богу до вашего свято-коса как до лампочки! Согните тела ваши, склоните головы ваши, ущемите души ваши – и я окроплю вас словом Божьим. А на дождь не рассчитывайте! Вы не получите ни капли! Здесь храм, а не дождевальня!

Толпа начала роптать. Жакмор решил, что кюре выступил хорошо.

– Дождя! – повторил мужчина, стоящий на скамье.

После звуковой бури, поднятой кюре, голос мужчины показался смехотворно слабым, и присутствующие, признавая временное превосходство противника, замолчали.

– Вы еще утверждаете, что верите в Бога! – прогремел голос кюре. – Только потому, что вы ходите по воскресеньям в церковь, жестоко относитесь к своему ближнему, стыда не ведаете и угрызениями совести не мучаетесь…

При слове «стыд» со всех сторон раздались протестующие крики, отражаясь от стен и усиливаясь, звуки сложились в единый вопль возмущения. Мужчины сжимали кулаки и топали ногами. Молчаливые женщины кривили рты и злобно смотрели на кюре. Жакмор растерянно переминался с ноги на ногу. Рев прекратился, кюре воспользовался наступившей тишиной.

– Какое мне дело до ваших полей! Какое мне дело до вашей скотины и ваших детей! – завопил он. – Вы ведете жизнь плотскую и скабрезную. Вам неведома роскошь! Я дарю вам ее: я дарую вам Бога… Но Богу не нужен дождь… Богу не нужен святокос. Ему безразличны ваши грязные грядки и ваши праздные блядки. Бог – это подушечка из золотой парчи, это бриллиант в солнечной оправе, это бесценный узор из кружев Любви, это царственные усадьбы в Отэй и Пасси, шелковые сутаны, расшитые носки, ожерелья, перстни, безделушки, прелестюшки, электрические монстранцы для агнцев… Дождя не будет!

– Да будет дождь! – заорал мужчина на скамье, а грозовая толпа отозвалась настоящим громовым раскатом.

– Возвращайтесь на свои фермы! – рявкнул из динамиков голос кюре. – Возвращайтесь на свои фермы! Бог – это наслаждение бесполезным. А вы думаете только о необходимом. Для Него вы потеряны.

Мужчина, стоявший рядом, оттолкнул Жакмора, размахнулся и со всей силы метнул в сторону амвона массивный булыжник. Створки уже захлопнулись, голос священника продолжал вещать, но уже изнутри. С глухим стуком булыжник отрикошетил прямо в большое панно.

– Дождя не будет! Бог – не в пользу! Бог – это праздничный подарок, безвозмездный дар, платиновый слиток, художественный образ, легкая сладость. Бог – это премия. Бог – ни против и ни за. Бог – это бонус!

Град булыжников обрушился на крышку амвона.

– Дождя! Дождя! Дождя! – скандировала толпа.

И Жакмор, зачарованный страстностью этих людей, поймал себя на том, что его голос вливается в общий хор.

Вокруг него топали ногами, и громкий стук крестьянских башмаков резонировал в церкви, как топот солдатских сапог по железному мосту. Толпа вытолкнула вперед несколько человек, они принялись раскачивать четыре мощных столба, на которых держался амвон.

– Дождя не будет! – твердил за закрытыми ставнями кюре, впавший – насколько можно было судить по его голосу – в полный транс. – Пойдет дождь из крыл ангельских! Пойдет дождь из пуха изумрудного, из ваз алебастровых, из картин изумительных… но только не из воды! Богу наплевать на святокос, овес, пшеницу, рожь, ячмень, хмель, гречиху, клевер, люцерну, белую орпинию и шалфей…

Не успел восхищенный Жакмор отметить эрудицию выступающего, как четыре дубовые подпорки одновременно подломились, а у кюре, ударившегося при падении головой, вырвалось грязное ругательство, отчетливо разглашенное динамиками.

– Ладно! Ладно! – крикнул он. – Пойдет ваш дождь! Уже пошел!

Вмиг толпа откатилась к распахнувшимся настежь церковным вратам. Небо внезапно покрылось тучами, и первые капли расползлись по ступеням, как раздавленные лягушки. Затем хлынул ливень, настоящий потоп, низвергшийся на крытую шифером крышу.

Амвон кое-как водрузили на прежнее место, и кюре открыл ставни.

– Месса окончена, – сказал он просто.

Прихожане перекрестились, мужчины нахлобучили картузы, женщины встали, и все потянулись к выходу. Жакмор направился к ризнице; ему приходилось цепляться за деревянные скамьи, чтобы толпа не вынесла его на улицу. Продираясь вперед, психиатр столкнулся со столяром, которого он узнал по большому рту и свекольному носу. Столяр злорадно ухмыльнулся:

– Видал? Вот здесь в Бога верят. И кюре нам не помеха. Он, можно подумать, знает, для чего на свете Бог. – Он пожал плечами и добавил: – Ну! Пускай! Кому от этого плохо? Одно развлечение. Здесь мессы любят. С кюре или без. Что бы там ни было, а мои ставни выдержали.

Он пошел к выходу. Жакмор не заметил, куда подевалась служанка, но решил ее не искать. Людской поток редел, и он смог протиснуться к ризнице. Он открыл дверь и прошел во вторую комнату.

Кюре вальяжно кружил по ризнице, размякнув от потока комплиментов, который выплескивал на него ризничий – рыжеватый человечек, настолько неприметный, что Жакмор с трудом вспомнил о его присутствии во время предыдущего посещения церкви.

– Вы изволили быть грандиозны! – лепетал ризничий. – Вы изволили быть само совершенство! Какое мастерство! Ваша самая прекрасная роль!

– Ах! – вздохнул кюре. – Кажется, я разделал их в пух и прах.

На лбу у него красовалась здоровая шишка.

– Вы изволили быть сенсационны! – продолжал ризничий. – Какой подъем! Какое воодушевление! А какое понимание проблемы! Клянусь самим собой, я готов преклониться, я преклоняюсь!

– Ну, будет, – сказал кюре. – Ты преувеличиваешь… Я действительно был неплох. Что, в самом деле?.. До такой степени?

– Позвольте мне, – вмешался Жакмор, – присоединиться к комплиментам господина ризничего.

– Ах! – задыхался от восторга ризничий. – Какой талант!.. Вы изволили быть… восхитительны!

– Послушайте, – сказал кюре, – вы мне льстите.

Он выпятил грудь и милостиво улыбнулся Жакмору:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Жакмор опустился на стул.

– Ах!.. – трепетал ризничий. – Когда вы им сказали: «Это храм, а не дождевальня», – я потерял сознание. Какой заряд! Какой талант, господин кюре, какой талант! А «Бог не любит святокос»… Настоящее искусство!

– Так оно и есть! – согласился кюре. – Но не будем задерживать нашего гостя.

– Я уже приходил по поводу крещения, – напомнил психиатр.

– Припоминаю, припоминаю, – затараторил кюре. – Итак… Мы вам это быстро устроим. Подходите к четырем. Я отзвоню без двадцати четыре. Чтобы побыстрее. И не опаздывайте.

– Благодарю вас, господин кюре, – произнес Жакмор, поднимаясь. – Примите еще раз мои поздравления. Вы изволили быть… эпически эпохальны!

– Ох! – встрепенулся ризничий. – Эпически, вот это эпитет! Эпически. Ох, господин кюре!

Радостный кюре подал руку и энергично пожал жакморовскую, протянутую ему в ответ.

– Жаль, что вы так скоро нас покидаете, – сказал кюре. – Я бы с удовольствием пригласил вас на обед… Но не смею занимать у вас драгоценные минуты…

– Я и в самом деле спешу, – подтвердил Жакмор. – В другой раз. Спасибо. И еще раз браво!

Он большими шагами вышел из ризницы, неф погрузился в сумрак и тишину. Дождь почти закончился. Выглянуло солнце. Теплый пар поднимался от земли.

XVIII

«Сегодня я получу ударную дозу, – подумал Жакмор. – Два раза в церкви за один день… в ближайшие десять лет духу моего там не будет. Ну, может быть, девять с половиной».

Он сидел в холле и ждал. Сиделка, Ангель и Клементина расхаживали наверху; шум их шагов скрадывался толщиной потолка и керамичностью плитки. Временами засранцы издавали истошный вопль, который, легко заглушая все остальные звуки, растекался по ушным раковинам Жакмора. Это Ноэль или Жоэль. Ситроэн никогда не кричал.

Беложопка томилась в праздничном – по случаю крестин – платье из розовой тафты, окаймленном широкой лиловой тесьмой, черных туфлях и черной шляпе. Она боялась лишний раз пошевелиться. Страх покалывал кончики пальцев. Она уже успела разбить три вазы.

Ангель был одет как обычно. Клементина остановила свой выбор на черных брюках и подходящем к ним пиджаке. Засранцы красовались во всем блеске целлофановых конвертов.

Ангель спустился в гараж.

Клементина несла Ноэля и Жоэля, доверив Ситроэна служанке. Он поглядывал на мать. Брезгливо топорщилась капризная губенка, но он не плакал. Ситроэн никогда не плакал. Клементина бросала в его сторону насмешливые взгляды и делала вид, что целует Ноэля и Жоэля.

Машина подъехала к дому, и все вышли на крыльцо. Жакмор – последним. Он нес кульки с сосульками, шкварками, монетками для раздачи фермерским детям и животным после церемонии.

Небо привычно хранило неизменную голубизну, сад сверкал пурпуром и златом.

Машина тронулась. Ангель повел ее медленно из-за детей. При малейшем движении служанки громко шуршала тафта. Платье и впрямь было очень красивое. Хотя Жакмору больше нравилось другое, пикейное, которое теснее облегало. В этом же – деревенщина, да и только!

XIX

2 сентября

Тень сгущалась вокруг Жакмора. Сидя за письменным столом, он предавался размышлениям; в темноте вяло мечталось и так не хотелось тащиться к выключателю. День выдался тяжелый, как, впрочем, и все предыдущие. В эту бурную, лихорадочную неделю было не до психоанализов, но сейчас к уединившемуся, расслабившемуся психиатру возвращалось страшное и сильное ощущение пустоты, полного отсутствия страсти, уже не замаскированное мельтешением образов. Не прикрытый желаниями, Жакмор ждал, когда служанка постучит к нему в дверь.

В отведенной ему лакированной комнате было жарко и приятно пахло деревом; близость моря смягчала знойное дыхание природы, воздух ласкал и нежил. Снаружи доносились птичьи крики и резкая трескотня насекомых.

Кто-то заскребся под дверью. Жакмор открыл. Вошла служанка и, смутившись, застыла посреди комнаты. Жакмор улыбнулся, зажег свет и плотно закрыл дверь.

– Ну? Какие мы пугливые! – приступил он.

Психиатр сразу же обвинил себя в пошлости, но, поразмыслив и решив, что пошлое не опошляется, сам себя же и оправдал.

– Садись… – предложил он. – Сюда… На кровать.

– Как можно… – пролепетала она.

– Да ладно тебе, – сказал Жакмор. – Не робей. Располагайся и расслабляйся.

– Мне раздеться? – спросила она.

– Делай что хочешь, – сказал Жакмор. – Если тебе хочется, раздевайся, если нет, то не надо. Веди себя естественно… Это единственное, о чем я тебя прошу.

– А вы тоже разденетесь? – спросила она чуть посмелее.

– Послушай, – возмутился Жакмор, – ты пришла психоанализироваться или блудить?

Смутившись, она опустила голову. Подобное невежество так поразило Жакмора, что он даже слегка возбудился.

– Не понимаю я ваших заумностей, – промолвила она. – Я же не против, вы только скажите, чего делать-то.

– Вот я тебе и говорю: делай что хочешь, – настаивал Жакмор.

– По мне, так уж лучше, когда говорят, что надо делать… Ведь не мне ж решать-то.

– Ну, тогда ложись, – сказал Жакмор.

Он снова сел за письменный стол. Она посмотрела на него исподлобья и, наконец решившись, проворно стянула с себя платье. Это было домашнее хлопчатобумажное платье в невзрачный цветочек, в которое она переоделась сразу же после крещения.

Жакмор принялся разглядывать ее крепкое, грубое тело, круглые пухлые груди, упругий живот, еще не потерявший формы. Она направилась к кровати, и он подумал, что после ее ухода он останется один на один с волнующим женским запахом.

Шла она неуклюже, наверняка из-за остатков целомудрия.

– Сколько тебе лет? – спросил Жакмор.

– Двадцать, – ответила она.

– Откуда ты родом?

– Из деревни.

– Как тебя воспитывали? Твое самое раннее воспоминание?

Он старался говорить беззаботно, чтобы расположить ее к беседе.

– Ты помнишь бабушку или дедушку?

Она настороженно задумалась.

– Для чего вы меня сюда позвали? Чтобы выспрашивать обо всем?

– И для этого тоже, – состорожничал Жакмор.

– Это вас не касаемо, – сказала она.

Приподнялась и села, свесив ноги.

– Вы на меня будете залазить или нет? – спросила она. – Для того я и пришла. Сами ж знаете. Я красивым разговорам не обучена, но и не такая дурочка, чтобы сносить ваши насмешки.

– Ладно, ступай! – сказал Жакмор. – Ну и характер. Придешь завтра.

Она встала и пошла к двери, чуть не задев Жакмора грудью. Естество психиатра шевельнулось.

– Ладно, – сказал он. – Подожди. Я сейчас.

Она быстро вернулась на прежнее место и тяжело задышала в ожидании. При приближении Жакмора она повернулась к нему задом и наклонилась вперед. В этой позе он ее и поимел. Совсем как утром, за изгородью.

ХХ

Ангель лежал около Клементины. В новой трехместной кровати беспокойно сопели спящие младенцы. Снов они еще не видели. Клементина не спала. Он это чувствовал. Вот уже целый час, как они лежали в кромешной тьме и не смыкали глаз.

Он подвинулся, стараясь устроиться поудобнее. Его нога коснулась ноги Клементины. Она вздрогнула и судорожно схватилась за выключатель. Щурясь на яркий свет, Ангель приподнялся и посмотрел на жену:

– Что такое? Тебе нехорошо?

Она села и покачала головой.

– Я больше не могу, – сказала она.

– Что ты больше не можешь?

– Я больше не могу терпеть твое присутствие. Я больше не могу спать рядом с тобой. Я никогда больше не смогу заснуть, зная, что ты в любую секунду можешь дотронуться до меня. Коснуться меня. Уже при одной мысли о твоей волосатой ноге я схожу с ума. Мне хочется кричать.

Ее голос дрожал от напряжения, готовый вот-вот сорваться на крик.

– Спи в другой комнате, – сказала она. – Сжалься надо мной. Оставь меня.

– Ты меня больше не любишь? – соригинальничал Ангель.

Она взглянула на него.

– Я больше не могу прикасаться к тебе, – сказала она, – но если бы только это… Может быть, и смогла бы. Но я даже не могу себе представить, что ты дотрагиваешься до меня хотя бы на долю секунды. Какой ужас!

– Ты с ума сошла, – сказал Ангель.

– Нет, не сошла. Любой физический контакт с тобой мне омерзителен. Я к тебе очень хорошо отношусь… То есть… я бы хотела, чтобы ты был счастлив… только не такой ценой… только не это… Это слишком дорогая плата.

– Но ведь я ничего от тебя не хотел, – возразил Ангель. – Я просто повернулся и нечаянно тебя задел. Ты сама себя доводишь до такого состояния…

– Ни до какого… – перебила она. – Отныне это мое естественное состояние. Спи у себя в комнате… Прошу тебя, Ангель. Пожалей меня.

– Ты не в себе, – прошептал он, качая головой.

Он положил руку ей на плечо. Она задрожала, но сдержалась. Он нежно поцеловал ее в висок и стал собираться.

– Я пошел к себе, – сказал он. – Не волнуйся, моя дорогая…

– Послушай, – не успокаивалась она, – я… я не хочу… не знаю, как тебе это объяснить… я больше не хочу… и не думаю, что захочу когда-нибудь снова… Попробуй найти себе другую женщину. Я не буду ревновать.

– Ты меня больше не любишь, – грустно промолвил Ангель.

– Как раньше – нет, – сказала она.

Он вышел. Она по-прежнему сидела в кровати и не сводила глаз с вмятины на подушке Ангеля. Во сне голова мужа всегда съезжала на край.

Один из детей заворочался. Она прислушалась. Ребенок успокоился. Она выключила свет. Теперь ей принадлежала вся кровать, и ни один мужчина больше никогда к ней не прикоснется.

XXI

Потушил свет в своей комнате и Жакмор. Затихали далекие поскрипывания пружинного матраса начиненной на ночь служанки. Несколько секунд психиатр неподвижно лежал на спине. События последних дней проносились в головокружительном танце, сердце бешено билось в такт. Но постепенно он расслабился и заскользил в бессознательность, смыкая утомленные веки на сетчатке, исполосованной колючим чертополохом диковинных видений.

Часть вторая

I

7 мая, вторник

Далеко за садом, аж за разорванным мысом, чью бороду денно и нощно расчесывает море, над обрывом возвышался шлифуемый ветрами каменный исполин – ядреный мрачный гриб неправильной формы, с которым, кроме коз да папоротника, и водиться-то никто не хотел. Из дома его было не видать. Имя ему было Земляной Человяк – в пику Морскому Человяку, его покосившемуся влево братцу, что торчал из воды как раз напротив. Земляной Человяк представлялся легкодоступным с трех сторон. Четвертая же, северная, готовила незваному гостю целую цепь почти непроходимых ловушек и западней, как будто специально придуманных каким-нибудь коварным корбюзьером, дабы сделать подъем на глыбу маловероятным.

Иногда сюда приходили тренироваться таможенники, и весь день напролет затянутые в полосатые бело-зеленые трико ветераны вколачивали в новичков науку скалолазания, незаменимую при борьбе с контрабандой, которая, того и гляди, превратится в стихийное бедствие.

Но в тот день место было пустынным. На руку Клементине, которая, вжимаясь в камень, очень осторожно и медленно продвигалась вверх.

Покорения вершины с восточной, западной и южной сторон в предыдущие дни вспоминались теперь как детские забавы. Сегодня ей придется выложиться до конца. А ухватиться не за что, рука лишь скользит по телу Человяка – гладкому и твердому граниту.

Она вплотную прижималась к почти вертикальному обледеневшему склону. В трех метрах над ней дразнился выступ, за который можно было бы зацепиться. Вот там-то и начнутся настоящие трудности: верхняя часть Человяка представляла собой одну большую нависшую блямбу. Но сначала нужно было преодолеть эти три метра.

Она висела над пустотой, носки сандалий вжимались в длинную узкую трещину, бегущую по скату наискосок. Набившаяся в щель земля плодила какую-то мелкую поросль; живая зеленая полоска красовалась на сером граните, словно награда «За доблесть в посевную» на лацкане учительского сюртука.

Клементина медленно и глубоко дышала. Проползти мухой. Метра три. Не больше. Всего три метра. Два ее роста.

Присматриваясь к поверхности, можно было различить какие-то шероховатости. Но смотреть на них следовало с расстояния достаточно близкого, чтобы различать, и не слишком близкого, чтобы не сознавать их очевидной ненадежности.

Она ухватилась за эти жалкие выпуклости и подтянулась. Гранит ласкал колени через легкую ткань штанов. Ее ступни переместились на тридцать сантиметров выше зеленой травяной полоски.

Она сделала глубокий вдох, оглянулась и снова полезла наверх. Через десять минут она уже отдыхала на узкой площадке перед последним этапом восхождения. Пот заливал лицо, волосы прилипали к вискам. Она чувствовала, как из нее испариной выходит растительный запах.

Она боялась пошевелиться, каждый сантиметр был на счету.

Она оглянулась; Морской Человяк предстал перед ней в непривычном ракурсе, да еще пенисто опоясанным. Высоко поднявшееся солнце разбрызгивало блестки вокруг узловатых прибрежных рифов.

Над ней и над бездной нависала оконечность Земляного Человяка: устремленный ввысь желобок-корешок, слегка наклоненный и чуть приоткрытый фолиант, острый и зыбкий угол как ориентир предстоящего восхождения.

Клементина запрокинула назад голову, оглядела цель и нежно заурчала от удовольствия. Мокрое пятно расползалось по ее промежности.

II

Засранцы бегали на четвереньках по комнате, в которой их запирали до кормления в три-о-клок. Спали они теперь много меньше и с удовольствием осваивали различные позы и движения.

Ноэль и Жоэль дружно визжали. Ситроэн, не роняя своего достоинства, с важным видом ползал вокруг маленького низкого столика.

Жакмор разглядывал детей. В последнее время он часто приходил к ним; тройняшки становились все больше похожими на маленьких человечков, чем на личинки червяков. Благодаря климату и оказываемой заботе, они развивались чрезвычайно быстро. Первенцы-двойняшки уже обзавелись светлыми гладкими волосенками. Третий – последыш, курчавый и темноволосый, как и в день своего рождения, – казался старше своих братьев на целый год.

И конечно же, все трое пускали слюни. Каждая остановка маленького путешественника отмечалась на ковре влажным пятнышком, которое на какую-то долю секунды тянуло из слюнтявого рта длинную, но недолгую нить, подвижную, хрупкую и хрустальную.

Жакмор наблюдал за Ситроэном. Тот, глядя себе под ноги, продолжал описывать круги, с каждым разом все медленнее и медленнее. Обессилев, остановился и сел. Поднял глаза и посмотрел на столик.

– О чем задумался? – спросил Жакмор.

– Ба! – ответил Ситроэн.

Он протянул руку к столику. Слишком далеко. Не вставая с пола, он потянулся и, уцепившись пальцами за край стола, встал.

– Молодец, – похвалил его Жакмор. – Вот так и надо.

– А! Ба! – ответил Ситроэн.

Он отпустил столик, сразу же плюхнулся на пол и удивленно посмотрел на Жакмора.

– Вот, – сказал тот. – Не надо было отпускать. Это же так просто. Через семь лет ты в первый раз причастишься, через двадцать – закончишь учебу, а еще через пять – женишься.

Ситроэн недоверчиво покачал головой и снова встал.

– Ладно, – произнес Жакмор. – Надо бы предупредить сапожника или кузнеца. Здесь, видишь ли, воспитание суровое. Хотя подковывают же лошадей, и ничего страшного с ними от этого не происходит. Пускай твоя мать решает.

Он потянулся. Ну и жизнь! И совершенно некого психоанализировать. Служанка по-прежнему не поддавалась. Никакого прогресса.

– Я вас, жеребятки, сам отвезу в деревню, – сказал он. – Я уже, наверное, месяц там не появлялся.

Ситроэн опять кружил вокруг столика, но теперь уже на своих двоих.

– Смотри-ка, – поразился Жакмор. – Быстро схватываешь. Даже не думал, что ты так вырвешься вперед. Ну что же, будет мне компания…

Жоэль и Ноэль забеспокоились, Жакмор посмотрел на часы.

– Ах да, пора. И уже давно пора. Что же делать, каждый может опаздывать.

Жоэль заплакал. Ноэль подхватил. Ситроэн бросил на братьев высокомерный взгляд и даже не пошевелился.

Клементина пришла в полчетвертого. Жакмор все сидел на том же самом месте и, казалось, не слышал рева двойняшек. Невозмутимый Ситроэн сидел на коленях у невозмутимого психиатра и дергал его за бороду.

– Наконец-то, – сказал Жакмор и принялся разглядывать Клементину. Левая штанина – разодрана в клочья, на виске – огромный кровоподтек.

– Похоже, вы хорошо развлеклись, – произнес он.

– Да, неплохо, – холодно ответила она. – А вы?

Спокойный, уравновешенный тон так не вязался с возбужденным состоянием, которое угадывалось во всех ее жестах.

– Какой здесь бардак! – критически высказалась Клементина немного спустя.

– Они хотят пить, – сказал Жакмор. – Они, знаете ли, нуждаются в вас не меньше, чем какие-то булыжники.

– Я не могла прийти раньше, – ответила она. – Сначала возьмем самого спокойного.

Она сняла Ситроэна с коленей психиатра и усадила в кресло. Жакмор тактично отвернулся; смотреть на кормление было неприятно из-за сети голубых вен, покрывавшей белизну кожи. К тому же сам процесс, как ему казалось, полностью извращал истинное назначение женской груди.

– А вы знаете, он пошел… – сообщил психиатр.

Она вздрогнула и невольно вынула сосок изо рта ребенка. Тот безмолвно ждал.

– Пошел? – Она поставила его на пол. – Ну-ка!

Ситроэн уцепился за ее штаны и выпрямился. В некотором замешательстве она снова взяла его на руки. Рыдающие двойняшки подползли к ней на четвереньках.

– А эти? – спросила она.

– Эти – нет, – ответил он.

– Хорошо, – сказала она.

– Похоже, вам не нравится, что он пошел? – подсказал психиатр.

– Ну, – прошептала Клементина, – далеко эти цыплята не уйдут.

Ситроэн закончил сосать. Она притянула Жоэля и Ноэля за рубашонки и усадила их для кормления.

Жакмор встал.

– Вы к ним по-прежнему привязаны? – спросил он.

– Они такие славные, – ответила Клементина. – И потом, я им нужна. Вы собираетесь уходить?

– Мне надо размяться, – сказал Жакмор.

– Зайдите к кузнецу, – приказала Клементина, – по поводу Ситроэна.

– Почему вам так хочется, чтобы они росли, как деревенские дети?

– А почему бы и нет? – сухо возразила Клементина. – Вам это не нравится?

– Не нравится, – ответил Жакмор.

– Ну и сноб! – сказала Клементина. – Мои дети будут воспитаны по-простому.

Он вышел из комнаты. Ситроэн проводил его взглядом; детское лицо было печально, как каменный лик святого после бомбежки.

III

Появилась служанка.

– Вы меня звали? – спросила она.

– Перепеленай их и уложи спать, – сказала Клементина.

Затем внимательно посмотрела на девушку и заметила:

– Ты неважно выглядишь.

– Ой! – расстроилась та. – Госпожа так думает?

– По-прежнему спишь с Жакмором? – спросила хозяйка.

– Да, – ответила служанка.

– Ну и что он с тобой делает?

– Ну, он на меня залазит.

– А выспрашивает о чем-нибудь?

– А то! – возмутилась служанка. – И почувствовать-то толком ничего не успеешь, а он уже слазит, и давай выспрашивать.

– А ты не отвечай, – сказала Клементина. – И больше с ним не спи.

– Так ведь свербит, – возразила девушка.

– Фу, какая мерзость! Вот сделает он тебе ребенка, тогда увидишь.

– Пока еще не сделал.

– Дождешься, – прошептала Клементина, почувствовав озноб по всему телу. – Как бы там ни было, лучше с ним не спать. Да и вообще, все это выглядит так отвратительно.

– Так мы ж с задка; гляди не гляди, мне все равно ничего не видно, – сказала девушка.

– Пошла вон! – цыкнула Клементина.

Беложопка забрала детей и вышла. Клементина вернулась в свою комнату. Разделась, растерлась одеколоном, обмыла ранку на лице и легла на спину прямо на пол, чтобы сделать гимнастику.

После упражнений перебралась на кровать. В следующий раз она не опоздает на кормление. Дети не должны ждать. Дети должны есть точно по расписанию, а остальное не важно.

Ангель лежал на кровати в неимоверно скорбной позе. Услышав троекратный стук в дверь, он поднял глаза и произнес: «Да».

Жакмор вошел в комнату и сразу же пристыдил:

– Конечно же, опять бездельничаем.

– Опять, – ответил Ангель.

– Ну а вообще-то как? – спросил психиатр.

– Так, – ответил Ангель. – У меня лихорадка.

– Ну-ка… – Жакмор подошел к Ангелю и пощупал его пульс. – Действительно, – подтвердил он и уселся на кровать. – Ноги уберите.

Ангель забился в угол. Жакмор, устроившись поудобнее, начал поглаживать бороду.

– Что же наш больной еще натворил? – спросил он.

– Сами знаете, – ответил Ангель.

– Искал другую?

– Нашел другую.

– Переспал?

– Не смог, – сказал Ангель. – Как только я оказываюсь с ней в постели, меня сразу начинает лихорадить.

– А Клементина больше не хочет?

– Нет, – ответил Ангель. – А от других меня лихорадит.

– Знать, совесть нечиста, – заключил психиатр.

Ангель улыбнулся, почувствовав подковырку.

– Видно, вас зацепило, когда я сказал вам то же самое, – заметил он.

– Еще бы, – согласился Жакмор, – еще бы не зацепило, особенно если совести и в помине нет.

Ангель ничего не ответил. Ему было не по себе. Расстегнув воротник, он жадно вдыхал майский воздух.

– Я только что виделся с вашей женой, – сообщил Жакмор, желая отвлечь Ангеля от него самого. – Малыши растут чертовски быстро. Ситроэн уже стоит на ногах.

– Бедняга, – промолвил Ангель. – В таком возрасте… ноги от этого пойдут вкривь и вкось.

– Да нет, – возразил Жакмор. – Если он сам встает, значит в ногах достаточно силы, чтобы держать тело.

– Природе видней, – прошептал Ангель.

– Ваша жена послала меня к кузнецу, – сказал Жакмор. – Вас не пугает, что она воспитывает их слишком сурово?

– Что я могу сказать, – ответил Ангель. – Страдал ведь не я, а она. Это дает ей все права.

– Категорически возражаю, – возразил Жакмор. – Не может такое бесполезное чувство, как страдание, дать кому бы то ни было на что бы то ни было какие бы то ни было права.

– Она действительно относится к ним плохо? – спросил Ангель, не обращая внимания на тираду психиатра.

– Нет, – ответил Жакмор. – К себе самой она еще более сурова. Но это не повод. Все это лицемерное самооправдание с вытекающими отсюда…

– Я думаю, она их любит, – сказал Ангель.

– Мм… да, – ответил Жакмор.

Ангель замолчал. Ему было явно нехорошо.

– Вам следовало бы отвлечься, – посоветовал Жакмор. – Покатайтесь на лодке.

– У меня нет лодки…

– Постройте лодку.

– Ну и идеи у вас… – проворчал Ангель.

Жакмор встал и объявил:

– Я пошел за кузнецом. Раз она так хочет.

– Сходите завтра, – попросил Ангель. – Дайте этому бедолаге еще один день.

Жакмор покачал головой:

– Даже не знаю. Если вы против, то так и скажите.

– Я – лицо подчиненное, – сказал Ангель. – А потом, мне кажется, что она права. Ведь она – мать.

Жакмор пожал плечами и вышел. Широкая лестница, выложенная кафелем, дрожала под его ногами. Он быстро пересек холл и оказался в весеннем саду. Оплодотворенную землю так и распирало; вызревшие волшебные семена разрывались то там, то сям тысячью огненных лепестков, которые выглядывали из зияющих прорех травяного бильярдного поля.

IV

8 мая

На следующий день была среда, Жакмор, подходя к деревне, решил обойти стороной главную улицу с ярмарочной площадью. У околицы он свернул на тропу и стал пробираться огородами, где росли дико-зеленые уртикарии и куделябзии, окрещенные крестьянами кровопивой.

Развалившись на пристенках и подоконниках, вальяжно солнцевались кошки. Все было тихо и мертво. Несмотря на постоянно обгладывавшую его тоску, психиатр смог расслабиться и даже почувствовать себя, клеточно выражаясь, функциональным.

Он знал, что за домами с правой стороны течет полнокровный ручей, который чуть дальше сворачивает влево. Поэтому нисколько не удивился, увидев, что и тропинка под тем же самым углом повернула влево, – психиатр внезапно подумал, что протяженность ферм представляет собой величину постоянную.

В нескольких десятках метров от него группа людей выполняла, судя по всему, какую-то сложную работу. Жакмор быстро приближался к месту действия, а посему вскоре оказался в зоне ушераздирающего крика. Это был вопль от боли, приправленный изумлением, с ведущей нотой гнева и слабым отзвуком смирения, который никак не мог ускользнуть от чуткого слуха психоаналитика.

Он ускорил шаг и пульс. На высоких воротах из неотесанного дуба крестьяне распинали коня. Жакмор подошел поближе. Шесть мужчин прижимали животное к деревянной двери. Двое приколачивали переднюю левую ногу. Огромный гвоздь с блестящей шляпкой прошел уже насквозь, по бурой шерсти текла кровь. Так вот чей крик пронзил Жакмора.

Крестьяне продолжали трудиться, не обращая внимания на психиатра, как если бы он находился далеко отсюда, на каких-нибудь заморских островах. Только конь посмотрел на него большими карими глазами, заплывшими от слез, и оскалился, пытаясь изобразить что-то вроде жалкой виноватой улыбки.

– За что вы его? – тихо спросил Жакмор.

Один из зевак равнодушно ответил:

– Так то ж эталон-производитель. А он возьми и согреши!

– Ну и что в этом страшного? – спросил Жакмор.

Зевака плюнул на землю, но ничего не ответил. Тем временем приступили к прибиванию правой лошадиной ноги. Удар кувалды – и гвоздь ушел под шкуру, побледневшую от страха; Жакмора передернуло. Как и несколько минут назад, жеребец издал резкий, пронзительный крик. Плотно прижимая копыто к двери, палачи надавили так сильно, что суставы не выдержали чудовищного напряжения, затрещали и вывернулись в обратную сторону. Вздернутые вверх бабки образовали острый угол, начинающийся с выразительной морды. Привлеченные экзекуцией мухи уже успели облепить кровоточащие дыры.

Крестьяне, поддерживающие круп, разделились на две группы, по нижней конечности на каждую; теперь следовало прижать копыта к порогу двери. Остолбеневший Жакмор не упускал ни одной детали в производимой операции. Он почувствовал в горле набухающий колючий ком и с трудом его проглотил. Живот жеребца дрожал, грузный член, казалось, ужимался и прятался в складках кожи.

Со стороны дороги донеслись еле различимые голоса. Жакмор даже не заметил, как к бригаде присоединились огромный мужик и подросток. Мужчина держал руки в карманах, волосатая грудь вываливалась из шерстяной майки, подпаленный кожаный фартук хлопал по коленям. Хилый подросток – жалкий подмастерье – тащил тяжелый железный котел с раскаленными углями, из которого торчала рукоятка покрасневшего крюка.

– А вот и кузнец, – сказал кто-то.

– Вы все-таки поступаете жестоко по отношению к этой лошади, – не удержался, хотя и вполголоса, Жакмор.

– Это не лошадь, – сказал крестьянин. – Это жеребец-осеменитель.

– Но он ничего плохого не сделал.

– Его никто не заставлял, – произнес кузнец. – Не надо было грешить.

– Но ведь это и есть его обязанность, – возразил Жакмор.

Подмастерье поставил котел на землю и с помощью мехов раздул огонь. Кузнец пошуровал в углях, посчитав температуру достаточной, вытащил крюк и повернулся к жеребцу.

Жакмор развернулся и побежал прочь. Он мчался, выставив локти вперед, зажимая кулаками уши, и кричал, пытаясь заглушить отчаянные стенания лошади. Остановился он уже почти в самой деревне, на маленькой площади, от которой было совсем близко до церкви. Его руки опустились. Невозмутимо гладкий красный ручей, который он только что перешел по легкому деревянному мосту, даже не поморщился. Поодаль, к своей лодке, отфыркиваясь, плыл Слява; его зубы сжимали кусок бледного расслаивающегося мяса.

V

Жакмор застыл в нерешительности и огляделся. Никто не обратил внимания на его самозабвенное бегство. Церковь стояла на своем месте – белое яйцо с синим отверстием-витражом для высасывания. Оттуда доносилось тихое пение. Жакмор обошел здание, неторопливо поднялся по ступеням и вошел внутрь.

Стоя перед алтарем, кюре отбивал такт. Десятка два ребятишек пели хором гимн для первого причастия, текст которого так поразил психиатра своей изобретательностью, что он подошел ближе и прислушался.

Шиповник – нам цветок,

Жир на шкварках – сало наше,

Счастье нам – говна кусок,

А Иисус – намного краше.

Травка – это для скотины,

Мясо – это для папаши,

Волосины – для лысины,

А Иисус – намного краше.

Иисус – премиальный,

Иисус – бонусальный,

Иисус – роскошальный…

Тут психиатр догадался, что автором поэтического гимна был сам кюре, и перестал вслушиваться, посчитав, что получить экземпляр из первых рук не составит никакого труда. Музыка немного успокоила его встревоженный рассудок. Не желая отвлекать кюре от репетитуарных занятий, он тихонько сел на скамью. В церкви было прохладно, детские голоса резонировали в просторном помещении, эхо цеплялось за резьбу на стенах. Блуждая взглядом по церковным интерьерам, Жакмор заметил, что амвон с крышкой вернулся на свое место, а два мощных шарнира отныне позволяли всей конструкции безущербно откидываться назад. Он вдруг подумал, что со дня крещения засранцев не приходил сюда ни разу, что время бежит, а оно и вправду бежало, так как тень уже успела погасить синее пламя витража, а детские голоса звучали все тише и нежнее; таково сочетание музыки и темноты, ибо их вкрадчивость елейно промывает и перевязывает душу.

Из храма он вышел умиротворенным и сразу же решил зайти к кузнецу, чтобы не навлечь на себя гнев Клементины.

Вечер наступал. Жакмор шел к деревенской площади, ведомый легким запахом паленого рога. Он закрыл глаза, чтобы не сбиться с пути, и нюх привел его прямо к мрачной лавке, в глубине которой подмастерье раздувал мехами огонь в жаровне.

Перед дверью стоял мерин в ожидании последней подковы. Его к тому же только что остригли, всего, за исключением бабок и венчиков, и Жакмор с восхищением рассматривал красивый округлый круп, покатую спину, мощную грудь и жесткие пучки вздыбленной гривы.

Из темноты появился кузнец. Жакмор узнал в нем мужчину, который час назад приходил пытать жеребца.

– Здравствуйте, – сказал Жакмор.

– Здравствуйте, – ответил кузнец.

В правой руке он держал клещи с зажатым в них куском раскаленного металла. В левой – тяжелый молот.

– Подними ногу, – приказал он мерину.

Тот подчинился и был вмиг подкован. Густой голубой дым от паленого копыта заклубился в воздухе. Жакмор кашлянул. Мерин опустил копыто и постучал им по земле.

– Ну как? – спросил кузнец. – Не жмет?

Мерин покачал головой – мол, в самую пору, – и положил ее на плечо кузнецу. Тот погладил ему ноздри. После чего животное с достоинством удалилось. На земле остались клочки волос, как на полу в парикмахерской.

– Эй! – крикнул кузнец подмастерью. – Подмети-ка здесь!

– Слушаюсь, – ответил подмастерье.

Кузнец развернулся, но Жакмор удержал его за руку:

– Скажите…

– Чего? – спросил кузнец.

– Не могли бы вы зайти в дом на скале? Один из детей уже пошел.

– Вам срочно?

– Да.

– А сюда он прийти не может?

– Нет.

– Сейчас посмотрю, – сказал кузнец и ушел в кузницу.

Навстречу ему выскочил вооруженный старой метлой подмастерье, который принялся собирать шерсть в одну омерзительную кучу. В кузнице было темно, оранжевое огненное пятно слепило и перекидывало тень с предмета на предмет. Заглянув внутрь, Жакмор различил около огня наковальню и лежащую на железном верстаке, расплывчатую, вроде бы человеческую фигуру, от которой свет дверного проема оторвал серый металлический отблеск.

Появился кузнец с записной книжкой в руках. Увидев заглядывающего внутрь Жакмора, он нахмурился.

– Сюда не заходить, – проворчал он. – Здесь кузница, а не проходной двор.

– Прошу прощения, – прошептал заинтригованный Жакмор.

– Зайду завтра, – сказал кузнец. – Завтра утром в десять часов. Чтобы все было готово. У меня мало времени.

– Договорились, – кивнул Жакмор. – И спасибо вам.

Мужчина вернулся в кузницу. Подмастерье закончил сбор шерсти и поджег кучу. Чуть не потеряв сознание от чудовищной вони, Жакмор поспешил ретироваться.

На обратном пути он заметил лавку портнихи-галантерейщицы. В окне он увидел старую женщину, сидящую посреди освещенной комнаты. Она вышивала английской гладью бело-зеленое платье. Задумавшись, Жакмор остановился, затем снова пустился в путь. Не доходя до дома, он вспомнил, что несколько дней назад Клементина надевала точно такое же платье. Полосатое бело-зеленое платье с воротником и манжетами английской глади. Но ведь Клементина никогда в деревне одежду не заказывала? Или заказывала?

VI

9 марта

Жакмор проснулся. Всю ночь он безуспешно пытался разговорить служанку. И как всегда, все закончилось случкой, и опять в этой странной позе на четвереньках, единственной, на которую она соглашалась. Жакмора начинала утомлять эта изнурительная немота, эти абстрактные ответы на конкретные вопросы, и только запах женской похоти, остающийся на его пальцах, мог утешить незадачливого экспериментатора. В ее отсутствие он негодовал, выдумывал наивные аргументы; в ее присутствии не знал, что и делать, – молчание было столь естественным, что нарушить его представлялось невозможным, а отупение – столь безыскусным, что борьба с ним казалась делом совершенно безнадежным. Он вновь понюхал свою ладонь, представил себя завоебателем, членотвердеющим по мере продвижения, – от таких мыслей плоть, прозябающая в тоскливой вялости, оживала.

Так и не помыв руки, он закончил свой туалет и направился к Ангелю. Ему очень не хватало собеседника.

Ангеля в комнате не было, что подтверждалось отсутствием реакции на три серии тройных постукиваний в дверь; идентичная процедура, предпринятая с целью проверки остальных помещений, позволила сделать вывод о выходе вон разыскиваемого лица.

В саду звенела пила. Вот он где.

Свернув на аллею, психиатр понюхал украдкой свои пальцы. Запах держался.

Визг пилы приближался. У гаража он увидел Ангеля в синих штанах, но без куртки, тот распиливал на козлах толстый брус.

Жакмор подошел поближе. Коряво расщепленный конец бруса упал на землю с глухим звуком. Под козлами росла внушительная куча желтых опилок, свежих и смолистых.

Ангель выпрямился и отложил пилу. Протянул руку психиатру.

– Видите, – сказал он. – Следую вашим советам.

– Лодка? – спросил Жакмор.

– Лодка.

– А вы знаете, как ее делать?

– Великих подвигов от нее не потребуется, – ответил Ан-гель. – Лишь бы держалась на воде.

– Тогда сбейте плот, – посоветовал Жакмор. – Простой квадрат. И делать его легче.

– Да, но это не так красиво, – заметил Ангель.

– Ну, как акварель, – сказал Жакмор.

– Ну, как акварель.

Ангель снял пилу с козел и приподнял распиленный брус.

– А это для чего? – спросил Жакмор.

– Еще не знаю, – ответил Ангель. – Пока я только зачищаю неровные концы. Хочется работать начисто.

– Вы усложняете себе задачу…

– Это не важно. Все равно делать нечего.

– Забавно, – прошептал психиатр. – Вы не можете работать, не упорядочив рабочий материал.

– Могу, но не хочу.

– И давно это у вас?

Во взгляде Ангеля блеснула лукавинка.

– Это что же, форменный допрос?

– Да нет! – возразил Жакмор и поднес руку к лицу, делая вид, что хочет высморкаться и прочистить ноздрю.

– Профессиональный навык?

– Нет, – сказал Жакмор. – Если я не буду интересоваться другими, кем же интересоваться вообще?

– Собой, – сказал Ангель.

– Вы же знаете, что я пуст.

– А вы бы у самого себя спросили: почему?! Глядишь, этого, может быть, хватило бы, чтобы чуть-чуть наполниться.

– Это несерьезно.

– По-прежнему некого психоанализировать?

– Некого…

– Попробуйте на животных. Теперь это в моде.

– А вы откуда знаете?

– Читал.

– Нельзя верить всему, что пишут, – назидательно изрек психиатр.

От большого пальца на правой руке исходил характерный запах.

– Может быть, все-таки попробуете? – продолжал Ангель.

– Я хочу вам сказать… – начал психиатр и внезапно замолчал.

– Что именно?

– Ничего, – произнес Жакмор. – Я не буду вам это говорить. Сам проверю.

– Предположение?

– Гипотеза.

– Ладно, в конце концов, это ваше дело.

Ангель повернулся к гаражу. Через открытую дверь можно было различить капот машины, а справа, у стены, – штабеля связанных, прогибающихся досок.

– Дерева у вас достаточно, – заметил Жакмор.

– Так ведь и лодка будет не маленькой, – отозвался Ангель.

Он пошел за очередной доской. Жакмор посмотрел на небо. Ни единого облачка.

– Я вас оставляю, – сказал он. – Схожу в деревню.

– Желаю удачи!

Вновь завизжала пила, визг затихал по мере того, как Жакмор удалялся от гаража. У решетки сада звук пропал вообще. Психиатр вышел на пыльную тропинку. Разговаривая с Ангелем, он вдруг подумал о жирном, черном коте, сидевшем обычно на стене перед деревней. Единственный из немногих, кто его хоть как-то поддержал.

Эта стена была, вне всякого сомнения, излюбленным местом кота. Жакмор ускорил шаг, чтобы в этом удостовериться. На ходу он поднес палец к носу и глубоко втянул воздух. Запах материализовывался; сначала оформилась крепкая спина служанки, затем и он сам, прикованный к ее круглой заднице, которая вздымалась от его мощного тарана. Такие образы подстегивали.

VII

24 марта

Ветер ворошил солому без разбору; выдранную из подстилок, пролезающую под дверьми, порхающую над амбарными завалинками и скукожившуюся от старости в забытых на солнце стогах. Ветер поднялся еще с утра. Он соскабливал с поверхности моря сахарную пену волн, облетал скалу, неистово звоня в колокольный вереск, кружил вокруг дома, выжимая свист из самых глухих закоулков, со скрипом срывая то там то сям шаткие черепицы, раскатывал прошлогодние, филигранно забуревшие листья, чудом спасшиеся от торфяного засоса, выдувал из дорожных колдобин завесы серой пыли, сдирая шершавым языком сухую корку пожилых луж.

За околицей зарождался вихрь. Шальные ветки и травы завлекались в круговорот – зыбкий остроконечный конус. Какое-то время его капризную вершину водило из стороны в сторону, словно грифель карандаша, повторяющий все неровности бумаги, пока не бросило резким зигзагом к податливому пористому предмету, что чернел у подножия высокой серой стены. То был пустой, легкий фантик, неосязаемая и высохшая оболочка черного кота, лишенного своей кошачьей сути. Гонимый вихрем, тонкий, рвущийся на клочки, он закувыркался по дороге, подобно газете, чьи помпезные развороты так нелепы на пустынном пляже. Сильно натянулись струны высоких стеблей – призрак кота оторвался от земли, неуклюже завис в воздухе и повалился на бок. Очередной порыв ветра отбросил его к изгороди, потом отлепил и вновь пустил в пляс – вальсирующим бескостным паяцем. Внезапно кошачий силуэт подкинуло над обочиной повернувшей дороги, понесло через пустошь, заметало среди остроигольной зелени нарождающихся колосьев, которые заряжали его электричеством при каждом соприкосновении, зашатало пьяной вороной с места на место, пустопорожнего той совершенной пустотой, что кукожит от старости солому в забытых на солнце стогах.

VIII

30 марта

Жакмор выскочил на дорогу и вдохнул свежий воздух. Он чувствовал новые разнообразные запахи, которые будили недораспутанные воспоминания. Вот уже целую неделю, как он поглощал всю полноту ментальной сущности черного кота и не переставал удивляться; с большим трудом ему удавалось разбираться в этом сложном и безудержно чувственном мире. Было бы неверно утверждать, что психиатр унаследовал качественно новый образ жизни; его основные физические привычки и рефлексы были слишком хорошо закреплены, чтобы сильно измениться от редких, а следовательно, малоэффективных контактов с черным котом; ему становилось даже смешно от собственных попыток уверить – и убедить – самого себя в том, что он испытывает необходимость чесать за ухом ногой или вставать на четвереньки, сгибая локти и поджимая кулаки под подбородком. Но возникало немало желаний и ощущений, даже мыслей, глубину и притягательность которых он себе плохо представлял, например, он почувствовал, что в нескольких метрах от дороги растет куст валерианы. И тем не менее решительно отвернулся от него и пошел в обратном деревне направлении, к скалистой тропе. Вперед его вела идея, и находил он ее весьма удачной.

Он дошел до края обрыва, легко обнаружил едва заметную тропинку, выбитую падающими камнями, затем, не раздумывая, развернулся и начал спускаться, помогая себе руками. Он даже что-то испытывал, когда камни обваливались под его ногами, но, несмотря ни на что, движения отличались такой ловкостью и точностью, которые никогда ранее не проявлялись. Несколько мгновений спустя он уже стоял у подножия скалы. Между изрезанными рифами отступающее море обнажило узкую полосу намытых булыжников с глубокими воронками. Жакмор поспешно направился к одной из них. Подкрался, выбрал удобное место, закатал рукава и склонился. Скрюченные пальцы едва касались воды.

Прошло несколько секунд. Маленькая желтая рыбка мелькнула в зеленом иле. Она почти не выделялась на растительном фоне заболоченной воронки, но Жакмор увидел, как трепыхались ее тонкие жабры, и его сердце радостно забилось.

Он резко выбросил руку вперед, схватил живность и поднес ее к лицу. Пахло очень вкусно.

Облизнувшись, он открыл рот и с хрустом откусил голову извивающейся рыбы.

Изумительно. А сколько их еще там, в этой луже, – пруд пруди!

IX

16 апреля

Ангель положил на верстак клепальник и наковальню, вытер рукавом пот со лба. Он только что закончил обшивку правого борта. Красные медные гвозди протянулись изящной линией по светлому дереву. Лодка обретала очертания. Пока она еще покоилась в дубовой колыбели, обращенной к морю; под откос скалы уходили два дубовых рельса.

Прямо здесь, в куче щепок и опилок, сваленных в углу мастерской, играли его дети. Развивались они невероятно быстро; все трое уже ходили, цокая маленькими железными подковами, правда, ступни Ситроэна еще чуть-чуть кровоточили по вечерам, зато подошвы более грубоватых Жоэля и Ноэля крепились изо всех сил и понемногу роговели кожей.

Ангель недоумевал: уж время полдничать, а няньки нет и нет. Детей ведь надо кормить. И тут он вспомнил, что у служанки сегодня выходной. Вздохнув, он посмотрел на часы. Иногда – правда, это случалось все реже и реже – Клементина все-таки забывала их покормить, и если он позволял в ее адрес хотя бы малейший упрек, она отвечала дерзко, со злобной уверенностью в своей правоте. При этом дети, принимая сторону матери, взирали на обескураженного Ангеля чуть ли не с иронией.

Вот и сейчас, разглядывая сыновей, он встретил мрачный взгляд Ситроэна и почувствовал себя неуютно. Ангель с досадой подумал, что они получили то, что заслуживали. Он был бы и сам не прочь их приласкать и потискать, но к нему за этим никогда не обращались.

«Им нравится чувствовать себя обиженными», – с горечью заключил он и подошел к детям.

– Пошли полдничать, карапузы, – позвал он.

Жоэль и Ноэль подняли головы и недовольно заурчали.

– Ачу Тину, – заныл Жоэль.

– Тину, – повторил Ноэль.

– Клементины здесь нет, – сказал Ангель. – Пойдем ее поищем.

Ситроэн гордо зашагал к дому. Ангель протянул руку двойняшкам, но они отказались от помощи. Подняв целое облако пыли, они выбрались из кучи щепок и опилок и неуклюже побежали за братом. Лицо Ангеля покрылось испариной, он начинал нервничать. Тем не менее пошел вслед за детьми, опасаясь многочисленных подвохов со стороны каверзного сада; несмотря на раздражение, он очень переживал бы, если б с ними что-нибудь случилось.

Детей он догнал уже внутри дома. Пронзительными выкриками Ноэль звал мать, Жоэль ему вторил.

– Довольно! – решительно оборвал Ангель.

Они, присмирев, затихли.

– Идите на кухню! – приказал Ангель.

Его удивило, что ничего не было готово. Уж полдник она могла бы приготовить! Он неумело посадил их перед чашками с молоком и тартинками – тут же началось шумное обжорство – и направился к выходу. В дверях он чуть не столкнулся с Жакмором.

– Вы не видели Клементину? – спросил он.

Психиатр по-кошачьи почесал за ухом.

– Мм… – протянул он, не желая себя выдавать.

– Бросьте ваши кошачьи замашки, – разозлился Ангель. – Можно подумать, вас это так сильно увлекает. Скажите лучше, где моя жена.

– Мне так неудобно… Я, видите ли, совершенно случайно зашел в столовую, – начал извиняться Жакмор, – и она была там…

– Ах вот как?! – рявкнул Ангель.

Он оттолкнул Жакмора и ринулся в столовую. Психиатр шел по следу. Он воздержался от комментариев, хотя было очевидно, что гнев Ангеля выражал не что иное, как досаду на свою собственную неспособность общаться с детьми.

На ходу Ангель сочинял резкую тираду. Он редко выходил из себя, и это всегда происходило из-за детей. Ему следовало больше заниматься их воспитанием. Его трясло от злости. Сердце бешено колотилось в груди. Издевается она, что ли…

Он распахнул дверь и застыл на пороге. Лежа на обеденном столе, со спущенными до коленей штанами, Клементина извивалась всем телом. Грудь вздымалась, кулаки судорожно сжимались. По глади стола взад-вперед скользили подрагивающие ягодицы. Бесстыдно раздвигались ноги, из приоткрытых губ вырывались слабые стоны. Ангель бестолково потоптался и попятился к выходу. Его лицо медленно принимало пунцовый оттенок. Он закрыл дверь и быстро вышел в сад. Жакмор остановился на крыльце, проводил Ангеля взглядом до поворота аллеи и вернулся на кухню.

– Интере-есно… – протянул он.

В считаные секунды он устранил последствия детского полдника. Пресытившиеся засранцы радостно лепетали. Он утер измазанные мордашки и вытолкнул грязнуль из кухни.

– Идите поиграйте с папой, – сказал он.

– Ачу… Тину, – потребовал Жоэль.

– Тину, – повторил Ноэль.

Ситроэн безмолвно направился в сторону сарая, братья поспешили за ним. Жакмор, насупившись, прислушался к звукам, доносившимся из сада, и нерешительно зашел в столовую. Перевернувшись на живот, Клементина продолжала непристойно извиваться. Психиатр принюхался, после чего с явным сожалением покинул столовую и поднялся к себе. Он вытянулся на кровати и попробовал замурлыкать – получилось довольно неубедительно. Несмотря на все старания, приходилось расписаться в собственной беспомощности. Кстати, умел ли мурлыкать черный кот, которого он пропсихоанализировал несколько недель назад? Он принялся размышлять о Клементине – тоже интересная тема. Может быть, надо было до нее дотронуться? Он понюхал свои пальцы. Пахло служанкой, но запах был вчерашним, а потому совсем не стойким. Вот сидит он здесь, на кровати. А как же та женщина, наверняка продолжающая бесноваться внизу? Он сел, встал, вышел на лестницу. Перед дверью в столовую остановился. Прислушался. Было тихо. Он вошел.

Полуголая Клементина, похоже, заснула; во всяком случае, она перестала дергаться и лежала теперь неподвижно, завлекающее выпятив ягодицы. Жакмор почувствовал себя как-то срамно. Он подошел поближе. Услышав шаги, она зашевелилась и приподнялась. Жакмор замер.

– Простите, – сказал он. – Мне показалось, что вы звали.

Она взглянула на него усталыми мутными глазами и спросила:

– Что я делала на этом столе?

– Мм… – промямлил Жакмор. – Не знаю. Вам, наверное, было жарко.

Только тут она заметила беспорядок в своем туалете.

– Какой-то кошмар, – начала она и, как Ангель несколько минут назад, покраснела до корней волос. – Скажите, а… – запнулась она на полуслове.

Села, даже не пытаясь прикрыть голые ноги.

– Чего уж тут… Что, вы меня никогда голой не видели?

Сбитый с толку Жакмор не знал, что и ответить.

– Я, наверное, буянила, – предположила она, начиная одеваться.

– Боюсь, что да…

– Ничего не понимаю, – сказала Клементина. – Собиралась приготовить детям полдник, и вот… я здесь.

Она ощупала свой затылок.

– Я помню, что упала на этот стол. Вон шишка какая.

– Здорово же вы суккубнулись, – высказался психиатр.

Она подтянула штаны и пригладила растрепанные волосы.

– Ну да ладно, бывает, – заключила она. – Не думала, что меня так прихватит. Пойду готовить полдник.

– Они уже пополдничали, – сказал Жакмор.

Лицо Клементины помрачнело.

– Кто их накормил?

– Ваш муж, – ответил Жакмор. – А я вытер им мордашки.

– Ангель сюда заходил?

– Да, – ляпнул Жакмор.

Она быстро прошла мимо него и вышла в сад. Свернув на аллею, она уже почти бежала. Жакмор, поднимаясь к себе, шевелил мозгами – мыслил. А значит, существовал. Но обособленно.

Х

Ангель взял в руки клепальник и приступил к другому борту. Он приставлял наковальню с внутренней стороны борта, когда появилась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Клементина. Увидев мать, двойняшки радостно завизжали. Ситроэн подошел к ней и взял ее за руку. Ангель поднял глаза, оценил ситуацию и насторожился.

– Кто их накормил? – спросила она.

– Я, – сухо ответил Ангель.

Она была удивлена его тоном.

– А по какому праву?

– Хватит! – отрезал Ангель.

– Я спрашиваю, по какому праву ты взялся кормить детей, если было раз и навсегда решено, что ты ими заниматься не будешь?

Клементина не успела даже закончить фразу, как на нее посыпались затрещины. Она зашаталась. Ангель, бледный как простыня, затрясся от ярости.

– Всё! – гаркнул он.

Казалось, он успокоился, она поднесла дрожащую руку к щеке.

– Я сожалею, – наконец произнес он. – Но ты заходишь слишком далеко.

Дети подняли крик. Ситроэн наклонился, подобрал с земли гвоздь и изо всех сил всадил его в ногу Ангелю. Тот даже не пошевелился. Клементина расхохоталась навзрыд.

– Довольно! – отчеканил Ангель.

Она замолчала.

– А вообще-то, – продолжил он, – я сожалею только о том, что бил не изо всех сил.

Клементина покачала головой и пошла к дому. Дети семенили за ней. Ситроэн оборачивался и бросал на отца злобные взгляды.

Ангель задумался. Он мысленно прокручивал только что произошедшую сцену и нервно морщился; потом вспомнил, как жена лежала на обеденном столе, и краска залила его лицо. Он знал, что больше никогда не вернется домой. В сарае имелось достаточно опилок, чтобы мягко спать, да и ночи стояли теплые. Он почувствовал какое-то жжение в левой ноге, наклонился и выдернул гвоздь с маленькой золотой шляпкой; на холщовой штанине раздавилось бурое пятнышко величиной с клопа. И смех и грех. Жалкие опарыши.

XI

20 мая

С тех пор как Ангель переселился на свою верфь, Жакмор старался держаться от дома подальше. Он чувствовал себя неловко в присутствии Клементины. В ней было слишком много материнского, и проявлялось оно весьма необычно. Дело не в том, что психиатр усматривал в этом что-то непристойное – говоря о своей пустоте, а следовательно, о полном отсутствии понятий этического свойства, он совсем не лукавил, – просто это стесняло его физически.

Жакмор лежал в углу сада посреди буйных зарослей квашне-рыльника, отвар которого придает даже самым робким невероятную силу и решительность. Рассеянно пожевывая краеугольный стебель, он поджидал Беложопку, призванную провести с ним остаток этого ничем не выделяющегося дня. Мысль о выделении заставила Жакмора ощупать ширинку: безупречна ли? Как правило, при подобных исследованиях венцом дела неизбежно оказывался психиатров конец.

Услышав, как зашуршал гравий, он приподнялся. Появилась служанка в тяжелом шушуне – эдакая дородная плоскошлепая увальня. Она подошла поближе и плюхнулась рядом с психиатром.

– Работу закончила? – спросил он.

– Закончила, – вздохнула она. – И детей уже уложила.

Она начала расстегивать платье, но Жакмор остановил ее.

– Может, поговорим чуть-чуть? – предложил он.

– Не для того я сюда пришла, – ответила она. – То самое – пожалуйста, но без разговоров.

– Я хочу у тебя спросить только одну вещь, – сказал он.

Она разделась и села на траву. В этом укромном уголке сада они были как в шкатулке. Опасаться чьего-либо появления не приходилось; ни Ангель, ни Клементина сюда никогда не заходили. Жакмор раздевался медленно, испытывая терпение служанки. Она старалась не смотреть в его сторону. Их голые тела несуразно смотрелись на травяном фоне. Она легла на живот, затем встала на четвереньки.

– Ну, чего ж вы? – позвала она.

– Тьфу! – разозлился Жакмор. – Как меня достала эта идиотская поза.

– Да ладно вам, – отозвалась она.

– Это просто невыносимо, – сказал он.

И резким толчком опрокинул ее навзничь. Не дав ей времени перевернуться, прижал ее к земле и лег на нее всем телом. Она яростно вырывалась.

– Нет! – закричала она. – Только не это! Не надо так! Насильник!

Жакмор не ослаблял хватку.

– Я тебя отпущу, – сказал он. – Но сначала скажи мне, почему ты не хочешь по-другому?

– Не хочу, – промычала она.

Он нажал на нее еще сильнее. Он мог запросто овладеть ею в любую секунду.

– Если не скажешь, я это сделаю прямо так.

Она захлюпала, залепетала, задыхаясь от злости.

– Нет… Отстаньте от меня… Я не хочу. Вы такой противный!

– Ничего себе! – возмутился Жакмор. – Ты что, спятила?

– Я ничего не скажу!

– Скажешь!

Он склонился над ней и схватил зубами ее сосок.

– Если не скажешь, я его откушу, – пригрозил он, еле шевеля языком.

Его так и распирало от смеха. Силы уходили. Он слегка сжал зубы, она вскрикнула и зарыдала уже по-настоящему. Воспользовавшись своим преимуществом, он ею безжалостно овладел.

– Я скажу, – заскулила она. – Только слезьте с меня. Сейчас же. Сейчас же.

– Ты скажешь мне все? – спросил Жакмор.

– Честное слово, – выпалила она. – Отпустите… Ну… Ну же…

Жакмор отпустил ее и откинулся на спину. Дышал он тяжело. Победа далась нелегко. Она села на траву.

– Теперь говори, – сказал он. – Или я начну снова. Почему ты делаешь это именно так? В чем смысл?

– Я делала так всегда.

– Всегда – это когда?

– С самого начала.

– А с кем в первый раз?

– С отцом.

– А почему на четвереньках?

– Он сказал, что не хочет на меня смотреть. Не может.

– Ему было стыдно?

– Мы такого не знаем, – сурово ответила она.

Девушка закрывала груди руками, широко раздвинутые ноги оставались неприкрытыми. «Вот оно, целомудрие», – подумал Жакмор.

– Сколько тебе было?

– Двенадцать.

– Теперь понимаю, почему он боялся на тебя смотреть.

– Нет, не понимаете, – возразила она. – Он сказал, что не хочет, потому что я уродина. А коли мой отец так сказал, значит так оно и есть, а из-за вас я пошла супротив отца, и теперь я – скверная дочь.

– А тебе-то нравится?

– Что?

– Ну, то, как ты это делаешь?

– Нравится не нравится, чего говорить-то, – проворчала она. – Так вы будете или нет?

– Буду, но не все время в одной и той же позе, – сказал Жакмор. – Даже совершенство надоедает.

– Вы прямо как скотина, – сказала служанка.

Она встала и зашарила по траве в поисках своего платья.

– Ты что?

– Я ухожу. Мне стыдно.

– Ты-то здесь ни при чем.

– При чем, – сказала она. – Я не должна была с самого начала.

– Если бы ты мне побольше рассказывала, я бы старался щадить твою легкоранимую психику, – заметил Жакмор. – Но ты такая неразговорчивая.

– Правильно мне хозяйка наказывала, – вновь заныла она. – Видеть вас больше не хочу.

– Подумаешь, – отозвался психиатр. – Как-нибудь обойдусь.

– И больше ничего вам не скажу. Я не нанималась угождать вашим скабрезным причудам.

Жакмор усмехнулся и принялся одеваться. Он даже и не надеялся всерьез пропсихоанализировать эту дурочку. Ничего, найдутся другие, еще и поинтереснее. Он обулся, встал. Она все еще хныкала.

– Пошла вон, – отчетливо произнес психиатр.

Шмыгая носом, служанка удалилась. И уж конечно, переполненная презрением. Подумав, что в этом смысле анализ удался, Жакмор улыбнулся. Затем, ловко подпрыгнув, поймал на лету зазевавшуюся бабочку и проглотил ее с чувством глубокого удовлетворения.

XII

13 июля

Из столовой хорошо просматривалась мощенная гравием площадка перед домом; там резвились уже накормленные, но еще не уложенные тройняшки, так как служанка кормила взрослых. Жакмор, на которого возлагалось наблюдение за детьми, сидел лицом к окну. Клементина, сидя напротив него, рассеянно крошила гренки и скатывала хлебные шарики: занятие довольно неблагодарное, если, конечно, считать это занятием (а это действительно занятие). В последнее время они виделись практически только за обеденным столом. Похоже, Клементине хотелось, чтобы Жакмор и дальше продолжал у нее жить, но в разговорах она ограничивалась бессодержательными высказываниями, а он, со своей стороны, не осмеливался затрагивать личные проблемы.

Насупившаяся Беложопка молча поставила перед Жакмором огромное блюдо. Он снял крышку и галантно предложил:

– Клементина, прошу вас.

– Нет, это вам, – сказала она, лукаво улыбаясь. – Специально для вас. Деликошатина.

Он присмотрелся.

– Но… это же потроха! – радостно воскликнул он.

– Совершенно верно. Отварные, – уточнила Клементина.

– Я бы предпочел сырые, – заметил Жакмор, – но оказанное внимание так приятно… Клементина, вы просто ангел!

– Я очень хорошо к вам отношусь, – сказала она, – но есть сырое в моем присутствии не позволю.

– Конечно, – согласился Жакмор, положив себе изрядную порцию. – Лучше поговорим о потрохах. Назло всем птицам и мышам!

– Я довольна, что вам нравится, – произнесла она.

– Птицы – это, конечно, недурно, – продолжал Жакмор, – но эти ужасные перья!

– Да, действительно, – согласилась Клементина. – Это обратная сторона медали. Ну а мыши?

– Исключительно забавы ради, – признался Жакмор. – И совсем невкусно.

– Зато это расширяет ваш вкусовой кругозор, что можно только приветствовать, – сказала она. – А кого вы сейчас исследуете?

– Какое трогательное внимание, – съязвил Жакмор. – Вы же прекрасно знаете, что ваша служанка меня отвергла.

– Знаю, – ответила она. – И должна признаться, что очень этому рада. Ну а в деревне вы что-нибудь нашли? Вы же туда часто наведываетесь, не правда ли?

– Какое там! – отмахнулся Жакмор. – Похвалиться, в общем-то, нечем. Разве что частенько навещаю Сляву.

– Я спрашиваю вас о женщинах, – уточнила Клементина.

– Вот уж что меня совсем не интересует, – скривился Жакмор. – А вы знаете, что кот был кастрирован? Я не уверен, но вполне возможно, что это на меня как-то повлияло.

Он лгал.

– А я вам говорю, что интересует, – возразила Клементина.

Жакмор посмотрел на тройняшек, которые тупо ходили по кругу, дыша друг другу в затылок.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – предложил он.

– Это вы рылись в моем платяном шкафу? – внезапно спросила она.

Жакмор опешил:

– Простите, не понял…

– Вы что, плохо слышите?

– Нет, – ответил он. – Это не я. Что я могу искать в ваших шкафах? У меня достаточно одежды.

– Ну… это не так уж важно, – заверила она. – Может быть, я ошибаюсь. Мне показалось, что кто-то постоянно трогает все вокруг. Разумеется, нет никаких оснований подозревать в этом вас.

Он кивнул в сторону служанки, которая в этот момент повернулась к ним спиной.

– Нет! – сказала Клементина. – Исключается. Да и зачем ей это скрывать? Впрочем, мне все равно. Я их никогда не надеваю.

Почти никогда.

XIII

24 июля

– Все, – выдохнул Ангель, выпрямляясь.

Он только что подпилил клин, удерживающий лодку на рельсах. Все было готово. Десятиметровое суденышко из светлого дерева с задранным, как у финикийского трахальщика, ростром, снабженное легким балансиром, бронзовые крепления которого ослепительно сверкали вдоль корпуса. На пузатом мостике пока красовалась одна лишь низкая рубка. Жакмор наклонился и заглянул под лодку. Одиннадцать пар подвижных деревянных ног были приделаны к днищу по всей длине корпуса.

– Должна идти быстро, – заметил он.

– Да, ничего, – промолвил Ангель.

– Для дилетанта, – похвалил Жакмор, – очень даже неплохо.

– Я не дилетант, – ответил Ангель.

– Ну, хорошо, – уступил Жакмор, – для профессионала очень даже неплохо.

– Я не профессионал, – сказал Ангель.

– Кто же вы тогда? – раздраженно спросил Жакмор.

– Только не приставайте ко мне с вашими вопросами. Что за скверная привычка!

Жакмор мог бы, конечно, рассердиться, да темперамент не тот. Главное – найти подходящие слова. Для прощания. Перед отплытием. Надолго. На не очень надежной лодке. Хоть и с одиннадцатью парами ног. Чего уж тут.

– А с женой отношения не изменились?

– Нет, – процедил Ангель. – Она просто…

Он запнулся.

– Ладно. Ничего не попишешь. Женщины и мужчины живут в разных измерениях. Но я ни о чем не жалею.

– А дети?

– К счастью, я их недостаточно хорошо знаю. Так что страдать не придется.

– Им вас будет недоставать, – заметил психиатр.

– Знаю, – сказал Ангель. – Но в жизни всегда чего-то недостает. Так пусть недостает чего-то важного.

– Дети, выросшие без отца… – начал Жакмор.

– Послушайте, – прервал его Ангель. – Дело это решенное. Я ухожу. Все.

– Вы утонете, – предрек Жакмор.

– На такую удачу я даже не рассчитываю.

– До чего же вы банальны, – презрительно протянул Жакмор.

– Сладострастно банален, – дополнил Ангель.

– Даже не знаю, что вам и сказать.

– Меня это не удивляет, – съязвил Ангель. – Теперь моя очередь задавать вопросы. На какой стадии ваши великие проекты?

– Ни на какой, – признался Жакмор. – За все это время лишь одна кошка, и больше ничего. Как-то попробовал собаку, но из-за пропсихоанализированной кошки возник пренеприятнейший инцидент; пришлось на этом остановиться. Мне нужны люди. Мужчины или женщины. Короче, человеческие существа.

– А с кем вы общаетесь сейчас?

– Должен познакомиться со служанкой кузнеца. Через галантерейщицу.

– Так вы теперь ходите по галантерейщицам?

– Ну, портниха. Да какая разница? Хотя это даже забавно. Ведь все платья вашей жены шьет она, не так ли?

– Вовсе нет, – возразил Ангель. – Клементина все привезла с собой. И в деревню она никогда не ходит.

– Ну и зря, – сказал Жакмор. – Там очень даже интересно.

– Ой-ой-ой, – засмеялся Ангель. – Вы из-за этой деревни совсем голову потеряли.

– Да, но это так интересно. Во всяком случае… да… ну конечно! Разве это не любопытно? У портнихи есть все модели платьев вашей жены. Всех платьев, которые я на ней видел.

– Да ну? – отозвался Ангель без особого интереса и оглядел лодку. – Мне пора. Хотите проверить ее вместе со мной?

– Вы же не можете вот так вот взять и уплыть…

– Могу. Вот возьму и уплыву. Но не сегодня.

Он подошел к надпиленной подпорке, размахнулся и точным ударом кулака сломал деревянный брус. Раздался громкий скрежет. Лодка задрожала и тронулась. Смазанные жиром дубовые рельсы спускались через весь сад и резко уходили к морю. Лодка стрелой понеслась вниз и скрылась в облаке дыма; завоняло растопленным жиром.

– Она должна быть уже на воде, – сказал Ангель, выждав несколько секунд. – Прокатиться не желаете? Посмотрим, как она держится.

– Смело, – оценил Жакмор. – С такой высоты!

– Так и надо, – уверенно произнес Ангель. – Чем выше, тем краше.

Они спустились по крутому склону, правда, не так быстро, как лодка. Погода была чудная, и скала купалась в запахах трав, гудела от шебуршания насекомых. Ангель дружески обнял Жакмора. Психиатр чувствовал себя неловко. Он относился к Ангелю с симпатий и переживал за него.

– Будьте осторожны, – попросил он.

– Конечно.

– У вас есть провизия?

– Я взял воду и удочки.

– И все?

– Буду ловить рыбу. Море рожает и вскармливает.

– Ага! Вот он, комплекс! Вам роды спать не дают, – взорвался Жакмор.

– Как пóшло! – ответил Ангель. – Знаю, знаю. Роды, материнство, вижу, куда вы клоните. Идите лучше психоанализировать своих недоумков. Матери у меня уже вот где сидят!

– Потому что эта оказалась вашей женой, – сказал Жакмор. – А по своей вы тоскуете.

– Нисколько. Да у меня и матери-то нет.

Они стояли на краю обрыва. Ангель ступил первым на узкий выступ, спускающийся под откос. Лодка оказалась прямо под ними. У самой воды рельсы выгнулись, и их концы приняли горизонтальное положение. Учитывая скорость спуска, лодку должно было вынести далеко, метров на триста от берега, не меньше. Психиатр высказал свои соображения по этому поводу.

– А швартов на что? – ответил Ангель.

– Ну да, – согласился Жакмор, ничего не понимая.

Под их ногами галька отозвалась многоголосым эхом. Ангель ловко поймал конец легкого и эластичного троса. Лодка медленно приближалась к берегу.

– Залезайте, – сказал Ангель.

Жакмор подчинился. Лодка закачалась. Теперь она казалась намного больше. Ангель прыгнул на палубу и скрылся в рубке.

– Я поднимаю балансир, – крикнул он, – и мы отправляемся.

– Вы что, серьезно? – всполошился Жакмор.

Ангель выглянул из-за рубки.

– Не бойтесь, – улыбнулся он. – Серьезно будет через неделю. А пока я еще не готов. Сегодня только испытываем.

XIV

27 июльня

Столько раз Жакмор ходил по этой дороге в деревню, что приелась она ему – постылая, как коридор психушки, иль голая, как свежевыбритый подбородок. Простейший путь, прямой, как линия, он линия и есть, без глубины существенной, а значит, как бы и не существует вовсе. И сокращался этот путь привычными шагами и вновь несущими стопами (несущими не в смысле отрицания сути, а в смысле – те, которые несут). Перепутывать предстояло ему, переставлять, но мало того, перемешивать, что еще лучше, паразитов буквенных и логических, дабы преодолеть ее, дорожищу, не скучая на ходу мыслями несложными. И все же всякий раз он доходил до самого конца. И пел при этом.

Отгулосок орудийный,

Отгудочек отъездной,

Отгонечек ноздревой,

Отшанкровник мягкий,

Отпевальщик мякрый,

Отпристенок моховой.

А сколько их еще у него, сочных, сочиненных, сочиняющихся, Жакмор бедный, бездонный, бездумный, без ума, но с песнями, да ведь сам себя не послушаешь. Итак, он достиг выше и не раз уже упомянутой деревни, и тяжелое деревенское небо обрушилось ему на голову, накрыло его целиком, и вот он уже у лавки галантерейщицы, – как ему казалось, – а на самом деле портнихи, работницы на редкость прилежной.

– Тук-тук.

– Войдите.

Жакмор вошел. Внутри было сумрачно, как и во всех деревенских домах. В глубине помещения высвечивалась надраенная до блеска утварь. На полу из истертых плит тускло-красного цвета – обрезки ткани, обрывки ниток, обсыпки проса для куриц, обсевки овса для петуха и обжимки жмыха для желающих.

Старая портниха оказалась и вправду пожилой швеей, корпящей над женским платьем.

«Так», – сказал себе Жакмор.

– Вы работаете по заказу Клементины? – спросил он для очистки совести, этого плотно закутанного органа, который запятнать трудно, а отмыть легко, достаточно только задать несколько вопросов.

– Нет, – ответила она.

В этот момент Жакмор увидел кузнеца и любезно его поприветствовал: «Здравствуйте!»

Тот вышел из темного угла. Вид у него был, как всегда, впечатляющий, но сейчас, благодаря расплывшимся в темноте формам, размеры увеличились, а впечатление еще больше усилилось.

– Зачем пожаловали? – спросил он.

– Увидеться с портнихой.

– Вам здесь нечего делать, – заявил кузнец.

– Я хотел понять, почему так получается, – пояснил Жакмор. – Ведь платья, которые носит Клементина, шьет она, и это меня заинтриговало.

– Зря стараетесь, – ответил коваль. – Платья не патентованные, шить их может кто угодно.

– Но нельзя же слизывать все модели подряд, – сурово возразил Жакмор. – Это просто неприлично.

– Только без скабрезностей, – сказал кузнец.

Руки у него были действительно огромные. Жакмор почесал подбородок, посмотрел на пузырящийся потолок и подвешенные к нему липкие ленты с мертвыми мухами.

– Ладно, но сколько же можно шить?! – удивился он.

– Эти платья заказываю я, – угрожающе произнес кузнец. – И плачу за них тоже я.

– В самом деле? – переспросил Жакмор, поддерживая светскую беседу. – Не иначе как для вашей молодой очаровательной супруги?

– Не имеется.

– Гм, гм… – запнулся Жакмор. – Но позвольте, с каких моделей она их копирует?

– Она их не копирует, – сказал кузнец, – она их видит. И делает их такими, какими они ей видятся.

– Ха-ха, – засмеялся Жакмор. – Только не надо мне заливать!

– Я никому ничего не лью, – откузьмил кузнец.

Вглядевшись в лицо старой портнихи, Жакмор только сейчас понял, что на ее закрытых веках были нарисованы глаза. Заметив удивление психиатра, кузнец пояснил:

– Нарисованные глаза – это для того, чтобы с улицы никто ничего не заметил. Если бы вы не вошли, вы бы тоже ничего не заметили.

– Но я постучал, – сказал Жакмор.

– Да, – признал кузнец. – Но она же не видит, вот и сказала «Войдите!» – не зная, что это были вы.

– Но она все же сказала: «Войдите!»

– Просто эта старая курва хорошо воспитана.

В течение всего разговора портниха доделывала рюшки на поясе белого пикейного платья, которое Клементина надевала накануне.

– Неужели она работает с закрытыми глазами? – допытывался Жакмор, зная наперед ответ и лишь желая в нем удостовериться.

– Нельзя говорить, что глаза закрыты, – обковалил коваль. – Глаза не могут быть закрыты только потому, что опущены веки. Они открыты вовнутрь. Если вы открытые двери завалите огромным валуном, то двери от этого не закроются. И окна тоже. Чтобы видеть на расстоянии, не глаза нужны, нет, а вы вообще в этом ничего не смыслите.

– Ну и ну, – опешил Жакмор. – Если вы считаете, что в этой белиберде есть хоть капля смысла, то с вашей стороны это просто наглость.

– Нет у меня никакой стороны, – сказал кузнец. – И ничего я вам не считаю. Не отвлекайте эту старую шмару и оставьте нас в покое.

– Ладно, – произнес Жакмор. – Ладно. Пусть!.. Я ухожу.

– Скатертью дорога, – благословил кузнец.

– До свидания, господин Жакмор, – попрощалась портниха.

И как Парка, чьи ножницы остались у точильщика, перекусила нитку зубами. Оскорбленный Жакмор гордо направился к выходу и уже у самой двери нанес противнику ответный удар:

– А я отпердолю вашу служанку.

– Сделайте одолжение, – усмехнулся кузнец. – Я ее уже давно отпердолил и могу вас огорчить, она так себе. И задницей не вертит.

– Я буду вертеть за двоих, – отпарировал Жакмор, – и пропсихоанализирую ее напоследок.

Он гордо вышел на улицу. Мимо него, похрюкивая, промаршировали три свиньи. И пнул как следует по последней поросячьей заднице, что имела вид порочный, и вновь поплелся по дороге.

XV

27 июльня (позднее)

Служанка по имени Красноноска делила чердак с часто сменяющимися подмастерьями: надрываясь в кузнице, они дохли как мухи, она же – двужильная – держалась молодцом. Даже высыпалась, так как в последнее время хозяин перестал орошать своими буйными извержениями ее девическую постель. Ухайдаканный подмастерье в орошатели и вовсе не годился: в его-то состоянии… Выжатая губка, тряпка, мочалка. Сразу же засыпал. А наутро спускался в засаленную и прокопченную, несмотря на все старания Красноноски, мастерскую. Вот и сейчас он находился в кузнице; вошедший Жакмор обнаружил его у горна, в котором тот поддерживал огонь.

– Здравствуй, мальчик, – произнес Жакмор, подходя поближе.

Тот пробормотал «здрасте» и закрыл рукой лицо; согласно потешному обычаю, проходящие мимо посетители отвешивали подмастерью оплеуху – раз он бил по железу, то кто-то же должен был, справедливости ради, давать ему сдачи.

– Хозяина нет, – с уверенностью сказал Жакмор.

– Нет, – подтвердил подросток.

– Ладно, тогда я пошел, – сказал Жакмор.

Он вышел, повернул налево, обошел дом, пересек двор, поднялся по внешней деревянной лестнице и очутился в темном коридоре, обитом досками. Справа, под скосом крыши, находилась комната Красноноски. Прямо, за большой дверью, располагался хозяин; его жилище занимало три четверти этажа, растягивалось влево и отчасти вправо, превращая комнату служанки в смежный чулан, отделенный от господских покоев лишь деревянной перегородкой, – просто, но практично.

Жакмор вошел без стука. Девушка сидела на кровати и читала газету семилетней давности. Новости приходили в деревню с опозданием.

– Ну что, приобщаемся к культуре? – начал психиатр.

Вид у него был по-детски жизнерадостный, естественный, совсем как у чулок, натянутых на насос, который выкачивает навозную жижу.

– Что, уж и почитать нельзя? – огрызнулась Красноноска.

«Как все-таки трудно с этими крестьянами», – подумал Жакмор.

Комната Красноноски изяществом не отличалась. Замытый пол, голые, побеленные известью стены и потолочные балки, стропилами переплетенные, решетками спутанные и дробным шифером повязанные. Внушительный слой пыли. Меблировка: кровать и стол, на нем – ведро с водой для всевозможных целей. В углу – сундук с жалкими служанкиными пожитками.

Этот монастырский аскетизм раззадоривал Жакмора, щекотал в нем сладострастие и теловожделение атеиста, коим он и являлся, судя по всему, но судить было некому.

Он сел рядом с ней на скрипящую железную кровать… Больше некуда.

– Что ты интересного поделывала за это время? – спросил он.

– Да ничего, – ответила она.

Дочитала до конца страницу, сложила газету и сунула ее под подушку.

– Раздевайся и ложись на кровать! – приказал Жакмор.

– Ну вот! – сказала девушка. – Если вернется хозяин, мне придется снова одеваться, чтобы разогреть ему суп.

– Сейчас не вернется, – возразил Жакмор. – А потом, его дома нет, он у портнихи.

– Ну придет потом, – сказала служанка и, подумав, добавила: – Хотя… бояться нечего.

– Почему?

– Он всегда возвращается оттуда каким-то… А почему вы хотите, чтобы я разделась?

– Это непременное условие для успешного психоанализа, – глубокомысленно изрек Жакмор.

Она покраснела и затеребила воротник.

– Ой!.. – прошептала она, потупив взор. – Даже хозяин никогда этого со мной не делал.

Жакмор нахмурился. Что она имела в виду? И как бы у нее узнать?

– Ну… – запнулась она. – Даже не знаю, чистая ли я для этого… вам будет неприятно…

Жакмор задумался… «Шифрованный язык…»

– Психоанализ… – начал он.

– Подождите, – попросила она. – Я сейчас.

Служанка встала, подбежала к сундуку, вытащила оттуда старую штору и завесила ею круглое окошко, через которое свет проникал в комнату. Голубые сумерки придали чердаку вид подвала.

– Кровать будет скрипеть, – заметил Жакмор, решив отложить психоанализ на потом. – На пол можно положить подстилку.

– Да, – отозвалась она, задыхаясь от возбуждения.

Он чувствовал, как комната пропитывается запахом ее пота.

Она наверняка вся влажная. Довольно-таки соблазнительно.

XVI

27 июльня (еще позднее)

Тяжелые шаги на деревянной лестнице вывели их из оцепенения. Жакмор отклеился и высвободился, служанка продолжала лежать на подстилке, частично съехав на пол.

– Это он… – еле слышно прошептал он.

– Он сюда не придет, – сказала она. – Он идет к себе.

Она пошевелилась.

– Перестань! – осадил ее Жакмор. – Я больше не могу.

Она замерла.

– Вы ведь еще будете меня пси… аналировать? – спросила она хриплым голосом. – Мне это нравится. Как хорошо!

– Да-да, – кивнул Жакмор. От его возбуждения не осталось и следа.

Пришлось прождать минут десять, пока желание вернулось на свое место. У женщин нет никакого чувства такта.

Шаги хозяина затрясли весь коридор. Со скрипом открылась и хлопнула дверь. Жакмор встал на колени и прислушался. На четвереньках тихонько подполз к стене. Внезапно тонкий луч света ударил ему в зрачок. Наверное, выпавший сучок. Продвигаясь к источнику света, ощупывая луч рукой, психиатр нашел дырку в перегородке и, помедлив немного, прильнул к ней. Но сразу же отпрянул. Ему почудилось, что его видели так же хорошо, как видел он. Но разум свое взял, и соглядатай возвратился в исходное положение.

У самого отверстия находилась кровать кузнеца. Странная низкая конструкция. Одеяла на ней не было. Матрас да натянутая простыня, вот, собственно, и все; отсутствовал даже обязательный для деревенских постелей пухлый пуфик, обтянутый красной кожей.

Дальше взору открылся стоящий спиной голый по пояс кузнец. Казалось, он был занят чем-то очень важным. Затем в поле зрения попали его руки, они поднялись и опустились, как будто по чему-то похлопывая. Взялись за пояс и расстегнули пряжку; штаны упали, открыв психиатру огромные узловенозные ноги, мохнатые, как пальмовые стволы. Грязные хлопчатобумажные трусы не заставили долго ждать. Жакмор услышал какой-то шепот. Но слушать и смотреть одновременно было совершенно невозможно.

Кузнец вытащил ноги из трусов и штанов, болтая руками, развернулся и направился к кровати. Сел. Жакмор снова откинулся назад, испугавшись неожиданной близости. Но, не в силах удержаться, опять прильнул к отверстию. Он застыл и не пошевелился, даже почувствовав сзади себя Красноноску; только пусть попробует ему помешать, получит ногой прямо по репе. А потом он вообще перестал что-либо чувствовать, так как его сердце остановилось. Он увидел то, что спина кузнеца скрывала от него все это время. Перед ним предстала выкованная из стали и бронзы точная копия Клементины, одетая в белое пикейное платье. Кукла медленно шагала по направлению к кровати. Невидимая Жакмору лампа освещала точеные черты лица, гибкие руки, отполированная до шелковистости металлическая кожа блестела, как бесценный алмаз.

Кукла остановилась. Кузнец тяжело задышал в предвкушении. Стальные руки уверенно поднялись к воротнику и легко разорвали платье. Обрывки белой ткани упали на пол. Завороженный Жакмор разглядывал упругие груди, подвижные плечи, на удивление гибкие суставы плеч и коленей. Кукла медленно легла на кровать. Жакмор отпрянул и, грубо оттолкнув служанку, старающуюся его опять задействовать, лихорадочно зашарил по полу в поисках своих штанов. В кармане лежали его наручные часы. При слабом свете, проникающем через окошко, он различил положение стрелок: без четверти пять.

После того как Жакмор застал Клементину в столовой, каждый день в полпятого она уединялась в своей комнате для того, чтобы слегка, по ее словам, вздремнуть. Значит, в тот момент, когда стальные ягодицы копии погружали кузнеца в глубокий экстаз, в доме на скале, терзая ногтями простыни и тяжело дыша, удовлетворял себя оригинал – сама Клементина.

Жакмор чувствовал, как его охватывает возбуждение, он подошел к стене и, не раздумывая ни секунды, заглянул в дырочку. При этом его рука ощупывала тело обрадованной, но так ничего и не понимающей Красноноски. «До чего ж цивилизованный народ эти крестьяне», – думал Жакмор, не отрывая глаз от кузнеца.

XVII

39 июльня

По щиколотку в воде, с подвернутыми штанами и ботинками в руке, Жакмор недоумевающе рассматривал лодку. Он ждал Ангеля, лодка ждала тоже. Ангель, одетый в морское – желтое, брезентовое, непромокаемое, – спускался к берегу с одеялами и последним бидоном с водой. Он быстро пересек полосу гальки и подошел к Жакмору.

Тот чувствовал себя неловко.

– Так и будете стоять с ботинками в руках? – усмехнулся Ангель. – Вы похожи на принарядившегося пахаря.

– Мне наплевать, на кого я похож, – ответил психиатр.

– И оставьте в покое свою бороду.

Жакмор вышел на берег и поставил ботинки на большой валун. Подняв голову, он увидел стремительно уходящие за скалу рельсы.

– Когда я на это смотрю, мне становится так грустно, – признался он.

– Будет вам, – успокоил его Ангель. – Ничего страшного.

Он ловко пробежал по сходням и поднялся на борт. Жакмор не двигался.

– А зачем вам горшки с цветами? – спросил он.

– Что, я не имею права взять с собой цветы? – ощетинился Ангель.

– Имеете-имеете, – уступил Жакмор. – А чем вы будете их поливать?

– Водой, – сказал Ангель. – А потом, знаете, на море тоже идут дожди.

– Наверняка, – согласился психиатр.

– Не стройте такую физиономию, – сказал Ангель. – Глядя на вас, хочется плакать. Можно подумать, что вы теряете друга!

– Так оно и есть, – ответил Жакмор. – Я успел вас полюбить.

– Я тоже, – сказал Ангель. – Но все-таки ухожу. Любовь к одним – недостаточный повод для того, чтобы остаться, зато неприязнь к другим – вполне достаточная причина, чтобы уйти. Лишь скверна заставляет нас действовать. Мы трусливы.

– Не знаю, трусость это или нет, – сказал Жакмор, – но на сердце тяжело.

– Чтобы не было слишком тяжело, я привнес в путешествие легкое ощущение опасности: отсутствие продуктов, небольшая дырка в корпусе и ограниченное количество питьевой воды. Ну как, легче?

– Ненормальный, – зло буркнул Жакмор.

– Таким образом, – продолжал Ангель, – с моральной точки зрения это будет трусостью, а с материальной – храбростью.

– Это не храбрость, это глупость, – прервал его Жакмор. – Не надо смешивать одно с другим. А потом, в моральном плане что в этом трусливого? Если вы кого-то не любите или перестаете кого-то любить, это вовсе не значит, что вы трусите. Просто так получается, и все.

– Мы сейчас снова запутаемся, – остановил его Ангель. – Каждый раз, когда мы начинаем беседовать, нас заносит в глубокомыслие. У меня появляется еще одна причина для ухода: так я не смогу подавать вам плохие идеи.

– Можно подумать, что остальные подают мне хорошие, – пробормотал Жакмор.

– Да, это правда, простите меня. Я совсем забыл о вашей пресловутой пустоте.

Ангель усмехнулся, юркнул внутрь лодки – там что-то заурчало – и тотчас оттуда вынырнул.

– Все в порядке, – сказал он. – Я готов. Впрочем, даже лучше, что она воспитает их одна. Я бы все время оспаривал ее решения, а мне так ненавистны эти споры.

Жакмор смотрел на светлую воду, которая увеличивала размеры гальки и водорослей. Красивое море почти не шевелилось; еле слышный всплеск, лопнувший пузырек в растворе мокрых губ.

Он опустил голову.

– Да, вот еще что… – спохватился он. – Не устраивайте фарса.

– У меня это никогда не получалось, – сказал Ангель. – Теперь, хочешь не хочешь, надо нагонять. Я больше не могу отступать.

Он спустился с мостика и вынул из кармана спичечный коробок. Наклонился, чиркнул спичкой и поджег просмоленную щепку, вылезающую из последней шпалы.

– А вам, – отметил он, – не придется больше об этом думать.

Он следил за голубым огненным язычком, вылизывающим деревянный рельс. Вспыхнуло и устремилось вверх пожелтевшее пламя. Затрещало почерневшее дерево. Ангель поднялся на борт и скинул трап на песчаный берег.

– Вы не берете его с собой? – отвернувшись от горящих рельс, спросил Жакмор.

– Не понадобится, – ответил Ангель. – Хочу вам признаться: я не переношу детей. До свидания, старина.

– До свидания, сукин сын.

За спиной Жакмора фыркал и чихал огонь. Ангель улыбался, но его глаза подозрительно блестели. Он спустился в рубку; раздалось чудовищное бульканье, и деревянные ноги забили по воде. Ангель поднялся на капитанский мостик и встал у штурвала. Корабль отчалил и стал быстро удаляться от берега; сначала, по мере увеличения скорости, над волнами поднялась ватерлиния, затем, при достижении оптимального режима, стало видно, как, легкий и хрупкий, он шагает, вспенивая водную гладь. Ангель, превратившийся на таком расстоянии в маленького игрушечного капитана, поднял руку. Жакмор махнул ему в ответ. Проплыло шесть часов вечера. Огонь бушевал вовсю, и – чем не повод? – психиатру пришлось покинуть пристань. Он вытер лицо. Густой дым поднимался, набухая величественными, оранжево пробиваемыми клубами. Гигантские завитки поднялись над скалой и устремились прямо в небо.

Жакмор вздрогнул. Он только сейчас понял, что все это время жалобно мяукал от горя и боли, как мог бы мяукать кастрируемый кот. Психиатр закрыл рот, неловко напялил ботинки и направился к склону. Перед тем как начать подъем, он бросил последний взгляд на море. Еще не угасшие лучи солнца высвечивали что-то крохотное, сверкающее, двигающееся по воде. Совсем как плавунец. Или плавук. Или паук. Или что-то, шагающее само по себе по воде с Ангелем, самим по себе, на борту.

XVIII

39 июнгуста

Сидя у окна, она смотрела на себя в пустоту. Перед ней сад карабкался на скалу, тянулся к косому солнцу каждой травинкой, каждым листком за последней предзакатной лаской. Потерянная в своих размышлениях, Клементина чувствовала себя слабой и присматривала за собой – мало ли что там внутри.

Услышав далекий перезвон колоколов, созывающий к вечерней мессе, она вздрогнула.

Решительно вышла из комнаты. В саду их не было. Обеспокоенная Клементина спустилась по лестнице и ворвалась на кухню. Из прачечной доносились плескания Беложопки.

Дети уже успели подтащить стул к буфету. Ноэль придерживал его двумя руками. Забравшийся наверх Ситроэн передавал Жоэлю куски хлеба из хлебницы; банка с вареньем стояла на стуле у ног Ситроэна. Измазанные щеки двойняшек свидетельствовали об успехе проведенной операции.

Услышав шаги, они обернулись; Жоэль расплакался. Ноэль сразу же поддержал брата. Ситроэн даже не пошевелился. Повернувшись лицом к матери, он достал последний кусок хлеба, откусил и уселся рядом с банкой варенья. Жевал он неторопливо, обстоятельно.

Клементина переполошилась, ведь опять забыла о кормлении! Ее охватил стыд – ощущение еще более неприятное, чем досада, которую она испытывала, когда просто опаздывала. Даже само поведение Ситроэна, нарочито вызывающее, дополняло реакцию двойняшек; если он понимал, что делает с братьями что-то запрещенное, но все же демонстрировал подобную враждебность, то, значит, считал, что мать ругает их почем зря и специально не кормит. От этих мыслей Клементина так расстроилась, что сама чуть не разрыдалась. Но, не желая превращать кухню в море разливанное, она укротила свои слезные железы.

Она подошла к ним и взяла Ситроэна на руки. Тот сжался. Она поцеловала упрямца в перепачканную щеку.

– Лапушка, – нежно заворковала она. – Скверная мамка забыла про ваш полдник. За ваши страдания вы сейчас получите по большой чашке какао с молоком.

Клементина поставила его на пол. Двойняшки сразу же перестали плакать, радостно заверещали и бросились к матери. Они терлись своими грязными мордашками о ее черные штаны, а она тянулась к плите за кастрюлей для кипячения молока. Ситроэн, застывший с куском хлеба в руке, не спускал с нее глаз. Его сморщенный лоб разгладился. Слезы еще блестели в его глазах, он не решался подойти к матери. Она обворожительно ему улыбнулась. Он, словно синюшный от страха зверек, робко улыбнулся ей в ответ.

– Вот посмотрим, как ты теперь будешь меня любить, – прошептала она, обращаясь чуть ли не к себе самой. – Тебе больше никогда ни в чем не придется меня упрекать.

«Ну вот, они уже сами едят, я им больше не нужна, – подумала она с горечью. – Может быть, они и краны уже сами открывают».

Ничего. Ничего страшного. Она может дать им столько любви. Она даст им столько любви, что вся их жизнь, сплетенная из забот и услуг, без матери не будет иметь никакого смысла!

В этот момент ее взгляд, блуждающий в растворе окна, остановился на густом дыме, который поднимался от сарая. Горели корабельные рельсы.

Она вышла, чтобы посмотреть; сзади восторженно лопотали маленькие зеваки. Она уже понимала, что означает этот пожар, – можно было не выяснять. Исчезло ее последнее препятствие.

Сарай трещал и скрипел на все лады. Черные обгоревшие балки падали с крыши. У двери, уставившись на огонь, замер Жакмор. Клементина положила ему на плечо руку. Он вздрогнул, но ничего не сказал.

– Ангель уплыл? – спросила Клементина.

Он кивнул.

– Когда все это догорит, – сказала Клементина, – вы со служанкой расчистите место. Получится чудесная площадка для детских игр. Сделаем для них турник. То есть вы сделаете для них турник. Вот будет раздолье!

Он удивился, но, взглянув на нее, понял, что обсуждению это не подлежит.

– Вы справитесь! – заверила она. – Мой муж сделал бы это в два счета. Он был ловким. Надеюсь, в этом дети будут похожи на него.

Часть третья

I

55 январеля

«Я здесь уже четыре года с хвостиком», – сказал себе Жакмор.

Борода его удлинилась.

II

59 январеля

Закапал мелкий вредоносный дождик, и дети раскашлялись. Сад липко растекался во все стороны. Еле проглядывало море, такое же серое, как и небо, а над бухтой дождь, покоряясь ветру, полосовал воздух вкривь и вкось.

С дождем ничего не поделаешь. Приходится сидеть дома. Ноэль, Жоэль и Ситроэн играли у себя в комнате. Они играли в слюни. Ситроэн ползал на четвереньках вдоль края ковра, останавливаясь около каждого красного участка. Он опускал голову и пускал слюну. Ноэль и Жоэль тянулись следом, стараясь попадать в те же самые места. Кропотливое занятие.

А дождь все равно не прекращался. На кухне Клементина готовила молочное пюре. Она располнела. Она больше не пользовалась косметикой. Она занималась своими детьми. Покончив с пюре, она поднялась сменить сиделку. Подходя к детской, услышала, как Беложопка журит детей.

– Какие вы мерзкие. Маленькие грязнули.

– Дождь идет, – заметил Ситроэн, который только что выдал удачную провисающую слюнищу.

– Дождь идет, – повторил Жоэль.

– Дождь, – отозвался немногословный Ноэль.

У него как раз потекло, тут уж не до разговоров.

– А кто за вами будет убирать?

– Ты, – сказал Ситроэн.

Клементина вошла в комнату. Она застала конец сцены.

– Конечно же вы, – заявила она. – Вы здесь для этого. А мои бедные лапушки имеют полное право развлекаться, как им вздумается. Или вы находите, что на улице хорошая погода?

– А погода-то здесь при чем? – удивилась Беложопка.

– Хватит, – отрезала Клементина. – Можете идти гладить. Я займусь ими сама.

Служанка вышла.

– Пускайте и дальше свои слюни, – сказала Клементина. – Если моим котяткам так хочется!

– Больше не хочется, – сказал Ситроэн.

Он встал.

– Пошли, – позвал он братьев. – Теперь будем играть в поезд.

– Поцелуйте меня в щечку, – попросила Клементина.

– Нет, – отказался Ситроэн.

– Нет, – отказался Жоэль.

Ноэль промолчал. Более лаконичного отрицания и не придумаешь.

– Вы больше не любите свою мамулечку? – спросила Клементина, опускаясь на колени.

– Да любим же, любим, – ответил Ситроэн. – Но мы играем в поезд. Ты должна быть в поезде.

– Ладно, сажусь, – согласилась Клементина. – Хоп! По вагонам!

– Гуди теперь, – приказал Ситроэн. – Ты будешь гудком. А я – машинистом.

– И я тоже, – сказал Жоэль и застучал – чух-чух – колесами.

– А я… – начал Ноэль и замолчал.

– Ах! Мои дорогие малыши, – расчувствовалась Клементина и бросилась их целовать.

– Гуди, – сказал Ситроэн. – Мы уже подъезжаем.

Жоэль затормозил.

– Ну что ж, – просипела охрипшая от долгого гудения Клементина, – этот ваш поезд работает как зверь. А теперь идите кушать пюре.

– Нет, – сказал Ситроэн.

– Нет, – сказал Жоэль.

– Ну, ради меня, – взмолилась Клементина.

– Нет, – сказал Ситроэн.

– Нет, – сказал Жоэль.

– Тогда я заплáчу, – предупредила Клементина.

– Ты не умеешь, – презрительно изрек Ноэль, спровоцированный на эту необычную многословность наглым материнским заявлением.

– Что? Я не умею плакать? – воскликнула Клементина.

Она разрыдалась, но Ситроэн быстро привел ее в чувство.

– Нет, – сказал он. – Ты не умеешь. Ты делаешь «у-у-у». А мы – «а-а-а».

– Ну, тогда а-а-а! – заныла Клементина.

– Не так, – сказал Жоэль. – Слушай.

Прочувствовав ситуацию, Ноэль выжал слезу. Жоэль, не желая уступать брату, заплакал в свою очередь. Ситроэн никогда не плакал. Он только грустил. Может быть, даже скорбел.

Клементина испугалась:

– Вы что, плачете по-настоящему? Ситроэн! Ноэль! Жоэль! Перестаньте меня разыгрывать! Деточки мои! Да что с вами такое? Что случилось?

– Противная! – жалобно проскулил Жоэль.

– Злая! – злобно взвизгнул Ситроэн.

– Йя! – завопил изо всех сил Ноэль.

– Деточки мои дорогие! Да нет же! Ничего страшного, я ведь пошутила! Вы меня с ума сведете!

– Я не хочу пюре, – выкрикнул Ситроэн и опять заревел.

– Не очу! – вторил Ноэль.

Выходя из себя, Жоэль и Ноэль забывали говорить правильно и начинали по-детски лепетать.

Сбитая с толку Клементина бросилась их ласкать и целовать.

– Мои ангелочки, – затараторила она. – Ну и ладно, с этим пюре. Съедим его потом. Не сейчас.

Все прекратилось как по волшебству.

– Пошли играть в корабль, – предложил Жоэлю Ситроэн.

– Ой! Да, в корабль, – обрадовался Жоэль.

– В корабль, – подытожил Ноэль.

Они отодвинулись от Клементины.

– Оставь нас, – сказал Ситроэн. – Мы будем играть.

– Я вас оставлю, – промолвила Клементина. – А если я останусь с вами и немного повяжу?

– В другой комнате, – разрешил Ситроэн.

– В другой, – повторил Жоэль. – У, корабль!

Клементина вздохнула и скрепя сердце вышла. Как ей хотелось, чтобы они оставались ее малышами, ее очаровашками. Совсем как в первый день, когда она кормила их грудью. Клементина опустила голову и погрузилась в воспоминания.

III

73 феврюня

Жакмор влачил тоску и грусть

К деревне, где все наизусть,

Он думал, что года не вспять,

На совесть грызлую плевать.

Пустым он был, чего уж тут,

А результатов нет ничут,

Погода – серая мокрища,

Как яйца битые, грязища

Заляпала ботинки, ну и пусть…

Заорала какая-то птица.

– Чу! Чу! – шикнул Жакмор. – Ты меня сбила. А как хорошо все складывалось. Отныне я буду говорить о себе в третьем лице. Это меня вдохновляет.

Он все шел и шел. По обе стороны дороги изгородь по-зимнему укуталась гагачиным пухом (гагачи – птенцы гаг, как аристократичи – дети аристократов), и все это маленькое гагачье, набившееся в кусты боярышника, чтобы поклевать себе пузо, казалось скоплением сугробиков из искусственного снега. Холодные зеленые канавы, залитые водой с лягушками, томились в ожидании юльтябрьской засухи.

«Я совсем доконался, – продолжал Жакмор. – Это место меня доконало. Когда я здесь только появился, я был молодым, динамичным психиатром, а теперь я по-прежнему молодой, но совершенно не динамичный психиатр. Отличие, конечно, разительное. А все из-за этой поганой деревни. Этой чертовой гнусной деревни. Моя первая ярмарка стариков. Сейчас мне, похоже, наплевать на ярмарку стариков. Скрепя сердце я отвешиваю затрещины подмастерьям и уже отыгрался на Сляве, чтобы не чувствовать своей вины. Ладно! Теперь все. Я активно примусь за работу». Все это говорил себе он, Жакмор. И чего только в голову не придет, просто невероятно, всего и не передумаешь.

Дорога стонала под ногами Жакмора. Шипела. Чавкала. Урчала. Хлипчала. В небе каркали очень живописные вороны, но их было не слышно, так как психиатр находился с подветренной стороны.

«А как может быть, – внезапно подумал Жакмор, – что здесь совсем не рыбачат? Море же рядом, а в нем полно крабов, ракопедов и прочей чешуйчатой снеди. Почему же? Почему же? Почему же? Почему же? Причала нет, вот почему!»

Он так обрадовался найденному ответу, что сам себе любезно улыбнулся.

Над изгородью торчала голова большой бурой коровы. Он подошел, чтобы поздороваться; она была повернута в другую сторону, и он окликнул ее. Подойдя вплотную, он понял, что голова была отрублена и посажена на кол – не иначе как в наказание. Соответствующая табличка лежала рядом в канаве. Жакмор поднял ее и прочел смешанные с грязью слова: «В следующий-пятно-раз-пят-но-ты-да-пятно-шь-пятно-больше-молока-пятно-пятно-пятно».

Жакмор скорбно покачал головой. Он так и не смог к этому привыкнуть. Подмастерья – еще куда ни шло… Но животные – нет. Он бросил табличку. Летающая живность уже успела пожрать глаза и нос проштрафившейся коровы; морда – что раковая опухоль. Обхохочешься.

– Опять Сляве достанется, – подумал он вслух. – Попадет, как всегда, ему. За что он и получит золото. От которого никакой пользы, поскольку он ничего не сможет на него купить. А значит, только оно и ценно. То есть бесценно.

Так мысль Жакмора подбирала

аргументацию беспечно

для доказательств ценности извечной

золотоносного металла.

Ну-ка, ну-ка, – сказал себе Жакмор. – Ко мне вновь возвращается былое красноречие. Хотя суть последней сентенции была начисто лишена интереса, поскольку Слява оказался механически введенным в ситуацию, при которой его золото ни с чем не рифмуется. А потом, какое мне дело до золота, разве что еще сотня метров пройдена.

Показалась деревня. Красный ручей, по которому фланировала в поисках отбросов лодка Слявы. Жакмор окликнул его. Когда судно подплыло к психиатру, он запрыгнул на борт.

– Ну? – радостно спросил он. – Что нового?

– Ничего, – ответил Слява.

Жакмор почувствовал, как формулируется мысль, подспудно отягощавшая его разум с самого утра.

– Может, мы пойдем к вам? – предложил он. – Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

– Хорошо, – согласился тот, – давайте. Почему бы и нет? Позвольте!

Он резко – словно подброшенный невидимой пружиной – выпрыгнул из лодки. Тяжело дыша и дрожа от холода, он с трудом подплыл к какому-то куску и ловко схватил его зубами. Оказалось, что это довольно маленькая отрубленная кисть. Испачканная чернилами. Он залез в лодку.

– Ишь ты, – сказал он, рассматривая добычу, – сорванец Шярля опять не выполнил задание по чистописанию.

IV

98 апруста

– Меня уже просто воротит от этой деревни, – изрек Жакмор, разглядывая себя в зеркале.

Он только что постриг бороду.

V

99 апруста

Клементине хотелось есть. В последнее время она почти ничего не ела за обедом, отдавая все силы на закармливание тройняшек. Она подошла к двери и заперла ее на ключ. Так спокойнее. Никто не войдет. Она вышла на середину комнаты и чуть ослабила пояс на платье. Украдкой посмотрела на себя в зеркало шкафа. Отошла к окну, закрыла его. Потом вернулась к шкафу. Она не торопилась, смаковала проходящие минуты. Ключ от шкафа висел у нее на поясе на плетеном кожаном ремешке. Она посмотрела на ключ и вставила его в скважину. Из шкафа неприятно пахнуло. Точнее, пахло настоящей гнилью. Запах исходил из картонной коробки для обуви. Клементина взяла ее в руки и принюхалась. В коробке стояло блюдце с остатком догнивающего бифштекса. Гнил он чисто, без мух и опарышей. Просто зеленел и вонял. Гадко. Она потрогала мясо пальцем. Мягкое. Она понюхала палец. Достаточно гнилое. Она аккуратно взяла его большим и указательным пальцем и впилась зубами в мякоть, стараясь оторвать от него ровный кусок. Мясо было нежным, кусалось легко. Она медленно жевала, поглощая плесневелую – с мыльным привкусом – кашицу, от которой пощипывало десны, и упивалась резким запахом, исходившим из коробки. Она съела половину, положила мясо в коробку, а коробку задвинула на прежнее место. Рядом на тарелке сиротливо лежал треугольный кусочек сыра почти в таком же состоянии. Она поковыряла в нем пальцем, а потом этот палец долго облизывала.

С явным сожалением закрыла шкаф, прошла в туалет и вымыла руки. Затем растянулась на кровати. На этот раз ее не вытошнит. Она знала это наверняка. Все усвоится. Надо только как следует проголодаться. Теперь она будет за этим следить. Так или иначе, правило должно неукоснительно соблюдаться: все лучшее – детям; она даже не могла вспоминать без смеха, как вначале ограничивалась объедками, подъедала бараний жир и пленки ветчины, остающиеся в их тарелках, собирала намокшие в молоке бутерброды, разбросанные по столу за завтраком. Это может делать кто угодно. Любая мать. Дело привычное. Очистки персиков – это уже сложнее. Из-за ощущения бархатной кожицы на языке. Но и очистки персиков – тоже не велика заслуга; ведь многие едят их, не срезая кожи. Но только она одна оставляла гнить все эти остатки. Дети заслуживали подобной жертвы, и чем омерзительнее это было, чем хуже это пахло, тем крепче, сильнее ей казалась ее любовь к ним, как если бы из страданий, которым она себя подвергала таким образом, могло родиться что-то чистое и настоящее – вот и приходилось восполнять все пробелы, платить сторицей за каждую минуту, прожитую без осознания материнства.

Но она не чувствовала полного удовлетворения, так как попробовать опарышей по-прежнему не решалась. И ведь понимала, что мошенничала, закрывая от мух объедки в продуктовом шкафу. Не случится ли так, что это может отразиться на детях?

Завтра она попробует.

VI

107 апруста

«Я так беспокоюсь», – подумала Клементина, облокотившись на подоконник.

Сад румянился на солнце.

«Я даже не знаю, где Ноэль, Жоэль и Ситроэн. В эту минуту они могут упасть в колодец, попробовать ядовитых фруктов, заразиться туберкулезом, подцепив палочку Коха, потерять сознание, надышавшись аромата пахучих цветов, упасть с дерева, упасть на бегу и сломать ногу, утонуть, играя в воде, оступиться и свернуть себе шею, спускаясь с обрыва, заболеть столбняком, поцарапавшись о ржавую проволоку; какой-нибудь ребенок, забавляясь на дороге с арбалетом, может попасть им в глаз стрелой; их может укусить скорпион, привезенный дедушкой какого-нибудь другого ребенка – знаменитым исследователем, недавно вернувшимся из страны скорпионов; они могут зайти вглубь сада и перевернуть какой-нибудь валун, под валуном будет лежать маленькая желтая личинка, которая немедленно превратится в насекомое, которое полетит в деревню, проберется в хлев к злому быку, укусит его в рыло; бык выскочит из хлева и начнет все крушить на своем пути, вот он как бешеный несется по направлению к дому и оставляет на виражах клочки черной шерсти, цепляющейся за кусты барбариса; прямо перед домом он врежется в тяжелую телегу с запряженной в нее старой полуслепой кобылой. От удара телега развалится и какая-то железяка взлетит высоко вверх; может быть, это шуруп, винт, болт, гвоздь, скоба оглобли, крюк упряжи, заклепка колес, прикаретненных, затем разбитых и снова притачанных посредством вручную выструганного колышка из ясеня. И вот эта железяка со свистом взмывает в голубое небо, пролетает над садовой оградой, о господи, и падает, падает, а при падении задевает какого-нибудь летающего муравья и отрывает ему крыло, и потерявший равновесие и управление муравей-калека мечется над деревьями, резко пикирует в район лужайки, о господи, а там Жоэль, Ноэль и Ситроэн, муравей сваливается на щеку Ситроэна и, чуя следы варенья, кусает мальчика…»

– Ситроэн! Ты где?

Клементина выбежала их комнаты и бросилась вниз по лестнице, не переставая истошно кричать. В прихожей она налетела на служанку.

– Где они? Где мои дети?

– Да спят они, – удивленно ответила она. – Они всегда спят после обеда.

«Да, на этот раз все обошлось, но могло и не обойтись».

Она снова поднялась в свою комнату. Ее сердце учащенно билось. «Все-таки как опасно оставлять их одних в саду. И уж в любом случае нужно запретить им переворачивать камни. Неизвестно, что можно найти под камнем. Ядовитые мокрицы, пауки, чей яд смертелен, тараканы – носители тропических болезней, против которых нет никаких медицинских средств, отравленные иголки, спрятанные врачом-убийцей, скрывающимся в деревне после смерти своих одиннадцати пациентов, которых он заставил переписать завещание в свою пользу – на редкость подлый подлог, обнаруженный молодым практикантом на дежурстве, странным типом с рыжей бородой.

Кстати, о странности и рыжебородости – или наоборот, – подумалось ей, – что сталось с Жакмором? Я его почти не вижу. Так даже лучше. Под предлогом того, что он и психиатр и психоаналитик одновременно, Жакмор еще, чего доброго, вздумает вмешиваться в воспитание Жоэля, Ноэля и Ситроэна. А по какому праву, собственно говоря?! Дети принадлежат матери. Поскольку матерям так трудно рожать, дети принадлежат только им. А вовсе не отцам. Матери их любят, следовательно дети должны делать то, что матери им говорят. Матерям лучше знать, что нужно детям, что для них хорошо, а поэтому они останутся детьми как можно дольше… Ноги китаянок. Китаянок обувают в специальные башмаки. Может быть, заматывают ступни жгутами. Или сжимают в тисках. Или в стальных колодках. Так или иначе, что-то выдумывают, лишь бы ступни оставались маленькими. Вот если бы с целым ребенком проделать то же самое. Помешать ему расти. Это самый лучший возраст. Никаких забот. Никаких потребностей. Никаких порочных желаний. А потом они вырастут. И будут расширять свои владения. Они захотят идти все дальше и дальше. Прибавится столько хлопот. Как только они выйдут из сада, появится тысяча дополнительных опасностей. Что я говорю? Десятки тысяч! Я совсем не преувеличиваю. Нельзя допустить, чтобы они выходили из сада. Помешать любой ценой. Даже в саду они подвергаются бесчисленным опасностям. Вдруг подует ветер, сломает ветку, и она их прибьет. Хлынет ливень, а они вспотеют после игры в лошадь, или в поезд, или в жандарма и вора, или в другую распространенную игру, так вот, хлынет ливень, и они подхватят воспаление легких, или плеврит, или простуду, или ревматизм, или полиомиелит, или тиф, или скарлатину, или краснуху, или ветряную оспу, или эту новую болезнь, названия которой еще никто не знает. А если начнется гроза? Ударит молния. Грозовые разряды. Не знаю, может произойти даже то, о чем недавно говорили, – этот феномен ионизации, достаточно гадкое слово, чтобы обозначать что-то страшное, наверное, что-то вроде изониазида. А сколько всего еще может случиться! Если они выйдут из сада, будет еще хуже. Лучше об этом пока не думать. Да и сад сам по себе на выдумки хитер. А когда они вырастут, ой! Ой! Ой! Да, вот в чем ужас; они вырастут и выйдут из сада. Сколько еще опасностей следует предвидеть. Конечно, мать должна предвидеть все. Ну да ладно, оставим это. Я поразмышляю об этом позднее; главное – не забыть: рост и выход. А пока ограничусь садом. Даже здесь количество бед неизмеримо. Да! Хотя бы гравий на аллеях. Сколько раз я говорила, что глупо позволять детям играть с гравием. Если они проглотят щебенку? Это сразу невозможно установить. А через три дня – аппендицит. Необходима срочная операция. Кто ее сделает? Жакмор? Он не доктор. А в деревне только ветеринар. Значит, они вот так и умрут. Настрадавшись при этом. Горячка. Крики. Нет, не крики, а стоны, это еще ужаснее. И льда, конечно, нет. Невозможно найти лед, чтобы положить им на живот. Температура поднимается, поднимается. Ртуть переходит последнюю отметку. Градусник взрывается. И осколок стекла попадает в глаз Жоэлю, который смотрит на страдающего Ситроэна. У Жоэля течет кровь. Он теряет глаз. И никто ему не поможет. Все заняты Ситроэном, чьи стоны становятся все тише и тише. Пользуясь всеобщей неразберихой, Ноэль проскальзывает в кухню. На печи чан с кипящей водой. Он голоден. Его, конечно же, забыли покормить, ведь братья больны, о нем никто не вспомнил. Он залезает на стул перед печью, чтобы достать банку с вареньем. Но служанка задвинула ее дальше, чем обычно, пыль так и ест глаза. А вытирай она как следует пыль, этого бы никогда не произошло. Значит, он наклоняется. Подскальзывается. Падает в чан. Он успевает крикнуть лишь один раз перед тем, как сварится заживо; уже мертвый, он все еще продолжает по инерции шевелиться, как рак, которого бросают живым в кипящую воду. Он краснеет как рак. Он мертв. Ноэль!»

Клементина бросилась к двери. Позвала служанку.

– Да, мадам.

– Я вам запрещаю готовить раков на обед.

– Но я их и не готовлю. У нас на обед ростбиф и картофель.

– Все равно я вам запрещаю.

– Хорошо, мадам.

– И вообще, никогда не готовьте раков. Ни омаров. Ни крабов. Ни лангустов.

– Хорошо, мадам.

Она вернулась в комнату. «А не лучше ли все варить, пока они спят, и все есть холодным? Чтобы не зажигать огонь, когда они бодрствуют. И разумеется, обязательно запирать спички на ключ. Это уже делается. Кипяченую воду, которую они пьют, надо будет кипятить вечером, после того, как они заснут. Какое счастье, что я вспомнила о кипяченой воде. Микробы погибают в хорошо прокипяченной воде. Да, но как быть с грязью, которой они набивают свои рты, гуляя в саду? Ох уж этот сад! Нужно постараться как можно реже выпускать их в сад. Чистая, ежедневно вылизанная комната, вне всякого сомнения, лучше какого-то сада. Конечно, они могут простудиться, шлепая по холодному кафелю. Но ведь они могут простудиться и в саду! Там столько сквозняков. И мокрая трава. Чистая комната. Ну конечно же!

Опасность кафельной плитки все равно остается. Они порежутся. Они распорют себе артерии на запястье и, сознавая свою вину, побоятся об этом рассказать; кровь течет, течет, а Ситроэн все бледнеет, бледнеет. Жоэль и Ноэль плачут, а Ситроэн истекает кровью. Дверь заперта на ключ, так как служанка пошла за покупками, Ноэль пугается при виде крови, он хочет вылезти через окно, чтобы позвать на помощь, и вот он забирается Жоэлю на плечи, неудачно цепляется, падает и тоже распарывает себе артерию, но уже сонную, на шее; он умирает в считаные секунды, его маленькое личико – белее простыни. Нет, ни в коем случае, нет, только не запирать дверь…»

Она вылетела из комнаты и, ничего не соображая, ворвалась в детскую. Солнце просачивалось в помещение сквозь щели штор, окрашивая стены в розовый цвет; слышалось только ровное дыхание троих малышей. Ноэль пошевелился и заворчал. Ситроэн и Жоэль, разжав кулачки, так безвольно, так беззащитно улыбались во сне. Сердце Клементины билось учащенно. Она вышла из комнаты и направилась к себе. На этот раз дверь в детскую она оставила открытой.

«Я – хорошая мать. Я думаю обо всем, что может с ними произойти. Я думаю заранее обо всех опасностях, которым они подвергаются. Я уж не говорю о том, что может с ними случиться, когда они чуть-чуть повзрослеют. Или когда они выйдут за ограду сада. Нет, это я оставлю на потом. Я ведь решила, что буду думать об этом, когда придет время. Время еще есть. У меня еще есть время. Достаточно только представить себе все несчастные случаи, которые их подстерегают уже сейчас. Я люблю их, поскольку думаю о самом худшем, что может с ними произойти. Для того чтобы это предвидеть. Чтобы это предупредить. Эти кровавые образы меня совсем не забавляют. Они мне навязываются. Это доказывает, что я дорожу своими крошками. Я несу за них ответственность. Они зависят от меня. Это мои дети. Я должна сделать все, что в моих силах, для того чтобы уберечь их от бесчисленных бедствий, которые их поджидают. Этих ангелочков. Неспособных защищаться, понимать, что хорошо, а что плохо. Я люблю их. И думаю я обо всем этом ради их блага. Мне это не доставляет никакого удовольствия. Меня бросает в дрожь при мысли о том, что они могут съесть ядовитые ягоды, сесть на мокрую траву прямо под веткой, которая, того и гляди, свалится им на голову, провалиться в колодец, упасть с обрыва, проглотить булыжник, уколоться шипами; их могут искусать муравьи, ужалить пчелы, загрызть жуки, заклевать птицы; они захотят понюхать цветы, они будут глубоко вдыхать цветочный аромат, лепесток застрянет у них в ноздре, нос окажется забитым, лепесток попадет в мозг, и они умрут, еще такие маленькие, они упадут в колодец, они утонут, ветка упадет им на голову, расколотая плитка, кровь, кровь…»

Клементина уже не могла себя сдержать. Она бесшумно встала и, крадучись, подошла к детской. Села на стул. Отсюда она видела всех троих. Они спали и не видели снов. Клементина стала постепенно погружаться в дремоту, судорожную, беспокойную. Временами она вздрагивала во сне, словно собака, которой грезится упряжка.

VII

135 апруста

«Уф, – выдохнул Жакмор, дойдя до деревни, – в тысячный раз я прихожу в это чертово селение, и дорога меня уже ничем не может удивить. С другой стороны, она не мешает мне удивляться чему-нибудь другому. Ну да ладно, ведь не каждый день выдается такое развлечение, как сегодня».

Повсюду были расклеены белые афиши с фиолетовыми буквами, размноженные не иначе как на ротаторе. «СЕГОДНЯ ПОПОЛУДНИ РОСКОШНОЕ ЗРЕЛИЩЕ…» и т. д. и т. п. Спектакль должен был проходить в сарае за домом кюре. Судя по всему, он сам этот спектакль и организовал.

На красном ручье Слявой и не пахло. Наверное, он заплыл очень далеко, аж за излучину. Из серых домов выходили празднично – то есть как на похороны – одетые люди. Оставленные дóма подмастерья получали с самого утра двойную, праздничную порцию пинков – чтобы завидно не было – и с удовольствием проводили весь остаток воскресенья одни.

Теперь Жакмор знал здесь всё: закоулки, переулки и напрямики. Он пересек большую площадь, где регулярно устраивались ярмарки стариков, прошел вдоль школы; несколько минут спустя он уже огибал здание церкви и подходил к кассе, которой заведовал мальчонка – один из служек церковного хора. Жакмор купил билет – место выбрал дорогое, чтобы лучше видеть, – и вошел в сарай. Некоторые уже сидели внутри, остальные толпились снаружи. В дверях второй служка оторвал половину билета или, точнее, разорвал целый билет на две половины, из которых одну вернул. Третий служка рассаживал зрителей; он как раз заканчивал обслуживать семью, вошедшую перед Жакмором, психиатру пришлось немного подождать. Хористы были одеты в парадные костюмы – красные юбки, ермолки и обтрепанные кружева. Служка-распорядитель забрал у Жакмора билет и провел психиатра в партер. Для спектакля кюре собрал все имеющиеся в церкви стулья; их было столько, что на последних рядах они сбивались в кучу, громоздились один на другой, так что для зрителей места уже не оставалось. Но это позволяло продавать больше билетов.

Жакмор уселся и скрепя сердце отвесил служке, задержавшемуся в надежде получить чаевые, хорошую затрещину; ребенок, не дожидаясь дополнительных тумаков, сразу же убежал. Вполне естественно, что Жакмор не мог выступать против местных обычаев, несмотря на отвращение, которое испытывал к подобным методам. Он стал следить за приготовлениями к спектаклю, но чувство неловкости его так и не покидало.

Посреди сарая с четырьмя стульями по краям возвышался идеально натянутый ринг: четыре резных столба поддерживались толстыми металлическими тросами и соединялись красным бархатным канатом. Рельефы на двух столбах, расположенных по диагонали, хрестоматийно иллюстрировали жизнь Христа: Иисус, почесывающий себе пятки на обочине дороги, Иисус, выдувающий литр красненького, Иисус на рыбалке – короче, классический набор картинок в прицерковных лавках. Что касается двух других столбов, то они отличались большей оригинальностью. Левый, ближний к Жакмору столб сильно смахивал на толстый трезубец с ощетинившимися зубьями, весь украшенный рельефами на адскую тематику, среди которых фигурировали сюжеты чисто (или грязно) провокационного содержания, способные ввести в краску доминиканского монаха. Или целую колонну доминиканских монахов. Или даже настоятеля иезуитов. Последний столб, крестообразной формы и менее вызывающий, демонстрировал прихожанам жанровую сценку, в которой голый, со спины, кюре ищет закатившуюся под кровать пуговицу.

Люди продолжали прибывать; шум передвигаемых стульев, ругань зрителей, решивших сэкономить и потому оставшихся без места, жалобные крики малолетних служек, стоны стариков, которых купили на ярмарке и пригнали сюда, чтобы вволю пощипать во время антракта, наконец, густой запах, исходивший от ног собравшихся, – все это составляло привычную атмосферу воскресного спектакля. Внезапно раздалось громкое отхаркивание, напоминающее звук, воспроизводимый заезженной пластинкой, и из подвешенного к потолочной балке – как раз над рингом – громкоговорителя вырвался громоподобный голос. Жакмор узнал голос кюре; несмотря на плохое качество звука, речь оратора воспринималась более или менее связно.

– Плохо дело! – гаркнул кюре вместо вступления.

– Ха! Ха! Ха! – отозвалась толпа, радуясь начавшемуся действию.

– Некоторые из вас, ведомые чувством омерзительной скаредности и подлой мелочности, осмелились глумиться над учением Писаний. Они купили дешевые билеты. И они будут стоять! Предложенный вам спектакль есть действо Богоизбранного Великолепия, а что такое Бог, как не само совершенство Роскоши, и тот, кто при этом отказывается воздавать ему с роскошью, то бишь раскошеливаться, будет отправлен в ад к гнусным тварям и подвергнут вечному поджариванию на медленном огне, над хилым костерком из древесного угля, торфа или кизяка, а то и просто сена.

– Верните деньги! Верните деньги! – закричали те, кто не смог сесть.

– Денег вам не вернут. Садитесь где хотите, Богу на это начхать. На ваши стулья мы поставили другие стулья, чтобы вы поняли, что за такую цену на этих местах только стульям и сидеть, да и то вверх ножками. Кричите, возмущайтесь, Бог – это роскошь и красота; могли бы купить билеты и подороже. Желающие могут доплатить, но они все равно останутся на своих плохих местах. Раскаяние не гарантирует прощения.

Публика начинала недоумевать: кюре явно перебарщивал. Услышав громкий треск, Жакмор обернулся. В ряду дешевых мест он увидел кузнеца, который держал в каждой руке по стулу и сшибал их один о другой. При очередном ударе стулья разлетелись в щепки. Кузнец метнул обломки в сторону натянутого занавеса, служащего кулисами. Это стало общим сигналом. Все владельцы плохих мест схватили мешающие им стулья и принялись их крушить. Зрители, не обладающие достаточной разрушительной силой, передавали стулья кузнецу. Грохот стоял неимоверный, пролетающие со свистом обломки падали на сцену; щель между двумя частями занавеса становилась все больше и больше. Удачно запущенный стул сорвал карниз. Из громкоговорителя донесся рев кюре:

– Вы не имеете права! Бог роскоши презирает ваши жалкие обычаи, ваши грязные носки, ваши загаженные пожелтевшие трусы, ваши почерневшие воротнички и годами не чищенные зубы. Бог не допускает в рай жидкопостные подливки, неприправленную одинокую петушатину, худосочную изможденную конину; Бог – это большой лебедь чистого серебра, Бог – это сапфирное око в искрящейся треугольной оправе, бриллиантовая зеница на дне золотого ночного горшка, Бог – это сладострастие алмазов, таинственность платины, стотысячье перстней куртизанок Малампии, Бог – это немеркнущая свеча в руках бархатного епископа, Бог живет в драгоценных металлах, в жемчужных каплях кипящей ртути, в прозрачных кристаллах эфира. Бог смотрит на вас, навозников, и ему становится за вас стыдно…

При запрещенном слове толпа, вне зависимости от занимаемых мест, негодующе загудела:

– Довольно, кюре! Спектакль давай!

Стулья сыпались градом.

– Ему за вас стыдно! Грубые, грязные, серые, вы – половая тряпка мироздания, картофелина небесного огорода, сорняк божественного сада, вы… ой! ой!

Метко запущенный стул полностью сорвал занавес, и зрители увидели, как кюре в одних трусах приплясывает около микрофона и потирает себе макушку.

– Кюре, спектакль! – скандировала толпа.

– Ладно! Ой! Ладно! – ответил кюре. – Начинаем!

Шум стих. Все расселись по местам, на сцене служки засуетились вокруг кюре. Один из детей протянул кюре круглый коричневый предмет, в который тот засунул одну руку. Та же операция с другой рукой. Затем кюре облачился в роскошный халат ярко-желтого цвета и, прихрамывая, выпрыгнул на ринг. Он прихватил с собой микрофон и прицепил его над своей головой к предусмотренному для этого шнуру.

– Сегодня, – объявил он без околичностей, – на ваших глазах я проведу, решительно и беспощадно, бой в десять раундов, по три минуты каждый, с дьяволом!

Толпа недоверчиво загудела.

– Не смейтесь! – завопил кюре. – Пускай тот, кто мне не верит, посмотрит сам!

Он подал знак, и из-за кулисы молниеносно появился ризничий. Сильно завоняло серой.

– Вот какое открытие я сделал неделю назад, – объявил кюре, – мой ризничий – дьявол!

Ризничий небрежно выплюнул довольно красивую огненную струю. Из-под его длинного халата торчали волосатые ноги, заканчивающиеся раздвоенными копытами.

– Поприветствуем соперника, – предложил кюре.

Раздались редкие аплодисменты. Ризничий, похоже, обиделся.

– Что может быть более приятным Богу, – завопил кюре, – как не пышные бои, которые с таким блеском организовывали римские императоры, не имеющие себе равных в любви к роскоши?

– Довольно! – крикнул кто-то. – Крови!

– Хорошо! – сказал кюре. – Ладно! Я добавлю только одно: вы жалкие невежды.

Он скинул халат; в своем распоряжении он имел двух певчих-массажистов, у ризничего не было никого.

Служки поставили тазик с водой, табурет и приготовили полотенце; кюре вставил назубники. Ризничий ограничился кабалистическим заклинанием; его черный халат загорелся и исчез в облаке красноватого дыма. Он усмехнулся и стал разогреваться.

