Райнер Роме

В советском плену

Свидетельства заключенного, обвиненного в шпионаже

1939–1945

Rohme Reiner

Die Marionetten des Herrn

ERLEBNISBERICHT AUS SOWJETISCHEN EFANGENENLAGERN

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Часть первая

Но там, где угроза, растет и спаситель.

Ф. Гёльдерлин

Пролог

Это произошло ранним утром 8 августа 1945 года. Я сидел у своего дома на окраине Дайрена, большого города Маньчжурии, глядя на морские суда в акватории большого порта. Багровое солнце, поднимаясь на утреннем небе, сияющими лучами озаряло голые скалы побережья. День начинался покойно, зеркальную гладь моря не тревожило ни малейшее дуновение ветерка.

Мыслями я был на родине. Доходившие оттуда скупые известия потрясали и обескураживали. Шесть лет кровопролитной войны, а в результате – превращенные в руины города и села, безоговорочная капитуляция. Родина как таковая перестала существовать, все, кто был под ее защитой, тоже. Оставалась лишь страна, обезоруженная и обесчещенная, отданная на поругание врагу.

Воображение рисовало безрадостные картины. После капитуляции Германии в обозримом будущем следовало ожидать судьбоносных событий и здесь, на Дальнем Востоке. Участь поверженной Германии ожидала и Японию, балансировавшую на грани краха. А какова будет с ее падением наша участь? Вероятно, мы разделим ее со всеми ныне презираемыми немцами. Уже теперь японцы относились к нам весьма холодно. Они не могли простить немцам того, что вторжение Германии в Россию грубейшим образом нарушало общие стратегические цели двух государств, а факт безоговорочной капитуляции Германии поставил последнюю точку. Власти блокировали наши банковские авуары, объявив их имуществом враждебной державы, лишив нас, таким образом, права свободно распоряжаться своим имуществом. И все же мы были уверены, что на крайние меры японцы не отважатся. Мы знали их как нацию людей культурных, воспитанных на самурайских традициях великодушия к противнику. Даже оккупацию города американскими войсками мы не воспринимали как угрозу нашему существованию. Германо-американские боевые действия завершились, и они не станут возлагать ответственность за войну на горстку безоружных и не отрицающих своей вины людей.

Но зловещим облаком над нами нависала другая опасность. Япония все еще поддерживала «дружеские отношения» с Россией. Эти отношения, продиктованные необходимостью, испокон веку насквозь пропитанные глубочайшим взаимным недоверием и скрытой враждебностью, не были ничем иным, как разновидностью холодной войны. Часть немцев, экономически обеспеченных людей, невзирая на запреты все же пытались пробраться в южную часть Китая. Другие же считали, что русские не обратят на них внимания, в худшем случае отправят в Германию, что вполне соответствовало их желаниям и намерениям. Большинству немцев только и оставалось, что мучиться страхами, ждать и надеяться.

Жена трясущимися руками подала мне утреннюю газету. Произошло нечто ужасное. Жирным шрифтом было напечатано: русские бомбардировщики над Харбином. Ввод русских дивизий в Маньчжурию. Ожесточенные бои по всему фронту.

Драма переживала кульминацию. Японские войска маршировали по улицам. Но в течение нескольких дней картина разительно переменилась. Сооружались баррикады. В городе объявили военное положение. Уличное движение было парализовано. Армия русских нанесла удар под Мукденом, вынудив японцев к отступлению. Император Маньчжурии взят в плен русскими. Население за закрытыми окнами дожидалось прихода врага.

Потом в газетах сообщили о сброшенных на Хиросиму и Нагасаки атомных бомбах.

15 августа стало днем перемирия по причине всеобщей капитуляции. Вскоре в Дайрен вошли первые части русских. 23 августа в 5 часов утра русские солдаты прикладами автоматов стали молотить в дверь, требуя впустить их. Я, в халате, отпер им дверь.

– Вы писатель доктор Райнер Роме? – спросили меня.

– Да, это я.

– Тогда одевайтесь поскорее и следуйте за нами.

Еще не проснувшись толком, я спросил:

– А что от меня требуется?

– Вы нужны для краткого допроса, – объяснил лейтенант, старший группы солдат. – С собой брать ничего не нужно, через пару часов вы вернетесь.

Я торопливо возвращаюсь в спальню и одеваюсь. Тут же моя жена с нашим младшим сыном. Спросонок двухлетний малыш смотрит на свою спящую в кроватке сестренку и повторяет «Айки! Айки».

«Айки» явно испуганно смотрит на меня. Одиннадцатилетняя девочка уже понимает весь трагизм ситуации, не зная, как себя повести. Она смущенно улыбается. Потом я нежно целую ее в лоб. Последний поцелуй.

– Что они с тобой сделают? – спрашивает жена.

В ответ я пожимаю плечами:

– Говорят, что через два часа отпустят. Так что придется подождать. А могут и расстрелять. Сейчас нужно быть готовым ко всему.

Я решительно высвобождаюсь из объятий любимой жены и открываю дверь. Она захлопывает ее за мной. У дома вижу стоящий грузовик. Сажусь в него. На кузове уже много немцев, и мне помогают забраться. Последний взгляд назад, и мы уже сворачиваем на главную улицу.

Через два часа меня должны отпустить. Но я оказываюсь в тюрьме. Там нас рассортировывают. Я попадаю в большую камеру, где уже полно народу – японцы, китайцы, русские эмигранты. Всех их доставили сюда из полиции Дайрена, японской военной миссии и из других учреждений.

Растянувшись на деревянных нарах, мы ждем своей участи. Люди почти не разговаривают друг с другом. Мне в голову лезет всякое, а времени на обдумывание того, что произошло, более чем достаточно.

Что будет с моей семьей? Дома ли еще жена и дети, или их тоже взяли? Куда нас отправят? На что мы будем жить? У жены еще оставались деньги и ювелирные изделия. Но о русских рассказывают дурные вещи. Они все у нее отберут еще до того, как выведут из дома. И тогда женщина окажется в чужом мире без средств к существованию. И это при условии, что русские не преподнесут ей сюрприз похуже. Неужели и жену бросят в тюрьму? А что тогда будет с детьми? Умрут с голоду или превратятся в бродяжек, или, может, русские возьмут их к себе и воспитают из них большевиков? Или Всевышний будет так милостив и ниспошлет им заступников, имена которых мне не известны?

Пока я лежал на нарах, мне стало ясно, что человек подобен ореховой скорлупке, оказавшейся в штормовом море. Мы отданы на милость сил своих и убеждены, что вытесаны из крепкого камня. Но фортуне достаточно пальцем пошевелить, и все наши иллюзии пойдут прахом, а она распорядится по-своему. Все, что человек способен сделать, причем с успехом, ради благополучия своей семьи, ради защиты ее от жизненных невзгод, он уже сделал. Все возможности были учтены и приняты во внимание. Я не сомневался, что не произойдет ничего серьезного, что в любом случае для меня существуют хоть какие-то гарантии безопасности. И что из этого вышло?

Я даже был лишен возможности вступить в борьбу за эти гарантии. Все рухнуло как карточный домик. Не осталось ничего, я не мог даже позаботиться о своей жене. Узнать о ее дальнейшей судьбе и то не мог. Оставалось лишь думать и гадать, что ждет их впереди.

Но судьбе, видимо, и этого было мало. Худшее уже ломилось в дверь, оно было рядом, в тюремном коридоре. Дверь камеры распахнулась, и в нее втолкнули японца, моего давнего знакомого. Он работал в директорате полиции.

С улыбкой он приветствовал меня и еще издали крикнул:

– Я только что видел вашу жену!

Мою жену!

– Где вы видели мою жену? – уточнил я, переполненный самыми дурными предчувствиями.

– Я проходил мимо ее камеры, – стал рассказывать он, словно речь шла о чем-то обыденном. – Она стояла у решетки и помахала мне рукой.

– Она была с детьми?

Я изо всех сил старался не потерять самообладания и не грохнуться в обморок.

– Нет, детей с ней не было.

– А вы не могли ошибиться? Это на самом деле была моя жена?

Мой знакомый японец улыбнулся.

– Ну, я же хорошо знаю вашу жену. И в гостях у вас бывал. Да, да, это была точно она.

Я не мог больше говорить. Это был конец. Наихудшее стало явью. Мой мир, создаваемый мною и составлявший мою жизнь, рухнул. Теперь я ощущал лишь одно желание: плыть по течению, отдаться на волю судьбы, что бы она мне ни уготовила. Может, я уже и стоял на самом краю. Может, уже завтра я с простреленной головой буду валяться в какой-нибудь канаве. Каким всеобъемлющим в те часы явилось мне осознание всей мирской тщеты и суетности, всей ее бренности и бессмысленности, неуправляемости высшими силами, безгранично повелевающими над судьбами людскими, не испрашивая у них желания подчиниться! Но в своем сердце я не ощутил при этом ни следа отчаяния. Ярким лучом воссияла во мне вера в то, что даже наихудшая из трагедий, выпавшая мне и дорогим мне людям, есть путь к триумфу благого.

Мне вспомнилось мудрейшее изречение страдальца Иовы: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!» Сподоблюсь ли я возыметь силу таким же образом воспринять свою жизнь?

Иова, с честью выдержав испытание, был щедро вознагражден Господом, и не только небесными, но и земными благами. Я же не усматривал перспективы подобного финала. Да и сам Иова в начале пути и думать не мог ни о чем подобном. Смысл и ценность принесенной им жертвы оказались бы в таком случае обесценены. Именно неизбежность жертвы и составляла главную ценность, именно она и придавала ему энергии для преодоления. Только она наделяла его силами не дать захлестнуть себя скорби об утраченном и, не будучи отягощенным заботами, видеть встававшие перед ним задачи и преодолевать их.

Пытаясь обрести контроль над собой, размышляя об этом, я вспомнил и Даниила в львином рву. Ни один волос не упал с его головы, когда он оказался в гуще ужасных тварей, ибо он ни на мгновение не утратил несокрушимое доверие к ведомой его благой высшей силе. Ждал Даниил, что Бог избавит его, или нет, это ничего не меняло в его вере. Прежде всего, он думал о своей верности Богу. И сам я тоже возжаждал обрести безграничное доверие и до самого конца всегда и во всем держаться за него.

В застенках НКВД

На следующий день мы впервые получили паек. Буханку хлеба на шестерых и мисочку отваренного маньчжурского пшена. Ну и горячей воды. Так мы прожили десять дней. Однажды меня вытащили из камеры. В небольшой комнатенке сидел старший лейтенант НКВД. Он взял мои документы и, в конце концов, потребовал перечислить имена моих «агентов». Когда я, не скрывая изумления, спросил его, что он вообще имеет в виду, он с улыбкой пояснил, что, мол, о моей деятельности уже давно и в достаточной мере подробно известно. Я, дескать, руководитель разветвленной шпионской организации. Вопреки всем клятвам и заверениям в том, что задачи мои лежали совершенно в другой области, старший лейтенант излагал свою версию: общеизвестно, что находившиеся за пределами Германии немцы шпионили в пользу своей страны. Поскольку я изначально категорически отрицал все им изложенное, старший лейтенант перешел к грубости. Когда и это не помогло, он с весьма недовольным видом все же отпустил меня.

На следующий день последовал новый допрос. На сей раз меня допрашивал уже другой старший лейтенант, несколько суетливый, хорошо говоривший по-немецки. В отличие от своего коллеги он в ходе допроса оставался вежливым и даже любезным и пытался объяснить мне, что откровенное и чистосердечное признание послужит мне лишь во благо и будет способствовать моему скорейшему освобождению. Он мог прийти с бутылкой хорошего вина и распить ее со мной ради достижения взаимопонимания. Когда я вежливо отказался и тоже не смог сказать ничего, что в положительную сторону переломило бы ход допроса, он отпустил меня с дружелюбной улыбкой, пожелав мне на прощание еще раз хорошенько все обдумать. И я довольно скоро пришел к «решению», что это на самом деле было дружеским советом. Что же касалось его, он всегда был готов и впредь обсудить нашу тему. Стоило мне только попросить позвать его.

Два дня спустя, пока я не обратился с такой просьбой, меня выволокли из камеры и на машине доставили в здание Главного управления полиции, где между тем НКВД устроил свою штаб-квартиру. В подвале было множество камер. Меня впихнули в одну из таких камер, где я оказался в обществе восьмерых русских эмигрантов, ожидавших допросов особого порядка. Посреди ночи меня разбудили и отвели на второй этаж. В обширном и прекрасно меблированном служебном помещении меня принял подполковник при полном параде. За его спиной стояли оба офицера, которые меня допрашивали. Тоже при полном параде. Здесь явно должно было состояться нечто торжественное.

Дружелюбно настроенный следователь взял на себя функции переводчика, подполковник, начальник НКВД в Дайрене, намеревался в моих интересах побеседовать со мной в присутствии двух своих подчиненных.

– Вероятно, вы считаете, – заговорил переводчик, сурово наморщив лоб, – что будет вполне достаточно, если вы скажете, мол, я ни о чем не подозревал. Похоже, вы думаете, что русским можно зубы заговаривать. Они, дескать, недотепы и вообще ничего не понимают. Но на этот счет вы сильно заблуждаетесь. Да, да, сильно заблуждаетесь! Нам известно больше, чем вам кажется. И мы располагаем соответствующими средствами, чтобы добиться от вас признания. Если вы и дальше будете запираться, утверждает господин подполковник, то он даст указания применить эти средства в полной мере, не обращая внимания на вашу реакцию и самочувствие.

Дружелюбно настроенный следователь склонил голову с хорошо разыгранной озабоченностью на лице чуть набок и продолжил певучим и проникновенным тоном, а в его черных глазах читалось предостережение:

– И вот тогда вы заплачете! Тогда вы точно досыта наплачетесь!

Еще до конца не войдя в отведенную мне роль, я забыл сдержать ироническую улыбку – мол, можете и дальше запугивать, все равно не поддамся. Начальник НКВД воспринял это с видимым неудовольствием и в довольно резких выражениях, о смысле которых я мог лишь догадываться, перебил дружелюбно настроенного старшего лейтенанта, который, судя по всему, намеревался распинаться в том же духе. Дружелюбно настроенный следователь, насколько я понял, сказал ему в ответ что-то колкое.

Казалось, попытка начальника оказать на меня психологическое давление не совсем удалась. Обменявшись еще парой слов с коллегами, начальник вновь обратился ко мне:

– Господин старший лейтенант рекомендует вам сказать следующее: НКВД стали в полном объеме доступны материалы, свидетельствующие о вашей шпионской деятельности. Выяснилось, что хвост вашей агентуры тянется не только в Харбин и Жинкин, но и в Шанхай, да что говорить, даже в Корею и Японию. Все ваши агенты находятся под контролем НКВД. Те, на след которых мы пока не успели напасть, были выданы нам их же сообщниками. Все признались, все признательные протоколы подписаны.

И, взяв со стола одну из папок, демонстративно помахал ею. Рядом с этой папкой лежал внушительных размеров пистолет. Он был настолько большим, что раньше я ничего подобного не видел, разве что в музее. Начальник НКВД, взяв в руку пистолет, пристально разглядел его, потом снова положил на место.

Далее дружелюбно настроенный следователь объяснил мне, что начальник НКВД ожидает от меня добровольного и полного признания. Продолжать отрицать что-либо просто не имеет смысла. В принципе, НКВД не так уж и желает моего признания. Все равно все необходимые доказательства собраны. Но начальник НКВД хочет, чтобы это произошло по моей воле, потому что этот поступок в решающей мере повлияет на мою дальнейшую судьбу. Начальник НКВД в этом случае подумает, а не дать ли возможность моей семье, кстати, она находится здесь же, – тут он сделал паузу, чтобы я мог осмыслить всю важность сказанного, – и продолжил – выехать в Германию. Заниматься мною или моей семьей – тут последовала еще одна многозначительная пауза – вообще не в его интересах. Самое важное для него – мое признание, потому что именно оно дает представление об одной из разведывательных организаций навеки исчезнувшего германского рейха.

И тут начальник НКВД снова схватился за пистолет, пару секунд как бы играя: то снимал его с предохранителя, то снова ставил. Его физиономия здорово помрачнела. И если я рассчитываю, переводил дальше дружелюбно настроенный следователь, и дальше запираться и играть на его добросердечии, то сильно ошибаюсь. Пистолет не случайно находится здесь на столе. Он останется здесь и тогда, когда начальник НКВД вновь вызовет меня, а сейчас я могу отправляться в свою камеру и там еще раз хорошенько все обдумать. Два часа спустя он снова вызовет меня на второй этаж, и мне надо будет всего лишь на листке бумаги написать все интересующие нас фамилии. Но если я и тогда откажусь это сделать, начальник НКВД лично расстреляет меня вот из этого самого пистолета.

Я подумал, что готов к серьезному высказыванию, и детально объяснил начальнику НКВД, что в шпионаже не замешан и никакой агентурой не располагаю. Кстати, я уже протокольно заявил об этом его обоим подчиненным. Если он стремится внушить мне, что «весь хвост агентуры» уже в его руках, что меня должно перепугать до смерти, то я могу из его слов заключить лишь одно: он сильно на мой счет заблуждается. И если он намерен осуществить свою угрозу, то не лучше ли будет сделать это прямо сейчас, благо оружие рядом. Потому что и через два часа я скажу то же самое. И сейчас я в таком состоянии, что страха смерти уже не испытываю.

После этого три офицера недолго о чем-то совещались. Потом дружелюбно настроенный следователь вызвал находившегося в коридоре охранника и передал меня ему. Вернувшись в камеру, я провалился в глубокий, тяжелый сон, после которого очнулся лишь утром, когда заключенным раздавали хлеб.

Прошло четырнадцать дней. Казалось, обо мне забыли. Но однажды меня внезапно вывели из камеры, привезли на машине в аэропорт и на военно-транспортном самолете вместе с другими заключенными отправили в Советский Союз.

Сопровождал меня дружелюбно настроенный следователь. Кроме нас, на полу стояли какие-то ящики. При загрузке один из таких ящиков упал, крышка отвалилась, и я, к своему немалому удивлению, увидел рассыпавшиеся серебряные ложки с монограммами, причем это были мои ложки. Судя по всему, часть драгоценностей, собранных мною в течение времени, оказалась в руках НКВД вместе с вещами других заключенных.

В Ворошиловске (Ставрополь), где располагался штаб советской армейской группы, самолет приземлился. Здесь русские собрали многие тысячи корейцев, японцев, китайцев и, в особенности, русских эмигрантов. Возник самый настоящий лагерь, в который прибывали и прибывали люди. Тысячи людей. Все городские здания были срочно переоборудованы под прием заключенных. Я попал в большой комплекс школьных строений. В этом скупо меблированном помещении были устроены небольшие ячейки – камеры на пять-шесть человек. Там вначале изолировали прибывших, чтобы потом удобнее и эффективнее было их допрашивать. Вот в такой же камере оказался и я.

