Вячеслав Каликинский

Агасфер. Вынужденная посадка. Том 1

Пролог

Иокогама, Япония. Декабрь 1945 года

– Здравствуйте, учитель! – Худой мальчишка лет 13–15 сломался в поклоне на пороге дома. – Вы помните меня, учитель? Меня зовут Куроки Рока, я учился у вас еще там, в Хиросиме.

Рано поседевший мужчина с трясущейся головой долго вглядывался в лицо мальчишки, потом равнодушно пожал плечами. Опираясь на стену, он отступил вбок, вяло махнул рукой, делая приглашающий жест, и побрел вглубь дома. Поколебавшись, мальчишка пошел за ним.

– У меня было много таких, как ты. Извини, я не помню никакого Куроки, – мужчина остановился, наполовину повернулся и закашлялся, прижав ко рту большую белую тряпку с пятнами крови. – Что ты хочешь, мальчик?

– Я хочу, чтобы вы помогли мне отомстить американцам.

– Американцам? Оставь эти глупости, Куроки Рока! Что ты сможешь сделать? Ты был там, в Хиросиме, во время той бомбардировки?

– Нет, учитель. Но там был мой отец…

Учитель молчал, и мальчишка начал ему рассказывать, как отец отправил его с матерью в деревню, за две недели до того, как американцы сбросили на Хиросиму ту самую страшную бомбу. Отец работал в городе водителем трамвая. 6 августа из-за повреждения рельсов трамвай изменил маршрут, и когда бомба взорвалась, трамвай был засыпан обломками разрушившегося дома. Отец и пассажиры были оглушены, и не сразу выбрались из-под обломков. Отец сразу бросился разыскивать свою старую мать, бабушку Рока, – ее дом был неподалеку. Отец нашел ее мертвой – она сгорела заживо, и все ее тело было утыкано острыми осколками стекла. И все улицы вокруг были усеяны мертвыми телами. Мертвыми и умирающими. Отец погрузил тело своей матери на тачку и повез в деревню, чтобы там достойно похоронить.

– Отец стал седым за один день, учитель. А еще он сошел с ума. Он все время вспоминал, как колеса тачки, на которой он вез тело бабушки, наезжали на тела мертвых и еще живых, которые хватали отца за одежду и за ноги и просили помощи. Но что он мог сделать? У всех были страшные раны, и кожа на людях висела клочьями. А у него не было даже воды. Он вспоминал вспышку света – такую яркую, что она была похожа на падение солнца! И утверждал, что в тот день солнце упало с неба и испепелило людей. Он плакал и кричал ночами, а днем боялся выходить на улицу и сидел взаперти, завесив все окна и двери.

А потом в Хиросиму отправилась искать своих родителей и мать мальчишки. Она не нашла их и вскоре вернулась. А потом отец и мать враз заболели какой-то болезнью. У них был кровавый понос. Сначала деревенский доктор сказал, что это дизентерия, от плохой воды…

Мальчишка замолчал, судорожно сглотнул несколько раз. Учитель кивнул:

– Это не дизентерия, Рока. Этой болезнью людей поразила новая бомба американцев. Те, кто погиб от взрыва не сразу, все равно умерли позже, в страшных мучениях.

– Мой отец сошел с ума, – продолжил мальчишка. – А сестры, ничего не зная о страшной заразе, пошли в Хиросиму, чтобы попытаться найти в развалинах нашего дома хоть какие-то вещи и обменять их на продукты. Нам ведь было нечего есть. И они не вернулись. Потом умер папа. А мама перед смертью велела мне отправляться сюда, в Иокогаму, поискать родственников. А потом люди сказали мне, где вы живете, и я решил найти вас. Помогите мне, пожалуйста!

– Чем я могу тебе помочь, Рока? Я и сам болен, почти ослеп. У меня дома нет ни рисового зернышка!

Мальчишка достал из дорожного мешочка банку консервированных сосисок и пачку галет.

– Возьмите, учитель! Кушайте, пожалуйста! У нас с дядей есть еще! Только помогите мне!

Мужчина сразу встал, схватил консервы и галеты и унес их в другую комнату. Оттуда до мальчишки донесся чьи-то тихие голоса, плач. Потом учитель вернулся, на ходу отламывая кусочки галеты и поспешно суя их в рот.

– У тебя, наверное, есть хорошая работа, Рока? На продовольственные талоны сосисок в Иокогаме не получишь!

– Я помогаю дядюшке. Он получил работу уборщика в казармах при аэродроме, где сейчас расквартированы американские летчики. А еще я хорошо рисую и делаю чернильным карандашом заготовки для татуировок. Летчики непременно хотят иметь татуировки в японском стиле. Я ненавижу этих летчиков, но они хорошо платят. И дают продукты.

Мужчина с жадностью сосал галеты, и на подбородке у него блеснула нитка слюны.

– Ты просишь помочь тебе, мальчик. Но как именно?

– В школе вы учили нас химии, учитель. Научите меня делать бомбы, пожалуйста!

– Бомбы? Ты шутишь, Рока! Для бомб нужна взрывчатка, а где ее взять? В школьной лаборатории у меня были кое-какие реактивы для опытов, но из них бомбу не сделаешь! Кроме того, ты слишком молод, чтобы объявлять войну Америке. Оставь эти глупости, мальчик!

– Рядом с Сайго Такамори сражались два тринадцатилетних самурая, учитель! – запальчиво выкрикнул Куроки. – И никто не говорил им, что они слишком юные! А мне на два года больше!

– Хорошо, что ты знаешь историю своей страны и ее выдающихся деятелей, Рока! Но вспомни-ка, чем кончили эти два юных героя! Они погибли. Их и похоронили рядом с Сайго.

– Учитель, прошу вас, не отказывайте мне! Для бомб, которые я придумал, не нужна взрывчатка. Мне нужны зажигательные бомбы! А для них подойдет смесь, которая используется в бенгальских огнях! И я уже выменял у лавочника на нашей улице целый ящик бенгальских огней за несколько банок консервов!

– Тогда зачем тебе нужен я? – Мужчина дососал последнюю галету и теперь собирал с низкого столика упавшие крошки.

– Мне нужны приспособления для того, чтобы мои бомбы зажигались не сразу, а часа через два-три. Я хочу незаметно подкладывать их в багаж летчиков перед тем, как они отправятся в полет.

– Военные называют такие устройства взрывателями замедленного действия, – кивнул учитель. – Малыш, неужели ты не понимаешь, что тебя все равно поймают? Тебя посадят в тюрьму или просто пристрелят! А меня, старого человека, весь остаток жизни будут мучать угрызения совести.

Мужчина продолжал суетливо разыскивать последние хлебные крошки, и Рока глядел на него с жалостью и презрением. Он знал, что все равно добьется своего!

– Что ж, очень жаль, учитель! Я просил у вас помощи и хотел помочь вам. Иокогама – город большой, здесь живет много людей. И среди них наверняка найдутся те, кому нужны продукты и кто сможет помочь мне. Кто, так же, как и я, ненавидит американцев. А если я не найду таких людей, то буду делать зажигательные бомбы так, как умею! И подкладывать их в бензобаки американских грузовиков, чтобы они взрывались сразу! Что тогда скажет ваша совесть? Прощайте, учитель!

Мальчишка встал, поклонился и направился к выходу. Он знал, что голодный учитель остановит его! Так и произошло:

– Погоди, Рока. Вернись, прошу тебя!

Учитель немного помолчал, разглаживая ладонью брюки на коленях. Потом поднял трясущуюся голову и слепо поглядел в лицо мальчишки.

– Значит, ты окончательно решился? Что ж… Скажи тогда мне, какое время для замедления воспламенения горючей смеси ты считаешь достаточным?

– Один час. А лучше – два…

– Мне нужно день или два, чтобы подумать, посмотреть кое-какую литературу. Приходи послезавтра, Рока! Ты ведь придешь?

– Обязательно приду! И принесу вам еще продуктов, учитель! Американцев, которые хотят японскую татуировку, много! Пусть они сами заплатят за свою будущую смерть!

Старый учитель Кобаяси, слегка обезумев от постоянного голода, согласился помочь упрямому мальчишке. И постепенно увлекся этим страшным делом. Через два дня он снова встретился с мальчишкой и сообщил, что именно ему нужно для изготовления взрывателей замедленного действия. Уже на следующий день Рока принес учителю полный карман латунных футлярчиков от сигар, которые американские летчики в изобилии курили. Принес он и круглые жестянки из-под леденцов, также найденных в мусорных корзинах летчиков. Эти жестянки были предназначены для оболочек будущих зажигательных бомб. Кобаяси остался доволен, и сообщил мальчишке, что для практических экспериментов ему потребуется еще несколько дней.

Когда они встретились в очередной раз, учитель с гордостью продемонстрировал мальчишке взрыватели.

– Внутри каждого цилиндрика два отделения, – объяснил учитель. – В верхнем у нас находится стеклянная ампула с кислотой. Чтобы запустить взрыватель, надо сильно сдавить цилиндрик. Кислота из сломанной ампулы начнет разъедать тонкое латунное дно, и через какое-то время попадет в нижнюю часть взрывателя. Кислота вступит в реакцию с веществом, которое там находится. Эта реакция сопровождается выделением большого количества тепла, отчего и загорится бенгальская смесь, которой ты набьешь жестянки из-под конфет. И запомни, Рока: взрыватели надо хранить отдельно от жестянок! Ты вставишь взрыватель в заранее проделанное отверстие в банке перед самой закладкой бомбы, в последний момент!

– Я все понял, учитель. Спасибо. А сколько времени кислота будет разъедать дно цилиндрика?

– Я не знаю! – развел руками мужчина. – Толщина сигарных футлярчиков разная, они же предназначены совсем не для того, что мы с тобой делаем. Я экспериментировал целую неделю, и узнал, что время разъедания латуни кислотой колеблется от двух до пяти часов. Возможно, больше. Но не меньше! По крайней мере два часа у тебя есть всегда… А ты принес мне еще консервов?

Рока кивнул и торжествующе засмеялся: его война Америке была объявлена! Теперь осталось дождаться удобного случая, чтобы начать военные действия!

Глава первая

01

Саппоро, Япония, 1993 год

Майкл Берг запарковал свой «Сузуки-Эскудо» на привычном месте, показал охраннику у ворот университетского городка бейдж-пропуск, висевший на одном кольце с автомобильными ключами, и не спеша направился по главной дороге Ботанического сада к корпусу Центра славянских исследований Университета Хоккайдо. По дороге он привычно раскланивался с обгоняющими его студентами и персоналом Университета, не уставая любоваться окружающим ландшафтом.

Университетский сад был в идеальном состоянии в любое время года, и поначалу Берг, поражаясь его чистоте и ненавязчивой ухоженности, часто задумывался: какая же армия садовников должна здесь работать? И когда? Однажды ему надоело гадать, и он прямо спросил об этом у менеджера по персоналу.

Менеджер если и удивился вопросу, то вида не подал. Лишь наклонил голову в знак почтительного внимания и выбил короткую дробь на клавиатуре своего компьютера.

– В саду постоянно работают четыре садовника и шестеро их помощников, господин Берг! У вас есть какие-то замечания по их работе, либо предложения по ее улучшению?

– О нет, что вы! Сад в идеальном состоянии, просто я думал, что работников гораздо больше… Извините, пожалуйста!

По-японски Майкл Берг говорил совершенно свободно, правда, на диалекте старой японской интеллигенции «яманотэ», характерном для тех, кто долго прожил за пределами страны. Однако никаких трудностей и непонимания в Саппоро, обитатели которого говорили на диалекте «хоккайдо-бэн», никогда не возникало. Европейская внешность Берга порождала порой в университетском городке забавные ситуации: принимая его за иностранного аспиранта, незнакомые студенты часто пытались заговорить с Бергом по-английски. И откровенно всякий раз поражались, слыша в ответ правильную японскую речь.

Берг поднялся на свой этаж и направился мимо застекленного параллелепипеда, кол-центра, к своему кабинету, предоставленному ему администрацией Университета, согласно его пожеланию, в самом конце длинного коридора «D». Однако одна из девушек-операторов приветливо помахала ему рукой с зажатой бумажкой, и Берг послушно свернул в ближайший проход в стеклянной стене.

– Здравствуйте, Майкл-сан! Как вы поживаете? – затараторила девушка, протягивая узкую полоску бумаги. – Извините, что отвлекла вас – вам сегодня дважды звонили, и просили по возможности быстро связаться с абонентом по этому номеру телефона. Спасибо!

Поклонившись в ответ, Берг продолжил свой путь, на ходу поглядывая на записанный телефонный номер. У него была хорошая память на цифры, но этот номер не вызвал у него никаких ассоциаций. Знакомых в Саппоро у Майкла было не слишком много, да и все они знали номер его мобильного. Кто же это мог быть?

В ближайшем автомате Берг, бросив монету, получил бумажный стаканчик кофе, и через минуту уже оказался за своим рабочим столом. Прежде чем позвонить, он привычно проверил свой электронный почтовый ящик, перебрал несколько конвертов, пришедших обычной почтой – ничего срочного. Не заглядывая в бумажку, он набрал телефонный номер и удивленно поднял брови: ему ответил секретарь неизвестного ему господина Ооти из префектуры Хоккайдо. Узнав имя абонента, секретарь тут же переключил Берга на своего шефа.

– Здравствуйте, господин Берг, мне необходимо переговорить с вами по весьма важному вопросу.

– Мы знакомы? – осторожно поинтересовался Берг.

– К сожалению, нет. Удобно ли вам будет встретиться со мной сегодня, в «красном» баре» отеля «Кеньё», скажем, в час дня? – поинтересовался незнакомец. – Это совсем недалеко от кампуса вашего университета, у Западных ворот Ботанического сада. Но если вы не можете…

– Могу, – кратко ответил Берг. – Однако на два тридцать у меня назначена консультация, и если наш разговор предполагается долгим…

– Я думаю, что основную часть нашего разговора к этому времени мы успеем завершить, господин Берг! В барах отеля в это время мало посетителей, и я не сомневаюсь, что мы узнаем друг друга! Благодарю, что вы согласились на встречу…

– Господин Берг? Вас ожидают в крайней кабинке! – Бармен-европеец только мотнул головой в нужную сторону и вернулся к вековому занятию всех барменов на всем свете – протирке и без того чистых стаканов и бокалов.

– Здравствуйте, господин Берг! – навстречу ему поднялся пожилой японец в строгом деловом костюме. Коротко поклонившись, он протянул гостю свою визитную карточку.

Бросив на квадратик картона взгляд, Берг едва удержался от того, чтобы не поднять в изумлении брови: на карточке было обозначено только имя – ни места службы, ни телефонов там указано не было. Ладно, поживем – узнаем… Берг протянул незнакомцу свою визитку и уселся, выжидательно глядя на него.

– Что я могу предложить вам, господин Берг? Кофе? Сок? Или что-нибудь покрепче?

– Кофе-экспрессо, если можно…

Незнакомец сделал жест бармену, и когда тот неторопливо приблизился, отдал ему короткое распоряжение.

– Я не имею отношения к префектуре Хоккайдо, и специально приехал из Токио, господин Берг… Прошу простить меня за эту неискренность. Дело в том, что я был хорошо знаком с вашим дедом, Ильей. И несколько хуже – с вашим отцом, Андреем Бергом.

– И дед, и отец умерли…

– Да, я знаю. Илья Берг – вскоре после окончания Второй мировой войны. Ваш отец – четырнадцать лет назад. Хорошие люди всегда уходят прежде плохих, господин Берг…

Майкл демонстративно глянул на часы. Загадочная анонимность человека, попросившего о встрече, начала его раздражать.

– Да, мой отец был хорошим человеком – во всяком случае, для меня и его друзей. Я помню большинство из них, господин… Ооти. Но вашего имени, к сожалению, я не припоминаю…

– Ничего удивительного, – коротко улыбнулся незнакомец. – Мое имя – не Ооти. По ряду причин не могу назвать вам пока ни своего настоящего имени, ни места службы. К сожалению. Однако вы не можете не знать характер работы своего деда и истинный род его занятий в Шанхае. Я в некотором роде его коллегой по ремеслу, господин Берг…

– Простите, господин «икс», но я не вижу никакого резона продолжать с вами этот странный разговор, – Берг начал подниматься. – Нет никакой тайны в том, что в молодости мой дед работал на японские спецслужбы за рубежом. Однако эта деятельность была прекращена еще в 1940 году, когда он вернулся в Японию. Он открыл консультационное бюро, выполнял частные поручения клиентов, занимался охраной их коммерческих интересов – и только! В годы Второй мировой войны, в связи с кризисом, работы для деда стало слишком мало, и он вовсе отошел от прежних дел. А что касается отца, то он и вовсе…

– Бывших разведчиков не бывает, господин Берг! – покачал головой незнакомец. – Илья Берг, как и ваш отец, имели японское гражданство, однако вернуться в Японию из прокоммунистического Китая в то сложное время для них было бы весьма проблематичным, если бы дед окончательно порвал отношения с… моим учреждением. Многого вы просто не знаете в силу своего возраста, господин Берг! Ни один разведчик, уверяю вас, не рассказывает своим малышам вместо вечерних сказок историю своих приключений!

– Допустим. И тем не менее я не вижу никаких причин обсуждать с совершенно незнакомым мне человеком прошлые дела моих деда и отца! Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что я-то не имею к этому совсем никакого отношения? Всего доброго!

Берг положил под блюдечко две тысячеиеновые купюры и повернулся к выходу. Однако не успел он сделать и двух шагов, как вслед донеслось:

– Ваш отец, насколько мне известно, вел дневниковые записи. Неужели там нет даже упоминания об истории с исчезновением коллекции фамильных мечей семьи императора? Ваш дед начал заниматься этой историей в 1946 году, господин Берг!

– Да, отец вел дневник, – Берг вернулся к столу, навис над незнакомцем. – Он много рассказывал об этом. Многое в его дневниках было посвящено моему деду. Но я не могу ознакомиться с этими записями раньше, чем… Черт возьми, я мог бы это сделать два месяца назад – как я мог забыть?!

– Но тем не менее вы знаете эту историю? Не отрицайте, господин Берг!

– Да, кое-что слышал, – осторожно подтвердил Майкл, присаживаясь за стол. – Но, насколько я понимаю, эта история тогда кончилась ничем. Кроме того, дед принял данное поручение совершенно частным образом. К нему обратился тогда…

– Я знаю, кто к нему обратился, – перебил незнакомец. – Если вам интересно, именно я порекомендовал этому человеку обратиться к нему.

– И все же, я не совсем понимаю, почему эта история всплыла нынче, – покачал головой Берг. – И почему вы говорите об этом со мной… Я историк и писатель – но не сотрудник секретных служб! Если речь идет об изъятии дневников отца, то я расстанусь с ними только после соответствующего судебного решения, уважаемый господин! И хочу предупредить вас, что приложу все силы к тому, чтобы воспрепятствовать этому решению!

– Успокойтесь, господин Берг! Мы не собираемся затевать с вами судебные тяжбы…

– Тогда чего вы хотите от меня?

– Ничего особенного, – пожал плечами незнакомец. – Мы хотим, чтобы вы в память о своем дедушке и отце попытались закончить начатое ими дело! Разве это не логично?

Берг рассмеялся:

– Вы и ваше ведомство, как бы оно ни именовалось, просто сошли с ума! Прошло пятьдесят лет, и я не имею никаких навыков по вашей… специфике! В память о своем отце и дедушке я готов сделать многое – но не совершать подобных безумств! Всего доброго! И, прошу вас, не звоните мне больше!

– Хорошо. Хоть это и выходит за пределы данным мне полномочий, я скажу вам кое-что. В стародавние времена ваш дед знал меня под именем господина Осаму. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Осаму… Чувствуя себя совершенно по-дурацки, Берг снова сел. Он много раз слышал от отца это имя: отец отзывался об этом человеке неизменно уважительно. Он было для него символом несгибаемого духа Японии и патриотизма. Он недоверчиво уставился на сидящего напротив человека: мог ли он быть тем самым Осаму? Или просто слышал о нем и решил воспользоваться этим именем для достижения своих целей?

– Простите, сколько вам лет?

– Семьдесят семь, господин Берг, – без запинки ответил незнакомец. – Значит, вам знакомо это имя?

– Да… Но откуда мне знать, что вы – тот самый Осаму?

– У вас остается мало времени до начала вашей консультации в два тридцать, – уклончиво заметил незнакомец. – Если вы не возражаете, я предложил бы вам прогуляться в Ботаническом саду, по дороге в ваш кампус. Обещаю вам: если до конца нашей прогулки вы не измените своего решения, то мы с вами расстанемся, и вас никто и никогда больше не побеспокоит, господин Берг! Как видите, я прошу не слишком много…

Рассчитавшись, мужчины покинули «Красный бар» отеля и не спеша двинулись по аллеям Ботанического сада.

– Тогда, в 1946 году, мне не было еще и тридцати лет, господин Берг! Меньше, чем вам сейчас. Это было время полного упадка духа нашей нации. Мы не только проиграли войну, но и подписали во всех отношениях позорную капитуляцию. Сейчас говорят, что Япония пошла на эту капитуляцию под впечатлением атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки – вы, как историк, тоже так полагаете?

– Но… Но это же очевидно! Бомбардировка и последующая капитуляция были связаны…

– Ничего подобного! – поднял руку японец. – Ничего подобного: ни мы, японцы, ни весь остальной мир в подавляющем своем большинстве просто не имели тогда представления об истинных последствиях применения атомного оружия! О радиации и лучевой болезни тогда знали только ученые. Для простых японцев это была просто очередная бомбардировка. Правда, бомбы были гораздо мощнее прежних, но о радиации просто никто не знал! Я хорошо помню последующее обращение по радио к народу главы правительства – он призывал теснее сплотить ряды и не поддаваться панике. Народ был готов продолжать сопротивление, но…

Старик замолчал, без усилий нагнулся, подобрал с дорожки несколько желто-багряных листьев, поднес их к лицу, вдыхая чуть прелый запах осеннего увядания.

– Впрочем, я не об этом. Как бы там ни было, капитуляция была подписана, и американцы ступили на нашу землю. Они всегда были бесцеремонными, эти американцы, господин Берг! Знаете ли вы, что флагманский линкор USS Missouri под бортовым номером ВВ-63 вошел в японские воды под флагом адмирала Перри? Под тем самым, который остался в черной памяти японцев еще с XIX века? И это тоже было злорадным напоминанием американцев! Им мало было оккупировать страну – они напомнили нам о старом позоре… Они объявили в Японии о тотальном разоружении населения, предписав всему населению сдать не только огнестрельное оружие и боеприпасы, но и символ духа японского народа – мечи! В том числе и фамильные, никогда доселе не покидавшие почетных уголков в домах японцев.

В голосе старика звучали надрывные нотки, и Берг со вздохом подумал, что нынешний день для него напрочь испорчен. Вместо того чтобы спокойно заниматься привычной и приятной работой, он вынужден выслушивать истерические откровения выжившего из ума «ястреба», не смирившегося с поражением страны полвека назад… Словно подслушав его мысли, старик замолчал, бросил на собеседника короткий взгляд, печально улыбнулся:

– Американцы не без оснований боялись нас, господин Берг! Несмотря на категорическое требование сложить оружие и прекратить подрывные действия, осенью 1945 года и даже зимой в Японии еще оставались тайные очаги сопротивления. Мой старший брат, например, в то время работал в одном из центров радиоперехвата и дешифровки. У нас были коды для дешифровки многих каналов связи оккупантов.

– Человек не должен жить только прошлым, господин Осаму, – мягко, чтобы не раздражать собеседника, возразил Берг. – Мы не можем повернуть колесо истории вспять и изменить прошлое…

– Я не сумасшедший и прекрасно понимаю это! Прошлое не изменить, но сегодня мы можем исправить многие ошибки, совершенные в прошлом, – возразил старик. – Так вот, относительно боевых мечей. Японцы – законопослушная нация. Им было приказано разоружаться, и у пунктов приема оружия в Токио и других городов выстраивались очереди. Среди холодного оружия было много старинного. И американцы, поняв это, начали сортировать сдаваемые мечи, отбирая для будущих аукционов наиболее ценные. Но самые ценные мечи были в коллекции семьи императора, господин Берг. Там хранились ритуальные катаны наших предков, фамильное оружие прежних сёгунов… Я не хочу говорить о том, кто и почему внушил семье императора мысль о необходимости сдать оккупантам эту коллекцию. Или вынудил императора передать раритеты оккупационным властям. Говорили разное – что император хочет разделить с народом позор и унижение нации. Что в противном случае кое-кто из семьи может оказаться на скамье подсудимых в готовящемся международном трибунале над военными преступниками… Этой коллекции было место в национальном музее, в мемориале. Так, кстати, считал и ваш дед! Но Вашингтон настаивал, давил на генерала Макартура. Переговоры о передаче коллекции шли всю осень, и наконец была названа дата передачи коллекции. Это был январь 1946 года.

– Да, я знаю, господин Осаму…

– Многие влиятельные люди пытались убедить семью императора не совершать этой страшной ошибки. Но это случилось. Японский народ был возмущен, люди требовали вернуть коллекцию. К этим требованиям присоединилась и международная общественность, но американцы оказались предусмотрительными, господин Берг! Церемония передачи коллекции не была официальной, от имени оккупационного корпуса ее принял всего-навсего какой-то сержант.

– Сержант Колди Баймор… Я знаю историю своей страны, господин Осаму…

– Но вы наверняка не знаете, что в тот день ваш дед был на борту линкора «Миссури», в форме полковника австралийских вооруженных сил, господин Берг! Мы должны были непременно узнать – как именно американцы планируют вывезти коллекцию из страны! Илья Берг сумел проследить путь коллекции до аэродрома Ацуги, где готовился к вылету самолет-амфибия, чтобы передать наше национальное достояние на борт ранее вышедшего в Америку крейсера «Канзас». Мы не могли ни перехватить этот самолет, ни воспрепятствовать его вылету. Мы хотели знать лишь точное место хранения сокровища, чтобы позже заявить о своих правах на него и через международную общественность потребовать ее возврата. Самолет вылетел, но до «Канзаса» так и не добрался, господин Берг!

– Помнится, одно время ходили слухи, что исчезновение самолета было частью маскировочного плана американского командования. Ведь исчез же куда-то сержант Колди Баймор!

– Не думаю, чтобы и исчезновение того сержанта было случайным. Однако относительно пропавшего самолета американцы вряд ли хитрили. Наша страна проиграла ту войну, но в Америке у нас оставалось много «законсервированных» разведчиков-патриотов. Многие из них были сориентированы на поиск следов коллекции. Мечи никогда и нигде больше в мире так и «не засветились»! Прошло уже пятьдесят лет, а о них ни слуху ни духу.

– Значит, самолет с коллекцией действительно был сбит либо потерпел аварию. И коллекция навсегда утеряна, господин Осаму.

– А вот тут-то мы и подошли вплотную к сути нашей просьбы, господин Берг! Мы никогда не списывали этого дела в архив. И вот недавно сразу в двух точках планеты была отмечена активность по делу о пропавшей коллекции мечей. Если следовать принципу хронологии, то первый сигнал поступил из США. Второй «звонок» прозвенел здесь, в Японии, совсем недавно… Но вам уже пора, господин Берг! – спохватился старик, посмотрев на часы. – До начала вашей консультации осталось меньше десяти минут!

Но Берг уже набирал номер на своем мобильном телефоне. Извинившись, он попросил перенести консультацию на час позже. Закончив разговор, он поймал торжествующий взгляд старика и усмехнулся:

– Вы сумели меня заинтриговать, господин Осаму! Впрочем, это не означает, что я дал согласие на участие в вашей авантюре. Просто хочу дослушать вашу историю до конца. Итак?

– Весной 1946 года семьи пилотов исчезнувшего самолета-амфибии получили стандартные уведомления о том, что летчики пропали без вести при выполнении боевого задания. Обычное, казалось бы, дело! Но через двадцать лет после окончания войны некий канадский моряк переслал родителям лейтенанта Лефтера – это был командир той самой амфибии – его личный медальон. В сопроводительном письме было сказано, что медальон канадскому моряку передал его русский коллега-рыбак с острова Сахалин. Каким образом медальон американского летчика попал к этому рыбаку – выяснить не удалось. Письмо канадца в семейных архивах также не обнаружено. Мы узнали об этой таинственной истории гораздо позже, когда искали следы летчиков в военных архивах США. И обнаружили там вторичный запрос несчастных родителей относительно судьбы сына, с упоминанием медальона. Родители пилота к тому времени уже умерли, но наши люди сумели разыскать наследников и… убедить их, скажем так, расстаться с семейной реликвией. В настоящее время медальон у нас.

– А что побудило вас через много лет после войны обратиться в американские архивы? – полюбопытствовал Берг.

– Видите ли, исчезнувший сержант Баймор и пропавшие без вести пилоты были и остаются нашими единственными ниточками, ведущими к коллекции императора. Пусть даже оборванными, но кто знает! Мы, японцы, очень терпеливы и умеем ждать, господин Берг! Все американцы, имеющих мало-мальское отношение к пропавшему самолету и самой коллекции, все эти годы были под негласным присмотром. И мы дождались! Недавно семьи наследников пилотов посетили люди из Европы – они тоже интересовались старыми бумагами. Нашим людям удалось узнать, что их послал некий господин Ризенталь из Швейцарии. Вам не знакомо это имя?

– Нет. А должно быть знакомо?

– Дело в том, что Ризенталь – владелец самой обширной в мире коллекции холодного оружия, господин Берг. Это очень богатый и крайне беспринципный человек.

– Но он мог просто «отрабатывать» следы коллекции японского императора – на всякий случай, как говорится! Вы ведь тоже «присматривали» за семьями наследников исчезнувших американцев!

– Посланцы Ризенталя появились и у нас, в Японии, – вздохнул старик. – Они связались с несколькими частными детективными агентствами и поручили собрать всю возможную информацию о пропавшем самолете-амфибии. А сумма обещанного вознаграждения за достоверную информацию с результативными последствиями говорит об уверенности Ризенталя в том, что коллекция не сгинула в безвестности, господин Берг!

– Так чего вы хотите от меня, господин Осаму?

– Мы уверены в том, что злополучный самолет в январе 1946 года не упал в море, а совершил вынужденную посадку либо на Сахалине, либо в его акватории. Возможно, он был сбит русскими зенитками. А сами летчики, или их тела попали в лапы советской военной контрразведки. Иначе как объяснить факт того, что медальон уцелел?

– И все же я не очень понимаю, господин Осаму, зачем я вам нужен? – медленно, словно нащупывая тропинку на болоте, заговорил Берг. – Если вы являетесь представителем официальных японских структур, кто мешает им обратиться к русским властям с официальным запросом относительно самолета-амфибии? Согласен: наши отношения с Россией желают лучшего, но не думаю, чтобы они не сообщили вам данные об амфибии, если они у них есть. В конце концов, речь ведь идет не о японцах, а об американцах, похитивших наше национальное достояние!

– В том-то и дело, что похищения как такового не было, господин Берг! Национальное достояние было передано американцам добровольно! Я не исключаю и версии, что русские спецслужбы могли вырвать у пилотов сведения о коллекции, найти ее и помалкивать. Нет, господин Берг! Этот вопрос надо будет уточнить только в частном, чрезвычайно приватном порядке!

– Значит, вы предлагаете мне поехать в Россию?

– Да. И попытаться достойно завершить дело, начатое вашим дедом. Все расходы, разумеется, мы берем на себя. Вне зависимости от результатов поездки вам будет выплачена справедливая компенсация за потерянное время и беспокойство.

– Я подумаю, господин Осаму…

02

Южно-Сахалинск, 1993 год

Директор областного архива Штырь раздраженно отодвинул от себя «Заявку исследователя» и воззрился на сотрудницу читального зала архива Голикову:

– Татьяна, ты у нас сколько работаешь?

– Пятый год, Петр Александрович. Будто не знаете… А чего я не так опять сделала? Я что – спрятаться от этого иностранца под стол должна была? Он мне письмо из МИДа показал – его работа в нашем архиве с вами предварительно согласована! Полгода назад! Он два дня уже как приехал… Или он мне фальшивку подсовывает?

– Тише, Таня! Дверь-то поплотнее прикрой, не ори! Ну, согласовывал – так что теперь? Мне по десять таких заявок на работу в архиве каждый месяц присылают – а потом не приезжают люди. У кого обстоятельства изменились, кому визу не дали, кто передумал – да мало ли! О таких посетителях мне обычно звонят предварительно… Понимаешь – откуда звонят?

Заведующая читальным залом недоверчиво улыбнулась:

– Разыгрываете, Петр Александрович? Нет, правда – не разыгрываете? Сейчас же другие времена, и КГБ – уже не КГБ, а ФСБ. Торжество демократии и конец шпиономании…

– Доторжествовались уже, – директор брякнул по столу тонкими очками, поиграл желваками. – Мы с тобой, Татьяна, работаем не абы где, а в хранилищах истории! А у этой истории, если ты до сих пор не знала, есть разные странички! Что-то можем открыто показать, а что-то лучше не видеть. Во всяком случае, не всем! Вот к тебе гости приходят – ты что, комод свой перед ними нараспашку держишь? Ящики с бельишком там, тряпки всякие… Нет, платье от «Балленсиаги» можно, конечно, и на спинке стула оставить, особенно если там этикетка с лейблом не оторвана еще. Ну, а халатишко домашний, от старости жеваный, с разными пуговицами – тоже оставишь?!

– У меня таких нет! – вспыхнула Голикова. – Чтобы с разными пуговицами! И «Балленсиаги», кстати, тоже нет – на нашу зарплату только на пуговицу от такого и хватит! И что за сравнение вообще, Петр Александрович! Идите тогда сами к этому иностранцу и отказывайте, если так! Я что – на учет должна была при его появлении закрыться срочно?

– Не груби, не груби… Ладно, иди в читалку, чай ему предложи, кофе… Есть кофе? Ну, в приемной, у Ирины возьми. А я подойду через пять минут и все порешаю… Если, конечно, куратор наш с улицы Сахалинской на месте… Иди, иди, Татьяна! Да! Стой! Он по-русски-то хоть шпрехает?

– Да получше прибалтов наших говорит, Петр Александрович! Помните, на научно-практическую конференцию к нам прибалты приезжали? А этот культурно так выражается, только как-то старорежимно… Симпатичный мужичок, если что…

– Иди, иди, крути задом! – выпроводив Татьяну Голикову, Штырь набрал на память номер и разулыбался: куратор оказался на месте. – Володя? Приветствую, Штырь… Володь, я сразу к делу – чего это твои международники мышей ловить перестали? Два дня назад исследователь из Японии приехал, у нас в архиве поработать хочет – а барышни твои молчат! Вот заявка уже передо мной… Майкл Берг, Токио, Япония. Университет Саппоро, Центр славянских исследований… Его интересуют первые послевоенные годы… Да ничего там особенного нет, безвластие… Военная администрация освободителей со скрипом менялась на гражданское управление… Документов мало. Ну, понял, Володя… Давай, до связи! На рыбалку-то ездишь? Ну, и мне недосуг. До связи!

Директор поднялся из-за стола, направился в читальный зал. Проходя через приемную, распорядился:

– Ира, нормальный кофе сделай, пожалуйста! Я сейчас японского исследователя приведу…

– Да у меня Татьяна уже забрала кофе для него, Петр Александрович…

– Я говорю – нормальный кофе! Из сейфа! Не для местных интеллигентов который! Печенье не все сгрызла? В общем, давай!

Поправляя на ходу галстук, директор с легкой приветливой улыбкой проплыл сквозь распахнутые двери читального зала архива и безошибочно устремился к иностранцу – благо тот был в зале один.

– Господин Берг? Здравствуйте! Позвольте рекомендоваться: здешний директор, Петр Александрович Штырь!

Посетитель с готовностью поднялся из-за стола, протянул правую руку, одновременно доставая левой из верхнего кармашка пиджака визитную карточку цвета выдержанной слоновой кости.

– Очень приятно! Майкл Берг, университет Хоккайдо в Саппоро, – глуховатым баском отрекомендовался он. И улыбнулся, словно извиняясь. – Вообще-то у меня русские корни, и по-настоящему меня звать Михаилом. Так что – Михаил Андреевич Берг…

– Очень приятно! – внутренне поморщившись и помянув недобрым словом областную администрацию, навязавшую всем руководителям исполнительных органов власти примерный образец визитки – крикливый и безвкусный, – Штырь вручил гостю свою карточку. – Приятно и удивительно, господин Берг! Нечасто, признаюсь, встретишь японца с русскими корнями, именем, да еще и отчеством!

Тот развел руками: ну что тут поделаешь, коли попал в разряд редких «экземпляров»!

– Михаил Андреевич, пока тут девушки подбирают для вас документы, прошу ко мне! Это совсем рядом, через вестибюль! Ваше место в читалке никто не займет, уверяю!

– Да мне тут уже и кофе обещали, – пожал плечами Берг. – И вообще: чего я большое начальство от важных дел отвлекать стану…

– Кофе мы у меня выпьем! – Штырь легко подхватил посетителя под локоть и повел за собой. – Татьяна нас простит: – Да, Танечка? Ну, вот и славно!

Усадив гостя в кресло, директор сел напротив и немного помолчал, ненавязчиво разглядывая иностранного гостя. Не считая элегантного, по фигуре серого костюма и рубашки в тон светлее, в еле заметную белую клетку, да галстука с необычной для отечественного менталитета булавкой – самая что ни на есть «рязанская» внешность. Крупное лицо с грубоватыми чертами, щегольская бородка-шкиперка, большие кисти рук с ухоженными ногтями. Серые глаза смотрят приветливо, без внутреннего напряга.

– Ну, рассказывайте, Михаил Андреевич, зачем пожаловали? – Штырь поднял руку, предупреждая возражение посетителя. – Нет, заявку я вашу видел, подписал, не в ней дело! Сахалин 1946–47 годов. Переходный период от управления военного к гражданскому. Документов того периода мало, к сожалению – да вы наши описи глядели, наверное? Вы конкретно мне можете пояснить – что именно вы ищете? Не секрет, надеюсь? Я помогу. Сориентирую, так сказать – это же мой хлеб!

– Ну, коли так… Секрета нет, конечно – я ищу следы двух летчиков-американцев, которые, по моим сведениям, зимой 1946 года совершили на Сахалине вынужденную посадку и после этого пропали…

– Зимой 46-го? – директор откинулся на спинку кресла, пожевал дужку очков. – Думаю, что запрашиваемые вами документы тут не помогут!

– Отчего же, Петр Александрович? – вежливо удивился Берг. – Я не думаю, что американцы совершали в то время вынужденные посадки каждый день! Все-таки это, скорее всего, было неординарным событием! И уж конечно, поводом для пропаганды в очередной раз поднять вопрос об американских шпионах!

– Ну-у, что касается неординарности данного события – тут я с вами могу поспорить, уважаемый Майкл Андреевич! На Сахалине на сегодняшний день – в разные времена, разумеется, – обнаружены обломки по меньшей мере сорока американских самолетов, разбившихся здесь в период военного и послевоенного времени. На севере острова, в районе поселка Смирных, функционировал военный «аэродром подскока» – запасная площадка для перегоняемых по ленд-лизу с Аляски «аэрокобр». Падали, падали, Майкл Андреевич!

– Но это должно было где-то фиксироваться!

– Должно было, – вздохнул Штырь. – Но здесь не все так просто, уважаемый!

Берг катал между ладонями чашку с дымящимся кофе и деликатно ждал продолжения. А директор областного архива Штырь не знал, что сказать этому странному иностранцу-исследователю.

Гражданин Японии, причем совершенно европейского обличья, и с русскими, как он сам признался, корнями, ищет в сахалинском архиве следы американских летчиков… Совершенно фантастическая мешанина! Университет Саппоро, Центр славянских исследований – и пилоты-янки, невесть как очутившиеся на Сахалине… Странно, чтобы не сказать – сомнительно!

Кандидат исторических наук Штырь успешно сочетал службу в архиве с преподавательской деятельностью в здешнем вузе. Два года назад он получил приглашение университета Хоккайдо в Саппоро и прочел там, в ЦСЛ, для студентов и тамошних исследователей-русистов цикл лекций по новейшей истории России. Пробыв на Хоккайдо два месяца, он успел перезнакомиться со всем преподавательским персоналом Центра и большинством исследователей. И уж конечно, наверняка запомнил бы этого Берга. Но два года назад его там не было!

Может, Майкл Берг и вовсе не японский гражданин?

Чушь, охолодил себя Петр Александрович! Чушь и дурацкая шпиономания, дремлющая в каждом русском, успевшем родиться во время сталинского режима. Вряд ли американец, разыскивающий своих соотечественников, стал бы рядиться в ученую мантию японского университета. Сказал бы прямо: ищу соотечественников! И достиг бы гораздо большего, нежели сим способом.

– Да, Майкл Андреевич, немало в здешней тайге – как, впрочем, и по всей Сибири-матушке – вещественных свидетельств ленд-лиза, – неопределенно протянул Штырь, раздумывая над тем, не предложить ли гостю рюмку коньяку. – И сбитые самолеты-разведчики вчерашних союзников – чего уж там! – попадаются. Зачем вам, японскому ученому-историку, эти летчики, Майкл Андреевич? Не дайте от любопытства помереть, а?

– О-о, это слишком долгая история, господин директор! Долгая и, по чести говоря, не соотносящаяся с моим основным родом деятельности. Я не совсем ученый, уважаемый Петр Александрович! Правильнее было бы назвать меня писателем и популяризатором истории. Современный человек живет слишком стремительно, старается не отстать, и поэтому смотрит только вперед, не оглядываясь на прошлое. И в этом, полагаю, самая большая ошибка человечества: не зная своего прошлого, невозможно и извлечь уроков из своих и чужих ошибок. Как вы сами полагаете, Петр Александрович?

– Подпишусь под каждым вашим словом, – согласился Штырь, отметив про себя, что Берг очень ловко ушел от объяснения причин своего интереса к летчикам. – Может, я могу предложить вам рюмку коньяка, Майкл Андреевич? Или в кофе капнуть, для аромата?

– Я не ханжа, и с удовольствием выпью с коллегой. Но попозже, если вы не возражаете. Сначала я хотел бы закончить свою работу, господин директор. Насколько я понял, в документах послевоенного гражданского управления на Сахалине разыскать какие-то следы фигурантов моего исследования проблематично?

– Боюсь, что да. Зима 1946, вы говорили? Очень неудачное время для историка, Майкл Андреевич! Да вы и сами сейчас убедитесь, когда документы принесут. Вот представьте себе: август 1945 года, закончилась операция по освобождению юга Сахалина от японских захватчиков. Огненный вал, прошедший от 50-й параллели до мыса Крильон на юге острова, нарушил всю жизнь островитян. За двадцать лет с начала оккупации юга японцы успели основательно обжиться на Сахалине. Создали здесь промышленный потенциал, основали и заселили множество городов и поселков. Войска прошли на юг – а население, преимущественно японское, осталось! Ну, в крупных населенных пунктах военные оставили гарнизоны – но это была чисто военная власть! А что прикажете делать мирному населению? Чтобы жить, им надо было трудиться – на фабриках, в сельхозартелях, рыболовецких бригадах. Для нормального функционирования необходимы, как вы понимаете, какие-то управленческие структуры – а их с собой военные не привезли! Вот и получилось, что в деревнях и городках остались японские старосты, руководителя фабрик, бригадиры, инженеры. Советский север острова не располагал запасом управленческих кадров для всего Сахалина. Их пришлось везти с материка, спешно переучивать из вчерашних лейтенантов и майоров. И только в следующем году управленческие вакансии восстановленной на Сахалине советской власти стали потихоньку заполняться. Но как! Без навыков делопроизводства, помимо всего прочего!

Берг внимательно слушал, меланхолично кивал, однако пометок никаких не делал – то ли надеялся на память, то ли все, что говорилось, было ему давно и хорошо знакомо.

– Поначалу Сахалин территориально стал структурным подразделением Хабаровской области, – продолжал свой экскурс в историю Штырь. – Административным центром стала вчерашняя Тоёхара, переименованная в Южно-Сахалинск. Там был и островной орган исполнительной власти. И представьте себе такой парадокс, Майкл Андреевич: этот орган очень долго получал и статистическую отчетность, и сводки по промышленному и сельскохозяйственному производству на японском языке! А вот вам другой парадокс: долгое время на бывшей оккупированной территории были дублированные должности малого и среднего руководящего звена. В рыболовецкой бригаде два бригадира – японец и русский назначенец. На цемзаводе – тоже два директора. Даже стрелочники на железной дороге смешанными русско-японскими парами работали… Еще кофе, Майкл Андреевич?

– Спасибо, не откажусь. Так вы полагаете…

– Да, относительно наших летчиков… Не хочу хвастаться, что знаком с каждым документом моего архива, но общее представление о фондах хранения я все-таки имею. И мне никогда не попадались никаких упоминаний ни об американских, ни о японских военнопленных. Смотрите сами! – пожал плечами Штырь. – Мне кажется, что даром только время потратите.

– А если покопаться в старых газетах?

– Потеряете время, господин Берг! – категорически помотал головой директор. – Материалы советской прессы той поры, в отличие от вашей свободной, тщательно фильтровались. И разделов типа «Что случилось вчера» там просто не было! Материалы съездов, пленумов ЦК, официоз… А события на местах – максимум рекордные надои молока или уловы рыбы. Впрочем, я могу дать команду – вам принесут газеты. Кстати, а где была эта вынужденная посадка?

– Точного места я, разумеется, не знаю. Но, исходя из маршрута полета «груммана», таким местом мог быть юг или юго-восток острова…

– То есть недавно освобожденная территория где-то, скажем, от Южно-Сахалинска до Поронайска, – директор кивнул и показал территорию на крупной карте Сахалина. – И снова вынужден вас огорчить, Майкл Андреевич! Единственная газета, издававшаяся на острове в 1946 году, печаталась гораздо севернее, в Александровске. Вот здесь. Никаких собкоров на территории южнее 50-й параллели у нее не было. Правда, в Поронайске издавалось что-то вроде фронтовой многотиражки на японском языке, для местного населения. Но, как вы понимаете, вряд ли там печаталось что-то, кроме страшных приказов военных властей и требований лояльности. Чистая потеря времени!

– Ну, раз уж я сюда приехал! – развел руками Берг. – Кстати, Петр Александрович, а как насчет партийных архивов? Мы ведь с вами историки, и знаем, что очень долгое время в Советском Союзе единственной реальной силой и властью была партия. Вполне возможно, что упоминание об американских летчиках сохранилось в отчетах партийных функционеров… Могу я познакомиться с этой категорией документов?

Штырь поджал губы: исследователь-то оказался не так прост! И точно знает, где можно найти интересующий его материал! Что же делать? Не говорить же Бергу, что писаные и неписанные нормы архивной жизни в России предполагают в таких случаях обязательную консультацию с куратором… С тем самым, которого официально вроде как и нет вовсе. Директор вздохнул: опять придется выкручиваться!

– Видите ли, Майкл Андреевич, относительно свободного доступа к партийным документам… Существует ряд определенных нормативных ограничений. Да, тоже парадокс своего рода, согласен: КПСС нет, а кое-какие табу в стране остались. Поверьте, даже далеко не все сотрудники моей архивной службы имеют допуск для работы с фондами бывшего партийного архива! А насчет допуска иностранного исследователя мне придется делать официальный запрос начальству в Росархив, в Москву. А это, как вы понимаете, дело далеко не быстрое! Никаких ваших командировочных не хватит сидеть здесь и ждать такого разрешения! – попробовал шуткой сгладить неудобный момент директор.

– Что ж… Бюрократия и в Африке таковой останется, – улыбнулся Берг. – Осторожных людей и в России, и в Японии хватает. Ладно, будем довольствоваться тем, что есть!

– А вот совет вам рискну дать, уважаемый Майкл Андреевич! И летчиков ваших разыскать по мере сил и возможностей помогу. У вас есть их данные? Имена, воинская принадлежность, какие-то даты?

– Разумеется! – Берг с готовностью достал из пиджака бумажник, вынул из него лист бумаги и положил перед директором. – Самолет-амфибия «грумман». Вылетел с аэродрома Ацуги, Япония, 16 января 1946 года, около полудня по токийскому времени в направлении Средних Курил. Пилоты Арчибальд Лефтер и Винсент Райан, оба лейтенанты ВВС США. Есть также предположения о том, что, обходя фронт снежной бури, их самолет мог попасть в советское воздушное пространство вблизи Сахалина. До места назначения самолет не долетел, пилоты числятся пропавшими без вести…

– Слабовато, – покачал головой Штырь. – Но попробовать можно.

– Простите, вы сами хотите покопаться в партийных архивах, Петр Александрович?

– Нет. Я считаю это малопродуктивным. Партийные ячейки в войсках были, но вряд ли СМЕРШ, как вы можете догадаться, рапортовал о каждом пойманном шпионе или диверсанте вышестоящую партийную организацию. Если исходить из того, что ваши летчики совершили на Сахалине вынужденную посадку, оставшись при этом в живых, то они попали в руки наших военных. Подразделения военной контрразведки в 1946 году на острове были, однако их архивы увезены, и к нам в архив не могли попасть. Я предполагаю поискать американцев среди контингента военнопленных. Был на Сахалине в свое время лагерь для военнопленных – в основном японцев. И был в том лагере, насколько я знаю, отдельный блок для американских военнослужащих, заподозренных в шпионаже. В том числе и летчики, полагаю, там были. Напишите на мое имя официальный запрос, а я, в свою очередь, переправлю его по принадлежности.

– Спасибо, Петр Александрович!

– Пока не за что, – хмыкнул директор. – Одно вам скажу: если ваши пилоты попали к особистам, мы их найдем! У них никто не терялся! Но если вы хотите знать мое мнение, то ваша гипотеза о вынужденной посадке слишком притянута к Сахалину, Майкл Андреевич!

Берг промолчал: он совсем не хотел выкладывать свои «козыри» первому встретившемуся русскому чиновнику. Пусть даже и коллеге.

Вернувшись в гостиницу, Берг без особого удивления обнаружил в прохладном вестибюле под развесистой пальмой в кадке знакомое лицо – это был представитель местного отделения Интуриста, деликатно опекавшего всех туристов-одиночек. Истинная ведомственная принадлежность этого «представителя» у Берга сомнений не вызывала: о пригляде со стороны русских спецслужб его заранее предупреждали. И Майкл был доволен хотя бы тем, что «представитель» никоим образом не навязывал свое общество, не ходил следом и вообще держался подчеркнуто дистанционно.

– Как ваша работа в архивах? – поинтересовался он.

Берг пожал плечами: трудно ожидать успеха или каких-либо открытий в первый же день поиска. К тому же информация, полученная от директора областного архива, ставила крест на всей изначальной задумке. Вечером они с директором договорились поужинать в ресторане при гостинице, однако Берг сомневался, что узнает на этой встрече что-то для себя полезное. А вот «опекуна из Интуриста» можно было использовать. Дождавшись традиционного вопроса о пожеланиях зарубежного гостя, Берг высказал пожелание:

– Не мог бы я заказать в Интуристе автомобиль с водителем? Ваши путеводители утверждают, что на Сахалине есть чудесные и даже уникальные природные уголки…

– Без проблем! – весело согласился «опекун». – Есть какие-то конкретные пожелания?

Пожелания у Берга были, однако озвучивать он их не хотел. Он не был разведчиком, однако читал много популярной и специальной литературы и знал, что наименьшее подозрение вызовет вариант, который предложит сам партнер по переговорам. Сегодня вечером он заведет разговор на эту тему со Штырем и постарается сделать так, чтобы нужное ему место назвал сам директор архива. Тогда соглядатаи будут меньше нервничать.

– Какая же может быть конкретика у человека, впервые попавшего на ваш остров? – вслух сказал он. – Наверное, морское побережье… Нетронутые человеком уголки… Впрочем, сегодня я еще встречаюсь с господином Штырем, директором местного архива. Посоветуюсь с ним – может, подскажет что-то…

– Ну и чудесно! – резюмировал «опекун». – Мне пока важно одно: какая машина вам нужна, господин Берг. Раз природа – значит, нужен джип, с полным приводом. Такая машина стоит немного дороже обычного седана, но вас, вероятно, это не остановит?

Берга, разумеется, такой пустяк не остановил. Договорившись с «опекуном» о времени, собеседники расстались.

03

Сахалин, 1993 год

«Ниссан-Патрол» с табличкой «Интурист» подъехал к гостинице в назначенное время. Берг был еще на подходе к машине, а водитель, пожилой крепкий мужчина, проворно выскользнул со своего места, открыл заднюю дверь, сдержанно, без подобострастности поздоровался. Вернувшись на свое место, поинтересовался: куда едем?

Берг маршрут знал наизусть, но играть надо было по правилам. Он вынул из бумажника клочок бумаги, на котором они со Штырем в ресторане намечали сегодняшний маршрут.

– В нашей программе Охотск и побережье возле него, потом… Потом Таранай и Остромысовка. Рекомендовали также дорогу через перевал на Невельск – там, кажется, уже Татарский пролив… Справимся за день? Вас как, кстати, зовут?

– Сергеем Сергеичем в самый раз будет. А успеем везде или нет – от вас тоже зависит. Сколько будете природой любоваться. Мне-то по барабану, наряд до двадцати одного часа.

– Ну и поехали тогда, Сергей Сергеевич. Места я вам назвал, а очередность – по вашему выбору.

– Хозяин – барин, – неопределенно заключил водитель, трогая джип с места. – Только на фиг вам Таранай сдался, господин хороший? Асфальт туда, конечно, хороший, а пейзажи – так себе. Часа три только на дорогу убьем.

– Вы человек местный, вам виднее. Давайте тогда этот пункт напоследок оставим. Успеем – хорошо. Не успеем – жалеть не будем. И вот еще, Сергей Сергеевич: эту табличку интуристовскую давайте снимем, из скромности. О’кей?

– Хозяин – барин, – повторил водитель, пряча табличку за козырек. – Останавливаться будем в «оплотах цивилизации», или у вас все с собой?

– В «оплотах цивилизации»? – Берг нахмурился. – Вы о чем?

– Водка, коньяк, шнапс, – ухмыльнулся водитель. – Дело ваше, господин хороший. Только чем дальше от города, тем больше шансов на паленую выпивку налететь. Имейте в виду! Россия!

– А-а, вы об этом, – рассмеялся Берг. – Энзэ у меня действительно с собой, но пополнять его я не планировал!

– Хозяин – барин… – И водитель замолчал до самого Охотска.

Берга это устраивало. Поглядывая по сторонам, он вспоминал вчерашний вечер в ресторане, неназойливые расспросы Петра Штыря, его пространные рассказы о своей архивной службе, о забавных ответах студентов на семинарах и экзаменах. Берг еще вчера пришел к выводу, что большая часть предостережений бывалых людей, побывавших в России, во многом навеяны старыми мифами времен холодной войны. Россия стала другая, отличная от той прежней России, о которой рассказывал ему отец.

Хотя… Хотя, может, его убеждение базируется на ностальгическом представлении о родине предков? Вряд ли он сам в обозримом будущем вернется в эту страну насовсем – слишком она была чужой и холодной. Но думать плохо о Родине просто нельзя! Этой сентенцией отец часто завершал свои воспоминания. Эта же мысль Майклу Бергу попадалась и в дневниковых записях его деда и прадеда. Отец сумел сберечь эти дневники в сумасшедшее лихолетье довоенных лет. И оставил сыну вместе с дедовскими и прадедовскими свои записки.

Его дневники не были опечатаны и не хранились у педантичных адвокатов или в надежных банковских хранилищах – но у Майкла и мысли никогда не было достать эти три тетрадки из домашнего сейфа и прочесть. До нового столетия оставалось, в конце концов, совсем немного – можно и потерпеть!

Директора Сахалинского областного архива интересовали его русские корни – логично и объяснимо, он же историк! Да и Майклу скрывать было нечего. Скорее уж наоборот: он гордился тем, что, в отличие от многих прочих современников, знает биографию своих предков хотя бы до третьего колена.

Его прадед, носивший имя Михаила, служил по военной части, в Саперном лейб-гвардии батальоне, подшефном брату царя Александра II. В 17 лет отправился добровольцем в Туркестанские походы генерала Кауфмана, заработал свои награды – первые и, как потом оказалось, последние. Ордена Св. Анны и Св. Станислава. Впереди была вторая Турецкая кампания – однако Михаил Берг волею судьбы на нее не попал. Случайная встреча в Париже с посланником Эномото, направлявшимся в Россию, положила начало странной для многих дружбы японского вице-адмирала и прапорщика-сапера, делопроизводителя батальона. Ради этой дружбы, чувствуя нависшую над другом опасность, его дед ринулся вслед за врагом Эномото в Европу, проследил за ним, разгадал замыслы и… едва не погиб, вызвав явно превосходящего его соперника на смертельный поединок.

Прадед, начавший писать дневник во время излечения, в замке монахов-паулинов где-то в южной Польше, подробно описал этот поединок, состоявшийся на крыше вагона мчащегося поезда. Вернее, не ход самого поединка, а свои ощущения нескольких минут перед его началом. Майкл много раз перечитывал это место, пытаясь разглядеть секрет истоков несомненного литературного дарования предка. Прадед сумел несколькими фразами, избегая громких слов и выспренности, передать и юношеский восторг своей решительностью, и прагматичность рассуждений о неизбежном для него финале поединка…

Следующие несколько страниц своего дневника Михаил Берг писал со слов тех, кто сумел его выходить после страшной раны и ампутации левой руки. И не только выходить, но и спасти от гнева царя-самодержца, бросившего на розыск «отступника от присяги» всю мощь полиции империи. Александр Второй не знал, да и не узнал никогда подоплеки и тайных пружин того самого оскорбительного для него поединка «мальчишки» со вторым лицом японского посольства.

Оправившись от ран и последствий обильной кровопотери, прадед Берга остался при монастыре: возвращаться в Россию ему было никак нельзя! В монастыре его нашел посланник Эномото, узнавший правду о поединке и мотивах своего русского друга. Эномото оценил его поступок: за исцеление Михаила и его укрытие он передал в дар паулинам свою катану, хотя по «кодексу самурая» не имел никакого права расставаться с божественным «продолжением своей руки».

Японец несколько раз предлагал прадеду уехать с ним в Японию. И, как понял из эпистолярных иносказаний прадеда внук, ради него несколько раз откладывал свое возвращение на родину, каждый раз мотивируя свою задержку то незаконченными посольскими делами, то начавшейся второй войной России с Турцией. В конце концов, он уехал…

Навещал Михаила в монастыре, всякий раз рискуя карьерой и своим положением, отец его невесты, чиновник высокого ранга по министерству железнодорожного сообщения. А невесте Настеньке так и не сказали, что ее нареченный жив: для нее, как и для родителей прадеда, его друзей и сослуживцев, тот считался пропавшим при невыясненных обстоятельствах. Прадед Майкла в своих дневниках не стеснялся признаться, что всей душой рвался к невесте, что практически ежедневно писал ей трогательные и добрые письма… Но его возвращение могло поставить под удар всех его близких – и он оставался в монастыре.

Там же Михаил Берг приобщился к чтению. Монастырская библиотека паулинов считалась одной из самых богатых в Европе, и, став ее хранителем и главным библиотекарем (а на что еще был годен однорукий инвалид?), предок открыл для себя совершенно новый мир. Мир Знаний.

В монастырской мастерской умельцы-монахи изготовили для Берга «механическую руку» с несколькими сменными наконечниками, и инвалид обрел возможность заниматься и физическим трудом. В летнее время он вместе с другими монахами работал в садах, в механических мастерских, а вечерами читал и беседовал с настоятелем.

Время шло, и предка все больше тяготили монастырские стены. Настал день, когда он пришел к настоятелю и заявил о том, что хочет вернуться в большой мир. Настоятель, аббат Дэве, не стал препятствовать. К тому же японец Эномото, покидая Россию, оставил настоятелю деньги для Берга, если тот когда-нибудь захочет покинуть монастырь.

У паулинов были обширные связи в Европе и России. Перед тем как Берг покинул Ченстоховский монастырь, аббат снабдил его новыми документами, деньгами и рекомендательным письмом к русскому офицеру-отставнику в Санкт-Петербурге. И вот предок с мадьярским паспортом Михэла Ковача через 16 лет покинул монастырские стены и вернулся в Петербург.

Берг-Ковач не боялся, что его могут узнать старые друзья и сослуживцы. Он рано поседел и выглядел старше своих 35 лет. Он отпустил длинные волосы, а усы и борода неузнаваемо изменили его лицо.

Вышедший в отставку несколько лет назад полковник Главного штаба Андрей Андреевич Архипов жил в небольшом особняке на Васильевском острове. Кроме него, в особняке обитали старый глуховатый солдат-денщик и еще одна прислуга мужского пола – то ли дворецкий, то ли камердинер.

У соседей Архипов слыл чудаком: выйдя в отставку, он увлекся собирательством и реставрацией разной старинной механики, и поэтому никто не удивлялся, что в массивные двери его особняка часто стучали старьевщики со своими тележками, мастеровые с рабочих окраин Петербурга и другие подозрительные личности.

А еще отставник устроил у себя настоящую механическую мастерскую, для чего и установил в подвале дома паровой двигатель. Чтобы шум и стукотня никому не мешали, окна подвала были заложены кирпичом.

В парадную этого дома и постучался осенью 1892 года пришлый мадьяр Михэл Ковач. И получил здесь место брокантора и разъездного агента при чудаке-отставнике.

Со временем Архипов заметил склонность своего брокантора к механике и стал привлекать его к реставрации добытых повсюду шарманок, музыкальных шкатулок и прочих механических диковин. Отметил он и необычайную начитанность и эрудицию молодого помощника, его ярко выраженные аналитические способности. Теперь Архипов и Ковач редко расставались: днем они трудились в мастерской, а вечерами подолгу дискутировали в библиотеке полковника по самым разнообразным предметам.

Шло время, и наблюдательный помощник сделал вывод о том, что причуды его хозяина – не более чем маскировка, «ширма». Выяснилось, что отставка полковника была «липовой», и на самом деле Архипов волею Великого князя тайно возглавлял в Главном штабе разведывательное и контрразведывательное подразделение.

Надо сказать, что в конце XIX – начале ХХ веков разведка в России значительно уступала соответствующим европейским спецслужбам. За рубежом ею занимались статские дипломаты, и лишь на рубеже столетий штат большинства дипломатических российских миссий за рубежом был укреплен военными агентами. Однако отсутствие единого координирующего и управленческого органа разведки зачастую сводило усилия дипломатов и военных агентов на нет.

Что же касается противодействия иностранному шпионажу, то можно смело сказать, что конец XIX столетия в этом смысле был для России провальными. Контрразведка была падчерицей империи. Столицу, Москву, губернские и уездные города наводняли сотни шпионов, сумевших создать мощные разветвленные агентурные сети. На рубеже столетий в ряды прусских, германских, английских и французских шпионов влились десятки и сотни японских разведчиков и агентов: Страна восходящего солнца активно готовила будущую войну с Россией. Десятки отечественных предателей и мздоимцев без помех продавали военные и экономические секреты всем, кто готов был за них платить.

Мыслящая элита России сознавала пагубность такой государственной «близорукости», однако военная реформа, начатая еще Александром II и с тщанием продолженная его наследником, ставили страну в крайне уязвимое положение. Отсутствие финансирования контрразведки и негативное отношение к самим «играм рыцарей плаща и кинжала» заранее обрекало Россию в ее будущих войнах если не на поражение, то на серьезные трудности.

Именно поэтому великая работа по созданию единого центра разведки и контрразведки велась в Главном штабе без афиширования, и даже конспиративно. Полковник Архипов был вынужден подать в отставку и продолжал свою деятельность вне военного ведомства, с помощью таких же энтузиастов.

После состоявшегося разговора начистоту Ковач согласился стать конфидентом полковника Архипова и выполнять задания по разоблачению иностранных шпионов в русской столице.

Этот род занятий пришелся прадеду Майкла по душе, и он с энтузиазмом отдается новому делу. Однако смена образа жизни и необходимость часто бывать в обществе, в офицерских клубах приводят к тому, что его узнает сослуживец по саперному батальону. К Ковачу начинают пристально приглядываться, ему нужно срочно уезжать. Он признается своему шефу Архипову, что живет по чужим документам, рассказывает ему свою историю.

Берг был глубоко симпатичен полковнику. Тот высоко ценил его агентурные и аналитические способности и не пожелал терять подающего надежды контрразведчика. Он принимает решение о временном удалении Берга из столицы, и с новыми документами и легендой отправляет его в Иркутск. Теперь мадьяр Ковач снова становится немцем Бергом – правда, уже без баронской приставки «фон».

Перед отъездом Берг осторожно наводит справки о семье Белецких. Он узнает, что его бывшая невеста Настенька давно уже забыла жениха и вышла замуж, у нее растут два сына.

Берг продолжает свою тайную деятельность конфидента в Сибири, а накануне начала Русско-японской войны получает задание перебраться в Токио. Там контрразведчик Берг становится уже разведчиком. И, по настоянию петербургского резидента, даже женится: натурализовавшийся агент привлекает к себе меньше внимания.

…«Патрол» проскочил узкий мост в Охотском, тяжеловесно вписался в крутой поворот и покатил вдоль берега. Водитель, молчавший всю дорогу, чуть повернулся к пассажиру:

– Вот Охотское море… Будем останавливаться? И где?

– Где людей поменьше…

Водитель, не сбрасывая скорость, свернул с асфальта налево, включив мимоходом передний мост. На песке «патрол» взвыл, замедлил ход, но все же «допахался» до мокрой линии прилива и тут остановился.

– У меня коврик есть. Постелить?

– Спасибо, Сергей Сергеевич, не надо. Я так поброжу, посижу…

Берг скинул туфли, стянул носки, подкатал брюки и спрыгнул на раскаленный крупный желтый песок. С наслаждением вдохнул воздух, огляделся.

Низкие длинные волны с громким шипением накатывали на песок, шевелили пряди оторванных водорослей. Дальше от берега яркая синева волн словно выцветала, а у линии горизонта и вовсе сливалась с небом. Между берегом и горизонтом медленно шевелился яркий силуэт небольшого судна в окружении цепочки белых точек – поплавков снастей.

Берг еще раз глубоко вздохнул и сел прямо на песок, под неодобрительным взглядом водителя. Чтобы подразнить его, демонстративно достал из внутреннего кармана пиджака тонкую фляжку. Заткнув кончиком языка горлышко, долго держал фляжку запрокинутой, делая глотательные движения. Зачем?

…Токийский период жизни казался прадеду серым и скучным. Сбор и обработка сведений военного и экономического свойства были серой рутиной. С русским резидентом в Токио встречаться Бергу было категорически запрещено. Да и знал ли о нем резидент? Добытые сведения прадед передавал в Россию через французского журналиста. Они уходили, как вода в пересохший песок, Берг не знал – нужны ли они кому-нибудь в России? Доходят ли они туда вообще? Однажды он попытался напомнить о себе Петербургу через русского журналиста Краевского, дерзко приехавшего в Японию с паспортом Перси Палмера из Сан-Франциско.

О русском происхождении лже-Палмера прадед узнал случайно: тот после какого-то банкета в иностранной колонии поднимался по лестнице в свой номер. И, запнувшись за край ковра, сильно приложился головой о перила и крепко при этом выругался по-русски. Гостиничный бой-японец, сопровождавший постояльца, внимательно поглядел на «американца», и Берг понял, что тот понимает по-русски. Спохватился и лже-Палмер – Берг понял это по выражению беспомощной досады на его лице. Но – слово, как известно, не воробей…

Берг спустился в вестибюль. Он не имел права вмешиваться в ситуацию и подвергать риску себя и свою легенду. Он не имел права, в конце концов, рисковать своим маленьким сыном, родившемся в январе 1900 года. Но «Палмер» был русским, был его соотечественником!

За каждого пойманного шпиона Кансейкеку выплачивала доносчикам солидную награду. И бой, никому ничего не сказав у стойки портье, выскользнул на улицу – он спешил донести и не пожелал ни с кем делиться. Берг незаметно последовал за боем и в узком, словно лабиринт, переулке, настиг и прикончил его.

На следующее утро он постучал в дверь номера «Палмера». Тот уже не спал и встретил посетителя с револьвером, прикрытым полотенцем. Берг был краток: он сообщил, что «нейтрализовал» доносчика и предупредил соотечественника о необходимости всегда и везде быть осторожным.

С лже-Палмером он после этого встречался несколько раз, в обществе иностранных торговцев и журналистов. Тот явно хотел поговорить со своим спасителем, но Берг, встречаясь с ним взглядом, всякий раз еле заметно качал головой. И только накануне отъезда «Палмера» Берг нашел случай увлечь соотечественника за обширную портьеру и передал ему конверт без адреса, который тот должен был бросить в почтовый ящик уже в России. Адрес Архипова он назвал на словах.

Соотечественник спрятал конверт, пожал Бергу руку:

– Я Краевский, корреспондент «Русского слова». Вы не можете представляться, я знаю… Найдите меня в России, если когда-нибудь вернетесь… Спасибо вам…

Но Берг так никогда и не вернулся в Россию. И так и не узнал – дошло ли его письмо до адресата, или авантюрист-журналист избавился от него. Или позабыл адрес…

Русско-японская война закончилась позорным Портсмутским договором. Куда-то сгинул французский журналист, через которого Берг передавал донесения… Берг никому не был нужен ни в России, ни здесь, в опостылевшей ему Японии.

Шли годы, Берг старел. Не было и дня, чтобы он не думал о России, о Санкт-Петербурге. И через 15 лет после окончания войны постаревший разведчик совершил промах: он попытался восстановить связь с Русской миссией в Токио. Там, очевидно, работал предатель – потому что уже на следующий день Берга схватили. После двухнедельных допросов ему был предложен выбор: или он подписывает соглашение работать на японскую разведку в Шанхае, или…

Ему дали посмотреть на сына – двадцатилетний Илья был тоже арестован. У Берга не было выбора, и он согласился, поставив условием то, что в Шанхай он поедет только с сыном. Берг знал, что там, в континентальном Китае, живет много его соотечественников, покинувших Россию в смутные времена переворота и отречения царя от престола. Собственно, и задание его было связано с Русской миссией в Шанхае. Подробности ему обещали сообщить позже – но речь шла о большом количестве золота, якобы присвоенном революционерами-большевиками.

Майкл Берг давно уже снял пиджак и вольно раскинулся на песке, заложив руки за голову, прикрыв веки и слушая завораживающий и усыпляющий шум волн. Шанхайская часть дневников прадеда была наиболее сумбурной и «шпионской». Здесь наличествовали и интриги, и подкуп, и погони с засадами. Как ни странно, именно к этой части семейных мемуаров Майкл относился скептически. Причин для скепсиса было две: во-первых, разведчики, как правило, дневников не ведут – себе дороже может выйти. Во-вторых, нужно сделать скидку на возраст прадеда: к моменту его приезда в Шанхай ему было далеко за шестьдесят, со всеми отсюда вытекающими последствиями. Старик мог что-то забыть, перепутать. Или попросту присочинить.

Правда, в «дневниковой эстафете», подхваченной Ильей Бергом, работавшим в Шанхае вместе с отцом, неоднократно подчеркивалось, что его отец до конца дней сохранил ясный ум и незамутненную возрастом память. Сын разведчика и писал более сдержанно. И, самое примечательное, в основном – «задним числом», уже покинув континентальный Китай и «завязав» с императорской разведкой. Как ему это удалось – дед не откровенничал, и Майкл рассчитывал найти ответ на этот и множество других вопросов в мемуарах отца. Которые надлежало прочесть, напомнил он сам себе, лишь после временной отметки: «2000 год»…

Водитель давно уже сердито покашливал, и Майкл Берг со вздохом решил, что пора двигаться дальше. Он легко поднялся с песка, обмахнул рукой брюки и рубашку, тряхнул пиджаком и весело улыбнулся водителю:

– Заскучали, Сергей Сергеевич? А ведь солдат спит, а служба идет! Помните? Ну, поехали! Что там у нас дальше? Остромысовка?

– Так точно. Но ехать долгонько: до города тридцать пять верст и оттуда в другую сторону – «сороковник» только по асфальту. Плюс по проселкам до Остромысовки еще километров тридцать, по-моему… Сдюжите, господин хороший?

– Крути баранку, солдат! О пассажире не печалься!

– А чего мне печалиться? – Водитель включил мотор и с ревом повел мощный «патрол» по песку к трассе. – Тут, за мостом, базарчик будет местный… Крабов продают, свежих, только что выловленных! Ну, в смысле только что сваренных, конечно. Не желаете?

– Наверное, их без сноровки из панциря на ходу сложно выковыривать! – усомнился в своих способностях Майкл. – Не знаю даже…

– А вам и не надо ручки пачкать! – пообещал водитель. – До места домчим – а там, пока вы лежать будете, я их мигом почищу! Только вот что: вы из машины у базарчика не выходите! Я сам куплю: тетки тут хоть и провинциальные, а глаз у них набитый! Враз иностранца в вас определят и цену вдвое, если не втрое назовут. О’кей?

– О’кей, о’кей! – рассмеялся Берг.

Он осмотрел спинку своего сиденья, увидел выдвижной подголовник, установил его на нужную высоту и откинул голову. Так ехать и одновременно размышлять стало гораздо комфортнее.

Да, у истоков нынешнего дела стоял его отец, Андрей Берг. Он родился в Харбине, в 1926 году. И сызмальства, если верить письменным воспоминаниям, был приучен своим отцом к сыскному делу. А тот, утеряв связи с императорской разведкой Японии, основал в Шанхайском сеттльменте частное сыскное бюро. Благодаря «шанхайской мешанине» – кого только в то время там не было! – работы у частного сыскного бюро «Берга и сын» хватало. Он выслеживал и большевиков, и их противников. Не гнушался принимать частные заказы на «выяснение подробностей» личной жизни жен и дочерей эмигрантов всех стран, населяющих сеттльмент.

Проникновенных строк о России и следов тоски по ней в дневниках отца не было. Да это и неудивительно: откуда взяться ностальгии по тому, чего никогда не видел? Тоски по тому, чего никогда не увидишь? Вот и известие о том, что на Россию напал Гитлер, Илья Берг воспринял без всяких оттенков возмущения. Ну, напал – и что с того? Россией давно заправляли бессовестные большевики, узурпировавшие власть и согнувшие русский народ под тяжестью коммунистического ига. Нет России – только название и осталось – а чего по наименованию слезы лить?

…Когда джип свернул с асфальта на дачный проселок, ведущий к Остромысовке, комфортные размышления пришлось прервать: слишком трясло. Майкла Берга за дорогу разморило – а тут, чтобы не вышибло зубы на ухабах и кочках, приходилось держаться за спинки передних сидений и за дверные ручки.

Водитель, поглядывающий на пассажира в зеркало, злорадно, как казалось Бергу, улыбался в густые усы. И даже один раз нравоучительно заметил:

– Сами хотели Остромысовку поглядеть, господин хороший! А это вам не Япония, тут дороги на выживание… Россия, что с нас взять!

Дорога «на выживание» кончилась у трех домиков лесного кордона. Водитель остановил машину, повернулся к пассажиру:

– Теперь куда?

– А где же море? – немедленно отозвался Берг.

– Не знаю, никогда здесь не был, – недовольно отозвался Сергей Сергеевич. – Может, туда и вовсе дороги нет, тропка какая-нибудь козья.

– Давайте спросим у детей, – предложил Берг, открывая дверцу и жестом подзывая мальчика и девочку лет 8-10, выскочивших на шум машины из-за крайнего дома.

– Вниз? – мальчишка с восторгом погладил крыло джипа. – Да, к морю можно спуститься. Во-он там, за стогом сена! А мне можно с вами прокатиться, дяденьки?

– Если родители разрешат! – покачал головой водитель. – Иди, отца спроси!

Но как только дети убежали в дом, водитель тронул машину и поехал к стогу.

– Нехорошо детей обманывать, – заметил Берг.

За сеном обнаружилась узкая просека и заросшая колея, круто спускающаяся по склону. На минуту притормозив, водитель снова включил передний мост, выругался и осторожно направил джип в колею.

– А вы говорите – детей обманывать нехорошо! – буркнул он сквозь зубы, выворачивая руль и не снимая ноги с педали тормоза. – Куда по такой тропке с детьми?! Отвечай потом за них!