Побледневший кюре перекрестился. Ризничий запротестовал:

– Только без этих штучек, господин кюре! Да еще перед боем!

Третий служка сильно ударил молотком в медный таз.

При звуке кухонного гонга ризничий вышел из своего угла, у резного трезубца, и двинулся к центру ринга; толпа болельщиков выдала торжествующее «ах!».

Дьявол сразу же пошел в атаку, пробивая каждым третьим хуком справа защитную стойку кюре. Последний, однако, показал себя обладателем недурной техники ног – а именно двух пухлых, толстеньких коротышек, очень подвижных, несмотря на их неравную длину. Кюре отвечал прямым справа, стараясь держать противника на расстоянии. Воспользовавшись тем, что дьявол перенес защиту, чтобы лучше отражать боковые удары, кюре нанес ему двойной удар левой в область сердца, и ризничий грязно выругался. Толпа зааплодировала. Кюре важно выпятил грудь и тут же получил неожиданный апперкот в челюсть, от которого с трудом оправился. Затем быстрой серией ударов левой дьявол поразил кюре в правый глаз. Казалось, ризничий старался блеснуть разнообразием используемых приемов. Тела бойцов покрылись красными пятнами, кюре тяжело дышал. В какой-то момент ризничий уцепился за кюре, и тот сказал ему: «Изыди, сатана!»

Это рассмешило ризничего, он схватился за бока, а кюре этим воспользовался и два раза хорошенько врезал ему по физиономии. Брызнула кровь. Через секунду раздался гонг, и соперники разошлись по своим углам. Кюре был сразу же окружен служками. Толпа аплодировала, поскольку кровоточило изрядно. Дьявол схватил бидон с бензином, сделал большой глоток и выдал в воздух красивейший огненный сноп, который слегка подпалил провод микрофона. Толпа захлопала еще громче. Жакмор подумал, что кюре очень прилично выглядел и как организатор, и как участник спортивного действа. Эта идея с дьяволом показалась психиатру великолепной.

Тем временем служки тщательно обтирали кюре. Он был не в очень хорошей форме, и внушительные кровоподтеки зияли по всему его телу.

– Второй раунд! – возвестил мальчик у гонга, и раздалось «бам!».

На этот раз дьявол был настроен очень решительно, он ринулся вперед, видимо желая покончить с кюре до конца раунда. Кюре, который и моргнуть не успел, окатил град ударов, если, конечно, град вообще может кого-то окатить. Кюре постоянно филонил, уходил от боя и один или два раза даже вис на противнике, к большому недовольству публики. Наконец, во время краткой передышки, он обхватил двумя руками голову ризничего и ударил его коленом в лицо. Тот взвыл от боли, теперь настал его черед отступать.

Довольные служки закричали в один голос:

– Он мошенничает! Да здравствует кюре!

– Это бесчестно! – высказался дьявол, потирая нос и всячески демонстрируя глубочайшее страдание.

Но это была всего лишь уловка; дьявол бросился на радостно раскланивающегося противника и нанес ему два сокрушительных хука по печени и один апперкот в голову, который угодил отшатнувшемуся кюре прямо в левый глаз. Глаз закрылся.

К счастью для кюре, ударили в гонг. Ему дали прополоскать рот, приложили к глазу большой сырой бифштекс с дыркой посередине, чтобы кюре мог проверить дееспособность пораженного органа. Тем временем дьявол веселил зрителей всевозможными шутками; например, он неожиданно спустил трусы и показал голый зад старой бакалейщице, чем заслужил особое одобрение публики.

В середине третьего раунда, начавшегося для него еще более неудачно, чем предыдущие, кюре, закрываясь одной рукой, вероломно дернул за шнур микрофона. Громкоговоритель сорвался и обрушился ризничему на голову; оглушенный дьявол упал без сознания. Раздуваясь от гордости, кюре обошел ринг с поднятыми над головой руками.

– Я отправил его в технический нокаут, – провозгласил он. – В моем лице победил Бог, Бог роскоши и богатства! Это Бог! Всего за три раунда!

В толпе охали и ахали. Затем смолкли.

Несколько секунд в сарае царило молчание: спектакль закончился неожиданно быстро. Потом, подсчитав стоимость каждой минуты, зрители начали возмущаться. Жакмор забеспокоился, чувствуя, что атмосфера накаляется.

– Кюре, верни деньги! – закричала толпа.

– Нет! – ответил кюре.

– Кюре, верни деньги!

Полетел первый стул, за ним второй. Целая эскадрилья стульев обрушилась на кюре, перелезающего через канат ринга.

Жакмор стал пробираться к выходу и в сутолоке получил кулаком по уху. Инстинктивно он развернулся и дал сдачи. В момент нанесения удара психиатр узнал в нападавшем деревенского столяра. Давясь выбитыми зубами, тот упал на пол. Жакмор взглянул на свои руки; две костяшки были разодраны в кровь. Он лизнул. Его начинало охватывать чувство смущения. Передернув плечами, он отбросил его прочь.

«Ничего… – подумал он. – Слява его подберет. Все равно я хотел к нему зайти по поводу оплеухи этому мальчишке из хора».

Однако драться все еще хотелось. Он ударил наугад. Ударил – и почувствовал облегчение: бить взрослых было намного приятнее.

VIII

135 апруста

Жакмор толкнул входную дверь; Слява как раз одевался. Он только что выкупался в массивной золотой ванне и теперь, оставив рабочие лохмотья, облачался в великолепное парчовое домашнее платье. Золото было повсюду, внутреннее убранство ветхой лачуги казалось отлитым из единого слитка драгоценного металла. Золото переполняло сундуки, вазы и тарелки, лежало на стульях, столах, все было желтым и блестящим. В первый раз это зрелище Жакмора поразило, но теперь он смотрел на него с тем же безразличием, с которым воспринимал все, что не имело прямого отношения к его маниакальной деятельности; то есть он его просто не замечал.

Слява поздоровался и выразил удивление по поводу внешнего облика психиатра.

– Я дрался, – пояснил Жакмор. – На спектакле кюре. Дрались все. И он сам тоже, но не по правилам. Вот почему остальные вмешались.

– Чудесный повод, – проронил Слява и пожал плечами.

– Я… – начал Жакмор. – Э-э… Мне немного стыдно, ведь я тоже дрался. Раз я все равно шел к вам, то решил заодно занести денежку…

Он протянул ему стопку золотых монет.

– Естественно… – с горечью прошептал Слява. – Быстро же вы освоились. Приведите себя в порядок. Не беспокойтесь. Я забираю ваш стыд.

– Спасибо, – сказал Жакмор. – А теперь, может быть, мы продолжим наш сеанс?

Слява высыпал золотые монеты в ярко-красную салатницу и молча лег на низкую кровать, стоящую в глубине комнаты. Жакмор сел рядом.

– Ну, рассказывайте, – попросил он. – Расслабьтесь и приступайте. Мы остановились на том, как вы, учась в школе, украли мяч.

Слява провел рукой по глазам и заговорил. Но Жакмор стал слушать старика не сразу. Он был заинтригован. Когда Слява подносил руку ко лбу, психиатру показалось – может быть, привиделось? – что сквозь старческую ладонь пациента просвечивают лихорадочно бегающие глаза.

IX

136 апруста

Случалось, Жакмор ощущал себя интеллектуалом; в такие дни он удалялся в библиотеку Ангеля и читал. Там хранилась только одна книга – больше чем достаточно – превосходный энциклопедический словарь, в котором Жакмор находил систематизированными и расположенными в алфавитном либо смысловом порядке основные элементы всего того, из чего обычно составляются – в объеме, к сожалению, столь угрожающем – обычные библиотеки.

Как правило, он останавливался на странице с флагами, где было много цветных картинок и очень мало текста, что позволяло мозгу расслабиться и отдохнуть. В тот день одиннадцатый стяг слева – окровавленный зуб на черном фоне – навел его на мысль о крохотных диких гиацинтах, прячущихся в лесу.

X

1 июбря

Тройняшки играли в саду, подальше от дома. Они нашли хорошее место, где всего хватало в равной степени: камней, земли, травы и песка. Все присутствовало в любом состоянии: тенистом и солнечном, каменном и растительном, твердом и мягком, сухом и мокром, живом и мертвом.

Они говорили мало. Вооружившись железными лопатками, копали, каждый для себя, ямы четырехугольной формы. Время от времени лопатка натыкалась на интересный предмет, который вытаскивался его обладателем на свет и занимал свое место в кучке ранее зарегистрированных находок.

Копнув раз сто, Ситроэн остановился.

– Стоп! – скомандовал он.

Жоэль и Ноэль выпрямились.

– У меня зеленый, – сказал Ситроэн.

Он показал братьям маленький сверкающий шарик с изумрудным отливом.

– А у меня черный, – сказал Жоэль.

– А у меня золотой, – сказал Ноэль.

Они составили треугольник. Предусмотрительный Ситроэн соединил камешки соломинками. Затем каждый уселся у своей вершины треугольника и стал ждать.

Вдруг земля в середине треугольника провалилась. Из образовавшейся дыры показалась крохотная белая рука, за ней другая. Пальцы уцепились за края отверстия, и на поверхности появилась светлая фигурка сантиметров десяти ростом. Это была маленькая девочка с длинными белыми волосами. Дюймовочка послала каждому из тройняшек по воздушному поцелую и начала танцевать. Она покружилась несколько минут, не преступая границ треугольника. Потом внезапно остановилась, посмотрела на небо и ушла под землю так же быстро, как появилась. На месте трех самоцветов остались обычные маленькие камешки.

Ситроэн встал и раскидал соломинки.

– Мне надоело, – объявил он. – Поиграем во что-нибудь другое.

Жоэль и Ноэль вновь принялись копать.

– Я уверен, что мы еще много чего найдем, – сказал Ноэль.

При этих словах его лопатка наткнулась на что-то твердое.

– Какой здоровый, – удивился он.

– Покажи! – сказал Ситроэн.

Он лизнул красивый желтый камень с блестящими прожилками, чтобы проверить на вкус то, что показалось привлекательным на вид. Земля заскрипела на зубах. Было почти так же вкусно, как и красиво. В углублении камня прилепился маленький желтый слизняк. Ситроен посмотрел на него и пояснил:

– Это не тот. Ты, конечно, можешь его съесть, но это ничего не даст. Чтобы взлететь, нужен голубой.

– А бывают голубые? – спросил Ноэль.

– Да, – ответил Ситроэн.

Ноэль попробовал слизняка. Вполне съедобно. Уж во всяком случае лучше чернозема. Мягкий. И скользкий. В общем, хороший.

Тем временем Жоэль просунул черенок лопатки под тяжелый валун и приподнял его. Два черных слизняка.

Одного он протянул Ситроэну, который с интересом осмотрел добычу и тут же отдал ее Ноэлю. Второго Жоэль попробовал сам.

– Так себе, – сообщил он. – Как тапиока.

– Да, – подтвердил Ситроэн. – Но вот голубые – действительно вкусные. Как ананас.

– Правда? – спросил Жоэль.

– А потом раз – и полетел, – добавил Ноэль.

– Сразу не летают, – обрезал Ситроэн. – Сначала нужно поработать.

– Вот было бы здорово, – размечтался Ноэль, – сначала поработать, найти голубых и сразу же полететь!

– О! – воскликнул Жоэль, продолжавший все это время копать. – Я нашел красивое молодое зерно.

– Покажи, – сказал Ситроэн.

Зерно было огромное, величиной с грецкий орех.

– Нужно на него плюнуть пять раз, – сказал Ситроэн, – и оно прорастет.

– Точно? – спросил Жоэль.

– Точно, – ответил Ситроэн. – Но его нужно положить на влажный листок. Жоэль, принеси листок.

Из зерна выросло крохотное деревце с розовыми листочками. Между его звенящими серебряными ветвями порхали певчие птички. Самая крупная из них была не больше ногтя на мизинце Жоэля.

XI

347 июбря

– Шесть лет, три дня и два часа назад я приехал в это чертово место, чтобы похоронить себя заживо, – жаловался Жакмор своему отражению в зеркале.

Борода сохраняла среднюю длину.

XII

348 июбря

Жакмор уже собирался уходить, когда в коридоре появилась Клементина. В последнее время он ее почти не видел. В последние месяцы. Дни утекали так плавно и незаметно, что он терял им счет. Клементина его остановила.

– Куда это вы собрались?

– Как всегда, – ответил Жакмор. – К своему старому другу Сляве.

– Вы продолжаете его психоанализировать? – спросила она.

– Гм… да.

– Так долго?

– Я должен провести полный психоанализ.

– У вас, по-моему, голова распухла, – заметила Клементина.

Он немного отодвинулся назад, почувствовав в ее дыхании явный запах гнили.

– Возможно, – согласился психиатр. – Зато Слява становится все прозрачнее и прозрачнее, и это начинает меня беспокоить.

– Да уж, не радует, судя по вашему виду, – продолжала Клементина. – А ведь вы так долго искали подходящую кандидатуру!

– Все мои кандидатуры отпали одна за другой, – сказал Жакмор. – Так что пришлось довольствоваться Слявой. Но, смею вас заверить, содержимое этой черепной коробки ни одного реципиента не обрадует.

– Вам еще долго? – поинтересовалась Клементина.

– Что?

– Ваш психоанализ продвинулся далеко?

– Да, неблизко, – ответил Жакмор. – Вообще-то, я с беспокойством ожидаю того момента, когда смогу дойти до самых мельчайших деталей. Но все это неинтересно. А вы, что с вами сталось? Вас совсем не видно в столовой. Ни в обед, ни в ужин.

– Я ем в своей комнате, – с удовлетворением произнесла Клементина.

– Ах вот как? – отозвался Жакмор.

Он оглядел ее фигуру.

– Кажется, вам это пошло на пользу, – промолвил он.

– Теперь я ем только то, на что имею право, – сказала Клементина.

Жакмор отчаянно искал тему для разговора.

– А как настроение, хорошее? – невпопад спросил он.

– Даже не знаю. Так себе.

– А что такое?

– Честно говоря, я боюсь, – пояснила она.

– Чего именно?

– Я боюсь за детей. Постоянно. С ними может случиться невесть что. И я это себе представляю. Причем ничего сложного я не выдумываю; я не забиваю себе голову чем-то невозможным или несуразным; нет, но даже простого перечня того, что может с ними произойти, достаточно, чтобы свести меня с ума. И я не могу избавиться от этих мыслей. Разумеется, я даже и не думаю о том, что им угрожает вне сада; к счастью, они еще не выходят за его пределы. Пока я стараюсь не думать дальше ограды, у меня и без этого голова идет кругом.

– Но они ничем не рискуют, – сказал Жакмор. – Дети более или менее осознают, что для них хорошо, и почти никогда не ошибаются в своих поступках.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверен, – сказал Жакмор. – Иначе ни вы, ни я здесь сейчас не находились бы.

– Пожалуй, – согласилась Клементина. – Но эти дети так отличаются от других.

– Да, конечно.

– И я так их люблю. Я так их люблю, что передумала обо всем, что может с ними случиться в этом доме и в этом саду, и это начисто отбило у меня сон. Вы даже не можете себе представить, как все опасно. И какое это испытание для матери, которая любит своих детей так, как их люблю я. А в доме столько дел, и я не в состоянии все время за ними ходить и присматривать.

– А служанка?

– Она глупа, – сказала Клементина. – С ней они еще в большей опасности, чем без нее. Она ничего не чувствует, и я предпочитаю держать детей как можно дальше от нее. Она совершенно безынициативна. Вот как выйдут они со своими лопатками в сад, и начнут копать, и докопаются до нефтяной скважины, и нефть как брызнет и затопит их всех, а служанка и сделать ничего не сможет. Меня просто трясет от ужаса! Ах! Как я их люблю!

– Да, действительно, вы в своих предвидениях учитываете все, – отметил Жакмор.

– Меня волнует еще кое-что, – продолжала Клементина. – Их воспитание. Меня трясет от одной мысли, что они пойдут в деревенскую школу. И речи быть не может, чтобы они туда ходили одни. Но я не могу отправить их с этой девицей. С ними обязательно что-нибудь случится. Я поведу их сама; время от времени вы сможете меня подменять, если дадите слово, что будете очень внимательны. Нет, все-таки сопровождать их должна только я. Пока еще можно не задумываться всерьез об их учебе, они для этого слишком малы; мысль о том, что они выйдут за ограду сада, меня так пугает, что я еще не осознала опасность, которая в этом таится.

– Пригласите гувернера, – предложил Жакмор.

– Я об этом уже думала, – ответила Клементина, – но должна вам признаться: я ревнива. Это просто глупо, но я никогда не допущу, чтобы они привязались к кому-нибудь еще, кроме меня. Ведь если гувернер будет хорошим, они обязательно привяжутся к нему; если он будет плохим, то отдавать ему своих детей я не собираюсь. Да и вообще, я не очень доверяю школе, но, по крайней мере, там есть учитель; проблема же с гувернером мне представляется практически неразрешимой.

– Вот кюре – типичный гувернер… – вставил Жакмор.

– Я не очень религиозна, так чего ради мои дети должны быть религиозными?

– Думаю, что с этим кюре им бояться нечего, – возразил Жакмор. – У него довольно здравые представления о религии, и вероятность обращения детей в веру минимальна.

– Кюре утруждать себя не станет, – отрезала Клементина, – а вопрос остается открытым. Им придется ходить в деревню.

– Но в конце концов, – заметил Жакмор, – если так подумать, по этой дороге машины никогда не ходят. Даже если и ходят, то совсем редко.

– Вот именно, – подхватила Клементина. – Так редко, что теряешь бдительность, и если случайно проедет редкая машина, это будет еще опаснее. При одной мысли об этом меня бросает в дрожь.

– Вы рассуждаете, как святой Делли, – сказал Жакмор.

– Перестаньте издеваться, – осадила его Клементина. – Нет, в самом деле, я не вижу другого выхода: я сама буду сопровождать их туда и обратно. Что же вы хотите, если любишь детей, то приходится идти на какие-то жертвы.

– Вы жертвовали куда меньше, когда бросали их без полдника и уходили карабкаться по скалам, – ввернул Жакмор.

– Не помню, чтобы я это когда-либо делала, – возразила Клементина. – Но если и делала, то, значит, была нездорова. А вы могли бы об этом и не вспоминать. Это было еще при Ангеле, уже одно его присутствие выводило меня из себя. Но теперь все изменилось, и ответственность за их воспитание полностью лежит на мне.

– Вы не боитесь, что они станут слишком зависимыми от вас? – смущенно спросил психиатр.

– Что может быть естественней? Дети заменяют мне все, в них смысл всей моей жизни; и вполне естественно, что они привыкают полагаться на меня при любых обстоятельствах.

– Но несмотря на все, – сказал Жакмор, – мне кажется, вы преувеличиваете опасность… При желании вы будете видеть ее повсюду; ну вот, например… меня удивляет, что вы разрешаете им пользоваться туалетной бумагой; они могут поцарапаться, и кто знает, вдруг женщина, заворачивающая рулон, отравила свою семью мышьяком, предварительно взвесив точную дозу на первом попавшемся листе бумаги, этот лист пропитывается ядом и представляет большую опасность… при первом же прикосновении один из ваших мальчуганов падает без чувств… Вы бы еще им задницы вылизывали…

Она задумалась.

– А знаете, – протянула она, – животные проделывают это со своими детенышами… может быть, по-настоящему хорошая мать должна делать и это…

Жакмор посмотрел на нее.

– Я полагаю, что вы действительно их любите, – серьезно сказал он. – И если как следует подумать, то эта история с мышьяком представляется вполне вероятной.

– Это ужасно, – всхлипнула Клементина и разрыдалась. – Я не знаю, что делать… не знаю, что делать…

– Успокойтесь, – сказал Жакмор, – я вам помогу. Я только сейчас понял, насколько эта проблема сложна. Но все уладится. Поднимайтесь к себе и ложитесь.

Она направилась к лестнице.

«Вот это страсть», – сказал себе Жакмор, выходя на дорогу. Как ему хотелось бы ее испытать. Но пока оставалось лишь за ней наблюдать.

Между тем некая мысль не давала ему покоя, и как же ее сформулировать? Мысль неопределенная. Неопределенная мысль. В любом случае было бы интересно узнать, что об этом думают сами дети. Но время пока еще терпело.

XIII

7 окткабря

Они играли на лужайке под окнами материнской комнаты. Клементина все реже и реже разрешала им удаляться от дома. Вот и сейчас она не спускала с них глаз, следила за их жестами, угадывала выражение их лиц. Жоэль казался менее подвижным, чем обычно, вяло плелся, еле успевая за остальными. В какой-то момент он остановился, пощупал свои штанишки и растерянно посмотрел на братьев. Они принялись пританцовывать вокруг него, словно он сообщил им что-то очень смешное. Жоэль начал тереть кулаками глаза, было видно, что он заплакал.

Клементина выбежала из комнаты, спустилась по лестнице и в считаные секунды очутилась на лужайке.

– Что с тобой, моя радость?

– Живот болит! – плаксиво протянул Жоэль.

– Что ты ел, мой ангелочек? Эта идиотка опять тебя накормила какой-то гадостью?

Широко расставив ноги, Жоэль вбирал в себя живот и выпячивал попу.

– Я обкакался! – выкрикнул он и расплакался.

Ситроэн и Ноэль скорчили презрительные рожи.

– Молокосос! – процедил Ситроэн. – Он все еще делает в штаны.

– Молокосос! – повторил Ноэль.

– Что же вы?! – пристыдила их Клементина. – Будьте с ним поласковей! Он не виноват. Пойдем, мой хороший, я тебе надену чистые красивые штанишки и дам ложечку опиумного эликсира.

Ситроэн и Ноэль замерли от удивления и зависти.

Обласканный Жоэль поплелся за Клементиной.

– Ничего себе! – высказался Ситроэн. – Он делает в штаны, и ему еще дают умного ликсиру.

– Да, – согласился Ноэль. – Я тоже хочу.

– Я попробую какнуть, – сказал Ситроэн.

– Я тоже, – сказал Ноэль.

Они поднатужились, покраснели от напряжения, но ничего не получилось.

– Я не могу, – сказал Ситроэн. – Только чуть-чуть писнул.

– Ну и ладно, – сказал Ноэль. – Не будет нам ликсира. Зато спрячем медвежонка Жоэля.

– Вот это да! – произнес Ситроэн, удивившись необычному красноречию Ноэля. – Хорошая мысль, но нужно так спрятать, чтобы он не нашел.

Ноэль наморщил лоб. Он думал. В поисках удачной идеи посмотрел направо, налево. Ситроэн от брата не отставал, он лихорадочно подстегивал свои нейроны.

– Смотри! – воскликнул он. – Там!

«Там» оказалось пустым местом, где служанка сушила белье. У одного из белых столбов с натянутой железной проволокой стояла стремянка.

– Спрячем на дереве, – решил Ситроэн. – Возьмем стремянку Белянки. Быстро, пока Жоэль не вернулся!

Они рванули изо всех сил.

– Но, – прокричал на бегу Ноэль, – он тоже может ее взять…

– Нет, – ответил Ситроэн. – Вдвоем мы сможем оттащить стремянку, а он – в одиночку – не сможет.

– Думаешь? – спросил Ноэль.

– Сейчас увидишь, – сказал Ситроэн.

Они подбежали к стремянке. Она оказалась больше, чем они думали.

– Главное, не уронить ее, – сказал Ситроэн, – иначе потом не сможем ее поставить.

Шатаясь, они потащили лестницу.

– Ох, тяжелая! – выдохнул Ноэль через десять метров.

– Давай быстрее, – поторопил его Ситроэн. – Сейчас Белянка вернется.

XIV

– Вот! Теперь ты чистенький, – сказала Клементина и бросила в горшок комок ваты.

Подмытый Жоэль не оборачивался; мать продолжала стоять на коленях, у него за спиной. Помедлив, она нерешительно попросила: «Нагнись, моя радость».

Жоэль нагнулся, упираясь руками в колени. Она нежно взяла его за ягодицы, раздвинула их и начала лизать. Тщательно. Ответственно.

– Что ты делаешь, мама? – удивленно спросил Жоэль.

– Я тебя мою, мое сокровище, – ответила Клементина, прервав процесс. – Я хочу, чтобы ты был таким же чистым, как детеныш кошки или собаки.

В этом не было ничего унизительного. Наоборот, это казалось таким естественным. Какой же болван этот Жакмор! Ему этого не понять. Хотя это такой пустяк. По крайней мере, она будет уверена, что они ничего не подхватят. Поскольку она их любила, ничто из того, что она делала, не могло им навредить. Ничто. Если уж совсем начистоту, она должна была бы их полностью вылизывать, не подмывая до этого.

Она поднялась и стала задумчиво натягивать на Жоэля штаны. Открывались новые перспективы.

– Ступай к своим братьям, золотко мое, – сказала она.

Жоэль выбежал из комнаты. Спустившись по лестнице, он засунул палец в штаны, провел им между ягодиц, поскольку там было влажно. Пожал плечами.

Клементина медленно вернулась к себе в комнату. В конце концов, вкус был не из приятных. Сейчас самое время для кусочка бифштекса.

Вылизывать их полностью. Да.

Сколько раз она себе говорила, что оставлять их в ванной – в высшей степени опасно. Стоит только отвлечься. Повернуть голову, например, наклониться за мылом, выскользнувшим из рук и улетевшим на недосягаемое расстояние, чуть ли не за раковину. И в этот момент – сильно подскакивает давление в трубах, поскольку в резервуар неожиданно падает раскаленный метеорит, ему удается проскочить в главную трубу и не взорваться из-за сумасшедшей скорости; но, застряв в трубе, он начинает гнать нагревающуюся воду, и девятый вал (девятый вал, какое красивое сочетание!) стремительно несется по трубам, и воды прибывает все больше и больше, так что, наклонившись за мылом… Кстати, это настоящее преступление – продавать мыло такой формы: овальной, обтекаемой, которое может выскользнуть в два счета – раз, два – и улететь куда угодно и даже, плюхнувшись в воду, брызнуть каким-нибудь микробом в нос ребенку. Итак, вода все прибывает, уровень поднимается, дитя может испугаться, открыть рот, захлебнуться – возможно, насмерть – посиневшее личико – отсутствие воздуха в легких…

Она вытерла взмокший лоб и закрыла дверь буфета, так ничего оттуда и не взяв. В кровать, немедленно в кровать!

XV

Жоэль с обиженным видом подошел к братьям. Те, увлекшись раскопками, от комментариев воздержались.

– Думаешь, найдем еще один голубой? – спросил Ноэль у Ситроэна.

Заинтересованный Жоэль посмотрел на братьев.

– Нет, – ответил Ситроэн. – Я же тебе сказал, что они попадаются очень редко. Один на пятьсот миллионов.

– Шутишь, – отозвался Жоэль, яростно включаясь в работу.

– Жалко, что он его съел, – произнес Ситроэн. – Мы бы сейчас уже вовсю летали.

– К счастью, улетел его, а не мой, – добавил Ноэль. – Я бы так расстроился!

И он демонстративно обнял своего плюшевого медвежонка.

– Мой Дюмюзо, – ласково прошептал он.

Жоэль, потупив взор, продолжал копать; его лопатка упрямо вгрызалась в гравий.

Намек поразил его прямо в сердце. Где его медвежонок? Жоэль по-прежнему не поднимал головы, у него начало щипать в глазах.

– Он что, недоволен? – усмехнулся Ноэль.

– Вкусный был ликсир? – съязвил Ситроэн.

Жоэль не отвечал.

– От него до сих пор воняет, – сказал Ноэль. – Неудивительно, что его Пуарогаль улетел.

Жоэль продолжал молчать; если он ответит, то голос будет дрожать. Он едва различал лопатку, все плыло перед глазами, но он продолжал думать о камешках. И вдруг он забыл и о медвежонке, и о братьях, и обо всем, что его окружало.

В глубине вырытой канавки по одному из камешков карабкался восхитительный слизняк чистейшего голубого цвета. Затаив дыхание, Жоэль не спускал с него глаз. Он взял его дрожащими пальцами и незаметно поднес ко рту. Он почувствовал, как его обволокло, укутало пеленой ликования, сквозь которую почти не пробивались братские насмешки.

Он проглотил слизняка и встал.

– Я знаю, что вы его спрятали, – уверенно заявил он.

– Вот еще чего, – возмутился Ситроэн. – Он сам туда забрался, он не хотел оставаться с папочкой, от которого так воняет.

– Мне все равно, – сказал Жоэль. – Я его буду искать.

Он сразу же обнаружил лестницу, в нескольких метрах от нее – дерево, между ветвями которого уютно устроившийся Пуарогаль мирно беседовал с зеленым дятлом.

Теперь надо было взлететь. Жоэль решительно вытянул в стороны руки и взмахнул ими. Ситроэн не мог ошибаться.

Когда пятки Жоэля поднялись до уровня глаз Ноэля, последний схватил Ситроэна за руку.

– Он нашел голубого слизняка… – прошептал Ноэль.

– Ну, вот видишь, – отозвался Ситроэн. – Это доказывает, что я был прав.

Увидев поднимающегося в воздух Жоэля, зеленый дятел даже не пошевелился; мальчик удобно уселся рядом с медвежонком и окликнул братьев.

– Ну что, может, подниметесь? – насмешливо предложил он.

– Нет, – ответил Ситроэн. – Неинтересно.

– Нет, интересно, – сказал Жоэль. – Да? – спросил он у зеленого дятла.

– Это очень интересно, – подтвердил зеленый дятел. – Знаете, а в клумбе с ирисами их навалом.

– Ха! Я бы все равно их нашел, – заявил Ситроэн. – Да и обычных можно было бы покрасить голубой краской…

Он зашагал к клумбе ирисов, Ноэль – за ним. Жоэль, оставив Пуарогаля на дереве, бросился догонять братьев.

– Вот сейчас наедимся, – сказал он, подбегая. – И сможем очень высоко взлететь.

– Одного достаточно, – проронил Ситроэн.

Выйдя из дома, Клементина сразу же заметила стремянку. Она подбежала и осмотрела все вблизи. Дерево. А на дереве – вальяжно развалившийся Пуарогаль.

Схватившись за сердце, она понеслась по саду, пронзительно выкрикивая имена детей.

XVI

8 окткабря

– Я не собираюсь оспаривать ваше решение, – промолвил Жакмор. – Но не будем торопиться.

– Это единственный выход, – объявила Клементина. – Вопрос можно поставить как угодно и с любой стороны. Если бы не было этого дерева, ничего бы не случилось.

– А может, виновата стремянка? – заметил Жакмор.

– Конечно, служанка не должна была оставлять ее на виду, и растяпа будет наказана, как того заслуживает, но не в этом дело. Вы понимаете, что, не будь этого дерева, Ситроэн и Ноэль никогда бы не надумали закинуть так высоко медвежонка Жоэля? Причина происшедшего – в этом дереве. А представьте, что малыш мог даже попробовать на него залезть, чтобы снять игрушку.

– Между тем, – вставил Жакмор, – некоторые считают, что детям полезно лазать по деревьям.

– Но только не моим детям! – перебила его Клементина. – С деревьями может столько всего случиться. Никогда не знаешь. Термиты подтачивают корни, и деревья на вас падают, либо сухая ветка ломается, и вас оглушает, либо в дерево попадает молния, оно загорается, ветер раздувает огонь, доносит языки пламени до комнаты детей, и они сгорают живьем!.. Нет, оставлять деревья в саду слишком опасно. Поэтому я настоятельно вас прошу, если вы, разумеется, не против, оказать мне услугу: сходите в деревню и пригласите людей, которые бы спилили все деревья в саду. Они могли бы забрать себе половину, а другую я бы пустила на дрова.

– Каких людей? – спросил Жакмор.

– Ну, я не знаю, лесорубов, дровосеков… да, конечно дровосеков. Попросите, чтобы ко мне отправили несколько дровосеков. Неужели это так сложно?

– О! Нет, – ответил Жакмор. – Уже иду. Нельзя ничего упускать из виду.

Он встал. И пошел.

XVII

Пополудни заявились лесорубы. С жаровнями и большим количеством железных инструментов, игл, крючьев. Возвращающийся с прогулки Жакмор увидел их первым, остановился и пропустил вперед. Их было пятеро, не считая двух подмастерьев: один, лет десяти, щуплый, рахитичный; другой, постарше, с черной повязкой на левом глазу и комично вывернутой ногой.

Один из мужчин подал Жакмору знак, это с ним психиатр договаривался о стоимости работ. В итоге они согласились с предложением Клементины – половина дровосекам, половина на дрова. Распилка и укладка дров, не предусмотренные соглашением, должны были оплачиваться дополнительно.

У Жакмора защемило сердце. Не испытывая к деревьям никаких эмоций, как и подобает индивидууму, появившемуся на свет в зрелом возрасте и начисто лишенному воспоминаний, он высоко оценивал их вероятную функциональную красоту и объединяющее их свободолюбие. Будучи неспособным на комплименты или хвалебные оды в адрес насаждений, психиатр все же чувствовал себя достаточно уютно в их присутствии; ему нравились смущенные солнечные зайчики, прыгающие по лакированной листве, витиеватые пазлы тени и света на морщинистой коре, легкий живой шум ветвей и запах испарины на исходе жарких дней. Он любовался острыми язычками драконии, навитыми стволами толстых приземистых пальм, гладкими и сочными отростками эвкалиптов, похожих на слишком быстро выросших долговязых девиц, которые безвкусно украшают себя позеленевшими медными побрякушками и выливают себе на затылок весь флакон материнских духов. Он восхищался соснами, внешне непреклонными, но готовыми при первом же прикосновении извергнуть в потоке пахучей смолы долго сдерживаемое семя; он восторгался корявыми дубами, неповоротливыми, словно здоровые лохматые псы. Каждое растение было красиво по-своему. Каждое обладало собственным характером, привычками, маниями, но все вызывали одинаковую приязнь. И все же поразительная материнская любовь оправдывала необходимость жертвоприношения.

Работники остановились посреди лужайки и положили на землю инструменты. Двое взяли мотыги и принялись копать, в то время как подмастерья сгребали комья земли огромными лопатами – выше их собственного роста. Канава быстро углублялась. Жакмор с тревогой наблюдал за их работой. Подмастерья наваливали у края канавы кучи земли и энергично ее утрамбовывали, сбивая в плотное низкое заграждение.

Сочтя ров достаточно глубоким, рабочие прекратили копать и вылезли на поверхность. Двигались они медленно; бурые землистые одежды делали их похожими на жесткокрылых ископаемых, прячущих свои яйца. Взмокшие подмастерья продолжали выгребать землю и неистово, яростно ее утрамбовывать. Периодически каждый из них получал взбадривающую затрещину. Тем временем трое рабочих, удалившихся к ограде, вернулись с тачкой, в которой лежала груда бревен метровой длины. Они остановили тачку около канавы. Затем стали укладывать бревна на земляное основание, возведенное подмастерьями. Укладывать тщательно, плотно, подбивая кувалдой конец каждого бревна и укрепляя таким образом всю конструкцию. Когда строительство укрытия было завершено, они подобрали лопаты и принялись засыпать землей бревенчатый щит. Жакмор подозвал одного из подмастерьев, тот подошел.

– Что они делают? – спросил психиатр и, несмотря на все отвращение, пнул его под коленку.

– Укрытие, – выпалил подмастерье, прикрывая лицо, и убежал к своим товарищам.

Товарищи о нем не забыли, всыпали по первое число.

Солнца в тот день не было, свинцовое небо мерцало бледно и неприятно. Жакмора слегка лихорадило, но он хотел досмотреть до конца.

Укрытие казалось законченным. Один за другим рабочие забрались на накат, дошли до лесенки в конце траншеи. Настил выдерживал их вес. Подмастерья даже не пытались за ними идти, заранее зная результат подобной инициативы. Рабочие вылезли из траншеи. Выбрали из кучи инструментов иглы и крючья. Подмастерья суетились вокруг жаровен и изо всех сил раздували огонь. По команде начальника бригады они схватились за тяжелые раскаленные котлы и понесли их к первому дереву. Жакмор ощущал нарастающее беспокойство. Все это напомнило ему распятие распутного жеребца.

У подножия десятиметровой финиковой пальмы поставили первую жаровню, и каждый засунул в нее свой инструмент. Вторая была установлена около соседнего эвкалипта. Подмастерья бросились раздувать огонь, подпрыгивая на огромных кузнечных мехах. В это время бригадир осторожно прикладывал ухо к стволу финиковой пальмы. Внезапно он замер и сделал на коре красную отметку. Один из дровосеков, по виду самый сильный, вытащил из жаровни докрасна раскаленный дымящийся крюк – точнее, железный гарпун – с острым наконечником и зубьями. Он отошел, уверенно отвел руку назад, разбежался и вонзил гарпун в гладкий ствол, точно в сердцевину красной отметки. Подмастерья уже успели оттащить жаровни, а другой дровосек – поразить эвкалипт. Затем все бросились наутек, добежали до укрытия и спрятались. Подмастерья жались у входа, рядом с жаровнями.

Листья пальмы задрожали, сначала незаметно, потом все сильнее. Жакмор стиснул зубы. Раздался жалобный крик, такой пронзительный и резкий, что психиатр заткнул уши. Ствол пальмы закачался, и при каждом наклоне крики учащались. Земля у подножия пальмы раскололась и разверзлась. Невыносимый сверлящий звук раздирал уши, разносился по всему саду и, казалось, отражался от низкого облачного свода. Внезапно длинный выгнутый ствол вырвало с корнями из почвы и понесло в сторону укрытия. Не переставая пронзительно кричать, пальма закружилась, заметалась по лужайке, неуклонно приближаясь к укрытию. Несколько секунд спустя Жакмор почувствовал, как земля вздрогнула во второй раз. Упал эвкалипт. Он не кричал; он пыхтел, как безумный кузнечный мех, и его серебристые ветви, выкручиваясь, обнимали ствол, корни глубоко загребали землю, пытаясь дотянуться до укрытия. Пальма уже добралась до настила и истерично билась о него всем телом; но силы убывали, ритм замедлялся… Первым поник более хрупкий эвкалипт, какое-то время его узкие листья еще шевелились. Рабочие вышли из укрытия. Пальма дернулась из последних сил, стараясь зацепить ближайшего рабочего, но тот ловко увернулся и сильно ударил ее топором. Все затихло. Лишь иногда судорога пробегала по серому телу. А дровосеки, не теряя времени даром, уже занимались соседними деревьями.

Жакмор, казалось, врос в землю; в голове шумело и звенело, он, не отрываясь, смотрел на побоище. Увидев, как гарпун вонзается в нежную древесную плоть, он больше не мог сдерживаться. Он развернулся и побежал к скале. Он все бежал и бежал, воздух вокруг него сотрясался от взрывов гнева и боли.

XVIII

11 окткабря

Теперь, кроме тишины, не было больше ничего. Все деревья лежали на лужайке, корнями кверху, а земля, вся в огромных дырках, казалось, пережила бомбежку изнутри. Огромные лопнувшие гнойники, пустые, сухие, печальные. Рабочие ушли обратно в деревню, а подмастерья остались распиливать трупы на бревна и убирать следы бойни.

Жакмор осматривал поле боя. Уцелело лишь несколько кустов и низких клумб. Не было больше ничего между его глазами и небом, странно голым и внезапно лишенным теней. Справа доносился скрежет садового ножа. Прошел подмастерье помоложе, волоча по земле длинную двуручную пилу.

Жакмор вздохнул и зашел в дом. Поднявшись на второй этаж, он свернул в детскую. Клементина вязала. В глубине комнаты Ноэль, Жоэль и Ситроэн рассматривали книжки с картинками и сосали леденцы. Пакет с леденцами лежал на равном расстоянии от каждого.

Жакмор вошел.

– Все, – сказал он. – Спилены насмерть.

– А! Тем лучше, – отозвалась Клементина. – Так мне будет намного спокойнее.

– Вы уже так много связали? – удивился Жакмор. – Несмотря на этот шум?

– Я даже не обратила внимания. По-моему, деревья и должны падать с шумом.

– Разумеется… – согласился Жакмор.

Он посмотрел на детей.

– Вы по-прежнему не разрешаете им выходить? Они уже три дня сидят дома. Им ведь больше ничего не грозит!

– А дровосеки больше не работают? – спросила Клементина.

– Им осталось лишь распилить деревья, – сказал Жакмор. – Но, если вы боитесь за детей, я могу за ними присмотреть. По-моему, им нужно подышать воздухом.

– Ой! Да! – воскликнул Ситроэн. – Мы пойдем с тобой гулять!

– Пойдем! – повторил Ноэль.

– Будьте очень внимательны! – предупредила его Клементина. – Ни на секунду не теряйте их из виду. Если вы не будете за ними присматривать, я умру от беспокойства.

Жакмор вышел из комнаты, тройняшки прыгали вокруг него. Вчетвером, они кубарем скатились по лестнице.

– Смотрите, чтобы они не провалились в дыры! – все еще кричала Клементина. – И чтобы они не играли с инструментом.

– Хорошо! Хорошо! – отозвался Жакмор между двумя этажами.

Выскочив в сад, Ноэль и Жоэль помчались туда, откуда доносился скрежет садового ножа. За ними, не торопясь, шли Жакмор и Ситроэн.

Подмастерье помоложе, тот, которому на вид было лет десять, обрубал сосновые ветки. Кривой стальной клинок поднимался и опускался, при каждом ударе вылетали тонкие щепки, и воздух кричал от запаха смолы. Жоэль выбрал удобное место для обозрения и зачарованно застыл. Ноэль остановился поодаль.

– Как тебя зовут? – спросил Ноэль, немного погодя.

Подмастерье поднял к ним изможденное лицо.

– Не знаю, – промолвил он. – Может быть, Жан.

– Жан! – повторил Ноэль.

– А меня зовут Жоэль, – представился Жоэль, – а моего брата – Ноэль.

Жан не ответил. Нож опускался и поднимался в прежнем унылом ритме.

– Что ты делаешь, Жан? – спросил подоспевший Ситроэн.

– Вот, – объяснил Жан.

Ноэль подобрал щепку и понюхал ее.

– Это должно быть интересно, – предположил он. – Ты всегда это делаешь?

– Нет, – ответил Жан.

– Смотри, – сказал Ситроэн. – Так далеко плюнуть сможешь?

Жан нехотя посмотрел. Метр пятьдесят. Он тоже плюнул: в два раза дальше.

– Ух ты! – воскликнул Ноэль.

Ситроэн не скрывал своего восхищения.

– Ты плюешь очень далеко, – почтительно заметил он.

– Мой брат плюет раза в четыре дальше, – сообщил Жан.

В деревне его не баловали подобным вниманием, и он старался обратить эту смутившую его похвалу на кого-нибудь более достойного.

– Ну, – подытожил Ситроэн, – значит, он тоже должен плевать невероятно далеко!

Ветка держалась на нескольких волоконцах. При очередном ударе она повисла, эластичные волокна сжались, ветку подбросило и откинуло в сторону. Жан отодвинул ее рукой.

– Осторожно! – сказал он.

– Ты сильный! – заметил Ноэль.

– О, это еще что! – отозвался Жан. – Мой брат намного сильнее меня.

И все же к следующей ветке он приступил с большим воодушевлением, из-под ножа вылетали огромные щепки.

– Смотри, – сказал Ситроэн Жоэлю.

– Он ее разрубил почти с первого раза, – добавил Ноэль.

– Да, – сказал Ситроэн.

– Почти, – уточнил Ноэль. – И все-таки не совсем с первого раза.

– Если бы я захотел, я бы смог отсечь ее одним ударом, – сказал Жан.

– Охотно верю, – произнес Ситроэн. – А ты когда-нибудь рубил дерево одним ударом?

– Мой брат – да, – сказал Жан. – Настоящее дерево.

Он становился все более оживленным.

– Ты живешь в деревне? – спросил Ситроэн.

– Да, – ответил Жан.

– У нас есть сад, – сказал Ситроэн. – Здесь так забавно. А в деревне есть еще такие же сильные мальчики, как ты?

Жан замялся в нерешительности, но все же сказал правду:

– Да! И немало.

– Тебе девять лет уже исполнилось?

– Десять, – уточнил Жан.

– А как ты думаешь, я смог бы рубить деревья, если бы мне было десять лет? – спросил Ситроэн.

– Не знаю, – ответил Жан. – Без сноровки нелегко.

– Можно я его подержу? – попросил Ситроэн.

– Что? – переспросил Жан. – Мой нож?

– Да, твой нож, – повторил Ситроэн, упиваясь звучанием нового слова.

– Попробуй, – великодушно разрешил Жан. – Но смотри, он тяжелый.

Ситроэн с благоговением взял нож. Воспользовавшись наступившей паузой, Жан смачно поплевал на свои ладони. Увидев это, Ситроэн с некоторой брезгливостью отдал ему нож.

– А зачем ты плюешь на ладони? – спросил Ноэль.

– Все мужики так делают, – объяснил Жан. – От этого руки твердеют.

– Как ты думаешь, мои руки тоже станут твердыми? – спросил Ситроэн. – Может быть, такими же твердыми, как дерево!

– Не знаю, – ответил Жан.

Он снова принялся за работу.

– Ты никогда не искал в своем саду склизняков? – спросил Ситроэн.

Жан задумался, шмыгнул носом и выстрелил здоровой зеленой соплей на более чем значительное расстояние.

– Ого! – воскликнул Ноэль. – Ты видел?

– Да, – ответил Ситроэн.

Заинтересовавшись, они сели на землю.

– Мой брат как-то копал землю и нашел кость мертвеца, – начал рассказывать Жан.

Они слушали его, но уже без особого интереса. Жакмор стоял рядом и разглядывал странный квартет. Психиатр был несколько озадачен.

XIX

27 окткабря

Он проснулся внезапно. В дверь стучали. Он еще не успел ответить, как Клементина уже входила в комнату.

– Здравствуйте, – сказала она с отсутствующим видом.

Похоже, она была в полном смятении.

– Что случилось? – спросил заинтригованный Жакмор.

– Ничего! – ответила Клементина. – Это так глупо. Мне приснился страшный сон.

– Опять несчастный случай?

– Нет. Они выходили из сада. Это становится навязчивой идеей.

– Ложитесь спать, – посоветовал Жакмор, садясь на кровать. – Я попробую что-нибудь сделать.

– Что?

– Не беспокойтесь.

Она понемногу приходила в себя.

– Вы хотите сказать, что можете что-то сделать для их безопасности?

– Да, – сказал Жакмор.

Все та же неясная мысль. Но на этот раз она подводила его к конкретному действию.

– Ложитесь спать, – повторил он. – Мне нужно одеться. Хочу кое-что проверить, потом я зайду к вам. Они уже встали?

– Они в саду, – ответила Клементина.

Она вышла и закрыла дверь.

XX

– Не так, – сказал Ситроэн. – Вот как надо.

Он лег плашмя на траву и, едва шевеля руками и ногами, оторвался от земли сантиметров на тридцать. Потом пролетел вперед и сделал безукоризненную мертвую петлю.

– Только невысоко, – предупредил его Ноэль. – Не поднимайся над клумбой. А то увидят.

Следующим был Жоэль, он взлетел, но на вершине петли завис и быстро спустился.

– Идут! – прошептал он низким голосом.

– Кто? – спросил Ситроэн.

– Дядя Жакмор.

– Мы играли в камни, – предупредил Ситроэн.

Они уселись в кружок и взяли в руки лопатки. Через несколько минут, как и следовало, появился Жакмор.

– Здравствуй, дядя Жакмор, – сказал Ситроэн.

– Здравствуй, – повторил Жоэль.

– Здравствуй, – подхватил Ноэль. – Посиди с нами.

– Я пришел с вами поболтать, – начал Жакмор, опускаясь на землю.

– Что же тебе рассказать? – спросил Ситроэн.

– Бог ты мой, да что угодно. Чем вы занимаетесь, например?

– Ищем камни, – ответил Ситроэн.

– Наверное, очень интересно, – предположил Жакмор.

– Очень интересно, – подтвердил Ноэль. – Мы играем в это каждый день.

– Когда я вчера шел в деревню, на дороге было много красивых камней, – сообщил Жакмор, – но я, конечно, не мог вам их принести.

– Ну, ничего, – успокоил его Жоэль, – здесь их вдоволь.

– Да, правда, – признал Жакмор.

Возникла пауза.

– На дороге много чего есть, – простодушно заметил Жакмор.

– Да, – ответил Ситроэн. – Да и везде много чего есть. Через решетку видно. Дорога просматривается до самого поворота.

– Смотри-ка! Ну а за поворотом?

– Ну-у… – протянул Ситроэн. – За поворотом должно быть то же самое.

– А еще дальше деревня, – сообщил Жакмор.

– А в ней такие мальчики, как Жан, – добавил Ситроэн.

– Да.

– Он плюет себе на ладони, – вспомнил Ситроэн и брезгливо поморщился.

– Он работает, – сказал Жакмор.

– Все, кто работают, плюют себе на ладони?

– А как же, – ответил Жакмор. – Это для того, чтобы руки не отсохли.

– А деревенские мальчики играют? – спросил Жоэль.

– Когда у них есть время на игры, они играют все вместе. Но чаще всего они работают, а если не работают, то их бьют.

– Мы все время играем вместе, – произнес Ситроэн.

– А еще там есть месса, – продолжал Жакмор.

– А что такое «месса»? – поинтересовался Ноэль.

– Ну, это когда куча народу набивается в зал, такой большой зал, а потом выходит господин кюре в красивых расшитых одеждах, и он говорит с людьми, и они кидают ему в морду булыжники.

– Ты произносишь нехорошие слова, – заметил Жоэль.

– И это все? – спросил Ситроэн.

– Когда как, – продолжал рассказывать Жакмор. – Например, вчера кюре подготовил очень хороший спектакль. Он дрался с ризничим прямо на сцене, в боксерских перчатках; они лупили друг друга, а в конце начали драться все присутствующие.

– И ты тоже?

– Конечно.

– А что такое «сцена»? – спросил Жоэль.

– Это часть пола, но поднятая повыше, чтобы всем было видно. А люди сидят на стульях вокруг.

Ситроэн задумался.

– А кроме драки, в деревне чем-нибудь еще занимаются? – заинтересованно спросил он.

Жакмор неуверенно помялся.

– Мм, нет, в общем-то, – ответил он.

– Тогда, – заключил Ситроэн, – я считаю, что в саду лучше.

У Жакмора отпали все сомнения.

– Итак, – сказал он, – выходить на волю вам не хочется?

– Совершенно, – ответил Ситроэн. – Мы и так на воле. А потом нам не до драк. Есть дела поважнее.

– А именно? – спросил Жакмор.

– Ну…

Ситроэн посмотрел на братьев.

– Камни искать, – промолвил он.

И они снова принялись копать, явно показывая Жакмору, что его присутствие их несколько стесняет. Жакмор встал.

– А вам не жалко, что деревьев больше нет? – спросил он перед тем, как уйти.

– О! Было красиво, но ничего, новые вырастут, – отозвался Ситроэн.

– Да, но где теперь лазать?

Ситроэн промолчал. Ноэль ответил за него.

– Лазать по деревьям, – заявил он, – в нашем возрасте уже неинтересно.

Смешавшись, Жакмор удалился. Если бы он обернулся, то увидел бы, как три маленькие фигурки взмыли в небо и спрятались за облаком, чтобы вволю посмеяться над его бестолковыми вопросами. Ох уж эти взрослые!

XXI

28 окткабря

Низко склонив голову, сгорбленный Жакмор широко шагал по дороге. Борода остро топорщилась. От былой прозрачности не осталось и следа, и вследствие этого он чувствовал себя чрезмерно телесным. Психоанализ продвигался, сеансы учащались; еще чуть-чуть, и психосеансировать будет нечего. Предавался Жакмор суете, спрашивая себя: «Как закончить это все? Что ни делай, что ни говори, как ни дави на Сляву, все равно снискать, в психическом смысле, больше ничего не удастся». Живым он ощущал лишь свой личный опыт, живыми – лишь свои собственные воспоминания. Слявины не усваивались. По крайней мере, не все.

«Подумаешь! Подумаешь! – твердил он себе. – Прекрасна и свежа природа, хотя година на закате. О, месяц окткабрь, который я предпочитаю погодам морских омываний, месяц окткабрь, пахучий и спелый, с черными, жесткими листьями и колючей проволокой красных шипов; твои облака, что егозят и тонко провисают по краям неба, твое жнивье цвета старого меда и все остальное, и до чего же все это красиво, земля мягкая, бурая, теплая, чего беспокоиться? Какая глупость, все утрамбуется очень быстро. Ах! Как томительна дорога!»

В этот момент психиатр закатил кверху глаза, хотя слышал ушами: это чемодайки улетали в жаркие небось страны. Любопытна сия привычка брать аккорд: птицы впереди стаи держали тонику, в середине – тянули септиму, остальные делили доминанту и субдоминанту, а некоторые пускались в более утонченные, то бишь еле слышные оттенки. Все начинали и заканчивали одновременно, хотя и с неравномерными интервалами.

«Повадки чемодаек, – думал Жакмор. – Кто их изучит? Кто сможет их описать? Нужна толстая книга, отпечатанная на мелованной бумаге, иллюстрированная цветными офортами, рожденными плодотворным резцом наших лучших анималистов. Чемодайки, чемодайки, кому познать ваши повадки? Но увы, кому довелось поймать хотя бы одну, цвета сажи, с красной грудкой, сверкающую лунным глазом и попискивающую, словно маленькая мышь? Вы, чемодайки, что умираете, как только на ваши воздушные перья опускается самая нежная рука, вы, что умираете по малейшему поводу, когда на вас смотрят слишком долго, когда смеются, вас разглядывая, когда к вам поворачиваются спиной, когда снимают шляпу, когда ночь заставляет себя ждать, когда вечер наступает слишком рано. Хрупкие и нежные чемодайки, чье сердце занимает все внутреннее пространство, заполненное у другой живности куда более прозаическими органами.

Может быть, другие видят чемодаек не так, как вижу их я, – говорил себе Жакмор, – а может быть, я вижу их не совсем так, как об этом рассказываю, но в любом случае несомненно одно: даже если чемодаек не видишь, нужно делать вид. Впрочем, они настолько заметны, что просто смешно их не замечать.

Я все хуже и хуже различаю дорогу, это факт. Потому что я знаю ее слишком хорошо. Однако мы считаем красивым именно то, что нам – утверждают все – привычно. Только не я вроде бы. Или, может быть, потому, что эта привычность позволяет мне видеть вместо этого что-то другое? Например, чемодаек. Итак, сформулируем определение правильно: мы считаем красивым то, что нам достаточно безразлично, дабы иметь возможность видеть то, что мы хотим иметь вместо. Быть может, я зря употребил первое лицо во множественном числе. Употребим его в единственном: я считаю… (см. выше).

Хи-хи, – усмехнулся себе в лицо Жакмор, – вот он я – внезапно и престранно глубокий и рафинированный. И кто бы поверил, а, кто бы поверил?! Ко всему прочему, это последнее определение свидетельствует о моем больше чем незаурядном здравомыслии. А что может быть поэтичнее, чем здравомыслие?»

Чемодайки летели и пролетали, меняя курс в самый неожиданный момент, выписывая в небе грациозные фигуры, среди которых – спасибо длительной стойкости изображения, отпечатанного на сетчатке глаза, – различался трифоль Декарта, а также ряд других причудливых криволинейностей, включая душевно нарисованную дугу под названием «кардиоида».

Жакмор продолжал следить за чемодайками. Они летели все выше и выше, поднимались широкими спиралями так далеко, что начали терять различимые контуры. Теперь они были всего лишь капризно разбросанными черными точками, одушевленными единой общей жизнью. Каждый раз, когда они пролетали перед солнцем, ослепленный психиатр щурил глаза.

Вдруг со стороны моря он заметил трех птиц покрупнее; они летели с такой скоростью, что он не смог определить их породу. Прикрыв глаза рукой, он вглядывался в неясные очертания. Но летящие существа пропали. Через какое-то время они вынырнули из-за далекого скалистого выступа, описали уверенную кривую и взмыли вверх, поочередно и все с той же сумасшедшей скоростью. Они, должно быть, так быстро махали крыльями, что психиатр их совсем не различал – он видел три почти одинаково вытянутых, веретенообразных силуэта.

Три птицы спикировали на стайку чемодаек. Жакмор остановился и снова посмотрел наверх. У него учащенно забилось сердце – волнение, которое он не мог никак объяснить. Может быть, страх за жизнь чемодаек; может быть, восхищение от легкости и грациозности трех существ; может быть, впечатление от согласованности, синхронности их движений.

Они летели вверх по несуществующему воздушному склону невероятной крутизны, и от этой скорости захватывало дух. «Ласточкам за ними не угнаться, – подумал Жакмор. – Это, наверное, довольно большие птицы». Приблизительность расстояния, с которого он заметил их в первый раз, не позволяла оценить, даже примерно, их размеры, но они выделялись на светлом фоне значительно четче, нежели почти достигшие к этому времени предела видимости чемодайки, – булавочные головки на сером небесном бархате.

XXII

«Дни укорачиваются, – говорила себе Клементина. – Дни укорачиваются, вот и зима на носу, а за ней и весна норовит. В это время года появляется бесчисленное множество опасностей, новых опасностей, о которых с ужасом думаешь еще летом, но которые конкретизируются, принимая четкие очертания, только сейчас, когда дни укорачиваются, листья опадают, а земля начинает пахнуть теплой мокрой псиной. Ноябраль, холодный месяц, моросящий. Дождь может причинить целую кучу неприятностей, причем в разных местах одновременно. Он может размыть посевные угодья, затопить овражье, ввести в раж воронье. Внезапно может ударить мороз, прямо по Ситроэну, и он заболеет двусторонней бронхопневмонией, и вот он кашляет и харкает кровью, и обеспокоенная мать у его изголовья склоняется над осунувшимся личиком, которое внушает щемящую жалость, а остальные дети без присмотра, пользуются удобным моментом и выходят без сапог и простужаются в свою очередь, каждый подхватывает какую-нибудь болезнь, но уже другую, невозможно лечить всех троих сразу, начинается беготня из комнаты в комнату, ноги стираются до мозолей, нет, до костей, и на культяпках, на культяпках, из которых на холодный пол сочится кровь, продолжается метание от кровати к кровати с подносом и лекарствами; а микробы из трех изолированных комнат летают по всему дому и объединяются, и из их тройственного соединения рождается гнуснейший гибридище, чудовищный уже не микробище, а макробище, различимый невооруженным глазом, который обладает редкой способностью провоцировать увеличение всей одряхлевшей цепочки страшно размякших лимфатических желез внутри суставов неподвижных детей, и вот разбухшие железы лопаются, и микробы расползаются по всему телу, да, вот, вот что может принести с собой дождь, серый дождь окткабря заодно с ветром ноябраля. Ах! Теперь ветер уже не сможет ломать на деревьях тяжелые ветви и швырять их на головы безвинных детей. Но зато в отместку ветер раскачивает море своими резкими порывами, и вот, прилив, прибой, намокшую скалу окатывают волны, на гребень одной из них взлетает какой-нибудь микроорганизм, крохотная ракушка. Жоэль смотрит на волны, и (нет, ничего, лишь прикосновение!) ракушка попадает ему в глаз. Как попала, так и выпала, он трет глаз рукавом, у него ничего нет, ничего, кроме едва заметной царапинки; и с каждым днем ссадина растягивается, и глаз Жоэля, о господи, этот глаз становится похожим на зерницу ока в разваренном белке – как у стариков, которые слишком часто смотрели на огонь. Другой глаз, также пораженный скрытой хворобой, тускло отражает далекое небо; господи, Жоэль ослеп… а волны все окатывают скалу, они поднимаются все выше, и земля, подобно сахару, намокает от их пенистой накипи и, подобно сахару, тает, тает, и растворяется, и растекается липким сиропом, растаявшая земля затягивает Ситроэна и Ноэля, о господи, и их легкие детские тела несколько секунд плывут на поверхности почерневшего потока, а потом погружаются в него, и земля – ах! – земля забивает им рты; кричите, кричите же, чтобы кто-нибудь услышал, чтобы кто-нибудь пришел на помощь!»

Весь дом содрогнулся от воплей Клементины. Но никто не отозвался; она слетела по лестнице вниз, вылетела в сад, рыдая и истошно призывая детей. Безмолвствовал серый бледный туман, и что-то шептали далекие волны. Теряя рассудок, она добежала до скалы. Потом подумала, что они спят, и повернула к дому, но на полпути передумала и свернула к колодцу, чтобы проверить, не сдвинута ли тяжелая дубовая крышка. Шатаясь, задыхаясь, она добежала до дома, поднялась по лестнице, обошла все комнаты, чердак, подвал. Вышла в сад, продолжая звать – от волнения голос сбивался на хрип, – и, интуитивно угадав направление, бросилась к ограде. Калитка была открыта. Она выскочила на дорогу. Метрах в пятидесяти от дома она увидела фигуру Жакмора, возвращающегося из деревни. Он шел неторопливо, запрокинув голову, полностью отдавшись рассматриванию птиц.

Она схватила его за лацканы пиджака:

– Где они? Где они?

Жакмор вздрогнул от неожиданности.

– Кто? – спросил он, стараясь сфокусироваться на Клементине.

От сверкающих взоров у психиатра рябило в глазах.

– Дети! Калитка открыта! Кто ее открыл? Они ушли!

– Да нет же, они никуда не уходили, – успокоил ее Жакмор. – Калитку открыл я, когда выходил. Если бы они ушли, я бы их увидел.

– Это вы! – задыхаясь, крикнула Клементина. – Несчастные дети! Из-за вас они потерялись!

– Да что им эта калитка?! – сказал Жакмор. – Спросите у них сами, им совершенно не хочется выходить из сада.

– Это они вам так сказали! Будьте уверены, мои дети достаточно умны для того, чтобы обвести вас вокруг пальца! Давайте! Быстрее!

– Вы везде посмотрели? – спросил Жакмор, ухватив ее за рукав.

Впечатление, которое производила на него Клементина, усиливалось с каждой минутой.

– Везде! – всхлипнула Клементина. – Даже в колодце.

– Ну и дела-а! – протянул Жакмор.

Машинально он в последний раз поднял глаза. Три черные птицы перестали играть с чемодайками и начали резко снижаться. У него вдруг мелькнула правильная мысль. Но он тут же ее отбросил – глупые фантазии, безумные идеи; где же они могут быть?

И все-таки он продолжал следить за птицами, еще секунда, и они скрылись за скалой.

– Вы везде посмотрели? – переспросил Жакмор.

Он бросился к дому. Клементина закрыла калитку и, задыхаясь, побежала за ним. Ворвавшись в дом, они увидели спускающегося по лестнице Ситроэна. Клементина накинулась на него, как дикая кошка. Жакмор, слегка расчувствовавшись, незаметно наблюдал за ней. Клементина что-то бессвязно лепетала, спрашивала, осыпала ребенка поцелуями.

– Я был на чердаке вместе с Жоэлем и Ноэлем, – объяснил мальчик, вырвавшись из ее объятий. – Мы смотрели старые книги.

На лестнице появились Ноэль и Жоэль. Их щеки раскраснелись – кровь с молоком, – от них веяло чем-то свежим, живым. Запах свободы? Ноэль засунул поглубже выглядывающий из кармана кусок облака; Жоэль улыбнулся, заметив оплошность брата.

До самого вечера она не отходила от них ни на шаг, балуя, лаская, обливая слезами, как будто они вырвались из пасти молоха. Она уложила их спать, поправила одеяла и вышла только тогда, когда они заснули. После этого она поднялась на третий этаж и постучалась к Жакмору. Она говорила минут пятнадцать. Он отзывчиво поддакивал. Когда она вышла из его комнаты, завел будильник. Завтра, на заре, он пойдет в деревню за рабочими.

XXIII

67 новраля

– Хочешь посмотреть? – предложил Ситроэн.

Он первым отреагировал на шум, который доносился со стороны ограды.

– Я не могу, – ответил Жоэль. – Мама будет недовольна и опять расплачется.

– Да ничего страшного, – убеждал брата Ситроэн.

– Ничего, как же! Когда она плачет, – сказал Жоэль, – она начинает целовать и прижимается мокрым лицом. Это так противно. Душно.

– А мне все равно, – заявил Ноэль.

– Ну что она может сделать? – не отступался Ситроэн.

– Я не хочу ее расстраивать, – ответил Жоэль.

– Это ее совершенно не расстраивает, – сказал Ситроэн. – Ей нравится плакать, а потом обнимать нас и целовать.

Обнявшись, Ноэль и Ситроэн пошли в сторону ограды. Жоэль посмотрел им вслед. Клементина запрещала приближаться к рабочим во время работы. Да. Но обычно в этот час она суетится на кухне, и звон кастрюль и сковородок мешает ей прислушиваться ко всему остальному; и потом, что в этом плохого – сходить посмотреть на рабочих, он даже разговаривать с ними не будет.

А Ноэль и Ситроэн, что они задумали?

Вслед за братьями Жоэль решил пробежаться – ради разнообразия – по земле; он рванул так быстро, что на повороте аллеи оступился на щебенке и чуть не упал. Он удержался и снова побежал. Хохоча во все горло. Ну вот, он уже разучился держаться на ногах.

Ситроэн и Ноэль стояли рядышком и удивленно разводили руками, а там, где в метре от них должна была находиться ограда сада и высокая золотая решетка, зияла пустота.

– Где она? – спросил Ноэль. – Где стена?

– Не знаю, – прошептал Ситроэн.

Ничего. Абсолютная пустота. Полное отсутствие, внезапное и резкое, как будто отсеченное ударом бритвы. Небо начиналось намного выше. Заинтригованный Жоэль подошел к Ноэлю.

– Что случилось? – спросил он. – Рабочие унесли старую стену?

– Наверняка, – сказал Ноэль.

– Ничего не осталось, – промолвил Жоэль.

– Что же это они сделали? – удивился Ситроэн. – Что же это такое? Ни цветное. Ни белое. Ни черное. Из чего это сделано?

Он сделал шаг вперед.

– Не трогай, – удержал его Ноэль. – Не трогай, Ситроэн.

Ситроэн вытянул вперед руку, но все-таки остановился в нерешительности на краю пустоты.

– Я боюсь, – признался он.

– Там, где раньше была решетка, ничего нет, – сказал Жоэль. – Раньше виднелась дорога и уголочек поля, помнишь? Теперь – ничего.

– Как будто смотришь с закрытыми глазами, – сказал Ситроэн. – А глаза открыты, но, кроме сада, больше ничего не видишь.

– Как если бы сад был нашими глазами, а это – нашими веками, – сказал Ноэль. – Это ни черное и ни белое, ни цветное, никакое. Ничто. Это ничтовая стена.

– Да, – произнес Ситроэн, – так оно и есть. Она сказала рабочим построить ничтовую стену, чтобы мы не вздумали выйти из сада. Получается, все, что вне сада, – ничто, и нам туда хода нет.

– Но неужели ничего другого нет? – поразился Ноэль. – Только небо?

– Нам и этого достаточно, – изрек Ситроэн.

– Я не думал, что они уже закончили, – сказал Жоэль. – Было слышно, как они стучали молотками и разговаривали. Я думал, что мы увидим, как они работают. Мне все это не нравится. Я пойду к маме.

– Может быть, они не успели закончить всю стену? – предположил Ноэль.

– Пойдем посмотрим, – предложил Ситроэн.

Бросив брата, они полетели над тропой, которая вилась вдоль стены, еще когда стена существовала, над тропой, ставшей отныне границей их нового урезанного мирка. Летели они очень быстро, почти цепляясь за землю, ловко увиливая от низких ветвей.

Когда они долетели до площадки напротив скалы, Ситроэн резко затормозил. Они очутились прямо перед куском старой стены, с ее камнями и лианами, с нахлобученной на вершину зеленой растительной короной, осыпанной красочными насекомыми.

– Стена! – вырвалось у Ситроэна.

– О! – крикнул Ноэль. – Смотри! Верхушки уже не видно!

Стена медленно исчезала, будто уходила под воздух.

– Они разбирают ее сверху, – сказал Ситроэн. – От нее остался последний кусок. Мы ее больше никогда не увидим.

– А можно еще обойти с другой стороны, – сказал Ноэль.

– Ну, – фыркнул Ситроэн, – чего там смотреть? Все равно нам с птицами теперь веселее.

Ноэль замолчал. Он был полностью согласен, добавить было нечего. Теперь в пустоту погружалась нижняя часть стены. Они услышали команды бригадира; застучали молотки, затем воцарилась ватная тишина.

Раздались торопливые шаги. Ситроэн обернулся. Клементина. За ней Жоэль.

– Ситроэн, Ноэль, пойдемте, мои маленькие. Мамочка испекла на полдник очень вкусный пирог. Быстрее! Быстрее! Кто поцелует меня первым, тот получит самый большой кусок пирога!

Ситроэн не двигался. Ноэль подмигнул ему и бросился в объятия Клементины с выражением поддельного ужаса. Она крепко обняла его.

– Что случилось с моим ребеночком? Он такой испуганный. Что его беспокоит?

– Мне страшно, – прошептал Ноэль. – Без стены.

Ситроэн чуть не расхохотался. Ну и юморист!

Жоэль, пережевывая конфету, принялся успокаивать брата.

– Ничего страшного, – сказал он. – Вот я совсем не боюсь. Новая стена красивее старой, и теперь нам будет еще лучше в нашем саду.

– Мое сокровище! – растрогалась Клементина, крепко обнимая Ноэля. – Неужели ты подумал, что мамочка способна сделать что-нибудь такое, что может тебя напугать? Будьте паиньками и идите полдничать.

Она улыбнулась Ситроэну. Тот увидел, как ее губы задрожали, и покачал головой. Она расплакалась. Он посмотрел на нее с любопытством. Затем, пожав плечами, все-таки подошел. Она судорожно притянула его к себе.

– Плохой! – сказал Жоэль. – Ты опять довел маму до слез.

И как следует поддал ему локтем.

– Нет-нет, – спохватилась Клементина.

Ее голос уже успел промокнуть от слез.

– Он не плохой. Вы все паиньки, вы все мои маленькие цыплята. Пойдемте же посмотрим на красивый пирог. Давайте!

Жоэль побежал вперед, за ним Ноэль. Клементина взяла Ситроэна за руку и повела к дому. Он плелся, угрюмо насупившись; ему были неприятны цепкие пальцы, сжимающие его запястье; его это стесняло. Ему были неприятны и ее слезы. Что-то вроде жалости удерживало его рядом с матерью, но эта жалость вызывала стыд, смущение, похожее на то, которое он испытал, войдя однажды без стука в комнату служанки и увидев ее перед тазом, голой, с пучком волос внизу живота и закрасневшим полотенцем в руках.

XXIV

79 декарта

«Деревьев больше нет, – думала Клементина. – Деревьев больше нет, новая ограда – отличного качества. Два пункта выполнены. Или даже подпункта, маленьких, конечно, но снимающих с повестки дня возможные последствия. Отныне значительное число несчастных случаев разного рода перейдет в категорию нулевой вероятности. Детки мои дорогие! Какие они большие, красивые, цветущие. А всё кипяченая вода и тысяча других мер предосторожности! Как хорошо они выглядят. А с чего им выглядеть плохо, если все плохое я беру на себя? Но нельзя никогда терять бдительность, нужно продолжать в том же духе. Продолжать. Остается еще столько опасностей! Устраненная опасность высоты и пространства уступила место опасности гладкой поверхности. Земля. Гниение, микробы, грязь – все идет от земли. Нейтрализовать землю. Соединить участки стены таким же безопасным полом. Эти чудесные стены, эти незримые стены, стены, о которые невозможно удариться, но которые идеально ограничивают пространство. Которые ограничивают начисто. Если сделать и землю такой же, – земля, сводящая на нет саму себя! – им останется лишь смотреть на небо… а небо так незначительно. Разумеется, несчастья могут свалиться и сверху. Но, не умаляя большую опасность неба, можно допустить – я не считаю себя плохой матерью, допуская – о! чисто теоретически – возможность отвести небу последнее по значительности место в списке опасностей. Ох уж эта земля.

Покрыть кафелем землю в саду? Керамическими плитками. Может быть, белыми? А солнечные блики, бьющие по их нежным глазкам? Раскаленное солнце; причем ни с того ни с сего перед ним проплывает облако; облако в форме линзы – что-то вроде лупы; сфокусированный луч попадает прямо в сад; белые плитки отражают свет с неожиданной силой, светящийся поток обрушивается на детей – их жалкие ручонки пытаются его остановить, защитить глаза, – и вот, ослепленные безжалостными частицами, они теряют равновесие – ничего не видят, падают ниц… Господи, сделай так, чтобы пошел дождь… Я лучше выложу пол черной плиткой. Господи, черные плитки… но плитки такие твердые, если они вдруг упадут – поскользнутся на мокром после дождя полу, оступятся – шлеп, и Ноэль растянулся на полу. К несчастью, никто не видел, как он упал; незаметная трещинка притаилась под его нежными локонами – братья относятся к нему как обычно, не учитывая его состояние, – в один прекрасный день он начинает бредить – его осматривают – доктор ничего не понимает, и внезапно его череп раскалывается, трещина увеличивается, и верхняя часть черепа слетает, как крышка, – и изнутри вылезает мохнатое чудовище. Нет! Нет! Не может быть, Ноэль, только не падай! Осторожно!.. Где он?.. Они спят – здесь, рядом со мной. Спят в своих кроватках. Я слышу их сопение… лишь бы их не разбудить, тихо! Осторожно! Но этого никогда бы не случилось, если бы пол был нежным и мягким, как резиновый, – да, вот что им нужно, резиновый пол, очень хорошо, весь сад, покрытый резиновым ковром, – а если огонь? – резина горит, плавится, в ней вязнут их ноги, а дым забивает им легкие – все, я больше не могу, это невозможно – я зря стараюсь, лучше все равно не придумать – пол, подобный стенам, совсем как стена, пол из ничего, уничтожить землю – позвать рабочих, вернуть рабочих, чтобы они растянули во всю длину-ширину невидимый, неосязаемый ковер – дети останутся дома на время работ, и когда все будет сделано, опасности больше не будет – хотя это небо, хорошо, что я о нем вспомнила, – но я ведь уже решила, что сначала нужно обезвредить землю…»

Она встала – Жакмор не откажется сходить за рабочими еще раз – жалко, можно было сделать все сразу, – но невозможно обо всем думать одновременно – нужно искать, искать постоянно – в наказание за то, что не смогла все найти раз и навсегда, и упорствовать, беспрестанно совершенствоваться – нужно построить им совершенный мир, мир чистый, приятный, безопасный, как внутренность белого яйца, утопающего в пуховой подушке.

XXV

80 декарта

Распорядившись насчет работ, Жакмор, пользуясь свободным временем, выдавшимся в это утро, завернул в церковь поболтать с кюре, чьи воззрения ему были довольно симпатичны. Он проник в эллипсоидное помещение, в котором царил изысканный полумрак, с наслаждением старого кутилы вдохнул культовый аромат и подошел к приоткрытой двери в ризницу. Заявил о себе троекратным стуком.

– Войдите, – пригласил голос кюре.

Жакмор толкнул дверь. Посреди захламленной комнатушки кюре в трусах прыгал через скакалку. Развалившийся в кресле, со стаканом сивухи в руке, ризничий молча восторгался. Кюре показывал неплохие результаты, хотя его хромота несколько смазывала элегантность выполняемого упражнения.

– Здравствуйте, – сказал ризничий.

– Мое почтение, господин кюре, – произнес Жакмор. – Я проходил мимо и решил заскочить, чтобы вас поприветствовать.

– Можете считать, что поприветствовали, – заявил ризничий. – Чего-нибудь крепенького в кофеек?

– Извольте оставить ваши сельские замашки, – одернул его кюре. – В доме Господа подобает изъясняться изысканно.

– Но, господин кюре, – возразил ризничий, – ризница – в некотором смысле уборная в доме Господа. Здесь можно немножко расслабиться.

– Дьявольское отродье, – изрек кюре, бросая на него грозный взгляд. – И зачем я держу вас подле себя?

– Признайтесь, господин кюре, что я делаю вам хорошую рекламу, – ответил ризничий. – Да и для ваших спектаклей я просто незаменим.

– Кстати, – вмешался Жакмор, – что вы думаете устроить в следующий раз?

Кюре перестал прыгать, аккуратно сложил скакалку и небрежно сунул ее в шкаф. Вытер дряблую грудь слегка посеревшим полотенцем и объявил:

– Это будет грандиозно.

Он почесал под мышкой, поковырял в пупке и мотанул головой.

– Роскошь моего представления затмит все светские развлечения, а особенно те, на которых срамные твари обнажаются якобы ради соответствующего эстетического оформления. К тому же гвоздем программы будет демонстрация хитроумного средства приближения к Господу. Вот что я придумал: в гуще невообразимого развертывания украшений и костюмов детский церковный хор потащит к Бестиановому пустырю золотой монгольфьер, обтянутый тысячью серебряных нитей. Под звуки фанфар я займу место в гондоле и, очутившись на подходящей высоте, выкину за борт этого негодяя ризничего. И Бог улыбнется при виде незабываемого блеска праздника и триумфа Его роскошного Слова.

– Как же так?! – опешил ризничий. – Вы меня, любезный, об этом не предупреждали; я же сверну себе шею!

– Дьявольское отродье! – проворчал кюре. – А твои мышиные крылья?!

– Я уже столько времени не летал, – заныл ризничий. – А каждый раз, когда я пытаюсь взлететь, столяр дразнит меня курицей и стреляет мне в задницу солью.

– Пусть тебе будет хуже, – сказал кюре, – и ты свернешь себе шею.

– Хуже всего будет вам, – пробормотал ризничий.

– Без тебя? Да для меня это будет настоящим избавлением!

– Гм, – подал голос Жакмор, – одно замечание, если позволите. Мне кажется, что вы представляете собой два взаимосвязанных элемента, вы друг друга уравновешиваете. Без дьявола ваша религия выглядела бы безосновательной.

– Вот это верно подмечено, – сказал ризничий. – Признайтесь-ка лучше, господин кюре, что я, беснуясь, вас обосновываю.

– Изыди, гнида! – рассердился кюре. – Ты грязен и зловонен.

Ризничий слышал и не такое.

– А особенно непорядочно с вашей стороны, – заметил он, – то, что я всегда играю негодяев и, кстати, никогда не протестую, а вы меня постоянно поносите. Не меняться ли нам время от времени ролями?

– А когда я получаю булыжником в рожу? – возразил кюре. – Разве не ты науськиваешь зрителей?

– Если бы это зависело от меня, вы бы получали в сто раз больше, – огрызнулся ризничий.

– Ступай, я не держу на тебя зла! – оборвал дискуссию кюре. – Но не вздумай уклоняться от своих обязанностей. Богу нужны цветы, Богу нужен фимиам, Ему нужны пышные почести и подношения, золото и мирра, и волшебные видения, и отроки, красивые, как кентавры, и сверкающие бриллианты, солнца, авроры, а ты сидишь здесь, уродливый и жалкий, как шелудивый осел, который пердит в гостиной… хватит об этом, ты меня выводишь из себя. Я решил тебя низвергнуть, и это обсуждению не подлежит.

– А я не упаду, – отчеканил ризничий.

И выплюнул огненную струю, которая опалила волосы на ноге кюре. Тот кощунственно выругался.

– Господа, – призвал их Жакмор, – прошу вас.

– Кстати, – манерно произнес кюре, – чем обязан удовольствию вас лицезреть?

– Я проходил мимо, – объяснил Жакмор, – решил заскочить, чтобы вас поприветствовать.

Ризничий встал.

– Я вас оставлю, господин кюре, – сказал он. – Я вас оставлю для беседы с господином по имени бес его знает.

– До свидания, – сказал Жакмор.

Кюре соскабливал с ноги опаленные волосы.

– Как вы? – спросил он.

– Хорошо, – ответил Жакмор. – Я пришел в деревню за рабочими. В доме нужно еще кое-что сделать.

– Опять хозяйка? – спросил кюре.

– Опять, – ответил Жакмор. – Одна мысль о том, что с ними может что-то случиться, сводит ее с ума.

– Точно так же ее сводила бы с ума мысль о том, что с ними ничего не может случиться, – заметил кюре.

– Справедливое замечание, – признал Жакмор. – Вот почему вначале я считал, что она преувеличивает опасность. Но сейчас, должен вам признаться, это неистовое стремление защитить внушает мне определенное уважение.

– Какая восхитительная любовь! – воскликнул кюре. – Какая роскошь в мерах предосторожности! А дети хотя бы отдают себе отчет в том, что она для них делает?

Жакмор не знал, что и ответить. Эта сторона вопроса от него как-то ускользнула.

– Даже не знаю… – признался он.

– Эта женщина – святая, – заявил кюре. – Хотя и никогда не бывает в церкви. Как вы можете это объяснить?

– Это необъяснимо, – сказал Жакмор. – Да и согласитесь, здесь никакой связи нет.

– Соглашаюсь, – ответил кюре, – соглашаюсь.

Они замолчали.

– Ну, – сказал Жакмор, – так я, пожалуй, пойду.

– Ну, – сказал кюре, – так вы, пожалуй, идите.

– Ну, так я пошел, – сказал Жакмор.

Он попрощался и пошел.

XXVI

12 мартюля

Небо выкладывалось плитками желтых, сомнительного вида облаков. Было холодно. Вдали море запевало в неприятной тональности. Оглохший сад купался в предгрозовом сиянии. В результате последних работ земли больше не было; из пустоты сиротливо торчали редкие клумбы и несколько кустов, чудом избежавших выкорчевывания. Целая и невредимая аллея из утрамбованного гравия делила на две части невидимость сада.

Тучи сходились пугливо; при каждом соитии раздавалось гудение, и одновременно с ним вспыхивали рыжие всполохи. Небо словно сгущалось над скалой. Когда оно превратилось в один тяжелый и грязный ковер, все стихло. А вслед за этой тишиной поднялся ветер – сначала слабый, легкий, прыгающий по карнизам и трубам, затем более сильный, тяжелый, срывающий резкие дзинь-дзинь с каменных выступов, склоняющий беспокойные головки цветов, толкающий впереди себя первые водяные струи. И сразу же небо треснуло, как фаянсовая купель, и начался град; злые градины посыпались на черепичную крышу, разбрызгивая мелкие хрустальные осколки; дом постепенно укутался в клубину густого пара – градины яростно обрушились на аллею, высекая при каждом ударе о гравий быстро угасающие искры. Взволнованное море забурлило, закипело и убежало – как почерневшее молоко.

Преодолев первый испуг, Клементина пошла искать детей. К счастью, они были в своей комнате; она привела и посадила их рядом с собой в большой гостиной на первом этаже. За окном все почернело, и темный туман, наплывающий на стекла, неровно отражал фосфорический свет лампы.

«А окажись они в саду, – думала она, – град бы их тут же исполосовал, побил своими черными алмазными горошинами, удушил, коварно заполнив их легкие сухой и жесткой пылью. Что могло бы их эффективно защитить? Навес? Пристроить навес над садом? К чему, когда есть крыша дома, прочнее любого навеса? Но сам дом, не может ли и он разрушиться – а если град будет идти часами, днями и неделями – под тяжестью мертвой пыли, оседающей на крыше, не обвалится ли потолочная балка? Нужно построить неуязвимое укрытие из стали, непробиваемое убежище, неприступный бункер – нужно держать их в крепком сейфе, как хранят бесценные сокровища, им необходимы сверхпрочные ларцы, твердые и несокрушимые, как кости времени, нужно построить здесь и немедленно – завтра».

Она посмотрела на тройняшек. Не обращая внимания на грозу, они продолжали мирно играть.

«Где Жакмор? Я хочу обсудить с ним оптимальное решение».

Она позвала служанку:

– Где Жакмор?

– Я думаю, в своей комнате, – ответила Беложопка.

– Сходите за ним.

От шума вспенившегося моря заложило уши. Град не утихал.

Несколько мгновений спустя появился Жакмор.

– Вот, – начала Клементина, – кажется, я нашла окончательное решение.

Она поведала ему о своем открытии.

– Таким образом, – сказала она, – им ничто больше не будет грозить. Но я буду вынуждена еще раз попросить вас об услуге.

– Завтра я пойду в деревню, – сказал он. – И заодно переговорю с кузнецом.

– Я жду не дождусь, когда все будет сделано, – сказала она. – Я сразу же успокоюсь. Я всегда знала, что когда-нибудь найду идеальное средство защиты.

– Возможно, вы правы, – ответил Жакмор. – Не знаю. Это потребует от вас постоянного самопожертвования.

– Жертвовать собой ради кого-то, когда уверен в том, что он под надежной охраной, это такой пустяк.

– Их движения будут ограничены, – заметил Жакмор.

– Я не уверена, что физические упражнения полезны для их здоровья, – ответила Клементина. – Это очень хрупкие дети.

Она вздохнула.

– У меня такое ощущение, будто я в двух шагах от цели, – призналась она. – Ощущение бесподобное. Это даже пьянит.

– Вам следовало бы отдохнуть, – посоветовал психиатр, – немного, разумеется.

– Даже не знаю. Я так их люблю, что уже не могу отдыхать сама.

– Если вы способны вытерпеть подобную зависимость…

– Что это по сравнению с тем, что я уже вынесла!

XXVII

14 мартюля

Сквозь просветы изгородей можно было увидеть медлительную, спокойную скотину, жующую низкие полевые злаки. На дороге, сухой и пустынной, не осталось и следа от вчерашнего града. Ветер шевелил кустарник, солнце отвечало за его танцующую пунктирную тень.

Жакмор обращал на пейзаж внимательные взоры; на все то, что он больше никогда не увидит, – приближался тот день, когда он займет уготованное ему судьбой место.

«Если бы я не оказался 28 августа на дороге, ведущей к скале, – думал он. – А теперь месяцы стали такими странными; в деревне время более пространно, оно проходит быстрее и бесследнее.

Время, которое я переварил. Время, которым они меня пичкали. Что они могли дать мне еще?

Слява умер вчера, и я займу его место. Изначально пустой, я взвалил на себя слишком тяжелую ношу. Стыд – явление распространенное.

Зачем я хотел исследовать, зачем я стремился познать; к чему стараться быть похожим на них – беспредрассудочных; неужели все обязательно заканчивается этим, и только этим?»

Он вспомнил о том, как в воздухе танцевали чемодайки, – а каждый шаг по этой до боли знакомой, опостылевшей дороге налился свинцом, – и внезапно почувствовал себя таким грузным. «Маршрут, исхоженный не раз, к чему так долго тянем мы с уходом и почему остался я в том доме на скале, который завтра я покину навсегда, чтобы купаться в золотом сиянье Слявы?»

Дом. Сад. За ним скала и море. «Где-то теперь Ангель, – спрашивал он себя, – куда он отправился на этом непрочном приспособлении, что качалось посреди воды?»

Оставив позади золотую решетку, он спустился к морю и дошел до песчаного берега, до влажной гальки со свежим запахом и легкой бахромой пены.

От верфи Ангеля почти не осталось и следа. Несколько все еще черных камней, обгоревших во время запуска корабля, вот и все. Машинально он поднял голову и замер.

Тройняшки сломя голову бежали по краю скалы. Силуэты, уменьшенные расстоянием и углом зрения. Они неслись будто по прямой, не обращая внимания на камни, вылетающие из-под ног; они мчались, не думая об опасности; похоже, они обезумели. «Одно неосторожное движение – и они свалятся. Один неловкий шаг – и у моих ног окажутся их искалеченные, окровавленные тела».

Тропу таможенников, по которой они бежали, чуть дальше пересекала огромная расщелина, но ни один из них, казалось, и не собирался останавливаться. Наверняка забыли.

Жакмор до боли сжал кулаки. Крикнешь – а они испугаются и оступятся. Они не могли видеть расщелину, но зато он со своего места видел ее очень хорошо.

Слишком поздно. Ситроэн первым завис над провалом. Кулаки Жакмора побелели, он закричал. Дети повернули голову в его сторону, заметили его. А затем кинулись с обрыва и, резко спланировав, приземлились рядом с ним, радостно лепечущие, как птенцы ласточек.

– Ты видел нас, дядя Жакмор? – спросил Ситроэн. – Только ты никому не говори!

– Это такая игра: делать вид, будто не умеешь летать, – объяснил Ноэль.

– Так здорово, – сказал Жоэль. – Не хочешь с нами поиграть?

Теперь он все понял.

– Так это были вы, тогда, с птицами? – спросил он.

– Да, – ответил Ситроэн. – Знаешь, а мы тебя видели. Но мы старались лететь очень быстро и поэтому не остановились. А потом, знаешь, мы никому не говорили, что умеем летать. Вот научимся летать очень хорошо и тогда сделаем маме сюрприз.

«Сделаем маме сюрприз… А какой сюрприз она готовит вам?! Это меняет все дело.

Если это так, то она не имеет права. Она должна знать. Запирать их, когда они… Я должен что-то сделать. Я должен… я не хочу, чтобы… у меня остается один день… один день до лодки на красном ручье…»

– Идите, птенчики, играйте, – сказал он. – Мне надо подняться наверх к вашей матери.

Они поносились немного над волнами, погонялись друг за другом, вернулись к нему, проводили до подъема, помогли преодолеть самые трудные участки пути. Спустя несколько минут он дошел до гребня и решительно зашагал к дому.

XXVIII

– Послушайте, – удивилась Клементина, – я ничего не понимаю. Вчера вы нашли эту идею хорошей, и вот вы являетесь и говорите, что это бессмысленно.

– Я по-прежнему с вами согласен, – сказал Жакмор. – Ваше решение гарантирует им эффективную защиту. Но есть еще кое-что, и вы об этом забыли.

– О чем? – спросила она.

– А нужна ли им эта защита?

Она пожала плечами:

– Но это же очевидно. Я умираю от беспокойства, думая о том, что еще могло бы с ними случиться.

– Использование сослагательного наклонения, – заметил Жакмор, – часто является признанием собственной беспомощности – или тщеславия.

– Не пускайтесь в праздные разглагольствования. Хоть раз попытайтесь говорить нормально.

– Послушайте, – упорствовал Жакмор, – я вас убедительно прошу этого не делать.

– Но почему же? – спросила она. – Объяснитесь наконец!

– Вы все равно не поймете… – прошептал Жакмор.

Он не посмел выдать их секрет. Пусть у них хоть что-то останется.

– Думаю, у меня больше, чем у кого бы то ни было, оснований судить, что им нужно.

– Нет, – возразил Жакмор. – У них этих оснований еще больше.

– Это глупо, – отрезала Клементина. – Мои дети постоянно подвергаются опасности, как, впрочем, и все остальные.

– У них есть защита, которой нет у вас, – промолвил Жакмор.

– В конце концов, – заявила она, – вы не любите их так, как люблю их я, и вы не можете чувствовать то, что чувствую я.

Жакмор замолчал.

– Естественно, – произнес он. – Я и не могу их так любить.

– Меня может понять только мать, – сказала Клементина.

– Но птицы умирают в клетке, – заметил Жакмор.

– Живут, и очень даже хорошо, – сказала Клементина. – Как раз это – единственное место, где за ними можно как следует уследить.

– Ладно, – уступил Жакмор. – Я вижу, что здесь уже ничего поделать нельзя.

Он встал.

– Я хотел сказать вам «до свидания». Хотя, возможно, я больше никогда вас не увижу.

– Когда они немного привыкнут, – сказала она, – я, может быть, смогу выбираться в деревню. Кстати, ваши возражения кажутся еще менее обоснованными, если учесть то, что вы сами, в общем-то, заточаете себя точно таким же образом.

– Но я не заточаю других, – изрек психиатр.

– Мои дети и я – это одно и то же, – заявила Клементина. – Я их так люблю.

– У вас странное мировосприятие, – сказал он.

– А я считаю странным ваше. В моем нет ничего странного. Мой мир – это они.

– Нет, вы все путаете, – сказал Жакмор. – Вы хотите стать их миром. А это губительно.

Он встал и вышел из комнаты. Клементина посмотрела ему вслед. «Убогий он какой-то, – подумала она. – Наверняка рос без матери».

XXIX

15 мартюля

Три желтые луны, по одной на каждого, зависли у окна и начали строить братцам гримасы. Все трое, в ночных рубашках, забились в кровать Ситроэна, откуда было лучше видно. На полу у кровати три прирученных медвежонка водили хоровод, напевая очень тихо, чтобы не разбудить Клементину, колыбельную омаров. Ситроэн, лежа между Ноэлем и Жоэлем, казалось, о чем-то задумался. Он что-то прятал в руках.

– Я ищу слово, – объяснил он братьям. – То, которое начинается с… – Он оборвал себя на полуслове. – Есть. Я нашел его.

Он поднес сведенные ладошки ко рту и тихо произнес несколько слов. Потом положил на одеяло то, что прятал в ладонях. Маленького белого кузнечика.

Тут же подбежали медвежата, забрались на кровать и уселись вокруг кузнечика.

– Подвиньтесь, – попросил Жоэль, – из-за вас ничего не видно.

Медвежата отодвинулись. Кузнечик поклонился и начал показывать очарованным зрителям акробатические трюки.

Вскоре, правда, кузнечик устал; послав братьям воздушный поцелуй, он очень высоко подпрыгнул и исчез.

Но это никого особенно не огорчило. Ситроэн поднял палец вверх.

– А вот еще! – важно произнес он. – Когда найдем меховых блошек, нужно, чтобы они укусили нас три раза.

– И что тогда? – спросил Ноэль.

– Тогда, – пояснил Ситроэн, – мы сможем стать такими маленькими, как захотим.

– И сможем проходить под дверью?

– Под дверью – запросто, – ответил Ситроэн. – Можно стать такими же маленькими, как блошки.

Заинтересованные медвежата придвинулись.

– А если произнести твои слова наоборот, можно стать большими? – хором спросили они.

– Нет, – ответил Ситроэн. – Но вы и так хороши. Если хотите, я могу сделать так, что у вас вырастут обезьяньи хвосты.

– Ну вот еще! – возмутился медвежонок Жоэля. – Нет уж, спасибо!

Медвежонок Ноэля испуганно попятился. Третий задумался.

– Я подумаю, – пообещал он.

Ноэль зевнул.

– А я хочу спать. Я пошел к себе в кровать, – сказал он.

– Я тоже, – сказал Жоэль.

Через несколько минут они заснули. Один Ситроэн не спал, он рассматривал свои руки и подмигивал. Когда он мигал по-особому, у него отрастало два лишних пальца. Завтра он покажет это братьям.

XXX

16 мартюля

Подмастерью кузнеца шел двенадцатый год. Звали его Андре. Впряженный в кожаную шлею, Андре изо всех сил тянул тележку. В одной упряжке с собакой. Сзади неторопливо шел кузнец с товарищем, чуть подталкивая тележку на крутых подъемах и не забывая каждый раз осыпать мальчика ругательствами.

У Андре болело плечо, но он тянул что было мочи. Ему не терпелось войти в сад у большого дома на скале. Деревню они уже почти всю прошли.

По красному ручью скользила лодка Слявы. Андре посмотрел, но старика в ней не было. В ней неподвижно сидел какой-то странный тип, тоже в лохмотьях, но с рыжей бородой. Сгорбившись, он рассматривал мутную гладь воды, а лодку несло по течению. Кузнец с попутчиком прокричали ему несколько жизнерадостных скабрезностей.

Андре еле тащил тележку, груженную тяжелыми железными решетками. Толстыми решетками с массивными квадратными прутьями, посиневшими от ковки. Это была пятая, последняя ходка; в четыре предыдущие инструменты были выгружены перед калиткой, и остальные помощники заносили их в сад. На этот раз Андре зайдет туда тоже; он должен будет бегать из дома в деревню и обратно, если кузнецу что-нибудь понадобится.

Серая лента дороги, удлиняясь, путалась в ногах нетерпеливого подростка. Колеса скрипели, тележка, проезжая выбоины и колдобины, икала. Погода стояла серая и неопределенная, не намечалось ни солнца, ни дождя.

Кузнец принялся что-то весело насвистывать. Он шел не торопясь, засунув руки в карманы.

Андре шатало между оглоблями. Ему хотелось превратиться в лошадь, чтобы идти быстрее.

Он пошел быстрее; ему казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Наконец поворот. Высокая стена. И решетка.

Тележка остановилась. Андре собрался ее развернуть и вкатить в сад, но кузнец опередил его.

– Останься здесь и жди, – сказал он и нехорошо улыбнулся. – Вкатим вдвоем. Ты, наверное, устал?

Андре начал освобождаться от шлеи, но замешкался, за что и получил сильный удар ногой в лицо. Мальчик вскрикнул от боли и отбежал к стене, обхватив голову руками. Кузнец залился мохнатым смехом. Ловко толкая тележку, он прошел в калитку, резко ее захлопнул. Андре услышал шум колес по гравию, затем все стихло. Лишь ветер ворошил плющ на стене. Он всхлипнул, потер глаза и сел на землю. Стал ждать.

Его разбудил сокрушительный удар в бок. Он вскочил. Смеркалось. Хозяин смотрел на него ухмыляясь.

– Что, войти хочется? – спросил он.

Андре, с трудом отходя ото сна, ничего не ответил.

– Сходи-ка за моим большим молотком, который остался там в комнате.

– А где? – спросил Андре.

– Ну-ка, пошевеливайся! – пролаял кузнец, занося руку.

Андре бросился к калитке. Несмотря на то что он очень хотел увидеть большой сад, ноги несли его прямо к дому. На бегу он успел заметить большое сумрачно-пустое пространство. Дом приближался. Мальчик испуганно остановился. Но воспоминание о хозяине подтолкнуло его вперед: надо забрать молоток. Он поднялся на крыльцо.

Сквозь открытые ставни на ступеньки струился свет из гостиной. Дверь был открыта. Андре робко постучал.

– Войдите! – услышал он нежный голос.

Андре вошел. Перед ним стояла довольно высокая дама в очень красивом платье. Она смотрела на него очень серьезно. Смотрела так, что ком вставал в горле.

– Мой хозяин забыл молоток, – произнес он. – И послал меня.

– Хорошо, – сказала дама. – Ищи, малыш.

Развернувшись, он заметил три клетки. Они стояли в глубине опустевшей без мебели комнаты. Они были рассчитаны на человека среднего роста. Их толстые квадратные прутья частично скрадывали то, что находилось внутри и шевелилось. В каждой клетке имелись кроватка с периной, кресло и низкий столик. Электрическая лампа снаружи освещала все три клетки сразу. В поисках молотка Андре подошел к одной из них и увидел внутри чью-то светловолосую головку. Он вгляделся, смущаясь, чувствуя на себе взгляд той дамы. В этот момент он заметил молоток. Наклоняясь за ним, он продолжал всматриваться в то, что находилось внутри клеток. Там находились маленькие мальчики. Один из них что-то спросил, дама открыла дверь, вошла внутрь и стала говорить очень нежные слова, которые Андре не понимал. Затем дама вышла из клетки и в упор посмотрела на подмастерье. Он сказал: «До свидания, мадам» – и пошел к двери, склоняясь под тяжестью молотка. У самой двери его окликнул чей-то голосок: «Как тебя зовут?»

– А меня зовут… – подхватил другой голосок.

Больше он ничего не услышал, так как его мягко, но решительно выставили за дверь. Он спустился по каменным ступеням. Голова у него кружилась. Подойдя к большой золотой решетке, он обернулся в последний раз. Наверное, так чудесно сидеть вот так вот, всем вместе, и чтобы кто-нибудь лелеял тебя в маленькой клетке, полной тепла и любви. Он пошел в сторону деревни. Рабочие, не дождавшись Андре, ушли вперед. Калитка за ним гулко захлопнулась. Между прутьями сновал ветер.

Красная трава

Глава I

Теплый, сонный ветер пытался запихнуть в окно охапку листьев. Вольф словно зачарованный следил, как раскачивающаяся ветка время от времени пропускает внутрь клин дневного света. Без всякой причины он вздрогнул и, опершись руками о край письменного стола, привстал. По ходу дела скрипнул дощечкой паркета и в качестве компенсации бесшумно прикрыл за собой дверь. Спустившись по лестнице, он очутился снаружи, и вот уже нога его коснулась узкой кирпичной дорожки, обсаженной с двух сторон крапивой двубортной; дорожка вела через местную красную траву в Квадрат.

В ста шагах от него машина кромсала небо всей своей серой стальной конструкцией, расчерчивала лазурь нечеловеческими треугольниками. Рядом с машиной, как большущий, табачного цвета майский жук, копошился комбинезон Ляписа Сапфира, механика. Комбинезон был надет на Сапфира. Вольф издали окликнул его, майский жук выпрямился и отряхнулся.

Он встретил Вольфа в десяти метрах от аппарата, и дальше они пошли вместе.

– Вы пришли ее проверить? – спросил Ляпис.

– Пора, мне кажется, – сказал Вольф.

Он взглянул на аппарат. Клеть была поднята, и между четырьмя коренастыми опорами зиял глубокий колодец. Там в должном порядке размещались собственно разрушающие элементы, они станут прилаживаться друг за другом по мере вхождения машины в ритм.

– Лишь бы все обошлось без сучка без задоринки, – сказал Вольф. – В конце концов, она может и не выдержать. Все рассчитано тютелька в тютельку.

– Если такой машине в тютельку попадет только один сучок, – проворчал Сапфир, – я берусь выучить тарабаскский и всю оставшуюся жизнь буду говорить только на нем.

– Я его тоже выучу, – сказал Вольф. – Тебе же надо будет с кем-нибудь поговорить, а?

– Шутки в сторону, – сказал возбужденный Ляпис. – Тарабаскский от нас никуда не уйдет. Ну что, запустим? Я позову вашу жену и Хмельмаю. Нужно, чтобы они это видели.

– Да, нужно, чтобы они это видели, – без убеждения повторил Вольф.

– Я на мотороллере, – сказал Сапфир. – Вернусь через пару минут.

Он оседлал крохотный мотороллер, который с грохотом тронулся с места и затрясся по кирпичной дорожке. Вольф остался посреди Квадрата один-одинешенек. В нескольких сотнях метров от него высились ровные, четко очерченные стены из розового камня.

Среди красной травы Вольф стоял перед машиной и ждал. Уже много дней, как перестали забредать зеваки: они берегли силы на официально назначенный день торжественного пуска, а пока предпочитали ходить в «Эльдораму» – глазеть на полоумных боксеров и укротителя ядовитых крыс.

Тихо блестело довольно низкое небо. Сейчас можно было, взобравшись на стул, потрогать его пальцем; но достаточно одного порыва, одного дуновения ветра – и оно сожмется, втянется в себя и поднимется в бесконечность…

Вольф подошел к пульту управления и плотно прижал к нему ладони, проверяя его на прочность. Как обычно, он держал голову чуть наклонно, и его твердый профиль четко вырисовывался на менее прочной жести контрольного шкафа. Ветер облеплял его тело рубашкой из белого полотна и синими брюками.

Слегка взволнованный, он стоял и ждал Сапфира. Вот так просто все и началось. День был похож на другие, и только очень тренированный наблюдатель смог бы различить тончайшие, схожие с золочеными кракелюрами прожилки, метившие лазурь точно над машиной. Но задумчивые глаза Вольфа грезили среди красной травы. Время от времени из-за прилегающей к дороге западной стены Квадрата раздавалось мимолетное эхо проезжающего мимо автомобиля. Звуки разносились далеко: был выходной день и люди скучали в тишине.

Потом по кирпичной дороге заикал движок мотороллера; прошло несколько секунд, и Вольф, не оборачиваясь, почувствовал рядом с собой запах светлых духов своей жены. Он поднял руку и нажал пальцем на пусковую кнопку. С нежнейшим посвистом завертелся мотор. Машина вибрировала. Серая клеть заняла свое место над колодцем. Никто не двигался. Сапфир держал Хмельмаю за руку, а она прятала глаза за решеткой желтых волос.

Глава II

Все вчетвером они разглядывали машину; раздался резкий щелчок: это вторая деталь, зацепленная зубцами головного элемента, заменила его в основании клети. Негнущийся маятник колебался бесперебойно, без толчков. Мотор вошел в режим, а выхлоп выскреб в пыли длинную канавку.

– Работает, – сказал Вольф.

Лиль прижалась к нему, и сквозь полотно своих рабочих брюк он почувствовал линию резинки на ее бедрах.

– Ну что, – сказала она, – отдохнешь теперь несколько дней?

– Надо идти дальше, – сказал Вольф.

– Но ты же сделал все, что они тебе заказали… – возразила Лиль. – Дело сделано.

– Нет, – сказал Вольф.

– Вольф… – пробормотала Лиль. – Тогда… никогда…

– После… – сказал Вольф. – Сначала… – Он заколебался, потом продолжил: – Как только она будет обкатана, – сказал он, – я ее испытаю.

– Что же ты хочешь забыть? – насупившись, сказала Лиль.

– Когда ничего не вспоминаешь, – ответил Вольф, – это, конечно, совсем другое дело.

Лиль не отставала.

– Ты должен отдохнуть. Да и мне бы хотелось побыть пару дней со своим муженьком… – негромко сказала она исполненным пола голосом.

– Я не против того, чтобы побыть с тобой завтра, – сказал Вольф. – Но послезавтра она уже достаточно приработается, и нужно будет ее испытать.

Рядом с ними, обнявшись, замерли Сапфир и Хмельмая. Он впервые осмелился прикоснуться губами к губам своей подруги и теперь смаковал их малиновый вкус. Он закрыл глаза, и урчания машины хватило, чтобы унести его прочь. А потом он посмотрел на губы Хмельмаи, на ее глаза с приподнятыми уголками, как у полукозочки-полупантеры, и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Не Вольфа, не Лиль… Кого-то постороннего. Он оглянулся. Рядом с ними стоял человек и внимательно глядел на них. Сердце Ляписа подпрыгнуло в груди, но сам он не шелохнулся. Он подождал немного, потом решился провести рукой по векам. Лиль и Вольф разговаривали, он слышал их голоса… Он сильно надавил на глаза и, увидев ослепительные пятна, вновь их раскрыл. Никого. Хмельмая ничего не заметила. Она так и стояла, прижавшись к нему, почти безучастная, да он и сам ничуть не задумывался раньше над тем, что они делали.

Вольф протянул руку и схватил Хмельмаю за плечо.

– В любом случае, – сказал он, – ты и твой мазурик, сегодня вечером вы оба ужинаете дома.

– О, конечно! – сказала Хмельмая. – Только оставьте хоть раз сенатора Дюпона с нами… А то он всегда на кухне, бедный старик!

– Он подохнет от несварения, – сказал Вольф.

– Шикарно, – сказал Ляпис, изо всех сил стараясь быть веселым. – Устроим, значит, настоящую пирушку.

– Можете рассчитывать на меня, – сказала Лиль.

Ей очень нравился Ляпис. У него был такой юный вид.

– Завтра, – сказал Вольф Ляпису, – присматривать за всем придешь сюда ты. Я денек отдохну.

– Никакого отдыха, – пробормотала, ластясь к нему, Лиль. – Каникулы. Со мной.

– Можно мне будет пойти с Ляписом? – спросила Хмельмая.

Сапфир нежно сжал ее руку, пытаясь донести, как она мила.

– А! – сказал Вольф. – Я согласен. Только без саботажа.

Еще один резкий щелчок, и насадка второго сегмента выдернула со скамьи запасных третий.

– Она работает сама собой, – сказала Лиль. – Пошли отсюда.

Они повернули назад. Все устали, будто после большого напряжения. В сумеречном воздухе возник мохнатый серый силуэт сенатора Дюпона, которого только что спустила горничная, он трусил к ним, мяукая во все горло.

– Кто научил его мяукать? – спросила Хмельмая.

– Маргарита, – ответила Лиль. – Она говорит, что ей больше нравятся кошки, а сенатор ни в чем не может ей отказать. У него, правда, от этого побаливает горло.

По дороге Сапфир взял Хмельмаю за руку, он дважды оглядывался. Во второй раз ему показалось, что, шпионя за ними, сзади кто-то идет. Без сомнения, виной тому расшалившиеся нервы. Он потерся щекой о длинные светлые волосы шедшей с ним в ногу девушки. Далеко позади на фоне переменчивого неба рокотала машина, и Квадрат был пустынен и мертв.

Глава III

Вольф выбрал у себя на тарелке аппетитную кость и переложил ее в тарелку сенатора Дюпона, который восседал напротив него с элегантно повязанной вокруг тщедушной шеи салфеткой. Преисполненный ликования сенатор обозначил было веселый лай, но тут же трансформировал его в великолепно модулированное мяуканье, почувствовав на себе тяжесть разгневанного взгляда горничной. Та тоже поднесла свои дары: скатанный ее чернющими пальцами преизрядный шар хлебного мякиша. Сенатор проглотил эту штуковину со звучным «глыть».

Остальные четверо разговаривали в традиционном застольном жанре: передай мне хлеб, у меня нет ножа, одолжи мне перо, где же шары, одна из свечей у меня ни черта не кочегарит, кто же победил при Ватерлоо, каждый понимает в меру своей исперченности и каждый кулич свою начинку хает. Все это весьма немногословно, так как в общем и целом Сапфир был влюблен в Хмельмаю, Лиль – в Вольфа и наоборот – для пущей симметрии. И Лиль была похожа на Хмельмаю: у обеих были длинные светлые волосы, поцелуйные губы и тонкие талии. Хмельмая носила свою повыше по причине усовершенствованных ног, зато Лиль выказывала более красивые плечи, ну и Вольф на ней женился. Без своего табачного комбинезона Ляпис Сапфир сделался куда более влюбленным; это была первая стадия, он пил чистое вино. Жизнь была пуста и, в ожидании, не грустна. Это для Вольфа. Для Сапфира – бьющая через край и не поддающаяся определению. Для Лиль жизнь была необходимостью. Хмельмая о жизни не думала. Она жила – и только, такая милая, оттого что уголки ее глаз были как у лани или пантеры.

На стол подавали и со стола убирали, кто – Вольф не знал. Он не мог поднять глаза на прислугу, он стеснялся. Он налил вина Сапфиру, который выпил, и Хмельмае, которая засмеялась. Горничная вышла и вернулась из сада с консервной банкой, полной земли и воды; чтобы его подразнить, она стала заставлять сенатора Дюпона проглотить эту смесь. Тот поднял в ответ адскую шумиху, сохраняя, однако, достаточно самообладания, чтобы время от времени мяукать, как обычный домашний кот.

Подобно большинству повторяемых каждодневно действий, трапеза эта не имела ощутимой длительности. Она продолжалась – и только. В красивой комнате со стенами из лакированного дерева, с большими оконными проемами, застекленными голубоватыми стеклами, с потолком в полосах прямых темных балок.

Чтобы создать ощущение уюта, пол, покрытый бледно-оранжевыми плитками, отлого понижался к центру комнаты. На красиво выложенном разноцветным кирпичом камине был водружен портрет сенатора Дюпона в возрасте трех лет, в красивом кожаном ошейнике, инкрустированном серебром. Спиральные цветы из Малой Азии украшали прозрачную вазу, между их шишковатыми стеблями сновали маленькие морские рыбки. За окном плакали сумерки, оставляя длинные потеки своих слез на черных щеках облаков.

– Передай мне хлеб, – сказал Вольф.

Сапфир, сидевший напротив, протянул правую руку, взял корзинку и подал ее левой рукой – почему бы и нет.

– У меня нет ножа, – сказала Хмельмая.

– Одолжи мне перо, – ответила Лиль.

– Где же шары? – спросил Сапфир.

Потом они помолчали несколько мгновений, ибо сказанного вполне хватало, чтобы поддержать беседу за жарким. К тому же в этот вечер, в этот праздничный вечер жаркого они не ели: здоровенный цыпленок, поджаренный на сусале, кудахтал под сурдинкой посреди блюда из австралийского фарфора.

– Где же шары? – повторил Сапфир.

– Одна из свечей у меня ни черта не кочегарит, – заметил Вольф.

– Кто же победил при Ватерлоо? – без предупреждения вмешался сенатор Дюпон, перебивая Лиль.

Что вызвало повторную паузу, ибо не было предусмотрено программой. Как бы парируя, Лиль и Хмельмая вознесли в унисон свои голоса.

– Каждый понимает в меру своей исперченности… – очень спокойно заявили они.

– И каждый кулич свою начинку хает и хает, – двойным каноном отозвались Сапфир и Вольф.

Однако было видно, что думают они о чем-то другом: их глаза перестали гармонировать друг с другом.

Ужин продолжался, ко всеобщему удовлетворению.

– Посидим еще? – предложил за десертом Ляпис. – Неохота идти наверх спать.

Он занимал одну половину второго этажа, Хмельмая – другую. Вот так, по чистой случайности.

Лиль хотелось бы уже пойти и лечь с мужем, но она подумала, что это, быть может, позабавит Вольфа. Его отвлечет. Освежит. Раззадорит. Вечеринка с друзьями. Она сказала:

– Позвони друзьям.

– Кому? – спросил Вольф, снимая трубку.

Ему подсказали кому, и те были не прочь. Чтобы создать дружескую атмосферу, Лиль и Хмельмая во время переговоров улыбались.

Вольф отставил телефон в сторону. Он думал, что доставляет Лиль удовольствие. Так как из стыдливости она не говорила всего вслух, он ее не очень-то понимал.

– Чем будем заниматься? – сказал он. – Все как обычно? Пластинки, бутылки, танцы, разодранные занавески, засорившиеся раковины? Ну ладно, если это доставит тебе удовольствие, Лиль.

Лиль хотелось разрыдаться. Зарыться лицом в большую кучу голубого пуха. Она с трудом преодолела ощущение горечи и велела Ляпису открыть шкаф с напитками, чтобы все-таки повеселиться. Хмельмая поняла почти все, она встала и, проходя мимо Лиль, пожала ей руку.

Горничная вместо десерта наполняла кофейной ложечкой левое ухо сенатора Дюпона не очень свирепой, уже чуть прирученной горчицей, и сенатор качал головой из опасения, что противоположное движение – хвостом – будет принято за знак высокой оценки происходящего.

Среди десятка извлеченных Ляписом бутылок Лиль выбрала светло-зеленую и налила из нее под завязку, не оставив места для воды.

– Тебе, Хмель? – предложила она.

– Конечно, – дружелюбно ответила Хмельмая.

Сапфир исчез по направлению к ванной, чтобы под ее сенью привести в порядок некоторые детали своего туалета. Вольф смотрел из окна на запад.

Одно за другим с легким ропотом, трепетом раскаленного железа в воде гасли красные полотнища облаков. На какой-то миг все замерло.

Спустя четверть часа на вечеринку прибыли друзья. Сапфир вышел из ванны с покрасневшим от спешки носом и поставил первую пластинку. Так продолжалось до половины четвертого, до четырех. Внизу, посреди Квадрата, по-прежнему ворчала машина, и мотор перфорировал ночь своим крохотным мерцающим светлячком.

Глава IV

Две пары все еще танцевали, одну из них составляли Лиль и Ляпис. Лиль была довольна: ее приглашали весь вечер, и при поддержке нескольких бокалов все устроилось очень даже хорошо. Вольф глянул на них и, выскользнув наружу, направился к себе в кабинет. Там, в углу, на четырех ножках стояло высокое зеркало из полированного серебра. Вольф подошел к нему и вытянулся во весь рост лицом к металлу, чтобы поговорить с собой как мужчина с мужчиной. Двойник из серебра замер перед ним в ожидании. Вольф прижал руки к холодной металлической поверхности, чтобы удостовериться в присутствии отражения.

– Что у тебя? – сказал он.

Отражение пожало плечами.

– Чего ты хочешь?.. – добавил Вольф. – Ты неплохо выглядишь – отсюда.

Его рука потянулась к стене и поколдовала над выключателем. Комната одним махом провалилась в темноту. Только отражение Вольфа осталось освещенным. Оно черпало свой свет из иного источника.

– Что ты делаешь, чтобы выйти из положения? – продолжал Вольф. – И впрочем, из какого положения?

Отражение вздохнуло. Вздох утомления. Вольф расхохотался:

– Вот так, пожалей себя. Короче говоря, ничего не выходит. Скоро увидишь, приятель. Когда я войду в эту машину.

Изображение казалось весьма раздосадованным.

– Здесь, – сказал Вольф, – что я здесь вижу? Неизвестность, глаза, люди… бесплотный прах… да еще это проклятое небо, как перепонка.

– Сиди смирно, – отчетливо произнесло отражение. – А то, чего доброго, переломаешь нам ноги.

– Это обескураживает, а? – поднял его на смех Вольф. – Ты боишься, как бы я не отчаялся, когда все забуду? Лучше обмануться в своих надеждах, чем надеяться неизвестно на что. Во всяком случае, знать-то надо. Тем более что подворачивается такой случай… Но отвечай же наконец, черт возьми!..

Его визави оставался нем, неодобрителен.

– И машина мне ничего не стоила, – сказал Вольф. – Отдаешь себе отчет? Это мой шанс. Шанс всей моей жизни, вот. И чтобы я его упустил? Ни за что. Решение, которое ведет к гибели, стоит больше, чем любая неопределенность. Ты не согласен?

– Не согласен, – откликнулось отражение.

– Понятно, – грубо оборвал его Вольф. – Говорил здесь я. Ты – не в счет. Ты мне больше ни к чему. Выбираю я. Ясность. А! Болтаю тут… Тоже мне оратор…

Он с трудом выпрямился. Перед ним маячило его изображение, будто выгравированное на листке серебра. Он снова включил свет, и оно медленно стерлось. Его рука, лежавшая на выключателе, была тверда и бела, как металл зеркала.

Глава V

Вольф слегка привел себя в порядок, перед тем как вернуться в зал, где пили и танцевали. Вымыл руки, отпустил, но недалеко, усы, убедился, что они ему не идут, сбрил, не отходя от кассы, и завязал галстук на другой, более пространный манер, ибо мода успела за это время уйти вперед. Затем, рискуя шокировать коридор, он проник в него с другой стороны. Походя повернул рубильник, служивший для смены атмосферы во время долгих зимних вечеров; в результате электрическое освещение сменилось на ультрамягкое, для пущей надежности приглушенное рентгеновское излучение, которое проецировало на люминесцентные стены увеличенные изображения сердец танцующих. По их ритму можно было судить, любят ли они своих партнеров.

Ляпис танцевал с Лиль. С этой стороны все шло как надо, и их сердца, оба весьма красивой формы и, однако, непохожие друг на друга, подрагивали рассеянно, спокойно. Хмельмая стояла у стойки бара с остановившимся сердцем. Две другие пары были образованы путем обмена законными женскими составляющими, и аллюр их сердец, бесспорно, доказывал, что эта система простиралась и за пределы танца.

Вольф пригласил Хмельмаю. Нежная, равнодушная, она послушно следовала за ним. Они прошлись мимо окна. Было поздно или же рано, и ночь, образуя схожие с клубами тяжелого дыма круговороты, стекала по крыше дома вдоль пылающего света, который тут же заставлял ее испаряться. Вольф понемногу остановился. Они добрались до двери.

– Пойдем, – сказал он Хмельмае. – Прогуляемся снаружи.

– С удовольствием, – ответила Хмельмая.

Проходя мимо, она прихватила с тарелки пригоршню вишен, и Вольф посторонился, чтобы дать ей выйти. Их тела погрузились в ночь. Небо было омыто тенью, зыбкое, непостоянное, как брюшина черного кота в разгаре пищеварения. Вольф держал Хмельмаю за руку, они шли по дорожке, усыпанной гравием, и тот скрипел у них под ногами, издавая пронзительные нотки, словно кремневые колокольчики. Споткнувшись о край газона, Вольф вцепился в Хмельмаю. Та подалась, они, потеряв равновесие, уселись на траву и, обнаружив, какая она теплая, растянулись бок о бок, не касаясь друг друга. Ночь, содрогнувшись, обнажила внезапно несколько звезд. Хмельмая грызла вишни, было слышно, как свежий, душистый сок брызжет ей в рот. Вольф совсем распластался по земле, его руки теребили и комкали пахучие былинки. Он так и заснул бы.

– Ну как, веселишься, Хмель? – спросил он.

– Да… – с сомнением в голосе сказала Хмельмая. – Но Сапфир… сегодня он какой-то странный. Не осмеливается меня обнять. Все время оборачивается, будто там кто-то есть.

– Ну теперь-то все уладится, – сказал Вольф. – Он просто заработался.

– Надеюсь, что так оно и есть, – сказала Хмельмая. – Что этому пришел конец.

– Главное сделано, – сказал Вольф. – Ну а завтра… завтра я ее испытаю.

– О! Я бы тоже хотела туда, – сказала Хмельмая. – Вы не возьмете меня с собой?

– Не могу, – сказал Вольф. – Теоретически она служит совсем не для этого. И кто знает, что окажется позади? Тебе не любопытно?

– Нет, – сказала она. – Я слишком ленива. И к тому же почти всегда довольна – какое уж тут любопытство.

– Ты – сама нежность, – сказал Вольф.

– Почему вы мне это говорите, Вольф? – спросила Хмельмая певучим голосом.

– Я ничего не говорил, – пробормотал Вольф. – Дай мне вишен.

Он почувствовал, как прохладные пальцы ласкают его лицо в поисках рта и протискивают вишенку между губ. Перед тем как раскусить, он несколько мгновений согревал ее и успел обглодать верткую косточку. Хмельмая была совсем рядом с ним, и аромат ее тела смешивался с благоуханием земли и травы.

– Как ты замечательно пахнешь, Хмель! – сказал он. – Мне нравятся твои духи.

– Я ими не пользуюсь, – ответила Хмельмая.

Она глядела, как звезды гоняются в небе одна за другой и с ослепительными вспышками соединяются друг с другом. Три из них, в вышине, справа, подражали восточному танцу. Время от времени их заслоняли извивы ночи.

Вольф медленно повернулся, чтобы сменить положение. Он ни на секунду не хотел отрываться от травы. Правая его рука в поисках опоры наткнулась на шерстку какого-то неподвижного зверька. Вольф изо всех сил таращил глаза, силясь разглядеть его в темноте.

– У меня под боком нежный звереныш, – сказал он.

– Спасибо!.. – ответила Хмельмая.

И почти неслышно рассмеялась.

– Я не о тебе, – сказал Вольф. – А, теперь вижу. Это крот… или кротенок. Он не шевелится, но он живой… а ну-ка, послушай, я его сейчас приласкаю.

Кротенок замурлыкал. Его крохотные красные глазки сверкали, как белые сапфиры. Вольф сел и положил его на грудь Хмельмае, в то самое место, где начинается – или кончается, смотря откуда идти, – платье, как раз между грудей.

– Такой мягкий, – засмеялась Хмельмая. – Как хорошо!

Вольф повалился обратно на траву. Он уже привык к темноте и стал кое-что в ней различать. Перед ним всего в нескольких сантиметрах покоилась рука Хмельмаи, светлая и гладкая. Он придвинулся и слегка коснулся губами затаенной впадинки на сгибе у локтя.

– Хмель… ты прекрасна.

– Не знаю… – прошептала она. – Как хорошо! Может, поспим здесь?

– Можно, – сказал Вольф. – Я уже думал об этом.

Его щека прижалась к плечу Хмельмаи, еще слегка угловатому от избытка юности.

– Проснемся все в кротах, – опять заговорила она.

И снова засмеялась своим низким, глубоким, чуть-чуть приглушенным смехом.

– Трава так хорошо пахнет, – сказал Вольф. – Трава и ты. Здесь полно цветов. Но откуда же запах ландышей? Их время уже прошло.

– Я их помню, – сказала Хмельмая. – Прежде было много ландышей, целые поля, такие густые, будто их подстригли под бобрик. Садишься посреди и рвешь их, не вставая. Кругом одни ландыши. А здесь другое растение, с цветами, словно маленькие кругляшки оранжевой плоти. Не знаю, как оно называется. А под головой у меня фиалки-траурницы, а там, у другой руки, – асфодели.

– Ты уверена? – спросил словно бы издалека Вольф.

– Нет, – сказала Хмельмая. – Я их никогда не видела, а так как я люблю и это название, и эти цветы, то я и соединила их вместе.

– Так всегда и поступают, – сказал Вольф. – Соединяют то, что любят. Вот и выходит, что если бы так не любили себя, то всегда были бы одиноки.

– Сегодня вечером мы совсем одиноки, – сказала Хмельмая. – Оба одиноки.

Она вздохнула от удовольствия.

– До чего хорошо, – прошептала она.

– И это не сон, – сказал Вольф.

Они замолчали. Хмельмая нежно ласкала кротенка, который от удовольствия урчал, как и полагается крохотному кротенку. Над ними открывались пустые дыры, преследуемые подвижной темнотой, временами скрывавшей звезды от их взгляда. Они заснули не разговаривая, прижавшись к знойной земле, в аромате кровавых цветов. Начинало светать. Из дома доносился невнятный гул, изысканный, как голубая саржа. Стебелек травы гнулся под едва уловимым дыханием Хмельмаи.

Глава VI

Устав дожидаться пробуждения Лиль, каковое вполне могло состояться лишь к вечеру, Вольф оставил рядом с ней нацарапанную на скорую руку записку и, облачившись в специально задуманный для игры в пентюх зеленый костюм, вышел на прогулку.

По пятам за ним тащился сенатор Дюпон, запряженный горничной в маленькую тележку, куда были сложены шары в шарохранительнице, шарохранительница в шароносице, лопатки-поскребыши и остроколье, не говоря уже о счетчике ударов и воздушном змеевике-отсоснике для подъема шаров из самых глубоких лунок. В перекинутом через плечо футляре Вольф нес свои пентюклюшки: одну – широкоугольную, другую – с затупившимся углом и еще одну, которой никто никогда не пользовался, но которая очень ярко блестела.

Было одиннадцать часов. Вольф чувствовал себя вполне отдохнувшим, но Лиль танцевала без передышки до самого утра. Сапфир, должно быть, работал над машиной. Хмельмая, вероятно, тоже спала.

Сенатор бранился, как сам черт. Он терпеть не мог пентюх и уж совсем не переваривал тележку, которую Вольф время от времени заставлял его таскать, считая, что в результате подобных упражнений брюхо сенатора должно опасть. Душа сенатора Дюпона была подернута траурным крепом, ну а брюху его никогда не опасть, уж больно оно раздуто. Через каждые три метра сенатор останавливался и потреблял очередной пучок пырея.

Площадка для пентюхов простиралась у самой границы Квадрата, за южной стеной. Трава здесь была уже не красной, а прелестного искусственного зеленого цвета, украшенная к тому же перелесками и пустошами для косоглазых кроликов. Здесь можно было тюхать часами, не поворачивая вспять; это составляло одну из главных прелестей места. Вольф шел быстрым шагом, смакуя бодрящий воздух свежеиспеченного утра. То и дело он окликал сенатора Дюпона и подтрунивал над ним.

– Ты все еще голоден? – спросил он, когда сенатор набросился на особенно хорошо уродившийся кустик пырея. – Надо будет сказать, чтобы тебе его время от времени давали.

– Ладно-ладно, – пробормотал сенатор. – Как не стыдно насмехаться над старым горемыкой, которому едва достает сил влачить свое тело и которого заставляют, сверх того, тащить за собой тяжеленные повозки.

– Тебе это просто необходимо, – сказал Вольф. – Иначе у тебя отрастет брюхо. Потом вылезет шерсть, ты подцепишь чумку и в конце концов запаршивеешь.

– Для всего этого свинства, что мне приходится делать, я сойду и таким, – сказал сенатор. – А горничная в любом случае выдерет всю шерсть, что у меня останется, с рвением меня причесывая.

Вольф шагал впереди, засунув руки в карманы, и говорил не оборачиваясь.

– Ну а все же… – сказал он. – Предположим, что кто-то обоснуется здесь по соседству с нами и что у него будет, скажем… сучка…

– Этим меня не пронять, – сказал сенатор, – я от всего уже освободился.

– Кроме пырея, – сказал Вольф. – Странный вкус. Лично я предпочел бы симпатичную маленькую сучку.

– Валяйте, не отказывайте себе в этом, – сказал сенатор. – Я не ревнив. Вот потроха чуть барахлят.

– Но когда ты жрал все это, – сказал Вольф, – в тот момент, в конце концов, тебе же это нравилось.

– Гм… – сказал сенатор. – За исключением земляной кашицы и горчицы в ухе. Прочее было вполне сносно.

– Тебе лишь надо постоять за себя, – сказал Вольф. – Ты вполне мог бы заставить ее себя уважать.

– Какое уж там уважение! – сказал сенатор. – Я старый вонючий пес и жру целый день без передыху. Ик!.. – добавил он, поднося дряблую лапу к морде… – Прошу прощения, я на секундочку… Какой превосходный пырей!.. Он действует, да еще как… Если вас не затруднит, отцепите тележку, боюсь, она может мне помешать.

Вольф наклонился и освободил сенатора от кожаной упряжки. Уткнувшись носом в землю, сенатор умчался на поиски кустика, с одной стороны – наделенного соответствующим запахом, а с другой – пригодного, чтобы скрыть от глаз Вольфа ту позорную деятельность, которая вот-вот воспоследует. Вольф остановился его подождать.

– Не спеши, – сказал он. – У нас есть время.

Целиком поглощенный тем, чтобы икать в такт, сенатор не отвечал. Вольф уселся прямо на землю и, подтянув к себе пятки и обняв колени руками, принялся раскачиваться взад-вперед. Чтобы повысить содержательность этого действия, он с чувством замурлыкал сентиментальную мелодию.

За этим занятием и обнаружила его минут через пять Лиль. Сенатору было никак не облегчиться, и Вольф уже собирался постучать его по спине. Поспешные шаги Лиль остановили Вольфа: кто это – он знал и не глядя. На ней было платье из тонкого полотна, а распущенные волосы прыгали у нее по плечам. Повиснув на шее Вольфа, она опустилась рядом с ним на колени и зашептала ему на ухо:

– Почему ты меня не подождал? Что же это за каникулы?

– Мне не хотелось тебя будить, – сказал Вольф. – У тебя был усталый вид.

– Я очень устала, – сказала она. – Ты и в самом деле хотел потюхать сегодня утром?

– Скорее, я хотел чуть-чуть пройтись, – сказал Вольф. – И сенатор тоже, но по пути он изменил свое мнение. Так что я готов на все твои предложения.

– Ты так любезен, – сказала Лиль. – Я как раз пришла тебе сказать, что совсем забыла об одной очень важной вылазке в город, так что ты в результате можешь потюхать без всяких угрызений совести.

– У тебя есть еще минут десять? – спросил Вольф.

– Я на бегу, – объяснила Лиль. – Я спешу, у меня свидание.

– У тебя есть еще минут десять? – спросил Вольф.

– Конечно, – сказала Лиль. – Бедный сенатор! Я так и знала, что он заболеет.

– Не заболеет, – удалось выдавить из себя сенатору из-за своего куста. – Отравится – это совсем другое дело.

– Ну вот! – запротестовала Лиль. – Скажи еще, что кухня была плоха.

– Земля – была, – пробубнил сенатор и вновь принялся подтявкивать.

– Прогуляемся вместе, пока я не ушла, – сказала Лиль. – Куда пойдем?

– Куда глаза глядят, – сказал Вольф.

Он поднялся вместе с Лиль и забросил свои клюшки в тележку.

– Я вернусь, – сказал он сенатору. – Не спеши и не переутомляйся.

– Не волнуйтесь, – сказал сенатор. – Боже мой! У меня трясутся лапы, что за ужас!

Они шли по солнцепеку. Просторные лужайки вклинивались, как заливы, в мрачно-зеленые боры. Издали казалось, что деревья прижимаются друг к дружке, и хотелось быть одним из них. Сухая травянистая почва медленно повышалась, и площадка для пентюхов осталась слева от них и чуть внизу. Два-три пентюха добросовестно тюхали, используя все подобающие принадлежности.

– Ну а вчера… – сказал Вольф, – вчера тебе было весело?

– Очень, – сказала Лиль, – я все время танцевала.

– Я видел, – сказал Вольф, – с Ляписом. Я страшно ревнив.

Они взяли вправо, чтобы войти в лес. Было слышно, как зеленые еще дятлы стучали на короткой ноге друг на друга, играя в морзянку.

– Ну а ты что поделывал с Хмельмаей? – перешла в наступление Лиль.

– Спал в траве, – ответил Вольф.

– Она хорошо целуется? – спросила Лиль.

– Дуреха, – сказал Вольф, – я об этом и не думал даже.

Лиль засмеялась и прижалась к нему, стараясь шагать в ногу, что вынуждало ее очень сильно раздвигать бедра.

– Мне бы хотелось, чтобы каникулы были всегда, – сказала она. – Я бы все время гуляла с тобой.

– Тебе это тут же приелось бы, – сказал Вольф. – Видишь, тебе уже нужно куда-то бежать.

– Это не так, – сказала Лиль. – Чистая случайность. Зато ты предпочитаешь свою работу. Ты без нее не можешь. Отсутствие работы сводит тебя с ума.

