Илья Штемлер

Утреннее шоссе. Взгляни на свой дом, путник!

Утреннее шоссе

Глава первая

1

Ночью ликовал «пластун» — низкий юго-восточный ветер. К утру он убрался за рыжие холмы, и море успокоилось, тараща мутный глаз в измученное сырое небо. Песок пляжа был мертв и тяжел. Только к полудню он просох, ожил, стал сыпучим и назойливым: полз по ногам, щекотал пятки, забивался в уши, скрипел на зубах.

Загон, где хранились деревянные лежаки, был на замке — сторож Макеев ушел сдавать собранные на пляже бутылки в гастроном, что размещался на улице имени писателя Т. Драйзера. Немногочисленные будничные посетители пляжа устраивались как могли — кто на подстилках, кто на газетах, а иные валились прямо в песок.

Заколоченный пивной ларек помечал край территории пляжа.

В его узкую тень, ожидая автобуса, втиснулось несколько человек.

Женщина в просторном розовом сарафане вскинула дряблый зонтик на тонкой ручке. Она кружилась вокруг ларька, проминая босоножками горячий песок, и ругала городской транспорт, службу общественного питания и солнце, которое совсем озверело. А ведь на календаре конец сентября, пора бы и угомониться.

— Ша! — вяло успокаивали ее из тени ларька. — Из-за вас не слышно, что делается на шоссе.

— Что там может делаться? — еще больше раздражалась женщина. — Дохлый вопрос! Они все спят в холодке. А тут люди пропадают, мозги плавятся.

Внезапно ее лицо напряглось, шея вытянулась. И все услышали шум мотора — на дороге, соединяющей шоссе с пляжем, показалось такси. Не дотянув до стоянки, автомобиль круто свернул и, вскидывая на рытвинах попеременно капот и багажник, остановился рядом с двумя легковушками, одна из которых была иностранной марки…

Несколько человек бросились от ларька к таксомотору. Дверца приоткрылась, и на размягченный асфальт площадки ловко и уверенно опустились сразу обе ноги таксиста в голубых носках и мягких японских штиблетах. Следом появился и сам таксист в бледно-голубой полурукавке с широким отложным воротничком, из-под которого виднелась синяя шелковая майка. Эластичные кремовые брюки с точной стрелкой подпоясывал широкий ремень. У водителя были разные глаза: левый — круглый, серый, с ясными детскими искорками у зрачка, правый — продолговатый, как косточка от абрикоса, темный и беспокойный. Таксист держал под мышкой прозрачный мешок, набитый цветным тряпьем. Брелок в виде крупной латунной буквы «К» с гирляндой ключей был зажат в смуглых сильных пальцах. Замкнув дверцу таксомотора, водитель повернул лицо к морю и проговорил, не глядя на осаждающих его пассажиров:

— Не давите на автомобиль. Он тоже имеет свою гордость.

Сунув брелок в карман, таксист прижал локтем мешок с купальными принадлежностями и двинулся к морю. Женщина в розовом сарафане взмахнула зонтиком:

— Люди! Он же идет купаться!

Толпа оставила таксомотор и окружила таксиста плотным кольцом. Женщина с зонтиком придвинула к нему крепкую грудь. Таксист с одобрением оглядел темную ложбинку в глубоком вырезе сарафана. Он хотел что-то произнести, но сдержался. Толпа сжимала кольцо, требуя, чтобы водитель возвратился к машине или назвал свою фамилию и адрес парка, где еще держат в наше героическое время таких типов…

Широким жестом таксист вытащил из кармана портмоне с дарственной серебряной монограммой. Извлек из него белый прямоугольник визитной карточки. Толпа присмирела. Визитная карточка в руках таксиста внушала некоторую тревогу и смущение. На какое-то мгновение она повисла в воздухе. Затем водитель протянул руку и ткнул визитку в темно-лиловую впадину на груди купальщицы. Уголком. Точно в прорезь почтового ящика. Но без наглости. Даже с некоторым благородным изяществом. Толпа молча раздалась, и таксист вышел из нее, усталый и великодушный.

Женщина брезгливо, двумя пальчиками, извлекла визитку из сарафана и прочла: «Антон Григорьевич Клямин. Водитель первого класса. Центральное городское таксомоторное предприятие».

Антон Клямин стянул с себя брюки и рубашку и шел по пляжу, высоко вскидывая ноги в японских штиблетах и показывая немногочисленным отдыхающим крепкое загорелое тело сорокалетнего мужчины. Сутулые плечи и длинные руки не отличались рельефностью мышц, но их расслабленная сглаженность говорила о скрытой силе.

Антон остановился у загона, где хранились лежаки, и свистнул. Деревянная, с выбитыми стеклами будка сторожа Макеева хранила молчание. Это не смутило Антона Клямина, он знал, где кривобокий пляжный коршун держит ключи от своего хозяйства. Специально для таких, как Антон Клямин. Подобрав лежак по вкусу, Антон снова закрыл загон на замок и вернул ключ в потайное место…

Под единственным на пляже навесом трое мужчин играли в лото.

Один из них, жирный, узкоглазый, вел игру. Два других поглядывали на картонные планшеты.

Появление Клямина было встречено молчаливым доброжелательством. Так обычно встречают хорошо знакомых людей. И сам Антон не выказывал особой суеты и расположения. Он молча опустил лежак на песок, сел на него, принялся расшнуровывать штиблеты.

— Не мучь! Вытягивай, — ворчал тощий и, видимо, низкорослый игрок с непропорционально крупными ступнями. Он сидел по-турецки, и ступни его торчали, точно ласты. — Что он мучает нас? А, Параграф?

— Чего ждешь, Серафим? Барабанные палочки? — благодушно проговорил толстяк, перебирая пальцами в мешке. — Попроси как следует. Не привык?

— Серафим Куприянович привык платить, а не просить, — вставил гладкотелый и белобрысый игрок, которого назвали Параграфом.

Шнурок стянулся в узел, и Антон принялся терпеливо разводить петлю. Наконец он справился с ней, разулся, затем стянул голубые носки. Клямин почувствовал, как им овладевает блаженное и легкое состояние, даже в воду идти расхотелось. И неясное предчувствие, которое тяготило его с самого утра, отступило, забылось…

Дремотную тишину пляжа огласил женский голос:

— На моих уже половина пятого.

Клямин повернул голову к Серафиму:

— Слышь, Серафим, половина пятого. У меня заказ на шесть тридцать. Еще километров восемьдесят чеканить.

Серафим поправил фишку на картоне планшета и уставился на благодушного выкликалу в предчувствии долгожданной цифры. Толстяк не торопился; он высвободил руку из мешка. Растянув в улыбке хитроглазое лицо, взял бутылку с минеральной водой и отхлебнул глоток. Нос его, тяжелый, с фиолетовыми прожилками, покраснел от колкого газа. Толстяк чихнул, утерся концом махрового полотенца, оглядел таксиста повлажневшими глазами:

— Что, Антон, любят тебя бабы?

— Не пренебрегают? — вставил Параграф.

— Имею честь, — туманно ответил таксист и с недоумением взглянул на Параграфа. С этим белобрысым он не был знаком. Но где-то встречался, это точно. Так и не вспомнив — где, Клямин добавил: — Учти, Серафим, минут через тридцать я уеду.

— Подождешь, — вскользь обронил Серафим. Коротко и невыразительно, как бы провел взглядом по давно знакомой картине. — Что пить-то будешь? Коньяк? Джин?

— Я за рулем, — ответил Клямин.

— Он за рулем, — подтвердил Параграф.

— Я тоже за рулем, — усмехнулся Серафим. — Мы все за рулем.

— Что-нибудь безалкогольное. Если есть, — согласился Клямин.

Серафим кивнул в сторону сумки-холодильника. Возьми, мол, сам.

Клямин обвел глазами навес, заметил висящее на столбе клетчатое кепи. Снял. Обнаружил под кепи ржавый гвоздь. Поднес к нему бутылку пепси-колы. Зацепив нашлепкой, дернул. Коричневая холодная жидкость выплеснулась на руки и покрыла смуглую кожу белесыми кружевными разводьями. Запрокинув голову и плотно обхватив горлышко губами, он принялся пить. Он как бы играл на саксофоне и поднимал подбородок все выше, беря трудные ноты.

Опорожнив бутылку, Клямин швырнул ее в песок и вышел из-под навеса. Постоял, жмурясь от резкого света. Казалось, солнце гигантским парашютом прильнуло к песку, и Клямину приходилось ступать по его нагретому и обессиленному куполу.

Море приняло таксиста привычно и ласково. Он перевернулся на спину и разлепил ресницы. Прозрачные перистые облака морщили сиреневое небо. Реактивный самолетик блеклым крестиком прошивал их по диагонали, волоча кружевной шлейф. Точно осенял небо крестным знамением.

Теперь Антон Клямин был доволен, что приехал на пляж. А поначалу злился. Вчерашний телефонный звонок Серафима вывел его из себя. И без того все последние дни Клямина не покидало чувство тревоги. По опыту он знал, что многое проходит безнаказанно. И тревога подчас бывает напрасной, но все равно томление души стало его обычным состоянием, хотя внешне Клямин выглядел, как и прежде, лихим и веселым человеком…

Это началось со странной гибели автогонщика — горбоносого Михаила. Тот вывалился из окна своей квартиры. Клямин, можно сказать, был очевидцем несчастья. Он подвез пассажира из аэропорта к этому огромному кооперативному дому и, когда клиент расплачивался, услышал крик. Какие-то люди бежали под стрельчатую арку дома. Клямин выскочил из автомобиля, бросился следом. Он не сразу понял, отчего сбилась толпа. Люди показывали на распахнутое окно девятого этажа. На мостовой лежал человек в какой-то рыхлой, неестественной позе. Как куча тряпья. Клямин зашел с другой стороны и узнал в прижатом щекой к асфальту лице горбоносый профиль Михаила. Во дворе Клямин увидел человека в клетчатом кепи. Он стоял в стороне. Может, поэтому Антон и обратил на него внимание. В течение дня мысли Клямина не однажды возвращались к кооперативному дому. И всякий раз ему вспоминался человек в клетчатом кепи. Знакомое лицо. Но где они могли встречаться? Возможно, в машине. За день наглядишься на пассажиров до того, что каждый встречный на улице начинает казаться знакомым…

Смерть Михаила всколыхнула город. Многие хорошо знали Михаила — он жил широко, деньги у него водились, и немалые. Конечно, на автогонках такие не заработаешь, хотя ставки букмекеры держали высокие, и гонщикам тоже кое-что перепадало согласно уговору. Но главное — Михаил был классным жестянщиком. Он работал красиво и быстро, оборудовав под мастерскую какую-то загородную развалюху. Частники пригоняли сюда битые автомобили даже из других городов. Однако Михаила крепко донимали финорганы. Впрочем, это вряд ли могло послужить поводом к самоубийству. А то, что Михаил шагнул в окно своей квартиры без посторонней помощи, никто под сомнение не ставил. Такой крепыш — кто бы его вынудил…

Как-то Клямин пригнал к Михаилу в «ателье» собственный автомобиль — его отметил тягачом солдат-первогодок, крыло помял. Тогда-то Михаил и поделился с Кляминым своими заботами. А вообще горбоносый был в делах человеком скрытным, хоть и слыл рубахой-парнем… Необъяснимая гибель автогонщика внесла в душу Антона Клямина беспокойство и тревогу. Почему — он и сам не знал. Бывает же так, начинают вдруг душу бередить дурные предчувствия. И никуда от этого не уйти…

Клямин лег на живот и поплыл, осторожно раздвигая мягкую, податливую воду. Он любил плавать. И море он любил. Недаром служил срочную в Мурманске. На суше всегда находишься в тесном общении с людьми. На работе — с пассажирами, в парке — с приятелями. Голова идет кругом. В море же он ощущает одиночество, физически чувствует, как тело наполняется легкостью и здоровьем. Правда, на городском пляже особенного одиночества не приобретешь. Но в это время года уже можно на что-то рассчитывать. И в некотором смысле Клямин был рад телефонному звонку Серафима.

Уходящая вниз толща воды то сжималась в глухую зеленую массу, то светлела, разжижалась. Тогда из глубины наплывали медузы. Холодные, скользкие, ленивые. Медузам давно уже следовало уйти на юг, в теплые воды, а они все держались. Вероятно, еще долго простоят жаркие денечки.

Клямин нащупал дно. Проплыл еще несколько метров, встал в рост и вышел из моря, точно из бассейна…

Он с ходу повалился наземь и прижался щекой к горячему песку. Кольнула мысль, что Михаил лежал так же, припечатав щеку к асфальту двора. И руки его были вывернуты… Клямин подложил под живот кисть правой руки, а левую выбросил в сторону. И растащил ноги в странном, неживом изгибе…

В розовой пелене прикрытых век Клямин видел смазанные лица людей, собравшихся вокруг горбоносого гонщика. И в стороне от толпы того, в клетчатом кепи… Где же Клямин видел это кепи? Вот тебе и раз! Под дырявым пляжным навесом. На гвозде… А кто он, третий игрок в домино? Какое смешное прозвище — Параграф! Не тот ли это мужчина, который врезался в память Клямина? Конечно, он! Поэтому его лицо и показалось Клямину знакомым. Как же! Встречались у Серафима…

Розовая пелена в глазах густела, набухала, покалывала веки. И этот дурманящий запах нагретого песка. Сон останавливал сознание. Но заснуть Клямин не успел — кто-то тронул плечо. Властно, уверенно. Клямин приоткрыл правый, беспокойный, глаз и увидел у самого лица тощие ноги. Темные комковатые вены оплетали их наподобие растений-вьюнов…

— Лежишь как неживой. Солнце пригрело? — раздался голос Серафима.

Клямин оперся на руки и сел. Серафим опустился на корточки. Маленький ростом, он издали казался подростком, а вблизи выглядел старше своих пятидесяти четырех. Эта дряблая нездоровая кожа, седая волосатая грудь… Это сдавленное с висков морщинистое лицо…

— Выиграл? — поинтересовался Клямин.

— А то… Три раза кряду. Роману не повезло.

— На что играли-то?

— На что нам играть-то… На шалабаны… Ромка просил на завтра перенести расплату, голова, говорит, болит. Испортил мне курорт, подлец.

— На шалабаны, значит. Докатились… Послушай, Серафим: а кто третьим играл?

— Параграф? Адвокат. Умница. А что?

— Так. Знакомое лицо, а не припомню, — соврал Клямин.

— Адвокат, — повторил Серафим. — По особо важным поручениям. Голова.

— Головастее тебя?

— Ум — хорошо, два — лучше, — сказал Серафим. — Дело есть, Клямин. — Он поднялся, приглашая Клямина следовать за ним.

Дорога хлестала плетью по рыжим холмам, рассекая заросли кустарника, выбивалась на лысый гребень, чтобы через мгновение рвануться вниз, к пересохшему речному руслу.

Ветер упруго вдавливался в салон из-под приспущенного стекла, нес запах горелого сена, гари и клевера… В село, что расположилось в восьмидесяти километрах от города, Клямин получил заказ еще утром. Туда и обратно — сто шестьдесят, почти половина плана…

Только вот скучно без радиоприемника. В таксомоторах радиоприемник не предусмотрен инструкцией, почему — никто объяснить не мог. Но водители приспосабливались, возили свои. И у Клямина был маленький немецкий коротковолновый. Брал что угодно, даже Мексику. А Клямин был в Мексике — заходил туда не раз на судах торгового флота. Но сейчас приемник молчал. Клямин пощелкал пальцем по пластмассовому корпусу — никакого эффекта, молчок. Вспомнив о недавней игре в лото, Клямин усмехнулся: завтра Серафим потребует от толстого Романа погашения проигрыша, Серафим долгов не прощает. Сколько же щелчков-шалабанов выдержит сизый румпель управляющего плодово-овощной базой? Не более тридцати, это точно. На флоте, помнится, иной раз от нечего делать наказывали проигравшего шлепками колоды карт по носу.

Но дружески, без пристрастия, так, скуки ради… А эти нет, эти друг друга ненавидят. Неспроста они играли под щелчки — не детская забава. Унизить друг друга хотят. Деньги? Что им деньги! Ну, проиграют за один раз тысячу-другую — эка невидаль. Серафима с компанией мало чем можно удивить. Разве что щелкнуть друг друга по носу. При всех. От души. Под хохот приятелей. В этом, пожалуй, еще и была острота. Сколько лет Клямин знаком с Серафимом? Года три, не меньше. А свел их горбоносый Михаил. Он сказал Клямину: «Есть люди, которым нужен хороший водитель и человек, на которого можно положиться. Будешь доволен». И Клямин был доволен.

В приоткрытое окно ветер загнал шмеля. Тот заметался по салону, ударяясь о стекла. Временами, притомившись, стихал. До первого толчка. И вновь возмущенно снимался с места. Клямин попытался прижать непрошеного гостя ладонью к лобовому стеклу, но шмель увертывался, еще больше разоряясь. Пришлось остановить автомобиль и распахнуть дверь. Поупрямившись, шмель вылетел, протягивая за собой возмущенное свое гудение…

Степь пахнула вечерним стоялым дурманом. Клямин выключил двигатель, сошел на обочину, присел на корточки. В жухлой траве беседовали два кузнечика. Иногда стихали, чтобы собраться с мыслями. Клямин тронул ближайший сухой стебелек одуванчика, и тот мигом полысел, обнажая младенческое темя.

Закоренелый горожанин, Антон Клямин испытывал к природе чувство умиления и сентиментальной печали, какую испытывают добрые по натуре люди к далеким провинциальным родственникам. Родственников у Клямина не было. Была тетка в Москве, сестра покойной матери. Но Клямин ее видел мельком двадцать с лишним лет назад, когда прибыл в Москву на парад. Моряки лихо шагали по Красной площади, Антон Клямин был правофланговым.

Вечером, получив увольнительную, он поехал к тетке. Та жила в Спиридоньевском переулке, в пестрой коммунальной квартире, где занимала угловую комнату. Тетка встретила племянника без особого удовольствия: у нее болел зуб. Клямин посидел для приличия четверть часа и с облегчением распрощался. С родственниками было покончено навсегда. Но тем не менее его закаленное сердце нет-нет да вдруг начинало испытывать тоску по единокровному человеку…

Село выползло из-за холма. Небольшое, с опрятными белыми избами. В самом центре, на пригорке, церковь подняла две свои луковки. На одной, что повыше, желтел крест. Деревянный мост зависал над неглубоким оврагом, дно которого застилали консервные банки, драные картонные ящики и прочая ненужность. Мощенная крупной галькой главная улица делила село на две части. Вблизи избы уже не казались аккуратными. Некоторые из них были заколочены. Над заборами густела усталая пыльная зелень, кое-где уже пробитая первой осенней проплешью. Людей не было видно. Где тут улица Профсоюзная? Ни одной таблички… Клямин решил постучать в какое-нибудь окно, потом передумал и поехал к церкви.

Три старухи сидели на лавочке у церковного забора, одинаково сложив руки на коленях. Клямин опустил стекло и поздоровался. Старухи молчали.

— Спите, что ли, бабки? — не выдержал Клямин. — Или померли?

— Тебя дождемся и помрем. Вместе чтоб, — ответила та, что сидела слева.

Подруги согласно закивали.

— Село-то какое? Верхняя Терновка, верно? А улица Профсоюзная где?

— Кака така Профсоюзная? Я вот на Антелериской живу. Езжай на Антелериску. Надоел.

— Мне Профсоюзная нужна, — улыбнулся Клямин.

— И слыхом не слыхали, где та Профсоюзная. Фамилия-то как? Кто нужон?

Клямин взглянул на листочек.

— Снегирев.

Старухи молчали, вспоминая.

— Ну, — подтолкнул Клямин.

— Что «ну»? Нет у нас таких. Есть Ситниковы, есть Губасовы, а Снегиревых нету…

— Ишшо есть Порубаевы, — пискнула та, что сидела в середине. — Я Порубаева… А Снегиревых нету и не было.

«Вот те на, — озадаченно подумал Клямин. — Из этой дыры, пожалуй, и в диспетчерскую не дозвониться. Надо разыскать сельсовет». И проговорил:

— Телефон-то есть в вашей Терновке?

— Есть! — разом закивали старухи. — У батюшки. Врачиху завсегда вызываем.

Клямин вышел из автомобиля и, толкнув калитку, прошел узкой опрятной аллеей к церковному крыльцу.

Зеленая краска на перилах протерлась до дерева, ступени скрипели. Поднявшись на паперть, он толкнул дверь. Но та оказалась запертой. Стучать было как-то неловко. Может, звонок есть?

В это время за спиной Клямина послышался шорох раздвигаемых ветвей. Клямин обернулся и увидел мужчину средних лет в сером костюме и косоворотке. Стриженные ежиком волосы открывали невысокий прямоугольный лоб.

— Милости просим завтра. — Голос мужчины звучал мягко и доброжелательно.

— Мне надо позвонить по телефону.

— Здесь церковь, а не почта.

Клямин подошел к перилам паперти и уперся руками:

— Я прогнал восемьдесят километров. По вызову. А где заказчик, хрен его знает!

Мужчина покачал головой и что-то укоризненно прошептал.

— Пардон! — буркнул Клямин и сошел с крыльца. — Восемьдесят километров — не баран чихал. Верно? Считайте: туда и обратно только по счетчику рублей тридцать пять. Верно?

— Вы таксист? Вас-то я и жду. Снегирев моя фамилия. — Мужчина улыбнулся и развел руками, словно извиняясь. — Но ехать я не собираюсь.

Клямин подозрительно оглядел мужчину. Что это еще за шутки?

— Сейчас все объясню… Местный священнослужитель Андрей Васильевич Снегирев, — добавил мужчина, представляясь.

Он отстранился, пропуская Клямина на выложенную ровным галечником тропинку.

«В один конец поп мне еще заплатит — душу вытряхну, а за обратно может и не заплатить, имеет право. — Клямин накачивал себя злостью. — Но я ему устрою крестный ход со свечами, попомнит…» Клямин сдерживался из последних сил, чтобы не раскричаться.

Резные листочки терновника, зеленые, со светлой кокетливой оторочкой, валились на аллейку с обеих сторон, образуя густой коридор, в конце которого угадывалось какое-то строение.

— Очень рад вашему прибытию, — говорил в спину Клямина Снегирев. — А то, знаете, не надеялся, далековато. А вы не сомневайтесь, я оплачу вам оба конца, не сомневайтесь.

— Само собой, — миролюбиво ответил Клямин.

Они вышли к низкому добротному сараю, в распахнутых дверях которого виднелась старенькая «Волга» с откинутым капотом. Рядом топтался парень лет двадцати с небольшим. Круглое лицо парня было перепачкано, рукава клетчатой рубашки закатаны, потертые джинсы, казалось, вот-вот свалятся с тощих бедер.

— Местный специалист Григорий, — представил Снегирев парня. — Третий день лечит мой автомобиль, а тот ни с места.

Молодой человек конфузливо развел руками, пнул ботинком колесо.

— Искры нет… Искра в баллон ушла — и не найти.

Клямин усмехнулся и вопросительно уставился на Снегирева.

— Видите ли, — улыбнулся священник, — я решил: кому же, как не таксисту, знать устройство автомобиля… Вот вызвал вас. Вы уж не обессудьте. А я заплачу вам сколько положено.

— Не в деньгах счастье, Андрей Васильевич, — великодушно проговорил Клямин.

Он чувствовал, как начинает бродить в нем нахальное веселье. Клямину нравилось такое состояние. Он был насмешник и трепач.

— Сейчас, батюшка, таксист пошел такой — ему бы только счетчик переключать да чаевые складывать. А случись что с двигателем — техпомощь вызывает.

— Известное дело, — согласно вздохнул Снегирев.

— Ладно. Посмотрим, что с вашей коломбиной… Сколько ей лет, если считать от Рождества Христова?

Специалист Гриня хихикнул.

Священник сжал губы, находя шутку Клямина неудачной.

— Лет десять назад приобрел, — ответил он, выдержав паузу. — Может, переоденетесь? А то вы в светлом…

— Только так, — согласился Клямин.

Вскоре отыскался какой-то халат, и Клямин приступил к работе. Он любил автомобиль, поэтому знал его. Взаимосвязь деталей и агрегатов, хитросплетения проводов виделись ему знакомой, много раз читанной книгой. Одно время Клямин работал автомехаником. Потом ему надоело получать твердый оклад, и он переметнулся в таксисты. Но и сейчас нет-нет да и приглашали его на консультацию. Так что батюшке повезло…

Специалист Гриня таращил круглые ясные глаза и держал наготове необходимый инструмент, благо этого добра у Снегирева было много. До недавних пор жил на селе один умелец, и Снегирев горя не знал со своим автомобилем. Но умелец уехал на заработки в Кустанай, доверив весь свой инструмент на хранение батюшке…

— Так-так, — проговорил Клямин, что-то развинчивая и свинчивая. — А что, Андрей Васильевич, не махнуться ли нам аккумуляторами? Ваш совсем дохлый, а мой почти новый.

— Как же вы сами? — застенчиво спросил специалист Гриня.

— Сиди ровно, солдат! — одернул Клямин. — Генералы разговаривают.

— Ну, если вы находите… — нерешительно произнес Снегирев.

— Это обойдется вам в две красненькие, батюшка.

Снегирев вздохнул.

— Могу еще кое-чем облагодетельствовать по весьма сходной цене. Установку фирма берет на себя.

Снегирев застенчиво молчал. Ему и хотелось обновить свой старенький драндулет, да совестно как-то было.

— Не смущайтесь, Андрей Васильевич. Мне это у себя в парке достать — раз плюнуть, а у вас тут только чистый воздух. — Клямин весело подмигнул правым глазом, продолговатым, как абрикосовая косточка. — Карбюратор перекинем. Кардан поизносился, всего-то четыре болта отвернуть — и вся игра… Опять же трамблер проскакивает…

— Соглашайтесь, батюшка. Фарт идет, — радовался Гриня.

Снегирев махнул рукой. Мол, где наша не пропадала.

И Клямин принялся раскурочивать поповский кабриолет. Весело и ловко…

Для удобства он решил подогнать к гаражу свой таксомотор.

Старухи все еще сидели на лавочке.

— Отыскался твой Снегирев-то? — дружно спросили они.

— Батюшка ваш и есть Снегирев, — бросил Клямин. — Темнота!

— Отец Андрей-то?! Куда же он укатывает? — загомонили старухи. — А Верку-то кто ж отпевать завтра будет?

— Петухи! — Клямин послал старухам воздушный поцелуй и тронул автомобиль.

Покорно опустив салатную башку, таксомотор печально глядел слепыми фарами вслед уносимым в гараж родным деталям.

— Как же сами работать будете? — вежливо поинтересовался Снегирев.

— Недельку-другую откатаю, — милостиво поделился Клямин. — А там новую получать поеду. В Горький, на завод.

— От дает, а?! — восхищенно пробормотал Гриня. Снегирев отошел к стене сарая и присел на край табурета.

— Говорят, что автомобили снова поднимутся в цене, — мягко проговорил священник.

— Вот и продайте свой катафалк. Зачем он вам? Через год и не собрать, рассыплется, — откликнулся Клямин.

— Мне без транспорта нельзя, — вздохнул священник. — Приход обширный. Иной раз за сорок километров вызывают соборовать. А то и далее… С автобусами знаете как связываться…

Клямин понятия не имел, что значит соборовать.

— И хорошо платят? — спросил он.

— За что?

— За это… соборование.

— Соответственно расценкам. По тарифу. — В голосе священника прорвалось скрытое раздражение.

— И квитанцию выписываете?

— А как же. — И, не выдержав, священник проговорил: — А вы бы… Простите, как вас величают?

— Антоном нарекли.

— Так вот, любезный Антон, вы бы поначалу поинтересовались, что значит соборовать, а потом уж мздоимством-то интересовались…

— У меня, Андрей Васильич, свои отсчеты. От вознаграждения отталкиваюсь… Скажем, стакан семечек: ему цена грош, и пользы — ноль. Одно засорение желудка. А икорочка черная — другой коленкор. И цена. И польза соответственно…

— Легко вам жить, Антон, — примирительно произнес священник.

— Не жалуюсь, не усложняю. — Клямин, поддерживая разговор, старался приглушить блатную интонацию. Ему священник нравился.

Снегирев сидел, сомкнув замком пальцы с выпуклыми янтарными ногтями. Глаза его с умным прищуром стягивали к уголкам веер мелких белесых морщин, как это бывает у людей, любящих открытое солнце. Полосатый, далеко не новый пиджак мягко облегал его, видимо, крепко сбитый торс и широкие, покатые плечи. Из кармана пиджака торчала авторучка. «Точно как наш Мамай, — вспоминал Клямин начальника колонны. — Сейчас спросит, сколько привез выручки за смену, ну точно. Ай да поп».

Гриня наливал в миску бензин и тщательно промывал каждую деталь, прежде чем вручить Клямину. Круглое лицо молодого человека было исполнено выражения самого предельного внимания и благодарности за порученное. Клямин делал свое дело споро. Иной раз он даже не глядел на руки, демонстрируя высшее мастерство и уверенность. Он тяготился молчанием. И вместе с тем непривычная робость сковывала его нетерпеливую натуру…

— А я знаю, что такое соборовать, — осмелился Гриня и застенчиво улыбнулся.

— Ну?! — обрадовался Клямин.

— Когда моя бабка болела, она вызывала батюшку. В грехах каялась, — лукаво продолжал Гриня.

— Сразу и в грехах, — покачал головой Снегирев. — Твоя бабушка была женщина скромная. Труженица. Передовой человек в колхозе…

Клямин присвистнул сквозь неплотно сжатые зубы:

— А что, Андрей Васильевич, может, вы тоже планом озабочены?

Снегирев засмеялся громко и коротко:

— Дела мирские, любезный, церкви не чужды. А что, Антон, напряженный у вас нынче план?

— Везу понемногу. Куда деться! Шестьдесят рублей в смену, — ответил Клямин.

— Да, тяжеловато, — поддакнул священник.

— А что легко? — вставил Гриня. — Пока я права автомобильные получал, нагляделся. Легко, думаете?

— Трамблер оботри насухо. — Клямин досадовал, что специалист Гриня нарушил живой разговор.

— Тяжеловато, — продолжал Снегирев. — Я, бывает, когда в город приезжаю, робею. Пешеходы, автомобили. Думаю: «Пронеси, Господи, без осложнений…»

— А что, штрафует вас милиция? — искренне заинтересовался Клямин. — Или узнают, что священник, и отпускают?

— Штрафуют, — добродушно ответил Снегирев. — А кто и отпускает. Пожурит малость и отпускает… Вообще-то я стараюсь не нарушать.

— По закону, значит, стараетесь жить.

— Закон — это неплохо. Это миропорядок. Жили бы все люди по закону — им и слово Божье было бы не в тягость.

— А вы сами-то, Андрей Васильевич… Запчасти от моей машины на свою колесницу сгоношили. По левой цене. Как это понимать? Грех ведь, — невзначай бросил Клямин.

Казалось, Снегирев только и ждал этого вопроса. Он хлопнул себя по коленям и откинулся к стене:

— Грех, говорите? Какой же это грех, любезный Антон? Вы и так детали бы продали. Не мне, так другому. А мне-то они нужнее, потому как и купить труднее на селе. А главное, автомобиль у меня не для утехи, для дела. Верно говорю. Так что действо, которое вы назвали грехом, заключается в том, что мне при желании все равно в магазине переплачивать пришлось бы лихоимцам всяким. Да еще в пояс кланяться. А тут прямо на дому…

— Я вроде явился автомобиль соборовать, — оборвал Клямин.

— Не богохульствуйте, Антон. Это таинство Божье. И смешки строить ни к чему.

Глаза Снегирева смотрели на Клямина с жалостью и сочувствием. Клямин поначалу и не понял этого — кольнуло что-то и пропало. Но в следующее мгновение он определенно понял, что его жалеют, словно приготавливают к какому-то особому испытанию…

Отраженный деревьями зеленоватый вечерний свет давно пригас и падал в широкую дверь сарая сиреневатыми густеющими сумерками. Со двора пахнуло свежестью. Вершины деревьев чуть склонились под несильным ветерком. И в их изумрудной чешуе стойко плыл церковный крест…

Пора бы и лампочку включить. Что священник и сделал.

Длинные тени резко повторили на стенах контуры предметов. Словно переставили декорации. И, как это случается в конце дня, изменилось и настроение.

— Человеков много на земле расплодилось, Андрей Васильевич. Каждый хочет жить получше. Другой-то жизни не будет. Вот и стараются, на себя одеяло тянут. И какое одеяло! Я бы вам порассказал… А с виду — просто святые. — Антон ругнулся и вдруг смутился: — Извините, сорвалось.

Священник улыбнулся и близоруко прищурил глаза:

— В Библии сказано: «Так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония». То Господь обращался к фарисеям.

— Фарисеи? Не знаю, — признался Клямин. — Но в морду дать охота.

Священник рассмеялся:

— Глядишь, я вас и к вере приобщу.

— Не приобщите, Андрей Васильевич. У меня бог другой.

— Рубль?

— Рубль? Сейчас рубль ничего не значит, отец Андрей. Вроде его и нет вовсе. Так, мираж. Сейчас с червонца разговор начинают. Как в Италии. У них тысячи монет на стакан лимонада не хватает.

— Капиталисты, — вставил Гриня.

— О! Прав комсомолец! — Клямин широко развел руками. — А мы, строители светлого будущего, люди скромные. С червонца начинаем.

— Особенно вы строитель, — не удержался священник.

— А что? Я и есть. Самый строитель. Светлого будущего. Своего! Подчеркиваю! — проговорил Клямин. — Я и карабкаюсь тихонечко, не тушуюсь.

— Не сорвешься? — вздохнул священник.

— Я сильный. И мне везет.

— Сильные быстрее погибают. И насчет везения тоже разобраться надо б… Слабый человек — более счастливый. Слабый чувствует жизнь острее. За двоих живет. И выживает в лихих испытаниях, потому как за надежду цепляется… А сильный мучается гордыней. И погибает. На то примеров множество. — Снегирев переждал и добавил: — Потому как Бог на стороне слабых. В этом великая истина. Кто на многое претендует, ничего не имеет.

— А сами, Андрей Васильевич, не в лаптях ходите. Автомобиль, телевизор. Телефон персональный… Как это вы с Богом примиряете?

Клямин понимал, что говорит чепуху, но удержаться не мог.

— Все, Антон, Божий промысел. Все добрые дела рук людских — это Божественное проявление. В религиозном смысле. И через все эти вещи я Бога познаю. Как и через деревья эти, птичьи голоса, телевизионные антенны и морской прибой. Во всем, где есть красота, ум и деяние во благо, нахожу я Божественное проявление. А все, что создано во благо, человеку дозволено…

— Дозволено, — подхватил Гриня и наморщился. Руки его были испачканы соляркой, и вытереть нос не представлялось возможным. Он жалобно посмотрел на священника. Снегирев поднялся, подобрал с подоконника чистую ветошь и поднес к мокрому носу специалиста. Гриня с наслаждением сморкнулся.

— Дозволено, — повторил Гриня облегченно. — А ваша проповедь на Успение? Мать из церкви вернулась и две пластинки мои грохнула. Я за них очередь в городе отстоял. Из соседних поселков ребята приезжали слушать.

— Бесовская музыка. Воют в микрофон, как звери, и в барабаны бухают. Это музыка? — возразил священник.

— А говорите — все дозволено.

— В послании апостола Павла сказано: «Все мне позволительно, но не все полезно…» Все, что создано в мире, мне дозволено, но не все мне на пользу.

Снегирев швырнул ветошь в угол и вернулся на место.

— А родительница твоя самочинье проявила. Этого я не проповедовал. Но с матери и спросу нет… Что касаемо музыки вашей, то не душу радуете, а тоску заглушаете. И искушение… Ты послушай, как в церкви поют. Не жалостливо, не покорно. Просветленно! Если и не веруют, все равно соприкасаются… Не поймете вы, Антон, ибо грешны в помыслах…

Под жаркими фарами таксомотора дорога как бы выворачивала черную спину. Она была сейчас не та, что вечером.

Вообще дорогой, как и людьми, владело настроение. Утром такой добрый, отдохнувший, асфальт к полудню становился жестким, неровным. Он швырял под колеса колдобины, ямы, щели. Он сужался в самом неподходящем месте.

К вечеру дорога уставала, смиряла строптивость, чтобы ночью окончательно успокоиться, зализать раны, нанесенные колесами автомашин, гусеницами тракторов. Ночью не так ощущаются пороки шоссе. Ночью внимание водителя не отвлекают посторонние предметы. Можно заняться своими заботами, уйти в себя…

Разговор со священником все бродил в сознании Клямина обрывками фраз, доброй интонацией, мягкими движениями крепких смуглых рук с янтарными ногтями. Мысль о том, что слабые люди счастливее тех, которые считают себя твердыми и сильными, вызывала все больше и больше неосознанных ассоциаций. Прав отец Андрей, прав…

Клямин переключил скорость — дорога пошла на подъем. Детали, снятые с автомобиля священника, работали исправно…

«Черт бы тебя взял, поп. — Клямин испытывал желание как-то оправдать свою не совсем законную сделку там, в гараже батюшки Снегирева. — Ишь хитрец — через собственный «Волгарь» Бога познает. Неплохо пристроился, батюшка… К Серафиму бы тебя на ковер…»

С гребня холма открывалась ночная панорама города. Огоньки москитами слетелись на дно гигантской миски. Иным не хватало места, и они собирались стайкой в стороне или тянулись к главному празднику огней десятком длинных светящихся шнуров: причалы, дебаркадеры, портовые сооружения…

И где-то там, в порту, находились склады ведомства материально-технического обеспечения пароходства. Этими складами и заведовал Серафим Куприянович Одинцов.

На улице имени писателя Т. Драйзера, между гастрономом номер четыре и кинотеатром «Мир», размещался бар «Курортный», совладельцем которого «на паях с государством» был Яков Сперанский, не то в шутку, не то всерьез называвший себя «далеким отпрыском известного царского советника графа Сперанского». Бар был, конечно, государственный, но Яков Николаевич за десять лет заведования вложил в это питейное предприятие серьезную сумму из личных сбережений. Он выписал из Армении группу художников-декораторов, которые зарекомендовали себя лучшим образом при реставрации аналогичного заведения на Кавказских Минеральных Водах. Яков Николаевич сказал художникам: «Мне нужен бар, который клиент считал бы родным домом». И художники соорудили чудо-бар в виде гигантской пивной бочки. Но самой важной деталью конструкции был светоэффект. Молодцы из Армении так сконструировали подсветку, что каждый из клиентов как бы наполовину опускался в пивную пену. Кроме того, в баре была еще одна достопримечательность — вобла натуральная. Каждому посетителю, если он брал пиво не на вынос, полагалась вобла. Правда, стоила она больше, чем рыба из семейства осетровых, но дело было не в этом — клиент платил за домашний уют…

Для управления было важно, что Яков план тянет, что бар пользуется популярностью. Это был сомнительный компромисс с точки зрения закона, но Яков Николаевич денег на ветер не бросал.

Так или иначе бар всегда был полон народу, И, не в пример другим подобным заведениям, предприятие Якова Сперанского обычно работало далеко за полночь, собирая тех, кто был выставлен из крупнейших городских ресторанов «Глория» и «Тройка», известных своим целомудрием…

В конце смены Клямин с удовольствием выпивал в баре кружку пива. Конечно, во время работы он себе этого не мог позволить. Но иногда, перед возвращением в парк, позволял.

Бар встретил Клямина привычным оживлением.

И Лера была на месте.

Они расстались на прошлой неделе. Клямин сказал: «Хватит!» Он думал, что Лера его так просто не отпустит, потреплет нервы. Но никаких осложнений не было. Лера согласилась: «Да, пора». И ушла. Клямин даже обиделся, а потом успокоился.

Лера работала сменной барменшей. И сегодня был ее день. Сейчас она составляла коктейль какому-то морячку. Тот, опираясь о стойку, поднял плечи и раскачивался на локтях.

— Крюшон и два желтка. — Лера повела взглядом поверх посетителей в сторону Клямина. Ее светлые глаза с лисьим разрезом не изменили равнодушного мерцания. А как они разгорались под спутанными лимонными волосами, Клямин еще помнил…

Он прошел вдоль стойки бара. Все «подсвечники» были заняты. Клямин остановился позади морячка и показал Лере два пальца.

Лера усмехнулась уголками губ и отрицательно качнула головой. Она не намерена больше бегать для него за пивом к подруге в соседний зал. Раньше ей это нравилось, а теперь они чужие. Пусть сам потолкается в пивном зале. У нее своя работа. Лера опустила в коктейль соломку и пододвинула бокал морячку. Тот вытащил и вернул барменше соломку — морякам это жеманство ни к чему. Лера взглянула на Клямина.

— Лера! — сказал Клямин, поймав ее взгляд. — Ради прошлого, Лера.

— С прошлым все, Антон. Романс исполнен. Лера подошла к очередному клиенту.

Морячок перестал раскачиваться на локтях и обернулся всем корпусом к Клямину.

— Все! — сказал он. — Все — значит, все!

— Сиди ровно, боцман, — едва раздвинув губы, проговорил Клямин и недобро прищурил правый, фисташковый, глаз.

Лера прекрасно разбиралась в интонации его голоса.

— Спокойно! — крикнула она морячку. — Или вылетишь отсюда в два счета. — Она повернулась и ушла в подсобное помещение.

Морячок еще не успел прийти в себя от коварства (ведь он вступился за нее), как Лера вернулась с двумя кружками пива и дежурной воблой.

— Запиши на мой счет. — Клямин принял пиво и направился в зал.

Струганый, в форме кольца, стол подчеркивал форму бара. Он был точно крышка от бочки. Посетители сидели на высоких стульях с черными спинками. Их сегодня почему-то было немного. Клямин приметил удобное место рядом с какой-то сутулой спиной в засаленном коричневом пиджаке. Карманы пиджака оттопыривались, будто там лежали гири. В нос Клямину ударил резкий запах сивухи и моря.

— Прошу прощения, — брезгливо отстраняясь, произнес Клямин.

Мужчина повернул лицо, напоминающее жареный баклажан…

— Ба! — воскликнул Клямин. — Смотритель пляжа, синьор Макеев. По какому поводу банкет?

Макеев пожевал щербатым ртом. При этом верхняя губа перекрывала нижнюю и даже часть подбородка.

— Никакой не банкет. Пообедать плисол. — Макеев шепелявил по причине отсутствия шеренги передних зубов.

— Примите глубокое соболезнование. — Клямин сложил губы трубочкой и погнал пену от края кружки.

Вобла оказалась не сухой и не жирной. В самый раз. И еще радость сердца — икра. Икру Клямин любил. Он прижал языком горьковатый комочек к нёбу, пососал, наслаждаясь острым запахом, и хлебнул пива.

С противоположной стороны стола перед ними возникли три моряка с какого-то иностранного судна. Восьмиугольные плоские береты венчали красные помпоны. Водрузив на стол кружки, они принялись за воблу.

— Вобля, вобля, — улыбались они, показывая отличные молодые зубы и поглядывая на Клямина и Макеева.

Клямин дружески кивнул.

— Вобля-бля, — поддержал теплую обстановку Макеев. — Бисквит-пилозное… Небось и бабу хотят. — Макеев оглянулся.

Кое-кто из посетителей глядел от скуки в его сторону. Макеев потупился. Он явно что-то задумал… «Жвачку клянчить будет», — подумал Клямин и толкнул пляжного сторожа:

— Слышь, Макеев… Серафим при тебе сегодня на пляж явился?

— Селафим Куплияныч? — почтительно подхватил Макеев. — Пли мне явился. И тот, толстый, с овощной базы дилектол…

— А кто третий?

— Белявый? Не знаю его… Слыхал только, что ланьше он адвокатом служил. Потом за какой-то плокол списали… Пли Селафиме колмится…

Клямин знал, что и Макеев «при Серафиме кормится». Не жирно, правда. Так, по мелочам. Фарцовки много на пляже ошивается, особенно в то время, когда зарубежных туристов к морю вывозят, на солнышко погреться. Вот Макеев через этих фарцовщиков и выполнял кое-какие поручения Серафима. Клямин знал об этом. Даже к нему как-то пытались подъехать. Клямина на пляже не отличишь, к примеру, от подданного ее величества королевы Великобритании: фирменные шорты, надувной матрац с экзотическими цветами, оранжевый зонт, тапки особой фактуры… Фарцовщики пытались навязать ему чайный сервиз ручной работы, деревянный. Иностранцы за такой сервиз серьезные деньги платят. Потом Клямин видел тех торгашей в закутке у Макеева… Сервиз проходил по номенклатуре предметов, которые пользовались особым вниманием Серафима. Клямин и сам не раз возил такие наборы в закавказские республики, где деревянный чайный сервиз весьма высоко ценился…

Пиво сегодня было с кислинкой и не очень холодное. От такого особенно разыгрывается аппетит. И Клямин подумал: не заказать ли ему еще бифштекс? Одной воблой сыт не будешь. И дома все было подметено, даже овощные консервы «Завтрак туриста» из холодильника вытряхнули. Сколько времени дрянь эта пролежала в холодильнике, но и она сгодилась. Шустрая компания собралась вчера у Клямина. А главное, экспромтом — никого он не приглашал, решил прибрать квартиру. Раз в месяц он устраивал у себя субботник. Мыл, чистил, пылесосил. В разгар уборки явились две пары — приятели с девочками. И ему девочку привели. Предусмотрительно. До глубокой ночи шла веселая возня. Назавтра, проснувшись, Клямин пытался вспомнить внешность своей неожиданной подруги, да не мог. Раздосадованный, он выбросил в мусоропровод старый билетик в кино, на котором помадой был выведен номер ее телефона…

— Тот белявый в больсом автолитете у Селафима. А это, сам понимаес, заслузить надо.

Макеев взял левой рукой стакан и спрятал под стол, правой рукой вытащил из кармана плоскую флягу. Он по-манипулировал ею с выражением великого усердия на маленьком баклажанном лице, потом осторожно поднял стакан, разгоняя крепкий спиртовой дух, долил его пивом, сыпанул туда еще перца, все смешал и, жалобно скривившись, медленно выпил.

— Специалист, — насмешливо промолвил Клямин.

— Дело пливысное, — переждав, сказал Макеев и бросил взгляд на иностранных морячков. — Главное, стобы позво-носник огнем садануло.

— А ты толченое стекло пробовал? — поинтересовался Клямин.

— Не, — серьезно ответил Макеев. — У меня боя не бывает… Я тебе вот сто сказу. Тот белявый и на Селафима голос поднимает. Сам слысал. Он Селафиму какое-то указание давал да как заклисит на него. А Селафим помалкивал…

Клямин не сразу вспомнил, кого имел в виду смотритель пляжа. Макеев продолжал шепелявить и в то же время шарил по карманам, что-то разыскивая. Наконец извлек белый кусок картона.

— На каком языке они лопочут? — Макеев повел глазами в сторону морячков, чьи легкомысленные помпоны резко выделяли их среди толпы посетителей бара.

— Вроде на английском.

— Подходит. — Разметав по столу подол пиджака, смотритель пляжа наклонился вперед и протянул морячкам картон.

Молодые люди недоуменно посмотрели на синего старика, перевели взгляд на картон. Прочли. Рассмеялись. Вновь посмотрели на старика. Макеев сжал кулак, оттопырив вверх корявый большой палец, и зацокал. Молодые люди принялись поддевать друг друга локтями и громко хохотать. Старик пугливо оглянулся. Веселье моряков могло привлечь внимание посетителей бара, что Макееву было ни к чему.

— Не сомневайтесь, — тихо шепелявил Макеев. — Девоски выссий класс. И идти недалеко, две тламвайные остановки. Там, на бумазке, все написано. Танцы-сманцы всякие. Ох и танцуют они. По-васему.

Молодые люди долдонили что-то свое, оттопырив карманы брюк.

— Денег у них нет, — подсказал Клямин. — Что ты пристал к ребятам!

Но перебитый нос старого пляжного коршуна чуял поживу. Макеев взглядом осадил Клямина: не твое дело, сам знаю…

— Один! Один доллал. С каздого, — не отступал Макеев, жестом поясняя, что требуется не такая уж большая сумма.

На лицах молодых людей появилось удивленное выражение.

— Да, да. Один доллал, — закивал Макеев, тыкая пальцем в каждого из трех парней.

— Продешевил, дед, — усмехнулся Клямин. — Мальчики выражают недоверие…

— По кулсу белу, — важно ответил Макеев. — Пликазали пливести палтнелов. Танцевать зелают дамочки. А там сами лазбелутся. Не впелвой.

Молодые люди продолжали сговариваться между собой…

Клямин прикончил первую кружку, придвинул вторую. Пена осела, оставив на поверхности кружевные разводья.

— Дерьмо же ты, дед, — выдавил Клямин. — Пьянь гундосая.

Макеев передернул тощими плечами и ответил спокойно, без злости:

— Ты сто, лутсе?

Он отстранил кружку, сунул стакан в карман и, кивнув морячкам, двинулся к выходу. Молодые люди, похлопывая друг друга по спине, потянулись следом.

И Клямину пора отправляться. Не станет он брать бифштекс, расхотелось. Допьет вторую кружку и отправится. От бара до таксопарка минуты три неспешной езды. План он сегодня, как обычно, сложил с прицепом — и без подсчета ясно. Одна ездка за город дала половину выручки. И себя не обидел. С вознаграждением, полученным от отца Андрея, чуть ли не месячную зарплату выколотил…

Зыбкий свет блуждал по залу. Он раздражал Клямина. Раньше, когда Клямин появлялся в баре, Лера выключала светильник — знак особой заботы. Хозяин, Яков Сперанский, особо гордился световыми эффектами, но, к счастью, он являлся в бар к закрытию, чтобы лично контролировать довольно сложный ход финансовых отчислений за день: проще говоря — кому сколько.

И сейчас, неожиданно для Клямина, вдруг погасла часть скрытых в стене светильников, перекладывая основную нагрузку на центральную люстру в виде виноградной кисти…

Клямин обернулся и увидел Леру. Она и раньше оставляла на своем рабочем месте помощницу, когда приходил Клямин.

Ее светлые глаза глядели остро и деловито. Именно этот деловой взгляд удручал Клямина. Он сам был человеком дела, и его окружали люди далеко не праздные. И еще Лера — не много ли?!

Остановившись рядом, Лера положила локти на стол и склонила голову с впалыми бледными щеками. Тонкий, аккуратный овал лица и высокие скулы дополняли сходство с лисьей мордочкой…

— Не стоит вспоминать, кто из нас ушел первым. Глупо. Прошло всего несколько дней, — произнесла Лера.

— Это ты выключила светильники?

— Да. Чтобы ты вспомнил мое отношение к тебе. Клямин кивнул и окинул взглядом четкий профиль Леры, ее волосы цвета спелого лимона. Честно говоря, с ней ему было хорошо, но до тех пор, пока, отстраняясь друг от друга, они не отодвигались к краям широкой тахты, опустошенные и легкие. А потом вновь все начиналось сначала — какие-то сложные проблемы, ситуации, из которых Лере надо было выпутываться. Она настойчиво спрашивала совета у Клямина. Но в итоге все делала по-своему…

— Мне нужен твой совет, Антон, — произнесла Лера. «Начинается», — тоскливо подумал Клямин в молчаливом ожидании.

— Дело очень серьезное. Когда я увидела тебя сегодня, я подумала: «Вот кто сможет мне помочь».

Клямин обернулся и подпер кулаком щеку:

— Послушай, Лера… Я не хочу менять своих привычек. Мне нравится иногда заползать в этот трактир. А запоминать дни, когда ты не работаешь, сложно — у тебя скользящий график…

— Ты не хочешь мне помочь? — В голосе Леры звучало недоумение.

— Хочу. Но кто я? Винтик. Блоха. Городской извозчик…

— С визитной карточкой в кармане.

— Так, сумасбродство…

— Ты должен мне помочь. Ясно? — Лера шлепнула ладонью по руке Клямина. — Я сделала от тебя два аборта.

— Этого я не хотел.

— Конечно, — усмехнулась Лера. — Посадил меня в автомобиль и привез к Ярошевскому. Через полчаса я стала почти девочка.

— Ярошевский знает свое дело.

— Но ты этого не хотел.

— В первый раз — да. А во второй — ты ведь помнишь, как я просил тебя сохранить ребенка…

— Чтобы у него отец ошивался по тюрьмам?

— Лера, — искренне удивился Клямин, — о чем ты говоришь?

Лера вытащила из кармана зеркальце и оглядела лицо. Что-то поправила в уголках губ.

— Но пока ты на свободе, Антон, ты должен мне помочь… Яша хочет убрать меня отсюда…

Клямин усмехнулся. Не хватало, чтобы его столкнули лбом с Яковом Сперанским.

— Понимаю, это сложно. Но я все продумала.

— Почему ты решила, что Яков хочет избавиться от тебя?

— Все идет к этому. Я единственная из тех, кто сидит на теплом месте и в то же время не родственница Яши… Он стал придираться, влепил мне второй выговор ни за что. И денег требует больше обычного… Иногда я заканчиваю работу с пятью копейками в кармане на автобус…

Клямин привык к тому, что Леру одолевали какие-то заботы и неурядицы. Но, судя по всему, ее волнение сейчас действительно имело серьезное основание. За место бармена в таком заведении надо было выложить сумму, чуть ли не равную стоимости нового автомобиля. Конечно, это окупалось с лихвой в ближайшие полгода-год. Лера же попала за стойку бара иным путем. У нее была «рука» — заместитель начальника торга. Лера училась на историческом факультете университета с его дочерью. И старый мерин за ней приударил. После окончания университета Леру направили в Красноводск преподавать историю. Это ей сильно не понравилось, и Лера обратилась за покровительством к отцу своей подруги. Пригрозила, что расскажет об их совместных круизах по Черному морю на теплоходе «Шота Руставели» — благо сохранились кое-какие фотографии. И замначальника торга пристроил ее в бар, к Яше Сперанскому. Вскоре старик вышел на пенсию и в положенный срок скромно, без особых страданий, удалился в лучший мир, оставив Леру лицом к лицу с однофамильцем крупнейшего царского чиновника. Яков Сперанский поначалу отнесся к Лере терпимо. Но, видно, наступило время…

— За что он тебе объявил выговор? — спросил Клямин.

— Было задумано. Какой-то босяк устроил мне «козу» со сдачей, потребовал жалобную книгу. Но ты ведь знаешь, меня не так уж просто ухватить… Его грамотно натаскали на все мои фокусы… Ты ж понимаешь. Если бы Яша хотел меня прикрыть от скандала, он бы взял в оборот греческого бога. Я не говорю за босяка с Ближней гавани…

В минуты сильного волнения в бывшем специалисте-историке просыпались гены предков, промышлявших хамсой под Аккерманом. А возможно, она переносилась в пору своей студенческой юности в стенах Одесского университета…

— Так, так… И что же ты придумала? — проговорил Клямин.

— У тебя дела с Серафимом. Пусть он замолвит за меня несколько слов Яше.

— Да ты что! — вскричал Клямин, переходя на свою блатную интонацию. — Чтобы я шевелил Серафима из-за каких-то глупостей!..

— Для тебя это глупости, Антон, — прервала Лера. — А меня выбросят на улицу.

Помолчали.

— Яша тебя пристроит, — произнес Клямин.

— Антон, ты — болван! Мне надо работать здесь, в баре. А не там, где я с трудом заработаю себе на пару колготок…

— Все равно выгоднее, чем преподавать историю.

Они разговаривали так, словно никогда не были близки. А ведь были, были. После работы Лера приезжала к нему домой и чувствовала себя там хозяйкой.

Теперь же Клямин старался сообразить, к чему может привести исполнение просьбы, с которой к нему обращалась Лера. Он никогда ни о чем не просил Серафима. И быть чем-то обязанным Серафиму ему не хотелось. Лера разгадала его мысли.

— Ты, Антон, был не в меру болтлив когда-то. И о ваших делах с Серафимом мне кое-что известно. Не много, но вполне достаточно. Извини, мне надо приступать к работе.

Лера еще раз достала зеркальце, поглядела в него. Ее пальцы чуть подрагивали.

— Так что пусть твой Серафим постарается…

Казалось, таксомотор понимал, что колеса отмеривают последние метры, — мотор тянул нетерпеливо, сильно. Может быть, если оставить рулевое колесо, автомобиль сам найдет дорогу к таксопарку?

Клямин сидел расслабленный, усталый. Погасшая сигарета торчала в зубах. Взгляд привычно фиксировал встречные стоянки. Одни были пусты, на других томились очереди. При виде проезжающего мимо таксомотора люди размахивали руками, считая, что водитель их просто не заметил. Клямин достал колпачок и накинул на «соньку». С потухшим зеленым огоньком таксомотор принял озабоченный вид: «Не до вас мне. Занят. Спешу по вызову».

Люди опускали руки и вглядывались в темный коридор улицы в надежде на удачу…

Можно бы и прихватить кого-нибудь, если по дороге. Но к концу дня таксиста охватывает такая неприязнь к пассажирам, что он готов выложить рубль-другой из собственного кармана, лишь бы не видеть осточертевших лиц. Тем более если с планом все в порядке…

Притормозив на перекрестке, Клямин пропустил трамвай и свернул налево. Казалось, на улицу опустили занавес. Дома робко проглядывали сквозь неплотную ткань. Клямин включил ближний свет…

Конечно, он допустил оплошность, поведав Лере о своих отношениях с Серафимом. Но так уж сложилось — Лера была единственным близким ему человеком. Она его понимала, сочувствовала ему. К тому же истории, о которых рассказывал ей Клямин, были захватывающе остры. Но нельзя обольщаться минутой. В который раз Клямин испытывал досаду оттого, что не мог усвоить истины: надо язык держать за зубами. Хорошо еще, что тогда, в баре, он не ляпнул Лере, что уже был один такой герой, который пытался шантажировать Серафима. Клямин с фотографической точностью помнил горбоносый профиль этого героя, прижатый к дворовому асфальту. И пятна крови, проступающие сквозь одежду. И толпу зевак, глазевших на одно из окон последнего этажа. А ведь горбоносый Михаил был человеком, хорошо помятым жизнью, не чета Лере. Приоткрой Клямин истинную причину гибели Михаила, и тогда Леру не укротить. Клямин хорошо изучил ее характер. Она не остановится на полпути…

У въездных ворот таксопарка скопилось десятка два автомобилей. Заняв очередь, Клямин выскочил из кабины и бегом направился к дежурному механику отбить время окончания работы.

— Как мастерил? — спросил его дежурный. — Порядок?

— Полный ажур, — ответил Клямин.

Он вернулся к машине, включил зажигание и въехал в парк.

Домой Клямин шел пешком. Так насидишься за день, что ноги кажутся чужими. Каждая мышца требовала нагрузки и принимала эту нагрузку легко и радостно. Сладкая истома поднималась от щиколоток, заставляла ныть колени, отдавала в бедра. А еще томилась спина — профессиональная шоферская беда.

Под ногами шевелились опавшие листья. Утром дворники соберут их в кучи, а за день листья вновь разметет ветер. Осенний листопад — коварная штука. Автомобиль так скользит по листьям — куда там гололед! В гололед хотя бы держишься настороже, а лист, он всегда застает водителя врасплох. Хорошо еще, если один, без пассажиров… Мысль о том, что он, Клямин, может попасть в аварию с пассажирами в автомобиле, всегда вызывала особое волнение. По натуре беспокойный и легкомысленный, Антон Клямин становился порой сентиментальным и чувствительным человеком.

И сейчас, в эту теплую осеннюю ночь с рыжими листьями на похудевших деревьях, в душе Клямина бродили приятные ему волны причастности к этой тишине, к этим пустынным улицам, к людям, что попрятались в коробки домов…

А почему, собственно, ему и не обратиться с просьбой к Серафиму? Тот охотно ее выполнит — Клямин это чувствовал.

Независимость поведения Клямина может насторожить Серафима. А так вроде Клямин будет чем-то ему обязан, что-то их свяжет. В том, что директор бара «Курортный» сочтет за честь выполнить любое желание Серафима, Клямин не сомневался. Лера знала, кто может повлиять на Якова Сперанского. Клямин не раз убеждался в пробивной силе самого имени Серафима.

Дом, в котором жил Клямин, семиэтажный, увешанный просторными балконами, одной стороной был обращен к морю, а другой выходил в парк Лесотехнического училища. Часть балконов жильцы застеклили, превратив в дополнительную неоплачиваемую площадь. Инициатором этой затеи был Клямин. Многие жильцы летом сдавали балконы гражданам других областей страны, желающим провести отпуск у моря. По этой причине двор дома летом превращался в цыганский табор. Особенно вечерами…

На протянутых между деревьями веревках сушились легкие купальные принадлежности. Бензиновые горелки «шмель» сердито жужжали под дежурными кастрюлями. Дети играли в свои шумные игры. Родители не обращали на их крики никакого внимания. Родители смазывали кефиром дымящиеся красные телеса и стучали костяшками домино в азартном ожидании следующего утра.

Коренные жители уходили в глухую защиту. Многие семейства перебирались в курятники и гаражи. Иные уезжали отдыхать в те места, откуда прикатили их квартиросъемщики…

Клямин никогда не сдавал ни метра своей жилплощади. Он презирал подобный заработок, находя его унизительным. Клямин был гордым человеком. Даже гараж, этот источник серьезного обогащения для некоторых горожан, он летом держал пустым. А его красная «Лада» обычно дремала у подъезда, вызывая острую зависть автотуристов своей сплошь иностранной начинкой: облицовка, резина, дымчатые стекла, даже торпедо были отмечены знаками самых известных в мире чужеземных фирм…

Этой сухой осенней ночью двор еще хранил следы всенародного разбойного отдыха: куски веревок на ветвях деревьев — словно ленты в косах, масляные пятна на асфальте, дырявые раскладушки, сваленные в угол мусорного сектора. Кляминская «Лада» привычно дремала у третьего подъезда. В ближайший выходной Антон Клямин рассчитывал поставить и свою «лошадку» в каменное стойло: скоро начнутся дожди, надо подготовить автомобиль к зиме. Но встреча с Серафимом на пляже внесла поправку в планы Клямина. Завтра придется поработать на «компанию». Дело требовало отъезда из города дней на пять. Обычно все заботы, связанные с подобными командировками, Серафим брал на себя. Клямин обошел свой автомобиль, пнул поочередно носком в колеса, хотя и так было ясно, что они давление держат. Очень уж ему хотелось поработать завтра на себя в гараже…

— Ты, что ли, Антон? — Голос, слабый и сиплый, донесся от скамьи, затерянной в старом бурьяне.

Это был сосед, старичок Николаев, бухгалтер ЖЭКа.

— Что не спишь, дед? Клопы? — посочувствовал Клямин.

— Не сплю вот. Сторожу твою лайбу, — охотно отозвался Николаев.

— Еще не родился на нее угонщик. — Клямин направился было в свой подъезд.

Старик кашлянул и проговорил торопливо:

— Покури со мной, Антон. Тяжело что-то на душе.

Клямин задержался на пороге. Голос старика был таким робким и беспомощным. А спать хотелось, да и завтра много дел — надо подготовиться к дальнему рейсу…

Клямин привалился к стояку подъезда, вытащил сигарету. Но курить не хотелось. Воздух был тяжел от пряного запаха жухлых листьев.

— Помру я скоро, Антон, — произнес Николаев.

— Перезимуешь, — ответил Клямин мягко. — Ты ведь и смету будущего года не составил, а спешишь.

— Спешу, — кивнул Николаев. — Надоело все. Скучно, Антон.

Клямин помолчал, потом рассказал о встрече со священником, отцом Андреем. Старик выслушал внимательно, вздохнул:

— Врет он все, твой батюшка. А жаль. Был бы Бог — легче б умиралось.

— Почему же врет? — вдруг обиделся Клямин. — Верит он.

— Ладно, пусть верит в своего Бога. А я верю в тебя, Антон, — примирительно подхватил Николаев. — Ты человек крепкий. Знаешь где что… Я, Антон, душеприказную составил. Добра у меня немного, но все равно на дороге не валяется. Схорони меня честь по чести. При твоей прыти можно и памятник соорудить нестыдный. Денег там хватит, а лишние возьми себе, распоряжайся…

С тех пор как умерла жена Николаева, старик крепко сдал. Бывало, мотался по всему участку, гонял взашей халтурщиков-сантехников, плотников, дворников, налаживал контакты с жильцами, которые могли хоть чем-то помочь в текущем ремонте. А после смерти жены старика точно подменили. Днем он сидел в конторе, а ночью — во дворе. И никакого замечания никому. Притих Николаев. Если с кем он еще и поддерживал вольный разговор, так это с Антоном Кляминым. В свое время Клямин частенько выручал стариков — то продукты завезет, то лекарств дефицитных достанет. И Николаевы платили ему добром, особенно хозяйка: и постирает, и обед приготовит. Они жили дверь в дверь через площадку. Прошлым летом, когда Антон заболел пневмонией, старики его на ноги подняли — в больнице дежурили возле него…

— Ты, дед, повремени с этим делом. Некогда мне сейчас. Живи. Куда торопиться? Успеешь еще, належишься.

— Поимей в виду сказанное. А, Антон? Завещание менять не стану. И не на кого…

Последняя фраза старика застала Клямина уже в подъезде. Лифт на ночь отключали и на металлическую дверь вешали замок.

Впрочем, Клямин редко пользовался лифтом.

По чисто подметенным ступенькам, подрагивая от ночного воздуха, сползали неверные, приглушенные звуки скрипки. На втором этаже, прямо под кляминской квартирой, жила семья Борисовских, и младший Борисовский, Додик, по ночам боролся за свое счастливое будущее. Летом скрипка молчала — Борисовские уезжали в Коктебель. А первого сентября Додик брал скрипку в руки и не выпускал ее до очередных каникул. Борисовские не доставляли Клямину неудобств. Даже когда у них потек потолок, они не стали на Клямина жаловаться в товарищеский суд. Клямин это ценил и относился к пассажам Додика терпеливо.

Напротив лифта липли к стене соты почтовых ящиков. Клямин уже прошел было мимо, но внезапно обратил внимание на то, что круглые глазницы его ящика как бы подернуты изнутри бельмом.

«Чепуха какая-то, — подумал Клямин. — И ключа с собой нет».

Он ткнул пальцем в отверстие, пытаясь подтолкнуть бумажку вверх, к щели. Но безрезультатно. Листочек завалился в сторону. Подниматься домой за ключом было лень. Клямин достал перочинный нож. Листочек оказался телеграммой.

«Встречай тридцатого. Поезд сорок восьмой. Вагон шестой. Место десятое. Наталья».

2

Наталья разглядывала себя в ночном вагонном окне. Темное стекло скрадывает цвет глаз. Узкий, короткий нос с резкими высокими крыльями. Верхняя губа приоткрывает ровные зубы. Подбородок мягкий, с родинкой на изгибе. Покатые узкие плечи. И волосы… Волосы у нее были какого-то странного цвета — бледно-желтые, с медным отливом. Они тяжело стекали с маленькой головы и, коснувшись щеки, падали на грудь, на темную спортивную блузу. Одна нога ее была напряжена, вторая, согнутая в коленке, упиралась в вагонную переборку…

Каждый, кто продирался узким коридором, старался обойти Наталью. Если в этот момент вагон раскачивало, люди конфузливо извинялись — не подумала бы девушка, что к ней прикасаются намеренно. Она магнитом притягивала внимание всех, кто, покинув душное купе, торчал в коридоре… Наталью не тяготило назойливое внимание: она с детства принимала это как должное. И в школе, и в музыкальном училище, и в балетных классах, которые ей так и не удалось закончить: в шестнадцать лет она повредила ногу. Когда болезнь прошла, Наталье почему-то расхотелось учиться танцам.

Закончив десятилетку, она решила поступить в медицинский институт, но провалила химию, а на следующий год не прошла по конкурсу. Устроилась работать секретарем в Управление железных дорог. Вскоре ушла. Неожиданно для матери научилась вязать. Поначалу для себя, для знакомых. Потом стала подрабатывать вязанием. От заказчиков отбоя не было. Некоторых из них она отправляла к своей лучшей подруге Томке. Кроме матери, Тамара была единственным человеком, к которому тянулась ее душа. Познакомились они на вступительных экзаменах в медицинский.

Красивые женщины нередко остаются одинокими — их боятся, они кажутся неприступными, уготованными для более блестящей судьбы. Молодые люди, из тех, кто был старше Натальи, как-то робели перед ней. Ровесники вели себя иначе. Их не настораживала внешность Натальи. После решительного отказа некоторые из них обижались и мстили ей мерзкими сплетнями. Но Наталья, в противоположность матери, относилась к несправедливой молве легко. Лишь иногда что-то резкое появлялось в ее глазах, походке. Мать это замечала и еще настойчивее пыталась познакомить ее с кем-нибудь из достойных. Но все ее кандидатуры Наталья отвергала…

— Так и останешься старой девой, — ворчала мать.

— Старой буду, но девой никогда, — дерзила Наталья. — Ну что ты, мама! Вся жизнь впереди.

— А чай? — спросила проводница.

— Спасибо. Не хочется. — Наталья продолжала вглядываться в черное стекло. Стоило ей отстраниться, как глянец стекла проявлял все, что происходило за ее спиной, в купе.

Женщина, занимавшая нижнюю полку, и ее сын, десятилетний мальчик, сидели рядышком. На расстеленной газете перед ними лежали целлофановые пакеты. Соленые огурцы, котлеты, сыр, колбаса…

— Ешь! — требовала женщина.

— Я не успеваю, — стеснялся мальчик.

Женщина развернула новый пакет, понюхала, вздохнула, жалобно взглянула на соседа, сидевшего у самых дверей купе. Тот держал на коленях сверток, ждал, когда освободится столик.

— Со своим не справиться, надавали. — На туповатом лице мужчины темнели сонные глаза. — Девушке предложите. — Он кивнул на стоящую спиной к ним Наталью.

— Предлагала. Не хочет. Все стоит и стоит. — Женщина наклонилась к пассажиру и что-то зашептала.

Сонные глаза пассажира прояснились, он выпятил губы в знак искреннего сочувствия…

— Я, значит, притулилась рядом, — продолжала женщина. — Жду, когда муж корзину с продуктами донесет… Слышу, она и говорит матери: «Ненавижу, ненавижу… И никогда не вернусь обратно. Лучше газом отравлюсь…» Вот как!

Пассажир перевел взгляд на Наталью.

— Может, у меня возьмет? — произнес он шепотом.

Наталья обернулась, встала в дверях, опершись сложенными в локтях руками о косяки. Спортивная блуза задралась, обнажая смуглый впалый живот.

— Я спать сейчас лягу, — произнесла она так, словно купе занимали близкие ей люди. — Вот так… А завтра, пожалуй, что-нибудь съем, если не передумаете…

— Хох! — всплеснула руками женщина. — У меня тоже одна знакомая голодала. Говорила: «Хочу в игольное ушко пролезть». Пролезла! Да там и осталась. Даже хоронить было нечего.

Пассажир засмеялся странным, скачущим смехом. Он старался не смотреть на смуглый Натальин живот. Но справиться ему было нелегко… Женщина перехватила его взгляд и со значением сжала узкие губы. Пассажир это почувствовал и смущенно кашлянул.

Наталья легко закинула себя на полку. Повозилась какое-то время, устраиваясь поудобнее, и улеглась на грудь, упершись подбородком в подушку…

Внизу еще продолжалась тесная купейная суета, раздавались какие-то слова… Попутчики обращались к Наталье с какими-то пустяками — не дует ли, не боится ли она свалиться с полки. Мужчина предложил поменяться местами. Наталья отказалась…

Постепенно все успокоились.

Пассажир отправился в тамбур курить и закрыл за собой дверь купе.

— Не накидывай клямочку, — приказала женщина мальчику. — Еще вернется этот папиросник. — Она выключила свет.

Поезд шел торопливо, громыхая на стыках. Вначале двойным постукиванием и тут же одиночным. В строгой последовательности. Наталья всем телом слушала этот убаюкивающий перестук…

Оконное стекло приглаживало пейзаж, залитый лунным светом. Отдаленные холмы, домики, дорожные столбы словно протягивались на плотной бесконечной ленте. Временами стекло вздрагивало — разрывая воздух, проносился встречный состав. Наталья жмурилась, дожидаясь спокойного родного перестука…

Она чувствовала уже приближение сна, когда купе на мгновение озарилось тусклым коридорным светом — вернулся пассажир. Он постоял немного в темноте и принялся шуршать бельем, осторожно, словно мышь. Наталья щекой почувствовала его дыхание.

— Девушка, — едва слышно произнес пассажир, — вы спите?

— Ну, — сонно отозвалась Наталья.

— Вы б легли головой к дверям. Вам надует.

Наталья молчала.

Сон пропал. Оставалась одна ночь прежней жизни. Завтра должно что-то измениться. Ей стало страшно. Что вносит в душу успокоение? Сознание того, что впереди есть еще время. Вчера оставались целые сутки, а сейчас всего лишь несколько часов…

По оконному стеклу хлестали огни встречных поездов. Густели и вскоре блекли, пропадая, словно уплывающие медузы, станционные фонари…

3

Окно в кабинете Серафима Куприяновича Одинцова начиналось у самого пола и простиралось ввысь и вширь. Поэтому тесная комната казалась просторной.

И вид из окна. На переднем плане — жирафьи шеи портовых кранов, мачты и трубы кораблей, а дальше — море.

Серафим Куприянович в последнее время подолгу стоял у окна. Порой и звонок телефона, и металлический голос селектора не могли оторвать его от меланхолического созерцания. Особенно в те минуты, когда стеклянную спину залива неторопливо разрезал уходящий в рейс корабль.

С годами воспоминания о прошлом чаще тревожили душу. Одинцов вглядывался в те времена, когда служил в торговом флоте. В каких только странах не побывал, чего не видел! К сорока годам притомился. Да и жена начала бунтовать: сколько можно? Все равно всех денег не заработать. Денег же на поверку оказалось маловато. Единственно удачной была реализация двух автомобилей иностранной марки, которые Серафим купил в Амстердаме, на распродаже…

Он и сам понимал, что пора списываться на берег. А чем заняться? Образования особого у него нет — так, всеобщее среднее. Да техникум лесотехнический. Не идти же ему в садоводы, хотя и там при наличии головы на плечах можно, как говорится, «жить в цвету»… А голова на плечах у Серафима Куприяновича была. Главное же — дух неукротимый, тщеславие великое и вера в особое общественное предназначение обуревали его душу. «Живут же люди! — размышлял он. — И как живут…»

Со временем Серафим уяснил для себя одно важное правило: не надо искать каких-то новых ситуаций, чтобы извлечь выгоду. Надо уметь пользоваться тем, что уже имеешь. И серьезно к этому относиться. Давно известно, что человек сам творец своего счастья…

Двадцать лет Серафим Куприянович Одинцов проработал на море. Естественно, у него оказалось множество знакомых и друзей, так или иначе причастных к морскому делу. Этим-то и воспользовался Серафим, когда списался на берег.

Давно его внимание привлекала скромная, но весьма обязательная для мореплавания береговая служба материально-технического обеспечения судов. Скажем, возвращается судно к родным берегам. За время стоянки необходимо пополнить его запасы. Причем весьма разнообразные. Начиная от цемента, столь необходимого при аварийной ситуации, и кончая хрустальными фужерами для капитанских приемов. Цветные телевизоры, добротные полушубки, нитки «Моккей», конверты больших размеров, рояль фирмы «Эстония», тросы, амбарные книги, кровельное железо, кинокамеры с набором дорогой оптики, магнитофоны — все, чем славен окружающий нас мир вещей, необходимо современному кораблю.

Почувствовав под ногами твердую землю, Серафим Куприянович устроился экспедитором на один из складов службы МТО. Здесь он огляделся, отдышался и полез тихонечко выше — в бригадиры, в товароведы. Наконец был назначен заведующим электротехническим складом. Каждая должность отмечалась какими-то личными выгодами. Так, по мелочам… Он знал, что время его еще впереди, что это только раскачка. Надо взобраться на гору. С вершины виднее, на вершине дышится легче. Правда, и падать с вершины больнее, но на траверсе такие люди, как Серафим, думают о подъеме, но не о падении. К тому же если подымаешься в надежной связке с крепкими ребятами…

А Серафим умел подбирать партнеров — сказывался опыт жизни в длительном автономном морском плавании…

Пришло время, когда Серафима Куприяновича назначили управляющим всей службой материально-технического обеспечения пароходства. Теперь в его подчинении были четыре гигантских склада. И Серафим начал свою крупную игру. Не сразу, сначала по низким ставкам — надо проверить старых друзей в новой ситуации. Кто из них выстоит, кто даст слабину. Риск велик. Это в дальнейшем риск уменьшится: Серафим знал, как обращаться с приобретенным капиталом. Главное — не жадничать, не подгребать все к себе. Основной враг любого дела — жадность. Люди завистливы и тщеславны. А для удовлетворения тщеславия нужны деньги. И Серафим денег не жалел. Он свое доберет — повысит ставки в игре и доберет. Основная трудность на этом этапе — не спиться в ежедневных застольях с нужными людьми. Пусть они спиваются — легче будет к рукам прибрать. И Серафим выстоял. У него был крепкий организм, продубленный соленым ветром всех морей и океанов. Не то что у его партнеров, людей, измученных теснотой кабинетов.

После серьезной проверки Серафим выделил группу наиболее близких и преданных ему сотрудников, повысил ставки и приступил к основной игре, в которую играл уже лет восемь…

Технически все делалось чрезвычайно просто.

Служба получала заявку на пополнение запасов судна перед рейсом. Заявку передавали диспетчерам для корректировки в соответствии с табелем снабжения и денежным лимитом судна. А материалов всегда требовалось огромное количество, порой до пятисот наименований. И обрабатывать приходилось в сутки до тридцати кораблей. Часто в суматохе короткой стоянки, в спешке…

И Серафим Куприянович Одинцов внял совету своего «мозгового центра», юрисконсульта Витальки Гусарова по прозвищу Параграф, — издал распоряжение «Об ускорении документооборота». Теперь каждый диспетчер и даже девушки-таксировщицы имели право подписать приказ на выдачу имущества со склада. Согласно этим документам грузчики-экспедиторы доставляли имущество на суда. Тут-то и срабатывала пружина, натянутая Серафимом Куприяновичем. Часть имущества проводилась через фиктивные приказы и отправлялась за территорию порта на подпольные склады, большинство которых размещалось в загородных домах… Это была крепко сколоченная преступная организация, связанная круговой порукой. Организация работала без проколов. Несколько раз возникали критические ситуации. Но Серафим их улаживал просто, средств хватало.

Вот и совсем недавно. Один из самых надежных агентов Серафима, шофер Михаил, бывший автогонщик и классный жестянщик, стал крениться на борт — то ли нервы не выдержали, то ли на кого-то обиделся. Словом, дошел до Серафима слух о том, что Михаил кому-то бумагу заготовил, с повинной явиться обещал. Обо всем донесли Серафиму свои люди, даже бумагу эту притащили на сутки. Бумагой-то Серафим и пригвоздил Михаила, как тот ни юлил, подлец… А жаль. Таких деловых людей, как Михаил, подобрать непросто. Надо, чтобы и соображали хорошо, и не пили по-черному. Из таких только Антон Клямин и остался. Серафим не занимал Клямина чепухой, поручал ему ответственные, крупные экспедиции. Не часто — раз в квартал, а то и реже. Серафима не интересовало, сколько Клямин снимал сверх той контрибуции, которая накладывалась на всю партию. Раз Клямин не отказывался, значит, ему выгодно работать с Серафимом. И Михаилу было выгодно иметь дело с Серафимом, однако вон как оно обернулось…

Судно пересекло гладь залива и скрылось за южной верфью ремонтного завода. Лишь серый дымок лениво помечал путь судна. Должно быть, это был сухогруз «Воркута», что забрался сюда подзаправиться и теперь возвращался, согласно фрахту, на Стамбул. Вчера Серафим полдня выбивал для него цемент. Не случалось такого, чтобы Серафим не смог раздобыть каких-нибудь двести килограммов цемента. А вот тут не смог, и все. На своих складах контрольный запас исчерпали, подвоза не было неделю. Приятель из управления стройтреста уехал в отпуск, заместители все по объектам разбежались — позвонить некому. Старший механик с «Воркуты», здоровенный мужик с красным лицом, рычал в кабинете Серафима.

— Ты, дед, на меня не ори, — увещевал его Серафим. — Достану тебе цемент, выпущу.

— Своим судам небось цемента хватает. А как пришел чужак, так кукиш, — напирал стармех. — Скажу ребятам — придут ваши в Мурманск, позабавимся. Цемент — регистровое имущество, без него в море никакая комиссия не выпустит.

И тут поступила телефонограмма с товарной станции — прибыл состав с цементом. Повезло деду. Вот идет себе «Воркута» на Стамбул, дымком виляет…

А вообще-то с цементом, конечно, безобразие получилось. Серафим Куприянович таких накладок не терпел. В работе все должно быть отлажено — никаких сбоев, никаких жалоб. Основной и непреложный закон, который свято соблюдался Серафимом: на работе — максимальный порядок. Только соблюдая этот закон, можно делать свои дела. Иначе прогоришь в два счета. Морякам только попадись на язык — отца родного не пожалеют. На все пароходство крик поднимут. А Серафим, хоть и был сильный человек, громких криков остерегался. Ни к чему это…

Серафим Куприянович вернулся к столу.

В красной папке хранились сведения о наличии регистрового имущества: песка, цемента, металлического крепежа, спасательных кругов… А сверху лежал листок с пометкой: «Фреон». И на календаре было начертано это слово. Фреон на складе имелся, но его прислали в общей таре на десять тонн. Уже вчера в диспетчерской обратили внимание на то, что нет охладителя кондиционеров. Для судов, идущих в тропики, фреон становился регистровым имуществом, без него в море не выпустят… Десять тонн в общей таре, а надо по триста килограммов. Руками его не перефасуешь, установка нужна…

Дверь кабинета мягко отворилась, и на пороге возникла фигура юрисконсульта Виталия Гусарова. В легком полотняном костюме, который еще только входил в моду. То ли военный комбинезон, то ли рабочая роба — не поймешь. Белесые волосы Гусарова были гладко зачесаны набок…

— Вы, Серафим Куприянович, позвоните Роману, — проговорил юрисконсульт. — У него на базе есть холодильник. Наверняка Роман подскажет, кто в городе может этот чертов фреон расфасовать…

Прав Параграф! Серафима Куприяновича удивляла интуиция юрисконсульта. Как он догадывался, что именно в данную минуту заботило начальника?

Гусаров принес на подпись какие-то бумаги.

— Вчера надо было обратиться к Роману, когда на пляже валялись, — согласился Серафим.

— Позвоните, он рад будет.

— Подумает — расплату за проигрыш требуем, — улыбнулся Серафим. — Что там у вас, Виталий Евгеньевич?

Серафим на службе был строг, никакого панибратства. Все, даже такие близкие люди, как Виталий Гусаров, это знали и относились к начальнику с уважением.

И сейчас Виталий, втянув себя в глубокое старое кресло, почтительно наблюдал, как Серафим просматривает бумаги. Скромный серебряный перстень мерцал на мизинце начальника службы материально-технического обеспечения пароходства…

У Виталия Гусарова было что сообщить Серафиму. Утром позвонил доверенный человек и сказал, что вопрос о реализации партии труб улажен. Колхоз выплатит наличными пятнадцать тысяч. Но Гусаров молчал. Обо всех таких делах — только после шести вечера. Даже в экстренных случаях инструкции Серафима не нарушались…

Гусаров помнил день, когда узнал от одного бывшего своего коллеги о том, что горбоносый Михаил решил пойти с повинной. И только вечером, в машине, возвращаясь с работы, он доложил начальнику об этой истории. И Серафим был доволен выдержкой своего юрисконсульта. А судьбу Михаила они определили, загорая на пляже. Серафим так повернул дело, что Гусаров оказался повязанным по рукам и ногам. Он, юрист с высшим образованием. «Бестия, ну и бестия», — думал потом Гусаров.

Гусаров и сейчас думал о своем шефе с тем же чувством. Операция с оцинкованными трубами была проведена Серафимом профессионально и чисто. Гусаров как юрист мог это подтвердить. Правда, тут свою роль сыграл главный бухгалтер, удачно подобранный Серафимом среди многих претендентов на эту должность. Но инициатором был сам Серафим. И вновь человек, который решал этот вопрос с колхозом, в итоге знал только его, Виталия Гусарова. А об Одинцове и слыхом не слыхивал…

— А что, Виталий Евгеньевич, все нет ответа на рекламацию по кровельному железу? — Одинцов перевернул лист и взглянул искоса на юрисконсульта.

— Молчат. Телеграмму бы дать. — Гусаров закинул ногу на ногу и усмехнулся про себя.

Часть дефицитного кровельного железа непременно пойдет налево, владельцы собственных домов из-за этого железа на ушах будут стоять, известное дело. И возьмут любое. Подумаешь, брак, покрытие не по ГОСТу… Так нет, Серафим требует поставлять им железо только высшего качества, в экспортном исполнении — на корабли ведь идет, не куда-нибудь. На самом-то деле Серафим держал марку перед иной клиентурой: ей «фирма» Серафима Одинцова не может поставлять брак…

Виталий Гусаров был всерьез озабочен.

— Подождем следующую партию. Повторится — сам поеду на завод.

Серафим кивнул, выдвинул ящик стола, взял карамельку и положил в рот. Гусаров наблюдал, как брезгливо соприкасаются тонкие губы Серафима.

В динамике селектора раздался голос секретаря:

— Серафим Куприянович, по городскому вас спрашивает Клямин. Соединить?

Серафим удивленно взглянул на Гусарова. Тот лишь недоуменно повел плечами: звонить сюда таким, как Клямин, было запрещено.

Серафим нахмурился и потянулся к трубке.

4

Антон Клямин ждал, когда Серафим возьмет трубку.

До прибытия свердловского поезда оставалось сорок минут. Вполне можно успеть в гастроном, купить в дорогу продукты. Он отлично знал предстоящую трассу — следовало запастись едой.

Кроме непредвиденной телеграммы была еще одна накладка. Диспетчера, который оформлял ему путевой лист, Клямин видел впервые. Конечно, Антон не мог знать всех, кто работал на Серафима, но путевой лист обычно выписывал маленький человечек с густыми усами. Система была отработана, и Клямин четко помнил, что любое отклонение от инструкции немедленно должно быть известно хозяину.

Незнакомый диспетчер оформил путевой лист как положено. И пункт следования был означен правильно. Однако вопрос диспетчера, в какой колонне работает Клямин, озадачил и насторожил. Усатый диспетчер выписывал путевые листы без лишних вопросов…

— Я сезонник, по совместительству, — ответил Клямин согласно инструктажу.

Временных водителей на автобазе было довольно много. Особенно осенью, когда увеличивались перевозки фруктов и овощей. Водителей не хватало, приходилось на некоторое время нанимать со стороны. По особой договоренности с автоинспекцией нанимали даже автолюбителей со стажем. А такие специалисты, как Антон Клямин, были просто находкой…

В трубке громыхнуло, и Клямин узнал голос Серафима.

— Кого встречаешь? — спросил Серафим, выслушав Клямина.

— Я знаю? Получил вот телеграмму из Свердловска.

Серафим понимал, что Клямин решил встретить поезд, иначе бы он не позвонил. И делать внушение глупо: Клямин будет настаивать на своем, и Серафим окажется в невыгодном положении.

— Ладно. Я предупрежу людей, что ты задержишься, — помедлив, решил Серафим. — На автобазе был?

— Да. Все в порядке. Кстати, путевой лист оформлял какой-то незнакомый тип.

— То есть?

— Ну, я его видел впервые. Усатого не было. Серафим молчал.

Клямин наблюдал, как по стеклу будки сползает капля воды. И вторая капля… Откуда они взялись? Небо чистое, без единой морщинки… И улица пуста…

Пауза затягивалась.

— Сказал, что видит меня впервые, — подталкивал Клямин Серафима.

— Встретишь поезд — езжай домой. Жди моего звонка. Все! — решил Серафим.

Клямин повесил трубку, вышел из телефонной будки и тотчас обнаружил на груди развод от капли воды. Он сделал шаг в сторону и задрал голову. На третьем этаже поливали цветы, и капли падали на улицу.

— Мадам! — закричал Клямин. — Я не клумба! Человек разговаривает по делу, а ему на голову льют воду.

В окне показалась женщина средних лет.

— Ваши дела стоят две копейки, — вступила она в разговор. — Отскочьте, я за себя не ручаюсь. У меня полный чайник, вы станете мокрым, как цуцик.

Клямин едва отпрянул в сторону, как об асфальт ударили рваные струйки воды. И брызги густым горохом облепили обшлага его брюк.

— Мадам! Вы целитесь в цветы — попадаете на брюки. Так я вам дам урок, мадам. Вы не пожалеете.

Клямин порыскал глазами, поднял довольно крупный кусок кирпича и, размахнувшись, метнул в балконную дверь.

Звон разбитого стекла расплескался по сонной будничной улице.

Женщина от неожиданности онемела, но в следующее мгновение заорала, срываясь на визг:

— Люди! Он чуть не убил мене!

Улица безмолвствовала. Из-под перекладины ворот выглянула чумная собачонка и тотчас залилась тоненьким добросовестным лаем.

Клямин спокойно, не увеличивая шага, достиг угла.

— Босяк! — орала вслед женщина. — Идут холода. Ты сделал в доме сквозняк! Люди! О-о-их… Все попрятались… Какой телефон у милиции?!

Он притормозил у гастронома, размещавшегося в доме по улице имени писателя Т. Драйзера. В этом заведении у Клямина был свой человек. У Клямина во многих магазинах были свои люди.

Клямин хотел пройти к директору через торговый зал, но там стояла такая давка, что развел бы руками даже участковый милиционер Федосюк, а Федосюк редко когда разводил руками. Давали сосиски. Последние полгода на городском комбинате встал на ремонт сосисочный цех, и сосиски стали остродефицитным товаром.

Пришлось идти со служебного входа.

Во дворе, у окна, похожего на бойницу противотанкового дота, принимали бутылки. Очередь была небольшая — человек двадцать. Крепкие ребята с мешками, набитыми стеклотарой, стояли как часовые. Бабка с двумя бутылками из-под масла зорко следила, чтобы никто не просочился без очереди. Мужчина с помятой физиономией…

Женщина в комбинезоне с оттопыренными карманами… Последним скучал пляжный сводник Макеев. У его ног высились два туристских рюкзака, из которых ружейными стволами торчали пустые бутылки. Заметив Клямина, старик отвернулся носом к стене, пытаясь остаться незамеченным.

Клямин приблизился к Макееву, провел ладонью по его утлой спине, обтянутой рыжим пиджаком:

— Что, дед, как дружба народов? Наводишь мосты? Одобряю. Лишь бы не было войны.

Макеев дернулся спиной, сбрасывая руку Клямина:

— За собой смотли. Тозе холос гусь. Я хотя бы безвледен.

Клямин удивился и посмотрел на сивый, патлатый затылок старика:

— А я кому вреден?

— Всем!

Те, кто стоял поближе, с интересом прислушивались к странному разговору, готовые вмешаться в любое мгновение. Правда, вид Клямина не вызывал особого желания читать ему нравоучения. Тем не менее женщина, стоявшая перед Макеевым, уже накалялась жаром справедливости. Она со значением взглянула на Клямина и отвернулась.

— Так кому же я вреден, дед? — У Клямина еще теплились добрые намерения, с которыми он подошел к старику.

Женщина обернулась и прищурила глаза:

— Что вы пристали к человеку? Он старше вас вдвое.

— Послушайте, мадам, я только что имел дело с такой же неразборчивой гражданкой. И немного притомился.

— Что вы хотите сказать? — Женщина подперла руками широкие бедра.

Клямин легонько ткнул ее мешок:

— Сегодня, мадам, как назло, принимают целые бутылки. Битые сегодня не принимают. Вы рискуете потерять время. — Он обернулся к Макееву, который явно пытался улизнуть: — Так кому же я вреден, дядя?

Женщина наконец справилась с душившим ее гневом. Она хотела еще что-то произнести. Клямин вытянул указательный палец и поднес к ее толстым губам:

— Ша! Я же предупреждал вас, мадам…

В это время Макеев заметил в светлой стрельчатой арке силуэт милиционера.

— Всем ты вледен, — воспрянул духом старик. — Всему советскому налоду. Нам! — Макеев подстрекательски посмотрел на очередь.

Клямин отвел палец от губ женщины и присвистнул от изумления:

— Это ты, дядя, советский народ? И все эти?.. Граждане! Маляры и плотники, а также люди умственного труда… Сейчас разгар рабочего дня. Настоящий советский народ на рабочем посту. Или все вы в местной командировке?..

Очередь зароптала. Правда, без особого подъема — так, общим фоном. Видно, многих выступление Клямина коснулось непосредственно. И Макеев сник. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что силуэт принадлежит не милиционеру, а военному.

— Я еще посчитаюсь с тобой, дед, — беззлобно пообещал Клямин.

Мог ли он знать, что все получится наоборот!..

Поезд из Свердловска пришел по расписанию.

Тепловоз с прожектором на макушке, словно усталый циклоп, втягивал себя в узкий коридор между двумя платформами, проглатывая последние метры стальных макаронин…

Встречающих было довольно много, и носильщиков не хватало. После сумасшедшей летней работы, один день которой давал каждому из них заработок, равный почти половине месячного оклада простого инженера, многие представители этого благородного цеха притомились и ушли в отпуск. Те же, кто сегодня дежурил, узнавали Клямина — он тут считался своим парнем. Поддерживать с ним добрые отношения — в этом был свой расчет: клиент не оставит без благодарности носильщика, доставшего из-под земли такси в часы пик…

Носильщики интересовались, могут ли они быть полезны Клямину, хотя рядом с ними переминались другие наниматели.

Клямин не знал, нужен ли ему будет носильщик. Но на всякий случай предупредил одного, чтобы тот был начеку.

Нередко внутренним «третьим» глазом человек вдруг замечает то, что пока не зафиксировало зрение. Так иной раз воображаемое опережает реальность. И это воображаемое является в таких подробностях, что кажется, будто ты ощущал его всю жизнь, неизменно видел рядом, чувствовал тепло и запах. Возможно, особые биотоки, предваряя реальность, генерируют желание быть узнанным, понятым, принятым тем, на кого они направлены. И Антон внял этим сигналам… Едва из вагона показался край синего фибрового чемодана, как Клямин догадался, что принадлежит этот чемодан той, кого он встречал. Вот ее профиль. Вот ее тонкая рука. И крупная волна тяжелых светлых волос.

Наталья ступила на платформу.

Ее взгляд тотчас остановился на Клямине. Среди людей, сновавших по платформе, она видела только его. Высокого, хищно-сутуловатого. С длинным острым носом и широким подбородком…

И Клямин смотрел на девушку. Он уже знал, что это она. Нет, он видел ее впервые, никакого сомнения. Девушку с такой внешностью забыть нельзя. И в то же время что-то тревожило его душу. Ему казалось, что даже в уличной толпе он узнал бы ее. Но кого — ее?! Кого она так напоминает?

Наталья оставила чемодан у двери вагона. Она шла осторожно, словно боялась оступиться. Косое солнце, казалось, насквозь пронзало ее фигуру упругим лучом. Светло-голубые глаза девушки потемнели, сузились в слабом прищуре…

Она приблизилась к Клямину. Остановилась. Она смотрела в лицо Клямина, словно сравнивая его глаза — правый, продолговатый, дикий, и левый, круглый, с ясными искорками у зрачка…

— Вы… Клямин, — произнесла Наталья уверенно, не скрывая волнения.

— Клямин. А вы… Наталья.

Она не протягивала руки, все разглядывая Клямина. Она хотела что-то сказать, но запнулась. Торопливо раскрыла висящую на плече сумку, достала большой плотный конверт…

Странное ощущение, овладевшее Кляминым при виде девушки, уже оставило его. Взгляд Клямина подернулся подозрением: он не любил записок, писем, извещений. Как правило, они сулили неприятные сюрпризы…

— Что там еще? — Клямин взял конверт.

Их толкали со всех сторон. Какой-то верзила с чемоданом на плече задел Клямина и протопал дальше.

— Пошли. В машине дочитаю, — быстро произнес Клямин. Носильщик подхватил фибровый чемодан, поставил его на тележку и вопросительно взглянул на Клямина: можно ли подобрать еще клиента, поскольку тележка пустая? Но Клямин отрицательно повел головой.

Он и Наталья пристроились в кильватер горланящему носильщику и молча двинулись вперед.

Автомобиль стоял на противоположной стороне площади.

Носильщик получил три рубля и скрылся с довольной физиономией.

Клямин занял место в кабине, открыл вторую дверь, впустил Наталью, уселся поудобнее и достал конверт.

Наталья ждала первой фразы, первой реакции Клямина…

Она привалилась плечом к стойке кабины, вытянув руки вдоль колен. На грубой дерюге джинсовых брюк ее руки казались прозрачными. Боковым зрением она отмечала каждую линию лица Клямина. Ранние морщины у губ и глаз нитями тянулись по смуглой коже. Волосы светлые — почти такого же цвета, как у Натальи. На несколько тонковатой, но сильной шее поблескивала серебряная цепочка. Она проваливалась в отворот модной рубашки с крупными накладными карманами. Плоские часы с черным циферблатом болтались на чеканном браслете. Такие мужчины нравились Наталье…

Клямин дочитал письмо с непроницаемым лицом. Повертел в руках листок, медленно вложил в конверт. Некоторое время подержал конверт на весу и решительно протянул его Наталье:

— Не по адресу.

Наталья сжалась, плечи ее подались вперед, а голова опустилась.

— На такую дешевку меня не купить, красавица, — повторил он тверже и бросил листок ей на колени.

Клямин завел двигатель. Мотор негромко заурчал на холостых оборотах. Клямин оглянулся — нет ли помех? — и мягко тронул автомобиль.

Письмо с колен Натальи упало на пол кабины… Правый поворот заманил «уазик» на главную улицу. В поток автомашин, троллейбусов, трамваев. Все мчались остервенело к светофору, точно псы к куску мяса. Толпы людей переминались на переходах, дожидаясь возможности перебраться через живой транспортер… Клямин убрался в третий ряд.

— Хорошенькая новость, — распалял он себя, постукивая ладонью по рулевому колесу. — Вспомнили вдруг! Откуда?! Что? Кто такие? Да я начисто не помню твою маму… Как говорится: «Просыпаюсь утром — здрасьте, вижу — нет со мною Насти!» Знаем эти штуки. Кушали! Ясно?!

В следующее мгновение он даже не понял, что происходит. Лишь ощутил порыв свежего воздуха в кабине автомобиля. Клямин выбросил правую руку и успел ухватить Наталью за блузку. Машина вильнула и ударила передним левым колесом о высокий поребрик разделительного ограждения. Позади раздался визг тормозов… Но Клямин уже выправил линию и шел с обычной скоростью.

— Ты что?! — прошептал он побелевшими губами. — На полном ходу. В плотном ряду…

Наталья сидела откинув голову назад. Надорванный рукав блузки оголил ее плечо — на нем была ссадина от ногтя Клямина.

— Остановите. Я сойду, — твердо сказала Наталья, не размыкая ресниц. — Я не хочу с вами ехать. Отвезите меня на вокзал…

Солнце падало в расщелины между домами. Быстрым мазком полоснув по салону автомобиля, оно какое-то мгновение держалось на маленькой голове, на распущенных волосах Натальи. И опять что-то в облике ее пробудило у Клямина смутное воспоминание.

— В письме сказано, что ты собираешься поступать в училище, — проговорил Клямин. — Но ведь прием давно…

— Там дополнительный набор, — безучастно произнесла Наталья, отвернувшись от Клямина. — Я хочу обратно домой. Отвезите меня на вокзал, пожалуйста, — жалобно добавила она.

Несколько минут они ехали молча.

Клямин угрюмо глядел на покорный асфальт. Он не мог понять себя. Волнение исчезло, уступая место любопытству и удивлению. Что может быть общего у него с этой девчонкой? Да и не снится ли все это? Минутами ему казалось, что рядом сидит обыкновенная пассажирка такси, которой нечем расплатиться, — вот и придумала плаксивую историю, имея в виду не его, Антона Клямина, а какого-то другого человека. Он даже усмехнулся, ободренный этой мыслью, и метнул на Наталью лукавый взгляд в легкомысленном расчете на уступчивое перемирие. Но в позе Натальи было столько открытой печали, что Клямина обдало жаром. Мысли рассыпались подобно капелькам ртути, извлекая из глубин памяти полузабытое…

Клямину не хотелось возвращаться в прошлое. Там ему неуютно жилось. А сейчас он пребывал в полном согласии с самим собой. Все хорошее было сейчас, и менять эту жизнь ему не хотелось. Да и ради чего? Что роднит его с этой девчонкой? С кем из стародавних знакомых она хочет связать Клямина? Вообще с женщинами у него установились определенные отношения. И никаких других ему уже не постичь — привык. Малейшее покушение на свою свободу, на теперешнюю удобную жизнь он пресекал в корне. Чем плоха была Лера? Ну и что? Он не муж, не отец, он вольный человек. И Лера это понимала, как никто, поэтому и не пыталась его укротить. Когда же появилась такая возможность, она отправилась к доктору Ярошевскому.

А эта девчонка свалилась точно снег на голову и пытается связать его, вполне счастливого человека, с тем, что он оставил навсегда, что стерлось даже в памяти. Уяснив для себя все это, Клямин почувствовал облегчение, и печальный вид девушки уже не тревожил его совесть. Он относился к натурам, для которых только опыт общения служит ключом к пониманию. А такого опыта у Клямина не было. Откуда? Он впервые видел эту девушку.

— Мы возвращаемся на вокзал? — тихо проговорила Наталья.

— Ага, — с показной легкостью отозвался Клямин.

Он остановился у разворота, перепуская встречный поток автомашин.

— Вот и хорошо, — вздохнула Наталья.

Она достала платок, приложила к царапине, чуть поморщилась. Подтянула порванный рукав, пытаясь как-то скрыть прореху.

— Что люди-то подумают? — пробормотала она.

— Ну… а как же училище? — Клямин резко повернул руль.

— Не ваше дело. — Наталья по инерции привалилась плечом к двери. Упрямо оттолкнулась, тряхнула головой. Что она сейчас думала о человеке, встречи с которым ждала и которого рисовала в воображении добрым, умным… беспомощным?

Контуры вокзала, похожего на плотину, подрубали перспективу улицы.

Наталья кончиком языка уловила солоноватый привкус. Она поднесла ладонь к щеке и утерла слезу, размазывая тушь.

Едва автомобиль притормозил у высокого поребрика привокзальной площади, как Наталья толкнула дверь и выскочила из кабины, потянув за собой чемодан…

Клямин прошел на кухню и принялся выгружать банки и пакеты в холодильник. Он купил все необходимое в дорогу и кое-чем отоварился впрок, чтобы не ходить лишний раз в гастроном. В свое время он доставал директору гастронома английский костюм с оптовой базы райпотребсоюза. Не злоупотребляя знакомством, Клямин держал под контролем еще несколько гастрономов. И дружил с директорами. Время от времени дружба, чтобы не увянуть, скреплялась определенными услугами. Люди с оптовой базы связывались через Клямина с врачами первой городской больницы, где у таксиста сложились прочные деловые отношения с хозяйственной службой.

Холодильник тяжело урчал, как переевший кот. Клямин взялся за кран на кухне, из которого третий день капала вода. Затем начал приводить в порядок выключатель…

Серафим все не звонил.

Клямин сел в кресло и вытянул ноги. Брюки плотно прилегали к телу, и он ощутил сквозь материю письмо, подобранное в автомобиле. В тишине гостиной Клямин снова открыл это письмо. Знакомая весть, принесенная им, входила в сознание по-новому. Клямин уже немного знал Наталью.

Он прочел письмо до половины, откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза. Только сейчас он почувствовал усталость. Беготня по переходам вокзала требует специальной тренировки — не привык к этому Клямин. Да и волнения всякие. Он подключил к поискам Натальи рыжего носильщика, который помнил ее в лицо. Но все было безрезультатно. И еще Клямин изнемогал от мысли: с какой целью он разыскивает Наталью?! Он вел себя точно в бреду. Было бы правильнее прекратить эти глупые поиски. Но неудержимая сила влекла его в закоулки старого вокзала, в аллеи привокзального сквера.

Натальи нигде не было. И прошло-то с полчаса, как она покинула автомобиль, волоча свой чемодан.

Уговорившись с носильщиком, что тот позвонит ему, если вдруг встретит Наталью, Клямин поспешил домой.

Серафим все не звонил.

Из-под пола просачивались тягучие звуки скрипки, означавшие, что Додик Борисовский вернулся из консерватории и успел поесть.

«Нет покоя человеку», — подумал о соседе Клямин и поднялся с кресла.

Альбом он нашел на шкафу, под каким-то хламьем. Старинный кожаный переплет еще держал четкое тиснение: «Кауфман и сын. Харьков. 1906 год». Клямин стер с альбома пыль носовым платком, вернулся в кресло. С пожелтевших страниц пахнуло молью и тлением… Сколько лет он не открывал альбом? Пожалуй, ни разу после переезда в новую квартиру. А достался ему альбом после смерти матери…

С многочисленных блеклых фотографий на Клямина смотрели давно умершие близкие люди. Он листал страницы медленно, отдаваясь воспоминаниям… Кое-кого он хорошо помнил. Но были и такие, о ком забыл. Деда вот помнил хорошо. И бабку помнил. Только никак не мог сообразить, с чьей они стороны — с отцовской или с материнской. «Чушь какая-то, — сердился на себя Клямин. — Нельзя же так… Болван ты эдакий…»

Были в альбоме фото других стариков. Чужие люди, они таращили со снимков глаза и молчали, терзая Клямина загадкой… Расстроившись, Клямин принялся быстрее переворачивать страницы альбома. Вот сестра Катерина. Она умерла четыре года назад от какой-то женской болезни. Рядом мать. Здесь ей лет пятьдесят. Мать работала вагоновожатой. Общесемейных фотографий не было… Отдельно отец, отдельно мать. Почему нет всех вместе? А когда, собственно, они могли быть вместе? Сколько раз в детстве он видел отца? Если бы не два-три снимка, Клямин вообще начисто забыл бы его облик. Мать он помнил гораздо лучше, хоть и видел ее в последний раз после увольнения из армии, когда заезжал в Харьков месяца на полтора.

Еще раз ему довелось повидать мать только на ее похоронах. Он даже в больницу не удосужился вырваться, хотя мать и пролежала там три месяца. Она часто писала ему. Отвечал ли он? Деньги, правда, посылал. Не регулярно, а так — когда вспоминал. Но если посылал, то не скупился…

Тоска охватила Клямина. Ничего уже не вернуть — никаким блатом, никакими связями, никакими деньгами. В черную бездну уплыли навечно близкие ему люди. Они его любили так, как никто никогда не любил. А он? А сестра Катерина? Она одна и была предана матери до конца. Ничем не упрекнула она Антона на похоронах. Только вот глаза у нее были недоступные и печальные. А между тем он, Клямин, в тот зимний день привез на похороны венок из ста живых роз…

Клямин рыдал на кладбище искренне, покаянно. Казнил себя. А вернулся в Южноморск — и снова закрутился в своих делах. И месяца не прошло, как все настолько расписалось по своим местам, что однажды — грех вспомнить — вдруг возникла идея послать матери денег. Но в следующее мгновение резанула мысль: умерла ведь она — некому посылать. В тот день Клямин глухо напился. Пожалуй, он и не помнил, когда еще так напивался. Дома, один, выгнав какую-то бабу, что ввалилась к нему со скуки. А когда пришел в себя, поехал на телеграф и послал сестре все свои наличные деньги. Сколько там было? Тысяча тридцать шесть рублей. Он хотел и с какой-нибудь из сберкнижек снять. Только были уже закрыты все сберкассы. Назавтра Клямин малость поостыл. Но о посланных сестре деньгах не жалел…

Сквозь толстый ковер на полу продолжали пробиваться торопливые звуки скрипки. Додик играл что-то нудное. Заканчивал, начинал снова. Словно старался внушить Клямину нечто важное. А Клямин изворачивался, сопротивлялся. «Вышибет, подлец, слезу, доиграется», — думалось Клямину. Он перелистал почти весь альбом. С каждой новой страницей движения его становились медленнее, возбуждение возрастало. Выходит, он торопился домой не из-за телефонного звонка Серафима. Точнее, не только ради этого звонка…

Или ему показалось, что должна существовать нужная ему теперь фотография? Прошло столько лет. В конце концов, она могла выпасть, затеряться… Нет, фотография нашлась. Она лежала под желтой газетной вырезкой. Блеклая, в каких-то мелких пятнышках, будто прозрачная. Клямин взял ее в руки. Удивительное сходство. Только у той, исчезнувшей в толпе вокзала, более тонкая шея и выше лоб. А в целом сходство было поразительным. И волосы, и губы. Да и всем своим обликом Наталья походила на мать Клямина в молодости. Это сходство бросилось ему в глаза при первом же появлении Натальи там, на перроне…

Раздался телефонный звонок.

