Галина Таразанова

Александр Жадан

Катька — пограничная собака

Афганистан. Кабул

© Александр Жадан, 2015

© Галина Таразанова, 2015

© Галина Таразанова, дизайн обложки, 2015

© Александр Жадан, фотографии, 2015

© Галина Таразанова, иллюстрации, 2015

Корректор Галина Таразанова

Редактор Галина Таразанова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Введение

Эта книга посвящается всем, кто выполнял свой интернациональный долг по защите интересов нашей Родины в Афганистане более четверти века назад, в 1979–1989 годах.

Собаки, нёсшие службу на заставах, тоже были бойцами. В бурлящем водовороте событий 90-х, когда войска вышли из Афгана, а Союз развалился, до них никому не было дела, — судьбы людей-то никого не волновали… Собачья верность оказалась не нужна, — только как объяснить это собакам?..

Вдохновителем написания этой книги стал мой друг, генерал, начальник погрануправления Белгородской области, Роман Николаевич Голубицкий, — в беседе с ним тема судьбы пограничных собак задела за живое. Родился стих, прочитав который, Роман Николаевич посоветовал писать книгу.

Хочу поблагодарить ещё одного идейного друга и сослуживца, который, хоть и не принимал непосредственного участия в процессе написания книги, но его поддержка и незримое присутствие оказало большое влияние. Это лидер Российского Союза ветеранов Афганистана, депутат Государственной Думы Франц Адамович Клинцевич.

Самые тёплые слова благодарности выражаем за помощь в сборе материала всем бойцам восьмой роты, которые откликнулись и приняли активное участие. Особое командирское спасибо Александру Порядину, Александру Уляшову, Геннадию Соболь, Олегу Яковлеву, Владимиру Чурину, Сергею Богданову, Александру Храмцову, Марату Гарифову.

Произведение является художественно-документальным: наряду с реальными действующими лицами и событиями присутствуют и вымышленные, перенесённые герои и ситуации, — немало времени прошло, не все имена хранит память…

А. Жадан

Пролог

Пассажирский состав, стоящий у перрона, мягко тронулся. Колеса набирали обороты, когда в проплывавшем мимо окне мелькнул зеленый околыш пограничной фуражки. В ту же секунду собака, зябко ёжившаяся возле столба, настороженно приподняла уши и потрусила по перрону, стараясь догнать убегающее окно. Снежная крупа, нудно летящая из темных облаков, подхваченная стылым осенним ветром, стеной отделяла удаляющийся поезд.

Стоящие в открытой ещё двери тамбура проводницы, — женщина средних лет и молодая практикантка, — одновременно посмотрели в её сторону.

— Видать, хозяин уехал этим поездом, — предположила молодая.

— Да нет, она тут за каждым составом так бегает, — ответила опытная напарница. — Люди рассказывают, что она с десантниками из Афгана вышла, потом на иранской границе службу несла. Отстала от эшелона при погрузке Витебской дивизии…

С тех пор встречает и провожает проходящие поезда, — как увидит военную форму, так и бежит следом, своих ищет…

Часть 1. Афганистан

Мы живём, несмотря ни на что,

Пулей в сердце живёт

Незажившая рана.

Мы идём по уставшей земле,

Мы, Российский союз

Ветеранов Афгана.

А. Жадан (Гимн РСВА)

А. Жадан, напротив — 25-я, внизу 24-я застава

Глава 1

Катька — совсем не собачья кличка, может быть, отсутствие женщин, а, может быть, отдалённость от Родины были решающими факторами при выборе клички любимицы всех солдат и офицеров 24-й заставы.

У Катьки было три любимых занятия — ездить на броне БМП или бронетранспортёра, в Кабул и обратно, подставив морду навстречу горячим потокам афганского ветра, гонять по ночам по свалке дикобразов, а потом, по утрам, сидеть возле входа в столовую и ждать, когда бойцы вытащат впившиеся в бока и голову полосатые иголки, и третье, наверное, самое любимое — сидеть по ночам на миномётной позиции, возле КНП (командно-наблюдательного пункта), смотреть на круговорот звёзд и дальние заставы, 25 и 22-ю верхнюю, — там жили её щенки из недавнего помёта.

В шесть часов утра Катькин лай разбудил часового Филиппова, который нёс службу в парке на четвёртом посту, под грибком. Она умчалась в сторону виноградников, и все давно уже знали, — минут через тридцать появятся дехкане, жители местного кишлака Корадошман, или, по-простому, — духи. Духами называли и мирных, и тех, с кем мы воевали.

— Товарищ капитан, разрешите доложить, сержант Ефимов, — группа местных жителей спрашивает разрешения поработать на винограднике до 17 часов…

— Пусть работают, и предупреди часового с первого поста, чтобы наблюдал.

— Так точно! Да, товарищ капитан, — Катька опять побежала на 25-ю заставу, кормить щенка.

Путь от базовой, 24-й, и до 25-й — горной, неблизкий, вниз, мимо столовой и склада, через парк, не культуры и отдыха, а тот, где стоят и обслуживаются боевые машины. А их в роте немало, только БМП-2 — больше десятка, плюс бэтээров с дюжину, работяга-КАМАЗ — «крокодил», трёхосный, настоящий пахарь, две водовозки, — водопровода на заставах не было, воду черпали вручную, и развозили по всем заставам.

Для Катьки это был обычный день, и начинался он, как всегда, — рано утром Сергей Богданов, повар 24-й заставы, накормит ее чем-нибудь вкусненьким, потом — облаять местных, из кишлака; пробегая через промоину, полакать холодной воды, взобраться по отвесным скалам на 25-ю заставу, поприветствовав радостным лаем часового Дымникова, покормить щенка и, не задерживаясь, лететь на 22-ю верхнюю, — там её ждал второй, а расстояние не шуточное, — до 22-й километров пять-шесть будет.

К вечернему разводу, Катька, уставшая, но довольная, вернулась на базовую заставу, жрать не хотелось, кормили на обеих заставах, и провожали, как в последний раз.

В субботу — обычная кутерьма, подготовка к выезду в дивизию, за почтой, сдать бельё в стирку, хлеб в пекарне получить, да и просто узнать последние новости. Пока Сашка Уляшов готовил боевую машину к выезду, Катька уже сидела на башне, и с нетерпением ждала выезда колонны. Колонна выдвинулась в сторону Кабула, машины ехали по долине, завораживая взгляд. Пыль выдавливалась из-под колёс и растекалась в стороны, как вода из-под киля корабля. Радость от происходящего переполняла Катьку, хотелось лаять на всю долину, но тишина, не только в эфире, заставляла быть поскромнее. На стене у ротного в канцелярии висел плакат: «Не болтай, враг подслушивает», — Катька по-своему понимала этот призыв, и потому не лаяла.

В езде на бэтээре, по-походному, есть свои прелести, — броня не жарит изнутри, ветерок, пусть и горячий, всё равно обдувает и приносит какое-то удовлетворение, да и смена пейзажа вносит свои коррективы в монотонное движение. Одной Катьке всё нипочём, — заняв любимое место — нос БМП, она считала себя рулевой и ведущей всей колонны, и только периодические удары в бок механика-водителя возвращали её в реальность, — знай своё место, главный на броне всё-таки Сашка Уляшов, и не торчи у него перед глазами.

Весь путь, от заставы до дивизии, любой механик-водитель восьмой роты мог бы проехать с закрытыми глазами, — промоины, воронки, узкие стены и повороты в кишлаке Паймунар, поворот возле инфекционного госпиталя, — всё такое знакомое, и даже пацанёнок-бача, лет пяти, выскочивший из открытой двери дувала, и на чистейшем русском языке прокричавший: «Командир, дай бакшиш…», — не испортит картины происходящего. Катька уже строила свои планы на предстоящий уик-энд по дивизионным подворотням, подружки и друзья у неё были везде. Первый привал возле прачечного комплекса, старшина Крапива — прикольная фамилия у нашего прапорщика, а солдаты за небольшой рост прозвали его Метр, — дал команду на выгрузку белья, а Катькин хвост уже мелькнул возле столовой батальона материального обеспечения. Ротный пошёл следом, вернее, в том же направлении, у него в батальоне друг служил, Юра Ярославский, главным комсомольцем, и Катька не раз сидела возле палатки — столовой ОБМО, в ожидании командира и сахарной косточки. В дивизии батальон в шутку называли — Батальоном материального обогащения, но это, скорее всего, от зависти, — личный состав постоянно ходил в колонны, часто обстреливался, были и потери, а от этого, естественно, постоянные наградные, регулярно отправляемые в Москву. А какой солдат к дембелю не мечтал получить медаль, или даже орден! Один из Катькиных щенков, возмужавший Боцман, давно ходил с бронёй в колонны и, видимо, об очередном обстреле и лёгкой контузии рассказывал Катьке.

В переживаниях, Катька и не заметила, как солнце, зацепившись за вершину Паймунарского хребта, покатилось по Десхабзской долине, видимо, в надежде догнать колонну восьмой роты, возвращающейся на заставу. Десхабзкая долина в переводе с местного означала «солнечная» и до войны вся была засеяна пшеницей, сейчас на ней были только отдельные островки виноградников, — население покидало зону боевых действий, уходя к дальним родственникам в другие провинции, оставляя пустующими кишлаки, землю обрабатывать стало некому…

Отсутствие рыжей хозяйки заставы заметили, когда разгружали хлеб и бельё.

— Заберём в следующую субботу, когда поедем на аэродром загружать вертушку на 25-ю заставу, — решил ротный, и дал команду бойцам двигаться на ужин. А в столовой всех ожидало поистине королевское угощение, — шашлык и пельмени из свежего мяса. На заставе давно перестали удивляться, вот и в этот раз, все знали, что Васин, аккумуляторщик роты, а по совместительству внештатный охотник, рано утром сходил в район свалки, за второй пост, там он расставлял хитрые ловушки на дикобразов. Что они собой представляли? — обычные МУВЫ, взрыватели от гранат, из которых аккуратно извлекалось кольцо, а на чеку насаживалась картошка, она-то и удерживала механизм от приведения в действие. Дикобраз обгрызал картофельное лакомство, за что, как правило, рассчитывался жизнью. Благодаря этому его пристрастию, да неутомимому Васину, застава всегда была обеспечена сочным беловатым мясом, по вкусу напоминающим свинину, годившемуся на самые разнообразные блюда.

Дикобраз на ужин

В столовой обсуждали новости, после читки писем, кто-то отмечал иголкой ещё один день в календаре, а Катька в это время пыталась пересечь взлётно-посадочную полосу. Путь через аэродром был короче километров на десять, но и опаснее, зоркие часовые, машины обслуживания, снующие, как жуки — от вертушки к вертушке, и от самолёта к самолёту, подвоз боеприпасов, заправка. Очередная машина выхватила светом фар Катьку и посигналила, Катька шарахнулась в сторону и заскочила под стеллажи с огромными бомбами. Марш-бросок через аэродром вымотал Катьку, не столько физически, сколько морально. Она ощущала себя беззащитной букашкой. То ли дело: сидеть на броне и чувствовать себя одним-единым организмом с грозной машиной! Ближе к полуночи она пробежала под закрытым шлагбаумом КПП, на выезде из Кабула в долину. Часового на посту не было, а из палатки доносился смех и песня под гитару: «…боевым награждается орденом…», — молодой голос подражал Михаилу Муромову.

— Эх, пехота, — подумала Катька, — никакой службы, это тебе не ВДВ, в восьмой роте за такое происшествие — серьёзное наказание, да такого нарушения у нас в роте и быть не может!

Гордость за причастность к «войскам дяди Васи» прибавила ей сил. Впереди, рваными геометрическими силуэтами, замаячил кишлак Паймунар. А говорят, что собакам неведом страх, — ещё как ведом, и Катька его ощущала каждой шерстинкой, пробегая по узким улочкам кишлака. Грозные стены нависали над ней с обеих сторон, и, казалось, вот-вот они сдвинуться, как тиски, и раздавят её. Выскочив на просторы долины, она с облегчением вздохнула. Впереди было ещё километров двадцать. Шерсть, пропитавшись влагой густого ночного тумана, покрылась мелкой, как цемент, пылью, превратив её в какое-то сказочное чудовище. Застывшие сосульки постукивали друг об дружку и издавали какую-то воинственную мелодию, распугивая всю ночную живность в округе. Пробегая ранним утром мимо базовой заставы, она с грустью вспомнила повара Богданова… Её отношение к минометчику Сергею Богданову, назначенному по совместительству поваром, не основывалось на меркантильных интересах, — Катька его уважала. Сергею досталась нелёгкая служба: от ночных дежурств и обязанностей наводчика миномётного расчета его никто не освобождал, а с раннего утра нужно было готовить еду для всей заставы, и делал он это мастерски, часто балуя бойцов различными деликатесами. Днём — выдача сухпайков и сигарет, а нужно ещё и чистить миномёт, подтаскивать мины, по 18 кг каждая, — чтобы ночью было, чем стрелять. Когда он успевал поспать, оставалось только гадать… Первое знакомство Катьки с Сергеем Богдановым началось с конфликта: она попыталась его укусить. Потом осознала свою ошибку, — возникла дружба, крепнущая с каждым днём. Катька часто ходила с Сергеем на ночные дежурства, и стоило тому показать рукой на любой подозрительный шорох: «Катя, дух!» — как она тут же с громким лаем неслась проверять. А однажды, во время дежурства, Богданов с Николаем Артамошиным решили устроить ночную охоту на дикобразов: подстрелить не удалось ни одного, а вот Катька, в охотничьем азарте, догнала колючего, и получила ранение иголкой в переднюю лапу. Пришлось другу срочно оказывать ей первую помощь, а Катькина благодарность только укрепила их отношения.

Поэтому, только краем глаза посмотрев в сторону 24-й, она побежала дальше — материнский инстинкт гнал её через промоину в горы.

Всё-таки в промоине она не удержалась, и полежала в холодной обжигающей воде, у неё даже не было сил полакомиться крабом, выползшим на берег, вокруг неё в струях прозрачной воды суетились маринки, — рыбёшка очень вкусная, но ядовитая, её нужно уметь готовить, — Богданов знал секреты приготовления рыбного деликатеса. С трудом Катька выбралась из промоины, обежала полусгоревшее колесо от ротного бэтээра, который подорвался здесь на мине месяц назад.

Часов в десять утра дежурный по 24-й заставе постучал в дверь ротной канцелярии и, перескакивая через слова, доложил, что какое-то чудище, отдалённо напоминающее Катьку, прибыло в расположение 25-й заставы, и в данный момент пытается накормить местного щенка.

— Передай мой приказ старшему прапорщику Дёмину, технику роты: повезёт в батальон на 22-ю нижнюю наградные на дембелей, комбату, майору Болтикову, — пусть заедет на 22-ю верхнюю и вечером заберёт Катьку оттуда, она уже не добежит до базовой, — распорядился ротный.

Вечером вся застава, не занятая служебными делами, вышла в парк, встречать бэтээр с Катькой. Уставшая, но довольная столь чутким вниманием, Катька спрыгнула с бэтээра, и потрусила за ротным в сторону столовой.

Каждую ночь, с промежутком в один час, заставу сотрясал гулкий выстрел из 120-миллиметрового миномёта, дежурный расчёт отрабатывал задачу по заранее указанной цели. К утру, на склоне за позицией скапливалось огромное количество миномётных ящиков, вернее, ящиков из-под мин, а их в ящик вмещалось ровно две штуки, плюс дополнительные пороховые заряды. А вообще, стрельба из миномёта — завораживающее действо, расчёт действует быстро и слаженно, от каждого зависит успех в выполнении поставленной боевой задачи. Были, конечно, свои хитрости, о которых знали практически все проверяющие, но закрывали глаза. Потому что, только советский солдат отличался от империалистических джеймс-бондов хитростью, умом, инициативой и сообразительностью.

Как-то приехала в роту очередная проверка, во главе с майором, который занимал удивительную должность — заместитель командира дивизии по связям с авиацией! И вот, этот грозный майор решил проверить восьмую роту на боевую готовность.

Весь личный состав рассредоточился по своим огневым позициям в ожидании получения боевой задачи. И первые, по степени значимости, уважаемые миномётчики. А они — народ хитрый, свинтили с дульной части миномёта механизм предотвращения двойного заряжания, для сокращения временного показателя. Проверяющий указывает цели, и расчёт, перекрывая все нормативы, кладёт вторую мину прямо в цель. Все позиции, все точки и боевые машины отрабатывают на «отлично». Но так не бывает, чтобы в журнале проверок не было замечаний. И тут майор выдаёт сакраментальную фразу-вопрос: «А что это такое отсутствует в верхней части миномёта»? Ротный не растерялся, благо родился первого апреля, и с шутками дружил, не задумываясь, отвечает:

— Так это, товарищ майор, глушитель в ремонт сдали, забрать не успели!

— То-то, я смотрю, миномёт громко стреляет, — ответил проверяющий.

И после исчерпывающего ответа командира роты в журнале появилась запись: «Застава поставленную задачу выполнила на „отлично“, замечание: срочно забрать из ремонта глушитель, и установить на миномёт!» Потом эта запись была аккуратно обведена красным карандашом, и зачитывалась следующим проверяющим.

Катька, как и все заставские собаки, комиссий не любила, и, по традиции, они провожали отъезжающую колонну звонким лаем, радуясь не меньше командования роты, вместе с личным составом.

*****

Сидящий у вагонного окна мужчина крепкого телосложения, с выправкой, выдающей военного человека, смотрел на проплывающий за окном пейзаж отстранённым, направленным вглубь себя, взглядом. Свисающие концы синего кашне на тёмно-сером пуловере покачивались в такт ритму колёс. Не по-летнему нудный дождь, покрывший разводами оконное стекло, серое небо и качающиеся от ветра ветви деревьев, — создавали за окном унылую картину. Казалось, задумавшийся пассажир даже зябко поёживается.

— Молодой человек! Возьмите постель! — пожилая проводница, видимо, стояла возле него уже некоторое время. Очнувшись, словно вынырнув из своих воспоминаний, он не сразу понял, что она обращается к нему.

Мысленно улыбнувшись, — для тётеньки такого возраста все, кто моложе 60 лет — уже «молодые люди», он вежливо поблагодарил.

Воспоминания накатывали неожиданно и ярко, как будто не двадцать лет прошло, а всё это было вчера. Афганистан, ставшая родной застава в Десхабзской долине, бойцы, служившие под его началом, особенно запомнившийся почему-то крайний призыв — те, с кем вместе выходили из Афгана. И через все воспоминания красной нитью проходила Катька. Собака, нёсшая службу на заставе, как боец, была обычной рядовой дворнягой, помесью разных неизвестных пород, обладая при этом живым умом, преданностью и героическим характером. Её лисья мордочка с любознательным взглядом мелькала по всем трём, входившим в состав восьмой роты, заставам. Кокетливый белый «галстук», украшающий её грудь, она гордо подставляла навстречу горячему афганскому ветру, сидя на броне боевой машины…

БМП-2, № 782 Саши Порядина, позывной «Подарок»

Глава 2

В те нечастые промежутки времени, когда на заставе было спокойно, выполнив свои материнские обязанности, Катька укрывалась в тени нависающих камней от палящего афганского солнца, и предавалась своим собачьим размышлениям.

Она смотрела на недавно прибывшее пополнение, снисходительно прощая им суету, и, казавшиеся ей бестолковыми, передвижения, что с них взять? — необстрелянные ещё пацаны… Стаж пребывания Катьки на заставе исчислялся уже не месяцами, а годами, и, по большому счету, даже против ротного, которого она любила и безмерно уважала, — она была старожилом. По легендам, передаваемым от дембелей молодым, дату её рождения относили чуть ли не к началу афганской войны, считая Катьку ровесницей заставы. И, как и полагается на войне, она чувствовала свою ответственность за заставу, за это вот молодое пополнение, — за всё, что происходило на вверенной ей территории. И потому даже сон её был тревожным и чутким, — уши двигались и подрагивали, а по рыжим бокам пробегала лёгкая дрожь. Во сне Катьку навещали воспоминания. В них она снова проживала дни и ночи своих боевых дежурств…

Шёл август 1988 года, войну никто не отменял, — так же случались обстрелы, дехкане из соседнего кишлака с разрешения ротного работали на своем винограднике, Катька носилась между заставами, навещая своих подросших щенков, — всё было в штатном режиме. А по Чарикарской долине в сторону Панджшерского перевала двигались колонны, — их было видно с вершины хребта, на котором стояла 25-я горная. Они двигались не спеша, как бы прощаясь с этой землёй, её жителями, обычаями, языком, во многом похожем на язык жителей Востока Советского Союза.

Прибавилось хлопот личному составу восьмой роты по подготовке к выводу войск в Союз, и тоска по родному дому накатывала всё чаще…

Для Катьки, которая по передающейся легенде вошла в Афган с первыми частями советских войск совсем крошечным щенком, тоска по Родине была понятием абстрактным, — она не знала другой Родины. Но настроение бойцов передавалось и ей: что-то щемящее накатывало, когда она созерцала звездное ночное небо…

А днём она чувствовала возросшую ответственность, поэтому старалась сунуть свой мокрый черный нос во всё происходящее.

— Товарищ капитан, там виноград от вчерашнего набега на духовский виноградник, ребята перебрали, на сушку вытаскивать? — подошел к командиру с докладом старшина Рома Ефимов. Загруженный в ящики из-под мин виноград обычно грузили в подогнанный вплотную к винограднику КамАЗ, после чего на заставе перебирали, рассыпали на новых танковых тентах, и сушили на палящем афганском солнце. Тенты были выменяны на чачу в службе БТИ (бронетанкового имущества).

— Куда мы его девать будем? Нам выходить скоро, а у нас больше ста мешков изюма насушено! — Ротный, всегда по-хозяйски относящийся к запасам и снабжению заставы, сокрушенно махнул рукой. С сожалением оглядел обустроенную своими силами территорию заставы, компактно и грамотно расположившуюся на склонах небольшого холма.

Даже Катька хорошо понимала — он гордился тем, что на его заставе было всё для нормальной жизни (если жизнь на войне можно было назвать нормальной!), — от казармы с одноярусными кроватями, — даже в дивизии спали на двухъярусных! — и верблюжьими одеялами, до отдельно стоящих туалетов…

На примере хозяйства 24-й заставы дивизионное начальство проводило обучение офицеров правильному устройству солдатского быта.

Каждая досточка, каждый гвоздик находили своё применение, ничего у сметливого и хозяйственного ротного не пропадало зря, всё шло в дело. На вершине холма расположились КНП и двухкомнатная канцелярия, с предбанничком, напоминающая украинский домик. Там у ротного хранились, кроме документов и прочего военного имущества, неприкосновенные запасы: избытки «приватизированного» у духов винограда находили свое применение, являясь, в виде чачи и вина, столь нужной и полезной «жидкой валютой». С её помощью можно было решить многие вопросы, — трёхосный КамАЗ, в сопровождении бэтээра и БМП, отправлявшийся в дивизию, возвращался на заставу нагруженный так, что рессоры прогибались… Неодобрительно относящийся к спиртному и никотину ротный, тем не менее понимал важность данного продукта в товарном обмене, и грех было не воспользоваться преимуществом «виноградной» заставы. Извлечение сока из винограда один в один напоминало широко известный метод Адриано Челентано из фильма «Укрощение строптивого»: большой чан наполняли виноградом и старательно топтали босыми, чисто вымытыми ногами, до полного отделения сока, — других вариантов не было.

В. Середа и А. Жадан на винограднике

Чуть ниже по склону притулилась казарма, её внутренний облик, по убеждению ротного, должен был создавать у бойцов ощущение пусть временного, но дома. Верблюжьи одеяла на одноярусных кроватях, так же, как и обтянутые парчой стены и потолок, являлись результатом товарного обмена с дружественным местным населением. Такие обмены не приветствовались высшим руководством, но приезжающие на заставу многочисленные проверяющие не задавали лишних вопросов, — всем было понятно, что командир старается для бойцов, и по-другому многие проблемы решить невозможно.

Особой статьей товарооборота были деревянные ящики из-под снарядов. В одной из поездок в Кабул капитан удивился увиденному факту: на базаре стояли большущие весы, с которых на вес продавались ветки деревьев, обрезки и прочий деревянный хлам. Объяснялось это довольно просто: перепады температур афганской зимой колебались от плюс 20 днём — до минус 25 ночью, поэтому дерево, служившее топливом, так высоко ценилось. Наладить дальнейший процесс было делом техники, ящиков освобождалось немало: рота была вооружена тремя 120-миллимитровыми миномётами, гаубицей и установкой реактивного огня — ГРАД. По имеющейся инструкции, по ночам, — во время повышенной активности душманов (а она была всегда повышенной), дежурным минометным расчетам положено было каждый час производить по три выстрела по заранее указанным точкам, которые определял командир. Поэтому столь ценного товара для обмена, как ящики из-под снарядов, даже включая все строительные нужды, было в достаточном количестве. Специально выделенные бойцы разбирали их по досточкам, отдельно выравнивая гвоздики, являющиеся дефицитом в проводимых строительных работах, а ротный, назидательно подняв палец, с юмором провозглашал: «Ящики — это не только доски, но и 3–4 кг гвоздей!» Видимо, до известного комического украинского дуэта, позже вещавшего про ценный мех и мясо кроликов, каким-то образом дошла крылатая фраза ротного…

В казарме был оборудован солидный спортивный уголок, всё «железо» в котором было самостоятельно изготовлено из подручных средств: пустые стреляные гильзы заливались бетонным раствором, превращаясь в гантели и гири.