– С ума меня сводит вовсе не отсутствие работы, – сказал Вольф. – Я таков от природы. Хоть у меня и все дома, мне не по себе.

– Если только не спишь с Хмельмаей, – сказала Лиль.

– Или с тобой, – сказал Вольф. – Но сегодня утром спала ты, и я предпочел уйти.

– Почему? – спросила Лиль.

– Иначе, – сказал Вольф, – я бы тебя разбудил.

– Почему? – невинно повторила Лиль.

– Вот почему, – сказал Вольф.

Слово у него не разошлось с делом, и они растянулись на лесной траве.

– Не здесь, – сказала Лиль, – здесь слишком людно.

Непохоже было, что она хоть немного верит своему доводу.

– После этого ты уже не сможешь тюхать, – сказала она.

– Я люблю и эту игру, – прошептал Вольф ей на ухо, к тому же вполне съедобное.

– Были бы у тебя всегда каникулы… – вздохнула почти счастливая Лиль, а затем и совершенно счастливая между разноглубокими вздохами и некоторой активностью.

Она снова открыла глаза.

– Я так… так их люблю, – закончила она свою мысль.

Вольф нежно поцеловал ее ресницы, чтобы подчеркнуть грусть даже и сугубо локального разъединения.

– Куда ты бежишь? – спросил он.

– Так, забегу в одно место, – сказала Лиль. – Пойдем быстрее… Я опаздываю.

Она поднялась, схватила его за руку. Они припустили бегом к тележке. Обессилевший сенатор Дюпон валялся на земле, раскинув все четыре лапы, и пускал на камни слюну.

– Вставай, сенатор, – сказал Вольф. – Пойдем тюхать.

– Пока, – сказала Лиль. – Возвращайся пораньше.

– А ты? – сказал Вольф.

– Я скоро буду! – прокричала Лиль на бегу.

Глава VII

– Гм… прекрасный удар! – оценил сенатор.

Шар взлетел очень высоко, и в небе повис прочерченный им кильватерный след из рыжего дымка. Вольф опустил клюшку, и они отправились дальше.

– Да, – равнодушно сказал Вольф, – я прогрессирую. Если бы я тренировался регулярно…

– Никто вам в этом не мешает, – сказал сенатор Дюпон.

– Как ни верти, – ответил Вольф, – всегда найдется кто-нибудь, кто играет лучше тебя. И что тогда? Чего ради?

– Ну и что, – сказал сенатор. – Это же игра.

– Именно потому, – сказал Вольф, – что это игра, нужно быть первым. Иначе все это глупости, и только. Да! К тому же вот уже пятнадцать лет, как я играю в пентюх… Ты что, думаешь, это меня еще возбуждает?..

Тележка разболтанно вихляла из стороны в сторону позади сенатора и при первой же возможности воспользовалась легкой покатостью, чтобы подкатиться и исподтишка стукнуть его под зад. Сенатор запричитал.

– О горе! – простонал он. – У меня до поры будет плешь на заду!..

– Не будь таким неженкой, – сказал Вольф.

– И это, – сказал сенатор, – в моем-то возрасте! Унизительно!

– Немного прогуляться тебе на пользу, – сказал Вольф, – уверяю тебя.

– Какую пользу может принести то, что досаждает? – спросил сенатор.

– Но досаждает все, – сказал Вольф, – и что-то все же делается…

– О! – сказал сенатор. – Под тем предлогом, что вас ничто не привлекает, вы считаете, что всем все опротивело.

– Ну хорошо, – сказал Вольф, – вот сию минуту чего ты хочешь?

– Ну а если бы этот же вопрос задали вам, – проворчал сенатор, – вам ведь было бы трудно на него ответить, не так ли?

Действительно, Вольф сразу не ответил. Он размахивал клюшкой и забавы ради обезглавливал стебли распердунчиков кривляющихся, росших там и сям на площадке для пентюха. Из каждого отрубленного стебля извергалась клейкая струя черного сока, которая надувалась в небольшой черный воздушный шарик, украшенный золотой монограммой.

– Трудно бы мне не было, – сказал Вольф. – Просто сообщил бы тебе, что ничто больше не вызывает во мне желания.

– Что-то новенькое, – захохотал сенатор. – Ну а как же тогда машина?

– Это скорее от отчаяния, – в свою очередь усмехнулся Вольф.

– Возможно, – сказал сенатор, – но ведь вы же не все перепробовали.

– Верно, – сказал Вольф. – Еще не все. Но это дело наживное. Прежде всего необходимо ясное понимание вещей. Ну да ладно, этак я не догадаюсь, чего же ты хочешь.

Сенатор посерьезнел.

– А вы не будете надо мной смеяться? – спросил он.

Уголки его пасти были влажны и подергивались.

– Отнюдь, – сказал Вольф. – Узнай я, что кто-то действительно чего-то хочет, у меня бы поднялось настроение.

– Мне только-только стукнуло три месяца, – сказал сенатор доверительным тоном, – а я уже хотел гав… гав… гав-виана.

– Гавиана, – рассеянно поправил Вольф.

И тут же спохватился:

– Гавиана!..

Сенатор вновь осмелел. Его голос окреп.

– По крайней мере, – объяснил он, – это четкое и точно сформулированное желание. Гавиан, он такой зелененький, у него такие остренькие кругляшки, а когда его бросаешь в воду, он хлюпает. В общем… для меня… гавиан таков.

– Так ты хочешь именно его?

– Да, – гордо сказал сенатор. – У меня в жизни есть цель, и поэтому я счастлив. Я хочу сказать, был бы счастлив без этой мерзкой тележки.

Вольф, принюхиваясь, сделал несколько шагов и перестал сшибать головки распердунчиков. Он остановился.

– Хорошо, – сказал он. – Я выпрягу тебя из тележки, и мы пойдем искать гавиана. Увидишь, меняется ли что-нибудь, когда имеешь то, что хочешь.

Сенатор остановился и оторопело заржал.

– Как! – сказал он. – Вы это сделаете?

– Я же сказал…

– Только без шуток. – У сенатора перехватило дыхание. – Не нужно подавать такую надежду старому, усталому псу…

– Тебе везет, ты чего-то хочешь, – сказал Вольф, – ну а я собираюсь тебе помочь, это так естественно…

– Блин! – сказал сенатор. – В богословии это называется забавной метафизикой.

Во второй раз Вольф наклонился и высвободил сенатора из постромок. Оставив себе одну из пентюклюшек, он сложил остальные на тележку. Никто ее не тронет, ибо моральный кодекс пентюха особо строг.

– В дорогу, – сказал он. – За гавианом нужно идти на восток и пригнувшись.

– Даже пригнувшись, – сказал Дюпон, – вы все равно выше меня. Так что я останусь как есть.

И они отправились, тщательно обнюхивая почву. Ветерок колыхал небо, посеребренное и подвижное брюшко которого опускалось иногда приласкать огромные голубые зонтики майских кардамошек; они все еще были в цветах, и их перечный запах подрагивал в теплом воздухе.

Глава VIII

Расставшись с Вольфом, Лиль заспешила. Перед ней запрыгал голубенький лягушонок. Квакушка без комплементарного пигмента. Она прыгала в сторону дома и обставила Лиль на два прыжка. Квакушка вознамерилась было увеличить отрыв, но Лиль быстро поднялась наверх, чтобы подкраситься у себя перед трельяжем. Кисточкой сикось, щеточкой накось, жидкость на лобную кость, взлохматить ради хохмы лохмы, состроить миникуры ноготкам – и все готово. Часок – не больше. Пробегая мимо, она попрощалась с горничной и была такова. Пересекла Квадрат и через маленькую дверцу выбралась на улицу.

Улица подыхала со скуки и, пытаясь развлечься, лопалась от тоски длинными причудливыми расщелинами.

В оживленной зыби теней сверкали яркоцветные каменья, неясные отражения, пятна света, гасшие вслед за случайными неровностями почвы. Опальный отблеск, чуть дальше – кто-то из семейства горных, возможно хрусталь, из тех, что на манер каракатиц пускают золотую пыль в глаза желающим их схватить; трескучая молния дикого изумруда и вдруг – нежные колонии малолетних бериллов. Семеня мимо, Лиль обдумывала, какие вопросы стоит задать. А платье, ни на шаг не отставая, льстиво ластилось к ее ногам.

Пробивавшиеся из-под земли дома росли с каждым шагом, теперь это была уже самая настоящая улица, с жилыми домами и уличным движением. Пройти три перекрестка, на четвертом повернуть направо; пронюхивательница (а в просторечии – нюхалка) жила в высокой хибаре, водруженной на долговязые ноги из мозолистого дерева, вокруг которых перекручивалась лестница с развешанными на перилах отвратительными лохмотьями, призванными, насколько это было возможно, придавать месту особый колорит. Ароматы карри, чеснока и пумперникеля беспорядочно блуждали в воздухе, оттененные, начиная с пятого лестничного пролета, кислой капустой и рыбой не первой молодости и свежести. В конце лестницы, на самой верхотуре, ворон с выбеленной не по годам наисвирепейшей перекисью водорода головой встречал гостей, протягивая им дохлую крысу, которую он аккуратно держал за хвост. Крыса служила долго, ибо посвященные приношение отклоняли, а кроме них, сюда никто и не заглядывал.

Лиль вежливо улыбнулась ворону и трижды постучала в дверь подвешенной на шнурке колотушкой – для того чтобы вас принять, будьте так любезны.

– Войдите! – сказала нюхалка, которая поднималась по лестнице за ней по пятам.

Лиль и вошла, специалистка за нею. В лачуге было на метр воды, и передвигаться, чтобы не попортить мастику пола, приходилось на плавучих матрасах; Лиль осторожно взяла курс на обитое потертым репсом кресло, предназначенное для посетителей, в то время как нюхалка лихорадочно вычерпывала воду и выливала ее из окна проржавевшей насквозь кастрюлей. Когда вода спала, она, в свою очередь, уселась за нюхательный столик, на котором покоился ингалятор из синтетического хрусталя. А под ним, пригвожденная к блеклому сукну его весом, лежала без памяти большая бежевая бабочка.

Нюхалка приподняла инструмент и, брезгливо поджав губы, подула на бабочку. Затем, отставив свой аппарат, вытащила из-за корсажа обливающуюся дымящимся потом колоду карт.

– Вам как, на полную катушку? – спросила она.

– У меня мало времени, – сказала Лиль.

– Тогда на полкатушки с остатком? – предложила нюхалка.

– Да, и остатки, – сказала Лиль в надежде, что они будут сладки.

Бабочка начала слегка подрагивать. И издала легкий вздох. Колода таро расточала запах зверинца. Нюхалка быстро выложила на стол шесть первых попавшихся карт и свирепо в них внюхалась.

– Черт возьми, черт возьми! – сказала она. – Я не учуиваю в вашем раскладе ничего особенного. Плюньте-ка на землю – надо посмотреть – и наступите ногой.

Лиль подчинилась.

– Теперь уберите ногу.

Лиль убрала ногу, а нюхалка зажгла маленькую бенгальскую свечку. Комната наполнилась светящимся дымом и ароматом зеленого пороха.

– Так-так, ну вот, – сказала нюхалка. – Теперь вынюхивается куда яснее. Чую для вас новости о ком-то, к кому вы расположены. И еще деньги. Незначительная сумма. Но как-никак деньги. Ничего, очевидно, сногсшибательного. Называя вещи своими именами, можно, пожалуй, даже сказать, что ваше финансовое положение не изменится. Подождите.

Она выложила поверх первых шесть новых карт.

– Ага! – сказала она. – В точности то, что я и говорила. Вам придется слегка поистратиться. Но зато письмо, оно затронет вас очень близко. Быть может, ваш муж. А это означает, что он с вами поговорит, ведь было бы, право, довольно странно, если бы ваш муж написал вам письмо. Теперь дальше. Выберите карту.

Лиль взяла первую попавшуюся, на сей раз пятую.

– Смотрите-ка! – сказала нюхалка. – Не это ли точное подтверждение всего того, что я вам предсказала! Большое счастье для кого-то из вашего дома. Он найдет то, что ищет уже очень давно, после болезни.

Лиль подумала, что Вольф не зря построил машину и что наконец-то его усилия будут вознаграждены, но – побереги печенку!

– Это правда? – спросила она.

– Самая что ни на есть достоверная и официальная, – сказала нюхалка, – запахи никогда не лгут.

– Да-да, я знаю, – сказала Лиль.

В этот миг обесцвеченный ворон постучал клювом в дверь, варварски имитируя прощание славянки.

– Мне надо пошевеливаться, – сказала нюхалка. – Вы и в самом деле настаиваете на остатках?

– Нет-нет, – сказала Лиль. – Мне достаточно знать, что мой муж получит наконец то, что ищет. Сколько я вам должна, мадам?

– Дюжину плюх, – сказала нюхалка.

Матерая бежевая бабочка на глазах оживала. Вдруг она поднялась в воздух. Летела она тяжело, неуверенно, как самая немощная летучая мышь. Лиль отшатнулась. Ей стало страшно.

– Чепуха, – сказала нюхалка.

Она выдвинула ящик и вынула револьвер. Не вставая, прицелилась в бархатистую тварь и выстрелила. Раздался мерзкий хруст. Бабочка, пораженная прямо в голову, сложила крылья на груди и безучастно спикировала вниз. С мягким стуком она шмякнулась на пол, поднялась пыль шелковистых чешуек. Лиль толкнула дверь и вышла. Ворон вежливо с ней попрощался. Следующая посетительница ждала своей очереди. Маленькая худая девчушка с беспокойными черными глазами, сжимавшая в чумазой руке монетку. Лиль начала спускаться по лестнице. Чуть поколебавшись, девчушка двинулась за ней следом.

– Простите, мадам, – сказала она. – Она говорит правду?

– Да нет же, – сказала Лиль, – она говорит о будущем. Это, знаете ли, совсем не одно и то же.

– Это заслуживает доверия? – спросила девчушка.

– Это иногда заслуживает доверия, – сказала Лиль.

– Меня пугает ворон, – сказала девчушка. – А дохлая крыса противно воняет. Терпеть не могу крыс.

– Я тоже, – сказала Лиль. – Но на этой нюхалке не разоришься… Ей не по средствам дохлые ящерицы, как у разнюхивательниц высокого полета.

– Тогда я возвращаюсь, мадам, – сказала девчушка. – Спасибо, мадам.

– До свидания, – сказала Лиль.

Девчушка быстро взобралась обратно по искореженным ступенькам. Лиль торопилась поскорее вернуться домой, и на всем пути скорченные горбункулы бросали сверкающие блики на ее красивые ноги, в то время как день начинал наполняться просыпанными дорожками янтаря и пронзительным сумеречным стрекотанием.

Глава IX

Сенатор Дюпон ширил шаг, ибо Вольф шел быстро, и хотя у сенатора было целых четыре лапы, а у Вольфа вдвое менее, но зато каждая была втрое длиннее, отчего сенатора и одолевала потребность время от времени высовывать язык и издавать «фух», «фух», дабы поведать миру об одолевшей его усталости.

Почва постепенно стала каменистой, теперь ее покрывал жесткий мох, прошпигованный крохотными, схожими с шариками душистого воска цветочками. Меж стеблей летали насекомые, они вспарывали цветы ударами мандибул, дабы испить налитого внутрь. Для того чтобы глотать хрустящих букашек, сенатор даже и не останавливался, а лишь время от времени на ходу подпрыгивал. Вольф шел широченными шагами, сжимая в руке пентюклюшку, а его глаза обшаривали окрестность с тщанием, которое позволило бы разобраться в подлиннике «Калевалы». В поисках наилучшего места для прекрасного облика Лиль он перетасовывал видимое с тем, что уже хранилось у него в голове. Раз-другой он даже попытался включить в пейзаж изображение Хмельмаи, но какой-то полуосознанный стыд побудил его убрать этот монтаж. С некоторым усилием он сумел сосредоточиться на мысли о гавиане.

К тому же по разнообразным показателям, таким как спирали помета и полупереваренные ленты для пишущей машинки, он распознал близость животного и приказал оживленному и взволнованному сенатору сохранять спокойствие.

– Выследили? – выдохнул Дюпон.

– Естественно, – прошептал в ответ Вольф. – А теперь – шутки в сторону. Оба на брюхо.

Он распластался по земле и медленно пополз вперед. Сенатор пробормотал было: «Оно дерет между ляжек», но Вольф велел ему замолчать. Через три метра он вдруг заметил то, что искал: большой, на три четверти ушедший в землю камень, в котором сверху была проделана маленькая, совершенно квадратная дыра, открывавшаяся как раз в его направлении. Он подобрался к камню и трижды стукнул по нему клюшкой.

– С четвертым ударом как раз пробьет час!.. – сказал он, подражая голосу Господина.

Он ударил в четвертый раз. В тот же миг обезумевший гавиан выскочил, судорожно гримасничая, из норы.

– Смилуйтесь, Владыка! – запричитал он. – Я отдам брильянты. Даю слово дворянина!.. Я ни в чем не повинен!.. Уверяю вас!..

Сверкающий от вожделения глаз сенатора Дюпона разглядывал его, если так можно выразиться, облизываясь. Вольф уселся и уставился на гавиана.

– Попался, – сказал он. – Сейчас всего лишь полшестого. Ты пойдешь с нами.

– Фига с два! – запротестовал гавиан. – Не пойдет. Это не по правилам.

– Если бы было двадцать часов двенадцать минут, – сказал Вольф, – а мы находились здесь, с тобой уже всяко было бы все кончено.

– Вы пользуетесь той информацией, которую выдал один из предков, – сказал гавиан. – Это подло. Вы же прекрасно знаете, что у нас ужасная часовая восприимчивость.

– Это не основание, на которое ты мог бы опереться, защищаясь в суде, – сказал Вольф, желая произвести на собеседника впечатление сообразным обстоятельствам языком.

– Хорошо, иду, – согласился гавиан. – Но уберите от меня подальше эту зверюгу: судя по взгляду, она, кажется, жаждет меня прикончить.

Всклокоченные усы сенатора поникли.

– Но… – пробормотал он, – я пришел с самыми лучшими в мире намерениями…

– Какое мне дело до мира! – сказал гавиан.

– Закатишь тираду? – спросил Вольф.

– Я ваш узник, месье, – сказал гавиан, – и целиком полагаюсь на вашу добрую волю.

– Замечательно, – сказал Вольф. – Пожми руку сенатору и трогай.

Чрезвычайно взволнованный, сенатор Дюпон сопя протянул гавиану свою здоровенную лапу.

– Не могу ли я взобраться на спину месье? – провозгласил гавиан, указывая на сенатора.

Последний согласно кивнул, и гавиан, очень довольный, обосновался у него на спине. Вольф зашагал в обратном направлении. Возбужденный, восхищенный, за ним следовал сенатор. Наконец-то его идеал воплотился… реализовался… Елей безмятежности обволок его душу, и он не чуял под собой ног.

Вольф шагал, исполненный грусти.

Глава X

У машины был ажурный вид разглядываемой издали паутины. Стоя рядом, Ляпис присматривал за ее работой, каковая со вчерашнего дня протекала вполне нормально. Он обследовал точнейшее круговращение зубчатых шестеренок мотора. Совсем близко, растянувшись на скошенной траве, с гвоздикой в губах, грезила Хмельмая. Земля вокруг машины слегка подрагивала, но это не было неприятно.

Ляпис выпрямился и посмотрел на свои замасленные руки. С такими руками приблизиться к Хмельмае он не мог. Открыв жестяной шкафчик, он захватил в нем пригоршню пакли и оттер то, что удалось. Затем намазал пальцы минеральной пастой и потер их. Зерна пемзы скреблись у него в ладонях. Он ополоснул руки в помятом ведре. Под каждым ногтем осталось по синей полоске грязи, в остальном руки были чисты. Ляпис закрыл шкафчик и обернулся. У него перед глазами была Хмельмая, тонюсенькая, с рассыпавшимися по лбу длинными желтыми волосами, с округлым, почти своевольным подбородком и утонченными, словно перламутр лагун, ушками. Рот с полными, почти одинаковыми губами, груди натягивали спереди слишком короткий свитер, и он задирался у бедра, приоткрывая полоску золотистой кожи. Ляпис следовал за волнующей линией ее тела. Он присел рядом с девушкой и нагнулся, чтобы ее поцеловать. И тут же вдруг подскочил и мгновенно выпрямился. Рядом с ним стоял человек и его разглядывал. Ляпис попятился и прислонился к металлическому остову, пальцы его сжали холодный металл, в свою очередь и он вперился взглядом в стоявшего перед ним человека; мотор вибрировал у него под руками и передавал ему свою мощь. Человек не двигался, серел, таял и наконец вроде бы растворился в воздухе; больше ничего не было.

Ляпис утер лоб. Хмельмая ничего не сказала, она ждала, ничуть не удивившись.

– Что ему от меня надо? – проворчал Ляпис словно бы только самому себе. – Всякий раз, когда мы вместе, он тут как тут.

– Ты заработался, – сказала Хмельмая, – и еще устал за последнюю ночь. Ты все время танцевал.

– Пока тебя не было, – сказал Ляпис.

– Я была рядом, – сказала Хмельмая, – мы разговаривали с Вольфом. Иди ко мне. Успокойся. Тебе нужно отдохнуть.

– Да, конечно, – сказал Ляпис.

Он провел рукой по лбу:

– Но этот человек все время тут как тут.

– Уверяю тебя, тут никого нет, – сказала Хмельмая. – Почему я никогда ничего не вижу?

– Ты никогда ни на что не смотришь… – сказал Ляпис.

– На то, что мне досаждает, – сказала Хмельмая.

Ляпис приблизился к ней и уселся не касаясь.

– Ты прекрасна, – пробормотал он, – как… как японский фонарик… зажженный.

– Не говори глупостей, – запротестовала Хмельмая.

– Я же не могу сказать, что ты прекрасна, как день, – сказал Ляпис, – дни бывают разные. Но японский фонарик красив всегда.

– Мне все равно, уродлива я или прекрасна, – сказала Хмельмая. – Лишь бы я нравилась людям, которые меня интересуют.

– Ты нравишься всем, – сказал Ляпис. – Так что и они тоже в выигрыше.

Вблизи видны были ее крохотные веснушки и на щеках – нити золотого стекла.

– Не думай обо всем этом, – сказала Хмельмая. – Когда я здесь, думай обо мне и рассказывай мне всякие истории.

– Какие истории? – спросил Ляпис.

– Ну тогда никаких историй, – сказала Хмельмая. – Ты что, предпочитаешь петь мне песни?

– К чему все это? – сказал Ляпис. – Я хочу обнять тебя и почувствовать малиновый вкус твоей помады.

– Да, – пробормотала Хмельмая, – это замечательно, это лучше любых историй…

И она покорилась ему, чуть его не опередив.

– Хмельмая… – сказал Ляпис.

– Сапфир… – сказала Хмельмая.

А потом они опять принялись целоваться. Приближался вечер. Увидев их, он остановился неподалеку, чтобы не помешать. Он, пожалуй, пошел бы лучше с Вольфом, который как раз сейчас возвращался домой. Часом позже все погрузилось во тьму, кроме оставшегося солнечного круга, где были закрытые глаза Хмельмаи и поцелуи Ляписа в дымке испарений, исходивших от их тел.

Глава XI

Полуочнувшись, Вольф предпринял последнее усилие, чтобы остановить звон будильника, но липучая штуковина ускользнула от него и скрутилась спиралью в закоулке ночного столика, где, задыхаясь от ярости, и продолжала трезвонить вплоть до полного изнеможения. Тогда тело Вольфа расслабилось в том заполненном лоскутами белого меха четырехугольном углублении, где он лежал. Он приоткрыл глаза, и стены комнаты зашатались, обрушились на пол, подняв при падении высокие волны мягкого месива. А потом друг на друга наложились какие-то перепонки, которые напоминали море… Посреди, на неподвижном островке, Вольф медленно погружался в черноту среди шума ветра, продувающего обширные голые пространства, среди неумолчного шума. Перепонки трепетали, как прозрачные плавники; с невидимого потолка рушились, обматываясь вокруг головы Вольфа, полотнища эфира. Смешавшись с воздухом, Вольф чувствовал, как через него проходит, как его пропитывает все, его окружающее; вдруг запахло – жгуче, горько, – так пахнут пламенеющие сердечки хризантем, ветер в это время стихал.

Вольф вновь открыл глаза. Царило безмолвие. Он сделал усилие и оказался на ногах и в носках. В комнату струился солнечный свет. Но Вольфу по-прежнему было не по себе; чтобы прийти в себя, он схватил обрывок пергамента, цветные мелки и, быстро набросав рисунок, уставился на него, но мел осыпался прямо на глазах: на пергаменте осталось лишь несколько непрозрачных углов, несколько темных пустот, общий вид которых напоминал голову давно умершего человека. Впав в уныние, он выронил рисунок и подошел к стулу, на котором лежали сложенные им брюки. Он шатался, будто земля корчилась у него под ногами. Запах хризантем был теперь не столь отчетлив, к нему примешивался сладкий аромат, запах летнего, с пчелами, жасмина. Сочетание довольно-таки отвратительное. Ему нужно было спешить. Пришел день инаугурации, и его будут ждать муниципалы. Он впопыхах принялся за свой туалет.

Глава XII

До их прихода оставалось тем не менее несколько минут, и он успел осмотреть машину. В шахте сохранилось еще несколько десятков элементов, а мотор, тщательно проверенный Ляписом, работал без устали. Только и оставалось, что ждать. Он подождал.

Легкая почва еще хранила на себе отпечаток изящного тела Хмельмаи, да и гвоздика, которую она держала меж губ, была тут же, с ворсистым стеблем и ажурным кружевом венчика, уже связанная с землей тысячью невидимых уз, белесыми нитями паутины. Вольф нагнулся, чтобы ее подобрать, и гвоздичный вкус поразил его и одурманил. Он промахнулся. Гвоздика тут же поблекла и, изменив свой цвет, слилась с почвой. Вольф улыбнулся. Если он оставит ее здесь, муниципалы, конечно же, ее затопчут. Его рука ощупью пробежала по поверхности почвы и наткнулась на тонкий стебель. Почувствовав, что попалась, гвоздика вновь обрела свой естественный цвет. Вольф осторожно разломил один из узловатых бугорков на стебле и прикрепил ее к воротнику. Он нюхал ее, не наклоняя головы.

За стеной Квадрата раздался неясный шум музыки, вопли медных сопелок, громогласные глухие удары по растянутой на барабане коже; затем сразу несколько метров кладки рухнуло вдруг под напором муниципальной стенобитки, пилотируемой бородатым приставом в черном фраке с золотой цепью. Через брешь внутрь проникли первые представители толпы, почтительно расступившиеся по обе стороны пролома. Появился оркестр, пышный и звучный, – бум, бум, дзинь. Заверещали, оказавшись в пределах слышимости, хористы. Впереди вышагивал разукрашенный зеленым тамбур-мажор, в быту – кобель-мейстер, размахивая своим жезлом, которым он без больших надежд на копеечку метил в белый свет.

Он подал размашистый знак, сопроводив его двойным сальто погнувшись, и хористы потуже затянули гимн:

Вот господин мэр,

Бум, бум, дзинь!

Нашего прекрасного города;

Бум, бум, дзинь!

Он пришел вас повидать,

Бум, бум, дзинь!

Чтобы у вас спросить,

Бум, бум, дзинь!

Не собираетесь ли вы,

Бум, бум, дзинь!

Тут же ему заплатить,

Бум, бум, дзинь!

Все ваши старые налоги.

Бум-бум, дзинь-дзинь и чакачакача!

Чакачакача производилось биением металлических кусочков, вырезанных в форме и цвете каки, о чачача, каковое било их по чачастям. В целом получался старинный марш, который ежели ныне и использовался, то вкривь и вкось, поскольку уже давно никто налоги не платил, но нельзя же помешать фанфарам играть единственную разученную ими мелодию!

За оркестром появился мэр, он силился запихнуть в свою слуховую трубку носок, чтобы не слышать этого ужасного гвалта. Следом за ним показалась и его жена, претолстенная особа, вся красная и голая, она взгромоздилась на повозку с рекламным плакатом главного сыроторговца, который знал касательно муниципалитета всякие разности и посему заставлял муниципалов подчиняться всем своим капризам.

У нее были огромные груди, все время шлепавшие ее по пузу, – как из-за плохой подвески экипажа, так и потому, что сынок сыроторговца не только вставлял палки, но и подкладывал под колеса камни.

Следующей катила повозка торговца скобяными товарами; этот не располагал политической поддержкой своего соперника и вынужден был довольствоваться большими парадными носилками, на которых прошедшую специальный отбор девственницу насиловала здоровенная обезьяна. Прокат обезьяны влетел в копеечку, а результаты оказались отнюдь не так уж впечатляющи: девы хватило ненадолго, она упала в обморок в первые же минут десять и более не кричала, в то время как жена мэра уже полиловела и, как-никак, на ней было вдоволь растрепанных волос.

Следом ехала приводившаяся в движение батареей реактивных сосок повозка детоторговца; детский хор распевал при этом старинную застольную песню.

На этом кортеж и остановился – ну кого же позабавит кортеж? – а четвертая повозка, на которой обосновались гроботорговцы, застряла чуть раньше, поскольку ее возница помер, не успев даже причаститься.

Наполовину оглушенный фанфарами, Вольф увидел, как к нему в сопровождении почетного караула со здоровенными ружьями под полой приближаются официальные лица. Он встретил их как подобает, а специалисты тем временем в несколько минут сколотили невысокий деревянный помост со ступеньками, на котором обосновался мэр и недомэрки, в то время как мэресса продолжала лезть вон из кожи на своей повозке. Сыроторговец направился на свое официальное место.

Раздалась оглушительная барабанная дробь, обезумев от которой флейтист сорвался с цепи и, зажав уши руками, взлетел, как реактивный снаряд, на воздух; все во все глаза следили за траекторией его полета и единогласно втянули головы в плечи, когда флейтист, чмокнувшись, как суицидирующий слизень, снова шлепнулся головой вперед на землю. После чего все перевели дух, и со своего места поднялся мэр.

Фанфары смолкли. В посиневший от дыма сигарет с воскресной травкой воздух поднималась густая пыль, все пропахло толпой – со всеми подразумеваемыми этим термином ногами. Некоторые родители, тронутые мольбами своих детишек, подняли их к себе на плечи, но держали при этом вверх тормашками, чтобы не очень-то потворствовать их склонности к ротозейству.

Мэр откашлялся в свою слуховую трубку и взял слово за глотку, чтобы его задушить, но оно держалось стойко.

– Господа, – сказал он, – и дорогие сообщинники. Я не буду напоминать о торжественном характере этого дня, не более безупречного, чем глубины моего сердца, поскольку вам не хуже меня известно, что впервые с момента прихода к власти стабильной и независимой демократии двурушнические и неизменно демагогические политические комбинации, которые запятнали подозрениями прошедшие десятилетия… гм… черт, ни хрена не разобрать, сволочная бумага, буквы не пропечатались… Добавлю, что ежели бы я вам сказал все, чего знаю, особливо про эту лживую скотину, которая себя считает торговцем сырами…

Толпа шумно зааплодировала, а сыроторговец встал в свою очередь. Не жалея красок, он начал зачитывать черновик разнарядки благотворительных отчислений в фонд подмазывания муниципального совета со стороны крупнейшего в городе спекулянта рабами. Взвыли, чтобы заглушить его голос, фанфары, а жена мэра, стремясь помочь мужу отвлекающим маневром, удвоила свою активность. Вольф отсутствующе улыбался. Он не вслушивался в слова. Он был далеко.

– И мы со злобной радостью, – продолжал мэр, – горды приветствовать сегодня замечательное решение, измышленное нашим великим, здесь присутствующим сообщинником Вольфом, чтобы полностью избежать сложностей, проистекающих из перепроизводства металла для изготовления машин. И поскольку я не могу сообщить вам об этом ничего, ибо я лично, в соответствии с обычаем, совершенно не знаю, о чем же, собственно, идет речь, так как являюсь лицом официальным, я передаю слово фанфарам для исполнения отрывка из их репертуара.

Тамбур-мажор ловко исполнил пол-оборота назад из передней стойки с двумя финтами, и в ту самую секунду, когда он коснулся земли, туба подала ему грубую вступительную ноту, которая принялась грациозно вольтижировать над оркестром. А затем музыканты повтискивались в интервалы, и все узнали традиционную мелодию. Так как толпа оказалась слишком близко, почетный караул провел через дула общую разрядку напряженности, что обескуражило большую часть толпы, тела же меньшинства клочьями разлетелись во все стороны.

В несколько секунд Квадрат опустел. Остался Вольф, труп флейтиста, несколько грязных бумажек, крохотный кусочек помоста. Спины почетного караула удалялись шеренгой, в ногу. Исчезли.

Вольф вздохнул. Праздник окончился. Вдали, за стеной Квадрата, еще угадывался шум фанфар, он удалялся рывками, то и дело вновь выныривая на поверхность. Мотор работающей машины аккомпанировал оркестру своим неистощимым гудением.

Вдали Вольф увидел Ляписа, который его разыскивал. С ним была Хмельмая. Она отошла, не доходя до Вольфа. На ходу она наклоняла голову, желто-черное платье делало ее похожей на саламандру-блондинку.

Глава XIII

И вот Вольф и Ляпис остались одни, как и в тот вечер, когда был запущен мотор. На руках у Вольфа были красные кожаные перчатки, на ногах – кожаные сапоги, подбитые не то курдючной, не то бурдючной овчинкой стоящей выделки. Сам он облачился в стеганый комбинезон и шлем, оставлявший на свободе только верхнюю часть лица. Он был готов ко всему. И сам чуть бледный, Ляпис всматривался в него. Вольф не поднимал глаз.

– Все готово? – поинтересовался он, по-прежнему не поднимая головы.

– Все, – сказал Ляпис. – Запасник пуст. Все элементы на месте.

– Пора? – спросил Вольф.

– Минут через пять-шесть, – сказал Ляпис. – Сдюжите, а?

Вольфа тронул хмуроватый тон его вопроса.

– Не бойся, – сказал он. – Я сдюжу.

– Вы надеетесь? – спросил Ляпис.

– Сильнее, чем когда-либо за последнее время, – сказал Вольф. – Но все-таки я не верю. Опять все пойдет, как и раньше.

– А что получалось раньше? – спросил Ляпис.

– Ничего, – ответил Вольф. – Когда все кончалось, не оставалось ничего. Кроме разочарования. И все же… нельзя же ни на миг не отрываться от земли.

Ляпис с трудом сглотнул.

– У всех свои маленькие проблемы, – выдавил он.

И снова мысленно увидел человека, который разглядывает, как он целует Хмельмаю.

– Конечно, – сказал Вольф.

Он поднял глаза.

– На сей раз, – сказал он, – я выберусь. Не может же быть, чтобы изнутри все было точно таким же.

– Риск все-таки немалый, – пробормотал Ляпис. – Будьте очень внимательны, могут взъяриться ветры.

– Ничего, пронесет, – сказал Вольф. И без всякой связи добавил: – Ты любишь Хмельмаю, и она тебя тоже. Ничто не может вам в этом помешать.

– Почти что… – ответил Ляпис как ложное эхо.

– Так в чем же дело? – спросил Вольф.

Ему хотелось бы какой-то страсти. Хотя бы коснуться, это бы все изменило. Он открыл дверцу кабины, поставил внутрь ногу, и его руки в перчатках судорожно вцепились в перекладины. Под пальцами он ощущал вибрацию мотора. Он казался себе пауком в чужой паутине.

– Пора, – сказал Ляпис.

Вольф кивнул и механически принял исходное положение. Серая стальная дверь захлопнулась за ним. В клети поднялся ветер. Сначала он дул нежно, потом окреп, как затвердевающее на холоде масло. Ветер без предупреждения менял направление, и, когда воздух бил его по щекам, Вольфу приходилось изо всех сил цепляться за стенку; тогда он ощущал у себя на лице холод матовой стали. Чтобы не выдохнуться, он сдерживал дыхание. Кровь размеренно билась в своих протоках.

Взглянуть вниз, себе под ноги, Вольф все еще не осмеливался. Он хотел сначала пообвыкнуть, как следует закалиться, и всякий раз, когда голова его клонилась от усталости, он заставлял себя не раскрывать глаз. Из его комбинезона на уровне бедер торчали два ремешка из промасленной кожи с железными крючьями на концах, которые, чтобы дать рукам передышку, он время от времени зацеплял за вделанные по соседству в стенку кольца.

Дышал он тяжело и прерывисто, все сильнее и сильнее болели колени. Воздух редел; пульс Вольфа участился, и он почувствовал в глубине своих легких какую-то пустоту.

На правом стояке он вдруг заметил темный сверкающий след, точь-в-точь подтек расплавленного песчаника на пузатом боку глиняного кувшина. Он остановился, зацепил ремешки и с осторожностью потрогал след пальцем. Липко. Подняв руку против света, он обнаружил, что на кончике указательного пальца висит темно-красная капля. Она увеличилась, вытянулась грушей и вдруг оторвалась от пальца, скатившись целиком, как масляная. Непонятно почему, это было неприятно. Превозмогая все мучения, он приготовился продержаться еще минуту, пока дрожь в усталых ногах не заставит его остановиться совсем.

Грузно, с натугой дотерпел он до конца данной себе отсрочки и зацепил ремешки. На сей раз он сдался окончательно, без сил повиснув на концах своих кожаных лент. Он чувствовал, как его собственный вес плющит ему туловище. В углу клети, под самым его носом, по-прежнему текла красная жидкость, ленивая и медлительная, прокладывая по стали извилистую дорожку. Ее движение выдавали лишь изредка попадавшиеся на глаза местные утолщения; если исключить то тут, то там то отблеск, то тень, она казалась неподвижной линией.

Вольф подождал. Беспорядочное трепыхание его сердца подутихомирилось, мускулы начали привыкать к ускоренному ритму дыхания. Он был в клети один и за отсутствием системы отсчета не замечал более своего движения.

Он отсчитал еще сотню секунд. Несмотря на перчатки, пальцы его чувствовали хрустящее прикосновение образующегося на стенке и поперечинах инея. Стало очень светло. Смотреть было больно, глаза слезились. Цепляясь одной рукой, он приладил защитные очки, до тех пор поднятые на шлем. Веки перестали мигать и причинять ему боль. Все вокруг стало отчетливым, как в аквариуме.

Он боязливо бросил взгляд себе под ноги. Земля убегала столь головокружительно, что у него перехватило дыхание. Он был в центре веретена, одно острие которого терялось в небе, а другое било ключом из шахты.

На ощупь, зажмурившись, чтобы не стошнило, он отцепил крючья и повернулся, пытаясь опереться о стенку. Пристегнулся в новом положении и, раздвинув каблуки, решился еще раз приоткрыть глаза. Он сжимал кулаки, словно булыжники.

Из высших сфер падали неясные осыпи неуловимой сверкающей пыли, а в бесконечности трепетало продырявленное блестками света фиктивное небо. Влажное лицо Вольфа было ледяным.

Его ноги теперь дрожали, и понуждала их к этому отнюдь не вибрация мотора. Мало-помалу, методично он тем не менее сумел собраться.

И тут он заметил, что вспоминает. Он не стал бороться с воспоминаниями, а, погружаясь в прошлое еще глубже, овладел собой. Хрустящий иней охитинил его кожаную одежду сверкающей коркой, разломанной на локтях и коленях.

Вокруг теснились лоскутья былых времен, то нежные, как серые, скрытные и юркие мышки, то сверкающие, полные жизни и солнца, – иные сочились медлительными, но не сонными жидкостями, легкими, похожими на морскую пену.

Некоторые обладали той четкостью, той стойкостью, что свойственны фальшивым картинам детства, образованным задним числом по фотографиям или чужим воспоминаниям; их невозможно перечувствовать заново, поскольку сама их субстанция давным-давно рассеялась.

А другие оживали новехонькими по первому его требованию: сады, трава, воздух; тысячи оттенков зеленого и желтого смешивались в изумруде лужайки, дочерна сгущающемся в прохладной тени деревьев.

Вольф дрожал в мертвенно-бледном воздухе и вспоминал. Его жизнь освещалась перед ним накатывающими одна за другой волнами памяти.

Справа и слева от него тяжелый натек смолил стойки клети.

Глава XIV

А сначала они мчались беспорядочными ордами, как грандиозный пожар запахов, света и шепчущих голосов.

Были там круглоголовики, бугорчатые плоды которых высушивали, чтобы щетина их стала пожестче и лучше впивалась при попадании в затылок. Некоторые называют их платанами, другие – репейниками, но названия эти ничуть не меняют их свойств.

Были и листья тропических растений, все в заусеницах длиннющих роговых коричневых крючьев, схожих с пилами воинствующих богомолов.

Были и короткие волосы девчонки из девятого класса, и коричневато-серая форма мальчика, к которому ревновал ее Вольф.

Краснорожие верзилы, которые на языке, не справляющемся с буквой «р», превращались в индейцев из редкого племени везилов.

Таинственный магазин «Смерть мышьям», где продаются, должно быть, мормышки; рыбалка, когда разве что дождевые черви на крючок попадаются.

Та громадная комната, полукруглые своды которой можно было с трудом разглядеть, выглянув из-за угла раздутой, как живот сытно закусившего бараном великана, перины.

Меланхолическое зрелище падающих каждый год блестящих каштанов; скрывающиеся среди желтых листьев конские каштаны с мягкой, украшенной нестрашными колючками скорлупой, которая раскалывалась надвое или натрое, они верно служили в играх, когда, вырезав из них крохотные рожицы гномов, их нанизывали на нити и потом по три-четыре соединяли в ожерелья; гнилые каштаны, извергающие тошнотворную жижицу; каштаны, метко запущенные в форточки.

А это – это было в тот год, когда по возвращении с каникул оказалось, что мыши, ничтоже сумнямнямшеся, расправились со всеми миниатюрными свечками, что лежали в нижнем ящике и еще вчера украшали игрушечную бакалейную лавку, – как приятно было узнать, открыв соседний ящик, что кулек с макаронным алфавитом они оставили в целости и сохранности, так что можно было продолжать забавляться по вечерам, выкладывая на дне тарелки после исчезновения в ней бульона собственное имя.

Куда же подевались чистые воспоминания? Почти в каждое проникали впечатления других времен, накладываясь на них, придавая им иную реальность. Нет никаких воспоминаний, есть иная жизнь, переживаемая иной, частично ими обусловленной личностью. Направление времени не изменишь на обратное, если только не жить зажмурив глаза, заткнув уши.

В тишине Вольф закрыл глаза. Он погружался все дальше и дальше, и перед ним разворачивалась озвученная четырехмерная карта его фиктивного прошлого.

Он, без сомнения, продвигался достаточно быстро, так как вдруг заметил, что маячившая все время у него перед глазами стенка клети исчезла.

Отстегнув все еще удерживавшие его крючья, он поставил ногу с другой стороны.

Глава XV

Сквозь желтую листву каштанов блестело неяркое осеннее солнце.

По пологому склону прямо перед Вольфом протянулась аллея. Сухая и припорошенная посредине пылью дорога становилась к обочинам темнее, там виднелось даже несколько ореолов чистой грязи – отложения луж после недавнего ливня.

Между хрустящими листьями просвечивали палисандровые бочки конских каштанов, обернутых кое-где в скорлупки переменчивых оттенков, от ржаво-бежевого до миндально-зеленого.

И с той и с другой стороны аллеи подставляли ласковым лучам солнца свою неровную поверхность запущенные газоны. Среди пожелтевшей травы там и сям топорщился чертополох и пошедшие в ствол перезрелые многолетки.

Казалось, что аллея вела к каким-то окруженным не очень высокой порослью колючего кустарника руинам. На стоявшей перед развалинами скамье из белого камня Вольф разглядел силуэт сидящего старика, укутанного в льняную хламиду. Подойдя ближе, он обнаружил, что принял издалека за одежду бороду, окладистую серебристую бороду, которая пять или шесть раз оборачивалась вокруг тела старца.

Рядом с ним на скамье лежала маленькая, до блеска начищенная медная бляха, в центре которой было выдавлено и зачернено имя: «Месье Перль».

Вольф подошел к нему. Вблизи он увидел, что у старика было сморщенное, как наполовину спущенный красный шар, лицо, в большом носу проковыряны преизряднейшие ноздри, из которых торчала грубая щетина, брови нависали над двумя искрящимися глазками, а скулы блестели, как маленькие подрумянившиеся на солнце яблочки. Подстриженные бобриком белоснежные волосы вызвали в памяти хлопкочесальную машину. На коленях покоились исковерканные возрастом руки с большими квадратными ногтями. Вся одежда старика состояла из старомодных купальных трусов, разлинованных зеленым по белому, да из слишком больших для его зароговевших ступней сандалий.

– Меня зовут Вольф, – сказал Вольф.

Он показал на гравированную медную бляху.

– Это ваше имя?

Старик кивнул.

– Я – месье Перль, – подтвердил он. – Совершенно точно. Леон Абель Перль. Итак, месье Вольф, теперь ваша очередь. Посмотрим, посмотрим, о чем вы могли бы порассказать.

– Не знаю, – сказал Вольф.

У старика был удивленный и слегка снисходительный вид человека, вопрос которого адресован самому себе и который не ожидает от оного снаружи ни малейшего рикошета.

– Естественно, естественно, вы не знаете, – сказал он.

Бормоча себе в бороду, он неожиданно вытащил неизвестно откуда пачку карточек, с которой и ознакомился.

– Посмотрим… Посмотрим… – бубнил он. – Месье Вольф… так… родился… в… очень хорошо, ладно… инженер… так… так, все отлично. Ну что ж, месье Вольф, не могли бы вы мне подробно рассказать о первых проявлениях вашего нонконформизма?

Вольфу старик показался слегка чудаковатым.

– Что… чем это может вас заинтересовать? – спросил он наконец.

Старик пощелкал языком.

– Полноте, полноте, – сказал он, – полагаю, вас все же научили отвечать и по-другому?

Тон старика предполагал в собеседнике явно выраженные черты неполноценности. Вольф пожал плечами.

– Не вижу, чем это может вас заинтересовать, – ответил он. – Тем более что я никогда не протестовал. Когда я верил, что могу это сделать, я ликовал, ну а в противном случае всегда старался не замечать всего того, что, как я знал, будет мне противостоять.

– Стало быть, вы не замечали этого не до такой степени, чтобы вообще игнорировать его существование, – сказал старик. – Вы знали достаточно, чтобы сделать вид, будто этого не замечаешь. Ну-ка, давайте попробуем отвечать честно и не сводить разговор к общим местам. Что же, всё вокруг вас и в самом деле только и старалось, что вам противостоять?

– Месье, – сказал Вольф, – я не знаю ни кто вы такой, ни по какому праву задаете мне эти вопросы. Поскольку я, до известной степени, стараюсь быть почтительным с пожилыми людьми, я хотел бы в двух словах вам ответить. Итак, я всегда полагал, что могу совершенно беспристрастно и объективно воспринимать себя в ситуации противоборства чему бы то ни было, из-за чего никогда не мог бороться против того, что мне противостояло, так как прекрасно понимал, что противоположная точка зрения всего-навсего уравновешивает мою в глазах любого, у кого нет никаких личных мотивов предпочитать одно или другое. Это все.

– Чуть-чуть грубовато, – сказал старик. – В моей картотеке значится, что вам случалось и руководствоваться, как вы выразились, личными мотивами, и выбирать. Хм… смотрите… я вижу тут некоторые обстоятельства…

– Я просто играл в орлянку, – сказал Вольф.

– О! – брезгливо произнес старик. – Какая гадость! В конце концов, может, вы соблаговолите объяснить, зачем вы сюда пожаловали?

Вольф посмотрел направо, посмотрел налево, принюхался и решился:

– Чтобы разобраться.

– Ну да, – сказал месье Перль, – это как раз то, что я вам и предлагаю, а вы вставляете мне палки в колеса.

– Вы слишком непоследовательны, – сказал Вольф. – Я не могу рассказать неизвестно кому все вперемешку. У вас нет ни плана, ни метода. Уже десять минут, как вы меня расспрашиваете, и притом не продвинулись ни на пядь. Я хочу точных вопросов.

Месье Перль погладил свою огромную бороду, подвигал подбородком сверху вниз и чуть-чуть наискось и сурово глянул на Вольфа.

– А! – сказал он. – Вижу, что с вами так просто не разберешься. Итак, вы себе вообразили, что я расспрашивал вас наугад, без предварительного плана?

– Это чувствуется, – сказал Вольф.

– Вам известно, что такое точило, – сказал месье Перль. – А знаете ли вы, как оно устроено?

– Я не проходил специально точильные круги, – сказал Вольф.

– В точиле, – сказал месье Перль, – имеются абразивная крошка, которая собственно и работает, и спайка – связка, которая удерживает крошку на месте и при этом изнашивается быстрее, чем оная, ее тем самым высвобождая. Конечно, действуют именно кристаллы, но связка столь же незаменима; без нее существовало бы лишь множество кусочков, не лишенных твердости и блеска, но разрозненных и бесполезных, как сборник афоризмов.

– Пусть так, – сказал Вольф, – ну и что?

– А то, – сказал месье Перль, – что у меня, конечно же, есть план, и я задам вам очень точные, резкие и острые вопросы, но соус, которым вы сдабриваете факты, для меня не менее важен, чем сами эти факты.

– Ясно, – сказал Вольф. – Расскажите-ка мне немного об этом плане.

Глава XVI

– План, – сказал месье Перль, – очевиден. В его основе лежат два принципиальных момента: вы – европеец и католик. Отсюда вытекает, что нам следует принять следующий – хронологический – порядок:

1) внутрисемейные отношения,

2) школьное обучение и дальнейшее образование,

3) первые религиозные опыты,

4) возмужание, сексуальная жизнь подростка, возможное супружество,

5) деятельность в качестве ячейки социального организма,

6) если имеется, последующая метафизическая тревога, родившаяся из более тесного соприкосновения с миром; этот пункт можно присоединить к пункту 2, ежели, вопреки средней статистике людей вашего сорта, вы не прервали все свои связи с религией в непосредственно следующие за вашим первым причастием годы.

Вольф поразмышлял, прикинул, взвесил и сказал:

– Вполне возможный план. Естественно…

– Конечно, – оборвал месье Перль. – Можно было бы встать и на иную, совершенно отличную от хронологической точку зрения и даже переставить некоторые вопросы. Что касается меня, я уполномочен опросить вас по первому пункту, и только по нему. Внутрисемейные отношения.

– Знамо дело, – сказал Вольф. – Все родители стоят друг друга.

Месье Перль встал и принялся расхаживать взад и вперед. Сзади его старые купальные трусы обвисли на худых ляжках, как парус в мертвый штиль.

– В последний раз, – сказал он, – я требую, чтобы вы не строили из себя ребенка. Теперь это уже всерьез. Все родители стоят друг друга! Еще бы! Итак, поскольку вас ваши ничуть не стесняли, вы их в расчет не принимаете.

– Они были добры, не отрицаю, – сказал Вольф, – но на плохих реагируешь более истово, а это в конечном счете предпочтительнее.

– Нет, – сказал месье Перль. – Тратишь больше энергии, но зато в конце концов, так как начинал с более низкой точки, добираешься ровно до того же, так что все это чепуха. Ясно, что, когда преодолеешь больше препятствий, подмывает поверить, что продвинулся ты гораздо дальше. Это не так. Бороться не означает продвигаться.

– Все это в прошлом, – сказал Вольф. – Мне можно сесть?

– Насколько я понимаю, – сказал месье Перль, – вы стремитесь мне надерзить. Как бы там ни было, если вас смешит мое трико, прикиньте – и его могло бы не быть.

Вольф помрачнел.

– Мне не смешно, – осторожно сказал он.

– Можете сесть, – подытожил месье Перль.

– Спасибо, – сказал Вольф.

Сам того не желая, он поддался серьезности тона месье Перля. Прямо перед ним на фоне листьев, окисленных осенью на манер медной шихты, вырисовывалось простодушное старческое лицо. Упал каштан, с шумом взлетающей птицы продырявил шлаки листвы и мягко шлепнулся в своей скорлупе на землю.

Вольф собирался с воспоминаниями. Теперь ему стало понятно, что у месье Перля были причины не разрабатывать свой план сверх меры. Образы всплывали случайно, вперемешку, как вытаскиваемые из мешочка бочонки лото. Он сказал ему об этом:

– Все смешается!

– Я разберусь, – сказал месье Перль. – Ну давайте же, выкладывайте все. Абразив и связку. И не забудьте: форму абразиву придает как раз таки связка.

Вольф сел и закрыл лицо руками. Он начал говорить – безразличным голосом, без выражения, безучастно.

– У нас был большой дом, – сказал он. – Большой белый дом. Я не очень хорошо помню самое начало, вижу только фигуры служанок. По утрам я часто забирался в постель к родителям, и они при мне иногда целовались, они целовали друг друга – и не раз – в губы, мне было очень противно.

– Как они относились к вам? – спросил месье Перль.

– Они меня никогда не били, – сказал Вольф. – Невозможно было их рассердить. Этого нужно было добиваться специально. Нарочно сжульничать. Всякий раз, когда мне хотелось впасть в ярость, я должен был притворяться, и всякий раз я придирался по поводам столь пустым и ничтожным, что так и не смог остановиться на каком-либо из них.

Он перевел дыхание. Месье Перль не проронил ни слова, его морщинистое лицо напряглось от внимания.

– Они всегда боялись за меня, – сказал Вольф. – Я не мог высунуться из окна или перейти сам улицу, достаточно было малейшего ветерка, чтобы на меня напяливали дубленку, ни зимой ни летом я не мог избавиться от шерстяной душегрейки, этакой обвисшей фуфайки, связанной из желтоватой шерсти деревенской выделки. Мое здоровье приводило их в трепет. До пятнадцати лет я не имел права пить ничего, кроме кипяченой воды. Но низость моих родителей заключалась в том, что себя они не очень-то берегли, опровергая тем самым свою линию поведения по отношению ко мне. Ну и кончилось тем, что я и сам стал бояться, убедил себя в своей хрупкости; я был почти что доволен, обливаясь зимой потом под дюжиной шерстяных шарфов. На протяжении всего моего детства отец и мать всячески оберегали меня от всего, что могло бы меня задеть. Нравственно я испытывал неясное стеснение, но моя немощная плоть этому лицемерно радовалась.

Он ухмыльнулся:

– Однажды на улице мне повстречались молодые люди, которые прогуливались, перекинув плащ через руку, в то время как я прел в толстом зимнем пальто, – и мне стало стыдно. Посмотрев на себя в зеркало, я обнаружил там с трудом шевелящегося увальня, запеленутого, как личинка майского жука. Двумя днями позже, когда пошел дождь, я снял куртку и вышел на улицу. Я так выбрал время, чтобы у моей матери была возможность попытаться меня остановить. Но я сказал: «Я выйду» – и был вынужден так и сделать. И, несмотря на страх подцепить насморк, который отравлял мне всю радость победы, я вышел, поскольку бояться подцепить насморк мне было стыдно.

Месье Перль покашлял.

– Гм-гм… – сказал он. – Весьма недурно.

– Вы же этого от меня и требовали? – сказал Вольф, внезапно придя в сознание.

– Почти, – сказал месье Перль. – Вы же видите, это очень легко, стоит только начать. Ну и что произошло после вашей вылазки?

– Была ужасная сцена, – сказал Вольф. – С сохранением всех отношений.

Он призадумался, уставившись в пустоту.

– Все это – разные вещи, – сказал он. – Мое желание превозмочь свою слабость, и чувство, что я был обязан этой слабостью родителям, и стремление моего тела этой слабости потакать. Забавно: видите, все это началось с тщеславия, вся моя борьба против установленного порядка. Не найди я себя в зеркале столь смехотворным… Глаза мне открыла именно комичность моего физического облика. А завершила дело явная гротескность некоторых семейных увеселений. Знаете, пикники, на которые берут с собой свою траву, чтобы можно было остаться сидеть на дороге, не боясь подцепить всяких блошек. В пустыне мне все это понравилось бы… салат оливье, устрицевыжималки, дыба для макарон… но вот кто-то проходит рядом, и все эти унизительные формы семейной цивилизации: вилочки, алюминиевые формочки – все это бросается мне в голову; я краснею – и вот я отодвигаю тарелку в сторону и отхожу, как будто я сам по себе, или же усаживаюсь за руль пустой машины, что придает мне некую механическую мужественность. И на протяжении всего этого времени мое слабое «я» нашептывает мне на ухо: «Только бы осталось немного салата и буженины…» – и я стыдился себя, стыдился своих родителей, я их ненавидел.

– Но вы же их так любили! – вставил месье Перль.

– Конечно, – сказал Вольф. – И однако же, одного вида лукошка со сломанной ручкой, из которого торчат термос и хлеб, еще и сегодня достаточно, чтобы вызвать у меня тошноту и желание убить.

– Вы стеснялись возможных наблюдателей, – сказал месье Перль.

– С этого времени, – сказал Вольф, – вся моя внешняя жизнь строилась с учетом этих наблюдателей. Это-то меня и спасло.

– Вы полагаете, что спасены? – промолвил месье Перль. – Ну что же, подведем итоги: на первом этапе своего существования вы упрекаете родителей в том, что они поддерживали в вас тенденцию к малодушию, которую, с одной стороны, по причине физической вашей изнеженности вы были склонны удовлетворить, а с другой – моральной – испытывали отвращение, ей подчиняясь. Что и побудило вас попытаться придать всей вашей жизни недостающий лоск и, следовательно, считаться более, чем то необходимо, с мнением окружающих на ваш счет. Таким образом, вы очутились в ситуации, в которой главенствовали противоречивые требования, и, само собой разумеется, в результате имело место определенное разочарование.

– И чувствительность, – сказал Вольф. – Я утонул в чувствах. Меня слишком любили, а так как сам я себя не любил, то, следуя логике, приходилось признать проявления их чувств порядочным вздором… даже злонамеренным вздором… Мало-помалу я выстроил мир по своей мерке – без шарфа, без родителей… Мир пустой и светозарный, как северный пейзаж, и я скитался там, неутомимый и стойкий, прямой нос и острый глаз… никогда не смыкая век. Я часами практиковался в нем за закрытой дверью, и ко мне приходили мучительные слезы, которые я без колебаний приносил на алтарь героизма: несгибаемый, властный, презрительный, я жил так насыщенно… – Он весело рассмеялся. – Ни на миг не отдавая себе отчета в том, – заключил он, – что я – всего-навсего маленький, довольно толстый мальчик, а презрительная складка моего рта в обрамлении круглых щек придавала мне в точности такой вид, будто я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сделать пи-пи.

– Ну да, – сказал месье Перль, – героические мечтания – не редкость у маленьких детей. Всего этого, впрочем, достаточно, чтобы вас аттестовать.

– Забавно… – сказал Вольф. – Эта реакция против нежности, эта озабоченность суждениями другого – все это был шаг к одиночеству. Из-за того что я боялся, из-за того что я стыдился, из-за того что я разочаровывался, я жаждал играть равнодушных героев. Что более одиноко, чем герой?

– Что более одиноко, чем мертвец? – с безучастным видом сказал месье Перль.

Может быть, Вольф не услышал. Он ничего не сказал.

– Итак, – заключил месье Перль, – благодарю вас, вам вон туда.

Он указал пальцем на поворот аллеи.

– До свидания? – сказал Вольф.

– Не думаю, – сказал месье Перль. – Удачи.

– Спасибо, – сказал Вольф.

Поглядев, как старик заворачивается в свою бороду и с удобством располагается на белокаменной скамье, Вольф направился к повороту аллеи. Вопросы месье Перля пробудили в нем тысячи лиц, тысячи дней, они плясали у него в голове, словно огни безумного калейдоскопа.

А затем, одним махом, – мрак.

Глава XVII

Ляписа била дрожь. С размаху опустился вечер, густой и ветреный, и небо воспользовалось этим, чтобы сблизиться с землей, вялые угрозы которой оно вынашивало. Вольф все не возвращался, и Ляпис подумывал, не пора ли ему отправляться на его поиски. Быть может, Вольф обидится. Он подошел к мотору, чтобы немного обогреться, но мотор едва грел.

Уже несколько часов, как в пушистой вате теней растаяли стены Квадрата, и было видно, как неподалеку мигают красные глаза дома. Должно быть, Вольф предупредил Лиль, что вернется поздно, и, несмотря на это, Ляпис с минуты на минуту ожидал появления крохотного огонька штормового фонаря.

Поэтому он оказался не готов и был захвачен врасплох, когда в темноте появилась одинокая Хмельмая. Он узнал ее, когда она была уже совсем рядом, и рукам его стало жарко. Податливая и гибкая, как лиана, она дала себя обнять. Он погладил ее точеную шею, он прижал ее к себе и, полузакрыв глаза, забормотал слова литаний, но вдруг она почувствовала, как он сжался, окаменел.

Как зачарованный Ляпис уставился на стоявшего рядом бледнолицего человека в темной одежде, который тоже их разглядывал. Рот прочерчивал его лицо черной поперечиной, а глаза глядели, казалось, откуда-то издалека. У Ляписа перехватило дыхание. Для него было невыносимо, чтобы кто-то слушал, что он говорит Хмельмае. Он отстранился от нее, и костяшки его пальцев побелели.

– Что вам угодно? – выдавил он из себя.

Не глядя, он почувствовал удивление девушки и на долю секунды повернулся к ней. Удивление, полуулыбка удивления. И по-прежнему никакой тревоги. Когда же он снова взглянул на человека, никого уже не было. Дрожь вновь охватила Ляписа, холод жизни выстужал ему сердце. Так он и стоял рядом с Хмельмаей, подавленный, постаревший. Они не промолвили ни слова. Улыбка исчезла с губ Хмельмаи. Обвив тонкой рукой шею Ляписа, она ласкала его, как ребенка, поглаживая и почесывая за ухом ровно подрезанную кромку волос.

В этот миг раздался глухой стук каблуков о землю, и рядом с ними тяжело рухнул Вольф. Он так и остался на коленях, сгорбившись, без сил, сжав голову руками. На щеке у него красовался большой черный подтек, густой и липкий, словно чернильный крест на плохой контрольной; его изболевшиеся пальцы из последних сил стискивали друг друга.

Забыв о своем собственном наваждении, Сапфир расшифровывал на теле Вольфа следы иных напастей. Ткань защитного обмундирования, будто жемчужинками, сверкала микроскопическими капельками на осевшем, как труп, у подножия машины теле.

Хмельмая отстранилась от Сапфира и подошла к Вольфу. Она взяла в свои теплые пальцы кисти его рук и, не пытаясь их разъединить, дружески пожала. В то же время она говорила певучим, обволакивающим голосом, она уговаривала его вернуться в дом, где тепло, где на столе большой круг света, где его ждет Лиль; и Сапфир нагнулся к Вольфу и помог ему подняться. Шаг за шагом они отвели его в тень. Вольф шел с трудом. Он чуть волочил правую ногу, опираясь рукой на плечо Хмельмаи. С другой стороны его поддерживал Сапфир. Они шли, не говоря ни слова. Из глаз Вольфа на кровавую траву перед ними падал холодный, злобный свет; оставляемый его двойным лучом легкий след с каждой секундой слабел у них на глазах; когда они добрались до дверей дома, тяжелая муть ночи сомкнулась над ними.

Глава XVIII

Сидя перед трельяжем, облаченная в легкий пеньюар Лиль приводила в порядок свои ногти. Последние три минуты они вымачивались в декальцинированном соке наперстянки, чтобы размягчить кутикулу и сфазировать луночки ногтей в первую четверть. Она тщательно подготовила крохотную клетку с выдвижным поддоном, в которой двое специализированных жесткокрылых точили мандибулы в предвкушении момента, когда их доставят на место работы и дадут задание по устранению кожи. Подбодрив их в подходящих выражениях, Лиль поставила клетку на ноготь большого пальца и потянула за скобочку. Удовлетворенно замурлыкав, воодушевляемые болезненным соперничеством насекомые принялись за работу. Под быстрыми ударами первого кожа превращалась в мелкий порошок, тогда как второй с тщанием занимался отделочными работами – подчищал, сглаживал края, заостренные его меньшим напарником.

В дверь постучали, вошел Вольф. Он почистился и побрился, хорошо выглядел, но был чуть бледноват.

– Могу я поговорить с тобой, Лиль? – спросил он.

– Давай, – сказала она, освобождая ему место на обитом стеганым сатином диванчике.

– Я не знаю о чем, – сказал Вольф.

– Да не важно, – сказала Лиль. – Все равно много мы никогда не разговариваем… Ты без труда что-нибудь подыщешь. Что ты видел в своей машине?

– Я пришел вовсе не для того, чтобы тебе об этом рассказывать, – возразил Вольф.

– Конечно, – сказала Лиль. – Но ты же все-таки предпочитаешь, чтобы я об этом спросила.

– Я не могу тебе ответить, – сказал Вольф, – потому что это неприятно.

Лиль переправила клетку с большого пальца на указательный.

– Не воспринимай эту машину так трагически, – сказала она. – Это же, как-никак, был не твой почин.

– Вообще, – сказал Вольф, – когда жизнь проходит поворотный пункт, он ею не предусматривается.

– Ведь твоя машина, – сказала Лиль, – опасна.

– Нужно помещать себя в опасную или довольно-таки безнадежную ситуацию, – сказал Вольф. – Это замечательно – при условии, правда, что делается это чуть-чуть нарочито, как в моем случае.

– Почему же это лишь чуть-чуть нарочито? – сказала Лиль.

– Эта малость нужна, чтобы отвечать себе, если становится страшно, – сказал Вольф, – «я этого и искал».

– Ребячество, – сказала Лиль.

Клетка перепорхнула с указательного пальца на средний. Вольф разглядывал жесткокрылых грызунов.

– Все, что не является ни цветом, ни запахом, ни музыкой, – сказал он, загибая палец за пальцем, – все это – ребячество.

– А женщина? – возразила Лиль. – Жена?

– Женщина, следовательно, нет, – сказал Вольф, – она ведь как минимум включает в себя всю эту троицу.

Они на мгновение замолчали.

– Ну, ты совсем воспарил в до жути высшие сферы, – сказала Лиль. – Есть, конечно, средство вернуть тебя на землю, но мне жаль своих ногтей, я боюсь, что все мои труды пойдут насмарку. Так что пойди прогуляйся с Ляписом. Захвати с собой деньги и ступайте вдвоем, развейтесь, это пойдет вам на пользу.

– После того как посмотришь на все оттуда, – сказал Вольф, – область интересов заметно сужается.

– Ты – вечный нытик, – сказала Лиль. – Забавно, что при таком складе ума ты продолжаешь еще что-то делать. Ты, однако, не все еще перепробовал…

– Моя Лиль, – сказал Вольф.

Она была теплой-теплой в своем голубом пеньюаре. Она пахла мылом и подогретой на коже косметикой. Он поцеловал ее в шею.

– С вами, быть может, я перепробовал все? – добавил он дразнясь.

– Совершенно верно, – сказала Лиль, – надеюсь, что и еще попробуешь, но ты щекочешься – и ты искорежишь мне ногти, так что ступай лучше колобродить со своим помощником. Чтобы я тебя до вечера не видела, слышишь?.. И можешь не отчитываться, чего вы там понаделали, и никаких машин сегодня. Поживи немного, вместо того чтобы пережевывать.

– Сегодня мне машина ни к чему, – сказал Вольф. – Забытого сегодня хватит по крайней мере дня на три. Почему ты хочешь, чтобы я пошел без тебя?

– Ты же так не любишь выходить со мной, – сказала Лиль, – ну а сегодня я не хандрю, так что я даже за то, чтобы ты прогулялся. Иди поищи Ляписа. И оставь мне Хмельмаю, ладно? Было бы слишком жирно, чтобы ты, воспользовавшись этим поводом, ушел с ней, а Ляписа отослал копаться в твоем грязном моторе.

– Глупышка… макьявельская, – сказал Вольф.

Он поднялся и наклонился, чтобы поцеловать одну из грудей Лиль, специальную целовальную для стоящего Вольфа.

– Вали! – сказала Лиль, щелкнув его другой рукой.

Вольф вышел, закрыл за собой дверь и поднялся этажом выше. Он постучался к Ляпису. Тот сказал: «Войдите» – и предстал, насупленный, на своей кровати.

– Ну? – сказал Вольф. – Что, грустишь?

– А! Да, – вздохнул Ляпис.

– Пошли, – сказал Вольф. – Прошвырнемся втихомолку, как пара балбесов.

– Парабола чего?

– Бала бесов, балбес, – сказал Вольф.

– Тогда я не беру с собой Хмельмаю? – сказал Ляпис.

– Ни в коем случае, – сказал Вольф. – Кстати, где она?

– У себя, – сказал Ляпис. – Занимается ногтями. Уф!

Они спустились по лестнице. Проходя мимо двери своих апартаментов, Вольф вдруг остановился.

Глава XIX

– Ты в неважном настроении, – констатировал он.

– Вы тоже, – сказал Ляпис.

– Примем крепкого, – сказал Вольф. – У меня есть совюньон тысяча девятьсот семнадцатого года, он подойдет как нельзя лучше. Оттянет.

Он увлек Ляписа в столовую и открыл стенной шкаф. Там стояла бутылка совюньона, наполовину уже пустая.

– Хватит, – сказал Вольф. – Залпом?

– Угу, – сказал Ляпис. – Как настоящие мужчины.

– Каковыми и являемся, – подтвердил Вольф, чтобы подкрепить их решимость.

– Болт по ветру, – сказал Ляпис, пока Вольф пил. – Болт по ветру, и тем хуже для мудозвонов. И да здравствует всяк вновь входящий. Дайте-ка мне, а то не останется.

Тыльной стороной руки Вольф вытер физиономию.

– Ты, похоже, немного нервничаешь, – сказал он.

– Глыть! – ответил Ляпис. И добавил: – Я ужасный симулянт.

Пустая бутылка, осознав полную свою бесполезность, сжалась, скуксилась, скукожилась и исчезла.

– Пошли! – бросил Вольф.

И они отправились, четко печатая шаг с раздолбанных досок. Чтобы развлечься.

Слева от них промелькнула машина.

Они пересекли Квадрат.

Миновали брешь.

Вот и улица.

– Что будем делать? – сказал Ляпис.

– Навестим девочек, – сказал Вольф.

– Здорово! – сказал Ляпис.

– Как это «здорово»? – запротестовал Вольф. – Для меня – да. Ну а ты – ты холостяк.

– Вот именно, – сказал Ляпис. – Имею полное право наслаждаться без всяких угрызений совести.

– Да, – сказал Вольф. – Ты же не скажешь этого Хмельмае.

– Как бы не так, – пробурчал Ляпис.

– Она знать тебя не захочет.

– Как сказать, – лицемерно сказал Ляпис.

– Хочешь, я скажу ей об этом вместо тебя? – также лицемерно предложил Вольф.

– Лучше не надо, – признался Ляпис. – Но тем не менее я имею на это право, черт возьми!

– Да, – сказал Вольф.

– У меня, – сказал Ляпис, – с ней сложности. Я с ней всегда не один. Каждый раз, когда я подхожу к Хмельмае сексуально, то есть от всей души, тут как тут человек…

Он запнулся.

– Я спятил. Все это выглядит так по-идиотски. Считаем, что я ничего не говорил.

– Тут как тут человек? – повторил Вольф.

– И все, – сказал Ляпис. – Человек тут как тут, и ничего не можешь сделать.

– А он что делает?

– Смотрит, – сказал Ляпис.

– На что?

– На то, что делаю я.

– Так… – пробормотал Вольф. – Но смущаться-то должен он, а не ты.

– Нет… – сказал Ляпис. – Потому что из-за него я не могу сделать ничего, что бы его смутило.

– Все это сплошная ерунда, – сказал Вольф. – И когда же это пришло тебе в голову? Не проще ли сказать Хмельмае, что ты ее больше не хочешь?

– Но я хочу ее! – вздохнул Ляпис. – Жуть как хочу!..

На них надвигался город. Маленькие домишки-бутончики, почти взрослые полудома с окнами еще наполовину в земле и, наконец, вполне закончившие свой рост, самых разных цветов и запахов. Пройдя по главной улице, они свернули к кварталу влюбленных. Миновали золотую решетку и очутились среди роскоши. Фасады домов были облицованы бирюзой или розовым туфом, а на земле лежал толстый слой лимонно-желтого маслянистого меха. Над улицами высились едва различимые купола из тончайшего хрусталя и ценных пород цветного стекла. Рожки с веселяще-благоухающим газом освещали номера домов, на приступках которых были водружены небольшие цветные телевизоры, чтобы, проходя по улице, можно было следить за разворачивающейся в обитых черным бархатом и освещенных бледно-серым светом будуарах деятельностью. От нежнейшей сернистой музыки перехватывало шесть последних шейных позвонков. Не задействованные на настоящий момент красотки покоились в хрустальных нишах по соседству со своими дверьми; там, чтобы расслабить и смягчить их, текли струи розовой воды.

Над головами у них пелена красного тумана маскировала, время от времени их приоткрывая, изысканные арабески стеклянных куполов.

По улице нетвердым шагом шло несколько слегка оглушенных мужчин. Другие, улегшись прямо перед домами, дремали, накапливая свежие силы. Скрывавшийся под лимонным мехом поребрик был из нежного на ощупь, эластичного мха, а ручейки красного пара медленно разматывались вдоль домов, неотвязно следуя за спускными трубами из толстого стекла, сквозь которые легко было контролировать деятельность ванных комнат.

Разгуливали и продавщицы перца и шпанских мушек, поголовно одетые в большие венки из живучих цветов, они носили маленькие подносики из матового металла с готовыми бутербродами.

Вольф и Ляпис уселись на тротуар. Вплотную к ним прошла высокая и стройная темноволосая продавщица, она напевала медленный вальс, и ее гладкое бедро задело щеку Вольфа. Она пахла песком тропических островов. Протянув руку, Вольф задержал ее. И стал гладить ее кожу, следуя очертаниям твердых мускулов. Она уселась между ними. Все втроем они принялись уписывать за шесть щек бутерброды с перцем.

На четвертом куске воздух начал вибрировать вокруг их голов, и Вольф растянулся в уютном ручейке. Бок о бок с ним улеглась и продавщица. Вольф лежал на спине, а она – на животе, облокотившись, то и дело запихивая ему очередной бутер в рот. Ляпис встал и поискал глазами разносчицу напитков. Она подошла, и они выпили по стаканчику кипящей ананисовой перцовки.

– Что будем делать? – сладострастнейше пробормотал Вольф.

– Здесь очень мило, – сказал Ляпис, – но еще лучше было бы в одном из этих прелестных домов.

– Вы больше не испытываете голода? – спросила продавщица перца.

– Или жажды? – дополнила ее коллега.

– Ну а с вами, – сказал Вольф, – можно пойти в эти дома?

– Нет, – сказали обе продавщицы. – Мы более или менее целомудренны.

– А потрогать можно? – сказал Вольф.

– Да, – сказали обе девушки, – потрогатеньки, поцеловатеньки, понализатьсеньки, но ничего более.

– Вот черт! – сказал Вольф. – Зачем же возбуждать в себе аппетит, если вынужден будешь остановиться в самый подходящий момент!..

– У каждого свои функции, – объяснила разносчица пития. – В нашем ремесле нужно остерегаться. А кроме того, и эти, из домов, приглядывают…

Обе они, выгибая талии, поднялись. Вольф уселся и провел нетвердой рукой по волосам. С удобством обнял ноги продавщицы бутербродов и прижал губы к отзывчивой плоти. Затем поднялся в свой черед и потянул за собой Ляписа.

– Пошли, – сказал он. – Пусть работают.

Девушки уже удалялись, сделав им на прощание ручкой.

– Отсчитываем пять домов, – сказал Ляпис, – и заходим.

– Идет, – сказал Вольф. – Почему пять?

– Нас же двое, – сказал Ляпис.

Он считал:

– …четыре… пять. Идите первым.

Перед ними была маленькая агатовая дверь в раме из сверкающей бронзы. Экран показывал, что внутри спят. Вольф толкнул дверь. В комнате были бежевый свет и три девушки, лежащие на кожаном ложе.

– Прекрасно, – сказал Вольф. – Раздеваемся аккуратно, чтобы их не разбудить. Средняя послужит нам, как Тристану и Изольде.

– Это вправит нам мозги, – зачарованно сказал Ляпис.

Одежда Вольфа упала к его ногам. Ляпис сражался со шнурком туфли и порвал его. Оба они были наги.

– А если средняя проснется? – сказал Вольф.

– Незачем об этом беспокоиться, – сказал Ляпис. – Найдется какой-нибудь выход. Они, должно быть, умеют выпутываться из подобных ситуаций.

– Я люблю их, – сказал Вольф. – От них замечательно пахнет женщиной.

Он улегся с рыжей, что была к нему поближе. Со сна она была горяча, как прогретая солнцем янтарная смола, и не открыла глаз. Ноги ее проснулись вплоть до самого живота. Верх же, пока укачиваемый Вольф вновь становился чересчур юным, продолжал спать. И никто не смотрел на Ляписа.

Глава XX

Очнувшись, Вольф потянулся и освободился от тела своей возлюбленной, которое спало все целиком. Он встал, поиграл мускулами и наклонился поднять девушку. Она повисла у него на шее, и Вольф отнес ее прямо в ванную, где текла непрозрачная надушенная вода. Усадив ее поудобнее, он вернулся одеться. Ляпис был уже готов и ждал его, лаская двух других девушек, которые, в общем-то, охотно этому подчинялись. Когда они уходили, девушки их расцеловали и отправились воссоединиться со своей подругой.

Топча желтую почву, засунув руки в карманы, они полной грудью вдыхали молочный воздух. Навстречу им попадались и другие преисполненные безмятежности люди. Время от времени кто-нибудь садился на землю, стаскивал с ног обувь и удобно устраивался на тротуаре вздремнуть, перед тем как начать по новой. Некоторые проводили в квартале влюбленных всю свою жизнь, питаясь перцем и ананисовкой. Эти были худые и жилистые, с горящими глазами, закругленными жестами и утоленным духом.

На углу какой-то улицы Вольф и Ляпис наткнулись на двух моряков, выходивших из голубого дома.

– Вы здешние? – спросил тот, что повыше.

Он был высокого роста, темноволосый, курчавый, с мускулистым телом и римским профилем.

– Да, – сказал Ляпис.

– Вы нам не подскажете, где тут можно поиграть? – спросил другой моряк, среднего роста и вида.

– Во что? – сказал Вольф.

– В кровянку или в задери-подол, – ответил первый моряк.

– Игорный квартал вон там… – сказал Ляпис, указывая перед собой. – Пошли.

– Мы за вами, – хором сказали моряки.

И они зашагали, переговариваясь.

– Давно вы сошли на берег? – спросил Ляпис.

– Два года тому назад, – ответил высокий моряк.

– Как вас зовут? – спросил Вольф.

– Меня всегда звали Сандр, – сказал высокий моряк, – а мой приятель зовется Стремглавк.

– И все эти два года вы провели в квартале? – спросил Ляпис.

– Да, – сказал Сандр. – Здесь нам хорошо. Мы очень любим игры.

– Кровянку? – уточнил Вольф, читавший в свое время морские истории.

– Кровянку и задери-подол, – лаконично высказался немногословный Стремглавк.

– Не хотите ли сыграть с нами? – предложил Сандр.

– В кровянку? – спросил Ляпис.

– Да, – сказал Сандр.

– Вы наверняка слишком сильны для нас, – сказал Вольф.

– Отличная игра, – сказал Сандр. – В ней нет проигравших. Есть только более или менее выигравшие, чужим выигрышем пользуешься точно так же, как и своим.

– Я, в общем-то, готов попробовать, – сказал Вольф. – Черт с ним, со временем. Нужно испробовать все.

– Еще не время, – сказал Стремглавк. – Я хочу пить.

Он окликнул разносчицу напитков, которая тут же подбежала к ним. Ананисовка кипела у нее на подносе в серебряных стопках. Она выпила вместе с ними, и все четверо крепко расцеловали ее в губы.

Они все еще топали по толстой желтой шерсти, временами их, совершенно расслабившихся, живых вплоть до кончиков пальцев ног, окутывал туман.

– А до этого, – сказал Ляпис, – вы много плавали?

– Да, да, да никогда, – сказали оба моряка.

Затем Стремглавк добавил:

– Враки.

– Да, – сказал Сандр. – На самом деле и не переставали. Сказали «да, да, да никогда», поскольку, по нашему мнению, Кадароруссель бульбульбульбольшой чудомудоюдоак.

– Мы так и не поняли, куда вас занесло, – сказал Ляпис.

– Занесло на Берег Слоновой Кости, – сказал Сандр. – Мы пробыли там три дня.

Вольф и Ляпис поглядели на них с уважением.

– Ну и какой он? – сказал Вольф.

– Цвета слоновой кости, – сказал Стремглавк.

– Зашибись! – сказал Ляпис.

Он сильно побледнел.

– Нечего об этом размышлять, – сказал Сандр. – Теперь все это уже в прошлом. И, кроме того, в настоящий момент, может, это вовсе и не так, а как – не определишь.

Он остановился.

– Так и есть, – сказал он. – Мы на месте. Вы были правы, это как раз тут. За два года, которые мы уже здесь, нам так и не удалось отыскать это место.

– А как вы обходитесь на море? – спросил Вольф.

– В море, – сказал Сандр, – там все разное. Не бывает двух одинаковых волн. А здесь все всегда схоже. Дома и дома. Невозможно.

Он толкнул дверь, этот аргумент на нее подействовал.

Внутри было просторно. Изобилие моющегося кафеля. На одной половине для игроков были установлены кожаные кресла, на другой – привязаны голые люди, женщины или мужчины, по вкусу. Сандр и Стремглавк уже сжимали в руках трубки для кровянки, украшенные их инициалами, и Ляпис взял со специального подноса две такие же – себе и Вольфу – и коробку игл.

Сандр уселся, поднес трубку ко рту и выдохнул. Прямо перед ним стояла девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Игла воткнулась ей прямо в мякоть левой груди, и большая капля крови выступила, набухла и скатилась вдоль тела.

– Сандр неисправим, – сказал Стремглавк. – Всегда целит по грудям.

– А вы? – спросил Ляпис.

– Прежде всего, – сказал Стремглавк, – я дуюсь только на мужчин. Женщин я люблю.

Сандр был уже на третьей игле. Она вонзилась столь близко к двум первым, что послышалось легкое позвякивание стали о сталь.

– Ты хочешь сыграть? – спросил Вольф у Ляписа.

– Почему бы и нет? – сказал Ляпис.

– У меня, – сказал Вольф, – уже нет никакого желания.

– Может, старуху? – предложил Ляпис. – Ничего плохого от этого не будет, старуху… под глаз.

– Нет, – сказал Вольф. – Мне это не нравится. Ничего забавного.

Стремглавк выбрал мишень на свой вкус – истыканного сталью юношу, с безразличным видом разглядывавшего свои ноги. Он набрал в грудь воздуху и выдохнул изо всех сил. Игла с размаху попала в тело и исчезла в паху парнишки, который при этом подскочил на месте. Подошел распорядитель.

– Вы играете слишком сильно, – сказал он Стремглавку. – Подумайте сами, как их оттуда извлекать, если вы пуляете с такой силой!

Он нагнулся над кровоточащей точкой и, вынув из кармана пинцет из хромированной стали, деликатно покопался им в плоти. Сверкающая красная игла вывалилась на кафель. Ляпис колебался.

– Мне очень хочется попробовать самому, – сказал он Вольфу, – хотя я вовсе не уверен, что мне это понравится так же, как и им.

Сандр уже вколол все свои десять игл. Руки его тряслись, рот кротко сглатывал набежавшую слюну. На месте глаз у него виднелись одни белки. Он откинулся на спинку кресла, корежимый чем-то вроде спазма.

Ляпис покрутил ручку, при помощи которой перед ним менялась мишень. Вдруг он замер.

Перед ним стоял человек в темной паре, который разглядывал его с грустным видом. Ляпис провел рукой по векам.

– Вольф! – выдохнул он. – Вы его видите?

– Кого? – сказал Вольф.

– Человека прямо передо мной.

Вольф взглянул. Ему было скучно. Он хотел уйти.

– Ты спятил, – сказал он Ляпису.

Рядом с ними раздался шум. Это Стремглавк опять задул слишком сильно и схлопотал в отместку полсотни иголок в лицо, тут же превратившееся в красную кляксу. Он жалобно стонал, пока двое хранителей вели его прочь.

Смущенный этим зрелищем, Ляпис отвел глаза. Потом снова взглянул перед собой. Мишень отсутствовала. Он встал.

– Я с вами… – пробормотал он Вольфу.

Они вышли. Все их оживление как рукой сняло.

– И почему мы встретили этих моряков? – сказал Ляпис.

Вольф вздохнул.

– Повсюду там много воды, – сказал он. – И так мало островов.

Они размашисто шагали прочь от игорного квартала, и перед ними вырастала черная решетка города. Миновав ее, они очутились в темноте, сотканной из нитей тени; до дому им был еще час ходу.

Глава XXI

Они шли не разбирая дороги, бок о бок, ребро в ребро, словно соревнуясь за право породить Еву. Ляпис слегка подволакивал ногу, и его комбинезон из шелка-сырца недовольно морщился. Вольф шагал опустив голову, размеренно печатая шаг. Немного погодя он сказал:

– Не пройти ли нам пещерами? – И у него в голосе прозвучало что-то вроде надежды.

– Ага, – подхватил Ляпис. – Здесь слишком людно.

И в самом деле, уже в третий раз за последние десять минут они наткнулись на не первой свежести старца. Вольф выставил руку влево, чтобы показать, что собирается сворачивать, и они нырнули в первый попавшийся дом. Он только-только пробился из-под земли, что-то около этажа, поскольку они уже приближались к предместьям. По зеленой замшелой лестнице они спустились в подвал и попали в коридор общего пользования, который обслуживал всю линию. Отсюда ничего не стоило попасть в пещеры. Достаточно было оглоушить сторожа, что было весьма несложно, – у него оставался всего один зуб.

Позади сторожа открывалась узкая дверь с круглой аркой над нею и новая лестница, вся сверкающая крохотными кристалликами. Вольф и Ляпис шагали от лампы к лампе, под их подошвами поскрипывали ослепительные натеки. Вместе с последним пролетом лестницы подземелье раздалось вширь, а воздух стал горячим и пульсировал, словно в артерии.

Сотню-другую метров они молчали. Местами стену центрального прохода прорывали жерла боковых ответвлений, и каждый раз цвет кристаллов менялся. Они были то лиловыми, то вечнозелеными, иногда опаловыми с молочно-голубыми и одновременно оранжевыми подпалинами; некоторые коридоры были испещрены чем-то вроде кошачьих глаз. В других свет нежно подрагивал и центры кристаллов бились, как крохотные минеральные сердечки. Заблудиться шансов не было: чтобы выбраться за город, достаточно было придерживаться главного прохода. Иногда они останавливались полюбоваться игрой света в том или ином ответвлении. На стыках коридоров для посиделок стояли белокаменные скамьи.

Вольф думал о том, что машина по-прежнему ждет его среди мрака, и спрашивал себя, когда же он к ней вернется.

– Из стояков клети сочится какая-то жидкость, – сказал Вольф.

– Та, что была у вас на лице, когда вы спустились? – спросил Ляпис. – Такая черная и липкая штука?

– Она стала черной, лишь когда я спустился, – сказал Вольф. – Внутри она была красной. Красной и липкой, как густая кровь.

– Это не кровь, – сказал Ляпис, – это, вероятно, конденсат.

– Ты подменяешь тайну словом, – сказал Вольф. – Получается другая тайна – и не более того. Начинаешь с терминов, а кончаешь магией.

– Ну и что? – сказал Ляпис. – Разве вся эта история с клетью не отдает магией? Просто-напросто пережиток древнего галльского суеверия.

– Которого? – сказал Вольф.

– Вы ничем не отличаетесь от остальных галлов, – сказал Ляпис. – Боитесь, как бы небо не рухнуло вам на голову, вот вы и забегаете вперед. Отгораживаетесь.

– О господи, – сказал Вольф, – как раз наоборот. Я хочу увидеть, что там, позади.

– Ну и как же быть с этой красной течкой, – сказал Ляпис, – коли жидкость ниоткуда не вытекает? Ничем другим, кроме конденсата, это быть не может. Ну да вам это без разницы. Так что же вы там увидели? Вы даже не потрудились мне об этом рассказать, – негодовал Ляпис, – а ведь я работаю с вами с самого начала. Вы же отлично знаете, что вам на все наплевать…

Вольф не отвечал. Ляпис колебался. И наконец решился.

– В водопаде, – сказал он, – важно падение, а не вода.

Вольф поднял голову.

– Оттуда видишь вещи, – сказал он, – какими они были. Вот и все.

– И это внушает вам желание туда вернуться? – произнес Ляпис, саркастически посмеиваясь.

– Это не желание, а нечто другое, – сказал Вольф. – Это неотвратимо.

– Фу!.. – хмыкнул Ляпис. – Вы меня смешите.

– Почему у тебя, когда ты с Хмельмаей, такой идиотский вид? – перешел в наступление Вольф. – Может, ты мне объяснишь?

– Отнюдь, – сказал Ляпис. – Мне нечего вам об этом сказать, ничего ненормального не происходит.

– Ты оправился, да? – сказал Вольф. – Потому что сделал это только что с возлюбленной из квартала? И ты считаешь, что с Хмельмаей теперь тоже все пойдет на лад? На ладан, можешь спать спокойно. Стоит тебе снова оказаться с ней, как этот тип опять примется донимать тебя.

– Нет, – сказал Ляпис. – Нет, после того, что я сделал.

– А только что, в кровянке, ты разве его не видел? – сказал Вольф.

– Нет, – сказал Ляпис.

Он нагло лгал.

– Ты лжешь, – сказал Вольф. И добавил: – Нагло.

– Скоро ли доберемся? – сказал Ляпис, стремясь переменить тему, поскольку продолжать эту становилось невмоготу.

– Нет, – сказал Вольф, – еще добрых полчаса.

– Я хочу поглядеть на пляшущего негра, – сказал Ляпис.

– Это у ближайшей развилки, – сказал Вольф. – Через пару минут. Ты, пожалуй, прав, это будет неплохо. Кровянка – дурацкая игра.

– В следующий раз, – сказал Ляпис, – будем играть только в задери-подол.

Глава XXII

И тут они очутились в том самом месте, откуда можно было увидеть, как пляшет негр. Снаружи негры уже не пляшут. Всегда найдется прорва готовых на них поглазеть придурков, и негры считают, что их тем самым выставляют на посмешище. Ибо негры очень обидчивы – и у них есть на то основания. В конце концов, белая кожа – это, в общем-то, просто отсутствие пигмента, а не особое качество, и неясно, почему те, кто выдумал порох, претендуют на превосходство над всеми остальными и им должно дозволяться бесцеремонно вмешиваться в куда более интересную и совершенно иную сферу музыки и танца. Вот почему негр не нашел ничего покойнее, чем этот уголок: пещеру стерег охранник, от которого, чтобы увидеть негра, необходимо было избавиться, и поступок этот служил в глазах танцующего своего рода пропуском: если твоего желания увидеть танец хватает на то, чтобы изничтожить охранника, то право свое на его лицезрение ты завоевал, проявив при этом далеко заводящее отсутствие предубеждений.

Впрочем, обосновался негр в пещере почти со всеми удобствами: специальный трубопровод поставлял ему снаружи свежий воздух и солнце. Он выбрал себе довольно просторный, с высоким потолком отнорок, украшенный красивыми кристаллами оранжевого хрома; там он развел тропические травы и колибри, сдобрив их необходимыми специями. Музыку негр извлекал из усовершенствованной системы, которая играла дольше долгоиграющей. По утрам он по частям разрабатывал те танцы, которые полностью, со всеми деталями исполнял вечером.

При появлении Вольфа и Ляписа он как раз собирался начать танец змеи, в танце этом задействован лишь участок тела от бедер до кончиков пальцев ног. Негр вежливо подождал, пока они подойдут поближе, и начал. В качестве аккомпанемента воспроизводилась чарующая мелодия, расцвеченная низким тембром пароходной сирены, которую при записи пластинки на скорую руку заменил оркестровый баритон-саксофон.

Вольф и Ляпис, примолкнув, следили за танцем. Негр был очень ушлый: он знал не менее полутора десятков способов двигать коленными чашечками, что было неплохо даже для негра. Мало-помалу танец заставил позабыть все неприятности, машину, муниципальный совет, Хмельмаю и кровянку.

– Я не жалею, что мы пошли через пещеру, – сказал Ляпис.

– Еще бы! – ответил Вольф. – Тем более что в этот час снаружи темно. А у него еще есть солнце.

– Стоило бы остаться жить вместе с ним, – подсказал Ляпис.

– А работа? – усомнился Вольф.

– О да, работа! Еще бы! – сказал Ляпис. – Да нет, вы просто хотите вернуться в проклятый застенок вашей клети. Работа – удачный предлог. Ну а я хочу удостовериться, вернется тот человек или нет.

– К черту! – сказал Вольф. – Гляди на негра и оставь меня в покое. Когда смотришь на него, думать не тянет.

– Естественно, – сказал Ляпис, – но мне еще не совсем чужда профессиональная этика.

– Да провались ты со своей профессиональной этикой, – сказал Вольф.

Негр широко им улыбнулся и замер. Танец змеи окончился. Лицо негра было усеяно крупными каплями пота, и он утерся обширным носовым платком в крупную клетку. Затем он без проволочки приступил к танцу страуса. Он ни разу не ошибся, ежесекундно изобретая и выстукивая ногами все новые и новые ритмы.

И в конце этого танца он улыбнулся им во весь рот.

– Уже два часа, как вы здесь, – очень объективно заметил он.

Вольф посмотрел на часы. Так оно и было.

– Не надо нас в этом упрекать, – сказал он. – Мы были просто зачарованы.

– Это для того и того-этого, – констатировал негр.

Но Вольф, непонятно почему, вдруг почувствовал – всегда сразу же чувствуешь, когда негр начинает обижаться, – что они уже пробыли здесь слишком долго. Пробормотав слова сожаления, он простился.

– До свидания, – сказал негр.

И вновь переключился, теперь – на шаг хромого льва. Перед тем как вернуться в главное подземелье, Вольф и Ляпис оглянулись в последний раз – в тот самый миг, когда негр делал вид, что нападает на ангорского онагра. Потом они свернули, и негр исчез из виду.

– Черт! – сказал Вольф. – Как обидно, что нельзя остаться здесь подольше!

– И так уже здорово опаздываем, – сказал Ляпис, ничуть не убыстряя при этом шага.

– Сплошные разочарования, – сказал Вольф. – Ведь от этого ничего не остается.

– Чувствуешь, что тебя обделили, – сказал Ляпис.

– А если бы и оставалось, – сказал Вольф, – все равно итог тот же самый.

– Но никогда не остается, – сказал Ляпис.

– Нет, – сказал Вольф.

– Да, – сказал Ляпис.

Трудно было все это распутать, и Вольф решил сменить тему разговора.

– У нас впереди целый день работы, – сказал он.

Подумал и добавил:

– Она-то остается.

– Нет, – сказал Ляпис.

– Да, – сказал Вольф.

На сей раз им пришлось замолчать. Они шагали быстро, земля у них под ногами начала повышаться и вдруг обернулась лестницей. Справа в караулке на карауле стоял старый караульный.

– Чего это вы тут шныряете? – спросил он у них. – Собрата-то моего замочили на том конце?

– Не очень сильно, – заверил Ляпис. – Завтра он просохнет и опять будет на ногах.

– Тем хуже, – сказал старый охранник. – Сознаюсь, что я-то не прочь повидать людей. Успехов, ребятки.

– Если мы вернемся, – спросил Ляпис, – вы позволите нам спуститься?

– Само собой, – сказал старый охранник. – Прямо по инструкции – достаточно будет пройти через мое тело, а не труп.

– Договорились, – пообещал Ляпис. – До скорого.

Снаружи все было в серых, мертвенно-бледных разводах. Было ветрено. Собиралось светать. Проходя мимо машины, Вольф остановился.

– Ступай один, – сказал он Ляпису. – Я туда не вернусь.

Ляпис молча удалился. Вольф открыл шкафчик и стал надевать обмундирование. Губы его слегка шевелились. Он потянул рычаг, открывавший дверь, и проник в клеть. Серая дверь захлопнулась за ним, отрывисто щелкнув.

Глава XXIII

На сей раз он сразу включил максимальную скорость и не почувствовал, как протекло время. Когда сознание его прояснилось, оказалось, что он опять очутился в конце большой аллеи, как раз в том месте, где покинул месье Перля.

Опять та же желтая почва с каштанами, мертвыми листьями и газонами. Но развалины и заросли колючего кустарника были пустынны. Он заметил нужный ему поворот аллеи и без колебаний отправился туда.

Почти сразу же он осознал резкую перемену обстановки, хотя у него и не возникло ощущения обрыва, нарушения какой бы то ни было непрерывности. Теперь перед ним стлалась мощеная дорога, довольно круто шедшая в гору, тоскливая, отгороженная справа круглыми фигурами лип от обширного серого строения, слева – окаймленная суровой, увенчанной осколками битого стекла стеной. Кругом царила полная тишина. Вольф медленно брел вдоль стены. Пройдя несколько десятков метров, он очутился перед приотворенной дверью с окошечком. Без колебаний он толкнул ее и вошел. Звякнул и тут же замолк звонок. Он очутился в просторном квадратном дворе, напоминавшем двор лицея. Планировка показалась ему знакомой. День шел на убыль. В окне того, что когда-то было кабинетом старшего воспитателя, сверкал желтый огонек. Почва была чистая, довольно ухоженная. На высокой шиферной крыше поскрипывал флюгер.

Вольф пошел на огонек. Подойдя поближе, он увидел сквозь застекленную дверь сидевшего за маленьким столиком человека, который, казалось, чего-то ждал. Он постучал и вошел.

Человек поглядел на круглые стальные часы, которые вытащил из кармана серого жилета.

– Вы опоздали на пять минут, – сказал он.

– Извините, – сказал Вольф.

Кабинет был классически тосклив и пропах чернилами и дезинфекцией. Рядом с человеком стояла маленькая прямоугольная табличка, на которой можно было прочесть выдавленное и зачерненное имя: «Месье Брюль».

– Садитесь, – сказал человек.

Вольф присел и уставился на него. Перед месье Брюлем лежала открытая картонная папка цвета старых пожелтевших газет или крем-брюле, начиненная какими-то бумагами. Ему было лет сорок пять, он был худ, костяк его челюстей выпирал сквозь желтые щеки, а острый нос внушал уныние. Из-под траченных молью бровей подозрительно поблескивали глаза, а на серых волосах обозначился круг еще более чахлой растительности, прочерченный слишком часто носимой шляпой.

– Вы уже прошли моего коллегу Перля, – сказал месье Брюль.

– Да, месье, – сказал Вольф. – Леона Абеля Перля.

– В соответствии с планом, – сказал месье Брюль, – мне следовало бы теперь спросить вас о вашем школьном обучении и о дальнейшем образовании.

– Да, месье, – сказал Вольф.

– Мне это не по нраву, – сказал месье Брюль, – ведь тогда мой коллега, аббат Гриль, вынужден будет возвращаться вспять. В самом деле, ваши отношения с религией длились совсем недолго, в то время как образованием вы были охвачены даже и после того, как вам стукнуло двадцать.

Вольф кивнул.

– Выйдите отсюда, – сказал месье Брюль, – и ступайте по внутреннему коридору. Вам нужен третий поворот, там вы легко отыщете аббата Гриля, отдайте ему эту карточку. Потом возвращайтесь повидаться со мной.

– Да, месье, – сказал Вольф.

Месье Брюль заполнил формуляр и протянул его Вольфу.

– Тем самым, – сказал он, – у нас еще будет время познакомиться. Прямо по коридору. Третий поворот.

Вольф поднялся, поклонился и вышел.

Он ощущал какую-то подавленность. Длинный и гулкий сводчатый коридор выходил окнами во внутренний двор, тоскливый сад с обсаженными карликовыми кустами гравийными дорожками. Там и сям из гряд и груд сухой земли, по которой робко стлалась невзрачная трава, торчали мертвые кусты роз. Шаги Вольфа гулко отдавались по коридору, и ему хотелось броситься бежать, как он бегал, опаздывая, в стародавние времена, когда проходил мимо будки привратника уже после того, как тот опустил большущую решетку, заделанную глухими листами жести. Справа от колонн, поддерживавших свод, пол из крупнозернистого цемента прорезали поперечные полосы более изношенного, чем все остальное, белого камня, на которых можно было различить оттиски окаменелых ракушек. С другой стороны двора зияли двери, открывавшиеся в пустые классы с амфитеатрами скамеек; порой взгляд Вольфа выхватывал то уголок угольно-черной доски, то чопорный и суровый стул на обшарпанном возвышении.

У третьего поворота Вольф сразу же обнаружил белую эмалированную табличку: «Катехизис». Он деликатно постучал и вошел. Он очутился в помещении вроде классной комнаты, но без столов, с жесткими, изрезанными и издолбленными скамьями и с лампами в эмалированных абажурах на концах длинных шнуров; стены метра на полтора от пола были выкрашены в коричневый цвет, а выше становились грязно-серыми. Толстый слой пыли покрывал все предметы. Сидя за своим столом, худощавый и изящный аббат Гриль изнывал, казалось, от нетерпения. У него была маленькая бородка клинышком и сутана хорошего покроя, рядом с ним на столе лежал легкий черный кожаный портфель. В руках у аббата Вольф без малейшего удивления обнаружил то самое досье, что несколькими минутами ранее листал месье Брюль.

Он протянул свою карточку.

– Добрый день, сын мой, – сказал аббат Гриль.

– Добрый день, господин аббат, – сказал Вольф. – Месье Брюль…

– Я знаю, знаю, – сказал аббат Гриль.

– Вы спешите? – спросил Вольф. – Я могу уйти.

– Вовсе нет, вовсе нет, – сказал аббат Гриль. – У меня бездна времени.

Его хорошо поставленный и слишком изысканный голос досаждал Вольфу, как докучливая побрякушка.

– Посмотрим… – пробормотал аббат Гриль. – Что тут есть по моей части… ага… вот как… вы больше ни во что не верите, не так ли? Ну что же… посмотрим… скажите мне на милость, когда вы перестали верить? Это ведь не слишком трудный вопрос, не так ли?

– М-да… – сказал Вольф.

– Садитесь, садитесь, – сказал аббат. – Возьмите стул вон там… Не спешите, не волнуйтесь…

– Волноваться не о чем, – чуть устало сказал Вольф.

– Мой вопрос вас раздражает? – сказал аббат Гриль.

– О! Ничуть, – сказал Вольф, – просто он несколько упрощен, вот и все.

– Он не так-то прост… подумайте хорошенько…

– За детишек берутся слишком рано, – сказал Вольф. – В том возрасте, когда они верят в чудеса; они жаждут увидеть хотя бы одно чудо, но этого не происходит, – и для них на этом все кончается.

– Но это же не о вас, – сказал аббат Гриль. – Ваш ответ, может, и справедлив для какого-нибудь ребенка… но вы дали мне его, чтобы не углубляться во все сложности, и я вас понимаю… я вас понимаю, но в вашем случае ведь имело место нечто иное… нечто совсем иное, не правда ли?

– О! – сказал Вольф в ярости. – Если вы столь хорошо обо мне осведомлены, то вся история вам уже известна.

– И в самом деле, – сказал аббат Гриль, – но что касается меня, я не вижу никакой надобности просвещаться на ваш счет. Это вас касается… вас…

Вольф пододвинул к себе стул и сел.

– Уроки катехизиса у меня вел аббат вроде вас, – сказал он. – Но его звали Вульпиан де Нолэнкур де ля Рош-Бизон.

– Гриль – не полное мое имя, – сказал аббат, любезно улыбаясь. – Я обладаю также и дворянскими…

– И ребятишки отнюдь не были равны в его глазах, – сказал Вольф. – Его сильно интересовали те, кто был красиво одет, и их матери тоже.

– Что не может послужить решающим доводом к неверию, – примирительно сказал аббат Гриль.

– Я слишком верил в день моего первого причастия, – сказал Вольф. – Я едва не упал в церкви в обморок. И отнес это на счет Иисуса. На самом деле все это, конечно же, из-за трехчасового ожидания и спертого воздуха, и вдобавок ко всему я просто подыхал от голода.

Аббат Гриль рассмеялся.

– У вас на религию озлобленность маленького мальчика, – сказал он.

– У вас религия маленьких мальчиков, – сказал Вольф.

– Вы же не компетентны судить об этом, – пожурил аббат Гриль.

– Я не верю в Бога, – сказал Вольф.

Он помолчал несколько мгновений.

– Бог – это враг производительности, – сказал Вольф.

– Производительность – это враг человека, – сказал аббат Гриль.

– Человеческого тела… – парировал Вольф.

Аббат Гриль улыбнулся.

– Все это не сулит нам успеха, – сказал он. – Мы с вами сбились с пути, и вы не отвечаете на мой вопрос… вы не отвечаете…

– Меня разочаровали внешние формы вашей религии, – сказал Вольф. – Слишком уж все это произвольно. Манерничанье, песенки, красивые костюмы… что католицизм, что мюзик-холл – все одно и то же.

– Перенеситесь в свое духовное состояние двадцатилетней давности, – сказал аббат Гриль. – Давайте, я же здесь, чтобы вам помочь… священник или не священник… мюзик-холл, это тоже очень важно.

– Ни за, ни против аргументов нет, – пробормотал Вольф. – Либо веришь, либо нет. Я всегда стеснялся войти в церковь. И всегда испытывал стеснение, глядя, как люди, годящиеся по возрасту мне в отцы, преклоняют колени, проходя мимо маленького шкафчика. Это заставляло меня стыдиться своего отца. Я не общался с дурными священниками, о которых понаписано столько гнусностей в педерастических книгах, я не присутствовал при несправедливости – я едва ли сумел бы ее распознать, но я стеснялся священников. Может быть, из-за сутаны.

– А когда вы сказали: «Я отвергаю Сатану, его порождения и мирские наслаждения»? – сказал аббат Гриль.

Он пытался помочь Вольфу.

– Я думал о мирских наслаждениях, – сказал Вольф, – это верно, я уже не помню… о конфетах в полосатых бело-зеленых фантиках… и о варенье… из райских яблочек. Знаете, я едва усвоил самые азы катехизиса… При моем воспитании я не мог уверовать. Это была просто формальность, чтобы получить золотые часы и не встречать препятствий для женитьбы.

– А кто заставлял вас венчаться в церкви? – сказал аббат Гриль.

– Это позабавило друзей, – сказал Вольф. – Свадебное платье для жены и… уф! мне все это надоело… меня это не интересует. И никогда не интересовало.

– Не хотите ли взглянуть на фотографию Господа Бога? – предложил аббат Гриль. – Фото, а?

Вольф посмотрел на него. Тот не шутил, внимательно-услужливый, нетерпеливый.

– Я не верю, что у вас таковая имеется, – сказал он.

Аббат Гриль запустил руку во внутренний карман сутаны и извлек оттуда красивый бумажник из крокодиловой, каштанового цвета кожи.

– У меня их тут замечательная серия, одна лучше другой… – сказал он.

Он выбрал три штуки и протянул Вольфу. Тот пренебрежительно их обследовал.

– Так я и думал, – сказал он. – Это мой однокашник Ганар. Он всегда корчил из себя Господа Бога – и в школьных спектаклях, и просто на переменах.

– Так оно и есть, – сказал аббат. – Ганар, кто бы мог подумать, не так ли? Это же был лентяй. Лентяй. Ганар. Господь Бог. Кто бы мог подумать? Вот, посмотрите эту, в профиль. Она более четкая. Припоминаете?

– Да, – сказал Вольф. – У него была здоровенная родинка возле носа. Иногда он пририсовывал ей на уроках крылышки и лапки, чтобы думали, что это муха. Ганар… бедолага.

– Не надо его жалеть, – сказал аббат Гриль. – Он прекрасно устроился. Прекрасно.

– Да, – сказал Вольф. – Устроился хоть куда.

Аббат Гриль спрятал фотографии обратно в бумажник. В другом отделении он нашел маленький картонный прямоугольник и протянул его Вольфу.

– Держите, мой мальчик, – сказал он. – В общем и целом вы отвечали не так уж плохо. Вот вам зачетное очко. Когда наберете десять, я подарю вам образок. Очень красивый образок.

Вольф посмотрел на него с изумлением и покачал головой.

– Это неправда, – сказал он. – Вы не такой. Вы не можете быть таким терпимым. Это притворство. Провокация. Пропаганда. Суета сует.

– Что вы, что вы, – сказал аббат, – ошибаетесь. Мы очень терпимы.

– Ну-ну, – сказал Вольф, – а кто может быть терпимее атеиста?

– Мертвец, – небрежно сказал аббат Гриль, засовывая бумажник обратно в карман. – Итак, я благодарю вас, благодарю вас. Можете идти.

– До свидания, – сказал Вольф.

– Вы найдете дорогу? – спросил аббат Гриль, не ожидая ответа.

Глава XXIV

Вольф уже ушел. Теперь он обдумывал все это. Все то, что сама особа аббата Гриля запрещала ему воскрешать в памяти… стояние на коленях в темной капелле, доставлявшее столько мучений и которое он, однако, вспоминал без неудовольствия. Сама капелла, прохладная, немного таинственная. Справа от входа находилась исповедальня; он вспомнил первую свою исповедь, полную недомолвок и общих мест – как и следующие за нею, – и голос священника, доносившийся из-за маленькой решетки, казался ему совсем непохожим на его обычный голос – неясным, немного приглушенным, более умиротворенным, будто бы и в самом деле обязанность исповедника возвышала его над обычным положением – или, скорее, возвышала до его положения, наделяя изощренной способностью прощать, углубленным пониманием и способностью безошибочно отличать добро от зла. Забавнее всего была подготовка к первому причастию; вооруженный деревянной киношной хлопушкой, священник обучал их маневру, словно солдатиков, чтобы в день церемонии не было ни сучка ни задоринки; и из-за этого капелла теряла свою власть, становилась местом более привычным; между древними ее камнями и школьниками устанавливалось нечто вроде сговора; школьники, сгруппировавшись справа и слева от центрального прохода, упражнялись в построении в два ряда, которые сливались далее в одну сплоченную колонну, тянувшуюся вдоль прохода до самой лестницы, чтобы снова разделиться там на две симметричные процессии, направляющиеся получать облатки из рук аббата и помогавшего ему в подобные дни викария. «Уж не он ли, не викарий протянул мне облатку?» – спрашивал себя Вольф, и у него перед глазами проходили сложные маневры, целью которых было поменяться в критический момент местами со своим напарником и получить облатку от того, от кого следовало, ибо в противном случае ты рисковал быть пораженным громом или попасться на веки вечные в лапы Сатаны. А затем они разучивали песнопения. Сколь сладостными агнцами, славами, надеждами и опорами оглашалась капелла! И теперь Вольф дивился, видя, до какой степени все эти слова любви и поклонения могли оставаться на устах окружавших его детей, как и у него самого, лишенными всякого значения, ограниченными своей звуковой составляющей. Ну а тогда было занятно получить первое причастие; по отношению к иным – самым юным – складывалось впечатление, что переходишь на следующую ступень социальной лестницы, продвигаешься по службе, а по отношению к старшим – что получаешь доступ к их положению и можешь общаться с ними как равный с равным. А еще нарукавная повязка, синий костюм, крахмальный воротничок, лакированные ботинки – и все же, несмотря на все это, было и переживание великого дня: изукрашенная капелла, заполненная народом, запах благовоний и огни тысяч свечей, смешанное чувство, что ты на представлении и приближаешься к великой тайне, желание возвыситься через свою набожность, боязнь «Ее» разжевать, колебание между «если бы все это было правдой» и «это правда»… и, по возвращении домой, набитый желудок, горькое впечатление, что тебя облапошили. Остались раззолоченные образки, выменянные у приятелей, остался костюм, который он потом сносит, крахмальный воротничок, который больше никогда не понадобится, и золотые часы, которые он в минуту жизни трудную загонит без всякого сожаления. И еще молитвенник, подарок набожной кузины, который из-за красивого переплета он так и не посмеет никогда выбросить, но что же с ним делать – так и не догадается… Разочарование, лишенное размаха… ничтожная комедия… и крохотный осколок сожаления, что никогда не узнаешь, то ли в самом деле увидел мельком Иисуса, то ли плохо себя почувствовал и тебе это пригрезилось по причине духоты, запахов, раннего пробуждения или слишком тесного крахмального воротничка…

Суета сует. Никчемное мероприятие.

И вот Вольф уже перед дверью месье Брюля и даже перед самим месье Брюлем. Он провел рукой по лицу и сел.

– С этим все… – сказал месье Брюль.

– С этим все, – сказал Вольф. – И никакого результата.

– То есть как? – сказал месье Брюль.

– С ним не за что было зацепиться, никаких общих тем, – сказал Вольф. – Только о глупостях и разговаривали.

– Ну и что? – спросил месье Брюль. – Вы же рассказали все самому себе. Это-то и существенно.

– А? – сказал Вольф. – Да. Хорошо. Все-таки этот пункт можно было бы из плана убрать. Сплошная пустота, никакой субстанции.

– По этой причине, – сказал месье Брюль, – я и попросил вас сходить сперва к нему. Чтобы побыстрее покончить с тем, что лишено для вас значения.

– Абсолютно лишено, – сказал Вольф. – Никогда меня это не мучило.

– Конечно, конечно, – забормотал месье Брюль, – но так картина полнее.

– Оказалось, – объяснил Вольф, – что Господь Бог – это Ганар, один из моих одноклассников. Я видел его фото. И тем самым все обрело свои истинные пропорции. Так что на самом деле беседа была небесполезна.

– Теперь, – сказал месье Брюль, – давайте поговорим серьезно.

– Все это растянулось на столько лет… – сказал Вольф. – Все смешалось. Надо навести порядок.

Глава XXV

– Очень важно понять, – сказал месье Брюль, тщательно подбирая слова, – какую лепту внесло ваше образование в развившееся у вас отвращение к существованию. Ведь именно этот мотив и привел вас сюда?

– Почти так, – сказал Вольф. – Почему и с этой стороны я тоже был разочарован.

– Но сперва, – сказал месье Брюль, – какова ваша доля ответственности за это образование?

Вольф отлично помнил, что ему хотелось в школу. Он сказал об этом месье Брюлю.

– Но, – дополнил он, – справедливо было бы, я думаю, добавить, что и вопреки своему желанию я все равно бы там оказался.

– Наверняка? – спросил месье Брюль.

– Я быстро все схватывал, – сказал Вольф, – и мне хотелось иметь учебники, перья, ранец и тетрадки, это верно. Но родители и в любом другом случае не оставили бы меня дома.

– Можно было заняться чем-нибудь другим, – сказал месье Брюль. – Музыка. Рисунок.

– Нет, – сказал Вольф.

Он рассеянно оглядел комнату. На запыленном шкафчике картотеки вольготно расположился старый гипсовый бюст, которому неопытная рука пририсовала усы.

– Мой отец, – объяснил Вольф, – прервал учебу в довольно юном возрасте, поскольку он был достаточно обеспечен, чтобы без нее обойтись. Потому-то он так и настаивал, чтобы я получил законченное образование. И следовательно, чтобы я его начал.

– Короче говоря, – сказал месье Брюль, – вас отправили в лицей.

– Я мечтал иметь товарищей моего возраста, – сказал Вольф. – Это тоже сказалось.

– И все прошло гладко, – сказал месье Брюль.

– В какой-то степени – да, – сказал Вольф. – Но те тенденции, которые уже определяли к тому времени мою ребячью жизнь, развились теперь вовсю. Давайте разберемся. С одной стороны, лицей меня раскрепостил, познакомив с людьми, среда которых прививала привычки и причуды, существенно отличные от стандартов среды моей; как следствие это привело к сомнению во всем и вся и выбору среди всех возможностей именно той, что в наибольшей степени меня удовлетворяла, чтобы сделать из меня личность.

– Без сомнения, – сказал месье Брюль.

– С другой стороны, – продолжал Вольф, – лицей внес свою лепту в развитие тех черт моего характера, о которых я уже говорил месье Перлю: стремление к героизму, с одной стороны, физическая изнеженность – с другой, и последующее разочарование, обусловленное моей неспособностью дойти до конца ни в том, ни в другом.

– Ваша склонность к героизму побуждала вас домогаться первенства, – сказал месье Брюль.

– Ну а моя лень не оставляла мне никаких шансов на постоянное преуспеяние в этом, – сказал Вольф.

– Тем самым уравновешивая жизнь, – сказал месье Брюль. – Что в этом плохого?

– Это равновесие неустойчиво, – заверил Вольф. – Ускользающее равновесие. Система, все действующие силы в которой равны нулю, подошла бы мне куда лучше.

– Что может быть устойчивее… – начал месье Брюль, потом как-то чудно посмотрел на Вольфа и более ничего не сказал.

– Мое лицемерие лишь приумножилось, – не моргнув глазом продолжал Вольф, – я не был притворщиком, скрывающим свои мысли, лицемерие ограничивалось моей работой. Мне посчастливилось быть одаренным, и я притворялся, что тружусь, хотя на самом деле я превосходил средний уровень без малейших усилий. Но одаренных не любят.

– Вы хотите, чтобы вас любили? – с невинным видом сказал месье Брюль.

Вольф побледнел, и его лицо, казалось, замкнулось.

– Оставим это, – сказал он. – Мы обсуждаем учебу.

– В таком случае поговорим об учебе, – сказал месье Брюль.

– Задавайте мне вопросы, – сказал Вольф, – и я отвечу.

– В каком смысле, – тут же спросил месье Брюль, – вас сформировало ваше обучение? Только прошу, не ограничивайтесь ранним детством. Каков был итог всей этой работы – ибо с вашей стороны налицо и работа, и усидчивость, может быть показная, конечно; однако постоянство привычек не может не подействовать на индивидуума, если оно продолжается достаточно долго.

– Достаточно долго… – повторил Вольф. – Что за голгофа! Шестнадцать лет… шестнадцать лет задом на жестких скамьях, шестнадцать лет чередующихся махинаций и честности. Шестнадцать лет скуки – и что же от них осталось? Разрозненные ничтожные образы… запах новых учебников первого сентября, разрисованные листки конспектов, тошнотворное брюхо рассеченной на практике лягушки, от которого несет формалином, последние дни учебного года, когда вдруг замечаешь, что преподаватели тоже люди, поскольку они хотят поскорее уехать на каникулы, и народу уже меньше. И все эти немыслимые страхи накануне экзаменов, причин которых теперь уже не понять… Постоянство привычек… этим оно и ограничивалось… но знаете ли, месье Брюль, гнусно навязывать детям постоянные привычки – на шестнадцать лет! Время исковеркано, месье Брюль. Истинное время – это не механическое коловращение, подразделенное на совершенно равные часы… истинное время субъективно… его носят в себе. Поднимайтесь-ка каждое утро в семь часов… Ешьте в полдень, ложитесь спать в девять вечера, и никогда у вас не будет вашей – вашей собственной ночи… никогда вы не узнаете, что есть такой миг, когда, словно море, распростертое в паузе между отливом и приливом, смешиваются и растворяются друг в друге ночь и день, образуя отмель лихорадки, наподобие той, другой отмели, что образуют, впадая в океан, реки. У меня украли шестнадцать лет ночи, месье Брюль. В пятом классе меня заставили поверить, что единственная моя цель – перейти в шестой, в последнем мне позарез нужно было хорошо сдать выпускные экзамены… потом диплом… Да, я верил, месье Брюль, что у меня есть цель, а у меня не было ничего… я шел по коридору без конца и без начала на буксире у безмозглых, ведомых другими безмозглыми. Жизнь заворачивают в ослиные шкуры. Как вкладывают в облатку горькие порошки, чтобы легче было их проглотить… но видите ли, месье Брюль, теперь я знаю, что мне понравился бы истинный вкус жизни.

Ничего на это не сказав, месье Брюль потер руки, затем вытянул пальцы и резко щелкнул суставами. «Как неприятно», – подумал Вольф.

– Вот почему я плутовал, – заключил Вольф. – Я плутовал, чтобы остаться всего лишь тем, кто размышляет в своей клетке, ибо я все же был в ней вместе с теми, кто оставался безучастным, и вышел из нее ни секундой раньше. Конечно, они в результате уверовали, что я подчинился, что я стал как они, можно было не волноваться о чужом мнении… И однако, все это время я жил вне… я был ленив и думал о другом.

– Послушайте, – сказал месье Брюль, – я не вижу в этом никакого плутовства. Не важно, ленились вы или нет, вы же завершили курс обучения – и притом в числе первых. Сколько бы вы ни думали о чем-то постороннем, в этом нет вашей вины.

– Я же теперь изношен, месье Брюль, – сказал Вольф. – Я ненавижу годы учебы, потому что они меня износили. А я ненавижу износ.

Он хлопнул ладонью по столу.

– Взгляните, – сказал он, – на этот старый стол. Все, что окружает учебу, такое же, как он. Старые вещи, грязные и пыльные. Шелушащиеся картины с осыпающейся краской. Полные пыли лампы, загаженные мухами. Всюду чернильные пятна. Дыры в искромсанных перочинными ножами столах. Витрины с чучелами птиц, рассадниками червей. Кабинеты химии, которые смердят, жалкие затхлые спортзалы, шлак во дворах. И старые кретины-преподаватели. Выжившие из ума маразматики. Школа слабоумия. Просвещение… И вся эта рухлядь скверно стареет. Обращается в проказу. Поверхности изнашиваются, и видна подноготная. Омерзительная материя.

Казалось, что месье Брюль слегка насупился, а его длинный нос подозрительно сморщился – возможно, в знак осуждения.

– Мы все изнашиваемся… – сказал он.

– Ну конечно, – сказал Вольф, – но совсем по-другому. Мы отслаиваемся… наш износ идет из центра. Это не так безобразно.

– Износ – это не изъян, – сказал месье Брюль.

– Отнюдь, – ответил Вольф. – Износа нужно стыдиться.

– Но, – возразил месье Брюль, – ведь в таком положении находятся буквально все.

– Невелика беда, – сказал Вольф, – если уже пожил. Но чтобы с этого начинать… вот против чего я восстаю. Видите ли, месье Брюль, моя точка зрения проста: доколе существует место, где есть солнце, воздух и трава, нужно сожалеть, что ты не там. Особенно когда ты юн.

– Вернемся к нашей теме, – сказал месье Брюль.

– Мы от нее и не отклонялись, – сказал Вольф.

– Нет ли в вас чего-нибудь такого, что можно было бы занести в актив ваших занятий?

– А!.. – сказал Вольф. – Зря вы, месье Брюль, спрашиваете меня об этом…

– Почему? – спросил месье Брюль. – Мне, знаете ли, все это в высшей степени безразлично.

Вольф взглянул на него, и еще одна тень разочарования промелькнула у него перед глазами.

– Да, – сказал он, – простите.

– Тем не менее, – сказал месье Брюль, – я должен это знать.

Вольф кивнул в знак согласия и покусал нижнюю губу, перед тем как начать.

– Невозможно прожить безнаказанно, – сказал он, – в четко расписанном по разным рубрикам времени, прожить, не получив взамен легкого пристрастия к некоему внешне проявляемому порядку. И далее, что может быть естественнее, чем распространить его на окружающий вас мир.

– Нет ничего естественнее, – сказал месье Брюль, – хотя оба ваших утверждения на самом деле характеризуют состояние вашего собственного духа, а не всех остальных, ну да продолжим.

– Я обвиняю своих учителей, – сказал Вольф, – в том, что они своим тоном, тоном своих книг заставили меня поверить в возможную неподвижность мира. В том, что они заморозили мои мысли на определенной стадии (которая к тому же была определена не без противоречий с их стороны) и заставили меня думать, что когда-либо где-либо может существовать идеальный порядок.

– Ну да, – сказал месье Брюль, – ведь это вера, способная поддержать вас, не так ли?

– Когда замечаешь, что никогда не получишь к этому порядку доступа, – сказал Вольф, – и что нужно уступить наслаждение им поколениям, столь же удаленным от нас, как туманности в небе, поддержка эта превращается в отчаяние, и вы выпадаете на дно самого себя; серная кислота осаждает так соли бария. Говорю об этом, чтобы не уклоняться от школьной темы. Да, что касается бария, соль получается белого цвета.

– Знаю-знаю, – сказал месье Брюль. – Не пускайтесь в никому не нужные комментарии.

Вольф злобно взглянул на него.

– Хватит, – сказал он. – Я достаточно вам наговорил. Разбирайтесь сами.

Месье Брюль нахмурил брови и сердито забарабанил пальцами по столу.

– Шестнадцать лет вашей жизни, – сказал он, – и вы достаточно о них наговорили. Вот все, что они с вами сделали. Да вы и в грош их не ставите.

– Месье Брюль, – сказал Вольф, отчеканивая слова, – послушайте, что я вам на это скажу. Слушайте хорошенько. Все ваше образование – ерунда. На свете нет ничего проще. На протяжении поколений всех пытаются уверить, что инженер и ученый – представители элиты. Но ведь это же смехотворно, и никто никогда не заблуждается на сей счет – кроме самой этой якобы элиты, – месье Брюль, труднее обучиться боксу, чем математике. В противном случае в школе было бы больше уроков бокса, чем арифметики. Труднее стать хорошим пловцом, чем научиться писать по-французски. В противном случае было бы больше мэтров купания, чем преподавателей французского. Каждый может стать бакалавром, месье Брюль… да их и без того пруд пруди, но сосчитайте-ка тех, кто способен состязаться в десятиборье. Месье Брюль, я ненавижу свое образование, потому что на свете слишком много умеющих читать кретинов; и кретины эти совершенно правы, когда расхватывают спортивные газеты и поклоняются героям стадионов. И лучше научиться правильно заниматься любовью, чем просиживать штаны за книгой по истории.

Месье Брюль скромно поднял руку.

– Это не мой предмет, – сказал он. – Еще раз: не выходите за пределы темы.

– Любовь – это физическая активность, которой пренебрегают не меньше других, – сказал Вольф.

– Возможно, – ответил месье Брюль, – но ей, вообще-то, отведен специальный пункт.

– Хорошо, – сказал Вольф, – о ней не будем. Теперь вы знаете, что я об этом думаю, об этом вашем образовании. О вашем маразме. О вашей пропаганде. О ваших книгах. О ваших вонючих классах и дрочливых лентяях. О ваших забитых дерьмом сральниках и ваших затихарившихся бузотерах, о ваших зеленых – или желторотых – очкариках-вундеркиндах из университета, о ваших пижонах из политехнического, о ваших засахаренных на буржуазный лад центровых, о ваших ворах-медиках и о ваших продажных судьях… черт побери… расскажите мне о хорошем боксерском поединке… это тоже подделка, но она, по крайней мере, приносит облегчение.

– Приносит, но лишь по контрасту, – сказал месье Брюль. – Если бы боксеров было столько же, сколько студентов, на руках носили бы того, кто лучше всех сдал общие экзамены.

– Может быть, – сказал Вольф, – но для насаждения выбрали-то культуру интеллектуальную. Что ж, тем лучше для физической… А теперь, если бы вы могли оставить меня в покое, это меня в высшей степени устроило бы.

Он сжал голову руками и на несколько мгновений забыл о месье Брюле. Когда он вновь поднял глаза, то месье Брюль исчез, а сам он, как выяснилось, сидит посреди пустыни золотого песка; свет, казалось, бил отовсюду ключом, а сзади до него доносился неясный шум волн. Обернувшись, он увидел в ста метрах от себя море – синее, теплое, эфирное – и почувствовал, как расцветает его сердце. Он разулся, бросил на песок сапоги, кожаную куртку и шлем и побежал навстречу сверкающей пенистой бахроме, что оторачивала небесно-голубую скатерть. И вдруг все закипело, обрушилось. Снова был вихрь, пустота и ледяной холод клети.

Глава XXVI

Сидя у себя в кабинете, Вольф внимательно вслушивался в происходящее вокруг. Над головой слышны были нетерпеливые шаги, которыми Ляпис мерил свою комнату. Лиль, должно быть, хлопотала по дому где-то неподалеку. Вольф чувствовал себя обложенным со всех сторон; за короткое время он растратил весь свой запас развлечений, уловок, позволяющих жить; у него уже не оставалось идей, ничего, кроме безмерной усталости, ничего, кроме стальной клетки; исход его покушения на воспоминания казался теперь сомнительным.

Он поднялся, по-прежнему не в своей тарелке, и отправился по комнатам на поиски Лиль. Она стояла на коленях перед ящиком сенатора на кухне. Она смотрела на сенатора, и глаза ее тонули в слезах.

– В чем дело? – спросил Вольф.

Между лапами сенатора дремал гавиан, а сам сенатор с мутным взором пускал слюну и напевал обрывки совершенно нечленораздельных песен.

– Сенатор, – сказала Лиль, и ее голос пресекся.

– Что с ним? – сказал Вольф.

– Не знаю, – сказала Лиль. – Он больше не понимает, что говорит, и не отвечает, когда с ним разговаривают.

– Но вид у него довольный, – сказал Вольф. – Он поет.

– Как будто он впал в маразм, – пробормотала Лиль.

Сенатор вильнул хвостом, и на мгновение ока что-то вроде понимания сверкнуло в его глазах.

– Точно! – заметил он. – Я впал в маразм и не намерен более из него выпадать.

И он снова принялся за свою душераздирающую музыку.

– Все нормально, – сказал Вольф. – Ты же знаешь, он супер стар.

– Он был так доволен, что у него есть гавиан, – ответила сквозь слезы Лиль.

– Довольство или маразм, – сказал Вольф, – это почти одно и то же. Когда больше нет никаких желаний, тогда и становишься маразматиком.

– Ох! – сказала Лиль. – Бедный мой сенатор.

– Заметь-ка, – сказал Вольф, – что есть два способа избавиться от желаний: иметь то, что хотел, или впасть в прострацию оттого, что этого не имеешь.

– Но он не может оставаться в таком состоянии! – сказала Лиль.

– Он же сказал тебе, что останется, – сказал Вольф. – В данном случае это блаженство, потому что он обрел то, что хотел. Думаю, что и в том и в другом случае все кончается погружением в бессознательное.

– Это меня убивает, – сказала Лиль.

Сенатор предпринял последнее усилие.

– Послушайте, – сказал он, – это последний проблеск. Я доволен. Вам понятно? Мне-то уже нет надобности понимать. Я достиг полного удовлетворения, стало быть, и вегетативного тоже, и это – мои последние слова. Я восстанавливаю прерванную связь… Возвращаюсь к истокам… Поскольку я жив и больше ничего не желаю, у меня больше нет надобности в разуме. Добавлю, что с этого мне и следовало бы начать. – Он с видом гурмана облизал нос и испустил неприличный звук. – Я функционирую, – сказал он. – Остальное – шуточки. А теперь – теперь я возвращаюсь в строй. Я вас люблю, может быть, я буду понимать вас и дальше, но я ничего больше не скажу. У меня есть мой гавиан. Найдите своего.

Лиль высморкалась и погладила сенатора. Тот повилял хвостом, уткнулся носом в шею гавиана и задремал.

– А если их на всех не хватает, этих гавианов? – сказал Вольф.

Он помог Лиль встать.

– Увы! – сказала она. – Из меня гавиана не получится.

– Лиль, – сказал Вольф, – я так тебя люблю. Почему же я не так счастлив, как сенатор?

– Дело в том, что я слишком мала, – сказала Лиль, прижимаясь к нему. – Или же ты ошибаешься. Принимаешь одно за другое.

Они ушли с кухни и уселись на большой диван.

– Я перепробовал почти все, – сказал Вольф, – и нет ничего, что я хотел бы сделать еще раз.

– Даже меня обнять? – сказала Лиль.

– Разве что, – сказал, делая это, Вольф.

– А твоя старая ужасная машина? – сказала Лиль.

– Она меня пугает, – пробормотал Вольф. – То, как переосмысливаешь вещи там, внутри…

От неудовольствия где-то в районе шеи у него начался нервный тик.

– Все делается для того, чтобы забыть, но сначала передумываешь все заново, – продолжал он. – Ничего не опуская. С еще большим количеством деталей. И не испытывая того, что испытывал когда-то.

– Это так тоскливо? – сказала Лиль.

– Невыносимо. Невыносимо тащить за собой все, чем ты был раньше, – сказал Вольф.

– Ну а меня ты не хочешь увести с собой? – сказала Лиль, лаская его.

– Ты прекрасна, – сказал Вольф. – Ты нежна. Я люблю тебя. И я обманулся.