Спуск продолжался несколько минут, показавшихся Бергу достаточно неприятными. Насколько он чувствовал, уклон превышал 30 градусов. И водитель, и пассажир догадывались, что произойдет с тяжелой машиной, если передние колеса угодят в скрытую густой травой промоину или яму…

Но все на свете когда-то кончается. Кончился и крайне неприятный спуск, и «патрол», выкатившись из узкого зеленого «коридора», оказался на каменистом пляже.

Берг вышел из джипа и буквально замер, пораженный дикой красотой этого уголка природы. Не паточно-слащавыми, умиротворенными, прилизанными и словно рукой художника отретушированными пейзажами, а первозданной мощью природы. Еще час с небольшим назад он стоял на берегу того же самого Охотского моря – словно это было на другой планете… Там – горячий песок по щиколотку, длинная череда пологих волн и слепящее солнце. Здесь – только острые углы без малейших признаков мягкой округлости. Серые камни до самого горизонта в обе стороны, сердитые волны, с яростью бросающиеся на прибрежные валуны, хмурое небо… Длинную полосу каменного пляжа сторожила череда утесов с кривыми, неправдоподобно вывернутыми ветром лиственницами. Здесь дул сильный порывистый ветер и было гораздо прохладнее, чем полусотней километров южнее…

– Ну, если здесь думаете полежать, то без моего коврика ребра поломаете, – в голосе водителя слышалась явная насмешка. – Достать?

– Давайте попробуем проехать по берегу в ту сторону, – махнул рукой Берг. – Или в ту, не знаю…

– Можно и попробовать, – с той же легкой издевкой пожал плечами Сергей Сергеевич. – Машина казенная, протекторов не жалко! Только далеко не проедем, господин хороший! Я хоть и не был здесь, но ландшафт подобный мне знаком. Видите, и в той, и в другой стороне скалы совсем близко к морю подступают. Значит, там есть «говны» – непроезжие и, может быть, даже непроходимые места. Да и чем те места от этого отличаются, откровенно говоря? Там камни и тут камни…

– Поехали! – решительно прекратил спор Берг.

– Хозяин – барин, – привычно отреагировал водитель.

«Патрол», пофыркивая, покатил на север, вдоль седых от пены волн Охотского моря. Когда до каменного «завала» оставалось метров 400, Берг попросил водителя остановиться:

– Ну, вот здесь мы и устроим привал, Сергей Сергеич! Я поброжу, осмотрюсь, а вы вроде обещали крабов почистить?

Ну вот, со смешанным чувством облегчения и некоторого сожаления подумал Берг. Ну вот: его это давнее дело больше никак не касалось, подумал Берг. Он честно попытался довести неоконченное дело до логического конца и одновременно выполнил поручение клиента. Никто не может его упрекнуть в том, что Берги спасовали!

Он повернулся к машине и побрел к ней по камням. Сумрачный водитель Сергей Сергеевич заканчивал вынимать нежное мясо из колючих бело-розовых ног второго краба.

– Нам, наверное, будет достаточно, – улыбнулся Берг. – А остальных возьмите себе, угостите своих домочадцев. О’кей?

Ретроспектива-1 (январь 1946 года)

Аэродром Ацуги, Япония

– Со всем уважением, сэр, но не я придумал эта шараду! – Сержант-синоптик откинулся в своем вращающемся кресле назад и широко осклабился, не выпуская изо рта зубочистку.

Лейтенант Арчи Лефтер, сдерживая раздражение, вновь склонился над хаотично расстеленными на сдвинутых столах синоптического бюро авиакрыла картами с зафиксированной на сегодняшний день погодной обстановкой.

– Значит, чтобы обойти фронт циклона, я должен лететь строго на север примерно два часа, и только потом изменить курс на северо-восток. Сардж, но ведь это уже русское воздушное пространство!

– Прошу прощения! – извиняющимся тоном повторил сержант. – Прошу прощения, но иного решения поставленной перед вами задачи я не вижу. Да и вы наверняка тоже, сэр! Лететь сразу на северо-северо-восток, сквозь бурю – это безумие! Ваш «гусь» обледенеет через четверть часа полета и неминуемо потеряет при этом пятую часть крейсерской скорости. Штаб приказал мне рассчитать вашу точку рандеву с крейсером «Канзас» в максимально благоприятной погодной обстановке. И мы тут с самого утра решаем эту шараду, сэр. И уже замучили радиста «Канзаса» своими запросами насчет того, что там вокруг него происходит. Эта точка, как я полагаю, здесь!

Не выбираясь из кресла, сержант-синоптик ткнул карандашом в карту и продолжил:

– Крейсер будет в точке рандеву через шесть – семь часов. Ветер у них там северо-западный, 10–12 узлов, волнение 0–2 балла, высота волны, как передают с «Канзаса», не более трех-четырех футов. Однако по нашим данным, часов через десять крейсер попадет под влияние тыловой части циклона, и обстановка там резко ухудшится. Ветер усилится, высота волн достигнет шести-восьми футов. Сможет ли ваш «дикий гусь» сесть при таком волнении?

Лейтенант, продолжая разглядывать карты, выругался.

– Сэр, я тут совершенно не при чем, – начал терять терпение синоптик. – Изложите свои возражения в штабе! Если к вам прислушаются, то полет отложат, а нам прикажут искать новую точку рандеву… Только имейте в виду, сэр, максимальную дальность вашего полета. Это не мое дело, конечно – но я позвонил парням-механикам и узнал, что при крейсерской скорости сто восемьдесят узлов дальность полета «груммана» не превышает восемьсот миль. Через сутки «Канзас» – если, конечно, там не получат приказ лечь в дрейф или повернуть назад – окажется за пределами вашего плеча перелета. Так что смотрите сами, сэр!

– Счастливо оставаться, сардж! – Пилот встал и раздраженно сбил стеком сидящую на стене муху.

– Прошу прощения, сэр…

– Да, сардж? – уже в дверях пилот оглянулся.

– Это, конечно, не мое дело, сэр. Но все-таки интересно: вам выпала редкая возможность вернуться домой и закончить с этой дурацкой войной. «Грумман», как мне рассказали, в военных условиях – «птичка» одноразового использования. Сев в условиях открытого моря на воду, вы тем самым выполните вылет в боевых условиях… Какого черта, сэр? Вернетесь домой на крейсере, с относительным комфортом, получите нашивку аса и думать забудете про всех этих косоглазых!

– Надо же! Моя птичка, оказывается, одноразового использования! – хмыкнул Лефтер со всем доступным ему сарказмом. – Хорошо быть умным, сардж! Не замечали?

Сержант-синоптик, поняв издевку, поджал губы, и Лефтер с торжествующим видом захлопнул за собой дверь.

В штаб он, разумеется, не пошел. Это было бессмысленно. Зачем? Приказ никто не отменит, да никто и не возражает против этого спецзадания. Уж, во всяком случае, не он, первый лейтенант Лефтер! Правда, никто и не возьмет на себя труд объяснять чертову необходимость этого полета. Значит, надо лететь.

День для первого лейтенанта ВВС США Арчи Лефтера явно не задался. Вестовой из штаба с пакетом поднял его в 7 часов утра. Приказ был однозначным: не позднее полудня, с учетом метеообстановки, вылететь вдогонку за вышедшим сутки назад из Иокогамы крейсером «Канзас», возвращающимся в США и передать командиру срочный груз. В случае непредвиденного ухудшения погоды – сбросить груз на парашюте. При невозможности возвращения на базу – приводниться возле крейсера, перейти на него и по прибытии в США явиться в расположение ближайшей базы ВВС и получить новое назначение. При приводнении вне зоны доступности от крейсера «Канзас» – перейти на спасательный плот и ждать помощи.

Все было верным: и нынешний приказ, и пункт контракта с ВВС США, в соответствии с которым предусматривалась аварийная ситуация при посадке «груммана» на воду. Более того: Лефтер уже попадал в подобную «нештатную» ситуацию – четыре месяца назад больше суток просидел на спасательном плоту вблизи Гуама, пока его не подобрал патрульный катер с островов. Нашивку за тот вылет он, разумеется, получил – однако воспоминания о нем остались самые неважные. В самом деле, какого черта: сидишь на тонкой резиновой оболочке плота, под задницей бог знает сколько миль – не футов, а миль! – соленой воды, и не знаешь, то ли придет кто-то на помощь, то ли нет…

Все еще на что-то надеясь, Лефтер позвонил дежурному по авиакрылу, однако тот подтвердил: в соответствии с приказом полковника Райли, «груманн» уже извлекли из трюма транспортного корабля и в данную минуту на трейлере везут в аэропорт Ацуги. Команда механиков собрана, и крылья гидросамолета, демонтированные на время морского перехода, будут поставлены на место в нормативное время, не позднее, чем через два часа.

Значит, надо лететь…

«Грумман G21 Goose» был достаточно редкой «пташкой» в ВВС США. Его серийный выпуск для коммерческого использования начался на заводах Груммана еще в 1938 году и военного предназначения изначально не имел. Самолет был амфибией, имел три поплавка и выдвижное шасси с ручным приводом для посадки на землю.

Когда в Европе заполыхала Вторая мировая, компании «Грумман» стоило немалых усилий и «подмазываний», чтобы ее детище было включено в реестр военных заказов. Самолет-амфибия, как уже упоминалось, имел чисто гражданское предназначение и мог взять на борт только две бомбы максимальным весом не более 45 килограммов каждая. С этим боекомплектом, кстати говоря, Лефтер и совершил свой первый и пока последний боевой вылет. Правда, две бомбы, сброшенные экипажем на вражеский торпедный катер, в цель не попали – что и подтвердило неважное мнение экспертов о значении самолета-амфибии как бомбардировщика.

Заднего «фонаря» для стрелка с пулеметом для защиты «груммана» не было конструктивно предусмотрено, и «гусь» представлял собой легкую мишень для вражеской авиации. К тому же пилотаж «груммана», как и всякой другой амфибии, требовал от летчика специфичных навыков, дополнительного обучения и практики. Все это привело к тому, что пакет военного заказа Министерства обороны США на «гусей груммановской породы» был весьма ограничен. Военно-морской флот США поначалу заказал один «оценочный экземпляр», дав ему обозначение XJ3F-1. После этого последовал заказ двух десятков серийных машин, переименованных в JRF. Последняя модификация «гусей» имела форсированные двигатели. Однако этот фактор имел и свою оборотную сторону: форсированные моторы жрали бензина в два раза больше нормативов, и возвращение на базу после вылета стало более проблематичным, чем раньше.

В Японию в 1945 году было направлено восемь «грумманов», а летчиков для их пилотирования из-за путаницы и неразберихи в штабах экспедиционного корпуса оказалось всего двое. Причем коллега Арчи Лефтера с месяц назад, будучи в увольнении, лихо спрыгнув с высокого борта «студебекера», умудрился сломать лодыжку и был отправлен на родину.

Таким образом, Лефтер, переброшенный в составе 6-го авиакрыла в Японию в сентябре, за четыре месяца не совершил ни одного вылета на своем «гусе». Сама же амфибия из-за отсутствия потребности в ней до сей поры пребывала в транспортном состоянии в корабельном трюме, и лишь сегодня стряслось нечто такое, что потребовало экстренного вылета.

Заглянув утром в штаб, первый лейтенант попытался тактично разведать – что за груз ему необходимо так срочно перебросить на крейсер. Однако вместо разъяснений незнакомый полковник лишь наорал на Лефтера, обвинив его в том, что он транжирит время вместо того, чтобы лично следить за сборкой самолета. Лефтер, отвлекая полковника, попытался выяснить – надо ли ему подавать заявку в арсенал на получение боекомплекта из двух бомб – и получил еще более гневную отповедь, из которой сделал единственный вывод: полковник и сам толком не знал специфику задания.

Лефтер поставил вопрос иначе: бог с ним, с грузом. И с боекомплектом как-нибудь утрясется. Но как быть со вторым пилотом? Ведь инструкция запрещала вылет самолета-амфибии с неукомплектованным экипажем.

В этом вопросе полковник вынужден был признать правоту лейтенанта. В казармах аэродрома Ацуги маялось от безделья около сотни летчиков, однако о том, что кто-то из них добровольно согласится полететь вторым пилотом на незнакомом самолете, можно было и не мечтать.

– Свободны, лейтенант! – сухо распорядился полковник. – Не забудьте переодеться перед вылетом. Второй пилот найдет вас не позднее чем через час.

Сержант-каптенармус выдал Арчи Лефтеру целую кучу зимнего обмундирования по списку «Норд». Не отвечая на шуточки и подначивания слонявшихся по коридору казармы летчиков, Лефтер добрался до своей комнаты, переоделся и отправился к ангарам, где должен был уже закончиться монтаж крыльев его «гуся».

При виде летчика в полярной экипировке механики примолкли и начали с улыбками переглядываться: столбик термометра в Ацуги, несмотря на январь, показывал пять градусов выше нуля по Цельсию. И человек в полярном комбинезоне на голых, без единой снежинки, бетонных плитах смотрелся диковато. Чернокожий сержант-механик, пряча улыбку, встретил Лефтера у распахнутой дверцы самолета, отрапортовал о готовности машины.

– Правда, есть одна проблемка, кэптен, – механик поскреб затылок. – Ваша «птичка» слишком долго простояла в трюме, и какие-то паразиты на корабле явно использовали с «груммера» как распивочную, сэр! Думаю, прятались от начальства. Мы нашли в самолете пару бутылок из-под виски, а также блевотину, сэр. Прямо под решеткой, на трубках системы отопления.

– Нашли – и что? – Лефтер глядел на громилу-сержанта снизу вверх.

– Ничего, сэр! – осклабился тот. – Я и мои парни – механики, кэптен! Мы проверили все системы самолета, погоняли моторы, «птичка» готова к полету, и я готов подписать все необходимые бумаги, сэр. Но убирать чью-то блевотину – не наша обязанность, сэр!

– В таком случае на бумагах не будет моей подписи, сардж! – заявил сгоряча Лефтер.

И тут же сообразил, что попал в чрезвычайно неприятную ситуацию. В военно-воздушных силах, как и во всей американской армии, крайне негативно относились ко всем стычкам и конфликтам на расовой почве. Дисциплинарные комиссии, разбирая неизбежные порой стычки между военнослужащими, явно злоупотребляли политкорректностью, и все конфликты с участием чернокожих солдат и офицеров толковались исключительно в их пользу. Такая политика часто доводила до абсурда, и возмущенное белое большинство порой гневно вопрошало: какое же преступление должен совершить негр, чтобы решение командования было принято не в его пользу? Чего греха таить: чернокожие военнослужащие вовсю и без зазрения совести пользовались этим.

Так было и тут. Будь сержант-механик белым, Лефтер, не задумываясь, просто приказал бы ему привести самолет в порядок, а в случае отказа выполнить приказ написал бы рапорт, следствием которого стало бы несколько суток ареста для младшего по званию.

– Ваше право, сэр! – Сержант продолжал улыбаться, заранее зная, что никаких рапортов этот молокосос-лейтенант писать не будет. – Но мне кажется, я знаю выход, сэр! Хотите, я приведу сюда мальчишку-уборщика из казарм? Он мигом все уберет – побоится потерять работу, сэр!

– Мальчишку? Вы имеете в виду мальчишку-японца? – Лефтер глянул на механика чуть ли не с благодарностью, но все же заметил. – Сардж, а как же быть с приказом о том, чтобы и близко не подпускать местное население к боевой технике ВВС? Нам с вами может здорово влететь, если начальство узнает об этом!

– Да кто об этом узнает! – хохотнул сержант. – К тому же это просто мальчишка, с которого я не спущу глаз! Впрочем, сэр, если вы предпочитаете несколько часов нюхать «разогретую» блевотину…

– Тащите сюда вашего мальчишку! – решился Лефтер. – Да держите язык за зубами!

Донельзя довольный таким выходом из критической, казалось бы, ситуации, пилот глянул на часы: до назначенного вылета оставалось немногим более часа, а о втором пилоте и о грузе, послужившем причиной всей этой суеты и нервотрепки, пока не было ни слуха ни духа.

От нечего делать Лефтер следил, как высоченная фигура сержанта-механика в плаще-накидке добралась до длинного параллелепипеда здания казарм и исчезла за ним. Не прошло и пары минут, как фигура показалась снова, и Лефтер ухмыльнулся: догадливый сержант прикрыл тощую фигурку мальчишки полой своей накидки, а ведро и швабру нес в свободной руке.

– Кто-то едет к нам, кэптен! – окликнули его из группы механиков.

Лефтер обернулся: от ворот базы в их направлении мчался «виллис». Машина лихо притормозила рядом с самолетом, из нее выпрыгнул сержант с нашивками военно-морского флота.

– Кэптен Лефтер? – Сержант небрежно кинул ладонь к матросской шапочке. – Груз для доставки на борт «Канзаса» для вас, сэр! Вам необходимо расписаться в получении, сэр! Вот здесь… И время, сэр! Благодарю вас, сэр! Счастливого полета!

Сержант, упрятав бумаги в карман, мотнул головой водителю «виллиса», и с его помощью моряки вытащили с заднего сиденья машины длинный ящик, поставили его возле правой стойки шасси «груммана».

– Эй, сардж, погодите-ка! – окликнул Лефтер. – А что это за груз, черт его побери? Вы вдвоем с матросом, как я погляжу, с трудом вытащили этот проклятый ящик! Там, случайно, не парочка торпед? Не взрывчатка? Может, для этого груза нужны какие-то особые условия транспортировки или меры предосторожности?

– Насколько я знаю, никаких особых условий не требуется! – хмыкнул моряк. – Там действительно оружие, кэптен. Но вряд ли оно когда-нибудь взорвется, сэр! Это мечи. Самурайские мечи – пятнадцать штук, сэр!

– Самурайские мечи? – Пилот был поражен. – Вы хотите сказать, сержант, что флотские остолопы сначала заблевали пассажирский отсек моего летающего «гуся», потом экстренно извлекли из трюма, привели в рабочее состояние – и все только из-за нескольких кусков самурайского железа?! И я должен лететь сквозь фронт снежной бури, через русское воздушное пространство, рискуя быть сбитым, только для того, чтобы доставить на крейсер этот металлолом? Вы, верно, шутите, сержант!

– Нисколько, сэр! – ухмыльнулся моряк. – Мы толковали об этом вчера с парнями и тоже ничего понять не можем, сэр! Эти мечи японцы по всей зоне оккупации сдают тысячами! И чертову уйму этих железяк мы всю осень топили в заливе. Правда, именно эти мечи позавчера на наш линкор «Миссури» привезли какие-то очень важные местные «шишки». Настолько важные, что главнокомандующий союзными войсками генерал Макартур лично встречал их у трапа! Кто-то из правительства Японии, сэр! А то и выше подымай: ординарец нашего командира клялся, что одним из посетителей был сам японский наследный принц!

– С ума сойти! – бормотал Лефтер, обходя вокруг ящика и даже трогая его ногой.

– Вообще-то это секрет, сэр! – Сержант доверительно понизил голос, но тут же продолжил, не обращая внимания на то, что вокруг собрались вся команда механиков. – Но какого черта! Какой тут может быть секрет, если мы вчера полдня всем кубриком паковали эти проклятые мечи! Большое начальство требовало, чтобы эти штуки были в безопасном герметичном контейнере. И мы не придумали ничего лучше, чем засунуть их в корпуса ПСА – подводных самоходных аппаратов для водолазов, сэр. А для этого понадобилось вытаскивать из ПСА всю начинку.

– Боже милостивый! – Лефтер продолжал ходить вокруг ящика.

– Больше чем по пять штук, в корпуса не входило, кэптен! Они же в ножнах, и все такое… Когда на «Канзасе» получат этот подарочек, то могут вообразить, что это какая-то новинка, сэр! – Сержант хихикнул. – Вот только водолаз, оседлав такой ПСА, далеко не уплывет! Мы поснимали и рули глубины и даже рукоятки-держатели для управления ПСА.

– Спасибо, что просветили, сардж! – вздохнул Лефтер. – Думала ли моя мамочка, благословляя меня перед отправкой на фронт, что ее сыну будет доверено развозить по театру боевых действий ритуальные «причиндалы» нашего злейшего противника!

– Думаю, что это не какие-то заурядные мечи, сэр! Их подняли на борт в расписном богато украшенном деревянном сундуке. Японцы только что не молились на этот сундук, сэр! А вот официально принимал сундук – как, по-вашему, кто, сэр?

– Да где уж мне угадывать после таких новостей! – Лефтер махнул рукой.

– Не главнокомандующий Макартур, сэр! И даже не кто-то из его заместителей или командир «Миссури». Для приемки сундука откуда-то специально привезли обыкновенного сержанта 7-го кавалерийского полка, Колди Баймора. Он и принял, в качестве официального уполномоченного лица союзных войск, этот сундук. Что вы скажете о таком обороте, сэр?

– Что у нас, военных летчиков, очень веселая жизнь, сардж! – раздался голос из-за спины Лефтера, и пилот поспешно обернулся. Он и не заметил, как откуда-то сзади к самолету подобрался офицер с нашивками лейтенанта.

В руках лейтенант держал туго набитый вещмешок. Лефтер смутно припомнил, что как-то видел этого офицера в казармах, но лично знаком с ним не был.

– Разрешите представиться, командир: лейтенант Райан. Винсент Райан, с вашего позволения. Можно просто Винс. Только что получил приказ лететь с вами в качестве второго пилота, кэптен.

– Привет, Винс! Я Арчи Лефтер. Как ты догадался – командир этого «гуся»!

Лефтер кивнул подошедшему механику:

– Выпускай своего японского «нарушителя» из-под накидки, сардж! И поторопи его с уборкой! Он понимает по-английски, кстати говоря?

– Мало-мало лопочет, – пожал плечами механик. – Эй, парень, хватай свое ведро и пошли в самолет, я покажу тебе фронт работы! Управишься быстро – получишь пару пачек галет! Понятно? И не смей ничего трогать руками в самолете, парень!

– Я понимай! – Куроки Рока согнулся в поклоне, подхватил ведро и швабру и так быстро нырнул в открытую дверь «груммана», что сержант-механик только крякнул.

– Не так быстро, парень! Мне велено не спускать с тебя глаза! – И, согнувшись, механик полез следом за маленьким японцем.

Сержант снял две секции нижней решетки и показал мальчишке – где именно надо убирать. Тот кивнул, встал на колени и проворно принялся мыть и скрести неглубокую нишу, через которую проходили какие-то тросы и трубки.

Рока молился, чтобы этот огромный негр хоть на минутку отвернулся. Даже на полминутки – ему хватит этого времени! Бомба была спрятана у него за пазухой, а трубка взрывателя прикручена изоляционной лентой к ручке швабры. Только полминутки! И место для бомбы очень удачное!

Он скреб засохшие остатки чьих-то рвотных масс и искоса поглядывал на негра. Словно услышав его молитву, тот зевнул, потом, словно спохватившись, снял с шеи болтавшийся на ремешке фотоаппарат и выскочил из самолета.

– Кэптен! Не желаете ли фото на память, сэр? В моем «Кодаке» еще осталось чуток пленки. Многие из парней заказывают даже по полдюжины отпечатков. Будет что показать своей девушке, когда мы уедем отсюда! Всего по доллару за снимок, и будет готово к вашему возвращению, сэр!

– Ну, что ж, – Лефтер пригладил волосы, оглянулся на самолет и поставил одну ногу на злополучный ящик. – Только снимите так, сардж, чтобы и мой «грумман» попал в кадр! На обороте снимка я напишу: командир Лефтер перед вылетом на особо важное боевое задание!

Под дружный смех механиков сержант несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата. Вспомнив про моряка, Лефтер повернулся к нему:

– Сардж, поскольку вы тоже имеете прямое отношение к этому «сверхсекретному» грузу – не желаете ли сняться со мной на память? ВВС и ВМФ США – в одной упряжке! Вместе куют трудную победу над коварным врагом! Так и быть, я заплачу за все фотоснимки…

– Флотские никогда не были чьими-то нахлебниками! – запротестовал тот, становясь рядом с Лефтером. – Эй, парень, я черкну тебе адрес и оставлю пару баксов – надеюсь, не обманешь, перешлешь!

Под дружный смех и взаимные подначки авиатехник сделал еще несколько снимков.

– Сэр, с вашего позволения, мы поехали! – глянув на часы, заторопился моряк. – Еще раз – счастливого полета! И не держите зла на морфлот за блевотину и прочее, кэптен!

– Спасибо, сардж! Я подумаю, как отыграться на флотских за то время, пока мы будем пробиваться к вашему крейсеру! – Лефтер повернулся к чернокожему механику. – Вы не забыли про вашего «диверсанта», сардж?

– Сейчас я его потороплю, кэптен! – Сержант упрятал аппарат в футляр. – Сколько вам сделать отпечатков?

Как только негр вышел из самолета, Рока сорвал изоленту, крепившую латунную трубочку к ручке швабры, засунул конец взрывателя в отверстие в жестянке из-под конфет и сильно сдавил свободный конец трубочки. Силенок у мальчишки было маловато, и хруста стекла он не услышал. Похолодев от страха, что все было понапрасну, Рока сунул трубочку в рот и, ломая зубы, сильно прикусил. Теперь он отчетливо услыхал хруст стекла!

Рока вставил взрыватель на место и засунул жестянку поглубже под решетки. Все! Его война с Америкой началась!

Мальчишка снова торопливо схватился за тряпку и принялся яростно тереть неглубокое дно ниши и трубки. Отжав над ведром тряпку несколько раз, он разогнулся – как раз в тот момент, когда сержант-негр снова полез в самолет.

– Долго ты еще будешь тут возиться, парень? – рыкнул он.

– Я закончил работа, сэр! – Рока поклонился, показывая рукой с тряпкой на отскобленную нишу.

Сержант склонился над нишей, оценивая работу. Блевотина была смыта. Механик заглянул под решетки поглубже, проверяя, не осталось ли грязи. Отвлекая его, Рока затеребил американца:

– Сэр, вы обещали мне за работу галеты! Пожалуйста, сэр!

Механик с кряхтением разогнулся.

– Не очень-то ты и спешил, парень! Ну, да ладно! Пошли обратно в казармы, там я отдам твои галеты!

– Спасибо, сэр!

– Не вздумай никому болтать, что выходил на летное поле и убирал в самолете! – предупредил механик. – Меня за это будут ругать, а ты запросто потеряешь работу. Понял, парень? Эй, а чего ты так лыбишься, парень?

– Мой радуется, что получит галета, сэр!

Глава вторая

04

Сахалин, западное побережье острова, 2011 год

Солнце садилось за темную неровную полосу тайги в окружении вытянутых вдоль горизонта редких и сплющенных облаков. Над желтым проселком, нагретым за день, поднималось легкое марево теплого воздуха, но с запада, где таилось невидимое пока море, ощутимо тянуло холодной пронизывающей свежестью. Михаил прищурился на дорогу, исчезающую за поворотом, и удовлетворенно вздохнул: завтра, в это же время, он начнет свой двадцатый сезон. Двадцатое поле, как он называл.

Знакомясь с новыми людьми, он чаще всего представлялся археологом – это было и солидно, и с оттенком романтичности. Иногда – историком-археологом. Формально это было совсем недалеко от истины: когда-то он получил диплом по специальности преподавателя истории в средней школе. Однако два десятка лет назад, принеся домой трудовую книжку с последнего места работы, больше из сервантного ящика он ее не доставал, и новых работодателей своей персоной не осчастливливал.

Последним местом работы был краеведческий музей, где Михаил Алдошин в преддверии лихих девяностых попытался вместе с занятием по своему дипломному профилю найти основу для собственного бизнеса. Тогда «второй НЭП» – возрождение кооперативного движения – не только выманил из тени массу подпольных цеховиков, но стал недолгой надеждой для последних романтиков развалившегося СССР. Те, как известно, попытались было честно самореализоваться на ниве частного предпринимательства. Что из этого получилось – общеизвестно: в условиях тотального госрэкета и чиновного произвола «бизнесмены новой формации» от романтики очень быстро освободились. И стали жить так, как диктовали сложившиеся обстоятельства. А кто и вовсе спился.

Алдошин пошевелился в своем походном парусиновом кресле с подлокотником, поглядел на часы: до конца первого этапа пути в поле было около часа езды по этому желтому проселку. Если, конечно, за последний год этот проселок не добили дожди, тяжелая техника и людской пофигизм – тогда он доберется до портового поселка уже затемно. Дожди, конечно, дождями – а вот тяжелой техники, скорее всего, здешней дороге не видать: единственный признак цивилизации, шахта, основанная еще во время японского владения островом, в лихие девяностые приказала долго жить.

Он еще раз поглядел на закат: признаков ветреной погоды вроде не наблюдается, стало быть, морской этап в поле пройдет без приключений. Алдошин рывком выбрался из кресла, сложил в опустошенную коробочку из-под лапши «Доширак» мелкий мусор, оставшийся от вечерней трапезы. Свистнул спаниелю Ульке, своей постоянной полевой напарнице, и сложил кресло. Через три минуты его микроавтобус с полным приводом уже резво катил по дороге к морю.

В поселок он приехал так, как и рассчитывал – примерно через час. Автобус проскочил мимо покривившего ржавого дорожного указателя с названием поселка, нырнул под виадук, обогнул последнюю сопку и сразу же очутился на центральной улице, до сих пор носившей гордое имя Советской. Еще два поворота – и Алдошин, почти не притормаживая, въехал во двор давнего своего знакомца, у которого останавливался последние 6–7 лет.

Здесь, как и во всем поселке, с минувшей осени ничего не изменилось. Тот же квадрат пустого двора без признаков огорода. Приоткрытые двери сараюшки и угольно-дровяного лабаза, с десяток белых кур, расхаживающих вокруг мелкого корытца с кормом, сохнущее белье на провисшей веревке… Впрочем, нынче в этом дворе имелось большое и сверкающее черным лаком добавление – вымытый явно недавно, без малейших признаков желтой дорожной пыли «Ленд-Крузер» с «блатным» номером из трех четверок. Он по-хозяйски занял место едва ли не в центре двора. Рядом с ним притулился давно знакомый Михаилу кургузый внедорожник «эскудо» – на нем в поле ездил давний его коллега и злейший враг одновременно – Виктор Семенов. В городе он, разумеется, передвигался на более престижной «Ниссан-Инфинити».

Алдошин заглушил мотор, до упора опустил боковое стекло. Ну, с Витькой Семеновым все понятно – он давно петли вокруг его раскопок вьет. Но вот откуда бы тут взяться «ленду»? С хозяином дома он говорил по телефону два дня назад, принял у него обычный заказ на традиционные «гостинцы» – никакого разговора о других постояльцах и визитерах и в помине не было!

Улька, имевшая в прошлом печальный опыт общения со здешними барбосами, никаких попыток выскочить из автомобиля не предприняла – лишь поставила передние лапы на торпеду и подозрительно осматривала окрестности. Велев спаниелю на всякий случай «сторожить», Алдошин выпрыгнул из автобуса и, разминая поясницу, вглядывался в окна дома в глубине двора.

Вот за одним давно не мытым стеклом мелькнула и тут же пропала чья-то белая физиономия. Скрипнула и с шумом распахнулась дверь, и на крылечке наконец появился хозяин дома, Степаныч. Он приветственно поднял руки:

– Мишаня, привет! Ты точен, как пассажирский экспресс! С прибытием, с прибытием, друг!

Степаныч, в глубоких галошах на босу ногу, проворно спустился с трех ступенек крыльца, зашаркал к гостю. Приобнял, приложил свою небритую щеку к небритой Мишиной, потряс руку.

– Ну, проходи, чего стал-то? А старуха твоя где нынче? Без нее, что ли?

– Моя старушка умная, – усмехнулся Алдошин. – После прошлогодней теплой встречи предпочитает машину!

– Да ну, ерунда какая! – взмахнул руками Степаныч. – Моя Рузайка зимой околела, соседские барбосы тоже куда-то подевались, не видать… Смело выпускай!

– Ну, раз так… Улька, на выход! – Михаил открыл пассажирскую дверцу, выпустил все еще настороженного спаниеля. – Я гляжу, у тебя нынче гости, Степаныч? Не стесню?

– А-а, гости! – хозяин махнул рукой. – Он только машину на пригляд оставил, сам у Евдокимовых ночевал. Ему «удобства» во дворе не в жилу, а там машину, считай, на улице оставлять надо. Вот и оставил у меня свой джип… Да ты проходи, проходи, Миш!

Приглашение подтвердила и появившаяся на крыльце «половина» Степаныча, молчаливая тетка лет сорока с хвостиком. «Половины» у старого холостяка менялись практически ежегодно, и запоминать их имена Алдошин даже не пытался.

– А гостинцы? Может, сначала жрачку примешь, Степаныч? – Алдошин взялся рукой за сдвижную заднюю дверь салона микроавтобуса. – Все, что просил, привез!

– Ну, давай с гостинцами разберемся, – легко согласился Степаныч, обернулся к «половине». – Есть в кладовке место, Маруся? Помогай тогда! Мишаня мой пустым никогда не ездит! Чтобы я без него делал-то!

С помощью Маруси быстро перетаскали в кладовку две сетки репчатого лука, пластиковые корзинки с россыпью банок тушенки и прочих немудрячих дешевых консервов, пару коробок китайских помидоров, прикрытых сверху мини-сеточками китайского же чеснока, мешок комбикорма для домашней птицы. Продукты, приготовленные Алдошиным для собственного потребления, были аккуратно сложены сразу за передними сиденьями. Степаныч лишь с завистью поглядел на запечатанные три коробки с водкой, нарочито громко вздохнул. Маруся же при виде водки помрачнела и кинула на гостя неприязненный взгляд.

– Не хмурься, дура! Мишаня у нас не запойный, это ему на все лето, считай! На раскопках без «дезинфекции» никак нельзя! – Степаныч все-таки прерывисто вздохнул, с трудом отворачиваясь от заветных коробок.

– И ты не переживай, Степаныч! – засмеялся Алдошин, охлопав рукой повешенную на плечо увесистую сумку с гостинцами для застолья. – Всем всего хватит!

– Кто бы сомневался, Миш! – обрадовался хозяин. – Ну, пошли в дом! Марусь, яишенку бы человеку с дороги! Ну-ка, расстарайся! Зеленым лучком посыплем – весь день человек в дороге, ему домашним брюхо расслабить требуется!

– Три десятка я уже для Верки отложила, обещала ей, – попробовала возразить «половина». – А за сегодня мало нанесли куры-то…

– Ты чего несешь, дура! – прикрикнул хозяин. – Что человек об нас подумает? В гробу я твою Верку видал!

– Да ладно, Степаныч! С соседями ссориться нельзя, – попробовал погасить назревающий конфликт Михаил и вжикнул молнией. – У меня в сумке и без яишницы хватит! Вот, хозяйка, принимай! Батон «докторской» колбасы вареной, палочка «брауншвейгской», шпроты… Одну баночку шпрот, не обессудь, мы со Степанычем нынче приговорим, видимо!

Опустошая сумку, Алдошин завершил демонстрацию пузатой бутылкой «финки». Однако хозяин продолжал зло глядеть на «половину», и та под его взглядом нехотя и как-то вынужденно улыбнулась:

– Счас, сделаем! Верка и двумя десятками обойдется – извините бабу на дурном слове, господин-товарищ гость!

Скворчащая на объемистой чугунной сковороде яичница, с ярко-желтыми, не по-городскому бледными желтками, украшенная мелко покрошенным зеленым луком, и вправду стала украшением стола. От тарелки Алдошин отказался – ели из сковородки, подставляя под капающие маслом куски ломти домашнего хлеба. После второй стопки хозяин, предупреждая расспросы гостя, заговорил о ранее прибывших.

– Так что нынче конкуренты тя опередили, Миш! Ну, Витьку ты знаешь, и «лохмот» его эскудовский-паскудовский узнал, верно?

– Что ж ты уважаемого человека Витькой обзываешь? – недобро усмехнулся Алдошин, цепляя вилкой последний желток со сковороды. – Виктор Иваныч у нас давно в бизнесменах, два магазина профильных в Южно-Сахалинске имеет. На «лексусе» по островной столице передвигается, а «лохмот» только для поля держит…

– А-а, плевать мне на него и на евойный бизнес, – махнул рукой Степаныч. – Третий сезон приезжает – и хоть бы луковицу привез, засранец! Видно, не шибко весело его дела в торговлишке идут – ну да бог с ним! Вот человечек с ним нынче приехал – тот, по всему видать, высокого полета птица! Как звать-величать – и не знаю даже. Не представились! На двух джипярах, с двумя охранниками, твою мать! Витька уж перед ним вьется, вьется… Вымыть джипы потребовал, прикинь! От кого потребовал, а? Хоть и от бывшего, но все ж председателя шахтного профкома! Если по-западному, профсоюзному боссу! Нет, Миш, как тебе, а? Тебе, допустим, я по дружбе автобус помою. Без всяких просьб, без оплаты – из уважения! А ему я с какой радости должен мыть?!

Алдошин, пережидая словесную бурю, только хмыкнул и налил по третьей. Звякнул краем своей стопки по более емкой посудине хозяина.

– Не кипятись, Степаныч! Нервы беречь надо, выпей лучше! – сам же до дна пить не стал, знал – за хозяином не угонишься. – Ты говоришь – на двух джипах гости прибыли – а где второй-то? И сами гости куда пропали?

– Как куда? Думаю, на твой участок подались. Уплыли утром еще, – Степаныч взял в руку плоскую жестянку со шпротами, выгреб содержимое вилкой, допил через край, чтобы не пропало, масло. – Слышь, Мишань, второй-то человек, которого с охраной персональной Витька сюда привез – москвич, Абвер! И лодка у него хоть и надувная, а не чета твоей! Я такие в фильмах только видел, десантная, с двумя моторами. На отдельном прицепе везли. Один охранник с ними уплыл, а второй у нас в поселке остался. Связь поддерживать – у них телефон какой-то особый, спутниковый. Сотовые-то телефоны у нас в поселке, сам знаешь, только на сопках работают, да и то по погоде глядючи…

– Да знаю, знаю, Степаныч! Ладно, бог с ними – с Витькой, с Абвером его. Завтра увижусь, сам определю. Ты про себя расскажи лучше, про жизнь свою.

– Да разве это жизнь, Миш? Поселок как умирал, так и умирает. Работы нет, народ поразъехался. А который остался – на шее у нас, пенсионеров сидит. Мы, Мишаня, нынче самые уважаемые люди! Со стабильным пенсионным доходом!

Михаил едва подавил зевок: все эти рассуждения были ему давно знакомы. И вопрос о жизни умирающего экс-шахтерского поселка он задал чисто из вежливости, для поддержания разговора. И еще, конечно, чтобы увести беседу с неприятной для себя темы. За последние шесть лет, встречаясь со Степанычем всякий раз по пути в поле и обратно, здешние беды он выучил наизусть – так же подробно, как и привычки и обыкновения хозяина. Вот сейчас, вдоволь наплакавшись, тот обязательно повернет на гостя. Начнет корить его за легкомыслие и наплевательское отношение к собственной старости… Ну, вот, так и есть!

– А ты, Мишаня – извини, конечно, так на работу не устроился? Хоть для проформы, для пенсии? Ты ведь тоже без пяти минут как пенсионер! Нашего, пенсионерского полка, «кавалеристом» станешь! Или не думается пока об этом?

– Степаныч, давай прекратим на эту тему, а? – лениво растянул Алдошин. – У меня ведь есть кому плешь проедать! Жена, Ниночка ненаглядная, мастерица такие вопросы задавать…

– И что ж ты ей отвечаешь, интересно мне знать? Ну, хоть в порядке обмена опытом рассказал бы, Мишаня!

– Я ей, Степаныч, шкатулку всякий раз показываю. Есть у меня дома такая японская шкатулочка из раскопов, себе оставил, продавать не стал. Хорошенькая такая вещица, раковинами оклеена почти сто лет назад. В земле сколько пролежала – а отмыл, почистил, дерево маслом гвоздичным смазал – и как новая! Так вот: в шкатулке той мы с Нинкой бюджет семейный держим. Показываю ей шкатулку и говорю: вот когда, супруга моя драгоценная, сия шкатулка дно покажет – вот тогда и пили меня на здоровье целыми днями!

– И что, не показывает дна шкатулка? – завистливо поинтересовался Степаныч.

– Пока нет! – хохотнул Алдошин. – Я, как только вижу, что вот-вот дно откроется – пополняю баланс… И Ниночка тогда на другую тему дискуссию открывает – ну вот как ты сейчас, Степаныч, собираешься! Что, не так?

– А хоть бы и так, Миш. Мы с тобой, конечно, не дружбаны закадычные. И к своим делам ты меня, как и Нинку свою, близко не подпускаешь. Но по-приятельски скажу: коли твои копания такой доход приносят, что без твердой зарплаты семье два десятка лет жить позволяют – этот самый доход и заинтересовать может кой-кого для твоего бизнеса нежелательного!

– Да говорено с тобой об этом двадцать раз, Степаныч! – Алдошин позволил себе откровенно зевнуть. – Нету в моем бизнесе криминала! И проверяли, и таскали не раз, да все без толку! Извинялись и отпускали…

– И еще двадцать раз отпустят, – стоял на своем Степаныч. – А на двадцать первый раз дотошный человек с погонами на твоем пути попадется. Поглубже копнет…

– Чудак ты, Степаныч, ей-богу! Чтобы на нашего брата, копаря, дело «накопать», криминал «пришить», надо поймать его за руку на культурном слое, представляющем государственный интерес. А я, к примеру, такие участки на нашем благословенном острове наперечет знаю. И близко к ним не подхожу, усек? Мой интерес – поверхностный слой земли! Другая возможность – поймать копаря на незаконной продаже предметов старины, представляющих историческую ценность. А чтобы продать нечто, надо это нечто найти. А я чего нашел, Степаныч?

– А я откуда знаю?

– Вот видишь – не знаешь! – хохотнул Алдошин. – И никто не знает! В инете на сайтах – форумах я не свечусь, в поставщиках у барыг не числюсь. За что меня привлекать? Ну, при старом УК могли хранение холодного оружия пришить – так времена-то изменились! Настоящего «холодняка» новодельного нынче и на открытых прилавках полно…

– Но ведь сколько лет не работаешь, а живешь на что-то! – упорствовал хозяин.

Не со зла, конечно, упорствовал, а так – из пьяненького упрямства, лишь бы правоту свою доказать, Алдошин это понимал. Но тема была скользкой, и он решил ее закрыть.

– Консультации даю, понял? И хватит об этом!

– Как знаешь, Мишаня… Да ты не обижайся, я ведь по-свойски, о тебе же забочусь.

– За заботу спасибо, Степаныч. Давай по последней, и я спать пошел. Ты хозяйствуй тут, «добивай» водочку, коли лезет, а мне завтра пахать надо. Лодку-то поможешь завтра пораньше накачать и перевезти в морю?

– Не беспокойся! Я у тебя в вечных должниках, Миш. Все сделаем! – уверил хозяин. – А ты иди, моя благоверная постель с утра уже приготовила. Спаниелька твоя не стала от старости по ночам скулить?

– Улька собака правильная, хоть и с придурью старческой, конечно. Ты не беспокойся, Степаныч! Сейчас ее выведу перед сном, и до утра ты ни ее, ни меня не услышишь! Спокойной ночи!

– Ага, – хозяин уже пододвигал к себе остатки «финки», городскую закуску.

Утром Алдошин проснулся от холода и некоего настойчивого шуршания. Приподнялся на продавленном гостевом диване, с тревогой глянул в сторону окна. Шуршало там: по стеклу торопливо сбегали вниз косые струйки дождя. Его капли перемежались с мелкой дрянью – то ли градом, то ли снежинками. Холодом несло тоже от окна: хозяин явно поспешил снять внутренние рамы, патриархально-деревянные, с облупившейся голубоватой краской. Снятые рамы стояли тут же, в простенках.

Велком на наш прекрасный остров! Тут даже в середине мая ноябрьская погода. Если не декабрьская, мрачно поправился Алдошин.

Он соскочил с дивана, прошлепал к окну и выглянул наружу, с тревогой ожидая увидеть признаки ветреной погоды. Здесь, у побережья Татарского пролива, непогода «баловала» людей особо и часто. Татарский пролив вообще издавна славился капризной непогодой, бури налетали здесь часто и внезапно. Серая неласковая вода пролива тут же превращалась в череду увенчанных белыми гребнями пены грозных водяных валов, норовящих опрокинуть и отправить на дно не то что легкие посудины, но и солидные многотоннажные морские суда.

Михаил несколько раз был застигнут внезапной бурей на своей видавшей виды надувной лодке КМ-300, причем последние два раза посудина была загружена добычей до пределов. Кончилось все более-менее благополучно – не считая смытого волнами снаряжения и потраченных нервов. Однако впредь выходить в Татарский пролив при малейших признаках надвигающейся бури он зарекся.

Алдошин выдернул из-под продолжающей спать Ульки приготовленную накануне рыбацкую робу, оделся. Вслед на ним спаниелиха тоскливо глянула на окно, однако хозяин не собирался снова ложиться, и собака примирилась с неизбежным.

В доме было тихо. Выйдя на крыльцо, Алдошин понял почему: хозяева, несмотря на его ранний подъем, встали еще раньше. Степаныч умащивал уже надутую лодку в тракторный прицеп, его половина гремела чем-то в сараюшке.

– Привет, Мишаня! – махнул рукой хозяин. – Как тебе погодка наша?

– Бр-р!

– А что ты хотел? – резонно вопросил Степаныч. – Это Сахалин, не Абхазия тебе какая-нибудь! И май ты сам выбираешь все время…

– Дураков нету отправляться в поле попозже, когда медвежья дудка в рост человека вымахает, а раскопы в джунгли превратятся, – традиционно ответил Алдошин. – Ты лучше скажи, как прогноз на сегодня?

– С прогнозом все вроде тик-так. Портовые клянутся, что до обеда безветрие гарантируется. А иначе чего бы я с лодкой твоей поспешал?

– Ну, ты старый ударник комтруда, Степаныч, – усмехнулся гость. – А мотор-то где?

– Мотор твой Сашка-тракторист еще час назад увез в портовые мастерские – чтобы проверили все как следует, погоняли. Ты ж его, поди, всю зиму с прошлого сезона в гараже или на балконе продержал? Не почистил ни разу, ревизии своему кормильцу не дал?

– Ты у меня провидец прямо, – хмыкнул Алдошин. – Сколько?

– Литр, как водится, – пожал тот плечами. – Не считая доставки в порт твоих бебехов и погрузки-разгрузки…

– Понятно, – Алдошин кивнул, досчитывая про себя. Литр водки – это чисто профилактика. Которая, как правило, выявляла в подвесном лодочном моторе некий страшный «дефект», который непременно проявился бы по выходу в море. Его устранение – как правило, еще литр. Если не совсем оборзели тутошние механики и мотористы. – Позвонить Сашке твоему никак нельзя, поинтересоваться результатом? Я пораньше хотел выйти…

– А позавтракать? – тоже традиционный ход хозяина, рассчитывающего на пару похмельных утренних стопарей.

– Некогда, Степаныч! Да ты не волнуйся, за диваном поправиться чем найдешь…

– Обижаешь, Мишаня! Я ж не к этому! – нарочито надулся хозяин. – О тебе забочусь!

– Поехали к причалу, – решил Алдошин. – Там и поторопим твоего Сашку.

Махнув приветственно рукой выглянувшей из сараюшки хозяйской «половине», Алдошин угнездился в микроавтобусе, прогрел мотор и тронулся в сторону порта. На полпути встретили и Сашку, поспешающего за прицепом с лодкой. Перекинулись парой фраз – как и предполагал Алдошин, «ребяты с мастерских заканчивали обиход лодочного двигателя, и на причал обещались доставить его сами».

В море, как и думал Алдошин, удалось выйти только через час…

05

Сахалин, западное побережье острова, 2011 год

За волноломом старенькую лодку Михаила стало потряхивать и бить в дно сильнее. Выйдя из бухты, он направил тупой нос «каэмки» на север, прижался ближе к берегу. Серые скалистые очертания береговой линии, едва тронутые зеленью первой пробивающейся травы, были неуютны и мрачны. Низкие рваные облака дышали холодом.

Алдошин ссутулился на задней банке, до конца поднял молнию на робе, вязаную шапку натянул до самых бровей. В этакую непогодь нипочем не верилось, что где-то на свете есть солнечные и теплые места, где море ласково, а берега так и манят пристать и раскинуться навзничь на горячем песке пляжа.

Не прибавляло ему настроения и предстоящая встреча с Витькой, притащившем с собой еще и какого-то столичного Абвера. Сезон Михаил предпочитал начинать в одиночестве – так было приятнее и легче.

Первые его годы в поле так и было – копарей было несравнимо меньше, чем нынче. А мест для хабара, наоборот, становилось меньше.

Нынешних копарей Алдошин, подобно многим старым поисковикам, очень не любил. Практически все они были «ямщиками», разменивающимися до таких «мелочей», как засыпка нарытых самими же ям на раскопах. У многих было дорогущее поисковое оборудование – профессиональные металлодетекторы со сменными «снайперскими катушками» на все случаи жизни, финские лопаты с титановыми клинками и эргономичными черенками в нескользкой пластиковой «обертке», мощные GPS’ки и рации дальнего действия, каких не купишь в обычном магазине. Упакованные дорогим снаряжением под завязку, они не имели главного – копарского чутья, интуиции поисковика. Понимая это, новые копари норовили набиться в компанию к «старичкам», напропалую хвастались своей упакованностью, снисходительно поглядывали на некондиционное оборудование зубров поискового промысла и небрежно обещали содействие деньгами и оборудованием.

Вот и Витька Семенов был из таковских копарей – хоть и старичок по возрасту, а в поисковом деле – «проперухин». Начинали они с Михаилом практически одновременно. Но у Алдошина пошло, а у Витьки пороху не хватило проводить по два-три месяца без привычных городских удобств, а в финале и без удачных находок. Правда, у Витьки оказался хороший козырь: будучи выпускником Бауманского, он оказался и хорошим инженером-электронщиком. И к тому же быстро сообразил, что переделывать грубые заводские катушки под тонкий поиск можно не только для себя, но и на продажу.

На раскопы Витька ездить моментально перестал, сгонял куда-то в Казахстан, на закрытый по смутному перестроечному времени некогда секретный завод. Привез оттуда целый контейнер какой-то особой «космической» проволоки, коей до перестройки комплектовали якобы только «Союзы» и «Востоки», да еще ядерные заряды на Семипалатинском полигоне. И начал мастерить свои фирменные катушки для металлодетекторов – причем такие «снайперские», что за ними знающие люди приезжали с другого края России и даже из зарубежья.

Сколотив первичный капитал и попутно обзаведясь знакомствами среди копарей и барыг, Витька Семенов акцент с катушечного бизнеса перенес на «антикварку», открыл пару магазинов и салон, и здесь тоже преуспел. Так и жил: и раритеты из раскопов в руках держал постоянно, и не мотался за ними черт-те куда.

Он и Михаила постоянно звал – то в компаньоны, то в постоянные поставщики. Алдошин не шел ни в первые, ни во вторые. Что-то всегда подсказывало ему, что не стоит этого делать. Со временем это «что-то» обрело вполне осязаемые и наглядные черты. Своих торговых компаньонов Витька нещадно использовал, доил и выкидывал из бизнеса. А поставщиков «сдавал» компетентным органам не только когда те прижимали, но и когда копари-полевщики не желали сдавать ему нарытое тяжким трудом по смешным ценам.

Сам Алдошин, как показало время, оказался «везунком». Было у него чутье на ценные находки. Хватало и ума не афишировать их за «рюмкой чая» и на родном острове вообще. Не торопясь, с оглядкой, он свел знакомство с двумя барыгами – уральским и столичным. Им и сдавал время от времени раритетный хабар – сильно не дорожась, чтобы не возникло соблазна навести на него милицию-полицию или крутых ребят, но и не демпингуя, чтобы не попасть в список лохов.

Слушок по сахалинским коллегам-копарям о его удачливости со временем все равно, конечно, прошел. И до борцов с преступностью докатился – но тем дело и кончилось. Его личная домашняя коллекция – в основном периода Русско-японской войны и довоенной «японщины» на юге острова – была весьма скромной. Кое-кто, правда, уверял, что выставленные на двух этажерках керамика и фарфор, японская печка в углу под балконом, пара сильно проржавевших касок и обломок клинка самурайского меча на стене – только для «замазывания глаз». И что настоящие раритеты из коллекции он показывает только избранным – но даже самые близкие друзья «везунка» уверяли, что «ничего такого» сроду не видели. Алдошин никогда не наглел, сдавал находки на продажу только на «прожитуху» – и от него постепенно все отстали. Ну, ездит в поле постоянно. Что-то там находит – так для себя же главным образом. Ни «хаммеров», ни коттеджей не нажил, жена шубы не меняет как зонтики. Не ради наживы копает, а ради удовольствия – ну и бог с ним, с Мишаней-Везунком!

Время от времени интерес к нему все же обострялся, и однажды Алдошин, вычислив источник такого нездорового интереса, от контактов с барыгой-уральцем напрочь отказался. Без скандалов и разоблачений – просто перестал возить в Екатеринбург хабар, и все! Барыга пожалковал, попытался исправить отношения, даже извинялся – «если что не так получилось». Но Мишаня-Везунок оказался тверд, подозрениями барыгу оскорблять не стал, мило улыбался: просто кончилось мое копательское везение, парень, вот и все!

Солнечный тусклый круг за сплошными облаками между тем взбирался все выше и выше. Теплее от этого, правда, не становилось, но конечная цель путешествия ощутимо приближалась. Этой целью был наверняка процветавший в первой половине ХХ века японский городишко с небольшим портом.

В 1945 году советская авиация, внося свой вклад в освобождение Южного Сахалина от оккупантов, не пожалела на этот городишко тяжелых бомб. Уцелевшее население попряталось от нагрянувшего следом десанта в окрестной тайге, потом попробовало вернуться и что-то отстроить, но осевшие в островных городах и весях советские воинские команды, как и все победители, не слишком церемонились с побежденными и их имуществом, и японцы покинули это место. Без разрушенного порта и при отсутствии дорог городишко был обречен, и вскоре победители покинули его вслед за побежденными… Остальное сделало безжалостное время – от домов остались одни заросшие фундаменты и черная труха сгоревших стен и крыш. От местного кирпичного заводика и того не осталось.

Отсутствие подъездных путей на долгие годы словно законсервировало это место, сделало мертвый городишко желаемым объектом для нынешних копарей. Умные люди умели пользоваться архивами. И сделали вывод из того, что достаточное время между бомбежкой и высадкой десанта дало местному японскому населению возможность собрать в своих домах наиболее ценные вещи и попрятать их в надеждах на возможные перемены. Никаких особенных изысков здесь найти и не мечталось, конечно, да ведь и курица по зернышку клюет! К тому же все копари свято верили в Случай, в Удачу – а вдруг! Ведь и известный всем школьникам Генрих Шлиман, безо всякого археологического образования и лицензии на раскопки, выкопал в свое время Трою!

Время от времени Алдошин брал бинокль – естественно, цейсовский, откуда-то из раскопов под Ленинградом – и через его линзы искал на берегу одному ему ведомые приметы приближения к нужному месту. Не то чтобы он боялся его пропустить – мимо небольшой и весьма уютной бухточки, в которой и был оборудован некогда порт, и захочешь, не проплывешь! Просто это была для него долгожданная еще с прошлого лета встреча с Прошлым.

Вот и большой Белый камень – сейчас, метров через двести, берег словно расступится перед путником и перед глазами возникнет та самая бухточка…

Алдошин прижал лодку еще ближе к берегу, убавил газ и сел на банке поровнее. Как ни странно, Улька, до сих пор дремавшая со спрятанным под задней ногой носом, тоже словно почуяла знакомое место. Зевнула, потянулась по-собачьи и выжидательно уставилась вечно грустными спаниельными глазами в нужную сторону. Михаил усмехнулся, обогнул знакомую корявую иву, вот уже сколько лет полощущую голые ветки в мелкой волне и круто повернул вправо.

Бухточка сразу открылась ему в первозданной своей, простой и без изысков, красоте. Эта красота, правда, была несколько обманчивой: у самого удобного на неискушенный взгляд места для высадки в воде таились обломки разбомбленного причала с острейшими кусками арматуры, которые и нынче, спустя шесть десятилетий после последней войны, могли легко вспороть днище не только резиновой или пластиковой лодки, но и стальную обшивку. По этой причине знающие люди причаливали здесь гораздо ближе к горловине бухты.

Хоть и ожидал Алдошин увидеть здесь нечто подобное, но все ж крякнул с досады: прямо на его законном месте, у россыпи валунов нахально «разлеглась» наполовину вытащенная на мелкую гальку между валунами лодка. Да какая! Огромный, как сдвоенный нильский упитанный крокодил, черно-серый Zodiac армейского назначения.

Михаил совсем сбросил газ, на инерции подплыл совсем близко – да, так и есть! Скромное наименование модели Futuro Commando – усиленный транец для крепления двух мощнейших моторов Suzuki, три надувных киля, развертываемые алюминиевые слани с зафиксированной доской в носовой части, клапаны автоматического удаления забортной воды, баллон со сжатым воздухом… Сами моторы – это, конечно, отдельная «песня» – не без зависти подумал Алдошин, разглядывая лодку. По три сотни «лошадок», не меньше! На такой «лодочке» он бы и в шторм не побоялся в море выходить!

– Что, нравится посудина? – Голос с берега был тихим и в меру насмешливым. Таким уверенным тоном говорят с провинциалами московские Абвери.

Интересующийся стоял на берегу – спокойный и уверенный, в армейской робе голландского производства, перепоясанный какими-то ремнями и даже с поясной кобурой, из которой выглядывала черная рубчатая рукоять тяжелого пистолета. Нож – в чехле чуть выше правого колена. Из одного нагрудного кармашка выглядывает верхняя часть рации, из другого – трубка спутникового телефона с коротким штырем залитой пластиком антенны. В руках москвич держал еще какой-то прибор с необычной антенной.

– Неплохая лодочка! – согласился Алдошин, с иронией поглядывая на экипированного с ног до головы Абвера. – Тесновато ей только тут, на моем исконном месте. Надо было вам подальше причалить…

– В тесноте да не в обиде, – тут же с готовностью отозвался незнакомец. – Там дальше камни крупные по берегу, выходить неудобно. Надеюсь, что вы, как радушный хозяин, позволите гостям такую вольность?

– Конечно, позволю. А осенью к вам в Москву приеду, да на ваше парковочное место свою арендованную машинешку поставлю. Ничего? – Алдошин выбрался из лодки с причальным концом в руке, прошел мимо незнакомца, задев его плечом.

С силой подтянул лодку повыше и привязал веревку к толстой лиственнице, сбежал мимо москвича к воде, начал сноровисто разгружать лодку. Улька тем временем тоже выбралась на берег, подбежала к незнакомцу и со свойственной спаниелям ласковой общительностью закрутилась у его ног, изо всех сил работая обрубком хвоста. Закончив с разгрузкой, Алдошин накинул лямки одного рюкзака на плечо, прихватил второй рюкзак и ящик с консервами и без улыбки уже попросил москвича:

– Вы бы, приезжий господин, с тропки отошли – боюсь, задену вас снаряжением!

– Конечно, конечно, кто бы спорил! – Незнакомец отошел в сторонку, а когда Алдошин пропыхтел мимо него с грузом, зашагал следом, продолжая сосредоточенно разглядывать монитор чудного прибора.

У избушки, собственноручно перевезенной сюда в разобранном виде Алдошиным, горел костер. Рядом в парусиновых креслах сидели двое мужчин, один из которых был тем самым коммерсантом Витькой Семеновым. Глянув на второго, Алдошин про себя чертыхнулся: вот он, истинный Абвер! Выходит, он на берегу охранника-телохранителя за серьезного московского деятеля принял!

– Здорово, Мишаня! – Семенов выбрался из кресла, с широкой улыбкой шагнул к Алдошину, потряс руку и даже приобнял за плечи, чего раньше за ним не водилось. – А я тебе тут гостя без предупреждения привез. Из Москвы! Знакомься – это Владислав Николаевич! Он, можно сказать, специально по твою душу на наш благословенный остров прикатил, так что цени, Миш!

Обернувшись к москвичу, Семенов словно подавился под его тяжелым взглядом и улыбку свою моментально проглотил, поняв, что ляпнул лишнее. А Владислав Николаевич перекатил глаза на Алдошина, чуть привстал с кресла и протянул руку – так что тому пришлось спешно побросать поклажу, обойти вокруг костровой ямы, чтобы эту мягкую руку принять и деликатно пожать.

– Что ж ты человека путаешь, Витя? – укорил москвич, глядя не на Семенова, а на Михаила. – В ДФО у меня и без уважаемого господина Алдошина дел накопилось. Ну, а раз уж попал к вам на Сахалин – и с местной знаменитостью счел нелишним познакомиться! Михаил… А по батюшке как величают вас?

– Тоже Николаевичем. Но это не обязательно. В поле мы тут без особых церемоний, Владислав!

Алдошин сразу решил навязать непрошенным гостям свои правила общения. Будь этот москвич трижды Абвером, по отчеству он его знать не будет! Был бы старцем из академии наук (сюда приезжал как-то и такой) – дело иное, там уважительность высказать не грех, язык узлом не завяжется. А этого Абвера Алдошину уважать пока не за что. И еще он подумал о том, что проговориться о том, что москвич специально приехал сюда для знакомства с ним, Витька мог и не случайно. Мог и кино разыграть – чтобы Мишаня-Везунок загордился, расслабился.

На фамильярность обращения москвич только чуть прищурился – не ожидал, видать. Но ничего, улыбнулся вежливо:

– Ну, без церемоний так без церемоний, Михаил. Оно и правильно – не на великосветском приеме, верно? – И чуть повернувшись к телохранителю, чуть жестче распорядился: – Семен, помоги-ка человеку снаряжение перенести! Ты тут не на отдыхе, я так полагаю.

– Счас сделаем, Владислав Николаевич! – Телохранитель легко крутнулся на каблуках и направился к берегу.

– Мы тут без вас, Михаил, в избушке вашей поселились без спросу. Тесновато, конечно, втроем будет… Не будете возражать? Вы скажите, если что – Семен мигом мою палатку поставит.

– Да нет, нормально все! И впятером, случалось, ютились, – уверил Алдошин. – А почему вы говорите – втроем? А Семен этот ваш?

– А у него по ночам бессонница профессиональная, – негромко хохотнул москвич. – Ходит вокруг избушки с колотушкой, стукотит, злых людей, духов и живность свирепую отгоняет! Вы не беспокойтесь за него, он привычный. В Чечне закалку получил… Да и ненадолго мы к вам, полагаю: вопросов много нерешенных. Позавтракать в поселке успели, Михаил? Если нет – могу составить компанию. Сейчас Семена озадачим – он и повар, доложу вам, изрядный, помимо прочих достоинств.

– Не откажусь, – согласился Алдошин, решив про себя, что чем раньше он выяснит причину нешуточного к себе интереса Абвера, тем лучше.

– Ну вот и славно! Витя, ты костер пока оживи, не стой без дела! – распорядился Абвер. – А мы пока с Михаилом посидим, поближе познакомимся…

На Семенова и смотреть-то жалко. Только что он был если не равным Абверу партнером, то коллегой, человеком, к мнению которого прислушиваются большие люди. Был достойным собеседником Владислава Николаевича. И на тебе, словно разжаловали из фельдфебелей в говночисты, веселился про себя Алдошин. Костер велели, как пацану сопливому, распалить. Давай-давай, «костровой мальчик», старайся! А люди тем временем о делах побеседуют…

Однако разговор пока не клеился. Москвич задал несколько вопросов – про погоду, по копательскому профилю – Михаил отвечал односложно, мелким бисером не рассыпался.

Семенов, «зарядив» костер как следует, уселся на корягу недалеко от собеседников, полуотвернувшись, и с подчеркнутым вниманием наблюдал над поварскими усилиями телохранителя. А тот даже передник повязал – чтобы не брызнуть чем, не испачкать щегольскую униформу класса «милитари». Закончив свои священнодействия у костра, Семен принес из избушки складной столик, сервировал его и негромко отрапортовал:

– Все готово, Владислав Николаевич! Прошу…

– А-а, ну давайте, давайте, мужики! – Москвич первым переставил свое кресло поближе к столу, взглядом пригласил присоединиться и враз повеселевшего Витьку. Семен уселся несколько поодаль, принеся для себя складную табуретку с полотняным верхом.

– Ну, как будем со «шпапсом» поступать? – вопросил москвич. – Рановато, конечно, понимаю. Но всех копательских заморочек не знаю, грешник. Может, положено?

– Насчет положено – не положено каждый сам решает, – Алдошин взял у телохранителя приготовленную им фигурную бутылку с «Хеннесси». – А «земляному деду» налить непременно положено! Иначе удачи в поле не видать!

Отойдя немного в сторону, Алдошин выбил ударом каблука в дерне ямку, щедро плеснул в нее коньяка. Бутылку вернул на стол, пояснил:

– Лично я пока пить не стану. Потому как после завтрака собирался на раскоп пробежаться, поглядеть – что и как. Маршрут наметить на завтра. Медвежьи следы поищу вокруг. Потом проволоку вокруг лагеря нашего тянуть надо. Ну, а потом поглядим. В трезвенники пока не записывался.

– Понятно, – кивнул Абвер. – Поскольку я хотел к вам в компанию приобщиться, то я тогда тоже воздержусь. Вы как, не возражаете против моей компании, Михаил? Ну и прекрасно! Тогда вопрос позвольте: что тут с медведями? И зачем проволока?

– Ну, насчет медведей вам Виктор должен был рассказать, – усмехнулся Алдошин. – Вы же со вчерашнего дня тут! Ну, вы-то человек тут новенький, Владислав, а вот он из местных, и в «камрадах» раньше вроде числился, а, Витек?

– Да я упоминал про медведей Владиславу Николаевичу! – вспыхнул тот. – Карабин сразу приготовил, да и у Семена «пушкарь» на поясе получше иного карабина будет!

– Места тут безлюдные, десятка на два-три километров в округе не то что жилья – дорог проезжих нет. Так что для медведей тут вольница, – пояснил Алдошин. – А в тайге еще снегу по колено, так что им пока голодно после спячки. К побережью часто выходят, по-над морем слоняются, ищут – может, падаль какую прилив выбросит. На полянках травку молодую ищут, корешки копают. Нет, Витька, ты что, серьезно следов не видел вокруг? Или вообще не ходили вчера никуда?

– Не искал я следов медвежьих! – буркнул Семенов. – Так, поглядывал – не видать вроде…

– Так в зоопарке поглядывают, – серьезно упрекнул Алдошин. – Там можно, там решетки.

– Поня-я-ятно! – снова протянул Абвер, неопределенно взглянув на Семенова. – А проволока, как я теперь понимаю, это для ночного бережения от тех же медведей? И что, помогает?

– Железо зверь сразу чует. Наткнется на проволоку – перешагивать не станет. Правда, это я только со слов бывалых таежников говорю, – признался Алдошин. – На личном опыте не проверено. Но я еще на проволоку банки пустые цепляю с камешками либо железками внутри. Полезет зверь либо человек, заденет проволоку – тут и Улька моя проснется, меня разбудит.

Позавтракали после обмена мнениями в молчании. К коньяку никто не притронулся. Собираясь на раскоп, Алдошин распаковал двустволку-вертикалку, нацепил короткий патронташ с дюжиной патронов. В карман сунул ракетницу. Выйдя из избушки, он стал свидетелем окончания короткого спора Абвера с телохранителем.

– Владислав Николаевич, человек же говорит – медведи голодные тут! – умоляющим баском настаивал Семен. – А я за вашу охрану бабки получаю! Почему мне нельзя с вами?

– Потому что день на дворе, Семен! И я взрослый! Карабин возьму, вот и двустволка у человека. Справимся, не переживай!

– Владислав Николаевич!

– Семен! Расчет получить хочешь? Не хочешь? Ну и заткнись тогда.

– Может, я тогда с вами, Владислав Николаевич? – несмело встрял Витька. – Разговорам вашим не помешаю, если что – сзади на расстоянии идти буду, подстрахую, ежели что…

– Вот народ! – Москвич матюгнулся совсем не интеллигентно, повернулся к Алдошину: – Михаил, есть необходимость в вооруженном эскорте?

– Думаю, пока нет…

– Вот и прекрасно! – прекратил прения Абвер.

– Миш, возьми-ка мою джипиэску, – попросил Семенов.

– Зачем? Думаешь, заблужусь на своих-то «огородах»? – насмешливо поинтересовался Алдошин.

– Да брось ты! Проверить в работе прибор хочу. Я вчера, когда на твой раскоп с Владиславом Николаевичем ходил, брал его. Вроде не то показывает…

– Тогда давай, – Алдошин повесил прибор на шею, свистнул собаке. – Улька, где утки? Пошли скорей!

Старая спаниелиха при слове «утки» едва не подпрыгнула, подобралась, рванулась к ногам хозяина, ожидающе заскулила. Все рассмеялись.

– Вот что значит порода! – отметил Абвер. – И куда только ее меланхолия подевалась! Ну, пошли за утками, барбос! Вы без прибора идете, Михаил? Без металлоискателя?

– Сегодня только разведка…

Шли не спеша, обходя низинки с подмерзшими лужами.

– Далеко от лагеря до ваших «огородов», – заметил москвич. – Километра два, наверное?

– Около того, – согласился Алдошин. – Конечно, ближе хотелось бы базу обустроить, да из-за избушки у самой горловины бухты пришлось обосноваться. Ближе к разбомбленному порту берега неудобные. А бревна я один перевозил на кунгасе, на крутизну не вытащил бы. Ничего, я привык уже!

– Ну-ну…

06

Сахалин, западное побережье острова, 2011 год

Алдошин, сгорая про себя от любопытства, все же сдерживал себя, о причинах интереса Абвера к своей персоне спрашивать не спешил. Решил, что так будет солиднее. Не спешил с серьезным разговором и москвич. Мужчины словно состязание устроили промеж собой, терпение свое и собеседника испытывали. Перебрасывались ничего не значащими фразами, «дежурными» замечаниями малознакомых людей.

Когда вышли на давно заросшее буйной растительностью пепелище, которое когда-то было оживленным городком, а теперь едва угадывалось сглаженными временем остатками фундаментов домов, остановились. Абвер сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой, выпустил сизый клуб дыма.

– Значит, здесь вы и промышляете, Михаил?

– Почему здесь? Тут место выбитое, долбить бесполезно – зачетной находки не найти. Так, по мелочи, шмурдяк всякий… Япончики после ковровой бомбежки в тайгу подались, а когда краснозвездные соколы улетели, собрали по развалинам все сохранившееся и в тайге схроны устроили. В землянках да в шалашах обитали, как я разумею… Потом наша «десантура» высадилась с материка. Стали призывать япончиков вернуться в «родные хаты», заняться созидательным трудом на благо народа-победителя. Те законопослушные, раз сказано возвращаться – стали возвращаться. Только куда? А победители, не дождавшись усыпления бдительности, давай по землянкам их шарить. Последнее уцелевшее барахло отбирать. Что в люк танка пролезало – то и брали. Ширмочки золоченые, кимоно шелковые, часы с фотоаппаратами…

– Да, времена были! – крякнул Абвер и снова матюгнулся.

– А что вы хотели, Владислав? Победители испокон веков так поступали – а иначе зачем воевать-то? Эти, первые-то, скромничали: я не даром про танковый люк упомянул. Потом, в 46-м, пришло на остров гражданское управление – вот те грузовиками и пароходами повезли! Те были настоящими шакалами!

– Ну и что тут после шакалов остаться могло? Для вас, я имею в виду?

Алдошин хмыкнул и объяснил: шакалов в городишке практически и не было! Напуганные первыми поборами японцы, видя к тому же полную невозможность возрождения порта и, как следствие, невозможность восстановления городка, таежные схроны свои трогать не стали. Подождать решили, осмотреться – что и как. А тут о репатриации разговоры пошли: хочешь не хочешь, а в Японию, мол, поезжай!

– А к чему большинству было уезжать туда, где ни кола ни двора? – рассказывал Алдошин. – Молодежь ихняя и вовсе тут народилась, люди постарше своим горбом счастьишко на этой островной земле строили. Где их родина-то, если по-честному?

Помолчали. Потом Абвер, ковыряя ботинком ближний холмик фундамента, признался:

– Знаете, Миша, вы сейчас меня на некоторые аспекты исторического прошлого заставили другими глазами поглядеть…

– Это какими же?

– Незамыленными. Мы ведь почти погодки. Одну и ту же школу кончали, потом вузы… И я вот до сей поры просто принимал как должное то, что вдалбливали мне много лет. Империалисты японцы? Конечно! Остров оттяпали у русаков? Оттяпали, против фактов не попрешь! Вернули мы с боями незаконно отторгнутое? А как же! Русские да не вернут! А вот про то, что вы мне сейчас рассказали, я просто никогда и не думал! Про простой, как говорят народ – хотя простого-то, я так полагаю, и не бывает вовсе! Были конкретные люди, строили, как вы поминали, свое конкретное счастьишко – а тут им говорят – пошли вон, проклятые империалисты! Добро, вами нажитое, оставляйте, а сами выметайтесь!

– Владислав, да я и не мыслил вас перековывать! – невесело рассмеялся Алдошин. – Такова суровая житейская правда. Она же посконная, она же домотканая, как говаривал Остап Бендер, помните, Владислав?

– Помню. «Золотой теленок»?

– Угу. У каждого на земле своя правда. И каждый ее защищает. Или хочет защитить, да опасается. В сторонку отходит, от греха. Лучших времен ждет…

– А вы изрядный философ, Михаил! – Абвер остро глянул на собеседника. – С вами интересно. Правда, непродуктивно все это…

– А что продуктивно? – Алдошин повернулся к Абверу, в упор глянул ему в глаза. – Колитесь, Владислав: зачем я вам понадобился? Только не говорите про старые фарфоровые сервизы японские, не поверю! Про катаны старые – я так полагаю, что человек вы далеко не бедный, и все это барахло вполне способны на аукционах типа «Сотби» скупать вагонами. И как эксперт я слабоват, в столице вы только свистните – лауреаты в очередь выстроятся! Колитесь: зачем?

– Сначала было бы логичнее спросить – почему я на вашей персоне остановился, Михаил!

– Хорошо. Почему?

– Вы фартовый копарь. Хоть и шифруетесь, свои зачетные находки не афишируете, но земля-то всегда слухом полнится. Имеете, стало быть, нужное в вашем деле чутье. А в дополнение к нему умеете работать с источниками. В архивах у вас связи хорошие, с историками и краеведами говорить умеете. Осторожны, много не болтаете. Пьете мало и не во всякой компании. Вот, вкратце, аргументы в вашу пользу, Михаил!

– Аргументация принимается, – усмехнулся Алдошин. – А теперь – зачем вам мои способности понадобились, Владислав?

– Ну, если совсем коротко… Я хочу, Михаил, чтобы вы кое-что для меня на вашем острове нашли. Нечто особенное. Насчет «Сотби» вы правы – у меня там свой агент доверенный на постоянной основе работает. Но мне нужно, повторю, нечто особенное: такого на аукционы не выставляют!

– Особо ценный раритет? Это не ко мне, Владислав! – решительно потряс головой Алдошин. – Раз вы справочки навели, то вам наверняка и сказали: Миша Алдошин криминалом душу не паскудит! Не то чтобы это против правил или вразрез с морально-политическими устоями… Просто мне так спокойнее, понимаете? Два десятка лет на раскопах – и ни одного серьезного привода. Знаете об этом?

– Знаю, – неожиданно жестко прервал Абвер. – И справочки наводил, вы правы! Поначалу чуть было не отступился. А потом учителя своего вспомнил, мир его праху! Не школьного, разумеется – по жизни учителя! Знаете, что он любил повторять? Что человека без говна внутри не бывает! Ну, устроен так человек: ест добро, выделяет говно. У одного кишечник лучше работает, у другого сбои дает – да только без говна-то никак не обходится!

– Никак проктолог в наставниках у вас обретался? – попробовал пошутить Алдошин, однако внутренне напрягся.

– Не проктолог. И вообще без «вышки» человек был – однако умный до невозможности! Мудрый! Из евреев, конечно. Но не о нем речь. Вспомнил я его поучения и прошелся относительно вас, Михаил, более частым неводом. Денег, кстати, не пожалел. И кое-что мне людишки про тебя нарыли! Хочешь послушать или добром передумаешь?