Со мной поздоровались четверо японских офицеров. Среди них был и майор японской военной миссии. Его как раз доставили с допроса, он сидел, молча и опустив голову, в своем уголке. Несколько дней подряд его допрашивали, оказывали давление самыми недостойными методами. Он тоже должен был представить список агентуры в России, работавшей в его отделении под его руководством. Его случай был довольно серьезный, как заявил он мне, потому что сотрудникам военной миссии вменялся в обязанность сбор разведывательной информации. Многие их агенты попали к русским. Русский генеральный консулат в Харбине уже на протяжении длительного времени собирал компрометирующие сведения о них. В Харбине хватало всякого рода авантюристов, клеветников и торговцев человеческими душами, готовых отправить под нож любого, если только это возвышало их в глазах новых правителей.

Просто огульно отрицать все – подобный метод здесь не срабатывал. Русским ничего не стоило показать человека кому-нибудь из эмигрантов, работавших на него, и признание было готово. Получив признание в одном, сотрудники НКВД с помощью умных и в то же время достаточно жестоких методов без труда получали и другие. На допрашиваемого методично воздействовали день за днем, и в конце концов он признавался, и признание это становилось ключевым. Для меня начались тяжкие времена допросов, голода и раздумий. Здесь я встретился и с обоими моими первыми офицерами-следователями. Помещения для проведения допросов НКВД располагались в центре города. Ближе к вечеру по городу начинали курсировать небольшие грузовики, доставлявшие заключенных из одного лагеря в другой, из одной тюрьмы в другую. Камеры были намеренно тесными, в них умещался лишь один человек, но нередко туда умудрялись впихивать и двоих. Люди были прижаты друг к другу, не в силах и шевельнуться. Ехать на грузовиках приходилось стоя, длилось это иногда часа по четыре – машина должна была сделать несколько ходок, пока останавливалась у здания НКВД. Многие не имели возможности отправлять естественные потребности. Тюремное питание состояло из водянистой похлебки, а вследствие многодневного лежания на голом холодном цементном полу многие заключенные начинали страдать заболеваниями почек и мочевого пузыря или обострениями уже имевшихся болезней. Но никто и не думал о предоставлении нам медицинской помощи. Напротив: когда я на одном из допросов задал вопрос о болезнях заключенных, один из комиссаров, криво улыбаясь, ответил, что я, дескать, быстро окажусь в «положенном месте» за такие вопросы. Каждый из многочисленных комиссаров на ночь вызывал к себе по два-три человека на допрос. Днем допросов почти не было, разве что в порядке исключения. Главная работа начиналась часов в девять вечера. А последних узников отпускали в камеру уже на рассвете. Допрос, в среднем, длился два-три часа, но иногда и дольше. Перед допросом и после него заключенных собирали в небольшом здании, которое получило название «малая тюрьма».

Грузовик, доставлявший допрашиваемых, останавливался у здания НКВД часов в шесть-семь вечера. В нем было, как правило, восемь – десять человек, но иногда и вдвое больше. Их запихивали в камеру, в которой они могли только стоять.

Иногда нам давали возможность спать на железных койках, что было намного комфортнее. Даже просто сидеть на них и то было удобнее в сравнении с многочасовым стоянием. Если ко времени прибытия с допроса темнело, приходилось, войдя в камеру, пробираться к койке на ощупь. Света в «маленькой тюрьме» не было, разве что для тех, кто находился там постоянно. Тем было намного легче, мы же, привозимые сюда на допросы, ночи напролет страдали в темноте.

Это тоже было частью тактики разрушения человеческой психики. Простоишь часиков пять перед допросом в темноте, и уже не так болезненно реагируешь и на оскорбления, и придирки, и на несправедливые обвинения сидящего в удобном кресле следователя.

Единственное, что нам позволялось и служило в какой-то мере отвлечением от ужасов, – это курение. Тот, у кого не оставалось ни крупицы махорки, что бывало нередко, страдал неимоверно. Ни на чью отзывчивость рассчитывать не приходилось. Таков был железный закон джунглей советского правосудия. Тогда люди просто скручивали трубочки из бумаги и курили ее. Трава, напоминавшая полынь, тоже с успехом заменяла табак. Дымила и воняла она жутко, а в горле щипало до боли. Но именно это заметно уменьшало внутреннее беспокойство.

Именно это беспокойство, всеми известными современной науке средствами усугублявшееся, и отправляло в могилу многих, а кое-кого вынуждало признаваться в том, что сочинил их воспаленный мозг, и подписывать любые показания. «Признание», даже если изначально противоречивое, постоянно требовали комиссары от допрашиваемых, доводя их до такого состояния, когда сознание уже не способно объективно оценивать факты и заставляло поверить в собственную виновность. Ведь человек всегда готов поверить в то, что облегчит его участь, выведет из тупика, пусть даже это «признание» ничуть не соответствует действительности. А еще легче, если твое самоощущение личности, доверие к ней, человеческое достоинство поруганы посредством утонченных методов воздействия. Когда личность уже не способна к сопротивлению, она становится жертвой внушения того, кто тебя допрашивает.

На первом месте среди этих методов стояло физическое ослабление – хроническое недоедание, постоянный стресс. Физическое ослабление ведет к ослаблению психическому, это каждому ясно. Сюда следует прибавить и осознание беспредельного господства над тобой твоего мучителя, ни на секунду не ослабляющего давления на тебя. Весьма эффективным средством служит и периодическое напоминание допрашиваемому об участи его близких, находящихся или якобы находящихся в руках НКВД. Какому отцу семейства захочется перечить следователю, если это чревато муками его родных и близких? При каждой из угроз я чувствовал, как холодеет и замирает сердце, но заставлял себя лишь безучастно пожимать плечами.

Когда несчастная жертва соответствующим образом подготовлена, изувер начинает рисовать ей картины – миражи – ее освобождения из тюрьмы, причем даже с вознаграждением. Ведь это ничего не стоит – взять да признаться в том, что ему приписывают. Узник из имеющегося опыта знает, что подобные обещания ничего не стоят, однако, если давление достаточно сильное, это забывается, он намеренно вытесняет все разумное из сознания, и тут срабатывает биологический рефлекс целесообразности, который, как и любой рефлекс, срабатывает мгновенно, ничего общего с разумом не имея.

Комиссар с умом использует любую прореху, любую брешь во фронте самообороны допрашиваемого. Он запугивает его всеми возможными ужасами и бедами, вербальными и материальными, на которые только может рассчитывать допрашиваемый. А под финал начинают звучать сладкозвучные упоминания о «гуманности» Советского Союза, который непременно проявит ее к тем, кто повернулся к нему лицом и доказал обретенную веру в него.

В камерах появляются разного рода сомнительные личности, охотно живописующие, как благородно к ним относятся новые власти, стоило им только во всем признаться, и демонстрируют остальным эти блага: двойную порцию хлеба, похлебки и каши.

Тут же возникают и субъекты, которые с помощью щедрых даров в виде табака и провизии, а также прибегая к псевдоантисоветской тональности втираются в доверие к наивной жертве. И жертвы рады после многочасовых издевательств в кабинете следователя увидеть перед собой человека, которому можно довериться и заодно выложить то, о чем умолчал на допросе у следователя.

Многообразны методы комиссарской работы, и они не ограничиваются исключительно давлением на психику допрашиваемого. Поскольку большинство немцев были в сильных неладах с русским языком, допросы, в основном, проходили через переводчика. Вот только протоколы составлялись на русском языке. В ответ на мое требование предоставить версию протокола на немецком языке комиссар ответил мне следующее: разумеется, это возможно, но не применяется, ибо требует больших затрат времени и сил. А допрашиваемый лишен права настоять на этом. Да и что это вам в голову взбрело? Вы ставите под сомнение честность наших работников? Считаете, что они только и думают, как обвести вас вокруг пальца?

Но дело было, разумеется, не в затратах времени и сил. В России время всегда потерпит. Бывало, что комиссары не жалели и часов, чтобы вытянуть из допрашиваемого одно-единственное слово. Но составление протокола на чужом для допрашиваемого языке давало возможность извратить содержание документа. Когда допрашиваемый подписывал протокол, ему только и оставалось, что уповать на устные заверения комиссара, да и даже этот перевод был отнюдь не всегда безупречен, а нередко и вовсе неверен. Вопросы, которых вообще не касались, или то, что категорически отрицалось допрашиваемым, намеренно опускалось. И потом уже на суде практически не оставалось возможности ни для опровержения заведомой лжи, ни для внесения тех или иных замечаний. Если же все-таки каким-то чудом такое происходило, то все неточности списывались на неуверенность или недопонимание допрашиваемого, и последний снова попадал в жернова комиссара, чтобы, в конце концов, вконец измучиться и признать не имевшее места.

Вот так прошло около двенадцати недель в Ворошиловске. И за все эти три месяца едва ли набралось несколько ночей, когда я имел возможность как следует выспаться.

Стресс, связанный с этим образом жизни, и хроническое недоедание, в конце концов, стали проявляться, и это меня отнюдь не радовало. Ноги опухли сначала до лодыжек, потом и до самых колен.

– Вода! – констатировал врач-японец, с которым мы находились в одной и той же камере. – Первый признак влажной дистрофии.

Вскоре симптомов недоедания стало больше. На бедрах, а потом и на пальцах и на руках образовались небольшие опухоли, быстро распространявшиеся и углублявшиеся. Нельзя сказать, что они были болезненными, но раздражали и тревожили.

Потом такие же опухоли появились и на телах других заключенных. Русские никакой медицинской помощи не оказывали. Время от времени появлялся санитар, пичкавший нас аспирином и валерьяновыми каплями. Каких-либо еще средств у него не было.

8 декабря я сидел у себя в камере в полной апатии, вспоминая о том, как торжественно отмечался этот день в мои детские годы. Нет, дальше так продолжаться больше не должно. Может, это последний в моей жизни день рождения. А потом… Потом конец.

В 4 часа дня меня, как обычно, вызвали в здание НКВД. Несколько часов я простоял в темной камере, прислонившись к холодной стене. Моих товарищей одного за другим вызывали наверх, на допрос. Дошла очередь и до меня. Я снова решил обратиться к комиссару с просьбой взять и просто пристрелить меня и поставить точку на моих муках. Я уже пару раз просил его об этом, причем не из чистого отчаяния, а из тактических соображений. Пусть знает, что ничего от меня все равно не добьется. Но на сей раз мое решение было вполне серьезным.

Но я не успел. Ко мне подошел дружелюбно настроенный следователь, улыбаясь во весь рот, театральным жестом похлопал меня по плечу и воскликнул:

– Поздравляю вас, поздравляю вас!

Потом вернулся за свой письменный стол, достал пачку сигарет и вложил мне в ладонь.

– Для вас сегодня очень важный день, самый настоящий праздник! – продолжал восторгаться он. – Начиная с сегодняшнего дня, вас больше не будут допрашивать. Мы убеждены в вашей невиновности, и вы скоро, то есть дня через два-три, покинете эту тюрьму, и мы переведем вас в хороший лагерь. Там вы увидите дипломатов и генералов. Там будет хорошее питание и чай. Там у вас будет кровать, и за вами будет ухаживать русская медсестра. – При этих словах следователь многозначительно посмотрел на меня своими черными глазами. – Конечно, в случае, если вы заболеете. И там вы будете оставаться до тех пор, пока Советское правительство не примет решение о вашей репатриации.

– Когда же оно примет?

Он в ответ пожал плечами.

– Это мне неизвестно. Следует какое-то время обождать, пока в Германии не установится демократическое и миролюбивое правительство. Тогда вас сразу освободят, и вы снова сможете вернуться к своей профессии и жить вместе с семьей.

С сожалением он вздернул плечи вверх.

– К сожалению, западные державы в своих оккупационных зонах мало что предпринимают для искоренения фашизма. Только в нашей зоне демократизация идет полным ходом, как полагается. До тех пор, пока угроза нацизма в Германии не будет устранена окончательно, советское правительство не пойдет на риск освободить всех пленных.

Потом дружелюбный следователь вышел в коридор и вызвал охранника.

– Ты сейчас же, – приказным тоном велел он ему, – пешком отведешь этого человека туда, где он находится. Ему ни к чему ждать завтрашнего дня, когда туда пойдет машина, потому что он измучен и требует покоя.

Охранник принялся что-то возражать. Мол, он подчиняется своему прямому начальнику, а тот запретил конвоировать пленных с наступлением темного времени суток. Транспортировать пленных в темное время суток положено только в закрытых автомобилях. Этот приказ не мог нарушить даже всесильный комиссар. Даже ни один из генералов не смог бы ничего изменить, если только он не был начальником караула этого охранника. Только начальнику караула он подчинен и только его приказы выполняет.

Следователь явно не ожидал подобного оборота и отчаянно пытался сохранить лицо. Он довольно долго уговаривал охранника, и, надо сказать, его льстивые ухищрения одержали верх. «Важная персона», «неотложное дело», и я даже услышал «особое распоряжение Москвы». Охранник долгим и пристальным взглядом посмотрел на меня. Ему не составило труда определить, что мое тогдашнее состояние не позволяло и думать ни о каком побеге.

И в тот вечер судьба смилостивилась надо мной. Точнее будет сказать, я подумал, что отмечу это благое известие крепким сном.

«Малая тюрьма»

Голод и тяготы были забыты, когда я на следующее утро рассказал своему японскому товарищу о свалившемся на мою голову счастье. Больше не будет этих пыток допросами – уже одно это означало для меня чуть ли не все на свете. Если лагерное бытие и было всего лишь эрзацем свободы, то даже за колючей проволокой – так мы считали – можно было хоть передвигаться более-менее свободно. Эта невыносимая скученность, теснота камер, это вынужденное безделье, эти жуткие мысли, это ощущение отторжения от общества людей должны когда-то закончиться.

Солнце и воздух снова станут моим достоянием. И не будет больше нужды месяцами с утра до вечера созерцать пять-шесть одних и тех же лиц, не исключено, что среди большего числа людей можно будет и с кем-то сдружиться. Сколько же нового враз рухнет на мою голову после всех этих месяцев изоляции, подействовавших на меня так, будто мировая история замерла на месте. Не нужно больше будет с миской в руке подходить к двери камеры для получения порции похлебки. И поход в лагерную столовую будет восприниматься как выход в роскошный ресторан на банкет.

В лагере будет вдоволь и табака, так, по крайней мере, обещал комиссар – 5 граммов в день. А махорки целых 10 граммов, если вместо табака предпочесть ее. С нехваткой табака можно будет распрощаться. А нехватка табака изматывала. Бывали моменты, когда только курение уберегало от нервного срыва.

Вот такие мысли одолевали меня, когда я беседовал со своими сокамерниками. Они считали, что меня отправят в лагерь в Новосибирске, куда, по слухам, отправляли японских и китайских генералов. Я воспринимал их искренние, но грустные пожелания всего хорошего с умеренной радостью. Им-то еще гудеть и гудеть в этом аду подвалов НКВД, и никто не мог знать, чем для них это кончится.

На какое-то время даже изматывавшие меня раздумья о семье и те отступили на задний план. Собственный успех или везение прибавили мне сил, вселили надежду, что и с моими близкими все будет хорошо. Возможно, уже через несколько недель или пусть даже месяцев меня освободят и отправят на родину, и я не видел причин, почему бы русским не отпустить на волю и мою семью. Пару недель продержаться – это был свет в конце тоннеля, первый утренний луч нового дня.

На третий после знаменательного последнего допроса день меня «с вещами» вывели из камеры. Час настал. Недолгое прощание с товарищами по несчастью, и я уже на улице под конвоем, меня ведут по улицам города, но, к моему великому изумлению, к «малой тюрьме», где мне все уже до боли знакомо.

Может, просто временная остановка, мелькнуло у меня в голове. Может, именно сюда пришлют за мной транспорт? Или, возможно, еще один прощальный допрос? Да, но тогда почему «с вещами»?

Вскоре эти опасения оказались беспочвенными, потому что меня не заперли в одной из темных камер, в которых я провел столько часов до и после допросов, а в помещении с нарами и светом, в котором уже пребывали четверо человек.

Это были русские эмигранты, которые какое-то время пребывали здесь. Двое из них, как выяснилось, русские полицейские из Дайрена, которых я знал несколько лет. Низкорослые, коренастые, когда-то упитанные. Сейчас об этом можно было догадаться по глубоким складкам, прорезавшим искаженные страхом лица. Третий сокамерник был торговцем меховыми изделиями из Мудандзяна, маньчжурского провинциального города. Его звали Константин Николаевич. Его богатырское телосложение придавало ему сходство с настоящим сибиряком. Худощавой породы, с ранней юности охотник в необозримых лесах Сянгана, он пережил все невзгоды последнего времени без особых проблем. Когда он с ружьем в руках, рюкзаком и примитивным спальным мешком отправлялся в лесную чащобу месяцами выслеживать следы маньчжурского тигра, вряд ли его жизненные условия сильно отличались в лучшую сторону от нынешних. Кисет его всегда был полон махорки. Жена изыскала возможность прислать ему теплое зимнее пальто и большой пакет махорки. И еще одно сокровище получил он – пластину плиточного чая.

Плиточный чай издавна был неотъемлемой частью снаряжения любого сибиряка-охотника. Изготовляли его китайцы. Перемолов листочки в тонкий порошок, они спрессовывали их в плитки. И эти плитки в больших количествах направлялись в Сибирь. Если русский охотник без особого труда мог переносить все тяготы пребывания в тайге, то вот без плиточного чая он обойтись никак не мог. Тем более что гораздо удобнее брать с собой чай в плитках. Отрежешь ножичком небольшой кусочек или просто отобьешь его о камень, и вот целая кружка горячего ароматного напитка! В Советской России ввоз плиточного чая запрещался. Но в Маньчжурии его иногда можно было найти. Константин Николаевич понимал, какой драгоценностью владел.

Кто в течение четырех месяцев пил один лишь пустой кипяток, способен оценить изумительный вкус чая. Когда этот торговец мехом по имени Константин Николаевич впервые предложил мне кружку плиточного чая, мне показалось, что я воистину вкусил нектар богов. Эта «кружка» представляла собой проржавевшую консервную банку из-под «Оскар Майер», одного из продуктов, получаемых по ленд-лизу из США во время войны. Но в «малой тюрьме» она служила универсальной емкостью для табака, еды и питья, а по утрам из нее даже умывались. При известной экономии плитки чая хватило бы на месяц для нескольких человек. Мне не нравилось и раздражало постоянное присутствие двух вечно недоверчивых полицейских, но я успокаивал себя одной мыслью: мне предстоит чай, дарованный Константином Николаевичем.

Четвертым моим сокамерником оказался руководитель местного эмигрантского бюро одной из провинций Маньчжурии. Он великолепно говорил по-английски и по части интеллекта не знал себе равных среди всех нас в этой камере. Двадцать лет он проработал в Шанхае в системе российской эмиграции. Лишь летом этого воистину катастрофического для многих 1945 года он приехал в Маньчжурию руководить небольшим бюро эмигрантской службы. Нападение русских застало его врасплох, и вовремя уехать он не смог.

Подергивая бороденку, этот человек клял во все тяжкие досадное стечение обстоятельств, из-за которого он оказался в нынешнем отчаянном положении. Потому что ни один из тысяч отправляемых в Россию эмигрантов понятия не имел, что ему предстоит провести остаток жизни в рабстве и нужде.