Клямин знал, что это звонит Серафим.

Глава вторая

1

Миксер работал отвратительно — то развивал сумасшедшие обороты, то еле вращал рамку смесителя. Иногда он и вовсе останавливался. Это Леру раздражало. Хорошо еще, что неполадки возникли днем, когда посетителей мало, весь зал на виду. А вечером завсегдатаи загораживали стойку плотной стеной. И Лере надо было работать энергичнее… Она подала администратору заявку с требованием вызвать механика из треста. Но механик не являлся. Пришлось нанимать мастера со стороны.

До недавних пор подобные неурядицы улаживал Яков Николаевич Сперанский. Но в последнее время Яков вроде не замечал Леру, приучая ее к мысли, что придется уйти, освободить место. И все, от администратора до судомойки, это почувствовали и легли на соответствующий курс. Частенько Лере приходилось самой выходить в зал, собирать посуду. Вот и сейчас. Уборщица ушла в производственный отдел и пропала. Посуда скапливалась на столах. Если появится директор, неприятностей не оберешься. Только их Лере и не хватало…

— Надо втулку менять, хозяйка. — Наладчик снял руки с корпуса миксера. — Износилась прокладка. Пробивает.

Лера пересчитывала бутылки с коньяком. Вчера она передала сменщице сто шесть штук азербайджанского, юбилейного. Оставалось всего сорок две. Лера записала на листочек количество бутылок, положила его на видное место.

— Вас позвали привести миксер в порядок.

— Я и думаю. — Наладчик принялся рыться в своем чемоданчике. — Я и думаю. Миксер должен работать. Остальное — пустяки.

— Остальное — пустяки. — Лера взяла поднос и вышла в зал. Поднятые жалюзи пропускали сильный дневной свет в просторное помещение с квадратами пустых столов. Лишь в углу виднелся чей-то одинокий силуэт…

Лера принялась убирать со столов грязные чашки, тарелки, апельсиновую кожуру. Она протирала столы тряпкой, поправляла салфетки, передвигала стулья…

Столик, размещавшийся в углу зала, был покрыт каким-то особым лаком. Если протереть его насухо, можно добиться зеркального отражения. Лера подошла к этому столику, заканчивая уборку. За ним сидела какая-то девушка. Лера сразу обратила на нее внимание… Этот профиль… Эта крупная волна волос… Девушка взяла только чашку кофе. Перед ней лежал развернутый пакет, из которого выглядывали колбаса, масло и половина булки.

При виде Леры посетительница попыталась прикрыть салфеткой купленную в магазине еду. Лера предложила девушке чистую тарелку, нож, вилку. На улыбку девушка ответила мягкой и милой улыбкой. «Да она просто красавица», — подумала Лера.

— Вы приезжая?

— Да, — с готовностью ответила девушка.

— Поздновато. Сезон уже закончился. Скоро пойдут дожди. Знаете, у нас бывают очень затяжные дожди. Особенно в октябре.

— Ну, до этого времени я, вероятно, уеду.

Лера присела к столику.

— Сейчас в баре пусто, — проговорила она. — А вечером не протолкнешься.

— Да, — согласилась девушка.

— Правда, с едой тут не очень. Бар, сами понимаете: напитки, легкая закуска. В соседнем зале имеется фирменное блюдо — бифштекс «Курортный»… Вы остановились на квартире?

— Да. У хозяйки.

Чей-то голос громко оповестил Леру о том, что ее вызывает к себе директор. Лера швырнула тряпку на поднос, сняла и положила на табурет передник. Ее глаза стали злыми. Она что-то произнесла сквозь зубы и, не взглянув на девушку, пошла прочь.

Полукруглый кабинет был гордостью Якова Николаевича Сперанского. Интерьером он повторял в миниатюре главный зал бара. Сперанский — лысый кряжистый мужчина в сером литом костюме, на пальце скромный золотой перстень — сидел за своим столом и просматривал бумаги. В кресле напротив развалился экспедитор Сурен. Это он вызвал Леру из зала и теперь сидел, ожидая решения какого-то вопроса.

Когда Лера вошла, Сурен подмигнул ей веселым черным глазом и чмокнул губами, посылая воздушный поцелуй. Лера ему нравилась, и Сурен этого не скрывал. Сперанский недовольно постучал пальцами по столу. Сурен тронул грубыми руками свой толстый нос и притих.

— А что севрюга? — проговорил Яков Николаевич и, к великому удивлению Леры, показал ей на стул у двери.

— Севрюга пока плавает в Каспийском море. И ничего не знает.

— А когда она узнает? Смотри, Сурен. Ведешь к позору мое заведение, Сурен. Тебе оно легко досталось, — проговорил Сперанский без особой строгости.

— Яков Николаевич, или вы не знаете своего экспедитора?

— Я его очень хорошо знаю.

— Деловые люди мне сказали: «Сурик, рыба пока плавает в Каспийском море, пусть себе плавает. Но когда будет надо, она поменяет курс». Вам ясно?

— Надо через пять дней.

— О! — воскликнул Сурен и принял в широкую ладонь подписанные директором накладные.

Он с трудом вытянул себя из кресла и направился к выходу. Поравнявшись с Лерой, Сурен закатил черные мавританские глаза.

— Лера! — произнес он жарким голосом. — Даю десять рублей за один искренний поцелуй.

Сурен был одним из немногих сотрудников, которые относились к Лере дружески, зная о настроении директора. И Лера это ценила. Она поднялась со стула, обхватила длинными руками крепкую шею Сурена и прикоснулась губами к его колючей щеке.

— Денег не надо! — великодушно бросила Лера и отпустила остолбеневшего от неожиданности экспедитора.

Она слышала, как за ее спиной хмыкнул директор — порыв Леры его чем-то задел. А Лера на это и рассчитывала: ей хотелось показать, что она ничуть не робеет перед ним и может за себя постоять.

Прижав ладонь ко лбу, словно унимая головокружение, Сурен вышел из кабинета.

— Вы горячая женщина, Валерия Семеновна, — произнес Сперанский.

Лера села боком на табурет, переплетя ноги.

Сперанский помолчал. Его скуластое лицо порозовело от недавно принятого душа и казалось крупнее от гладко зачесанных волос и широких залысин.

— Кто это у вас там ползает за стойкой? — проговорил наконец Сперанский.

— Мастер. У меня миксер стал плохо работать… Левак.

— Заявку подавали?

Лера усмехнулась. Она дважды подавала заявку администратору. Не мог же директор ее не заметить…

— Балуем мы трест. Они и садятся на голову, — произнес Сперанский.

Возможно, эта фраза относилась не столько к Лере, сколько к его собственным делам, тайну которых Яков Николаевич хранил за семью замками.

— Совсем обнаглели, — продолжал директор и, вздохнув, добавил: — Думаете, мне легко быть хорошим для всех? Иногда хочется плюнуть и уйти куда-нибудь из этой системы. Я ведь инженер по образованию. Тепловые электростанции мой профиль… Впрочем… — Он запнулся.

— Желаете намекнуть, что и я дипломированный историк? — подхватила Лера.

— Что я хотел? — продолжал Сперанский. — Я хотел организовать такое место, чтобы люди могли отдохнуть. Найти друзей. Посидеть, отвести душу… И я создал такой бар, вы сами знаете. Но мне надоело за все кланяться в пояс. Я считаю: если человек получает от меня внимание, так и он должен относиться ко мне с вниманием. А они работают так, будто сидят на голом окладе. Не нахалы?!

Лера не могла понять, к чему Яков клонит. Он не из тех, кто болтает ради сотрясения воздуха. Яков слишком себя уважает. Надо подумать, сосредоточиться, не дать увлечь себя доверительным тоном. Собственно, о чем плачется бывший инженер-тепловик? Господи, да имей она малую часть его состояния, она действительно ушла бы куда угодно из этой системы. Даже воспитательницей в детский сад. А не психовала бы за стойкой бара до полуобморочного состояния… Ломота в ногах начиналась обычно к вечеру. Тупая боль, ступни как бы каменели. Боль поднималась выше, захватывала колени, живот, жаром отдавалась в спине и груди. Так почти каждую смену. Она с трудом добиралась до дому…

И работала она, в сущности, на Якова. Все было под контролем этого стервеца: каждый бутерброд, каждый грамм кофе, каждая банка сока и бутылка коньяку.

Нет, всего этого было мало Якову Сперанскому. Лера, как бывший историк, сомневалась, что такой подонок мог быть единокровным наследником Сперанского. Наверное, просто однофамилец, генеалогическое древо которого уходит корнями к южноморским биндюжникам… Во всяком случае, по отношению к Лере Яков Николаевич не вел себя как аристократ. Нет, хватит вам и того, что вы имеете, месье Сперанский. Пусть ваши толстозадые родственницы ищут себе другую работу, Леру вынесут из бара «Курортный» только вперед ногами. И на Яшку найдется управа, не на острове живем.

— Хорошо, — сказал Яков Николаевич. — Хорошо. Идите работать. В следующий раз с заявкой обращаться прямо ко мне… Как раньше.

В следующую минуту Яков выудил из портмоне десять рублей и протянул Лере.

— Расплатитесь с наладчиком, — произнес он со значением. — Вы пока служите у меня, как я понимаю.

— Что вы, Яков Николаевич! Я сама договорюсь с мастером, — произнесла Лера растерянно.

И тут директор окончательно вверг ее в замешательство. Он сказал:

— Когда у меня не будет, я попрошу у вас. А?

Лера поняла, что прощена. Что-то переменилось. Подули какие-то теплые ветры. Ей не надо строчить заявление в профком, не надо бегать по инстанциям — все оставалось по-прежнему. Возможно, умерла родственница, которую Яша прочил на Лерино место?

Она была уже на пороге кабинета, когда ее задержал голос директора:

— Валерия Семеновна… Откуда вы знаете Серафима Куприяновича Одинцова?

И Лера все поняла. Вот откуда подул теплый ветер… Да, она тогда не промахнулась, обращаясь с просьбой к Антону Клямину. Все сложилось по Лериному сценарию. Значит, Серафим успел брякнуть по телефону Яшке…

Лера уже не оборачивалась, чтобы директор не видел ее лисьих глаз.

— У женщин, Яков Николаевич, могут быть свои тайны, — со значением произнесла она.

Яков Сперанский всплеснул руками, как бы подтверждая, что тайны у женщин действительно могут быть.

Лера поспешила в зал.

Девушка сидела на прежнем месте. И настроение Леры еще больше поднялось.

Девушка смотрела на нее добрыми глазами и улыбалась. Остаток еды был завернут в бумагу и лежал в прозрачном пакете. Девушка готовилась покинуть бар.

— А не угостить ли мне вас чаем? — сказала Лера. — Я завариваю отличный чай. И варенье у меня есть свое, домашнее.

— Какое? — спросила девушка.

И в этом вопросе было столько детскости и простодушия, что они обе рассмеялись в голос. Наладчик высунулся из-за миксера. Его появление вызвало новый взрыв смеха.

— Хо-х… Не могу, — хохотала Лера. — Как черт из бутылки…

— Ага! — кивала девушка. Ее смех, прозрачный, искристый, оттенял грудной голос Леры…

— Тише вы! — крикнул наладчик. — Я работы не слышу. Раскудахтались!

Лера напрягла щеки, сдерживая смех. И девушка последовала ее примеру. Послышался уютный, ровный шум миксера.

— Как вас зовут? — спросила Лера.

— Наталья.

Девушка поднялась и взяла со стола свои вещи.

— Приехали отдыхать?

Девушка пожала плечами. Опустив глаза, она поправила платье. Любопытство барменши ставило ее в неловкое положение.

— Я… пробовала поступить в медучилище. Было объявление у нас, в свердловской газете. Дополнительный набор.

— Ну и что?

— Опоздала на два дня…

В ее тоне слышалась недоговоренность. И тихая просьба не мучить ее больше вопросами.

Лера поставила на поднос пустую кофейную чашку, вытряхнула из тарелки мелкий мусор, провела по столу тряпкой.

— Ну точно как в зеркале, — проговорила она, рассматривая свое отражение.

— Да. Я уже обратила внимание, — кивнула Наталья. — До свидания. Может, я еще завтра зайду.

Она сняла со спинки стула и раскрыла свою сумку. Наметанным взглядом Лера засекла обшарпанную подкладку и дешевый косметический набор с огрызком карандаша…

Наталья взяла пакет с остатками еды и попыталась втиснуть в сумку. Но пакет не влезал. От усердия губы Натальи приоткрылись. Их красивый овал подчеркивали крупные ровные зубы.

— Послушайте, Наташа… Есть предложение. — Лера смотрела в глаза девушки. — Вечерами у меня полно работы, нужна помощь. По мелочам. Если вас это устроит… Лишний заработок вам не помешает. И мне облегчение. Моя помощница слишком гордой стала. В последнее время я ее и не вижу вовсе…

Наталья растерялась. Неожиданное предложение барменши было весьма кстати. Визит в училище окончательно расстроил планы девушки. Сразу возвращаться домой ей не хотелось… А так появлялась какая-то определенность. Хотя бы на первое время.

— Да… Но как-то… — пробормотала Наталья, продолжая возиться с сумкой.

— Начальства вечерами нет. Да и кто спросит? У нас здесь не секретный завод, сами понимаете. Решайте. Работать только вечерами. И через день… Господи, оставьте вы этот дурацкий пакет — сумку только поломаете.

Наталья покраснела. Но тут для пакета нашлось наконец место. Не вытаскивать же его обратно… Щелкнул металлический замочек.

— Словом, если решите, жду вас к восьми. — Лера дружески тронула девушку за плечо и, взяв поднос, направилась к стойке…

2

Клямину везло. На рынке какого-то придорожного села он наткнулся на корень калгана, который ему заказывал старик Николаев. Траву и всякого рода корешки продавала женщина в пушистом платке и в куртке из искусственной кожи. Женщина сидела за облезлым прилавком и лузгала семечки.

— Молодой человек, возьмите для своей мамаши травку. Любую болезнь вытряхнет. — Выпуклые глаза женщины лениво смотрели на Клямина.

На этом рынке толкались в основном шоферы и пассажиры автобусов. Одни приценивались к овчинам, другие примеряли пуховые платки и шарфы…

Клямин хотел купить помидоров. Когда-то эти места славились сладкими помидорами. Но теперь их что-то не было видно. И фруктов маловато, а ведь самый сезон.

— Мне помидоры нужны.

— Тю, — сказала женщина и отвернулась.

На кусках картона красным фломастером были написаны названия трав и кореньев. Клямин вспомнил, что старик сосед давно просил его достать корень калгана. Когда заболела жена, он чуть дырку в голове Клямина не просверлил: достань да достань! Вот они, эти плотные бурые корешки, перевязанные ниткой.

Клямин взял пучок корешков, слегка встряхнул.

— От любой болезни поднимает. Что язва желудка, что свищ, — хвалилась лупоглазая торговка.

— И от самой-самой? — хмыкнул Клямин.

— А то… И от нее, — понятливо подтвердила торговка. — Только знай гуляй поменьше. Сейчас бабы такие пошли… Без калгана и шагу делать не смей.

— Я о раке говорю, душа моя.

— Ну а рак так вообще раз плюнуть. Настаивай на водке корешок, принимай до еды… Как рукой!

От шершавого тельца корня тянуло землей и полуденным солнцем.

— А помидоров нет? — переспросил Клямин.

— Да нет, нет твоих помидоров. Забыли, как они и выглядят. Градом побило… Будешь брать корень, нет? Что вертеть-то, это тебе не…

И торговка обронила непотребное словечко. Стоявшие рядом бабы зашлись хохотом. Видно, лупоглазая слыла в торговых рядах заводилой.

— Ладно. Возьму пучка три, — решил Клямин. — Соседу. Болеет он.

Торговка достала из-под прилавка ворох корешков, на выбор. Но выбирать особенно было нечего — все они казались одинаковыми. Торговка делала вид, будто хочет услужить Клямину: нюхала, мяла, пробовала корешки на ноготь…

— А что, и у вас помидоров нет в этом году? Ты куда путь держишь?

— В Южноморск.

— Ну? На легковушке?

— Нет, грузовичок.

На лицо торговки набежала тень. Она стряхнула с платка лушпайки от семечек и зябко сунула руки в карманы куртки.

— Порожний? Иль с грузом?

Клямин усмехнулся. Что он мог ответить? Порожний, если не считать двух портфелей-«дипломатов» с деньгами. И он бросил взгляд на голубой микроавтобус. Днем машина постоянно находилась в поле зрения Клямина. Ночью он раскладывал кресла и спал в ней. Так все дни командировки.

— Порожний, — сказал Клямин.

Торговка заволновалась. Ее черные глаза окончательно оживились. А лицо, еще молодое, с каким-то неаккуратным пятнистым загаром, стянулось, собирая на лбу морщинки. Потом она сложила вместе отобранные ею корешки, добавила от себя щедрую горсть и завернула все в газету. Клямин полез за кошельком.

— Слушай, шофер, дело есть. — Торговка повела головой, приглашая Клямина в сторонку.

Она обошла короткий прилавок и, приблизившись к Клямину, прижала его грудью к холодному стволу дерева.

— Слушай, человек… Есть дело, — повторила она шепотом. — Камень свезешь?

— Какой камень? — Клямин тоже невольно перешел на шепот.

— Могильный.

— Ты что, сдурела?

— Не за так.

— Известно, что не за так. Он же весит!

— Полторы тонны, ни грамма больше… Как раз в Южноморск, мужу на могилу… Что тебе стоит? Не обижу, увидишь. Меня зовут Антонина Прокофьевна.

Антон задумался. В глубине его души всегда дремал бесенок-искуситель. Что бы он, Клямин, ни делал, обязательно где-то вдруг просыпался бесенок и шептал в большое, заросшее рыжеватым пушком ухо: «А нельзя ли на этом заработать?» Так и сейчас. Нелепое, казалось бы, предложение лупоглазой торговки после первых секунд замешательства привело к привычным размышлениям. А почему бы и нет? Езда порожняком всегда наводила Клямина на печальные мысли об утерянных возможностях. Еще три дня назад его автомобиль шел с грузом и почти спрямленными от его тяжести рессорами. А теперь в «трюме» машины лежит ничтожная партия бакинских мужских туфель, которые втридорога продаются в его родном Южноморске. Но это несерьезная работа, мелочевка. Он прихватил туфли, чтобы душа не ныла.

Но вот могильный камень! Подобный груз ему возить не приходилось. И кур возил, и ящики с фруктами, и полиэтиленовые пакеты. Он ходко продавал эти пакеты на черноморских пляжах, сторонясь государственных ревизоров…

— Ладно, — решил Клямин. — Гривенник за килограмм. Торговка, прикидывая, зашевелила губами.

— Побойся Бога, парень! Полтораста рублей! Ты же не на горбу его попрешь, на машине… Пятак за кило. Это ж семьдесят пять рублей за ничего. Забили! — Она протянула широкую мозолистую ладонь.

— Подумай, душа моя, как я такую скалу в автомобиль просуну? Соображаешь? — не торопился Клямин.

— Есть люди, шофер, есть люди, — загомонила торговка, не опуская руки. — Деверь мой на тракторе работает, с подъемным краном… Хорошо, накину еще пятнадцать. Всего за девяносто.

— За сотню. Бензин мой. — На том и порешили.

Автомобиль бежал легко, только на подъемах недовольно подвывал, вспоминая о грузе, так неожиданно свалившемся на обратном переходе. Запыленные бока автомобиля еще хранили едва уловимые запахи шашлыков, которыми угощали радушные хозяева Антона Клямина за внимание к их нуждам. Костер, как правило, разводили недалеко от автомобиля.

Эти гостеприимные хозяева давно поддерживали с Серафимом дружеские отношения и товар принимали без особых придирок. Партия дубленок, двадцать хрустальных чайных наборов, импортная радиотехника… Особое внимание Клямина привлекали наглухо заколоченные контейнеры. Понять, что там находилось, не было никакой возможности. Однако именно этим контейнерам особо радовался какой-то тип, который сам разыскал Клямина в условленном месте. Тип увез все контейнеры в «Волге» — пи-капе, предварительно вручив Клямину конверт с бумагами. Видимо, конверт многого стоил. Между делом тип купил три прекрасные дубленки, заплатив за них пять тысяч. Разница в пользу Клямина составляла тысячу четыреста монет. Он ничего не знал о содержимом контейнеров, хотя не первый раз их развозил. Складывалось впечатление, что весь хлам, которым он торговал, по ценности далеко уступал контейнерам. «Надо как-нибудь грохнуть один», — подумывал Клямин, страдая от любопытства…

Как-то, приметив на полу кузова следы белого порошка, Клямин отнес их на счет подрядных работ автоколонны номер четыре, за которой был закреплен автомобиль. А потом засомневался. «Не уран ли они возят, черти? — шутил про себя Клямин. — Может, маленькую бомбу мастерят для своих праздников. Еще влипнешь с ними в историю. Надо завязать, пока не поздно…» Порошок с пола кузова он собрал в спичечную коробку и спрятал.

О том, что надо «завязывать», Клямин думал не впервые. И всякий раз чувствовал себя так, будто в полной темноте с разбегу вмазывается в стену. Потом это чувство пропадало. Клямину казалось, что о нем забыли. Он успокаивался. До очередного звонка Серафима. Однажды о Клямине не вспоминали целых полгода…

— Так что, Антонина Прокофьевна, кинули камешек и в дорогу? — общительно проговорил Клямин, искоса взглянув на свою спутницу.

Торговка распустила платок, показывая Клямину скошенный подбородок и довольно серьезный многоярусный зоб… Клямин вспомнил, как она командовала полчаса назад, как орала на своего деверя-тракториста, туповатого парня со значком в форме голубя мира на лацкане кургузого пиджака. Конечно, орать было за что. Клямин заново переживал мгновения, когда камень, казалось, выскальзывал из люльки и готов был расплющить крышу автомобиля. Когда тросы подвели его к распахнутой задней двери машины и начали втягивать в салон… Жуть!.. Но все обошлось. Впрочем, ругань, которую торговка обрушила на голову бедолаги-деверя, все еще колом стояла в закаленных ушах Клямина. А ему нравились женщины с загадкой…

— Между прочим, мы с тобой тезки. Меня Антоном зовут, — сказал он.

Торговка опять промолчала. Она сунула руку в корзину, стоявшую у ее ног. Пошуровав там, достала яблоко, протянула Клямину.

— Что мне в тебе нравится, Антонина Прокофьевна… Кроме имени, конечно… Вмиг собралась в дорогу. А ведь ехать нам за тысячу километров.

— Чего возиться? Взяла денег — и в дорогу.

— Значит, деньги с тобой? А если я тебя грабану?

— Грабь. Деверь номер твой запомнил.

— Перепутает. Пришибленный он какой-то с виду. Грамотный хоть?

— Грамотный. Такой себе дом построил… В сельсовете попросили разрешения флаг в праздники вешать. Самый видный дом в районе. И все с овощей. А ты — «пришибленный»!

Яблоко вкусно хрумкало в зубах. И дух от него шел сочный, терпкий… Асфальт блестел под косыми лучами солнца и, серея, уходил в далекое марево, где окончательно растворялся.

К удивлению Клямина, лупоглазая торговка оказалась не столь словоохотливой, какой была на рынке. Что-то в ней изменилось.

— С овощей, говоришь?.. Представляю, сколько ты на этих корешках жизни зарабатываешь, — поддержал разговор Клямин.

— Зарабатываю, — ответила Антонина. — Мужу на памятник.

— От чего ж это он?

— От гриппа. Такой был медведь — глаз не ухватывал. Поехали в отпуск, к морю… И приехали.

— Кстати, как тебе удалось такой камень раздобыть? Красный гранит.

— Катался тут один, на стройку вез издалека. Я его упросила. Скинул у дороги, поехал дальше… Закидала землей, чтобы не украл кто, сам понимаешь.

Клямин вспомнил, как он удивился, когда из бесформенной кучи щебня и земли была вырыта эта гранитная глыба.

— Любила ты мужа своего, — серьезно сказал Клямин.

— Его все любили. Настоящий мужчина был. Теперь одна мошкара порхает.

— Чем же он был настоящий?

Антонина молчала, хрумкая яблоком.

— Вперед смотри. Дорога у нас плохая, — наконец произнесла она.

Дорога действительно выглядела неважно. Старое покрытие разбито сельскохозяйственной техникой, новое лежало заплатами в тех местах, где было совсем худо. Вдоль обочины тянулась бурая осклизлая земля, принявшая первые осенние дожди и потому коварная для автомобильных колес… Те м не менее дорога эта, служившая перемычкой между двумя приличными магистралями, была довольно бойкой.

Клямин рассчитывал к ночи добраться до областного центра. Там можно будет пристроить Антонину на ночлег.

Сам он, как обычно, собирался спать в машине. Мысль о том, что и Антонина может лечь в машине, отпала сама собой, после того как был развязан пуховый платок.

Клямин вел машину, прикидывая, сколько он «снял» с этой командировки. На круг получалось неплохо. Почти все свалено процентов на десять выше стоимости, определенной Серафимом. Конечно, Клямину пришлось покрутиться. Серафим не мелочился — цену знал… Только вот контейнеры с «ураном» проплыли мимо кляминского кармана. Досадно. Потом он вспомнил о коробках с обувью. Тоже копейка округлится — придет время. Там же, в салоне, в ящике из-под яиц, лежали пять икон и крест — Клямин выторговал их за сотню у какого-то алкаша. Что еще? Автомобильный магнитофон, правда отечественный. Но тоже сгодится в хозяйстве. И куплен-то всего за десять рублей у какого-то автомобильного вора. Провода, паразит, как следует отсоединить не мог, вырвал с мясом. Еще Клямин приглядел кое-какие мелочи из тряпок… Словом, тысчонок пять останется от командировки, если не больше. А иконы он продавать не станет. Пусть полежат до поры…

В памяти возникали разного рода эпизоды, встречи, разговоры. Людей за эти дни Клямин перевидел много. А какие акулы среди них есть! Он вспомнил, как Серафим рассказывал об одном деловом человеке. Тот где-то в горах собственную фабрику построил, в заброшенной кошаре. Джинсы «под фирму» строчил. С наклейками на заднице, все тип-топ, не придерешься — «маде ин заграница»… Зарплату назначил рабочим, да еще какую. И что самое удивительное — собрания устраивал, спорные вопросы решал. Громкий был судебный процесс, в газетах писали. Серафим каким-то чудом избежал неприятностей. Он что-то поставлял той подпольной фабрике со складов службы материально-технического снабжения пароходства…

А вот о Наталье Клямин старался не думать…

— Что, Антонина Прокофьевна, трудно собирать корни жизни?

— Привыкла, Антон Батькович, — нехотя ответила женщина, размышляя о своем. — Я выросла в деревне. В цветах надо уметь разбираться… Взять, к примеру, калган. У него лепестки по утрам тихие…

— Что значит «тихие»? — прервал ее Клямин.

— Тихие и есть тихие. Это не объяснишь, это чувствовать надо.

Антонина умолкла, глядя в лобовое стекло черными, навыкате, глазами. Колеса машины угодили в колдобину, и в кузове тяжело ухнул камень. «Еще выдавит пол, — подумал Клямин. — Надо бы закрепить как-то». Но машина уже катила дальше, и мысли Клямина перешли на другое…

— Слышь, Антонина, случай был шикарный.

— Ну, — подержав паузу, отозвалась Антонина.

— Спишь, что ли?

— С тобой уснешь. Чуть позвоночник не порешил.

— Дорога такая, едри ее.

— Нечего было тебе сюда забираться.

— Кто же твой камень дурацкий поволок бы, интересно?.. Так вот, случай расскажу.

— Говори, не тяни.

Клямин старательно смотрел вперед, объезжая подозрительные ямы, залитые дождевой водой.

— Друг у меня есть… Так вот, понимаешь, у него дочка объявилась. Ему сорока нет, а дочери двадцать. Когда служил в армии, побаловался, а потом демобилизовался, все забыл. И та оказалась дамочкой гордой. Написала письмо, когда дочка родилась. Друг ей ответил, что быть этого не может, мало ли вокруг нее крутилось парней… Дамочка обиделась и ушла в подполье… А дочка, значит, росла. И вдруг объявилась: «Здрасьте, папа!..» Что скажешь, Антонина?

— Твоя история, что ли?

— Нет! — с размаху открестился Клямин, не сводя с дороги глаз. — Говорю, друг у меня, служили вместе.

— А-а-а, — протянула Антонина с сомнением. — И семья у него, у друга?

— Пронесло. Один как перст.

— Так чего он боится? Или девка плохая?

— Кто их поймет? Двадцать лет, сама понимаешь. Глаза чистые, а изо рта табачищем пахнет, поди разберись.

Антонина Прокофьевна поерзала на сиденье, принимая более устойчивое положение в знак того, что речь ее будет исполнена особого смысла.

— По жизни говорить, что ли?

— Говори по жизни, — позволил Клямин.

— Пусть не ерепенится твой друг. Если в сорок лет не женился, о старости пора уже думать. Ради чего он живет-то? Ну, погуляет еще. А дальше что? Пенсионерить будет?

— Понимаешь… какой из него отец?! — в сердцах воскликнул Клямин. — Да еще такая девка. Честно говоря, он на нее смотреть не может иначе как на женщину. Понимаешь?

— А чего ты так за него расписываешься? — усмехнулась Антонина. — Эх, мужики, мужики… Сволочи вы все. Кобели и есть кобели. Ненавижу!

В голосе Антонины звучало презрение. И в то же время ликование: вот, знает она цену этим прохвостам-мужчинам, и никто ее за нос не проведет…

— А сама камень на памятник за тысячу километров везешь! — сказал Клямин.

— Он единственный был настоящим мужчиной. Я тебе уже сказала. Один!

— Да что он сделал такого настоящего? — запалялся Клямин. — «Настоящий, настоящий»… Что у него…

— Дурак ты, Антон, — тихо сказала Антонина. — И мысли у тебя дурацкие. — Помолчав, она улыбнулась хмельно, отчего ее грубое лицо помолодело, чернота глаз смягчилась, посветлела. — Если вспоминать об этом… Женщина от него радость получала настоящую. Как женщина.

— Хок! Невидаль! Да хоть без выходных.

— Помолчи, Антон… Он был лесничим. Знаешь, что это такое? — Антонина умолкла и, вздохнув, добавила: — Лоси у него брали еду из рук. Выходили из лесу и брали. Сама видела. Это знаешь… Зверь к плохому не подойдет…

Клямин едва сдерживал смех. Антонина это чувствовала и откровенно злилась.

— От тебя, Антон, лось еду не возьмет. И кошка не возьмет. Да ты и не дашь… Вон сколько торговался со мной, чтобы камень подвезти.

— Ладно, ладно, — благодушно осадил ее Клямин.

— Это главное, Антон… Он был добрым. Дело не в том, что он жалел меня, что никогда на других баб глаз не поднял. Настоящий мужчина может к женщинам слабость иметь, я допускаю… Но добр он был действительно как настоящий мужчина. Женщина все может простить, кроме жадности… Но он был добрый в другом смысле, в человеческом…

Клямин с удивлением вслушивался в то, что говорила лупоглазая. Казалось, это был другой человек. И голос у нее звучал по-иному, и слова она произносила, будто читала вслух книгу. Но для себя. Словно никого не было рядом.

— Он всем помогал, чем мог, — продолжала Антонина, — последним делился с чужим, посторонним человеком. И с братьями своими, и с сестрами. И с детьми ихними. Иногда я ругала его. Что ты, говорю, Тимофей, они же совсем ленью обросли, все на тебя надеются. А он мне и отвечает: «Ты, Антонина, радости не знаешь. В доброте она, радость. Что мне с того, что добро во мне? Оно же мертвое — лежит себе, не дышит. Или деньги, к примеру. Так, бумага. А погляди, какая помощь им…» Вот каким был мой Тимофей. Не то что твой друг-приятель. Родную дочь отшивает. Так и сгниет один, в мусорной куче.

— Блаженный он у тебя был, — проворчал Клямин. Машина пошла на спуск, а дорога сузилась. Надо было смотреть в оба.

— Кто блаженный? — осеклась Антонина.

— Твой муженек. Поэтому и памятник ты ему тащишь одна. А родственники все в стороне остались. Которых он ублажал. Смеялись небось над ним, а деньги брали. Блаженный и есть.

Клямин и не подозревал, каким точным ударом припечатал Антонину. После смерти мужа эти обиды не давали покоя ее душе. Все отвернулись от нее, забыли о ней. Даже этот стервец деверь! Сколько добра ему сделал Тимофей, а он вознесся, разжирел на картошке, богатеньким стал. Еле уломала его Антонина помочь камень погрузить.

Клямин затрясся от ярости. В мусорной куче он не сгниет! Врешь, дура…

— Блаженный и есть, — повторил Клямин. — Лесной человек, говоришь? Представляю себе. Гриб-боровик… Да и кто еще к тебе, к такой, посватается? Корни ищет…

— Я техникум лесной кончила, — тихо произнесла Антонина.

— Ну и иди ты к лешему!

— Я знаешь какая была? Это после смерти его, после смерти. Глаза на слезах выплыли.

— Да ладно! Парочка! Баран да ярочка.

— Это кто ж баран? Он?!

Антонина рывком извлекла из сумки какой-то пакет, в секунду отбросила газетную обертку, достала большую фотографию и сунула ее под нос Клямину:

— Смотри, каким он был. Смотри! И я какой была!

— Убери! Дура!.. Дорога-а-а…

Клямин оторвал правую руку от руля и стукнул Антонину по локтю, пытаясь разглядеть шоссе. Но рука у Антонины была железная, и ярость прибавляла ей сил.

— Не-е-ет!.. Гляди, гляди!..

Фотография упрямым щитом стояла перед глазами Клямина.

Все дальнейшее произошло в какое-то мгновение. На повороте дороги автомобиль вильнул в сторону. Правая группа колес провалилась в яму на обочине. Машина резко накренилась. Клямин удержал бы руль. Но Антонина в своем слепом упрямстве продолжала загораживать ему обзор. Клямин вцепился в баранку обеими руками и вдруг почувствовал мощный глухой удар. «Камень пошел, — мелькнуло в голове Клямина. — Ну, все!»

Автомобиль дернулся в последний раз и рухнул на бок. Отчаянно выл двигатель…

Антонина еще не понимала, что стряслось. Ужас сковал ее. Она видела над собой белое лицо водителя. Слышала жуткий рев мотора…

— Идиотка! — орал Клямин. — Что ты наделала, дура!

Лобовое стекло, взрытое множеством трещин, походило на сетку. Осколки, отскочившие от противоударного слоя, осыпали Клямина и одуревшую от страха бабу. Какие-то бумажки, тряпки, инструменты продолжали еще падать на голову, плечи, руки Клямина, проваливаясь дальше, вниз, на Антонину…

Клямин шевельнул ногами. Кажется, целы и ничем не прижаты. Он уперся локтями в бок Антонины, дотянулся рукой до ключа зажигания, напрягся, повернул его.

— Все! Приехали, — произнес Клямин, на удивление самому себе обретя спокойствие. — Лоси у него из рук едят… Вылезай!

— Как же мне вылезать? — жалобно протянула Антонина.

— Как залезла, так и вылезай.

— Земля с моего бока.

— А, чтоб тебя…

Только сейчас до него дошел истинный смысл происшедшего. Сколько раз попадал он в аварию, и всегда вроде бы как впервые. Не верится, что это могло случиться именно с ним. Кажется, будто это сон. Не ущипнуть ли себя как следует, чтобы проснуться?.. Нет, все как есть… А главное, главное… Клямин заворочался как бешеный, закрутил головой, пытаясь понять главное. Антонина тихо всхлипывала. Ей было больно, и она обмирала от страха, чувствуя свою вину…

Не разбирая, во что упираются его ладони, локти, колени, голова, плечи, Клямин откинул дверь, словно аварийный люк, и тут увидел то, что искал. Весь автомобиль со всеми его потрохами, вкупе с этой лупоглазой идиоткой, не стоили содержимого двух черных портфелей-«дипломатов». Надежных, как сейф. Даже от такого удара они не распахнулись. А если бы распахнулись? Представить только, как вдоль этой корявой дороги летели бы денежные знаки…

Клямин вырвал из чрева кабины оба портфеля и прижал их к животу. Так он и сидел, словно замороженный, верхом на опрокинутом автомобиле, свесив ноги внутрь кабины, из которой доносились всхлипывания…

Он еще не мог уяснить себе размеры аварии. Может, это не так страшно, как кажется. Достаточно только поставить автомобиль на колеса… Он видел, как с обеих сторон седловины шли на спуск автомобильчики. И Клямин почувствовал стыд, жуткий стыд. Сейчас будут его расспрашивать, будут сочувствовать ему, ехидничать… «Морду разобью, первому же козлу разобью морду», — нервно решил Клямин. Антонина хватала его за ноги, пытаясь вылезти из кабины. Жалкий, побитый вид ее тронул Клямина.

— Ругай, бей меня, дуру несчастную, — всхлипывала лупоглазая. — Тварь я лесная. Всем горе приношу. Хоть бы Бог прибрал меня…

— В последнюю минуту он что-то передумал с тобой связываться, — буркнул Клямин и спрыгнул на землю, прижимая к груди оба портфеля.

Автомобиль прочно лежал на боку, разметав в стороны комья грязи. Его черное, нашпигованное агрегатами брюхо выглядело беспомощно и стыдливо. Висевшие в воздухе колеса продолжали медленное кружение…

Антонина вылезла из кабины и стояла сгорбившись, опустив в землю взгляд. Одну руку она сунула в карман, а вторая, вытянутая, все еще держала злополучную фотографию.

— Теперь можешь показать, — произнес Клямин.

— Ну тебя…

— Покажи. Кажется, я это заслужил.

Антонина робко протянула фотографию. Лобастый молодец с окладистой кудрявой бородой смотрел открыто и добродушно. Широкая его ладонь уверенно лежала на плече тоненькой девушки с перекинутой на грудь косой. Лицо девушки отдаленно напоминало пучеглазую физиономию Антонины…

— Симпатичный малый. — Клямин сплюнул в сторону сквозь неплотные свои зубы.

Антонина торопливо закивала. В глазах ее вспыхнул тот блеск, который тронул чем-то душу Клямина. Но уже в следующее мгновение случившееся навалилось на него всей тяжестью. Потерпеть автомобильную аварию вдали от города, в незнакомых местах, значило испить полную чашу унижения, бессилия, пустой траты денег… И все это из-за какого-то пустяка. А он спешил завершить командировку, вернуться домой, попытаться разыскать Наталью… Как же теперь?.. Он не думал о том, что случайно остался жив, даже не ушибся всерьез… Это он принял как должное…

«Жадность фраера сгубила», — колотилось в его мозгу. Да, не смог пройти мимо халтурного заработка. Камень на могилу, видите ли, надо было ему везти, болвану. Мало ему всего, мало! А толку? Толку-то?! Вот он — перевернутый автомобиль… Сознание Клямина летело по спирали, выталкивая на поверхность воспоминания о каких-то старых обидах, неудачах, чепуховых победах, которые оборачивались пустой никчемностью. И вся жизнь ему представлялась сейчас нагромождением нелепостей и пустозвонства.

— Антон, прости меня, — всхлипывала Антонина. — Ради бога, прости.

— У-у-у… Отойди! Хуже будет, — проговорил Клямин.

— Куда уж хуже, Антон. Беда-то какая, — не унималась Антонина.

— Ладно. Поставим на ноги таратайку, там видно будет. — Клямин подержал на весу «дипломаты». — И не вякай! Лучше охраняй вот. Жизнью мне за них отвечаешь. Сядь на то бревно и ни шагу.

Клямин протянул оба портфеля Антонине. Подхватив их, словно ведра, Антонина отошла к бревну и села…

Зарывая изящные японские штиблеты в коричневую жижу, Клямин принялся со всех сторон осматривать машину. Сейчас важно поставить ее на колеса, пока электролиты и масло не вытекли. А там, кто знает, может, только корпус и покорежило. Дотянуть бы до какой-нибудь автобазы, где он с работягами общий язык найдет…

На шоссе уже толклись первые зрители. Вопросов пока не задавали — понимали, что не время.

— Что глазеть-то, поехали! — крикнул кто-то.

— Куда поехали? Такая скала посреди дороги, — отозвался другой.

Клямин насторожился. Закидывая по-журавлиному ноги, он вылез на асфальт и обомлел.

Поперек дороги, точно ленивый буйвол, лежала продолговатая гранитная глыба. Бурое тело ее отражало мягкий солнечный свет. Казалось, камень дышит. Угораздило его упасть точно в середине проезжей части! И в самом узком месте…

Клямин оглянулся. Загрузочная часть его автомобиля была вырвана вместе с частью задней стенки корпуса и валялась метрах в двадцати от места аварии.

— Что делать будем, шеф?! — крикнул тот же голос. — Ехать надо.

— И ехай себе! — вступила в разговор Антонина со своего бревна.

— У меня ж не ераплан, — возразил голос.

Раздался первый смешок…

Клямин бросил на Антонину свирепый взгляд. Даже его левый, добрый глаз стянулся в узкую щель. Антонина плотнее прижала к себе портфели и отвернулась…

Впрочем, Антон Клямин был везунчик. Повезло ему и на этот раз.

Рота капитана Худякова направлялась в областной Дворец культуры, где гастролирующий театр из города Кимры давал комедию В. Шекспира «Много шума из ничего».

Настроение у капитана было превосходное. Днем его рота на учениях показала лучшие результаты в полку, и командир не только поздравил при всех Худякова, но и сердечно обнял его. Ко всему тому жена капитана, Рая, учительница музыки, была сегодня именинница. Худяков вез ее вместе с ротой в театр. В платье зеленого цвета, Рая сидела рядом с капитаном в зеленом «газике» с белыми колесами, центр которых обозначали красные звездочки. Звездочки эти самолично нарисовал водитель «газика» сержант Коберидзе…

Так они и двигались походной колонной, состоявшей из четырех свирепых грузовиков и веселого «газика».

Неожиданно колонна уперлась в стоящий впереди автобус. Капитан Худяков удивился. Он проследил по карте весь маршрут: на этом участке не было железнодорожных переездов…

Единственное, что капитан себе позволил, — это взглянуть на часы и нахмуриться.

— Юра, — сказала жена, — мы можем опоздать.

— Точно! — бодро ответил капитан и чуть повысил голос: — Сержант! Узнайте, в чем дело!

— Есть! — ответил Коберидзе и вылез из машины.

Вернулся сержант в радостном возбуждении. Судя по всему, то, что он увидел на дороге, интересовало его гораздо сильнее, чем пьеса В. Шекспира.

— Разрешите доложить! — начал издалека сержант, растягивая удовольствие.

Капитан кивнул.

— Там на дороге валяется камень!

Красивая правая бровь капитана приподнялась дугой. Как-никак в его распоряжении была мощная техника. Машины жарко дышали двигателями суммарной мощностью в восемьсот лошадиных сил.

— Камень? — переспросил капитан.

— Так точно! Больше, чем на могиле моего дедушки в Поти.

— Мне не довелось быть на могиле вашего дедушки, сержант, — сказал капитан.

— Приезжайте! — сердечно пригласил его сержант. — Вместе с женой. Рады будем.

— Сержант! — строго одернул капитан.

Жена, учительница музыки, хотела улыбнуться, но посмотрела на часы. Ей показалось, что секундная стрелка бежит быстрее обычного. Капитан уловил этот взгляд и вылез из машины, чтобы лично разобраться в ситуации. Выдерживая почтительную дистанцию, за ним двинулся сержант Коберидзе. Правда, он был не прочь остаться наедине с женой капитана, перекинуться двумя-тремя изысканными любезностями. Но искушение еще раз взглянуть на камень было выше его врожденной галантности…

Капитан Худяков был человеком несколько самоуверенным. Он готовил себя к сложнейшим боевым действиям, но что странно — попадая в среду людей штатских, терялся, ибо по натуре был застенчив…

— Разрешите, — негромко сказал капитан, глядя в затылок какого-то дядечки в телогрейке.

Дядя в телогрейке, вероятно, давно никому ничего не разрешал. Он продолжал стоять столбом. Может быть, он был глухонемым? Рядом стояли такие же глухонемые…

Горячее сердце сержанта Коберидзе не могло стерпеть пренебрежения к своему родному капитану. Коберидзе шагнул вперед, взял за локоть дядьку в телогрейке и сказал нежным голосом:

— Генацвале! Тебе мой капитан сказал: «Разрешите». Почему не разрешаешь? Ты что, купил это место? — И железным плечом сержант потеснил молчуна.

Картина, открывшаяся капитану, была безрадостной.

Несколько активистов копошились возле гигантского камня, словно муравьи у спичечного коробка. В стороне лежал перевернутый автомобиль. Мужчина в разодранной рубашке и перепачканных штанах бегал от камня к автомобилю, то и дело обращая белые от гнева глаза в сторону бревна, на котором, пригорюнившись, сидела простоволосая женщина в опавшем на плечи пуховом платке. Женщина держала на коленях два объемистых портфеля-«дипломата».

Капитан был профессиональным военным и сразу оценил обстановку. И еще капитан понял, что для полного счастья ему не хватает ситуации, близкой к боевой. Худяков женился только полгода назад и не мог упустить возможности показать жене, каков он в серьезном деле!

3

Бурые капли дождя срывались с карниза и падали на раскрытый зонтик старика Николаева. Ветхая ткань зонтика едва сдерживала воду. Но старик продолжал упрямо сидеть на привычной скамье, отвернув в сторону лицо.

Клямин поставил на асфальт драгоценные портфели и чемодан.

Таксист — парнишка лет двадцати — долго гонял стартер заглохшего двигателя, жалуясь Клямину на то, что начальство на него окрысилось — второй раз он пролетает с получением нового автомобиля. На что Клямин пообещал дать парнишке несколько практических советов — пусть найдет его на досуге. Или позвонит… Паренек черкнул на коробке от сигарет номер телефона Клямина, запустил наконец двигатель и укатил. Клямин направился к своему подъезду. Кажется, впервые за последние дни он ни о чем не думал. Рыжие от дождя стены дома, пустой двор с мокрыми веревками, на одной из которых болталась забытая майка, детская площадка с качелями навевали сонное смирение… И старик сосед продолжал сидеть на скамье, как и пять дней назад. «Может, он преставился и никто этого не замечает? — подумал Клямин. — Даже на шум такси не отреагировал…»

Он хотел окликнуть соседа, но передумал: еще испугается старый…

Клямин сделал несколько шагов и услышал бормотание:

— Вот… Ежели ты зонтик, так не протекай…

— Дед!

— А? — мигом отозвался Николаев.

— Ты с кем это? С зонтиком, что ли?

— С ним. Протекает, мыши проели. — Старик нимало не смутился. — А я тебя видел… От! — Он поднял в сторону руку.

В нише между двумя дождевыми желобами стояло расколотое напольное зеркало. Тусклая его поверхность вбирала в себя весь двор.

— Борисовские выбросили. А я приспособил… Появится жулик — подумает: спит старик. А я все вижу. Хитро?

— Хитро, — согласился Клямин и подумал, что старик совсем уже того, тронулся. — Что ты охраняешь? Машину свою я в гараж отогнал.

— Что охраняю?.. А все охраняю… Мне, Антон, видение было — старуха моя. Пришла и говорит: «Жди меня, явлюся. Рано утром, в дождик. Но в квартиру не войду, во дворе постою»… Все не идет.

Клямина нисколько не смутил смысл сказанного. На какое-то мгновение ему даже показалось, что так и случится. Старик сидел опустив плечи и сложив руки на коленях. Пуговица на хлястике его пальто болталась на последней тоненькой нитке…

Клямин смахнул со скамьи случайный ночной мусор и расположился рядом. Как он ни торопился домой, а теперь вот почему-то медлит.

— Ты б отодвинулся в сторону, дед. Скоро капли пробьют твой зонт насквозь.

— Со стороны зеркала не видать, — просто объяснил старик. — Не пробьют. Мокнет он только, и все.

— Сильный дождь был?

— Всю ночь шустрил. Часа два как присмирел… А мне в собес надо слетать, дело есть.

Они помолчали. Старик шевельнулся, сел поудобнее и притих в ожидании.

— Придет, если обещала, — подбодрил Клямин.

— Придет, — уверенно отозвался старик, — А что это тебя не было видно? Я уж думал — посадили тебя.

— Здрасьте, — оторопел Клямин. — С чего бы вдруг!

— А так.

— Видение, что ли, было?

— Нет. Долго ты не показывался. А куда мог деться такой орел, как ты? — рассуждал старик.

— Всего-то пять дней и не показывался, — обиделся Клямин. — За лекарством тебе ездил.

Старик чуть повернул лицо с давно не бритыми впалыми щеками и молча уставился на Клямина.

— Калган-корень ты просил. Помнишь? Я и привез тебе. Подарок.

Старик молчал. Потом издал губами какой-то звук: не то сплюнул, не то цыкнул.

— А на кой он мне, корень твой? Это Мария просила. Хотела подольше пожить. А мне он — наоборот… Я дни считаю, а ты хочешь притормозить… Выбрось и разотри.

— Ты что, дед?! — негромко и сильно проговорил Клямин. — Я из-за него чуть жизни не лишился, была история…

Конечно, Клямин не забыл, что встретил он корень на рынке случайно и что случайно же вспомнил о давней просьбе стариков соседей. Можно сказать, блажь на него тогда нашла. А вот сейчас…

Клямин грубо отодвинул ногой изящные портфели-«дипломаты», наклонился, ухватил ручку своего чемодана и вскинул его на колени. Щелкнул замком. Чемодан был набит как попало случайным тряпьем, бумагой. Из-под них торчали углы каких-то коробок. Все говорило о торопливом, похожем на бегство отъезде. Руки Клямина беспорядочно перебирали все это барахло, перемешивая его. Наконец он нашел то, что искал. В прозрачном пакете виднелись мышиные хвостики корешков. Он молча сунул пакет прямо под нос старику. Тот покачал головой, глаза его, мутные, с покрасневшими ободками век, смотрели с укором. Старик тронул ладонью напряженную руку Клямина:

— Ты, Антон, уже не маленький, а не понимаешь… И ступай домой. А то она не придет при тебе, застесняется.

— Кто не придет, кто? — зашелся Клямин. — О чем ты болтаешь, старый пень? Умерла она. Два года как умерла. Ты что, рехнулся совсем? Видение ему было! Это ж надо…

Старик помолчал, шевеля губами, словно бы сдерживая слова.

— Знаю, Антон. Я все знаю. Конечно, не придет она… И не кричи так, люди спят. Отвяжись. Надоел уже…

Старик Николаев встряхнул зонтик, отвернулся и уставился в тусклое зеркало. Он всем своим видом показывал, что его здесь уже нет.

Антон взглянул на старика, вернее, на то место, где под черным кругом зонтика торчали ботинки со вздутыми мысками. Он постоял немного, сунул пакетик с корешками в карман брюк, поднял чемодан и портфели и побрел к своему подъезду…

В комнате стоял тяжелый, пыльный запах. Давно пора свезти в чистку ковры — вся духота от них. Клямин раздвинул шторы, впуская в комнату сырой свет. Полированная мебель, хрустальные бокалы и вазы, бронзовые статуэтки — все это как бы погрузилось в какой-то омут. Получалась размазанная картина, рамой для которой служили темные, с желтой искоркой, стены. Клямин любил свою квартиру и с удовольствием возвращался домой. Обычно он возвращался, когда квартира еще хранила его присутствие: вышел и через несколько часов вернулся. Но если его здесь не было несколько дней, из комнаты что-то улетучивалось. Она становилась чужой ему, подчеркивала его одиночество…

«Черт бы тебя взял, старик, — хмурился Клямин. — Ты еще тут…»

Он скинул одежду и полез под душ. Вода шла поначалу холодная — застоялась в трубах, как всегда это было ранним утром. Но Клямину ждать не хотелось, и он любил холодный душ. Струйки колко били по плечам и груди, сползая к ногам. Сердито клокотала горловина слива, справляясь с потоком. Постепенно вода становилась теплее, и вот уже пришлось разбавлять ее холодной. Но главное — совсем расхотелось спать. Сколько ему пришлось спать за последние сутки с лишком? Только в самолете вздремнул часок… И все… А что произошло за это время? Везение не оставило Клямина. Капитан Худяков оказался решительным и сообразительным парнем. «Таким командиром может гордиться армия», — умильно думал Клямин, глядя, как прилежный, похожий на подростка капитан отдает распоряжения своим добрым молодцам.

Поставить на колеса перевернутый автомобиль не составило большого труда. Лениво, как буйвол из грязи, поднимался он, уступая дюжине здоровяков. Достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться — вид у автомобиля далеко не товарный. Правый бок смят, задняя стенка вырвана. И стойки пошли. О стеклах и говорить нечего. Двигатель все же работал. Правда, в нем что-то бренчало, билось, сипело. Но проехать сорок километров до Ставрополя было вполне возможно… Только как быть с камнем? Пихать его в автомобиль после аварии рискованно — большая нагрузка.

Мощный военный грузовик подхватил камень на тросы и сдвинул его к обочине. Там он и остался как загадка природы…

Антонина не протестовала — понимала, что кругом виновата.

Движение на шоссе возобновилось.

Капитан учтиво отдал честь Клямину и посмотрел на часы. Дело заняло пятнадцать минут. Еще можно было успеть в театр, если увеличить скорость. Сержант-водитель воспринял приказ о быстром броске с явным удовольствием. «Полетим, как птички», — сказал он и улыбнулся симпатичной женщине, которая наблюдала за действиями солдат, сидя в зеленом «газике» на белых колесах. И которой Клямин, несмотря на свой аховый вид, успел несколько раз со значением улыбнуться…

Вскоре на дороге стало тихо и пустынно. «Хорошо, что инспектора не вызвали», — подумал Клямин. Конечно, решись он ремонтировать автомобиль официально, акт инспектора был бы необходим. Но ремонтироваться официально Клямин не собирался. И долго, и сложно… Так он рассуждал про себя, бродя в полутьме по грязи, собирая в кучу коробки с обувью и остальные остатки крушения. Все, что удалось найти, он сложил ближе к левой, уцелевшей боковине. Рядом посадил лупоглазую Антонину. Приказ был короток: «Сидеть! Придерживать на поворотах!»

Въехали они в Ставрополь глубокой ночью, вызывая живейшее любопытство у местных собак. Остановив машину у автобусной станции, Клямин связал в два больших тюка все свое имущество и сдал в камеру хранения. Пришлось сдать и портфели-«дипломаты» — не таскаться же с ними по ремонтным делам. Испытывая тошноту где-то под ложечкой, он поставил портфели на облезлую полку. Поставил, посвистывая, стараясь не выдать волнения. На что кладовщик сделал краткое замечание: «Что свистишь? Денег не будет. Примета». Клямин сразу притих. Кладовщик выдал ему жетоны, опустил решетку и отправился спать. После решения вопроса с «дипломатами» Клямин перестал обращать внимание на Антонину. Правда, он дал ей совет: найти заправочную станцию и попытаться уговорить какого-нибудь шофера-транзитника привезти камень.

Антонина тотчас исчезла. Возможно, ее тяготило чувство вины перед Кляминым. Или она опасалась, как бы Клямин не потребовал финансовой компенсации стоимости аварийного ремонта. Но факт оставался фактом — только что женщина стояла рядом, куталась в платок. И вот ее уже нет и в помине…

А Клямин отправился на своем катафалке искать таксопарк. Или автобазу «скорой помощи». Блуждая по предрассветному городу, он выкрикивал в пустую раму от лобового стекла: «Лосей он кормил из рук! Ах я дурак, дурак… Ну, чего не хватало?!» На короткий срок он затихал, втягивая ноздрями холодный воздух. Но картина катастрофы вновь тормошила его сознание. И он продолжал что-то выкрикивать невнятное, боясь задохнуться от ярости. «Что боялся упустить, пес?! Сотню за могильный камень, — казнился Клямин. — Лоб разбил, босяк! Дерьма тебе не хватало, да? Так ешь полной ложкой!» И он решил во что бы то ни стало сегодня же вернуться домой. Не станет он ждать неделю, пока отремонтируют автомобиль.

И вернулся.

Клямин прикрутил краник душа, жестко вытерся, влез в халат и вышел из ванной комнаты. Стрелки на кухонных часах тянулись к половине восьмого.

С командировкой вроде бы все в порядке. Задание Клямин выполнил. Но вот автомобиль?! Его загнали в какой-то темный тупичок в гараже «Спецтранса». Лицо кузовщика не внушало особого доверия. И запросил он за ремонт пять сотен. Правда, столковались на четырех, с покраской…

Позвонить Серафиму Клямин так и так должен. И чем раньше, тем лучше. К тому же к звонкам домой Серафим Куприянович Одинцов относился менее щепетильно, чем на работу. Он отозвался сразу.

— Все в порядке, я дома, — проговорил Клямин.

— Осложнений не было? — спросил Серафим.

— Было. В аварию попал. Плиту на дороге кто-то бросил…

— Какую плиту?

— Могильную. В полторы тонны… Хорошо, порожняком я шел.

— А где автомобиль?

— В Ставрополе. Оставил надежным людям.

— Как же ты вернулся, Антон, без машины? Нехорошо. Надо было переждать, — с нажимом проговорил Серафим после паузы.

— Спешил тебя повидать, порадовать.

— Похвально… Вот мы и повидаемся. Сегодня в два. На пляже, в загоннике. Ясно? Там и поговорим. — Серафим положил трубку.

Не понравился Клямину этот разговор. Подумаешь — помял автомобиль.

Перепустив встречный автобус, Клямин пошел на обгон грузовика. Тот старался вовсю, выпуская густой черный дым и швыряя камешки в лобовое стекло легковушки. Дорога шла вдоль берега, и ее частенько накрывал мелкий береговой песок. Перегнав на сотне грузовик, Клямин занял правый ряд и согнал стрелку спидометра на восемьдесят. В боковом зеркале он видел, как нарастает силуэт черной машины непривычной конфигурации. Вскоре машина проскочила мимо. Клямин успел заметить лишь клечатое кепи, хозяин которого повернулся лицом к водителю. «Форд-континенталь», длинный и приземистый, точно ящерица, принадлежал Серафиму Одинцову… Клямин взглянул на часы. Было без десяти два.

Поначалу Клямин решил было: пусть подождут, не рассыплются. Но незаметно для себя прижал акселератор. Новая высокая нота влилась в ровный гул двигателя. «Жигуленок» резво обгонял колонну, пока перед ним не появились широкие задние фонари зарубежной лайбы. Клямин пристроился в кильватер. Теперь-то он уже не отступит. Вскоре владелец клетчатого кепи обернулся и махнул Клямину рукой. Мол, правильно, жми за нами. «А лихо идет, стервец», — подумал Клямин, наблюдая, как мягко проваливается на неровностях дороги тяжелый автомобиль. Близ поста ГАИ задние фонари вспыхнули обильным гранатовым светом — Серафим стал притормаживать. Конечно, его автомобиль знали в городе, и автоинспекторы избегали надоедать Серафиму своим вниманием. Но и Серафим старался не давать к этому повода. Не то что новые деловые люди, молодые нахалы, которые вгоняют в дрожь инспекцию дикой ездой.

За границей контрольного пункта дорога разветвлялась: одна, темная от масляных пятен, шла влево, продолжая свой трудный рабочий день, вторая, правая, с виду легкомысленная, с деревьями вдоль обочины, вела на пляж…

Лениво раздувая желтый боковой огонь, «Форд-континенталь» свернул вправо. Клямин не отставал. В прострелах между черными ветками голых деревьев билось море, словно огромная рыба в сетях. Серебристое под тусклым однотонным небом. Грибки без шляпок топорщили железные прутья. Перевернутые брюхом вверх лодки грели ребристые бока… Вскоре показалась заколоченная крестом пивная будка, возле которой и заканчивался асфальт. Черный лимузин последний раз вспыхнул кровавым глазом и, погасив скорость, осел на рессорах, точно расплющился. Разом распахнулись обе двери, выпуская Серафима и его юрисконсульта Виталия Гусарова, известного под кличкой Параграф.

Они не торопясь пошли в сторону «курятника» — обители пляжного сторожа Макеева. Клямин шел следом…

Серафим вытащил ключ, отпер замок и потянул на себя дверь.

Спертый стоялый воздух окутывал стол, топчан с голым травяным матрацем, подушкой и серым солдатским одеялом. На столе валялся стакан и окаменелая горбушка черного хлеба…

Серафим сел на скамью. Параграф брезгливо опустился на топчан. Клямин остался без места. Это ему не понравилось. Шагнув к столу, он швырнул стакан на матрац, туда же бросил горбушку, смахнул на пол крошки и, зависнув на руках, втянул себя на стол.

Дряблая кожа на лице Серафима казалась запыленной. Параграф выглядел бодрым в своем клетчатом кепи…

— Рассказывай, Антон. — Серафим выпрямил в коленях ноги. — С самого начала.

Клямин не в первый раз отчитывался за командировку, но сегодня у него было паршивое настроение. Он принялся рассказывать, стараясь ничего не упустить. Благо на память свою Клямин не жаловался. Постепенно он входил во вкус, разгонялся. Перед мысленным взором вновь всплывали лица людей, с которыми встречался. Все детали: кому, где, за сколько он вручал ту или иную вещь. Своих клиентов Серафим знал давно, связи были прочные. Серьезные люди, оптовики, они не мелочились. Конечно, и себя никто не хотел обидеть… Серафим не спрашивал, какой навар имел сам Клямин с оборота. Это дело Клямина, а частную инициативу Серафим Куприянович уважал — волка ноги кормят. Судя по всему, Клямин был доволен. Доволен, стервец!..

— Пакет ты, конечно, доставил? — перебил Серафим Клямина, когда он рассказал о контейнерах с порошком. — Не растерял при аварии?

Видно, не выдержал Серафим — спросил о самом главном, о пакете с какими-то бумагами. Клямин успокоил его:

— Привез. В чемодан положил.

— Отдельно надо было. Невелика тяжесть, в боковой карман пиджака бы и сунул. — Серафим обернулся к белобрысому консультанту: — Что, Параграф? Твоя была идея… А я, старый пень, сопротивлялся.

Белобрысый надулся. Его и без того узкие глаза стянулись в сплошные щелочки.

— Зачем же так, Серафим Куприянович? Не в первый раз отправляем.

— Пусть знает Антон. Ты у нас голова всему.

«Повязывает Параграфа. Словом повязывает. Теперь и посторонним известно о какой-то особой роли Гусарова в их игре, — подумал Клямин. — Чтобы не особенно задирался. Наверное, для этого он и прихватил Гусарова с собой».

— И мне урок, — продолжал как бы невзначай Серафим. — Больше тебя слушаться. Факт! Верно, Виталий?

Гусаров сидел злой, зыркая исподлобья на Клямина.

Но на этом игра Серафима не закончилась. Он встал со скамьи, сделал несколько шагов, взглянул в молочное оконце, согнутым пальцем постучал по пыльному стеклу.

— А теперь, друг Антоша, расскажи нам, как же ты, такой ас, аварию сотворил с казенным автомобилем? — Серафим не оборачивался. — Только как на духу. Я ведь сквозь землю вижу. Не родился еще человек, который Серафима Одинцова обманет.

Он резко оглянулся, взглянул на Виталия Гусарова и рассмеялся.

«Неужели все разузнал?» — без смущения изумился Клямин.

А Серафим не отступал. Он шагнул к столу и, положив ладони на колени Клямина, приблизил к нему острое лицо:

— Рассказывай, Антон, рассказывай. Как же ты так? Все камень объезжали, а ты не успел. Или он у тебя под носом свалился? Куда ж ты тогда глядел, любезный? — Его глаза смотрели прямо в зрачки Клямина.

И Клямин рассказал все, как было. Серафим хохотал, прижимая ладони к груди:

— Ох, не могу!.. И вправду жадность фраера сгубила… Ох, не могу…

Параграф зашелся мелким смешком в тон хозяину.

Внезапно Серафим затих, определенно подчеркивая, что хочет сказать нечто весьма важное и что слушать его надо внимательно.

— Я, Антон, хотел по случаю окончания твоей командировки банкетик устроить небольшой. У Яшки. Посидеть в его баре, при свечах, без посторонних. Заранее все оговорил. Диковинную еду Яшка обещал на стол выложить. Теперь отменю я тебе угощение, Антон. Не время. Пока ты свой автомобиль в родной гараж не поставишь…

— Через неделю обещали, — буркнул Клямин.

— Долго ждать, Антон. Ты, друг, сегодня же вылетишь в Ставрополь. В деньгах себя не связывай. Понял? Но автомобиль доставь в лучшем виде.

Серафим еще ближе придвинул лицо к лицу Клямина, и тот увидел, как на виске собеседника набухла голубая жилка. Вся кожа была прошита тонкими бурыми ниточками капилляров…

— Всех купи-перекупи. Сутки пусть работают. Но послезавтра автомобиль должен стоять в гараже. Это не прихоть, Антон… А если увидишь, что не складывается, найми за любые деньги грузовик. Погрузи, накрой брезентом и доставь сюда. Ты и так упустил время…

Клямин увидел в глазах Серафима страх.

— Самолет на Ставрополь вылетает в три часа ночи, — произнес юрисконсульт. — Я куплю билет и заеду за вами, Антон. Где-то в час ночи. Дайте ваши паспортные данные…

— И отдохни, Антон, в Ставрополе не отдохнешь. — Серафим выпрямил свою тощую фигурку. — Пойди с Параграфом, перекиньте чемоданчики в мой автомобиль, там и паспорт перепишете. А я побуду на берегу, воздухом подышу свежим. Давно собирался, все случая не было.

Возвращаясь домой, Клямин заехал в ресторан «Глория», прихватил кое-что на обед, взял несколько миндальных пирожных. Теперь же, приняв сто граммов водки, он неторопливо сервировал кухонный стол на одну персону…

Ему хотелось напиться. Но не сразу, а постепенно, с гулянием. Терпеть он не мог эту босяцкую манеру: взять бутылку и сделать ее сухой через пять минут. Клямин любил гулять. А это ко многому обязывало. Он мог бы остаться в ресторане, но слишком мерзко было на душе. Никого не хотелось видеть.

В глубоком, темном шкафу висело несколько отличных костюмов. Клямин выбрал серый, финский, еще ни разу не надеванный. К нему пойдет, наверное, эта рубашка, кремовая, с темной искоркой и узорной строчкой…

Он умылся, освежил лицо и шею итальянским одеколоном. После этого выпил еще пятьдесят граммов, надел рубашку, повязал галстук, влез в костюм, достал новые туфли.

Настроение приподнялось. Он даже подумал, что, может быть, ему не стоит так замыкаться. Не пригласить ли Леру? Но к окончательному решению не пришел, так как суп уже подогрелся и великолепные фирменные котлеты «Глория» все настойчивее пощелкивали на глубокой сковороде…

Клямин сел за стол, продел за воротничок угол крахмальной салфетки, придвинул к себе закуску…

Закусон у него сегодня собран рыбный. Осетровый бочок, маринованные миноги, паюсная икорочка. Долька лимона, маслины с лохматой восточной зеленью довершали рисунок… Наконец-то можно выпить официально, под закуску, не стыдя себя за нетерпение и суету.

Он взял емкую хрустальную рюмку. Сколько же в нее входит? Сто или сто пятьдесят? Эта мысль неизменно посещала Клямина перед гулянием. Надо наконец-то выяснить определенно… Он встал, но не для пробирочных манипуляций: не хватало музыки. Однако едва он успел подобрать соответствующую настроению пластинку, как сквозь толстый ковер просочились тягучие звуки скрипки — Додик Борисовский взялся за дело.

— О! — воскликнул Клямин. — То, что нужно!

Первую рюмку он решил пропустить без тоста. Хотя ему было что сказать… Осетровый бочок оказался несколько суховатым, да и икорочка слегка обветрилась, заждалась, родимая… Когда он в последний раз лакомился икрой? Не так уж давно, в командировке, на ранчо у какого-то Теймура. Все пытался понять: откуда в таком далеком ауле оказались редкие дары моря?

«Селекция, дорогой! Учил в школе? Берем барана, режем, потрошим, выделываем шкуру. Долго выделываем. Пока эта шкура не превращается в черную икру, — объяснял горский князь Теймур. — И в этот дом. И в этот автомобиль… Селекция!»

Дымился суп в широкой тарелке с голубой короной на дне. Пряный запах возбуждал аппетит. Кухня ресторана «Глория» славилась в городе… Клямин прикрыл в блаженстве глаза — хорошо ему было. Так за что же он, собственно, мог поднять рюмку? За то, что с Натальей все закончилось спокойно, разрешилось само собой — собралась и уехала. И вновь он, Антон Клямин, остался таким же вольным казаком, каким себя знал. Не надо ломать голову, решать вопросы, к которым он не был готов. Так какого черта он торопился уехать из Ставрополя? Надеялся, что объявится Наталья? Его дочь? Какая там дочь! Откуда? Что он — водил ее за ручку через улицу в детский сад? Сидел у ее постельки, когда она болела, переживал? Или хотя бы помнил ту женщину, которая ее родила? Знал ее имя? Какие-то смутные воспоминания двадцатилетней давности. Возможно даже, он имеет в виду вовсе не эту, а другую женщину. Мало ли их было за годы службы, все в памяти перемешались…

А правда была в одном… Тогда, в минуты встречи на вокзале, пять дней назад, он увидел девушку. С изумительными губами, глазами, нежной кожей рук, лица. Чем бы это все кончилось, Антон Григорьевич? Хорошо, что она уехала. Радоваться ты должен, болван…

Вот он и произнес свой тост. Мысленно, про себя. Теперь и выпить можно, пора. Но странно — пить ему расхотелось. Клямин приподнял рюмку, посмотрел сквозь толщу узора на свет. Лучи распадались на цветные блестки — фиолетовую, оранжевую, голубую… Какая из них ее, а какая его? Вероятно, его — желтый, усталый, увядший цвет… Куда она ему? Только в дочери и годится…

Он встал, прошелся по комнате. Остановился у зеркала. Стройная фигура в прекрасном сером костюме, с нелепой салфеткой — что-то похожее на зоб… Он сорвал салфетку, швырнул в сторону… Вот теперь он хорош. И молод.

На тумбе под зеркалом лежал прозрачный пакет с корнем калгана. Таким случайным, чужим среди богатой полировки, дорогих безделушек, набранных Кляминым по случаю в его безалаберной жизни. Он поднял пакет. Да что же это такое? Ни выбросить, ни потерять. И в аварии уцелел, и из самолета не выпал. Точно прирос к нему этот корень… Клямин переложил пакет на подоконник. Но там, на белой его плоскости, пакет выглядел еще более уродливо. «Швырну-ка я его в форточку — и все», — подумал Клямин, но не швырнул — было лень. Водка уже начала шуметь в голове. Он еще раз оглядел себя в зеркале, поправил галстук, сунул в карман пакет с корнем, направился в прихожую и отворил дверь.

Квартира старика Николаева была напротив, через площадку. По лестничному маршу тихо скреблись звуки скрипки — Додик Борисовский продолжал учение. Клямин тронул шершавую кнопку звонка непослушными пальцами. И кнопка тотчас же отозвалась резким учрежденческим тарахтением. Старик плохо слышал, и Клямин сам когда-то приспособил ему этот школьный колокол. Мертвого поднимет из могилы…

Старик все не открывал.

Клямин надавил еще раз. Казалось, сейчас распахнутся все двери и соседи выбегут, как школьники, на переменку. «А может, старик на посту?» — подумал Клямин и собрался было уже спуститься по лестнице во двор, как послышался грохот засовов. Дверь приоткрылась, и в проеме появилось тяжелое лицо соседа.

— Дед! — воскликнул Клямин. — Выпить хочешь?

— А я и так пью. Заходи, будешь третьим.

Клямин рассмеялся. Только сейчас он обратил внимание на то, что у старика как-то по-особому поблескивают глазки.

— А кто у тебя? Женщина? Старик шмыгнул носом.

— Я тебе, Антон, когда-нибудь шандарахну по башке бутылкой. В порядке воспитания.

— В порядке надзора, — поправил Клямин. — А может, возьмешь его, — Клямин кивнул в сторону комнаты, — и ко мне. Закусон знатный.

Старик вновь шмыгнул носом.

— Или заходи, или ступай к себе. Продует меня, простужусь.

— Ладно, я сейчас. Чтобы не с пустыми руками, — решил Клямин. Он вернулся к себе, достал расписной деревянный поднос, поставил на него тарелки с закуской и непочатую бутылку водки, положил злополучный пакет с корнем, сунул ключи от квартиры и, выйдя на площадку, толкнул коленом дверь Николаева.

Старик все ждал, придерживая рукой отворот рубашки. Меховой жилет струпьями шерсти ниспадал на его потертые штаны, из-под которых виднелись нелепые ярко-зеленые носки. «Прибарахлился старик», — подумал Клямин.

— А я звоню, звоню, — сказал он. — Весь дом всполошил. А ты все не отворяешь.

— Приятель у меня, заболтались. Представляешь, в собесе встретились. А не виделись с войны. Я его, чертяку, по фамилии вспомнил, — радостно пояснил Николаев, шествуя перед Кляминым и оберегая его поднос от неожиданных сюрпризов тесного, заставленного хламом коридора…

Войдя в знакомую комнату соседа, Клямин обомлел. В углу потертого дивана, за круглым столом, под желтым абажуром, сидел в банном халате хозяина пляжный коршун Макеев…

— Слышишь, Георгий, — радовался Николаев, — мы с тобой тут сидим, молодость вспоминаем. А он звонит не дозвонится. Знакомься, Георгий, мой опекун, лихой наездник Антон Клямин.

Макеев высунулся из-под абажура и дернулся назад, точно от ожога.

— Ты чего, Георгий? Мой сосед — Антон. Со своим угощением. — Старик Николаев не обратил внимания на странное поведение своих гостей. — Только вот что, Антошка… Дружка фронтового не совращай. Мы тут наливке вишневой радуемся. Покойной хозяйки моей припасы, а ты с водочкой…

Измученный наливкой Макеев с надеждой смотрел на поднос.

— Да поставь ты свой поднос. Держит, как официант. Старик засуетился, перенимая из рук Клямина поднос.

Но Клямин уже пришел в себя, и хмель, начинавший бродить в его голове, уступал место трезвости.

Тем временем старик Николаев рассказывал, как он пришел сегодня в собес по делам свояченицы, женщины тихой и пугливой. У нее возникло с пенсией недоразумение. Вдруг слышит — какой-то старик фамилию свою называет, имя-отчество. Правды добивается. В чем-то его ущемили, ветерана Первого Белорусского фронта, участника сражений в Восточной Пруссии, где он был ранен и потерял передние зубы… Пригляделся Николаев: батюшки, так ведь это Жорка Макеев, его заряжающий. Ну и ну! Сам-то он, Николаев, был командиром танка…

Глядя в бледное лицо пляжного сторожа, Клямин кивал головой в знак полного понимания.

— А дружок-то мой фронтовой в гору пошел, — продолжал радоваться встрече Николаев. — В главные, большие инженеры вышел. Я вот все в бухгалтерии копался. А он — орел! В персоналке ходит.

Клямин усмехнулся, пряча глаза в опрятную старенькую скатерть.

— Это кто же в главные инженеры вышел?

— Я! — воспрянул Макеев. — Я высел.

— В какие же, позвольте спросить?

— В больсие, — напирал шепеляво Макеев.

— Очень приятно. Не на бутыло-водочном ли заводике, что примыкает к городскому пляжу?

Николаев легонько тронул Клямина за плечо и наклонился, чтобы лучше видеть из-под абажура своего старого фронтового дружка.

— Ты не сердись на него, Георгий. Он немного поддамши. — И добавил строже: — Ты вот что, парень: моих друзей не обижай. Гостю — уважение.

— Пардон! — воскликнул весело Клямин. — Давайте-ка дернем, старички. По маленькой.

— О! — сказал Николаев. — Это дело. Георгий, гляди, какую нам еду принесли. Даже икорочка есть. Забыл, как она и выглядит, чернявая.

Николаев принялся разливать по стаканам наливку. Макеев покорно вздохнул. Клямин откинулся на спинку стула и почувствовал какое-то неудобство. Оглянулся. На стуле висел засаленный коричневый пиджак Макеева. Клямин поднялся, пинцетом сложил пальцы на кургузом воротничке и отбросил пиджак на сундук. Николаев пожал плечами и сказал, что его старый фронтовой друг изволил принять душ, что дома у друга какие-то нарушения с горячей водой. Он, Николаев, предложил ему свой халат.

— Нет голячей воды. Магистлаль лопнула, — мрачно подтвердил Макеев.

— Бывает, — согласился Клямин и посмотрел на Николаева.

Старик стоял, торжественный и важный, хмуря и без того рытый морщинами лоб. Одной рукой для прочности он ухватился за угол надутого щербатого буфета, в стеклах которого виднелся фаянсовый сервиз. Этот сервиз Клямин подарил покойной бабке Марии на день рождения. Сколько радости было тогда в этом доме!.. Прошло, все прошло. Антон любил заглядывать к старикам. В зимние вечера они, бывало, пили чай с брусничным вареньем.

— Тост у меня есть, други. Мы с вами не алкаши переулочные. С тостом надо, — произнес старик Николаев.

Его голос сейчас напоминал о добрых старых временах. И Клямин на какое-то мгновение забыл о присутствии Макеева.

— Хочу выпить в память о близких нам людях… Я вот один сейчас остался, свояченицу в расчет не беру. И тебя, Антон, хоть мы с тобой вроде и прижились… Самые близкие люди после родителей — жена, дети. Судьба так распорядилась, что я на старости лет остался без них, родимых. Это несправедливо, верно? Ну, дите свое я не знал — он умер годовалым. А я воевал, вообще его в глаза не видел. И то как вспомню, так сердце щемит… А вот хозяйку свою, Марию… Словом, что я хочу сказать? Я прожил большую жизнь. И знаю — человек тогда ценит, когда теряет…

Николаев посмотрел в стакан, потом резко запрокинул голову и махом опустошил его до дна. Клямин тоже выпил. Густая пахучая жидкость клейко вязала нёбо. Он поморщился. Николаев сел и положил тяжелую руку на плечо Клямина:

— Ты молодой еще, Антон, не знаешь всего. А вот, к примеру, Георгий… Думаешь, он просто главный инженер? — Старик повел головой в сторону притихшего Макеева. — Он храбрец, точно тебе говорю. Три раза в госпиталь попадал. И каждый раз свой танк догонял. Мы уже знали — Жорка вернется, он такой. Верно, Георгий?

Макеев что-то промычал. Похвала хозяина дома его приободрила. Он жмурил оба глаза, отчего его мятое лицо напоминало каучуковую маску.

— Что ты молчишь, Жора? — Николаев вновь повернулся к Клямину и пояснил: — Стесняется Георгий…

Клямин согласно кивнул головой, не глядя на Макеева. Пляжный сторож расценил движение Клямина на свой лад — как знак перемирия.

— Да, догонял. А эта сегодня в собесе, толстозадая… Танком ее не взять. Как она кличала, словно мы милостыню плосим.

Николаев досадливо махнул рукой:

— Опять за старое, Георгий. — Николаев, видимо, вспомнил разговор, который старики вели до прихода Клямина. — Заладил.

— Обидно, — настаивал Макеев.

— Мало ли дряни по земле ходит. Подумаешь! Ты ведь не за нее воевал, Жора. Ты ведь за Антона воевал, верно?

— Велно, — торопливо согласился Макеев.

— Завод свой защищал, землю эту… А инспекторша та — ну ее! Она ведь глупая баба. Это ж ее беда, а она не понимает. Она думает, что мы прав своих не знаем. А государство такие законы издало для нас, фронтовиков. Только мы всех тех законов не знаем, вот в чем беда. И она, инспектор, тоже не знает. Честно не знает, по тупости своей и лени. А думает, что мы ей вкручиваем. Наша задача — доказать ей, а ты еще… шепелявишь — ее это нервирует. Ты уж извини меня, Жорик, — смутился Николаев. — Ладно. Давайте еще по одной примем. Там и чай поспеет.

Клямин чувствовал, как его озорное настроение исчезает, вновь уступая место блаженному хмелю. Ну его к бесу, этого Макеева. Не ему судить старого пляжного сводника, не станет он выводить его на солнышко. И праздник деду Николаеву ломать не станет. На это ему еще трезвости хватит, как он ни пьян сегодня. Николаев тяжело привстал, отодвинул ногами стул и направился на кухню, к чайнику.

Антон знал, что ему делать. Надо уйти. Немедленно. Пока старик возится с чаем… И тут он встретился взглядом с Макеевым. Пляжный сторож и тихий сводник Макеев опустил голову и выглядывал из-под косичек абажура, словно из конуры…

— Ты, Антон, мне хоть молду набей. Но после. А пелед длугом флонтовым не позоль. Плосу тебя. Больно ему будет. Не за то, что я всякий-эдакий. А за то, что обманул его.

Клямин сунул в карман пиджака бутылку и вышел из комнаты, бросив на прощание:

— Сними чужой халат. И надень свой вонючий пиджак. Понял?

— Холосо! — воскликнул Макеев.

В светлом проеме Клямин увидел спину хлопотавшего у плиты деда Николаева и осторожно, чтобы не привлечь его внимания, скользнул на площадку и, смягчая пальцами щелчок замка, прикрыл дверь.

На лестнице вовсю бушевали звуки скрипичного марша. Они то взбегали вверх по ступенькам, то скатывались вниз, обгоняя друг друга… Звуки словно смеялись над Кляминым и строили ему рожи. «Додик раздухарился». Клямин шарил по карманам в поисках ключа. Как назло, ключ был прижат бутылкой. Чтобы извлечь его, надо было освободить карман. Чем Клямин и занялся…

А когда бутылка наконец оказалась у него в руках, Клямин с удивлением обратил внимание на то, что стоит этажом ниже, у дверей квартиры Борисовских. Когда он успел спуститься — непонятно. Но перед ним была коричневая дверь с правильным ромбом медных шляпок. Из-за двери неистовым роем рвались звуки марша…

Клямин позвонил. Звуки тотчас оборвались. Но дверь не открывали…

«Скрипку, что ли, прячут?» Клямин позвонил вновь.

Теперь стояла полная тишина: ни звонка, ни скрипки. Мертвый дом! Клямин поддал коленом в пухлый дерматин и крикнул:

— Свои!

Не сразу, но дверь все же приоткрылась на половину длины цепочки. В светлой полоске появилась часть лица Додикиной бабушки, мадам Борисовской.

— Вы к нам? — спросила бабушка.

— Именно! — ответил Клямин, несколько смущенный ее строгим взглядом. — Кто-нибудь есть из старших? — добавил он.

— Из старших? — переспросила восьмидесятилетняя мадам Борисовская и крикнула в глубину квартиры: — Семен! Пришел человек сверху.

— Так впусти его! — крикнули в ответ. В прихожую, застегивая на пижаме пуговицы, вышел отец Додика.

Дверь перед Кляминым захлопнулась и через секунду распахнулась.

— Чем обязан? — поинтересовался Борисовский-отец, похожий лицом на усталую лошадь.

— Выпить хотите? — прямо спросил Клямин и для убедительности тряхнул бутылкой.

Мадам Борисовская сказала: «Ой!» — и спряталась за могучую фигуру сына.

— Не понял, — проговорил Борисовский.

«Все понял. Соображает, как меня отфутболить, стервец», — подумал Клямин и повторил:

— Есть предложение выпить-закусить. Хотите? Да или нет?

— Да! — сказал человек-лошадь и показал большие квадратные зубы. — Что у вас? О-о-о!.. Мне нельзя. Только шампанское. Печень, понимаете.

«Ну и люди, — вздохнул Клямин. — Наливка, шампанское» — и проговорил искусственно-бодрым тоном:

— Выберем территорию.

— Сема! — пискнула старуха. — Он выбьет тебе глаз.

— За кого вы меня держите, мадам? — искренне обиделся Клямин. — Вы видели хотя бы одного жильца, которому я выбил глаз? Конечно, я обещал, это верно. Но кому?! Я обещал жильцу Загоруйке, которому не нравится музыка вашего внука. И это справедливо, мадам. Может, со временем у подъезда нашего дома появится мемориальная доска и будет дежурить милиционер.

— У подъезда этого дома не появится, — обиделась старушка. — Что касается милиционера, мы это проверим через полчаса…

Но сын уже отодвигал маму в боковую комнату и прикрывал дверь.

— От такой мамаши можно прикуривать, — общительно проговорил Клямин. — Огонь!.. Так где нам веселиться? Здесь или там? — Он ткнул горлышком бутылки вверх.

— Здесь! — отрубил Борисовский-отец и пригласил Клямина в квартиру.

— Знаете, вы мне чем-то нравитесь, — сообщил Клямин.

— И вы мне, — солидарно подхватил Борисовский. — Извините, я в таком виде.

Он шел следом за Кляминым, восхищаясь вслух костюмом соседа.

— Давайте по-деловому: раз-два! Если нет закуски, я принесу, — бросил через плечо Клямин.

— Все есть. Куда нам спешить? Все куда-то спешат. А куда спешить нам? — туманно ответил хозяин квартиры.

Комната размером повторяла кляминскую гостиную, но была обставлена несколько скромнее. Старомодная мебель, на стене две картины, пейзаж. Фотографии родственников… Ширма, на которую натянута большая географическая карта.

— Садитесь сюда! — предложил хозяин и придвинул кресло.

Тут из-за ширмы выплыло застенчивое лицо Додика, тоже чем-то напоминающего лошадь. Но маленькую лошадь, скорее пони… Додик смущенно поздоровался, потупив черные, с поволокой, глаза.

«Мать, кажется, тоже похожа на лошадь. Их можно запрягать», — подумал Клямин и рассмеялся.

Борисовские приняли этот смех как сердечное расположение и тоже засмеялись.

— Додик! — сказал Клямин. — Твоя музыка меня преследует день и ночь. Я не скажу, что это плохо.

Молодой человек застенчиво улыбался. Тут в комнате появилась мадам Борисовская. Ее пухлые щечки напоминали яблочки, и вся она исходила гневом.

— Мальчик делает этюды, — громко ворчала она. — Сверху слетает сосед с бутылкой водки. Так будет с мальчика толк? Или нет?

Борисовский-отец обнял старушку за плечи:

— Мама, принеси нам грибочков и сама знаешь что. Гость в доме.

Клямин встал и галантно поклонился старой женщине. Еще никто не сердился на него, видя этот смиренный поклон.

— Послушай, Додик, — озаренно проговорил Клямин. — Вот ключи. Поднимись ко мне и играй. Так я буду слушать не сверху, а снизу.

Додик испытующе поглядывал на отца и на бабушку. Но ключ принять не решался.

— Зачем?! — воскликнул Семен Борисовский. — Он возьмет антракт! Додя, оставь скрипку, сядь почитай энциклопедию.

«Господи! — подумал Клямин. — Ему бы хорошую бабу на часок. Извели парня, фараоны». Впрочем, он промолчал, лишь хрустнул костяшками пальцев. Додик исчез за своей ширмой.

Мадам Борисовская вносила в комнату всякую снедь с жутким выражением в глазах. Словно она несла отраву…

— Я заранее знаю, чем это кончится, — ворчала старушка. Но мужчины уже сидели друг подле друга.

Семен Борисовский рассказывал о том, чем он занимается… Он был геохимик, изучал химический состав почвы. Изъездил всю страну с экспедициями, был и за рубежом. Теперь работает в Институте химии, заведует отделом.

— Химик, значит, — прервал его Клямин. — И можете узнать состав любого вещества?

— Могу, — вызывающе ответил Борисовский. — Любого! И жена моя химик. К сожалению, ее нет дома. Она посещает вечерние курсы английского языка.

— Удивительное время. Все учатся. Такая тяга к знаниям, — поделился Клямин своими наблюдениями. — Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что и мадам Борисовская учится.

— Я уже выучилась! — крикнула из коридора мадам. «Слушает, старая калоша», — подумал Клямин и огорчился:

хмель слабел, надо было наверстывать. Еще полчаса — и он окончательно потеряет кайф… Что за жизнь? Со своей же водкой — и нельзя нормально напиться. Ну и люди! А может быть, дерябнуть без приглашения? Нет. Еще действительно подумают, что босяк. Клямин поднялся и подошел к карте.

— Мне тоже довелось побывать кое-где, — произнес он, с трудом скрывая досаду.

— Где же вы были? — деликатно поинтересовался Борисовский.

— В Японии. В Мексике.

— И что там хорошего? В Мексике.

«Не верит». Клямин сложил руки на спине под пиджаком и стал похож на серую птицу с оттопыренным хвостом.

— Могу рассказать…

— А может, вначале примем? Для разгона, — перебил сосед.

Клямин испытующе посмотрел на него, сглотнул слюну, перевел взгляд на суетливую старушку, которая, видимо, только набирала темп.

— Нет, пожалуй, подождем. Мы ведь не в переулке. Успеем. Старушка подняла на сына черные глаза:

— Стыдись, Семен. Что о тебе скажут соседи? У тебя горит, ты не можешь чуточку подождать, пока сварится картошка?

— Сварится картошка? — сдерживая стон, переспросил Клямин и улыбнулся слабой улыбкой.

Додик добавил из-за ширмы:

— Правда, папа. Даже стыдно.

Семен Борисовский покорно развел руками.

— Так чем вам понравилась Мексика?

— Ну как?.. Например, в Мексике растет дерево, сок которого пьют вместо вина, — вяло проговорил Клямин. — Не помню, как называется. Сам пил.

— Агава, — подсказал из-за ширмы Додик.

— Мальчик читает энциклопедию, — пояснил Борисовский, словно извиняясь за бестактность сына.

— Больше там ничего нет интересного? — съязвила старушенция.

— Есть. Коррида. Бой быков. Могу рассказать, — накачивал себя Клямин.

— Садитесь за стол, — разрешила мадам Борисовская.

Это была семейная квартира, окутанная некой тайной. Попадая в такую квартиру, холостяки испытывают необъяснимое напряжение. Сердце тревожит чувство потери. При этом одни напускают на себя равнодушие, другие — цинизм. Но в какой-то миг в их глазах прорывается тоскливая зависть. Правда, в глазах тех, кто уже испытал все радости семейной жизни, такая зависть прорывается реже. Но Клямин был кадровым холостяком. И тем не менее в семейных домах он держался молодцом. Вот и сейчас… Клямин пил, закусывал, рассказывал о корриде. Для убедительности он выскакивал из-за стола и показывал, как шествуют матадоры и пикадоры, открывая парад квадрильи. Изображал ликование толпы и важного президента корриды… Когда он принялся изображать быка, Додик высунул из-за ширмы свое длинное лицо, делавшее его похожим на маленькую лошадку. Агатовые глаза его не скрывали изумления.

— Где плащ? Дайте мне красную тряпку! — требовал Клямин так громко, словно пытался перекричать сорокатысячную толпу на знаменитом стадионе в Мехико.

Мадам Борисовская предусмотрительно вцепилась сухими пальцами в скатерть.

— Артист! — говорила она, качая головой. — Это такой артист… Сема, ты сегодня можешь похоронить свою маму — я так не смеялась много лет.

Борисовский ходил за Кляминым и поднимал опрокинутые стулья. Он не знал, как себя держать: приходит сосед, пьет водку и ревет, как бык. Может, взять его за шиворот и выбросить ко всем чертям на площадку? В свое время Семен Борисовский один внес пианино на второй этаж. Но он был человек деликатный — химик, научный работник…

Клямин выдохся. Он плюхнулся в кресло, обвел семейство хмельным взглядом. Серый костюм измялся, на лацкане уже сидело жирное пятно, похожее на значок Осоавиахима, который носили когда-то на цепочке…

— Додик! — воскликнул Клямин. — Ты можешь ругаться матом? Или так всю жизнь и будешь страдать над скрипкой?

— Могу, — тихо признался Додик. Он органически не переносил вранья.

— Семен! Дайте мальчику водки, — воспрянул Клямин. Борисовский не знал, куда деть руки.

— Люди сидели спокойно. Смотрели передачу Райкина, — проговорила старушка тоном, в каком обычно вспоминают прекрасное прошлое. — Приходит буян, требует дать ребенку водки. Семен, или ты выбросишь нахала за дверь, или я за себя не ручаюсь. А ты знаешь свою маму… Жаль, нет Риты, она посмотрела бы на эти штуки с быками.

— Дайте Додику водки, — повторил Клямин и потянулся к столу за бутылкой. — Он настоящий парень. Я его познакомлю с такой девушкой… Додик, ты хочешь познакомиться с красивой девушкой?

Додик хотел, но молчал.

Борисовский мягко отобрал бутылку из рук соседа и спросил деликатно, чтобы не показаться грубияном:

— А кто эта девушка?

— Моя дочь! — крикнул Клямин и победно оглядел семейство.

Мадам Борисовская что-то произнесла на непонятном Клямину языке и добавила:

— Всю жизнь мы искали такого папу для нашей невестки.

— А что? — всерьез обиделся Клямин, прицеливаясь, во что бы запустить бутылкой.

Семен Борисовский точно определил его намерения. Он шагнул к Клямину, взял его за талию, прихватив руки, мягкие после изнурительной корриды, легко приподнял и вынес в прихожую. Мадам Борисовская распахнула дверь. Клямин почувствовал пинок в зад и очутился на площадке.

— Так мы расстанемся без «до свидания». — Мадам Борисовская хлопнула дверью и накинула на нее цепочку.

Клямин стоял в тишине. В вялом хмельном сознании просыпался стыд. Ему хотелось извиниться, и он принялся давить на кнопку звонка. Но дверь не открывали…

Перебирая руками по холодной стене, он приблизился к лестничному маршу и налег грудью на перила.

«Напился, болван, — корил себя Клямин. — Это ж надо. Стыдно-то как… Стыдно… Скорей бы добраться до квартиры…»

Ступеньки пропадали, прогибались или вдруг поднимались дыбом. Он почувствовал, что кто-то берет его под мышки. В кругах плавающего света он опознал длинное лицо Додика. Контуры его растекались, сливаясь с бурым тоном стены. Отдельно глаза, отдельно уши, нос.

— Я помогу вам. Обопритесь на меня, пожалуйста, — говорил Додик.

Так они добрались до площадки третьего этажа. К дверям квартиры Клямина был приставлен расписной деревянный поднос. Тот самый, с которым Клямин ввалился к старику Николаеву.

Клямин стукнул по нему ногой. Поднос загремел, точно лист фанеры.

— Все на меня обижаются, — хныкал Клямин. — Почему так, Додик? — Клямин шарил по карманам, разыскивая ключ. — Почему так, Додик?

— Просто вы немного выпили, — признался Додик. — Но это пройдет. Кто на вас обижается? Вы же сейчас как ребенок… Мне бабушка сказала: «Пойди пригляди за ним. Он может упасть в мусоропровод».

Клямин согласно кивнул. Ему было жаль себя.

— Мне, Додик, нехорошо. — Он еще раз всхлипнул. — Я завтра извинюсь перед вами. Возьму бутылку, приду извинюсь.

— Приходите, — ответил Додик. Он был воспитанный молодой человек, студент консерватории. — Но лучше не завтра. Это будет слишком часто, а у папы больное сердце.

Клямин понимающе кивнул, промямлил что-то насчет своих связей в аптекоуправлении.

— Он химик, да? Я вспомнил.

— Химик, — согласился Додик. — И мама — химик.

— Все химики… Слушай, Додя, я попрошу тебя об одной штуке. А?

Додик придерживал Клямина за плечи.

— Я тебе сейчас дам порошок. Если он химик, пусть узнает, что это за порошок. Сумеет?

— Думаю, сумеет. — Додик уже устал. — А что это за порошок?

— Хрен его знает. Тайна… Договорились? Да, Додик? Наконец ключ попал в скважину и сделал свое дело.

Ему снилось море. Он лежал на палубе какой-то квадратной лодки, и волна захлестывала его сверху. Или это был плот… Ему снился друг детства, шестилетний мальчик, погибший во время бомбежки. Мальчик в генеральской форме танцевал с прачкой из соседнего дома, прозванного «бильдингом». Прачка снимала меховую накидку и превращалась в Наталью. А Клямин играл на скрипке по нотам. Ноты держал Додик Борисовский в образе скаковой лошади с лентами вместо хвоста. Звуки скрипки были какие-то дикие, торопливые, резкие…

Клямин открыл глаза. Свет настольной лампы рисовал на стене изогнутые тени. Сознание крепло, возвращалось, стремительно отгоняя зыбкие остатки сна. И вот уже сон был начисто забыт. Резкие звуки дверного звонка наполняли комнату монотонным повтором…

Пришлось встать с дивана. Зеркало отражало унылую фигуру Клямина в мятом, скрученном костюме. Светлые волосы его стояли торчком, словно под воздействием магнитного поля. К тому же он был без туфель, в одних носках. Клямин вспомнил, как Додик стаскивал с него туфли. А пиджак Антон так и не отдал, заупрямился.

Он посмотрел на часы — половина первого. И, судя по всему, была ночь. Кого же это принесло? Может быть, соседи? Что он там у них натворил? Ах как все это некрасиво получилось…

Звонок не умолкал. Клямин сунул ноги в штиблеты и пошел открывать.

В элегантном укороченном плаще и клетчатом кепи стоял на пороге Виталий Гусаров, больше известный в кругу приятелей как Параграф. Увидя его, Клямин разом все вспомнил. Они же условились, что Параграф отвезет его в аэропорт, к самолету на Ставрополь.

Параграф вошел в квартиру. Вероятно, он рассчитывал увидеть следы дикой оргии. Но узрел лишь промятый диван…

— А я обычно сплю раздетым, — проговорил Параграф.

— Я тоже иногда, — негостеприимно ответил Клямин, давая понять, что лишние расспросы не доставят ему удовольствия.

Параграф сел в кресло, закинув ногу на ногу. Кепи он снял и положил на колено. Его белобрысые волосы держали ровный, покрытый лаком пробор.

— Вы обещали заехать в двенадцать. — Клямин и не заметил, как перешел на «вы». Но Параграф это заметил.

— Я и приехал ровно в двенадцать. Но у вас крепкий сон, Антон. Я звонил в аэропорт. Наш рейс задерживается на два часа. Вам повезло, успеете привести себя в порядок.

— Мне больше бы повезло, если бы вообще никуда не надо было лететь.

Параграф промолчал, тем самым подчеркивая, что в создавшейся ситуации Клямину некого винить, кроме самого себя.

— У вас не найдется чего-нибудь ободряющего? — сказал он чуть позже. — Впрочем, судя по всему, надежд мало, все в прошлом.

— Загляните в бар. Кое-что еще осталось. — Клямин поставил чайник и прошел в ванную комнату.

Действительно, он предстал перед Параграфом не в лучшем виде. Сняв костюм, Клямин повесил его на крючок…

Он слышал, как в гостиной стукнуло стекло бара, звякнули рюмки. Остальные звуки поглотил шум падающей воды. Когда Клямин вернулся, Параграф сидел в кресле, отведя в сторону вытянутую руку. Он держал голубую рюмку из литого чешского хрусталя. В ногах его стояла бутылка коньяка.

— Отличный коньяк, Антон. — Параграф поднес к губам рюмку и сделал маленький глоток. — Я не слишком тут похозяйничал?

— Нет. В самый раз, — отозвался Клямин, думая про себя, что подлец Параграф взял лучшую бутылку, которую он, Клямин, хранил для особого случая… — Послушайте, Виталий, вы сказали: «наш рейс». Я вас правильно понял?

— Надеюсь. — Параграф причмокивал, испытывая прелесть коньячного букета. — Мы летим вдвоем. Так решил хозяин. Слишком серьезная ситуация, Антон… Хозяин не может рисковать.

— Какая-то хреновина, — усмехнулся Клямин, сдерживая досаду. — Прилететь, улететь…

— Дай бог. Я хочу надеяться, что именно тем все и закончится.

«Что они имеют в виду? — подумал Клямин. — Что их так пугает?»

— Хотите кофе? — Он повел головой в сторону кухни. Параграф вытянул себя из кресла, прихватил бутылку и направился следом за Кляминым. Кепи он сунул в карман плаща…

Кухня с ее цветным кафелем, югославской универсальной установкой и светильниками выглядела опрятной.

— Холостая жизнь вам не в тягость, — заметил Параграф. Он придвинул к столу табурет и сел, откинув подол плаща.

— А вы женаты? — уклончиво проговорил Клямин.

— Женат. Двадцать лет как женат, — охотно отозвался Параграф.

— О… Награда ищет героя.

— Точно, — поддержал Параграф. — Редкость в наше время.

Клямин поставил на стол две чашки, масло, банку с растворимым кофе, положил соленые палочки, нож. Он поднес к чашкам чайник, наклонил, придерживая пальцем крышку.

— Понимаете, Антон, — продолжал Параграф, — в нашей семье никогда никто не разводился. Ни деды, ни дядья с тетками. Мой отец прожил с матерью сорок пять лет. Всякое между ними было, но семью блюли. Отец был человек высоконравственный, прокурор. Сами понимаете — все на виду… К тому же я люблю свою жену.

— И ни разу ей не изменили, — съязвил Клямин.

— Наносите запрещенные удары. Мы недостаточно с вами близки. — Параграф улыбнулся, сужая и без того узкие, словно у сонной кошки, глаза.

— Да. Мы недостаточно знакомы, — согласился Клямин, размешивая ложечкой кофе. — Однажды я вас встретил случайно. Во дворе дома, в котором жил мой приятель… Ужасная история: он вывалился из окна, упал с девятого этажа.

Параграф спокойно смотрел на Клямина, лишь пальцы его побелели, сильнее сжимая ручку чашки.

— Никаких случайностей, — помедлив, заговорил Параграф. — Я живу в том доме. Ужасная история. Я хорошо знал Михаила. Обращался к нему за помощью — он был отличный кузовщик… Кстати, это я его и познакомил с Серафимом Куприяновичем. А Михаил сосватал вас. — Параграф хлебнул кофе, взял соленую палочку, обмакнул ее в масло и с хрустом надкусил здоровыми выпуклыми зубами. — Я живу в том доме. Ужасная история. — повторил он. — Я шел на работу, и вдруг…

Клямин кивнул, обхватил чашку обеими ладонями, уперся локтями в стол и поднес чашку ко рту.

— Так и не выяснили причину гибели? — спросил он, прежде чем сделать глоток. — Что говорят в юридических кругах?

— Самоубийство, — ответил Параграф. — Напился, шагнул в окно… Впрочем, я давно не вращаюсь в юридических кругах. Проштрафился. Но это дело прошлое.

Сделав глоток кофе, Клямин снова покивал головой. Мол, у каждой сошки свои сережки, и чужой нос совать нечего. Он никак не мог понять Параграфа. С одной стороны, вроде мужик как мужик, только белобрысый очень. С другой — загадка, не мог с ним Клямин расслабиться. Такое впечатление, что сжимает его Параграф, не отпускает…

— Те м не менее вы, Виталий, знаете обо мне больше, чем я о вас. — Клямин притворился наивно-удивленным. — Так мне кажется.

Он понимал, что надо отвлечь внимание Параграфа от той истории, которая случилась во дворе кооперативного дома…

— Может быть, и больше, — дружески улыбнулся в ответ Параграф. — Вы мне симпатичны, Антон. Не знаю чем, но вы мне симпатичны… И я хочу вам сделать, как говорят, замечание из жизни. — В голосе Параграфа прозвучал коренной южноморский говорок. — Не будем держать друг друга за дурака… Вы, Антон, работаете на серьезную организацию. Хотите вы этого или нет. Так сложилась ваша судьба. И моя, кстати.

— Организация? Ха… Я имею дело с Серафимом.

— Серафим — это только кончик организации… Вы меня понимаете?

— Скажем! — Клямин не стал упрямиться, чтобы не дать Параграфу перевести дыхание. Мало ли, вдруг тот раздумает вести этот разговор.

— И вы, Антон, допускаете, простите за грубость, некоторое легкомыслие… Например, история с аварией автомобиля… И вообще, Антон, вы ведете себя… Словом, Серафим иногда бывает вами недоволен. Мне так кажется.

Параграф отодвинул чашку и встал. Пора было ехать в аэропорт. Он вежливо поблагодарил Клямина за кофе и принялся застегивать свой модный плащ, из кармана которого утиным клювом торчал козырек клетчатого кепи.

Глава третья

1

Наталья приблизила ладонь к светильнику и растопырила пальцы. Предательская полоска секла нежную нейлоновую ткань. Ей нередко самой приходилось поднимать петли. Но специальные крючки она оставила дома, а без них никак не обойтись.

Еще надеясь, что подол юбки скроет просечку, Наталья натянула колготки и взглянула в зеркало. Да, заметно, и очень. К тому же все почему-то обращают особое внимание на ее ноги.

Продранные колготки сразу бросятся в глаза. Ну и пусть! Даже лучше. Она дала себе слово быть независимой. Она вообще может не надевать колготки, только сегодня холодно и ветер.

— Что ты страдаешь! — сказала Лера. — У меня этого добра навалом.

— Не страдаю вовсе. Просто мне в них везло, — ответила Наталья.

Лера со значением передернула плечами и откинула со лба платок, повязанный на только что вымытые волосы. Запахнув халат, она подошла к шкафу, выдвинула ящик, взяла пакет с колготками и протянула Наталье:

— Бери. — И, не выдержав, добавила: — Пусть тебе в них повезет чуточку больше.

— Спасибо. — Наталья приняла пакет. — Завтра я верну.

— Подарок.

— Вот еще! С чего это вдруг?

— Говорю — подарок, — мягко повторила Лера.

Сегодня выпал свободный вечер, и они с Натальей собрались в филармонию на концерт известного австрийского пианиста. Идея принадлежала Лере. Она довольно часто посещала филармонию — так повелось с далеких университетских лет.

— Кстати, хочешь — выбери себе и платье. Мне кажется, тебе подошло бы кремовое, с плиссировкой, — предложила Лера.

— Это уж слишком, — нахмурилась Наталья.

Когда она хмурилась, брови сливались в одну линию, отчего маленькое лицо ее казалось детским и наивным. Лера с трудом подавила улыбку.

Вообще с появлением в ее квартире Натальи у Леры посветлело на душе. Уговор был прост: Наталья будет жить у нее, пока не определится со своим училищем. Или до возвращения домой, в Свердловск. За помощь в работе Лера выплачивала Наталье ежедневно наличными пять рублей, а иногда и больше. Смотря как складывался день. Наталья приходила в бар после девяти вечера и оставалась до закрытия…

— Не каждый день мы ходим с тобой в филармонию, — проговорила Лера. — А платье теряет привлекательность, если висит без дела. Я это заметила. Вещи надо носить, чтобы они не утратили настроения.

— Оно мне велико, — слабо упрямилась Наталья.