– Как говорил мне мой учитель, из «сидельцев» тюремных – на понты разводиться с первого посыла никогда не стоит, начальник! Ты говори, а я послушаю!

Собеседники неожиданно перешли на «ты», но оба, казалось, не заметили этого.

– Ну, слушай тогда! Два десятка лет ты едва не ангелом бескрылым жил. И «братки» к тебе подступиться мечтали, и менты посадить хотели. И не нашли против тебя ничего – отступились. Сами себе поверили, что раз они не нашли – значит, и нет ничего. А я нашел!

– Все это пока пафос, Влад! Ты дело говори или извиняйся…

– Ладно, будет тебе и не пафос. Ты Фигуру помнишь? В быту – Филякина Эдика?

– Помню. Ну и что? Был такой деятель, да помер. Из блатных. Сервиз ему старого китайского фарфора «задвинул» – а в чем криминал-то?

– В сервизе том грошовом – никакого, Мишаня! – кивнул головой Абвер. И вкрадчиво продолжил: – А отчего помер Фигура? Ай-яй-яй, Мишаня! Это ты по молодости думал, что «нарки» сродни обычным людям. А они другие, Миша! Психика у нарков напрочь сдвинутая! Операм Эдик-Фигура про тебя, естественно, молчал. А вот своим корешам-торчкам с потрохами тебя сдал! Тебя подробности интересуют?

– Договаривай, раз начал…

– Изволь! В 1988 году нарыл ты в тайге старый японский схрон. Оружие, боеприпасы на случай партизанских действий. И аптечка в том схроне была. А в аптечке – несколько упаковок морфина в ампулах. Прекрасно сохранившаяся аптечка! В темноте, в прохладном месте, при одинаковой температуре хранения… Жалко тебе стало, Миша, добра этого. И решил ты коробочку Фигуре сбыть – знал, что он «нарк»! Сбыл ты коробочку и, сам того не ведая, к наркоману в оборот попал! Не поверил ведь Фигура, что ты только одну упаковку морфина из схрона добыл. Прижала его «ломка» – он к тебе снова пришел! Не знаю уж как – но добился, что ты вместе с ним в тайгу пошел и весь схрон ему, чтобы отвязаться отдал! Помнишь, Миша?

– Не помню! Ты говоришь так, я иначе. Фигура сдох где-то, свидетелей нет. О чем базар-то вообще?

– Не спеши, друг! Эдик-Фигура, когда ты его к схрону привел, поначалу обрадовался: все его добро будет! Но тут же опомнился: торчку много «ширева» никогда не бывает! О тебе как о себе подумал: он бы, прижми кто его так, как он тебя, «склад» бы ополовинил. И обманом он заставил тебя, Мишаня, одну ампулку в руку взять. И сохранить ее догадался, с твоими отпечатками пальцев! А потом, конечно, оторвался по полной. И от передозировки сдох.

– Ну, а я-то при чем?

– А при том, Мишаня-Везунок! Фигура-то ведь у Джема из Комсомольска-на Амуре в ответственных по твоему району в областном центре вашем значился. А Джем, упокой, Господь, его душу, наркотики решительно не одобрял! И всех торчков искоренял из своего сообщества. И Фигуру бы в железную клетку посадил и в море утопил, если б узнал. Но тот скрывался. А когда помер, Джем-то, слышь, про истинную причину смерти своего ответственного и прознал. И тему хотел напрочь тогда закрыть – закопать поставщика, который его «дружину» в могилу сводит. Но не нашел, твое счастье! Могли тогда сдать тебя кореша Фигуры, такие же торчки, которым он ампулку с отпечатками на хранение передал – кстати, с письменными объяснениями – где, когда и от кого морфин получил. Но не сдали. Во-первых, Джема боялись. А во-вторых, берегли тебя для себя, родных, как последний патрон. Полагали, что ты и для них такой же склад японческий откопать сможешь…

– Порожняк гонишь, Влад! – набычился Алдошин. – Если что и было – быльем поросло! Угрожаешь? Сдать хочешь? Ну, сдавай! Только суд наш, «самый гуманный суд в мире», если забыл, доказательств потребует! Кого в суд приведешь? Наркоманов, если они еще живы? Да кто же им поверит, торчкам убогим! Или их письменным измышлениям?

– Не кипятись, Миша! – миролюбиво предложил Абвер. – Я по судам сроду выгоду не искал. Без них как-то до сих пор обходился, знаешь ли… Не сговоримся с тобой – я твое досье в Комсомольск-на-Амуре перешлю. Вместе с ампулкой, выкупил я ее – пустой нынче, правда. И с письмом Фигуры. Там, на том берегу пролива, наследники Джема остались! И каждый год на поминках его «духовную» молодому преступному поколению зачитывают. Как сам-то, по совести, полагаешь: долго жить будешь после моей посылки? И еще одну вещь сразу тебе скажу – не люблю торговаться, Миша, поверь! Тот же Эдик Филякин, еще пока жив был, желая сделать Джему царский подарок, дал тебе аванс на настоящую катану старинную. Аванс ты взял, а катану отдать то ли не успел, то ли не захотел. Помер Фигура от передоза – ты и подумал, дурачок недоразвитый, что все шито-крыто. Про расписку в получении бабок забыл? А бабки-то общаковские были, Миша! Такое «братва» тоже не забывает… И вообще: хватит, а? Честно: устал я былое ворошить! Желаешь – в лагере покажу тебе досье с копиями. Все чин чином!

Помолчали. Алдошин играл желваками, искоса вскользь поглядывал на Абвера, словно прикидывая серьезность его угроз.

– Полно, Миша! Ты не угробить ли меня задумал, мил человек? Так не получится, я же умный! – улыбнулся москвич. – Смотри!

Вынув из кармана рацию, Абвер подбросил ее невысоко вверх. И не успел черный брусок достигнуть высшей точки взлета, как откуда-то сзади хлестнул выстрел, и брусок с треском разлетелся на множество обломков.

– Видел, Миша? Так и твоя черепушка вот уже с полчаса на прицеле у моего Степушки! Стоит тебе агрессию проявить, или мне условный знак подать – разлетится твоя черепушка, как это электронное барахло!

– Живорезом никогда не был, Владислав. И рацию ты напрасно угробил для своей демонстрации. Стало быть, нету у меня другого выхода, кроме согласия?

– Нету, Мишаня! – весело подтвердил Абвер. – Да ты не паникуй раньше времени! Я тебя под «особо тяжкое» подводить не планирую! Ты только найди мне ящичек! В руки даже можешь не брать, точное место укажи – и все!

– «И все»! – огрызнулся Алдошин. – А потом, добавив к старым грехам новый, всю оставшуюся жизнь у тебя на поводке бегать, Влад?

– Во-первых, не Влад, а все-таки Владислав Николаевич! – жестко поправил Абвер. – Позволил тебе малость порезвиться, так ты и рад нахально, не по чину панибратствовать?! А во-вторых, не нужен ты мне станешь более. Потому как такие находки один раз в жизни случаются!

– Что в ящике том?

– А с этим спешить не будем, Мишаня! Мне пока твое согласие принципиальное требуется. Твоя моральная готовность. А пока ты готовишься, я последнюю информационную брешь в нашем деле закрою. Тебе же работу облегчу, – хохотнул Абвер. – Ну, что пошли дальше? Где твои огороды-то? Покажи, раз пришли…

Вышли за околицу руинного городишки. Метрах в трехстах чернела сплошная, зубчатая по вершинам, стена тайги. Лишь когда подошли совсем близко, обнаружилось, что в казавшейся сплошной стене леса были и прогалины, и следы старой человеческой деятельности – полусгнившие пеньки спиленных деревьев, едва заметная только угадываемая дорога.

Алдошин был мрачен. Замеченные в низинках пару медвежьих следов спутнику даже показывать не стал – не хотел говорить ни о чем. Абвер тоже помалкивал, вопросов никаких не задавал. Одна Улька, попав в свою родную, лесную охотничью стихию, без устали кружилась между деревьями, прислушивалась, едва поднимая у основания черные «лопухи» мягких ушей. Замирала, принюхиваясь к наверняка острым и легко расшифруемым собачьим носом запахам тайги. Обнюхала она и замеченные Алдошиным медвежьи следы – старые, наверняка выветрившиеся, – поскольку не зарычала, не ткнулась носом в ногу хозяина.

Хотя спутники шли и по старой дороге, приходилось продираться сквозь напрочь затянувший ее кустарник, обходить березы и лиственницы, свободно выросшие на некогда торном пути. Время от времени Алдошин словно невзначай оглядывался, ожидая увидеть сзади поспешающую следом фигуру телохранителя Абвера. Но никого не замечал, лишь прикидывал от нечего делать: либо, выполнив поставленную хозяином задачу превентировать возможное нападение, следом просто не пошел. Либо, боясь сократить дистанцию до визуального контакта с «объектом», вынужденно отстал. Какие там еще были возможные варианты у охранника, Алдошин просто не знал.

Дойдя до приметной осины – лет пятидесяти-восьмидесяти, не меньше – ствол которой был словно надломлен, он круто свернул направо. Абвер, пыхтя, молча пробирался следом. Через несколько минут путники выбрались на небольшую полянку, и Алдошин сразу сел на трухлявый кусок ствола огромной ели.

Москвич, выдравшись из зарослей шиповника, присел рядом, положив карабин на колени и утирая взмокший под бейсболкой лоб.

– Ну и куда мы пришли? – тут же поинтересовался он.

– На очень интересное место, Владислав Николаевич! – Алдошин постарался назвать имя-отчество Абвера с наибольшей язвительной почтительностью.

И тот это моментально понял:

– Михаил, слушай, брось ты эти бабьи обиды! Я не стал бы тем, кем стал, если бы не умел соображать и искать! Ну, накопал я на тебя – в чем тут моя вина-то? Ты на себя обижаться должен, что не просчитал в свое время возможные последствия тех или иных шагов… Я иду к своей цели и одновременно обеспечиваю целесообразность движения! Брось, ей-богу! Лучше бы спросил о своем гонораре в случае удачи… Глядишь, и настроение исправилось бы!

– Слушаюсь, шеф! – с прежней иронией парировал Алдошин. – Но сначала объясню насчет места. Видите, во-о-он там чернеют какие-то бугорки? Это японские печи, родня нашим старым буржуйкам. Только родня – именитая! Не из бочек всяких и обрезков труб сделанные. Каждая – ручной работы, с именем мастера, отлитым в верхней части… Подойдете, как отдышитесь, поглядите сами! И знаете, что самое интересное? Что эти восемь печек мне и выкапывать не пришлось! Так и стояли здесь, на полянке, словно брошенные…

Абвер наклонился вперед, вглядываясь в указанное Алдошиным место.

– Так, может, и правда бросили их япончики? – предположил он. – Надорвались или спугнул их кто…

– Я нашел эту полянку семь лет назад, – словно не слыша спутника, заговорил Михаил. – Так тут все и стояло. Сам тогда первым делом подумал, как вы сейчас: бросили. Одну печку уволок домой, в город. Хромированная она некогда была – восстановить покрытие, к сожалению, не удалось. Оттер, отчистил, «кузбасслаком» покрасил – как новенькая «играет»! Невелика ценность рыночная, тысячи на две баксов тянет, не более – и то на любителя. Тащить отсюда до лагеря моего – больше замучаешься! Но остальные забирать не стал, любопытство разбирало: почему здесь бросили, посреди поляны? Не замаскировали никак? Утюжил это место, клюшкой прозванивал – ничего. И не вывозил их отсюда, с года на год оттягивал. Только в прошлом сезоне дикая мысль в головешку пришла. Уезжал уже с огородов, завернул на полянку эту: дай, думаю, замаскирую хоть от «отморозков»…

– И что за мысль? – словно нехотя поинтересовался Абвер.

– Давно мне странным казалось, как эти печки брошены. Вроде и в беспорядке, но… В общем, залез на ель и сверху сфотографировал находку свою.

– И что?

– Ничего не получалось, пока я на фотографии место утащенной печки не обозначил, Владислав Николаевич! А как обозначил – так сразу иероглиф японский, из тех печек выложенный, «проявился»! Сей иероглиф обозначает: «копать тут». Или – «тут место».

– Ловко! И что там оказалось?

– Пока ничего. Я прошлым летом снимок сделал, а зимой меня осенило. Нынче погляжу – что там.

– Так, выходит, что и не знаешь, есть ли там что? Или туфта все это? – недоверчиво поинтересовался Абвер. – Так прозванивал же!

– «Клюшка» на металл реагирует. Металла и от печек хватает, «фонят» со страшной силой. А зарыто там, если я не ошибаюсь, и там, действительно, что-то зарыто, скорее, что-то не металлическое…

– Хм-м! Ты не спецом для меня эту находку зачетную берег? – недоверчиво поинтересовался Абвер. – Может, давно нашел, а для меня «кино гонишь»? Чтобы везучесть свою подтвердить? А, Мишаня?

– Слушайте, вы… Владислав Николаевич, уважаемый. Я вас с собой не приглашал – ни на свою «деляну», ни сегодня сюда. И в исполнители к вам не напрашивался. И вообще, я вслух рассуждаю. И своего принципиального, как вы говорите, согласия, ни на что вам не давал, ясно?

– Так у тебя ж выхода нет, друг любезный! Не давал, так дашь…

– А это еще как бабушка надвое положила! Я свое пожил, Абвер хренов! Убьешь? Убивай! Про мои старые грехи расскажешь? Рассказывай – только ведь неизвестно еще, как по жизни все повернется! И вообще – надоел ты мне, Владислав Николаевич! Забирай джипиэску холуя своего и пи…уй в лагерь! Не заблудишься, надеюсь?

Абвер во время пламенной речи Алдошина только и глядел на него спокойным взором, ничем не проявляя удивления либо возмущения. Дослушав до конца, кивнул:

– Ладно, собачиться перестаем! Извини, если чуток перегнул: зато определил, что есть у тебя характер… Пошли тогда, если «долбить» сегодня ничего не будешь…

Ни слова не говоря, Алдошин подхватил рюкзак, двустволку и молча пошел вперед, не оглядываясь на спутника. Абвер догнал его уже на подходе к мертвому городку. Догнал, пошел рядом.

– Хоть ты и не спрашиваешь, Михаил, а я тебе все же про стимулирующие составляющие скажу. Может, настроение у тебя исправится. Первое: даешь согласие на поиск для меня – получаешь ключи от новой «хаты» – хоть в столице, хоть в Питере. У меня и там и сям небольшой строительный бизнес. С учетом состава твоей семьи, полагаю, что трехкомнатной «хаты» тебе хватит. Усекаешь, что я сказал? В любом случае «хата» твоя – найдешь или нет. Документы пришлю сразу…

– Щедрый вы, Владислав Николаевич! – усмехнулся Алдошин. – А альтернатива вашим «хатам» – лет десять со строгой изоляцией? Или без строгой?

– Не каркай! Я ж сказал – «хата» в любом случае твоя, вне зависимости от результатов. А раньше еще говорил, что никаких уголовно-наказуемых деяний от тебя не потребуется: думаешь, ищешь, вычисляешь место и все! Достают находку и переправляют в нужное место совсем другие люди. А я эту зачетную находку в еще одно нужное место определяю – и вот тогда ты, Мишаня, десять процентов от ее рыночной стоимости получаешь. Чтобы не махать языком попусту, это составит… Это составит в сегодняшних ценах, если… Ну, не менее пяти лямов в американских «рублях». Звучит?

Алдошин помолчал, хотя дух у него захватило. Восторг он выражать не спешил, будучи научен жизнью не радоваться обещаниям. И потом: слишком уж крупным был обещанный гонорар – пять миллионов долларов США. Ладно, скинем половину на бизнесменские обыкновения, думал он. Скинем: сошлется потом на форс-мажор, на необязательность поставщиков и партнеров – да мало ли на что! Даже больше правильнее будет скинуть… Но даже 30 процентов от обещанного – это сумма! Однако сразу соглашаться не следует – логичнее было бы поторговаться!

– А чего ж 10 процентов всего? – фыркнул он вслух. – Даже с учетом ваших предварительных расходов на разведку, на мое «окапывание» маловато выходит!

– На фифти-фифти «нагоняешь»? – хохотнул Абвер. – Изволь! Если передаешь мне ящик в Женеве – половина твоя! Только имей в виду: доставка в Москву и через границу – твое дело тогда! Только вот боюсь, что не «потянешь», друг… На этих этапах такое бабло отстегнуть придется, что тебе и не снилось! Не суетись, Мишаня, – все честно!

– Так что все-таки в ящике том, Владислав Николаевич? Представить себе не могу, по названным ценам. Древняя корона японского микадо? Не было таковой. Да если б и была, то столько бы не стоила!

– Не суетись, Мишаня! – повторил Абвер уже с оттенком усталости. – Не суетись, все в свое время! Узнаешь! Все узнаешь!

Ретроспектива-2 (январь 1946 года)

Восточное побережье Сахалина

– Башня, вызывает Джи Два-Один, Дикий Гусь. Прошу разрешения на запуск моторов.

В динамиках тут же коротко затрещало, и раздался голос диспетчера:

– Дикий Гусь Джи Два-Один, запуск разрешаю!

Командир Арчи Лефтер нажал кнопку стартера левого мотора, после его прогрева запустил правый мотор и повернулся ко второму пилоту:

– Не хочешь поупражняться, Винс?

Райан кивнул и отчетливо произнес в микрофон:

– Управление у второго пилота. Башня, прошу разрешения на маневр по рулежной дорожке.

Динамики тут же отозвались:

– Дикий Гусь, следуйте по дорожке один-один до ВПП. Кгм… Кстати, она тут одна, парни.

– Понял, Башня. Значит, не заблудимся! – невозмутимо отозвался второй пилот и махнул рукой механику, стоящему у левого крыла.

Механик привычно выдернул из-под колес «груммана» тормозные стопора, отскочил в сторону и поднял вверх кулаки с оттопыренными большими пальцами. Райан снял ногу с тормозной педали и чуть сдвинул вперед секторы газа. Самолет тут же послушно покатился по бетонным плитам аэродрома.

Лефтер искоса поглядывал на второго пилота, с удовольствием отмечая, что у того нет на лице опаски от управления новой для него машиной. Лейтенант вел «гуся» также и без показного форса и бравады, не забывая проверять рули высоты, обегать глазами показания приборов. Добравшись до взлетной полосы, Райан развернул «грумман» и прижал ногой тормоз.

– Ну, как тебе наш «водоплавающий», Винс? – перед тем, как задать вопрос, Лефтер нажал кнопку, отключающую внешнюю связь.

Тот пожал плечами:

– Слишком маленькие колеса, Арчи! На стыках плит даже зубы позвякивают – но ты, наверное, уже привык. Ну, а прочее… Кабина пилота попросторнее, чем у бомбардировщика, а управление не слишком отличается от других типов самолетов… А еще, Арчи, мне показалось, что штурвал на себя временами вроде заклинивает.

Лефтер покачал штурвал и сомнительно покрутил головой:

– У тебя слишком богатое воображение, Винс. Впрочем, самолет слишком долго простоял в трюме в транспортном состоянии. Может быть, поэтому… Гляди, я качаю штурвал, и не чувствую никакого аномального сопротивления! В конце концов, механики детально смотрели все узлы нашего «гуся»!

Второй пилот тоже покачал штурвал и примирительно поднял вверх ладони:

– О’кей, Арчи, мне могло и показаться!

Как ни странно, оба пилота были правы. Железная банка из-под конфет, засунутая японским мальчишкой в нишу, где проходили тросы тяги рулей высоты, поначалу заклинивала их. Однако тряска на бетонных плитах при движении самолета по рулежной дорожке привела к тому, что банка выскользнула из-под тросов и сделала ход штурвала свободным.

– Тогда взлетаем? – командир вновь нажал кнопку связи с диспетчером. – Башня, Джей Два-Один Дикий Гусь к взлету готов!

– Дикий Гусь, взлет одобрен! Ветер один-шесть-пять, скорость шесть миль в час, облачность шесть тысяч футов. Давайте, парни!

– Принято, Башня! Управление взял командир. Разбег! – И Лефтер двинул вперед секторы газа.

Взревев моторами, «грумман», разгоняясь, помчался по взлетной полосе. Ускорение и тряска самолета снова загнали стальную банку с горючей смесью в узкую щель между тросами тяги и ограничителями. Но пилоты этого пока не заметили…

– Дикий Гусь, через триста миль вы войдете в зону ответственности Башни Ниигаты. А больше сводок погоды не будет. Почаще высовывайте нос в иллюминаторы, парни! Удачи! – не по-уставному попрощался диспетчер аэропорта Ацуги.

– Принято, Башня! Часов через 15–20 рассчитываем вернуться! – Командир выключил громкую связь, освободил одно ухо от наушников и крикнул напарнику:

– Винс, не забывай об обязанностях второго пилота!

– Виноват, командир! – Он обежал глазами приборы. – Давление масла о’кей, скорость семьдесят, семьдесят пять…

– Взлетаем, второй! – Лефтер потянул на себя штурвал и тут же почувствовал, что это потребовало больших, чем обычно, усилий. Он потянул сильнее. – Закрылки на двадцать!

В трех с половиной метрах позади кабины пилотов стальные тросы тяги, натянутые как струны, сделали в металлической банке два желоба и едва не выдавили из нее взрыватель замедленного действия. Самолет-амфибия послушно поднял нос и оторвался от взлетной полосы. Тряска и вибрация сразу прекратились.

– Убрать шасси, второй!

– Принято, командир! – Райан рывком поднял складную колонку червячной передачи, откинул ручку и начал ее вертеть. – Похоже, инженеры Груммана решили немного сэкономить на гидравлике, Арчи!

– Нет, тут все дело в конструкции поплавка под корпусом нашего «гуся», – покачал головой Лефтер. – А ты прав, Винс! С рулями высоты действительно что-то не то! Штурвал словно кто-то держал, а потом неожиданно отпустил – так, что я едва не испугался за целость тросов! Неужели это от той проклятой блевотины?

– Может, есть смысл вернуться, командир?

Лефтер подумал. Самолет привычно набирал высоту, и штурвалу вроде больше ничего не мешало. Чтобы проверить это, командир осторожно увеличил угол подъема, и самолет отреагировал должным образом.

– Ладно, долетим! – решил он. – А когда передадим проклятый ящик на «Канзас», попросим флотских механиков поглядеть – что там и как. Винс, возьми синоптические карты и наложи на них наш маршрут так, чтобы мы не слишком забрались в «огород» к русским! Парни мне говорили, что на юге Сахалина у них зениток больше, чем немцы в свое время понатыкали в Нормандии.

Райан кивнул, разместил сложенную карту на откидном столике, и, вооружившись циркулем и линейкой, принялся за расчеты. Закончив, он передал карту командиру.

– После Хоккайдо меняй курс на один-восемь-ноль. Когда почувствуем тряску, поймем, что циклон по правому борту совсем рядом – и возвращайся на прежний курс. Придется идти по самому краешку, Арчи! Между русскими зенитками и фронтом циклона. Слушай, командир, а может, Башня Ниигаты даст нам коды опознания русских «свой-чужой»? Мы ведь все-таки союзники, черт побери!

– Если бы русские раздавали свои коды всем желающим, я бы получил их в нашем штабе, – мрачно покачал головой Лефтер. – Мне там внятно объяснили, что в принципе получить от русских разовые коды можно – однако согласование занимает чертову уйму времени. Как раз столько, чтобы «Канзас» успел пересечь половину Тихого океана. Так что не дрейфь, старина! Если русские начнут палить или поднимут свои истребители, я тут же делаю разворот вправо и уйду прямо в зубы циклону!

– И я вместе с тобой, – буркнул второй лейтенант, доставая портсигар. – Не возражаешь против вирджинского табачка, Арчи?

– При условии, что прежде ты займешься кофе, напарник. Электрическая кофеварка в камбузном ящичке, между кабиной и салоном…

Следующие полтора часа полета прошли в обменах короткими репликами между летчиками. Набрав рекомендованную высоту, Лефтер включил автопилот и снова углубился в синоптические карты, изредка поглядывая в иллюминатор. «Грумман» шел в нижней границе сплошной облачности, на высоте около 10 000 футов. В редких разрывах облаков внизу была видна всхолмленная земля, расчерченная прямоугольниками небольших полей. Пилоты обратили внимание, что по мере продвижения на север снежные пятна на земле становились все обширнее, сливались, а порой белое безжизненное пространство всплошную покрывало землю на много миль вокруг.

Определив в очередной раз свои координаты, Лефтер начал вызывать военного диспетчера Ниигаты. Земля откликнулась почти сразу, и диспетчер прежде всего потребовал от пилотов «груммана» опознать себя. Сверившись с полетным заданием, Лефтер поправил микрофон:

– Башня Ниигаты, я Джи-Два-Один, Дикий Гусь. Код опознания: Эйч-Четыре-Ноль-Четыре-Браво.

– Принято, Дикий Гусь, – после короткой паузы отозвался диспетчер. – Сообщите ваши координаты, скорость и курс…

Лефтер отрапортовал.

– Принято, Дикий Гусь, – диспетчер говорил, растягивая по-южному слова. – Сохраняя свой курс и прежнюю скорость, вы минут через двадцать пять окажетесь в русском воздушном пространстве. Ваши намерения?

Покосившись на второго пилота, Лефтер объяснил свое полетное задание и трудности, возникшие при его выполнении. То, что переговоры с диспетчером вполне могли быть перехвачены русской радиоразведкой, Лефтера ничуть не беспокоило. Скорее наоборот: пусть знают, что у него нет цели намеренно углубляться в чужое воздушное пространство.

– Принято, Дикий Гусь, – с явным сочувствием отозвалась Башня. – Чтобы обойти снежную бурю, вам нужно идти на север вдоль восточного побережья Сахалина не менее семидесяти миль. Удачи, Дикий Гусь!

Через тридцать пять минут кислота в латунном цилиндрике из-под сигары выполнила свое предназначение…

Лефтер отключил автопилот сразу после переговоров с Башней Ниигаты и снизился до восьми тысяч футов. На этой высоте разрывы в облачности попадались чаще, и командир от души надеялся, что визуальный контакт с землей позволит ему вовремя заметить враждебные действия, буде они начнутся. Он постарался подальше облететь острый мыс Анива и напряженно вглядывался вперед, стараясь определить вторую контрольную точку – мыс Тонино.

Привстав со своего правого кресла, Райан всматривался в очертания береговой линии восточного побережья Сахалина. Лефтера это немного раздражало, но он старался сдерживаться.

– Еще полгода назад все, что южнее пятидесятой параллели, было японским, – задумчиво проговорил Райан. – А в августе Советы за какие-то две недели сумели выкинуть их отсюда.

– Чему ты удивляешься, Винс? – хмыкнул Лефтер. – Они и дядюшку Адольфа довольно быстро выгнали до Берлина. И пошли бы дальше, если б не мы и британцы.

– А сейчас эта земля внизу – безжизненная белая пустыня, – словно не слыша его, продолжал вслух рассуждать Райан. – Погляди-ка, Арчи, сколько тут снега! А ведь чуть южнее, на Хоккайдо, снега гораздо меньше! Я уж не говорю о Хонсю, там по всему острову и одного снежка не собрать!

– Винс, сообрази-ка еще кофе! – Лефтер решил, что это наиболее безобидный способ прекратить заглядывание через плечо.

– Слушаюсь, босс!

Вернувшись в кабину пилотов через десять минут, Райан вручил командиру чашку кофе:

– Командир, а наши механики камбузную кофеварку проверяли?

– Понятия не имею, – пожал плечами Лефтер. – А что с ней? Барахлит?

– Запах, Арчи. В салоне попахивает паленым.

– Никогда не слышал, чтобы у «грумманов» были проблемы с кофеварками, – покачал головой командир. – Ты уверен?

– Какого черта, босс! Я вообще впервые лечу на «груммане», если ты забыл. Может, конечно, я плеснул немного на контактную пластину, когда готовил кофе в первый раз. Но запах есть!

Лефтер немного подумал, потом сунул чашку в специальный держатель на подлокотнике кресла.

– Возьми-ка управление на себя! – распорядился он. – Старайся держаться на таком же расстоянии от береговой линии, как и я. Пойду гляну сам…

– Второй пилот принял управление, – официально заявил Райан, отставляя свою чашку и берясь за штурвал.

Лефтер выбрался из кресла, отсоединил наушники, и, не снимая их, направился в салон. Ровно через полминуты он рывком распахнул дверь и крикнул, срывая с держателя огнетушитель:

– На борту пожар! Весь салон в дыму! Держись прежнего курса, я попробую найти очаг возгорания!

Дверь захлопнулась прежде, чем второй лейтенант успел что-то сказать. Однако запах дыма теперь ощущался и в кабине пилотов.

– Только это нам и не хватало! – пробормотал Райан.

Через несколько минут, показавшиеся лейтенанту вечностью, командир вернулся в кабину и плюхнулся в кресло.

– Ну, что там? Кофеварка?

– Ни черта это не чертова кофеварка, Винс! Беру управление на себя. Очаг возгорания – в нише под решетками, где проходят тросы тяги рулей высоты. Яркий белый огонь и едучая вонь, словно горит какое-то соединение фосфора!

– Я много раз слышал, Арчи, что любой пожар на борту самолета – это конец! Максимум на пять минут – тут же все в парах бензина, масла…

– Я тоже про это слышал, – угрюмо отозвался Лефтер. – Но наш «гусь» машина особая. Она на поплавках. Кроме того, электрическая проводка в «груммане» проложена за облицовкой потолка, поэтому я без опаски вылил в нижнюю нишу два огнетушителя. Кроме того, нам могло просто повезти, Винс! Я вовремя захотел кофе, черт бы его подрал! И мы захватили возгорание в самом начале. Да там и гореть-то, собственно, нечему! И пламя было каким-то странным… Белым…

– И что?

– Ничего… Белый огонь погас, раскаленные тросы зашипели от углекислоты. Теперь в салоне полно пара. Но в той нише, повторяю, абсолютно нечему гореть, Винс! Там ни теоретически, ни практически не может быть очага возгорания!

– Но что-то ведь горело!

– Заткнись, Винс! – заорал командир. – Кому ты это говоришь?! Я сам видел там огонь! Но гореть-то там, повторяю, абсолютно нечему! – помолчав, Лефтер с усилием взял себя в руки. – Извини, напарник, сорвался. Будет правильным, если по возвращении ты напишешь на меня рапорт. Впрочем, писанины нам и так хватит. Если, конечно, долетим…

– Эй, командир! Возьми-ка себя в руки! Мы должны долететь! И долетим, я уверен!

– Один только вопрос: куда? Назад, на базу? Или продолжить выполнение задания?

– Ты командир, тебе и решать…

– Решать-то, конечно, мне, – Лефтер с силой потер лицо ладонью. – Вот что, Винс: пойди-ка и погляди там сам. Оцени ущерб и возможные последствия. Потом будем думать и принимать решение.

Райан покинул кабину пилотов, но тут же вернулся.

– Мне нужен фонарик, Арчи. И где тут инструментальный ящик? Нужен какой-то длинный крючок…

– А каминные щипцы не подойдут? – едко поинтересовался Лефтер. – Аварийные фонари за твоим креслом, а инструменты в камбузном отсеке, в ящике под столиком. Что ты там увидел?

– Пока не знаю, но там что-то есть! Между тросами и направляющими роликами, – захватив фонарь, второй пилот снова исчез.

– Включи вытяжку, чтобы избавиться от вони и пара! – крикнул ему вслед Лефтер.

Райана не было минут десять, и командир уже несколько раз собирался окликнуть его по громкой связи с салоном. Он не сделал этого по одной-единственной причине: за время отсутствия второго пилота он сложил мучившую его головоломку и сделал по меньшей мере одно неприятное открытие. Это открытие было страшно произнести вслух, и Лефтер окончательно потерялся в сложной ситуации.

Вернувшийся Райан молча протянул ему обгорелый искореженный предмет, сел в свое кресло, без разрешения закурил и поинтересовался:

– Самолет управляем?

– Что это за чертовщину ты принес? – вопросом на вопрос ответил Лефтер.

– Не знаю. Это было зажато между тросами и роликами. Мне удалось извлечь только часть этой чертовщины, как ты ее назвал. Остальное засело очень глубоко и плотно – вот для чего мне нужен был крючок! Так что с самолетом, командир?

– Руль высоты разбалансирован, – мрачно сообщил Лефтер. – Правая и левая плоскости двигаются, но явно не синхронно.

– Я так и подумал, когда оперся на тросы рукой. Один трос натянут совсем слабо. А потом я присмотрелся к ним получше, босс! И то, что я там увидел, совсем не радует!

– Говори, чего уж там! Вряд ли твоя новость будет хуже моей…

– Вот сейчас и определим – чья хуже! – Райан старался говорить бодрым голосом, однако рука с сигаретой предательски подрагивала. – Ты, кажется, упоминал, что тросы зашипели, когда на них попала углекислота из огнетушителя?

– Да, и очень сильно…

– И пламя было белым? И воняло фосфором? Все это одно к одному, Арчи! В тросы была заложена зажигательная бомба! Бомба с начинкой из какой-то дряни, мгновенно дающей высокую температуру. Тросы раскалились, а ты резко охладил их из огнетушителя!

– Тебя послушать, так я должен был просто стоять и глядеть, как пламя начнет распространяться по всему самолету? – сварливо предположил Лефтер.

– Не заводись, Арчи! – миролюбиво призвал Райан. – Ты поступил совершенно правильно! По инструкции! Но те, кто ее писал, вряд ли могли предусмотреть вариант влияния резкого температурного перепада на упругость стальных многожильных тросов! Нагрей и сунь в воду мягкую полоску железа – и ты получишь кусок твердой, но совершенно потерявшей упругость стали! Она станет ломкой! Хрупкой! Очевидно, нечто подобное произошло и с тросами тяги руля высоты. Тросы сплетены из множества тонких стальных проволочек. И они тоже потеряли гибкость и упругость, Арчи!

– И что теперь?

– Не знаю, Арчи! Я ведь не металлург и не специалист по закалке металлов! Я посветил вглубь ниши фонариком и увидел, что участки тросов в том месте, где лежал термический заряд, слегка разлохматились. Думаю, что крутые маневры рулями и резкие порывы ветра не пойдут тросам на пользу! Так что имей это в виду, командир!

– Приятно слышать! Тем более сейчас, когда минут через десять мы максимально приблизимся к самой крупной на острове русской авиабазе! – Лефтер перебросил второму пилоту карту: – Погляди сам: всего в десятке миль от побережья, вдоль которого мы летим. Поселок Котами, если русские еще не переименовали его. Там не меньше сотни истребителей, и если хоть парочка поднимется сейчас в воздух, нам конец! Маневрировать мы не можем. И удирать прочь от проклятого острова тоже не можем – совсем рядом с севера на юг «спускается» обширный фронт мощного циклона, который мы пытаемся обойти. Вернее, мы «крадемся» по его краешку, и плоскости «груммана» попеременно попадают то в теплый и влажный воздух, то в ледяное дыхание циклона. Я очень удивлюсь, если мы еще не попали в активную зону обледенения, и скоро начнем терять и скорость, и маневренность…

Помолчав, Лефтер сокрушенно помотал головой:

– У нас отличный выбор, Винс! Справа нас, как кур на заборе, могут спокойно расстрелять из пулеметов, а если попробуем уйти левее, то первый же резкий порыв бури порвет тросы – согласно той милой лекции по физике металлов, которую ты мне прочел…

Оба пилота с опаской уставились в правую форточку, которую уже начала затягивать толстеющая на глазах мутная корка льда. Потом Лефтер, что-то вспомнив, с досадой ударил кулаком по штурвалу:

– Блевотина, Винс! Блевотина и проклятый желтозадый япошка!

Райан с опаской покосился на командира:

– Ты в порядке, Арчи? При чем здесь блевотина?

– Я не спятил, напарник! Но, клянусь богом, близок к этому! Когда я пришел принимать самолет от механиков, те доложили мне, что в той нише следы блевотины. Убирать ее никто не хотел, и сержант-механик предложил поручить это дело мальчишке-уборщику из казарм. Маленькому японскому засранцу, который не упустил случая сунуть в укромное местечко бомбу!

– Вот оно что… – протянул Райан. – Я видел этого мальчишку в казармах много раз… Он, кстати, делал отличные трафареты для татуировок в японском стиле. В том числе и для меня…

– Поздравляю! – едко бросил Лефтер. – Черт побери, если нам только удастся вернуться, я разыщу этого засранца и сделаю ему такую татуировку, что его мать пожалеет, что в свое время не сделала аборт!

– Для этого надо сначала вернуться! – резонно возразил Райан. – Командир, мы теряем время! Какое твое решение?

– Прежним курсом отойдем подальше от русской авиабазы и будем искать полынью для посадки. В этих широтах прочный припай устанавливается не раньше февраля – так, по крайней мере, болтал тот проклятый синоптик из штаба. Жаль, конечно, что я слушал его не слишком внимательно – полагал, что это мне ни к чему. Свободные ото льда разводья в прибрежной зоне тут попадаются достаточно часто – это я, к счастью, запомнил! Будем надеяться, что нам повезет отыскать достаточно большую полынью!

– Арчи, ты не спятил? – серьезно поинтересовался второй пилот. – Совершить посадку в двух шагах от русской авиабазы – на что ты рассчитываешь? Неужели ты думаешь, что они приветственно помашут нам флагами? Давай уж тогда прямо зарулим к ним в гости, на русский аэродром! Там мы наверняка попадем в тюрьму, но дядюшка Макартур, в конце концов, вызволит двух бравых американских летчиков из русского плена! А при посадке на лед мы просто свернем себе шеи! А если и не свернем, то будем зимовать здесь до самой весны, как два полоумных пингвина в Антарктиде!

– Заткнись, Винс! Смотри не на меня, а в свою форточку! Ищи длинную полынью! Сейчас я сброшу обороты моторов и начну плавно снижаться, стараясь лишний раз не трогать проклятые рули высоты…

– И все-таки ты спятил! – покачал головой Райан. – Допустим, нам удастся заметить твою полынью. Но проклятый «гусь» теряет маневренность прямо на глазах! На правых плоскостях, судя по тяжести штурвала и ходу педалей, уже не меньше тонны льда! Мы же просто не сможем попасть в эту полынью, если она будет хоть чуточку поуже Берингового пролива!

– Амфибий в нашем авиакрыле всего две, Винс! – принялся вслух рассуждать командир. – Загляни в багажное отделение за салоном и убедись – там полно запасных частей для «грумманов». Видишь ли, начальство рассудило, что комплектовать нашими запчастями авиаремонтную базу, обслуживающую в основном другие типы самолетов, слишком расточительно. Так что находим полынью, стараемся все-таки попасть в нее, и если это нам удастся, то быстренько меняем проклятые тросы. За это время чертов циклон, надеюсь, уберется на юг, и мы продолжим наш полет.

– Ты смыслишь в механике? Уверен, что мы сумеем самостоятельно починить неисправность?

– Я видел однажды, как механик менял тросы тяги рулей. Там и надо всего-то отпустить, а потом затянуть четыре болта. Возился механик не более часа, да и то не слишком спешил, насколько я помню. В общем, не захочешь зимовать тут, в русских водах – и ты начнешь соображать в механике! И хватит болтать, Винс! Смотри вниз, ищи полынью! Выпускаю закрылки на десять…

Лефтер привел в действие гидравлический привод, управляющий закрылками, и слегка увеличил площадь плоскостей. Затем он взялся за секторы газа и начал потихоньку, по дюйму в минуту, сдвигать их назад, уменьшая тем самым мощность моторов. «Грумман» начал едва заметно скользить вниз – о том, что самолет начал снижение, говорил пока только альтиметр. Смирившись с решением командира, Райан напряженно глядел вниз, пытаясь обнаружить в сверкающей белизне сплошного льда темное пятно чистой воды.

Когда скорость «Дикого Гуся» упала до ста миль в час, самолет стало ощутимо болтать в порывах ветра, и Лефтер, чуть добавив мощности моторам, перешел на горизонтальный полет.

Темные разводья воды в прибрежном припае попадались довольно часто, но все были явно небольшими. Поминутно сверяясь с картой восточного побережья Сахалина, Лефтер определил, что самолет приближается к мысу Острый, далеко выдающемуся в море. Лефтер искренне надеялся, что этот выступающий в море кусок суши при господствующих здесь зимой северных ветрах должен ломать дрейфующие с севера ледяные поля. И что там обязательно должен найтись подходящее для посадки пятно чистой воды. Если же нет…

Если такое пятно не будет найдено, ничего не останется делать, как продолжать полет вдогонку за крейсером и садиться на воду в открытом море. Если, конечно, неисправные тросы выдержат полет протяженностью более 500 миль… А обледенение… Об этом Лефтер старался даже не думать.

Старался он не думать и о русских истребителях, которые могли появиться в воздухе в любую минуту. Кое-кто из пилотов его авиакрыла принимал участие в высадке союзных войск в Европе и даже встречался с русскими летчиками после капитуляции Германии. А капитан Гаррисон даже был участником операции 1944 года по перегонке «Аэрокобр» для русских с Аляски, через Берингов пролив и всю Сибирь. И уверял, что прожил в России почти два месяца. Общее мнение было единым: русские, не обремененные высокими должностями и большими звездами на погонах, – нормальные парни, если не принимать во внимание их «повернутости» на коммунистических идеалах.

Правда, сейчас, когда война в Европе и здесь, на краешке Азии, закончилась, союзнические отношения дали основательную трещину. Лефтер никогда не лез в политику, однако в глубине души был уверен, что ухудшение отношений между вчерашними союзниками диктовалось не из Москвы, а из Вашингтона.

Взять ту же высадку экспедиционного корпуса США в Японии и предшествующую атомную бомбардировку двух японских городов: из смысла приказов командования за последнее полугодие и речей наезжавших из Америки «яйцеголовых» явно следовал нелицеприятный для Советов вывод. Америка без стеснения играла своими атомными «мускулами» и подчеркнуто демонстрировала нежелание видеть русских на Японских островах. Оттого и их операция по освобождению юга Сахалина «споткнулась» у пролива Лаперуза. Русских на Хоккайдо просто не пустили! Естественно, что они были обижены и обозлены, и, по слухам, отказались от всяческого сотрудничества с американским флотом и военно-воздушными силами в части согласованности о «коридорах» для прохождения судов и самолетов через свои территориальные воды и воздушное пространство.

В казармах ходили также слухи о том, что за последние пару-тройку месяцев несколько экипажей американских самолетов, совершивших на Сахалине вынужденные посадки, были обвинены в шпионаже и попали в страшные сибирские лагеря.

Между тем болтанка «Дикого Гуся» постепенно усиливалась: облетая морем мыс Острый, самолет, очевидно, вплотную приблизился к фронту циклона, по-прежнему бушевавшему между Сахалином и Курильской грядой. Лефтер покосился на альтиметр: «грумман» шел на высоте менее восьми тысяч футов, в разрывах стремительно проносящихся назад рваных облаков. Неужели он ошибся в своих предположениях, и здесь подвижка ледяного панциря не образовала мало-мальски подходящей для посадки полыньи? Еще пять минут – и пора принимать крайне нежелательное альтернативное решение…

– Командир, прямо по курсу большая полынья! – крикнул Райан, припечатавшись правой половиной лица к холодному плексигласу боковой форточки. – И еще одна, рядом!

– Вижу! – Лефтер судорожно вздохнул. – Сейчас спустимся пониже и поглядим, нет ли там, в разводьях, больших кусков льда… Винс, бегом в салон! Погляди, как будут вести себя проклятые тросы, когда я начну маневрировать. Не снимай наушники, подключишься к внутренней связи там!

Стиснув зубы, он положил самолет на левое крыло и начал пологий разворот с одновременным снижением.

– Командир! – окликнул его Райан. – Командир, видимо, рули «полощутся» ветром! Тросы то натягиваются как струны, то провисают и снова резко натягиваются! Но пока вроде держатся. Если положить на них руку, явно чувствуются рывки плоскостей!

– Понял, второй! Оставайся пока там, маневр еще не закончен.

– Но место второго пилота рядом, командир! А посадка вряд ли будет штатной…

Командир яростно долбанул кулаком по штурвалу и заорал в микрофон:

– Ты, умник! Будешь напоминать мне о правилах?! Я не идиот, чтобы садиться в незнакомую полынью без визуального контроля! Первый заход будет пробным, пройду над полыньей на бреющем. Если вода окажется чистой от льдин, на втором заходе займешь свое место. Как понял, Винс?

Лефтер стиснул зубы, перевел закрылки в максимально выдвинутое положение и взялся за секторы газа, сбавляя обороты моторов до предельно допустимого значения. Самолет становился игрушкой в порывах ветра, его начало сильно бросать из стороны в сторону. Лефтер понимал, что ветровая нагрузка обрушилась и на рули высоты, но иного выхода он не видел.

«Грумман» трясся как в лихорадке, натужено скрипела обшивка и шпангоуты фюзеляжа – однако самолет пока слушался пилота и плавно скользил вниз, нацелившись носом на темное пятно неправильной формы. Лефтер покосился на альтиметр: высота полторы тысячи футов, одна тысяча двести… тысяча – пожалуй, достаточно. Предельно низкая скорость все равно была около сотни миль в час. Спустись он пониже, и полузатопленную льдину, плавающую в полынье, можно и не заметить. И вторая пара глаз у носового иллюминатора будет нелишней. Пожалуй, он напрасно наорал на Райана.

– Эй, Винс, как там тросы?

– Держатся пока, командир…

– Тогда давай сюда! И не забудь надеть спасательный жилет – он за спинкой твоего кресла. Только не вздумай раньше времени открывать клапан поддува воротника. Нам предстоит нештатная посадка, Винс…

– Выполняю, командир! – через полминуты Райан свалился в свое кресло, подключил связь, обежал глазами приборы.

– Смотри вниз, напарник! – скомандовал Лефтер. – Посадочная скорость у нашего «гуся» восемьдесят миль. Если плюхнемся на кусок льда, либо наскочим на него – главный поплавок с килем, пожалуй, выдержит. А вот зацепиться на такой скорости за что-то поддерживающими поплавками на консолях крыльев – пиши пропало!

Проведя самолет над полыньей, Лефтер прибавил газу и сразу же начал пологий разворот влево. Вспомнив о русских истребителях, обежал глазами горизонт: пока небо вокруг было чистым.

– Прими управление, Винс, пока я буду надевать свой жилет… Ну, что, напарник? – Лефтер покосился на второго пилота. – Заметил в этой нашей посадочной «лохани» что-нибудь побольше куска мыла?

– Боюсь ошибиться, босс, но вроде полынья чистая. Есть несколько кусков льда по периметру, но мы же не будем, полагаю, там крейсировать. Между прочим, а когда надо будет поддувать воротник?

– Понятно, Винс! – вздохнул Лефтер. – Вот, оказывается, почему летчиков морской авиации учат на два месяца дольше, чем вас, «истребительную кавалерию»! Полагаю, что спасательный жилет ты видишь впервые?

– Видел только на плакатах, – признался Райан. – А что, этот жилет действительно не дает утонуть? И, попав в нем в ледяную воду, можно не бояться потонуть, а тихо и мирно помереть от переохлаждения?

– Остряк! – фыркнул Лефтер. – Впрочем, чувство юмора в критических ситуациях лишним не считается. Ну, а отсутствие навыков наблюдения за ледовой обстановкой – это не твоя вина. Пару-тройку небольших льдин в самом начале полыньи ты проморгал! Они все-таки присутствуют. Первую я, пожалуй, смогу перескочить. А вот потом придется маневрировать… Сходи-ка, глянь еще раз на тросы, Винс. И сразу же возвращайся: при резком маневре или столкновении со льдиной мне одному штурвал не удержать…

«Грумман» еще не успел завершить маневр пологого разворота, а второй пилот Райан уже вернулся из салона и начал пристегиваться ремнем.

– Надеюсь, Арчи, мы сумеем сесть с первой попытки, – буркнул он. – Тросы пока держатся, но наружная оплетка уже рвется, как гнилые нитки. Вряд ли тросы выдержат третий заход – дай бог, чтобы они не лопнули до конца разворота!

– Понятно, напарник! – крякнул Лефтер. – Умеешь подбодрить в трудную минуту! Посадка через две минуты…

Описав над припаем круг, гидросамолет снова нацелил нос на ближний край полыньи и начал снижение.

– Восемьсот пятьдесят футов… Шестьсот, – вслух комментировал второй пилот. – Четыреста пятьдесят… Босс, этак мы проскочим не менее четверти полыньи! Двести восемьдесят футов… Дрейфующая льдина прямо по курсу, Арчи!

– Вот я и стараюсь перелететь через нее! – кивнул Лефтер, сдвигая секторы газа еще больше.

– Сто футов… Сорок… Сбрасывай газ, Арчи!

– Заткнись! Это тебе не сухая посадка на аэродроме! – Лефтер замолчал, сообразив, что в данный момент растолковать напарнику разницу между посадкой обычного самолета и приводнением амфибии он просто не успеет.

Между тем снижение скорости при сильном ветре усиливало поперечную болтанку амфибии. И в этих условиях поддерживающие поплавки на консолях крыльев, коснись хоть один из них воды раньше основного, сыграют роль «мертвого» тормоза. Если при этом крыло и не разорвется, то «гуся» резко развернет – со всеми вытекающими отсюда последствиями приводнения в узкой полынье. На аэродроме такое изменение направления движения можно исправить тормозами на шасси, но у амфибии в этом смысле возможностей было несравнимо меньше.

«Гусь» мчался над самой поверхностью воды. Хвала Создателю, что здесь, в узкой полынье, волны были меньше, чем в открытом море, успел подумать Лефтер. Амфибия пролетела над одной полузатопленной льдиной, вторая была почти прямо по курсу, но достаточно далеко, был шанс обойти ее после приводнения маневром двигателей.

– Держись, напарник! – рявкнул Лефтер. – Садимся! Как только коснемся воды – включай реверс обоих двигателей!

Летающая лодка тяжело ударилась килем главного поплавка о воду, подскочила в фонтанах брызг и снова шлепнулась на воду – практически ровно. И как раз в этот момент оба пилота увидали грязный горб незамеченной раньше льдины, прямо перед носом амфибии!

– Арчи!

– Черт! – Лефтер резко положил штурвал вбок, чтобы погрузить в воду левый поддерживающий поплавок и с помощью этого тормоза обойти препятствие.

Однако отсутствие должной практики приводнения в ледовой обстановке и сама экстремальная ситуация сыграли свою роковую роль: левый поплавок погрузился в воду слишком глубоко, а сила инерции трехтонной махины неумолимо тащила фюзеляж вперед. «Гусь» со страшным скрежетом и звуками лопающегося металла резко повернул влево и тут же налетел правым поплавком на медленно дрейфующую в полынье льдину.

Ремни спасли летчиков от гибели в результате удара грудью о штурвалы. Амфибия от резкого торможения почти встала на нос, а бешено вращающиеся лопасти воздушных винтов двигателей Hamilton Standart диаметром более восьми футов ударили по воде и тут же согнулись. Двигатели захлебнулись и смолкли.

В наступившей тишине летающая лодка на несколько секунд замерла в вертикальном положении, а потом с шумом прыгающего кита шлепнулась в воду на основной поплавок, покачалась и застыла.

Глава третья

07

Алдошин остался вроде как и не при делах.

Его встреча с Владиславом Николаевичем на раскопе старого японского городка оказалась в каком-то смысле эпохальной. В лагерь Алдошин вернулся, естественно, мрачным. Абвер только загадочно улыбался и больше помалкивал. Сразу ушел в избушку, предупредив, что ему надо сделать пару важных звонков по спутниковой связи. Зато Витька-Проперухин был, на удивление, веселым как зяблик!

Встретив «разведчиков», он первым делом попросил Алдошина вернуть ему GPS’ку. Тот виновато улыбнулся: ошарашенный оборотом, в который взял его свалившийся как снег на голову москвич, проверить точность работы прибора, о чем просил Виктор, он так и не удосужился. Снимая с шеи ремешок, он обратил внимание на металлическую коробочку, приклеенную скотчем к ребру GPS’ки: коробочка зацепилась за клапан кармана куртки и чуть не оторвалась.

– Что это у тебя тут «насопливлено», Витя? – равнодушно поинтересовался он, возвращая прибор.

– Да ничего особенного – аварийный аккумулятор приклеил, чтобы по карманам не таскать и не искать, – торопливо объяснил Семенов, оборвал болтающуюся на куске скотча коробочку и поскорее ее сунул все-таки в карман.

– У джипиэски, по-моему, штатный аккумулятор другой, побольше, – встрял в разговор телохранитель Семен, весело «злодействуя» у двух котелков и сковородки у костра. – Смотри, умелец: дорогая техника с неродным источником питания барахлить может! Подведет!

– Вот и я говорю – нестабильно работает. Потому и просил друга проверить. Так что, мужики, ужин-то у нас полноценный будет? Или опять выездное заседание «общества трезвости» проведем?

– Это не ко мне вопрос, – тут же отозвался телохранитель. – Мое дело солдатское: личный состав накормить вовремя. А время этого «вовремя», полагаю, часика через полтора настанет. Насчет «шнапса» – к Владиславу Николаевичу обращайтесь. Так, археолог?

Обернувшись, он подмигнул Алдошину и даже лихо исполнил, словно персонально для него, какую-то дробь двумя ложками по краю ближайшего котелка. Словно и не было совсем недавно предупредительного выстрела над его головой, по подброшенной Абвером мишени-рации…

Алдошин, встретившись глазами с улыбчивым телохранителем, невольно отвел свои: было во взгляде Семена и нечто другое, совсем даже не веселое. Михаил нервно крутнул шеей: а ведь подай Абвер своему «держиморде» иной сигнал – не по рации пальнул бы не задумываясь…

Посидеть бы, подумать в тишине, в одиночестве: задачку ему проклятый москвич преподнес не из простых. Мало того что с легкостью преподнес ему накопанную где-то гадкую информацию, не оставляющую Алдошину выбора. Так еще и не сказал ничего определенного после успешной вербовки. Как в сказке, мрачно припомнил он. Как в сказке: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Что я должен принести проклятому москвичу?! И куда должен в своем же лагере пойти, чтобы помыслить в тишине?!

Взять удочки и пойти на рыбалку? Кстати же, километрах в полутора от лагеря Алдошин знал бойкий говорливый ручей, в котором водился и клевал как бешеный вполне приличный голец.

Но нет, не получится: обязательно напросится что-нибудь в компанию. Не москвич, так Витька-Проперухин.

Просто уйти побродить по окрестностям – неминуемо вызвать вопросы, а то и понимающие усмешки от Абвера и его верного «нукера»: пошел-де переживать…

Решение пришло простое и верное: надо пойти поработать! Сигнальную проволоку-то все равно натягивать для профилактики нежданных медвежьих визитов надо!

За проволокой и прочим пришлось заходить в оккупированную для своих телефонных звонков Абвером избушку. Все же помедлив у закрытой двери, Алдошин решил не стучаться. Какого черта? Он у себя дома!

Зашел, бросив через плечо москвичу «я ненадолго». Переложил рюкзаки, отыскал проволоку, специальные гвозди и костылики с ушками на концах, молоток и выскочил наружу под внимательным взглядом Абвера, разговор свой, впрочем, так и не прекратившего. Свистнул Ульке, занявшей прочную позицию у костра, и направился в сторону опоясывающего его поляну кустарника и молодых осинок.

– Ты далеко, Миш? – тут же заметил его Витька.

– «Сигналку» натягивать. Что, помочь желаешь?

– Ну, если только через гастроном! – хохотнул Проперухин. – Сам справишься, поди…

В подлеске постоянного ветра с моря почти не ощущалось, было сыро и тихо. Кое-где в самых тенистых местах, в низинках еще можно было заметить последние снежные остатки миновавшей зимы – посеревшие, ноздреватые, почти невидимые под опавшей хвоей и догнивающей прошлогодней листвой.

Алдошин пристроил катушку с проволокой так, чтобы она легко разматывалась, сбил первый стартовый гвоздь в ствол молодой осинки, пропустил через ушко конец «сигналки» и пошел потихоньку по периметру поляны, вколачивая гвозди.

Работа была нетрудной, но довольно муторной. Через каждые 10–15 метров Алдошин цеплял на свободно висящую проволоку пустые жестянки из-под консервов и пива с камешками и железками внутри. Минут через двадцать, приметив в ельнике белеющий валун, Алдошин сложил свой инвентарь на землю и уселся передохнуть и помыслить о ситуации.

Пойти незнамо куда и принести незнамо что… Что же тебе потребовалось от провинциального копаря, москвич? Нечто ценное – это к бабке не ходи, как говорится. А что Абвер, у которого бабла немеряно, может на скудной островной земле возжелать?

Никаких старинных кладов на острове у края Евразийского материка не было и быть не могло – в этом Алдошин был убежден. Да и откуда им тут взяться, если до середины XIX века Сахалин вообще представлял собой безлюдную, лишь заросшую сплошной тайгой пустыню? Каторга появилась тут примерно тогда же – какие же клады у кандальников и висельников? И никакие корсары сроду не высаживались на Сахалин, чтобы закопать тут награбленные сокровища.

Сколько себя помнил за последние два десятка лет «долбежно-археологического» стажа Алдошин, практические интересы местных копарей лежали тут в двух плоскостях. Это либо бытовая мелочевка долго хозяйничавших на юге острова японцев, либо раритеты с мест боев последних двух войн начала и середины ХХ века. И в одной, и в другой «плоскостях» попадались, конечно «изюминки», тянувшие на антикварных рынках по несколько десятков тысяч рублей. Однако эти зачетные находки были весьма редки, да и какими из военных раритетов можно соблазнить московского Абвера?

Это для меня – деньги, уныло размышлял Алдошин. Для меня – но не для заезжих богатеньких буратинов. Все, что в островной земле было и будет выкопано, таковые без труда и особых затрат смогут купить в своих столичных бутиках.

Тогда что?

Алдошин наизусть знал все копарские «легенды» и «художественный свист с приседанием по ушам» насчет немыслимых раритетов, якобы спрятанных либо затерянных в глухих потаенных местах острова. Таких мест и вправду на Сахалине оставалось немало: это только на большой карте остров маленький и весь вроде на виду. А на деле и потаенных уголков здесь немало, да и мест, где воистину не ступала нога человека, хватает.

На личной карте Алдошина, надежно упрятанной им в бездне Интернета, тоже были отмечены реальные схроны, относящиеся к периоду освобождения Сахалина от японских милитаристов в 1945 году. Из одного такого схрона, ни дна ему ни покрышки, он в свое время и добыл проклятый морфин, про который ему сегодня ненавязчиво напомнил Абвер. И черт его дернул тогда, чтобы хоть как-то компенсировать месяцы поиска по тайге и литры выпитой комарами и гнусом крови, «толкнуть» зелье Фигуре! Схрон действительно был оборудован японцами на случай партизанских действий в тылах советской армии. Но, кроме морфина, ничего ценного там не было. Пара десятков ящиков напрочь просроченных к моменту находки консервов, полусгнившее армейское снаряжение, пара килограммов взрывчатки – тоже, вероятно, потерявшей свои боевые свойства, проверять он благоразумно не стал.

Еще один тайник, из той же «серии», был Алдошиным открыт восемь лет назад, в диких скалистых пустошах западного побережья острова. Открыт – но даже не исследован, ибо единственный лаз в искусственно углубленную человеком пещеру мог в любую минуту рухнуть и похоронить под тоннами камней любопытного смельчака. Алдошин, найдя этот явно японский схрон, только и посветил внутрь фонариком. В неверном свете просматривался японский бронетранспортер времен Второй мировой. В таких оккупанты оборудовали передвижные дизель-генераторные установки. Чтобы вытащить раритет наружу, требовались большие финансовые вложения – которые вряд ли окупили бы стоимость работ и риск при их производстве. И Алдошин лишь пометил место на своей тайной карте, не очень рассчитывая когда-то вернуться сюда.

Отмечены были на той карте и два места падения американских самолетов, «аэрокобр», которые союзники в изобилии поставляли сражающейся с Гитлером России через Аляску и Камчатку. Господи, да половина летчиков Десятой воздушной армии, перебазированная на Сахалин в ходе операции по освобождению юга острова, летала на этих машинах! Двигатели «аэрокобр» часто отказывали в воздухе, будучи не в состоянии «переварить» некондиционный советский бензин. И их на острове, если как следует поискать, наверняка можно найти не один десяток! Только кому они сейчас нужны?

Алдошин вдруг фыркнул: он вспомнил, как несколько лет назад заезжий дилетант-копарь откуда-то из Запорожья долго искал местного партнера для поисков некоего американского самолета, разбившегося где-то на острове. Пилотировал тот самолет, по утверждению запорожца, отец одного из богатейших людей в мире. И сынок, когда вырос и стал богатеньким, якобы поставил себе цель найти прах отца и достойно захоронить его. Хохол утверждал, что за «родные» останки сынок готов заплатить 5 миллионов долларов.

На сию невнятную авантюру, естественно, никто из серьезных сахалинских копарей не подписывался. И дело кончилось тем, что авантюриста-дилетанта взяли «за жабры» местные чекисты, которые после беглой, но исчерпывающей проверки сообщенных фактов надолго определили хохла в специализированное медицинское учреждение, причем в отдельную палату без окон, но с мягкими стенами…

Улька, лежащая у ног Алдошина, снова тоненько и деликатно заскулила, словно напоминая хозяину о том, что погода отнюдь не летняя, а сидеть и лежать без дела и вовсе глупо – тем более что совсем неподалеку есть уютный костер, на котором готовится что-то вкусное…

Алдошин усмехнулся: старая спаниелиха по большому счету права! Надо заканчивать с сигнальной проволокой и возвращаться. Тем более что в заданной москвичом задачке доля неизвестного была слишком велика, и решения пока не просматривалось.

Чего же все-таки требуется здесь москвичу?

Заколачивая гвозди и протягивая проволоку, Алдошин продолжал размышлять на эту тему.

Попробуем танцевать от другой печки, подумал он. От стоимости находки, которую Абвер определил в 50 лямов американских долларов. Сумма серьезная, но и сомнения в своей реальности вызывающая не менее серьезные. Что можно запихать в ящик на такую устрашающую сумму?

Как и всякий поисковик, Алдошин старался держаться в курсе мировых новостей, касающихся обнаружения и купли-продажи ценных предметов старины. Не то чтобы он вел свое досье или составлял список мировых раритетов – но в ценах на них он более-менее ориентировался. И сейчас решительно никак не мог, хотя бы приблизительно, определить – что может стоить 50 миллионов долларов?

Алдошин с досадой поймал себя на том, что мысли все время возвращаются к пасхальным яйцам Фаберже. Дорогие, конечно, штучки – и не очень габаритные, вполне можно было бы даже небольшой деревянный ящик данной «ювелиркой» заполнить на названную сумму. Однако яичек при этом в ящике должно быть не меньше 50–70 штук, а это уже дикая фантазия! Насколько он помнил, на сегодняшний день в мире известны всего семь-восемь десятков этих яиц, большая часть из которых принадлежала русским императорам. Не исключены, конечно, и даже весьма вероятны другие находки из этой серии – но не столько же! Да и откуда им взяться на Сахалине? Чушь!

Увлекшись размышлениями, Алдошин хватил себя молотком по пальцу и с матерками зашипел, старательно обсасывая пострадавшую конечность. Все, хватит попусту голову ломать, подумал он. И здесь хватит мерзнуть. Прикинув на глазок оставшийся периметр полянки, он усердно принялся вколачивать последние гвозди.

У костра Алдошина встретили так, будто он отсутствовал не полтора часа, а неделю. Ужин телохранителем был уже сервирован, а Семен держал в руках бутылку коньяка, дожидаясь команды шефа «на розлив».

Мужчины поужинали. Разговор у костра вполне естественно включился на медвежью тему. Больше всех трещал Виктор-Проперухин.

Явно обиженный тем, что его не взяли с собой в разведку, и внезапно пониженным в компании статусом – Абвер все время подтрунивал над Виктором, давал мелкие обидные поручения, которые вполне мог адресовать и своему телохранителю и прислуге «за все» – он изо всех сил пытался показать, что все это его ничуть не задевает. Не обращая внимания на колкости и откровенную дискриминацию со стороны Абвера, он много и громко смеялся, пытался в лицах рассказывать анекдоты, бесконечно напоминал Алдошину старые истории былой юности.

– Миш, ты расскажи Владиславу Николаевичу про медведя, которого ты крабами с рук кормил! И полночи с ним душевно беседовать пытался, – хохотнул Виктор.

– Да кому это интересно, – попробовал увильнуть Алдошин. – Молодым еще был. Да и выпил тогда изрядно…

– Что, прямо с рук? – вежливо удивился москвич. – Расскажите, Михаил!

Бросив на Проперухина неприязненный взгляд, Алдошин принялся рассказывать. Сначала – коротко, пропуская детали, но под конец, не без влияния «Хеннесси», и сам увлекся воспоминаниями.

Этот случай имел место лет десять назад, при очередном заезде Михаила на свои «поляны». Остановившись по приезде, как обычно, у Степаныча, Алдошин приметил у того в мусорном ведре множество обломков вареного краба. Тот развел руками: не ждал, мол, тебя сегодня, а то непременно приберег бы краба до вечера. Заметив, что гость поскучнел, Степаныч пообещал завтра утром, с утречка, обежать местных рыбаков и непременно добыть для Алдошина морской деликатес.

Обещание свое он выполнил, и Алдошин, отправляясь с пирса на свою деляну, загрузил в лодку трех великолепных больших крабов. Еще десяток местные рыбаки, в надежде на «водочную благодарность» приезжего, привезли ему прямо сюда, к вечеру.

– А куда мне столько? – рассказывал Алдошин. – Крабы уже сваренные, без морозилки больше двух дней не пролежат, стухнут. Выпроводил гостей, и сижу, ем деликатес: решил съесть сколько влезет, чтобы меньше пропало. Ну, и водочку, естественно, достал. Чищу крабов, стопочки опрокидываю. И Улька уже наелась так, что отвалилась и лежит кверху брюхом. Стемнело уже, костер еле тлеет. И вдруг собака как подскочит, гавкнула как-то истерично – и ко мне на колени прыг! Оборачиваюсь, фонариком свечу – медведь! Метрах в десяти сидит… И давно, видимо, сидит – слюна вожжой до земли висит. Смотрит на мой царский ужин, значит…

Мужчины сдержанно посмеялись.

– Я хоть и выпил изрядно тогда, а все же сообразил, что вскакивать и бежать в избушку поздно, – продолжил рассказ Алдошин. – К тому же бежать-то почти мимо медведя надо было. Ружье, как на грех, на стульчике лежит, по другую сторону костра. И не помню, хоть убей – заряжено или нет. Спихиваю с колен потихоньку Ульку, чтобы не мешала бежать, если что – не слезает! Разве что зубами в штаны не вцепилась!

– Жить-то всем охота! – захохотал Витька. – А вот была бы у тебя лайка – она бы медведя и отвлекла, по крайней мере! Вот у моего знакомого…

– Витя, захлопнись! – уловив недовольный взгляд шефа, не слишком вежливо посоветовал Степан. – Рассказывает же человек, дай закончить!

– Сидим мы с медведем, смотрим друг на друга. Думаю, кинуть в него надо чем-то: может, уйдет. Шарюсь у ног, нащупал что-то и кинул. Как оказалось, отломанную крабью ногу! Не попал, конечно, не долетела нога до косолапого. А тот встает не спеша, подошел, понюхал – и давай из панциря мясо то ли высасывать, то ли выгрызать. Кончил с ногой – и снова на меня глядит. Я осмелел, вторую бросаю, чуть в сторону, чтобы он мне к избушке дорогу освободил. И опять не туда спьяну… В общем, перекидал медведю всех крабов. Осмелел, говорю с ним – ну, типа как Маугли: мы с тобой, мол, одной крови… Даже пару стопарей еще «засадил», пока он крабами увлекся. И дистанция между нами сократилась – метров до шести. Утром шагами измерил. Закончились крабы – встал, машу на медведя руками: пошел, мол! Нету ничего больше! Ну, он и ушел…

– И все? – поинтересовался Абвер. – Тем дело и кончилось?

– Не совсем, – признался Алдошин. – Нарушил я спьяну тогда главное правило мирного сосуществования с диким зверем: прикормил его. На ночь, конечно, забаррикадировался в заимке как мог. Утром ушел на «долбежку», к вечеру возвращаюсь и ужасаюсь: вчерашний гость без меня в заимку залез, все мешки поразорвал. Колбаса сухая была, хлеб, крупа – все если не сожрано, то попорчено. Только консервы и остались. А к вечеру самолично опять заявился – ну, тут я уже готов был! Взрыв-пакет кинул, было у меня несколько. Такими японские рыбаки в море тюленей от ставных неводов отгоняют. Ну, и ружье не понадобилось – рванул медведь от костра так, что только я его и видел. Но за сезон все равно несколько раз возвращался, следы его видел. Отстал, только когда красная рыба на нерест в речки пошла.

– В общем, все как в жизни, – констатировал москвич. – Не делай добра – не получишь зла. Ну, что, гуси-лебеди? Еще по единой примем?

– И по единой, и по другой… Как скажете, Владислав Николаевич! – с энтузиазмом схватился за свою стопку Проперухин. – А вы, кстати, надолго в наши края вообще, Владислав Николаевич?

– Если имеется в виду это медвежье царство, то завтра к обеду, думаю, тронемся, – Абвер. – Михаил, вы на свои поляны рано уходите? Не забудьте меня захватить завтра. Очень уж хочется поглядеть, что вы из-под тех печек на поляне выкопаете. Лады? И Виктора с собой возьмем, чтобы не скучал тут!

Компания Алдошину была, конечно, без надобностей. Но куда от незваных гостей деваться? Тем более что москвич хоть и вежливо вопросы задавал, но за вежливостью сталь легко угадывалась. И было совершенно ясно – кто тут, на алдошинской заимке, главный…

– Ну, а что касается вашего благословенного острова, то пока задержусь, – Владислав Николаевич покосился на Алдошина. – Человечка нужного я, кажется, нашел. А вот чтобы задачу перед ним полноценную поставить, мне в Японию на несколько дней заскочить требуется. Из столицы-то опять десять часов до Токио «пилить», а тут у вас она под боком прямо! Вот тогда, Михаил, мы с вами и закончим наш разговор! Вы, кстати, тоже на долгий сезон нынче тут не рассчитывайте, Миша! Через неделю вы мне в Южно-Сахалинске потребуетесь…

– У меня вообще-то свои планы, – строптиво буркнул Алдошин. – Что за новости? Я столько к нынешнему сезону готовился…

– Ничего, Михаил! – Абвер благодушно и в то же время по-хозяйски похлопал Алдошина по плечу. – Расходы по подготовке будут возмещены, компенсацию за моральное вторжение в твои планы выплачу. И вообще, Михаил: делом, делом заниматься нужно!

08

– Смотри-ка! Канатка на вашем «краю света» вполне цивильная! И кабинки, прямо как в Швейцарских Альпах!

Приятно удивленный увиденным, Владислав Николаевич ловко заскочил в замедлившую ход на нижней площадке канатной дороги кабинку, уселся прямо на середине сиденья, однозначно оставив своим спутникам скамью напротив. Его телохранители, пропустив Алдошина, запрыгнули следом. Кабинка, закончив поворот, еще какое-то время двигалась так же медленно, потом двери сомкнулись, и ускорение мягко качнуло ее назад.

– Да-а, очень и очень прилично! – продолжал удивляться Абвер. – Не скрипит, не разбито ничего, не порезано… Молодцы, островитяне!

– Мне следует принять ваши комплименты по поводу наличия и состояния канатной дороги на свой счет? – хмыкнул Алдошин. – Стать во фрунт и молодцевато отрапортовать: рады стараться, ваш-бродь?

– По-прежнему ершишься, Миша? Значит, все еще сердишься, что я планы твои на лето порушил, – понятливо покивал Абвер. – Ну, ничего, скоро у тебя настроение исправится! Увидишь!

На промежуточной площадке, где надо было выходить и пересаживаться на следующую линию канатки, Алдошин указал головой на выход, в сторону непритязательного кафе на открытом воздухе:

– Нам сюда…

На подходе к кафе Семен – имени второго телохранителя московского визитера Алдошин не знал – ускорил шаги, и, заскочив внутрь надувного павильона, тут же вышел обратно и сделал приглашающий жест к беседке несколько поодаль от общей платформы. Зайдя под крышу, Владислав Николаевич опять уселся посреди длинной скамьи, оставив Михаилу место напротив. Телохранители садиться не стали и тут же заняли позиции вне зоны слухового контроля, как определил Алдошин.

– И видок отсюда хорош! Если еще и кормят как в Швейцарии, – Абвер шлепнул ладонями по столешнице, рассмеялся. – Ладно, Миша, не буду! К делу так к делу. Значит, одно мы с тобой уже выяснили: энтузиазма по поводу дальнейшей совместной работы у тебя еще нет. Давай следующее прояснять: интересно мне, догадался ты о причинах моего жгучего интереса к вашему острову? Есть реальные предположения насчет того, что тебе предстоит искать?

– Что-то японское, средневековые раритеты. Думаю, это коллекция особо ценных мечей. А вот существует эта коллекция в реале – не знаю…

– Ловко! А можно чуть поподробнее о своей дедукции? Как допер?

– Делов-то! Во время первой беседы, шифруясь насчет предмета интереса, вы обмолвились, что пока не всей информацией на сей счет владеете. А в лагере заявили, что снимаете меня с «деляны», едете в Японию и потом уж завершаете свое предложение ко мне. Значит, концы были там! Ну не поздний неолит вас, в самом деле, интересует, Владислав Николаевич! За этим в Японию ехать не надо, во-первых. А во-вторых, находки на древних стоянках первобытного человека никак не тянут на обозначенную вами сумму. Это вам не скифские курганы, набитые золотом – тут наконечники стрел, черепки…

– Ловко, – повторил с довольным видом Абвер. – Умеешь мыслить, не ошибся я! Что ж, давай о конкретике поговорим. Только прежде уговор, Миша: ты хоть человек взросленький, сам о многом догадаться можешь – но все же упрежу. Получив от меня исчерпывающую информацию, ты берешь билет в один конец, Миша! Трепотни по сторонам, отказов от сотрудничества, а тем более предательства я не потерплю. Деньги уж очень серьезные на кону, понимать должен! Если что – не только ты, но и вся семья ответ держать будет. Договорились?

– Пугаете, Владислав Николаевич?

– Предупреждаю, так точнее. Значит, о деле, – москвич щелкнул замочками небольшого портфельчика, загодя положенного рядом с локтем, однако доставать ничего не спешил. – Сначала немножко предыстории, для лучшего понимания тобой ситуации в целом. Человек я, как уже упоминалось, весьма обеспеченный. И, как многие люди подобного склада, часть свободных денег вкладываю в покупку предметов старины. Никакого конкретного коллекционерского зуда, боже упаси! Покупаю симпатичные старинные вещи просто так, чтобы было чем пыль соседям в глаза пустить. За аукционами присматриваю, если что понравится – покупаю. Соответственно, во многих странах имею не только деловых партнеров в сфере бизнеса, но и добрых знакомцев на почве увлечения стариной. Иногда друг у друга что-то покупаем, «инфой» обмениваемся. Господи, да и просто похвастаться перед кем-то своими приобретениями хочется, чисто по-людски! Настоящие-то раритеты кому попало не покажешь, правда? Только коллега, понимающий человек оценит. Пока вопросов нет?

Алдошин покачал головой: вопросов не было.

– Тогда идем дальше, Миша. И вот был я как-то в гостях у такого знакомца, швейцарца. Сам он коллекционер, специализируется на холодном оружии. «Домишко» его под Лозанной прямо-таки забит этим делом. Все четыре тысячи квадратных метров домишки того, если что… Уж на что я человек увлекающийся – а он и вовсе на своих саблях-кинжалах повернутый. А главная его мечтенка – императорская коллекция самурайских мечей, исчезнувшая сразу после окончания Второй мировой войны. Эту коллекцию, кстати, не только он ищет – по всему миру коллекционеры «холодняка» зубами скрипят. Слыхал что-нибудь про это, Миша?