Этот человек из Шанхая всю жизнь прожил в строгих границах западной культуры. И для него эти границы не были пустым звуком. Но он понимал и то, что здесь они переставали существовать. В интеллектуальном смысле он был человеком стойким и убежденным. В большинстве своем заключенные, повинуясь инстинкту самосохранения, о многом забывали, а этот человек предпочитал действовать. Он как мог саботировал правила, насаждаемые русскими в этих застенках.

Едва переступив порог камеры, этот человек подверг меня настоящему допросу. Я без прикрас описал ему свою одиссею и чистосердечно признался, что настроен на депортацию в Германию и готов предпринять все, что в моих силах, лишь бы довести до понимания тех, от кого зависела моя участь, свои намерения.

Человек из Шанхая, выслушав это, искренне рассмеялся. – Ты? Домой на родину? Ты просто не знаешь большевиков. Тебе грозит как минимум пятнадцать лет.

– С какой стати? – отважился я спросить. – Я никаких преступлений не совершал, русские сами в этом смысле со мной согласны. У них нет никаких прав удерживать меня здесь.

– Прав? – чуть ли не взревел шанхаец. – Что для моих земляков означает такое слово, как «право»? Ты просто еще не освоил эту нехитрую науку, но ничего, у тебя будет достаточно времени ее освоить. Мы тоже против них никаких преступлений не совершали. Но мы понимаем, что нам свободы больше не видать. Думаешь, тебе должно быть легче?

Я промолчал. Не было смысла продолжать этот разговор. Лучше уж просто молчать и не говорить ни слова. Моих сокамерников явно задело, что я претендую на лучшую участь. Лишь торговец мехом сохранил некоторое снисхождение, угостил меня щепоткой махры и заявил:

– Желаю тебе однажды добиться того, о чем мечтаешь. – И едва слышно добавил: – После Маньчжурии пути назад уже нет. Но как только я окажусь в лагере, сбегу. Сбегу в тайгу. А там им меня уже не отыскать.

Мы долго сидели молча, погруженные в свои мысли. Потом одного из двух служащих полиции «с вещами» потребовали на выход из камеры. На выходе он трясся как осиновый лист.

– Его сейчас будут судить! – объявил Константин Николаевич. – Допросы для него закончены, дело передано прокурору. И теперь, как говорится, он «созрел для приговора». Теперь он уже сюда не вернется. Осужденных помещают в одиночные камеры, чтобы не было возможности рассказать другим заключенным о ходе процесса.

Поскольку эта тюрьма состояла примерно из двух десятков камер, двери которых выходили в один и тот же коридор, все звуки были достаточно хорошо слышны – кто покидал тюрьму, кого привозили назад и в какую камеру помещали. Русские были взволнованы до предела. Побледнев, молча, они вслушивались в происходящее в коридоре. Часа через два до нас донеслись шаги, потом звук открываемой и закрываемой двери камеры. И тут же нечеловеческий вопль. Вопил, без всякого сомнения, наш бывший сокамерник – полицейский.

– Пятнадцать лет! – вопил он. – Пятнадцать лет! – повторял он без конца. – Несчастный я человек! Я столько просто не выдержу! О, мама, мама, помоги мне!

Мои товарищи сидели молча. На лицах их был написан ужас. Они даже не шевелились, иногда обменивались многозначительными взглядами. Они думали не о нем, они думали о себе и о том, что вскоре очередь дойдет и до них.

– Абсурд! – в конце концов произнес шанхаец. – И чего меня понесло неизвестно куда из этого удобного надежного Шанхая! А теперь все, теперь точно все!

Остававшегося в камере полицейского трясло. Он пытался свернуть самокрутку. Ничего не получалось. Пришлось Константину Николаевичу помочь ему.

– Уйду в тайгу! – повторял и повторял он при этом.

Видимо, эти слова служили для него чем-то вроде молитвы, помогали обрести внутреннее равновесие.

У меня в голове снова зазвучали слова шанхайца.

– Ты тоже отхватишь пятнадцать лет.

Но я отказывался даже думать о чем-либо подобном. Я уцепился за обещания комиссара. За что только ни готов уцепиться тот, кого судьба швыряет по волнам. Всего неделю назад я был готов свести счеты с жизнью, к отказу от всего на свете. С тех пор как меня перестали вызывать на допросы, я стал отчаянно надеяться на то, что снова заживу настоящей жизнью. Я понял, что утратил свое прежнее оружие – отказ от всего. И снова затосковал, как затосковали мои сидящие молча сокамерники.

«„Через день-другой вы окончательно покинете тюрьму, вас перевезут в хороший лагерь“, – заверял меня комиссар. С чего бы это мне ему не поверить? Неужели эти люди все на свете знают лучше? Может, в них просто взыграла злость из-за того, что их перспективы несравнимо хуже?»

Подобными размышлениями я отчаянно старался избавиться от беспокойства. Но я всю ночь слышал стоны и вскрики моих сокамерников. Разве выспишься в таких условиях?

Следующий день начался с одного весьма неприятного сюрприза. В семь утра раздавали хлебную пайку, тогда по 450 граммов. Кто-нибудь из сокамерников принимал всю пайку, а потом делил. Этим занимался шанхаец. Едва охранник захлопнул окошечко и уже направился к двери следующей камеры, шанхаец раздал пайки всем, кроме меня. Моя пайка перекочевала в его мешочек.

– Ты мне не выдал пайку, – напомнил ему я.

– Твою пайку? – Шанхаец насмешливо взглянул на меня. – Ты уже получил свой хлеб. Может, двойную пайку захотелось?

– Но ты ведь мне ничего не выдал! – возмутился я. – И к себе в сумку сунул две пайки!

Шанхаец вплотную приблизился ко мне.

– Ты сейчас пытаешься заполучить лишнюю пайку и при этом обвиняешь меня. Дурачок ты, не был бы дурачком, не поднимал бы шума. Через пару дней хочешь ехать домой. На кой черт тебе столько хлеба? Дома отожрешься и пирожных, и чего угодно.

Я беспомощно взглянул на Константина Николаевича. Тот был занят разрезанием длинной проволокой пайки на части и всячески делал вид, что не слышит нашей перебранки.

– Но ты же сам видел, что я не получил хлеб, – обратился я к нему.

Константин Николаевич пожал плечами.

– Я вообще ничего не видел, – ответил он. Потом посмотрел на меня очень долгим и странным взглядом и подвинул ко мне свою пайку. – Вот, забирай. И молчи! Так будет лучше!

Я почувствовал, как мне к голове приливает кровь. Многое происходило, с чем я был готов смириться, но это было уже чересчур! Я вскочил и принялся барабанить в дверь, вызывая охранника.

Шанхаец спокойно уселся на свое место, как будто ничего и не было.

Я уже чуть ли не до крови разбил кулак о дверь камеры. Наконец появился охранник и открыл окошечко. Он еще не закончил раздавать хлеб, а я ему помешал.

– Что надо? – прорычал он в окошечко.

Я попытался с помощью своих убогих знаний русского объяснить ему, в чем дело. Но поскольку этот нетерпеливый охранник почти ничего не понял из моих объяснений, он позвал шанхайца и потребовал объяснить, как все было. Тот, разумеется, принялся все отрицать.

– О чем тут рассуждать? – обратился он к охраннику. – Этот немец просто так проголодался, что, едва получив свою пайку, тут же ее уплел, и ему захотелось получить еще одну. Вот он и утверждает, что я присвоил его хлеб. – И брезгливым жестом указал на меня. – Это еще тот склочник и обманщик. С такими нечего и водиться.

Я принялся энергично протестовать. Но охранник так рявкнул на меня, что я понял, лучше держать язык за зубами, иначе он примет другие меры. С громким щелчком окошечко захлопнулось.

И я сидел голодный как волк, видя, как мои сокамерники расправляются со своими пайками. Такие, значит, порядки в русских тюрьмах, думал я, и мне еще не раз предстоит с ними столкнуться, если судьбе будет угодно бросить меня в подобный ад. Но завтра-послезавтра я уберусь из этого места, и меня отправят в лагерь для военнопленных. Хотелось думать, что среди немцев и японцев подобные безобразия не практикуются. Даже в самых безвыходных положениях.

Таким образом, этот день мне пришлось «поститься». Не совсем, разумеется, – на обед выдавали рыбный суп, а на ужин, как обычно, пшенный. И все! Я с тревогой размышлял об утре следующего дня. Как я поступлю тогда?

Но все мои тревоги оказались напрасными. Меня из камеры не вызвали для того, чтобы направить в обещанный лагерь, зато шанхайца повели на суд. Как днем ранее полицейского. Отчаянно бранясь и рассыпая оскорбления в адрес лжецов, он нас покинул. Когда его час спустя заперли в одной из одиночек, он кричал во всю глотку так, чтобы остальные слышали:

– Двенадцати лет стоила мне шутка, которую я однажды отпустил.

Больше мы о нем ничего не слышали. Слез скорби о нем не проливали, куда сильнее сочувствовали вчерашнему полицейскому.

В камере стало спокойнее. Константин Николаевич был вполне приемлем как сокамерник, а оставшийся полицейский решил придерживаться мнения большинства. Правда, пока шанхаец пребывал в нашей камере, этот полицейский был его самым преданным служакой. Теперь же признался мне, что всегда считал шанхайца дурным человеком и хотел даже вступиться за меня, да решимости не хватило.

Константин Николаевич развлекал нас рассказами об охоте в необозримых лесах Маньчжурии. О том, как он месяцами ходил по тайге, питаясь исключительно дарами природы, грибами, ягодами, кореньями, и как однажды пристрелил тигра. Это было самое значимое событие его охотничьего периода. Потому что маньчжурские тигры считаются очень большой редкостью и, даже обнаружив их след, нелегко по нему выйти на хищника. Но Константину Николаевичу это удалось, и даже сейчас он наслаждался этим событием. Потом он снова вернулся к своему плану сбежать в тайгу, как только окажется в лагере. И если лагерь окажется в лесу, то шансы Константина Николаевича будут весьма велики. Он просто исчезнет. Не вернется с работы. Тайга – его друг и приятель, и ни одной живой душе его там не отыскать даже пару часов спустя после его исчезновения. Единственная сложность – миновать пост охраны, то есть просто убить часового, чтобы завладеть его оружием и боеприпасами. Но, насколько я понимал, это не составляло для него труда.

Вот если его загонят в лагерь куда-нибудь на Крайний Север, ситуация осложнится. В тундре ведь, кроме ягод, никакого пропитания нет, и охотятся там на разную мелочь – на песцов и им подобных тварей. В тундре нет деревьев, следовательно, отсутствует возможность укрыться, а зимы в тех краях такие, что ничего не стоит просто замерзнуть и погибнуть. Но этот человек свято верил, что справится с описанными трудностями, если вынудит отчаяние. Реки Сибири богаты различной рыбой. Так что в летний период проблем с пропитанием не будет. А к зиме он надеется добраться до спасительной тайги.

Жить в тайге, как рассчитывал Константин Николаевич, может быть, придется не один год в ожидании, когда в стране воцарится более благоприятная политическая обстановка. Тогда можно будет подумать и о возвращении в Маньчжурию. Там его ждут жена и пятеро маленьких детей. Как он с ними со всеми будет переживать тяжелые времена, Константин Николаевич понятия не имел. И это его здорово беспокоило. Пару раз он признавался: «Мне иногда кажется, что я слышу, как детки мои просят у меня хлеба». Другой раз он пробудился среди ночи и крикнул: «Слышишь? Жена меня зовет! Я ей срочно нужен». Потом на него накатила волна гнева. Он вскочил, бросился к двери камеры и в кровь разбил руки о железные полосы. «Откройте! Откройте!» – вопил он, и все мы с великим трудом успокоили его. Начальника охраны подобные сцены не волновали. Они были здесь повседневностью. Все, в конце концов, доходили до того, что начинали молотить в двери камер. И сцены эти заканчивались сами собой без вмешательства извне. И всегда одно и то же: проклятия, угрозы, оскорбления. Некоторые звали матерей. Другие пытались убедить в своей невиновности. Никто их не слушал и не слышал, разве что новички, на которых эти срывы действовали подобно заразной болезни. А комиссары потом собирали богатый урожай. Массовый психоз уничтожал тягу к сопротивлению. Сейчас на очереди был наш полицейский. Когда очередного приговоренного запирали в одиночке, он часами рыдал и жаловался на немилосердную судьбу, но мог и вскочить, броситься к двери камеры и криком требовать прислать к нему комиссара. Или рвался к нему на допрос. Но тут появлялся охранник. Требование вызвать комиссара было, пожалуй, единственное, на что охрана реагировала незамедлительно. Вернувшись, полицейский рассказал нам: он подписал все, что ему подсунул комиссар. Бумаги эти – сплошная ложь, вымысел, но он просто больше не мог выдержать. Лучше уж приговор и потом более свободная лагерная жизнь, чем здесь переживать нервный шок по десять раз на дню.

Два дня спустя очередь дошла до прокурора, еще через два дня его судили – 15 лет принудительных работ. Да, он не ошибся.

– Меня они не согнут, – уверял меня Константин Николаевич, вернувшись с последнего допроса. Он, по его словам, готов лучше встать к стенке, чем признаться в несуществующей вине. Два дня спустя его вызвали на суд. После суда он оказался в одиночке. И ни звука не произнес.

– Константин Николаевич, это ты? Ты здесь? – кричал я ему.

– Да. Я здесь! – последовал ответ. – Шесть лет и после поселение в спецрайоне! Будь мужественным, друг мой, – обратился он ко мне, – не позволяй обвести себя вокруг пальца! Всего тебе хорошего! Ты знаешь, где отыскать меня потом!

Это были последние слова, слышанные мною из уст Константина Николаевича.

Я остался в камере в одиночестве. Одиночество и страдание – плохие лекари. Но и совместное проживание с сокамерниками может стать ядом. Так что, лучше уж одному. Да и потом, вполне возможно, что завтра ко мне подсадят новых жертв. И почему вообще я здесь? Куда подевались заверения комиссара?

Миновало четырнадцать дней с тех пор, как меня посадили в эту камеру. И до сих пор никаких признаков отправки в лагерь. Я уже думал отпраздновать в лагере Рождество, без елки и подарков, конечно, но зато в людском окружении, глядя на звездное небо.

Но Рождество приближалось, а я все еще оставался в застенке, одинокий и никому не нужный. Я отказывался верить, что моя участь снова резко повернула на худшее.

Обо мне, несомненно, забыли. Распоряжение комиссара где-то затерялось или же произошла еще одна транспортная задержка, поскольку другие заключенные, которым был положен транспорт, еще не были освобождены. Но мне совершенно не хотелось, чтобы меня забыли в этих застенках, из которых я вышел бы только на тот свет. Поэтому я потребовал встречи с начальником тюрьмы, и, к моему великому удивлению, уже на следующий день встреча эта состоялась. Я изложил свое положение, а начальник тюрьмы проявил ко мне чисто человеческий интерес и даже участие. Когда он спросил у меня фамилию моего комиссара, к которому ему ничего не стоило обратиться за разъяснениями, я не мог ее назвать. Мне так и не удалось узнать ее. Но не важно! Начальник тюрьмы мог сам ее выяснить и войти в курс дела.

Два дня спустя меня снова привели к нему. Он с великим сожалением вынужден был мне сообщить, что комиссар, занимавшийся моим делом, здесь уже больше не работает. Еще до Рождества он отправился в Москву и до сих пор не вернулся. И относительно моей дальнейшей судьбы начальник тюрьмы не мог сказать ничего внятного. Мне оставалось ждать нового указания. Обо мне, разумеется, никто не забыл, откровенно и, пожалуй, даже с оттенком недовольства заявил он. «В России никогда и ни о чем не забывают!» С этими словами он распорядился отвести меня в мою камеру.

И там у меня было достаточно времени – я остался в одиночестве – для того, чтобы серьезно заняться собой. Как я только не пытался побороть время. Сначала соорудил что-то вроде солнечных часов. Потому что, когда часы и даже минуты тянутся еле-еле, хочется десяток раз взглянуть на часы. Утренние часы ежедневно сообщали мне фабричные гудки. В шесть вечера, может, в половине седьмого это повторялось, а в семь часов происходило уже в третий раз за день. В восемь вечера где-то вдалеке завывала сирена. И после до самого следующего дня никаких сигналов о смене времени не поступало. И в четыре, и в пять, и в шесть вечера звуки сирен действовали на меня благотворно. Но между восемью утра и полуднем, а потом с часу дня и до четырех я был настроен на несколько другую информацию.

Через окошечко, пропускавшее ко мне в камеру немного света, я видел напротив тюрьмы здание, потолочные балки которого до полудня отбрасывали тень на стену. Вскоре я проследил путь тени с восьми утра до полудня и убедился, что смогу определять время каждые четверть часа. Когда тень добиралась до определенного места, раздавался полуденный вой сирены. И тогда я слышал, как наш пунктуальный тюремный повар начинал бряцать алюминиевыми суповыми мисками.

После часа дня мои солнечные часы оказывались в тени. Зато солнце отбрасывало замечательный луч, пусть даже и тонкий, прямо ко мне в камеру. Луч этот неторопливо шествовал по стене, и уже несколько дней спустя я горелой спичкой, подобранной мной во время тюремных ежедневных пятнадцатиминутных прогулок, имел возможность отмечать временны́е промежутки на стене. Когда мне удалось найти еще спички, во мне пробудилось желание творчества, и я даже стал рисовать на стене, служившей мне холстом. Я вознамерился оставить след о себе и проведенных в этих стенах худших минутах жизни. По мотивам астрологических изображений Альбертуса Магнуса, Иоганна Кеплера и Нострадамуса я запомнил приписываемое планетам значение. Появился Юпитер – счастливая звезда, придававшая моей жизни осмысленность и радость. Красовался и приносивший беды Сатурн, постоянно покушавшийся на радость жизни и утаскивавший меня в самые глубины людских страданий. Противостояние Сатурна и Юпитера, вероятно, точнее всего характеризовало мое тогдашнее положение. Возможно, когда-то камера эта будет пристанищем любителей астрологии. Станет посылом для астролога, по милости фортуны покорившего высоты счастья и почитания и по милости все той же не знающей снисхождения фортуны низринутого на самое дно человеческого унижения.

Имелось в достатке способов не позволить возобладать над душой тоске одиночества. Как раз тогда я открыл для себя, что одиночество не имеет ничего общего со скукой. Только этот постоянный голод на самом деле труднопреодолим, поскольку средство отвлечения от него отыскать очень нелегко. Каждое утро, получая ежедневную пайку хлеба, я давал слово растянуть ее на весь день. Но стоило мне прилечь днем или вечером, как рука моя механически тянулась к хлебному мешочку. Каждый раз та же картина: достать хлеб с твердым намерением отломить лишь кусочек, а потом снова положить в мешочек, чтобы вскоре снова повторить манипуляцию, и так далее. И если мне, таким образом, удавалось уберечь хоть крохотную часть хлеба до обеда, то это стоило воистину невероятных усилий, пожиравших все мои силы. В конце концов я понял, что существует один-единственный способ: съесть сразу все. И это сработало. Хоть раз в день, но я ощущал, что желудок мой не пуст. И голод изнурял меня уже не так, когда я точно знал, что утолить его мне просто нечем.