– Ты обманулся? – повторила Лиль.

– Иначе и быть не может, – сказал с неопределенным жестом Вольф, – пентюх, машина, возлюбленные, работа, музыка, жизнь, другие люди…

– А я? – сказала Лиль.

– Да, – сказал Вольф. – Была бы ты, но невозможно залезть в шкуру другого. Получаются двое. Ты полна. Ты вся целиком – это слишком; а сохранения заслуживает все, вот и нужно, чтобы ты была иной.

– Залезь ко мне в мою шкуру, – сказала Лиль. – Я буду счастлива: ничего, кроме нас двоих.

– Это невозможно, – сказал Вольф. – Чтобы влезть в чужую шкуру, надо убить другого и содрать ее с него для себя.

– Обдери меня, – сказала Лиль.

– В этом случае, – сказал Вольф, – у меня тебя уже не будет, буду я в другой шкуре.

– О! – совсем грустно сказала Лиль.

– Когда обманываешься, все именно так и выходит, – сказал Вольф. – Дело в том, что обмануться можно во всем. Это неизлечимо, и это повторяется каждый раз заново.

– У тебя совсем не осталось надежды? – сказала Лиль.

– Машина… – сказал Вольф. – У меня есть машина. В конце концов, я пока пробыл в ней не так уж и долго.

– Когда ты туда вернешься? – сказала Лиль. – Я так боюсь этой клетки. И ты мне ничего не рассказываешь.

– В следующий раз, завтра, – сказал Вольф. – Ну а сейчас мне нужно поработать. А рассказать тебе что-нибудь я просто-напросто не могу.

– Почему? – спросила Лиль.

Лицо Вольфа замкнулось.

– Потому что я ничего не помню, – сказал он. – Я знаю, что, когда я внутри, воспоминания возвращаются, но машина как раз для того и предназначена, чтобы тут же их уничтожить.

– А тебя не пугает, – спросила Лиль, – разрушать собственные воспоминания?

– Ну, – уклончиво сказал Вольф, – я еще не уничтожил ничего существенного.

Он насторожился. Наверху, у Ляписа, хлопнула дверь, и вслед за этим по лестнице загрохотали шаги.

Они вскочили и выглянули в окно. Ляпис почти бегом удалялся в направлении Квадрата. Не добравшись до него, он повалился ничком в красную траву, обхватив голову руками.

– Сходи навести Хмельмаю, – сказал Вольф. – Что там стряслось? Он совсем измотался.

– Но ты-то не пойдешь его утешать, – сказала Лиль.

– Мужчина утешается в одиночку, – сказал Вольф, заходя в свой кабинет.

Он лгал естественно и искренне. Мужчина утешается точно так же, как и женщина.

Глава XXVII

Лиль была чуть смущена: ей казалось несколько нескромным соваться со своим сочувствием к Хмельмае, хотя, с другой стороны, Ляпис обычно так не уходил, да и убегал он скорее как человек напуганный, а не разъяренный.

Лиль вышла на лестничную площадку и поднялась на восемнадцать ступенек. Постучалась. Послышались шаги Хмельмаи по направлению к двери, и, открыв ее, их хозяйка поздоровалась с Лиль.

– В чем дело? – спросила Лиль. – Ляпис напуган или болен?

– Не знаю, – сказала Хмельмая, как всегда нежная и замкнутая. – Он ушел ни с того ни с сего.

– Не хочу быть нескромной, – сказала Лиль. – Но у него был такой необычный вид.

– Он целовал меня, – объяснила Хмельмая, – а потом опять увидел кого-то, и на этот раз он уже не смог стерпеть. Он ушел.

– И никого не было? – сказала Лиль.

– Мне все равно, – сказала Хмельмая. – Но он явно кого-то видел.

– Ну и что же делать? – сказала Лиль.

– Думаю, он меня стыдится, – сказала Хмельмая.

– Нет, – сказала Лиль, – он, наверное, стыдится быть влюбленным.

– Я же никогда не говорила плохо о его матери, – возразила Хмельмая.

– Я вам верю, – сказала Лиль. – Но что же делать?

– Не знаю, не пойти ли его поискать, – сказала Хмельмая. – Такое впечатление, что именно я – причина его мучений, а я не хочу его мучить.

– Что же делать… – повторила Лиль. – Если хотите, я могу сходить за ним.

– Не знаю, – сказала Хмельмая. – Когда он рядом, он так хочет прикоснуться ко мне, обнять, взять меня, я это чувствую, и мне очень хочется, чтобы он это сделал; а потом он не осмеливается, он боится, что вернется этот человек; ну и что из этого, мне-то все равно, я же его не вижу, но его это парализует, а теперь еще того хуже – он стал бояться.

– Да, – сказала Лиль.

– Скоро, – сказала Хмельмая, – он разъярится, он же хочет меня все сильнее и сильнее, а я его.

– Вы оба слишком молоды для этого, – сказала Лиль.

Хмельмая засмеялась. Прекрасный смех: легкий и хрупкий.

– Вы тоже слишком молоды для подобного тона, – заметила она.

Лиль улыбнулась, но невесело.

– Не хочу изображать из себя бабушку, – сказала она, – но я замужем за Вольфом уже несколько лет.

– Ляпис – совсем другое дело, – сказала Хмельмая. – Не хочу сказать, что он лучше, нет, просто его мучит другое. Ведь Вольф тоже мучится, и не пытайтесь доказать обратное.

– Да, – сказала Лиль.

Хмельмая сказала ей почти то же самое, что только что говорил Вольф, и это показалось ей забавным.

– Все было бы так просто, – вздохнула она.

– Да, – сказала Хмельмая, – в общем, по отдельности все просто, но вот целое становится запутанным и теряется из виду. Хорошо бы научиться смотреть на все сверху.

– А тогда, – сказала Лиль, – перепугаешься, обнаружив, что все очень просто, но нет лекарства и нельзя рассеять иллюзию на месте.

– Наверное, – сказала Хмельмая.

– А что делать, когда боишься? – сказала Лиль.

– То же, что делает Ляпис, – сказала Хмельмая. – Пугаться и спасаться.

– Или разок впасть в ярость, – пробормотала Лиль.

– Рискнув, – сказала Хмельмая.

Они замолчали.

– Но что же сделать, чтобы снова их как-нибудь заинтересовать? – сказала Лиль.

– Я стараюсь как могу, – сказала Хмельмая. – Вы тоже. Мы красивы, мы пытаемся оставить их на свободе, мы стараемся быть достаточно глупыми, ведь надо, чтобы женщина была глупа – такова традиция, – и это не так-то просто, мы уступаем им наши тела, и мы берем их; это по меньшей мере честно, а они сбегают, потому что боятся.

– И боятся к тому же даже не нас, – сказала Лиль.

– Это было бы слишком прекрасно, – сказала Хмельмая. – Даже их страх… нужно, чтобы он исходил из них самих.

Вокруг окна слонялось солнце, временами оно посылало ослепительно-белую вспышку на натертый паркет.

– Почему же мы сопротивляемся лучше? – спросила Лиль.

– Потому что мы предубеждены против самих себя, – сказала Хмельмая, – и это дает каждой из нас силу всех остальных. А они думают, что из-за того, что нас много, мы сложны. Об этом я вам и говорила.

– В таком случае они глупы, – сказала Лиль.

– Не обобщайте их в свою очередь, – сказала Хмельмая. – Это усложнит и их тоже. Ни один из них этого не заслуживает. Никогда не нужно думать «мужчины». Нужно думать «Ляпис» или «Вольф». Они всегда думают «женщины», это их и губит.

– С чего вы это все взяли? – спросила удивленная Лиль.

– Не знаю, – сказала Хмельмая. – Я их слушаю. Впрочем, я, вероятно, нагородила тут чуши…

– Может быть, – сказала Лиль, – но, во всяком случае, очень ясной.

Они подошли к окну. Внизу, на алой траве, бежевое пятно тела Ляписа продавливало рельеф. Горельеф – сказал бы кое-кто. Вольф стоял рядом на коленях, положив руку Сапфиру на плечо. Он склонился совсем низко, должно быть, он что-то ему говорил.

Глава XXVIII

Наступил следующий день. В комнате Ляписа, приятно пропахшей северным деревом и резиной, грезила Хмельмая. Скоро вернется Ляпис.

По потолку почти параллельно бежали пазы и волокна древесины, кое-где запятнанные темными сучками, которые металл пилы натер до особого блеска.

Ветер снаружи копался в дорожной пыли и рыскал среди живых изгородей. Он волновал алую траву, поднимая извилистые буруны, гребешки которых пенились какими-то юными, малюсенькими цветочками. Постель Ляписа под Хмельмаей была нетронута. Она только отогнула покрывало, чтобы прильнуть затылком к льняной ткани подушки.

Придет Ляпис. Он уляжется рядом с ней и просунет руку под ее светлые волосы. Правой рукой он возьмет ее за плечо, которое она пока нежно гладит.

Он был застенчив.

Видения, грезы проносились перед Хмельмаей, мимоходом она бросала на них взгляд; ленивая, она никогда не следовала за ними до конца. Зачем, когда скоро придет Ляпис, он-то не видение. Хмельмая действительно жила. Кровь ее пульсировала, она чувствовала ее под пальцем у себя на виске, ей нравилось сжимать и разжимать пальцы, чтобы поиграть мышцами. Как раз сейчас она не чувствовала под собой левой, задремавшей ноги и откладывала на потом ее пробуждение, ведь она знала, какое ощущение испытает в этот момент, и сейчас получала дополнительное удовольствие от его предвкушения.

Солнце материализовало воздух в миллионах воздушных точек, в которых плясали всевозможные окрыленные твари. Иногда они внезапно пропадали в луче оставшейся пустой тени, словно им проглоченные, и всякий раз сердце Хмельмаи слегка пощипывало. А потом она вернулась в свою дрему и перестала обращать внимание на танец сверкающих золотинок. Вокруг нее раздавались привычные домашние шумы: она слышала, как хлопали внизу закрываемые двери, как выпущенная на волю вода пела в трубах, а сквозь закрытую дверь доносилось неравномерное щелканье протянутой, чтобы открывать в гулком коридоре форточку, бечевки; переменчивый сквозняк нещадно ее теребил.

В саду кто-то насвистывал. Хмельмая шевельнула ногой, и нога стала собираться воедино клеточка за клеточкой, в какой-то момент копошение клеток стало почти нестерпимым. Восхитительно. Она потянулась, слегка застонав от наслаждения.

Ляпис не спеша поднимался по лестнице, и Хмельмая почувствовала, как просыпается ее сердце. Оно не стало биться быстрее, – напротив, оно обрело ритм стабильный, надежный и мощный. Она почувствовала, что щеки ее розовеют, и вздохнула от удовольствия. Это и значит – жить.

Ляпис постучал в дверь и вошел. Он четко вырисовывался на фоне пустого задника: песочные волосы, широкие плечи и тонкая талия. Одет он был в свой обычный табачный комбинезон и рубашку с открытым воротом. Его серые глаза обладали тем же металлическим блеском, что и некоторые эмали, форма четко прорисованного рта подчеркивалась легкой тенью под нижней губой, а воротник рубашки очень романтически следовал линиям мускулистой шеи.

Ляпис поднял руку и оперся о притолоку. Он смотрел на уютно устроившуюся на кровати Хмельмаю. Она улыбалась ему сквозь полуопущенные веки. Из-под курчавых ресниц виднелись лишь сверкающие точки. Ее согнутая под оригинальным углом левая нога приподнимала подол платья, и смущенный Ляпис в своем путешествии по линиям другой ноги сумел добраться от крохотной резной туфельки до царства теней по ту сторону колена.

– Здравствуй… – сказал Ляпис, не в силах сделать ни шага.

– Здравствуй и ты, – сказала Хмельмая.

Он не двигался. Руки Хмельмаи подобрались к ожерелью из золотоцветов и осторожно его расстегнули. Не спуская с Ляписа глаз, она дала стечь тяжелой нитке с кончиков пальцев на пол. Теперь она медленно, шаря вокруг хромированной застежки, снимала туфельку.

Остановилась, каблук негромко стукнул об пол, она расстегнула вторую застежку.

Ляпис задышал сильнее. Зачарованно следил он за жестами Хмельмаи. Губы у нее были сочные и алые, словно затененная внутренность жаркого цветка.

Теперь она скатывала к щиколотке неощутимую кружевную вязь чулка, которому все же удалось внизу уплотниться в маленький серый комочек. За ним последовал и его напарник, и оба они вновь воссоединились с туфельками.

Ногти на ногах Хмельмаи были покрыты голубым перламутром.

На ней было шелковое платье, застегнутое сбоку сверху донизу. Она начала сверху, потом пошла снизу навстречу. Осталась только одна застежка – на поясе. Полы платья опали с обеих сторон от ее гладких колен, и там, где солнце падало ей на ноги, было видно, как подрагивает золотой пушок.

Двойной треугольник черных кружев зацепился за лампу у изголовья, и теперь осталось лишь расстегнуть последнюю пуговицу, ибо легкое ворсистое одеяние, которое все еще было на краю плоского живота Хмельмаи, составляло неотъемлемую часть ее личности.

Улыбка Хмельмаи вдруг вобрала в себя все солнце в комнате. Зачарованный, подошел Ляпис – опустив руки, неуверенный. В этот миг Хмельмая полностью избавилась от платья и, как бы обессиленная, замерла, раскинув руки, в неподвижности. Пока Ляпис раздевался, она не шелохнулась, но ее крепкие груди, обрадованные предстоящим отдыхом, все выше и выше выпячивали свои розовые соски.

Глава XXIX

Он улегся рядом и крепко ее обнял. Повернувшись на бок, Хмельмая возвращала ему его поцелуи. Своими изящными руками она ласкала ему щеки, а губы ее неотрывно следовали за ресницами Ляписа, едва-едва их касаясь. Ляписа бил озноб, он чувствовал, как весь его жар скапливается у него в чреслах и принимает стойкую форму желания. Он не хотел спешить, он не хотел, забыв об остальном, отдаться в лапы плотскому своему желанию, ну а кроме того, было и еще кое-что: вполне реальное беспокойство, которое скреблось у него в черепной коробке и мешало ему забыться. Он закрыл глаза, журчание нежно бормочущего что-то голоса Хмельмаи навевало на него ложный, фальшивый сон, совершенно чувственный сон. Он лежал на правом боку, она – на левом. Подняв левую руку, он натолкнулся пониже – хотя это и было выше – плеча на ее белую руку и спустился по ней в белокурую лощину подмышки, едва прикрытую короткими и мягкими волосами. Открыв глаза, он увидел, что по груди Хмельмаи скатывается прозрачная и жидкая жемчужина пота, и нагнулся, чтобы ее отведать; у нее был вкус подсоленной лаванды; он прижался губами к туго натянутой коже, Хмельмае стало щекотно, и она, смеясь, прижала руку к боку. Правой рукой Ляпис скользнул под длинные светлые волосы и ухватил ее за шею. Заострившиеся груди Хмельмаи пристроились к его груди, она больше не смеялась, она чуть приоткрыла рот, у нее был еще более юный вид, чем обычно; вылитый ребенок, который вот-вот проснется.

За плечом Хмельмаи стоял человек и с грустным видом разглядывал Ляписа.

Человек не двигался. Рука Ляписа осторожно шарила внизу. Кровать была низкой, и он смог дотянуться до своих брюк, скинутых совсем рядом. К их поясу был прицеплен короткий кинжал с глубоким желобком на лезвии, его бойцовский кинжал времен скаутства.

Он не спускал с человека глаз. Глубоко дышала неподвижная Хмельмая, ее зубы блестели между приоткрытых в ожидании губ. Ляпис высвободил правую руку. Человек не шевелился, он стоял рядом с кроватью, с другой стороны от Хмельмаи. Медленно, не выпуская его из виду, Ляпис встал на колени и переложил нож в нужную руку. Он покрылся потом, капельки его блестели на щеках и верхней губе, ему щипало глаза. Резким движением левой руки он зацепил человека за шиворот и повалил его на кровать. Он чувствовал в себе беспредельную силу. Человек оставался пассивным, как труп, и по некоторым признакам Ляпис почувствовал, что он вот-вот растворится в воздухе, исчезнет на месте. Тогда, перегнувшись через тело бормотавшей что-то успокоительное Хмельмаи, он с дикой яростью вонзил кинжал ему в сердце. Звук был такой, словно удар пришелся по бочке с песком, и лезвие вошло по самую рукоятку, впечатывая ткань в рану. Ляпис вытащил оружие – клейкая кровь уже сворачивалась на лезвии – и вытер его отворотом чужого пиджака.

Оставив нож под рукой, он оттолкнул безвольное тело к другому краю кровати. Труп беззвучно соскользнул на ковер. Ляпис провел рукой по залитому потом лбу. Во всех его мускулах была разлита дикая, готовая вскипеть сила. Он поднес руку к глазам, чтобы посмотреть, не дрожит ли она, – она была тверда и спокойна, как сталь.

Снаружи крепчал ветер. Крутящиеся облака пыли косо отрывались от земли и пробегали по травам. Ветер приставал к стропилам, ко всем закоулкам крыши и всюду порождал жалобное улюлюканье, развешивал звуковую кудель. Без предупреждения хлопало окно в коридоре. Дерево перед кабинетом Вольфа волновалось и беспрестанно шелестело.

В комнате Ляписа все было спокойно. Солнце мало-помалу вращалось, постепенно высвобождая цвета картины, висевшей над комодом. Красивая картина: авиамотор в разрезе, зеленым обозначена вода, красным – керосин, желтым – отработанные газы, а голубел, естественно, проточный воздух. В месте сгорания красное накладывалось на голубое, это порождало красивый пурпурный оттенок, как у сырой печенки.

Глаза Ляписа покоились на Хмельмае. Она уже не улыбалась. У нее был вид беспричинно обманутого ребенка.

Ну а причина возлежала между кроватью и стеной, сочась густой кровью через черную прорезь на уровне сердца. Ляпис с облегчением склонился над Хмельмаей, запечатлев неощутимый поцелуй на профиле ее шеи, губы его спустились по прилегающему плечу, достигли едва волнуемого ребрами бока и, перебравшись через поребрик в лощину талии, выбрались из нее по бедру. Хмельмая, до тех пор лежавшая на левом боку, вдруг перевернулась на спину, и рот Ляписа запахнулся у нее в паху; под прозрачной кожей вена описывала изящно растушеванную синюю линию. Руки Хмельмаи схватили голову Ляписа, чтобы направить ее в… но уже Ляпис оторвался от нее и с диким видом выпрямился.

Перед ним, в ногах кровати, стоял одетый в темное человек и с грустным видом разглядывал их.

Подхватив кинжал, Ляпис ринулся вперед и ударил. При первом ударе человек закрыл глаза. Веки его упали резко и четко, как металлические крышки. Сам он, однако, продолжал стоять, и Ляпису потребовалось второй раз погрузить лезвие ему между ребер, чтобы тело закачалось и рухнуло к подножию кровати, как перерубленный фал.

Сжимая кинжал в руке, голый Ляпис с гримасой ярости и ненависти разглядывал мрачный труп. Он не осмелился пнуть его ногой.

Хмельмая, сидя на кровати, с беспокойством следила за Ляписом. Отброшенные на сторону светлые волосы наполовину закрывали ее лицо, и, чтобы лучше видеть, она наклонила голову в сторону от них.

– Иди сюда, – сказала она Ляпису, протягивая к нему руки, – иди сюда, оставь это, не создавай себе неприятностей.

– Двумя меньше, – сказал Ляпис.

У него был ровный голос, какой обычно бывает во сне.

– Успокойся, – сказала Хмельмая. – Никого тут нет. Уверяю тебя. Больше никого нет. Расслабься. Иди ко мне.

С обескураженным видом Ляпис склонил голову. Он присел рядом с Хмельмаей.

– Закрой глаза, – сказала она. – Закрой и думай обо мне… и возьми меня, теперь же, возьми меня, прошу тебя, я слишком хочу тебя, Сапфир, дорогой мой.

Ляпис по-прежнему сжимал в руке кинжал. Он засунул его под подушку и, опрокинув Хмельмаю, скользнул к ней. Она прильнула к нему, как белокурое растение, и залепетала что-то успокоительное.

Теперь в комнате было слышно только их перемешанное дыхание и жалобы ветра, стенавшего снаружи, да иногда раздавались сухие шлепки – это ветер награждал пощечинами соседние деревья. Солнце временами закрывали юркие облачка, гонявшиеся друг за другом, как полиция за забастовщиками.

Руки Ляписа тесно сжимали трепетный торс Хмельмаи. Открыв глаза, он увидел, как под давлением его тела раздулись ее груди, – и красиво закругленную влажную линию тени, которую они отбрасывали между собой.

Другая тень заставила его содрогнуться: внезапно высвободившееся солнце вырезало черным на фоне окна силуэт одетого в темное человека, который с грустным видом разглядывал их.

Ляпис тихо застонал и сильнее прижался к златокожей девушке. Он хотел вновь зажмуриться, но глаза отказались ему подчиниться. Человек не двигался. Безразличный, едва ли он что-то осуждал, он ждал.

Ляпис выпустил Хмельмаю. Пошарив под подушкой, отыскал свой нож. Тщательно прицелился и метнул его.

Он всадил клинок в бледную шею человека по самую рукоятку. Черенок торчал наружу, потекла кровь. Человек продолжал безучастно стоять, но стоило крови достичь паркета – и он покачнулся и рухнул, как чурбан. Когда тело коснулось пола, ветер взвыл сильнее и покрыл шум его падения, но Ляпис почувствовал, как вздрогнул паркет. Он высвободился из рук Хмельмаи, которая пыталась его удержать, и, пошатываясь, направился к человеку. Нагнувшись, он грубо вырвал нож из раны.

Когда Ляпис, скрипнув зубами, обернулся, слева от него была темная фигура человека, неотличимая от других. С поднятым ножом он бросился вперед и ударил его на сей раз сверху, вонзив лезвие между лопаток. И в тот же миг еще один человек появился справа от него, затем другой – перед ним.

Сидя с расширившимися от ужаса глазами на кровати, Хмельмая зажимала себе рот, чтобы не кричать. Когда она увидела, что Ляпис поворачивает оружие против самого себя и нашаривает сердце, она завопила. Сапфир рухнул на колени. Он силился приподнять голову, его красная по запястье рука оставила на голом паркете свой отпечаток. Он урчал, словно зверь, а воздух у него в гортани булькал, как вода. Он хотел что-то сказать и закашлялся. С каждым приступом кашля кровь прыскала на пол тысячами алых точек. Он как бы всхлипнул, и от этого у него опустился уголок рта, рука подломилась. Ляпис рухнул. Рукоятка ножа ударила спереди в пол, и голубое лезвие вышло у него из голой спины, оттопырив кожу, перед тем как ее проткнуть. Больше он не шевелился.

И тогда в мгновение ока Хмельмае стали видны все трупы. Первый, вытянувшийся вдоль матраса, тот, что покоился в ногах, еще один у окна, с жуткой раной на шее… И всякий раз она замечала точно такую же рану на теле Ляписа. Последнего он убил ударом в глаз, и, когда она бросилась к своему другу, чтобы его оживить, вместо правого его глаза она увидела лишь черную клоаку.

Снаружи теперь все было залито бледным предгрозовым светом, и время от времени доносился громкий неясный гул.

Хмельмая умолкла. Рот ее дрожал, словно ей было холодно. Она встала, машинально оделась. Она не могла отвести глаз от трупов-близнецов. Она присмотрелась получше.

Один из темных людей, тот, что упал ничком, лежал почти в той же позе, что и Ляпис, и их профили показались ей удивительно похожими. Тот же лоб, тот же нос. На пол скатилась шляпа, открыв такую же, как у Ляписа, шевелюру. Хмельмая чувствовала, что рассудок покидает ее. Она беззвучно рыдала во все глаза, она не могла двинуться с места. Все они были копиями Ляписа. А потом тело первого мертвеца показалось вдруг менее четким. Его контуры подернулись темным туманом. Превращение ускорилось. Тело перед ней начало растворяться в воздухе. Черная одежда по ниточке расползлась ручейками тени, она успела заметить, что и тело у человека было телом Ляписа, но оно тоже растаяло и растеклось, серый дым тянулся по полу и вытягивался через оконные щели. Тем временем началось превращение и второго трупа. Сраженная страхом, Хмельмая ждала, не в силах пошевельнуться. Она осмелилась взглянуть в лицо Ляписа: раны на его загорелой коже исчезали одна за другой, по мере того как люди один за другим рассеивались как туман.

Когда в комнате остались лишь Хмельмая и Ляпис, тело его стало опять молодым и красивым – и в смерти таким же, как в жизни. У него было умиротворенное, нетронутое лицо. Тускло поблескивал под длинными опущенными ресницами правый глаз. И только крохотный треугольник голубой стали метил мускулистую спину непривычным пятном.

Хмельмая шагнула к двери. Ничего не случилось. Последний след серого пара вкрадчиво соскользнул с подоконника. Тогда она бросилась к двери, открыла ее и, мгновенно захлопнув за собой, устремилась по коридору к лестнице. В этот момент снаружи с ужасным раскатом грома сорвался с цепи ветер, и тяжелый, грубый дождь громко забарабанил по черепице. Сверкнула яркая молния, и снова ударил гром. Хмельмая бежала по лестнице вниз, она добралась наконец до комнаты Лиль и влетела внутрь. И тут же зажмурилась от ослепительной вспышки, более яркой, чем все остальные, сразу же за молнией раздался почти невыносимый грохот. Дом содрогнулся на своем фундаменте, словно громадный кулак обрушился на его крышу. И вдруг сразу воцарилась гробовая тишина, только в ушах у нее стоял гул, как бывает, когда слишком глубоко погружаешься в воду.

Глава XXX

Теперь Хмельмая лежала на кровати своей подруги. Сидя рядом с ней, Лиль глядела на нее с нежным состраданием. Хмельмая еще плакала, судорожно давясь своими всхлипываниями, и держала Лиль за руку.

– Что стряслось? – сказала Лиль. – Это же всего-навсего гроза. Дурочка, не надо делать из этого трагедию.

– Ляпис умер… – сказала Хмельмая.

И слезы ее иссякли. Она уселась на кровати. У нее был непонимающий вид, отсутствующие глаза.

– Да нет, – сказала Лиль. – Это невозможно.

Все ее реакции страшно замедлились. Ляпис не умер, Хмельмая наверняка ошиблась.

– Он мертв – там, наверху, – сказала Хмельмая. – Лежит на полу голый, с торчащим из спины ножом. А все остальные исчезли.

– Какие еще «остальные»? – сказала Лиль.

Бредила Хмельмая или нет? Ее рука была не так уж и горяча.

– Люди в черном, – сказала Хмельмая. – Он пытался их всех убить, а когда увидел, что ему никак этого не сделать, убил самого себя. И в этот момент я их увидела. А мой Ляпис… я думала, что он спятил, но я их увидела, Лиль, я увидела их сама, когда он упал.

– Ну и что с ними было? – спросила Лиль.

Она не осмеливалась говорить о Ляписе. Мертвом, лежащем наверху с ножом в спине. Она поднялась, не дожидаясь ответа.

– Надо сходить туда… – сказала она.

– Я не посмею… – сказала Хмельмая. – Они растаяли… как дым, и все они были похожи на Ляписа. Совсем такие же.

Лиль пожала плечами.

– Все это какое-то ребячество, – сказала она. – Что там у вас стряслось? Вы, должно быть, его отвергли, и тогда он убил себя… Так?

Хмельмая ошеломленно посмотрела на нее.

– Ох! Лиль! – сказала она и вновь разрыдалась.

Лиль встала.

– Нельзя оставлять его наверху одного, – пробормотала она. – Надо спустить его вниз.

Хмельмая встала в свою очередь.

– Я пойду с вами.

Лиль в отупении и неуверенности пробормотала:

– Ляпис не умер. Так не умирают.

– Он убил себя… – сказала Хмельмая. – А я так любила, когда он меня обнимал.

– Бедная девочка, – сказала Лиль.

– Они все слишком сложные, – сказала Хмельмая. – Ох! Лиль, я так хотела бы, чтобы этого не случилось, чтобы было вчера… или даже сегодня, как раз перед этим, когда он держал меня… Ох! Лиль…

И она побрела за ней следом. Лиль вышла из комнаты, прислушалась и, решившись, стала подниматься по лестнице. Наверху слева располагалась комната Хмельмаи, а справа – комната Ляписа. Вот комната Хмельмаи… а вот…

– Хмельмая, – сказала Лиль, – что произошло?

– Не знаю, – сказала Хмельмая, хватаясь за нее.

В том месте, где раньше находилась комната Ляписа, не оставалось более ничего, кроме крыши дома, чьи стропила упирались теперь прямо в коридор, напоминавший лоджию.

– Что с комнатой Ляписа? – спросила Лиль.

– Не знаю, – сказала Хмельмая. – Лиль, я не знаю. Я хочу уйти, Лиль, мне страшно.

Лиль открыла дверь к Хмельмае. Все стояло на своих местах: трельяж, кровать, стенной шкаф. Порядок и легкий запах жасмина. Они вышли. Из коридора можно было теперь разглядывать черепицу на крутом скате крыши; в шестом ряду одна из них треснула.

– Это молния… – сказала Лиль. – Молния испепелила Ляписа и его комнату.

– Нет, – сказала Хмельмая.

Глаза ее уже высохли. Она напряглась.

– Всегда так и было… – выдавила она из себя. – Не было никакой комнаты, и Ляписа не было. Я никого не люблю. Я хочу уйти. Лиль, пошли со мной.

– Ляпис… – пробормотала ошеломленная Лиль.

В оцепенении она спустилась по лестнице. Открывая дверь своей комнаты, она с трудом заставила себя дотронуться до ручки: ей было страшно, что все обратится в тень. Проходя мимо окна, она вздрогнула.

– Эта красная трава, – сказала она, – до чего она зловеща.

Глава XXXI

Подойдя к самой кромке воды, Вольф глубоко вдохнул соленый воздух и потянулся. Насколько хватало глаз, простирался подвижный, безмятежный океан, окаймленный плоским песчаным пляжем. Вольф разделся и вошел в море. Оно оказалось теплым, сулило отдохновение, а под голыми ногами, казалось, был разостлан серо-бежевый бархат. Он вошел в воду. Наклон дна почти не чувствовался, и ему пришлось долго брести, пока вода не дошла до плеч. Она была чиста и прозрачна; он видел крупнее, чем на самом деле, свои бледные ноги и поднимающиеся из-под них легонькие облачка песка. А потом он поплыл, полуоткрыв рот, чтобы пробовать на вкус жгучую соль, время от времени ныряя, чтобы почувствовать себя целиком в воде. Нарезвившись вволю, он наконец вернулся к берегу. Теперь рядом с его одеждой виднелись две черные неподвижные фигуры, сидевшие на худосочных складных стульях с желтыми ножками. Так как они сидели к нему спиной, он без всякого стыда вылез голышом из воды и подошел к ним, чтобы одеться. Стоило ему принять приличный вид, как две старые дамы, будто оповещенные каким-то тайным инстинктом, обернулись. На них были бесформенные шляпы из черной соломки и выцветшие шали, как и положено старым дамам на берегу моря. На коленях у обеих лежали сумочки для рукоделия – вышивания крестом – из грубой канвы с поддельными черепаховыми застежками. Старшая была в белых бумазейных чулках и в стоптанных гамиролях в стиле Карла IX из грязной серой кожи. Другая была обута в старые тряпичные туфли, из-под ее черных нитяных чулок проступали очертания резинового бинта от расширения вен. Между двумя дамами Вольф заметил маленькую гравированную медную табличку. Та, что в плоских туфлях, звалась мадемуазель Элоиза, а другая – мадемуазель Аглая. У них были пенсне из голубой стали.

– Вы – месье Вольф? – сказала мадемуазель Элоиза. – Нам поручено вас опросить.

– Да, – подтвердила мадемуазель Аглая, – вас опросить.

Вольф изо всех сил напрягся, чтобы вспомнить вылетевший у него из головы план, и вздрогнул от ужаса.

– О… опросить меня о любви?

– Именно, – сказала мадемуазель Элоиза, – мы специалисты.

– Специалистки, – заключила мадемуазель Аглая.

Тут она заметила, что из-под платья чересчур видны ее лодыжки, и стыдливо одернула подол.

– Я ничего не могу сказать вам о… – пробормотал Вольф, – я никогда не осмелюсь…

– О! – сказала Элоиза. – Мы все можем понять.

– Все! – заверила Аглая.

Вольф оглядел песок, море и солнце.

– Об этом на таком пляже и не скажешь, – сказал он.

Однако именно на пляже испытал он одно из первых в жизни потрясений. Вместе со своим дядюшкой он проходил мимо кабинок, когда оттуда вышла молодая женщина. Вольфу казалось нелепым разглядывать женщину не менее двадцати пяти лет от роду, но дядюшка охотно обернулся, отпустив замечание касательно красоты ее ног.

– И в чем ты ее углядел? – спросил Вольф.

– Это видно, – сказал дядя.

– Я не понимаю, – сказал Вольф.

– Ничего, – сказал дядя, – вырастешь – поймешь.

Это беспокоило. Может быть, проснувшись однажды утром, он сумеет сказать: у этой женщины красивые ноги, а у той – нет. Что, интересно, испытываешь, когда переходишь из категории тех, кому это неизвестно, в категорию тех, кому известно?

– Ну так что же? – послышался голос мадемуазель Аглаи, возвращая его в настоящее. – Вы же всегда любили девочек, когда сами были в их возрасте.

– Они меня будоражили, – сказал Вольф. – Мне нравилось трогать их волосы и шею. Дальше заходить я не осмеливался. Все мои приятели убеждали меня, что с десяти-двенадцати лет они уже знали, что такое девушка; я, должно быть, был особо отстающим или же мне просто не подворачивалась возможность. Но я думаю, что, даже если бы у меня и было к тому желание, я бы все равно от этого удержался.

– А почему? – спросила мадемуазель Элоиза.

Вольф чуть призадумался.

– Послушайте, – сказал он. – Я боюсь потеряться во всем этом. Если вы не против, я хотел бы немного подумать.

Они терпеливо ждали. Мадемуазель Элоиза вытащила из сумки коробку зеленых пастилок, одну из которых предложила Аглае; та охотно ее приняла, Вольф отказался.

– Вот как в общем и целом, – сказал Вольф, – развивались мои отношения с женщинами вплоть до той поры, когда я женился. Исходным импульсом для меня всегда было желание… без сомнения, мне не вспомнить первый раз, когда я влюбился… за этим слишком далеко ходить… мне было пять или шесть лет, и я уже не помню, кто она была… дама в вечернем платье, я увидел ее мельком на каком-то приеме у родителей.

Он рассмеялся.

– Я не объяснился с нею в тот вечер, – сказал он. – Как и в другие разы. И однако, желал я их не раз и не два… я был, думаю, прихотлив, но некоторые детали меня очаровывали. Голос, кожа, волосы… Женщина – это так красиво.

Мадемуазель Элоиза кашлянула, и мадемуазель Аглая тоже скромно потупилась.

– Ну а чаще и сильнее всего меня задевали груди, – сказал Вольф. – Что же до остального, мое… сексуальное пробуждение, назовем это так, произошло лишь годам к четырнадцати-пятнадцати. Несмотря на скабрезные разговорчики с лицейскими приятелями, познания мои оставались весьма расплывчатыми… я… вы знаете, сударыни, этот разговор меня смущает.

Элоиза подбодрила его жестом.

– Мы в самом деле можем понять все, – сказала она, – я вам повторяю.

– Мы были сиделками… – добавила Аглая.

– Ну ладно, положим, – сказал Вольф. – Мне особенно хотелось потереться о них, потрогать их грудь, бедра. Не столько их шелковы бородушки. Я мечтал об очень толстых женщинах, на которых возлежал бы, как на перине. Я мечтал о женщинах с очень упругим, даже твердым телом, о негритянках. О! Я понимаю, что все мальчишки прошли через это. Но в моих воображаемых оргиях поцелуй играл более важную роль, чем, собственно говоря, сам акт… добавлю, что для поцелуев мне виделись весьма обширные области применения.

– Хорошо, хорошо, – быстро сказала Аглая, – этот пункт мы разобрали: вы любили женщин. В чем же это выразилось?

– Не так быстро, – возразил Вольф. – Чего только не было… чтобы меня затормозить…

– Чего, например? – сказала Элоиза.

– Сплошное безумие, – вздохнул Вольф. – Столько всяких глупостей… всяких истин… и предлогов. Сначала о последних. Образование, например. Я убеждал себя, что оно важнее.

– Вы и сейчас еще в это верите? – сказала Аглая.

– Нет, – ответил Вольф, – но я не строю иллюзий. Если бы я пренебрег образованием, я сожалел бы об этом точно так же, как сожалею сейчас, что уделял ему слишком много времени. Затем – гордыня.

– Гордыня? – переспросила Элоиза.

– Когда я вижу женщину, которая мне нравится, – сказал Вольф, – мне никогда не придет в голову сказать ей об этом. Ибо я считаю, что если я хочу ее, то, следовательно, кто-то другой наверняка должен был хотеть ее до меня… и я испытываю отвращение к замещению кого-то, кто, без сомнения, столь же ей любезен, как и я.

– В чем вы тут видите гордыню? – сказала Аглая. – Милый юноша, это всего-навсего скромность.

– Я понимаю, что он имеет в виду, – объяснила Элоиза. – Полноте, какой уж тут, в самом деле, любовный пыл, коли вы про себя считаете, что раз вам она приглянулась, то приглянулась и другим… Это и есть возводить свое суждение в ранг всеобщего закона и выдавать своему вкусу патент на непогрешимость.

– Так я себе и говорил, – согласился Вольф, – и еще я думал, что мое суждение ничуть не хуже суждения кого-то другого.

– И находили в этом удовольствие, – сказала Элоиза.

– Именно об этом я вам и говорю, – ответил Вольф.

– Какой причудливый подход, – продолжала Элоиза. – Не проще ли было бы признаться открыто в том, что женщина вам понравилась, если бы такое случилось?

– Здесь мы касаемся третьего из моих поводов-предлогов к сдержанности, – сказал Вольф. – Если я встречаю женщину, которая меня прельщает, мой первый рефлекс действительно побуждает меня откровенно ей в этом признаться. Но, предположим, я говорю ей: «Не хотите ли заняться со мной любовью?» Часто ли она ответит мне столь же откровенно? Пусть бы она ответила: «Почему бы и нет?» или «Еще чего!» – и все было бы так просто, но они отвечают увертками… глупостями… или разыгрывают из себя недотрог… или смеются.

– Ну а если женщина спросит то же самое у мужчины, – возразила Аглая, – разве он будет честнее?

– Мужчина всегда соглашается, – сказал Вольф.

– Допустим, – сказала Элоиза, – только не путайте откровенность с грубостью… Ваш способ выражаться в этом случае немного бесцеремонен.

– Уверяю вас, – сказал Вольф, – что на тот же вопрос, выраженный с той же четкостью, но в более вежливых формах, чего, как вам кажется, ему не хватает, все равно никогда не бывает честного ответа.

– Надо быть рыцарем! – жеманно протянула Аглая.

– Послушайте, – сказал Вольф, – никогда я не заговаривал первым с незнакомкой – хотела она того или нет, – поскольку считаю, что у нее ровно столько же прав на выбор, как и у меня, это с одной стороны, и с другой – поскольку мне всегда претило ухаживать, следуя испытанному рецепту: разговоры о свете луны, таинственности ее взгляда и бездонности улыбки. Я же… что вы от меня хотите… я думал о ее грудях, о ее коже – или спрашивал себя, будет ли она, если ее раздеть, и в самом деле блондинкой. Что касается рыцарства… Если признаешь равенство мужчины и женщины, то достаточно вежливости и нет никакого резона относиться к женщине вежливее, чем к мужчине. Нет, женщины не искренни.

– Ну как могли они остаться столь прямодушными в обществе, которое их притесняет? – сказала Элоиза.

– Вы безрассудны, – перещеголяла ее Аглая. – Вы хотите относиться к женщинам так, как следовало бы, если бы их не сформировали века рабства.

– Возможно, они подобны мужчинам, – сказал Вольф, – так я думал, когда хотел, чтобы они выбирали наравне со мной; но они привыкли, увы, к другим методам, и им никогда не избавиться от рабства, если они не начнут вести себя по-другому.

– Тому, кто в числе первых, всегда попадает по первое число, – нравоучительно сказала Аглая. – Вы лишний раз подтвердили это, пытаясь обходиться с ними так, как вы это делали, – вы были правы.

– Да, – сказал Вольф, – но пророки никогда не правы в своей правоте: доказательством этому то, что их всех похерили.

– Признайте, – сказала Элоиза, – что, несмотря на, быть может, и в самом деле существующую, но в любом случае вполне извинительную скрытность, все женщины, я повторяю, достаточно чистосердечны и искренни, чтобы дать понять, что вы им нравитесь, если это так.

– Это как же? – сказал Вольф.

– Своим взглядом, – томно сказала Элоиза.

Вольф сухо рассмеялся.

– Простите меня, – ответил он, – но в жизни я не смог прочесть ни одного взгляда.

Аглая бросила на него суровый взгляд.

– Скажите лучше, что не осмеливались, – презрительно откликнулась она. – Или боялись.

Вольф в смущении взглянул на нее. Старая дева вдруг вселила в него какое-то неясное беспокойство.

– Естественно, – с усилием сказал он. – К этому я и перехожу.

Он вздохнул.

– Чем я еще обязан своим родителям, – сказал он, – так это болезнебоязнью. Да, мой страх подцепить что-то мог сравниться только с моим же желанием переспать со всеми девицами, которые мне нравились. Конечно, это касается тех поводов-предлогов, о которых я вам говорил: желания не пренебрегать работой, боязни навязать себя, отвращения к ухаживанию унизительным для женщин, с которыми я хотел быть откровенным, способом, – я себя усыплял и ослеплял, но на дне всего этого таился глубокий страх, наследие легенд, которыми меня напичкали под прикрытием широты взглядов, сообщая мне с самого отрочества, чем я рискую.

– Из этого следует?.. – сказала Элоиза.

– Из этого следует, что вопреки своим желаниям я оставался целомудрен, – сказал Вольф, – что в глубине, как и в семь лет, мое слабое тело было довольно запретом, к которому оно приспособилось и против которого мой дух вроде бы боролся.

– Вы во всем были одним и тем же, – сказала Аглая.

– В своей основе, – сказал Вольф, – физические тела вместе с идентичными рефлексами и потребностями почти подобны – к ним добавляется сумма представлений, обусловленных средой и более или менее согласующихся с оными потребностями и рефлексами. Можно, конечно же, попытаться изменить эти приобретенные представления. Подчас это удается, но с определенного возраста и моральный скелет тоже утрачивает свою гибкость.

– Ну-ну, – сказала Элоиза, – вы наконец становитесь серьезным. Расскажите нам о своей первой страсти…

– Что за дурацкий вопрос! – заметил Вольф. – Поймите, в этих условиях я при всем желании не мог испытать страсти. Взаимодействие всех моих запретов и ложных идей привело меня сначала к более или менее сознательному отбору подходящих для флирта объектов среди «подобающей» среды, условия образования которой более или менее соответствовали моим, – таким образом, я почти наверняка попадал на здоровую, может быть даже невинную девушку, так что я вполне мог убедить себя в возможности жениться на ней в случае глупости… все та же потребность в безопасности, внушенная моими родителями: лишний свитер не помешает. Видите ли, для того чтобы вспыхнула страсть, то есть произошла взрывная реакция, нужно, чтобы соединение было грубым, чтобы одно из тел было чертовски жадным до того, чего ему не хватает и чем другое обладает в избытке.

– Милый юноша, – сказала, улыбаясь, Аглая, – я преподавала химию и хочу вам заметить, что бывают цепные реакции, которые, протекая очень неприметно, питают сами себя и закончиться могут весьма бурно.

– Мои принципы складывались в весомую систему ингибиторов, – сказал Вольф, улыбаясь в свою очередь. – В таких случаях не возникают и цепные реакции.

– Так, значит, никаких страстей? – сказала заметно разочарованная Элоиза.

– Я встречал женщин, – сказал Вольф, – к которым мог бы испытать страсть; до моей женитьбы срабатывал рефлекс боязни. Ну а после женитьбы… это было чистой воды слабоволие… у меня стало одним поводом больше – еще и боязнь причинить боль. Красиво, не правда ли? Настоящая жертва. Кому? Ради чего? Кому на пользу? Никому. На самом деле это была не жертва, просто самое легкое решение.

– Правда, – сказала Аглая. – Ну а теперь расскажите о своей жене.

– О! Послушайте, – сказал Вольф, – после всего мною сказанного очень легко определить обстоятельства моей женитьбы и ее характеристики…

– Легко-то легко, – сказала Аглая, – но нам бы хотелось, чтобы вы сами это сделали. Мы же ведь здесь из-за вас.

– Хорошо, – сказал Вольф. – Причины? Я женился, потому что физически нуждался в женщине; потому что мое отвращение ко лжи и ухаживаниям вынуждало меня жениться достаточно молодым, чтобы нравиться физически; потому что я нашел такую девушку, среда, мнения и характеристики которой были для меня приемлемы – и которую думал, что люблю. Я женился, почти не зная женщин, – и каков результат? Никакой страсти, медленная инициация слишком целомудренной женщины, утомление с моей стороны… В тот момент, когда она начала наконец проявлять заинтересованность, я был уже слишком утомлен, чтобы сделать ее счастливой, слишком устал от ожидания бурных эмоций, на которые надеялся наперекор любой логике. Она была красива. Я ее очень любил, я хотел ей добра. Этого оказалось недостаточно. Все, я не скажу больше ни слова.

– О! – запротестовала Элоиза. – Как это мило – беседовать о любви!

– Да, может быть, – сказал Вольф. – Вы, во всяком случае, очень любезны, но по зрелом размышлении я нахожу шокирующим рассказывать обо всем этом девушкам. Пойду лучше искупаюсь. Мое почтение!

Вольф повернулся, чтобы вновь обрести море. Он уходил все глубже и дальше от берега, открыв глаза в мутной от песка воде.

Когда он пришел в себя, он был совсем один посреди красной травы Квадрата. Позади него зловеще зияла дверь клетки.

Вольф тяжело поднялся, снял обмундирование и уложил его в шкаф рядом с клеткой. У него в голове не осталось ничего из того, что он видел. Он был словно пьян, его пошатывало. В первый раз он спросил себя, сможет ли он жить дальше, когда уничтожит все свои воспоминания. Это была лишь ускользающая мысль, которая промелькнула лишь на мгновение. Сколько сеансов ему еще понадобится?

Глава XXXII

У Вольфа было неясное ощущение какой-то суматохи в районе дома, когда крыша приподнялась, чтобы тут же осесть чуть-чуть ниже, чем раньше. Он шагал, никуда не глядя, ни о чем не думая. Единственное, что он испытывал, – это ощущение какого-то ожидания. Что-то вот-вот произойдет.

Подойдя к самому дому, он заметил, сколь странно тот выглядит без половины верхнего этажа.

Он вошел внутрь. Лиль занималась какой-то ерундой. Она только что спустилась сверху.

– Что случилось? – спросил Вольф.

– Ты же видел… – тихим голосом сказала Лиль.

– Где Ляпис?

– Ничего не осталось, – сказала Лиль. – Его комната канула вместе с ним, вот и все.

– А Хмельмая?

– Отдыхает у нас. Не тревожь ее, она столько пережила.

– Лиль, что произошло? – сказал Вольф.

– Ох! Я не знаю, – сказала Лиль. – Спросишь у Хмельмаи, когда она будет в состоянии отвечать.

– Она что, тебе ничего не сказала? – настаивал Вольф.

– Сказала, – ответила Лиль, – но я ничего не поняла. Я, вероятно, глупа.

– Да нет же, – вежливо сказал Вольф. Он на секунду смолк. – Наверняка их опять разглядывал его молодчик, – сказал он. – Значит, он разнервничался и поссорился с ней?

– Нет, – сказала Лиль. – Он с ним схватился, и дело кончилось тем, что он поранился, упав на свой же нож. Хмельмая утверждает, что он ударил себя ножом специально, но это наверняка несчастный случай. Там якобы было полно людей, все на одно лицо, но все они исчезли, как только Ляпис умер. Бред какой-то… Вроде истории про лунатика, который ходит во сне.

– Раз все равно приходится ходить, – сказал Вольф, – то хорошо бы это использовать как-то еще. Например, спать на ходу.

– И гром разразил его комнату, – сказала Лиль. – Все исчезло, и он сам тоже.

– Хмельмаи, выходит, там не было?

– Она как раз спустилась вниз за помощью, – сказала Лиль.

Вольфу подумалось, что у грома были причудливые последствия.

– У грома были странные последствия, – сказал он.

– Да, – сказала Лиль.

– Я вспоминаю, – сказал Вольф, – как однажды, когда я охотился на лис, была гроза и лис превратился в дождевого червя.

– А!.. – сказала Лиль без всякого интереса.

– А в другой раз, – сказал Вольф, – на дороге человек оказался совершенно раздет и выкрашен в синий цвет. К тому же и форма его изменилась. Его принимали за автомобиль. И когда в него садились, он ехал.

– Да, – сказала Лиль.

Вольф замолк. Нет больше Ляписа. И все равно надо было продолжать с машиной, это ничего не меняет. Лиль разостлала на столе скатерть, открыла буфет, чтобы достать приборы. Взяла тарелки и бокалы и стала их расставлять.

– Подай мне большую хрустальную салатницу, – сказала она.

Этой здоровенной посудиной Лиль очень дорожила. Прозрачная, тщательно ограненная штуковина, весьма тяжелая.

Вольф наклонился и взял салатницу. Лиль уже расставила почти все бокалы. Он поднял салатницу до уровня глаз и посмотрел сквозь нее в окно, чтобы увидеть многоцветье спектра. А потом ему это наскучило, и он выпустил ее из рук. Салатница упала на пол и на высокой ноте обратилась в белую, хрустящую под ногой пыль.

Лиль, застыв, смотрела на Вольфа.

– Мне все равно, – сказал он. – Я сделал это нарочно и теперь вижу, что мне все равно. Даже если это тебя огорчает. Я знаю, что это тебя сильно огорчает, и, однако же, ничего не чувствую. Так что я ухожу. Мне пора.

Он вышел не оглянувшись. За окном проплыл его поясной портрет.

Внутри у Лиль все оцепенело, она даже не пошевельнулась, чтобы его удержать. Она вдруг отчетливо поняла: она уйдет с Хмельмаей из дому. Они уйдут отсюда без всяких мужчин.

– На самом деле, – сказала она вслух, – они созданы не для нас. Они созданы для себя. Мы им ни к чему.

Она оставит Маргариту, горничную, обслуживать Вольфа.

Если он вернется.

Глава XXXIII

Едва только за ним захлопнулась дверь клетки, Вольф почувствовал, как его охватила жуткая тоска; он задыхался, затвердевший воздух едва проникал в его жадные легкие, железное кольцо сжало виски. Легкие нити прошлись по его лицу, и вдруг он очутился в воде, пропитанной песком мелководья. Над собой он увидел голубую мембрану воздуха, стал отчаянно грести, мимо скользнул затянутый в белый шелк силуэт. Простейший рефлекс: перед тем как выплыть, он пригладил рукой волосы. Он вынырнул, мокрый, бездыханный, и увидел перед собой улыбку и темные кудрявые волосы девушки, густо иззолоченной солнцем. Она плыла брассом к берегу – он сделал полуоборот и поплыл за ней. Он заметил, что двух старых дам там уже не было. Зато в некотором отдалении посреди пляжа торчала одинокая кабинка, которую он прежде не замечал. Ею он займется попозже. Он выбрался на желтый песок и подошел к девушке. Та, встав на колени, развязывала на спине завязки своего купальника, чтобы посильнее загореть. Вольф повалился на песок рядом с ней.

– Где ваша бляха? – спросил он.

Она протянула левую руку.

– Я ношу ее на запястье, – сказала она. – Это не так официально. Меня зовут Карла.

– Вы пришли закончить интервью? – с легкой горечью спросил Вольф.

– Да, – сказала Карла. – Может быть, вы скажете мне то, чего не захотели говорить моим тетушкам.

– Эти две дамы – ваши тетушки? – спросил Вольф.

– По крайней мере, у них такой вид, – сказала Карла. – Вы не находите?

– Гнусные клопихи, – сказал Вольф.

– Н-да, – сказала Карла, – прежде вы были куда любезнее.

– Старые свиньи, – сказал Вольф.

– Ну! – сказала Карла. – Вы преувеличиваете. Они не требовали от вас ничего сального.

– Они сгорали от желания что-нибудь такое услышать, – сказал Вольф.

– Кто же все-таки достоин вашей привязанности? – спросила Карла.

– Не знаю, – сказал Вольф. – Была пташка, которая жила в розовых кустах, карабкавшихся к моему окну, она будила меня по утрам, негромко стучась клювом в окно. Была серая мышка, которая приходила ночью прогуляться возле меня и полакомиться сахаром: я оставлял его ей на ночном столике. Была черная с белым кошка, которая никогда меня не покидала и спешила предупредить родителей, если я лез на слишком высокое дерево.

– Только животные, – констатировала Карла.

– Именно поэтому я и старался доставить удовольствие сенатору, – объяснил Вольф. – Из-за пташки, мышки и кошки.

– Скажите, – спросила Карла, – вам было мучительно, когда вы были влюблены в девушку… я хочу сказать, страстно… мучительно ее не иметь?

– Да, было, – сказал Вольф, – а потом переставало быть, поскольку я находил пошлым горевать и не умирать от этого и уставал быть пошлым.

– Вы сопротивлялись своим желаниям, – сказала Карла. – Так странно… почему вы не давали себе воли?

– Мои желания всегда впутывали в игру кого-то другого, – сказал Вольф.

– И конечно, вы никогда не умели читать во взгляде, – заключила Карла.

Он поглядел на нее: она была совсем рядом, свежая, золоченая, курчавые ресницы затеняли ее желтые глаза. Ее глаза, в которых он читал теперь лучше, чем в раскрытой книге.

– Книга, – сказал он, чтобы избавиться от испытываемого притяжения, – не обязательно написана на понятном языке.

Карла, по-прежнему глядя на него, засмеялась, выражение ее лица изменилось. Теперь было слишком поздно. Явно.

– Вы всегда могли сопротивляться своим желаниям, – сказала она. – И теперь можете. Из-за этого-то вы и умрете, отчаявшись.

Она встала, потянулась и вошла в воду. Вольф следил за ней взглядом, пока ее коричневая головка не исчезла под голубым настилом моря. Он не понимал. Он подождал чуть-чуть. Никто не появился.

В отупении он поднялся в свою очередь. Ему подумалось о Лиль, о жене. Кем, как не чужаком, был он для нее? Или уже мертвецом?

Размякший на солнцепеке Вольф шагал по мягкому песку. Отчаявшийся, опустошенный – самим собой. Он шел, размахивая руками, потея под кровожадным солнцем. Перед ним нарисовалась тень, отбрасываемая кабинкой. Он укрылся в ней. Это была сторожка с проделанным в стенке окошечком, позади которого он разглядел совсем дряхлого служителя в желтом канотье, с жестким воротничком и узеньким черным галстуком.

– Что вы тут делаете? – спросил старик.

– Жду, чтобы вы меня опросили, – сказал Вольф, машинально прислоняясь к окошечку.

– Вы должны заплатить мне налог, – сказал служитель.

– Какой налог? – спросил Вольф.

– Вы купались, нужно заплатить налог.

– Чем? – сказал Вольф, – У меня нет денег.

– Вы должны заплатить мне налог, – повторил тот.

Вольф силился сообразить. Тень от сторожки пошла ему на пользу. Без сомнения, это последний пункт. Или предпоследний, чертов план.

– Как ваше имя? – спросил Вольф.

– Налог… – потребовал, в свою очередь, старик.

– Никакого налога, – сказал он. – Мне только и остается – уйти, не заплатив.

– Нет, – сказал другой. – Вы же не один на свете. Все платят налог, нужно делать как все.

– Для чего вы служите? – спросил Вольф.

– Для сбора налогов, – сказал старичок. – Я выполняю свою работу. У вас есть ваша? Чему служите вы сами?

– Достаточно просто существовать… – сказал Вольф.

– Вовсе нет, – ответил старик. – Нужно делать свою работу.

Вольф легонько нажал на сторожку. Держалась она не слишком крепко.

– Послушайте, – сказал Вольф, – пока я не ушел. Последние разделы плана, все идет хорошо. Так что я сделаю вам подарок. Кое-что слегка изменю.

– Выполнять свою работу, – повторил старик, – обязательно.

– Никакой работы, никакой безработицы, – сказал Вольф. – Так или нет?

– Налог, – сказал старик. – Платите налог. Никаких толкований.

Вольф ухмыльнулся.

– Я потрафлю своим инстинктам, – напыщенно произнес он. – В первый раз. Нет, во второй, по правде говоря. Я уже разбил хрустальную салатницу. А сейчас вы увидите, как наружу вырвется главная страсть моего существования: ненависть к бесполезному.

Он поднапружился, как аркбутан, сделал резкое усилие – и сторожка опрокинулась. Старичок в своем канотье остался сидеть на стуле.

– Моя сторожка, – сказал он.

– Ваша сторожка валяется на земле, – ответил Вольф.

– У вас будут неприятности, – сказал старик. – Я подам рапорт.

Рука Вольфа обрушилась туда, откуда торчала шея старика, тот застонал. Вольф заставил его встать.

– Пошли, – сказал он. – Составим рапорт вместе.

– Оставьте меня! – запротестовал, сопротивляясь, старик. – Сейчас же оставьте меня в покое или я позову на помощь!

– Кого? – спросил Вольф. – Идите со мной. Пройдемся немного. Нужно выполнять свою работу. Моя – это прежде всего вас выгулять.

Они вышагивали по песку, Вольф, как коршун, вцепился в шею сгорбившегося старика, желтые ботинки которого то и дело оступались. Солнце свинцом давило на Вольфа и его спутника.

– Прежде всего вас выгулять, – повторил Вольф. – Потом… шваркнуть о землю.

Что он и сделал. Старик скулил от страха.

– Потому что вы бесполезны, – сказал Вольф. – И мне мешаете. А я теперь собираюсь избавиться от всего, что мне мешает. От всех воспоминаний. От всех препятствий. Вместо того чтобы сгибаться, превозмогать себя, изматываться… изнашиваться… потому что я изнашиваюсь, вы слышите меня! – завопил Вольф. – Я уже старше вас.

Он опустился на колени рядом со старым месье, который глядел на него полными ужаса глазами и разевал челюсти, словно выброшенная на сушу рыба.

А потом Вольф захватил пригоршню песка и запихал ее в беззубый рот.

– Одну за детство, – сказал он.

Старик отхаркнул и, поперхнувшись, пустил слюну.

Вольф зачерпнул вторую горсть.

– Одну за религию.

На третьей старик начал бледнеть.

– Одну за образование, – сказал Вольф. – И одну за любовь. И глотайте-ка все, глотайте, старый козел.

Левой рукой он пригвоздил к земле жалкую развалину, которая задыхалась, испуская придушенное урчание.

– Еще одну, – сказал он, пародируя месье Перля, – за вашу деятельность в качестве ячейки социального организма.

Его правая, сомкнутая в кулак рука уминала песок между деснами жертвы.

– Что касается последней, – заключил Вольф, – я приберег ее для ваших последующих метафизических треволнений.

Старик больше не двигался. Последняя пригоршня высыпалась на его почерневшее лицо; песок собрался в глубоких впадинах глаз, прикрывая их – налившиеся кровью, вылезшие из орбит – от света.

– Что может быть более одинокого, чем мертвец… – пробормотал Вольф. – Но и более терпимого? Более устойчивого… а, месье Брюль?.. И что более любезного? Более приспособленного к своим функциям, более свободного от всех беспокойств?

Он замер, встал.

– Избавляетесь от того, что вам мешает, первое очко, – сказал он, – и получаете труп. Тем самым нечто совершенное, ибо нет ничего совершеннее, законченнее трупа. Да, это плодотворная операция. Двойной удар.

Вольф шагал, и солнце исчезало. От земли, волочась серыми полотнищами, исходил неторопливый туман. Скоро Вольф уже не видел своих ног. Он чувствовал, что почва становится твердой, теперь он шел по сухому камню.

– Мертвец, – продолжал Вольф, – это прекрасно. Он полон. Не имеет памяти. Завершен. Пока не мертв, не завершен.

Он почувствовал, что земля резко поднимается вверх крутым откосом. Поднялся ветер и рассеял туман. Согнувшись в три погибели, Вольф карабкался и боролся, помогая себе при продвижении руками. Стемнело, но он различал над собой скалистую, почти отвесную стену, к которой цеплялись ползучие растения.

– Разумеется, чтобы забыть, достаточно было подождать, – сказал Вольф. – Так бы и получилось. Но и тут, как и в остальном, находятся люди, которым ждать невмоготу.

Он почти прилип к вертикальной стенке и поднимался совсем медленно. Один из его ногтей застрял в трещине камня. Он резко отдернул руку. Палец начал кровоточить, кровь торопливо билась внутри.

– И когда ждать невмоготу, – сказал Вольф, – и когда мешаешь сам себе, появляется повод и оправдание – и если избавишься от того, что мешает… от себя самого… тогда прикоснешься к совершенству. Круг, который замыкается.

Его мускулы сокращались в бессмысленных усилиях, он все поднимался, прилепившись к стене, как муха. В тысяче мест растения своими стальными когтями разрывали его тело. Тяжело дыша, обессилев, Вольф приближался к гребню.

– Пылающий можжевельник… в камине из бледных кирпичей… – сказал он еще.

В этот миг он достиг вершины каменной стенки и, как во сне, почувствовал у себя под пальцами холод стальной клетки, ветер ударил его по лицу. Голый в вымороженном воздухе, он дрожал и стучал зубами. Под напором неистового шквала ему никак не удавалось ослабить хватку.

– Когда захочу… – выдавил он сквозь сжатые зубы. – Я всегда мог сопротивляться своим желаниям…

Он разжал руки, его лицо расслабилось, а мускулы обмякли.

– Но умираю я оттого, что их исчерпал…

Ветер вырвал Вольфа из клетки, и его тело ввинтилось в воздух.

Глава XXXIV

– Итак, – сказала Лиль, – собираем пожитки?

– Собираем, – ответила Хмельмая.

Они сидели на кровати в комнате Лиль. У них были усталые лица. У обеих.

– И довольно, больше никаких серьезных мужчин, – сказала Хмельмая.

– Никаких, – сказала Лиль. – Только жутких волокит. Которые танцуют, хорошо одеваются, чисто выбриты и носят розовые шелковые носки.

– По мне, так зеленые, – сказала Хмельмая.

– И с автомобилями по двадцать пять метров длиной, – сказала Лиль.

– Да, – сказала Хмельмая. – И заставить их пресмыкаться.

– На коленях. И на пузе. И они оплатят нам норковые манто, кружева, драгоценности и домработниц.

– В накрахмаленных фартуках.

– И их не любить, – сказала Лиль. – И показать им это. И никогда не спрашивать, откуда у них деньги.

– А если они окажутся слишком умными, – сказала Хмельмая, – их бросить.

– Это будет чудесно! – восхитилась Лиль.

Она поднялась и ненадолго вышла. Потом вернулась, волоча за собой два огромных чемодана.

– Вот, – сказала она, – каждой по одному.

– Мне никогда его не заполнить, – заявила Хмельмая.

– Мне тоже, – согласилась Лиль, – но зато какой презентабельный вид. И кроме того, их будет легче нести.

– А Вольф? – вдруг спросила Хмельмая.

– Уже два дня, как он убыл, – очень спокойно сказала Лиль. – Он не вернется. К тому же в нем больше нет надобности.

– Моя мечта… – задумчиво сказала Хмельмая, – теперь моя мечта – выйти замуж за богатого педераста.

Глава XXXV

Солнце стояло уже высоко в небе, когда Лиль и Хмельмая вышли из дому. Обе они принарядились. Быть может, чуть-чуть броско, но зато со вкусом. В конце концов они оставили слишком тяжелые чемоданы в комнате Лиль. За ними пришлют.

На Лиль было шерстяное платье цвета перванш, тесно обтягивающее грудь и бедра; сбоку открывался длинный разрез, позволяющий приглядеться к ее дымчатым чулкам. Туалет завершали маленькие голубые туфельки с крупными бантами, большая замшевая сумка подходящего цвета и украшающий ее светлые волосы султан. Хмельмая надела очень строгий черный английский костюм и блузку с пышным жабо, дополнив их длинными черными перчатками и черно-белой шляпкой. Трудно было не обратить на них внимание; но в Квадрате не было никого, кроме зловеще возвышавшейся в пустом небе машины.

Из остатков любопытства они прошли рядом с ней. Мрачно зияла шахта, в которую попадали воспоминания, и, склонившись над ней, они увидели, что какая-то темная жидкость наполняет ее теперь почти до краев. На металле опор уже можно было различить на удивление глубокие следы коррозии. Всюду, где Вольф и Ляпис расчистили почву для установки аппаратов, вновь начинала пробиваться красная трава.

– Долго она не протянет, – сказала Хмельмая.

– Конечно, – сказала Лиль. – Еще одна вещь, с которой он дал маху.

– Быть может, он достиг, чего хотел, – с отсутствующим видом заметила Хмельмая.

– Да, – рассеянно сказала Лиль. – Может быть. Пошли отсюда.

Они двинулись дальше.

– Первым делом сходим в театр, – сказала Лиль. – Я несколько месяцев сидела дома.

– О! Да, – сказала Хмельмая. – Мне так этого хочется. А потом подыщем красивую квартирку.

– Боже! – сказала Лиль. – Как мы могли так долго жить с мужчинами!

– Просто безумие, – подтвердила Хмельмая.

Они пересекли стену Квадрата и застучали каблучками по дороге. Пустынен был обширный четырехугольник, и большущая стальная машина понемногу разлагалась по воле небесных бурь. В нескольких сотнях метров к западу, запрокинув лицо к солнцу, покоилось обнаженное, почти невредимое тело Вольфа. Повернутая под редкостным углом к туловищу голова его казалась независимой от тела.

Ничто не смогло удержаться в его широко распахнутых глазах. Они были пусты.

Мурашки

Мурашки

I

Прибыли поутру, а встретили нас хуже некуда: на берегу – ни души, только куча трупов да разбросанные куски людей, танков и грузовиков. Пули летели отовсюду сразу – тоже мне удовольствие. Попрыгали в воду, но там оказалось глубже, чем представлялось, а я еще и поскользнулся на консервной банке. Тут парню, как раз позади меня, подоспевшей пулей на три четверти смазало физиономию, так что банку я оставил на память. Выловил что сумел из этих трех четвертей своей каской и отдал ему обратно; он тут же отправился на поиски санитаров, но, похоже, ошибся направлением, потому что постепенно ушел под воду с головой, а вряд ли на такой глубине достаточная видимость, чтобы он смог найти обратную дорогу.

После этого рванул я куда надо и тут же схлопотал чьей-то ногой по физиономии. Собрался было выдать мерзавцу по первое число, а от него после разрыва мины остались одни ошметки, с которых взятки гладки; ну что ж, плюнул на его выходку и побежал дальше.

Метров через десять наткнулся на трех ребят, которые притулились за бетонным блоком и палили куда-то поверх стены. Они насквозь промокли, вода с потом, да и я от них недалеко ушел – короче, встал на колени и давай поливать вместе с ними. Вернулся лейтенант, он держался обеими руками за голову, а изо рта у него текло что-то красное. С недовольным видом он быстрехонько растянулся на песке и, разинув пошире рот, протянул вперед руки. Здорово он заляпал весь песок, а ведь это было, пожалуй, одно из последних чистых мест на всем побережье.

С берега наше судно выглядело на мели вначале ужасно глупо, а потом вообще перестало выглядывать – на него как снег на голову свалилась парочка снарядов.

Мне это не понравилось, потому что внутри там оставались два дружка, их так нашпиговали свинцом, что они не рискнули сунуться в воду. Похлопал по плечу троицу стрелявших со мной и говорю: «Ну что, пошли?» Само собой, пропустил их вперед – и не ошибся: первого и второго подстрелила парочка, с которой мы перестреливались; передо мной остался только третий, да и ему, бедолаге, не подфартило: не успел он избавиться от того, что понастырнее, как второй негодяй его уже прикончил, и этим вторым пришлось заняться мне.

У тех двух бандитов за углом оказался пулемет с целой кучей лент. Я развернул его в противоположную сторону и поднажал на гашетку, но скоро пришлось это дело прекратить, потому что у меня заложило уши, да и он заглох. Их, должно быть, нацеливают на стрельбу только в нужном направлении.

Здесь было поспокойнее. Сверху пляж виднелся как на ладони. На море со всех сторон дымило и вовсю плескалась вода. На палубах больших броненосцев посверкивали вспышки залпов, а над головой со странным глухим звуком пролетали снаряды, словно кто-то ввинчивал в воздух басовито гудящий цилиндр.

Прибыл капитан. Нас оставалось всего одиннадцать. Он сказал, что этого маловато, ну да и так управимся. Позднее, мол, докомплектуемся. А пока приказал рыть окопы: я подумал было, чтобы там отоспаться, ан нет – оказалось, сидеть в них и отстреливаться.

Наудачу прояснилось. Теперь с кораблей вываливались крупные партии десантников, а между ног у них в отместку за всю эту катавасию так и сновали рыбы, многие из-за этого падали в воду и, вставая, ругались почем зря. А некоторые, так и не встав, уплывали, покачиваясь на волнах; и капитан приказал нам под прикрытием танка подавить пулеметное гнездо, которое опять застрочило.

Пристроились к танку. Я – последним: не очень-то доверяю тормозам этих махин. Зато за танком удобнее, потому что не надо путаться в колючей проволоке, да и пикеты сразу не помеха, но я терпеть не могу, как он давит трупы – с эдаким препротивным звуком, который лучше бы и не вспоминать, а временами только его и слышишь. Минуты через три он подорвался на мине и загорелся. Два парня так и не смогли из него вылезти, третий смог, но одна нога у него осталась внутри; не знаю, заметил ли он это, до того как умереть. Все-таки два танковых снаряда залетели к тому времени к пулемету в гнездо: побились и птички, и яички. Парням, которые теперь высаживались, полегчало, но ненадолго: прочистила глотку противотанковая батарея, и еще десятка два-три ребят плюхнулось в воду. Я растянулся на пузе. Отсюда было видно, как те, с батареи, обстреливали наших. Меня прикрывал горящий остов танка, вот и удалось тщательно прицелиться. Наводчик скорчился в три погибели и упал; должно быть, я всыпал ему низковато, но времени исправиться у меня не оставалось – надо было еще срубить трех других. Пришлось повозиться, хорошо еще, что треск горящего танка заглушал их вопли. Наконец-то приделал и третьего, хотя и грубовато. А тем временем со всех сторон продолжало громыхать, все тонуло в дыму. Как следует протер глаза, чтобы получше видеть: пот заливал лицо. Вернулся капитан. Он мог двигать только левой рукой. «Вы не могли бы, – говорит, – прибинтовать мне правую руку к туловищу – да покрепче?» Отчего ж не могу – давай прикручивать ее перевязочными бинтами. Но тут его вдруг подбросило ногами вперед, и он приземлился прямо на меня – за спиной у него шмякнулась, оказывается, граната. Окоченел он мгновенно, – похоже, так всегда бывает, когда умираешь смертельно усталым, ну да окоченевшее тело скидывать с себя намного удобнее. А потом меня сморило, а когда я проснулся, шум доносился откуда-то издалека, а один из этих парней с красными крестами на каске наливал мне кофе.

II

Потом продвинулись вглубь и попробовали применить на практике советы инструкторов и то, чему нас учили во время маневров. Только что вернулся джип Майка. За рулем сидел Фред, а сам Майк состоял из двух половинок: он наткнулся на натянутую поперек дороги проволоку. Вот мы и прикручиваем впереди каждой машины стальные штыри, потому что ездить с поднятыми лобовыми стеклами слишком жарко. Отовсюду постреливают, все время ходим в дозор. Кажется, мы чуток поспешили, и теперь будут трудности со снабжением. Сегодня утром нам расколошматили танков девять, не меньше, а еще приключилась забавная история: базуку одного парня унесло вместе со снарядом, а базука была пристегнута на ремне у него за спиной. Короче, парень набрал сорокаметровую высоту и раскрыл парашют. Думаю, что придется просить подкрепления: недавно что-то щелкнуло на манер секатора – не иначе они отрезали нас от тылов…

III

…Мне все это напоминает, как шесть месяцев назад они отрезали нас от тылов. Сейчас мы, наверное, уже полностью окружены, ну да лето позади. К счастью, еще есть продукты, да и снаряжение имеется. Каждые два часа приходится сменяться, чтобы нести вахту, это так изводит. Да еще те, с другой стороны, забирают форму наших ребят, попавших в плен, и надевают ее сами; приходится быть начеку. Ко всему прочему больше нет электричества и снаряды сыпятся на голову со всех сторон одновременно. Пока же стараемся наладить связь с тылом, чтобы они выслали самолеты, а то начинается напряженка с сигаретами. Снаружи какой-то шум, что-то там готовится. Даже каску не успеешь снять.

IV

Там и впрямь кое-что готовилось. Почти вплотную подкатили четыре танка. Первый сразу же остановился. Гранатой мы подбили ему одну из гусениц, она моментально, жутко заскрежетав, расползлась, но на пушке это не сказалось. Притащили огнемет, но с этими штуками одна морока: для начала надо расколоть башню танка, иначе она просто лопнет, как каштан, и ребята внутри толком не поджарятся. Втроем мы распилили бы башню пилой по металлу, но тут припылили еще два танка, пришлось прожарить первый, не вскрывая. Второй подорвался сам, а третий развернулся, но это был финт – он приехал сюда задним ходом, так что мы немного удивились, когда он принялся обстреливать шедших за ним следом ребят. Ну да свой подарочек ко дню рождения – дюжину снарядов 88-го калибра – мы все-таки от него получили: дом придется отстраивать заново, если кому придет в голову в нем жить, но проще будет занять какой-нибудь другой. В конце концов избавились и от третьего танка, зарядив базуку чихательным порошком; те, внутри, так перестукались головами о броню, что вытаскивать пришлось одни трупы. Только водитель еще не совсем отдал концы – его голова прочно застряла в руле, и, чтобы не портить почти целехонький танк, ее пришлось отрезать. За танком прикатили мотоциклисты и подняли дьявольский шум своими автоматами, но с ними удалось разобраться, напустив на них старенькую сноповязалку. Тем временем на нашу голову свалилось несколько бомб и даже один самолет, который наша батарея ПВО сбила нечаянно, потому что обычно она бьет по танкам. Мы потеряли Саймона, Мортона, Бака и КП, все остальные – налицо, не считая руки Слима.

V

По-прежнему в окружении. Уже два дня беспрерывно идет дождь. На крыше не хватает каждой второй черепицы, но капли падают куда нужно, на каждую первую, так что мы почти и не вымокли. Никто не представляет, сколько все это еще продлится. Все время в дозоре, без привычки довольно тяжело пялиться в перископ, да и больше четверти часа по уши в грязи не высидишь. Вчера вот встретил другой патруль. Кто его знает, наши это были или те, другие, но в грязи стреляй не стреляй – невелика разница, разве что ружье разорвется прямо в руках. Чего только не пробовали, чтобы избавиться от грязи, – даже бензином ее поливали и поджигали; да, подсыхает, но потом чувствуешь себя как на сковородке. Проще всего было бы докопаться до твердого грунта, но дозор по уши в грунте – это еще хуже, чем по уши в грязи. Худо-бедно, кое-как попривыкли. Беда в том, что возникают настоящие грязевые трясины. Сейчас жижа еще чавкает за забором, но скоро она опять поднимется до второго этажа – какая гадость!

VI

Со мной сегодня утром приключилась скверная история. Все началось под навесом позади дома, когда я готовил маленький сюрприз двум парням, – в бинокль хорошо видно, как они стараются нас засечь. Я взял такой маленький минометик 81-го калибра, чтобы уложить его в детскую коляску, а Джонни должен был замаскироваться под крестьянку и подкатить ее поближе, но первым делом миномет упал мне на ногу – в последнее время такие штуки происходят со мной сплошь и рядом – и шарахнул, когда я полетел вверх тормашками, держась за ступню. Эта крылатая стерва залетела на третий этаж и рванула прямо внутри рояля, на котором тренькал капитан. Адский грохот, рояль вдребезги, но самое досадное – капитану хоть бы хны, – во всяком случае, его туше не стало ничуть мягче. К счастью, сразу после этого в ту же комнату залетел на огонек снаряд 88-го калибра. Капитан так и не усек, что они засекли точку по разрыву мины, и поблагодарил меня, что я спас ему жизнь, – ведь из-за меня он выскочил во двор; но мне-то от этого не легче – два зуба выбиты, да и все бутылки стояли как раз под роялем.

Кольцо вокруг нас все стягивается, а сверху сыплется не пойми что. Хорошо еще, что погода идет на лад: тучи понемногу рассеиваются и льет всего девять часов из двенадцати; в этом месяце можно рассчитывать на поддержку авиации. Продовольствия осталось на три дня.

VII

Самолеты начали сбрасывать нам на парашютах какую-то фигню. При виде того, что было в первой коробке, меня даже покоробило: куча лекарств. Поменялся с доктором на плитки шоколада с орехами, вкусного, а не обычной дряни из пайка, да еще на полфляжки коньяка, но доктор свое все равно отыграл, приводя в порядок мою расплющенную ступню. Пришлось вернуть ему коньяк, иначе сейчас у меня оставалась бы только одна нога. Где-то наверху опять загудело, чуть-чуть прояснилось, опять они что-то сбрасывают, на этот раз, похоже, людей.

VIII

Так и есть. Парашютисты. Среди них два таких чудика. Можно подумать, что в самолете они только и делали, что корчили из себя дзюдоистов, молотили друг друга да пихались под сиденьями. Прыгнули они одновременно и стали резвиться – все пытались перерезать друг другу стропы парашютов. Жалко, что ветер разнес их в разные стороны, – им пришлось перейти к ружьям. Редко приходилось встречать таких знатных стрелков. Мы как раз сейчас их хороним, так как высота была приличной.

IX

В окружении. Вернулись наши танки, и противник не выдержал напора. Сражаться как следует я не мог из-за ноги, но зато подбадривал товарищей. Очень волновался. Из окна мне было видно абсолютно все: давешние парашютисты бились как тысяча чертей. Теперь у меня есть платок из парашютного шелка – желтые и зеленые полосы на коричневом фоне, – прекрасно подходит к цвету моей щетины, но завтра придется ее сбрить: меня отправляют подлечиться. Я так болел за наших, что запустил в Джонни кирпичом, когда он опять промазал, и теперь у меня еще двумя зубами меньше. На эту войну зубов не напасешься.

X

Привычка сглаживает эмоции. Высказал это Югетте – ну и имена же у них здесь, – когда танцевал с ней в Центре Красного Креста, а она мне и говорит: «Вы – герой». Не успел придумать достойного ответа, потому что Мак хлопнул меня по плечу, – пришла пора уступить ему партнершу. Остальные девушки говорили по-английски плохо, а оркестр играл слишком быстро. Нога меня еще немного беспокоит, ну да ладно, через две недели все равно отправляемся. Я отыгрался на одной нашей девице, но форменное сукно слишком толстое, оно тоже сглаживает эмоции. Здесь много девушек, они все же понимают, что им говоришь, и я от этого краснею, но с ними ничего особенного не сделаешь. Стоило мне выйти на улицу, и я сразу же нашел множество других, совсем других, более понятливых девушек, но это как минимум пятьсот франков, да и то в виде исключения для раненого. Забавно, что все они говорят с немецким акцентом.

Мак потерялся из виду, и мне пришлось одному выпить весь коньяк. Сегодня утром у меня страшно болела голова, – наверное, в том месте, куда этот коньяк ударил, – или это был кто-то из комендатуры? Денег у меня больше не осталось, потому что я прикупил у одного английского офицера французские сигареты, от которых до сих пор во рту такой привкус… Выбросил их к черту, такая гадость, не зря англичанин мне их сбагрил.

XI

Когда выходишь из магазина Красного Креста с коробкой сигарет, мыла, сладостей и газет, местные провожают тебя взглядом до конца улицы. Непонятно почему: они, конечно же, продают свой коньяк достаточно дорого, чтобы все это себе купить, да и жены у них чего стоят.

Ступня моя почти зажила. Не думаю, что пробуду здесь долго. Сигареты свои продал, чтобы хватило деньжат куда-нибудь выйти, а потом стал стрелять у Мака, но его не так-то просто расколоть. Скука, да и только. Сегодня вечером иду в кино с Жаклин, встретил ее вчера вечером в клубе, но, по-моему, она не шибко умна: каждый раз отпихивает мою руку, да еще и не прижимается, когда танцует. Местные солдаты – просто ужас: у них у всех разная форма и всё всегда нараспашку. В общем, только и остается, что ждать сегодняшнего вечера.

XII

Опять на месте. Все-таки в городе было не так тошно. Продвигаемся очень медленно. Каждый раз, как заканчивается артподготовка, высылаем патруль, и каждый раз один из патрульных возвращается подпорченным каким-нибудь снайпером-одиночкой. Тогда снова начинается артподготовка, вылетают бомбардировщики, которые сносят все вокруг, а две минуты спустя опять начинают стрелять снайперы. Вернулись самолеты, насчитал семьдесят два. Самолеты не очень большие, но ведь и деревня совсем маленькая. Отсюда видно, как штопором падают бомбы и вверх поднимаются красивые столбы пыли, – наверное, из-за них звук такой приглушенный. Ну вот, снова идти в атаку, но сначала высылаем вперед патруль. Мне, как всегда, везет – опять в патруле. Полтора километра пешком, не люблю так много ходить, но на этой войне у нас не спрашивают, что мы любим, а что – нет. За руинами сбиваемся в кучу; похоже, во всей деревне не осталось ни одного целого дома. Судя по всему, и жителей тоже осталось кот наплакал, а у тех, которые нам попадаются навстречу, странные, если они целы, лица, а ведь они должны бы понять, что мы не можем рисковать людьми, чтобы спасать вместе с ними и их дома; да и дома-то у них совсем старые, неказистые. И потом, для них это единственный способ избавиться от тех, с той стороны. В общем, это-то они понимают, хотя кое-кто думает, что есть и другие способы. В конце концов, это их дело; может быть, им были дороги эти дома, но сейчас уже наверняка не так дороги, особенно в таком состоянии.

Я по-прежнему в патруле. Иду себе последним, так спокойнее, а первый только что сдуру провалился в воронку с водой. Вылез оттуда, а в каске полным-полно пиявок. А еще он выудил оттуда большую разинувшую от изумления рот рыбину. На обратном пути Мак ему показал, как выпендриваться, и теперь он совсем разлюбил жевательную резинку.

XIII

Только что получил письмо от Жаклин, она, наверное, отдала его какому-нибудь солдату, чтобы тот отправил его с военной почтой. Ей-богу, странная она девушка, но, может, они все с приветом. Мы отступили немного по сравнению со вчерашними позициями, но завтра снова наступаем. Все те же разрушенные деревни; какая тоска! Нашли тут совсем новый радиоприемник. Ребята пытаются сейчас его наладить, даже не знаю, можно ли заменить лампу огарком свечи; думаю, что можно, мне уже слышится «Чаттануга», мы еще танцевали под нее с Жаклин незадолго до моей отправки. Ответить ей, что ли, если будет время? А вот заиграл Спайк Джонс, тоже музыка что надо; скорее бы все это кончилось и можно было бы пойти и купить цивильный галстук в голубую и желтую полоску.

XIV

Вот-вот отправляемся. Опять у линии фронта, и снова сыпятся снаряды. Идет дождь, не очень холодно. Джип идет как по маслу. Скоро высадимся и дальше пойдем пешком.

Похоже, дело идет к концу. Не знаю, как они, но мне бы хотелось поскорее убраться отсюда подобру-поздорову. Попадаются участки, где нам серьезно достается. Поди узнай, что будет дальше.

Через две недели у меня будет еще одна увольнительная, и я написал Жаклин, чтобы меня ждала. Может, зря я это сделал; никогда нельзя попадаться на их удочку.

XV

Все еще стою на мине. Сегодня утром отправился патрулировать и, как обычно, шел последним. Остальные прошли мимо, а я услышал под ногой щелчок и замер на месте. Эти штуки взрываются только после того, как убираешь с них ногу. Перекидал ребятам все, что оставалось в карманах, и сказал, чтобы уходили. Я тут совсем один. Мог бы дождаться, когда они вернутся, но сказал им, чтобы не возвращались. Можно попытаться отпрыгнуть в сторону и упасть плашмя на землю, но до чего ужасно – жить без ног… Оставил только блокнот и карандаш. Отброшу их как можно дальше, перед тем как поменять ногу, а сделать это пора, потому что мне осточертела война и потому что у меня в ноге мурашки.

Прилежные ученики

I

Люн и Патон спускались по лестнице Полицейской академии. Только что закончился урок рукоприкладной анатомии, и они намеревались пообедать, перед тем как заступить на пост у штаб-квартиры Партии конформистов, где совсем недавно какие-то гнусные мерзавцы переколотили окна узловатыми дубинками. Люн и Патон весело шагали враскачку в своих синих накидках, насвистывая марш полицейских; при этом каждый третий такт отмечался весьма чувствительным тычком белой дубинки в ляжку соседа; вот почему этот марш настоятельно требует четного числа исполнителей. Сойдя с лестницы, они свернули в галерею, ведущую к столовой. Под старыми каменными сводами марш звучал как-то странно, ибо воздух в галерее начинал вибрировать на ля-бемольных четвертях, каковых вся музыкальная тема содержала никак не менее трехсот тридцати шести. Слева, в узеньком дворике с деревцами, обмазанными известью, тренировались и разминались их собратья по профессии – будущие шпики и полицейские. Одни играли в «прыг-шпик-не-зевай», другие учились танцевать мазурку – на спинах мазуриков, третьи колотили зелеными учебными дубинками по тыквам – их требовалось разбить с одного удара. Люн и Патон даже бровью не повели: такое они и сами проделывали каждый божий день, не считая четвергов, когда учащиеся выходные.

Люн толкнул массивную дверь столовой и вошел первым. Патон замешкался: надо было досвистать марш, вечно он отставал от приятеля на пару тактов. Двери непрестанно хлопали, в столовую со всех сторон стекались слушатели Академии, они шли группами по двое, по трое, очень возбужденные, так как накануне началась экзаменационная сессия.

Люн и Патон подошли к столику номер семь, где столкнулись с Поланом и Арланом – парой самых отъявленных тупиц во всей Академии, с лихвой возмещавших недюжинную тупизну незаурядным нахальством. Все уселись под стоны придавленных стульев.

– Ну как оно? – спросил Люн у Арлана.

– Хреново! – отвечал Арлан. – Подсунули мне, гады, старушенцию годов на семьдесят, не меньше, а уж и костистая до чего, старая кобыла!..

– А вот я своей с одного маха девять жевалок вышиб, – похвастался Полан, – сам экзаменатор меня поздравил!

– Эх, а мне не повезло, – бубнил свое Арлан, – подложила она мне свинью, плакали теперь мои нашивочки!

– Все ясно, – сказал Патон, – им больше не удается набирать для нас учебный материал в трущобах, вот они и выдают кого посытее. А такие – крепкий орешек. Бабы, правда, похлипче, но что касается мужичков, так вы не поверите: я нынче весь взопрел, пока вышиб одному глаз.

– Ну вот это мне раз плюнуть, – обрадовался Арлан, – гляньте-ка, я тут чуток помозговал над своей дубинкой.

Он показал им свое изобретение. Конец дубинки был весьма изобретательно заострен.

– С лету вмазывается! – сказал он. – Верных два очка в кармане. Я уж поднатужился, надо же было отыграться за вчерашнее!

– Мелюзга в этом году тоже черт знает какая, просто руки опускаются, – заметил Люн. – Вчера мне дали одного мальца, так я всего только и смог, что перебить ему кисть, и это с моего удара! О ногах я уж и не говорю, тут даже дубинка не помогла, пришлось маленько каблуками поработать. Противно даже, ей-богу!

– Это точно, – согласился Арлан, – из приютов нам больше ни шиша не перепадает. А нынешние поступают сюда прямо из детприемника. Тут уж на кого налетишь – дело случая. Если мальчишке не пришлось голодать, его, твердокожего дьявола, ни одна дубинка не возьмет!

– А я гляжу, – прервал его Полан, – горят мои нашивочки ясным огнем, я и давай дубасить что было сил, чуть не сдох, ей-богу! У меня от натуги даже пуговицы с мундира посыпались, из шестнадцати всего семь на месте осталось. Но сержант только рад был придраться. «В другой раз, – говорит, – будешь пришивать покрепче». И влепил мне наряд вне очереди!

Они замолчали, так как подоспел суп. Люн схватил поварешку и запустил ее в кастрюлю. Сегодня подали наваристый бульон из галунятины. Все четверо налили себе по полной тарелке.

II

Люн стоял на посту перед штаб-квартирой Партии конформистов. Скуки ради он разглядывал обложки на витрине книжной лавки, и от одних названий у него ум за разум заходил. Сам он в жизни не читал ничего, кроме «Спутника полицейского», содержащего описание четырех тысяч случаев нарушения общественного порядка: начиная с отправления малой нужды на улице и кончая словесным оскорблением полицейского. Всякий порядочный полицейский обязан был все их знать назубок. Каждый раз, когда Люн открывал картинку на странице пятьдесят, где был изображен субъект, переходящий улицу в неположенном месте, он буквально вскипал от ярости и, только перевернув страницу, умиротворялся при виде «образцового полицейского». По какому-то странному совпадению «образцовый полицейский» как две капли воды походил на его дружка Патона, который в данный момент переминался с ноги на ногу по другую сторону здания.

Вдали показался тяжелый грузовик, набитый балками из барбандированной стали. На самой длинной из них, оглушительно хлопавшей концом по мостовой, пристроился мальчишка-подмастерье. Он размахивал красной тряпкой, разгоняя прохожих, но на машину со всех сторон бросались лягушки, и несчастный парень непрестанно отбивался от этих осклизлых тварей, привлеченных ярким лоскутом.

Громадные черные колеса грузовика подпрыгивали на камнях мостовой, и мальчишка плясал, как мячик на ракетке. Когда машина поравнялась с Люном, ее сильно тряхнуло. В тот же самый миг крупная ядовито-зеленая лягушка впрыгнула мальчишке за ворот и скользнула под мышку. Тот взвизгнул и отпустил балку. Перекувырнувшись и описав полулемнискату, он врезался в самый центр книжной витрины. Отважный Люн не колеблясь засвистел во всю мочь и ринулся на мальчишку. Он выволок его за ноги из разбитой витрины и начал усердно вдалбливать ему в голову ближайший газовый рожок. Большой осколок стекла, торчащий из спины мальчика, трясся вместе с ним и отбрасывал солнечный зайчик, который весело плясал на горячем сухом тротуаре.

– Опять фашисты! – крикнул, подбегая, Патон.

Из магазина вышел служащий и подошел к ним.

– Я думаю, это чистая случайность, – сказал он, – мальчик слишком молод для фашиста.

– Да вы что! – заорал Люн. – Я же видел: он это нарочно!

– Гм… – начал служащий.

Разъяренный Люн на минуту даже выпустил мальчишку из рук.

– Вы что, учить меня вздумали? Глядите… а то я сам кого хочешь научу!

– Да… Понятно, – сказал служащий.

Он поднял мальчика и скрылся вместе с ним в дверях.

– Вот паразит! – возмутился Патон. – Ну он об этом пожалеет!

– Еще как! – откликнулся довольный Люн. – Глядишь, и повышение заслужим. А фашиста этого мы отсюда выудим, сгодится нам в академии.

III

– Ну и скучища, чтоб ее!.. – проворчал Патон.

– Ага, – ответил Люн, – то ли дело на прошлой неделе! Чего бы сообразить, а? Хоть бы разок в неделю эдакое развлечение, и на том спасибо!

– Точно, – сказал Патон. – Эй! Глянь-ка вон туда!

В бистро напротив сидели две красивые девушки.

– Ну-ка, сколько там на твоих? – спросил Люн.

– Еще десять минут – и порядок, – ответил Патон.

– Ух вы цыпочки! – сказал Люн (он глаз не мог оторвать от девушек). – Пошли выпьем, что ли?

– Давай, – сказал Патон.

IV

– Ну а сегодня-то вы с ней встречаетесь? – спросил Патон.

– Нет, – сказал Люн, – она занята. Тьфу, что за проклятый день!

Они дежурили у входа в Министерство прибылей и убытков.

– Ни живой души, – сказал Люн, – прямо…

Он умолк, так как к нему обратилась почтенная пожилая дама:

– Простите, мсье, как пройти на улицу Дэзеколь?

– Действуй, – сказал Люн.

И Патон трахнул даму дубинкой по голове. Потом они аккуратно уложили ее на тротуар у стены здания.

– Старая дура, – сказал Люн, – не могла, что ли, подойти ко мне слева, как положено?! Ну вот, вроде и развлеклись, – заключил он.

Патон заботливо обтирал дубинку клетчатым носовым платком.

– Ну а чем она занимается-то, твоя красотка? – спросил он.

– А я почем знаю, – ответил Люн, – но она милашечка что надо!

– А это… ну, сам понимаешь, она здорово проделывает? – спросил Патон.

Люн залился краской:

– Патон, ты просто разнузданный тип! Ничего ты не понимаешь в чувствах!

– Значит, сегодня ты с ней не увидишься, – сказал Патон.

– Нет, – сказал Люн, – чем бы в самом деле вечерок занять?

– Можно наведаться к Центральному складу, – предложил Патон, – вдруг какие-нибудь типы вздумают пошуровать там насчет съестного?

– Так ведь там не наш участок, – сказал Люн.

– Ну и что, сходим просто так, – ответил Патон, – может, зацапаем кого, вот смеху-то будет! Но если не хочешь, давай наладимся в…

– Патон, – сказал Люн, – я знал, что ты свинья, но это уж слишком! Как я могу этим заниматься – теперь?!

– Ты трехнулся, – сказал Патон. – Ладно, черт с тобой, смотаемся на Центральный склад. И прихвати на всякий случай свой успокоитель – мало ли что бывает, вдруг посчастливится убаюкать кого-нибудь!

– Ясное дело! – воскликнул Люн, дрожа от возбуждения. – Самое меньшее десятка два уложим!

– Эге! – сказал Патон. – Я гляжу, ты всерьез влюбился!

V

Патон шел впереди, Люн за ним, едва не наступая дружку на пятки. Пройдя вдоль искрошившейся кирпичной стены, они приблизились к аккуратному, тщательно ухоженному пролому: сторож содержал его в порядке, чтобы жулики не вздумали карабкаться на стену и, чего доброго, не повредили ее. Люн и Патон пролезли в дыру. От нее вела вглубь складов узенькая дорожка, с обеих сторон огороженная колючей проволокой, чтобы вору некуда было свернуть. Вдоль дорожки там и сям виднелись окопчики для полицейских – обзор и обстрел из них был великолепный. Люн и Патон выбрали себе двухместный и комфортабельно расположились в нем. Не прошло и двух минут, как они заслышали фырканье автобуса, подвозящего грабителей к месту работы. Еле слышно звякнул колокольчик, и в проломе показались первые воры. Люн и Патон крепко зажмурились, чтобы не поддаться искушению, – ведь гораздо занятнее перестрелять этих типов на обратном пути, когда они с добычей. Те прошли мимо. Вся компания была босиком – во-первых, во избежания шума, во-вторых, по причине дороговизны обуви. Наконец они скрылись из виду.

– А ну признайся, ты предпочел бы сейчас быть с ней? – спросил Патон.

– Ага, – сказал Люн, – прямо не пойму, что со мной творится. Должно быть, влюбился.

– А я что говорю? – подхватил Патон. – Небось и подарки делаешь?

– Делаю, – сознался Люн, – я ей подарил осиновый браслет. Он ей очень понравился.

– Немного же ей надо, – сказал Патон, – такие давно уж никто не носит.

– А ты откуда знаешь? – спросил Люн.

– Тебя не касается, – ответил Патон. – А ты хоть разок пощупал ее?

– Замолчи! – сказал Люн. – Такими вещами не шутят.

– И чего это тебя на одних блондинок тянет? – сказал Патон. – Да ладно, это пройдет, не она первая, не она последняя. Тем более там и взяться-то не за что, она худа как щепка.

– Сменил бы ты пластинку, – сказал Люн, – ну чего ты ко мне пристал?

– Потому что на тебя смотреть противно, – сказал Патон. – Гляди, влюбленный, замечтаешься – как раз попадешь в отстающие!

– За меня не бойся, – сказал Люн. – Тихо! Идут!

Они пропустили мимо себя первого – высокого тощего мужчину с лысиной и мешком мышиной тушенки за спиной. Он прошел, и тогда Патон выстрелил. Удивленно крякнув, тот упал, и банки из мешка раскатились по земле. Патон был с почином, настала очередь Люна. Он вроде бы уложил еще двоих, но они вдруг вскочили и пустились наутек. Люн изрыгнул поток проклятий, а револьвер Патона дал осечку. Еще трое жуликов проскочили у них под самым носом. Последней бежала женщина, и разъяренный Люн выпустил в нее всю обойму. Патон тут же выскочил из окопчика, чтобы прикончить ее, но она и так уже была готова. Красивая блондинка. Кровь, брызнувшая на ее босые ноги, казалось, покрыла ногти ярким лаком. Запястье левой руки охватывал новенький осиновый браслет. Девушка была худа как щепка. Наверняка умерла натощак. Что ж, оно и полезней для здоровья.

Поездка в Херостров

I

Локомотив пронзительно взвыл. Машинист понял, что тормоза его где-то прищемили, и повернул рукоятку куда следовало; тут же, в свою очередь, засвистел и дежурный в белой фуражке – он хотел оставить последнее слово за собой. Поезд медленно тронулся с места: вокзал был влажен и темен – и ему совсем не хотелось здесь оставаться.

В купе сидело шестеро пассажиров, четверо мужчин и две женщины. Пятеро из них обменивались репликами, но не шестой. Считая от окна, на одной скамье слева направо сидели Жак, Раймон, Брис и молодая, очень красивая блондинка Коринна. Напротив нее сидел человек, имя которого было неизвестно, – Сатурн Ламийский, и, напротив Раймона, другая женщина, брюнетка, не очень-то красивая, зато всем были видны ее ноги. Звали ее Гарамюш.

– Поезд отправляется, – сказал Жак.

– Прохладно, – сказала Гарамюш.

– Перекинемся в картишки? – сказал Раймон.

– Ну его в задницу! – сказал Брис.

– Вы невежливы, – сказала Коринна.

– Может, вы пересядете между мной и Раймоном? – сказал Жак.

– Ну да, – сказал Раймон.

– Отличная мысль, – сказал невежливый Брис.

– Она окажется напротив меня, – сказала Гарамюш.

– Я сяду рядом с вами, – сказал Брис.

– Не волнуйтесь, – сказал Раймон.

– Ну так что? – сказал Жак.

– Иду, – сказала Коринна.

Они поднялись все разом и так перемешались, что придется начать сначала. Один только Сатурн Ламийский не сменил места и по-прежнему ничего не говорил. Так что, начиная от окна, на второй скамье слева направо сидели: Брис, Гарамюш, свободное место и Сатурн Ламийский. Напротив Сатурна Ламийского – свободное место. А затем – Жак, Коринна и Раймон.

– Так-то лучше, – сказал Раймон.

Он бросил взгляд на Сатурна Ламийского и попал ему не в бровь, а в глаз; тот, сморгнув, ничего не сказал.

– Не хуже, – сказал Брис, – но и не лучше.

Гарамюш поправила юбку, теперь стали видны никелированные застежки, которые крепили ее чулки к резинкам. Она постаралась расположиться так, чтобы с каждой стороны они выглядывали в равной степени.

– Как вам нравятся мои ноги? – сказала она Брису.

– Послушайте, – сказала Коринна, – вы не умеете себя вести. О таких вещах не спрашивают.

– Вы бесподобны, – сказал Коринне Жак. – Будь у вас такая же физиономия, как у нее, вы бы тоже выставляли напоказ ноги.

Он посмотрел на Сатурна Ламийского, и тот не отвернулся, а лишь сосредоточился на чем-то весьма отдаленном.

– Не перекинуться ли нам в картишки? – сказал Раймон.

– К черту! – сказала Коринна. – Разве это развлечение? Мне больше нравится болтать.

На секунду все почувствовали замешательство – и все знали почему. Брис рубанул с плеча:

– Нет ничего хуже, коли в купе кто-то не хочет отвечать, когда к нему обращаются, – сказал он.

– Надо же! – сказала Гарамюш. – Вы же ведь на меня посмотрели, перед тем как это сказать! Я вам что, не отвечаю, что ли?

– Да не о вас речь, – сказал Жак.

У него были каштановые волосы, голубые глаза и красивый бас. Он был свежевыбрит, а кожа на его щеках отливала синевой, как спинка сырой стерляди.

– Если Брис подразумевал меня, – сказал Раймон, – надо было об этом так прямо и сказать.

Он еще раз взглянул на Сатурна Ламийского. Тот, казалось, был погружен в свои мысли.

– В былые времена, – сказала Коринна, – знавали немало средств, чтобы развязать людям язык. Инквизиция, к примеру. Я читала кое-что об этом.

Поезд шел уже быстро, но, несмотря на спешку, все равно успевал каждые полсекунды повторять своими колесами одни и те же замечания. Ночь снаружи выдалась грязной, и в степном песке лишь изредка отражались одинокие звезды. Время от времени какое-нибудь дерево протянутыми вперед листьями хлестало по лицу холодное стекло, занимавшее почти всю стену купе.

– Когда прибываем? – сказала Гарамюш.

– Не раньше завтрашнего утра, – сказал Раймон.

– Вполне хватит времени, чтобы все осточертело, – сказал Брис.

– Была бы только охота отвечать, – сказал Жак.

– Вы это что, мне говорите? – сказала Коринна.

– Да нет! – сказал Раймон. – Это все про него.

Они внезапно замолчали. Вытянутый палец Раймона указывал на Сатурна Ламийского. Тот не пошевелился, но четверо остальных вздрогнули.

– Он прав, – сказал Брис. – Хватит околичностей. Нужно, чтобы он заговорил.

– Вы тоже едете до Херострова? – сказал Жак.

– Как вам нравится поездка? – сказала Гарамюш.

Она втиснулась на свободное место между собой и Сатурном, оставив Бриса в одиночестве у окна. И тем самым доверху открыв свои чулки, а также и цепляющиеся за никелированные застежки розовые резинки. И немножко кожи на бедрах, загорелой и гладкой, лучше некуда.

– Вы играете в карты? – сказал Раймон.

– А что вы слышали об инквизиции? – сказала Коринна.

Сатурн Ламийский не пошевелился и лишь укутал ноги лежавшим у него на коленях зелено-голубым шотландским пледом. У него было очень юное лицо, а аккуратно разделенные пополам ниточкой пробора светлые волосы спадали ему на виски двумя одинаковыми волнами.

– Каков! – сказал Брис. – Он нас провоцирует.

Эти слова не вызвали никакого отзвука во всем семнадцатиметровом диапазоне вагона, что вполне естественно, если учесть, что стенки железнодорожного купе окупированы купирующими звук материалами.

Тишина угнетала.

– Не сыграть ли в карты? – сказал тогда Раймон.

– Опять вы со своими картами! – сказала Гарамюш.

Ей явно хотелось чего-то.

– Оставьте нас в покое! – сказал Жак.

– Во времена инквизиции, – сказала Коринна, – им, чтобы развязать язык, прижигали ноги. Раскаленным докрасна железом или еще чем-нибудь. А еще им выдирали ногти или выкалывали глаза. Им…

– Ага, – сказал Брис. – Вот и нашли чем заняться.

Они встали все вместе, кроме Сатурна Ламийского. Громко и сипло завывая, поезд въезжал в туннель, шумно спотыкаясь на неровном щебне.

Когда он выбрался из туннеля наружу, Коринна и Гарамюш сидели около окна лицом друг к другу. Рядом с Сатурном Ламийским очутился Раймон. Между ним и Коринной было свободное место. Напротив Сатурна сидел Жак, потом Брис, свободное место и Гарамюш.

На коленях Бриса виднелся маленький новехонький чемоданчик из желтой кожи, его ручка крепилась при помощи блестящих никелированных колец, а инициалы на нем гласили, что он принадлежит кому-то другому, кого тоже зовут Брис, но в чьем имени П удвоено.

– Вы до Херострова? – сказал Жак.

Он обращался прямо к Сатурну Ламийскому. Глаза того были закрыты; он дышал тихонько, чтобы не проснуться.

Раймон вновь надел очки. Это был большой и сильный мужчина, в массивных очках и с пробором сбоку, волосы его слегка растрепались.

– Что будем делать? – сказал он.

– Начнем с пальцев ног, – сказал Брис.

Он открыл свой желтый чемоданчик.

– Нужно снять с него туфли, – предложила Коринна.

– По-моему, лучше его по-китайски, – сказала Гарамюш.

Она замолчала и покраснела, потому что все с негодованием на нее уставились.

– Хватит! – сказал Жак.

– Черт подери! Во бляха! – сказал Брис.

– Вы выходите за рамки, – сказала Коринна.

– А как это – по-китайски? – сказал Раймон.

На этот раз воцарилась и в самом деле гробовая тишина, тем более что поезд теперь катил по участку пути, уложенному на каучуковую насыпь, ее недавно возвели между Комсодерьметровым и Смогогольцом.

Это и разбудило Сатурна Ламийского. Его прекрасные каштановые глаза вдруг раскрылись, и он натянул на колени сползший с них плед. А потом опять закрыл глаза и, казалось, вновь погрузился в сон.

Под громкий хруст тормозов Раймон покраснел как рак и более не настаивал на своем вопросе. Гарамюш ворчала что-то в своем углу; посмотрев, достаточно ли накрашены ее губы, она вынула губную помаду и украдкой несколько раз быстро подвигала ею туда-сюда внутри облатки, чтобы Раймон сообразил. Тот стал еще пунцовее.

Брис и Жак склонились над чемоданчиком, а Коринна брезгливо разглядывала Гарамюш.

– Начнем с ног, – сказал Жак. – Снимите-ка с него туфли, – подсказал он Раймону.

Тот, в счастье, что может быть полезен, опустился рядом с Сатурном Ламийским на колени и попытался развязать его шнурки, но те, завидев его приближение, зашипели и стали извиваться во все стороны. Не преуспев, он плюнул на них, как разъяренный кот.

– Ну давайте же, – сказал Брис. – Вы нас задерживаете.

– Я стараюсь как могу, – сказал Раймон. – Но их не развязать.

– Держите, – сказал Брис.

Он протянул Раймону крохотные, ослепительно блестящие кусачки. С их помощью Раймон взрезал кожу туфель вокруг шнурков, не повредив их; завершив операцию, он намотал полоненные шнурки себе на пальцы.

– Ну вот, – сказал Брис. – Осталось снять с него обувь.

Это взял на себя Жак. Сатурн Ламийский по-прежнему спал. Жак закинул туфли в багажную сетку.

– Не оставить ли на нем носки? – предложила Коринна. – Они помогут сохранить тепло и попадут в рану. Если повезет, это вызовет заражение.

– Прекрасная мысль, – сказал Жак.

– Угу! – сказал Брис.

Раймон уселся рядом с Сатурном и принялся заигрывать со шнурками.

Брис вынул из чемоданчика прелестную миниатюрную паяльную лампу и бутылочку, из которой налил в лампу бензина. Жак чиркнул спичкой. Красивое желто-голубое с дымком пламя поднялось и опалило ресницы Бриса, тот в ответ разразился бранью.

В этот миг Сатурн Ламийский открыл глаза, но тут же закрыл их снова. Его ухоженные руки покоились поверх пледа, а длинные пальцы переплетались столь сложным образом, что у Раймона, после того как он минут пять пытался в этом разобраться, разболелась голова.

Коринна открыла свою сумочку и вынула оттуда расческу. Она поправила прическу перед окном – благодаря черному ночному фону в него прекрасно можно было глядеться. Снаружи ветер свистел по степи, и волки, чтобы согреться, носились как угорелые. Поезд обогнал одинокого путешественника-веселопедиста, который из последних сил крутил педали над гладью степных песков. Уже недалеко был Братскипродольск. Точно такая же степь тянулась до самого Горнопятщика в двух с половиной-другой верстах от Бранчочарновни. Вообще-то, никто не мог выговорить названий этих городишек, и в привычку вошло называть их просто Урвилль, Макон, Лепюи и Сент-Машин.

Грубо харкая, заработала паяльная лампа, и Брису пришлось повозиться с регулирующей иглой, чтобы добиться скромного язычка голубого пламени. Он передал лампу Раймону и положил желтый чемоданчик на пол.

– Ну что, последняя попытка? – предложил Раймон.

– Да, – сказал Жак.

Он нагнулся к Сатурну:

– Вам до самого Херострова?

Сатурн открыл один глаз и тут же его закрыл.

– Сволочь! – сказал разъяренный Брис.

Он, в свою очередь, встал перед Сатурном на колени и приподнял первую попавшуюся под руку из его ног.

– Больнее будет, если сначала выжечь ногти, – объяснила Коринна, – ну а кроме того, и рубцеваться все это будет немного дольше.

– Дайте-ка мне лампу, – сказал Раймону Брис.

Раймон протянул ему лампу, и Брис прошелся огнем по двери купе, чтобы проверить, как она греет. Лак начал оплывать, отвратительно завоняло.

Но еще хуже воняли, сгорая в свою очередь, носки Сатурна, из чего Гарамюш сделала вывод, что были они из чистой шерсти. Коринна не обращала на это внимания, она уткнулась в книгу. Раймон и Жак ждали. От ноги Сатурна шел дым, она громко потрескивала и пахла жженым рогом, а на пол с нее падали черные капли. Ступня Сатурна корчилась в потной руке Бриса, ему трудно было ее удерживать. Коринна отложила книгу в сторону и приоткрыла окно, чтобы чуть-чуть проветрить помещение.

– Постойте, – сказал Жак. – Попробуем еще раз.

– Вы не играете в карты? – приветливо сказал Раймон, поворачиваясь к Сатурну.

Сатурн забился в угол купе. Рот его слегка перекосился, лоб чуть морщился. Ему удалось улыбнуться, и он еще крепче зажмурился.

– Все впустую, – сказал Жак. – Он не желает разговаривать.

– Какая сволочь! – сказал Брис.

– Невоспитанный тип, – сказал Раймон. – Когда оказываешься вшестером в железнодорожном купе, нужно разговаривать.

– Или забавляться, – сказала Гарамюш.

– Заткнитесь, – сказал Брис. – Известно, чего вы хотите.

– Вы могли бы испробовать ваши пинцеты, – отпустила в этот момент замечание Коринна.

Она подняла свое прекрасное лицо, и веки затрепетали на нем, как крылышки бабочки.

– Знаете, на ладонях есть такие места, за которые стоит взяться.

– А лампу что, выключить? – сказал Брис.

– Да нет, продолжайте оба, – сказала Коринна, – куда вам торопиться? До Херострова еще далеко.

– В конце концов, он все же разговорится! – сказал Жак.

– Черт! – сказала Гарамюш. – Каков, все же, хам!

На овальном лике Сатурна Ламийского промелькнула мимолетная улыбка. Брис вновь взялся за паяльную лампу и приступил к другой ноге – как раз посреди подошвы, ну а Раймон копался в чемоданчике.

Голубому пламени лампы удалось пройти насквозь ногу Сатурна как раз в тот момент, когда Раймон нащупал наконец нерв. Жак их подбадривал.

– Попробуйте под коленом, – подсказала Коринна.

Чтобы удобнее было работать, они уложили тело Сатурна на одну из скамей.

Лицо Сатурна совсем побледнело, а глаза больше не двигались под веками. В купе стоял жуткий сквозняк, ибо запах горелой плоти стал уже просто непереносимым, и Коринне это не нравилось.

Брис потушил паяльную лампу. Из ног Сатурна на запятнанную скамью сочилась черная жидкость.

– Передохнем минутку? – сказал Жак.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Раймон поднес руку ко рту. Ему хотелось петь.

Правая рука Сатурна походила на взорвавшийся фиговый плод. С нее свисали лохмы плоти и сухожилий.

– Крепкий орешек, – сказал Раймон.

И подскочил на месте, увидев, как рука Сатурна сама собою повалилась на скамью.

Впятером они не помещались на противоположной скамье, но Раймон вышел в коридор, захватив с собой из желтого чемоданчика лист наждачной бумаги и напильник, чтобы размяться. Так что, считая от окна к двери, там сидели Коринна, Гарамюш, Жак и Брис.

– Ну и хам! – сказал Жак.

– Не желает разговаривать, – сказала Гарамюш.

– Это мы еще посмотрим! – сказал Брис.

– Я могу предложить еще кое-что, – сказала Коринна.

II

Поезд продолжал катить по заснеженной степи, то и дело сталкиваясь с вереницами нищих, возвращающихся с подземной барахолки в Гольцине.

Уже совсем рассвело, и Коринна разглядывала пейзаж, который открывался и скромно скрывался в кроличьей норе.

У Сатурна Ламийского осталась только одна нога и полторы руки, но, поскольку он спал, естественно, трудно было ожидать, что он заговорит.

Проехали Гольцин. Скоро уже и Херостров, всего в шести верстах.

Брис, Жак и Раймон совсем обессилели, а их боевой дух висел на волоске, на своем, зелененьком, для каждого.

В коридоре заблаговестил колокольчик, и Сатурн подскочил на месте. Брис уронил свою иглу, а Жак чуть не обжегся электроутюгом, которым как раз пользовался. Раймон продолжал прилежно прощупывать точное нахождение печени, но рогатке Бриса недоставало точности.

Сатурн открыл глаза. Он уселся с большим трудом, поскольку отсутствие левой ягодицы, похоже, выводило его из равновесия, и натянул сползший плед на свою ногу в лохмотьях. Обувь всех остальных хлюпала по полу, по углам набралось полно крови.

Тогда Сатурн встряхнул своими светлыми волосами и от души улыбнулся.

– Я не из болтунов, а? – сказал он.

Как раз в этот момент поезд въехал на вокзал Херострова. И все вышли.

Рак

I

Жак Тежарден лежал в постели и хворал. Во время последнего концерта, когда он играл на своей гнус-фистуле, и в придачу на сквозняке, его продуло и он схватил бронхит. Времена были тяжелые, так что камерный оркестр, в котором он работал, соглашался выступать где угодно, даже в коридоре, и хотя это помогало музыкантам выстоять в трудную пору, но им часто приходилось потом отлеживаться. Жак Тежарден чувствовал себя скверно. Голова его распухла, а мозг остался каким был, и образовавшуюся за счет этого пустоту заполнили инородные тела, вздорные мысли и залила боль, острая, как кинжал или перец. Когда Жак Тежарден начинал кашлять, инородные тела бились о выгнутые стенки черепной коробки, взметаясь по ним вверх, подобно волнам ванны, и снова падали друг на друга, хрустя, как саранча под ногами. То и дело вздувались и лопались пузыри; белесые, липкие, как паучьи кишки, брызги разлетались под костяным сводом и тотчас смывались новой волной. После каждого приступа Жак Тежарден с тоской дожидался следующего, отсчитывая секунды по стоящим на ночном столике песочным часам с делениями. Его мучила мысль, что он не может, как обычно, упражняться на фистуле: из-за этого ослабнут губы, загрубеют пальцы и придется начинать все сначала. Гнус-фистула требует от своих адептов невероятного упорства, ибо научиться играть на ней очень сложно, а забыть все, чему научился, очень легко. Он мысленно наигрывал мелодию из восемнадцатой части симфонии ля-бемоль, и трели пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого тактов усилили его боль. Почувствовав приближение нового приступа, он поднес руку ко рту, чтобы хоть немного сдержать его. Кашель подступал все ближе, распирал бронхи и наконец вырвался наружу. Жак Тежарден побагровел, глаза его налились кровью, он вытер их уголком красного платка – он нарочно выбрал такой цвет, чтобы не видно было пятен.

II

Кто-то поднимался по лестнице. Укрепленные на металлических прутьях перила гудели, как набат, – несомненно, это квартирная хозяйка несла ему липовый чай. При длительном употреблении липовый чай вызывает воспаление предстательной железы, однако Жак Тежарден пил его редко, так что у него был шанс избежать операции. Хозяйке осталось подняться еще на один этаж. Это была пышная красавица тридцати пяти лет, ее муж провел долгие месяцы в немецком плену, а едва вернувшись, устроился на работу по установке колючей проволоки – теперь настал его черед заточать других. С утра до ночи он возился с легавыми где-то в провинции и почти не давал о себе знать. Хозяйка не стучась открыла дверь и широко улыбнулась Жаку. Она принесла синий фаянсовый кувшин и чашку и поставила все это на ночной столик. Потом наклонилась, чтобы поправить подушки, и тут полы ее халата разошлись и взгляду Жака открылся темный островок. Он заморгал и сказал, указывая пальцем на этот срам:

– Извините, но…

Договорить он не смог и закашлялся. Не понимая, в чем дело, хозяйка рассеянно поглаживала живот.

– Вот там… у вас… – выдавил он.

Хозяйке захотелось рассмешить Жака, она взяла свой смехотворный инструмент в обе руки и произвела с его помощью звук, похожий на клацанье утиного клюва в тине, но больной закашлялся еще больше, поэтому она поскорее запахнула халат. Молодой музыкант слабо улыбнулся.

– Обычно я ничего не имею против, – сказал он, извиняясь, – но сейчас у меня голова как котел: кипит, бурлит и шумит.

– Я налью вам липового чаю, – материнским тоном предложила хозяйка.

Она наполнила чашку, подала Жаку, и полы ее халата снова разошлись; кончиком чайной ложки Жак пощекотал зверушку, а та вдруг схватила и крепко зажала ложку губами. Жак захохотал и тут же зашелся кашлем, так что у него чуть не разорвалась грудь. Согнувшись пополам, он не мог продохнуть и даже не чувствовал, как хозяйка заботливо похлопывает его по спине, чтобы помочь справиться с приступом.

– Дура, да и только, – сказала она, браня себя за то, что заставила его смеяться. – Могла бы догадаться, что вам сейчас не до забав.

Она снова подала ему чашку, и он, размешивая ложечкой сахар, стал маленькими глотками пить липовый чай, отдававший звериным духом. Затем принял две таблетки аспирина и сказал:

– Спасибо… Теперь я постараюсь уснуть.

– Попозже я принесу вам еще чаю, – сказала хозяйка, складывая пустую чашку и фаянсовый кувшин втрое, чтобы было удобнее нести.

III

Он проснулся, словно какая-то сила толкнула его. Так и оказалось: он пропотел от аспирина, и так как по закону Архимеда он потерял вес, равный объему вытесненного пота, то его тело оторвалось от матраса, увлекая за собой одеяло, и всплыло на поверхность лужи пота, подняв легкие волны, на которых теперь и покачивалось. Жак вытащил затычку из матраса, и пот стек в сетку. Тело стало медленно опускаться и наконец снова оказалось на разгоряченной простыне – от нее с лошадиной силой валил пар. Постель была липкой от пота, и Жак скользил в ней, тщетно пытаясь приподняться и опереться на промокшую насквозь подушку. В голове снова что-то глухо задрожало, и мельничные жернова принялись перемалывать мелкие частички, разлетавшиеся по полости между мозгом и черепом. Он поднес руки к голове и осторожно ощупал ее. Что-то не так. Пальцы скользнули от затылка к раздавшемуся темени, коснулись лба, пробежали по кромке глазных орбит и спустились к скулам, легко прогибавшимся под нажимом. Жаку Тежардену всегда хотелось знать точную форму своего черепа. Ведь среди черепов попадаются такие пропорциональные, с таким идеальным профилем и так изящно закругленные! Как-то в прошлом году, во время болезни, он заказал рентгеновский снимок, и все женщины, которым он его показывал, быстро становились его любовницами. Шишка на затылке и вздутие на темени сильно тревожили его. Может быть, виной всему гнус-фистула? Он снова потрогал затылок, исследовал соединение черепа с шеей и нашел, что чашечка позвонка поворачивается без шума, но с трудом. Глубоко вздохнув и беспомощно уронив руки, он поерзал на постели, чтобы устроить себе уютное гнездышко в соленой корке пота, пока она еще не совсем затвердела. Двигаться приходилось осторожно, потому что стоило ему повернуться на правый бок, как весь пот устремлялся на правую сторону сетки, кровать наклонялась и он чуть не падал. Когда же он поворачивался на левый, кровать и вовсе опрокидывалась, так что сосед снизу стучал в потолок рукояткой бараньей ножки, запах которой просачивался сквозь половицы и кружил голову Тежардену. И вообще, ему не хотелось разливать пот по полу. Булочник из соседней лавки давал ему за него хорошую цену, он разливал пот по бутылкам с этикетками «Пот лица», и люди покупали его, чтобы поливать и размачивать им свой насущный, на девяносто девять процентов горелый, полученный по карточкам хлеб.

«Я уже меньше кашляю», – подумал он.

Грудь дышала свободно, легкие не хрипели. Он осторожно протянул руку, взял со стула свою гнус-фистулу и положил ее на постель рядом с собой. Потом снова поднес руки к голове, и его пальцы скользнули от затылка к раздавшемуся темени, коснулись лба и пробежали по кромке глазных орбит.

IV

– Здесь одиннадцать литров, – сообщил булочник.

– Несколько литров пропало, – извинился Тежарден. – Сетка негерметична.

– И вообще, пот не очень чистый, – прибавил булочник, – правильнее было бы считать, что тут всего десять литров.

– Но вы же продадите одиннадцать, – сказал Жак.

– Разумеется, – сказал булочник, – но моя совесть пострадает. Или, по-вашему, это ничего не стоит?

– Мне нужны деньги, – сказал Жак. – Я уже три дня не выступаю.

– Мне самому не хватает, – сказал булочник. – У меня автомобиль в двадцать девять лошадиных сил, который дорого обходится, да прислуга, которая меня разоряет.

– Сколько же вы дадите? – спросил Жак.

– Господи! – сказал булочник. – Я заплачу вам по три франка за литр, считая ваши одиннадцать литров за десять.

– Прибавьте еще чуть-чуть, – сказал Жак. – Это так мало.

– Ладно! – сказал булочник. – Берите тридцать три франка, но это вымогательство.

– Давайте, – сказал Жак.

Булочник достал из бумажника шесть купюр по семь франков.

– Верните девять франков сдачи, – сказал он.

– У меня только десять, – сказал Жак.

– Так и быть, в расчете, – сказал булочник.

Он положил деньги в карман, взял ведро с потом и повернулся к двери.

– Постарайтесь набрать еще, – сказал он.

– Не выйдет, – сказал Жак. – У меня уже нет температуры.

– Что ж, вам же хуже, – сказал булочник и вышел.

Жак поднес руки к голове и снова стал ощупывать деформированные кости. Попробовал приподнять голову руками – его интересовал точный вес, – но не смог; что ж, придется отложить это до тех пор, пока он не выздоровеет, и потом, все равно мешает шея.

V

Жак с усилием откинул одеяло. Перед ним лежали его ноги, усохшие от пяти дней полного бездействия. Он грустно посмотрел на них, попробовал растянуть их, но, ничего не добившись, сел на край кровати и наконец кое-как встал. Усохшие ноги укоротили его на добрых пять сантиметров. Он расправил грудь и услышал, как затрещали ребра. Болезнь не прошла бесследно. Халат висел на нем унылыми складками. Дряблые губы, отечные пальцы – играть на фистуле он не сможет, это ясно.

В отчаянии он упал на стул и обхватил голову руками. Пальцы машинально стали ощупывать виски и отяжелевший лоб.

VI

Дирижер оркестра, в котором играл Жак, поднялся по лестнице, остановился перед дверью, прочел табличку и вошел.

– Привет, – сказал он. – Тебе, я вижу, лучше?

– Я только что встал с постели, – сказал Жак. – Еле держусь на ногах.

– Чем это здесь пахнет? – поинтересовался дирижер.

– Да это все хозяйка, – ответил Жак, – вечно у нее халат нараспашку.

– Приятный запах. Как в крольчатнике, – сказал дирижер.

– Да, – сказал Жак.

– Когда ты сможешь снова играть? – спросил дирижер.

– А что, мы будем выступать? – спросил Жак. – Мне не хочется больше играть в коридоре. В конце концов, мы камерный оркестр, а не коридорный.

– Так ты предпочел бы играть в камере? – спросил дирижер. – Может, по-твоему, ты и подхватил бронхину из-за меня? Но ведь все играли в коридоре.

– Знаю, – сказал Жак, – но я был на самом сквозняке и загораживал вас собой, поэтому вы и не заболели.

– Чепуха, – сказал дирижер. – Впрочем, ты всегда был привередой.

– Нет, – сказал Жак, – просто я не желаю болеть и имею на это право.

– Уволить бы тебя, – сказал дирижер. – С такими, как ты, невозможно работать, все тебе не так.

– Да я чуть не загнулся! – сказал Жак.

– Ладно, хватит, – сказал дирижер. – Я тут ни при чем. Когда ты сможешь играть?

– Не знаю, – сказал Жак. – Я еле держусь на ногах.

– Ну вот что, – сказал дирижер, – так не работают. Я возьму на твое место Альбера.

– Заплати мне за два последних выступления, – сказал Жак. – Я должен отдать деньги за квартиру.

– У меня нет с собой, – сказал дирижер. – Пока. Я пошел к Альберу. У тебя несносный характер.

– Когда ты мне заплатишь? – спросил Жак.

– Да заплачу, заплачу! – сказал дирижер. – Я пошел.

Жак, прикрыв глаза, водил пальцами по лбу. Килограмма четыре будет.

VII

Маленькая спиртовка так воинственно гудела, что вода в алюминиевой кастрюле дрогнула. Конечно, для такой слабой спиртовки воды было слишком много, но Жак терпеливо ждал. Сидел, в воду глядел и от нечего делать упражнялся на гнус-фистуле. Он все время не дотягивал си-бемоль на два сантиметра, но наконец дотянулся, взял ноту и раздавил ее пальцами, довольный своей победой. Навык вернется!

Но пока что вернулась только головная боль, и он перестал играть. Вода закипала.

«Посмотрим, – подумал он, – может, окажется и больше четырех килограммов…»

Он взял большой нож и отрезал голову. Потом опустил ее в кипящую воду, куда всыпал щепотку соды, – надо было удалить все лишнее, чтобы получить чистый вес черепной коробки.

А потом умер, так и не доведя дело до конца, потому что тогда, в тысяча девятьсот сорок пятом, медицина еще не достигла такого высокого уровня, как теперь.

В большом, круглом, как шар, облаке он вознесся на небо. Иного он и не заслуживал.

Водопроводчик

I

Это звонила не Жасмен – она отправилась куда-то за покупками со своим любовником. И не дядюшка – он умер два года назад. Собака дергает шнурок дважды, а у меня свой ключ. Значит, кто-то еще. Звонок был очень выразительный: весомый, чтоб не сказать веский, нет, скорее полновесный… во всяком случае… неторопливый и внушительный.

Ясное дело, слесарь. Вошел, через плечо – какая-то нелепая сумка из кожи вымершего травоядного с позвякивающими в ней железками.

– Ванная там, – показал он.

Так, без тени колебания, с ходу, коротко и ясно, он сообщил мне, где в моей квартире находится ванная комната, которую без него я бы еще долго и не подумал искать там, где ей надлежало быть.

Поскольку Жасмен не было, дядя умер, собака дергала звонок два раза (как правило, два), а мои одиннадцать племянников и племянниц играли на кухне с газовой колонкой, – дома в этот час стояла тишина.

Указующий перст долго водил слесаря по квартире и наконец вывел в гостиную. Мне пришлось наставить его на путь истинный и провести в ванную. Я было вошел за ним, однако он остановил меня: не грубо, но с твердостью, присущей лишь мастерам своего дела.

– Без вас справлюсь. А то, чего доброго, хороший новый костюм запачкаете, – сказал он, напирая на слово «новый».

Вдобавок он ехидно улыбнулся, и я молча стал отпарывать висевший ярлык.

Еще одно упущение Жасмен. Но в конце-то концов, ведь нельзя же требовать от женщины, которая с вами незнакома, имени вашего в жизни не слышала, даже и не подозревает о вашем существовании, сама, возможно, существует лишь отчасти, а то и вовсе не существует, – нельзя же требовать от нее аккуратности английской гувернантки Алисы Маршалл, урожденной де Бриджпорт, из графства Уилшир; а я Алису бранил за постоянную рассеянность. Она возражала мне, что нельзя одновременно воздерживаться от воспитания племянников и срезать ярлыки, и мне пришлось склониться перед этим доводом, чтобы не угодить лбом в притолоку двери из прихожей в столовую – притолоку, заведомо слишком низкую, о чем я не раз говорил глухому архитектору, нанятому нашим домовладельцем.

Собственноручно выправив непорядок в своем туалете, я на цыпочках тише тихого двинулся к спальне матери Жасмен, которой отдал одну из лучших в квартире комнат, что выходят окнами на улицу, а приходят, когда на них никто не смотрит, с другой стороны, лишь бы не выйти из себя вовсе.

Пора, пожалуй, обрисовать вам Жасмен, хотя бы вчерне (ведь окна здесь всегда зашторены, потому что раз Жасмен нет в природе, то и матери у нее быть не может, как вы сами непременно убедитесь к концу рассказа), – так вот, вчерне, то есть силуэтом, но ведь в темноте вы все равно ничего не разглядите.

Я прошел через спальню матери Жасмен и осторожно открыл дверь в бильярдную, смежную с ванной. В ожидании возможного прихода слесаря я заранее пробил здесь квадратное отверстие и мог в свое удовольствие следить теперь с этой точки зрения за его священнодействиями. Подняв голову от труб, он увидел меня и поманил к себе.

Пришлось спешно отправиться тем же путем в обратном направлении. По дороге я обратил внимание, что племянники все еще не расправились с газовой колонкой, и испытал (правда, мимолетное, ведь водопроводчик позвал меня, и лучше было не мешкать, а то моя степенность часто кажется чванством) чувство безотчетного, но глубокого презрения к этим трудноломким конструкциям – газовым колонкам. Из буфетной я попал в небольшой холл с четырьмя дверями, одна из которых, не будь она заколочена, вела бы в бильярдную, вторая, тоже забитая, – в спальню матери Жасмен, и четвертая – в ванную. Я закрыл за собой третью и наконец вошел в четвертую.

Слесарь сидел на краю ванны и меланхолично созерцал толстые доски, которые в недавнем прошлом закрывали трубы, – он только что выломал их зубилом.

– Никогда не видел подобной конструкции, – заверил он меня.

– Она старая, – ответил я.

– Оно и видно, – подтвердил он.

– Вот я и говорю, – сказал я.

В том смысле, что точно не знаю, когда она сделана, раз никто этого точно не знает.

– Некоторые любят поговорить, – заметил он, – а что толку? Но это делал не специалист.

– Ваша контора. Я помню совершенно точно.

– Тогда я у них не работал. А если бы работал, – сказал он, – то ушел бы.

– Стало быть, так оно и есть, – не возражал я, – раз вы ушли бы, можно считать, что вы там были, поскольку вас бы там не было.

– Ну, во всяком случае, попадись мне этот недоделанный ублюдок, – высказался он, – сын вонючей шлюхи, которую по пьянке обратал вшивый кенгуру, сволочь, так паршиво сварганившая эту чертову бардачную дерьмовую хреновину, ему бы у меня не поздоровилось.

Потом он принялся ругаться, и от ругани вены на его шее стали похожи на веревки. Он склонился над ванной, нацелил голос на дно и, добившись мощного резонанса, битый час продолжал в том же духе.

– Ладно, – с трудом переводя дыхание, заключил он. – Что ж, придется все-таки взяться за дело.

Я уже собирался устроиться поудобнее, чтобы наблюдать за его работой, когда слесарь извлек из кожаного футляра огромную сварочную горелку. Потом он достал из кармана склянку и вылил ее содержимое в углубление, заботливо для этого предусмотренное изобретательным изготовителем. Одна спичка – и пламя взметнулось к потолку.

Осиянный голубым светом, водопроводчик склонился, брезгливо изучая трубы горячей и холодной воды, газовую, трубы центрального отопления и еще какие-то, назначение которых мне было неизвестно.

– Самое лучшее, – сказал он, – это все к черту снести и начать с нуля. Но вам придется раскошелиться.