Ниже по склону располагались хозпостройки: кухня, столовая, склады, — продовольственный и боеприпасов. В самом низу, в автопарке, была оборудована баня с бассейном, — предмет отдельного восхищения всех приезжающих на заставу. Неподалёку от неё был летний бассейн — РДВ-5000, наполненный водой, куда можно было занырнуть, спасаясь от афганского пекла. Его прикрывали сеткой и следили за регулярностью наполнения водой. Тут же, в автопарке, построили аккумуляторную, куда периодически, по договоренности, привозили заряжать аккумуляторы даже из дивизии, на что сержант Васин ворчал сквозь зубы: «Своих нам мало, ещё с чужими возись…». Помогать механикам-водителям — таскать аккумуляторы в горку, — не входило в его обязанности, но как не помочь, если вес этого агрегата от БМП — 70 кг, а вес того же Порядина гораздо меньше…

Механик-водитель Саша Порядин вообще попал в Афган добровольно-подпольно: он женился до армии, а когда был в учебке в Гайжюнае, у него родился сын, дали отпуск — законно оформить отношения. Перед окончанием учебки, по какому-то случаю им выдали на руки документы. В военном билете карандашом было написано: женат. Семейных в Афган не посылали, — а друзья по учебке уже готовились к отправке. Недолго думая, Саня стёр надпись резинкой, — и поехал в Афганистан. Он был обычной, средней комплекции, и от переноски тяжестей у него образовалась грыжа, вырезать которую пришлось в госпитале в Кабуле. Через пару дней после операции он затосковал: на заставу тянуло, как домой. Когда ребята приехали по каким-то делам в Кабул, и заскочили его навестить, он взмолился: заберите меня отсюда! С врачами договорились, и Саня поехал на заставу, не пробыв в госпитале и недели…

И вот теперь, в ожидании точных сроков выхода колонны, в которой им предстояло быть замыкающими, сожаление о том, что всё это придётся бросать, — терзало душу ротного. Добро бы, если бы оставить кому-то для пользы, — не так жалко бы было…

А то ведь просто пропадет всё и разрушится, — местным эти строения без надобности, они туалетной бумагой-то пользоваться научились от русских, да и то не все… Попервости, когда обыскивали пленных духов, у них в карманах камешки были припасены для такой нужды, потом уже стали рулончики бумаги находить…

С местными, из соседнего кишлака, отношения были дружеские: аксакалы называли его «командор Саша» и часто приглашали в гости, куда они ездили с переводчиком — таджиком Шамсиддином Халимовым. Кишлак был похож на небольшую крепость, обнесённую толстой глинобитной стеной метров пяти в высоту. За входящими закрывались массивные ворота. Несмотря на теплый прием, чувство настороженности не покидало, особенно в первые визиты: кто знает, что у них на уме? Зачем зовут?.. Со временем стало понятно, что заставу они воспринимают, как элемент собственной безопасности — чужие их не беспокоили, принимать участие в политических передрягах мирные дехкане не стремились. Укреплению отношений с «шурави» способствовало и то, что «командор Саша» разрешал им мирно трудиться в своих садах и виноградниках, расположенных в долине, — вся территория в радиусе 60 километров входила в зону ответственности восьмой роты. Часовые из разных точек наблюдали, чтобы не было чужих.

Как-то по весне, к ротному в канцелярию зашел дежуривший в этот день на четвертом посту наводчик-оператор Павел Федотов:

— Товарищ капитан, там делегация местных, из кишлака…

— Чего хотят?

— Не знаю, — их много, с животными…

Ротный поспешил вниз, где действительно сгрудились кучкой духи, с нагруженным ишаком, пытающиеся что-то объяснить замполиту Фаррахову.

Позвали Шамсиддина Халимова, тот перевёл:

— Праздник у них, ураза-байрам. Хотят угостить бойцов пловом, — обычай у них такой мусульманский.

Пока ротный слушал аксакалов, афганцы помоложе сгрузили с ишака огромный казан, приведённого с собой барана тут же освежевали и начали разделывать, разожгли костёр. Ротный позвал повара Серёгу Богданова:

— Посмотри тут за ними, мало ли…

Через пару минут Богданов доложил:

— Товарищ капитан, у них казан… помыть надо… там жир какой-то трёхсотлетний, слоем в пять сантиметров.

Мыть казан у афганцев было не принято, — в жировом слое он дольше был неподвержен старению, казаны берегли и передавали из поколения в поколение. Как ни сопротивлялись духи, — казан всё-таки помыли…

24-я сторожевая

*****

Желание навестить родные места возникло давно, но решение о поездке сложилось неожиданно: образовался просвет в бесконечном гастрольном графике, и захотелось побыть наедине с собой. Военно-патриотическая группа, руководителем которой являлся майор в отставке Александр Жадан, моталась по городам и весям бывшего Советского Союза, пользуясь народной любовью и популярностью: туда, где они побывали один раз, их непременно приглашали ещё и ещё…

Они объехали все «горячие точки» постсоветского пространства, и ритм их деятельности в наступившее мирное время оставался по-военному напряженным.

Местом «постоянной прописки» группы стал Минск, — после распада Советского Союза 103-я гвардейская воздушно-десантная дивизия, базирующаяся в Витебске, осталась в составе вооруженных сил Беларуси, поэтому даже те, кто ушёл из армии, остались по месту проживания.

А Родиной была Украина — там, в городе Попасная, он родился, оттуда, из Донецка, призывался на срочную службу, оттуда же уезжал в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище… В Донецке находилась его родная школа, где его принимали в комсомол, с этим городом связаны самые светлые воспоминания юности.

Для путешествия он сознательно выбрал железнодорожный маршрут: за рулём автомобиля требуется сосредоточенность, а ему хотелось бездумно смотреть в окно, не отвлекаясь на происходящее вокруг.

Они договорились с братом, по крови двоюродным, а по сути — почти родным, встретиться в Москве, а потом вместе ехать в Попасную. С Сергеем они не виделись лет тридцать, — тот жил в дальневосточном городе Находка, пути-дороги их никак не могли пересечься.

Недавний тур по городам России, завершившийся концертом перед десантниками в День ВДВ, был трудным: с бесконечными перелётами по бескрайним просторам страны, сменой нескольких часовых поясов в течение одной недели, — отдых был просто необходим…

И сейчас, в вагоне поезда Минск-Москва, свободный от повседневных забот, мозг снова и снова погружался в воспоминания двадцатилетней давности…

Глава 3

Празднование дня «войск дяди Васи», 2 августа, отличалось от будней общим выходным, за исключением несущих боевое дежурство, изготовлением «афганских тортиков» для бойцов — уложенное слоями печенье обильно смазывалось сгущенкой, а офицеры отводили душу в бане с бассейном.

Накануне старшина Крапива пришел к ротному:

— Васильич, бассейн в бане надо покрасить, кого поставим?

— А кто у нас в нарушителях?

— Ефрейтор Филиппов — уснул на посту!

— Вот, выдай ему краску, определи фронт работ и пусть красит, сам же потом в этом бассейне купаться будет.

Про Сашу Филиппова нужно говорить отдельно. В роту частенько присылали нарушителей дисциплины из дивизии, или других подразделений, про неё так и шутили: восьмая исправительно-трудовая рота 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Высокий и нескладный Филиппов сильно напоминал персонаж советского фильма «Волшебная лампа Алладина» — джина из лампы, и был, что называется, «тридцать три несчастья» — с ним постоянно что-нибудь приключалось. Однажды старшина Крапива пришел к ротному с жалобой: Филиппову каждую неделю приходиться выдавать новые трусы, в нарушение всех установленных норм. «А в чем дело?» — поинтересовался ротный. Старшина молча показал трусы, на задней стороне которых зияли две огромные дыры. «И так каждую неделю», — добавил он.

— Так это он на посту на камнях сидит слишком много, да ещё елозит, поди, вот и протирает, — решил ротный. Поскольку на палящей афганской жаре, в большинстве случаев, одежды носили только необходимый минимум, бронежилет надевали на голый торс, капитан, недолго думая, издал приказ по роте: бойцу Филиппову разрешается стоять на посту голым. Надо было видеть долговязую голую фигуру в каске, берцах, с оружием и в бронежилете, едва прикрывающем интересное место!..

Через пару часов старшина доложил:

— Товарищ капитан! — Филиппов напился, — в бане поёт!

— Как?.. где он мог взять?..

— Не знаю, я ему краску выдал, в бане закрыл, он красил бассейн, выпивки взять ему было негде… Прихожу, открываю, — глаза весёлые, поёт, язык заплетается…

Спустившись в автопарк, они направились к бане. Глазам ротного предстал «никакой» Филиппов.

— А что за краску ты ему выдал? — сообразил ротный.

— Да обычная, — голубая…

— Нитро, — прочитал на банке капитан.

Бассейн был сделан в форме колодца, примерно три на полтора метра, и метра два глубиной. Сидя в этой яме, Филиппов надышался паров краски и «поплыл»…

Воду для хознужд и бани возили водовозкой с промоины, находившейся за кишлаком, — небольшая, в общем-то, речушка, размыла грунт на несколько метров, всё ниже опуская своё русло. На открытой местности долго находиться было опасно, поэтому существовал свой норматив: бойцы, черпая чистую родниковую воду ведрами, заполняли пятитонную бочку за двадцать минут. А в это же время, специально обученный боец, пробежавшись вдоль берега, вылавливал из водорослей ведро речных крабов, — отменное лакомство для руководящего состава роты под пиво, после бани, — если его удавалось выменять в дукане, упаковка пива на три упаковки «Si-Si», — то же самое, что и фанта, в жестяных банках по 0,33 кг…

На промоине, на БМП А. Жадан, Крамаров, техник роты прапорщик Никулин

День ВДВ прошел на удивление спокойно, — обычно духи всегда проводили обстрелы в канун или дни больших праздников, — к этим «подаркам» на заставе уже привыкли.

Несмотря на то, что в дате вывода была точно известна только крайняя точка, — ожидание уже висело в воздухе. Каждый боец, от рядового до командира, подсознательно жил мыслью: СКОРО ДОМОЙ. Каждый прожитый на заставе день содержал в себе штрихи подготовки: красили технику, запасались новым обмундированием, проводили тщательную ревизию заставского и личного имущества.

Раздобытый неведомыми путями прицеп оборудовали по типу купе-вагона: жилое помещение для офицеров, кухня и столовая для идущей в колонне роты, подсобка…

Катька наблюдала эту суету и, не понимая, с чем она связана, чувствовала внутреннее беспокойство: в ней тоже поселилось ОЖИДАНИЕ. Обычно какое-то оживление возникало в канун приезда большого начальства, когда проводился смотр, — срочно приводились в порядок форма и внешний вид бойцов, обновлялась стенгазета у входа в столовую, — это было для Катьки привычным и понятным, а сейчас происходило что-то другое…

Как-то, во время подготовки к очередному смотру, старшина Крапива пришел к ротному посоветоваться:

— Васильич, что с тельняшками будем делать?

— А что такое? Выдай всем, чтоб по форме были одеты!

— Да они ж потом всё равно их носить не будут, сам знаешь — по такой-то жаре…

Тельняшка в товарном обмене занимала высшую планку, на неё можно было выменять, что угодно.

— Неси тельняшку! — скомандовал ротный, — мы сейчас в неё всю роту оденем.

Вооружившись ножницами, приступили к раскрою одной тельняшки на тридцать частей. Изготовленные полосатые треугольники были срочно выданы бойцам: с одного края они прочно пришивались к изнанке формы, другой закреплялся, в зависимости от имеющихся подручных средств. Этим нововведением в роте стали пользоваться постоянно: завидя приближающееся начальство, «тельняшка» водружалась на полагающееся ей место.

*****

Подсознание вытолкнуло его из прошлого в становящийся душным воздух вагона, — кондиционер, как обычно, не работал. Там, где он был минуту назад, на заставе, приближался день, который лежал в его душе многолетней болью. За неполных два года службы, — сначала был заместителем командира роты, а потом принял роту, — у него погиб один боец. Это была трагическая случайность, которую никто не мог предвидеть, но воспоминания об этом давили внутренним ощущением вины и тяжелым грузом, с которым, казалось, расстаться не получится уже никогда…

Он переключился на предстоящие встречи с родственниками и одноклассниками, — кое-какие контакты сохранились, хотя в родных местах он не был уже много лет, — так уж складывались обстоятельства, что в дальних концах бывшей единой державы ему приходилось бывать чаще, чем, в достаточно недалёких по расстояниям, городах «ближнего зарубежья».

Развал великой страны труднее всего, пожалуй, досталось осознавать военным. Разделённая на части, когда-то единая армия, по кусочкам раздавалась вновь образованным отдельным государствам. И это вызывало внутреннее несогласие: присяга даётся на верность Родине, а Родина, как мать, — должна быть одна. Особенно остро на это реагировали боевые офицеры, защищавшие интересы этой самой Родины ценою собственной крови и жизнями солдат, которых не дождались убитые горем матери…

Так незаметно его мысли по кругу вернулись к тем далёким событиям…

Глава 4

Ночь с 7 на 8 августа вспоминалась Катьке особенно часто, потому что тогда она своим особенным собачьим чутьем поняла, что над ротой нависла БЕДА. Она насторожилась, повернувшись в сторону 25-й горной заставы, где жил один из её щенков, втягивая носом прохладный горный воздух афганской черной, как сажа, ночи.

Начальник разведвзвода Г. Нечаев

Обстрел 25-й начался в 00–45. Заставы сразу же были подняты по тревоге, — каждый четко знал своё место. Стоявший на боевом посту минометный расчет под командованием сержанта Геннадия Кравченко готовился к смене, — она по графику была в час ночи. Только духи этот график не соблюдали…

Стреляли из-за хребта, с Чарикарской долины, с 82-миллиметрового миномёта. Дежурный расчет, прибывший на смену, по вспышкам выстрелов в долине стал корректировать ответный огонь.

Гена Кравченко был опытным бойцом, — он не раз принимал участие в боевых операциях в составе разведгрупп, когда требовалось собрать информацию о передвижении караванов, в рейдах они брали в плен духов, приходилось бывать в разных передрягах. До дембеля оставалось меньше трёх месяцев, — он уже писал домой, что скоро приедет, жил ожиданием встречи с мамой, собирал фотографии для дембельского альбома… Он умел дружить — его уважали за справедливость и надёжность.

Быстро сориентировавшись, он направил своих ребят к укрытию, на позиции остался заступивший на смену дежурный расчет.

Если есть что-нибудь чернее безлунной афганской ночи, то это только преисподняя, — в темноте не видно собственную вытянутую руку. Поэтому на заставах тропинки основных маршрутов с двух сторон выкладывали камнем и белили его известью, — не для красы, а чтобы в темноте хоть как-то ориентироваться.

Генка Кравченко бежал замыкающим, направляя своих бойцов. До укрытия добежали все, а ему оставался всего лишь один шаг, — он уже наклонился, вступая под низкий свод укрытия, когда сбоку и немного сзади от него разорвалась духовская мина. Роковая случайность — незастёгнутый бронежилет, — и осколок, ударившись об изнанку передней части броника, рикошетом попадает в брюшную полость. Последний шаг, сделанный по инерции, — и он рухнул на руки товарищей.

Четыре бесконечных часа казались вечностью, — с каждой минутой из Гены по капле, вместе с кровью уходила жизнь, — внутриполостное кровотечение невозможно остановить без операции. А вертушка могла прилететь только посветлу, это не раньше пяти часов утра… Советы медиков, передаваемые по рации, были скорее бесполезными, поскольку спасти положение не могли…

Он метался в горячечном бреду, пересохшими губами звал маму, потом затихал ненадолго, и только стонал… А рядом, от бессилия стиснув зубы, сидели друзья, — всё, что они могли сделать, — это вколоть обезболивающее да смачивать его губы мокрым солдатским полотенцем, потому что давать ему пить было категорически нельзя, — об этом знали все…

Кто говорит, что на войне не плачут, тот ничего не знает о войне. Сухие, без слёз, горящие глаза, — это страшнее, чем текущие слёзы… Режущая боль терзает и выжигает душу, которая исходит молчаливыми слезами. И оглушающе стучит в висках назойливый вопрос: почему? Почему он, а не я?..

Когда прилетела вертушка, Катька уже была на 25-й, как она там появилась, никто не понял, да и не до неё было…

В вертолёт Генку погрузили в бессознательном состоянии, а до госпиталя живым довезти его уже не успели… Весть об этом на заставу пришла почти сразу же. Притихшая Катька, как-будто чувствуя свою какую-то вину, слонялась по заставе, с тоской заглядывая в потемневшие лица десантников.

На столе у ротного лежал чистый лист бумаги, он сел, взял ручку и долго смотрел на белое поле чистого листа, боясь к нему прикоснуться, как-будто, коснувшись его шершавой поверхности, откроет всему миру страшную тайну. С первой попытки он не решился, вышел из канцелярии и долго смотрел на вершину горы, где находилась 25-я застава. И ничто не говорило о разыгравшейся ночной трагедии. Ни яркое солнце, выжигающее глаза, ни редкие белые облака, проплывающие в сторону заснеженного Гиндукуша. И только Катька, внезапно появившаяся из промоины, бежавшая со стороны 25-й на базовую, вернула ротного к действительности. Он вошёл в канцелярию, сел за стол и начал быстро писать, так быстро, как будто боялся упустить что-то важное, какую-то важную деталь, без которой письмо-покаяние не получится таким, каким должно быть.

Уважаемая, нет, — «Дорогая Галина Николаевна, пишут Вам командир, и замполит роты, в которой служил Ваш сын, гвардии сержант Кравченко Геннадий Викторович. Выражаем Вам глубокое соболезнование, по поводу смерти Вашего сына.

Ваш сын, Галина Николаевна, погиб геройски, выполнив до конца свой воинский и интернациональный долг. За этот героический подвиг, прежде всего, мы обязаны Вам. Вы его воспитали настоящим человеком, человеком большого смысла и слова. Гвардии сержант Кравченко Геннадий Викторович, служил с честью и достоинством, как и подобает воину-десантнику. Минометный расчёт, командиром которого он был, всегда занимал первое место по боевым и учебным показателям, и он являлся лучшим командиром.

В ночь с 7 на 8 августа, при начавшемся миномётном обстреле, Ваш сын нёс службу на боевом посту. Первым заметил, откуда душманы ведут огонь, и доложил по команде.

Сопровождая своих подчинённых в укрытие, он всё время думал о них. И последним покинул место несения службы, как ему подсказала совесть, убедившись, что его подчинённые находятся в безопасности. Но ему самому не хватило нескольких секунд. Эти секунды стали для него роковыми. Он был смертельно ранен…

Галина Николаевна! Мы понимаем как Вам тяжело, но и нам нелегко писать эти строки. Гвардии сержант Кравченко Геннадий Викторович навсегда останется в нашей памяти, в памяти его боевых друзей. Он не дожил до тех счастливых минут, когда мы войдём в Союз, не успел получить свою боевую награду…

Галина Николаевна, Ваш сын за мужество и героизм, проявленный при исполнении интернационального долга в Республике Афганистан, представлен к высокой награде Родины посмертно. С уважением: командир роты гвардии капитан Александр Жадан, заместитель командира роты по политической части гвардии старший лейтенант Александр Фаррахов, и весь личный состав 8 роты, его боевые друзья».

Ротный медленно положил ручку на исписанный лист бумаги, встал из-за стола и медленно вышел из прохладного помещения канцелярии в августовское пекло 24-й заставы…

Он чувствовал себя так, как-будто только что разгрузил в одиночку КамАЗ с боеприпасами. Опустившись на корточки прямо у входа в канцелярию, он невидящим взглядом обвел заставу. Вездесущая Катька, словно поняв и почувствовав его отстраненность, скользнула откуда-то сбоку, положив голову ему на колени, вздыхая, и глядя снизу влажным и преданным взглядом…

*****

Несмотря на духоту, он почувствовал лёгкий озноб, — сказывалась подхваченная в Афганистане малярия, которая, вроде бы, и не беспокоила особо, но иногда, в сырую и слякотную погоду, давала о себе знать. Подчистую тогда, в годы распада, уволиться из армии ему «помог» букет болячек, привезённых из Афгана — два ранения и три контузии, дополненные перенесённым гепатитом и малярией, стали основанием для резолюции врачей: «Не годен к службе в мирное и военное время».

Это были лихие 90-е, когда сместились все понятия, когда одни выживали, не зная, как прокормить детей, а другие в это время прибирали к рукам, всё, что имело ценность, и делили всё, что успевали поделить…

Правительства новообразованных государств стыдливо замалчивали десятилетнюю войну, стремясь показать свою «демократичность» перед обретёнными западными «друзьями», а самые циничные из чиновников не стеснялись сказать в глаза: «Мы вас туда не посылали!» Именно тогда произошло расслоение боевого сообщества афганцев, оказавшихся не готовыми к столь жестким реалиям перевернутого мира, — не все смогли понять и принять эти новые правила игры. Кто-то пошел в бизнес, а кто-то — в криминал, востребованность в тех, кто умеет обращаться с оружием, была выше, чем потребность в мирных специалистах. Очень немногие смогли вжиться в образовавшуюся реальность без потерь.

Ему повезло: умение выстраивать свой слой мира, в сочетании с практической смекалкой и огромным жизнелюбием, — помогло удержаться на плаву. К творчеству тянуло всегда — рисовал и писал стихи с детских лет, но в те безумные годы нужно было думать о том, как прокормить семью и детей. Поэтому любая работа была хороша.

А о творчестве мечталось: заочно поступил в университет искусств на факультет станковой живописи и графики, окончил его, и стал переносить чувства на полотна. И, странное дело: на холст ложились мирные пейзажи России, Украины и Белоруссии, а по ночам продолжал являться Афган…

Глава 5

Подорвались по пути на 25-ю

Техник роты А. Корсун и А. Жадан у подорванного и перевернутого БМП

Духи имели обыкновение обозначать праздники не только обстрелами, но и подрывами колёсной техники, которая передвигалась по долине. Поэтому передвижения требовали внимания и осторожности, а опытные механики-водители даже по собственному следу второй раз не проезжали. Сложнее всего было перебираться через промоину, — не так много удобных съездов и выездов позволял рельеф, а именно их духи обычно минировали. Отвесные берега всё ниже опускавшейся речушки не только скрывали от глаз всяческое передвижение по низине, но и сам спуск и подъем, практически вертикальные, являлись испытанием опыта водителей. А сидящие на броне бойцы в эти мгновения напоминали альпинистов, удерживающихся на отвесной скале.

В один из субботних дней механика-водителя Сашу Порядина отправили за бойцами на 25-ю горную, — в банные дни их привозили на помывку. У подножия 25-й стоял огромный валун, метров шести в высоту и в два раза больше в диаметре. По связи договаривались: «Встречаемся у камня», — ребята спускались к ожидающей их БМП и ехали на 24-ю, в баню. Благополучно добравшись до 24-й базовой, они мылись в бане, после банных процедур та же машина отвозила их к подножию камня.

Через промоину…

У Саши Порядина было своё, какое-то особенное чутьё на опасность. С детства ему снились сны, которые имели обыкновение сбываться. Он не любил об этом распространяться, — в те времена это могли истолковать, в лучшем случае, как «странность», но интуиции своей доверял.

БМП подъехала уже к самому краю обрыва перед промоиной, когда механик-водитель увидел на противоположном берегу подъехавшую со стороны кишлака барбухайку — так называли большие грузовые афганские машины, обычно украшенные самой разной мишурой, которая, по афганским поверьям, отгоняла злые силы. Навешанные со всех сторон фонарики и колокольчики делали её похожей на новогоднюю ёлку, а по степени загруженности она давала сто очков вперёд любой городской маршрутке в час пик. Груз обычно возвышался над наращенными бортами объемного кузова, а пассажиры в кабине умудрялись размещаться в невероятных количествах не только справа, но и слева от водителя.

Притормозив у края обрыва, немного сдав назад, Саня моментально решает пропустить барбухайку, а потом спускаться. Сидящие на броне бойцы, вместе с начальником 25-й лейтенантом Сорокиным, разогретым баней и лёгкой дозой чачи, которую он позволял себе, несмотря на существующий на 24-й жесткий контроль ротного, стали его подначивать: «Поехали первыми, — или мы не десантники?» Но Саша махнул шоферу-афганцу: «Давай, бача!» — Тот начал спускаться к переезду через водный поток по четко отпечатавшемуся следу, оставленному буквально пару часов назад их прошедшей БМП.

Взрыв прогремел почти сразу — колёса барбухайки полетели в разные стороны, поднялся столб пыли. Потерявшие дар речи бойцы посмотрели на Порядина с мистическим восхищением: «Откуда ты знал?» Пострадавшим пассажирам барбухайки оказали помощь, — санинструктор 25-й горной ехал на броне, — были там и погибшие…

С 24-й заставы услышали взрыв и увидели столб пыли, в считанные минуты была выслана группа быстрого реагирования, — все были уверены, что подорвалась БМП с ребятами. Обстреляв по пути окрестности, — мало ли что, — подъехали к промоине, увидели раскатившиеся колёса барбухайки, и уже в бинокль наблюдали за благополучно продолжившей свой путь бээмпэшкой.

Причем, на таких подрывах частенько зарабатывали «мирные» — за подрыв каждого вида техники существовали определенные расценки, — премии от душманов. Дехкане шли на это не из какой-то ненависти к «шурави», а из элементарного желания поправить своё бедственное материальное положение: за определённую сумму крестьянин должен был выкупить у духов противотанковую мину, установить её, а, когда она сработала, в зависимости от результата, получить своё вознаграждение.

Проверка каравана, слева духи предлагают ротному взятку.

Когда начиналась очередная серия подрывов, этих дилетантов военного дела отлавливали и сдавали приехавшим особистам. Для временного содержания пленных приспособили будку от машины-хлебовозки, которой разжился где-то техник Коля Дёмин, и уговорил ротного оставить её на заставе: «Пригодится, товарищ капитан!»

Окрашенная в тёмно-зеленый цвет, с металлическими закрывающимися дверями, на палящем афганском солнце она была первым подобием микроволновки, — внутри можно было печь пироги. И только ночью наступала прохлада.

Утром, обходя посты в сопровождении неугомонной Катьки, ротный вспомнил, что в будке томится привезенный накануне замполитом с 25-й горной очередной «подрывник».

— Как там наш пленный? — спросил он у стоящего на четвертом (дальнем) посту Филиппова, которого всегда старались спрятать подальше от глаз приезжающего начальства. Ефрейтор с готовностью распахнул металлическую дверь.