Она честно зарабатывала свою ежедневную пятерку в тесной и жаркой подсобке бара. Попробуй перемой такой ворох посуды! А вот подаркам, да еще недешевым, душа ее противилась. Но искушение было сильнее — такое красивое платье…

— Оно мне велико, — повторила Наталья.

— Если только чуть-чуть. Плиссировка все скрадет.

До начала концерта оставалось достаточно много времени. И они не торопились. Лера вообще не любила торопиться. «Торопливость унижает», — внушал ей отец, известный в свое время врач-педиатр. Он старался привить детям основные нравственные принципы. Старший брат Леры, ученый-гляциолог, доктор наук в сорок два года, оказался менее строптивым, чем его сестра, и многое перенял от отца. Лере жизнь диктовала свои условия, и она не очень сопротивлялась. Ей приходилось и торопиться, и унижаться. Все это со временем стало составной частью ее довольно бурно проведенной молодости. Только иногда, в минуты душевного покоя, просыпалось ее достоинство. Она словно отделялась от той оболочки, которая ежедневно сковывала тело и душу. И внешне она менялась. Высокие скулы заострялись, придавая лицу надменность и благородство, в лисьем разрезе глаз мерцало задумчивое спокойствие… Так она и выглядела сейчас, в своем ярком махровом халате.

— Между прочим, — проговорила Наталья, — мне действительно везло в тех колготках. Правда! Когда я приехала в этот город, на мне были джинсы. И все пошло кувырком.

Наталья умолкла. Ей вспомнился тот недавний вечер, когда она поведала Лере о своих злоключениях, о встрече с человеком, который был ее отцом. И с чего ее так тогда прорвало? Чувство одиночества, тоска, стыд? Конечно, все это было. Но главное — от Леры исходила доброта и желание понять, которые легко расковывают даже самых замкнутых людей. Вероятно, доброта Леры была не просто добротой натуры, а убежищем от такого же одиночества и тоски, которые владели Натальей.

В то же время что-то настораживало Наталью. Нет, она не жалела о том, что раскрылась перед Лерой. Но неожиданно ей представилось, будто та смотрит на нее со стороны, как бы из зрительного зала. Наталья еще не понимала, что человек может быть двуедин в своих проявлениях. Та Лера, которая занималась своими мелкими делами в баре, составляла одно целое с дочерью врача, известного своей добропорядочностью. Впрочем, для нее самой, для Леры, граница этого слияния была совершенно размыта…

— Послушай, как зовут твоего… отца? — Лера обмакнула вату в ацетон. — Чем он занимается? Я многих знаю в нашем городе.

Наталья примеривалась, как ловчее накинуть на себя платье, и продела руки в прохладные тесные рукава. Сквозь отороченный мехом вырез она видела поднятое к ней лицо Леры.

— Не хочешь говорить, а жаль, — искренне произнесла Лера. — Можно было бы взять его в оборот, твоего папашу. — В ее тоне сейчас звучали повелительные ноты барменши заведения Якова Сперанского.

— В оборот? Зачем? Разве он обязан меня признавать?

Возможно, Наталья так и не думала. Но ее натура противилась вмешательству посторонних в свою судьбу. Пропустив голову в вырез, она потянула платье вниз, расправила складки, одернула поясок. Ей никогда не приходилось надевать такое платье. Наверное, стоит оно — будь здоров. И никаких украшений не надо, очень удобно. Только как быть с обувью? Туфли у нее неплохие, и сапоги уже в этом году куплены. Но с платьем они как-то не смотрелись… Лера подошла к шкафу, откатила роликовую дверь и достала кремовые туфли с латунными мысками.

— Валерия Семеновна, я у вас как Золушка, — смутилась Наталья. — Как и благодарить, не знаю.

Она подобрала подол платья, присела на корточки и, заглядывая снизу вверх в светлые Лерины глаза, проговорила без всякого перехода:

— Зачем я здесь, Валерия Семеновна? Мне б уехать домой, в Свердловск. К маме. А я сижу тут, сижу. Зачем, скажите на милость? Зачем?! Не нужна я ему. Да и он-то мне теперь не нужен. После слов, которые произнес. А что касается мамы, так привыкла она уже к своему Генахе, живут себе столько лет. По какому такому праву мне их жизнь разбивать? Что я сдуру в поезд-то села? И Томка, подруга моя, говорила: «Брось, не ломай матери жизнь. Привыкла она к Генахе своему».

Наталья произнесла слова торопливо, глаза ее блестели, а лоб был влажен. Она подтянула к себе низкую кривоногую скамеечку и села опустив руки.

— Может, не пойдем в филармонию, а? Ну ее.

— Не пойдем, — согласилась Лера. — Заварим чай, посидим. Ну ее к богу, филармонию. В следующий раз как-нибудь, успеется.

На лице Леры не было и тени сожаления. Наоборот, она довольно улыбнулась и тронула Наталью за плечо.

Они пристроились на диване. Мягкий бархат обивки по-доброму принял их, окутывая застоявшимся теплом.

— Ты думаешь, отчего я так к тебе привязалась? — проговорила Лера. — Скучно мне одной, Наташа. С родными отношения натянутые. С замужеством не сложилось.

— Господи, вы такая красивая.

Лера усмехнулась, погладила Наталью по руке:

— Не сложилось… Ты и сама понимаешь… Были мужчины в этой комнате, были. Да не задерживались особенно. Одних я не привечала, другие сами не хотели. Так и осталась одна.

Наталья чувствовала неловкость. Словно подглядела запретную сценку. Она смущенно осмотрела богато обставленную комнату и проговорила в сторону:

— Никто и не встретился, чтобы всей душой?

— Был тут один. Таксист… В такси мы и познакомились, подвез как-то меня. Думала — все, укротили Валерию Семеновну… Даже переехала к нему. С работы — к нему, как в семью. А однажды он мне сказал: «Хватит, Лера!» И я ответила: «Пора!» И расстались, как отрезали. Потом ревела всю ночь, на работу не пошла, заболела.

— А он что?

— Виду не подал. А что внутри — разве поймешь? Кстати, выручил он меня потом крепко. С места меня хотели погнать — он заступился. Правда, не по своей воле — пригрозила я ему. Много лишнего о нем знала.

— Странно, за что же вы его полюбили, если он… такой?

— Разный он, Наталья. А за что полюбила — не знаю. Из жалости. Чувствую — плохо кончит. С компанией дурной связался. Вытащить его хотела, да не получилось.

— Что? Посадили его?

— Пока нет. Но посадят, это точно. Круто завяз.

Наталья с любопытством взглянула на Леру. Сквозь темные влажные волосы уже пробивались настойчивые лимонные пряди.

— Странно… Как же вы полюбили такого? — произнесла Наталья.

— Два аборта сделала.

— Вот! — Наталья всплеснула руками. — Разве такому можно прощать!

— Знаешь, девочка… Другое дело — когда мужчина этому противится. А он хотел оставить ребенка… Я действительно его любила. И в то же время…

Наталья пожала плечами, но промолчала.

— Любить мужчину — одно, а желать, чтобы он стал отцом твоего ребенка, — другое, — продолжала Лера. — Это начинаешь понимать потом, когда ты опустошена и одинока. Наедине со своими мыслями. Хоть он и рядом — только протяни руку… В такие минуты я четко понимала — отцом моего ребенка должен быть другой. Во всяком случае, не такой… Понимаешь, Наташа, ты еще очень молода… Мы многое делаем на потребу своему хорошему настроению. Часто от скуки. А вот на потребу души… Тот, о котором я тебе рассказываю, человек разный. В нем уживается и белое, и черное. А бороться за него мне трудно. Чтобы вытащить его, надо и самой быть чистой. А я? Что я? В сущности, мы одного поля ягоды, только разного срока созревания.

Наталья резко отвернулась от Леры и с досадой хлопнула себя по коленям:

— Да что вы говорите, Валерия Семеновна?! Если вы все видите, понимаете…

Голос Натальи дрогнул и умолк.

Лера метнула быстрый взгляд, в котором мелькнуло смятение:

— Что же ты замолчала? — Она встала с дивана, подобрала болтавшийся поясок халата. — Возможно, и тот, отец твой… Ты переживаешь, страдаешь. А вдруг — бац! И хоть отрекайся потом. Вот когда настоящее переживание начнется. — Казалось, она хотела сказать другое.

— Что вы, что вы! — заволновалась Наталья. — И вовсе не так! Как вы не можете понять! Хорошенькая сцена: открывается дверь, входит здоровенная деваха и говорит незнакомому мужчине: «Здравствуй, папа!» Любому обморок гарантирован. Он еще держался молодцом, честное слово. А вы сразу мне: «Надо его взять в оборот». Он не такой, я чувствую. Он порядочный человек. Если бы вы видели тогда его лицо… Правда, он всякие глупости болтал, я и психанула.

Глаза Натальи счастливо сияли детским лукавством. Точно она видела то, что никто не видит. И радовалась своей проницательности.

— Что же ты тогда, милая, домой собралась? Или тоже психанула? — беспомощно проговорила Лера.

— Вы все еще не поняли, — досадливо поморщилась Наталья. — Это он мне нужен, он! А нужна ли я ему, неизвестно. Вот что меня мучает! — И добавила огорченно: — А вы — в оборот его надо взять, в оборот… Просто вы, наверное, иначе и не представляете…

Лера провела ладонью по щеке.

— В твоих глазах я изверг.

— Почему сразу… изверг? — смутилась Наталья. — У вас свое представление о жизни…

— А у тебя свое, — подхватила Лера.

— A y меня свое, — кивнула Наталья.

— Чем же тебя не устраивает мое представление?

Наталья пожала плечами. Ей не хотелось продолжать этот разговор.

— Нет-нет, отвечай, раз зашел разговор. — Взгляд Леры, казалось, прикипел к горячему лицу девушки.

— Зачем? — Наталья склонила голову, как-то по-птичьи вглядываясь в Леру.

— Я хочу знать…

— Вот вы платите мне. Из своего кармана, верно? А сами в месяц получаете… не так уж много. Верно?

— Даже мало, — с вызовом подхватила Лера.

— Видите. А это нечестно.

Лера захохотала. Искренне, громко.

— Господи, да кто у нас на окладе живет?

— Многие живут. Мама моя, отчим. Все наши знакомые и родственники. Большинство людей! Вот! — Голос Натальи крепчал. Она была уверена в своей правоте. И готова была принять любые неприятности, но свое отстоять.

— Так вот ты, оказывается, какая, — обескуражено проговорила Лера.

— Какая? Нормальная.

— Так, может быть, поэтому ты хочешь уехать от меня? Наталья вздохнула. Глубоко и печально.

— Вас, Валерия Семеновна, уже не исправить. Лера всплеснула руками и вновь захохотала.

— Слушай, откуда ты взялась такая?

— Из Свердловска.

— У вас все такие?

— У нас разные. А я такая… Ну что вы, Валерия Семеновна, честное слово! Я же не лезу к вам в душу. Верно? Спасибо, конечно, что вы мне сочувствуете, но…

— Что «но»?! Дура! — вскричала Лера. — Привязалась я к тебе. Сама не знаю почему.

— Вот и я не знаю, — хмурилась Наталья. — Разные мы с вами.

Ей был неприятен этот разговор. Но не она его затеяла, не она. Промолчать бы, но как только Наталья раскрывала рот, дерзкие слова вылетали сами по себе, помимо ее желания…

— Лучше бы мы в филармонию отправились, — искренне пожалела она и стала снимать с себя платье, приминая ладонями теплоту шелковистой материи. Потом она аккуратно сложила его и повесила на спинку стула.

2

В восемь утра к проходной автобазы «Спецтранс» подошли двое: один — среднего роста, с портфелем, в клетчатом кепи и модном укороченном плаще, второй — высокий, сутуловатый, в спортивной куртке с откинутым капюшоном. Этот второй показался дежурному вахтеру вроде бы знакомым.

— Граница на замке! — бодро произнес Антон Клямин, приветствуя его.

— Гуляй, гуляй, — сказал вахтер. — У нас месячник начался! — И он ткнул пальцем в кумачовый плакат, на котором было начертано: «Все на борьбу с разбазариванием деталей. Бой халтуре и злоупотреблениям!»

Клямин вслух ознакомился с призывом.

— Позавчера этого не было, — сказал он своему спутнику и повернулся к вахтеру: — Мясоедов Серега на работе? Кузовщик.

— Сказано — гуляй… Серегу Мясоедова ему подавай, самого что ни есть халтурщика и левака. Через месяц приходи.

Вахтер прищурясь смотрел на Клямина и его спутника.

— Когда же это кончится! — ругнулся Клямин, вытащил из бумажника рубль и шагнул к вахтеру.

Серега явился через полчаса с недовольной миной на небритой рыхлой физиономии. Глаза под выцветшими бровями зыркали по сторонам.

— Ты на меня гляди, не ослепнешь. Не дети солнца, — подбодрял его Клямин.

— Ну, — мрачно выдавил Серега.

— Как дела?

— Какие дела?

— Своих не узнаешь? Позавчера уговаривались.

На безмятежном лице Сереги мелькнула тень каких-то воспоминаний. Он мазнул по пришельцам мутным взглядом.

— Правда, я вернулся раньше срока. Обстоятельства… — произнес Клямин. — Надо перезаключить договор.

— Пришел Макар, — проговорил Серега.

— Не понял, — вставил Клямин.

— Все накрылось, — пояснил Серега.

Антон Клямин ухватил кузовщика за отвороты брезентовой пожарной робы, потянул в сторону от глазеющего на них вахтера.

— Ты мне мозги не пудри. Не за «спасибо» нанимался, — прошипел Клямин. — Ремонтируешь, нет?

Серега тоже имел свою гордость. И слабостью мышц не страдал. Он накрыл ладонью пальцы Клямина и отделил их от крепкого брезента. Так они постояли несколько секунд, нос к носу, словно бойцовые петухи. За внешней вялостью и равнодушием кузовщика Клямин чувствовал озабоченность и тревогу…

Напряжение снял Гусаров. Он тронул угрюмого кузовщика за плечо:

— А не погулять ли нам вокруг автобазы?

— Еще закрыто, — догадливо ответил Серега Мясоедов. — И с утра у них только лимонад. — Но намек Гусарова смягчил сердце кузовщика. Он обернулся к Клямину и произнес дружелюбно: — Подсек меня, паразит. Под расстрел подвел.

— Так и под расстрел, — подбодрил его Гусаров.

— Лучше бы расстреляли. В масляный бушлат посадили и лишили премиальных. Знал бы, что нет акта ГАИ, и разговаривать бы не стал.

Поддерживаемый с обеих сторон, кузовщик Серега Мясоедов отдалялся от территории автобазы в сторону палисадника, к манящей гостевой беседке.

— Серега! — отечески выкрикнул вахтер, — Только рабочий день начался, Серега. Совесть поимей!

Скрытые от мира плотным панцирем золотых листьев, они опустились на сырую с ночи скамейку.

Обстановка располагала к откровенности. И Серега все рассказал…

Вскоре после отъезда Клямина на автобазу явились сотрудники автоинспекции. Разыскивался неизвестный автомобиль, водитель которого совершил ночью аварию, сбил человека и скрылся. Руководство парка очень удивилось обнаруженному на территории искалеченному микроавтобусу. Началось дознание. Вызвали экспертов. Кто-то указал на Мясоедова — дескать, это он позволил какому-то шоферу оставить автомобиль для ремонта… Дирекция парка срочно обнародовала строгий приказ. Получили разгон дежурный механик, мастер ОТК, начальник кузовного цеха. На автобазе был объявлен месячник борьбы с халтурой. Словом, заварилась каша. Автомобиль переправили в городскую автоинспекцию.

Клямин почувствовал озноб. Дело оборачивалось большими неприятностями. Вон Параграф сидит молча, нахохлившись, сдвинув на затылок клетчатое кепи. Лицо, как у многих белобрысых, от волнения стало розовым.

— Мы с тобой уговорились, Серега Мясоедов, — выдавил Клямин. — Ты же обещал мне ремонтировать аппарат в каком-то гараже, не на базе. Обещал ведь?

— Обещал, — с готовностью кивнул кузовщик, схватив ломоть колбасы. — А когда? Они притащились след в след за тобой.

Дальше разговаривать с кузовщиком Серегой Мясоедовым смысла не имело.

— Напрасно вы не сняли номера, — произнес Гусаров, когда оказался наедине с Кляминым. — Впрочем, все равно бы нашли.

Клямин промолчал. Он слышал в голосе Параграфа не столько сожаление о том, что произошло, сколько тревожное сочувствие ему, Клямину.

Человек остро чувствует растерянность и одиночество в минуты, когда опасность только еще обозначила свои неясные контуры. Это потом, когда неприятности закладывают вираж за виражом, когда дни и ночи заполнены поисками выхода из сложной ситуации, проявляется неосознанный азарт самоутверждения, который подавляет сознание одиночества. Но это лишь у сильных натур. Слабые люди стараются переложить ответственность за свои неудачи на других и, пассивно оставаясь наедине со своими заботами, острее чувствуют одиночество. Поэтому нередко слабый человек поражает всех своим отчаянным поступком, вплоть до самоубийства. И совершает его гораздо спокойнее, чем человек сильный…

Чья это мысль? Ах да… Клямин вдруг вспомнил свой давний разговор со священником, отцом Андреем.

Впрочем, он сам, Клямин, не считал себя слабым человеком.

3

Море дремало, убаюканное собственным тихим плеском. Пористые береговые валуны полоскали в воде зеленые бороды. Водоросли пластались на поверхности, пытаясь сдержать ускользающую воду. И в последний миг вода возвращалась…

Наталья сидела на перевернутой лодке.

Тяжелая, как скала, лодка наполовину зарылась в песок. Кажется, они довольно четко оговорили место встречи: лодка и рядом вышка спасателей. Ее-то перепутать ни с чем нельзя — на весь пляж одна вышка. И тут же домик смотрителя пляжа — курятник с тусклыми от грязи окнами…

Наталья скрестила руки и запрокинула голову. Липкий ветерок холодил ноздри, осторожно ползал по лбу, с любопытством забирался в складки косынки. Ветерок был плотно насыщен пряным запахом.

В тот первый раз Наталья пришла на городской пляж в наивной уверенности, что еще можно будет купаться. Малолюдность ее озадачила. Несколько человек загорали, купался лишь один чудак. При этом он выкрикивал какие-то слова. Наталья не решилась разделить его радость.

А теперь вот после недавнего ливня пляж совершенно опустел. Правда, сверху песок успел просохнуть. Он вновь поблескивал крапинками кварца, но оставался холодным.

Вдали, на автостоянке, паслись две машины: черная, приземистая, кажется, иностранной марки, и зеленоватая «Волга» с петушиным гребнем на крыше — таксомотор.

Они подъехали почти одновременно, Наталья это видела. Еще она видела, как из такси вышел человек и сел в черную машину. С тех пор прошло минут двадцать.

Временами море подгоняло к берегу волну покрупнее, и булыжники зарывали в воду стариковские лысины.

Наталья не испытывала волнения. Была лишь опустошенность. Слишком она изнервничалась в эти дни. Конечно, она могла вернуться домой и без сегодняшнего свидания. Но в ней проснулось любопытство, сильное, даже страстное любопытство, после того как первый ее телефонный звонок прозвучал в пустоту. Она позвонила еще раз. И вновь никто не поднял трубку. Это раззадорило Наталью. Беганье по телефонным будкам заполнило весь день. С каждым следующим набором цифр Наталья приготовляла какие-то новые слова. Но эти слова оставались при ней. Она физически изнемогала под их тяжестью. Ей казалось — она задохнется, если отправится с ними домой. А билет до Свердловска был уже куплен и с каждым часом приближал день отъезда. В бар Наталья больше не заглядывала. Тот долгий вечер откровений закончился размолвкой между нею и Лерой. Назавтра, когда Лера собиралась на работу, Наталья объявила, что съезжает. Лера очень переживала, даже всплакнула.

— Теперь я все про тебя знаю! — кричала Лера. — Тебе нравится доставлять неприятности тем, кто тебя любит. Ты оставила родных и поехала искать какого-то подонка, который тебе нужен, как телеге пятое колесо…

Наталью озадачило поведение Леры, ее нервный, крикливый голос. Сцена между ними была короткой — Лера опаздывала. Взяв с Натальи слово, что та повременит с переездом, Лера ушла. Наталья тут же собрала чемодан, села в трамвай и отправилась в курортное бюро, где предлагали комнаты внаем.

Вот уже два дня, как она поселилась в опрятной изолированной комнате. И с тех пор в основном продолжала бегать по телефонным будкам. Но все безрезультатно. Она уже решила было отправиться по адресу, как вдруг сегодня утром телефон отозвался…

Чайка склонила набок серую голову. Поджав одну лапку, она какое-то время искоса рассматривала Наталью. Затем встала на обе лапки и, оттолкнувшись, взлетела. Сделав круг, чайка перемахнула шоссе и устремилась к городу.

В это время черная машина развернулась и покатила. На стоянке остался таксомотор.

Наталья взглянула на часы. Ровно три. Сколько можно ждать? Правда, Клямин предупредил ее, что, вероятно, задержится.

Наталья отвернулась к морю. Короткий звук автомобильного клаксона нарушил тишину. Наталья вновь посмотрела на шоссе. Какой-то человек стоял рядом с такси и махал рукой. Вероятно, он сигналил ей: на пляже, кроме нее, не было ни души.

— Что вам надо?! — крикнула громко Наталья.

— Я жду тебя! — послышался ответ.

Стертая расстоянием внешность человека стягивалась в точный образ. Так перемещаются и соединяются стеклышки в детском калейдоскопе.

Зарывая в песок каблуки, Наталья медленно побрела к шоссе.

Клямин видел, как приближается Наталья. Ее тонкую, высокую фигуру, обвал светлых волос. Казалось, она выходит из моря…

Почти все время, пока шел разговор в лимузине Серафима, Клямин не спускал глаз с далекой фигурки, видневшейся подле перевернутой лодки. А разговор шел серьезный, требовал предельного внимания. Черт его, Клямина, дернул назначить встречу на пляже. Звонок Натальи был неожиданным, и Клямин, честно говоря, растерялся — предложил первое, что пришло в голову…

— Ты, Антон, допустил промашку, — говорил Серафим. — Исправить бы надо.

— Да оплачу я ремонт, о чем речь! — вспыхнул Клямин. Серафим и Гусаров обменялись взглядами.

— Ты не совсем нас понял, Антон, — вздохнул Серафим. — Речь идет не о пустяках.

Клямину сейчас было все равно. Еще немного, и Наталья потеряет терпение, уйдет. И он знал, что на половину четвертого у Серафима назначено совещание в управлении, а опаздывать Серафим не любит.

— Я попытаюсь кое-что предпринять. — Серафим похлопал ладонью по зеленому рытому чехлу сиденья. — Но учти, Антон, дело может принять оборот более серьезный, чем ты предполагаешь.

Они расстались тепло, даже дружески…

А Наталья все приближалась.

С каждым мгновением Клямин чувствовал, как им все сильнее овладевает страх. Он знал, чего боялся. Но влечение его сейчас было сильнее страха…

Наталья приближалась…

Тот телефонный звонок был настолько неожиданным, что Клямин не поверил в его реальность. С курткой в руках он стоял в прихожей, собираясь с дороги переодеться. В трубке спотыкался голос Натальи. Клямин пытался сообразить, куда бы тиснуть куртку. До вешалки было не дотянуться. Он швырнул куртку на пол. Лишь потом, когда они условились о месте встречи, его сознание прониклось значимостью предстоящего…

Перед Кляминым была часть пляжа, отсеченная прямоугольником автомобильного окна, похожим на экран телевизора. По этому экрану шла девушка, покачивая в такт шагам сумочкой на длинном ремне.

Наталья приближалась…

Клямину казалось, что его память давно уже вылепила эту картину. И там, в Ставрополе, когда он и Параграф искали лазейку из сложной ситуации, мысли Клямина занимала встреча, надежды на которую он не терял. Поездка в Ставрополь закончилась полной неудачей. Выяснилось, что дело об аварии уже передано в Москву и Южноморск и что вернуть его нет никакой возможности. Клямина удивляла энергия, с которой Параграф пытался что-то исправить. Он даже хотел было составить фиктивный акт аварии, не считаясь ни с какими затратами. Но все оказалось безрезультатным… Только тогда Клямин начал сознавать какую-то серьезную угрозу для Серафима Куприяновича Одинцова. На обратном пути Параграф был мрачен и тих… А воображение Клямина настойчиво рисовало картину предстоящей встречи на пляже. Почему именно на пляже? Можно было выбрать место в городе. Как сложатся его отношения с Натальей, при одном воспоминании о которой сладко томилась его душа?

Наталья подошла к таксомотору.

Клямин завалился на бок, дотянулся до скобы и отворил правую дверь. Наталья наклонила голову. В сумрачном салоне сияли ее глаза, светло-голубые — частица неба, которое сейчас омывало ее фигуру. Она молча придержала рукой сумку, села, оправила на коленях юбку, хлопнула дверью.

— Н у… здравствуйте, Антон Григорьевич, — проговорила она и повернула к Клямину открытое лицо.

Клямин запустил двигатель и направил автомобиль к городу.

Шоссе было довольно свободным. Машина шла резво. Руки Клямина лежали на руле с той профессиональной небрежностью, которая отличает мастера от дилетанта. Ссутулившись, он наклонился вперед, и вытянутый острый нос делал его похожим на птицу. То, что Клямин работает таксистом, было новостью для Натальи. Впрочем, какая разница — шофер микроавтобуса или таксист…

— Я вам звонила, звонила… — сказала она громко, чтобы скрыть волнение.

— В командировку уезжал, — проговорил Клямин в сторону. Он тоже волновался.

— И как прошла командировка? Все в порядке? — спросила Наталья.

Не ответив ей, Клямин съехал на обочину, остановился, среди вороха какого-то хлама в ящике отыскал металлический колпачок и накинул его на фонарик. Зеленый огонек погас.

Наталья засмеялась. Весело, громко. Словно рядом сидел ее старый знакомый, а не человек, которого она едва знает. Клямин заметил, что Наталья держится с ним свободно, без напряжения — так обычно ведут себя девушки, которые хотят понравиться.

— Как же прошла командировка? — повторила Наталья.

— Командировка? Кто ищет приключений на свою голову, он их найдет, — туманно произнес Клямин с полублатной интонацией, но тут же осекся, угадав, что это не понравится Наталье. — Ты уже привыкла к нашему говору?

— Такое впечатление, что многим так и не удалось закончить семилетку, — сухо ответила Наталья и пожала плечами. В ее тоне звучало детское высокомерие.

Клямин протянул руку, достал из ящичка коробку конфет и положил перед Натальей, ощутив на мгновение прохладу ее тугих коленей, обтянутых нейлоном.

Наталья притихла. Может быть, она впервые вдруг почувствовала угрозу, которую нес в себе этот в сущности незнакомый ей мужчина. Тогда, при первой встрече, она была во власти эмоций, сильного разочарования. Дни, проведенные в Южноморске, успокоили ее. Как ни странно, познакомившись с Кляминым, она в своем воображении все эти дни проводила с ним. Привыкла к нему так, словно все происходило в реальной жизни… И тут впервые, толчком в сердце, почувствовала вдруг расстояние между ними, их отчужденность.

— Отличные конфеты, Наташа. С ликером. — Клямина смутило ее молчание.

Так и не разобравшись в мимолетной тревоге, Наталья старалась вновь вернуться к своему доброму настроению. Она вскрыла коробку, взяла из бумажной люльки шоколадный колобок. Густой пряный ликер холодил нёбо…

Город уже принял их автомобиль. Улицы выпрямились. Белые, красивые дома тянулись ввысь.

Клямин видел крепкую щеку Натальи, ресницы, светлую волну волос, покатое левое плечо, тонкую, высокую шею… Чем тогда взволновала его Наталья? Сходством с той, что была запечатлена на фотографии, хранившейся в пыльном альбоме на шкафу? Сейчас Клямин этого сходства не улавливал…

Наталья обернулась и прямо взглянула на Клямина:

— Это все мамина сестра, Шура. Вы ее не помните?

Клямин сжал губы, обозначив в уголках рта светлые царапины ранних морщин.

— Тетя Шура, — продолжала Наталья, — сообщила в адресный стол вашу фамилию, имя, отчество. Она все о вас знала… Еще в Мурманске, где вы служили моряком.

«Какое-то свинство, но я действительно ничего не помню, — говорил себе Клямин. — Как же ее зовут, черт побери? Хотя бы проговорилась. А спросить неловко. Обидится за мать».

Деловито и обстоятельно Наталья рассказывала обо всем, что произошло за это время. Словно между ними не лежала та первая встреча.

— Мама вышла замуж за Геннадия, когда мне было несколько месяцев. И они переехали из Мурманска в Свердловск… Может, Генаха и неплохой человек, но я его со временем возненавидела.

Наталья говорила так, словно речь шла о каких-то посторонних людях. Клямин должен понять, что вопрос серьезный. Тут нельзя рубить сплеча. Хватит, она уже раз погорячилась — из автомобиля хотела выскочить… Но надолго ли хватит этого спокойствия? Если Клямину в тягость ее появление, зачем он приехал на пляж?

Наталья взяла еще одну конфету, придержала ее зубами, трогая кончиком языка чуть горьковатый шоколад.

А может, это спокойствие оттого, что она остыла к Клямину? Зачем врать себе: какое особое чувство она испытывала? Незнакомый дядечка… Впрочем, какой он дядечка? В управлении, где Наталья работала, ее внимания домогались и не такие, а постарше. Она помнит того, с дурацким шелковым платком вместо галстука, старого бабника, из-за которого пришлось уволиться. Никто об этом не знал, даже ее лучшая подруга Томка…

Наталья опустила глаза. Она увидела ногти с облезлым после мытья посуды лаком. Сжала ладонь в кулак и сунула руку в карман куртки…

Этот жест Клямин не оставил без внимания.

— Что дальше? Я тебя слушаю.

— Ну… Однажды Генаха поругался с матерью. Из-за меня… Летом. Окна настежь. Я подходила к дому и услышала, что Генаха орет… Ну, что я ему не дочь, из жалости, мол, пристегнул… Ах да, вспомнила. Я работала в Управлении железных дорог. И уволилась. Была причина. А Генаха полез в бутылку… В то время у нас гостила тетка из Мурманска, мамина сестра Шура. Она мне и рассказала про все… А куда мы едем?

— Ко мне.

— А как же ваши… домашние?

— Я живу один.

Наталья ходила по квартире, радуясь каждой малости. И хрустальным фужерам, и японскому стереофонику, и коллекции миниатюрных автомобильчиков. Она падала в мягкие кресла, испытывая удовольствие в их упругих объятиях…

— У моей подруги Томки дома старый-престарый диван. Если подпрыгнуть, повернуться в воздухе и свалиться, такое ощущение — будто ты на волнах! — кричала Наталья. — Вы меня слышите?

— Ага! — отвечал из кухни Клямин.

Он слышал каждый ее шаг, каждый вздох, шорох передвигаемых ею вещей, легкий стук предметов, которые Наталья возвращала на место. Клямин просил ее не заходить на кухню. Он ставил на стол всякую всячину — еды было вдоволь.

— Ты любишь маслины? — крикнул Клямин.

— Я все люблю! — крикнула в ответ Наталья.

Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Теперь, когда между ней и Кляминым пробуждались какие-то отношения, она растерялась. «Эти маслины порядочная гадость. Меня от них тошнит», — думала Наталья… Перед ее мысленным взором возникла тусклая фигура отчима Генахи. В мятой пижаме и с вечной «беломориной» в желтых, корявых зубах.

Почему Наталья вдруг вспомнила про отчима?

И эти маслины, которые она органически не переносит. А Клямину зачем-то сказала совсем другое. Генахе бы она не уступила. Чем ей нравится Клямии? Или она так сильно ненавидит Генаху?

Клямин шагнул в комнату.

— Послушай, ты не хочешь принять душ? — спросил он.

— Нет. Умыться, правда, не мешало бы.

Она посмотрела на Клямина и улыбнулась. Светлая рубашка, взятая в талии, с глубоким вырезом у шеи, делала его легким и моложавым. Он кивнул, вышел в прихожую и включил свет в ванной комнате…

Несколько тесноватая, к тому же облицованная цветными плитками, комната эта оглушила Наталью тишиной, удивила порядком. Ванна, газовая колонка, ручки смесителя — все это сияло острой белизной. Металлические детали — краники, крючки — блестели бронзой и хромом. Только вот дверь оказалась без задвижки.

Наталья пустила воду. Крученая бесшумная струя упала на решетку слива. Поначалу Наталья решила только помыть руки, потом вошла во вкус. Она плотнее прижала дверь и стянула блузку. Больше, пожалуй, ничего она снимать не станет. Ее крупная, не по возрасту, грудь выпирала из тесноватого бюстгальтера. Наталья расслабила бретельки. Воздух прохладным компрессом коснулся тела. Она ладонями растирала замлевшую кожу. Серебристая поверхность зеркала лучилась в полусомкнутых ресницах.

Неожиданно там, в глубине зеркала, Наталья увидела приоткрытую дверь. И Клямина.

Она испуганно обернулась.

Глаза Клямина, неестественно огромные, словно стекали с его белого, напряженного лица. В растерянности Наталья пыталась прикрыть себя ладонями.

— Антон Григорьевич… — прошептала она вялыми от испуга губами.

— Чистое полотенце. — Клямин швырнул ей полотенце и с силой захлопнул дверь.

Наталья стянула с лица душную ткань. Присела на край ванны…

В глубине квартиры раздавались шаги Клямина, стуки, звяканье, скрипы…

Когда она покинула ванную комнату, Клямин сидел за столом.

— Ну и копуха! — воскликнул он весело. — Сколько можно?

Наталья улыбнулась. Тревога рассеялась. Нет-нет, ничего и не было.

А что, собственно, могло быть? Показалось, показалось. Стол выглядел аппетитно. Сервелат, буженина, сыр. Что-то еще в красивых банках.

— С чего начнем? — Клямин потянулся к тарелке Натальи и оглядел стол.

— Я сама. — Наталья удержала тарелку.

— Выпьешь немного?

— Только немного, — согласилась Наталья.

Клямин разлил по рюмкам коньяк, положил себе ветчины и редиски.

— В Мексике, например, есть пальма, сок которой пьют вместо вина. Сам видел. Сунут кружку в дупло, черпанут и пьют… Опять забыл, как называется. Забыл, забыл… Ну и память, — искренне огорчился Клямин.

— Вы были в Мексике?

— Бывал. И не только… В Японии, например.

— А там что пьют?

— Японцы? Водку рисовую… И самое странное, что фасуют ее в огромные трехлитровые бутыли.

— Действительно странно, — согласилась Наталья. — Где вы еще были? Что там пьют? Во что фасуют?

Клямин усмехнулся. «Болван, — сказал он себе. — Привык со своим бабьем, болван». Наталья откинула со лба волосы.

— Интересно с вами. Столько повидали! — И, не удержавшись, она засмеялась.

— В торговом флоте служил. Пришлось побывать. — Клямин продолжал улыбаться, скрывая раздражение. Он не помнил, чтобы над ним потешались.

Наталья, казалось, не замечала смущения Клямина.

— Такая интересная жизнь, а вы ушли. Почему?

— По состоянию здоровья. — Клямин приподнял рюмку.

Не станет же он рассказывать, что списали его за неоднократное нарушение режима. Точнее — за нелегальный провоз всякого зарубежного барахла в количестве, значительно превышающем установленные нормы. Чуть под суд не попал, выкрутился…

— Моя бабушка как-то купила японский браслет от гипертонии. В Мурманске, у моряков. — Наталья поддела вилкой ломтик сыра и положила в свою тарелку. — Не помог ей браслет… А вы помните мою бабушку?

Клямин не помнил мать Натальи, а бабку тем более.

Японские браслеты он и сам привозил в Мурманск — загонял по полтине за штуку. Это он помнил, хотя с тех пор и минуло без малого лет двадцать.

— Кое-кому браслет помогал, — уклончиво процедил Клямин. — Ну, выпьем? За что?

Наталья тоже приподняла рюмку и посмотрела на Клямина.

— За что? — переспросила она. — Вот вы и скажите за что. — Она не сводила с Клямина глаз. Дыхание ее стало неровным. Она не убирала сбившиеся на лоб волосы, словно боясь неосторожным движением спугнуть Клямина…

За свою почти сорокалетнюю жизнь Антон Клямин привык к легким застольным словам. Что сказать теперь? Произнести слова, которых ждет от него эта девочка? Выдать себя за того, кем она хочет его видеть? Навсегда занять особое место в ее жизни?.. Нет, он не сильный, он слабый человек. Он только тешил себя мыслью, что он сильный. На самом же деле он подобен щепке на воде.

— За что? — Зубы спрятались в его губах, будто рачки в морском песке. — За здоровье, да? — Он как-то испуганно взглянул на Наталью, поднес ко рту рюмку, но неожиданно вернул ее на стол, так и не сделав глотка.

Глаза Натальи подернул туман. Она вертела в пальцах рюмку. Потом отвернулась, скрывая слезы, делая вид, что окидывает взглядом стены кухни, увешанные безделушками.

— Чисто у вас в квартире. Не скажешь, что живет одинокий мужчина.

— Привычка, — буркнул Клямин. — Флотская. Два раза в месяц аврал. Да и пачкать-то некому.

— Чи-и-исто, — протянула в сторону Наталья, сдерживаясь из последних сил, чтобы не расплакаться.

Рюмка дробно постукивала о поверхность стола. Наталья поставила ее, отвела руку в сторону. Клямин накрыл ладонью ее холодные пальцы. Казалось, им двигал посторонний непокорный механизм, которым распоряжался не он, Клямин, а кто-то другой, жестокий и грубый, раб своих желаний…

Наталья подняла глаза. Она видела серебристую цепочку, которая сползала с его шеи и пряталась в глубоком вырезе спортивной рубашки. Она видела его лицо — помертвевшее, с уплывающим взором, словно Клямин все еще стоял в дверном проеме ванной комнаты…

Она молчала. Ждала, когда Клямин отпустит ее.

Ладонь Клямина наливалась тяжестью и жаром.

Наталья выдернула руку. Встала. Вышла в коридор. Клямин услышал сдержанный шорох у вешалки. Короткая тишина. Шорох возобновился, на этот раз сухой, металлический. Вскоре донесся короткий щелчок замка. И вновь тишина.

Предвечерний свет падал в овальные окна бара. Прозрачной кисеей укутывал он стойку, столы, бутылки с коньяком, ликерами, восковые декоративные фрукты, глянцевые коробки с конфетами, стены жженого дерева, медные пластины чеканки…

Эти часы перед вечерним наплывом посетителей Лера обычно использовала для черновой работы: сверяла счета, накладные, наличие дефицитных товаров. Надо было сделать дополнительную заявку на кофе (кладовщик мог уйти), выписать баллонов пять томатного сока. В течение рабочего дня Лера несколько раз проводила саморевизию. Кассовый ключ хранился у старшего кассира. Но чтобы не попасть впросак, Лера заказала второй ключ — для себя. Теперь она собиралась сопоставить наличные деньги в кассе с показанием счетчика, выбрать излишки. Давно бы надо сменить ленту: цифры пробивались тусклые, неразборчивые. К тому же под стеклом они еле видны — шестерку от восьмерки не отличишь.

Лера зажгла спичку, поднесла к окошку кассы. Стало еще хуже — огонек колебался, и цифры дрожали. Надо включить освещение зала, пора.

Лера отодвинулась от кассы и увидела Наталью.

— Ты ли?! — обрадовалась Лера. — И не разглядишь впотьмах.

— Я. — Наталья взобралась на высокий стул.

— Откуда, дитя прекрасное?

— Есть хочу.

— Зайди в подсобку. Что ты, действительно, как чужая?

Лера достала картонный трафарет с надписью «Перерыв». Наталья сползла с сиденья и, перекинув через плечо свою сумку, направилась в подсобное помещение.

Все ей тут было знакомо. И деревянный щербатый стол. И железные табуреты. И одностворчатый больничный шкафчик. И чан, поделенный на секции для мытья посуды. И пол, покрытый линолеумом, с решеткой подле чана.

— Я тоже хочу есть. Все собиралась, хорошо — ты подошла… Дай хоть поглядеть на тебя. Дезертирка. Возвращаюсь домой — ее и след простыл. Всю ночь проплакала… Уж и забывать стала, на тебе — явилась! — с удовольствием проговорила Лера, вынимая из шкафчика походную снедь: котлеты, отварные яйца, соленые огурчики. Она терпеть не могла изделия местной кухни…

— Где ты живешь?

— Комнату сняла.

— Ну-ну… И чего тебе не хватало?

Наталья безучастно следила за движениями Леры, отмечая про себя, что Лера за эти дни осунулась, похудела. Щеки запали, скулы заострились. Но все равно она оставалась красивой…

— Ты особенно не рассиживайся — перерыв пятнадцать минут. Начнут стучать кулаком по стойке — стены обвалятся. — Лера протерла чашки полотенцем. — Как дела?

— Так себе, — ответила Наталья лениво. — Билеты взяла. Улетаю.

— Вот как. Ну… А твоя миссия по воссоединению семьи?

Лера соорудила бутерброд и протянула Наталье.

— Спасибо… Миссия закончилась. Все встало на место.

— Ты встретилась с ним?

— Да.

— И что?

— Ничего. Улетаю.

С грохотом распахнулась дверь в сторону рабочего двора, и на пороге показался край черной пивной бочки. Грузчикам было удобно перекатывать бочку в пивной зал через подсобку.

— Девочкам привет! — воскликнул парень в переднике и засаленном берете. — Свежее пиво говорит вам: «Здрасьте!»

Ловко перебирая по верхнему ободу красными ручищами, он погнал бочку к противоположной двери. Лера наполнила чашки кипятком и опустила в них пакетики с чаем. Вода на глазах как бы густела, насыщаясь коричневым цветом.

— Мне платье принесли. Английское. Глянешь? — предложила Лера. — Сто рублей просят, но, думаю, можно поговорить.

Наталья безучастно продолжала жевать бутерброд.

— Понравится платье — возьми. Недорого просят. Одолжу тебе денег, потом пришлешь. По частям, — не отступала Лера. — Нельзя платье упускать, жалеть будешь.

— Чеснока много в котлетах, — промолвила Наталья.

— Целоваться не с кем, — отозвалась Лера.

— Между прочим, он тоже, оказывается, таксист. Везет нам с вами на таксистов. А в первый раз почему-то встречал меня на другой машине.

— Многостаночник, — кивнула Лера. — Так что с платьем решила? Загляни ко мне домой, примерь. Вдруг понравится. Хорошо?

Наталья так же безучастно кивнула…

В дверях пивного бара возник грузчик в берете:

— Тысяча извинений, девочки! Еще три бочки — и конец сквознякам. — Его курносое лицо расплылось в улыбке.

— Давай, давай! — отмахнулась Лера. — Работай! — Она сложила руки на груди, рассматривая Наталью c подчеркнутым участием. Та словно и не замечала ее взгляда.

Грузчики скрылись за дверью рабочего двора. Раздались голоса и глухие удары по прилавку стойки. Это посетители выражали недовольство затянувшимся перерывом. Лера поднялась, вышла из подсобки. Тут же из-за стены послышался ее веселый и нахальный голос…

«Может, и вправду платье хорошее, — вяло размышляла Наталья. — Плохое ей не принесут. Расплачусь понемногу. Рублей двадцать сразу отдам, остальное вышлю. Устроюсь куда-нибудь, подработаю и вышлю».

Наталья придвинула к себе горячую чашку. Она перелила чай в блюдце и, наклонясь, принялась на него дуть, гоняя по кругу послушную лунку. Вскоре за чем-то вернулась Лера:

— Народу подвалило. Всегда так, по закону свинства.

— Я загляну к вам платье примерить, — не разгибаясь проговорила Наталья. — Завтра… Или позвоню.

— Заходи, заходи, — обрадовалась Лера. — Хочешь, я тебе дам ключ? Сходи сегодня.

— Сегодня не хочется. Нет настроения.

— Брось ты, Наталья, выкинь из головы. Двадцать лет прожила без него… Как зовут-то его? Может, я знаю твоего таксиста?

— Антон… Антон Григорьевич Клямин.

Наталья продолжала гонять в блюдце лунку. Между тем под мощным напором бочки с пивом, над которой свисала хмельная физиономия грузчика, снова распахнулась дверь, ведущая на служебный двор.

Тихую подсобку расколол Лерин крик. Лера неуклюже подбежала к бочке и принялась дубасить ладонями по крышке:

— Куда?! Назад! А-а-а-а!.. Обратно! Назад, негодяй…

Грузчик даже отрезвел. Он оставил бочку и хлопнул по переднику своими красными ручищами:

— Ты что? Спятила? Ты что?!

Лера била ногой по тяжелым черным доскам:

— Назад! Не хочу, не позволю…

Грузчиками все сильнее овладевало изумление.

— На тебе! Выдает истерику. Кино для глухонемых… Лерочка, у тебя же пупок развяжется с такого крика, пожалей маму.

Грузчик железными руками стиснул ее локти. Он что-то шептал, приблизив небритую физиономию к ее бледной щеке… Лера успокаивалась.

— Ну вот, ну вот, — ласково выговаривал грузчик. — Конечно, такая сумасшедшая работа…

— Отпусти, — глухо проговорила Лера.

Плутовато улыбаясь, грузчик отнял руки и занялся своей бочкой.

Лера одернула халат, поправила волосы. Взглянула на Наталью печальными глазами:

— Так я жду тебя… Извини…

Наталья продолжала гонять лунку по поверхности давно остывшего чая.

4

Скамья, которую обычно в это время занимал сосед Николаев, была пуста. «Что это старика-то нет? — думал Клямин, отворяя дверь таксомотора. — Не дождался своей жены? Видение ему было, ах ты черт!.. Вместо жены эта гнида Макеев к нему заявился». Клямин снял колпачок с фонарика, в углу лобового стекла заструился зеленый огонек… Все, можно продолжать работу. Вообще сегодня он работал на линии часа два, на больше. Так что о плане и речи быть не могло. Кстати, надо подъехать к парку, сдать бюллетень.

Едва он собрался включить двигатель, как заметил Борисовского-старшего. Сосед шел с портфелем. Вероятно, возвращался с работы. Клямин опустил стекло и приветственно помахал рукой. Борисовский кивнул.

— Послушайте, — произнес он, — где вы пропадали? Я поднимался к вам.

— В командировку погнали, — ответил Клямин. — У вас до меня дело?

— У меня до вас дело? Ха! Это у вас до меня дело.

— Что такое, Семен? Насколько я помню, наши пути пересеклись только раз.

Борисовский покачал головой и обиженно распустил губы:

— Вполне достаточно. Вы мне подложили хорошую свинью.

— Я?! — искренне удивился Клямин. — Или ваш Додик бросил скрипку? Мальчик пошел по плохому пути?

— Слушайте… Как вас зовут? Кажется, Антон Григорьевич? Так вот, Антон Григорьевич, вы забыли, что просили меня об одном одолжении? Правда, вы были тогда немного в подпитии. Словом, я выполнил вашу просьбу и попросил одного толкового лаборанта…

Клямин все вспомнил.

— Извините, Семен. Я действительно был тогда чертовски пьян. Я все вспомнил, извините.

— Что было, прошло. Но свинью вы мне подложили…

Таксист выжидательно смотрел на соседа.

— Тот порошок — очень ценный материал, — продолжал Борисовский. — Присадка к органическим соединениям. Он придает особый блеск, элегантность. Ткань после обработки этим порошком, как говорится, становится вечной. Не мнется, не рвется. У нас этот порошок пока не выпускают. Очень дорогое, сложное производство. Пока что им заниматься невыгодно — закупаем небольшими партиями за рубежом.

— Ну?

— Вот и «ну»! Человек, который держит это у себя в квартире, представляет интерес для милиции. Вы меня понимаете?.. Словом, когда тот лаборант прибежал ко мне, на нем лица не было. Он сказал: «Сема! Я вас не видел, вы меня не видели!..» А вы что, действительно не имели понятия об этом порошке?

Антон кивнул. Он ждал, что еще скажет Борисовский.

— Когда-то южноморские подпольные цеховики могли маму родную продать за килограмм этого импрегнатора. Они изготавливали всякие там кофточки и джинсы из левого товара. И вещь выглядела как заграничная. Даже фирменные бирки печатали и пришивали. Штаны продавались за двести рублей. Потом цеховиков пересажали. Дело заглохло. По крайней мере, в Южноморске… Что вы строите такие глаза, Антон? Или вы не читаете газет?

Клямин газеты почитывал от случая к случаю. Однако о нашумевшем деле, связанном с подпольным трикотажным комбинатом, он знал.

Борисовский-старший пожевал губами.

— Простите, Семен. — Клямин не мог справиться с собой. — Вы так напоминаете мне лошадь, простите бога ради. Но мне смешно.

Семен смотрел на Клямина крупными печальными глазами.

— Человек, который столько лет тащит на себе лабораторию… Вы представляете, Антон, что значит раздобыть, скажем, спектрометр? Когда нет сметы, а спектрометр нужен…

Клямин в достаточной степени оценил деликатность соседа и в полной мере прочувствовал свое дремучее невежество.

— Вы интеллигентный человек, — посрамленно вздохнул он. — Извините. Просто я нахал.

— А если по секрету? — прошептал Борисовский и наклонился к самому окну таксомотора. — Вы не пили сегодня? У вас так блестят глаза. — Борисовский со значением похлопал по холодной крыше автомобиля.

— Я думал напиться, Семен, и, поверьте, для порядочного человека это был бы повод. И еще какой! Но я, Семен, вероятно, большой подлец. Поэтому я — трезв. Но, клянусь вам, лучше бы я был пьян. И оставался дома…

Борисовский развел руками. Он был тактичный человек и уловил, что Клямин в каком-то смятении. А может быть, он расстроился из-за этого импрегнатора?

Очередную фразу, которую уже начали разжевывать толстые губы соседа, Клямин так и не услышал — он поднял стекла и включил зажигание.

Он ехал по городу. Сквозь поредевшие кроны просматривались могучие стволы платанов. Старая брусчатка мостовой билась под колесами, точно живая, и таксомотор недовольно кряхтел, громыхая всеми своими частями. И угораздило же Клямина продать отцу Андрею кое-какие детали машины — катается батюшка по своему приходу, службу несет. А новым таксомотором что-то пока не пахнет. Поторопился Клямин, ясное дело.

Еще несколько кварталов — и брусчатка кончится, пойдет нормальный асфальт…

Только сейчас Клямин взвесил слова, которые вскользь бросил Борисовскому. Он давно замечал за собой такую особенность: возвращаться к сказанному через какое-то время. В таких случаях он как бы оглядывался на пропущенную второпях картину.

Мысленно возвратился он и ко второй встрече с Натальей.

Помнится, он испытывал сильное искушение броситься следом за ней, вернуть ее даже силой. Он сидел, сцепив замком пальцы рук и чувствуя, что малейшее движение может прорвать его смирение, как вода прорывает плотину, проникнув в случайную щель. Постепенно пружина, сковывавшая его, ослабла. Он втягивал в себя воздух все глубже. Дыхание выравнивалось…

Взяв рюмку, Клямин швырнул ее на пол. Звон разбитого хрусталя каким-то образом всколыхнул в нем сознание потери. Лучше бы он и вправду напился, чем оставаться таким вот, трезвым и униженным.

Отвлечься бы. Но улица удручала своим однообразием. Пассажирами не пахло — справа и слева видны были унылые фигуры тихих пешеходов.

Таксомотор миновал брусчатку. Колеса приняли ровный, податливый асфальт. Тарахтение перешло в постоянный гул двигателя, но привычной мощной тяги не чувствовалось. Он давно подозревал ненадежность второго цилиндра двигателя, да все никак не мог выбрать время разобраться, что к чему. Все ждал очередного технического обслуживания. «Дождался, свеча полетела, даже и смотреть нечего, — подумал Клямин. — Дернуло же меня осчастливить батюшку Андрея комплектом новых японских свечей. Ладно, доработаю смену, там разберусь».

Подъехав к переходу, остановился, дожидаясь разрешающего сигнала. Вот вспыхнул желтый… Последние пешеходы торопливо освобождали проезжую часть. Клямин включил передачу, чуть поддал газу, чтобы не заглох инвалидный двигатель.

И тут его внимание привлекла женщина в полушубке и платке. Женщина замыкала табунчик тех, кто переходил улицу. Испуганная нетерпеливым рыком машины, она обернулась и погрозила кулаком. Клямин оторопел. Лопни его глаза, если это не Антонина. «Божья корова», лесное дитя…

Торопливо опустив стекло, Клямин высунул голову из машины:

— Тонька!

Женщина обернулась.

— Тонька! — еще раз крикнул Клямин. — Антонина Прокофьевна!

Позади нетерпеливо сигналили автомобили. Еще немного — и Антонина пропадет в толпе пешеходов.

Клямин вылез из таксомотора, встал в рост и помахал женщине рукой. Та пригляделась. Узнала. В черных глазах ее радость боролась с испугом.

— Садись скорей! — сказал Клямин.

— У меня денег нету, — мотнула головой Антонина.

— Садись! Калган твой камень! Быстра-а-а…

Женщина забежала с правой стороны и юркнула в приоткрытую дверь машины. Хорошо, автоинспектора поблизости не было.

Подгоняемый истеричными гудками, таксомотор двинулся вперед…

— Ну?! Как живешь, горе ты мое? Рассказывай. Небось доставила-таки камень на кладбище. Да?

— Ну.

С лица Антонины не сходило выражение настороженности.

— Да не бойся ты. Не привлеку тебя. И денег не возьму, ты мне стала как родная.

— Откуда деньги-то? — Антонина чуть расслабилась. — Нету денег. Все лихоимцы посшибали… А ты, значит, в такси работаешь?

— Значит, в такси. Постоим в закутке, не включать же мне считалку. Так и терплю убытки от нашей с тобой любви.

Клямин свернул на тихую боковую улочку. Выключив мотор и удобно повернувшись, он уставился на Антонину. Пятнистый загар ее поблек, подбородок стал дряблым. Антонина перехватила его взгляд:

— Не гляди так на меня. Иссохла вся. Спала за эти дни часа четыре… И если бы все путем закончилось, не обидно б было. А то так, шиворот-навыворот. Видно, проклял ты меня.

— Я?! — искренне огорчился Клямин.

— А кто же еще? — убежденно сказала Антонина и вздохнула. — А может, это он не желает памятника от меня, Тимофей. Знает, какие трудности пройду. Думает: «Лежу себе и лежу. Зачем жене такие муки устраивать?» Он и там меня жалеет, Тимофей.

И Антонина поведала Клямину о своих злоключениях.

Транспорт она нашла довольно быстро. Как и советовал Клямин, поехала к автозаправочной станции, побегала с полчаса и нашла какого-то шофера. Да так удачно, что и не придумаешь. Машина у него с подъемным краном. В Южноморск ехал, в командировку. На подъемном кране картошку не повезешь, на халтуру рассчитывать не приходится. А тут такое везение — плита могильная. Словом, погрузили, поехали. На этот раз Антонина сидела тихо, не дергалась. Помнила, к чему это может привести…

Наконец приехали.

Тут-то и началось мытарство… Кладбищенские стервятники — чтоб им ни дна ни покрышки! — поначалу не разрешили камень сгружать — документ, говорят, нужен. Может, этот камень ворованный. Шофер ругается — командировка у него, сроки… Бегала Антонина по начальству. Наконец сунула кому-то денег, сбросили камень. Оказывается, не там сбросили. Мастерская, в которой камень гранят, в другом месте находится — вот беда какая. Поехала туда. Там тоже документ требуют. Иначе — плати! Ну, заплатила. Осталось денег всего ничего. А камень доставлять с кладбища к мастерской тоже бесплатно не станут… Были у Антонины часы. Простые, правда. Но подарок Тимофея — дороже глаз… Решила отдать их временно под залог. Уломала какого-то бригадира. Съездил он со своими толсторожими за камнем, привезли его в мастерскую. А там увидали камень и предлагают его поменять. Вместо него другой дают и еще денег в придачу. Конечно, лежит красавец, красный гранит, среди невзрачных булыжин. Лежит как царь… Тут и прорвало Антонину. Истерика на нее напала. Конечно, мучилась-перемучилась. А тут стоит эта пьянь. Рожи — конем не объедешь. На пальцах кольца золотые, пудовые. У ворот от разноцветных «Жигулей» в глазах рябит… Ах сволочи!.. А на Антонину когда найдет — за версту, в другой деревне слышат. Медведица, одно слово… А те, толстомордые, тоже тертые калачи. К ним без слез не ходят — привыкли. Глядят, как Антонина убивается, проклинает их, и только посмеиваются, гады неподсудные… Главное — жмут на то, что документа у нее на камень нет. Когда поняли, что Антонина трупом ляжет, а камень не уступит, стали ей счет предъявлять за работу. Цифру за цифрой, точно мясо на шампур нанизывают. И за обработку, и за гранение, и за установку, и за подбор цветника, и за надпись. Каждую буковку обсчитывали. На круг получилось пять сотен. Расценки не показывают, на слово им верь… Согласилась Антонина. Решила, что попросит денег у родственников — вспомнят же они, как к ним Тимофей относился. Как в трудную минуту им отдавал. Те кладбищенские счетоводы говорят: «Аванс оставить надо». А у нее только на дорогу обратную и хватает денег. Сняла с себя янтарные бусы — Тимофей сам смастерил, последняя его память. Отдала им. Сейчас янтарь в большой цене. Тоже так решила: вернется — выкупит…

Ушла от них Антонина как побитая собака. Вместо бус на шее ветерок гулял. Время у прохожих спрашивала. В автобусе в самый уголок спряталась, чтобы контролер не ущучил. Слезы глотала. Приехала на кладбище под вечер. Нашла могилу Тимофея, упала как подстреленная. Волю слезам дала…

На другой день пришла в мастерскую. Глядит — камень как лежал, так и лежит. Успокоилась: хорошо, что не украли. А может, не успели — кто знает. Правда, какой-то охламон на него ведро поставил грязное. Убрала, вытерла. Ну а теперь уже все позади. Купила билет на поезд. В семь вечера уезжает…

Клямин слушал рассказ Антонины с волнением. Растревожила душу, чертова баба.

— А квитанцию взяла? — спросил он, выпрямляя затекшую ногу.

— Квитанцию?

— Ну, расписку какую. Что камень оставила.

Антонина недоуменно посмотрела на Клямина. Что это он? Ведь договорились они. Все видели, как бусы янтарные оставляла начальнику. Человек десять стояли глазели.

— Когда поезд, говоришь?

— В семь.

Клямин взглянул на часы. Без четверти пять.

— Ладно. Успеем. Только бы их с работы не сдуло. Знаю я эту публику. — Он включил двигатель, помедлил, соображая, каким путем быстрее проехать… Вспомнил о колпачке, прикрыл им зеленый огонек фонарика… Поехал.

— Ну и хитрец же ты, — усмехнулась Антонина. — Получается, что я законная пассажирка.

— Все дело в том, Антонина Прокофьевна, кто кого обманет. Скажем, те каменотесы с каждой буквы свою запятую сорвали…

— Буква — рупь, — согласилась Антонина. — Сто пятьдесят рублей насчитали.

— Ты что! Письмо на тот свет сочинила?

— Почему письмо? — обиделась Антонина. — Всех родственников, кто его помнит, по именам назвала.

Клямин усмехнулся:

— И лосей тоже?

— Каких лосей?

— Которых из рук кормил. Их тоже перечислила?

— Ты, Антон, не смейся. Бог накажет.

Клямин с размаху стукнул обеими руками по рулю:

— Да ты что! Елка лесная! Сама рассказывала, как эти родственнички к нему относились. Тянули все, что могли. А деверя еле уговорила камень погрузить…

Антонина притихла. Она наблюдала, как таксомотор заглатывал своей тупой пастью асфальт мостовой. Темно-серый и медлительный вдали, асфальт, приближаясь к радиатору, резко увеличивал скорость и как-то светлел.

— Ты, Антон, не понимаешь, — вздохнула Антонина. — Я не ради них. Я для него, для Тимофея. Он их любил, стервецов. Разве ему не радостно, что все опять соберутся? Пусть у могилы… Как же ты не понимаешь! Человек добром живет. Даже после смерти все с ним остается. А если памятник у него голый, без надписи почти, то нет разницы, жил человек или нет. Памятник-то от какого слова происходит? Память! Не понимаешь? Один ты вот и не понимаешь…

Антонина говорила тихо, ничуть не заботясь, какое впечатление ее слова произведут на Клямина, не обидят ли.

Участок, на котором разместилась гранильная мастерская, выглядел довольно уныло. Несколько чахлых деревьев у входа были покрыты седой каменной пылью. Ее не могли смыть даже зачастившие осенние дожди. Три цветных автомобильчика, что стояли на узкой бетонированной площадке, имели какой-то скорбный вид…

Клямин оставил таксомотор и направился к проходной. Антонина шла за ним.

Двор мастерской был завален плитами, трубами, колотым гранитом. Торчали какие-то механизмы, приспособления. Людей не было видно.

Антонина дернула Клямина за рукав и повела глазами вправо. Среди невзрачных обвальных плит четким пятном выделялся брус гранита. Даже неотесанный, он выглядел впечатляюще.

— Наш? — спросил Клямин.

— Наш, — радостно кивнула Антонина.

— Погуляй пока…

— А ты мне закричишь? — понятливо перебила Антонина.

— Закричу, — усмехнулся Клямин. — Погуляй. — И он направился в помещение.

Поднимая высоко ноги в тупорылых расхожих сапогах, Антонина двинулась в глубь рабочего двора. Она то и дело останавливалась и читала надписи на плитах. Некоторые из них вызывали у нее досаду.

— Тоже придумали… «Остановись, прохожий. Я — дома, ты — в гостях», — вслух прочла она и проговорила строго: — Во дает! Какого-то прохожего останавливает, постороннего человека. И хвастает — наконец дом себе обрел… Представляю, как он жил, бедняга…

Так она и приблизилась к своему камню. Постояла. Заметила в стороне кран. Поискала глазами — увидела ведро. Набрала воды. Присела на корточки возле камня, обмакнула в воду носовой платок, принялась счищать с камня пыль. Светлые змейки прожилок ползли среди бурого рытого гранита. Кошачьими глазами зеленели крупные вкраплины… После обработки такой камень выглядит очень красиво — Антонина это знала. Только когда еще его обработают? Через год-два — и то хорошо. Говорят, люди по пять лет дожидаются. Вот если она сама за это время помрет, то к Тимофею ее и подхоронят. Только кто этим займется? Родственники? Но они как псы. Один деверь чего стоит, картофельный жук…

Антонина села поудобнее и принялась мыть чей-то чужой полуобработанный памятник, все глубже погружаясь в свои мысли. Медленные, привычные. Поначалу она не слышала, что ее окликают. А расслышав, снесла ведро на место, ополоснула руки.

В знакомой ей комнате сидел тот мордатый с перстнем на пальце и в синем замызганном халате и еще человек пять. Клямин расположился на подоконнике, курил, щурясь от дыма.

Мордатый повернулся к Антонине и проговорил без злости:

— Ты бы, тетка, лучше крест деревянный заказала. Все дешевле.

— Крест ты себе заказывай, — срезала Антонина. — А по мне пусть плита. Крест я тоже не забыла. Сверху заказывала выбить, места хватит.

Мужчины засмеялись. И Антонина улыбнулась, почувствовала, что Клямин все уладил.

— Ладно, подписывайте бумаги. — Мордатый придвинул ей какие-то листочки. — И адрес домашний укажите, где помечено.

Антонина взяла авторучку.

Мужчины о чем-то переговаривались между собой.

— Так я на днях подъеду, — проговорил мордатый.

— Подъезжай, — разрешил Клямин. — Карбюратор у меня из старых моделей. А свой «Озон» выброси, толку от него мало… Послушай, Степан, спросить тебя хотел. Мишке-то памятник соорудили?

— Какому Мишке? Знаешь, сколько их у меня?

— Ну, Мишке-кузовщику. Горбоносому.

— Что в окно шагнул? — вспомнил толстомордый Степан. — Соорудили. Кинули сиротскую раковину за четвертак. Кто же ему сооружать будет? Был один, никого не прижил. Сквалыжничал.

Клямин сделал глубокую затяжку и поперхнулся… Антонина обратила внимание, что в ведомости помечено триста двадцать рублей сорок копеек. А уговорились они за пятьсот. Что бы это значило?

— Все внесли-то? — с сомнением спросила Антонина.

— Все, все, — через кашель проговорил Клямин. — Подписывай. — И обернулся к Степану: — Что, денег у него не было?

— У Мишки? Деньги, Антон, — роса, иллюзия. Что такое деньги, Паша? — Мордатый подмигнул какому-то парню, достававшему из шкафа краски и кисточку. — Паша у нас все знает. В аспирантуре учится, правда в заочной, так ему удобней.

— Деньги — это овеществленный труд, — ответил парень.

— Не подходит, — подумав, ответил мордатый. — Сейчас время вещей, а не труда… Что касается Мишки — хрен его знает. Никто о памятнике не хлопотал. Рассыплется раковина — кончится память о Мишке. Место освободится, другого запакуем.

Антонина отодвинула бумаги и положила ручку. Мастер отделил один листок, вернул его Антонине, остальные положил в папку.

— Все! Будет готово — открытку пришлем. Приедете, примете работу, оплатите. А теперь ступайте с Пашей, сверьте номера.

Клямин повел головой. Мол, делай, что велят, а я сейчас подойду…

Антонина вышла следом за парнем, несшим ведерко с белой краской. Подойдя к плите, он обмакнул кисть в краску и принялся выводить на граните цифры — кривые, небрежные. Антонина хотела было выдать ему за такую работу, но смолчала. Не первая она и не последняя…

— Совпадает? — спросил он, закончив малевать.

— Совпадает. — Антонина спрятала квитанцию. Клямин сидел мрачный и подавленный.

Антонина елозила на сиденье. Радость так и струилась с ее лица. И сдержать эту радость не было сил…

— Что грустишь, Антон? — Антонина тронула плечо Клямина.

Придерживая руль, он полез в карман и вытащил янтарные бусы:

— Возьми. Насчет часов я договорился. Вышлю их тебе, адрес оставь.

Антонина замерла. Она думала, что бусы взяты в залог как аванс за работу. И вот они, родимые. Теплые, прозрачные. В каждой косточке какая-то малявка упрятана — знак хорошего янтаря…

— Ну Антон, ну Антон! — лепетала Антонина и, не выдержав, залилась счастливыми слезами.

— Будет тебе, будет, — успокаивал ее Клямин. — Делов-то на час. Не реви, не отвлекай.

Она тихо всхлипывала, поглядывая сбоку на Клямина.

Его острый нос уныло зависал над рулем. Глаза смотрели на дорогу как-то лениво, полусонно. Расстроило что-то Клямина там, в мастерской, а что — Антонина не знала.

— Ты из-за меня такой? — не выдержала она.

— Из-за тебя, тетка. Ладно. Сейчас на поезд — и с глаз долой.

Она перебирала шершавыми пальцами янтарные катышки и улыбалась. Хотела спросить, чем закончилась та авария, да вовремя сдержалась. Грубо прозвучит. Лучше помолчать — он все поймет.

— Спасибо тебе, Антон, — вздохнула Антонина. — Чем отблагодарить, не знаю. Не в моих это бабьих возможностях теперь, прошло времечко. — Немного помолчав, Антонина еще горестнее вздохнула. — Возьми бусы, Антон. А? Честно, от души. И Тимофей одобрил бы, знаю…

Она робко протянула бусы и положила их на колени Клямина.

— Опять мешаешь рулить?! — заорал Клямин. — Да что это такое! Откуда ты взялась на мою голову, шаланда! Убери это, или я тебя вышвырну из машины!

Антонина испугалась. Видимо, Клямин не шутил. Он действительно был очень сердит. Она сдернула с коленей Клямина бусы и сунула в свой карман.

Несколько минут они ехали молча.

Первые желтые фонари с любопытством заглядывали в салон таксомотора, осматривали все, точно таможенники. Клямин помнил этих бравых ребят с той поры, когда служил на флоте. Сколько они ему крови попортили…

Понемногу он отошел: при чем тут Антонина!

— Извини, подруга. С резьбы сорвался, много всякого накопилось за эти дни.

— Я и вижу. Не в себе ты, — сказала Антонина. — Хороший ты человек, Антон. Только мало тебя хвалили.

5

Клямин возвратился в парк за три часа до окончания смены. Дежурный механик выглянул в окно. Таксомотор уже стоял над смотровой ямой контрольно-пропускного поста. Клямин протянул дежурному путевой лист. Тот вставил лист уголком в штамп-часы и нажал кнопку, отбивая время окончания работы.

— С чем явился? — спросил дежурный.

— Свеча полетела, — ответил Клямин.

Дежурный смотрел на него с удивлением. Тоже нашел причину закончить работу раньше срока.

— А как план? — поинтересовался дежурный.

— В ажуре, — усмехнулся Клямин.

— Мало на вас вешают, — проворчал дежурный. — За несколько часов план везете.

— Не твоя забота, чин, — оборвал его Клямин. — Свечи есть? А то склад закрыт.

— Будто они есть на складе. — Дежурный достал из ящика свечу в картонной фабричной упаковке. — Твое счастье. Тебе одну?

— Думаю, одну. — Клямин достал из кармана три рубля, хотя свеча стоила несколько дешевле: за услугу надо платить.

В парке вообще к услугам относились с уважением. На каждом шагу изволь отблагодарить то механика, то электрика, то кузовщика, то сторожа на этаже… Твердый тариф, лишнего не возьмут. Традиция…

— Слушай, Клямин, тебя тут один домогался по телефону, — вспомнил дежурный. — Просил передать. Два раза звонил.

Дежурный оторвал кусок газеты с записанным на нем телефонным номером и протянул Клямину. Номер был Клямину незнаком, это точно. У него особая память на телефонные номера. И чей телефон, непонятно — ни фамилии, ни имени… Клямин хотел тут же позвонить, но городской аппарат в дежурке оказался спаренным с кассой и потому был вечно занят.

Клямин въехал во двор парка.

Очередь на мойку тянулась чуть ли не от ворот. Разумнее было пока что повозиться с двигателем. Он отогнал таксомотор в сторону, поднял капот…

Но загадочный телефонный звонок вызывал у него беспокойство. Клямин захлопнул капот, запер автомобиль, отыскал в кошельке двушку и вышел на улицу, к автомату.

Ждать не пришлось — автомат мгновенно сработал, на том конце провода подняли трубку. Голос был незнакомый. Грубоватый, с хрипотцой.

— Послушай, Клямин! Ты приходи, брат, на улицу Подольскую, к дому десять, стукни в квартиру сорок два. Лады? И бегом!..

— Кто это говорит? — прервал Клямин. И у него в голосе прорвалась такая же полублатная интонация.

— Хороший человек говорит. И не тяни резину — в твоих интересах. Завтра будет поздно.

— Ты Беню знаешь?.. Так не пойти ли тебе к его родственникам? — предложил Клямин. — И бегом!

— Не валяй дурака, Антон. Тебе из Ставрополя кланялись. Понял? То-то. — Незнакомец повторил адрес и повесил трубку.

Подольская улица находилась минутах в трех ходьбы от таксопарка. Дом десять стоял углом. На первом этаже размещались овощной магазин и парикмахерская. Все подъезды выходили на улицу, кроме одного — он притулился во дворе, у сложенных штабелями порожних ящиков из-под овощей. Сорок вторая квартира была на третьем этаже. Звонка действительно не было, как и таблички с фамилией.

Клямин постучал костяшками пальцев.

— Антон? — донесся голос, приглушенный деревом.

— Ну, — нехотя отозвался Клямин.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Виталий Гусаров по прозвищу Параграф. Клямин обрадовался, но виду не подал. Поездка в Ставрополь, кажется, сблизила их…

Гусаров стоял без пиджака, в белой рубашке с крахмальным воротничком. Тонкие подтяжки обозначали довольно заметное брюшко. Белобрысые волосы, как всегда, были безукоризненно причесаны. Он сердечно поздоровался с Кляминым и указал ему на дверь, ведущую в глубину квартиры. Клямин снял куртку, повесил на гнутый крючок. Комната выглядела запущенной и неопрятной. Старый диван, три больничных табурета, шкаф с резной рассохшейся облицовкой. Дверь, ведущая в соседнюю комнату… «И описать нечего», — усмехнулся про себя Клямин, присаживаясь на диван. Противоположный угол дивана занял Гусаров.

— Помыть бы руки? — спохватился Клямин. — Липкие после работы.

— Сейчас нельзя, — почему-то смутился Гусаров и, предупреждая удивление на лице Клямина, добавил: — Чуть позже. И руки, и туалет, если понадобится. Чуть позже.

Клямин обескураженно покрутил головой и нахмурился:

— В чем дело, Виталий? Короче.

— Куда уж короче, Антон… Помните — тот увалень, кузовщик из Ставрополя, сказал, что ищут виновника аварии? Пострадали пятеро. Дело передано милиции. Все транспортные происшествия на том участке взяты под особый контроль. И вдруг обнаруживается не зарегистрированная в ГАИ авария. Тут даже Серафим Куприянович бессилен. Это первое.

Гусаров протянул руку, взял с подоконника сигареты, пошлепал по карманам брюк, обнаружил плоскую зажигалку, закурил.

— Все, что я сейчас рассказываю, Антон, как говорится, сугубо для служебного пользования. — Он выпустил первую сильную струйку дыма. — Вы мне симпатичны, поверьте. Так, неосознанная симпатия…

Клямин кивнул. Он чувствовал искренность в тоне Гусарова.

— Второе, — продолжал Гусаров. — На Северном Кавказе раскрыли организованную группу людей, занятых нелегальным изготовлением трикотажных изделий в промышленных объемах. Кое-кого задержали… Не стану вдаваться в подробности, но отмечу следующее. Стало известно, что важный компонент, влияющий на качество ткани, этим людям привозит водитель УАЗа. Кто-то раскололся на следствии несколько дней назад… Естественно, ваш автомобиль, находясь под прицелом в связи с делом о наезде, вызвал особый интерес… Я знаю эту кухню… Автомобиль подвергнут тщательному обследованию. И не исключено, что химический анализ случайных следов может навести на любопытные обобщения.

Гусаров старался говорить ровно, без эмоциональных пауз. И это ему удавалось. Но чувствовалось, что он волнуется и что еще не приступил к главному, ради чего встретился с Кляминым…

За стеной что-то упало и покатилось. По лицу Гусарова пробежала тень недовольства. «Не одни мы в квартире», — подумал Клямин, борясь с неотвязчивой мыслью: почему ему не позволили вымыть руки сейчас? К тому же Клямину захотелось в туалет. Он напрягался, пытаясь сосредоточиться на том, что говорил Параграф. И сердился на себя: разговор не шутейный, требует предельного внимания, а он думает черт знает о чем…

— Послушайте, Виталий, я действительно хочу в туалет.

Гусаров пожал плечами и нахмурился:

— Это не прихоть, Антон… Ладно, спуститесь во двор, общественный туалет рядом с пожарной лестницей, увидите.

Двор встретил Клямина тишиной и острым запахом прелых овощей. Сверху, словно в колодезный сруб, глядели звезды.

Может быть, самое разумное сейчас — шагнуть за ворота этого двора, выскочить из этого колодца. Исчезнуть, скрыться. Возможно, через несколько минут нельзя будет вернуть это мгновение. Бежать! Пока Гусаров не получил от него никаких обещаний, пока не связал его обстоятельствами. Все идет к этому, Клямин не сомневался. Если с Мишкой покончили во дворе девятиэтажного дома, то, может быть, ему, Клямину, уготован вот такой затхлый двор старого южноморского дома с туалетом у пожарной лестницы. Черт возьми, не хотят ли они прикончить его здесь? Ошарашенный этой мыслью, Клямин замер. В таком случае, для чего Гусаров рассказывает ему о каких-то делах, разрешает покинуть квартиру?..

Клямин присел на ступеньку. Провел ладонями по коленям, разглаживая брюки. Мысли его вновь обратились к горбоносому Михаилу. Бывший гонщик тоже был кремень-мужик, казалось, совесть у него давно впала в спячку. А вот поди ж ты — проснулась совесть, точно трава пробилась из-под асфальта. И как ни затаптывали эти зеленые травинки Серафим и его присные, Михаила им не удалось окончательно сломать, подмять под себя. На каком-то витке своей бесшабашной жизни он вдруг понял, что давно превысил все дозволенные скорости, пренебрег всеми предупреждающими об опасности знаками. Такое, бывает, случается с лихачами-водителями: азарт, упоение в какое-то одно мгновение уходят от них, как воздух из лопнувшей шины. И тогда в душе поселяется страх…

Клямин догадывался, кто проколол шины крутому мужику Михаилу. Последнее время тревожным ожиданием такого прокола он жил и сам. Впервые к нему пришло это чувство, когда он попал в аварию с тем чертовым камнем. Тогда он, еще несколько минут назад самоуверенный, насмешливый, удачливый, вдруг понял: чистая случайность — и не спасут его ни блатные связи, ни бездонный кошелек Серафима. Потому что эти связи, этот кошелек могли оказаться бессильными перед любым человеком, оказавшимся на месте аварии. А ну нагрянула бы ГАИ? Всю подноготную аварии она раскрыла бы в полсчета! А ну разлетись по дороге деньги из портфелей-«дипломатов»?

Клямин поежился, представляя, какими глазами в этой ситуации посмотрели бы на него первые свидетели аварии. Особенно тот бодрый капитан, который так расторопно распорядился убрать с дороги проклятый камень. Наверняка проявил бы бдительность — потребовал объяснений. И тогда случайные свидетели дорожного происшествия стали бы свидетелями соучастия его, Клямина, в преступных махинациях Серафима.

Клямин тяжело вздохнул, вернувшись в мыслях к трагической судьбе Михаила. Нашел-таки он в себе силы взбунтоваться, пойти на Серафима! Видно, истосковался по свежему воздуху, устал обреченно жить в ожидании разоблачения. Устал прислушиваться к шагам на лестничной площадке (не за ним ли пришли?), устал таиться от честных людей, обманывать себя и других.

В последнее время к налитому силой Клямину тоже стала приходить усталость. И апатия, недовольство собой, всем тем, чем он раньше дорожил, считая дарованным ему судьбой везением, удачей…

Он где-то в душе доверял Гусарову, жалел его. Непростые отношения связали того с Серафимом, Клямин это чувствовал. Но главной, хотя и самой безотчетной, была уверенность, убежденность здорового, сильного человека в том, что его не могут убить. Кого угодно, но не его! Такая смерть, как вообще само понятие о том, что вдруг прервется его жизнь, не укладывалась в сознании. Клямин усмехнулся. О чем он размышляет? Причем так спокойно, в ситуации, когда каждая секунда требует от него точного и правильного действия…

«Трепач ты, Антон, трепач и позер… А может быть, тебе просто не о ком беспокоиться, кроме как о себе? Поэтому ты такой рассудительный», — разговаривал о собой Клямин.

Почему-то он подумал о Наталье.

Кем, собственно, приходится ему она, эта Наталья? Неужели дочь?! А? Клямин — подлец, негодяй… Клямин, которого убить мало! Как же ты мог? Ведь дочь она тебе! И разрубил тоненькую нить, которую Наталья протянула ему, разорвал своими грязными лапами…

Эта мысль так четко впервые кольнула Клямина здесь, в темном чужом дворе. Перед каким-то предстоящим ему серьезным решением. Когда забывается все легкое, наносное и остается наиболее важное… На колени встань перед ней, Клямин. Ползи, прощения проси, бейся головой об пол, кровью плачь… Ах ты стервец, ах ты негодяй, паскуда, Клямин! Единственного на свете близкого человека с грязью смешал. И после всего этого ты боишься за свою поганенькую жизнь, прячешься от подонков? Ты свой среди них, свой! Ты Наталье чужой, а им — свой, пес дворовый. Не их ты должен бояться, а Натальи. Вот кто тебе судья, вот кто твоя совесть…

…Клямин вернулся.

Гусаров метался по комнате крупным уличным шагом. Перерыв в разговоре как бы выбил Гусарова из колеи. Узкие его глаза беспокойно ощупывали скудную мебель, перескакивали с предмета на предмет.

— Думали, я смоюсь? — невзначай спросил Клямин. — Скрутил вас Серафим, скрутил.

— Заметно?

— Еще как. Сует руку в огонь, а вместо перчаток вашу шкуру натягивает. — Клямин сел на диван и кивнул в сторону стены: — А там что притихли? Не уснули?

Гусаров усмехнулся:

— Могут и уснуть…

— Ближе к делу, Виталий. Хватит, разгорячились, пора в воду.

Гусаров продолжал ходить по комнате, выжимая из половиц долгие писклявые звуки. Клямин не сводил глаз с его мягкой фигуры.

— Хотите — облегчу вашу задачу? Задам несколько вопросов, — произнес Клямин, меланхолично глядя в потолок. — Мишка горбоносый не по своей воле из окна выпал?

Гусаров резко обернулся. Гладкие белые щеки залил румянец. Клямин делал вид, что не замечает его волнения. Но глаз Клямина, тот, дикий, продолговатый, уже наливался тяжестью бешенства.

— Это умрет со мной, Параграф. Понял? Кстати, вам выгодно — я должен знать, что игра наша серьезная.

— Ну… допустим, — промямлил Гусаров.

— Со мной тоже такой расчет?

— Нет.

— Другая ситуация?

— Да.

— Я живым нужен Серафиму?

— Да.

— Так-так. — Клямин обхватил ладонями свой широкий подбородок. — Мишка горбоносый что-то знал и хотел донести. Его убрали. А мне, значит, разрешили жить. Я выгоден Серафиму живым. Валяй, Параграф, рассказывай.

Румянец красноватым накатом залил все лицо Гусарова.

— Хочу заметить, Антон Григорьевич, я позволяю называть себя подобным прозвищем только одному человеку. Потому как я от него в сильной зависимости нахожусь…

— Это я приметил, — грубо прервал Клямин.

— Так вот, — жестким тоном продолжал Гусаров, — прошу вас меня не «тыкать»…

Клямин мазнул горячим взглядом по пунцовому лицу Гусарова. Часто унижали этого Виталика. Есть ли у него самолюбие? Да, Клямин все правильно понял в судьбе Виталия Евгеньевича Гусарова. Но он еще не знал по-настоящему, что, в сущности, представляет собой Гусаров… В следующее мгновение Гусаров уже овладел собой и расплылся в доброжелательной улыбке:

— Мы не так настроились, Антон. Не находите?

Клямин угрюмо молчал, прокатывая желваки под тонкой кожей щек.

— Так вот, Антон… Ваше легкомыслие поставило под удар судьбы многих людей…

— Короче, Виталий! Ведь я о многом знаю.

Гусаров вернулся к дивану, оперся коленом о его край. Сигарета давно погасла. Он хотел было вновь прикурить, но передумал — швырнул ее в угол комнаты.

— Слушайте, Антон… Сейчас войдут двое. Одного вы знаете, второго — нет. Но это не имеет значения. Они будут отвечать на мои вопросы. Отнеситесь к этой репетиции с должным вниманием. Пусть она вас не удивляет. — Гусаров повернулся к Клямину лицом. — Поверьте, это единственный шанс… оставить вас в живых.

— Ну-ну, — изумленно обронил Клямин. — Валяйте, если шанс. Интересно, что там…

Гусаров оттолкнулся от дивана, подошел к двери, которая вела в соседнее помещение, постучал.

В комнату вошел мужчина средних лет, невысокий крепыш. Круглую его голову покрывала широкая плешь, окаймленная венчиком седовато-грязных коротких волос. У крепыша были маленькие сонные глаза и прижатые к черепу уши. Он держал руки в карманах… Клямин видел его впервые. Следом за мужчиной, источая стойкий запах сивухи, ковылял пляжный коршун, кривобокий старик Макеев. Кого-кого, а бутылочного короля Клямин тут никак не предполагал увидеть.

— Хо! Ты ли, дед?

Макеев молчал. Сморщенное личико выражало крайнюю сосредоточенность и деловитость. Гусаров указал вошедшим на табуреты. Те сели. При этом незнакомец крепко выругался, просто так, для хорошего настроения. Макеев кивнул в знак согласия…

«Ну и бригада! — продолжал удивляться Клямин. — Интересно, что они придумали?»

Гусаров оглядел всех с каким-то веселым вниманием.

— Что ж, начнем наше заседание, — произнес он. — Скажите, вы знаете этого человека? — Он выбросил руку в сторону Клямина.

— Антоска Клямин, кто его не снает, — прошепелявил Макеев. — Снаем. И я снаю, и Леха…

— Повторяю, — прервал его Гусаров. — За Леху ты не отвечай; он сам по себе.

— Я сам по себе, — хрипло произнес мужчина, — болван!

Голос мужчины показался Клямину знакомым. Но Клямин мог бы поклясться, что видит этого человека впервые.

— Знаю я этого Клямина. Сто раз виделись, — проговорил мужчина. — На пляже виделись. Пили-ели. Знаю все.

— Ты что, плешивый! Я первый раз тебя вижу, — удивился Клямин.

Гусаров плаксиво сморщился. Поднял белый нежный палец к потолку:

— Антон Григорьевич… Мы же условились. Вы только слушаете.

— Так ведь…

— Антон Григорьевич! — капризно всхлипнул Гусаров.

— Заткнись! — Мужчина поднял на Клямина маленькие глазки. Кулаки вздыбили карманы полосатых брюк.

— Продолжим, — решил Гусаров. — Итак, подсудимый Макеев Георгий Ефимович… Знаете ли вы подсудимого Клямина?

Клямин с удивлением взглянул на Гусарова, но сдержался, промолчал.

— Снаю я этого Клямина, — подтвердил Макеев. — Сто лет снаю.

— Расскажите суду обстоятельства вашей последней встречи.

Макеев встал с табурета, разгоняя волну сивухи.

— Ты, дед, хотя бы бензином умылся. Все родной запах, — буркнул Клямин и отвернулся.

— Нисего, ессо вспомнис энтот запах… Сто я могу сказать? Встлетил я Клямина в бале «Кулолтный». Говолю: есть у меня товалец иностланный, у матлосов купил. Больсые деньги за него дают на Кавкасе цеховики, котолые тликотаз выпускают. Плиеззал один, адлес оставил. Давай, говолю, Клямин, свези. Как лаз у него командиловка была. Он и свез. Пеледал.

Клямин, ничего не понимая, вертел головой, глядел то на Гусарова, то на Макеева. Влажные и клейкие ладони придавали рукам вялость. Клямину так и не удалось помыть руки: во дворе крана не было.

— И вы можете подтвердить, что была эта сделка, свидетель? — обратился Гусаров к мужчине.

— Очень даже, — кивнул тот чугунной головой. — Я присутствовал при этом. Клямин при мне дал согласие. Это было в баре «Курортный». Старик говорит ему: «Свези. Навар поделим. Больше тысячи дадут». Потом попросил прихватить кое-какой другой товар. Дубленки, хрусталь, что-то еще. Там, говорит, настоящую цену дадут, на Кавказе.

— Скажите, свидетель, в последний раз вы были осуждены по статье двести шестой и двести седьмой? Злостное хулиганство и угроза убийства. Верно? — проговорил Гусаров.

— Верно. Отсидел весь срок, спасибо.

— Кто вас познакомил с Кляминым? Тоже подсудимый Макеев?

— Нет. С Кляминым меня познакомил Михаил, мой товарищ. Мы с ним занимались авторалли. Он бы подтвердил, жаль — помер.

Табурет поскрипывал под тяжелым телом плешивого. Брови наползли на его маленькие глаза. Теперь Клямин точно знал, где он слышал этот голос. По телефону. Голос предложил ему явиться на Подольскую, в дом десять…

Гусаров повернулся к Клямину:

— Вопрос к подсудимому Клямину. — Он вновь поднял палец, упреждая негодующее движение Клямина. — Скажите, подсудимый, вы знаете о назначении товара, который перевозился вами в ящиках с иностранным трафаретом?

— Теперь знаю! — воскликнул Клямин.

— Что значит «теперь»? — В тоне Гусарова прорвалась настороженность.

И это не оставил без внимания Клямин. Он интуитивно уловил, что ни в коем случае нельзя называть своего соседа Борисовского.

— Теперь? Ну, со слов этой старой калоши. — И, не удержавшись, добавил: — Бывшего воина Белорусского фронта, отважного танкиста.

— Вот вы как хорошо знаете подсудимого, — кивнул Гусаров.

— Как же! Все собирался ему фотографию улучшить, — ответил Клямин. — Да просрочил.

Макеев развел руками и спрятал нижнюю губу под верхнюю в знак обиды и великой несправедливости.

— Повторяю вопрос. Подсудимый Клямин знал, какой товар он вызвался перевезти на Кавказ?

— Конесно, знал, — загомонил Макеев. — Как зе не знать.

— Назовите сумму вознаграждения, обещанную вами Клямину за эту операцию, — сказал Гусаров.

Макеев растерянно взглянул на него, перевел мышиные глазки на плешивого, шмыгнул перебитым носом.

— Пятьсот пятьдесят рублей! — прохрипел плешивый. — Не можешь запомнить, сифилитик?

— Пятьсот пятьдесят, — кивнул Макеев и проворчал: — То говолили семьсот, то тысяцу. Запутали меня.

— Небось свой гонорар запомнил, — проговорил Гусаров и шагнул к двери. Он распахнул ее ударом ладони и широким жестом предложил убираться вон. И не мешкать — нет времени.

Макеев застегнул облезлыми пальцами пуговицы пиджака. Плешивый вытащил бумажник, пошуровал в нем, вздохнул:

— Кто разменяет четвертную? Вечно у таксистов сдачи нет. Разменяешь, дед?

— Откуда-а-а!.. — замахал руками Макеев.

— И у меня с собой нет, — как-то виновато проговорил Гусаров. — Да еще двадцать пять рублей.

Плешивый посмотрел на Клямина. Его глаза выражали сейчас спокойствие и даже расположение. Хлопнув себя по коленям, Клямин захохотал:

— Ох, миллионеры, елки зеленые… Давай, свидетель, разобью тебе билет. — Он достал кошелек, отсчитал двадцать пять рублей.

— Спасибо, выручил. А то с этими таксистами одна нервотрепка. Ну, пока! — Плешивый протянул тяжелую, как утюг, руку, всем своим видом подчеркивая, что лично против Клямина ничего не имеет. Просто у каждого своя работа. А так мужик он неплохой, и на него можно положиться.

— Топай, свидетель. — Клямин ответил плешивому неохотным рукопожатием.

— Холосо! — обрадовался Макеев. — Все как у людей. Антоска — палень холосый, я говолил…

Он сучил ногами, не решаясь подать Клямину руку. Чего доброго, еще двинет по шее.

Наконец Гусаров и Клямин остались одни.

Еще несколько минут в глубине квартиры раздавалась какая-то возня. Потом глухо хлопнула дверь.

— Теперь я могу умыться, черт возьми? Путь свободен? — спросил Клямин.

— Теперь сколько угодно. Пройдете вторую комнату — увидите.

Вторая комната была такой же пустоватой, как и первая, лишь на полу валялись порожние пивные бутылки, окурки. В воздухе держался плотный дух сивухи.

Дворовый гальюн казался светелкой в сравнении с туалетом этой квартиры: расколотый кафель, ржавый кран, бутылки на полу, грязь. Клямин брезгливо повернул вентиль. Холодная вода острой пикой ударила в ладонь…

Он стоял погруженный в свои думы. Все, что произошло, говорило о том, что его превратили в козла отпущения. Видно, действительно все очень серьезно. Почему же Серафим не присутствовал на этой репетиции? Почему он подставил Параграфа? Мало ли как все обернется. Хитер! Сыграть бы на этой его политике. А что? Мысль эта пронзила Клямина. Повернуть Параграфа против Серафима… Да и что там Серафим — мелочь, сошка. Горбоносый Михаил рассказывал Клямину, кто стоит за Серафимом. Далеко круги расходятся. И пикнуть не успеешь…

Клямин чувствовал безысходность и пустоту. Эта грязная квартира казалась клеткой, ключи от которой утеряны. Кричи — не услышат. Да и кому кричать? Одних Серафим купил, другим сам продался. Кольцо, замкнутый круг, в центре которого сейчас сидит он, Антон Клямин, букашка. Нет, не дадут они ему выползти… «Платить надо, Антон Григорьевич, за все платить», — вяло думал Клямин.

Когда он вернулся, Гусаров хлопотал у шкафа. Он снял с полки плоскую бутылку с коричневой заграничной этикеткой, два граненых стакана, коробку мармелада. Перенес все это на табурет и, широко, щедро наполняя стакан коньяком, проговорил ровным голосом:

— Надеюсь, подсудимый не отрицает состава обвинений, выдвинутых судом?

Клямин взял стакан, провел пальцем по тупым его граням.

— Нет, не отрицает.

Гусаров поднял свой стакан:

— Вы умный человек, Антон Григорьевич. Я на это рассчитывал. Повторяю — всего лишь репетиция. Если вам не будут инкриминировать провоз и реализацию порошка, все остальное можно уладить. Авария на дороге — чепуха, отделаетесь легким испугом.

— А если обнаружат порошок?

— Тогда репетиция превратится в спектакль. Конечно, «подчистую» вас не вытащить, но Серафим позаботится.

— Сколько это?

— Три года.

Клямин отвел руку от стакана и, сунув ладонь под колено, ощутил тяжесть своего тела…

— Кстати, кто этот тип?

— Свидетель? — спросил Гусаров. — Уголовник. Отсидел на круг лет шестнадцать. Тюрьма — его родной дом. Предан Серафиму, как собака. Серафим вытащил его из какой-то крутой истории.

— Это он… разделался с Михаилом? — После неуловимой паузы Клямин добавил: — Когда вы, Виталий, случайно проходили по двору своего дома.

Гусаров сделал несколько глотков и проговорил сухо:

— Суд отклоняет ваш вопрос, как заданный не по существу… Лучше поговорим о деле.

В свою очередь сделав глоток, Клямин поставил стакан:

— Что ж, поговорим… Какой суммой вы оплачиваете мне этот спектакль?

— Двадцать тысяч единовременно. И по сто рублей ежемесячно на весь срок заключения.

— Мало, — произнес Клямин.

Гусаров достал платок, прикоснулся им к уголкам губ.

— Хорошо. Тридцать тысяч. И клянусь вам, Антон. Это последняя цифра, которую разрешили вам выставить.

Клямин почувствовал — не врет.

— Аккордную сумму вам лучше получить завтра — успеете распорядиться… Кстати, позаботьтесь о ликвидации личного имущества. Не исключено, что у вас все опишут. Если не удастся снять эту меру пресечения.

— А когда меня возьмут?

— В любое время. Поэтому я и вызвал вас сюда срочно… Но лично мне кажется, что тремя днями вы можете располагать. Я сообщу вам, если проскочим завтрашний день. Неожиданностей не будет, Клямин.

Гусаров слов на ветер не бросает — Клямин это знал.

— А вот кому пересылать ежемесячно сто рублей — вопрос серьезный. Вы ведь одинокий человек, Антон. Впрочем, можно переводить вашей тетке. Москва, Спиридоньевский переулок.

Клямин откинул голову и, с удивлением посмотрев на Гусарова, усмехнулся. Этот белобрысый тюфяк, кажется, завел на него досье! Действительно отличный работник.

— Я это обдумаю, Виталий, — проговорил Клямин. — Итак, у меня никакого выхода, кроме тюрьмы…

— В данной ситуации, Антон Григорьевич, можно рассматривать три основных варианта, что ли. — Гусаров приподнял бутылку и добавил себе еще коньяку. — Вариант первый. Вы отправляетесь следом за старым приятелем, горбоносым Михаилом. Сделать это несложно. Но те ребята сразу поймут, что, поскольку вы погибли, когда закрутилось дело, стало быть, это не случайно. Выходит, существуют заинтересованные люди. И их надо найти. В каком направлении они поведут работу, одному богу известно… Вариант второй. Вы, Антон Григорьевич, завтра ударяетесь в бега. Тогда вас начнут разыскивать. И не только официальные органы, но и другая сторона. Ибо вы представляете потенциальную опасность для организации. И поверьте, ваша судьба будет решена в тот момент, когда вы покинете городскую черту… Вариант третий. И самый удачный. Вы отсиживаетесь в тюрьме, взяв на себя всю вину. Пар, как говорится, выпущен. Все довольны. А вам обеспечена спокойная старость. Посудите сами — разве это не разумный выход? А главное, бескровный. Организация вообще избегает крови, поверьте. Вы спросите: «А как же горбоносый Михаил?» Отвечу! Я с вами веду разговор начистоту. Собственно, вы и сами догадались… Да, Михаил решил заявить на организацию. Сам. Совесть, мол, проснулась. Пожару не дали разрастись. История не перешагнула черту нашего доброго города. Не произошло то, что произошло с вами, Антон, в результате этой аварии…

— Ну… а если суд не поверит бывшему сифилитику и свидетелю-уголовнику?

У Гусарова сейчас было благодушное настроение, как у человека, сделавшего свое дело.

— Вам, Антон Григорьевич, надо доказать, что вы ничего не знали о характере перевозимого груза. Доказать! А это сложно. Показания свидетелей не в вашу пользу. Макееву терять нечего — отсидит, выйдет человеком, обеспеченным до конца своих дней. Сколько ему там останется? Вы получите полную катушку — гривенник строгача и пять по рогам. — Гусаров сделал паузу. Пальцы его мягко постукивали по дереву табурета. — К тому же, Антон, кто знает… Можно и не дотянуть до приговора в связи с кончиной обвиняемого. Если на карту будет поставлена судьба организации.

Клямин опустил плечи и напоминал теперь тощую птицу, сидящую в пустой клетке. Сквозь толстые стены донесся приглушенный шум трамвая. За все время шум возникал много раз, но именно сейчас Клямин обратил на него внимание. И на ветер, что ворчал в переплетах оконной рамы. Потом что-то мягко стукнулось о стенку — вероятно, голая ветка. Или кошка прыгнула на подоконник.

Отходил ко сну его город. Клямин приехал сюда уже взрослым, уволясь из армии. Но его считали здесь коренным жителем. Он полюбил этот город. И так не хотел с ним расставаться…

Гусаров сидел прикрыв глаза. Устал, бедолага, выдохся.

— Знаешь, Параграф, о чем я думаю? — Клямин растягивал слова в мягкой интонации, так свойственной старожилам этого веселого города. — Я думаю, что ты бы многое отдал, чтобы оказаться на моем месте. А, Параграф?

Гусаров приподнял веки и окинул Клямина печальным взглядом. Потом он приподнял стакан и взболтнул его, так и не решаясь выпить.

— И еще больше отдал бы ты, Параграф, чтобы забыть, кто такой Серафим Куприянович Одинцов со всей этой кодлой. Да? Чтобы они тебе приснились, как страшный сон в новогоднюю ночь.

По тяжелому молчанию Гусарова Клямин понял, что попал в самую точку.

Двор по-прежнему казался отсеченным от большого шумного города. И даже тихие далекие звезды, что падали в колодезный раструб теснившихся стен, казались случайными огоньками.

Клямин придержал ворот рубашки. Цепочка, на которой висел брелок, тронула пальцы металлической прохладой. Закурить бы. Но Клямин вспомнил, что оставил сигареты наверху, — не возвращаться же обратно. Хватит, он уже нагляделся на Гусарова досыта…

И тут слабый шорох привлек его внимание. Клямин повернул голову. Он заметил, как от стены отделилась фигура человека. Клямин вгляделся:

— Ты, что ли, гундосый?

— Я, — подтвердил Макеев. — Дозыдаюсь тебя, Антоска.

Клямин молчал. Он вдруг почувствовал какую-то жалость к этому мятому человечку.

Макеев сделал несколько шагов. Жеваный пиджачишко падал с его тощих изломленных плеч.

— Плости меня, Антоска. Плости, будь милостив. Подлец я. Млазь земная.

— Что это ты так себя? Курить есть?

Макеев торопливо похлопал себя по карманам. Достал пачку и протянул Клямину.

— Хоть польза какая-то от тебя, лжесвидетеля. — Клямин закурил.

— Плости, Антон. Ведь я тебя на кол своими луками сажаю.

— Ладно, Жора. Всплыву я еще.

Клямин удивился себе — не ослышался ли он? — назвал пляжного коршуна по имени. И Макеев это учуял, приободрился.

— Не мог я тебя не доздаться, Антон. Вся жизнь моя сейчас пеледо мной плошла… Э-хе-хе… Ведь я всю войну в танке… А сейчас? Все она, водка плоклятая. Все из-за водки полетело. Семья была, жена была, Катя. Блосила меня, поганого. И сын… У меня ведь сын есть. Тебе под стать. Инзенел!

— Главный инженер? — Клямин вспомнил встречу с Макеевым у соседа, старика Николаева.

— Не смейся, Антон.

— Ладно, Георгий. В суде все про себя расскажешь. И про меня.

— Не буду я плотив тебя выступать. Клянусь сыном!

— Ладно, ладно. Ступай, родимый, — усмехнулся Клямин. — А то Параграф засечет тебя со мной. Премии лишит.

— А ну их в зад! Подлецов этих. — Макеев взмахнул руками. — Не боюсь я их. Как спустился во двол сюда, понял — не боюсь… И вот тебе сказу. Земля у них под ногами голит. Под Селафимом и его длузьями. Я тосно знаю. Потому они и хотят тобой заклыться. Вот-вот Селафима забелут. Многих из его длузьев уже алестовали. И у нас тут, и на Кавказе…

Клямин и сам понимал, что неспроста Серафим сулит ему такие откупные за отсидку. Видно, все у них прахом пошло, настигли их. Потянуть бы немного, исчезнуть, переждать, пока их не переловили. Но в следующее мгновение он уже думал о том, что и сам загремит с Серафимом. Не в стороне же он стоял от дел их нечестных. Да, куда ни кинь — всюду клин, западня. А чего он ждал? На что надеялся, глупец?..

— Ладно, Георгий… Всем нам в кутузке сидеть… А пока дай чистым воздухом подышать, ворота не заслоняй.

И Клямин поспешил на улицу.

6

Телефонный звонок пробивался на площадку сквозь дверь.

Ключ цеплялся бородкой за бортик скважины, вызывая у Клямина неистовство.

Он был уверен, что звонит она. Не выломать ли эту холодную дверь, укутанную в дерматин?

Наконец замок сработал.

Клямин рванулся к телефону, умоляя судьбу продлить на секунду пунктир позывных, самых желанных для него в эти минуты полной душевной опустошенности и одиночества.

— Алло, — проговорил Клямин и провел языком по спекшимся губам. — Алло, я слушаю тебя. Это ты, Наташа?

— Здравствуйте. Это Костя.

Появление какого-то Кости в этом как бы уже прожитом куске жизни Клямина было нелепо и непонятно.

— Какой еще Костя? — Голос потерял упругость, стал дряблым, растерянным.

— Костя-таксист. Я вез вас из аэропорта. Вы дали свой телефон. Обещали помочь — сказали, к кому обращаться в парке насчет нового автомобиля.

Клямин похлопал ладонью по карманам, достал пачку сигарет и, придерживая трубку плечом, закурил. Дым путался в решетке микрофона. Зыбкие сизые космы вытягивались длинной крутой волной, как волосы Натальи. Они поднимались нимбом над аккуратной ее головой, падали по плечам на грудь и спину.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать. А что?

Клямин не ответил. Этот мальчишка почти ее ровесник. И кажется, у него такого же цвета волосы.

— Послушай, у тебя какого цвета волосы?

Трубка таила обескураженное молчание. Клямин переспросил.

— Не знаю… Светлые вроде… Я попозже позвоню, — замялся Костя.

«Не пьян я, не пьян», — усмехнулся про себя Клямин и проговорил:

— Не надо позже! — Он испугался, что Костя сейчас оставит трубку. Помолчал. Собрался с духом. И чего он так испугался?

В распахнутую дверь тянуло сыростью лестничной площадки. Именно такой влажной плесенью пахнет тишина ночного дома. И если захлопнуть дверь, то очутишься в безопасности и все волнения окажутся не чем иным, как страницами книги из жизни какого-то другого человека, случайного однофамильца. Надо лишь захлопнуть эту книгу и швырнуть ее куда-нибудь подальше…

Свободной рукой Клямин потянулся к дверной ручке и тут почувствовал сильный укол в левом предплечье. Скорее не укол, а острое щемление, словно горячие присоски впились во что-то слева в груди, затрудняя дыхание.

«Что еще! Вот новости», — подумал Клямин, не принимая боль как свою — он был для этого слишком здоровым человеком. Это могло с кем угодно случиться, только не с ним.

— Что вы молчите? — спросил Костя.

Клямин боялся опустить плечо. Казалось, стоит ему изменить позу, как боль разорвет левую часть груди. Так он и стоял, наклонив голову к поднятому плечу, прижимая телефонную трубку.

Костя в нерешительности повторил свой вопрос.

Клямин молчал. Неужели это и называется сердечным приступом? Или даже инфарктом?.. Рваные мысли ворочались в голове, подчиняясь одной главной: неужели сейчас сердце сдаст, остановится? Неужели он умрет? Здесь, в прихожей своей квартиры. Нет, этого не может быть. Это настолько нелепо, что он улыбнулся напряженной медленной улыбкой, похожей на гримасу. Он хотел жить сейчас, завтра и дальше. Пусть в заключении. Пусть он пройдет через наказание за чужие грехи, только бы жить. Если честно — и он причастен к этим грехам, нечего обижаться. Какая же это была чепуха в сравнении с катастрофой, к которой он сейчас так неумолимо приближался. Жить! В тюрьме и после тюрьмы, ведь ему нет и сорока. Жить, работать, видеть небо, море… Надеяться на встречу с Натальей. Не на повторение той встречи, которая прошла, нет. Надеяться на встречу, отмеченную ее улыбкой. Только ради одного этого стоит жить…

Клямин повесил трубку. Боль не отпускала, усиливаясь при вдохе. Осторожно ступая, словно пытаясь обмануть эту режущую боль, он вышел на лестничную площадку. Нащупал кнопку соседнего звонка. И, отвечая на немой вопрос старика Николаева, произнес в смятении:

— Сердце что-то, дед. Схватило.

Старик развел руками, шлепнул по тощим ягодицам, растерянно тараща блеклые глаза в красных ободочках век. Потом он обхватил Клямина за пояс и, кряхтя, потянул обратно, в глубину квартиры, к дивану, приговаривая какие-то добрые, обнадеживающие слова. Клямин подогнул ноги, ровно, словно скованный корсетом, опустился на край дивана и медленно завалился на спину. Боль не утихала, даже становилась острее.

Старик куда-то ушел, а когда вернулся, Клямин увидел рядом с ним маленькую фигурку мадам Борисовской. В дверях белели длинные лица ее сына-химика и внука-музыканта. Додик держал в руках аппарат для измерения кровяного давления.

— Теперь иди спать! — скомандовала ему мадам Борисовская, взяв аппарат. — И ты, Сема, иди спать. Он здоров как бык. С таким цветом лица люди таскают мебель на этажах…

Семен Борисовский потоптался на месте, сообщил Клямину, что его мама-пенсионерка — в прошлом врач с почти полувековым стажем, и ушел, прихватив с собой Додика.

— София Абрамовна знает свое дело, — уважительно подтвердил старик Николаев. — Если скажет, что «скорую» не надо, значит, не надо.

Клямин смотрел на серебряную голову соседки. Сейчас, когда боль немного отпустила, он испытывал неловкость оттого, что растормошил посторонних людей. Измерив давление, мадам Борисовская попросила Клямина задрать рубашку. Скосив глаза вниз, Клямин следил, как диск стетоскопа печатью прошелся по его смуглой груди. Потом его сменил согнутый в суставе худенький палец соседки.

— Здоров как бык! — с надеждой проговорил старик Николаев.