– Не мой уровень, Владислав Николаевич. Я простой копарь, больше обыденными вещами интересуюсь. Слышал краем уха, что была такая коллекция. И что америкосы при оккупации Японии на нее сумели лапы наложить – и все. С тех пор никакого упоминания об императорских мечах – никто ничего не видел, никто не слышал. Скорее всего, еще тогда осела та коллекция где-то в сейфах-подвалах между Атлантикой и Тихим океаном…

– А вот у господина Ризенталя другие сведения, Миша. Он полагает, что все полтора десятка мечей из коллекции с тех пор в России спрятаны. А если точнее, то у вас, на Сахалине! Короче, сделал он мне оч-чень интересное предложение, Миша, о котором ты уже догадался. Цена этому предложению – пятьдесят миллионов. И я это предложение принял. А теперь и ты принял – за соответствующий процент, Миша!

Императорская коллекция катан – такого Алдошин никак не ожидал. Это надо было, по многолетней привычке, осмыслить. Покрутить в голове. А для этого – хоть немного сбить с темпа наседающего Абвера. Слава богу, к их беседке рвется официантка, сдерживаемая пока телохранителем Семеном!

– Владислав Николаевич, раз уж мы здесь, заказать что-то надо! – Алдошин кивнул в сторону. И добавил, заметив мгновенное недовольство на лице собеседника: – Она ведь не отстанет…

Заказ много времени не занял: здешний повар из горячего мог предложить только шашлык и куриные крылышки на гриле. Остановились на крылышках, единодушно решив, что уж там никакой подозрительной по происхождению мясной обрези быть не должно. Проводив неприязненным взглядом плохо говорящую по-русски официантку, Абвер вскользь заметил:

– Я вот все думаю – у них в ихних Таджикистанах и Киргизстанах хоть кто-нибудь остался?

– Раз кому-то все время деньги переводят, значит, остался кто-то! – хохотнул Алдошин. – Стало быть, Владимир Николаевич, без меня меня же и женили? А хоть какие-то основания считать всю эту туфту реалом у вас имеются? У меня – пока нет, извините!

– Поглядим, Миша! Давай пока суммировать реальные факты, Абвер наконец-то полез в свой портфельчик и достал несколько тоненьких пластиковых папок. – Для начала – история передачи императорской коллекции американцам.

Оккупировав Японию в августе 1945 года, союзники провели в стране тотальное разоружение, включая сюда как огнестрельное, так и холодное оружие. Редкая японская семья в то время не хранила на почетном месте в доме этот символ самурайского духа – катану. Сборные пункты по всей Японии работали с перегрузкой: будучи традиционно законопослушными, японские граждане исправно несли в эти пункты как новые мечи, так и старое оружие своих предков.

Американцы просто не знали – куда девать такую прорву «металлолома». Десятки тысяч катан были просто утоплены в прибрежных водах. Потом умные люди спохватились: зачем уничтожать все подряд? Был издан соответствующий приказ за подписью главнокомандующего союзными войсками в Японии генерала Макартура, и специально проинструктированные офицеры стали тщательно «просеивать» то, что японцы продолжали нести на сборные пункты. Старинные и представляющие историческую ценность клинки стали раздариваться нужным людям в качестве сувениров. Много катан попало и в руки коллекционеров.

Большая часть пунктов приема от населения Японии оружия была закрыта еще в октябре 1945 года – ввиду практически полностью выполненной программы разоружения. Конечно, кто-то не сдал оружие, американцы его находили – но это были считанные случаи.

Но вот наступил январь 1946 года, и в печати промелькнуло сообщение о том, что семья императора Японии, не желая быть «равнее прочих равных граждан», намерена сдать оккупационным властям свою коллекцию клинков – поистине уникальных. Многие из них были датированы IV – VI веками. Несколько веков мечи переходили от предков к потомкам, многие клинки были работы легендарных мастеров-оружейников Муромасы и Масамунэ и их учеников.

– По всей логике бытия, Миша, такую коллекцию должен был принять от побежденных очень высокопоставленный представитель победителей. Принять и обеспечить для бесценных раритетов, символов старинного японского духа, надлежащие условия хранения. Но почему-то этого не произошло. Явившись на линкор «Миссури», ставший штабом армии США, наследный принц был встречен командиром крейсера и главнокомандующим союзных войск в Японии. Однако принял мечи у японцев какой-то сержант 7-го кавалерийского полка США Колди Баймор. Почему, как, по-твоему, Миша?

Владислав Николаевич, не выпуская из рук тоненькой папочки, откинулся на спинку скамьи и испытующе глядел на Алдошина.

Правда не знает? Или проверяет на сообразительность? – думал тот. Действительно, почему?

Он знал, что высадка американских войск началась в заливе Сагами. 27 августа в него вошли корабли 3-го американского флота. На следующий день на аэродроме Ацуги, близ Токио, высадился передовой отряд из 150 человек. 30 августа началась массовая высадка оккупационных войск недалеко от японской столицы и в других районах. У берегов Японии находилось около 400 кораблей. На авианосцах базировалось 1 300 самолетов. В Токио оккупационные войска вступили 8 сентября, однако акт о капитуляции Японии был в торжественной обстановке подписан гораздо раньше – 2 сентября 1945 года. Кажется, в 10 часов утра по Токийскому времени.

Чтобы оценить значение для японцев клинка работы мастера Хондзе Масамунэ, достаточно вспомнить, что этот клинок передавался из поколения в поколение сегунатом Токугава, вспоминал Алдошин. Считается, что легендарный мастер Масамунэ делал свои клинки как оружие, которым защищают жизнь, а другой великий оружейник того времени, мастер Мурамаса, делал самурайские мечи как разящее оружие. Чтобы сравнить клинки великих мастеров, их вонзили в дно ручья. По течению плыли опавшие листья. Все листья, что прикасались к мечу Мурамаса, оказывались рассеченными. А меч Масамунэ листья оплывали, не касаясь его…

Красивая легенда, думал Алдошин. Красивая – но все же только легенда. Хотя ценности катан из коллекции императора это никак не убавляет. Есть в Японии и другие легендарные мечи, которые мечтают иметь в своих коллекциях многие любители оружия. Например, родовые мечи семьи Тайра…

Почему же гордые победители-америкосы упустили все-таки возможность показать всему миру церемонию получения коллекции клинков, олицетворяющих дух всего японского народа?

– Я думаю, что эту коллекцию императора сразу решено было украсть, Владислав Николаевич, – медленно, словно нащупывая в болоте тропку, заговорил Алдошин. – Не знаю – кем решено, но это представляется мне единственно разумным объяснением. Согласитесь, что тому же генералу Макартуру, покрасуйся он перед камерами кинохроники и журналистами с охапкой бесценных мечей в руках, было бы затруднительно позже объяснить миру их исчезновение. Их настоящее место – в музее. Пусть даже не в японском святилище – в американском. А так…

Алдошин пожал плечами:

– А так, с простого и никому доселе неизвестного сержанта-кавалериста, какой спрос? Думаю, что все было именно так. Но мы, Владислав Николаевич, несколько отвлеклись от главного лейтмотива! То, что японские оружейные реликвии попали к америкосам, сомнений не вызывает! Но какая связь с Сахалином?

– Сейчас дойдем и до вашего острова, – пообещал москвич. – Ризенталь, взяв за отправную точку поиска сержанта Баймора, много лет пытался разыскать его следы. Даже ФБР через своих американских друзей-партнеров подключал. И не нашел! Пропал без вести тот сержант, Миша! И это играет на выдвинутую тобой версию – на замысел украсть. Тогда швейцарец взялся разрабатывать другую «жилу». Дело в том, что информация о передаче коллекции оккупационным властям в печать все-таки просочилась, и по стране прокатилась волна возмущения поступком семьи императора. Японцы требовали вернуть им их национальный символ духа, утверждали, что коллекция никоим образом не подпадает под требование разоружения. Семья императора могла потребовать реликвии обратно. Коллекцию нужно было вывезти из Японии как можно быстрее! И Ризенталь принялся искать самолет или судно, покинувшие порты или аэродромы в течение недели после скомканной церемонии передачи.

– Ну-у, это иголка в стоге сена!

– Не скажи, Миша! – довольно осклабился Абвер. – Не скажи! По справкам из американских военных архивов следовало, что в январе 1946 года в Америку ушел только крейсер «Канзас» – причем за неделю до того, как реликвии попали к американцам! И было зафиксировано всего четыре вылета больших самолетов. Из аэропорта Ацуги взлетели два транспортных «дугласа», тяжелый бомбардировщик В-2 и самолет-амфибия «грумман».

– Это уже интересно, – пошевелился Алдошин.

– А то как еще интересно, Миша! Погоди, ты главного еще не слышал! Один «дуглас» улетел в Китай, на нем отправился какой-то военный чин. Второй «сгонял» на север Японии и через четыре часа вернулся. Бомбардировщик сбросил на каком-то рифе пару бомб на всплывшую подлодку без опознавательных знаков. А в полетном плане «груммана», Миша, было означено: доставка секретного груза на крейсер «Канзас»! Усек? И та амфибия не вернулась!

– Вот оно что! – протянул Алдошин.

– И это еще не все! Вокруг вылета «груммана» было поднято слишком много возни, Миша! В архивах сохранились запросы погоды для его полета – раз! Сохранились метеосводки на день вылета «груммана», из которых следует, что в Охотском море бушевал циклон, и обойти его фронт амфибия могла только с заходом в русское воздушное пространство, пройти «впритирку» с Сахалином – два! Крейсеру было приказано лечь в дрейф в районе Курильской гряды и ожидать прибытия летающей лодки – три!

А радуется-то, радуется Абвер так, будто сам все это сообразил, с неприязнью подумал Алдошин.

– Все равно это очень слабая привязка к Сахалину, Владислав Николаевич! – вяло возразил он. – Наши доблестные «соколы» могли сбить его и над морем. «Грумман» мог долететь все-таки до «Канзаса» – а информацию засекретили навечно – если это был, конечно, наш груз! Что тоже еще не факт!

– М-да, Миша… Как тебе не хочется за розыски-то приниматься, а? – помолчав упрекнул Абвер. – Или ты вообще пессимист по натуре, Михаил? Давай-ка эти кости погрызем, пока совсем не остыли! А потом я тебе еще кое-что выложу. Уж если тот козырь, припасенный тебя, не вдохновят – ну, тогда я и не знаю, что делать…

Мужчины пододвинули поближе большие бумажные «блины» с крылышками гриль и принялись за это «фирменное» блюдо. Помня о том, что москвич не любит разговаривать о делах за трапезой, какой бы она ни была, Алдошин помалкивал, «прокручивая» в голове различные сопутствующие кладоискательству мысли.

Как бы ни упрекал его Абвер излишним пессимизмом, в «сахалинский адрес» императорской коллекции раритетов он поверил сразу. Даже без обещанных «на десерт» козырей: слишком впечатляющими были «совпадения»! Но не любил Михаил кладоискательства как такового! Не любил – и все! Одно дело – «долбить» себе потихоньку «поляну», не зная, будет там что зачетного или голый «шмурдяк» таится. В факторе неожиданности находок была своя прелесть, кто бы там что ни говорил!

А вот направленное кладоискательство – совсем из другой «епархии»! Ставши копарем-одиночкой, Алдошин постепенно проникся «идеологией» поисковика, уверовал в смешные порой суеверия про «земляного деда». В копарской среде бытовала, к примеру, твердая убежденность в том, что этот «дед» ни за что не отдаст то, что ищешь целенаправленно. Что этот суровый и не без юмора старик любит приятно ошарашивать и одаривать «зачетами» истинных своих поклонников.

И разве жизнь не подтверждала эти убеждения? Сколько лет ищут клад атамана Семенова в Забайкалье – а ведь не могут найти! И не горшок ведь с золотыми монетами, а 50 тонн слитков и «ювелирки»! И место достаточно точно известно, и факты захоронения золотого запаса Российской империи именно в этом месте многократно и из разных источников подтверждены – а поди-ка!

Была у Алдошина на этот счет и своя «закавыка». Некоторое серьезное сомнение в одной из составляющих в определении места семеновского клада. Обратил ли кто из серьезных поисковиков на эту «закавыку», кроме него, внимание – он не знал. Но держал свою догадку при себе – не то чтобы с расчетом когда-нибудь взяться и найти. Просто было приятно сознавать, что десятки серьезных людей не обратили на такую деталь внимания, а он обратил!

Все дело в весе клада! Из материалов ВЧК-КГБ следовало, что железнодорожный вагон с золотым запасом империи следовал в составе бронепоезда и под его охраной. Позвольте, господа-товарищи специалисты! Позвольте! Это современный четырехосный вагон может поднять 50 тонн – но никак не коротенькая двуосная железнодорожная «повозка» начала ХХ века… Такой вагон вмещал и мог перевезти 12 лошадей, не более! Грузоподъемность его – не более 10 тонн, да и то с большим дополнительным вопросом: а были ли рассчитаны железнодорожные пути начала ХХ века на больший вес?

Ответ на эту «шараду» напрашивался однозначный: не мог золотой запас империи поместиться в одном вагоне. А уж выводы из этого, господа кладоискатели, делайте сами…

А знаменитая библиотека Ивана Грозного? Тоже ведь не могут найти…

А совсем недавний клад пирата Генри Моргана? Чушь ведь какая! Нашли-де поисковики затонувший в устье реки в Южной Америке корабль пирата, даже в иллюминаторы сподобились заглянуть, увидеть там запертые сундуки с 80 тоннами награбленного золота. А что ж не вытащили хоть один? Не заглянули, чтобы убедиться?

Найденный в Индии совсем недавно клад золота и драгоценных камней стоимостью в 20 с чем-то миллиардов долларов не в счет. Там и не кладоискательство было, а обыкновенная бухгалтерская ревизия храма, переходящего на баланс государства. Вскрыли подвалы и нашли…

И тут, с этими раритетами семьи императора Японии дело мутное! Быть-то этот клад наверняка может – но вот отдаст ли его строптивый «земляной дед»?

– Эй, Михаил, о чем это ты размечтался? – ударил по ушам насмешливый голос Абвера. – Последние пять минут вхолостую жуешь!

Москвич брезгливо отодвинул от себя замасленную бумажную тарелку с дочиста обглоданными костями, тщательно вытер пальцы извлеченными из портфельчика влажными салфетками, преувеличенно громко вздохнул:

– Перекупить у ваших деятелей этот «Горный воздух», что ли? Этакую красоту отвратительной «жрачкой» поганить! Да и вообще… Я бы здесь за полгода второй Куршавель обустроил, ей-богу! Не знаешь случайно, кто хозяин, Миша?

– Не имею счастья быть знакомым, Владислав Николаевич! – в свою очередь вздохнул Алдошин. – Не мой уровень, как вы понимаете… Так что там с козырями-то вашими?

– С козырями… Вот тебе козырь номер один, добытый людьми Ризенталя у родителей пилота Лефтера, взлетевшего в тот злополучный день в январе 1946 года с японского аэродрома Ацуги и не вернувшегося. В марте того же года старики Лефтеры получили уведомление о том, что их сын пропал без вести при выполнении боевого вылета. Вместе с официальными бумагами в конверте была фотография: Лефтера кто-то сфотографировал прямо перед вылетом. На обороте стоит дата и время…

Абвер жестом фокусника выложил перед Алдошиным отсканированную копию старой фотокарточки и ее оборотной стороны. С фотографии белозубо улыбался молодой человек в полярной экипировке, снятый на фоне самолета. Правая рука со шлемом опиралась на колено, а нога – на какую-то приступку. Рядом с летчиком был запечатлен дюжий моряк в форме сержанта ВМФ США.

– Полностью бортовой номер «груммана» в кадр не попал, – пояснил Абвер. – Однако начало – две буквы и три цифры – читаются и совпадают с номером машины, отправленной вдогонку за крейсером: «DN 342…». Смотрим дальше: слева на верхней части фото видна часть кузова и заднее колесо «виллиса», обычно используемого как штабная разгонная машина. Обрати внимание, Миша, на «виллисе» эмблема не ВВС, а ВМФ США! И сержант-моряк рядом с нашим Лефтером! Вполне логично допустить, что обычный армейский ящик, на который наш бравый пилот поставил ногу, и был доставлен флотскими коллегами к отлету самолета для отправки на «Канзас»…

– Это уж чересчур! – запротестовал Алдошин.

– Согласен, – легко признал Абвер. – Но все остальное в наличии! Случайный снимок, черт возьми! Игра фортуны, как говорится – а поди-ка! Старики Лефтеры, конечно, давно умерли – Ризенталь посылал туда своих людей пять лет назад. А их бумаги вместе с прочим хламом пролежали на чердаке их дома много лет, пока мальчишки не нашли коробку. И фотография геройского предка-летчика заняла почетное место на стене наследников.

– Это не козырь, Владислав Николаевич, – упрямо качнул головой Алдошин.

– Экий ты упрямец, Миша! Ну, тогда погляди на эту фотографию! – И москвич достал из портфеля еще одну отсканированную копию. – Эту я уже нашел! Стал наводить справки в наших архивах – стояли ли на Сахалине в ту пору какие-то авиасоединения. Узнал: осенью 1945 года на юго-восток вашего острова была переброшена Десятая воздушная армия. Знающие люди посоветовали поискать в Интернете какой-нибудь сайт «летунов»-дальневосточников – сейчас много таких. Нашел сайт, мои люди связались с его создателями – и, представь себе, нашлась эта фотография.

На этом снимке были запечатлены трое молодых людей – уже в советской летной форме. А сфотографированы эти летчики были на фоне… того же «груммана»! Сомнений не было: на хвостовом оперении летающей лодки были ясно видны пятиконечная звезда в темном круге и бортовой номер: DN 3425.

– На обороте фото никаких надписей нет, – доложил Абвер. – Дата съемки была в письме, которое переслали на сайт школьники, у которых оно хранилось в музее боевой славы. 2 февраля 1946 года, три недели спустя после взлета «груммана». Место съемки – мыс Острый, восточное побережье Сахалина…

– Как-то странно самолет стоит: в наклон, – рассматривая снимок, заметил Алдошин. – Он что – был подбит?

– Не знаю, – признался москвич. – Об этом в письме ничего не было сказано. Я показывал снимок специалистам, но качество фотографии скверное. Да и время ее не пожалело. Единственная деталь, в которой спецы уверены, – это то, что самолет не приземлился, а приводнился. Видишь – колесо шасси подтянуто и находится в специальной нише. И летчики стоят не на земле, а на снегу. Есть предположение, что «грумман» приводнился, а потом вмерз в лед.

– В январе и феврале чистой воды у восточного побережья Сахалина нет, Владислав Николаевич! – твердо заявил Алдошин. – Это я точно вам говорю, как старожил здешних мест! Море замерзает на три-четыре километра от берега – припай называется. А на снимке береговая линия совсем близко. Видите – каменистая осыпь, верхушки деревьев просматриваются… Максимум – сто метров от берега!

– Ты не отвлекайся, Миша! – посоветовал Абвер. – От главной темы не уходи! Наш самолет взлетел из Ацуги шестого января, а спустя месяц идентифицирован нами на Сахалине. С этим-то ты согласен?

– Против фактов не попрешь, – кивнул Алдошин. – Знать бы еще точно, что ваши раритеты на этом «груммане» были…

– А вот это, Миша, тебе и предстоит узнать! – Абвер снова откинулся на спинку скамьи и звонко прихлопнул ладонями по столу – как печать поставил.

– Допустим, – согласился Алдошин. – Скажите, Владислав Николаевич, а японских козырей у вас не припасено? Почему после Страны восходящего солнца предложение-то мне делаете?

Абвер оценивающе взглянул на собеседника, вздохнул:

– Нет пока японских козырей, Миша! Очень хотелось бы – но нету. Дал, правда, поручение японским частным детективам – отыскать одного человечка. Но найдут ли – пока неясно. И даже если найдут – что тот след даст? Тоже большой вопрос. Так что пока об этом забудем, ладно?

09

Проклятая гайка никак не хотела попадать началом нарезки на конец спрятанной в глубине двигателя шпильки, и после очередной попытки «наживулить» ее вслепую снова глухо брякнулась на замасленные доски. Алдошин злобно и длинно выругался, с силой швырнул ключ в стену гаража и с трудом сел на пол рядом со своим микроавтобусом.

– Глицин не пробовал попринимать? – неожиданно раздался знакомый голос. – От нервишек расшатанных, говорят, помогает…

У распахнутых створок гаража стоял Витька Семенов, он же Проперухин. Вот уж кого Алдошин не ждал, да и не желал здесь видеть, так это его. Откуда он вообще узнал о его гараже и как вообще нашел его за чудом сохранившейся при застройке микрорайона рощицей?

– Здорово, Витя. Как отыскал-то меня тут?

– Земля слухом полнится, Мишаня! Заскочил к тебе на квартиру – жена говорит, что в гараже. А место это пацаны дворовые показали – они же все на свете знают!

– Что за нужда во мне?

– Мишаня… Мы ж с тобой старые корешки, – упрекнул Семенов. – А ты встречаешь друга чуть не лозунгом старого бюрократа: сделал, мол, свое дело – и уходи. Обидеться ведь могу!

– Обижайся! – пожал плечами Алдошин. – Витя, здесь зрителей нет, только мы. И ты не хуже меня знаешь, что никогда мы в друзьях-корешках не ходили. Начинали когда-то вместе «поляны долбить» – потом ты быстренько понял, что копарьская романтика – не твое! И нынче ты по делу какому-то пришел – никогда ведь не скучал раньше, а? Вот и говори, что за дело! Мне, извини, «трахому» свою к походу готовить надо!

– А чего сам-то по уши в масле и в пыли? На автосервис денег жалеешь? – словно не слыша собеседника, продолжал расспрашивать Семенов. – Или с наличняком туговато? Так ты скажи только – у меня нынче свободные средства есть!

– Ой, Витя-Витек, что-то в лесу сдохнет, – усмехнулся Алдошин. – Сам деньги предлагает! Тебе же потом и отдавать их надо будет! Ты ж у нас никогда в благотворителях не ходил!

– Долги всегда отдавать надо, – нравоучительно поднял палец собеседник. – Правда, мое предложение может быть и бескорыстным. Бери в компаньоны – а я финансирую совместную экспедицию!

– Тю-ю, вон оно как, – удивился Алдошин. – Действительно, сдохнет что-то в тайге! Витя в поход собрался! Не знамо куда, не знамо зачем… А если там трудности, Витя?

– Не ехидствуй, Миша! Куда и зачем – действительно не знаю. А вот заказчик похода мне известен. Влад по пустякам руки не отшибает, знаю! Если уж тебя с «поля» сдернул и куда-то направляет – значит, дело большим баблом пахнет! Ты ж тоже забесплатно в храме не пернешь, Миша!

Алдошин исподлобья взглянул на собеседника, прокручивая в голове варианты. Помнится, Абвер еще в лагере при всех сказал, что окончательное предложение сделает Михаилу по возвращении из Японии. Но о своих планах на углах москвич болтать не станет. Конечно, Южно-Сахалинск город невеликий, и возвращение москвича на остров и его встреча с Михаилом вполне могли стать темой светских сплетен в кругах, в которых Проперухин обычно вращается…

– С чего ты взял, что я по его поручению в поход собрался? – решил схитрить он. – Он нынче в Японии исходных данных для своего задания не добыл. Ищут ему. А я сам по себе на север прокатиться решил – не сидеть же лето дома!

– Сам по себе? – недоверчиво хмыкнул Витька. – Ну-ну… Не хочешь признаваться старому корешку…

Алдошин не без труда поднялся с пола, и, как есть, в замасленной спецовке, с черными от масла и металла руками вплотную подошел к Семенову – так, что тот даже попятился, чтобы не испачкать дорогого костюма.

– Витя, давай закроем тему, а? – вкрадчиво попросил он. – Ты же сам знаешь, что Владислав Николаевич – мэн серьезный. Даже если что-то он мне и поручил, то болтать об этом вредно. Хочешь ко мне в компаньоны – ему об этом скажи. Если он рассудит, что мне без тебя никак не справиться с делом – я противиться не стану!

– А может, ты ему скажешь? Тебя-то он послушает, Миша!

– Все, кончен базар! – Алдошин решительно повернулся к Семенову спиной.

– Гляди, Миша! – помолчав, длинно сплюнул, растер ногой брошенный окурок. – Гляди: жизнь – она длинная, Миша! И земля круглая…

Не прощаясь, Семенов ушел.

Утром следующего дня семейство Алдошиных разбудил неурочный, шести утра еще не было, звонок в дверь. На площадке топтался сосед-собачник:

– Миш, твой гараж вскрыли! Все вокруг разбросано, и машины не видать. Я сразу к тебе – звони скорей!

– Спасибо! – Алдошин со звонком до времени погодил. Кинулся за тренировочными штанами, схватил для чего-то гаражные ключи со стены, захватил футболку и побежал за рощицу.

Одного взгляда хватило, чтобы определить – как именно ночные «гости» открыли гараж. Одна воротина едва держалась на нижнем шарнире, вторая и вовсе лежала на земле, поодаль. К ней был прицеплен кусок троса с петлей на конце. Очевидно, что ворота были вырваны мощной машиной типа КамАЗа либо «Урала».

Микроавтобуса в гараже не было. Но сейчас Алдошина интересовало, как ни странно, не это, а давно оборудованный в гараже «бункер», в котором он хранил почти все свои «зачетные» находки.

Тайник был не слишком хитрым – добротный ящик из просмоленных снаружи досок-листвянок. Ящик был вкопан у задней стенки гаража и прикрыт сверху незакрепленными доскам пола, на которых обычно стояла машина.

«Бункер» был ворьем обнаружен и вскрыт! Сейчас в ящике валялась лишь разбитая чашка от старого японского сервиза и ржавый фрагмент шлема воина, датированный Алдошиным серединой XIX столетия.

Алдошин сглотнул, хрустнул зубами. Никаких особых ценностей в «бункере» не было. Во всяком случае, таких, за которыми охотятся и выставляют на международные аукционы. Находки, добытые Алдошиным в разные годы, имели ценность прежде всего для него самого. Но и семейным подспорьем, конечно, являлись: в трудные времена, когда жена одолевала жалобами на безденежье, Алдошин доставал из «бункера» свои раритеты и сдавал их местным или заезжим барыгам.

О «бункере» в гараже он никому не рассказывал, но догадаться о его наличии было в принципе нетрудно. Если добытого в «полях» нет в маленькой квартирке, то где еще копарь может держать добычу? На даче, если таковая имеется, да в гараже…

Несмотря на ранний час, у гаража потихоньку начал собираться народ. Его основу составляли, конечно, собачники, которых питомцы безжалостно будили спозаранку.

– Ментов-то вызвал, Миш?

– А в ящике чего было-то?

– Сосед, у меня мобильник с собой! Звякнуть ментам-то?

– Да не менты они сейчас! А полисмены…

Собравшихся у гаража растолкал прибежавший со своим псом сосед – тот, кто первым поднял тревогу.

– Мишаня, твой автобус во-он за тем домом стоит! – доложил он. – Дверцы настежь, но так вроде не покурочено ничего. Иди, глянь, а я тут присмотрю, чтобы добрые люди не помародерствовали слегка. Ты позвонил?..

– Нет, и пока не надо! – отрезал Алдошин. – Погляжу сначала, что с машиной. Вы поняли, мужики? Не звоните пока, я сам…

Микроавтобус и вправду стоял за второй пятиэтажкой. Возле распахнутой водительской дверцы уже стоял какой-то мужичонка, с интересом заглядывая в салон. Алдошин грубо оттеснил его плечом, зло спросил:

– Что, стервятнички, налетели уже?

– Да ты че, мужик? Я так, интересуюсь… Твоя «машинерия», никак?

– Моя! Иди гуляй себе!

– Ну-ну, хозяин! – обиженно проворчал мужичонка, отступая к своей машине. – Там тебе послание на стекле написали! Почитай!

Он поскорее сел в свою «развалюху» и дал газу.

Провода из замка зажигания были вырваны, несколько из них наспех скручены. Алдошин несколько минут тупо глядел на эти провода, потом перевел взгляд на остальной интерьер салона. Все остальное было вроде на месте, даже магнитолу с DVD не тронули, ублюдки…

В голове у него все отчетливее зрела мысль, впервые сформировавшаяся возле раскуроченного гаража: это заказ… И он, кажется, сразу понял – чей!

Тронул пальцами провода – как их правильно соединять-то, чтоб завестись и до гаража-то хоть доехать? Хотя зачем – ворот-то нет…

Что-то в салоне было еще не на месте… Оглядевшись, он обратил внимание, что «застежки» кожуха движка с водительской стороны были расстегнуты. Взялся за ручку, дернул – и кожух легко поднялся, встал торчком.

Прямо на блоке цилиндров лежал тяжелый молоток с деревянной ручкой – его собственный молоток! А крышка блока была напрочь разбита этим самым молотком… Все: этот микроавтобус, его верная машина долго еще никуда не поедет…

Алдошин захлопнул кожух, сполз с сиденья, неизвестно для чего обошел машину. И нашел послание, написанное пальцем на запыленном заднем боковом стекле: «Смени тачку, урод!»

* * *

Алдошин толкнул дверь антикварного салона плечом, остановился посреди бутика, с угрюмой насмешкой озирая интерьер. Фигуристая продавщица-пышка с неохотой оторвалась от монитора ноутбука, с натяжкой улыбнулась:

– Здравствуйте, вам помочь? Подсказать что-то?

– Я сам пока осмотрюсь, спасибо…

Алдошин прошелся возле сверкающих витрин, и в «посудном отсеке» сразу обнаружил то, что и ожидал увидеть: его сервиз! Из «бункера»!

Не спрашивая разрешения, поднял откидной прилавок, шагнул к двери с надписью «Служебное помещение».

– Вы куда, мужчина?! – мед из голоса продавщицы куда-то подевался, в нем теперь звучали истерические нотки. – Посетителям за прилавок нельзя, мужчина! Мне что, охрану позвать?

– Я к Витьке…

– И к Виктору Леонидовичу тоже нельзя! Без предварительной договоренности! Вы договаривались?

– Я давно с ним обо всем договорился, – буркнул сквозь зубы Алдошин и рванул дверь, попутно соображая – что делать, если та окажется заперта. Не ломать же…

Дверь оказалась отпертой. А в подсобном помещении, интерьером больше напоминающем комнату отдыха большого начальства в солидных офисах, за огромным письменным столом сидел Витька Семенов. Он же Проперухин.

– А-а, это ты! – натянуто удивился он. – То-то я думаю – кто так шуметь может… Ну, проходи, коль пришел. По делу или так, в гости?

– В гости, Витя! Ты чего творишь, а? Зачем налетчиков в мой гараж послал? Машину угробили, крышку блока цилиндров расколотили… Зачем? Чтобы я в поле не выехал?! Я тебе где дорогу перешел?!

– Миша, ты не пьян? Каких налетчиков? Какой гараж?

– У тебя на стенде уже мой сервиз выставлен, Витя! Восемнадцатый век, двадцать два прибора. Китайский фарфор, сучок ты позорный! Своих обкрадывать?!

Наивным было, конечно, ожидать, что Виктор Семенов вот так, с ходу, признается в организации «налета» на гараж. Тот вежливо улыбался, все отрицал. Алдошин не сомневался: Витька специально выставил сервиз на самое видное место, знал, что Алдошин придет, и давал ему сигнал – как чревато и неразумно говорить ему «нет».

– На сервизе не написано, что он твой, Миша! – улыбаясь, втолковывал Проперухин. – Принес человек, сдал по водительским правам – паспорта с собой не было. В ментовку хочешь заяву подать? Подавай, Миша! Только тогда, друг мой, тебе ни сервиза, ни денег за его реализацию, которая может иметь место, не видать! Уйдет фарфор на экспертизу, пролежит там с полгодика. А потом кто-нибудь из нынешних экспертов-дуроломов может догадаться и в каталоге Эббнера сервиз поискать. А как сыщет его там, так и вопросы к тебе начнутся! Тебе оно надо?

– Твои предложения?

– Миша я тебе сочувствую насчет ограбления. Обидно, согласен – только я тут не при чем! А предложение мое такое: пусть фарфор пока остается у меня. Сдатчик появится – я его за жабры возьму, он ко мне и дорогу забудет! А денежки ты получишь – ну, за вычетом моих комиссионных, о’кей? Хочешь, я тебе прямо сейчас шестьдесят тысяч дам? Машинка твоя повреждена, деньги на ремонт требуются.

– А остальное из моего «бункера»? Тоже у тебя?

– Миша, о чем ты говоришь?

* * *

Абверу в Москву о происшествии пришлось докладывать: сроки выезда «на дело» были обговорены и жестко москвичом регламентированы. Не удержавшись, Алдошин сообщил и о своих сильнейших подозрениях о причастности к налету Проперухина: о его неожиданном визите в гараж, требовании взять в компаньоны и сервизе из гаражного «бункера», тут же появившемся в бутике Семенова.

– Очень похоже, – хмыкнул в трубку Абвер. – Хотя с другой стороны, антикварная лавка нашего друга на острове единственная. Куда жуликам еще нести профильную добычу? Ладно, разберемся со временем. Сколько времени тебе на ремонт авто потребуется?

– Не меньше недели – если двигатель целиком покупать и менять. Но с деньгами напряг, Владислав Николаевич!

Алдошин был уверен, что Абвер, посуливший ему целую квартиру в столице, с легкостью финансирует если не покупку новой машины для совместной работы, то уж любой дорогостоящий ремонт наверняка. И ошибся.

– Твои напряги – твои печали! – отрезал Абвер. – Выкручивайся сам. Без компаньонов только, понял?

Пришлось выкручиваться – благо Виктор Семенов, видимо, так и не оставивший надежды войти в долю многообещающего проекта под водительством Абвера – сделал Алдошину вполне благопристойное предложение, отказываться от которого было просто глупо.

Через два дня после визита Алдошина он позвонил и многозначительно пригласил подойти – глянуть кое на что. Это «кое-что» оказалось добром из гаражного «бункера».

– Звонит мне тот жулик, что сервиз принес и интересуется: не нашелся ли, мол, покупатель? Нашелся, говорю, приглашаю зайти за деньгами, – рассказывал Семенов. – Он обрадовался, спрашивает – может, еще кое-что возьмете? Неси, братан! И организовал твоему жулику встречу на высшем уровне – с привлечением службы безопасности нашего торгового центра. Короче говоря, взяли мы его в оборот, заставили написать отказ от претензий в обмен на свободу. И отпустили, до смерти радого…

Проперухин жестом фокусника сдернул со своего дивана кусок полотна, под которым оказались упакованные свертки. Упаковка была алдошинская, прямо из бункера.

– Ну, что, доволен, Миша? – суетился Семенов, доставая из серванта пузатую бутылку и два фирменных тяжелых стакана. – Поскольку ты не за рулем, по пять капель коньячку надо принять, Миша! Слушай, у меня к тебе предложение, кстати: извини, но я тут полюбопытствовал относительно того, что жулик принес. Заглянул в свертки. Есть вещицы перспективные, мне понравились, а ты все равно уезжаешь из города. Хочешь, оставь мне на хранение. А хочешь – продай – деньги-то все равно нужны, а? С учетом сервиза дам тебе четыреста штук, рублями… Как смотришь?

– А где остальное? – мрачно поинтересовался Алдошин. – Тут половины нет, что у меня из гаража «попятили».

– Миша, ты что? – Семенов от обиды даже всплеснул руками. – Что принесли, тому и рад! Документов у жулика, естественно, не было – ребята из эсбэ у него отпечатки пальцев сняли. Найти его при желании можно, он наверняка в органах на учете состоит. Но – это уже не мой вопрос, Миша! Хочешь – ищи сам, и «выколачивай» из него свое добро тоже сам!

Положение у Алдошина было безвыходным. Поторговавшись, он «выбил» из Проперухина дополнительные 150 тысяч, на том и расстались.

Загнав микроавтобус в автосервис, Алдошин решил, раз вынужден простаивать, то время ремонта можно использовать продуктивно. И начать целесообразно с поиска документов в областном центре. Захватив бутылочку арманьяка, он пошел к директору областного исторического архива, Петру Александровичу Штырю. Свою нужду объяснил намерением написать книгу.

– Ну, ты и времечко выбрал! – посочувствовал Штырь. – Сорок шестой год – время безвластья. Информационная дыра на нашем острове. Советские войска в августе 1945 «спустились» с 50-й параллели до самого юга, японскую армию смели, а население японское осталось. Со своим самоуправлением, старостами в поселках и в небольших деревнях. В городках побольше и крупных портовых центрах командовали наши военные, конечно. Их архивов не осталось: увезли с собой при передислокации либо уничтожили. Гражданское управление на Сахалине начали вводить только зимой-весной 1946 года. Но там с документами тоже негусто. Прикинь: вся отчетная документация о работе сельхозартелей, заводов, лесозаготовителей и рыбаков – на японском языке! Так и пересылали в Тойохару, нынешний Южно-Сахалинск…

Алдошина архивная производственная документация не интересовала – ни на русском, ни тем более на японском языках. Но свой конкретный интерес к двум первым месяцам 1946 года, ограниченном к тому же территорией нынешнего Долинского района области, он афишировать не спешил. Ну, территориальный интерес он еще мог как-то объяснить: откуда-то, мол, надо ведь начинать. А вот ограниченный временной промежуток мог вызвать недоумение и любопытство.

Сбитый либо совершивший в январе 1946 года вынужденную посадку американский самолет-амфибия непременно должен был оставить свой след. Быть где-то зафиксированным – вот только где? В рапортах военных летчиков – наверняка. Стоявшая в райцентре Десятая воздушная армия через несколько лет после окончания войны была расформирована и передислоцирована, и найти 65 лет спустя какие-то конкретные документы было делом невозможным. Да и поиск этих документов надо было вести где-нибудь в Центральном архиве Вооруженных сил. А что можно поискать здесь?

Поддержанием правопорядка до ввода на Сахалине гражданского управления занимались подразделения СМЕРШа, Особых отделов Военной контрразведки и НКВД. Как уверил его главный островной архивариус Петр Александрович, их архивы хранились не здесь, а в централизованном архиве ФСБ, в Омске. Несколько утешительной была информация о том, что начавшееся несколько лет назад рассекречивание чекистских документов шло полным ходом. И что часть этих дел, представляющих историческую ценность, постепенно передается в территориальные архивы.

Штырь похвастался: он уже перевез в островной архив несколько сотен таких дел, часть из которых пока, правда, несла гриф ограниченного доступа для исследователей. Но полистать можно: тебя, Миша, что конкретно интересует?

– Ну, раз Десятая воздушная в нынешнем Долинске стояла, тогда логично будет с этого и начать, Петр Александрович. Меня интересует все, что происходило там зимой-весной 1946 года…

– Миша, не темни! – Архивариус проницательно глянул на посетителя. – Ты же не исследователь, а конкретный поисковик, археолог. Хоть и «черный», как вашего брата называют. Что ты накопал?

– Есть у меня информация – неподтвержденная пока документально – о том, что в январе 1946 года где-то в районе Долинска был сбит или совершил вынужденную посадку американский самолет-амфибия. Хотел эту машинку поискать, Петр Александрович…

– Американский самолет? Слушай, Миша, а ведь ты не первый этим самолетом интересуешься! – наморщил лоб Штырь.

– Как это – не первый? – внутренне подобрался Алдошин. – А кто еще?

– Да ты не волнуйся так! – рассмеялся Штырь. – Не конкуренты твои на ниве копательства! Да и давненько это было… Сколько же лет-то? Татьяна еще в читальном зале у меня работала, да… А ушла она из архива в 1999 году, точно помню… Лет пятнадцать тому назад интересовался «грумманом» иностранец один. Любопытный типус, между прочим, Миша! Европеец – и гражданин Японии! А они своим гражданством не разбрасываются, между прочим! Большая редкость, Миша! Между прочим, тот типус был русским по происхождению, вот только фамилия нерусская. Как же его звали-то… Вот память анафемская – забыл, Миша! Старый стал совсем!

– Да черт с его именем-фамилией! – нетерпеливо перебил Алдошин. – Он накопал что-нибудь про самолет?

– Нет. Точно тебе говорю – нет, Миша! Тоже поглядел фонды гражданского управления – там, естественно, ничего. Просил разрешения покопаться в партийных архивах – но тут уже не прошло у него! Это сейчас к партийным архивам допуск почти свободный. А тогда иностранного исследователя в партийный «огород» допустить… Я ему посоветовал, помнится, в спецархив запрос сделать, поискать летчиков среди пойманных и осужденных «шпионов».

– И что? Нашел?

– И там следов не обнаружилось, Миша! Точно помню: запрос-то через меня в Москву ушел. И ответ оттуда через месяц – тоже на меня отписали. А я уж ему в Японию переслал…

– Интересно, интересно… «Русский» японец ищет следы американских летчиков – к чему бы это?

– Вот и я тогда заинтересовался, Миша. Даже спросил его напрямую, грешник.

– И что он? Чем объяснил?

– Не помню, Миша! – развел руками директор. – Лет-то сколько прошло… Ладно, то дело прошлое. А помочь тебе сегодня требуется, Миша. Что ж с тобой делать-то? Слушай, тебе дела гражданского управления тут не помогут. Если такой факт имел место, то искать надо в следственных делах Особого отдела Десятой армии. А их мы пока не перемещали сюда. Может, и не дадут их нам вовсе…

– Так что – дохлая моя задумка, Петр Александрович?

– Не совсем, Миша! Не совсем. И я, кажется, могу тут тебе помочь. Партийные документы ВКП(б) – КПСС у нас в полном объеме, с двадцатых годов. А без партии-рулевого у нас в стране, сам должен помнить, было никуда! И по этой самой линии и Десятая воздушная, и ее Особый отдел был обкому партии Южно-Сахалинской области – так она до лета 1946 года именовалась – был подотчетен. И информировать партийные власти о всяких чепэ военные были обязаны! Так что самолет союзников, если его еще и сбили наши соколы, непременно в эти отчеты и донесения должен был попасть!

– Ну-у, Петр Александрович, что бы я без вас делал! – Алдошин разлил арманьяк по маленьким рюмочкам. – За вашу светлую историческую голову!

– А еще тебе, Миша, надо наших краеведов потормошить. Я тебе списочек сейчас дам. Они хоть люди старые, суетливые, а порой и надоедливые, а все ж пользу иногда приносят. Кстати, и в Долинске такой «кузнечик» живет. И обрати внимание на первое и второе имена в списке. Эти люди приехали на Сахалин в пятидесятых годах, опубликовали по несколько книг о первых послевоенных переселенцах. По своему опыту знаю, что, написав книгу, имеешь еще несколько блокнотов или тетрадей неиспользованных материалов!

– Спасибо! Когда в партийные «конюшни» допустите-то?

– А хоть и сейчас! Возьми пока в читальном зале описи, выписки сделай и мне заявку занеси перед уходом. Я завизирую, и завтра дела из хранилища спустим…

Алдошин просидел в архиве до конца недели: партийные архивы оказались обширными и многословными. По целому дню «лопатить» документы терпения у Михаила не хватало, да и затылок к обеду уже начинало ломить. Большинство протоколов и документов к тому же оказались в рукописном виде. И уйма времени уходила только на разбор почерков и вникание в суть витиеватых порой предложений. Раздражали Михаила и бесконечные ссылки на мудрые указания товарища Иосифа Виссарионовича Сталина и даже цитаты из его газетных статей. Продраться сквозь эти почерки, выцветшие чернила и зубодробительные славословия было непросто, и Алдошин несколько раз ловил себя на отчетливом желании схалтурить. Забросить весь этот архив к чертовой матери и отрапортовать Абверу, что ничего не найдено. Ну, не станет же перепроверять!

Однако пара листов бумаги, приготовленных Алдошиным для заметок и выписок, медленно, но верно превратились в полтора десятка. «Улов» был не слишком богатым, но кое-что нащупать удалось. Конечно, все это пока было «промежуточным», второстепенным. Каждую фамилию, дату или ссылку на любопытный факт следовало еще проверять и уточнять. Причем пока Алдошин даже не представлял себе – где и у кого все это можно проверить. И можно ли вообще?

В пятницу последнее дело было просмотрено и сдано обратно хранителю, и Алдошин вышел из архива с двойным чувством – облегчения и тоски. Насчет облегчения – это ясно: партийный архив отработан. Тоску, до зубной боли, вызывала грядущая необходимость общения со старичками-краеведами.

Начну с понедельника, твердо решил про себя Алдошин. Машину ему обещали выдать уже в субботу, и он намеревался для обкатки нового двигателя закатиться с ночевкой на рыбалку. А Абвер со своими сроками пусть горит синим пламенем!

Ретроспектива-3 (январь 1946 года)

Восточное побережье Сахалина

– Ну, что, напарник, подобьем наш хреновый баланс? – нарушил долгое молчание Лефтер.

Пилоты, чтобы согреться, разожгли походный примус и накрыли его жестяным коробом, вытряхнув перед этим из него хранившиеся сигнальные ракеты и фальшфейеры. Чтобы примус «не задохнулся», по краям днища, ставшего импровизированной плитой, пришлось пробить отверстия.

Поначалу, придя в себя после аварийной посадки, экипаж на спасательном плотике добрался до края полыньи и даже сумел подтянуть к себе амфибию – спасибо, боковой ветер помог. Беглая ревизия «груммана» ничего, кроме разочарования, не принесла: было ясно, что своими силами самолет не отремонтировать. Тросы тяги рулей и инструмент в багажном отделении нашлись – а вот лопастей пропеллеров интендантская служба в реестре запасных частей не предусмотрела. Да если бы и предусмотрела – для их замены требовались отнюдь не полевые условия.

Кроме того, было деформировано левое крыло «груммана» и напрочь погнуты стальные откосы поплавка на консоли правого крыла – результат столкновения с дрейфующей в полынье льдиной.

Быстро темнело, и потерпевший бедствие экипаж летающей лодки поначалу принял было решение разбить палатку для ночлега на льдине рядом с самолетом. Однако у восточного побережья Сахалина, было гораздо холоднее, чем на более южном японском острове Кюсю, где дислоцировались основные военно-воздушные силы Экспедиционного корпуса: здесь термометр показывал всего +5 по Фаренгейту (‒15 градусов Цельсия). С учетом пронизывающего ветра теплее, естественно, не становилось, и та самая импровизированная плита из примуса и жестяного короба в насквозь продуваемой палатке имела нулевой согревающей эффект.

К тому же припай под ногами ощутимо шевелился, а издаваемые при этом стонущие звуки путали все мысли, и летчики, не сговариваясь, в нарушение всех правил, перенесли примус с коробом в пассажирский отсек «гуся». Чтобы разместиться в более или менее комфортных условиях, все четыре пассажирских кресла пришлось демонтировать. Амфибия, разумеется, к этому времени успела выстыть, однако герметичность фюзеляжа давала шанс если не отогреться, то, по крайней мере, не продрогнуть до костей. К тому же аккумуляторные батареи «груммана» были полностью заряжены, что позволило включить полное освещение и превратить пассажирский отсек амфибии в довольно уютное местечко.

Лейтенант Райан промолчал: как раз в этот момент он скручивал ключом крышку с фунтовой жестянки с консервированными сосисками из аварийного НЗ. Закончив, он разместил жестянку на раскаленной примусом «плите», вскрыл упаковку с галетами, и две из них установил домиком на банке. Закончив подготовку ужина, он снова надел теплые перчатки и похлопал себя по плечам.

– А что тут подбивать, Арчи? – устало отозвался он. – Баланс и впрямь хреновый! Сидим в полынье, которую русские морозы скоро намертво «заштопают». У нашего «гуся» свернута шея, поблизости находится чужая авиабаза, а в интендантском ящике оказалось всего-навсего шесть банок консервов и столько же плиток шоколада. Честно признаться, я никогда не попадал в столь паскудную ситуацию, приятель! Выхода я не вижу – разве что пустить себе пулю в лоб, не дожидаясь, пока моя задница не превратилась в ледышку. Или пока русские летчики не обнаружили нас и не начали расстреливать из пулеметов…

– Ты забыл еще один вариант, напарник! – хмыкнул Лефтер. – Русские обнаруживают нас и, не тратя боекомплекта, обвиняют в шпионаже и надолго отправляют за решетку!

Повисла тягостная пауза. Райан «перестроил» галетный «домик» на жестянке так, чтобы пар из нее пропитал сухари со всех сторон, и заговорил:

– Тем не менее, командир, что-то делать надо. Решай!

– Вот они, прелести командирской доли! – невесело усмехнулся командир. – Ладно, напарник, тут и решать-то практически нечего! Согласно инструкции, уничтожаем документы, которые могут представить для противника интерес, с утра пораньше переправляемся на берег и двигаемся в сторону русской авиабазы. Сообщим им о вынужденной посадке и будем требовать встречи с представителями американского командования.

– Что ты имеешь в виду под документами, которые могут представлять для русских интерес? – вяло поинтересовался Райан. – Наш полетный план? Метеорологические карты? Личные документы?

– Все перечисленное я буду беречь как Евангелие своей матушки, напарник! Как же иначе доказать русским, что мы не шпионы? А вот пакет, который я должен был передать командиру крейсера «Канзас», надо сжечь. Тем более что на нем так и написано: при угрозе пленения уничтожить!

– Как я понимаю, это сопроводительные документы из штаба к этим самурайским железкам? – Райан постучал по ящику, на котором сидел. – А что нам, кстати говоря, делать с ними? Утопить, пока полынья не замерзли? Кстати, Арчи, зачем ты перед вылетом закрепил на ящике парашютное снаряжение?

Летчики уставились на ящик, переданный им на аэродроме сержантом ВМС. От стандартного армейского он отличался разве что тем, что был обмотан несколькими витками тонкой цепи, закрытой на навесной замок. К тому же Лефтер еще перед взлетом приготовил для ценного груза специальный парашют.

Он пожал плечами:

– Даже большезвездные штабисты отдают себе отчет в том, что самолет-амфибия не сможет приводниться на большой волне. Так что если синоптики ошиблись в своих расчетах, и волны возле «Канзаса» оказались бы выше максимально допустимых для посадки «гуся», я должен был сбросить этот проклятый ящик в непосредственной близости от крейсера. С парашютом, разумеется.

– Чтобы этот парашют, попав в воду и намокнув, тут же утащил груз на дно? – фыркнул Райан.

– Это грузовой парашют для морского десантирования, – пояснил Лефтер. – Он крепится не к самому грузу, а к специальному контейнеру. Как только этот контейнер попадет в воду, замкнутся контакты, и парашют будет отстрелен. Другие датчики приведут в действие систему, надувающую газом четыре резиновых поплавка. Они выскочат из контейнера, как пробки из бутылки шампанского, каждый на своем прочном тросе, причем будут светиться в темноте, как елочная гирлянда. Так что парням с «Канзаса» осталось бы только подойти поближе, спустить «кошку», подцепить один из тросов и выудить из моря наш подарочек.

– Никогда не слыхал о таком парашюте, – покрутил головой Райан. – А что, босс, наши парашюты на «гусе» тоже снабжены лампочками, поплавками и прочим?

– У тебя замедленная реакция, напарник! – усмехнулся Лефтер. – Интересоваться устройством спасательного жилета надо было до приводнения, Винс! Впрочем, лучше уж поздно, чем никогда. Так вот, на будущее: в углах воротника спасательного жилета есть лампочки, которые можно включить в темное время, дернув за этот шнур. Синий шнур с другой стороны открывает клапан поддува. Ну, а от парашюта в воде можно избавиться, нажав на замок крепления строп.

– Понятно. Спасибо за лекцию по безопасности, босс! – вздохнул Райан. – Тебе надо было прочесть ее мне перед вылетом, в Ацуги! Глядишь, тогда я не оставил бы в казарме свои меховые сапоги…

– Ты отправился в полет в обычных ботинках? – Лефтер наклонился, разглядывая ноги лейтенанта, и изумленно покрутил головой. – Забыл перед полетом поглядеть на календарь? Нынче январь, напарник!

– Ты и сам знаешь, что эти сапоги у нас никто не носит! – со смущенным видом признался Райан. – Зима в Японии очень мягкая… Правда, сейчас эти сапоги мне лишними не кажутся. А как подумаю, что нам предстоит ковылять до русской авиабазы 15–20 миль, по пояс в снегу, так и вовсе грустно становится!

– Будь у нас побольше продуктов, я бы оставил тебя здесь, в роли часового при армейском имуществе. И попробовал бы добраться до русского аэродрома сам, – вздохнул командир. – Однако здешняя местность мало напоминает поле для гольфа – сплошной лес и холмы, насколько я успел разобрать сверху перед посадкой. И лыж у нас в аварийном наборе нет – так что, думаю, за день до русских не добраться. Да и заблудиться тут без подробной карты – пара пустяков. Так что пойдем вместе, Винс! Ничего: разрежем зимний чехол от двигателя, обмотаем кусками ноги и как-нибудь доберемся! Так что там у нас с ужином, напарник?

– Через пару минут, босс! – Райан снял с жестянки набухшие паром галеты, положил их на раскаленную «плиту» и поставил на банку еще пару сухарей. – Ужин у нас будет просто королевский, Арчи! Сосиски с тостами! Жаль, яиц в энзэ нет – было бы совсем здорово!

С «королевским» ужином покончили быстро. Вытерев жестянку из-под сосисок, Райан наполовину наполнил ее водой, и в ожидании кофе закурил.

– Так что будем делать с ящиком, босс? Утопим в море? Только не говори, что потащим этакую тяжесть с собой к русским!

– Неужели в нем действительно только самурайская атрибутика? – Лефтер задумчиво вертел перед глазами запечатанный секретный пакет из штаба. – Не верю я все же, что нас послали вдогонку за «Канзасом» из-за дюжины самурайских мечей!

– Но ведь сержант с «Миссури» там, на аэродроме сказал, что…

– Мало ли что он сказал, Винс! Может, это такой юмор у моряков! Разыграл нас на аэродроме, а теперь потешаются морячки всем кубриком, вспоминая мою озадаченную физиономию!

– Ну-у, эта проблема решатся очень легко, Арчи! – Райан поднялся, чтобы выбросить окурок из самолета, открыл и тут же поспешно захлопнул дверцу. – На дворе основательно метет, босс! Ты уверен, кстати, что у нас на борту нет лыж?

– Поищи сам, если не веришь! Так о чем ты хотел сказать про решение проблемы, напарник?

– Очень легкое, Арчи! Ты, кажется, упоминал, что этот штабной пакет следует уничтожить? Вот и давай уничтожим поскорее! Только перед этим заглянем в документы, вот и узнаем, что в ящике! И сориентируемся – что с ним делать!

Лефтер хмыкнул:

– А как же с присягой, напарник? И вот с этим, – он ткнул пальцем в красную надпечатку крупным шрифтом в верхнем углу конверта. – Вот, пожалуйста: тут говорится, что несанкционированное ознакомление лиц с секретными документами армии США влечет тюремное заключение от пятнадцати до двадцати лет.

– Перестань, Арчи! Какого черта!

– Ладно, я и сам об этом подумывал, – Лефтер достал нож, разрезал конверт и вытряхнул из него лист бумаги и небольшой пакетик без надписи. Прочитав бумагу, он вздохнул и перебросил ее Райану. – Читай и учись – как надо сохранять военную тайну, Винс!

– Предписание командиру крейсера «Канзас». Груз беречь, ящик не вскрывать, и по прибытии на территорию Соединенных Штатов вместе с ключом передать уполномоченному помощнику президента США. Ах да: груз в ящике представляет собой огромную историческую ценность, ныне являющуюся собственностью армии. Черт бы побрал этих умников в штабе экспедиционного корпуса! А в том маленьком пакете, насколько я понимаю, ключ от этого замка?

– Дай-ка мне свою зажигалку, Винс! И штабную бумагу, – Лефтер положил документ вместе с конвертом на импровизированную плиту и поджег уголок. Пока бумага горела, он разорвал пакетик и извлек оттуда ключ на цепочке. – Ты чертовски умен, Винс! Это действительно ключ! И я не вижу причины для того, чтобы не открыть замок и не поглазеть на великую историческую ценность. В конце концов, сказав «а», нужно говорить и «в»!

Летчики открыли замок, размотали опутывающую ящик цепь, откинули крышку и переглянулись: как и говорил сержант-моряк, доставивший ящик на аэродром, внутри лежали три металлических цилиндра, чрезвычайно похожие на торпеды. Лефтер постучал по металлу костяшками пальцев, прикинул размеры цилиндров на глаз:

– Дюймов семь в диаметре и чуть больше пяти футов длиной. Без начинки внутри и герметичные. Вот тебе и ответ на головоломку, напарник! Этот ящик не утонул бы и без дополнительных поплавков! – В руке у него блеснул нож. – Я думаю, что раскручивать эти «торпеды» не обязательно, Винс!

– Не стоит труда, босс! Мы неудачно приводнились, уничтожили, не вскрывая! – пакет. А ящик, чтобы он не достался русским, перенесем на берег и спрячем в каменной осыпи под ближайшей скалой. О’кей, Арчи?

* * *

К полудню следующего дня по токийскому времени летчики сделали второй привал. Пройти удалось совсем немного: массу утреннего времени отняла переправка через полосу торосистого припая ящика и прочего снаряжения. С собой решили захватить палатку, остаток продовольствия, примус с коробом-печкой.

Волоком ящик тащить не удалось: он без конца цеплялся за бугристый лед. Немногим легче оказалась ручная переноска: ящик, хоть и был снабжен деревянными ручками, оказался чрезвычайно тяжелым. Кроме того, обмотки из кусков чехла, надетые для тепла, цеплялись за острые выступы льда, чуть прикрытые выпавшим снегом. Лефтер и Райан без конца падали, роняли снаряжение, отчаянно ругались, поправляли самодельную обувку и снова брели к скале, утешая самих себя тем, что без ящика им будет значительно легче.

Непростой оказалась и проблема маскировки ящика: осыпь у подножия скалы, издали казавшаяся такой удобной, состояла, как выяснилось, из крупных и острых каменных осколков. Перчатки Лефтера и Райана оказались в клочья изодранными уже через пять минут. Намучившись, пилоты в конце концов догадались, что если извлечь цилиндры из ящика, спрятать их под камнями по отдельности будет гораздо легче.

Кое-как замаскировав два цилиндра, летчики, в изнеможении, устроили тут же под скалой привал, сварили в котелке кофе. Для третьего цилиндра решили поискать местечко под соседней скалой.

Допив кофе, Лефтер немного отошел от скалы, критически ее осмотрел, ища какие-либо особые приметы. Покачав головой, вынул записную книжку, что-то нацарапал там карандашом. Потом извлек из кармана портативную немецкую фотокамеру и сделал несколько снимков.

– Я гляжу, после съемки на аэродроме ты воспылал к фотографии нешуточной страстью, – не преминул поддеть командира Райан. – Может, у тебя за пазухой хранится и походная фотолаборатория?

– Эта камера настолько мала, что я о ней часто забываю. Мне подарил «Лейку» парень, с которым мы вместе заканчивали летную школу. Он, в отличие от нас, Винс, высаживался в Нормандии! Я вспомнил о фотоаппарате и просто подумал, что если нам повезет и русские передадут нас своим, будет чертовски трудно объяснить начальству, где мы спрятали груз, – Лефтер спрятал «Лейку» во внутренний карман куртки. – А проявить пленку и напечатать фотокарточку можно будет и в штабной лаборатории. Давай-ка оттащим третий цилиндр под ту скалу, спрячем и будем все-таки двигаться к русским!

Посовещались: самый короткий путь к русскому аэродрому шел, очевидно, на юго-запад, через густой лесной массив. Идти по прикрытому глубоким снегом бурелому было чрезвычайно трудно. И летчики, слегка отогревшись, побрели вдоль береговой линии на юг – надеясь наткнуться если не на дорогу, то хотя бы на тропинку, ведущую вглубь острова.

Идти вдоль берега оказалось лишь немногим легче – ноги по колено вязли в глубоком снегу. Каждый шаг давался с трудом. Да и обмотки все время сползали, разматывались, забивались снегом – приходилось то и дело останавливаться и поправлять их. После полутора часов изматывающего перехода Лефтер скомандовал:

– Все! Привал, напарник!

Райан с проклятиями скинул свой рюкзак и рухнул в снег там, где стоял, раскинув руки и ноги.

– Надо разжечь костер, – Лефтер окинул взглядом расстояние до опушки леса, где можно было разжиться топливом для огня, покосился на Райана. Похоже, за хворостом придется идти самому, напарник просто не в состоянии это сделать. – Ладно, Винс, готовь жратву, а я пошел за дровами!

Добравшись до опушки, Лефтер быстро убедился, что складной нож – не самый лучший инструмент для заготовок хвороста. Он попробовал ломать ветки и тонкие деревца руками, однако результаты тоже оказались неважными. В конце концов ему повезло: запнувшись, он обнаружил под ногами трухлявый кусок ствола футов десяти длиной. Обломок удалось вытащить из-под снега, и Лефтер, задыхаясь, поволок его в сторону Райана.

Лишь преодолев половину пути, он сообразил, что делает бесполезную работу, костер вполне можно было развести в любом месте! Лефтер бросил трухлявую корягу, вернулся за наломанными ветками и начал утаптывать площадку для костра.

Райан к этому времени уже сел, обхватив руками колени, и мрачно наблюдал за действиями командира. Лефтер приглашающее махнул рукой, опустился на колени и принялся выкладывать шалашиком кусочки коры и тонкие веточки. Минут через пять, подготовив костер для розжига, он обернулся и с удивлением увидел, что Райан и не думал трогаться с места. Вздохнув, Лефтер побрел ко второму пилоту, стараясь попадать ногами в собственные следы.

– В чем дело, Винс? Или ты ждешь, чтобы я разложил костер возле твоей персоны? – раздражение, как Лефтер ни сдерживался, прорывалось наружу. – Я устал не меньше тебя, напарник! Пошли, мне нужна твоя помощь!

– Арчи, погляди назад, – Райан махнул рукой. – Погляди! Мы барахтаемся в этом проклятом снегу уже полдня, а прошли, оказывается, всего ничего! Самолет еще виден! Мы не пройдем эти пятнадцать миль до русского аэродрома, Арчи! Надо возвращаться к «грумману» и ждать помощи!

– Ты спятил, Винс! Нет, ты серьезно это говоришь? О какой помощи ты толкуешь? От кого? Никто не знает, что мы здесь, напарник!

– Надо возвращаться, Арчи! – монотонно, явно не слыша собеседника, продолжал Райан. – Штаб наверняка уже связался с «Канзасом», контрольное время нашего прилета давно прошло. У нас на борту ценный груз, и на наши поиски уже наверняка вылетели парни из авиакрыла… Надо приготовить ракетницу и в оба следить за небом, Арчи!

Лефтер осторожно присел рядом с напарником, взял его за плечо, попытался заглянуть ему в глаза.

– Эй, Винс! Погляди-ка на меня! Ты бредишь, приятель! Единственная здравая мысль, которую я услыхал от тебя, была насчет ракетницы! Никто нас не ищет, напарник! Тем более здесь, на чужой территории! Если в небе и появится самолет, это будет русский самолет, случайный! И если это чудо произойдет, я готов салютовать ему всеми имеющимися в наличие ракетами! Но они, видимо, не летают – или взлетают и садятся восточнее. За все утро я не слышал даже отдаленного шума моторов! Вставай, Винс! Пошли! Мне нужна твоя помощь. Зажигалка, немного бензина из примуса – без него костер тут не зажжешь!

– Я никуда не пойду! – так же монотонно ответил Райан. – Бери зажигалку, бери рюкзак с примусом и прочим барахлом… Я не двинусь с места, пока ты не скомандуешь двигаться назад!

– Лейтенант Райан! – выпрямившись, гаркнул Лефтер. – Встать! Я приказываю: встать!

Райан не шевельнулся, лишь с любопытством поглядел на напарника:

– А что ты, Арчи, сделаешь, если я пошлю тебя в задницу? Пристрелишь? Стреляй, я и так не чувствую ступней! Они напрочь отмерзли, Арчи! Пошли к самолету, друг! Вот увидишь, они прилетят!

– Будь ты проклят, лентяй! – Лефтер наклонился, ухватил лейтенанта за воротник и попытался поставить на ноги.

Тот не сопротивлялся, но буквально висел на руках командира мешком, лишь взмахивал руками и что-то бормотал. Лефтер, не веря собственному носу, принюхался. И лишь сейчас отметил бессвязную речь Райана и заодно заметил, что из-за отворота куртки лейтенанта выглядывает…

Черт возьми! Так вот в чем причина! Лефтер выудил из-за пазухи Райана небрежно спрятанную фляжку из НЗ, встряхнул ее: посудина была почти пуста!

– Ты вылакал весь коньяк из неприкосновенного запаса, Винс! Ты не лентяй, напарник! Ты проклятый пьяница! А я-то думал предложить тебе глоток после того, как мы приведем в порядок твои ноги!

Лефтер снова ухватил Райана за воротник и без всяких церемоний поволок к новому месту стоянки. Там он швырнул тело напарника в снег и, бормоча ругательства, побрел за рюкзаками. Вернувшись, он щедро плеснул из примуса на ветки, щелкнул зажигалкой. Снова плеснул бензином – теперь на комель коряги, подтянул ее к пламени костра. Теперь надо заняться ногами этого засранца, который успел благополучно заснуть, храпит и ничего не соображает!

Лефтер сдернул с ног Райана полусвалившиеся обмотки, рванул шнурки щегольских ботинок, стянул носки и снова выругался: ступни у того были едва не белее снега! Закатав брючины повыше, Лефтер принялся яростно растирать окоченевшие ноги напарника сухим куском чехла.

Минут через десять упорной работы Райан в пьяном сне тихо застонал. Лефтер присмотрелся к его ногам и с радостью убедился, что они слегка порозовели. Он продолжил растирать ноги, и когда они покраснели, обул напарника в две пары сухих шерстяных носков из НЗ и придвинул продолжающего храпеть лейтенанта поближе к костру. Теперь можно было заняться собой.

Лефтер разулся, осмотрел свои ноги. Меховые сапоги, над которыми потешались в Ацуги авиатехники, прошли проверку испытания русским холодом. Ноги хоть и изрядно замерзли, но следов обморожения не было видно. Лефтер сменил носки, поправил костер и полез в рюкзак за консервами и галетами.

Свой сегодняшний выбор – правда, не слишком богатый – он сделал в пользу тушеной свинины с красной фасолью. Крышку пришлось вырезать ножом – специальный консервный ключ фирмой-производителем не был предусмотрен. Галеты пришлось грызть сухими, что настроения Лефтеру также не прибавило.

Уничтожив половину банки, он с сожалением отставил ее в сторону и принялся размышлять о возникшей непредвиденной ситуации.

Злость на лейтенанта Райана понемногу проходила. Размышляя о его неожиданном поступке, Лефтер пришел к выводу, что здесь повинны не дурные наклонности или алкогольные пристрастия, а обычный страх и стрессовая ситуация, в которую попал двадцатидвухлетний парень. Еще утром, забирая у Райана его офицерскую книжку, Лефтер любопытства ради украдкой полистал ее. Записей в книжке оказалось совсем мало. Из них лейтенант узнал, что Винсент Райан записался в армию добровольцем в конце 1944 года, после ускоренной учебы в авиашколе был направлен в Европу накануне капитуляции Германии, попал в резервный авиаполк, дислоцирующий на севере Нормандии, и в августе 1945 года вернулся в США, так и не совершив ни одного вылета.

Наверняка мог дослужить контрактный срок где-нибудь в Монтане или Небраске – однако записался добровольцем в Экспедиционный корпус, направляемый в Японию. Очевидно, парень мечтал если не о Медали Конгресса, то по крайней мере о паре нашивок за отличие в бою. Увы: на его счету было всего-навсего 14 вылетов в качестве второго пилота Вспомогательного авиакрыла. Участие в воздушных боях – прочерк. Даже особых отметок – и тех не было. М-да, не повезло парню с его амбициями…

А тут – обычный, заштатный, казалось бы, полет. В мирное время, на мирном «гусе»… И вот – на тебе! Тут и зажигательная бомба в самолете, и пожар на борту, и аварийная посадка, которая завершилась благополучно чисто по воле случая… И нешуточная перспектива если не замерзнуть, то попасть в страшные русские лагеря…

Лефтер покосился на спящего лейтенанта с изрядной долей жалости и сочувствия.

Но, как бы там ни было, нынче Райан крепко «пролетел» сам и подвел своего товарища. Ни о каком продвижении вперед сегодня уже и речи быть не могло. После выпитой почти полукварты коньяку парень будет спать, считай, до вечера. Плюс похмельный синдром – еще и завтра полдня второй лейтенант не ходок по пересеченной местности. А продуктов мало. И идти по сильно пересеченной и заснеженной незнакомой местности. Сегодня, вдоль береговой линии, идти было трудно, но несравнимо с тем, что их ожидает завтра. Через лесную чащу, по холмам…

А сегодня – ничего не поделаешь, придется оставаться здесь на ночлег. Ставить палатку, искать хворост для костра, чтобы продержаться до утра. Черт бы побрал этих умников-интендантов! Не предусмотреть в аварийном снаряжении хотя бы маленького топорика!

Перекладывая рюкзак с НЗ, Лефтер нащупал в небольшом боковом кармашке что-то гибкое. Заинтересовавшись, он вытянул из кармашка уложенную кольцом стальную проволоку с острыми зазубринами. На обеих концах футового куска этой странной проволоки были кольца в резиновой изоляции. Да это же походная проволочная пила! Лефтер хмыкнул: снимаю шляпу, господа интенданты! Не такие вы и дурни, оказывается.

Вновь помянув недобрым словом совсем некстати напившегося напарника, Лефтер начал готовиться к походу за дровами в лес. Поразмыслив, он решил присоединить к проволоке-пиле нож и кусок прочного шнура – собственно, больше у него ничего и не было. А вот что делать с Райаном? Перетащить его в палатку и разжечь там примус с коробом-плитой? Примус, конечно, поможет мало-мальски сохранить бесчувственного человека от обморожения – но это самое бесчувственное тело в пьяном сне без конца дергалось, размахивало руками и дрыгало ногами… Заденет «печку» – вполне может случиться пожар. А уж от ожогов потом лечить – придется наверняка.

Пододвинуть Райана ближе к костру – тоже рискованно: перевернется во сне – и мгновенно окажется в пламени. Так что – сидеть рядом и караулить напарника от обморожения и ожогов? А запас хвороста на ночь принесет русский медведь?!

Выругавшись вслух, Лефтер неожиданно припомнил своего шурина, давно жившего в Канаде и его рассказы об охотничьих приключениях. Он что-то говорил о тепловом экране, который бывалые путешественники в холодную пору делают из той же палатки…

Собственно опыта борьбы с холодом у Лефтера не было: так случилось, что ни разу в жизни он не был в местах, где столбик термометра опускался бы ниже 12–15 градусов по Фаренгейту. Но делать было нечего: изрядно помучившись, он сумел-таки превратить аварийную палатку в наклонный полотняный «щит», который не только прикрывал Райана от холодного северного ветра, но и направлял на него тепло догорающего костра.

Убедившись, что «щит» не свалится от возможных резких порывов, Лефтер, поспешно направился по своим следам в сторону опушки леса.

Пользоваться пилой из проволоки, надо признать, оказалось весьма удобно. Растянув ее между большими пальцами рук и обладая запасом терпения, ею можно было бы перепилить и бревно изрядной толщины. Если, конечно, не думать при этом о том, что находящийся в пьяном бреду напарник в любой момент может превратиться в головешку или кусок окоченевшего мяса, подумал Лефтер. И решил поискать бревно потрухлявее – вроде того, что он приволок из леса накануне.

Как назло, таких пока ему больше не попадалось, и Лефтер решил поискать упавшее дерево вдоль опушки, не слишком углубляясь в чащу. Не прошло и четверти часа, как он наткнулся на нечто необычное – явную нахоженную тропинку, пересекавшую его маршрут вдоль опушки под углом примерно в 30–35 градусов. Пройди они с Райаном вдоль берега еще сотню-полторы футов, они непременно наткнулись бы на эту тропинку!

Тропинка была явно видна под тонким слоем последнего свежего снегопада и вела из чащи к побережью. Однако в ней было нечто странное: ступив на нее, Лефтер тут же провалился в снег по колено.

– Что за черт? – вслух удивился он. – Где-то поблизости находится скаутский лагерь? Или тропку набили местные привидения?

Подумав, он отломил от ближайшей елки пушистую ветку и смел ей свежий снег с тропинки. Следы стали виднее – и они совсем не походили на человеческие. Вернее, походили – но проходившие здесь люди, видимо, вместо обычной обуви использовали что-то вроде привязанных к ногам корзин.

Сумасшедший дом на прогулке?

Лефтер решительно вытащил из поясной кобуры тяжелый «Кольт М1911», взвел курок. Эта модель оружия ближнего боя для рядового и младшего офицерского состава американской армии выпускалась с 1910 года, и пользовалась популярностью и поныне. Предохранитель у кольта был расположен в верхней части тыльной стороны рукояти, и для выстрела, напомнил себе летчик, требовалось лишь покрепче обхватить ее ладонью. Немного поколебавшись, Лефтер направился по тропинке в чащу: пренебрегать этой возможностью было нельзя. Там, в чаще, могли быть и враги – но лучше знать это наверняка!

Очень скоро впереди среди редколесья замаячило какое-то строение. Лефтер немного постоял, приводя в норму дыхание, потом из предосторожности сошел с тропинки – от нее в плане ходьбы все равно было мало толку – и начал приближаться к лесному жилищу с нехоженой стороны.

Прячась за порослью кедрового стланика и стараясь не шуметь, он подобрался к жилищу как можно ближе и снова замер, напряженно всматриваясь вперед.

Жилище было странным. Оно походило на хижину аборигенов Океании и было по форме квадратным, со стороной примерно 20 футов. Насколько Лефтер смог разглядеть, хижина представляла собой каркас из жердей, оплетенных прутьями. Стены без окон выложены из больших кусков коры, а крыша, похоже, была сделана из снопов тростника.

Людского присутствия здесь не ощущалось – ни голосов, ни дыма, ни прочих следов обитания. Обойдя обширную поляну с хижиной в центре кругом, Лефтер обнаружил развалины еще двух хижин, занесенные снегом, и еще одна тропинку, исчезающую в чаще. Дверных проемов в уцелевшей хижине оказалось два, оба были завешаны каким-то полуоторванным тряпьем, полоскавшимся на ветру.

Хижина казалась явно необитаемой, однако пистолет в кобуру Лефтер прятать не спешил. Решившись, он осторожно приблизился к одному из дверных проемов и заглянул внутрь. Хижина, как он и предполагал, оказалась пустой. Он зашел внутрь и быстро осмотрелся. Никакой мебели – если не считать длинного деревянного помоста с несколькими снопами тростника. В центре хижины – очаг, выложенный по краям крупными камнями и слегка утопленный в пол. Это было явное жилище каких-то аборигенов, давно покинувших свою хижину. Об этом же говорили зияющие в стенах прорехи, через которые в хижине свободно гуляли сквозняки.

Обойдя хижину по периметру, Лефтер сделал пару любопытных находок. Одна из них подтверждала предположение о том, что он наткнулся на жилье какого-то примитивного племени – это была чашка из куска березовой коры, внутри которой остались следы какой-то темной жидкости. Чашка лежала в углу и была наполовину раздавлена – на нее явно наступили. Вторая находка лежала на помосте и была прикрыта тростниковыми снопами – лопата вполне современного вида.

Лефтер повертел лопату в руках, обнаружил несколько иероглифов на металлическом клинке. Короткий черенок соединялся с клинком узким матерчатым ремешком – очевидно для того, чтобы лопату можно было носить на плече. Инструмент имел явное японское происхождение и наводил на размышления.

Лопату могли принести и оставить здесь как островные аборигены, так и японские солдаты, думал Лефтер. Ничего удивительного: Сахалин был под японской оккупацией. Но почему ее оставили здесь, тогда как все остальные бытовые предметы были явно убраны либо унесены? Ответ на этот вопрос лежал на поверхности: пожитки были не унесены, а спрятаны где-то тут. И те, кто их спрятал, оставили лопату для того, чтобы быстро выкопать их. Значит, эти «кто-то» рассчитывали, что вернутся.

С лопатой в руке Лефтер начал систематический осмотр хижины, благо прорехи в стенах давали достаточно света. Места, казавшиеся ему подозрительными, он простукивал черенком лопаты. Обход дал ему еще одну находку – но не на плотно утрамбованном земляном полу, а под потолком. К одной из жердей ската крыши, у самой стены, была подвешена корзина, сделанная из коры и тростника. Корзина сливалась с материалом стен, и поэтому до сей поры осталась незамеченной Лефтером.