— Слава ВДВ! Советский Союз! — громко, на чистейшем русском языке, практически без малейшего акцента, донеслось из глубины будки. После чего показался пленный в чалме и афганской одежде. Даже для Катьки этот демарш оказался неожиданностью: результат лингвистических упражнений скучающих на посту десантников, обучивших пленного русскому языку в столь короткие сроки, обманул её тренированный слух.

Слегка опешивший ротный только и смог произнести: «Хорош издеваться над врагом!»

— А Филиппова в субботу надо опять отпаривать… — отметил он про себя, направляясь в столовую.

Саша Филиппов хронически не любил мыться. Его вечно чумазая физиономия в сочетании с нескладной, долговязой фигурой вызывала досаду у любящего порядок ротного: не таким должен быть десантник. В качестве примера он приводил ефрейтору механика-водителя Александра Порядина: всегда в чистой спецодежде, по его машине можно было провести рукой — и не обнаружить пыли. «У него даже под ногтями грязи нет!» — восклицал ротный. Поэтому он периодически, после того, как офицеры попарятся в бане, загонял Филиппова на самую верхнюю полку парилки, плескал на камни ведро воды, и закрывал его там «отмокать». Сашка эти испытания переносил стоически, не жалуясь на судьбу, после чего чувствовал себя свободным до следующей экзекуции.

Слева от входа в столовую располагался «агитационный уголок» с различной информацией, на центральном месте вывешивалась сатирическая стенгазета с загадочным названием «ТРОБА», — в ней высмеивались нарушители, описывались казусы, случавшиеся в повседневной жизни заставы. Название для газеты придумал ротный, который, в общем-то, и являлся главным редактором и художником этого издания.

И когда однажды, приехавший на заставу замполит дивизии подполковник Иванов начал хохотать, стоя перед стенгазетой, вскрылся смысл этого названия, — он догадался прочитать его наоборот. Это слово было расхожим обозначением разного рода неказистых, недалёких и неумелых бойцов…

*****

После таких снов он как будто терял чувство реальности, — настолько явными, с мельчайшими деталями, были увиденные события, что не верилось, что это был сон.

За бесконечным круговоротом дел вдруг всплывала увиденная во сне картина: тёмные величавые уступы скал, спускающихся в долину, покрытую ярким ковром цветущих тюльпанов…

Глава 6

Как Катька определяла точное время выезда колонны в Кабул, для всех оставалось загадкой, но на броне боевой машины она всегда оказывалась раньше, чем на неё взгромождались бойцы. Езда на броне, а не внутри машины, была обычной практикой во всех передвижениях — в этом случае у бойцов было больше шансов уцелеть при подрыве на многочисленных, расставленных духами, минах и фугасах, — внизу находился только механик-водитель. Это понимание пришло не сразу, — по инструкции перевозка личного состава должна была производиться внутри боевой техники. За опыт было заплачено жизнями, — при подрыве практически все, находящиеся внутри машины, погибали или получали тяжелые ранения, а при езде на броне удавалось отделаться контузиями.

Особенно любила Катька поездки в дивизию ранней весной, когда долина окрашивалась цветением многочисленных тюльпанов. Тюльпаны расцветали как-то неожиданно и поражали буйством красок: казалось, им было известно, что им предстоит короткая жизнь, поэтому они стремились прожить её как можно ярче. Пора цветения приходилась на конец апреля — начало мая, и длилась всего несколько дней, от трёх до пяти, после чего палящая жара иссушала долину, и она снова превращалась в унылую пустыню, на которой могли расти только верблюжья колючка, да переносимое ветром «перекати-поле». И вот этот период короткой и яркой жизни завораживал своей красотой не только Катьку и ротного, который умел ценить красоту даже там, где многие её не замечали, — но и весь личный состав восьмой роты. Контраст между яркой цветущей долиной и тёмными суровыми хребтами, простирающимися в обе стороны, рождал в душе какие-то необычные чувства… Сравнить их можно с тем, о чем рассказывают жители крайнего севера России, где бывает такое же яркое и короткое цветение тундры: кто это видел, тот оставил там кусочек своей души навсегда…

В эти минуты не думалось о войне, глаза отдыхали на многоцветии красок, впитывая эту красоту, чтобы через много-много лет она вдруг всплыла в памяти ностальгически-незабываемой картинкой…

А сегодня Катька подставляла свою лисью мордочку навстречу горячему афганскому ветру, наблюдая за шарами «перекати-поля» да бредущей вдалеке парочкой одичавших верблюдов. Эти «корабли пустыни» вызывали у неё лёгкое недоумение своей несуразностью и дикостью. Будучи по натуре дамой общительной и любознательной, она пыталась как-то познакомиться с ними поближе, поскольку опасности от них не исходило, и смотреть на них, как на добычу, ей тоже не приходило в голову. Эта попытка закончилась ничем не только для неё, но и для ротного, который с группой бойцов тщетно гонялись за верблюдами несколько часов на бэтээре, пытаясь запечатлеть себя на фотоплёнку рядом с экзотическими животными.

На броне Катька чаще всего ездила с сапером Петровым, — если впереди на дороге возникал какой-то подозрительный предмет, она соскакивала раньше него, обнюхивая все подходы и сигнализируя лаем в случае опасности.

На башне БМП Сани Порядина было прикручено кресло от КамАЗа, в котором обычно ехал ротный или замполит. Выглядело это очень колоритно: в защитных очках от пыли, бронежилете, с автоматом на ремне, в шлемофоне и берцах, — этакий афганский Рембо. Хотя чаще всего на боевые выезды для удобства надевали кроссовки, а переобувались при посещении дивизионного начальства, однако на офицерские берцы тоже была своя мода. Замполит Фаррахов при этом — с длинной сигарой в зубах. Можно было бы получать полное удовольствие от поездки, если бы не горячий и вездесущий «афганец», — послеобеденный ветер, приходящий в середине лета и дующий до середины зимы, — спасения от него не было нигде. Он забивал песком и пылью глаза, эта пыль намертво въедалась в одежду, в поры кожи, скрипела на зубах. Впрочем, ротный, требуя от бойцов неукоснительного правила: никуда без броника, сам это правило соблюдал не всегда.

Встретившаяся колонна из дивизии ехала, видимо, на какую-то из застав с проверкой. Подняв тучу пыли БТРы и БМП проехали мимо. Через несколько минут ротный в шлемофоне услышал:

— Восьмой, восьмой, ответьте первому…

Первым был командир дивизии Павел Грачев.

— Не понял, восьмой, — почему на броне без броника? — раздался голос Грачева.

В Кабуле предстояло получать груз для 25-й горной заставы. Нагруженный «с верхом» КАМАЗ ехал сначала на аэродром, где часть ящиков перегружали на закреплённый за ротой борт № 57 — вертолёт Ми-8, который, в сопровождении Ми-24, называемого в просторечии «крокодилом» или «летающим танком», доставлял груз сразу на 25-ю горную. Она была расположена на высоте более 1700 метров и, когда вертушки не могли летать по метеоусловиям, бойцам приходилось преодолевать этот подъем по тропинке, уходящей вверх по отвесным скалам, с мешками и ящиками на плечах.

Кабул, аэродром, родной 57-й борт. Позже его сбили духи, ребята погибли

На аэродроме Катька чувствовала себя свободно, за время своих визитов сюда в составе колонны она успела перезнакомиться со всеми. Поэтому в загруженный Ми-8 она запрыгивала раньше ротного, — с грузом на борту они добирались до 25-й горной за десять минут, внося разнообразие в привычное двухчасовое путешествие по знойной и пыльной пустыне. И эти десять минут полёта дарили Катьке столько непередаваемых ощущений, — пожалуй, в человеческой жизни ей следовало бы стать летчиком. Её нисколько не пугал грохот вертолетных винтов, — кто летал на вертолете, тот знает, как оглушающе стучат винты и двигатель, — словно находишься внутри железной бочки, по которой изо всех сил колотят металлическими палками. Её не страшила высота: улегшись у самого края, свесив голову наружу, Катька упивалась потоком ветра, через проём открытой двери наблюдая за проплывающими внизу арыками, дувалами и небольшой речушкой. Взлетая с аэродрома, вертушки летели к Паймунарским горам, перевалив через хребет, резко устремлялись вниз, и, пролетев над долиной, зависали над кишлаком, соседствующим с 24-й базовой. После этого «восьмерка» начинала медленный подъем к вершине хребта, на которой находилась небольшая площадка, оборудованная в естественном рельефе бойцами 25-й горной. Боевое сопровождение — «крокодил» — на протяжении всего полёта производил положенный отстрел из НУРСов, а по обе стороны маршрута веером разлетались с боков вертушки тепловые ракеты, делая её похожей на жар-птицу. Катька с интересом наблюдала за держащимися некоторое время в воздухе дымовыми шлейфами от ракет, едва не вываливаясь в открытую дверь «восьмерки» на неожиданных виражах.

Ми-8 боком зависал над площадкой, упираясь в неё колесом шасси, — другой бок вертушки висел над краем скалы. А «летающий танк» продолжал кружить в небе над хребтом и долиной, обстреливая потенциально опасную округу. Катька в открытую дверь выпрыгивала на площадку первой, — на правах хозяйки, — и бежала проверять, как тут без неё соблюдался порядок. Часто её там и оставляли, — сама доберётся, а разгрузившаяся вертушка опускалась на небольшую подготовленную площадку 24-й базовой, где бойцы заставы, под рёв крутящихся винтов и клубы пыли, суетясь, как муравьи, догружали вертолёт необходимым, и он делал ещё несколько рейсов.

Катька первым делом бежала на кухню, — проверить, как без неё здесь кормят собак. Убедившись, что миски с едой и водой на положенном месте, у входа в столовую, она неслась повидаться с сыном, обнюхав его и пообщавшись на своем собачьем языке, отправлялась на 22-ю верхнюю, чтобы уже, никого не обижая, навестить всё своё потомство.

Спускаться с 25-й вниз было сложнее, чем подниматься, — на почти вертикальной тропинке было очень даже запросто покатиться кубарем вниз, поэтому спуск требовал навыка и осторожности. Приноровившиеся бойцы, когда нужно было снизу поднимать груз, при спуске освоили технику прыжков «змейкой» — поочередно перескакивая слева направо, и наоборот, с камня на камень, тогда спуск ускорялся до 15–20 минут. Катька преодолевала этот путь быстрее, совмещая опыт бойцов со своей собачьей ловкостью. Справившись со спуском, она повернула налево и взяла курс на 22-ю верхнюю, до которой ей было бежать отсюда около восьми километров.

22-я артиллерийская верхняя

Кухня на 22-й верхней

КНП на 22-й

Обустраивали 22-ю верхнюю на протяжении всех лет боевых действий разные начальники, каждый по своему разумению, поэтому разнообразием и количеством построек она напоминала Шанхай. На плоском уступе, похожем на подошву утюга, — с наклонным заездом с одной стороны и вертикальным обрывом с другой, теснились многочисленные строения.

Катька и здесь себя чувствовала хозяйкой, прекрасно ориентируясь в лабиринтах построек. Приветственно махнув хвостом встретившемуся начальнику 22-й верхней старшему лейтенанту Сергею Тарасову, она и тут сразу же устремилась к кухне. Этот её хозяйственный подход к обустройству быта был всем хорошо известен, поэтому на каждой заставе её всегда ждали заботливо приготовленные миски с едой и водой, — после марш-броска по пересеченной местности это было очень кстати.

ГРАД, 22-я

22-я верхняя

ГРАД на 22-й верхней

Артиллерийское оснащение восьмой роты — 122-мм гаубица Д-30 и установка реактивного огня ГРАД — были размещены именно на 22-й верхней, поэтому она и считалась артиллерийской, доукомплектованная батареей артполка дивизии.

Восполнив запас сил, Катька проведала своего подросшего щенка, — раньше здесь их было двое, а в начале лета её умненькая дочка по кличке Шельма погибла, эту трагедию Катька не могла забыть до сих пор… Бойцы 22-й верхней сочувствовали Катьке, — Шельма была их любимицей. Она стояла на посту вместе с часовыми, безошибочно издалека узнавала своих, заливаясь лаем только на чужих, — с ней на посту было спокойнее, все знали, что приближение чужого она не пропустит ни за что. А однажды всё-таки допустила оплошность: ночью налетела на сигнальную растяжку. Бойцы, как и полагалось в этом случае, обстреляли сработавшую сигналку, а когда рассвело, увидели приползшую Шельму с тремя пулевыми отверстиями… Умерла она на заставе. Катька догадалась о происшедшем, но, казалось, не могла привыкнуть к её отсутствию: она обнюхивала все углы и тропинки, хранившие знакомый запах, и тяжело вздыхала…

Олег Яковлев с гаубицей

На 22-й верхней главным придумщиком кличек и прозвищ был командир БМ-21 (ГРАД) гвардии сержант Олег Яковлев. Так, неизвестно откуда привезённого для ловли мышей кота назвали в честь взводного Бориса Кузьмичева — Борис Кузьмич, — кот оказался ленивым, и мышей ловить не хотел, а имя прижилось…

Механик-водитель Быков на Индире Ганди

Ротный на ишаке

Жили на заставе одно время два ишака, «приватизированных» в долине, — хотели на них хлеб поднимать на заставу, назвали их Индира Ганди и Перреро. Ишаки тоже трудолюбием не отличались, — Олег, смеха ради, ездил на них посты проверять, — на большее их приспособить не удалось. Поэтому, по прошествии некоторого времени, их вернули в кишлак.

Олег Яковлев на 22-й верхней со щенками

На заставе существовала традиция: все родившиеся и немного подросшие щенки 22-й верхней должны были пройти посвящение в десантники. Для этой церемонии молодым бойцам давалось задание: сшить для щенка тельняшку, в которую его наряжали. Привязав будущего десантника к куполу от осветительного снаряда гаубицы, его отпускали с отвесной скалы в ущелье, куда он плавно планировал. Внизу его встречали бойцы, — на заставу с ними он возвращался полноценным десантником…

Катька по периметру обежала все постройки, заглядывая в каждую открытую дверь, и, с чувством выполненного долга, отправилась на 24-ю базовую — солнце уже клонилось к закату, освещая красными отблесками уступы скал…

Покраска техники

Следующий день был посвящен покраске техники: готовились к выводу войск, — колонна должна была выглядеть красиво и внушительно. Всеми покрасочными работами ротный руководил лично — у него была новаторская задумка на этот случай. Листая попавший случайно на заставу «буржуйский» журнал, он увидел фотографию техники НАТО, — камуфляжные разводы, которыми были разрисованы танки и БТРы натовцев ещё со времен вьетнамской войны, привлекли его внимание, — наша техника тогда традиционно красилась в цвет «хаки». Художественное воображение ротного тут же нарисовало ему картинку: бэтээры и БМП восьмой роты эффектно выглядят на фоне одноцветной колонны.

Катька, по своей неизменной привычке — совать везде свой любопытный нос, пыталась принять активное участие в этом художественном процессе: с разбегу, едва не опрокинув выданную старшиной Крапивой банку с краской, она натолкнулась на висящий в воздухе густой ацетоновый запах, и отпрянула в сторону. Поморщившись и фыркнув несколько раз, Катька благоразумно отошла подальше, наблюдая, как ротный увлеченно воплощает свой замысел в жизнь, и оценивая выходящий из-под «кисти художника» шедевр: изготовленные трафареты накладывались на броню, после чего распылителем наносились разного цвета камуфляжные разводы…

Техника действительно выглядела эффектно… Однако, первый же приехавший проверяющий резюмировал:

— Самодеятельностью тут занимаетесь?.. Перекрасить немедленно в нормальный цвет!

Проверяющий уехал, а перекрашивать не стали. В одну из поездок в Кабул необычная окраска БМП понравилась дивизионному начальству. Вскоре по дивизии прокатилась волна приказов: перекрасить технику по примеру восьмой роты. Командиры подразделений в очередной раз поминали незлым тихим словом неугомонного ротного, — не все они были художниками…

То, что проверяющий назвал самодеятельностью, на самом деле являлось той самой сущностью нашего человека, которую никогда не понять иностранцу. Изобретательность и умение выйти из любой сложной ситуации, слегка изменив конструкцию или придумав, как обойтись имеющимися под рукой средствами, — это то, что всегда делало наш народ сильным, а нашу армию — непобедимой. Веками весь мир пытается понять эту особенность славянской натуры, — и не может разрешить эту загадку…

Из подвесных кассет от НУРСов, выменянных у вертолетчиков на тельняшки, в восьмой роте сконструировали мощное, по большей части психологическое, оружие. Кассету устанавливали на изготовленную треногу, кабелем цепляли к пульту, и, при необходимости, делали пару выстрелов по подозрительной территории, — больше за один раз было нельзя, — её просто сносило, основательно закрепить треногу на вершине горы было невозможно. Такой агрегат использовали на 25-й горной, — вой от выстрелов этой установки стоял на всю долину, как будто громовержец Зевс ненадолго посетил это богом забытое место…

Позднее агрегат модифицировали: взяли треногу то ли от ДШК, то ли от АГСа, и установили на башню БТРа, — при езде в колонне по ущелью пара выстрелов из такого оружия могла спасти немало солдатских жизней. Идея понравилась в дивизии и прижилась, — её стали внедрять в других подразделениях.

Часто приходилось испытывать какие-то новинки военного вооружения, — Афганистан был самым удобным полигоном для испытания в боевых условиях. Так, например, крупнокалиберный пулемёт НСВ-12,7 (Утёс) по-настоящему боевое крещение получил в Афганистане.

А. Фаррахов, А. Жадан, «Утес»

«Утёсы», пришедшие на замену ДШК, сразу понравились бойцам: оборудование мощного оружия оптическим прицелом позволяло значительно увеличить дистанцию ведения боя. А пробные испытания на 24-й впечатлили и бойцов, и командиров: выпущенная очередь бронебойно-зажигательным по дувалу, срезала его, как нож масло.

Приезжали и гражданские — разработчики невиданных тогда приборов — тепловизоров. Это чудо-техника ночью могла по оставленному тепловому следу, который сохранялся несколько часов, определить, кто оставил этот след: стадо животных, один человек, или следующая друг за другом группа. Об этих приборах заговорили только сейчас, а первые испытания они проходили на 24-й заставе ещё в конце 80-х годов.

*****

Пейзаж за окном менялся, а память продолжала путешествовать, пересекая незримую границу между войной и миром. Так и в его жизни, — эти две территории должны были однажды пересечься.

Увлечение живописью привело его на Международный фестиваль искусств «Славянский базар», проводящийся в Витебске, на этой площадке он сначала выставлял свои картины, потом стал принимать участие в организации фестиваля патриотической песни «Афганистан болит в душе моей», а потом и запел, организовав вокально-инструментальную группу с символическим названием — СССР. В стихах и песнях стало выливаться пережитое на той, уже далёкой теперь, войне…

Глава 7

На 24-й жило девятнадцать собак, но Катька была общепризнанной хозяйкой всех. Как ей удалось поставить себя в такое главенствующее положение во всей собачьей своре, было непонятно, — то ли своей повышенной любознательностью, позволяющей быть в курсе всех дел, то ли чувством ответственности за все эпизоды, происходящие на вверенной ей территории…

Но даже матерый кобель Бача, явно превосходящий её по комплекции, и являющийся, по общему мнению, Катькиным сыном, — не оспаривал эту позицию. Иногда они вместе ходили гулять в долину, убегая достаточно далеко из расположения роты.

Катька и Бача провожают колонну

Возвращаясь с одного из заданий, БТР и БМП с бойцами заплутали в густом тумане. Перед глазами возник какой-то кишлак, механик-водитель Саша Порядин осторожно вёл машину по сужающимся улочкам незнакомого кишлака, пока не уперлись в конце улочки в массивные ворота. Ворота открылись, показался дух в чалме и с оружием, жестами показывая, чтобы они заезжали… Воспользоваться таким «гостеприимством» как-то очень не хотелось, стали потихоньку выезжать задним ходом, — развернуться было негде. Из-за стен, вплотную тянущихся по обеим сторонам, на головы сидящих на броне бойцов полетели крупные камни. Выбравшись на открытое пространство, безуспешно попытались сориентироваться, — в густом, как молоко, тумане, казалось, можно было плыть…

Откуда вынырнули Катька с Бачой, — осталось загадкой, но радости бойцов не было предела. Получив команду: «Домой!» — собаки послушно направились к заставе, оглядываясь на ползущую следом технику.

Выгрузившись на заставе, доложили ротному о прибытии. Тесной кучкой окружив командира, стояли метрах в десяти от БМП. Внутри оставался наводчик-оператор Гена Соболь, — нужно было догрузить боекомплект. Вдруг из глубины БМП раздался взрыв, из люка поднялись клубы густого дыма… Онемевшие бойцы не могли сдвинуться с места, — у всех в головах сложилась страшная картина. Посеревший ротный на негнущихся ногах сделал несколько шагов к машине, его выгорающие добела под афганским солнцем волосы буквально зашевелились…

Прапорщик Сикорский, ротный А. Жадан и местные, на броне И. Выдро, В. Вогулкин, Петров

Из люка, следом за дымовым облаком показался Соболь, — на ошалевшем лице были только лёгкие пороховые царапины, зато окровавленные руки и залитая кровью спецодежда являли собой устрашающее зрелище. Сначала он получил от ротного по полной программе, а потом уже рассказал, как было дело. По инструкции при зарядке ленты для пушки положено было использовать машинку Ракова, чем чаще всего пренебрегали, — соединяли ленты, подбивая другим снарядом. В этот раз у Гены снаряда под рукой не оказалось, поэтому он взял молоток (и где он только его нашёл?!)… Что потом произошло, — он не понял и сам… В первые секунды после взрыва Генку поразила стоящая вокруг звенящая тишина, — его основательно оглушило, клубы белого густого дыма заполнили всё вокруг. Подняв голову вверх, он увидел освещенный заходящими лучами солнца открытый люк, не сразу осознав, что это такое, и почему-то сразу вспомнился кадр из фильмов: умирающий видит свет в конце тоннеля. Опущенный взгляд зафиксировал залитые кровью колени и руки. Следующее, что пришло в голову Генке: он тщательно пересчитал растопыренные пальцы, — все десять оказались на месте. Вспомнились рассказы и напутствия дембелей: ничего не поднимать с земли, если не хочешь остаться калекой, — имели место немало случаев мин-ловушек, изготовленных в виде авторучек или фонариков. Когда Гена слушал эти рассказы, подсознательно ловил себя на мысли: уж лучше сразу насмерть, чем калека…

Повезло наводчику трижды: ему могло оторвать или серьёзно покалечить руку, если бы он не держался за «краба»; гильзу разорвало на противоположной от него стороне; сам снаряд не взорвался, его так и не смогли потом найти. Поэтому отделался Генка только в лохмотья ободранной кожей рук, которые ему перебинтовали и лечили в батальонном лазарете на 22-й нижней, — докладывать о ЧП в полк было нельзя. В лазарете лечили и заболевших гепатитом, — в кабульский госпиталь отправляли только в тяжелых случаях, с остальным батальонный врач Сергей Тришин, прозванный бойцами Таблеткой, справлялся сам. Он лечил гепатит какой-то своей разработанной смесью лекарств и витаминов, которую нужно было принимать с очень большой дозой жидкости. Патента на эту смесь никто не спрашивал, но лечение помогало. По поводу гепатита был указ командира дивизии: подразделение, в котором солдат подхватит гепатит, считается по показателям последним, а командира вполне могли отправить в Союз, — гепатит считался болезнью грязных рук. Поэтому находящийся в лазарете с гепатитом Марат Усманов стал Генке нянькой и помощником: перебинтованные и связанные накрест на груди руки не позволяли даже самостоятельно снять штаны и сходить в туалет. Для лидерского характера Соболя эта ситуация была крайне обременительна, он конфузился, на что спокойный Марат ему говорил: «А если бы со мной так, — ты бы ведь тоже мне помог?»

Этот случай надолго вразумил не склонного к выполнению инструкций москвича, да и «воспитание» ротного сделало своё дело. А разорвавшуюся гильзу показывали в качестве учебного пособия, — как делать НЕ НАДО.

Генка Соболь вообще был ярким образцом ментальности советского человека — он никакие инструкции не принимал всерьёз. Руководящие чиновники изобретали всевозможные указы и инструкции, а вся страна делала вид, что она по ним живёт. Никто не стремился с этим бороться — это было чревато неприятностями, но все знали, что любые инструкции можно обойти. Так, например, не положено было солдату срочной службы иметь свой фотоаппарат, — Генка умудрился провезти его в Афган. Офицеры об этом не знали, а если кто и догадывался, закрывали глаза, — они тоже были советскими людьми. Угрозы для безопасности страны Генка не представлял, зато сколько ребят сохранили, благодаря ему, памятных снимков о своей боевой молодости!..

Катька неодобрительно относилась к нарушителям дисциплины, но, когда какие-то нарушения проходили мимо зорких глаз начальства, солдатскую солидарность не нарушала, и на проказы молодых воинов смотрела снисходительно. Это для ротного они были бойцами, а по сути, — 19—20-летние пацаны, с нерастраченной молодой энергией, дурью и бесшабашностью юности, тоской по дому и девушкам, выливающимися в самые несуразные поступки…

Они могли среди ночи вдруг захотеть винограда, и на «слабо» отправить за ним ефрейтора Сашу Филиппова. Тот, хоть и был уже дембелем, почему-то согласился и пошёл за ним на духовский виноградник, что являлось явным нарушением дисциплины — хождение по ночам за пределами заставы было категорически запрещено. Катька, мысленно неодобрительно относясь к этой затее, всё-таки потрусила следом, — она просто обязана была это проконтролировать. Слава богу, всё прошло благополучно, — принесённый виноград был успешно съеден, а ночной поход обошёлся без последствий…

А чего стоил спектакль под названием «Катька — духи!»… Инициатором обучения был, скорее всего, Сашка Уляшов, когда скучал на нижнем посту, — по этой команде она начинала метаться в поисках местных, оглашая округу лаем. И если оказывались в этот момент неподалеку дехкане из соседнего кишлака, Катька бросалась на них, как на злейших врагов, на потеху скучающим бойцам. Она прекрасно понимала, чего от неё ждут, и старательно подыгрывала веселящейся публике, суетясь и изображая серьёзность своих намерений.