— Будем думать, — произнесла мадам Борисовская. — Он еще доживет до того времени, когда в нашем доме начнет работать лифт. Я не доживу, а он доживет.

— Дайте мне подняться. И лифт будет работать завтра, — пообещал Клямин.

— Полмесяца, как я оплатил счет ремконторе. А они все не шлют мастера, — вознегодовал Николаев.

— Ша! — прикрикнула мадам Борисовская. — Устроили собрание жильцов!

Она достала из кармана короткую прозрачную трубочку, извлекла из нее таблетку и приказала Клямину положить ее под язык и помолчать.

Настроение Клямина улучшилось, хотя боль не проходила. По виду мадам Борисовской он понимал, что его дела не столь безнадежны.

Сизый сумрак, окутавший комнату, распадался, четко проявляя контуры вещей. В голове Клямина, казалось, что-то набухало и готово было лопнуть. Глаза налились тяжестью. Он посмотрел на соседку. Что это она ему подсунула?

— Боли прежние? — спросила мадам Борисовская.

— Да, — тихо ответил Клямин.

— Если нитро не помогает, значит, нервишки шалят, — вступил Николаев. — Успокоиться тебе надо, Антон, да и только. А сердце хорошее.

Мадам Борисовская повела подбородком в сторону соседа и вздохнула со значением. Она была недовольна. Николаев испортил ей заключительные слова.

— Все всё знают, — пробормотала она. — Сплошные специалисты. А лифт уже месяц стоит, точно его заговорили.

Старик Николаев конфузливо молчал. Мадам Борисовская одной рукой оперлась о диван, второй ухватилась за боковину двери и поднялась.

— Все более-менее, — объявила она, — будете жить и жить.

— Нивроко! — поддержал старик Николаев, с уважением глядя на мадам Борисовскую.

Клямин не успел поблагодарить соседку — та юркнула в прихожую и тотчас стукнула входной дверью.

— Такой доктор, такой доктор!.. — заохал Николаев, поднимая и себя в глазах Клямина — ведь это он вызвал соседку, и никто другой.

— Спасибо тебе, дед, — сказал Клямин. — Не знаю, что бы я без тебя делал. Помер бы, и все.

Старик присел на табурет, пропустив между коленями крупные, плоские кисти. Он молчал, карабкаясь в каких-то мыслях. С лестницы донесся глухой перебор шагов. Клямин вздохнул. Хорошо — ушла мадам Борисовская. Еще не хватало, чтобы его арестовали в ее присутствии. Правда, и старик Николаев сейчас тут ни к чему. Клямин думал спокойно, вяло, словно со стороны. Или, может быть, в глубине души он был уверен, что это не за ним. Постепенно шаги приглушались и наконец совсем стихли.

— Бледный ты очень, — сказал старик Николаев.

— Это пройдет, дед. Уже проходит, — помедлив, отозвался Клямин. — И верно, чуть дуба не дал.

— Торопишься, Антон. Ты еще побегай с мое, посуетись, потом и помирай. Скажешь тоже — «дуба»! Как тебе такая мысль в голову пришла?

— А сам перепугался.

— Перепугался.

— И сразу же сиганул к Борисовским за подмогой.

— Ну, сиганул. Зато спокоен.

— Остограммишься коньячком? И я бы на прицепе. Коньяк сердечникам не вредит, считают. Мой начальник колонны два инфаркта перенес. Говорят, коньяком и держится. — Клямин дышал уже всей грудью, свободно.

Николаев отмахнулся, но, следуя указаниям хозяина дома, достал из бара бутылку и рюмку.

— Верно. Я обеспокоился. А почему? — Старика распирало от невысказанных слов. — Потому как на тебя, Антон, надежда. Я и душеприказную бумагу составил на твое имя. А выходит, что я тебя перепускать должен? Не годится, — добродушно говорил старик. Он боком, одной ноздрей потянулся к рюмке, принял крепкий запах коньяка и в наслаждении опустил дряблые слоистые веки. — Богато живешь, Антон. Такое диво небось больших денег стоит. А у тебя полный шкап.

Клямин не ответил. По мере того как его сознание отходило от страха болезни или даже смерти, им овладевали размышления о своих делах насущных. Параграф обещал завтра с утра связаться с надежными людьми, которые за определенный процент возьмут на сохранение наиболее ценные вещи Клямина — на случай, если станут описывать его имущество. Конечно, можно было бы доверить эти вещи Николаеву. Только как подступиться к нему с просьбой? Да и ненадежен сосед, каждый день для него как подарок. К тому же уход Клямина на отсидку может крепко старика подкосить.

— Слушай, дед. Нервишки мои сдали не от пустяков. Что, если меня засудят за баловство, а?

— Давно пора. — У Николаева дрогнул голос. — Я все удивляюсь, как тебя еще не приструнили. — В тоне старика сквозила надежда на то, что Клямин так себе болтает.

— А если всерьез?

— Ладно. Не пыли словами. И так чуть не задохся от твоих фокусов с сердцем. — Старик не скрывал растерянности.

— Фокусы-покусы, — туманно ввернул Клямин и умолк.

Кого он хочет просить? Одно понятие — бухгалтер. И дело не в профессии — Николаев, казалось, свихнулся на честности и правдоискательстве. Бывают же такие люди. Жизнь старика была известна Клямину во многих подробностях. И жена-покойница была под стать старику. Где несправедливость, где письмо надо подписать в защиту обиженных — она тут как тут. С пером типа «рондо» и школьной чернильницей-непроливайкой.

Клямин приподнялся на локти и принял из пальцев старика рюмку с толстым донцем из литого хрусталя. Второй рукой Клямин подхватил фужер с соком.

— Дерябнем, дед, чтобы прошлое не повторилось, — проговорил он.

— Вот еще. Я прошлым и жив, — воспротивился старик. Помолчал, дожидаясь, когда Клямин расправится со своей рюмкой и вновь уляжется на диван, как лежал. Ему хотелось вернуться к разговору и вместе с тем не выказать недостойного любопытства.

— Как поживает твой приятель, главный инженер? — ухмыльнулся Клямин.

— Жорка? Как поживает… Дал мне адрес, я поехал, а там другие люди живут, — улыбнулся старик. При этом в его глазах мелькнули задорные искры. — И никакой он не главный инженер.

— А кто? — притворно удивился Клямин.

— Не знаю. Босяк, я думаю… И поехал я, чтобы себя проверить.

— А ты с ним панькался. И меня стыдил.

Старик молчал, проделывая черт-те что со своими губами: то сжимал их в полоску, то распахнул плюхой, показывая корявые зубы.

— Не понять тебе, Антон.

— Почему?

— Не понять, и все. Глухой ты, не услышишь… Ну дал бы я ему под дых, сказал бы, что врет он все, что никакой он не главный инженер, сразу видно… А толку?

— Что — толку?

— Да толку-то что? Все стараемся правду врезать. А что стоит эта правда, если человека она с грязью мешает? Небось себе столько пакостей прощаем, а другого за малейшую провинность готовы распять.

Клямин вскинул на старика удивленные глаза. Не ослышался ли? Завзятый правдолюб — и вдруг такие рассуждения.

— Слушай, дед… Если ты такой гибкий, все понимаешь… Не возьмешь ли себе часть моего барахла? Временно, на сохранение.

Лицо старика напряглось. Что за чепуху он слышит? Или не так понял?

— Ты серьезно?

— Вполне серьезно. Могут меня упечь, дед. Есть повод. Только ты пойми меня верно. Я работал — стало быть, зарабатывал. Несправедливо, если добытое моим трудом заграбастает государство. Хотя бы в счет провинности моей.

— Спекулировал, что ли? — пробормотал Николаев.

И это слово, какое-то свиристящее, точно с металлическим привкусом, сейчас звучало в устах старика особенно едко. Да, оно выражало сущность того, чем занимался Клямин. Хотя он не брал это в голову. Он работал на Серафима, но и своих интересов не забывал. Это Серафим и его люди спекулировали и занимались контрабандой, а он был лишь разменной картой в игре, не больше. Поэтому всей вины своей не чувствовал.

— Сразу уж и «спекулировал»! — вдруг обиделся Клямин. — Может, я аварию сделал или человека сбил?

— За это имущество не описывают, — обронил Николаев.

Подвижные губы старика застыли в немом укоре. Мелкие глаза его беспомощно таращились из-под проплешистых бровей в надежде, что сказанное Кляминым — сплошная чепуха и фантазия. Николаев сидел тихо и тяжело. Так тяжело, что кресло под ним не скрипело. А кресло обычно поскрипывало даже от дыхания тех, кто его занимал.

— В прошлом году лифт не работал два месяца, меняли мотор, — заговорил наконец старик. — Интересно, что они придумают на сей раз. — Он бросил на Клямина беглый взгляд и вздохнул. — Пора дом сдавать под капремонт… И дачники за лето его так расшатают, что не соберешь… Я вот читал в газете, что Эйфелеву башню собираются ставить на ремонт. Или уже поставили — ты не в курсе?

При других обстоятельствах Клямин позабавился бы неуклюжей попыткой старика уйти от серьезного разговора в сторону. Но сейчас Клямину было тошно. Как он все же испугался за свою жизнь несколько минут назад! Как остро ощутил непрочность такого фундаментального для себя понятия, как жизнь! Он ощутил в себе свои сорок лет, словно видел их. Наподобие колец в срезе древесного ствола. Причем он не думал о предстоящих своих бедах и тяготах, словно они были уже в прошлом. Им сейчас владела мудрость, нередко приходящая к человеку в момент дуновения смерти, вне зависимости от того, сколько прожил он, этот человек, и что испытал. Наивными и смешными кажутся в такие мгновения все неприятности, коснувшиеся его в минувшие бездумные дни. Все мелкие утехи, сиюминутные радости, необязательные знакомства и слова, слова. Потоки слов, потерявшие всякий смысл, существующие сами по себе.

Старик подтянул ноги, уперся ладонями в острые колени и подал вперед плечи:

— Вот что, Антон… Ты уж меня извини, старого. Только я не для того натерпелся всякого в жизни, чтобы с совестью заигрывать. Я от государства ничего не таил — ни своего, ни чужого.

Он смотрел в сторону, напряженный, взъерошенный, словно бойцовский петух.

— Ладно, дед, — устало произнес Клямин. — Я просто так сказал. Считай, что не было этого разговора. — Он умолк и поднял глаза к форточке. Слух выделил из ровного бормотания улицы привычный рокот автомобиля. Неразгаданная природа интуиции, когда в обычном для окружающих явлении вдруг сердцем услышишь то, что предназначено лично для тебя.

Приглушенный далью рокот усиливался и вскоре завершился грубым рыком двигателя.

Скрипнули тормоза.

Старик не придал этому никакого значения. Но бледность, павшая на лицо Клямина, встревожила Николаева. Он поднялся, провел ковшиком ладони по сивой шевелюре.

— Ты уж извини, Антон. Не смогу, — повторил он невнятно. — Других поищи, а я не смогу. Мне легче свое отдать, чем чужое принять. — На его впалых щеках появились бурые наплывы.

— Сиди, дед, — усмехнулся Клямин. — Сейчас понятым будешь.

На лестнице шлепали шаги. Николаев обеспокоенно завертел головой, смутно о чем-то догадываясь. Он прикрыл глаза, словно в ожидании удара. Так и держал глаза прикрытыми, не вздрогнув, даже когда дверной звонок разорвал тишину.

— Иди, дед, отворяй, — вздохнул Клямин.

Старик не шевельнулся. Он лишь тяжело дышал, словно вернулся с улицы.

— Уснул, нет? Отворяй. Скажи дядям «здрасьте». — В тоне Клямина проснулась злая приблатненная нота.

Звонок повторился.

Старик подобрался и сделал резкий выдох, руки его бессильно повисли вдоль тела. Прихваченный у ворота черной ниткой джемпер разошелся на ширину нескольких пальцев, показывая не первой свежести байковую рубаху. Пока Николаев возился у двери, Клямин подумал, что надо было под любым предлогом отдать старику хотя бы часть своего белья. Насовсем. И джемпер исландский, пуховый. Пропадет ведь…

Дернулась дверная цепочка. Видно, старик потревожил ее с перепугу.

Клямин уставился в дверной проем в равнодушном и даже снисходительном ожидании. И когда в комнату вошла Лера, ему показалось, что он обознался.

— Ты что… одна? — спросил он.

— А с кем мне быть? — Лера бросила взгляд через плечо на старика Николаева; тот глядел из прихожей, не зная, как теперь собой распорядиться. Чувствовалось, что старик доволен возможностью выпутаться из двусмысленного положения, в котором он оказался.

— Пойду, — сказал он твердо. — Если понадоблюсь, так я тут.

— Иди, дед, иди. Понадобишься — они тебя разыщут, — со значением проговорил Клямин.

Приход Леры его взбодрил и обнадежил. Вот с кем ему можно поговорить не таясь. Неожиданность появления Леры ничуть не озадачила Клямина — его мысли занимали собственные заботы.

— Сейчас я чуть не умер, — торжественно объявил он, как только Лера сняла плащ и вернулась в комнату.

Она оглядела столик, на котором высилась початая бутылка и стояла рюмка. Будь Клямин поспокойнее, он не оставил бы без внимания бледные, ненакрашенные губы Леры и короткие ресницы, забытые косметическим карандашом. Он обратил бы внимание на непривычную молчаливость своей бывшей подруги, на печально-испуганное выражение ее лисьих глаз…

— Да, чуть не умер, — повторил Клямин. — Сердце схватило. Хорошо — соседи помогли… Но это еще не все. — Клямин вздохнул и завел к потолку глаза. Ему стало жаль себя, вернулись воспоминания.

— А что же еще? — спросила Лера.

— Днями… или даже сегодня… меня могут прихватить, и всерьез. — Клямин разглядывал тени, ползущие по потолку от овального светильника.

— Еще что? — Лера поправила сбившийся набок манжет.

— Такие две новости. Тебе мало? Или не веришь?

— В то, что тебя рано или поздно прихватят, я всегда верила.

— Вот и хорошо, — вздохнул Клямин. — Прогнозы сбываются.

Он приподнялся, опустил ноги, поелозил, пытаясь нащупать комнатные туфли. Одна туфля попалась сразу, за второй пришлось нагибаться. Что он и сделал не торопясь, широким медленным движением, прислушиваясь к себе. Он ощутил тяжесть в груди, но боли не было.

Лера видела зад, туго обтянутый штанами. Смуглая спина проглядывала под оттопыренным подолом рубашки. Она испытывала сейчас острое желание стукнуть ногой по этому заду. Такой удобный момент. И закричать! О том, что негодяй он, Клямин Антон Григорьевич. Что его надо судить, и не только за дела его гнусные, но и за черствость, за низость по отношению к Наталье. Конечно, так не пронять это животное, эту скотину. Но есть же у него гордость, честолюбие. Если не хватает смелости признать себя отцом, так пусть хотя бы поможет девчонке — денег у него хватает. Все равно в пыль обратит — пропьет, прогуляет, а у девчонки, да еще у такой красавицы, лишнего платья нет, туфель…

Клямин втянул голову во вздыбленные плечи и с вывертом, из-под руки, взглянул на обычно шумную, а сейчас притихшую Леру. Он чувствовал в этом молчании предвестие особого разговора. С чего бы это ей являться к нему ночью, простоволосой, с блеклым, нераскрашенным лицом?

— Ты что? — спросил Клямин.

— Перестань ползать. Я могу подать тебе другие шлепанцы, — процедила она.

На улице вновь протяжно задышала двигателем близкая машина. И вновь лицо Клямина напряглось, в глазах появился испуг. Это не скрылось от взгляда Леры.

Клямин поднялся. Высокий, сутулый, в неряшливо заправленной рубашке, он выглядел подавленным. И Лера поняла, что все гораздо серьезнее, чем представилось поначалу. Она решила, что говорить с ним о судьбе Натальи сейчас бессмысленно. Клямин, конечно же, взъярится, если узнает, что в тайну отношений его с Натальей посвящен кто-то еще…

Автомобиль за окном коротко просигналил и, свернув за угол, удалился.

Напряжение покидало Клямина подобно воздуху, уходящему в прокол камеры.

— Я могу просить тебя об одной услуге, Лера? — проговорил он.

Именно Лера была тем единственным человеком, к которому он мог обратиться с подобной просьбой.

— Понимаешь, я, конечно, виноват во многом. Но обидно — все отнимут, обидно, — сказал Клямин.

— Хочешь, чтобы я взяла к себе твои вещи?

— Хотя бы часть.

— Надолго?

— Не знаю. — Обычно такие разные, глаза Клямина сейчас сузились и казались почти одинаковыми. — Не знаю, — повторил он. — Если что изменится, я тебе сообщу, кому передать эти вещи… У меня есть дочь, Лера.

— Дочь? — Лера смотрела в сторону, скрывая волнение.

— Ха! Если честно — какая она мне дочь? Красивая девчонка, понимаешь. И вдруг представляется дочерью… Ты пойми, Лера, я не только не знал о ней. Я и матери ее не помню. Клянусь!.. Ну, мы встретились.

— И ты повел себя как последняя скотина?! — воскликнула Лера. — Как последняя скотина! — повторила она.

Клямин шагнул к ней, сжал руками ее узкие плечи и приблизил вплотную лицо, выставив вперед широкий подбородок.

— В чем меня можно обвинить, в чем?! — прошептал он непослушными губами. — Я не сделал ей ничего дурного.

— Не успел. — Лера запрокинула в сторону голову, стараясь отделаться от этого литого подбородка, и повторила: — Не успел.

Клямин оттолкнул Леру и отошел к окну.

— Где она сейчас? — спросила Лера.

— Если бы я знал.

«Вот и я не знаю», — подумала Лера. Не прошло и суток, как они расстались, условясь, что Наталья сама ей позвонит относительно покупки платья. А если не позвонит? Адрес-то она не оставила… Лера прождала весь вечер, не отходя от телефона, и наконец, не выдержав, приехала к Клямину. Зачем — она и сама толком не знала…

Клямин полез на антресоли и выволок два чемодана. Небольшие с виду чемоданы по мере заполнения растягивались, становились довольно вместительными.

Лера распахнула створки шкафа. За то время, которое ей когда-то довелось провести в этой квартире, она достаточно хорошо изучила содержимое шкафов. И порядок, заведенный ею, все еще хранился на полках.

— Что случилось, Антон? — спросила она.

— Помнишь Мишку горбоносого? Моего приятеля. Я вас знакомил.

— Он выбросился из окна?

— Не совсем так.

— Люди твоего Серафима помогли? — Она придвинула чемодан поближе к себе, размышляя, что положить в него.

Клямин поморщился. Когда-то он кое-что рассказал Лере о делах Серафима и его людей. Но чтобы быстро ориентироваться во всем этом, надо обладать изрядной проницательностью. А может быть, Клямина выдало настроение?

— Ну? И они хотят проделать с тобой то же самое? — не меняя тона, продолжала Лера.

— Нет. Мне разрешили жить. Но при условии.

— Вот как? Интересно.

— Я должен буду отсидеть срок. Взять все на себя.

— Понятно. И ты согласился?

— У меня нет выхода.

Клямин швырнул на стол связку позолоченных ложечек и шагнул к балконной двери. В глянце стекла проявлялись темные лики далеких ночных домов, изрытые яркими оспинами светящихся окон. Каждое из них скрывало чью-то жизнь, чьи-то заботы. Люди готовились ко сну или, погостив, собирались домой. Завтра каждого ждали свои дела. Неужели у кого-нибудь из них такая же тяжесть на душе, как и у него, Антона Клямина?..

— Странно как-то, — произнесла Лера. — Как они так могут — безнаказанно?

— Ну не так чтобы безнаказанно. Меня-то сунули в качестве жертвенного барана. Заметают следы, боятся. И Мишка горбоносый, видимо, их здорово напугал.

— Но все же… — вздохнула Лера.

— Конечно, напугал… Там такие типы повязли, знаешь, — Серафим среди них обыкновенная шестерка.

— Дураки, какие дураки. Неужели они не понимают? Рано или поздно…

— Все понимают. Только увязли с головой. Как белка в колесе, выхода нет, надо продолжать крутить динамо — иначе сразу крышка. Они бы и рады, да никак…

Лера задела локтем ветхую коробку. Коробка распалась, и на пол, стреляя глянцевыми бликами, полетел рой визитных карточек. Каждая уведомляла типографским способом, что обладателем является шофер первого класса Клямин Антон Григорьевич. Одна визитка прильнула к Лериному сапогу, сложив крылышки, точно мотылек.

— Сколько ты их напечатал? — Лера брезгливо отвела ногу.

— Рассчитывал на длительные гастроли, — усмехнулся Клямин.

— Ты такой же дурак, как и они. Только дурнее. Визитки заказал, граф… В кутузке тебя и без карточки признают.

Лера понимала, что не то говорит, что надо пожалеть сейчас Клямина или помолчать хотя бы. Но сдержаться она не могла. Это было сверх ее сил.

Обида за себя, за Наталью и за этого бедолагу томила ее сердце. Черты энергичного скуластого лица сейчас выражали испуг и растерянность. Цель, с которой она пришла к Клямину, расползалась, принимая неясные формы. Она упустила удобный момент для начала разговора о Наталье. Но может, надо пересилить себя и все же начать этот разговор? Кто знает, когда еще они увидятся. Наверняка у Клямина есть основания нервничать. Но мысли уводили ее в сторону. Ее лихорадило. Она вспоминала время, когда ждала в этой квартире его возвращения с работы. А как спешила, бывало, закончить свои суетливые дела, чтобы прийти сюда, к нему! Как случилось, что они расстались, и так спокойно, без скандала и сцен? Ей казалось, что она узнала Клямина до конца, до самой последней клетки, и он стал ей неинтересен. А сейчас он предстал перед ней в своей беззащитности. И нерастраченное чувство материнства, чувство беспокойства за чью-то судьбу проснулось в ней. Возможно, то же самое чувство определяло ее отношение к Наталье. Не могла она жить только для себя.

— Ты думаешь, ей нужно все это? — Лера приподняла край клетчатого чемодана, в котором лежали хрустальные бокалы. — Не каждый может принять в дар то, что надо утаивать. Все равно что хранить дома урну с прахом.

Это озадачило Клямина. Он бросил на Леру удивленный взгляд.

— Глупости какие-то! При чем тут урна?! — горячо воскликнул он. — Это ж надо… — Клямин заметался по комнате, сминая и давя белые картонки визиток. — Можно подумать, что ты отказалась бы от всех этих вещей! — кричал он, хватая ртом воздух и размахивая руками. — Да-да… Сама бы отказалась от такого подарка?!

— В ее возрасте — да! — Лера не спускала с Клямина глаз. — Это потом меня испортили. Ты и такие, как ты.

Клямин всерьез растерялся. Он продолжал метаться по комнате. Подбирал какие-то вещи, швырял обратно, брал другие… Выронил на ковер бокал с толстой литой ручкой. Бокал закатился под диван. Клямин не стал его поднимать, лишь помотал головой и промычал что-то под нос.

— Не устраивайте истерику, граф, — произнесла Лера. — Одинокий человек должен вести себя смирно, даже если он имеет возможность зашвырнуть под диван хрустальный бокал. Не в хрустале счастье, граф.

— Заткнись! — Клямин сел на стул и прикрыл ладонью глаза.

— Послушай… Ты никогда не задумывался о том, почему мы расстались? — Светлые глаза Леры были печальны. — Ты сказал мне: «Хватит!» Я ответила: «Пора!» И все…

— Ну?

— Ты сказал: «Хватит!» Я ответила: «Пора!» А ведь я любила тебя, как никогда никого не любила. И ни о чем тебя не спрашивала. Я знала — ты весь в этой легкости, это твоя радость и беда.

Тощий нос Клямина вытянулся еще больше, подбородок провисал как бы от собственной тяжести. Весь облик его сейчас выражал отчаяние и покорность. Лишь серебряная цепочка, выпавшая из ворота рубашки, словно бы сковывала этого растерянного человека с тем Антоном Кляминым, который знал себе цену и всю жизнь стремился не продешевить.

Глава четвертая

1

На поверхность воды, щеря белые зубы, выплывали морские чудища, чтобы вскоре вновь пропасть в глубине, уступить место своим хищным и озорным младшим братьям. И те, взрослея на глазах, проживали короткую белозубую жизнь, чтобы без сожаления поделиться необузданной радостью бытия с нетерпеливыми потомками, которые уже обозначили свое появление на свет едва приметной далекой чертой неокрепших зубов, обещающих быть такими же сильными и белыми, как у старших братьев.

В штормовые дни небо темнело настолько, что портовые сооружения теряли конкретность. Проявляясь нестойкими силуэтами, они напоминали останки полузатопленных кораблей. Море, казалось, подступало к стенам здания, и широченное окно в кабинете Серафима Куприяновича Одинцова представлялось не чем иным, как экраном перископа.

Добрых сорок лет минуло с того черного дня, когда погиб отец Серафима Куприяновича, подводник. Память сохранила лишь его высокую фигуру и сырой запах тужурки. К сожалению, Серафим Куприянович пошел не в отца, он скорее походил на деда по материнской линии А вот любовь к морю он, пожалуй, перенял от отца. И если ему суждено нести наказание за свои прегрешения в одиночной камере, из которой виден хоть кусочек моря, Серафим Куприянович благодарил бы судьбу.

Был он человеком, который когда-то потерял власть над собой… Иные в таких случаях казнят себя за слабость. Одинцов же никогда не казнил, и это стало сущностью натуры Серафима Куприяновича. Больше того, теперь ему казалось, что он вновь обрел власть над собой.

С того момента, как Одинцов ощутил себя поистине богатым человеком, он перестал интересоваться деньгами. Он их не замечал, как не замечают биение здорового сердца. Его захватывал азарт, предвосхищавший какую-либо деловую операцию. Азарт занимал его целиком, составлял суть каждого прожитого дня. Серафим Куприянович искал в своих делах все новые игровые ситуации, сознавая, впрочем, что это вовсе не игра.

А ведь было время, когда молодой человек по имени Серафимушка Одинцов пробовал себя на общественно полезной стезе с дипломом техника-лесоустроителя. Годы, которые он потратил на диплом, сформировали мировоззрение. Став в конце концов моряком дальнего плавания, он не только не поколебал это мировоззрение, а, наоборот, укрепил его, придав неустойчивой юношеской натуре мужскую закалку и суровость.

Карьера Серафимушки началась с трудов праведных. Но множество всяких устаревших инструкций и положений как-то усмиряло рвение молодого специалиста, сбивало пыл, заставляло проявлять изворотливость. Это само по себе любопытно: чтобы вершить нужное дело, нередко надо искать лазейки, нарушать закон — вот парадокс, к которому пришел Серафимушка. Да, он был прилежный ученик. Извлекая все новые полезные для себя уроки, не забывал старых. Он старательно их повторял, зная, что придет момент, когда они пригодятся.

Одним из самых важных уроков, которые извлек Серафим Одинцов, было презрение к жадности. Иногда человеку кажется, что он достиг всего и может позволить себе быть жадным, не пряча особенно это качество от окружающих — плевать ему на общественное мнение. Но именно тут-то он и пробивает брешь в корабле, строительству которого посвятил всю жизнь. Конечно, Серафим Одинцов не был тем бесшабашным добряком, который зачастую вызывает у окружающих подозрение и даже испуг. Он знал границу, за которой кончается добродетель и начинается деловой расчет. Но это не отпугнуло тех, кто был ему полезен, а лишь упрочило положение Серафима Куприяновича, втягивая в орбиту его влияния людей, нужных ему и занимающих весьма высокое общественное положение в городе.

Взять одну из самых доходных операций Одинцова, связанных с изделием, которое выпускала крупная зарубежная текстильная корпорация. Надо было не только наладить закупку партии дорогостоящего импрегнатора, но и надежно организовать доставку этого материала в страну. Не каждый капитан захочет рисковать: контрабанда сурово карается во всех странах. Но Одинцов решил эту задачу, повязав преступной цепью десятки людей. Зачем ему нужно было лезть в авантюру? Разве мало других испытанных способов получить огромные дивиденды? Просто Одинцов стал случайным участником беседы заинтересованных лиц, и азарт не мог оставить его в стороне от столь заманчивой и столь острой ситуации. Человек честолюбивый, он возглавил дело. Не легкомыслие толкнуло его на эту авантюру, а испытанная годами удачливость. Преступников уровня Серафима Одинцова нелегко посадить на скамью подсудимых. Слишком уж они гладкие — не ухватить. Связи, взаимовыручка — это еще полдела. Главное — внешнее законопослушание. К тому же их прикрывают такие мудрецы, как Виталий Евгеньевич Гусаров, неспроста прозванный Параграфом, что в переводе с греческого означает: «часть текста, имеющая самостоятельное значение». Именно Серафим Куприянович увидел в белобрысом флегматичном адвокате фигуру, способную самостоятельно мыслить и принимать решения. А такой человек нужен был Серафиму Куприяновичу…

До конца рабочего дня оставалось полчаса.

В глубине просторного здания службы материально-технического снабжения пароходства тяжело ухали двери.

Обычно к вечеру накапливались нерешенные вопросы, подваливали экспедиторы с железной дороги, из авиапорта, с автогрузовых баз. Но Одинцов так организовал работу, что весь поток срочных вопросов замыкался на трех его заместителях. И лишь наиболее запутанные дела могли проникнуть сквозь обитую звуконепроницаемым материалом двойную дверь кабинета Серафима Куприяновича.

В папке, которую держал на коленях Гусаров, лежали бумаги, относящиеся именно к таким делам. Это была переписка о докомплектовании мебели для кают-компаний судов. Изготовленный за рубежом из специальных сортов дерева, с применением украшений и хрустального стекла, подобный набор мог облагородить самую изысканную гостиную. И стоил он не дешевле последней модели легкового автомобиля…

До полного комплекта почти в каждом из тридцати наборов не хватало каких-то пустяков. Однако именно это вносило путаницу в отношения с заказчиками и открывало возможность злоупотреблений. Надо было только решить, какое количество заказанной мебели есть смысл переправить с территории порта, чтобы впоследствии распорядиться ею по своему усмотрению. Если передать кораблям часть предметов из каждого набора, то из оставшихся можно свободно составить десять полных гарнитуров для своих нужд.

Верный своим принципам, Серафим Куприянович Одинцов обсуждал в стенах кабинета вопросы, касающиеся интересов дела. Это потом, после работы, по дороге домой, он вскользь даст понять своему помощнику, как распорядиться судьбой десяти хрустально-латунных гарнитуров. Остальное, как говорится, дело техники.

— Ну и что пишут наши друзья-демократы? — спросил Одинцов у Гусарова.

— Предлагают раскомплектовать наборы и дослать им дефектную ведомость для учета неустойки. Представителя командировать отказываются.

— Деловые люди, — ухмыльнулся Одинцов. — Все на доверии.

— Видимо, не первый случай, — сказал Гусаров.

Он бросил быстрый взгляд на утлую фигуру всемогущего Серафима. Элегантный темно-серый костюм делал хозяина несколько стройнее. Белый крахмальный воротничок оттенял смуглую шею, распаханную морщинами.

— Вы верите в сны, Виталий Евгеньевич? — спросил Одинцов.

— Очень, — оживился Гусаров. — А что вам снилось?

И оживление это не прошло незамеченным. Одинцов усмехнулся и хрустнул костяшками тесно переплетенных пальцев.

— Хотите знать, что ждет меня в будущем? Ха-ха… Тогда внимательнее следите за своими снами, Виталий. Мы ведь связаны одной веревкой. Правда, в отличие от вас у меня застарелая язва и куча других хвороб — наследство бурной молодости… Мне снился капитан Рой с чумной посудины «Двадцатый век».

Гусаров вяло кивнул белобрысой головой.

Капитан Рой был тем самым авантюристом, который доставил из Роттердама последнюю партию импрегнато-ра. Гусаров встретился с ним за коктейлем в Морском клубе, оговорил юридическую сторону косметического ремонта некоторых помещений корабля, изрядно потрепанных во время шторма. Кстати, прикрываясь ремонтом, и удалось заполучить импрегнатор минуя дотошных таможенников…

— Не падайте духом, Виталий Евгеньевич… Во сне капитан явился мне в обличье рыбы.

— Рыба — это к болезни, — промямлил Гусаров. — А рыба в образе бравого капитана Роя явно к трипперу.

— Ну, это уже не по моей части, — улыбнулся Одинцов. — Говорят, рыба к неприятностям.

— Неприятности вам не грозят. — В тоне Гусарова появилась грубая, несдержанная нота. В подтексте его реплики отчетливо звучала мысль о том, что благодаря ловкости хозяина ответственность за многие дела ляжет на плечи его, Гусарова Виталия Евгеньевича. И не надо строить из себя мученика: он, Гусаров, все отлично понимает, но ничего не может поделать — повязан…

— У вас плохое настроение, Виталий? — жестко проговорил Одинцов. — Не взять ли вам отпуск на недельку-другую? Укатить куда-нибудь, забыться.

Пересилив себя, Одинцов отошел от окна-перископа к шкафам, на полках которых теснились всевозможные сувениры, подарки клиентов. Золотистая гондола, чучела диковинных рыб, якоря. Причудливые кораллы тянули ажурные лапки, зеленый краб таращил жемчужный глаз…

Одинцов любил свою коллекцию и пользовался каждой возможностью, чтобы пополнить ее. Когда он перебирал сувениры, у него улучшалось настроение и мысли становились яснее. Особенно дорожил он эбонитовой фигуркой адмирала Нельсона — в треуголке и с подзорной трубой. Косица адмирала была сплетена из настоящего волоса. На конце ее красовался тряпичный бант.

— В плавании я от безделья научился вязать, — сказал Одинцов. — Тогда это было какое-то поветрие — все вязали. Должен заметить — очень увлекательное занятие. За один рейс я связал шарф и носки. Шарф подарил капитану, а носки — тестю. Внесите в мое досье, Виталий. Это единственное, что вам еще не известно из моей биографии…

— И что же во сне сказал вам капитан Рой? — прервал Серафима Гусаров. — Или он молчал?

— Нет. — Черты лица Одинцова заострились. — Он мне сказал: «Серафим, не пора ли тебе завязывать? Ты живешь в стране, где существует законопорядок. И этот законопорядок направлен против тебя, хоть ты и не скупишься. Но у веревки есть конец, Серафим».

Гусаров передернул плечами. Кажется, впервые они заговорили в стенах кабинета о том, что нависло над ними с неотвратимостью дамоклова меча сразу же после первого их дела. Это была переадресовка крупной партии простыней, предназначенных китобойной флотилии, перекупщикам-оптовикам в Среднюю Азию. Безнаказанность операции и положила начало деятельности Серафима и компании.

— Вы помните Вагалюка? — проговорил Одинцов. — Он и его люди заправляли аттракционами курортного побережья…

— Двоих приговорили к высшей мере, — отозвался Гусаров.

— Не повезло ребятам, — усмехнулся Одинцов.

Круглое лицо Гусарова одеревенело. В голосе Серафима он уловил тоску. Одинцов был игрок по натуре. И, как всякий игрок, он нередко рассчитывал на везение. Так обычно уверенный в своем здоровье человек однажды с удивлением узнает, что он неизлечимо болен, и отказывается это понимать… Если бы не Гусаров! В последнее время Одинцову внушал беспокойство и его помощник. Нутром, животом, селезенкой чувствовал Серафим Одинцов — Параграф боялся. Вот и сейчас. Сидит он в глубине кресла, просматривает бумаги, а розовая проплешь в белесых волосах выражает какой-то детский испуг.

— Ты, Виталий, в последнее время напоминаешь мне белую мышь, — проговорил Одинцов.

— Есть немного, — неожиданно согласился Гусаров. — Сам чувствую.

Одинцов хмыкнул. Готовность, с какой откликнулся Гусаров на нелестное замечание хозяина, говорила о том, что юрисконсульт управления ждал случая, чтобы обсудить вопросы, которые его тяготили. Одинцов не очень охотно шел на откровенность. Старая тактика. Он перекладывал на Гусарова ответственность за многие решения из двух соображений. Во-первых, Гусаров и один способен был разобраться во всем. Во-вторых, он, Одинцов, в острой ситуации мог сказать, что был не в курсе дел, и уйти от ответственности. Доверие Серафима поначалу льстило Виталию Гусарову, но впоследствии он разобрался в тактике хозяина…

Как бы там ни было, сегодня Одинцов от него не увильнет — Гусаров был в этом уверен.

Ветер прижал Наталью к стене дома, парусил куртку, трепал волосы, выжимал слезы из глаз. Хорошо, что она надела брюки, а не то совсем бы замучилась. И откуда что взялось: с утра была хорошая погода — и вдруг такая перемена.

В прострелах между складскими ангарами темнело море. Ветер гнал по нему белые морщины.

Наталья прождала уже полчаса и совсем закоченела. Иногда, когда становилось невтерпеж, она заходила погреться в узкий коридор проходной. Злой и шумливый вахтер в старой флотской фуражке и пожарной брезентовой робе, из-под которой виднелся линялый матросский тельник, тотчас заприметил Наталью.

— Велено не пропускать посторонних! — кричал он, узнав, что у Натальи нет пропуска. — Так каждый будет ходить, а ценностей на мильён.

— Да ладно тебе, дед. — Наталья озорно стрельнула глазами. — Какие у вас там ценности — не склад ведь!

Вахтер встрепенулся. Как он мог вытерпеть подобную несправедливость! Жилистая его шея вытянулась и покрылась пупырышками, как у старого индюка.

— Выдь-ка из дверей! — приказал он. — А то вызову дежурного, он тебе покажет. Ишь какая краля! Разрисовалась, точно кукла, и думает — я ей все ворота отопру. Выдь-ка!

Наталья не стала спорить…

Проходивший мимо молодой человек, узнав, что Наталье надо попасть к управляющему, предложил выписать пропуск на свой отдел. Наталья отказалась: вахтер сразу заподозрит липу и поднимет шум — вон как зыркает «боцман». Молодой человек появлялся несколько раз с деловым и озабоченным видом, потом привел приятеля, и тот сказал, что управляющий почти никогда не задерживается после окончания рабочего дня. Аккуратен — хоть часы по нему проверяй. Наталье показали автомобиль управляющего. Черный, широколобый, с дымчатыми стеклами. Машина иностранной марки.

Если бы не ветер, все было бы в порядке. Когда вахтер чересчур расшумелся, Наталья решила позвонить секретарю управляющего, чтобы ей спустили пропуск, но передумала.

Так она и стояла, держа под прицелом черный лимузин. И мысли ее были сумбурными, неточными.

С тех пор как Лера рассказала ей историю Клямина, Наталья жила в оцепенении. Сам факт недавней близости Леры и Клямина чем-то огорчал ее. В первые минуты она казалась себе обманутой. Ее воображение вылепило Клямина как человека, словно бы отсеченного от прошлого и будущего. Он мог принадлежать только ей. И если этого не произошло, если он отверг ее дочерние права, то как же он может отдавать кому-то тепло своих чувств! Пусть иное, чем требовала она, но все-таки тепло. Она держала в памяти Клямина только как свою собственность…

А Лера в тот раз проговорила с ней все утро.

Чем можно объяснить такую бурную откровенность? Вся жизнь Клямина разворачивалась перед Натальей. Его одиночество, тоска, стремление иметь близких людей. И в то же время он виделся ей как человек, раздираемый противоречиями, несчастный, гордый и легкомысленный. Перед глазами Натальи вставали образы его друзей, собутыльников и женщин. «Ты должна узнать о нем все, Наташа, — говорила Лера. — И лишь потом решить для себя, принять ли его или забыть. Он всегда казался мне человеком, по которому скучает тюрьма. И в то же время нередко я видела в нем благородство, и сердце мое разрывалось…»

В разговоре они то испытывали взаимное духовное притяжение, то разочаровывались друг в друге. Лера волновалась. Она не была уверена в том, что поступает правильно, открывая Наталье все, что знала о Клямине. Приближаясь к главному, она все больше тревожилась. Наталья чувствовала, что Лера еще не все открыла ей, и тоже нервничала.

В конце концов Лера рассказала все, что ей стало известно прошлой ночью. Рассказала робко и торопливо, словно это был ничего не значащий эпизод в бурной жизни Клямина. «Как? Должны арестовать? — немея, переспрашивала Наталья. — За чужие дела? Но это же подло, гадко…»

И теперь, когда основное было сказано, Лера легко и подробно рассказала о Серафиме Куприяновиче Одинцове, о его неблаговидных делах, упомянула о горбоносом Михаиле. Взволнованная, разгоряченная, она обрисовывала мельчайшие эпизоды и ситуации, о которых Клямин ей когда-то рассказывал, не придавая им значения. Для него это были всего лишь занимательные случаи. Сам он о них вскоре начисто забывал. Все это всплывало в воспаленной памяти Леры и жадно впитывалось в память Натальи. Им казалось в ту минуту, что обладание тайнами Серафима и его людей дает возможность повлиять на ход событий. Вдвоем они как бы готовились взять на себя право судить. И даже много повидавшая на своем веку Лера в слепой жажде мести за близкого человека теряла чувство реальности. Она роняла в неопытную душу Натальи зерна уверенности в том, что можно добиться справедливости открытым и смелым разговором. Однако спустя какое-то время, вдоволь насладившись своим воображаемым могуществом, Лера сникла. Как-никак она тоже была частицей мира, к которому принадлежал Серафим Одинцов, и оторваться от этого мира ей было не под силу.

«Что же делать?» — спрашивала Наталья. «Ничего, — потухшим голосом отвечала Лера. — Тебе надо бы взять его вещи». — «То есть как?» — «А так. Опишут. Все пропадет». — «Вы все рассказали мне из-за этих шмоток?» — «А ты думала… У Антона Клямина своя судьба. И не нам ее испытывать…»

Расставшись с Лерой, Наталья позвонила Клямину из ближайшей телефонной будки. Ей не ответили. Она звонила весь день, бегала от автомата к автомату. Но безрезультатно. Не выдержав, Наталья поехала к Клямину домой. До боли в пальцах терзала она кнопку звонка, стучала в дверь. На площадку вышел какой-то старик в заношенном цигейковом жилете. «Что шумишь-то?» — спросил он угрюмым голосом. «Мне Антона Григорьевича», — проговорила Наталья, с надеждой вглядываясь в пепельное лицо старика. «Раз не отвечает, значит, нет дома. На работу, наверное, отбыл. Чего дверь ломать?» Старик подождал, пока Наталья спустится с лестницы.

Она поехала в таксопарк. После канительных расспросов и уточнений выяснила, что таксомотор Клямина стоит в гараже.

Наталья вышла из таксопарка, села на щербатую уличную скамью. «Арестовали», — подумала она и заплакала.

Посидела немного, привела в порядок лицо и поехала в порт…

Узкие двери фанерным стуком сопровождали появление очередного сотрудника, спешащего покинуть учреждение. На каждом мужчине Наталья останавливала испытующий взгляд, прикидывая, не он ли управляющий. Например, вот этот дядька в дымчатых прямоугольных очках «сенатор» — чем не управляющий! Но дядька прошел мимо черного автомобиля. Наталье все казалось, что толстяк спохватится и вернется к машине. Но тот скрылся в переулке, не подозревая о должности, которой его удостоила Наталья. Потом пост управляющего она примерила к другому, сухопарому, в новой серой шляпе и с тростью. Вылитый управляющий! Но тут же она подумала, что вряд ли образ упыря Одинцова вяжется с интеллигентной внешностью долговязого. Хотя, собственно, чего она ждет? Чтобы Одинцов был похож на пирата, с темной повязкой на глазу и серьгой в ухе?..

И тут она увидела тех двоих молодых людей, которые набивались на знакомство с ней в проходной учреждения. Наталья резко отвернулась и привалилась плечом к стене. Так она и стояла, боясь упустить Одинцова. Очередной резкий стук двери поверг ее в смятение. И все же Наталья обернулась и увидела улыбающиеся рожи тех двоих, а между ними, в перспективе, какого-то невзрачного мужчину, склонившегося к двери черного лимузина. По другую сторону от машины томился в ожидании еще один, полный, в клетчатой клоунской кепке.

— Управляющий? — торопливо спросила Наталья у молодых людей.

— Ага! — кивнули оба, неловко переминаясь перед ней с ноги на ногу.

Она оставила этих увальней и побежала к автомобилю, который уже мигал поворотным сигналом, словно раздувал щеку. Увальни сбили настрой Натальи. Черт бы их побрал, этих идиотов!

Автомобиль уже напрягся вороньим корпусом, чтобы в следующее мгновение взять с места и исчезнуть в мешке между двумя громадными складами, где особенно бесновался ветер.

— Стойте! — крикнула Наталья и ударила ладонью по холодному стеклу со стороны водителя.

Машина притормозила. Дверь приоткрылась, и в проеме ее появилось лицо пожилого мужчины. Тонкие губы, умные глаза под смешливыми бровями.

— Вы ко мне?

Наталья смутилась. В воображении личность Серафима Одинцова рисовалась ей иначе. Она молчала, не в силах справиться с дыханием.

— Ваша знакомая? — Пожилой толкнул локтем своего соседа в клоунской кепке.

Тот пожал плечами.

— Меня зовут Серафим Куприянович Одинцов. Возможно, вас интересует кто-то другой? — мягко проговорил управляющий, намереваясь захлопнуть дверь.

— Нет-нет… Мне нужны именно вы.

Одинцов ответил улыбкой. Он бросил взгляд на своих стоявших поодаль сотрудников. Те таращились в сторону лимузина.

— Ну, коль так, прошу вас. — Одинцов отвел руку за спину и распахнул заднюю дверь.

Наталья склонилась, вошла в салон и плюхнулась в мягкое кресло. Дверь захлопнулась, и машина взяла с места. Одинцов сдвинул зеркало. Теперь в его прямоугольнике он мог наблюдать за своей неожиданной пассажиркой. Голубые глаза, короткий нос с резкими дугами раковин, высокий нежный лоб и тонкая шея…

— Чем могу служить? — проговорил в зеркало Одинцов.

Наталья отвернулась к широкому окну лимузина. Она растеряла все заготовленные ею фразы. Одинцов кого-то напоминал Наталье, а кого — она не могла сообразить.

Улица торопливо выравнивала парадную шеренгу зданий.

Казалось, там, вдали, дома, словно опаздывающие солдаты, поспешно разыскивали свое место в строю, однако, приблизившись, автомобиль находил их в полном порядке, в служебном рвении усердно таращащих окна-глаза на черный генеральский лимузин…

— Так мы с вами уедем очень далеко, — пошутил Одинцов. — Как вас зовут?

— Наталья.

— Очень приятно, — игриво проговорил Одинцов. — Моего приятеля зовут Виталий Евгеньевич.

— Я знаю, — обронила Наталья.

— Вот как? — удивился Одинцов. — Виталий Евгеньевич!

— Впервые вижу, — хмуро отозвался Гусаров и, обернувшись, оглядел Наталью медленным взглядом.

— Я даже знаю ваше прозвище. Параграф! — воскликнула Наталья, выдерживая его взгляд из-под белесых ресниц. — Я узнала вас по клетчатой кепке.

Одинцов засмеялся и пристукнул ладонями по рулю.

Гусаров отвернулся и теперь сидел ровно, глядя прямо перед собой. Казалось, его мысли витают за пределами салона автомобиля. С появлением Натальи им овладело дурное предчувствие. Возможно, это было очередное звено в цепи дурных предчувствий, охвативших его еще в ту пору, когда он и Клямин побывали в Ставрополе. Гусаров знал за собой одну слабость: в момент, когда опасность принимала конкретные и осязаемые формы, им овладевала апатия. Что это было — болезнь или страх, — он не знал. Апатия ему очень вредила. Впервые он испытал это чувство, когда, пользуясь положением адвоката, поставлял подследственному недозволенные документы и был пойман с поличным. Вместо того чтобы спасать собственную репутацию, он отдал себя на волю судьбы, а в результате лишился адвокатского звания и лишь чудом избежал суда…

— Так-так, — проговорил Одинцов. — Где вы живете, прекрасное дитя?

— Самолетная, пять, квартира шестнадцать.

— Самолетная, Самолетная… — повторил Одинцов. — Где это?

— Недалеко от рынка, — буркнул Гусаров.

— Тогда по дороге, — кивнул Одинцов. — Ну, что скажете, Наталья?

— Я хочу спросить у вас… Где сейчас Антон Григорьевич Клямин? — Наталья зябко повела плечами.

— Вот еще! И ради этого вы ждали меня после работы? Смешно! — Одинцов укоризненно качнул головой. — А кто такой этот Клямин?

Наталья растерялась. Весь дальнейший разговор терял смысл.

— Антон Григорьевич… Ну шофер! — сказала она.

— Виталий Евгеньевич, вам знаком такой человек? — серьезно спросил Одинцов.

Гусаров молчал. Его белесое лицо покрылось бурым налетом.

— Вы что-то путаете, Наташа, — с явным сожалением в голосе проговорил Одинцов. — Мы впервые слышим эту фамилию.

— Ну как же! Он работает на вас.

— На меня?! — воскликнул Одинцов и присвистнул. Подъехав к тротуару, он остановил машину. — Знаете, сколько шоферов работает в моем учреждении? Армия! Разве запомнишь каждого? Наведайтесь в отдел кадров, там вам помогут. — В голосе Одинцова прозвучало сожаление. — Нет, ничем не могу вам помочь.

Он повернулся, чтобы отворить заднюю дверь и выпустить неожиданную пассажирку. Только сейчас Наталья разглядела его как следует. Сдавленную с висков голову с дряблой кожей и тонкими бесцветными губами. Немигающие, точно у кота, глаза не отражали и тени беспокойства.

На кого же он похож?! Господи, так ведь на Генаху, отчима, одно лицо. Ха! Прожженная бестия Серафим Куприянович Одинцов и вечно несчастный, битый судьбой, осторожный Генаха с вонючей «беломориной» в остреньких зубах… Ее презрение к Генахе было так велико, что Серафим Куприянович Одинцов как бы раздваивался, отделяясь от знакомого портрета отчима своей зловещей сущностью, так ярко прорисованной Лерой. На водительском месте лимузина сейчас сидели как бы два разных человека. Их внешнее сходство не только удивило Наталью, но каким-то образом успокоило. Она физически чувствовала, как пропадает напряжение и по телу разливается ленивая истома. Разве она может остерегаться человека, похожего на Генаху?..

— Вы тоже курите «Беломор»? — Наталья не обращала внимания на решительный жест Одинцова.

— Почему «тоже»? Пока здесь никто не курит, — отозвался Одинцов и нетерпеливо добавил: — Прошу!

— Вы внешне напоминаете одного человека. Тот даже во время еды умудрялся не выпускать изо рта папиросу.

— Самоубийца! — Одинцов толкнул заднюю дверь автомобиля. Он не мог предвидеть, что его короткая реплика вдруг тенью обозначится на лице Натальи.

— Да, Клямин рассказывал… Ужасная история. — Голос Натальи звучал с нажимом. — Я имею в виду гибель того горбоносого Михаила. Кажется, он чем-то хотел вам насолить. — Наталья тронула плечо Гусарова: — Вы тогда стояли во дворе, в этой самой клетчатой кепке… Ждали… Клямин рассказывал…

Наталья откинулась к спинке мягкого сиденья, обхватила колени руками и подала вперед плечи. Волосы волной прильнули к бледной впалой щеке.

— Вообще Клямин много о чем рассказывал. Он так вами всегда восхищался, честное слово. Ну, говорит, Серафим Куприянович — это не голова, а Совет министров. Нет, правда… А вы хотите его в тюрьму посадить. — Голос Натальи звучал жалобно, и в то же время в ее облике угадывались уверенность и угроза.

Серафим Куприянович за свою жизнь не раз попадал в острые ситуации. Но, как правило, он всегда имел дело с такими же ловкими и умными партнерами. То, что происходило сейчас, выпадало из привычной схемы.

— Откуда вы знаете Клямина? — проговорил Гусаров не оборачиваясь.

— Познакомились, — ответила Наталья. — Лучше скажите, где сейчас Антон Григорьевич. Я бы ему передачу отнесла…

— Какой Клямин! Какой-то Клямин, понимаешь! — закричал Одинцов. — А ну вали отсюда, пока я тебя силой не выставил! Ну, быстра-а-а!

Гусаров обернулся. Он разгадал намерение Серафима — тот специально провоцировал Наталью, чтобы девушка потеряла самообладание и высказалась полнее.

— В милицию ее надо сдать, — подхватил Гусаров. — Разговаривать тут с ней. В милицию.

— В милицию?! — воскликнула Наталья. — Как бы вас самих я не сдала в милицию. — В ее потемневших глазах отражались блики спешащих автомобилей. Такая резкая смена настроения Серафима сбила девушку с толку, а она-то готовилась к «мирным переговорам». — Я все, все знаю о ваших проделках. Да, знаю, поверьте… Фамилии ваших друзей. И в этом городе, и в других местах. Хотите — назову? Единственно, чего не знаю, — как к вам попадает заграничный порошок, который возил Клямин на Кавказ… А за эту историю с шофером Михаилом вам знаете что будет?! В милицию они меня сдадут! А?! Сдавайте, сдавайте! А-а-а… Боитесь!

Наталья смотрела на Одинцова, опьяненная собственной дерзостью. Ее лицо пылало, голос звенел. От неуверенности не осталось и следа.

— Оставьте в покое Клямина, оставьте! Я и в Москву поеду, если надо будет. Я своего добьюсь. И ничем вам меня не купить — я люблю Клямина. Я не допущу, чтобы он отвечал из-за вас. Ясно?

Наталья вышла из автомобиля и с силой захлопнула дверь.

Серафим Куприянович Одинцов, упираясь в обод руля, хохотал:

— Хо-хо… Ах ты черт возьми!.. А-ха-ха… Девчонка! Соплюха… Правда, красивая, ничего не скажешь. У этого Клямина губа не дура… Как она тебе, Параграф? Ха! Даже твое прозвище знает, а? Не баба, а шаровая молния. Я даже онемел, ей-богу. Хох! Мне б в секретари такую — озолотил бы. А? Виталий? Параграф ты мой ненаглядный. — Он хлопнул ладонью по мягкой спине юрисконсульта. — Ну и девчонка! Глаза сверкают, волосы облаком. Вот на кого красивые вещи натягивать. Не то что моя старуха. Впрочем, она и молодой такой же была, сам не знаю, как женился. Ради кого мы работаем, Виталий? — Одинцов справился со смехом, достал платок, промокнул слезы. — Тебе, Виталий, еще хорошо — дети есть, наследники. А я? Так. Сухое семя. Только что племянников орда. Бездельники, тунеядцы. Один только из всего табора в люди вышел — врачом стал. А остальные — барахло, куда ни кинь…

Гусаров по-прежнему сидел ровно, прямо глядя перед собой.

С тех пор как высокая девичья фигурка затерялась в уличной толпе, одна мысль не отпускала многодумную голову Виталия Евгеньевича: неужели так просто все должно закончиться? В один прекрасный день явятся молодые люди с понятыми и заявят: «Мы о вас все знаем, извольте следовать за нами…»

Конечно, в таком большом и разветвленном деле всегда есть более надежные и менее надежные звенья. Но вся хитрость системы заключалась в том, что каждый участник этого дела мог с определенностью назвать не более трех других, известных только ему. И только такие люди, как горбоносый Мишка, а впоследствии и Антон Клямин, занятые перевозкой товара, знали многих людей сразу… Ай да Клямин! Оказывается, все рассказывал — и кому! Девчонке! Болтун… Или, наоборот, умница — все предвидел и подготовил верного человека. Девчонка влюблена в него и пойдет на все. Нет, не такой уж он простак, Антон Клямин, себе на уме…

И, точно в подтверждение мыслей своего юрисконсульта, Одинцов сложил аккуратно платок и произнес:

— Хитер наш Антон. А, Параграф? И так все вроде наивно выглядит… Какая-то девчонка…

Обычно Одинцов довозил своего юрисконсульта до пересечения Гренадерской и Сиреневого бульвара, откуда Гусаров добирался пешком. У Гусарова был свой автомобиль «Волга», но водил он машину плохо и часто попадал в аварии. Параграф составил доверенность на имя брата-геолога с условием, что тот будет заезжать за ним на работу. Первое время брат выполнял свои обязательства, но постепенно охладел к ним. К тому же хозяин нередко брал Гусарова в свой «Форд-континенталь», как сегодня.

— Виталий, вы нездоровы? — проговорил Одинцов. — Который день у вас кислая физиономия. Есть причины?

— Две, — коротко ответил Гусаров. — Первая — это ваше решение отойти от дела…

Одинцов повернул голову и удивленно приподнял брови.

— Я проанализировал наши отношения с заказчиками на поставку труб, оцинкованного железа, лесоматериалов, — продолжал Гусаров. — Полностью мы можем рассчитаться с колхозами года через два. А недовольство наших клиентов — процесс неуправляемый.

Одинцов понимал это и сам, правда, не вникая в детали. Вникать в детали должен был Параграф. Отношения подпольной фирмы с основными клиентами, колхозами, были сложными. Большинство из них полагали, что ведут дела с государственным учреждением: операции оформлялись через банк, официально и юридически выглядели вполне законными. Одинцов держался как умелый и гибкий хозяйственник. Но помимо официальных доходов фирма его получала вознаграждение, нечто вроде премии. Не за спасибо же изыскивались «излишки» материалов, нужных колхозам позарез. Ради этих «премиальных» и кувыркался Одинцов с компанией…

— И много таких нереализованных обстоятельств? — проговорил Одинцов.

— Я уже сказал: года на два, не меньше.

— Надо форсировать, Виталий Евгеньевич, время работает не на нас.

— Форсировать? — усмехнулся Гусаров. — Может быть, лишить корабли всего регистрового имущества, без которого их не выпустят дальше акватории порта?

Одинцов пропустил мимо ушей ехидную реплику юрисконсульта. По его усохшему лицу скользили отсветы огней встречных автомобилей.

— Есть идея, Параграф. Скупить у предприятий списочный материал и перепродать его нашим клиентам.

— Где же найти такой материал? К примеру, оцинкованное железо, — без энтузиазма протянул Гусаров.

— Надо подумать, Параграф, надо подумать. При наших-то связях! Главное — не жадничать, не мести все под себя, поделиться. — Одинцов остановился у светофора.

Любопытные взгляды посторонних водителей скользили по крепкому телу лимузина. Это раздражало Одинцова при всем его честолюбии. В каждом взгляде ему виделся укор и снисходительное удивление.

— Ну и рожи! Глазеют, словно на снежного человека, — вздохнул Одинцов. — Ну а вторая причина вашей скорби?

— Вторая? Я не могу связаться с Кляминым.

— То есть?! — Одинцов резко обернулся и бросил на Гусарова тревожный взгляд. — Что значит — не можете связаться? Куда он делся?

— Понятия не имею. Мы должны были встретиться утром, уточнить условия. Я звонил ему весь день, ездил на работу… Как в воду канул.

Ошеломленно крутнув головой, Одинцов присвистнул. Позади раздавались истеричные сигналы нетерпеливых автомобилей. Одинцов вялым движением включил скорость и тронул машину.

— Ну и выдержка у вас, Виталий Евгеньевич, — сказал он. — Что это вы помалкивали до сих пор?

— Все надеюсь, что Клямин отыщется, — ответил Гусаров и добавил вяло: — Не враг же он себе.

— Не отыщется, — обронил Одинцов. — Если мы его сами не отыщем… Выходит, та девчонка и вправду не знает, куда он подевался?

— Кажется, так.

— И от дедушки ушел, и от бабушки ушел, — криво усмехнулся Одинцов. — Значит, она вдвойне опасна, та девчонка. Как ты думаешь, Параграф?

В этих словах Гусаров слышал зловещие ноты. Он знал, что имеет в виду Серафим Куприянович Одинцов.

Больше они не произнесли ни слова.

Одинцов подъехал к тротуару. На этом месте он обычно высаживал своего помощника.

2

Антонина прижалась щекой к дверной щели и придержала дыхание. Ничего не слышно. Видно, спит еще… Осторожно ступая, она сняла с крючка ватник и укутала им кастрюлю с картошкой. Зря торопилась с завтраком. Но кто знал, что Клямин будет спать так долго, — считай, уже десятый час: когда еще ребятишки обкричали всю улицу по дороге в школу…

Часов у Антонины не было. Вернее, были, да она оставила их в залог кладбищенским коршунам. Думала, что Клямин привез часики, да что-то он промолчал вчера. Вообще Клямин свалился как снег на голову. Антонина сидела у телевизора до самого упора. И хор мальчиков слушала, и программу «Время», и фильм из грузинской жизни смотрела. Собралась было выключить телевизор, и в это время постучали. Вышла в сени, отворила дверь и в первое мгновение не поняла — кто: свет с улицы лишь фигуру обрисовал — вроде мужчина. Вгляделась — батюшки! Антон Клямин, собственной персоной! Обрадовалась Антонина, расцеловала гостя, в дом пригласила. Не знала, куда и посадить. Стол собрала — все честь по чести. Правда, неразговорчив был Клямин, все больше молчал. Точно и не он совсем, а кто-то другой. Антонина и не вязалась: время позднее, спать пора. Постелила ему в угловой комнате. А сама всю ночь уснуть не могла, ворочалась. Мысли разные в голову лезли… Не вовремя свалился Клямин, да что поделаешь. Может, поговорить откровенно? Он правильно поймет, мужик острый, два раза повторять не надо… А пока хотелось бы, чтобы никто не зашел к ней из родственников или соседей. Впрочем, пока Клямин ее искал, наверняка половину села переполошил расспросами, как найти и как проехать.

Антонина особенно опасалась деверя. У того не язык — помело, мигом все растрезвонит, тем более если выгоду от этого имеет. Правда, деверь к ней не хаживал. А сама Антонина недавно побывала у него в «картофельном дворце», как прозвали соседи дом этого пройдохи. После долгих переговоров дал он Антонине шестьдесят три рубля на памятник Тимофею. «Все! — сказал деверь. — Пустым меня сделала. Вытрясла!..» Мошенник. Говорят, после нынешнего урожая фруктов и овощей новую сберкнижку завел. А все плачется, голубь мира. Почему-то из всего богатства и барахла, которым напихан его дом, Антонина помнила значок с голубем мира в лацкане кургузого деверева пиджака. Не так лицо деверя, как значок стоял перед ее глазами. Ну да бог с ним… Сотню колхоз выделил, сотню прислала сестра Тимофея из Кызыл-Орды. Остальные родственники пока молчали, раскачивались. Но пришлют — Антонина была уверена… Так она и жила ожиданием. Впрочем, времени прошло не так уж много, жаловаться — грех… Обведя взглядом комнату, Антонина успокоилась. Вроде бы все прибрано, нигде ни пылинки. Комод, шкаф, кровать, стол, книжные полки — все было сделано руками Тимофея. Он привозил из города разные доски, сам ладил, склеивал, сколачивал, мебель получалась не хуже фабричной. Вообще дом был, как говорится, полная чаша. И телевизор работал, и проигрыватель стоял на тумбе, набитой пластинками. Только вот лампочка висела голая. Плафон разбился, и ничего подходящего в сельпо не было. Антонина еще в тот день, когда она ехала с Кляминым на его злосчастном автомобиле, все время в голове держала — купить хороший плафон. Да дело так повернулось, что не до плафона было. А когда она из Южноморска выбиралась, то денег всего и осталось, что на хлеб. Ладно, простит ей Клямин эту лампочку. А может, прикрыть чем? В сарае валялся каркас от абажура. Приладить да завесить материей — все не так сиро… Антонина вышла на крыльцо.

Стояли погожие осенние дни. Воздух по утрам казался вытканным из тонюсеньких прозрачных нитей, что струились от земли вверх. Протянешь руку — нити раздвигаются, обволакивая кожу прохладой и лаской. Зелень еще держалась крепкая, даже непонятно, откуда во двор набивался такой ворох золотых чеканных листьев. Под вечер Антонина подметала двор. А утром словно и не было работы.

Красная кляминская автомашина притулилась у самого сарая, словно божья коровка. Клямин хотел оставить ее на улице — Антонина не позволила: лучше убрать с глаз, все меньше разговоров…

Каркас абажура зацепился прутьями за руль велосипеда в глубине сарая. Антонина сняла каркас и понесла в дом. Она уже решила, что накинет на прутья. Была у нее юбка голубая в белый горох, не ношенная вовсе по причине малого размера. Ее и подрезать не надо — только натянуть на прутья и закрепить сверху. Юбку разыскать труда не составляло, она лежала в сундуке, в сенях. Теперь надо было прикинуть, как ловчее приладить всю эту конструкцию к лампочке…

Занятая делом, Антонина как-то не подумала о том, что табурет, на который она поднялась, был ненадежный. Одна ножка у него шаталась. Вспомнила об этом, когда с грохотом свалилась на пол. Падая, Антонина ухватилась руками за скатерть и потянула ее за собой вместе с кастрюлей, укутанной ватником. Придя в себя от неожиданности, она повела глазами и обомлела. В дверях стоял Клямин. Стоял в трусах и майке.

— Вот, упала, — виновато проговорила Антонина.

— С потолка?

— Нет, с табуретки… Зараза…

Подтянув ноги, Антонина стала на колени. Увидела в руках погнутый каркас — отбросила его прочь.

— Хотела лампочку прикрыть…

— У тебя всегда хорошие намерения, — буркнул Клямин.

— Разбудила тебя?

— Думал, бомбу сбросили. — Клямин примеривался, как сподручнее помочь подняться Антонине. — Веса в тебе — тонна, не меньше.

— Восемьдесят три было в прошлом году, — тем же виноватым голосом уточнила Антонина. — А что ты так перепугался? Бледный весь.

— Воевать неохота. Молодой еще, жизни не видел.

— Жизни не видел, — вздохнула Антонина. — Ты-то? Представляю, сколько баб распечатал. — Антонина замерла и прильнула к полу, что-то высматривая под столом.

Ватник бессильно раскинул пустые рукава, как бы пытаясь удержать кастрюлю, из которой вывалилась картошка.

— Вот. Завтрак приготовила, старалась… Ну? Не растяпа? — Антонина отпрянула назад, удрученно села на пятки.

Клямин расхохотался. Нередко маленькие и нелепые неприятности посторонних людей, вызывая добродушное сочувствие, непостижимым образом просветляют мрачное настроение, и жизнь начинает казаться смешной и доброй. Так и у Клямина стало легче на душе, лучезарнее, что ли…

Не переставая смеяться, он просунул руки под мышки Антонины, поднатужился, поднял вверх, принял на грудь ее рыхлое тело. Он поставил Антонину на ноги. И тут Клямин почувствовал, как его пронзило давящее влечение к этой несуразной, громоздкой женщине. Тело его передернул озноб, глаза застил туман, затмивший на мгновение и без того темноватую комнату.

Мазнув быстрым взглядом по заострившемуся лицу Клямина, Антонина проговорила упавшим голосом:

— Поди оденься.

И торопливо отошла от него, словно пытаясь спрятаться. Он вернулся в свою комнату, а когда вышел из нее в тренировочном голубом костюме, его лицо выражало безучастность и тоску, подмеченную Антониной в первые минуты появления Клямина в этом доме.

— Попросила бы меня — подвесил бы твой абажур, — проговорил он, словно подчеркивая, что минутная его слабость была случайной и что возвращения к этому он не допустит.

Антонина молча собирала завтрак. Картошки, оставшейся в кастрюле, вполне хватило на двоих. На стол были выставлены консервы «Судак в томате», соленые огурцы, квашеная капуста, масло и еще что-то. Антонина достала бутыль с недопитым вчера черным густым пивом. Отодвинув занавеску, глянула поверх забора на улицу. Никого.

И слава богу. Может, никто и не появится из посторонних, пока Клямин вернется из зеленого домика, что стоял в глубине сада. Неужели так она и будет волноваться при каждом его выходе из дома? Глупость! Пошли они все к черту! Все равно сплетничать будут…

— Садись, пора, — бросила она вошедшему в дом Клямину и села, привалившись пышной грудью к высокому самодельному столу. — Чего тебе положить-то?

— Сам соображу.

Клямин уселся, осмотрел стол. Вчера он обратил внимание на необычайный вкус капусты. Видимо, Антонина подбрасывала в бочку какие-то корешки.

— Бери, бери, — подбодряла гостя Антонина. — В городе такой нет.

Она налила Клямину полстакана мутной жидкости. И себе столько же.

— Прогноз слушала по радио. Дожди заладили почти по всей стране, — проговорила она для затравки.

— Пора, — поддержал Клямин.

— А у нас вот сухо.

— И сюда доберутся.

— Дрова пораскиданы, собрать надо, прикрыть, — подумала вслух Антонина.

— Я помогу.

— Вот еще. И сама справлюсь. — Антонина вскинула на Клямина влажные выпуклые глаза.

Клямин усмехнулся. Неужели он испытывал влечение к этой каракатице? Чувствуя облегчение, он подмигнул Антонине диким правым глазом. Приблизил к носу стакан, понюхал:

— На обувном креме завариваете пиво?

— Почему? Дрожжи с шалфеем замешиваем, — серьезно пояснила Антонина и добавила решительно: — Лучше скажи, каким ветром тебя занесло. А то вчера какой-то мятый был — слова не выдавишь.

Клямин зажмурился и сделал глубокий глоток. Рот обволок пряный и резкий дух. Наверняка и сюда корешки вложила эта лесная фея.

— На чабреце и шалфее замешивала, — угадала его мысль Антонина. — Все дело в доле: сколько чего вложить. — Она ждала от Клямина исповеди и выражала это нетерпеливым блеском черных глаз.

Клямин не торопился. Ему не хотелось ничего рассказывать. Ни о том, что с ним стряслось. Ни о том, как в четыре утра погрузил в багажник все что мог из ценных вещей, запер квартиру и рванул из города. Поначалу подался на побережье, прожил два дня в Ялте, потом махнул в Старый Крым и там провел три дня. Все это время ему казалось, что его вот-вот обнаружат. Или власти, или люди Серафима. В конце концов ему пришла в голову мысль махнуть к Антонине. А там время покажет…

— Слушай, что у тебя болтается на цепочке? — Антонина аппетитно хрумкнула соленым огурцом.

— Фотография матери.

— Покажи.

— Руки измазаны.

— Я сама достану. — Антонина мигом вытерла руки о полотенце и потянулась к медальону.

Ее пальцы коснулись груди Клямина. Они шарили, медленно спускаясь вниз от горла в широко распахнутый ворот спортивной куртки. Клямин поймал ладонью шершавую, жесткую кисть Антонины и прижал к груди. Вблизи черты ее лица размазывались, а здоровая кожа высвечивала изнутри накопленным за лето чистым солнцем. Клямину чудился вольный запах леса, цветов и трав, настоянный на дожде…

— Не балуй, Антон, — тихо промолвила Антонина.

— Что так?

— Не балуй… Потом ты меня возненавидишь. И мне будет тяжело.

Второй рукой Антонина решительно отвела ладонь Клямина в сторону и достала медальон. Она вглядывалась в лицо женщины на пожелтевшей фотографии. Вздохнула, захлопнула крышку и закинула медальон в ворот куртки.

— Красивая была, — проговорила Антонина.

— Дочка моя на нее похожа, — проговорил Клямин. Антонина отломила горбушку, намазала ее маслом:

— Ты про друга своего рассказывал. Помнишь? Историю с дочкой, о которой тот ничего не знал… Твоя история?

— Моя.

— То-то! — с каким-то злорадством воскликнула Антонина. — Такой историей никого не обманешь. Я и тогда тебе сказала. Ну и что?

— Люблю я ее, Антонина.

— Вот и хорошо, — кивнула она. — Что же ты ускакал?

— Это другая история, не будем о ней. Поживу у тебя немного, огляжусь.

— Накуролесил небось и деру дал. — Антонина бросила на Клямина пытливый взгляд.

Он с маху стукнул кулаком о стол. Гневно сверкнул глазами.

— Сказал — не будем, так не будем! Ясно?!

Антонина втянула голову в плечи, опуская на грудь многоярусный зоб. Кое-кто удивился бы, глядя со стороны на своенравную, острую на язык, а сейчас такую покорную Антонину.

— Не будем, не будем, — торопливо согласилась она и пробормотала потише: — Ну и характер. Представляю, как дочке-то твоей достается. — Она искоса взглянула на Клямина.

— Как ты сказала?

— Говорю, дочке твоей нелегко, — смелее повторила Антонина.

— Дочке, дочке… Моей дочке! — воскликнул Клямин, словно прислушиваясь к чему-то. — А ведь верно… Трудно ей приходится, да… Ничего, вот вернусь… Вернусь же я когда-нибудь… Представляешь, Антонина, вваливаюсь я, скажем, в клуб. С дочерью. Все зыркают, шепчутся. Кого еще на буксире привел этот пижон?! Да какая красавица! И чего она в нем нашла? А я и говорю: «Познакомьтесь, моя дочь!» Вот будет кино, а? Ты скажи, Антонина, как, по-твоему… Нет, лучше помолчи! А то брякнешь что-нибудь — все кино мне сорвешь. Помолчи! Ни звука.

По лицу Клямина блуждала незнакомая Антонине улыбка. Застенчивая и добрая. Как у близоруких людей. Понемногу она спряталась, высохла. Словно вода, впитанная песком.

Встав, Клямин прошелся по комнате, остановился у комода, заставленного фотографиями в рамках. Узнал Тимофея, хмыкнул. Сколько неприятностей у него, Клямина, связано с этим русоволосым человеком! И еще почему-то в эту минуту Клямин подумал о том, что у него нет настоящих друзей, с которыми можно было бы поделиться самым сокровенным, — нет…

— Ты, Антонина, прости. Я часы должен был прихватить Тимофеевы, обещал тебе…

— В другой раз привезешь, — сказала Антонина. — А не то я поеду работу принимать — заберу. Ты, Антон, не рассердишься? Я тебе одну штуку скажу.

— Ну?

— Я ночевать к двоюродной сестре ходить буду.

— Что?! — Клямин засмеялся. — Да ты что, елка лесная! Не трону я тебя. Запрусь у себя и буду спать. Придумала тоже — к сестре. — Клямин ходил по комнате, не сводя озорных глаз с хозяйки, и с каждой новой точки Антонина казалась ему другой. То беспомощной, слабой и привлекательной, то громоздкой и вдвойне уродливой…

Слова Клямина ударили Антонину в самое сердце. Она не поднимала глаз от стола и теребила пальцами горбушку.

— Я не поэтому, Антон… Положение у меня такое сейчас — от людей завишу. Узнают, что у меня мужчина ночует, когда Тимофей еще не остыл, и откажут в деньгах на памятник. Скажут — сама пусть достает, раз такая. Рады будут причину найти. Особенно эта сука деверь. Он и то, что дал, отберет… Ты уедешь, а мне тут жить.

— Как знаешь, Антонина.

— Скажу: товарищ Тимофея приехал проведать — не знал, что Тимофея нет в живых.

— Говори что хочешь, Антонина. Я долго не задержусь. Говори что хочешь.

Возвратясь к столу, Клямин налил себе еще пива. Но не выпил, передумал, потянулся к консервам…

— У тебя книги-то есть какие-нибудь?

— Как же, Тимофей собирал. Да и я не отставала… Вот!

Антонина резво вскочила и открыла матерчатый полог.

В нише, на полках, рядами выстроились книги. И сравнительно новые, и потрепанные. Клямин вытянул шею и, склонив для удобства голову набок, стал читать названия…

— Чехов, Чехов… А что там у Чехова?

— Как — что? Рассказы. И смешные есть, — ответила Антонина. — Почитай — и посмеешься, и поплачешь.

— Читал я Чехова… Ладно, почитаю еще раз.

— Погляди. Может, найдешь что и поновее. Журналы есть… А тут вырезки из газет. Все про жуликов, из зала суда. Тимофей собирал. — Антонина сняла с полки толстую папку с тесемками и, покачав ее на руке, положила поверх книг на видное место.

— У тебя не соскучишься, как в клубе, — проговорил Клямин, поворачиваясь к столу и разглядывая тарелки — что бы еще съесть.

— А хочешь — телевизор включи. Может, что интересное. Я в этом году с программкой пролетела. А раньше каждый год выписывали.

Антонине хотелось, чтобы Клямину было уютно у нее и хорошо. Чем еще она могла отплатить ему за его заботу? Она уже наметила, что приготовить вкусненькое на обед.

Есть у нее свое «фирменное» блюдо, только заранее открываться она не станет — пусть будет сюрприз. Однако, не выдержав, Антонина все же позволила себе намек.

— Ох я тебя и обедом угощу — пальчики оближешь! — проговорила она, млея от предстоящей радости.

Клямин принялся выяснять, что надо сделать по дому, ведь руки мужской давно здесь не было. Антонина отмахивалась, потом сдалась. Надо было отремонтировать кое-где переключатели и электропроводку. Она ужасно боялась тока. В сарае полки для просушки корешков сгнили — сменить надо бы. Дверь в сарае не прилегает — рассохлась за лето. Скамья в саду переломилась…

— Ну, Антонина, ты на месяц меня запряжешь! — засмеялся Клямин.

— Так не надо! — искренне воскликнула Антонина. — А хочешь — оставайся на месяц. В колхозе шофера нужны.

«А что, если и на самом деле? — подумал Клямин. — Отсидеться до весны». Он усмехнулся:

— А что ты соседям скажешь? Приехал товарищ Тимофея и так опечалился, что решил заменить его в твоем доме?

— Ладно, ладно, — возразила Антонина, но уже без азарта. Действительно, что она скажет соседям? Но в следующее мгновение ее озарила новая идея. Она всплеснула руками и растянула губы в хитрой улыбке. — Скажем, что Тимофей пригласил в колхоз. Что ты снялся там, у себя, приехал, узнал, что с Тимофеем беда, а назад поворачивать уже некуда. Вот и решил остаться. А? Ну как?!

И Антонина засмеялась громко, в голос, оттого что нашла выход из двусмысленного положения, а главное — вроде бы попыталась помочь Антону Клямину в чем-то важном. И от этого сладко становилось на душе, подобной радости Антонина давно не испытывала в своей вдовьей жизни.

— Ну как, а? — теребила она Клямина. — А насчет крыши для тебя мы с председателем обсудим. Он мужик быстрый… Как? Антон, решай! — Антонина умолкла и бросила тревожный взгляд на дверь, ведущую в сени. — Стучат, что ли?

Клямин повернул голову. Ему тоже показалось, что постучали.

— Принесло кого-то, — вздохнула Антонина. — Голубь мира, наверное. Пронюхал, зараза.

На этот раз стук донесся резко и властно.

Антонина окинула комнату строгим взглядом: нет ли чего компрометирующего? Она сдернула со спинки стула платок, накинула на плечи, взглянула в зеркало и пошла открывать.

Беспокойство охватило Клямина.

«Чего это я? — подумал он. — Чего это я?» Он напряженно вслушивался в доносившиеся до него глухие голоса, но ничего не мог разобрать. Вскочил, шагнул к окну, отодвинул занавеску. Над кромкой забора угадывалась крыша такси…

Дверь распахнулась. Клямин обернулся и увидел на пороге коренастого, крепко срубленного мужчину. Антон узнал его мгновенно. Плешивый! Тот самый «свидетель по делу», что ошивался на явочной квартире.

За спиной Плешивого виднелось клетчатое кепи Виталия Гусарова, известного под кличкой Параграф.

Первые фонари вытянули любопытные шеи сразу же за городской чертой, размазывая холодный ртутный свет по черному ночному асфальту.

Клямин включил фары автомобиля.

Боковым зрением он видел опостылевший за долгие часы перегона профиль дремавшего рядом Плешивого. Его перебитый нос, опущенные, как у бульдога, щеки, венчик седовато-грязных волос, окаймляющих просторную лысину, толстую борцовскую шею. Звали его Ефремом, но для Клямина он оставался Плешивым. Из пустых, необязательных фраз Клямин узнал, что Плешивый работал дежурным шофером аварийной службы — сутки на дежурстве, трое суток дома. Подустав, Клямин передавал ему руль. Плешивый вел автомобиль виртуозно.

На заднем сиденье посапывал Гусаров. Временами он терял контроль над собой, и салон заполняло сдавленное храпение. При резком толчке оно прекращалось, чтобы вскоре начаться вновь. Утомился Гусаров. Почти десять часов безостановочной езды…

О чем только не думал, о чем не вспоминал Клямин в эти долгие, однообразные часы! И во все его воспоминания то и дело врезалась жалкая улыбка Антонины. Она не знала, что за люди явились вдруг за Кляминым. Но сердцем чуяла, что эти люди принесли ей новую потерю.

Она стояла посреди комнаты, опустив тяжелые руки, придерживая край упавшего платка. В черных глазах густела такая печаль, что у Клямина все сжалось внутри. Он сказал ей что-то ободряющее, Антонина улыбнулась, чуть опустив уголки неподвижного рта. Виновато и беспомощно. Точно она знала, что неприятности Клямина связаны именно с ней… Потом Клямин вспомнил историю, рассказанную ему Гусаровым. Радуясь удачному завершению поездки, Параграф был преисполнен благодушия и, несмотря на усталость, находился в хорошем настроении. «Ничто не исчезает бесследно. Ищи и обретешь. Это один из краеугольных законов криминалистики», — говорил он.

Как же действовал Гусаров? Распустив слух, что пропал Клямин, он держал «руку на пульсе», контролируя все, что узнавали об Антоне Григорьевиче общие знакомые. И слух, подобно бумерангу, вернулся к Гусарову. Причем с самыми невероятными подробностями. Одни говорили, что он умер от пьянки в вытрезвителе, другие — что он попал в аварию, сбил человека, скрылся…

Гусаров допускал, что Клямин не станет отсиживаться в Южноморске, а сбежит. Но куда? Практика показывала, что в первые дни беглецы всегда выбирают близлежащие пункты. Это потом, придя в себя, смирившись со своей участью, они забираются подальше. К тому же Клямин уехал в своем автомобиле — гараж был пуст. Южноморский автомобильный номер примелькался по всему побережью. А вот где-нибудь, скажем, в Сибири такой номер сразу бросится в глаза. И милиция, объявив розыск, не оставит подобный факт без внимания. Клямин все это не мог не учитывать…

Вечером, заглянув в бар «Курортный», где нередко собирались «свои люди», Гусаров узнал, что Клямин недавно заезжал в гранильную мастерскую. Привыкший проверять каждый слух, Параграф выяснил: Клямин действительно хлопотал за какую-то знакомую, проживающую в Ставропольском крае. Был и адрес. Гусаров, что называется, попал в самую точку. Проезжая по сельской улице, он сразу приметил красный кузов автомобиля с южноморским номером. У юрисконсульта отлегло от сердца. «Скажите, Антон, — спросил он позже у Клямина, благодушно покуривая на заднем сиденье, — у вас и в мыслях не было забиться куда-нибудь, где вас никто не знает, да? — И, переждав молчание Клямина, добавил со вздохом: — Вы, Антон, человек добросердечный. И тем, что живете один, без близких, вы совершаете над собой насилие». На что Клямин, не оборачиваясь, проговорил спокойно: «Заткнись. Дам в ухо. Мне терять нечего, Параграф, ты знаешь». Они молчали часа два. Потом Параграф захрапел… А мысли Клямина текли до странности ровно, окутывая облаком наиболее приметные события его жизни. И он ни в чем не раскаивался. Лишь о Наталье старался не думать Клямин, чтобы не будоражить себя. Думая о ней, он казнился остервенело, как бы находя в яростном самобичевании свое спасение. Измочаленный, он загонял образ Натальи в дальний закоулок памяти и пытался представить себе, что его ждет по возвращении в Южноморск… Ничего не поделаешь — придется отмытарить свой срок, ладно. Надо убедить себя, что он просто находится в длительной командировке, после которой станет по-настоящему богатым человеком. Причем важно не продешевить, сорвать с Серафима побольше.

Если честно, то Клямин даже с некоторым сожалением думал о своем бегстве. В сущности, Серафим Одинцов предложил ему работенку. Достаточно вредную, но хорошо оплачиваемую работу. Прежде чем отказаться от нее, надо крепко подумать. Вот почему Антон с такой легкостью встретил появление этих двоих в доме Антонины. Даже к столу пригласил их. Надо же перекусить с дороги…

— К тебе летели — в болтанку попали. И аэропорт не принимал. А таксист такой попался — в каждую яму заглядывал, — вдруг проговорил Ефрем. — Еще неизвестно, когда до постели доберусь.

— Известно, Плешивый. Городом едем, потерпи, — мирно ответил Клямин.

Ефрем чему-то усмехнулся.

— А что, ты действительно Мишку знал? Или горбатого лепил на «следствии»? — Клямин кивнул в сторону храпевшего Гусарова.

— Знал, — нехотя ответил Ефрем.

— Что-то я тебя при нем не помню. — Клямин сбавил скорость, подъезжая к перекрестку.

— Ты с ним якшался, а я срок отмывал, — вяло складывал слова Ефрем. — На гонках мы с ним познакомились, в шестьдесят четвертом. Он лидером был, я замыкал приз.

— Тогда ты и озлился на него? — поинтересовался Клямин и, помолчав, добавил: — До смерти.

Ефрем медленно перевел взгляд на Клямина и проговорил простуженным голосом:

— Рули ровно, мастер, еще влепишься во что. И так с тобой надергались…

Миновав бульвар, Клямин выехал к Верхней балке, свернул на Масловку и знакомым переулком направил автомобиль к своему дому. В зеркале он видел, что Гусаров уже проснулся и теперь таращил глаза в окно, пытаясь понять, где они едут.

— К моему дому приближаемся, — весело объявил Клямин. — Дальше вам добираться своим ходом.

— Молодец. Быстро доставил, — пробурчал Гусаров. — И одиннадцати нет. А я думал — ночью вернемся. Молодец.

В окнах Борисовских светился блеклый огонь настольной лампы. В остальных квартирах было темно. Клямин притормозил у подъезда, откинул дверь и вылез из машины. Вялые ноги неуверенно держали его длинное туловище. И спину крючило — не разогнуться. Но дышалось легко. Воздух холодил ноздри и горло, лепил рубашку к спине и плечам. С верхнего этажа во двор падали глухие удары: кто-то, пользуясь темнотой, выбивал ковер. Клямин задрал голову, заорал в типично южноморской манере:

— Это ж кто ж трусит на голову рядно?! Шоб стекла разбить, не ошибиться!

Удары прекратились. По этажам сползла тишина.

— Человек пять дней не был дома, приехал, а ему пыль на голову сыплют! — кричал Клямин. — А если я буду занят несколько лет в казенном доме?! Да они же пеплом друг друга засыплют, а! Шо нам делать, Параграф, з такими соседями? Хоть не садись!

Гусаров вышел из машины и тоже задрал голову. Он так ошалел от езды, что ему почудилось в тоне Клямина искреннее возмущение. Когда же и Ефрем покинул машину, на верхнем этаже всерьез перепугались — вкрадчиво скрипнула рама…

Хлопнув себя по ягодицам, Клямин захохотал. Так приятно размяться, ощутить возможность движения. Тело наполнялось жизнью. Он это ощущал каждой клеткой.

— Чего базаришь, чего базаришь-то? — послышался голос из ниши дома. — Не видал, чтобы люди рядно трусили?

— Ты, что ли, дед?! — воскликнул Клямин. — Не спишь?

Старик Николаев закашлялся, порываясь что-то сказать между гулкими, ухающими звуками. Он вышел на свет, к автомобилю. Лицо его открыто сияло радостью. Внезапное возвращение Клямина было для Николаева подарком.

— Приехал, сукин сын, — бормотал старик. — А я уж думал… Катается, а его люди тут ждут.

— Какие люди, дед? Вроде бы все со мной, — удивился Клямин, и тут его резанула мысль: «Пришли, не задержались. О черт! И переночевать в последний раз дома не дадут».

Он напрягся, ощущая торопливые удары сердца, вгляделся в темноту, из которой выступил человек небольшого роста. Облик незнакомца как-то не вязался с бравыми ребятами из милиции.

— Кто такой? — спросил Клямин.

— Пришел вот с полчаса как, — ответил старик. — Я говорю, что нет тебя, уехал куда-то. Сели, покурили, а тут и ты свалился.

Старик вновь зашелся в кашле, махнул рукой и поплелся к подъезду.

Незнакомец придерживал в полусогнутой ладони докуренную почти до мундштука папиросу и поглядывал то на Клямина, то на стоящих в отдалении Гусарова и Ефрема.

— Это ваши товарищи? — спросил он хрипловатым голосом заядлого курильщика.

— Считайте, так, — негостеприимно ответил Клямин. Он еще не знал, с кем разговаривает, но беспокойство не оставляло его, а, наоборот, увеличивалось. — С кем имею честь?

— Я скажу, скажу, — заторопился незнакомец. — Может, уделите мне минут пять? Я был так огорчен, что вас нет. — Он поглядывал на Гусарова и Ефрема, переминаясь с ноги на ногу и, по всей видимости, не решаясь на более открытый разговор.

Оборотясь к своим спутникам, Клямин натянуто усмехнулся:

— Что ж, приехали. Все по домам!

Гусаров приблизился к Клямину и, оттерев его в сторону напором рыхлого живота, проговорил негромко:

— Я уеду, а Ефрем останется, уж извините.

Клямин сузил глаза и посмотрел в глубокие от ночного света зрачки Гусарова:

— Не понял.

— Говорю, Ефрем у вас останется, — мялся Гусаров. — Ему далеко ехать.

— Охранять меня? — снова усмехнулся Клямин. — Вот что, Виталий, дружок. Мне охрана еще надоест… Не перегибай палку. Пока вы от меня зависите, а не наоборот.

Видимо, Гусаров колебался. Ему не хотелось новых волнений. Вместе с тем он был убежден, что Клямин вторично не сбежит.

— Не сбегу я, Параграф, — тихо произнес Клямин. — Я передумал. Понимаешь? Скажи хозяину, что надо встретиться лично — условия оговорить. Завтра же. Езжай, спи спокойно. — Клямин поправил на Гусарове клетчатую кепку и похлопал его ладонью по животу: — Езжай, езжай. И Плешивого прихвати. А то он с ног валится, служивый.

Гусаров оглядел стоявшего в стороне незнакомца:

— Кто такой?

— Езжай, Виталий, — повторил Клямин. — Езжай и ложись спать. И насчет встречи подумай — у меня есть претензии. Иначе это повлияет на ход следствия. — Клямин нагло улыбнулся и, прихватив Гусарова за плечи, развернул его в сторону дворовых ворот. Плечи у адвоката были мягкие, податливые, как у женщины.

— Завтра к восьми придет за вами Ефрем. Отвезет к хозяину. — Гусаров вздохнул и, сделав знак Плешивому, потащился со двора.

Когда Клямин вернулся к незнакомцу, тот раскуривал новую папиросу. Слабый огонь спички играл тенями на изнуренном лице, как бы сдвигая нос, губы, густо нависшие брови. Теперь Клямин не был уверен, что видит этого мужчину впервые. Во всяком случае, тот определенно кого-то собой напоминал.

— Мы знакомы? — спросил Клямин.

— Нет-нет… Что вы! — почему-то испуганно произнес мужчина и, перенося папиросу в левую руку, представился: — Геннадий Степанович Ильин… Вам это ни о чем не говорит?

— Нет, — решительно сказал Клямин.

— Я живу в Свердловске.

— В Свердловске? Ильин… Погодите! — Клямин развел руками и чуть отстранился, вглядываясь в лицо мужчины. — Вы…

— Да. Я отчим Наташи.

— Черт возьми! Ну конечно… Здравствуйте! — Клямин протянул ему руку.

Ильин ответил на пожатие вялой влажной своей ладонью.

— Вот теперь ясно, Геннадий Степанович… Так бы и сказали.

— Я и сказал, — медленно улыбнулся Ильин. Казалось, он пытался заплакать, но передумал.

Есть люди, которые одним своим видом наводят уныние. К числу их относился Ильин.

Пытаясь догадаться, что привело к нему этого человека, Клямин запер автомобиль.

— Ну а теперь поднимемся ко мне.

Они вошли в подъезд: впереди Клямин, позади Ильин.

— Судя по всему, вы не в курсе дела, — словами подталкивал Клямина Ильин. — Вас не было столько дней.

— Да. Я уезжал из города, — не оборачиваясь, ответил Клямин. По привычке он надавил на кнопку лифта. Раздался металлический щелчок, и кнопка вспыхнула гранатовым светом. — Работает? Это ж надо, — вслух удивился Клямин, глядя на Ильина сверху вниз. — Месяц не работал, отремонтировали наконец… Так я не в курсе чего, простите?

— Ну, что… с Талкой такое стряслось… — промямлил Ильин.

— Не понял, — перебил Клямин. И в то же мгновение ужас медленно, словно ржавая тяжелая пружина, сработал в нем. — С какой Талкой? С Натальей, что ли? — проговорил он непослушными губами.

Ильин кивнул:

— Вот… приехал я за ней.

— А что случилось-то? — быстрым шепотом проговорил Клямин. Видно, в его лице появилось нечто такое, что заставило робкого Ильина втянуть голову в плечи.

— Убили ее, — также шепотом ответил Ильин.

Белый свет пал из прибывшей кабины лифта на белое лицо Антона Клямина. Словно выворачиваясь наизнанку, медленно раздвинулись автоматические двери…

Лестничная гармошка стянулась к площадке, точно там, наверху, ослабло крепление и все ступеньки слились в одну.

— А! — издал короткий звериный рык Клямин и подогнул ноги в коленях, ловя эту единственную ступеньку.

Этот рык взметнулся по тихому колодцу уснувшего дома и замер где-то в переплетах чердака. А может, пробил и его, устремясь в ночное сырое небо, раскрытое над городом черным зонтом.

Руки Клямина плетьми обхватили согнутые колени. Над ними нависли перепутанные пряди волос.

Так Клямин просидел несколько минут. Ильин безмолвно топтался возле него. Потом осторожно присел рядом.

— Кто ее убил? — чуть слышно произнесли губы Клямина.

Но Ильин уловил вопрос.

— Неизвестно… Автомобиль сбил. Где-то на шоссе у пляжа. Несчастный случай.

— Где она сейчас?

— Уже в аэропорту…

Ильин стал подробно рассказывать, как он получил телеграмму, зайдя домой в обед. Хорошо еще — никого не было дома. Он сразу же отпросился с работы — и в Южноморск. Здесь бегал по разным учреждениям — не просто все это. Звонил Клямину, но телефон не отвечал. О Клямине ему рассказала сестра жены, Шура. Надеялись, что Антон Григорьевич поможет чем-нибудь…

— Я ведь и не знал, что Наталья к вам поехала. Думал, так — блажь в голову ударила, надоело с нами, — уже другим тоном вставил Ильин.

Потом он так же подробно рассказал о жене. Она ничего не знает. Там должны ее подготовить. Как она все это воспримет? У нее неважное сердце…

В подъезде появлялись соседи. Они настороженно останавливались, подходя к Клямину и Ильину.

— Проходите, проходите, — доброжелательно говорил Ильин. — Свои. Проходите, пожалуйста.

Люди осторожно обходили тяжело сидевшего на ступеньке Клямина. Узнавая его, укоризненно качали головой. Пьяный, мол, все ясно. Ильин достал платок, трубно высморкался, утер податливый нос и проговорил нерешительно:

— Я вот с чем, Антон Григорьевич… Не одолжите ли мне рублей тридцать, а? Приеду — вышлю… А то я совсем поиздержался с этой историей.

— С какой историей, Генаха? — переспросил Клямин и сам удивился тому, как из глубины памяти вдруг всплыло прозвище, которым наделила Наталья своего отчима. Как оно сохранилось незабытым во всех передрягах, постигших Клямина за последние дни, — непонятно.

Ильин сложил по складкам и сунул в карман платок.

— Как это — с какой историей? — растерялся он. — Со всеми этими делами я поиздержался. Такие расходы, куда ни повернись. Взял с собой четыре сотни — и как четыре копейки.

Клямин поднял с колен лицо, откинул назад волосы.

— Извините, Геннадий Степанович, — словно издалека проговорил он. — Извините, ради бога.

— Что извинить? — удивился Ильин.

— Расскажите мне о ней. Я так мало ее знал.

— Простудитесь… На камне-то. — В голосе Ильина слышалось нетерпение. Он украдкой взглянул на часы.

Клямин перехватил его взгляд и, цепляясь за перила, поднялся.

— Может, на лифте? — сказал Ильин.

Казалось, Клямин не слышал. Он добрался до площадки второго этажа. Остановился. Полез в карман, вытащил несколько купюр.

— Извините. Деньги-то со мной, извините. — Клямин обернулся и протянул Ильину скомканные бумажки.

— Многовато, — сказал Ильин, прикидывая сумму. — Больше сотни будет.

— Берите, — коротко сказал Клямин.

Ильин принял деньги, поблагодарил и, разгладив, спрятал во внутренний карман. Они молча постояли. Привалясь спиной к стене, Ильин достал папиросу, закурил.

— Знаете… Она всю жизнь меня ненавидела. За что — не знаю. А я любил ее, как дочь, честное слово…

Он стоял, низкорослый, в мятом костюме, с жирным пятном на лацкане, заметном даже при плохом освещении. С простуженным носом и покрасневшими, усталыми глазами. Напоминая своим обликом кого-то из знакомых Клямину людей. Но кого?

— Впрочем, она, вероятно, многое вам рассказала, — вздохнул Ильин с намеком. — Она была странная девочка. Такая красивая и такая беспомощная. Все искала чего-то, искала. Другой жизни. А жизнь-то везде одинаковая. Я пытался ей это внушить — нажил врага.

Маленькое лицо Ильина передернулось, брови набухли. Он заплакал, с шумом втягивая носом воздух и судорожно сжимая скулы.

— Геннадий Степанович, Геннадий Степанович… — повторял Клямин, не двигаясь с места.

Ильин махнул рукой и торопливо побежал вниз.

«Надо было предложить ему переночевать», — подумал Клямин, отпирая дверь своей квартиры.

Раскиданные повсюду вещи придавали комнате жилой вид. Если бы не тишина. И если бы не эти никчемные визитные карточки, что белели на полу. «Сколько сделано в жизни глупостей! — подумалось Клямину. — Сколько глупостей…» Он наступил на белый листочек и поелозил подошвой, словно желая втереть его в паркет. Но ничего не получалось. Прильнув к полу, карточка оставалась целехонькой. Заглянув зачем-то в ванную комнату и на кухню, Клямин опустился на табурет, посидел, вернулся в прихожую, снял туфли, принялся разыскивать шлепанцы, но вспомнил, что оставил их в машине. Он стянул с себя куртку, брюки, рубашку, влез в старый дырявый халат и, оставляя на полу следы волглых носков, прошел в спальню, повалился на кровать и закинул руки за голову.

В тишине из неплотно закрученного крана тюкала вода. Потом заурчал холодильник. Значит, он все же не выключил холодильник перед отъездом. Поторопился. А куда?! Вот и приехал Антон Григорьевич Клямин. На круги своя, как говорится. Как был одиноким псом, так и остался. Перед отсидкой за грехи чужие. Конечно, не только за чужие. Клямин это понимал. Но, во-первых, рядом с Серафимом он выглядел ангелом. Во-вторых, если он и имел какую-то выгоду, то это были всего ошметки от доходов Серафима… Клямин перевернулся на живот, ткнулся носом в подушку и снова издал короткий дикий рык. В радужных кругах, возникающих перед его глазами, рисовалось лицо Натальи. Круги цеплялись один за другой, раздувались, подобно мыльным пузырям, и в каждом из них, играя цветом, плыл лик на тонкой шее с родинкой на изгибе… Клямину почему-то представилось, что именно так возносятся на небо души покойных. Он резко опрокинулся на спину. Яркий свет люстры разорвал цепочку тихих ликов, швырнув к глазам Клямина контуры предметов, расставленных по комнате. Напольные часы с безжизненным маятником — кончился завод. Слепое окно телевизора, тумба с телефоном. Полупустые полки: почти весь хрусталь и серебро он упрятал в багажник автомобиля — запас на долгую жизнь…

Перенеся телефон к себе, Клямин поднял трубку. Он медленно прокрутил диск. Тотчас донесся чуть искаженный голос Леры. Услышав Клямина, она обрадовалась:

— Ты? Слава богу… Звоню, звоню — никого. Думала, загремел уже, а ты — вот он. Или оттуда звонишь?

— Нет. Я дома, — проговорил Клямин.

— Голос у тебя какой-то… Все плохо, да?

— Очень плохо, Лера.

Лера, видимо, была озадачена. Он редко признавался ей в своих неприятностях…

— Что же делать, Антон, — мягко проговорила она. — Так уж все складывается…

— Наталья погибла, — сказал Клямин.

Ему показалось, будто Лера положила трубку. Потом он сообразил, что нет сигнала отбоя…

— Алло! — крикнул Клямин.

— Да, я здесь, — прошуршало в трубке. — Не молчи, я слушаю тебя.

— Погибла. Нет ее… Несчастный случай, понимаешь. Наезд.

— Говори, не молчи.

— Я не молчу, Лера… Где-то у пляжа… Ко мне приходил ее отчим. Понимаешь? — В трубке слышались тихие шорохи, легкий треск. — Вот какие дела, Лера…

Не в силах больше сдержать себя, Клямин бросил трубку на рычаг и откинул голову.

Он плакал. Он всхлипывал, втягивая воздух открытым ртом… Люстра плавала в ореоле смазанного света лампочек подобно яркому пятну. Потолок казался куском раскаленной белой жести — он излучал жар. Клямин повернулся на бок и ощутил языком морской привкус слез…

Непонятно — спал он или провалился в дремоту. Сознание его растормошил звонок телефона. Неверной рукой Клямин дотянулся до аппарата, снял трубку.

— Антон! — говорила Лера. — Из-за меня все это, из-за меня, Антон. Я рассказала Наталье о Серафиме, о ваших отношениях. Я познакомилась с Натальей до того, как узнала, что она твоя дочь. Понимаешь? Так случилось…

Сознание Клямина крепло, хоть он и слушал Леру в той же расслабленной позе. Лишь пальцы руки, держа трубку, впились ногтями в ладонь. Он жадно вгонял в себя каждую ее фразу, прочно, словно навсегда.

— Я думала, Антон, надо ли мне признаться, раз все уже произошло. И решила — надо. Жить, как крыса в норе, не могу и не хочу… Четыре дня назад Наташа мне позвонила. Сказала, что виделась с Серафимом. Пригрозила ему, чтобы тот оставил тебя в покое… Потом ей позвонил какой-то мужчина и сказал, что может отвезти ее к тебе, повидаться. Назначил ей свидание на Южном шоссе, у пляжа. Я хотела поехать с ней, Антон. Но она заупрямилась. Она ревновала меня к тебе — так мне кажется… Обещала позвонить. И пропала. Я решила, что она уехала к себе, билет был куплен. Ждала ее письма… Вот и все, Антон…

— Зачем ты так себя вела? — через долгую тяжелую паузу проговорил Клямин.

— Ради тебя, Антон, — тихо ответила Лера.

— Вот еще! — Клямин старался подавить злобу.

— Ты должен был знать, что тебя ждут. Понимаешь? Год, два, пять. Ждут! Чтобы ты там держался, Антон… И она бы ждала, я знаю. Она была такой же одинокой, как и ты.

Во сне он стонал, вскидывался и, ослепленный светом невыключенной люстры, вновь падал навзничь, ненадолго затихая.

Под утро его разбудил шум первого трамвая. Клямин поднял руку с часами к глазам. Половина шестого. Он поднялся, с досадой вспомнил об оставленных в машине комнатных туфлях, в носках прошел в ванную комнату, приблизился к зеркалу и принялся рассматривать свое лицо. Припухлые от дурного сна глаза казались одинаковыми. Щетина упрямо пробивалась сквозь кожу, особенно густо засеяв широкий подбородок. Он включил бритву и долго, тщательно водил ею по лицу, пока не добился идеального результата. Повернул кран с красной нашлепкой. По утрам горячая вода сразу не появлялась. Надо было переждать, спустить остывшую за ночь воду…

Возвратясь в комнату, Клямин принялся расставлять по местам разбросанные вещи. Его удивил кавардак, который царил повсюду. Все удивляло, словно он впервые сюда попал. Раздражение вызывали визитные карточки: они проскальзывали между пальцами — никак не ухватить. Клямин не сразу сообразил, куда их сунуть. Рассердясь, он пихнул карточки в карман куртки, надеясь на улице выбросить…

К тому времени пошла горячая вода.

Он перемыл посуду, сваленную в раковину. Остатки еды на фаянсе засохли, и не так-то легко было довести тарелки до привычного блеска, а Клямин терпеть не мог нечистой посуды.

Включив газ, он поставил чайник. На завтрак он решил сделать яичницу с колбасой.

Стоя под прозрачным колпаком из быстрых горячих струй душа, Клямин прислушивался к стуку сердца. Он приложил ладонь к груди и ощутил ровные, тихие толчки. «Что же ты не болишь-то? — говорил он вслух. — Столько вокруг меня наворочено, а ты не болишь… Ты ведь болеть должно, имеешь право, а не болишь. Прошлый раз — помнишь, как ты меня напугало? Что же ты сейчас успокоилось? Или теперь ты уже не мое? Принадлежишь другому человеку, хотя и остаешься в моей оболочке, да? Разочаровалось во мне? Думаешь, что я только хулиган, подлец, сорвиголова и что нет у меня совести, да? Зачем же?! Кто, если не ты, знает меня до конца? Слабый человек, верно… Помнишь отца Андрея, священника из Терновки? Он сказал, что слабый по натуре человек легче живет. Не прав батюшка. Может, он и живет легче, зато труднее расплачивается за все, это точно… И еще самое ужасное — я почти не вспоминаю о ней, о своей дочери. Ты замечаешь? Не скажу, что заставляю себя не думать о ней, нет, просто не вспоминаю. Вот странная штука, да? Видно, я действительно совсем пропащий человек. А может быть, я живу уже в каком-то ином мире, а? Где все мне до фени хромой, а? — Клямин высунул голову из окутанного паром колпака и прислушался. — Звонят вроде… Пришли, значит. Не могли повременить, пока я приведу себя в порядок. Там хрен дождешься завтрака. Хлеба с водой разве что дадут, пока на довольствие не зачислят…»

Спокойно, неторопливо Клямин прикрутил кран, отряхнулся, набросил на мокрое тело халат и зашлепал к двери.

Звонок звонил не переставая.

«Не терпится им, не терпится». Клямин подошел к двери и крикнул:

— Женщина есть среди вас?

— Какие женщины, гад?! — донесся хриплый голос плешивого Ефрема. — Совсем свихнулся на этом деле?

Клямин открыл дверь.

— Тю, — сказал он разочарованно. — Думал, за мной пришли, а я голый.

— За тобой и пришел, — проговорил Ефрем. — Забыл, что ли? Сам хотел с хозяином повстречаться.

— Ах да… Ну проходи, Плешивый. Что, дождь идет?

Ефрем вошел в прихожую, сбросил мокрый плащ. Коренастый и крепкий, он был похож на бетонную уличную тумбу.

— Испугал ты меня: думал — опять сбежал… Здорово!

— Проходи, располагайся, я пойду оботрусь.

Оставляя на паркете влажные следы, Клямин прошлепал в ванную.

— Жрать будешь, Плешивый? — крикнул он, обтираясь мохнатой простыней.

— Буду! — крикнул в ответ Ефрем. — А что есть?

— Найдем. Я тебе яичницу могу сварганить. Из пяти яиц.

— Что я — слон? — возразил Ефрем. — Такое скажешь. Лучше всмятку парочку. У меня брюхо не в порядке.

— Ну! А я думал — ты железо жрешь.

Так они перекидывались сквозь дверь, пока Клямин не вышел из ванной.

— Брюхо, понимаешь, барахлит. Язву нажил. А был и точно как слон.

— Ты и сейчас вроде не цыпленок.

— Ну-у-у… Против прошлого — тьфу! — вздохнул Ефрем, приглаживая венчик коротких волос. — У меня тоже такой халат есть, только в полоску… А что ты босой-то?