Он перерезал веревку – корзина оказалась неожиданно тяжелой, и Лефтер едва удержал ее в руках. Откинув крышку, он обнаружил внутри десятка четыре каких-то мелких рыбешек – естественно, мороженых. Лефтер одобрительно хмыкнул: рыба могла пригодиться, если путь к русскому аэродрому затянется. Вот только куда бы переложить рыбу? У корзины не было ни ручек, ни прочих приспособлений для переноски… Отрежу кусок веревки, прихваченной для хвороста, решил Лефтер, и продолжил поиски возможного тайника в полу.

Однако тайника не было. Пол в хижине был однородным, без поврежденных или более рыхлых участков. Ну, нет так нет, решил он и присел на помост, прикидывая, какой длинны кусок отрезать от веревки – чтобы хватило на обвязку примеченных еще при внешнем осмотре хижины аккуратно напиленных исчезнувшими обитателями поленьев.

Под весом его тела помост слегка сдвинулся. Внимательно осмотрев его, Лефтер обнаружил, что помост представляет собой ряд жердей, свободно уложенных на стойки. А почему бы тайнику не быть под этой лежанкой? Недолго думая, он сбросил жерди на пол – так и есть!

Земляной пол под помостом был утоптан кое-как, на нем выпукло выделялся участок прямоугольной формы. Лефтер с силой вонзил в это место лопату – ее клинок, легко проскочив 3–4 дюйма земли, глухо ударился о какое-то препятствие. Лефтер принялся копать, и очень скоро освободил от тонкого слоя земли крышку большого ящика, на котором виднелись намалеванные трафаретом иероглифы. Опять «японский след»…

Лефтер совсем было собрался подцепить крышку ящика клинком лопаты и откинуть ее, однако тут же припомнил неоднократные письменные предупреждения, распространяемые среди военнослужащих Оккупационного корпуса военной полицией. В этих воззваниях говорилось об азиатском коварстве и случаях минирования японцами оставшихся после капитуляции арсеналов и жилых помещений.

Опустившись на колени, он руками осторожно очистил от земли весь периметр ящика, внимательно осмотрел крышку. Никаких проводков и прочих признаков минирования заметно не было, и тем не менее Лефтер решил подстраховаться. Он осторожно подсунул клинок лопаты под крышку ящика и подсунул под середину черенка принесенное со «двора» полено. Получилось что-то вроде детских качелей. Выйдя из хижины, он примерился, бросил на свободную часть «качелей» второе полено и сразу же бросился ничком на снег. Ничего не случилось…

Он заглянул в хижину. Крышка лежала чуть в стороне от ящика. Посмеиваясь над своими страхами, Лефтер зашел в хижину и склонился над ящиком. Он был полон.

Сверху лежало несколько матерчатых оливково-серых ранцев и скатанных шинелей такого же цвета. Лефтер наудачу вытащил один ранец, раскрыл – в нем было обычное нехитрое имущество солдата императорской армии Японии. Запасная пара обуви, носки, кусок мыла, медицинский пакет для оказания первой помощи, плащ-палатка с колышками. Под ранцами, прикрытое развернутой плащ-палаткой, бугрилось еще что-то, на ощупь металлическое.

Отбросив ранцы и шинели, Лефтер сорвал полотнище – под ним лежал пулемет неизвестной ему конструкции, а под ним – дюжина плоских металлических коробов с патронными лентами, два десятка гранат…

Пулемет и гранаты – это уже не аборигены. Это – серьезно, решил Лефтер. Это – если не диверсанты, то остаточная группировка, оставшаяся глубоко в тылу русских после их стремительно марша на юг.

Он невольно оглянулся на двери хижины, где колыхались рваные матерчатые пологи. То, что оружие и боеприпасы хранились без консервирующей смазки, усиливало серьезность момента. Вряд ли дисциплинированный солдат, какой бы нации он не был, бросит вот так оружие, которым не намеревается долго пользоваться…

Знать бы еще, давно ли оборудован этот тайник… Он посветил в ствол пулемета фонариком и не увидел в канале ни малейших следов ржавчины – значит, тайник оборудован совсем недавно. Это плохо…

Лефтеру стало здесь совсем не уютно. Поглядев на часы, он отметил, что покинул стоянку со спящим Райаном почти два часа назад – пора было и возвращаться.

Он встал и в нерешительности оглянулся на разоренный тайник: а с этим-то что, Господь Всемогущий, делать? Бросить так? А если хозяева, как назло, не сегодня-завтра вернутся? Вернутся и моментально догадаются, что их тайное убежище раскрыто… Они пойдут по свежим следам, догонят их с Райаном – и пустят в ход оружие, которое он им любезно оставил.

Унести с собой и спрятать где-нибудь в лесу? Но следы-то на снегу останутся, и погони в этом случае тоже не миновать – с той лишь разницей, что хозяева тайника будут изрядно обозлены подобным самоуправством.

Оставалось одно: аккуратно сложить все найденное добро обратно в ящик и привести тайник в первоначальное состояние. Если они доберутся до русских, он расскажет им о своей находке – они наверняка будут благодарны американцам за обнаруженное под самым боком у авиабазы вражеское гнездо. С этим, пожалуй, можно и поторговаться – если русские выскажут намерение непременно отправить их с Райаном за решетку.

Лефтер начал было укладывать снаряжение в ящик, но остановился: вся его сущность протестовала против того, чтобы оставлять вражеским солдатам оружие и боеприпасы. И компромисс нашелся! Он оставит в тайнике пулемет и патронные коробки – а сами патронные ленты и гранаты расшвыряет в лесу, по дороге к стоянке!

Повеселев, Лефтер разложил на полу одну из плащ-палаток и стал укладывать на нее гранаты и пулеметные ленты. Уложив, проверил ящик еще раз – и обнаружил в углу, в солдатском котелке, какой-то бумажный сверток. Развернул – там оказалось шесть книжечек с фотографиями молодых людей азиатской внешности в военной форме. Ага, документы нужно будет прихватить для русских!

Он сунул японские документы в один из многочисленных карманов на своей летной куртке, скомкал было газету, но тут же развернул ее. Газета была не японская, а, скорее всего, русская. Русского языка Лефтер не знал, но язык цифр был интернационален: газета оказалась декабрьским номером, и была отпечатана меньше месяца назад. Про столицу острова Лефтер знал, она называлась Александровск. Это где-то далеко на севере. Сюда, на юг, газета могла попасть не сразу – допустим, неделю спустя. Значит, уже в январе. Лефтер поежился: тайник был оборудован совсем недавно, и, скорее всего, диверсанты держатся где-то поблизости. Возможно, меняют из предосторожности свои убежища – такие же хижины аборигенов, как и эта. Надо поскорее уносить отсюда ноги!

Выйдя из хижины, он несколько минут настороженно прислушивался – в лесу было тихо, только ветер свистел в верхушках деревьев. Успокоившись, Лефтер обвязал веревкой солидную охапку поленьев для костра – на остаток дня и ночь должно было хватить! Остаток веревки пошел на корзину с рыбой, поверх которой он положил узел с патронами и гранатами. Прикинул корзину на вес, крякнул: тяжеловато, но ведь он совсем скоро избавится от боеприпасов.

Навьючивая на себя дрова и корзину, Лефтер обратил внимание на странные «плетенки», полузанесенные снегом. И тут его осенило: это же то, что шурин-канадец называл снегоступами! Приспособление, используемое охотниками для ходьбы по глубокому снегу! Так вот какие следы были на обнаруженной им тропинке!

Снегоступы были целыми и, судя по сохранившимся веревочным креплениям, вполне годными для применения. Лефтер довольно быстро привязал их к своим ботинкам, сделал несколько шагов – годится! Надо только приспособиться к такой обувке, шагать так, чтобы не цеплять круглыми рамками за свои же ноги. Кряхтя, он взвалил на себя дрова и корзину и двинулся по тропинке в обратный путь.

Через несколько минут, оказавшись возле обширной ложбины, занесенной снегом, Лефтер остановился и зашвырнул подальше в кусты все гранаты. Немного погодя, таким же образом он избавился от пулеметных лент. Снегопад не прекращался, и он искренне надеялся на то, что до утра следующего дня опасный груз до весны будет надежно замаскирован.

Лес начал редеть, и вскоре Лефтер добрался до того места, где он наткнулся на злополучную тропинку. Отсюда был виден и парусиновый тепловой щит, поставленный им для Райана. Добравшись до стоянки, он сбросил поклажу в снег и обессилено присел на принесенную вязанку: Райана у почти догоревшего костра не было…

Глава четвертая

10

В таких случаях, с подачи картежников, говорят: масть пошла!

Вот и Алдошин всем своим организмом чувствовал острое ощущение близости удачи, близость зачетной находки. В «поле» это ощущение спускалось куда-то в кончики пальцев – их начинало покалывать. Ладони «срастались» с черенком «фискаря», излюбленной лопаты всякого копаря фирмы Fiskars, а ее клинок становился нервным окончанием руки, останавливался в миллиметрах от таящейся под слоем грунта долгожданной находки.

В «бумажном» и интеллектуальном поиске лопата и «пикалка» с наушниками, конечно, не требовались – здесь все решали удача и правильно поставленные вопросы, заданные «правильным» людям. Открытие делалось, как говаривается, «на кончике» пера». Когда это открытие будет сделано, дойдет и до «фискаря», и поискового детектора металлов. Ну а пока Алдошин возвращался в областную столицу с ощущением завершения интеллектуального этапа его экспедиции.

Список краеведов был «отработан», и эта «деляна» дала ему вполне весомые, реальные результаты. Старички, как и предсказывал директор архива, оказались ценным источником информации – особо приятным было и то, что при правильном подходе они не «жались», готовы были по глупому отдать собеседнику то, на поиск чего сами потратили долгие годы.

Сейчас, при переходе от «интеллектуалки» к активной фазе практической «долбежки», неизбежно возникли вопросы технического обеспечения, и пришлось снова звонить столичному Абверу.

Звонок того не обрадовал – главным образом, тем, что о пикантных деталях предстоящего поиска говорилось в «открытом эфире». Несколько раз, когда Алдошин начинал посвящать собеседника в детали, Абвер его одергивал, прерывал, настаивал на метафорах. А под конец и вовсе заявил:

– Надо было тебе, Миша, телефончик «серый» оставить, моя ошибка! И связь «серую» наладить… Но кто знал, что ты таким проворным окажешься, как птица-тройка полетишь…

– А разве это плохо, Владислав Николаевич?

– Не это плохо, а то, что болтаем с тобой о сугубо деловых подробностях нашего предприятия по каналам, доступным множеству излишне любопытных людей, Миша. Ладно, сегодня же распоряжусь, чтобы тебе по DHL отправили хитрый телефончик. Инструкцию по применению найдешь в той же посылочке. И на будущее – звонить мне только по нему, усек?

– Усек. А как же…

– Не тарахти, задачу я уяснил, думаю вот сейчас – к кому обратиться за содействием! На вашем острове у меня своих людишек практически нет. Сам по себе твой вопрос решаем, конечно. Помогут – но тут же любопытствовать начнут. Не вопросы ненужные задавать, так из-за плеча подглядывать… Ага, кажется, придумал! Ты, Миша, как договорились, мне больше по своему телефону не звони. А тебя люди сами найдут. Ты только не удивляйся, что эти люди начнут не моим, а другими именами оперировать. Та «посылочка»-то от меня исходить будет, понял?

– Понял, Владислав Николаевич. Буду ждать звонка.

– Вот-вот. Раз понял – будь здоров!

Слов на ветер Абвер не бросал: не успел Алдошин доехать до дома, как его мобильник заверещал, и медовый голос телефонной дамы известил, что беспокоят Михаила Терентьевича из офиса Александра Львовича. Удобно ли будет Михаилу Терентьевичу подъехать к нему, скажем, часика через два? Ну и чудесно, Александр Львович перенесет совещание и будет вас ждать. Сообщите, плиз, номер вашей машины, чтобы охрана пропустила вас на внутреннюю парковку…

Не имея понятия – кто такой Александр Львович – Алдошин простодушно поинтересовался адресом офиса, где его ожидают. Телефонную даму вопрос шокировал. Помолчав и дав тем собеседнику осознать бестактность его вопроса, дама уже совсем иным голосом уточнила: разумеется, на улице Горького. Там и вывеска, кстати, висит холдинга «Континент».

Про этот холдинг и его главу Алдошин, разумеется, был наслышан. И это был, разумеется, опять не его уровень. Заранее представляя себе рожи охранников при виде его непрезентабельного микроавтобуса и мстительно посмеиваясь, Алдошин решил для «полноты картины» домой для бритья и переодевания в более-менее цивильное не заезжать. А заявиться в холдинг как есть. А за полчаса временного люфта можно, кстати, как раз успеть заскочить к старому приятелю Саньке Морину, списанному вчистую на берег несколько лет назад спецу-гидролокаторщику.

Морин оказался дома – правда, традиционно «под газом». А батарея пивных бутылок, заботливо расставленная под рукой на журнальном столике, давала все основания полагать, что сдвигаться с дивана Саня сегодня не намеревается.

На предложение Алдошина тряхнуть стариной и поработать пару-тройку по специальности Морин откликнулся с энтузиазмом:

– Соскучился по точной технике, Миша! – откровенно признался он. – Позвали бы обратно – за половину прежней зарплаты побежал бы! Но ведь не позовут, собаки… Так-то в охране тружусь, на двух местах. На каждом – сутки через трое. График удобный, как видишь, и на «пузырики» времени хватает.

– А на недельку сможешь вырваться?

– Нет вопросов, Мишаня! А что ищем на дне морском?

Узнав – что именно, ничуть не удивился: самолет так самолет. Объект не маленький, дно у побережья без сюрпризов в виде глубоких впадин. Разве что наверняка все замусорено металлом – его с последней войны в прибрежных водах скопилось изрядное количество.

На листочке бумаги Саня Морин черкнул несколько строк, вручил Алдошину:

– Вот гидролокаторы, наиболее предпочтительные для поиска в прибрежных водах. И к тому же хорошо мне знакомые. На новомодных штатовских и шведских штучках тоже, я, конечно, смогу работать – только время на пристрелку потребуется. Так что давай, узнавай! А я звоночка от тебя буду ждать!

– Звоночек будет уже сегодня к вечеру. Ты, помнится, Саня, с аквалангом меня в свое время учил нырять? Надо будет восстановиться, – Алдошин покосился на батарею пивных бутылок. – Хотя бы в качестве страхующего, на тросе. Ты как?

Вместо ответа Морин сгреб звенящую батарею и унес на кухню. Вернувшись, объявил:

– Это все от избытка свободного времени и отсутствия полезных занятий, Миша! Дай мне завтрашний день на восстановление, а послезавтра можем поехать с тобой на море, на первую тренировку. Снаряжение-то цело?

В офисе «Континента», как и предполагалось, обшарпанный микроавтобус Алдошина и сам его хозяин произвели самое нелестное впечатление. Правда, это касалось только обслуги – охранников и офисных дамочек. Сам глава холдинга и глазом не моргнул при виде мятых брючат и непрезентабельной ветровки Михаила: встретил его у дверей, провел к гостевому уголку с глубочайшими диваном и креслами. Учтиво поинтересовался: кофе? чай? Ну, нет так нет!

Усевшись напротив, глава сразу сообщил, что из ДФО ему уже звонили, и он готов оказать уважаемому Михаилу Терентьевичу всемерное содействие. Насколько он понял, речь идет о предоставлении в краткосрочное пользование яхты?

– Меня и банальный траулер устроит, – заявил Алдошин, сразу решив понахальничать и говорить с представителем сахалинского делового бомонда несколько свысока – когда-то еще представится такая возможность. – Хоть корыто с веслами – главное, чтобы судно было оборудовано сонаром. Или, как его называют, гидролокатором.

– Траулеров у меня нет, – кисло улыбнулся Александр Львович. – Не мой профиль. Яхта – извольте! Что касается сонаров и прочего – никогда не вникал, уважаемый Михаил Терентьевич! Знаю, что судно новое, что вся разрешительная документация оформлена. А вот технические вопросы – это, пожалуй, к капитану. Или…

– Ясно, Александр Львович, – не слишком почтительно перебил Алдошин. – Меня заверили, что техническую поддержку мне в вашей фирме окажут. Вижу, что что-то не склеивается. Если вы не можете гарантировать, что судно с потребным оборудованием через недельку будет ждать меня у пирса в Стародубском, я, пожалуй, пойду.

Алдошин не без труда выбрался из кресла:

– Придется снова звонить туда, – он неопределенно махнул рукой. – Я не мальчишка, чтобы бегать понапрасну. Всего доброго, Александр Львович!

– Погодите! – Глава холдинга был несколько ошарашен натиском свалившегося ему на голову ходока. – Я не сказал, что не могу выполнить просьбу из округа! Все будет сделано! Сейчас я приглашу своего заместителя, он технарь и лучше меня разбирается в технических вопросах. Если на яхте чего-то и нет, то к требуемому сроку будет! Вы присядьте, присядьте, Михаил Терентьевич! Может, все-таки кофе?

Алдошин с деланной неохотой снова погрузился в кресло и согласился на чашку чая. Припомнив пренебрежительную физиономию барышни из приемной, мстительно уточнил:

– Вьетнамского, если он у вас, конечно, водится. «Черный дракон», либо «Укус змеи»…

– Ага, сейчас поищем… Леночка, чашку вьетнамского чаю для нашего гостя – погляди, что там у нас есть. И Вартанова ко мне, срочно!

Через десять минут, получив заверения в том, что яхта к назначенному сроку будет ждать в указанном месте, Алдошин покинул офис «Континента», заметив на прощанье:

– Оператор гидролокатора у нас свой: мой партнер в Хабаровске, как вы понимаете, интерес афишировать не хочет. Так что распорядитесь, уж будьте добры, Александр Львович! Чтобы никаких неожиданных согласований не потребовалось… Да, и еще: мы будем крейсировать вдоль берега, а там везде ставные невода у рыбаков-прибрежников выставлены. Возможны э… непонимание и неприятные ситуации. Мне надо согласовывать этот вопрос с Хабаровском? Или вы тут, на месте, поспособствуете?

– Не мой профиль, но… Все согласуем, утрясем с департаментом по рыболовству, так что не беспокойтесь. Ну, а на крайний случай – хотите, откомандирую с вами начальника моей службы безопасности с парой бойцов?

– Буду весьма признателен!

На том и расстались.

Через пять дней Алдошин со своей неизменной спутницей Улькой, подхватив Морина, выехал в Долинск. Двухдневный запас времени до встречи в рыбацком поселке Стародубское яхты с гидролокатором он рассчитывал потратить продуктивно. Во-первых, местный краевед-«кузнечик» еще во время первой встречи клятвенно пообещал найти ему старую тетрадку с весьма многообещающими записанными воспоминаниями о прежних днях. А во-вторых, Алдошин намеревался вместе с Мориным пройтись вдоль долинского побережья на моторной лодке – поискать очертания берегов, схожие с запечатленными на старой фотографии, сделанной в феврале 1946 года.

«Кузнечик» не подвел, и торжественно передал Алдошину уже отсканированную копию обычной школьной общей тетради.

– Доктор Павленок, который рассказал мне эту историю, умер более пятнадцати лет назад, – сообщил он вместо комментария. – Приехал он в Долинск еще в пятидесятые, поднимал местное здравоохранение. Сам оперировал, выезжал на сложные роды в окрестные поселки, которых нынче и на карте-то нету. Стационаром заведовал – в общем, подвижником был, сейчас таких нет! Когда Павленок ушел на пенсию, со мной близко сошелся. Задумал мемуары написать, и не смог: руки уже плохо работали. У докторов, сами знаете, почерк и сам по себе не ахти, а тут еще тремор этот. Я почему запомнил название – у самого иногда руки дрожат, как с тяжестями повозишься. А у него постоянно пальцы тряслись, ложку в руках удержать не мог. В общем, рассказал Павленок мне эту историю – я ее и записал, еще в 1977-м.

– Насколько можно верить этим воспоминаниям? – поинтересовался авансом Алдошин, наперед решив заняться тетрадкой позднее, после морской экспедиции, в спокойной обстановке.

– Да вы что? – обиделся «кузнечик». – Павленок сроду брехуном не был! Что думал, то и говорил. И страдал за то сколько раз… Забыть что-то мог под старость, конечно. Или напутать. Но в общем и целом верить можно!

Поблагодарив краеведа, Алдошин тут же договорился с ним о ночлеге с другом: жил «кузнечик» один, а домишко был просторным, да еще и с огороженным двором – есть где оставить машину на ночь и выпустить погулять Ульку, которая к старости стала патологически избегать собачьего общества.

Пока все шло хорошо, и Алдошин был доволен: его поиск шел не шибко быстро, но верно.

Предварительная «экскурсия» на моторке, как назло, оказалась зряшным делом. Два часа протряслись по отвратительной дороге от райцентра до лесничества «Остромысовка», откуда последние пару километров к морю пришлось спускаться по такому крутому склону, что Алдошин всерьез засомневался в способностях своего микроавтобуса впоследствии подняться обратно. Однако тащить лодку с тяжеленным мотором и снаряжением на руках вниз и вверх очень не хотелось, и он рискнул.

Накачали лодку с приключениями: выяснилось, что, несмотря на предварительную ревизию, в одной из секций лодки оказалась прореха. Пришлось ее на месте заклеивать и час ждать, пока схватится клееное место.

Пару часов проплыли вдоль берега в одну сторону, потом вернулись и пошли в другую. Итого – восемь часов, не считая дороги сюда. И все впустую: кусок береговой линии, попавший в объектив фотоаппарата, оказался совершенно неузнаваемым. Никаких характерных примет, никаких ориентиров.

На склон к лесничеству, вопреки пессимистическим ожиданиям Алдошина, его верный «микрик» взобрался довольно бодро. Лодку с мотором, посовещавшись, решили оставить в лесничестве: все одно возвращаться потом, после гидролокаторной разведки на яхте. И тем не менее обратно до Долинска он крутил руль в мрачном настроении. Морин же, наоборот, был бодр и весел: «закиснув» в своей охране, он искренне радовался и перемене обстановки, и морской прогулке, и будущей работе по прямому своему профилю.

– Слушай, Саня, а мы самолет-то увидим на этом гидролокаторе? – в который раз принимался Алдошин выспрашивать приятеля.

Морин поглядывал на него с оттенком превосходства, дразнил земляным червем и охотно объяснял особенности подводного поиска.

– Эти яхтсмены драные обещали тебе технику, которую я обозначил? Значит, увидим! Сонар посылает на дно звуковые волны, которые отражаются и идут обратно на трансдьюсер, а с него на поверхность. Если на дне что-то есть, то обратный сигнал искажается. И это искажение хорошо видно на мониторе… Ну, то есть не всем хорошо видно, – поправился Морин. – Не всем, а спецам-гидроакустикам. Мы на раз все «читаем»! Ну, вот ты же читаешь показания своего кормильца, металлодетектора?

– Там дело другое! – возражал Алдошин. – «Пикалка» показывает, что под слоем земли есть металл. В зависимости от «наворотов клюшки» я вижу глубину залегания металла, могу отличить «черняшку» от цветного или благородного металла, примерную массу находки. Форму ее копарь не видит! А в нашем случае – вода! Причем сам говорил, что прибрежная часть дна наверняка замусорена всяким металлоломом. Покажет твой сонар наличие на дне металла, а там окажется, скажем, рама от трактора. Либо еще какая-то хрень, потонувшая полвека назад.

– Миша, не передергивай! И не паникуй раньше времени: гидролокатор «пишет» очертания затонувшего предмета. А самолет, извини, от трактора или лодки сильно отличается! Длина твоего «груммана», если не ошибаюсь, тринадцать метров? Где ты такой трактор видел? А крылья? Даже если сломались, они же со дна никуда не делись. Увижу, не ссы! С гарантией тебе говорю – потому как прибрежное дно здешнее мне хорошо известно. Был бы на дне ил – вот тут, друг мой, гарантии давать было бы трудно: ил сильно искажает картинку на мониторе. Тем более если искомый объект в этот ил частично погружен. Но здесь ила нет и быть просто не может: рельеф простой, постепенно понижающийся. Постоянные приливы-отливы всякую дрянь либо на берег выносят, либо на глубину утаскивают. В общем, не ссы, парнишка, кипятком: если твой самолет здесь – отыщем!

– Твои слова да Богу в уши! – буркнул Алдошин, с ожесточением форсируя очередной размытый безымянным таежным ручьем участок дороги.

– Главное, правильные отметки сделать на местности. Ну, там, где следы твоего «утопленника» обнаружим, – продолжал рассуждать вслух Морин. – Эх, жалко не сохранил я всплывающие японские буи! Мне парочку погранцы знакомые презентовали, из конфиската. Сколько лет в гараже пролежали, а с полгодика назад выбросил: к чему, думаю, если на берег подчистую списан? Как бы пригодились…

– Всплывающие буи? Саня, ты о чем?

– Рыбаки-японцы давно эту технику освоили, – охотно поделился Морин. – Особенно те, кто промышляет в наших водах. Заскакивают из «нейтралки» в наши воды, выставляют глубинные снасти и быстрее назад, чтобы пограничники не «зацепили». Снасти стоят сутки или больше – не знаю, не спец! А как их потом япончикам найти? Поверхностные буйки ставить глупо: первый «погранец-сторожевик» заметит. А наши рыбаки и вовсе чужой невод снимут вместе с уловом, как свою законную добычу. Вот япончики и приспособились: нация-то в техническом отношении продвинута! Ставят свои снасти вместе с хитрыми буйками, которые на несколько метров притоплены. Сверху их не видать – а подойдет родной сейнер-траулер, радиоимпульс даст на определенной частоте – буйки и всплывают! Так-то, Миша! А раньше, до бурного развития электроники, ставили буи с часовым механизмом.

* * *

Обследование побережья с помощью яхты прошло вполне «на уровне». Белоснежное, как и положено всем привилегированным плавсредствам, судно подошло к пирсу рыболовецкого колхоза в Стародубском в назначенный день и час. Алдошин и Морин налегке, почти без багажа и снаряжения, поднялись на борт, и яхта с непритязательным, как и сам холдинг-владелец, наименованием «Континент» тут же отошла от берега.

Капитан был предупредителен, небольшой экипаж «Континента» необычным гостям старался не докучать. Гидролокационный пост был оборудован в одной из гостевых кают яхты. Морин подключил к устройству привезенный с собой ноутбук, проверил оборудование и стал ждать выхода судна на позицию с наушниками на голове. Алдошин, как и договаривались, занял пост наблюдателя на палубе, прямо у раздраенного иллюминатора гидролокационного поста.

Капитан вел яхту малым ходом параллельно очертаниям береговой линии, метрах в 150: примерно на таком расстоянии в 1946 году был запечатлен вмерзший в лед «грумман». Через три с половиной часа плавания яхта развернулась и пошла обратным курсом, увеличив расстояние от берега до 200 метров: для страховки было решено провести вторичную съемку дна.

В Стародубском гости распрощались с «Континентом», сошли на берег и поехали в Долинск. В домике у краеведа-«кузнечика» Морин «прокрутил» для приятеля сделанные видеозаписи.

– Всего отметок четыре, однако самая перспективная для тебя вторая, вот эта, – Морин ткнул в монитор карандашом. – Глубина здесь 12–12,5 метров, дно ровное, каменистое. Самолет, полагаю, лежит на дне почти на левом борту – видишь? Одно крыло отломилось и чуть в стороне. Зато второе «нарисовано» как на картинке! А вот та же отметка на нашем обратном проходе, здесь угол немного другой. Сломанного крыла почти не видно, зато целое торчит очень наглядно…

Алдошин недоверчиво разглядывал изображение: как он ни старался, очертаний затонувшего самолета он решительно не видел. Картинка на мониторе более всего напоминала какой-то неудачный эскиз художника-абстракциониста: в красном секторе на мониторе просматривались какие-то прерывистые бело-желтые линии – это и был, по утверждению Морина, самолет. Приходилось верить…

– Саня, но если ты так уверен именно в этой отметке, зачем три другие сделал?

– На всякий случай, командир! Три остальных объекта на дне имеют больше десяти метров в длину. Вот эти два – явно небольшие суда. Я бы определил их как буксир, либо десантную баржу времен Второй мировой. Глубина здесь тоже вполне досягаемая, тринадцать-четырнадцать метров от поверхности. Если останется время и будет на то твое желание – давай и туда нырнем: вдруг что-то интересное для тебя будет.

– Поглядим. Ну, а вообще – спасибо тебе, Санек! – спохватился Алдошин. – Как с тобой рассчитываться буду – даже и не знаю!

– Разберемся! – покладисто отозвался Морин. – Кстати, Миша, не дай дураком помереть, расскажи! Почему ты не захотел с борта яхты к самолету занырнуть? Временем тебя не ограничили, шкипер был – сама предупредительность… К чему такие сложности? Завтра, выходит, опять в Остромысовку «пилить», потом на лодке это место с самолетом искать…

– Таковы правила конспирации, господин адмирал! Я ведь, если честно, не от себя нынче работаю, Санек! Есть клиент. Яхта, хоть ее клиент и сам «организовал», все же со стороны. Заказчик не желает афишировать свой конкретный интерес к поиску подводных «сокровищ» – вот и все, Саня!

– Ну, хозяин – барин, – согласился Морин. – Так что – сворачиваем на сегодня наше «кино»? Хозяин-то, слышно, давно под дверью покашливает: к ужину, наверное, пригласить хочет…

11

Утром собирались недолго. Алдошин, по многолетней привычке, завтракать не стал, выпил большую кружку крепкого кофе с лимонной кислотой. Морин соорудил два бутерброда, один сжевал, второй, чтобы не задерживать рвущегося в дорогу приятеля, захватил с собой.

– Возьми два, – посоветовал Алдошин. – Улька выпросит непременно! Она это умеет делать!

Когда сворачивали с трассы на дачную дорогу, мимо с ревом, практически впритирку, вперед проскочил заляпанный грязью джип.

– Торопится куда-то местный ездун, – неодобрительно прокомментировал Алдошин, который с молодости лихачить не любил.

Проехали местные долинские дачи, за которыми и начиналась таежная дорога на Остромысовку. Дорога была в одну колею, лишь изредка в узком «коридоре», прорубленном сквозь сплошной лесной массив, встречались небольшие «карманы» для того, чтобы встречные машины могли разъехаться.

Машинально поглядывая в зеркало заднего вида, Алдошин заметил, что следом за его микроавтобусом упорно движется джип. Поначалу он решил – это тот, что лихо обогнал их на повороте. Присмотревшись, определил: нет, тот был черным, а этот темно-синий.

– Смотри-ка, Саня, с нашей легкой руки дорога на море становится оживленной! Позавчера ни одной машины не встретили – ни туда, ни обратно. А сегодня один обогнал, второй следом идет.

Однако Морину было некогда. Едва он вытащил из кармана свой бутерброд, как Улька, доселе мирно дремавшая в салоне, мгновенно пробудилась от летаргии и с жалобным повизгиванием заскочила на кожух капота между водительским и пассажирским сиденьями. Она тянула умильную морду к Морину, настойчиво трогала его лапой, и вообще всем своим видом показывала, что нельзя быть такому бессовестному и в одиночку пожирать то, чем надо поделиться.

Ругнувшись, Морин сунул едва надкушенный бутерброд нахальной спаниелихе и достал из кармана второй.

– Напрасно ты ей сразу все отдал, – заметил Алдошин. – Сейчас проглотит свой, и второй у тебя просить станет – ты же так быстро жрать не умеешь…

– Слушай, Миша, у нее такой вид, будто она неделю голодом сидела! – подивился Морин, отпихивая собаку локтем и торопливо жуя. – Распустил свою псину – она же изо рта у меня сейчас колбасу вынет! Пшла вон, морда несытая! Не дам больше!

По спидометру от трассы до Остромысовки было около тридцати километров. Треть прошли, прикинул Алдошин. Значит, осталось около часа ходу… И как раз в этот момент судьба внесла в мирно протекающую жизнь Алдошина свои коррективы. Вестником этой судьбы стал давешний черный джип – лихач. Машина стояла прямо посреди дороги – не объехать.

Алдошин притормозил, вглядываясь вперед и искренне надеясь, что водила из джипа остановился на минутку, по нужде, и вот-вот появится из-за деревьев. Однако никакого движения возле машины заметно не было. Алдошин остановился и, глянув в зеркало, заметил, что шедшая следом от самого Долинска машина тоже остановилась, почти уперев в микроавтобус свой усиленный бампер с лебедкой. У Алдошина шевельнулось неприятное предчувствие.

– Миша, посигналь этому козлу! Он же всю дорогу занял, идиот!

– Назад глянь, Санек… Это не просто так, мы в «коробочке»! – заговорив, Алдошин обнаружил, что собственный голос неприятно сел.

Морин завертел головой, пытаясь «въехать в ситуацию».

– Шпана местная? Мишаня, у тебя ружье где?

– Где, где… В Караганде! По нашей ситуации нам не двустволка, а пулемет только помог бы, Санек. И то вряд ли, – Алдошин откашлялся, говорил сквозь зубы. – Я сейчас выйду, Саня, а ты сиди пока. Ульку подержи, чтоб не выскочила следом…

Алдошин распахнул дверцу, вышел и встал перед своей машиной, ожидающе глядя на передний джип. Его выход послужил сигналом: практически одновременно распахнулись дверцы и передней, и замыкающей машин. На лесной дороге сразу стало как-то многолюдно: трое спереди, четверо сзади. В руках у них ничего не было, однако вряд ли это было показателем мирных намерений.

Четверо задних и двое из первой машин остались на месте, а к микроавтобусу не спеша двинулся тот, кого Алдошин сразу определил как главаря. Крепенький, высокий, с налитыми плечами под белой футболкой без лейблов и надписей, в бледно-голубых джинсах и ботинках армейского образца. Такая же обувка, для лета несколько тяжеловатая, была на ногах двух спутников главаря. Во что был обут арьергард команды – Алдошин уточнять не стал.

Немного не дойдя до Алдошина, главарь остановился, прислонившись плечом к стволу лиственницы. В зубах у него была зубочистка. И заговорил он, не выпуская ее изо рта:

– Доброе утро, господа проезжающие! Есть минута поговорить?

– Здравствуйте. Слушаю вас, – Алдошин сделал вид, что не замечает издевки в голосе собеседника.

– Я Вадим. Из Долинска. А вы кто будете, господа хорошие?

– Туристы, – коротко ответил Алдошин.

– Туристы, понятно, – кивнул парень. – А имена у господ туристов есть? А то как-то нехорошо получается: я представился, а вы нет…

– Михаил.

– Миша, значит… Подскажите товарищу своему, Миша, чтобы из машины вышел, а то ноги затекут…

– Мужики, в чем вообще дело? – Алдошин решил чуть форсировать события. – Мы что-то нарушили? Обидели кого в вашем Долинске? Вы нас не спутали ни с кем?

– Много вопросов сразу задаешь, Миша-Везунок! – Парень не пошевелился, только зубочистка дергалась при разговоре. – И только один вопрос – «в цвет»! Про нарушение. Товарищу-то скажи, чтоб вышел – я в третий раз повторять не стану! Сам выпадет…

Упоминание имени и профессионального прозвища Алдошина сразу сказало ему о многом. Что встреча на лесной дороге неслучайна – само собой. Теперь было ясно, что речь не о развлекаловках местной шпаны, решившей от скуки либо позабавиться, либо тряхнуть заезжих путников. Везунком Алдошина звали только свои, копари. Стало быть, и «посылочка» нынешняя – от своих.

Во время последних наездов в Долинск никаких знакомых лиц Алдошин здесь вроде не встречал – хотя это ни о чем не говорит. Копарей, своих и приезжих, на острове становится все больше и больше. Доходили до него слухи и об участившихся разборках между копателями-конкурентами. Однако «напряги» возникали больше на севере острова, на местах бывших японских укреплений и ожесточенных боев. Туда, как в свое время под Ленинград и Новгород, нынче хлынула волна «новых копарей» – богатых бездельников, жаждущих адреналина в крови. Все остальное у них было – в том числе и деньги на покупку дорогущих «клюшек-пикалок» и заказных катушек для металлодетекторов, прочего недешевого профессионального оборудования для занятий археологией и кучи всяческой потребной и не очень электроники. Приезжим, естественно, требовались «деляны» для долбежки, и на этой почве у них с местными копателями возникали нешуточные трения. И те и другие стали привлекать для защиты своих интересов «крышевателей» из местной шпаны. И все чаще, как слышал Алдошин, к этой шпане стало «перетекать» оружие и боеприпасы из числа хорошо сохранившихся от прежних времен.

Сам Алдошин всю жизнь был волком-одиночкой, прибиваться к «стаям» у него не было никакого желания. Давным-давно и вполне естественным образом застолбив себе деляну на западном побережье острова, он очень редко выбирался на «долбежку куда-либо еще. Да и целенаправленное рытье на солдатских могилах он считал для себя неприемлемым.

И вот кто-то из своих его опознал в Долинске и решил через шпану «прижать».

«Делегация» для встречи с ним набралась солидная – семеро. Да и место рандеву, глухая таежная дорога, скорее всего, тоже могло иметь самые неприятные для него последствия. А могло быть просто солидно обставлено для нагнетания жути, в профилактических целях. В общем, никаких прогнозов пока делать было нельзя.

Мгновенно просчитав все это, Алдошин попытался сразу вывести Саню Морина «за скобки».

– Мой товарищ вообще не при делах, Вадим. Он не копарь. Напросился в компанию проветриться…

– Пусть выйдет, – настаивал парень. – Откуда мне знать: может, у него волына на коленях, или «папашу» баюкает – мне ж его рук не видно!

Алдошин внутренне усмехнулся: ну и лексика у парня! «Волыной» издавна называют пистолет только уголовники, у копарей другие термины имеются. А вот «папашей», наоборот, только поисковики пистолет-пулемет системы Шпагина называют. Вот и пойми тут – кто перед тобой…

Он махнул Морину рукой: выходи, мол. И, поймав его взгляд, небрежно провел пальцем по губам, призывая к молчанию. Вот только поймет ли Саня?

– Так что же я нарушил, Вадим? – Алдошин повернулся к главарю всем корпусом.

– А то не знаешь, простота ты моя! Твоя деляна где? Татарский пролив с Охотским морем попутал, Везунок?

– Вот что, Вадим, – Алдошин заговорил вежливо, но со «взрослым» металлом в голосе, как разговаривают с неразумными пацанятами. – Вот что: не знаю, кто тебя настропалил, но тему ты решил «перетереть» преждевременно. Ты меня на «копе» с «фискарем» или «клюшкой» застал? На чужой поляне? Пишу книгу, приехал в Долинск с краеведом местным повстречаться, с другом на природе отдохнуть решили – это что, криминал?

Парень чуть прищурился:

– Преждевременно, говоришь, Миша? Так ты ж у нас Везунок, и себе на уме всегда. Оглянуться не успеешь, а ты уже и обскакал местных людей, уважаемых. Отдыхать, значит, к нам приехал? – Он поглядел через плечо Алдошина, чуть возвысил голос. – Погляди, что за багаж у наших туристов, Серый!

Возражать было бессмысленно. Двое из замыкающего джипа открыли сдвижную боковую дверь микроавтобуса, стали осматриваться в салоне. Минутой позже доложили:

– Ружье, вертикалка двуствольная. Два акваланга с полными баллонами, фонари подводные, балласт, ноутбук, весла от резиновой лодки, рюкзак со жрачкой. Ни лопат, ни металлодетекторов нету, Вадик…

– Вот видишь, Вадим, я ж тебе говорил! – перешел в атаку Алдошин. – Я на отдыхе!

– На отдыхе, – кивнул Вадим. Он вообще, судя по непродолжительному диалогу, имел привычку повторять последние фразы собеседника. – Неважное место для дайвинга выбрал, Миша! Люди говорили, тут дно неинтересное, ни рифов, ни расщелин. И вода холодная – на юге приятнее нырять…

– Мне такое дно для тренировки и нужно! – отрезал Алдошин. – Навыки аквалангиста восстанавливать решил – вот и воспользовался случаем.

– Случай – дело такое! – туманно заметил Вадим. – А на яхту крутую вчера в Стародубском тоже случаем попал? Приметная такая яхта, ее вчера и у Янтарного люди видели… Что скажешь, Миша?

Однако ответа Вадим ждать не стал, и, видя, что Михаил хохотнул и помотал головой, парень неожиданно жестко закончил:

– Только давай договоримся, Везунок: на уши мне «приседать» не надо! И «порожняк» твой слушать до вечера я не собираюсь. Или ты мне сейчас все выкладываешь, как на исповеди, или твое везение на этом месте сегодня и кончится!

Он выплюнул зубочистку и глазами указал на это место, где могло кончиться алдошинское везение. Потом опять поглядел через плечо Михаила:

– Серый, ноутбук туриста включи, погляди, что там!

– Серый в «компах» собаку съел, Миша! Он быстренько все твои секреты из жесткого диска вытащит! Так что давай, колись! И учти, у меня очень много «инфы» на тебя! На тебя и твоего московского заказчика. Так что врать – себе дороже будет! Слушаю!

Алдошин вздохнул: такого оборота событий он не предвидел, и подходящую «легенду» приготовить, естественно, не успел. Источник информации этого Вадима теперь уже точно известен, надо будет учитывать это! Придется сказать часть правды, импровизируя на ходу. Импровизируя и балансируя буквально на лезвии ножа.

– Ну! – торопил парень.

– Ну, что тебе сказать, Вадим… Есть у меня клиент, поручил он разыскать катер, потопленный в этом районе при десантной операции по освобождению Сахалина. Примерное место было известно, более точное я определил по военным архивам. Доложил клиенту, тот организовал мне эту яхту с гидролокатором. «Прозвонили» вчера дно, нашли несколько отметок, в которых может находиться затонувший катер. Сегодня собрались понырять с товарищем, да вот ты встретился по дороге…

Вадим одобрительно кивнул:

– Пока все сходится, Миша! А что за катер – японский? Наш?

– Не знаю, братан! Мне клиент только его номер бортовой сообщил. Обещал тут же прилететь, как только я катер найду…

– А что там было, в катере? – вкрадчиво поинтересовался Вадим. – Чем эта посудина твоему клиенту так интересна? Что тебе клиент за найденный катер посулил? Думай, Миша! Думай, прежде чем отвечать!

– В катере должен быть запаянный металлический ящик, – импровизировал Алдошин. – Что там, не знаю, открывать не велено. Но, думаю, что-то весьма ценное. Потому как клиент посулил за находку квартирку в Москве.

– И все? Думай, Миша!

– Все как на духу! – твердо ответил Алдошин.

– А проценты от цены найденного? Пять лямов?

– Ты что, Вадим! Какие еще пять миллионов? Ты знаешь, сколько в Москве квартира стоит?! И без процентов гонорар сказочный! Так что не бери на понты дешевые!

– Допустим, – осторожно согласился парень. – Допустим, что насчет миллионов мой клиент мог и напутать что-то. Или приврать… Я, как услышал, чуть голову себе не сломал, все думаю: что же за сокровище такое…

Главаря окликнул подручный, возившийся с ноутбуком в микроавтобусе:

– Вадик, тут какая-то хрень! Картинки непонятные, похожие на съемку УЗИ. Мне когда брюхо врачи в больнице проверяли, я глядел. А больше ничего нету! Только предустановленные программы обычные.

– Это не УЗИ, а вчерашняя съемка дна гидролокатором, – мрачно сообщил Алдошин. Как он был рад, что не успел занести в ноутбук все документы по поиску…

Главарь мельком глянул на монитор поднесенного ему ноутбука, захлопнул крышку и протянул Алдошину:

– Держи, Миша! Сдается мне, что ты и впрямь Везунок! Не сразу, но все понял правильно. Меня-то в долю берешь?

– А куда мне деваться? – вздохнул Алдошин. – Только катер тот найти еще надо, братан! Металлолома на дне до черта, только перспективных отметок целых шестнадцать.

Вадим «проглотил» и эту дезинформацию.

– Ладно. Ищите, мужики! Когда в Долинск думаете возвращаться?

– Да как воздух в аквалангах кончится, так и вернемся. В лесничестве мне баллоны никто не перезаправит, – Алдошин с озабоченным видом повернулся к молчавшему до сих пор Морину. – На сколько погружений нашего запаса хватит?

– На три-четыре, не больше, – подыграл тот.

– Ну, значит, к вечеру и вернемся, Вадим.

– Ну, и я попозже к старичку вашему, квартирохозяину «подгребу», – резюмировал Вадим. – Познакомимся поближе, «перетрем» тему. Может, помогу чем… Только, Миша, очень тебя прошу: не вздумай учудить чего-нибудь! Сбежать там, или клиенту своему пожаловаться на «наезд»… Клиент твой крутенький перец, конечно – да только он далеко, а я тут, близко! Договорились, Миша? Все! По коням, пацаны!

И, не тратя больше слов, главарь повернулся и направился к машине. Джип рыкнул, выпустил шлейф сизого дыма и рванул по дороге до первого встреченного «кармана». Свернул в него, давя молодые елочки и кустарник, рука, высунувшись из окна, махнула вперед: проезжай, мол!

Второй раз просить Алдошина было и не нужно.

Минут десять ехали молча, осознавая только что пережитое. Первым заговорил Морин:

– Да-а, Михаил, веселое ты себе по жизни занятие выбрал! Я, как классики говорят, человек завистливый – но только не в твоем случае!

– Ты только не думай, Санек, что у меня такие приключения ежедневно случаются. Веришь ли – впервые за много-много лет!

– Насколько это все серьезно?

– Не знаю, Саня, – вздохнул Алдошин. – Если гаденыш, который сдал меня этому бандюгану местного разлива, сообщил ему о серьезности моего клиента, то ничего страшного с нами произойти не могло. Побоялся бы… Да и не режут курицу, которое золотое яичко еще не снесла…

– Это умные не режут, – возразил Морин. – А этот Вадик, как мне кажется, интеллектом не слишком обременен… А кто тебя сдал-то? Знаешь?

– Теперь знаю, – кивнул Алдошин. – Раньше догадывался, а теперь точно знаю. И знаю, как он оказался настолько подробно о нашем разговоре осведомленным. Надо же! Сам себе тогда на шею прослушку повесил! Меня осенило, когда меня Вадик этот насчет московской квартиры оповестил…

Несколько минут опять помолчали. Потом Морин искоса глянул на приятеля, откашлялся:

– Ну будучи оригиналом, Миша, рискну повторить вопрос этого бандюгана: что же там такого может быть в самолете, если тебе за него квартиру в Москве оформляют? Полковая казна? Точное указание места клада пиратов? Только мне-то не говори, что не знаешь, Миша… Лучше промолчи!

– Промолчу, Санек! Извини – промолчу. Не потому, что не доверяю – опасное то знание, Саня! Там такие деньги замешаны, что не только одного – сотню человек угробить могут! Меня-то не за деньги наняли – грехом молодости прижали. Гонорар-то посулили, конечно, только если честно, то не очень я верю в то, что расчет получу. Исходя из логики нашего бытия, то меня проще и безопаснее «убрать» будет. Если, конечно, дело выгорит.

– Веселая у тебя жизнь все-таки! – повторил Морин. Помолчав, он решился задать еще один вопрос. – Миша, вот ты не говоришь мне, что мы ищем. Уверяешь, что ради меня же самого не говоришь. Но ведь я, по сути, так и так завязался с тобой одной веревочкой. Вот самолет найдем – и я координаты находки знать буду. И если ты что-то со дна поднимешь – я ведь тоже увижу это! Хоть и глаза завяжу – никто не поверит! Скажи мне, Миша: насколько я рискую? Семья ведь у меня, Миша, – дети, внуки… А я главный кормилец. Может, мне не поздно еще «взад пятками» и из дела выскочить?

– Успокойся, Санек! В самолете ничего нет! Самолет – не более чем ориентир на местности. Если мы найдем его – твое дело сделано! Отвезу тебя в город, отблагодарю по возможности. Если после этого главную находку сделаю, гонорар получу и жив после останусь – с тобой непременно поделюсь. Слово даю, хочешь – верь, хочешь – нет!

* * *

– Малый ход, Миша… Лево руля, потихоньку… Выправляй… Нет, зараза, еще влево прими…

Сгорбившись на носовой банке, Морин по GPS’ке выводил лодку на точку, где вчера гидролокатор показал самую перспективную отметку. Раскрытый ноутбук стоял рядом, и Морин поминутно сверял запись координат. Наконец он махнул рукой:

– Стоп! Не глуши пока мотор: может, подрабатывать им придется с поправкой на ветер. Якорь бросай!

Поднатужившись, Алдошин взвалил на борт секцию старых чугунных радиаторов батареи отопления. Проверил, как уложен на дне лодки якорный шнур с заранее нанесенной разметкой, и перевалил чугуняку за борт.

В лодке у него был и складной фабричный якорь-«кошка», однако весил он всего 6 килограммов, и Морин поднял якорь на смех.

– Это только в тихих заводях сгодится, – авторитетно заявил он. – А на волне, да еще если ветер приличный будет – потащит нашу «резинку» с таким якорем.

Он же приметил возле домика лесничего груду старых батарей отопления, выброшенных при ремонте, и настоял на том, чтобы взять в лодку несколько штук. Эта чугуняка держать дно будет лучше, чем камень, уверил он.

Якорный шнур ушел под воду на 12 метров – в полном соответствии с расчетами Морина.

– Немного сносит лодку, – через несколько минут сообщил Морин. – Но точнее я уже не могу, Миша! Давай еще раз повторим: как встанешь на дно – два коротких рывка спасательным линем! Встал – сориентируйся по компасу, как я тебя учил, – и вперед. Я постарался поставить лодку на якорь чуть восточнее истинной отметки – значит, будешь двигаться на запад. Постарайся двигаться зигзагами, не теряя общего направления, так скорее обнаружишь то, что ищешь. Если обнаружишь объект – не лезь вовнутрь, ради бога! Закрепи конец сигнального буйка, выпусти его и всплывай. Посоветуемся, как быть, может, вместе полезем тогда. Но один – боже упаси! Зацепишься за какую-нибудь хреновину – я и вытащить тебя не успею. Часы и манометр, Миша! Все время поглядывай на них. Нормативный запас воздуха в баллонах – на 45–60 минут спокойного погружения, без стрессов и физической работы под водой. Ты помнишь, что чем больше водолаз волнуется, тем больше воздуха расходует?

– Саня, ты меня как мальчишку-«первоходка» гоняешь! – проворчал Алдошин. – Помню, конечно! Я ведь нырял раньше…

– Не облезешь, если еще раз послушаешь! – бесцеремонно оборвал Морин. – Значит, часы: через тридцать минут всплывай! Не появишься – через пять минут я иду под воду за тобой. И тогда у нас сегодня будет на одно погружение меньше, понял?

– Понял…

– И последнее: не распаляй себя надеждами, что найдешь самолет с первого раза! В жизни так очень редко бывает, Миша, чтобы с ходу везло.

– У меня кличка Везунок, не забыл, Саня? – Алдошин вставил в рот загубник, надвинул очки, сел на борт лодки и опрокинулся в серую воду Охотского моря.

Морин позволил спасательному линю свободно вытравиться на нужную глубину. Почувствовав два рывка, дважды дернул линь для подтверждения сигнала и с тоской поглядел на карман куртки, где лежала пачка сигарет. Очень хотелось покурить, но сегодня Морин берег легкие.

Линь медленно уходил под воду. Морин, придерживая его слегка внатяг, продолжал поглядывать на монитор GPS’ки, следя за медленным сносом лодки. Убедившись, что скорость дрейфа не увеличивается, он взялся за бинокль.

Берег был абсолютно безлюден. И никаких следов присутствия человека… Ведя линзы мощного армейского бинокля с дальномером вдоль береговой линии, Морин размышлял над тем, что точно таким этот уголок острова был и пятьдесят, и пятьсот, и, наверное, пять тысяч лет назад.

Прибрежная местность представляла собой пологий каменистый пляж, уходящий справа до самого горизонта. На расстоянии 170–200 метров от воды пляж начинал вздыматься и переходил в крутые склоны, густо заросшие кустарником. Еще выше подлесок сменяли редкие лиственницы с причудливо деформированными ветрами кронами. В лучах полуденного солнца ярко поблескивало ложе одного из бесчисленных в этих краях ручьев, рассекавшее пляж.

Слева совсем близко к морю подступали скалы. Если бы не они, то сюда можно было бы подъехать и на машине с соответствующей резиной, думал Морин. Если Алдошин найдет здесь свой самолет, то ему надо будет возвращаться – и, похоже, это возможно только на лодке. Мимо тех скал по-над морем вряд ли возможно не только проехать, но и пройти. Даже отсюда, с расстояния в полтора километра, Морин отчетливо видел белую пену на гребнях волн, разбивающихся о мешанину камней.

А выше воды что-то коротко взблеснуло. Морин попытался подрегулировать оптику, но расстояние было слишком велико. Еще одна белая яркая искорка… Морин опустил бинокль: похоже, отпустив их на лесной дороге, команда Вадима из Долинска вниманием своим все-таки не обделила. Белые короткие искорки у скалы не могли быть ничем иным, как бликующими линзами мощной оптики!

Спохватившись, он поглядел на часы: с момента погружения Алдошина прошло уже двадцать минут. Линь, привязанный к поясу аквалангиста, продолжал понемногу уходить под воду. Еще десять минут – и ему надо будет всплывать. Морин закрыл крышку-монитор ноутбука, переставил под банку – чтобы не раздавить впопыхах. Если Алдошин увлечется, то ему придется идти за ним под воду.

– Са-а-аня!

Морин обернулся. Метрах в шестидесяти от лодки в волнах показалась голова Алдошина и его рука, размахивающая снятой маской.

– Саня, сюда-а! Наше-е-л! – раздался над водой ликующий крик.

Морин уже торопливо выбирал якорный шнур.

12

– Как ты и говорил, Саня, самолет лежит на боку. Левое крыло отделено от фюзеляжа, метрах в четырех. Нет, ты просто молодечик, Саня! – Алдошин, не сняв гидрокостюма, торопливо глотал из крышки от термоса обжигающий кофе. – И на сонаре место точное определил, и лодку вывел прямо на это место! Сейчас нужно будет сделать отметку на береговой линии, обозначить точное место находки – и возвращаемся в Долинск! Накрываю тебе поляну, отмечаем это дело по всем правилам – и отвожу тебя домой!

– Поляна – это хорошо, Миша. Только уходить отсюда нам пока нельзя.

– Чего так? – насторожился Алдошин.

Морин показал ему скалу, замыкающую каменистый пляж, рассказал про замеченные блики и свои догадки по этому поводу.

– Если сейчас снимемся и уйдем, то наблюдатели, как дважды два, сделают правильный вывод. Поймут, что мы с первого раза нашли искомое. Надо еще понырять, Миша…

Алдошин задумчиво кивнул: Морин был прав.

– Можно сразу уйти к другой отметке – это как раз почти напротив скалы с наблюдателем, – предложил Морин. – А хочешь, давай с тобой нырнем разок тут, осмотримся, попробуем проникнуть внутрь самолета… Ты уверен, что там нет того, что ты ищешь?

– Практически да, Санек. Тут вот какая деталь: амфибия взлетела с японского аэродрома 6 января 1946 года. И к вечеру того же дня оказалась здесь. Помнишь фотографию наших летчиков, которую я тебе показывал? Так вот, снимок сделан месяц спустя, в феврале. Самолет еще был на льду. И неизвестно, кто и сколько раз за это время успел сунуть туда нос.

– А что с американским пилотом?

– Неизвестно. Если он остался жив после вынужденной посадки, то мой клиент исходит из того, что, скорее всего, перенес доверенный ему груз на берег и где-то спрятал. Хотя здесь вариантов много, Саня. Он мог быть убит, ранен, мог быть сразу захвачен в плен. Пилот, наконец, мог просто бросить самолет со всеми «потрохами» и уйти в тайгу или к людям.

– Ладно, Миша, – вздохнул Морин. – Сие меня не касается. Так что будем делать? Если нырять вдвоем, то останется только один комплект баллонов. Только одно погружение.

– Давай нырнем, – решил Алдошин.

* * *

По пути к следующей отметке Морин предложил:

– Миша, может, подстрахуемся? Я могу прямо сейчас либо вырезать часть записи показаний гидролокатора с истинным объектом, либо подкорректировать его координаты. «Перенести» его метров на пятьсот в сторону и на сотню дальше от берега. В лесу твой бандюган не придал записи никакого значения – а вдруг у него хороший консультант сыщется? Возьмет у тебя запись и проведет самостоятельный поиск…

– Молодечик, Санек! Лучше вырежи кусок. Он «тяжелый»? На флешку поместится?

– Попробую. И сделаю вырезки «пустышек» еще в двух-трех местах. Для конспирации, так сказать.

Определившись с координатами следующей отметки, стали на якорь, и Алдошин с последним комплектом баллонов ушел под воду – туда, где по предположениям Морина, лежала затонувшая самоходная десантная баржа.

Баржу он не нашел – то ли Морин на этот раз не слишком тщательно выверил координаты, то ли сам Алдошин искал больше для «галочки» – вернее, для возможных соглядатаев. Когда он вынырнул, забрался в лодку и начал стягивать костюм аквалангиста, Морин доложил:

– Бликов больше не видел. Черт его разберет – может, место наблюдатели сменили, может, осторожничают. Или солнце в их оптику больше не попадает. Ветер вроде донес разок с берега что-то вроде отголосков треска мотоцикла, но не поклянусь, – Морин мотнул головой в сторону берега. – Тут вообще есть какое-нибудь жилье поблизости? Поселки?

– По карте вроде нет, – пожал плечами Алдошин. – Но тоже не поручусь за нынешних картографов. А подробных спутниковых съемок этого района мне не попадалось. Ну, что, Санек? Возвращаемся?

Лодку и мотор на этот раз в лесничестве решили не оставлять. А чтобы Вадим из Долинска не заподозрил их в том, что миссия по поиску выполнена, Алдошин сделал на днище лодки солидный разрыв.

По дороге в Долинск обговорили детали отчета перед Вадимом – на тот случай, если тот догадается опросить Алдошина и Морина по отдельности. Предосторожность оказалась нелишней: Вадим в черном заляпанном джипе уже ждал их на дачной дороге у самой трассы.

Дорогу на сей раз им никто перегораживать не стал, Вадим лишь махнул рукой, показывая на обочину.

– Ну, как успехи, мужики?

– Какие успехи могут быть с первого раза? – сплюнул Алдошин. – Две точки только проверили. Причем на первую пришлось второй раз вдвоем нырять – я фонари оставил внизу, шнур сигнальный запутался…

– Запутался, – по привычке повторил Вадим. И прищурился. – В чем запутался-то? Что там, на дне, было?

– Металлолом. Рама от старого грузовика, еще какая-то дрянь…

– Значит, впустую… Мужики, без обиды только: я в машине вашей посмотрю сам, ладно? Чтобы у нас промеж друг друга полное доверие было…

Не дожидаясь согласия, бандюган откатил боковую дверь микроавтобуса, залез внутрь, погремел снаряжением и вылез с ноутбуком в руках.

– Миша, я показать хочу кое-кому запись гидролокационной съемки. Вечером верну, в целости и сохранности. Зуб даю! Не возражаешь?

– Возражаю, Вадим! – решил посопротивляться Алдошин. – Запись единственная, копию сделать не успел. Ты испортишь, или вообще исчезнешь – а мне что делать? Московский клиент шутить не станет!

– Ну, мы тут в городе-герое Долинске тоже не пальцем деланные, хоть и не москвичи, – криво улыбнулся Вадим.

– Давай так сделаем: поехали ко мне на квартиру, купим по дороге внешний жесткий диск – запись «тяжелая». Скопируем – и забирай, показывай!

– Годится, – сразу согласился бандюган и протянул Алдошину ноутбук. – Держи свое сокровище, Миша. Езжайте к деду своему, а я за диском сгоняю и подскочу…

– Кто предупрежден, тот и вооружен! – хмыкнул Алдошин, провожая глазами умчавшийся вперед джип Вадима. – Еще раз спасибо, Саня, что подсуетился насчет «корректировки» записи.

– С тобой поведешься, не тому научишься, – отшутился Морин. – Клиенту-то своему будешь звонить? В известность ставить о наезде и прочих итогах дня?

– Надо бы позвонить, – кивнул Алдошин и поглядел на часы. – Пятый час, столица уже проснулась. Тем более клиент мне какой-то «серый» телефон прислал для приватной связи. Вот и опробую заодно… Саня, я в сторонку отойду поговорить, не обижайся, ладно?

Алдошин достал из кармана необычно тяжелый для обычного мобильника плоский брусок «хитрой трубки», включил, нажал кнопку быстрого набора одного-единственного «забитого» в память телефона номера. После серии щелчков и нескольких гудков в трубке раздался незнакомый голос:

– Вас слушают!

– Здрассьте. Это Михаил беспокоит. Издалека. Мне бы э-э-э…

– Я понял, Михаил. Шеф сейчас ответить не имеет возможности. Это Семен, вы должны меня помнить. Что у вас за проблема? Я уполномочен…

С доверенным телохранителем Алдошину, как ни странно, разговаривать было легче. Не торопясь и подбирая слова, он по возможности коротко рассказал об утреннем наезде местных бандюганов, об их информированности и своих выводах относительно источника этой информированности. Про найденный самолет он упоминать не стал: это терпело до разговора с самим Абвером.

– Вот гнида! Я помню, как он блеял что-то насчет резервного аккумулятора. И что бы мне тогда не глянуть на ту коробочку, – подосадовал Семен. – Вы когда с шефом из лагеря ушли, он сразу за телефон схватился, и целый час или больше с ним бродил по окрестностям. К GPS’ке он тогда прилепил, скорее всего, «жучок» с сим-картой. И позвонил по номеру этой сим-карты, весь разговор ваш с шефом слушал… Ладно, с ним надо решать как-то кардинально. А на это у меня нет ни санкций, ни возможностей. Доложу, пусть решает. Вырвешься из райцентра этого? Местные «сявки» крепко насели? Какой погоняло у главного?

– Клички не знаю. Назвался Вадимом из Долинска. А насчет вырваться – думаю, что смогу. Я главному дезу слил в тему, он прокачивает ее с опозданием, проверяет – пока верит вроде. Но его тоже надо как-то нейтрализовать – с таким «хвостом» мне здесь делом заняться никак не возможно. А само дело появилось!

– Ясен пень! Доложу, Михаил. Трубочку сейчас выключите, а через два часа включите на десять минут. Самому звонить не надо. Если входящего не будет, то еще через два часа надо будет включить-выключить. Пока!

Через два часа включенный ненадолго Абверов телефон промолчал, и Алдошин объявил Морину:

– Возвращаемся домой. Указаний нет – кроме очевидной необходимости избавляться от местного эскорта. Вадиму я скажу, что надо перезарядить баллоны с воздухом и добыть побольше запасных. У них в райцентре это технически невозможно.

Однако вырваться из Долинска, от Вадима, оказалось не так просто. Попозже он, как и обещал, подъехал. Без свиты. Ноутбук вернул, выставил на стол бутылку вполне приличного коньяка и целый пакет закусона. Услыхав, что аквалангистам пить в перерывах между погружениями не рекомендуется, воспринял это с пониманием. Сам хватил полстакана, вместо закуски вставил в зубы свою зубочистку и развалился в древнем, как сам старичок-хозяин дома, кресле.

– Не хочется мне что-то, Миша, чтобы ты отсюда уезжал! – объявил он. – С баллонами – нет проблем. Завтра отправлю пацанов в вашу островную столицу, закупят и привезут все, что нужно. Ну, чего тебе, Миша-Везунок, не сидится у нас? Дело только начал делать – и сваливаешь.

– Другие дела дома есть, – попробовал возразить Алдошин. – И напарник мой на работе появиться завтра должен. Куда я денусь? Завтра к вечеру и приедем. С баллонами и свободные от текучки.

– С баллонами и свободные, – кивнул Вадим. – Не хочется расставаться с тобой, Миша! Вот что-то подсказывает мне – не надо нам расставаться!

– Чего ты выдумываешь, Вадим?

– Не выдумываю, а вижу кое-какие нестыковочки в нашей с тобой «любви». Хочешь, аргументирую, Миша? Так вот: что-то очень уж легко ты согласился утречком на сотрудничество со мной, Везунок! Это раз. Даже не попытался меня своим клиентом припугнуть, хотя мог – это два. Я-то, грешник, про твоего московского «варяга» вообще ничего не знал утром, а сейчас просветили, спасибо. И запись твоего подводного «прозвона», Миша – это три!

– А что с записью?

– Ты, наверное, так и думаешь, Везунок, что если у человека районная прописка, то он и по жизни лох вечный? А у нас, между прочим, очень умные люди иногда попадаются, Миша, – собеседник говорил спокойно, глаз от собственных пальцев, коими нещадно начал хрустеть, не отрывал. Но желваки на скулах начали зло играть. – И вот один такой продвинутый товарищ, поглядев на запись гидролокации, однозначно заявил, что кое-что из твоего «кина», Миша, убрано…

– Я ничего не вырезал, Видим! – возмутился Алдошин. – Когда я б вырезал? И зачем?

– А товарищ твой? Специалист-подводник?

– Ему тем более незачем запись портить!

– Я заметил, уже на лодке, что несколько проскоков в записи имеется, – вмешался Морин. – И что таймера в углу монитора нету. На яхте, когда съемка шла, таймер работал. Так ведь запись-то оператор с яхты сам делал, нас к оборудованию не допустили!

– Вот деятели мне попались! – хохотнул Вадим. – На все ответ готов! Ну, а что насчет твоего быстрого согласия на сотрудничество, Везунок, скажешь?

– Я не Павка Корчагин! – хмыкнул Алдошин. – Вас семеро бугаев в лесу было, нас двое. А про серьезность клиента московского я тебе говорил, Вадим…

В кармане у гостя засвиристел мобильник. Вадим с досадой вынул трубку, хотел было отключить, чтоб не мешал. Однако, глянув на высветившийся номер, торопливо выскочил из кресла и пошел к дверям, чтобы говорить без помех.

– Ага, я это… Доброго здоровьичка… Что я творю?!. – Дверь за посетителем захлопнулась, и последующего монолога Алдошин и Морин не слышали.

Выглянув в окошко, Алдошин только и увидел, как бандюган, стоя на крыльце, беззвучно шевелил губами и даже прижимал руку к груди, как будто далекий собеседник мог оценить его убедительность. Разговор быстро закончился. Вадим отнял трубку от уха, поглядел на нее, словно хотел получше запомнить и без того известный ему номер. Потом дверь открылась, и посетитель, не проходя в комнату, прислонился с неизменной зубочисткой в зубах к косяку – как утром на таежной дороге лиственницу подпирал.

– Недооценил я вас, граждане товарищи! – Вадим покачал головой и вслух подосадовал. – Надо бы мне утром мобильники у вас отобрать. А то и сопровождающего дать в экспедицию… Проперся я, Везунок! Так что приношу официальные, как говорят, извинения за доставленные неудобства!

– А может, и не проперся ты, – спокойно заметил Алдошин. – Не дал бы мне клиента о наезде предупредить – мог бы и дров больших наломать, Вадим. Нынче предупреждением отделался, а могло и иначе повернуться, если бы успел москвичу досадить!

– И опять ты прав, Везунок! – согласился посетитель. Однако глядел при этом на Алдошина так, что от ненависти воздух возле глаз мог закипеть. – В общем, пошел я, господа туристы! Все свободны, разумеется! Будете уезжать – аккуратней за рулем! Не дай бог в ДТП попадете от радости – а спрос с меня будет…

Дверь за посетителем захлопнулась. Переглянувшись, «господа туристы» сдержанно посмеялись. Первым посерьезнел Морин:

– Ты часа три назад клиенту наябедничал на шалопая этого, Миша? И вот он, результат… Сильно, сильно… Судя по подобострастности разговора этого Вадима, ему звонил кто-то из больших командиров общаковских. А ему, насколько я понимаю, немалая величина общероссийского «бомонда» позвонила – от имени твоего клиента. Кто тогда ж твой клиент, Миша?

– Веришь ли, кроме имени-отчества ничего не знаю, Саня! Про себя называю Абвером: знаю, что очень богатый мэн. Но если ты думаешь, что мне это знакомство льстит… Век бы его не знал! – с чувством вздохнул Алдошин. – Ну, что, будем собираться, пока Вадим не передумал?

На подъезде к областному центру Алдошин, спохватившись, включил свой хитрый мобильник. И вовремя: он тут же застрекотал.

– Михаил? Это я, – раздался в трубке жизнерадостный голос Семена. – Твой мелкий вопрос решен. Довели уже до тебя?

– Да, к дому подъезжаю уже, спасибо!

– О чем речь? Свои люди! Да и не мне спасибо говорить надо, как понимаешь… Еще два момента, Михаил: сам к этой гниде, который Витька, с разборками и расспросами не лезь! Без тебя решат. Второй момент: завтра тебе позвонят по обычному мобильному. Почиститься тебе надо, хозяин считает. Машину, квартиру – все, в общем. Ваши местные спецы-электронщики почистят, на предмет обнаружения незаказанной тобой электроники. Понял? Ну, и пока тогда. До связи! Не забудь отключиться.

Ретроспектива-4 (январь 1946 года)

Восточное побережье Сахалина

– Господин капитан! Прошу прощения – но вы сами просили разбудить вас! – Капрал, не смея прикасаться к офицеру, наклонился над самым его ухом, выглядывающим из-под грязного, во многих местах прожженного угольками костров одеяла. – Господин капитан, проснитесь, прошу вас! Вернулся Охотник! Есть важные известия!

Офицер, выныривая из тяжелого забытья, застонал, выругался сквозь зубы, однако, еще не успев открыть глаз, сумел сконцентрироваться и взять себя в руки: капитану Императорской армии не подобало выказывать перед солдатней усталость и упадок духа! Он скинул одеяло, рывком сел на топчане и неприязненно уставился на готё Сино.

– Что случилось, капрал? – Офицер попытался сесть поудобнее, однако тростниковая подстилка отчаянно шуршала и скрипела, и он перестал ерзать. – Который теперь час?

– Полдень без четверти по токийскому времени, господин капитан! – Готё вытянулся перед офицером в струнку. – Вы приказали немедленно доложить, если Охотник вернется с новостями!

– «Если вернется»! – хмыкнул тайи-капитан Томео. – А куда бы он делся, капрал, если у нас в заложниках все его грязное семейство? Что там у Охотника?

– Он привез с собой летчика. Я полагаю, что это американский летчик, господин капитан! – доложил капрал, по-уставному глядя чуть выше головы тайи.

– Пусть Охотник зайдет! – Капитан покосился на семейство хозяев хижины, айнов, молча сидевших у очага – мужа, жену и старшего сына. Поднял взгляд припухших глаз на капрала, дожидающегося разрешения удалиться. – Проклятье, капрал! Кто мне может, в конце концов, сказать – эти животные понимают по-японски?

– Не могу знать, господин капитан! – пролаял капрал и, повинуясь ленивому взмаху рукой, четко повернулся и выскочил из хижины.

– Грязные животные! – убежденно повторил офицер, сбрасывая ноги в сапогах на земляной пол.

Как и его солдаты, последние несколько месяцев тайи Томео спал одетым, и уже смирился с тяжелым запахом немытого тела и человеческих испарений, в том числе и собственным миазмам. Он вынужден был терпеть все неудобства походного быта, оказавшись в глубоком тылу русской армии. Айны же, насколько он знал, никогда в жизни не мылись – в соответствии с собственными убеждениями и верованиями. И были достойны презрения за одно это.

Кроме того, тайи Томео подозревал, что родовой вождь айнов все-таки знает японский язык, но тщательно скрывает это. Вряд ли он таит в голове какие-то злобные замыслы – скорее всего, делая вид, что не понимает языка, тем самым он высказывает презрение к японской нации и ее армии. Пусть знает! Он и его грязное семейство живы пока только потому, что их ничтожная жизнь нужна Императорской армии и ее единственному офицеру в этом глухом уголке Карафуто. Когда в этих скотах минует надобность, он прикажет капралу перерезать им глотки!

Матерчатый полог откинулся, и в хижину вошел Охотник, с неизменной короткой трубкой в углу рта. Покосившись на айнов у очага, он несколько замялся, но, повинуясь нетерпеливому жесту офицера, прошел мимо них без приветствия и, не спросив разрешения, преступить порог их дома. Те, в свою очередь, сделали вид, что не замечают визитера: они презирали всех других северян, считая их гораздо ниже себя. И те, как ни казалось странным капитану Томео, послушно мирились с этим подчеркнутым пренебрежением. Признавали превосходство айнов перед орочонами, нивхами и прочими северными народностями, обитавшими на острове.

В минуты досуга и праздных размышлений Томео иногда задумывался над такой странной иерархией, но тут же всякий раз гнал размышления прочь: какое ему, собственно, дело до полудиких племен? Взять, к примеру, того же Охотника, покорно стоящего сейчас перед ним.

Невысокого, как все туземцы, роста, с темно-коричневой, продубленной морозами и ветрами кожей лица, рассеченного глубокими морщинами. Он был стар, но сколько ему было лет – никто, в том числе и сам Охотник, точно не знал. Кто-то говорил капитану, что Охотник жил на этом острове еще в прошлом столетии, когда тут еще была самая страшная каторга русского царя. И не просто жил, а зарабатывал тем, что охотился на беглых каторжников.

У него не было дома – он жил везде и повсюду, кочуя со своим чумом там, где хотел. Он пережил на этом острове победоносную военную экспедицию японской Императорской армии в 1904‒05 годах, пору безвластия, а позже – военный переворот 1917 года в России, который кое-кто называл великой революцией. Охотник не обращал внимания на такие «условности», как границы и демаркационные линии. В пору разделения острова на русский север и японский юг он продолжал кочевать там, где хотел. И появлялся со своей собачьей упряжкой и чумом то на севере, то на юге.

Его много раз обвиняли в шпионаже и русские, и японские власти. Хватали, бросали в тюрьмы по обе стороны границы, допрашивали и грозили расстрелом. Аресты и угрозы смерти Охотник переносил со стоическим спокойствием древних философов. Ему не в чем было признаваться – он просто жил на этом острове всегда. И намеревался жить до тех пор, пока эту жизнь у него не отнимут.

Ни одна власть, ни один тюремщик не решились отнять жизнь у этого простодушного сына самой Природы. Его многократно били, но всякий раз он оказывался на свободе. И, вопреки угрозам и предупреждениям, снова кочевал там, где хотел.

Впервые капитан Томео увидел Охотника три года назад, в комендатуре города Сикоку – после очередного ареста и обвинения в подрывной деятельности.

– Кто он такой? – спросил тогда Томео.

– Он называет себя последним гиляком на острове. Наши жандармы поймали его при пересечении границы. К его несчастью, гиляк, кроме своего родного языка, может говорить только по-русски, и то плохо. Он утверждает, что выучился говорить по-русски давно, еще в пору своей молодости. И что сейчас он слишком стар, чтобы запоминать слова на японском языке.

– Он действительно русский шпион? Его повесят?

– За что вешать птицу, которая имеет гнездо по одну сторону границы, а корм добывает на другом? Или зайца, которому нет дела до людских условностей и суеты?..

Летом прошлого года пехотная рота капитана Томео, торопливо отступая под натиском высадившегося на острове русского десанта, оказалась в окружении. С горсткой уцелевших после жестокой бомбежки солдат капитан сумел прорваться, но скоро его группа оказалась в глубоком русском тылу. Два месяца группа пряталась в глухом лесу, люди почти обезумели от голода, полчищ таежного гнуса и состояния неизвестности.

Несколько раз солдаты пробирались в редкие поселки, где сохранилось японское гражданское население. Но люди боялись помогать беглецам, и старосты поселков на коленях умоляли солдат уйти и не подводить их под репрессии русских оккупационных властей. По ночам солдаты пробирались на клочки полей и огородов своих соотечественников, выкапывали чудом сохранившиеся в земле мелкие и гнилые корнеплоды, собирали ботву и осыпавшиеся зерна злаков.

В конце октября группа капитана Томео наткнулась на чум Охотника – вместе с семьей он заготавливал на безымянной речушке рыбу на зиму, для людей и собак. Томео заставил Охотника добывать пропитание для солдат. А когда пришла зима, Охотник привел солдат в родовой поселок айнов, вблизи города Отиай.