Катька как-то умудрялась всегда быть в курсе всех событий, её внимание и ответственность не раз выручали в серьёзных и опасных ситуациях.

В одну из поездок за водой на промоину на «Урале» с цистерной, пока черпали ведрами воду, заглох мотор. Рации не было, и, как на грех, в этот раз не было сопровождающего БМП, что, в общем-то, тоже было нарушением инструкции… Без особой надежды на то, что с 24-й заметят, выстрелили из ракетницы. Через короткое время Сашка Уляшов разглядел выехавший с заставы БМП, — Катька увидела ракету и подняла лай, тем самым существенно сэкономив нервы бойцов, находившихся у промоины на голом и опасном месте.

Жизнь на заставе, как это и бывает на войне, состояла из множества фрагментов, содержащих радость и горе, ежедневные обязанности, и часы отдыха, сложившиеся привычки и традиции, суеверия, различные розыгрыши и приколы, иногда непонятные «гражданским», — на войне, как на войне…

Когда-нибудь в школьных учебниках эти события будут описаны, как ИСТОРИЯ, а для молодых и бесшабашных пацанов — это был кусок их ЖИЗНИ, которая текла каждый день, и иногда, на их глазах, из кого-то утекала в серо-рыжую афганскую пыль…

Они любили эту жизнь, одновременно относясь к ней легкомысленно, и не умея её по-настоящему беречь и ценить, — вечное заблуждение молодости… Даже когда теряли друзей, — каждый в душе считал, что его эта участь минует, и он вернётся домой, к маме или любимой девушке…

Их молодость толкала порой на такие поступки, от которых человек с жизненным опытом мог просто прийти в ужас, осознавая возможные последствия. Один из подшивающих форму дембелей забыл иголку на табуретке, а другой боец на неё сел, вогнав больше, чем наполовину, после чего иголка обломалась. Причём, вошла она в самое неудобное место, которое медики называют анусом. Первая мысль, посетившая эти шальные головы: «Главное, чтобы начальство ничего не узнало!» — Поэтому о вызове санрейса из Кабула речи не было. Санинструктор заставы Олег Воробьёв, по прозвищу Воробей, ночью, при фонариках и свечах, прооперировал пострадавшего бритвочкой «Нева»… Судя по благоприятному исходу, Воробью на гражданке следовало бы стать хирургом.

Когда эта история всё-таки докатилась до ротного, он, осознавая, чем всё это могло закончиться, схватился за голову…

Спортивный и накачанный ротный, которому было тогда 27–28 лет, казался им недосягаемо взрослым, мудрым и опытным.

Конец января 1989 г, офицеры 8-й роты с Катькой

Было негласное определение для тех офицеров, которых уважали, — Мужик, — так за спиной они звали ротного. Тех, кто не пользовался уважением, за глаза звали Шакалами. Были, к сожалению, и такие…

Каждые сутки жизни заставы были наполнены событиями, — иногда масштабными и значительными, иногда маленькими и радостными, и оттого — не менее значимыми.

Когда привозили почту, возникало оживление, — писем ждали все. Больше всех писем получал москвич Гена Соболь, он, когда подходил к раздаче почты, не спрашивал, как многие: «Мне есть письма?» — он говорил: «Где мои письма?» До армии он был пионервожатым, и все подопечные его дружно не забывали. Иногда, из трёх десятков привезённых писем, — 25 были адресованы ему. А когда почта задерживалась, их количество вырастало в разы.

Одним из развлечений солдатских будней было наблюдение за жизнью собачей своры и активное участие в происходящих событиях. Особенностью Катьки было то, что она не подпускала к себе никого из заставских кобелей, — все произведённые ею на свет щенки были плодом любви с кабульскими, либо изредка прибегающими из кишлака чужими собаками. А у Бачи была дочка — Полина, девственность которой он тщательно берёг, потрепав холки потенциальных женихов. Поэтому, когда очередной ухажер Полины начал нарезать вокруг неё круги, бойцы прониклись сочувствием к молодой паре, коварно закрыв непримиримого папашу в будке от хлебовозки. Выпустили его, когда влюблённые нагулялись вволю…

Вообще, собаки — это была часть заставской жизни и солдатского быта. Так, у командира миномётного расчета Солтанова была собственная собака — Пучок, которую он подобрал щенком, сам растил и воспитывал. Словом «пучок» обозначают пороховой заряд на минометной мине. Солтанов всегда брал Пучка с собой на пост, наряжал в броник и каску, читал ему Устав и беседовал с ним.

24-я застава, Солтанов со своим воспитанником по кличке Пучок

А у комвзвода, начальника 24-й заставы, Олега Пащенко жили две немецкие овчарки, к которым он был сильно привязан, это была настоящая боевая дружба.

Чем ближе был срок выхода из Афгана, тем большее беспокойство и смятение поселялось в душах этих мальчишек, ставших мужчинами на войне. Им мечталось вернуться домой: бравый десантник с боевыми наградами идёт по родной улице, приковывая к себе взгляды красивых, но таких далёких сейчас, девушек…

И в то же время они интуитивно чувствовали, что оставляют здесь что-то настоящее, чего никогда уже не будет в их жизни: настоящую дружбу, «правильные» отношения, чёткое понимание «хорошего» и «плохого», чувство плеча товарища, когда находишься на выполнении боевой задачи. И даже этот, ставший привычным глазу, афганский пейзаж, эти безмолвные и опасные горы, выжженные солнцем долины, с редкими полосами зелени вдоль небольших речушек и арыков, дороги, при движении по которым поднимались долго не оседающие клубы пыли, — это стало неотъемлемой частью страниц их жизни, которые предстояло перевернуть.

24-я, комбат В. Болтиков, ротный А. Жадан, — постановка задачи на марш

Вспоминались истории, смешные и не очень, — те, которые произошли за время их службы, и те, которые передавались из уст в уста, — за все годы существования заставы.

Даже то, что на самом деле было опасным и страшным для вчерашних пацанов, сегодня, на расстоянии времени и полученного опыта, нередко вызывало смех.

Саша Порядин вспоминал, как в первые свои ночные дежурства пугался каждого шороха, хватался за автомат, когда Катька, молча, гоняла поблизости дикобразов. В сгущающихся сумерках долго был слышен монотонный звук мусульманской молитвы, доносящийся из кишлака в долине, с отдельным речитативом местного муллы. Отдающееся от безмолвных гор эхо делало этот восточный ритуал каким-то загадочным, как в старинных фильмах, рождая внутри поистине мистические чувства.

А ещё, — ему всё время казалось, что кто-то притаился под БМП, и он через каждые 10–15 минут падал плашмя с направленным под машину стволом автомата.

Саньке Уляшову запомнился первый день его прибытия на 24-ю заставу:

— БМП остановилась под заставой, на четвертом посту, мы втроём спрыгнули с брони, начали подниматься в горку, и тут гора вместе с нами встряхнулась так, что звук я услышал, уже лёжа за каким-то валуном. Сверху сыпались камни, какие-то железяки, в ушах гудело, в глазах мутилось. Ну, думаю, попал ты, Саня… Мы ещё не знали, что произошло, но, что бы там ни случилось, из всего, что было положено солдату, у нас было только имущество, — оружие, боекомплект и каски мы должны были получить на заставе. Оказалось, что оружие в тот момент не требовалось: заставе понадобилась яма под свалку, проще всего было взорвать горные породы, что и сделали. Рассчитали всё правильно, только никто не знал, что в этом месте окажется схрон со снарядами, похоже ещё со времён войны с англичанами. В результате окна пришлось менять на всей заставе. Великобритания расходы не оплатила.

А совсем недавняя история с баранами вызывала смех и досаду одновременно. Снабжение продуктами перед выводом было уже скудным, — надоевшая тушенка уже не лезла в горло, как бы ни изгалялся с приготовлением искусный Богданов. А тут, к радости ребят, с вертолёта им сбросили туши двух баранов, которые Богданов подвесил до утра в каком-то сарайчике. Но, то ли он дверь плохо закрыл, то ли собаки подрыли вход, — утром застава проснулась от отборного мата, — собачья свора полакомилась свежим мясом, оставив бойцов без вкусного обеда. Ротный собрал совет: как наказать виноватых? Решение было жестким, но необходимым, — очень мяса хотелось, поэтому Тузику, которому Сашка Уляшов накануне переехал лапу, не повезло… Пельмени из него Богданов приготовил отменные…

Олег Яковлев, с 22-й верхней, с искрометным юмором и самокритикой рассказывал о своих приключениях в первые месяцы службы на заставе:

— В бытность мою «молодым», в одну из лунных афганских ночей (нечасто, но бывали и такие ночи, когда светло было, как днём, — с 22-й верхней видно было километров на пять по округе) пошёл я в отдельно стоящий туалет. Сижу, газетку изучаю, совмещаю приятное с полезным. Слышу — голос моего дембеля: «Есть там кто?» Ну, думаю, отвечать не буду, а то припашет. Слышу — звук затвора автомата, и опять тот же вопрос… Опять молчу. А он, паразит, начал шмалять по сортиру, — хорошо, что отверстия были большие и квадратные, а сортир пустой, — пришлось нырять в дырку. Вот так домой чуть героем не уехал… Ребята потом долго надо мной смеялись.

— А ещё, в то же время случай был, — по молодухе почему-то всегда жрать хотелось. Не помню, где я раздобыл банку рисовой каши, спрятал в скале, — с тем, чтоб на посту спокойно похарчиться. На посту стоять четыре часа, зашел на склад, взял пирофакел, поставил родную баночку на камень, сел за скалу, зажёг факел и стал ждать. Вдруг выстрел, по касательной чиркает меня по голове… Патронов вокруг валялось, — немеряно, — надо ж было одному из них под мою баночку попасть! Когда я осознал, что произошло, представил картину: находят меня с дыркой в голове и кашей во рту, — аппетит начисто пропал. Так и выкинул я ту банку…

С Олегом вообще происходило много разных историй, — то ли по жизни он был на них «везучий», то ли его неистребимый юмор их притягивал…

Во время отработки боевой задачи — стрельбы по духам в тандеме с гаубицей, — ГРАД, которым он командовал, стоял чуть ниже и правее гаубицы, за получением указаний новых целей самый короткий путь проходил под её стволом. По нему он и устремился, получив задачу. А в это время командир орудия Саня Иванов уже скомандовал: «Выстрел!» Очнулся Олег метрах в трёх от гаубицы, — контузило его неслабо, да и кожа на ушах в трубочку свернулась, обгорела. Поэтому на ночных стрельбах «рулить» ГРАДом он уже не мог, снаряды со склада подносил. Вспоминал эту историю, как курьёз, однако контузия ещё долго отдавалась головной болью.

Пользовалась популярностью и привезённая кем-то из Кабула история с нурсиками…

Два озабоченных прапорщика ходили по кабульскому базару, спрашивая у самых крупных торговцев: «Нурсики есть?» На восточном базаре всегда можно было найти всё, что угодно, поэтому озадаченные афганцы интересовались: «А что это такое?» На что прапорщики отвечали, что это ужасно важная и нужная штука. На самом деле эти колпачки от использованных НУРСов выбрасывались тоннами — ни для чего, кроме как изготовления из него рюмки под водку, если смять заостренный конус, — они не годились. Огорченные торговцы очень жалели, что у них нет столь необходимого для «шурави» товара. Через пару дней солдаты принесли на базар ящик «нурсиков», которые сразу же были куплены торговцами по рублю за штуку. Появившиеся на другой день прапорщики скупили их по три рубля. Обрадованный утроением капитала афганец уже с нетерпением поджидал следующую партию «нурсиков», которую не замедлили принести бойцы — сразу два ящика. Ситуация повторилась — прапорщики опять скупили всё. Видя столь бешеный спрос на этот дефицитный товар, торговец, призаняв денег у многочисленных родственников, покупает два КАМАЗа «нурсиков». Больше прапорщиков на рынке никто не видел… Ошеломлённые столь неожиданным коварством «шурави» — обычно происходило наоборот: восточная хитрость зачастую переигрывала славянское простодушие, — афганцы даже ходили жаловаться в советское посольство. А местные аксакалы сказали, что тот, кто сумел обмануть афганца, — достоин уважения…

*****

И опять память переметнулась в 90-е, — слишком много всего произошло в его жизни в те годы. В 93-м была авария, которая едва не перечеркнула всю его жизнь. Тройной перелом позвоночника, частичный паралич, и приговор врачей: остаток жизни — в инвалидном кресле. Когда-то один хороший друг, хирург, сказал ему доверительно: «Никогда не верь врачам!» И в этот раз он решил не верить… Чего ему это стоило, знают немногие, — год борьбы с самим собой, с болью и неподвижностью, накатывающие волны отчаяния, и стиснутые зубы… Если бы не те два года в Афгане, — возможно, он мог бы сдаться и проиграть. А теперь — не мог, просто не имел права… Перед глазами стоял двадцатилетний мальчишка-танкист без обеих рук, влюбившийся в молоденькую медсестру ташкентского госпиталя, — они поженились и прожили долгую и счастливую жизнь. А ещё — сгоревшая колонна наливников ОБМО под Салангом, — там в живых не осталось никого, и память об этих пацанах предавать было нельзя…

Глава 8

Катька и Бача провожают колонну

Заставские собаки каждую ночь проводили на постах, меняясь друг с другом по какому-то, им одним известному, графику. Спать на посту — было самым страшным грехом среди солдат. Присутствие собаки добавляло уверенности, — уж она-то услышит любой шорох и не проспит. Когда однажды неисправимого Филиппова уличили в том, что он заснул на посту, в своё оправдание он упорно повторял: «Я не спал, я просто медленно моргал…»

Хотя такие случаи были скорее исключением, чем правилом, наказание за них было серьёзным. На 24-й оно назначалось волею ротного, с учетом индивидуального подхода. Иногда, в воспитательных целях и на пользу здоровья личного состава, — среди ночи устраивалась пробежка в боевом снаряжении до горы Бибитанори, где стояла часть дружественной афганской армии.

У подножия 22-й верхней стоял Камень справедливости, — в случае любого «косяка» офицеры торжественно строили личный состав, на провинившегося бойца надевали тяжелый бронежилет, давали ему автомат, и, за определённое время, тот должен был добежать вниз, в долину, ударить по этому камню, и вернуться назад. За время службы по этому маршруту прошли многие: на другой день ноги болели, но урок усваивался быстро и доходчиво.

Именно благодаря дисциплине, в десантных подразделениях удалось сохранить немало солдатских жизней, — потери десантников, принимавших участие во многих боевых операциях, значительно ниже, чем в тех подразделениях, которые зачастую не имели прямого отношения к столкновениям с духами.

Гора Бибитанори

Ярким и контрастным примером «антидисциплины» служило подразделение афганской народной армии, называемое на солдатском языке церандоевцами. Расположились они на невысокой горе Бибитанори неподалёку от 24-й базовой. Зачем — было непонятно даже Катьке, — 24-я надёжно прикрывала их от всяческих нападений и обстрелов извне. Первое, что они сделали, — окружили склоны горы со всех сторон минами и растяжками, на которых сами потом же и подрывались в пьяном или наркотическом угаре. В войлочных брюках, куртках и фуражках, — было впечатление, что они сшиты из списанных советских шинелей, — вид у бойцов был довольно неказистый. Пользы от них не было никакой, окромя беспокойства и вреда. Поскольку это было подразделение дружеского афганского народа, приходилось периодически оказывать им помощь и содействие. Ротному не раз, в сопровождении санинструктора 24-й заставы Воробьёва или врача батальона Сергея Тришина доводилось выезжать к соседям для спасения очередного пострадавшего афганца. Увязавшаяся с ними Катька с недоумением взирала на быт и нравы этой «боевой единицы»: она брезгливо поводила своим чутким носом, аккуратно переступая через царившую в помещениях грязь и беспорядок, и стремилась быстрее выбежать на свежий воздух. Несмотря на антисанитарные условия их быта, — непонятно, как, — но обладали они удивительной живучестью. Раненым оказывали первую помощь, для особо тяжелых вызывали вертолёт санавиации, с удивлением узнавая потом, что тяжело раненый в брюшную полость афганец, которому санинструктор буквально складывал все кишки на место до прибытия вертолёта, с многочисленными переломами рук и ног, — живёт и здравствует, благодаря аллаха.

Курение «травки» было в их среде вполне распространенным явлением, — как чистка зубов для цивилизованного человека. Один такой, обкурившийся до чертиков, забрёл как-то на 22-ю верхнюю, как его туда занесло, никто не мог понять…

У артскладов на посту, при въезде на заставу, стоял недавно прибывший из Союза «молодой». Когда церандоевец с автоматом ввалился в казарму с готовящимися к отбою бойцами, и уселся на ближайшую из нижних двухъярусных кроватей, — никто не понял, откуда взялся этот «дяденька». Отобрали автомат, настучали по башке, — обкуренный, что называется, в хлам, — сам не понял, как он здесь оказался…

Молодого потом спросили: «Как ты мог его пропустить? Почему не стрелял? А если бы он в угаре всех в казарме покосил?..» А тот отвечает: «Как живого человека убить? — Страшно…»

Понятия, как принято в армии среди солдат срочной службы, — «молодой», «дембель» — здесь были весьма условны и размыты. Дедовщины в тех жестких формах, которая бывает в некоторых подразделениях, — здесь не могло быть по определению — война, и завтра, возможно, придётся стоять спиной к спине в бою…

Все примеры «неуставщины» на 22-й верхней сводились, в основном, к физическим нагрузкам, да приобретению боевого опыта, которые, в конечном итоге, шли на пользу молодому бойцу. Приехавший на 22-ю верхнюю по делам Порядин, будучи ещё молодым бойцом, заскочил навестить товарища по учебке механика-водителя Марата Усманова. Командир отделения артиллеристов спросил: «Гранаты кидать умеете?» — Оба пожали плечами. — «Пойдём, — научу!»

Вышли за укрепления, ближе к обрыву. Сержант показал, что нужно делать, и куда кидать, — попасть в скалу на краю обрыва. Усманов приводит гранату в боевое положение, кидает в скалу, — граната отлетает под ноги стоявшим. Сержант молниеносно укладывает молодых носом вниз и сбрасывает пинком гранату в пропасть, — взрыв прозвучал почти сразу. Порядин в точности повторяет ситуацию, — снова сержанту пришлось действовать, не раздумывая. Отругав нерадивых учеников, сержант решил первый урок на этом этапе закончить.

*****

Перестук колёс должен был убаюкивать, а ему не спалось… Щемящее чувство скорой встречи с родными местами вдруг затопило сердце, так, что стало трудно дышать. Перебирая дома когда-то старые фотографии после смерти мамы, — отец ушел из жизни раньше, — он нашел свою, в новенькой форме свежеиспеченного лейтенанта. На обратной стороне маминой рукой было написано: «Быть тебе генералом!»

Генералом он не стал, — не умел прогнуться и промолчать в нужный момент, не вписался в карьерные игры мирного времени… Для Витебской 103-й воздушно-десантной дивизии война не закончилась с выводом из Афгана, — был ещё далеко не мирный период на советско-иранской границе, были и другие боевые задачи. Там, на границе, не сдержавшись, после возвращения с боевого задания, далеко послал приехавшего с проверкой высокого начальника, — так начались служебные проблемы. Боевой офицер с безупречным послужным списком, удостоенный высоких наград, стал неудобен и неугоден в мирной жизни. Его несколько раз пытались исключить из партии, так и не сумев найти веских оснований… Основание для увольнения из армии он принёс сам, — им стало заключение врачей. Такие, как он, прошедшие войну, дающие оценки происходящему с позиций справедливости, — для многих стали непонятны, на них взирали с недоумением: неужели нельзя быть проще и снисходительнее? — не война же…

А он, как и в Афгане, вставал на защиту своих бойцов, — когда штабные чинуши пытались лишить ребят заслуженных наград, вписывая в наградные листы другие имена, он прилагал все усилия, чтобы с его бойцами поступали справедливо.

Глава 9

Молодых к суровым условиям приучали постепенно, берегли, ждали, когда «оперятся». Отличить дембелей от молодых можно было на боевых выездах: дембеля и офицеры выглядели, как навьюченные мулы, неся на себе основную тяжесть груза.

Когда на 24-ю привозили боекомплект, разгружать машины не любили: ротный не позволял бойцам делиться по возрасту и сроку службы, — цинки и ящики в гору таскали все.

А вот пострелять из всего имеющегося на заставе арсенала, — довелось всем, удовлетворив извечную мужскую тягу к оружию. Нужно было соблюдать единственное правило: кто стрелял, — тому и чистить. Стоя на посту ночью, стрелять даже рекомендовалось, хоть и вызывало недовольство спящих бойцов. Если на заставе было тихо, ротный и замполит начинали беспокойно ворочаться: вдруг дежурный заснул на посту или с ним что-то случилось. В таких случаях они могли выйти и запустить красную ракету, устроив учебную тревогу, и тогда уже все заставы принимали боевую готовность, каждый должен был занять своё, четко определённое место. Поэтому бойцы, хоть и ворчали на особых любителей пострелять, мирились с этим, как с меньшим злом, да и привычка не замечать стрельбы вырабатывалась сама собой. Такой «избирательный слух» становился вполне обычным делом: командир мог спокойно спать, не реагируя на звуки контрольных выстрелов, зато проснуться от звука шагов дежурного, направляющегося по тропинке к канцелярии…

На 24-ю из дивизии любили привозить боеприпасы, у которых заканчивался срок действия, — они подлежали уничтожению, а делать это в условиях города было хлопотно. Проще было сдать их начальнику заставы для дальнейшего уничтожения. А чтобы сделать процесс утилизации интересным, придумывали развлечения. Так, из привезённых двух КамАЗов «Мух» и «Шмелей» расстреливали в изобилии валявшиеся вокруг заставы бочки из-под солярки: нужно было не просто поднять выстрелом бочку в воздух, но и успеть шмальнуть по ней несколько раз, количество выстрелов определяло победителя.

Личный состав 24-й заставы отличался, как говорили солдаты, повышенной интеллигентностью, а один из заезжих офицеров даже подколол ротного: «Умудрился ты, капитан, собрать из всего десанта самых недобитых…» На что ротный насмешливо ответил: «Каков поп, таков и приход!..».

Миша (Катька мысленно обозначала его словом «художник») мог часами рассказывать про «Лунную ночь над Днепром», и звучало это так, как-будто он, если и не поддерживал мольберт Куинджи, то, по крайней мере, имел возможность наблюдать за творческим процессом.

Шамсиддин Халимов — миномётчик, таджик, исполняющий при ротном роль переводчика в общении с местным населением, — до призыва работал на АЗЛК, разбирался не только в машинах, но и в языках: по-русски говорил без акцента, и легко переводил с нескольких местных наречий.

Наводчик-оператор Гена Соболь, комсорг роты, свободно владел немецким, что подтверждал регулярно что-то обсуждающий с ним на этом языке Андрей Шевантаев, родившийся в семье военного в Потсдаме, и потому росший на двух языках.

У одних было за плечами большое количество прыжков с парашютом, у других — диплом техникума или незаконченное высшее. В такой атмосфере неуставные взаимоотношения вряд ли прижились бы…

Был налёт гордости и превосходства перед «соляриками» — так между собой они называли всех, кто не служил в десанте. Была абсолютная уверенность, что 24-я застава — лучшая во всём Афгане по всем пунктам. И было ощущение единой семьи, расставаться с которой совсем не хотелось.

И все эти молодые интеллектуалы жили в постоянной боевой обстановке, когда каждый день и ночь должны были не просто выполнять свои служебные обязанности, ставшие, по сути, рутинными и привычными, а быть готовыми к любой «вводной задаче», — ни духи, ни дивизионное начальство заранее их в свои планы не посвящали.

П. Федотов, А. Васин, Э. Каппушев, С. Богданов, Г. Соболь, Н. Артамошин

Исханов и А. Васин

Исханов и А. Порядин

Поэтому, когда среди ночи поднимались по тревоге, с закрытыми ещё глазами пробегая через оружейную, которая находилась перед выходом из казармы, каждый безошибочно успевал прихватить своё оружие, броник и каску, лежащие в отдельных ячейках. Бронежилет, именуемый в обиходе лифчиком, — за многочисленные карманы, в которых лежали гранаты, б/к и прочие необходимые «мелочи», был второй кожей, без него из казармы не выходили ни по какому случаю.

Даже такое простое и обыденное дело, как ночной поход в стоящий в стороне туалет, было подчинено определённым правилам. В некоторых подразделениях наших войск в Афганистане были случаи, когда такие ситуации использовались духами, — бойцов похищали именно возле отдалённо стоящих туалетов. Поэтому на заставе существовал порядок, — каждый идущий вечером или ночью по нужде должен был подойти к часовому и доложить: «Ефрейтор Петров, иду в туалет». Возвращаясь обратно, нужно было правильно ответить на оклик часового, а кроме того, был шуточный доклад, основанный на принятых у артиллеристов фразах: «Экстракцию произвёл, откат нормальный!» На вечернем разводе ротный объявлял пароль на ближайшую ночь, пароль был «партизанский», — например, если это была цифра 7, то можно было услышать такой диалог:

— Стой, пять!

— Два!

Или:

— Стой, три!

— Четыре!

Если в течение трёх секунд часовой не слышал ответа, — он имел право стрелять.

Так, Володя Чурин, направляясь ночью на третий пост, замешкался с ответом. Спасла случайность: то ли споткнулся, то ли наклонился зачем-то, — пуля просвистела над головой…

И замполита Фаррахова тоже уберегла случайность: полез на гору с другой стороны и задел растяжку сигналки. Почему место взрыва не обстреляли, как полагалось по инструкции, никто объяснить не мог, — на войне обостряется чувство интуиции. Замполит потом пристал с вопросом: почему в меня не стреляли?

— Ну, обстреляли бы, и что? Прислали бы нам нового замполита, — отвечали бойцы…

Жизнь заставы — это круглосуточное боевое дежурство, и это воспринималось, как норма.