– Ну раз надо, – сказал я.

Не желая присутствовать при погроме, я на цыпочках удалился. В тот самый момент, когда я закрывал дверь, он повернул вентиль сварочной горелки и рев пламени заглушил визг собачки дверного затвора, вернувшейся на свое место.

Войдя в комнату Жасмен (эта дверь вначале тоже была заколочена, но, по счастью, не покалечена), я прошел через гостиную, свернул к столовой, откуда уже мог попасть к себе.

Мне не раз случалось заблудиться в квартире, и Жасмен хочет во что бы то ни стало сменить ее, но пусть уж сама ищет другую, раз так упорно возвращается на эти страницы без моего приглашения.

Впрочем, я и сам упорно возвращаюсь к Жасмен просто потому, что люблю ее. Она в этой истории никакой роли не играет и, может быть, вообще никогда не сыграет, если, конечно, я не передумаю, но предвидеть это невозможно, а поскольку решение мое незамедлительно станет известно, чего ради застревать на такой малоинтересной теме, пожалуй, еще менее интересной, чем любая другая – скажем, разведение крупной рогатой тирольской мушки или доение гладкошерстной травяной вши.

Оказавшись наконец в своей комнате, я уселся возле полированного шкафчика, который давным – без преувеличения – давно превратил в проигрыватель. Манипулируя выключателем, размыкающим блок-схему, замыкание которой приводит в действие электроприбор, я запустил диск; на нем покоилась пластинка, позволявшая с помощью острой иголки выдирать из себя мелодию.

Сумеречные тона «Deep South Suite» вскоре погрузили меня в любимое летаргическое состояние. Все убыстряющееся движение маятников вовлекло Солнечную систему в усиленное круговращение и сократило длительность существования мира почти на целый день. Так оказалось, что уже половина девятого и я просыпаюсь, встревоженный тем, что не прикасаюсь своими ногами к соблазнительным ножкам Жасмен; увы, она и не ведала о моем существовании. А я жду ее всегда, волосы ее струятся, как вода на солнце, и мне бы хотелось сладострастно целовать ее и задушить в своих объятиях, только не в те дни, когда она становится похожей на Клода Фаррера.

«Половина девятого, – сказал я себе. – Слесарь, должно быть, умирает с голоду».

Мигом одевшись, я сориентировался в пространстве и пошел в ванную. Ее окрестности показались мне заметно изменившимися, будто претерпели не одно стихийное бедствие. Я тут же понял, что все дело в том, что на привычном месте нет труб, и смирился.

Вытянувшийся вдоль ванны слесарь еще дышал. Я влил ему бульон через ноздри – в зубах у него был зажат кусочек олова.

Едва ожив, он взялся за дело.

– Итак, – сообщил он, – основная работа позади, все разрушено, начинаю с нуля. Как будем делать?

– Делайте как лучше, – сказал я. – Я полностью доверяю вам как специалисту и ни за что на свете не хотел бы малейшим пожеланием сковать вашу инициативу… которая, следовало бы мне добавить, есть исключительное достояние тех, кто входит в сообщество водопроводчиков.

– Полегче, – посоветовал он. – В общем я понимаю, но школу я окончил давно, и, если вы мне будете голову морочить, я с вами разговаривать не смогу. Прямо удивительно, как это образованным надо всех на свете с дерьмом смешать.

– Уверяю вас, я преисполнен почтения к вам и самого высокого мнения обо всем, что вы делаете.

– Ладно, я парень не злой. Вот что: я восстановлю то, что они тут соорудили. Все-таки коллега работал, а слесарь ничего зря делать не станет. Часто говорят: «Вон та труба – кривая». В чем дело, не понимают, и, конечно, у них виноват слесарь. Но если разобраться, то чаще всего на все своя причина. Они думают, что труба кривая, а кривая-то стена. Что до нашего случая, я сделаю в точности как было. Уверен, все будет в порядке.

Я еле сдержался: все и раньше было в порядке – до его прихода. Но может быть, я в самом деле был не в курсе. Притча о прямой трубе не шла у меня из головы, и я смолчал.

Мне удалось добраться до своей кровати. Наверху раздавались беспокойные шаги. Люди страшно надоедливы: нельзя, что ли, нервничать лежа в постели, а не вышагивать нервно из угла в угол? Пришлось признать, что нельзя.

Жасмен неотступно преследовала меня, как наваждение, и я проклинал ее мать за то, что она оторвала от меня Жасмен со злосовестностью, которой нет никакого оправдания. Жасмен девятнадцать, и я знаю, что у нее уже были мужчины, – тем более у нее нет оснований отталкивать меня. Это все материнская ревность. Я пытался найти другую причину, подумать о какой-нибудь бессмысленной пакости, но мне было так мучительно трудно представить себе ее конкретно как нечто компактное, упакованное и перевязанное красной и белой тесемками, что теперь и я на целый абзац потерял сознание. В ванной комнате голубоватое пламя сварочной горелки окаймляло границы моего сна неровноокисленной бахромой.

II

Слесарь пробыл у меня безвылазно сорок девять часов. Работа еще не была закончена, когда я по дороге на кухню услышал стук во входную дверь.

– Откройте, – сказали из-за двери. – Скорее откройте.

Я отпер и увидел соседку сверху, в глубоком трауре. По ее лицу было видно, что она недавно перенесла большое горе, и с нее буквально текло на ковер. Казалось, она только что из Сены.

– Вы упали в воду? – полюбопытствовал я.

– Простите за беспокойство, – сказала она, – но дело в том, что у меня хлещет вода… Я вызвала водопроводчика, он должен был прийти три дня назад…

– У меня тут один работает. Может, ваш?

– Семеро моих детей утонуло. Только двое старших еще дышат, вода пока доходит им до подбородка. Но если слесарь должен еще поработать у вас, я не хочу мешать.

– Наверно, он ошибся этажом, – ответил я. – Спрошу-ка его для очистки совести. Вообще-то, у меня в ванной все было в порядке.

III

Когда я вошел в ванную, водопроводчик наносил последний штрих, украшая с помощью сварочной горелки голую стену цветком ириса.

– Вот так уже сойдет, пожалуй, – сказал он. – Я все сделал как было, только здесь кое-что подварил – это у меня лучше всего получается, а я люблю, когда работа хорошо сделана.

– Тут одна дама вас спрашивает. Вы не этажом выше должны были подняться?

– Это ведь пятый?

– Четвертый.

– Значит, я ошибся, – заключил он. – Я поднимусь к этой даме. Счет вам пришлют из конторы… Да вы не огорчайтесь. В ванной для водопроводчика всегда работа найдется.

Пустынная тропа

I

Молодой человек собирался жениться. Он заканчивал школу мраморщиков, специализирующихся по всем видам надгробий. Это был юноша из хорошей семьи: его отец заведовал отделом в Компании трубопроводов, а его мать весила шестьдесят семь килограммов. Они жили на улице Двух Братьев, пятнадцать, обои у них в столовой не менялись, к сожалению, с тысяча девятьсот двадцать шестого года: на фоне берлинской лазури апельсины апельсинового цвета, – а это ведь безвкусно. Теперь в моде обои вообще без рисунка, и притом на более светлом фоне. Его звали Фидель, что значит Верный, а отца – Жюст, что значит Справедливый. Мать тоже как-то звали.

Вечером он, как всегда, спустился в метро, чтобы доехать до школы. Под мышкой у него была надгробная плита, а в маленьком чемоданчике – инструменты. Он не скупился на плацкарту: когда едешь в общем вагоне с тяжелой, громоздкой плитой, трудно избежать едких замечаний, которые могут испортить полированную поверхность мрамора.

На станции Денфер-Рошро в его купе вошел ученик той же школы, только старшего класса. Он держал под мышкой надгробную плиту больших размеров и нес еще хозяйственную сумку, в которой лежал красивый крест, отделанный фиолетовым бисером. Фидель поздоровался. Порядки в школе были строгие: всем учащимся полагалось носить черный костюм и менять белье дважды в неделю. Им следовало также воздерживаться от неуместных выходок: не выходить, например, без шляпы, не курить на улице. Фидель с завистью смотрел на фиолетовый крест; но время летит быстро, утешал он себя, через два месяца он перейдет в старший класс. Тогда в его распоряжении будут большие надгробные плиты, два креста, отделанные бисером, и один гранитный, – правда, его нельзя брать домой. На всех учебных пособиях стояло имя директора школы, так как они представляли большую ценность, но ученикам разрешалось работать над некоторыми композициями дома, чтобы закрепить полученные в школе знания и навыки. В младшем классе изучались надгробные плиты для детей до шестнадцати лет, затем учащиеся получали доступ к юношеским могилам и наконец в старшем классе имели дело с памятниками для взрослых – это была самая интересная и разнообразная работа. Занятия были, конечно, только теоретические: опираясь на приобретенные знания, ученики создавали проекты памятников, практическое же воплощение оставалось за отделением ваятелей. При школе имелась комиссия по распределению, где художников и ваятелей, успешно сдавших выпускные экзамены, объединяли в пары, руководствуясь индивидуальными особенностями каждого и серией тестов, разработанных Обществом парижского транспорта. Художники изучали, кроме всего прочего, коммерческую сторону дела и отношения с заказчиками; ввиду этого им необходимо было соблюдать полную корректность в одежде и манерах.

Оба ученика вышли на станции Сен-Мишель и направились вверх по бульвару. По специальному разрешению Клюнийского аббатства школа была размещена в руинах древних терм Юлиана Заступника, и часть занятий проводилась по ночам среди развалин; такая атмосфера благотворно действовала на учащихся, способствуя развитию у них утонченного художественного вкуса, отвечающего требованиям современной погребальной эстетики.

Приближаясь к развалинам, Фидель и его спутник услышали похоронный звон и ускорили шаг: это был сигнал к началу занятий.

II

В полночь начиналась большая перемена, продолжавшаяся примерно час. Ученики выходили прогуляться среди развали, подышать свежим воздухом и развлекались, стараясь разобрать древнееврейские надписи на могильных плитах, которых в руинах терм Юлиана было множество.

Им также разрешалось проводить свободный час в баре, открытом по соседству при музее Клюнийскими аббатами Лазарем Вейлем и Жозефом Симоновичем. Фидель любил зайти в бар и побеседовать с хозяевами: их глубокие познания в области искусства ваяния надгробий и оригинальность их суждений восхищали прилежного юношу, который забывал о памятниках лишь для того, чтобы воскресить в памяти прелестный образ своей невесты Ноэми.

Ноэми – ее отец был инспектором, а мать прекрасно сохранилась – жила на бульваре Сен-Жермен в скромной двенадцатикомнатной квартирке на третьем этаже; у нее были две сестры одного с нею возраста и три брата, из которых один был на год старше, почему в семье его называли старшим.

Иногда Ноэми заходила в бар при музее провести полчасика с женихом под отеческим оком Жозефа Симоновича, и молодые люди обменивались нежными клятвами, потягивая «Дух Смерти», шедевр Жозефа.

По правилам учащимся не полагалось пить ничего крепче черного кофе с капелькой ликера, но иногда они позволяли себе небольшие нарушения без серьезных последствий для своего морального облика: их корректность оставалась безупречной.

В этот вечер Фидель не виделся с Ноэми. Он назначил встречу Лорану, своему старому школьному другу, теперь практиканту в больнице Отель-Дьё. Лоран часто дежурил по ночам и мог отлучиться, когда бывало не слишком много работы.

На этот раз Лоран опоздал: когда он пришел, было уже без двадцати час. Ему пришлось задержаться: в больницу привезли какого-то пьяницу в сопровождении пяти-шести жандармов, как обычно бывает в подобных случаях. Врачи не могли понять, был ли он действительно пьян, однако добросовестность полицейских, избивших его до полусмерти, не оставляла сомнений, и, так как он пребывал в бессознательном состоянии, снять с него показания не удалось.

– Он кричал: «Да здравствует свобода!», – сказал один из жандармов, – и переходил улицу в неположенном месте.

– Ну пришлось ему вмазать, – сказал другой. – Разве можно допустить, чтобы в студенческом квартале лица в состоянии опьянения подавали дурной пример молодежи?

От стыда бедняга скончался под наркозом еще до операции: это и задержало Лорана. К счастью, его коллега Петер Нья остался на дежурстве и занялся пострадавшим.

– Когда твоя свадьба? – спросил Лоран.

– На той неделе…

– А когда мы похороним твою холостяцкую жизнь? Ты готов к этому мероприятию?

– Ну, – рассмеялся Фидель, – наверно, тоже на той неделе.

– Знаешь, – сказал Лоран, – надо тебе серьезно этим заняться.

– Я и занимаюсь.

– Кого же ты пригласишь?

– Тебя, Пьера и Майора.

– Кто это – Майор?

– Друг Пьера. Пьер очень хочет нас познакомить.

– А что он собой представляет?

– Пьер говорит, что он посетил массу кладбищ и может быть полезен для моей карьеры. И вообще, это занятный человек.

– Майор так Майор, – согласился Лоран. – А девушки?

– О! – возмутился Фидель. – Никаких девушек! Подумай, ведь через три дня я женюсь.

– А зачем же, по-твоему, хоронят холостяцкую жизнь?

– Похороны – дело серьезное, – протянул Фидель, – и я хочу дать моей невесте то же, чего требую от нее.

– То есть абсолютную невинность? – уточнил Лоран.

– По крайней мере, относительную, – сказал Фидель, потупившись.

– Ладно! – заключил Лоран. – Стало быть – мальчишник.

– Разумеется, – ответил Фидель. – В среду в семь вечера у меня.

Пробило час ночи, и друзья вышли из бара. Лоран попрощался с Жозефом, пожал руку Фиделю и направился к больнице.

Фидель вернулся к своим одноклассникам в южный склеп, где проходили занятия. Там же помещался выставочный зал для курсовых и дипломных проектов.

Начался урок. Он был посвящен окраске в черный цвет гравия вокруг карликовых буксов, составляющих растительное окаймление памятника образца номер двадцать восемь из гранита с полурельефным крестом.

Фидель достал рабочую тетрадь и уселся на глыбу красного мрамора, предназначенного для надгробия фантазии.

III

В четыре началась получасовая перемена. Фидель вышел с приятелем прогуляться среди развалин.

Над ним сияли звезды, он ясно различал их все, кроме Бетельгейзе, которая слишком ярко горела в прошлом месяце и теперь, из-за перерасхода энергии, временно погасла. Фидель плотнее обмотал шарф вокруг шеи. С бульвара, проникая сквозь решетку, дул легкий ветерок, и Фидель старался держаться в безветренных полосах за железными прутьями. Дойдя до угла, где громоздились древнееврейские надгробия, которые разрешалось обследовать, он сел на одно из них.

Прямо перед ним лежал наполовину засыпанный землей обломок свода: все, что осталось от древней колоннады. Он был поразительно похож на устрицу: одна створка идеально закруглена, другая – плоская. Фидель поднатужился, пытаясь перевернуть камень, и наконец ему это удалось. Под камнем, в ямке, лежали, крепко обнявшись, две сонные уховертки, рядом спала сороконожка и три отлично сохранившихся мятных леденца. Он принялся сосать их один за другим, покончив с этим, опустил камень на место и, вдруг заметив это разительное сходство с устрицей, достал из кармана зубило, опустился на колени и попробовал открыть раковину.

После ряда бесплодных попыток ему удалось ввести острие зубила в забитую мхом и землей щель. Он нажал изо всех сил – и зубило сломалось. Он достал еще одно. Тут камень не выдержал и раскрылся. Фидель осторожно отложил верхнюю половинку в сторону и заглянул внутрь. На золотистом песке лежала фотография Ноэми, в резной рамке, под стеклом, прелестная, как роза. Розу он вдел в петлицу и поднял портрет, потом положил его обратно в песок.

Губы Ноэми шевельнулись, и он разбил стекло, чтобы услышать ее слова. И ответил, что тоже любит ее.

Занималась заря. Начинался последний урок. Птичка выпорхнула из гнезда, подергала одну за другой веточки, из которых оно было свито, встряхнулась, потянулась, улетела, вернулась, неся в клюве завтрак, но Фиделя уже не было. Птичка позавтракала за двоих. От этого у нее все утро болел живот.

IV

Ноэми читала у себя в комнате. Перед ней стоял завтрак, который только что принесли: ореховый торт и лангустин под майонезом. Она соблюдала диету: берегла печень.

Девушка читала Житие пресвятой Елизаветы Венгерской, написанное виконтом де Монталамбер, и, дойдя до сцены гибели отважного ландграфа, молодого мужа Елизаветы, горько заплакала.

Но на душе у нее было светло и радостно, поэтому она захлопнула грустную книгу и открыла «Трое в лодке», но вдруг в голову ей пришли серьезные мысли, и она бросила читать, так как пришлось бы встать, чтобы найти подходящее к случаю произведение: на ночном столике оставался только телефонный справочник.

Чтобы отвлечься, она проделала несколько упражнений из финского гимнастического комплекса; эти упражнения выполняются в положении лежа без движения и состоят в последовательном напряжении и расслаблении строго определенных мышц.

Затем она встала, надела яркое полотняное платьице, поднялась на три ступеньки, открыла дверь в соседнюю комнату и упала с полуметровой высоты: комната была расположена на одном уровне с ее спальней. Упала она так неудачно, что слегка вывихнула ногу, и, поднявшись, направилась в ванную комнату наложить повязку. Там она села перед зеркалом и, пригладив пышные темно-рыжие волосы, улыбнулась своему отражению. Однако боль в вывихнутой лодыжке помешала тому улыбнуться в ответ, и Ноэми расплакалась от жалости. Тогда отражение через силу попыталось улыбнуться, чтобы успокоить ее, и все вновь вошло в свою колею, хотя, впрочем, из нее и не выходило.

V

Фидель начал готовиться к вечеринке. Родителей дома не будет. Вообще-то, их присутствие не мешает чувствовать себя относительно свободным, но его старики – из тех, что по своей инициативе уходят в кино, чтобы не стеснять молодежь. Фидель вовсе не собирался устраивать оргию, но врожденная стыдливость не позволила бы ему даже на словах быть слишком вольным в присутствии старших, а Фиделю хотелось по крайней мере излить друзьям всю полноту своего счастья, и он уже трепетал в предвкушении этой словесной вакханалии.

Столовая – большая длинная комната с высоким потолком – прекрасно подойдет для праздничного ужина, думал Фидель. На стенах были развешаны фотографии роскошных надгробий, сделанных по его проектам: серые тона гранита приятно оживляли комнату. Мебели было совсем мало: низкий длинный буфет из мореной березы, на котором стояли два серебряных подсвечника с красными свечами; стол такого же дерева; более темные, почти черные стулья из той редкой разновидности березы, которая встречается только в Африке и туземное название которой буквально означает: «черное дерево, отделанное красным сафьяном». Хозяин сядет, конечно, спиной к окну.

Все было прекрасно, кроме обоев с апельсинами апельсинового цвета на фоне берлинской лазури. Фидель позвонил по телефону и попросил прислать маляра. Он решил, что апельсины цвета берлинской лазури на апельсиновом фоне будут выглядеть лучше. Подумав, он пришел к выводу, что одноцветные обои беж с выделкой – тоже неплохо, и маляр оклеил столовую такими обоями, чередуя кремовые полосы полосами цвета слоновой кости, отделал все это ярко-красным бордюром, удачно сочетавшимся с красным сафьяном стульев, и заменил фотографии надгробий портретом Ноэми, который он, заговорщицки подмигнув Фиделю, достал из своего складного столика, заменявшего ему стремянку.

VI

В это утро Ноэми долго нежилась в постели. Она, впрочем, не бездельничала, а вязала. В лакированной корзиночке из ивовых прутьев лежали три большие мотка белого ангорского пуха и один моток простой красной шерсти. Она заканчивала перед: еще четырнадцать рядов. Весь перед был из белого пуха, только два ряда занимала красная полоса, потом – еще два ряда белым, а на следующих десяти рядах она хотела вывязать красным по белому имя своего жениха; ангорский пух наполовину скроет его и убережет от холода. Она вывяжет рунические письмена – так проще: вяжешь на девяти рядах восемь изнаночных петель белой шерстью и две лицевых красной. Выйдет очень красивый свитер.

После обеда она собиралась пойти с подружкой в кино посмотреть новый фильм с участием Манфреда Карота; героиня этого фильма носила точно такой же пуловер, какой вязала Ноэми.

Они договорились встретиться в «Зеленой птице» в половине пятого, с тем чтобы успеть к началу картины, но опоздать на журнал, который они видели на этой неделе девятнадцать раз.

VII

В это же утро Пьер, один из приглашенных на вечеринку Фиделя, тщательно побрился и надел чистую рубашку, собираясь на работу; он был инженером на одном рискованном предприятии. Пьер ждал звонка Майора, чтобы продиктовать ему адрес Фиделя или договориться о встрече и пойти вместе.

А Майор вышел из своего личного самолета в четырнадцать часов двадцать минут, оставил пустой чемодан в камере хранения и, чтобы возместить потерю, забрал чемодан одного из соседей по очереди; громким криком подозвал такси, сообщил водителю, что у того нос в саже, сел в метро, после чего ни один пассажир не находил себе места; ровно в пятнадцать часов вышел на нужной станции и пешком добрался до своего особняка на улице Львиного Сердца.

Полчаса спустя он вышел оттуда, предоставив прислуге расправляться с кошмарным беспорядком, учиненным в этот рекордный срок. Он переоделся и размахивал элегантной тростью с черепаховым набалдашником, а его стеклянный глаз сиял как прожектор, ослепляя тех немногих, кого он удостаивал взглядом.

Он зашел в кафе, взмахом трости снес голову случайному посетителю, безобиднейшему человеку, и, чтобы не слышать протестов официанта, забил ему глотку чаевыми как кляпом. Затем заперся на два поворота ключа в телефонной будке, однако из-за неисправности диска пол не выдержал его веса и провалился.

Таким образом Майор оказался в винном погребе; пользуясь случаем, он прикарманил – то есть рассовал по своим многочисленным карманам – несколько бутылок, поднялся по лестнице с самым непринужденным видом и отправился на поиски заведения покрепче.

Он нашел то, что искал, удобно устроился в телефонной будке, опустил в щель жетон и набрал номер Пьера.

VIII

Лоран делал операцию гиппариона яичника. Четвертый случай за день. Петер Нья ассистировал ему. Начали, как обычно, с фиксации. Пациент лежал на операционном столе, представлявшем собой что-то вроде буквы «А» из металлических трубок. Больной удерживался в равновесии, опираясь позвоночником на острие буквы, по обе стороны свисали голова и ноги. Кожа на животе держалась натянуто. Боль от неудобного положения заглушала жестокие боли, которые причинял гиппарион. Резкий свет от большой лампы над столом падал на оперируемый участок, и гиппарион беспокойно двигался под кожей: он не любил света.

– Эвинан! – сказал Лоран.

Петер Нья приготовил шприц, протер сгиб руки больного тампоном со спиртом, воткнул иглу в синеватую вену. Она лопнула, издав слабый хлюпающий звук. Петер поискал, куда бы еще сделать укол, не нашел более подходящего места и быстрым движением всадил покривившуюся иглу под мышку, где курчавились густые волосы. Серебристая жидкость под давлением поршня вошла в тело, и под правым глазом больного вздулся маленький бугорок.

– Считайте до десяти, – приказал Лоран.

Больной остановился на шести.

– Странно, – заметил Петер Нья. – Обычно засыпают не раньше чем через двадцать секунд.

– Я не сплю, – пробурчал больной. – Я умею считать только до шести…

И тут же уснул. Мышцы, напряженные в состоянии бодрствования, расслабились, позвоночник как бы сложился пополам, голова и ноги прижались к металлическим опорам, образовывавшим острый угол.

– Видишь? – тихо спросил Лоран.

– Да, – выдохнул Петер Нья.

Гиппарион, сильно обеспокоенный, пытался спрятаться от света.

– Иглу! – сказал Лоран.

Петер подал ему длинную стальную иглу с голубоватым отливом и с никелированной ручкой. Лоран тщательно прицелился и вонзил острие иглы прямо в темный желвак под кожей, который сразу перестал шевелиться. Лоран удерживал его, навалившись всем телом. Через минуту он отпустил иглу.

– Готово. Можно оперировать. Давай скорее, в семь я должен быть у друга.

IX

Служанка открыла дверь Пьеру и Майору, Фидель встретил их в прихожей.

– А где же Лоран? Вы не вместе? – спросил он.

– Он придет прямо из больницы, – ответил Пьер. – Познакомься, это Майор.

– Очень приятно, – сказал Фидель. – Вы не заставили себя ждать. Я сказал Лорану – в семь часов, а сейчас только четверть седьмого. Мы успеем поболтать.

– Вы так любезны, – улыбнулся Майор. – Мы могли бы и на лестнице подождать.

Фидель принял это за милую шутку, рассмеялся, двое друзей присоединились к нему, и хор замер на увеличенном трезвучии.

– Проходите в гостиную, – пригласил Фидель.

Они так и сделали. Стены гостиной были оклеены красивыми обоями: зеленые апельсины на лиловато-фиолетовом фоне. Небольшой бар, тахта, столик, кожаные кресла.

– Хотите виноградного соку? – предложил Фидель.

– Только перебродившего и выдержанного, – уточнил Майор. – Его еще иногда называют коньяком, а иногда арманьяком, смотря в какой местности он производится.

– Вы много путешествовали, – заметил Фидель с восхищением.

– Я… – сказал Майор.

Друзья, со стаканами в руках, расположились на тахте, а Майор утопал в мягком кресле.

– …видел океаны и моря, Новый Свет и Старый, сперва Новый, из любви к новшеству. Старый – позднее, как полагается. Я обрыскал земной шар, обшаривая карманы своих ближних, и прожигал жизнь, вскрывал несгораемые шкафы, на улицах сорил золотом, то бишь окурками сигарет с золотым ободком, носил пальто производства Рубе и каждый день предвкушал новые чудеса.

– А кладбища вы видели? – спросил Фидель.

– Я их даже заполнял! – холодно сказал Майор. – Я мог бы рассказать вам о красных могилах на Подветренных островах. Красные они потому, что вырыты в глинистой почве. Туземцы заворачивают своих мертвецов в саваны из листьев пандана и хоронят вечером, на восходе луны. Женщины с обнаженной грудью поют песнь предков:

Оари мена

Оари мени Татапи ойра татапи

Аруу Аруу Оари

Мена Татапоу…

Ну и так далее, я должен пощадить ваши уши – вы ведь, надо полагать, христиане. А потом местный колдун зажигает свечу и безмолвно склоняется перед ночным светилом.

– А надгробные камни у них есть? – спросил Фидель.

– Целые тонны камней, – заверил его Майор.

– Обтесанные?

– Конечно, – сказал Майор.

– А в какой форме?

– В форме камней, – отрезал Майор и спросил: – Когда же ужин?

– Э-э, – замялся Фидель, – может быть, подождем Лорана…

– Так позвоните ему, скажите, чтоб поторапливался, – воскликнул Майор.

– Э-э… да-да… – сказал Фидель. – Сейчас.

Он встал и вышел из гостиной: телефон был в кабинете отца. Майор, воспользовавшись его отсутствием, перепробовал все напитки, какие только были в баре. Когда вернулся Фидель, он уже снова как ни в чем не бывало сидел в кресле.

– Ну что?

– Он задерживается, – объяснил Фидель. – К ним только что привезли женщину: у нее подбиты оба глаза и поврежден волосяной покров. Ее избил муж.

– А она что, сдачи дать не могла? – спросил Майор.

– Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: «Не могла я при малыше… Это бы дурно повлияло…»

– До чего же порой добродетельны эти женщины из простонародья, – вздохнул Майор.

Он икнул и, ничуть не устыдившись, отнес икоту на счет своего глаза.

– Да, – сказал Фидель. – Она вела себя безупречно. Лоран говорит, что освободится через четверть часа.

– Что ж, тем лучше, – кивнул Майор. – Так вот, в Гренландии…

X

Ноэми и ее подружка вышли из кинотеатра. Только что Манфред Карот принял смерть от руки безжалостных палачей гораздо старше его. Глаза Ноэми были полны слез, к тому же вывихнутая нога все еще болела.

Сгущались сумерки. Шел мелкий дождик, и вокруг фонарей мерцали ореолы. Улица кишела автомобилями и тяжеловозами на мехтяге, которые предназначены для транспортировки продуктов питания.

XI

– …И надо заметить, – продолжал Майор, – что в полярном льду мертвецы не сохраняются свежими, а замораживаются и становятся твердыми, как мясо в холодильнике. Хотя в холодильнике оно замораживается без всякого льда. Попробуйте-ка объяснить это явление.

– Вы сказали, что эскимосы кладут на могилы глыбы льда, – прервал его Фидель. – А они не делают ледяных памятников?

– Нет, – заявил Майор. – По той простой причине, что могилы представляют собой не холмики, а углубления: вырезается кусок льда, клиента укладывают в образовавшуюся яму и заливают водой, но не до краев.

– Вот как? Почему же? – спросил Фидель.

– Это легко объяснить законами физики, – ответил Майор. – Воду получают, растопив вырезанный кусок льда, а ведь всем известно, что лед, когда тает, теряет в объеме.

– Но вода же потом замерзает, – не сдавался Фидель.

– Да, – сказал Майор, – но не забывайте о пингвинах.

– А! – протянул Фидель, не понимая.

– Им все время хочется пить, – пояснил Майор. – И не только им, – добавил он с присущей ему скромностью и посмотрел на свой стакан.

Фидель наполнил его, и Майор заговорил снова:

– Пьер, старина, позвони-ка Лорану, он, наверное, уже кончил.

Пьер скрылся за дверью кабинета, и оттуда послышался его голос: он настойчиво уговаривал собеседника.

– Он не может прийти, – сказал наконец Пьер.

– Все возится с этой женщиной? – рявкнул Майор и выругался.

– Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос и шейка бедра.

– Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдерживало, – вздохнул Майор. – Да, – он повернулся к Фиделю, – так вы завтра женитесь?

– Да, – подтвердил Фидель. – В мэрии…

– А как выглядит ваша невеста?

– Она красивая, – сказал Фидель. – Щеки у нее розовые, гладкие, как хорошо отполированный порфир, глаза – как две большие черные жемчужины, темно-рыжие волосы уложены венком вокруг головы, грудь – словно из белого мрамора, и у нее такой вид, будто она ограждена от всего мира изящной кованой решеточкой.

– Как образно! – воскликнул Майор; по спине у него пробежал приятный холодок.

XII

И правда, Ноэми была очень красива, даже после того как ее сшиб грузовик. Она упала, голова ее стукнулась о мостовую, зубы щелкнули. Подружка закричала. Машина «скорой помощи» задержалась, и пришлось отнести Ноэми на носилках в ближайшую больницу – это оказалась Отель-Дьё.

По коридору сновали медицинские сестры с ведрами, полными удаленных миндалин и аппендиксов, которые ассистенты хирургов выставляют за двери операционных. Две молоденькие сестры перебрасывались, как мячом, кислородной подушкой в красную и желтую полоску.

Ноэми все еще была хороша: те же яркие, красиво очерченные губы, те же густые темно-рыжие волосы и прямой носик, но глаза ее были закрыты.

XIII

– Ну хватит, – заявил Майор, – скажите ему, пусть приходит немедленно, иначе я ухожу.

– Ладно, – ответил Фидель, – постараюсь уговорить его. Надоел он со своими больными.

– …Никак не могу, – сказал Лоран. – Только что привезли девушку, ее сбил грузовик.

– Приходи, – настаивал Фидель. – Пусть кто-нибудь еще ею займется.

– Послушай, – сказал Лоран. – Не хотелось бы… К тому же она очень красивая…

– Ну знаешь, – рассердился Фидель. – Довольно. Ты выдаешь себя с головой. Постарайся, я тебя очень прошу.

– Ладно, – ответил Лоран, – но если этот осел Дюваль ее погубит, это будет на твоей совести.

– К столу! К столу! – закричал Майор.

XIV

И конечно, операция прошла благополучно, но только не для Ноэми. Она умерла, и, так как в морге не было свободных мест, ее родителям сразу позвонили и попросили забрать тело домой.

Ее завернули в простыню, чтобы избавить родных от тягостного зрелища, какое представляет пролом черепа, а волосы вынесли отдельно. Их пришлось отрезать – очень уж они были длинные.

Дохлые рыбы

I

Дверь вагона, как всегда, не открывалась. На другом конце поезда стоял начальник при фуражке и давил на красивую кнопку, нагнетая по трубам сжатый воздух. Помощник тщетно пытался раздвинуть створки двери. Ему было жарко, по лицу, как мухи, ползли серые капли пота. Из-под его пиджака торчал грязный воротник рубашки из твердого, как броня, зефира.

Поезд уже трогался, когда начальник вдруг отпустил кнопку. Поезд весело изрыгнул под себя воздух, дверь внезапно открылась, и помощник чуть не упал. Выходя из вагона, он споткнулся и порвал сумку об открывающее устройство.

Поезд тронулся, и напором воздуха помощника прижало к вонючим уборным, где два араба разрешали поножовщиной политические вопросы.

Помощник встряхнулся и взъерошил волосы, прилипшие к черепу, как жухлая трава к земле. Полурасстегнутая рубашка обнажала выступающие ключицы и приоткрывала несколько некрасивых, криво посаженных ребер. Грудь у него взмокла, как у загнанной лошади, от него шел пар. Тяжело ступая, он пошел по платформе, вымощенной красными и зелеными восьмиугольниками, кое-где в черных подтеках. После обеда шел осьминожий дождь, а служащие вокзала посвящали постыдным занятиям время, отведенное, согласно генеральному уставу, на чистку платформы.

Помощник порылся в карманах и нащупал кусок толстого гофрированного картона: его надо было показать при выходе. У помощника болели колени и скрипели плохо пригнанные суставы, заржавевшие от сырости: весь день он работал в прудах.

Надо сказать, в сумке у него лежала более чем завидная добыча.

Он подошел к решетке и протянул билет безликому контролеру. Тот взял билет, рассмотрел его и свирепо ухмыльнулся.

– Другого нет? – спросил он.

– Нет, – сказал помощник.

– Этот фальшивый.

– Мне его дал патрон, – миролюбиво сказал помощник, вежливо улыбаясь и разводя руками.

– Ну тогда ясно, что фальшивый. Сегодня утром ваш патрон купил у нас десяток таких.

– Каких? – не понял помощник.

– Да фальшивых.

– Зачем они ему? – Улыбка помощника потускнела и сползла налево.

– Вам дать, – ответил контролер. – Вас за это, во-первых, обругают, что я и делаю, а во-вторых, с вас возьмут штраф.

– Штраф? За что? – удивился помощник. – Видите ли, у меня очень мало денег.

– Постыдились бы ездить с фальшивым билетом!

– Но вы же сами их подделываете!..

– Приходится. Есть ведь еще такие, без стыда и совести, – разъезжают с фальшивыми билетами. А как вы думаете, легко целый день делать фальшивые билеты?

– Лучше бы вы платформу почистили, – сказал помощник.

– Без разговоров! Платите тридцать франков.

– Тридцать? – удивился помощник. – Но за проезд без билета берут двенадцать.

– А за фальшивый билет берут больше. Платите, а то собаку покричу.

– А она не услышит, – сказал помощник.

– Ну и что? Зато у вас барабанные перепонки лопнут.

Помощник посмотрел на мрачное, тощее лицо контролера, тот ответил ему ядовитым взглядом.

– У меня так мало денег… – пролепетал помощник.

– И у меня мало, – сказал контролер. – Платите штраф.

– Я получаю всего пятьдесят франков в день, на что же мне жить?..

Контролер оттянул вниз козырек фуражки и прикрыл им, как синей шторкой, лицо.

– Платите, – сказал он и пошевелил пальцами, словно считал банкноты.

Помощник вынул из потертого, заштопанного кошелька две десятифранковые бумажки в шрамах и одну пятифранковую, еще кровоточащую.

– Может быть, двенадцать? – робея, предложил он.

Контролер показал три пальца, что означало тридцать.

Помощник тяжело вздохнул. Под ногами у себя он увидел лицо патрона. Он плюнул и попал прямо в глаз. Сердце его забилось сильнее, а лицо патрона почернело и растаяло. Помощник положил деньги в протянутую руку контролера и вышел. Он услышал щелчок – козырек фуражки контролера встал на место. Помощник медленно пошел по тропинке, круто поднимавшейся в гору. Сумка терлась о его тощие бедра, а бамбуковая ручка сачка, раскачиваясь в такт шагам, била по тонким бесформенным икрам.

II

Помощник толкнул железную калитку, и она открылась с невыносимым скрежетом. На крыльце зажглась большая красная лампа, а в прихожей тихо зазвенел звонок. Помощник быстро вошел и закрыл за собой калитку. Тут его ударило током: сработал электрический сторож, переставленный с обычного места. Он пошел по аллее. На полдороге он споткнулся обо что-то твердое, из земли прямо в штанину брызнула струя ледяной воды и замочила ему ноги до колена.

Он побежал. Как всегда по вечерам, в нем нарастал гнев. Он сжал кулаки и взлетел по ступенькам. На крыльце ручка сачка попала ему между ног; взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие, он зацепился за гвоздь, торчащий из пустоты, и опять порвал сумку. В теле у него что-то свихнулось, он задыхался и ловил ртом воздух, запрокинув голову. Через минуту он успокоился и уронил голову на грудь. Ему стало холодно от мокрой штанины. Он схватился за ручку двери, но тут же отдернул руку. Неприятно запахло горелым мясом, а на раскаленной фарфоровой ручке остался кусочек кожи; он чернел и съеживался. Дверь открылась, и помощник вошел.

Его тощие ноги подкосились, и он рухнул на холодный зловонный кафельный пол. Сердце хрюкало между ребер, и все тело сотрясалось от его грубых неравномерных толчков.

III

– Негусто, – сказал патрон.

Он изучал содержимое сумки.

Помощник стоял перед столом и ждал.

– В каком они у вас виде, – сказал патрон. – Вот у этой, посмотрите, все зубчики оборваны.

– Так ведь сачок-то старый, – сказал помощник. – Если вам нужны молодые марки в хорошем состоянии, дайте мне денег на новый сачок.

– А кто сачок истрепал, вы или я? – спросил патрон.

Помощник не отвечал. У него болела обожженная рука.

– Отвечайте – вы или я?

– Я… для вас, – сказал помощник.

– Кто же вас заставляет? Вы сами хотите получать пятьдесят франков в день. Но их надо зарабатывать.

– Я уже потратил тридцать на билет… – сказал помощник.

– Какой еще билет? Я же оплачиваю вам дорогу туда и обратно.

– Сегодня вы мне дали фальшивый билет.

– Ну так будьте повнимательнее в следующий раз.

– Разве я отличу фальшивый билет от настоящего?

– Нет ничего проще, – сказал патрон. – Фальшивые билеты делают из гофрированного картона, а настоящие – из дерева.

– Ну хорошо, – сказал помощник. – Верните мне сегодняшние тридцать франков.

– Нет, – сказал патрон. – Все эти марки никуда не годятся.

– Неправда. Я сделал прорубь и ловил их очень осторожно. Я целых два часа потратил, я поймал шестьдесят штук, а если и попортил, то две-три, не больше.

– Но мне таких не нужно, – сказал патрон. – Мне нужна двухцентовая Гвиана восемьсот пятьдесят пятого года. Зачем мне ваш Занзибар? Такие вы мне еще вчера принесли.

– Что попадается, то и ловлю, – сказал помощник. – Сачок-то старый. Для Гвианы еще не сезон, а Занзибар можно на что-нибудь обменять.

– В этом году у всех Занзибар, он уже ничего не стоит.

Помощника взорвало:

– А промокшие ноги, ток в калитке, ручка двери – это чего-нибудь стоит?

Его худое желтое лицо сморщилось, и казалось, он сейчас расплачется.

– Это вас закалит, – сказал патрон. – А чем мне заняться? Мне скучно.

– Ловите марки сами, – ответил помощник, с трудом сдерживая себя.

– А за что же я тогда плачу? Вы – вор. Вы воруете мои деньги.

Помощник устало вытер лоб обтрепанным рукавом. Голова гудела как колокол. Стол слегка отодвинулся, и помощник поискал, за что бы ухватиться, но печка тоже увернулась, и он рухнул на пол.

– Встаньте с моего ковра, – приказал патрон.

– Мне бы поесть… – сказал помощник.

– В другой раз возвращайтесь пораньше. Да подымитесь же, черт вас побери, не валяйтесь у меня на ковре!

Голос патрона дрожал от ярости, он нервно барабанил по столу узловатыми пальцами.

Неимоверным усилием воли помощник встал на колени. У него болел живот. Из обожженной руки сочились кровь и сукровица; он кое-как обмотал руку грязным носовым платком.

Патрон быстро отобрал три марки и швырнул их помощнику в лицо. Они чмокнули и присосались к его щеке.

– Унесите их обратно в пруд, – сказал патрон с металлом в голосе, чеканя каждое слово.

Помощник плакал. Жалкие волосы падали ему на лоб, левая щека была маркирована. Он тяжело поднялся.

– Чтобы это было в последний раз! – сказал патрон. – Мне не нужны испорченные марки. А про сачок я и слышать не хочу.

– Хорошо, мсье.

– Вот вам ваши пятьдесят франков. – Патрон вынул из кармана бумажку, плюнул на нее, надорвал и бросил на пол.

Помощник с трудом нагнулся. Его колени коротко и отрывисто потрескивали триолями.

– У вас грязная рубашка, – сказал патрон. – Ночевать сегодня будете на улице.

Помощник поднял деньги и вышел. Ветер дул еще сильнее, так что дрожало волнистое стекло перед кованой решеткой входной двери. Закрывая дверь, он в последний раз посмотрел на патрона. Тот, вооружившись большой желтой лупой, склонился над альбомом и сличал с каталогом занзибарские марки.

IV

Помощник спустился с крыльца, кутаясь в длинную куртку, позеленевшую от воды марочных прудов. Ветер пронизывал ветхую ткань и раздувал куртку так, что казалось, будто на спине у помощника вырос горб, что вредно для позвоночника. Помощник страдал внутренней мимикардией и ежедневно боролся с этой болезнью, добиваясь, чтобы пораженные органы сохраняли свою обычную форму и нормально функционировали.

Уже совсем стемнело. Земля излучала тусклый третьесортный свет. Помощник свернул направо и пошел вдоль дома. Он ориентировался по черному шлангу: патрон пользовался им, когда топил крыс в подвале. Помощник подошел к трухлявой конуре, стоявшей неподалеку от дома; в ней он уже ночевал накануне. Соломенная подстилка была сырая и пахла тараканами. Обрывок старого одеяла прикрывал круглый вход. Помощник нащупал одеяло и приподнял его, чтобы залезть в конуру, но тут вспыхнул ослепительный свет, раздался взрыв, и сильно запахло порохом. В конуре разорвалась большая петарда.

Помощник вздрогнул, и сердце его бешено заколотилось. Он хотел унять сердцебиение, задержав дыхание, но при этом у него глаза полезли из орбит, и он судорожно глотнул воздух. В легкие тут же проник запах пороха, и помощник слегка успокоился.

Он подождал, пока все стихнет, и внимательно прислушался. Потом свистнул, не оглядываясь, вполз в конуру и скрючился на вонючей подстилке. Он снова свистнул и прислушался. К конуре приближались чьи-то легкие мелкие шажки; в тусклом свете земли он разглядел нежную и пушистую зверушку. Это была его ручная зверушка, которую ему кое-как удавалось прокормить дохлыми рыбами. Зверушка залезла в конуру и прижалась к нему. Вдруг помощник спохватился и потрогал щеку. Марки уже начали сосать кровь; он с силой дернул их, чуть не закричав от боли, оторвал от щеки и выкинул из конуры. На влажной земле они доживут до завтра. Зверушка лизнула его в лицо, и он заговорил с ней, чтобы успокоиться. Он говорил тихо: патрон хотел знать, о чем он говорит сам с собой, и всюду расставил микрофоны.

– Он мне осточертел, – прошептал помощник.

Зверушка ласково заурчала и лизнула его нежнее.

– Надо что-то предпринять, так я считаю. Я больше не позволю так обращаться со мной, буду, несмотря на его запреты, надевать чистые рубашки и потребую фальшивых билетов из дерева. Я починю сачок и не дам ему дырявить его. И надо отказаться спать в конуре, потребовать себе комнату и прибавки жалованья, не могу же я жить на пятьдесят франков в день. А еще мне надо поправиться, стать сильным и красивым, а потом вдруг взбунтоваться и швырнуть ему кирпич в голову. Когда-нибудь я все это сделаю.

Он повернулся на другой бок и стал так напряженно думать, что воздух толчками выходил наружу, и в конуре стало душно. Правда, щели в полу и подстилка пропускали немного воздуха, но от этого лишь сильнее пахло тараканами, да еще воняли улитки, у которых началась течка.

– Ненавижу эту конуру! Здесь холодно. Хорошо, что ты со мной. А в подвале шумит вода – он топит крыс. Ну не могу я, черт возьми, уснуть, когда прямо в ухо визжат крысы. И так каждый божий вечер. И почему он так хочет уморить этих крыс, и притом непременно утопить их в воде? Крыс надо топить в крови.

Зверушка больше не лизала его. На сером фоне светящейся земли вырисовывался ее профиль: вытянутая мордочка, острые ушки и желтые глаза с какими-то холодными отблесками. Зверушка ворочалась, устраиваясь поудобнее, и наконец примостилась, уткнувшись носом ему в ляжку.

– Мне холодно, – сказал помощник.

Он тихо заплакал. Слезы капали на подстилку, и от нее поднимался парок, в котором расплывались предметы.

– Разбуди меня завтра пораньше, – попросил он. – Я отнесу обратно эти три марки. Только бы он не дал мне опять фальшивый билет.

Вдали что-то загрохотало, потом раздался пронзительный визг и легкий топоток лапок.

– Ну вот, опять он воюет с крысами!.. Был бы он крысой, я бы сам шланг держал. Может, хоть завтра он мне заплатит пятьдесят франков. Как я хочу есть, я бы крысу съел живьем!

Он сидел, держась за живот, и все плакал. Мало-помалу ритм его всхлипов замедлился – так останавливается мотор, – скорченное тело расслабилось, и он уснул, высунув ноги из конуры и положив голову на вонючую подстилку. В животе у него урчало, словно там пересыпали гальку.

V

Ползая по комнате, патрон услышал знакомый певучий голос и понял, что к дому идет торговка перцем. Он встал на ноги, обнаружил, что может передвигаться и в этом положении, побежал в прихожую и намеренно грубо толкнул дверь. Стоя на крыльце, он глядел на подходившую девушку.

На ней была обычная форма торговок перцем: плиссированная юбочка, едва прикрывавшая ягодицы, короткие носки в красную и синюю полоску и болеро с глубоким вырезом. Добавьте к этому бязевый колпак в красную и белую полоску – такая форма утвердилась во всем мире с легкой руки торговок перцем острова Святого Маврикия.

Патрон поманил девушку, и она стала подниматься по аллее. Он спустился с крыльца и подошел к ней.

– Добрый день, – сказал патрон, – мне бы перцу.

– Сколько зерен? – спросила торговка, лицемерно улыбаясь: она ненавидела патрона.

Он посмотрел на ее черные волосы и матовую кожу и испытал такое ощущение, как если бы ему плеснули стакан холодной воды на гениталии. (Это очень сильное ощущение.)

– Поднимитесь на крыльцо, тогда договоримся, – сказал он.

– А вы будете стоять внизу и смотреть на мои ляжки, да?

– Да.

У патрона потекли слюнки, и он попытался ее обнять.

– Сперва заплатите за перец.

– Сколько?

– Сто франков за зернышко, но можете сначала попробовать.

– И вы тогда подниметесь?.. – прошептал патрон. – У меня есть для вас Занзибар.

– Вчера брат принес мне целых три Занзибара, – сказала она со слащавым смешком. – Попробуйте-ка моего перца.

Она дала ему зернышко, и патрон проглотил его, не заметив, что это было семя ядовитой гвоздики.

Торговка уже уходила.

– Вы же обещали подняться! – крикнул патрон ей вслед.

– Вот еще!

Она вложила в слова всю свою злость.

Тем временем патрон уже ощутил тонизирующее действие яда и принялся бегать во всю прыть вокруг дома. Торговка наблюдала за ним, облокотившись на калитку.

С каждым кругом патрон бежал все быстрее. На третьем круге торговка подала ему знак, на четвертом он посмотрел на нее. Тогда она задрала плиссированную юбку и увидела, как лицо патрона стало фиолетовым, потом черным, потом вспыхнуло ярким пламенем. Он бежал, не сводя глаз с того, что она ему показывала, и упал, запутавшись в шланге, по которому шла вода в подвал с крысами. Падая, он ударился лицом о большой камень, и тот вошел ему в лицо как раз между скул, проломив нос и челюсти. Патрон дергался от боли, его ноги скребли о землю, оставляя две канавки. Постепенно его башмаки стерлись, и в канавках появились следы толстых пальцев, которыми он пытался удержать носки.

Торговка перцем закрыла калитку и, насмешливо тряхнув кисточкой колпака, пошла своей дорогой.

VI

Помощник тщетно пытался открыть дверь вагона. В поезде было очень жарко, и, выходя на улицу, пассажиры простужались и схватывали насморк: так машинист помогал своему брату – торговцу носовыми платками.

Весь день помощник корпел в пруду, и, хотя добыча была ничтожной, сердце его переполняла радость: он решил убить патрона. На этот раз ему удалось раздвинуть створки двери, потянув их вверх и вниз. Он понял, что начальник при фуражке, скверно посмеявшись над ним, положил дверь набок. Довольный, что не попался в эту скверную ловушку, помощник легко спрыгнул на платформу. Он опустил руку в карман и тут же нащупал кусок гофрированного картона, который надо было показать при выходе. Он пошел к вышеупомянутому выходу, где стоял невзрачный человек. В нем он узнал вчерашнего контролера.

– А у меня фальшивый билет, – сказал помощник.

– Что? Фальшивый билет? – спросил контролер. – Дайте взглянуть.

Помощник протянул билет контролеру. Тот стал рассматривать его с таким вниманием, что фуражка сдвинулась и наползла ему на уши.

– Ловко сделано, – сказал контролер.

– А ведь он из картона.

– Да ну? – удивился контролер. – Ни за что бы не поверил.

– И подумать только, что патрон дал мне его вместо настоящего… – сказал помощник.

– Настоящий стоит всего двенадцать франков, а такой значительно больше.

– Сколько же?

– Тридцать, – сказал контролер и сунул руку в карман таким привычным жестом, что помощник заподозрил его в дурных наклонностях.

Но контролер всего лишь вынул три фальшивые десятифранковые бумажки, раскрашенные коричневой краской.

– Вот вам за билет, – сказал он.

– Деньги, конечно, фальшивые? – спросил помощник.

– А как вы думаете? Что же, я дам вам за фальшивые билеты настоящие деньги?

– Нет, не дадите, – сказал помощник, – но и я свой билет вам не дам.

Он напружинился и с размаху ударил тощим кулаком контролера при фуражке так, что содрал ему кожу с половины лица. Контролер взял под козырек и, падая по стойке смирно, ударился локтем о цементную платформу, выложенную шестиугольными плитками, сверкавшими как раз в этом месте синим фосфорическим блеском.

Помощник перешагнул через тело и пошел дальше. Переполненный ясной и теплой радостью жизни, он быстро поднимался по тропинке. Он отстегнул сачок и, цепляясь им за железные столбики, на которых была натянута вдоль тропинки железная сетка, стал подтягиваться на локтях и легко скользить среди острых камней. Когда он поднялся на несколько метров, сетка сачка отлетела, и осталось одно проволочное кольцо; он решил задушить патрона этим кольцом.

Помощник быстро добрался до калитки и толкнул ее безо всяких предосторожностей. Он рассчитывал, что удар током еще больше распалит его гнев, но удара не последовало, и он остановился. У крыльца лежала какая-то бесформенная туша и едва шевелилась. Он побежал туда по аллее. Ему не было холодно – наоборот, кожа горела, и он вдыхал запах своего грязного тела, отдающего солнцем и тараканами.

Он напряг дряблые мускулы, и пальцы его судорожно сжали бамбуковую ручку сачка. «Наверное, патрон кого-то убил», – подумал он.

Узнав темный костюм и крахмальный воротничок, он в недоумении остановился. К этому времени голова патрона представляла собой лишь черноватую массу, а ноги еще дергались в двух глубоких бороздках.

Помощником овладело нечто вроде отчаяния. Он дрожал всем телом, возбужденный гневом и жаждой убийства. В смятении он озирался вокруг. Сегодня он решил выложить патрону все, ему надо было выложить все.

– Зачем ты это сделал, свинья?

В равнодушном воздухе разнесся его надтреснутый слабый голос: «Свинья!»

– Свинья! Подлец! Сволочь! Дерьмо! Вор! Мерзавец! Сволочь!

Он плакал, потому что патрон не отвечал. Он ткнул в спину патрона бамбуковой ручкой сачка.

– Отвечай, старый хрен! Ты опять всучил мне фальшивый билет!

Он налег всем телом на ручку сачка, и она прошла сквозь разрушенную ядом ткань. Он вертел ручкой, как стержнем гироскопа, пытаясь выгнать наружу червей.

– Билет фальшивый, подстилка вонючая, и я же плачу тридцать франков штрафа! А я есть хочу! Где мои пятьдесят франков за сегодня!

Патрон уже почти не шевелился, а черви не выползали.

– Я хотел тебя убить, сволочь проклятая! Я должен был тебя убить, мерзавец! Где мои деньги, а?

Он выдернул ручку сачка и, размахнувшись, несколько раз ударил по обуглившемуся черепу. Череп развалился на куски, как корка подгоревшего пирога. Теперь труп патрона оканчивался шеей.

Помощник перестал дрожать.

– Решил сам сдохнуть, ну и ладно. Но мне надо кого-нибудь убить.

Он сел на землю и заплакал, как накануне, и маленькая зверушка подбежала к нему легкими шажками. Она приласкалась к нему, прижалась к щеке теплым нежным тельцем, и он закрыл глаза, а пальцами сдавил шею зверушке. Она не вырывалась, и, когда тельце, прижавшееся к его щеке, стало холодным, он понял, что задушил зверушку. Тогда он встал – спотыкаясь, побрел по аллее и вышел на дорогу. Он шел куда глаза глядят, а патрон лежал и больше не шевелился.

VII

Он вышел к большому пруду, где водились голубые марки. Смеркалось, и вода светилась далеким загадочным светом. Пруд был неглубок, в нем сотнями кишели марки, но они размножались круглый год и потому не очень ценились.

Он вынул из пруда два колышка и воткнул их в землю около пруда, в метре друг от друга, потом натянул между ними стальную тонкую проволоку и взял грустную ноту. Проволока располагалась в десяти сантиметрах над землей строго параллельно берегу. Помощник сделал несколько шагов от пруда, потом повернулся лицом к воде и пошел прямо на проволоку, закрыв глаза и насвистывая нежную мелодию, которую так любила его зверушка. Медленными шагами он приблизился к проволоке, зацепился за нее и упал лицом в воду. Он лежал неподвижно, и под спокойной гладью воды голубые марки уже присасывались к его впалым щекам.

Блюз для черного кота

I

Петер Нья вышел с сестрой из кино. После душного кинозала, где воняло еще не просохшей краской, приятно было вдыхать свежий, чуть пахнущий лимоном ночной воздух. Показали глубоко безнравственный мультфильм, и Петер Нья был так разъярен, что стал размахивать курткой и нанес телесное повреждение одной пожилой, еще совсем не тронутой даме. Людей на улице опережали запахи. От света фонарей, фар машин и огней кинотеатров слегка рябило в глазах. Толпа запрудила боковые улочки, и Петер с сестрой свернули к Фоли-Бержер. В каждом втором доме – бар, перед каждым баром – по паре девиц.

– Сплошь сифилитички, – пробурчал Нья.

– Неужели все? – спросила сестра.

– Все, – заверил Нья, – я вижу их в больнице. Иногда они предлагают себя: мол, они уже выздоровели.

Сестра поежилась:

– А как они это определяют?

– Они считают, что вылечились, когда реакция Вассермана становится наконец отрицательной, но это еще ни о чем не говорит.

– Видно, мужчины не очень-то разборчивы, – сказала сестра.

Они повернули направо, потом сразу налево; из-под тротуара доносилось мяуканье, и они остановились посмотреть, в чем дело.

II

Сначала коту вовсе не хотелось драться, но петух каждые десять минут пронзительно орал. Петух этот принадлежал даме со второго этажа. Его откармливали, чтобы съесть, когда придет время. По праздникам евреи всегда едят кур, у них губа не дура, что и говорить. А у кота петух уже в печенках сидел; если бы еще он просто забавлялся, так нет, ходит на двух ногах и воображает о себе невесть что.

– Получай! – крикнул кот и как следует заехал ему лапой по голове.

События разворачивались на подоконнике у консьержки. Петух, вообще-то, драться не любил, но тут ведь дело чести… Он взревел и принялся обрабатывать клювом кошачьи бока.

– Сволочь, – возмутился кот, – что я тебе, какое-нибудь жесткокрылое?.. Ты у меня запоешь по-другому!..

Бах! Удар головой в куриную грудь петуха. Ну и скотина этот петух! Еще раз клюнул кота в позвоночник, а потом в крестец.

– Посмотрим, кто кого! – воскликнул кот и вцепился петуху в горло, но чуть не подавился перьями, и тут петух влепил ему два прямых удара крылом, и кот, не успев опомниться, покатился на тротуар.

Прошел человек. Наступил коту на хвост. Кот подпрыгнул, упал на мостовую и, отскочив от мчащегося велосипеда, установил, что глубина канализационного колодца около метра шестидесяти, что на расстоянии метра двадцати от земли есть уступ, но что колодец очень узок и полон нечистот.

III

– Это кот, – сказал Петер Нья.

Вряд ли какой-то другой зверь стал бы так коварно подражать крикам кота, обычно называемым по принципу ономатопеи мяуканьем.

– Как он туда свалился?

– Это все из-за чертова петуха в сообществе с велосипедом, – пояснил кот.

– Вы первый начали? – спросила сестра Петера Нья.

– Вовсе нет, – ответил кот. – Он сам меня вынудил своими бесконечными воплями, ведь знает, что я этого не перевариваю.

– Не надо на него сердиться, – сказал Петер Нья. – Ему скоро перережут горло.

– И поделом, – сказал кот, злорадно ухмыляясь.

– Нехорошо радоваться несчастью ближнего, – сказал Петер Нья.

– Вот еще, – возразил кот, – ведь я и сам попал в переплет. – И он горько заплакал.

– Мужайтесь! – строго сказала сестра Петера Нья. – Вы не первый кот, которому довелось свалиться в люк.

– Да плевать я хотел на других, – проворчал кот и добавил: – Может, вы попробуете вытащить меня отсюда?

– Конечно попробуем, – сказала сестра Петера Нья, – но если вы снова начнете драться с петухом, так не стоит и стараться.

– О, петуха я оставлю в покое! – сказал кот равнодушным тоном. – Он свое получил.

Из комнаты консьержки донесся радостный вопль петуха. К счастью, кот его не услышал. Петер Нья размотал шарф и лег на живот посреди улицы.

Вся эта суматоха привлекла внимание прохожих, и вокруг люка собралась толпа. Здесь была проститутка в меховой шубе, из-под которой виднелось плиссированное розовое платье. От нее чертовски приятно пахло. С ней были два американских солдата, по одному с каждой стороны. У того, что справа, не было видно левой руки, и у того, что слева, – тоже, но он был левшой. Были здесь также консьержка из дома напротив, судомойка из соседнего бистро, два сутенера в мягких шляпах, еще одна консьержка и старая кошатница.

– Какой ужас! – сказала проститутка. – Бедное животное, я не могу этого видеть.

И она закрыла лицо руками. Один из сутенеров предупредительно протянул ей газету с шапкой: «Дрезден разрушен до основания, около ста двадцати тысяч убитых».

– Люди-то ладно, меня это не трогает, – сказала, прочитав заголовок, старая кошатница, – но я не могу видеть, как страдает животное.

– Животное! – возмутился кот. – Сами вы животное!

Но пока только Петер Нья, его сестра и американцы понимали кота, потому что он говорил с сильным английским акцентом, который у американцев вызывал отвращение.

– The shit with this limey cat![16] – сказал тот, что повыше. – What about a drink somewhere?[17]

– Да, дорогой, – сказала шлюха. – Его, безусловно, оттуда вытащат.

– Сомневаюсь, – сказал Петер Нья, поднимаясь, – у меня слишком короткий шарф, и он не сможет за него уцепиться.

– Это ужасно! – простонал хор голосов.

– Заткнитесь! – процедил кот сквозь зубы. – Дайте ему сосредоточиться.

– Ни у кого нет бечевки? – спросила сестра Петера Нья.

Бечевка нашлась, но было ясно, что коту за нее не уцепиться.

– Не годится, – сказал кот, – она проскальзывает у меня между когтей, и это очень неприятно. Попадись мне сейчас скотина-петух, я бы ткнул его носом в это дерьмо. Здесь отвратительно воняет крысами.

– Бедняжка, – сказала судомойка из бистро. – От его мяуканья прямо сердце разрывается. На меня это так действует!

– Как будто ребенок плачет, даже жалостней, – заметила шлюха.

– Это слишком тяжело, я ухожу отсюда.

– To hell with this cat[18], – сказал второй американец.

– Where can we sip some cognac?..[19]

– Ты и так перебрал, – проворчала девица. – Вы тоже несносны… Пошли, не могу больше слышать этого кота.

– О! – возмутилась прислуга из бистро. – Вы могли бы немного помочь этим господам!..

– Я бы с удовольствием! – сказала шлюха, разрыдавшись.

– Эй, потише вы там, наверху, – повторил кот. – И поторопитесь, не то я простужусь…

С противоположной стороны улицы подошел человек без шляпы, без галстука, в тапочках. Видно, вышел покурить перед сном.

– В чем дело, госпожа Пьешь? – обратился он к одной из женщин, по всей видимости консьержке.

– Бедный котик; его, видно, мальчишки сбросили в эту канаву, – вмешалась кошатница. – Ох уж эти мальчишки! Будь моя воля, я бы всех их отправила в исправительные дома до совершеннолетия.

– Петухов бы туда отправить, – откликнулся кот. – Мальчишки хоть не орут весь день напролет под тем предлогом, что, может быть, взойдет солнце…

– Я сбегаю домой, – сказал человек в тапочках. – У меня есть одна штука, которая поможет вытащить его оттуда… Подождите минутку.

– Надеюсь, он не шутит, – сказал кот. – Я начинаю понимать, почему в сточных канавах всегда застаивается вода. Попасть сюда легко, а вот обратный маневр чуточку сложнее.

– Не знаю, что и придумать, – сказал Петер Нья. – До вас никак не доберешься, уж очень место неудобное.

– Сам знаю, – ответил кот, – если бы я мог, то вылез бы и без вашей помощи.

Приближался еще один американец. Он твердо держался на ногах. Петер Нья объяснил ему, что происходит.

– Can I help you?[20] – спросил американец.

– Lend me your flash-light, please[21], – попросил Петер Нья.

– Oh! Yeah!..[22] – сказал американец и протянул ему свой карманный фонарик.

Петер Нья снова лег на живот, и ему удалось краем глаза увидеть кота. Тот воскликнул:

– Вот, вот, посветите мне этой штуковиной… Похоже, так что-нибудь выйдет. Она чья, америкашкина?

– Да, – сказал Петер Нья. – Я вам спущу свою куртку, попробуйте за нее уцепиться.

Он снял куртку и опустил ее в канаву, держа за один рукав. Люди начинали понимать кота. Они привыкали к его акценту.

– Еще немножко, – сказал кот и подпрыгнул, чтобы уцепиться за куртку.

Послышалось страшное ругательство – на этот раз на кошачьем языке. Куртка выскользнула из рук Петера Нья и исчезла в водостоке.

– Что случилось? – взволнованно спросил Петер Нья.

– А, черт побери! Я только что стукнулся башкой о какую-то штуковину. Чертовски больно!..

– А моя куртка? – поинтересовался Петер.

– I’ll give you my pants[23], – предложил американец и начал снимать брюки, чтобы помочь делу спасения.

Сестра Петера Нья его остановила.

– It’s impossible with the coat. Won’t be better with your pants[24], – сказала она.

– Oh! Yeah, – согласился американец, застегивая брюки.

– Что он делает? – возмутилась шлюха. – Он в дымину пьян!.. Не давайте ему снимать штаны посреди улицы. Ну и свинья!..

Толпа вокруг все росла. Освещенная электрическим светом, дыра водостока приняла странный и зловещий вид. Кот чертыхался, и эхо его ругательств, странно усиленное, доносилось даже до последних прибывших.

– Мне бы хотелось получить назад свою куртку, – сказал Петер Нья.

Человек в тапочках протискивался сквозь толпу. Он нес длинную палку от швабры.

– Вот теперь, может, что-нибудь получится, – сказал Петер Нья.

Но палка, прямая как палка, не прошла в глубину колодца, образовывавшего наверху колено. Для этого ей надо было изогнуться, а она заартачилась.

– Надо бы найти крышку люка и снять ее, – подсказала сестра Петера Нья.

Свое предложение она перевела американцу.

– Oh! Yeah, – сказал тот.

И он тотчас же начал поиски крышки. Просунул руку в прямоугольное отверстие, дернул, но поскользнулся и рухнул, стукнувшись головой о стену ближайшего дома.

– Позаботьтесь о нем, – велел Петер Нья двум женщинам из толпы, которые подхватили американца и повели к себе, чтобы проверить содержимое карманов его кителя. Среди прочего там оказалось душистое мыло «Lux» и большая плитка «O’Henry», шоколада с начинкой. Взамен он наградил их хорошей гонореей, которую заполучил от одной восхитительной блондинки, встреченной за два дня до того на площади Пигаль.

Человек, который принес палку от швабры, хлопнул себя по лбу и, воскликнув: «Эврикот!» – снова отправился к себе домой.

– Он надо мной издевается! – возмутился кот. – Эй, вы, там, поторопитесь, а не то я возьму и уйду. Найду какой-нибудь другой выход.

– Если пойдет дождь, вас затопит, – предупредила сестра Петера Нья.

– Дождя не будет, – заявил кот.

– Ну, тогда вам встретятся крысы.

– Подумаешь!

– Ну что ж, счастливого пути, – сказал Петер Нья. – Но учтите, они бывают покрупнее вас. И очень мерзкие. Да смотрите не напрудите на мою куртку.

– Если они грязные, это меняет дело. Но главное, от них воняет. Нет, кроме шуток, поторапливайтесь там! И не беспокойтесь о вашей куртке, я за ней присматриваю.

Было слышно, как кот падает духом. Появился человек в тапочках. Он нес авоську, привязанную к концу длинной веревки.

– Отлично! – воскликнул Петер Нья. – Теперь уж ему удастся зацепиться.

– Что это? – спросил кот.

– Вот, смотрите, – сказал Петер Нья, опустив ему авоську.

– Ну, теперь совсем другое дело, – одобрительно сказал кот. – Подождите тащить, я захвачу куртку.

Через несколько секунд показалась авоська, а в ней, удобно расположившись, сидел кот.

– Наконец-то, – сказал он, выкарабкавшись. – А куртку свою доставайте сами. Поищите крючок или еще что-нибудь. Уж очень она тяжелая.

– Дерьмо! – выругался Петер Нья.

Появление кота было встречено радостными возгласами. Его передавали из рук в руки.

– Какой красивый котик! Бедняжка! Он весь в грязи…

От кота чудовищно воняло.

– Вытрите его, – сказала шлюха, протягивая свою светло-голубую шелковую косынку.

– Вы ее потом не отмоете, – сказала сестра Петера Нья.

– Не важно, – ответила шлюха в порыве великодушия. – Косынка все равно чужая.

Кот пожал всем руки, и толпа стала рассеиваться.

– Так что же, – сказал кот, видя, что народ расходится, – теперь, когда меня вытащили, я уже никому не интересен? Кстати, где петух?

– Хватит! – сказал Петер Нья. – Пойдемте выпьем и забудьте о петухе.

Вокруг кота теперь оставались только человек в тапочках, Петер Нья, его сестра, шлюха и два американца.

– Пошли выпьем за здоровье кота, – предложила шлюха.

– А девочка недурна, – сказал кот. – Но какого пошиба! А в общем-то, я бы охотно переспал с ней сегодня ночью.

– Успокойтесь, – сказала сестра Петера Нья.

Шлюха стала трясти своих спутников.

– Пошли!.. Пить!.. Коньяк!.. – объявила она, стараясь произносить каждое слово как можно отчетливее.

– Yeah! Cognac![25] – разом откликнулись проснувшиеся американцы.

Петер Нья шел впереди с котом на руках, остальные следовали за ним. Бистро на улице Ришер было еще открыто.

– Семь рюмок коньяку! – заказала шлюха. – Я угощаю.

– Вот это девочка! И живется же ее коту, – с завистью сказал кот. – Официант! Мне добавьте немного валерьянки.

Подали коньяк, и все радостно чокнулись.

– Бедный котик, наверно, простудился! Может, дать ему выпить антигриппина?

Услышав это, кот поперхнулся и выплюнул коньяк.

– За кого она меня принимает, – обратился он к Петеру Нья. – Кот я или не кот, в конце концов?!

Теперь, при свете ламп дневного света, все увидели, что это был за кот. Кот хоть куда! Толстый котище с желтыми глазами и длинными подкрученными усами а-ля Вильгельм Второй. Рваные уши с бахромой свидетельствовали о его доблестных похождениях, а спину пересекал широкий белый шрам, кокетливо оттененный по краю фиолетовым.

– What’s that?[26] – спросил американец, потрогав шрам. – Вы были ранены, сударь?

– Yes, – ответил кот. – ФФИ[27].

Он произнес, как полагается, на английский манер: «Эф, эф, ай».

– Fine! – сказал второй американец, энергично пожав ему руку. – What about another drink?[28]

– O’key doke, – сказал кот. – Got a butt?[29]

Американец протянул коту свой портсигар, не досадуя на отвратительный для него английский акцент кота, который, желая быть приятным собеседнику, употреблял американский слэнг.

Кот выбрал самую длинную сигарету и прикурил от зажигалки Петера Нья. Остальные тоже взяли по сигарете.

– Расскажите, как вас ранили, – попросила шлюха.

Петер Нья клюнул и отправился выуживать куртку. Может, и она клюнет.

Кот покраснел и скромно опустил голову.

– Я не люблю говорить о себе. Можно мне еще коньяку?

– Вам будет плохо, – сказала сестра Петера Нья.

– Чепуха, – запротестовал кот. – У меня луженые кишки. Уж про меня-то не скажешь, что у меня кишка тонка. И потом, после этого стока… Брр! Как там воняло крысами!..

Он залпом выпил свою рюмку.

– Как он ловко опрокидывает! – с восхищением сказал человек в тапочках.

– В следующий раз налейте мне в стакан для лимонада, – бросил кот.

Второй американец отошел, сел на скамейку, расставил ноги и стал блевать, поддерживая голову руками.

– Это было в апреле сорок четвертого, – начал кот. – Я возвращался из Лиона, где установил связь с котом Леона Плука, который тоже участвовал в Сопротивлении. Кот что надо, между прочим; позже он был схвачен кошачьим гестапо и отправлен в Бухенкатце.

– Какой ужас! – сказала шлюха.

– Я за него не беспокоюсь, – продолжал кот, – он сумеет выпутаться. Так вот, я пробирался к Парижу, но в поезде, себе на беду, повстречал одну кошечку… Вот стерва!..

– Выбирайте выражения! – строго сказала сестра Петера Нья.

– Простите! – извинился кот и отпил большой глоток коньяка.

При этом его глаза зажглись, как две фары, а усы встопорщились.

– Ну и ночка была у меня в этом поезде, – сказал он, сладко потягиваясь. – Ух! Что было! Ик!.. – заключил он, одолеваемый икотой.

– И что же было дальше? – спросила шлюха.

– Да так, ничего особенного, – сказал кот с наигранной скромностью.

– А как же вы получили рану? – спросила сестра Петера Нья.

– У хозяина кошечки башмаки были подбиты железом, и он целил мне в зад, но промахнулся! Ик!

– И это все? – разочарованно спросила шлюха.

– Вы что же, хотели бы, чтобы он меня убил, да? – язвительно осклабился кот. – Интересная у вас психология! Кстати, вы не бываете в Pax-vobiscum?

Речь шла об одной из гостиниц квартала – говоря точнее, о доме терпимости.

– Бываю, – напрямик ответила шлюха.

– Я на дружеской ноге с судомойкой. У нее всегда находится для меня выпивка.

– С Жерменой? – спросила шлюха.

– Да, – сказал кот, – с Жер-ик-меной… – Он залпом допил свой стакан. – Я бы охотно подцепил трехцветную, – продолжал он.

– Как вы сказали? – переспросила шлюха.

– Трехцветную кошечку, – пояснил кот, – или совсем еще зеленого котика. – Он пошло засмеялся и подмигнул правым глазом. – Или петуха! Ик!

Встав на все четыре лапы, кот потянулся, выгнул спину, задрал хвост и сладострастно задрожал.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Меня так и разбирает…

Сестра Петера Нья, смутившись, стала рыться в сумочке.

– У вас нет кого-нибудь на примете? – спросил кот у шлюхи. – Ваши подруги не держат кошечек?

– Вы свинья! – возмутилась шлюха. – В таком обществе…

Тип в тапочках был неразговорчив, но, возбужденный кошачьими речами, он приблизился к шлюхе и произнес:

– От вас приятно пахнет. Что это?

– Серный аромат старого партнера, – ответила та.

Положив руку на соблазнительную округлость, он спросил:

– А это, это что такое?

Он встал на место американца, которому стало плохо.

– Ну-ну, дорогуша, будь паинькой, – сказала шлюха.

– Официант! – позвал кот. – Принесите мне мятной настойки!

– Хватит! – запротестовала сестра Петера Нья. – Наконец-то! – воскликнула она.

Дверь открылась, и вошел Петер Нья. Он вернулся с перепачканной курткой.

– Не давай ему больше пить! – попросила сестра. – Он и так налакался.

– Подожди! – сказал Петер Нья. – Я должен почистить куртку. Официант! Принесите мне два сифона!

Он повесил куртку на спинку стула и обильно сифонизировал ее.

– Странно! – сказал кот. – Официант! Эта мятная настойка… Ик!.. Спаситель ты мой! – воскликнул он, облапив Петера Нья. – Выпьем! Я угощаю.

– Хватит, старик! – сказал Петер Нья. – А то инсульт заработаешь.

– Он спас меня! – прорычал кот. – Он вытащил меня из дыры, где было полно крыс; я там чуть не сдох!

От избытка чувств шлюха уронила голову на плечо человека в тапочках, но тот вдруг покинул ее, отошел в уголок и стал ублажать себя собственными средствами. Кот вскочил на стойку и залпом допил остатки коньяка.

– Брр! – произнес он, помотав головой. – Не то что мелкими пташечками! Если бы не он, я бы погиб, погиб! – прохрипел он.

Шлюха рухнула на стойку, уронив голову на руки. Второй американец тоже оставил ее и примостился рядом со своим соотечественником. Они стали блевать синхронно и изобразили на полу американский флаг. Второй позаботился о сорока восьми звездах.

– Приди в мои объятия! Ик! – закончил кот.

– Какой он милый! – сказала шлюха, прослезившись.

Чтобы не обижать кота, Петер Нья поцеловал его в лоб. Кот сжал его в объятиях, потом вдруг отпустил и рухнул на пол.

– Что с ним? – взволнованно спросила сестра Петера Нья.

Петер Нья вынул из кармана хирургическое зеркальце и ввел его в ухо коту.

– Он умер, – объявил Петер Нья. – Коньяк достиг мозга. Видно, как он просачивается.

– Господи! – сказала сестра Петера Нья и заплакала.

– Что с ним? – встревоженно спросила шлюха.

– Он умер, – повторил Петер Нья.

– Боже мой! – сказала шлюха. – После всех наших стараний!

– Такой славный котик! И какой собеседник! – сказал вернувшийся человек в тапочках.

– Да, – подтвердила сестра Петера Нья.

Официант пока ничего не говорил, но чувствовалось, что он уже выходит из оцепенения.

– С вас восемьсот франков.

– Ого! – встревоженно сказал Петер Нья.

– Я угощаю! – сказала шлюха, доставая тысячу франков из своей элегантной красной кожаной сумки. – Сдачи не надо, – сказала она, обращаясь к официанту.

– Благодарю, – ответил тот. – А что прикажете делать с этим? – Он с отвращением указал на кота.

Струйка мятной настойки стекала по кошачьей шерсти, образуя замысловатый рисунок.

– Бедняжка! – всхлипнула шлюха.

– Не оставляй его здесь, – сказала сестра Петеру Нья. – Нужно что-то придумать…

– Он пил как лошадь! – сказал Петер Нья. – До чего глупо! Но теперь поздно об этом говорить.

Шум Ниагары, служивший с момента ухода американцев звуковым оформлением сцены, вдруг прекратился. Они разом встали и подошли к остальным.

– Коньяку! – спросил первый.

– Баиньки, мой мальчик, пошли спать. – Шлюха обняла обоих американцев за плечи. – Извините, господа, я должна пойти уложить своих малышей. А котика все-таки жалко. И вечер так славно начался…

– До свидания, мадам, – сказала сестра Петера Нья.

Человек в тапочках соболезнующе похлопал Петера Нья по плечу, огорченно покачал головой и вышел на цыпочках, не проронив ни слова.

Официанту явно хотелось спать.

– Что мы будем с ним делать? – спросил Петер Нья.

Сестра ничего не ответила.

Тогда Петер Нья завернул кота в свою куртку, и они вышли. Было холодно и темно. В небе одна за другой загорались звезды. Колокола церквей исполнили траурный марш Шопена, оповещая жителей города, что час ночи уже пробил. Дул резкий ветер, и было трудно идти. Брат и сестра добрались до угла. У их ног зиял черный люк, жадно поджидая добычу. Петер Нья развернул куртку. Он осторожно вынул уже совсем окоченевший труп кота, а сестра молча погладила его. Медленно, словно нехотя, кот исчез в водостоке. Раздался всплеск: яма, удовлетворенно хмыкнув, проглотила добычу.

Туман

I

Главный врач сумасшедшего дома проследил взглядом за выходящим из его кабинета Андре. Тот вышагивал, крепко прижав локти к туловищу и запрокинув голову под прямым углом назад.

«Окончательно вылечился», – подумал главврач.

А ведь три месяца назад, при госпитализации, этот тихий пациент мог передвигаться, только раздвинув руки в стороны и уставясь на свой пупок. При этом он гудел, как целая эскадрилья.

«Занятный случай», – добавил про себя главврач. Он вынул пачку сигарет, воткнул одну из них себе в ухо и, мусоля во рту спичку, начал прыгать с ноги на ногу. Затем встал на четвереньки и побежал к своему столу.

Андре прошел метров двести; почувствовав усталость от неудобной позы, он раздвинул руки в стороны, наклонил голову, надул щеки и тронулся с места. Бзззззз…

Почва дрожала у него под ногами, придорожные деревья виляли хвостами. Крохотные приветливые домики с нахлобученными шапками дефлорированных виноградных лоз рассматривали бородатую физиономию пролетавшего мимо Андре, но никаких явно напрашивающихся выводов из этого не делали.

Завидев подъезжающий трамвай, Андре резанул – аж до крови – по финишной прямой; последовавший затем вопль заглушил звук удара лобных костей спринтера о передок трамвая.

Как он и ожидал, его отвели в ближайшую аптеку и налили лечебной, на спирту, хотя был вторник. Он оставил мелочь на чай и отправился восвояси.

II

Из окна своей комнаты на пятом этаже он снова видел крышу более низкого дома напротив. От не закрывавшихся слишком долго оконных ставень стена была отмечена горизонтальными полосами, совершенно недоступными взору, поскольку ставни оставались всегда открытыми. На третьем этаже какая-то девушка раздевалась перед зеркалом на дверце шкафа, и виднелся край кровати из холодного палисандра, покрытой американским пуховым покрывалом ярко-желтого цвета, на котором выделялись две нетерпеливо подергивающиеся ноги.

Подумать, так девушка вряд ли была девушкой; о том же говорила и табличка на дверях: «Гостиница „Спортивная“, комнаты на час, на полчаса и на раз». Но сама гостиница выглядела прилично: фасад с красивой мозаикой на первом этаже, на всех окнах шторы; разве что на середине крыши выбилась одна черепица. Остальные, светло-красные, выложенные взамен старых после последней бомбежки, выделялись на коричневом фоне и складывались в профиль беременной Марии Стюарт за подписью мастера: «Густав Лоран, черепичник, улица Гамбетта». Соседний дом еще не успели заново отстроить: брезент по-прежнему закрывал огромную пробоину в его правом крыле, а у подножия стены громоздились железные обломки и кучи мусора, заселенные мокрицами и преядовитыми гремучими змеями, чьи трещотки не замолкали допоздна, как бы призывая на черную мессу.

Последняя бомбежка имела и другие последствия – в частности, отправку Андре в сумасшедший дом. Андре пережил уже вторую бомбежку, и в результате его мозг, привычный к обильным возлияниям евангелия святого Дзено, завертелся преимущественно в вертикальной плоскости, деля таким образом тело на две почти равные части. Мозг, вращаясь по часовой стрелке, устремлял черепную коробку вперед, и для сохранения равновесия руки приходилось раздвигать в стороны. Андре дополнял эту оригинальную позу легко темперированным «бззз» и оказывался в отрыве от нормативных окружающих по меньшей мере на одну-две головы.

Благодаря заботам главврача вышеуказанные последствия постепенно рассеялись; жест же Андре, вернувшегося, едва ускользнув от присмотра радушного врачевателя душ, к старой позе, объяснялся вполне понятным стремлением к свободе, а также неким артистизмом изобретателя.

Этажом ниже часы адвоката пробили пять раз. Удары молоточка по бронзе отдавались в сердце Андре, словно бой производился в его комнате. Церквей в округе не было. Только часы адвоката связывали Андре с внешним миром.

Лакированный дуб. Круглый гладкий циферблат из матового металла. Цифры, нанесенные на красную медь. Ниже сквозь стеклянную поверхность просматривался короткий цилиндрический маятник и диск, скользящий по другому стержню изогнутой формы, с поперечной перекладиной на конце, закругляющейся в анкер, то бишь часовой якорь. Подобно электрическим часам, эти никогда не останавливались, и якорь оставался для всех невидимым. Но в день бомбежки Андре заметил его через открытую дверь адвокатской квартиры. Стрелки показывали шесть часов – половину вечности, и именно в этот момент в дом попала бомба. Нежданная гостья застала Андре врасплох; его опасно притянуло к двери, и он почувствовал на лице холодное дыхание чумы. Андре сиганул вниз; лестничный полет оборвался уже в подвале, а на латунной кайме одиннадцати ступеней не осталось ни одного заусенца – как языком слизало.

Завладев часами и остановив их ход, Андре мог бы забросить якорь в реку времени.

III

Постоянно поднимаясь, температура упиралась в низкий потолок и, обретя в нем точку опоры, давила вниз. Пригодному для дыхания воздуху оставалась лишь узкая полоска на уровне щели под дверью. Лежа на полу перед кроватью, Андре ловил ртом еле просачивающийся через щель воздух, который был не намного прохладнее комнатного. Едва ощутимое перемещение воздушной массы загоняло барашков из пыли в пазы зашарканного паркета. Кран, скрючившись над раковиной, вяло цедил тоненькую ниточку воды на бутылку со спиртом, дабы тот внезапно не воспламенился. Это была уже вторая бутылка; содержимое первой бурлило в пустом желудке Андре, выталкивая через поры его кожи крохотные струйки серого пара.

Прильнув ухом к полу, Андре отчетливо различал регулярный ход маятника; следуя за его траекторией, в точку зенита переместился и Андре. Прочным лезвием складного ножа он старался прорезать наблюдательное отверстие между сросшимися паркетными елочками. Желтые деревянные прожилки, оказавшиеся противником серьезным, сопротивлялись напору стального лезвия, тогда как промежутки, затертые щеткой, поддавались довольно легко. Сначала Андре перерезал волокна поперек, затем всаживал лезвие вдоль и откалывал, налегая всем телом, щепки длиной в спичку.

В ослепительном проеме открытого окна, где-то очень высоко, жужжал самолет – словно сверкающая точка, которая при мигрени мелькает перед прищуренными глазами и даже не собирается останавливаться. Бомбы не падали. Батареи ПВО, расположенные совсем близко, за мостом, на жужжание не отвечали.

Он снова взялся за нож.

Вот если бы опять началась бомбежка и адвокат оставил дверь открытой…

IV

Адвокат засучил рукава, энергично почесал грудь в вырезе мантии – скрип скребка по крупу кобылицы, – повесил свою шапочку на отполированную шишечку балюстрады и начал защитную речь.

– Господа присяжные заседатели, – произнес он, – оставим в стороне причину убийства, обстоятельства, при которых оно было совершено, а также само убийство. Что в этом случае вы вменяете в вину моему подзащитному?

Присяжные заседатели, ошарашенные новой для них постановкой вопроса, продолжали молчать. Судья спал, а прокурор уже давно продался немцам.

– Поставим вопрос иначе, – продолжал адвокат, радуясь первому успеху. – Если не учитывать скорбь родственников пострадавшего – скорбь, вне всякого сомнения, обоснованную и достойную с моей стороны искреннего преклонения; если абстрагироваться от необходимости, перед которой оказался – в состоянии законной самообороны, добавлю я с вашего позволения – мой подзащитный, убив двух отправленных для его задержания полицейских; в конце концов, если не принимать во внимание ничего, – то что остается?

– Ничего, – был вынужден признать один из заседателей, учитель по профессии.

– Таким образом, если мы примем во внимание, что с самого раннего детства мой подзащитный общался исключительно с бандитами и убийцами, что на протяжении всей жизни развратное поведение являлось для него нормой, что он последовал дурному примеру и нашел подобное существование для себя настолько естественным и приемлемым, что сам стал развратником, бандитом и убийцей, – то что мы можем из этого вывести?

Присяжные чувствовали себя совершенно потерянными в потоке этого красноречия, а бородатый старик, из крайне правых, зачарованно наблюдал, как разлетаются брызги адвокатской слюны. Ни с того ни с сего учитель, посчитав своим долгом ответить, выкрикнул: «Ничего!» – и тут же густо покраснел.

– А вот и нет, господин присяжный заседатель! – возразил адвокат с такой силой, что оконное стекло лопнуло, а осколки посыпались на публику. (Подбил их к этому он еще утром.) – Мы из этого сделаем вывод, что, если бы мой подзащитный находился в благонравной среде, у него бы формировались лишь благонравные привычки. «Asinus asinum fricat»[30], – гласит пословица, но недоговаривает, что обратное может быть тоже верным.

Учитель задумался, силясь понять, что может быть обратным ослу, но это усилие его так утомило, что он весь обмяк и, не покидая своего присяжного места, скончался.

– Однако, – в заключение сказал адвокат, – то, что я вам только что рассказал, было неправдой. Мой подзащитный принадлежит к весьма почтенной семье, он получил блестящее образование; свою жертву он убил, чтобы украсть сигареты, убил умышленно и полностью отдавая себе отчет в содеянном.

– Ну и правильно! – вскричали присяжные в один голос, и после краткого совещания душегуб был приговорен к смертной казни.

Адвокат вышел из Дворца правосудия. Домой он ездил на велосипеде; вот и сейчас он аккуратно опустил свой зад на сиденье, дабы ветер, раздувая полы его широкой мантии от Пике, открывал всем встречным его волосатые ляжки, как того требовала мода. Под мантией он носил широкие подштанники из красной материи и носки на резинках.

Не доезжая до своего дома, он остановился как вкопанный перед витриной антиквара. Голландские часы предлагали очарованному взору необыкновенное зрелище: многослойный циферблат, на котором фазы луны отмечались чередой постепенно набухающих полумесяцев, из коих последний являлся, собственно говоря, уже новой полной луной, обрамляемой золотой и черной каемкой. А еще на резном фронтоне можно было прочесть день, месяц, год и возраст часовщика.

Подзащитный, которого он только что подзащитил, в счет оплаты отписал ему по дарственной все свое состояние. Осознавая себя полноправным наследником, так как благодаря его усилиям преступник был приговорен к смертной казни, адвокат посчитал уместным отпраздновать сей счастливый день покупкой новых часов. Он решил не брать их с собой, поскольку при себе имел наручные, и сказал, что пошлет за ними кого-нибудь потом.

V

Свет пробивался через маленькое квадратное отверстие в полу и лениво растекался по потолку рядом с сидящим пауком.

Паук грыз углы светового пятна, постепенно придавая ему форму циферблата, потом принялся за цифры, и Андре понял, что этажом ниже говорили о них.

Он приложился ухом к отверстию, и свет вошел в Андре: доносившиеся слова резонировали в голове, а яркие буквы высвечивались на фоне расширенных зрачков.

Адвокат позвал на ужин приятеля.

– Я продам эти часы, – сообщил он приглашенному, указывая на дверцу, скрывающую якорь; маятник испуганно замер и снова замаячил.

– Перестали ходить? – спросил приятель.

– Нет, они меня полностью устраивают. Но недавно я увидел часы намного красивее этих, – сказал адвокат, опорожняя половину своего бокала, именно ту, что была наполнена вином. – Пей же!

Он налил себе еще вина и выпил его залпом.

– А те, какие они из себя? – спросил приятель.

– На тех есть фазы луны! – произнес адвокат.

После этого Андре уже ничего не слышал, так как приятели о часах больше не говорили.

Он поднялся. Чтобы не нарушить светомаскировку, он не зажигал свет. Луч, пробивающийся из пола, снова уткнулся в слегка скошенный потолок мансарды.

Полная и донельзя круглая луна – радость бомбардировщиков – дополняла освещение: она мелко дрожала из-за усиливающейся жары.

В раковине над бутылкой спирта продолжал ворковать кран. Андре лежал на кровати, а часы вызванивали в его голове черт знает что. Вокруг плескалось время, остановиться в нем Андре не мог: у него до сих пор не было якоря.

Не было и ветра, не было и дождя; несмотря на все ухищрения Андре, ежевечерняя жара все усиливалась и так сильно давила на окна, что он видел, как стекла набухали, выгибались в его сторону и лопались, подобно мыльным пузырям на треснутой кромке стакана с водой. Пустые рамы еще долго открывались и закрывались.

Каждый раз, когда разбивалось очередное стекло, отчетливее становились слабые и отрывистые звуки снаружи: шаги патруля по мостовой, истошные крики кошки на соседней крыше, сплошные враки по репродуктору за задернутыми шторами. Высунувшись, можно было различить в темноте два светлых пятна: рубашку консьержа и платье консьержки – супруги сидели перед входом на двух старых деревянных стульях. Надолго высовываться не следовало: окна снова захлопывались.

Журчание воды из крана стихло, потом возобновилось: кто-то открывал кран на нижнем этаже. Железная сетка кровати слабо поскрипывала в такт дыханию Андре.

Кровать принялась по-кошачьи царапать пол: ее ножки, сгибаясь и разгибаясь одна за другой, стали регулярно раскачивать весь каркас. Железные коготки вгрызались все глубже и глубже; чтобы спасти паркет – не то до завтра все будет исковеркано! – Андре встал с кровати и, поймав удобный момент очередного взбрыкивания, подложил под каждую ножку по старому ботинку. Лечь ему пришлось на пол. Кровать этим воспользовалась, чтобы обойти все комнату и задрать лапу у стены. Ходить в ботинках было легко и забавно.

Гость адвоката только что ушел, а сам хозяин, должно быть, вышел из столовой, так как световое пятно на потолке больше не появлялось.

Отовсюду доносился еле различимый сумбур радиоприемников, а откуда-то пять позывных нот, которыми глушили Би-би-си; в небе внезапно загудело. Пролетел какой-то самолет, летел он так высоко, что даже не поймешь куда.

Минуты продолжали убегать от Андре – без якоря не догнать! Пот стекал по шее, и в паху становилось липко от одной мысли, что часов скоро не будет.

Он услышал далекий вой минорной сирены в районе соседней коммуны, а несколько секунд спустя и ответ – жалобное подвывание местной мэрии.

Батарея ПВО пока не реагировала, но прожекторы, направляя в воздух неуверенные лучи, выписывали на небе огромные и нервные туманные волны.

Полоски света отмечали тщательно зашторенные окна, дома наполнялись глухим ропотом. Все сливалось в один гул: вопли разбуженного ребенка, бесконечно спускающиеся по лестнице шаги и легко узнаваемый по часто употребительным выражениям голос консьержа, упавшего в погреб. Дверь адвоката так и не открылась. Он наверняка спал как убитый после чрезмерного количества вина, выпитого за ужином. Внезапно повсюду потух свет.

Андре подполз к окну и лежа продолжал испуганно ждать появления самолетов и разрыва бомбы, которая разбудит адвоката.

Он встал, отвернул кран, но вместо тихого журчания, которое прекратилось уже давно, из крана вырвалось лишь хриплое ворчание. Консьерж перекрыл воду в подвале. Тогда Андре выпил спирт, который штопором вонзился в его пищевод, страшно пробулькал в желудке и наконец усвоился злобной отрыжкой – звуком спускаемой в ванне воды.

Человечество поручало ему обезвредить адвоката.

На ощупь, в темноте, он отобрал у кровати два ботинка, с трудом всунул в них ноги – с кроватью пришлось побороться: железное колесико пропороло ему сантиметров десять на запястье. Он вероломно вытащил снизу два винта, и побежденная кровать рухнула на пол со скрежетом мертвого железа.

Грохот адвоката не разбудил. Надо было спускаться.

Он вышел на площадку, машинально захлопнул за собой дверь. Ключи, должно быть, остались в пиджаке, на спинке стула. Он убедился в этом уже потом, обшаривая карманы брюк. В карманах не было ничего, кроме платка и ножа.

Стараясь не скрипнуть второй ступенькой, он начал осторожно спускаться, прижимаясь к стене. Из черной дыры лестничного пролета – пучины, откуда в любой момент могло появиться что-нибудь неведомое и ужасное, – поднимался тяжелый запах: вонь зверинца и сточных вод. Это у консьержа весь вечер варилась дикая капуста.

Звонок в адвокатскую квартиру находился слева от двери на высоте одного метра двадцати сантиметров от пола. Андре не стал шарить по стене, а ткнул пальцем сразу и промахнулся.

Ощупывая дверной наличник, его рука наткнулась в конце концов на гладкую латунную округлость. Он нажал на мягкий сосок посередине. От этого прикосновения дрожь побежала по всему его телу.

Электрический ток был отключен, но в проводах еще оставалось немного напряжения; возможно, этого было достаточно, чтобы разбудить адвоката. На всякий случай, для подстраховки, Андре несколько раз сильно пнул ногой в дверь.

Плохо закрытая проспиртованным адвокатом дверь поддалась, и Андре вступил в сумрак прихожей.

Он споткнулся, добрался до стены, прошел вдоль нее к столовой. Около пятидесяти потоков лунных частиц крупного калибра проникало в столовую через широко открытое окно, а неподвижный якорь слабо мерцал под хрустальной пластиной.

Время наконец-то перестало течь, и Андре уже не слышал, как из спальни выходил адвокат, поскольку мир, в котором тот пребывал, постарел на одну минуту.

Силуэт адвоката еще маячил далеко-далеко в конце коридора; Андре пришлось метнуть нож, чтобы сократить это расстояние, а потом он смотрел, как время уносит дряблое тело с кровавой раной на шее.

С отбоем воздушной тревоги ночь обрела хрупкий мир и неуверенное согласие. В один миг загорелся свет, и якорь перестал существовать.

VI

Светало. Тень лестничного колодца начинала рассеиваться перед окнами с маленькими разноцветными витражами в свинцовых перегородках.

С каждым шагом боль в отекших ногах усиливалась. Его несло на улицу. Хлопнула пробка мусорного бачка, пенистой струей шампанского на Андре брызнули две белые кошки.

До моста было недалеко, гладкая поверхность парапета так и просилась под ноги – не чета этим проплешинам на асфальтовом тротуаре.

И тут за его спиной возникла фигура Майора, разозленного тем, что его нет в рассказе. Он схватил Андре за шиворот: вздернулись плечи, раскинулись в стороны руки, свесилась вперед голова. Зависнув над парапетом, Андре задергался и закричал: «Отпустите меня!» Но только он один и знал, что его поднял Майор, ибо тот сделался невидим, а для всех остальных Андре просто исчез в потоке.

Желторотая тетеря

I

За восемнадцать километров до полудня (то есть за девять минут до того, как часы пробьют двенадцать, поскольку скорость движения была сто двадцать километров в час, и это в самоходном экипаже) Фаэтон Нуитип остановился у обочины тенистой дороги, повинуясь призывному знаку поднятой руки, за которой следовало многообещающее тело.

Анаис не рассчитывала на автостоп, зная, что запчасти для тормозов – дефицит. Но ничего другого ей не оставалось: хорошая обувь тоже дефицит, с этим приходилось считаться.

Фаэтон Нуитип, которого на самом деле звали Оливье, открыл ей дверцу своей машины. Жаклин села (Анаис было ее вымышленное имя).

– Вы в Каркассон? – спросила она голоском сирены.

– Я бы с радостью, – ответил Оливье. – Но я не знаю, куда сворачивать за Руаном.

– Я вам покажу, – сказала Жаклин.

А находились они совсем недалеко от Гавра и ехали в сторону Парижа.

Еще через три километра Оливье, от природы застенчивый, снова остановил свой фаэтон, достал разводной ключ и полез на левое крыло, чтобы повернуть зеркальце заднего вида.

Теперь, повернувшись влево, он мог со своего места видеть девушку в три четверти, а это все-таки лучше, чем совсем не видеть. Она сидела справа от него с лукавой улыбкой на губах – лукавой в глазах Оливье, а на самом деле обычной.

На заднем сиденье были только Майор, пес и два чемодана. Майор спал, а чемоданам было не с руки дразнить пса: он сидел слишком далеко от них.

Оливье убрал разводной ключ в жестяную коробку под фартуком, сел за руль, и они поехали дальше.

Он мечтал об этом отпуске начиная с конца предыдущего, как все люди, которым приходится много работать. Одиннадцать месяцев готовился он к этой минуте, одной из самых приятных в жизни, особенно когда едешь поездом: однажды ранним утром – прочь из города, вперед, а там, впереди, – безлюдье раскаленных овернских тропиков, что тянутся до самой Од и гаснут лишь в сумерки. Он заново переживал свое последнее утро на работе: вот он кладет ноги по обе стороны телефона и бросает в корзину новую папку для деловых бумаг, вот уже ласковый ветер убегает от лифта, тихонько шурша; теперь он возвращается к себе на Набережную улицу, солнечный зайчик от металлического браслета пляшет у него перед глазами, кричат чайки, а газоны – серо-черные, в порту царит какое-то вялое оживление, из аптеки Латюльпана, соседа снизу, доносится резкий запах дегтя.

В это время в порту разгружали норвежскую баржу с сосновым лесом, напиленным на кругляки в три-четыре фута длиной, и картины привольной жизни в бревенчатой хижине где-нибудь на берегах Онтарио носились в воздухе, а Оливье жадно ловил их глазами, отчего споткнулся о кабельтов и оказался в воде, отягощенной обычным летним мусором и мазутом, – правда, мазут ее скорее облегчал, поскольку его удельный вес меньше.

Все это было вчера, а сегодня самые сокровенные мечты Оливье блекли в сравнении с действительностью: он за рулем своей машины, а с ним – Жаклин, пес, два чемодана и Майор.

Впрочем, Оливье еще не знал, что ее зовут Жаклин.

II

За Руаном Жаклин показала Оливье дорогу грациозным жестом, при этом она еще ближе придвинулась к нему, так что теперь ее темные волосы касались щеки молодого человека.

Глаза у Оливье затуманились, и он пришел в себя лишь на пять минут дальше и смог наконец отпустить педаль акселератора, которая ушла назад с явной неохотой – можно сказать, со скрипом, ведь с прежнего места она могла видеть сквозь маленькое отверстие в нижней части корпуса изрядный кусок дороги.

Дорога с большой скоростью накручивалась на шины, но специальное усовершенствованное приспособление на основе конструкции «Суперклещи» (имеется в продаже в магазине «Все для велосипедиста») автоматически отсоединяло ее, и она падала вниз мягкими волнами, растянутая от быстрого вращения колес. Дорожные рабочие, вынужденные непрерывно заниматься этим неблагодарным трудом, разрезали ножницами полученную синусоиду; ее амплитуда находилась в прямой пропорциональной зависимости от скорости движения машины и, в свою очередь, влияла на коэффициент растяжения. За счет сэкономленного таким образом щебеночного покрытия каждый год строились новые дороги, отчего их поголовье во Франции неуклонно росло.

По обе стороны дороги стояли деревья; они не принимали участия во вращательном движении, поскольку их крепко удерживали в земле корни, специально для этого предусмотренные. Однако некоторые деревья все же иногда подпрыгивали от неожиданности, когда мимо них со страшным тарахтением проезжала машина Оливье (двигатель был без глушителя), к чему они были морально не готовы, так как не могли быть предупреждены по телефону и не касались телефонных проводов – за малейшую попытку войти в контакт с ними ответственные лица подвергали виновных подрезке.

Птичьи гнезда привыкли к этим толчкам еще с тысяча восемьсот девяносто восьмого года и потому на них не реагировали.

Маленькие облачка придавали небу вид неба, усеянного маленькими облачками, – да, собственно говоря, таким оно и было. Солнце обеспечивало освещение, а ветер – перемещение воздушных масс, или же наоборот – движущиеся массы воздуха создавали ветер. Об этом можно было бы вести долгую дискуссию, поскольку в «Малом Ларуссе» ветер определяется как движение воздуха, а движение можно рассматривать двояко: как сам процесс (активное действие) или же как результат (действие пассивное).

Время от времени дорогу перебегали косатики, но это был обман зрения.

Оливье все смотрел в зеркальце на три четверти Жаклин, и в сердце его зарождались неясные желания, – несомненно, сам Макс дю Вези не смог бы это выразить иначе.

Толчок сильнее, чем предыдущие (их уже было несколько), вывел Майора из оцепенения. Он потянулся, поскреб лицо пятерней, вытащил из кармана расческу и привел в порядок свою пышную шевелюру. Затем он вынул один глаз (стеклянный) из соответствующей глазницы, тщательно протер его уголком носового платка, предварительно поплевав на него, после чего протянул псу, но тот меняться не захотел. Тогда он вставил глаз на место и наклонился к переднему сиденью, чтобы поддержать разговор, до сих пор предельно короткий. Он облокотился на спинку сиденья между Оливье и Жаклин.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Жаклин, – ответила она, слегка повернувшись влево и показав Майору свой профиль, отчего Оливье теперь видел ее в зеркальце анфас.

Последняя четверть его зрения была настолько поглощена созерцанием новой части Жаклин, открывшейся перед ним, когда та повернулась к Майору, что он не смог вовремя отреагировать на появление на дороге одного фактора. Заметь Оливье этот фактор вовремя, у него сработал бы нужный рефлекс, но он ничего перед собой не видел и наехал на вышеупомянутый фактор в лице козы. Отскочив рикошетом от козы, он врезался в каменный столб, стоявший справа у двери авторемонтной мастерской, чтобы хозяин не мог перепутать правую сторону с левой, и по инерции пролетел на самую середину гаража, оставив оголодавшему столбу правое крыло.

Владелец мастерской счел своим долгом отремонтировать машину, и Оливье помог Жаклин выйти со своей стороны, так как правую дверцу тот уже снял.

Майор и пес тоже вышли из машины и отправились на поиски какого-нибудь ресторана, по возможности с баром, поскольку Майору хотелось пить.

По дороге они выяснили, что коза, явившаяся первопричиной аварии, была здорова как бык: ни один волос не упал у нее с головы, – правда, волос у нее и не было, поскольку коза была деревянной. Оказывается, это владелец мастерской собственноручно выкрасил козу белой краской, чтобы привлекать внимание клиентов.

Жаклин, проходя мимо, погладила козу, а пес в знак симпатии оставил у ее задней ноги свою визитную карточку.

Единственный в округе ресторан «Тапир венценосный» являл собой захватывающее зрелище. В углу стояло нечто напоминающее каменное корыто, полное пышущих жаром углей, вокруг суетились люди. Один человек изо всех сил бил молотком по куску раскаленного докрасна металла в форме лошадиной подковы. И что еще более странно, рядом ждала своей очереди сама лошадь. Левая задняя нога ее была согнута, на шее висела холщовая торба, и лошадь с грустным видом что-то пережевывала – должно быть, свои мрачные мысли. Пришлось признать очевидное: ресторан был напротив.

Им подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи, вилки, солонку-перечницу с горчичницей посередине, затем салфетки, а на закуску дали и поесть. Майор выпил стаканчик вермута и отправился с псом прогуляться в поле люцерны.

Оливье и Жаклин остались одни под деревьями.

– Так вы, значит, знали, что я еду в Каркассон? – спросил Оливье, глядя ей не в бровь, а в глаз.

– Нет, не знала, – ответила Жаклин. – Но я рада, что и вам туда.

Подавленный счастьем, Оливье задохнулся и стал дышать как человек, которого душат, – для полного сходства недоставало лишь смеха палача.

Однако мало-помалу он взял себя в руки и снова поборол свою робость. Он слегка придвинул свою руку к руке Жаклин, которая сидела напротив него, и от этого сразу вырос в своих глазах на целых полголовы.

Под деревьями птички заливались как собаки и бросались крошками хлеба и мелкими камешками. Эта атмосфера всеобщего веселья постепенно опьяняла Оливье. Он снова спросил:

– Вы надолго в Каркассон?

– Думаю, на все каникулы, – ответила Жаклин с улыбкой более чем умопомрачительной.

Оливье еще ближе подвинул руку, и от пульсации крови в его артериях слегка задрожало золотистое вино в одном из бокалов, а когда кровеносные сосуды вошли в резонанс со стеклянным, последний не выдержал и разбился.

Оливье снова помедлил и, набравшись духа, продолжал расспросы:

– Вы едете к родственникам?

– Нет, – ответила Жаклин, – я останавливаюсь в привокзальном отеле «Альбигоец».

Оказывается, волосы у нее были вовсе не такие темные, особенно в лучах света, как сейчас, а крохотные веснушки на руках, загорелых от частого пребывания на воздухе (от этого еще не то бывает), будили воображение, и Оливье покраснел.

Затем, собрав все свое мужество, он зажал его в левый кулак, а свободной рукой накрыл ближайшую к нему руку Жаклин. Какую именно, он не разглядел, поскольку она вся скрылась под его ладонью.

Сердце Оливье громко стучало, и он спросил: «Кто там?» – но сам заметил свою ошибку. Жаклин руки не отняла.

И тогда разом распустились все цветы, и чудесная музыка разнеслась вокруг. Это Майор напевал Девятую симфонию в сопровождении хора и оркестра. Он пришел их известить, что ремонт окончен и можно ехать.

III

Они миновали Клермон и теперь ехали между двумя рядами цветущих электрических столбов, которые заполняли воздух чудесным ароматом озона. За Клермоном Оливье тщательно нацелился на Орильяк. Теперь он мог уже не менять траекторию движения. А поскольку ему больше не надо было держать руль, то он снова завладел рукой Жаклин.

Майор с наслаждением вдыхал нежный аромат столбов, держа нос по ветру, а пса на коленях. Он напевал грустный блюз, пытаясь при этом высчитать, сколько дней он сможет прожить в Каркассоне на двадцать два франка. Нужно было поделить двадцать два на четыреста шестьдесят, от такого усилия у него разболелась голова, и он махнул рукой на результат, решив попросту прожить месяц в лучшем отеле.

Тот же самый ветер, который щекотал ноздри Майора, развевал локоны Жаклин и охлаждал пылающие от волнения виски Оливье. Отводя глаза от зеркальца, он видел рядом со своей правой ногой прелестные туфельки Жаклин из кожи еще живой ящерицы, с золотой застежкой, которая стягивала ей рот, чтобы не было слышно писка. Изысканный контур ее икр золотисто-янтарного цвета четко выделялся на фоне светлой кожаной обивки переднего сиденья. Пора было бы заменить кожу, она разорвалась в клочки, так как Жаклин то и дело ерзала, но Оливье это совершенно не огорчало, ведь лохмотья – это память о ней.

Дороге теперь приходилось много работать над собой, чтобы держаться прямо под колесами машины. Оливье так точно нацелился на Орильяк при выезде из Клермона, что свернуть в сторону было абсолютно невозможно. При малейшем отклонении от заданного направления руль поворачивался на несколько градусов и принуждал дорогу возвращаться в нужное положение ценой судорожных усилий. Она вернулась на свое место лишь поздно ночью, успев к тому времени довольно сильно растянуться и вызвать немало столкновений.

Они проехали Орильяк, потом Родез, и вот взорам трех путешественников открылись наконец холмы знойной Оверни. На картах это место именуется Лангедок, но геологи не могут ошибаться. За Орильяком Оливье и Жаклин пересели назад, а Майор с псом взялись вести машину. Майор одним поворотом разводного ключа вернул зеркальце в нормальное положение. Теперь он мог всецело отдаться изучению пройденного пути.

Холмы знойной Оверни исчезли как раз в ту минуту, когда стало темно, но тут же появились снова: пес включил фары.

За час до Каркассона было только двенадцать, но когда они въехали в город, опять был час. Номера для Жаклин и Оливье были забронированы давно, а Майор, сопровождаемый псом, нашел себе пристанище в постели одной из горничных отеля, а затем и в ней самой, да так и остался там, пригрелся и уснул. Он решил, что назавтра подберет себе другую комнату.

IV

К завтраку путешественники снова собрались за круглым столом. Пес сидел под ним на равном удалении от всех, став, таким образом, центром окружности – правда, сохранив высоту, – и превратился в нечто вроде средней ножки стола.

Но – одно движение Майора, – и он снова сделался псом. Майор двинулся к выходу в сад, и пес побежал за ним, виляя хвостом и лая из вежливости. Майор насвистывал стомп и протирал свой монокль.

Оставшись наедине, Оливье и Жаклин смотрели в разные стороны, потому что коричневые перекладины на потолке их пугали. Солнце рисовало портрет Жаклин в темных тонах на фоне светлого окна; ему пришлось переделывать свою работу несколько раз, пока наконец не было достигнуто полное сходство, но зато теперь она была действительно прекрасна.

Оливье только сейчас как следует разглядел ее. Она была еще очень молода. Кожа на щеках гладкая, цвет лица необычного оттенка – чайная роза. В сочетании с бронзовыми волосами он казался особенным. Добавьте к этому светлые глаза – и портрет готов.

Оливье от души наслаждался съеденным абрикосом. Он сначала проглотил его, а потом отрыгнул на манер жвачных животных. Он чувствовал себя все более счастливым, и трудно объяснить это состояние, если забыть о Жаклин.

Она поднялась гибким движением, отодвинула стул и подала ему руку.

– Давайте погуляем до обеда, – сказала она.

А тем временем Майор в табачной лавочке напротив вокзала покупал открытки. Он заплатил за все ровно двадцать один франк, а оставшиеся сто сантимов бросил псу. Это было, конечно, псу под хвост, но почему не сделать иногда приятное ближнему…

Майор смотрел вслед удаляющейся паре мутным взглядом своего единственного глаза. Второй глаз был по-прежнему стеклянный. Жаклин и Оливье под руку шли через поле.

Она была в светлом полотняном платье и сандалиях на высоком каблуке, а волосы все так же горели – это солнце запуталось в них и никак не могло выбраться. Майор сменил стомп на медленное танго и, насвистывая, удобно устроился на террасе привокзального кафе «Альбигоец».

Дорога через поле была, как и все подобные дороги, особенно хороша, если на нее смотришь не в одиночку. Она состояла из собственно дороги, промежуточного участка поле – дорога, в свою очередь подразделявшегося на полосу травянистой растительности, канаву малой глубины, полосу зеленых насаждений и, наконец, поля со всеми возможными компонентами: тут были и горчица, и рапс, и пшеница, а также различные и безразличные животные.

И еще была Жаклин. Длинные стройные ноги, высокая грудь, которую подчеркивал белый кожаный ремень, почти обнаженные руки – их закрывали только маленькие рукава фонариком, такие легкие, что казалось, их сейчас сдует и они улетят вместе с прицепленным к ним сердцем Оливье, которое болталось на кусочке аорты, достаточно длинном, чтобы сделать узел.

Когда они вернулись с прогулки и Жаклин выпустила руку Оливье, на ней остался негатив ее пальцев, но на теле Жаклин никаких следов не обнаружилось.

Наверное, Оливье был слишком робок.

Они подошли к вокзалу как раз в тот момент, когда Майор поднялся со своего места, собираясь отправить одиннадцать открыток, которые он исчеркал за одну минуту. Зная, что каждая из них стоила девятнадцать су, вы легко можете подсчитать, сколько еще открыток осталось у Майора.

В отеле их уже ждал обед.

V

Пес сидел у дверей комнаты Майора и чесался. Его донимали блохи. Оливье, выходя из своей комнаты, отдавил ему хвост. Он спешил на обед, потому что уже был звонок. Какой чудесный день был вчера и как хорошо они съездили на реку!.. Но тут пес выразил свое неудовольствие, так как он поймал наконец блоху и мог теперь переключить свое внимание на Оливье.

Жаклин в белом купальнике лежала у самой воды, и вода на ее волосах была как серебристый жемчуг, на руках и ногах – как блестящий целлофан, на песке под ней – просто мокрая. Тут он нагнулся и дружески потрепал пса по спине, за что тот снисходительно лизнул ему руку.

Но он так и не осмелился сказать ей те слова, которые робкие люди стесняются произносить вслух. Он вернулся с ней в отель поздно, но смог сказать лишь обычное «спокойной ночи». Сегодня он решил, что скажет наконец те слова.

Но тут открылась дверь комнаты Майора, заслонив Оливье, а из комнаты вышла Жаклин в белой шелковой пижаме, соблазнительно распахнутой на груди. Она прошла по коридору к себе в комнату, чтобы одеться и причесаться.

VI

Теперь, наверное, дверь комнаты Майора никогда не сможет закрыться: петли ее заржавели от соленых слез.

Статист

I

Все стрелки будильника он поставил на полседьмого – ехать нужно было в метро через весь Париж – и для вящей уверенности остановил его, дабы тот не убежал вперед. Потом засунул под будильник приглашение на киностудию, чтобы не забыть о нем вспомнить, приготовил свою пару белых носков и свежую рубашку. Старую он в грязное белье не положил, ведь он надел ее позавчера и еще день-другой поносит. Он вычистил ботинки, вдоль, вширь и вглубь выскоблил щеткой костюм, потом разделся и лег. Ночь в этот вечер спустилась по исключительно мокрому ливню и оттого настала немного раньше предусмотренного численником времени. От этого церковный календарь на целых два дня разладился.

Начиная с полуночи и до пяти минут четвертого происходили необычные явления: в частности, парадовальное отклонение круглого конца компасной стрелки, расцветание западного домкрата Эйфелевой башни, страшная буря на 239-й широте и дьявольское наложение Сатурна на туманность высоко в небе с левой стороны. Кроме того, проснувшись, он не увидел под будильником приглашения и теперь был вынужден добывать его на месте. В полвосьмого он выбрался из последнего вагона метро и, чтобы выйти с нужной стороны, пробежал весь перрон. В верху лестницы, у газетного киоска, на витрине которого красовалось дубоватое лицо президента Крюгера – напоминание об Англо-бурской войне, – рядом с контрабасом и разными смущающего вида продолговатыми предметами в черных футлярах ожидали трое парней.

Когда он проходил мимо них, тромбону удалось выскочить и, вибрируя на полном ходу, пуститься наутек вдоль белых плиток стены. Он помог его догнать и водрузить обратно в футляр: день начинался удачно.

По выходе из метро нужно было дойти до моста, пересечь реку и, повернув направо, пройти двести-триста метров по берегу.

Погода стояла хорошая, ясная, речная гладь подернулась морщинами озабоченности. В этот ранний час на мосту было немного свежо и ветрено.

Справа, на оконечности довольно зеленого острова, он заметил небольшое круглое строение с шиферной крышей, которую поддерживали восемь колонн с канелюрами, – точное представление о нем проще всего было бы дать, сравнив с Храмом Любви в Версале, департамент Сена-и-Уаза. Отважные пятичасовые купальщики по вечерам оставляют там одежду и добродетель.

От моста дорога спускалась к киностудии, внизу же кучи камней солидного размера загромождали метров пятьдесят берега. Предназначались они, без сомнения, для незавершенной облицовки подходов к мосту – элинда, если пользоваться профессиональным языком. Мелководье открывало полоску чахлой травы и черноватого гравия, заваленного отбросами, где хлюпики-мокрицы с помощью своих крючков выискивали себе хлеб насущный. Рыбаки в выцветших комбинезонах и холщовых туфлях на веревочной подошве уже махали протухшими червями под усталыми носами мечущихся в воде рыб.

Из тротуара в нескольких десятках метров от него вылезли деревья. Перед тем как походя вырвать их с корнем, он увидел ворота киностудии. Их составляли две трубы из склепанного листового железа с металлической полоской сверху, а четвертой, нижней стороной рамы служила земля – та самая, по которой ступают ноги. Вся конструкция была выкрашена в темно-зеленый цвет, потускневший от снежных бурь и метеоров. Левее была дверь поменьше – калитка для пешеходов, куда он и вошел. Во дворе перед ним предстали красивое дерево (настоящее), старые и не очень старые машины, кран – коленчатая котельная труба на растяжках, оставшаяся, без сомнения, после кораблекрушения Дузе, в углу – труп лапландца.

В глубине двора, чуть левее, он увидел рядом с пробивными часами стеклянную будку привратника и длинный коридор со студиями и складами для декораций по бокам. Метров через двенадцать коридор поворачивал под прямым углом и растраивался: одно его ответвление вело к павильону Б, второе – к артистическим уборным и павильону А, третье – на небо. В месте растраивания находился также демонстрационный зал с кабиной киномеханика, тучного гермафродита, который уже в двенадцать лет сжирал за обедом по пять телячьих эскалопов. Все это покрывала стеклянная крыша, до которой не добирали стены коридоров, склады и павильоны, что придавало киностудии вид городка в миниатюре и наводило на мысль о чудовищной случке, как сказал бы брат Золя, которой суждено дать жизнь лишь хилым, бесцветным на срезе плодам.

В артистические уборные дорога вела мимо мастерской оформителей и берлоги директора студии с его секретаршей, голубоглазой брюнеткой, у которой на обороте поясницы совсем некстати шелушилась дерма. Артистические уборные вкупе с двумя гримерными располагались так причудливо, что удовлетворительное представление о них могло дать только фотограмметрическое описание.

Такой предстала перед ним студия Кинокагал.

По дороге он скрестил двух механиков и получил одного, маленького, в одежде такого же цвета. Вошел к директору, где секретарша поставила визу на приглашение, в последний момент обнаружившееся у него в кармане под будильником, и сказала, в какую уборную идти. Он вышел, пересек главный коридор и направился по другому, перпендикулярному коридорчику, ведущему в комнаты с 11-й по 20-ю; с двумя другими статистами он делил комнату 16. Это было тесное помещение с выкрашенными кремовой эмалью стенами, с двумя зеркалами, умывальником и тремя яркими лампочками, которые, глухо ворча, освещали участок пространства в форме конхоиды.

Гуано-порфирный умывальник блестел великолепием полированного хрома; затычка, однако, не работала.

Двое его коллег еще не пришли. Он снял пиджак, положил на полку чемодан с чистой рубашкой и обедом – двумя кусками хлеба с ломтиками маринованного пескадора и двумя на всякий случай анестезированными помидорами, выпил из пригоршни немного воды из-под крана – горло у него пересохло и шуршало, как наждачная бумага, – и вышел навстречу вновь прибывающим.

В главном коридоре его загарпунил какой-то вихреобразный тип, который, бросив: «Идите в гримерную, пока там еще никого нет», – заспешил к одной из дверей в глубине вышеупомянутого главного коридора, надпись над которой более чем недвусмысленно указывала на ее артистическое и каллифильное предназначение.

II

Помещение, которое в длину было больше, чем в ширину, с единственным, но протянувшимся вдоль всей стены столом делили две гримерши женского пола и одна – мужского; в зеркалах над столом можно было во всех подробностях наблюдать, как из тебя варганят кинозвезду. Он попал в руки гримерши мужского пола, восхитительного педераста с лицом свежевыбритым, проодеколоненным, продезинфицированным, промассированным, промазанным ланолином, спермацетом и каломельным карандашом, с черными волнистыми волосами, мягким голосом, обволакивающими жестами, чрезвычайно обходительными манерами, с подрагивающими глазами, веки которых вдруг раскрывались и тут же хлюпко опадали, каждый раз образуя в уголках ресниц красный пузырек. Влажные белые зубы, серо-бежевый костюм – пиджак, правда, снят.

Он промолвил:

– Кожа у вас светлая… наложу-ка я вам тридцать первый номер.

– Предаю себя в ваши руки, – отозвался статист.

Гример одарил его благодарным взглядом с тремя пузырьками.

Статист широко распахнул ворот своей чистой рубашки. Гример осторожно погрузил указательный и главенствующий пальцы в банку с рыжими румянами, слегка потрепал своего подопечного по лицу, покрывая его неровными овальными пятнами в таком порядке, что статист мог прочесть в зеркале: «Вы мне нравитесь». Он покраснел, и пальцы гримера дрогнули, соприкоснувшись с теплой краской его щек. Потом маленькая резиновая губка превратила все в ровный тон, посреди которого ярко светили синим глаза статиста, и гримеру, чтобы продолжать работу без дрожебиений, пришлось спрятать свои за темными очками.

Шелковой кисточкой, пропитанной румянами покраснее, он оживил окраску глазных впадин и скул, другой кисточкой с красной краской провел по губам, после чего ему пришлось на некоторое время удалиться, чтобы дать выход своему волнению, вызванному столь великолепным результатом.

Когда он, умиротворенный, возвратился, статист отметил про себя его бледность и вежливо и послушно дал гримеру кисточкой из слоновьей щетины нанести на свое лицо пудру. От прикосновения кисточки рот у него наполнился слюной, как от мысли, что во рту промокашка; кисточка прошлась по его лицу с легким шуршанием свежеподстриженных ногтей по гладчайшему атласу. Опустошенный обилием ощущений, статист, пошатываясь, покинул гримерную. Слой румян позволял ему сохранить невинный вид.

Подтягивались и другие статисты. В своей уборной он обнаружил двух коллег, младшего из которых звали Жак, а старший откликался на Максима.

– Я очень рад, – начал статист после обмена приветствиями, – что нашел это место. Шесть лет назад, когда я еще учился в лицее…

– Извини, старик, – перебил его Жак, – но я пойду в гримерную, пока народ не набежал.

III

В узком коридорчике толпились люди. За дверью комнаты 14 он мельком увидел высокую худощавую девушку в купальнике – она причесывалась перед зеркалом. Сердце у него подпрыгнуло и опустилось чуть дальше, у комнаты 18, где ему пришлось посторониться, чтобы пропустить лохматого малого с контрабасом много выше владельца; два приделанных внизу колесика позволяли свободно передвигать эту махину. Лохматый и контрабас исчезли за дверью комнаты 18. Статист повернул назад и попробовал было вернуться в главный коридор, но его сшибло с ног огромным ящиком, катившимся со страшным грохотом, и двумя другими парнями ростом, колеблющимся между метром восемьдесят пять и метром девяносто, в которых статист узнал тех двоих, кому он в метро помог поймать сбежавший тромбон. Они тоже продемонстрировали хорошую память, в шутку саданув его каждый своим инструментом, – хорошо еще у пианиста в руках ничего не оказалось. Статист встал и, решив, что нашел выход, попятился из коридора, делая, однако, вид, что идет вперед, отчего выработал значительное количество пота. Зато ему представилась возможность удостовериться в отличном качестве грима: капли пота скользили по нему, не оставляя следа. Добравшись до выбритого утром подбородка, они мгновенно испарялись.

В этом месте коридор расширялся, и одну из стенок занимало большое зеркало. В нем люди видели себя спереди в двух цветах, со спины – тоже в двух, но уже несколько других, так что следовало избегать глядеться в него с обеих сторон сразу. Напротив зеркала, в нише, образованной выступом одной из комнат, склонной к экспансии, кипятильник с накопителем накапливал тошнотворное количество воды, несмотря на нагоняи от директора, которому претила подобная алчность. Этот худой и длинный мужчина, кудрявый и седоватый, рядился в зеленый домашний халат с роскошным витым поясом, прикрывавший черный фрак метрдотеля; поговаривали, что на фраке у него имеются синие кружочки для регулировки звука.

Из комнаты 18 через равные промежутки времени стали высыпать люди в коротких белых куртках с одинаковыми галстуками в широкую косую красную и желтую полоску, оттого забавно походившие на ос-коммунистов. Видя, как они проходят мимо него белые, а возвращаются коричневые, статист по их странным нескоординированным движениям заключил, что они побывали в гримерной, и это предположение впоследствии блестяще подтвердилось.

Тем временем из комнаты 18 донесся пронзительный звук, сначала неясный, но постепенно оформившийся в мелодию; любой мало-мальски смысливший в иудейско-негритянской американской музыке мог распознать в ней «Розетту». Через некоторое время чья-то предусмотрительная рука притворила фрамугу, через которую упомянутое помещение проветривалось, так что статист отважился подойти поближе к источнику приглушенных таким образом звуков.

Он вошел в маленький коридорчик, но тут же отскочил назад: к нему, держа руки за спиной, направлялся брюзгливого вида мужчина лет пятидесяти в костюме официанта с пятном в форме молодого месяца (и такого же цвета) прямо посередь лба.

Этот почти старик обратился к статисту:

– Башка трещит от их дикарской музыки, верно?

– Вы не любите джаз? – покраснев, спросил статист, и его впечатлительное сердце забилось в ритме на три счета.

– Вся нынешняя молодежь одинакова! Свинг – так, кажется, это называют? В наше время танцевать умели, теперь же… Нет, вы только послушайте… А барабан! Дичь какая-то…

«А ведь у кекуока мелодия более изысканная», – подумал сидящий в голове у статиста дирижер.

Они удалялись от комнаты 18, о чем статист очень сожалел.

– Я рад, что нашел это место, – сказал он. – Все-таки обстановка тут занятная.

– Да, со стороны так и кажется. Однако с театром, с подмостками это не сравнить.

– Помню, когда шесть лет назад умер мой отец… – начал статист.

– Я не советую вам продолжать заниматься этим ремеслом.

– Ремеслом статиста?

– Не говорите такого слова. Мы – актеры на вторых ролях. Впрочем, это не мое ремесло, я певец. Лауреат первой премии консерватории Суассона не может считать себя просто актером на вторых ролях.

– Вы были певцом?

– Я и сейчас певец. Правда, я на отдыхе.

– Уйдя из лицея, – сказал статист, – я попытался…

– Дрянное ремесло, – заключил его собеседник. – Уж поверьте, его надо бросать.

И, напевая старинный романс, он отправился помочиться.

– Все в павильон! – выкрикивал тем временем директор картины, проходя по коридорам.

IV

Сразу после расширения, миновав площадь и сборный пункт, коридор достигал тупика гримерных и помещений для статистов, артистических уборных с 4-й по 8-ю, затем под прямым углом поворачивал налево и без всякой логики приводил к гримерной ведущих актрис и артистической уборной исполнительницы главных женских ролей Жизель Декарт, высокой худощавой особы темно-русой масти, с подвижным, хотя и довольно молодым лицом, переменчивым характером и высочайшим самомнением. В глубине вверху располагалось первое световое табло с крупной надписью: «ТИШЕ», и вот эти слова: «ПАВИЛЬОН Б». Высота заметно росла, и барометр, возможно, позволил бы определить вероятное время, но не перепад уровней, проистекавший главным образом от вертикального толчка, какой почувствовал статист, когда читал на бронированной двери: «ПАВИЛЬОН Б». Он с воодушевлением распахнул ее и возродился в сложном запахе опилок, рассеянного света и свежеразведенной штукатурки. По земле тянулись провода. Слева он увидел задник декорации, кусты в ящиках, изображавшие зелень, неотесанный деревянный брус грязно-белого цвета, несметное количество штукатурки, дранку, решетки, кафель, рамы, проволоку, запасные прожектора – все объемистые, на ножках, на колесах, круглые, квадратные, прямоугольные. И механиков. Ему пришлось обогнуть декорацию, чтобы добраться до павильона; поднявшись и опустившись по двум ступенькам, он очутился в гроте.

Отовсюду исходил ни с чем не сравнимый запах дорогой халтуры; изысканно выполненные декорации говорили о богатстве продюсера, однако статист ощущал во всем лишь волнительный аромат будущей славы, который бил ему в ноздри.

Случайно он обратил внимание на то, что кованые железные решетки, так поражающие на суперроскошных студиях, изготовляют без особых затрат из небольших деревянных планок, ловко сложенных и сколоченных явно в расчете на то, что в будущем они еще пригодятся.

Декорация овальной формы воспроизводила внутреннее убранство шикарного кабаре якобы курортного города. Вдали – альков со сталактитами, переоборудованный под бар. От него по направлению часовой стрелки обычных часов – возвышение, представляющее собой побочный грот поменьше с прожекторами внутри. Далее – помост для оркестра. Широкие оконные проемы, за ними прожектора. Несколько столов, стульев, главный вход, где сейчас стоял статист, толстый столб, еще одно возвышение со столами и стульями, пространство, выдававшееся чуть вперед, украшенное розовыми гортензиями (здесь находился стол для звезд первой величины), еще один столб, соединенный с первым заштукатуренной аркадой, и снова столы и стулья до самого бара.

Пустое место в центре служило площадкой для танцев.

В самом верху, на подвесных лесах, прожектора, пока что погашенные, обнимали всю сцену пятьюдесятью двумя сходящимися лучами. Прожектора чередовались: большой, маленький и так далее. Внутри каждого, за стеклами, которые обкорнал под линзы Френеля студийный парикмахер, виднелся заметно увеличенный оптической системой человечек – светодел.

На полу на ножках стояли другие прожектора, мал мала больше, с регулируемыми створками впереди, позволяющими отмерять силу света до дециграмма, чтобы не превысить смертельную дозу.

Отметив, что его коллеги не шибко спешат, статист спросил себя: что бы это значило? Немного оробевший из-за великолепия обстановки, он отступил назад, прошел по опилкам у входа, выдававшим себя за песок, но тут запутался в проводе и, чтобы передохнуть, плюхнулся на хромоногий столик, бывший явно не к месту, хотя и очутившийся здесь. Попавшийся в провод статист отбивался из последних сил, но провод не уступал, используя свое преимущество – длину. Статист тем не менее озадачил недруга, изловчившись скрутиться узлом; провод вытянулся в струнку и, электрясь на чем свет стоит, пополз восвояси. Измочаленный статист бесславно заковылял к своей уборной, восхитившись по пути огромным столитровым огнетушителем, которого он доселе не замечал, и погладив его рукой, чтобы заручиться его дружбой.

В коридоре он осмелел настолько, что обратился к статистке в простенькой юбчонке – ее звали Жаклин – и с отличительной приметой: следами усов под носом.

– А что не снимают-то?

– Сами не видите? – отозвалась она. – Декорации не готовы.

– На вид они ничего. Я только что оттуда…

– Я лучше знаю. Голову даю, до полудня не начнут. Тут всегда так.

– Вы сюда уже приходили сниматься?

– Да. Тут хуже, чем в Биланкуре, тут всегда бардак.

– Шесть лет назад, – начал статист, – когда я ушел из лицея, мне пришлось зарабатывать на жизнь…

– С тех пор вы, наверное, много всего перепробовали, – перебила девушка.

– Да, но мне кажется, быть актером на вторых ролях – это то, что надо.

– Не иначе как старик Марне научил вас так говорить, – сказала она. – Так вы находите, что это такая уж стоящая профессия?

– Когда шесть лет назад я поступил на работу в…

– На самом деле я не статистка. Просто моего мужа забрали в армию – надо же как-то убивать время. Видите того высокого блондина? Это режиссер, Жозеф де Маргуйя. Славный мужик…

– Он вам нравится?

– О, постельные дела не по мне. И потом, он сейчас живет с малышкой Жинетт. Вы уж мне поверьте, ремесло не из приятных.

И она, напевая, удалилась, оставив статиста стоять посреди коридора. Ему было немного стыдно, что он всего лишь статист, но тут он увидел себя в зеркале, и его настроение сразу улучшилось.