Справедливости ради я должен здесь упомянуть и о щедрости своих хозяев, не ограничивавшейся 450 граммами. Бывали дни, когда мне доставалась столовая ложка сахарного песка. Три раза в неделю я съедал кусочек соленой рыбы, около 30 граммов. Съедалась эта рыба с хрящами, костями и шкурой, а от своих прежних сокамерников я узнал, что и рыбьи головы могут быть изумительны на вкус. Жуешь себе, жуешь до тех пор, пока все не превращается в кашицу, – кстати, прекрасный способ достаточно надолго подавить чувство голода. Не съедаются одни только жабры. Японцы твердят, что истинный деликатес – рыбьи глаза, и, должен признаться, пришлось с ними согласиться. Если тебе достается рыбья голова, многие считают это везением – по весу голова больше других паек.

К нашему скудному завтраку дают и кипяток. Каждое утро я сталкивался с проблемой, бросать ли в кипяток сахар, подсластить его или же просто умять с хлебом. Хлеб и сахар ценились в тюрьме выше всего.

Полдень, ровно двенадцать. Суп из рыбных консервов. Нам положено 750 граммов этой незамысловатой еды. По вечерам снова суп. Сколько пшена и рыбы положено для супа, определялось администрацией тюрьмы. В отличие от многих других тюрем, где большая часть продуктов разворовывалась, в «малой тюрьме», к чести ее начальника будет сказано, заключенные получали все, что полагалось. Начальник тюрьмы, сержант, неподкупность и справедливость которого была притчей во языцех, являл собой резкий контраст с порядками, царившими в других местах заключения, не ленился ежедневно лично принимать на складе все полагавшееся нам продовольствие. С дотошностью он следил и за тем, чтобы продукты соответствующим образом обрабатывались, и постоянно находился около котла, где варился суп. И охранникам он не давал спуску, а иногда и сам участвовал в раздаче пищи. Сержант был еще очень молод и являлся членом коммунистической партии. По всей вероятности, он многое познал в своих партийных школах. Он отличался искренней преданностью делу партии, был убежденным коммунистом и членство в партии не использовал в карьерных целях или в целях личного обогащения. Несмотря на строжайшее соблюдение служебных предписаний, сержант как мог старался облегчить участь заключенных. Он понимал нас буквально во всем, хоть и не разделял наши воззрения. И немедленно принимал меры против всякого произвола служащих и подчиненных. Полагающуюся ему махорку он раздавал заключенным, причем при условии строжайшего соблюдения равенства порций, без учета конкретных лиц, подхалимы его благосклонностью не пользовались, а таковых было достаточно.

Поначалу я лично относился к нему весьма настороженно. Вследствие уже упоминавшейся интриги с получением хлебного пайка, присвоенного шанхайцем, начальник тюрьмы считал меня интриганом и скандалистом. Но после моего достаточно продолжительного пребывания в камере в одиночестве он вызвал меня к себе в кабинет и в деталях допросил о произошедшем. Призвав на помощь все свои жалкие знания русского и жестикуляции, я ему все же объяснил, как все происходило на самом деле. Начальник тюрьмы молча и весьма серьезно выслушал мою аргументацию и сказал: «Я вижу, ты – приличный человек. Наши эмигранты не такие. Капитализм испортил их». И сержант отпустил меня, на прощание сунув краюху хлеба, явно предназначавшуюся ему самому.

Несколько дней спустя сержант вновь вызвал меня побеседовать о порядке раздачи хлебных паек. «Это, конечно, плохо, что ты остался один в камере, – сказал он. – А сейчас тюрьма опустела: комиссары разъехались праздновать Новый год. Но ничего, потерпи еще немного. Недавно сообщили о новой партии заключенных. Тогда положение улучшится».

Я попытался ему объяснить, что чувствую себя не так уж и плохо и мне вовсе не хочется, чтобы мне не давали покоя вновь прибывшие русские эмигранты.

– Я проконтролирую, чтобы ничего подобного впредь не допускалось, – успокоил меня сержант. – Тогда тебе будет полагаться дополнительная порция супа. А она тебе ох как понадобится.

Пристально посмотрев на меня, он кивнул в подтверждение сказанного. Дополнительная порция супа – это было, конечно, здорово. Но что за работу сержант имел в виду?

И этот сержант сдержал слово, причем тянуть не стал. Уже на следующий день провели дезинсекцию камеры. Это полагалось проводить раз в месяц. На тюремном дворе появился передвижной дезинсектор. Заключенных заставили вынести на двор вещи сокамерников и свои, поместить их в емкость дезинсектора. Мне тоже довелось в этом участвовать, и я с удовольствием воспринял возможность размять косточки после многодневного лежания на нарах, прибавить, так сказать, минут к нашим ежедневным четвертьчасовым променадам по кругу, глядя друг другу в затылок. Так что дезинсекция воспринималась мною как своего рода глоток свободы. Незамедлительно последовали дополнительные порции супа, которые разливал по мискам лично сержант. И это было объяснимо: порции супа имели все шансы попасть не туда, куда полагалось.

Сержант не стал тянуть и с наполнением камеры только что пригнанными новичками. И если я в глубине души не очень-то и верил заверениям сержанта относительно контингента сокамерников, то вынужден был убедиться, что он отнюдь не кривил душой.

Дверь камеры распахнулась, и вошел молоденький советский солдат при полной форме, в меховой шапке и с мешком под мышкой.

– Приветствую тебя, товарищ! – обратился он ко мне и с улыбкой уселся на нары рядом. И вообще вел себя так, будто мы с ним закадычные друзья. Потом чуть подумал, о чем все-таки говорить дальше. Я сначала кивнул и подумал, что мне сулит эта моя работа, которую собирались поручить, – к лучшему она для меня или же к худшему. Но этот новый товарищ определился быстро. Запустив руку в карман, он извлек оттуда целую горсть махорки.

– Давай!

И мы с ним выкурили по «цигарке за знакомство». Спички тоже были при нем – потрясающая роскошь для моего тюремного быта.

Наверное, с час мы с ним сидели и говорили о превратностях нашей судьбы. Солдат признался, что для него – событие общаться с самым настоящим «капиталистом». Он буквально засыпал меня вопросами о жизни на Западе. О коммунистах, ведущих борьбу в Германии, его явно неплохо проинформировали, но он, судя по всему, не очень-то этому и верил. И то, что я это подтвердил, явно потрясло его. То, что там за границей рабочие жили отнюдь не на хлебе и воде, а каждый мог ежедневно съедать по хорошему куску мяса, в особенности удивило его. Но отсутствие на Западе махорки снова снизило его привлекательность. Ему не раз приходилось курить трофейные сигареты, но он терпеть не мог их вкуса. «Никакого вкуса вообще, будто воздух через себя пропускаешь, – считал он. – Махорку куришь и чувствуешь, что это табак, но нужно ведь еще и газетную бумагу иметь». Специальную бумагу для свертывания сигарет он тоже не особо жаловал – «Никакого вкуса»!

Он подвинул мне кисет.

– Бери, сколько хочешь! – предложил он и рядом положил внушительный обрывок газеты. То, что я разделял его точку зрения на махорку в газетной бумаге, заметно обрадовало солдата.

Ну тут и я решил полюбопытствовать.

– Ну, а ты как здесь оказался? – спросил я у него.

Лицо его слегка помрачнело.

– Ай, да ерунда, – ответил солдат, а потом достаточно подробно обрисовал мне события, которые привели его на нары.

На железнодорожной станции разгружали муку, пересыпали ее в сарай. На следующий день ее должны были отвезти, но до отправки она оставалась под охраной, потому что без охраны ничего оставить было нельзя – тут же бесследно исчезало. Мой новый сокамерник тоже стоял на посту у этого сарая и охранял сложенную там муку. Но к нему подошла парочка приятелей. Оба приятеля предложили – мы нагружаем с десяток мешков и хорошо платим, а ты делаешь вид, что ничего не происходит. А что такое десять мешков для такой кучи? Все прошло как по маслу, но патруль задержал тележку, на которой везли эти десять мешков. – И слава Богу, что так все обошлось! Политику не пришили. Мне светит год, от силы два. Только и всего.

Потом солдат стал мерить шагами камеру – вышло пять шагов, но эта игра довольно скоро наскучила ему. Подойдя к двери камеры, он сначала прислушался, а потом принялся стучать. Охранник открыл окошечко, и мой сосед обменялся с ним короткими фразами. Когда окошечко снова захлопнулось, сокамерник-солдатик с улыбкой дружески ткнул меня в бок.

– Он обещал привести моего дружка, – сообщил он. – Так что скоро поедим. На одном супе долго не протянешь.

Полчаса спустя появился дружок. В камеру охранник его не пустил, общаться пришлось через окошко в двери.

Оба долго перешептывались, и за время этого разговора буханка хлеба и пачка махры перекочевали к нам в камеру. Когда приятель попрощался и окошечко снова закрылось, солдатик взял буханку, разломил ее на две неровные части и одну подал мне.

– Ешь, товарищ! – с гордостью произнес он. – Завтра еще будет.

И с этими словами сунул мне еще и пачку махорки.

– Вот тебе, будешь курить, когда меня выпустят. А они меня долго здесь держать не будут.

На следующий день приятель снова появился и снова с буханкой хлеба и пачкой махры. Но на сей раз не обошлось без беды. Неожиданно возник сержант и через окошко в двери призвал к ответу посетителя. Подобные визиты противозаконны, и в этом вопросе сержант был неумолим. Так что наш гость быстренько удалился, и на следующий день его уже не было. Это очень рассердило моего товарища-сокамерника, и он соответствующим тоном высказался по поводу этого события. В конце концов он договорился до того, что затребовал сержанта и устроил ему сцену. Сержант сначала хранил спокойствие и рассуждал трезво. Но, насколько я мог понять, мой сокамерник уже не скрывал агрессивности. Потому что в конце концов сержант потерял терпение и в довольно грубой форме призвал солдатика к порядку.

– Ты здесь не военный, не солдат, а заключенный! – крикнул он. – И если не прекратишь этот базар, я призову тебя к порядку, а это плохо кончится.

Солдатик умолк. Окошечко в двери камеры захлопнулось. Настроение было безнадежно испорчено. Как я ни пытался разговорить и успокоить сокамерника, в тот день мне это не удалось. Он впал в меланхолию.

– Все это х…я! – Хотя и со злостью, но гораздо спокойнее он повторил эту фразу раз пять, не меньше. А остаток дня молчал, словно воды в рот набрал.

Когда мы, согласно указаниям сержанта, улеглись спать, дверь камеры распахнулась, и к нам ввели нового гостя. Это был низкорослый пожилой человек, черноволосый и с черной, коротко подстриженной бородкой, глазами навыкат, его лицо было покрыто коростой грязи. Он молча стоял перед нами, видимо не зная, как вести себя в такой ситуации. Робко поглядывая то на меня, то на моего товарища-сокамерника, человечек ждал, пока заговорят с ним. Солдат уселся на нарах, с интересом и чуть критично разглядел вновь прибывшего. Короста грязи явно не понравилась ему, как, впрочем, и мне. Разумеется, это была тюрьма, а не отель, но все-таки заключенные старались придерживаться элементарных норм гигиены. То, что вновь прибывший был весь завшивлен, сомнений не вызывало. Мы к этому относились, в общем, терпимо, потому что в камере и так было полным-полно вшей, а дезинсекции пока не провели. Но короста была на виду, и, кроме того, от нее воняло. Вполне возможно, она расползлась по всему его телу.

«Приятный визит! – мелькнула у меня мысль. – Сержант решил устроить мне сюрприз, но он явно переборщил. Может, это в отместку за грубость моего сокамерника? Или все было в порядке вещей? Просто сержанту некуда было девать этого типа?»

Солдат, по-видимому, размышлял о том же.

– Как тебя зовут? – грубовато осведомился он.

– Меня зовут Шнойс, Иосиф Яковлевич, – последовал тихий, чуть смущенный ответ.

Солдат принял это к сведению, но сам не представился. Шнойс вопросов не задавал. А я был не против узнать имя солдата – мы до сих пор называли друг друга «товарищ». Но я решил не спрашивать, понимал, что товарищ предпочитал сам выбирать темы и содержание разговоров. Он сразу пожелал выяснить имя и фамилию вновь прибывшего заключенного, по-видимому, собирался занять ведущее место в нашем камерном сообществе. И тут же подверг бедного Шнойса самому настоящему допросу.

Ну а тот безропотно рассказывал свою биографию. Родился Шнойс в Одессе, занимал довольно видное место в торговле мехом и в двадцать лет приехал в Лейпциг, где жил и работал у родственников, тоже переселившихся в Германию и тоже занимавшихся торговлей меховыми изделиями. Шли годы, и Шнойс смог пойти своим путем и до самого 1933 года бойко торговал мехом. В те годы он из политических соображений предпочел уехать из Германии и обосновался в Маньчжурии, где продолжил дело. Там он познакомился со своей будущей женой Рут, которую всем сердцем полюбил и о которой рассказывал со слезами на глазах.

Она родила ему двоих детей, которые, увы, несколько лет спустя умерли от туберкулеза. Когда в Маньчжурию пришли Советы, его, как тысячи других ни в чем не повинных людей, арестовали и обвинили в шпионаже. То, что он несколько лет прожил в Германии, и то, что он «орудовал» в принадлежащей японцам Маньчжоу-Го, показалось им вполне достаточным доказательством противоправной деятельности Шнойса. Теперь они таскали его из одной тюрьмы в другую и подвергали постоянным и все более интенсивным допросам. На одном из последних допросов комиссар сообщил ему, что его жена тоже «находится у нас». Мол, она уже призналась, что ее муж периодически ездил в Шанхай. Естественно, эти поездки Шнойса носили исключительно деловой характер. Но у комиссаров на этот счет было свое мнение. Шанхай, как утверждали они, был одним из самых главных «бастионов американского монополистического капитализма, самым настоящим гнездом шпионажа». Но разве мог несчастный Шнойс, проживший долгое время в Германии, а потом и в империалистической Японии и столько раз побывавший в «шпионском гнезде американской разведки» Шанхае, доказать, что никакой он не шпион, пытающийся выдать себя за невинного бизнесмена, тем самым скрыть свою принадлежность к разведке?

Комментарий товарища не заставил себя ждать.

– Ты уже нашпионил больше некуда, – решительно заявил он. – Но меня лично это не касается. Что хуже, так это то, что ты у этих американцев разучился соблюдать правила личной гигиены. У нас в Советском Союзе это не пройдет. Даже здесь, в тюрьме, ты имеешь возможность два раза в месяц ходить в баню. Нет, нет, культурой от тебя и не пахнет, – подвел товарищ итог, поворачиваясь к стене и собираясь спать.

Шнойс, покорно выслушав солдата, обратился ко мне. Он пока что не знал, как вести себя со мной. Поскольку время было позднее, а сердить охранников после отбоя было небезопасно, я не позволил втянуть себя в долгие разговоры, а просто жестом дал Шнойсу понять, чтобы тот укладывался на нары. Старик последовал моему совету и, как мне показалось, тут же заснул.

Во время очередной побудки в шесть утра нас вырвали из блаженства сна, вернув в полный забот тюремный мир. Поскольку день был достаточно длинным и мы почти все время проводили в безделье, тем не менее залеживаться после побудки не разрешалось. С шести утра до десяти вечера ни один заключенный не имел права занять горизонтальное положение. Только сидеть, постоянно сидеть. В полдень нередко случались кризисы. Физическая слабость вследствие недоедания после миски супа требовала отдых. Но о каком отдыхе можно было говорить, если охранник был постоянно поблизости?

Ровно в шесть утра начинались первые церемонии нашей тюремной жизни. По очереди из камеры заключенные выносили «парашу», деревянную бочку или металлическое ведро с экскрементами последних двенадцати часов. Парашу выливали в особый канал, который вследствие холодов постепенно замерзал. Таким образом, сливаемая масса превращалась в подобие башни. Холод не щадил ничего и никого. Но мы часто втайне мечтали провести весенние деньки уже вне стен камеры.

Когда в камере было много народу, вынос параши осуществлялся по очереди. Утром между шестью и семью часами и вечером в те же часы назначались дежурные. И каждый получал хотя бы консервную банку с водой для мытья лица и рук.

И то первое утро стало для Шнойса своего рода экзаменом. Наш товарищ солдатик, как самопровозглашенный старший камеры, приказал Шнойсу вынести парашу. Едва тот вернулся в камеру, как снова оказался под бдительным оком солдата – старику было велено как следует умыться из консервной банки. До самой раздачи хлеба в семь часов в камере царила тишина. Ни у кого не было желания трепать языком. Утро в тюрьмах вообще унылая пора. Тебя внезапно вырывают из сна – единственного состояния забытья, и ты вновь оказываешься на пороге нового полного мучительных забот дня. Должен был пройти час, а то и больше, когда люди вновь начинали ощущать себя людьми и были в состоянии начать общаться.

Когда мы потом жевали наши хлебные пайки с порцией рыбы, атмосфера менялась, наступало нечто вроде специфического уюта. Шнойс просиял отмытой от грязи физиономией, узнав о том, что я – немец. И тут же размечтался о Германии, стал рассказывать солдату массу забавных историй периода его жизни там и все время просил меня подтверждать, что это не вранье и не его фантазии. Товарищ слушал его с задумчивым видом, время от времени вставляя очень распространенное русское выражение – «… твою мать!». Отчего Шнойс начинал чувствовать, что акции его на подъеме и что он избрал верную линию поведения в камере. Даже великодушно вытащил уже третью по счету сигарету на угощение.

В то утро нас вскоре после завтрака вывели на ежедневную прогулку по тюремному двору. На прогулке мы узнали еще одну дурную привычку Шнойса. Охранник стоял, покуривая папиросы и заигрывая с женским полом – работницами, которые, поднявшись на люльке, что-то мастерили на тюремной стене. И это на десятиградусном морозе! Каждый раз, когда мы, двигаясь по кругу, проходили мимо этого места, Шнойс нагибался, подбирал окурок папиросы охранника и докуривал его. Солдатик обреченно покачал головой и констатировал: «Нет, этот тип – сплошное бескультурье!» Когда Шнойс в третий раз нагнулся за бычком, торчавшим из снега, солдатик дал ему под зад ногой, и Шнойс тут же оказался на четвереньках.

Этот воспитательный прием заставил Шнойса сделать правильный вывод, и он перестал обращать внимание на зазывно дымившиеся бычки. По-видимому, это было для него не так уж и легко, потому что он с сокрушенным видом оборачивался, но, ко всеобщему удовольствию, этот пятнадцатиминутный ритуал как раз завершился, положив конец танталовым мукам Шнойса.

Едва мы вернулись в нашу камеру, как товарищ покинул нас. Как он считал, его вызвали на судебное заседание. Я воспринял его уход с сожалением, этот человек вносил хоть немного естественной свежести в затхлый тюремный быт. Видимо, мне суждено провести остаток дней здесь с вечно недовольным и раздраженным эмигрантом.