— Шлепанцы в машине оставил. А старые не держу, выбрасываю. Сейчас оденусь.

— Давай, — согласился Ефрем. — Время еще есть. Нас к восьми ждут. На Южном шоссе, у пляжа.

Откинув створку шкафа, Клямин стал выбирать белье.

— Журнальчики у тебя есть — полистать? — спросил Ефрем.

— А ты грамотный?

— А то, — обиделся Ефрем. — Шесть классов одолел… Только мне журнальчики. Чтобы не читать, а смотреть.

— Таких не держим.

Ефрем недоверчиво хмыкнул:

— Конечно, тебе и так от баб покоя нет.

— А ты страдаешь?

— Почему страдаю? Деньги есть. — Ефрем поплелся за Кляминым на кухню. Оставаться в комнате ему было скучно.

Клямин привычно и уверенно принялся готовить завтрак. Все у него было под рукой…

— Красиво работаешь, — сказал Ефрем. — А я с маманей живу.

— С маманей, значит, — повторил Клямин.

— С ней. Семьдесят три года, а бегает, как девчонка. Хорошо у тебя тут. Слушай, впустишь меня к себе, а? Пока раскручивать срок будешь.

— Живи. Если не опечатают квартиру.

— Устроим как-нибудь. Хозяин провернет, я попрошу… А то маманя мне вот где сидит. Без конца скулит, жалеет, будто другие лучше меня, — вздохнул Ефрем.

— А ты ее прихлопни. Раз! Утюгом или что под рукой. Такую древнюю старушку можно и в форточку выдуть. Дело техники.

Ефрем какое-то мгновение оторопело смотрел на Клямина. Зрачки его маленьких глаз сузились, оледенели. Он встряхнул головой и хмыкнул раз, другой, потом засмеялся, показывая корявые зубы.

— Скажешь тоже… Маманю! Так она ж меня породила! — выкрикнул Ефрем. — Хоть и стерва, скажу честно. Из-за нее и с женой разошелся, хорошо, детей не было.

— И на стороне не было?

— А черт их знает, может, и бегают где. Я почти всю страну сгастролировал. Теперь стар стал, пятьдесят второй двинул. Всякого повидал… Ты ни разу не сидел?

— Нет. Впервые собираюсь.

— Привыкнешь. Я тоже вначале пугался. Привык… Курить есть?

— Возьми. В ящике. — Клямин кивнул, не отрываясь от работы.

— Вообще-то я не курю. Из-за язвы. Но что-то захотелось. — Ефрем выдвинул ящик и присвистнул с восхищением. — В глазах рябит. Не знаю, что выбрать.

Яркие разноцветные пачки устилали ящик, испуская тугой табачный аромат.

— Да бери хоть все, — отозвался Клямин.

Масло с шипением растекалось по днищу сковородки. Он добавил лука и поперчил. На соседней конфорке варились яйца — заказ Плешивого. Надо было поглядывать на часы, чтобы яйца не затвердели, а были в самый раз… В то же время Клямин исподтишка жадно рассматривал Ефрема. Тот держал сигарету в сильных коротких пальцах, поросших рыжим пушком, и, с наслаждением затягиваясь ею, прикрыл маленькие глазки толстыми припухлыми веками. Временами из лениво приоткрытого рта без усилий вываливался сиреневый дым. Антон обратил внимание на уши Ефрема. Крупные, островерхие, прижатые к круглой башке…

— Кто это к тебе вчера приходил? Гнида какая-то, — проговорил Ефрем. — Виталий беспокоился, что за человек. Вроде ты его впервые видел.

— Знакомые прислали денег одолжить.

— Одолжил?

— Одолжил, — признался Клямин.

— А мне так хрен кто одалживает, — хмыкнул Ефрем. — Если силой возьму, тогда одалживают.

Клямин усмехнулся, расставляя на столе тарелки.

— Пить будешь? Коньяк есть, водка, джин, — предложил Клямин.

Ефрем согласился на водку. Да и язва его к водке привычнее. Вот весной он не стал бы пить — боли бы начались. А осенью ничего, можно.

Клямин налил ему стакан водки. Сам пить отказался: ему сидеть за рулем, да и для разговора с Серафимом нужна трезвая голова.

— Слушай, откуда такие башковитые люди берутся, а? — проговорил Ефрем. — Года на два он меня старше. А кто я и кто он!

— Не в возрасте дело, — возразил Клямин. — Я младше тебя. А умнее раз в двадцать.

— Ох, скажешь! Раз в двадцать, — надулся Ефрем. — У тебя сколько классов?

— Ладно. Пей, ешь. Гость мой ненаглядный!

Ефрем поднес водку к своему толстому перебитому носу, понюхал, запрокинул голову, раскрыл рот колодцем и, придерживая стакан на расстоянии, стал медленно наклонять его. Гладкая струя подобно стеклянной палочке соединяла Ефрема со стаканом. Клямин не скрывал изумления. Он впервые видел, чтобы так пили водку.

— Ну и заправка! Где ты так насобачился, Плешивый?

Тот вернул на стол пустой стакан. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Снисходительным взглядом окинул он Клямина.

— Да, — признался Клямин. — Пожалуй, я не умнее тебя, беру слова обратно.

— То-то же! — самодовольно воскликнул Ефрем и тронул пальцем свой кадык: — Эта штука у меня двигалась?

— Нет вроде. Я не обратил внимания.

— Не обратил внимания, потому что не двигалась. Лил, как в раковину, на одном дыхании. Знаешь, сколько я тренировался? — Ефрем взял яйцо и разбил ногтем скорлупу. — Ты тоже молодец, сварил как надо, — милостиво обронил он, желая отметить что-то хорошее и в Клямине. — Хозяин очень любит этот фокус. — Ефрем кивнул на стакан. — Иногда специально вызывает меня к гостям — демонстрировать. А то и раза два за вечер вызывает, если гости требуют.

— И ты едешь? — Клямин уписывал яичницу.

— А то! Там такая жратва — про язву забываю.

— За что ты так предан Серафиму? На такие подвиги идешь ради него.

Ефрем повернул свою чугунную голову и посмотрел на Клямина. И вновь его зрачки оледенели.

— На какие такие подвиги? — проговорил он, придерживая ложечку у рта.

Приподняв пустой стакан, Клямин со значением тренькнул им по бутылке.

— А-а-а, — ухмыльнулся Ефрем. — Хитер ты, Антон, хитер. На слове не поймать.

— Ты что имел в виду? — прикинулся Клямин.

— Сам знаешь. Много болтаешь, Антон, я тебе скажу. Хозяин уже обратил внимание. Про Мишку горбоносого всех расспрашиваешь. Я к тебе хорошо отношусь… Попридержи язык, к добру не приведет, хуже будет.

— Куда уж хуже, — подмигнул Клямин. — Сесть должен на срок.

Просторная плешь Ефрема забурела от выпитой водки. Щеки покрылись красноватым налетом, сквозь который пробивалась паутина капилляров…

— Хуже? — хмыкнул Ефрем. — Можно там и остаться. У хозяина руки длинные. Зароют где-нибудь на далеком кладбище, под номером. Понял? Так что веди себя умно в разговоре. Раз ты умнее меня в двадцать раз. Понял? И поторопись. Через полчаса надо быть на Южном шоссе.

Выйдя из-за стола, Клямин прошел в комнату и стал переодеваться. Ноги, казалось, были набиты теплой ватой.

— А почему на Южном шоссе, Плешивый? — крикнул он.

— Хозяин так хочет. — Ефрем отзывался на свою кличку, как на имя. — На Южном шоссе сейчас и в будни никого, а в выходной и подавно.

«Сегодня же воскресенье, — подумал Клямин. — Воскресенье». И в этой детали ему вдруг почудился какой-то мистический смысл.

Он вернулся на кухню в джинсовых брюках и куртке, поигрывая брелоком в виде латунной буквы «К».

Ефрем оглядел стол, взял с тарелки кусок сыра, налил себе еще полстакана водки и, хитро подмигнув Клямину, указал на кадык.

— Молодец! — Клямин следил за кадыком Плешивого. И вправду кадык держался на месте, не двигался. — И через уши можешь?

— Нет, — ответил серьезно Ефрем. — Через нос могу. Но сейчас не получится: простуженный, чихать начну.

Клямин усмехнулся и присел на край табурета.

— Еще вернешься домой, переночуешь, — успокоил его Ефрем. — По выходным они не берут.

— Возьмут. Если дело пришло в Южноморск, возьмут. — Клямин хотел что-то еще сказать, но его опередил телефонный звонок, по-утреннему злой и резкий.

Подняв трубку, он услышал голос Леры. Нервный, истеричный, с каким-то повизгиванием.

— Это ты виноват во всем! — кричала в трубку Лера. — Ты! Подонок и негодяй! Я ненавижу тебя и всю твою кодлу. Ты слезы не стоишь этой девочки, мразь…

Клямин слушал прикрыв глаза. Равнодушный и немой.

— Я все продумала! — продолжала Лера. — Завтра пойду куда следует и все расскажу. И о тебе, и о твоей банде. Поеду в Москву, пробьюсь к Генеральному прокурору. Скажи своим друзьям — пусть поторопятся, пусть прибьют меня. Мерзавец, мерзавец! — Голос Леры прервали рыдания.

Клямин положил трубку. Но едва он дошел до дверей, как вновь зазвенел телефон. Пришлось вернуться.

— Алло, — проговорил он вяло. — Слушаю вас.

— Антон! — воскликнула Лера.

— Здесь такой не проживает. — Клямин положил трубку и, ухватив шнур телефона, вырвал его из гнезда.

С каждым поворотом руля дома как бы уступали дорогу машине.

Дождь приустал и падал лениво, крупными отвесными каплями. Ударяясь о лобовое стекло, капли плющились, раскидывая острые брызги. Щетки мягко разгоняли их в стороны, выгребая сизую, уходящую вдаль перспективу улицы. Пустая, она обнажала унылое однообразие домов, издерганных осенью деревьев, отлакированных дождем цветных скамеек, глухих киосков. Изредка попадалась фигура под зонтиком, еще острее подчеркивая пустоту утреннего воскресного города.

Море вдали густело сиреневым провалом.

Приближаясь, оно словно бы поднималось вверх, к небу.

Казалось, еще немного — и автомобиль ткнется упрямым лбом в самую середину этой стены.

Добравшись до бульвара, Клямин свернул направо.

— Весь город решил объездить? — сонно проворчал Ефрем. — Хозяин ждать не любит.

Клямин промолчал. Вообще он молчал с тех пор, как выехали из дому. И Ефрема не слушал. По салону автомобиля бродили бессвязные, полупьяные, грубые слова. То сами по себе, то соединяясь в корявые фразы. Еще на лестнице Клямину было сказано, что хозяин в восемь часов будет ехать по Южному шоссе. Он возвращается с дачи. Пропустив его «форд», Клямин должен развернуться и ехать следом, а там будет видно, что делать. Хозяин в машине будет не один, а с Параграфом…

Отлаженный двигатель тянул ровно и мощно. Временами колеса проваливались в затянутые водой колдобины. Капот орошали мутные потоки, и машина, казалось, отряхивалась, подобно большой собаке.

Утомленный Ефрем посапывал простуженным носом, склонив набок башку и мирно уложив на коленях руки. Клямин искоса поглядывал на его заросшие ржавым пушком кисти. Он не испытывал сейчас никакого волнения. Все прошло — и страх, и озноб. Равнодушие и слабость томили его тело.

У развилки, от которой начиналось Южное шоссе, размещался пост автоинспектора. Желтый мотоцикл, опустив баранью голову, покорно мок под дождем. Сам инспектор спрятался под навес и читал газету. Заслышав шум автомобиля, он вскинул глаза, узнал Клямина и дружески помахал ему рукой. Не получив ответа на приветствие, инспектор проводил автомобиль озабоченным взглядом.

Южное шоссе. Клямин выпрямил руки, откинулся на спинку сиденья и уперся затылком в высокую тулью подголовника.

Схваченная по краям сырыми деревьями, дорога летела вдоль берега моря. Сначала она касалась территории порта, потом — рыболовецкого совхоза и лишь после этого подбивала пятикилометровую линию пляжа, покрытую где песком, где галечником.

Дождь совсем перестал. Но Клямин, казалось, не замечал этого: щетки продолжали кланяться, скрежеща о сухое стекло. Этот звук и пробудил Ефрема. Какое-то мгновение он таращился в хрустальное стекло, потом протянул руку под рулевое колесо и передвинул рычажок. Щетки остановились.

— Чокнутый ты какой-то. Белый весь. — Ефрем коротко ругнулся. — Хозяина боишься! Все его боятся, суку. — Он похлопал себя по коленям, разыскивая курево. Разыскал. Вытащил сигарету и, придавив головку автомобильной зажигалки, прикурил…

Какое-то время он посасывал сигарету, сбрасывая пепел в откинутый кармашек пепельницы, искоса поглядывая на осунувшееся лицо Клямина. Потом перевел взгляд на его руки.

— Слушай, ты не заболел? Глаза как у психа, и разговаривать со мной не хочешь?

С трудом оторвавшись от стекла, Клямин протянул взгляд по пыльной панели, перевел на короткие, тупые колени Ефрема, потом выше — к его плоскому носу, прижатым ушам, к венчику жестких волос.

— На дорогу гляди! Еще врежемся. Я пил, а он под балдой, — забеспокоился Ефрем и ткнул пальцем Клямина в плечо. — Эй! Что с тобой?! Хочешь, я сяду за руль, а?

Клямин покачал головой. Так слабо, что Ефрем с трудом это уловил.

— Кажется, хозяин едет. — Ефрем вперил глаза в далекий силуэт автомобиля и, приглядевшись, добавил с уверенностью: — Едут. Я его танк где хочешь угадаю…

Далекий штрих на серой дороге уже принимал контуры автомобиля.

— Не забыл? Проскочим мимо — развернешься и двинешь следом за «фордягой». — Ефрем наклонился вперед, встречая взглядом приближающийся автомобиль.

Продолжая держать руль вытянутыми руками, Клямин прижался сутулыми плечами к спинке сиденья. А нога упрямо пригибала вниз рычаг акселератора. Стрелка спидометра миновала отметку «90» и дрожала в дурном предчувствии.

Шоссе вытянулось черной напряженной лентой.

Клямин что-то проговорил вялым, тающим голосом.

Ефрем не расслышал и переспросил, не отрывая взгляда от черного автомобиля, в котором уже различались два силуэта.

— Я говорю, — повысил голос Клямин, — ты в каком же месте тут придавил девчонку, плешивый холуй?

Ефрем отодвинул от стекла плоское лицо.

— Кто же тебе стучит? — Он и не пытался скрыть испуга. — Этот гад Виталий, да?! — Его маленькие глаза побелели.

Он ничего сейчас не видел, кроме бледного, опавшего на кости профиля Клямина. Не замечал он и стрелки спидометра, а она уже миновала цифру «100» и завалилась дальше.

Не смотрел на спидометр и Клямин. «Значит, они это сделали… Все-таки они…» Сомнения, которые еще как-то владели Кляминым, расслабляя его волю, рассеялись. Они! И Ефрем в этом сейчас признался. Они-и-и-и…

На какие-то доли секунды им овладела просветленная радость уверенности. Он всем существом признал правильность выбора. Единственного и справедливого той высшей справедливостью, что толкает на проявление самых глубинных и высоких порывов духа. И уважение, которое в эти мгновения человек испытывает к себе, становится настолько сильным, что затмевает страх.

Расстояние между автомобилями сокращалось. Казалось, два могучих поршня — черный и красный — с дикой силой сжимают серый асфальт утреннего шоссе.

Еще мгновение — и каждый из них штрихом молнии пронесется мимо другого, и лишь воздушная волна встряхнет их металлические тела…

Уже мертвый взгляд Клямина зеркально зафиксировал клетчатое кепи Гусарова и хмурое лицо Серафима. И еще в какую-то долю мгновения мертвая уже память вдруг отметила сходство Серафима с бедолагой Генахой, отчимом Натальи.

И все!

Сжатые поршнями метры асфальта достигли критической точки. Чужими руками Клямин чуть свернул влево руль.

И поршни соединились в единый чудовищно жаркий черно-красный монолит…

Автоинспектор с поста на развилке услышал сильный взрыв со стороны Южного шоссе. Точнее, два взрыва с коротким промежутком.

Он вскочил на мотоцикл.

Еще издали инспектор заметил клубы дыма и прибавил скорость.

Глазам его предстала ужасающая картина.

Гигантский факел запрудил шоссе огнем. Огонь стекал на обочины. Местами его прошивали клубы яростного черного дыма. Казалось, дым борется с огнем в этом чудовищном костре. Собственно, было два костра, в центре которых угадывались контуры автомобилей, вернее, то, что от них осталось.

Испуганный инспектор объезжал разбросанные повсюду горящие предметы.

Неожиданно костер вспыхнул ярче.

Инспектор отъехал назад.

И тут его внимание привлек листочек. Удивительно белый, он парил, подгоняемый жаром, и, взмыв еще выше, неожиданно сделал круг и опустился возле колес мотоцикла. Казалось невероятным, что в этом аду могла уцелеть какая-то бумажка. Инспектор наклонился и поднял ее с горячего асфальта.

Это была визитная карточка со знакомой инспектору фамилией.

Вместо эпилога

Лера плотнее запахнула на груди платок и привалилась спиной к углу щербатого буфета. Такого же старого, как и хозяин этой захламленной комнаты со стойким запахом запустения и ветхости.

Дед Николаев вытирал салфеткой темные фаянсовые чашки. Он старался не глядеть на гостью. Визит Леры был внезапен. К тому же хозяин испытывал неловкость: забыл, совсем забыл о сегодняшней дате. А ведь, помнится, отмечал на календаре. И надо же — вылетело из головы, как и не было, позор-то какой…

— Сервиз этот Антон супруге моей, Марии, на именины поднес, — пробормотал Николаев. — Э-хе-хе, буйная его головушка…

Лера продолжала молчать.

Старик свел в линию редкие брови. Конечно, он понимал: поминки — ритуал не радостный. Но сколько можно молчать? Молчит и молчит…

— Может, пригласить соседей снизу? — вскинулся Николаев.

— Нет, Федор Кузьмич, не надо, — промолвила Лера.

— А то кликнем. Антон с ними ладил.

— Вдвоем посидим, — упрямо повторила Лера.

— Как знаешь. Только ты не молчи, будь добра. А то мне все кажется — распахнется дверь и на пороге Антон возникнет. В тишине эти мысли голову раскалывают. Раньше я свою Марию ждал, теперь его. Так и спятить можно… Да… С годами все больше покойники нас окружают, не пробиться.

— И у меня он перед глазами как живой.

Лера приблизилась к столу. Действительно, что это она? И так деду несладко. Явилась без приглашения. Когда она жила в этом доме, у Антона, старик сосед почему-то не слишком ее привечал. Оттого и неловкость какая-то сейчас между ними.

— Я не очень-то засижусь. Помянем Антона, и уйду. Напрасно вы с чашками затеяли, чай пить не буду.

— Что ты, что ты, — забеспокоился старик Николаев. — Вот те на… Ты не думай, что я такой хмурый… Все в толк не возьму, понимаешь. От болезни он бы помер или там кирпич на голову свалился. Но в автомобильной катастрофе?! Антон! Такой мастер. Все равно сказать, что рыба утонула, ей-богу.

Лера придвинула к столу тяжелое кресло со скрипучим ревматическим остовом. Сказать старику о том, что это была не случайная катастрофа, что Антон сознательно пошел на это? Не поверит старик, рассердится. К тому же это личное ее, Лерино, предположение. Кто может с определенностью утверждать подобное? Абсурд!

— Так, — промолвил старик Николаев, поднимая над столом бутылку с наливкой. — Вначале, как положено, нальем Антону. — Он потянулся к сиротливо стоящей стопке. — Теперь — себе. — Он наполнил Лерину рюмку, затем свою.

Пыльный, в жирных пятнах абажур раскинул над столом бахрому. Лера протянула ладонь, как бы пытаясь ощутить ее теплую тяжесть. Кажется, вечность не видела она дома абажура…

— Помянем Антона в его сороковой день. — И, очевидно вспомнив, что тост не уместен, старик вздохнул, резко запрокинул голову, выпил. Поддел вилкой ломтик сыра, закусил.

Лера чуть пригубила и теперь задумчиво водила пальцем по кругу рюмки.

— Это хорошо, что ты пришла, — промолвил старик Николаев. — А то мысли меня замучили, понимаешь.

Лера быстрым взглядом окинула его склоненную к столу голову. В голосе старика ей почудилась необычайная значительность.

— Думается мне, Лера, что Антон от себя хотел убежать. И от дружков своих закадычных. Вот и убежал. Навсегда. Да и их с собой прихватил. Чтобы добрым людям глаза не мозолили…

— Вы о чем?

— О том самом. Думаешь, старый я, так ничего не знаю? И ты все знаешь. Ведь хозяйкой у него была. Небось рассказывал он тебе о жизни своей бедовой. Рассказывал? То-то… Стервец!..

— Как же вы так? — растерялась Лера.

— Стервец, стервец… О покойниках не говорят плохого? Прости меня, Господи. — Старик умолк, затем повторил тяжело: — Прости меня, Антон. Я любил тебя, как сына. И сейчас люблю всем сердцем. Ты не был таким, каким порой казался. Потому как сам своей жизнью по-глупому распорядился. Прости меня, грешного.

— Что вы о нем знаете! — вскрикнула Лера. — Он не жизнью своей распорядился. Он судил их — тех, других. И приговор в исполнение привел. Как мог! И вовсе они ему не дружки…

— За что же он их судил? За то, в чем сам увяз?

— За дочь свою.

— Какую такую дочь? — с размаху спросил Николаев и осекся.

Глаза старика смотрели на Леру с болью и ожиданием. Он хотел знать правду о своем Антоне. Единственную правду — в подтверждение того, что Антон не мог быть подлецом. Что у Антона было больше хорошего, чем плохого.

Ну, расскажи ему, старому человеку, успокой измученное сомнениями сердце…

И Лера все рассказала. Спокойно. Даже с какой-то отстраненностью. После того, что случилось на шоссе, она не имела права осуждать Антона Клямина. Она рассказала о делах Антона, о Наталье. Так же подробно, как когда-то поведала Наталье о ее отце. Она не могла объяснить себе этот порыв. Возможно, своим откровением Лера вновь испытывала причастность к жизни двух близких людей… Более того! Она открыла старику Николаеву то, о чем совсем недавно ей рассказал Яков Сперанский. А он — человек сведущий, с широкими связями. Да и как можно удержать такое — весь город точно разворошенный улей. Взрыв на Южном шоссе был всеми услышан. Оказывается, делу Серафима Одинцова давно был дан ход. С того дня, когда арестовали группу деляг где-то на Кавказе. И не свершись катастрофы на Южном шоссе, сидеть бы Серафиму и его компании в следственной тюрьме. Потому и метался Серафим, ямы закидывал, думал, проскочит, не подведут друзья, выручат. А они, друзья эти, сами за решеткой сейчас оказались. Неспроста и Яшка Сперанский лицом сник в последние дни, поскучнел. Видно, тоже замаран был Серафимом. Не позавидуешь сейчас Яшке, что и говорить. Вот какой расклад получился…

Старик Николаев положил подбородок на подставленную ковшиком ладонь. Лера видела, как дрожат его пальцы. Чтобы унять эту дрожь, старик старался сильнее прижать пальцы к щекам. Он не стеснялся своих слез. Или просто их не замечал…

— Что я тебе скажу, дочка… Обидно, что за долгую жизнь я так и не смог внушить Антону простую истину. Надеялся, что внушу, зароню семя. Не успел. Ушел Антон… Говорят, жизнь ничему человека не учит, человек сызнова повторяет свои ошибки. Нет, учит! Я стоптал на этом свете уже не одну дюжину ботинок, черт возьми. Жуткое заблуждение вкрадывается в головы наши, Лера, если думать, что жизнь меж пальцев без следа утекает. Истину тебе говорю: все возвращается на круги своя…

Старик Николаев умолк. Снова налил наливки. Но пить не стал, ждал чего-то, словно советовался с кем-то…

— И еще! Вот чем мучился Антон, что лихостью приглушить хотел. Жизнь, нормальная людская жизнь, его со всех сторон обмывала. И боялся он, что не совладать ему с этим потоком, — руками-ногами цеплялся. Делал вид, что он — король, всех перехитрит. Господи, как это смешно. На суету эту глядеть человеку.

Лера протерла запотевшее стекло, пропуская в комнату бледное свечение декабрьского вечера. Она смотрела в лунку и улыбалась каким-то своим думам, далеким от этой комнаты…

Потом шагнула к старику, наклонилась, поцеловала влажную, размятую морщинами щеку…

На лестничной площадке были слышны звуки скрипки. Дом жил своей обычной вечерней жизнью.

Ленинград, 1981

Взгляни на свой дом, путник!

Всем моим близким, которые покинули и обрели.

Всем моим близким, которые покинули и не обрели,

ПОСВЯЩАЮ!

О горе Хермон позже, тем более я и видел ее издали… Вначале о Кипре, точнее о ночном аэропорте городка Ларнака, в котором представитель посреднической транспортной компании выкрикивала в зале прибытия: «Русские, кто следует в Израиль, — ко мне! Я оформляю продажу билетов на паром!»

— Русские?! — заволновался какой-то старик на костылях. — А евреи? И тут то же самое?!

— Вы и есть русский, — догадливо ответил я. — Это вы там еврей, а здесь вы уже русский. И будете им до тех пор, пока не вернетесь в Москву.

Объяснив это несмышленому старику, я направился покупать билет на паром от кипрского порта Лимасол до израильского порта Хайфа.

Хочу пояснить читателям, что на день моей поездки в Государство Израиль — апрель 1991 года — из-за отсутствия нормальных дипотношений, прерванных в 1967 году, прямой перелет в Израиль выполняла полулегальная команда из Риги по билету стоимостью свыше пяти тысяч рублей туда и обратно. Те, кто не желал связываться с этой конторой, мог лететь законным рейсом до нейтрального Кипра, а оттуда, морем, за доллары. Проезд автобусом от воздушного порта Ларнака до морского порта Лимасол стоил десять долларов, билет на паром — пятьдесят пять долларов на палубе, а желаете в каюте — пожалуйста, еще двенадцать долларов… На кой черт мне каюта? За такие деньги я всю ночь на одной ноге простою, если будет спокойным Средиземное море; и так Министерство финансов поработало на славу, неизвестно, хватит ли мне при таких расходах денег на обратный путь. Но кто думает об обратном пути, если впереди встреча с Иерусалимом и в душе ты чуточку авантюрист… Пошелестел «зелененькими» вездеходами, повздыхал, влез в автобус. А за окном все еще спал предрассветный Кипр — желто-серые пески, пронзенные высокими соснами, холмы, поросшие густым кустарником. Шофер мурлыкал под нос какую-то греческую песенку, чтобы не уснуть. При каждом встречном автомобиле я напрягался — сказывалось непривычное левостороннее движение, занесенное на остров во времена английского владычества… Мирный, тихий Кипр. Это потом, оказавшись на обратном пути в Никозии, я набрел в центре города на завалы, охраняемые солдатами, за которыми вытянули шеи мусульманские минареты. Греко-турецкая граница! И, предупреждая мое движение к фотоаппарату, солдат предупредил, что снимать нельзя, иначе он будет стрелять. Такого заявления я не слышал даже на границе между Израилем и Ливаном — там я фотографировал что хотел, не говоря о том, что вообще ненароком забрел на территорию Ливана… Но об этом чуть позже.

Автобус катил вдоль Средиземного моря. Утренняя красота моря у берегов Кипра — явление чуда: вода вольно уходила вдаль, где у чистого горизонта сливалась с розовеющей кромкой неба и оборачивалась назад нежным серым сводом.

А вот и порт. Пассажиры вяло покинули уютный автобус и стояли, хмуро озирая пустынную территорию, навес, под которым придется коротать день в ожидании своего рейса, одинокую телефонную будку, откуда можно позвонить в сто сорок три страны мира; восемьдесят четвертой, по алфавиту, была оставленная нами родина. Кстати, о телефонной связи. В пустыне Негев, на забытой, вырубленной в каньоне, дороге, где вызывает изумление любое живое существо, даже скорпион, я увидел литой телефон-автомат, заботливо прикрытый светозащитным козырьком, снял горячую трубку и услышал родниковый звук зуммера. Нет, это не мираж, звони хоть в Ленинград. Но и об этом позже, если не забуду. А пока — околдованный утренним сном Лимасол. На темной скатерти моря — вкрапления дремлющих на рейде одиноких кораблей, а на берегу, среди портовых сооружений, бесчисленные кубы рыжих контейнеров. Многие из них помечены обратным адресом знакомых городов: Одесса, Мелитополь, Ташкент, Кызыл-Орда, Тверь… По одним названиям можно составить карту бывшего Союза. Вот, оказывается, где собирают перед последним броском багаж моих сограждан, отчаянно решивших покинуть свою Родину. Вспоминаю, как такой же точно контейнер собирала семья моей сестры, решившая уехать из страны. Как ее обирала банда бакинских таможенников, нагло и открыто требуя взятку за каждую дорогую сердцу вещицу. Одно это могло ожесточить. Тебя грабит государство, в своей равнодушной мстительности выставляя унизительные требования: оставь все, что ты заработал своим трудом, трудом твоих отцов, что дорого тебе как память минувшей жизни, память о близких, родных людях. Под стать государству и крохоборы всех мастей, начиная от упаковщиков, чиновников райкомов и райсоветов, сотрудников милиции, домоуправов и, как завершение, — таможенников, решающих, что тебе можно взять в новую жизнь, а что оставить, как подаяние твоей несчастной Родине, разграбленной, разворованной, доведенной до ручки теми же самыми чиновниками. Только не в коня корм…

Впрочем, не исключено, что контейнеры заполнены совсем иным грузом. Ведь рядом находятся государства, которые враждуют между собой, а обратные адреса на контейнерах не что иное, как камуфляж. Почему я так подумал? Есть прецедент. Видел подобное во Вьетнаме, в семьдесят третьем году. Под прикрытием скал перегружали контейнеры с советской баржи на вьетнамские суденышки. Безобидные такие с виду ящики, чистые, белые, с идиллическими адресами отправителей для успокоения вражеских спутников. А сопровождавший меня в джонке вьетнамец в штатском бросился закрывать объектив моего фотоаппарата от возникшей картинки. Потом вьетнамец поведал мне о содержимом этих ящиков. А что, собственно, изменилось? По-прежнему у нас достаточно ребят из военно-промышленного комплекса, которых жизнь ничему не учит…

Тем временем косые апельсиновые лучи насытили теплом прохладный утренний воздух, и люди старательно выпростали навстречу настырному солнышку свои бледные северные телеса. Так и сидели в блаженных позах, будто солнечные ванны на Кипре и были конечной целью их четырехчасового перелета.

Вскоре мое разморенное сознание потревожил шелестящий шепот:

— Викентий! Вынь подзорную трубу, вынь водку. Греки прикатили.

Я разлепил веки и увидел, как неприлично толстая гражданка наклонилась к дремавшему молодому человеку. Из впадины ее рыхлой творожного цвета груди отлепился тяжелый серебряный крест и повис на литой корабельной цепи. Еще в ночном автобусе я невольно слышал ее разговор с молодым спутником, то ли братом, то ли сыном, из которого понял, что гражданка работает в Рязани, в комиссионном магазине, и что черти понесли ее в этот Израиль, когда подступает летний сезон, и народ понесет на комиссию разное добро, чтобы сколотить деньжат перед отпуском. А она должна ехать куда-то в гости. И дернуло же «того баламута» жениться на еврейке и свалить в Израиль. Будто в Рязани не было своих девок…

Тогда я с трудом подавил смех, представив, какую задачу задал своенравный «баламут» всему рязанскому семейству.

Молодой человек по имени Викентий принялся тормошить баул, извлекая похожий на черного краба бинокль, любительскую подзорную трубу, фотоаппарат и бутылку водки. Все это он передал пухлой гражданке, которая с завидной легкостью поднялась из плетеного кресла.

Греки стояли у ограды нашего загончика и повторяли с четкой последовательностью: «Водка. Часы. Вещи. Горбачев. Матрешка. Раиса». Да еще одно коротенькое общеобразовательное словцо.

И вскоре торги развернулись вовсю.

— Ты гляди сюда! — распалялась гражданка из Рязани. — Сюда взгляни! — Она вертела подзорную трубу перед носом пожилого грека. — Тут все большое-большое. — Свободной рукой гражданка тянулась к далекому небу, помечая величину изображения. — А с этой стороны все маленькое-маленькое. — Она переворачивала трубу. — Это значит — все исправно, никакой поломки, никакого обмана…

Грек с одобрением смотрел на живые холмы ее груди и, не совладав с собой, тронул пальцем крест на корабельной цепи, проникаясь жаром пышного тела светловолосой купчихи. Та, с предельно доступным ей кокетством, похлопала грека по нахальной руке, в то же время рисуя в воздухе цифры, которыми оценивала трубу, водку и бинокль…

Но мне не удалось до конца просмотреть торги — отвлек чей-то возмущенный голос. Я скосил глаза. Возмущалась пожилая женщина с аскетично-высокомерным лицом. Гладкие волосы рисовали совершенную по форме голову, пряча маленькие уши с каплями жемчуга в мочках.

— Господи, сколько можно позорить Россию…

Я возразил из окаянства, ибо и мне эта сцена торговли с киприотами была чем-то неприятна. Я сказал, что виновата система, которая толкает людей на спекуляцию, вручая на дальнюю дорогу какие-то жалкие гроши.

— Но ведь я не торгую, — поджала губы женщина. — И вы тоже!

Вскоре я узнал, что женщина направляется в Иерусалим к своей тетке, настоятельнице православного монастыря Святой Анны. Тетку, дочь царского полковника Кривошеева, вывезли в Палестину из Крыма трехлетней девочкой. И вот теперь, разыскав через Красный Крест московских родичей, тетка-монахиня пригласила племянницу погостить. Какие же разные люди эти мои попутчики, подумал я. Интересно, что влечет на Землю обетованную того молодого человека с рюкзаком и клеткой для птиц, в которой скучает сиамский кот? Или старика на костылях с таким славным, кротким лицом? Или семейство грузинских евреев, что, азартно распаляясь, теснили греков все той же водкой и электрическим самоваром…

Первой после торгов воротилась громоздкая гражданка. Широкое лицо, цвета ранней свеклы, истекало обильным потом.

— Во… Надул меня, греческая морда, — бормотала она, не вдаваясь в подробности и пряча какие-то деньги. — А все эти! — повела она подбородком в сторону галдящих грузинских евреев. — Ведь видят, что я обрабатываю клиента, нет, влезли. Ну и народец! Конечно, их вон сколько! — и, повернувшись к Викентию, добавила зло: — А ты что?! Куда умотал-то? Одну меня оставил!

Викентий морщил лоб.

— А что я мог? Их вон сколько, — и, наклонившись ко мне, Викентий поспешил поделиться чем-то волнующим: — Подумать только: по всей улице стоят автомобили, и почти у всех опущены стекла, ключи зажигания торчат. И никого! Неужто не боятся, что угонят?! — Молодой человек смотрел на меня потрясенным взглядом.

— Куда же угонять? — ответил я. — Остров же. Угонять куда? Остров Кипр…

В ожидании вечернего рейса парома я, оставив вещи на попечении племянницы настоятельницы монастыря Святой Анны, отправился бродить по Лимасолу, по ровным улочкам, зашпаклеванным маленькими магазинчиками. Я шел вдоль порта, по дороге между редкими оливковыми деревьями. Упругий ветер перебирал их узкие твердые листья. Местами пышная алеппская сосна топорщила пыльные иглы. Но в целом пейзаж казался безжизненным, пустынным, необжитым… Кто только не бродил по этим местам в стародавние времена! Ассирийцы, хетты, египтяне… Многие покуражились на теплом острове. Даже англичане, уже в наше время, предъявляли право на остров. Англичане настолько освоились, что в победном сорок пятом разместили на острове концентрационные лагеря, куда сгоняли десятки тысяч евреев. Славный Британский флот перехватывал хилые зафрахтованные суденышки, капитаны которых брались доставить из европейского ада чудом уцелевших людей в Палестину. Свои действия доблестные сыны Альбиона оправдывали ответственностью перед Лигой Наций, вручившей в 1920 году мандат на установление в Палестине национального еврейского государства. Но так как Палестина, дескать, не может абсорбировать сразу большое количество людей, то поток, что так резко возник после Второй мировой войны, надо регулировать с помощью… концентрационных лагерей. На самом же деле Британия заигрывала перед арабами, рассчитывая на нефтяные реки, ведь именно в армиях арабских стран англичане служили инструкторами и консультантами. Сэр Эрнст Бевин, министр иностранных дел Британии, знал свое дело. Весь мир потрясла драматическая история маленького безоружного суденышка под названием «Эксодус», против которого Британия выставила первоклассные военные корабли.

Измученное штормами, полузатопленное суденышко было силой возвращено в залитую страданиями Европу.

И сейчас я старался найти останки тех далеких резерваций: наверняка лагеря размещались где-то здесь, у моря, в песках. Но лишь чахлые кустарники винограда, с зелеными по весне побегами, останавливали мой взор. Время все стерло…

Из девяти миллионов евреев, живущих в Европе, погибло в те годы около шести миллионов. Погибла треть всего еврейского населения мира, и последние из них, уже после войны, видели остывающими глазами это знойное в полуденном солнце небо Кипра…

* * *

Паром «Сильвер Палома» завершал обещанный двенадцатичасовой переход. И прямо по курсу, сквозь рассветный туман, прорисовывались очертания горной гряды, еще размытой, как далекие облака, но это была Земля обетованная.

Не помню, с какого возраста в мое сознание вошло сочетание этих слов, как, кстати, в сознание множества людей, населяющих нашу планету.

Земля обетованная… Палестина… Так называлась полоса земли между Средиземным морем и Аравийской пустыней. В XVI веке до нашей эры на этих землях поселились пришельцы из Месопотамии. Их звали ИВРИМ, или евреи. Среди этих арамейских переселенцев особо выделялся некий Авраам, которого считают прародителем еврейского народа. И сегодня, спустя тысячелетия, обращенных в иудаизм называют «детьми отца нашего Авраама»…

Сложно затрагивать такую бездонную тему, как история народа, насчитывающего без малого четыре тысячи лет. Тем не менее, коснувшись в этих сугубо личных записках государства Израиль, нельзя хотя бы пунктиром не пометить исторические события.

Итак, один из внуков Авраама — Иаков, взявший впоследствии имя Израиль, и дал название народу, потомкам его двенадцати сыновей, или, как сказано в Библии, двенадцати колен Израилевых. Отсюда и название — израильтяне. В дальнейшем часть семей разбрелась по миру, покинув землю своего деда Авраама, а часть осталась проживать в Палестине. Кстати, земля эта стала называться Палестиной значительно позже. В начале XII века до нашей эры в эти места вторглись «морские люди» — народы, населяющие остров Крит и побережье Малой Азии, — филистимляне. Их вторжение произвело такое сильное впечатление на Античный мир, что всю страну стали называть их именем — Палестиной.

Закрепившись на побережье, филистимляне двинулись в глубь страны. Первым приняло на себя удар пришельцев племя Дана, одного из двенадцати колен Израилевых.

Война с филистимлянами выдвинула первого израильского царя — Саула, человека из колена Вениаминова. Собрав войско, Саул нанес чувствительные удары захватчикам. Несколько крупных сражений привели к изгнанию филистимлян с севера страны, а также из крупных провинций центра, где проживали колена Иуды и Вениамина. Саул был талантливым полководцем, но жестоким и мстительным человеком, для которого личные интересы ставились превыше всего. Далекие северные племена израильтян еще терпели власть Саула, но для сильного колена Иуды возвышение представителя колена Вениаминова было невыносимо.

И тут на горизонте античной истории израильтян появилась фигура первой величины — Давид, сын землепашца Исессея, из колена Иуды. Еще юношей он победил в поединке филистимлянина Голиафа и стал любимцем народа. Популярность Давида росла еще благодаря его успешным набегам на оставшиеся войска филистимлян. Его подвиги воспевались народом, затмевая образ Саула. Мог ли такое стерпеть царь?

Любой гнев проходит и утихает, только не гнев, в основе которого лежит зависть. И Давид бежал от мстительного Саула в родные Иудейские горы. Но зависть проходит только со смертью — месть Давиду стала смыслом жизни Саула. Тогда юноше пришлось искать убежище у филистимлян, в сражениях с которыми он когда-то прославился. Он получил такое покровительство. Все же поразительное представление о чести было у наших древних предков. Они чтили отвагу, они сочувствовали врагу, понимая, что тот защищает честь своего народа… Постепенно о Давиде стали забывать. Душа Давида, привыкшая к славе, тосковала в забвении.

Но судьба была благосклонна к Давиду: пытаясь отразить новое вторжение филистимлян, погиб первый царь израильский, и племя Иуды пригласило на царство Давида. Филистимляне отнеслись к этому благосклонно, не видя особой опасности в человеке, которого они укрыли от гнева Саула. Но филистимляне не учли одного — Давид не мог предать свой народ, отдать землю израильтянскую пришельцам. Да и честолюбие не довольствовалось Иудейскими горами, где жили его соплеменники. Давид понимал, что для освобождения страны от филистимлян нужно сильное государство. И Давид его создал, заставив северные провинции признать его своим царем.

Последовало новое вторжение филистимлян, решивших указать строптивым северным племенам их истинное место. Настало время проявить Давиду талант полководца. Страна, находящаяся под долгим протекторатом филистимлян, не могла в короткий срок собрать сильное войско, и Давид, скрываясь от бдительных филистимлян, находит союзников среди кочевых племен, использует наемные войска и готовится к решающему сражению. И сражение наступает в долине Рефаим.

Филистимляне разбиты. Они бежали, оставив навеки этой земле хрустальное название — Палестина…

* * *

И вот, спустя почти четыре тысячи лет после этих событий, 25 апреля 1991 года, паром «Сильвер Палома» мощно разваливал носом сине-голубую воду, сея мириады брызг, вызолоченных ранним средиземноморским солнцем.

Позади бесцельное всенощное блуждание среди таких же неприкаянных «палубных» пассажиров. Конечно, можно было прикорнуть в мягком самолетном кресле, что стояли в салоне, или, на худой конец, прилечь на чисто вымытом дощатом полу, где-нибудь в сторонке, как туристы из Германии. Полночи они распевали песни, хохотали и целовались. Угомонились часа в три, вольно раскинувшись на полу, точно на поле брани, после сражения…

Но спать мне не хотелось, видно, сказывалась «тренировка», многолетняя привычка сидения ночами за столом, в своем далеком отсюда, ленинградском кабинете.

На верхней палубе, у поручней, я заметил молодого человека в грузинской суконной шапочке. Одного из тех, кто осаждал киприотов электрическим самоваром там, в Лимасоле.

Приличия ради я постоял немного рядом.

Полная луна великодушно стелила под самый нос парома серебристый шлейф, и паром, казалось, скользит по нему, точно по единственной тропинке в темном безликом море.

— Извините, — проговорил я. — Мне очень интересно, почему вас при посадке на паром отвели в сторону… полицейские?

Молодой человек молчал. Вероятно, решал, стоит ли со мной вообще разговаривать.

— Почему только меня? — наконец проговорил он. — Еще троих из Грузии. Одного из Азербайджана…

Я растерялся.

— Мне кажется, с нами едет довольно большая группа людей с Кавказа…

— Но не все похожи на арабов, — прервал молодой человек. — А я чем-то похож, понимаешь. Проверяли документы, спрашивали. Потом отпустили. Еще один был цыган из Ленинграда. Того вообще, наверное, раздели. Увидели, что не обрезан, отпустили. Сразу увидели, что не араб…

Я силился понять — что в его откровении правда, а что — шутка.

— Цыган сейчас там внизу сидит, с бабой, — продолжал молодой человек без тени улыбки. — Цыган из Ленинграда. Ты его узнаешь, он пиво пьет фирменное, из банки.

Не стану же я сразу ретироваться, получив столь прямой намек. Постояли, помолчали…

— Интересно, понимаешь, — вздохнул молодой человек. — Если я чем-то похож на араба, значит — что?.. Меня все время будут хватать, водить в полицию, выяснять…

— Не думаю, — решительно ответил я. — Вероятно, ищут каких-нибудь террористов. Сами понимаете — корабль, тут что хочешь можно сотворить. Полно евреев, понимаете, очень удобно.

— Конечно, они молодцы, правильно работают, — согласился молодой человек. — Только обидно, понимаешь. Там меня прижимали, что еврей, тут, понимаешь, — араб…

— Ладно, ладно, — пожурил я. — «Прижимали»! В Грузии вы считались своими. Даже в члены правительства допускали.

Молодой человек согласно вздохнул и, не простившись, побрел, сунув руки в карманы…

Цыган из Ленинграда сидел на полу, привалившись к спасательной шлюпке. Сидел один, без «бабы». Широко раскинутые ноги обтягивали штаны цвета лунной дорожки за бортом корабля. Рядом высилось несколько банок с пивом, на расстеленной газете валялась вспоротая коробка консервов, огурцы, помидоры, куриные окорочка.

Каково мне было видеть подобное пиршество! В Москве, в предотъездовской суете, я как-то упустил из виду эту проблему, хотя провожающие меня друзья — Юнна Мориц и ее муж, добрейший Юра Васильев, — и пытались навязать мне котлеты «из ЦДЛ», но я самонадеянно отказался, о чем сейчас весьма сожалел. А тратить валюту на какую-то бренную пищу рука не поднималась, и так поиздержался в Лимасоле, купив два килограмма яблок и бананов за целых четыре доллара…

Замерев в отдалении, я надеялся заинтриговать пирующего цыгана. Ноль внимания. Лишь ленивое посапывание давно насытившегося человека…

— Простите, где вы купили пиво? — наивно схитрил я. Цыган перестал сопеть и уставился на меня.

— Ты что, только из моря выскочил? — проговорил он с интересом. — Тут на каждом шагу продают пиво.

Действительно, подумал я, более дурацкий вопрос трудно себе представить.

— Честно говоря, мне хотелось с вами познакомиться, — открыто произнес я. — Хотел кое о чем расспросить.

Открытость, как правило, подкупает.

— О чем? — Цыган придержал у рта огурец.

— Н у… я хотел бы спросить, почему вас задержала администрация парома при посадке?

— Ладно, ладно! Иди гуляй! — буркнул цыган. — Тоже активист нашелся.

Я оторопел. Слишком неожиданным оказался его грубый тон. Пожав плечами, я собрался было пристыженно ретироваться.

— Взятку хотели, ясно?! — крикнул мне в спину цыган. — Взятку хотели.

Я продолжал брести вдоль палубы.

— Эй, активист! — продолжал цыган. — Слышишь? Взятку брали. Все как у нас.

Любопытство пересилило обиду, я остановился.

— Какую взятку? — спросил я через плечо. — Вы же все оплатили.

— Ну и что? — Моя понурая фигура чем-то разжалобила цыганское сердце. — Иди сюда, что я буду орать на весь пароход, рыбу пугать. Хочешь кушать? Хочешь, хочешь. По глазам вижу. Еще бы! Тарелка супа в ресторане стоит четырнадцать долларов… Садись на пол, как я. Ешь! В меня уже не лезет… Завтра вечером ввалюсь я в лучший кабак города Тель-Авива, жаль названия не помню. Вот улицу помню — Дизенгофф…

— А вы там были? — Я проворно присел на корточки и с подчеркнутым равнодушием потянулся к куриной ножке. Начинать надо с мяса, овощи подождут, мало ли в какую сторону подует ветер благожелательности.

— Нет, я там не был. Ребята звонили, рассказывали.

— А сами вы откуда? — прикинулся я. И, услышав ответ, воскликнул в театральном изумлении: — Ну?! Я тоже из Ленинграда. На Московском шоссе живу. Это возле…

— Да знаю я, — прервал цыган. — Там Московский универмаг, знакомые места. А я жил в Сосновой Поляне. Дом там был у меня, как этот пароход. При доме фабрику держал, игрушки для детей мастерил. Даже в Америке таких игрушек нет, слово даю. А твоему Московскому универмагу и продавали, оптом. И всем было выгодно. Нет, прижали меня, придушили. Хитрый цыган, говорили, экономику подрываешь. Продал я все, за валюту. Десять тысяч долларов сорвал. Много, мало? — Цыган скосил на меня трезвый взгляд и вздохнул: — Ешь, ешь! Все равно за борт бросать, а то крысы набегут. Говорят, в трюме полно крыс. Уснешь, а тебе обрезание сделают.

— Вы в трюме спите? — удивился я.

— Не. Я сплю в своем «ягуаре», а его загнали в трюм.

— Вот как, — с невольным почтением заметил я.

— Ладно. Ты доедай, а я пойду. Баба моя уже в машине, надо еще покувыркаться перед сном. Иначе не засну. Вот в «Волге» — да, в БМВ тоже ничего, а в «ягуаре» неудобно, потолок, зараза, низкий. Синяки на заднице набиваешь. Не предусмотрели.

Я выразил сочувствие своему кормильцу.

Цыган поднялся. Он оказался невысокого роста, с брюшком. И вовсе сейчас не похожим на цыгана, а тем более на араба.

— А насчет взятки… — вспомнил цыган. — Это не они у меня брали. Это я им давал… ну, они, конечно, взяли. Там, в трюме, какой-то кооператор из Харькова поставил свой «вольво» у бортика, в хорошем месте, перехитрил меня, паразит. Он еще в Греции меня уделал, на таможне. Хорошие ребята мне присоветовали, я и оттянул в сторону начальство, сунул им двести долларов, утер нос тому нахалу. А сколько денег я ОВИРам отстегнул?! Хо! Государство на них можно себе купить… Ладно! До завтра! В семь утра — свобода.

Ладонь у него была сухая, горячая.

— Евреи — что… — произнес он напоследок. — Евреи отовсюду бегут. А вот если цыгане поднялись — хана! Верная примета.

— Да, — замялся я, — потратили столько денег Ну почему вы едете именно в Израиль? Могли бы себе купить ну… Америку, Австралию.

— А что? Евреи тоже люди, — произнес он. — Еще моя бабка говорила: хочешь жить нормально — клейся к евреям. Недаром Гитлер нам яму копал так же, как и им. Так что ешь, брат.

«Это какой-то дурдом, — думал я, продолжая на халяву потягивать баночное пиво. — Цыгане в «ягуарах», кооператоры из Харькова в «вольвах»… В братья свои меня определил. Просто дурдом».

С сытостью ко мне подкрался и сон. Теплый ветерок бережно трогал мое лицо, нежно лизал руки. Стараясь не разогнать дремотного состояния, я направился в салон, забрался в первое свободное кресло и уснул.

Спал недолго, но вполне достаточно. Стекла салона занялись белесыми разводьями, насыщаясь прямо на глазах. Половина седьмого. Из разговоров вокруг я понял, что надо идти к администрации парома получать отобранные при посадке паспорта. Я решил, что паспорт получить успею, а первая в жизни встреча с Землей обетованной не повторится никогда, и, прихватив карманный радиоприемник, вышел из салона.

На пустой палубе, прильнув спиной к рубке, стоял старик-инвалид. Вздыбленные на костылях плечи, склоненная набок взлохмаченная голова и слабое сухонькое тело издали придавали старику сходство с распятым Христом. Приблизившись, я обратил внимание, что руки старика, согнутые в локтях, были молитвенно обращены вверх, веки опущены и лишь сухие губы оживляли его скорбную фигуру. Губы шептали беззвучные слова. Я не понимал их, я догадывался. Вдали, но уже вполне различимо, каменела горная гряда. Одну вершину помечали два мусульманских минарета, а другую венчали два внушительных строения.

Чуть усилив звук радиоприемника, я слушал продолжение рассказа, что вещала на русском языке «дикая» любительская радиостанция. Покончив с краткой справкой по истории Израиля, энтузиаст-радиолюбитель приступил к видовой экскурсии специально для вновь прибывающих в эту страну. «Прямо по ходу корабля вы видите гору Кармель, вернее, это система довольно высоких холмов. Вершину одного из них украшают два небоскреба «Дан-Панорама», в которых размещены торговый центр, гостиница и множество увеселительных заведений. Справа — мусульманская мечеть, а далее — высотное здание Хайфского университета. На склоне горы можно различить купол Бахайского храма, левее и ниже — черный куб военного супермаркета…»

Старик поднял изможденное лицо. От кроткого выражения не осталось и следа.

— Закройте свое радио. Выбросите его в воду! — сверкнул он гневными глазами. — Ничего не понимаете? Или вы просто слепец?

Я вырубил звук своего карманного приёмничка и смущенно улыбнулся. Меня охватил стыд. Десятки раз я рисовал себе встречу с этой землей, по-разному, как в детской сказке. И вот, когда наступает это мгновение, я, как провинциальный турист, прильнул к приемнику. Конечно, было оправдание — я слушал объяснение доброго гида, но все равно — это кощунство. Надо замереть. Надо впитывать всем существом уникальность мгновения…

Из воды, как из преисподней, с неотвратимой мощью ко мне приближался не город, нет, не материк, не континент. Ко мне приближалась Земля обетованная. Осознав это, я почувствовал острую пустоту, точно провал в воздушную яму.

— Извините, — пробормотал я.

— Вот она какая. — Лицо старика вновь обрело кроткое выражение.

Мы молча смотрели вперед. Мгновение экстаза, пронзив меня, ушло, оставив после себя чистое любопытство. И ничего больше, никакого волнения. Казалось, паром стоит на месте. А навстречу несся черно-рыжий, точно таракан, буксирчик, на мачте которого бился белый флаг с голубой шестиконечной звездой, первый израильский флаг, увиденный мной на территории страны. Это тоже я отметил без особого трепета. Также я отметил зачехленный ствол пулемета на вполне мирном буксирчике. Смотрел на смуглого лоцмана, который проворно перебрался на борт нашего парома и тут же скрылся с глаз. Смотрел на волнорез, что протянул свою каменную руку далеко в море и мимо которого нам предстояло проходить…

Кажется, и старик уже пришел в себя. Он отпрянул от рубки и стоял опершись на костыли.

— Вы уже получили свой паспорт? — спросил я, имея в виду малолюдность палубы.

— Паспорт? Как — паспорт? — В голосе его звучал тот же испуг, что и в ночном аэропорту.

— Здрасьте, — ответил я. — А где все пассажиры? Или они все попрыгали за борт и вплавь отправились к берегу? — В моем голосе звучали расхристанные одесские интонации.

— Где же люди? — озадаченно проговорил старик, оглядывая палубу, на которой слонялось несколько иностранцев — у них почему-то паспорта не отбирали.

— Дайте ваш квиток. Я получу свой и ваш паспорт, — предложил я.

Старик насторожился.

— Я не босяк, папаша. Я такой же еврей, как и вы.

— Да, вы, наверное, приличный человек, — вздохнул старик, не без опаски вытягивая из ветхого кошелька бумажку, полученную нами взамен паспорта при посадке на паром. — Увы, босяки-евреи не такая уж редкость, — добавил он со значением.

Вернувшись обратно, я заметил в его глазах явное облегчение.

— Что они сказали? — спросил он.

— Кто?

— Те, кто отдали паспорт… Обычно ТАМ мне всегда что-то говорили. Или думали.

— Они сказали «Счастливого пути!», Наум Лазаревич. — По дороге я заглянул в паспорт старика.

— Счастливого пути, — проговорил старик. — Знали бы они, к кому я еду… Сам я из города Барановичи. Вы слышали о городе Барановичи?

Я кивнул; я слышал о городе Барановичи.

— Так вот, худо-бедно жила семья. Сам я бухгалтер, жена умерла, осталась дочь. Что вам сказать, девочка-красавица. Это не я говорю, люди говорят. Вся в покойницу жену, пусть земля ей будет пухом. Словом, девочка вышла замуж за инженера. Хороший с виду парень, еврей, родители — врачи. И взбрело ему в голову уехать. Что? Куда?! Хорошая квартира, три комнаты. И я при детях. Нет, поехали. Поднял всю свою мешпуху. Все ходят ко мне, уговаривают, я стою, как крепость на Волге. Куда? Зачем?! Словом, они уехали без меня. Вывезли все. Четыре контейнера. Дома остались голые стены. На нервной почве у меня отнялись ноги, и я пересел на костыли. Сами понимаете — то удобство… Словом, через два года получаю от дочери письмо за письмом: «Папа, приезжай, я не могу без тебя!» Оказывается, тот босяк ее бросил, с ребенком. Как вам это нравится? Я сказал, что это мне не нравится.

— А какому отцу это понравится?! — горячо воскликнул Наум Лазаревич. — Я вам скажу, что в Барановичах евреям было неплохо. Честно. Было неплохо. Конечно, не то что до войны. До войны там вообще: лузгаешь семечки — попадаешь в еврея. Но и после было неплохо. Конечно, было, было, что и говорить. А где не было? Еврей есть еврей. И жить он должен там, куда мы плывем, головой я понимаю. Но я же привык к Барановичам… А тут история с этим негодяем, ее мужем. Ее бывшим мужем, простите меня… Так я поднялся и поехал…

— Но… но вы едете в гости, — перебил я старика.

— Какие гости?! Кто вам сказал, что я еду в гости? Это я так, чтобы не затевать волокиту с постоянным выездом. Там же черт ноги сломит, а я один, на костылях. Продал телевизор, холодильник, я знаю. Собрал какие-то деньги на билет, и вот я еду. С одним рюкзаком.

— А как же мебель, квартира? — проговорил я.

— Какая мебель? Этот мерзавец, ее муж, все вывез. Я спал на раскладушке. А квартира? Какая там квартира — халупа. — Он лукаво засмеялся.

— Так, может, и дочь не красавица, — съязвил я.

— О нет! — воскликнул старик. — Сами увидите, она меня встречает. Глаз оторвать нельзя, это я вам говорю…

Приеду — получу гражданство, получу инвалидность. Говорят, участников войны там тоже не обижают. А главное — рядом дочь, сами понимаете.

Что-то жалкое было в облике этого кроткого беспомощного старика. Для чего он мне врал про квартиру? Мелочь? Возможно. Только он был так напуган всем, так растерян, бедняга, у которого жизнь в самом конце пошла кувырком. И дочь наверняка кривая-косая… Что и говорить — простая история. Как ни странно, я за все время пребывания на Земле обетованной редко встречал людей с особо трагическими изломами судьбы — я имею в виду алию 70–80-х годов. Многих привела сюда бытовая, простая подоплека, хотя каждый из них считал свою судьбу особо трагической. Это настораживало и заставляло размышлять. В повседневной нашей жизни происходит какой-то незаметный для постороннего глаза слом, который гонит людей в неизвестность, заставляет бросить все-все и уехать. Евреи едут в Израиль из Аргентины, Бразилии, Эфиопии, Румынии, Польши… даже из Америки. Но больше всего из Советского Союза. Почему?! Какой микроб появился в нашем напряженном воздухе? Или он был всегда, только мы привыкли и не замечали? Я еще вернусь к этой теме. Она не так проста, как кажется, и дело тут не в посконном всемирном антисемитизме…

Широкая панорама города, разбросанного на высоких холмах, стремительно складывалась, точно гигантский зеленый веер, одновременно вытягивая в натуральную величину портовые сооружения — паром причаливал к берегу. За оградой, на втором этаже морского вокзала, под бело-голубым флагом, толпились встречающие, смазанные расстоянием в одно многоликое лицо. Лицо это смеялось, что-то кричало десятками голосов, но расстояние доносило лишь общий гул. Убежденный, что первым среди общей массы я увижу своего любимого племянника Леньку, я пристально вглядывался в ограду и увидел его, худого, длиннющего. Я не мог не узнать его…

Закрепили корабельные канаты, со скрежетом навели ребристый мост, и паром из отдельного независимого мирка стал продолжением Земли людей.

Гуськом, точно ребятишки на прогулке, пассажиры сошли по сходням на берег. Так, буднично, мои ноги ступили на асфальт Земли обетованной. Обыкновенный морской вокзал средней руки, без особых архитектурных излишеств. Поднимаясь на второй этаж, я увидел, как из чрева парома один за другим выкатываются автомобили с транзитными советскими номерами. Где-то среди них следовал и мой ночной кормилец. Да вот он, в приземистом желтом «ягуаре». И впрямь в такой машине не особенно покувыркаешься, зато какое наслаждение ехать… «Оборотистые люди, — думал я, входя под крышу вокзала, — разбогатев в Союзе, они ринулись на глубину. Что им мессианская идея возрождения национального государства веками гонимого народа? Что им вообще какие-то нравственные и моральные принципы — слова, слова, слова. А «дела» — вот они, в сверкающем «ягуаре».

Полно… Просто я завидую тому цыгану или незнакомому кооператору из Харькова. Люди без особых комплексов, они знают свое дело и всегда будут в порядке. Не то что я, рефлексирующий, нежнокожий, выбравший профессией сидение за письменным столом. Впрочем, нет. Ведь и я мог, засучив рукава, работать и таксистом, и проводником поезда, и администратором универмага, и архивистом… Мог же! У меня была цель — написать роман. И я написал. «Таксопарк», «Поезд», «Универмаг», «Архив» и еще не одну книгу высидел я за тем самым письменным столом, после праведных трудов. Значит, мог бы стать и бизнесменом, и кооператором. Мог бы принять сейчас землю своих праотцов в сверкающем лимузине, с «бабой», обедать в ресторане Каплана на Дизенгофф, где за кусок мяса отваливают до пятидесяти шекелей… Мог бы! Нет, не мог бы, не получится… Каждому свое, а главное — слесарю — слесарево. И не следует завидовать. Кстати, еще неизвестно, кто больше нужен сейчас этой древней стране: я, со своей пишущей машинкой, или те ребята, вырулившие к воротам порта на своих «ягуарах» и «вольво», пригнанных не из Швеции, а из России… Нет, не так. Я не знаю — потеряет ли Россия от того, что я, к примеру, увезу с собой свою пишущую машинку, если таможенник даст добро? А то, что из России уезжают оборотистые ребята, думаю, наверняка потеряет. А если им таможня не даст добро, они таможню купят…

Вновь я завидую? Нет, размышляю. Впрочем, разница едва заметна. А пока я выходил после таможенного досмотра. Полный умиления перед дотошными, но искренне сердечными девушками в защитной форме, несущими таможенную службу. Ввозить можно все, кроме наркотиков, и, кстати, вывозить можно все, за исключением предметов, принадлежащих посторонним людям, во избежание террористических сюрпризов.

Я вижу бегущего ко мне со всех ног Леньку. Длинноногий, он опередил всех. Как он вырос, возмужал. Или просто слабые усики, что пробивались над губой упрямым мужским рисунком… Обняв племянника, я из-за плеча увидел того старика из Барановичей. Он стоял, повиснув на костылях, и со своим оранжевым вещевым мешком на плечах был похож на горбатого пилигрима. Подле него вытирало слезы невзрачное худенькое существо женского пола. Блеклое, невыразительное лицо венчал удлиненный вислый нос.

Хороша у нас красавица, подумал я. К тому же она еще и плакса. Суди теперь того зятя-мерзавца…

Толкнув ладонью стеклянную дверь, я вышел в Хайфу.

* * *

Район Неве-Давид, в южной части Хайфы, славился тем, что там проживала моя сестра Софья Петровна с семейством.

Правда, об этой славе знал весьма узкий круг — несколько родственников, перебравшихся в государство Израиль в разное время. Но слава — понятие весьма субъективное. Для одних в славе купается знаменитость, чьими портретами пестрят газеты, для других — персона, известность которой проявляется всего лишь фотографией на личном письменном столе…

И я бы не сказал, что Неве-Давид — лучшее место Хайфы. Да и никто такого не скажет. Особенно улица Амелех-Шломо. Могли бы назвать именем царя Соломона и более приличную улицу. С одной стороны склон горы Кармель, с другой — низина, примыкающая к морю, застроенная высоченными зданиями вперемежку с трехэтажными неказистыми домиками-«хрущобами», в один из которых судьба и забросила моих близких…

— Что у тебя в чемоданах? — спросил Ленька, отдуваясь. — Камни? Их и так тут полно.

— Книги. Везу свои книги на продажу, — ответил я, переводя дух.

Ленька хмыкнул:

— Кому они тут нужны? Ни одной твоей книги мы не продали. Сдали на комиссию несколько штук, и там глухо. У олимов денег нет, а ватикам неинтересно.

— Кому-кому? — не расслышал я.

— Ватикам, — повторил Ленька, — эмигрантам, которые живут в стране более пяти лет. А те, кто приехал недавно, — олимы, вроде нас.

— Да, понятно. Олимы мне знакомы, — проговорил я. — Происходит какое-то деление на касты. Низшая и высшая.

— Не совсем, — заключил Ленька. — Касты — это навечно. А тут олим стремится стать ватиком. Считается, что именно пять лет — достаточный срок для полной абсорбции. И еще. Многие из эмигрантов на первых порах стараются свалить отсюда. Но по закону это возможно только после пяти лет пребывания. Все продумано. За пять лет олим становится ватиком, настоящим израильтянином. И его отсюда уже ничем не выманишь. А ватики настолько привыкают к ивриту, что ни на каком другом языке читать не хотят.

— Понимаю, понимаю, — буркнул я. — На будущей неделе в Иерусалиме открывается международная книжная ярмарка. Попробую продать там свои книги. С автографом.

Ленька еще раз хмыкнул, но промолчал. А камней на мостовой было действительно полно, случайных, колотых, вперемешку с каким-то хламом.

Рыжий бак для мусора окружали тощие кошки, удивительно похожие между собой. Скудная растительность, мухи, точно летающие поросята, черные, тупорылые…

— Ну и в райончик вы попали, — пробормотал я, помня какой дивный вид сопутствовал нашему автобусу по дороге от морского вокзала: между береговой полосой и строем высоченных пальм пласталась широкая спина шоссе, без единой щербинки, точно лакированная.

— Да, райончик наш ништяк, — согласился Ленька. — Слабоват. Марокканские евреи тут живут. А вообще-то я привык, будто и не уезжал из Баку. Но тут есть славные уголки. Марокканцы, понимаешь. Им плевать на все, что за стенами дома. Но люди неплохие, хотя и косятся на нас. Говорят: зачем приехали? Уезжайте обратно, в Россию. И без вас тут хватает…

Навстречу, резко прихлопывая подошвами, шла молодая женщина. Смуглоту лица подчеркивали темные крупные глаза, губы и нос изящной формы, нежная линия подбородка. Округлая, не стесненная лифом грудь вздергивала яркую короткую майку, обнажая сухой, плоский живот… Мелькнув мимо, она прошла, унося с собой дерзкий хлопок подошв и запах тонких духов.

Я невольно обернулся вслед.

— Побереги шею, дядя, — вставил племянник. — Тебя ждут здесь и не такие испытания.

— Хороша, — обронил я.

— Марокканка. Вообще марокканцы красавчики. Сказывается испанская кровь.

— Ну, положим, — возразил я, — был я в Испании, видел. Мужчины еще ничего, а женщины — смотреть не на что…

В пестром этническом конгломерате Израиля сефардим, или сефарды — евреи, выходцы из Испании и Северной Африки, — составляли около половины населения страны и почти пятую часть евреев мира. Значительный процент падал на марокканских евреев. Не знаю, как сейчас, но до недавнего времени марокканские евреи считались наиболее униженными, а унижениями, казалось, евреев удивить трудно. В городах Марокко они занимали особые кварталы «мелла», в переводе «соленые», видимо от пота. Вне границ мелла евреи не имели права владеть недвижимостью, не могли свидетельствовать на суде, ибо каждое слово считалось ложью. Да и вообще лишены были всех прав. Если к еврею обращалось официальное лицо — сборщик налога или еще какой-нибудь чин, — еврей должен пасть ниц и лишь потом отвечать. Езда по городу верхом запрещалась, только пешком и в определенное время дня. Покойников хоронили до заката солнца и только бегом, подчиняя законы своих предков законам хозяев страны мавров. Даже браки разрешались с особого соизволения султана. Мужчины облачались в одежды презираемого маврами черного цвета, женщины могли еще носить синий платок. Ношение оружия каралось смертью. Смертью каралось и нанесение удара мусульманину, даже с целью самообороны. Долгое время вообще существовал закон, по которому за пролитие крови еврея не следовало никакого наказания. Единственное, что у них не могли отнять, — это внешний вид. Впрочем, возможно, именно в Израиле они и «расцвели». Где-то я читал, что после либеральных законов Александра II в России в еврейских семьях стали рождаться дети, превосходящие физическими данными своих родителей. И статью, и объемом грудной клетки, и ростом. А главное — духом! Вот что делает свобода. Вероятно, такими и были потомки Авраама в двенадцати его коленах. До поры…

Теперь чуть-чуть о генотипе. По моему наблюдению, коренные жители страны — молодые сабры, рожденные свободными и всю жизнь защищающие эту свободу с оружием в руках от бесчисленных врагов, — приобрели и особый внешний вид. Крепко сколоченный молодой человек выше среднего роста. Прямо посаженную голову венчают темные, густые, какие-то цепкие волосы. Кстати, нередко встречались и лысеющие молодые люди, но пролысины придавали им фундаментальность и мощь. Острые глаза с особо пристальным прищуром выражали ум, хитрость, отвагу и беспощадность. Ненависть к врагу и пренебрежение собственной жизнью. Сильные, мужественные спины свободных людей. Не знаю, у кого как, но для меня спина человека более выразительна, чем глаза. Спина и рот! Но это субъективно, как и все то, о чем я пишу… Израэлиты! Первая встреча с израэлитом произошла несколько лет назад в одной европейской столице, куда меня пригласило местное издательство. Пользуясь поездкой, я решил провернуть одну «акцию». Дело в том, что моя сестра Софья Петровна задумала свалить с семьей «за бугор», причем не в Америку, а «на юг». Для оформления документов на постоянное жительство в Израиль необходим официальный вызов от родственников. А вызов все не приходил: то ли бакинского почтальона завораживал зарубежный конверт (был слух, что в конвертах шлют доллары), то ли вообще власти распорядились придержать эмиграцию. Слишком активным стал отъезд после известных событий в Сумгаите, а затем в Баку. Поколение людей, живущих при советском строе, воочию стало свидетелем кровавого погрома, жертвами которого оказались армяне. Не хочу касаться подробностей тех страшных дней, только еврейское население Баку восприняло события как пролог своего будущего. Поднялись многие врачи, ученые, рабочие, служащие… Руководство Народного фронта Азербайджана встревожилось — слишком весома была роль евреев в образе жизни и укладе республики. Народный фронт выпустил воззвание, в котором торжественно обещали беречь дружбу азербайджанского народа с евреями, ссылаясь на многолетние, ничем не омраченные отношения в прошлом.

Тем не менее нет-нет да и появлялись лозунги: «Утопим евреев в русской крови!» Или наоборот, сейчас не помню.

Сестра тревожилась. И еще одно обстоятельство сыграло не последнюю роль — племяннику Леньке, студенту третьего курса института, предстояла служба в армии. Как известно, Советская армия с ее нравами и внеуставным беспределом омрачала покой не одной матери. А тут еще соседский единственный сын, талантливый шахматист и математик, застрелился на посту через два месяца после призыва. Или застрелили…

Вопрос решался однозначно — надо ехать! А вызова все нет и нет. И тут мне подвернулась заграничная командировка…

Поведав зарубежным друзьям о своих заботах, я, спустя несколько дней, поглядывая на бумажку с адресом, спешил в поисках конторы, которая может решить проблему. Предварительно друзья взяли с меня слово, что я не очень буду афишировать эту акцию или, во всяком случае, не назову страну. А надо отметить, что страна, в которой я пребывал, была изрядно нашпигована палестинскими террористами, и взрывы в общественных местах звучали не так уж и редко…

Двухэтажный особняк, обнесенный металлической оградой. Двое вооруженных полицейских с любопытством смотрели, как я остановился у глухой крепостной двери. Мой вид не вызвал подозрения, и мне указали на скрытое в дверях приспособление. Позвонив, я принялся объяснять в микрофон, кто я и зачем пожаловал. Щелкнул замок, и, толкнув дверь, я миновал тамбур и очутился в глухом помещении. В углу сидел солдат с коротким израильским автоматом. Вытянув ноги в черных высоких ботинках, он с настороженным безразличием смотрел в сторону. Вскоре в помещение вошел тот, ИЗРАЭЛИТ. Возник, словно отделился от стены. Выше среднего роста, темноволосый, лобастый, с глубоко посаженными светлыми глазами, коротким дерзким носом и крупным узкогубым ртом. Грудь каменной рельефностью просвечивала сквозь тонкую ткань рубашки, закатанные рукава которой выпростали сильные длинные руки. Израэлит обернулся к солдату, что-то произнес на иврите. И я увидел великолепную спину мужчины, каждый изгиб которой, четко прорисовываясь, составлял общий мужественный рисунок. Оставив солдата, израэлит удостоил меня вниманием своих светлых глаз. Теперь я видел, что они голубые, с жесткими и холодными синими зрачками. Выуживая из памяти пропавшие вдруг английские слова, я довольно бестолково принялся объяснять причину моего появления в бункере. Выслушав, израэлит предложил мне подтвердить свою личность. Равнодушно перелистав паспорт, он задержал внимание на визе и в следующее мгновение ткнул паспорт в какую-то щель в стене. Паспорт исчез.

Я человек не робкого десятка и был в разных переплетах, но тут, признаться, мне стало не по себе.

Бункер, солдат, железный израэлит, явно из госбезопасности, и куда-то исчезнувший паспорт. Не на улицу же он вышвырнул мой серпасто-молоткастый, наверняка за стеной его подхватили. Желают уяснить, не с арабским ли лазутчиком имеют дело…

Эта мысль меня немного успокоила. Я стоял молча, чувствуя на себе тяжело ползущий взгляд израэлита, и очень обрадовался предложенной сигарете. Табачный дым, перемешиваясь, как-то сближает собеседников, хотя лично я не курю.

— Какого же вы вероисповедания? — Израэлит погасил зажигалку. — Иудейского?

— У меня нет вероисповедания, — ответил я. — Хоть я и еврей, но без вероисповедания.

Ответ озадачил израэлита. Он пояснил его на иврите солдату, и тот уставился на меня с детским любопытством.

— Еврей, но не иудей! — буркнул израэлит. Я виновато кивнул: да, выходит так.

— И… брит вам не делали? — углублялся израэлит.

Я кивнул: виноват, мол, не обрезан. Как-то было не принято в нашей стране совершать ритуал единения человека Богом избранного народа со своим Господом.

Это откровение, видимо, повергло солдата в легкий нокдаун. Он уперся подбородком в складной решетчатый приклад знаменитого на весь мир автомата «узи» и старался не моргать, дабы ничего не упустить. А в душу израэлита, видимо, вкралось подозрение. Если дело дойдет до определения национальной принадлежности пришельца, не за что будет зацепиться…

— Хорошо! — сказал он сурово. — А какое мясо едят евреи?

— Н у… какое достанут, — ответил я.

— Не понял, — растерялся контрразведчик.

— В моей стране едят мясо, которое достанут, — раздражаясь, ответил я.

— А в религиозном смысле? — Израэлит пустил по своему медальному лицу первые тени гнева.

— Кошерное! — догадливо вскрикнул я.

— Кошер, кошер, — закивал солдат, радуясь, что я, кажется, выдержал первый экзамен.

И мой следователь чуточку расслабился.

— Ну, а какие вы знаете еврейские праздники? — начал второй тур израэлит. Видимо, он не только тянул время, связанное с проверкой моего документа, но и проводил свою работу.

— Праздники? — наморщил я лоб. — Ну… Пасху.

— Пейсах, — поправил «гэбист». — Еще какие?

Я хорошо помнил, по ассоциации, название веселого праздника. По звучанию напоминающего прибор синхрофазотрон, недаром же я по образованию технарь.

— Симхастоер! — с готовностью выпалил я.

— А Йом-Кипур? — поощрительно подхватил мой следователь.

— Да-да… Конечно. Йом-Кипур. Это печальный праздник, день покаяния в грехах. — Моя память вдруг выдала информацию, вложенную еще бабушкой. — В этот день евреи не работают, как и в субботу.

— Кстати, вы справляете субботу? — прищурился израэлит.

— Шабат! — на иврите пояснил солдат.

— А как же! — с воодушевлением ответил я. — Каждую субботу не работаю.

— А говорите, что вы не иудей? — подозрительно промолвил израэлит.

— Н у… у нас вся страна таких иудеев. Даже двойных иудеев.

— То есть? — не понял израэлит.

— Мы не только в субботу, мы и в воскресенье не работаем. Мы вообще довольно часто ни черта не делаем, — ликовал я. — Мы в моей стране сплошь крутые иудеи.

Не знаю, чем закончился бы этот странный допрос, но раздался мелодичный звук зуммера и в пенал, что под щелью в стене, выпал мой паспорт и полоска бумаги с каким-то шифром. Израэлит пробежал глазами листок и, скомкав, сунул в карман. Видимо, все было в порядке, никаких подозрений. Приняв от меня необходимые данные сестры и ее домочадцев, израэлит ушел.

Через две недели сестра получила вызов. Кто помог? Тот израэлит или просто совпадение? Во всяком случае, серьезная контора.

Можно спросить: а при чем тут марокканские евреи?!

В 1965 году, в Марокко, в переводе с русского были опубликованы «Протоколы сионских мудрецов». В том самом 1965 году, когда Второй Ватиканский собор принял «Буллу о евреях и других нехристианских народах». Этот поистине исторический документ кардинальным образом пересмотрел двухтысячелетнюю легенду о том, что евреи распяли Христа. Хотя известно — Христа распяли римские воины по приказу римского наместника. Евреи же, а точнее члены синодриона, религиозного суда, принимали участие в судьбе своего соплеменника. Ибо то, что проповедовал Христос, являлось для кабаллистов величайшим кощунством — человек не может быть сыном Бога. Это главное, что не могло примирить старую религию с новой.

Так что папская Булла внесла ясность, а главное — логичность в бесконечный спор. Но папская Булла для короля Марокко не указ. Опубликовав «Протоколы», он спешил сорвать с марокканских евреев солидный куш, да и перед братьями-мусульманами не хотел посрамиться, пусть не думают, что мавр простоват. Вон в соседнем Алжире подсуетились еще в 1963 году, интернировав во Францию более ста тысяч своих иудеев. А он, король мавров, хоть и запоздал, но свое наверстает. После публикации «Протоколов» надо ждать народного гнева. Кто же потерпит, чтобы эти иудеи приносили в жертву своим дьявольским праздникам кровь мусульманских младенцев? И мало им желания завоевать Россию, они еще Марокко хотят заграбастать? Пусть убираются в свой Израиль, а добро оставят, и деньги, и ослов! Пусть убираются в чем есть. Несколько кровавых погромов подряд дали понять подданным короля, что тот не шутит. План удался. Марокканские евреи поднялись всем своим «соленным» миром…

Часть из них осела в Хайфе, привнеся на Землю обетованную уклад, нажитый многолетним общением с маврами.

Поэтому и улицы потемнели, приняв запущенный вид, и мухи у мусорного ящика потяжелели, и дома облупились.

К одному из таких домов мы и направились — я и Ленька. Надо было обойти зеленое, похожее на сарай, строение, а там перейти улицу. Тяжеловато тащить чемоданы, но Ленька уверял, что от остановки автобуса до дома расстояние небольшое. К тому же нас дома не ждали — сестра с мужем до трех часов в ульпане, сам Ленька закончил ульпан на прошлой неделе. Я собрался было расспросить про этот загадочный ульпан, но Ленька меня опередил.

— Наша «участковая» синагога. — Он указал на зеленое строение с решетками на окнах. — Сейчас тихо, вторник. Посмотришь, что здесь творится в субботу. Или в четверг… Сейчас только Ханина пересчитывает свечи, не упер ли кто вчера, в понедельник здесь тоже весело.

О Ханине я уже знал из писем: старуха-марокканка сдала им квартиру, вернее, две комнаты, в третьей жила сама. Глуховатая, набожная, известная во всей округе не только как «чокнутая», но и как мать миллионера. Настоящего миллионера, из Тель-Авива. Его роскошный перламутрового цвета «мерседес» нет-нет да и появляется на улице имени царя Соломона — сын навещает мать. С двумя телохранителями по пятам.

— А почему с телохранителями? — спросил я Леньку. — Мало в Израиле миллионеров, что ли?

— Не таких. Он хозяин игорных домов и притонов, — охотно пояснил Ленька — Видел бы ты его. Сверкает, как люстра. Марокканец, понимаешь. Говорят, у него бриллиантовые коронки на зубах. Правда, не улыбается, сучара.

— А мать сдает квартиру?

— Ну дак! Капитализьмь! — однако в голосе племянника не было порицания, наоборот. — А вот и наша красотка!

В распахнутых дверях синагоги появилось существо в желтой затертой кофте, зеленая длинная юбка прятала ноги, на голове то ли тюрбан, то ли платок, пестрый, распатланный.

— Ханина! — крикнул Ленька. — Это мой дядя!

Упрятанные в глубину набрякших кофейных век глаза старухи приветливо светились. Она что-то невнятно произнесла и сердечно повела рукой в сторону своего дома.

— Никто ее не понимает, — засмеялся Ленька. — Только мама… Ее схватили ночью, завернули в ковер и вывезли из Марокко. Старуха перепугалась, все языки перемешались в коктейль из арабского, испанского и иврита. Никто не понимает, а мама догадывается. Поэтому у нее с мамой дружба. Она разрешила тебе жить у нас. А меня старуха не уважает.

— Почему? — засмеялся я.

— Есть причина. Правда, временная, — серьезно ответил Ленька. — Постой, она что-то надумала…

Ханина нырнула в портик синагоги. Оставив чемодан, я с любопытством заглянул в распахнутые двери. Теперь я точно знал, в какой стороне отсюда находится Иерусалим, — противоположная стена от входа всегда возводилась «лицом» к Великому городу. Даже в такой задрипанной синагоге, как эта, марокканская. Четыре деревянные колонны делили помещение на несколько нефов. Убранство нефов отдаленно напоминало мавританский стиль. Да и сама бима — возвышение, с которого читают Писание, — вместе с ковчегом у восточной стены, где обычно хранят свитки Святого Завета, выглядели как-то по-мавритански. Семисвечник покрылся болотной патиной. Что же касается кружки для пожертвований, то она стояла на кривом табурете, сверкающая, точно лампа Аладдина…

Я вспомнил такую же кружку, точнее — железную коробку в Московской хоральной синагоге с тяжелым ржавым замком, дабы не искушать грехом посторонних. Тут же висело объявление — всякий, кто жертвует на синагогу деньги, должен требовать у старосты квитанцию. Еще я вспомнил кумачовый плакат с правой стороны над бимой Московской хоральной синагоги: «Боже! Храни родное Политбюро и Правительство нашей страны. Помоги им в делах их! Ибо деяния их во благо людей, земли. Да будут здравы они телом и духом. И куда бы они ни кинулись, им бы сопутствовала удача. Аминь!»

Помню, я прочел это, посмеялся, потом взгрустнул. Жалким и унизительным мне показалось это подобострастное пожелание. Что угодно, лишь бы спасти, лишь бы сохранить…

И сейчас я мысленно представил, как подобное пожелание было бы составлено в самом Израиле, например в этой невзрачной синагоге: «Боже! Раскрой свои глаза и покарай это сумасшедшее Правительство, которое забыло заветы отцов и занимается лишь собственными делишками. Особенно накажи ты этого дурака, министра абсорбции Ицхака Переса, который расселил эфиопских евреев среди нечестивых кибуцников. Что кибуцники могут дать чистым душам, нашим братьям-эфиопам? Они могут дать работу по субботам, голых девок и свинину!»

Поводом для подобного обращения к Богу была скандальная история. Израильские воздушные силы совершили операцию «Соломон»: в течение суток вывезли из охваченной войной Эфиопии девятнадцать тысяч евреев. Все было бы хорошо, только министр абсорбции Перес предложил разместить часть новых репатриантов по кибуцам, где, по мнению религиозных евреев, не очень следят за чистотой библейских законов. Религиозные деятели заявили протест. Тогда возмущенные кибуцники обрушились на министра по делам религии Ицхака Леви, обвиняя его в оскорблении их религиозных чувств. Вопрос стоял настолько остро, что привел к кризису кабинета министров. Вся страна в течение нескольких дней следила по телевизору за этими событиями: как министр абсорбции и министр религии, отпихивая друг друга от монитора, кричали с экрана телевизоров: «А ты кто такой?! — Нет, ты кто такой?!»

Потом выяснилось, что самолеты ВВС Израиля вместе с эфиопскими евреями завезли сутенера с четырнадцатью проститутками. Те поселились в шикарных гостиницах Элата и немедленно приступили к работе. Все бы ничего, но сутенер оказался неевреем, так же как и его сотрудницы. Разразился второй скандал: как нееврей мог попасть в самолет, да еще с коллективом. И второй скандал поглотил первый. Дело замяли…

Сопя и отдуваясь, в дверях синагоги появилась старуха-марокканка. Ее мягкое широкое лицо сияло улыбкой и расположением, а в руке атласно белела новая кипа — шапочка, которую носят религиозные евреи. Брезгливо обойдя Леньку, она поцеловала кипу и протянула ее мне.

Я поблагодарил за подарок, надел кипу и поднял чемодан.

— Вот баба-яга, — прошипел Ленька. — Такая фанатичка… Представляешь, террорист пырнул ножом ее внука в Беэр-Шеве. Специально прислали за ней машину. Отказалась ехать — суббота! Как тебе это нравится? — рассказывал Ленька мне в спину. — А кипа ничего, пасхальная. Шекелей на десять потянет… Знала бы она про тебя правду, в дом бы не пустила. Мама сказала, что ты настоящий еврей, она и согласилась.

— Ах, вот в чем дело! — догадался я. — Поэтому она тебя презирает?

— А ты думал! Лучше бы я был такой же бандюга, как ее сын, чем…

— Так когда же тебе сделают это обрезание?

— Раввинат назначил на шестое.

— Жаль. Я буду в Иерусалиме.

— Помолись за меня.

— Боишься?

— Возраст, понимаешь, — вздохнул двадцатилетний племянник. — Вот грудные дети — другое дело, у них сразу заживает… Отец моего товарища неделю лежал в больнице, орал на всю Хайфу…

— Так не делай! — перебил я. — Кто увидит?

— А когда пойду в армию? — ответил Ленька. — И вообще… Не такая и большая плата за жизнь в своей стране — кусочек крайней плоти.

— Считай, бесплатно, — согласился я.

Одолев лестничный пролет, мы наконец попали в квартиру, точнее, в две крохотные комнатки, которые занимала сестра с семейством; в третьей жила старая Ханина. К косяку каждой комнаты приколочена мезуза — прямоугольная коробочка с изречением из Торы. Верующий еврей, входя и выходя из комнаты, должен коснуться ладонью мезузы.

Меблировка, знакомая еще по бакинской квартире. Книжная секция, диван, шкаф… Новый телевизор, японский, купленный недавно со скидкой для репатриантов. Потолок невысокий, в протечках. На окнах выдвижные гофрированные жалюзи — отличная защита от любопытного солнышка. Крохотная кухня, газовая плита с баллонным питанием. Вот холодильник — да, в лучших мировых стандартах: объемный, с двумя морозильными камерами, со специальной секцией для приготовления мороженого, экономичный и, кстати, израильский.

Холодильник и телевизор — единственное, что еще напоминало о современной цивилизации, а так квартирка плохонькая. Но был один и весьма существенный плюс: дешевизна. Всего лишь за четыреста шекелей в месяц. Таких цен давно нет. Меньше пятисот долларов ни один хозяин и разговаривать не станет. Кстати, во время моего посещения страны доллар был равен двум с половиной шекелям. При этом старуха-марокканка — одна из немногих, кто заключил договор на аренду жилья в израильской валюте, обычно заключают в долларах — не дураки. Доллар есть доллар, а шекель падает. Так что семья сестры, считай, платит в месяц где-то сто семьдесят пять долларов. Очень большая удача! У большинства репатриантов квартплата «съедает» почти все свободные деньги, правда, и квартиры не чета сестринской — просторные, многокомнатные, в хорошем районе…

Немного пояснений. Семья каждого вновь прибывшего репатрианта имеет право на свою «корзину абсорбции». Иными словами — общий котел, куда входят суммы денег, выделенных государством на все: от приобретения электротоваров до затрат на питание, учебу, квартиру, медицинское обслуживание. Словом, на все необходимое… В зависимости от финансового состояния страны, от международного положения, от пожертвований всемирных еврейских организаций и частных лиц эта корзина меняется не только год от года, но и месяц от месяца. То растет, то падает. При этом наиболее крупные суммы выделяются на первые полгода, пока эмигранты не работают, пока учат язык в ульпанах. После окончания учебы корзина абсорбции тощает, но все равно вполне приличная сумма. Еще полгода. За это время, вооружившись мало-мальски языком, новый олим, как называют эмигрантов, должен найти себе работу. Сам или с помощью многочисленных бюро по трудоустройству… Если по истечении годичного срока работа не нашлась, корзина абсорбции заметно тощает — начинают давить экономические рычаги — шевелись, проявляй инициативу, действуй, не исключено, что скоро останешься с перевернутой корзиной…

Я еще вернусь к этой теме, она весьма глубока и обширна, рождает массу проблем — этических, моральных, психологических, финансовых. Единственное, на чем пока хочу остановиться, так это на квартирных делах.

При въезде в страну каждая отдельная семья получает свой паспорт теудат-оле. Большая или маленькая или вообще одинокий человек — каждой семье общий теудат-оле, оформленный на главу семьи, с фотографией и печатью. При этом на каждую семью выделяется определенная сумма для аренды квартиры — машканта. Таким образом, один теудат-оле имеет право на одну машканту. Не бог весть какая сумма, на одну машканту квартиру не осилишь, надо доплачивать. Другое дело, если в одной семье две или три машканты. Тогда да, тогда можно позволить снять приличную квартиру. И бывалые люди нашли способ, как заполучить на один теудат-оле две или три машканты. Еще в Союзе бывалые люди делают из одной семьи две или три, а то и больше. Фиктивно разводятся муж и жена, приезжают в Израиль — вот вам и два теудат-оле, стало быть, две машканты. Пройдет время, они сойдутся, живя уже в приличной квартире. Или, скажем, взрослые дети приезжают на Землю обетованную днем раньше своих разведенных родителей, получают в аэропорту свой теудат-оле, дожидаются родителей. В итоге — три машканты, а то и более. Можно снять не квартиру — дворец. Жить год и не тужить. А за год многое может измениться…

Бывало, что и за время «старта», готовясь к дальней дороге заблаговременно, вместо общей, «семейной» визы оформляют отдельные визы на каждого члена семьи — вот и дополнительная машканта. Не бесплатно, конечно, среди сотрудников ОВИРа тоже попадаются бывалые люди…

Моя сестра дала маху — втроем приехали на один теудат-оле. Хорошо, попалась старуха в желтой кофте и зеленой юбке. Такие вот дела! Кого тут осуждать? Люди хотят жить по-людски, но государство терпит финансовый урон. Государство, которое не такое уж и богатое, несущее бремя гигантских военных расходов, во многом зависимое от внешних субсидий и благотворительности. Государство, давшее приют гонимым и презираемым, разбросанным по всему миру. Как сказал Господь: «Я возьму сынов Израилевых из среды народов, меж которыми они находятся, и соберу их отовсюду, и приведу их в землю их, и очищу их пред глазами народов, и будут жить на земле, которую я дал рабу моему Иакову, на которой жили отцы их, там будут жить они и дети их, и дети детей их во веки».

Вновь я вспоминаю старую Ханину, вывезенную из Марокко в свернутом ковре. Не так уж она была и «чокнута», чтобы не видеть выгоды долларов. Наоборот — мудрая старая женщина поняла за свою долгую жизнь всю суетность помыслов людских перед фактом обретения Родины. Чем она могла помочь? Тем, что не станет теснить своих братьев и сестер. Ей не нужны доллары, ей достаточно и своих национальных денег, на которые тоже можно купить все, что нужно купить…

В сущности, те, кто заламывает крупную долларовую сумму за самое необходимое, — душат алию, пользуясь тем, что свободное государство не может вводить ограничения частного предпринимательства. А ведь именно новый приток репатриантов — новая алия — и есть живительная кровь страны. Впрочем, не только в этом мне видится досадная пробуксовка государственной машины. И видится не только мне — всем, и самим государственным деятелям. Они должны были предвидеть такой широкий поток эмиграции — ветер межнациональных распрей, который гуляет по миру, должен пожать бурю. Что нужно новому эмигранту? Жилье и работа! Правительство упрекает новых эмигрантов в том, что надо было вовремя приезжать. Еще два года назад сотни домов стояли пустыми, в ожидании олимов, не говоря уж о более раннем времени. А те, по израильским визам, сваливали кто в Америку, кто в Канаду. Каждую семью, решившую приехать в Израиль, встречали радушно — квартирой, подарками, льготами на приобретение автомобиля, на все. Но желающих было мало, и пустующие дома находили себе хозяев. Многие из них сейчас сдают те же квартиры по бешеным ценам, за доллары. Все надо делать вовремя!

— Все надо делать вовремя? — проговорил Ленька. — Все равно израильтяне считали бы, что русская алия самая привередливая. Знаешь, сколько сейчас здесь евреев из России? Только тех, кто приехал в последние годы, четыреста семьдесят тысяч. Еще немного — и количество перейдет в качество. Они не посмеют наши дома отдавать всяким проходимцам, имеющим и так три-четыре квартиры и спекулирующим на этом.

— Ваши дома? — проговорил я. — Что вы сделали для Израиля? Пока что Израиль делает для вас.

— Верно. Только если война… Тогда разницы не будет. А так они нас за людей не считают… Я два дня мыл посуду в ресторане, на пляже. Бесплатно!.. Он, видишь ли, меня проверял, как я мою посуду. Оказывается, плохо мою. Меня выгнал, взял другого, тоже из русских. И такую же устроил козу… Понимаешь, если он держит у себя работника несколько дней, то надо за него платить налог и вообще брать на работу.

— Ну… а вы что? — обескураженно проговорил я.

— Что мы? Ничего. Утерлись. У него такая свора кормится, ноги нам переломают. Еще и полицию вызовут… Понимаешь, в Союзе, когда меня кидали, я это сваливал на антисемитизм. А тут? Одни евреи. Сторож, хозяин, шофер, полицейский. Даже пес на улице и то принадлежит еврею…

Мне стало жаль своего племянника. Он показался мне сейчас совсем маленьким обиженным мальчиком…

— Везде кто-то кого-то обижает. В Швеции шведы шведов… Везде есть подлецы и хорошие люди… Конечно, здесь живут в основном евреи… А ты в стране только пять месяцев, еще многого не видел.

Ленька вскочил на ноги, заметался по комнате: привычка еще с детства, когда он нервничал.

— Я хочу жить только здесь. Я люблю эту страну. Сразу полюбил, как только приземлился самолет… И я хочу, чтобы она была не такой, как остальные страны… Понимаешь, я хочу, чтобы она вобрала самое лучшее, что есть в остальных странах. Приехали люди со всего мира, так почему они привезли с собой дерьмо, а не добро?

— Ну, просто ты столкнулся с негодяем, — возразил я. — Если бы все были такими, как тот хозяин ресторана, это государство не только погибло бы, оно бы и не возникло. Разве ты не знаешь историю этой страны? Какие люди его создавали. И в древности, и в наше время, после тысячелетий изгнания…

Я умолк; возможно, мои слова раздражали племянника — я говорил прописные истины.

— А где находится ульпан? — Я демонстративно перевел разговор.

— Мы проходили мимо. Недалеко от синагоги. В понедельник и четверг, когда идет служба, очень забавно находиться на улице. С одной стороны бородатые евреи в кипах и талесах ревут, как волы, славя Бога, с другой — бледнолицые и растерянные нувориши из ульпана писклявыми голосами повторяют слова на иврите. Хороший толчок! Лучше бы учредили государственным языком идиш. Как-никак почти немецкий…

Честно говоря, я тоже не раз задумывался над этим. Люди, стоящие у истоков государства, были выходцами из Европы. Им куда ближе идиш, чем древнееврейский иврит. На идише легче приобщаться к мировой цивилизации, ведь в основе лежит распространенный европейский язык…

Но отцы-учредители видели дальше. Им нужно было объединить диаспору, собрать рассеянных по свету своих братьев. Был понятен инструмент и механизм задачи. Язык-инструмент, религия-механизм! Религия жила в каждом еврее диаспоры, пусть неотчетливо, пусть даже совсем-совсем забытая, но жила. Благодаря врагам! Это враги уверяли мир, что евреи распяли Христа… А вот с языком сложнее. Язык ушел, исчез. Его место заняли другие языки, в зависимости от того государства, куда еврея забросила судьба. Именно отсутствие общего языка развалило нацию.

Нужна школа для всех репатриантов, независимо от того, из какой страны они прибыли. Школа, где должны взойти хотя бы навыки языка, где слух должен привыкнуть к звучанию слов. И в начале тысяча девятисотых годов был создан Комитет по делам языка. Впервые в истории человечества была поставлена задача воскрешения языка не ради научных изысканий, а для повседневной жизни современного государства. Но отнюдь не механического воскрешения — в подобном виде язык и так существовал как инструмент религии и как средство общения малочисленных людей, живущих на Ближнем Востоке и весьма далеких от цивилизации. Стало быть, иврит был почти мертвым, окостеневшим языком. Надо воскрешать язык в ином виде. Прошли тысячелетия, мир стал иным, языки всех народов мира модернизировались, изменились. И основатель Комитета Бен-Иегуда проделал огромную работу по модернизации языка. Оказывается, тысячелетия эволюции человечества можно свести до одной человеческой жизни, если эта жизнь наполнена страстью, талантом и любовью к своему народу. Это и доказал Бен-Иегуда своим трудом и трудом своих единомышленников. Древнему и новому государству был дан древний и новый язык. Невероятно, но это случилось…

Так появились ульпаны — школы изучения языка. Все репатрианты, независимо от возраста, могут посещать ульпаны. Пять месяцев бесплатной учебы. В классах сидят дети вместе с родителями, внуки вместе с дедами.

— Ну и что тебе дал ульпан? — спросил я Леньку.

— Я доволен. Учительница была в порядке, еврейка из Австралии.

— Из Австралии? — искренне удивился я. — Сумчатая, что ли?

— Почти, — не моргнув ответил Ленька. — Родители прятались от Гитлера. Ее везли в сумке от белья… В пятнадцать лет она сбежала от родителей. Вступила в Армию обороны, получила винтовку и стала командиром отделения. В пятнадцать лет… Стреляла в арабов, в англичан… Потом осушала болота, строила какой-то кибуц. Словом, повидала разного. — Ленька подмигнул мне и добавил: — Не то что мы, приехали на все готовое. — Он бросил на тахту подушку и плед. — Ложись, отдохни немного с дороги.

Я не возражал.

* * *

Раскинутый на холмах город казался белым наездником, оседлавшим верблюда. И тот, спасаясь от жары, присел в прохладное море.

Я заплыл за волнолом и теперь возвращался на берег, медленно раздвигая руками неподвижную воду. Никогда не думал, что Средиземное море такое соленое, точно раствор знаменитой английской соли.

Место, выбранное мной для купания, находилось в стороне от городского пляжа, где бдительные спасатели кричали в мегафон свободным пловцам: «Русски! Иди сюда!» Интересно, почему они уверены, что только «наши» не подчиняются правилам пляжа? Потом догадался — заплывают многие, а «иди сюда» — единственное, что я мог понять в тарабарщине слов.

Чтобы не волновать администрацию пляжа, я выбрал нейтральную зону. Но и тут не было покоя — ко мне на скорости приближался катер. А что, если он меня не видит, испуганно подумал я, снесет к чертовой матери башку!

Я стал махать руками и бить ногами воду, подымая брызги. Вскоре я понял, что катер направляется именно ко мне. Сбросив скорость, катер зарылся в воду. На носу, расставив широко ноги, стоял парень в военной форме. Да и сам катер был окрашен в защитный цвет.

Парень прокричал на иврите. Я ответил по-русски и помахал рукой: дескать, все в порядке, никаких проблем.

Сообразив, что я ни бельмеса не понимаю, парень обернулся и крикнул кому-то за спину. Вскоре на нос катера притопал какой-то малый, в такой же форме с закатанными рукавами. Круглое простодушное лицо его сияло.

— Шо такое, дядя? — крикнул он с украинским акцентом. — Куда ты плывешь — в Италию? Так это ешо далеко. Тут все такие рибки или только ты?

— Все в порядке, полковник! — проорал я в ответ. — Иди спать, я купаюсь.

— О… Так заплыть? Видно, ты очень перепачкался, дядя! А пока я — сержант Лазаревич, — ответил мне малый. — Мой совет, дядя: возвращайтесь к жене. Иначе вас могут сосватать акулы. Тут их до хрена.

Я обомлел.

— Слушай, сержант! — крикнул я в волнении. — Не бери меня на гоп-стоп! Какие акулы?

Мой испуг вызвал у сержанта Лазаревича жуткий приступ хохота. И он не замедлил поделиться с друзьями на иврите. Тотчас над бортом катера возникло несколько смеющихся рож. Один из них что-то крикнул сержанту.

— Лейтенант говорит, что акулы олимов не лопают, не бойся.

— Скажи своему лейтенанту, — ответил я, — что с такой машкантой олимы сами могут съесть акулу.

Ответ привел воинство в неописуемый восторг.

— Ладно, дядя, мы тебя до мола подстрахуем. А за мол акулы заплывают редко, — обрадовал меня сержант Лазаревич.

В панике я поплыл к волнолому.

Катер на небольшой скорости описывал вокруг меня кольца. А ребята умирали от смеха, глядя как я улепетываю, — они решили довести розыгрыш до конца. Впрочем, черт знает, может быть, и на самом деле тут водятся акулы?

Наконец я коснулся ладонью о горячий бок валуна, нащупал ногами удобный выступ и взобрался на мол. Катер взревел двигателем и, задрав нос, понесся в сторону моря, вызывая недовольство двух мальчиков-рыбаков, что сидели с удочкой на камне…

Не хватит ли мне на сегодня встреч с Армией обороны Израиля? Первая произошла днем. Я спускался уже знакомой улицей к морю. Справа, в кустах душистого олеандра и жасмина, прятались дома. Не столь обшарпанные, как в районе, где жила сестра, наоборот, ухоженные, с балконами, увитыми виноградом… Слева тянулась каменная ограда кладбища. Мне кладбище уже было знакомо, бродил я тут, разглядывая скромные надгробья. То были, в основном, воинские захоронения…

Но сегодня мое внимание привлекло скопление народа у главных ворот кладбища. Толпа людей стекала по аллее и особенно густела вокруг одной могилы. Множество военных, в парадной форме, с надвинутыми на лоб малиновыми беретами, девушки и парни. Некоторые, как обычно, выглядели расхристанно: с пилотками под ремнем на левом плече, небрежно висящий на боку автомат…

Я уже точно усвоил, что нет мало-мальски большого скопления народа, чтобы среди них не затесался еврей из России. Такого не бывает! И принялся рыскать глазами… Нашел! Как я их засекал, объяснить не могу, но интуиция меня не подводила.

— Что тут происходит? — проговорил я небрежно, как бы сам себе.

— Как — что? — охотно отозвался старик. — Собрались люди у могилы. Вы не видите?

— Вижу. Но вроде не совсем могила. Памятник стоит…

— Откуда вы приехали? — перебил старик. — Из Ленинграда? Конечно, откуда вам знать обычаи? Сегодня тридцать дней. Или вы, как гой, отмечаете сорок дней?!. Сегодня тридцать дней. Собрались друзья, знакомые. Родители. Вы видите? Отец и мать. А это, наверное, брат, я думаю.

У могилы, нежно касаясь локтя женщины в траурном платье, стоял высокий пожилой мужчина в очках. Рядом — мальчик с поникшим бледным лицом.

— Отчего он умер? — спросил я старика.

— Застрелился. Год прослужил в армии и застрелился.

Я с недоверием взглянул на старика. Разное я слышал об Армии обороны Израиля, но чтобы солдат застрелился? Неужели и здесь дедовщина? Ну и и у…

— Он застрелился от любви, — с укоризной проговорил старик. — Такой был парень. Орел! Застрелился из-за какой-то шиксы…

— Откуда вы знаете? — раздраженно оборвал я.

— Я откуда знаю? Мы же соседи… Ну, не совсем соседи, они живут через три остановки автобуса… Несчастные родители, несчастный отец. Имеет два магазина на улице Герцеля, самостоятельный человек. И такое горе…

Я ловил недвусмысленные взгляды окружающих. Кажется, старик сейчас станет первым лицом на панихиде.

Рядом с родителями покойного встал мужчина лет сорока, невысокий, кряжистый, широкоплечий. Темная в седых подпалинах борода прикрывала мощную грудь, падая на зеленый хлопок военной рубашки. Удивительное сходство со знаменитой фотографией Хемингуэя, если бы не черная кипа, прикрывающая крупную лобастую голову военного раввина. Три молодых солдата, с открытыми смелыми лицами израэлитов, встали позади раввина: двое с автоматами, у третьего в руках портфель.

Постояв в траурном молчании несколько минут, раввин, не глядя, занес руку назад и принял извлеченную из портфеля книгу. Чуть отстранясь, он коснулся губами обложки, раскрыл книгу и, кашлянув, начал читать заупокойную молитву — кадиш. В некоторых местах он умолкал, и толпа глухо одобряла: «Амэн!»…

Закончив читать, раввин захлопнул книгу, вновь коснулся губами обложки и, не оборачиваясь, занес за спину руку. Солдат принял книгу, поцеловал и спрятал в портфель.

Выдержав паузу, раввин глубоко втянул пряный, насыщенный жасмином воздух, и над кладбищем полились низкие чистые звуки траурного псалома. Он, оказывается, не только раввин, но кантор…

Лицо его побагровело, и на щеке четко проступил белесый шрам. Пел мужчина! И чувствовалось, что этот мужчина на своем веку повидал всякого… Голос низкий, словно гудок корабля, все тек и тек над кладбищем, густой, почти осязаемый, он набирал высоту. И было в этом пении столько трагизма, столько доброты и мудрости, что спазмы сдавили мне горло.

Пение закончилось.

Два солдата, что стояли позади раввина, вскинули автоматы, и тишину вспорол гром коротко прогрохотавшей дроби. Стая птиц с криком сорвалась с верхушки аллепской сосны…

И вновь тишина. Только ветерок донес слабый горклый запах пороха.

Старик повернул ко мне сияющее лицо с влажными от слез щеками.

— Ах, босяки, ах, молодцы, — негромко прошептал он.

К окнам домов, что стояли напротив кладбища, лепились перепуганные лица.

Я выбрался из молчаливой толпы и направился к морю. А мысли занимал один вопрос — что это за армия, торжественно поминающая своих самоубийц? Что это за армия, солдаты которой шатаются среди бела дня в расстегнутых до пупа гимнастерках, в обнимку с такими же воинами-девчонками, на гибких, скульптурных спинах которых висит тяжеленный рюкзак, а тонкие руки оттягивает автомат? Сколько раз, сидя в автобусе или в вагоне поезда, я отводил в сторону дуло небрежно оставленного автомата, пока владелец его, не обращая никакого внимания на окружающих, миловался со своей возлюбленной. Или просто читал книгу…

Изъездив всю страну вдоль и поперек, я никогда не видел казарм, только какие-то небольшие пикеты с электрической плиткой на перевернутом ящике да чайником с чашками вокруг. Где, наконец, та угрюмая военная техника, которая годами ползала по экранам телевизоров там, в Союзе…

Странная какая-то армия! А считается одной из самых грозных в мире. А по каким-то сложным расчетам, что включают территорию, количество населения, энергоемкость чего-то и что-то еще… самая результативная армия современности!