В коридоре по-прежнему царило некоторое оживление. Частенько мимо парами проходили какие-то существа, на вид такие же статисты, как и он. Смотреть на них было мало радости: нашпигованные разделенным тщеславием и излучавшие довольство, которого им хватало за глаза, чтобы ничем больше не заниматься. Один был такой, что и в гриме не нуждался. Очень смуглый, в светлом пиджаке и шелковом цветастом шейном платке, лет этак тридцати восьми – сорока, кичливый донельзя. Статисты напускали на себя таинственный, иносказательный вид.

Утро уже приближалось к концу, а снимать все не начинали. Однако незадолго до полудня в коридорах наметилось несколько более целенаправленное движение, и все исподволь подтянулись к павильону.

V

– Вот вы, господин с саксофоном, – сказал режиссер, – встаньте там, сзади, у пианино. А вы, контрабасист, за ним. Вы… А кто у вас тут главный?

Трубач сделал шаг вперед и сжал протянутую руку Жозефа де Маргуйя, которая хрустнула, но выдержала.

– Понимаете, – сказал режиссер, – первый наезд на вас я делаю с панорамированием. Сначала в кадр попадает шейкер с барменом, затем камера поворачивается, захватывая танцующие пары в малом гроте, потом вас, потом вход в кабаре, где на тандеме появляются Робер и Жизель.

Трубач кивнул.

– А теперь, – режиссер посмотрел на часы, – пойдем пообедаем.

Привычным жестом он откинул голову и, слегка покачивая бедрами, присоединился к своему первому ассистенту.

Очарованный обаятельной внешностью тенор-саксофониста Патрика Вернона, статист приблизился к музыкантам и робко попытался к ним пристроиться.

– Вы давно играете? – спросил он.

– Нет, – ответил Патрик, – всего год. Раньше я играл на трубе, но это куда скучнее.

– Шесть лет назад, – начал статист, – когда я ушел из лицея, я немного играл на скрипке, но потом…

– Для джаза скрипка не годится, на ней слишком сложно не фальшивить. И потом, ей не хватает мощи.

– Вы все хорошо играете. Как вы называетесь?

– У нас не постоянный состав, – сказал трубач. – Когда Гнильом предложил мне изображать музыканта в оркестре, он сказал, что играть нам не придется. Достаточно надувать щеки под заранее записанную фонограмму.

Этот технический термин впечатляюще срезонировал в слуховом органе статиста и иррадиировал во все стороны.

– И то сказать, – продолжал трубач, – у меня два парня в группе не играют, два саксофониста. Один сидит на ударных, другой студент-политолог. С одним саксофоном получается лучше.

– Не надо было мне после лицея бросать скрипку, – сказал статист. – В то время я не думал, что стану статистом. Я доволен, что я им стал. Шесть лет назад мне пришлось…

– Так вы статист? – спросил трубач.

– Мне больше хотелось бы стать музыкантом, – вежливо ответил статист.

– Вы не правы… Я вот инженер… Но и то правда: быть музыкантом все же не так муторно, как статистом…

К ним подошла миловидная девица.

– Скажите, а как называется ваш оркестр? – спросила она.

– У нас не постоянный состав, – ответил трубач и зыркнул на статиста, потому что несколькими мгновениями раньше сказал ему точь-в-точь то же самое.

Статист вздохнул и, набравшись смелости (уж больно она была красивая), спросил:

– Вы статистка?

– Нет, я журналистка, это для газеты…

После этого статист пошел к себе в артистическую уборную, чтобы в одиночестве съесть свой бутерброд с пескадором; ему снова стало стыдно, но потом он решил, что непременно научится играть на гитаре, и приободрился.

VI

Времени на обед отводили немного.

Вспомнив прочитанное в киноеженедельниках, он пришел к выводу, что где-то тут должен быть бар, но не отважился отправиться туда в одиночку в первый же день. Он снова выпил воды из-под крана, и рассерженный кран, повернув свою лебединую шею, обильно полил его. Отфыркиваясь, статист отправился за полотенцем к полке, где лежал чемодан. Полка накренилась и свалила чемодан ему на голову, как раз когда он, наполовину ослепший, пытался нашарить в кармане ключ. Другие уже поели и высыпали в коридоры; теперь, когда он начинал их различать, он заметил, как их много, и почувствовал себя очень одиноким под доносившийся из окна топот. Наконец он отыскал ключ, отпер чемодан, вытер лицо и, прежде чем выйти из уборной, привел все в порядок.

Как раз в этот момент по коридору в темно-синей рубашке с засученными до локтей рукавами проходил первый ассистент режиссера Морей. Худой, лет тридцати пяти, довольно симпатичный, почти не обремененный волосами.

– Сейчас будут снимать? – спросил кто-то рядом.

– Не сразу… Придется обождать… Часок, чуть поменьше… А потом начнем, – ответил Морей и вытащил из кармана корнерезку, которой шалости ради перерезал трубу центрального отопления, тянувшуюся вдоль коридора.

Вернувшись к себе, статист уселся на стул.

В комнате 18 музыканты настраивали свои инструменты и пробовали взять несколько трудных нот, когда на пороге появился Гнильом, автор музыки к фильму.

– Ну как, ребята, все путем? – осведомился он.

– Здравствуйте, господин Гнильом, – сказал руководитель оркестра, который у себя в конторе усвоил, какое значение некоторые придают тому, что их фамилия следует за обращением «господин», и часто пользовался этой коммерческой уловкой.

– Здравствуйте, господин Савен, – сказал Гнильом.

Гнильому было не больше тридцати пяти – малюсенький, симпатичный, по происхождению гитарист.

– Так вы знаете, что играете?

– Сейчас мы играем другое. Ваше мы сыграли чуть раньше, а это просто музыка для танцев, скорее медленная…

– Да, это для контраста, – сказал Гнильом, – у меня тут для вас есть один медленный вальсок, что-то вроде английского, вы можете сыграть его в этом эпизоде. Называется «Лишь мы вдвоем», я сейчас напою.

Он взял гитару и, аккомпанируя себе, напел мелодию.

Со второй репризы труба и тенор-саксофон с некоторой долей приближения подхватили тему и, чтобы она стала повеселее, продолжили в ритме свинга. Рефрен был в стиле Гнильома – из тех, что цепляется к вам и не дает покоя безумными ночами.

Вскоре, привлеченная шумом, в дверях показалась кинозвезда Жизель Декарт.

– Это вы сочинили? – спросила она Гнильома, протягивая ему руку. – Еще разок не сыграете? – обратилась она к Савену, одарив его улыбкой средней лучезарности.

– Попытаемся, – сказал тот, на мгновение остановившись передохнуть, – ведь тихо взять на трубе столь высокие ноты требует определенного усилия и соответствует расходу примерно двадцати восьми калорий.

– Не хотите? Не так уж любезно с вашей стороны, – тем временем проговорила Жизель, скорчив недовольную мину.

– Да нет же, погодите секунду, мы сыграем! Не надо сердиться!

– Я не позволю над собой издеваться! Прощайте!

Продемонстрировав таким образом свой милый характер, она удалилась с гордо поднятой головой.

Музыканты переглянулись и, отсмеявшись, как положено, в фа-диез мажоре, принялись за старый семейный диксиленд и так наподдали жару, что температура в комнате поднималась от терции к терции.

Статист все слышал из своей комнаты: нет, решительно он будет учиться играть на кларнете. Пианист Жан Меркаптан и правда в эту минуту играл на кларнете, потому что пианино осталось в павильоне.

Шум все усиливался, и музыканты каждый раз после основной части темы все больше разоблачались. Контрабасист Зозо яростно дергал четыре струны своего инструмента, и пот стекал с него крупными каплями. Остановились они, лишь когда потолок, чтобы покончить с этим грохотом, уже собирался обрушиться им на головы.

Статист вновь добрался до центрального коридора и вновь столкнулся с ассистентом режиссера, возвращавшимся из бара.

Под мышкой тот нес охапку бумаг и, весело посвистывая, катил перед собой обруч.

– Ну что, теперь начнут снимать? – спросил статист.

– Да, уже скоро, не опаздывайте, – сказал Морей и припустил к павильону Б, исполнив по дороге прыжок ангела через обруч на манер Жана де Болоня.

Статист прошел немного в противоположном направлении и оказался бок о бок с руководителем джаз-оркестра и ударником; они лениво передвигали ноги, беседуя о музыке и о литературе.

– Неужели? – молвил ударник.

Звали его Клод Леон, он откликался на Додди и отправлял благородную профессию ассистента-химика в «Коллеж-де-Франс».

– Мне так кажется, – проговорил Савен.

– Не сочтите за бестактность… – поравнявшись с ними, вступил в разговор статист.

– А вы как считаете, – обратился к нему Савен, – есть тут красивые девушки?

– О господи! – вырвалось у статиста.

– Глаза у вас есть, вы холостяк, чем же вы тут занимаетесь?

– А вы женаты? – осведомился статист.

– Женаты, тем более нам интересно, – ответил ударник. – Мы вот думаем, что здесь особенно-то и не с кем жене изменять.

– Вот эта ничего. – Статист кивнул на проходившую мимо брюнетку, и правда высокую и ладно скроенную. Беатрис, одним словом.

– Губа у вас не дура, – одобрил Савен. – А чем вы занимаетесь помимо участия в массовых сценах?

– Шесть лет назад, – начал статист, – уйдя из лицея, я поступил в одну контору письмоводителем…

– Пойдем, старик, расскажешь нам об этом в павильоне, – сказал Савен, заметив шестерых своих коллег, гуськом выходящих из коридора с артистическими уборными.

Все трое, смешавшись с толпой статистов, ускорили шаг. Тут же шел гример – он нес металлический футляр с баночками и кистями для окончательного марафета; вдруг из футляра вылез меринос цапли, и гример в ужасе отшатнулся.

Они вновь прошли через тяжелую металлическую дверь, пересекли задник студии и добрались до центра декорации.

Дюжина механиков заканчивали монтировать громоздкую штуковину на пневматических шинах, на платформе которой были установлены камера, оператор Андре и святой Христофор, покровитель автомобилистов, незаметно проникший сюда через дыру в крыше.

Андре двигал камеру туда-сюда, прильнув глазом к видоискателю. Ассистент в плетеных кожаных сандалиях на босу ногу и синих полотняных шортах, маленький, коренастый, с очень светлыми волосами и в довершение всего усатый, управлял операторской тележкой, следуя указаниям Андре. Святой Христофор поглядел-поглядел, счел зрелище малоинтересным и исчез в золотом сиянии.

Восемь музыкантов взошли на небольшую специально приготовленную эстраду и расположились так же, как и в прошлый раз.

Кругом виднелись сталактиты из тянутого стекла, подвешенные гирляндами на невидимой проволоке, а изогнутые стеклянные трубочки имитировали струи воды вокруг стоящего рядом с входом толстого столба.

Ассистентка режиссера, заурядная блеклая блондинка с желточным выражением лица, уселась за пределами площадки и углубилась в свои записи. Статисты подходили к ней уточнить, что от них требуется, и рассеивались по площадке, на которой теперь роилось ни много ни мало человек шестьдесят самого пестрого народу.

Небрежной походкой, отбросив голову назад, как и подобает человеку его роста, вошел де Маргуйя.

Оркестр коротал время, играя под сурдинку «On the sunny side of the street», и несколько статистов танцевали.

Сменив Андре у видоискателя, де Маргуйя проверил эффект наезда и сошел с тележки. Он дал знак Сципиону обеспечить тишину, чего тот и достиг своим зычным голосом.

– Красный свет! – распорядился де Маргуйя.

Раздался сигнал клаксона, и один за другим зажглись прожектора. Режиссер направился к Савену.

– Наиграйте негромко какую-нибудь мелодию, пусть танцуют, пока мы будем снимать.

Кивнув Патрику, Савен обозначил ритм, и оркестр заиграл вальс «Лишь мы вдвоем». Однако уже на четвертом такте де Маргуйя их остановил:

– Эта ваша музыка нагоняет сон. У вас есть что-нибудь другое?

– Но именно это предложил господин Гнильом, – заметил Савен, во всем любивший точность.

– Плевать! Да и вообще фонограмма ни к черту! Я все заставлю переделать, все это как-то невнятно звучит. Запишем большой оркестр… Или нет, сыграйте то, что играли перед этим.

Савен сыграл первые два такта «On the sunny side…».

– Отлично! Совсем другое дело! Как только я скажу «стоп», – де Маргуйя повернулся лицом к статистам на площадке, – оркестр смолкает, а вы продолжаете танцевать.

Затем он обратился к Роберу Монлери и Жизель Декарт:

– А вы двое на тандеме едете от оконного проема за господином… э-э… гитаристом и проезжаете перед вторым проемом в тот момент, когда камера проходит руководителя джаз-группы и когда я говорю «стоп». Повторим-ка все. Красный свет!

Второй помощник подошел к оркестру с банкой черной краски в руках и замазал ею спину гитариста.

– Вы слишком прозрачны, – пояснил он, – сквозь вас видно прожектор.

Бюбю Савен (брат руководителя джаз-группы) не стал перечить, приняв все по своему обыкновению молча и с совершенно равнодушным лицом.

Все статисты оставались на своих местах – кто на танцплощадке, кто в баре, кто на возвышении перед маленьким гротом на одном уровне с оркестром. На мгновение всеми овладело напряженное внимание: сейчас был бы услышан и негодующий вопль насилуемой мухи.

– Тишина! – заорал Сципион.

– Мотор! – скомандовал де Маргуйя.

Механик с хлопушкой в руках подошел к объективу и подсунул ему вышеупомянутого зверя.

– Приятель Мадам триста пятьдесят восемь дубль один, – объявил он и отступил вниз, меж тем как шейкер бармена задергался перед огромным вытаращенным глазом в глубине черной бленды.

– Музыка! – скомандовал де Маргуйя.

Статисты со старательным видом задвигались на месте, пытаясь, не глядя на объектив, все же попасть в кадр, и загораживали при этом, к его вящему неудовольствию, Савена, расположившегося чуть ниже других музыкантов; вдруг он выдал ужасно фальшивый звук.

– Стоп! – закричал де Маргуйя.

Музыка сразу смолкла, и начатая было фраза свалилась наземь со шлепком, с каким падает тронутое гнильцой мясо. Статисты продолжали танцевать, тандем двинулся с места, однако до второго проема не добрался. Раздался страшный шум и смех Жизель Декарт, Монлери меж тем с трудом выкарабкивался из ящика с землей из-под срубленной бирючины. Оставленный без присмотра тромбон воспользовался моментом и снова дал тягу.

– Кончайте! – крикнул де Маргуйя. – Все снова!

Статист сидел за столиком слева, у самого оркестра, рядом с Беатрис. Он утопал в блаженстве: ведь его увидят на экране; в перерыве он попробовал закинуть удочку.

– Занятное у нас ремесло, не правда ли? – обратился он к девушке.

– Платят не густо. И без особых перспектив, – отозвалась Беатрис.

– Вы часто снимаетесь?

– Довольно часто. Здесь ничего, оркестр играет, а вот позавчера я снималась в костюмированном фильме «Колонан», так там было ужасно жарко и в перерывах нечем заняться.

– Шесть лет назад мне пришлось уйти из лицея и поступить на работу, – сказал статист, – сперва я был письмоводителем у…

– Мне больше нечего делать, – сказала Беатрис, – поэтому я и снимаюсь, чтобы заработать себе на туфли.

– Значит, вы не профессиональная статистка?

– Нет, я здесь по знакомству… Но тут ничего не достигнешь, если с кем-нибудь не переспишь, а меня это не занимает… по крайней мере, если я не сама выбираю.

Статист покраснел.

– Но для мужчин, – продолжала Беатрис, – эта профессия, по-моему, самая последняя. С другими я вообще никогда не разговариваю, они все идиоты. Только и думают, как тебя облапать.

При взгляде на нее такое действительно приходило в голову.

– Красный свет! – очень кстати распорядился режиссер.

И вновь рявкнул клаксон – словно чихнула простуженная венгерская ящерица.

Умолкнув, статисты разбрелись по своим местам.

– Мотор! – скомандовал де Маргуйя.

Установилась полная тишина.

– Хлопушка!

– Приятель Мадам триста пятьдесят восемь дубль два, – объявил инкриминируемый.

– Музыка!

Вновь оркестр заиграл «On the sunny side of the street». Камера вместе с тележкой отодвинулась, а потом начала вращаться вокруг своей оси, давая панораму.

– Стоп! – скомандовал де Маргуйя, когда камера миновала Савена.

Музыка смолкла. На этот раз тандем тронулся с места без приключений и резко затормозил перед входом на площадку.

– Хватит! – сказал Маргуйя.

– Надо все сначала, – молвил Андре. – В камере не было пленки. Я только сейчас заметил.

Оркестр в пятьдесят третий раз подхватил «On the sunny side of the street», и теперь все сошло хорошо. Но эта мелодия уже навязла у них в ушах, и тромбон, изловчившись, в очередной раз выскользнул из рук владельца и забился под пианино, откуда его выудили с помощью ключа для настройки.

Статист обратился к статистке:

– Не знаете, музыку к фильму сочинил Гнильом?

– Да.

– Недурная мелодия.

Услышав такое, руководитель джаз-группы грохнулся в обморок – ведь общеизвестно, что «On the sunny side of the street» написал Римский-Корсаков.

Статист готовился уже возобновить незадавшийся разговор, но Беатрис встала и подошла к музыкантам, большинство из которых, как ей казалось, были мальчики что надо. К столу статиста подошел ассистент режиссера.

– Освободите-ка пространство, – сказал он, – мне нужно поставить на ваше место кастрюлю.

– Кастрюлю? – переспросил статист и поспешил прочь, чтобы его не сварили.

VII

Пока механики стыковали рельсовый путь для следующего наезда, вынырнувший из обморока Савен, чтобы обновить репертуар, под сурдинку заиграл «Let me dream», и ударник мало-помалу заработал.

Статисты и статистки вновь расхватали друг дружку и заплясали.

Музыка была медленная, ничего особенного, и статист до того осмелел, что пригласил шикарную девицу, высокую и ядреную, на вид типичную манекенщицу, с синими веками, огненно-рыжими волосами и забавным, чуточку вздернутым носом.

– Приятно, – сказал он, – когда есть оркестр, который занимает тебя в перерывах.

В этот же миг он совершил досадную оплошность, отдавив партнерше левую ногу и поставив тем самым под сомнение возможность утвердительного ответа.

– Вы часто снимаетесь? – не давая ей опомниться, спросил он.

– Теперь не так чтобы очень.

– Когда шесть лет назад, – начал статист, – бросив лицей, я поступил на работу письмоводителем…

– Вы такой молодой? – удивилась девица.

Легкая, почти воздушная, она была восхитительной партнершей, повторяя даже его ошибки.

– Я дала бы вам лет тридцать, – сказала девица.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Мюриэль.

– Знаете, Мюриэль, мне больше нравится моя теперешняя работа. Разве это не здорово – быть статистом?

– Я постоянно этим не занимаюсь, – сказала Мюриэль. – Я танцовщица. По-моему, довольствоваться ролью статиста нельзя, надо делать что-нибудь еще.

– Да, – принужденно согласился он и, чтобы поднять себя в ее глазах, прибавил: – Я буду учиться играть на кларнете.

Музыка умолкла.

– Посоветуйтесь с ними, – сказала Мюриэль. – Они славные ребята и играют здорово.

Савен меж тем спускался с эстрады:

– Можно вас пригласить?

– Разумеется, – с прищуром улыбнулась Мюриэль.

Лицо ее лучилось радостью.

– Меркаптан, сыграй-ка мне «I didn’t know about you», эта мелодия меня окрыляет.

Вновь заброшенный, статист смотрел, как они танцуют. Мюриэль была очень высокая: метр семьдесят пять с каблуками, никак не меньше.

Пьеса кончилась, и Мюриэль упорхнула – ей предстояло участвовать в следующей сцене. Оркестр в ней не участвовал, но играть перестал, чтобы оператору не пришлось его перекрикивать, давая указания актерам.

Савен присел на край пятачка, служившего полом для малого грота справа от оркестра. Совершенно случайно он очутился рядом с Беатрис.

– Вас правда зовут Беатрис? – спросил он.

– Да…

– Красивое имя… и что-то такое напоминает.

Он привстал и с беспокойством провел рукой по тому месту, где сидел.

– Я весь изгваздаюсь! – воскликнул он. – Здесь все в штукатурке.

Она села, приподняв юбку.

– Если бы я мог сделать как вы, – сказал он. – Ага, вот что мне это напоминало. – Он сказал так нарочно. – Беатрис передри…

– О нет! – запротестовала она.

– Небось в триста восьмой раз с утра?

– Тоже мне остряк!

– Я не для этого сказал. Это все из-за Меркаптана.

Тот как раз только что поднялся и стоял теперь прямо перед ней.

– Из-за него! – воскликнула она. – Вовсе нет!

– Не говорите так, – возразил Савен. – Кто может поручиться? Вы только взгляните: Меркаптан – парень что надо.

Меркаптан уселся справа от Беатрис.

– Ну ты, сиди спокойно, не ерзай, – сказал он ей.

– У вас такая манера – тыкать?

Она притворилась рассерженной и встала. Меркаптан последовал за ней.

Освободившееся место рядом с Савеном занял Додди. Отсюда было видно Мюриэль, которая сидела напротив в плетеном кресле, под светом прожекторов, около стола с четырьмя кинозвездами.

Рядом с Додди сел статист. С музыкантами он чувствовал себя уверенно.

– Надо же, погляди, Додди! – сказал Савен.

– Потрясно! – пробормотал тот.

Мюриэль поднялась, чтобы разгладить складку на юбке, и снова села боком к ним, обнажая целиком длинное трепетное бедро.

– У этой девицы потрясный зад, – одобрил Додди.

– Смотри, передам Мадлен, – пригрозил Савен.

– Да нет, старик, я с точки зрения чисто эстетической. У нее такой аппетитный зад, так и хочется отгрызть кусище.

– Уж лучше пощупать. Кажется, и вправду крепкий. Во всяком случае, зуб даю, танцует она отменно.

– Да? – сказал Додди. – Так вы ее знаете?

– Она мне сама сказала. Знаю? Нет, я ее сегодня увидел в первый раз.

– Старик, – молвил Савен, – не пялься на нее так. Глаза испортишь… ну и фигура, – проговорил он, побледнев, так как Мюриэль снова встала, выставив напоказ свои прелести.

– Она делает это нарочно, – сказал Додди. – Сил больше нет терпеть. Нет, все-таки это тяжелая работенка – сниматься в массовках.

– Ну-ну, не надо преувеличивать, – возразил Савен. – Есть тут и не хуже.

– Кто, например?

– Да хотя бы Беатрис. Ничего девчонка…

– Это разные вещи! – сказал Додди. – Что до Мюриэль, я хотел бы снять с ее ягодиц слепок и поставить к себе на камин, чтобы они всегда были перед глазами.

– Нет, – покачал головой Савен. – Мне бы это не доставило удовольствия.

– У нее зад в форме груши. Я знаю, это большая редкость, – произнес Додди. – Потрясная девица, ты уж мне поверь.

– Наверное, ты говоришь о нижней части груши.

Додди на мгновение задумался.

– Потому что если, как обычно, иметь в виду ее верхнюю часть, – продолжил Савен, – то это не слишком красиво.

– Подожди, дай подумать, – сказал Додди.

– Да это же очевидно. Однако почему тогда не сравнить с яблоком? Ведь внизу у яблока то же самое.

– Это не важно, – ответил Додди.

– А вот я думаю, – не унимался Савен, – какой формы была бы груша, расти она в стране, где нет притяжения. Круглой или цилиндрической? Во всяком случае, уж яблоко-то не было бы круглым. Сверху был бы заворот.

Додди ничего не ответил, так как Мюриэль встала в третий раз, и Савен побежал в бар за стаканом воды, чтобы привести его в чувство.

Поддерживая голову Додди, статист увел его с площадки. Савен вернулся к Беатрис, на которую по-прежнему наседал Меркаптан. Он продолжал ей «тыкать».

– Скажите, – спросила она, показывая на Меркаптана, – он всегда такой?

– Понятия не имею, – ответил Савен. – Я вообще впервые с ним играю.

– Как бы то ни было, – бросила она, – мне это не нравится.

И она удалилась небрежной походкой, отведя плечи назад, чтобы подчеркнуть бесстыдную округлость грудей.

Савен с Меркаптаном остались вдвоем.

– Выпороть бы ее хорошенько, – процедил сквозь зубы Меркаптан, глядя ей вслед.

– Ты за силовые методы?

– С ними только так и надо. Им самим же на пользу.

– Тебе хотелось бы с ней переспать?

– Нет, но выпороть ее не мешало бы.

– Вообще-то, и я бы не прочь, – заметил Савен. – Но такое почтенный отец семейства позволить себе не может. Ей всего семнадцать с половиной, чего доброго загремишь за развращение малолетней.

– Подумаешь! – с притворным видом проговорил Меркаптан. – Через неделю я женюсь, и плевать мне на этих девок.

– Думаешь, хрен с ней?

– Да пошли они все! – выдал Меркаптан, катая шары в кармане.

– А по-моему, она симпатичная, – сказал Савен с похвальной откровенностью.

Послышался звук клаксона, и приятели замолчали. Они остались в павильоне, пока снимали новую сцену.

Декарт и Монлери слезали с тандема и входили в кабаре. Метрдотель – высокий мужчина в зеленом халате, примелькавшемся в коридорах, – направился к ним.

– Небольшое недоразумение, – сказал он, – пришли люди с такой же фамилией, и мы их посадили за стол, который забронировали для вас.

Прекрасно выговаривая слова с явным южным акцентом, он подвел их к столу, где уже расположились две другие звезды: Сортекс и Кики Горлодран.

Было видно, что они узнали друг друга, и Декарт слегка попятилась.

– Ничего себе! – сказала она, и они обменялись еще двумя ничего не значащими фразами.

– Так вы друзья-приятели, – вступил метрдотель с дьявольской ухмылкой. – Тем лучше, а то все-таки раки… было бы жаль…

– Хорошо, – перебил де Маргуйя, – только тебе, Робер, придется подать немного вправо, чтобы попасть в кадр. Продолжайте.

Глубина этих нескольких реплик так несказанно поразила Савена, что он зашел за декорацию, чтобы получше их обдумать. Там он столкнулся с Додди: ему было уже лучше.

– Как ты думаешь, завтра кончат? – спросил он.

– Ни в жисть! – отозвался Додди. – Какое там завтра! Ведь еще должна быть часовая забастовка механиков. Гнильом считает, что еще и в понедельник снимать будут.

– Ерунда какая-то, – сказал Савен. – Мне в понедельник уже пора к себе в контору. Все-таки за шесть сотенных в день нельзя вечно сниматься в кино. Что они там себе думают?

– Вы правда работаете в конторе? – удивился статист.

– Разумеется, правда, – ответил Савен. – Завтра я серьезно поставлю этот вопрос перед продюсером.

– И надо попытаться выторговать прибавку, – сказал Додди. – Ведь нас взяли участвовать в массовках, а заставляют без конца играть.

– Ну ты обнаглел, – возразил Савен. – Что бы мы иначе делали? Со скуки бы сдохли.

– Скажите, – обратилась к ним молодая брюнетка с роковым взором, – вы скоро будете играть?

– Вы что, издеваетесь над нами? – спросил Савен.

– И чего взъелся! – неуверенно произнесла она. – Я просто хочу потанцевать свинг.

Она пропела несколько тактов модной мелодии, и они сразу поняли, что играть будет безопаснее. Они удалились в комнату 18, чтобы немного поджемсешновать.

VIII

В шесть вечера с реки пополз плотный туман, окрашивая красным стрелки часов, и все заметили, что пора заканчивать.

Из павильона А, где статист слонялся под видом автомобилиста, он вернулся к себе в уборную, чтобы снять грим. Вазелина не было, и он ужасно расцарапал себе морду, соскабливая грим всухую. В результате грима осталось много, почти столько же, сколько вначале, и ему сделалось неловко при мысли, что придется таким серо-буро-малиновым ехать в метро. Он снял чистую рубашку, воротник которой слегка запачкался румянами, повесил ее в комнате, надел старую и, попрощавшись с двумя коллегами, пошел в канцелярию за гонораром.

Там уже стояла очередь. Он оказался в хвосте и самый неумытый. Некоторые, однако, вовсе не снимали грима, считая, что будет больше шика ехать в метро прямо так, с небрежно повязанным на шее шелковым платком.

– Завтра придете? – спросил он у соседа.

– Наверно, – ответил тот.

– Сегодня вроде ничего не было.

– Ничего не подготовили. Можно было все прокрутить намного быстрее.

– Как вы думаете, завтра кончат?

– Не раньше понедельника. Ну, пошли скорее!

– Вы торопитесь на другую массовку?

– Нет, я и здесь-то только потому, что меня попросил об этом директор картины, мой хороший знакомый. На следующей неделе я еду чуть ли не в деревню, играть вожака несгибаемых во время оккупации. Вот это роль!

– По-моему, статистом быть интересно. Стоит мне вспомнить, как шесть лет назад я поступил письмоводителем в контору Дюпомпье и весь день…

– По мне, так лучше быть мальчиком на побегушках в конторе, чем смириться с ролью статиста, – возразил его собеседник. – Здесь очень трудно выдвинуться, если за тобой никто не стоит, – добавил он скромно.

Он вошел – была его очередь, – а статист остался у дверей. Потом и он получил деньги и, покинув студию, отправился в метро.

Статист вернулся к себе домой, съел ломоть хлеба с двумя кусками сахара, выпил водопроводной воды, пересчитал свое богатство и прикинул, сколько дней ему довольствоваться хлебом и сахаром, чтобы можно было купить кларнет; потом он начал расчеты сызнова, имея в виду уже ударную установку, белую фланелевую куртку, шейный платок, чемоданчик из свиной кожи и галстук в вертикальную полоску, как у одного типа в студии; наконец он лег и уснул, предварительно заведя будильник до отказа, чтобы не опоздать.

IX

– Поймите же, – сказал руководителю джаз-группы Гнильом, пожимая ему руку, – для вас это отличная реклама. Все узнают, что это ваша группа, фильм очень коммерческий, он будет иметь успех, поэтому не надо слишком заклиниваться на том, что здесь не так уж много платят. Съемки приносят выгоды нематериального свойства, которые, право же, имеют для вас немалое значение.

– В принципе да, это очень важно, и реклама будет хорошая.

– Ну вот… Кто посмеет сказать, что у вас один из тех жалких оркестриков, которые не в состоянии сбацать свинг… тем более что идет фонограмма прекрасных музыкантов.

– Не буду скрывать от вас, – сказал его собеседник, – что мне в высшей степени наплевать на рекламу, потому что наша группа собрана как попало, а двое вообще не играют, но в конце концов…

– Не важно, это вам только на пользу, сами увидите. А теперь прощаюсь. Сегодня утром я никак не могу остаться.

* * *

– Намотайте себе на ус, – сказал Жозеф де Маргуйя.

Они снова находились в съемочном павильоне, каждый на своем месте, готовые играть.

– Я хочу, чтобы было смешно. Вы должны заставить Жизель и Робера танцевать свинг в бешеном темпе. Делайте что хотите: корчите рожи, все, что угодно, – но чтобы вид у вас был веселый, и не бойтесь переусердствовать. Это конец вечеринки, общее неистовство, и вы отдаетесь ему с радостным сердцем.

– Вот так? – спросил Додди, взлохмачивая себе волосы.

– Так! – одобрил де Маргуйя. – Очень хорошо, и потом вот вы, размахивайте трубой во все стороны. А вы подойдите, мадам… – Он подал знак очаровательной статистке, у которой за плечами насчитывалось весен этак пятьдесят. – Вы подниметесь, подойдете к тому господину, схватите его – да не стесняйтесь, можете даже дернуть за трубу, дунуть вовнутрь.

Савен побледнел.

– Ребята, – выдохнул он, обращаясь к своим единомышленникам, давившимся от смеха, – я попрошу прибавку гонорара для танцоров…

Патрик Вернон поперхнулся в свой саксофон, выдав звук весьма любопытный.

Статист у эстрады глядел на них с завистью.

– Это будет хороший кадр, – сказал он Савену.

– Я вспоминаю молодость, – сказал тот. – Когда мне было пятнадцать, я тоже так танцевал… И ведь нравилось…

– Шесть лет назад у Дюпомпье, где я был письмоводителем, давали бал… – начал статист.

– Ох, как это было недавно, – вздохнул Савен. – Десять лет назад. Однако же, вот эта вполне могла сойти за мою мать, вернее, за старшую сестру матери.

– Сестра матери называется тетка, – встрял в разговор гример, явившийся поправить грим.

– Послушайте, – обратился Савен к де Маргуйя, чтобы покончить с этими уточнениями, – не могли бы вы нам проиграть эту фонограмму? Мы ведь ни разу ее не слышали…

– Чтобы к этому не возвращаться, прямо сейчас и проиграем, – согласился де Маргуйя. – Включите фонограмму, – приказал он оператору, сидевшему в углу около допотопной машины, которой управляли с помощью отбойного молотка.

Послышалась специфическая мелодия, и певец-астматик заголосил в громкоговоритель так, что из его развеселых слов разобрать можно было только начало: «Заокеанский свинг пришелся бы вам впору…»

– Ах вот, значит, что… – пробурчал Патрик.

– Меркаптан, попытайся поймать мелодию, – сказал Савен.

– Пытаюсь.

Его попытка быстро увенчалась успехом, и Меркаптан раздулся от важности.

– Еще разок, пожалуйста, – попросил он по окончании отрывка.

И они заиграли одновременно с фонограммой. Рассердившись, аппарат замолк, но поздно – отрывок уже кончился.

Статист воспользовался музыкой, чтобы пригласить прелестную блондинку, высоко взбитые волосы которой, окаймляющие светлое свежее лицо, придавали вид пастушки из в высшей степени шикарного Семнадцатого округа Парижа.

– Здóрово, когда в твоем распоряжении оркестр, – затронул классическую тему статист.

– Очень здорово, – согласилась девушка.

Ободренный успехом, он продолжил:

– У этой профессии есть хорошие стороны.

– У профессии музыканта?

– Нет, статиста.

– Не знаю, – сказала она, – здесь довольно забавно, но везде ли так?

– У меня не хватает опыта, – признался статист, – я снимаюсь в первый раз. Шесть лет назад я работал письмоводителем у Дюпомпье, весь день раскладывал по папкам документы. После лицея я сильно изменился.

– Вы изучали поэтов? – спросила девушка.

– Да… но… – ответил он, несколько смутившись, – между делом…

– Я поэтесса. – Девушка покраснела. – Мои родители не местные. Мой отец норвежец.

– Через шесть месяцев, уйдя из конторы… – отважно гнул свое статист.

– Я могу прочитать вам одно из своих стихотворений, – предложила она, и лучистая волна прошлась по ней с головы до ног.

Ее глаза напоминали нежный фарфор. Статист уловил, что речь в стихотворении шла о том, как бабочка любилась с ветром, и до него дошел его поперечный метафизический смысл.

– Поэтом быть прекрасно, – сказал он, – но сегодня я доволен, что я статист. А вы?

– Нет, мне это занятие кажется отвратительным, лишенным таинственности. Впрочем, мужчина может чувствовать по-другому. Я же люблю только поэзию.

– Уйдя от Дюпомпье… – с надеждой в голосе начал было статист.

– Простите, – перебила девушка, – меня, кажется, зовут.

И действительно, Патрик Вернон делал ей знак подойти…

Уязвленный, статист вернулся в свой угол и сел за стол в ожидании, когда настанет его очередь появиться перед объективом. Впредь он решил представляться этаким богатым любителем, которому в поисках острых ощущений вздумалось знакомиться с жизнью сомнительных слоев общества. И чтобы придать себе нахальства, он небрежно сплюнул в воздух.

– Все в съемочный павильон! – распорядился Морей. – Сейчас начнутся съемки.

Несколько прожекторов погасли: механики вылили на них сверху воду из ведер.

– Бастуем, – сказали они с несколько принужденным видом.

– Славно! – одобрил, рассердившись, Жозеф де Маргуйя. – И это вы называете работой?

Все собрались за декорацией.

Один из механиков, молодой человек в синей блузе, взял слово и извергнул из себя следующее:

– Товарищи! Поскольку наше предупреждение, касающееся требований о пересмотре непомерно низких ставок заработной платы, не было принято во внимание, напоминаю, что по согласованию с профсоюзом мы решили провести короткую забастовку в знак протеста против скудости нашего теперешнего жалованья. С тридцатью франками в час сегодня нельзя противостоять удорожанию жизни, и мы собрались, чтобы продюсер отреагировал на наше забастовочное движение и обеспечил нам приличные условия жизни. Мы выполняем тяжелую работу, но зарплату за шесть месяцев так и не прибавили, в то время как в других цеховых организациях, например у чистильщиков казенной части или фальшивомонетчиков, после забастовок, устроенных, как и наша, по согласованию с профсоюзом, зарплата поднялась с шестнадцати до шестидесяти трех франков в самых благоприятных случаях. Многого мы не просим, но считаем, что настало время протестовать, и, если этой одночасовой, чисто символической забастовки будет недостаточно, мы наметили по согласованию с профсоюзом более продолжительную. В общем, в борьбе за свои права мы решили идти до конца.

Все время, пока он говорил, рабочие съемочного павильона принимали самые забастовочные позы. Какую-то статистку с ее согласия насиловали в укромном уголке, со стеклянной крыши дождем падали розы и гвоздики, угас толстый оранжевый тритон, разбрасывая снопы гладиолусов в самые неизведанные закоулки сцены.

Статист имел весьма смутные представления о социологии и потому живо заинтересовался возникшим здесь конфликтом, рассчитывая извлечь некоторую пользу для своего общего развития.

Продюсер, огромный тип без куртки и с ремнем, державшимся, похоже, на одной самоиндукции – хотя откуда бы ей взяться при такой жаре? – спросил:

– Короче, чего вы хотите?

Ореол цвета гусиного помета, непонятно почему, окутывал его тучную фигуру.

– Мы хотим сорок франков в час.

– Хорошо! Вы их получите! Если эти господа не против.

И он обернулся к своим компаньонам. Вспыхнувший в этот миг бенгальский огонь окрасил их всех в пурпур.

– Мы не против, – ответили компаньоны.

Оратор из противоположного лагеря был, похоже, раздосадован тем, что спор так быстро уладился, однако он счел необходимым произнести несколько слов благодарности.

– Ну что ж, думаю, от имени своих товарищей мы должны сказать вам спасибо. Жаль только, что вы не приняли наших условий раньше. Раз вы теперь согласны, удивительно, что вы не ответили тем же на наши требования, которые наверняка вам были переданы через профсоюз. Мы ведь требовали не больше того, что вы только что согласились нам предоставить.

– Нам не передавали никаких требований подобного рода, – сказал, не повышая голоса, продюсер.

Его распирало от собственного великодушия, которое, словно метафизический символ, парило над его головой.

– В этом случае я пойду справлюсь в профсоюзе, и, думаю, нам остается лишь приступить к работе.

– Мне тоже так кажется, – сказал режиссер.

Режиссер, разумеется, ел досыта каждый день, однако был, надо признать, не таким дородным, как продюсер. Толпа рассеялась и с медлительностью щупальцев тянулась теперь в павильон сквозь открывавшиеся ей навстречу отверстия.

Статист подошел к Додди, который в отчаянии заламывал руки, напоминая этим Муне-Сюлли у себя в ванной.

– Продюсер-то как расщедрился, – сказал статист. – Когда пять с половиной лет назад меня выставили из конторы Дюпомпье за то, что…

– Тупицы! – причитал тем временем Додди. – Стадо тупиц!

– Почему? – удивился статист. – Вам не кажется щедрым поступок продюсера?

– Да нет же, – ответил Додди. – Он обвел их вокруг пальца. Механики не должны были уступать, не согласовав это с профсоюзом. А так это лишь временно, и, как только съемки картины кончатся, зарплата снова станет прежней.

– Ах, вон оно что!

– Какая жалость, – не унимался Додди, – так дать себя облапошить! Пойду поговорю с ними.

– Я сунул один документ не в ту папку, – сказал статист, – и они выставили меня за дверь. Но после сегодняшнего я думаю, что лучше быть статистом, чем механиком…

– Вот и нет, – возразил Додди, – статист – это бесперспективно. А этих людей просто надо направлять и не давать им совершать подобные глупости.

– Да? Вы так думаете? – пробормотал статист, на которого слова Додди произвели впечатление.

В павильоне меж тем механики вытирали губками еще влажные прожектора и пытались снова их зажечь, вертя и растирая друг о друга угольки. Один из них, растиравший слишком быстро, ударился током и заорал что было мочи. Его быстро закопали в землю, чтобы электричество вытекло, и на этом месте нарисовали крестик, чтобы назавтра отыскать.

Убедившись, что подготовка к съемкам займет не меньше часа, Савен незаметно смылся с эстрады и пригласил Беатрис в бар выпить чего-нибудь.

В коридоре они столкнулись с Меркаптаном, который с присущей ему бестактностью развернулся и последовал за ними, чем поставил Савена в дурацкое положение.

Статист подошел к двум музыкантам, оставшимся сидеть на своих стульях с саксофонами на перевязи.

– Вы опять будете играть, как только все приготовят? – спросил статист.

– Опять будем делать вид, что играем, – поправил Юбер де Вертвиль, невысокий курчавый парень в очках, носивший английский воротничок с неподражаемым достоинством.

– Так вы совсем не играете? – удивился статист.

– Мы только имитируем игру.

– А ведь правда, быть статистом – занятие довольно приятное?

– Вообще-то, я учусь в школе политических наук и на студии в первый раз, – сказал Юбер.

– Раньше я работал у биржевого маклера – когда ушел из конторы Дюпомпье, куда меня взяли письмоводителем, но через полгода выставили за дверь за то, что я по ошибке сунул не туда один документ. Но это был только предлог. А вот у маклера…

И он запнулся, переводя дыхание, – ему в первый раз дали говорить так долго и не перебивали.

– Занятие дурацкое, – сказал Юбер, – правда, нам, музыкантам, платят чуть побольше, а, что там ни говори, накануне отпуска это не так уж и плохо.

– Письмоводителем я получал меньше, – возразил статист.

– Когда я стану атташе при посольстве, – сказал Юбер, – думаю, мне уже не придется об этом заботиться. К тому же родители не забывают подбрасывать мне деньжат. Однако небольшая добавка никогда не помешает. Правда, я каждый раз снимаю очки: ведь если меня узнают, будет целая трагедия. Проведай сейчас мои родители, что я снимаюсь в массовках, им бы нехорошо стало. В определенных кругах нельзя позволять себе подобные вещи.

Статист подавленно смолк.

X

– Занятная девчонка, – сказал Патрик. – Ее отец норвежец, а сама она поэтесса.

– Что у нее радует глаз, – подал голос Савен, – так это общий колорит.

– Она словно прозрачная. Удивительное дело, но впечатление именно такое.

– Она тебе читала свои стихи?

– Да, последнее – история про маленькую бабочку, которая любилась с ветром.

– Очень мило, – сказал Савен. – Верлибр?

– Да.

– Верлибр наводит тоску.

Верлибр, должно быть, потрясающая вещь, однако не всем доступная.

– Интересно, в понедельник мы еще понадобимся? – вслух подумал Патрик.

– Надеюсь, нет, – сказал Савен. – Я должен идти к себе в контору, а то кончится тем, что меня оттуда вытурят.

– Поговорил бы ты с ними, – предложил Додди. – Вообще-то, Гнильом сказал: два дня.

– С понедельником будет все четыре.

– Так или иначе, ты должен попросить надбавку, – сказал Додди. – Играй мы в кабаре, мы бы потеряли меньше времени и больше заработали.

– И играли бы не больше нынешнего!

Де Маргуйя только что закончил крупный план четырех кинозвезд за столом. Несколько мгновений те сидели неподвижно, пока фотограф не сделал три снимка, после чего механики засуетились у аппаратуры, готовя ее к очередной сцене.

Савен, набравшись нахальства, направился к де Маргуйя.

– Простите, мсье, – спросил он, – нам осталось еще много сцен?

– Много, – ответил Маргуйя. – По меньшей мере две. Вы должны присутствовать, когда Кики поет в гроте и еще когда Робер и Жизель танцуют свинг.

– Дело в том, – начал Савен, – что мне, вероятно, будет трудно собрать всех своих музыкантов в понедельник. Понимаете, нам сказали, что это займет два дня. А получается уже три, а с понедельником – четыре.

– Послушайте, улаживайте эти дела с директором картины. Меня это не касается, я не в курсе ваших уговоров с Гнильомом. Пойдите к директору…

– Хорошо.

Всем восьмерым в понедельник было решительно нечего делать, если, конечно, не считать конторы, но имеет же человек право иногда поболеть.

– Вы здесь не для того, чтобы играть, – сказал директор, – а для участия в массовках. Я не могу дать вам надбавку, потому что вы почти ничего не играете, а если и играете, то это не записывается для фильма.

– Но нас без конца заставляют играть, – заметил Савен.

– Я знаю расценки, и мне прекрасно известно, что как музыканты вы заработали бы много больше, но ведь Гнильом обязан был предупредить, что вам предстоит делать?

– Да, но он сказал: два дня – и только делать вид, что играем.

– Он был не прав, – покачал головой директор.

– В общем, – заключил Савен, – я постараюсь собрать в понедельник всех восьмерых, но ничего не обещаю.

Он ни в коей мере не был в обиде, но надо же было для виду немного покочевряжиться.

– Да уж, – сказал директор, – не подводите нас. Надеюсь, теперь дело улажено. Ведь мы договорились?

– Ладно, – ответил Савен и, погруженный в раздумья, удалился.

Один только Меркаптан и впрямь не мог прийти в понедельник, но их снимали почти все время со спины, и Майор, конечно, охотно его заменит.

Савен повернул обратно. Войдя к директору, он сказал:

– Я забыл вас спросить… Вы не будете возражать, если на студию придет моя жена? Она немного журналист, и ей было бы любопытно увидеть, как снимают этот фильм.

– Конечно, пусть приходит, – разрешил директор. – Мы будем рады ее видеть. Милости прошу.

Она была на студии уже к полудню. В эту минуту она сидела у входа на площадку и наблюдала, как взад-вперед ходят артисты и механики.

Слонявшийся около статист присел рядом с ней.

– Дело не движется, – сказал он.

– Точно, – согласилась она.

– В Бийянкуре не так, – уверил статист.

– Не знаю. Когда я была там последний раз, лучше не было. Право же, везде одно и то же.

– На любой другой работе приходится трудиться более интенсивно. Когда я ушел из лицея…

– Давно это было?

– Шесть лет назад. Я поступил на работу к Дюпомпье, но долго там оставаться не мог, скука была смертная, а потом я работал у биржевого маклера, но и это занятие не из веселых, и я стал рассыльным, но тоже ненадолго. Тогда было очень трудно найти место.

– Еще бы! – сказала она.

– Теперь же я страшно доволен, что стал статистом, – произнес он без особого убеждения. – И вам, наверно, это занятие по душе.

– Правду сказать, мне бы это не слишком понравилось, я больше люблю танцевать.

– Так вы не… – статист побледнел.

– Я жена руководителя джаз-оркестра, пришла посмотреть, как его снимают.

Статист с удрученным видом поднялся.

– Я, наверно, единственный статист на студии, – пробормотал он. – Когда я разносил бакалейные товары…

– Да нет же! – сказала она. – Здесь много статистов. И потом, вы наверняка набредете на что-нибудь стóящее. Простите, меня зовет муж. К тому же сейчас, должно быть, уже около шести. В понедельник, надеюсь, увидимся…

XI

– Я не уверен, что ты действительно понадобишься, – сказал Савен, – но, как бы то ни было, даже если Вернон приведет Дидье, ты немного развлечешься – поглядишь на статисток, на декорации.

Майор молча кивнул и в знак своего удовлетворения сделал легкое антраша.

Они по мосту пересекли реку, метров двести прошли по берегу и вошли на студию.

– Ну вот, – сказал Савен. – Теперь развлечения ради можешь тут побродить. А хочешь, тебя загримируют.

– Спасибо, не надо!

Майор направился к павильону Б и исчез, окутавшись маскировочным дымом неведомой природы.

Все это утро ушло на съемку короткой сценки, во время которой владелец заведения представлял публике «Сирену песчаных вод» – другими словами, Кики Горлодран, прикрытую для такого случая толстым слоем жидкой пудры и двумя крохотными нашлепками на грудях.

Владелец заведения упорно говорил: «Сирень непечатных вод», каждый раз вызывая в публике заметное оживление. Мало-помалу он запутался и вынужден был выговорить слово правильно, после чего зрители моментально покинули павильон.

Музыканты времени зря не теряли. Додди делился с Мюриэль своими впечатлениями от ее замечательной задницы, Вернон же джемсешновал с остальными за декорацией, среди тряпок и строительного мусора.

Статист сидел за плетеным столиком перед стаканом с оранжадом и подносил его к губам всякий раз, когда сцену снимали сызнова. К одиннадцати ее довели до совершенства, засняли, и все пошли обедать, собираясь вернуться на съемки вскоре после полудня.

Меркаптана, как и предусматривалось, не было, так что Беатрис поступила в полное распоряжение Савена. Однако он совершил ошибку, не соблазнив ее, и в результате в ближайшую среду она переспала с Меркаптаном – как раз накануне его женитьбы. Но об этом никто никогда не узнает, потому что массовка закончилась в понедельник вечером. Однако кое-кто предчувствовал, что так и случится, так как Меркаптан неоднократно уверял, что, во-первых, ему это ни к чему и что, во-вторых, в понедельник он никак не может прийти. А между тем после трех часов его видели в студии: он как раз возобновлял контакт с Беатрис, но тут начались съемки.

– Красный свет! – скомандовал де Маргуйя.

– Красный свет! – заорал Сципион.

– Мотор!

– Музыка!

«Заокеанский свинг пришелся бы вам впору» – пара Монлери – Декарт исступленно задрыгала ногами по моде трехлетней давности.

Пока Дидье, которого привел Вернон, дублировал Меркаптана, так и не задействованный Майор подложил два заряда динамита под пианино и, разобрав огнетушитель, подменил жидкость в нем на бензин из бака синей машины – предмета гордости де Маргуйя.

Завершив эту работу, он улегся поперек коридора и уснул.

– По-моему, – заметила ассистентка режиссера, когда все было готово к съемке, – один из этих господ был вчера в состоянии легкой эрекции.

– Надо добиться того, чтобы все было в точности как в прошлый раз, – подчеркнул Морей.

Патрику подсунули ворох соответствующих открыток, и один из механиков отобрал их у него сразу же после того, как был достигнут требуемый угол наклона.

– Мотор! – скомандовал де Маргуйя.

В этот последний день царило особенное возбуждение. Команды следовали одна за другой, и съемки велись в адском темпе.

В результате камера воспламенилась и, когда пустили в ход огнетушитель, получился премиленький пожар, но на Майора никто не подумал, ведь его и не видели.

Полузадохшийся статист, спотыкаясь в дыму, выбрался из павильона. Он добежал до артистической уборной, у дверей которой в великолепном пунцовом халате прохлаждался, куря сигарету, Сортекс.

Статист отважился обратиться к нему:

– Господин Сортекс!

– Что вам, старина?

– Вы участвовали в массовках, прежде чем стать кинозвездой?

– Нет, ты же знаешь, я был певцом. Это моя первая картина. Скучное занятие, даже для меня, а тебе, как я понимаю, это и вовсе обрыдло. Тебе следовало бы заняться пением. Уверен, голос у тебя хороший… но надо работать.

– В лицее я немного пел, – сказал статист.

– Да? Очень хорошо. Продолжай и не отчаивайся. Извини, я должен идти сниматься.

И, отшвырнув окурок, он двинулся по коридору.

Статист побрел по направлению к павильону, но тут споткнулся о Майора. Наполовину уже разбуженный Сортексом, тот протер глаза, сел и обхватил колени руками, статист же устроился рядом.

– Пожар, – сказал он.

– Отлично сработано! – уверил Майор.

– Сегодня всё закончили, – добавил статист, – завтра приходить не надо.

Майор не ответил, лишь, оттянув веко своего стеклянного глаза, отпустил его с резким щелчком, как от резинки на носках.

– Шесть лет назад, оставив лицей, – решительно начал статист, – я поступил письмоводителем к Дюпомпье, но задержался там недолго. Потом я работал у биржевого маклера, потом разносил бакалейные товары, потом некоторое время трудился в театре…

– Вы были рождены для сцены! – заметил Майор.

– Нет, я орудовал щеткой и натирал полы. Это позволило мне продержаться год. Потом я нашел место у портного, который обещал научить меня своему ремеслу. Противный был мужик, спустя неделю мне пришлось уйти. Некоторое время я ходил за собаками на псарне…

– А что вы думаете о леггорнах? – спросил Майор.

– Но…

– Впрочем, не важно. Продолжайте.

– После псарни я посещал вечерние курсы, а днем мыл стаканы в ресторане. Потом мне все-таки досталось небольшое наследство.

– Мне тоже! – подхватил Майор. – Придется ехать за ним в Байонну. Только этого не хватало!

– Но я все потратил. Потом, впрочем, устроился: нашел вот это место статиста и несказанно этому рад, – мрачно заключил статист.

– Думаю, нельзя найти занятия более идиотского, более дурацкого, более глупого, наконец, чем быть статистом, – этим словом все сказано, разве только ты сам дубина стоеросовая или осел недоразвитый.

– Вы не должны так говорить, – удрученно произнес статист и с надеждой добавил: – Но ведь вы тоже этим занимаетесь?

– Кто? Я? Майор? – И он разразился дьявольским смехом. – Впрочем, у меня стеклянный глаз и потому я не расслышал ни слова из того, что вы сказали.

Он встал, отряхнул пыль с ягодиц и направился к выходу.

Оставшись в одиночестве, статист поплелся по коридору.

В субботу ударник, поддернув брючины, плясал перед большим зеркалом менуэт, а Беатрис у станка показывала ему движения классического танца.

Статист меж тем, продолжая свой путь, очутился перед кучей строительного мусора, оставшегося после разборки предыдущей декорации. Здесь он подобрал большой ржавый гвоздь и съел его. Так он и помер на двадцать втором году жизни.

Вернон Салливан

У всех мертвых одинаковая кожа

I

В тот вечер клиентов было не очень много и оркестр, как всегда в таких случаях, им вяло подыгрывал. Мне было все равно. Чем меньше их приходило, тем лучше. Вышибать каждый вечер по нескольку человек со временем становилось все более и более утомительным. А раньше мне это нравилось.

Да, нравилось; мне доставляло удовольствие лупить по всем этим поросячьим рылам. Но за пять лет усердных тренировок этот «миролюбивый» вид спорта начал мне надоедать, хотя они этого так и не заметили; не заметили и того, что каждый вечер морды им бил цветной, полукровка. А вначале это меня возбуждало. Женщины, накачавшиеся виски. Я растаскивал этих расфуфыренных потаскух по тачкам, а алкоголь бродил по их кишкам. Каждый вечер, неделя за неделей, на протяжении пяти лет.

За эту работу Ник платил мне хорошо, потому что я был довольно представительным малым и вышибал их без скандалов и заморочек. Свои сто долларов в неделю я получал.

В тот вечер они все вели себя довольно спокойно. Ну разве что двое шумели в углу. Ничего особенного. Те, что наверху, тоже сидели тихо. Джим дремал за своей стойкой.

Наверху у Ника играли. Естественно, мошенничали. При желании можно было и девочек найти. А еще пили, но пускали туда не всех.

Двое в углу, худой тип и усталая блондинка, встали, чтобы пойти потанцевать. Пока, кроме них, никого не было, особых проблем не предвиделось. Ну наткнутся они на столы, стукнутся лбами друг о друга – так я усажу их на место.

Я потянулся, Джим продолжал дрыхнуть. Трое музыкантов не обращали на это никакого внимания. Я начал машинально поглаживать рукой отворот смокинга. Дело в том, что мне теперь уже не доставляло удовольствия бить им морды. Я привык. Я стал белым.

Когда я понял смысл того, что только что себе сказал, меня аж всего передернуло.

– Налей мне рюмку, Джим.

– Виски? – прошептал проснувшийся Джим.

– Виски. Чуть-чуть.

Я был белым. Женился на белой женщине. У меня был белый ребенок. А отец моей матери работал докером в Сент-Луисе. Докер с такой темной кожей, которая только в кошмарах и снится. Всю свою жизнь я ненавидел белых. Я прятался, я избегал их. Я был похож на них, но тогда они меня пугали. А теперь я уже больше не помнил, что чувствовал когда-то, так как смотрел на мир другими, не негритянскими глазами. Все изменилось очень медленно и без моего ведома. В тот вечер я почувствовал себя переиначенным, переделанным, изменившимся.

– Хоть бы они ушли, – сказал я Джиму.

Я говорил, потому что мне надо было что-то делать. Мне нужно было слышать свой голос.

– Да, – устало протянул Джим. Он посмотрел на часы. – Еще не время.

– Ну и что? – возразил я. – Хотя бы один раз можно было бы закрыть пораньше. Там их еще много, наверху?

– Даже не знаю. Они ведь поднимаются и здесь, и с другой стороны.

Танцующая пара только что врезалась в кресло и с шумом рухнула на пол. Женщина села и закрыла лицо руками. Она была растрепанной и казалась совершенно отупевшей. Мужчина – улыбающийся ангелочек – так и продолжал лежать, где лежал.

– Выведи их, – сказал Джим. – Мы наконец можем от них избавиться. Выставь их отсюда.

– Ох, – вздохнул я. – Потом бы еще остальных.

Я подошел к ним и помог женщине привстать. Мужчину схватил под мышки и поставил на ноги. Он был не тяжелый. Очередной чемпион по комнатному бейсболу.

– Спасибо, душка, – поблагодарил он меня.

Женщина заплакала.

– Не называй его душкой, – сказала она. – Душка – это я!

– Ну конечно, душка, – сказал мужчина.

– Может быть, вы поедете к себе? – предложил я.

– Нет, – ответил мужчина. – Хотя… ладно.

– Я вас отведу к машине, – сказал я. – Она какого цвета?

– Мм… она… там… – Тип очертил пространство щедрым взмахом руки.

– Прекрасно, – сказал я. – Сейчас найдем. Пошли, ягнятки!

Женщина цеплялась за мою руку.

– Вы сильный, да? – спросила она.

– Я сильнее, чем он, – заявил мужчина.

Я даже не успел подумать о том, что он собирается делать, как он мне врезал кулаком в живот. Этот придурок был скелет скелетом, но дыхание мне перебил.

– Пойдем, пойдем, – сказал я.

Я подхватил их обоих под руки и сжал чуть-чуть кобеля. Он сразу позеленел.

– Пошли, – продолжал я. – Сейчас спокойненько вернемся домой.

– Я не хочу спокойненько! – возразил мужчина.

Я сжал посильнее. Он попытался вырваться, но безрезультатно.

– Давайте, давайте, – повторил я. – Один раз я точно так же сломал одному господину руку.

Я дотащил их до двери и пинком открыл ее.

– Какая машина? – спросил я.

– Третья по счету… – сказала женщина. – Там… – Она указала на одну из машин с такой же точностью, что и ее муж. Я отсчитал третью машину от первой попавшейся и затолкал их внутрь.

– Кто поведет? – спросил я.

– Она, – сказал мужчина.

Я угадал правильно. Мне оставалось только закрыть дверцу.

– Спокойной ночи. Прекрасных снов.

– До свидания, – помахал ручкой мужчина.

Я вернулся в бар. Там ничего не изменилось. Два клиента вставали, собираясь уходить. Я зевнул. Джим зевнул тоже.

– Ну и работа! – сказал он.

– Скорей бы Ник спустился! – сказал я.

Когда Ник спускался, это означало, что мы закрываемся.

– Скорей бы… – сказал Джим.

Я разговаривал, как он. Я был, как он. Доказательство? Когда он со мной говорил, он даже не смотрел в мою сторону.

А потом я услышал звон колокольчика над стойкой. Два раза. Я понадобился наверху.

– Давай, – прошептал Джим. – Выжми их всех.

Я отодвинул плюшевую занавеску, закрывающую выход на лестницу, и, ругаясь, полез наверх. Господи, ох уж эти суки! Я когда-нибудь смогу вернуться домой вовремя?!

Моя жена, наверное, уже спала… Кровать, наверное, была теплой и мягкой.

II

Железобетонная лестница глухо отзывалась на мои шаги. Я проворно карабкался наверх. Я не упускал возможности подкачать эти чертовы мускулы. Ну как должок, что ли. Наверху висела еще одна плюшевая занавеска. Ник любил плюш. Плюш и толстых баб. А еще бабки…

На втором этаже находился зал с низким потолком и перегородками, обитыми темно-красной тканью. Десятка два типов просаживали здесь свои деньжата за красивые глаза Ника. Вдоль одной из стен Ник устроил кабинки, в каждой из которых стоял стол и четыре стула. Там проститутки могли успокаивать слегка расстроенных клиентов. Я не знаю, либо Ник давал им какие-то проценты, либо наоборот, но так как работы всегда хватало, с патроном они ладили.

Как бы по чистой случайности, меня позвали как раз из-за этих кабинок. Когда я вошел в зал, пятеро стояли, склонившись над низкой перегородкой, и что-то рассматривали. Ник заметил меня и подал знак: надо было прервать это молчаливое созерцание. Две девчонки все пытались оттащить их за рукава, но безуспешно. Обстановка начала накаляться в тот момент, когда я положил руку на плечо одному из созерцателей. Первую затрещину, которая, вне всякого сомнения, предназначалась мне, получила маленькая блондинка по имени Максин. И получила прямо в пачку. Я не смог сдержать улыбки, увидев выражение ее лица. Тот тип был не в состоянии сильно вмазать, но она все-таки его отпустила, явно недовольная и даже немного рассердившись.

– Свинья ублюдочная!

Голос у нее был шершавый, как шкура у ската. На этом она не остановилась и отпустила пару тех запоминающихся оплеух, что плюхаются в жизненную копилку каждого мужчины – даже если он пьян. Я продолжал стоять за его спиной. В тот момент, когда он собирался дать ей сдачи, я поймал его руку и крутанул неким образом. Образ был неплох, и я даже смог, образно говоря, ознакомиться с его точкой зрения.

Точка была тоже неплоха: глаз просто не мог нарадоваться. Двое в кабинке особо не церемонились, десертных ложечек не ждали. У девчонки все было задрано аж до самых сисек. Становилось сразу понятно, что ее отец был ирландцем с рыжими родимыми пятнами и красивыми голубыми глазами.

Тип лежал поперек нее и пускал слюни ей на живот. Это был выгодный клиент, поскольку вся кабинка была так забле… ну да ладно, кому какое дело?

Они буквально плавали в виски; тип выглядел поприличней, чем девчонка, но только потому, что лежал сверху.

Парня, который все еще томился у меня в руках, я отбросил к стене. У этой стены он и остался, как приклеенный. Правда, одна рука доставляла ему некоторое неудобство. Во всяком случае, он шевелил другой рукой, а ее было явно недостаточно, чтобы держаться. Четверо других вроде бы ничего не замечали. Ник жестом приказал Максин заткнуться. Он знал, как надо действовать.

– Не изволите ли, как это ни печально, отправиться восвояси?

Я выдал это прямо в рожу первому из четырех. Он даже не моргнул. Я повернул голову в сторону Ника и поймал его взгляд. Все в порядке. Можно начинать.

– Пошли вон отсюда, все четверо!

Я подобрал сразу двоих, обхватил их руками и потащил к лестнице. Спуском заведовал Ник, а уж дубинкой он работать умеет. Безопасно спускаться по лестнице можно и в полуобморочном состоянии. Ноги сами тебя ведут, я думаю, это рефлекс такой – или же привычка получать по голове.

Я передал Нику двух других. За столами продолжали играть как ни в чем не бывало. Клиентура у Ника хорошо воспитана, чтобы обращать внимание на мою деятельность. Очень скромна. А эти двое в кабинке продолжали играть комедию. Крупным планом. Ладно. Теперь займемся ими.

Я зашел в кабину и перешагнул через тела. Самец почти не шевелился. Я схватил его и посадил на стул. Застегнул ему пиджак. Правила надо соблюдать. Хотел то же самое сделать с девчонкой, но здесь начались выкрутасы. Как только она почувствовала на себе мои руки, сразу начала червяком извиваться и путаться у меня в ногах. Она тянула меня и пыталась повалить на себя. Это была та еще штучка! Ее не часто видели у Ника, но все же она появлялась достаточно регулярно. Я не знаю, как ее звали.

– Пошли, пошли, – сказал я. – Будь умницей, детка.

– А, дубины…

Она хохотала до упаду, хваталась за меня и трясла меня как грушу. Трудно было сдерживаться, потому что зрелище мне выпало первоклассное, но я все-таки опустил ей платье.

– Пойдем, красотка, пойдем спать.

– Да, давай. Отвези меня домой.

– Домой тебя кавалер отвезет.

– Только не он… Он уже ни на что не способен. Он совсем бухой…

Я приподнял ее и положил на стул рядом с типом. Тот – ну, настоящий труп. Ну, совсем как настоящий. Появился Ник.

– Те четверо – на улице. Выкинь этих двоих.

– Она-то еще ничего… но господин не очень хорошо держится на ногах.

– Отведи, – сказал мне Ник.

Я подхватил типа под мышки; девица уцепилась за мое плечо и стала тискать мои бицепсы.

– Его тачка на улице. Пойдем покажу.

– Давай вперед, – сказал я.

Нести их обоих – не подарок. К счастью, она еще могла идти. Я спустился по лестнице и прошел по коридору за баром, там тоже был выход.

– Ну, так где эта машина?

Она поискала глазами:

– Там, голубая.

На этот раз ошибаться было нельзя. Свежий воздух не производил никакого эффекта на моего клиента. Девица открыла переднюю дверцу:

– Положи его сюда.

Я его толкнул как можно дальше, он навзничь повалился на сиденье.

– Отвезти тебя домой он не сможет.

Она еще крепче ухватилась за мою руку.

– А что же мне делать?

– Ну проснется же он когда-нибудь…

Я всегда был оптимистом.

– Останься со мной, мне страшно. Может быть, ты сам меня отвезешь?

– Как?

– На его машине.

Все это мне начинало надоедать. Я хотел спать. Я хотел вернуться к жене. Ну и работа! Она терлась об меня, как сучка во время течки.

– Перестань, – сказал я.

– Иди сюда.

Она села в машину, так и не отпуская моей руки. От нее воняло виски и духами, но я уже почти хотел ее. А уж как я захотел ее, когда она откинулась на сиденье и одним движением разорвала перед платья… Дева была в теле; ничего лишнего не воткнешь, а грешного не скроешь…

– Подожди, – сказал я. – Сейчас найдем местечко поспокойнее.

– Давай… Быстро. Я больше не могу ждать.

– Ну пять минут-то подождешь.

Она расхохоталась; ее низкий голос был настолько возбуждающим, что мои руки дрожали, когда я открывал переднюю дверцу… Я газанул и рванул к Центральному парку. Это было проще всего. Выходя из машины, мы даже не захлопнули дверцы. Я овладел ею на земле, в тени. В первой попавшейся тени.

Было не очень тепло, но мы так прижались друг к другу, что от ее кожи в воздух поднимался пар. Ее ногти раздирали мне спину через ткань пиджака. Она никак не предохранялась. Это мне нравилось.

III

Вечер на этом и закончился. Я вернулся к Нику на машине того типа. Он все еще дрых, да и девица была хороша. От меня воняло и девицей, и виски одновременно. Для очистки совести я решил подняться наверх, девицу с типом я оставил за дверью. Было тихо. Я спустился вниз. Никого. Можно было идти спать.

Джим, зевая, надевал куртку.

– Еще одна, не соскучишься, – сказал я.

– Ничего особенного… – прикинул Джим.

– Ничего особенного, – подтвердил я.

Ничего. Ничего, за исключением того, что это длится уже пять лет. Сегодня исполняется ровно пять лет, а я ни разу не попался. Пять лет, а я продолжал их мочить и трахать их жен. Машинально я ударил кулаком по стене. Ударил сильно и, кряхтя, затряс рукой от боли. А, в конце концов… затрахали меня они.

Я был еще белее, чем они, так как радовался этому цвету кожи. Ну и что? Если серьезно…

Мне было наплевать. Мне было просто наплевать. Не так уж и плохо быть белым. Белая женщина, которая тебе греет постель. Белый ребенок, который станет кем-нибудь.

Почему Джим продолжает зевать?

– До свидания… – сказал я ему.

Я толкнул дверь, приосанился и вышел. До остановки было совсем близко.

До жены тоже было не так далеко. Немного болела поясница… И спина, расцарапанная ее ногтями… Нет. Я все-таки в хорошей форме.

Весна в Нью-Йорке не похожа ни на что другое.

Метро. Пятнадцать минут. Снова люди. Моя улица. Мой дом. Тихий и спокойный. Запах виски остался вместе со смокингом на вешалке там, у Ника. Но мои руки все еще продолжали пахнуть женщиной. Приятный запах. Запах дочки ирландца с голубыми глазами.

Я бесшумно поднялся на третий этаж. Все тем же упругим шагом. В хорошей форме. Ключи звенели в моем кармане. Три моих ключа. Нужный отличался толщиной. Этот.

Открылось. А как иначе?

Я закрыл тяжелую дверь и, не включая света, пошел в ванную.

В темноте я споткнулся и упал. Прямо на лежащее тело.

Я вскочил и бросился к выключателю.

Загорелся свет. Я так и остался стоять, как пригвожденный.

Он не проснулся, даже наоборот, начал прихрапывать. Конечно же, пьяный. Этот пьяный негритос. Ричард. Худой, в грязном костюме. От него плохо пахло. Его запах я чувствовал даже оттуда, где стоял. Сердце прерывисто билось у меня в груди, оно прыгало бешеным зверем, и я не мог даже шагу ступить. Я не мог пройти вперед. Не мог выяснить, знает ли Шейла всю правду. Сзади стоял шкаф; не сводя глаз с Ричарда, я открыл дверцу и определил на ощупь бутылку скотча. Хлебнул из нее… четыре, пять раз. Ричард лежал передо мной; дверь в комнату была открыта, оттуда не доносилось ни малейшего звука. Мир был мертв, все спало вокруг меня. Я посмотрел на свои руки. Я дотронулся до своего лица. Взглянул на Ричарда и засмеялся. Потому что это был мой брат, и он меня нашел.

Он зашевелился, и я подошел к нему. Приподнял его одной рукой. Он еще не совсем проснулся, и я его тряханул:

– Просыпайся, сволочь.

– Что такое?

Он открыл глаза и увидел меня. Выражение его лица нисколько не изменилось.

– Чего ты сюда приперся?

– Я тебя нашел, Дэн. Ты видишь, я тебя нашел. Господу было угодно, чтобы я тебя нашел.

– Где Шейла?

– Кто это – Шейла? – спросил он.

– Кто тебе открыл?

– Я просто вошел… никого не было дома.

Я бросил его и побежал в комнату. На комоде, на привычном месте, записка Шейлы: «У мамы с малышом. Целую».

Я прислонился к комоду. С головой все было в порядке, но вот ноги… Я медленно вернулся в прихожую.

– Пошел вон отсюда.

– Но, Дэн…

– Пошел вон. Давай. Живо. Я тебя не знаю.

– Но, Дэн, Господь мне помог найти тебя.

– Я же тебе сказал, пошел вон!

– У меня нет денег.

– На.

Я сунул руку в карман и протянул ему десять долларов. Он посмотрел на бумажку, пощупал ее, засунул в карман и сразу же потерял свой придурковатый вид.

– Ты что, не знаешь, что черномазые не должны приходить к белым?

– Дэн, я – твой брат. У меня есть документы.

Мгновение спустя я уже был на нем. Я держал его за затылок и цедил сквозь зубы ругательства и проклятия:

– Ах, у тебя документы? Какие документы? Сволочь!

– Дэн, у меня та же фамилия, что и у тебя. Господь учил, что нельзя отказываться от своих родственников.

И тут я сделал то, чего нельзя было делать ни в коем случае. Мой кулак сжался и припечатал ему нижнюю губу. Я почувствовал, как затрещали его зубы, и меня захлестнула волна стыда. Ричард не двигался. Но глаза его продолжали смотреть на меня, и то, что я видел в его глазах… Нет… Я сходил с ума. В его глазах ничего нельзя было увидеть… Да и вообще, в глазах ничего нельзя увидеть. Абсолютно ничего. Я постарался взять себя в руки. Старался, но все напрасно. Ричард молчал и смотрел на меня, а мне было страшно.

– Где ты работаешь, Дэн?

Его голос звучал по-другому из-за разбитого рта, струйка крови текла по подбородку. Он вытер ее рукавом.

– Проваливай, Ричард. И если тебе дорога жизнь, не суйся сюда больше никогда.

– Где я смогу тебя увидеть, Дэн?

– Я не хочу тебя видеть.

– А может быть, Шейла захочет… – сказал он задумчиво.

Желание убить пронзило меня, как острая стрела. Но я удержался.

Он отошел от двери и потрогал разорванную губу.

– Уходи.

– Десять долларов, – сказал он, – не так уж и много.

Это был мой брат, и я хотел, чтобы он умер. Ужасный страх сдавил мои внутренности. Я боялся, что он вернется. Я хотел знать…

– Подожди, кто тебе дал мой адрес?

– Да никто… – сказал он. – Приятели. Я пошел. До свидания, Дэн. Я зайду к тебе на работу.

– Ты не знаешь, где я работаю… – сказал я.

– Ничего, Дэн. Ничего.

– Как ты открыл дверь?

– Я открываю двери. Бог тому свидетель, я открываю двери. До свидания, Дэн. До скорого свидания.

В каком-то оцепенении я уставился на него; он уходил. Мои часы показывали половину шестого. Зарождался день. Молочники за окном. Шейла с малышом у своей матери.

Ричард был черномазым. У него была черная кожа. От него пахло черномазым.

Я закрыл дверь и начал раздеваться. Я смотрел вокруг и не понимал, что делаю. Потом подошел к спальне и остановился на пороге. Передумал и пошел в ванную. Остановился перед зеркалом. Передо мной стоял крепкий парень лет тридцати. В глазах – здоровье и сила. Он тоже рассматривал меня. С ним было все в порядке, ничего не скажешь. Вне всякого сомнения, он был белым… но мне не нравились его глаза…

Глаза, которые только что видели призрака.

IV

С того дня я принялся искать другую квартиру, но это было очень сложно и должно было влететь в копеечку. Шейле я об этом не рассказывал. Я знал, что она очень любила наш дом, и боялся даже заговаривать с ней. Какой предлог придумать? На улице я постоянно оборачивался, чтобы посмотреть, не следят ли за мной: я высматривал худую фигуру Ричарда-полукровки, цвет его кожи и курчавые волосы, плохо выглаженный костюм и длинные руки. Оставшиеся детские воспоминания, связывающие меня с Ричардом, были все какие-то беспокойные и тревожные; я даже не мог определить, с каких пор они приобрели это качество, – поскольку воспоминания были обычные, как у всех детей. Из нас троих Ричард был самым темным, и этот факт, вне всякого сомнения, мог бы объяснить, пусть частично, мое замешательство.

Я добирался к Нику окружными путями, выходя за остановку до либо на остановку после, выбирая сложный маршрут – почти лабиринт, который я с удовольствием составлял из соседних улиц, выигрывая в этом изнурительном поединке – мысленно, я хочу сказать, – кажущуюся отсрочку, иллюзорную безопасность, ложную страховку, решетка которой защищала меня от будущих атак.

Но заканчивать все равно приходилось Ником, нужно было входить к нему естественно, без особых мер предосторожности и, по возможности, не оборачиваясь. Именно все это я и проделал в тот день, похожий в этом смысле на все другие.

Джим рассеянно читал вечернюю газету, разложенную на стойке. Когда я вошел, он поднял глаза.

– Привет.

– Привет.

– К тебе приходил какой-то тип.

Я замер. Я вспомнил, что в зале были клиенты, я прошел за стойку перед тем, как идти переодеваться.

– Что за тип?

– Не знаю. Он хотел тебя видеть.

– Зачем?

– Не знаю.

– Обычный тип?

– Ну да. Обычный тип. А что такое?

– Ничего.

– А… Ну ладно, – сказал Джим.

Он вновь погрузился в свое чтение, но почти тотчас же вынырнул.

– Он вернется через час.

– Сюда?

– Да. Сюда. Я сказал, что ты будешь здесь.

– Хорошо.

– А что, он тебя достает?

В голосе ни капли заинтересованности. Просто чистое любопытство.

– С чего ты взял, что он меня достает? Я его даже не знаю.

– Ты никого не ждал?

– Никого!

– А… – протянул Джим.

Я прошел в гардероб и начал раздеваться. Значит, через час.

Это не мог быть Ричард: Джим сказал бы, если бы речь шла о негре.

Тогда кто?

Целый час просто ждать. Я закончил приводить себя в порядок и вернулся в бар.

– Джим, налей мне виски с водой.

– Чуть-чуть виски?

– Чуть-чуть воды.

Он посмотрел на меня и молча наполнил мою рюмку. Я залпом выпил холодную и терпкую жидкость и попросил еще. Я не любил алкоголь. Я чувствовал, как он вливается в мой желудок, но оставался спокойным, совершенно спокойным и собранным.

Я уселся за стойку, с самого края, откуда легко было следить за входящими и выходящими.

Я ждал.

Вошли две девицы. Постоянные клиентки. Проходя мимо, они мне улыбнулись. А я им погладил бедра, затянутые в узкие платья, которые выгодно подчеркивали их точеные формы. Они сели за столик недалеко от бара. Хорошие клиентки. Именно в них Ник вкладывал свое богатство… обычно после обеда.

Было забавно на них смотреть. Аккуратно раскрашенные, чистенькие и такие аппетитные. Красивые. Белые заводные лялечки.

Я снова подумал о Ричарде, представил его так отчетливо, что невольно дернулся, как бы защищаясь; движение было настолько нелепым, что пришлось сделать еще несколько других, похожих, но объяснимых, дабы придать всей сцене естественный, непринужденный вид.

Я вдруг заметил, что Джим, управляясь со своей кассой-автоматом, с любопытством за мной наблюдает. Как только наши взгляды встретились, он отвел глаза в сторону.

Подобные ожидания – для меня настоящий ужас. Я старался найти себе развлечение, рассматривал пол, стены, потолок, люминесцентные лампы, бутылки в хромированных металлических ячейках и в какой уже раз клиентов и клиенток. Со своего насеста я не мог пробраться взглядом глубоко под юбку брюнетке. Пришлось спуститься со своих высот и устроиться прямо напротив нее. Она прекрасно понимала, зачем я это делаю, и еще шире раздвинула ноги, чтобы я мог усладить свой взор. Как мне показалось, никаких препятствий на своем пути он не встретил, хотя света было маловато. Цель выглядела приятной и легко достижимой.

Она подала мне знак, встала и направилась к туалету.

Я потянулся. Ну чем не способ убить время до прихода того типа.

За ней я не пошел; я воспользовался лестницей, которая вела в игорный зал. За плюшевой занавеской был выход в коридор, наружу, и оттуда можно было спуститься к туалетам с другой стороны.

Результатом замысловатой планировки Ника явились телефонные кабинки, переделанные в комфортабельные комнатенки. Узковатые, конечно, но обычно никто не жаловался.

Она меня ждала в первой. Она знала, чего мне хотелось. Я тоже знал и сразу же приступил. Она невозмутимо курила, что меня слегка разозлило, но есть же все-таки средства, чтобы заставить их что-то почувствовать. Не только же ради моего удовольствия она здесь оказалась.

В этот момент ее сочные, пухлые губы, оставив сигарету, прилипли к моим. Я слабо покусывал нежную и надушенную плоть. Я был счастлив. Белая мутная радость переполняла меня, туманно клубилась и пенилась. Ее шелковая кожа с вьющимися волосками тянулась к моей руке, она помогла мне сама, и я быстро овладел ею стоя. Глаза ее были закрыты. Она вздрогнула, потом стала мало-помалу расслабляться. Не выходя из моих объятий, она закурила следующую сигарету. Я держал ее за ляжки, и руки мои проходили под изгибами ее тела. Мне было хорошо.

Мы безмолвно отстранились друг от друга, и я привел себя в порядок, хотя, по правде говоря, беспорядок был очень незначительный. Она открыла сумку и достала помаду. Я бесшумно закрыл дверь кабинки и вышел на лестницу.

Я быстро поднялся наверх. Страх, развеянный минуту назад, снова охватил меня.

Джим не покидал своего поста. Никто больше не входил. Я жадно оглядел бар, столики.

– Джим, налей-ка мне виски.

Он налил. Я выпил, поставил рюмку и замер.

Какой-то тип толкнулся в дверь. Он был один. Тип как тип.

Джим кивнул в его сторону.

– Это твой клиент, – сказал он.

– Хорошо, – сказал я.

Я остался на своем месте.

Похоже, что он не знал меня в лицо.

Он подошел к Джиму.

– Дэн здесь? – спросил он.

– Вот он, – сказал Джим, указывая на меня.

– Здравствуйте, – сказал тип. Он внимательно посмотрел на меня. – Вы выпьете чего-нибудь?

– Виски, – сказал я.

Он заказал два виски. Он был не очень высок, но страшно широк.

– Вы хотели меня видеть?

– Да, – сказал он. – По поводу вашего брата Ричарда.

– Вы его друг?

– Нет, – сказал тип. – Я с черномазыми не дружу.

Говоря это, он смотрел на меня. Я не двигался.

– Я тоже не дружу, – сказал я.

– Ричард действительно ваш брат?

– У нас были разные отцы.

– А черным был его отец?

Я не ответил. Он ждал и пил виски маленькими глотками. Джим стоял за стойкой на другом конце.

– Пойдемте, – предложил я. – Найдем место поспокойнее.

Я взял наши рюмки и направился к одному из столиков. Брюнетка, которую я до этого поимел в кабине, в этот момент только выходила из туалета.

Усаживаясь, она одарила меня улыбочкой. Не задумываясь, я ответил ей гримасочкой.

Мы сели.

– Давайте, – сказал я. – Начистоту.

– Сюда Ричард прийти не может, – сказал он. – Мне он предложил пятьдесят долларов, вот я и пришел.

– Пятьдесят долларов? А где он их возьмет?

– Из тех ста, которые вы мне дадите для него.

Я глубоко вздохнул. Я держался обеими руками за край стола и видел, как белели костяшки.

– А если у меня нет ста долларов?

– Возможно, хозяин бара захочет узнать, какой цвет кожи у вашего брата.

– Ник? Да ему сто раз на это наплевать, – заверил его я.

Мужчина казался растерянным. Он посмотрел на меня. Пускай смотрит. У остальных за пять лет было достаточно времени, чтобы насмотреться.

– Откуда вы знаете Ричарда? – спросил я.

– Познакомился в одном баре.

– Вы – метис, – выпалил я. – Покажите свои ногти.

Он встал.

– Сожалею, но мне так необходимы эти сто долларов. Я буду вынужден попросить их у кого-нибудь другого. У кого-нибудь из ваших знакомых, например.

Встал и я. И положение было не очень удобным, и мало места для разворота, но я так прочувствовал этот удар, что моя левая рука сработала сама по себе. Его челюсть хрустнула; правой рукой я подхватил его за отворот пиджака в тот момент, когда он собирался сердечно рухнуть на пол.

Пальцы левой руки сжались в кулак, разжались, и так два или три раза; я чувствовал себя хорошо. Шлюха да оплеуха – вот она, жизнь-то… С чего я взял, что в ней может быть что-то другое? Господи! Сделай так, чтобы я успевал давить и размазывать их жизни, пока они не раздавили мою; и я клянусь, что в моей никогда больше не будет тоскливых дней.

Разумеется, нашей маленькой разборки никто не заметил.

Джим смотрел на меня. Встретившись со мной взглядом, он отвел глаза в сторону. Тип продолжал стоять; я даже не знаю, как он держался на ногах, в полном отрубе, но стоя. Я посадил его на стул и стал ждать. Он с трудом открыл глаза и справился с приличным комом в горле. Его рука бережно ощупывала подбородок, как что-то очень ценное.

– Поднимайся, – сказал я.

– Зачем? – прошептал он.

– С Ричардом повидаться.

– Нет.

Я сжал кулак и начал легкомысленно постукивать по краю стола.

– Я не знаю, где он находится, – добавил он.

– Когда вы должны встретиться?

– Сегодня вечером.

– Сегодня вечером – это уже сейчас. Пошли, я тебя провожу.

– Я хочу пить… – сказал он.

– Пей свой виски, там еще что-то осталось.

Он с трудом допил. Выглядел он очень усталым.

– Я не знаю, где Ричард, – повторил он.

По-видимому, он сам был не очень убежден в том, что говорил.

– Я тоже не знаю. Вот поэтому-то мы и пойдем его искать. Давай.

Я поднялся, поднял его и подтолкнул к бару.

– Джим, – попросил я. – Принеси, пожалуйста, мой плащ.

Джим направился к гардеробу.

– Ну, – продолжал я, – где же этот храбрый Ричард?

Внезапно я увидел свое отражение в зеркале, в глубине бара, и я понял, почему тип мне не отвечает. Однако я был спокоен, намного спокойнее, чем в тот вечер, когда нашел спящего Ричарда у себя в прихожей. Намного спокойнее, чем во все эти дни, когда искал другую квартиру.

С этим надо было кончать сегодня же вечером или от всего отказаться. От всего. Включая шлюху в кабинке, оплеуху в зале, Шейлу, ребенка. Внезапно все это стало желанным как никогда. Все это, а еще глушить виски, а еще бить морды кретинам, которые нажираются, вместо того чтобы заниматься любовью, так как на трезвую головку не осмеливаются.

Джим протянул мой плащ, я накинул его, чтобы не выходить на улицу раздетым.

– Давай, – сказал я типу.

Ник у меня ничего спрашивать не будет. Со мной такое случалось не часто.

Он шел впереди меня.

– Далеко? – спросил я.

– Не очень, – ответил он. – Около Сто пятнадцатой улицы.

Сто пятнадцатая – это в Гарлеме.

– И много у тебя делишек с этими черномазыми подонками? – спросил я.

– На этом можно подзаработать, – сказал он.

– Да, именно так и думают все нормальные люди, – согласился я. – Но их сразу же заносит…

Он посмотрел на меня с беспокойством. Я был намного выше, чем он, но он зато весил порядочно. Толстый, как пивная бочка.

– Тебе нравится получать по роже? – спросил я.

– За пятьдесят долларов можно и получить, – ответил он.

– Я бы хотел знать, о каких долларах идет речь, – усмехнулся я. – Если только мой якобы брат Ричард за это время не нашел другого простофилю.

– А зачем же вы туда идете, если он не ваш брат? – удивился тип.

– Мне нравится смотреть на их рожи, – сказал я.

Я знаю, что со мной происходило. Я раздваивался. Мы уже наполовину разошлись, и я осознавал, что рано или поздно придет время выбирать. И вот время пришло. Я думал о Шейле, о телефонной кабине. Я думал о черномазых мордах, которые получали дубинками во время восстания в Детройте, и ехидно посмеивался. Выбор был сделан. Я предпочитал давать в морду, а не получать по ней.

Даже если придется дать в морду этой бесподобной сволочи – моему брату Ричарду.

Я остановил проезжающее такси и назвал адрес.

V

Внутри было грязно и зловонно. Тип, который пришел со мной, сказал несколько слов черному за стойкой, и тот указал нам на лестницу, ведущую в подвал. Не оборачиваясь, я начал спускаться первым. Не знаю, много ли там было посетителей, я не смог бы описать то, что промелькнуло перед моими глазами в этой похожей на многие другие забегаловке.

Я никак не мог понять ее планировку. Внизу от лестницы начинался коридор, который заворачивал под прямым углом. Мы повернули вместе с коридором, и в конце его я увидел другую лестницу, ведущую наверх. Их, наверное, часто путали, эти непутевые лестницы. Наша дверь была третьей справа.

В задымленной и вонючей комнате находились две девицы цвета кофе с молоком и один мужчина. Одна из девиц сидела за столом и, ожидая неизвестно чего, ничего не делала. Что касается мужчины и другой девицы, то они без всякого смущения тискались на видавшем виды диване. Платье девица уже сняла, а оставшегося на ней явно не хватало для прикрытия того, что надо было бы прикрыть.

У мужчины – а это был, конечно же, Ричард – от пота блестело лицо. Он медленно поглаживал бедра своей подруги. Они лежали рядом, и я видел, как руки Ричарда скользят вверх к упругим округлостям, которые натягивали до предела – вот-вот треснет – замусоленный лифчик.

Хорошо, что до этого я поимел у Ника маленький сеанс с той брюнеткой, потому что зрелище меня возбуждало, хотя одновременно и коробило. В комнате царил беспорядок. Пахло потом. Меня била дрожь, но это было не так противно.

Завидев меня, никто из них не поднялся. Было слышно лишь, как ворочается Ричард да прерывисто дышит женщина на диване.

Тип прервал эту очаровательную сцену, и я поймал себя на том, что разглядываю другую девицу. У нее были длинные и жесткие волосы, немного выступающий вперед рот и большие худые руки.

– Ричард, – сказал тип, – вот твой брат.

Ричард медленно открыл глаза. Приподнялся на локте, не отпуская девицу. Его рука продолжала оттягивать лифчик, который наконец не выдержал. Круглые коричневые соски огромных размеров выделялись на более светлой коже, и я видел, как пальцы Ричарда сжимали эту отдающуюся упругую плоть.

– Привет, Дэн, – сказал он.

Я не ответил.

– Я так и знал, что ты придешь, – сказал он. – Брат не может бросить брата.

– Я тебе не брат, – сказал я. – И ты это хорошо знаешь.

Он перевернул девицу на спину и без всякого стеснения на нее залег. У него был слегка отсутствующий вид, как под действием наркотика. Наверное, накурился марихуаны или другой дури.

– Брат, и еще какой, – возразил он.

Девица еле двигалась. Она склонила голову набок, а полусогнутые руки подняла к лицу. Я видел блестящие капли пота у нее под мышками. Так или иначе, мой гнев прошел, и я почувствовал тупую усталость. Я чувствовал себя очень усталым и немного раздраженным. Другая девица не шевелилась; она постукивала по столу длинными худыми пальцами.

Тип посмотрел на нас, пожал плечами и вышел. Я слышал, как он заходил вдоль и поперек коридора.

Девица на диване кряхтела от удовольствия, но Ричард отодвинулся и встал. Он привел себя в порядок и присел к столу. Недотраханная девица продолжала извиваться; она терлась грудями и ягодицами о грязную диванную обивку.

– Чего ты хочешь? – спросил я у Ричарда.

Он мне показался вдруг настолько безобидным, что с трудом удалось вспомнить свое взволнованное и испуганное состояние в тот день, когда я нашел его у себя дома. Мне также трудно было понять, зачем я искал другую квартиру. Из-за чего? Из-за этого худого, изможденного мулата? Настолько мне чуждого?

– Дай мне сто долларов, – сказал Ричард. – У меня нет ни цента.

– У меня нет ста долларов, – сказал я.

– Ты должен помогать своему брату, – сказал Ричард. – По воле Господа я нашел тебя. И свою сестру Шейлу.

Я резко перевел взгляд на его лицо и поймал его взгляд. Он рассматривал меня пристально, исподтишка и едва заметно улыбался. Рукавом он вытер взмокший лоб – глаза при этом куда-то подевались – и уставился в угол комнаты.

Я смутно чувствовал, как надвигается та же опасность, что и в прошлый раз; я не мог ничего поделать. На какое-то мгновение я растерялся. В этот миг я спросил себя: неужели голос крови сильнее голоса разума? Неужели черные гены, которые притягивали меня к Ричарду, непобедимы, несмотря на все рефлексы, приобретенные за годы общения с белыми? Да нет. Это абсурд, этого не может быть. Я держался за белых всеми крючьями, засаженными в мою плоть, всеми привычками, реакцией на их непринужденность в обращении со мной, ощущением «своего», которое я испытывал среди них. Держался из-за Шейлы, из-за сына, который получит хорошее образование, пойдет в колледж и станет кем-нибудь, кем-нибудь богатым и уважаемым, с черной прислугой и собственным самолетом.

– Послушай, Ричард, если я дам тебе сто долларов, ты мне обещаешь, что вернешься в Чикаго и оставишь меня в покое?

– Я даю тебе клятву перед Богом, который нас слышит, – произнес Ричард, поднимаясь. – Но со ста долларами я долго не протяну.

– Я буду отправлять тебе деньги каждый месяц, – выжал я из себя.

Почему я сразу не раздавил его? Почему не бросился на него и не прикончил? Я сам не понимал, что ощущаю в эту минуту. Мне казалось, что я нахожусь на краю пропасти. Малейшая трещина в ритме времени – и равновесие было бы нарушено.

– Сколько? – спросил Ричард.

Девица на диване больше не шевелилась. Она посмотрела на нас блестящими глазами и подала мне какой-то знак.

В коридоре те же монотонные шаги.

– Я буду отправлять тебе деньги, – с трудом повторил я.

Мне хотелось переключиться на что-нибудь другое. Мне было необходимо переключиться на что-нибудь другое.

– Я должен пятьдесят долларов своему другу, – сказал Ричард. – Со ста мне не так уж много и остается…

– Сходи за ним.

Он вышел и привел типа.

– А сейчас ты уйдешь отсюда, – сказал я типу.

– Ну конечно же, – ответил он, – какой хитрый.

Я не хотел делать ему очень больно, но он откатился метра на два.

– Встань, – сказал я.

Девицы безмолвно смотрели, я слышал их возбужденное дыхание.

– Ты уйдешь с двадцатью долларами, – сказал я, вытаскивая купюру из своего кармана. – И если я еще раз увижу твое лицо, ты себя сам не узнаешь после того, что я с ним сделаю.

– Давайте, – сказал он. – Мне до вас дела нету. Ни до одного, ни до другого.

Он запихал деньги в карман и ушел. Я услышал его шаги на лестнице, потом стихли и они.

Диванная девица встала, совершенно голая, и закрыла дверь. Она подошла к Ричарду и уселась на стол. Я чувствовал ее знойный, горький запах. Она бесцельно улыбалась, глядя на меня. Неужели я это сделаю? Неужели я убью Ричарда? Я видел двух девиц, худое тело моего брата и его лицемерные глаза. Этот ужасный запах ударил мне в голову и разогнал мурашки по всему телу. Я представил себе свои руки на его жесткой, жилистой шее и двух кричащих девиц. Естественно, мне нужно было избавиться от него, но не давать же ему деньги на обратную дорогу в Чикаго. Естественно. Но пока я не избавлюсь от этих девиц, ничего не получится. Ладно. Придется пройти через это.

– Сходи за виски, – сказал я той, которая была еще одета. – Как тебя зовут?

– Энн, – сказала она.

– А я – Салли, – сказала другая.

Она смотрела на меня снизу и смеялась, слегка склонив голову на плечо; ее круглые и упругие ляжки немного разъехались на твердой поверхности стола, а капли пота выкатывались из-под мышек на крепкие бедра. Она слегка изменила положение. Теперь я видел голый низ живота, едва прикрытый легким, завивающимся пушком, еще более темным, чем цвет ее кожи. Закрыв глаза, я представил себе, как ее набухший орган наполняет мою ладонь. Я почувствовал, что качусь по наклонной и проигрываю партию. Я напрягся, чтобы еще раз представить себе свое падение, Шейлу, сына и конец своим мечтаниям. Но неужели худая шея Ричарда, его разбитые вены могли серьезно угрожать моему положению? Запах этих двух женщин, этих негритянок, казалось, сочился со всех сторон, он шел от грязных стен, от увядшей, отколупившейся краски; он шел от холодного и влажного пола, от вышедшего из моды дивана, он шел от стола, от ног девицы, от ее груди, которая напряглась в нетерпении, от ее ляжек и от этого крепкого, горячего треугольника, который я сейчас раздавлю своим телом.

Ричард вытянулся и облокотился о стол. Салли ласково посмотрела на него и погладила по голове. У нее были длинные ловкие пальцы. Я чувствовал эти пальцы на своем теле. Энн пошла за виски с пятью долларами, которые я ей дал; я буду пить этот виски. Я снова столкнулся взглядом с Ричардом; глаза его были холодны и жестоки. Он ждал не виски, он ждал денег.

Я то пугался, то забывал о своем испуге. Сексуальное возбуждение, овладевшее мной, мешало сосредоточиться на возможных последствиях присутствия Ричарда, навязчиво преследовавших меня уже много дней подряд. Мысли вспыхивали в голове отдельными толчками; я беспрестанно видел два тела на истрепанном диване: Салли и я. Ричард наблюдал за мной, подкарауливал.

Я подошел к столу. Сделал движение, чтобы дотронуться до Салли. Она встрепенулась. Встала, прижалась ко мне, потом взяла меня за руку и потянула ее к заостренной груди. Ричард не двигался. Я услышал, как открылась дверь. Вошла Энн, закрыла дверь на ключ и поставила бутылку на стол. Ричард схватил бутыль, помедлил, потом открыл и начал жадно из нее отхлебывать.

Энн ждала своей очереди. Она улыбнулась, когда наши глаза встретились. Я чувствовал, как Салли шевелилась и двигалась, но не осмеливался думать о ней. Внезапно она отпрянула и бросилась срывать с меня плащ. Шляпу я положил рядом.

Ричард перестал пить, он протянул бутылку Энн. Она отпила глоток; следующим был я. Пока я пил, они с Салли раздевали меня. Ричард уронил голову на стол. Я донес Салли до дивана.

Губами я пробовал ее пупырчатую кожу, горькую влажность пота; хотелось со всей силы впиться зубами в эту мякоть. Она притянула меня к себе, направляя мою голову. Я почувствовал, как она отдается мне в поцелуе. В этот момент под меня проскользнула Энн. Я вошел в нее так грубо, что она закричала; от наших голых тел в холодном воздухе комнаты поднимался пар, и я уже не понимал, какого цвета моя кожа.

VI

Ныли конечности, и тяжело гудела голова, когда мне наконец удалось выпутаться из их сплетенных тел. Голова Салли безвольно болталась из стороны в сторону. Она сразу же повалилась, когда я попытался посадить ее на край дивана. Приоткрыв глаза, она слабо улыбнулась и снова их закрыла. Энн отфыркивалась, как собака после купания, и меня поразила изящная гибкость ее фигуры – стройная манекенщица с маленькими высокими грудями, с хрупкими и нежными суставами. У нее были вкрадчивые жесты дикого животного. Шейла потягивалась точно так же.

Шейла. Я посмотрел на часы. Что могут подумать Джим, Ник?.. Ник ничего не скажет. Я взглянул на стол и внезапно оцепенел от страха. Там лежала моя одежда; там же спал Ричард, обхватив голову руками.

У меня не было с собой ста долларов… Мне придется вернуться. Сначала надо… Почему бы не воспользоваться сном Ричарда.

Я встал и походил немного по комнате. Чувствовал я себя очень хорошо. Состояние отупения быстро проходило. Две сразу – это лучшее противоядие от виски. Салли лежала с открытым ртом. Мне стало противно. Я понюхал свои руки. Все мое тело пропиталось их запахом. Меня затрясло, но когда я увидел золотистое тело второй девицы, которая одевалась, беззаботно напевая какой-то мотив, я снова захотел ее. Я продолжал чувствовать, как ее горячая, липкая плоть обволакивает мою. Но я не мог прогнать образ Шейлы, ее светлые волнистые волосы, ее яркие, красные губы, груди с голубыми прожилками на коже.

Я не хотел отдавать Ричарду сто долларов. Он спал. Мне оставалось только уйти.

Я добрался до своей одежды и быстро оделся. Я бы принял душ, но надо было торопиться. Я должен был вернуться на работу к Нику. Еще повезло, что это случилось днем. Обычно днем делать особенно нечего.

Как мне избавиться от этого запаха? Невозможно, чтобы Шей-ла ничего не заметила. По мере того как я осознавал происходящее, ко мне возвращалась способность ощущать и даже получать новые впечатления, казавшиеся в эту минуту сильнее, чем они были на самом деле.

Ричард не двигался. Он глубоко спал. В мозгу у меня прояснилось, даже слишком. Я не продвинулся ни на шаг. Я позволил увлечь себя, я уступил этому желанию. Любому хочется переспать с негритянкой, любому белому – такому же белому, как и я. Здесь дело не в цвете кожи. Это естественный рефлекс. Считается, что есть какая-то разница. А разница и на самом деле была.

Я сжал кулаки. Я совсем запутался. Я ходил по кругу. Энн наблюдала за мной лукаво и удовлетворенно.

– Когда ты вернешься? – прошептала она.

– Я не вернусь, – ответил я резко.

– Ты больше не хочешь видеть Ричарда?

Она приблизилась к нему, чтобы разбудить его. Я остановил ее жестом.

– Не трогай его, – сухо бросил я.

Она покорно остановилась.

– Почему ты не хочешь вернуться? – спросила она.

– Он мне не брат. Мне не нравится цвет его кожи. Я не хочу его видеть.

– А мой цвет кожи тебе нравится? – улыбаясь спросила она.

Самые потайные места ее плоти были познаны моею. Моею плотью, забывшей реальность.

– Я белый, – сказал я. – И общаться мне с вами незачем.

Она пожала плечами:

– Многие белые живут с неграми. Здесь ведь не Юг. Мы в Нью-Йорке.

– Вы мне не нужны, – сказал я, – мне и без вас хорошо. И я вовсе не желаю, чтобы шайка черномазых сидела у меня на шее.

Она продолжала улыбаться, и меня охватила злость.

– Я без вас обойдусь. Я у вас ничего не просил. Вы хотите меня шантажировать – вот и все дела.

Мне казалось, что я защищаюсь, но на меня никто не нападал. Эти три безобидных существа – как они могли на меня напасть?

– Мы живем в разных системах, – сказал я. – В двух разных системах, которые сосуществуют, но не могут соединиться. Когда они пересекаются, от этого случаются лишь беды и несчастья. И с той и с другой стороны.

– Ричарду нечего терять, – сказала она.

Была ли это угроза, или Энн только констатировала факт? Я спрашивал себя: какие у них между собой отношения? Энн, Ричард, Салли.

Она повторила:

– Так когда ты вернешься?

Чтобы закрепить застежку чулка, она задрала юбку до бедер, задрала ее выше, чем было нужно, и, глядя на тень, падающую на ее кожу, я почувствовал, что мне лучше уйти. Моя злость переходила во что-то другое. Я бесшумно обошел стол, прислушиваясь к дыханию Ричарда.

– Дай мне денег, – сказала Энн низким голосом. – Ричарду надо есть.

– А тебе? Ты что, не ешь?

Она покачала головой:

– Мне деньги не нужны. Мне дают все, что мне нужно.

Я в замешательстве остановился. Почему в замешательстве? Я порылся в кармане и достал оттуда бумажку. Я посмотрел – это была десятка.

– На, – сказал я.

– Спасибо, Дэн. Ричард будет доволен.

– Не называй меня Дэном.

– Почему? – ласково спросила она.

Почему? Она, конечно, не могла знать, что Шейла точно так же произносила «Дэн», растягивая чуть-чуть гласную. Тем хуже, могла бы и знать.

Я быстро вышел из комнаты. Энн даже не пыталась меня задержать.

Я шел по сырому коридору, меня подстегивали разные чувства, сбивающиеся все вместе в какое-то одно почти физическое неудобство. Внезапно я так остро почувствовал необходимость поменять квартиру, спрятаться, что пот выступил у меня на лице; что-то вроде ужаса охватило меня, ужаса затравленного человека, даже хуже – ужаса завороженной жертвы, которая делает уступки своему палачу. Вы никогда не видели мышь в тот момент, когда кошка отдергивает лапу от ее крохотной спинки? Она не двигается, не старается убежать. Удар лапой, следующий за этим, – мягче, чем ласка, – любовная ласка, любовь жертвы к своему мучителю, который в некотором роде отвечает ей тем же. Ричард меня, конечно, любил – всего и сразу. Когда же следующий удар лапой?

Но обычные мыши не могут защищаться. У меня есть кулаки, и я умею пользоваться револьвером.

Это может пригодиться, кто знает…

VII

В этот вечер я не задерживался у Ника. Я устал еще больше морально, чем физически; все те же дебилы играли и нажирались точно так же, как и всегда. А во мне все это вызывало отвращение – как никогда.

Во мне гуляли беспокойные мысли, расплывчатые, как тени; и мир, конечно, сжалился надо мной, так как вечер закончился быстро и без осложнений – я оказался один на улице, сверкающей желтым светом, шагая рядом с тенью, которая крутилась, как секундная стрелка, каждый раз, когда я проходил мимо очередного фонаря.

Город копошился в темноте с характерным, никогда не смолкающим шумом. Я зашагал еще быстрее, подгоняемый странным нетерпением. Меня влекло к Шейле.

Я не пошел сразу же в спальню, а бесшумно проскользнул в ванную. Окно было открыто. Я разделся и встал под душ, но странное состояние, охватившее меня, не поддавалось холодной воде; это было посильнее любого опьянения. Я размышлял об этом, растирая холодную кожу банным полотенцем.

Я оставил одежду в ванной и прошел к Шейле. Она спала полностью раскрывшись; пижама не сдерживала ее прекрасную грудь, распущенные волосы прятали часть лица. Я вытянулся рядом с ней и обнял ее, чтобы поцеловать, как я это делал каждый вечер. Она проснулась и, не открывая глаз, сонно отвечала на мои поцелуи, потом отдалась в мои нетерпеливые руки, и я ее полностью раздел. Она продолжала лежать с упрямо закрытыми глазами, но я знал, что она тут же их откроет, как только я лягу на нее всем телом. Я гладил ее прохладные руки и округлые бедра. Она отвечала на мои ласки и шептала нежные глупые слова.

Я продолжал ее целовать и трогать теплое упругое тело. Прошло несколько минут. Она явно ждала, что я овладею ею, – я не двигался. Я ничего не мог сделать. Шейла еще не осознавала, а я только что понял, что оставался холодным к ее поцелуям, что ее плоть не будила мою, что все, что я делал, я делал машинально, по привычке. Я любил ее фигуру, любил упругость длинных ног и золотистый треугольник под животом, любил темные мясистые соски ее округлых грудей, но любил я их отвлеченно, как любят фотографию.

– Что с тобой, Дэн? – спросила она. Она говорила, не открывая глаз. Ее ладонь спустилась с моего плеча вниз по руке.

– Ничего, – сказал я. – Сегодня было много работы.

– У тебя ее каждый день много, – возразила она. – Сегодня ты меня не любишь? – Она прижалась ко мне еще сильнее, я почувствовал, как ее рука загуляла по моему телу. Я чуть-чуть отодвинулся.

– Я думаю совсем о другом, – сказал я. – У меня неприятности. Прости меня.

– Неприятности с Ником?

Ее голос не выдавал ни малейшего интереса к неприятностям, которые могли бы у меня быть. Она хорошо знала, чего ей хотелось, и чувствовала себя обделенной. А я ее очень хорошо понимал. Я старался думать о чем-то возбуждающем, я пытался представить себе тело Шейлы во время наших занятий любовью, ее полуоткрытый рот с ослепительно-белыми зубами и тот слабый хрип, похожий на воркованье, который она издавала, мотая головой из стороны в сторону, в то время как ее ногти раздирали мне спину и бедра. Шейла ждала. Еще полностью не проснувшись, но уже догадываясь, что со мной происходит что-то неладное.

– Да, – сказал я, – неприятности с Ником. Он считает, что я ему слишком дорого стою.

– У него просто недостаточно клиентов, на которых можно заработать, – сказала Шейла.

– Я же не могу ему об этом сказать.

– Да, ты предпочитаешь заниматься клиентками, которых у него предостаточно и на которых он вообще ничего не зарабатывает.

Она отодвинулась от меня, а я не стал к ней придвигаться. Я чувствовал себя плохо; все это начинало меня беспокоить, я безнадежно рылся в воспоминаниях. Я вспоминал вечеринки у Ника, девчонок, которыми я пользовался в телефонных кабинах, брюнеток, блондинок, связь с которыми лишь прибавляла мне сил.

Совсем не утомляя, эти короткие перепихивания с женщинами, которые меня не любили, которые видели во мне только то, что я находил в них, – удобного и легкого на подъем партнера, – обычно вызывали во мне еще более жгучее желание обладать Шейлой, словно от чисто плотских утех я с еще большей силой стремился к женщине, которую любил.

На самом деле, ну чем не милейшей души человек, этот никовский bouncer![31] Мое тело оставалось холодным и обмякшим, мои растерянные мышцы по-звериному перекатывались под кожей и судорожно теребили ее изнутри.

– Шейла… – прошептал я.

Она не ответила.

– Шейла, ты зря на меня сердишься.

– Ты пьян, отстань от меня.

– Я не пил, Шейла, я тебя уверяю.

– Уж лучше бы ты выпил.

Ее низкий и напряженный голос в любую секунду мог сорваться в слезную пропасть. Шейла, я ее так любил.

– Ничего страшного, – сказал я. – Я бы хотел, чтобы ты мне поверила. Может быть, я не должен из-за этого так убиваться…

– Дэн, даже если бы Ник забрал у тебя все деньги, все равно это не повод, чтобы пренебрегать мною.

Я безрезультатно попытался возбудиться, представить себе какие-нибудь эротические сцены, выйти из этого нездорового оцепенения, которое приковывало меня к постели. Раз двадцать я занимался любовью с Максин и ей подобными. Раз двадцать я возвращался домой с ясным умом и чистой совестью, возвращался и радовался ее удовлетворению, каждый раз черпая новые силы от прикосновения к ее совершенному телу.

Я не мог. Совсем ничего.

– Шейла, – сказал я, – прости меня. Я не знаю, что ты думаешь, и не знаю, что ты себе представляешь, но это не из-за какой-то другой или каких-то других женщин.

Теперь она уже плакала, тихо и часто всхлипывая.

– О Дэн, ты меня больше не любишь. Дэн… Ты…

Я склонился над ней. Поцелуями попытался сделать то, что мог. Есть женщины, которых удается успокоить подобным образом, и я искренне хотел, чтобы Шейле было хорошо, но она резко оттолкнула меня и завернулась в простыню, укрывшись от моих посягательств.

Я ничего не сказал. В спальне было темно. Я прислушался. Ее рыдания стихали, и по ровному, спокойному дыханию я понял, что она заснула.

Я тихо встал и вернулся в ванную. Моя рубашка висела на стене. Я снял ее и понюхал.

Запах Салли, запах Энн – от рубашки все еще исходил их запах. Я почувствовал, как от этого твердеет мое тело.

Я оставил рубашку и провел руками по лицу; запах почти развеялся, но меня так и не покидало ощущение его силы, и я вновь увидел Энн и Салли и переплетение наших тел в сыром подвале гарлемской забегаловки.

В соседней комнате спала Шейла. Я никогда не спрашивал себя, обманываю ли я ее, удовлетворяя свои желания с никовскими девчонками, прихватывая проституток под носом и на глазах их клиентов и в их же машинах. Но в этот момент я понял, что поступаю плохо – совершаю то, чего простить нельзя, – так как предаю умом и не даю телом.

Я начал себя успокаивать. Ну хорошо, возможно, что спать с двумя негритянками намного утомительнее, чем с белыми, и что мне нужно просто отдохнуть. Но мое напрягшееся тело доказывало обратное, а образы, которые проносились перед моими глазами, ничего общего с мирными пейзажами – голубой гладью озер – не имели.

Я вошел в ванную и открыл кран душа. Снова – ледяная вода, на этот раз – для успокоения, так как я даже думать боялся воспользоваться своим состоянием, чтобы разбудить Шейлу и развеять ее подозрения.

Я боялся; боялся, что в этот раз сравнение будет не в ее пользу.

Вышел я на подкашивающихся ногах, измотанный больше психически, чем физически.

Я снова лег в бессонную постель и еще долго терзался в темноте боязнью слишком хорошо понять то, что меня терзало, – пока сон меня не прибрал.

VIII

Спал я беспокойно, кошмарно и, несмотря на усталость, проснулся намного раньше Шейлы, так как смутно чувствовал, что надо уходить, пока она не начала задавать новые вопросы, пока вчерашний разговор не свернул в опасное русло. Ребенок спал в соседней комнате, и я должен был спешить: детский сон не соперник уличному шуму в семь часов утра.

Я быстро побрился, взял свежее белье, швырнул в лакированный ящик то, которое носил накануне, надел легкий костюм и вышел.

Позавтракал я в кафе. Я не торопился. Мне нужно было убить весь день до начала работы у Ника.

Я вошел в телефонную кабину и позвонил Шейле.

– Алло?

Голос у нее был беспокойный.

– Алло, это Дэн, – сказал я. – Добрый день.

– Ты не завтракал?

– Мне нужно было выйти. По поводу того дела, о котором я тебе говорил вчера вечером.

Она не ответила, и я облился холодным потом при мысли о том, что она сейчас повесит трубку.

– А, да, – отозвалась она наконец, – я вспомнила.

Каким ледяным тоном она произнесла эти слова.

– Я заходить не буду, – сказал я. – Потом поеду прямо к Нику. Мне за утро нужно столько людей повидать.

– Смотри, чтобы у них было не очень много помады на губах, – выдала Шейла.

Она повесила трубку. Ладно. Я тоже повесил трубку и вышел из кабины.

Целый день, до пяти часов времени еще много.

Погулять. Потом в кино.

Искать квартиру.

При этой мысли я улыбнулся. Улыбка получилась невеселой. Вот еще одно забавное воспоминание, колющая боль живой раны, и столь поверхностной, что на нее даже стыдно обращать внимание.

Я старался не думать о том, что меня так сильно тревожило. Так сильно и глубоко, что мне удалось – как при настоящих катастрофах – отключиться, отстраниться, остаться почти равнодушным.

Вначале я боялся Ричарда. Я рисковал потерять все: положение, жену, сына – всю жизнь. Я проводил целые дни в страхе и испробовал все. Потом я решился встретиться с ним лицом к лицу.

Я встретился с ним. Но к моему несчастью, он был не один. Вместе с ним я встретил настоящего Дэна. Да. Теперь я боялся самого себя – своего собственного тела, восставшего против хозяина; тела, охваченного инстинктом, который я отказывался признавать.

Пускай меня выдаст Ричард, и я потеряю свое положение, жену, сына. Ладно. Но я останусь самим собой, останется хоть шанс все вернуть.

Но если меня выдаст собственное тело, у меня не останется ничего.

Я обернулся и посмотрел вслед девушке, одетой слишком хорошо для этого времени дня и этого района города. Светило солнце. Я жил.

Я думал о Шейле.

Я жил, хотя и чувствовал себя импотентом.

Я зашел в какой-то бар. Из-под белого фартука топорщились рукава бармена. Он надраивал свою стойку сальной тряпкой. Кафельный пол был весь в опилках.

– Виски! – приказал я.

Не говоря ни слова, он поставил передо мной стакан.

– Хорошенький денечек, – закинул я. – Что-нибудь интересненькое не наклевывается?

– Не наклевывается, – ответил он. – Клев для всех одинаковый.

– Насчет Боба Уитни бояться нечего.

– Всех сделает, – отрезал бармен.

Такой вот не очень разговорчивый мужчина.

– Чем бы заняться в этом городе в восемь часов утра? – спросил я.

– Ничем, – отрубил он. – Работать надо.

– До пяти работы нету, – сказал я, залпом допивая виски. Что и говорить, привыкнуть к алкоголю было не просто.

Перед стойкой начиналась лестница, ведущая в зал на втором этаже. Оттуда доносился какой-то шум, возня – ведра, швабры, – кто-то делал уборку. Я поднял глаза и заметил на верхней ступени черно-белый халат негритянки. Она стояла на коленях, а ее жирный зад ритмично ходил из стороны в сторону.

– Еще один виски, – сказал я бармену.

Ну что можно сделать в восемь часов утра? Я заметил музыкальный ящик.

– А что там есть? – спросил я.

– Не знаю.

Я растерянно отступился.

– Сколько я вам должен?

– Доллар, – сказал он.

Я заплатил и вышел. Дошел до ближайшей станции метро. Купил газету и дождался поезда. Забит до отказа. Там я себя почувствовал не так одиноко. А они все куда-то ехали. Они все были кем-то. А я, я никуда не ехал, я стоял на границе двух рас, и обе были готовы от меня отказаться. В газете ничего интересного. Выходя, я оставил ее в вагоне.

Выходя недалеко от Гарлема, как будто специально.

Я зашел в первую попавшуюся химчистку.

– Добрый день, – сказал я.

– Добрый день.

Их было двое: еврей и его помощник. Я разделся в кабинке и стал ждать, пока мои брюки будут готовы. Уж здесь-то придется подождать. Я на это убью минут тридцать, не меньше. Что я еще могу придумать? Почистить ботинки? Пять минут. Пойти поесть? Этого тоже недостаточно.

К какой-нибудь девочке? К белой. Чтобы проверить. Чтобы попробовать.

Теперь мне уже было невтерпеж.

– Пошевеливайтесь! – закричал я хозяину. – У меня свидание с Бетти Хаттон.

– Я вам тогда приготовлю немного льда, чтобы освежиться, – ответил мужчина в том же духе. – Две секунды – и все готово. Постарайтесь, чтобы ей было не больно: стрелки на брюках острые как бритва.

– Так это я буду сидеть у нее на коленях, – сказал я.

– А я сзади тоже прогладил.

Хватит. Посмеялись. Этот был прямая противоположность тому, из забегаловки. Этот перегибал палку. Я ждал, не думая ни о чем, – ни о чем другом, кроме белой девочки.

Я знал, где ее можно найти. Одна из никовских завлекалок жила совсем рядом. Я ее отвозил домой раз в неделю. Эта девчонка была настоящим доходным местом, Нику с ней повезло.

Я все-таки зашел на пять минут к чистильщику обуви.

IX

Она открыла мне дверь, сонно потирая глаза.

– Привет! – сказал я. – Одна?

– За кого ты меня принимаешь?

– За свою подружку, – сказал я. – Войти-то можно?

– Конечно.

– Я не вовремя?

– Одеваться я могу и при тебе, – ответила она. – Правда?

– Ну, с этим ты можешь не торопиться.

Она прищурившись посмотрела на меня и откинула назад прядь волос, упавшую на глаза.

– Что тебе надо? – спросила она. – В такое время я тебя здесь вижу впервые.

– Хотел тебя повидать.

Я положил шляпу на стол и уселся рядом.

– А ты ничего, – похвалил я.

– Ты отлично знаешь, какая я из себя. Ничего нового.

– Вполне сносно, – добавил я.

– Ты сегодня какой-то странный, Дэн.

– Тебе что, не нравится? – спросил я.

– Не нравится? Что?

– Что я пришел…

– Я бы хотела знать, зачем ты пришел.

– Да брось ты ломаться! – сказал я.

Она была рукой подать, и я притянул ее к себе. Она даже не пыталась запахнуть свой пеньюар или как-то посопротивляться.

– Дэн, ты все-таки странный тип, – сказала она.

– Почему?

– У Ника о тебе ничего не знают…

– А что должны обо мне знать?

Она ответила не сразу: хорошая пауза для расстегивания лифчика. Ей, наверное, было лет девятнадцать. Не больше. У Ника – одна свежатинка.

– Откуда ты?

– Оттуда… – сказал я, махнув куда-то рукой.

– Чикаго?

– Ага.

– Странно, – прошептала она. – Они всегда надираются до того, как к нам лезть. Можно подумать, что без этого смелости не хватает.

– Вы ведь их сами заряжаете, – сказал я.

– Когда они нам нравятся, то нет, – кокетливо отозвалась она, подвигаясь ко мне.

Я сидел за столом, и ее груди болтались у меня перед носом. Прямо напрашивались на поцелуи. Длилось это минут пять. Глаза ее были закрыты, а надушенная плоть терлась о мои губы. Я расстегнул под пеньюаром прозрачный лифчик и собирался уже раздеть ее полностью, но она меня опередила. На ее голом загорелом животе не было ни волоска.

– Ты странный… – повторила она, отодвигаясь. – Что, так и будешь сидеть на столе?

– А ты откуда? – спросил я в свою очередь.

– Из Бруклина.

Она засмеялась и потянула меня за руки.

– Я не буду тебе рассказывать, что родилась в пребогатом доме к югу от Центрального парка.

– Мне и не надо это рассказывать. Скажи мне лучше, ты в форме?

Она потянулась.

– Ничего.

Я снял куртку, она растянулась на кровати. Я снял ботинки и все остальное. Она закурила сигарету, глядя на меня краем глаза. Я уже собирался к ней приступить, но она остановила меня.

– Виски на кухне.

– Я его не пью, – ответил я. – Не так часто.

У меня во рту еще оставался привкус виски, выпитого час назад.

– По-моему, сейчас бы это тебе не помешало, – усмехнулась она.

Я хорошо понимал, куда она при этом смотрела.

– Не беспокойся, – сказал я. – Когда надо, заработает.

– Я подумала, что тебе нужно подзаправиться, – сказала она.

– Бак полный.

– Тогда иди сюда…

Она опустила руку и затушила сигарету в пепельнице, стоящей на ковре. Я подошел и лег рядом с ней. В течение нескольких минут я ласкал ее. Она молчала и на меня не смотрела.

Тут я уже всерьез задумался о том, что со мной могло случиться. Я попробовал целовать все ее тело. Обычно на меня это хорошо действует, даже несмотря на усталость.

Хоть бы хны.

Я настойчиво продолжал, чувствуя, что мои поцелуи начинают ее будоражить. Ее голый живот был теплым и упругим, как слива, позолоченная на солнце.

Внезапно я отпрянул: от нее настойчиво и отчетливо пахло мылом.

К черту. Уж лучше спать со стиральной машиной.

Я приподнялся и встал. Ее руки были заложены за голову. Голова повернута в сторону. Чуть улыбающийся рот с белыми зубами. Ногти цвета бычьей крови прижимались к ладоням. Грудь ритмично волновалась.

Почувствовав, что я собираюсь уходить, она резко села:

– Дэн, в чем дело?

– Ни в чем.

– Останься со мной.

– Нет.

– Почему? Дэн… я тебя прошу.

– Ты была права, – сказал я. – Я не могу. Это не из-за тебя. Я хотел в этом убедиться и вот, к несчастью, убедился.

– Дэн! Я тебя прошу. Ты меня уже так завел…

– Ну ладно, – буркнул я. – Ложись. Сейчас все уладим.

Она вытянулась, я примостился рядом и сделал все, что мог. Ничего приятного в этом не было, но, в конце концов, случается попадать и не в такие переделки. Эта, по крайней мере, была чистой. Через какое-то время ее тело напряглось и раскрылось. Она сжала, потом разжала руки и осталась лежать на спине. Ублаженная и размякшая.

– Дэн… – прошептала она. – Милый.

– Ну как?

– Дэн… я очень-очень это люблю.

– Я за тебя очень рад, – сказал я.

– Тебе было не очень противно? Дэн?

– Ну, – шепнул я, – что это, что на лошадей ставить…

– Дэн, ты – настоящая скотина… но ты мне это еще сделаешь?

– Не вижу в этом никакой пользы. По-моему, результат надежд не оправдал.

– А по-моему, оправдал, – сказала она. – Ну а что касается тебя, то мне все равно.

– Со своей стороны, я думаю абсолютно то же самое. Я пришел к тебе, чтобы выяснить, могу ли я еще. Все было достаточно убедительно. Я не могу.

– Ты меня вполне удовлетворяешь.

– Спасибо. Ты уже пробовала спать с женщиной? Мне кажется, что это как раз для тебя.

– Ну… Я бы попробовала, – сказала она. – Ты думаешь, что это будет точно так же?

– Для меня, вне всякого сомнения.

– Не психуй, Дэн. Ведь есть медицинские средства.

– Глупости, – сказал я. – Ты представляешь… В моем возрасте?

Я заметил, что наш разговор принимал более дружеский характер, чем я ожидал. Забавно. Может быть, женщины любят импотентов. Настоящий мужчина их всегда немного пугает. Они, наверное, боятся всевозможных увечий. А импотент – это как близкая подружка.

– Такое может случиться с каждым, – сказала она. – Я-то уж знаю. Иначе бы мне денег не платили.

– Не забывай, что из десяти твоих клиентов – девять пьяны в стельку, – сказал я. – Что же может получиться после таких попоек?

– И это тоже, – согласилась она. – Но ведь ты не пьешь? Может быть, ты просто зажрался. Ты не думал попробовать с мужчиной?

Она рассмеялась, увидев мою брезгливую гримасу.

– Пошла ты в задницу! – сказал я. – Уж лучше с лошадью!

– Ей бы понравилось… – подколола она.

Еще одно высказывание близкой подружки. Я ничего не ответил.

– Ты можешь попробовать что-нибудь другое, – предложила она. – Две женщины, три женщины.

– Целый пансионат. А ты оттуда вылезать не будешь, – сказал я.

– Или негритоску. Говорят, что они…

– Заткнись.

На этот раз я разозлился. Настоящей злостью, от которой скрипят прокладки.

Она смотрела на меня и ничего не понимала. На ее счастье, она больше ничего не сказала. Еще бы одно слово, и я бы ей вмочил.

Я отвернулся и стал молча одеваться. Было слышно, как она тихонько шевелится на кровати. Мой гнев стихал.

– Дэн, – прошептала она. – Мне жаль…

Эта девчонка и в самом деле была ничего.

– Ладно, – сказал я. – Пустяки.

– Не переживай, Дэн… Я… действительно… Дэн, я тебе очень благодарна.

Черт побери! Она меня почти что завела. Ну и шлюха. Что же у них там, внутри? Откуда в них это берется?

Она встала и засеменила к креслу, где лежал ее пеньюар.

– Хочешь кофе, Дэн?

Я застегнул штаны.

– Неплохо бы.

Я поймал ее, когда она проходила мимо. Она отшатнулась и испуганно на меня посмотрела. Я обнял ее и, не прижимаясь к ней, поцеловал.

– Спасибо, сестренка.

Успокоившись, она меня чмокнула и проскользнула в маленькую кухоньку, загремела посудой, зажгла газ, напевая какую-то модную песенку.

Я оставил куртку, где она лежала, и плюхнулся в кресло. Ноги – как костыли. Тело – потроха наружу. Ну хоть каталку вызывай.

X

Немного спустя она принесла на подносе полный обед. Пока она расставляла чашки и тарелки на раскладном столике, я спросил:

– Так что, тебе в этот раз действительно понравилось больше?

– Как это больше? – возразила она. – Ты не так уж часто сюда приходишь…

– Но во всяком случае, так сильно тебя еще не разбирало.

– Господи, – ответила она. – Ты сам знаешь. Их здесь перебывало немало. Но так, как ты меня только что… – Она покраснела. – Не люблю об этом говорить, Дэн. Я, может быть, шлюха и все такое, но об этом говорить не люблю. Когда я работаю за деньги, это не то же самое.

– У тебя никого нету, кто бы мог тобой заняться? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – У меня был друг, это из-за него у меня такая работа, Дэн. Порядочный мерзавец. Ему был нужен только мой кошелек. А я-то думала, что он меня любит, пошла на это ради него. А он насмеялся надо мной. Таких, как я, у него было немало. Больше я его не видела, он уехал из Нью-Йорка после той истории с Лючиано.

– А ты так и продолжаешь? – спросил я.

– Дэн, всю жизнь подыхать с голоду не будешь. А работа не так уж и плоха. Сам-то ты продолжаешь. Почему?

– У меня жена и ребенок, – сказал я. – И я их люблю. И как ты сама сказала, работа не так уж плоха.

– Тебе повезло, – сказала она. – А я… Хотя нет, на самом деле мне больше нравится быть одной.

– Многие подружки живут вместе, – сказал я. – Так, наверное, веселее.

– Не знаю, Дэн. Я бы предпочла… – Она запнулась.

– Чего ты остановилась? – сказал я, наливая в чашку кофе.

– Я бы хотела такого парня, как ты, Дэн. Сильного и очень мягкого. И потом, ты бы мне все время делал, как только что.

Она уселась на мои колени, не обращая внимания на чашку, которая опасно дрожала у меня в руках.

– Тебе не хочется, Дэн.

Бесподобно. Я приезжаю, говорю этой девчонке, что хочу с ней переспать, ничего не могу сделать, уж это во всяком случае, и мгновенно заклеиваю ее, ну хоть отдирай. Все они просто чокнутые.

– Я же тебе сказал, что у меня жена и ребенок.

Я подумал о Шейле, и меня передернуло от стыда. Шейла, которую я так жестоко разочаровал прошлой ночью. Шейла. На какую-то долю секунды я увидел себя с этой шлюхой и Шейлу с другим, и от ярости мое сердце облилось кровью. Вот так всегда. Ты женат и спишь с девицами без зазрения совести. А как представишь, что твоя жена с другим, – готов убить всех на свете. Ничего не поделаешь. Здесь никакой логики. Мужчина никогда не обманывает свою жену.

– Ты славная, – сказал я. – Но я не хочу. Да и заслуживаешь ты большего, чем какой-то импотент.

Я игриво погладил ее грудь, розовый сосок тут же натянул прозрачный шелк халата. Она взмахнула рукой, и половина моего кофе очутилась в блюдце.

– Стоп, – сказал я. – Аккуратнее. Давай вставай и живенько одевайся. Я тебя в кино свожу.

– Здорово! – крикнула она. – Совсем как жених и невеста.

– Точно, – согласился я.

Я, конечно же, не собирался ей рассказывать, зачем мы идем в кино. Ни ей, ни кому-нибудь еще. Даже себе. Думать об этом не хотелось.

XI

Она кончила одеваться, когда было уже два часа дня. Это всегда занимает немного больше времени, чем кажется; но в какой-то степени меня это устраивало. В кино будет больше народу. Кино, куда я собирался ее повести, было уже выбрано. Это был маленький, постоянно забитый зал рядом с женским колледжем. Естественно, существовала опасность, что мой проект жалко провалится, но в этом случае у меня в запасе была еще одна идея.

Мы вышли из ее квартиры и проехали на лифте до первого этажа. Я поглядывал на нее украдкой. Несмотря на молодость, в ее походке и манере одеваться было что-то такое… Было сразу понятно, кто она такая. И тут мне в голову пришла одна мысль. Дело в том, что мне удавалось скрывать нечто более постыдное. Удавалось раньше и удается до сих пор.

А для чего это все? – посмеивался я над самим собой. Все это, мои усилия, моя многолетняя работа у Ника? Чтобы закончить импотентом? Ну уж нет! Теперь я уже успокоился. Все быстро вернется.

Забавно. Вчера с Шейлой я был в полном отчаянии. Только что с этой девицей меня трясло от гнева. Ей тоже от меня досталось. А сейчас я чувствовал себя спокойным как никогда.

Я знал, что мне делать.

Она шла рядом со мной. Красивая баба. Ноги, грудь, лицо. Все было на месте.

Нужно уметь выбирать алиби.

Мы пришли в кино, я купил два билета.

Я шел за ней вдоль никелированной лестницы, покрытой толстым ковром. Луч электрического фонарика прорезал темноту. Контролер посмотрел мои билеты.

– Только в разных местах, – сказал он. – Потом поменяетесь.

Ну, Дэн, тебе пятнадцать очков форы.

Она села, сел и я, но за ней, на два ряда дальше.

Через десять минут я бесшумно встал, обошел зал сзади, дошел до запасного выхода и очутился на улице. Проехало пустое такси. Я собирался махнуть рукой.

Нет. Только не такси. На метро.

Я посмотрел на часы. Времени достаточно. Я двинулся к метро.

XII

Перед тем как зайти в грязную забегаловку, где я накануне встретил Ричарда, я огляделся по сторонам. Народу было мало. Черные, метисы, были и белые. Это была нейтральная зона.

Я вошел, решительно надвинув на глаза шляпу, и направился прямо к лестнице.

Мужчина за стойкой едва поднял глаза, когда я проходил мимо. Затхлый и едкий запах охватил меня в коридоре; пришлось сделать глубокий вдох, чтобы к нему привыкнуть.

Я нашел нужную дверь и вошел без стука, стараясь производить как можно меньше шума. Ричард спал, развалившись на грязном диване. На столе – пустая бутылка. Ни Энн, ни Салли. Необыкновенное везение. Но в комнате оставался их запах. Я почувствовал, как мое тело напряглось само по себе, напряглось так, как мне не удавалось его напрячь в присутствии Шейлы или никовской курочки.

Ричард. Сейчас он мне за это заплатит.

Один прыжок, и я уже сидел на нем и сдавливал ему шею.