А для приезжающего высокого начальства поездки на заставу проходили в режиме выполнения боевого задания: всю дорогу от Паймунара до 24-й перед колонной шел танк со специальным тралом, на предмет возможных мин и фугасов, внушительность входящей в состав колонны бронетехники впечатляла…

После таких выездов, в Москву шли рапорта о выполнении серьёзных заданий с приложениями списков для награждения.

*****

Ворочаясь на вагонной полке, он снова, как киноленту, прокручивал кадры своей жизни, понимая, что ничего не хотел бы в ней менять…

Когда в начале двухтысячных он решил целиком уйти в творчество, — многие не поняли.

С высокой должности, с хорошей зарплатой, — на сомнительные заработки и вольные хлеба?.. А душа требовала… Он ни разу об этом не пожалел: работа должна быть такой, чтобы идти на неё с радостью, а уходить с сожалением.

Когда принимал решение стать офицером-десантником, это тоже было от души, слова ЧЕСТЬ, РОДИНА — были не пустым звуком. Память о двух дедах, отдавших свою жизнь в Великой Отечественной войне, стала весомым аргументом в выборе. Потом, когда сталкивался с непорядочностью, несправедливостью, понимал, что в армии, как и везде, а, может, даже больше, чем в других сферах, большую роль играет человеческий фактор. В десанте ещё, в сравнении с другими родами войск, было больше порядка и дисциплины. С теплом вспомнились боевые друзья-офицеры, отношения с которыми сохранились на долгие годы. С сожалением — те, кто ради карьеры поступились честью и совестью, — таких было гораздо меньше, но боль от пережитого предательства иногда напоминала о себе, как давно зажившая рана в непогожий день.

Глава 10

Катька, как и весь личный состав роты, принимала приезды начальства, как неизбежное зло, которое нужно просто переждать. Поэтому в эти периоды у неё всегда находились неотложные дела, требующие её присутствия в других местах, подальше от прибывших проверяющих.

Узнавала Катька о предстоящем приезде высокого начальства, по одной ей известным признакам, безошибочно. И, часто не дожидаясь этого значимого события, отправлялась с внеочередным визитом на 22-ю верхнюю или 25-ю горную.

Постояв в раздумье, она решила не изменять привычного маршрута, — сначала навестить 25-ю. Уже за промоиной издалека Катька увидела приближающуюся от 25-й бээмпэшку, — Саши Порядина, определила она.

Завет, я — Подарок, работу закончил, возвращаюсь на хозяйство!

БМП вдруг остановилась, и Катька неспешно побежала навстречу, озадаченная этой остановкой. Посреди дороги в вертикальном положении стоял контейнер от МУХИ — ручного одноразового гранатомёта (РПГ-18), по виду — отработанный и потому, вроде бы, безопасный. Но на войне бывают разные сюрпризы, — духи могли специально так обозначить заминированное место, да и мало ли что другое, — кто-то же его поставил! Поэтому осторожный Порядин и остановил БМП до выяснения обстоятельств. Пока совещающиеся на броне десантники обсуждали сложившуюся ситуацию, Катька, опустив нос до земли, подошла вплотную к стоящему контейнеру, тщательно обнюхала вокруг него всю территорию, подрыла глинисто-пыльную землю, уронив его на бок, после чего хвостом дала отмашку: можно ехать! Спустившийся с брони сапер Петров проверил щупом, убедившись, что всё чисто. Саша Порядин знал точно, что Катьке можно доверять, — в опасных ситуациях она поднимала лай. Бээмпэшка, переехав МУХУ, благополучно поехала дальше, а Катька направилась к вертикальному подъёму на 25-ю.

Как она забиралась по крутой, вертикально поднимающейся вверх тропинке, — нужно было снимать на видеокамеру, которой, увы, под рукой не было. Карабкающаяся всеми четырьмя лапами, она напоминала альпиниста, занимающегося восхождением без страховки. Более чем полуторакилометровый подъём отнимал силы, но она упорно двигалась к цели. Поэтому особым её уважением на 25-й пользовался миномётчик Гриша Шульга, — когда Катька наблюдала, как он преодолевал этот подъём с 50-килограммовым мешком на плече, причем выглядело это так, словно он прогуливался налегке по парку, — она мысленно ему аплодировала.

Одолев подъём, первым делом она побежала к миске с водой, — даже её, всегда влажный, язык покрылся шершавой корочкой.

Воду на 25-ю горную доставляли всё тем же вертолётом МИ-8, как и все остальные грузы. На заставе стояла РДВ-5000 — пятитонная ёмкость, в которую шлангом подавалась вода из аналогичной, находящейся в вертушке, чуть уступающей по объёму. Вообще, путь воды, прежде чем она поступала для нужд заставы, был причудлив и долог. Водовозку с 24-й заливали ведрами из речушки, протекающей практически у подножия 25-й, после чего она, в сопровождении БТРа и БМП, ехала в Кабул, где её на аэродроме заливали в емкость вертолёта, и тот доставлял её на 25-ю. Ещё одним вариантом добывания воды, на крайний случай, был родник, обнаруженный ребятами в горах неподалеку от заставы. Каким образом он поднялся на такую горную высоту, — не поддавалось объяснениям с точки зрения физических законов, но когда случались перебои по метеоусловиям, — бойцы в заплечных ранцах носили с него воду для самых необходимых нужд.

У духов для снабжения водой была веками разработанная система кяризов, — целая сеть подземных переходов, разветвляющихся в разных направлениях. Это гидротехническое сооружение было закольцовано на водоносный слой, от которого вода подавалась для орошения земель, поднимаясь на самый разный уровень. Создатель этой системы должен был владеть очень серьезными знаниями по гидротехнике, — веками она работала безупречно. Во время войны духи использовали эту сеть подземных сооружений для скрытых перемещений, — владея планом расположения кяризов, легко можно было попасть в любую точку, а размеры этих подземных колодцев свободно позволяли по ним передвигаться. Бывало, что при погоне за духом, тот, как сквозь землю проваливался, — так оно и было: спускался в кяриз, глубина которого превышала иногда 30 метров, и растворялся бесследно. Когда однажды двое бойцов, преследующих духов, кинули в кяриз гранату, а потом спустились проверить, — оба задохнулись от образовавшихся от взрыва газов…

Погостив на 25-й горной положенное время и подкрепив силы обязательным угощением, Катька отправилась в обратный путь, маршрут которого включал в себя посещение 22-й верхней, а оттуда уже — домой, на 24-ю. Спешить она не собиралась: глядишь, к тому времени все нежелательные гости уже покинут расположение заставы.

Вход в столовую на 22-й верхней

Сергей Тарасов на 22-й верхней

На 22-й верхней была своя достопримечательность. Неподалёку, в расположении заставы, была могила святого Ходжи, широко почитаемая не только в близлежащих кишлаках, но и чтимая даже воинственно настроенными духами. Даже в самые сильные обстрелы заставы, мины и снаряды не падали в ту сторону, где находилась могила. Некоторые считали, что святой Ходжа покровительствует заставе. Весной, в дни своих мусульманских праздников, местные дехкане из кишлака Ходжачишт (по имени святого), по разрешению командира заставы Сергея Тарасова, приходили поклоняться святому для них месту, — привязывали какие-то тряпочки и украшения, молились. Их приводили и уводили с завязанными глазами, — уважение к вере, это одно, а меры безопасности никто не отменял.

Катькин путь лежал как раз мимо этого места, — она как-будто знала, что здесь безопасно. Огрызнувшись стоящему на посту у въезда на заставу молодому бойцу, — он был ей незнаком, из новеньких, видимо, она направилась прямым ходом на кухню, — там, у двери стояли обычно миски с едой.

Возле столовой она столкнулась со старым знакомым — сержантом Маратом Гарифовым, куда-то озабоченно спешащим. «Наверное, опять в разведку», — подумала Катька. Марат, которому неугомонный Олег Яковлев дал прозвище Шерхан, был командиром отделения десантного взвода. Иногда по два-три десантника с 22-й верхней брали на усиление разведвзвода, который базировался при штабе батальона на 22-й нижней. Путь их проходил часто через 24-ю, поэтому Катька разведчиков знала. Их возвращение из прошлого рейда вызвало беспокойство в батальоне: группа пришла с опозданием на трое суток. А задержка была вызвана тем, что на пути возвращения группы с вертолёта были разбросаны лепестковые мины, — там ожидался проход духовского каравана. Командира группы по рации предупредили, чтобы затаились и пересидели трое суток, — за этот срок несработавшие мины должны были взорваться сами по себе.

Со стороны её пробежка по заставе выглядела, как деловой осмотр вверенной территории, — весь её вид говорил о том, что она на службе, а не потому, что решила скрыться с глаз приехавшего начальства. Взмахом хвоста, и как-будто даже лёгким кивком, она приветствовала вычислителя артиллеристов сержанта Киселёва. Он, в понимании Катьки, был важным специалистом на заставе: от его вычислений зависит точность поражения цели, ведь стрелять иногда приходилось и через головы своих. 22-я одна была оснащена тяжелым оружием, и, когда духи накрывали соседние заставы, от её работы зависело многое, — обстрел дальних рубежей должен был быть предельно точным.

Ещё одна встреча привлекла её внимание: это был человек, которого называли непонятным словом «реалист», — по каким-то внутренним критериям Катька относила его работу в разряд значимых. Применять датчики контроля территории «Реалия-У» стали в начале 87-го года. Их устанавливали в наиболее вероятных местах прохождения духов, сигнал датчика, сработавшего на движение техники, людей, или вьючных животных, передавался на пульт управления, находившийся на 22-й верхней. Все места установки были пристреляны, — оставалось только отработать нужное место артиллерией, что и происходило каждую ночь на сработавшие датчики. Благодаря умным приборам удавалось избежать многих неприятностей, если к таковым относить спасенные солдатские жизни.

Определив по закатывающемуся солнцу, что проверяющие уже точно покинули заставу, — такие приезды всегда ограничивались светлым временем суток, — Катька засобиралась домой. Проведя контрольный осмотр всех доступных ей углов, она двинулась к 24-й своими, ей одной известными, тропами.

Рано утром следующего дня Катька увидела выходящего из баньки старшину с чудной фамилией Крапива, сокрушенно мотающего головой. Бойцы между собой иногда называли его Шерлоком Холмсом, — он безошибочно обнаруживал все «неуставные» заначки. Так и сегодня: какие черти понесли его с утра пораньше, перед помывкой 25-й заставы, в баньку, — одному богу известно. А там, за печкой, стояла брага из имеющегося в изобилии винограда, — кто именно оплакивал потерю обнаруженного прапорщиком запаса, осталось невыясненным, поскольку прямых доказательств не было. Однако за наиболее предприимчивыми старшина Крапива поглядывал…

А. Фаррахов, А. Жадан, М. Крапива, сзади С. Тарасов

Старшина, несмотря на свой малый рост и дотошность, пользовался уважением. Он тщательно следил за распределением солдатских и офицерских пайков, и не дай бог, чтобы кто-то вздумал нарушить справедливость: прапорщик не смотрел на звания и чины, занимая жесткую и непримиримую позицию. Уважали его и за то, что, находясь на такой «хлебной» должности, все его мысли были направлены на хозяйство заставы, — он никогда ничего не брал для себя лично. Его «дипломат», в котором лежал единственный спортивный костюм «Адидас» позже, при погрузке на самолёт в Союз, вызывал улыбки рядом даже с солдатскими чемоданчиками, не говоря уже о солидном багаже старших офицеров.

Как-то Гену Соболя отправили на 22-ю нижнюю за хлебом, который там пекли для застав восьмой роты. На обратном пути навстречу БМП выскочили бачата из близлежащего кишлака и стали клянчить «бакшиш». Сердце бывшего пионервожатого не выдержало: он дал стоящему ближе всех пацану булку хлеба. Тут же потянулись и остальные. Сам не заметив, как, Генка раздал мешок хлеба. Старшина Крапива обнаружил недостачу сразу же, и наехал на Соболя: «Где ещё мешок? Продал?» Выслушав Генкины объяснения, пожурил, конечно, но строго наказывать не стал…

Банный день на заставе считался выходным, исключение составляли только те, кто находился на боевом дежурстве.

Бойцы приводили в порядок форму, писали письма домой, кто-то уделял время занятиям спортом.

В этот день можно было посмотреть телевизор, по которому транслировалась пара советских каналов, — старенький движок с трудом справлялся с нагрузкой, — если телевизор работает, утюг уже не включишь.

К банным процедурам ротный относился серьёзно и с вдохновением. С первых дней приезда на заставу его огорчало отсутствие привычных трав, а особенно мяты, — для придания банному пару особенного, неповторимого аромата.

В одну из поездок по долине, где жизнь теплилась только вокруг арыков и других водных источников, его заинтересовал большой куст, почти в человеческий рост, листья которого, потертые пальцами, — о, чудо! — издавали мятный аромат. Решение было найдено, — с тех пор банный ритуал стал служить истинным отдыхом для души и тела.

Использование трав на 24-й, не только для банного пара, было известно в самых широких кругах дивизии. По инструкции, в связи с таким распространенным явлением, как инфекционные заболевания, — гепатит, малярия, лихорадка и всякие прочие гадости, бойцам положено было пить только кипячёную воду. На афганском пекле, особенно недавно прибывшим молодым бойцам, пить хотелось часто, буквально вёдрами, — потом проходил период адаптации, и потребление жидкости снижалось. Для этих нужд на заставе стояла огромная ёмкость с постоянно кипятящейся водой, в которую, для улучшения вкуса, поначалу кидали верблюжью колючку, имевшую к тому же антисептический эффект. Остывший напиток напоминал вишневый компот и был гораздо приятнее обычной кипяченой воды: приезжавшие по разным делам на заставу солдаты и офицеры всегда набирали его с собой «про запас». Потом любознательный ротный нашел в горах какое-то растение, напоминавшее по внешнему виду очень плотные кусты роз, заварил срезанные побеги кипятком, — и был ошеломлён полученным результатом: получившийся отвар напомнил вкус школьного детства с запахом сушеных груш в родной Украине. Таким образом стали разнообразить питьевой рацион. Набирая в обшитую брезентом фляжку горячий «компот», её окунали в воду и оставляли на солнце: так жидкость быстрее остывала. Брезент высыхал, и процедуру повторяли два-три раза, — такой способ охлаждения многие узнали впервые…

За санитарией на 24-й следили тщательно: привезенную с промоины воду сразу хлорировали, а перед входом в столовую стоял большой чан с густым раствором хлорки: каждый, идущий в столовую, окунал в этот раствор руки, после чего они покрывались «белыми перчатками». Несмотря на это, за время службы различными инфекциями переболели почти все, и солдаты, и офицеры, редко кому удалось избежать этой участи. В медицинской комиссии, которую проходили перед отправкой в Афган, существовала даже такая присказка: «Желтухой болел?» — «Нет» — «Переболеешь!»

При различных ссадинах и царапинах, а также такому распространенному явлению, как обгоревшие уши, обращаться к медикам считалось даже неприличным…

Замполит роты Александр Фаррахов, раздобывший где-то заживляющий крем быстрого действия, выстраивал бойцов, и лично проводил осмотр и оздоровление, смазывая царапины на руках и уши пострадавших, — афганские панамы не спасали от палящего солнца, когда температура могла подниматься выше шестидесяти градусов, — нежная кожа на ушах буквально сворачивалась и облазила до кровавых ран.

Нач. связи Давыдкин, комбат В. Болтиков, врач С. Тришин

Заболевших лечил чаще всего батальонный врач Сергей Тришин, — каждый доклад о случаях заболеваний в дивизию вызывал нарекания со стороны вышестоящего начальства, это было ЧП, и попадать в списки «нарушителей» никому не хотелось. На каждой заставе был санинструктор, выполнявший предписания врача, поэтому обходились обычно своими силами. В госпиталь в Кабул отправлялись только в исключительных случаях. Среди солдат даже бытовало мнение, что именно Кабул служит источником заразы: когда приезжали по разным делам в дивизию, казалось, что в городе даже дышится хуже, чем на родной заставе. Свой горный воздух казался чище, заснеженные вершины гор — красивее и величественнее, чем унылый городской пейзаж. Кабул — полуторамиллионный тогда город, действительно в дневное время выглядел серо и невзрачно, а раскалённый воздух на узких улочках, казалось, был пропитан микроскопической глинистой пылью, которая при строительстве полностью заменяла цемент, не требуя никаких добавок.

В тех редких случаях, когда дела задерживали до темноты, удавалось увидеть красоту этого города: он расцветал огнями и иллюминацией, как сверкающая новогодняя ёлка. Передвигающиеся по дорогам машины были причудливо украшены всем, что могло гореть и светиться. Главным правилом кабульских дорог было: кто сильнее, тот и прав. Поэтому, переливающиеся многочисленными огнями и фонариками барбухайки чувствовали себя королевами дорог, презрительно глядя сверху на снующие жёлтые такси, также отсвечивающие всеми цветами радуги. Идущий по дороге БТР со своими двумя жалкими фарами, и установленной сверху «луной» с фильтром для ночного видения, в темноте не производил должного впечатления на участников движения. Поэтому фильтр на «луне» заменяли на обычное стекло, врубая прожектор в нужный момент на всю мощь. На дороге сразу же возникал ажиотаж: такси сиротливо жались к обочинам, а барбухайки просто съезжали в кювет, признавая право сильного на движение.

Как-то, в одну из поездок по Кабулу, Катька стала свидетелем дорожно-транспортного происшествия. Несмотря на беспредел на дорогах, иногда на перекрестках стояли регулировщики, — они пытались направлять поток, отсекая движение по одной трассе, и пропуская по другой. Колонна 24-й заставы как раз и встретилась с такой ситуацией. Уже начавшей пересечение перекрёстка колонне было указано сдать назад, чтобы пропустить идущий наперерез поток. БМП и следующий за ним КАМАЗ Олега Лущаева послушно отъехали назад. Следом идущий БТР также включил задний ход. А между ним и следующим бэтээром умудрился втиснуться таксист на ядовито-жёлтом автомобиле. Поскольку зеркала заднего вида на бэтээре не предусмотрены, механик-водитель таксиста, естественно, не видел. А тот не успел среагировать… Такси представляло собой печальное зрелище. Афганец сокрушённо рассматривал то, что осталось от машины. А моментально соскочившая с брони Катька, с разгону влетевшая в гущу событий, яростно высказала таксисту на своём собачьем языке всё, что думала о его безалаберном поведении.

Дорога из Кабула на заставу проходила через кишлак Паймунар, приближения которого Катька всегда ждала с напряженным вниманием. Выстраивающиеся в ожидании колонны по обе стороны бачата — афганские дети разных возрастов, — были причиной её беспокойства. Они, как цыганята, начинали многоголосо кричать на чистом русском языке: «Командор, дай бакшиш!» Для этой ватаги бойцы обычно возили с собой разные мелкие подарки, чаще всего это были выдаваемые в сухпайках галеты, упакованные в серо-зеленоватую бумагу. Разгрызть их было невозможно даже в самом голодном состоянии, разве что, размочив в воде, поэтому, как правило, их раздавали голосящим бачатам. При въезде в кишлак Катька начинала беспокойно крутить головой на все 360 градусов: шустрые попрошайки не только выпрашивали бакшиш, но и могли спереть всё, что плохо лежит — ломик или лопату, топор или другой инструмент с брони, особенно, если БТР ненадолго останавливался возле дукана. А когда случалось так, что подарков с собой не оказывалось, — самые бойкие могли запросто послать по известному адресу на том же чистейшем русском языке.

Дукан располагался в обычном двадцатифутовом контейнере. Кроме узкого прохода, в нём всё было завалено самым разным товаром, у неизбалованного изобилием советского человека разбегались глаза. Хотя, как правило, у дуканщиков покупали только необходимые мелочи, — ассортимент военторгов был богат выбором.

На получаемую в чеках зарплату в солдатских и офицерских магазинах можно было купить многое из того, что в Союзе было дефицитом и роскошью: аудио- и видеотехнику, долго после окончания той войны афганцев можно было узнать по «крутым» наручным часам, которых тогда ещё не продавалось в Союзе…

Разнообразие импортного товара, в Союзе доступного только избранным в валютных магазинах, — это был один из контрастов афганского уклада жизни. Сложно было придать целостность картинке, когда седой аксакал в чалме работал на своём огороде мотыгой тринадцатого века, а рядом блестел на солнце современный «Панасоник», из которого лилась восточная музыка. Контраст нищеты и современной импортной аудио- и видеотехники, гостеприимства — и способности заработать на подрыве того, с кем вчера ел плов, — эти восточные переплетения трудно усвоить бесхитростному славянскому сознанию. Была война, была борьба за выживание, была злость за погибших друзей, — и была жалость к голодным пацанам, сочувствие к бедности, товарный и денежный обмен, — этот сложный клубок отношений невозможно разделить на составляющие. Поэтому так противоречивы были чувства уходящих с Востока, никто не смог бы описать их тогда с полной достоверностью…

Изредка на заставу приезжал передвижной магазин. В связи с этим на 24-й долго вспоминали курьёзный случай: первый приезд автолавки совпал с банным днём. А в этот день обычно перед походом в баню стиралось всё, что можно было постирать. Оголившиеся бойцы, никого особо не стесняясь, увидели пылящую по дороге колонну, уже подъезжающую к заставе, и вышли на дорогу её встречать. Из кабины затормозившего метров за двести ГАЗ-53, в просторечии — газона, — выскочил ротный:

— А, ну, все назад! — Тут девушки в кабине едут!

Симпатичная Светочка потом ещё не раз навещала заставу, но тогда уже к её приезду были готовы, и подобных ситуаций больше не повторялось, — ротный об этом позаботился. С продавщицей Светочкой его связывали тёплые отношения, и не только дружеские…

В одну из поездок в дивизию в офицерском военторге молодой капитан заметил новенькую симпатичную продавщицу. Надо сказать, что женщин, приехавших работать в Афганистан по контракту, было очень немного: продавцы, медсёстры в госпитале, сотрудницы военторговской конторы. И все они сразу попадали в зону пристального внимания дивизионных офицеров. А тут случился нонсенс: приехавший с заставы капитан завладел вниманием хорошенькой продавщицы!

Теме взаимоотношений в Афгане можно было бы посвятить отдельную книгу: было немало случаев, когда военные романы перерастали в серьёзные отношения на всю жизнь, в Союзе разваливались семьи, здесь создавались новые… Одни романы заканчивались с окончанием контракта или срока службы, другие выдержали испытание длиною в жизнь. Специфика войны обостряет чувства: сегодня ты жив и здоров, а завтра… неизвестно, что будет завтра. Грань между жизнью и смертью была слишком тонкой. А молодость брала своё…

И ротный находил всё больше поводов для поездок в Кабул. Однако место для уединённой встречи в дивизии найти было крайне проблематично. И выход нашёлся: на выходные можно было заказать выезд автолавки на заставу. И Светочка стала приезжать каждую неделю, оставаясь на 2–3 дня. Оба понимали, что продолжения романа не будет, но думать об этом не хотелось. Сегодня этот островок тепла греет душу, сегодня бурлит молодая кровь, — и какая, к чёрту, разница, — что будет завтра?!..

*****

Поезд между тем приближался к Москве, и отставной майор слегка волновался: узнает ли в сорокалетнем мужчине того десятилетнего пацана, которого видел в последний раз?.. Серёга был моложе на девять лет, — когда Саша жил в семье дяди (брата мамы), — он был совсем малышом, и им с Валеркой приходилось с ним возиться и нянчиться.

Родители уехали работать по договору в Германию, когда сын окончил первый класс, — десять лет в общей сложности составила их длительная командировка. Военнослужащим было можно проживать там вместе с детьми, а на вольнонаемных это разрешение не распространялось. Поэтому Саша «пошел по рукам»: три года жил у тётки в Ялте, потом в семье дяди в Попасной… У дяди Володи и тёти Тони было два своих сына — Валера, Санькин ровесник, и Сергей, — племянник стал третьим…

Мама и отец приезжали в отпуск два раза в год, — летом, и в канун Нового года. Они привозили кучу разных диковинных для советского человека подарков, Саня чувствовал себя смесью Рокфеллера с Джеймсом Бондом, хотя фамилий таких в то время не знал. Набив карманы заграничной жвачкой, он шел угощать друзей и одноклассников.

…Память неожиданно переметнулась в другой Новый год.

Глава 11

Приближался Новый 1989 год. Осеннее пополнение в связи с предстоящим выводом не прибыло, — дембелей домой не отпустили, пошёл третий год службы…

Володя Чурин — личность творческая, хорошо играл на гитаре, потому получал свою порцию признания от дембелей: увеличение срока службы вызывало лёгкую хандру, и душа требовала лирики. Поэтому, когда у дембелей возник приступ ностальгии во время его ночного дежурства на КНП, — он не смог им отказать.

Владимир Чурин прибыл на заставу из ферганской учебки автоматчиком. Перед армией у него в аэропорту украли сумку, в которой был комсомольский билет. Об Афгане Володя мечтал с десятого класса школы. Эпопея с объяснениями по поводу пропажи комсомольского билета могла всё испортить. Поэтому он воспользовался советом сержанта: «Напиши в анкете, — беспартийный!» Их призыв был последним из тех, кого посылали в Афган, поэтому брали далеко не всех, — за исполнение мечты пришлось побороться…

Молодое пополнение сразу повезли на стрельбы, выдав по три патрона. После осмотра целей Чурина оповестили: «Хреновый ты, брат, стрелок!» Он не мог в это поверить — в учебке он был лучшим. Когда разглядели, — две пули аккуратно вошли в одну дырочку. После стрельб его определили снайпером на первый пост. Первый пост находился на отшибе, там творческой натуре Чурина было скучно. Вскоре на заставу привезли ПСНР — переносную станцию ночной разведки. Чурина с Коноплёвым отправили на учебу в Кабул, после чего они стали операторами ПСНР, а Володя по совместительству и снайпером. Единственная на заставе СВД — снайперская винтовка была обязательной принадлежностью его экипировки, колотя худощавого и высокого Чурина по пяткам во время утренней пробежки. А на первом посту его сменил Роман Царёв, — он жил там постоянно один, и только ночью пост усиливали дежурными. За всю службу, как запомнили ребята на заставе, он спустился один раз — в свой день рождения, причем его тут же припахали, — заставили чистить картошку. Есть такие отшельнические натуры, которым комфортно самим с собой, — видимо, Роман был из их числа…

ПСНР, В. Чурин и А. Коноплев

В дежурные обязанности оператора ПСНР входило поднять миномётный расчет в определённое время, дать минометчикам цели-указания, нанесённые ротным на карту, чтобы те произвели полагающиеся три выстрела по точкам вероятного передвижения духов. Подменить на посту во время своего выступления перед дембелями Чурин попросил второго оператора — Сашу Коноплёва. Тот добросовестно выполнил всё по инструкции, и отнёс миномётчикам карту с целями, по которым расчет и произвел положенные выстрелы. А наутро выяснилось, что, по воле случая, именно в это время по указанной точке передвигался караван духов с оружием, который и был благополучно накрыт бравыми минометчиками.