Чушь, выдумка… Армия ведь не просто вооруженная организация. Армия еще и традиции страны, ее история, ее дух, она создается годами. А какие традиции у народа, рассеянного по миру в течение тысячелетий, какая история у государства, если его история остановилась с момента завоевания Иудейского царства Вавилоном, за пять столетий до нашей эры? И началась первая диаспора… Какой дух может быть у народа, прошедшего античные и средневековые кровавые погромы везде, где он ни поселялся, прошедшего газовые камеры Освенцима…

И все же факты есть факты, никуда не денешься…

1948 год. Четырнадцатое мая. Полночь… Истек срок Британского мандата на Палестину, и в политическую карту мира вписывается новое государство — Израиль.

Через одиннадцать минут его признает Америка. Через три дня его признает Советский Союз и далее многие страны, кроме арабского Ближнего Востока, Кубы, Индии, Пакистана и Афганистана.

Декларация об установлении Государства Израиль гласит:

«Эрец-Исраэль был колыбелью еврейского народа. Здесь сформировалось духовное, религиозное и политическое самосознание евреев. Здесь евреи впервые создали государство, создали культурные ценности национального и мирового значения и дали миру Библию — вечную книгу книг.

После насильственного изгнания с родной земли народ продолжал сохранять веру в рассеянии и продолжал молиться и надеяться на возвращение и на восстановление своей политической свободы.

Право на свое государство является естественным правом еврейского народа быть хозяином собственной судьбы, так же как являются хозяевами собственной судьбы все другие нации в своем национальном государстве.

Государство Израиль будет открыто для еврейской эмиграции и возвращения изгнанников. Оно будет развиваться на благо всех граждан страны, оно будет построено на принципах свободы, справедливости и мира, как это представлялось израильским пророкам. Оно будет предоставлять полное равенство в общественных и политических правах всем своим гражданам, независимо от их религии, самосознания, языка, образования и культуры. Оно будет сохранять священные для всех религий места, следовать Хартии Объединенных Наций.

Мы протягиваем руку всем соседним государствам и их народам, предлагая мир и добрососедские отношения, и призываем их установить сотрудничество и взаимную помощь с суверенным еврейским народом, живущим на своей земле. Государство Израиль готово взять на себя часть общих задач для развития всего Ближнего Востока…»[1]

Ответная реакция не заставила долго ждать.

В том же сорок восьмом, в день провозглашения независимости страны, египетские, иракские, иорданские, ливанские и сирийские армии перешли в наступление. Египетские самолеты обрушили бомбы на Тель-Авив…

Привыкшие к многолетним осадам и грабежам разбросанных по всей Палестине беззащитных еврейских поселений, арабские лидеры не совсем представляли, с каким государством им придется теперь иметь общие границы. То, что произошло в 1948 году, явилось одним из самых героических эпизодов в еврейской истории. Дух легендарного племени Маккавеев, героический дух свободы, возродился через тысячелетия в критические дни существования народа, восставшего из пепла крематориев.

Ядро Армии обороны Израиля состояло из бывшей «Хаганы» — отрядов самообороны, защищавших еврейские поселения от нападений арабов. «Хагана» была создана за несколько десятилетий до событий сорок восьмого года. Ударные силы этих отрядов — «Пальмах» — в те времена славились особо смелыми операциями. А формирования наиболее непримиримых бойцов-мстителей, принявших неувядаемое имя Маккавеев, поражали своими героическими рейдами.

Итак, 1948 год. На стороне арабов все: огромное численное превосходство, удобные позиции, современная техника, английские советники. У евреев ничего, кроме яростной отваги, минимального вооружения, талантливых военных руководителей и понимания того, что поражение обернется гибелью государства, завещанного народу его пророками, гибелью народа.

И вскоре, после сражения при Мишмарга Эмек, объединенные арабские войска были разбиты, и в войне наступил перелом. Первая победа в истории евреев со времен восстания Бар-Кохбы против римлян. Это сражение известило о том, что никогда больше не повторится несправедливое и безнаказанное унижение целого народа на глазах всего мира. История показала, что евреям надо рассчитывать только на свои силы. Лозунг «Никогда больше во веки веков!» стал заповедью государства. И лишь вмешательство войск Организации Объединенных Наций прервало триумф юной израильской армии… Оправившись от шока поражения, арабские государства поставили своей священной целью стереть Израиль с лица земли. Перманентно возникали мелкие сражения, помеченные таким всплеском, как Синайская кампания 1956 года. И вновь сокрушительная победа израильтян…

Израиль не хочет воевать. Пилот израильских ВВС Эйби Натан прилетел в Порт-Саид, минуя мощную систему противовоздушной обороны Египта, чтобы передать президенту Насеру мирное предложение, которое подписали сто тысяч израильтян. Президент его не принимает, храбрый пилот оставляет петицию мэру Порт-Саида. Насер воспринял эту акцию как слабость Израиля. Он не верил Манифесту независимости демократического государства, для которого содружество является краеугольным камнем существования страны, завещанной пророками своему народу…

Череда мелких сражений и стычек продолжается.

Наступает 1967 год. Египетский президент заявляет, что основной целью правительства и его лично является уничтожение Израиля и всех его граждан. Король Иордании Хусейн передает свои войска в распоряжение египтян. Ирак заявляет: наша цель — стереть Израиль с карты мира…

По настоянию арабских государств из буферной зоны, созданной после Синайской войны, уходят войска ООН, их место занимают воины арабских генералов, славящих предстоящую священную войну против врагов ислама. Техника и войска объединенных арабских сил ждут приказа о начале наступления по всему фронту, от севера до юга…

Первого июня министром обороны Израиля назначается Моше Даян, «одноглазый Моисей», победитель Синайской кампании пятьдесят шестого года.

Пятого июня после захода солнца Израиль, опередив противника на несколько часов, наносит превентивный удар с воздуха и за три часа уничтожает 452 египетских самолета, не дав им даже подняться в воздух. То же самое происходит и на аэродромах всех союзнических войск.

Началась Шестидневная война! Израэлиты пошли в наступление по всему фронту. В Синайской пустыне, в местах, где пророк Моисей получил от Бога скрижали Великих Заветов, «одноглазый Моисей» демонстрирует миру свой гениальный военный талант. Происходит величайшая танковая битва, решившая исход войны.

За два дня армия Израиля вышла к Суэцкому каналу. Президент Насер позорно запросил отставку, ссылаясь на здоровье. Египтяне его отставки не приняли — некем было заменить, обычный финал диктаторского правления. Так ему, бедняге, и пришлось тянуть лямку поражения.

На другом театре военных действий израильтяне менее чем за три дня освободили всю оккупированную арабами территорию исторической Палестины к западу от реки Иордан, а в среду, 7 июня, древний Иерусалим, куда иорданцы не пускали евреев двадцать лет и в котором евреи подвергались унижениям две тысячи лет, был захвачен израильскими парашютистами…

Я видел подлинную фотографию, на которой изображена группа парашютистов после боя у Стены Плача, у Западной стены, чудом сохранившейся после разрушения древнего Храма. И не знаю человека, который, глядя на юные мужественные лица опаленных сражением воинов, не испытывал бы волнения, какой-то сопричастности. Описать это невозможно — их надо видеть…

Битва за Иерусалим была величайшим событием в еврейской истории. Со времен римского владычества, тысячелетиями, под Новый год евреи всего мира произносили заветные слова: «На будущий год в Иерусалиме».

В Иерусалиме, который стал знаменитым и священным именно благодаря иудаизму. Лишь потом он открыл себя как религиозная столица многих религий мира. Как Ветхий Завет, написанный еврейскими пророками на своем, древнееврейском языке, послужил основой Новому Завету и другим вероисповеданиям.

Шестидневная война закончилась триумфом.

Тысячи евреев всего мира, испытывая гордость за эту маленькую, героическую страну, решили эмигрировать в Израиль. У стен презираемой дотоле горожанами Московской хоральной синагоги тысячи молодых евреев собрались по поводу праздника Симхат Тора. Они плясали и пели еврейские песни вместе со своими друзьями — русскими, украинцами, людьми разных национальностей… Многие советские евреи стали активно добиваться разрешения на выезд в Израиль. И никакие репрессии не смогли их запугать. Под давлением мировой общественности Советское правительство вынуждено было признать право евреев на выезд, хотя и продолжало чинить им всякие препятствия…

А в 1973 году пришла следующая война. Война Судного дня! В тот год 6 октября выпадало на один из самых трагических праздников евреев Йом-Кипур, или Судный день. Если можно назвать праздником День поминовения усопших. Накануне, сразу же после захода солнца, ритуал запрещает что-либо делать кроме молитвы. Строгий пост должен тронуть душу молящегося еврея голодом и жаждой; дабы понять состояние усопшего, нельзя умываться, надевать кожаную обувь… Тому, кто соблюдает эти заветы, Бог дарует прощение. Но только в случае, если усопший сам простит кающегося — иудейский Бог не вмешивается в личные отношения между людьми. А как вымолить прощение у мертвых? Только усердной молитвой…

Такой день и выбрали Сирия с Египтом для начала войны.

Миллион солдат, 3300 танков и 950 самолетов, подкрепленные войсками Ирака и Иордании, начали наступление на страну, занятую усердной молитвой.

Заградительные войска Израиля сдерживали наступление вражеской армады, взяв на себя грех перед Богом и усопшими в бесчисленных трагедиях своих предков…

Придя в себя от шока неожиданного наступления арабов, войска Израиля — численностью в три раза меньшей, чем у арабов, — перешли в контрнаступление. И уже 16 октября передовые отряды израильтян пересекли Суэцкий канал и вступили на территорию Египта…

24 октября арабские государства с помощью ООН добиваются прекращения огня. В результате войны, за восемнадцать дней боев, израильтяне потеряли 2500 убитыми. В стране был объявлен траур. Настроение израильтян было подавлено, оказывается, не всегда победа радует…

И тут произошел, на мой взгляд, поразительный факт — возросла политическая изоляция Израиля от всего мира. Что это?! Зависть к успехам юного и дерзкого государства? На уровне элементарной человеческой зависти: ведь и политики, и военные прежде всего люди, и ничто человеческое им не чуждо. С другой стороны, арабы, имея в недрах своей земли Богом данную нефть, проявили бурную активность по дискредитации Израиля. Под страхом отлучения от нефтяных поставок перетянули на свою сторону многие страны, особенно страны третьего мира…

Под давлением этих двух факторов представление об израильском воине, как об особой новой форме воинского умения, стало тускнеть — вот, дескать, пропустили же на свою территорию противника, пусть даже в начале войны. Хотя есть примеры в истории войн, когда противник захватывает половину страны и даже столицу. Однако вопрос касался евреев, а значит, все примеры бессмысленны, как показала история.

Политическая изоляция привела к неприятным для страны последствиям, важнейшие из которых не экономическое бремя войны, когда надо восстанавливать запас оружия, не политическое — разрыв отношений со многими странами третьего мира, не возросшая финансовая зависимость от США, главное — снижение потока иммиграции, что бурно возросла после Шестидневной войны. Люди стали опасаться ехать в эту беспокойную часть нашей планеты. И еще правительства стран социалистического лагеря, основного «поставщика евреев», разорвав с Израилем дипломатические отношения, сократили выпуск людей.

Обменом 9000 египетских военнопленных на 240 израильтян и 400 сирийских солдат на 47 израильтян война Судного дня закончилась.

Ну а к войне в Персидском заливе Израиль не приступал, идя навстречу просьбам США и Советского Союза. Хотя страна к этому времени набрала, вероятно, еще более значительный потенциал.

Это и хорошо. В случае поражения Израиля многие бы в мире злорадно вздохнули. А в случае победы синдром зависти спаял бы на этот раз врагов как никогда, и вряд ли это прибавило бы израильтянам хорошего настроения…

* * *

…В полуподвальном помещении хайфского отделения банка «Дисконт» ядовито-яркий свет проявляет каждый уголок длинного коридора, куда выглядывают из своих ячеек бронированные дверцы сейфов с кодовыми замками.

Я сижу у стола дежурного инспектора Нахума, вытянув ноги и потягивая из морозной бутылки лимонад. Мой новый знакомый Нахум — седоголовый, ширококостный, крепко сбитый пятидесятилетний мужчина с мягким взглядом голубых глаз — выдает по требованию владельцев абонированных сейфов их добро.

Сейчас затишье, нет клиентов, и мы ведем разговор на понятном мне русском языке — Нахум приехал в Израиль из Вильнюса, лет тридцать назад…

— Я гостил в Америке, у сестры. Узнал о начале войны Судного дня, метнулся в аэропорт. Пассажирские самолеты в Израиль не летят. Помог один приятель, отправил меня на «толстой Мэри», транспортном военном самолете. На таких самолетах американцы поставляли запчасти к танкам, — рассказывает Нахум. — Сели на Кипре. А там полно наших ребят — война застала кого где. Кто был в Канаде, кто в Уругвае. Везде были у людей дела…

— И все спешили домой, воевать? — спросил я.

— А как же! Запас всегда в бою, говорил наш генерал, — продолжал Нахум. — Я ушел в запас после Шестидневной войны. Но автомат свой чистил раза два в месяц.

— Тебе оставили оружие? — удивился я.

— А как же! — Нахум вскинул голубые глаза. — Я вижу, ты, парень, ни черта не понял… Я тебе уже час прочищаю мозги: израильская армия — это не армия, понимаешь? Израильская армия — один большой кибуц, добровольное сообщество людей, у которых одно сердце на всех — своя страна. Ради нее солдат готов на все… В израильской армии действительную службу проходит пятнадцать процентов личного состава… Остальные восемьдесят пять — в запасе. Я, например, работаю в банке, кто-то водит автобус, кто-то сидит в своей лавке, продает апельсины. Понял? Но если прозвучит шофар войны… Шофар — это бараний рог, в него трубят, чтобы разбудить спящих в момент опасности… Слушай, этот самый Шафаревич ваш, что был диссидентом, потом стал антисемитом… Он сам не еврей? Типично ортодоксальная фамилия… Ну да ладно. Я о чем? Ах да… Так вот, как только сигнал боевой тревоги — все, кто в запасе, берут свое оружие и бегом в условное место… Это у вас, в России, в мирное время армия, как во время войны. Или боитесь, что, когда надо, не соберете никого? — Нахум засмеялся. — А у нас все при деле, нечего сидеть на шее страны. Необученная молодежь — да, пусть подучатся. А мы, ветераны, только сборы проходим, и то до пятидесяти трех лет… Кстати, новые репатрианты служат действительную службу не три года, как коренные ребята, а от четырех месяцев до двух с половиной лет. Смотря по семейным обстоятельствам. А те, кто приехал в Эрец после двадцати четырех лет, те в армии вообще не служат, только проходят трехмесячные сборы.

— Так, значит, ты прошел две войны? — желая польстить своему собеседнику, проговорил я. — И до кого ты дослужился?

— Слава богу, только до солдата, как говорила моя мама, — ответил Нахум. — Сам понимаешь, мама есть мама. В израильской армии офицеры во время боя идут впереди солдат, на пули. Даже генералы впереди войска. Такой у нас устав.

— Кстати, есть анекдот про устав израильской армии, — вставил я. — «Все, начиная от солдата и до полковника, чтобы не давали во время боя советы генералам! Иначе не получите орден!»

Нахум добродушно рассмеялся… В это время в дежурное помещение банка вошел очередной клиент — косопузый мужчина с жирным лицом и черными навыкате глазами. Под расстегнутым воротником на шее мужчины висел массивный золотой могендовид. Короткие пальцы были рассечены массивными золотыми перстнями.

— Шолом, Нахум! — произнес толстяк и добавил что-то на иврите.

— А… Костя, — ответил по-русски Нахум. — Шолом, шолом… Познакомься, Костя, мой приятель. Из Ленинграда. Книги пишет.

— Книги пишет, — повторил Костя. — Делом займись, парень, делом. — Во рту у Кости блеснули золотые россыпи. — В Израиле книг писать не надо, уже написали Тору. Хватит… Делом займись.

Я скованно ухмыльнулся. Неловко, когда на тебя прет хамство, сразу, в упор, словно пикирует.

— Будешь книги писать — будешь сидеть тут, в подвале, как мышь, охранять чужое богатство, как Нахум, — все наставлял толстяк. — Делом займешься — будешь как я: богатый еврей. Хорошо быть богатым евреем. Понимаешь, дорогой, в Дербенте, где я жил, когда говорили «еврей», все знали, что он богатый человек. И не ошибались. А здесь все евреи. Но не все богатые евреи. Поэтому подчеркиваю: я — богатый еврей.

Нахум добродушно подсмеивался. Почему он позволяет этому дикарю так разговаривать, хмуро думал я, он, поэт, автор нескольких детских книг и на русском, и на иврите? Я читал рецензии на его книги, где Нахума сравнивают с детским поэтом Квитко, погибшем в годы репрессий у нас в стране…

— Принес кое-что положить в свой сундук. — Костя достал из засаленного кармана золотую цепь с каким-то камнем. — Купил у араба. Хорошо заплатил, но вещь стоит того. А, Нахум?

Нахум взял цепь, покачал в ладони.

— Хорошая цепь. Тяжелая, — согласился Нахум и вернул владельцу. — Поздравляю.

— Сам не знаю, зачем купил, — буркнул неожиданно толстяк.

Я из вежливости кивнул.

Нахум раскрыл тетрадь, порыскал глазами и ткнул пальцем. Жирный Костя, оттопырив мизинец, расписался в указанном месте и, шаркая подошвами, пошел следом за Нахумом в хранилище.

— Код свой помнишь? — спросил через плечо Нахум.

— Более глупый вопрос ты задать не мог, Нахум? — проворчал толстяк с придыханием.

Вскоре Нахум вернулся, оставив клиента колдовать у своего сейфа — тайна вклада…

— О чем мы с тобой? — Нахум сел на свое место, нашпигованное какими-то кнопками сигнализации, под неусыпным оком небольшого телемонитора в потолке. — Ах да… Ты анекдот рассказал. Кстати, в израильской армии орденов нет. Ни медалей, ни орденов.

— То есть как нет? — удивился я.

— Во всех армиях мира — есть, а у нас нету… Только планки за участие в сражении. Одинаковые планки и у солдата, и у генерала. А орденов нет. Нам навеки дан один общий орден, Илья, это — наш Израиль. Понял? Вот так.

— Хорошо сказал, дорогой, — донесся из глубины зала голос толстомордого Кости. — Правильно сказал. Как настоящий поэт.

— Слышит, стервец, — покачал головой Нахум. — Такой слух, понимаешь… Кстати, и форма, ты заметил, одинаковая, что у солдат, что у офицеров. Знаки различия есть, а так одинаковая. И если, скажем, на сборах раздают обед, то все равны — и солдаты, и генералы. Бывает, что не хватает еды генералу, если он пришел не вовремя… Видишь, какой анекдот получается.

— Ты меня извини, Нахум, — проговорил я. — Но как-то слабо верится… Эти ребята с оружием, мальчики и девочки, тонкие, изящные, с библейскими глазами… И потом, когда они служат? Повсюду — в городах, в поселках, на шоссе, на пляже — грызут мороженое, едят питу. И все куда-то едут и едут. На автобусах, на попутных автомобилях…

— Известно, куда едут! — воскликнул Нахум. — К маме, на обед. Ночуют у себя дома или у подружек. Конечно, те, кому положено, — дежурят, смотрят на экраны, техника у нас сейчас неплохая и, кстати, своя, израильская. А так все по домам. Как после работы…

Шарканье тяжелых шагов прервало наш разговор. Взор Нахума, обращенный к хранилищу, стал мягче и беспомощнее, точно у близорукого, когда тот снимает очки.

Появился тучный Костя. Слоистые веки наполовину прикрывали черные выпуклые глаза уставшего человека.

— Насмотрелся на свое добро? — спросил Нахум.

— Слушай, писатель, — Костя обратился ко мне, — в каком-то театре я видел, еще в Дербенте… Один жадный еврей сидел со своим золотом. Потом к нему еще пришел сын, или кто-то там, не помню…

— Может, «Скупой» Мольера? — высказал я предположение. — Или, может быть, Пушкин. «Скупой рыцарь».

— Да, я помню. Антисемитская такая пьеса, — продолжал Костя. — Вышли из театра, я говорю жене: «Слушай, как можно? Статья есть специальная за межнациональную пропаганду». Жена ответила: «Дурак ты, Костик. Это — искусство…» Теперь я понял, понимаешь. Молодец был Пушкин, собрал здесь евреев, помог своим искусством. А вообще-то золото — страшная сила. Целый день бы сидел у своего сейфа, только надо идти, делать еще золото. Потому что я богатый еврей. — В тяжелом взгляде Кости я уловил насмешку. Разыгрывает он меня, что ли? — Послушай, ты совсем приехал сюда? Ах, в гости! Тогда молодец! Сюда приезжать не надо. Там, где много евреев, жить очень тяжело. — Костя протянул мне руку. Я поразился какой жесткой и крепкой оказалась его ладонь.

Попрощавшись с Нахумом, Костя ушел.

— Странная личность, — произнес я неопределенно. — Кто это?

— Хороший человек, — коротко определил Нахум. — Один из тех, кто был гордостью Израиля. Коммандос из группы Натана Нетаньягу. Они освобождали заложников в Уганде, в аэропорту Энтеббе. Помнишь ту историю?

Еще бы! Как я мог не помнить историю, которая потрясла мир! В 1976 году после посадки в Афинах французский лайнер, на борту которого летело из Тель-Авива 246 пассажиров, был захвачен палестинскими террористами и угнан в Уганду. Президент Уганды Иди Амин поддержал террористов. Президент Уганды ненавидел евреев еще и за то, что англичане в свое время рекомендовали Уганду как один из возможных вариантов размещения еврейского государства…

Прибыв в аэропорт Энтеббе, террористы отпустили всех пассажиров, кроме евреев, и заперли заложников в здании аэровокзала, требуя освободить из тюрем Израиля арестованных террористов. Иначе они расстреляют пассажиров-евреев захваченного лайнера.

Узнав о происшествии, израильтяне через сорок минут приступили к разработке плана по освобождению граждан своей страны, а также французских летчиков, которые решили остаться со своими пассажирами… В результате операции, осуществленной на расстоянии более четырех тысяч километров от Израиля, заложники были освобождены, террористы и союзные с ними угандийские солдаты убиты. Но при этом погиб руководитель операции. Раненный шальной пулей, он умер в воздухе по дороге домой.

— Так вот, этот Костя — один из коммандос. Он также участвовал в уничтожении террористов, захвативших автобус с детьми. И вообще был орел, пока не заболел какой-то редкой болезнью. Наша лучшая в мире медицина опустила руки — не поймут, в чем дело. Что-то на молекулярном уровне. Орел превратился в раскормленного индюка… А человек он и вправду богатый. После отставки занялся бизнесом, и довольно успешно… Между прочим, я тоже был в коммандос, — улыбнулся Нахум, — но не долго, перевели в обычные войска. Я никак не мог научиться метко стрелять на бегу. Да и под водой неважно ориентировался. Правда, ловко стрелял с парашюта, но этого было недостаточно, там такой конкурс… Но кое-что из мужской работы и мне перепало.

Много любопытного я узнал на этих посиделках в подвале банка «Дисконт». Приходили клиенты, приветливые, милые, состоятельные люди — сабры, сефарды, ватики… Только олимов среди них было не так уж и много. Но попадались. Из тех, кто уже нашел себя. Кто-то купил бензоколонку с автоматической мойкой, кто-то служил на престижном автобусном предприятии «Эгед», кто-то — о чудо! — устроился работать по профессии — врачом. И не куда-нибудь, а в первоклассный госпиталь «Рамбам», практикующим хирургом, с окладом восемь тысяч шекелей в месяц…

— Коммандос — это особое братство, — продолжал Нахум после ухода очередного клиента. — Это особые ударные силы армии. Их сразу узнаешь по внешнему виду. Они не таскают за собой рюкзаки с автоматом. Вернее, таскают, но не так, как эти пацаны и девчонки. У них особая стать. Воинская элита, гвардия… Коммандос может все. Владеет всеми видами оружия, техникой. Выносливые, как верблюды. Хладнокровные, смелые. Настоящие наследники Макковеев… Это потом, через годы, коммандос становятся такими вот, как я, добродушными поэтами. Или такими, как Костя… В молодости об этом не думаешь, в молодости тебя всего поглощает страшная сила — любовь к Эрец-Исраэлю, к Земле Израильской. Одна мысль о трагических дорогах твоего народа порождает такую ненависть к врагам, боль и гордость, что само понятие смерти принималось как величайшее благо, ниспосланное свыше. Да-да, это не поэтическая метафора. Нет силы могущественнее, чем национальное самолюбие. И ничто не может нанести большей обиды, чем оскорбление национального чувства. Знаешь, старик, я счастлив, что приехал сюда. А вдвойне счастлив, что все это не упало с неба, а я сам, по мере своих возможностей, создавал, строил и защищал свою маленькую страну…

* * *

Небо голубым пологом нависло над морем. Бирюзовая вода мягко поглаживала морщинистые камни мола. Солнце горячим компрессом льнуло к телу. Сознание погружалось в дрему… Сколько я пробыл в таком состоянии — не помню. Обгореть я не боялся — крем для загара «Доктор Фишер» № 15 давал гарантию. Всего в комплекте было около пятидесяти номеров, можно было добиться загара любого оттенка — от густо-коричневого до светло-кофейного, на всякий вкус. При этом крем не смывался морской водой, очень удобно, если б не цена.

Благостное состояние владело мной. Слух улавливал робкий шелест воды, словно море решило прилечь рядом со мной, отдохнуть после вчерашней работы.

Да, вчера море поработало от души. Хмурые седые волны чем-то напоминали суровых стариков-евреев в синагоге. То смиренно бормотали какие-то свои морские молитвы, то разгорячась и покачиваясь, повышали голос до крика, обрушивая на покорный берег тяжелую сердитую воду. Стремительная, она, казалось, дотянется до рельсов железной дороги. И дотянулась бы, если б ее не прогоняли обратно поезда, что подобно сторожевым псам мчались вдоль кромки моря из Иерусалима и Тель-Авива в Акко, через Хайфу и обратно. Задиристые тепловозы на больших скоростях тянули за собой восемь голубых и серых пассажирских вагонов. Или громыхали товарняки, всегда груженные «под завязку». Я почти не видел порожних платформ. Все время что-то везут, везут, везут…

Параллельно железной дороге пластаются две нитки шоссе. И не просто шоссе, а скоростной многорядный первоклассный автобан, спину которого день и ночь сплошным потоком массируют легковушки вперемешку с мощными трейлерами. Со стороны громоздкие трейлеры кажутся пастухами в гуще своего беспокойного разноцветного стада.

Кто бывал в Гаграх, видел дома, белеющие на поросших зеленью склонах, тот может представить себе и Хайфу, раскинутую на двенадцати холмах, составляющих гору Кармель. Среди древних городов Палестины Хайфа считается далекой прапраправнучкой, она основана всего лишь в 1760 году. Но все равно, являясь наследницей своих оглушительно-знаменитых предков, Хайфа умудрилась приютить на своей территории Грот Мадонны, в котором нашло убежище в холодную ночь Святое семейство, возвращаясь из Египта, — небольшую пещеру в скале, освещенную лишь мерцанием свечей с амвона, на котором стоит скромный крест с распятием. Мало кто из жителей Хайфы знает это святое место. Зато все знают Центральный базар.

Множество улиц ведут к базару. Я обычно садился в автобус. В просторный мощный «мерседес». С витринными стеклами окон, бесшумными дверьми, с искусственным климатом, мягкими рессорами и автоматической коробкой передач. Водитель, как правило тот самый израэлит, встречает пассажиров холодным взглядом робота, лишенного эмоций. Он придан автобусу, как составляющая этой чудо-машины. Пассажир входит только через переднюю дверь и предъявляет водителю то купон, то месячный проездной билет, то деньги: шекель семьдесят агорам, что довольно дорого для кармана олимов. Водитель, словно фокусник, выбивает из прозрачных накопителей кассы сдачу и вручает билет. Или пробивает компостер в талоне, рассчитанном на пятнадцать поездок. Талоны детские, студенческие, для пенсионеров, разовые и месячные. Все они различаются по внешнему виду. Кстати, месячный проездной билет не только именной, но и отличается формой просечки для мужчин и для женщин, дабы исключить проезд на один билет всей семьи. Это вызвало панику среди олимов — приспосабливаясь, муж передавал жене свой билет, и наоборот…

Бывалый автомобилист, я невольно восхищался мастерством водителей автобусов, которые по узким, извилистым и гористым улицам гоняли красавцы-автобусы красного цвета — отличительный цвет принадлежности к самому крупному автобусному предприятию «Эгед»…

Итак, красный автобус шальным петухом проскочил узкую улицу, заваливая пассажиров на крутом повороте, и остановился на улице имени Шапиро. Помню, как, услышав впервые название улицы, я не поверил своим ушам — ведь я только-только приехал из Советского Союза и не все осмыслил. Шапиро?! Хохма, что ли? Так я был ошарашен, когда в Одессе объявили остановку на улице Шолом-Алейхема… Это потом я бродил по улицам имени Эйнштейна, Розенблюма, Ротшильда, Кацмана и Рабиновича «Ну и страна, — думал я, — хотя бы разок выйти на улицу Ленина, глотнуть воздуха. Так нет, ходишь как по одному большому еврейскому анекдоту!..»

С улицы Шапиро я свернул направо и попал на базар.

Базар затопил длинную улицу, спускался в огромное подвальное помещение, выбирался из него и уплывал дальше, вниз. Со своим цветом, запахом, криками, музыкой, толчеей, беготней, ящиками, бочками, фурами… И над всей этой мешаниной витал неестественно громкий вопль продавцов, извещающих миру стоимость своего товара: «Шекель! Шекель! Шекель вахеци!» — что означало полтора шекеля…

Рискованная попытка описывать восточный базар — это надо видеть, слышать, вкушать, если достаточно в кармане шекелей. Не скажу, что для этого надо иметь много шекелей. Но для большинства вновь прибывших в страну любая сумма — сумма. Поэтому они торгуются с базарными крича-лами, вызывая с их стороны презрение. «А, русски! Перестройка!» — и отмахивают рукой: мол, ступай, ничего не уступлю. И стыдливо отходят от них наши бедолаги, тая в душе обиду: не станет же он объяснять горластому, неуступчивому и нагловатому торговцу, что не так давно он бы и взглядом не удостоил такого типа, он, профессор консерватории или специалист по экономике и праву…

В рядах, где торгуют мясом и колбасами, затерялся магазинчик Изи, некогда кишиневского страхового агента.

«Все в порядке, — говорит Изя, — не надо падать духом! Я тоже первое время хотел пешком вернуться в Кишинев. Но поостыл, переждал. Живу здесь полтора года, и ничего, кручусь. Вы видите мой ассортимент? Таких продуктов в Кишиневе не было со времен полководца Суворова, клянусь честью. Люди довольны, я при деле, и родственники пристроены».

В магазине Изи работала его родня. Может быть, поэтому он пока не прогорел. Многие прогорели, Изя не прогорел. Наоборот, собирается открывать еще один магазин. Удачник? Отчасти. Но больше упрямый и рисковый человек: начать свое дело при широкой конкуренции — известный риск. Не только собственный риск, но и тех, кто дает гарантию за тебя банку.

«Я все прошел, — горделиво говорил Изя. — И посуду мыл в ресторане, и ямы копал у мошавника, и куриные головы собирал. А теперь вот сам их выбрасываю».

Почему-то куриные головы вспоминают как отличительную сторону неустроенной жизни. Владельцы мясных лавок сносят куриные лапки, крылышки и головы в специальный ларь, что возвышается в центре базара. Можно рассчитывать на великолепный бесплатный куриный бульон или холодец. А к концу базарного дня можно прикупить фрукты и овощи по более низкой цене, а то выбрать и вовсе без денег овощи в брошенных ящиках, да такие, что нередко в советских магазинах идут первым сортом…

Жизнь готовит эмигранту много сюрпризов. И лестница, ведущая от улицы Герцеля к базару, перила и площадки которой представляют один общий прилавок. Чего только там нет! И носовые платки, и туфли, и бинокли, и водка, и собрание сочинений Ирасека в красных переплетах, и часы-будильник «Витязь», и шубы… Все-все, что удалось прихватить с собой обычной еврейской семье при отъезде из России.

Торговали в основном старики и старушки. Молодые и здоровые в это время сидят по ульпанам или ищут квартиру и работу. Как мне хотелось обнять этих стариков, что с надеждой и покорностью смотрят на каждого проходящего мимо их немудреного товара, подойти и обнять их, успокоить встревоженные души. Ничего, милые, все будет хорошо, все будет прекрасно. Вы у себя дома, это главное. Никто не оскорбит вас здесь, никто не ударит, не обидит. У вас есть пенсия, и вы на ту пенсию еще потянете своих домашних.

«Берегите бабушек! — напутствуют друг друга эмигранты. — Это наш собес».

Семья, в которой есть пенсионер, могла считать себя получившей приличное наследство.

Был случай. На второй день после своего приезда я выбрался в город и, потеряв направление, обратился с вопросом к первому встречному. И это была старушка. Маленькое, сухонькое существо в опрятном костюмчике, с ридикюлем под мышкой. Перемешивая русские и польские слова, она спросила:

— А что, пан не хочет взять автобус? — Старушка пытливо взглянула на меня. — То ж далеко идти, пан может запотеть.

Я ответил, что хочу пройтись пешком. И у меня есть при себе платок, на случай если «запотею».

— Нет, нет, — она тронула меня за рукав, — пан не хочет брать автобус, у пана недюже з пенензами?

Она была права — деньги хоть у меня и были, но платить за автобусный билет при здоровых ногах и свободном времени в городе, куда ты попал впервые, мне казалось кощунством. Тем более если идти недалеко.

— Знаете, мадам, я вчера приехал в страну. Мне интересно смотреть на город не торопясь.

— Ах, пан только вчора прибыл до Хайфы?! — воскликнула старушка. — Так это будет мой сюрприз пану. — Она раскрыла ридикюль и достала купюру в двадцать шекелей.

Я обомлел. В начале приезда мне эта сумма показалась весьма значительной.

— Возьмите, пан, возьмите! И купите себе билет на автобус. И фрукты детям. У меня еще есть деньги, не стесняйтесь.

Я отказывался, но как-то уклончиво.

— Евреи должны помогать друг другу. — Глаза и щечки старушки горели, она удерживала мой рукав.

А вокруг уже собралась небольшая толпа, и, конечно, почти все были «русские».

— Полицию позвать, что ли? — предложил кто-то. — Что он пристает к бабке? — и, вникнув в ситуацию, молодой человек с черной бородой добавил: — Возьми деньги, пижон. Я за двадцать шекелей четыре часа метлой на пляже махаю.

Мне осталось лишь поблагодарить старушку.

Вечером мой племянник Ленька, выслушав эту историю и покрутив в руках подаренную бумажку с изображением Бен-Гуриона, спросил деловито: «Где гуляет та бабушка? Точный адрес и приметы!»

Тогда я решил, что неожиданная встреча со старенькой польской еврейкой явилась предзнаменованием удачного моего пребывания в Эрец-Исраэле…

В дальнейшем я встречал подобных стариков (уже без «сюрпризов»). Привыкнув в Ленинграде годами смотреть программу «Время», я испытывал недомогание в девять часов вечера и по совету сестры отправился в «богадельню», что размещалась в трех соседних домах, на крыше одного из которых белела круглая тарелка телевизионной антенны дальнего приема.

Тихий двор утопал в цветах. Банановые пальмы тяжело покачивали еще зелеными плодами. И лишь отдаленные голоса и какие-то хлопки нарушали тишину райского уголка. Поднявшись по опрятной лестнице, я заглянул в распахнутую настежь дверь, что выходила на веранду. Просторная, светлая комната. Раздвинутые портьеры открывали вид на море. Старинное тяжелое трюмо с овальным зеркалом. На стене ковер с какими-то семейными фотографиями. Небольшая прихожая сливалась с кухней, сверкающей хозяйственной утварью. Однако хозяев что-то не было видно. И следующая квартира, выходящая на веранду, пустовала. Приблизившись к третьей двери, я остановился в изумлении. Рядом с косяком висела табличка «Красный уголок». Ну и ну!

Я просунул голову.

Длинный стол, покрытый кумачовой скатертью, упирался в трибуну, только без герба с серпом и молотом. За столом трое мужчин и одна женщина стучали костяшками домино. Всем им было далеко за семьдесят.

— Йося, — женщина взглянула на мою удивленную физиономию, — кажется, приехал твой племянник.

— Этот босяк сегодня уехал в Элат. — Тощий мужчина в полосатой бобочке повернулся в мою сторону и вопросительно уставился блеклыми глазами.

Я объяснил, что живу по соседству и пришел посмотреть программу «Время». Йося кивнул, молча указал на стул и откинул шелковую ширму, за которой прятался телевизор. До начала передачи оставалась четверть часа. Смиренно сложив руки на коленях, я принялся ждать. А со стены на меня с любопытством взирали Ленин, Подгорный, Косыгин и Горбачев. Потрепанные фотографии в каких-то рыжих крапинках. Рядом желтели вырезки из старых газет со знакомым шрифтом то ли «Правды», то ли «Известий». Еще эти стулья, свидетельски стоящие вдоль стены… Словно я вернулся домой и заглянул в родной ЖЭК десятилетней давности, если бы не пианино, затянутое парусиновым чехлом.

Игроки добродушно подтрунивали друг над другом, отчаянно споря по каждому ходу, и сплетничали… Я узнал, что вчера был пенсионный день и все получили на пятьдесят шекелей больше, чем в предыдущий месяц, так как курс шекеля упал по отношению к доллару. Дай бог, чтобы он и дальше падал! Еще я узнал, что утром всем меняли постельное белье, а тем, кого не было дома, придется ждать десять дней. Они подняли скандал, и староста сейчас звонит по телефону в хозяйственный отдел «Гистадрута»… И что какой-то еврей из Эквадора совсем плох, врачи потеряли надежду; конечно, восемьдесят один год…

— Мальчишка! — воскликнул Йося и грохнул костяшкой о стол. — В его возрасте моему младшему сыну было только семь лет.

— Ах! — кокетливо воскликнула женщина. — Йося, вы — разбойник!

Йося важно надул щеки, разукрашенные синими склеротичными жилками…

Я узнал, что завтра намечается «культпоход» в театр на русскую постановку гастролеров из Тель-Авива. Билеты покупают за свой счет, зато автобус бесплатный, туда и обратно… Потом вновь вернулись к еврею из Эквадора, на квартиру которого в доме престарелых довольно много претендентов. Ходят, интересуются, жив он еще или уже нет. Боятся, что староста «за взятку» передаст освободившуюся квартиру. Конечно, с этой новой алией понаехало столько одиноких пожилых людей — а куда им деться? Конечно, сюда. В каждом районе города есть свои дома для престарелых. Еще бы! Такие условия — прекрасная однокомнатная квартира с удобствами. Правда, обед приходится готовить самим…

— Я вам скажу, что у нас не хуже, чем в кибуце, — заявил Йося.

— Смотря в каком кибуце, — отрезала старушка. Она все время пыталась уколоть Йосю, и не без кокетства. — Можно подумать, что вы, Йося, видели когда-нибудь настоящий кибуц. С настоящим домом для престарелых, с лифтом, в котором цветут розы. Поэтому в Израиле средний возраст один из самых высоких в мире — семьдесят пять лет. Вы даже Хайфы не видели, сидите тут со своим Лениным. Поехали бы на Кармель. Полюбовались бы Хайфой. Посмотрели на дома, где живут порядочные люди без вашего коммунистического рая. Зашли бы в «Дан-Панораму», увидели, что люди продают и что люди покупают.

Йося окинул партнершу жутким взглядом блеклых глаз. И упрекнул старушенцию в том, что та отлынивает от работы в хоре. Люди собираются, а пианистка в это время валяется на пляже. Так и не разучили песню «Летите, голуби, летите…».

Старички раздухарились, предъявляя друг другу какие-то претензии. Я сидел тихо: еще турнут из помещения под горячую руку.

— Я не желаю разучивать ваши дурацкие песни! — взвизгнула старушенция. — Надо учить «Гатикву», гимн страны, которая дала нам крышу и покой. А ты, Йося, можешь смотреть свою программу «Время»! — Она размешала костяшки домино и, переваливаясь, заковыляла к выходу, когда на экране телевизора прыгала секундная стрелка, приближаясь к девяти…

Новости с Родины были все те же. Война в Карабахе, парламентская болтовня, что-то еще, привычное и скучное.

Необычность первых минут от того, что все это я вижу сидя в Хайфе, улетучилась, я искоса взглянул на Йосю. Старик выпрямил спину и выгнул шею. Как он напоминал сейчас мне дедушку Сашу, моего милого и доброго деда. Во время официальных сообщений дед оттопыривал в сторону радиоприемника большое ухо, поросшее пушком, и бормотал: «Ах, как они испугались! «Руки прочь от Кубы!» Доярка сказала, и Кеннеди сразу наделал в штаны. Ну?! Как вам это нравится. Доярка сказала, а гиц ин — паровоз!»

Таким же беспомощным и милым казался мне сейчас Йося…

— Им надо приехать в Израиль и посмотреть. В Израиле все есть. И коммунизм, и социализм, и капитализм. Им надо только приехать и посмотреть. Но разве они это сделают? Никогда в жизни! Чтобы водиться с евреями?! Коммунизм — пожалуйста в кибуц. Социализм — пожалуйста в мошаву или там на завод. Капитализм — пожалуйста, сколько угодно, в любой банк, в любой магазин. И к тому же нет голодных и холодных… Что им стоит прийти, посмотреть, поучиться. Так нет! У евреев — ни за что! А?! Я живу в Израиле уже десять лет. Душа моя здесь, а сердце там. Что делать, такой я человек. Все мне дал Израиль — приличную пенсию, квартиру, лечение. А мне снится, что я иду по Киеву. Зачем я приехал? Послушал своего племянника-засранца. А что я бы делал один в Киеве? Бегал из очереди в очередь и умер где-нибудь в диетической столовой от паровой котлеты на машинном масле, чтоб им пусто было! — Йося помолчал и вздохнул. — Вот если бы то, что я имею здесь, перенести туда! Но об этом можно только мечтать…

С чего это я вдруг вспомнил о визите в дом престарелых, лежа на горячей спине мола? Или я вздремнул, а дом престарелых мне всего лишь почудился?

Послышался нарастающий рокот самолета. Неожиданно в гул мотора вплелись русские слова, произнесенные мальчишескими голосами.

— Ну прочти, прочти, что там написано?! — требовал тонкий голос мальчика. — А… Не можешь? Там написано: «Тебя ждет «Леуми-банк».

— И неправильно! — возразил второй голос. — Ты читаешь слева направо и переворачиваешь смысл. Банк не фамилия, банк — учреждение. Надо читать: «Банк «Леуми» ждет тебя».

Мальчики заспорили.

Я разлепил веки. В небе гудел самолет, от хвоста которого тянулся шлейф, сотканный из слов на иврите. Обычная реклама, ничего особенного. В Стокгольме я видел и не такое — там на воздушном шаре с надписью «Вольво» парил над городом настоящий автомобиль…

Обернувшись, я увидел спорщиков. Это были рыболовы, которых я приметил, подплывая к молу. Тогда они держали вахту в стороне от моего камня и вот, перебрались…

— Кто вас сюда звал? — проговорил я грубовато. — Тут что, лучше клюет?

Мальчики притихли, мой русский язык их насторожил; наверняка они думали, что я абориген.

— Нас оттуда прогнали, — протянул один из них, в синей жокейской кепке с длинным козырьком.

— Конечно, вы так громко разговариваете, рыбу пугаете, — примирительно произнес я; меня забавляли эти две круглые рожицы.

Мальчики приободрились.

— Не-е-е… Они нас прогнали, потому что мы из России, — беззлобно пояснил второй мальчуган в серой майке, заправленной в шорты. — Они всегда нас гоняют, а там как раз хорошее место.

Я расправил плечи и сел. Оглянулся. В отдалении расположились с удочками несколько пацанов. Крепких, смуглых, в ярких просторных трусах-плавках, настоящих израильтян… И невольно вернул взгляд к моим бледнокожим изнеженным с виду недавним соотечественникам. Не первый раз я слышал о вражде между аборигенами и вновь прибывшими в страну. Особенно среди ребят. Это удручало. Не сама вражда — подумаешь, кто в детстве не задирается? Меня удручала причина неприязни и более того — методы: жестокие, безоглядные, целенаправленные, нередко с трагическим исходом. Читая статьи в газетах об инцидентах в школах, на улицах, в общественных местах, вслушиваясь в истории, какими делятся на пляжах, я испытывал горечь и ярость. Боже ж ты мой, неужели тысячелетняя история ничему не учит?! И является ли человек «венцом мироздания»? Или он примитивное существо, естественной средой обитания которого является смрадное болото, несущее гибель и ему, и семени его, и семени семени его? Забывая уроки прошлого, он вновь и вновь испытывает судьбу, ступая на тропу ненависти к ближнему. Почему люди, собранные со всех концов мира, гонимые ненавистью и злобой, собравшись наконец вместе на своей земле, сеют, в свою очередь, между собой раздор? Месть за тысячелетнее унижение? Но кому? Таким же, как и они сами, только другого оттенка кожи? Или просто выход нервной энергии у одних проявляется вандализмом, у других — мордобоем, у третьих — просто звериным криком в пространство, к звездам… В чем корень этих ядовитых всходов?!

На родину своих предков приехали новые люди, в большинстве своем высокообразованные специалисты. Их появление создало реальную угрозу тем, кто давно обустроился в этой стране. Тем, кто не хочет ничего уступать, считая, и справедливо считая, что, пройдя тяжелую дорогу, они вправе пожинать плоды своих трудов и лишений.

Но жизнь — это движение, постоянная эволюция. Остановка, консервация — беда даже для государства с глубокими экономическими корнями. Что же касается такого государства, как Израиль, окруженного врагами, это не просто беда, это физическая гибель.

— Хозяин сказал папе, что изобретения ему не нужны. Что он и так хорошо зарабатывает на своей фабрике, — ответил на мой вопрос маленький рыболов. — У него работают местные евреи и арабы. Олимы ему не нужны.

— А что папа?

— Ничего. Бегает с утра, ищет работу. С мамой.

— А ты бездельничаешь?

— Почему? Я собирал апельсины у мошавника, за пять шекелей в час. Но меня уволили. И Витьку уволили, он продавал мороженое.

— Ладно, ладно… «Уволили»! — обиделся второй мальчик. — Он сам прогорел, мой хозяин. Все равно скоро в школу.

— А в школе как?

— По-разному, — ответил тот, в кепке; его звали Саша.

— Непривычно, — поправил Витька. — Вы были в израильской школе? — На мой отрицательный жест он воскликнул: — У вас что, нет детей?

— Есть. Дочка. Только она уже взрослая, совсем взрослая. И живет в Нью-Йорке.

— А почему вы тогда живете здесь?

— Н у… Я не живу здесь, я в гостях.

— Ах, вы гость?! — разом воскликнули рыболовы. — Это другое дело. И вы не думаете сюда переезжать?

Сколько раз подобный вопрос мне задавали не только в Израиле или Америке, но и дома, в России! Кто с любопытством, кто с состраданием, кто с жалостью. Бывало, и с пониманием.

Ответить на этот вопрос сложно не потому, что я не могу определенно ответить сам себе, сложно оттого, что многие, не принимая мой ответ, считают его недомыслием, проявлением глупости, а то и просто кокетством. Да, трудно устоять на ногах в стремнине среди обвала несущихся потоков воды. Так много составляющих в этом конкретном поступке — оставаться жить в стране, где родился, где прошла вся жизнь, где все срослось с тобой как кожа. Или уехать из страны, где если не ты сам, так твои дети, твои близкие испытывали незаслуженное унижение только за то, что в паспорте параграфом пятым записано иное происхождение… Куда ехать? Где нет пометки в паспорте, где ты не испытываешь унижения своего достоинства, но все остальное не твое, ничто не связывает тебя с прошлым, нет зарубок твоего детства? Где все надо начинать заново? А можно ли родиться заново? Да. Некоторые могут сказать прошлому: «Сгинь!» — и все начать сначала. Другие приходят к этому через мучительные сомнения. А третьи, вроде меня, не могут перешагнуть черту. И не только не могут, но и не хотят, а это главное. Пытаются оправдаться: дескать, было бы мне лет на двадцать меньше, да и другая, более практичная, чем литература, профессия, тогда иное дело, тогда бы не задумываясь упаковал чемоданы…

Честно говоря, это не просто ширма, ограждающая от истинного отношения к проблеме. Ведь я не только принял сразу мысль о расставании с дочерью в далеком семьдесят восьмом году, но и всячески помогал ей с отъездом. А в те годы сие было актом и решительности, и определенного риска. Сколько семейных уз распалось, сколько разочарований и слез. Меня поддерживала в столь сложном решении уверенность в том, что дочери при существующей системе ничего не светит, ее уделом будет прозябание и страх. Трудно было разглядеть в фундаментальной государственной структуре приближение перемен. А для себя, как для литератора, я понимал — нет на земле более изломленного и трагического места, доведенного в трагизме до фантастического абсурда, чем Россия.

Может казаться кощунством «узкопрофессиональный» интерес, но это не совсем так. Интерес связан в тугой узел с болью за горемыку-страну, свою страну. И не злорадства ради я собирал материал для очередной работы, пропуская сквозь себя судьбы будущих героев — то таксистов, то путейцев, то торгового люда, то сотрудников архива. Каждое погружение в чужую жизнь оборачивалось новым неизведанным познанием. Так творческое начало подминало личную жизнь. Или это оправдание, а на самом деле я просто не могу навсегда покинуть Россию — не могу, и все! Пророс я здесь. Возможно, это особая форма мазохизма, болезни странной, необъяснимой. Такое не просто понять, да еще мальчикам со смешными обиженными лицами.

— Я бы тоже… лучше приехал в гости, — неожиданно заключил Саша.

— Чего так? — спросил я.

— Так, — потупился мальчик. — У нас, в Москве, было много друзей. А тут мы вдвоем с братом. Когда на нас нападают, становимся спиной к спине, как Тяни-Толкай, и отбиваемся.

Витька кивнул.

— И потом, в школе… Учителя садятся на стол, а ноги кладут на стул. Ученики лежат вповалку на полу. Не понятно — где учительница, а где ученики. Мне это не нравится. Девчонки приходят в школу: пальцы в золотых кольцах и маникюр, на лице штукатурка. Да и мальчишки с серьгой в ушах… Нет, мне это не нравится.

— А мне нравится, — вставил Витька.

— А… ты вообще у нас анархист. Забыл, как тебя звезданули по голове палкой?

— При чем тут это? — нахмурился Витька. — Мы говорим о школе.

— Ему долбанули по голове палкой, потому что он «русский». — Саша отмахнулся от брата. — Их было человек десять, марокканцев, а нас двое. Хорошо, подскочил полицейский. Он разогнал марокканцев. Он орал: «Сволочи! Из-за вас, чернозадых, прокакаем страну!» Он был белый, тот полицейский. Но не из русских, наверное поляк. Или румын. Хотя румыны тоже не любят русских.

— Ладно тебе. Дядя спрашивает о школе, а ты… — Витька шмыгнул вздернутым, типично славянским носом. — Мне нравится в школе. Когда мы появились, ребята притащили гоменташи, угощали нас. И подарками завалили. Удочки подарили. В школе ничего, жить можно. Вот на улице — другое дело. Такая же интифада, от этих сабров все можно ожидать, как от арабов. Они завидуют нам, что можем купить автомобиль без налога, а им даже нечем заплатить за квартиру. Как будто кто-то из нас может купить этот автомобиль.

— А еще был случай, точно как «Вестсайдская история». Вы видели «Вестсайдскую историю»? Ее тоже сочинил еврей, по фамилии Бернштейн…

И мальчишки, перебивая друг друга, поведали мне историю, которая произошла в Бат-яме… Парень-сефард влюбился в девочку из России, брат которой организовал отряд самообороны. Он запретил своей сестре встречаться с сефардом. События развивались. В результате драки погибло несколько подростков. Дело дошло до обсуждения в правительстве вопроса отношений между этническими группами, но разразилась война в Персидском заливе, и о «Бат-ямской истории» забыли.

— Во время войны — да, все наконец поняли, что они евреи. Отношения стали другими, — заключил старший брат Витька.

Война в Персидском заливе была для новых репатриантов огромным потрясением. О войне рассказывали так, словно страна принимала прямое участие в военных действиях. Впрочем, как считать. Война не только передовые позиции, но и тыл, а Израиль оказался в тылу. В домах выделялись наименее уязвимые помещения на случай бомбежки. Окна заклеивали лентами, запасались водой, продуктами. Сутками люди сидели, вслушиваясь в радиосообщения, ожидая начала тревоги, ожидая конца тревоги.

Противогазы оказались самым необходимым предметом. Отсутствие опыта газовой войны сказывалось на качестве противогазов. Нередко люди задыхались, особенно пожилые. Да и молодым было несладко сидеть в противогазах часами в неизвестности — сообщения по радио были хоть и регулярными, однако на русском языке информация давалась сухая, короткая, как правило в конце передачи. А то и вовсе не передавалась. Сие тоже загадочно и необъяснимо.

Впрочем, если поразмыслить шире, меня всегда поражало за рубежом какое-то пренебрежение ко всему, что идет из России. Возможно, истоком подобного отношения являлся скепсис к самой системе, строящей коммунизм. Словно к неразумным детям. Иной раз вначале и проявлялось какое-то любопытство, а в дальнейшем — пренебрежение и усмешка. И беру на себя смелость заметить, что даже страха — того страха, которым мы долгие годы ублажали себя, — страха перед нами не было. Нередко этот «страх» поддерживали те или иные зарубежные деятели, газеты, формируя общественное мнение в своих политических целях, а мы принимали, раздуваясь, точно индюки перед соперником. В оборот запускались огромные деньги, и всем это было выгодно, кроме рядовых налогоплательщиков… Да, нас не боялись, нас игнорировали — и наших туристов, и наших дипломатов, и наших специалистов, словом, всех, кто представлял такую неразумную систему, при которой большая страна не имеет конвертируемую валюту. Даже успех выдающихся деятелей нашего искусства подавался с определенным снисхождением, как относятся в столицах к провинциалам. И подобное отношение тянется за нашими гражданами как тень, даже если и вырвешься из системы. Надо обладать мощной «личной центробежной силой», чтобы разорвать притяжение, не многим подобное удается.

С другой стороны, это отношение вызывает у наших людей спесь и чванство — как самозащита от не принимающей их среды. Что нередко удивляет Запад. Это не только отсутствие культуры, но и просто самозащита. Отрезо-чек истории, в которую попал народ огромной страны, дал ощутимые результаты. Вот и приходится скрепя сердце чувствовать к себе снисходительное пренебрежение, как к надоевшему больному.

«Что вы говорите чепуху?! — кричал мне кое-кто из репатриантов. — Мы же уехали оттуда. Они, эти сефарды и сабры, должны нас на руках носить! Такие приехали специалисты! Какие врачи, какие инженеры! А они нос воротят».

Я избегал споров, ни к чему. Речь шла не о квалификации того или иного специалиста, речь шла о зловещей тени, что отбрасывала его прошлая среда обитания…

— Вообще-то вы молодцы, — говорил мне мой друг, бывший коммандос, а ныне поэт Нахум. — Если бы не ваше «первоклассное» оружие, вряд ли американцы так легко добились успеха в Персидском заливе.

Я лишь пожал плечами, мысленно согласясь с хранителем сейфов банка «Дисконт».

— Тем более вы должны с уважением относиться к олимам из России, — пошутил я. — Представляешь, если бы у Ирака было достойное оружие! Вряд ли мы с тобой тут вели сейчас беседы.

— Вели бы, — уверенно ответил Нахум. — Жаль, тебя не было здесь во время войны. Какой подъем был у людей!

— Подъем? А теперь вот — спуск, — отпарировал я. — Мне не очень нравится отношение к нашим олимам в Израиле.

— Слушай, ты оставляешь впечатление довольно ограниченного человека. Нельзя требовать от впервые попавшего на море, чтобы он хорошо плавал. Ему надо как следует побарахтаться. А там он или выплывет, или утонет. Когда мы приехали сюда, было куда хуже, чем сейчас, а нашим отцам еще хуже. Многие скулили, многие сбежали. А мы остались. И живем как люди. Потерпите и вы, ничего страшного. За свободу надо платить несвободой, так же как за день платят ночью.

— Нахум! Как коммандос, ты прав, — ответил я. — А как поэт… неудачная метафора. Люди согласны платить. Но когда враждуют дети одной страны только потому, что у них разный цвет кожи…

— Да, это плохо, — ответил Нахум. — А что, в стране, откуда ты приехал, не было драк? Русских среди русских, татар среди татар? Почему тебя так волнуют драки среди евреев? Ты, писатель, по-моему, хороший антисемит.

Я выкатил глаза от изумления.

— Да-да… Сам того не желая, ты проявляешь антисемитизм, выделяя евреев из толпы народов. Понимаешь?

— Ты хотел сказать: шовинист, — поправил я с усмешкой.

— Нет. Антисемит… Не прощая евреям то, что прощаешь другим народам, ты тем самым становишься антисемитом, мой дорогой.

Я задумался. Черт возьми, в этом была глубинная правда. Правда, идущая от иудейских пророков: все люди равны, и грехи их равны, так же как и добродетели. Тогда как же быть с «избранным народом»?

— Он «избран» не перед другими народами. Он избран перед Богом. Бог дарует своему народу испытания, с тем чтобы результат этого испытания вверить остальным. В этом его и «избранность», понял? А не в том, что евреи лучше других… А всякие там Штемлеры переворачивают заветы Бога в свою сторону.

— Не понял твоего обобщения, — всерьез надулся я. — При чем тут Штемлеры?

— А ты знаешь, кто такой был Штемлер? В Германии, тогда, в двадцатые и тридцатые годы? Профессор Берлинского университета, теоретик и основоположник национал-социализма, идейный учитель Шильгрубера, принявшего фамилию своего деда Гитлера…

— Ну знаешь!.. — опешил я. — Действительно… сидишь в своем банке, читаешь от безделья всякую дрянь. Тоже нашел мне однофамильца. Я знаю, что Штемлеры держали до революции в Херсоне магазин готового платья. А я даже в Коммунистической партии никогда не состоял.

— Ладно, ладно. Разнервничался. Никто не шьет тебе родство с социал-негодяем. Я имею в виду, что определение «избранность народа» кое-кому на руку. Можно столкнуть лбами. Кому же понравится, что кто-то избран, а ты нет…

— Хорошие испытания дарует евреям Бог, — проворчал я. — Тысячелетия гонения. Инквизиция. Холокост. Опять же окружение арабских государств.

— Именно. Да! Окружение арабских стран! — воскликнул Нахум. — Посмотри вокруг. Как выглядела раньше эта земля, до сорок седьмого года, до образования Государства Израиль? И как сейчас она выглядит! Поезжай в любой кибуц. А потом поднимись на гору Хермон и с высоты брось взгляд на Сирийские земли, на Ливанские земли. И увидишь, какой наша земля была раньше. Сравни!.. Вот в чем суть испытаний, ниспосланных Богом своему народу. Именно в этом сравнении, если хочешь, корень мирового антисемитизма. Народ выходит из испытаний очищенным и сильным. Я не говорю об уровне интеллекта — для того чтобы преодолеть препятствия в той же диаспоре, еврей должен обладать семью пядями во лбу, быть на голову выше. Иначе не пробиться. Вот тебе и естественный отбор. Это всем известный, истинный, классический источник антисемитизма. Кому понравится, что кто-то преуспел больше тебя, тем более в стране-метрополии, где все, казалось, создано только для тебя… Но есть и другая основа для антисемитизма. Региональная, что ли. Наша, ближневосточная. И разглядеть ее можно опять же с горы Хермон… Правители арабских стран могут многое, сидя на нефтяных кладовых, но единственное, что они не в силах сделать, так это изменить пейзаж. И пейзаж этот доступен не только правителям, но и простым арабам, бедуинам, феллахам. Никуда пейзаж не спрячешь. Простые-то они простые, но тоже соображают. Почему на тех же землях, через плюгавую речушку Иордан у евреев цветут райские сады, а у них, у арабов, — камни да пески, бараны дохнут? В том, что им лень работать, что целыми днями сидят в чайхане, а вламывают женщины, — в этом им признаться не хочется. Надо искать виноватого. А кто виноват? Евреев своих у них почти нет, осечка. Значит, виновато правительство. В Израиле руководители толковые, вот и живут как люди, а нам, в арабских странах, с правительством не повезло, не думают о народе. Правительство, в свою очередь, понимает опасность заразительного примера к западу от реки Иордан. Надо бы подобно соседу закатать рукава, начать работать, тем более Израиль еще в Декларации независимости торжественно призвал арабов установить сотрудничество и брал на себя часть общих задач развития Ближнего Востока. А ведь арабам было что перенять у соседа во благо своего народа. Но лидерам арабского мира плевать на свой народ. А удержаться у власти они могут с помощью испытанного метода — антисемитизма. Переведя общественно-социальную проблему в религиозно-национальную. Надежно и безотказно. Аллах акбар! И арабский мир хватается за ятаганы. Правда, не все. Турция, к примеру, на эту возню смотрит сквозь пальцы. Во-первых, пейзаж далеко, во-вторых, и сами могут работать. А Ирак, к примеру, хоть и далеко, но работать не может. Так что, если начинают брызгать слюной в какой-нибудь народ, верный признак, что тот народ неплохо сложил свою жизнь, — заключил Нахум. — Бог слишком поторопился. Создав человека, он не особенно позаботился о его нравственности. Когда спохватился и передал Моисею свои наставления, было поздно. Человек к тому времени познал упоение от гибели себе подобного. Кровь пьянит сильнее вина, человеку кажется, что он воистину могуч и всесилен. Так что Бог тут дал промашку. Или Моисей замешкался, спускаясь с горы Синай с десятью заповедями в портфеле. А когда наконец спустился, то застал народ в непристойных оргиях и греховном поклонении золотому тельцу. Сгоряча Моисей раскокал скрижали, пришлось вновь возвращаться на Синай, за вторым экземпляром. Словом, пока Моисей бегал туда-обратно, все и произошло, порок генетически овладел человеком…

— Но прости меня, — перебил я Нахума, — Моисей был из евреев, при чем тут антисемитизм? Выходит, именно евреи передали всем народам земли гены вражды и алчности.

Нахум посмотрел на меня, как на тяжелобольного:

— Ты забыл, бедняга, речь идет об Избранном народе. Народе, с которым Бог решил провести эксперимент по усовершенствованию человечества. А множество народов жило на земле и до евреев и в одно и то же время. Так что мерзкие замашки появились у людей сами по себе. Просто евреев Бог пытался исправить. Возможно, поэтому он и рассеял их по миру, чтобы они несли людям божеское намерение.

— А получилось наоборот. Где бы евреи ни появлялись, национализм прорастал новым всходом.

— Увы. Это лишний раз подтверждает, что грех первороден. И гибель человечества заложена в самом его рождении. Если человек не одумается и не вернется к Богу.

— Да, Богу не позавидуешь, работы невпроворот. Тем более и самим евреям далековато до совершенства, — подхватил я.

— О да! — согласился Нахум. — Весьма далековато. Поживи здесь, увидишь… А что касается ребят, меня это не очень тревожит. Да, враждуют. Очень жаль, очень обидно, понимаю. Но враги их помирят, уверяю тебя. К примеру, та же Персидская война…

* * *

Я смотрел в стеклянное небо, и казалось, сейчас увижу в его прозрачности Бога. А блеклые накаты облаков, точно контуры божественных одежд. Неужели в этом небе когда-то летали советские ракеты «Скады», а шорох моря разрывал многотонный рев американских «Пэтриотов», несущих гибель тем самым «Скадам»?

— Американская установка находилась у того холма, — Витька вытянул тонкую руку, — а «Скады» появлялись оттуда.

— Они пытались разбомбить нефтеперегонный завод, — пояснил Саша.

— А вы все знаете, — подначил я.

— А как же?! — хором загомонили мальчики. — Своими глазами видели… Они летели над морем, а запах керосина нюхала вся Хайфа.

— Кроме тех, кто сидел в убежище, — поправил брата Витька.

— Мы два раза видели этот концерт, — торопился Саша, не улавливая горькой шутки в своих быстрых словах. — Вначале слышался гул. Потом из-за холма появлялся столб дыма. Потом показывалась ракета, точно в кино. Потом она подпрыгивала и неслась над морем. «Скада» мы не видели, только лишь их место встречи. Яркая вспышка, точно фотографировали. А искры сыпались в море.

— Ладно, ладно. У страха глаза велики, — прервал я мальчиков.

— И вовсе мы ничего не боялись, — обиделся Витька. — Мы с папой и мамой ходили смотреть. Решили, чем сидеть, как мыши, и ждать, когда по радио скажут что-нибудь по-русски, лучше выйти на улицу…

— Противогазы мы брали с собой, — уточнил Саша. — Если что, мы могли заскочить в любую квартиру, двери у всех были открыты.

— Вот видите, — облегченно подхватил я. — А вы говорите, что местные к вам не очень добры, — и кивнул на ребят-израильтян, что расположились с удочками на соседних скалах.

— Так то ж война, — вздохнули ребята. — После войны все стало по-прежнему. Но ничего, приедет следующая алия, мы им покажем. Они еще поищут, где ловить рыбу, уверяю вас.

Я скользнул в море и поплыл к берегу. Разгребая тугую, упрямую воду, я какое-то время еще вспоминал голоса мальчиков, размышлял над сказанным, а душу томила горечь и печаль…

* * *

Тахана-мерказит — сердце города. Не мэрия, не почта, не базар, а Тахана-мерказит — Центральная автобусная станция. В Хайфе она примыкает к береговой полосе и занимает гигантский комплекс со множеством терминалов, с многоэтажным главным зданием, пандусами на нескольких уровнях, десятками магазинов, кафе, залами ожидания, билетными кассами, ларьками с фруктами, питой, мороженым, газетами…

Несметное стадо красных автобусов «Эгед» пасется на площади, что подземным переходом соединяется с железнодорожным вокзалом. Изучая расписание, я сокрушался, что северные маршруты страны не обслуживают двухэтажные автобусы. Ничего, поеду на юг, там наверстаю, думал я, с уважением глядя в сторону автобусов-дворцов, чьи вторые этажи высились над покорными спинами собратьев-мастодонтов.

Пестрая толпа колобродила по вокзалу. Особенно выделяются «иешиботники» — молодые люди, а то и просто мальчики, ученики религиозных школ — ешив. В черных сюртуках-лапсердаках, словно дирижеры симфонического оркестра, если бы не шляпы с ровными круглыми полями, белые рубашки без галстука, а главное — пейсы, длинные закрученные локоны на висках. Лица худые, полные, вытянутые, круглые, но все бледные, даже мучнистые. И глаза утомленные, в красных ободках бессонницы. Нежными девичьими пальцами они сжимают ручку портфеля. Кто-то в ожидании автобуса читает Тору, отрешенно раскачиваясь среди толпы, словно в пустыне… Сегодня пятница, и надо успеть к месту до времени зажигания свечей. В газетах публикуют точное время наступления субботы во всех крупных городах страны — время захода солнца.

Немало и солдат. Тоже спешат на субботу домой, к маме под бочок. Вот они стоят рядом у хромированного штакетника одного из терминалов, к которому причаливает автобус. Юноша в военной форме, смуглый, худой, с автоматом через плечо, и рядом, брезгливо отстранясь от взмыленного солдатика, стоит изнуренный в молитвах «иешиботник»… Два молодых человека представляют два института, вобравших наиболее широкие слои молодежи. Религия и воинство. Рядом… Во время войны в Персидском заливе все гражданские аэропорты были черными от скопления клерикалов и членов их семей, что пытались улепетнуть из страны. Кто как, правдами-неправдами, все равно куда — в Америку, в Австралию, в Европу, лишь бы удрать из страны, которую маньяк из Ирака грозил стереть с лица земли ракетами советского производства, начиненными бактериями и газом…

А солдатики держали службу. И рвались в бой. И гневались на всех, кто предостерегал Израиль от вступления в войну…

Вот такие два института. Я еще выберу время, поразмыслю над этим вопросом. И не в сутолоке автобусного вокзала. Слава богу, на этой земле, как нигде в мире, предостаточно уголков для подобных размышлений.

Автобус в Акко отправляется через каждые четверть часа. Задумка моя была не сложная: добраться до Акко, там повидать приятеля, затем заехать к дяде в городок Кармиэль, что в Галилее, пожить там несколько дней и двинуть к Тивериадскому озеру в кибуц Афиким, где служит врачом другой мой приятель. А оттуда и до Цефата рукой подать. Кто же, добравшись до Цефата, не потянется к Метулле, на самую границу с Ливаном? Или не спустится южнее, к Назарету, к тому самому Назарету, одно название которого заставляет волноваться сердце…

…Хайфа расставалась с моим автобусом неохотно. Спуски, подъемы, повороты, мосты и светофоры, светофоры. У каждого из них автобус смиренно пофыркивал, дожидаясь разрешающего знака. А дождавшись, он срывался с места и, подобно зверю, несся к следующему кроваво-красному фонарю, что висел на изогнутом светофорном столбе куском сырого мяса… Казалось — все, мы покинули наконец город. С правой стороны — портовые сооружения, слева — причудливые переплетения труб нефтеперегонного завода. Именно сюда посылал Ирак свои ракеты. Нет, вновь потянулись жилые массивы. И опять заводы, заводы. Неужели это все Израиль, страна людей, за которыми утвердилась слава торгашей и музыкантов?!

В этом районе размещалась в основном металлургическая промышленность. Весьма мощные предприятия, а дыма и гари не чувствовалось. Да и химический завод не очень дымил. Крупные автосборочные предприятия в Ашдоде и Ашкелоне внешне вообще казались обителью с двумя-тремя случайными трубами. Даже такие чумные заведения, как цементные заводы или шинные, и то не очень докучали окружающей среде. Однако местное население периодически поднимало бучу, митинговало и добивалось какой-то компенсации. Даже за то, что искажался вид из окна на Средиземное море. Интересно, предъявляются подобные претензии к бесчисленному множеству мелких частных мастерских, что как тараканы разбежались по подвалам, полуподвалам, занимая первые этажи домов, небольшие отдельные строения? Строгают, лудят, паяют, сваривают, сколачивают, сопровождая свою суету стуком, скрежетом, гулом… Плюс всевозможные запахи. Вот где соблазнительно добиться компенсации.

Я был у приятеля, который снял квартиру в арабском районе Хайфы. Просунул голову в окно его полуподвального жилья и увидел над собой днище автомобиля, что скучал на ремонтном подъемнике. Но приятеля ландшафт устраивал — хозяин мастерской обязался бесплатно поставлять свежие молочные продукты. Такие дела…

Судьба подарила мне довольно любопытное знакомство. В прошлом человек заводской, я с интересом относился ко всему, что затрагивает эту сферу человеческой деятельности. И попав впервые на израильский завод, я был озадачен. Начать с проходной, где сидел дед и читал газету «Зу гадерех», орган Коммунистической партии, в переводе — «Этот путь». Дед зыркнул на меня сквозь очки и заявил, что никакого отношения к заводу он не имеет, а шел за сосисками в соседний магазин и зашел сюда отдохнуть, вытянуть ноги. А если я хочу кого повидать на заводе, то пришел очень удачно: только-только подъехала рабочая смена, даже автобусы еще не остыли. И верно, еще на улице я обратил внимание на караван автобусов, какие обычно у нас возят детей в пионерский лагерь, правда, без мигалки автоинспектора. Рабочих подбирают на всем протяжении пути: они стекаются в условное место, в условное время.

Еще дед доложил, что на заводе делают не то двигатели к самолетам, не то какие-то агрегаты для атомных станций…

«Ничего себе, — подумал я. — К такому предприятию в Союзе и подойти нельзя. А тут на тебе, дед зашел вытянуть ноги по дороге в магазин. И все знает!»

— Подумаешь, — ответил дел. — Если бы они изготовляли колбасу. Или там, я знаю, сигареты, это я понимаю, для дела. А что охранять? Двигатели самолета? Кому они нужны, вы мне скажите?

И еще я подумал о том, что в стране проверяют каждый оставленный без присмотра пакет при входе в любое общественное место, ради безопасности досматривают все сумки и портфели, а тут, на заводе…

— Идите, идите. У вас же нет ничего в руках, идите спокойно. Только не в ту дверь, там сидит охранник-сабр. Идите во вторую дверь, я вам говорю.

Я направился к двери, следуя совету деда.

Девушка в форме любезничала с солдатом, не обратив на меня никакого внимания. По телефону внутренней связи я позвонил тому, кто пригласил меня на завод. Вскоре он явился, в голубом халате, какой-то аккуратный, просто стерильный.

— Слушай, Арон, ты ли это? — спросил я человека, с которым как-то познакомился на пляже. — И почему меня тут не обыскивают?

— Не огорчайся. Пока ты сюда шел, уже было известно содержание твоих карманов на предмет диверсии. А в руках у тебя ничего нет.

Так я и думал. Не так уж и просты эти израильтяне. Да и дед, что вытянул ноги в проходной, вероятно, Мата Хари в сивом парике и маскировочных штанах, а газета «Этот путь», орган Компартии, — для камуфляжа.

Привыкнув с молодости к атмосфере завода, я пытался разглядеть привычное.

Коридор был обозначен стеклянными стенами, за которыми стояли компьютеры, какая-то электронная аппаратура. Людей почти не видно. Может, обеденный перерыв?

— Что ты, разгар рабочего дня, — пояснил Арон. — Для того чтобы работать, надо заставить работать технику. Я тебе сейчас покажу аквариум. Как в океанарии в Элате.

— Ты обещал показать завод.

— А что я делаю? — обиделся Арон. — Привык к заводу-бардаку, погуляй теперь по заводу-санаторию.

Вокруг циркулярного аквариума сидели несколько человек в голубых халатах, тянули из банок сок, тихо переговаривались, наблюдая за торжественным шествием по кругу экзотических рыбин в прозрачной воде.

Знакомство с заводом профессионально — дело не простое. Надо не только проследить производственный цикл, но и вникнуть в технологию, во взаимоотношения с поставщиками, а иначе все равно что изучать реку без притоков. А я все пытался привязать свои впечатления к своему ленинградскому заводу с уровнем технологии, помеченным началом шестидесятых годов…

Поэтому я не мог сразу и разобраться, что нахожусь на формовочном участке, правда на вспомогательном — крупные детали завод получал из Южной Кореи, более выгодно. Но и мелкая формовка — процесс, который протекал в каких-то электронных печах, — впечатляла готовой продукцией. Если и надо ее доводить, то самую малость.

Сборочный цех — просторное помещение с гофрированным стеклянным сводом, наподобие перрона Московского вокзала в Ленинграде. За длинными верстаками сидели рабочие-сборщики в тех же голубых халатах. Электронное табло сообщало шифр позиции, еще какие-то необходимые данные…

Я задавал Арону вопросы, вникал, но, к сожалению, не записывал. А надо было. По памяти сейчас сложно восстанавливать мелкие, но необходимые детали. Скажем, почему хронометр перед сборщиком не только отсчитывал время, но и вращался. Впрочем, не в этом дело. Главное — общая тенденция, современный технологический уровень производства. Солидность, уверенность в качестве, способность к конкуренции.

Этот цех был не единственный, судя по складу готовой продукции, которая хранилась на просторном дворе. Какие-то агрегаты, обтянутые плотным пластиковым кожухом, ящики, сколоченные из свежих досок, на боку которых, среди цифр, темнело слово «Израиль»…

Еще запомнил я рабочую столовую. Разнообразный и недорогой ассортимент, на пятьдесят процентов оплачиваемый заводом… У буфетной стойки я собрал свою питу: плоскую лепешку, надрез в которой набивают всевозможной начинкой — овощной, мясной, фруктовой. Сели за стол, придвинули банки с соком, и Арон поведал историю завода.

Несколько лет назад завод представлял собой хиреющее предприятие. Выпускали военно-полевые палатки, рюкзаки и какую-то металлическую арматуру. И впоследствии был продан за бесценок. Новый хозяин подбирал себе технического руководителя, иными словами, главного инженера. Среди претендентов, пришедших по объявлению, оказался молодой человек из России, из Новосибирска, по фамилии Левин. В трикотажной бобочке, худой, несчастный, обремененный семьей, типичный еврей-неудачник. После часового собеседования Левина пригласили на завод и предложили отправиться на стажировку в Америку и Швецию.

По возвращении хозяин положил Левину приличный оклад и полную свободу действий, а сам уехал из страны — специально, чтобы не вмешиваться…

— Теперь ты понял, каких людей вытуривает ваша Россия, — заключил Арон. — Ты бы посмотрел сегодня на того Левина. Внешне такой же обормот, в своей бобочке… Когда он идет по заводу во главе специалистов, кажется, что солидные граждане гонятся за городским сумасшедшим, смех просто. Но каким уважением этот сумасшедший пользуется на заводе! Да что на заводе — в деловых кругах страны…

Я вспомнил о другой судьбе.

Уютный и светлый городок Херцлия славился многими своими жителями, большинство которых принадлежало к израильскому истеблишменту. Среди них Хаим Фангер слыл весьма заметной фигурой. Его дом на берегу моря вознесся на три этажа, с солярием, сауной, бассейном, лимонным садом. На человека, который до семьдесят третьего года жил в районе Антоколес славного города Вильнюса в коммунальной квартире с четырьмя соседями, дворец в Херцлии не сваливается случайно. Канули в прошлое годы пребывания на Земле обетованной, когда небо казалось с овчинку. Чем только он не занимался! Был и таксистом, и почтальоном, и ассенизатором, и страховым агентом, а главное — безработным. Потом судьба свела его с владельцем мастерской в Тель-Авиве, где ремонтировали комнатные обогреватели. Сообразительный и рукастый Хаим оказался в мастерской не последним человеком. И вскоре стал совладельцем, дальше — больше. Короче! Нет сегодня дома в Израиле, на крыше которого не стоит солнечный коллектор, нагревающий воду в баках. Эти баки изготовляет фирма Хаима Фангера, бывшего вильнюсского служащего, и его сына…

Мы сидели в дубовой гостиной, широкие окна которой вбирали Средиземное море. И лишь лохматые пальмы смазывали иллюзию корабля. Господин Фангер, смуглый, подвижный, не по годам стройный, в строгом вечернем блейзере, попыхивал старой трубкой с позолоченной головой тролля.

— Я прожил жизнь, молодой человек, кое-чего добился в итоге. И думаю, что Израиль — страна не для того, чтобы тут просто жили евреи, вернее, не только для этого. Кусочек нашей земли точно небольшая сцена, где актеры — евреи. А спектакль рассказывает о том, на что вообще способен человек в труднейших условиях, если он понимает, что деваться некуда. Актеры! Со всеми плюсами и минусами еврейского характера. Но видите ли… Не каждый может играть в спектакле. Нужен талант или хотя бы способности, понимаете, нет? Кто может быть режиссером такого спектакля? Сам Господь Бог! Да, именно Он. Понимаете, нет?

Я кивнул: понимаю, слушаю внимательно.

— В чем состоит задача такого режиссера? В том, чтобы убедить зрителя в возможности жить по-человечески, если взяться за ум. Даже при ограниченных возможностях… Мы ведь довольно бедная страна. Только наши враги кричат, что мы купили весь мир. На самом деле мы живем в долг. И в какой еще долг! Понимаете, нет? Если пересчитать на душу населения наши расходы, то трудно поверить, что государство еще дышит… Показать всему миру, как при таких трудностях, в сплошном окружении врагов, можно сохранять достоинство, и есть задача такого режиссера, как Господь Бог. Понимаете, нет?

Трубка без присмотра погасла, и Фангер поднес к макушке тролля изящную зажигалку. Втягивая щеки и скосив глаза, он следил, как занимается жар, а раскочегарив, блаженно прикрыл веки. Вкусный дым вирджинского табака поглотил настоянный на лимонах вечерний воздух.

— Да, в Израиле много богатых людей, но сама страна довольно бедная. Можно, конечно, ужесточить налоговую систему, но это не выход из положения, — произнес наконец Хаим Фангер. — В демократической стране рост налогов первым делом душит среднего предпринимателя, а это для Израиля самоубийство. Поэтому своим грандиозным спектаклем мы должны встревожить наконец души зрителя. Внушить им, что сцена и зрительный зал, в сущности, есть общий мир. И не надо завидовать актерам, их красоте, талантам, голосам. Все это результат изнурительной, неимоверно трудной работы. Не мешайте своей завистью актерам, им и так нелегко. Но главное, есть пример. Понимаете, нет?

— Не знаю, — протянул я. — Мне не кажется, что Израиль такая уж бедная страна…

— Я ведь сказал: идет спектакль. Понимаете? Спектакль. Во всемирно известном театре, с блестящими актерами и гениальным режиссером. Разве можно при этом иметь плохое впечатление? Да никогда в жизни! Поэтому вам и не кажется. А возьмите в руки счеты и прикиньте, сколько стоят декорации, зарплата актерам, всякие там фигли-мигли, как охрана театра, обслуживающий персонал. Слава богу, хоть режиссеру платить не надо, он на общественных началах… И увидите, что театр существует только за счет дотации. Понимаете, нет?

— Ну и что? — пожал я плечами.

— Что «ну и что»? — засмеялся Фангер. — Тут есть одна тайна. Едва вы покинете театр, этот искусственный мир, вы почувствуете такую пустоту, такую потерю, что, перефразируя Вольтера, можно сказать: «Не было бы Израиля, надо было бы его выдумать!»

— Не знаю. Арабы наверняка так не думают. Да и многие в этом мире.

— Думают! — вскричал Фангер. — Думают. Я вам открою еще одну тайну. Для арабов существование Израиля — дар Божий. Не будь Израиля, они бы давно перегрызли друг друга. Им надо беречь Израиль. Иначе крышка всему арабскому миру. А если рассуждать шире — всему человечеству надо беречь евреев. Иначе что? Вселенское самосожжение.

— Перегрызут друг друга! — в тон воскликнул я.

— Правильно! — захохотал Фангер. — Теперь я понимаю, что вы все поняли. Чтобы сохранить человечество, Господь должен держать при себе евреев и Государство Израиль так долго, пока самому не надоест свой спектакль. Тогда сам Режиссер опустит занавес и закроет театр. И это будет что?

— Конец света! — вновь вскричал я.

— Правильно! Слушайте, почему вы не переезжаете сюда совсем? Вы ведь сообразительный человек. Ну, помыкаетесь первое время, может быть, и поищете потолще веревку, но потом встанете на ноги…

Вечер мы закончили в бильярдной.

Господин Фангер выиграл у меня дуплетом три шара.

Вот какие воспоминания вдруг пробудились во мне по дороге в Акко.

И кто только, кроме меня, не стремился в Акко! От крестоносцев до Бонапарта. Но если первые овладели Акко с огромным трудом, то Бонапарт во время Египетского похода превратил город в опорный пункт обороны против Сирии…

Я же въехал в Акко без каких-либо сложностей, всего лишь за четыре шекеля, уплетая апельсин и озабоченный лишь тем, куда девать кожуру. Благо сидящая рядом монашка поднялась с места и, шагнув к водителю, опустила банку из-под сока в специальный ящик. Последовав ее примеру, я успокоился, продолжая лицезреть места, по которым не раз маршировали воины фараонов, турецкие янычары и многие иные знаменитые воинства былого.

После столпотворения автовокзала Хайфы местный казался тихим приютом. Поглазев на витрины привокзальных лавчонок, я отправился в город на розыск приятеля, ленинградского писателя В. Т., который приехал в Акко с милой молодой женой Ольгой. И в основном подлечить сердце по настоянию ленинградских врачей. Я готовился к тому, что увижу сейчас хмурого подавленного человека, а встретил ироничного, по-хасидски лукавого бородача. И стан как-то выпрямился, и глаза блестели. В своей жокейской кепке с длинным козырьком приятель напоминал мне американского фермера.

— Ну молодец, ну симулянт! — Я тряс его прохладную руку. — Это ты должен был меня навещать, а не я тебя.

— Мы оба тут должны навещать друг друга, — со значением ответил приятель. — Рад приветствовать тебя в Акко!

Мы не часто виделись в Ленинграде, даже редко виделись. Приятель «воскрешал» в художественной форме исторические легенды, и делал это ловко и увлекательно.

— Представляю, какой ты получаешь кайф, живя сейчас в Акко.

— О да! — кивнул он. — Верно сказал, именно кайф. Жить в городе, который досчитывает четвертое тысячелетие, не каждому удается.

— Странное название — Акко.

— Вроде клички попугая, — согласился приятель. — Ну, что там у нас на обед?

Все буднично — салат, селедка, борщ, кисло-сладкое жаркое, фрукты. По желанию пиво, или вино, или сок…

Я осматривал кухню. Ничего особенного, обычная ленинградская кухня в «хрущевском» доме. И сама квартирка под стать. Впечатление, словно я в новостройках начала шестидесятых годов, еще в подъезде обнаружилось это сходство.

— И за это шестьсот долларов в месяц?

— Мне еще повезло, — ответил приятель. — Жизнь в Израиле — довольно дорогая штука. И материально, и морально. Все-таки это Восток, знаешь. А мы с тобой люди европейские.

— Или европейские азиаты, — буркнул я.

— Акко, вероятно, наиболее восточный город в этой стране. Тут арабские кварталы сохранились в таком виде, словно еще находятся под властью Саладина. Мечети, бани, караван-сараи — все в приличном состоянии…

Долго рассиживаться за столом не хотелось, я торопил приятеля, ссылаясь на то, что к вечеру надо поспеть в Кармиэль, место незнакомое, и вваливаться к дяде поздновато — неудобно.

И отобедав, мы — я, приятель и его жена Оля — отправились прошвырнуться в старую часть города, к зубчатым крепостным стенам.

Кстати, за свою долгую жизнь Акко не раз менял название. Город был Ака для греков, Птолемадо для Птолемея Филадельфа, при римлянах — Колония Клавдия, при крестоносцах — Сайта-Иоанна. И лишь в 1948 году, к концу Британского мандата над Палестиной, город обрел свое первозданное библейское имя — Акко.

В то же время каждое название города — это целая эпоха, оставляющая свои отметины, на что и обратил мое внимание приятель-дока.

— Видишь, высечен на камне крест, а ниже треугольник, — толкнул он меня в бок у сторожевой башни на одном из морских бастионов. — Это знак крестоносцев. Когда генуэзский флот отбил город у арабов в ходе Первого крестового похода, так сказать, первого вливания европейской крови в жилы Востока…

Я благодарно переводил взгляд с древних крепостных сооружений на вдохновенное лицо приятеля, зарытое в венок, составленный из бороды, усов, бровей и курчавого руна над бледным лбом.

— Ты здорово вписался в местный пейзаж своим обликом, — заметил я. — Монах-францисканец, только одет теплее.

Приятель улыбался улыбкой застенчивого еврейского интеллигента и теребил пуговицу шерстяного жилета, наличие которого в такую жаркую погоду казалось не менее чем странность.

— Как здоровье, ваше священство? — добавил я.

— О здоровье потом. А ты не теряй время, смотри вокруг. Вернешься под свое серое голодное небо и будешь жалеть, что не все вобрал в далеком Акко… Так вот, Саладин отвоевал город у крестоносцев. Потом его крепко побил Ричард Львиное Сердце. И тут отлично повеселились тевтонские и тамплиерские ребята. Рыцари учредили столицу Восточного Латинского королевства. Понаехали деловые люди из Генуи, Венеции, Марселя, понастроили торговые конторы. Пока их не прихватили мамелюки. Разграбили и почти стерли с лица земли город. Так он простоял заброшенным лет пятьсот…

— Того и следовало ждать, — вставила Ольга. — Если Восток обнажает меч, то полный разор…

— Ну это не только восточная манера. Крестоносцы, скажем, тоже принесли немалый разор странам Востока. Конечно, восточные народы большие фундаменталисты. И тем не менее впоследствии Акко посчастливилось с Эль-Язаром, албанским авантюристом. Тот сколотил себе царство от Триполи до Дамаска. Жестокий был властелин. И в то же время одержимый градостроитель. Влюбленный в Акко, он собирал тут все, что могли его люди растащить окрест. Сколько он распотрошил дворцов римско-византийской эпохи — и все, чтобы украсить Акко. Поэтому многие мечети и здешние караван-сараи украшают фризы и колонны тех разграбленных зданий. И самое удивительное, что эклектика превратилась в органический стиль…

Так, слушая путеводные лекции приятеля, мы бродили по Акко.

Мечеть Эль-Язар меня удивила — над кровлей Зала крестоносцев взвился тонкий минарет, увенчанный зеленым куполом. Турецкие бани с гигантскими чашами, в которых, казалось, могут одновременно плескаться десятки людей… Но самое впечатляющее — Цитадель крестоносцев. Просторное подземное сооружение являло собой анфиладу залов в готическом стиле с главным залом «криптой», где в рыцарские времена проводили турниры, военные советы под сводом, увенчанным эмблемой Франции — лилией… Кстати, эта эмблема была заимствована у исламских гербов, ее внес в свою геральдику еще в начале нашей эры халиф Саладин…

Улицы, шириной в один разлет раскинутых рук, влекли в колодезную сырую глубину. От каменных стен домов несмотря на жару веяло морской прохладой. Множество лавочников, вывалив свое добро прямо на цементные плиты мостовых, казалось, оставили его без присмотра. Но стоило чуть сдержать шаг, как мгновенно появлялся продавец-араб, от которого не так просто было отвязаться… Особенно тягостная сложилась ситуация в лавке старьевщика неподалеку от караван-сарая Хан-эль-Умдан. Прямоугольная площадь, забранная двухъярусными галереями в мавританском стиле, напомнила мне Пласа-Майор в Мадриде. Ну точно…

Увлекшись, мы всей хорошей компанией вступили на какую-то барахолку, где сгрудились старые телевизоры, велосипеды, холодильники, детали автомобилей, банки с красками, трикотаж… Владелец богатства, небритый араб в кепке и с золотыми зубами, повис на нас тяжелой колодой. Быстрыми глазами он усекал любую вещь, на которой неосторожно задерживался наш взгляд, и тотчас предпринимал попытку всучить ее нам, сбрасывая цену до неправдоподобия. И не было конца его лавчонке, словно мы попали в лабиринт… Спасибо Ольге: схитрив, она купила какую-то безделицу за полшекеля, тем самым вызволив нас из плена.

Очутившись на набережной, мы особенно оценили прелесть свободы. Море поблескивало сквозь ребра корабельных мачт. Яхты, подобно декоративным рыбкам, лепились к бордюру пристани, точно их подманили кормом. Столики кафе яркими красками живописали набережную. У парапета дремали лошади, запряженные в карнавальные средневековые кареты. Мы присели в «холодке» за столик, что таился под развесистой сосной. Появился официант-негритенок. В белоснежном жокейском наряде он выглядел уморительно со своей серьезной и услужливой физиономией.

— Эфиопские евреи придают Израилю облик колониальной страны, — произнес приятель, заказывая какой-то диковинный напиток. — Чувствую себя рабовладельцем.

— О да! — со значением подхватила Ольга.

Мы рассмеялись. Она действительно трудилась «как на плантации» — с раннего утра занятия в ульпане, потом несколько часов «бебиситтерства» — посиделки с чужим ребенком, потом какие-то курсы, потом собственное хозяйство. И так каждый день. Благо сегодня пятница, после полудня наступает благословенное время субботы…

— Любовь — страшный омут, — изрек я, ехидно повязав взглядом приятеля и его молодую супругу.

— Именно, — отозвалась Ольга. — Что я Израилю, что мне Израиль. А все он! Быть женой еврея — это не только любовь, но и миссия, жертвоприношение.

— Верно, — довольно подхватил приятель. — Какого черта евреи тащат сюда своих русских жен. И наоборот.

— Нет, серьезно. Быть женой закомплексованного человека — это памятник себе при жизни. И еще этот теплый гарусный жилет. Скажите, может нормальный человек носить в такую теплынь шерстяной жилет?

— Может, — решил приятель, обволакивая нас мягкой улыбкой не очень здорового человека. Он не сердился на жену, зная истину их отношений.

— Так как все-таки твое здоровье? — с маниакальным участием повторил я свой вопрос.

Приятель поморщился:

— Лучше поговорим об израильской медицине. Лучшей в мире медицине. Здесь могут все — от трансплантации органов и целых полостей человеческого организма до создания банка крови, — и, заметив удивленный изгиб моих бровей, повторил: — Да-да. Банка крови.

— Ничего особенного, — фыркнула Ольга. — Банк крови! Консервируют донорскую кровь. Что тут особенного? По телевизору прошла передача, настоящее шоу. Какая-то хасидка рожала каждый год по ребенку, обладая редчайшей кровью с особыми антителами, присущими только ее организму. У нее отбирали кровь в промежутках между родами, накапливали, а во время очередных родов возвращали.

— Ну и что тут особенного? — не понял я. — Обыкновенное донорство.

— В том-то и дело, — подхватила Ольга. — Подняли такой шум, словно остальной мир все еще сидит на деревьях.

— Молчи, женщина! — шутливо прикрикнул приятель. — Знаешь, если бы не моя русская жена, я понятия бы не имел, что такое Израиль.

— Неправда, я полюбила эту страну, — всерьез произнесла Ольга. — Но многого не могу принять. Или я не понимаю, или слишком привыкла к нашим российским традициям.

— Вообще для нашего брата тут многое не понятно, — согласился приятель. — В той же медицине. Скажем приезжает «скорая помощь», но… без врача. Только полицейский и санитар. Видите ли, время врача дорого стоит, врачу невыгодно тратить его на дорогу. Дальше. За вызов «скорой» надо заплатить восемьдесят шекелей, помимо страховки, из своего кармана. Лишний раз и не вызовешь. Далее. Прибыв в больницу, даже по «скорой», можно несколько дней пролежать, дожидаясь осмотра врача… Опять им некогда.

— Точно как у нас, — вставила Ольга.

— Да, но это же Израиль. Государство врачей и скрипачей.

— И фирмачей, — вновь вступила Ольга. — Любые медицинские процедуры стоят больших денег.

— Зато все на уровне. — Мне стало обидно за Израиль. — А хорошо вас лечили в России бесплатно?

— В России снимают кардиограмму в любой поликлинике. И бесплатно, — перекинулся на сторону своей родины приятель. — А здесь я пролежал в больнице пять дней, пока мне сняли кардиограмму, хоть и поступал как кардиобольной. Кстати, не в каждой поликлинике могут снять кардиограмму, нет аппаратуры. И вообще в больницу прямиком не попасть — только через поликлинику…

— В России теперь тоже так, — вершила справедливость Ольга. — Больница получает от поликлиники деньги за каждого больного.

— Вообще-то говоря, мне не повезло с больничной кассой, — продолжил приятель. — Тут система медицинского страхования, как во всех порядочных странах. Понятное дело: современная медицина — наука и промышленность, а это стоит денег. Не так-то просто попасть в богатую больничную кассу, скажем в «Маккаби». Там даже поликлиники хороши, не говоря уж о больницах. А мне не повезло, я попал в кассу «Гистадрут», там все на порядок ниже, больница — настоящий постоялый двор. Кстати, люди лежат в коридорах. Но не протестуют, привыкли — эмигранты из России.

— Надо постараться попасть в «Маккаби», — сказала Ольга. — Не так просто, надо найти покровителя. А еще лучше — частные клиники, там вообще… Наглядный пример достижений социализма и капитализма. Гистадрутовские больницы — результат соцреализма.

— Тем не менее операции там делают не хуже, чем в капиталистических больницах, — вставил приятель. — И самые сложные. Техника везде на высоте. Но жалуются, что не хватает врачей.

— Врачей у них не хватает! — проворчал я. — Из одной России приехали десятки тысяч врачей. И каких врачей… Так ведь не подпускают и близко к больницам, боятся конкуренции. Придумали такие экзамены. Мало им ришайона, подтверждающего советский диплом. И что люди месяцами ждут этот злосчастный ришайон? Говорят в министерстве мешками лежат запросы о выдаче ришайонов, компьютеры не справляются.

Если оторваться от заманчивой перспективы коммерческой медицины с точки зрения личного обогащения отдельных ее представителей — преуспевающих врачей, ученых, промышленников, работающих с медицинской аппаратурой, то медицина в Израиле теряет свое еврейское начало. Волна секуляризма размывает гранитные берега веры, и с этим ничего нельзя поделать.

Евреи диаспоры, полагая, что Израиль как государство является оплотом классического еврейского мышления, сложившегося на протяжении тысячелетий, не представляют, что они теперь имеют дело с государством, во многих своих проявлениях светским и только светским. И если государство хочет выжить в суровой конкурентной борьбе, оно и должно быть светским. А всплеск религиозного самосознания, как единственная форма существования еврейства, — это заблуждение. И заблуждение опасное. И не надо полагать, что понятие мицвы, то есть богоугодной благотворительности, должно быть основой израильского здравоохранения. Это заблуждение. За все надо платить. Ибо труд врача, как и каждый иной труд, должен оцениваться. Только государство, которое не выделяет своих профессионалов, может бахвалиться тем, что что-то в этом государстве не стоит денег. Во всяком случае, человечество еще не доросло до того, чтобы такое бахвальство представило истинную сущность строя. И вряд ли доживет до подобного состояния в обозримом будущем. Россия, скажем, в советское время пыталась преподнести бесплатную медицину как достижение общественного строя, но на деле это была липа и вранье. И все это видели… Так почему же Израиль надо разглядывать сквозь те же искаженные очки?

«Ах, как хочется. Все-таки Израиль, страна избранного Богом народа», — сюсюкает кое-кто. Нет! Только тогда Израиль будет несокрушим, если он на основе своей еврейской ментальности построит новое государство. Истории оставьте Историю. Пришел Новый человек. Да, его ум пленяет великая история его народа, но тем не менее он уже не тот еврей, которого описывал Шолом-Алейхем, — еврей, вызывающий жалость. А жалость не лучшая форма отношений между людьми, жалость унижает человека, делает его существом второго сорта. Человека возвеличивает достоинство, равенство среди равных. И этого добились евреи, пройдя через испытания и создав светское государство…

Мы долго еще ходили по Акко, обсуждая разные проблемы, но все равно так или иначе возвращаясь к волнующей нас теме — возрождению из пыли рассеяния. Более увлекательную тему для еврея трудно представить, как, впрочем, и для любого другого народа. Удивительно, как загораются глаза собеседников, когда затрагивается история их народа — малого и большого. Помнится, с каким азартом рассказывал геолог-китаец, которого я повстречал в сельской гостинице провинции Каобанг в Северном Вьетнаме в далеком семьдесят третьем году. Как в его устах сверхъестественные мифические события превращались в реальные, вполне осязаемые эпизоды. Слава богу, у меня хватало интуиции не ставить под сомнение эти истории, иначе я нажил бы себе лютого врага в добряке-китайце. И то, что вызывает понимание, высказанное устами представителя «большого» народа, должно быть более объяснимо в устах представителя «малого» народа. Это неистребимо и вечно до тех пор, пока существуют национальные различия, то есть навеки. Осуждать подобное, а тем более презирать — все равно что заниматься самобичеванием. Глубоко несчастен тот, кто этого не осознает…

— И все-таки, черт побери, — повысил я голос, — что-то будут они делать с твоим сердцем? Или ты не хочешь тут заниматься этой проблемой?

— Будут, — ответил приятель. — Хоть я и не хочу с этим заводиться. Это стоит около двадцати пяти тысяч долларов.

— Ого! — присел я. — Легче дать дуба.

— Вот именно, — рассмеялся приятель. — И тем не менее я собираюсь делать операцию, хоть и не настолько богат. В истории каждого еврея полно приключений. Одно из приключений в моей истории — это приключение с операцией. Мне ее собираются сделать, хоть я и не богат. Вот в чем вся метафизика жизни в еврейской стране. Вернее, в братстве душ, принадлежащих к этому племени… У меня есть друг в Ленинграде, крупный ученый, влиятельное лицо во Всемирной организации здравоохранения. Так мне повезло… Друг связался с чиновниками в Женеве, в штаб-квартире ВОЗ, обрисовал мое горестное положение. Чиновники связались с владельцем частного госпиталя в Хайфе господином Майером. И тот предложил своему хирургу мицву — сделать мне операцию за счет Бога. А с Богом денежных отношений не ведут. Но можно вести дело с налоговым управлением — списать налог в счет благотворительности… Правда, надо заплатить обслуживающему персоналу — медсестрам, санитарам. Но мне вновь повезло — в связи с тем что в Израиле живет моя мама, я получил вид на жительство. Это частично покроет расходы на медперсонал, за счет страховки… Такая операция в Израиле раза в три дешевле, чем в Америке. Поэтому многие американцы предпочитают лечиться в Израиле.

— Хорошая штука мицва, — заметил я с удовольствием.

— Хорошо быть евреем, — согласился приятель.

— И еврейкой, — вздохнула Ольга.

— Да, — рассмеялись мы разом. — Единственное место на земле, где выгодно быть евреем.

С моря пахло рыбой и смолой. С журавлиной шеи минарета мечети Эль-Язар муэдзин напоминал правоверным о священном намазе.

* * *

В Кармиэль я попал к вечеру. Солнышко с прощальным любопытством положило щеку на вершину горы, стягивая розоватое покрывало с темных до черноты холмов и распадков западных отрогов Голанской гряды.

Горные деревеньки — где арабские, где еврейские — готовились к ночи, подмигивая огоньками в прозрачной сутеми. Воздух, чистый и резкий, наполнял меня, словно пустой сосуд, даже голова кружилась от его хрустальной чистоты. Поодаль от автовокзала сияла гирлянда манящих карнавальных фонариков. Многоэтажные дома казались не городскими, а скорее курортными. По улице катили бесшумные автомобили, мелькали редкие силуэты прохожих. Городок понравился сразу.

Умеряя волнение от предстоящей встречи с дорогим мне человеком, я сличал запись адреса в блокноте с буквами на фронтоне дома. Ох, эти ивритские закорючки, черт ногу сломит. Ничего, утешал я себя, еще одна-две алии из России — и страна перейдет на русский язык.

Рядом с нужным подъездом на лавочке, подобрав ноги в темных чулках, сидела пожилая женщина. Пытливо оглядев меня, она цокнула языком на манер местечковых евреек, гонявших с огородов коров:

— Цок-цок… Человек ищет крышу.

— Вы угадали, — в тон ответил я, всплеснув руками. Женщина провела языком по блеклым губам, готовясь к дальнейшим расспросам, но я ее опередил.

— Ах, доктор Заславский?! — воскликнула женщина. — Так он с семьей сейчас в палатке. Как, вы не знаете ничего о палатках? Так я вам скажу. Люди решили выразить протест и перешли в палатки, как солдаты.

— Какие люди? — растерянно спросил я.

— Евреи. Ваш дядя, его жена Фаня с детьми. Другие люди. Всего сорок семейств. Им надоело снимать квартиры за дикие деньги, им хочется иметь свою крышу над головой. Вы не видели те палатки? Они стоят около мэрии, типичный пионерский лагерь Артек. Пойдите посмотрите, получите удивление… А я почему здесь? У меня есть крыша. Слава богу, я имела умного мужа, а не такого дурака, как ваш дядя. Связался с Тартаковским! Вы знаете Тартаковского? Первый аферист. Его даже тут чуть не посадили, я не говорю за Гомель. В Гомеле он сидел три раза. А теперь он получает помощь как жертва Чернобыля. Хорошо он устроился с этим Чернобылем, хоть он от того Чернобыля был, как я от Луны. Тартаковский! Это ж надо, на кого ваш дядя, умный человек, на кого он рассчитывал?!

В волнении я шел по улице. А все эта информация, полученная от соседки. Какая палатка?! Дяде семьдесят пять лет, его жена тоже не молода. Они так рвались в Израиль. «Я буду целовать там каждый камень», — уверял всех дядя, собирая чемоданы. Известный в Баку врач-уролог, он жил безбедно и в уважении. Но события в Сумгаите и в самом Баку, когда тысячи армян покинули свои дома, потрясли дядю и его семейство, как и многих бакинских евреев. В короткий срок город оставила огромная прослойка населения, и среди них оказался Леонид Израилевич Заславский, мой дядя, человек необычайной доброты и какой-то нелепой судьбы…

Карнавальные фонарики не угасали, а, наоборот, ярче распалялись, прошивая пунктиром небо. Скульптурная группа в центре палисадника, тяжелая и угловатая, символически изображала сопротивление Року. Вообще в Израиле практически нет памятников. Ни живым, ни мертвым. По крайней мере, я памятников не видел. И это удивляет, как-то скучно привыкшему глазу без бронзовых изваяний на площадях и улицах. Отсутствие монументов имеет религиозные корни — евреи, по Божьему завету, не создают себе кумиров, нет в еврейской «иконографии» изображений даже самого Всевышнего — закон для всех закон.

Но сейчас символ сопротивления Року интересовал меня как ориентир, подсказанный словоохотливой соседкой. И верно, тут же за памятником, под карнавальными фонариками раскинули свои крылья красочные палатки. На стриженой лужайке бегала ребятня, взрослые чинно сидели у своих чертогов, под белыми плакатами «ОЛИМ ХАДАШИМ», то есть «новые репатрианты».

Дядю я узнал сразу. Сухонький, точно подросток, он сидел на складном стуле у пятнистой полевой палатки и читал газету. Встреча была бурной, со слезами и расспросами, похлопыванием по плечу, поцелуями. Наконец угомонились…

— Мы сейчас вернемся домой! — воскликнул дядя. — На сегодня хватит. Фаня, собирай бебехи. И не забудь фрукты. Нам сегодня подарили фрукты. Приехали люди из кибуца, привезли грузовик клубники и черешни…

Мы возвращались домой не торопясь, вдыхая аромат цветов, что росли вдоль тротуара. Розы, гвоздики, орхидеи. Росли вольно, не боязливо, распушив свои прекрасные головки, источая парфюмерный запах. Сорвать придорожный уличный цветок считается преступлением не только нравственным, но и гражданским. Каждый цветок — это след крови и слез евреев, погибших во все времена, и этот след проявился наконец на своей древней родине. Красивый миф сопровождает израильтянина с пеленок и становится вполне реальным образом, в который искренне верят и дети, и взрослые…

— Понимаешь, — втолковывал дядя, — евреи не только высокая наука или искусство, но и изощренное негодяйство. Вот история еврея-негодяя.

И он поведал мне историю отношений с неким Тартаковским, бывшим гражданином Гомеля, а ныне ничтожной личностью, обирающим доверчивых единоверцев. Этот «бандит» вызвался снять квартиру для дядиного семейства. И все было бы хорошо. Но однажды нагрянул хозяин квартиры, ювелир из Тель-Авива, и потребовал увеличения квартплаты до пятисот долларов в месяц. Семейство оказалось в замешательстве. Как?! Они и так платят шестьсот долларов в месяц, на целую сотню больше. Тут все и раскрылось. Оказывается Тартаковский, имея договор на аренду за четыреста долларов, брал с клиентов шестьсот. Разницу в двести долларов он опускал в свой карман. Каково?! Весь год дядя переплачивал маклеру целых двести долларов ежемесячно. И таких «клиентов» у Тартаковского в одном Кармиэле оказалось девять семейств.

— Должен человек заработать себе копейку или нет? — Фаня несла корзину с клубникой, не доверяя никому этот нежный груз.

— Смотри, она его защищает! — вскипел дядя. — Он — бандит! Двести долларов только с нас…

— Хорошо, хорошо, — возмутилась Фаня. — Кто нашел Тартаковского? Ты или я? «Ах, какой человек, помогает олимам!..»

— Бандит он, бандит! — Дядя вскинул тощие руки и стал похож на бройлерного петушка. — Зачем я только приехал сюда?! Каждый хочет тебя провести, обмануть, нажарить. Ты слышал историю аферы с квартирами по объявлению? Я сейчас расскажу…

И дядя, задыхаясь от гнева, синея и бледнея, поведал историю, о которой я уже читал. В газете появилось объявление о том, что строительная компания распределяет «амидаровские», то есть государственные, квартиры.