Он даже не успел закричать. Я сжимал изо всех сил и чувствовал, как под моими пальцами трещат его шейные косточки.

Здесь уж никаких шуток. Никаких следов. Я почти сразу же его отпустил и, не оставляя ему времени для вдоха, накрыл лицо диванной подушкой.

И стал давить. Его жилистое тело судорожно дергалось и чуть не вырвалось из-под меня. Я уже почти лежал на нем, стараясь пересилить его, сдавливая его ноги. Я давил как ненормальный. И тут его колено попало мне в пах. У меня закружилась голова, меня чуть не вытошнило, но я не отпускал подушку. Мне удалось прижать Ричарда к пожелтевшей обивке. Его руки вцепились в мою правую кисть, стараясь сорвать подушку. Я обхватил рукой его голову: вряд ли Ричард вырвется из такого захвата.

Он трепыхался еще добрых пять минут. Силы оставляли меня, и, казалось, глаза выпрыгнут из орбит. Я чувствовал, как по капле выдавливался из меня пот и стекал по коже; рубашка прилипала к моим напрягшимся мускулам.

Рука Ричарда все еще оставалась на моей кисти, но его пальцы меня больше не сжимали. Я с трудом поднялся.

Можно было не продолжать.

Не снимая с его лица подушку, я быстро обшарил его карманы. Грязная записная книжка. Мелочь. Какие-то непонятные предметы. Лотерейные билеты. Записная книжка. Остальное опасности не представляло.

А теперь поживее отсюда.

Я приподнял подушку. Зрелище пренеприятнейшее. Я подошел к столу, взял бутылку, обернув на всякий случай руку носовым платком, разлил остаток алкоголя по его лицу и одежде. Бутылку поставил около него.

У них практически нет шансов. Ну кто будет беспокоиться из-за этого полукровки, найденного в подвале гнусной забегаловки в Гарлеме? Кто будет вынюхивать, действительно ли он умер от прилива крови?

Уж во всяком случае не легавые.

Я осмотрел комнату. Ничего не изменилось. Потом привел в порядок одежду Ричарда. Еще когда я ее обшаривал, то старался не очень сильно ворошить. И правильно делал. Сам Ричард был холодным и твердым, как бетонная свая. Вот что получается, когда подыхаешь ни с того ни с сего.

Я быстро вышел из комнаты. Мне показалось, что сзади открылась какая-то дверь. Я обернулся. Никого. Я пожал плечами и поднялся по лестнице. Прошел через зал и очутился на улице.

Пора. Прошел уже час. Все, в обратный путь. Вот и метро.

До кино я добрался очень быстро. Никто не охранял запасной выход. Я толкнул дверь с табличкой «Вход воспрещен». Еще один сырой коридор. Он напомнил мне тот, другой.

Угрызений совести я не ощущал.

Через стеклянную дверь я посмотрел в зал. Рядом никого.

Я открыл ее, меня внезапно оглушили голоса актеров. Я вздрогнул; свет фонарика ударил мне прямо в лицо, он быстро ко мне приближался.

Как глупо. Тем хуже. Оправдание у меня имелось.

– Что вам нужно?

Я протянул контролеру свой билет.

– Где туалет?

– Не здесь, – сказал он, рассмотрев и сразу же вернув мне билет. – Вот сюда.

– Спасибо.

Спустя две минуты я вернулся к своему месту. Оно было занято, зато впереди все было свободно. Я сел и хлопнул по плечу свою подружку.

– Эй! – сказал я.

Она схватила мою руку, словно я был привидением, и слабо вскрикнула.

– Дэн, – прошептала она, – ты меня так напугал.

Почти сразу же она меня отпустила и вновь уставилась на экран.

Все получается как нельзя лучше.

Но мне не понравилось, что она сжала мне кисть именно в том месте, где час назад ее сжимал Ричард.

А, тем хуже.

Чем больше об этом думаешь…

XIII

Все произошло так, как я и предполагал.

На следующий день в газетах появилась заметка в несколько строчек – а потом все, ни слуху ни духу.

Я снова лежал рядом с Шейлой. Она только что уснула. А я только что убедился, что мое состояние так и не улучшилось.

Днем у Ника тоже делать было нечего. Я даже не пытался.

Я пробовал взять себя в руки, найти какое-нибудь объяснение.

Но это казалось выше моих сил.

Почему у меня не получается с этими девками? С женой? Вчерашняя фраза не выходила у меня из головы: «Или негритоску. Говорят, что они…» Может быть, после встречи с этими двумя негритянками глубоко-глубоко внутри меня возникло ощущение того, что я негр. Ощущение, с которым приходят все страхи, унаследованные от предков… Страх негра перед белыми женщинами… Именно это они и называют «комплексом». Может быть, у меня «комплекс»? Но ощущения, что я негр, не было у меня ни сегодня, ни вчера. Я чувствовал себя таким же белым, как и всегда.

Так что же? Разве нет подсознательных комплексов? Может быть, они все-таки есть?

Я искал. Я искал – и мои руки ощупывали мое тело, натыкаясь на доказательства моей немощи.

Но я сознательно искал не там, где нужно. Ибо в глубине души понимал, чего мне хотелось. И в конце концов я себе в этом признался. Я пробовал с Шейлой – безрезультатно. С другой белой – безрезультатно.

Теперь мне нужна негритянка. Вот. Как прыжок в воду. Я должен попробовать.

Как и вчера, я встал бесшумно, украдкой.

Было, наверное, около трех ночи. Открытых ночных баров я найду сколько угодно.

И метисок я тоже смогу найти.

Какую-нибудь очень смуглую. И очень толстую. И чтобы сильно потела.

Я быстро оделся и закрыл за собой дверь. Вернуться я рассчитывал до того, как проснется Шейла.

Я прошел три квартала, прежде чем поймал такси. Я назвал какой-то адрес рядом с Гарлемом. Там белому не очень-то просто найти то, что мне нужно. Но я не зря был пять лет вышибалой, я знал нужные места.

Изредка и белые хотят поменять кожу.

XIV

Заведеньице было невзрачненьким. Жалкий бар, каких тысячи. Я вошел. Внутри всего несколько клиентов. Три-четыре женщины, пять-шесть мужчин и бармен в уродливом пиджачке.

Я заказал один хайболл. Бармен поставил передо мной стакан и наклонился вперед, отсчитывая сдачу. В это время я ему шепнул:

– Девочек свободных нет?

Он подозрительно на меня посмотрел.

– Я от Айки Льва, – сказал я.

– А-а, ладно, – успокоился он.

Черное лицо расслабилось. Он нагнулся, пошуровал среди бутылок и вновь выпрямился. Протянул визитную карточку сомнительной чистоты.

– В двух кварталах отсюда, – уточнил он. – Скажите, что вас послал Джек.

– Спасибо, – кивнул я.

Я оставил ему хорошие чаевые и вышел. Два квартала. Пять минут. Я вошел. Здание выглядело довольно прилично. Холл был едва освещен, у входа спал сторож. Я поднялся на шестой этаж. Позвонил два раза, как указывали карандашные пометки на карточке бармена. Мне открыла женщина лет тридцати, хорошо одетая и нехорошо обвешанная украшениями. Черт его знает, была ли она мулаткой или просто мексиканкой. Определить это могли бы только самые хитрожопые. У меня с жопой было все в порядке.

– Проходите, – сказала она, когда я протянул визитку и произнес имя Джека.

Она закрыла дверь и опустила драпировку. Я прошел за ней. Она открыла другую дверь, приподняв другую драпировку. Комната, в которой я очутился, была неплохо обставлена.

Я сел в кожаное кресло.

– Вы хотите очень темную женщину? – спросила она.

– Да, скорее темную, – ответил я.

Ее взгляд меня немного смущал.

– И не очень худую? – добавила она с легкой улыбкой.

– А выбрать можно? – спросил я.

– Конечно, – ответила она. – Я вам парочку пришлю.

Она скрылась за дверью. Я ждал. Мое сердце стучало немного быстрее, чем обычно.

Хозяйка почти сразу же вернулась, подталкивая перед собой крупную девушку с густым черным цветом кожи и молоденькую метиску посветлее, худощавую и высокую, с совершенно правильными чертами лица. Первой могло быть лет двадцать пять. Второй – никак не больше шестнадцати.

– Это Рози, – сказала хозяйка. – А вот Джо, – добавила она, кладя правую руку на плечо той, которая помоложе.

Рози была одета в платье с большим вырезом, ее черная кожа блестела в полумраке комнаты, толстые напомаженные губы раздвинулись в широкую улыбку. Другая смотрела на меня не двигаясь.

Хозяйка заметила мою нерешительность.

– Вы можете взять обеих… – сказала она.

Я вынул бумажник. Она подошла ко мне. Я ей заплатил.

– Рози, проводите господина.

Я прошел вслед за ними в третью комнату, абсолютно пустую, за исключением вместительной кровати в углу и раковины в нише за драпировкой.

Темный ковер покрывал пол.

Маленькая розовая лампочка освещала комнату, было очень темно.

Рози разделась и уже растянулась на кровати. Я с подозрением взглянул на Джо и, догадавшись, рассмеялся.

– Ты можешь идти, – сказал я. – Я не люблю мальчиков.

Он улыбнулся, нисколько не смутившись. Рози тоже засмеялась.

– Твоя хозяйка меня провела, – добавил я.

– Позвольте ему остаться, – попросила Рози.

Я снял куртку. Джо расстегнул платье, и оно упало к его ногам. Он так и остался стоять, совершенно голый и непристойный до невозможности.

– Позвольте ему остаться, – повторила Рози подхихикивая, – вы не пожалеете.

– Я эти штучки не люблю, – сказал я.

– Уже пробовали? – холодно спросил Джо.

Меня это просто огорошило.

– Даже пробовать не хочу, – сказал я.

– Идите сюда, – позвала Рози. – Не беспокойтесь. Знаете, я могу любить по-французски…

– Я тоже, – сказал я.

Я снял то, что на мне оставалось. Беспокоиться по поводу своей потенции больше не приходилось. Но я действительно не хотел, чтобы этот мальчишка оставался в комнате. Или же… можно еще по-другому.

Теперь я уже точно знал, что нечего было переживать. В глубине души я так и подозревал: для того чтобы снова стать мужчиной, мне нужна была негритянка. Ладно. Но раз так, то хотелось играть в открытую с самим собой.

Не спать с Рози. Результат мне был известен. Не сомневаюсь, что, если я ограничусь только тем, что буду смотреть на нее – на них обоих, перед Шейлой я не посрамлюсь. Смогу. А Шейла мне необходима. Здесь ловчить нечего.

Рози ждала меня. Я подошел к кровати и сел на край.

– Вали сюда, – сказал я Джо.

Он быстро подошел. Я посмотрел на Рози. Она ждала с нетерпением.

– Давай, Джо, – сказал я. – Я на вас посмотрю.

– И вы тоже, – возбужденно начала она.

– Я на вас посмотрю, – повторил я.

Без всякого смущения он подошел к девушке, которая уже угодливо изогнулась. Всадил он ей уверенно и в то же время мягко. И все это при мне. Казалось, будто присутствуешь при каком-то строгом ритуале. Мышцы Рози напряглись. Меня это почти заворожило. Я чувствовал запах женщины и следил глазами за движениями мужчины. Через какое-то время Рози его оттолкнула. Он остался лежать рядом с ней. Он смотрел на меня.

– Иди сюда, – позвала Рози. – Давай вместе с ним.

– Нет, – ответил я.

Она бесстыдно ласкала Джо.

– Почему нет? – спросила она. – Я здорова. Джо тоже.

– Не из-за этого, – сказал я. – Я хотел кое-что проверить. И проверил. Мне этого достаточно.

Она резко соскочила с кровати и упала на колени, пытаясь меня поймать. На миг я ощутил теплое, засасывающее прикосновение ее жадного рта, но тут же схватил ее за курчавую шевелюру и вырвался. Я встал, сопротивление было бесполезно. Прямо наваждение какое-то. Я так ее хотел, что меня всего просто ломало. И видно, я был нужен Рози так же, как и она мне.

Она яростно набросилась на Джо, и вскоре я слышал лишь их частые вздохи да легкий хруст суставов.

Я дошел до ниши, где находилась раковина. Наклонился, открыл кран и подставил под него голову. Я довольно долго простоял под струей – и никак не мог отдышаться. Немного успокоившись, я вернулся в комнату и начал медленно одеваться.

Ни Джо, ни Рози на меня внимания больше не обращали. Я открыл дверь и вышел.

На улице я отдышался. Посмотрел на часы. Почти пять часов утра.

Я пошел домой.

XV

Шейла спала все в том же положении. Она явно ни разу не пошевелилась после моего ухода.

Я забрался к ней в постель и овладел ею, пока она не успела проснуться. Глаз она не открывала, но соединила руки за моей головой и отдалась моим ласкам, с жадным нетерпением отвечая на них.

Потом она отодвинулась, успокоенная и расслабленная, с легкой улыбкой на губах. Я по-прежнему обнимал ее; правда, чувствовал себя не совсем уверенно, так как больше я не мог.

– Дэн… – сонно протянула она.

– Да, – отозвался я. – Прости меня за вчера и за сегодня.

– Дэн, ты действительно думал о своих неприятностях?

– Клянусь тебе, – сказал я. – Мне кажется, я нашел выход.

– Странно… – прошептала она. – Странно, что это так на тебя действует.

И действительно, странно… Я бы никогда не поверил.

– Немного переутомился, – объяснил я. – Теперь все прошло.

Я вновь подумал о Рози и Джо на большой кровати и почувствовал прилив сил. Но Шейла уже почти спала.

– Нет… Дэн, я тебя прошу… Я еле жива.

– Почему? – удивился я. – С чего бы это?

Она закрыла лицо руками:

– Дэн… Ты ведь меня простишь?

– А что?

– Я так устала… Дэн… Я… Я не знаю, как тебе сказать…

– Ты нашла другого? – резко спросил я.

Она широко открыла глаза:

– Да ты что, Дэн! Нет, совсем другое. Я… Я боюсь тебе сказать.

– Главное, чтобы это было не с другим, а остальное меня мало волнует.

– Не с другим, Дэн… Это… Ох… Дэн, это я сама… С собой.

Я немного обиженно засмеялся.

– Ну, если только это… – сказал я.

– Ты рассердился, Дэн?

– Да нет, – успокоил я ее. – Ну, и в общем – ведь вино-ват-то я.

– Ты рассердился. Ты на меня обиделся…

Она спрятала голову у меня под мышкой.

– Дэн, меня нельзя так оставлять. Ты мне нужен, Дэн, мне это просто необходимо.

– Не так уж и необходимо, – недовольно проворчал я.

– Да нет, Дэн. Сама с собой – ничего забавного в этом нет. Утомительно и неприятно. Дэн, если бы ты оставил меня на целую неделю, думаю, что мне пришлось бы для успокоения принимать наркотики или переспать с кем-нибудь другим.

– Очаровательно, – сказал я.

Меня разбирал смех. Хорошенькое дело. Из-за этого вечера я убил Ричарда. А случись мне заболеть или уехать из Нью-Йорка – и Шейла меня бросит, в свою очередь. А вдруг они что-нибудь найдут – они, конечно же, ничего не найдут, – а этот тип, который меня привел к Ричарду в первый раз? А Энн и Салли? А хозяин забегаловки?..

Странная штука – психология преступника, внезапно подумал я. Считается, что угрызения совести вас прямо так и угрызают. Что кошмары вас прямо так и изводят.

Брехня. Невероятного труда стоит заставить себя подумать о последствиях того, что сделал.

На самом деле, теперь все это оставляло меня полностью равнодушным.

Единственное, что имело значение, – это слова Шейлы.

Значит, стоит мне отлучиться на два дня, и… Так из-за чего я остаюсь с ней? Почему я не могу оставить ее, не испытывая чувства пустоты? Не испытывая необходимости вернуться к ней, необходимости знать, что она – моя. Даже не видя ее, знать, что я могу ее увидеть когда захочу.

Это и есть любовь?

Если да, то веселиться нечего.

До чего же я дошел. Женщина, захотеть которую мне удавалось с большим трудом, – доказательство этому я только что получил, доказательство настолько яркое, что и слепой увидит. Женщина, которая не может обойтись без мужчины до такой степени, что сможет найти мне замену в два дня, если этих двух дней меня с ней не будет.

И я понял, что именно это и есть любовь. Что все страдания именно от нее.

Достаточно лишь представить себе Шейлу с другим. Или одну. Ладно. Тем хуже.

В запасе еще есть черномазые. Ричарда в запасе больше нет.

Господь допустил, чтобы я от тебя избавился, Ричард. Шейлу я оставляю себе. А тебя я оставляю в дерьме.

Спокойной ночи, Дэн.

XVI

На минуту я выскочил от Ника за покупками. Разносчики газет продавали специальный выпуск.

Ничего не понимая, я читал заголовки на первой странице: «Чтобы убить брата, черный пересечет и экватор». – «Любовница жертвы обвиняет!» – «Полиция разыскивает Дэна».

XVII

Энн захлопнула дверь телефонной будки и очутилась на улице. Она чувствовала, как ее ноги коварно заплетаются при ходьбе; приходилось думать и о дрожащих руках, которые, как назло, привлекали всеобщее внимание.

Она прошла по улице быстрым шагом и свернула налево. Еще один квартал, уже видно кафе, где Шейла назначила ей свидание.

Она вошла, села; здесь она могла себе это позволить, не привлекая внимания.

Она слышала, как разносчики газет выкрикивали заголовки специального выпуска. Журналисты времени не теряли. Полиция тоже.

Дверь открылась, и появилась красивая блондинка. На ней была голубая фетровая шляпа, которую она описала по телефону. Быстро оглянувшись, она подошла к Энн.

– Вы госпожа Паркер? – спросила Энн.

– Да, – ответила Шейла.

– Я вам хочу кое-что рассказать. Мы можем поговорить здесь?

– Почему бы нет, – отрезала Шейла.

– Это трудно объяснить.

Шейла посмотрела на нее и взялась за сумку. Лицо молодой мулатки еще больше потемнело.

– Мне деньги не нужны. Они были нужны Ричарду.

– Ричард. Ах да. Этот нелепый анекдот. Так называемый брат Дэна.

– Это не анекдот, – сказала Энн. – Уезжайте, а то будет слишком поздно. Не показывайтесь на улице. Дэн убьет и вас.

– Вы говорите глупости, – прошептала Шейла.

– Я видела, как Дэн убивал своего брата, – сказала Энн. – В Дэне черная кровь. Он негр. Он боялся, что Ричард вам скажет об этом. Он убил Ричарда, чтобы больше не бояться. Но я видела, как он выходил из комнаты. Ричард был моим парнем.

Она отвешивала эти фразы – угрюмые ошметки, а Шейла смотрела на нее широко открытыми от страха и недоверия глазами.

– Это чушь, – сказала она. – Речь идет о ком-то другом. Дэн не негр.

– Негр, – сказала Энн. – В нем на четверть негритянской крови. Четверть, как минимум.

– Это все чушь, – повторила Шейла. – Было бы видно.

– Вы отлично знаете, что это не видно, – сказала Энн.

– Но Дэн не мог убить человека, – сказала Шейла, – тем более своего брата.

– Забивать людей – это его работа, – с горечью сказала Энн, – он даже ничего не чувствует при этом. А мой парень мертв. Но я за него отомщу. – Она вскочила, ее возбуждение достигло предела.

– Вы мне рассказываете какие-то анекдоты. Даже на правду не похоже.

– Купите газету, – сказала Энн. – Там все написано. Полиция уже проверила факты.

– Дэн арестован? – Шейла внезапно побледнела.

– Должно быть, сейчас они этим и занимаются.

– Почему они его не арестовали до того, как все это появилось в газетах?

– Хозяин, у которого он работает, наверняка заплатил легавым, – сказала Энн. – Они такие скандалы не любят. Они ждут, когда он проявится.

XVIII

Дэн кинул продавцу газет пятицентовую монету и вырвал у него из рук страницу. Фотография Энн и сама история. Его фотографии не было. Повезло.

Он посмотрел направо. Налево. Безобидные прохожие. Медленно подъезжающее такси. Он подождал, когда машина будет совсем рядом, махнул рукой и в считаные мгновения забрался внутрь. Через заднее стекло он увидел двух мужчин, которые вышли на дорогу и посмотрели в его сторону. Он поторопил шофера:

– Быстрее.

– А куда? – спросил шофер.

– Поверни здесь.

Таксист повернул, взревел мотор.

– Следующая направо, – сказал Дэн.

Он покопался в кармане и вытащил оттуда две долларовые бумажки.

– Давай. Притормозишь на повороте.

Таксист притормозил. Дэн открыл дверцу.

– Так прямо и продолжай. Жми вовсю.

Он выпрыгнул на тротуар прямо напротив входа в метро. Пересек улицу и юркнул внутрь.

Полицейская машина вывернула из-за угла, резко заскрежетав тормозами.

Дэн пожал плечами. Он не спеша вышел из метро и зашагал в противоположном направлении.

Хитрость заключалась в том, чтобы слишком тщательно не прятаться.

Нельзя было удаляться от Шейлы.

Он шел и размышлял.

Девчонка, у которой он побывал накануне. Она ему еще кофе варила. Она позволила ему остаться. Ничего не потребовав взамен. Она его не бросит.

Обычно она приходит к Нику около восьми часов вечера.

Он изменил направление. Проще всего к ней прямо и завалиться. Может быть, она дома.

Затерявшись в толпе, он быстро шел навстречу безразличным лицам и старался сосредоточиться на главном.

Улизнуть от легавых.

Но лучшее средство от них улизнуть – это, без сомнения, не думать о них вообще. Как если бы они вообще не существовали.

XIX

Мюриэл снимала в прихожей перчатки. Раздался короткий звонок, она вздрогнула. Развернулась на каблуках и подошла к двери. Сняла дверную цепочку и отодвинула засов.

Крадучись, Дэн быстро прошмыгнул внутрь и захлопнул лакированную дверь.

– Добрый день, – сказал он. – Задерживаешься.

– Ты меня ждал? – удивленно спросила она.

– Я был внизу, – прошептал Дэн. – С половины шестого.

– Послушай, ты что, думаешь, я целыми днями сижу дома и ничем не занята? – Голос у нее был злой.

– Мне нужно у тебя остаться, – холодно сказал Дэн.

– Дэн, ты с ума сошел… Ко мне приходит столько людей. Я не могу тебя здесь оставить.

– Вчера бы ты меня оставила.

Она грубо ответила:

– А ты бы, конечно, этим воспользовался.

– Это ты бы этим воспользовалась, – сказал он и схватил ее за руку.

Она побледнела:

– Не сжимай меня так, дубина. Ты хоть чувствуешь…

Она отбивалась и выкручивалась. На глазах у нее появились слезы.

– Дэн, ты даже сам не чувствуешь свою силу.

Он разжал руку и опустил голову.

– Послушай меня, Мюриэл. Меня разыскивает полиция.

– Что ты натворил?

– Убил. Своего брата. Почитай в газетах.

У Мюриэл отвисла челюсть.

– Так это ты?

Он молча кивнул.

– Послушай, Мюриэл, – внезапно заговорил он. – Это все не важно. Мне надо остаться у тебя. Я не могу выезжать из этого квартала.

– Почему?

– Из-за моей жены. Мне нужно остаться в этом районе.

Она пожала плечами.

– Послушай, Дэн. Ты хоть и милашка, но ты уйдешь отсюда, и если хочешь, я тебе… – Она замолчала и продолжила через несколько секунд: – Давай. Проваливай. Пошевеливайся. Я не хочу видеть легавых у себя дома. Я очень хорошо знаю, что такое тюряга.

Он смотрел на нее, ничего не понимая.

– Мюриэл… Мне надо остаться… Моя жена уедет…

– Оставь в покое свою жену. Ты ей уже сообщил, что ты негр?

Лицо Дэна напряглось. Он глубоко вздохнул.

– Не говори больше этого никогда, – сказал он. – Я тебе не советую.

Мюриэл попятилась. Дэн застыл в напряжении.

Она прыгнула к двери в свою комнату и захлопнула ее за собой. Он бросился вперед, но ключ уже повернулся в замке.

Дверь хрустнула. Было слышно, как она придвигает мебель с той стороны. Последовал сильный удар в дверь. Выстрел – и крохотная дырочка появилась на панели; отлетела щепка.

Дэн остановился. Посмотрел на дверь. Хорошая ссадина. За дверью раздался голос Мюриэл:

– Проваливай. Проваливай, или я звоню в полицию.

Он услышал, как она снимает трубку.

Не оборачиваясь, он медленно попятился. Его руки нащупали дверную ручку. Он очутился на лестнице. Его губы тряслись. Изо рта вырывались бессвязные звуки.

– Шейла… – сказал он наконец.

Он чуть не нажал на кнопку лифта, но одумался и пошел пешком. Он продолжал говорить сам с собой:

– Я должен ее увидеть. Я должен знать…

Он спустился по лестнице. Его походка становилась все увереннее по мере приближения к выходу. Быстро выглянув наружу, он удостоверился, что никто его не ждет, и незаметно вышел.

Он прошел несколько метров и начал обшаривать свои карманы. Подсчитал все деньги: оставалось приблизительно тридцать два доллара. Можно сказать, ничего.

Решительно развернувшись, он отправился назад и вновь зашел в подъезд, из которого только что вышел. Поднимаясь по лестнице, он судорожно хватался за перила, и они гнулись в его сильных руках. Дверь была по-прежнему открыта. Мюриэл все еще боялась выходить.

Он бесшумно вошел и сильно хлопнул входной дверью. К другой двери – в комнату – он подошел, затаив дыхание.

И стал ждать.

XX

Шейла двигалась как во сне. Она заметила продавца газет, полезла в сумку за пятицентовой монетой и поняла, что сумка все это время оставалась открытой.

Она с ужасом рассматривала газетную страницу, липкую от типографской краски. Там была фотография девицы, с которой она только что виделась, а также описание убийства со всеми подробностями, какие только могут откопать репортеры, когда им хочется в этом копаться.

Она решила не возвращаться домой. Там ее наверняка поджидают.

Она обернулась. Мужчина, читающий на ходу газету, остановился.

Она подошла к нему.

– Вы из полиции, – сказала она.

Мужчина не стал отпираться. Он улыбнулся, полез в карман и вытащил свое удостоверение.

– Лейтенант Купер, – представился он. – Это было совсем не обременительно, – сказал он в качестве извинения.

Он казался немного смущенным из-за того, что его так быстро вычислили. Он был молод и даже приятен.

– Не похоже, что вы хотели смыться, – добавил он. – Это обычная процедура. Мы следили за негритоской.

– У меня дома полицейские? – спросила Шейла. – И не говорите нет. Я не хочу этого. Я не хочу возвращаться. У меня нет ни малейшего желания смываться, и мне… – Она запнулась. – Мне наплевать, что может случиться с Дэном, – решительно закончила она. – Я хочу позвонить домой. Можно?

Она одарила его улыбкой. Хорошенькая женщина, но довольно вульгарная. В бедрах немного широка. И конечно же, блондинка.

– Конечно, – сказал мужчина. – Я вас провожу.

Такого будет нетрудно обработать.

Он проводил ее до ближайшей кабины и остался снаружи, достаточно далеко, чтобы не слышать, о чем она будет говорить. Она улыбнулась, пожала плечами. Приоткрыла дверь.

– Идите сюда, – сказала она. – Мне скрывать нечего. Понятно? Если уж кто-то и вляпался в эту историю, то уж, конечно, не вы, а я.

Он остановился у кабины. Ему было неловко.

– Я только скажу няне отвести ребенка к моей матери, – сказала она. – А потом я, наверное, поеду с вами в полицию? Мне бы хотелось иметь адвоката. Я думаю, что мне смогут его предоставить. Я не собираюсь оставаться замужем за преступником.

Купер кивнул.

– Позвольте мне позвонить, – сказал он. – Они сейчас у вас дома. После моего звонка они выпустят няню. А еще я им скажу ничего не ломать и не уносить, – добавил он. – Так будет вернее.

Она уступила ему место и назвала номер.

– Благодарю вас, – проворковала она, стараясь выразить свою признательность.

Он покраснел, потому что она смотрела ему прямо в глаза. Она была хорошо одета, совсем не так, как все эти шлюхи, которых он обычно подбирал. Ее муж, убийца, был негром. Странная женщина. Не из-за нее ли все это произошло? Он дозвонился; всего несколько слов, и дело было улажено.

– А… – робко начал он.

– Что?

– А в прошлом за вашим мужем числятся преступления? Знаете ли вы что-нибудь о его противозаконных действиях до убийства своего брата?

– Нет, – сказала Шейла. – А что?

– А то, что с хорошим адвокатом он может выкрутиться, – сказал Купер. – Существует только заявление женщины и бармена. Само по себе этого было бы достаточно для того, чтобы посадить его на электрический стул… Но, если жертва пыталась его шантажировать… Все дело осложняется тем, что ваш муж сходит за настоящего белого.

– И что? – спросила Шейла.

– А то, что для нас это неудобная ситуация, – сказал Купер. – В общем-то, никогда не знаешь, что может найти хороший адвокат. Я не знаю… Ну… Например, что его мать обманула отца, и то, что на самом деле он белый. Люди склонны считать, что для негров закон не писан. Людей нужно успокоить. Я хочу сказать, что здесь, в Нью-Йорке, это представляется несколько по-другому, здесь дискриминация меньше, но на Юге после этого поднимется такой хай…

– Я понимаю, – сказала Шейла.

– Так вот. Если вы знаете что-нибудь, за что его можно было бы приговорить, что-нибудь еще…

– Вы отдаете себе отчет в том, что у меня просите? – возмутилась Шейла.

– Вы сами сказали, что вам наплевать, что с ним может случиться, – сказал Купер.

– Ну да… – прошептала Шейла. – Но все-таки я прожила с ним пять лет. У нас ребенок.

Внезапно она осознала, что происходит, и ошалело уставилась на Купера.

– Скажите… – сказала она. – Его арестуют? Его будут судить и казнят?

– Я не знаю, – растерялся Купер.

– Боже! – очнулась Шейла. – Боже милосердный.

XXI

Мюриэл беспокойно прислушивалась. В полицию она так и не позвонила, только сняла и положила трубку. С сомнением посмотрела на маленький револьвер, которым только что воспользовалась: даже с такой штукой в руке чувствовала она себя не очень-то уверенно.

Громко хлопнула дверь. Потом все стихло. Дэн, наверное, смылся. Ему здесь делать нечего. Странно. Как подумаешь о том, что она позволяла ласкать себя, а на следующий день он убил своего брата… Она постаралась не вспоминать, что именно он проделывал с ней в тот день. Она уже не могла сказать, приятно это было или нет.

Дэн, наверное, уже ушел. Ей хотелось в этом убедиться.

Она сняла телефонную трубку, бесшумно положила ее обратно и набрала номер полиции. Потом заговорила, будто ей кто-то отвечал. Она дала адрес и подробности. Сказала «спасибо», снова встряхнула телефон.

Дверь хрустнула и сразу же открылась. Баррикада, наивно сложенная из стола и двух стульев, рухнула. Мюриэл не успела навести револьвер на Дэна. Он уже подмял ее под себя и зажал рот жесткой, холодной рукой. Она закрыла глаза и даже не пыталась сопротивляться.

– Молчи, – прошептал он ровным голосом. – Молчи, или я тебя удавлю. Я уберу руку с твоего рта, но если ты сделаешь хоть малейшее движение, я тебя удавлю. Много времени это не займет, я тебе гарантирую.

Она почувствовала, как его хватка ослабела. У нее болели губы, зубы, а на шее наверняка был синяк. Страх чуть отпустил ее. Может быть, он хотел ее убить.

– Где твои деньги? – прошептал он.

– У меня здесь ничего нет… – очень спокойно сказала Мюриэл. – Почти ничего… – быстро добавила она, увидев, как изменилось выражение его лица.

– Где твои деньги? – повторил он.

– У меня только пятьдесят долларов, – сказала она.

– Ты мне байки не рассказывай, – сказал Дэн.

Он говорил все так же ровно, равнодушно.

– Я клянусь тебе, Дэн…

– Где твоя сумка?

– Это не в сумке, Дэн. В сумке у меня всего десять-двенадцать долларов. – Она заплакала. – Дэн, у меня почти нет денег. Что же я могу сделать?

– Дай мне эти деньги. И поторопись.

Она поднялась, зашаталась и сделала движение, чтобы подобрать револьвер. Дэн сжал кулак, удар пришелся на правую грудь. Он вскочил и рукой заткнул ей рот, она даже не успела закричать. Он ее почти сразу же отпустил. Во рту она чувствовала привкус крови. На накрашенные глаза навернулись слезы.

– Поторопись, – повторил Дэн.

Она даже не пошевелилась, она не могла этого сделать. Она чувствовала, как беспомощно провисают ее мышцы, как ее тело почему-то становится рыхлым, инертным, теряет реакцию и способность к защите.

Одним рывком Дэн сорвал верх ее платья и начал ее раздевать. Она пыталась сдержать его руки.

– Сама знаешь, как это бывает приятно, когда некоторые местечки прижигают сигаретой, – сказал он.

– Дэн, я тебя умоляю!

Он отпустил ее.

– Дай мне эти деньги. Я больше повторять не буду.

Она покорно подошла к комоду и открыла первый ящик. Дэн проводил ее взглядом. Она покопалась в шелковом белье и протянула Дэну пачку денег. Не говоря ни слова, он положил деньги в карман.

– А в полицию ты не звонила, – сказал он внезапно. – Иначе они были бы уже здесь.

– Нет.

– Я так и знал, – сказал он. – Я все слышал – ломать комедию ты не умеешь.

Она снова заплакала:

– Дэн… Я… Мне было так хорошо вчера… Мне больно, ты меня так сильно ударил. У меня наверняка от этого что-нибудь будет…

– Сколько здесь? – не двигаясь, спросил Дэн.

– Двести долларов. Это все, что у меня есть. Я тебе клянусь. – Она держалась руками за грудь и рыдала. – Оставь меня, Дэн. Уходи. Я больше ничего не могу сделать. Ты и так забрал все мои деньги.

– Тебе было так хорошо вчера… – сказал Дэн и покачал головой. – Мне тоже, – сказал он. – Было бы хорошо, если бы все было как вчера. Вчера бы ты согласилась, если бы я попросил разрешения остаться. Если бы я был честным человеком, – продолжал он, – я бы тебе сегодня устроил то же самое, что и вчера. И выдал бы тебе сполна на твои двести долларов. Но мне просто не хочется. Вчера мне нужно было посмотреть. И только. Вчерашний вечер мне ничего не дал.

– Замолчи, Дэн. Ты – скотина.

Он покачал головой. Покачал несколько удивленно.

– Вы все говорите это. Ты. Клиенты Ника. Газеты. А я честно делаю свою работу. Не моя вина, если мой брат этого не сделал. Не моя вина, если ты этого тоже не сделала. Вчера ты должна была добиться, чтобы тебе заплатили. Чтобы я не думал, что могу у тебя что-нибудь попросить. Мне нужны эти деньги. Если бы я мог остаться у тебя и знать, что делает Шейла… Но ты не захотела. Я вынужден делать то, что делаю. Я бы тебя сейчас ублажил, если бы одно и то же могло повториться дважды.

Мюриэл смотрела на него с ужасом, напуганная его низким монотонным голосом.

– Они будут меня спрашивать, как я стал белым, – продолжал он. – Они будут меня допрашивать. Бить меня по морде. Мешать с грязью. Что в это время будет делать Шейла? Ты же понимаешь, что я не могу ее оставить без присмотра… – Он отвел глаза в сторону. – Ты не должна звонить в полицию после моего ухода. Ты подождешь, как минимум, два часа.

Она попыталась выдержать его взгляд, но не смогла. Она отвернулась.

Мюриэл взглянула на него снова и опешила. Увидев занесенную для удара руку, она резко закричала. Набухший венами кулак Дэна попал ей в подбородок. Ее буквально оторвало от пола. Тело упало на кровать. Кровать жалобно скрипнула.

Дэн посмотрел на свой кулак. Один из суставов быстро опухал. С удивлением посмотрел на Мюриэл. Казалось, что она спит. Она не шевелилась; шея была изогнута под таким углом, что невольно хотелось уложить ее поудобнее.

Он прислушался. На лестнице было тихо. На крик Мюриэл никто не обратил внимания.

Он склонился над ней, положил тяжелую руку на блестящую ткань лифчика. Мюриэл была мертва.

– Я не хотел, – прошептал Дэн. – Я только хотел, чтобы ты молчала, пока я буду уходить.

Он оглядел неподвижное тело. Красивая. Слишком красивая для обыкновенной шлюхи.

Он повернулся, его взгляд зацепил сумочку на комоде. Двенадцать долларов и какая-то мелочь. Он их тоже прихватил и вышел, тщательно затворив обе двери. Он закрыл входную дверь на ключ и положил его в карман.

XXII

– Дела его неважнецкие, – сказал Купер. – Вот последние сведения, которые мы о нем получили. Он убил женщину, одну из проституток, посещавших заведение, где он работал. Забрав ее деньги, он убил ее, возможно, чтобы изнасиловать, судя по положению тела и некоторым следам, обнаруженным на трупе. Врачи это сейчас выясняют. Затем он доехал на такси до Бруклина, и там его след затерялся. Вот уже три дня, как мы его разыскиваем, но так и не знаем, что с ним стало.

– Я не могу всю жизнь сидеть в гостинице, – сказала Шей-ла. – И после того, что произошло, не могу даже подумать о том, что надо возвращаться домой. Хотите еще виски?

Он налил себе еще, а Шейла закурила.

– Я хочу жить, – сказала она. – Я очень любила Дэна. Но это уже не тот Дэн, которого я любила. Мне непонятно, как он мог совершить эти ужасные преступления.

– В нем течет негритянская кровь, – сказал Купер. – Все-таки это многое объясняет.

– Даже сейчас я не могу в это поверить, – сказала Шейла. – Вначале, когда мне об этом сказали, я была так ошарашена, что поверила. Да и злость как-то подстегивала. Но сейчас, когда я снова об этом думаю, я не могу в это поверить.

– И все же, – сказал Купер. – Факты в следственном деле неопровержимы.

– Я совсем запуталась, – сказала Шейла. – Не знаю, что делать, кому довериться. И несмотря на все, продолжаю вспоминать о том Дэне, которого знала раньше.

Купер махнул рукой.

– Бросьте, – сказал он. – Переверните страницу. Все уже в прошлом. Вы же не можете всю жизнь за это цепляться.

– Я знаю, – сказала Шейла. – Вы понимаете. Такое чувство, как будто мы действовали вдвоем.

Она остановилась.

– Мне очень трудно, – подытожила она. – И больно, и обидно.

– Пройдет время, – сказал Купер.

– Не знаю, – сказала Шейла. – Надеюсь.

Он встал.

– Вчера все было ужасно, – сказала она. – Я бы хотела, чтобы эта история поскорее закончилась. А журналисты действительно необходимы?

– Похоже на то, – сказал Купер и надолго замолчал, как будто хотел что-то добавить, но испугался. – Могу ли я пригласить вас куда-нибудь вечером? – спросил он наконец.

– Слишком любезно с вашей стороны, – сказала она, неопределенно улыбаясь.

– Да нет, – сказал он серьезно. – Мне это доставит огромное удовольствие.

Она вздохнула:

– Забавно… Я никогда не представляла себе таких полицейских, как вы.

– Я это расцениваю как комплимент, – сказал Купер и снова покраснел. – Простите, но я должен идти. Я на службе.

– Позвоните мне, – сказала она.

XXIII

Дэн ждал. Вот уже три дня он не выходил из тесной, грязной комнаты, которую хозяин гостиницы, мулат, сдавал ему из расчета тридцать долларов в день.

Этот адрес он тоже получил за время работы у Ника – исповедовав алкоголика. Кровать была жесткая и скрипучая; имелись и тараканы в узком чуланчике, который хозяин называл туалетом.

На кровати, на стуле – везде валялись груды газет.

Дэн ждал хозяина. Он внимательно вслушивался в окружающие звуки, прилипая носом к стеклу единственного окошка, через которое можно было присматривать за улицей.

Пот стекал по его лбу. Воротничок рубашки был грязен, а на плохо выбритом лице темнели впадины щек.

XXIV

Он явился только в пять. Я увидел его в окно. Он был один. Надоело мне сидеть взаперти у этого мерзкого недоноска. На лестнице послышался шум его шагов, потом он вошел в свою комнату на втором этаже.

Я подумал о Шейле. Мне так нужна Шейла. О чем же еще думать.

Я ухмыльнулся, вспомнив ту ночь, когда пролежал рядом с ней, так ничего и не сделав, другую, когда это чуть не повторилось снова.

А произошло все из-за Ричарда. Вся жизнь из-за него перевернулась.

Я услышал, как ниже этажом хозяин ругается со своей женой. Говорил он, а она его время от времени прерывала, иногда довольно резко, голос у нее был низкий и глубокий. Она тоже метиска, только еще темнее муженька. Когда я о ней думал, то еще больше хотел Шейлу.

Я был доволен тем, что убил Ричарда, но приходилось быть осторожным и выжидать, пока все это утихнет. Я должен скрываться во что бы то ни стало, пока все немного не уляжется, а потом найти Шейлу и уехать с ней за границу. Я мог бы уехать сначала один, написать оттуда, и она бы приехала, но так долго я ждать не мог. Завтра я должен съезжать из гостиницы, а у меня оставалось меньше сотни долларов. Остальные придется искать где-то еще.

Внизу скрипнула дверь, что-то сказала женщина. Ее голос раздался на лестнице. Тяжелыми шагами она поднималась наверх.

Она шла ко мне. Открыла дверь без стука.

– Здесь кое-что в газете, – сказала она, показывая ее издали. – Вы должны уехать.

– Почему же вы не известили полицию?

В ее глазах промелькнуло беспокойство.

– Вам надо уехать, – повторила она. – Мы ничего не говорили, потому что они все как с цепи сорвались, чтобы вас затравить. Даже если вы плохой человек, мы должны были это сделать – как для одного из наших братьев. Но теперь – всё.

– Почему? – спросил я. – Вы боитесь, что я не остановлюсь на этом?

– Мы не боимся, – сказала она. – Но вы должны уйти.

– Я заплатил вам до завтра.

– Это совсем другое дело, – сказала она. – Некоторые говорят, что ваш брат вам угрожал, но женщина, которую вы убили, вам не угрожала, а вы ее убили, изнасиловали и забрали у нее деньги.

Я рассмеялся. Убил и изнасиловал. Ну разумеется, я же черномазый.

– Послушайте, – сказал я. – Вы хорошо знаете, что пишут о неграх в этой стране. Я ее не убивал. Я ее ударил кулаком, чтобы она заткнулась.

Она испуганно посмотрела на меня.

– Я здесь уже три дня, – сказал я. – Если был бы хоть малейший риск, вас бы вычислили три дня назад.

– Они начали искать как следует, – сказала она.

Я нервничал. Она говорила равнодушным тоном, словно все, что я мог ей сказать, не имело никакого значения. Одна болтовня.

– Ну ладно, – сказал я. – Я уйду завтра вечером, как было условлено. Ну и, конечно же, я вам советую ничего не придумывать.

Я, наверно, заговорил слишком громко, так как на лестнице раздались шаги ее мужа.

– Вы, несомненно, находите, что тридцати долларов в день недостаточно для этой отвратительной комнаты, – продолжал я.

– Дело не в комнате, – прошептала она. – Мы рискуем вашей жизнью и нашей свободой. Мой муж не хотел, чтобы вы здесь оставались.

Он вошел как раз в этот момент. Его глаза забегали по комнате, а сам он спрятался за спиной у жены.

– Покажите мне эту газету, – сказал я.

– Послушайте меня, старина, – начал он. – Мы сделали все, что могли. Но они начинают прочесывать квартал за кварталом, и все это становится небезопасно, совсем небезопасно. Послушайте, старина, вы должны выехать из нашей гостиницы.

Я подошел к ним. Она не двигалась, зато он отступил немного назад.

– Я бы хотел взглянуть на эту газету, – сказал я. – Немедленно. Она мне нужна немедленно. В этой газете должны написать и о моей жене.

Хозяин сделал шаг вперед, вырвал газету из рук своей жены и бросился к двери.

– Уходите, и все газеты будут ваши. Послушайте, старина, я вам даже верну деньги за завтрашний день.

Я рассчитал свой прыжок. Он не догадывался о моей реакции, рванулся было, но я поймал его и затащил обратно в комнату. Ногой я захлопнул дверь.

– Дай мне газету.

Его жена не шевелилась. Она смотрела на меня с неподдельным испугом.

– Дай сюда, – повторил я, глядя на нее.

Она подобрала газету и протянула ее мне. Я засунул ее в карман.

– Возьми шнур от занавесок.

Она молча повиновалась и сорвала тонкий плетеный шнур. Мужчина не двигался. Он умирал от страха. Я поднес сжатый кулак к его лицу.

– Посмотри, – сказал я. – Вот что они называют убийством.

Его подбородок слегка хрустнул, и он обмяк у меня в руках. Ударил я не сильно. В этот раз уж точно. Его сердце билось ровно.

– Не бойся, – сказал я женщине.

– А я и не боюсь, – ответила она. – Я сделала то, что должна была сделать.

Я связал руки мужчине и засунул его под кровать.

– Я уйду, – сказал я. – Только вот прочту эту газету.

Теперь я был спокоен – такое ощущение, будто витаешь где-то далеко-далеко отсюда. Я уверенно развернул газету. Отчет о допросах. Все меня выставляли как опасного сумасшедшего. О том, что я негр, особенно не распространялись.

А потом писали о Шейле. Она доверила защиту своих интересов адвокату и подала документы на развод.

Я перечитал этот абзац два раза. О ней они почти ничего не писали. Не было даже ее фотографии. Кто-то не пропускал статьи в печать.

Я довольно долго размышлял. Женщина не шевелилась. Ее муж лежал под кроватью без движения.

Она приблизилась ко мне:

– Не хотите ли поесть перед уходом?

Шейла. Две ночи. Энн, Салли, Рози. Уже четыре дня, как я не притрагивался к женщине. Я вспомнил тело Мюриэл и ее нейлоновую комбинацию.

– Нет, – сказал я. – Я не смогу.

Она заметила, как я на нее смотрел, но ничего не сказала. Она так и стояла на прежнем месте. Ее грудь бурно вздымалась.

Я, не раздеваясь, поимел ее на железной кровати. Она даже пальцем не пошевелила, чтобы мне помешать. Мною двигало странное желание, мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она вышла из своего оцепенения. Ее тело медленно шевелилось подо мною, а руки скользили по моему беспокойному, напряженному телу. Ее размякший и нагревшийся орган бил как горячий ключ. Потом она прижала меня к себе, – казалось, она хотела, чтобы ее плоть приросла к моей. И по-звериному жалобно заскулила, бессмысленно и почти беззвучно.

XXV

Я долго лежал рядом с ней, и она ни разу не пошевелилась, чтобы высвободиться. Высоко задрав платье, я машинально ласкал рукой ее упругий оголенный живот. Потом я услышал, как ее муж застонал и заворочался под кроватью. Я встал. Привел свою одежду в порядок и посмотрел, хорошо ли держались веревки. Вроде бы нормально. Поднялась и женщина.

– Теперь вам нужно уходить, – сказала она. – Вы должны уйти.

– Послушай, – сказал я. – Куда же я уйду?

– Вы нашли это место, – прошептала она. – Сможете найти и другое…

– Они меня разыскивают, – сказал я. – Они меня разыскивают по всему городу. Я шагу не могу сделать без того, чтобы меня не узнали.

– Я не могу вас оставить, – сказала она низким голосом.

Мужчина копошился под кроватью. Я наклонился и вытащил его, одинокого, из его темницы.

– Куда бы его деть? – спросил я.

Она молча посмотрела на меня, выражение моего лица было достаточно убедительным – ей этого хватило, поскольку она развернулась, открыла дверь и повела меня вперед. Мы спустились на второй этаж. Там никого не было. В доме стояла тишина.

Она ввела меня в маленькую комнату, открыла еще одну дверь и кивнула. Это была довольно грязная кухонька с большой раковиной, под которой находился встроенный шкаф; он был забит всякой дрянью: старыми щетками, консервными банками, тряпками.

Из тряпки я изготовил кляп, который воткнул не очень сильно, и запихал муженька в шкаф. Убедившись, что через щели могло проходить достаточно воздуха, я закрыл дверцы.

В шкафу началась какая-то возня. Наверно, устраивался поудобнее.

Жена вновь застыла посреди кухни.

– Эй, – позвал я ее. – Ты меня слышишь?

Она кивнула.

– Ты пойдешь сейчас, куда я тебе скажу. Ты спросишь, по-прежнему ли там находится госпожа Паркер. Шейла Паркер. Это моя жена.

Она снова кивнула.

– Если ее там уже нет, ты постараешься узнать, где она и где ребенок.

– Это ваш сын? – спросила она.

Теперь уже я молча кивнул и почувствовал, как огромный ком набухает у меня в горле. Пауза.

– Потом я уйду, – сказал я. – Но… Я хочу это знать.

Я дал ей адрес и сообщил несколько подробностей.

Она бесшумно вышла из комнаты, и я услышал, как она закрывает вторую дверь. Я огляделся. Мне удалось откопать кусок мыла и бритву. Я быстро привел себя в порядок перед крохотным зеркалом. В морозилке нашел какие-то продукты.

Я зверски хотел жрать.

XXVI

Когда женщина вернулась, уже совсем стемнело. Я устроился в ее комнате и время от времени ходил проверять, не слишком ли заскучал в шкафу мой клиент.

Когда она пришла, я ощутил почти что радость; радость и в то же время сильную тревогу, так как боялся услышать то, что она мне сейчас скажет.

Она вошла. Я слышал ее шаги в другой комнате, потом на кухне, затем она вернулась в спальню. Она совсем не удивилась, увидев, как я там освоился.

– Она съехала, – сказала она. – Она в гостинице «Уэлкам»… Не очень далеко. А ребенок у бабушки. С ней все в порядке. Она рассчитывает скоро вернуться домой, дня через два-три… Не позже. Может быть, даже раньше.

– Ты с ней разговаривала? – спросил я.

– Прислуга в гостинице мне все рассказала.

– А откуда они знают?

Она печально улыбнулась:

– У них есть уши. Она обо всем этом говорила с одним из легавых. Его зовут Купер. Он вокруг нее так и крутится. Над ним вся гостиница смеется. Он краснеет, как девица. Совсем маленькая гостиница.

– А пасут ее сильно?

– Там несколько легавых. Не так чтобы много. Это в газетах дело кажется скандальным. На самом-то деле – убили одного черномазого и одну шлюху, а такие вещи ни полицию, ни людей особенно не беспокоят. Эта история с убийством и изнасилованием хорошо прокатила в газетах. Она хорошо прокатит и в суде. Но особенно переживать никто не будет.

– Почему ты заговорила о суде? – внезапно спросил я.

– Вы еще наделаете глупостей из-за этой женщины. У вас было время уехать, скрыться, но вы позволили им раскинуть сети. Теперь они будут ждать, когда вы туда сами броситесь.

Я усмехнулся.

– Пускай надеются увидеть меня на суде, – сказал я. – Надежда – дело хорошее.

Она стала не спеша раздеваться.

– Ты чего это? – спросил я.

– Я ложусь спать, – сказала она, выпрямляясь. – Вам, наверное, будет неспокойно, если я уйду спать в другую комнату. Я не собираюсь вас закладывать, я вас опасным не считаю.

Она прошла мимо меня и растянулась на кровати.

– Ты можешь лечь под одеяло, – сказал я, – я больше не хочу.

Она ничего не ответила и юркнула под одеяло. Я зашторил окно и закурил. Внезапно мне стала так противна эта комната. И этот запах. Я сдержался, чтобы не блевануть. Необходимо было что-нибудь выпить.

Я прошел во вторую комнату и там нашел в шкафу дешевенький ром.

Там оставалось с полбутылки. Как раз чтобы уснуть.

Я закрыл дверь, ведущую на лестницу, и положил ключ в карман.

Многое бы я сейчас отдал за хороший револьвер.

С бутылкой я вернулся в комнату. Сел на стул около стола и стал пить. Какая гадость.

У меня оставался еще один шанс увидеть Шейлу. В ее гостинице. До того, как она уедет. Я встал. Сходил проверить шкаф. Возвращаясь, прошел мимо окна и отодвинул занавеску, чтобы взглянуть на улицу. За угол свернула какая-то машина. Я увидел ее на долю секунды. Это была полиция.

Вышел ли кто-нибудь из этой машины? Если да, то они должны сейчас стоять перед гостиницей. Я прижался лицом к стеклу.

И услышал внизу стук в дверь, потом звонок. Мне понадобилась лишь доля секунды, чтобы добраться до лестницы. Дверь за собой я закрыл на два оборота, ключ положил в карман. Через минуту я был уже на последнем этаже… На чердаке я нашел окошко и вылез на крышу. Нельзя было терять ни секунды. Они, конечно же, решили взять меня прямо в моей комнате.

При хорошей скорости, если, конечно, удастся выпутаться, у меня будет время заскочить к Шейле.

Я карабкался по крыше к соседнему дому, он возвышался надо мною на четыре этажа, как минимум. Я продвигался как можно быстрее, но скат крыши был слишком крутым.

Услышав внизу какой-то шум, я крепко стиснул зубы. Главное – спокойствие. Вот и внутренний двор гостиницы, вот стена соседнего дома.

Уцепиться не за что.

Я вернулся на крышу, выходящую к улице. Потихоньку заглянул вниз.

У дверей стояло четыре человека. Полицейские. Я узнал их фуражки. Эти долго смотреть не будут.

У меня был выбор между водосточной трубой и лестницей, приваренной к стене. Лестница была в таком плохом состоянии, что я даже думать об этом не решался.

Но по трубе подниматься было и вовсе невозможно. Я подошел к лестнице и схватился за первую подковообразную перекладину. Она насквозь проржавела и не выдержала моей тяжести.

Но выход все-таки был. Я воспользовался освободившимся пространством и пролез внутрь между стеной и скобами. Теперь я мог подниматься спиной к стене. Но вместе с тем я оказался пленником за решеткой перекладин. Я начал как можно быстрее карабкаться по этой решетке вверх.

В это время они, наверное, уже высаживали двери гостиницы.

Одиннадцатая перекладина, в свою очередь, чуть не оторвалась от лестницы; мне удалось зацепиться локтями и коленями.

Последнее усилие, и я дотянулся до карниза соседнего здания. Я остановился, чтобы передохнуть. В этот момент что-то с силой ударило совсем рядом, и каменные осколки оцарапали мне руку.

Ждать я не стал и как можно быстрее рванул вперед по крыше. Скат был очень крутой, но мне удавалось держаться на ногах. И даже бежать – да, бежать по серой кровле. Я не смотрел по сторонам. Мои глаза были устремлены к следующей крыше. Я должен был оторваться от них, оторваться как можно скорее.

Следующее здание было такой же высоты, как и то, на котором я находился. Я продолжал бежать – нелепый, неловкий бег, при котором мое тело страшно выворачивалось, чтобы сохранять равновесие.

Четвертое было на два метра ниже, зато его скат – еще круче. Пришлось притормозить на краю пропасти. Я развернулся. Цепляясь руками за карниз, обдирая ноги о стену, я прыгнул и тяжело шлепнулся на конек крыши. На четвереньках подобрался к трубе и заметил довольно большое стеклянное окошко.

Прилипнув к крыше, как пиявка, я подполз к окну и жадно заглянул внутрь.

Никого.

Обернув правую руку краем рукава, я одним ударом высадил стекло. Не теряя времени, расчистил проход и проник внутрь.

В шкафу висела одежда. Я быстро схватил серую куртку и скинул свою голубую, не забыв достать все из карманов. Серая была мне почти впору. Заодно я поменял и шляпу. Дверь была закрыта изнутри. Я повернул задвижку, она открылась, я вышел.

На площадке никого. Снизу доносился какой-то шум. Я прислушался, и тут до меня дошло, почему все высыпали на улицу – поглазеть, как охотятся на человека – на меня.

Я тихонько спустился. Никто не обратил на меня внимания, когда я вышел на улицу и смешался с толпой. Я отошел немного в сторону от толпы и свернул на следующую улицу.

В кармане куртки лежали сигареты. Я закурил, чтобы выглядеть естественнее.

Им хватит что прочесывать на всю ночь.

Времени – больше чем достаточно, чтобы заскочить к Шейле.

У меня болели мышцы, ломило поясницу, но я чувствовал себя свободным, как никогда.

Я вспомнил, с каким звуком пуля ударила в стену рядом с моей рукой. Я поднес руку к глазам. Маленькая царапина и немного засохшей крови. Я пососал маленькую ранку и внезапно подумал о том, что мне нужен револьвер.

Денег как раз хватило бы на один. Подержанный. У какого-нибудь ростовщика.

Я знал одного, совсем рядом. И от места, где сейчас жила Шейла, тоже недалеко. Старый дядька с набитой мошной.

Я все-таки побоялся ехать на метро. На такси было меньше риска.

Я остановил первое же такси и назвал адрес. Настоящий. Точный. Теперь-то уж что церемониться. Церемониться нужно, когда есть настоящая опасность. Серьезная. Таксист – это не серьезно.

Я вышел, заплатил и увидел, что лавка закрыта. Подумаешь. Старик жил в этом же доме. Делов-то – зайти с черного хода.

Я вошел в дом и позвонил в дверь. Он тут же прибежал и приоткрыл дверь, чтобы выглянуть наружу. Дверная цепочка была достаточно длинной, и я просунул ногу в открывшуюся щель. Одновременно я притянул его за отвороты поношенного пиджака и угрожающе вынул какой-то предмет из кармана:

– Открой, или я тебе шкуру подпалю! Живо! Не бойся, не обижу.

Его руки зашарили в поисках засова. Я слышал его сдавленное дыхание. Я вошел.

– Привет, – сказал я, отпуская его. – Вы меня узнаете?

– Так… Ведь… – прошептал он, еще больше испугавшись.

– Да, это Дэн, – сказал я. – Я хотел у вас купить револьвер с патронами.

– У вас… У вас ведь один уже есть, – прошептал он.

– Ничего подобного, – сказал я.

Я протянул ему ключ, который держал в руке.

– Возьмите его, – сказал я. – На память. И пошевеливайтесь.

Он, кажется, немного успокоился, и я прошел за ним в лавку.

– Но… Мм… – возразил он. – Они меня посадят, если я вам продам револьвер…

– Ничего, все будет как надо, – пообещал я. – Мы здесь маленький спектакль разыграем. Давай. Быстренько.

Он открыл ящик под прилавком. Там лежали револьверы разных моделей. Я выбрал крупнокалиберный и вынул из него обойму. Пусто.

– Патроны, – сказал я.

Он протянул мне маленькую коробочку с патронами, я зарядил полную обойму. Оставшиеся патроны положил в карман. Для кармана револьвер был тяжеловат. Я уже собирался заткнуть его за пояс, но передумал и небрежно вскинул на старика.

– Может быть, у тебя найдется немного деньжат? – спросил я.

Он ничего не ответил и поднял руки вверх. Рот у него затрясся, как у кролика.

– Да ладно, – сказал я. – Опусти руки. Здесь все свои. Ты же знаешь, что убиваю я голыми руками.

Он опустил руки и полез в карман, вытащил оттуда старый раздутый бумажник и протянул его мне.

– Только деньги, – сказал я. – Документы не нужны.

Он заплакал. Денег и вправду было много.

– Дневная выручка? – поинтересовался я. – Торговля процветает. Покупают столько же, сколько и закладывают, а ты свое снимаешь и там и там.

Я прибрал денежки и опустил их в карман куртки.

– Может быть, у тебя нашелся бы и костюмчик на мой рост? Такой, чтобы даме понравился.

Не говоря ни слова, он прошел вглубь лавки и указал на одежду, висящую на крючках. Я взял коричневый костюм в белую полоску, не очень бросающийся в глаза и совсем не похожий на то, что я обычно ношу.

Я подобрался к нему сзади и легонечко стукнул его рукояткой тридцать восьмого калибра по затылку. Он повалился на пол.

Я неторопливо переоделся и прошел в подсобку, где привел себя в порядок, после чего почувствовал себя намного лучше.

Я вернулся в лавку и, увидев телефон, вздохнул с сожалением. Чего проще – назначить Шейле встречу на вокзале, да и уехать с ней. А?!

Но вспомнилась газетная статья. Документы на развод. Это не вычеркнешь. А кроме того, гостиничный телефон наверняка время от времени прослушивается.

Я вздохнул. Старик по-прежнему лежал на полу. С каждым разом меня это трогало все меньше и меньше. Два дня подряд я их убивал, пять лет подряд я их избивал, а разницы почти никакой.

Этот, впрочем, был еще живой. Чтобы подстраховаться, достаточно было поджечь лавку. К тому же это отвлечет внимание от гостиницы, куда я направлялся. И пусть пожарники и легавые лишний раз потренируются.

Я нашел бензин. Ничего удивительного. В этой лавке было все. Я собрал всякую старую дрянь, которая могла хорошо гореть, и сгреб в кучу посреди комнаты. Придвинул туда мебель, свалил одежду, бумаги, деревяшки, колеса, черт знает что еще и облил все бензином.

Я кинул спичку. Вначале мне показалось, что она потухла, но потом внезапно раздалось сильное «пш-ш», и мне полыхнуло в лицо. Я живенько отступил в подсобку, затем в коридор и бесшумно вышел. Огонь уже яростно гудел и трещал. Я вышел из дома и, не оборачиваясь, пошел по улице.

К гостинице я подошел как раз в тот миг, когда улицу с адским грохотом пересекали большие пожарные машины. Внезапно я почувствовал себя совершенно вымотанным, так же внезапно это и прошло. В дверях и окнах показались люди, любопытные уже подтягивались к месту пожара. Как быстро сработала тревога.

Гостиница была предназначена скорее для проживающих, чем для приезжих. Не очень большая. По-видимому, комфортабельная. Два официанта появились на пороге, не обратив на меня никакого внимания. На первом этаже находился ресторан. Я толкнул застекленную дверь-вертушку, бедро и живот постоянно ощущали твердые очертания железного друга.

Я быстро прошел в туалет и, поднявшись по лестнице, свернул в коридор, который, судя по всему, вел в холл.

Я достаточно хорошо знал обычную планировку баров, кафе и других публичных мест и вряд ли мог ошибиться.

Лифтер зевал перед дверью лифта. Я протянул ему десятидолларовую бумажку.

– Подвези-ка меня быстро к госпоже Паркер и спустись вниз за цветами, – сказал я ему. – И пошевеливайся.

Он мгновенно заграбастал бумажку и засуетился с дверьми. На меня он едва посмотрел.

– Блондинка? – уточнил он.

– Точно так, – сказал я. – Я ее двоюродный брат.

Он ухмыльнулся.

XXVII

Старик еще дышал. Правый бок страшно обгорел; почерневшая одежда приклеилась к кровоточащему мясу. Правая рука держалась как будто сама по себе, изо рта вылетали бессвязные слова.

Двое мужчин осторожно приподняли его и понесли, перешагивая через обуглившиеся обломки, залитые водой и еще дымящиеся. Огонь уничтожил верхние этажи здания, и гудение насосов соперничало с гудением пламени. Они осторожно занесли его в машину «скорой помощи». Старик вцепился в рукав одного из санитаров.

– Полиция… – прошептал он. – Полиция…

– Да-да, – сказал санитар. – Успокойтесь. Сейчас все сделаем.

Глаза с почерневшими ресницами внезапно приоткрылись и уставились на него. Санитар отвернулся, чтобы не видеть лопнувших, кровоточащих век и гримасы страдания на лице старика.

– Дэн… – простонал он. – Дэн Паркер… Это он… Огонь…

Санитар его чуть не выронил.

– Подожди здесь, – крикнул он водителю готовой отъехать машины.

Он подбежал к полицейскому; толпа, оттесненная за ограждение, жадно смотрела на происходящее.

– Эй! – крикнул санитар. – Там для вас работенка. Пошли скорее.

Полицейский поспешил за ним.

– Здесь замешан Дэн Паркер, – задыхаясь рассказывал санитар. – Так сказал старик. Здесь все в округе думают, что он немного чокнутый… Но все-таки…

Полицейский наклонился к раненому. В нескольких метрах от них с чудовищным грохотом обвалился кусок стены.

– Так вы говорите, что это Дэн Паркер? – спросил полицейский.

Глаза старика вновь закрылись. Он неопределенно кивнул.

– Взял тридцать восьмой калибр… – прошептал он. – И костюм… Коричневый в полоску… Чтобы пойти к женщине… И мои деньги. Мне должны вернуть мои деньги… Это Дэн Паркер… Все мои деньги…

Полицейский старательно записывал.

– Куда он пошел? – спросил он. – Вы не знаете?

– Он меня ударил… – сказал старик. – Моя голова… мои деньги… коричневый костюм… чтобы пойти к женщине.

– К какой женщине? – настаивал полицейский. Голова старика качалась из стороны в сторону.

– Знаете что? – сказал санитар. – Его нужно отвезти. Иначе он здесь же хлопнется.

– Я к вам подъеду, – сказал полицейский.

«Скорая помощь» резко сорвалась с места.

XXVIII

Крейн хватил кулаком по столу.

– Он ушел у них прямо из-под носа, – сказал он. – Ничего не поделаешь. Опять мы в заднице. Они уже обыскали первые три здания от подвала до чердака и заканчивают четвертое, но его, естественно, не найдут.

Он замолчал. Раздался телефонный звонок. Он выслушал, что-то быстро ответил и положил трубку.

– Ну вот, закончили, – сказал он. – Ничего. Только его куртка и шляпа в одной из верхних комнат последнего здания. Он попросту взял и спустился по лестнице. Нет, ну каково?

Он снова трахнул кулаком по столу – так сильно, что папки посыпались на пол.

– И вы еще будете мне говорить, – возмутился он, – что этот тип не чернее нас с вами.

Купер неловко кивнул:

– Я… Есть доказательства, с которыми не поспоришь. Перепутали.

– Да мне насрать. Почему это перепутали? На кого мы после этого похожи? Это ж надо так охренеть, чтобы заметить это только теперь – теперь, когда поднимется такой галдеж, какой вам и не снился. Скандал будет еще больший, чем в прошлый раз. А после следующего нас всех попрут! Что же это такое? Газеты уже четыре дня роются в этом вдоль и поперек. Они кинулись на это дело о разводе и вообще о браках белых и черных, и вот, что вы мне подсовываете, – что этот тип белый! Но, черт его побери, почему он белый?

– Я в этом не виноват, – сказал Купер. – Я и сам об этом сожалею. Он потерял голову, а ведь можно было избежать второго убийства и всей этой истории. По существу, он, несомненно, спасал свою шкуру. И хороший адвокат мог бы его даже выгородить. Тот тип, Ричард, – всего-навсего шантажист. Но Дэн и сам поверил, что он негр, и если бы не случайность, о которой я вам сказал, никто бы никогда и не узнал, что он белый.

– Черт бы побрал этого говнюка!

Воцарилась тишина. Снова зазвонил телефон.

– Да! – рявкнул Крейн в трубку.

Несколько секунд он слушал.

– Где-где? – пролаял он. – Там? Рядом с этой сучкой?

Купер покраснел и отвел глаза в сторону. Крейн бросил трубку и встал.

– Гоните! Дэн только что подпалил лавку ростовщика в пяти минутах от гостиницы, где живет его жена. Пристукнул старика и вышел оттуда в коричневом костюме в белую полоску. Давайте, чего ждете. Возьмите столько полицейских, сколько вам нужно.

Купер встал и пошел к выходу. Крейн проводил его до двери.

– Постарайтесь, чтобы он не укокошил еще кого-нибудь, – сказал Крейн. – Даже лучше будет выстрелить чуть раньше, чем выстрелит он.

Купер пристально на него посмотрел и опустил глаза. Крейн ухмыльнулся:

– Так вам будет поспокойнее.

Купер сдержал невольное движение и пошел по коридору. Крейн пинком захлопнул за ним дверь и, ворча, уселся за свой стол.

XXIX

Дэн остановился на пороге, за его спиной закрылись двери лифта. Он посмотрел по сторонам и начал машинально разглаживать выпирающую на поясе рукоятку пистолета.

От мулатки, укрывавшей его в гостинице, он узнал номер комнаты Шейлы. Третья по счету дверь. Пугливо озираясь, с бесконечными предосторожностями, он нерешительно повернул ручку и потянул дверь на себя. Дверь не поддавалась. Он стал дергать сильнее и был уже на грани бешенства, когда понял, что она открывается в другую сторону. Он вошел.

Комната была даже обставлена какой-то мебелью. На окнах висели длинные шторы. Его глаза автоматически отметили, что их можно использовать в качестве укрытия. Окно было открыто. Город сверкал огнями.

Кровать, два кресла, столик и шкаф. Маленькая дверь, по-видимому в ванную.

Дэн прислушался. Ни звука. Никого. В ванной тоже никого. Он бесшумно направился туда, как вдруг услышал в коридоре шаги. Времени не оставалось. Он бросился к окну и спрятался за одной из штор.

Вошла Шейла. Она, наверное, была где-то на этаже. Видеть ее он не мог. Через открытую дверь он услышал, как хлопнула дверь лифта и лифтер позвал Шейлу. Она остановилась. Лифтер передал ей цветы. Она его поблагодарила. В ответ на ее вопрос лифтер описал высокого, крупного мужчину в коричневом костюме. Шейла не знала, кто бы это мог быть. С Шейлой лифтер вел себя фамильярно, но ее это, кажется, не шокировало. Дверь закрылась.

Шейла прошла по комнате, открыла дверь в ванную. Он услышал, как она налила в вазу воды и поставила ее на столик. Она сняла туфли и надела шлепанцы.

Стало тихо. Дэн не осмеливался выглянуть. Теперь он боялся ее испугать. Ожидание становилось бесконечным.

Послышался приближающийся вой полицейской сирены. Дэн осторожно развернулся. Через открытое окно он увидел машину и полицейских на мотоциклах.

Машина остановилась перед гостиницей. Сердце Дэна билось сильнее, но не быстрее, чем обычно. Ему не было страшно.

Присутствие Шейлы его успокаивало. Остаться бы так подольше. Ничего бы не происходило. Все бы уладилось; потом он бы вышел из-за шторы, чтобы принять ее в свои объятия.

В коридоре раздались голоса лифтера и Купера.

Купер вошел и закрыл за собой дверь.

– Ваш муж в гостинице, – объявил он без подготовки. – Он убил человека в лавке неподалеку отсюда. Сюда он вошел в костюме из этого магазина. А лифтер опознал его по фотографии. Здесь его нет?

Шейла слабо вскрикнула. Когда она отвечала, ее голос дрожал.

– Нет!.. Здесь нет!.. Это ужасно… Господин Купер, прошу вас, увезите меня отсюда… Это ужасно… Я… Я зашла в ванную комнату и даже не знала, что он где-то здесь.

Купер быстро вошел в ванную. Он отдернул пластиковую занавеску душа.

– Вы бы его увидели, – сказал он. – Он бы показался. Наверно, он прячется где-то в гостинице. Оставайтесь здесь и никуда не ходите. Со своими людьми я обшарю все здание.

– Я… Я умру от страха, – пролепетала Шейла.

– Не думаю, что вы чем-то рискуете, если он здесь появится, – сказал Купер. – Терпение. Скоро все это закончится.

– Тогда останьтесь со мной, – взмолилась Шейла.

– Не могу, – сказал Купер. – Каждая минута дает ему шанс смыться.

Он стоял рядом с ней, и Дэн понял, что он держит ее за плечи.

– Ну-ну, – сказал Купер. – Я вам сейчас кое-что сообщу, это вас успокоит. Ваш муж не негр. Я нашел документы, которые это доказывают. Он совершил три убийства, это правда, но хороший адвокат может его частично выгородить. И он не попадет на электрический стул. Может быть, теперь это будет меньше тревожить вашу совесть?

– Не негр? – прошептала Шейла. – Но… Но тогда… Он не убивал… своего брата.

– Никакой это был не брат, – сказал Купер. – Он убил шантажиста. А затем сорвался. Его еще можно вытащить, настаивая, что к убийству его вынудили определенные обстоятельства. – Он помолчал несколько секунд. – Вашему разводу помешать это не должно, – сказал он. – Но… дело упростит.

Он резко обернулся. Что-то зашуршало у окна. Он выхватил револьвер и, услышав крики на улице, бросился к окну.

XXX

Я не мог даже пальцем пошевелить. Вошел этот легавый, и я замер за своей шторой. Сделай он шаг в мою сторону, и мне пришлось бы в него выстрелить. А стрелять в него мне не хотелось. Оставалось только ждать.

Может быть, они уйдут, так меня и не заметив. Шейла казалась перепуганной до смерти. Она, наверное, вцепилась в руку легавого, как раньше цеплялась за мою. Я хотел ее видеть, я бы отдал все, что угодно, лишь бы ее увидеть. Теперь, когда он был здесь с нею, я мог бы отодвинуть штору. Но он – полицейский и разыскивает именно меня. Они, наверное, оцепили дом – опять все сначала. Повсюду, куда бы я ни пошел, повсюду, где бы я ни находился, они меня обкладывали и выслеживали, как загнанную на дерево дикую кошку.

Я не слушал, о чем они говорили. Я слышал только их голоса. Потом слова этого легавого вошли мне в мозг раскаленными докрасна стальными иглами. Он сказал, что я белый. После этого я уже вообще ничего не слышал и не видел. Но зато понял, что наделал. Я так долго боялся, я верил, что они меня преследуют. Столько лет я лупил их по роже, пока наконец мне это не опротивело. Я удивлялся, что мне хорошо с ними, что я чувствую себя им ровней. Я вспомнил, что мне ответил однажды в школе негр-одноклассник. Я гордился тем, что был белым. Я спросил у него: «А что меняется, если кожа черная?» У него сразу появилось удивленное, немного смущенное и немного забитое выражение лица. Он чуть не заплакал и ответил: «Ничего не меняется, Дэн, ты же сам это знаешь». И я ударил его, из губы пошла кровь, и он широко раскрыл глаза, ничего не понимая. Как я боялся, когда они только начали принимать меня за белого. Я даже решился на смелый шаг – пошел к ним работать, – и они у меня ничего не спросили – и мало-помалу так все и пошло; и все-таки я хотел им отомстить – от них пахнет по-особенному, говорят белые, – и я гордился, потому что от меня не пахло. Ну да, свой запах никогда не чувствуешь. Они меня уважали, потому что я был силен, – и я гордился тем, что я силен, как гордился тем, что я белый. Но явился Ричард – все мое детство прошло вместе с ним, это был действительно мой брат, в тот момент я в это верил, – и я убил его. Да, я верил, что он мой брат, когда убивал его. Шейла тоже верила, вне всякого сомнения. Я просто лопался от чванства, когда женился на Шейле, это был реванш, и когда я овладевал ею, это тоже был реванш, и постепенно я стал белым – и нужны были годы, чтобы стерлась этикетка, – а тут… Стоило Ричарду только появиться, и я снова поверил, что я негр. И еще эти девки, Энн и Салли, но я бы не стал импотентом, если бы не поверил, что во мне течет негритянская кровь и что надо убить Ричарда. А стоило мне предупредить полицию – и они бы нашли документы и доказали, что я белый. И Ричард убрался бы восвояси.

Я убил Ричарда впустую. Напрасно его кости хрустели в моих руках. И я убил девицу – одним ударом кулака. Умер и ростовщик – и тоже впустую, по-глупому, – он, наверное, сгорел живьем. Напрасно я убивал их всех. И я потерял Шейлу. Они оцепляют гостиницу.

Он сказал, что это упростит дело. Но есть и другие способы все упростить.

XXXI

Казалось, что Дэн вынырнул из сновидения. Медленно и неумолимо он перешагнул подоконник, пригнувшись, чтобы пройти под оконной рамой. Далеко внизу он увидел на мостовой плотную группу людей и инстинктивно сжался, чтобы их не задеть. Его тело перевернулось в воздухе с неуклюжей грацией лягушки и разбилось о твердый асфальт.

Пока полиция не унесла тело, внештатный фотограф Макс Клейн успел сделать лучший за всю свою карьеру снимок. Фотография появилась в «Лайф» спустя несколько дней. Классная фотка.

1947

Я приду плюнуть на ваши могилы

I

Никто не знал меня в Бактоне. Клем потому и выбрал этот городок. Впрочем, если бы даже я и сдрейфил, у меня не было бензина, чтобы двинуться дальше к северу. Оставалось литров пять, не больше. Плюс один доллар да письмо Клема – вот и все, что я имел. О чемодане лучше не говорить. Особенно о его содержимом. Да, забыл: в багажник я сунул небольшой револьвер Малыша, дешевенький револьвер калибра 6,35; он все еще лежал у него в кармане, когда шериф пришел сказать нам, что мы можем забрать и похоронить тело. Говоря по правде, больше всего я рассчитывал на письмо Клема. Мне должно повезти, мне обязательно должно повезти. Я рассматривал свои руки, лежавшие на руле, пальцы, ногти… И правда, тут все в порядке. Придраться не к чему. Может быть, мне и удастся вывернуться…

Мой брат Том знал Клема по университету. Клем держался с ним не так, как остальные студенты. Он охотно болтал с ним, они выпивали вместе, катались на «кадиллаке» Клема. Тома и терпели там только из-за Клема. И когда он уехал, чтобы стать во главе фабрики после смерти отца, Тому пришлось тоже сматывать удочки. Он вернулся к нам. Том успел-таки многому выучиться, и ему удалось получить место учителя в новой школе. А потом эта история с Малышом. На его месте я бы помалкивал, но Малыш был не такой. Он не видел в этом ничего плохого. И тогда отец и брат этой девчонки решили с ним разобраться.

Вот почему мой брат написал Клему. Я не мог больше оставаться в этих краях, и он просил Клема подыскать что-нибудь для меня. Не слишком далеко, чтобы мы могли видеться время от времени, но и не слишком близко, чтобы нас никто там не знал. Он думал, что с моей внешностью и характером мы абсолютно ничем не рискуем. Возможно, он был и прав, но я все время помнил о Малыше.

Заведующий книжной лавчонкой в Бактоне – вот в чем состояла моя новая служба. Я должен был познакомиться с прежним заведующим и за три дня войти в курс дела. Его переводили ступенью выше, и напоследок ему, должно быть, хотелось пустить пыль в глаза.

Светило солнце. Теперь улица называлась Пирл-Харбор-стрит. Возможно, Клем этого не знал. На табличках еще можно было прочесть и старое название. Под номером 270 я увидел магазин и остановил мой старенький «Нэш» перед дверью. Заведующий, сидя за кассой, сверял какие-то цифры по ведомости. Это был человек средних лет с жестким взглядом голубых глаз и бледно-желтыми волосами. Я поздоровался.

– Добрый день. Желаете что-нибудь купить?

– У меня к вам письмо.

– А! Так это вам я должен передать дела. Дайте-ка я взгляну на письмо.

Он взял его, прочел, затем сложил и вернул мне.

– Это не сложно, – сказал он. – Вот товар. – Он сделал жест рукой. – Счета я подобью к вечеру. Что касается сбыта, рекламы и прочего – следуйте указаниям финансовых инспекторов главной конторы и бумагам, которые будете получать.

– Это филиал?

– Да, филиал.

– Хорошо, – кивнул я. – Что идет лучше всего?

– О! Романы. Скверные романы, но что нам за дело до этого? Религиозная литература тоже идет неплохо. Учебники. Детские книжки – не очень, серьезные книги – еще меньше. Я никогда не пытался развивать это направление.

– Религиозная литература – это для вас несерьезно?

Он облизал губы языком:

– Этого я не говорил.

Я от души рассмеялся:

– Не смущайтесь, я тоже не слишком верующий.

– Что ж, тогда я дам вам один совет. Держите ваше мнение при себе и каждое воскресенье ходите слушать пастора, иначе вас живо отсюда выставят.

– Отлично, – сказал я, – буду по воскресеньям слушать пастора.

– Держите, – сказал он, протягивая мне листок. – Проверьте. Это счета за последний месяц. Все очень просто. Книги мы получаем из центрального магазина. Надо только вести учет поступлений и продажи в трех экземплярах. За деньгами приезжают каждые две недели. Вам будут платить в чеках, с небольшим процентом.

– Давайте это сюда, – сказал я.

Я взял листок и уселся за низкий прилавок, заваленный книгами, снятыми с полок покупателями. Наверное, у него не было времени поставить их обратно.

– Что еще интересного в этих краях? – спросил я снова.

– Ничего. Есть девочки в аптеке напротив и виски у Рикардо в двух кварталах отсюда.

Несмотря на свои резкие манеры, он был довольно приятным типом.

– Сколько вы уже торчите здесь?

– Пять лет, – сказал он. – Осталось еще пять.

– А потом?

– Вы слишком любопытны.

– Сами виноваты. Зачем сказали, что осталось еще пять лет? Я ведь вас об этом не спрашивал.

Он слегка улыбнулся и прищурил глаза.

– Вы правы. Так вот, еще пять лет, и я уйду с этой работы.

– И чем займетесь?

– Буду писать, – сказал он, – писать бестселлеры: романы исторические, романы про то, как негры спят с белыми и их за это не линчуют, романы про то, как молодые чистые девицы умудряются сохранить невинность в рабочих предместьях, населенных подонками…

Он ухмыльнулся.

– А потом… оригинальные и смелые романы, ведь так легко быть смелым в этой стране: говори то, что и так любому ясно.

– А вы сможете?

– Конечно смогу. Шесть романов у меня уже готово.

– Вы не пробовали их пристроить?

– У меня нет в издательствах ни друзей, ни подруг, а для издания за свой счет я еще не накопил денег.

– Ну а когда накопите, что тогда?

– Вот как раз через пять лет и накоплю.

– Из вас наверняка получится хороший писатель, – заключил я.

В следующие два дня у меня было много дел. Хоть работа и впрямь оказалась нетрудной, все же надо было в ней как следует разобраться; кроме того, Хансен – так звали заведующего – дал мне некоторую информацию о постоянных клиентах, заходивших поболтать о литературе. Впрочем, их знания ограничивались «Субботним обозрением» да литературными страницами местного журнальчика, имевшего, однако, тираж шестьдесят тысяч. На данный момент я довольствовался тем, что слушал их беседы с Хансеном и пытался запомнить, как кого зовут и кто как выглядит. В книжных магазинах, как известно, больше, чем где-либо, принято узнавать клиента, едва он соблаговолит переступить через порог.

Кроме того, мне удалось переснять те две комнатушки, в которых Хансен жил все это время, – в доме напротив, том самом, где помещалась аптека. К тому же он выдал мне немного денег авансом, чтобы хватило расплатиться за три дня в гостинице, и два дня из этих трех кормил меня обедом, не позволив причислить эти расходы к моему долгу. Одним словом, показал себя свойским парнем. Но эта затея с бестселлерами мне не понравилась: бестселлеры так не пишут. Остается надеяться, что у Хансена талант.

На третий день он повел меня к Рикардо пропустить по рюмке перед завтраком. Было десять часов, он уезжал после обеда.

В последний раз мы завтракали вместе. Он сейчас уедет, и я останусь один на один с этим городом, с этими клиентами. И то какая удача, что я встретил Хансена, без него мне бы пришлось туго с моей долларовой купюрой. Но теперь дела шли как надо.

У Рикардо было прилично, обычно и противно. Пахло жареным луком и пончиками. За стойкой невыразительный тип лениво листал журнал.

– Что прикажете? – спросил он.

– Два виски, – заказал Хансен, посмотрев на меня.

Я кивнул.

Официант принес два больших стакана. В них плавал лед и торчали соломинки.

– Мне нравится так, – пояснил Хансен, – не подумайте, что я вас принуждаю.

– Ничего, – сказал я.

Если вам приходилось пить виски со льдом через соломинку, то вы знаете, что это за штука: в нёбо будто бы ударяет струя огня, впрочем, огня приятного.

– Знатно, – похвалил я.

Тут я увидел себя в зеркале напротив. Вид у меня был обескураженный. Я давно не пил. Хансен рассмеялся.

– Не расстраивайтесь, – сказал он, – скоро привыкнете. А мне вот придется теперь других официантов учить своим маленьким прихотям – там, где я стану напиваться.

– Жаль, что вы уезжаете.

Он засмеялся.

– Если бы я остался, пришлось бы уехать вам… Нет, – продолжал он, – хорошо, что я уезжаю. Больше пяти лет… Боже мой!

Он допил залпом и заказал еще.

– Вы быстро приспособитесь. – Он окинул меня взглядом. – Вы недурны собой, но в вас есть что-то для меня непонятное. Ваш голос.

Я молча улыбнулся. Чертов тип.

– У вас слишком густой голос. Вы не поете?

– Пою иногда, чтобы поразвлечься.

Теперь я уже больше не пел. До истории с Малышом – да, я пел, подыгрывая на гитаре. Пел блюзы Хэнди, пел старинные песни Нового Орлеана, пел кое-что свое, импровизируя на гитаре. Но теперь никакого желания петь у меня не было. Теперь, кроме денег, меня ничего не интересовало. Мне нужно было много денег, чтобы сделать то, что я задумал.

– С таким голосом все женщины будут ваши, – сказал Хансен.

Я пожал плечами.

– Вас это не интересует?

Он хлопнул меня по спине.

– Загляните-ка в аптеку напротив. Может, удастся кое-кого подцепить. У них там в безалкогольном баре нечто вроде клуба. Малолеточки. Те самые, что носят красные носочки и пишут письма Фрэнку Синатре. Так вот, эта аптека – их генеральный штаб. Вы уже должны были это заметить. Нет? Ах да, вы же все эти дни не выходили из магазина.

Я заказал еще виски. Он уже чувствовался во всем теле.

Там у нас такого не было. Мне этого захотелось. Малолетки лет пятнадцати-шестнадцати с острыми сосочками, выпирающими из-под облегающих футболок, что доставляет этим мерзавкам особенное удовольствие. И носочки. Ярко-желтые или ярко-зеленые; туфельки без каблуков; пышные юбки; круглые коленки; садятся на траву, скрестив ноги так, что выглядывают белые трусики. Да, мне очень этого захотелось, этих девчонок в носочках.

Хансен смотрел на меня.

– Все они не прочь, – сказал он, – вы ничем не рискуете. Они знают кучу мест, куда могут вас затащить.

– Вы меня принимаете за свинью?

– О нет, я имел в виду потанцевать.

Он улыбнулся. Без сомнения, у меня был заинтересованный вид.

– Они забавные, – сказал он, – будут заходить к вам в магазин.

– Что им там делать?

– Они обычно покупают фотографии актеров и, как будто между прочим, книжонки по психоанализу, то есть я имею в виду по медицине. Они все просто влюблены в медицину.

– Ладно, – пробурчал я, – посмотрим.

Должно быть, на этот раз мне удалось сделать равнодушный вид, и Хансен перевел разговор на другую тему. Мы закончили завтрак, и около двух он уехал. Я остался один на один с моим магазином.

II

Думается, прошло дней пятнадцать, прежде чем я начал скучать. Все это время я не выходил из магазина. Торговля шла хорошо; книги расходились быстро; реклама была налажена как надо. Каждую неделю вместе с новыми поступлениями книг фирма присылала иллюстрированные рекламные буклеты, которые я выставлял вместе с соответствующей книгой так, чтобы они бросались в глаза. Как правило, мне было достаточно прочесть коммерческую рецензию и проглядеть пять-шесть страниц, чтобы уяснить, о чем в ней шла речь. Во всяком случае, этого было достаточно для ответа на вопросы тех несчастных, что клевали на яркую обложку и фото автора на буклете. Книги достаточно дороги, а это кое-что значит; люди вообще мало заботятся о том, чтобы купить хорошую книгу, им нужно то, о чем говорят, что популярно в клубе, который они посещают; что же касается содержимого, то на него им наплевать.

Некоторые книжки я получал кипами с рекомендацией выставлять их в витрине. Я складывал их штабелями у кассы и всовывал в руки каждому вместе с рекламным буклетом на глянцевой бумаге. Обычно никто не отказывался: несколько фраз внутри буклета вполне соответствовали городской клиентуре. Эта система обеспечивала фирме распродажу скандальных книжонок за полдня.

Честно говоря, я не то чтобы заскучал, но, усвоив всю рутинную сторону коммерции, получил свободное время, чтобы подумать о главном. Пока все шло слишком хорошо. Это меня и беспокоило.

Кончалось лето. В тени под деревьями, у реки, уже становилось прохладно. С самого приезда я никуда не выбирался и совсем не знал окрестностей. Я испытывал потребность в свежем воздухе. Но, пожалуй, другая потребность беспокоила меня еще больше. Мне нужна была женщина.

Как-то вечером, опустив, как обычно, в пять часов на витрину железную штору, я не остался в магазине, чтобы еще поработать при свете лампы, а надел шляпу, прихватил пиджак и направился прямиком в аптеку. В аптеке сидели трое: юнец лет пятнадцати и две девицы примерно того же возраста. Они смерили меня отсутствующим взглядом и опять уткнулись в свои стаканы с молочным коктейлем. От одного вида этого продукта меня чуть не стошнило; к счастью, в кармане пиджака лежала фляга с «противоядием».

Я сел за стойку рядом с одной из девиц. Официантка, довольно невзрачная брюнетка, увидев меня, лениво повернулась.

– У вас есть что-нибудь без молока? – спросил я.

– Лимонный, – предложила она, – грейпфрутовый, томатный, кока-кола.

– Грейпфрут, – сказал я. – Доверху не наливайте.

Я сунул руку в карман пиджака и достал флягу.

– Здесь нельзя распивать спиртное, – вяло запротестовала официантка.

– Да-да, конечно, – усмехнулся я, – это всего лишь лекарство. Насчет своей лицензии можете не волноваться.

Я протянул ей доллар. Сегодня утром я как раз получил жалованье. Девяносто долларов за неделю. Да, Клем знал людей. Официантка дала мне сдачу, я довольно много оставил ей на чай.

Виски с грейпфрутом, конечно, не самый лучший вариант, но, во всяком случае, это лучше, чем виски без ничего. Выпив, я почувствовал себя лучше. Теперь я был вполне в своей тарелке. Эти трое меня разглядывали. Для таких сопляков двадцатишестилетний – почти старик; я улыбнулся своей соседке; это была маленькая блондиночка в тонком шерстяном джемпере небесно-голубого цвета в белую полоску, с рукавами, закатанными до локтя, в белых носочках и туфельках на толстой каучуковой подошве. Она была миловидна, хорошо развита; если прикоснуться, то, наверное, упруга, как спелая слива. На ней не было лифчика, и соски вырисовывались сквозь материю вполне отчетливо. Она мне тоже улыбнулась.

– Жарко? – начал я.

– Смертельно, – сказала она, потянувшись и показав два влажных пятнышка под мышками.

Это на меня подействовало. Я поднялся и бросил пять центов в автоматический проигрыватель, который стоял в углу.

– У тебя хватит духу потанцевать? – сказал я, подойдя.

– Ну, ты хочешь меня убить! – сказала она и приклеилась ко мне так плотно, что у меня перехватило дыхание.

От нее пахло как от ухоженного младенца. Она была такой тоненькой, что я смог достать правой рукой ее правое плечо. Я поднял руку повыше и скользнул пальцами по груди. Глядя на нас, те двое тоже начали танцевать. На пластинке Дина Шор пела свой «Летающий пирог». Девица подмурлыкивала. Официантка подняла нос от журнала, глянула на нас и снова углубилась в чтиво.

У нее ничего не было под кофточкой; это сразу чувствовалось. Я с нетерпением ждал, когда же кончится пластинка. Еще две минуты, и это стало бы уже неприлично. Наконец девица отлипла, вернулась на место и взглянула на меня:

– Для взрослого ты танцуешь ничего.

– Меня научил мой дедушка, – ответил я.

– Это видно, – пошутила она, – стиль немного староват.

– В джайве ты меня, может, и обставишь, но зато я могу тебя подучить кое-чему другому.

Она слегка прикрыла глаза:

– Чему-нибудь взрослому?

– Если тебе захочется.

– Так вот куда ты гнешь…

– Ты не знаешь, куда я гну. У кого-нибудь из вас есть гитара?

– А вы играете на гитаре? – спросил юнец. Похоже было, что тут он проснулся.

– Чуть-чуть, – сказал я.

– В таком случае и поете? – спросила вторая девица.

– Немного.

– У него голос как у Кэба Кэллоуэя, – пошутила первая.

Ей явно не понравилось, что те двое со мной заговорили. Надо было ковать железо, пока горячо.

– Найдите мне местечко, где была бы гитара, – сказал я, глядя на нее, – и я покажу, на что способен. Я, конечно, не В. С. Хэнди, но блюзы играть умею.

Она выдержала мой взгляд:

– Ладно, пошли к Би-Джи.

– У него есть гитара?

– У нее есть гитара – у Бетти Джейн.

– Это мог быть и Барух Джуниор, – пошутил я.

– Именно здесь он и живет. Пошли.

– Прямо сейчас? – спросил юнец.

– Почему бы и нет, – ответил я, – если ей загорелось.

– О’кей, – сказал он, – меня зовут Дик. Это Джики.

Он указал на ту девицу, с которой я танцевал.

– А я – Джуди, – сказала вторая.

– Ну а я – Ли Андерсон, – сказал я, – у меня тут напротив книжная лавка.

– Уже две недели, как это всем известно.

– Тебя это так заинтересовало?

– Конечно, – вставила Джуди, – тут мало мужчин.

Несмотря на явное неудовольствие Дика, мы все вчетвером вышли на улицу. У девиц вид был довольно возбужденный. Я прихватил с собой достаточно виски, чтобы возбудить их еще больше, когда понадобится.

– Следую за вами, – сказал я, когда мы оказались снаружи.

Машина Дика, «крайслер» устаревшей модели, стояла у дверей. Он посадил девиц вперед, а я устроился на заднем сиденье.

– Чем занимаемся, молодые люди? – спросил я.

Машина рывком тронулась, и Джики забралась коленками на сиденье и повернулась, чтобы мне ответить.

– Трудимся, – сказала она.

– Учеба? – предположил я.

– В том числе…

– Перебирайся сюда, – сказал я, повысив голос из-за шума ветра, – удобней будет говорить.

– Как бы не так, – пробормотала она и опять слегка прикрыла глаза. Должно быть, она подцепила этот приемчик из какого-нибудь фильма.

– Не хочешь себя компрометировать?

– Ладно уж, – сказала она.

Я подхватил ее за плечи, и она стала перелезать через спинку сиденья.

– Эй, вы, – сказала Джуди, – странненькая у вас манера разговаривать.

Я решил посадить Джики слева от себя, а по пути – прихватить ее за хорошие места. Получилось неплохо. Было заметно, что шутка пришлась ей по душе. Я усадил ее на сиденье и обхватил рукой.

– Теперь спокойно, – сказал я, – а то нашлепаю.

– Что это у тебя во фляжке? – спросила она и полезла под пиджак, который лежал у меня на коленях. Не знаю, нарочно ли это было сделано, но если да, то она ловко попала в цель.

– Не нервничай, – сказал я, убирая ее руку, – я тебя обслужу.

Я открутил никелированную пробку и подал ей фляжку. Она сделала большой глоток.

– Не всё, – вдруг завопил Дик; он следил за нами через зеркало. – Ли, оставь мне, старый крокодил!

– Не бойся, у меня есть еще.

Он перехватил руль одной рукой, а другую протянул назад, к нам.

– Эй, не дури! – сказала Джуди. – А то куда-нибудь вмажемся.

– Какая рассудительность, – сыронизировал я. – Ты никогда не теряешь хладнокровия?

– Никогда, – ответила Джуди и, на лету перехватив флягу, вернула ее мне уже пустой.

– Ну, – одобрительно сказал я, – теперь лучше?

– Превосходно.

Я увидел у нее на глазах слезы, но ей удалось не показать виду, хотя голос ее звучал несколько приглушенно.

– Ну вот, – сказала Джики, – а мне?

– Сейчас еще достанем, – пообещал я, – возьмем гитару и вернемся к Рикардо.

– Везет тебе, – сказал Дик, – нам никто ничего не продаст.

– Вот что значит выглядеть так молодо, – сказал я со смешком.

– При чем здесь «молодо», – проворчала Джики.

Она начала ерзать и в конце концов уселась так, что мне ничего не оставалось, как немного поразвлечь свои пальцы. Машина резко затормозила, и моя рука небрежно свесилась с ее плеча.

– Сейчас вернусь, – объявил Дик.

Он выбрался из машины и побежал к дому, мало чем отличающемуся от соседних. Очевидно, их строил один и тот же подрядчик. Вскоре Дик вновь показался на крыльце. У него в руках была гитара в лакированном футляре. Он хлопнул дверью и в три прыжка очутился у машины.

– Би-Джи нету дома, – сообщил он. – Что будем делать?

– Гитару потом завезем, – сказал я. – Садись, поезжай мимо Рикардо, я у него подзаправлюсь.

– Хорошенькая у тебя будет репутация, – сказала Джики.

– Вот уж фиг, – уверил я ее. – Любому дураку будет ясно, что это вы заманили меня на свою грязную оргию.

Мы ехали обратно той же дорогой, но гитара несколько стесняла мои движения. У бара Дик остановился, и я пополнил свой запас еще одной бутылкой. Когда я вернулся к компании, Дик и Джуди, стоявшая на коленях на сиденье, о чем-то яростно спорили с Джики.

– Как ты думаешь, Ли, – сказал Дик, – не поехать ли нам купаться?

– Поехали, – сказал я, – если ты одолжишь мне плавки.

– Все будет о’кей.

Он завел мотор, и мы поехали. За городом наш «крайслер» свернул на довольно разбитую проселочную дорогу.

– Тут есть отличное местечко для купанья, – доложил Дик, – ни души.

– Река, и в ней форель, – съязвил я.

– Нет, галька и белый песок. Там, кроме нас, никто не бывает.

– Посмотрим, – сказал я, придерживая рукой челюсть, готовую отвалиться на каждом ухабе. – Здесь лучше было бы прокатиться на бульдозере.

– Это входит в программу, – сказал он, – зато сюда никто не сунет свой грязный нос.

Дик прибавил скорость, и я вверил свои члены судьбе. Вскоре дорога повернула и метров через двести уперлась в какие-то заросли. Дик и Джуди спрыгнули на землю, затем вылез я, прихватив Джики. Дик взял гитару и пошел вперед по узкой тропинке. Неожиданно показалась река, прозрачная, как стакан джина. Солнце висело уже низко, но жара не спадала. Вода поблескивала на солнце и подрагивала в тени, берег зарос густой травой.

– Ничего уголок, – оценил я. – Сами его раскопали?

– А ты думал, мы такие растяпы, – сказала Джики, и я получил по шее комком земли.

– Будешь шалить – кое-чего не получишь.

И я для вескости сказанного похлопал себя по карману.

– Ладно, ты, старый блюзмен, не сердись, – сказала она, – лучше покажи, на что ты способен.

– А плавки? – спросил я Дика.

– На кой они тебе? Тут же никого нет…

Я обернулся. Джуди уже стащила с себя футболку, под которой, естественно, ничего не было. Потом она выскользнула из юбки, после чего в воздух полетели ботинки и носки, и девица совершенно нагишом завалилась на траву.

У меня был довольно глупый вид, судя по тому, как она расхохоталась. Я чуть было не смутился. Дик и Джики в том же наряде развалились рядом. Между прочим, я обратил внимание на то, что парнишка щупловат: из-под кожи выпирали косточки.

– О’кей, – сказал я. – Не будем изображать приличные манеры.

Я нарочно не торопился раздеться, так как знал себе цену в голом виде, и дал им время это прочувствовать. Раздевшись наконец, я потянулся и похлопал себя по бокам. После тисканья в машине с Джики я был еще возбужден и вовсе не собирался этого скрывать, хотя они, конечно, ждали, что я спасую.

Я взял гитару в руки. Это был прекрасный «Эдифон», но играть, сидя на траве, было неудобно, и я сказал Дику:

– Слушай, я возьму подушку из автомобиля?

– Я тебе помогу, – сказала Джики и, как угорь, скользнула между веток. Ее физиономия восходящей звезды при совсем еще девчоночьем тельце выглядела среди зарослей весьма живописно. Джики убежала далеко вперед, и когда я подошел наконец к машине, она уже тащила на себе тяжелое кожаное сиденье.

– Давай мне, – предложил я.

– Обойдусь сама! – прокричала Джики.

И тут я, невзирая на вопли, как зверь, накинулся на нее сзади. Она уронила подушку и перестала сопротивляться. В тот момент меня устроила бы даже обезьяна. Джики, видимо, это почувствовала и снова стала отбиваться. Я расхохотался. Это пришлось мне по душе. Джики вырвалась и скользнула в траву, я за ней. Трава там оказалась высокой и мягкой, как надувной матрас. Мы катались по ней, как дикари. Она была загорелой до кончиков сосков, без этих дурацких белых полос от лифчика, которые так портят голых девиц. Гладкая, как абрикос, и голая, как младенец, Джики, когда мне удалось ею снова овладеть, показала, что знает несколько больше младенца. Недурной образчик техники.

Пальцами я ощущал, какая у нее гладкая изогнутая спина и крепкая, как арбуз, задница. Но все это продолжалось едва ли десять минут, после чего Джики сделала вид, что засыпает, но когда я от нее оторвался, она оттолкнула меня, обмякшего, как тюфяк, и побежала к реке.

Я последовал за ней. У самого берега она разбежалась и классно нырнула.

– О, вы уже купаетесь?

Это был голос Джуди. Она жевала травинку, лежа на спине и положив руки под голову. Дик, развалясь рядом, гладил ей ляжки. Тут же валялась пустая бутылка.

– Вторую мы не трогали, – засмеялась она, перехватив мой взгляд.

Я убедился в правоте ее слов и, прихватив бутылку, нырнул. Вода была теплая, я чувствовал себя в прекрасной форме. Набрав адскую скорость, я догнал Джики на середине реки. Глубина была небольшой, и течение почти не чувствовалось.

– Ну что, хочешь выпить? – спросил я, работая одной рукой, чтобы держаться на поверхности.

– Что у тебя за прихваты, как у победителя родео.

– Ладно, ложись на спину.

Она перевернулась, и я, подплыв под нее, обнял ее сверху рукой, протянув второй рукой виски. Джики перехватила бутылку, а я медленно развел ей ноги и вторично взял ее, теперь уже в воде. Она забралась на меня, и мы долго лежали так, лишь слегка шевелясь, чтобы не уйти на дно.

III

Так продолжалось до сентября. В компанию этих подростков входили еще пять-шесть парней и девиц: Би-Джи, у которой мы брали тогда гитару, плохо сложенная, но приятно пахнущая. Сюзи-Энн – блондинка покрупнее, чем Джики, еще одна шатенка, невзрачная девица, танцевавшая с утра до вечера. Парни были такими дураками, что лучшего не приходилось и желать. Подобной глупости, как совместные выезды из города, я больше не допускал – иначе вскорости мне пришлось бы отсюда убраться. Мы встречались у реки, а источник виски и джина был надежной гарантией тайны.

Я имел всех этих, впрочем достаточно однообразных, девиц по очереди, и это начало мне надоедать. Они занимались этим просто для здоровья, как чистят зубы. Стая обезьян – развязных, прожорливых, шумных и похотливых. Ну да ладно, пока это меня еще устраивало.

Иногда я играл на гитаре, и этого было достаточно, даже если бы я не мог одной левой положить всех этих сопляков разом на лопатки. Они же, в свою очередь, обучили меня джиттер-багу и джайву, и танцевать я тоже научился лучше, чем они: мне это ничего не стоило.

Но вскоре меня снова одолели воспоминания о Малыше, и я стал плохо спать. За это время я дважды виделся с Томом. Он держался молодцом, о той истории мы разговор не заводили, коллеги в школе оставили его в покое, а со мной им сталкиваться не приходилось. Отец отправил Энн Моран в университет нашего округа, брат же ее остался с отцом. Том расспрашивал меня о работе, и я похвастался, что мой счет в банке вырос до 120 долларов. Действительно, во всем, кроме алкоголя, я себе отказывал, а торговля шла неплохо, к тому же я рассчитывал на прибавку к жалованью в конце лета. Том советовал мне не пренебрегать религиозными обязанностями. Он верил в Бога. Я же давным-давно от этого избавился, хотя и вел себя так, чтобы это не бросалось в глаза. Во всяком случае, каждое воскресенье я ходил на службу, как советовал мне в свое время Хансен, хотя и был абсолютно уверен, что, веря в Бога, невозможно сохранить рассудок трезвым, а трезвый рассудок был мне нужен, как никогда.

После службы я опять шел на реку. Там мы, как обычно, передавали по кругу девиц, испытывая при этом не больше стыдливости, чем стая вонючих обезьян в пору весенней случки.

Но вот лето кончилось, и начались дожди. Я стал чаще заглядывать к Рикардо. Иногда я утюжил паркет в аптеке с местными кисами и в конце концов научился говорить на их жаргоне лучше, чем они сами.

В Бактон после летнего отдыха стала возвращаться состоятельная публика. Ехали из Флориды, Санта-Моники, из прочих фешенебельных мест. Возвращались загорелыми, впрочем не более загорелыми, чем мы после лета, проведенного у реки. Они появлялись в моем магазине, постепенно превращая его в клуб встреч.

Никто из них не был со мной знаком, впрочем, времени у меня хватало, и я не торопился.

IV

Вот тогда-то и появился Декстер. Еще до его приезда мне все уши прожужжали рассказами о нем. Декстер занимал один из самых шикарных особняков в лучшем районе города. Его родители жили в Нью-Йорке, а он здесь – по причине слабых легких. Они были уроженцами Бактона, а местный университет не уступал любому другому. Из рассказов я уже знал, какая у Декстера машина (он ездил на «паккарде»), в каком он состоит гольф-клубе, в какой ходит бар, в какое кабаре, – словно я провел с этим человеком полжизни вместе.

Когда Декстер вошел в магазин, я сразу понял, что это он. Это был отвратительный маленький уродец, как я того и ожидал, – тощий и смуглый, словно индеец. У него были черные бегающие глазки, слегка вьющиеся волосы и тонкие губы под большим кривым носом. Но ужаснее всего выглядели его руки, огромные лапищи с очень коротко остриженными ногтями, растущими в ширину, а не в длину, словно он страдал какой-то болезнью.

Все увивались вокруг Декстера, как собаки вокруг куска жареной печенки. Я потерял часть своей популярности и как поставщик спиртного. Но у меня оставалась гитара, и еще я припас для них чечетку, о чем пока никто не имел понятия. Впрочем, торопиться было некуда. Я ждал куска пожирнее и рассчитывал урвать его в компании этого самого Декстера. Малыш не давал мне спокойно спать.

Кажется, Декстеру я понравился. По идее, он должен был бы меня возненавидеть – и за мои мускулы, и за мой рост, и за то, что я играю на гитаре. Но получилось наоборот. Это его привлекло: я владел тем, чего ему недоставало. У него же водились деньги. Мы были созданы друг для друга.

И потом, кажется, он с самого начала догадывался, что я собой представляю и чего хочу (хотя нет, так далеко его скудная сообразительность, конечно, не заходила), но он отлично понял, что с моей помощью можно устроить парочку-другую оргий покруче. И в этом смысле он во мне не ошибся.

Городок потихоньку заполнялся. Стали уходить книги даже по естественным наукам: геология, физика и прочий хлам. Моя компашка присылала в магазин всех своих друзей. Девицы были просто ужасны. Уже в четырнадцать лет им обязательно нужно было, чтобы их лапали, но искать предлог для этого предоставлялось мне самому. Занятие, впрочем, проще некуда. Девицы предлагали пощупать свои мускулы, окрепшие за время каникул, после чего разговор спускался пониже. Словом, для них не существовало никаких границ. Они заявлялись в любое время дня, распаленные словно козы, так что из них едва не капало. Представляю, каково приходилось учителям!

Когда начались наконец занятия, стало потише. Они закатывались теперь только после обеда. Но что самое ужасное, я почувствовал, что мальчишкам нравлюсь не меньше, чем девчонкам. Кроме нескольких уже вполне возмужавших, все они любили, когда я их тискал. Ко всему прочему, привычка этих юнцов постоянно приплясывать была мне по душе. Это шло от нас.

По поводу своей внешности я особо не волновался. Не думаю, что у кого-нибудь могли возникнуть подозрения. Но однажды Декстер меня не на шутку напугал. Дело было так. Мы в очередной раз торчали на реке. Я, голый, валял дурака с одной из девиц, подкидывая ее в воздух и ловя, как куклу. Он же, растянувшись на животе позади меня, за этим наблюдал. До чего гнусно он выглядел: тщедушный уродец со шрамом пункции на спине (у него два раза был плеврит). Он посмотрел на меня исподлобья и сказал:

– У тебя, Ли, какая-то странная фигура: покатые плечи, как у черного боксера.

Я уронил девицу и насторожился, после чего принялся пританцовывать, напевая какую-то муть, якобы в негритянском стиле. Все смеялись, но Декстер не смеялся и продолжал меня разглядывать. Я был вне себя от досады.

Вечером, вернувшись домой, я принялся изучать себя в зеркале над раковиной и расхохотался: с такими светлыми волосами, с такой бело-розовой кожей я не рисковал абсолютно ничем. Конечно, Декстер ляпнул это от зависти. Да, у меня действительно покатые плечи, ну и что?

Редкую ночь я спал так хорошо, как эту. А через два дня был назначен званый ужин у Декстера. Надлежало явиться в вечерних костюмах, и мне пришлось брать напрокат смокинг. Тот тип, который носил его раньше, был почти моего роста. (В ателье его быстро на меня подогнали.)

Всю эту ночь я опять думал о Малыше.

V

Когда я вошел к Декстеру, я понял, зачем нужен вечерний костюм: наша компания просто терялась среди «приличной» публики. Здесь были доктор, пастор и тому подобные особы. Черный лакей подошел взять мою шляпу, и я заметил еще двух слуг. Тут Декстер схватил меня за руку и потащил представлять своим родителям. Как я понял, это был его день рождения. Мать, черноволосая худощавая женщина, с неприятным мутным взглядом, сильно напоминала своего отпрыска, а отец был из тех людей, которых хочется медленно придушить подушкой за высокомерие. Би-Джи, Джуди, Джики и остальные очень мило смотрелись в вечерних нарядах, но я не мог не вспомнить, как они выглядят в голом виде, наблюдая за их ужимками, когда они прихлебывали коктейль или давали согласие на танец какому-нибудь серьезному типу в очках. Время от времени мы перемигивались. Скука была смертная.

Зато выпить можно было вволю. Декстер знал, чем порадовать друзей. Я пару раз станцевал румбу с незнакомыми мне раньше девицами и понемногу прикладывался к виски – больше заняться все равно было нечем. После блюза с Джуди я почувствовал себя в норме: из всей нашей компании с ней я трахался реже всего. Казалось, она меня немного обходила своим вниманием, да и я не стремился иметь ее чаще, чем любую другую. Но сегодня Джуди словно подменили, и я уж думал, что не выйду живым из ее ляжек. Черт побери, ну и темперамент! Она хотела затащить меня в комнату Декстера, но я боялся, как бы нас там не застукали, и в качестве компенсации повел ее выпить. И тут, увидев только что вошедшую компанию, я остолбенел, словно получил хороший удар кулаком между глаз.

Там были три женщины – две из них молодые, еще одна лет сорока – и мужчина, но не о них речь. Я понял – вот то, что я ищу. Эти две красотки – и Малыш перевернется от радости в гробу. Я стиснул руку Джуди, и та, подумав, должно быть, что это от желания, крепче прижалась ко мне. Но я бы трахнул их сейчас всех, вместе взятых, только для того, чтобы иметь возможность встретиться с этими девицами. Я выпустил Джуди и, скользнув рукой вниз, слегка погладил ее по заду.

– Кто эти две куколки, Джуди?

– А они тебя интересуют, старый торгаш каталогами?

– Ты еще спрашиваешь? Откуда Декстер выкопал таких красоток?

– Они из приличного общества. Не то что девочки из предместий. Эти купаться с тобой не пойдут.

– Чертовски жаль! В крайнем случае я готов трахнуть и третью, только чтобы поиметь этих двух.

– Зря так волнуешься, старик. Они все равно не из наших краев.

– А откуда?

– Из Приксвилла. Сто миль отсюда. Старые друзья папаши Декстера.

– Обе?

– Не корчи из себя идиота, дорогой Джо Луис. Они же сестры, а это их отец и мать. Лу Эсквит и Джин Эсквит. Та блондинка – Джин, старшая. Лу младше ее на пять лет.

– Так ей шестнадцать? – настаивал я.

– Пятнадцать. Ли Андерсон, уж не собираетесь ли вы распрощаться с нашей бандой и приударить за дочурками папаши Эсквита?

– Ты идиотка, Джуди. Неужели эти девицы тебя не соблазняют?

– Предпочитаю мужчин. Давай-ка лучше потанцуем, Ли.

– Ты меня познакомишь?

– Это уже по части Декстера.

– О’кей, – сказал я.

Я потанцевал с Джуди, пока не кончилась пластинка, и пошел искать Декстера. Тот любезничал в холле с какой-то цыпочкой. Я окликнул его:

– Декстер?

– Да.

Он обернулся. Казалось, он слегка посмеивался, глядя на меня, но мне было на это наплевать.

– Послушай, тут эти девицы… Эсквит… Познакомь меня.

– Ну конечно, старина. Идем.

Вблизи зрелище оказалось еще лучше, чем я ожидал. Они были просто сногсшибательны. Я промямлил какую-то чушь и пригласил брюнетку – ее звали Лу – на медленный танец, который только что выловили из груды пластинок. Черт меня побери! Я благословлял небо и того типа, который подогнал смокинг по моей фигуре! Я танцевал, держась к ней ближе, чем это принято, но все же не решался прилипнуть вплотную, как мы привыкли делать в нашей банде. Она надушилась какой-то непонятной и, конечно, очень дорогой штукой – вероятно, французскими духами. Ее темные волосы были зачесаны на одну сторону, и желтые, как у дикой кошки, глаза сверкали на беленьком личике; а тело… Лучше и не говорить! Платье держалось словно само по себе, неизвестно на чем – никаких бретелек, плечиков или лямочек. Разве что на груди. А такие твердые и остренькие груди могли бы удержать, доложу я вам, не одно, а целую дюжину платьев. Я вел ее справа от себя, так, чтобы в разрезе смокинга, сквозь шелковую рубашку, чувствовать у себя на груди ее сосок. У других сквозь ткань платья обычно проступает резинка от трусов, но у этой все было устроено как-то иначе, и от подмышек до лодыжек платье оставалось гладким, как льющееся молоко. У меня перехватило дыхание от восторга, но тем не менее я попытался завязать разговор, едва пришел немного в себя.

– Почему вас здесь никогда не видно?

– Вот же я. Разве меня не видно?

Она слегка откинулась назад, чтобы посмотреть на меня. Я был выше ее на целую голову.

– Я имею в виду в городе…

– Вы можете увидеть меня, если приедете в Приксвилл.

– Так, значит, в Приксвилле я могу рассчитывать на что-нибудь серьезное?

Я не сразу решился на такой выпад. Не хотелось слишком спешить, но с этими девицами никогда не знаешь, как они отреагируют. Приходится идти на риск. Ничуть не смутившись, она слегка улыбнулась, но глаза ее остались холодными.

– Одного только вашего желания здесь недостаточно.

– Да, я думаю, что на вас там немало любителей…

Я наседал уже совсем беспардонно. Когда в глазах лед, так не одеваются.

– О! – сказала она. – В Приксвилле не так уж много интересных людей.

– Отлично. Тогда у меня есть шанс.

– Не знаю, насколько вы интересны.

Срезала. В конце концов, сам нарвался. Но я не из тех, кого можно так просто остановить.

– А какие люди интересуют вас?

– Вы производите неплохое впечатление, но я могу ошибаться. Я вас совсем не знаю.

– Я друг Декстера, Дика Пейджа и других.

– Да, Дика я знаю, а Декстер… Он такой странный…

– У него слишком много денег, чтобы быть действительно странным.

– В таком случае, я думаю, и моя семья вам будет не по вкусу. У нас тоже много денег.

– Это чувствуется… – сказал я, прикасаясь щекой к ее волосам.

Она снова улыбнулась:

– Вам нравятся мои духи?

– Они восхитительны.

– Странно, я была уверена, что вам больше по душе запах конюшни или казармы.

– Не вешайте на меня ярлык. Я ведь не виноват, что вымахал таким здоровым и что физиономия у меня не ангельская.

– О! Я терпеть не могу ангелочков, но еще больше не выношу любителей конюшни.

– Этих типов я тоже не люблю. Так когда же я смогу опять вас увидеть?

– Я пока что никуда не ухожу. У вас впереди целый вечер.

– Но этого так мало…

– Все зависит от вас.

Тут музыка кончилась, и она от меня отошла. Я смотрел ей вслед. Линии ее тела напоминали мраморные статуи на здании конгресса. Она проскользнула между парами, обернулась и засмеялась. Впрочем, смех этот был скорее ободряющим.

Я вернулся в бар. Там торчали Дик и Джики, они потягивали мартини. По их лицам было видно, что им здесь надоело до чертиков.

– Дик, – сказал я, – ты слишком много смеешься; это может испортить твою физиономию.

– Ну что, лопух, теперь делать будешь? – сказала Джики. – Подцепишь какую-нибудь негритянку или продолжишь охоту за цыпочками пошикарнее?

– Для лопуха, – парировал я, – я неплохо знаю, что такое свинг. Давайте только смоемся отсюда да прихватим с собой кого-нибудь посимпатичнее, и вы увидите, на что я способен.

– Кого-нибудь с кошачьими глазками и в платье без плечиков, да?

– Джики, радость моя, – сказал я, подойдя к ней и взяв ее за локотки, – ты ведь не упрекнешь меня в том, что мне не нравятся красивые девочки.

Я немножко прижал ее и посмотрел в глаза. Она рассмеялась во весь рот.

– Соскучился, Ли, да? Надоела тебе наша банда? Ты не думай, я тоже неплохая партия. Мой отец двадцать тысяч в год имеет.

– Ну перестань. Скажи еще, что тебе здесь весело. Лучше возьмем побольше бутылок да смоемся отсюда, а то здесь так прилично, что просто сдохнуть можно.

– Ты думаешь, Декстеру это будет по душе?

– Декстеру и без нас сейчас не скучно.

– А как же твои красотки? Думаешь, они смогут составить нам компанию?

– Вообще-то, Дик с ними знаком… – сказал я, искоса посмотрев на Дика.

Дик, выглядевший сегодня чуть менее глупо, чем обычно, хлопнул себя по ляжкам:

– Ну, Ли, ты молодчина. Зря времени не теряешь.

– А кто говорил, что я лопух?

– Да, пожалуй, ты не такое безобидное растение.

– Давай ищи эти нежные создания и тащи их сюда. А лучше попробуй-ка заманить их в мой драндулет или, если хочешь, в свой.

– Под каким предлогом?

– Дик, неужели ты не найдешь каких-нибудь детских воспоминаний, чтобы посюсюкать с этими фифочками?

Несколько приуныв, но хихикая, он пошел на задание. Джики слушала и посмеивалась надо мной. Я поманил ее, она подошла.

– Слушай, вылови Джуди и Билла, да прихватите семь-во-семь пузырей.

– Куда двинемся?

– А куда можно двинуться?

– У меня сегодня нет родителей, – сказала Джики, – только младший брат. Он уже спит. Поехали ко мне.

– Ты, Джики, в нашем деле ас. Слово индейца.

Она понизила голос:

– А мы с тобой позанимаемся?

– Чем?

– Ну… этим вот, Ли?

– Еще как, – сказал я.

Хоть я и привык уже к Джики, но сейчас готов был трахнуть ее прямо на месте – так аппетитно она выглядела в своем вечернем платье, с блестящими волосами, зачесанными на левую сторону, немного косящими глазами и выражением совершенной невинности на губах. Дыхание ее участилось, щеки порозовели.

– Знаешь, Ли… Это, наверное, глупо. Я понимаю, что ничего нового в этом нет… Но мне так это нравится…

– Не переживай, Джики, – сказал я, потрепав ее по плечу, – еще успеешь до старости не раз.

Она крепко сжала мне руку и убежала, прежде чем я успел ее остановить. Мне вдруг захотелось сказать ей прямо сейчас, кто я такой на самом деле, чтобы увидеть выражение ее лица. Но Джики была для меня слишком мелкой жертвой. Я чувствовал себя таким же сильным, как Джон Генри, и разбить мое сердце было не под силу никому.

Я вернулся в бар и потребовал у типа, который стоял за стойкой, двойной мартини, выдул его одним махом и поспешил на помощь Дику.

Навстречу мне попалась старшая Эсквит, она болтала с Декстером. Сейчас его черные прилизанные патлы показались мне еще противнее, чем обычно. Впрочем, смокинг на нем сидел превосходно, и его уродливая фигура выглядела почти нормально. Да и смуглая рожа на фоне белого воротничка. В общем: «Проводите отпуск в отеле „Сплендид“, Майами».

Я решительно подошел к нему.

– Декс, – сказал я, – ты меня не убьешь, если я приглашу мисс Эсквит на этот танец?

– Ну, Ли, ты такой здоровяк… Ни за что с тобой драться не буду.

Не знаю, было ему действительно наплевать или нет, – по тону этого типа ни за что не определишь, что он думает на самом деле. Но Джин Эсквит уже попалась ко мне в руки.

Думаю, что ее сестра Лу понравилась мне больше. Ни за что бы не подумал, что у них пять лет разницы. Джин была почти моего роста, значит по крайней мере на четыре пальца выше Лу. На ней было платье из черной прозрачной материи, пущенной на юбку в несколько рядов, а чрезмерно разукрашенный лиф имел, однако, весьма умеренный объем. Ее кожа золотилась от веснушек на плечах и на щеках, а коротко подстриженные и завитые волосы еще более округляли ее лицо, и так довольно круглое.

– Вы находите, что здесь весело? – спросил я.

– Все вечеринки похожи одна на другую, и эта не исключение.

– А я, говоря по правде, предпочел бы сейчас что-нибудь исключительное.

Да, эта девица умела танцевать. Мне не приходилось слишком напрягаться. Особо не церемонясь, я прижал ее сильнее, чем сестру, так как она была выше ростом и могла со мной разговаривать, не глядя на меня снизу вверх. Ее щека касалась моей, и, слегка скосив глаза, я имел возможность любоваться панорамой из недурно выточенного уха, забавно коротких волос и округлого плеча. От нее пахло дикими травами.

– Какие у вас восхитительные духи, – продолжал я, потому что на предыдущую реплику она не ответила.

– Я никогда не пользуюсь духами, – сказала она.

Я не стал продолжать этот бессмысленный разговор и сразу перешел к делу:

– Как вы смотрите на то, чтобы удрать отсюда и как следует поразвлечься?

– То есть?

Она говорила равнодушным голосом, не поднимая головы, словно с кем-то, стоящим у меня за спиной.

– То есть как следует выпить, как следует покурить и как следует потанцевать.

– Да, было бы, пожалуй, неплохо сменить обстановку, – сказала она, – а то все это скорее напоминает ритуальные танцы дикарей.

И в самом деле, уже несколько минут мы не могли двинуться ни взад ни вперед, а только перетаптывались на одном месте. Я немного ослабил свои объятия и, не переставая держать ее за талию, стал тихонько продвигаться к выходу.

– Тогда идемте, я познакомлю вас со своими друзьями.

– Отлично, – сказала она.

Когда она говорила, я повернулся в ее сторону и почувствовал на себе ее дыхание. Да простит меня бог, если она не выпила в этот вечер с полбутылки джина.

– А кто они, ваши друзья?

– О, милейшие люди, – заверил я.

Мы благополучно пересекли вестибюль. Шляпу свою я, конечно, искать не стал. На улице было тепло и вовсю пахло жасмином.

– В сущности, – сказала Джин Эсквит уже в дверях, – я ведь совсем вас не знаю.

– Ну как же, – сказал я, подталкивая ее к выходу, – ведь я тот самый Ли Андерсон…

Она расхохоталась и немного отступила назад.

– Ах да, Ли Андерсон… Так идемте, Ли, нас ведь ждут!

Теперь уже я с трудом поспевал за ней. Она одним прыжком скатилась с крыльца, и я нагнал ее только метров через десять.

– Не так быстро, – сказал я и облапил ее своими ручищами. – А вот и карета!

Джуди и Билл уже сидели в моей машине.

– С выпивкой все о’кей, – шепнула Джуди. – Дик с остальными впереди.

– А Лу Эсквит? – спросил я шепотом.

– Там, там. Давай, донжуан, поехали!

Джин откинула голову на спинку сиденья и протянула назад Биллу свою руку:

– Привет! Как дела? На улице что, дождь?

– Ничуть не бывало, – сказал Билл. – Барометр, правда, упал на восемнадцать пунктов, но последствия будут только завтра.

– Ох, – простонала Джин, – никогда не залезала в такую высоченную машину.

– Не говорите дурно о моем роскошном лимузине, – запротестовал я. – Вам не холодно?

И я полез искать несуществующее одеяло. По пути, как бы случайно зацепившись пуговицей рубашки, я задрал ей платье выше колен. Бог ты мой, какие это были ножки!

– О нет, я умираю от жары, – растерянным голосом пробормотала она.

Я завел мотор и последовал за машиной Дика, которая только что тронулась с места. Перед домом Декстера выстроились тачки всех сортов, и я охотно махнул бы мой старенький «Нэш» на одну из них. Впрочем, обойдусь как-нибудь и без новой машины.

Джики жила не очень далеко, в небольшом особнячке в викторианском стиле. Он выделялся среди других только садом с высокой живой изгородью. Я заметил, как остановились и погасли красные огоньки отражателей машины Дика, а затем зажглись стояночные фонари. Я, в свою очередь, остановился и услышал, как хлопнули дверцы «крайслера». Из него выгрузились четверо – Дик, Джики, Лу и еще какой-то тип. Когда они поднимались по лестнице, я узнал малышку Николаса. Он и Дик держали по бутылке в каждой руке. У Джуди с Биллом было столько же. Джин Эсквит пока не изъявляла желания выбраться из автомобиля. Я обошел его и открыл дверцу. Затем, просунув одну руку под коленками, а другой обняв ее вокруг шеи, вытащил Джин на свежий воздух. Она была мертвецки пьяна. Джуди стояла у меня за спиной.

– Твоя нежная возлюбленная бездыханна, – сказала она. – Ли, это ты ее нокаутировал?

– Не знаю, я или выпитый джин, – проворчал я, – только это не похоже на сон невинности.

– Этим стоит воспользоваться, мой милый. Смелее!

– Отвяжись! С перебравшей особой это было бы слишком просто.

– Эй, вы, там, – послышался нежный голосок Джин. Она проснулась. – Да перестаньте наконец меня раскачивать!

Я понял, что ее вот-вот вытошнит, и втащил ее в сад. Джуди закрыла за нами калитку, а я придерживал голову этой девицы, пока она прочищала желудок. Похоже, у нее там был только джин. Ну и гадость! Да еще держи эту лошадь! Она навалилась мне на руку всем своим весом.

– Заверни мне рукав, – шепнул я Джуди.

Она собрала в гармошку рукав моего смокинга, и я сменил руку.

– Все в порядке, – сказала Джуди, когда операция была завершена, – я вас покараулю. Можешь не беспокоиться.

Билл с бутылками давно уже успел уйти.

– Здесь есть где-нибудь вода? – спросил я Джуди.

– В доме. Идем. Можно войти с черного хода.

Я последовал за ней в сад, волоча за собой Джин, которая все время спотыкалась на посыпанной гравием дорожке. Боже, какая она тяжелая! Зато есть за что подержаться. Джуди впереди меня поднималась по лестнице на второй этаж. Остальные уже устроили в гостиной страшный галдеж; к счастью, закрытая дверь приглушала их вопли. Я поднимался на ощупь, в полной темноте, ориентируясь только по светлому платью Джуди. Наверху ей удалось найти выключатель, и я прошел в ванную комнату. На полу лежал пористый резиновый коврик.

– Положи ее сюда, – сказала Джуди.

– Довольно шуток, – сказал я. – Сними-ка с нее юбку.

Она расстегнула молнию и одним движением сдернула легкую ткань, затем скатала вдоль лодыжек чулки. В самом деле, я просто не знал, что такое хорошо сложенная девочка, пока не увидел Джин Эсквит голой на резиновом коврике. Не девочка, а мечта! Глаза ее были закрыты, изо рта выступили тонкой струйкой слюни. Я вытер ей рот салфеткой. Не для нее, понятно, а для себя. Джуди порылась в аптечке.

– Я нашла то, что нужно. Дай-ка ей хлебнуть этого.

– Она ничего не сможет сейчас выпить. Она спит. У нее совсем пустой желудок.

– Тогда действуй, Ли. Не стесняйся. Может быть, она не захочет, когда проснется.

– Полегче на поворотах, Джуди!

– Тебя смущает, что я одета?

Она подошла к двери и повернула ключ в замке. Затем скинула платье и лифчик. Она осталась в одних чулках.

– Дело за тобой, Ли.

Она села на край ванны, раздвинув ноги, и посмотрела на меня. Я не мог больше ждать и быстро сорвал с себя все барахло.

– Ну, ложись же на нее, Ли. Скорее!..

– Джуди, – сказал я ей, – ты просто омерзительна.

– Почему? Если мне нравится видеть тебя на этой девице? Ну, давай же, Ли, давай…

Я повалился на девицу, но от этой чертовой Джуди у меня перехватило дыхание. Машинка застопорилась. Я стоял на коленях, а она лежала у меня между ног. Джуди подошла поближе. Я почувствовал на себе ее руку, и она ввела меня, куда нужно. Она не убрала руку. Я хрипел, так это меня возбуждало. Джин Эсквит оставалась неподвижной. Я скользнул взглядом по ее лицу, она снова пустила слюни. Затем чуть приоткрыла глаза, снова их закрыла, и я почувствовал, как она начала слегка двигать задом; Джуди все это время продолжала, а другой рукой ласкала меня ниже спины.

Потом Джуди приподнялась, подошла к стене, и свет погас. Все-таки она не на все отваживалась при свете. Когда Джуди вернулась, я подумал, что она опять возьмется за свое, но она наклонилась надо мной и ощупала. Я все еще был на месте, и она легла животом мне на спину, но в противоположном направлении, и вместо руки теперь я ощутил ее губы.

VI

Где-то через час до меня все-таки дошло, что остальным наше отсутствие может показаться странным, и мне удалось наконец освободиться от этих девиц. Я не очень четко представлял, в каком углу комнаты мы находимся. У меня свело шею, болела спина. Бедра мои были безбожно исполосованы ноготками Джин Эсквит. Я добрался до стены, сориентировался и нащупал выключатель. В это время Джуди тоже зашевелилась. Я включил свет и увидел, что она протирает себе глаза, сидя на полу. Джин Эсквит ничком лежала на резиновом коврике, положив голову на руки. Казалось, она спала. Боже, вот это задница! Я быстренько натянул рубашку и брюки. Джуди наводила красоту перед умывальником. Я взял полотенце и смочил его, потом приподнял голову Джин Эсквит, чтобы ее разбудить, но оказалось, что глаза у нее открыты, и, честное слово, она смеялась. Я обхватил ее поперек туловища и усадил на край ванны.

– Хороший душ вам не помешает.

– Я так устала, – сказала она. – Кажется, я немного выпила.

– Мне тоже так кажется, – сказала Джуди.

– Ну, не так уж и много, – успокаивал я. – Тем более что вам совсем мало надо.

Тут она встала и повисла у меня на шее, а целоваться она тоже умела. Я мягко высвободился и впихнул ее в ванну.

– Закройте глаза и поднимите голову…

Я повернул краны смесителя, из душа брызнула вода. Под теплой струей тело Джин напряглось, и я увидел, как ее соски потемнели и стали более выпуклыми.

– Как приятно…

Джуди натягивала чулки.

– Эй, вы, оба, пошевеливайтесь. Если сейчас же спуститься, может быть, еще найдется что-нибудь выпить.

Я держал наготове халат и, когда Джин выключила кран, завернул ее в мягкую ткань. Ей это понравилось.

– Где мы? – спросила она. – У Декстера?

– У хороших знакомых, – сказал я. – Мне показалось, что у Декстера стало тоскливо.

– Вы хорошо сделали, что увезли меня, – сказала она, – здесь гораздо веселей.

Она уже совсем обсохла, и я протянул ей ее костюм.

– Оденьтесь, приведите себя в порядок и приходите.

Я направился к двери и распахнул ее перед Джуди, которая вихрем скатилась по лестнице.