– Всего тебе, товарищ! – крикнул он мне на прощание, уже выходя из камеры. Бедняга Шнойс не удостоился даже его взгляда. Видимо, солдат не мог простить старику эту сомнительную историю с окурками папирос.

А я ломал голову над тем, какую линию избрать в общении со Шнойсом.

Но когда мы снова уже укладывались вечером спать, положение изменилось. Со скрипом отворились двери камеры, и к нам вошли раз-два-три-четыре-пять мужчин, а чуть погодя и шестой! То есть теперь в камере было целых восемь обитателей! Вообще-то такое было против правил – на всех просто не хватало нар. Да и повернуться в этом крохотном помещении было негде. Все сразу же рухнули на нары, пытаясь отхватить для себя местечко. Поскольку это было невозможно, тут же они заспорили, потом, правда, начались переговоры о справедливом разделе нар. Было решено, что шесть человек с трудом, но поместятся на нарах, ну а остальным придется спать на голом цементном полу. Потом все же меняться. Вновь прибывшие решили, что первыми под нары должны лезть мы со Шнойсом. Мол, они долгое время провели в дороге, где вообще негде было приткнуться, в то время как мы спокойно сидели.

И тут в Шнойсе открылось нечто новое.

– Вот вам! – агрессивно рявкнул старик. – Расскажите это своей бабушке! Вы ни в каких поездах не ехали, вас просто перевели из большой тюрьмы в тюрьму поменьше. Сержант мне все рассказал!

Я поразился такой решительности. Потому что ни он, ни я в тот день сержанта в глаза не видели. Но Шнойс избрал верную линию поведения. Вновь прибывшие растерянно смотрели на него, а Шнойс наслаждался победой.

– Сержант сказал, так, мол, и так, – продолжал он, жестикулируя, – два места у стенки камеры предусмотрены для меня и моего немецкого товарища, и точка.

Все посмотрели на меня с изумлением и раздражением.

Не без стыда я кивнул, а Шнойс, глазом не моргнув, продолжал свое:

– Не верите? Можете хоть сейчас сами спросить у него. Постучите в окошко, и он придет.

Наглая ложь возымела действие. Никто и не подумал лишний раз нарываться на гнев сержанта. Еще бы! Стучать на ночь глядя в дверь камеры! Видимо, раз этот старик утверждает, все так и есть. Так что двое из вновь прибывших, скрючившись, заползли под нары, а остальные улеглись вплотную друг к другу. Это была настоящая пытка – приходилось все время лежать на одном боку и вытянув ноги. На другой бок можно было перевернуться лишь всем вместе. Но была зима, похолодало так, что сон на голом цементном полу в плохо отапливаемой камере тоже особого удовольствия не представлял.

На следующее утро, после того как хлеб был съеден, а подслащенный кипяток выпит, настроение у всех все же улучшилось. Мы стали знакомиться. Первым поведал о себе пожилой лесничий из приграничного района Маньчжурии. Мужчина был низкорослым, коренастым, лицо в глубоких морщинах и седой как лунь. На вид ему было за шестьдесят. Он жил вблизи границы с СССР и жил собиранием ягод, грибов, кореньев в приграничных лесах. Русские схватили его в ходе своего наступления и обвинили в том, что лесничий якобы состоял на службе в японской военной полиции и занимался шпионажем. После непродолжительного разбирательства его приговорили к 15 годам принудительных работ и направили в Канский лагерь (центр Сибири). Он решил опротестовать приговор – и опротестовал. Теперь его доставили сюда и таскали на допросы. От него мы впервые услышали об условиях в штрафном лагере.

Как там со снабжением? Ну, снабжение куда лучше, чем здесь. По утрам чай, настоящий, а не кипяток. В полдень суп и каша, вечером тоже густой суп. И каждый день здоровый кусок соленой или сушеной рыбы. Кроме того, сахар – в два раза больше, чем здесь. Работающим положен добавочный паек – иногда даже суп или каша. Потом он показал нам отличное обмундирование – ватные штаны и телогрейку. И еще полагалась шапка с ватной подкладкой. Мы сгорали от зависти. А я продемонстрировал легкий летний костюмчик, в котором щеголял до сих пор.

Работать обязаны были все, кто хоть частично работоспособен. Но и труд был не из легких. Лесоповал на ледяном холоде. Его признали инвалидом, и в лагере ему была доверена работа полегче, официально называемая «занятием». Так что дополнительные пайки бывший лесничий не получал.

Пока он темпераментно излагал свою историю, я стал присматриваться к сидевшему рядом со мной мужчине, лицо которого показалось мне знакомым. Но я не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах мы встречались. А он стал скручивать цигарку из махорки.

– Мы ведь знакомы, да? Вы не из Дайрена? – спросил я.

– Да, из Дайрена. И нам там приходилось часто встречаться. Моя фамилия Гаврилов.

– Гаврилов?

Что-то в моей памяти стало проясняться. Я еще раз присмотрелся к нему. Он с улыбкой кивнул и внезапно на безукоризненном английском продолжил:

– Я хозяин ресторана «Гаврилов», и я хорошо вас знаю. Вы часто заходили к нам.

И тут я все вспомнил. Он был хозяином ресторанчика, где подавали лучшие в Дайрене куриный суп по-кавказски и шашлык. И я на самом деле нередко с семьей заглядывал туда.

– Вы знали мою жену? – спросил я.

– Разумеется, я отлично помню и вашу жену. Она с вами тоже часто приходила. Я всего три недели назад видел ее и разговаривал с ней.

– Как вы могли видеть ее?

Меня охватило жуткое волнение. С тех пор как японский полицейский сказал мне, что видел мою жену в Дайрене в тюрьме, я неописуемо страдал за судьбу своей семьи. Может, я здесь нащупаю ее след?

– Где вы ее видели? – еле сдерживаясь, спросил я.

Он чуть удивленно посмотрел на меня.

– В Дайрене, разумеется. На улице.

– Этого не может быть! – растерянно пробормотал я.

– Это на самом деле было! – Тут Гаврилов даже смущенно улыбнулся. – Уж поверьте мне. Мы с ней довольно долго разговаривали. Они сейчас с детьми живут в католической миссии.

Все вокруг закружилось. Я чувствовал, что сердце мое вот-вот выскочит из груди. Я не сразу смог ему ответить. Необходимо было прийти в себя.

Гаврилов продолжал с удивлением смотреть на меня. Он понятия не имел, что происходило в это мгновение у меня в душе. Я никак не мог осмыслить только что услышанное и заставил Гаврилова поклясться, что он на самом деле видел мою жену и разговаривал с ней.

– Конечно, конечно, – пытался он успокоить меня. И в деталях передал свой разговор с ней: – Две недели назад меня арестовали русские. Им кто-то на меня донес. Как вам известно, ко мне были вхожи многие и японские, и китайские высокопоставленные лица. Ну, и русские подумали, что я содержу шпионское гнездо. Я никогда не имел ничего общего с подобными вещами. Но разве это докажешь комиссарам? У каждого бизнесмена есть враги, это их работа. Догадаться нетрудно. Я думаю, что донес кто-то из них, может, мой конкурент. Подговорил русских заняться мной. А что касается вашей жены, я встретил их недели три назад утром на главной улице у своего ресторана. Они шли за покупками. Разумеется, я сразу же ее узнал и она меня тоже, и мы разговорились. Она рассказала мне о том, как вас взяли и как ей вместе с двумя детьми пришлось тоже отсидеть у них два часа. У нее все отобрали – ювелирные изделия, деньги и все остальное, кроме одежды. Но шесть недель спустя ее безо всяких объяснений выселили, и она оказалась на улице с двумя детьми. Так как у нее не было ни пфеннига, ни куска хлеба, она обратилась к женщине, главе католической миссии, которая держит больницу для неимущих китайцев. Эта женщина поселила их у себя дома. С тех пор она живет там. Голодает ли она? Нет, она не голодает. Об этом заботится миссия. Она исполняет обязанности медсестры, ухаживает за больными. Друзья тайком подбрасывают ей одежду и пропитание. Она выглядела печальной, но очень собранной, когда мы встретились. Как мне кажется, она в добрых руках, и вам нечего тревожиться о семье.

Я понимал, что жена в самом деле оказалась в добрых руках; сестер этой миссии я знал давно, и меня поражала их отзывчивость и готовность бескорыстно помочь ближнему. Они всегда казались мне орудием добрых сил этого мира. И тогда мне подумалось, что провидение сказало мне: «Воробей с крыши не взлетит без моего ведома, и те, кто угнетают и преследуют тебя, пальцем не шевельнут без моего ведома. Ни единого волоса не упало с головы Даниила, когда он вошел в яму со львами, ибо мне было так угодно. Верь и доверяй!»

Мне стало ясно: только не впадать в отчаяние. Ибо на небесах обитает добрый Отец. Вне сомнения: когда беда кажется непереносимой, его помощь подоспеет обязательно.

Гродеково

Это было утром, около восьми часов. Мы только закончили наш скудный завтрак и слушали россказни нашего лесника, который часами мог говорить, и наш интерес не ослабевал. Открылось окошечко в двери, и появилась физиономия сержанта. Жестом он подозвал меня. «Через пять минут тебя отправляют. Приготовься!»

Я почувствовал, как замерло сердце. Не от страха. Просто от волнения. Я ожидал чего угодно, только не такого оборота. Я снова оказался лицом к лицу с фортуной, которая могла означать для меня как рай, так и ад. Внутренне собравшись, я трясущимися руками уложил свой мешочек. Я успел лишь коротко обменяться рукопожатиями со своими сокамерниками – они больше меня не увидят и я их, как распахнулась тяжелая дверь.

Я стоял в коридоре. Там уже собрали группу в 16 человек. Я был последним. Меня очень обрадовало, что в нашей группе было много проживавших в Дайрене немцев. Как ни печально расставаться с теми, к кому успел привыкнуть, приятно встретить старых знакомых. Кроме немцев, были японцы, корейцы, русские эмигранты и китаец.

Мир внезапно стал другим. Лучше или хуже – это еще предстояло выяснить. Пять минут назад я еще был в камере, не подозревая ни о чем и готовый и дальше оставаться в ней. И в один миг все изменилось, исчезло, будто сон после пробуждения, и меня подхватил водоворот новых событий.

Как с нами поступят? Все лишь пожимали плечами. Мне вспомнились слова комиссара. Его пожелания всего хорошего и обещания. Глупо, наверное, было верить его словам. Но человек так устроен, что хочет верить. Желание порождает надежду, а надежда властвует над мыслью.

Одно было окончательно ясно: с этой отвратительной «малой тюрьмой» мы распрощались навеки и теперь нас переправят в обещанный лагерь, который явится последней остановкой перед выходом на свободу. Как бы то ни было – худшее осталось позади. Вдохнув морозный воздух, я воспринял его как предвестника приближавшейся свободы.

Мы следовали пешком, под конвоем, к вокзалу, где нас поместили в поезд, в специальное отделение вагона, откуда мы после двухчасовой поездки выгрузились на какой-то небольшой станции. На станционном здании огромными буквами было написано «ГРОДЕКОВО». Не приходилось сомневаться, что мы были на пограничной станции, откуда шли поезда в Маньчжурию. Всего в считаных километрах, совсем рядом, высились горы, находившиеся уже на территории Маньчжурии. Мы с любовью взглянули на них, они показались нам последним, что связывало нас с дорогими местами.

В голове царил сумбур. Я лихорадочно раздумывал: допросы завершены. Ничего компрометирующего они им не дали. В последние недели в камеру пришла новость – многих немцев, которые сидели неподалеку в Ворошиловске, в Маньчжурии выпустили на свободу. Среди них были врач-немец и еще двое миссионеров. Может, и нас доставят на границу и передадут китайским властям? Иначе как можно было объяснить, что нас привезли именно сюда?

Надежда росла, с каждым шагом прибавляя энергии ослабшим ногам, я не отрываясь смотрел на снежные шапки гор, приветствовавших нас из-за границы. Мы, наверное, прошли около получаса, станция осталась позади, а нас препроводили на обнесенный колючей проволокой участок, застроенный домами. Раньше здесь был колхоз, а теперь лагерь – кругом одни заключенные и охранники в форме. Может, это как раз лагерь, откуда отпускают на волю, место, где завершаются последние формальности?

Пройдя через широкие ворота полуразрушенного огромного сарая или амбара, мы оказались перед железной дверью. Она тут же открылась, и мы оказались в цокольном помещении – метр восемьдесят на семь. В одной стене было несколько дверей, в другой – небольшой люк, наверняка лаз в подвал. Туда нас и поместили. Штукатурка на стенах местами обсыпалась, местами покрылась пылью и грязью за долгие годы. Первые, кто вошел в это помещение, ступили на почти полностью прогнивший пол. Вплотную к двери стояла параша.

Подходящее местечко, подумали мы. Но разве это так важно? Все равно через пару часов мы будем на границе. И мы на японский манер уселись на колени вдоль длинной стены. Уместились все. Так мы просидели в ожидании около трех часов. Пятеро русских сидели у окна. Там невыносимо разило содержимым параши. Рядом с русскими пристроились немцы. Потом японцы потеснили нас – они были уверены, что сидеть вплотную к русским им ни к чему. У самого входа, опершись на парашу, сидели двое корейцев и китаец.

Все вокруг бормотали одно и то же: что с нами будет. Однако надежда на отправку в Маньчжурию доминировала. Китаец по имени Ли, бодренький молодой человек, служивший в свое время в полиции в каком-то провинциальном городке в Маньчжурии и, по-видимому, знавший все ходы и выходы, считал, что русские просто доведут нас до границы и отпустят на все четыре стороны. Если все произойдет именно так, Ли обещал всем теплое пристанище и еду у друзей или родственников. И еще он рассчитывал достать столько денег, сколько нужно, на дорогу назад в Дайрен.

Я с удовольствием воображал подобный ход событий. Даже зримо представлял себе, как мы под руководством Ли лихо вышагиваем по маньчжурским лесам, и, думая об этом, как бы поглядывал в сторону постепенно удалявшейся границы. Я представлял себе, как все мы ночуем в какой-нибудь натопленной фанзе, а на улице минус 55 градусов. Как мы приезжаем в Дайрен. И как, наконец, распахивается дверь католической миссии, и моя жена, вскрикнув от неожиданной радости, бросается мне в объятия.

Пятеро эмигрантов уже стали демонстрировать высокомерие, которое росло с каждой минутой. Но японцы на это никак не реагировали. Подобно каменным божествам восседали они на своих мешках, на лицах замкнутость и скепсис. На улице темнело. Принесли водянистого супа и маньчжурского пшена. Большинство даже не притронулось к еде, невзирая на хроническое недоедание. Вонь от параши была нестерпима, как нестерпимо и дальнейшее ожидание. Время идет, на улице темнеет, но ничего не происходит.

Один из русских колотит в дверь. Перед дверью охранник. Совсем молодой. Даже захотелось отобрать у него автомат. Открывается окошечко в двери. Мы спрашиваем, в чем дело. Не можем же мы сидеть здесь в этой норе вечность. Охранник не в курсе, он и рад бы объяснить нам, что к чему, но никаких приказов ему не поступало. Мы требуем начальника тюрьмы. Часовой отвечает, что перед отходом ко сну придет сержант, отвечающий за порядок, и ему мы сможем изложить все наши просьбы и задать вопросы. Ждем дальше. Барометр надежды на лучшее стремительно падает. Сегодня уж точно никаких изменений ждать не стоит. Крепко похолодало – жуткий ночной мороз. Судя по всему, ночевать нам придется здесь. Но в этой спичечной коробке невозможно спать. Если все улягутся, придется лежать вплотную друг к другу. Как сардины в банке. А кому достанется место там, где пол прогнил, тот непременно сломает спину.

Наконец появляется сержант. Он с удивлением выслушивает нас – мы просим другое помещение для ночлега.

– Нет у нас других помещений, – не без сочувствия отвечает он. – Все помещения забиты до отказа. Так что там лучше не будет. Но долго вы здесь не промучаетесь, – успокаивает он нас. – Вы люди уже опытные, и одну ночь здесь уж как-нибудь вытерпите.

Наше недоверие усилилось. Уж очень все напоминает обычное обещание «на русский манер». А если они продержат нас здесь неделю, кто из нас это выдержит?

Так что всем нашим надеждам был положен конец. Видимо, наши испытания не скоро закончатся, а вот терпение точно вот-вот лопнет. И еще: оставался лишь один выход – молча покориться неизбежному и попытаться хоть как-то устроиться на ночь. И мы все укладываемся на пол. Так как это помещение в ширину метр восемьдесят, головой мы упираемся в одну стену, а ногами – в противоположную. Длину помещения следует разделить на 17, и в результате на каждого выходит столько площади, что навзничь лечь невозможно. Но после многих попыток все же удалось кое-как уместиться. Для этого пришлось улечься валетом через одного, но все равно спать придется только вытянувшись.

Первый час этой мучительной ночи прошел более-менее спокойно. Мы все устали и, несмотря на все неудобства, заснули довольно быстро. Однако какое-то время спустя у всех разболелись или занемели ноги. Не выдерживает тело такой неподвижности. На какие ухищрения только не пришлось идти, но – тщетно. Все усугублялось и темнотой – помещение освещалось крохотной керосиновой лампой. Да еще через окно сочилось немного света. Нет слов описать муки, которые мы пережили до наступления утра.

Утром мы молча жевали хлебную пайку, полученную через окошко в двери. Японец потребовал врача. Его лицо покраснело, пульс был слабый, неровный. Нас уговорили потерпеть до полудня. Вскоре у больного отчетливо проявились явные признаки дизентерии – каждые четверть часа позыв, и он бежал к параше. Затем нас вывели на отправление естественных надобностей в большую уборную с досками, уложенными поперек длинной канавы. Много времени нам не дали – три минуты, и ни секунды больше. Кому не хватило места на досках, устроился прямо у ямы. Так как мыться было нечем, пришлось подтираться снегом.

И после этого назад, еще один день на коленях, еще одна ночь в давке. Японец потерял сознание, и его вынесли из камеры. Больше мы этого человека не видели. Заболели и двое других японцев. Врача до сих пор не было. В конце концов появился санитар и роздал нам аспирин. Уже половина нашей группы страдала изнурительным поносом. Санитары даже принесли термометры. У обоих японцев и корейца температура подскочила до сорока. Их вынесли из камеры.

Многие отказались есть хлеб. Выносливее и менее брезгливыми остальных оказались русские. Даже доедали суп других. Но вскоре подобное отсутствие брезгливости вышло боком – понос был почти у всех, и люди стали выменивать хлеб на махорку. Кое-кто вообще отказался от пищи и предпочитал курить на тощий желудок.

Однажды ближе к вечеру дверь камеры распахнулась и вошел младший лейтенант вместе с дежурным сержантом. Этот младший лейтенант, совсем молодой, коренастый и низкорослый, выглядел полной противоположностью долговязого, тощего сержанта. Кто смог, поднялись. Двое немцев, Шаппе и Мум, так и остались лежать, завернувшись в меховые шубы, предусмотрительно надетые перед отправкой и здорово их выручившие.