Капитан Томео не отпустил Охотника. Чтобы тот не сбежал, Томео посадил на цепь его жену и двух старших детей. Трое младших, один из которых был и вовсе младенцем, и так никуда не денутся, рассудил офицер. Семью Охотника определили на жительство в их же чуме, поставленном на краю поселка айнов, а ему самому разрешили короткие свидания с женой и детьми всякий раз, как он приносил в лагерь добытую дичь или продукты, выменянные им в окрестных поселках или Отиае на мясо.

Такая ситуация, при которой один из шестерых солдат группы был постоянно занят на охране семьи Охотника, не очень нравилась самому офицеру – но иного выхода он просто не видел.

Томео откашлялся и отогнал прочь праздные мысли. Одна только необходимость объясняться с Охотником на русском языке приводила капитана в бешенство. Он и сам владел им весьма скверно и для того, чтобы дикарь понимал его, был вынужден жестикулировать, по несколько раз повторять одно и то же.

– Ты привел сюда человека. Где ты его нашел? Он был один? – Капитан говорил медленно, чтобы неповоротливый мозг дикаря успел уяснить суть вопроса.

Охотник языком перекинул короткую трубку из одного угла рта в другой, без разрешения сел на пол перед помостом, положив карабин на колени. Капитан едва удержался от того, чтобы не позвать капрала и не устроить ему взбучку за то, что тот не отобрал у гиляка оружие. Однако он быстро подавил это желание: Охотник может расценить это как проявление трусости офицера Императорской армии. Он, Томео, устроит капралу разнос – но позже, без этого грязного дикаря! К тому же пистолет был у капитана всегда наготове – вот и сейчас, опершись на локоть, он с деланой небрежностью сунул руку под сноп тростника, служащего ему и постелью, и подушкой, и обхватил пальцами рукоять офицерского намбу 14-го типа. Однако пистолет не потребовался. Гиляк пошевелился и, не вынимая трубки изо рта, заговорил – так же медленно, как и японский офицер.

– Ты просить всегда смотреть двумя глазами, большой начальник. Мой – смотреть. И сегодня мой видеть летающую машину, который, как утка, сел на вода и примерз там. Мой пойти по следам и найти один человек с дурной головой. Она выпил много огненной воды, однако: я нюхать! Она сильно крепко спать. Второй человек, он там не был. Огонь совсем сгорел, и он пошел за дровами в лес…

– Кусо! (Вот дерьмо!) Погоди, Охотник! – Капитан властно поднял свободную от пистолета руку. – Погоди, кусотаро! (Идиот, дебил! Буквально – голова из дерьма!) Ты уверен, что их было всего двое? Они русские?

– Нет, большой начальник! Нет больше – всего двое. Они наступали на снег, и мой видел этот след! Два человека! – Гиляк поднял два пальца. – И они нет русска! На летучей машине нарисовано вот так, – гиляк быстро нарисовал на земляном полу звезду, обвел ее неровным кругом. – Нет русский тотем. И говорить эта человек не по-русска!

– Он сопротивлялся?

– Нет, большой начальник! Мой твоя говорил – он выпил много огненная вода. Мой поклал его в нарта как мешок. Спала всю дорогу…

– Понятно. Капрал!

Дверной полог откинулся, и в хижину влетел капрал с пистолетом-пулеметом наизготовку.

– Давай сюда этого пленника! И не уходи слишком далеко, – распорядился капитан и мельком глянул на гиляка: – Ати ни икэё! (Пошел отсюда!) Тебя позовут, если будешь нужен.

– Хорошо, большой начальник! – Гиляк проворно встал, неуклюже поклонился. – Мой мал-мало побыть со своя баба? С детишка?

– Синдзимаэ! (Убирайся к черту!) Потом, Охотник!

Капрал вытолкал Охотника из хижины и выскочил следом. Через несколько минут он снова откинул полог, пропуская в хижину двух солдат, тащивших Райана. Тот спотыкался, волочил ноги, мотал головой и что-то мычал. Повинуясь жесту капитана, солдаты бросили пленника на пол, отсалютовали и замерли в ожидании следующих приказов.

Капитан Томео презрительно оглядел тяжело рухнувшего на пол американца. Тот ворочался, делая слабые попытки подняться.

– Облейте его водой! – приказал Томео.

Один из солдат подскочил к очагу, схватил ведро и вылил воду на голову американца. Тот захлебнулся, закашлялся, снова замотал головой.

– Ударь его! – скомандовал капитан. – Но не сильно, он должен говорить и понимать!

Получив внушительный удар солдатским ботинком по ребрам, Райан застонал, перевернулся и, держась за ушибленный бок, начал медленно садиться. Капитан Томео прищурился, разглядывая нашивку на левом кармане куртки: «Военно-Воздушные Силы США».

– Вы американец? Как вы попали сюда? Отвечать быстро!

Райан, приходя в себя после пьяного забытья, медленно озирался. Дольше всего он смотрел на примитивный очаг в центре хижины, на трех бородатых мужчин и женщину возле огня. Потом перевел малопонимающий взгляд на японского офицера.

– Если вы будете молчать, я прикажу солдатам снова ударить вас! – нетерпеливо выкрикнул капитан. – Вы поняли мой вопрос? Отвечайте! Вы американец?

– Да… А вы кто, черт побери? И где я? Где Арчи?

– Вопросы здесь задаю я! Как вы попали на Карафуто? Вы из поисковой группы? Сколько вас всего? Где остальные? Быстро!

– Какой Карафуто? Я не понимаю, о чем ты говоришь, приятель! – Райан помотал головой.

Капитан перевел взгляд на капрала и перешел на японский язык:

– Ударь его! Посильнее! Но не оглушай! – быстро уточнил Томео, заметив, что капрал начал снимать с плеча пистолет-пулемет. – Потом принеси еще воды…

Капрал и солдаты начали бить пленного ногами. Закрывая лицо руками, Райан взвыл:

– Хватит, прошу вас! Хватит! Я буду отвечать!

Подождав, пока на голову пленника снова не обрушилось ведро ледяной воды, японский офицер коротко спросил:

– Итак? Сколько вас?

– Нас двое. Я и командир экипажа… Арчи… У нас авария, мы совершили вынужденную посадку – здесь, недалеко…

– Где ваш командир?

– Я не знаю, приятель! Видишь ли, я замерз и плохо себя чувствовал. И когда Арчи ушел за дровами, немного расслабился… Чертовски холодно! – Райан начал понемногу приходить в себя. – Однако, приятель, я американский военнослужащий! А твои солдаты бьют меня! У тебя будут неприятности, приятель! Япония подписала Акт о капитуляции, разве ты не знаешь? Чертовски большие неприятности! Я не понимаю…

Закончить Райан не успел. Капитан Томео соскользнул с помоста и нанес ему сильный удар рукояткой пистолета чуть левее макушки. Расчет на оглушение был верен: тело пытающегося подняться с пола американца словно сломалось внутри и мягко осело на пол. Айны, сидящие возле очага, переглянулись, но промолчали.

– Вытащите его наружу и бросьте в снег! Когда американец очухается, не трогайте его и только сообщите мне, – распорядился офицер. – Капрал! Возьмите одного солдата и отправляйтесь с Охотником за вторым американцем. Соблюдайте осторожность, при необходимости устройте засаду. Постарайтесь взять его живым, но при сопротивлении разрешаю уничтожить противника! Прежде чем уехать, пришлите ко мне еще двух солдат: я хочу сильно напугать этого тикусёмо (сукиного сына)! Я громко прикажу солдатам расстрелять его, но они должны стрелять выше его головы! Хорошенько втолкуйте эту мысль нашим ахо (придуркам), капрал, – чтобы они ни в коем случае не вздумали на самом деле убить американца! Выполняйте!

Выпроводив капрала, капитан Томео встал, затянул на поясе ремень, застегнул на кителе верхнюю пуговицу. Помял щеки с отросшей за несколько недель редкой щетиной. Подумав, надел поверх кепи стальную каску, завязал под подбородком сетчатую ленту. Хмыкнул: каска в японской армии надевается только во время боя, но откуда американцу знать это!

– Он очнулся, господин капитан! – отрапортовал заглянувший в хижину солдат.

– Хорошо. Свяжите ему руки спереди и привяжите веревкой между двух деревьев так, чтобы он не смог дергаться или упасть на снег. По моей команде выстрелите поверх его головы, как и приказал вам капрал. Вы все хорошо поняли? Выполнять!

Снаружи послышался шум возни и протестующие возгласы американца. Выждав пару минут, офицер вышел из хижины и встал, широко расставив ноги. Пленного привязывали «на растяжку» между двух деревьев на края полянки. Заметив капитана, американец громко закричал:

– Послушай, приятель! Ты делаешь большую ошибку! Американцы не прощают тех, кто поднимает на них руку! Не убивай меня! Сохранив мне жизнь, ты сохранишь и свою! Клянусь, я замолвлю за тебя словечко – нашим или русским военным властям!

Дождавшись, когда пленный замолчал, Томео, заговорил:

– Ты солгал мне! Ты прилетел на Карафуто в составе десантной команды, чтобы в сотрудничестве с русскими разыскать и уничтожить остаточные группы японских военнослужащих! И ты лжешь насчет капитуляции моей страны! Император, наш Верховный главнокомандующий, никогда не унизит себя и нацию пораженческой капитуляцией! Ты оскорбил моего императора. Сейчас ты умрешь!

– Но это неправда! Ну, в смысле десанта! Тут нет никакого американского десанта! – заторопился Райан. – Наш гидросамолет должен был доставить груз на вышедший в море крейсер. Мы летели на север вдоль побережья Сахалина, чтобы обойти снежную бурю. И совершили вынужденную посадку из-за повреждения самолета! Мой командир подтвердит каждое мое слово – ты можешь спросить у него, приятель!

К этому времени Райан почти очухался от алкогольных паров и начал быстро соображать. Именно поэтому он вторично ничего не сказал о капитуляции Японии, предположив, что оставшийся в глубоком русском тылу и несколько одичавший японский офицер просто не знает об этом.

Пока он говорил, солдаты продолжали растягивать его поднятые кверху руки между деревьями. Закончив, они отошли на десяток шагов и сняли с плеча винтовки.

– Эй, погодите! Так не делают! Я военнопленный, и на меня распространяются правила Женевской конвенции! – закричал Райан. – Офицер! Прекратите эту комедию! Это не смешно! Клянусь, у вас будут из-за меня большие неприятности!

– У меня есть сведения, что ваша десантная команда, американец, намеревалась уничтожить меня и моих солдат. Я не могу отпустить тебя и не имею возможности сдать тебя по принадлежности, вышестоящему начальству или в комендатуру. Так что извини, американец! – Капитан Томео повернулся к солдатам и, перейдя на японский язык, громко скомандовал: – Заряжай! Целься! Помните о том, что я вам сказал! Внимание: огонь!

Сдвоенный грохот двух винтовочных выстрелов расколол тишину. Несколько снежных шапок сорвались с ветвей высоких елей и мягко свалились вниз. Отчаянно дергавшийся на растянутых веревках Райан рванулся назад и повис на веревках…

Томео в бешенстве поглядел на солдат так, что они поспешно отступили.

– Это не мы, господин капитан! Мы стреляли выше! Он просто потерял сознание!

* * *

Лефтер, все еще не веря своим глазам, рванул левый рукав и поглядел на часы: с момента его ухода за хворостом прошло чуть больше трех часов. Он отсутствовал долго, конечно. Может быть, непозволительно долго – но все же вряд ли за это время Райан мог проспаться после чудовищной дозы крепкого бренди! Он ведь отобрал у него почти пустую фляжку!

Он снова вскочил на ноги, обнаружив, что вместе с Райаном со стоянки исчезли и два тяжелых рюкзака. Куда могло деться снаряжение? Райан ведь был совершенно пьян – он был просто не в состоянии унести оба рюкзака!

Тем не менее от костра к берегу уходила цепочка полузанесенных непрекращающейся метелью следов. Следов одного человека! А параллельно следам – широкая борозда от волочения чего-то тяжелого.

Он просто спятил, решил Лефтер, направляясь по следам и все еще надеясь, что где-нибудь за сугробом обнаружит безмятежно храпящего напарника. Увы…

Он не был следопытом, однако следующая находка не оставляла никаких надежд: невдалеке он обнаружил следы множества собачьих лап, пересекаемые двойной полосой санных полозьев. Нарты? Собачья упряжка? Значит, какой-то местный житель за время его отсутствия наткнулся на стоянку летчиков и увез Райана!

Лефтер вернулся к костру и принялся напряженно размышлять.

Следы нарт уходили вдоль берега на юг. Догнать пешком аборигена на собачьей упряжке – об этом можно было и не мечтать! Идти по следам? Допустим, с десяток миль он может пройти – до точки, где нужно будет поворачивать на запад, в сторону русского аэродрома. И что ему, Лефтеру, делать на этой самой точке? Идти к русским или продолжать преследование аборигена?

Но куда и как далеко направлялся этот проклятый туземец? К тому же он прихватил с собой не только Райана, но и все продовольствие и снаряжение. Не только консервы и шоколад, но и примус, небольшой запас бензина для него, ракетницу, теплые спальные мешки – в общем, все…

Удивительно, что он не снял и не увез тепловой щит, сооруженный из разобранной палатки, мрачно подумал Лефтер. Это единственное имущество, оставшееся мне – не считая того, что осталось в карманах. Хвала господу, что я успел взять у Райана зажигалку – оставшись без огня в безжизненном снежном безмолвии, мне только и осталось бы, что пустить себе пулю в лоб, чтобы не мучиться.

Вспомнив о зажигалке, Лефтер тут же почувствовал, что основательно продрог. Прежде чем принять окончательное решение, следовало согреться. Еще лучше – согреться и поесть. Вот только чем набить брюхо? Оба котелка исчезли вместе с Райаном. Разве что попробовать изжарить захваченную им из хижины рыбешку на прутиках? Как хорошо, что он не поленился приволочь с собой вязанку поленьев – одной проблемой теперь все-таки меньше!

Оставленный костер почти потух, и его надо было снова разжигать. Продолжая размышлять о ситуации, Лефтер распустил на вязанке веревку, ножом содрал несколько кусочков коры, настрогал тонких лучинок, подвинул поближе тлеющую корягу. Крутнул колесико зажигалки, и через несколько минут оживший костер уже весело потрескивал и источал животворное тепло.

Словно желая поднять оставшемуся без имущества путнику настроение, судьба преподнесла ему небольшой подарок: устраиваясь у костра поудобнее, Лефтер обнаружил в снегу наполовину опустошенную им банку тушеной свинины с фасолью, оставленную для Райана. Прекрасно, подумал он. Прекрасно: теперь у меня есть не только ужин, но и посудина для приготовления рыбы!

Лефтер поставил жестянку на угли и хозяйственно пересчитал прихваченную из хижины «добычу». Рыбешек было сорок две штуки. Маловато, конечно, да и сама рыбешка мелкая – но делать нечего, нужно довольствоваться тем, что есть.

В ожидании пока консервы разогреются, Лефтер продолжил искать вариант своих дальнейших действий. Выбор был: первый – вернуться к самолету и ждать там, русских или аборигенов – в общем, с моря погоды. Второй вариант – идти по следам собачьей упряжки, на поиски Райана. Третий, он же первоначальный – идти к русскому аэродрому.

Основания для принятия решения – ограниченное количество продовольствия для ожидания. В «груммане» продуктов не было, зато была уйма бензина для отопления, и, соответственно, возможность подать сигнал, если над ним пролетит самолет. «Бросок» за Райаном – малоперспективен в плане того, что неизвестно, как далеко мог увезти его абориген. Ему в условиях постоянного холода рыбы хватит максимум на 2–3 дня марша по снегу. Сумеет ли он дойти за это время до лагеря туземцев? Большой вопрос…

Рыбы хватит, если он направится в сторону русского аэродрома. С учетом самых неблагоприятных обстоятельств, он выйдет к русским через пару дней, не успев обессилеть от холода и голода.

Правда, выйдя к русским, он, скорее всего, попадет в лагерь для военнопленных. Лефтер невесело усмехнулся: как ни крути, а надо было решаться на третий вариант…

Что ж, вздохнул Лефтер. Что ж, сейчас он доест последнюю нормальную еду, немного отдохнет и двинется в путь. Пока на юг, по следам нарт, а через пять-семь миль он начнет забирать западнее, в сторону аэродрома. Через лес – во-первых, теперь у него есть снегоступы, а во-вторых, поклажи гораздо меньше. Дрова с собой он, разумеется, не потащит – это просто глупо. Англичане в таких случаях говорят: идти в Ньюкасл со своим углем…

Орудуя щепкой вместо ложки, Лефтер быстро прикончил свинину с фасолью, тщательно выскреб банку, протер ее снегом. Как смог, обработал острые края – чтобы не порезаться при будущих «чаепитиях». На пробу вскипятил полжестянки воды. Пить талую горячую воду, отдающую металлом и мясом, было не слишком приятно, но он постарался не обращать на это внимания. Горячее питье поможет ему справиться с холодом.

Пора было трогаться в путь. По прикидкам Лефтера, до наступления темноты у него было часа четыре – за это время он на снегоступах пройдет три-пять миль.

Он начал было снимать растянутое полотно палатки. Протянул руку, чтобы освободить верхний край – и замер: совсем рядом с рукой в полотне появилась круглая дырка, а мгновением позже ветер донес до него хлесткий звук выстрела.

Лефтер резко обернулся, огляделся – никого. Стреляли со стороны леса, более точное направление определить было трудно. Лефтер потянулся было за пистолетом – но тут же возле самого уха что-то весьма противно вжикнуло, а чуть позже снова донесся звук выстрела. Черт возьми, это похоже на предупреждение!

Помедлив, он решил проверить свое предположение. Не сводя настороженного взгляда с леса, он потянулся к жестянке – и она тут же покатилась по снегу, пробитая пулей!

Лефтер замер. Теперь он увидел, кто и откуда стрелял! Фигура наполовину пряталась за корявым деревом, хотя особой нужды в этом не было: пистолет на таком расстоянии был бесполезен. Сам же невесть откуда взявшийся противник стрелял отменно!

Подумав, Лефтер повернулся всем корпусом в сторону стрелка и широко развел в сторону руки, демонстрируя отсутствие в них оружия. Его намерения были явно поняты: из-за дерева тут же выступила фигура с винтовкой, нацеленной в сторону Лефтера. Стрелок двинулся к Лефтеру – но почему-то не по прямой, а по широкой дуге, забирая чуть вправо.

Лефтер стоял неподвижно, по-прежнему широко разведя руки.

Приблизившись на расстояние 20–25 футов, стрелок остановился, крикнул что-то гортанным голосом. Лефтер, не опуская рук, пожал плечами: он не понял, что от него хотели.

Стрелок явно был каким-то аборигеном – летчик судил по его одежде из звериных шкур, азиатскому разрезу глаз.

– Я американский летчик! – на всякий случай крикнул он. – Потерпел аварию, мой самолет во-он там! Понимаешь меня?

Абориген что-то крикнул в ответ – так же гортанно и, как показалось Лефтеру, сердито. При этом он жестом приказал летчику опуститься на снег. Помедлив, тот сел, постаравшись опуститься так, чтобы карман с пистолетом оказался с невидимого аборигену бока.

Абориген удовлетворенно кивнул и опять что-то крикнул, обернувшись при этом назад, к лесу. Не успел Лефтер подивиться этому обстоятельству, как из-за деревьев выступили еще две фигуры и поспешно начали приближаться к стоянке. Лефтер подавил вздох: в этих обстоятельствах воспользоваться пистолетом, видимо, не удастся!

На визитерах была солдатская форма – оливково-серые шинели с пристегнутыми к карманам полами. Чтобы не мешали ходить по глубокому снегу, догадался Лефтер. Нетрудно было догадаться и о национальной принадлежности солдат – это были японцы. Возможно, из тех, кто оставил в обнаруженной Лефтером хижине амуницию и оружие.

Неужели они так быстро отреагировали на мой визит в хижину, думал Лефтер, разглядывая приближающихся солдат. У одного в руках была знакомая американцу винтовка «арисака», у другого пистолет-пулемет незнакомой системы, с сильно изогнутым рожковым магазином. На ногах у солдат, как и у аборигена, были снегоступы.

Приблизившись, японцы жестами велели Лефтеру подняться, быстро обыскали его. Нашли документы – его и Райана, пистолет, запасные обоймы, и, что понравилось солдатам гораздо меньше, стопочку японских солдатских книжек, прихваченных им из хижины. Разглядывая документы своих соотечественников, японцы возбужденно о чем-то переговаривались, с неприязнью поглядывая на пленного.

Лефтер забеспокоился: чего доброго, они могут вообразить, что американский летчик расправился с их соотечественниками.

– Эй, парни! – окликнул он. – Кто-нибудь из вас говорит по-английски?

– Ангриски, ангриски, – переглянувшись, залопотали японцы, показывая руками куда-то в сторону леса. – Нет ангриски! Там!

Что-либо уточнять было бесполезно. Солдаты заставили Лефтера примотать к ботинкам снегоступы, потом связали ему руки и погнали к лесу. Абориген шел впереди группы.

На опушке леса путников дожидались две собачьих упряжки. Почти все собаки лежали в снегу, уткнувшись носами в собственные хвосты. Лефтера усадили на передние нарты, солдаты встали у вторых. Абориген щелкнул длинным бичом, поднял собак, и когда те потянули нарты, ловко запрыгнул в них и устроился рядом с пленным. Лефтер оглянулся: японские солдаты размещались во вторых нартах с гораздо меньшей сноровкой.

Отталкиваясь шестом от стволов деревьев, мимо которых неслись нарты, от веток кустарника, хлеставших Лефтера по лицу, абориген уворачиваться не мог или не желал. Примерно через полчаса упряжки выскочили на большую поляну, на которой высились три хижины, как две капли воды похожие на ту, что нашел Лефтер.

У поляны был обжитой вид. Из всех хижин и из конусообразного шалаша на краю поляны поднимался дым очагов. Несколько женщин, одетых в странные наряды из звериных шкур и рыбьей кожи, возились у огромной кучи хвороста. При виде упряжек женщины побросали свои дела и в упор уставились на американца. У дверей двух хижин с видом часовых стояли солдаты с «арисаками» на наплечных ремнях.

Солдат с пистолетом-пулеметом, соскочив со вторых нарт, торопливо скинул с ног снегоступы и исчез в одной из хижин. Пошел докладывать начальству об успешно проведенной операции, мрачно подумал Лефтер.

«Докладчик» отсутствовал недолго. Вскоре он появился в дверном проеме и повелительно махнул Лефтеру. Тот неловко встал с нарт, проковылял к хижине и показал связанными руками на свои снегоступы: что, мол, с ними-то делать? Сам снять не могу, руки «заняты». Недолго думая, солдат достал из кармана нож и двумя взмахами рассек крепления снежной обувки. Лефтер потопал затекшими во время поездки ногами, откинул головой дверной полог и шагнул в хижину.

В ней было тепло и темно – окон в своем сооружении строители хижины не предусмотрели.

Лефтер успел отметить довольно яркие всполохи пламени в самом центре хижины, где горел открытый очаг, обложенный крупными камнями. Вокруг этого «домашнего костра» неподвижно сидели несколько бородатых и волосатых мужчин. Единственная женщина у очага что-то помешивала в объемистом котле над огнем. На появление в хижине Лефтера аборигены никак не отреагировали – мельком взглянули, и все.

У противоположной от входа стены был расположен такой же помост, какой Лефтер уже видел в заброшенной хижине. У помоста стояла фигура с двумя электрическими фонариками и зеркалом в руках. Фонарики светили прямо в лицо мужчине, брившемуся опасной бритвой. Всю нижнюю часть лица покрывала обильная пена, отчего тот в полутьме казался Санта-Клаусом.

Не зная, что ему делать, Лефтер продолжал осматриваться, и успел приметить еще два помоста у других стен хижины – на них никого, насколько он мог разобрать, не было.

– Подойдите ближе, господин Лефтер! – раздался голос «Санта-Клауса», сделавшего приглашающий жест рукой, в которой было по-прежнему зажата бритва. – Я ведь не ошибаюсь – ваше имя Лефтер?

Тот слегка опешил, услышав свое имя. Однако на смену изумлению тут же пришло мгновенное облегчение: здесь, на острове, его имя знал только один человек! Значит, Райан жив, и он здесь! Лефтер сделал несколько шагов вперед. Между тем человек с бритвой возобновил свои манипуляции, и с паузами продолжил говорить. По-английски он говорил хоть и с акцентом, но правильно. Произношение у него было японским – звуки «л», которых в японском языке вовсе нет, он традиционно заменял на «р».

– Прошу прощения, господин Лефтер, что занимаюсь своим туалетом в вашем присутствии. Однако мои солдаты доставили вас сюда слишком быстро, и я не успел закончить бритье до вашего появления, – в вежливом тоне японского офицера явно чувствовалась легкая ирония. – Сейчас я закончу, и мы с вами побеседуем…

– Насколько я понимаю, вы являетесь японским офицером?

– Вы очень догадливы, Лефтер, – хмыкнул тот. – Или я должен быть польщен, что американец сразу отличает цивилизованного человека от грязных дикарей у костра? Ничего не поделаешь, Лефтер: идет война, и мы не всегда вольны выбирать общество, в котором проводим время! Позвольте представиться: капитан Императорской армии Японии Томео!

– Вы немного отстали от жизни, капитан Томео, – решился возразить Лефтер. – Ваша война закончилась полгода назад, когда Япония подписала акт о безоговорочной капитуляции! Таким образом, насильственное задержание американских офицеров является грубым нарушением и этого акта, и приказа вашего высшего командования о разоружении и прекращении всяческих военных действий по отношению к войскам союзной коалиции…

– Да, ваш второй пилот что-то говорил об этом, – кивнул японец. – И о капитуляции, и о своих правах…

– Лейтенант Райан у вас? Он в порядке? Могу я увидеть его, господин капитан?

– Американцы – очень суетливая нация! – Томео сокрушенно прищелкнул языком. – Вы даже вопросы задаете очередями, и не даете собеседнику времени на обдумывание наиболее вежливой формы ответа. Отвечаю: да, ваш Райан у меня в гостях! Скажу вам более: в настоящее время он находится в… Как бы лучше это сказать по-английски?.. В очень почетном гостевом месте. Даже слишком почетном, если принять во внимание мнение этих дикарей, хозяев дома, в котором я вынужден находиться. Второй ответ: да, вы сможете увидеть вашего друга. И даже сможете разделить или не разделить с ним это самое почетное место! Но это, Лефтер, зависит от искренности ваших ответов на несколько несложных вопросов.

Закончив с бритьем, офицер склонился над тазиком, услужливо поданным ему солдатом, ополоснул лицо, вытер его полотенцем. Налил что-то в ладонь из маленькой склянки и крепко протер щеки и подбородок – судя по мгновенно распространившемуся запаху, это был цветочный одеколон.

– Я могу приказать развязать вас, Лефтер – если вы дадите мне слово вести себя прилично. Впрочем, шансов у вас никаких: мой капрал прошьет вас очередью прежде, чем вы сумеете причинить мне вред, – японец кивнул на фигуру, неподвижно стоящую сбоку от Лефтера с пистолетом-пулеметом наизготовку. И, перейдя на японский язык, распорядился: – Прикажи развязать этого красноволосого варвара! И держи его на прицеле!

Растирая занемевшие руки, Лефтер решил проверить, насколько учтив офицер на самом деле:

– Может, вы и мне предложите присесть, капитан?

– Господин капитан! – укоризненно поправил его японец. – Это первая заповедь гостя в японском доме – быть предельно вежливым с тем, кто предложил гостеприимство! Присесть? Предлагать не буду, но вы можете сесть, если хотите. На пол, прямо там, где стоите. Так как насчет небольшой беседы, Лефтер? Как насчет вечера вопросов и ответов?

– Спрашивайте! – пожал плечами летчик. – Только учтите, господин капитан, что я, как и вы, давал присягу. И на некоторые ваши вопросы ответить, наверное, не смогу.

– Не будем преждевременно тратить время на пустопорожние препирательства, Лефтер! Прошу учесть, что ответы на многие вопросы я уже знаю – ваш друг Райан был весьма разговорчивым собеседником… Итак, меня интересует все, связанное с вашим последним полетным заданием: маршрут, перевозимый груз, причина появления здесь, на Карафуто.

– Ну, что же… Как вы понимаете, я прилетел сюда я не из Америки. Наше авиакрыло дислоцируется на аэродроме Ацуги, на острове Кюсю. Вчера утром я получил от начальства приказ вылететь вдогонку за крейсером «Канзас», вышедшим из порта Иокогама некоторое время назад, и передать командиру срочный груз для транспортировки в Америку. В нашем авиакрыле всего два самолета-амфибии, способные выполнить такое задание – совершить посадку на воду и взлететь с нее. Мы с лейтенантом Райаном вылетели из Ацуги примерно в полдень. Из-за неблагоприятной погоды были вынуждены облетать фронт мощного циклона, и поэтому рискнули идти вдоль восточного побережья Сахалина… Насколько я понимаю, господин капитан, упомянутое вами название Карафуто обозначает Сахалин?

– География потом, Лефтер. Продолжайте!

– Итак, мы летели в русском воздушном пространстве. Потом на борту возник пожар, и мы совершили вынужденную посадку в случайно обнаруженной в припае полынье. Согласно полученному приказу, мы утопили секретный груз, уничтожили сопроводительные документы и двинулись в сторону русской авиабазы, чтобы нам помогли вернуться в расположение части. Русские – наши союзники в этой войне, господин капитан. Надеюсь, вы это знаете?

– Разумеется! Продолжайте, Лефтер!

– Да вот, собственно, и все. Без специального снаряжения идти было трудно, и через несколько миль мы сделали привал. Пока я ходил за дровами, Райана похитили ваши люди. Вернувшись на место стоянки и не найдя Райана, я намеревался идти к русским в одиночку, но был захвачен в плен и доставлен сюда. Это все!

– Ну, что ж, пока складно, Лефтер, – кивнул японец. – Вы ни о чем не забыли упомянуть?

Лефтер пожал плечами и отрицательно мотнул головой.

– А ведь я предупреждал вас, что мне нужна абсолютная искренность, Лефтер! – Японец с сокрушенным видом покачал головой. – Как к вам попали воинские документы шестерых японских солдат, обнаруженные при вашем личном обыске? Рыба в корзине местного производства?

– А, это… В лесу я наткнулся на следы, ведущие вглубь острова. Пошел по ним и вышел к заброшенной хижине. Там я разжился дровами и рыбой. В поисках еще чего-либо полезного в самой хижине я нашел эти документы, и захватил их с собой.

– Вы нашли в хижине только документы и рыбу? – Японец подался вперед. – Отвечайте быстро, не думая!

– Там, в тайнике, было еще японское оружие и солдатская амуниция… Котелки, одеяла… Ничего этого я не брал. Сложил все обратно в яму и ушел. Это был ваш тайник, господин капитан?

– Не ваше дело! Значит, больше ничего не брали? А какое оружие вы видели в тайнике?

– Пулемет неизвестной мне системы… Патроны к нему в железных коробах…

– И все? Припоминайте, Лефтер!

– Больше никакого оружия в тайнике не было, – твердо ответил Лефтер.

– И даже гранат? – вкрадчиво поинтересовался японец.

– Гранат я не видел, господин капитан. Впрочем, до дна ящика я не добрался – спешил вернуться. Может, и были… Я ведь искал главным образом продовольствие! Его там тоже не было.

– Оставим пока этот вопрос открытым. Посмотрим, что скажет по своему возвращению Охотник, – кивнул японец. – Как только я увидел найденные у вас японские воинские документы, я догадался, что вы были в той хижине. И сразу отправил туда своего «союзничка». Вернемся к вашему самолету-амфибии. Его можно починить?

– Если бы это было возможным, я вряд ли бы имел удовольствие познакомиться с вами, господин капитан!

– Я приветствую ваше чувство юмора, Лефтер! А что до остального… Впрочем, завтра я отправлю к самолету двух моих солдат, понимающих толк в механике. И если вы меня обманываете, то я заставлю пожалеть вас об этом, Лефтер!

– Посылайте, – пожал тот плечами. – Они напрасно потратят время, только и всего.

– Посмотрим. Теперь о вашем грузе, Лефтер. Вы утверждаете, что уничтожили его вместе с документами?

– Да. Таков был приказ…

– И вы даже не догадываетесь, что именно должны были передать на крейсер?

– Но вы же тоже военный, господин капитан! Офицер! Неужели вы не знаете, что высшее командование далеко не всегда посвящает подчиненных в военные тайны?

– Замолчите, Лефтер! Я устал слушать ваше вранье! – впервые за все время допроса японец повысил голос. Однако тут же, словно спохватившись, извинился. – Прошу прощения за несдержанность, Лефтер! Нервы, как вы понимаете! Но вы, кажется, хотели повидаться с вашим другом Райаном? Пойдемте, я провожу вас!

Японец встал, накинул на плечи шинель, проворно поданную сторожившим каждое движение своего офицера капралом. Дождался, пока Лефтер поднимется с пола, и, придерживая за локоть, повел к выходу. Проходя мимо сидящих у очага неподвижных фигур, японец неожиданно остановился:

– Кстати, Лефтер, вы знаете, что это за люди?

– Вы сами назвали их дикарями, – хмыкнул тот. – Очевидно, какие-то аборигены…

– Это айны. Таинственный исчезающий народ. Никто, и они в том числе, не знают, откуда пришли на эти острова. Где их историческая родина… Обратите внимание, Лефтер, у них не монголоидный, а европейский тип лица! – Японец бесцеремонно взял ближайшего аборигена за макушку и повернул его лицо к американцу: – Видите? Они ведут примитивный образ жизни, схожий с обычаями других малых народов Севера – но на этом сходство кончается! У них особый язык, у них особая религия. Мне доводилось слышать, что их религия по глубине проникновения в сущность мира превосходит, и христианство, и магометанство, и буддизм… Вы улыбаетесь, Лефтер? Не верите мне?

Японец вздохнул:

– Впрочем, ничего удивительного: все американцы невежественны. Вас не интересует мир вокруг вас, не интересует сущность вещей и все то, что не является американской прагматикой. Пойдемте, Лефтер, я покажу вам еще кое-что!

Выйдя из хижины, японец достал портсигар, закурил, предложил сигарету собеседнику. Когда тот отказался, пожал плечами, спрятал портсигар и показал рукой на небольшое строение из коротких бревен на краю поляны.

– Я не буду спрашивать у вас – что это такое. Вы все равно не знаете. Это «дом живого божества» айнов…

Лефтер присмотрелся: строение очень напоминало, если не считать размеров, детские поделки, сложенные «колодцем» из спичек. Он и сам когда-то строил в родительском доме такие. Перед ним был куб футов по шесть в каждом измерении. Сквозь довольно большие щели между бревнышками что-то чернело.

– Как правило, айны не охотятся на медведей, – начал рассказ японец. – Но раз в три-четыре года их лучшие охотники выслеживают беременную медведицу, залегшую на зиму в берлогу. И ближе к весне, когда у нее появляется потомство, убивают ее. А медвежонка-сосунка отдают в самую достойную семью. Женщина выкармливает медвежонка своим молоком, ухаживает за ним лучше, чем за собственным младенцем. Когда медвежонок подрастает и становится способным удрать в лес, его с почетом помещают в эту клетку и продолжают кормить и ухаживать еще три-четыре года. Медведь получает лучшую пищу даже в самые голодные для племени времена. А когда наступает время, его выпускают из клетки и со всеми почестями проводят уникальный «обряд проводов» – иоманте…

– Выпускают на волю? – позволил себе догадаться Лефтер. – Чего ж тут уникального? Такие обычаи, я знаю, есть у многих народов. И американцы иногда выпускают на волю пойманных зверушек и птиц…

– Айны выпускают на волю не медведя, а его дух, – покачал головой японец. – Дух божества, который должен отправиться на небо к верховному божеству и передать ему просьбы людей, которые долгое время хорошо заботились о медведе, сытно кормили его, ухаживали. В благодарность за это дух медведя должен не просто передать просьбы людей, но и, как говорится, замолвить за них словечко. А чтобы выпустить на волю дух зверя, его убивают стрелой. Прямо в сердце. Мясо убитого медведя съедают, его кости с почестями хоронят в лесу. Вот в чем уникальность этих проводов по-айнски, Лефтер!

– Дикость какая, – невольно содрогнулся тот. – Убить создание, которое долгие годы было практически членом семьи? Цивилизованные люди, конечно, тоже посылают на убой выкормленный специально для пищевых целей скот. Но мы, по крайней мере, не фарисействуем при этом! И вы называете айнов особыми людьми?

– Вам, Лефтер, этот обычай кажется диким? Вы просто не в состоянии вот так, с наскока, проникнуться философией древнего народа, живущего с природой в полной гармонии, – вздохнул японец. – Не стану вас агитировать за эту философию. Признаюсь, кстати, что и сам терпеть не могу айнов и не понимаю, чем руководствовалось наше правительство, когда прислало директиву организовать их переселение на Хоккайдо. Задолго до наступления русских, Лефтер! Впрочем, мы отвлеклись!

Короткий зимний день завершался. На поляну уже спускались серые сумерки, а стволы деревьев, окружающих поляну, слились в темную сплошную массу.

Силясь догадаться, для чего японец рассказал ему какую-то мрачную историю о каких-то сумасшедших айнах, Лефтер все больше склонялся к выводу о том, что многомесячное отшельничество в русском тылу повредило разум и самого рассказчика. Вот и сейчас, в упор глядя на пленника, проверяя, какое впечатление на него произвело описание «медвежьих проводов», капитан Томео молчал и лишь неопределенно улыбался – словно в ожидании каких-то уточняющих вопросов.

Ну, что ж, раз ждешь – спрошу, решил Лефтер. И повернулся к японцу:

– И сейчас в клетке медведь? Там что-то шевелится…

– Шевелится, но это не медведь, – тут же отозвался японец. – Там ваш друг, Райан. И вы сейчас к нему присоединитесь, лейтенант Лефтер! Немного тесновато, на мой взгляд, но что поделать – других мест заключения у меня в распоряжении нет!

– А как же Женевская конвенция, господин цивилизованный офицер Императорской армии Японии? – Лефтер постарался вложить в свой вопрос как можно больше сарказма.

– Женева далеко, а другой тюрьмы у меня нет, – повторил Томео. – Вы мне солгали насчет груза, а через два-три часа я буду иметь точную информацию о состоянии тайника. Завтра утром мои механики проверят ваш самолет, и если его можно починить… Думаю, что в этом случае вы с Райаном будете состязаться в усилиях по его восстановлению самолета. Выигравший сядет за штурвал, а второго из вас я, к сожалению, отправлю в страну духов, как айны отправляют медведей…

Глава пятая

13

Шагая по бесконечным переходам и коридорам терминала D Шереметьевского аэропорта, Алдошин, подобно прочим пассажирам, бездумно поглядывал в огромные окна, за которыми беззвучно, как в немом кино, кипела четко организованная работа всевозможных служб гигантского авиахозяйства. Соскочил с последнего эскалатора, прошел мимо бесшумно плывущих изогнутых черных лент багажных транспортеров. Путешествовать он всегда старался налегке, и у него не было необходимости топтаться возле транспортера и клясть неведомых грузчиков, задерживающих и без того измученных без малого девятичасовым перелетом пассажиров.

У выхода из зала выдачи багажа, как всегда, толпились встречающие и таксисты-бомбилы.

– Куда ехать, братан?

Алдошин равнодушно улыбался в ответ и целенаправленно шел к стойке официального таксомоторного перевозчика аэропорта. Скучающая девица с фиолетовыми волосами тоже поинтересовалась – куда? – взяла тысячу, сунула чек и на прощанье уточнила:

– И пятьсот с вас посадчик возьмет. Это уже другая фирма…

Алдошин пошел разыскивать посадчика, нащупывая в кармане выданный Абвером телефон. Короткую деловую инструкцию от него он получил накануне по электронной почте: «16 Аэрофлотом в Шереметьево, первым рейсом. Мини-отель “Отрада” возле метро “Бибирево” заказан, но не оплачен. Ждать в номере, никуда не выходить. Телефон зарядить, после прилета включить. Расходы будут компенсированы».

Телефон зазвонил, когда такси уже вырвалось на Варшавку.

– Прилетел? Все в норме? Где ты?

– В машине. Еду в «Отраду», как было сказано…

– Ага… Значит, минут через сорок будешь там. Ну, а там и я. Глядишь, подъеду. Телефон выключи.

Алдошин хотел поинтересоваться – зачем, но передумал: пусть Абвер потешится!

В отеле он назвался и безо всяких формальностей получил магнитную карточку-ключ. Портье приветливо напутствовал:

– Если надумаете поужинать, меню в номере. Повар у нас замечательный, кормит как мама…

– Спасибо, я подумаю.

– Какие-нибудь пожелания? Жарко сегодня, – намекнул портье.

– Пару светлого пива, пожалуй, если можно.

– Сделаем. Следом доставят. Приятного отдыха!

В номере Алдошин наскоро принял душ и расположился в кресле в одних трусах, наслаждаясь прохладой, ощущением свежести и холодным пивом.

Абвер появился в номере, едва Михаил покончил с первой бутылкой. Дверь ему открывать не потребовалось – видимо, был свой ключ. Владислав Николаевич по-хозяйски прошелся по номеру. Вытащил из портфельчика прибор размером с пачку сигарет, выдвинул антенну и включил. Заметив удивленно поднятые брови Алдошина, пояснил:

– Это генератор «белого шума». Создает помехи для перехвата разговоров. Так, на всякий пожарный, не бери на свой счет…

Он взял вторую бутылку пива и сел напротив Алдошина.

– Ну, рассказывай! Чем порадуешь?

– Радовать пока нечем. Самолет обнаружен, я к нему нырял дважды. В первый раз осмотр был визуальным, второй раз спускался с товарищем, для страховки. Бортовой номер совпадает. На фюзеляже и крыльях следов попадания снарядов и крупнокалиберных пуль отсутствуют, остекление кабины целое. Вывод очевиден: самолет не был сбит, а совершил вынужденную посадку. С другой стороны – главный поплавок разворочен, вероятно, взрывом. С учетом того, что на вашем фото «грумман» целехонек, то повреждения поплавка могут быть следствием подрыва с целью затопить самолет. Могли пару гранат бросить на лед, скажем. Кто бросил – теперь не узнать. Внутри кабины, грузового и пассажирского отсеков никаких ящиков нет. Вблизи затонувшего «груммана» – тоже. Дно там идеальное, Владислав Николаевич – голый камень. Я бы даже сказал, что затонувший самолет лежит на каменной плите. Водорослей почти нет. Обшарили дно в радиусе 30 метров – чисто. С учетом малой глубины, всего 12 метров, никакой ящик дальше бы не отнесло…

– Ну, что ж… Отчет по погружению исчерпывающий. А на берегу, Миша?

– Берег в месте обнаружения самолета представляет собой каменистый пляж шириной 70-100 метров. Дальше от моря берег повышается. Вот фотографии. Видите – пологий подъем в нескольких местах прерывается отдельными скалами высотой 15–25 метров. Я отметил точку нахождения самолета, обозначил на берегу поисковую «поляну» по 150 метров в каждую сторону и все дважды прошел с металлодетектором. С учетом того, что дело было зимой, наиболее перспективными местами для тайника – в смысле отсутствия снега – мне представляется подножие скал. «Звенело» часто, но все по мелочи. Бытовой металлический мусор малой массы. Значит, наиболее очевидная версия о том, что груз был спрятан в непосредственной близости от места приземления – непродуктивна. Подняться в зимнее время на склон и углубиться в тайгу без специального снаряжения весьма проблематично. Снегу в тех места в январе-феврале выпадает метр и более. Так что если ящик и был, то его оттуда унесли. Сам летчик, или попозже кто – черт его знает…

– Понятно. Слушай, Миша, а у тебя прибор-то хороший? Ну, этот, как его – металлоискатель? Может, проглядел?

– Обижаете, Владислав Николаевич. Сами прикиньте: в скальник для устройства тайника без экскаватора глубоко не залезешь. Максимум – метр, и то это оч-чень постараться надо! Моя «клюшка» фирмы «Гаррет» на такой глубине легко увидит и распознает, скажем, чайник. А уж полтора десятка мечей! Считай, пуд ферума, железа. Такую массу любая «клюшка» во всяком грунте и на большей глубине распознает и «заголосит»!

– Ну, извини… Ладно, с прикладными поисками закончили. С бумажными что у нас?

– Обшарил все три деревни вокруг, выявил и опросил всех стариков, какие еще ползают. В сорок шестом никто из них там не жил, первые переселенцы появились двумя годами позже. Соответственно, и об американском самолете никто не слыхал.

– Угу… Местные школы, юные следопыты? Газеты сорок шестого года?

– Все отработал, Владислав Николаевич. Пусто! На газеты, я собственно, не очень и рассчитывал – в те годы подобную информацию до народа не доводили. Нашел бабулю одну древнюю – в интересующем нас году она как раз устроилась в единственную газету, которая после японцев стала выходить. Тоже ноль – ничего не слыхала, ничего не знает.

– Архивы?

– И в архиве поработал, шеф. Там дела пошли получше, но прямых выходов на самолет пока нет. Один следок вроде определился, но его еще надо разрабатывать. В отчете управляющего Тымовским округом за 1903 год есть упоминание о родовом поселке айнов – как раз в устье речушки в интересующем нас месте. Полазил по тайге, нашел место поселка. Никого, естественно, там нет: последних айнов японцы вывозили с Сахалина аккурат в 1945 году. Я наименование поселка вам запишу, отправьте вашим частным детективам в Японию. Делопроизводство у них было качественным, наверняка где-то сохранились списки вывезенных с Сахалина айнов. Но дело тухловатое, Владислав Николаевич, сразу предупреждаю. Если и остались какие-то долгожители, то только на Хокайдо, их там расселяли. А упомянутый поселок гораздо старше. Я так полагаю, что обитатели покинули его где-то в начале ХХ века.

– Прямо так и определил? Ну, ты спец, тебе виднее, конечно. Ясно! – Абвер хлопнул ладонями по коленям. – Что ж, надо будет, и на Хоккайдо тебя командируем, Миша! Хочешь в Японию командироваться?

– Нет, Владислав Николаевич! Я там четыре раза был. Туристом и за машинами ездил… Без языка в этой стране трудно. А с айнами, полагаю, так вообще караул: живут обособленно, с чужими стараются в контакт не входить.

– Ну, что ж… Умные люди говорят, что отрицательный результат – тоже вещь полезная. Лично для меня отрадно уже то, что никто про самолет американский не слыхал, ажиотажа вокруг него не было. Стало быть, и «начинку» не искал никто. А мы с тобой, Миша, найдем! Что-нибудь еще?

– Покопался в партийных архивах 1946 года. В отчетах и донесениях партийной организации Десятой воздушной армии в обком ВКП(б). Никаких самолетов, никаких американцев. Есть в одном донесении упоминание об исключении из рядов пламенных большевиков некоего дознавателя Особого отдела авиаполка, который в то время дислоцировался в нынешнем поселке Сокол, о возбуждении против него следственного дела. Повод – пропаганда американского образа жизни и злоупотребление с сохранностью вещественных доказательств. Время возбуждения дела и исключения из партии – март 1946 года. Как этот идиот пропагандировал америкосов и что там спер из вещдоков – не уточняется.

– Думаешь, что это может иметь отношение к нашему делу?

– За неимением других упоминаний об американцах, – пожал плечами Алдошин. – Я еще пива закажу, Владислав Николаевич?

– Ты тут хозяин, чего спрашиваешь? Валяй, только себе, я больше не буду.

Алдошин снял трубку внутреннего гостиничного телефона, попросил принести еще пару бутылок «будвайзера».

– Хорошо бы поглядеть следственное дело этого хмыря-дознавателя, Владислав Николаевич! Мне директор местного архива сказал, что эти дела начали рассекречивать. Имеющие историческую ценность передают в территориальные архивы, остальные уничтожают. Может, «напряжете» ваши связи насчет этого дела – если его не уничтожили еще, конечно…

– Попробую. Запиши фамилию и прочие ориентиры. Все у тебя, Миша?

– Самое вкусное я на десерт приберег, Владислав Николаевич! – похвалился Алдошин. – Кое-что все-таки есть! Нашел я с помощью одного местного краеведа тетрадочку с записью мемуаров тамошнего доктора. А там среди прочей лабуды есть рассказец об «исповеди» местного туземного жителя. С упоминанием и американского самолета, и самих янки!

Алдошин вынул из сумки старую тетрадку, передвинул ее по столу собеседнику.

– Почитайте, Владислав Николаевич! Я страницы, где про туземца, «стикерами» отметил.

Абвер брезгливо полистал довольно захватанную тетрадку, потянул тонким породистым носом воздух, передвинул тетрадь обратно.

– Мышами пахнет. На словах расскажи, Миша!

– Доктор рассказывает, что в райбольницу, где он с 1947 года командовал, летом 1948 года привезли древнего аборигена. Якобы – последнего гиляка на острове. Старик умирал. Сколько лет тому гиляку было – он и сам не знал. Но жил на Сахалине еще в девятнадцатом столетии, при каторге. По молодости был крещен в православие. Каким уж он был христианином – не сообщается. Но перед смертью вспомнил, что надо о грехах своих рассказать людям. И рассказал тому доктору. На каторге гиляки – это подтверждается историческими источниками, Владислав Николаевич, – часто подрабатывали выслеживанием беглых арестантов. Солдаты караульных команд тайгу не знали, да и боялись сами гоняться за каторжниками. И тюремная администрация подряжала на это дело вольных гиляков-охотников. Такса даже была – три рубля за каждого пойманного или застреленного арестанта. Вот и наш старец по молодости этим делом промышлял.

– Миша, ты потом монографию на каторжную тему напиши, ладно? Ближе к нашему делу давай!

– Извините, Владислав Николаевич. Я упомянул о молодости Охотника только потому, что его рассказ подтверждается документально. Стало быть, и то, что нас интересует, выдумкой или бредом не является… После освобождения юга Сахалина от японцев гиляк продолжал кочевую жизнь по всему острову, пока однажды его семью не взяла в заложники остаточная группировка японских солдат, бродивших по тайге в русском тылу. Они заставили гиляка охранять их лагерь в родовом поселке айнов, охотиться и добывать для них мясо. Однажды на побережье гиляк увидел самолет, приводнившийся в полынье. Он отправился по следам и наткнулся на одного из летчиков, спавшего у костра. Логово японской солдатни было совсем неподалеку, и Охотник привез летчика туда. Японцы велели ему найти и привезти второго пилота. Они посадили летчиков в клетку, а позже отвели на побережье к самолету и там убили. Как рассказывает доктор, гиляк перед смертью очень жалел, что поймал и привел к японцам этих летчиков.

– Миша, все это очень увлекательно. Но ничего нового к нашему поиску, к сожалению, не добавляет. Мы и без этого рассказа считали появление на Сахалине пилотов «груммана» доказанным.

– Да, но мы ничего не знали об их судьбе! Попади летчики в руки военных властей на Сахалине, на них тут же завели бы дело о «незаконном пересечении границы», шпионаже и прочее. Попали бы наши янки в лапы СМЕРШа, и все-все про груз бы там рассказали. И угодили бы в лагерь. Мы с вами, кстати, собирались искать их имена в списках заключенных.

– Извини, Миша. Не «въехал» сразу в тему. Давай, продолжай…

– Есть в воспоминаниях доктора из Долинска и еще одна интересная, на мой взгляд, деталь. Гиляк рассказал, что когда япошки посадили летчиков в клетку на морозе, он не выдержал мук совести и тайком поехал в авиаполк, рассказал о пленных американцах. Аэродром был совсем недалеко. Ну, американские коллеги нашим «соколам», думаю, до фени были, а вот то, что по соседству с авиаполком таилась в лесу вооруженная группа, было чревато. Гиляка поблагодарили, уточнили место и пообещали следом опергруппу для захвата япошек послать. Кстати, упоминание о такой группе в донесениях по партийной линии я нашел. Военные докладывали в обком об усилении такой группы коммунистами.

– Ну и чем дело этого туземного «Павлика Морозова» закончилось?

– Вернувшись в лагерь, он обнаружил, что японцы ушли и увели пленных. А еще он обнаружил, что солдатня по какой-то причине расправилась с его семьей. В общем, кинулся он следом, нашел японцев на побережье, возле самолета. Те как раз америкосов «кончили». Тут и гиляк в дело вступил, одного японца убил, стал по остальным палить. А тут взрыв, и его, видать, оглушило. Очухался Охотник, когда уже опергруппа «летунов» японцев на берегу окружила. Частично перестреляли, кого-то живьем взяли… Хорошо бы в чекистских архивах и про это материалы поискать, Владислав Николаевич!

Абвер походил по номеру, постоял у окна, насвистывая что-то. Потом вернулся в кресло напротив Алдошина, отрицательно покачал головой:

– Не вижу смысла… Что нам это даст? Ничего, кроме излишних вопросов – зачем да почему?

– Тут вот еще какое дело, Владислав Николаевич. Гиляка того с контузией, как я говорил, в районную больницу свезли. Подлечили его там и выпустили. А он, видите ли, посчитал, что за его семью двух японцев положить – мало будет. И с весны 1946 года, как утверждает в своих воспоминаниях доктор, устроил на бродящих в тайге японских окруженцев настоящую охоту. Их ведь много там, остаточных групп, с минувшего лета осталось. Пятнадцать «самураев» в тайге «положил», в Долинске – тогда он еще назывался Отиай – панику родил. Особисты местные уже хотели команду «чистильщиков» из Тойохары вызывать, чтобы успокоить население. Искали некоего снайпера-одиночку. А доктор Павленок догадался, кто этим снайпером был. Старик-то ему перед выпиской из больницы, по простоте душевной, про свои задумки открылся. «Сдавать» гиляка властям Павленок не стал, а его самого нашел случай предупредить. И условие поставить: хватит, мол! Тот доктора послушался, «охоту» прекратил…

– Не вижу смысла ворошить то дело, – повторил Абвер.

– Ну, вам виднее, наверное… Тогда у меня все, Владислав Николаевич! Других перспектив у меня пока не просматривается, честно! Может, напрасно вы меня столичной квартиркой облагодетельствовать хотите?

– Хорошо, что напомнил, – Абвер полез в маленький портфельчик, вынул из него пластиковую папку и перебросил Алдошину. – Держи, собственник! Ключи и документы на квартиру. «Хата» оформлена пока на другого человека, а он ее тебе, выходит, продаст в самое ближайшее время. Это я страхуюсь, чтобы про нашу дружбу никакая собака не узнала. Договор купли-продажи, риелторское свидетельство – все чин чином!

– Охота вам в шпионов играть, Владислав Николаевич? – лениво поинтересовался Алдошин. – Телефон какой-то «мутный» выдали, включать-выключать от греха заставляете. В гостинице поселили, где паспорт не спрашивают. Генератор «белого шума» под рукой держите… Квартирку не афишируете. А как насчет пароля про славянский шкаф? Мы к поиску-то настоящему еще не приступали, а у вас все зашифровано.

– Береженого и Бог бережет, Миша! – вздохнул Абвер. – Я, конечно, очень надеюсь на то, что наша находка, если она случится, не привлечет внимания ни телевидения, ни, боже упаси, товарищей с умными серыми глазками. И ее удастся благополучно и тихо переправить в Европу. Но нужно быть реалистом, Михаил! Начнем мы активную фазу поисков, и кто-то из нас может попасть в зону чьих-то интересов. А одновременно попадать нам в эту зону нельзя! Один – обеспеченный человек, интересующийся предметами старины, другой – копарь профессиональный! И сразу ясно, что номер два для первого номера что-то ищет. Люди мигом сложат два и два, и начнут нас активно разрабатывать. А мы, Миша, в эту активную фазу уже вступили!

– Да ну? Что-то не чувствуется пока…

– Не чувствуется? А то, что этот Витька беседу нашу на лоне природы записать умудрился? И уже дважды на тебя «наезжал» – с гаражом и местными «братками» на месте поиска самолета? Я-то этому Витьке не по зубам, вот он через тебя и пытается в дело влезть!

– И что с ним делать будете, Владислав Николаевич?

– А тебе обязательно надо знать? – Абвер быстро и остро глянул на Алдошина, вновь выбрался из кресла и отправился к окну. – Не знаю, Миша! Пока не знаю – как лучше нейтрализовать друга твоего закадычного. С ним, конечно, «разъяснительную беседу» по моей просьбе провели. Пока без насилия, вполне корректно. Но хлопчик с гонором оказался! Предупредил моих исполнителей, что копия записи с его пояснениями лежит у надежного человека. И если с ним что-то случится – ну, сам понимаешь, Миша! Грамотный народ пошел, мать его так! Вот и получается, что надо ждать его хода.

– Владислав Николаевич, но ведь в том разговоре о конкретных раритетах и речи не было! Ну, посулили мне квартирку, сумму озвучили. Для вас-то что там криминального?

– Человек я на виду, Миша! За мной и мне подобными всегда пригляд осторожный осуществляется. Тем более что я в большую политику собираюсь, Миша. В очень большую! Если «звон» по японским раритетам поднимется, мне ничего иного не останется, как отступить от этого дела. Прикинь, Миша: от такой охапки бабосов отступить!

Абвер только от мыслей про такой обидный поворот аж зубами заскрипел:

– В таком разе я Витьку этого в асфальт закатаю, это точно! Но сия мера благосостояния не увеличит, сам понимаешь! И принесет только чувство глубокого удовлетворения, Миша!

– Ну, а мне пока что делать, Владислав Николаевич?

– К Витьке сам близко не подходи. Это теперь не твой опрос.

– А если он?..

– Не исключено. Может продолжить тебя обхаживать. Я бы посоветовал отшить – дай ему понять, что все понял насчет наездов, и дальнейшие контакты прерываешь.

– А в смысле поиска?

– Надо искать, Миша! Думать! Соображать – не осталось ли в нашем деле неиспользованных зацепок. Насчет дела того дознавателя на скорый результат не рассчитывай: в лучшем случае ознакомимся с ним месяца через два-три. Я хоть и имею кандидатскую степень по истории, но на руки мне его никто не даст. Отправят в систему Росархива, одному из моих людей. А тот уже мне возможность предоставит. У тебя обратный билет на двадцатое? Отдыхай пока в столице, расслабься. Одна из гостиничных машин в твоем распоряжении, командировочные в папке с квартирными документами. Только без «гусарства», Миша, о’кей?

14

Вернувшись из Москвы, Алдошин стал собираться в «поле». То, что на дворе был уже июль, его не смущало. Место поиска – каменистый пляж, травы там нет, и на медведя, стало быть, напороться сложно. Не исключено, конечно, что потребуется некоторое расширение зоны поиска в таежном массиве, подступающем к пляжу. Однако он слабо верил в то, что американские пилоты, пошедшие на вынужденную посадку, очень бы старались получше обустроить тайник для навязанного им груза. Тайник где-то на побережье, там, где не было снега!

О московской квартире он решил рассказать жене еще в самолете. Никаких запретов на эту информацию Абвер не накладывал, да и жене очень хотелось доказать, что 20 лет в археологии и полевых экспедициях все-таки чего-то стоят! Новость, разумеется, пришлось несколько видоизменить. В подкорректированном виде она выглядела так.

Ему, Михаилу, предложили работу по контракту в некоем негосударственном коммерческом Фонде. Характер работы – сезонные археологические экспедиции и консультационные услуги в межсезонье. То есть, как был он копарем, им и останется, с той лишь разницей, что раньше копал где хотел, а теперь в соответствии с утвержденной программой Фонда. И не за спасибо, а за вознаграждение, включая сюда и неплохие премиальные.

Устав этого Фонда и условия контракта предусматривали и жилье в столице. Для начала – служебное, разумеется. Но с правом выкупа по остаточной стоимости через пять лет. Так что, дамы и господа, вот вам ключи от московской квартиры – пользуйтесь!

«Дамы и господа» на новость отреагировали по-разному. Дочка Настя даже взвизгнула от радости и кинулась к отцу на шею, чего не делала, дай бог памяти, лет пятнадцать, с детсадовского возраста. Младший, Кирилл, тоже обрадовался, но более сдержанно. Он тут же завладел связкой ключей и деловито спросил – когда они поедут в столицу? И как? Насовсем?

– Пока нет, Киря, – развел руками Алдошин. – Работать-то я здесь буду. И матери до пенсии сахалинский стаж надо выработать. В Москве в нашем возрасте, сынок, работу не найдешь, столица молодых больше привечает. Вот Настя, если там учиться пожелает, пусть едет.

Тамара отреагировала на изменившийся статус мужа с изрядной долей недоверчивого скепсиса:

– Почему это именно тебе контракт предложили? У нас тут и официальные археологи работают, лицензированные. На днях в местных новостях упоминали про какие-то найденные стоянки древнего человека. По-моему, там даже совместная экспедиция работает, с участием американцев…

– Период неолита, знаю, – подтвердил Алдошин. – У Фонда несколько другой профиль, Тома, – новая и новейшая история. Этапы освоения Сахалина, начиная с восемнадцатого века…

– Пап, адрес скажи! – Настя уже сидела у компьютера, у открытой интерактивной карты Москвы. – Я погляжу сейчас, далеко ли метро… И вообще!

– Метро «Бабушкинская», в пяти минутах пешком, – усмехнулся Алдошин, подавая дочке документы на жилье. – Домишко серьезный, с консьержем, подземным паркингом и прочими признаками «гнилого капитализма».

– Чего ты раньше времени детей с толку сбиваешь? – опомнилась Тамара. – Гляди, гляди – Настька в компьютер сейчас живьем залезет! Куда ей в Москве учиться? С ее результатами по ЕГЭ дай бог в местный вуз поступить, на бюджетку! Да и девчонка еще совсем! Такие вот едут в столицу за умом, а возвращаются с «пополнением». Через девять месяцев…

– Мам! Оставь свои крепостнические замашки! – Дочка даже не обиделась на прозрачный намек, лихорадочно била по клавишам ноутбука.

– Мать, ну чего ты, в самом деле! – урезонил Алдошин. – Сколько лет пилила меня за неумение жить? А как показал, что тоже чего-то стою – словно разочаровалась. Ах да, совсем забыл!

Алдошин, пряча улыбку, достал из дорожной сумки три пачки купюр в банковских бандерольках, бросил на стол:

– Вот ваша поездка, дамы и господа! Берите билеты, и чтобы я вас тут две недели минимум не видел! Квартирку поглядите, пошляетесь по столице. А насчет учебы Насти, Тома, не переживай! В Фонде ученые работают, кое с кем я уже познакомился. Думаю, помогут, если что…

– Папка! – Настя отскочила от компьютера, снова повисла на шее, звонко чмокнула в небритую щеку и снова бросилась к монитору, отгоняя уже пристраивающегося туда младшего брата. – Киря, пошел вон! Я первая посмотрю!

– Билеты сейчас дорогие, – упоминание о дороговизне было явно «белым полотенцем», выброшенным Тамарой на семейный «ринг».

– Не дороже денег! – отмахнулся Алдошин и подмигнул сыну. – Я ведь не все «подъемные» на семейный стол высыпал. Мне для срочной экспедиции еще кое-что подкупить надо будет. А в Фонде обещали мгновенно компенсировать издержки. Так что заказывайте билеты, я до вашего отъезда еще досыплю!

Решив вопрос легализации квартиры и аванса, выданного Абвером на текущие расходы, Алдошин вплотную занялся текущими делами. Специальные, «снайперские» сменные катушки к своему металлодетектору он купил еще в Москве, так что особых трат больше не предвиделось. Сейчас его больше всего мучил организационный вопрос: брать ли на сей раз в «поле» компаньона? И если брать, то кого?

На «долбежку» он всегда предпочитал ездить в одиночку. И собственный, и чужой опыт давно уже подсказали, что компания в «частной археологии» только проблемы порождает. Разделишь «поляну» на участки – кому-то обязательно повезет меньше, чем другим, и начнется нытье, попытки передела. Если компания работает на общий котел, то непременно возникают проблемы с дележом «зачетных находок» в конце сезона. Бывало, что совсем случайные люди попадались – кто запойным окажется, кто просто скандалистом.

Однако нынче случай был особым, за спиной Алдошин прямо-таки чувствовал кисло-злобную физиономию Проперухина. А после организованных им гаражного ограбления и наезда долинских «братков» одиночное «турне» и вовсе представлялось небезопасным. С бандюганами ситуацию удалось успешно разрулить – но этот удачный финал Алдошин относил как к своевременному вмешательству Абвера, так и к недостатку житейской хватки у Вадика из Долинска. А ведь мог бы и с самого начала в жесткий оборот взять, и больше предусмотрительности с бдительностью проявить: лишил бы связи – и вертел бы захваченными «компаньонами» как хочет!

Витьке-Проперухину внушение сделали, конечно. Но ведь и сам Абвер признал ситуацию с ним патовой. И ждет с его стороны хода – чтобы принять окончательное по Витьке решение. Но каким будет этот Витькин ход? Он вполне может быть и таким для Алдошина, что дальнейшая судьба Проперухина потеряет для него всякое значение…

Да, напарника брать надо непременно, вот только кого? Приз уж очень серьезен, у любого «крыша поехать» может. Не то чтобы делиться Алдошину не хотелось, или боялся, что в случае удачи у напарника может проснуться «синдром Боливара, который не выдержит двоих». Просто он понимал: удачный вор – не тот, что красиво и много украл. А тот, что сумел не попасться и потратить добычу в свое удовольствие.

В себе Алдошин был уверен: если все «срастется», он-то не кинется швырять деньги во все стороны, всячески афишировать свою несказанную удачу и вообще привлекать к себе внимание. Очень хотелось быть столь же уверенным и в напарнике.

Решение пришло просто и даже как-то естественно: Морин! В последние годы общался с ним Алдошин мало. Однако в экспедиции по поиску затонувшего самолета Саня Морин проявил себя очень достойно. И на амбразуру не кидался, но и не паниковал. А еще Саня, получив представление о впечатляющей сумме «призовых», не стал раскатывать на нее губы. И не требовать за выполненную часть своей работы соответствующего этой сумме гонорара.

Только бы он согласился! Саня легко воспринял свою «отставку», и с «наградными» согласился подождать до лучших времен… Столь же легко он может и отказаться от беспокойной карьеры искателя приключений в пользу тихого и спокойного охранного бытия на двух работах.

Дома Морина не оказалось. По сотовому, однако, ответил сразу и назвал адрес торгового центра, где нес нынче вахту. Выслушав предложение, хмыкнул:

– «Отшил» ты меня после Долинска быстро, конечно. Сделал, мол, Саня Морин свое дело – и гудбай! Ты меня знаешь, Мишаня: я свою компанию навязывать не люблю. А вот к тебе хотел попроситься: уж больно интересным мне твой бизнес показался. С изюминкой и адреналинчиком, как говорится. И закис я тут в охране. В общем, бери меня замуж со всеми потрохами! Зарплату можешь платить? Хотя бы минималку?

– Пока только два месяца работы оплатить смогу! – развел руками Алдошин.

– Ну и лады! – согласился Морин. – Я ведь не из корысти спрашиваю, пойми: домой надо что-то нести. Так что завтра вечером подгребу, Мишаня, если не возражаешь: есть одна идейка! Ты ведь то, что искал, не нашел пока?

– Нет, Саня. Ориентируясь на самолет, ничего нету.

– Все верно: иначе ко мне не явился бы, – рассмеялся Морин. – А у меня появилась идея насчет того самолета. В общем, вечером «обсосем»!

– Дайвер я, конечно, весьма посредственный. Но дно в месте нахождения нашего самолета меня поразило. И я порасспрашивал ребят-гидрологов из НИИ, где одно время работал сам. Они уверяют, что такой характер дна, действительно, встречается довольно редко, – рассказывал вечером следующего дня Морин. – Меня это зацепило. Не могу сказать, почему – просто заинтересовало в тот момент, и все. И когда ты вчера сказал, что ничего не нашел на берегу напротив лежащего на дне самолета, я позвонил одному нашему парню, айтишнику. Ну, программисту из отдела гидроинформатики. И спросил, может ли он рассчитать на компьютере влияние приливных течений на предмет, лежащий на дне. Парень загорелся, но потребовал кучу всяких дополнительных данных. Я дал ему кусок карты побережья этого места и всякие характеристики, которыми разжился в других отделах. Массу самолета-амфибии «грумман» я нашел в Интернете. Айтишник ввел все эти данные в свой комп, прогнал через какую-то хитрую программу, которую сам же и написал. И вот что получилось!

Морин с торжеством выложил на кухонный стол с десяток компьютерных распечаток. Алдошин глянул на них мельком и прокомментировал:

– Лично у меня это ассоциируется с бредом взбесившегося осциллографа. Но если ты полагаешь, что тут есть какой-то практический смысл, доведи его до меня на словах, плиз!

Морин, прихлебывая из бутылки пиво, начал доводить. Начав лекцию с Гольфстрима, он быстро сузил свой рассказ до приливных течений и их характера в зависимости от берегового рельефа, упомянул о сложении и взаимовлиянии приливных и речных течений впадающих в моря рек. Минут через пять Морин всмотрелся в стекленеющие глаза приятеля, замолчал и рассмеялся:

– Слушай, а ведь я еще только вводную часть закончил, Миша! А ты уже слегка обалдел… Ладно, начну тогда с конца. Ты искал тайник на берегу, ориентируясь на местонахождение самолета?

– А где же я еще должен был искать? – огрызнулся Алдошин, надолго приложившись к своей бутылке. – «Летающая лодка» приводнилась, пилот добрался по льду до берега, спрятал в первом подходящем месте ящик и пошел искать людей. По-моему, все логично!

– Без поправки на прибрежные и приливные течения – да. Но с их учетом за шестьдесят с лишним лет самолет могло утащить от места приводнения до полутора километров! Дно, Миша! Голые каменные плиты, покрытые, как смазкой, слоем наросших микроорганизмов! Подводный объект с такой парусностью самолета приливы, отливы и шторма свободно таскали по такому дну.

– Ты хочешь сказать, Саня…

– …То, что ты и подумал: истинное место приводнения самолета находится как минимум в километре севернее того, где мы с тобой ныряли!

Алдошин застонал и снова припал к пивной бутылке. Оторвавшись от нее, он достал из холодильника пару полных, брякнул ими по столу и с отчаянием уставился на компьютерные распечатки.

– Спасибо, конечно, Саня, что не дал дурнем помереть. Слушай, а поточнее этот твой компьютерный гений не может место определить?

– Вряд ли, – покачал головой Морин. – Тем более за столько лет. На небольшой глубине… Полторы тысячи метров, плюс-минус полтысячи – это очень хорошая точность подобных расчетов, Миша!

– М-да… Серьезно, спасибо, друг! Без тебя я так и копался бы вокруг той отметки!

– Свои люди, – с достоинством кивнул Морин. – Сочтемся! Считай это моим интеллектуальным вкладом в наше предприятие! Кстати, раз уж мы компаньоны – может, пора меня и просветить насчет того, что мы, собственно, ищем?

Рассказ Алдошина занял около двадцати минут – с уточняющими вопросами Морина и ответами на них.

– Пятьдесят миллионов долларов! – задумчиво покачал головой Морин. – За пятнадцать старых мечей… По три лимона на штуку… Миша, а они действительно столько стоят?

– Я не нашел полного списка императорской коллекции, Саня. В специальной литературе упоминается шесть-семь наиболее известных клинков. Возможно, такого списка вообще не существует, а сама коллекция стихийно образовалась в момент ее передачи американским оккупационным властям. Десяток мечей, допустим, хранился в императорском дворце, остальные – у родственников. А раз нет списка – значит, нет и имен мастеров-оружейников. А имя может составлять половину стоимости. Так вот: наиболее ценная японская катана была продана на аукционе в Лондоне шесть лет назад за восемьсот пятьдесят тысяч долларов. Если продавать мечи из императорской коллекции по отдельности, то цена каждого вряд ли зашкалит за миллион. А вот цена полной коллекции сильно увеличивается.

– А я полагал, что покупка оптом всегда дешевле, – удивился Морин.

– Только не в антикварке!

– Верю, верю! Теперь последний вопрос, компаньон: а другая цена этого национального достояния? Это ведь национальное достояние Японии, я правильно понимаю? Ага, правильно. Скажи мне по совести, Миша: сколько лет со строгой изоляцией мы можем «огрести» за занятие данным промыслом?

– Даже административного штрафа не выпишут, Саня, если поймают, – твердо заявил Алдошин. – До определенных событийных пределов, конечно. Мы не разоряем никаких древних могильников, не лезем грязными лапами черных археологов в слой древних культур. Мы ищем потерю! Которая, кстати говоря, даже в розыск не объявлена! А вот когда найдем и попытаемся сами продать, тем более за пределы нашей благословенной родины, вот тут и наступит бремя уголовной ответственности! Причем по нескольким серьезным статьям уголовного кодекса. Но мы этот кодекс, Саня, будем чтить! Чтить святее, чем в свое время Остап Бендер. Мы находим и передаем находку своему нанимателю. Пе-ре-да-ем, Саня! А наниматель финансово нас благодарит – сие тоже не криминальное действо. В самом худшем случае, у нас конфискуют это вознаграждение. Это – максимум! А всю полноту ответственности несет наниматель. Причем заметь, Саня: если он развесит эти пятнадцать мечей в собственной спальне, то тоже отделается конфискатом!

– Убедил, Миша! – Морин поднял обе руки, вооруженные новой парой бутылок из холодильника. – Убедил, и я с тобой!

Вчерне составили вдвоем план поисковых работ – «на чистовую» его было решено поглядеть и окончательно утвердить на трезвую голову, с утра пораньше. По предварительным прикидкам, решили пересесть с машины на лодку в Стародубском, «спуститься» оттуда на юг, до места обнаружения самолета, и начать прочесывать берег оттуда.

– Одно хорошо: места там тихие, удивительно безлюдные, – отметил Алдошин. – Если бы твой компьютерный гений определил начало донного дрейфа – или как он на вашем языке правильно называется? – южнее, то пришлось бы работать на глазах у рыбаков-прибрежников, а то и в их стане. Но «долбежки», Саня, я тебе доложу… Вагон и маленькая тележка! Пляж соленый, минерализированный – «клюшка» с самой крутейшей катушкой на таком грунте погрешности дает. Придется для тебя, напарник, металлоискатель срочно покупать: один я на этих полуторах километрах до «белых мух» проколупаюсь! И мастер-класс с тобой по работе с «клюшкой» проводить. Навык, по себе знаю, недели через две приходит.

– Обузой буду первое время, понимаю. Но обещаю наверстать, герр оберст!

– Ладно тебе! Парень ты сообразительный, Саня, и это вселяет оптимизм. Опять же, «смежник» – под водой лихо ищешь. Значит, и на земле освоишься быстрее, чем копарь-«первоходок». Давай решать, что с оружием делать будем!

– А что с ним решать? – удивился Морин. – У тебя вертикалка о двух стволах, я у ребят пошукаю и ружьишко раздобуду.

– Немножко не то, Саня! Наш лучший друг, Витька-Проперухин, навряд ли обо мне позабыл. И я вполне допускаю очередной его наезд – силами каких-нибудь новых вадимов из Долинска… Ты не улыбайся, не улыбайся, Саня! Копари – люди жесткие. И у них, почти у всех, что-то из старых окопов отрытое, но вполне пригодное для применения имеется. На западе России – тэтэшники и вальтеры с парабеллумами. Здесь, насколько я знаю, револьверы больше в ходу – если не считать японских намбу. А мы с тобой, считай, на чужой «огород» залезем.

– Миша, я человек мирный! А ты мне какие-то страсти по ушам развешиваешь! Что, по-серьезному нас перестрелки ждут?

– Мы готовы должны быть к наездам, Саня! Ты только прикинь: в обеих руках «клюшка» поисковая, наушники. Ружье за спиной. И проперухинская команда вдруг из-за деревьев выходит… Тебе нужно от «клюшки» аккуратно, чтобы не расколотить ее, руки освободить, ружье со спины перетянуть, курок взвести, либо затвор передернуть. Скажи-ка, Саня, сколько раз нас за это время продырявить успеют?

– Миша, боевое оружие – это срок верный за одно хранение. Чтобы нашу команду нейтрализовать, тому же Витьке-Проперухину надо только участковому местному стукнуть. И мы «поплывем»… Нет, я не согласен, Миша! Извиняй!