– Подождите меня, Ли…

Джин отвернулась, чтобы я застегнул ей лифчик, и я легонько куснул ее за загривок. Она повернулась ко мне лицом:

– Вы будете спать со мной и дальше?

– Весьма охотно, когда пожелаете, – сказал я.

– Прямо сейчас?..

– Ваша сестра будет интересоваться, куда вы пропали.

– Разве Лу здесь?

– Конечно.

– О! Отлично, – сказала Джин, – я смогу за ней присмотреть.

– Кажется, только вашего присмотра ей и не хватало.

– Как вы находите нашу Лу?

– Я охотно переспал бы с ней тоже, – сказал я.

Она снова рассмеялась.

– Я нахожу, что она просто великолепна. Я ей завидую. Если бы вы видели ее раздетой…

– О большем я и не мечтаю, – вставил я.

– Послушайте, да вы совершенный хам!

– Извините, у меня не было времени научиться хорошим манерам.

– Мне очень нравятся ваши манеры, – сказала она, нежно глядя мне в глаза.

Я обнял ее рукой за талию и повлек к дверям:

– Нам пора спускаться.

– И голос ваш мне тоже очень нравится.

– Идем.

– Вы женитесь на мне?

– Не говорите глупостей.

Мы начали спускаться по лестнице.

– Я не говорю глупостей. Теперь вы должны жениться на мне.

У нее был абсолютно спокойный вид уверенного в своих словах человека.

– Я не могу на вас жениться.

– Почему?

– Кажется, мне больше нравится ваша сестра.

Она опять засмеялась:

– Ли, я вас обожаю!

– Премного благодарен, – сказал я.

Все наши сидели в гостиной, устроив там небольшой бедлам. Я толкнул дверь и пропустил Джин вперед. Наш приход был встречен нестройным хрюканьем. Они открыли несколько банок с консервированными цыплятами и чавкали, как свиньи. Билл, Дик и Николас были без пиджаков и изрядно заляпаны соусом. По платью Лу расползлось огромное пятно от майонеза. Что касается Джуди и Джики, то они вовсю наворачивали с самым безмятежным видом. Я заметил, что пять бутылок уже опустошены. Из радиоприемника глухо доносилась танцевальная музыка.

Увидев цыпленка, Джин Эсквит издала воинственный клич, голыми руками овладела внушительным куском и без промедления впилась в него зубами. Я тоже уселся и наполнил свою тарелку.

В самом деле, все шло превосходно.

VII

Джин неуклонно шла к тому, чтобы напиться во второй раз покруче, чем в первый, и я этим воспользовался, предоставив возиться с ней Николасу. Я не отходил от ее сестры и, насколько мог, старался ее подпоить; но эта держалась стойко, и мне пришлось приложить массу выдумки. В три часа ночи позвонил Декстер. Он предупредил нас, что предки Эсквит начали беспокоиться, не видя так долго своих дочерей. Я спросил, как он отыскал место нашего сборища. Он только рассмеялся в ответ. Я растолковал ему, почему мы смылись.

– Все понятно, Ли, – сказал он. – Я отлично знаю, что у меня нельзя было поразвлечься, – слишком много серьезной публики.

– Присоединяйтесь к нам, Декс, – предложил я.

– У вас что, больше нечего выпить?

– Нет, – сказал я. – Дело не в этом, просто у вас проветрятся мозги.

Этот тип всегда язвил, и притом всегда самым невинным тоном.

– Я не могу уйти, – сказал он, – а то бы приехал. Что мне сказать родителям?

– Скажите им, что их девочек доставят домой.

– Я не знаю, понравится ли им это. Видите ли…

– Они уже достаточно взрослые, чтобы выпутываться самим.

– Согласен, Ли, но родителям известно, что они сейчас не одни.

– Уладьте это как-нибудь, старина, я полагаюсь на вас.

– О’кей, Ли. Я все улажу. Пока.

– Пока.

Он повесил трубку, я сделал то же самое и вернулся к своим обязанностям. Джики с Биллом начали выделывать кое-какие штучки не для молоденьких девушек из приличной семьи, и я с любопытством наблюдал за реакцией Лу. Все же было заметно, что она выпила, ее, казалось, не так уж и поразило, когда Билл полез к Джики под платье.

– Что вам налить?

– Виски.

– Выпейте-ка это побыстрее и идем танцевать.

Я крепко взял ее за руку и попытался затащить в другую комнату.

– Что мы будем там делать?

– Просто здесь слишком шумно.

Она молча последовала за мной. Без возражений она позволила усадить себя на диван, но когда я принялся ее тискать, то получил одну из тех затрещин, что в жизни мужчины можно пересчитать на пальцах одной руки. Я был разъярен, но мне удалось сохранить на лице улыбку.

– Уберите лапы, – сказала Лу.

– Вы не могли бы полегче, – сказал я.

– Не я первая начала.

– А вы что думали? Что здесь воскресная школа? Или общество игроков в бинго?

– Я не хочу быть ставкой в ваших играх.

– Хотите вы или нет, но это так.

– Вы мечтаете о монетах моего папаши?

– Совсем нет, – сказал я, – вот об этом.

Я повалил ее на диван и спустил ей спереди платье. Она отбивалась, как дьявол. Под светлым шелком подрагивали ее груди.

– Пусти меня, животное.

– Ну нет, я просто мужчина.

– Вы мне отвратительны, – сказала она, пытаясь высвободиться. – Что вы делали с Джин целый час там, наверху?

– Ничего я с ней не делал. Вы же знаете, что с нами была Джуди.

– Я, кажется, начинаю понимать, что такое ваша банда, Ли Андерсон, и с какими субъектами вы проводите время.

– Лу, клянусь вам, я прикасался к вашей сестре, только чтобы помочь ей прийти в норму.

– Вы лжете. Я видела ее лицо, когда она спустилась.

– Честное слово, – сказал я, – можно поклясться, что вы ревнуете!

Она остолбенело уставилась на меня:

– Но… кто вы такой? Не много ли вы на себя берете?

– Вы думаете, если бы я… трогал вашу сестру, у меня было бы еще желание заниматься вами?

– Она ничем не лучше меня!

Все это время я удерживал ее на диване. Она перестала сопротивляться. Ее грудь часто вздымалась. Я склонился над ней и начал целовать ее груди, медленно, одну за другой, лаская соски языком. Потом я приподнялся.

– Нет, Лу, – сказал я, – она ничем не лучше вас.

Я выпустил ее и поспешно отодвинулся, так как ожидал бурной реакции. Она же повернулась лицом к стене и заплакала.

VIII

После той ночи я вернулся к своей повседневной работе. Затравка сделана, и теперь надо было выждать время, положившись на естественный ход вещей. И в самом деле, я был уверен, что снова увижу их. Я не думал, что Джин сможет скоро обо мне забыть, после того как она смотрела на меня такими глазами, а Лу… Тут я рассчитывал немного на ее возраст и на то, что я сказал ей и сделал у Джики.

На следующей неделе я получил целый контейнер новых брошюрок, что предвещало скорый конец осени и приближение зимы; дела мои шли по-прежнему неплохо, и было с чего отложить монету на черный день. Мне уже удалось собрать недурную сумму, мизер, конечно, но мне пока хватало. Приходилось ведь все же и тратиться, например обновить костюм да еще починить машину. Несколько раз я играл за гитариста в единственном сносном оркестре городка, обосновавшемся в «Сторк-клубе», каковой, я думаю, не имел ничего общего с тем, что в Нью-Йорке, но его охотно посещали молодые очкарики в компании дочерей страховых агентов или местных торговцев сельскохозяйственной техникой. Это приносило мне небольшой доход сверх обычного, кроме того, я сбывал книги клиентам, которых мог там подцепить. Приятели из нашей банды иногда тоже туда заскакивали. Я продолжал с ними часто видеться и постоянно спал с Джуди и Джики. Я никак не мог отвязаться от Джики, но, в общем и целом, было весьма кстати иметь этих двух девочек, так как я был в потрясающей форме. Кроме всего прочего, я подзанялся атлетизмом и накачал себе мускулы, как у боксера.

Потом, как-то вечером, спустя неделю после вечеринки у Декса, я получил от Тома письмо. Он просил меня приехать как можно скорее. Я воспользовался ближайшей субботой, чтобы удрать из городка. Я знал, что просто так Том писать не станет, и не ожидал ничего хорошего.

По приказу сенатора Бальбо, самого распоследнего мерзавца в штате, эти типы устроили перед выборами провокацию. Бальбо не прекращал своих поисков с тех пор, как черные получили право голоса, и так все подстроил, что за два дня до выборов его люди, разгоняя собрание черных, двоих прикончили на месте.

Мой брат, будучи учителем в школе для черных, выступил с публичным заявлением и отправил письмо протеста, за что его жестоко избили на следующий же день. Он писал мне, чтобы я приехал за ним на машине и увез куда-нибудь из этих мест.

Он ждал меня в доме, одиноко сидя в темной комнате на стуле. Мне стало так больно, когда я увидел его широкую, но совсем сгорбившуюся спину и спрятанное в ладони лицо. Я почувствовал прилив ярости, моя добрая черная кровь бушевала у меня в венах и гудела в ушах. Он поднялся и обнял меня за плечи. Губы его распухли, и говорил он с трудом. Когда я хотел похлопать его по спине, чтобы как-то утешить, он остановил мою руку.

– Они высекли меня, – сказал он.

– Кто это сделал?

– Люди Бальбо и сыновья Морана.

– Снова эти…

Мои кулаки сжались помимо моей воли. Холодная ярость постепенно овладевала мной.

– Хочешь, мы с ними разделаемся, Том?

– Нет, Ли. Мы не можем этого сделать. Вся твоя жизнь пошла бы насмарку. А у тебя еще есть шанс, ты не меченый.

– Ты стоишь большего, чем я, Том.

– Взгляни на мои руки, Ли, на мои ногти, волосы. Взгляни на мои губы. Я черный, Ли. Мне от этого никогда не избавиться, а ты…

Он замолчал и посмотрел на меня. Старик действительно меня любил.

– Ли, ты должен из этого выбраться. Бог поможет тебе выбраться. Он поможет тебе, Ли.

– Бог плевать на это хотел, – сказал я.

Том улыбнулся. Он знал о моих неважных отношениях с Богом.

– Ли, ты уехал из этого города слишком молодым и потерял свою веру, но Бог простит тебя, когда придет время. Бежать нужно от людей, а к Нему ты должен идти, широко распахнув руки и сердце.

– Куда ты отправишься, Том? Может, тебе нужны деньги?

– У меня есть деньги, Ли. Я хотел покинуть дом вместе с тобой. Я хочу…

Он остановился. Его изуродованные губы с трудом выговаривали слова.

– Я хочу сжечь дом, Ли. Наш отец построил его. Мы обязаны ему всем, что у нас есть. Он ведь был почти белый по цвету кожи, Ли. Но, ты помнишь, он никогда не думал отказываться от своей расы. Наш брат мертв, и никому больше не должен принадлежать дом, который построил отец своими собственными руками, руками черного.

Мне нечего было на это сказать. Я помог Тому увязать его пожитки, и мы взгромоздили их на мой драндулет. Дом находился на окраине города и к тому же в стороне от других. Я оставил Тома заканчивать и вышел, чтобы как следует закрепить все эти тюки.

Через несколько минут он присоединился ко мне.

– Едем, – сказал он, – едем отсюда, потому что еще не скоро придет время, когда на этой земле будет царить справедливость и для людей с черной кожей.

Красный огонек замерцал на кухне, потом неожиданно разросся. Послышался глухой взрыв бутыли с горючим, и отблески достигли окна соседней комнаты. Затем сквозь деревянную стену прорвался длинный язык пламени, и ветер стал раздувать пожар. Блики огня заплясали повсюду, лицо Тома в красном пламени блестело от пота. Две большие слезы скатились по его щекам. Наконец он положил руку мне на плечо, и мы повернули прочь от дома.

Я думаю, что Том мог продать дом; с деньгами можно было причинить немало беспокойства Моранам, а то и прикончить хотя бы одного из троих, но я не хотел мешать ему делать свой выбор. Я сделал свой. У него в голове оставалось слишком много всяких предрассудков насчет доброты, набожности и т. п. Том был слишком честным малым, вот что его губило. Он полагал, что творящему добро воздастся добром, хотя если такое и бывает, то это просто счастливый случай. Есть только одно стоящее дело – месть, но если мстить, то мстить на полную катушку. Я вспомнил Малыша, который был еще белее меня, если только такое возможно. Когда отец Энн Моран узнал, что тот обхаживает его дочку и они встречаются, то это продолжалось недолго. Правда, Малыш никогда не уезжал из города; а я уже более десяти лет жил вдали от него, среди людей, ничего не знавших о моем происхождении; и мне удалось избавиться от этого гнусного смирения, навязанного нам, как условный рефлекс, этого проклятого смирения, которое разбитыми губами Тома проповедовало о жалости, от этого врожденного ужаса, который заставлял наших братьев прятаться, заслышав шаги белого человека. Но я прекрасно знал, что, взяв у белого его кожу, мы получаем над ним власть, ибо он болтлив и легко отдает себя в руки тех, кого считает себе подобными. С Биллом, Диком и Джуди я уже отыграл несколько очков. Но сказать им, что их только что поимел черный… Это нисколько не приблизило бы меня к цели. При помощи Лу и Джин Эсквит я возьму реванш над Моранами и над всеми этими… Двое за одного, и им не удастся пристрелить меня, как они пристрелили моего брата.

Том что-то бормотал в бреду, задремав в машине. Я прибавил скорость. Мне надо было отвезти его до прямой ветки, где он сядет на северный экспресс. Он решил отправиться в Нью-Йорк. Он отличный парень, старина Том, отличный парень. Но слишком сентиментальный и слишком смиренный.

IX

Я вернулся в город только на другой день утром и отправился прямо на работу. Да я и не хотел спать. Я ждал. И дождался: около одиннадцати зазвонил телефон. Джин Эсквит приглашала меня с Дексом и еще какими-то приятелями к себе на уик-энд. Я принял, естественно, приглашение, но не слишком поспешно.

– Если я смогу освободиться…

– Постарайтесь, – выдохнула она в трубку.

– Не думаю, что вам не хватает кавалеров, – подсмеивался я, – или вы и вправду живете в дыре?

– Здешние мужчины не умеют развлечь девушку, которая выпила больше, чем нужно.

Я остался холоден, и она почувствовала это, так как я услышал ее принужденный смех.

– В самом деле, приезжайте, мне хочется вас видеть, Ли Андерсон. И Лу тоже будет довольна…

– Поцелуйте ее за меня, – сказал я, – а она пусть поцелует вас от моего имени.

Ободренный, я вернулся к работе. Вечером я нашел всю компанию в аптеке и увез Джуди и Джики на своем драндулете. Не слишком удобно заниматься этим в машине, зато можно найти неожиданные ракурсы. В эту ночь я спал как убитый.

На другой день, чтобы пополнить свой гардероб, я купил что-то вроде несессера с туалетными принадлежностями, небольшой чемодан, новую пижаму и всякие мелочи, которых мне не хватало. В гостях у этих субъектов я не хотел походить на бродягу, и я примерно знал, что нужно, чтобы таковым не показаться.

На той же неделе, в четверг вечером, когда я заканчивал уже подсчитывать дневную выручку и заполнять свои бумаги, около половины шестого у дверей лавки остановилась машина Декстера. Я пошел открыть ему, так как уже запер лавку. Он вошел.

– Привет, Ли, – сказал он мне. – Как дела?

– Неплохо, Декс. А как учеба?

– Мм… Ползет потихоньку. Понятно, я не настолько увлекаюсь бейсболом или хоккеем, чтобы быть очень заметным студентом.

– Ты ко мне по делу?

– Я заехал за тобой, чтобы пообедать где-нибудь вместе, а потом разделить с тобой одно из моих любимых маленьких развлечений.

– Идет, Декс. Только дай мне еще минут пять.

– Я подожду тебя в машине.

Я засунул бумаги и выручку обратно в кассу, опустил штору и, взяв куртку, вышел через заднюю дверь. Стояла отвратительная, хоть и теплая, погода, запоздалая для этого времени года. Воздух был влажным и клейким, все словно прилипало к рукам.

– Захватить гитару? – опросил я Декса.

– Не стоит. Сегодня о развлечениях забочусь я.

– Валяй.

Я уселся рядом с ним на переднем сиденье. Его «паккард» был не чета моему драндулету, но этот парень не умел как следует с ним обращаться. Чтобы заставить такой мотор стучать при переключении скоростей, надо сильно постараться.

– Куда ты меня везешь, Декс?

– Заедем сначала пообедать в «Сторк», а потом я завезу тебя еще в одно местечко.

– Ты, я полагаю, едешь в субботу к Эсквитам?

– Да. Если хочешь, подвезу и тебя.

Это избавляло меня от необходимости ехать на моей развалине, да и появиться в доме вместе с Декстером кое-чего стоило.

– Спасибо. Согласен.

– Ты играешь в гольф, Ли?

– Один раз в жизни пробовал.

– У тебя есть форма и клюшки?

– Никогда и не было! Ты что, принимаешь меня за принца?

– У Эсквитов играют в гольф. Советую сказать, что врач запретил тебе играть в него.

– А ты подумал, как это будет воспринято? – проворчал я.

– А как насчет бриджа?

– С этим неплохо.

– Неплохо или хорошо?

– Неплохо.

– Тогда я советую также заявить, что партия в бридж будет для тебя роковой.

– Но я же все-таки могу играть….

– Ты можешь позволить себе проиграть пятьсот долларов не моргнув глазом?

– Пожалуй, это бы меня затруднило.

– Тогда последуй и этому совету.

– Ты сегодня просто сама любезность, Декс, – сказал я. – Если ты пригласил меня, чтобы дать мне понять, что для этих людишек я не более чем нищий, так сразу и скажи – и до свидания.

– Нет чтобы сказать спасибо. Эти «людишки», как ты говоришь, могут нанести тебе прямой в челюсть, а я даю совет, как заслониться.

– Мне не совсем понятно, в чем тут твой интерес.

– У меня есть свой интерес.

Он замолчал на мгновение и резко затормозил, чтобы переждать красный свет. «Паккард» мягко качнулся вперед на рессорах и вернулся в прежнее положение.

– Я не вижу, в чем он.

– Мне хотелось бы знать, чего ты добиваешься от этих девиц.

– Все хорошенькие девушки стоят того, чтобы ими заняться.

– У тебя под руками дюжина не менее хорошеньких и гораздо более доступных.

– Я не думаю, что первая половина твоей фразы верна на сто процентов, да и вторая тоже.

Он посмотрел на меня с какой-то задней мыслью. Я предпочел бы, чтобы он внимательнее смотрел на дорогу.

– Ты меня удивляешь, Ли.

– Если начистоту, – сказал я, – просто эти девочки в моем вкусе.

– Да, я знаю, что ты любишь это дело.

Он сказал явно не то, что держал на уме.

– Держу пари, что переспать с ними не труднее, чем с Джуди или с Джики, – заверил я.

– Ты только этого добиваешься, Ли?

– Только этого.

– Тогда будь поосторожнее. Я не знаю, что ты сделал с Джин, но она умудрилась за пять минут телефонного разговора со мной четыре раза произнести твое имя.

– Я счастлив, что произвел на нее такое впечатление.

– Они не из тех девиц, с кем можно переспать, не давая никакой надежды на брак. По крайней мере, мне так кажется. Ты же знаешь, Ли, я знаком с ними уже больше десяти лет.

– Что ж, тогда мне повезло, – согласился я. – Ведь я не надеюсь жениться на обеих сразу, а вот переспать рассчитываю с обеими.

Декстер ничего не ответил и снова посмотрел на меня. Рассказала ему Джуди о нашем сеансе у Джики или он об этом еще не знает? Он был из тех типов, что и без всяких рассказов, зная лишь четверть правды, могут догадаться про остальные три четверти.

– Вылезай, приехали, – сказал он.

Тут я увидел, что машина уже стоит перед клубом, и вылез.

Я вошел впереди Декстера, ему пришлось давать на чай брюнетке из гардероба. Официант в ливрее, которого я хорошо знал, проводил нас к забронированному столику. В этом бистро пытались подделаться под шикарный стиль, что производило уморительный эффект. Проходя, я пожал клешню Блэкки, руководителю оркестра. Был час коктейля, и они играли танцевальные мелодии. Я знал в лицо большинство посетителей. Но обычно я видел их с эстрады, и было забавно вдруг очутиться в противоположном стане, со стороны публики.

Мы сели, и Декс заказал по тройному мартини.

– Ли, – сказал он, – мне не хочется больше говорить об этом, но будь поосторожнее с этими девицами.

– Я всегда осторожен, – сказал я, – хоть я и не знаю, какой смысл ты в это вкладываешь. Но обычно я отдаю себе отчет в том, что делаю.

Он не ответил мне, а две минуты спустя заговорил о другом. Он мог порассказать кучу занятных вещиц, когда оставлял эту свою дурацкую манеру говорить полунамеками.

X

Мы оба неплохо нагрузились, когда наконец вышли, и я сел за руль, несмотря на протесты Декстера.

– Я не хочу, чтобы мне к субботе испортили фотокарточку. Ты вечно смотришь в сторону, когда ведешь, и я каждый раз просто помираю со страху.

– Но ты же не знаешь, куда ехать…

– Только и всего?! – сказал я. – Ты мне сейчас объяснишь.

– Это сложно, ты там никогда не бывал.

– Ты меня утомил, Декс! Какая улица?

– Ну хорошо. Тогда езжай к дому номер триста по Стивенс-стрит.

– Туда? – спросил я, неопределенно махнув рукой в западном направлении.

– Да. Ты знаешь эту улицу?

– Я все знаю, – заверил я. – Держись! Отчаливаем!

У этого «паккарда» оказался прямо-таки бархатный ход. По сравнению с моим «Нэшем» – просто сказка; Декс, правда, предпочитал родительский «кадиллак».

– То, куда мы едем, находится на Стивенс-стрит?

– Поблизости, – ответил Декс.

Хотя в его кишках болталось порядочное количество виски, держался он молодцом, словно не выпил ни грамма.

На «паккарде» мы мигом домчали до бедных кварталов. Стивенс-стрит начиналась вполне прилично, но где-то в районе двухсотого номера шли уже дома подешевле, а затем и вовсе одноэтажные лачуги, все более и более убогие. У номера триста она выглядела еще сносно. У домов кое-где стояли машины времен чуть ли не первых моделей Форда. Я остановил колымагу Декса в указанном месте.

– Выходи, Ли, – сказал он, – теперь немного пройдемся.

Он запер машину, и мы отправились. Свернув на поперечную улицу, прошли по ней сотню метров. За полуразвалившимися оградами росли деревья. Декс остановился у двухэтажного домика с деревянным верхом. Как ни странно, решетка вокруг этих куч с отбросами, составлявших «сад», была почти в приличном состоянии. Он зашел не позвонив. Уже наступила ночь, и по углам шевелились причудливые тени.

– Входи, Ли, – сказал он. – Это здесь.

Единственный розовый куст перед домом все же заглушал своим запахом вонь нечистот, пропитавшую, казалось, все вокруг. Декс взошел на невысокое крыльцо, находившееся с боковой стороны дома. На его звонок вышла толстая негритянка. Не говоря ни слова, она повернулась к нам спиной, и Декстер последовал за ней. Я прикрыл за собой дверь.

На площадке второго этажа она посторонилась, пропуская нас вперед. В комнатушке, где стоял диван, бутылка и два стакана, сидели две крошки одиннадцати-двенадцати лет: пухленькая рыжая малышка, усыпанная веснушками, и негритяночка, казавшаяся на вид чуть постарше первой.

Одетые в блузки и коротенькие юбочки, обе они чинно восседали на диване.

– Вот эти господа принесли вам денежек, – сказала негритянка. – Будьте умницами.

Она закрыла дверь, оставив нас с ними наедине. Я посмотрел на Декстера.

– Раздевайся, Ли, – сказал он. – Здесь очень жарко.

Он повернулся к рыженькой:

– Помоги-ка мне, Джо.

– Меня зовут Полли, – сказала малышка. – Вы дадите мне доллары сейчас?

– Ну конечно, – сказал Декс.

Он достал из кармана смятую десятидолларовую бумажку и протянул ее ребенку.

– Помоги мне расстегнуть брюки.

Я все еще не двигался с места и смотрел, как рыженькая встала. Ей было, должно быть, чуть больше двенадцати. Под ее коротковатой юбкой вырисовывалась уже довольно круглая попка. Я знал, что Декс продолжает смотреть на меня.

– Я беру рыжую, – сказал он.

– Ты знаешь, что за такие штуки можно загреметь за решетку?

– Тебя смущает цвет ее кожи? – бросил он грубо.

Так вот что он для меня припас. Он продолжал выжидающе смотреть на меня. Он ждал. Надеюсь, что я все же не изменился в лице. Обе малышки, слегка напуганные, не шевелились…

– Подойди сюда, Полли, – сказал Декс. – Ты хочешь выпить стаканчик?

– Лучше не надо, – сказала она, – я могу вам помочь и так.

Через минуту он был раздет и усадил этого ребенка к себе на колени, подняв ей юбку. Его лицо помрачнело, и он стал тяжело дышать.

– Вы не сделаете мне больно? – сказала она.

– Не мешай мне, – ответил Декс, – а то не получишь денег.

Он запустил руку ей между ног, и она заплакала.

– Замолчи! – сказал он. – Или я прикажу Анне тебя выпороть.

Он обернулся ко мне. Я все еще не двигался с места.

– Так тебя смущает цвет ее кожи? – повторил он. – Хочешь другую?

– И так хорошо, – сказал я.

Я посмотрел на вторую малышку. Она почесывала у себя в голове, совершенно равнодушная к тому, что происходило. Она уже почти совсем сформировалась.

– Иди сюда, – сказал я ей.

– Можешь действовать смело, Ли, – подбадривал Декс, – они чистенькие. Ты когда-нибудь замолчишь?

Полли перестала плакать и громко всхлипнула.

– Мне больно!.. – захныкала она. – Вы слишком грубый…

– Замолчи, – сказал Декс. – Я дам тебе еще пять долларов.

Он дышал, как животное. А потом он схватил ее за ляжки и задвигался на стуле.

Слезы Полли текли теперь беззвучно. Негритяночка смотрела на меня.

– Раздевайся, – сказал я ей, – и ложись на диван.

Я снял куртку и расстегнул ремень. Она слабо вскрикнула, когда я вошел в нее. И она обожгла меня, как пламя преисподней.

XI

До субботнего вечера Декстера я больше не видел… Я решил взять свою колымагу и заехать к нему. Если он собирается ехать, оставлю ее у него в гараже, ну а если нет, то сразу поеду дальше.

Когда позавчера вечером я расстался с ним, он был в полубесчувственном состоянии. Должно быть, надрался гораздо сильнее, чем я думал, и принялся выкидывать фокусы. У маленькой Полли, верно, осталась отметина на левой груди, так как этот болван вдруг стал кусать ее как ненормальный. Он полагал, что его доллары ее успокоят, но тут же примчалась эта негритянка Анна и стала грозить, что никогда больше не пустит его на порог. Наверняка он пришел в это заведение не в первый раз. Он не хотел отпускать от себя рыжую Полли, аромат которой, видно, пришелся ему по вкусу. Анна дала ему снотворного и поставила какой-то компресс, но ей пришлось оставить девчонку с Дексом, который вылизывал ее с ног до головы, захлебываясь от хрипа.

Я отлично понимал, что он должен испытывать, потому что тоже никак не мог оторваться от моей чернокожей малышки, и тем не менее я старался не сделать ей больно. Она ни разу не пожаловалась. Только закрывала глаза.

Вот почему я не знал, будет ли Декс сегодня в приемлемой форме для уик-энда у Эсквитов. Я и сам накануне встал чуть тепленький. Рикардо мог бы это подтвердить: уже в девять утра он налил мне тройной «зомби» – я не знаю ничего лучше, чтобы привести человека в чувство. Я ведь, в сущности, совсем не пил, пока не приехал в Бактон, и теперь понимал, как был не прав. Я не знаю случая, чтобы это не прочистило мозги, конечно, если принять достаточную дозу. Сегодня утром все было в порядке, и я затормозил перед домом Декса, чувствуя, что я в прекрасной форме.

Против моих ожиданий, он уже ждал меня, свежевыбритый, в габардиновом костюме и в модной серо-розовой рубашке.

– Ты, Ли, уже позавтракал? Я терпеть не могу останавливаться по дороге, а потому хочу принять свои меры.

Сегодня Декстер был ясен, прост и чист, как младенец. Младенец, однако, немного постарел, особенно глаза.

– Я съел бы, пожалуй, ветчины и булки с джемом, – ответил я.

Его лакей накормил меня на совесть. Но я не могу без омерзения представить, чтобы кто-то запускал лапы в мою тарелку, хотя это и казалось вполне нормальным Декстеру.

Сразу после этого мы поехали. Я перенес свои вещи в «паккард», Декстер сел справа.

– Веди ты, Ли. У тебя лучше получается.

Он бросил на меня быстрый взгляд исподлобья. Это был единственный намек на позавчерашний вечер. Весь остальной путь он пребывал в обворожительном настроении и рассказал мне тьму любопытного о стариках Эсквит, двух порядочных мерзавцах, вступивших в жизнь с изрядным капитальцем, что само по себе неплохо, но еще и с привычкой помыкать людьми, единственным недостатком которых был иной цвет кожи, чем у них. Они владели плантациями сахарного тростника где-то на Ямайке или на Гаити, и Декс утверждал, что в их доме пьют «адский» ром.

– Это будет покрепче, чем «зомби» Рикардо, Ли, а тебе ведь известно, что это за штука.

– Еще бы, – кивнул я и нажал как следует на газ.

Мы сделали добрую сотню миль всего за час с небольшим; когда мы въехали в Приксвилл, Декстер стал показывать мне дорогу. Этот городишко был еще меньше Бактона, но дома выглядели шикарнее, а сады казались побольше. Бывают уголки вроде этого, где у всех, кажется, полно монет.

Ворота Эсквитов были открыты, и я с ходу въехал на площадку перед гаражом, у меня мотор работал без перебоев. Я припарковал наш клиппер позади двух других машин.

– Кто-то приехал раньше, – сказал я.

– Нет, – заметил Декстер, – это хозяйские. Думаю, что мы одни. Кроме нас, будет еще несколько здешних типов. Они тут все приглашают друг друга по очереди, потому что у себя дома лезут на стенку со скуки. Да и такие развлечения, надо сказать, у них бывают нечасто.

– В общем, – сказал я, – этой публике, как я погляжу, не позавидуешь.

Он рассмеялся и вылез. Мы взяли свои чемоданы и нос к носу столкнулись с Джин Эсквит. В руках она держала теннисную ракетку. На ней были белые шорты и великолепно облегавший ее формы пуловер стального цвета, вероятно только что натянутый после игры.

– А! Вот и вы! – сказала она.

Казалось, она была счастлива увидеть нас.

– Ступайте приведите себя в порядок.

Мы с Дексом переглянулись и одновременно кивнули в знак согласия.

– А где Лу? – спросил Декс.

– Она уже поднялась наверх, – сказала Джин, – наверное, переодевается.

– О! – сказал я недоверчиво. – Здесь переодеваются к бриджу.

Джин расхохоталась:

– Да нет, разве что шорты меняют. Идите наденьте что-нибудь поудобнее и возвращайтесь. Вас проведут сейчас в ваши комнаты.

– Надеюсь, – подхватил я, – вы тоже поменяете шорты. Ведь уже прошло не меньше часа, как вы надели эти.

– А я не потею, – заявила Джин. – Как младенец!

– И вы проиграли, конечно?

– О да!..

Она снова засмеялась. Она знала, что смех ей очень идет.

– Тогда я могу рискнуть вызвать вас на один сет? – сказал Декс. – Не сейчас, само собой. Завтра утром.

– Ну разумеется, – сказала Джин.

Может, я ошибаюсь, но, кажется, она предпочла бы, чтобы это был я.

– Хорошо, – сказал я. – Если есть второй корт, я вызову Лу, и проигравшие будут играть между собой. Постарайтесь проиграть, Джин, и у нас будет шанс сыграть вместе.

– О’кей, – сказала Джин.

– Ну, – подвел итог Декс, – если все так плутуют, то проигравшим буду я.

Мы все засмеялись, хотя не сказали ничего смешного. Но надо было разрядить обстановку. Затем мы с Дексом пошли следом за Джин к дому, и она сдала нас на руки чернокожей прислуге – худенькой женщине в белом накрахмаленном передничке.

XII

Я переоделся в своей комнате и спустился вниз к остальным. Кроме Декса, там были еще двое парней и две девицы, фифти-фифти; Джин с одной из девиц и двумя парнями играла в бридж. Лу тоже сидела там. Предоставив Дексу развлекать вторую девицу, я повернул ручку приемника, чтобы поймать что-нибудь танцевальное. Я наткнулся на Стена Кентона и оставил. Это было лучше, чем ничего. От Лу пахло новыми духами, они понравились мне больше, чем предыдущие, но мне хотелось подразнить ее.

– Вы сменили духи, Лу.

– Да. Разве эти вам не нравятся?

– Нет, отчего же, они неплохи, но ведь это не принято.

– Что?

– В порядочном обществе не принято менять духи. Настоящая леди верна одному запаху.

– Откуда вы это выкопали?

– Это всем известно. Старое французское правило.

– Мы не во Франции.

– Тогда почему вы пользуетесь французскими духами?

– Они самые лучшие.

– Бесспорно, но если вы следуете одному правилу, надо следовать и всем остальным.

– Скажите на милость, Ли Андерсон, где вы этого набрались?

– Плоды просвещения, – усмехнулся я.

– Какой колледж вы закончили?

– Ни один из тех, что вы знаете.

– То есть?

– Перед тем как вернуться в США, я учился в Англии и в Ирландии.

– Почему вы работаете в таком месте? Вы могли бы зарабатывать больше.

– Я зарабатываю достаточно, чтобы делать то, что хочу, – сказал я.

– Расскажите о вашей семье.

– У меня было два брата…

– И?..

– Младший умер. Несчастный случай.

– А другой?

– Другой жив. Сейчас он в Нью-Йорке.

– Мне хотелось бы с ним познакомиться, – сказала она.

– Я предпочел бы, чтобы вы его не знали, – сказал я.

Казалось, она оставила свою резкость, выказанную у Декстера и у Джики, и забыла, что я с ней тогда делал.

Я представил себе это.

Но я ошибся, полагая, что она все забыла.

– Забавные у вас друзья, – сказала она, без всякой связи переходя к другой теме.

Мы продолжали танцевать. Мелодии следовали почти без перерыва, и это помогло мне избежать ответа.

– Что вы сделали с Джин в тот раз? – сказала она. – Ее словно подменили.

– Ничего я с ней не делал. Только помог ей протрезветь. Есть известный способ.

– Похоже, вы рассказываете мне сказки. С вами хорошему не научишься.

– Я чист, как младенец, – заверил я.

Была ее очередь не отвечать, и на несколько минут она полностью погрузилась в танец. Она затихла в моих руках и, казалось, ни о чем не думала.

– Хотела бы я быть там с вами, – заключила она вдруг.

– Я тоже сожалею об этом, – сказал я. – Вы были бы теперь спокойны.

От одной этой мысли кровь бросилась мне в затылок. Взять их обеих и покончить с ними разом, после того как я им скажу… Нет, это невозможно…

– Мне кажется, что вы говорите не то, что думаете.

– Я не знаю, что мне еще сказать, чтобы вы поверили, что именно это я и думаю.

Она энергично запротестовала, назвала меня педантом и обвинила в том, что я говорю как австрийский психиатр. Все это было несколько утомительно.

– Я хочу понять, – пояснил я, – в какие моменты вам кажется, что я говорю правду?

– Мне больше нравится, когда вы ничего не говорите.

– И когда я не делаю ничего – тоже?

Я прижал ее немного сильнее. Она поняла, конечно, на что я намекаю, и опустила глаза. Но я не собирался отстать от нее так просто. Впрочем, она сказала:

– Смотря по тому, что вы делаете.

– Вы не одобряете все, что я делаю?

– Вовсе не интересно, если вы делаете это со всеми подряд.

Я почувствовал, что потихоньку продвигаюсь. Она почти созрела. Еще несколько усилий. Мне хотелось знать, насколько она действительно готова.

– Вы говорите загадками, – сказал я. – О чем это вы?

На этот раз она опустила голову, а не только глаза. Она была намного ниже меня. К волосам у нее была приколота большая белая гвоздика. Она все же ответила:

– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. О том, что вы делали со мной в тот день, на диване.

– И что дальше?

– Вы делаете это со всеми женщинами, с которыми встречаетесь?

Я расхохотался, и она сжала мои руки.

– Не смейтесь надо мной, я вовсе не идиотка.

– Конечно нет.

– Отвечайте на мой вопрос.

– Нет, – сказал я. – Я делаю это не со всеми женщинами. Если откровенно, то очень мало найдется женщин, с которыми мне захотелось бы это сделать.

– Опять вы мне рассказываете сказки. Я же видела, что вытворяли ваши друзья…

– Это не друзья, а приятели.

– Не придирайтесь к словам, – сказала она. – Значит, вы делаете это с вашими приятельницами?

– Вы думаете, что может возникнуть желание заниматься этим с подобными девицами?

– Я думаю… – прошептала она, – бывают минуты, когда можно пойти на многое – и с разными людьми.

Я решил воспользоваться этой фразой, чтобы покрепче обнять ее. Одновременно я попытался погладить ее грудь. Я взялся за это слишком рано. Она высвободилась мягко, но решительно.

– Вы же знаете, в тот день я была пьяна, – сказала она.

– Я не заметил, – ответил я.

– O!.. Неужели вы полагаете, что я позволила бы сделать это со мной, если бы не была пьяна?

– Конечно.

Она снова опустила голову, затем подняла, чтобы сказать:

– Вы ведь не думаете, что я стала бы танцевать с первым встречным?

– Я и есть первый встречный.

– Вы отлично знаете, что это не так.

Редко мне доводилось поддерживать такой изнурительный разговор. Эта девчонка, как угорь, выскальзывала между пальцев. Она то, казалось, готова была идти до конца, то артачилась при малейшем прикосновении. Тем не менее я продолжал:

– Что же во мне особенного?

– Я не знаю. Вы привлекательны физически, но тут что-то другое. Вот ваш голос, например.

– Ну-ну?

– Это не совсем обычный голос.

Я снова от души рассмеялся.

– Да-да, – настаивала она. – Ваш голос более глубокий… и более… Я не знаю, как сказать… более сбалансированный…

– Это просто от привычки играть и петь под гитару.

– Нет, – сказала она. – Я не слышала, чтобы певцы и гитаристы пели, как вы. Нет, постойте. Я слышала голоса, которые напоминают ваш, да… это там… на Гаити. Черные.

– Вы делаете мне комплимент, – сказал я. – Это лучшие музыканты, каких только можно найти.

– Не говорите ерунду!

– Вся американская музыка вышла оттуда, – не отступался я.

– Я вам не верю. Во всех лучших танцевальных оркестрах играют белые.

– Еще бы, белые имеют гораздо больше возможностей, чтобы извлечь выгоду из открытий, сделанных черными.

– Не думаю, что вы правы. Все великие композиторы – белые.

– Дюк Эллингтон, например.

– Нет, Гершвин, Керн и тому подобные.

– Все эмигрировавшие европейцы, – заверил я. – Как раз они-то и есть самые способные эксплуататоры. Я не думаю, что можно найти у Гершвина оригинальный пассаж, который бы он не списал, не воспроизвел или не стащил откуда-нибудь. Попробуйте-ка найти хоть один в «Рапсодии в стиле блюз».

– Вы странный человек, – сказала она. – Я ненавижу негров.

Вот это было прекрасно. Я вспомнил про Тома. Я был почти готов возблагодарить Господа. Но слишком уж я желал эту девочку, чтобы ярость могла овладеть мной в тот момент. И мне не нужен был Господь, чтобы сделать свое доброе дело.

– Вы такая же, как все, – сказал я. – Вы очень любите кичиться разными вещами, которые мог придумать кто угодно, только не вы.

– Не понимаю, что вы хотите сказать.

– Вам надо попутешествовать, – уверял я. – Видите ли, не одни только белые американцы изобретали кинематограф или автомобиль, нейлоновые чулки или скачки. Или джазовую музыку.

– Поговорим о чем-нибудь другом, – сказала Лу. – Вы прочитали слишком много книг, вот в чем дело.

Там, за столиком, они все продолжали играть в свой бридж. И правда, я могу, пожалуй, ничего не добиться, если не заставлю эту девочку выпить. Надо было что-то предпринимать.

– Декс рассказывал мне о вашем роме, – продолжил я. – Это что – миф? Или он доступен и простым смертным?

– Вы, во всяком случае, можете на него рассчитывать, – сказала Лу. – Я давно должна была сообразить, что вам захочется выпить.

Я разжал руки, и она подбежала к бару.

– Коктейль? – спросила она. – Ром белый и ром красный?

– Давайте коктейль. Добавьте, если можно, немного апельсинового сока, а то я околею от жажды.

– Нет ничего проще, – откликнулась она.

На другом конце комнаты, за столом для бриджа громко загалдели.

– Эй! Лу!.. Приготовьте на всех!..

– Ладно, – сказала она, – только за стаканами приходите сами.

Она выглядела очень аппетитно, когда наклонилась вперед. На ней было надето облегающее джерси с круглым вырезом, слегка приоткрывавшим грудь. Как и в тот день, когда я ее увидел, она так же зачесала волосы на одну сторону, но теперь на левую. А накрашена она была гораздо скромнее – в общем, пальчики оближешь.

– Вы и в самом деле хорошенькая девочка, – сказал я.

Она обернулась, держа в руке бутылку рома.

– Не начинайте снова…

– Я не начинаю, я продолжаю.

– Тогда не продолжайте. С вами дело движется слишком быстро. Все удовольствие пропадает.

– Зачем тянуть слишком долго?

– С приятными вещами не надо слишком спешить.

– Разве вы знаете, что такое «приятная вещь»?

– Да. Разговаривать с вами, например.

– Все удовольствие только вам. Это эгоизм.

– Ну, вы невежа! Скажите еще, что вам надоело разговаривать со мной!..

– Я не могу смотреть на вас, не думая о том, что вы созданы для более интересных вещей, чем разговоры, а говорить с вами и не смотреть на вас мне трудно. Но я все-таки хочу разговаривать с вами. К тому же это спасает меня от бриджа.

– Вам не нравится бридж?

Она как раз наполнила стакан и протянула его мне. Я взял его и отпил половину.

– Мне нравится вот это. – Я показал на стакан. – И еще мне нравится, что это приготовили вы.

Она слегка покраснела.

– Как приятно, когда вы такой.

– Уверяю вас, что я могу доставить удовольствие кучей других способов.

– Вы позер. Вы неплохо сложены и воображаете, что все женщины мечтают об этом.

– О чем?

– О физической стороне.

– Те, которые не мечтают, – заявил я, – просто никогда не пробовали.

– Это неправда.

– А вы пробовали?

Она не ответила, только стиснула себе пальцы. Затем решилась.

– То, что вы делали со мной… в прошлый раз…

– Ну-ну?

– Это не было приятно. Это… это было ужасно!

– Ho… не неприятно.

– Нет… – сказала она совсем тихо.

Я не настаивал на продолжении и допил свой стакан. Я вновь обрел почву под ногами. Черт побери! Намучаюсь я еще с этой девчонкой; это все равно что держать в руках живую форель.

Джин встала из-за стола и подошла взять стаканы.

– Вы еще не соскучились с Лу?

– Ты невероятно любезна! – вставила ее сестра.

– Лу очаровательна, – сказал я. – Мне она очень нравится. Могу я попросить у вас ее руку?

– Никогда в жизни!.. – сказала Джин. – У меня приоритет.

– А я что же? – сказала Лу. – Бросовый товар?

– Ты молода, – сказала Джин. – У тебя есть время. А я…

Я засмеялся, так как на самом деле Джин выглядела старше своей сестры не больше чем на пару лет.

– Что вы смеетесь, как идиот?! – сказала Лу. – Разве вы не видите, что она уже заметно поблекла?

Мне решительно нравились обе эти девчонки. И они к тому же, как видно, отлично ладили.

– Если вы, состарившись, не станете хуже, – сказал я Лу, – то я охотно женюсь на вас обеих.

– Вы чудовище! – сказала Джин. – Я возвращаюсь к своему бриджу. Потом вы будете танцевать со мной. Целый час.

– А! Вот еще! – сказала Лу. – На этот раз приоритет у меня. Иди играй в свои грязные карты.

Мы снова принялись танцевать, но тут сменилась программа, и я предложил Лу прогуляться вокруг дома, чтобы размять ноги.

– Я не знаю, какой мне интерес оставаться с вами наедине? – сказала она.

– Вы ничем не рискуете. В конце концов, вам стоит только закричать…

– Еще чего, – возразила она. – Чтобы выглядеть полной идиоткой!..

– Ладно, – сказал я. – Тогда, если вы не против, я хотел бы немного выпить.

Я направился к бару и составил себе недурную укрепляющую смесь. Лу оставалась на том же месте.

– А вы хотите?

Она отрицательно покачала головой, прикрыв свои желтые глаза.

Перестав возиться с нею, я пересек комнату и подошел посмотреть на игру Джин.

– Я пришел, чтобы принести вам удачу, – сказал я.

– Самое время!

Она, сияя улыбкой, полуобернулась ко мне:

– Я проигрываю сто тридцать долларов. Вы находите это забавным?

– Все зависит от того, какой процент от вашего состояния это составляет, – отреагировал я.

– А не прекратить ли нам игру? – предложила она тогда.

Трое остальных, которым, казалось, было безразлично, играть или делать что-либо другое, разом поднялись из-за стола. Что касается Декстера, то некоторое время назад он увел четвертую девицу в сад.

– Неужели нет ничего, кроме этого? – сказала Джин, презрительным жестом указывая на приемник. – Сейчас я отыщу вам что-нибудь повеселее.

Она поколдовала над кнопками и действительно наткнулась на что-то танцевальное. Один из типов пригласил Лу, двое других стали танцевать вместе, а я повел Джин для начала чего-нибудь выпить. Теперь ведь я уже знал, что ей нужно.

XIII

После нашего долгого разговора я почти не говорил с Лу до тех пор, пока мы, то есть Декс и я, не поднялись к себе. Наши комнаты находились на втором этаже с той же стороны, что и комнаты девушек. Родители занимали другое крыло. Остальные разошлись по домам. Я сказал, что родители занимали другое крыло, но в то время они как раз находились в отъезде: в Нью-Йорке, или на Гаити, или еще где-то. Первой по коридору располагалась моя комната, затем шли по порядку комнаты Декстера, Джин и, наконец, комната Лу. Не слишком удобное размещение для набегов.

Я разделся, принял душ и хорошенько растерся перчаткой из конского волоса. Я смутно слышал сквозь стену, как Декстер передвигался по своей комнате. Потом он вышел, вернулся минут через пять, и я различил булькающий звук наполняемого стакана. Он только что совершил небольшую фуражирскую экспедицию, и я подумал, что это весьма неплохая идея. Я легонько постучал в дверь, соединявшую его комнату с ванной, которая находилась между нами. Он сразу же подошел.

– Эй! Декс, – сказал я через дверь. – Мне приснилось или я действительно слышал звон бутылок?

– Сейчас я поделюсь с тобой одной из них, – сказал Декс. – Я запасся двумя.

Это был ром. Нет ничего лучше, чтобы поскорей уснуть или, наоборот, приятно пободрствовать, смотря по тому, как вы собираетесь провести время. Лично я не собирался засыпать слишком скоро, но немного погодя услышал, как Декс лег. Он сделал иной выбор.

Я выждал с полчаса и тихонько вышел из комнаты. На мне были только трусы и верх пижамы. Я не выношу пижамных брюк, это абсолютно невозможная штуковина.

В коридоре было темно, но я знал, куда идти. Я продвигался вперед без особых предосторожностей, так как ковер вполне мог заглушить даже шум бейсбольного матча. Я тихонько постучал в дверь Лу.

Я услышал, как она подошла; вернее, почувствовал ее приближение, и ключ повернулся в замочной скважине. Я проскользнул в спальню и быстро запер за собой лакированную створку.

На Лу был надет восхитительный белый пеньюар, который она, должно быть, слизала с какой-нибудь Варгас Гёл. Под ним ничего не было, кроме кружевного бюстгальтера и маленьких трусиков ему в пару.

– Я пришел взглянуть, сердитесь ли вы все еще на меня, – сказал я.

– Не оставайтесь, пожалуйста, здесь, – взмолилась она.

– Зачем же тогда вы мне открыли? Кто, по-вашему, еще это мог быть?

– Я… я не знаю! Может быть, Сюзи…

– Сюзи давно спит, и остальная прислуга тоже. Вы это прекрасно знаете.

– Зачем вы пришли?

– Вот за этим.

Я схватил ее одним рывком и как безумный стал осыпать поцелуями. В этот момент моя левая рука не знала, что делает правая. Но Лу отбивалась яростно, и тут я схлопотал одну из самых увесистых оплеух, какие до сих пор мне только доводилось получать в этой жизни. Я выпустил ее.

– Вы дикарь! – сказала она.

Ее волосы, с пробором посередине, были причесаны как обычно и волнами ниспадали на плечи. Это был действительно лакомый кусочек. Но я оставался спокоен. В этом мне помог ром.

– Вы слишком шумите, – ответил я. – Джин, несомненно, услышит вас.

– Между нашими спальнями ванная комната.

– Прекрасно.

Я снова приступил к делу, и мне удалось расстегнуть ее пеньюар. Я успел сорвать с нее трусики, прежде чем она снова смогла ударить меня. Тут я перехватил ее запястье и завел ей руки за спину. Обе они вполне сносно поместились в моей правой ладони. Она боролась бесшумно, но ожесточенно и пыталась нанести мне удар коленом, но я просунул свою левую руку между ее ног и крепко прижал ее тело к себе. Она старалась укусить меня сквозь пижаму. Но мне самому все еще никак не удавалось освободиться от этих чертовых трусов. Я резко выпустил ее и оттолкнул к кровати.

– В конце концов, – сказал я, – вы, кажется, до сих пор неплохо жили и без меня. Зачем мне затруднять себя подобной ерундой.

Она едва не плакала, но глаза ее сверкали от гнева. Она даже не попыталась одеться, и я пожирал ее глазами. Тугие черные завитки у нее на лобке лоснились и блестели, как каракуль.

Я повернулся кругом и направился к двери.

– Спите спокойно, – сказал я – Простите, что привел в беспорядок ваше белье. Не решаюсь предложить вам восстановить все это на прежнем месте, но надеюсь, вы вышлете мне счет.

Трудно было выказать себя большим хамом, однако это входило в мои планы. Она ничего не ответила, но я увидел, как судорожно сжались ее кулаки. Она кусала себе губы. Вдруг она резко повернулась ко мне спиной, и я застыл еще на мгновение, чтобы полюбоваться на нее и с этой стороны тоже. И правда, было очень жаль. Я вышел, чувствуя себя несколько нелепо.

Не церемонясь, я открыл следующую дверь, дверь Джин. Она не была закрыта на ключ. Я не спеша направился к ванной и повернул никелированную задвижку.

Затем я снял с себя куртку пижамы и скинул трусы. Спальня была освещена нежным рассеянным светом, а розовые обои еще больше смягчали обстановку. Джин, совершенно голая, делала маникюр, лежа животом вниз на своей невысокой кровати. Увидев, что я вошел, она повернула голову и провожала меня глазами, пока я запирал двери.

– А вы нахал, – сказала она.

– Да, – ответил я. – А вы только меня и ждали.

Она засмеялась и перевернулась на своей постели.

Я сел рядом с ней и стал ласкать ее ляжки. Она совсем не знала стыда, как малышка десяти лет. Она села и пощупала мои бицепсы.

– Ты силач!

– Нет-нет, я совсем слабенький. Как только что родившийся ягненок, – сказал я.

Она потерлась об меня и поцеловала, но вдруг отпрянула и вытерла губы.

– Вы пришли от Лу. От вас пахнет ее духами.

Я совсем не подумал об этой чертовой штуковине. Голос Джин дрожал, и она избегала смотреть мне в глаза. Я крепко взял ее за плечи.

– Не дури.

– От вас пахнет ее духами.

– Видишь ли… Я должен извиниться, – сказал я. – Я ее только что обидел.

Я подумал, что Лу, может быть, еще стоит полуголая в своей спальне, и это меня еще больше возбудило. Джин заметила это и покраснела.

– Это тебя смущает? – спросил я.

– Нет, – прошептала она. – Я могу тебя потрогать?

Я вытянулся перед ней на постели и уложил ее рядом с собой. Ее руки робко перебегали по моему телу.

– Какой ты сильный, – сказала она совсем тихо. Теперь мы лежали на боку лицом друг к другу. Я тихонько подтолкнул ее и перевернул на другой бок, затем придвинулся к ней. Она слегка раздвинула ноги, чтобы освободить мне проход.

– Сейчас ты сделаешь мне больно.

– О! Конечно нет, – сказал я.

Я не делал ничего особенного, только ласкал пальцами ее груди, поднимаясь от их основания к кончикам, и чувствовал, как вся она дрожит. Ее круглые и теплые ягодицы расположились вплотную ко мне чуть выше моих ляжек, и она часто дышала.

– Хочешь, погашу свет? – прошептал я.

– Нет, – сказала Джин. – Мне больше нравится так.

Я высвободил из-под нее левую руку и откинул ей волосы за правое ухо. Многие не знают, что можно сделать с женщиной, целуя и покусывая ей ушко. Это замечательный фокус. Джин извивалась, как угорь.

– Ах! Не делай со мной этого.

Но стоило мне остановиться, как она вцепилась мне в запястье и сжала его с неожиданной силой.

– Сделай еще!

Я приступил к делу более обстоятельно и почувствовал, как вся она вдруг напряглась, потом обмякла, и голова ее упала на подушку. Моя рука скользнула вниз вдоль живота, и я понял, что она кое-что испытала. Едва касаясь, я пробегал по ее шее быстрыми поцелуями и видел, как натягивалась кожа, когда я приближался к горлу. Затем, нежно-нежно, я взял свой член и вошел в нее – так легко, что не знаю даже, почувствовала ли она это, пока я не стал двигаться. Ну да, все дело в подготовке. Но она высвободилась легким движением своих круглых ягодиц.

– Я тебе не наскучил? – спросил я.

– О! Ласкай меня еще. Ласкай меня всю ночь.

– Как раз это я и собираюсь делать, – сказал я.

Я снова овладел ею, на этот раз грубо. Но я вышел из нее раньше, чем она достигла пика удовольствия.

– Ты сведешь меня с ума… – прошептала она.

И она перевернулась на живот, зарывшись головой в подушку и положив ладони на затылок. Я поцеловал ее в поясницу, потом в ягодицы и затем приподнялся над ней на коленях.

– Раздвинь ноги, – сказал я.

Она ничего не ответила и мягко раздвинула ноги. Я скользнул рукой ей между ляжек и снова ввел член, но на этот раз я ошибся дорогой. Она не уступала, но я настаивал.

– Я не хочу, – прошептала она.

– Привстань на колени, – сказал я.

– Я не хочу.

Затем она выгнула поясницу, и колени ее подогнулись. Она продолжала закрывать голову руками, упираясь локтями в постель, а я медленно продвигался к своей цели. Она ничего не говорила, но я ощутил, как, сокращаясь от верха к низу, стал сжиматься ее живот и участилось дыхание. Не выходя из нее, я упал на бок, увлекая Джин за собой, и, когда я попытался заглянуть ей в лицо, из ее закрытых глаз текли слезы, но она сказала, чтобы я остался.

XIV

Я вернулся в свою комнату в пять часов утра. Джин не шевелилась, когда я ее оставил. Она действительно дошла до предела. У меня немного тряслись поджилки, но мне все же удалось покинуть постель в десять часов. Думаю, что ром Декса помог мне в этом. Я встал под холодный душ и попросил его прийти меня поколошматить. Он колотил меня как оглашенный, и это привело меня в равновесие. Интересно, в каком же состоянии Джин, подумалось мне. Декс же явно переусердствовал со своим ромом, от него разило на два метра. Я посоветовал ему выпить литра три молока и сыграть партию в гольф. Он рассчитывал найти Джин на теннисном корте, но она, естественно, еще не вставала. Я спустился к завтраку. Лу сидела за столом совсем одна. На ней была плиссированная юбочка выше колен, а под замшевой курткой – блузка из светлого шелка. Мне действительно хотелось эту девочку. Но сегодня утром я чувствовал себя спокойнее. Я поздоровался с ней.

– Добрый день.

Тон ее был холоден. Нет, скорее грустен.

– Вы сердитесь на меня? Приношу вам свои извинения за вчерашний вечер.

– Думаю, что вы иначе не можете, – сказала она. – Таким уж вы уродились.

– Нет. Таким я стал.

– Меня не интересуют ваши похождения.

– Вы еще не в том возрасте, когда мои похождения могли бы вас заинтересовать…

– Ну, Ли, я заставлю вас еще пожалеть о том, что вы мне только что сказали.

– Хотел бы я посмотреть, каким образом.

– Ладно, не будем больше об этом. Хотите сыграть один сет со мной?

– Охотно, – ответил я. – Мне нужна разрядка.

Она не могла удержать улыбку, и, как только закончился завтрак, я вышел за ней во двор. Эта девчонка не могла злиться долго.

Мы играли в теннис где-то до полудня. Я уже не чуял под собой ног, и у меня потемнело в глазах, когда с одной стороны подошла Джин, а с другой явился Декс. Они были в таком же плачевном состоянии, как и я.

– Привет! – сказал я Джин. – Кажется, вы в прекрасной форме.

– Посмотрели бы лучше на себя, – огрызнулась она.

– В этом виновата Лу, – утверждал я.

– Я так же виновата в этом, как и в том, что старина Декс словно лимон проглотил! – возразила Лу. – Все вы сильно перебрали, вот и все. Ох, Декс. От вас несет ромом на пять метров.

– Ли сказал мне – на два метра, – бодро отозвался Декс.

– Неужели это я сказал вам такое?

– Лу, – сказал Декс. – Идите играть со мной.

– Это нечестно, – сказала Лу. – С вами должна играть Джин.

– Увы! Это невозможно! – сказала Джин. – Ли, прокатите меня разок вокруг дома до завтрака.

– Но в котором часу здесь завтракают? – возмутился Декс.

– У нас нет определенного часа, – сказала Джин. Она взяла меня под руку и потянула в сторону гаража.

– Возьмем машину Декса? – сказал я. – Это удобнее, она стоит первой.

Она не ответила, а крепко вцепилась мне в руку и намертво прилепилась ко мне. Я изо всех сил старался болтать обо всякой ерунде, но она по-прежнему ничего мне не отвечала. Джин выпустила мою руку, только чтобы сесть в машину, но едва я устроился за рулем, как она снова приклеилась вплотную, но так, чтобы не очень мешать мне вести. Я дал задний ход, развернулся и одним рывком проскочил въездную аллею. Решетка была открыта, и я повернул направо. Я не знал, куда ведет эта дорога.

– Как тут выехать из этого городишки? – спросил я Джин.

– Все равно как… – прошептала она.

Я взглянул на нее в зеркало. Глаза ее были закрыты.

– Ответьте же наконец, – настаивал я. – Вы слишком много спали и слегка одурели от этого.

Она метнулась ко мне как безумная и схватила мою голову обеими руками, чтобы поцеловать меня. Я благоразумно затормозил, так как это значительно уменьшило видимость.

– Ну, поцелуй же меня, Ли!..

– Подожди хоть, пока мы не выедем из города.

– Ах! Мне все равно. Люди?.. Пусть все узнают об этом.

– А как же твоя репутация?

– Можешь не беспокоиться. Поцелуй меня.

Поцеловать… Это ничего, если продолжается пять минут, но я не могу делать это не переставая. Спать с ней и вертеть ее в разные стороны – согласен. Но не целовать. Я с трудом высвободился.

– Будь благоразумной.

– Ли! Ну поцелуй меня. Пожалуйста.

Я снова прибавил скорость и свернул в первую же улицу направо, потом налево – я пытался хорошенько встряхнуть ее, чтобы она отцепилась от меня и занялась чем-нибудь другим, но с этим «паккардом» ничего нельзя было поделать. В нем абсолютно не трясло. Она воспользовалась заминкой, чтобы снова оплести руками мою шею.

– Можешь быть уверена, что в этом местечке о тебе будут рассказывать презабавные вещицы.

– Пусть их себе рассказывают хоть в пять раз больше. До чего они будут раздосадованы, когда…

– Что – когда?

– Когда узнают, что мы скоро поженимся.

Честное слово, быстро же продвигалось дело с этой девицей! Встречаются ведь некоторые особы, на которых это действует, как валерьянка на кота или дохлая лягушка на фокстерьера. Им хочется повиснуть на вас на всю оставшуюся жизнь.

– А мы скоро поженимся?

Она наклонилась и поцеловала мою правую руку.

– Можешь быть уверен.

– Ну и когда?

– А прямо сейчас.

– Только не в воскресенье.

– Почему? – спросила она.

– Нет. Это идиотизм. Твои родители не дадут согласия.

– Мне все равно.

– Но у меня нет денег.

– Нам хватит на двоих.

– Мне едва хватает одному, – сказал я.

– Мои родители нам помогут.

– Не думаю. Твои родители совсем меня не знают. Да и ты, впрочем, знаешь меня немногим больше.

Она покраснела и спрятала голову у меня на плече.

– Нет, я знаю тебя, – прошептала она. – Я могла бы описать тебя по памяти всего, с ног до головы.

Мне захотелось проверить, как далеко это у нее зашло, и я сказал:

– Немало женщин могли бы описать меня таким манером.

Она не отреагировала.

– Мне все равно. Теперь они больше не смогут этого сделать.

– Но ты же ничего не знаешь обо мне.

– Я ничего не знала о тебе…

И она принялась напевать песенку Дюка, которая начинается этими словами.

– Ты и сейчас знаешь обо мне не больше, – уверял я.

– Ну, тогда расскажи мне, – сказала она, перестав петь.

– В конце концов, – сказал я, – не вижу, каким образом я мог бы помешать тебе выйти за меня замуж. Если только я не уеду. А у меня нет никакого желания уезжать.

Я не прибавил «пока не овладею Лу», но слова мои значили именно это. Джин приняла все за чистую монету. Я крепко держал эту девочку в руках. Теперь надо было ускорить осаду Лу. Джин положила голову мне на колени и втиснула свое туловище на остаток сиденья.

– Так расскажи мне, Ли. Я тебя прошу.

– Хорошо, – ответил я.

Я наплел ей, что родился где-то в Калифорнии, что мой отец приехал из Швеции и поэтому у меня белокурые волосы. У меня было трудное детство, так как родители были очень бедны, и в возрасте лет девяти – это было во времена Великой депрессии – я уже играл на гитаре, чтобы заработать себе на жизнь; а затем, лет в четырнадцать, мне посчастливилось встретить одного типа, который заинтересовался мной и взял с собой в Европу, в Великобританию и Ирландию, где я и провел с десяток лет.

Все это было сплошное вранье. Я действительно провел десять лет в Европе, но совсем не так, как рассказывал, и всем, чему я выучился, я был обязан только самому себе да еще библиотеке того парня, у которого работал лакеем. Ничего я не рассказал ей и о том, как этот тип обращался со мной, зная, что я черный; ни о том, что он делал со мной, когда его маленькие друзья не приходили его проведать; ни о том, как я расстался с ним, когда вынудил его подписать чек, чтобы оплатить мое обратное путешествие, прибегнув при этом к некоторым особым знакам внимания.

Я выдумал для нее кучу чепухи про моего брата Тома, про Малыша, про то, как он случайно погиб и как предполагали, что тут замешаны негры (эти типы всегда были ей подозрительны, это раса лакеев, и ее тошнило от одной мысли, что какой-нибудь цветной может к ней подойти).

Итак, я вернулся и увидел, что дом моих родителей продан, что мой брат Том живет в Нью-Йорке, а Малыш лежит в земле; тогда я стал искать работу и устроился в книжную лавку благодаря одному из друзей Тома – последнее было правдой.

Она слушала меня как оракула, и я продолжал; я сказал ей, что не думаю, чтобы ее родители дали согласие на наш брак, так как ей нет еще двадцати лет. (Ей только что исполнилось двадцать, и она могла обойтись без их согласия.) Но я зарабатываю мало денег. (Она предпочитала, чтобы я сам честным трудом зарабатывал деньги, а ее родителям я наверняка понравлюсь, и они подыщут мне работу поинтереснее – на Гаити, на одной из своих плантаций.)

Пока она говорила, я старался сориентироваться и наконец наткнулся на дорогу, по которой мы с Дексом приехали.

На какое-то время я должен буду вернуться к моей прежней работе, а она заедет ко мне через недельку; нужно будет все уладить и хорошенько сговориться, чтобы удрать на юг и провести несколько деньков в каком-нибудь местечке, где никто не будет нам докучать; а потом мы вернемся уже обвенчанными, и дело в шляпе.

Я спросил, собирается ли она рассказать об этом Лу. Она ответила, что да, но не о том, чем мы занимались с ней вдвоем. Заговорив об этом, она снова пришла в возбуждение. К счастью, мы уже приехали.

XV

Вторую половину дня мы провели, занимаясь неизвестно чем. Погода, правда, была не такой хорошей, как накануне. Настоящая осенняя погода. Я старательно избегал играть в бридж с приятелями Джин и Лу – я хорошо помнил советы Декса; неподходящее было время, чтобы швырять на ветер те несколько сотен долларов, что мне удалось скопить. И правда, этих типов совершенно не волновало, лежит у них в кармане на пять или шесть сотен больше или меньше. Единственное, чего они хотели, – это убить время.

Джин без всякого повода не переставая глазела на меня, и я ей посоветовал, воспользовавшись минутой, когда мы остались наедине, чтобы она была чуточку поосторожнее. Я опять танцевал с Лу, но она держалась недоверчиво, и мне никак не удавалось навести разговор на интересную тему. Я уже не чувствовал никаких последствий ночных похождений и снова начинал возбуждаться каждый раз, как только видел ее грудь. Она все же позволяла себя слегка потискать во время танца. Как и накануне, их знакомые ушли не слишком поздно, и мы снова остались вчетвером. Джин едва не валилась с ног, но хотела чего-то еще, и мне стоило неимоверного труда убедить ее, что благоразумнее будет немного переждать; к счастью, усталость сделала свое дело. Декс продолжал налегать на ром. Мы поднялись наверх около десяти, и я почти сразу опять спустился, чтобы захватить какое-нибудь чтиво. У меня не было ни малейшего желания возобновлять это дело с Джин, и мне не так хотелось спать, чтобы я мог сразу же уснуть. Когда я вернулся в свою комнату, то обнаружил там Лу, которая сидела на моей постели. Она была в том же пеньюаре, что и накануне, и в новеньких трусиках. Я даже не прикоснулся к ней. Я закрыл на ключ входную дверь и дверь ванной комнаты и улегся в постель, как будто Лу здесь и не было. Но я слышал, как участилось ее дыхание, когда я скидывал с себя свое барахло. И лишь очутившись в кровати, я решил с ней заговорить.

– Вам не спится этой ночью, Лу? Не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

– Так я по крайней мере буду уверена, что вы не пойдете сегодня ночью к Джин, – ответила она.

– Что вас навело на мысль, что я был вчера вечером у Джин?

– Я вас слышала, – сказала она.

– Вы меня удивляете… Насколько я помню, я совсем не шумел, – усмехнулся я.

– А почему вы закрыли обе двери?

– Я всегда закрываю двери, когда ложусь спать, – сказал я. – Мне вовсе не улыбается, проснувшись, увидеть в постели рядом с собой неизвестно кого.

Она, наверное, облилась духами с головы до ног. От нее благоухало за километр, и макияж ее был безупречен, волосы, как и вчера, разделены пробором. Казалось, мне достаточно протянуть руку, чтобы сорвать ее, как срывают созревшее яблоко, но оставался еще один маленький счет, который надо было с ней уладить.

– И все-таки вы были у Джин, – настаивала она.

– В любом случае, вы выставили меня за дверь, – сказал я. – Это все, что я помню.

– Мне не нравятся ваши манеры, – сказала она.

– Как раз сегодня я особенно корректен, – сказал я. – Приношу свои извинения, что был вынужден раздеться в вашем присутствии. Впрочем, я уверен, что вы не смотрели.

– Что вы сделали с Джин? – настаивала она.

– Послушайте, – сказал я. – Сейчас я вас сильно удивлю, но не могу поступить иначе. Пусть уж лучше вы узнаете правду. Она все время бегает за мной, после того раза, как я поцеловал ее.

– Какого раза?

– Когда я помогал ей протрезвиться у Джики.

– Я так и знала.

– Она заставила меня почти силой. Вы ведь знаете, что я тогда тоже немного выпил.

– А вы целовали ее по-настоящему?..

– Как?..

– Как меня… – прошептала она.

– Нет, – сказал я просто, стараясь казаться чистосердечным, что вышло у меня вполне удовлетворительно. – Лу, ваша сестра – прилипала. Это о вас я мечтаю. Я поцеловал Джин как… как я поцеловал бы свою мать, а ее теперь ничем нельзя удержать. Я не знаю, как отвязаться от нее, и боюсь, что мне это не удастся. Она еще вам скажет, конечно, что мы вот-вот поженимся. Это нашло на нее сегодня утром в машине Декса. Она мила, но я ее не хочу. Мне кажется, что она слегка спятила.

– Ее вы поцеловали раньше, чем меня.

– Нет, это она меня поцеловала. Вы ведь знаете, конечно, что всегда чувствуешь благодарность к тому, кто возится с тобой, когда ты с похмелья…

– Вы жалеете о том, что поцеловали ее?

– Нет, – сказал я. – Я жалею только об одном. О том, что в тот вечер не вы были на ее месте.

– Ты можешь поцеловать меня теперь, – сказала она.

Она не двигалась и сидела, уставившись в одну точку. Должно быть, ей чего-нибудь да стоило сказать это.

– Я не могу тебя поцеловать, – сказал я. – С Джин это не имело значения. Но с тобой… с тобой я становлюсь сам не свой. Я не притронусь к тебе, прежде чем…

Я не докончил фразы и издал неясный отчаянный всхлип, перекатившись на другую сторону кровати.

– Прежде чем что? – спросила Лу.

Она слегка развернулась и положила руку мне на предплечье.

– Нет, это глупость! – сказал я. – Это невозможно…

– Скажи мне.

– Я хотел сказать… прежде чем мы будем женаты, Лу, ты и я. Но ты слишком молода, а я никогда не смогу избавиться от Джин, и никогда она не оставит нас в покое.

– Ты всерьез об этом думаешь?

– О чем?

– О том, чтобы жениться на мне?

– Как я могу думать всерьез о том, что невозможно, – ответил я. – Но что до моего желания, то клянусь, что желаю этого более чем серьезно.

Она встала с кровати. Я остался лежать, отвернувшись лицом к стене. Она ничего не говорила. Я также не сказал ни слова, но почувствовал, как она вытянулась на постели.

– Ли! – позвала она через мгновение.

Сердце мое колотилось так часто, что, казалось, слегка подрагивала кровать. Я повернулся. Она сняла пеньюар и все остальное и, закрыв глаза, лежала на спине. Я подумал, что Говард Хьюз снял бы дюжину фильмов только для того, чтобы показать грудь этой девочки. И… и я не прикоснулся к ней.

– Я не хочу делать это с тобой, – сказал я. – Эта история с Джин мне отвратительна. До того, как вы меня узнали, вы прекрасно ладили между собой. И у меня нет желания разделять вас тем или иным образом.

Кажется, у меня не было другого желания, кроме как вдуть ей, желания, от которого меня просто корчило, так что я забыл про все свои другие чувства. Но мне удалось сдержаться.

– Джин влюблена в тебя, – сказала Лу. – Это очевидно.

– И я ничего не могу с этим поделать.

Она была гладкая и изящная, как травинка, и благоухала, как парфюмерный магазин. Я сел и склонился над ее ногами, и я поцеловал ее между ляжек, в то место, где кожа у женщин такая нежная, как птичий пух. Она сжала колени, а потом почти сразу снова раздвинула их, и я передвинулся немного повыше. Ее курчавый и блестящий подшерсток на лобке ласкал мою щеку, и я принялся нежно-нежно ласкать ее легкими движениями языка. Губы ее влагалища, горячие и влажные, казалось, пружинили под моим языком, и мне захотелось укусить ее, но я выпрямился. Она одним рывком села и схватила мою голову, чтобы прижать ее к тому же месту, но я наполовину высвободился.

– Не хочу, – сказал я. – Я не хочу до тех пор, пока не закончится эта история с Джин. Я не могу жениться на вас обеих.

Я покусывал кончики ее грудей. Она все еще держала меня за голову, и глаза ее были закрыты.

– Джин хочет женить меня на себе, – продолжал я. – Почему? Я не знаю. Но если я откажусь, она наверняка все подстроит так, чтобы помешать нам видеться.

Она молчала и выгибала грудь под моими ласками. Моя правая рука скользила вверх и вниз вдоль ее ляжек, и Лу раскрывалась, как цветок, на каждое точно рассчитанное прикосновение.

– Я вижу только один выход, – сказал я. – Я могу жениться на Джин, а ты поедешь с нами. И тогда мы, конечно, найдем способ, чтобы встречаться.

– Я не хочу, – прошептала Лу.

Голос ее прозвучал неровно, и я мог чуть ли не играть на нем, как на музыкальном инструменте. Интонация менялась при каждом новом прикосновении.

– Я не хочу, чтобы ты делал с ней это…

– Никто меня не заставит делать это с ней, – сказал я.

– О! Сделай это со мной, – сказала Лу. – Сделай сейчас!

Всем своим телом она отзывалась на каждое движение моей руки. Я скользнул головой к ее коленям и, перевернув спиной к себе, раздвинул ей ноги и погрузил туда, между ляжек, свое лицо. Я взял в свои губы губы ее влагалища. Она вдруг напряглась и почти сразу же расслабилась. Я пососал ее немножко и отодвинулся. Она лежала ничком.

– Лу, – прошептал я. – Я не возьму тебя. Я не хочу делать это, пока мы не будем спокойны. Я женюсь на Джин, а потом мы от нее отделаемся. Ты мне поможешь.

Она одним движением перевернулась на спину и почти исступленно поцеловала меня, так что ее зубы клацнули об мои. Я погладил ее ниже поясницы. Потом обнял за талию и поставил на пол.

– Иди спать, – сказал я ей. – Мы наговорили много глупостей. Будь умницей и возвращайся в свою постель.

Я тоже встал и поцеловал ее в глаза. К счастью, я так и не снял свои трусы и сохранил пристойный вид.

Я помог ей надеть бюстгальтер и трусики; вытер ей между ног своей простыней и наконец накинул на нее прозрачный пеньюар. Она позволила все это сделать, не говоря ни слова, мягкая и теплая в моих руках.

– Додо, моя маленькая сестренка, – сказал я ей. – Я уезжаю завтра утром. Постарайся выйти к завтраку, мне очень хочется тебя увидеть.

Потом я вытолкал ее наружу и вновь закрыл дверь. Теперь уж точно обе они были у меня в руках. Я почувствовал у себя в груди такую радость, что Малыш мог бы перевернуться под своими двумя метрами земли. Ну что ж, я протянул ему свою лапу. Это что-нибудь да значит – пожать руку брату.

XVI

Несколько дней спустя я получил письмо от Тома. Он не слишком много писал о своих делах, но если я правильно понял, он нашел что-то, хоть и не слишком блестящее, в одной из школ Гарлема. Еще он цитировал для меня Писание, тут же комментируя его, так как вполне справедливо сомневался, что я хорошо разбираюсь во всей этой истории. Там был один пассаж из книги Иова, где говорилось: «Плоть мою я взял в зубы мои и душу мою держу рукой моей». Как я понял, этот тип, по мнению Тома, хотел сказать, что он пошел с последней карты или все на нее поставил; мне кажется, что говорить так сложно о такой ерунде – все равно что хвататься правой рукой за левое ухо. Но я увидел, что в этом Том совершенно не изменился. И все же он славный малый. Я ответил, что у меня все идет хорошо, и вложил пятидесятидолларовую купюру, потому что думал, что бедняга вовсе не катается как сыр в масле.

В остальном все было по-старому. Книги и снова книги. Я получал рождественские альбомы и газетные листки, последние шли не через главную контору, а от разных типов, действовавших за собственный счет, но мой контракт запрещал ввязываться в эти маленькие хитрости, и я предпочитал не рисковать. Иногда мне приходилось выставлять за дверь субъектов, работавших в порно, хотя я старался обходиться с ними помягче. Эти парни часто были черными или мулатами, и я знал, как несладко приходится таким бедолагам; обычно я брал у них одну или две безделушки и дарил кому-нибудь из нашей банды, особенно нравились такие штучки Джуди.

Они по-прежнему собирались в соковом баре напротив, заглядывали ко мне, время от времени поставляли мне девочек (обычно через день). Скорее глупых, чем порочных. Кроме Джуди, конечно.

Джин и Лу, обе они должны были заехать в Бактон еще до конца недели (два рандеву, назначенных по отдельности). От Джин я дождался только телефонного звонка, а Лу и не позвонила, и не приехала. Джин приглашала меня на ближайший уик-энд, и мне пришлось ей ответить, что я не смогу приехать. Я не собирался позволить этой девице обращаться со мной как с пешкой. Она говорила, что чувствует себя не блестяще, и потому хотела, чтобы приехал я, но я ответил, что у меня срочная работа, и тогда она обещала приехать в понедельник к пяти часам, чтобы у нас хватило времени поболтать.

До понедельника все шло как обычно; в субботу вечером я снова замещал гитариста в клубе, и это принесло мне пятнадцать долларов и дармовую выпивку. В этой забегаловке неплохо платили. Оставаясь один, я читал или разучивал что-нибудь на гитаре. Я забросил чечетку, пока у меня все шло достаточно хорошо и без этого. Я смогу снова заняться ею, когда избавлюсь от обеих девиц Эсквит. Позаботился я также о патронах для маленькой пушки, доставшейся мне от Малыша, накупил в аптеке разных снадобий, которые могли бы пригодиться в моем деле, и сдал свою телегу на ремонт в гараж, где один парень взялся отладить мне кое-какие мелочи.

Все это время Декс не подавал признаков жизни. Я попытался выловить его в субботу утром, но он уехал на уик-энд, и мне не сказали куда. Думаю, что он снова стал таскаться к десятилетним малышкам старой Анны, так как остальные в нашей компании тоже не знали, где он провел всю неделю.

А в понедельник, в двадцать минут пятого, машина Джин остановилась у дверей магазина. Она словно смеялась над тем, что об этом могли здесь подумать. Она вышла из машины и зашла в мою лавчонку. У меня никого не было. Она подошла и впилась в меня умопомрачительным поцелуем. Я предложил ей сесть. Я нарочно не опустил железную штору, чтобы она видела, что я отнюдь не приветствую ее приезда раньше назначенного времени.

Несмотря на макияж и подведенные черным глаза, выглядела она неважно. Как обычно, одета она была во все самое дорогое, что только можно нацепить, а шляпка – просто полный отпад; впрочем, она ее старила.

– Хорошо доехали? – спросил я.

– Это совсем рядом, – ответила она. – Раньше мне казалось значительно дальше.

– Вы приехали раньше времени, – заметил я.

Она взглянула на свои часики, усыпанные бриллиантами.

– Не намного!.. Сейчас без двадцати пяти пять.

– Четыре часа двадцать девять минут, – возразил я. – Вы приехали чудовищно рано.

– Это вам неприятно?

И она приняла нежный вид, что окончательно вывело меня из себя.

– Конечно. У меня есть другие дела, кроме развлечений.

– Ли, – прошептала она, – будь хоть чуть-чуть любезнее!..

– Я очень любезен, когда моя работа закончена.

– Будьте любезнее, Ли, – повторила она. – Я… У меня будет…

Она замолчала. Я уже понял, но надо было, чтобы она сама это сказала.

– Да говорите же! – сказал я.

– У меня будет ребенок, Ли.

– А! – сказал я, грозя ей пальцем. – Вы плохо вели себя с мужчиной?!

Она засмеялась, но лицо ее оставалось неподвижным и напряженным.

– Ли, нужно, чтобы ты женился на мне как можно скорее, иначе будет ужасный скандал.

– Да нет, – успокоил я. – Такое случается сплошь и рядом.

Теперь я принял игривый тон; не надо было все ж таки доводить до того, чтобы она убежала в слезах, пока все наши дела не будут улажены. В таком состоянии женщины часто бывают излишне нервными. Я подошел к ней и погладил по плечу.

– Посиди здесь, – сказал я. – Сейчас я закрою лавку, и мы поговорим спокойно.

Конечно же, будет намного легче избавиться от нее теперь, когда она беременна. У нее появился отличный повод покончить с собой. Я направился к двери и нажал на кнопку слева, опускающую штору. Она плавно упала с негромким клацаньем шестеренок, проворачивающихся в масле. Когда я вернулся, Джин, сняв шляпу, взбивала свои волосы, чтобы вернуть им пышность; так ей больше шло. Действительно, симпатичная девочка.

– Когда же мы уедем? – спросила она вдруг. – Теперь нужно, чтобы ты увез меня как можно скорее.

– Мы сможем убраться отсюда не раньше конца недели, – ответил я. – Мои дела в порядке, но мне еще надо подыскать где-нибудь новое место.

– Я возьму с собой денег.

У меня, естественно, не было ни малейшего желания позволить содержать себя, даже девице, которую я собирался прикончить.

– Для меня это ничего не меняет, – сказал я. – Тратить твои деньги? Об этом не может быть и речи. Я хочу, чтобы это было решено между нами раз и навсегда.

Она не ответила. Она сидела как на иголках, и было видно, что она не решается о чем-то сказать.

– Ну, что у тебя там еще? – решил я ее подбодрить. – Выкладывай, что ты там без меня натворила?

– Я туда написала, – сказала она. – Я наткнулась на один адрес среди объявлений. Они пишут, что это пустынный уголок для любителей уединения и для влюбленных, которые хотят спокойно провести медовый месяц.

– Если все влюбленные, жаждущие покоя, назначат там рандеву, – пробурчал я, – то может получиться изрядная давка!..

Она засмеялась. Было видно, что гора свалилась у нее с плеч. Она была не из тех девиц, которые способны долго что-нибудь скрывать.

– Они мне ответили, – сказала она. – У нас будет отдельный домик, а обедают там в отеле.

– Будет лучше, если ты уедешь первая, – сказал я, – а я присоединюсь к тебе потом. Тогда у меня будет время закончить все дела.

– Мне хотелось бы поехать туда вместе с тобой.

– Это невозможно. Возвращайся домой, чтобы не вызвать подозрений, собери чемодан в самый последний момент. Не стоит брать много вещей. И не оставляй адреса. Родителям совсем необязательно его знать.

– Когда ты приедешь?

– В следующий понедельник. Я отправлюсь в воскресенье вечером.

Вряд ли кто-нибудь заметит мой отъезд в воскресенье вечером. Но еще оставалась Лу.

– Разумеется, – прибавил я, – ты уже сказала об этом своей сестре.

– Нет еще.

– Она, вероятно, кое о чем догадывается. В любом случае в наших интересах поставить ее в известность. Она сможет послужить нам посредником. Ты ведь с ней хорошо ладишь, не правда ли?

– Да.

– Тогда скажи ей об этом, но только в день отъезда, и оставь адрес, но так, чтобы она нашла его не раньше, чем ты уедешь.

– Как же все это сделать?

– Ты можешь вложить адрес в конверт и отправить по почте, как только будешь за две или три сотни миль от дома, можешь оставить его в ящике стола. Есть тысяча способов.

– Как мне не нравятся все эти сложности! О Ли! Разве мы не можем просто уехать вместе, сказав всем, что хотим немного пожить одни?

– Это невозможно, – сказал я. – Что подходит для других, то не годится мне. У меня нет денег.

– Мне это все равно.

– Посмотри в зеркало, – сказал я. – Тебе это все равно, потому что они у тебя есть.

– Я не решаюсь сказать об этом Лу. Ей ведь только пятнадцать лет.

Я рассмеялся:

– Ты принимаешь ее за младенца? Тебе пора бы знать, что если в семье две сестры, младшая узнает обо всем одновременно со старшей. Если бы у тебя была младшая сестра десяти лет, она знала бы все точно так же, как и Лу.

– Но Лу еще совсем ребенок.

– Еще бы! Достаточно взглянуть, как она одевается. Духи, которыми она пользуется, тоже свидетельствуют о ее полной невинности. Надо предупредить Лу. Повторяю, что нам нужен кто-нибудь в доме, чтобы служить посредником между нами и родителями.

– Лучше бы никто не знал об этом!

Я усмехнулся со всей злостью, на которую был способен.

– Похоже, вы не слишком гордитесь парнем, которого отыскали, а?

Губы ее задрожали, и я подумал, что она вот-вот заплачет. Она встала.

– Зачем ты говоришь мне гадости? Тебе доставляет удовольствие делать мне больно? Я не хочу ничего говорить, потому что боюсь…

– Боишься чего?

– Боюсь, что ты бросишь меня, прежде чем мы поженимся.

Я пожал плечами:

– Ты полагаешь, что женитьба меня остановит, если я захочу тебя бросить?

– Да, если у нас будет ребенок.

– Если у нас будет ребенок, я не смогу получить развод, это понятно; но этого недостаточно, чтобы помешать мне бросить тебя, если у меня возникнет такое желание…

На этот раз она заплакала. Она снова упала на стул и опустила голову. Слезы покатились по ее пухлым щекам. Я почувствовал, что немного хватил через край, и подошел к ней. Я обнял ее за шею и погладил по голове.

– О Ли! – сказала она. – Это так не похоже на то, что я себе представляла. Я думала, что ты будешь счастлив, когда я полностью буду принадлежать тебе.

Я ответил какую-то чушь, а потом ее стало тошнить. У меня ничего не было под рукой, даже салфетки, и мне пришлось бежать за тряпкой, которой уборщица мыла в магазине пол, в чуланчик за лавкой. Вероятно, ей стало плохо из-за беременности. Когда позывы прекратились, я вытер ей лицо своим платком. Глаза ее блестели от слез, словно вымытые, и дышала она с трудом. Ее туфли были испачканы, и я обтер их кусочком бумаги. Меня мутило от запаха, но я наклонился к ней и поцеловал. Она страстно прижалась ко мне, бормоча что-то бессвязное. Мне не повезло с этой девицей: перепьет она или перетрахается – вечно ей плохо.

– Уезжай скорее, – сказал я ей. – Сейчас возвращайся домой, приведи себя в порядок. В четверг вечером собери чемодан и уезжай. В следующий понедельник я приеду к тебе. А пока займусь увольнением.

В один миг она приободрилась и улыбнулась недоверчиво:

– Ли… это правда?

– Ну конечно.

– О! Ли, я тебя обожаю… Знаешь, мы будем очень, очень счастливы!

Она совсем не помнила зла. Обычно девушки не так легко идут на примирение. Я поднял ее со стула и стал ласкать ей груди прямо через платье. Она напряглась и повернулась ко мне спиной. Она хотела, чтобы я продолжал, а я… Я предпочел бы проветрить помещение. Но она прилипла ко мне и расстегнула меня одной рукой. Задрав юбку, я засадил ей прямо на длинном столе, на котором клиенты просматривают книги; она лежала, закрыв глаза, и казалась мертвой. Когда я почувствовал, что она расслабилась, то продолжал еще некоторое время, пока она не застонала, и выпустил все ей на платье. Затем она приподнялась, поднесла руку ко рту, и ее снова вырвало.

Потом я поставил ее на ноги, привел в божеский вид и, пройдя через дверь в глубине лавки, чуть ли не на руках дотащил до машины и усадил за руль. Хотя она была в полуобморочном состоянии, у нее нашлись еще силы, чтобы до крови прокусить мне нижнюю губу, но я даже не дернулся, а стоял и смотрел, пока она не уехала. Надеюсь, что машина сама нашла дорогу к дому.

Потом я вернулся к себе и принял душ, чтобы избавиться от этого запаха.

XVII

До сих пор я не думал всерьез обо всех сложностях, к которым приведет меня идея прикончить этих девиц. В ту минуту у меня появилось желание бросить это дело и оставить все как есть, по-прежнему продавать свои книжки, ни во что не ввязываясь. Но я все-таки должен был сделать это ради Малыша, и потом ради Тома, и ради себя тоже. Знавал я парней, которые в обстоятельствах, сходных с моими, забыв про свою кровь, в любых ситуациях принимали сторону белых и без всяких колебаний колотили черных, когда представлялся случай. Гады! С ними бы я разделался с особенным удовольствием. Но всему свой черед. Сначала девицы Эсквит. Я уже двадцать раз мог бы прикончить кого-нибудь другого: малышек, с которыми я встречался, Джуди, Джики, Билла и Бетти, – но это не представляло никакого интереса. Слишком мелкая сошка. Эсквиты – вот мой пробный удар. Думаю, что потом, когда я выпутаюсь, мне удастся убрать какую-нибудь более важную птицу. Если не сенатора, то что-нибудь в этом роде. Мне нужно не так уж мало, чтобы с ними расквитаться. Но сначала я должен прикинуть, как выйти сухим из воды, имея двух мертвых баб на руках.

Лучше всего обставить это как автомобильную катастрофу. Если сперва и возникнет вопрос, что они собирались делать неподалеку от границы, то сразу после вскрытия, когда обнаружат, что Джин беременна, этим интересоваться перестанут. Ну а Лу просто сопровождала свою сестру. А я буду ни при чем. Только бы не потерять хладнокровия, и, когда дело будет сделано, я смогу рассказать обо всем их родителям. Они узнают, что их дочь дала себя обрюхатить негру. После этого надо будет на некоторое время сменить обстановку, а потом… потом останется только начать все сначала.

Идиотский план, но как раз самые идиотские планы лучше всего удаются. Я был уверен, что Лу явится туда через неделю после нашего приезда; она крепко сидела у меня на крючке. Небольшая прогулка с сестрой. Джин за рулем, затем неожиданная тошнота… Что может быть естественнее? Я успею выпрыгнуть. В тех краях, куда мы едем, всегда можно найти местечко, которое сгодится для этого трюка… Лу будет сидеть впереди, рядом с сестрой, я сзади. Сначала покончить с Лу, и, если Джин выпустит руль, увидев, что к чему, – дело будет в шляпе.

Но эта комбинация в автомобиле нравилась мне только наполовину. Во-первых, это не ново. Во-вторых, и это главное, все придется делать слишком быстро. А мне нужно время, чтобы растолковать им почему; надо, чтобы они поняли, что они у меня в руках, и осознали, что их ожидает.

Да, автомобиль… но потом. Автомобиль в самом конце. Кажется, я нашел то, что нужно. Сначала отвезти их в укромный уголок, да там же и прикончить, выложив, отчего и зачем. Засунуть снова в машину, и… несчастный случай. Так же просто, но удовольствия в два раза больше. Именно так? Да?

Я думал обо всем этом еще некоторое время. Я начал нервничать. Затем выбросил из головы эти мысли и сказал себе, что все произойдет совсем не так, как я задумал; тут я вспомнил про Малыша. И вспомнил еще свой последний разговор с Лу. Я ведь кое-чему уже положил начало с этой девицей, и дело теперь стало проясняться. Тут стоило рискнуть. Машина, если получится. Если нет – не беда. Граница недалеко, а в Мексике нет смертной казни. Думаю, что все это время в моей голове уже неясно брезжил, постепенно обретая форму, другой план, и я только в этот момент осознал, как осуществить его на деле.

В эти дни я глушил довольно много виски. Моим мозгам приходилось много трудиться. Кроме патронов, я позаботился и о других мелочах: купил кирку, лопату и веревок. Я не знал еще, сработает ли мой последний план. Если да, то мне так и так понадобятся патроны. Если нет, не помешает остальное. И кирка, и лопата могли пригодиться еще для одной идеи, забрезжившей у меня в голове. На мой взгляд, ошибаются те парни, которые, задумывая дело, расписывают его до мелочей с начала и до конца. Мне кажется, всегда нужно оставлять место случаю; зато когда наступит подходящий момент, неплохо иметь под рукой все необходимое.

Возможно, я был и не прав, не приготовив ничего определенного, но когда я возвращался мысленно к этой истории с несчастным случаем в автомобиле, она нравилась мне все меньше и меньше. Я не принял в расчет важное обстоятельство – время; впереди у меня было довольно времени, и я старался пока не слишком зацикливаться на этой истории. Никто не знал места, куда мы едем, и думаю, что Лу никому о нем не скажет, если наш последний разговор произвел на нее желаемый эффект. Впрочем, об этом я узнаю сразу, как только приеду.

В последний момент, за час до отъезда, на меня нашло что-то вроде ужаса, и я стал сомневаться, что Лу вообще к нам приедет. Это был самый тяжелый час за все это время. Я сидел у себя за столом и пил. Не знаю, сколько стаканов, но мозг мой был так ясен, словно виски Рикардо вдруг превратился в самую обычную воду; и тут я так же отчетливо увидел, что нужно делать, как я видел лицо Тома, когда бутыль с горючим взорвалась на кухне; я спустился в аптеку и заперся в телефонной кабине. Я набрал номер междугородней и спросил Приксвилл. Меня соединили сразу. Прислуга мне ответила, что Лу сейчас подойдет, и через пять секунд я услышал ее.

– Алло? – сказала она.

– Говорит Ли Андерсон. Как дела?

– Что вас интересует?

– Джин уже уехала, не так ли?

– Да.

– И ты знаешь куда?

– Да.

– Это она тебе сказала?

Я услышал, как она усмехнулась.

– Она спрятала свое сообщение в газету.

У этой девицы глаза были на месте. Она, должно быть, поняла все с самого начала.

– Я заеду за тобой, – сказал я.

– Разве ты не поедешь к ней?

– Да. Но вместе с тобой.

– Я не хочу.

– Ты отлично знаешь, что поедешь.

Она ничего не ответила, и я продолжал:

– Будет много проще, если я отвезу тебя.

– Зачем же тогда ехать к ней?

– Нужно будет ей сказать…

– Сказать ей что?

Я засмеялся в свою очередь.

– Я расскажу тебе об этом по дороге. Собирай чемодан и едем.

– Где мне тебя ждать?

– Я выезжаю. Буду у вас через два часа.

– На своей машине?

– Да. Жди меня в своей комнате. Я просигналю три раза.

– Я подумаю.

– Пока.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа, и достал платок, чтобы вытереть лоб. Я вышел из кабины, заплатил и снова поднялся к себе. Мои пожитки были уже в машине, а деньги при мне. Я уже написал письмо в контору, где объяснял им, что должен срочно навестить больного брата – пусть Том простит мне это. Я еще твердо не знал, что мне делать со своей работой в книжной лавке; она мне не так уж сильно надоела. Мне ничего не хотелось обрывать окончательно. До сих пор я жил без особых хлопот и затруднений и никогда не испытывал неуверенности, но эта история начинала меня нервировать; так или иначе, но я сходил с наезженной колеи, и дальше дорога обещала быть куда менее гладкой. Я даже предпочел бы поскорее оказаться на месте, чтобы покончить с этим делом и выбросить его из головы. Вообще не переношу, когда на мне висит неоконченная работа – вот как сейчас.

Я внимательно посмотрел вокруг, чтобы убедиться, что ничего не забыл, и взял шляпу. Затем вышел, закрыл дверь на ключ и сунул его в карман. Машина ждала меня у соседнего дома. Я включил зажигание и медленно тронулся. Сразу за городом я дал полный газ и пустил машину на предельной скорости.

XVIII

На дороге была адская темень, но движение, к счастью, было не слишком оживленное. Только тяжелые грузовики время от времени попадались навстречу. Почти никто не ехал на юг. Я выжимал из машины все, что мог. Мотор гудел, как у трактора, и термометр показывал сто девяносто пять, но я тем не менее все прибавлял газу, и моя колымага как-то это выдерживала.

Мне хотелось успокоить расходившиеся нервы. После часа всего этого грохота стало полегче, я немного сбросил скорость и снова услышал поскрипывание кузова.

Ночь стояла влажная и холодная. Зима уже давала о себе знать, но мой плащ лежал в чемодане. Боже! Никогда еще мне не было так жарко. Я следил за дорожными знаками, но эта трасса не из сложных: лишь время от времени попадется заправочная станция в три-четыре постройки, и – снова дорога. Изредка по сторонам мелькали какие-то плантации или фруктовые сады, потом опять тянулись глухие места.

Я рассчитывал сделать сотню миль за два часа. На самом деле их было сто восемь или сто девять, да еще надо прибавить время, которое я потерял на выезде из Бактона и когда объезжал вокруг сада Эсквитов, чтобы подрулить поближе к дому. На все это мне потребовалось только полтора часа или чуть больше. Даже не ожидал, что моя старая развалина на это способна. Я подумал, что Лу должна быть наготове, и, проезжая мимо ворот, просигналил три раза.

Я остановил машину сразу за воротами. Сначала ничего не было слышно. С того места мне было не разглядеть окон Лу, а выйти из машины я не решался и не хотел гудеть еще раз, боясь разбудить кого-нибудь в доме.

Я решил дожидаться ее в машине и, когда закурил сигарету, чтобы немного успокоиться, увидел, как дрожат мои руки. Сделав несколько глубоких затяжек, я выбросил сигарету и долго колебался, прежде чем повторить тройной гудок клаксона. Потом, уже совсем собравшись было выйти из машины, я почувствовал, что кто-то идет, и, обернувшись, увидел ее совсем рядом.

Она пришла без шляпы, в светлом пальто и с большим чемоданом из коричневой кожи; чемодан, казалось, вот-вот лопнет. Она забралась в машину и, не сказав ни слова, уселась рядом со мной. Я закрыл дверцу, перегнувшись через Лу, но даже не пытался ее поцеловать. Она была замкнута, как несгораемый шкаф.

Я тронулся с места и развернулся, чтобы снова выехать на шоссе. Она сидела неподвижно, уставившись прямо перед собой. Я наблюдал за ней краем глаза, но подумал, что все уладится, когда мы выедем из города. Еще сто миль такой же бешеной гонки. Воздух стал суше, а тьма не такой непроглядной: чувствовалось, что мы приближаемся к югу. Но оставалось проделать еще пятьсот или шестьсот миль.

Я не мог больше сидеть рядом с ней, не произнося ни слова. Духи Лу заполнили всю машину, и это чертовски меня возбуждало; я вновь видел ее стоящей посреди спальни в разорванных трусиках и с глазами как у кошки; я вздохнул. Достаточно громко, чтобы она заметила. У нее был такой вид, словно она только что проснулась и понемногу приходит в себя; я попытался несколько разрядить атмосферу, так как все еще чувствовалась некоторая натянутость.

– Не холодно?

– Нет, – сказала она.

Она зябко вздрогнула, и от этого у нее еще больше испортилось настроение. Я подумал, что она разыгрывает что-то вроде сцены ревности, но мои руки были заняты, и я мог попытаться уладить все это только словами, если ей действительно пришла в голову такая дурацкая идея. Держа руль одной рукой, я порылся в правом ящичке, достал оттуда бутылку виски и поставил ей на колени. В ящичке лежал еще бакелитовый стаканчик, я поставил его рядом. Потом закрыл ящик и повернул ручку приемника. Надо было вспомнить об этом раньше, но я решительно чувствовал себя не в своей тарелке.

Меня слишком взбудоражила мысль о том, что еще предстояло сделать. К счастью, она взяла бутылку и открыла ее, затем налила себе стаканчик и одним глотком все выпила. Я протянул руку. Она снова наполнила стакан и осушила его второй раз. И только после этого налила мне. Я вернул стакан, даже не почувствовав того, что выпил. Она убрала все обратно в ящик, вытянулась немного на сиденье и расстегнула пуговицы пальто. На ней был довольно короткий костюм, но с очень широкими лацканами, жакет она расстегнула тоже. Под ним, прямо на тело, был надет пуловер лимонного цвета. Я изо всех сил старался не отвлекаться от дороги.

Теперь в машине пахло ее духами, виски, немного сигаретами – как раз такая смесь, чтобы кровь ударила вам в голову. Но я не стал опускать стёкла. Мы по-прежнему молчали; так продолжалось еще с полчаса; потом она снова открыла ящик и выпила еще два стакана. Теперь ей стало жарко, и она сняла пальто. И в тот момент, когда она невольно приблизилась ко мне, я чуть наклонился и поцеловал ее в шею у самого уха. Она резко отпрянула, обернулась и взглянула на меня. И вдруг громко рассмеялась. Я подумал, что виски уже начал действовать. Еще миль пятьдесят я продолжал молча вести машину и наконец, когда она снова взялась за виски, перешел в нападение:

– Еще не в форме?

– Все о’кей, – медленно произнесла она.

– Не хочется ехать со стариной Ли?

– Ну почему же.

– Не хочется повидать свою сестренку?

– Не говори мне о моей сестре.

– Она милая девушка.

– И она хорошо трахается, а?

У меня перехватило дыхание. Любая другая могла мне сказать это, и я даже не обратил бы внимания, – Джуди, Джики, Би-Джи, – но не Лу. Она увидела, как я ошарашен, и засмеялась взахлеб. Теперь стало заметно, что она пьяна.

– Разве это не так называется?

– Да, – подтвердил я. – Именно так.

– И разве она этим не занимается?

– Я не знаю.

Она снова засмеялась.

– Знаешь, Ли, не стоит. Я уже не в том возрасте, когда верят, что дети заводятся от поцелуев в губы!

– Какие дети?

– Джин ждет ребенка.

– Ты в своем уме?

– Ли, уверяю тебя: не стоит продолжать. Я знаю то, что знаю.

– Я не спал с твоей сестрой.

– Да-да.

– Я не делал с ней этого; и даже если бы я с ней это и делал, не ждет она никакого ребенка.

– Почему же ей все время плохо?

– Ей было плохо у Джики, хотя я тогда еще не мог сделать ей ребенка. У твоей сестры слабый желудок.

– А что-нибудь еще у нее не слишком слабо?!.

И тут она обрушилась на меня с кулаками. Я втянул голову в плечи и прибавил газу. Она колотила изо всех сил; это было не слишком больно, но все же довольно чувствительно. Мускулатуру ей заменяли нервы и неплохая теннисная подготовка. Когда она остановилась, я встряхнулся.

– Вы чувствуете себя лучше?

– Я чувствую себя очень хорошо. А Джин, ей было хорошо после?..

– После чего?

– После того, как ты ее трахнул?

Ей явно доставляло удовольствие повторять это слово. Если бы я сейчас провел рукой у нее между ляжек, уверен, что мне пришлось бы вытереться.

– О, – сказал я, – она уже делала это раньше!

Снова град ударов.

– Ты грязный лгун, Ли Андерсон!

Она запыхалась после этих усилий и сидела отвернувшись.

– Кажется, я предпочел бы трахнуть тебя, – сказал я. – Мне больше нравится твой запах, и у тебя больше волос на лобке. Но Джин трахается хорошо. Я буду жалеть о ней, когда мы от нее избавимся.

Она не пошевелилась. Напоследок она проглотила и эту пилюлю. Мне самому было трудно дышать, это нашло на меня, как затмение, и я кое-что почувствовал.

– Мы сделаем это прямо сейчас, – прошептала Лу, – или… после?

– Сделаем что? – выдохнул я.

Мне было тяжело говорить.

– Ты сейчас возьмешь меня?.. – сказала она так тихо, что я скорее догадался, чем на самом деле услышал ее слова.

Теперь я был возбужден, как бык, и мне чуть не стало плохо.

– Сначала надо покончить с ней, – ответил я.

Я сказал это, только чтобы проверить, насколько она в моих руках.

– Я не хочу, – сказала она.

– Ты так дорожишь своей сестрой, а? Или сдрейфила?..

– Я не хочу ждать…

К счастью, я заметил заправочную станцию и остановил машину. Надо было подумать о чем-нибудь другом, чтобы не потерять выдержку. Пока наполняли бак, я остался сидеть в машине. Лу повернула ручку дверцы и выскочила наружу. Она что-то прошептала, и человек указал ей на одну из построек. Она исчезла и вернулась минут через десять. Я воспользовался этим, чтобы заставить этого парня подкачать спустившую камеру, и попросил принести сандвич, который так и не смог проглотить.

Лу уселась обратно. Я расплатился, и парень отправился досыпать. Я завел машину, и еще час или два мы неслись сломя голову. Лу больше не шевелилась. Казалось, она спала; я совсем уже успокоился, и вдруг она потянулась, снова открыла ящик и на этот раз выпила один за другим три стаканчика.

Я не мог больше смотреть на нее, не приходя в возбуждение. Я пытался усидеть за рулем, но еще через десять миль остановил машину на обочине дороги. Было совсем темно, но уже чувствовалось приближение утра. Купы деревьев и кустарники закрывали этот уголок от ветра. С полчаса назад мы миновали какой-то городишко.

Поставив машину на ручной тормоз, я взял бутылку и сделал порядочный глоток, а потом велел ей выходить. Она открыла дверцу и взяла свою сумочку. Я вышел следом. Она направилась к деревьям и, как только мы подошли к ним, остановилась и попросила сигарету – я забыл их в машине. Я велел ей подождать; она стала рыться в сумке, пытаясь отыскать их у себя, но я уже бегом бежал к машине. Заодно я прихватил и бутылку. В ней уже почти ничего не было, но у меня оставалось еще несколько штук в багажнике.

Возвращаясь, я спотыкался от возбуждения и начал расстегиваться, еще не доходя до нее, и вдруг увидел револьверную вспышку и в тот же миг почувствовал, что мой левый локоть словно разорвался, рука плетью повисла вдоль тела: если бы я не занимался в этот момент своим туалетом, то получил бы пулю прямо в легкое.

Я сообразил все это в одну секунду, а в следующую уже сидел на ней верхом и выкручивал запястье, а потом изо всех сил врезал ей кулаком по виску, когда она попыталась меня укусить; но я чувствовал адскую боль и жестоко страдал. От моего удара она обмякла и больше не двигалась, но дело еще не было сделано. Я подобрал револьвер и положил себе в карман. Обыкновенная пушка калибра 6,35 – такая же, как у меня, но эта шлюха прицелилась как следует. Я бегом вернулся к автомобилю. Левую руку я придерживал правой и гримасничал, как китайская маска, но я был так разъярен, что даже не понимал хорошенько, откуда идет боль.

Я нашел то, что искал, – веревку, – и вернулся. Лу начала шевелиться. Когда я связывал ее, то из-за боли в локте мог действовать только одной рукой и, закончив эту процедуру, стал бить ее по щекам; потом задрал ей юбку, разорвал пуловер и снова принялся хлестать по физиономии. Мне пришлось придерживать ее коленом, пока я стаскивал этот проклятый свитер, но все равно мне это удалось только наполовину. Начинало светать, но она лежала как раз в самой тени дерева.

В этот момент она попыталась заговорить и сказала, что я не возьму ее, что она перед отъездом звонила Дексу и просила его предупредить полицию, и что она поняла, какой я негодяй, еще когда я предложил покончить с ее сестрой. Я усмехнулся, потом она выдавила из себя некое подобие улыбки, и я врезал ей кулаком в челюсть. Грудь ее была холодная и твердая; я спросил, почему она выстрелила в меня, и попытался взять себя в руки; она сказала, что я грязный негр, что ей сказал об этом Декс, что она поехала со мной, чтобы предупредить Джин, и что она ненавидит меня, как никого и никогда.

Я усмехнулся еще раз. В груди моей словно колотился кузнечный молот, и руки мои дрожали, а левая здорово кровоточила: я чувствовал, как что-то течет у меня по предплечью.

Тогда я сказал ей, что белые прикончили моего брата и я расквитаюсь за это вдвойне, и что она в любом случае пойдет в зачет; и опять так сдавил ей одну из грудей, что она почти потеряла сознание, но не издала ни звука. Я влепил ей убийственную затрещину. Она снова открыла глаза, и в свете наступающего дня я увидел, что они блестят от слез и ярости. Я наклонился, обнюхивая ее, как зверь, и тут она завизжала. Я впился зубами ей прямо между ляжек. Рот мой наполнился черной и жесткой шерстью, я слегка разжал зубы и потом снова свел их немного пониже, где было нежнее. Я купался в запахе ее духов, ими пахло даже здесь, и покрепче стискивал зубы. Я пытался заткнуть ей рот рукой, но она визжала, как свинья, которую режут, и от этого крика меня бросало в озноб. Тогда я сжал челюсти изо всех сил и наконец прокусил ее плоть насквозь. Я ощутил, как кровь затекает мне в рот, ее бедра задергались, несмотря на веревки. Все мое лицо было залито кровью, и я чуть отполз назад. Никогда не слышал, чтобы женщина так кричала; и тут я почувствовал, что все извергается прямо мне в трусы, это потрясло меня так, как ничто прежде не потрясало; но меня не отпускал страх, что кто-нибудь вот-вот явится. Я чиркнул спичкой и увидел, что она истекает кровью. Я тут же принялся бить ее здоровым кулаком по челюсти, я чувствовал, как ломаются ее зубы, и продолжал: я хотел, чтобы она перестала кричать. Я ударил еще сильней, а потом натянул ей юбку на лицо и уселся сверху. Она извивалась как червяк. Никогда бы не подумал, что жизнь сидит в ней так цепко; когда она дернулась особенно резко, мне показалось, что моя левая рука сейчас оторвется. Я пришел в такую ярость, что готов был содрать с нее кожу. Но я просто поднялся, чтобы прикончить ее ударом ноги, и навалился всем своим весом, поставив ботинок ей поперек горла. Когда она перестала двигаться, я почувствовал, что это пришло во второй раз. Теперь у меня дрожали колени, и я боялся хлопнуться в обморок.

XIX

Мне надо было бы сходить за киркой и лопатой и закопать ее, но я уже боялся полиции, боялся, что они сцапают меня до того, как я покончу с Джин. Я чувствовал, что теперь меня направляет Малыш; встав на колени рядом с Лу, я зубами развязал веревку, стягивающую ее руки. На запястьях у нее остались глубокие следы, и тело казалось на ощупь дряблым, как обычно тела у мертвых сразу после смерти. Груди тоже увяли. Я не стал стаскивать юбку с ее лица – не хотел его больше видеть, но взял часы: мне была необходима какая-нибудь ее вещь.

Тут я вдруг вспомнил о своем лице и побежал к машине. Взглянул на себя в зеркало и увидел, что мне не так уж много надо приводить в порядок. Я протер лицо и руки небольшим количеством виски; предплечье больше не кровоточило; мне удалось высвободить его из рукава и крепко привязать к телу шейным платком и веревкой. Я чуть не завыл от боли, когда пришлось сгибать руку, однако при помощи второй бутылки из багажника в конце концов справился. На это ушло немало времени, вот-вот должно было взойти солнце. Забрав из машины пальто Лу, я накрыл ее им – мне не хотелось таскать его за собой. Я совершенно не чувствовал под собой ног, но руки дрожали немного меньше.

Снова усевшись за руль, я тронулся с места. Что же она могла сказать Дексу? Эта ее история с полицией начинала меня беспокоить. Хотя я вроде бы совсем не думал о ней, она оставалась в подсознании, как шумовой фон.

Теперь я хотел Джин, чтобы испытать еще разок испытанное уже дважды, когда приканчивал ее сестру. Да, только теперь я нашел то, что всегда искал. Мысль о полиции еще немного занимала меня, но совсем в другом плане: они не помешают мне сделать задуманное, у меня был слишком большой запас времени. Им пришлось бы изрядно попотеть, чтобы сцапать меня. Мне оставалось меньше трехсот миль. Левая рука теперь почти совсем онемела, а сам я весь взмок.

XX

Где-то за час до конца пути на меня вдруг нахлынули воспоминания. Я вспомнил день, когда в первый раз взял в руки гитару. Это было у соседа, который и дал мне тайком несколько уроков; я разучивал только одну песенку: «When the Saints go marchin’on», и я научился играть ее полностью, с импровизациями, и одновременно пел. Однажды вечером я одолжил у соседа гитару, чтобы устроить дома сюрприз; Том запел вместе со мной; а Малыш был просто без ума, он начал приплясывать вокруг стола, словно шел на параде за колонной резервистов; он взял палку и стал выделывать с ней всякие фортели. В это время вернулся отец, он засмеялся и стал петь вместе с нами. Я вернул гитару соседу, но на следующий же день нашел на своей постели другую, купленную по случаю с рук, но еще вполне приличную. И каждый день я бренчал на ней понемножку. Гитара такой инструмент, от которого делаешься ленивым. Возьмешь ее, сыграешь мотивчик-другой, потом бросишь и бездельничаешь, снова берешь, чтобы взять на ней два-три аккорда или подыграть себе, пока что-нибудь насвистываешь. И так пролетает день за днем.

Тут колдобина на дороге привела меня в чувство. Вероятно, я задремал. Левая рука совсем потеряла чувствительность, и мне безумно хотелось пить. Я снова попытался вспомнить о старых добрых временах, чтобы хоть ненадолго избавиться от навязчивых мыслей; я так жаждал поскорее приехать, что, как только мое сознание прояснялось, сердце начинало колотиться о ребра и правая рука дрожала на руле; а у меня, увы, чтобы вести машину, была только одна рука. Я подумал, что делает сейчас Том; может быть, молится или учит чему-нибудь малышей; от Тома я перешел к Клему и этому городку, Бактону, где неплохо провел последние три месяца, прилично зарабатывая в книжной лавке; вспомнил Джики и тот день, когда трахнул ее в воде, и как прозрачна была река. Джики – совсем молоденькую, гладкую и голую, как младенец; и вдруг это снова заставило меня вспомнить Лу, ее черное, кудрявое и жесткое руно внизу живота, и тот вкус, который остается на языке, когда кусаешь его, – вкус нежный, чуть солоноватый и теплый, пропитанный ароматом ее ляжек, – и ее крики опять зазвучали у меня в ушах; я чувствовал, как пот заливает мне лоб, и никак не мог бросить эту проклятую баранку, чтобы вытереться. Желудок мой вздулся от газов и давил на диафрагму так сильно, что, казалось, вот-вот расплющит легкие, а Лу кричала у меня в ушах; я утопил эбонитовое кольцо дорожной сирены на руле и черную кнопку городского сигнала в самой его середине, я жал на них одновременно, лишь бы заглушить эти крики.

Я несся со скоростью восемьдесят пять миль в час; эта штука никак не могла ехать быстрее, но тут дорога пошла под уклон, и я увидел, как стрелка спидометра медленно переползла на два деления, на три, а потом на четыре. Уже давно рассвело. Навстречу мне стали попадаться машины, а какие-то обгонял я. Продержав несколько минут, я отпустил обе кнопки, так как могли встретиться полицейские на мотоциклах, а у этого мотора не хватало силенок, чтобы их обставить. Приехав, я смогу взять машину Джин, но боже мой, когда же наконец я доеду?..

Кажется, я начал повизгивать, скулить сквозь зубы, как животное, чтобы ехать быстрее, и один вираж я взял не притормозив, под душераздирающий визг скользящих покрышек. Машину сильно занесло, но она все-таки выровнялась, заехав на встречную полосу, а я выжимал газ до отказа, и смеялся, и радовался, как Малыш, когда он крутился вокруг стола и пел «When the Saints…», и мне почти не было страшно.

XXI

Но эта мерзкая дрожь вернулась, стоило мне подъехать к отелю. Было около половины двенадцатого; Джин должна ждать меня к завтраку, как я ей сказал. Я открыл правую дверцу и вышел с этой стороны, так как с моей рукой иначе было не сделать.

Гостиницей оказалась какая-то белая постройка в традициях местной архитектуры, с опущенными жалюзи на окнах. В этих краях, несмотря на конец октября, еще пригревало солнце. Я никого не увидел в нижнем холле. Это был далеко не тот роскошный замок, который сулило газетное объявление, но что касается уединенности, то лучшего требовать не приходилось. Я едва насчитал дюжину домиков, в том числе заправочную станцию и бистро при ней, немного в стороне от дороги, предназначенное, несомненно, для водителей тяжелых грузовиков.

Я вышел из холла. Судя по рекламе, спальные домики стояли где-то поодаль от главного корпуса, и я подумал, что они расположены вдоль окаймленной полуоблетевшими деревьями и пожухлой травой дороги, которая шла под прямым углом к шоссе. Дорога почти сразу свернула, и я наткнулся на машину Джин, стоявшую перед небольшой хибарой из двух довольно чистых комнат. Я вошел без стука.

Она сидела в кресле и, казалось, спала; она скверно выглядела, но, как всегда, была хорошо одета. Только я хотел ее разбудить, как телефон – там даже оказался телефон – громко зазвонил. Я пришел в бешенство и бросился к нему. Сердце мое чуть не выскочило из груди. Я снял трубку и тут же повесил ее. Звонить мог только Декстер – или полиция. Джин протирала глаза. Она поднялась с кресла, и для начала я тут же поцеловал ее, так что она замурлыкала. Теперь, кажется, она наконец проснулась; я обнял ее рукой за талию, чтобы увести оттуда. Тут она заметила мой пустой рукав.

– Что с тобой, Ли?

У нее был испуганный вид. Я рассмеялся, но смех мой прозвучал неестественно.

– Ничего страшного. Растянулся, как идиот, вылезая из машины, и разбил себе локоть.

– Но у тебя шла кровь!

– Просто царапина… Идем, Джин. Я сыт по горло этим путешествием. Хочется побыть с тобой вдвоем.

И снова зазвонил телефон. Меня передернуло, словно электрический ток шел не по проводам, а через мое тело. Я не мог сдержаться и кулаком сбросил аппарат на пол.

Я добил его ударом каблука. Это было неожиданное чувство: будто давишь ботинком лицо Лу. Меня снова прошиб пот. Надо поскорее убираться отсюда на свежий воздух. Губы мои дрожали, и вообще, должно быть, я выглядел как помешанный.

К счастью, Джин не сопротивлялась. Мы вышли, и я сказал, чтобы она садилась в свою машину; отъедем немного подальше, чтобы побыть вдвоем, а после вернемся позавтракать. Время завтрака понималось несколько широко, но Джин, казалось, все было безразлично. Ее постоянно мутило, вероятно, из-за беременности. Я нажал на стартер. Машина тронулась, нас вдавило в спинку сиденья; на этот раз дело было почти в шляпе; как только я услышал шум мотора, ко мне вернулось спокойствие. Я брякнул Джин какую-то ерунду, чтобы извиниться за телефон, – она, похоже, начала замечать, что я совсем съехал с катушек, – пора взять себя в руки. Прижавшись, она положила голову мне на плечо.

Отъехав километров на двадцать, я стал подыскивать местечко для остановки. Дорога здесь шла по насыпи, и я решил, что нам достаточно будет спуститься с откоса. Я остановил машину. Джин вышла первая. Я нащупал револьвер Лу в своем кармане, но не собирался сразу пускать его в ход. Даже одной рукой я мог бы расправиться и с Джин тоже. Она наклонилась, чтобы завязать шнурок: из-под короткой юбки, узко обтянувшей ей зад, я увидел ее ляжки. У меня пересохло во рту. Она остановилась около кустарника. Это был как раз такой уголок, где если сесть на землю, то ничего с дороги не увидят.

Она вытянулась на земле; тут же на месте я овладел ею, но не позволил себе кончить. Я попытался справиться с собой, несмотря на эти ее дьявольские движения задом; мне удалось доставить ей удовольствие, прежде чем я испытал его сам. И в этот момент я с ней заговорил.

– На тебя всегда так сильно действует, когда ты спишь с цветными?

Она ничего не ответила и лежала совершенно обессиленная.

– Ведь во мне больше одной восьмой черной крови.

Джин открыла глаза, и я зло засмеялся. Она все еще не понимала. И тут я рассказал наконец всю эту историю с Малышом, как он втюрился в одну девицу, и как ее отец и брат потом отплатили ему; и объяснил, что я задумал сделать с ней и с Лу, расквитавшись ими обеими за одного. Я порылся в кармане и, вытащив браслет Лу, показал его Джин; жаль, сказал я, что не смог принести глаз ее сестренки – уж слишком сильно они ввалились после оказанного мной почтительнейшего и изобретательнейшего обхождения.

Я с трудом произносил все это: вместе со словами подступало кое-что еще. Она лежала с закрытыми глазами, вытянувшись на земле, с задранной до живота юбкой. Я ощутил, как что-то неотвратимо на меня накатывается, и рука моя сама собой сомкнулась у нее на горле – это наступило; это было так ослепительно, что я выпустил ее и оказался на ногах, словно какая-то сила подбросила меня кверху. У нее уже посинело лицо, и она не шевелилась. Да, она позволила удавить себя без всякого сопротивления. Но все же она еще дышала. Я достал револьвер Лу из кармана и всадил ей две пули в шею, почти в упор; медленно, большими пузырями из горла хлынула кровь, она журчала и текла рывками. Под веками Джин виднелась узенькая белая полоска глазного яблока, ее тело слабо содрогнулось в конвульсиях. Думаю, что она умерла именно в этот миг. Я перевернул ее, чтобы не видеть больше лица, и, пока она была еще теплой, сделал с ней то, что уже делал однажды в ее комнате.

Вероятно, сразу после этого я впал в беспамятство; а когда пришел в себя, тело уже совсем закоченело. Я оставил ее и поднялся обратно к машине. Я едва волочил ноги; радужные круги расплывались перед глазами, а сев за руль, я вспомнил, что виски осталось в «Нэше», и рука моя опять задрожала.

XXII

Сержант Кэллоуз положил телефонную трубку на конторку.

– Мы ни за что не сможем его задержать, – сказал он.

Картер покачал головой:

– Можно попробовать.

– Невозможно на двух мотоциклах задержать типа, который мчится со скоростью под сто миль в час на тачке в восемьсот кубов!

– Можно попробовать. Рискуешь, правда, шкурой, но попробовать можно.

Барроу еще ничего не сказал. Это был высокий нескладный парень, худощавый и черноволосый, с протяжным выговором.

– Я не прочь, – сказал он.

– Так рискнем? – сказал Картер.

Кэллоуз взглянул на них.

– Парни, – сказал он, – вы рискуете своей шкурой, но, если дело выгорит, вы получите повышение.

– Нельзя позволить проклятому нигеру залить кровью всю округу, – сказал Картер.

Кэллоуз ничего не ответил и посмотрел на часы.

– Сейчас ровно пять, – сказал он. – Вот уже десять минут, как позвонили. Он должен проехать здесь через пять минут… если проедет, – добавил он.

– Он убил двух девчонок, – сказал Картер.

– И парня с бензоколонки, – добавил Барроу. Он поправил кобуру с кольтом, которая била ему по ляжке, и направился к двери.

– За ним уже гонятся, – сказал Кэллоуз. – По последним данным, они сидят у него на хвосте. Одна машина-супер только что вышла, и ждут другую.

– Будет лучше, если мы тронемся сейчас, – сказал Картер. – Сядешь позади меня, – добавил он Барроу. – Возьмем один мотоцикл.

– Это не по правилам, – возразил сержант.

– Барроу умеет стрелять, – сказал Картер. – Одному нельзя одновременно вести и стрелять.

– Ну, выпутывайтесь как знаете! – сказал Кэллоуз. – Лично я умываю руки.

Барроу сидел задом наперед, спиной к спине Картера, привязанный к нему кожаными ремнями. Мотоцикл резко взял с места, и Картера подбросило кверху.

– Притормози, как только выедем за черту города, – сказал Барроу.

– Все же это не по правилам, – снова процедил сквозь зубы Кэллоуз и задумчиво посмотрел вслед мотоциклу.

Он пожал плечами и вернулся на пост. Но почти сразу же выскочил обратно и увидел, как исчез вдали кузов большого белого «бьюика», пронесшегося мимо с оглушительным ревом мотора. А затем раздался вой сирены, и мимо него промчалось четыре мотоцикла – итак, их было четыре – и почти сразу за ними машина.

– Проклятая дорога! – пробормотал Кэллоуз.

На этот раз он остался снаружи.

Он слушал, как постепенно удаляется вой сирен.

XXIII

Ли бредил. Его правая рука нервно перемещалась по ободу руля, в то время как он всем своим весом давил на акселератор. Глаза его налились кровью, по лицу тек пот, белокурые волосы слиплись от испарины и пыли. Прислушавшись, он расслышал где-то позади вой сирен, но дорога была слишком плохой, чтобы по нему попытались стрелять. Прямо перед собой он заметил мотоцикл и взял влево, чтобы пойти на обгон, но мотоцикл сохранил прежнюю дистанцию, и вдруг что-то ударило в лобовое стекло, и мелкие трещины расползлись от центра к краям, а в лицо ему посыпались стеклянные осколки, крошечные кусочки кубической формы. Мотоцикл казался почти неподвижным по отношению к «бьюику», и Барроу целился так же старательно, как у стойки тира. Ли заметил вспышки второго и третьего выстрелов, но пули на этот раз прошли мимо. Теперь он старался ехать зигзагами, пытаясь уклониться от выстрелов, но ветровое стекло прошило пулей еще раз, совсем близко от его лица. Он чувствовал теперь, как сильная струя воздуха врывается сквозь аккуратную круглую дыру, проделанную медной косточкой, которую выплюнула игрушка сорок пятого калибра.

А потом ему показалось, что «бьюик» прибавил скорость, так как мотоцикл заметно приблизился, но вдруг он понял, что, наоборот, это Картер сбросил обороты. По его губам скользнула едва заметная улыбка, и он немного ослабил давление на педаль. Между ними теперь оставалось только двадцать метров, пятнадцать, десять – и Ли снова до предела выжал газ. Совсем рядом он увидел лицо Барроу и подпрыгнул от удара пули, которая прошила ему правое плечо; стискивая зубы, чтобы не выпустить руль, он все же обогнал мотоцикл; оказавшись впереди, он больше ничем не рисковал.

Дорога сделала неожиданный поворот и снова пошла прямо. Картер и Барроу продолжали висеть у него на хвосте. Теперь, несмотря на первоклассную подвеску, своими израненными членами он чувствовал даже малейшую выбоину на дороге. Он взглянул в зеркало заднего вида. Кроме этих двоих, на дороге никого не было. Он увидел еще, как Картер затормозил и встал на обочине, чтобы Барроу пересел лицом вперед, – прежняя позиция больше не имела смысла.

Вдалеке, с правой стороны, Ли заметил какую-то постройку, к которой вела дорога, ответвлявшаяся от шоссе метров через сто. Чтобы срезать угол, он, не снижая скорости, погнал машину прямо через окаймлявшее шоссе свежевспаханное поле. Сделав гигантский скачок, «бьюик» едва не опрокинулся, но ему все же удалось выправить машину, заскрипевшую всеми своими металлическими сочленениями, потом колеса пошли юзом, и наконец он остановился перед гумном. Ли с трудом удалось добраться до двери. Обе его руки теперь беспрестанно пронизывала колющая боль. В левой руке, все еще прикрученной к телу, начало восстанавливаться кровообращение, и он не мог сдержать стонов. Добравшись до деревянной лестницы, ведущей на чердак, он пополз по перекладинам вверх, но тут же потерял равновесие и с гримасой невообразимой боли попытался восстановить его, уцепившись зубами за одну из толстых необструганных палок. И застыл на полдороге, задыхаясь, с занозой, впившейся в губу. Он понял, как сильно сжал свои челюсти, только когда снова ощутил у себя во рту солоноватый вкус теплой крови, крови, которой он хлебнул, лежа на теле Лу, между ее ляжками, надушенными французскими духами, неподходящими для ее возраста. Он вновь увидел перекошенный рот Лу и ее измазанную кровью юбку, и мелкие искорки опять заплясали у него в глазах.

Медленно, через силу, он вскарабкался на несколько перекладин выше, когда снаружи раздался вой сирен. Этот вой сливался с криками Лу, и все случившееся ожило и пришло в движение в его сознании – он опять убивал Лу, и то же самое чувство, то же наслаждение снова охватило его, когда он наконец добрался до верху и вполз на грубый дощатый пол чердака. Звук снаружи умолк. С трудом, не помогая себе правой рукой, малейшее движение которой теперь также причиняло ему невыносимые страдания, он подполз к слуховому окну. Перед ним, насколько хватало глаз, тянулись поля желтоватой земли. Садилось солнце, и трава на обочине дороги колыхалась от легкого ветерка. Кровь сочилась в правый рукав и стекала вдоль тела; силы постепенно оставляли его; а затем его бросило в дрожь, так как к нему вернулся прежний страх.

Теперь полицейские окружили гумно. Ли слышал, как они окликают его. Он дышал, широко открыв рот. Его мучила жажда, он обливался потом; хотелось разразиться бранью и проклятиями, но в горле совсем пересохло. Он увидел, что кровь собралась возле него в маленькую лужицу и затекла под колено. Ли дрожал как осиновый лист, клацал зубами, а когда перекладины лестницы заскрипели под тяжелыми шагами, начал тихонько скулить, потом завыл, и вой, разрастаясь, стал пронзительным и громким; он попытался достать из кармана револьвер, и ценой безумного усилия ему это удалось. Его тело вжималось в стенку, чтобы быть как можно дальше от дыры, из которой должны были появиться люди в голубом. Да, он держал револьвер, но все равно не мог бы сделать ни единого выстрела.

Скрип шагов затих. Тогда он перестал выть, голова его упала на грудь. Но он еще смутно слышал что-то. Несколько мгновений спустя в бедро ему ударили пули; тело его ослабло и медленно осело вдоль стенки на пол. Выступившей слюной рот приклеило к грубому настилу гумна. Веревки, поддерживавшие его левую руку, оставили на ней глубокие синие полосы.

XXIV

Толпа из поселка его все-таки вздернула, потому что он был негр. Внизу живота, под брюками, еще слегка топорщился уродливый, смехотворный комочек.

Примечания

1

Наоборот (лат.).

2

В силу самого факта (лат.).

3

Пусть земля тебе будет пухом (лат.).

4

Познай самого себя (греч.).

5

Именно железная дисциплина создавала индуктированный ток, который, проходя через соленоиды, освещал лагерь. (Прим. автора.)

6

«Укажи мне путь домой» (англ.).

7

«Попытай счастья в любви» (англ.).

8

Так же и впредь зыблема, но непотопляема (лат.).

9

И с духом твоим (лат.).

10

Тише едешь – дальше будешь (ит.).

11

Тише едешь – дальше будешь, Поспешишь – себя погубишь. Да здравствует свобода! (ит.)

12

Великого имени тень (лат.) – цитата из «Фарсалии» Лукана (39–65).

13

Рядом уже пылает Укалегон (лат.) – цитата из «Энеиды» Вергилия.

14

«Черный, коричневый и бежевый» (англ.).

15

Бог из машины (лат.).

16

К черту этого дерьмового английского кота! (англ.)

17

Как насчет того, чтобы пойти куда-нибудь выпить? (англ.)

18

К черту кота (англ.).

19

Где бы нам хлебнуть коньяку?.. (англ.)

20

Могу ли я вам помочь? (англ.)

21

Одолжите, пожалуйста, ваш фонарик (англ.).

22

Да, конечно!.. (англ.)

23

Я дам вам свои брюки (англ.).

24

С курткой ничего не вышло, и с вашими брюками лучше не будет (англ.).

25

Да! Коньяк! (англ.)

26

Что это? (англ.)

27

Да (англ.). ФФИ – Французские Внутренние силы движения Сопротивления.

28

Отлично! Как насчет того, чтобы выпить еще? (англ.)

29

О’кей, док… Закурить не найдется? (англ.)

30

Осел трется об осла (лат.).

31

Вышибала (англ.).

Content

Борис Виан
«Пена дней» и другие истории

Борис Виан

Пена дней

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

Осень в Пекине

А

1

2

3

B

1

2

3

4

5

6

7

8

9

С

1

2

3

D

1

2

3

4

5

6

7

8

Пассаж

Часть первая

I

II. Заседание

1

2

3

4

5

6

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Пассаж

Часть вторая

I

II

III. Заседание

1

2

3

4

5

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Пассаж

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Пассаж

Сердцедёр

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Красная трава

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Мурашки

Мурашки

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Прилежные ученики

I

II

III

IV

V

Поездка в Херостров

I

II

Рак

I

II

III

IV

V

VI

VII

Водопроводчик

I

II

III

Пустынная тропа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Дохлые рыбы

I

II

III

IV

V

VI

VII

Блюз для черного кота

I

II

III

Туман

I

II

III

IV

V

VI

Желторотая тетеря

I

II

III

IV

V

VI

Статист

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Вернон Салливан

У всех мертвых одинаковая кожа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

Я приду плюнуть на ваши могилы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Примечания