– Почему эти люди не встают? – недовольно осведомился младший лейтенант.

– Они больны, – пояснил один из немцев.

Младший лейтенант подошел ближе к Шаппе и стал придирчиво ощупывать его шубу, словно прикидывая, придется ли она ему впору.

– Шуба завшивлена! – заявил он, даже не пытаясь осмотреть ее как следует. – Сержант! – скомандовал он дежурному. – Эту шубу немедленно отправь в дезинсекционную камеру.

– И эту тоже! – добавил сержант, мельком взглянув на шубу Мума.

– Но оба опасно больны, – попытался возразить я. – Их трясет от холода. Как же они останутся без теплой одежды? – Ничего, – последовал равнодушный ответ.

С великим трудом владелец шубы приподнялся и стал стаскивать ее с себя.

Тут вмешался японец, который хорошо говорил по-русски. – Он же болен! Вы бы хоть больному человеку посочувствовали! – выкрикнул он младшему лейтенанту. – Они оба умрут!

– Разумеется, умрут, – сухо ответствовал младший лейтенант. – И нечего тебе из-за них волноваться. Тебе и самому скоро каюк.

Два дня спустя тюрьма стала напоминать растревоженный улей. Из Ворошиловска прибыл генерал для инспекции. Охранник вручил нам швабру, и мы должны были вымести камеру. Кроме швабры, охранник принес и свежие новости. Эмигранты, часть которых были одеты в хорошие пальто, предложили подать генералу жалобу за отобранные шубы. Эта идея нашла поддержку, и один из эмигрантов даже вызвался передать жалобу генералу, если представится возможность. Внезапно генерал оказался у нашей камеры и велел отпереть двери. Мы посторонились, и он медленно прошел внутрь. За ним следовали младший лейтенант и сержант. – Люди выглядят неважно, – заключил он. – Сколько времени они здесь находятся? – обратился генерал к подчиненным.

– Две недели, – отчеканил в ответ младший лейтенант, – но они выглядели еще хуже, когда прибыли. А сейчас я их хоть немного привел в порядок. Подкормил.

Генерал благосклонно кивнул.

– Мы с нашими пленными не обращаемся так, как немцы и японцы обращались с русскими, – произнес он. – Есть у кого-нибудь жалобы?

Подал голос эмигрант. Он описал инцидент с шубами и попросил их вернуть. Генерал вопросительно посмотрел на младшего лейтенанта.

– Обе шубы насквозь завшивлены, – ответил тот. – Сейчас они на дезинсекции и пробудут там еще несколько дней до окончания обработки. После этого мы вернем их владельцам.

– Верное решение, – удовлетворенно ответил генерал. – Очень важно строго соблюдать санитарные нормы. Это в интересах самих заключенных.

Вот так завершился визит генерала к нам в камеру. Мы обреченно присели на корточки, а Шаппе и Муму предстояло дожидаться, пока им вернут шубы.

Постепенно больные дизентерией стали приходить в себя. Лечение голодом было единственным, но весьма действенным методом лечения. Однако последствия были достаточно тревожны. Половина нашей группы едва держалась на ногах от слабости, и на нас взирали исхудавшие лица людей.

Мы больше не забивали голову тщетными надеждами. Все они рухнули, мы только иногда спрашивали себя, сколько еще продлятся наши муки, пока высшие силы не избавят нас от них. Когда из камеры вынесли еще двух больных с высокой температурой, стало больше места – теперь уже можно было лежать даже согнув ноги. Спать стало легче. А большего нам сейчас и не требовалось. Меньше всего страданий выпало на долю русских. Никто из них не заболел, да и физическое состояние этих людей было лучше, чем у остальных заключенных. Они не теряли надежды при удобном случае сбежать из этого ада и уйти за границу. Она ведь была так близка, совсем рядом, километрах в трех, не дальше. Вопросом было, удастся ли на той стороне отыскать более-менее надежное прибежище и дождаться, пока не уберутся советские войска из Маньчжурии. А они должны были убраться, и, видимо, уже скоро. Об этом рассуждали даже охранники. Поговаривали и о том, что, мол, подписан какой-то там договор, и Советы обязались его придерживаться – в течение трех месяцев после капитуляции покинуть этот район. Три месяца давно истекли, и даже по русским меркам самое время было уходить.

Ли оказался как нельзя кстати. Он присоединился к группе замышлявших побег и не сомневался, что сможет отыскать в какой-нибудь китайской деревне место для беглецов. Потом целыми днями обсуждались способы побега. Японцы и немцы в этих дискуссиях не участвовали. Мы не верили, что в таком состоянии, в каком мы находились, можно перейти границу. И планы русских представлялись нам чистейшей фантастикой. Шансы на успех казались настолько ничтожными, что мы скорее поверили бы в то, что пешком доберемся отсюда до Германии, если нас вдруг освободят. Но все мы считали, что наше положение если и изменится, то непременно к худшему, если русские все же решатся бежать, причем независимо от исхода побега. И японцы стали яростно протестовать против планов русских.

А русские тем временем, по крупицам, собирали сведения об условиях охраны границы, расспрашивали своих земляков-охранников. Стоит вырваться из застенков, и будет очень трудно отличить одного русского от другого. А под покровом темноты перейти границу вполне реально, и то, что ее не так уж сильно охраняют, было ясно всем.

Советская армия стояла на территории Маньчжурии. Граница с Китаем была вроде как символической.

Уже темнело, когда мы в семь часов вечера последними посетили уборную. Последних всегда подгоняют, потому что охрана устала и хочет поскорее завершить все положенные на день мероприятия.

Первые быстро заняли места на досках. Со дня инспекции генералом уборная слегка преобразилась. Запретили испражняться рядом с канавой. С наступлением темноты и при этой вечной спешке можно было предположить, что последним оправиться не дадут, просто разгонят их штыками. Но охранники загоняли больше народу на доски, которые, обветшав, вполне могли сломаться. Прогибались они, во всяком случае, настолько сильно, что мы по щиколотку увязали в смердящей жиже.

Люди возмущались сверх меры, и даже предпринимались попытки наброситься на охранников. Тут прибежали еще несколько солдат и под угрозой открыть огонь из автоматов загнали нас в камеру. У нас не было даже возможности отереть о камни грязь с обуви. В камере бесновались, и дежурный распорядился усилить охрану автоматчиками.

Около десяти вечера, как обычно, в камере появился дежурный сержант – пересчитать заключенных. Китайца Ли недосчитались. Никто и не заметил в этой суматохе дня, что он исчез. А с тех пор, как его видели в последний раз, прошло часа три. Достаточно времени, чтобы добежать до маньчжурской границы.

В тюрьме объявили тревогу. Срочно стали пересчитывать заключенных во всех камерах. Младший лейтенант был вне себя и готов был на месте расстрелять всех нас. Но он не мог действовать вопреки распоряжениям. Подняли по тревоге и весь гарнизон, с собаками стали прочесывать местность. А мы вынуждены были припасенными для самокруток газетными обрывками счищать грязь с обуви, оставшуюся после посещения уборной. И все были встревожены тем, что после побега Ли нас ждут новые неприятности. Но мы все же верили в благополучный исход, то есть в то, что Ли достиг поставленной цели. Русские обыскали всю тюрьму, но безуспешно. И мы, не без злорадства, заключили, что хоть одному нашему товарищу повезло. Это и нам придавало сил.

В путь

В середине марта – шел уже 1946 год – через охранников и другие группы заключенных до нас дошли слухи, что в начале апреля (называли даже срок – 5 апреля) на запад отправят транспорт с заключенными, в том числе и нашу камеру. В сравнении с нашим медленным угасанием в этой дыре любые изменения воспринимались как улучшения. Надежда на то, что нас все же вернут в Маньчжурию, с каждым днем таяла, и мы смирились с тем, что если нас и выпустят, что было крайне маловероятно, то только не здесь, а отправив подальше на запад.

Поэтому мало кто удивился, когда 5 апреля тот самый низкорослый младший лейтенант (он исполнял обязанности начальника тюрьмы) явился к нам в камеру и велел побыстрее собираться в дорогу.

Сборы в дорогу у нас более двух минут не заняли – наше жалкое тряпье тут же было связано в мешки, служившие нам и подушкой и подстилкой. Так что оставалось встать и ждать команды на выход.

Шаппе и Мум все еще дожидались завершения дезинсекции своей одежды. И энергично просили младшего лейтенанта ускорить процесс.

– Будет! – по-русски коротко бросил он.

Мы, которые за все время пребывания в России так и не удосужились понять истинного значения этого слова, все еще надеялись на возврат шуб.

Примерно полчаса спустя последовала команда: «По двое из камеры шагом марш!» Нас вывели на улицу. Погода вот уже несколько дней стояла довольно теплая. Чуть подморозило, но ветра почти не ощущалось.

На огромной площадке перед зданиями тюрьмы выстроилось довольно много групп заключенных. У расставленных тут же столов шел обыск, а заодно и сверка данных. Подвели к одному из столов и нашу группу. Шаппе и Мум были по-прежнему без шуб. У стола рядом я заметил группу маньчжурских немцев, о пребывании которых слышал из разных источников, а кое-кого и знал лично. Один из них, Карл Райзер, бизнесмен из Харбина, довольно субтильный человечек лет тридцати пяти, отвечал на вопросы тюремщиков. Через очки с толстыми стеклами он озабоченно следил за записями служащих. Во время обыска у него в валенке нашли супинаторы (у него была деформирована стопа). С комментарием «Нельзя!» супинаторы полетели в кучу изъятых вещей. Райзер с тоской смотрел на супинаторы, а один из конвоиров, подскочив к нему, сорвал с лица очки, разломил их надвое и тоже швырнул в кучу. Линзы были очень толстые, что означало почти полную слепоту для Райзера. Лишь ценой длительных уговоров он смог отыскать в куче кое-что из отобранных у него вещей.

На очереди был я. Мои очки были в роговой оправе, а рог для подлежащих отправке заключенных в Советском Союзе запрещен не был. Зато стекло подлежало запрету. Я быстро развязал мешок и, уповая на невнимательность конвоиров, стал тешить себя мыслью, что очки мои не найдут. Конвоира привлекла моя непонятно как сохранившаяся фетровая шляпа. Фетровые шляпы в перечне запрещенных предметов не фигурировали, но в этой местности считались символом высочайшего благосостояния. Конвоир ласково провел ладонью по ткани и аккуратно уложил шляпу на землю у своих ног. Теперь у него была возможность предстать перед своей симпатией в образе элегантно одетого кавалера. Что касается меня, ценность этой шляпы равнялась нулю. Носить ее в подобных условиях было непрактично и нелепо до глупости. Вполне возможно, я бы с охотой выменял бы за нее несколько щепоток махорки. Я понимал, что это не последний контроль, и был готов расстаться с чем-нибудь еще. Лишь бы очки не трогали.

Но добытая фетровая шляпа повергла конвоира в блаженное состояние, и он решил мною больше не заниматься. Бросив прощальный взгляд на шляпу, я отошел. И подумал: вполне возможно, что уже очень скоро всем нам вообще ничего не понадобится. Мы были страшно истощены и обессилены, нас мучила дизентерия, у многих была высокая температура. Мы еле волочили ноги.

За нами стояла группа человек сто узкоглазых людей в грязных лохмотьях, неухоженные бороды которых просто пугали. Если по книгам представить себе разбойников из самых диких мест, эта группа выглядела именно так. Единственной мыслью было не оказаться бы в одном вагоне с ними!

Когда четыре часа спустя весь контингент – 700 человек – был профильтрован, началась поверка: стали выкликать фамилии. Предстояло переформирование. Наша небольшая группа, таким образом, переставала существовать. Мы с Винфридом Коблером, немцем из Дайрена, оказались в группе вместе с теми самыми разбойниками из диких мест.

Только подойдя вплотную к ним, мы поняли, что это офицеры японской и корейской армий, среди них были люди известные, отмеченные правительственными наградами. Так что все мои опасения оказались напрасны. За разбойничьим обликом скрывалась высочайшая культура, отменное воспитание, чувство товарищества и отзывчивость. Я не раз в этом убеждался за годы совместных страданий, начинавшихся как раз в этот час, когда нашу только что сформированную небольшую группу в 38 человек погнали на железнодорожную станцию и распределили там по зарешеченным вагонам для скота.

В нашем вагоне грузоподъемностью пятьдесят тонн нары тянулись справа и слева в два этажа. На каждых должны были поместиться восемь человек, остальные – на незанятом участке пола между дверьми. В центре вагона стояла железная печка, около нее – кучка угля и дрова. У одной из дверей, которую никогда не открывали, располагалось место для отправления естественных надобностей: короткая доска для сидения, а под ней сточный канал. У противоположной двери стояла объемистая бочка, из которой раздавали суп и кипяток. Ни о какой дорожной кухне и речи не шло.

Приступили к распределению мест. В нашей группе было шестеро русских эмигрантов. Они сразу же стали держаться самоуверенно, быстро сориентировались в обстановке и установили более-менее доверительные отношения с конвоирами – все-таки земляки. Все верно: они не только говорили на том же языке, но знали и ментальность своего народа куда лучше нас. Немцев и японцев пропаганда представила нетрудно вообразить себе кем, а китайцев и корейцев считали просто стадом скота, которое необходимо погонять.

Шестерым русским достались лучшие места на нарах. Верхние нары по ходу поезда, так что на того, кто лежал, даже не дуло – окно было распахнуто, и по вагону гулял ветер. Окошечко располагалось как раз на уровне нар, и, лежа, можно было смотреть на мелькавшие за ним пейзажи. Если, конечно, брусья решетки позволяли. Кроме русских, в этом вагоне было двое европейцев – мы с Винфридом Коблером. И нам отвели одни нары, можно сказать, повезло.

На расположенных напротив нарах обосновались японцы – тоже восемь человек. Корейцев и китайцев согнали на нижние нары, там было темно и сыро, а остальные китайцы попытались отвоевать для себя место между двумя дверьми, впрочем, уже занятое печуркой, топливом для нее, бочкой и уборной. Все же они хотя и с трудом, но разместились.

Русские не скрывали уважения к японцам. Они знали их по Маньчжурии и понимали, что с этими людьми лучше обходиться вежливо, в противном случае конфликт мог кончиться трагически. А с китайцами и корейцами они общались на языке пинков и зуботычин. Нас с моим товарищем, надо сказать, щадили. Видимо, наличие неевропейцев раздражало их и пробуждало в них агрессивность, к европейцам же, напротив, подсознательно хотелось относиться как к людям. Но нам приходилось прилагать немыслимые усилия для поддержания своего статуса, и мы даже не решались одернуть их, если нам недодавали пайки. Это было бы уже рискованно.

Первые сутки мы так и простояли на станции. Это удивляло нас, но мы просто не знали, что в Советском Союзе так положено, это одно из правил транспортировки заключенных. Мы имели возможность обозреть сквозь зарешеченные оконца местность. Километрах в восьми гордо возвышались горы. Это была уже Маньчжурия. Два-три часа пешего хода в нашем измученном состоянии и час для нормального здорового человека. И все – спасительная граница. Заманчивая мысль – взять и, наплевав на все, решиться на подобный поступок. Хоть изначально и безрассудный. Стены и двери вагонов осмотрены на предмет наличия мест, через которые при желании можно проникнуть наружу и под покровом ночи исчезнуть. Но все это сладостные мечтания – мы сидели в прочно запертых, с зарешеченными окнами вагонах, надежно охраняемых автоматчиками. Сколько угодно дней и ночей могло миновать, горы от этого не приближались. И для нас они означали не «добро пожаловать», а скорее горькое «прощай навек!».

Потом мы услышали, как к составу прицепили локомотив. Знак скорого отправления. И состав медленно тронулся с места. Через оконца мы в последний раз грустным взором окинули горы. И вообще, как это могло стать возможным, что судьба сыграла с нами столь недобрую шутку? Свести понятие свободы к возможности смотреть через решетку на волю? Как могло случиться, что нас везут в вагонах для скота в самую сердцевину тюрьмы народов? В двух шагах от спасительной границы?

Недоуменные возгласы в вагоне – нас везут не в Сибирь. Поезд направляется прямо к границе. Неужели… Нет, быть такого не может, даже думать об этом нельзя, это противоречит элементарным законам жанра. Тем не менее нас везли в направлении к Маньчжурии.

Потом поезд остановился и поехал уже в другом направлении. И больше уже не останавливался, а ехал, ехал, ехал. Давно исчезли горы Маньчжурии, спустилась ночь. Теперь все стало предельно ясно. Чудес на свете не бывает. Судьба продолжила свое шествие. Мы ехали во тьму, в ночь. Кто-то – чтобы стать жертвой голода или эпидемии, кто-то был обречен год за годом отбывать суровое наказание, сменявшееся принудительным поселением, а то и пожизненным заключением, и трудно было представить, что красный паук просто так возьмет и выпустит нас из своей липкой паутины.

Такие мысли одолевали решительно всех, кто ехал в этом поезде, но переживались представителями нескольких групп в нашем вагоне по-разному.

Японцы реагировали безмолвно, сидя с непроницаемыми лицами. Ни мимикой, ни жестами они не выдавали того, что происходило в их душе. Держались они, как обычно, вежливо, по-товарищески, улыбались, если считали, что от них ждут улыбок. Они со всей серьезностью обсуждали сложившееся положение, касающееся нас всех, но – никаких эмоций не проявляли. Эмоции – за гранью допустимого. Эти люди служили образцовым примером самообладания, умения держать себя в руках, владеть собой в самом безвыходном положении.

Корейцы апатично вытянулись на нарах, похоже, они тоже не обременяли себя прогнозами и взглядами в будущее, но вид у них был такой, будто из них воздух выпустили. Они выжидали, пропуская события через себя. Некоторые, кто был здоровее, откровенно демонстрировали мускулатуру – мол, ничего, пусть эти русские знают, что на их насилие нам есть чем ответить.

Китайцы, сгрудившись, не скрывали растерянности, эти люди с младых ногтей были приучены испытывать несправедливость мира на собственной шкуре, кое-кто из них сновал от одних нар к другим, наверняка подумывая, что и на что можно было бы обменять. Один низкорослый китаец даже выменял у русского, судя по всему, располагавшего солидными запасами табака, горсть махорки в обмен на самодельную медную ложку, которую, непонятно как, протащил сквозь «фильтрацию».

Русские сидели на нарах, мрачно уставившись в темноту за окошками. Они были озлоблены и не скрывали этого. Бранились. Один на чем свет стоит честил немцев, по вине которых все и началось. Ведь все беды исходили от нелепости этой окаянной войны, которую немцы, кстати, и начали, и по-идиотски же проиграли. Изрекая все это, мужчина ничуть не смущался присутствием рядом двух немцев – нас с Коблером. Наоборот, его изречения, похоже, были адресованы нам обоим. Но мы стараемся не понимать этого. Это позволит избежать серьезного конфликта.

Кореец появляется снизу. Очевидно, его товарищам поручено начать переговоры с русскими. Ближайший русский встает и, наклонившись вперед, бьет улыбающегося корейца кулаком в лицо.