Ротного оповестили, и потребовали представить к награде всех причастных к разгрому каравана. Так орден Красной Звезды прошел мимо Владимира Чурина к Александру Коноплёву…

К приближающемуся Новому году готовились загодя.

В ближайшем дукане закупили разных мелких сувениров на призы, — сценарий праздника включал в себя игры и конкурсы. Очень хотелось, чтобы стал он по-домашнему тёплым для большой дружной семьи заставы. Сергей Богданов, кроме деликатесов из мяса дикобразов и экзотического салата из змей, изготовил «афганский торт» — из печенья и варёной сгущенки, а Дедом Морозом был выбран Владимир Чурин. Некоторую заминку вызвало отсутствие посоха, — ну нет в Афгане стройных берёзок и сосенок, из которых его можно было бы изготовить! Однако решили проблему просто, приспособив послужить посохом банник для чистки орудий. Ёршик чем-то украсили, ручку обмотнули — чем не посох!.. Подарком стали и поздравительные письма из дому, прибереженные ротным. Яркой картинкой оживил праздник фейерверк из осветительных мин, — красиво, черт возьми…

А потом смотрели индийский фильм без перевода: ротный прикупил для своих бойцов импортный видик, а кассет на русском языке просто не было тогда в наличии, — в Союзе о видеомагнитофонах знали в то время только избранные, массового выпуска кассет просто не существовало. Слабоватый движок, подающий электроэнергию, не справлялся с нагрузками: если включали телевизор, лампочки начинали гореть красными нитями. Но, даже не понимая ни слова, смотреть было интересно.

Кому-то, конечно, досталось в новогоднюю ночь боевое дежурство, но тут уж, что поделаешь, — служба…

А в январе дни покатились по какому-то другому графику, — как-будто в новогоднюю ночь время ускорило свой ход.

Саньку Уляшова отправили в командировку: отогнать старенький БМП в Хайротон — приграничный городок, расположенный у того самого моста Дружбы, по которому колонна наших войск в феврале выходила из Афганистана.

Катька недоумевала: почему в этот раз ей не позволяют усесться к Сашке на броню? Обиженно поджав хвост, она со стороны наблюдала за подготовкой к отъезду.

Командир батальона, майор Болтиков, посмотрев на Сашкины виражи по долине, и вспомнив снесенную им опору на въезде на 24-ю, да ещё сбитого Тузика, произнес: «Этот — доедет!» Но Саня не доехал — изрядно изношенный мотор бээмпэшки заклинило. Поэтому пришлось до места везти БМП на трейлере. В Хайротоне технику сдали, постояли у моста, — дорога на Родину длиною в 860 метров, и, вздохнув, на трейлерах отправились обратно…

Дорога шла по Чарикарской долине, через Саланг. По пути колонну обстреливали, но всё обошлось…

Слухи разносятся быстро, — на заставе Уляшова встречали, радостно похлопывая по плечам, — живой… Санька и в самом деле, наверное, родился в рубашке: заночевали на обратном пути в Полихумри, что с афганского переводится, как «долина смерти», — ему досталось развести костер. Едва он отошел от набирающего силу огня за дровами, — рвануло так, что мало не показалось. Видимо, под костром оказался какой-то тайничок со снарядами…

Незадолго до вывода войск на заставу приехал очередной проверяющий, полковник, который не понравился почему-то одной из двух немецких овчарок. Она яростно лаяла на него, не давая слезть с бэтээра. Овчарки слушались только командира взвода Олега Пащенко, который ухаживал за ними и любил, как родных, — собаки, в отличие от остальных, жили не на улице, а в отведенном помещении в казарме. А Олег, как на грех, задержался на проверке постов… Сановитый начальник, недолго думая, очередью из автомата снёс овчарке нижнюю челюсть. Подоспевший старший лейтенант Пащенко, не совладав с собой при виде окровавленной любимицы, накинулся на полковника всей мощью своей спортивной натуры…

Проверка закончилась поспешным бегством прибывшего на БТРе, и только, видимо, суета и неразбериха, сопутствующая выходу из Афгана, помогла Пащенко избежать последствий этого неуставного поступка. Полковника, от греха подальше, быстро отправили в Союз.

С овчаркой Олег потом долго возился, пытаясь спасти и вылечить, но собака тихо угасала… Уже на кабульском аэродроме он, пряча слёзы, попросил ребят: избавьте её от мучений…

В конце января пришёл срочный приказ: передать заставу сидящим на Бибитанори церандоевцам, и выдвигаться в дивизию.

Заставу покидали в непонятно-растерянных чувствах… Впереди — конец войны и долгожданная встреча с родной землёй, для многих — это путь домой, где уже устали плакать ожидающие и переживающие матери. И в то же время — они оставляли место, ставшее им домом, кому-то на год, а кому-то и больше… Кусок жизни, когда каждый на виду, и ничего не скроешь, когда радости и горести пережиты вместе, когда четко знал, что рядом надёжное плечо друга, и ты не один. Ломался весь уклад жизни, когда каждый знал, что должен делать, выполняя привычную военную работу, даже постоянные ночные обстрелы стали неотъемлемой частью этого сложившегося быта. Все изученные до последнего камня тропинки, ставшие родными, окружающие горные вершины под шапками вечных снегов, возвышающиеся над проплывающими мимо кучно-белыми облаками, — всё это оставалось ЗДЕСЬ, а они уходили…

Всё остающееся имущество положено было передать по актам церандоевцам, бюрократы из штабов свернули немало крови своими требованиями строгого соблюдения инструкций.

Старшина Крапива умудрился в последние часы договориться с местными из кишлака, — продал им, или обменял на что-то, — двадцатифутовый контейнер, используемый под склад, — не бросать же…

Катька наблюдала за подготовкой колонны к выезду в Кабул, и понимала, что происходит что-то важное, чего не было в её собачьей жизни никогда…

*****

Он встретился взглядом с идущим по московскому перрону мужчиной, — и они узнали друг друга. Сергей прилетел из Владивостока раньше, были свои дела, а за машиной на авторынок они отправились вместе. Домой, в Попасную, ехали на купленном Мерседесе.

На украинской границе случился казус: таможенники, проверяющие их паспорта, у Сергея — российский, а у Александра — белорусский, где черным по белому было записано одинаковое место рождения: г. Попасная, Украина, — объявили, что белорусам проезд через границу на машине не разрешен.

— А как же тогда?..

— А тут, неподалёку, электричка ходит, — на ней можно.

Сергей отвёз брата на вокзал, а потом встретил по ту сторону границы…

По обе стороны дороги тянулись степи родной Украины, чередующиеся с невысокими холмами Донецкого кряжа, балками и долинами, характерными для рельефа юго-востока. Кланялся навстречу переливающийся волнами серебра и золота ковыль, алели маки, подсолнечник, на минутку оторвавшись от своего солнечного круговращения, — кивал желтой головой, и душа пела: Я ДОМА! А из поднебесья ей вторила песня жаворонка, кружащего над спрятанным в зарослях ковыля гнездом…

Если бы ликующее сердце знало, что будет с этим мирным пейзажем через пять лет, оно бы вздрогнуло и остановилось. Никто даже в страшном сне не мог увидеть, что эта земля будет изрыта воронками и покрыта свежими могилами, что будут гибнуть невинные дети и старики, и ужас этот придёт не от далёкого и неведомого агрессора, — вчерашние братья вдруг станут кровными врагами. Такого не могла представить даже самая изощренная фантазия…

В Артёмовске заехали на завод шампанских вин, в специализированном магазине набрали широко известной на мировом рынке продукции, — свидание с Родиной необходимо было отпраздновать!

Проезжая по улицам Попасной, Александру захотелось взглянуть на свой дом, где жил с родителями, — в Черёмушках, по улице XIX Партсъезда, 19. Напротив трёхэтажки был стадион, где постоянно кучковалась окрестная детвора, — в детстве он казался большим. Лес, куда ходили весной за подснежниками, — тоже казался тогда большим, он вспомнил, как они с пацанами заблудились в нём однажды, — тогда отец, единственный раз в жизни, отлупил его шлангом от стиральной машинки. Явившись поздно вечером, грязным и уставшим, с букетом подснежников, он увидел на балконе третьего этажа отца, переговаривающегося с соседом: «Придёт, — выпорю, как сидорову козу!» — и долго боялся заходить в подъезд…

Радость от встречи с дядей Володей и тётей Тоней, ставшими ему вторыми родителями, отдалась и лёгким уколом: «постарели… А моих уже нет…». Отец ушёл рано, они были очень близки, и Саше долго его не хватало…

Общие воспоминания нахлынули, дополняя друг друга, вопросы сыпались, не успевая дождаться ответов… Немного смешная гордость родственников: «Санька, ты у нас вон какой! — по телевизору тебя показывают! Отец-то, когда в 89-м тебя показали, как ты генералу-то докладываешь перед вылетом с аэродрома в Кабуле, — плакал от гордости!»

Глава 12

Техника и бойцы третьего батальона должны была замыкать дивизионную колонну. Построенная колонна дивизии уже была готова к движению, когда неожиданно поступил новый приказ: третий батальон остаётся для охраны аэродрома. Оставив в колонне заставский КамАЗ и ещё несколько единиц техники, вместе с десятком бойцов, возглавляемых техником роты Николаем Дёминым, ротный, с бойцами и бээмпэшками, остаются в Кабуле.

Разместили их прямо около аэродрома, в уже пустующих казармах пересыльного пункта, примыкающего к управлению Витебской 103-й дивизии. Никто не знал, на какой срок придётся задержаться, поэтому обустраивались на всякий случай с удобством: собрали лучшую мебель из пустующих казарм, выбрав наиболее приличное помещение.

Катька не раз бывала на аэродроме, поэтому чувствовала себя и здесь, как дома. Она бесцеремонно забегала в прилетающие из Союза самолёты, стоило только открыть рампу, с любопытством исследуя не только привезённый груз, но и тщательно обнюхивая каждый закуток. Её смущал и пьянил воздух внутри салона: это были незнакомые запахи, которые, тем не менее, не казались ей чужими, — просто они были ДРУГИМИ. Они чем-то перекликались с запахом прибывающего на заставу пополнения, напоминали запах вернувшегося из отпуска ротного, — Катька ловила эти знакомые нотки среди многообразия запахов, запоминая их на всякий случай. В её голове происходила сложная аналитическая работа, при помощи которой она старалась разобраться в происходящих переменах.

В обязанности восьмой роты входила охрана прибывающих из Союза самолётов с грузом для населения Кабула, а также непосредственно руководителя представительства Министерства обороны СССР в Афганистане генерала Варенникова.

Александр Порядин, со своей машиной вошедший в группу быстрого реагирования, мотался по всей округе, выполняя задания командования практически круглосуточно. Иногда Катька сопровождала его, сидя на броне. Команда: «Группа! На выезд!» выполнялась в течение 120 секунд. За это время спящие просыпались, занимали места и выезжали. Спали одетыми, оружие держали под рукой, а прогреваемые каждый час машины (в Кабуле было минус 20°) — заводились с пол-оборота. Самыми спокойными задачами был выезд к посольству СССР, замена постов, обеспечение безопасности раздававших продукты голодающему населению. Случались и опасные выезды, — за эти беспокойные две недели командир батальона майор Болтиков перед строем объявил представление Порядина к медали «За отвагу!», позднее её даже вписали в военный билет, только сама медаль где-то затерялась, не дойдя до героя…

На возвышенностях, по пути следования выходящей колонны, дежурила бронетехника, не раз на эти посты выезжал и Саша Порядин.

Выходящая колонна советских войск двигалась по Чарикарской долине, Панджшерскому ущелью, через Баграм и знаменитый туннель Саланг, по трассе Кабул-Хайратон. Весь маршрут колонны сопровождали не только красоты Гиндукуша, но и засевшие в горах духи. Очень многим хотелось, чтобы колонна советских войск уходила обстрелянной, с позором, побежденной. Наше командование предупредило наиболее известных полевых командиров: при малейшем движении в горах будет нанесен мощнейший бомбовый удар. Среди формирований моджахедов не было единогласия: одни полевые командиры были за прекращение военных действий с шурави, другим, финансируемым и поддерживаемым США и Пакистаном, нужна была война. К таким беспредельщикам относился Гульбедди́н Хекматия́р, известный под прозвищем «кровавый мясник». Он объявил, что сразу после вывода колонны блокирует все подступы к Кабулу, перекрыв движение в обе стороны у перевала Саланг, фактически обрекая город на голодную смерть. Поэтому гуманитарные колонны шли в Кабул только до 5 февраля, и было принято решение завозить в Кабул продовольствие самолётами, а 3-й батальон майора Болтикова оставить на охране аэродрома.

Бойцов восьмой роты ставили и на охрану периметра советского посольства снаружи, внутри охрану несла шестая рота. Как-то, во время дежурства, Уляшов присел поболтать с «коллегой» из шестой. Тот рассказал, что они остаются ещё на год, и предложил Саньке 400 военторговских чеков, — с выводом войск их в Афгане теперь некуда будет девать. Уляшов отказался, — а мне куда? — мне ещё служить полгода. И парень их просто выкинул. Когда потом прилетели в Фергану, Санька в полной мере оценил, что значит слово «деревня» — заработанные чеки в Фергане обменяли один к одному, советскими деньгами это было очень неплохо…

Прибывающие самолёты разгружали, мешки с мукой, крупами, ящики грузили на КамАЗы, выезжали на них в город, — раздавали всё это голодающему населению Кабула, иногда вместе с КамАЗами…

Вот где ротный вспоминал не раз бюрократическую тщательность, с которой ему приходилось отчитываться за каждую запчасть, за каждый винтик вверенной ему техники, вплоть до фотографирования подорвавшихся БМП и БТРов, — здесь без всякого учета бросалось и раздавалось всё в таких количествах!.. У последней прибывшей гуманитарной колонны из 28 КамАЗов с мукой было распоряжение: отдать муку вместе с машинами, — без всяких расписок и документов. На въезде в Кабул, под Тёплым Станом, попавшую под обстрел колонну пришлось выручать. Капитан с бойцами на вертушках вылетели к месту событий. В благодарность за выручку старший колонны предложил:

— Командир, забери КамАЗ за бутылку водки!

— А что я с ним делать буду?

— Ты же сам ещё не знаешь, сколько здесь пробудете, что вам — машина не пригодится?

Ротный не смог отказаться от столь выгодного предложения.

Капитан Жадан постоянно находился при генерале Варенникове, с десятком бойцов своей роты сопровождая его во всех перемещениях по Кабулу. Тогда он впервые увидел джип — Тойота Ланд Краузер, который казался огромным, в нём и ездили бойцы охраны.

За завтраком генерал ставил задачи на день: сколько должно прибыть бортов из Союза, где и сколько нужно раздать продовольствия, какие передвижения предстоят по Кабулу, и много чего ещё.

Поездки загруженных продовольствием КамАЗов в сопровождении БМП по казавшемуся пустым городу были наполнены необычными ощущениями. С выводом войск с улиц Кабула ушла оживлённая жизнь: притих восточный базар, исчезла с дорог военная техника, создавалось впечатление покинутого, как перед бомбёжкой, города.

Это обостряло чувство опасности, понимание своей малочисленности рождало тревогу. Были и провокации…

Настроение бойцов, оставленных в Кабуле, трудно было назвать радужным, — возросла нервозность, порождённая неуверенностью и непониманием происходящего. Каждый день возникали разговоры:

— Сейчас мы бы уже в колонне подходили к границе…

— На днях уже были бы в Союзе…

Утром 13 февраля ротный получил приказ: подобрать человек 15 фотогеничных бойцов, одеть их поприличнее, проинструктировать, чтобы лишнего не болтали, и выстроить на аэродроме, — нужно показать иностранным журналистам картинку вывода из Афганистана последних десантников, — до крайней даты вывода оставалось два дня…

— Покружитесь над Кабулом, пока они разойдутся с аэродрома, и сядете обратно, — объяснил генерал.

Фотогеничных бойцов набрали, из восьмой роты попали в этот «отряд» Гена Соболь, Шамсиддин Халимов, Саня Храмцов, Слава Рябинин…

Сашка Уляшов с иронией констатировал, что в фотогеничные не проходит, а жаль: отобранным бойцам выдали новую форму, и отвезли их на аэродром.

А в вечерних новостях оставшиеся увидели по висящему под потолком телевизору репортаж: капитан Жадан докладывает генералу Варенникову о вылете десантников из Кабула, ребята, без вещей, с одним оружием, грузятся на борт АН-12, и самолёт взлетает. Иностранные журналисты пытались снимать на камеру охрану аэродрома, среди которой был и Саня Порядин, но вежливые люди в штатском аккуратно пресекали эти попытки.

Капитан А. Жадан докладывает генералу Варенникову. Аэродром, Кабул

Смотрящая телевизор вместе со всеми Катька непонимающе переводила взгляд с экрана телевизора на сидящих бойцов: что происходит? Она выскочила на улицу, как бы сделав попытку бежать к самолёту, потом, крутанувшись на месте, вернулась в столовую и улеглась, беспокойно глядя по сторонам, — картинка на экране уже сменилась…

Мысли бойцов тоже не были безмятежными: если по телевизору официально объявили, что Афганистан покидают ПОСЛЕДНИЕ десантники, то мы тогда кто и где? Может быть, нас уже нет, мы списаны?.. Вся надежда была на оставшегося в Кабуле генерала Варенникова.

А в самолёте тоже творилось непонятное: борт кружил над Кабулом, как при наборе высоты, а журналисты не расходились. В конце концов, лётчики получили приказ: лететь на Ош, — а это уже был Союз.

Летчики позвали капитана в свою кабину, где он и узнал о смене курса.

— Как, — в Ош? Почему, — в Союз? У меня же там люди остались… ротное имущество… КамАЗ…

Хозяйственного ротного сильно озадачил такой поворот событий. В ушах, вместо рёва летящего самолёта, вдруг поселилась тишина. Почему-то представилась картина: одиноко летящий над вражеской территорией самолёт, такой беззащитный в чужом небе…

У лётчиков была своя фишка: при пересечении границы с Союзом они делали вираж и врубали десантную сирену, которая выла так, что из самолёта хотелось выпрыгнуть. Ошалевшие бойцы, ничего об этом не зная, вытаращились на мигалку над люком, прикидывая, как и куда им предстоит прыгать…

Появившийся в багажном отсеке лётчик подмигнул:

— Ну, что, десантура, — обоср…сь? Всё нормально, — границу пересекли, мы в Союзе!

После чего он вернулся в кабину:

— Да брось расстраиваться, капитан! — Домой летим!

Припасенная авиаторами бутылка водки была торжественно разлита:

— За возвращение!

И всё равно не верилось…

В открытую рампу приземлившегося самолёта хлынул поток горячего воздуха. В проёме виднелись дувалы и бредущие вдалеке верблюды.

— Баграм?.. Джелалабад?..

Заглядывающий из-за угла рампы необъятный прапорщик в пограничной фуражке развеял сомнения:

— Откуда?

— Из Кабула!

— Какого Кабула?

— Афганского Кабула!

— Так там же нет никого уже!

— Вот, видишь, — мы прилетели.

— А документы есть?

У ротного был служебный паспорт, у бойцов — военные билеты. Пограничник удовольствовался паспортом ротного, в котором появилась историческая печать: ВОЗВРАЩАЕТСЯ В СССР.

— Оружие своё? — поинтересовался прапорщик.

— Конечно, своё, не чужое же!

— Бывает, что и чужое провозят…

На этом процедура проверки и осмотра закончилась.

Дозаправленный самолёт взял курс на Фергану.

Вечерние сумерки Ферганы напомнили ротному о том, что в путешествии прошёл целый день, бойцы с утра ничего не ели.

А в Фергане их никто не ждал: о том, что на Кабульском аэродроме осталось подразделение десантников, не знали даже свои. Расходившийся по домам экипаж посоветовал капитану пройти на КДП — контрольно-диспетчерский пункт.

В помещении КДП по типу барной стойки было оборудовано рабочее место дежурного. В стороне человек шесть лётчиков в форме увлеченно смотрели телевизор.

— Мужики, кто тут старший? Мы тут бортом прилетели из Кабула…

— Подожди, тут как раз наших сейчас показывают…

На экране шёл репортаж утреннего вылета из Кабула. Показ завершился под бурные аплодисменты лётчиков.

Один из обернувшихся к вошедшему капитану воскликнул:

— Так вот же он! Это тебя сейчас показывали?!..

Тут же, как по волшебству, из-под барной стойки появились водка, колбаса и хлеб…

— За возвращение!

— Подождите, ребята, у меня там люди голодные, что мне с ними делать? Куда определить?

После звонка в комендатуру за ними сразу приехали. Пристроив бойцов, можно было уже расслабиться, и капитан стал центральной фигурой этого вечера, окруженный теплом и вниманием офицеров, отвечая на многочисленные расспросы…

Часть 2. Фергана

Глава 13

Назавтра к вечеру прилетели остальные десантники. При наборе высоты над Кабулом у Сашки Уляшова в голове поселилась и навязчиво пульсировала единственная мысль: «Я этой войны уже ветеран…».

ИЛ-76 был загружен до отказа: здесь был и приобретённый за бутылку водки КамАЗ с афганскими номерами, и новенькая УАЗка, которой так же, по случаю, разжилось управление дивизии, ротное и личное имущество, вещи «господ офицеров» — так называли солдаты багаж высокого начальства, огромного размера чемоданы, каких в Союзе ещё никто не видел.

При разгрузке, у дивизионного УАЗика оторвалось крыло, — его бросили прямо на взлётке. Этого хозяйственная натура ротного допустить не могла, — и автопарк роты тут же пополнился ещё одной единицей. Крыло потом восстановили, благополучно используя УАЗ в передвижениях по Фергане.

Выбежавшая по опустившейся рампе Катька втянула своим влажным носом ферганский воздух, узнав в нём те самые знакомые нотки, — и побежала обследовать окрестности новой для неё Родины.

Прилетевшие бойцы проходили таможню. В стоящую большую коробку кидали броники, укомплектованные гранатами, патронами и прочими неразрешёнными предметами, — с последними добавляющимися бронежилетами коробка не выдержала, и развалилась.

В холодном вечернем ферганском воздухе бойцы зябко ёжились, поэтому никто не вспомнил о висящих за спиной РД, не обратили внимания и таможенники, а зря: там можно было обнаружить много любопытного, вызывающего вопросы в начинающейся мирной жизни.

В трёхэтажной казарме каждой роте выделили по этажу, разместив весь батальон в одном здании.

К мирной жизни привыкать придётся ещё долго, — стало понятно уже на следующий день. Кучка местных солдат с офицером перед зданием столовой решили запустить сигнальную ракету, типа фальшвеера, которая при запуске издаёт звук летящей мины.

Идущие в столовую афганцы, в сопровождении верной Катьки, все, как один, дружно упали на землю, вызвав смех стоящей компании. Озверевшая Катька облаяла «шутников», долго ещё ощеривая клыки в их сторону.

*****

Погостив недельку, обойдя все дорогие сердцу места их небольшого городка, поехали к тётке в Крым. Там, в ялтинской школе, Саша проучился три года, до пятого класса, после чего, на семейном совете было определено, что парню нужна крепкая мужская рука и жесткий контроль, — его забрали в Попасную…

Тётка, Валентина, была всего на десять лет старше его, она работала в Доме отдыха ВТО, где отдыхали многие известные актёры с семьями. Мисхорский парк — живописнейшее место ялтинского побережья, корпуса санатория утопали в яркой зелени деревьев, где соседствовали самые разные виды местных и экзотических пород.

Библиотека, где работала Валя, была самым посещаемым местом и очагом различных культурно-массовых мероприятий, поэтому Саше довелось общаться со многими интересными людьми. Проходили интересные диспуты и литературные чтения на открытой террасе, собиравшие весь цвет актерского бомонда.

Каждый год приезжала семья Дворжецких, они привозили с собой красивую охотничью собаку. Сын Вацлава Яновича, Женя, — был Сашиным ровесником, они быстро познакомились и подружились, совершая совместные вылазки по окрестностям. А Ростислав Плятт выбрал юного Сашу в партнеры по игре в кольца, — была такая игра, когда резиновые кольца нужно было набрасывать на специальные колышки, обозначенные разным количеством баллов.

— Ну, что, молодой человек, будем мы сегодня играть в кольца? — спрашивал он со своими особенными интонациями.

Там же отдыхала Алиса Фрейндлих с дочерью, которая была чуть младше Саши. Изящная фигурка Алисы Бруновны в кресле на открытой террасе, с длинной сигаретой, вставленной в такой же длинный мундштук, выглядела очень элегантно…

Эти картинки ялтинского детства жили в каком-то дальнем углу памяти, никак себя не проявляя до поры, выплывая наружу тогда, когда их будило какое-то внешнее проявление. Так, например, о том, что он в Ялте принимал участие в психологических опытах, с которыми выступал известный Вольф Мессинг, — Александр вспомнил, когда по телевизору показали сериал про великого мага.

Живописные, изученные в детстве, места вытащили на свет из закоулков памяти эти воспоминания. Ай-Петри и Ласточкино гнездо, гора Аю-Даг и Гурзуф, Ангарский перевал и водопад Головинского, — все эти уголки в своё время были вдоль и поперек исследованы любознательными пацанами…

Гуляя по окрестностям Ялты, они с Серёгой подобрали упавшего с кедра маленького бельчонка, его беззащитность тронула душу — взяли его с собой. Он очень быстро стал ручным и доверчивым, — путешествовал с ними в машине на обратном пути в Попасную, смешно развалившись от жары на спинке заднего сидения.