– Ладно, на себя грех возьму, – согласился Алдошин. – Но ракетница-то тебя, щепетильный ты наш, устроит? Или травматика?

– Другое дело, герр оберст!

– Ну и слава богу! Давай дальше соображать – что нам в поле пригодиться может!

15

Письмо пришло на факс организации, размещенном в здании № 7/19 в Казанском переулке Москвы в 07.15 утра. Когда факсимильный аппарат зажужжал и на приемный лоток скользнула бумага, дежурный офицер готовил документацию к утренней пересмене. Он вынул единственный лист полученного сообщения, пробежал его глазами, пытаясь определить конкретного адресата. Дернул углом рта, прочитав первую строчку письма, выделенную жирным шрифтом: «Внимание! Готовится преступление международного масштаба!» Дальше он читать не стал – это не было в его компетенции.

С сообщения было снято две копии на обычной офисной писчей бумаге. Одна из копий легла в папку с надписью «Секретариат», другая – в папку информационно-аналитического отделения. Оригинал, как обычно, отправится в архив, где с началом рабочего дня его оцифруют, присвоят входящий код и занесут в файлы памяти глобальной телекоммуникационной системы «1-24/7».

Примерно через час сотрудник секретариата, готовящий утреннюю порцию документов для начальника и его первого заместителя, внимательно прочел сообщение, пришедшее с Сахалина, сделал рабочую копию для себя и уже на ней желтым маркером выделил две упомянутые фамилии.

Через три часа одна из фамилий, упомянутых в письме с далекого острова, стала предметом короткой, но серьезной дискуссии в кабинете первого заместителя начальника Зинкявичуса.

– Самсонов – это уже политика. Депутат, член исполкома ЕР, будущий сенатор. Ты понимаешь, Сергей Васильевич, какой радостный визг поднимет наша демократическая пресса, если узнает, что этот деятель попал в оперативную разработку нашего Бюро?

Начальник отдела анализа и обработки информации Сергей Дворкин покосился на сидящих рядом своих заместителей и, чувствуя их поддержку, возразил:

– Пока он не сенатор. Пока Самсонов – очень богатый человек, чье состояние вряд ли кто посчитает безупречным. Три года назад он купил, по сути, аргентинское гражданство. В России он контролирует треть всей строительной индустрии столицы, инвестирует целый ряд зарубежных проектов, в том числе и весьма сомнительных. И потом: кто говорит о полномасштабной оперативной разработке, Отто Валентинович? Мы предлагаем пока «пробить» его по европейским связям. Поглядим на «географию» его визитов, сравним перечень его контактов в Европе со списком крупных коллекционеров антиквариата. Не найдем совпадений – милости просим в сенаторы!

Заместитель хмыкнул, следом сдержанно посмеялись остальные участники короткой оперативки.

– А что говорит наш эксперт-психолог?

– Если опустить всю научную заумь и скулеж насчет отсутствия образцов почерка автора письма и возможностей его графологического анализа, то Борисов считает, что автору можно верить. Отто Валентинович, да и без психолога видно, что тема поднята очень серьезная. Скорее всего, этот Семенов просто обиделся, что его не взяли «к пирогу» и, таким образом, мстит за кидалово.

– Значит, договорились, – подвел итог Отто Зинкявичус. – Санкционирую только зарубежную предварительную разработку по этому письму. Что у нас сегодня еще?

Покидая кабинет заместителя начальника Национального центрального бюро Интерпола в Москве, никто из присутствующих на оперативке не мог предположить, что через двое суток по результатам оперативно обработанных европейскими коллегами запросов «дело Самсонова» получит третий по степени важности, «желтый» приоритет…

– Ризенталь – один из мировых авторитетов и экспертов в области антикварного оружия. Считается, что у него в коллекциях представлен практически весь арсенал «холодняка» Европы, Азии и Южной Америки. С Самсоновым он познакомился в Лондоне, во время одного из крупных международных аукционов в этой сфере. За последние полгода Самсонов трижды выезжал в Швейцарию, где находится штаб-квартира Ризенталя. И трижды с ним встречался. После второй встречи наши швейцарские коллеги зафиксировали нехарактерную для Ризенталя банковскую активность: он инициировал перевод части своих активов в обычные номерные счета и их дальнейшую «перекачку» на созданный им же накопительный счет на предъявителя на Кайманах. Когда на этом счету была аккумулирована сумма в пятьдесят миллионов долларов США, активность угасла. Финансовые эксперты Швейцарского Национального банка считают, что Ризенталь тем самым обеспечил гарантию по крупной предполагаемой покупке, которую он готов совершить в любой момент…

Дворкин сделал паузу, и Зинкякичус не замедлил в нее ворваться:

– Но вы пока не убедили меня, что швейцарец планирует совершить сделку именно с Самсоновым, Сергей Васильевич! Он имел раньше дела с Ризенталем?

– Таких данных не зафиксировано, – покачал головой Дворкин. – Но эту линию никто и не отслеживал!

– Самсонов тоже коллекционер?

– Антиквариат для него скорее хобби, чем страсть, Отто Валентинович. На аукционах с антикварными лотами работает его агент, на самые интересные ездит сам Самсонов. Если он «зарядился» идеей покупки, он покупает, не слишком заботясь при этом о переплате. Справедливости ради, надо сказать, что тут он не оригинален: азарт и стремление пустить пыль в глаза присущ всем новым русским нуворишам.

– Что со вторым фигурантом?

– В центральной картотеке МВД Алдошин не значится. Ни по антикварке, ни по другим линиям. На учет управления по Сахалинской области он все-таки попал. «Черный археолог» с солидным стажем. Копарь, как говорят, – но не по «костям»…

– Мне не нравится, когда сотрудники начинают переходить на сленг тех, кого разрабатывают, – покачал головой Зинкявичус. – Демонстрируя близкое знакомство с предметом, не стоит забывать, что в данном случае речь, насколько я понимаю, идет о местах былых боев и солдатских могилах.

– Извините, Отто Валентинович, – Дворкин прикусил губу. – Я хотел сказать, что Алдошин не специализируется, по данным наших островных коллег, на раскопках в местах сражений. Это не значит, что «черный археолог» упустит возможность пройтись и по старым окопам, если таковая представится.

– На каких основаниях он попал на заметку?

– По мелочи. Ухитряется балансировать на самом краешке: российское законодательство в этой области имеет достаточно «прорех», которыми умные люди пользуются. И на основании оперативной информации, разумеется.

– Значит, у нас есть только это письмо с Сахалина, – подвел итог Зинкявичус. – И этот сигнал может являться лишь безосновательным злобным доносом. Местью.

– Местью – но отнюдь не безосновательной, – подал голос самый молодой участник совещания. – Сумма, аккумулированная на счету Ризенталя, совпадает с той, что указана в доносе. Пятьдесят миллионов долларов США.

Дворкин с досадой покосился на своего нового сотрудника. Майор полиции Олег Щербак был приглашен в НЦБ две недели назад, и сразу постичь все нюансы взаимоотношений «великого» и среднего начальства, конечно, не успел. Но все-таки не со студенческой скамьи сорван, 35 уже «мальчонке», шесть лет стажа в убойном отделе МУРа и академия с красным дипломом. Мог бы и не умничать, а сообразить, что начальник отделения не от скудоумия про такое совпадение не поминает, а «придерживает» с умыслом.

Зинкявичус, пройдоха, его взгляд перехватил и сразу все понял, усмехается в густые вислые усы:

– Что, подполковник, молодежь с колеи согнать пытается? Это надо только приветствовать Сергей Васильевич! Ты же не думаешь, что старый Отто забыл про это удивительное совпадение? Ладно, шутки в сторону. В полную разработку я тебе Самсонова пока все равно не дам! Рано! И генерал тоже так полагает, что рано.

– Ну, раз сам генерал…

– Давай без намеков, Сергей Васильевич! Ты знаешь, что, если надо, я и к министру с возражениями пойду. И ходил, если ты помнишь… Рано! А вот Олега на Сахалин командировать – в самый раз, полагаю, будет! Пока там наше отделение не создано, активной помощи от островитян не дождаться. Пусть походит вокруг этого Алдошина, понюхает… И с автором письма, полагаю, надо поближе познакомиться: когда люди такие письма в Москву пишут, да еще своим именем подписываются, это заслуживает и доли уважения, и более подробной разборки ситуации. Так что поезжайте, Олег! Тем более что ваш однокашник на Сахалине сейчас первым замом в областном управлении работает! Знаете? Кирьянов…

– Не знал, Отто Валентинович. Валерка Кирьянов? Спасибо, конечно – повидаемся…

– И повидаетесь, и поработаете плотно, – Зинкявичус словно муху прихлопнул на стопке документов, лежащих перед ним. – Практика показывает, Олег, что личные контакты намного продуктивнее официальных запросов. Тем более что после Кальтенбруннера доверие и серьезное отношение к нашей «фирме» так и не восстановлено, боюсь… Все! Сергей Васильевич остается, все остальные свободны!

– Да, Олег! Чуть не забыл! – окликнул Щербака уже с порога Зинкявичус. – Мне наш «физрук» доложил, что вы второе занятие в зале пропускаете!

– Да занят был, новое кресло обживал! – попробовал отшутиться майор. – Да и не знал потом, что это непременная обязаловка, Отто Валентинович!

– Поддержание своей оптимальной физической формы не обязаловка, а признак общей культуры сотрудника международной полиции, Олег! Ну, я думаю, что Дворкин вам более популярно про это объяснит…

Когда Щербак догнал в коридоре сотрудника своего отделения, тот беззлобно кольнул:

– Что, Олег, схлопотал «наряд вне очереди» от Отто? Смотри, он в следующий раз не к нашему начальнику, а к генералу объясняться «за прогул» пошлет!

– Коля, слушай, объясни, а! – уже серьезно попросил Щербак. – Зачем нам, в самом деле, обязаловка спортивная три раза в неделю? Это ведь только в сериалах агенты Интерпола, как Джеймс Бонд, по крышам скачут, выводят в аут по десять человек, и томным красавицам накачанное тело демонстрируют! Интерпол – это стратегическая криминальная разведка, работа с оперативной информацией и ее анализ, так?

– Правильно тебе объяснили, – хмыкнул собеседник. – Ну, а чем тебя тезис насчет общей культуры не устраивает? Одно другому не противоречит, Олег!

– А Кальтенбруннера он к чему приплел? Это хохма какая-то? Прикол ведомственный?

– Слушай, Олег, тебя когда в Казанский переулок приглашали, ты хоть историей Интерпола интересовался?

– Не морочь мне голову, Коля! Историю я знаю: решение о создании международной полиции было принято на полицейском конгрессе как раз перед Первой мировой войной. Но сама война помешала, и решение было воплощено в жизнь только почти через десять лет. При чем тут Кальтенбруннер?

– Потому что в конце тридцатых годов в Европе хозяйничали нацисты. Интерполом они тоже «рулили». А Эрнст Кальтенбруннер даже его возглавлял какое-то время.

– Серьезно? Не шутишь? Начальник главного управления имперской безопасности, обергруппенфюрер СС руководил международным уголовным розыском?!

– Олежка, тебе не только спортзал «прописать» надо, – серьезно упрекнул Щербака собеседник. – Но и пару вечеров в неделю в библиотеке!

– Да пошел ты! Покрутись, как я, в уголовном розыске семь дней в неделю без выходных, да отпуска через два года на третий еле выколачивал… Академия МВД потом, там беллетристику не почитаешь!

– Ну, я, помнится, тоже там учился, Олег. Не ты один, у нас все, считай, «академики»… Не по теме возникаешь, друг.

Щербак резко остановился, в упор поглядел на товарища, повернулся и пошел в обратном направлении.

– Обидчивые все какие, – фыркнул тот и зашагал по коридору дальше.

* * *

Заместителю начальника УВД по Сахалинской области и однокашнику по совместительству Валерию Кирьянову копию письма пришлось показать. Его реакция на донос – а иначе письмо и не позиционировалось – была довольно осторожной. Новоиспеченный подполковник полиции попросил пару дней на сбор информации и попытался «сплавить» на это время «залетного столичного интера» на ведомственную базу отдыха за городом. Сама идея Щербаку очень понравилась, однако от базы пришлось отказаться: прослужив под милицейскими погонами больше десятка лет, Олег не понаслышке знал о прочно прописавшемся в этом ведомстве «законе курятника». Столкни с насеста ближнего, нагадь на нижнего… Местным островитянам он не был ни ближним, ни нижним, однако сути житейской мудрости это не меняло – возьмут и просто так стукнут в родное ведомство. Чтоб знал москвич, на чьих костях такие, как он, на орбиту Интерпола выходят…

Чтобы не терять времени даром, Щербак сходил в бутик Семенова и познакомился с его хозяином. Витьке-Проперухину визит столичного гостя из самой штаб-квартиры НЦБ невероятно польстил и испугал одновременно. Для серьезного разговора пришлось искать спокойное и не слишком людное место. Таковым местом Виктор Семенов, в конце концов, избрал собственный коттедж в пригородном поселке Октябрьский. Пока представительское авто бизнесмена Семенова пробиралось к его коттеджу по скверно заасфальтированной улочке, Щербак едва сдерживался от ехидного вопроса насчет несоответствия явно революционного названия поселка сущности его обитателей, застроивших его крикливо-вычурными особняками.

Разговор тем не менее получился довольно обстоятельным и серьезным.

Говоря о мотивах, побудивших его обратиться в Национальное центральное бюро Интерпола, Семенов решил душой не кривить:

– Честно скажу, господин майор: обида взяла! Прилетает солидный человек из Москвы, находит меня. Дает авансы насчет возможностей реализации совместного проекта, просит найти толкового исполнителя. Я ему такого человечка «пододвигаю» – и что в результате? А в итоге солидный человек «кидает» меня как мальчишку. Втемную он меня использовал, выходит. Нашел через меня Мишку Алдошина, а меня побоку! Да еще насмехается… Попробовал с Михаилом по-серьезному потолковать, чтобы замолвил словечко, из благодарности – а тот и слушать не хочет… А ведь я теперь тоже из Алдошина могу веревки вить, господин майор! Тот разговор, который я записал на «прослушку», очень содержательным оказался! Московский Абвер много чего про Мишаню-Везунка накопал и предъявил ему. Чтобы тот сговорчивее был…

– Минутку, Виктор… Вы позволите без отчества? Благодарю… Так вот, Виктор, насчет этой записи… В вашем письме об этом не упоминается – что за запись? Какой разговор? Давайте уж начистоту – раз обратились к нам, за пазухой ничего оставлять не надо!

Поняв, что сболтнул лишнее – во всяком случае, преждевременно сболтнул, – Проперухин прикусил язык. Однако слово не воробей, как известно… И Семенов нехотя рассказал столичному «интеру» о ставших ему известными прежних грехах Алдошина.

Москвич ничего не записывал на аппаратуру, и пометок на бумаге не делал. Однако слушал очень внимательно – так что позже, уточняя детали, безошибочно называл и даты, и имена. И, выпытав все, доверительно похлопал Семенова по колену:

– Запись, Виктор! Мне нужна копия этой записи!

– Не дам! – уперся тот. – Ни к чему она вам! Там алдошинские грехи поминаются, а не самсоновские! А Миша, каким бы он не был, все же старый кореш!

Щербак настаивал, уговаривал – Семенов уперся, и ни в какую!

– Виктор, ну поймите, наконец! Вы обратились к нам официально, подписались под письмом. Вы же не анонимщик трусливый! Ваша заява к делу подшита будет. Со временем факт и обстоятельства записи на очных ставках подтверждать придется – закон есть закон, Виктор! Пословицу знаете русскую? Снявши голову, по волосам не плачут! Слыхали?

– Слыхал. Но запись не дам!

– Объясните внятно – почему?!

– А вы сами не понимаете, господин майор? Вам объяснять надо? Хорошо, объясню! Если ваша «контора» за Абвера, то есть за Самсонова, всерьез возьмется, то ему такой свидетель как я – поперек горла! Напустит на меня бандюганов, в девяностые годы недобитых – и хана Вите Семенову! Предъявят мне стукачество – и не будет у вас хорошего свидетеля! Не дам, господин майор!

Щербак решил изменить тактику:

– Ладно. Оставим пока эту тему, позже «перетрем». Что Самсонов ищет здесь? Ваши соображения?

– Без понятия, господин майор! Как Бог свят – не знаю! Мишка знает – у него спросите!

– Ну, а вы-то сами что думаете по этому поводу?

– Не знаю… Стоимость раритета меня смущает: представить себе не могу, за что можно одних комиссионных пять лямов баксов из кармана вынуть! Не считая московской квартирки, которая без этих комиссионных на лям американских рублей тянет!

– Предположения, Виктор! Вы же в антикварной теме! Торгуете, сами когда-то копарем были! Озвучьте! Давайте вместе подумаем – что это может быть?

– Не знаю… Если учесть специализацию Алдошина, то это должен быть какой-то японский раритет. Но цена! Древняя корона японских императоров? Не знаю, правда, были у них вообще короны… Ящик бриллиантов? Катаны мастеров Муромаса и Масамунэ – так они столько не стоят, хоть и очень дорогие, конечно… Нет, господин майор – не могу себе представить!

– Хорошо, Виктор. За информацию спасибо, конечно. Но насчет записи все-таки подумайте! Это вещь обоюдоострая, учтите! Компромат опасен не только для тех, кто «на крючке», но и для того, кто «удочку» в руках держит! Могут и «грохнуть» вас. А вот если ваш компромат попал к правоохранителям, тогда и сводить счеты резона не будет. Так что подумайте! Я вам визиточку свою оставлю с телефоном, если что…

Ретроспектива-5 (январь 1946 года)

Восточное побережье Сахалина

– Большой начальник, мой сильно просит – пусти к баба, к детишка! Пошто не пускаешь?

У капитана Томео было хорошее настроение, и он решил позабавиться:

– Твой не выполняет условия нашего уговора, Охотник! Твой приносит мясо, зерно, ам-ам, а мой пускает к твоей бабе и детям. Где сегодня мясо? Нет мясо – нет баба!

– Плохо считала, большой начальник! Сегодня мой охота – два человек с летающей машина! Мой за зверь сегодня не ходить, все время искать человек! Завтра будет охота, завтра добывать зверь буду!

– Вот завтра и будет баба твоя, Охотник! Сегодня твой надо еще мало-мало ехать. В Отиай!

Охотник простодушно прищурился: не смеется ли над ним японский офицер?

– Отиай шибко далеко, большой начальник. День, однако, совсем-совсем кончился. Мой устал, собаки устали. Завтра Отиай побегу, большой начальник!

Капитан перестал улыбаться, сдвинул брови:

– Охотник, твой спорить нельзя. Мой говорит – твой делает. Иначе, – Томео вынул пистолет, выразительно щелкнул предохранителем. – Иначе пух-пух Охотник, пух-пух баба!

Охотник вздохнул: он давно уже знал, что белые люди всегда обманывают. Ну, почти всегда. Они пришли на его остров и всегда делают все, что хотят. С ними спорить бесполезно…

– Пошто мой Отиай ехай? Зерно брать?

Капитан помедлил. Идея, пришедшая ему в голову совсем недавно, поначалу показалась совсем абсурдной. Однако чем больше он размышлял на эту тему, тем больше идея ему нравилась. В конце концов, он ничего не теряет!

Сказав полтора часа назад пленному американцу о том, что пошлет к самолету с ревизией двух своих солдат, знакомых с механикой, Томео покривил душой. Только один его солдат, и то с большой натяжкой, подпадал под определение механика: до мобилизации он работал на механическом прессе сахароварочного завода. Все остальные были крестьянами из глухих южных провинций Японии – хорошо, если они видели самолет хоть издали! А что касается его ремонта или оценки летных свойств, то с таким же успехом к самолету можно было посылать глупых енотов.

Мысль починить самолет и попробовать улететь на нем в Японию капитану очень нравилась. Тем более что солдаты, которых он иногда посылал в разведку к линии железной дороги, связывающий Отиай с югом острова, всякий раз приносили плохие известия. Новости они черпали из уст японцев-железнодорожников, обслуживающих линию – путевых обходчиков, сторожей на переездах, ремонтных рабочих. Те из них, кто сохранил радиоприемники, тоже говорили о войне, которая закончилась еще летом прошлого года о капитуляции, подписанной Японией. Об американских оккупационных властях, которые заправляли сейчас всем на его родине. Это с трудом укладывалось в голове, и Томео не знал, верить ли этому или считать пропагандой русских.

Однако хуже всего были известия о самих русских. Соотечественники утверждали, что русские пришли на Карафуто насовсем. Что готовится массовая высылка японского гражданского населения с Сахалина. Что же касается остаточных группировок японской армии – Томео догадывался, что его группа не единственная на Карафуто – то русские «чистильщики» регулярно совершают рейды в места их обитания и уничтожают тех, кто не сложил оружия.

То, что «чистильщики» до сих пор еще не добрались до его группы, можно было объяснить не только везением, но и тем, что Томео и остатки его роты сидели в тайге тише воды ниже травы. Однако везение не может длиться бесконечно, к тому же контакты с местным населением с каждым новым повышали риск предательства.

В общем, надо было во что бы то ни стало попытаться покинуть Карафуто. Но как? На плоту до Хоккайдо не доплывешь. И в этих обстоятельствах чудом залетевший сюда самолет-амфибия был хоть и призрачным, но все же шансом.

Правда, оба американских пилота утверждают, что починить их летающую лодку вне заводских условий невозможно. Косвенно эти слова подтверждались действиями самих летчиков: они бросили свою машину и пошли сдаваться русским. Но с другой стороны – они пилоты, а не профессиональные механики! Вот если бы самолет осмотрели настоящие специалисты…

И такие специалисты поблизости были! Отиай, насколько знал капитан Томео, был крупной железнодорожной станцией, известной своими хорошо оборудованными мастерскими, в которых раньше ремонтировали даже паровозы. Значит, остались и люди, которые там работали!

– В городе, Охотник, твой найдет старосту. И вернется обратно, к свой баба!

– А если твой старост русска не говорить?

– С тобой поедет мой солдат. Он будет говорить. Понял, Охотник?

Охотник посоображал, потом отрицательно покачал головой:

– Отиай многа русска солдат, большой начальник! Они сильно не любят твой солдат, они поймают твой солдат. И будет многа сердиться на Охотника. Мой турьма попадает, твой без мяса остается. Плохо!

– Мой солдат оденет кухлянку твой баба, большую шапку, унты. Скажешь – много больной твой баба, доктор везешь. Иди, готовь собак!

Выпроводив Охотника, капитан вызвал к себе одного из солдат, придирчиво осмотрел его лицо с еле пробивающейся растительностью.

– Побрейся. Переоденешься в женскую одежду дикарей и поедешь с Охотником в Отиай. Он покажет тебе дом старосты. Пусть даже не главного старосты города – все равно! Скажешь старосте, что капитану Томео срочно нужен хороший механик из железнодорожных мастерских. Пусть найдет и отправит с вами сюда. Если ослушается – скажи: придем и убьем всю семью, сожжем дом. Иди, выполняй!

– Господин капитан, – попробовал возразить солдат. – В городе расквартирована крупная воинская часть! Там действует комендантский час, много патрулей! Нас арестуют!

– Охотника всюду и везде знают! Он ездит туда, куда хочет. Его не задержат, тебе нечего бояться! Выполнять! Оружие с собой не бери!

Выпроводив удрученного солдата, капитан поглядел на капрала, топтавшегося неподалеку.

– Сколько отсюда до города Отиай, капрал?

– Я ходил туда еще до снега, господин капитан! Шел почти четыре часа. Полагаю, что около четырех ри. Но Охотник поедет на нартах – это, конечно, быстрее.

– Охотник не дурак. Он не погонит нарты в Отиай прямо отсюда, капрал: следы на снегу хорошо видны. Значит, будем считать все-таки четыре часа в одну сторону и столько же обратно. Плюс время, чтобы заставить двигаться старосту, этого трусливого кусотаро. Думаю, что у меня есть не менее 10–12 часов, чтобы спокойно выспаться, капрал! Не забудь регулярно проверять посты!

Заметив, что капрал, против своего обыкновения, не спешит удалиться прочь, Томео удивленно вскинул брови:

– Что-то непонятно, готё Сино?

– С вашего позволения, господин капитан! Наши пленники, американцы… Снегопад почти закончился, ночью похолодает. В медвежьем доме, где и разогнуться невозможно, до утра они неминуемо замерзнут. Конечно, если они нам не нужны…

– Выношу тебе благодарность, капрал! Я и забыл, честно признаться, об этих американцах. Отведи их в соседнюю хижину, пусть ночуют там!

– У нас очень мало людей, господин капитан! – напомнил Сино. – Один, как вы знаете, постоянно сторожит старуху-гилячку с ее выводком. Двое других весь день охраняли подходы к поляне, еще двое должны их сменить на ночь. А один уедет сейчас с Охотником. Прикажете охранять американцев мне, господин капитан?

– Не стоит, капрал! – зевнул Томео. – Передай айнам в той хижине мой приказ: пусть охраняют американцев сами! Не забудь сказать, что если летчики сбегут, я прикажу повесить весь их поселок! Выполняй, готё Сино!

Надеясь на то, что завтрашний день принесет ему только добрые вести, капитан Томео отхлебнул немного бренди из фляжки, отобранной у американца, и залег на отчаянно шуршавшую тростниковую подстилку. Уже засыпая, он услышал далекий вой собачьей своры и гортанные вскрики Охотника тот: он погнал упряжку в Отиай.

* * *

Однако хорошо выспаться капитану Томео в эту ночь, вопреки его ожиданиям, так и не пришлось.

Он проснулся от возбужденных голосов айнов. Приподнял голову и увидел, как все они столпились у входа в хижину, с опаской выглядывая из-за прикрывающего дверь полога. Не успел капитан спросить у этих скотов – в чем дело, как в хижину ворвался капрал. Бесцеремонно растолкав айнов, он приблизился к ложу командира, увидев, что тот уже не спит, испуганно отрапортовал:

– Вставайте, господин капитан! Случилась большая беда! Скорее!

– Что за паника, капрал? Что случилось? Пленники сбежали?

– Хуже! Гораздо хуже, господин капитан! Гилячка облила своего часового кипятком, а тот проткнул ее штыком! Скорее, господин капитан!

Бормоча под нос ругательства, капитан соскочил со своего ложа и почти бегом промчался мимо молчаливо расступившихся айнов у входа. На поляне вой и дикие вопли, доносящиеся из чума, где обитало семейство Охотника, стали гораздо слышнее. А когда капитан, откинув занавес из оленьих шкур, с пистолетом в руке ворвался в чум, то едва не оглох. Оценивая случившееся, он вертел головой, пытаясь разобраться. Забежавший следом капрал Сино бестолково светил фонариком в разные стороны. Томео вырвал у него фонарик и направил луч на солдата, катающегося от боли на земле и воющего без перерыва. Потом луч света переместился на вторую шевелящуюся фигуру – это оказалась жена Охотника. Женщина пыталась отползти в сторону – но ей мешала цепь и… винтовка «арисаки», примкнутый штык которой все еще был воткнут в ее грудь. Неподалеку от ложа солдата неподвижно замерла лежащая навзничь детская фигурка в короткой кухлянке и с голыми ногами. Остальные дети Охотника, сгрудившись и прижимаясь друг к другу, отчаянно голосили по другую сторону очага.

– Что здесь случилось? – заорал во весь голос капитан.

Ему никто не ответил, лишь дети завыли еще громче. Томео в бешенстве обернулся на капрала – тот попятился:

– Я не знаю, господин капитан! Меня здесь не было!

– Принеси второй фонарик, идиот! Живо! Да замолчите вы все! Молчать, я сказал!

Капитан дважды выстрелил в потолок чума, но хор голосов, на мгновение стихший, тут же воспрял с новой силой.

Японец перевел дыхание и начал снова водить фонариком, вглядываясь в детали. Наклонился над маленьким тельцем, приподнял стволом пистолета полу кухлянки – это была девочка. Внутренняя часть бедер ее была залита кровью. Перевел луч фонарика на шею ребенка, увидел багровые полосы на горле и на замурзанных щеках. Томео рывком передвинул луч фонарика на шаровары катающегося по полу солдата – так и есть, они были расстегнуты! Капитан переступил через солдата, наклонился над женщиной, выдернул штык из раны, отбросил винтовку. Забыв, что семейство не говорит по-японски, закричал ей в лицо:

– Он тронул твою девчонку, а ты пыталась ее защитить?

Женщина молчала, только беззвучно открывала и закрывала рот – как большая рыба, вытащенная из воды. Черную яму ее рта быстро заполняла кровавая пена.

Капитан Томео зарычал от бешенства, схватил за руку мальчишку-подростка, выволок его из чума. Заорал на подбегающего со вторым фонариком капрала:

– Немедленно привести сюда всех айнов! Всех!

Когда айны подошли, он заговорил:

– Слушайте, вы! Я хочу знать – что произошло в чуме у Охотника! Спросите у этого мальчишки!

– Но они не понимают по-нашему, господин капитан! – робко попробовал подсказать капрал.

– Не понимают? А вот мы сейчас узнаем это! – Томео дернул мальчишку, приставил к его голове пистолет. – Если никто из вас не понимает по-японски, то мальчишка умрет! Прямо сейчас! Считаю до двух! Раз…

Пожилой мужчина сделал шаг вперед и заговорил, обращаясь к мальчишке. Тот в ужасе мотал головой и пытался попятиться, но капитан крепко держал его. Айн повторил вопрос, в его голосе появились успокаивающие интонации. Наконец мальчишка кивнул и произнес одно слово.

– Ага! – Капитан уже полностью пришел в себя, и начал рассуждать холодно и здраво. – Ага, он понимает тебя! Очень хорошо! Капрал, всех остальных айнов – вон отсюда, в дальнюю хижину! Им незачем знать все… Быстро!

Когда пространство перед чумом опустело, он поманил мужчину-айна поближе.

– Ты вовремя вспомнил, что понимаешь и наш язык, и язык гиляков, скотина! – прошипел он. – Итак, спроси его еще раз – что случилось в чуме? Я догадываюсь, но мне нужно знать точно! Ну!

Он сильно ткнул стволом пистолета в живот айна. Тот согнулся от боли, но, пересилив ее, с достоинством отвел пистолет рукой и снова заговорил с мальчишкой. Присел перед ним на корточки, провел ладонями по щекам.

И мальчишка заговорил. Когда он замолчал, айн поднялся во весь рост и попросил:

– Отпустите мальчишку, господин офицер. Он рассказал мне все…

Пересказ айна был недлинным. Он говорил на старом японском языке, используя порой древние и непонятные Томео обороты речи. Однако смысл рассказа был понятен. И совпадал с той картиной, которую капитан «вычислил» и так.

Часовой в чуме подманил маленькую девочку, проснувшуюся ночью по нужде. Думая, что остальное семейство спит, солдат зажал девочке рот и грубо вошел в ее детское тельце. Ребенок бился, пытался кричать, но солдат сделал свое грязное дело до конца. Когда он отпустил девочку, та с криком поползла к проснувшейся матери.

Тогда солдат, испугавшись своего грязного дела, схватил девочку и начал ее душить. Жена Охотника вскочила на ноги, бросилась отнимать ребенка. Солдат взялся за винтовку, и, угрожая женщине штыком, попытался загнать ее в угол. Женщина схватила висевший над очагом котел с кипящей водой и вылила его на голову обидчика и в тот же момент получила удар в грудь…

Когда айн замолчал, Томео кивнул в знак подтверждения. Несколько мгновений он подумал и, наконец, приказал капралу:

– Не отпускай его. Заведешь в чум, когда… когда все кончится.

Он откинул полог чума и вошел внутрь. Вздохнул, но не колебался. Перевернул ногой лицом вверх своего солдата и выстрелил прямо в середину его лица, с которого уже начала слазить покрасневшая кожа. Потом выстрелил в голову женщины, которая и без того уже не шевелилась. Томео поднял пистолет, сжал зубы и выстрелил еще четыре раза. Постоял неподвижно, карауля движения в груде тел в углу. Перезарядил обойму, выстрелил еще три раза. Откашлявшись, громко позвал:

– Готё!

Капрал мгновенно появился на пороге, таща за собой упирающегося мужчину-переводчика. Томео поднял на айна пустые глаза:

– Только один вопрос, скотина: почему ты молчал до сих пор? Я ведь спрашивал ваше гнусное племя много раз…

Мужчина не ответил, только продолжал что-то бормотать себе под нос, перебирая дрожащими пальцами ожерелье на шее и неистово глядя на убийцу.

Томео выстрелил еще раз и, когда мужчина упал, повернулся к капралу. Тот дрожал всем телом, ожидая следующего выстрела в свою сторону. Но выстрела не последовало.

– Капрал, это была необходимость, – мягко произнес капитан Томео. – Подумай сам, готё Сино: только Охотник обеспечивает наш рацион питания. Он не станет приносить нам мясо, если узнает правду… А так… Нам надо подумать, Сино, как скрыть от него правду как можно дольше. Пойдем, капрал, подумаем вместе! У меня есть немного американского бренди – он поможет нам расслабиться и забыть об этом кошмаре! Нет, не то я говорю, капрал… Не забыть – своих ошибок забывать нельзя! Нужно делать из них верный вывод и принимать на его основе правильное решение на будущее, Сино!

На самом деле, советоваться с капралом капитан Томео, разумеется, не собирался. О чем вообще может советоваться просвещенный человек с тупоголовым ублюдком из крестьян, получившим капральские нашивки только в военное время? И только потому, что ублюдок соображал чуть быстрее, чем прочее «пушечное мясо»? Дело было в другом.

Хладнокровно и в упор расстреляв восемь человек за какие-то пару минут, Томео не испытывал ни малейшего сожаления. И действительно считал свои действия необходимыми и в высшей степени рациональными. Жена Охотника, проткнутая штыком, и без того умерла бы. Ошпаренному кипятком солдату потребовались бы лекарства и больничный уход, он стал бы просто обузой – не говоря уже о том, что своей похотью он поставил своего командира и товарищей-солдат в неловкое положение перед Охотником, от которого зависели вопросы питания. И примерно наказать его надо было за одно это!

Пятеро детей Охотника? Все они стали ненужными свидетелями – за исключением разве что младенца. Конечно, его можно было бы и оставить в живых – но что потом прикажете с ним делать, где брать ему в тайге кормилицу?

А негодяй айн, как оказалось, знавший и японский язык, и гиляцкое наречие? Скрывая это, он обманул японского офицера! Да и оставлять его в живых после того, как Томео вынужденно «вывел в расход» все семейство Охотника, было бы просто глупо!

Капрал Сино тоже стал ненужным, по мнению капитана, свидетелем. Ненужным и опасным. Ведь расправа его командира с безоружными людьми, пятеро из которых были хоть и дикарскими, но все же детьми, буквально потрясла его. Томео видел его остановившийся взгляд, видел ужас и отвращение в его глазах, когда капрал глядел на него. Вряд ли коротенький опыт участия в боевых действиях закалили дух этого вчерашнего крестьянина. Да и что это были за боевые действия! Хаотическое отступление под шквальным огнем и бомбами русских…

Мог ли он, офицер Императорской армии Японии, оставшись в глубоком русском тылу с горсткой солдат, полностью рассчитывать на капрала после его реакции на случившееся? Разумеется, нет!

Успокаивая готё Сино и даже угощая его остатками бренди, Томео в то же время хладнокровно взвешивал плюсы и минусы того, что он останется без своего заместителя. Минусов единоначалия пока было больше, и только по этой причине капрал Сино не был нынешней ночью занесен в строчку «необходимых издержек».

Когда остекленение в глазах капрала сменилось хилыми искорками разума и способности воспринимать команды офицера, капитан велел ему прямо сейчас, не дожидаясь утра, убрать из чума все трупы, и до принятия окончательного решения спрятать их где-нибудь в сугробе за периметром поляны. Одному или с помощью солдат – Томео оставил данный вопрос на усмотрение Сино.

Выпроводив его, капитан долго ворочался на шумной подстилке, сожалея сейчас только о том, что не успел как следует допросить айна-переводчика: может, среди его соплеменников были и другие знающие японский язык? Это могло бы оказаться полезным… В конце концов, капитан Томео заснул.

Увы: неприятности этой ночи для него не кончились. Уже ранним утром Томео проснулся от какого-то подсознательного беспокойства, от ощущения немотивированной пока тревоги. В хижине было тихо, и несколько минут Томео пролежал в темноте с открытыми глазами, пытаясь определить причины своего беспокойства. Посветил фонариком на наручные часы, покосился на почти догоревший огонь в очаге посреди хижины – вдруг, словно ужаленный подскочил на своем ложе: эта тишина! Проклятая тишина – в хижине и в лагере было слишком тихо!

Семейство айнов в хижине, разумеется, старалось ничем не досаждать офицеру. Между собой они говорили совсем негромко, и больше вообще молчали. Но жизнь их продолжалась и в присутствии непрошенного «квартиранта»: они звякали своей немудрящей посудой, ходили. Шуршали той же тростниковой подстилкой на своих помостах, в конце концов!

Ничего этого сейчас не было… И огонь! За несколько месяцев пребывания в хижине капитан Томео ни разу не видел, чтобы айнский очаг был погашен, либо вот так, как сейчас, еле тлел. Вскочив на ноги с пистолетом в руке, он направил фонарик на помосты-лежаки – они были пусты!

Тихо было и в лагере. Никто не скрипел снегом, не тюкал топором по хворосту, не переговаривался. И эта зловещая тишина прямо-таки давила на барабанные перепонки, селила в душе уже не беспокойство – панический ужас!

Томео на ощупь нашел в изголовье подстилки пистолет американца – тяжелый и надежный крупнокалиберный кольт. Поставил его на боевой взвод и заткнул за ремень. Крадучись, подошел к дверному проему и, отодвинув слегка полог стволом своего «намбу», выглянул наружу.

Там тоже было тихо и пусто.

Офицер мелкими приставными шагами направился к соседней хижине, где с парой солдат квартировал капрал Сино. Долго прислушивался, и, наконец, решившись, заскочил внутрь, прижался спиной к стене у входа и обвел хижину лучом фонарика.

Здесь уже не было такой мертвящей тишины: капрал громко храпел на своем лежаке, с пистолетом-пулеметом поперек груди. Айнов в его хижине тоже не было видно, а огонь в очаге почти погас, и только красные угольки вяло посверкивали под толстым слоем пепла.

Немного успокоившись, командир шагнул к помосту и, предусмотрительно придерживая пистолет-пулемет рукой, громко окликнул:

– Капрал! Подъем!

Готё Сино мгновенно проснулся, сел и с похвальной расторопностью попытался взять оружие на изготовку.

– Это я, капрал! Не надо направлять на меня оружие, поднимайся!

– Что случилось, господин капитан?

– Пока не знаю, но в лагере слишком тихо. И айны куда-то подевались – и здесь, и в моей хижине пусто. Надо проверить посты, капрал!

Сино соскочил с ложа, торопливо напялил шинель, и, не застегивая ее, выскочил из хижины. Капитан, направляясь к выходу вслед за ним, помедлил и еще раз обвел стены хижины лучом фонарика. Все немудрящее имущество айнов, насколько понял японец, продолжало пребывать на своих местах: котлы и котелки, поделки из дерева, плетеные короба с мелким скарбом, какая-то меховая рухлядь…

Вернулся запыхавшийся капрал, доложил: вокруг лагеря все спокойно, часовые клянутся, что ничего не видели и ничего не слышали.

– Обойди все остальные хижины, заодно посмотри – как там американцы, – распорядился Томео. – Кстати, куда ты дел трупы?

– Мы перенесли тела в небольшой овраг за «медвежьим домом», господин капитан. Там очень много снега, и до весны вряд ли кто-то найдет их…

– Ну-ну… Выполняй приказ, готё!

– Айнов нигде нет, господин капитан! – доложил через несколько минут Сино. – Американцы лежат возле очага, греются…

– Пойдем-ка, навестим их, капрал! Может, хоть они расскажут про исчезнувших дикарей…

Однако американские летчики смогли рассказать очень немногое. Когда их привели в хижину из «медвежьего дома» и оставили на попечение айнов, те встретили «постояльцев» весьма приветливо. Напоили горячим отваром каких-то трав, позволили с удобством расположиться у самого очага. Отогревшись, пилоты незаметно для себя уснули. Разбудил их какой-то шум и выстрелы снаружи. Скоро айнов куда-то позвали, и они вышли. Потом снова была стрельба, и айны вернулись в явно подавленном настроении. Женщины плакали, мужчины переговаривались тихими голосами. Посовещавшись, хозяева снова дали летчикам какой-то отвар, после чего их потянуло в сон. Проснулись они недавно, когда в хижине никого не было. Возле очага лежала вязанка поленьев, стояли деревянные чашки с какой-то едой, похожей на распаренные и растертые зерна овса.

– Снаружи хижину охраняют! – сообщил пленным перед уходом капитан. – При попытке бегства часовому приказано стрелять на поражение.

Выйдя из хижины, капитан распорядился:

– Когда рассветет, обойди лагерь, поищи следы этих дикарей. Хотя, я думаю, это бесполезно – они ушли навсегда. Впрочем, своим уходом они решили за нас самую главную проблему, капрал! Я все ломал голову – что сказать Охотнику насчет его семейства? Теперь мы скажем: они ушли с айнами. Не забудь как следует осмотреть чум и уничтожить следы крови!

– Но Охотник хороший следопыт, господин капитан! Он захочет догнать дикарей и вернуть семью. И если догонит, то может узнать правду…

– Пусть сначала вернется! – махнул рукой Томео. – Если он привезет механика и тот возьмется починить самолет американцев, то нас это вообще не должно беспокоить.

– А если нет, господин капитан? – рискнул возразить Сино. – А если он вернется без механика, или тот подтвердит слова американцев о невозможности починки самолета?

– Капрал, солдат императора должен глядеть в будущее бодро и с оптимизмом! И вообще: будем решать свои проблемы по мере их появления! Не забудь покормить собак второй упряжки и приготовиться к поездке. Я хочу сам взглянуть на этот самолет. Как только Охотник вернется, мы отправим американцев под конвоем к берегу моря пешком, а сами поедем на собаках часа через два-три. Насколько я понял, отсюда до самолета не более двух ри… Кстати, готё Сино: я надеюсь получить свой завтрак не позже чем через час!

– Слушаюсь, господин капитан: через час!

– Не позже чем через час, идиот! – не выдержав, сорвался Томео. – Это означает, говенная голова, что завтрак командиру можно подать и через пятнадцать, и через тридцать минут!

* * *

– Что-то у японцев происходит, Арчи! – Райан с трудом поднялся на ноги и проковылял к дверному проему, за которым исчезли капитан и его приспешник.

Не прикасаясь к грубому куску полотна, выполняющему в хижине роль двери, он приник к щелочке и попытался осмотреться.

Лефтер промолчал. Вчерашний день положил начало серьезному отчуждению между ним и Райаном. Началось все, конечно, с того, что тот неожиданно напился. Раздосадованный его эгоизмом и тем, что своим поступком второй пилот легко переложил на командира и товарища хозяйственные хлопоты, Лефтер ушел за хворостом, а позже клял себя за то, что отсутствовал слишком долго. Вернувшись из лесной экспедиции и обнаружив исчезновение Райана, командир был серьезно обеспокоен его судьбой. Кляня товарища – если бы тот не напился, то плена могло и не быть – Лефтер брал часть вины за случившееся и на себя.

Попав и сам в плен к одичавшей японской солдатне, Лефтер был страшно рад, поняв, что его второй пилот здесь и что он жив. Но когда японский офицер, поболтав о туземных обычаях, приказал своим солдатам посадить Лефтера в медвежью клетку за компанию с Райаном, на смену радости пришли гнев и разочарование товарищем. Кто просил проклятого пьянчужку распускать язык и выболтать японцу все подробности насчет груза? Поймав его на вранье, японец и приказал поместить его в медвежью «тюрьму», которая по зимнему времени вполне могла оказаться смертельной ловушкой.

А как вел себя Райан в этот момент? Уж, во всяком случае, не как подобает американскому офицеру!

Когда солдат, забравшись на верх бревенчатой клетки, стал отодвигать пару бревнышек, чтобы засунуть туда Лефтера, Райан плакал и скулил, хватал японца за ботинки, умоляя выпустить его. Он пытался дотянуться до самодовольного японского офицера, обещая рассказать ему все, что ему нужно, взывая к его жалости – так, что Лефтер даже прикрикнул на товарища, призывая его вести себя достойно.

Он продолжал кричать и звать японца и тогда, когда капитан ушел в свою хижину…

Лефтер и сам был в отчаянии, прекрасно понимая, что в тесной деревянной «камере», на морозе, не имея даже возможности разогнуться, узники обречены на медленную и мучительную смерть от переохлаждения. Однако он сознавал, что криками и призывами к жалости и милосердию ничего не изменить. А вот то, что японец рассчитывал улететь на их «груммане», давало шанс на то, что замерзнуть насмерть пилотам все-таки не дадут.

Лефтер попытался втолковать эту мысль товарищу, призывая того не унижаться лишний раз перед самодовольным азиатом, но Райан его просто не слышал!

В конце концов расчет Лефтера оправдался: с наступлением темноты солдаты вытащили их обоих из вонючей клетки и отвели в хижину, оставив на попечение туземцев. Руки им связали при этом впереди, и причем каким-то особенным образом: стянули тонкими сыромятными полосками лишь большие пальцы. Правда, при этом намочили путы и коротко обрезали свободные концы так, что без инструментов, одними ногтями и зубами, даже помогая друг другу, развязать ремешки было невозможно.

Да, опасность и пленение раскрыли характер Райана во всей красе! И в медвежьей клетке, и здесь, в хижине, он ни словом не упомянул о своей дикой выходке, не попытался ее хоть как-то объяснить, извиниться перед товарищем, которого подвел. Он только и делал, что без конца жаловался на холод, голод, на головную боль, проклинал штабное начальство, приказавшее ему лететь с Лефтером, японского мальчишку-ублюдка, устроившего диверсию… Рассказывал о фиктивном расстреле, устроенном чокнутым японцем для психологического давления на него – ни словом не поминая о том, что выболтал японскому офицеру гораздо больше, чем следовало.

Дикари в хижине встретили пленных весьма благожелательно. Они освободили им побольше места у очага, напоили отваром каких-то трав и даже предложили еду – что-то вроде кашицы из растертых и распаренных зерен овса.

Ночью, когда в лагере японцев поднялась суета и стрельба, а дикарей куда-то позвали, Лефтер с помощью найденной в хижине костяной иглы и зубов все же сумел развязать узел на мокром сыромятном ремешке у Райана. И, как само собой разумеющееся, попросил Винса освободить и его. Однако Райан оказался слишком занят собой: он с причитаниями долго растирал руки, неуклюже тыкал иглой, несколько раз ронял ее и в конце концов поломал.

Потом аборигены вернулись в хижину, и заниматься распутыванием ремешка при них Лефтер счел рискованным. Хотя дикари относились к пленникам хорошо, надо было учитывать и то, что они сами, скорее всего, были зависимы от японской солдатни. В хижину они вернулись явно расстроенные чем-то. Женщины плакали, мужчины переговаривались вполголоса озабоченными голосами. Они снова напоили американцев травяным отваром – как позже понял Лефтер, на сей раз каким-то снотворным. И когда американцы уснули, они исчезли. Правда, перед уходом дикари оставили рядом большую охапку поленьев для очага и прежнюю кашицу в резных деревянных мисках.

Проснувшись в одиночестве, Лефтер растолкал Райана. И потребовал у товарища развязать узел и на его ремешке: стянутые большие пальцы совсем потеряли чувствительность и почернели.

Райан снова долго и неуклюже возился, жаловался на холод и проклятую темноту. А потом в хижину заявились японцы и принялись расспрашивать их об исчезнувших дикарях. Когда они ушли, Райан заявил, что не может отыскать иглу, а без нее распутать узел на мокром сыромятном ремешке невозможно. И ушел смотреть в щелку – хотя до рассвета было далеко, и оценить обстановку снаружи в полной темноте было просто невозможно.

Не рассчитывая больше на помощь товарища, Лефтер принялся за дело сам. Он подкинул в очаг дрова, и, когда огонь разгорелся и в хижине стало чуточку посветлее, начал подтаскивать к очагу корзины со скарбом дикарей, расставленные у стен, и искать в них кто-то подходящее для того, чтобы справиться с узлом. Скоро ему повезло, и в одной из корзин он обнаружил что-то похожее на металлический скребок для выделки кожи.

Зажав конец скребка зубами, он в конце концов разрезал ремешок, и со стонами начал растирать помертвевшие пальцы. Когда в них начала возвращаться чувствительность, Лефтер сообразил, что теперь надо принять какие-то меры к тому, чтобы японцы не заметили отсутствия пут у пленных. Порывшись в корзинах, он нашел похожий ремешок, разрезал его на две части, а половинки связал. Одно сыромятное кольцо он накрутил на свои пальцы – так что при не слишком внимательном осмотре японцы могли и не заметить хитрости. Второе кольцо он бросил Райану.

Лефтер в третий раз обыскал все корзины и кухонную утварь, ища хоть какое-то оружие – однако ничего острого и колюще-режущего так и не сыскал.

Несколько раз в хижину заглядывали солдаты. Убедившись в том, что пленники на месте, они исчезали за пологом.

Райан почти все время торчал у «двери» хижины, высматривая что-то снаружи. Пару раз он пробовал заговорить с Лефтером, призывая того решиться и попробовать бежать. Лефтер отделывался короткими репликами и междометиями. Самую длинную фразу он произнес лишь один раз:

– Далеко ли ты уйдешь, Винс, не зная дороги и без снегоступов, по глубокому снегу?

* * *

– Но я же не понимаю по-русски, господин капитан! – оправдывался солдат, вернувшийся из ночной вылазки в Отиай. – А он не говорит по-нашему, осмелюсь напомнить!

Солдат вернулся один, на лыжах, которыми снабдил его Охотник. Он не успел снять кухлянку, плотный «капор», надеваемый туземцами под меховую шапку, штаны из шкуры оленя и даже бинт, которым для маскировки в городе обмотал голову и половину лица. И теперь стоял перед разгневанным капитаном Томео, вытянувшись по уставу и держа руки по швам. Его нелепый вид в женской одежде бесил капитана еще больше.

– Ты не солдат, а случайно попавший в армию ублюдок! Говенная голова! Тебе было приказано привезти сюда механика! Почему ты не привез его? Почему ты позволил Охотнику бросить тебя и куда-то исчезнуть?

Солдат молчал и только дергал правой рукой, словно пытаясь отдать честь, но вовремя вспоминая, что для этого неподобающе одет.

– Идиот! Расскажи все еще раз, с самого начала!

– Мы благополучно доехали до города, и в самом Отиайе сумели миновать патрули и найти дом старосты района, господин капитан! Я передал старосте ваш приказ насчет механика и предупредил о том, что ждет его в случае неповиновения. Староста испугался, но русских он, по-моему, боится больше. Он куда-то уходил и отсутствовал больше часа. Потом вернулся и сказал, что только один человек согласился помогать солдатам Императорской армии, но он не хочет ехать ночью. Завтра, то есть уже сегодня, он поедет на утреннем рабочем поезде в Тойохару и сойдет на полустанке тридцатого километра. Мы с Охотником должны были ждать его там, чтобы доставить сюда, а потом обратно на станцию. Староста по-русски растолковал все это Охотнику, и тот сказал, что понял. Мы с Охотником поехали на тот полустанок и там дождались утреннего поезда из Отиайя, но с него никто не сошел. Охотник дал мне лыжи и велел идти в лагерь, а сам на собаках куда-то поехал. Я не пускал его, но у него оружие, господин капитан! А мне оружие вы брать запретили. Это все, господин капитан!

– Пошел вон!

Капитан Томео в глубокой задумчивости достал портсигар, вставил в рот сигарету. Капрал, топтавшийся неподалеку, мгновенно подскочил и крутнул колесико зажигалки, с завистью поглядывая на портсигар и ловя носом ароматный дымок. И он, и солдаты давно уже курили вместо сигарет какую-то траву, от которой только першило в горле, а легкие разрывал мучительный кашель.

– Ну и что ты думаешь по этому поводу, готё? – повернулся к нему капитан. – Охотник все последние дни выпрашивал у меня разрешение на то, чтобы побыть с семьей, а тут не поехал в лагерь. Странно, не правда ли?

– Разумеется, господин капитан!

– Неужели он почувствовал неладное? – продолжал рассуждать вслух Томео. – Говорят, что у дикарей, в отличие от цивилизованных народов, обострено предвидение…

– Не могу знать, господин капитан!

– Конечно, не можешь, говенная голова! – вздохнул командир. – Ладно, капрал! Мой приказ остается в силе! Немедленно отправляй американцев под конвоем двух солдат к самолету. Мы выдвигаемся следом через два часа. Погрузи в запасные нарты всю провизию и боеприпасы: сюда мы больше не вернемся! Наш тайник в заброшенном поселке айнов цел. Мы сгруппируемся и проведем в Отиайе акцию устрашения! Я хочу казнить этого трусливого старосту – чтобы каждый японец в этом городе зал зарок и себе, и своим детям: приказы офицера Императорской армии священны и должны исполняться немедленно и без оговорок!

– Нас убьют, господин капитан! – уныло вздохнул капрал. – В Отиайе расквартировано много русских войск. Даже если мы сумеем ускользнуть после нашей акции из города, русские устроят облаву и перестреляют нас в тайге как зайцев!

– Прекрати эти пораженческие высказывания, готё Сино! Ты давал клятву не жалеть своей жизни во имя императора, и я не желаю тебя слушать!

– Наш император подписал капитуляцию, – возразил капрал. – Почему я должен погибать, если мой император признал поражение?

– Мне дорог каждый человек, способный держать в руках оружие, – вздохнул, в свою очередь, Томео. – И только поэтому я не расстреляю тебя в назидание другим солдатам! Шагом марш – готовиться к передислокации, говенная голова!

* * *

– Смотрите сами, господин капитан! Лопасти пропеллеров деформированы, и без специального оборудования выправить их невозможно! Скорее всего, этого не смогли бы сделать и в заводских условиях – проще заменить их новыми! – Лефтер старался, чтобы японец не почувствовал в его голове никаких торжествующих ноток. – Кроме того, произошла подвижка ледяного припая, и полыньи, в которую я посадил самолет, больше не существует! У «груммана» есть и шасси, его недаром называют самолетом-амфибией. Но для взлета и посадки самолета нужна гладкая ровная полоса не менее полумили длиной! Так что вам придется скорректировать ваши планы в соответствии с этими обстоятельствами, господин капитан!

– Замолчите, Лефтер! Зачем вы мне объясняете прописные истины, как какому-то дикарю? – устало оборвал его капитан Томео. – Замолчите и не мешайте мне размышлять!

Размышлять, собственно, было не о чем. Исчезнувшая полынья и подтвердившееся повреждения самолета порвали ниточку последней надежды вырваться из намертво захлопнувшегося русского капкана.

– Где вы спрятали груз, Лефтер? – Японец задал этот вопрос машинально, чтобы просто не молчать.

– На берегу, под какой-то скалой, – помедлив, ответил тот. – Мне кажется, что сдвинувшийся припай переместил мой самолет, и сейчас я просто не могу точно определить это место. Да и какая, собственно, разница? Зачем вам этот груз?

– Что ты несешь, Арчи?! – неожиданно вмешался Райан. – Мы забросали ящик камнями во-он под той скалой, господин капитан! В ее расщелине, примерно на середине, растет какое-то дерево. Арчи, ты же сам заметил это дерево! И даже сфотографировал скалу своим «кодаком»! – Райан искательно улыбнулся японцу. – Он просто забыл, господин капитан!

– Забыл? – нехорошо улыбнулся Томео, которому был нужен только повод для того, чтобы выплеснуть злость. – У твоего командира короткая память…

Увязая в снегу, японец побрел к указанной скале и, немного не доходя до нее, остановился, внимательно рассматривая каменный массив.

Скала возвышается над пляжем примерно на высоту пяти-шестиэтажного дома, размышлял Томео. Когда-то давно, в непамятные времена, чудовищные катаклизмы выдвинули этот камень вперед – или выдавили его на поверхность. Подумать только – сотни и тысячи поколений родились, жили и умирали, а этот каменный массив сохранился в своем первозданном виде…

Он обошел скалу сбоку и задрал голову, всматриваясь в каменный массив.

– Какого черта, Винс? – сдерживая раздражение, тихо спросил Лефтер. – Кто тебя тянет за язык?! Хочешь, как Иуда, заработать помилование на «последнем поцелуе»? Нас все равно убьют, мы им больше не нужны! И этот японский ублюдок только что убедился в этом, своими глазами поглядев на самолет.

– Пошел к дьяволу, Арчи! – заорал во весь голос Райан. – Пошел к дьяволу, я не хочу умирать! И не собираюсь умирать из-за твоего дурацкого упрямства!

Капитан Томео оглянулся на вопль и издали сделал знак капралу. Тот сделал шаг вперед и сильно ударил Райана прикладом пистолета-пулемета в спину так, что тот рухнул на колени.

– За что, господин капитан? – немедленно завопил Райан. – Я помогаю вам, и вы же приказываете меня бить!

Тем временем капитан Томео сделал знак капралу, и тот бегом поспешил к нему.

– Видишь глубокую трещину на вершине скалы? – спросил капитан. – Возьми противотанковую мину, постарайся спустить ее в расщелину как можно глубже и подорви. Передняя часть скалы, по идее, должна рухнуть и навсегда похоронить то, что американцы украли у моего народа. Выполняй, готё Сино! И скажи этим американским свиньям, чтобы подошли ко мне! Оставь мне свой пистолет-пулемет…

– Я использую огнепроводный шнур, господин капитан! – отрапортовал капрал. – С машинкой для подрыва слишком много возни!

– Мне все равно, как ты подорвешь мину! Она должна взорваться и обрушить часть скалы – вот и все, что мне надо! Пошел!

Когда американские пилоты приблизились, Томео кивнул на скалу:

– Значит, именно под ней вы спрятали сокровище нашей нации?

Лефтер неопределенно пожал плечами. А Райан, сделав шаг вперед, подтвердил:

– Я ничего не знаю насчет сокровищ, господин капитан. Но ящик мы закопали именно здесь!

– Очень хорошо. Подойдите и встаньте на то место, американцы!

Дождавшись, пока те зайдут под скалу, японец поднял пистолет-пулемет и улыбнулся им одним ртом:

– Как у вас говорят – ничего личного, господа! Я просто выполняю свой долг!

Капитан Томео нажал на курок, и из ствола вырвалась длинная очередь. Американцы упали. Не оглядываясь, офицер зашагал к своим солдатам, топтавшимся возле нарт у края припая. И даже не оглянулся, услышав с вершины скалы крик капрала:

– Отойдите подальше, господин капитан! Шнур будет гореть еще примерно двадцать секунд!

Крик оборвался, словно капралу кто-то внезапно заткнул рот. Через секунду ветер донес с вершины скалы одиночный выстрел. Томео оглянулся и увидел, как тело капрала медленно, словно нехотя, падает вниз. А на том месте, где он только что стоял, маячит знакомая фигура с карабином в руках.

Охотник? Откуда он тут взялся?

Капитан Томео вскинул пистолет-пулемет, и фигура на вершине скалы мгновенно направила на него ствол охотничьего карабина.

– Большой начальник, пошто твой убил моя баба, детишка? – донеслось сверху.

Томео не нажал на курок. Появление Охотника могло изменить все его мрачные планы на будущее. Главное – заговорить, отвлечь дикаря!

– Твой семья ушел с айнами! – закричал он в ответ по-русски. – Мой не знает, где они! Клянусь!

– Твоя врет, начальник! Мой по следам нашел баба и детишка… В снегу! Они сильно мертвый, большой начальник!

– Цельтесь в него, негодяи! – вполголоса приказал солдатам командир. – Стреляйте, черт вас всех побери!

Если капрал успел поджечь огнепроводный шнур, сейчас на вершине скалы должен прогреметь взрыв!

Солдаты, переглядываясь, неуклюже дергали затворы «арисак». Каким-то звериным чутьем почуяв, что вот сейчас со скалы раздастся выстрел, капитан Томео упал в снег, закрыл голову руками.

Выстрел ли сначала раздался, либо прогремел взрыв – он так и не понял. И не увидел, как верхняя часть скалы, выдвинутая вперед, покачнулась и с грохотом обрушилась, рассыпаясь на огромные валуны и тучу пыли…

Глава шестая

16

В дверь позвонили, и курьер в желтой футболке с логотипом DHL вручил Алдошину увесистую бандероль. О том, что в его адрес отправлена копия долгожданного следственного дела, его предупредил позвонивший за три дня до этого Семен.

– Привет, Миша! Это я, старый знакомый, – как всегда, Семен предпочитал не называться. – Наш общий знакомый попросил с тобой связаться и сказать, что на днях ты получишь свои старые бумажки. Копия полная, там есть даже то, что вкладывают в кармашки в качестве приложения. Так что читай, наслаждайся!

– А сам он что, в отъезде? Или я чем-то прогневал их высочество, и он не желает лично общаться? – Алдошин был не в духе и не сдержался, съязвил.

– Не бери в голову, чудак-человек! – рассмеялся где-то в Москве Семен. – Это такие правила игры, Миша! Их надо принимать и играть по ним. Так что действуй! Бумаги после прочтения не разбрасывай где попало. Будут толковые соображения – ты знаешь, кому и как сообщить! Пока!

Выпроводив диэйчэловского курьера, Алдошин вскрыл пакет и принялся просматривать присланные бумаги. Основные сколол степлером и пометил цветными стикерами. Закончив первый ознакомительный просмотр, разделил бумаги на три стопки: интересные, второстепенные и «приложения из кармашков».

Секретарю ячейки ВКП/б

в/ч 1594

Тов. Карагаеву В. С.

Заявление

Довожу до вашего сведения, что уполномоченный Особого отдела вверенной вам по линии партийного контроля в/ч ст. лейтенант Гонтарь, являясь беспартийным, тем не менее в нарушение устава ВКП(б) и морального облика офицера Советской Армии ведет себя недостойно. И тем самым позорит звание офицера и сотрудника Особого отдела, который должен быть однозначным примером для всего личного состава.

Так, с начала текущего года тов. Гонтарь устраивал в буфете офицерского клуба товарищеских вечеринок – 6. Эти вечеринки превратились в пьяные оргии с патефонными песнопениями иностранных голосов и танцами буржуазного толка (список лиц, присутствующих на этих оргия, прилагается).

На двух последних вечеринках 4 и 11 февраля т. г. тов. Гонтарь, будучи в пьяном виде, показывал присутствующим предметы американского образа жизни, которые, не будучи представленными в номенклатуре товаров военторга, могли попасть к нему самым подозрительным путем. Эти предметы: перочинный нож, записная книжка, поясной ремень, все американского производства и с надписью «U.S.Army» на каждом. При демонстрации этих буржуазных предметов роскошного образа жизни тов. Гонтарь всячески расхваливал эти предметы, проводя при этом нелестное для отечественной промышленности, в т. ч. и военной, сравнение.

Так, по поводу своего форменного офицерского ремня и портупеи тов. Гонтарь выразился, что кожа для них, очевидно, нарезана из половых органов дохлых быков, так как облезает и сильно вытягивается. Аналогичные презрительные оценки тов. Гонтаря получили советские бумага и сталь.

Одновременно хочу обратить ваше внимание на: 1) то, что вот уже две недели тов. Гонтарь в нарушение формы одежды и морального облика советского офицера носит вместо форменного зимнего шарфа серого цвета п/ш вызывающе белый шелковый шарф с эмблемой американских военно-воздушных сил и этикеткой Made in USA, то есть сделанного в США, а также; 2) то, что тов. Гонтарь активно ищет, в том числе и у зам. нач. по тылу патроны для американского пистолета марки «Кольт», обещая при этом своим друзьям-приятелям дать пострелять и лично убедиться в стрелковых качествах американского оружия, превосходящего отечественное вооружение.

Все упомянутое может подтвердить официантка буфета офицерского клуба тов. Золотарева, которую ст. лейтенант Гонтарь, злоупотребляя своим положением, несколько раз пытался склонить к сожительству, а также предлагал сфотографироваться в голом виде и развратных позах, показывая при этом развратные журналы и уверяя, что фигура т. Золотаревой ничуть не хуже.

Подписался: капитан Стрельников, член ВКП/б с 1944 года.

Донос с приложенным списком участников «пьяных оргий» в офицерском клубе авиаполка украшала размашистая резолюция: «Тов. Бурыкину. До 20.02 1946 г. произвести проверку данного сигнала. Запросить в Особом отделе 10-й Возд. Армии данные на т. Гонтаря по прежнему месту службы. М-р Карагаев».

Алдошин криво улыбнулся: то, что сегодня, шесть десятков лет спустя, кажется наивным, глупым и смешным, тогда вряд ли показалось таковым этому несчастному дурачку Гонтарю!

Вслед за доносом следующими страницами следственного дела стали две бумаги, поставившие на дальнейшей судьбе особиста большой жирный крест.

Рапорт

В ходе проверки, произведенной по сигналу м-ра Карагаев, сообщенные им сведения нашли полное подтверждение. Кроме того, нами полученные дополнительные данные о превышении тов. Гонтарем своих должностных и служебных полномочий, выразившемся в утаивании от соответствующего учета и последующем присвоении им вещдоков по делам, находящимся у него в производстве. Дознаватель Особого отдела тов. Гонтарь от службы отстранен до принятия решения по его вопросу по существу. Ст. л-т Толоконников.

Секретарю ячейки ВКП(б)

в/ч 1594

Майору Карагаеву В. С.

При сем сообщаем, что кадровая служба в/ч 23474 сведениями компрометирующего свойства на ст. лейтенанта Гонтаря по месту прежней службы не располагает. Одновременно доводим до вашего сведения, что по имеющимся данным, двоюродная сестра ст. лейтенанта Гонтаря, Мартынова З. К., осуждена Кировским городским судом 4.7.1943 года за растрату.

В настоящее время нами получена санкция военного прокурора гарнизона п/полковника Гусейнова на обыск служебного кабинета тов. Гонтаря, а также занимаемой им комнаты в общежитии на предмет обнаружения либо отсутствия доказательств морального разложения, а также вещественных доказательств по делам, числящимся за ним. Санкция на арест упомянутого Гонтаря автоматически последует при обнаружении таковых.

Считаю своим долгом напомнить о необходимости повышения уровня идейно-воспитательной работы среди личного состава вверенного вам авиаполка.

Зам. нач. в/ч 23474 полковник Заварзин

Разумеется, доказательства присвоения вещдоков и морального разложения старшего лейтенанта Гонтаря нашлись. Вернее, были им добровольно выданы в ходе состоявшихся обысков служебного кабинета и снимаемой особистом в поселке комнаты. К перечисленным в доносе предметам американского буржуазного общества добавились дюжина грампластинок, два журнала для мужчин карманного формата – тоже мэйде ин ЮСА, а также малогабаритная фотокамера германского производства. Выцарапанная на корпусе камеры надпись свидетельствовала о том, что она подарена Арчи Лефтеру неким Донатаном, на память о Нормандии и (?) Пенсильвании. Это же имя, как было отмечено дотошными чекистами, было означено на адресной страничке изъятой ими записной книжки – Арчи Лефтер.

К протоколу первого допроса Гонтаря было приложено его объяснение по поводу найденных у него предметов несоветского производства. Грампластинки и журналы «развратного содержания», по его словам, были приобретены на толкучем рынке в Хабаровске, у неизвестного лица, во время служебной командировки старшего лейтенанта. Все остальное, в числе прочих вещественных доказательств, было изъято в ходе спецоперации по ликвидации остаточного японского диверсионного формирования, в которой старший лейтенант принимал личное участие. Вещи американского производства были найдены в ходе личного обыска японского офицера, убитого в ходе операции и принадлежали, по показаниям захваченных в плен японских солдат, двум военнослужащим армии США, застреленным этим японским офицером.

Гонтарь признался – а что ему еще оставалось делать в «дружеских объятиях» вчерашних соратников по борьбе со скверной – что пистолет «кольт», фотоаппарат «лейка» и прочие мелкие бытовые принадлежности убитых американцев были им оставлены в свое временное пользование. При этом старший лейтенант подчеркивал, что решился на данное нарушение только потому, что упомянутые предметы не имели прямого отношения к проводимой спецоперации и расследованию деятельности японского бандформирования на освобожденной советскими войсками территории Южного Сахалина.

В своем рапорте следователь по делу Гонтаря весьма подробно мотивировал свое форменное требование, направленное им начальнику тыла по поводу срочной необходимости проведения экспертизы отснятой пленки, находящейся в изъятой у Гонтаря фотокамере. «Не имея сведений о незаконном проникновении на советскую территорию двух американских военнослужащих, предположительно – пилотах обнаруженного в ходе боестолкновения группы захвата авиаполка с японскими диверсантами самолета-амфибии – полагаю, что указанные американцы вполне могли иметь целью проникновения в тылы 10-й воздушной армии: сбор разведданных. Установить данный факт без исследования отснятых фотоматериалов не представляется возможным. Исходя из этого, прошу дать прямое указание капитану Завгородневу об ускорении исполнения проявки фотопленки и отсылке в наш адрес контрольных фотоотпечатков большого формата».

Алдошин покрутил головой: поразительно, как можно столь тщательно словесно запутать банальную, в общем-то, мотивировку о проявке фотопленки в трофейной камере! Он перелистал с десяток страниц, отыскивая в деле завершение тяжбы между следователем, мечтающем об обнаружении шпиона и неким Завгородневым – скорее всего, полковым фотографом-летописцем боевого пути части. И нашел то, что искал – характеристику и описание отснятых кадров. «Всего отснято кадров – 16 из 35 возможных. 14 – групповые и одиночные фотографии американских военнослужащих, снятых в различных помещениях, возле боевой техники (самолетов), а также на улицах города, судя по вывескам на заднем плане – Япония. Последние два кадра – видовые, сделанные в зимнее время. На обоих кадрах крупным планом запечатлен массивный каменный выступ (скала). Место съемки не идентифицировано ввиду отсутствия индивидуальных признаков».

Алдошин сразу полез в третью стопку рассортированных копий – в «приложения из кармашков» дела. Это были отсканированные с хорошим разрешением – молодец все-таки Абвер! – два десятка фотографий с пометками, сделанными почерком того самого следователя из далекого 1946 года. Фото старшего лейтенанта Гонтаря в анфас и в профиль, большой пистолет, фотокамера leica и стопочка журналов для мужчин. И копии 16-ти фотографий кабинетного формата с пленки убитого американца. На двух последних отпечатках – Алдошин был готов поклясться в этом – была изображена скала, под которой пилоты и закопали свой не доставленный по назначению груз!

Через пять минут, в течение которых Алдошин жадно изучал последние снимки, даже настольную лампу включил, он разочарованно откинулся на спинку кресла. И задумчиво уставился на россыпь фотографий на стенке напротив – сынишка, дочь, жена с детьми, он сам… Снимок скалы, как и писал следователь, не идентифицировался! Таких каменных «пальцев» на пляже под Долинском были десятки. Они торчали практически по всему периметру пляжа, как близнецы, лишь немного различаясь высотой и округлостью вершин. Для чего же ты, янки такой-сякой, сфотал именно этот кусок камня?

Может быть, даже прекрасно отсканированная копия не позволяет «прочесть» какие-то мелкие детали, видимые на оригинале снимка? Алдошин сделал мысленную отметку: надо сообщить об этом Абверу! Может быть, он найдет возможность либо умыкнуть из дела негатив, либо сделать с него более качественную копию. И если дело все еще в пределах доступности его цепких ручонок, надо будет сделать максимально большой отпечаток. Или подвергнуть пленку какой-нибудь компьютерной обработке – ну, специалистам айтишникам видней – для выявления индивидуальных подробностей.

Содержимое второго и последнего кармашка в следственном деле Гонтаря содержало переснятые страницы записной книжки того же Арчи Лефтера – не все, разумеется, а только те, на которых были сделаны записи или пометки. Самые обычные записи и пометки, которые миллионы людей, умеющие писать, делают в своих записных книжках. Телефоны, адреса, обращения к самому себе типа «Не забыть отдать Васе занятые пять рублей». Только в американском случае не Васе, а Биллу. И не пять рублей, а пять баксов.

Для Алдошина интерес представляла лишь последняя заполненная страничка. На ней был схематично изображен самолетик, от которого карандаш провел две короткие стрелки – вверх и налево. И в кружочке: «2+1 Detailes see med». И добросовестный подстрочный перевод с английского: «Подробности в (медали?) (медальоне?) (медицине?). Имела ли вся эта абракадабра, включая примитивный рисунок, отношение к вынужденной посадке на Сахалине, или была сделана за неделю или месяц до последнего полета американца – теперь уже не узнать… И Алдошин с глубоким вздохом вернулся к самому делу, надеясь найти здесь какие-нибудь детали, позволяющие сузить сектор поиска проклятого груза.

Дотошный следак даже справочку к делу Гонтаря приложил – об итогах спецоперации, одним из результатов которой стала ликвидация бродивших по тайге японских окруженцев.

…Получив сигнал от местного населения о наличии в лесном массиве, в непосредственной близости от аэродрома «Урюк» японского бандформирования, командиром в/ч 1594, по согласованию со штабом 10-й воздушной армии, было принято решение о незамедлительной ликвидации данного бандформирования. Учитывая агентурные данные о небольшом количественном составе группы, решено было не дожидаться прибытия из Тойохары «летучей команды чистильщиков», а провести операцию собственными силами, используя личный состав роты охраны, БАО и добровольцев авиаполка.

Команда выдвинулась в сторону родового поселка представителей коренного населения народов Севера на лыжах, где была база бандформирования. Одновременно командованием был организован вылет учебного истребителя-спарки с опытным наблюдателем на борту – для уточнения оперативной обстановки и возможной координации усилий по ликвидации. После доклада летчика-наблюдателя о том, что в родовом поселке активности не наблюдается, а в сторону побережья от поселка движется (пешим маршем и на собачьей упряжке) группа лиц, экипированная в обмундирование японской армии, было принято решение о движении команды по ликвидации на перехват, к месту наиболее вероятного выхода бандформирования к побережью в районе мыса Острый…

…Отрезав противнику возможные пути отступления, личный состав группы вступил с бандой в огневой контакт – после предложения сдаться, сложить оружие и ввиду активного сопротивления и намерений скрыться в тайге. Огнем на поражение были убит командир японских диверсантов – капитан Томео и двое солдат из его группы. Остальные члены банды прекратили бесполезное сопротивление и сдались.

В ходе допроса японских военнослужащих на месте выяснилось, что незадолго до боестолкновения японский офицер отдал приказ капралу Сино о подрыве скального массива, под которым означенный офицер лично расстрелял двух плененных американских пилотов, совершивших неподалеку вынужденную посадку. Документы и личные вещи американцев были позже обнаружены на теле капитана Томео. Осмотр тел американских военнослужащих возможным не представился ввиду обрушения на место их казни большой части подорванного зарядом скального массива… Обнаруженный неподалеку от места взрыва местный охотник из числа коренных обитателей острова, прибывший к месту захвата раньше основной группы по ликвидации, получил первую медицинскую помощь и доставлен в районную больницу г. Отиай…

Он просмотрел и перечитал все протоколы допросов старшего лейтенанта – их оказалось четыре. Куда ж больше – ясное дело! Попал парень на самостоятельный участок работы, жил – не тужил, наверное. Ходил себе особист по аэродрому и его службам с многозначительным видом, мимо почтительно сторонящихся и замолкающих в его присутствии «простых» трудяг-лейтенантов и майоров-«летунов». Наверняка вел среди них профбеседы о бдительности, тянул нервы из сослуживцев, неосторожно рассказавших анекдот про вождей мирового пролетариата. Может, и по-серьезному подвел не одного офицера под 58-ю статью. А поди-ка, жизнь как повернулась! Думал, поди, что на далеком сахалинском аэродроме господа Бога за бороду держит, и не сковырнуть его отсюда, не перевести куда-нибудь еще дальше – некуда просто! Нашли твои бывшие коллеги такое местечко для тебя, «летеха-проперухин»! «Червончик» тебе насчитали «у дяди» на казенной баланде – и то, наверное, только ввиду «бывших заслуг и с учетом пролетарского происхождения».