– Бандит! Забыл свое место?

Голова исчезает. Боюсь, скоро начнется битва. Но ничего не происходит. Японцы, с другой стороны, становятся еще молчаливее. Их глаза неподвижны и молчаливо взирают на наши нары.

Вот один из русских дает волю чувствам в отношении японцев. Он много лет был служащим японской военной миссии в Харбине. Ползал на карачках перед теми, кто сейчас сидит и лежит перед ним на нарах, от кого иногда и получал оплеухи, не моргнув глазом. С японской точки зрения, пощечина – это ведь акт отеческого воспитания! Он был ее рабом, ел ее хлеб, шпионил ради нее, стал на путь измены. Теперь они сталкиваются с ним на равных, но им все равно тяжелее. Потому что он – русский и, как бы то ни было, среди своих, в отличие от японцев, для которых сейчас любой конвоир выше императора. Теперь японец – это уже не грозный начальник, и русский под любым предлогом поступит с ним так, как ему давно хотелось.

И после этого русские мрачно обсуждают ставшие им известными мерзкие поступки японцев, их отвратительные поступки – акты насилия, иные позорные деяния. Естественно, разговор пестрит угрозами физической расправы и мрачными прогнозами.

В ответ японцы безмолвствуют. Можно подумать, что обсуждают вообще не их, а кого-то еще. Разговор так и продолжается в форме монолога и к ночи постепенно затихает. Сон берет свое. Он у заключенного на первом месте. Ритмичное постукивание колес, поскрипывание стенок вагона – одним словом, ночная соната узников. Кто-то уже похрапывает, кто-то негромко стонет, сидящий у печурки за ночного дежурного кореец тоже что-то едва слышно бубнит про себя. И я тоже незаметно для себя провалился в сказочные миры сна.

Поездка по Сибири

Первые шесть дней наш поезд шел вдоль большого изгиба Амура через Хабаровск к Чите. Прежде чем отдать воды Тихому океану, Амур описывает огромную дугу длиной в 2000 километров, образующую границу с Маньчжурией. Дуга эта – последний участок Транссибирской магистрали – огромной железнодорожной линии Москва – Владивосток.

Дуга эта не порадовала нас живописными пейзажами, здешняя местность природными красотами не изобилует. Всхолмленная равнина, перемежающаяся заболоченными участками, лесами. И весьма редко заселенная, по европейским меркам. Необозримые голые и невозделанные равнины. Однажды показался Амур. Пойма огромной реки извивалась, стиснутая тоскливыми берегами, на которых глазу не за что зацепиться. Иногда мелькали симпатичные березовые рощицы, никогда не переходившие в обширные массивы. Но чем дальше на запад мы продвигались, тем чаще они встречались. Мы пересекли Еврейскую автономную область со столицей в Биробиджане, своего рода советскую Палестину на северном берегу Амура. И здесь ничего интересного и привлекательного – сплошная тоска. Но однажды мы увидели нечто любопытное: посреди необозримой степи четырехугольник со стороной около двух километров. Линии, выложенные тысячами ящиков, частично огромных размеров. Внутри паровые котлы и крупные промышленные объекты, ничем не защищенные от природных невзгод, разве что наметенными за зиму и не успевшими еще растаять снежными сугробами. Наверняка демонтированная в Маньчжурии и дожидавшаяся монтажа фабрика. Сначала я считал, что подобный подход русских завершается тем, что заводское оборудование некоторое время спустя превращается в груду ржавчины. Но позже убедился, что это не так. Чуть позже, когда весна войдет в свои права, сюда пригонят сотни или тысячи заключенных, которые сначала выроют подобие бункеров для себя, а потом ценой тяжкого труда с использованием самых примитивных средств возведут производственные здания для размещения оборудования. Года через два из восточной оккупационной зоны Германии сюда пригонят инженеров и техников, которые с чисто немецкой основательностью предпримут все возможное (невозможное тоже) для ввода предприятия в эксплуатацию. И на нашем пути по Сибири подобная картина была далеко не единственной – она периодически повторялась. Сомнений быть не могло – у русских был накоплен достаточный опыт подобного рода работ. Ведь им во время широкомасштабного наступления вермахта удалось вывезти на восток и весьма крупные предприятия, причем в кратчайшие сроки и тем самым спасти их и задействовать на новых местах. Русских не волновало, что в ходе таких перебросок значительная часть ценного оборудования может быть повреждена. Подобные опасения были у немцев, считавших подход русских убыточным, затратным и вообще трудноосуществимым. У русских несколько иное представление о производительности труда. Если половина материала или объема проведенных работ вследствие бесхозяйственности или несовершенных технологий расходуются впустую, что с того? Остается ведь и другая половина. Что-нибудь да остается всегда. И пусть успехи более чем скромны, так или иначе они приближают нас к великой цели.

После Читы начинается гористая местность. По мере приближения к Байкалу чаще встречаются величественные горы с заснеженными вершинами. По узким ущельям мы выезжаем к скованному льдом знаменитому озеру, во всей длине раскинувшемуся перед нами. А мы едем дальше, огибая южную оконечность озера, и огибаем ее на протяжении всего дня. Но ничего не имеем против: за этот день мы успели увидеть истинное чудо – уникальную красоту гигантского горного озера.

Мы добираемся до расположенного на западном берегу города под названием Иркутск. Из океана деревянных домов гордо возвышаются древние церкви, последнее напоминание об исчезающей византийской культуре. Хочется думать, что здесь ход дня определяется не заводскими сиренами, а нежным колокольным звоном. Но перестук колес заглушает все звуки снаружи. Да и здешний НКВД вряд ли позволит колоколам этих церквей громко и торжественно звучать. Время «суеверий» и «буржуазной сентиментальности» миновало. В ходе дальнейшей поездки в Новосибирск русские из нашего вагона отмечают Пасху. Мы думали, что персонал охраны и железнодорожные инстанции в целом просто не замечают этого ныне упраздненного в Советской России религиозного праздника. Но, к нашему величайшему удивлению, мы в тот день обнаружили в розданном нам в котелках супе гораздо больше ломтиков мяса. А мясо, надо сказать, в последние месяцы стало для нас недосягаемым деликатесом. Мы и вкус его успели забыть.

Русские тут же набросились на мясо. Они вылавливали его, выкладывали в отдельную посуду с тем, чтобы разделить их между своими «по-братски». Мы, не русские, иного и не ожидали и молча доели свой суп без мяса. Но наше недовольство происшедшим, которое мы хоть и вынуждены были скрывать, уже на следующий день в какой-то степени уравновесилось злорадством, если не чистой радостью, воспринятой нами без малейших угрызений совести. Выяснилось, что мясо это было испорчено, и те, кто решил торжественно вкусить его, были награждены серьезным расстройством желудка, на целых две недели укротившим темперамент наших «хозяев» вагона. Вообще-то следовало крепко подумать перед тем, как с аппетитом поедать это мясо. Сам факт его наличия в супе не мог не вызвать подозрения – качественные продукты просто не доходили до заключенных.

На огромной и разветвленной сортировочной станции Новосибирска мы простояли двое суток. Время от времени наш вагон куда-то отгоняли, потом снова возвращали на прежнее место, и, наконец, он тронулся и поехал в южном направлении. Вскоре мы убедились, что едем по Турксибу – в то время одноколейному – в направлении района, расположенного южнее озера Балхаш и Аральского моря, к Памиру. В пути следования мы не раз уступали дорогу проходящим поездам, эти паузы сильно замедляли наше продвижение. Пребывание в вагоне, и без того весьма утомительное, стало буквально пыткой из-за расплодившихся вшей. Большую часть дня приходилось заниматься отловом и уничтожением этих отвратительных насекомых. Но плодились они куда быстрее, чем мы успевали с ними разделаться. Все новые и новые полчища атаковывали нас, выбираясь из складок одежды и яростно кромсая нашу плоть. Непостижимо, насколько быстро эти насекомые размножались.

Но настал час освобождения. В Семипалатинске мы оказались в огромном комплексе: баня, душевые, камеры дезинсекции. Здание возвышалось в самом центре сортировочной станции и, судя по всему, предназначалось для обеззараживания бесчисленных составов с заключенными, курсирующих по Советской России. «С вещами» мы сошли с поезда, получили возможность принять великолепный ободряющий душ, а после обнаружили нашу одежду и белье еще теплыми и благоухающими милым сердцу специфическим запахом дезинсекции. Если сразу же по прибытии сюда многие едва стояли на ногах от слабости, то теперь почувствовали себя словно заново родившимися и уже в вагоне, лежа на нарах, взирали друг на друга не как волки на дичь, а скорее, как гости лейпцигского ресторанчика «Ауэрбахс Келлер» – благочинно, любезно, почти ласково.

Дальше мы ехали по всхолмленному плато, мимо возвышавшихся вдалеке гор, увенчанных белыми шапками, – Алтай. Снова вид, живописность которого сводила на нет красоту Альп. Только через щели в стенках вагона и через зарешеченные окошки нам и удалось кое-что увидеть. Как же здорово было бы оказаться здесь не в статусе заключенного, а свободного человека, кому ничто не мешает наслаждаться этой красотой!

Потом справа начались бесконечные солончаки, постепенно переходившие в соляные болота. За ними поблескивала поверхность воды озера Балхаш. Двое суток мы ехали и за это время не увидели ни единого признака присутствия людей. Железная дорога стала подниматься в гору, мы приближались к Алатау. В долинах стремительно неслись пенистые горные ручьи. Здесь бурно таял снег. Населенных пунктов стало больше. Мимо проносились романтические горные пейзажи Киргизии. Проезжая Алма-Ату, мы видели только сортировочную станцию. Но потрясающие по красоте горы, расположенные дальше, были хорошо видны. Потом наш состав повернул на запад, спустился на равнину, в степь у Ташкента и Бухары.

Когда состав остановился на станции Ташкент, мы подумали, что здесь наше странствие закончится. Но нас повезли по степи дальше на юг. Несколько дней спустя мы стояли на станции Бекабад, это городок на реке Сыр-Дарья, расположенный в пустыне. Вокруг однообразие, ни единого деревца, ни покрытых зеленой травой лугов, ничего. В Киргизии все выглядело веселее. Не увидели мы и знаменитые хлопковые поля Узбекистана. Один только песок и жесткая трава. Высоко над поймой бешено мчавшейся Сыр-Дарьи виднелся Бекабад, городок с населением не более двух тысяч человек, однообразные, неровные глинобитные стены, кое-где печные трубы из шамота. И ко всему прочему – целый венец лагерей заключенных. Их легко было определить по наличию сторожевых вышек, ставших не просто частью российской глубинки, а российского пейзажа в целом. Здесь содержались, в основном, немецкие военнопленные, сражавшиеся под Сталинградом, горбившиеся здесь во славу и ради процветания рая Советов.

С вокзала нас привезли к выстроенной прямо в пустыне бане. Вокруг сплошная пустота, ни единого домика, кроме разве что лагеря немецких военнопленных. Баня эта обслуживала все лагеря округи, служила своего рода центром общественной жизни в этой глуши, исправно несла службу помывки и дезинсекции заключенных.

Я оказался в первой группе допущенных к мытью. Офицеры-надзиратели велели нам сложить всю одежду в кучу, кроме белья, в котором мы стояли, а также обувь. Мол, заберете ваше барахло после помывки. Так как я ничего доброго от этой процедуры не ждал, попытался протащить с собой в баню свое синее пальто, в котором проходил все время заключения. Но мои попытки не остались незамеченными надзирателями, и пальто оказалось в куче одежды.

Когда после помывки мы вышли из бани, куча успела исчезнуть. Это было весьма болезненно воспринято японскими офицерами, часть форменной одежды и обуви которых выглядела еще вполне пристойно. И моя одежда, включая и пальто, верно прослужившее мне и одеялом, и матрасом, отсутствовала. Но пару рубах мне все-таки удалось утаить, засунув их под надетое белье.

Когда мы после непродолжительной поездки в кузове грузовика добрались до лагеря, запланированного как остановочный пункт, я имел глупость вытащить рубахи. Едва миновав лагерные ворота, я заметил женщину. Женщина, как оказалось, переводчица, подошла к нам, забрала у меня рубахи и, вполне дружелюбно улыбнувшись, заверила меня:

– Вам они больше не понадобятся. В лагере получите все, что нужно.

И сапоги нам скоро тоже не понадобились. На другой день их собрали и заменили деревянными дощечками, которые с помощью ремешков крепились к стопе. Но и материал, и конструкция были настолько ненадежны, что мы и ходить толком в новой обуви не могли и в основном шагали по раскаленному песку босыми.

Я в числе первых вошел в этот лагерь. Нигде ни тени деревца, спасавшей от палящего солнца. Глинистый грунт, горячий и окаменевший от жары. Двойной ряд землянок, служивших бараками. Лагерь располагался в сотне метров от речки, на возвышении. С одной стороны спуск к реке, с другой вершину холма образовывали землянки. Там же находилась столовая и кухня. В отдалении на другом берегу реки высились коричневатые горы, придававшие пейзажу живописный вид. Долина зеленела, а вдоль реки длинными рядами росли деревья. Еще дальше поблескивало водохранилище, откуда прямо на нас выходила река. Лагерь разделял прямой канал шириной в полметра, не больше. Он являлся частью системы водоснабжения, жизненно важной для целого района.

Вверху на холме у самой кухни стояло трое молодых людей, едва взглянув на которых я понял, что это военнопленные. Они были первыми европейскими немцами за все время моей сибирской одиссеи. От охватившей меня радости я даже ускорил шаг – мне страшно хотелось пожать им руку и поговорить с ними. Когда мы представились друг другу, они тут же потащили меня на кухню и поставили передо мной тарелку с лапшой и гуляшом. Пока я благоговейно вкушал блюдо, они знакомили меня с условиями пребывания в лагере.

До полудня этого дня лагерь предназначался исключительно для немцев. Потом часть их перебросили в другой лагерь. Остались лишь трое поваров приготовить ужин для своих товарищей и потом вместе с ними уехать из лагеря. Общение с ними администрация лагеря не предусматривала, так что наша встреча была результатом ее упущения. Потому что немцев изо всех сил старались убедить, что наша группа – отъявленные преступники и шпионы, даже разговаривать с которыми строго воспрещалось. Но часа, который я провел вместе с ними, незамеченным русскими, хватило, чтобы заключенным лагеря Бекабад стало известно о нашей участи. То, что я узнал от них, оптимизма тоже не вселяло. Тысячи переживших Сталинград лежали на кладбище у лагеря, при условии, что это место вообще можно было назвать кладбищем. Многие скончались еще по пути сюда от истощения. Сразу по прибытии сюда в лагере началась страшная эпидемия дизентерии, унесшая жизни нескольких тысяч человек. Каждая новая группа прибывавших в лагерь вносила свой вклад, увеличивая количество могил на кладбище.

– С вами будет то же самое, – считали старожилы. – Первым делом смотрите, что пьете.

«Вода» поступала из протянувшегося через весь лагерь канала. Неподалеку есть небольшой лагерный госпиталь, метрах в двухстах отсюда, сообщили они. Но антисанитария там еще хуже, чем в лагере. В конце концов я доел гуляш и собрался поблагодарить моих благодетелей.

– У нас еще есть суп для ужина, – сообщил старший повар. – Но это кислая капуста, отваренная в воде. Из заключенных эти щи почти никто не ел, так они всем надоели.

Я попросил их дать мне попробовать эти щи, мы все страдали от цинги, почти безумно хотелось пожевать любых овощей. Лишенный витаминов организм настойчиво требовал свое, и поэтому не приходилось удивляться, что я, в отличие от военнопленных, хлебал эти показавшиеся мне вкуснейшими щи так, что за ушами трещало.

И когда этих троих военнопленных уже отправили, я вновь оказался с моими товарищами. Знали бы они о том, что мне удалось подкрепиться, наверняка бы позавидовали. Японцы, большие знатоки во всем, что касалось трав и овощей, сразу же стали искать, что где растет. Они отыскали что-то дикорастущее и вскоре выдрали все с корнями. Добытое бросили в кипяток и отварили. Вскоре они порадовали всех вкусным овощным супом. Но из-за сухого воздуха и жары нас стала мучить жажда. И поскольку кипяченую горячую воду давали лишь два раза в день, и то понемногу, многие, вопреки предупреждениям, принялись пить воду из канала. Конечно, их можно было понять – после всего пережитого эти люди уже жили чистыми инстинктами.

Поначалу мы упивались нашей «свободой». Уже одно то, что не было необходимости тесниться в вагоне или полутемной камере, а видеть солнце, небо, дышать свежим воздухом, часами сидеть на холме, воспринималось как почти райская жизнь. Я получил возможность познакомиться с очень полезными людьми, например, с заключенными из немецкого «контингента», а также с несколькими японцами, в основном офицерами высшего ранга. С профессором из Кореи, преподававшим философию в Сеульском университете, с которым мы рассуждали о Канте.

Там же я познакомился и с господином Ваном (кажется, именно так его звали), весьма образованным китайцем, оказавшимся здесь благодаря прихоти фортуны. Когда русские вошли в Маньчжурию, Чан Кайши, тогда стоявший во главе Китая, направил своего друга господина Вана в Маньчжурию для осуществления гражданского управления регионом до ухода русских. Это произошло вскоре после заключения соглашения, примерно три месяца спустя после капитуляции Японии.

Господин Ван прибыл в Маньчжурию и явился с визитом к главнокомандующему силами Советов. Но оказался не у него в кабинете, а в застенке, откуда его направили сначала в Ворошиловск, а потом усадили в наш транспорт.

Небольшого роста, симпатичный, субтильный кореец по имени Ким запомнился мне тем, что очень хорошо говорил по-английски и смог мне подробно рассказать о своих мытарствах. Отец его был весьма уважаемым в Корее врачом и дал сыну блестящее образование в Европе. Молодой Ким после капитуляции Японии вступил в Союз демократической молодежи, отличавшийся проамериканской ориентацией. Когда русские вошли в его родной Пхеньян, все члены этого союза были арестованы и отправлены в Россию. Киму только что исполнилось семнадцать лет.

Еще один кореец, и тоже по имени Ким, был в нашей группе. Высокий, статный, худощавый мужчина около пятидесяти лет. При японцах он имел чин дивизионного генерала корейской армии и командовал корейским соединением. Большие очки в черной оправе, которые Ким каким-то невероятным образом протащил через все многочисленные проверки, скрывали его глаза, и нельзя было определить, куда в тот или иной момент направлен его взгляд. Подчеркнутая вежливость и сдержанное поведение не позволяли сблизиться с ним. Он был одним из нерусских среди нас, кого считали активистом. Однако его стремление сформировать со своими соотечественниками сообщество на основе политического единомыслия поначалу провалилось. Было мало тех, кто испытывал симпатию к советской системе, учитывая накопленный здесь опыт. Дальнейшая судьба Кима показала, что его восторги, казавшиеся нам нелепыми и непонятными, имели вполне реальную основу и цель и впоследствии обеспечили ему успех, к которому он стремился, – Ким стал генералом в армии Северной Кореи.