В Попасной бельчонка подарили Серёгиным родителям. Он стал им не только забавой, но и помощником по хозяйству: усевшись на край огромной миски, он помогал тёте Тоне лущить сухую фасоль, делая это с такой скоростью, что та не поспевала за шустрым помощником.

Съездили они и в деревню Семигорье, километров в сорока от Попасной, — там жила когда-то бабушка, у которой Саня гостил на летних каникулах. С деревенскими мальчишками они охотились по окрестным дубравам с воздушной винтовкой, — подарком отца, привезенным из Германии. Подстреленных воробьев распробовала бродящая за ними бабушкина свинья, оценив по достоинству их вкус. Потом бабушка жаловалась: свинья стала лакомиться домашними курами, пришлось её резать…

Эта экскурсия по тропинкам детства внесла какое-то умиротворение в душу, отдых оказался не просто приятным, — он как-будто умылся воздухом и росами родных мест, избавившись от какой-то части груза прожитых лет.

Но нужно было уезжать, — были срочные дела в Москве, а потом домой. Дядя Володя с Сергеем провожали на вокзале…

Соседями по купе оказалась пожилая пара с немецким догом, — они долго извинялись и объясняли, что собака не доставит никакого неудобства. Расположившись на коврике под столом, пёс улёгся, положив голову на лапы, и флегматично поглядывал на хозяев.

Забравшись на верхнюю полку, Александр попытался заснуть, а вместо этого опять погрузился в воспоминания…

Глава 14

Фергана, 2-й день после Афгана. Б. Давыденко, А. Кутепов, В. Рябинин, М. Усманов, А. Майстренко…

В Фергане Катька поселилась в расположении батальона. Она сопровождала бойцов в столовую, выделяя своих из общей массы, ходила с Саней Храмцовым за почтой в военный городок. Александр был «старожилом» Ферганы — был тут в учебке, в роте связи, после чего и попал в Афган. В одно из посещений части он встретил земляка, которого после учебки оставили сержантом, — тот сильно сожалел, что ему пришлось служить здесь, а не вместе с Саней в Афганистане. На ребят смотрели со смешанными чувствами: кто-то искренне восхищался и завидовал тому, что бойцы прошли настоящую боевую школу, а те, кто помельче душой, — пытались принизить значимость произошедших событий, не рискуя, впрочем, заявлять об этом, глядя парням в глаза…

Фергана. А. Уляшов, А. Порядин

Они были ДРУГИМИ — вернувшиеся с войны. Для первой группы, прилетевшей с ротным, на другой день был устроен день отдыха — командир договорился, ребятам организовали сауну, где они с наслаждением расслаблялись два часа, и весь день их никто не дергал. Однако они провели день в беспокойстве за тех, кто остался ТАМ, а когда те прилетели, сколько было радости, — встретились, как родные, как будто не виделись много лет. Они и стали по-настоящему родными, и это родство осталось в душах на всю оставшуюся жизнь…

Катька в Фергане

Катьке тоже привыкать к мирной жизни было непросто: если днём существовал какой-то ритм передвижений, в котором она участвовала, то по ночам она, привыкшая проводить время с бойцами на посту, реагировать на каждый шорох, — нести службу, — изнывала от безделья, ей хотелось просто выть на луну от своей незанятости. Так, наверное, чувствует себя человек, живущий активной жизнью, постоянно находящийся в водовороте дел, и, вдруг, выброшенный из этого бурного потока в тихую заводь… Она обследовала все окрестности, перезнакомилась со всеми местными собаками, в расположении батальона обнюхала каждый потаённый уголок… Она откровенно тосковала по боевому прошлому.

Богатая растительность Ферганы, вступающая в свои права весна, — добавляли непонятного томления не только Катьке, но и молодым солдатам и офицерам.

В городе было неспокойно: начинающийся развал Союза вылился в межэтнические конфликты, принимающие порой самые острые формы. Поэтому солдаты между собой считали, что задерживают их здесь для эмоционального воздействия на ситуацию, ну и, на случай возникновения беспорядков, которые могли помешать предстоящим в марте выборам. А офицеров, через несколько дней после вывода из Афганистана, собрали на совещание.

Там им вручили новые карты… Афганистана, с нанесением новых дисклокаций, предположительно — район Джелалабада, и объявили о боевой готовности: нужно быть готовыми к возвращению в любой момент. Политическая обстановка была такова, что приказ об этом мог последовать в любое время, — высшее руководство страны никак не могло прийти к одному решению.

Режим боевой готовности исключал наличие отпусков и увольнительных, проводились ежедневные занятия с личным составом, офицерское общежитие располагалось неподалёку от казармы — это была бывшая территория отдельного батальона связи.

Среди боевых офицеров, в большинстве своём, молодого возраста, — они и были-то на семь-восемь лет старше своих солдат, — планка настроения опустилась вниз… Не спасали ситуацию ни визиты к соседям, в 345-й полк, — командовал им тогда сослуживец ротного, Герой Советского Союза Александр Солуянов, ни встречи с однокашниками по училищу.

Вроде бы — вернулись в Союз, а радость возвращения сменилась новым напряженным ожиданием. А вокруг — пора весеннего цветения и нарождающейся новой жизни в природе, вызывающая бурление молодых сил…

Фергана — многонациональный город, больше было тогда русских, но и представителей всех национальностей Советского Союза тоже хватало, — Родина была у всех общая. Познакомились с таджиком-таксистом Аликом, который, узнав, что офицеры вернулись из Афганистана, проникся к ним глубокой симпатией и уважением. Он каждый день, как на работу, подъезжал к расположению батальона, и абсолютно бескорыстно возил их по городу по всем возникавшим делам. А вечерами накатывала хандра…

Ротный пошёл к командиру батальона, майору Болтикову:

— Командир, разреши офицерам хоть иногда вечерами в город выходить, а то, вроде и домой вернулись, а Союза ещё не видели…

— Ладно, но с одним условием: один должен быть с рацией, и трезвый, как стёклышко!

Так и ходили, — запомнившееся название ресторана «Дуслик», — один из компании с рацией смотрел трезвыми глазами на расслабляющихся друзей…

Забота командования зашла ещё дальше: неизвестно, по чьей инициативе, но для женатых офицеров было организовано свидание с жёнами, как в известном фильме «Семнадцать мгновений весны»: они прилетали в Наманган, где находился гражданский аэропорт, оттуда встречающие мужья на такси везли их 200 километров до Ферганы. На несколько дней снимали комнату в гостинице, куда из расположения отпускали офицеров. И даже эти свидания не могли снять беспокойства и тревожного ожидания. Сама эта инициатива порождала внутренние вопросы: если на такой шаг пошло командование, — значит, впереди действительно отправка в Афган, иначе — с чего бы эта забота? Боевая готовность ни на минуту не давала отвлечься от мыслей о подразделении, — жены в этой ситуации были больше досадной помехой, чем беззаботной радостью…

Неизвестность ближайшего будущего тяготила и напрягала… В такой обстановке прошло почти два месяца.

Восьмого марта знакомый таксист Алик пригласил офицеров в гости — поздравить маму и женскую половину многочисленной родни с женским праздником. Поехали втроём, ротный со своим заместителем Сашей Липницким и Володя Середа.

Домик мамы Алика был чем-то похож на украинскую хатку: небольшой, аккуратный и чистенький. С одной стороны усадьбы — цветущий и благоухающий ароматами сад, с другой — свежевыбеленный тандыр с ароматами недавно испеченной самсы. Разувшись в коридоре, зашли за хозяином в дом. Старенькая мама, ни слова не понимающая по-русски, что-то приветливо говорила на своём языке, Алик поздравил маму и переводил. Большая комната с одиноко стоящим в углу шкафом застелена большим ковром с лежащими по всему периметру подушками. В течение пяти минут хозяйка раскинула на ковре скатерть-дастархан, на которой, как по волшебству, появился огромный поднос с горячим пловом, выложенным идеальной пирамидкой, с сочащимися соком кусками сочной баранины. Гости зашлись слюной, а угощения всё прибывали: горячие лепёшки и самса, различные печености и сладости…

Блюда сменяли друг друга, хотелось пробовать ещё и ещё…

От радушной мамы Алик повёз их к братьям — там ждали приезда гостей, относясь к боевым офицерам с большим уважением. В очень большом, по меркам советских квартир, зале стоял длинный накрытый стол, ломившийся от блюд и выпивки. За него уселась многочисленная мужская часть родни Алика, усадив гостей на почетные места. Женщины толклись на кухне, наблюдая из-за дверного косяка за тем, чтобы вовремя сменить опустевшие подносы и тарелки. На удивлённый вопрос ротного:

— А когда же будем поздравлять женщин? — Алик ответил, что всё в порядке, прямо сейчас и начнём праздновать…

За столом произносились громкие тосты за мам, жён и всю прекрасную половину человечества… Такого восточного варианта женского праздника им больше не доводилось видеть ни разу…

К концу марта пришел приказ: вместе с техникой и всем имуществом вылетать к месту постоянного базирования 357-го воздушно десантного полка — в Боровуху. Это вызвало оживление и подъем настроения, — теперь уже домой!

Часть личного состава вылетела на Витебск, добираясь потом поездом через Новополоцк.

Катька в этой ситуации опять ничего не понимала: куда летим? Может быть, назад, в Афган? Она суетилась под ногами, пока грузили в самолет ротное имущество, сопровождая к самолету каждый ящик, каждую коробку, проверяя уложенный груз, летела, задрав хвост, от самолёта через аэродромное поле, наматывая десятки километров. Вся — от влажного носа до кончика хвоста — она наполнилась важностью выполняемой задачи, она снова чувствовала себя НА СЛУЖБЕ. Её рыжий хвост, только что мелькавший возле КПП, тут же выглядывал из-за колеса погруженного в ИЛ-76 неучтенного КамАЗа… Несмотря на заманчивые предложения местных гражданских продать машину за баснословную по советским деньгам сумму — 70 тысяч рублей, ротный всё-таки не соблазнился, КамАЗ вывезли в Боровуху, отчитались за привезенное имущество, зато оттуда потом он ушел в неизвестном направлении.

Прощались с ферганской землёй без особого сожаления, а Генка Соболь даже с досадой: здесь у него сперли так тщательно сбереженный во всех перипетиях подпольный фотоаппарат вместе с бесценными кадрами выхода из Афгана…

*****

Приближалась какая-то большая стация — мирно спящий под столиком дог поднял голову и беспокойно зашевелился. Пожилой хозяин прицепил поводок, приговаривая:

— Сейчас, мой хороший, пойдём, погуляем…

Как собака заранее безошибочно определяла именно длительные стоянки поезда, — трудно понять. Александр всегда испытывал теплые чувства к собакам, считая, что по степени верности и привязанности, а также по уму и сообразительности им нет равных среди животных, а, порой, и некоторым человеческим существам у них есть, чему поучиться.

Он тоже вышел прогуляться по перрону, — всё равно не спалось…

Несмотря на то, что было уже достаточно поздно, и большинство пассажиров спали, вдоль вагонов сновали шустрые тетки с какими-то корзинками, предлагая горячие пирожки, вареники и семечки. Надо сказать, что на их товар находились желающие.

Звездное августовское небо раскинулось над головой высоким куполом.

Типовое здание вокзала, с яркими в ночи освещенными окнами, жило своей круглосуточной жизнью. Недавно покрашенное и нарядное, оно выглядело вполне симпатично.

Александру вспомнились убогие, обшарпанные здания начала 90-х, — страна отчаянно выживала, борясь с навалившейся нищетой. Возвратившейся на место базирования 103-й воздушно-десантной дивизии тоже пришлось заниматься приведением в порядок военного городка после десятилетнего отсутствия…

Часть 3. Боровуха

Глава 15

Хозяйство 103-й воздушно-десантной дивизии за десятилетие отсутствия пришло в плачевное состояние: немногочисленное количество находившихся там подразделений было не в состоянии поддерживать весь военный городок в надлежащем виде.

Поэтому самой первой задачей стало восстановление разрушенного хозяйства. Средств на всё это практически не выделялось, выход пришлось искать самим: объехали находящиеся в округе предприятия, имеющие хоть какое-то отношение к различным стройматериалам, пристроили солдат к ним на работу. Расчет за работу — продукцией предприятия. Ну и, само собой, — где что плохо лежало, складировали в укромном уголке, вывозя по ночам.

Приводили в порядок полуразрушенные казармы, технику, готовились к осеннему призыву, — новому «учебному году».

Прибытие батальона всколыхнуло уже успокоившуюся атмосферу возвращения из Афгана — прошло почти два месяца с момента вывода основной колонны, жизнь входила в мирную колею.

Через три дня после размещения в казарму пришел озабоченный замполит Фаррахов:

— Приезжают особисты, а ну-ка, быстро проверили РД!

Несмотря на то, что ещё в Фергане майор Болтиков, дней через пять после выхода, построил батальон и скомандовал, чтобы всё неразрешенное в мирной жизни — гранаты, боеприпасы и прочие недозволенные «мелочи» — свалили в одну кучу посреди плаца, и куча эта оказалась внушительных размеров, — не все смогли расстаться с привычными аксессуарами.

А в наступившей мирной жизни за это легко можно было загреметь под трибунал… Особистов в полк привёл случай с обнаружением гранаты у кого-то из гражданской молодёжи, — искать концы следовало среди афганцев.

На ревизию РД времени не оставалось. Они хранились под кроватями в казарме, привязанные к кроватным сеткам. Обошлось…

Несмотря на то, что отпуска и увольнительные были отменены, — попробуй удержать молодое буйное племя, прошедшее горнило войны, когда вокруг ВЕСНА, а за оградой — молодые и красивые девчонки… В укромном месте хранилась «гражданка» — счастливчики, чей размер одежды позволял в неё влезть, правдами и неправдами выбирались на волю.

8-я рота, Боровуха

Катька новое место службы освоила очень быстро. Поселилась она в расположении восьмой роты, ходила с ребятами в столовую, толкалась возле новеньких БМД, ключи от парка которых хранились у Сани Порядина, по старой привычке заскакивала на броню, — только ездить куда-то далеко не приходилось. Технику выгоняли из боксов, тщательно чистили и протирали, — только что там чистить, и так всё блестит, — и загоняли обратно…

Когда один из местных офицеров попытался навести порядок — не положено собаке жить в расположении роты, — вся рота ощетинилась. Ему вежливо объяснили, что Катька — боец восьмой роты, и имеет полное право здесь находиться. После этого за ней закрепилось звание: Катька — Герой Советского Союза, — так её звали все.

Она легко построила всех окрестных собак, её авторитет был абсолютным. А когда на плацу выстраивался весь полк, она выходила на середину, усаживалась рядом с командиром полка и «командовала парадом». Высшее руководство махнуло на это рукой, тем самым признав Катькино право на занимаемое место.

Когда рота выезжала на аэродром на десантирование, — Катька непременно сопровождала бойцов. Она носилась по непривычным зарослям вокруг аэродрома, чихая от налипшего пуха одуванчиков и цветочной пыльцы. Поиски живности в окрестных кустах не приводили к успеху: кроме пугливых мышей-полёвок да проскочившей как-то с дерева на дерево белки, ничего обнаружить не удавалось, — ни тебе дикобразов, ни змей, ни варанов…

Катька на броне в Боровухе

Отработка прыжков проходила часто, — старались использовать каждые благоприятные погожие дни. В Афган в ВДВ попадали из разных учебок, не все десантники успели до Афганистана освоить технику прыжков, — там этого не требовалось. Поэтому теперь восполняли этот пробел в обучении. На аэродром, до которого было около десяти километров, парашюты обычно вывозили на машине, а обратно, навьюченные, как мулы, возвращались пешком, отрабатывая по пути положенные нормативы. На ум в эти минуты приходила расхожая поговорка: «Десантник — это три минуты орёл, а в остальное время — ломовая лошадь».

Июнь 1989 г. На десантировании.

Каппушев, Исханов, Васин

Для Катьки жизнь в Боровухе была, конечно, интереснее, чем в Фергане, но Афган ей снился… Она вздрагивала, просыпалась и вслушивалась в ночные звуки. Звуков было много, и все они были непривычные: шелест листвы, перебираемой лёгким ветерком, издалека доносящейся музыки, проезжающих в ночи машин… Катька периодически пробегала по периметру ограды, иногда облаивая редких прохожих, — это давало ей ощущение службы, выполнения долга и обязанностей.

А. Уляшов, А. Холод, А. Порядин, А. Фоминых

Уляшов, Богданов, Васин, Берсенев, Рябчун

Для бойцов наряды на работу на окрестных предприятиях были своеобразным глотком свободы, поэтому воспринимались позитивно, — выход на «гражданку», пусть даже это была и работа, вносил разнообразие в закрытый уклад солдатской жизни. В эти команды, как правило, попадали дембеля, пользуясь своим, теперь уже привилегированным, положением.

Кому-то доставалось ремонтировать казармы, квартиры комсостава и прочие хозяйственные помещения.

Замполит батальона, майор Галушка, проверяющий качество ремонтных работ, приходил, осматривал и оценивал:

— Хреново!

— Что хреново? — уточнял Володя Чурин.

— Всё хреново! — констатировал замполит.

Солдаты не любили его за придирчивость и необязательность: за отремонтированную ленкомнату Царёву, Чурину и Халимову — всем троим, был обещан десятидневный отпуск, а отгулять его удалось только одному. Вспоминали случай в Афгане, когда майор, любивший ездить верхом на пушке БМП — это было круто, однажды, при резком торможении, вылетел вперёд машины. Хорошо, что механик-водитель успел затормозить, — а то потерял бы батальон замполита. Комбат Болтиков говорил потом в назидание:

— Не делайте так, как майор Галушка…

— Зря тогда водила затормозил, — сетовали теперь разозлившиеся бойцы…

На проводившемся в полку конкурсе афганской песни Володя Чурин занял первое место, — замполит объявил ему аж два отпуска. Отгулять можно было всего десять дней, — и майор об этом знал…

Серёга Богданов нашел способ подзаработать деньжат перед дембелем: рядом с цементным заводом, на который их посылали на работу, за колючей проволокой находилась зона. Как, и с кем, он договаривался, — никто не знает, но в свою рабочую команду он позвал Саню Порядина и ещё парочку надёжных дембелей, — чтобы язык могли держать за зубами. В условленное время в условном месте через колючку перебрасывали «маляву» на свободу, — нужно было её быстро поднять, пока не видит охрана, и опустить в почтовый ящик на воле. К каждому письму прилагались пятьдесят рублей советскими деньгами, — сумма по тем временам для солдата приличная. Письма кидали каждый день, деньги делили в команде по-честному, поэтому к дембелю все были экипированы «гражданкой» и подарками для родных. Тогда Серёга ещё не знал, сколько бюрократических трудностей возникнет у него перед самым отъездом в родной Барнаул…

Когда его спрашивали, откуда он родом, Богданов честно пытался объяснить, где находится его родной город, но, как выяснилось, географию Зауралья знали немногие, поэтому он просто отвечал:

— Недалеко от китайской границы. — Так к нему приклеилось прозвище «китайский разведчик». А когда выдали проездные документы, пунктом назначения в них стоял город Ленинград. Выяснилось, что числится он по документам не Сергеем Александровичем, а Игорем Николаевичем, сыном генерала из славного города Питера… Сказали, что перепутали при отправке из учебки в Афган, — так и прослужил он в Афгане генеральским сынком, который в это время спокойно учился в училище в Союзе. Восстановиться в правах ему помогли земляки — семейная пара из строевой части дивизии, успев сделать документы за 12 часов до отправления поезда…

*****

Москва встречала своей обычной толкотней и суетой, Александр не любил этот, как муравейник, вечно куда-то спешащий город, хоть и приходилось по делам здесь бывать часто. Когда учился в Рязанском десантном, потом во время учёбы в Солнечногорске, на высших академических курсах «Выстрел», после Афгана — Московский университет искусств на Малой Грузинской, — всё время эта суета вызывала раздражение. Было в своё время предложение остаться служить в Арбатском военном округе, — отказался…

Сегодня ему предстояло встретиться с лидером Российского Союза Ветеранов Афганистана Францем Адамовичем Клинцевичем, согласовать кое-какие вопросы по предстоящим мероприятиям. А вечером — домой, в Минск.

Когда позволяло время, он встречался с бывшими сослуживцами по училищу или по Афгану, — сегодня было не до этого, с ночевкой оставаться не хотелось. Соскучился по семье и своему коллективу, — они столько времени проводили вместе, и на гастролях, и, работая над записью песен на студии, что отношения были почти родственные.

От Киевского вокзала он спустился в метро, с пересадками и переходами доехал до Чистых прудов, вышел, пересёк Чистопрудненский бульвар и пошел по Мясницкой, — с Францем они договорились встретиться в небольшом и уютном итальянском ресторанчике, где вкусно готовили рыбу на гриле, и можно было спокойно поговорить.

Они уже бывали здесь раньше, публика в ресторанчике отличалась постоянством, и потому пользовалась особым вниманием персонала, — колоритный шеф Луиджи ди Сипио выходил лично приветствовать постоянных посетителей. Здесь к каждому заказу, — даже если это была чашка кофе, — выдавали бесплатно корзинку с теплой фокаччей и кувшинчик оливкового масла.

После обсуждения деловых вопросов разговор плавно перешел на другие темы. Почему-то вспомнилось их первая встреча в Афгане…

Колонна шла из Полихумри. В районе Баграма, уже к вечеру, увидели приближающуюся группу бойцов в духовской форме. Как позже выяснилось, руководил этой диверсионной группой капитан Клинцевич. Сейчас, сидя за столом в этом мирном и уютном ресторане, они снова вместе удивлялись: как и почему из колонны не открыли огонь по этой группе? Что удержало от нажатия на спусковой крючок?.. Скорее всего, — то, что взгляды из-под чалмы были славянскими, это и вызвало сомнения, дав тот единственный шанс, — успеть объясниться.

Расставшись с Францем, он прошелся пешком до Чистых прудов, посидел там немного на скамейке под раскидистыми деревьями, созерцая табличку: «Купаться запрещено!» Торопиться не хотелось, — размеренное и слегка отстраненное настроение не пускало его в активный и деловой ритм Москвы. Откинувшись на спинку скамьи, Александр отметил одиночные, начинающие желтеть листья, и подумал, что давно не прикасался к мольберту, — картина приближающейся осени завораживала и совпадала с его сегодняшним настроением…

Однако пора было выдвигаться к Белорусскому вокзалу, — он не любил опаздывать.

Похоже, что вагонная обстановка, под мерный стук колёс, стала катализатором процесса воспоминаний…

Глава 16

Служба в Боровухе текла, как и полагается, по заведённому распорядку: после утреннего развода у каждого подразделения был свой план и график, соответствующий должностным обязанностям. Технические специалисты под командованием техника роты Николая Дёмина отправлялись в парк на обслуживание техники.

Новенькие БМД не требовали особого ремонта и ухода, — им не приходилось мотаться по пыльным афганским дорогам. Поэтому профилактика сводилась к тому, что машины выгонялись из боксов, на сотый раз протирались и чистились и без того блестевшие детали, — положено чистить, значит, надо чистить. Пока солдаты изображали деятельность над открытыми моторными отсеками, изнывающий от безделья прапорщик Дёмин залазил на укрытую матами БМДэшку, и, уютно устроившись между парашютами, спокойно спал.

Чтобы попасть в парк, любому проверяющему нужно было пройти вдоль ограды до расположенных в дальнем конце ворот. Поэтому подойти незамеченным было невозможно. Как только на горизонте возникал проверяющий любого ранга, солдаты будили прапорщика, и тот, проявляя чудеса изобретательности за эти короткие мгновения, встречал начальство в полной рабочей готовности. Никто не мог понять, как, и где, он умудрялся наощупь отыскать мазут и грязь под мотором ближайшей машины, но выразительно измазанные руки, с обязательной полоской мазута на лице, и сдвинутая набок фуражка озабоченно выскочившего из-за угла прапорщика, — всегда производили неизгладимое впечатление на проверяющих. Николай Дёмин был признан лучшим техником роты, и получил звание старшего прапорщика.

В воскресные дни на территории парка никого не было, кроме дежурного офицера. В один из воскресных дней спокойный ритм дежурства был нарушен вбежавшим подполковником, замом по тылу, — нужно было срочно ликвидировать прорыв теплосетей, для этого потребовался сварочный аппарат. САК — сварочный агрегат колесный, находился на территории парка, но в настоящий момент не мог быть использован по причине отсутствия аккумулятора, — его сняли и поставили на зарядку. Это попытался объяснить подполковнику дежурный лейтенант.

— Ерунда, — мы его с толкача заведём! — прокомментировал зам по тылу. Оценив тонкий юмор подполковника и мысленно ему поаплодировав, лейтенант вернулся к предусмотрительно спрятанной в столе книге.

Через несколько минут его внимание привлёк шум за окном дежурки: шестеро солдат дружно толкали САК по территории автопарка, выполняя приказ подполковника…

Практика выдачи чеков на приобретение автомобиля была широко распространена в Советском Союзе, — право на их получение было у строителей Байкало-Амурской магистрали, жителей самых северных территорий и некоторых других категорий граждан. При тотальном дефиците чек являлся дополнительным стимулом для выполнения важных для государства задач.