Для этого в один день надо выслать гарантийные тридцать шекелей на определенный счет. Всего тридцать шекелей! Люди бросились переводить деньги. А через несколько дней появилась заметка, что это шулерский трюк. Полиция начала расследование, но, увы, посланных денег не вернуть. Кто их получал — неизвестно, все оказалось ловкой подставкой. Жулики хапнули навар — и концы в воду. По телевизору выступил известный хохмач, посмеялся над простаками из России, и не было дела.

— Хорошо хоть тридцать шекелей, — вставила Фаня.

— Ей хорошо! — вскипел вновь дядя. — За тридцать шекелей твоя дочь работает целый день. И без выходных! Ты когда-нибудь видел страну, где бы люди работали без выходных? — обратился ко мне дядя. — Даже в шабат, когда все евреи чтут субботу, ее хозяин не знает покоя.

Я недоверчиво пожал плечами: что-то не верилось. Святость субботы завещана Торой, субботу нарушать — страшный грех.

— Сегодня что у нас? Шабат! А где Лена? На работе! — продолжал дядя. — Кстати, как ты добирался в Кармиэль? В субботу все замирает в этой стране. Сейчас протаскивают закон, по которому по субботам запрещаются полеты самолетов. А?! Идиотизм!

— Я приехал автобусом, — ответил я не без злорадства.

— Гм, — хмыкнул дядя. — Этот бандит, хозяин фабрики, на которой работает Лена, признает только арабские праздники.

— Он араб?

— Еврей. Из Румынии. Но с арабами он затеваться не хочет. Могут обвинить в шовинизме, побить на фабрике стекла. А евреи молчат. У него работают олимы из России. Уволят одного — на его место десяток желающих. Он этим пользуется, капиталист из Румынии… Как тебе это нравится? Чтобы евреи ждали арабские праздники как мессию. А?! Дожили. Себе на голову.

— А профсоюз?

— Фаня, ты посмотри кто к нам приехал! Он приехал из России, где профсоюзы что-то значат, — натуженно засмеялся дядя. — Так вот, в этой стране профсоюзы имеют такой же вес, как и в России. Пустое место! Израиль — это копия Советского Союза. То же самое, а может, и еще хуже. И бюрократия, и профсоюзы, и система социального обеспечения…

— Хватит! — прикрикнула Фаня. — Дай мальчику отдышаться. Сел на своего конька. А кто рвался сюда? Кто всех сбаламутил?

— Так я же рвался сюда из ада! — Дядя даже задохнулся от гнева. — Ты же видела, как выбросили из окна армянина! С четвертого этажа. Он лежал на тротуаре, и люди боялись подойти, оказать помощь.

— А ты почему не подошел? — ехидно бросила Фаня.

— Я ж еврей. Они тут же хлопнули бы и меня, — со старческим простодушием ответил дядя. — А когда подожгли армянскую церковь?! Они стояли и ждали, кто бросится тушить, чтобы раскроить череп.

— А что армяне делали с азербайджанцами у себя в Армении? Гнали людей через перевал зимой, чуть ли не в чем мать родила, — ответила Фаня. — Все хороши… «Я ж еврей»! Вот и живи в своей Израиловке, принимай ее такой, какая она есть.

— Ах бандиты, ах бандиты! — сокрушался дядя. — Куда деться честному человеку? Думали, приедем в Израиль, все будет как надо. На тебе! Тартаковский, какие-то шулеры, капиталист из Румынии… Сумасшедший дом, а не мир. Люди срываются с места, оставляют дом, хозяйство. Приезжают, и на тебе! Ведь никакой не было информации. Люди летели, как бабочки на огонь. Никакой информации!

— Никакой информации?! — воскликнула Фаня. — А армянин, которого выбросили из окна в Баку? Нет информации!

Мы приблизились к дому. Соседки уже не было. Улица спала, только о чем-то беззвучно шептались между собой автомобили, что робким стадом сгрудились перед домом в ожидании следующего дня.

— Шабат шалом. Мир субботе, — проговорил дядя. — Посмотришь, что тут будет твориться завтра, после захода солнца. Крик, шум, музыка… Девчонки, мальчишки. Мотоциклы, велосипеды…

Квартира дяди мне понравилась: трехкомнатная, с удобной нишей, где я и нацелился расположиться на ночь на раскладушке.

И вид с балкона впечатлял. Не верилось, что городок более чем в два раза моложе меня, что лет двадцать назад на этих местах бродили бараны кочевников. Непохожие друг на друга дома, торговый центр с множеством магазинчиков, супермаркет, бассейн с фонтаном, и это при острой проблеме с водой… «Циркулирует, — коротко пояснил дядя. — В Израиле многое циркулирует».

— У вас отличная квартира, — заметил я.

— За такие деньги! Через два месяца кончается договор, и нас наверняка вышвырнут на улицу. Кажется, хозяин нашел себе квартирантов покруче. Вот мы и протестуем. В палатках…

Идея протеста возникла у одной эмигрантки и была поддержана несколькими семьями. Палатки разбили напротив мэрии, выставили пикеты, намалевали плакаты: «Жилье — сегодня, совланут — завтра!» Что такое «совланут»? Наиболее популярное в Израиле словечко, означает «терпение»… Грозили объявить голодовку. Газеты запестрели фотографиями палаточного городка, понаехали корреспонденты со всего света. Мэр Кармиэля с самого начала принял сторону олимов, требующих от правительства активной жилищной политики. Мэр провел на лужайку водопровод, электричество, иллюминировал красочными фонариками. Да и сами жители Кармиэля не остались в стороне — кто испечет пирог, кто принесет фаршированную рыбу…

— Что мы требуем? — кипятился дядя. — Если бы деньги, что идут из Америки в помощь олимам, использовались по назначению, мы давно бы жили в амидаровских квартирах. А их прикарманивают всякие жулики из правительства. Думаешь, в правительстве нет проходимцев? Коалиционное правительство — правительство компромиссов за счет налогоплательщиков. Дают друг другу взятки, покупают голоса. А ведь проблема абсорбции алии для страны не менее важна, чем проблема армии. Краеугольная проблема идеи сионизма, идеи возвращения евреев на свою родину…

— Понимаешь, какой-то маскарад, — вздохнул я. — Чем плохо спать в палатках, в живописном месте, на воздухе? За это надо бы еще вам деньги платить. Праздник, а не жизнь.

— Кстати, завтра праздник — День Победы, — вставил дядя. — Соберутся фронтовики, пойдем, отметим.

Я согласно кивнул.

В клубе «Гистадрута», куда мы явились всем семейством к шести вечера, яблоку негде было упасть. И ни одного молодого лица, сплошь пожившие мужчины, пожившие женщины. При орденах и медалях. Как они умудрились их провезти через таможню, ума не приложу. А один — Герой Советского Союза, морщинистый маленький человечек — сидел среди музыкантов. Герой смущался и норовил удрать со сцены, но барабанщик перегородил Герою путь. То т смирился и с тоской поглядывал на столы, заваленные всевозможной вкуснятиной и напитками.

В загустевшем воздухе пробивались улыбки, приветствия, вскрики радости, хохот, шутки. Как же тут соскучились по общению, чтобы так, за одним столом, знакомые и незнакомые. В былые годы этот любимый праздник вызывал спазмы в горле, а тут он представился просто тусовкой пожилых людей. Там, на востоке, в те злые годы они честно воевали, были убиты, ранены, были героями и солдатами. На той земле праздник был их праздником, а здесь, сейчас, они казались свидетелями по какому-то полузабытому делу…

А я старался прислушиваться к тому, о чем говорили за столиками…

— Если спасают тонущий пароход, то спасают и крыс, живущих на этом пароходе. Но это не значит, что специально спасают крыс, — вещал лобастый бородач, похожий на Карла Маркса.

— Что вы хотите сказать? — вызывающе подхватил другой, смахивающий обликом на эсера из фильмов о революции.

— Мне надоело слышать: «Они меня спасли от газовой камеры». Они спасали себя, первым делом. А мы среди них затесались, так сложилось исторически. Поэтому и спаслись.

— Вы неблагодарный человек! — выкрикнул «эсер». — Вы забываете добро. Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что нам годами внушали комплекс неполноценности, — гремел бородач. — А между тем мы сами себя спасали. Вы знаете, сколько было Героев Советского Союза?

— Шурик знает! — выкрикнул чей-то голос. — Шурка! Шая! Шая! Сколько было Героев Советского Союза?

Человечек, что сидел среди музыкантов, уныло показал на барабанщика-вертухая: мол, не пускают на свободу.

— Сто пятьдесят восемь человек! — объявил тот же голос.

— Или вы хотите сказать, что евреи вышли из холокоста без помощи других народов? — напирал «эсер».

— Я хочу сказать, что вы, извините меня, человек, оболваненный системой, — кивнул бородач.

Он еще что-то говорил, но я не расслышал — грянула музыка. Многие пустились в пляс в узком пространстве между столами. Весело и смешно. Солидные граждане, торжественно принаряженные, отплясывали как дети: кто, важно откинув в сторону руки, двигался в ритме танго, кто вихлялся, подражая молодежному року, а кто просто стоял неподвижно, раздувая склеротичные щеки. Обрывки фраз доносили темы разговора: от святости праздника Победы до здоровья внуков, через какие-то удачи или неурядицы с квартирой, с пенсией, через воспоминания — кто где служил в войну, какие прошел сражения…

Герой Советского Союза — Шая — вырвался на свободу. Присев к столу, он уплетал фаршированную рыбу и пил водку, не чокаясь ни с кем.

Великий праздник Победы шел на излет, словно пуля после рикошета. Жизнь брала свое, забывая плохое, и это было естественно, хоть и несправедливо по отношению к памяти прошлого. Но что поделаешь?!

Дядя, покорившись участи всех врачей, стоял у стены в окружении нескольких стариков и отвечал на вопросы, связанные с аденомой предстательной железы. Привыкнув в той, оставленной где-то жизни к вниманию как известный врач-уролог, он сейчас чувствовал воодушевление. Он кому-то нужен, он еще не списан в тираж… Дядя подобрал со стола салфетку и рисовал на ней схему заболевания. Старики таращились в салфетку, кивали тяжелыми головами и делали понимающий вид.

— Значит, только резать, — вздыхали они.

— Операция — самый эффективный способ на сегодняшний день, — неумолимо заключил дядя.

— А сколько стоит операция? — раздался осторожный голос.

— Это правда, что аденомой больше страдают евреи? — перебил другой голос.

— Необъяснимый факт, — кивнул дядя. — Если взять количество населения, евреи почему-то на первом месте по заболеванию аденомой.

— Это все от обрезания! — пискнули со стороны.

— При чем тут обрезание? — загомонили старики. — Мусульмане тоже обрезаны.

— Просто евреи всегда на первом месте, — мудро решили все разом. — Это уже от Бога.

— Так сколько же будет стоить операция? — все допытывался осторожный голос. — Страховка может покрыть лечение?

На груди стариков позванивали ордена и медали, а в глазах горело неукротимое желание покончить со злосчастной аденомой предстательной железы. Они приехали в эту страну, лелея в душе надежду продержаться подольше на этом свете. И доктор Заславский обязан им помочь. А доктор стоял среди стариков такой же старый, но держался молодцом, расправив плечи и выгнув колесом утлую грудь. Доктору хотелось работать, хотелось лечить. Он казался себе полным сил… Ну, хотя бы консультировать, пусть бесплатно. Нет, категорическое — нет! Надо дать дорогу молодым…

— Я мечтаю, чтобы мэр нашего города свалился с острой задержкой мочи. И меня подняли бы ночью, как бывало раньше. Я бы тогда показал им, на что способен доктор с полувековым опытом, — говорил дядя. — Но разве мне повезет?! Мэр, вероятно, писает такой струей, что с ног может сбить.

Пьяненький дядя шел с вечеринки, предаваясь мечтаниям, и, понимая их несбыточность, тяжело вздыхал, как усталый арабский ослик. Все было позади, все! И детство в Херсоне, и бегство от голода в Баку, учеба на врача и война, война, война. Все четыре года — полевой хирург. С тех пор — только лечение людей. А потом все переменилось. Отъезд в Израиль, эмиграция. Точно прорубь с ледяной водой. А что впереди?

— Может, переехать в Цефат? Там, говорят, много пожилых людей, курорт, — бормочет пьяненький дядя. — И наверное, все нуждаются в урологическом лечении… Беда в том, что у меня нет разрешения на врачебную практику. Я уже обращался в министерство, мне отказали — возраст. А что делать? За весь год, что мы здесь, я заработал нелегально тридцать два шекеля консультацией. Тридцать шекелей деньгами и на два шекеля принесли яиц.

— Не густо, — ответил я. — Думаешь, в Цефате ты сможешь открыто практиковать?

— Цефат — тихий городок. Не знаю, может быть… А что мне сделают? Сошлют в Сибирь? Так я с удовольствием… Правда, с голоду мы пока не умираем. Вдвоем с Фаней получаем пенсию — тысячу двести шекелей в месяц, это не так уж и плохо, — продолжает болтать пьяненький дядя. — А что, собственно, мы дали Израилю, чтобы требовать? А?! России я дал — лечил людей. Но Россия меня отблагодарила пинком в зад. Все страны мира платят своим гражданам пенсию, где бы они ни проживали. Все, кроме России. Нас лишили всего. Это же средневековая страна…

— Израиль? — отрешенно спросил я, занятый своими мыслями.

— При чем тут Израиль? — буркнул дядя.

— Ты ведь поносил Израиль, — засмеялся я.

— Нет, Россию… Израиль — тоже молодец, нечего сказать. — Дядя придержал шаг. — А вообще, я тебе скажу, — все хороши! Лучше всего в дороге.

* * *

«Да, пожалуй, в дороге неплохо», — думал я, направляясь в Цефат, или, как пишут часто, в Сафед.

Цефат и впрямь оказался тихим городком… Нет, не так надо писать о Цефате, по-другому.

Утро розовым младенцем занималось над Галилеей. Стояла весна месяца ияра пять тысяч семьсот пятьдесят второго года по иудейскому календарю. Казалось, время остановилось еще в те далекие времена, когда на третий день творения Всевышний сотворил растительный мир и, наделив его плодородием, сказал: «Да покроется зеленым покровом земля — травою, родящей семя, древом плодовым, приносящим плоды». Ездрилонская долина утекала изумрудным цветом к хмурым ото сна горам. Слабый сиреневый дымок отделялся от белых деревень, что лежали на пологих горных отрогах…

Так можно было бы описать встречу с Цефатом, городком, отданным во власть искусству и религии. Hо если религия стала правопреемницей города еще со времен разрушения Второго Храма, то искусство поселилось в этих местах сравнительно недавно.

Я бродил по стерильно-чистым улочкам, и тишина закладывала уши. Изредка с гомоном проходила группа туристов, и вновь тишина. Дома демонстрировали мавританский стиль зодчества. Как крепость, так и синагоги. Даже дансинг для подростков — в круглом дворе с фонтаном — точно декорация к спектаклю «Тысяча и одна ночь».

К вечеру центральная часть городка заполнялась праздно гуляющими людьми. Кого только нет: и японцы, и финны, и англичане, не говоря уж о наших, русских, истинно русских. Какой-то паренек играл на гармони флотские песенки. И пользовался успехом, а на мою попытку выведать, кто он и откуда, паренек весьма неохотно пояснил, что родом он из Вологды, зовут Владимиром, приехал в Израиль на заработки. Вот какие дела… Так вот, к вечеру вся эта вселенская толпа колобродила в барах, кафе, ресторанах, пиццериях, шашлычных, кебабных и прочих обжорках. Люди сидели на бульварах, в скверах, на видовых площадках, вызывая удивление, как разительно отличается вечерний Цефат от дневного. Особенно в Ханаанском квартале, одном из нескольких кварталов, на которые делится Цефат. Тут жили в основном религиозные евреи. В черных, отороченных мехом шляпах, из-под которых выглядывала еще и кипа, в черных лапсердаках и белых рубашках, черных чулках и башмаках. Кстати, не дай бог одежда окажется не чисто шерстяная, а с примесью льна. Или обувь не кожаная, а с примесью синтетики. Bеличайший грех! По стране колесит специальный автомобиль-лаборатория, которая проверяет одежду на «шаат нез», то есть на присутствие в богоугодной шерсти посторонних примесей. Не приведи господь обнаружить хотя бы следы льна или еще какой-нибудь вражины, даже в нитках, которыми пришиты пуговицы!

Раввин Исаак Нойман, советник по вопросам кошерности при раввинате Тель-Авива, свое дело знает круто. От каждого подозрительного лапсердака, на котором нет этикетки об отсутствии «шаат неза», раввин Нойман срезает кусочек ткани и проверяет в лаборатории. Если обнаружит следы льна — все, лапсердак запрещен к ношению.

Ортодоксальные евреи надевают впервые лапсердак в день бармицвы, то есть в тринадцатилетие. Фасон сюртука определяется в зависимости от степени религиозной строгости общества, к которому принадлежит человек… Вообще тема кошерности входит в свод бесчисленных предписаний. Верующие посвящают изучению этих законов всю жизнь. Вопрос кошерности пищи — краеугольный камень существования набожного человека. Перечислить все запреты немыслимо, хоть и весело, для человека, который не верит ни в Бога, ни в черта. Скажем, «чистота» животного, его кошерность зависит от двух признаков: жвачные и парнокопытные. Только при наличии обоих признаков разом животное годится в пищу набожного еврея. Таких животных всего десять видов. Домашний скот — корова, овца и коза, среди диких зверей — семь видов: олень, газель, антилопа, горный козел, серна, бизон и жираф. Остальные животные в пищу не годятся. Например, свинья — парнокопытная, но не жвачная. Конфуз! Дотошные предписания четко указывают набожному человеку, как избежать греха, как обращаться с мясом, птицей, молочными продуктами. Каким ножом в какое время суток, как и где приготавливать пищу, где и как ее употреблять. Например, смешивать мясное и молочное — один из тягчайших грехов. Если случайно мясное и молочное оказалось сваренным вместе, то запрещается извлекать из этого выгоду: продать нееврею или просто подарить ему, даже выбросить или скормить собакам нельзя! Надо такую пищу сжечь или уничтожить, не извлекая пользы. И это настолько очевидно, что не стоит обращаться за советом к раввину. А вот если нога или крыло птицы оказалось сломанным, тогда вопрос спорный, тогда обратиться к раввину за советом необходимо…

Законы Торы подчиняют себе еврея от рождения и до смерти. Законы тщательны и суровы, а одно их перечисление займет уйму времени, не говоря уж о толковании, на что уходит жизнь… К примеру, свод наставлений о Чистоте. Он включает самые разные области быта. От соблюдения чистоты природы до соблюдения женщиной ритуалов, связанных с физиологией. В свою очередь, наставления о Чистоте, наряду с прочими наставлениями, входят в состав трех основных заповедей, соблюдать которые надо даже ценой собственной жизни. Это запрет поклонения идолам, запрет пролития невинной крови, запрет незаконных половых связей. Отсюда и особое отношение к браку. Среди многих народов брак мужчины и женщины — нечто «курьезное», их мудрецы если и разрешают подобный союз, то из снисхождения к слабостям человека, не умеющего обуздать свою плоть. Недаром понятие святости непременно включает отказ от познания женщины. У евреев — иначе. Супружество — вовсе не уступка слабости человека, а Божья заповедь, долг и величайшее благо. Ибо первой заповедью из всех шестисот тридцати заповедей Торы является «Плодитесь и размножайтесь». Это совет, который Господь изволил сообщить Избранному народу раньше всякой другой премудрости. И ортодоксальные евреи свято блюдут волю Всевышнего. Сонную дрему улиц священного городка Цефата нередко тревожат вопли многочисленной ребятни. И если по улице шествует еврейка, то непременно за ней тянется колония детей, человек в пять — десять, и еще она толкает перед собой коляску с младенцем, и еще контуры фигуры женщины извещают о том, что она прилежно соблюдает первую заповедь Торы. Нередко рядом вышагивает муж. Гордый и независимый, как человек познавший истину. И в то же время с особо подчеркнутым уважением к своей жене. Как сказал мудрец, «если жена твоя невысокого роста, наклонись к ней и слушай слова ее», ибо «если хотите разбогатеть, воздавайте почести своим женам». Муж и жена по закону — два рода внутри рода человеческого. У каждого своя задача и свое предназначение, у каждого свои права. Мужчина — внешняя сторона мира, женщина — сокровенная, скрытая его сторона. Мужчина завоевывает и покоряет, женщина дает ему силу для свершений. Мужчина — ствол дерева, женщина — родник, питающий его. Поэтому женское начало более основательно, оно оставляет свой след в мироздании на веки вечные. Закон гласит: дети еврейки и нееврея являются евреями, в то время как дети еврея и нееврейки не могут считаться евреями…

Так они и живут, изучая Тору и плодя детей. Таких же истовых ортодоксов, как и сами. И тянется вся эта история из тысячелетия в тысячелетие. Исчезают страны, народы, цивилизации, а они продолжают свой мирской путь вопреки всем лишениям, гонениям, невзгодам, вызывая изумление, восхищение и злобу.

Толковать законы Торы — все равно что искать конец замкнутой окружности. Но не для дилетантов вроде меня. Для меня, человека сегодняшнего дня, многое кажется нелепым, смешным и наивным. А то и чуждым. Как можно в наше время скоростей и подозрительности народов друг к другу вести схоластические споры, словно ты один и живешь во всей Вселенной?..

Среди ортодоксов есть секта, и довольно обширная, которая вообще не признает Государство Израиль. Ха! Все страны мира, кроме некоторых арабских, признают Государство Израиль, а часть евреев, что живет на его территории, складывает в кошельки шекели с изображением отцов-учредителей государства, ездит по городам его транспортом, лечится в его больницах — и не признает. Почему?! Оказывается, Израиль как государство может состояться только после прихода мессии. Так завещал Всевышний. А мессия все не появляется, запаздывает, хотя со времени разрушения Второго Храма прошло не одно тысячелетие. Абсурд?! Или глубочайший смысл, понять который может только тренированный в учениях ум? Не могу ответить однозначно. Признавая мудрость Книги, интуитивно чувствуя ее Великую правоту, я в то же время испытываю острую горечь от всего происходящего. Как всякое великое творение, Книга «в своем плавании по житейскому морю» обрастает всевозможными прилипалами и паразитами, охотниками «переплыть на халяву» это житейское море. Именно об этом частенько толкуют в Израиле, именно это стало темой газетных диспутов. А в последнее время протест против засилья талмудистов выражается многолюдными демонстрациями. Зреет бунт! Но это не бунт секуляризованного общества против Торы — каждый еврей ощущает в душе трепет перед историей своего народа, — но бунт против политики религиозного центризма.

Именно эти мысли владели моим сознанием во время прогулок по городу, улицы которого топтали сефардим — потомки испанских, португальских и магрибских евреев, как некогда называли выходцев из Северной Африки. Именно Цефат стал духовным центром каббалистов, потеснив чопорный Иерусалим, который надумал взымать высокий налог с пилигримов. И пилигримы двинулись в более демократический Цефат. Так в Цефате образовалась община, в которой жили сефардим. Столетиями. Каждая община со своим раввином, своей синагогой и своей школой — иешивой. Пока не появились эмигранты из России. Те селились там, где дешевле квартиры, ни в грош не ставя религиозные особенности. Приехали ребята без предрассудков, потеснитесь. Бледнолицые, утомленные в беседах с Богом «иешиботники» только разевали рты. А олимы, среди которых было много свободных художников, ваятелей, рукодельников-кустарей, занимали живописные домики, сколачивая свою общину людей, самозабвенно преданных искусству. Каждая художественная галерея имела свое неповторимое лицо. Сколько я обошел подобных галерей! Неподалеку от синагоги раввина Иосифа Кара я услышал русскую речь. Два напряженных голоса поносили перестройку в России, что приподняла «железный занавес», в проем которого хлынул поток эмигрантов. Я замер, шпионски напрягая слух, очень уж интересно, о чем говорят ватики. А говорили они о том, что «идейные» эмигранты перевелись, что поток приносит в основном рвачей и шкурников, людей, которые годами выжидали, что перетянет — условия жизни в России или в Израиле. И вот теперь, столкнувшись с новым валом антисемитизма в России, голодом, нищетой и разрухой, дунули в Израиль, так как в Америку попасть нелегко — квота! Не желая и не умея вкалывать «по-черному», как вкалывали идейные переселенцы, осваивая пески и камни Палестины, эти новоявленные «колумбы» одержимы только желанием хорошо пристроиться…

Едва выбравшись из темы осуждения олимов, собеседники провалились в новую тему: ближневосточной политики России. Вывод был единодушен: политика России меняется не потому, что мало толку от поддержки арабов, и не потому, что, приблизив Израиль, Россия обретет очевидную выгоду. Нет, не поэтому! Главное в другом: проснулось самосознание народов, составляющих «великий могучий Советский Союз». Что сплочение это веками носило завоевательный характер. Покорение Ермаком Сибири, когда вооруженные колонизаторы расстреливали аборигенов, в руках которых были только мечи и стрелы… Или те же северные пространства вместе с Петербургом! Что, как не отнятые земли? И вообще, Россия — это всего лишь Киевская Русь, а все остальное — удачная авантюра. И при таком раскладе осуждать Израиль за оккупацию правого берега реки Иордан или полосы Газа по меньшей мере бестактно. А в период гласности подобный опыт есть весомый аргумент почти для всех окраин державы. И если Израиль начнет муссировать эту тему, то России не поздоровится, принимая во внимание вес мирового еврейства в глобальной политике…

Нервные голоса звучали в тишине улочки с акустической четкостью.

Тут в разговор вмешался третий голос, низкий и равнодушный. Голос заявил, что хватит вешать лапшу на уши. Что у Америки, к примеру, тоже губа была не дура, лихо она приструнила индейцев, оттяпав гигантскую территорию. И все молчат! Да только ли Америка?! А что касается России, то тянется она к Израилю не потому, что боится попреков со стороны мирового еврейства, чихать она на них хотела, а потому, что жрать охота, а тут — фрукты-овощи, да еще технология сельского хозяйства, которой нет нигде в мире. А вы, еврейцы, слишком много о себе понимаете, да так, что братьев своих младших — олимов из России — куском хлеба попрекаете… И вообще, шли бы по домам, пора и честь знать. И так из-за вас маху дал, не то нарисовал.

Спорщики тут же обвинили «третий голос» в антисемитизме и принялись хохотать.

Я вошел в помещение и поздоровался. Ответили лениво, не отмечая особым вниманием — мало ли кто шастает по галереям и мастерским богемного Цефата.

Спорщики — два молодых человека в черных лапсердаках и с рыжими бородами — походили друг на друга, точно два ржавых пятна. Обладатель третьего голоса сидел за мольбертом и что-то подчищал лезвием. Скромная рубашка цвета хаки с закатанными рукавами, джинсы и стоптанные кеды как-то не вязались с традиционно расхристанным обликом художника. И форма прически пепельных волос скорее армейская, чем богемная… Повсюду лежали, стояли, висели картины, офорты, эскизы. В стороне, на топчане, втиснутом между холодильником и раковиной, хлопотала молодая женщина в белой панаме. Тощий безусый кот томно потянулся и вытаращил на женщину круглые голубые глаза.

Молча, как принято в галереях, я разглядывал картины. Пейзажи, натюрморты, жанровые городские сценки. Много религиозной тематики: евреи на молитве, дети-«иешиботники», цадики, жена раввина, хасидские пляски. Сюжеты походили на фантасмагорию Шагала: евреи на крышах, на облаках, с козами и чертом…

Полная жанровая кутерьма. Но в целом мне нравилось. Особенно техника исполнения некоторых работ, придающая изображению рельефность и дыхание…

Рыжебородые спорщики покинули мастерскую.

— Сколько стоит этот рисунок? — спросил я, указывая на изображение стариков после молитвы.

— Ах, вы из России? — разочарованно проговорил художник.

— Ну… не совсем, — вырвалось у меня. — Турист. Из Америки.

Художник повернул голову и улыбнулся: такой клиент ему больше по душе.

— Тридцать долларов, — оценил художник.

— Дороговато, — подхватил я. — И у меня только шекели.

— Можно и в шекелях, — кивнул художник.

— Дороговато. Тридцать шекелей еще куда ни шло.

— А торгуетесь вы, как будто из России. — Художник продолжал скрести холст.

Испытывая неловкость, я признался.

— Так я и думал. Гражданина России видно за версту, — заметил художник. — Я тоже из Ленинграда. Моя фамилия Дразнин. Аркадий Дразнин, ваша честь! Выпускник Таврического училища. Позже закончил Мухинское… Ах, вы писатель? Как фамилия? Не знаю. Многих знаю, даже лично знаком, а вас не знаю. Кстати, в журнале «Звезда» когда-то была выставка моих работ. А в Израиль я приехал в семьдесят третьем, в Йом-Кипур, в войну Судного дня. И загремел в армию, правда, мог и отказаться — олимов брали неохотно. Но я настоял, из любопытства.

— Интересно, почему не брали олимов? — вырвалось у меня.

— Главное — язык. Пока олим поймет команду, его пришьют, это первое, — ответил художник. — И потом, какие они воины? Они солдаты там, у вас, где воюют численным превосходством. А здесь? Население Израиля — четыре миллиона, арабов двести двадцать миллионов… Но меня все же взяли. И кстати, война — отличная языковая школа.

— Внешне вы не похожи на еврея, — заметил я.

— А я и не еврей… Я бастард — отец еврей, а мать русская. По закону я не еврей.

— Аркадий, пора обедать, — сказала женщина в панаме.

— А это Мария, — пророкотал художник. — Жрица еды. Были жрицы любви, а Мария — жрица еды. При этом она не готовит, она разогревает. Готовлю я. Обожаю готовить, особенно борщ. И все ради борщевого мяса. Не будь я художник, я стал бы владельцем обжорки…

— Пора обедать, — повторила Мария…

— Сейчас ухожу, — не без досады заторопился я.

— Нет-нет, попробуйте мой борщ! — вскричал художник. — Мария, чистую тарелку, если найдется.

Прихватив табурет, я поставил его подле терпеливого кота. Не теряя надежды, кот отошел в сторону и лег, вытянув лапы.

Мария, со слабой улыбкой на милом лице, наполнила тарелку борщом, вывалив пегий кусок мяса с восковыми прослойками жира. Ноздри приняли вкусный запах. Я замычал, выражая высшую степень одобрения. Промычал и художник. Мария хмыкнула и поперчила борщ. Поперчил и художник. Помедлив, поперчил и я.

— Теперь то, что надо, — заметил художник.

— То, что надо, — согласился я.

Мария промолчала. Бывшая москвичка, она несколько лет моталась по Израилю, не имея своего угла. Пока не потеряла документы. Приютили Марию художники в Цефате. Она подрабатывала уборкой комнат, мастерских, готовила еду для богемы — художники нередко устраивали такие междусобойчики. Теперь вот поселилась у Аркадия…

— Мария, перестань так улыбаться, — проворчал художник. — Иначе я зарыдаю. И наш гость тоже.

Я промямлил что-то невразумительно-вежливое.

— Итак, мы познакомились. Я — бастард, Мария — из христиан, кот Рабинович — единственный еврей в нашей компании, рожденный на земле Галилейской… Кстати, почему не кормишь кота?

— Мясо не кошерное, — серьезно ответила Мария.

«Тоже психи», — подумал я.

— Вот и все наше семейство на данный период, — продолжил художник. — Расскажите о себе.

Выслушав мою историю, Дразнин продолжил:

— Ну, а я что? Как я попал в Израиль, не знаю. Так получилось. В Мухинке меня вдруг объявили диссидентом. Рисовал что-то не то. И КГБ положил на меня глаз. Отец сказал, что надо уезжать. Раз тебя держат за диссидента, значит, тебя определили в евреи. А это уже как кожа, навсегда. А куда ехать еврею? Я взял карту, пытаясь разглядеть, где этот Израиль. Нашел только какую-то цифру: название на карте не умещалось, обозначили цифрой, а внизу карты дали сноску: дескать, цифра — это Государство Израиль… Вообще загадка: люди бьются как о стенку лбом, проходят тюрьмы, психушки — их не выпускают. А меня — раз и выпустили, словно я их человек, еду в командировку. Непонятная страна… Вы, к примеру, ездите. Что могут подумать те, которых не пускают?

— Могут подумать что угодно, — согласился я. — К примеру, я впервые выехал за рубеж в шестьдесят шестом, в командировку в Польшу от завода, где тогда работал. Но паспорт открыли. Потом куда только не ездил и туристом, и в командировку. А был в том самом КГБ только один раз, и то случайно, на какой-то пресс-конференции для писателей. И то из любопытства.

— Повезло, значит, — вставила Мария.

— Просто у них такой же кавардак, как и во всей стране, — проговорил художник. — Не может быть иначе. Если к кому привязывались, уже не слезали. А так все на самотек… Так вот, я поехал наугад, в пространство, в государство-цифру. Памятуя изречение вождя всех народов: «Лучше меньше, да лучше!» Приехал ночью, в дождь. Из аэропорта меня вез таксист-грузин. Слева море, справа горы. Словно я приехал в Гагры, еще и таксист-грузин. Говорю, везите меня туда, где живут художники. Таксист привез меня в Цефат. Работа вначале не шла, полная апатия, анабиоз, точно у рыбы, вытащенной на берег. Зарабатывал чем придется…

— Ты же в партию вступил, — заметила Мария.

— Да. Только не в коммунистическую. Вступил в «Мапай», партию труда. Сработала советская психология — партия тебя прикроет. Но это все партии левого толка — сборища трепачей. Правые более решительные ребята. После того как правые, придя к власти, разбомбили к чертовой матери атомный реактор Ирака, я перекинулся в «Ликуд». Вообще в Израиле девятнадцать партий и группировок, а может, и больше. Евреи, сами понимаете, каждый себе партия и правительство. Если в «Кнесете» мордобой не сенсация, что можно еще добавить! Словом, я повязал узлы и двинул в Канаду, хотел там прижиться — не смог. Знаете, тот, кто хоть чуточку вкусил Израиль… мистика и только. Хотя в Канаде работа пошла. И успешно. Организовал выставку, кое-что продал, но… вернулся в «цифру».

— Потом ты купил этот дом. — Мария внимательно следила за рассказом художника.

— Да. Купил этот дом. — Аркадий ткнул пальцем в потолок. — Если араб задумал принести вред еврею, надо продать еврею свой дом.

Я поднял глаза к мавританскому стрельчатому своду, взглянул на стены, окна, дверь.

— Троянский дом! — догадливо пошутил я.

— Именно. Араб продал мне развалюху, на которой я разорился, вложив в ремонт целое состояние. Меня привлекло расположение — рядом знаменитая синагога. Туристы, посещая синагогу, заглядывают и ко мне. Покупают летающего еврея за тридцать долларов. Молодец Шагал, нашел-таки истинное место еврея в этом мире.

С рисунков Дразнина на меня с обидой смотрели парящие над крышами хасиды с лукавыми лицами юных старичков. Безусловно, Дразнин — одаренный художник. В сюжетной композиции прослеживалась своя тема — человека, выброшенного судьбой в беспокойный мир… Глаза художника таили тоску, отчего его шутки казались мне горькими.

— А второе? Что у нас на второе? — встрепенулся художник.

— Второе съест Рабинович, — ответила Мария. — Нам всем не хватит, а Рабиновичу — в самый раз.

Кот уплетал сосиску, бережно придерживая лапами. Я уже освоился в этой семье, мне было уютно.

— А кто те люди, что обвиняли Россию в покорении Сибири? — спросил я. — Рыжебородые.

— Бездельники, — махнул рукой художник. — Один преподает в иешиве — религиозной школе. Второй тоже что-то… Вот вы меня спросите: «Аркадий, кого ты ненавидишь больше всех?»

— Аркадий, кого ты ненавидишь больше всех? — добросовестно спросил я.

— Отвечу. Клерикалов!

— Потому, что ты не полный еврей, — вставила Мария.

— Глупости! — загремел Дразнин. — Посудите сами… Целыми днями из года в год люди морочат голову Богу. Тысячелетиями! Одно и то же… Ладно, это их дело. Но они пытаются провести закон, по которому в субботу запрещается летать самолетом! А?! Не идиотизм? Задурили всем голову, что они — основа государства. Когда вокруг враги! Когда нужна армия, вооружение, они отсасывают из бюджета страны львиную долю на свою болтовню с Богом… В Израиле три проблемы, от решения которых зависит его судьба. Первая: сефардим — ашкенази. Вы знаете, кто такие ашкенази — выходцы из Европы, белые евреи. Вторая проблема: израильтяне — арабы. И третья проблема: религиозные — нерелигиозные… На мой взгляд, самая глубокая и неразрешимая — третья проблема. Арабов, в конце концов, можно купить. Если бы не вмешательство вождей, что ловят рыбку в мутной воде, то с арабами давно нашли бы общий язык. Сефардим — ашкенази? В конечном счете все они евреи. Как олимы со временем превращаются в старожилов — ватиков, так евреи, перемешиваясь, превратятся в «черно-белую» массу, переженившись, породнившись. Лет через пятьдесят проблему снимут.

А вот религиозные распри — тупик, проверено тысячелетиями. Ни крестоносцы, ни инквизиция, ни гетто — ничего не помогло. Иудаизм — вечен, как мир. Дав начало самым фундаментальным религиям мира, иудаизм сохранил себя во всем, в каждой детали…

— Ну и пусть себе молятся, — вставила христианка с еврейским именем Мария. — Во всем мире сейчас ударились в Бога.

— Вкус, моя хорошая, — сказал художник. — Во всем должен быть вкус. Что такое вкус? Чувство меры. А они полагают себя центром вселенной.

— Во всяком случае, если бы ты, Аркадий, относился к женщинам, как предписывает Тора, ты был бы счастливым человеком, — без тени иронии проговорила Мария.

Аркадий на мгновение растерялся и, махнув рукой, продолжил:

— Израилю нужны воины, нужны деньги на вооружение, а клерикалы все отсасывают, как губка.

— Так, может быть, именно ради них и дают деньги религиозные «толстопузые» капиталисты всего мира. — У Марии был примирительный тон.

— Чепуха. Капиталисты дают деньги ради идеи сионизма, ради жизни евреев на своей родине И в конечном счете ради своего будущего, ради своих детей. Нужна сильная страна, на которую можно положиться каждому еврею в этом глупом антисемитском мире. И в Америке могут начаться погромы. Сколько американцев имеют свои дома в Израиле. Стоят пустые, ждут хозяев. Так что пусть клерикалы не лгут, деньги дают не Богу, они Богу не нужны, он бессребреник… Ты поезжай в Иерусалимский университет, в Технион, в Димону, на атомный центр, на заводы. Вот где современный Израиль, вот что является твердыней страны. И пусть клерикалы мозги не пудрят своей кошерной жратвой и субботой… Поезжай в Метуллу, это близко отсюда, на границе с Ливаном. Посмотри на солдат, на этих ребят и девчонок. Сравни их с религиозниками, с их вечно беременными женами, с их детьми, которые с пеленок приучаются жить на халяву, окончить иешиву и в ус не дуть всю жизнь…

Я улыбался перекличке своих мыслей с разъяренным спичем художника.

Долго еще я бродил по волшебным улочкам Цефата. Словно по сказочному королевству. Крепостные стены, потерявшие возраст. Заросшие ползучими растениями дома, будто брошенные в кустарник.

Инжирник у фонтана с перекрученным от времени стволом, обхватить который могут человек пять, не менее. Лавчонки с антиквариатом, книгами, одеждой. Мастерские ремесленников — портных, кузнецов, каменщиков… У маленького, в одноэтажный дом, музея, где в XVII веке два немецких еврея основали типографию, в живописном палисаднике галдели дети, перемешивая фразы на иврите с русскими словами. Как прекрасны лица детей, если они добры друг к другу, удивительно прекрасны. Их взаимная доброта и участие сквозили в каждом движении.

— Я из Караганды, — ответил на мой вопрос мальчуган в очках.

— А я из Орла, — поспешила девчушка в розовом платье. — Нас привели на экскурсию из школы.

— Из Москвы… Из Туапсе… А я из Лисичанска. Как? Вы не знаете Лисичанск? — искренне удивляется мальчик. — Тоже большой город, куда больше Цефата… Северодонецк знаете? Так мы ж соседи были…

В стороне стоит «училка» — длинная верста с прямыми льняными волосами на удивленной головке — она прислушивается к нашему разговору. И видно, что по-русски — ни бельмеса. А ребята уже знают иврит, язык в них входит вместе с воздухом страны. Но тут, на воле, они разговаривают по-русски. И с наслаждением. Словно стянули с ноги новую обувь. Пройдет время, и русский язык уйдет, как вода в песок, оставив на поверхности влажный след. Они станут израильтянами, а кто и израэлитами. Такими, как молодые люди, которых я видел в Метулле, в Северной Галилее, на границе с Ливаном.

* * *

В начале моего броска к границе, как обычно, был автобус. И тоже с детьми, и тоже экскурсия. Только дети были другими: воспитанники пансиона для умственно отсталых. Они сидели тихие, торжественные, опрятно одетые. У многих фотоаппараты. Круглые безресничные глазки туманились, мокрые губы, красные и пухлые, жесткие короткие уши, толстые шеи в складках… Восемнадцать дебильных душ. И воспитательница из Ирландии, из Дома Христова, доброволица.

«Они все понимают, — с обидой за своих питомцев поясняла она. — Знакомство с границей государства входит в обязательную программу по географии…»

Я обескураженно пожимал плечами. Воспитательница с презрением отодвинулась от меня на такое расстояние, какое позволяло автобусное сиденье. Спортивная, современная, в тугих джинсах и с высокой грудью, ирландка скорее подходила Битлам, чем быть воспитательницей даунов. Не понимаю я ни черта в этом мире! Может, поэтому мир и непредсказуем. И в этом его спасение…

Да, мир не укладывается в схему, что сделало бы его похожим на казарму.

А за окном автобуса, пожалуй, начинаются казармы. Те самые, об отсутствии которых в такой военизированной стране я сетовал.

С одной стороны улицы тянется милый, приветливый городок Метулла: шикарные виллы в ухоженных садах-парках, с бассейнами, цветниками. С другой стороны улицы — многорядная колючая проволока, приземистые строения, какие-то зачехленные сооружения, тарелки радаров. Единственное, что объединяет обе стороны улицы, — это полное отсутствие людей… Ослик, два павлина, собаки, яркие птички на обильно раскинутых деревьях — и полное безлюдье. Даже нет привычной Таханы-мерказит, просто автобус разворачивается и едет обратно.

Северная граница Государства Израиль.

Вот он, Ливан. Виден городок по ту сторону от колючей проволоки. Несколько минаретов над плоскими крышами домов создают иллюзию булавок, пронзающих пестрый пятнистый платок.

Покинув автобус, я какое-то время следовал за группой, надеясь на то, что их воспитательница не первый раз в этих местах. Дети фотографировали собак, павлинов и прочую живность под терпеливым оком ирландки. Это утомляло, и я решительно двинулся вперед. Меня обгоняли невесть откуда взявшиеся свирепые грузовики с брезентовым верхом, шлепали гусеницами самоходки. Колючая проволока вздыбилась с правой стороны, и я шествовал в коридоре, словно цветок кактуса. Поднялся на холм. Проволока сходилась у контрольного пункта, а в стороне все пространство занимало несметное количество боевой техники: танки, бронетранспортеры, орудия и что-то еще, совсем диковинного вида. Возле трех водосливов какие-то стальные каракатицы болотного цвета пополняли водой резервуары — возможно, то были водометы… Наконец-то я увидел боевую технику. И всюду солдаты, молодые люди и девушки. Так же как и в городе, едят мороженое, читают толстенные книги, хохочут, перекликаются. Из газет я знал, что именно в эти дни Сирия заключила сепаратное соглашение с Ливаном, возможно, это и вызвало такую активность на границе.

На возвышении — какая превосходная цель для артиллерии противника — разбил свои палатки военный супермаркет, шла бойкая торговля. Тут же паслось несколько красных автобусов с экскурсантами. Возле одного из них щелкали фотокамерами японцы. Или корейцы… Но что меня поразило больше всего, так это места общественного пользования. Кажется, что я заглянул в «коммерческий» туалет на Дизенгофф в Тель-Авиве. Все на месте, даже зеркало, не говоря уж о рулонах цветной туалетной бумаги… на переднем крае обороны страны, в чистом поле. Самый серьезный враг солдата — это жара. Несмотря на жесткие тренировки во время учений, в боевой обстановке командование старается смягчить влияние солнечного тепла, которое намного превосходит влияние холода на состояние организма. Поэтому не удивляют душевые кабины, переносные кондиционерные установки, особые гигиенические условия для девушек-солдат. Государство заботится о своих воинах, и они это чувствуют. Если за возвращение на родину тела погибшего солдата выпускают на свободу сотню захваченных в плен террористов; если трех военнопленных израильских солдат меняют на тысячу двести арабских — это не только политический и психологический акт, это высокий нравственный поступок. Народ Израиля должен знать, что у него есть Родина, которой он дорог. Кончилась эпоха бесправия. И народ платит своей маленькой и гордой стране любовью и сыновней верностью…

Размышляя об этом и беззаботно фотографируя военную технику, солдат и пейзаж, я брел куда глаза глядят. Миновал поднятый шлагбаум.

— Эй, Ливан, Ливан! — донесся чей-то веселый окрик.

Обернувшись, я увидел стоящих на бронетранспортере хохочущих солдат. Они чуть ли не падали от смеха и махали мне руками, призывая немедленно воротиться.

В глаза мне бросилась белая табличка на столбе с изящной арабской вязью… Вот оно что: я ненароком нарушил границу и теперь шагал если не по Ливану, то наверняка по «нейтральной полосе». Хорошенькое дельце, не хватает еще, чтобы из-за меня началась какая-нибудь операция «Освобождение».

Я опрометью побежал назад, на… родину. Солдаты протянули мне руки, и я, едва справляясь с дыханием, вскарабкался на горячую броню транспортера. Солдаты долго еще не могли угомониться, выбрасывая руки вперед: «Ливан, Ливан» — и, указывая за спину: «Израиль, Израиль…»

Отсюда, с транспортера, после этого курьезного эпизода я особым глубинным родством проникся ко всему, что происходило на земле, лежащей за моей спиной.

Мне подумалось, что военное противостояние евреев и арабов есть факт не политический, не экономический, не социальный и даже не религиозный. Это противостояние — идеологическое. В ветхозаветные времена объединив людей не по расе, а по религиозному порыву, порыв этот, перестав быть религией для всех — сколько евреев вообще не верит ни в Бога, ни в черта, — оставался единением чисто идеологическим. Люди разного цвета кожи, разных языков, разных политических и социальных воззрений продолжают считать себя евреями. Отсюда вывод: евреев делает евреями окружающая среда. А разговор о «форме носа или блеске глаз» не более как стереотип, свойственный какой-нибудь наиболее сильной генетически народности, входящей в широкое понятие «еврей», — ведь сколько евреев вовсе не похожи на евреев. В то время как, скажем, религиозные противоречия имеют общий корень — веру во Всевышнего, идеологическое противостояние полярно-противоположно. Созидание и равнодушие, деятельность и лень, иррациональное и рациональное… Все это лики единого мира, одно проявляется тогда, когда есть второе. Как же бессмысленны и глупы войны, имеющие идеологическую основу. Почему на большой земле нельзя жить по-человечески, почему неясно, что противостояние — дорога в никуда? Как заставить человечество, каждого отдельного человека, проникнуться простой истиной, что самое важное в жизни — сама жизнь?..

Властолюбивый и жестокий халиф Аль-Мансур приказал отправить в темницу теолога Абу Ханифу, не согласного с халифом по толкованию некоторых сур Корана. И заодно, для равновесия, халиф повелел заточить в тот же подвал и строптивого рабби Ханана бен Давида, который давно мутил воду в благочестивом халифате.

Оказавшись вместе, еврей и араб закутались в свои лохмотья и сидели безмолвно, размышляя о вечной истине. Каждый о своей. Стражник темницы, одинаково презиравший и арабов, и евреев, поставил перед ними общую миску с едой… Неделю оба теолога не прикасались к миске, желая устыдить друг друга преданностью своему Богу. Не ведая о благочестивых мыслях людей, за пищу принялись тюремные крысы. При виде такого безобразия на восьмой день заточения Абу Ханифа отогнал крыс и вылизал миску, оставив только крошки, которые в одно мгновение подобрал Ханан бен Давид, скромно потупив взор. Уразумев, что смирение каждого было искренним, оба узника — мусульманин и еврей, — одинаково униженные заточением, изнуренные внутренним состязанием в праведности, сели друг против друга и завели теологический спор. И тут, испытывая одни и те же тягости, они обнаружили, что воздавали хвалу одному и тому же Богу, который выражал свою волю одновременно в двух книгах — Талмуде и Коране. В Талмуде — как Бог Отец, необъяснимый в своей несправедливости, которая в результате оказывается справедливостью. В Коране — как Творец мира, чьему могуществу обязано жизнью все живое. Проникаясь аргументами друг друга, теологи и по-человечески приблизились друг к другу, а куда денешься — темница стала их миром. Ворчливый стражник продолжал ставить им общую миску. Крысы забились по своим норам…

Шли годы, шли столетия. На земле войны сменялись миром, эпохи сменялись эпохами. И лишь вражда людская оставалась той же самой. Давно покинул бренный мир халиф Аль-Мансур. В роскошных гаремах, что когда-то построил халиф, его наследники ловили кайф, не помня даже имени Аль-Мансура…

Однажды далекий потомок халифа приказал стражникам очистить тюрьму от старых арестантов, так как не хватало мест для новых, убрать для начала из каждой камеры половину обитателей. А так как в самой древней, забытой всеми темнице сидели только двое, то стражник вывел на свет того арестанта, кто сидел ближе к двери. Им оказался рабби Ханан бен Давид.

Улицы Багдада оглушили рабби, а вид его — в древних одеждах, с седыми патлами волос — вызывал изумление горожан. Дети швыряли в рабби камнями, женщины испуганно перебегали улицу. С огромным трудом, оглушенный всем виденным и слышанным, талмудист находит синагогу. Местный раввин, разобрав несвязное признание старца, вскричал во гневе: «Сгинь с глаз, ничтожный самозванец! Bеликий рабби Ханан бен Давид умер полтысячелетия назад. Сгинь!» В ужасе рабби выбежал из синагоги в сумасшедший мир. Долго он еще бродил по земле, не зная, где преклонить свою многодумную голову. Прошлое, проведенное в темнице наедине с Абу Ханифой, вспоминалось рабби Божьей благодатью. И сам Абу Ханифа ему виделся не как оппонент по теологическим спорам, а как Яхве, Великий Бог всех иудеев. А темница — благословенной страной. Все помыслы рабби были теперь направлены на то, чтобы воротиться…

Тем временем Абу Ханифа, сидя в сыром застенке столетиями, сам почти превратился в камень. Давным-давно он забыл рабби, образ рабби исчез во времени. Абу Хани-фа творил в воображении Великого Аллаха и ждал, когда Аллах заговорит с ним.

И однажды Абу Ханифа замечает, что из отверстия в потолке спускается чья-то сгорбленная фигура. Собрав силы, Абу Ханифа поднялся на защиту обители от вторжения. Он схватил за горло Ханана бен Давида, ибо это был непоседа-рабби, что вернулся в благословенную страну, где наслаждался беседой с самим Яхве, самим Иеговой, где он видел Его необъятный лик.

Драка между теологами идет не на жизнь, а на смерть. Каждый защищал своего Бога, свою свободу. Наконец, измученные и обессиленные, они отпрянули друг от друга, и тогда произошло чудо: Ханан бен Давид почувствовал близость Яхве. Он пытался разглядеть своего противника. А тот приближался к рабби, чувствуя присутствие Аллаха. В чертах, стертых столетиями разлуки, старые отпетые спорщики признали не Аллаха и не Яхве, а друг друга. Впервые за долгие годы они произнесли не суру из Корана, не изречение Талмуда, а простое слово «Ты?!». Рабби гладил белые волосы своего друга, а тот встал навстречу еврею…

Не деля, что в этой легенде правда, а что вымысел, я воспринял ее в целом, как одну всепоглощающую Истину…

Земля, что раскинулась передо мной, земля, что простиралась за моей спиной, — это одна общая земля, с изумлением взирающая на человеческую глупость. Надолго ли хватит ее терпения, не разверзнется ли она в гневе, чтобы поглотить свое неразумное творение?! Земля уже вздыбилась горной грядой Голана, приготовилась, лопается ее терпение. С бронетранспортера я как-то лучше видел обожженное солнцем тело горной гряды с самой своей заметной двугорбой вершиной.

— Это Хермон? — догадливо проговорил я.

— Хермон, — подтвердил солдат — Слева вершина Хермона сирийского, справа вершина Хермона израильского.

В это время года с вершин Хермона сошел снег. Представляю, как прекрасен Хермон зимой под синим небом, без разницы покрывавшим израильскую и сирийскую часть горы.

От Хермона на юг, на полпути от Галилеи до Самарии, глядит в это синее небо голубой глаз Израиля — старина Кинерет, как называют Тивериадское озеро, в которое впадает и из которого вытекает святой Иордан, неширокая, местами шумливая, местами тихая речушка. А еще раньше озеро называлось Генисаретским. На западном берегу этого красивейшего уголка земли в первые годы после Рождества Христова царь Ирод основал городок Тверию, названный так в честь римского императора. Место это считалось «нечистым» — бывшее кладбище, и евреям поселяться там было заказано. Но упрямый царь согнал со всего царства людей, которым решительно плевать на предрассудки иудеев, — иноземцев, нищих, авантюристов. Они расчистили кладбище — уж больно хорошо смотрелся этот уголок на берегу озера вблизи целебных источников. Царь Ирод объявил Тверию своей столицей, выстроил синагогу. Город процветал. После падения Иудеи в Тверии начали возводить языческие храмы. Но произошло восстание против римлян, и вновь Тверия стала возрождать еврейские общины, строила новые синагоги. И вновь покорение иудеев, вновь Тверия переходит к язычникам. Священный Синедрион иудеев уходит в подполье, скрывается в пещерах, заседает при свечах… Мозги набекрень от такой чересполосицы исторических событий. А все это происходило здесь, в современном курортном городе, где старинные постройки домов, монастырей, синагог, мечетей и церквей перемежаются высоченными бетонными громадами гостиниц. Туристы со всего мира. Некоторые страны имеют здесь свои национальные туристические центры… Столики одного кафе на берегу озера переходят в столики другого. Как их отличают хозяева, ума не приложу. И так на сотни и сотни метров вдоль побережья…

Кинерет — единственное хранилище пресной воды всего гигантского региона. Он затрагивает жизненные интересы не только Израиля, но и многих арабских государств.

Особо долго в Тверии я не задерживался: не платить же за ночлег по дорогому туристскому курсу. Да и нет резона — в нескольких километрах отсюда, в кибуце Афиким, меня ждал приятель, он и приютит. Но отметиться все же надо — и я скользнул в прозрачные воды Кинерета. Отсюда берег кажется иным, как бы всеохватным. Бесконечную полосу пляжей помечали шляпки солнечных грибочков, зонтов, затейливых аттракционов для детей… Пляжи переходят в пальмовые рощи, изящные, тонкие, словно гравюры японских художников. И эту красоту всерьез грозит отравить правитель Ирака, с тем чтобы лишить Израиль питьевой воды. Которую, кстати, пьют и народы, близкие к правителю по вере в Аллаха…

Вдали, где голубая вода озера густеет, переходя в синий цвет, где облака рисуют причудливые храмы, в которых достоин жить Господь со своими пророками, где-то там, у излучины озера, раскинул свои угодья кибуц Афиким… Но, чур, я еще ничего не знаю об угодьях, опережая свое любопытство…

Когда отшумел и скрылся за поворотом автобус, я пересек шоссе и направился к калитке в заборе согласно наставлению приятеля.

Алия — массовый исход евреев из России — убежден, нанесла чувствительный удар не столько по генофонду страны — велика Россия, богата людьми, подумаешь, отторгнет какое-то количество населения, даже очень хорошо: сколько дармовых квартир освободится, рабочих мест, — алия нанесла удар по интеллектуально-профессиональному потенциалу. И как бы ни пыжились антисемиты, факт этот мало выгоден не только населению, но и самим этим антисемитам, я убежден в этом. Есть люди, которых заменить нельзя или, во всяком случае, очень и очень сложно.

Таким человеком был мой приятель, врач, уникальный специалист по гастроскопии. Тот, кому доводилось пропускать в собственный желудок гастроскоп, это понимает. И не только пропускать, а с волнением ждать заключения: сколько тебе еще отмерено мутить воду на этом свете. Он был волшебник, мой приятель — Юрий Федорович С.

Он брал на себя ответственность ставить утешительный диагноз людям, которых торопили к операции все светила онкологии, грозя, что промедление на сутки непоправимо. И лишь высокий профессионализм вкупе с редчайшей интуицией и мужеством позволял Юрию Федоровичу усомниться в верности черного диагноза сонма светил. И он выигрывал!

Вот каких специалистов теряла матушка Россия в своей чопорной и смешной самонадеянности. Вот о чем подумали бы доморощенные антисемиты, изнуряемые необъяснимой самим себе злобой. Или они полагают, что жизнь их вне взора Господнего, что не грозит им черный день? Ни им, ни их близким?!

Врача Юрия С. в многолюдном кибуце знали все. И квартиру его в трехэтажном доме указали мне сразу.

Итак — кибуц! Волшебная, загадочная страна в стране. О кибуце я много слышал еще дома, где семьдесят с лишним лет боролись за коммунизм и опустили обессиленные в борьбе руки. От усталости. Или от истощения…

Кибуц — это коммунизм наяву, это реальная страна Утопия. Неужто люди могут сказать себе: «Все мое — общее, а все общее — мое»?!

Дело давнее… Еще в мрачнопамятные времена конца девятнадцатого столетия, когда по Украине прокатилась волна еврейских погромов, два мальчика, два брата — Иосиф и Яков Рабинские — бежали из Житомира после мести главарю погромщиков, убившему их отца, набожного сапожника Симеона. Долгих четыре года мальчики, скрываясь, шли в Палестину, мужая и взрослея в трудных испытаниях пути. И пришли!

Они стояли на горе Тибор, в центре Галилеи, на которой легендарная Дебора, эта иудейская Жанна д’Арк, со своим полководцем Бараком устроила засаду и расколошматила врагов. С вершины горы перед братьями лежала израильская земля. Руины времен крестоносцев, небольшой монастырь, в котором произошло Преображение Христово; здесь Сын Божий общался с Моисеем и пророком Илией…

Безрадостная картина предстала глазам братьев: запустение и тлен… Продолжая путь, они добрались до горы Гильбоа, где в битве пал царь Саул и сын его Йонатан, где похоронен полководец Гидеон. Братья узрели воочию Иерихон и Вифлеем, одно название которых заставляло колотиться юношеские сердца, с младенчества преисполненные гордостью за историю своего народа, и опечалились видом выжженной, умирающей земли…

Братья взошли на Иудейские горы. Древние террасы, на которых когда-то евреи выращивали богатый урожай, теперь лежали выветренные и сухие, помеченные редкими арабскими поселениями.

Братья прошли всю Землю обетованную. Несколько еврейских поселений влачили жалкое существование, и то лишь благодаря меценатам. Земля не оживала. Арабы и особенно турки под угрозой оружия взымали с еврейских поселений огромные налоги. Не дремали и банды бедуинов, держа в страхе мирное население, которое не хотело, да и не умело обороняться. Они лишь молились, следуя заветам Книги…

Но не все евреи оказались столь покорны судьбе. Вокруг братьев Рабинских группировались молодые люди, в душе которых горел дух Маккавеев. Ночи напролет спорили они о том, как возродить свою страну, уберечь от напасти, вдохнуть жизнь в мертвые земли. Поглощенные идеями возрождения, молодые люди отошли от религии. Зарождался тип еврея совсем другого склада. Зарождался израэлит!

И вот несколько человек во главе с Яковом отважились на безрассудство — они приобрели небольшой участок земли в глубине Ездрилонской долины, куда веками не отваживались заглядывать евреи, окруженные враждебными бедуинами, готовыми убить любого, если появилась надежда поживиться.

Основанная артель Шошана стала первым кибуцем в Палестине.

В то же время второй брат Иосиф стал председателем Сионистского поселенческого общества. Человек легендарной отваги, он в одиночку заглядывал в самые глухие арабские провинции, пытаясь наладить хозяйственные связи. Рослый тридцатилетний бородач на белом скакуне, в белом бурнусе, с патронташем и нагайкой, он производил неотразимое впечатление на местных арабских эффенди. Тем не менее землевладельцы были себе на уме. Выжимая огромные доходы из своих феллахов-крестьян, они не сразу решались продавать земли Иосифу, а если и продавали, то самые бросовые, болотистые. И за огромные деньги…

Арабов тогда еще мирило, что праотец Авраам считался предком не только евреев, но и самих арабов. По преданию арабы произошли от Исмаила, сына Авраама, и его служанки Агари. Арабы считали Моисея, великого еврейского пророка, и пророком Корана. Даже многие еврейские раввины почитались святыми у мусульман так же, кстати, как и у христиан. Там-то вообще сплошь еврейские святые, те же ученики Христа во главе с Учителем. Возможно, в этом и таится загадка антисемитизма — ревность по отношению к своим святым. А какое чувство может быть сильнее ревности? Только зависть!

Всем этим умело пользовался Иосиф Рабинский, чтобы склонить арабов продать побольше… некогда своей, исконно исторической земли. Но арабы не унимались, грозя смертью поселенцам. И Яков Рабинский вопреки мнению Иосифа, который считал, что с арабами можно договориться, решил организовывать отряды самообороны, что и явились прототипом ударных отрядов Армии обороны Израиля…

Трудностям в первых кибуцах не было конца.

Осушение болот, корчевание земли, орошение. Воду возили на ослах, таскали на себе, в бурдюках. Изобрели собственную систему плотин для дождевой воды… В совместном труде сплачивалась коммуна. Общая столовая, общие душевые. Спали под одной крышей.

К тяжести работы прибавилась проблема безопасности. Днем — работа, ночью — вахта с самодельным оружием в руках. Появились первые военные лидеры…

Иосиф Трумпельдор, офицер Российской армии, герой японской войны, в которой он, кавалер российских орденов, потерял руку, возглавил самооборону Шошаны.

Получив первый урожай, коммуна воспряла духом. Возникли новые проблемы: здравоохранение, социальная помощь, воспитание детей — коммуна росла, появились семьи. Был разработан свой кодекс чести, свои общественные правила. Вступление в брак или развод решались на общем собрании коммуны.

Но не только этим отмечалось появление нового человека, сбросившего путы гетто, путы годов унижения. Так, Иосиф Рабинский принял имя легендарного Акивы — раввина, воина и просветителя древности; его брат Яков нарек себя именем полководца Барака, сподвижника Деборы, — Барака бен Ханаана…

Дух великих предков возвращался к ним. Люди мужества, отваги, они имели нравственное право наследовать имена забытых героев и пророков земли Ханаанской. Имена эти придавали силы в борьбе.

Вероятно, с тех пор и возникла традиция в Израиле принимать исторические имена предков, чтобы получить духовный заряд из живительного родника прошлого…

— Могу показать тебе, как выглядели эти места до кибуца, — сказал Юрий Федорович. — Их специально оставили нетронутыми.

Отсеченная декоративной оградой мертвая земля напоминала безжизненный лунный пейзаж. Барак переселенцев из фанеры и парусины… Муляж понурого ослика подле саксаула… Каменный валун с распластанным скорпионом… Контраст ошеломительный — два мира, два полюса, жизнь и смерть.

Мы вышли к вольерам зоопарка, специально созданного как наглядное пособие для школьных уроков по зоологии. Волки, лисы, зайцы, ламы, водоплавающие птицы. И рысь. И пантера. Несколько видов обезьян. Не говоря уж о парнокопытных.

У кибуца Афиким специализация — молочное производство. В просторных коровниках стояли черно-белые могучие коровы, потомки каких-то элитарных голландских родителей. Особые механические кормушки, поилки и даже специально подобранная музыка. Но дело не в коровах, это как бы побочное ответвление от основной специализации. Главное — промышленный выпуск уникального доильного аппарата, сложнейшего электромеханического агрегата. Собственная разработка! Детали крупными партиями поставляют Япония, Гонконг согласно техническим условиям разработчиков из кибуца. В самом Афикиме собирают агрегат, налаживают и продают в Европу, Америку и в ту же Японию. Чистая прибыль — пять миллионов долларов в год. Это позволило запустить поточные линии кефира, сливок, сыра, йогуртов и прочих прелестей. Немалый доход дают банановые и финиковые плантации.

Итак, деньги есть. На что же их расходует коммуна? На красивую жизнь самих кибуцников…

— Ты, вероятно, богатый человек? — спросил я Юру.

— О да, — подхватил он. — Если шурануть в кошельке, пожалуй, шекелей сто наскребу… Я нищий богач. Все вокруг мое и все не мое. Короче! Если мне надо отправиться в Иерусалим, я еду в престижном «мерседесе». Могу и в «ролс-ройсе», кажется, в гараже у нас стоит один. А «мерседесов» штук двадцать… Заведующий гаражом вручает мне ключи от машины, и я отправляюсь в Иерусалим. Вернувшись, ключи сдаю в гараж. Если что, не дай бог, случится, я и в ус не дую — в гараже справятся с любым ремонтом. Бензин тоже оплачивает кибуц.

— Ну а если… — начал было я.

— Туда тоже, — догадливо перебил Юра. — Раз в два года я имею право слетать, скажем, в Австралию. Все оплачено. Дорога, гостиница. Если что сверх нормы — снимаю со своего счета в банке.

— Ага! Стало быть, есть свой счет!

— Есть. Но пользоваться можно ограниченно, в отпуск. Или при особых обстоятельствах. С разрешением кибуцного совета… А зачем мне деньги, если даже кладбище у нас свое?

— Золотая клетка, — буркнул я. — Ну… а если ты хочешь что-нибудь себе купить? Лично себе, без компании.

— Ты видел мою квартиру? Чего мне не хватает?

Я кивнул. Квартира и впрямь была хороша, трехкомнатная, прекрасно обставленная, не говоря об удобствах.

— Ну если не хочется обедать в общей столовой, если жена решила приготовить свой обед, я сажусь на общественный велосипед, что стоит у каждого дома, и жму на педали до магазина. Беру все, что необходимо для хорошего обеда.

— То есть покупаешь, — поправил я.

— Нет, беру. В целлофановый пакет. Фрукты, овощи, рыбу… Все, что надо.

Я недоверчиво посмотрел на Юру. Конечно, я лукавил, я знал о бесплатных магазинах в кибуцах, но притворялся, чтобы доставить удовольствие приятелю. В то же время в голове как-то не укладывалось…

— И с одеждой! Раз в три месяца, к сезону, привозят импортные шмотки.

— ?!

— Да-да. Импортные. Скажем, из Франции, из Японии, из Штатов. Все выставляют на стеллажи. Хожу выбираю. А если предусмотрительно оформил по каталогу заказ, то просто получаю свой набор… Оказывается, человеку не так уж много и надо. Я в этих джинсах ходил еще в Ленинграде… Хоть нередко приходится надевать галстук. Лучшие актеры мира почитают за честь выступать в кибуцах. Платим чистой монетой.

— Где же они выступают? У вольера с пантерой?

Дерзость моя была посрамлена — аллеей из каких-то пышных кустов с крупными голубыми цветами мы прошли к Дворцу искусств. Модернистское строение из аллюминия и тонированного стекла. Зрительный зал на тысячу мест с плюшевыми креслами, стены и свод расписаны на библейские сюжеты, светильники — в форме свечей. Занавес сцены расшит бисером…

Предпоследний «моральный» удар Юрий Федорович нанес мне у бассейна для плавания; последний же я получил в общественной столовой, куда мы отправились поужинать.

Голубое зеркало бассейна — а их было два: для взрослых и «лягушатник» — заворожило меня четырьмя странными «существами», что перемещались под прозрачной водой навстречу друг другу. Коснувшись стены бассейна, они поползли к поверхности и, казалось, вдохнув воздух, развернулись на сто восемьдесят градусов и вновь погрузились в воду.

— Робот для чистки бассейна, — пояснил приятель. — Сейчас как раз санитарный час перед вечерним купанием… Кстати, тоже наша конструкция, запатентована во многих странах мира.

— Слушай, — проговорил я, придя в себя, — у вас тут собралась Академия наук?

— Есть головастые ребята. Кстати, многие из России. Показать бы тебе наши научные корпуса, да жалко тебя. После столовой ты вообще потеряешь дар речи, отправишься в нокдаун. Приезжих больше всего поражает наша столовая. Желудок — всему голова.

И верно… Нет, не стану расписывать, не рискну. Как можно передать печатными буквами вкус, скажем, вырезки в горчичном соусе с банановой подливой? Как?! Нет таких слов, человечество не придумало. Особенно при мысли, что надо сейчас встать из-за стола своего ленинградского кабинета и спуститься в гастроном, вокруг которого безликим серым шарфом накручена очередь за трижды мороженным мясом… Черт, сорвался! Нарушил данное себе слово избегать всяческих сравнений с нашей жизнью!

— Ладно, ладно, — ворчливо произнес я. — Подумаешь! Вышел из столовой и забыл. Нокдаун — временная потеря сознания.

— Именно. До того, как вновь проголодаешься. Ну как? Хорошо устроились евреи? Самое время поговорить об антисемитизме? Нет, эта тема нас в кибуце не занимает. Прошло. Мы как в крепости. Даже от синагоги отделились! Хотя есть и религиозные кибуцы, с иешивой и синагогой…

Ночью я долго не мог заснуть. Вспоминал людей, с которыми познакомил меня Юрий Федорович, — молодого художника из Кишинева, его жену-пианистку, четверых детей. Художник, помимо своей профессии, десять лет занимается наладкой готовой продукции — доильных агрегатов. Жена по совместительству работает в правлении кибуца и преподает музыку детям и взрослым. Вспомнил их трехъярусную квартиру в колониальном стиле с развесистым деревом на лужайке, с ветвями, тяжелыми от крупных плодов папайи. Их абсолютный достаток и… тоску в глазах. Вспомнил больницу, где врачевал Юрий Федорович, уникальный гастролог. Больница построена на средства нескольких близлежащих кибуцев. Гигантский комплекс с ультрасовременным оборудованием. Операции на сердце, пересадки органов, тончайшая нейрохирургия. Все бесплатно для членов кибуца. Приезжают пациенты со всего мира, но за деньги. В Израиле подобные операции раза в два дешевле, чем в Америке. Вспомнил «дворцы» для престарелых с индивидуальными квартирками, залами отдыха, концертным комплексом, диетической столовой…

— Слушай, ты доволен жизнью? — спросил я приятеля, расположившись под искусственным кварцевым солнцем, на лужайке перед бассейном.

— Как тебе сказать? — помолчав, ответил он. — Нельзя долго жить в клетке, даже золотой. Коммуна — это искусственная среда. Человек рожден хищником, он ест мясо, хоть и прожаренное. Человеку надо физически ощущать свободу, физически ощущать собственность. Старикам — да, тут рай. Они его и заслужили, их руками тут немало наворочено. А молодежь покидает кибуц. Вначале стремятся сюда попасть, а потом, вкусив сладость сладкого гетто… Я тоже… изучу язык, освою технический уровень современной аппаратуры и… не знаю. Если не обрасту ленью и равнодушием, уеду отсюда. Кроме того, не так все тут красиво, как кажется на первый взгляд…

Лунный свет падал с библейского неба, узкой лентой касаясь кровати. Открытая форточка дышала остуженным горным воздухом. Доносились приглушенные звуки музыки — после одиннадцати кибуц спит, многим в пять утра на работу: в доильные апартаменты, на молочные конвейеры, к сборочным станкам. А художник из Кишинева эту неделю по разнарядке должен работать в роще — убирать бананы, занятие весьма физически тяжелое. Всю прошлую неделю он провел в боевом наряде, охранял кибуц от террористов. Техники, слава богу, теперь достаточно — с локаторами, с ночным наведением огня… Так и живут — с серпом и боевым молотом, символом коммунистической идеи. Я вспомнил треп у бассейна с голубой светящейся водой.

— Коммунизм — это лоскутное одеяло, под которым творится все то, что должно происходить между людьми: один человек «нажаривает» другого, — делился со мной какой-то молодой человек в плавках. Его сильное мокрое тело отражало блики светильников, что окаймляли бассейн. — Когда я вспоминаю о том, что члены правления кибуца и приближенные к ним лица отхватили себе такие дома, рядом с которыми наш Дворец искусств кажется шалашом, когда я об этом вспоминаю, во мне пропадает «гомо сапиенс» и пробуждается «гомо советикус», — горячился он. — Мне хочется качать права, добиваться справедливости. А в итоге я добился тяжелой и однообразной работы по сортировке овощей. И год живу в доме для малосемейных. Все уже въехали в квартиры, а я продолжаю жить в общаге. Точно, как на покинутой родине. Сплошная коррупция и блат. Вообще Израиль — классическая страна блата.

— А вы держитесь за кибуц, — проговорил я.

— Думаете, так легко отсюда смыться? — уныло ответил молодой человек. — Попасть трудно, а уйти еще труднее. Надо рассчитаться с долгами. За все — за квартиру, за жратву, за одежду. А приду за расчетом, оказывается, я все еще хожу в должниках. В том и сила кибуца, что засасывает, точно болото. Если только смотаться за границу и там остаться…

— Невозвращенцем, — изумленно проговорил я.

— Невозвращенцем, — вздохнул молодой человек. Лунная полоска сползла с кровати на пол, а мне все не спалось. «Странная человеческая натура, — размышлял я, — казалось, чего не хватает — все есть, и… невозвращенец. А этот художник из Кишинева: дом — полная чаша, и такие печальные глаза. «Вот детям — да! — говорил художник. — Детям здесь хорошо, это уже их родина. А взрослые… В них сидит какой-то вирус тоски, что ли. Иногда подумаешь: о чем тосковать? Об унижении в той, оставленной жизни, из которой мы вырвались? И все равно тоска не проходит. Человек должен жить там, где родился». — «Мне хорошо там, где хорошо моим детям, — отрезала жена художника. — Я счастлива, слушая как дети разучивают гаммы. Гаммы здесь звучат иначе, чем звучали там, в Кишиневе. В них иная сила. И дети это чувствуют…»

Утром, перед отъездом из кибуца, я заглянул в «бесплатный» магазин. Все оказалось так, как рассказывал Юрий Федорович.

Я набрал полную сумку снеди в совершенно безлюдном магазине, словно в собственном шкафу, и, подавляя почти физическое недомогание от необычности обстановки, вышел из магазина. И все оглядывался — не воротят ли меня назад, не пристыдят за неоплаченные продукты. Нет, никто не окликнул.

У кассы автобусной станции я продолжал испытывать чувство неловкости — конечно, «бесплатно» — штука приятная и весьма удобная. Но расчетливый ум придал какое-то равновесие моему состоянию: билет до Назарета стоил шесть шекелей, а «дармовые» продукты потянут шекелей на пятьдесят, не меньше, вон какая тяжеленная сумка. Так что выигрыш налицо…

В блаженном состоянии внутреннего комфорта я добрался до Назарета.

Назаретов было два. Один — еврейский, новый город Назарет-Элит, второй, «главный» — старый город, арабский.

Где какой было понятно по внешнему виду пассажиров автобуса. Если на остановке Назарет-Элит входили и выходили печальные мужчины в черных шляпах, то в старом Назарете в пассажирах можно было признать и арабов-мусульман, и арабов-христиан. А могли бы войти и греки-католики, и православные греки, христиане-марониты и римские католики и множество другого разного люда, одетого кто во что горазд…

Пожалуй, шоссе, что развалило нежную Ездрилонскую долину, соединяя оба Назарета, и показало отстраненность ортодоксальных евреев от остального пестрого мира. И дело не только в соблюдении чистоты культовых границ, но и в сложившейся на протяжении тысячелетий подозрительности — не готовят ли иноверцы какой-нибудь подвох евреям, очередную неприятность. Лучше держаться в стороне…

Автобус двигался медленно в сплошном потоке автомобилей, людей, ослов, коз… И угораздило водителя свернуть на эту улочку! Как я понял из возмущенных возгласов пассажиров, водитель-араб изменил маршрут, чтобы подвезти своего знакомого, и вот застрял. Надо сказать, что водитель-араб — такая же редкость в автобусной компании «Эгед», как трехгорбый верблюд. И вот пожалуйста… За служебное нарушение еврея турнули бы с работы в два счета, а араба — еще крепко подумают: не дай бог обвинят в шовинизме. Та же картина, что и в Америке — нередко неграм прощают то, за что белого сотрут в порошок. Из-за боязни осложнений…

А когда автобус окончательно замер у рынка, я сильно рассерчал и вылез на щербатые каменные плиты святого Назарета, вместе с галдящими от возмущения ездоками. Честно говоря, мне было все равно где выходить, а серчал я оттого, что не до конца «отмотал» купленный билет. Только серчал я не где-нибудь в тьмутаракани, я серчал в Назарете. Рядом находился Грот Марии, где Божья Матерь услышала благую весть от архангела Гавриила. Неподалеку приютилась мастерская плотника Иосифа, смиренного мужа, отдавшего свою жену Святому Духу…

Продираясь сквозь толпу, я поднимался на холм по узким улочкам в направлении церкви Благовещения — там и должен находиться Грот Марии. По каменным плитам, где ступала моя нога, когда-то бегал и босоногий мальчик Иисус. Но, честно говоря, я об этом и не думал — меня одолевала жара и толкотня. Многие облизывали леденцовое мороженое — застывшая сладкая водица на палочке. Заманчивая штука в жару и недорогая.

Продавец стоял у входа в церковь Святого Гавриила, неподалеку от фонтана Дев, того самого места, где ангел вновь явился к Марии, когда та наполняла водой кувшин. И повторил свою весть.

Пока я раздумывал, потратиться ли на мороженое или сэкономить, ноги сами шагнули в церковь, как в погреб: прохладно, темновато.

Приблизившись к амвону, под которым струилась святая вода, я услышал мерные шаги. «Сейчас вытурят, — смекнул я. — Во-первых, в шортах — грех, во-вторых, с еврейской наружностью, хоть и неярко выраженной, но арабы за версту чуют». А привратник был араб-христианин, я узрел его в боковом приделе пустой церкви.

Приняв скорбное выражение, я склонил голову в религиозном экстазе и перекрестился. Уловка подействовала — шаги стихли и через мгновение стали удаляться в почтительном благоговении. Теперь он принял меня за американского туриста-христианина — те тоже шастают в шортах по святым местам…

Прохлада и полумрак расслабляли, хотелось вздремнуть. Я присел на черную скамью, тускло блестевшую после бесчисленных туристов. Попытался вогнать себя в экстаз сопричастности всему, что когда-то происходило на этой земле. Нарисовать в сознании образ босоногого мальчика в ветхом хитоне, которому была уготована всемирная слава. Но мысли упрямились — в вечном вопросе, который задавало себе множество людей — одни с желанием проникнуть в корень событий, другие не напрягали себя и малейшим анализом. Таких было большинство…

Еврейский мальчик, живущий в еврейской семье, в еврейской деревне Назарет, получивший еврейское религиозное воспитание, порвал с религией своих предков и основал новое учение, ставшее притягательным для миллионов людей. И как случилось, что, завоевав людские умы, новая религия, в основе которой лежала старая религия, религия отцов этого мальчика, превратилась в оружие гонения тех, кому по крови принадлежал этот мальчик? И почему учение Христа не принял сам породивший его народ? Почему евреи его отвергли? Исповедуя более древнюю религию, евреи покорились коварной человеческой слабости: «Нет пророка в своем отечестве». Этот постулат уже в учении Христа обрел конкретную, выстраданную лично им форму, хоть и родился в дохристианское время. Из этой формулы вытекает другое обобщение — знакомый тебе человек не может быть лучше тебя, а тем более стать Сыном Божьим. Даже если он творит чудеса, реальность которых неоспорима. Стало быть, это не чудеса, а просто стечение обстоятельств.

Это упорство и стало камнем преткновения евреев, основой их драмы в общей семье народов, усугубленное тем, что яблоком раздора стал человек, рожденный в их же среде. А что, если бы Христос не был евреем? Если допустить такую мысль? Да, родился он от матери-еврейки, но отец-то — Бог, понятие наднациональное, у каждого народа свой Бог. Были бы евреи так же гонимы? Вероятно, да! В основе еврейского мироощущения лежит принцип — все живое идет от матери. И отойти от этого фундаментального положения евреи не могут, несмотря на тысячелетние требования отречения. Отречься от Христа — значит предать основной принцип своего религиозного и этического мировоззрения, отречься от своего хоть и заблудшего, но сына. А это недопустимо. Несмотря на все порицания учения Христа, несмотря на все укоры и страдания, евреи горды Христом. Особенно те, кто не верит ни в Бога, ни в черта. Каждый еврей в пылу национальной гордости первым порывом называет имена Христа, Эйнштейна, Маркса, даже если он и бежал в Израиль из страны, где марксизм считался религией. Такова уж человеческая природа…

И сейчас, сидя на скамье в церкви Святого Гавриила, я испытывал чувство гордости за то, что являюсь соплеменником того мальчика, что когда-то дышал этим же воздухом…

А на улице царила жара. И араб-торговец продавал леденцовое мороженое. Недорого, всего за один шекель. Он продавал и сувенирный товар: деревянных осликов, верблюдов, коз и слонов.

Я пошуровал в торбе и достал пластмассовый стаканчик с йогуртом из того запаса, что прихватил в бесплатном магазинчике. Торговец понял меня с полуслова и, в порядке бартерного обмена, принял стаканчик, вручив взамен мороженое. Но, сочтя подобный обмен неравноценным — йогурт в магазине стоит шекелей пять, — он приложил к бартеру еще и козу. Ободренный инициативой контрагента, я потребовал более ценный товар — ослика за три шекеля. Торговец счел мое требование по бартеру вполне справедливым. Все равно на круг он оставался в выигрыше. Довольные друг другом, мы разошлись.

Леденцовое мороженое придало моему восприятию Назарета благодушие и комфорт. Казалось, до базилики Благовещения рукой подать — ее темно-зеленый купол высился над домами, — а я все шел и шел, петляя по переулкам, продираясь сквозь непонятную речь, разглядывая витрины мелких лавчонок. Кажется, я уже был на этой площади с магазином, подле которого рыцарь в латах указывает прохожим пикой на вход. Запутали меня янычары, хоть сдавайся.

Я остановился, пытаясь сориентироваться, и услышал возгласы на азербайджанском языке. На том самом, который за четверть века другой, ушедшей жизни в Баку стал для меня таким же родным, как и русский. Вот тебе на! Ослышаться я не мог?

Хозяин антикварной лавки, куда я заглянул, отчитывал за что-то мальчишку.

— Сабанын хейр олсун, — произнес я. — Недча сян?[2]

— Ахабатын хейр, — ответил хозяин и вежливо добавил: — Сах ол, лап яхши-ям.[3]

Обменявшись ритуальным вежливым приветствием, хозяин разглядывал меня с пытливым вниманием темно-кофейных глаз. Мальчишка убежал исправлять упущенное, а я, подчиняясь приглашению, опустился в продранное кресло, что стояло среди разбросанных антикварных вещей. Чего только тут не было: бронза, картины, хрусталь, серебро, кожа, какие-то плетеные предметы, фарфоровые вазы и статуэтки…

— Гость чем-то интересуется? — спросил хозяин.

— Нет. Услышал знакомую речь, зашел, — ответил я, смекнув, что хозяин по национальности, видимо, турок, а турецкий язык мало чем отличается от азербайджанского, одна языковая группа.

Узнав, что я долго жил в Баку, хозяин оживился — в Баку у него жили какие-то родственники, и он подумывал наладить деловые контакты. Многие в Израиле пытаются наладить деловое сотрудничество, и особенно с Азербайджаном — может быть, из-за нефти.

Гостеприимство мусульман было мне знакомо с детства, и турок своим радушием подтверждал суру Корана о том, что гость в дом мусульманина послан Аллахом.

Турок запер лавку и пригласил меня подняться выше на этаж, быть его гостем. Случайное знакомство, как ни странно, меня затягивало. Извинившись, хозяин оставил меня в комнате: надо было дать распоряжения домашним…

Комната была обставлена с традиционной мусульманской аскетичностью. Ничего лишнего. Открытая ниша с аккуратно сложенными цветастыми тюфяками, посудой. На полу ковер. В углу кувшин из серебра. На подоконнике книги, дощечки для письма — письменный стол, как и вообще стол, в доме мусульманина не обязателен. В другом углу комнаты молитвенный коврик — вероятно, в той стороне и находится Мекка, подобно тому, как евреи молятся, обратив лицо в сторону Иерусалима…

В узком окне рисовался тонкий контур минарета.

— Это Белая мечеть, — пояснил вошедший хозяин. — Ее построили на месте старой синагоги.

— Другого места не нашли? — съязвил я.

Хозяин засмеялся.

— Наша жизнь подобна синусоиде: то евреи наверху, то арабы. Сейчас — евреи.

— Однако они не строят синагогу на руинах мечети. Строить на руинах, подобно победителю, что утверждает свою победу, насилуя женщин побежденных…

Турок кивнул и объявил, что в его роду было немало евреев, но сам он мусульманин.

— Ничего странного, — продолжал хозяин. — Вы помните притчу о пророке Мухаммеде? Как он путешествовал по небесным сферам? Архангел Гавриил знакомил пророка с его родственниками. На первом небе их встретил праотец Адам. На втором небе — Иоанн, на третьем небе Мухаммеда приветствовал Иосиф, на четвертом — Енох, на пятом — Аарон, на шестом — Моисей, на седьмом — сам Авраам, прародитель евреев. И наконец, выше седьмого неба Мухаммед встретил Лотосовое дерево рядом с престолом Аллаха, который и утвердил Мухаммеда своим пророком и наместником на земле… Об этом ночном путешествии мусульманские богословы написали тома с массой подробностей. Вообще-то, если бы не ваши пророки, мусульманам пришлось бы в день молиться пятьдесят раз, как первоначально завещал Аллах. Именно по совету Моисея Мухаммед упросил Аллаха сократить число молитв до пяти… Извините, но я должен оставить вас наедине со своими мыслями, — учтиво завершил хозяин.

А из приоткрытого окна уже доносился тонкий голос муэдзина Белой мечети. Муэдзин призывал правоверных к исполнению полуденной молитвы — икинди.

Хозяин провел ладонями по лицу, достал из ниши глиняный черепок, отошел к коврику и опустился на колени. Он склонял и выпрямлял туловище, касался ладонями пола, опускался ниц, касаясь лбом глиняного черепка, что олицетворял священный камень Каабу. Закатывал глаза и тихо приговаривал: «Аллах акбар».

Сколько раз в те далекие годы я наблюдал за свершением намаза. В Баку неподалеку от моего дома взметнула свои два минарета весьма почитаемая на Среднем Востоке мечеть Таза-Пир, и мы, мальчишки, играли во дворе мечети в свои детские игры…

Благословенные времена! У детей моего поколения не было национальных вопросов. Все ребята, кроме общего, русского языка, знали язык соседей и считали его своим. Так продолжалось годами в моем прекрасном городе на берегу Каспийского моря. Даже в позорное время пятьдесят третьего года, когда коварно обманутая страна содрогалась от «злодеяний» врачей-убийц, когда в далеких северных городах евреев вышвыривали из автобусов, избивали на улицах, увольняли с работы, мстя за своих любимых вождей, в моем мудром городе Баку я, студент второго курса, достаточно взрослый молодой человек, не ощутил на себе даже косого взгляда — так глубоко были заложены традиции межнационального братства.

И какой вирус поразил в наше время тех самых людей, моих старых товарищей-друзей, которые вдруг вспомнили, что, оказывается, мир состоит из «наших» и «не наших»?!

Хозяин закончил намаз, поднялся с колен, встряхнул коврик, спрятал глиняный черепок и вернулся ко мне.

Подушка, на которой я восседал, была жесткой, и я пытался найти удобную позу. Мальчик, которого турок распекал в магазине, принес поднос с двумя грушевидными стаканами — «армуди», мелко наколотым сахаром и сухим печеньем. Словно я и не покидал свой город с уютной чайханой на берегу Каспийского моря.

— Почему я не переехал в Турцию? — переспросил меня хозяин. — Не буду говорить о себе, просто мусульманин моего достатка — человек не богатый, имеющий свое маленькое дело… Знаете, почтенный, лучше, чем в Израиле, нам нигде не будет. Ни в Турции, ни в Египте. Особенно сейчас, когда население страны ищет компромиссы с арабским населением. Ведь бунтуют в основном мальчишки. Бросают камни, сеют раздор. Серьезные люди в этом не участвуют, серьезные люди понимают преимущества такой страны, как Израиль. — Хозяин немного помолчал. — Дело это сложное, ведь надо соблюдать и принципы ислама. А ислам — довольно жестокая религия. Пророк Мухаммед был великий человек, но добился всего не прощением и пониманием, а непримиримостью и жестокостью. Может быть, в те времена так и надо было поступать, но в наше время такой подход не дает результатов. А Мухаммед считал, что все методы хороши для утверждения ислама — и убеждения, и сила, и коварство… Взять хотя бы историю Мухаммеда и его ученика Али. Когда враги решили убить Мухаммеда, тот оставил на своем ложе Али, покрыв его своим зеленым плащом, чтобы запутать врагов. Понимаю, Мухаммед спасал себя для дела ислама. Но он мог бежать не один, а взять с собой и Али, не приносить его в жертву. Слава Аллаху, убийства не случилось. Но все же… я эту суру не понимаю.

— А вы — еретик, — вставил я.

— Нет. Мне бы хотелось, чтобы поступки человека, которого я высоко ценю, не вызывали в моем сердце… смущения.

Хозяин умолк, помешивая ложечкой в стакане, он выжидал, когда гость первым коснется стакана.

Давно я не пробовал такого вкусного чая. Густой, он вязал язык и нёбо особым ароматом. Хорошая хозяйка у этого турка: на Востоке принято судить о достоинстве женщины и по тому, как она справляется с чаем.

— Вы, почтеннейший, изволили сказать, что арабам живется не так уж и плохо в этой стране, — заметил я в традиционно восточном уважительном стиле.

Турок кивнул, возвращая стакан на ковер.

— В таком случае, как вы относитесь к вопросу о возвращении земель, которыми овладел Израиль в Шестидневной войне?

— Отрицательно! — ответил хозяин. — Ни в коем случае. Это будет началом конца Государства Израиль. Нащупав слабину, объединенные арабские силы примутся разваливать Израиль с новой энергией. Тогда или конец Израилю, или конец всему миру, учитывая атомный потенциал страны, приговоренной к уничтожению. Понимаете, Израиль возник из ничего, на голом месте. Это самая невероятная фантазия двадцатого века, хотя исторически она и оправданна. У Израиля есть много достоинств и один существенный недостаток. Его достоинства — моральная сила народа, инженерная и деловая мысль, воинская доблесть и искусство полководцев. Но один недостаток может перечеркнуть все достоинства: слабая дипломатия. В стране нет мудрых дипломатов. Они в основном дилетанты: отставные военные, бизнесмены или даже, простите меня, террористы — в суровые годы рождения государства ничем не брезговали, все было оправданно. Потому и методы дипломатии отражают прошлую профессию этих дипломатов. В начале возникновения государства — да, были дипломаты. И Голда Меир, и Бен-Гурион, и Вейцман… Они тоже не считали себя чистыми дипломатами, а больше политиками, но талант дипломатический у них был… Скажите мне, почему Киссинджер, скажем, не стал дипломатическим лидером Израиля? Этот великий дипломат! Разве Израилю он не нужен? А ему предлагали. Но он видел недоброжелательность тех, кто засел в правительстве и думал в основном о своем кресле. С ними Киссинджеру не хотелось иметь дела, он и отказался. А я уверен, что Киссинджер давно бы решил проблему Палестины. Вернул бы всех палестинцев, построил им дома, дал работу… К примеру, те же друзы. Арабы! А живут интересами Израиля, даже в армии служат. И с палестинцами могло быть такое. Надо показать сущность арабских лидеров, их корыстные интересы. Если завтра наступит мир, палестинцы сразу увидят, что их лидеры ни к чему не способны. Самое большее, на что они способны, — раздувать костер войны и греться у этого костра… Так что жаль, что у Израиля нет мудрых дипломатов. И вообще, у меня много претензий к правительству. Правительство, которое озабочено своим престижем и выгодами больше, чем выгодами страны, рубит сук, на котором сидит.

Мне нравился турок, нравилась его неторопливая, полная восточного достоинства речь, нравилось, что ему удобно жить в Израиле, а ведь он был мусульманин, представитель народа, враждующего долгие годы с израильтянами. Здравомыслящий человек с дипломом Каирского университета, он много лет работал инженером, а теперь, в связи с болезнью, принял дела своего отца — антикварную лавку.

Радушный турок проводил меня до самой базилики Благовещения, что внешним видом напоминала скорее средневековую крепость, чем храм: окна-бойницы в глухой светло-кофейной стене, гладкая башня — не уцепишься. С расчетом на появление врагов. Позолоченная крипта над гротом, в котором Мария впервые услышала от архангела Гавриила благую весть о скором материнстве. Архангел произнес два дивных слова, что стали основой многих великих музыкальных творений, стихов и картин. Архангел промолвил: «Аве, Мария»… На каменной паперти храма мальчик, на потеху туристам, демонстрировал собачку: по какому-то знаку собачка выдавала точную порцию тявканья, и мальчик обходил немногочисленных зевак с пустой банкой…

Неподалеку от Белой мечети, где сограждане, по преданию, пытались наказать Христа — сбросить его в пропасть, возвышалась небольшая церковь Мадонны Страха. Место, где Божья Матерь испытала ужас, узнав о гневе горожан на ее сына…

Мы бродили по закоулкам Назарета. Я пытался проведать больше о святых местах, но турок, кроме обзорной информации, ничего выдать не мог… Вот Коптская церковь, вот Маронитская. Вот Капелла Христовой трапезной… Как и большинство обитателей города, он не интересовался историей сооружений по той причине, что они всю жизнь перед глазами, это туристы всюду суют свой нос, интересуются.

— А это Верхняя церковь… Загляните. Производит впечатление. — Турок сердечно попрощался со мной, оставив листочек с фамилиями его бакинских родственников и свой адрес.

Верхняя церковь и впрямь впечатляла своими витражами на библейские сюжеты. Центральная мозаика представляла триумф всепобеждающего учения Христа — чудеса, которые творил Сын Божий, избавляя людей от всяких напастей, наставляя их на путь истины.

В церкви было мало народу, и, казалось, деревянные скамьи на узорном паркете пола склонились в молитвенном экстазе, окруженные ожившими персонажами, что в стародавние времена бродили по улочкам славного Назарета.

* * *

Автобус обогнул скалу и вскинул на подъем свою лобастую башку. Ветровое стекло во всю ширь вобрало часть Иудейской горной гряды, гребень которой белой кипенью венчали дома.

Мы поднимались в Иерусалим…

Возникла сумасбродная идея — покинуть автобус и продолжать путь, как бесчисленные пилигримы, пешком. Но пачки книг, что припечатались тяжестью к полу автобуса, остужали порыв. Ах, эта непроходящая череда каких-то расчетливых дел, от которых, как правило, ничего не остается ни душе, ни телу! Первый раз в жизни я приближался к священному месту Земли людей — Иерусалиму, а дух был отягощен заботами мелкими и суетными. Надо их отсечь. Надо погрузиться в другое состояние, подобающее моменту, — состояние экстаза и трепета.

Я таращил глаза на окружающий ландшафт, пытаясь распознать в немом рисунке вздыбленных холмов исторические названия. Где они? Лысая гора, Масличная… Гребни холмов, подобно тому, первому, что я увидел, были покрыты кипенью белых домов, словно пчелиные соты. Где-то в распадке виднелись строения, пронзенные минаретом; наверняка это арабский район. Я еще не знал, что мои глаза приняли Бейт-Лехем, или, по-привычному, Вифлеем, деревушку, где родился Сын Божий… В растерянности я не знал, куда обратить взор, и крутил головой, вызывая неудовольствие соседей.

Кто-то за спиной произнес по-русски, что светлая часовенка в глубине аккуратно подстриженных деревьев — склеп, где похоронен Шота Руставели. Там постоянно живут два послушника-грузина, передавая эпитимью из поколения в поколение. Пока я пытался разглядеть повнимательнее могилу великого поэта, автобус резво ушел вперед, оставив меня вновь с зачарованной непросвещенностью. Прекрасный повод для необузданной фантазии, но… в тесных рамках сведений о святом городе, что на протяжении жизни впитывала память. Особенно постарался Михаил Афанасьевич Булгаков. Рисунок города растаял. Возник Понтий Пилат со своим «белым плащом с кровавым подбоем», вышедший «шаркающей кавалерийской походкой ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колонаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого…». Забегая вперед, скажу, что искал я этот дворец, но не нашел. Неподалеку от здания научного центра лежат развалины сооружений, которые по возрасту относятся к правлению царя Ирода. Того самого царя, что в вероломстве мог посоперничать с самим безумным Калигулой. Боясь за трон, он пришил не только родного дядю, но и жену, и двух собственных сыновей, благо их было, кажется, пятеро. Считать царские жертвы — дело бессмысленное, издержки профессии.

Там, где искушенный взгляд замечал отметину истории, мой взор просто фиксировал какое-то сооружение, зато навязчиво запоминал обычные бытовые картинки. Прекрасное одностороннее шоссе, бензоколонки, дорожную полицию, светофоры, разбитую военную технику — ее оставили и берегли, как память о войне, как назидание врагам… Улицы, улицы. Дома. Магазины, магазины. И всюду автомобили. Пешеходы, пешеходы… Отсюда, с «империала» двухъярусного автобуса, все видится несколько иначе, чем из окна обычного автомобиля. Кажется, что ты паришь на небольшой высоте.

И когда автобус причалил к замызганному гейту Центрального автовокзала, я почувствовал облегчение: кончилась изнурительная дорожная мука неудовлетворенного любопытства, начинается привычная суета современного города, пусть даже этот город «Ерушалаим»…

Вначале надо определиться с ночлегом, надо разыскать родственников, напроситься на постой. С этим намерением я затесался в шуструю толпу вокзального люда, полагая, что она и вынесет туда, куда надо. Меня уже не тревожило, что в живот упирался ствол автомата солдатика, идущего впереди в обнимку с девушкой. Я мог сделать шаг в сторону, тогда попадал под прицел автомата спутницы этого солдатика. Да и в спину мне упирался приклад автомата другого солдата. Так я шел под конвоем веселых парней, вперемежку с бородатыми датишниками в черных шляпах и лапсердаках, с деловыми кейсами в руках. Датишниками называют клерикалов. От слова «дат», что означает «религия»…

Улица перед вокзалом похожа на все привокзальные улицы. Тут и арабско-ивритская разноголосица, и скорая еда: пита с разнообразной начинкой, соки, шашлыки, всевозможные товары — от колготок до шляп. Тут же продают асимоны — жетоны для телефона-автомата: круглые плошки с отверстием в центре. Как раз то, что мне требовалось.

Выбрав будку поукромнее, я забрался в нее со всеми причиндалами и тут, сквозь стекло двери, увидел широкое голубое полотнище, что подпоясывало фронтон огромного современного здания, похожего на Кремлевский Дворец съездов. «XV Международная книжная ярмарка!»… В такое везение трудно поверить: дворец Беньяней-Аума, куда я и стремился, находится, оказывается, напротив автовокзала! Отложив телефонные дела, я покинул будку.

Цель, к которой я стремился на книжной ярмарке, являлась авантюрой чистой воды. Я привез в Израиль сотню своих книг в надежде продать их какой-нибудь книжной лавке. Но страна классического бюрократизма ставила передо мной препоны. Владельцы лавок хоть и лица частные, но всецело зависят от муниципалитета, что обкладывает лавки налогом. И по какому-то сложному пересчету на руки я мог получить не более четырех-пяти шекелей за книгу. Маловато. Стоило тащить с собой из Ленинграда такую поклажу! Одна надежда на ярмарку, открытие которой совпало с моим приездом. Возник план, осуществление которого и было приурочено мною к первому приезду в город царя Давида, основателя Иерусалима. И сегодня, по истечении трех тысяч лет, я тащил по улице этого города свой походный рюкзак, набитый книгами и напоминающий здоровенную ряху с флюсом во все стороны. В подземном переходе на меня спикировал какой-то полоумный еврей с двумя кипами на немытой башке — черной и синей. «Дважды еврей» ухватил мой рюкзак, назойливо предлагая такелажные услуги. За десять шекелей он готов оттаранить мою поклажу аж до самого Господа. В ответ я заметил, что за десять шекелей я и сам донесу до Господа свой рюкзак плюс его самого, дикого еврея. Рытое оспой лицо скривилось презрительной усмешкой.

— А, русски, — проговорил он и исчез, точно фантом.

Слава Господу, хоть тут маленькая польза от моей далекой страны… Покинув переход, я вновь увидел вихлявую фигуру «дважды еврея». Широким шагом он нес какую-то сумку. Позади спешила сухонькая старушка. Она что-то вопила, пытаясь стукнуть носильщика зонтиком по кумполу, что спрятался под двумя кипами — черной и синей. «Ничего себе, сервис по-иерусалимски, — подумал я. — Кажется, меня здесь ждут веселенькие приключения».

В служебном холле дворца строгие мальчики встречали всех обычным гостеприимством: рентгеновская установка, досмотр каждого пакета, собаки, специально натасканные на пластиковые бомбы…

Обратная сторона бюрократизма — полное равнодушие. Предъявив свой «серпастый-молоткастый», я прошел как гость ярмарки, без подробных выяснений, аккредитован я или нет. Все-таки мудрую книгу сочинили Ильф с Петровым — локоть Остапа Бендера, твердый, точно булава, толкал меня в спину и вел по комнатам, где регистрировались аккредитованные гости ярмарки. Мне вручили нагрудный знак, что давал право входа в славный дворец в любое время суток, без особого досмотра. Меня угостили гамбургером и вручили бутыль апельсинового сока. Обласканный и сытый, я поволок рюкзак в зал, озираясь, в ожидании минуты, когда меня прогонят взашей.

Демонстрационный зал напоминал трюм гигантского корабля во время погрузки. Всюду что-то свинчивали, крепили, возводили. Кое-где все уже собрали. Книги сверкали лаком обложек, шрифтом названий, рисунками оформлений. Они ждали открытия, ждали своих покупателей. Книги стояли на стеллажах, точно экзотические птицы со всех частей света. Искусство, архитектура, кино, театр. Поэзия, проза, литературоведение. Альбомы, плакаты. Рисунки, макеты, цветные экраны компьютеров… Все это искрилось, манило, ласкалось, призывало, требовало купить, ознакомиться, заключить контракт, просто подержать в руках. Десятки стран мира представляли свою продукцию. И главными, конечно, были павильоны хозяев ярмарки. Я и не предполагал, что в Израиле, этой малюсенькой стране, такая мощная полиграфия.

Бесчисленные стенды: от предметов, связанных с письменным трудом, до многочисленных альбомов по искусству, что, как известно, требует высшего полиграфического пилотажа. Особенно контрастно смотрелась продукция советской полиграфии — убого, бледно, второпях.

Черт возьми, ведь у нас могут издавать превосходные книги. Куда же они подевались? Впрочем, если богатейшая в мире страна живет полуголодной жизнью, то задавать вопрос о книгах бестактно… Или я предвзято сужу? Может быть, меня раздражает какая-то конструктивная прямолинейность многих изданий, что мешает воспринимать даже удачную полиграфию? Скажем, если это видовой альбом, то непременно с какими-то картинными успехами в сельском хозяйстве и промышленности, с непременным набором гениев всех времен и народов, ведущих босоногую ватагу граждан в светлое будущее. А ведь столько изменилось в стране. Вероятно, книги заказывали еще в те времена, а выполнили их сейчас…

Вот, написал и посовестился. Печатники из Белоруссии выставили нестыдную экспозицию, особенно по детской литературе. Издательство «Искусство» тоже постаралось. А великолепные книги издательств «Художественная литература» и «Советский писатель» предлагали посредники — русскоязычные магазины Израиля. Закупленная через «Международную книгу», продукция наших известных издательств притягивала к себе покупателя, точно светильник ночных мотыльков. А ведь эти книги могли украсить советские павильоны, изменить их суховатый облик…

Я бродил по залам выставки, обдумывая свою авантюру.

Можно было уплатить пятьсот долларов, купить место и продавать свой товар, как подобает порядочному коммерсанту. Но пятьсот долларов!

Нередко поступки обретают решительность благодаря какому-то внешнему толчку. Воистину меня по залам водила сама судьба. Водила и привела!

У павильона Швейцарии я замер, испытывая некоторое замешательство и слабость в ногах. На стенде крупной издательской фирмы «Диагенос» я узрел… свой роман «Поезд», непривычно звучащий — «Дер цуг». Вот так номер! Едва переведя дух, я обратился к администратору павильона, молодому швейцарцу, с разъяснением, что имею к этой красиво изданной книге самое прямое отношение. И фотография на черном супере моя. Швейцарец сверил фотографию с оригиналом, кивнул головой: он очень рад видеть писателя, чья книга пользуется сейчас в Швейцарии популярностью. Тем не менее книгу продать он не может, книга выставлена по каким-то деловым соображениям. В конце ярмарки — другое дело, если у меня найдется тридцать девять швейцарских франков или их израильский эквивалент.

Встреча со своей книгой придала решительности поступкам. Много ли писателей шастают сейчас по ярмарке, чьи книги демонстрирует известное издательство Цюриха?!

Столик, складной, удобный, я обнаружил у входа в кафе, там же прихватил и стул. Все это оттащил к белорусскому павильону издательства «Юнацтво» — все же свои ребята. На оборотной стороне какого-то плаката намалевал призыв покупать книги с автографом у живого писателя из России. И дело двинулось на зависть официальным делегациям. Особенно я запомнил пожилого покупателя в отличном костюме. Оказалось, что он сын знаменитого Болеславского, владельца крупнейшего магазина русскоязычных книг. Я продал почти шестьдесят экземпляров, что и явилось серьезной поддержкой в задуманном путешествии по Земле обетованной.

Самое удивительное, что в обстановке тщательного контроля, среди агентов службы безопасности и сквозном досмотре, мой сиротский столик с намалеванным плакатом не привлекал внимания администрации ярмарки. Лишь однажды подошел парень в комбинезоне и с телефонным аппаратом в торбе. Парень поинтересовался, не я ли потребовал установить телефон. Ну просто контора «Рога и копыта»…

Возникали встречи со старыми читателями, они помнили меня по журналу «Юность» и удивлялись, что я еще жив. Вспоминали мой роман «Гроссмейстерский балл» начала шестидесятых годов — того самого благословенного времени оттепели, позволившей многим выбраться из России не оглядываясь. Не без кокетства я ссылался на название романа: дескать, именно оно запало в память, а не содержание. Нет, горячо разубеждали ватики, по тем временам роман был довольно острым, привлекал внимание. Подходили и знакомые, даже товарищи по школе. Как нас раскидала судьба, бывших мальчиков и девочек!

«Девочка» смотрела на меня вскинув глаза. Она была маленького роста, а темное бесформенное платье скрадывало некоторую возрастную полноту. Глаза ее улыбались, освещая милое лицо…

— Неужели ты меня не помнишь? — тормошила она мою память. — Мы когда-то жили по соседству. Меня зовут Рая. Слушай, плюнь на свою ярмарку, поехали завтра на Мертвое море. У меня машина.

С этим предложением я вернулся вечером к двоюродной сестре, семья которой приютила меня в Иерусалиме.