17

– Отчет ваш получил, Олег. Непременно прочту, однако сначала хотелось бы послушать устные впечатления о вашей сахалинской командировке, – Зинкявичус сложил большие ладони на столе перед собой. – Как Кирьянов? Признал вас?

– И признал, и максимум помощи оказал. Знаете, не по обязаловке, от сих и до сих, а сколько смог. Значит, хронологически: встретился с автором письма, с Семеновым. Впечатления такие: бизнесмен, не слишком успешен, хоть и очень старается быть вровень с теми, кто смог высоко «подняться». Завистлив, расчетлив, болезненно самолюбив, мстителен, временами осторожен до чрезвычайности. Но чаще его «заносит», как говорят. Желание иметь все и сразу часто его подводит. Самый большой его враг – собственный язык. Именно поэтому в определенных кругах его зовут Витькой-Проперухным – от слова «пропираться», то есть ошибаться по-глупому, попадать впросак…

– Олег, вы меня извините, что перебиваю… Мои литовские корни не мешают мне в достаточной степени знать идиомы русского языка. Я не люблю использование этих идиом и сленга, но знать их знаю. Так что не отвлекайтесь на объяснения!

– Виноват, Отто Валентинович. Итак, что еще по Семенову… В молодости начинал «черным археологом» вместе с Алдошиным. Потом счел это занятие слишком трудоемким и малодоходным, и переквалифицировался на специалиста-электронщика, делал и продавал копателям переделанные катушки для металлодетекторов. Весьма в этом преуспел, за его катушками люди приезжали и из Москвы, и из Калининграда. Стал понемногу скупать у местных «черных археологов» их добычу и легально продавать ее в собственном магазинчике. Были планы даже открыть свой бутик где-то в центре России. Однако антикварный бизнес у нас в стране весьма жесток и своеобразен. В общем, обжегся и решил оставаться «первым парнем на деревне». Однако амбиций при этом не потерял! Кроме антикварки, торгует спецоборудованием для любителей-археологов – это отдельный магазинчик. По оценке налоговиков, больших и просто стабильных доходов от своих магазинчиков Семенов получать просто не может. Балансы часто сдает «по нулям», однако живет, как говорится, достойно. Есть основания подозревать Семенова в незаконном торговом обороте, в том числе и скрытом от налогообложения. Однако поводов для серьезных проверок он пока не давал… Все по нему, Отто Валентинович! Остальное в моем отчете…

– Хорошо, Олег! Далее?

– Удалось пообщаться с Алдошиным. Разумеется, не представляясь, и вообще в рамках профилактической беседы, каковые регулярно проводят оперативники из отделов борьбы с экономическими преступлениями. При поддержке Кирьянова был найден очень удобный повод вызвать Алдошина в УВД. Говорили с ним те, кого он уже знает, так никакой настороженности с его стороны не наблюдалось. А пообщаться с ним очень хотелось потому, что Семенов «слил» мне весьма любопытную информацию. Оказывается, что Самсонов еще зимой обратился к Семенову с просьбой подыскать для деликатного поручения местного «черного археолога» – опытного, умеющего думать, не скомпрометированного и удачливого. Семенов представил москвичу две подходящие кандидатуры, и тот выбрал Алдошина. Но не сразу – а проведя, видимо, свое внутреннее расследование. И накопав при этом на Алдошина серьезный компромат. Этот компромат и был предъявлен Алдошину, когда тот поначалу отказался от работы на Абвера. А Семенову, по его собственному признанию, удалось сделать запись того первого разговора Семенова и Самсонова. Откуда он, собственно, и почерпнул информацию, доведенную в конечном итоге до нас.

– Очень интересно, Олег! – Зинкявичус сделал на календаре какую-то пометку. – И что это за информация? Что за компромат?

– Здесь Семенов встал насмерть и отказался обсуждать эту тему. Его аргументы: компромат касается его давнишнего друга, и к Семенову не имеет касательства. Но я полагаю, что дело все-таки не в дружбе. Москвич прижал Алдошина каким-то компроматом, и Семенов тоже хочет использовать это «оружие»!

– Мы снова вернулись к Семенову, Олег! – мягко заметил Зинкявичус.

– Лишь только для того, чтобы объяснить мой особый интерес к Алдошину, Отто Валентинович. Так вот, Алдошин не произвел на меня впечатление человека, которому есть чего в жизни бояться. И прежних грехов молодости, и нынешних – если, конечно, он действительно выполняет для Самсонова то самое поручение ценой в пятьдесят миллионов долларов. Но у меня, Отто Валентинович, после общения с Алдошиным появились серьезные сомнения по последнему поводу. Понимаете, имея некоторый опыт общения с преступным элементом, я неоднократно сталкивался с панической реакцией людей, которые занимаются чем-то крайне незаконным, и внезапно чувствуют интерес к ним правоохранителей. А Алдошин воспринял приглашение на беседу совершенно спокойно. И вел себя в УВД соответственно. Если какой-то контракт есть – думаю, его цена гораздо ниже, чем декларируется Семеновым. Вы понимаете, о чем я, Отто Валентинович?

– Имея не меньший, чем у вас, опыт общения с преступными элементами, я понимаю ваши ощущения, – усмехнулся Зинкявичус. – Но мне доводилось также встречать людей с поистине железным самообладанием и стальными нервами, Олег! Это характерно не только для разведчиков международного класса, штирлицев!

– Не знаю… Впрочем, это я так, к слову: есть сомнении – я ими поделился.

– И правильно сделали, Олег! – подбодрил Зинкявичус.

– Это спокойный, рассудительный человек Он выбрал в жизни свой путь и идет по нему, не ожидая никаких сюрпризов. «Черная археология» для Алдошина не самоцель, не источник наживы – я бы сказал, что это способ его существования. По данным сахалинских оперативников, семья Алдошиных живет весьма скромно в течение многих лет. У него, конечно, есть доходы от занятий копательством – но только на жизнь без особых излишеств. Теперь о том, что касается тандема Самсонов – Алдошин. После того, как последний был «завербован» москвичом, в его жизни мало что изменилось. «Сорвал» его Самсонов с традиционного полевого сезона в Углегорском районе. Алдошин вернулся в областной центр. Покрутился немного там – и поехал в другой район. В Долинский. Потом вернулся. Но меня кое-что в его рассказе про Долинск насторожило, и я съездил туда – опять-таки при содействии Кирьянова и в сопровождении оперативника, занимающегося проблемами организованной преступности.

– И опять-таки плодотворно съездили, Олег? – благодушно покивал головой Зинкявичус.

– Это был мой «выстрел наудачу», Отто Валентинович! – признался Щербак. – Но в результате выяснилось, что я «попал»! Понимаете, когда с Алдошиным завели разговор о Семенове, он отозвался о нем пренебрежительно. И обронил фразу о том, что Виктору, мол, как он ни пыжится, даже «братки» помочь не могут. Либо не хотят. Так вот, поехали мы в Долинск, и там прикомандированный ко мне опер сразу взял в оборот местного «братка». Якобы «смотрящего» в этом городке. И тот признался, что по наводке одного деятеля из Южного попытался было «войти в долю с приезжим археологом» – тоже из областного центра. Тот для вида согласился, а сам дал знать своей «крыше». В результате начальство того «смотрящего» перезвонило в Долинск и строго-настрого приказало археолога не трогать! Ну, вы, конечно, понимаете, о ком речь!

– Да уж! А сам Алдошин об этом эпизоде из своей биографии в профбеседе не упоминал?

– Абсолютно нет! Но самое интересно даже не это, Отто Валентинович! Тот местный «браток», зная от наводчика, что Алдошин ищет нечто очень дорогое, сразу после появления того в районе установил за ним наблюдение. И выяснил, что Алдошин в сопровождении какого-то мужчины поднялся на борт яхты, подошедшей специально для него, и большую половину дня провел на судне. Яхта крейсировала вдоль побережья, вблизи от берега. На следующий день «браток» подкараулил Алдошина с его спутника на лесной дороге и обыскал его машину. И обнаружил акваланг и прочее снаряжение для дайвинга. Начал задавать вопросы, и Алдошин не стал отрицать, что у него есть клиент. И что он ищет для этого клиента затонувший в районе катер…

– Минутку! – резко прервал его заместитель начальника. – Минутку, Олег! Все эти сведения вам выкладывали в присутствии прикомандированного оперативника?

– Обижаете, Отто Валентинович! – позволил себе улыбнуться Щербак. – Я правила знаю, и заранее договорился с оперативником. Тот представил меня как свое непосредственное начальство и настоятельно порекомендовал рассказать все, что меня интересует. А сам удалился. Так что разговор со «смотрящим» был тет-а-тет…

– Весьма разумно. Итак, утонувший катер…

– Да. Вернувшись в областной центр, я попросил Кирьянова свести меня с владельцем яхты – президентом холдинга «Континент». Но этого даже не потребовалось, Отто Валентинович! О пассажирах и о том, чем они занимались, рассказал капитан яхты. А вывели меня на него местные пограничники. Резюмирую: за неделю до появления пассажиров капитану приказали срочно заменить на судне сонар. И в назначенный день и час ему было велено подойти к пирсу рыболовецкого колхоза в Стародубском, взять на борт пассажира и оператора сонара и выполнять все их распоряжения. Что они искали на дне – капитан понятия не имеет. Судовой сонар был подключен к ноутбуку, который пассажиры принесли с собой и унесли после экспедиции. Вместе с записью. А просьба одолжить яхту исходила из Дальневосточного федерального округа, из аппарата представителя президента…

– Так… Вы уверены, что ваши расспросы на яхте не приведут тех, кто заинтересуется вами, в нашу «контору»? Это очень важно, Олег! Подумайте как следует! Обещаю, что не буду ругать вас, если такая возможность существует! Это будет досадно, но не более – просто мы должны быть готовыми, если вдруг позвонят из Кремля и поинтересуются нашими делами на Сахалине. Итак?

– Думаю, что нет, Отто Валентинович! – помолчав, сказал Щербак. – Почти уверен, что нет! Кирьянов все сделал грамотно: на пограничников меня вывел не он сам, а человек из Счетной палаты Сахалинской областной думы. Если моим визитом вдруг заинтересуются, то ниточка оборвется в Счетной палате: там работает близкий друг и коллега Кирьянова, который умеет держать язык за зубами. Кстати, Кирьянов уверен, что если мы «вооружим» его официальным запросом по Алдошину, он сможет получить в городском суде санкцию на использование технических средств…

Зинкявичус быстро глянул на Дворкина. Тот, помедлив, пожал плечами, всем своим видом показывая: начальник тут не я, и решение принимать не мне… Зинкявичус с еле заметным разочарованием отвел глаза, побарабанил пальцами по столу: провинция, провинция… Есть все-таки в этом снисходительном географическом определении своя прелесть! Здесь, в столице, обратись он к судебным властям за подобным разрешением, будь оно трижды мотивированным, убедить служителей Фемиды было бы делом нудным и трудоемким. И Конституцию бы ему, как первоклашке, напомнили, и Европейскую хартию… С пятой попытки, может быть, санкцию и дали бы. А там, в провинции, и отношения у людей друг другу качественно иные. Силовики и судейские наверняка больше понимают друг друга. Такое взаимопонимание может, конечно, и до неприятностей довести – но в общем и целом дело это полезное…

– Любопытно, Олег, – заговорил он. – Очень интригующе! А форму запроса вы со своим приятелем не проговаривали? Насколько подробной должна быть наша мотивировка? Можем ли мы, ссылаясь на оперативную информацию о готовящемся вывозе из страны культурно-исторических ценностей высокого номинала, вообще не упоминать московского заказчика Алдошина?

Дворкин сразу понял, куда клонит «многомудрый Отто». За последние годы работы кое-кто из силовиков, рискнувших потратить нервы на «выцыганивание» разрешения на применение технических средств, несколько раз попадал в странную ситуацию. «Фемида» поначалу вроде бы благосклонно принимала подобный запрос и выражала готовность «помочь обществу освободиться от скверны». Однако в последний момент колебалась и просила максимально конкретизировать оперативную необходимость применения жучков и прочих средств технического вмешательства в чью-то личную жизнь.

Вдохновленные опера выкладывали на бумаге все с трудом добытые крохи неподтвержденной пока информации и снова несли ее «Фемиде» – и получали категорический отказ. С поминанием и Конституции, и Хартии. Самое же «любопытное» заключалось в том, что спустя какое время, иногда совсем малое, фигурант доследственной проверки вдруг проявлял поразительную осведомленность о замыслах силовиков. И принимал самые решительные и исчерпывающие меры к тому, чтобы избавиться от улик, свидетелей и вещдоков… Иными словами говоря, всякая дальнейшая доследственная проверка становилась просто ненужной, а проделанная до этого работа – зряшной.

Стоит ли говорить, что в подобных ситуациях попытки найти источник утечки информации были бесполезной тратой времени, сил и нервов. Силовики даже и не пытались искать такой источник. Самые деликатнейшие по форме вопросы людьми в черных мантиях воспринимались крайне болезненно, порождали жалобы во все мыслимые вышестоящие органы. А результатом, помимо прочего, была долгая холодность в отношениях и безжалостное следование букве Закона даже там, где стоило бы руководствоваться его духом.

– Проговаривали, Отто Валентинович! Кирьянов уверен, что достаточно будет и короткой справки чисто по Алдошину. То есть мы можем обойтись без упоминания московского клиента и предполагаемого покупателя из Швейцарии.

– Ну, коли так, давайте попробуем, – решился Зинкявичус. – Сергей Васильевич подготовит текст официального запроса по Алдошину. Олег, вы с Кирьяновым, полагаю, обменялись телефонами и прочими способами связи?

– Конечно…

– Так вот, Олег, вы, конечно, и сам не маленький, но все же рискну напомнить о том, что молчание – золото. Я не хочу думать о вашем сахалинском приятеле плохо. И тем более внушать вам какие-то подозрения. Но о первой же попытке с острова что-то уточнить, конкретизировать по нашему запросу – немедленно уходите со связи и сразу докладывайте мне!

– Будет сделано, Отто Валентинович.

– Вот и хорошо, Олег. Вы свободны. Отчет ваш я постараюсь «осилить» до конца дня. Будут вопросы – обсудим. Пока могу сказать, что ваш предварительный устный отчет мне понравился.

Дождавшись, пока Щербак исчезнет за дверью, Зинкявичус повернулся к начальнику отдела, который на протяжении всей беседы с молодым оперативником хранил молчание:

– А ваши соображения по делу, Сергей Васильевич?

– Чем дальше, тем интересней, – улыбнулся Дворкин. – Отчет Олега я прочел, и на упоминание аппарата представителя президента в ДФО внимание обратил. То, что у Щербака хватило ума не пойти по следам яхты в холдинг «Континент», считаю весьма ценным. В холдинге могли насторожиться: в плане информированности у главы «Континента» возможностей несравнимо больше, чем у наемного работника, капитана яхты. Такие люди, как правило, вхожи во все структуры государственных органов и властных структур в своем регионе. И практически везде имеют в этих структурах и органах своих человечков, которые и посоветуют, и предупредят, и нужную информацию обеспечат. Так что наш след могли увидеть и сообщить о нашем интересе в федеральный округ. Так что пока все хорошо, Отто Валентинович!

– Но у любой палки есть два конца! – покачал головой Зинкявичус. – То, что там пока не знают о нашем интересе – безусловно, хорошо. Но ведь и мы не знаем – кто именно в ДФО организовал для Самсонова яхту! А самое главное – что связывает этого доброжелателя и Самсонова? Просто приятельские отношения или тут нечто более? Кроме того, я не исключаю возможности, что тот приятель Самсонова – вовсе не из ДФО, а имеет московскую прописку…

– Мне кажется, Отто Валентинович, что мы можем попытаться «вычислить» этого таинственного приятеля Самсонова в ДФО через наше Хабаровское отделение, – заметил Дворкин. – Насколько я знаю, практика аналитических записок о ситуации в регионах все еще в ходу. Как и прежде, такие записки регулярно готовят для Москвы территориальные управления ФСБ…

– Это не новость, Сергей Васильевич! – поднял руку Зинкявичус. – Я знаю, что в этих записках находит отражение и сведения о сомнительных знакомствах чиновников правительственных структур. В том числе и данные из агентурных источников. Однако я сомневаюсь в том, что хабаровские чекисты с большим желанием откроют свои сейфы даже для бывшего своего коллеги!

– Можно попробовать зайти с другой стороны! – немедленно предложил Дворкин. – Поискать, с кем Самсонов контачит по линии российского общака. Отдать приказ мелкому долинскому «братку» отвязаться от Алдошина мог кто-то из весьма ограниченного круга лиц – «смотрящий» по острову, либо «куратор» Сахалина из Дальневосточного сообщества. С кем-то повыше он просто не знаком, равного или чужого начальника слушать не стал бы. Попросим МВД «пробить» по программе «Радар» связи этих двоих, ну и еще пары личностей из окружения «куратора». Такой запрос никак не насторожит гипотетического друга Самсонова в верхушке преступной иерархии и его контакты в правоохранительных структурах.

Зинкявичус с прищуром глянул на начальника отдела, густые усы пошевелила легкая улыбка:

– Сергей Васильевич, говоря о связях Самсонова в российском общаке, вы употребили слово «гипотетический». А контакты фигурантов из высших милицейских структур с общаком у вас сомнений не вызывают?

– Отто Валентинович, мы-то с вами чего в прятки играть будем? Вы не хуже меня знаете, что преступная элита порой прекрасно осведомлена о готовящихся и только планируемых акциях и операциях. Не на цыганском хрустальном шаре гадают по ту сторону закона! Сливается информация, чего уж там… Министерство такие бреши ищет, «дырки», затыкает, «чистится» периодически – но тут же образуются новые каналы.

– Да я так, к слову! Ладно, Сергей Васильевич – готовьте запрос по возможным контактам Самсонова в системе «Радар», я подпишу. Что-нибудь новенькое о перемещениях Самсонова за рубежом есть?

– Я в вашу папку результат поиска по системе Ticket час назад сбрасывал. Швейцария не высветилась. Сейчас Самсонов в США, забронировал два места до Майами. Заказ на рейс до Москвы с пересадкой в Лондоне аннулирован, зато в системе появился запрос на полет до Джорджтауна. Видимо, появились какие-то дела во Флориде и там, Отто Валентинович…

– Джорджтаун? Это Каймановы острова, черт возьми…

– Да, прекрасный отдых и не менее прекрасная возможность совместить его с деловыми целями, Отто Валентинович. Офшорная зона Заморской Британской территории, – с долей иронии заметил Дворкин. – Очень удобные банки…

– Намек ваш понял, – хмыкнул Зинкявичус. – Однако Каймановы острова, как мне помнится, являются членом CFATF, Группы Карибского региона по борьбе с отмыванием доходов, полученных преступным путем? И Соглашение о правовом взаимодействии с США и Великобританией подписали?

– Совершенно верно. Однако британцы народ ушлый, Отто Валентинович! Режим конфиденциальности, установленный Ордонансом 1979 года, делает передачу и получение конфиденциальной информации преступлением, за которое можно подвергнуться крупному штрафу и угодить на три года в тюрьму…

– Подготовьте запрос на этого деятеля в Секретариат нашей Лионской штаб-квартиры, Сергей Васильевич, – Зинкявичус пожевал губами. – Степень важности: оранжевый угол. И справочку по нему короткую подготовить надо – если наши европейские коллеги что-то уточнять станут… А что вы думаете о предложении Кирьянова?

– Поживем – увидим, Отто Валентинович, – устало улыбнулся Дворкин. – Очень хочу думать, что здесь – просто желание помочь столичному другу или оперативный азарт.

18

Выезд на каменный пляж решили отложить на три дня: раньше решить некоторые щепетильные вопросы технического обеспечения было никак нельзя. Да и семья Алдошина тоже собиралась в Москву, и приходилось часто подключаться к предотъездным хлопотам. Два вечера подряд в условное время, он включал «серый» телефон, чтобы позвонить Абверу, но ни тот, ни Семен не отвечали.

Раздобыть оружие Алдошин решил через Крота – так среди своих звали Дмитрия Кратникова, угрюмого мужика возрастом от сорока до пятидесяти.

Крот специализировался на старом «огнестреле» и боеприпасах времен Русско-японской войны начала ХХ века и боев по освобождению юга Сахалина в августе 1945 года. Прочие копари старались по возможности дел с Кротом не иметь именно по причине его специализации и упорных слухов о том, что он тесно связан с «братками» и снабжает их не только стволами, но и взрывчаткой для внутренних разборок. Кроме того, Крот не брезговал «долбить по костям» – рыться в старых окопах, без всякого уважения к солдатам минувших войн, и хотя этим грешили многие «черные археологи», большинство из них, находя останки солдат, хоронили их.

Найти Крота оказалось нетрудно: сделав пару звонков приятелям, Алдошин раздобыл номер его мобильника и отправил эсэмэску с просьбой перезвонить: на звонки тот, как правило, не отвечал.

Минут через сорок Крот перезвонил:

– Чего надо?

– Встретиться бы, Дима. Дело есть по твоей части. Ты в городе сейчас?

– На рыбалку собираюсь. Давай, если горит, через час на объездной дороге. Третий километр…

Вопреки мрачным предчувствиям долгого ожидания, встреча произошла вовремя. Алдошин сразу перешел к делу:

– Крот, мне ствол требуется. В рабочем состоянии. Сделаешь?

– Не вопрос. Есть пара японских намбу, есть тэтэшник. Состояние не очень товарное, но от пары-тройки выстрелов не разорвет. Мишаня, а тебе пулемет не требуется? Станкач, японский, тип 97, для десантников был разработан. Прямо с контейнером для выброса с парашютом – сохранность идеальная! И недорого…

– Нет, я не на войну собираюсь, Дима! – рассмеялся Алдошин. – Куда мне такая «дура»? Мне карманный ствол нужен! Намбу – это что-то вроде вальтера немецкого?

– Похож. Так его возьмешь? Семьсот баксов без патронов, каждая обойма еще двести.

– А как насчет скидки для коллеги, Крот? Дороговато…

– Это уже со скидкой. Другому бы за штуку зелеными задвинул.

– Ладно. С одной обоймой. Аванс нужен?

– Не аванс, а полная предоплата, Миша! – чуть улыбнулся Крот. – Если баксы с собой – давай. А вечером звякну – заберешь ствол. Как сам понимать должен, я свой товар не дома держу…

Днем позвонил Семенов: попросил подъехать к нему в бутик и забрать свои кровные. Какие? А тут покупатель один за твой сервиз и веер отвалил не торгуясь. Алдошин отключился и фыркнул: ну надо же! Витька сам на себя не похож!

Завернул в торговый центр, благо проезжал, считай, рядом.

– Быстро ты! – удивился Семенов. – Видать, совсем с финансами плохо, друг? Абвер на голодном пайке держит? На, держи!

Он положил на стол четыре пятитысячные купюры, но когда Алдошин взялся за деньги, придержал их пальцем.

– Миша, не надумал словечко за меня замолвить? Да ты присядь, потолкуем!

Алдошин вытаращил глаза:

– Словечко? За тебя? Витя, я тоже иногда нахальным бываю, но ты превзошел! После всех твоих художеств и наездов я за тебя слово замолвить должен?!

– Да о чем ты, Миша? Все гараж поминаешь? Так мы с тобой уже давно обсудили – я тут не при делах!

– Обижаешь, Витя! За дурного, что ли, держишь? А Вадик из Долинска сам по себе на меня напрыгнул?! Он же сам мне признался, когда большие дяденьки ему пальчиком погрозили и меня трогать не велели, – немного схитрил Алдошин.

– Не знаю никакого Вадика, – чуть сморгнул Семенов. – Чего несешь-то?

– Дает парнишка! – продолжал удивляться Алдошин. – И Абвер не с тобой, выходит, после того долинского наезда беседу проводил?

– То мои с ним дела, – уклончиво ответил Проперухин. – А у нас с тобой – свои.

– Нет у нас с тобой никаких дел, Витя! И не будет, – Алдошин решительно встал, двинулся к выходу. – За двадцатку думал купить? Подавись!

– Да бери, бери! – Семенов вскочил, догнал Алдошина, сунул деньги ему в карман, пошел провожать. – Ты на кладбище у матери давно был, Миша?

– Это ты к чему? – Алдошин остановился, сбросил руку Семенова со своего плеча.

– Да просто вспомнил, был там на днях, на могилке у своих стариков посидел. Тебе бы оградку заменить у матери, Миша… Или покрасить, что ли – несолидно!

– Не твое дело!

– Конечно, не мое! – вздохнул Семенов. – Я так, по приятельски… Да! Вспомнил – видел там могилу Фигуры – помнишь такого деятеля из лихих девяностых, Миша? Как его «братва» хоронила! С какой помпой! А теперь…

Семенов, бережно поддерживая Алдошина под локоть, шел рядом к выходу из торгового центра, раскланивался по пути со знакомыми и коллегами по бизнесу и продолжал болтать, не глядя на спутника и всем своим видом создавая атмосферу непринужденной светской беседы. На широких ступенях он, наконец, замолчал, глянул Алдошину прямо в глаза и серьезно сказал:

– Ты все-таки подумай насчет меня, Миша! Не пробросайся! Владислав Николаевич тебя уважает, к мнению твоему прислушивается… Я ведь гораздо полезнее в поле для тебя буду, чем этот, как его… Мурин, что ли?

– Морин, – машинально поправил Алдошин. – Значит, про Фигуру вспомнил… Да, Витя… Полезная эта штука – запасной аккумулятор для джипиэски, а, Витя?

– Всяк овощ на пользу человека, – хохотнул Семенов. – Так подумаешь, Мишаня? А то и сразу можно в мой офис вернуться, детали обсудить, пока ты не ушел, а? Может, и вовсе ничего Владиславу Николаеву про наш джентльменский договор говорить не станем. Он далеко! Да и какая ему по большому счету разница? И Мурина твоего в нашей «обойме» оставить можно, если уже обещал человеку…

– Вот что, господин коммерсант… Намек твой насчет Фигуры я понял. И насчет прочего тоже. Что далеко Абвер, и не важно ему, в конце концов, кто именно Кощеево яичко ему на блюдечке поднесет. И вот тебе окончательный «приговор», Витя: ты мне не нужен! Ни для чего – даже чтобы бумагу сортирную с поклоном подавать! Слово замолвить, говоришь? Я замолвлю – доложу Абверу о твоем новом наезде. Не из вредности, не в отместку или из склонности к стукачеству – условия контракта, Витя, обязывают! Как он станет проблему с тобой решать – не знаю и знать не желаю! Но от себя скажу: если ты, гнида, еще раз дорожку мою пересечешь, я с тобой без Владислава разберусь. До упора!

– Ой как страшно! – Семенов сбросил с лица остатки показного благодушия, сунул руки в карманы и уставился в лицо Алдошину с наглой улыбочкой. – Ой как страшно – ты не для меня ли у Крота нынче волыну сторговал, Миша?

– И это уже знаешь… Ну, пострел! И Крот хорош… Ладно, Витя, я тебя предупредил, а там как знаешь!

Алдошин круто повернулся и побежал по ступеням на площадь.

– Привет семье! – крикнул сверху Семенов все с той же улыбочкой. – Гостинчик, поди, с ними для Абвера передашь? Икорки там, балычка? От меня привет!

Домой Алдошин после этого разговора возвращался мрачнее тучи. И даже не улыбнулся Морину, дожидающемуся его на скамейке у подъезда дома.

– Что, Тамара даже на порог не пустила? – Он тряхнул протянутую руку, присел рядом.

– Да нет, здесь покурить можно… Даже чай предлагала твоя благоверная, а я тут решил подождать. Чего такой хмурый, Миш?

– Будешь хмурым тут, – неопределенно отозвался Алдошин, соображая, надо ли рассказывать партнеру про неприятный разговор с Семеновым и про свои выводы из этой беседы. – Витька-гнида опять на горизонте нарисовался. Жмет на меня, аж сил нет! В компаньоны лезет, осведомленность свою демонстрирует обо всех моих делах! Ты как, не замечал признаков повышенного внимания?

– Да нет вроде, – пожал плечами Морин. – Ты ж говорил, что его твой московский клиент «укоротить» был должен?

– Должен, да не обязан, – вздохнул Алдошин. – Ну, что, пошли домой чай пить? Или, пока не поднялись, за чем покрепче смотаемся? Ты по делам заскочил? Или как?

Морин с энтузиазмом готовился к первой своей полевой экспедиции и дебюту в качестве копаря. И пришел к приятелю с целой кучей предложений по организации полевого труда и быта. Часть этих предложений Алдошин принял, часть забраковал, откровенные глупости «первоходка» высмеял. Коньяк, который он предложил в качестве альтернативы чаю, пить не стал – вспомнив про Крота.

Надо поехать на встречу, конечно – не пропадать же отданной предоплате! Но каков все же Крот поганец – взять 800 долларов и сразу же стукнуть про клиента Витьке-Проперухину! А как же с «кодексом» копаря, тем более оружейного?

Вот поеду и в упор у него спрошу, решил Алдошин.

– Проперухину? – Крот засопел, сунул Алдошину в руки тяжелый сверток в крафт-бумаге. – Так он наш, не ментовский. А почему ему сказал – наши с ним дела. Отказываться будешь? Твое дело, не бери, только я баксы возвращать не собираюсь!

– Ладно, Крот, возьму, радости второй тебе не доставлю! Но клиентов от меня не жди, и не надейся! Обязан предупреждать-с! Я правила тоже знаю!

– Да от тебя и так как от козла молока, – буркнул Крот, забираясь в свою машину. – А насчет пулемета подумай! Я сегодня его снова глянул – в идеале! За три штуки баксов отдам! С пятью «рожками» патронов! Ты потом втрое наживешь!

– Ага, чтобы ты снова корефану своему стукнул!

– Про станкач не стукну, – осклабился Крот. – Не было с ним такого уговора! Слушай, у меня еще гранаты японские есть, тип-91 со съемной воспламенительной трубкой. Классная вещь! С трубкой можно использовать как минометные мины, свинтил ее – ручная граната…

– Бывай здоров, Крот! – отрицательно помотал головой Алдошин. – Я, как на третью мировую соберусь, обязательно к тебе заверну!

Свой микроавтобус Алдошин перед поездкой, страхуясь от нового налета на гараж с выводом из строя двигателя, перегнал на автостоянку. Надувная лодка, палатка, продукты и прочее снаряжение были собраны в подсобке торгового центра, где работал Морин.

Утром дня отъезда, расплачиваясь с охранником автостоянки, Алдошин вдруг услышал:

– А чё не сказал, земляк, что машинку продаешь? Мы б с тобой ее на видное место тогда определили, помыли бы, блеск навели…

– Я не продаю пока, – насторожился Алдошин. – А с чего ты взял?

– Так парни вчера вечером подъезжали, сказали – от тебя. Я тебе звонить не стал, потому как они сказали, что снаружи только глянут.

Алдошин выругался.

– А чё такого? – забеспокоился охранник. – Я с ними к машине подошел, они внутрь и не лазили. Обошли вокруг, поглядели и уехали. Пусть сам, говорят, на этой немытой «трахоме» ездит…

– Да все в порядке, перепутали они, наверное, – криво улыбнулся Алдошин. – Точно не лазили внутрь? И не просились?

Заехав за Мориным и на склад за снаряжением, Алдошин погнал машину в сторону Стародубского. Начал по дороге было рассказывать Морину о таинственных покупателях, но рассказ прервал телефонный звонок. Неизвестный собеседник, не представляясь, попросил включить второй телефон и отсоединился.

Абвер перезвонил по «серому» мобильнику через десять минут, поинтересовался новостями. Узнав, что Алдошин искал не там и что для поиска истинного места затопления самолета придется «прочесывать» километра полтора-два каменистого пляжа, длинно и протяжно выругался. Однако пояснения насчет подводных и приливных течений выслушивать не пожелал.

– Все это не по телефону, Миша, даже такому надежному, как твой. Потом, при встрече. Раз другое место определил – ищи там. Я на тебя очень надеюсь! – И пошутил: – Ты там на восток поглядывай: может, увидишь, как я тебе рукой с того берега Тихого океана машу!

– Так вы там сейчас, Владислав Николаевич?

– Ага, в Калифорнии, по делам. Что еще у тебя?

– Да наш общий знакомый опять активность проявлять начал. В компаньоны опять просился. И что хуже всего – озвученные вами «аргументы» насчет Фигуры повторять пытается… Ну, когда вы при первой встрече мне «предъяву» сделали, помните?

Абвер снова выругался:

– Ну и друг у тебя неуемный! Вот что с ним делать, а? Нарывается прямо!

– Вам-то фиолетово, а мне что делать?

– А тебе плюнуть и забыть, Миша! Не надо тебе его бояться… Вернее, не его тебе надо бояться! Даже если он «сольет инфу» туда, куда не надо бы, без моего слова к тебе никто не подойдет, понял?

– Да вроде, – без энтузиазма отозвался Алдошин.

– Ну, а раз понял, то спокойно работай и не оглядывайся на придурков. Все! Я дома буду через два дня, телефончик по расписанию включай…

– Насчет телефона на том пляже не знаю, Владислав Николаевич! – с сомнением отозвался Алдошин. – Там берег высокий, от антенны долинской нас утес закроет. Может быть, там и вовсе связи сотовой не будет!

– Ну, на месте определишься. Пока!

Когда Алдошин отключился, Морин сочувственно покосился в его сторону, но спрашивать ничего не стал. Когда проехали Долинск, Алдошин вспомнил:

– Да, я ж тебе рассказывать начал, да телефон перебил. Автобусом моим кто-то на стоянке интересовался, Саня! Думаю, и тут без Витьки не обошлось!

Выспросив подробности, Морин покачал головой:

– И что ж мы так едем, как камикадзе, Миша? Ты машину-то осмотрел?

– Да вроде… Они же внутрь не лазили!

– Мало ли… Давай остановимся, глянем?

– Да уже приехали, считай! Ладно…

В Стародубском у пирса выгрузили снаряжение. Алдошин договорился с кем-то из знакомых, что тот отгонит машину в поселок, к себе во двор. А Морин все ходил вокруг микроавтобуса, заглядывая под колесные арки, щупая порожки. И наконец, выругавшись, достал из-за заднего номерного знака небольшую коробочку.

– Вот он, Витькин «подарочек», Миша! Детектор определения места нахождения объекта! Собакам дорогим в ошейник вставляют, детишкам на шею вешают! Теперь Витьке только номер симки набрать и к джипиэске подключиться…

Он размахнулся, чтобы забросить коробочку в море, однако Алдошин его остановил:

– Погоди-ка, я лучше придумал! Покарауль здесь барахло, а я до трассы проскочу и назад сразу!

Вернувшись через пять минут, Алдошин, посмеиваясь, доложил:

– Я эту электронику пристроил к фуре, которая на север, до самой Охи едет. Пусть там нас ищет!

Накачали и загрузили лодку, едва втиснулись в нее напоследок сами. Отплыли при весьма свежем восточном ветре, прижимавшем лодку к берегу и бросавшем в лица холодные брызги.

С местом для лагеря на каменном пляже Алдошин с Мориным определились еще до отъезда, решив разбить его у маленькой речушки – чтобы за водой, по крайней мере, далеко не ходить. Наполовину разгруженную лодку по руслу речушки дотащили до намеченного места – туда, где утес хотя бы полдня будет прикрывать палатку от жары в солнечные дни. Морину приглянулось местечко для лагеря еще ближе к зарослям, почти у подножия утеса, но Алдошин решительно воспротивился:

– Саня, ты человек не таежный, так что послушай дядю! Тут, на открытом месте, ветер хоть половину гнуса сдувать будет. А ближе к зарослям нас живыми сожрут! Ты что думаешь, у меня в той коробке крем для загара и от морщин? Это все – профилактические снадобья от комарья и прочей летучей сволочи! Впрочем, вечером сам оценишь! Давай-ка последнее барахло по воде привезем, а потом и передохнем, о’кей?

Остаток дня ушел на разбивку и благоустройство лагеря, заготовку хвороста. Захваченная небольшая бензопила сделала этот процесс быстрым и комфортным, полешек приготовили с большим запасом, чтобы подольше не отвлекаться. Вечером развели первый в сезоне костер, поужинали «дошираком» и колбасой. Алдошин заварил таежный чай по собственной методе – с непривычными для Морина травами и даже кедровыми орешками.

Таежная «нечисть», как и предсказал Алдошин, активизировалась с заходом солнца. Комары и мошки сердито жужжали на «ближних подходах» и лицу и телу, однако спутники предусмотрительно намазались соответствующим кремом, а одежду щедро побрызгали репеллентом. Да и расположились с подветренной стороны костра, куда Алдошин поверх сухого хвороста положил сыроватую корягу – для дыма.

– Хорошая все-таки вещь – природа! – изрек Морин, решительно отказавшись от складного стульчика и расположившись прямо на камнях. – Вот отгородился от нее человек благами цивилизации, удобствами всякими – и сразу слабее стал. Уязвимее, Миша! А самое главное – мыслей высоких полет потерял!

– Философ! – фыркнул Алдошин.

– А чего? Вот меня взять, Миша. Что бы я нынче вечером в городе делал? Затарился бы пивком и засел перед «самсунгом» своим широкоформатным. Каналы бы перещелкивал, от новостей наших гнусных плевался бы – кто где кого убил, где чего разбилось, кто из бомонда в очередной раз женился либо детей в психушку упек… До отбоя время убил бы – и на боковую. Встаешь иногда по утрам – и вспомнить нечего про вчерашний день. А завтра – про сегодняшний. И так далее, Миша, и тому подобное…

– Ну и давай ломать эту традицию, Саня. И даже можно внести в нее чуток оригинальности – давай сегодня подумаем о дне завтрашнем, – усмехнулся Алдошин. – Спланируем его, сверстаем окончательно!

– Давай! – покладисто согласился Морин, ерзая на камнях и устаиваясь поудобнее.

– Значит, завтра надо отправляться на исходную точку номер один – к тому месту, где на дне покоится самолет. Оттуда отмеряем дальномером в сторону нашего лагеря вторую исходную точку – ту, где гипотетически он мог затонуть. И откуда он начал неспешный дрейф по каменным плитам дна на юг. Говоришь, полтора километра – максимум?

– Не я говорю, Миша – расчеты…

– Неважно! – отмахнулся Алдошин. – Значит, находим эту точку номер два, и начинаем от нее отмерять участки к точке номер один. Шириной по сто метров вдоль берега и длинной до утесов. Длина будет разная, от ста пятидесяти до двухсот с хвостиком. В полном соответствии с шириной самого пляжа. Границы участков от берега до камней обозначаем, как и договаривались, шнуром – его мы захватили с избытком. Людей тут нету, и никто не спросит – что за разметку тут делают. Так, Саня?

– Да мы с тобой это проговаривали пять раз, Миша! – зевнул Морин. – И про то, что уйдет на эту разметку дай бог чтобы один день световой…

– А что делать? Везде нужна система, Саня! По участкам придется туда-сюда с «клюшками» ходить, на всякие железки и брошенные бог весть когда подковы «откликаться». Муторно, взвоем не раз от такого однообразия – а что делать?

– Делать нечего, Миша. Ходить – значит, ходить будем!

– А у меня еще одно предложение имеется, Саня! Можно сказать, рационализаторское. Я вот думаю дополнительно разбить полоски пляжа, которые мы нарежем, на две неравные доли каждый!

– И что ж тут рационализаторского?

– Логика поиска, Саня! Гляди: вот сошел ты с корабля в этих местах, чтобы спрятать клад, сундук с золотом. Время – зима, снегу – не меньше, чем по колено. Где ты ямку копать станешь? На ровном месте или подальше, у подножья каменных «пальцев»? У подножья, на каменных россыпях, и снегу-то почти нет: утесы прикрывают, и ветер его сдувает.

– Логично, – согласился Морин. – При условии, что у американцев в то время твоя логика в ходу была…

– Это логика всякого нормального человека, – отмахнулся Михаил. – Вот я и предлагаю: пройтись сначала с «клюшками» по этой самой перспективной полоске, под утесами! Не найдем – начнем тупо и систематически «прозванивать» ровные участки. Здесь не найдем – отмерим еще с полкилометра севернее и начнем по той же методе «долбежку»!

– Ты копарь старый, битый. Тебе виднее. А мое дело солдатское, Миша: куда прикажут, туда и пойду…

– И о твоей практике, кстати! – вспомнил Алдошин. – Давай-ка завтрашний день еще малехо подкорректируем: начну разметку с дальней точки я один. И заодно спрячу в камнях пару-тройку учебных железок для тебя. А ты тем временем насчет рыбы разведку произведешь: есть она тут, нету ли… Приманка, длинна лесы или еще какая снасть потребуется. Без свежатины, курьера а концентратах да консервах, мы тут быстро озвереем, Саня! А после обеда я продолжу разметку, а ты попробуешь те железки найти. Найдешь – пять баллов получишь. Не сыщешь – с тобой вместе пойду, Буду мастер-класс показывать. Годится?

– Да разве с вами поспоришь, герр оберст? – рявкнул фельдфебельским басом Морин.

– Ну, вот и славно. А потом, с учетом опыта, и следующий день сверстаем, Саня!

Однако третий день копарей был уже сверстан. И, увы, не ими…

Ретроспектива-6 (январь – март 1946 года)

Аэродром «Урюк», авиаполк, восточное побережье Сахалина

– Эх, Томочка-Тамара, и вы тоже! Не хотите вы меня понять! – Старший лейтенант Гонтарь «прикончил» стакан, со стуком поставил его на бумажную скатерть и сокрушенно покачал головой.

Разносчица офицерской столовой ефрейтор Тамара Золотарева посмотрела на полкового особиста с выражением затравленной ненависти. Натянуто улыбнулась, покосилась на прикрытый – но не закрытый до конца, вот стервы! – зев окна раздачи, за которым слышалось звяканье посуды и голоса посудомоек.

Старший лейтенант Гонтарь и здесь, в офицерской столовой авиаполка, подчеркивал свое особое положение. «Свой» стол велел поставить в сторонке, у самой буфетной стойки, самолично изготовил для него табличку «служебный». Какой служебный, господи? А остальные офицеры – не на службе, что ли? К столу были «прикреплены» два стула поновее прочих – хотя ел старший лейтенант всегда в одиночестве. Стульев в офицерской столовой и без того не хватало, и тем, кто не успевал по гонгу попасть в первую волну обедающих, приходилось либо ждать, либо пристраиваться с тарелками у подоконников. Однако на «служебные» стулья особиста никто не покушался, даже если Гонтарь опаздывал в столовую либо успевал поесть в неположенное время.

То же самое, «особое» положение было у него и со спиртным. Водка в буфете столовой была не под замком, и рабочий день Тамары Золотаревой, прикрепленной к буфету, начинался в полдень. Таким образом, именинники полка, заранее озаботившиеся о том, чтобы в свой день рождения не попасть в группу первой боевой готовности, могли совершенно свободно заявить о своих правах на 100 граммов «полетных» для себя и соседей по столу. Были и другие неписанные поводы для «остограмливания» – в основном печальные: невернувшийся самолет товарища, полученное известие о смерти кого-то из близких.

Не видело ничего особенного полковое начальство и в том, чтобы «тяпнуть под настроение» – но тут уже требовалась маскировка и «соблюдение приличий». В водку в таких случаях буфетчица бросала пару разваренных сухофруктов из кастрюли с компотом.

Гонтарь же без «сотки», а то и двух, за стол вообще не садился.

Как правило, он приходил в столовую со второй волной летчиков, молча и не глядя на окружающих садился за свой «служебный», доставал из планшета какие-то бумажки и начинал сосредоточенно «работать» с ними. «Работа» заключалась в том, что он вдруг поднимал от бумаг голову и начинал кого-то искать в обеденном зале глазами. Потом планшет нехотя отодвигался в сторону, и это было сигналом для Тамары. Она покидала буфетную стойку и брала на раздаче тарелки для особиста: сам он до стояния у окошка никогда не снисходил. Разгрузив поднос на «служебный» стол, Тамаре надо было непременно спросить насчет ста граммов «полетных». И всякий раз Гонтарь хмурил брови, словно припоминая объем несделанной работы, а потом с недовольным видом соглашался: где, мол, наша не пропадала!

Стоимость водки, выпитой личным составом полка, положено было удерживать из сумм денежного содержания, для чего буфетчица вела свой черный список и ежемесячно подавала его на утверждение заместителю командира полка по тыловому обеспечению.

– Неумная ты, Золотарева! – всякий раз вздыхал и морщился, глядя на список, худой, болезненного вида майор. – Вот увидит как-нибудь особист твой «черный список» – и сама к нему в такой же попадешь! Ты представляешь, что будет, если бухгалтер удержит с Гонтаря за восемь бутылок водки?! Да он же тебя первую в «дискредитации органов» обвинит!

– А что мне – на себя записывать? – огрызалась Тамара. – Или вообще не показывать, сколько этот оглоед вылакал? Под растрату самой попасть?

– Ладно, иди, Золотарева! – махал руками зампотыл. – Придумаем чего-нибудь, перекроем, будь он неладен, утробец ненасытный!

Однако хуже всего для Тамары было подчеркнутое внимание, которое стал уделять ей в последнее время старший лейтенант Гонтарь. А он явно подбивал к ней клинья и уверенно, как выражались летчики, «заходил на посадку» в ее кровать.

Вообще-то короткие и ни к чему не обязывающие «романы» в авиаполку, не обиженном по части женского пола, были явлением весьма обыденным. Молодые женщины – раздатчицы, посудомойки, почтальоны, метеорологи – с пониманием относились к зову природы мужчин, лишенных в силу службы общества представительниц прекрасного пола и семейного очага. И легко откликались на этот зов: война все спишет! Так же легко полковые фемины успокаивали возникающие порой «напряги» между соперниками: не петушись, милый! Не у тебя одного «хотелка пост приняла»!

Но Гонтарь… И молодой вроде, и на лице черти горох не молотили – а вот поди-ка, не лежит душа на его призывное «токование» откликаться! Не потому ли, что признанная красавица полка и почтальонша по совместительству, Валя Рут, с полгода назад попала под следствие за «нарушения режима ведения секретного делопроизводства»? Причем случилось это аккурат после того, как она категорически отвергла домогательства особиста, да еще и высрамила его мужские достоинства. В полку никто не сомневался, что исчезнувший журнал регистрации пакетов – дело рук самого Гонтаря, смертельно оскорбленного отказом Вали. Особое совещание при штабе Десятой воздушной армии хоть и с сожалением, но «впаяло» неразумной почтальонше пять лет с поражением в правах…

Вот и сегодня особист заявился в столовую уже после того, как весь личный состав пообедал. И плевать ему на приказ зампотыла, вывешенный на самом видном месте: в неурочное время в столовую для приема пищи допускаются только экипажи, вернувшиеся с боевых либо учебных вылетов.

– Заработался, Томочка! – весело объявил Гонтарь, шлепая по столу своим планшетом. – Надеюсь, не все нашими оглоедами сожрано? Осталось хоть на один зуб бедным труженикам?

Попробуй не оставь такому! «Бедному труженику», как же! Вольнонаемные поломойки из офицерского общежития, где Гонтарь, конечно же, занимал отдельную комнату, много раз судачили о том, что дрыхнет особист часов до десяти-одиннадцати, что ни боевые учения полка, ни стрельбы, ни политзанятия его совершенно не волнуют.

– Такие вот дела, Томочка! – заметил старший лейтенант, кивнув с одобрением при виде стакана с «соткой», принесенного раздатчицей прежде обеда. – Что у нас там на первое сегодня? Борщ опять? М-да… А вы, Тамара, опять сегодня со мной суровы и даже не улыбнулись ни разу!

Пошарив в карманах, Гонтарь достал кусок мыла в яркой упаковке с иероглифами, и когда Тамара принесла борщ и гуляш, демонстративно сунул подарок в кармашек ее передника.

– А вот я о вас не забываю, как видите, Томочка! Нарочно сегодня к коменданту заскочил, говорю ему: кровь из носу, а без презента для любимой не уйду! Дал, куда денется! – хохотнул Гонтарь.

– Так уж и любимой! – натянуто улыбнулась Золотарева. – Вам, мужчинам, кто не встретится – все любимые!

– Не все, Томочка! Женщин старше тридцати для меня не существует!

– А как же мать? – съязвила раздатчица. – Она для вас тоже не существует?

– Ну-у, Томочка, зачем путать очевидные вещи! – обиженно вытянул нижнюю губу особист. – Мать – это святое! Перчику попрошу еще, тут кончился в приборе… А жизнь без перчика, Томочка, это слишком пресно. Хоть в борще, хоть в отношениях. Когда вы только это поймете, а?

Гонтарь попытался поймать Тамару за талию, но она ловко увернулась. И тут, слава богу, вестовой из штаба в столовую просунулся. Увидев особиста, козырнул:

– Товарищ старший лейтенант, к командиру полка срочно! Вызывает!

– Ну, вот! Пожрать не дадут человеку! – заворчал Гонтарь, однако борщ отставил.

Командир авиаполка подполковник Кленовкин был единственным человеком, кого старлей-особист побаивался.

– Товарищи офицеры, в непосредственной близости от нашего аэродрома окопалось бандформирование численностью девять человек. Японские пехотинцы, легкое, судя по всему, стрелковое оружие. Сидят в родовом поселке местных айнов с осени прошлого года. Ведут себя тихо, вылазок и враждебных действий до сих пор не допускали. Вчера утром у них в расположении лагеря оказалось два пленных летчика, по всей видимости – американцы. Поврежденный самолет находится на побережье, примерно в десять-пятнадцать километрах от их лагеря. Есть основания полагать, что в ближайшее время японцы предпримут усилия по ремонту самолета. А как дальше – бог знает, что у них в голове! Могут попытаться улететь, либо предпримут атаку типа камикадзе на какой-то военный объект. Вот такая новость у меня. Есть у кого-нибудь вопросы?

– Откуда получена такая информация, товарищ подполковник? – немедленно встрял особист. – Она подтверждена?

– Жалко, что не от вас, старший лейтенант! – немедленно взъярился командир. – На почтальонов дела вы заводить успеваете, а вот оперативной обстановкой у себя под носом буквально – не владеете!

– Я бы попросил вас, товарищ подполковник, – заныл Гонтарь. – Младший сержант Рут проявила преступную халатность, и я не мог закрыть на это глаза! Это мой долг, в конце концов! А что касается оперативной обстановки в районе…

– Хватит, Гонтарь! – успокаивающе прогудел замполит и повернулся к командиру: – И ты успокойся! Так что за источник, Сергей Максимыч?

– Местный житель приходил. Гиляк, что ли… Охотником его все кличут. Начал на капэпэ лопотать, часовой дежурного по части вызвал. Тот сразу понял, что дело серьезное, и ко мне этого Охотника. По-русски он плохо «шпрехает», хоть и всю жизнь на Сахалине живет. Говорят, еще каторгу царскую здесь застал, во как! И япошек пережил. Я понял, что эти солдаты наткнулись на него еще осенью, когда он с семьей рыбу на зиму заготавливал. Семью взяли вроде как в заложники, никуда от себя не отпускали, а его заставили охотиться, мясо добывать. Вчера утром он возвращался из Отиайя по побережью и увидел недалеко от берега в полынье самолет. На нем был вот такой знак, – подполковник показал присутствующим корявый рисунок звезды в круге. – Охотник пошел по следам и увидел спящего у костра летчика. Подумал, что тот может замерзнуть, и взял его в лагерь к японцам. А ихний командир велел ему второго привести…

– А где сейчас этот Охотник? – оживился Гонтарь.

– Ушел. Он думает, что у него с семьей что-то неладно. Я велел его покормить, так он только чаю два стакана выдул и ушел…

– Как же так, товарищ подполковник?! – поразился Гонтарь. – Как вы могли отпустить его? Это же прямой пособник вражеских диверсантов! Ищи теперь ветра в поле!

– Ты меня еще в пособники диверсантов запиши, молокосос! – взревел командир, снова наливаясь свекольной краснотой. – Человек собой, детишками своими рискнул, сообщил нам о банде прямо под нашим носом, а я его арестовывать должен?! Совсем с ума посходили со своими играми в диверсантов! Какие они тебе диверсанты, Гонтарь? Окруженцы, от своих отбились и сидят как мышки за веником, в своей лесной берлоге! Вооружены? Да! Представляют для нас потенциальную опасность? Безусловно! Вот и думай теперь, старлей, как нам их обезвредить! А со стариками воевать, которые в три-четыре раза тебя старше, много ума не надо!

– Гонтарь, вы бы помолчали для разнообразия, – подал голос командир эскадрильи со звездой Героя на гимнастерке. – Здесь, между прочим, люди присутствуют постарше вас и званиями, и должностями!

Гонтарь ожег майора ненавидящим и обещающим взглядом, но замолчал.

– Так, если вопросов больше нет, жду ваших конкретных предложений, товарищи командиры! – Подполковник словно муху прихлопнул на столе.

– Девять штыков, с легким вооружением… Сами, полагаю, справимся, – заговорил замполит. – Пока штаб армии с Тойохарой операцию согласовывать будет, пока команда «чистильщиков» прибудет – сколько времени потеряем! А они, настолько я понял, с утра должны были выдвинуться к самолету?

– Именно туда, по словам Охотника, он должен был привезти из райцентра механиков, – подтвердил командир полка. – Но гражданские японцы отказались ехать ночью и обещали прибыть на место позже. Видимо, схитрили.

– Предлагаю сформировать отряд из бойцов роты охраны, батальона аэродромного обслуживания под командованием пилотов-добровольцев, – подал голос комэск. – Я думаю, человек 20–25 с задачей справятся. Одновременно с выходом отряда можно послать самолет-разведчик с наблюдателем на борту – для уточнения оперативной обстановки и корректировки действий.

– Толково! – кивнул подполковник. – А командиром отряда назначим старшего лейтенанта Гонтаря! Пусть нас, неразумных, поучит стратегии и тактике операций по ликвидации!

– Я не против, – заерзал на месте старший лейтенант. – Однако, согласно действующему приказу номер…

– Не волнуйся, старлей, я с начальником Особого отдела штаба Десятой армии твою кандидатуру уже согласовал. Согласно тому самому приказу! – широко улыбнулся командир полка. – У тебя, кстати, и личный автомат есть, единственный на все наше воинство – у роты охраны только винтари! А у летчиков и вовсе пистолеты. Так что действуй, старлей! Глядишь, и медальку схлопочешь… А против ты или за – меня не волнует! Ты под погонами, я командир части, тобой «обслуживаемой» – так что в боевой обстановке имею право и без согласования личным составом распоряжаться! Командирам роты охраны, БАО и комэскам: через десять минут представить командиру отряда товарищу Гонтарю списки личного состава. От старшего лейтенанта Гонтаря жду плана операции по окружению и захвату остаточной японской группировки. Заместителю командира авиаполка по тыловому обеспечению – обеспечить бойцов отряда лыжами. Все свободны!

* * *

Вечером того же дня, заперевшись в своем кабинете, старший лейтенант Гонтарь занимался рутинным после каждой боевой операции делом – писанием рапортов и докладных. Прежде прочих в соответствующую папку лег рапорт о «систематической дискредитации органов контрразведки» в его лице со стороны командира авиаполка и практически всех офицеров штаба, поощряемых «дурным примером» подполковника. Подумав, старлей присовокупил к рапорту еще и докладную на комэска – Героя Советского Союза. Помимо той же «публичной дискредитации» майор обвинялся в «моральном разложении» и «преступном сожительстве» с использованием служебного положения.

Покончив, таким образом, с главным, Гонтарь отправил штабного вестового в офицерскую столовую за ужином, который потребовал доставить сюда, на рабочее место. На словах сержанту было велено найти раздатчицу Золотареву и передать ей, что с ужином и прочими «прилагательными» он ждет именно ее.

Отправив вестового, Гонтарь начал сортировать «вещественные доказательства» – потрошить вещмешки убитых и плененных японцев. Наиболее интересные находки обнаружились им, как и предполагалось, в вещах японского офицера. Тут были и личные вещи попавших к японцам американских летчиков. Кольт, тяжелый будто утюг, записную книжку в красивом кожаном переплете, фотоаппарат «кодак», перочинный нож и умопомрачительный белый шарф Гонтарь, не раздумывая, сразу сунул в ящик письменного стола – рассудив, что к операции по ликвидации остаточной группировки японцев сии предметы отношения не имеют. Не он – так писарюги в штабе армии все равно растащат «на сувениры». Уж лучше он, чем кто-то!

В портсигаре японца Гонтарь обнаружил личный медальон американского летчика – две металлические таблички с закругленными краями и какими-то цифрами на одной цепочке. Не искушенный в тонкостях зарубежной амуниции, особист поначалу так и записал в протоколе изъятия: «медальоны американских пилотов, на одной цепочке белого металла – 2 шт.». Тем более «бляшки» отличались одна от другой: одна походила на банный довоенный номерок, а другая – как подушечка, двухсторонняя. И лишь позже, присмотревшись, он увидел, что на табличках одно имя – Лефтер. Подивившись этому обстоятельству, Гонтарь снова перетряхнул весь вещмешок, но медальона второго летчика там так и не нашлось.

Найденный в вещмешке того же японского офицера початый пузырек с одеколоном Гонтарь сразу предназначил в «презент для обольщения». Смущало его лишь то, что проклятый япошка успел почти на треть опустошить флакончик. Долить? Но чем? Водой доливать было никак нельзя: Гонтарь хорошо помнил, как вместе с товарищами-курсантами решил отметить успешное окончание ускоренных курсов младшего командного состава. Ничего спиртосодержащего, кроме одеколона «Русский лес», добыть тогда, в 1943-м, не удалось. Несколько флакончиков одеколона слили в большую эмалированную кружку и решили разбавить водой, отчего пойло тут же приобрело мутный молочный окрас.

Подумав, он осторожно долил флакончик доверху водкой из своего НЗ. Получилось замечательно: одеколон лишь чуть помутнел. Удовлетворенный Гонтарь сунул флакончик в карман. Туда же отправилось и складное зеркальце с изображением взлетающего журавля на обратной стороне из японского вещмешка. Он подумал: не присоединить ли к «презентам» тот самый белый шарфик ВВС США? Однако, уже вынув припрятанный шарф, пожалел.

– И одеколона с зеркальцем для нее, стервы, хватит! – вслух произнес он и повернулся на стук в дверь. – Входите!

Дверь, придерживаемая сержантом-вестовым, распахнулась, и на пороге с судками для медчасти и подносом под мышкой появилась давно желаемая Гонтарем разносчица Золотарева. Выражение ее лица явно говорило о том, что нынешнее «свидание» молодой женщине вовсе не в радость. Однако Гонтарь решил не обращать на это внимания.

«Погоди, сука, я тебе попозже припомню и твое ломание, и эти гримасы!» – многообещающе подумал он. Сам же, улыбнувшись, пригласил:

– А-а, Томочка! Ужин принесли герою дня, так сказать? Ну, проходите, проходите смелее! Вы ведь, кажется, впервые в моей берлоге? И слышать ничего не желаю, Томочка! В конце концов, я старше по званию и приказываю вам остаться! Ну, вот, присаживайтесь! Сержант, свободен! – властно распорядился он. – Командир в штабе еще? Ушел? Ну, а нам пока некогда уходить, как на «гражданке»! Свободен, сказал!

Заперев за вестовым дверь. Гонтарь мельком глянул в зеркало над рукомойником у входа. Погримасничал, придавая лицу то строгое, то таинственно-романтическое, то добродушное выражение рубахи-парня. Вздохнув, оправил гимнастерку и шагнул к сидящей на краешке дивана Тамаре.

– Томочка, чего ж вы этак, на самом краешке? Упасть ведь можно! Садитесь поудобнее, я вас скоро не отпущу, и не надейтесь! Кстати, я тут нашел у себя среди всякого барахла пару занятных вещичек – к чему они мне, думаю? Они больше даме сердца подойдут! – Он торжественно вынул из кармана презенты – флакончик одеколона и зеркальце и положил на обтянутые форменной юбкой колени девушки. – Вот, дама сердца, принимайте дары любви, так сказать…

* * *

(Из протокола допроса гр. Гонтаря от 18 марта 1946 г.)

18 марта 1946 г. г. Отиай, Сахалин

Мною, оперуполномоченным ОКР «Смерш» при штабе Десятой воздушной Армии ст. лейтенантом Митрофановым, допрошен:

Гонтарь Семен Федорович, 1919 г. рожд., урож. Архангельской обл. Ленского р-на д. Потылинская, и жителя Молотовской обл., гор. Соликамск, [п.] целлюлозно-бум[ажного] комбината, д. № 32; русский, б/п, образов[ание] 6 классов, из крестьян-середняков, рабочий, не судим. В Красную Армию призван 8/VII-1943 г. Соликамским РВК, служил в Отдельном Истребительном авиаполку в/ч, оперуполномоченным отдела ОКР «СМЕРШ».

Об ответственности за дачу ложных показаний и отказ от показаний по ст. ст. 95 и 92 УК РСФСР предупрежден (роспись).

Вопрос. Приказом командира авиаполка подполковником Кленовкиным вы были назначены командиром сводной группы по ликвидации бандформирования, дислоцированного в непосредственной близости от расположения полка. Расскажите о своих действиях в этот день.

Ответ. Поскольку Кленовкин отпустил проводника из местных жителей, который точно знал место дислокации бандформирования, пришлось ориентироваться по карте. Я приказал трем разведчикам (фамилии) выдвинуться вперед и произвести уточнение поселка айнов… Отряд окружил поселок, однако никаких признаков вражеской деятельности разведчики не обнаружили. Я по рации запросил у командования авиаполка поддержки с воздуха. Авиаразведка подтвердила отсутствие в поселке живой силы противника и одновременно обнаружила движущихся к побережью бандитов. По их следам отряд быстрым маршем двинулся следом, и через два часа бандформирование было настигнуто. Я дал приказ окружить группу, и после полученного визуального подтверждения о выходе заслона на указанные позиции дал сигнал к атаке. Японцам было предложено сложить оружие и сдаться, и ввиду отказа подчиниться я дал команду открыть огонь на поражение. Только после этого трое японских солдат бросили оружие и сдались.

Вопрос. Что вы можете пояснить следствию о трупах, обнаруженных разведчиками вашего отряда непосредственно в лагере бандформирования?

Ответ.Действительно, разведчики доложили мне о нескольких трупах (двое мужчин, женщина и дети из числа аборигенов), обнаруженных в овраге возле поселка айнов. По ряду признаков, трупы были совсем свежими. Никаких следственных действий мной по этому факту не проводилось, так как отряд преследовал уходящую банду.

Вопрос. А потом?

Ответ. Из показаний сдавшихся в плен японских солдат было установлено, что накануне вечером в лагере бандформирования была слышна стрельба, после чего капрал Сино приказал солдатам помочь ему вынести трупы за пределы лагеря и замаскировать их в снегу. Солдаты полагали, что местных жителей (семью Охотника) убил их офицер. Также он застрелил одного из японских солдат, охранявшего аборигенов.

Вопрос. Уточните: данные сведения получены вами только со слов пленных и не подтверждены материалами вашего расследования и вещественными доказательствами?

Ответ. В основном. Я начал оформлять материалы проверки, однако ввиду большой загруженности физически не успел этого сделать.

Вопрос. Поясните следствию происхождение найденных у вас при обыске служебного кабинета и личной комнаты в офицерском общежитии предметов американского производства.

Ответ. Пистолет «Кольт», фотоаппарат «Кодак» и записная книжка были найдены мной на месте боестолкновения с остаточной группировкой японских войск во время операции по ликвидации японских диверсантов. Я хранил их у себя в служебном кабинете, так как не успел определить принадлежность вышеуказанных предметов и не оприходовал должным образом по этой же причине. Перочинный нож американского производства, три журнала развратного содержания, шесть граммофонных пластинок, брючный ремень с маркировкой «Сделано в США» и шарф белого цвета с аналогичной маркировкой были мной приобретены у неизвестного мне лица на вещевом рынке в г. Хабаровске для личного использования во время моей командировки в этот город.

Вопрос. Ознакомьтесь с показаниями по настоящему делу военнопленных японских солдат, а также свидетелей из числа военнослужащих, ваших сослуживцев. Вы ничего не желаете добавить, либо изменить в своих показаниях?

Ответ.Прошло много времени, и, возможно, я что-то путаю. Пистолет и фотоаппарат могли содержаться и в вещмешке убитого японского офицера. Причины неоприходования те же, что и были мной названы. Что же касается ремня, шарфа – то гр. Стрельников и прочие тоже что-то путают, либо пытаются намеренно ввести следствие в заблуждение с целью моей дискредитации.

Вопрос. Предлагаю ознакомиться с дополнительными показаниями по этому делу, добытыми следствием. Имеете что-либо добавить по существу?

Ответ. Я никогда не высказывался неодобрительно по поводу качества советской продукции и не сравнивал ее с американскими предметами ширпотреба. Эти свидетели лгут.

Вопрос.При водворении в камеру предварительного ареста у вас в числе прочего была изъята нашейная цепочка белого металла в двумя металлическими табличками с выбитыми на них по-английски именем и группами цифр. По заключению экспертизы, данный предмет является личным медальоном военнослужащих армии США и является принадлежностью, позволяющей идентифицировать тело в случае его гибели. Поясните, как к вам попал данный медальон?

Ответ. Данный медальон был найден мной на месте боестолкновения с японскими диверсантами. Я повесил его на шею, чтобы не потерять в суматохе боя, а потом забыл про него.

Вопрос. Ваше пояснение объективно расходится с показаниями бойцов отряда, сформированного для поимки японцев и самих японских военнослужащих. Все они, в частности, утверждают, что американские военные летчики были расстреляны старшим бандгруппы, а тела их были засыпаны скальным грунтом при обрушении каменного массива в результате взрыва. Как к вам мог попасть медальон одного из американских военнослужащих?

Ответ. Ничего не могу сказать по этому поводу. Возможно, медальон был в числе прочего содержимого вещмешка убитого японского офицера.

Вопрос.То есть вы отрицаете, что в последующие дни возвращались к месту боестолкновения и пытались произвести раскопки тел американских военнослужащих с целями мародерства?

Ответ. Категорически отрицаю.

Вопрос.Фотоаппарат американского производства содержал непроявленную фотопленку. Поскольку он принадлежал американским пилотам, попавших на Сахалин при невыясненных обстоятельствах, то на фотопленке могли быть сняты кадры советских военных объектов, снятых со шпионскими целями. Почему вы не передали фотоаппарат с пленкой в ОКР «СМЕРШ» штаба армии для изготовления контрольных отпечатков и допустили тем самым преступную халатность?

Ответ. Я не умею фотографировать, и не знал, что в фотоаппарате есть отснятая пленка.

Вопрос. Вот перечень учебных дисциплин, по которым вы занимались на курсах младшего командного состава в спецшколе МВД, подразделение КР «СМЕРШ». За время обучения на курсах вы освоили, в числе прочего, и фотодело. Согласно справке кадровой службы спецшколы, курсантов обучали работе с фотоаппаратами «Кодак» и «Лейка». По этой дисциплине у вас была оценка «хорошо». Имеете что-либо добавить?

Ответ. Видимо, я забыл. Или не придал значения.

Вопрос.Ознакомьтесь с показаниями ефрейтора Золотаревой, разносчицы офицерской столовой обслуживаемой вами в/ч. Согласно этим показаниям, в феврале с. г. вы склонили ее к сожительству, используя при этом свое служебное положение и угрозы возбуждения следствия в ее отношении. Вы неоднократно демонстрировали ей журналы развратного содержания американского производства и склоняли ее к позированию для произведения аналогичной фотосъемки. При этом вы показывали ей фотоаппарат «Кодак», поясняя ей, что изъяли его у убитого японского офицера. Что вы можете пояснить по этому поводу, гр. Гонтарь?

Ответ: Золотарева врет. Она является женщиной легкого поведения, обманом поступившая на военную службу с целью извлечения из нее нетрудовых доходов. Могу пояснить, что она сама склоняла меня к сожительству и предлагала себя в качестве манекенщицы для развратных фотосъемок.

Протокол допроса с моих слов записан правильно и мне вслух прочитан (роспись).

Допросил: о/у ОКР «СМЕРШ» ППФЛ № 0313 ст.

л-т. МитрофановД. 4673. Л. 2‒4. Подлинник.

– Ну, что, друг мой боевой, еще по единой на свой лицевой счет запишем?

– Наливай! – согласился заместитель начальника Особого отдела, подвигая к собеседнику свой стакан. – Завидую я тебе, конечно, с одной стороны. Получишь завтра документы, продаттестат и прочее, сядешь на поезд и к вечеру будешь уже в Тойохаре. А завтра в Маоке. Сядешь на пароход, и через пару дней во Владивостоке – вольным человеком! Ни тебе оперативок, ни прочей военной хрени… А там, глядишь, и дома через недельку-другую будешь такой же стакан подымать…

– А с другой стороны? – Трофимыч слушал боевого товарища внимательно, ничего из его слов не пропускал.

– С другой? – Заварзин махом опорожнил свой стакан, прихватил вилкой ломоть американской консервированной ветчины, пожевал. – А с другой стороны, душа за тебя болит, Трофимыч! Ну, куда ты приткнешься, друг любезный? Со своей ногой, на семь сантиметров короче другой? На производство тебя не возьмут, институтов мы с тобой до войны закончить не успели… На партийную работу ты и сам не пойдешь, я так думаю: не сможешь лизоблюдничать! На хозяйственную? Так и там без того не обойтись… Да и производство знать надобно, ты же под начало сопляка какого-то не пойдешь. Не знаю, Трофимыч! Честно, не знаю!

– А я знаю, Саша? А что делать? Полагаешь, я своей волей на дембель иду? Хрен там! Будь моя воля, я бы еще с годик в ОКР прокантовался, отпуск ведь светит фронтовикам старшего возраста! Съездил бы в отпуск, присмотрелся, подумал… Так ведь выпирает начальство! Ногой той же попрекает, на московские директивы ссылается…

– На меня-то, надеюсь, сердца не держишь, Трофимыч? Я-то как раз за тебя бился с командармом. Поссорился, можно сказать…

– Не надо, Саша! Все я знаю – мы где с тобой служим-то?

– То-то и оно! А дети как? Жена?

– Там все нормально, Саша. Старушка моя живая, наполовину, считай, здоровая. Дочка внуков нам «накачала» парочку, у старшего еще до войны траулер под командой был. Два раза ранен был, но с ногами-руками, в отличие от его батьки, вернулся, повезло. Целым вернулся! Жена его, правда, сноха моя бывшая то есть, улепетнула с интендантом каким-то заезжим, сына с фронта не дождалась… Пока он на берегу, конечно – не на чем на промысел выходить пока. Ну, да это дело поправимо, Саша!

– Конечно! Ну, что? По последней? Ты извиняй, Трофимыч – дел еще много! Это ты у нас человек вольный! Ты свою-то каптерку с вещдоками сдал? Чин чином?

– Не боись, Саша, писем вслед писать не надо будет!

– Ты что, шуток не понимаешь?! Я ж так, шутейно спрашиваю!

– А вот сейчас и проверим, как ты и шутки, и дружбу нашу понимаешь, Саша! Но прежде – давай на посошок!

Офицеры сдвинули стаканы, серьезно кивнули друг другу, выпили.

– Так что там у тебя, Трофимыч? – Заместитель незаметно, как ему показалось, скосил глаза на настольные часы, перевел взгляд на Трофимыча – и по его кривой усталой улыбке понял, что тот его маневр понял.

– Сейчас уйду! – пообещал тот, закурил «герцеговину» из пачки друга-начальника, пыхнул ароматным дымком. – Ты, надеюсь, помнишь, где я из ноги-то своей семь сантиметров потерял, Саша?

– А то! Западная Польша, 1944-й год… Вместе же летали, ты что?

– Я тебе говорил, что меня тогда американец спас? Когда меня сбили, и я едва успел с парашютом выброситься?

– Помню. Ну, ты тогда меньше суток на оккупированной территории пробыл. Да и то сказать – какая оккупированная, ежели все вперемешку было? И наши, и фрицы, и американцы… Они же тебя и передали нашим в госпиталь… Наш брат, особист, тогда уже не свирепствовал, как в сорок втором… Помню, конечно!

– Так вот, я когда на фольварк приземлился с полураскрытым парашютом и ноги к свиньям вдребезги разбил, мог ведь и к немцам попасть! Они уже бежали ко мне, паскуды! А тут, на мое счастье разведгруппа американских пехотинцев поблизости случилась на мотоциклах. Видели они мой последний бой, как меня сбили, как сиганул я из горящего ихнего «киттихока», лендлизовского… Не знаю, может, за своего приняли – только подлетел тогда один американский сержант, в люльку закинул, и из под самого носа у фрицев по полю увез! А тот, который до меня в люльке сидел, пешком сзади поспевал, пулю в плечо получил…

– Да знаю я твое личное дело, Трофимыч!

– Знаешь, да не все, Саша! Я в тот момент без сознания был. Когда очухался – поблагодарил, конечно. Они в свой госпиталь меня определить хотели – Христом Богом упросил связаться с нашими, передать меня по принадлежности. И «коридор» тут на мое счастье в немецкой обороне на участке образовался. Меня и сдали. Вез меня тот же сержант. Веселый такой, хоть по-русски ни бельмеса. Привез в наше расположение, сдает, документы какие-то оформляет с переводчиком нашим. А я переводчика прошу: спроси, милый, зачем он рисковал под немецкими пулями ради меня? За американца из-за самолета ихнего принял?

– Трофимыч, злоупотребляешь! Я ж твою историю досконально знаю!

– Погоди, Саша! Заканчиваю уже! – взмолился Трофимыч. – Так вот, тот сержант мне серьезно так говорит: не перепутал, мол, видел, что русский. А на выручку кинулся потому, что не гоже солдату в безымянном окопе после смерти лежать! Если не в своей земле пристанище обрести должен последнее, так хоть знать родные люди должны, где могилка! Крепко мне те слова в душу тогда запали, Саша! И до сих пор лицо того сержанта помню, хоть имени и не успел спросить. Я к чему, Саша: дозволь мне их вещдоков медальон американский взять, а? Уничтожат ведь все равно через положенное время! А я бы передал как-нибудь родителям этого пилота медальон-то!

Заместитель нахмурился:

– Как же ты передашь, Трофимыч? Ты ж не маленький, знаешь, поди, что у нас нынче с союзничками вчерашними полный раздрай! Ежели официально оформлять это дело – на полгода, считай, канитель с Москвой затеем! «Кто, зачем, почему?» Неприятности огрести можно по «самое не хочу», Трофимыч! Ты мне друг, конечно – но извини, не могу санкционировать! Не в моей это власти и компетенции!

– Да ты и не санкционируй! Позволь мне взять – и все! Я уж как-нибудь сам потом… Глядишь, годы пройдут – и помиримся с американцами! Подпиши протокол на уничтожение вещдоков – дело-то закрыто! Паскудника этого, Гонтаря, в лагерь уж отправили! Саша!

– Не знаю, что с тобой делать… Не похлебал бы с тобой каши из одного котелка на фронте – мог бы подумать черт знает что… Идол ты упрямый и бесстрашный, Трофимыч! Нельзя сердцем одним жить, надо и головешку иногда «включать»! Потом он передаст как-нибудь американцам, надо же!

– Эх, Саша… Ну, коли никак не можешь… прощай тогда!

Трофимыч встал из-за стола, пошатнулся на искалеченной ноге, махнул рукой и заковылял к двери.

– Погоди, Трофимыч… Вовка, черт седой! Вернись! Черт с тобой! Где твой протокол? Давай сюда, подпишу, дьявол с тобой!

– Спасибо, Саша! – Ветеран заковылял к двери, на пороге уже оглянулся: – Вот и ты совесть под жопу не всегда стелешь, Саша! Головенку-то, слышь, иногда и «выключать» надо! Когда сердце громко говорит!

– С-ступай, провокатор чертов! Изыйди, Сатана! – рассмеялся старый чекист.

Content

Вячеслав Каликинский
Агасфер. Вынужденная посадка. Том 1

Пролог

Глава первая

01

02

03

Ретроспектива-1 (январь 1946 года)

Глава вторая

04

05

06

Ретроспектива-2 (январь 1946 года)

Глава третья

07

08

09

Ретроспектива-3 (январь 1946 года)

Глава четвертая

10

11

12

Ретроспектива-4 (январь 1946 года)

Глава пятая

13

14

15

Ретроспектива-5 (январь 1946 года)

Глава шестая

16

17

18

Ретроспектива-6 (январь – март 1946 года)