Получили такие чеки и офицеры, прошедшие Афган. Как правило, практика вождения автомобиля заканчивалась где-то на втором курсе училища, — после получения категории «С». Обладатели новеньких «Жигулей» шестой и восьмой модели чувствовали себя ничуть не менее счастливыми, чем нынешние владельцы Тойот и БМВ. Но! — в правах отсутствовала категория «В», а учиться за службой было некогда. Поэтому в особом почете были специалисты с художественными способностями, которые, в качестве дружеской услуги, ювелирно «рисовали» эту самую категорию, не вызывающую никаких сомнений у сотрудников ГАИ. Такими «шедеврами» были разрисованы, как минимум, половина документов офицерского состава полка. Проверка на подлинность была успешно пройдена изрядно подвыпившим капитаном полка, врезавшимся на переезде перед Боровухой в колёсную пару первого вагона движущегося железнодорожного состава. Выбравшись из вдребезги разбитой «восьмерки» без единой царапины, он изо всех сил пытался изобразить трезвый вид перед приехавшими гаишниками:

— К машинисту состава претензий не имею! Моя вина: я не пропустил помеху справа, — заплетающимся языком заявил капитан. После проверки документов главным и единственным аргументом работников ГАИ было — нетрезвое состояние нарушителя.

А. Васин и А. Уляшов

А. Порядин и А. Уляшов

Дембеля…

Осенью демобилизовались солдаты, вышедшие из Афганистана, — для ротного это было расставанием с боевыми друзьями, хоть они и были подчиненными, — их объединял Афган.

Катька тоже чувствовала особую тоску: она по-своему, по-собачьи, определяла степень близости, — в мирной жизни отношения не были столь безусловно надёжными и проверенными…

Полк отправили в Гоже-Поречье, — на восстановление учебного полигона, заброшенного и основательно запущенного за годы боевых действий в Афганистане. Там пришлось быть и лесорубами, и косарями, и землекопами, — полигон пришлось практически отстраивать заново…

Новый год в домашней обстановке, — это было непривычно и немного странно, жизнь как-будто постоянно шла в двух параллелях — ТАМ и ЗДЕСЬ.

А в первых числах января наступившего 1990-го — приказ: дивизия вылетает в Баку, оттуда — на укрепление советско-иранской границы…

*****

В Минске дела вовлекли в привычный круговорот: работа на студии, звонки по согласованию концертов и поездок, с периодическими марш-бросками в самые разные регионы.

Репертуар группы не ограничивался песнями афганского и военно-патриотического содержания, в последнее время в нём всё больше появлялось песен о простых человеческих чувствах, — душа оттаивала от войны и радовалась мирной жизни. Да и военную часть слушали не только десантники, они были посвящены представителям самых разных военных профессий. Их выгодно отличало то, что тексты и музыка песен были практически на сто процентов авторскими, тогда как многие группы этого направления перепевали просто широко известные афганские песни. Поэтому востребованность в их выступлениях часто превышала физические возможности, — нельзя было находиться в нескольких местах одновременно. Благодарность и признание зрителей служило наградой за напряженный ритм работы, осознание того, что ты делаешь нужное дело, — согревало душу. Мирная и лирическая часть репертуара привлекала зрителей самых разных поколений, — и это тоже не могло не радовать…

И если бы сейчас Александру сказали, что через пять лет в его творчество с новой силой и новой болью ворвётся война, — он бы не поверил…

Часть 4. Советско-иранская граница

Глава 17

4 января 1990 года вышли директивы министра обороны СССР и начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР о передаче 103-й воздушно-десантной дивизии из состава Воздушно-десантных войск и её переподчинении начальнику Пограничных войск Комитета государственной безопасности СССР.

Разговоры об этом в дивизии гуляли ещё с осени: приезжали пограничники, выдвигали аргументы о преимуществах службы в рядах погранвойск. Предупреждали тех, кто не согласен переходить, чтобы подыскивали новые места службы, — многие офицеры так и поступили…

Среди десантников обсуждались две версии предстоящего «переодевания»: либо «маскировка» проведена для того, чтобы уберечь дивизию от сокращения, на чем якобы настаивали «партнеры» на переговорах в Женеве, либо — чтобы не особо выделяться, если возникнет необходимость усилить какую-нибудь, из уже начавших трещать по швам границ Союза. И вот он, первый аккорд, — советско-иранская граница…

Организованные националистами Азербайджана беспорядки привели к тому, что 31 декабря 1989 года граница с Ираном была разрушена на протяжении 700 километров. Пограничные заставы были окружены и блокированы беснующейся толпой, бульдозерами сносились пограничные и электрические столбы, растаскивалось по окрестным селам всё, что представляло собой какую-то ценность, была разрушена вся система КСП. Азербайджанцы, которых жило много по обе стороны границы, решили, что пришла пора жить одной семьёй. Образовавшиеся проблемы не радовали правительства обеих стран.

13 января дивизия вылетела из Боровухи в Баку. В суете погрузки про Катьку никто не вспомнил.

А в Баку обстановка была накалённой: толпы людей строили баррикады и завалы, преграждая путь движению военных… В советских солдатах никогда целенаправленно не воспитывали жестокости: понятие врага было абстрактным, стрельба по мишеням — это не убийство живого человека. И даже те, кто прошли афганскую войну, — стреляли по врагу, это был чужой, который представлял опасность. А тут перед ними была толпа разъяренных, но наших, советских людей…

Когда при разгрузке в Баку, из-за ящиков выскочила Катька, — это было, как появление джина из бутылки, — никто не подозревал, что она летит с ними. Как она умудрилась пробраться незаметно в самолёт, и затаиться до самой разгрузки, — перед этим меркнет мастерство самых известных тайных агентов.

После белорусской зимы в Баку было очень тепло. Ночная выгрузка была суетливой и беспорядочной, обстановка непонятной, — всё вместе вызывало досаду…

Тем не менее, не все одобряли разрушение границы: когда прибывшие десантники объясняли, что едут на восстановление границы, — толпа их пропускала, и, хоть и медленно, но продвигаться вперёд всё же удавалось.

Восьмая рота была направлена на укрепление 16-й заставы Пришибского погранотряда. Добирались туда почти неделю, ночуя на окраинах сёл, расстилая спальники, которыми их экипировали пограничники, прямо на земле.

Переход из десантников в пограничники сам по себе не мог пройти гладко и безболезненно: задачи перед этими родами войск всегда ставились разные. Граница — это элемент дипломатии, сведение конфликтов до минимума. А десант — это подавление конфликтов там, где требуется натиск, слаженность действий и специальная подготовка. Фактически, ВДВ служили инструментом воздействия там, где ситуация уже заполыхала пожаром и не поддаётся решению другими методами. Поэтому инструкции старших офицеров по «недопущению эксцессов» воспринимались с недоумением: а взлом и фактическая ликвидация границы — это не эксцесс? Изменение знаков отличия и элементов формы, замена погон, даже само обращение к полкам высших чинов: «Здравствуйте, товарищи пограничники!» — встречали неприятие, и ответом часто служила гробовая тишина. С нарукавных пограничных шевронов упорно и яростно отдиралась общевойсковая эмблема, называемая «капустой», а на её место намертво приклеивалась символика ВДВ.

Все эти нюансы отступали в сторону, когда нужно было выполнять боевую задачу, поэтому взаимопонимание с пограничниками всё же постепенно налаживалось.

Застава на границе была отдельным поселением, в обе стороны от которого тянулась зона ответственности, оборудованная системой защиты и охраны государственной границы. И эту систему необходимо было восстанавливать, с чем пограничники не могли справиться в силу своей малочисленности. К тому же, одновременно нужно было контролировать ситуацию в условиях временного отсутствия этой самой системы.

Жизнь пограничной заставы здесь, и той, что была в Афгане, были во многом схожи. Отличием было то, что пограничная застава представляла собой как бы небольшой военный городок: вместе с офицерами жили их семьи, велось подсобное хозяйство, что привносило в военный быт «домашние» нотки. В силу удаленности от цивилизации, организацией культурного досуга всегда занимались офицерские жёны, что тоже скрашивало суровость военного быта.

Катька быстро освоилась и перезнакомилась с местными собаками, успев загулять и произвести на свет очередное потомство. Это не мешало ей вникать в особенности новой службы, — она так же запрыгивала на броню, когда бойцы на БМП ехали охранять и контролировать участок границы. По ночам маневренная группа из двух-трёх БМП дежурила на заставе, выезжая на сработавшие датчики, показывающие нарушение границы. Порой это случалось по несколько раз за ночь, — Катька моталась с ними, она чувствовала себя НА СЛУЖБЕ. Чаще всего это были нарушители из местных жителей, — поток товара для перепродажи не иссякал в обе стороны. Оттуда везли видеотехнику, магнитофоны, косметику, в немыслимых количествах — сигареты «Мальборо», продающиеся в Союзе по 15 рублей за пачку. Поэтому все курящие бойцы восьмой роты были на весь срок пограничной службы обеспечены «Мальборо» из изъятого контрабандного товара, — курение этих сигарет было высшим шиком в слоях советской элиты. На иранской стороне спросом пользовались советские холодильники, телевизоры и прочие электроприборы, вплоть до электрических лампочек, которые упорно перевозились через пограничный Аракс на ишаках. Река Аракс находилась на нейтральной территории: один из её крутых берегов был нашей границей, другой — иранской. Как таковых, укреплений и сплошной линии границы на иранской стороне не было: иранские пограничники, по два-три человека дежурили в сооружениях, которые выглядели, как что-то среднее между блиндажом и землянкой. Нарушителей сдавали в комендатуру, товар изымался и складировался. Иногда нарушения границы происходили целыми группами, поводы и случаи бывали разными.

Пожалуй, только Катька чувствовала себя в этой обстановке нужной и счастливой, — её рота была на заставе, и её жизнь вернулась в привычное русло.

Рутинность и монотонность пограничной службы напрягала десантников, — казалось, время тянется, как резина, и находятся они здесь бесконечно долго…

Когда в апреле пришел приказ возвращаться к месту дислокации, — все вздохнули с облегчением…

Катькиным щенкам исполнился месяц, когда приехавшему с соседней заставы Сергею Найдёнову приглянулся один из них, — лобастый, с умным взглядом, но совсем не похожий на Катьку, щенок. Он забрал его с собой на заставу.

С этого дня Катька начала совершать почти ежедневные визиты к соседям. Она доезжала на броне БМПэшки, патрулирующей границу, до стыка застав, а там, если повезёт, перескакивала на машину из Серёгиной роты. Если же транспортной оказии не случалось, оставшийся путь она проделывала привычным марш-броском. После того, как двух оставшихся щенков увезли в неизвестном для неё направлении на другие заставы, Катька стала задерживаться в гостях у сына на ночь, а иногда и на сутки-другие. В одну из таких её отлучек восьмая рота выдвинулась к Баку…

Обнаружив, что рота ушла, Катька заметалась: она помчалась назад, на соседнюю заставу, где тоже уже шла подготовка к отъезду. Щенка оставили на заставе, — слишком мал был… Разрываясь между долгом и материнскими чувствами, Катька никак не могла решиться: она спрыгнула с брони БМП, куда уселась по многолетней привычке, колонна тронулась, а Катька скрылась в воротах заставы, — там оставался её щенок. Вся её сознательная жизнь прошла на службе. Здесь тоже была застава, но Катька не была от рождения пограничником, — она была десантником. Поэтому долг толкал её за уходящей ротой.

Догнала колонну она уже за расположенным неподалёку селом, — свой нелёгкий выбор она сделала…

В Баку технику грузили на платформы железнодорожных составов, часть бойцов сопровождала её. Остальные улетали самолётами.

На аэродроме Катька тщательно обследовала все самолёты и все закоулки в поисках своих, но восьмая рота уже улетела в Боровуху…

Поселившаяся в ней тревога начала перерастать в панику: она металась между огромными самолётами, в которые грузили какие-то ящики, в них же по рампе поднимались солдаты и офицеры, — и все они были ЧУЖИМИ!

Почти выбившись из сил, она выскочила к закрывающейся рампе ИЛ-76, по которой поднимался офицер-десантник. Рывком отчаяния Катька метнулась мимо него в багажный отсек самолёта, и забилась, едва дыша, между ящиками.

Самолёт летел в Псков. Так началось Катькино путешествие по России…

Часть 5. Россия

Глава 18

При разгрузке самолёта её заметили:

— Диверсантка! — смеющиеся бойцы так напоминали своих, что Катька подумала: «А может, это просто новый призыв?» Но вокруг не было НИ ОДНОГО знакомого лица…

Её шуганули, чтобы не путалась под ногами, а когда она шарахнулась в сторону, вдогонку раздался пронзительный свист.

Короткими перебежками она пересекла аэродромное поле, нашла какую-то лазейку, по-пластунски выбралась за ограду, встряхнулась, и побежала изучать незнакомый город.

На улицах этого города ей встретилось несколько человек в такой знакомой десантной форме. Каждый раз, завидев издалека офицера-десантника, Катька оживлялась, радостно поднимала голову, — и летела навстречу. И с каждой ошибкой она всё больше теряла надежду… За одним она даже увязалась, надеясь, что он приведёт её к знакомым воротам полка, — однако, вместо этого она попала на вокзал.

Здесь было много народу и все куда-то спешили. Когда Катька разобралась, что вокзал — это место, с которого все куда-то едут, в ней забрезжила надежда, и она твёрдо решила не уходить отсюда далеко.

Обследовав стоящий на первом пути состав, обежав его на всякий случай сзади, она убедилась, что попасть внутрь не удастся, — все двери вагонов были закрыты бдительными проводниками.

Зато на дальних путях она увидела стоящие грузовые составы, — товарные вагоны чередовались с открытыми платформами, к ним Катька и направилась лёгкой трусцой.

Однако и здесь её ждало разочарование: попасть на платформу не было никакой возможности. Она даже сделала попытку, вспомнив свои восхождения на 25-ю верхнюю, но зацепиться здесь было не за что.

Вернувшись на перрон, она, аккуратно обходя спешащих с чемоданами пассажиров, облюбовала себе место возле столба высоковольтной линии, — толпа плавно обтекала его, оставляя свободным пятак асфальта. Здесь Катька чувствовала себя, как на границе: осматривая движущийся поток людей, выхватывала взглядом мелькнувшую в толпе военную форму или пограничную фуражку, нетерпеливо приподнималась, готовая устремиться следом, но, тяжело вздохнув, опять усаживалась на охраняемый участок.

На своём посту она просидела до позднего вечера, пока давно пустой желудок не подтолкнул её к поискам еды…

Как и где она добывала пропитание, — это совсем отдельная история, но каждое утро, ни свет, ни заря, приходящий дворник, убирающий перрон, находил Катьку на её боевом посту, у столба, который она назначила себе пограничным.

К ней привыкли служащие вокзала, стали её подкармливать. Катька вежливо ждала, когда приносящие еду отойдут на приличное расстояние, и только после этого начинала интеллигентно есть.

Катька не умела считать дни, поэтому не знала, сколько времени она несёт своё боевое дежурство. Когда она прилетела в этот город, — начинали распускаться листья на деревьях. А теперь они уже начинали желтеть…

Ночи становились всё прохладнее, да и днём погода бывала промозглой и сырой.

А вскоре стало совсем тоскливо: по ночам на лужах появлялся ледок, который перестал растаивать даже днём, с неба посыпалась противная снежная крупа, которую пригоршнями кидал навстречу ледяной осенний ветер. Катька ёжилась под этим ветром, иногда её начинала трясти мелкая дрожь, она пыталась согреться, свернувшись клубком, однако это мало помогало…

Но ей и в голову не приходило убежать куда-нибудь погреться: она несла службу, на которую сама себя назначила.

Иногда она замечала мелькнувшую в окне вагона отправляющегося поезда военную форму, — и память подхватывала её с места, она устремлялась вслед медленно набирающему скорость поезду, и бежала, сколько хватало сил, пока фонари последнего вагона не скрывались вдали. Назад она возвращалась усталой трусцой, понуро опустив голову…

*****

Поезд сбавлял ход, подъезжая к Пскову. Теперь он будет медленно тащиться минут двадцать, и только потом плавно затормозит возле здания вокзала.

Майор в отставке Александр Жадан ехал навестить могилу трагически погибшего в 2006-м году друга и сослуживца, можно сказать, брата, Володи Середы.

С Володей они вместе служили срочную службу в Германии, после неё вместе поступили в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище, где провели во втором взводе все годы учебы. В Афгане им довелось служить в одном, третьем, батальоне. Володя приезжал иногда к нему на заставу, где они с большим удовольствием парились в баньке, предаваясь общим воспоминаниям под выменянное в дукане пиво.

После Афгана и развала Союза Володя, как и многие тогда, занялся бизнесом, который стал успешно набирать обороты. Несмотря на то, что лихие девяностые давно остались позади, заказные убийства на территории большого бизнеса случаются до сих пор, — три года назад Володи не стало… Расследование закончилось ничем, доказательств не нашлось.

В 2006-м, когда это случилось, родителей Александра уже не было в живых. А у Володи остались родители и две сестры-блезняшки, — они объявили Саше, что в семье считают его сыном и братом, — на всех фотографиях в Володином альбоме они всегда были рядом, как братья…

Глава 19

К лучшему другу он поехал и тогда, в 90-м, — после того, как его конфликт с высоким начальником, во время службы на иранской границе, стал выливаться в откровенное вымещение задетых амбиций, — это было видно даже непосвященным. Он просто устал от бесконечных разбирательств и попыток найти его несуществующую вину, от шести попыток исключить его из партии, — при голосовании голоса членов комиссии делились ровно пополам. Давление сверху ставило в тупик и некоторых из его старших командиров: вчера на него призывали ровняться, а сегодня его надо с позором выгнать из армии?! Надоело доказывать, что ты не верблюд, и он уволился по состоянию здоровья, — благо, оснований для этого врачи нашли предостаточно.

Выйдя тогда на перрон, он поморщился от летящей в глаза снежной крупы и плотнее застегнул воротник куртки. Пропустив суетящихся пассажиров, он неспешно пошёл по направлению к зданию вокзала. Его никто не встречал, он не предупреждал Володю о своём приезде, — знал, что друг всегда рад его видеть.

Окончательно озябшая Катька тряслась крупной дрожью возле своего пограничного столба, когда к первому пути подошёл пассажирский поезд. Она привычно обвела взглядом выходящих из вагонов пассажиров, и, вдруг, что-то знакомое почудилось ей в дальнем конце состава… Она настороженно вглядывалась в начинающую сгущаться темноту, — уже горели привокзальные фонари. Сердце её заколотилось, но она по-прежнему не двигалась с места, боясь очередной ошибки. И только когда, слегка склонённая навстречу ветру, фигура зашла под освещённый круг фонаря, сомнений не осталось — это был её РОТНЫЙ!

А ему и в голову не пришло опознавать летящую навстречу собаку! Первой реакцией было — отгородиться, выставив навстречу локоть, что он и сделал…

А Катька не знала, как выразить свою радость и любовь: она начисто забыла о холоде и своих мытарствах, подпрыгивая на всех четырёх лапах, норовя дотянуться и лизнуть лицо, крутя немыслимые пируэты, потом вставала на задние лапы, упершись в его грудь, — из глаз её текли настоящие слёзы…

В ответ у него тоже защипало в носу, и он только приговаривал:

— Катька… Катька… Откуда ты здесь?.. Катька…

*****

Сейчас он уже не мог вспомнить, каким образом они с Катькой добирались обратно, как он отвозил её в родную Украину, к дяде Володе и тёте Тоне, где она благополучно дожила до глубокой старости в любви и заботе, — с его гастролирующим образом жизни, это было лучшим решением…

Поезд остановился на Псковском вокзале.

— Как тогда… — подумалось ему. Только сегодня это был ясный осенний день, когда листва ещё не опала с деревьев, переливаясь всеми оттенками золота и багрянца…

Эпилог

По-разному сложилась жизнь бывших сослуживцев…

Александр Порядин живёт и работает в небольшом городе Североуральске, — экскаваторщик на бокситовом руднике. Он остался всё тем же скромным Сашей Порядиным, не стремящемся поведать о своём боевом прошлом, воспитывающим дочку и просто ведущим достойную жизнь. Недавно старший сын порадовал внуком. Он хранит в памяти службу на заставе, как воспоминания о лучших годах жизни.

Олег Яковлев в Тамбове, сейчас занимается установкой дверей, а вообще пришлось поработать в самых разных сферах — нужно было растить и учить детей, теперь новый стимул для жизни дают внуки. Для себя занимается спортом и тоже считает те годы лучшими: «Мы были одним целым!»

Владимир Чурин не зря проявлял свои творческие способности: работая на нефтепромысле в Нижневартовском районе Ханты-Мансийского округа, в клубе ведёт работу методиста по организации досуга молодёжи, выпустил два состава музыкальных групп, основной тематикой их песен стал военных шансон. В обоих составах выступали сыновья, сначала старший, потом средний. Младший сын ещё мал, чтобы определять его наклонности, но вполне возможно, что и он продолжит увлечения родителей: супруга Володи, с которой они отпраздновали серебряную свадьбу, — работник культуры. Чурин является заместителем председателя правления Нижневартовской организации «Боевое братство», помогая ветеранам-интернационалистам решать насущные проблемы.

Марат Гарифов после армии доучивался в строительном, этому и посвятил свою жизнь — немало в Самаре построено с его участием, посёлок военных пенсионеров строили с нуля… Сейчас работает в департаменте дорожного хозяйства города Самара.

Санька… Александр Уляшов в республике Коми преподавал в школе ОБЖ и физкультуру, — закончил в мирной жизни пединститут. Учил ребят единоборствам, готовил к службе в десанте. Активно участвовал в региональном отделении общественной организации РСВА, занимался культурой и историей родного края, — его стараниями и настойчивостью была переиздана книга этнографа и ученого С. И. Сергеля об этносе народа коми. Занимался сельским предпринимательством, немало статей о научном подходе к хозяйству было напечатано в газетах, размещено в интернете. Потом попал в серьезную аварию, приговор врачей был неутешительным… Саня выкарабкался, и продолжает бороться за восстановление.

Сергей Богданов в Барнауле работает строителем-монтажником, и отдых тоже предпочитает экстремальный, в безлюдных и труднодоступных местах горного Алтая. Мечтает добраться до гнездовья белого орлана, чтобы снять его на видео. Растёт сын и в планах — строительство дома. «Браконьер, контрабандист, авантюрист-романтик, и работа у меня, как война, — тяжёлая и опасная. Жить приходиться с риском. Ходить по тонкому льду, и на краю, — на высоте и в ветер», — говорит он о себе.

Александр Храмцов сначала после армии вернулся на родной завод, а весной поступило предложение, которое не вызвало долгих размышлений: позвали в Уральскую авиационную базу по охране лесов. После специального обучения он стал десантироваться на тушение лесных пожаров. После прохождения курсов инструкторов стал обучать сотрудников прыжкам с самолёта и тушению лесных пожаров, чем и занимается сейчас, принимая, время от времени, непосредственное участие в тушении пожаров в самых разных частях страны, когда этого требует обстановка. Выросли дочь и сын.

Геннадий Соболь получил юридическое образование, работал следователем, был старшим оперуполномоченным по особо важным делам отдела неочевидных убийств Службы криминальной милиции УВД ЮАО г. Москвы. Вел расследование многих громких дел, часто принимал участие в телепередачах на криминальные темы. С 2005 года получил лицензию частного детектива и создал своё детективное агентство, продолжая заниматься юридической практикой.

Сергей Тришин закончил службу в Забайкалье, в должности начальника поликлиники, в 2004 году переехал в Витебск, десять лет отработал врачом в родной 103-й дивизии. Сейчас работает в гражданском здравоохранении, вечерами преподает медицину в автошколе. Сын и дочь уже взрослые, внуков пока нет. Афганистан вспоминает, как тяжелое, но лучшее место службы…

Олег Пащенко после Афгана служил в спецподразделении «Альфа», сейчас — подполковник в отставке.

Володя Середа погиб в 2006 году, похоронен в городе Псков.

Ротный, — Александр Жадан, — автор-исполнитель и руководитель группы «СССР», — живёт в Минске, проводя большую часть своей жизни в поездках по территории всех бывших союзных республик. На его Родине идёт война, и душа болит за родной Донбасс. Он посвящает землякам своё творчество, вызывая улыбки и слёзы у измученных этой бедой людей, когда группа приезжает туда с концертами. И эти поездки рождают новые песни, в которых выплескивается боль и горечь, — новые песни новой войны…

Ветераны-афганцы собираются иногда, — те, кому позволяет география нашей обширной страны, и мечтают о том, что командир как-нибудь высвободит время, соберёт их всех вместе, и они снова, — как тогда, хоть ненадолго, — почувствуют себя единым целым…

2014 г.

Встреча боевых друзей 08.05.2015 г. в Екатеринбурге: Марат Усманов, Александр Васин, Александр Жадан, Шамсиддин Халимов

Новая встреча там же, в Екатеринбурге, 04.08.2015 г. — А. Порядин, А. Васин, А. Жадан, М. Усманов, А. Храмцов и музыканты группы «СССР» А. Лемещенко и И. Тычина

Время выбрало нас…

А. Порядин и А. Уляшов

А. Жадан и В. Середа на винограднике

А. Жадан

Проверка каравана. А. Жадан

Крамаров, А. Жадан

Крамаров, А. Жадан

А. Жадан, в афганской пыли…

А. Порядин и П. Федотов

Павел Федотов

Ротный у пулемета…

Возле мечети…

Ш. Халимов и А. Коноплев с местными

Олег Яковлев по пути в баню, вид сверху на 24-ю заставу

Катька с местными

А. Иванов, командир Д-30, помогает заряжать ГРАД

На винограднике, бойцы с местными и продавщица автолавки Света.

Карта

С. Тришин, А. Жадан, В. Ясонов

Нач. связи Давыдкин, комбат В. Болтиков, прапорщик Ионин, врач С. Тришин

Энвер Каппушев

100 дней до приказа

А. Порядин

А. Васин

А. Порядин

С. Богданов и А. Порядин

Сергей Богданов

Владимир Чурин

На занятиях

На прыжках

А. Порядин

А. Порядин и Г. Соболь

А. Порядин и А. Васин

А. Порядин и А. Уляшов

Июнь 1989 г. на взлетной полосе

А. Уляшов

Врач Сергей Тришин

Content

Галина Таразанова
Александр Жадан
Катька — пограничная собака
Афганистан. Кабул

Введение

Пролог

Часть 1. Афганистан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 2. Фергана

Глава 13

Глава 14

Часть 3. Боровуха

Глава 15

Глава 16

Часть 4. Советско-иранская граница

Глава 17

Часть 5. Россия

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Время выбрало нас…