— А у тебя есть оружие? Нет? Тогда поезжайте на Мертвое море новой дорогой, — советовал добряк Изя, муж сестры. — Без оружия по старой дороге ехать опасно, она проходит по территориям.

Термин «территории» уже вошел в мое понятие о стране — это места, где проживали арабы. И где израильтянам-евреям появляться небезопасно.

— Скоро вы с оружием будете ходить в туалет, — буркнул я.

— Таки да, — подхватил Изя, отдуваясь: он только что вернулся из супермаркета с продуктами на неделю. — Ирония судьбы! Закон Книги запрещает евреям носить оружие. А в стране практически нет мужчины, не думающем об оружии. Закон жизни. Фима, где ты носишь пистолет? — обратился Изя к сыну.

Фима — мальчик, который двадцать лет назад лежал с соской в коляске на бакинском бульваре у неистового Каспия, — улыбался широкой улыбкой сильного мужчины. Наклонившись, он достал упрятанный где-то у ботинка пистолет. Я изумился: почему так далеко?

— Так мне удобно, дядя.

— У него реакция кошки, — подтвердила мать Фимы, моя двоюродная сестра Фаина. — Их так тренируют в армии.

С уважением я смотрел на своего племянника, майора Армии обороны Израиля. А то, что он может, несмотря на внешнюю фундаментальность, перемахнуть разом лестничный марш из двадцати ступенек, я уже видел. Но пистолет в ботинке?

— Не совсем в ботинке. Просто кобура крепится поверх лодыжки, — терпеливо вразумил Фима. — Дядя, вы приехали в Израиль. В страну Господа Бога и нестандартных решений.

Пристыженный, я умолк. В этой семье я испытывал робость, несмотря на родственное радушие и королевские условия моего гостевания — отдельная комната с видом на Вифлеем, родину царя Давида и место рождения Христа.

— В Вифлеем я тебе тоже не советую ехать, — наставлял добряк Изя. — Территории. Там недавно мерзавцы кокнули какую-то англичанку-туристку. И англичане даже не пикнули. Не то что Израиль. За каждого своего гражданина мы готовы объявить войну, не говоря уж о карательных экспедициях.

— И правильно, — вставила Фаина. — Не трогайте нас. Мы живем на своей земле. Записано в Свитках Мертвого моря, им чуть ли не пять тысяч лет. Живите с нами в мире. И нам будет хорошо, и вам. Во всяком случае, простой араб живет у нас лучше, чем в своей Арабии. И дом есть, и работа.

Я помалкивал. Накануне мы вдоволь поговорили, вот я и оробел. Речь шла о социализме. Я рассказывал, до чего довела идея социализма такую богатейшую страну, как Россия. Не будь этой идеи, Россия давно бы обрела блага, которыми славится цивилизованный мир.

— Швеция тем не менее — тоже страна социалистических идей, — буркнул Изя. — И вообще, мне больше по душе Израиль социалистический, чем Израиль капиталистический. Я работаю сейчас на государственном, а вернее, на профсоюзном заводе, считай, в сфере социалистической. Мне гарантируют всё: и медицину, и пенсию, и отпуск. Привозят на работу и увозят с работы… И думаешь, наш стиль работы отличается от России? Те же перекуры, те же планы, тот же бардак. Правда, мы не пьем во время работы водку, тем, вероятно, и достигаем приличных результатов, не то что в России. И многих это устраивает. Конечно, заработок меньше, чем у капиталиста. Но всех денег не заработаешь. А на приличный жизненный уровень нам хватает. А капиталист? Завтра он тебя вышвырнет на улицу, и ты не пикнешь. Никакой профсоюз не поможет…

— Но сам ты… капиталист, — вставил я. — Ты купил три квартиры и сдаешь их в аренду.

— Капиталист, — согласился Изя. — В сфере собственного труда меня устраивает социализм, в сфере собственных интересов — капитализм. Я свободен в своих проявлениях, потому что живу в свободной стране. Как мне выгодно, так и живу. И любой так может жить, если он способен так жить. Свободная страна! А те, кто не способен, требуют уравниловки, бунтуют. Вместо того чтобы работать, они завидуют и злятся. Отсюда и все несчастья.

— Но, насколько мне известно, бунтовали и на вашем заводе, узнав, что его хотят приватизировать, — вставил я.

— Конечно. Я же сказал — нам не нужен капитализм, — засмеялся Изя, — мы сами хотим быть капиталистами.

— В каждом человеке дьявол борется с ангелом, — заметила рассудительная Фаина. — Я с содроганием вспоминаю Баку. Сколько унижений претерпела из-за этого пятого пункта в паспорте. Но я люблю Баку, своих друзей, мне все равно, какой они национальности.

— Все ясно, — отрезал майор Армии обороны, мой двоюродный племянник Фимочка. — Поедете старой дорогой на Мертвое море — возьмите мой пистолет, дядя, не помешает.

— У него нет прав на оружие, — вставила Фаина.

— Такую бумагу можно выправить в два счета, — пояснил Изя.

— Мы поедем новой дорогой, — сказал я.

И мы поехали новой дорогой. В объезд арабского городка — это составляло километров сорок…

* * *

Солнце опустилось с небес и расплескалось на необозримых холмах и распадках Иудейской пустыни. И песчаные скалы, точно клыки на обожженном лике земли по обе стороны от шоссе, широкого, масляно-черного и твердого. Я специально выходил из машины, проверял — солнце его не брало.

— Не хнычь, — говорила мне Рая. — Рулить будешь на обратном пути, хотя я никому не доверяю машину.

— И даже бывшему таксисту? — канючил я. — Рая, мне не нужна любовь, мне не нужны слова и хороший ужин вдвоем с блондинкой. Мне нужно порулить хотя бы полчаса, как доза наркотика наркоману.

— Понимаю. Только на обратном пути, — твердо ответила Рая. — Я тоже автомобилеманка. Потерпи… Итак, я приехала из Ленинграда, с папой, мамой и собакой. Го д назад.

— И уже купила такую шикарную машину? — усомнился я.

— Судьба. И все из-за собаки. Перед таможней я надела на шею фамильное колье. Не очень броское, но дорогое, старинное. Во время досмотра пес строил такие уморительные рожи, что вся таможня сбежалась поглазеть. Так они и прохлопали мое колье. Невероятно, но факт! Теперь мы с тобой шпарим на этом колье по Иудейской пустыне к Мертвому морю.

— Молодец пес, — одобрил я. — Надеюсь, ты купила ему колбаску в подарок?

— Мой пес питается лучше тебя в твоем Ленинграде, — подхватила Рая. — Знаешь, я безумно рада, что уехала. Иногда так скучаю по городу, по друзьям, а как вспомню этих антисемитов, задыхаюсь… Этих «патриотов» на Невском проспекте у Гостиного Двора. Петушатся, красуются, болваны, стариков пугают. Знают, что никто им не даст в морду. Их бы сюда на одну минуту, к нашим мальчикам.

Пусть даже где-нибудь на нейтральной территории, на каких-нибудь Галапагосских островах. Один на один. Тогда бы я посмотрела на этих храбрецов. Зла не хватает, честное слово. А то все: «Евреи виноваты, евреи!» Сукины сыны! Лодыри и демагоги. Ворье несчастное. Стукачи и филеры…

Я слушал Раю вполуха. Вспомнилась сценка на Невском. В разгар войны в Персидском заливе, у стенда с портретом Саддама Хусейна. Стройный парень в черной куртке разъяснял прохожим — дескать, молодец иракский вождь. Дело не в Кувейте, дело в Израиле… Слушал я тогда витийство чернокурточника и удивлялся. Верят не верят, а ведь слушают подлеца. Взрослые люди! Верят, что Саддам — внебрачный сын Гитлера, а тот, известное дело, знал, как с евреями обходиться. Что Ельцин — не кто иной, как Ельцер. К тому же Борис — типичное еврейское имя Борух. И Сахаров вовсе не Сахаров, а Цукерман. Что же касается Солженицына, то наконец-то установлено, что он не Солженицер, как думали раньше, а русский, свой. Это евреи пустили утку, что он Солженицер, хотели прикарманить великого писателя. И вообще, ребята, бдите! Намечайте адресок, чтобы события не застали вас врасплох. Что ухватите — то ваше!

Слушал я его, слушал. В спор вступать бессмысленно. О чем спорить? О чем?! А ведь статья есть о разжигании межнациональной розни. Тот подлец ничего не боится, стоит спокойно, точно у себя дома.

— Так он специально и поставлен, — заключила Рая, выслушав мой рассказ — Когда народ поднимется смести эту шваль, в очередной раз все свалят на евреев, разыграв еврейскую карту… Самое удивительное: они кричат, что все евреи должны покинуть матушку Русь, убраться в свой Израиль. И в то же время осуждают сионистов за те же самые лозунги. Сумасшедший дом! А народ слушает и не удосужится сопоставить, проанализировать. Ну?!

Элементарные вещи! Два плюс два! Или все это побоку, когда вступает зоология, а?

Шоссе заметно шло под уклон — Мертвое море лежит на четыреста метров ниже уровня океана. Еще известно, что эти места самые малообитаемые на земле, даже скорпионы тут не особенно жируют. Атмосферное давление самое высокое в мире, а содержание кислорода в воздухе на пятнадцать процентов выше обычного. Ад, что и говорить; как только солдатики тут выдерживают, подумал я, подъезжая к патрульному домику. Солдат нехотя отвел взгляд от телевизора, оглядел наш автомобиль и поднял шлагбаум. Что они тут охраняют, непонятно…

У развилки дороги Рая вывернула руль.

— Вначале мы заглянем в Массаду, — решительно объявила она. — Смотреть так смотреть!

Я принял предложение с охотой: еще бы, побывать в крепости Массада! Когда израильский воин приносит присягу в верности Родине, он непременно помянет крепость: «Клянусь, что Массада не падет второй раз!»

Скала, на которой раскинулось одно из древнейших оборонительных сооружений мира, царственно вздыбилась среди сурового и прекрасного пейзажа Иудейской пустыни над лазурной гладью моря. Каменные бастионы, подобно ликам стариков, изрезаны глубокими морщинами. Эти арки, пропилеи, колонны видели еще царя Ирода, дворец которого и являлся оплотом крепости. Ирод Великий соорудил крепость, скрываясь не только от строптивых подданных, но и от коварной царицы Клеопатры…

Археологи поработали на славу, явив двадцатому веку многочисленные сооружения древнего форта, представив не только внешний вид, но и многое из внутреннего убранства. Массада не просто древняя крепость, Массада — символ, давший народу в тысячелетиях изгнания сохранить веру в возрождение.

Три года римский легион под командованием Флавия Сильвы держал осаду крепости, в которой, после разгрома восстания и разрушения Второго Храма, нашли прибежище последние зелоты — борцы против римского владычества. И когда римлянам удалось наконец прорваться в крепость, они увидели девятьсот шестьдесят трупов людей, покончивших жизнь самоубийством, не желая достаться врагам. Как писал историк Иосиф Флавий: «Так, лаская и прижимая к груди жен, поднимая на руках детей, целуя их в последний раз, они приводили в исполнение клятву погибнуть, но не стать рабами своих врагов. Они разбились на группы по десять человек, где каждый подставлял горло товарищу по борьбе. И последний, бросив взгляд на тела добровольно убиенных — не нуждается ли еще кто в его помощи, — собрав последние силы, всадил клинок в свое тело и упал рядом с товарищами».

Именно после покорения крепости началась многовековая диаспора евреев по всему свету — Массада служила точкой отсчета начала испытаний, посланных Господом своему народу, дабы народ доказал муками и смертями преданность Господу.

Я бродил по пустым улочкам крепости, стоял у перил видовой площадки над бездной, где угадывались очертания лагеря римского легиона. Видел рампу-дорогу, что три года упрямо сооружали римляне, поднимаясь в поднебесье, к крепостным стенам..

Постепенно мое сознание заполняло восприятие неописуемой красоты и величественности пейзажа. Необыкновенной силы энергию источал необозримый ландшафт — через синюю спину Мертвого моря до Голанской гряды, уплывающей в сторону Иордании. Казалось, эти пески, холмы, скалы, пропасти и расщелины, что миллионы лет впитывали энергию Солнца, сейчас являли мне свою затаенную силу. Не только мертвую пустыню, космический аккумулятор энергии, но и картину судеб человеческих, впитавшихся в эту землю.

Из крепости мы ехали молча.

Море, на котором люди принимали процедуры — иначе не назовешь пребывание в воде, на поверхности которой можно лежать, читая газету, — на меня это море после посещения крепости не произвело впечатления. И солевые глыбы, что торчали из воды, и люди, перепачканные целебной грязью, точно дети, играющие в негров…

— Интересно, чем они смоют грязь? — Я оглядывал голый берег.

— Привозят с собой нормальную воду в канистрах, — ответила Рая. — Кстати, тут есть прекрасные пляжи. С бассейнами, с банановыми рощами и попугаями. Но за деньги. Люди приезжают с болезнями кожи, лечат невралгию, радикулит… Ты будешь купаться?

— А как же! — ответил я без энтузиазма.

Трудно представить воду, которая не принимает, а выталкивает. Сделав несколько брезгливых шагов, я мечтал лишь об окончании этого испытания. Повернувшись, словно ложка в густом тесте, я сел на воду, потом завалился на спину. От толчка тело слегка погрузилось в масляную воду и в следующее мгновение распласталось на поверхности. И все-таки вода. И все-таки прохладно. Осторожно, точно пробуя кипяток, я кончиком языка коснулся губ.

— Ну и как? — крикнула с берега Рая.

— Как? Ты целовала когда-нибудь пачку соли? Нет? Такое же ощущение. — Я хлопнул ладонью по воде. Брызги тяжелые, словно капельки ртути…

Возвращаясь, я пересел за руль автомобиля, мечтая поскорее добраться домой и залезть в ванну.

— Когда я была последний раз в этих местах, дул хамсин. По морю гуляли настоящие волны, с белыми гривами, — произнесла Рая. — Ты знаешь, что такое хамсин?

Я слышал о хамсине, ветре пустынь. Как-то, выйдя из дома в Хайфе, я обратил внимание, что все автомобили покрыты налетом пыли, словно год стояли немытыми. Мне пояснили, что ночью прошел хамсин. Иной раз его можешь и не заметить, как замечаешь обычный ветер. Только с неба падает мелкий порошок, песчаная пыль.

— Да, нескучный кусочек земли выбрали наши предки, — вздохнул я, провожая взглядом стеклянную кабину подвесной канатной дороги, что тянулась к берегу моря из крепости Массада. В окнах вагончика виднелись лица туристов.

— Отличный кусочек земли, — с вызовом ответила Рая. — Мне нравится. И никакой другой мне не нужен. Ты понимаешь, это Святая земля! Вся! И Галилея, и Самария, и Иудея… От красоты гор, лесов и снежной вершины Хермона до красоты пустыни Негев, до сказки Красного моря и белого города Элата. Одна земля!

Боковым зрением я видел ее вдохновенное, горячее лицо. Глаза блестели, а волосы, черные, смоляные, падали на невысокий лоб. Вероятно, так выглядели женщины зелотов, ненавистный взгляд которых обжигал римлян с высоты древней цитадели.

— Отличная земля, — кивнул я, салютуя сжатым кулаком смуглым и сильным парням-воинам, покидая контрольную зону.

Автомобиль мягко шел на подъем, обгоняя попутные машины. Ветер скорости холодил лицо, забираясь под ворот рубашки. Рая рассказывала, что поступила на какие-то курсы бизнеса в Иерусалимский университет, думает открыть свое дело…

Торжественное чувство сопричастности к событиям, что происходили на этой земле тысячу лет назад, не покидало меня. Клыки обветренных скал, иссеченные морщинами холмы и пронзительно-синее небо с красным солнцем над головой.

Из-за поворота дороги показались первые строения. Черт возьми, кажется, их я не приметил, когда ехали к морю. Строения приближались. Вот сверкнула на солнце игла минарета.

— Туши свет! — азартно воскликнула Рая. — Ты проскочил поворот на новую дорогу. Спешим в гости к арабам.

— Что же делать? Поворачивать обратно?

— Ни в коем случае! — решила Рая. — Мы на своей земле. Надо закрыть наглухо окна. Пальнуть, может, и не пальнут, но камни швырнуть могут. И газуй!

«Тойота» влетела в городок. Белые невысокие дома с плоскими крышами. У колодца женщины с кувшинами. Мужчины сидят на корточках в проемах дверей, перебирая четки.

Автомобиль с желтым номерным знаком привлекал внимание. Обычно тут ездят с синими номерами — цвет арабских поселений Израиля. Кто-то показывает на нас рукой. Мальчишки сзывают друг друга, галдят…

— Гони по главной улице. Лучше быть на виду, — советует Рая. — Они боятся своих стукачей.

И тут из-за поворота я увидел зад военно-патрульной машины.

— Уф, — с облегчением вздохнула Рая. — Свои.

Дуло крупнокалиберного пулемета смотрело в радиатор нашего автомобиля. Свесив ноги в тяжелых ботинках, солдат разваливал кожуру апельсина.

Я сбросил скорость — патрульный джип плелся шагом осла. Солдат что-то прокричал. Рая опустила стекло и высунулась наружу.

— Какого черта вас занесло на территории? — интересовался солдат.

— Прозевали новую дорогу, — ответила Рая. — Мы поедем за вами.

— Валяйте, — разрешил солдат и пихнул за щеку дольку апельсина.

Рая опустилась на место. «Тойота» тянулась за джипом на второй передаче, то и дело подвывая включенным вентилятором, охлаждающим двигатель.

— По-моему, они уснули за рулем, — проворчал я. — Вояки с апельсинами.

Рая возмущенно всплеснула руками. Я не встречал в Израиле человека, который стерпел бы даже самую безобидную колкость по отношению к своим воинам.

— Тсс, — цыкнул я. — Автомобиль твой. А перегрев двигателя — не самый лучший режим.

Это подействовало. Рая вновь высунулась в окно.

— Эй, я вижу, вы не очень любите быструю езду! — крикнула она.

— Мы на работе, — ответил солдат — Если вам не терпится, езжайте спокойно: арабы знают, что в городе патруль.

— Жми! — приказала Рая. — Арабы не будут баловаться. Они знают, что наши мальчики не шутят.

— О’кей! — Я помахал солдату рукой и переключил скорость.

Резво взяв с места, «Тойота» обогнала джип. Через несколько минут мы выскочили из города, а спустя полчаса уже подъезжали к Дамасским воротам Старого города.

Стараясь избегать банальных сравнений, не могу удержаться: народу у Дамасских ворот было точно сельдей в бочке. Люди лепились вплотную друг к другу. Как они перемещались, уму непостижимо. Что-то продавали, что-то покупали. Общий гул пронзали отдельные выкрики…

— Здесь на прошлой неделе убили двух шведских туристок, — сказала Рая. — Говорят, они так и стояли, мертвые. Толпа расступилась, они и упали. Представляешь?

Представить это мне было сложно.

— За что? Они же христиане! — обескураженно проговорил я.

— За это тоже убивают, — ответила Рая. — Вообще тут прикончить человека, что плюнуть. Фанатики!

— И евреи не ягнята, — буркнул я.

— В бою — да, — быстро ответила Рая. — А так, в толпе… Конечно, случается, ничего не скажу. Но за это судят всей страной, месяцами пишут в газетах… Возьми покойного Меира Кахане: раввин с автоматом, непреклонный сторонник полного изгнания арабов со всех территорий. А много ли у него было почитателей? Если сравнить с почитателями арабского фундаментализма — капля в море.

Обсуждать с израильтянами арабские проблемы не просто. Возможно, оттого, что их повседневность, подобная жизни на передовой, имеет свою правду, не подвластную никакой логике. Они поставили свою судьбу на карту. Как выбраться из этого лабиринта, никому не известно. Настораживает то, что из драматизма конфликта, из его человеческой трагедии ситуация перешла в плоскость каких-то бытовых перипетий. Она, как ноющий зуб, уже перестает будоражить и лишь иногда, при скачке — взрыве в школе или той резне, что учинил мерзавец над четырьмя пожилыми женщинами на остановке автобуса, — зубная боль становится острой, и ты готов лезть на стенку. Подобное состояние может длиться десятки лет…

Удивляет Иерусалим. Кажется, что нет груза тысячелетий — вся история города перед глазами.

За тысячу лет до нашей эры царь Давид завоевал город Иерусалим — один из городов-вассалов египетского фараона, названного Урсалим, где испокон веков проживали евреи. И возвел на горе Мориах алтарь Господу Богу как символ союза между Богом и Его народом. Сын Давида Соломон избирает место, где отец соорудил алтарь для строительства Первого Храма. И Храм простоял почти пятьсот лет, до вторжения вавилонян. Царь Навуходоносор разрушает Храм и пленяет евреев. Такова история первой диаспоры. Через полстолетия персидский царь Кир Великий покоряет Вавилон и возвращает евреев на Землю обетованную. Здесь они приступают к строительству Второго Храма. За триста лет до нашей эры на эту землю приходит Александр Македонский, начинается период эллинизации страны. В еврейскую культуру проникают языческие идеи, зреет смута, которая в конечном счете выливается в восстание Маккавеев и изгнание греков. Счастливые победители с трепетом ворвались в свой Храм. Рядом с амвоном люди увидели сосуд со священным маслом для меноры. Масла было очень мало, едва на один день. Но Господь распорядился иначе — масла хватило на восемь дней. И эти восемь дней приняты как радостный праздник Хануку — в память о чуде, празднике героизма Маккавеев. С тех пор Хануку — Праздник огней — отмечают евреи мира с двадцать пятого дня месяца кислов по иудейскому календарю. Восемь дней радости и ликования.

Но недолго евреи ликовали. Римские легионы Помпея покоряют Иерусалим, присоединив к Империи еврейское государство, а Римский сенат назначает царем еврейского государства Ирода Великого. В царствование Ирода Великого Иерусалим обретает великолепие — расширяется Храм. После смерти правителя еврейское царство — Галилею, Самарию, Иудею, Голаны и пустыню Негев — делят дети царя. Иерусалим достается младшему сыну царя — Ироду Антипе. В его правление происходит величайшее событие — распятие Иисуса Христа по приказу римского прокуратора Понтия Пилата римскими легионерами.

Начинается новая эра в развитии человечества.

На волнения евреев в семидесятых годах новой эры римский император Тит отвечает разрушением Второго Храма. А спустя шестьдесят лет наступает пик волнений — восстание евреев во главе с Бар Кохбой. Император Адриан подавляет восстание и практически стирает Иерусалим с лица земли, воздвигнув на том же месте новый город — Аэлит Капитолийский, куда вход евреям запрещен. Диаспора времен вавилонян обретает новую волну, на этот раз более фундаментальную и, казалось, вечную…

Аэлит Капитолийский — Иерусалим — живет своей жизнью.

В IX веке с принятием христианства императором Константином начинается византийская эпоха великого города. А Гроб Господень в центре Иерусалима — сердце всего христианского мира.

Персы во главе с султаном Хасровом разрушают Гробницу, а затем султан Омар довершает завоевание Иерусалима. В течение четырех столетий Иерусалим считается исламским городом, носит название Эль-Кудс — Священный. История мусульман утверждает, что пророк Мухаммед вознесся в небо с долины Храма, где и воздвигнута мечеть Эль-Акса… С 1099 года начинаются Крестовые походы для освобождения святых мест от неверных. Был взят Иерусалим и восстановлен Гроб Господень…

Потом появляются воины Саладина. Потом христиане. И вновь — турки-мамелюки…

Иерусалим хиреет, в середине XIX века его население не превышает и одиннадцати тысяч человек.

После Крымской войны возрождается интерес к Святой земле. В 1860 году возникают первые еврейские кварталы за пределами Старого города, и к 1915 году еврейское население Иерусалима достигает ста тысяч человек.

После войны за независимость 1948 года Организация Объединенных Наций делит Иерусалим на два сектора — еврейский и арабский, при этом Старый город и все святые места евреев переходят Иордании, а современная часть — Израилю.

Иерусалим разделен стеной на долгие девятнадцать лет.

Пятого июня 1967 года иорданская артиллерия открывает огонь по еврейской части города. Однако через двое суток еврейские войска захватывают весь арабский сектор.

Правительство Израиля объявляет Иерусалим — историческую родину евреев — целиком принадлежащим Израилю. На протяжении двух тысяч лет евреи давали друг другу клятву: «На следующий год — в Иерусалиме!»…

Предсказания пророков, записанные в священных книгах, сбылись.

* * *

«Тойота», подвывая двигателем, ползет в гору, к церкви Марии Магдалины. Улица сужается, не проехать. Мы вылезаем из автомобиля. В невысокой каменной стене — калитка, в проеме которой стоят два араба — мужчина и мальчик. Смотрят на нас без всякой вражды и без особого любопытства, никак не смотрят. Рядом с калиткой мраморная доска: «Гефсиманский сад».

Это Гефсиманский сад?! Я ошалело смотрю на Раю. Та пожимает плечами, она тоже тут впервые. Арабы важно кивают: мол, все правильно, Гефсиманский сад. Можно зайти. И бесплатно…

Я перешагиваю через порог. Черт возьми, и впрямь сад, вернее, садик. За низкой металлической оградкой разбит цветник среди деревьев. По земле вытянулись уже привычные глазу резиновые жгуты, из которых капает вода, — знаменитое изобретение израильтян — капельное орошение, получившее мировую известность своей экономичностью и результатом…

Где-то здесь среди этих деревьев беседовал Иисус с учениками, предчувствуя скорую смерть. Именно сюда пришел Иуда с легионерами, метя своим поцелуем обреченного Учителя. Именно отсюда стражники увели Иисуса к последнему судилищу и кресту. Но где, где, где? Я жадно всматривался в ничем не примечательный поначалу сад. Тот случай, когда воображение гораздо богаче реальности. И мое сознание проникается другой мыслью: Гефсиманский сад и не может быть иным. Он прост, без затей. Так же прост, как и жизнь Иисуса. Это потом люди отметили каждый след этого человека помпезными сооружениями, воздвигая памятники скорее себе, чем ему. А сад? Сад и есть сад, не разукрасишь колоннами. И эти кусты среди цветов тамариска, роз и орхидей. И восемь древних оливковых деревьев с темно-коричневой морщинистой корой, словно шкурой старого слона. Считают, что эти деревья помнят Иисуса Христа… украшают гербы государств, принявших участие в возведении церкви. Перед алтарем, на полу, лежал терновый венок из кованого железа, на шипах венка перед чашей сидели два литых ворона в ожидании добычи. Цветные витражи отображали все, что происходило по соседству в Гефсиманском саду: поцелуй Иуды, арест Иисуса, распятие на кресте…

Резкие возгласы с улицы отвлекли мое внимание. Покинув церковь, я увидел, что Рая спорит с парнем-арабом. То т требовал деньги за то, что присматривал за автомобилем.

— Я тебя просила об этом?! — восклицает Рая. — Да или нет?

— Нет, не просила, — отвечал араб. — Но я присматривал, тут бросают камни.

— А раз не просила, то и нечего требовать денег. — Рая решительно села за руль. — Ишь, хитрый какой!

Уверившись в непреклонности Раи, араб распахнул куртку. На внутренней стороне куртки были навешаны бусы, кольца, часы, брелоки и прочая дребедень. И недорого. Чтобы утешить араба, я купил какую-то безделицу.

— Зачем тебе эта дешевка? — проворчала Рая.

— Чтобы сохранить стекла твоего лимузина, — ответил я. — К чему рисковать?

— Ну и ладно… По домам? По домам…

* * *

Ночь раскатала над Иерусалимом темный бархатный полог, изъеденный звездами, точно молью. Казалось, только что крона деревьев на тихой улочке Аль-Фаси удерживала дневной свет, и уже ночь.

— Совсем темно. Как будешь добираться? — спросил приятель, ленинградский поэт, назову его Соломон Маркович, ибо нет в моем письме портретного сходства с оригиналом, а поэт — человек обидчивый.

— Доберусь, не потеряюсь, — успокоил я Соломона Марковича. — Я рад, что ты неплохо себя чувствуешь.

— О, трудно сравнить, — подхватил приятель. — Ты ведь знаешь, каким я уезжал из Питера. Врачи не давали гарантии даже на один день. А здесь… Может быть, воздух?

И он вновь принялся рассказывать о том, как его встретили в Тель-Авиве, в аэропорту. Подогнали «скорую» со специальным подъемником к двери самолета. В медпункте аэропорта провели полное обследование. Переправили в больницу, где продержали три дня…

— Впервые за шестьдесят пять лет я перестал себя чувствовать евреем, — закончил Соломон Maркович.

— ?!

— Да-да. Родился, жил, воспитывался в русской среде. Воевал за свою родину, за Россию. Был дважды ранен, контужен. До сих пор осколок сидит в плече. Сочинял стихи на русском языке, а это больше чем просто быть русским биологически, это значит, что я пронзен Россией душевно… Да и внешне настоящий сибиряк, особенно когда отпускаю бороду, было такое время.

И верно, Соломон Маркович больше походил лицом на священника, чем на раввина.

— Все выглядело прилично до тех пор, пока не узнавали мое имя и отчество. Нет, внешне все оставалось по-прежнему. Благожелательно, дружески. Но опускалась какая-то вуаль. И не было в мире силы, которая разорвала бы эту вуаль. Иногда, в незнакомой среде, я давал слабину, называл себя другим именем. И все складывалось пристойно. Но внутри у меня такая происходила буря, так я себя корил и презирал за отступничество, за слабость. И не выдерживал, признавался: еврей я, братцы, есть грех. Люди смеялись, не верили. Говорили, что я шучу, эпатирую… И вуаль зловеще повисала над головой, грозя вот-вот опуститься… Ну? Это жизнь?

Соломон Маркович смотрел на меня чистыми серо-голубыми глазами, набрякшие круги под которыми отражали нелады с печенью.

— Не знаю, — обескураженно проговорил я, — все зависит от человека. Лично я не скрывал свою национальность. Наоборот, из какого-то окаянства всегда, и в детстве, и в зрелом возрасте, я надо не надо бравировал этим. Мне даже доставляло удовольствие наблюдать… за тем, о чем ты сейчас рассуждаешь, за этим пассивным антисемитизмом.

— Вот-вот, — подхватил Соломон Маркович. — Ничего себе, хорошенькое удовольствие! Просто ты любишь щекотать себе нервы.

Помолчали. Из открытого окна доносился посвист какой-то пичуги. Соловей — не соловей? Посвистывает себе на ночь глядя.

Соломон Маркович приподнял чайник, придвинул стакан:

— О чем думаешь?

— Честно говоря, меня обескуражила твоя фраза… Все говорят, что здесь они впервые себя почувствовали евреями, а ты — наоборот…

— Да. Это меня потрясло, — прервал Соломон Маркович. — Знаешь, там… Не только в России. Везде! Во всем мире, кроме крохотной земли, на которой мы сейчас пьем чай, евреев держат в евреях. Человечество выдвинуло из своей массы особую часть, которую назвало евреями. Не в том, историческом, а в сугубо личностном понятии. И ни за что не хочет лишать себя этой игрушки… Да, поначалу действительно были такие арамейские племена — иврим, что пришли из Месопотамии и поселились в здешних местах. Потом началась история, вся эта свистопляска с Храмом, диаспорой, геноцидом, сионизмом, Талмудом, Ветхим Заветом… Словом, все-все! На протяжении тысяч лет возникали и исчезали целые народы, не говоря уж о государствах, а евреи оставались. Почему? Человечество не могло допустить, чтобы исчезла его кровавая забава. Человек — существо хищное, ему нужны кровь и мясо, как нормальному зверю. У кого из народов мира есть персонаж, подобный Вечному Жиду? Нет такого народа, а у евреев — есть! И выдумали его не евреи, вот в чем вся штука.

Соломон Маркович осторожно водил ложечкой в стакане, кружа медленные чаинки.

— Знаешь, как иногда бывает… Я ведь сидел в сорок девятом. Мне впаяли три года за стихи о Днепрогэсе, что-то я там не так осветил. Так вот, в зоне, где я сидел, выбирали себе жертву, для развлечения. Слава богу, меня сия чаша миновала. Но это слепая волна равнодушной злобы, превращающей человека в манекен, с которым можно делать все, что угодно. И более того, всякий, кто уклонялся от измывательств над манекеном, вызывал подозрение и тоже мот стать манекеном… А этот наш гнусный мир — одна огромная зона. И живет по законам зоны. Человечеству нельзя без манекена, и выбор пал на людей, которых звали евреями. История с Христом оказалась предлогом, чтобы опустить целый народ. Никакие доводы, никакие римляне во главе с Понтием Пилатом не принимаются во внимание — нужен манекен! Живем по законам зоны, одной всемирной зоны! — Соломон Маркович оставил стакан и поднялся с кресла. Сделал несколько шагов по просторной комнате, заваленной картинами, подрамниками, красками (дочь его была художником). — Так вот, когда я коснулся этой земли в аэропорту, когда увидел глаза этих людей, их улыбки, их голоса, я понял, что вуаль настороженности разорвалась в клочья. Я вырвался из зоны, где меня клеймили словом «еврей», стал человеком, обрел человеческий облик. Люди земли никогда не испытывали подобного чувства…

— Соломон Маркович, ты, скорее, Маугли, сын человеческий, попавший в стаю волков. Единственный нееврей в стране евреев.

— Не передергивай, любезный, — огрызнулся поэт. — На земле Израиля понятие «еврей» принимает совершенно другое качество. На земле Израиля этим именем называют равных среди равных. Просто — человек!

* * *

Улица Аль-Фаси напоминала уголок заброшенного парка, если б не тихие, оставленные на ночь автомобили…

«Пожалуй, поэт в чем-то прав, — думал я. — Как легко идти по земле, где ты на равных со всеми. И никакой национальной отметины, ты — просто человек. Даже если что-то сотворишь, тебя будут судить по человеческим законам, без иронического прищура, в котором улавливается презрение высшего существа».

Во время разговора со старым поэтом я думал, что мир и впрямь раздражен, что у него отнимают забаву, к которой он привык на протяжении тысяч лет. И считает себя обиженным. Я где-то читал, что антисемитизм есть не что иное, как «снобизм плебеев». Очень точная мысль…

Размышления ускоряют время, и незаметно для себя я выбрался на Кинг-Джордж, главную улицу. В отличие от более молодых столичных городов главная улица Иерусалима не отличалась особой броскостью зданий. Наоборот, добротные и красивые сооружения появлялись на окраинах города. В семидесятые годы, ожидая большого наплыва эмигрантов, город стал обрастать городами-спутниками. На севере — Рамот, Невех-Яаков, Гават-Зеев, на юге — Тальпиот-Мизрах и Гило. Я и жил в Гило, добираясь из центра автобусом № 32, к остановке которого я брел по ночному Иерусалиму. Особенно по душе мне была остановка рядом с улицей Бен-Иегуды, этим иерусалимским Арбатом, что в ночное время напоминал бриллиантовую брошь на темном платье.

Столики кафе, запрудившие мостовую, закрытую для автомобилей, джазовые междусобойчики, фокусники и заклинатели, картежные ловкачи, наперсточники, солдаты и студенты, девчонки, девушки, женщины — и все красавицы, художники и поэты…

Я подошел к газетному развалу: чтобы перечислить одни названия газет, необходимо время. Попросил «Новости недели», в которых напечатали интервью со мной, — решил купить еще несколько экземпляров, авось пригодится. Сонный продавец с высоты табурета-стремянки повел подбородком в сторону кипы газет на русском языке.

— Так подай мне ее, — сказал я по-английски.

— Не хочу наклоняться, — ответил продавец по-русски: он сразу раскусил мой английский. — Рубашка вылезет.

Я с удивлением посмотрел на продавца. Хорошенькое дело — у него рубашка вылезет. Так заправь ее получше!

— За это мне не платят.

Все понятно — наш мальчик, нанятый для ночной работы. Разгильдяй чертов, хотел бы я посмотреть, как он вертится при хозяине лавки.

— Знаете, сколько я получаю? — ответил он на мое недовольство. — То-то. Берите свои газеты сами. Не хотите — будьте здоровы.

— С теми, кто покупает газеты на иврите, ты тоже так себя ведешь? — буркнул я.

Парень промолчал, только вздулись желваки: видно, я попал в самую точку.

— Все равно из тебя сабра не получится, от тебя за версту несет одесским борщом, — добавил я, горя желанием унизить этого стервеца. Очень я не любил подобную публику; особенно их много среди эмигрантов Америки, из кожи лезут вон, чтобы откреститься от своих соплеменников, втереться в общество аборигенов. «Ничтожные людишки, — как говорил Паниковский. — Ничтожные и жалкие».

Газету я так и не купил. Настроение испортилось, но не надолго — волшебница-ночь затягивала меня в свои таинственные чертоги.

Покинув веселую улицу, я вновь погрузился в засыпающий Иерусалим и вскоре оказался у Яффских ворот, у крепостной стены Старого города, на которой, казалось, проступают слова древней молитвы. Ее твердили евреи с того дня, как были угнаны в Вавилонское царство: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня, десница моя. Прилипни язык мой к гортани моей, если поставлю тебя, Иерусалим, во главе веселия моего».

Настал и мой черед тронуть ладонью стены самого легендарного города мира. За крепостными стенами тоже готовились ко сну. Где днем, подобно речной стремнине, колобродила толпа, сейчас пробегали облезлые собаки, гоняя крыс, точно кошек. Железные жалюзи намордниками сковали крикливые витрины лавчонок. Тарахтели поливочные автомобильчики — узкие и короткие, специально приспособленные для улочек Старого города.

Перекрытая каменным сводом рыночная улица отсекала небо, превращая улицу в своеобразную галерею, прорубленную в чреве огромного строения. Боковыми переходами галерея вливалась в обычные улицы, с площадями, дворами, с канавами для сточной воды. Некоторые ворота помечали таблички с надписями по латыни. С бронзовым крестиком. Рядом колотушка. Или колокол. Или просто огромный замок. Это ворота монастырей. Как-то я рискнул войти в ворота бенедиктинцев. На просторном дворе росли могучие деревья, цветы, какие-то пахучие травы. Я присел на скамью. С перезвоном колокольчиков появились монахи, человек десять. С кружками в руках они направлялись в трапезную. Один подошел ко мне, пригласил следовать за ними. Я смущенно пожал плечами. Монах тут же отстал: не хочешь — не надо. До сих пор жалею, не учел, что у монаха может быть реакция боксера…

А сейчас, на ночь глядя, все выглядит по-другому, точно макет декорации. И шаги звучат по-иному: каменные плиты создавали особый звенящий акустический эффект. То ли я так слышал, пытаясь унять волнение — больно уж меня напугали арабским окружением, да еще к ночи. «Просто им в голову не могло прийти, что еврей ночью может прогуливаться в арабском квартале», — говорили впоследствии мои знакомые. Не знаю… Я видел мирных мужчин, что сидели у своих домов, почему-то на венских стульях с высокими гнутыми спинками. Или на скамейках, похожих на крупных такс. Мужчины разговаривали, пили чай, не обращая на меня внимания. Сквозь оконные стекла я видел скромное внутреннее убранство комнат, детишек, женщин… И тут же за каким-то поворотом над входом в лавку висел бело-голубой израильский флаг, а на подоконнике скучала менора. Жилище евреев. Молодой человек в датишной кипе продавал всякую дребедень. Соседство арабских домов его не пугало. Тут и я расхрабрился. Надо было уточнить, верно ли я иду к Навозным воротам, о чем я и спросил по-английски.

— Верно, — ответил датишник. — Идите прямо, увидите пикет солдат. Если свернете налево, попадете к мечети Аль-Акса.

— В том районе недавно произошла какая-то заварушка? — спросил я.

— Да. Там решили поселиться евреи-хабадники, последователи Любавичского ребе. Четыре семьи. Поднялся скандал. Но ничего, люди живут, правда с пулеметом на подоконнике… Лично я думаю, они правы. Есть крыша — живи, кому какое дело. И кстати, многие арабы так думают… Откуда вы приехали? Из России? У вас сейчас там почище, чем у нас. Погромов еще нет?

— Нет, — отвечаю. — До этого пока не дошло. Хоть обстановочка серьезная. Да и евреев-то почти не осталось.

— Для погрома найдут, — усмехнулся парень, — объявят кого-нибудь евреем и начнут. Я газеты читаю. Плохо будет России, если они что-нибудь затеют, похуже, чем немцам. Запад отвернется — плохо им будет.

— Думаю, что будет неважно, — согласился я.

Подавив искушение свернуть к мечети Аль-Акса, я, следуя совету, шел к пикету. Признаться, я несколько раз уже хаживал по этим местам, но днем, при народе, когда можно кого-то спросить…

Дежурный солдат комендантского пикета был явно озадачен моим появлением — он поставлен предупреждать «нецелесообразность» визитов из еврейского района в арабский, а тут я шел в обратном направлении…

— Сэр, эта лестница ведет к Стене Плача? — упредил я его любопытство. И в ответ на кивок добавил: — О’кей. Мне именно туда и надо. К Навозным воротам.

Через несколько минут я спустился к стене, сложенной из огромных тесаных камней, некогда служивших опорой западной стороны долины Храма, — все, что осталось после разрушения. Самое святое место евреев всего мира. До глубокой ночи на этом месте маячат одинокие фигуры мужчин. Ритуально покачиваясь и уткнувшись лицом к стене, они в экстазе читают молитвы. Просят у Бога помощи и прощения. В расщелинах между камнями, где буйно пробиваются какие-то колючки, торчат бумажные клочки — послания молящихся к Господу с обратным адресом. Будучи здесь в последний раз, я тоже не устоял перед соблазном попросить кое о чем Господа. А в стороне, за оградой, Бога докучают женщины. Справа зияла ночной темью арка Навозных ворот — в стародавние времена христиане сваливали мусор на развалины Храма.

На стене, свесив ноги, сидел солдат с автоматом. За спиной солдата дыбился золоченый купол мечети Омара… Удивительно, как все переплелось в одном месте, стена к стене — святыни мусульман, христиан и евреев. Что сейчас меня привлекало к Стене Плача, так это холодная питьевая вода. Все было на месте — и бумажные стаканчики, и салфетки, и вода, охлажденная специальной установкой. Что касалось самой Стены Плача, то, к досаде своей, я не испытывал особого трепета. Вероятно, предвосхищение встречи было слишком сильным: я нафантазировал себе бог весть что, а увидел невзрачную стену из древних камней. Если душа не прониклась глубинами иудаизма, если религиозное знание более чем скромное, то аскетизм ритуала, его атрибуты подавляют восторг.

Другое дело христианская религия. Помпезность религиозных сооружений, их архитектура, ритуалы, пышность одежд священнослужителей, звуки органа, в особенности у католиков, — все это внушает трепет, выжимает слезу. Конечно, прокаленная солнцем земля, на которой рождался иудаизм, влияла на аскетизм религиозной атрибутики. Это позже, взяв в основу тот же иудейский аскетизм, христианская религия в благословенных землях Европы, в бархатном климате, расцвела пышным цветом. Во всяком случае, стоя у Стены Плача, принимая разумом историю своего народа, я в душе оставался глухим. И негодовал на себя за эту глухоту…

А теперь по лестнице вверх в лабиринт Старого города. Спокойно, без толчеи, пройти по Великому Скорбному пути. Дорога к Виа-Долороса — к улице Скорбного пути — мне была знакома, но только от Цветочных ворот. Крепостные стены Старого Иерусалима, выложенные серым камнем, вытянулись на четыре километра и простреливались семью воротами. Кружил меня по этим местам в предыдущий визит араб-христианин, член коптской общины. Молодой человек с тонким лицом и крестиком на смуглой груди. Приметив в толпе мою растерянную физиономию, копт пристал ко мне с услугой — поводить, показать. Я сопротивлялся, зная, что услуга должна быть оплачена. Вывернув наружу карманы куртки, я дал понять, что с деньгами у меня не густо. Копт ткнул в торчащий из кармана театральный бинокль и сказал, что будет доволен, если я отблагодарю его этим предметом. Так состоялась бартерная сделка…

Куда только он меня не водил!

И к Святой тюрьме, где Иисус провел ночь после ареста в Гефсиманском саду. И к капелле Святой Елены, что принадлежала армянской общине. И к могиле святого Иосифа, принадлежащей абиссинской общине. И к церкви Святого Марка сирийско-православного вероисповедания. И к армянской церкви Святого Якова… Мы выходили из Старого города через Львиные ворота и возвращались через Золоченые. Поднимались к церкви Святой Марии Магдалины. Это была русская церковь, сооруженная по велению Александра III в память его матери Марии Александровны. В церкви находилась гробница великой герцогини Елизаветы Федоровны, убитой в 1918 году…

Молодой человек был неутомим, я не отставал.

У Сионских ворот мы потерялись — я залюбовался горой Сион, где видны были захоронения пророков. Но бинокль был еще при мне, и я не сомневался: молодой копт найдется. И не ошибся… Окончательно мы расстались за крепостной стеной, на дороге, идущей от Храмовой равнины. Согласно условиям бартера бинокль перешел к молодому человеку, и тот с благодарностью скрылся. А я остался созерцать долину Кедрона. Ее скудную растительность, могильные памятники в скале. Именно здесь в день Страшного суда должно произойти воскрешение, суд над праведниками и грешниками. Так что в целом мне уже были знакомы эти места. И, несмотря на ночную сутемь, я направился к Гробу Господню довольно уверенно по узкой улочке Скорбного пути. Начиналась она с крепости Антония. Здесь у конвента Бичевания Понтий Пилат вершил свой суд. Здесь Марк Крысобой опустил на голые плечи Иешуа Га-Ноцри свой тяжелый бич. Отсюда в наше время монахи-францисканцы по пятницам начинают торжественное шествие к Гробу Господню с пением и молитвами. И останавливаются в тех же местах, где останавливался Иисус, сопровождаемый римскими воинами. У церкви Сионских сестер солдаты разыграли в кости одежду Христа. Особую скорбь монахов вызывает капелла, что принадлежит сейчас Армянскому католическому патриархату, — здесь Иисус упал в первый раз под тяжестью креста…

Я шел не торопясь, и шаги четко печатались в тишине улице. В прошлое посещение этого места из-за поворота, что вел к часовне, на меня выскочила ватага мальчиков в датишных кипах, один из которых угодил головой мне в живот. Я схватил мальчика за плечи, и тот, испугавшись, крикнул по-русски: «Я больше не буду!» Я разомлел и расслабил руки. Малыш покаянно опустил голову, кипа свалилась на землю. Малыш ее поднял, поцеловал согласно закону и вновь напялил, прикрыв завитки «двойной макушки». Остальные школьники боязливо окружили нас. «Ах, вы — русский? — загалдели они, услышав мои нарекания, и, поняв, что никаких особых строгостей не последует, побежали дальше, крикнув напоследок: — Желаем вам легкой абсорбции!..»

А дальше по пути стояла маленькая часовня, где, по преданию, скорбную процессию повстречала Дева Мария, мать Иисуса. За поворотом благочестивый Симон Киренский перенял на себя тяжкий крест, облегчив страдания Учителя. И чуть подальше — место встречи Иисуса с Вероникой, что осушила своими власами раны Христовы…

На углу притихшей сейчас рыночной улицы Он упал во второй раз. Место отмечено памятной колонной. Шагов через пятьдесят Иисус повстречал благочестивых женщин. «Не оплакивайте меня, дочери Иерусалима, — сказал им Учитель. — А самих себя и ваших детей». Небольшой крест на стене конвента Иоаннитов помечает тот эпизод. И дальше, у самого Гроба Господня, рядом с абиссинским монастырем, незаметно притулилась стела, где Иисус упал в третий раз. Следующие пять остановок — внутри Гроба Господня…

Днем тут дежурит полицейский. Следит, чтобы святые места не осквернил кто-нибудь своим внешним видом — шортами, например. Тут же сидят оборотистые арабы, предлагая напрокат штаны тем, кто пришел в шортах. Воистину — свято место пусто не бывает…

Когда-то земля, на которой высится Гроб Господень, находилась вне городской черты. Тут совершали публичные казни. Место это называлось Голгофой, что означает холм Черепа. По преданию, здесь захоронен череп Адама. После казни Христа евреи стали почитать холм, где закончил свой жизненный путь один из них. Император Адриан, дабы унизить иудеев, решил соорудить на Голгофе Капитолийский храм, посвященный Юпитеру, Юноне и Венере. К счастью, император не убрал скалу, в которой находилась гробница Христа, а лишь заполнил землей рвы и ямы. Через двести лет при Константине были произведены раскопки, которые обнаружили почти нетронутую временем гробницу и неподалеку, во рву, те самые кресты, на которых были распяты Иисус и два разбойника. Константин повелел соорудить на месте раскопок собор. Место расчистили от горных глыб, оставив лишь две скалы: одну из Голгофы, где был найден крест, вторую из гробницы Христа, отделив последнюю круглым сооружением — Анастазисом, что означало Воскрешение…

Собор и разрушали — персы и арабы, и восстанавливали — крестоносцы. И горел он в 1808 году. И снова восстанавливали… Так продолжалось до наполеоновских войн. Весь мир с трепетом следил за действиями неутомимого корсиканца и ослабил внимание к святым памятникам. Этим воспользовались греческие монахи, что давно враждовали с латинскими теологами. Эллины получили концессию на восстановление Гроба Господня и, пользуясь этим, сильно поубавили количество памятников, сооруженных руками латинских последователей Иисуса Христа.

Сейчас Гроб Господень делится между католиками, православными греками, армянской, коптской, сирийской и абиссинской общинами. Абиссинцы даже умудрились построить монастырь на крыше собора. Такие вот дела!

Помнится, когда я спросил своего гида, араба-христианина, где находится Голгофа — а ему как представителю коптской общины это должно быть известно доподлинно, — гид непонимающе развел руками. Обескураженный, я обратился с таким же вопросом к другому, с виду благочестивому прохожему, к третьему… Никто и слыхом не слыхал о Голгофе. Это показалось мне столь диким, что я усомнился в собственном психическом состоянии. Оказывается, все просто. В силу того что ретивый император Константин разнес весь холм, оставив лишь кусок скалы, Голгофа как отдельный геодезический пункт сейчас не существует. На том месте славят Господа две капеллы: римско-католическая и греко-православная. На одной капелле изображен обнаженный Иисус, на другой — распятый. Под крестом, по преданию, и находится вершина скалы, куда был воткнут крест. Место это помечено звездой из литого серебра. Между двумя капеллами находится Стабат Маттер — изображение страдающей Марии, оплакивающей Сына. В центре Анастазиса находится сама Гробница Господня, тесное помещение «ад аркосолиум» — последняя остановка на улице Скорби. Под плитой из белого мрамора находится часть скалы, остаток той гробницы, что размещалась в огороде Иосифа Араматейского…

Когда мой шустрый гид подвел меня к гробнице, я узрел лишь зады туристов, что поочередно, согбенившись, пролезали в низкую дверь, дабы тронуть ладонью Святую Гробницу.

Поддавшись искушению, я тоже полез. При свете свечи я узрел толстого монаха, который, склонив шею под низким сводом, сидел у изголовья плиты, перед чашей с маленькими сувенирными крестиками. Следуя указующему персту, я тронул ладонью холодный мрамор. Монах выбрал из чаши крестик и протянул мне в ожидании платы. Торговля в храме? Помнится, Учитель разогнал менял из Храма. Да и тянуться к кошельку, сложившись в три погибели, было как-то не с руки. Но получить крестик у самого Гроба весьма соблазнительно. Вывернувшись, я протиснул пальцы в узкий карман джинсов, нащупал кругляшок монеты и протянул монаху. Отблеск свечи отразил удивленное выражение сонных гляделок монаха.

— Лэни?! — проговорил он.

И впрямь я придерживал рублевую плошку с профилем вождя пролетариев всего мира.

— Ленин, — кивнул я с досадой, что пальцы нащупали не ту монету.

Монах ухватил рубль и вручил мне сразу два крестика. Я на карачках попятился задом. Монах сунул рубль под рясу и присовокупил мне «на посошок» еще один крестик…

А сейчас, в ночи, я стоял на кафедральной площади перед тяжелыми вратами церкви Гроба Господня в освещении трех тусклых фонарей, засиженных мошкарой, под аккомпанемент каких-то свиристящих цикад…

И тогда была ночь перед казнью, пытался я направить свои мысли в благочестивом направлении, но экстаз не появлялся. Даже и не думал, что в Иерусалиме ночами такая холодрыга.

Справа, на каменных ступенях, где днем сиживал полицейский, я увидел огромную крысу. Задрав остренькую морду, крыса присела на задние лапы, сложив передние на груди, точно молилась. Я обмер. Таких огромных крыс я никогда не видел. Царь-крыса! Блик фонаря падал на ее шкуру, и она казалась седой. Может быть, она прямая наследница Марка Крысобоя, опустившего бич на Учителя?!

— Кыш! — крикнул я непослушным голосом.

Крыса не шевельнулась. Вдруг она бросится на меня? Огромная, как крупная кошка… Я стоял точно под гипнозом, физически чувствуя на скованном страхом теле болотный взгляд ее круглых немигающих глаз…

За спиной что-то проскрежетало. Боковым зрением я увидел, как приоткрылась дверь лавки, что выходила на паперть. И мужской голос выкрикнул какие-то слова. Крыса обмякла, опустилась на передние лапы и, переваливаясь высоко поднятым толстым задом, лениво пошла на зов, волоча толстый шнур длинного хвоста…

— Ну, как вам это понравится? — вслух спросил я у себя. — Дрессированные крысы… А может, и впрямь ее позвал Крысобой?!

Дверь лавки была плотно захлопнута, точно и не открывалась. А за пыльным стеклом, на подоконнике, среди вороха сувениров высился бронзовый канделябр-менора. Семь цветных лампочек вспыхивали попеременно рекламными огоньками…

* * *

Такой же бронзовый семисвечник водружен на площади у кнессета.

Я прошел в кнессет случайно — был в университете, в библиотеке, и на обратном пути автобус попал в уличный затор. Ничего не оставалось, как ждать, — деньги-то за билет заплачены. Вспомнился этот удивительный городок — Иерусалимский университет, созданный еще в Первую мировую войну при англичанах. Комплекс модерновых зданий, с лабораториями, учебными классами, актовым залом, как в филармонии, зонами отдыха, кафетериями, спортивными площадками… Особенно меня удивляли доски с объявлениями, где сообщения на русском языке встречались не реже, чем на иврите или английском. И что «могу сидеть с ребенком любого возраста и пола», и что «студенты, желающие отдохнуть на воздухе, на берегу Красного моря, могут обратиться к Зое, в комнату № 2098» и прочее, прочее… К тому же, как известно, дипломы Иерусалимского университета, так же как и Техниона в Хайфе, по престижу не уступают лучшим учебным заведениям мира, а в некоторых областях физики и математики считаются наиболее престижными.

Автобус продолжал стоять. Водитель вышел, вернулся, махнул рукой, откинул спинку кресла и, сдвинув на глаза фуражку, замер, скрестив руки на груди. Кое-кто из пассажиров потянулся к выходу. И вскоре я остался один… Прошло минут десять. Водитель приподнялся, оглядел пустой салон и мою упрямую фигуру.

— Русски? — проговорил он. — Олим хадаш?[4]

Я кивнул: не буду же я ему объяснять на иврите свои проблемы.

Водитель понимающе кивнул, пощелкал в стеклянном пенале кассы, выбрал один шекель шестьдесят агорам и протянул их мне со снисходительной усмешкой — возьми, мол, обратно свои деньги за билет и ступай с богом. Я не стал упрямиться, взял деньги и покинул автобус. Улица была запружена транспортом. Миновав несколько кварталов, я увидел полицейский кордон. Тем не менее люди сквозь него просачивались, прижимаясь к стене дома. Я последовал за ними. Вскоре показался отряд конных полицейских. Звери-коняги с мощными боками и тщательно убранными гривами несли в седле бравых израэлитов с каменными лицами. А дальше всю площадь занимали люди с плакатами и надувными шарами. Судя по одеждам — арабы. И только мужчины… Позже я узнал, что это были друзы, наиболее терпимо относящиеся к Израилю мусульмане-шииты. Демонстранты требовали улучшения жизненных условий, равноправия в оплате труда, что, честно говоря, для меня прозвучало неожиданно. Все в Израиле знали, что занятые на стройках и заводах арабы получают зарплату вполне сносную и тем более высокую, чем олимы, прибывшие из России. Таким маневром правительство сглаживало социальное недовольство и привлекало людей к неквалифицированному ручному труду.

— Что они хотят? — спросил я какого-то любопытствующего, у которого из кармана торчала газета на русском языке.

— Они хотят, чтобы их приравняли к евреям, — ответил тот. — Они хотят, чтобы их распинали, расстреливали, сгоняли в гетто, они хотят сравняться с евреями, такие идиоты. — Мужчина отвернулся, бормоча под нос ругательства.

Я почувствовал, что глаза мои слезятся, а ноздри втягивают горклый запах. Неужели от деревьев? Или от лошадей, что стояли от меня на расстоянии вытянутой руки.

— Идем отсюда, они нас отравят, — обронил мужчина с газетой. — Им мало того, что сюда заманили, в эту страну, они хотят еще нас отравить газом…

Мужчина побежал, смешно дрыгая ногами, как человек, не привыкший к бегу. Я еще постоял, надеясь перетерпеть, ведь вроде вокруг никто не падал в обморок, да и друзы продолжали духовиться и что-то кричать… Видимо, серьезной газовой атаки не было, так, любительщина — кто-то бросил газовую шашку на пробу, для предупреждения. Выбравшись на соседнюю улицу, я увидел на невысоком пригорке знакомый по фотографиям контур здания с огромным могендовидом на крыше — кнессет, парламент государства. А через дорогу, за круглой оградой — бронзовую менору, литье которой испещряли чеканные картинки на библейские сюжеты.

Множество туристских автобусов запрудило площадь. В дни «открытых дверей» вход в кнессет свободный для всех желающих, грех этим не воспользоваться. И вскоре я предстал перед строгим взором двух израэлитов-охранников. Оконтурив мою фигуру ажурным искателем и убедившись, что за пазухой у меня, кроме банана и яблока, нет ничего подозрительного, стражники пропустили меня на территорию Национального Израильского собрания вместе с толпой галдящих школьников из какой-то африканской страны.

Здание кнессета построили незадолго до Шестидневной войны на деньги банкира Ротшильда. Небольшое, под стать самой стране, оно выглядело весьма внушительно. Зал заседаний решен в форме той же меноры: центральный полукруг с креслами, ряды которых в плане напоминают канделябр семисвечника. Места для публики, ложи прессы, ложи иностранных дипломатов. На возвышении справа за пуленепробиваемым стеклом — ложа президента. В партере сто двадцать кресел депутатов от всех партий, в центре — кресло спикера парламента. Лицом к нему — кресло главы правительства. И за всем этим чиновничьим партером от пола до потолка раскинул свои крылья триптих, посвященный истории евреев с момента Исхода из Египта и до дней независимости восставшего из пепла Еврейского государства. Двенадцать художников под руководством Шагала напоминали депутатам кнессета об ответственности, которую они несут перед ЕГО народом… Представляю, с каким изумлением взирают со стены Давид и Моисей на потасовки, которые нет-нет да и возникают между избранниками ЕГО народа.

Интересно, что подумали бы о сегодняшних проблемах чудом возрожденной страны отцы-учредители, бескорыстные подвижники, прошедшие огонь, воду и медные трубы: Леон Пинскер, Теодор Герцль, Давид Бен-Гурион, Голда Меир, Хаим Вейцман, Моше Даян, Ицхак Бен-Цви и другие — молодые и пожилые, веселые и печальные, что смотрят на глазеющих туристов с фотографий, развешанных вдоль лестниц кнессета? Вся история нового Израиля в этих фотографиях, история сионизма, история возрождения. С тех пор как врач из Одессы Леон Пинскер в 1892 году закончил свою книгу «Освобождение», он, ярый сторонник ассимиляции, под впечатлением от погрома пересматривает свои позиции. Он пишет, что «евреи должны раз и навсегда примириться с тем, что по самой природе своей другие нации отвергают их, а поэтому они должны иметь свое государство в качестве убежища»; тем самым наметил стратегию возрождения государства. С тех пор как в 1897 году на Первом сионистском конгрессе венский журналист Теодор Герцль изложил тактические планы возрождения Еврейского государства… С тех пор как Генеральная Ассамблея ООН в 1948 году санкционировала существование Государства Израиль и Хаим Вейцман стал первым президентом страны, а Давид Бен-Гурион занял пост первого главы правительства. С тех пор новая страна получила такой заряд жизнестойкости, что его не может расшатать даже самое бездарное правительство, даже самое злое окружение, ибо в основе государства лежит тысячелетняя воля народа к свободе и демократии.

И это справедливо — народ выстрадал свое государство. И никто в мире, имеющий Бога в сердце, не скажет, что это не так. Выстрадал!!!

* * *

Тишина…

Тишина…

Тишина…

Я вхожу в тишину, как в воду.

Меня пропускают ворота. Гигантский прямоугольник, составленный из металлической чеканки, изображающей колючую проволоку, человеческие руки и глаза, каббалистические знаки, траурные цветы…

Где-то за воротами остался Иерусалим. С его театрами, симфоническим оркестром, университетами, кнессетом, Старым городом, могилами пророков, ресторанами, синагогами, церквями, мечетями, с Центральным шугом, как тут называют рынок, музеями и еще сотней больших и малых достопримечательностей…

Позади остался весь Израиль, со своими городами, заводами, морем, горами, пустыней…

Позади остался весь Мир…

Я вхожу в тишину.

И никто, никакая сила в мире не может сейчас отвратить меня от этой Скорбной дороги.

Деревья водят верхушками по блеклому небу, рисуя одному Создателю понятные письмена.

Асфальт аллеи мягко уводит меня в глубь тишины.

Я приближаюсь к «Яд-Вашем».

Нет на земле людей более тихого места, чем это. Нет на земле людей более печального места, чем это.

Нигде более история человечества не собирала в одном месте столько печали. Горе, страдания, физическая боль, смерть — все проходит, остается печаль как память о прошлом. «Яд-Вашем» — вечный памятник — Национальный институт памяти катастрофы и героизма — стальным обручем заключает две даты — 1933–1945 годы, ибо нельзя объять необъятное, нельзя охватить то, что происходило с народом от момента разрушения Первого Храма Но и этих двенадцати лет вполне достаточно, чтобы спросить Господа: «За что, Господи, ты послал такое испытание Своему народу?!»

Но вопрос, что жег ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ глоток, так и не достигал ушей Господа. Ибо не может быть, чтобы Он все слышал и допустил…

В месяце элуле 5713 года по иудейскому летоисчислению, или в августе 1953 года, Высшее Национальное собрание Израиля приняло закон об увековечивании памяти жертв нацизма и героев сопротивления. Закон подписал президент государства Ицхак Бен-Цви…

Первый пункт закона гласит: «Настоящим учреждается в Иерусалиме мемориальный институт «Яд-Вашем» для увековечения памяти шести миллионов представителей еврейского народа, которые погибли смертью мучеников от рук нацистов и их пособников…»

Символ мемориала — бронзовый светильник с шестью свечами как память о шести миллионах убиенных людей — установлен при входе в административный корпус.

Председатель правления мемориала доктор Ицхак Арад положил на стол смуглые руки и уперся подбородком в сцепленные пальцы. Ему 67 лет. Родился в Литве, сражался в Белоруссии В 1954 году эмигрировал в Палестину. Офицером воевал в боях за Иерусалим, в пустыне Негев. Закончил военную службу генералом бронетанковых войск. Закончил Тель-Авивский университет, защитил докторскую диссертацию на тему «Катастрофа европейского еврейства»…

Долго мы беседовали, часа два, на понятном русском языке. Увлекательна история создания мемориала. Многие люди разных национальностей, еще до окончания Второй мировой войны, вынашивали идею создания мемориала памяти евреев, погибших от рук нацистов, памяти Сопротивления, памяти тех, кто спасал евреев, рискуя собственной жизнью. Был проект воздвигнуть мемориал в Америке; кстати, там он тоже есть, и не один. В Дании, в Польше — и там они есть…

— Не знаю, как сейчас, — кивнул я, — но в Польше музей был, я сам его посещал…

— В Польше погибло три миллиона евреев, — произнес доктор. — Центральный мемориал должен стоять на земле Израиля, в Иерусалиме. И он создан.

— Да, жаль, что в те времена не было Армии обороны Израиля, — проговорил я.

— Без урока Второй мировой войны Израиль вряд ли создал бы такую армию. К сожалению, — ответил доктор исторических наук. — Кстати, Сталин в сорок первом году сказал генералу Сикорскому, главе польского правительства в изгнании: «Евреи — неполноценные солдаты». Вряд ли бы у него повернулся язык так сказать в сорок пятом году, даже несмотря на свой антисемитизм. Впрочем, у него бы повернулся…

— А что бы он сказал, глядя на Армию обороны Израиля? Доктор развел руки и засмеялся:

— Знаете, я думаю… если мы — избранный народ для гонения и унижения, то почему мы не можем быть избранным для сопротивления? Тяжкая судьба и гнетущая, если существование целого народа могли определить такие личности, как Гитлер или Сталин.

— Да, историю трудно понять, зигзаги истории иррациональны, — поддержал я.

— Почему же… Гитлера понять можно. Не простить, конечно, но понять. Вам знакомы работы английского философа Фромма? Очень интересно и актуально. Работы посвящены некрофилии, тяготению к смерти и разрушению. Есть множество людей, которые сознательно или бессознательно отвергают жизнь, их страсть — разрушение живых структур. Одни — и таких немало — явные некрофилы: от сексуальных влечений к мертвому телу до садистских проявлений. И это не извращение, а болезнь, хотя оба подобных понятия тесно переплетены. Другие — скрытые некрофилы — обладают некрофильским складом ума, вещью менее очевидной, но более опасной для человечества. Такие личности нередко втягивают в орбиту своих страстей целые народы и нации, поднимая их до своего уровня, превращают в орудие своих устремлений. При определенных условиях народ видит в этих людях твердых и решительных вождей, верит в них, не думая о расплате и муках, на которые их обрекают вожди. Адольф Гитлер представлял клинический случай некрофильского характера. Если рассматривать каждый отрезок его жизни, налицо все признаки некрофилии…

— Гитлер — фигура одиозная, — вставил я, — разрушитель…

— Разрушительные действия не всегда следствие некрофильского характера, — прервал доктор. — К примеру, Наполеон, который жертвовал множеством людей для достижения своих целей. Есть обстоятельства, когда военные действия приводят к разрушению и гибели, но это отнюдь не проявление некрофильского характера… Другое дело — Гитлер. Война в классическом понимании — это не геноцид, не уничтожение народов. Уничтожение миллионов евреев, русских, поляков, уничтожение своих же немцев нельзя объяснить военными соображениями. Гитлер ненавидел человечество, саму жизнь. Он приказывал медленнее прокручивать кинокадры, в которых уничтожались люди и города. Он получал физическое наслаждение, в чем он откровенно признавался, и не раз. Он источал смерть, несмотря на многие свои таланты. Женщины, которые были с ним, кончали самоубийством. Или пытались покончить собой, а кое-кто и дважды, как Ева Браун… А таланты у него были. Но все они работали на разрушение — и демагогия, и актерство, и феноменальная память, и как ни странно, но страсть к архитектуре порождала стремление к разрушению. Отдать приказ разрушить Париж мог только некрофил. Хорошо, комендант Парижа ослушался чудовищного приказа… Если вы прочтете работу Фромма, вы чуть иначе воспримете увиденное в мемориале.

* * *

Я шел в тишине, а память будоражил мягкий голос доктора Арада. Я шел по аллее, ведущей к тридцатиметровой колонне, взметнувшейся точно взрыв из разметанных в сторону бетонных плит. На памятнике Героизму надпись: «Ныне и навсегда в память о тех, кто восстал в лагерях и гетто, сражался в лесах, в подполье и в союзных армиях, кто проложил путь в Эрец-Исраэль, кто погиб, освящая имя Божье». А дальше темнело входом низкое сооружение — Зал Памяти.

Старик-привратник протянул мне бумажную кипу. Я прикрыл голову и ступил в просветленный мрак. Оказалось, это крипта с тяжелым потолком из базальтовой скалы, нависшей над полом, испещренным двадцать одним названием: Освенцим, Треблинка, Дахау, Майданек, Хелмо, Бельжиц… Двадцать одно название концлагерей — фабрик смерти, разбросанных по Европе. Мерцает факел Памяти, откидывая странную человеческую тень на валуны, что выложили стены крипты… И этот аскетизм наполняет душу мукой.

Отсюда ты вступаешь на новый Скорбный путь. А покинув зал, я, казалось, вернулся в чем-то уже измененный мир. И трава вроде бы та же самая, и деревья… На лужайке, что простиралась у здания Исторического музея, подле двухвесельной лодки расположились дети. Экскурсовод пояснял, что именно в этой лодке из Дании выбралось шестьсот евреев. Лодка тайно доставляла их с берега на рыбацкие суденышки, а те переправляли евреев в нейтральную Швецию.

Дети слушали, не переставая есть мороженое. Рядом маячили два израэлита с автоматами. Они охраняли детей от террористов, строго соблюдая инструкцию — любой табунчик ребят должен охраняться. Солдаты тоже ели мороженое — жара для всех жара.

— А правда, что датский король носил желтую звезду? — спросил какой-то мальчуган.

— Правда. Король сочувствовал евреям и носил желтую звезду, — ответила экскурсовод. — Не вздумайте оставлять на траве стаканчик от мороженого!

— Знаем! — дружно ответили дети.

Барельеф на стене Исторического музея являл символ Катастрофы, Сопротивления и Восхождения в Эрец-Исраэль.

А в самом музее… Фотографии, макеты, подлинные вещи, письма, обращения, религиозная атрибутика, печи крематориев, овраги, набитые трупами, детские, с надеждой глядящие глаза, зондеркоманды… Демонстрационные залы кинофотодокументов… И вновь массовые расстрелы, газовые камеры, крематории, горы детских ботиночек, горы очков, горы зубов, тюки человеческих волос…

Как от этого спастись? Куда идти на непослушных ногах — кажется, что ты попал в лабиринт, где стены источают смерть…

Бал некрофилов…

Суконные лица убийц…

Убегаю от всего круглым коридором, символом подземной магистрали Варшавы, по которым пробирались участники восстания в гетто. По грудь в воде, по грудь в нечистотах большого города…

Зал Имен. В память тех, от которых не осталось ничего, кроме пепла. Любой из ныне живущих, кто знает что-либо о несчастных, может вписать известные ему сведения в «Лист свидетельских показаний». Мощный компьютер содержит данные о более чем трех миллионах людей.

Мемориальная синагога. Построена в память о всех богоугодных домах, разрушенных в войну: простое сооружение с вытянутым залом, стены которого напоминают камни Стены Плача.

Архив мемориала «Яд-Вашем» насчитывает более пятидесяти миллионов единиц хранения — самое обширное в мире хранилище документов Катастрофы.

Библиотека Мемориала — семьдесят пять тысяч томов на пятидесяти языках мира, тысячи периодических изданий с материалами о нацизме, антисемитизме, неонацизме. Материалы — от первого суда над фашизмом в Краснодаре в 1943 году до Нюрнбергского процесса. Суд над Эйхманом. Словом, все, что хоть как-то касалось судьбы евреев в те страшные годы…

И все это лишь половина содержимого мемориала.

Вторая половина находится под открытым небом на обширной территории.

Аллея Праведников. Здесь по обе стороны дорожки, ведущей к музею, посажены деревья руками людей разных национальностей, руками тех, кто спасал евреев. Звание «Праведников Мира» присваивает специальная комиссия из авторитетных лиц и организаций. Они рассматривают документы, приглашают Праведников в Израиль, вручают специальную золотую медаль. Более шести тысяч человек удостоены этой медали, а тот, кто посетил Израиль, оставляет памятное дерево с мраморной доской, увековечивающей его имя. Венчает аллею Праведников памятник Неизвестному Праведнику…

Сложно перечислить все скульптуры мемориала. Но один монумент не могу не упомянуть. В 1966 году я, автор романа, переведенного на польский язык, приехал в Варшаву по приглашению издательства. И от своей переводчицы узнал о существовании Музея восстания Варшавского гетто. Впервые, воочию узрев, что происходило в те годы, я, потрясенный, решил оставить запись в книге отзывов. Склонившись над листом, я уловил за спиной тяжелое дыхание. Обернулся. Высокий старик в датишной кипе смотрел на меня усталыми глазами — тот самый старик, что дежурил при входе в музей…

— Вы пишете по-русски? — проговорил он. — В этой книге нет записей на русском языке.

Перелистав несколько страниц, я убедился, что старик прав.

— За много лет работы в музее я не могу припомнить, чтобы сюда приходил человек из России. И тем более отважился внести пару слов в книгу отзывов. Или вы не знаете об этом, или вы отважный человек. Я пережил Варшавское гетто, хотя сам родом со Львовщины… Скажите, почему сюда не заглядывают русские? Те, кто принес людям победу в той войне.

Я пожал плечами.

— А я вам скажу. Ваш коммунизм — оборотная сторона фашизма. В банке оказалось два скорпиона, и один другого загрыз.

Произнести подобное в Варшаве в 1966 году было столь же опасно, как и в России. Да и несправедливо, как мне тогда казалось. У старика сдали нервы.

— Вы были у памятника Рапопорта? Нет? Конечно, ваши люди обходят тот памятник, как холерный барак.

И он отвел меня на площадь к памятнику скульптора Рапопорта. Памятник соорудили из скалы, которую Гитлер собирался поставить на Красной площади в Москве. Он состоял из двух частей. Первая — «Восстание в гетто», вырубленная в куске гранита группа людей: старик, женщина, мальчик и мужчина. Открытые лица мужественных и обреченных. Особенно поразил меня старик с ликом пророка Моисея…. И вторая часть — «Последний марш» — горельеф с изображением скорбной колонны идущих на убиение…

— У этой скульптуры весной, в годовщину Восстания, играет военный оркестр Армии Войска польского, приезжают люди со всего мира отдать дань памяти погибшим в гетто… кроме Советского Союза. — Мой провожатый смотрел с детской обидой на узком морщинистом лице.

Мне было стыдно. И свой стыд я донес до нашего посольства в Варшаве, где на одном из этажей притулился кабинетик атташе по культуре товарища Новикова.

То т посмотрел на меня, не скрывая досады, и ответил, что подобный вопрос не принято поднимать в стенах посольства. Я настаивал. И Новиков со вздохом признался в том, что ни черта не понимает в нашей национальной — «считай, еврейской» — политике. Что несколько лет назад правительство СССР «делегировало» на праздник Восстания Варшавского гетто какого-то полковника «еврейской национальности», Героя Советского Союза. Тот возложил к памятнику Рапопорта букет гвоздик. «Что творилось на площади! — продолжал очень культурный атташе. — Люди плакали, кричали «Ура!». Несли полковника на руках… Узнав об этом, Москва прислала циркуляр — отменить впредь подобные выступления. Почему?! Никто не мог понять. Извините, но мне кажется, что любое педалирование еврейской темы представляют ТАМ как прорыв в советскую идеологию. Хотя дипломатически — явный прокол. Да и политически тоже».

«Это называется антисемитизмом, — проговорил я. — А прокол чисто человеческий…»

Новиков оглядел плотно прикрытые двери и поинтересовался, когда я собираюсь в Москву. К его чести, никаких санкций после «столь легковесных замечаний» я в дальнейшем не почувствовал…

И вот спустя четверть века я вновь стою у памятника Рапопорта в Иерусалимском мемориальном музее «Яд-Вашем». Что это — копия? Или тот же памятник, переданный или проданный правительством Гомулки, что, как известно, лихо продемонстрировало во времена «зрелого социализма» свое отношение к проклятому «вопросу» человечества. Не знаю, а надо бы узнать…

И в тишине может быть ТИШИНА… Когда кажется, что воздух проникает в легкие рваными кусками, а горло каменеет от спазм. И ты глохнешь от тишины.

Я вхожу в мемориальный сад Детей.

Жила семья Шпигель — отец Аврахам, мать Эдита и мальчик Узиэл. Видимо, семья жила в любви и согласии. Пришли фашисты, и все кончилось. На железнодорожной станции польского городка Освенцим семью разделили. Все, что осталось от мальчика — горсть пепла, — перемешалось с пеплом полутора миллионов детей. Родители чудом остались живы, нашли друг друга. Они уехали из кровавой Европы в Америку. Разбогатели. И в память о своем Узиэле, в память о всех безвинно убиенных детях построили сад Детей — самое печальное сооружение из всех печальных сооружений мемориала.

В абсолютной темноте дорога, оконтуренная светящимся шнуром, ведет в подземелье. Вскоре темноту прорывают мерцающие звездочки — зеркальный световой эффект. Кажется, что ты плывешь в открытом космосе: звездочки мерцают вокруг тебя — над головой, со стороны, под ногами. И на фоне черного звездного неба высвечиваются милые детские лица…

Далеким фоном звучит прекрасная музыка, и усталый добрый мужской голос, голос отца, повторяет через каждые десять секунд: «Алекс Финдель. Майданек… (Десять секунд тишины и музыка.) Барбара Шац. Освенцим… (Десять секунд тишины и музыка.) Лео Гурвице. Треблинка… (Десять секунд тишины и музыка.)…»

Полтора миллиона имен и траурной музыки в тишине. Когда закончится этот печальнейший список, все начнется сначала. И так — вечность. Пока стоит мемориал, эти имена будут пронзать выстрелом душу. Эти дети не узнают старости, смерти и тления. Они остались навеки детьми, в то время как каждый, кто попадал в этот склеп, умирал вместе с новым именем ребенка. Как праведный учитель Януш Корчак, чей образ навечно запечатлен в камне на аллее Мемориального парка.

* * *

Еду на крайний юг страны, еду в Элат.

Билет за тридцать два шекеля прожигает карман. Автобус, словно дрессированный пес, принюхивается к узким улочкам, что сбежались к Центральному автовокзалу Тель-Авива.

В памяти еще держится невероятный галдеж и суета. Если и есть место побойчее автовокзала, так это тель-авивский шуг, рынок. Шуг начинается недалеко от центра города и кончается почти у моря, у второго автовокзала. В Тель-Авиве есть и третий автовокзал, на железнодорожной площади, куда я и приехал поездом из Хайфы…

— Послушайте, — говорил мне бывалый человек, — сколько вам лет? Еще нет шестидесяти? А кто потребует ваш паспорт? Вам же на вид можно дать полный пенсионный возраст.

Я скептически хмыкнул — если побриться, надеть приличный костюм и уложить волосы, то…

— Не надо укладывать волосы, — говорил бывалый человек. — Наоборот! Выньте изо рта свои вставные зубы и не брейтесь два дня. Вполне достаточно. Билет от Хайфы до Тель-Авива стоит девять шекелей, а для пенсионеров — четыре, и без всяких удостоверений здесь верят на слово. Так стоит не бриться два дня? Вы когда собираетесь в Тель-Авив? Завтра? Я вам дам урок, я тоже еду искать работу. Хотя мне билет оплачивает государство, если я ищу работу. За три поездки в месяц. Но пока из них вытряхнешь деньги, потратишь на дорогу в два раза больше…

Назавтра я и впрямь был свидетелем удивительного превращения, как на моих глазах пятидесятилетний «бывалый человек» превратился в дряхлого старца. Контролер сделал просечку в билете пенсионера и отошел, едва сдерживая слезы от жалости к старику. Переждав, мой наставник выпрямил спину, бросил в рот съемную челюсть и улыбнулся. Понимаю, не от хорошей жизни олим дает представление, но что-то не хотелось мне этим заниматься…

Поездка на поезде завораживает. Окно вагона представляет собой экран, на котором прокручивается видовой фильм. Холмистый, покрытый лесом ландшафт сменяет типично карельская природа с густым лесом и морем. Потом возникает среднерусская равнина с одной лишь разницей — каждый вершок земли обработан и ухожен. Апельсиновые плантации перемежают банановые рощи, плоды которых прикрыты синими мешками — защитой от птиц. Поверхность земли переплели резиновые жгуты искусственного орошения, словно корни растений, что пробились на поверхность.

Железнодорожный вокзал Тель-Авива — типично функциональное строение, со стеклянным нависшим переходом от платформы к привокзальной площади. По этому переходу я и попал в бывшую столицу Государства Израиль — Тель-Авив.

В 1909 году к одному из руководителей Поселенческого общества, некогда жителю Житомира Иосифу Рабинскому, больше известному под библейским именем Барака Бен-Канаана, обратились с просьбой евреи арабского города Яффо во главе с Меиром Дизенгоффом. Им надоело жить в перенаселенном Яффо среди мусора, крыс и косого взгляда арабов. А к северу от Яффо вдоль берега моря лежит мертвая песчаная земля.

И Барак уговорил шейха продать евреям землю.

Так появился первый еврейский город за две тысячи лет, названный «Холмом весны» — Тель-Авивом.

Новые поселенцы с неутомимым Дизенгоффом во главе принялись за строительство. Примитивной техникой и своими руками они поднимали город, назвав главную улицу в честь своего вдохновителя — Дизенгофф. Сейчас эта улица не менее популярна на Западе, чем Бродвей или Пикадилли.

Тель-Авив разросся, поглотил своего прародителя Яффо, превратившись в супергород с Яффо на юге, Бат-Ямом и Рамат-Ганом на севере…

Яффо с древней крепостью, восточным базаром, кофейнями, узкими улочками, лавчонками, глядящими дверь в дверь, в которых можно ошалеть от антиквариата, ковров, джинсов, старого барахла, золотых изделий, осликов, коз, лошадей… Яффо мне нравился, но жить там и впрямь не совсем удобно.

С Яффской крепости, что пласталась на высокой скале, открывался вид на Тель-Авив с его бесконечным пляжем, охваченным амфитеатром классных гостиниц, жилых зданий, парков, с башней «Шалом», что венчает «Холм весны».

Тель-Авив — город веселья. Тель-Авив поднимает настроение, бодрит душу, прогоняет уныние — особый воздух у этого города.

Я повстречал здесь множество друзей, с которыми уже и не думал свидеться в этой жизни. Друзья мои трудились в поте лица кто где. На радио, в газетах, на заводах, в научных институтах и лабораториях. Славные мои друзья — трудяги и умельцы — казалось, вырвались на простор Вселенной, заняв каждый свою орбиту, наращивая скорость. Ходит молва, что если в Хайфе трудятся, в Иерусалиме — молятся, то в Тель-Авиве веселятся. Неправда, в Тель-Авиве работают, и еще как работают… и веселятся.

Самое «центровое» место, где тусуются летом молодые и пожилые, — это, конечно, пляж, а лето в этой стране долгое.

Подобрав ничейный лежак, я расположился у самой воды. Солнца я не боялся, оно уже поработало на славу, покрыв кожу плотным кофейным загаром.

— Ты ли это? — услышал я над собой глубокий женский голос. — Или какой-то сержант пехоты, барс пустыни?

Прикрыв ладонью глаза, я увидел давнюю свою приятельницу, актрису Московского театра на Малой Бронной, где когда-то шли две мои пьесы.

— Ну?! — вскочил я на ноги. — Люда! И ты здесь?

— Я, как все, — ответила Людмила X. — Живу в отеле «Марианна». Видишь, та громадина возле «Астории»? Приглашаю в гости.

Я мигом собрался и вскоре уже шел рядом с высокой светловолосой женщиной, выпятив грудь и напрягая мышцы. Идти рядом с красивой женщиной — это экзамен, что с годами все труднее и труднее сдавать…

Людмила рассказывала, что она уже год как живет в Тель-Авиве, что многие общие знакомые уже здесь…

— О! Слушай! — Ее открытое сероглазое лицо явно готовило любопытную для меня новость. — Помнишь, наш театр на выездных гастролях в Донецке играл премьерный спектакль твоей пьесы «Уйти, чтобы остаться»?

— Вспомнила старые калоши, — озадаченно произнес я. — Конец шестидесятых… Ну и что?

Я слушал и вспоминал, как после премьеры на квартире Людиной тети, сестры ее мамы, я устроил премьерный банкет для участников спектакля. Закупили на рынке продукты, и тетя, чудесная кулинарка, весь вечер кормила и поила актеров. Было весело, а Леня Броневой случайно грохнул хрустальный фужер. Все кричали, что это к успеху спектакля, а спектакль едва продержался два сезона…

— Не два, а пять, — ревниво вставил я. — Помню по гонорару.

— Так вот, сын моей тети, Толик, бегал на рынок, что-то покупал, успокаивал Броневого, словом, старался, чтобы всем было хорошо, чтобы люди не чувствовали себя как в гостях…

— Ну и что? — нетерпеливо перебил я.

— А то. Тетку мою звали — Ида, а мальчика — Толя. Тетка так и осталась Идой, а мальчик вырос и стал Натаном Щаранским.

— Не может быть?! — поразился я. — Тот самый Щаранский?

— Да. Тот самый… Стал правозащитником, диссидентом. Прошел все гэбистские круги. А теперь площадь возле ООН в Нью-Йорке названа именем Натана Щаранского.

— Ну и дела! Ты его двоюродная сестра? Натан Щаранский — председатель Международного сионистского форума со штаб-квартирой в Иерусалиме. А почему ты живешь в гостинице?

— Вот! Типично совковый вопрос! — проворчала Люда. — А где я должна жить? Я — олим хадаша и, как многие олимы, живу в гостинице, арендованной Центром абсорбции для новых репатриантов…

— Ладно, ладно, — проворчал я. — В Израиле такая же коррупция, как и везде, — свой тянет своего.

— Может быть. Но не для Щаранского. Надо знать Натана.

Потом я сидел в ее номере, пил чай с кексом, рассматривал фотографии, на которых президент Рейган пожимает Люде руку, а рядом, улыбаясь, стоят вице-президент Буш, пожилая женщина и коренастый плотный лысеющий мужчина.

— Это тетя Ида и Натан, — пояснила Люда. — Мы в Белом доме, на приеме в честь Натана.

— Ну и взлетела ты, — буркнул я. — Может быть, мне встать?

— Сиди. Хочешь еще чаю? — предложила Люда — Вчера сгорела спираль в плитке, так в этой Израиловке купить спираль… Пришлось покупать новую плитку. Вообще наша гостиница — настоящий цыганский табор. В одном номере живут две, а то и три семьи, спят на полу, а кое-кто уходит ночевать на пляж, спят на надувных матрацах. Я живу одна, потому как доплачиваю из своего кармана.

— Куда же смотрит твой Щаранский?

— Куда смотрит? Ты представляешь страну, которая приняла бы такое количество эмигрантов сразу? А?! То-то. Дикие цифры, если пересчитать на душу коренного населения. Возьми ту же нашу Россию: как живут там беженцы из Азии? Тогда и говори… Натан работает по двадцать пять часов в сутки. И конечно, делает много. Но с каждым годом все труднее выбивать деньги за океаном. Слава богу, Израилю это на пользу, а не как в бездонную бочку там, в России. Я читаю в газетах и холодею: как вы там живете?!

— Тебе тут нравится?

— Очень. Единственная страна в мире, где можно жить спокойно несмотря ни на что. Любому человеку независимо от национальности. Бог знал, где поселиться.

Мы еще долго болтали о том о сем, вспоминали знакомых, говорили о судьбе театра…

Перед уходом моя расчетливость вновь подстроила каверзу.

— Слушай, может быть… Щаранский поможет моей сестре с квартирой? Сестра снимает какую-то халупу у старухи-марокканки… — Я не закончил фразу. Люда с силой захлопнула передо мной дверь. Хорошо еще, не защемила палец, я вовремя отдернул руку.

Такие дела!

Воспоминания роились в моей памяти, а взгляд скользил вдоль панорамы улиц Тель-Авива. Жаль, не удалось побывать в Музее бриллиантов. Мировой центр драгоценных камней своим небоскребом явно пытается потеснить Америку и ЮАР. Не был я и в Музее диаспоры, говорят, стоило пойти… Да мало ли где я не был?! В том же театре «Габима», не был и в филармонии, знаменитой израильской филармонии, где что ни скрипач, то Иегуди Менухин… Пустое дело вспоминать упущенное, да еще в таком городе, как Тель-Авив.

Кресла через проход салона автобуса занимали мать и взрослый сын тоже из России. Они сейчас ехали до Беэр-Шевы.

— Вам надо обязательно посмотреть Беэр-Шеву! — громко наставляла женщина. — Лучший в мире город!

— Мама, ты же говорила: лучший в мире город — Челябинск, — вступил сын, паренек с каким-то красным лицом и сизым носом.

— Лучших в мире города два! — с вызовом ответила женщина. — А вы были в Челябинске? Нет? Если бы вы жили в Челябинске….

— То приехали бы в Израиль на постоянно, — подхватил сын. — А так как вы из Ленинграда, то можете себе позволить приехать сюда в гости.

«Мне предстоит веселая дорога, — подумал я с тоской. — Интересно, далеко отсюда до Беэр-Шевы? И черт меня дернул вступить в разговор со своими попутчиками!»

И, несмотря на мой мрачный вид, я в течение первых десяти минут узнал много полезных сведений о Челябинске. Точнее, о вкладе евреев в развитие города металлургов… Еще при царе в Челябинске объявился «чайный король» по фамилии Высоцкий. Сей муж снабжал фирменным чаем чуть ли не всю Россию. И более того, самый популярный чай в Израиле носит его имя…

— До сих пор в Челябинске стоит дом Высоцкого, — уточнила словоохотливая спутница.

— Кстати, знаменитый Владимир Высоцкий — его родственник, — объявил краснолицый сын. И в ответ на мое недоверчивое выражение добавил: — Я так думаю. Все Высоцкие — евреи. К тому же Владимир Семенович — никаких сомнений, отец его был еврей. Я так думаю.

— Национальность определяет мать, — слабо возразил я.

— Это в Израиле. А Высоцкий жил в России.

— Конечно, он еврей. Такой талант и чтобы не еврей? И похож на еврея, типичный коммандос Армии Израиля, — вмешалась мамаша. — У нас был знакомый, гениальный физик. И тоже Высоцкий. Я знала всю семью, набожные люди, их дедушка был раввин…

— Простите, а кто вы по профессии? — перебил я соседку.

— Я? — с вызовом вопросила дама. — Бухгалтер.

— А откуда вы знаете, что ваш знакомый — гениальный физик?

— Как откуда? — с обидой проговорила соседка. — Все это знают!

Минут десять я наслаждался тишиной и ландшафтом.

Зелень холмов перешла в каменистые голые дюны — чувствовалось приближение пустыни. Мощно и сыто урчал двигатель, оба водителя — а на такое расстояние, как правило, экипаж сменный — о чем-то болтали. Еще при посадке я обратил внимание на торчащую из кармана рукоятку пистолета у одного из водителей. А на полке мирно покоился знаменитый автомат «узи». «Живут, как на передовой, — вздохнул я. — Сколько так может продолжаться?»

Пустыня Негев начинается после Беэр-Шевы. Город как бы стоит на границе двух зон. Именно здесь осели первые переселенцы, когда ушли из Вавилона и Египта. Чтобы создать подобный город на песке, необходимо не только умение, но и мужество. Непонятно, на чем держится фундамент больших домов, тяжесть которых под силу, пожалуй, скальному грунту. Трудно отметить различие городов Израиля — у всех, в сущности, была одна историческая судьба. Как одно солнце, что всходит и заходит одновременно на севере страны и на юге.

И все же мне показалось, что на улицах Беэр-Шевы больше людей в арабских одеждах. Или они своим живописным внешним видом притягивали взгляд?..

Краснолицый паренек что-то сказал на иврите водителю, и автобус остановился у великолепного здания несколько эклектичной архитектуры — колонны поддерживали каменную галерею, что соединяла две несущие конструкции.

— Университет имени Бен-Гуриона. — Паренек стянул с полки свою поклажу. — Я там учусь на механическом факультете.

— Будете гениальным механиком, — сорвалось у меня с языка.

Мамаша бросила на меня огненный взгляд:

— Думаю, что — да!

— В Челябинске он был бы еле-еле лаборант. — Мне хотелось чем-то смягчить наше расставание.

— В Челябинске, — женщина собирала свои пакеты, — между прочим, когда-то при царе городскую Думу возглавлял еврей Бейвель. При нем люди жили как люди, с освещением, с хорошим водопроводом и булыжной мостовой. Так что Фима и в Челябинске бы стал человеком.

— Так то было при царе, мама. — Паренек по имени Фима озорно подмигнул мне и направился к выходу. — Всего вам хорошего.

Я отсалютовал сжатым кулаком и облегченно вздохнул. Почти треть пути омрачила мне чертова тетка воспоминаниями о своем Челябинске; что это за такие челябинские евреи — им или подавай царя, или они уедут…

Через час в нагромождении мертвой земли по обе стороны от дороги, что соединяла Беэр-Шеву с легендарным и трагическим Содомом, точно из песка поднялся городок Димона, промышленный центр пустыни Негев. Основанный в 1955 году, Димона поначалу был вроде «общаги» для рабочих, что трудились у Мертвого моря, добывая соль и фосфаты. Сейчас это центр научно-технического потенциала атомной энергетики, благо обнаружены радиоактивные минералы. Но главное, в Димоне, как нигде, видны успехи маленькой страны в сельском хозяйстве: при мизерном потреблении воды в песках, где дохнут скорпионы, произрастает все, чем славятся нормальные субтропики… К слову, о науке. Представляю, какие в атомном центре трудятся «Эйнштейны», если мой товарищ по институту, одареннейшая личность, победитель конкурсов и олимпиад по физике в начале пятидесятых годов Саша О-й добился в Димоне лишь должности младшего инженера.

Рискуя опоздать на автобус, я обошел ближайшие улицы… Хотелось поглазеть на руины древнего города Мам-шита, найденные археологами. Почти не тронутые временем городские кварталы и остатки византийской церкви… Но призывный сигнал автобуса вернул меня в прохладный салон, в котором ноги приходилось накрывать пледом…

И автобус вновь принялся разматывать последние километры моей двухмесячной поездки по земле Израиля. Казалось, где-то в глубине земного шарика раскочегарили гигантскую печку, на которой поджаривают фантастический пирог, что дыбится сейчас перед моим взором: раскаленные горы песка, распадки, одинокие скалы, каньоны, трещины… И навязчивая мысль — как в таком аду держится асфальт шоссе, а судя по виду резины на колесах автомобилей, асфальт в полном порядке.

Мне вспомнился разговор с моим тезкой, директором Иерусалимского института изучения современного общества Ильей Земцовым. Сетуя на отсутствие дипломатических отношений между Израилем и СССР, он говорил: «Мы — маленькая страна, но можем вам дать больше, чем денежные займы больших стран: мы можем вам дать технологию, можем дать толчок вашим внутренним безграничным ресурсам. Вот и судите — что выгоднее стратегически. И кто проигрывает от отсутствия дипломатических отношений. Кстати, у вас были дипломатические отношения с Египтом, однако это не помешало египтянам выдворить в одночасье всех ваших советников».

Я же полагаю, что в разрыве дипломатических отношений после Шестидневной войны не последнюю роль сыграл «биологический» фактор некоторых наших руководителей. И очень жаль… их жаль. Такие вот дела![5]

А пустыня Негев продолжала свое кружение, нарушая монотонный ландшафт неожиданной панорамой какого-нибудь кибуца. Как взрыв в тишине!

Буйство зелени — пальмы, сосны, масличные деревья. И в них утопают причудливые дома, загоны с лошадьми, коровами, верблюдами. Хлопковые поля…

И вновь — пустыня до следующего кибуца.

Загадки страны меня утомили. Сквозь дрему в сознание проник голос водителя: «Элат! Элат!»

Отбросив плед, я поднялся, перекинул через плечо сумку и двинулся опустевшим проходом к выходу, досадуя, что проспал руины древнего Авдата, где некогда проживали наватийцы, потомки пророка Исмаила, сына Авраама и черной служанки Агари, праотца всех мусульман.

В дверном проеме на меня пахнуло жаром и резким светом, точно я вдруг оказался у плавильной печи.

«Господи, пронеси!» — взмолился я и ступил на землю Элата.

У автобуса переминалась женщина средних лет в шляпе с широкими полями. Водитель что-то ей сказал на иврите. Женщина ухватила меня за рукав, остановила, наклонилась к своей сумке и среди картонных плакатов на английском и французском отыскала планшет на русском языке. «Сдаю комнату. 25 шекелей в сутки. С холодной водой».

Для курортного города цена, предлагаемая женщиной за ночлег, была весьма скромной — гостиничный номер в сутки стоил полтораста шекелей и выше.

Но поторговаться все равно необходимо, так принято. Я трижды вскинул растопыренные пальцы — пятнадцать шекелей. Женщина повернулась спиной, выразив свое презрение. Однако надеяться на «улов» ей не приходилось — мой автобус сегодня был последним. К тому же в стороне топталось еще несколько квартирных маклеров. Точно, как в былые времена в Кисловодске или Ялте…

Едва я сделал несколько шагов, как женщина вновь ухватила мой рукав: двадцать шекелей — ни вашим ни нашим! Я упрямо повторил: пятнадцать. На одну ночь!

На одну ночь ее устраивало, даст бог, завтра появится более великодушный клиент. И я поплелся следом за «шляпой с полями». Узкая комната едва вмещала кровать, тем не менее с раздвижной дверью комната мне показалась симпатичной. А главное — был кондиционер.

Я оставил свою сумку и поспешил к морю.

Кому доводилось бывать в сауне с бассейном, тот поймет блаженство, когда я, стягивая на ходу рубашку и шорты, сдрыгивая кроссовки, бросился в прозрачную воду Акабского залива, что венчает с севера Красное море. Почему «красное», оно же голубое и не только издали, но и вблизи, когда поднимаешь из воды руку и стекают прозрачно-голубоватые капли, — почему оно «красное»? Или по цвету крови, пролитой в тысячелетних распрях народов, что стремились заполучить выход к Индийскому и Тихому океанам? Именно здесь, по приказу царя Соломона, его вассал Хирам, владыка Финикии, построил первый государственный флот, приписанный к древнему порту Эцион-Гебер, на месте которого и раскинулся ныне красавец Элат.

Насытившись купанием, я выбрался на пляж. Подобрал разбросанные на ходу вещи и направился к навесам из длинных и узких пальмовых листьев, под одним из которых сидели две женщины в ярких купальных костюмах. Может быть, поэтому они были похожи между собой. Зная, что женщины мне не по карману, я не особенно гарцевал. Сидят себе и сидят, я им не помешаю, если присяду под тем же навесом. Приблизившись, я увидел, что женщины в возрасте, если не сказать больше, что меня окончательно успокоило.

Такое блаженство — бездумно сидеть на берегу моря в жаркую погоду с мыслью, что в любой момент можно вновь войти в благословенную воду. Соленую той приятной степенью солености, что делает плавание наслаждением, когда свободно можно открыть глаза в воде. Это тебе не купель Средиземноморья… К тому же забавно — позади меня Израиль, слева берег Иордании, справа — Египет. Кстати, от Элата в Египет шныряет автобус. Имея лишние деньги, я мог бы смотаться в Каир. Просто так, взять билет и поехать…

Но я никуда больше не хочу ехать. Я оглядываю удивительные по архитектурной выдумке громады отелей, я вижу доброжелательных смуглых людей на берегу. Мальчишку — продавца мороженого. Детей, играющих в пинг-понг. Я вижу корабли у пирса под какими-то незнакомыми мне флагами. Я вижу, как по морю несется катер, буксирный трос которого устремлен вверх к желтому воздушному шару, что на высоте не менее ста метров несет в «уздечке» человека. Отстегнув трос, шар парит, подчиняясь воздушному потоку. Интересно, если воздушная волна отгонит этого смельчака на иорданский берег? А ведь запросто может… Увлеченно наблюдая за шаром, я увидел, как над ним появился самолет. И, снижаясь, шпарит прямо на меня. Я ошалело вскочил на ноги, оглянулся. Дети продолжали свой пинг-понг, пожилые дамы продолжали беседу… Самолет с ревом приближался. Я видел лицо летчика в носовой кабине… Вот самолет очутился над моей головой; казалось, стоит подпрыгнуть, и я коснусь протектора его колес.

Едва не задевая крышу, самолет скрылся за отелем «Шератон». Оказывается, аэропорт находится в самом центре города, и посадочная полоса начинается у пляжа. Как вам это понравится?! Самолеты прибывали с интервалом в двадцать — тридцать минут. Через несколько прилетов я воспринимал подобное положение вещей как своеобразную экзотику. И уже не обращал внимания. О мастерстве летчиков можно было догадываться по царящей на пляже безмятежности…

Слух мой все настойчивее привлекала беседа соседок. Странная какая-то беседа. Одна из них говорила по-русски:

— Знаешь, Лена, я очень люблю маринованные грибы с перцем и уксусом. А у вас здесь вообще никаких нет грибов.

Вторая женщина отвечала по-английски. И что-то о пенсионном законе штата Нью-Джерси.

«Какие-то психи», — подумал я и косо, по-птичьи, бросил любопытный взгляд на солидных женщин в ярких купальниках. Та, что говорила по-русски, ласково поглаживала колено той, что отвечала по-английски.

«Лесбиянки, что ли? — мелькнуло у меня в голове. — Хорошенькие новости: тетушки-лесбиянки. И нашли друг друга. Ну и страна, можно встретить кого угодно. Может, они еще и травкой балуются? От таких дамочек надо держаться подальше».

Тем не менее нестыкованность фраз, произносимых на разных языках, при полном, казалось, согласии их произносивших мне чудилась каким-то диалогом в театре абсурда. Распаляемый любопытством, я уже открыто глазел на женщин. Уловив, что я прислушиваюсь, одна из них посмотрела на меня синими счастливыми глазами.

— Это моя сестра Лена, — сообщила женщина по-русски. Вторая согласно закивала и добавила по-английски:

— А это… Кэт… Катарина. Моя русская сестра.

Все понятно, тетки уже «побратались», так удобно для легализации отношений. В Израиле тоже есть полиция нравов.

— Да, вы очень похожи, — согласился я и повторил то же самое по-английски, подумав при этом: будь у меня подобный «братик», я вряд ли афишировал бы наши отношения. Что ж, каждый по-своему относится к проблемам «сексуальных меньшинств».

Русская протянула мне руку и проговорила:

— Вот, видите? Номер, — продолжала она, улыбаясь. — У меня — сто пятьдесят тысяч сорок четыре. А у Кати… Катя, покажи молодому человеку свой номер, — и приподняла сухонькую смуглую кисть соседки. — У нее — сто пятьдесят тысяч сорок пять. Я по номеру ее и нашла. Через Красный Крест. Столько лет искала и нашла. По номеру.

Я поежился. Подобные блеклые номера я видел на фотографиях в мемориале «Яд-Вашем»… Я все понял. Не в деталях, а как-то одним общим рисунком, как воспринимается пейзаж.

Они и впрямь были родные сестры. Та, русская, на два года старше американки. Клеймо им поставили в Дахау. Одной было семь лет, второй — пять. Пройдя лагерный ад и чудом выжив, девочки потеряли друг друга. Одна попала вначале в Чехословакию, а потом вернулась в Россию, в город Курск, а вторую взяла к себе американская медицинская сестра, увезла в Штаты… И вот через пятьдесят пять лет они встретились в Элате, где у американки был собственный дом. Родные сестры сидели рядом и… не понимали друг друга.

Долго глядел я вослед, пока сухонькие их фигурки не скрылись в яркой зелени парка.

Назавтра, из окна автобуса, что направлялся в океанарий, я вновь увидел двух женщин. Они шли по улице, вероятно на пляж. Мне так хотелось их окликнуть, но стекла автобуса были наглухо задраены, как в подводной лодке, из-за кондиционера. А жаль…

Самое странное, в фантастическом океанарии, наполненном фауной всех южных морей, от креветок и до белой акулы, что степенно плавала в гигантском циркулярном аквариуме, а опустившись на двадцатиметровую глубину, в огромных окнах подводного музея можно созерцать рыб в их естественной среде, образ двух сестер, разъятых судьбой, отвлекал меня. И в долине Тимны, где причудливые столбы «Пилястры царя Соломона», словно хмурые воины, окружали храм богини Хатар, и на месторождении меди, где этот ценный металл, по мнению археологов, добывался уже шесть тысяч лет, и на веселых развальчиках, где продавались сувениры из меди и глины… повсюду нет-нет да и всплывал в памяти образ двух родных сестер, не понимающих друг друга.

К вечеру, собрав вещички и простившись с хозяйкой, я заглянул в кафе при автовокзале — поесть перед дальней дорогой. Пробыл там минут тридцать и, покинув помещение, направился к открытой площадке. Очутившись на улице, я замер — весь склон горной гряды, что тянулась с севера в сторону Иордании, полыхал пронзительным красным цветом. Лучи закатного солнца, преломляясь каким-то образом, отражались от богатой медью и магнием породы. Или какой-нибудь еще физический эффект, но горы пылали огнем, отражаясь на зеркальной поверхности Акабского залива.

Вот, оказывается, почему море называется Красным. Эффект продолжался минут десять — пятнадцать, пока не изменился угол падения закатных лучей.

Мелькнула мысль остаться еще на день, поглазеть на это чудо еще раз, но билет уже куплен, за квартиру уплачено. Да и пора возвращаться домой…

* * *

Пора возвращаться домой.

Паром «Властитель моря» под итальянским флагом дремлет у причала Хайфского порта. На втором этаже у балюстрады под бело-голубым стягом Государства Израиль стоит моя сестра с семейством. Позади проводы, застолье, добрые слова с надеждой на следующую встречу. Позади таможенный досмотр, где, школьница с виду, таможенный инспектор, строго поджимая детские губы, вопрошала, не везу ли я наркотики. Или оружие. И верила на слово. Наконец все — штамп проставлен. Вновь впереди Кипр, вновь перелет рейсом Ларнака — Москва. На сей раз я не стал заранее бронировать места на самолет, нечего отдавать свои деньги мошенникам из посреднической компании — места в самолете будут и так. Снова наступает прежняя жизнь.

Кажется, сгинуло то время, когда человек, покидая землю, где родился, казалось, отправляется на другое созвездие. Впрочем, кто знает?! Судьба человека зависит от многих факторов. Все еще может перемениться…

Я не почувствовал, я заметил, как кромка воды, отделяющая корму парома от причала, начала увеличиваться. Еще я почувствовал, что устал махать рукой, а влажные щеки просохли и слегка покалывали…

Земля обетованная, где я провел два суетливых месяца, втягивалась в пучину моря.

Лучи заходящего солнца какое-то время еще держали в золотистых ладонях «Дан-Панораму» и два минарета на вершине горы Кармель. Потом и они исчезли…

До глубокой ночи я просидел на палубе.

Все равно места в каюте у меня не было, ни к чему, всего лишь один ночной переход, перетерплю. К тому же, говорят, в каюте душно.

Море. Небо. Звезды. Луна…

Раньше чем вывести сынов Израиля из Египта, Господь сказал им: «Месяц этот для вас!»… С тех пор дети Израилевы ведут счет времени не по Солнцу, как все люди земли, а по Луне. Подчиняя свою судьбу обновлению, тому обновлению, что отличает фонарик, зажженный на небе в ночи. От полного исчезновения через постепенное возрождение до яркого сияния, как сейчас, в эту ночь. И так по кругу, и на веки вечные… Ибо, как повелел Господь: «Месяц этот для вас!»

13-й день месяца тевета, 5752 года по иудейскому календарю.

С.-Петербург, декабрь 1991 года

Примечания

1

Текст дается с сокращениями.

2

Доброе утро. Как дела? (Азерб.)

3

Спасибо, очень хорошо. (азерб.)

4

Новые репатрианты (ивр.)

5

Пока я писал эту повесть, отношения, слава богу, наладились. Урок пошел впрок.

Content

Илья Штемлер
Утреннее шоссе. Взгляни на свой дом, путник!

Утреннее шоссе

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

4

5

6

Глава четвертая

1

2

Вместо эпилога

Взгляни на свой дом, путник!

Примечания