В первые дни нас волновал вопрос, к какой категории заключенных нас причислили. Находившимся среди нас русским удалось выпытать это у советских офицеров. Военнопленными мы не являлись и уж конечно не числились уголовными преступниками, а представляли собой «спецконтингент». Считалось, что нас не «арестовали», а «задержали». НКВД держал нас «под стражей» явно с целью рано или поздно собрать достаточно материалов для предания нас советскому суду. Всем местным, а также немецким военнопленным нас представили как группу опасных шпионов, схваченных в Маньчжурии. Любое общение с нами, включая обычный разговор, строго-настрого воспрещалось. Поэтому сам собой отпал вопрос об использовании нас на работах вне пределов лагеря. В лагере проводились кое-какие работы – постройка нового карцера и новой уборной. Но большей частью мы были предоставлены самим себе.

Большую часть дня я проводил сидя или лежа на вершине холма, откуда было все видно. Жаркое пустынное солнце на не знавшем облаков небе быстро обеспечило нам интенсивный загар. Внизу среди зеленой травы и деревьев протекала Сыр-Дарья. За ней возвышались группой живописные горы, коричневые и совершенно голые. А остальное – пустыня насколько хватало глаз.

Увы, но созерцание всех этих красот длилось недолго. В один прекрасный день поступило распоряжение освободить два барака: в них собрались разместить «изолятор», то есть помещение для заразных больных. И там появились первые больные – около сотни заключенных с тяжелейшей формой дизентерии. Восемь дней спустя туда загремел и я. Вскоре изолятор был переполнен, и все лежали впритык друг к другу. Свободнее не становилось даже в случае смерти пациентов – их тут же заменяли вновь прибывшими. Потребовалось добавить третий барак. Позже заболевших перевели в местный госпиталь. И я оказался там после двухнедельного пребывания в изоляторе. Нас погнали туда пешком, хотя люди были ослаблены настолько, что скорее ползли, чем шли. Вместе со мной был и мой приятель Шаппе. Этот перенес лечение голодом без проблем. Однако дизентерия довела его до ручки. Он таял на глазах. «Скоро моя последняя остановка», – убежденно повторял он.

С нами прибыла и группа немецких женщин, их тут же назначили для ухода за больными. Русский врач, пожилой, согбенный мужчина в штатском, по нескольку раз за день совершал обход, заходил и в сад, убедиться, созрели ли дикие вишни. Под угрозой наказания было запрещено срывать их. Тем не менее они, в конце концов, исчезли. Врач из опасений избегал любых контактов с нами. Русский эмигрант, аптекарь по профессии, взял на себя исполнение его обязанностей и раздачу медикаментов – аспирина и средств от диареи. Военнопленный австриец по имени Майер ежедневно приезжал на телеге забирать умерших.

Пол в помещениях, где содержались больные, был глинобитным. Все лежали на наскоро сколоченных носилках под одеялами и выданными им ветками отмахивались от мух, налетавших в жутких количествах из уборной. Две недели спустя я в последний раз видел Шаппе живым. Это был уже не человек, а скелет, обессиленный настолько, что перестал даже отгонять мух. Они целыми роями сидели у него на лице. Я отгонял их, и Шаппе еле слышно просил меня: «Когда вернешься домой, найди мою жену и расскажи ей обо всем. Думаю, тебе повезет и ты вырвешься отсюда. Я уже готовенький. Сунь руку мне под голову, там махорка. И скрути себе покурить…»

В общем, Шаппе был на грани смерти. И уже на следующий день Майер забрал и его, а заодно еще двух немцев. Группа стремительно уменьшалась.

Но я был полон решимости выдержать и оружия не складывал. Я заставил себя встать на ноги, хотя каждый шаг был подвигом с моей стороны. В саду рос инжир. Плоды уже созрели. Русские инжир не воспринимали как фрукты. Я же, несмотря на понос и температуру, впихивал их в себя. Только ради получения витаминов. В саду я нашел лебеду, и она тут же дополнила мое меню. Женщины на кухне отваривали ее. У меня улучшился аппетит. Большинство больных вообще почти ничего не ели, хотя были рис на воде и каша.

По прошествии нескольких недель температуры у меня уже не было, я набирал вес, и меня решили вернуть в лагерь. Там стало значительно свободнее, прежней скученности не было. Переболевшие нежились на солнышке – хотя и за колючей проволокой, но все же иллюзия свободы. Работать нас до сих пор не заставляли. Мы лежали на глине, выискивали скорпионов или просто смотрели вдаль, на горизонт за колючей проволокой, вспоминали о доме, о родине, о женах и детях, гадали, сколько «гостеприимные хозяева» еще продержат нас здесь.

Потом на наши головы свалились перемены. В лагерь явились конвоиры и скомандовали: «Строиться!» Мы надели еще остававшиеся лохмотья и построились. Начиналась масштабная фильтрация, стоившая мне моего синенького носового платка, который явно приглянулся одному конвоиру, кажется узбеку. Потом группе скомандовали выйти из лагеря. Час спустя мы были на товарной станции. Там мы разгружали вагоны. Потом нас в вагоны посадили. С зарешеченными окнами, как полагается. Всем выдали трехдневную пайку хлеба. Привезли огромный бак питьевой воды. Поезд медленно тронулся. Бекабад исчез. Мы мысленно попрощались с остававшимися там нашими товарищами.

Чуама

Четверо суток стучали колеса нашего состава по рельсам, когда мы ехали через всю огромную Ферганскую долину в восточном направлении. Необозримые участки сухой степи сменяли бескрайние поля, в основном хлопковые, с проходившими через них оросительными каналами. Время от времени мелькали поля, засеянные китайским пшеном. Интересно, как эта культура добралась сюда? Русские не особо жаловали ее. Сотни тысяч тонн этого пшена было захвачено в Маньчжурии и перевезено в Сибирь. Но пшено шло на пропитание исключительно лагерников. Население почти не употребляло его в пищу из-за непривычного вкуса. Узбеки тоже почти не знали его.

Эта загадка вскоре разрешилась, когда мы проезжали мимо деревни в чисто корейском стиле. Кое-кто из нас вспомнил, что лет десять тому назад на Дальнем Востоке ходили слухи о том, что русские насильственно переселили всех корейцев, проживавших в Приамурье, в Среднюю Азию. И здесь оказалось несколько сотен тысяч корейцев. Их стали воспитывать в советском духе.

В местах, питаемых водой из каналов, рождались цветущие оазисы. За окнами постоянно менялись персиковые и абрикосовые сады и хлопковые поля. Потом снова началась засушливая степь, и, насколько хватало глаз, все покрывала сухая трава.

Условия в этом составе для нас были намного лучше, чем раньше. Никаких придирок. Конвоиры даже иногда подшучивали над нами, подбадривали, обещая, что везут нас в хороший лагерь.

– Мало работы и много еды, – улыбался молодой узбек нам, немцам. Он пару слов понимал по-немецки, чем страшно гордился. В 1945 году он дошел до Берлина, там и научился некоторым самым распространенным обиходным словам и выражениям. Его слова звучали интригующе. Когда наш «спецконтингент» погрузили в состав в Гродеково, советские офицеры постоянно твердили, что мы – группа наиболее опасных шпионов и закоренелых уголовников. Поэтому с нами так и обращались. Лишь неисправимые оптимисты из нашей группы не считали, что нас на самом деле собираются «ликвидировать». А в основном бытовало мнение, что нас просто сживают со свету. Это отражалось и на людях – большинство были больны, истощены, морально и физически измучены. В Бекабаде мы понесли первые огромные потери. И сейчас многие не могли самостоятельно передвигаться. Даже доброкачественное питание их организм уже не усваивал. Умирающие от истощения были пергаментно-бледными, ослабленные мышцы сердца отказывались им служить. Эти «трупы» каким-то образом еще передвигались, кто ползком, кто на четвереньках. О выздоровлении речи уже не шло. Что ни день в группе «дистрофия 3» прибавлялись новые больные. Так что было куда лучше ни на что доброе не надеяться.

Поездка по этой бескрайней степи строго на восток лишила нас последних призрачных надежд. Находились оптимисты, считавшие, что отвратительное обращение еще ни о чем не говорит. Просто в этой стране существует неписаный закон, что транспортники присваивают себе большую часть выделенных для перевозки заключенных средств. Если же все действовали бы с надлежащей ответственностью, все было бы совсем не плохо. И я протестовал против идеи о том, что дурное обращение – один из способов физического уничтожения заключенных. Но то, что нас ни с того ни с сего перебросят из кошмара последних месяцев в некий «райский» лагерь, тоже воспринималось как глупая шутка.

Когда мы на пятый день остановились где-то в степи, вздохнули с облегчением – неизвестность, этот злейший враг человека, к ччастью, закончилась. Когда мы отошли достаточно далеко от железнодорожной линии, последовала команда «Стой!». Сначала нам позволили лечь на жесткую, сухую степную траву и загорать на все еще жарком октябрьском солнце. Самые сильные из нас вернулись к составу забрать больных. У кого еще оставался хлеб, сидели и жевали. Те, кто нашел в карманах обрывки бумаги, скручивали цигарки. Не из махорки, а из сухой степной травы. Куда ни глянь, ни следа ограды с колючей проволокой. И мы даже могли бы почувствовать себя свободными людьми, если бы не конвоиры, оцепившие нашу группу.

Свободные люди! Вдали виднелось какое-то поселение. Там ходили люди, каждый шел, куда хотел. Возможно, и они недоедали, и у каждого, несомненно, были свои ежедневные заботы. Но они были свободны. Понимали ли они в полной мере свое счастье? Вряд ли. Для этих людей само собой разумелось, что они могут пойти, куда хотят, и будут делать, что захотят.

Мыслями я унесся далеко на Запад, где еще вряд ли известно, что означает несвобода. Вспоминал друзей и знакомых, которые сейчас наверняка озабочены отсутствием маленьких земных радостей и бытовых удобств и не понимают, что все это не имеет значения в сравнении с грозящей миру несвободой. Они всецело поглощены мелочами и не знают, что небо просто так одарило их сокровищем из сокровищ, которое несравнимо дороже всего, что человек вообще может приобрести. И если судьбе будет угодно вновь – я почти не решался надеяться на такое счастье – одарить меня свободой, я всю оставшуюся жизнь буду призывать мир как зеницу ока хранить это право.

Из размышлений меня вырвала автоколонна грузовиков, приблизившаяся к нам. Нам было приказано разбиться на группы по 40 человек. Каждая группа разместилась в кузове грузовика, и длинная колонна тронулась с места. Прямо по степной траве. Потом мы добрались до дороги, по которой машины, увязая в песке и поднимая пыль, продолжили путь. Полчаса спустя колонна остановилась у лагеря, расположенного в огромном зеленом оазисе.

Мы молча смотрели на то, что открылось нашим взорам. Понятие «лагерь» до сих пор включало для нас такие составляющие, как песок и унылый пейзаж, землянка и колючая проволока. Здесь же лишь колючая проволока свидетельствовала о том, что это лагерь. Гигантский, покрытый травой квадрат был весь засажен деревьями и кустами. Аккуратные одноэтажные каменные домики разбросаны среди зелени. Ровная дорога вела к расположенному в отдалении узбекскому селению, утопавшему в зелени персиковых деревьев. По этой дороге двигалась группа людей к лагерю. Судя по одежде и внешнему виду, это могли быть только военнопленные. Они спокойно шли, причем даже без конвоя.

Мы безмолвно переглянулись. Мы все еще так и продолжали сидеть в кузовах, дожидаясь приказа. А приказа не было. После довольно долгих переговоров начальника нашей колонны с дежурным офицером у пропускного пункта, транспорт снова тронулся с места и поехал к узбекскому селению.

На окраине селения возвышалось большое каменное здание, окруженное колючей проволокой. За этим зданием высилась дымовая труба.

Нам было приказано сойти и собраться за колючей проволокой. У здания мы увидели нескольких человек, в которых сразу узнали немецких военнопленных. Вид у них был здоровый, и внешне они сильно отличались в своей поношенной, но чистой военной форме от нас, прибывших сюда в наших пестрых лохмотьях. Но больше всего нас поразило то, что все эти люди были с нормальными, аккуратными прическами. С тех пор как нас в тюрьме обрили наголо, длинные волосы, то есть обычная прическа, стали для нас символом свободы человека, которой нас лишили.

На террасе у входа стоял высокий, худощавый немец и с любопытством разглядывал толпу вновь прибывших. А вновь прибывшие, тем временем, успели сгруппироваться по национальному признаку. Мы, шестнадцать немцев, тоже стояли кучкой.

И когда этот немец разглядел нашу кучку, тут же подошел к нам.

– Вы – только что прибывшие немцы, – без тени сомнения произнес он. – Пойдемте со мной, я назначен руководить помывкой. У вас совершенно жуткий вид! Но все позади. Здесь вам будет хорошо.

– А много немцев в этом лагере? – спросил Райзер, беспомощно моргая – он был без очков.

– 200 немцев и около 1200 японцев, – сообщил немец. – Но все хозяйственные вопросы, включая баню, решаем мы, немцы. Я начальник бани. Меня зовут Руди. И мы будем следить, чтобы у вас никаких сложностей не возникало. Но вы об этом не распространяйтесь. Поступил строжайший приказ не вступать с вами в контакт. Нам было сказано, что вы – шпионы, а не военнопленные, то есть преступники. Это все, разумеется, чушь собачья. Если что, вы только скажите нам, в чем дело! Мы здешние порядки хорошо изучили. Но внешне старайтесь держаться подальше от остальных. Поймите меня правильно. Мы всегда вам достанем все, что понадобится, стоит вам только сказать.

С этими словами Руди проводил нас в баню, где мы скинули с себя свои грязные лохмотья.

– Вам, шестнадцати человекам, я выдам другую одежду, чтобы вы на людей были похожи. Но об этом ни слова. Пусть это останется между нами. А вот Альберт, наш парикмахер, он вас подстрижет перед помывкой.

– Нас стричь не надо, – хором запротестовали несколько человек наших. – Мы довольны, что здесь разрешают отращивать волосы.

Руди с сожалением пожал плечами:

– В таком случае разгуливайте лысыми. Приказ свыше.

Заметив, как вытянулись у нас лица, он решил нас чуть успокоить:

– Это из-за вшей. Вас нужно как следует отмыть от них. Не беспокойтесь! Думаю, самое страшное позади. Иначе вас бы сюда не привезли, а отправили бы куда-нибудь подальше.

Мы весьма неохотно расстались со своими, успевшими отрасти, ежиками. Потом встали под горячий душ, откуда вышли чистыми и освежившимися. Тут же лежала приготовленная для нас одежда и чистое белье. Одежда была вполне приемлемая.

Мы группами следовали из бани под охраной всего лишь одного конвойного в лагерь. Когда ворота лагеря открылись, мне показалось, что мы входим в парк. Вокруг собралось много-много японцев и поменьше немцев. Все с нескрываемым любопытством уставились на нас. Ну конечно, мы же настоящие шпионы! К нам и подходить нельзя. Широкая асфальтированная дорожка проходила через лагерь от самых ворот, разделяя лагерную территорию надвое. Как выяснилось, в центре лагеря эта дорожка пересекалась с еще одной, такой же. То есть лагерь был разбит на четыре огромных квадрата, отделенных друг от друга колючей проволокой. Из одного квадрата в другой можно было попасть только через проходную, охраняемую солдатом. Здесь в этом квадрате размещались военнопленные. Второй квадрат включал пищеблок, кладовые и другие хозпостройки. В третьем квадрате предстояло разместить нас, «шпионов». Последний, четвертый квадрат отличался красивыми старыми деревьями и прекрасно ухоженными садами. Вот туда нас и вели.

Миновав множество красивых клумб и газонов, мы приблизились к солидному одноэтажному дому, который явно знавал лучшие времена. В саду и перед домом сидели люди, одетые в белье и больничные халаты. Главным образом японцы, но были и европейцы. Мы удивленно, молча разглядывали этот госпиталь. Больше года мы не видели ничего, кроме полуразвалившейся рухляди. Здесь же все говорило о том, что это действительно медицинское учреждение, оборудованное по всем правилам. Из входной двери показался европеец, секунду или две он смотрел на нас и подошел к нам, немцам.

– Вы – немцы, если не ошибаюсь? – спросил он. – Я – старший врач госпиталя. Меня зовут Мекки. – И, хитровато подмигнув, негромко добавил: – Руководство лазаретом доверено немцам. И санитары тоже немцы. Так что окажем вам всю возможную помощь. Пойдемте со мной! Тогда не придется долго ждать. Там вас комиссуют.

– Что значит комиссуют? – спросил Райзер.

Мекки удивленно взглянул на него:

– А вас что, разве никогда не осматривала врачебная комиссия? Здесь это происходит раз в месяц.

– С тех пор как я в тюрьме, я ни разу не видел врача, – ответил Райзер.

– По вам это видно, – признался Мекки. – Сейчас вы увидите с полдесятка врачей. Немцев среди них нет. Только японцы. Но они тоже неплохие. С ними можно работать.

Мекки зашагал впереди нашей маленькой колонны, и мы через вестибюль и длинный коридор вошли в большое пустое помещение.

– Ну а теперь помните о том, что я вам говорил, – шепнул он нам, когда замыкающий нашу колонну заключенный закрыл за собой дверь.

– Главврач Антонова осмотрит вас. Она русская, обычная женщина, не монстр, и очень хорошо относится к немцам. Не выражайтесь и ведите себя так, будто свихнулись от голода. Если кого-нибудь из вас занесут в категорию «Дистрофия 2», он останется в госпитале. А в госпитале жизнь, о которой вы и мечтать не могли. Говорите, что у вас приступы головокружения и что трудно ходить и поднимать руки. Ясно? Отекшие ноги показывать сразу же! Это удваивает шансы оказаться в госпитале. А вообще постарайтесь походить на идиотов. Ну, раздевайтесь же, чего ждете? А вот она вас уже ждет. Трусы можно не снимать. Она их сама снимет, если понадобится, когда вы перед ней предстанете. Чего вы так на меня уставились? Антонова вас не сглазит. Вас и так уже сглазили, без нее. Ох, ну и компания несчастных! – вздохнул Мекки.

И тут же исчез в соседней комнате, правда, сразу же вышел. – Можно. Первые двое можете заходить. Один вышел, следующий заходит. По очереди.

Мекки вошел в соседний кабинет вместе с двумя первыми кандидатами в госпиталь. С интервалом в пять минут наши товарищи выходили. Большинство записали в группу «Дистрофия 1». Пару человек – в «Дистрофию 2». Винфрид Коблер, который из нас выглядел лучше всех, заслужил «О.К.». Едва Коблер вышел после осмотра, как Мекки подскочил к нему.

– Мекки, что значит «О.К.»? – спросил он. – Она занесла меня в группу «О.К.».

– Все неплохо, – пояснил Мекки. – Это команда отдыхающих. Кто переутомится на работе, того на пару месяцев отправляют в эту команду. Им не положено ходить маршем, да и кормежка получше. Работы тоже им подбирают полегче, а в остальном – все то же. Так все выглядит в рабочем лагере. Но здесь все не совсем так. Этот лагерь, да будет вам известно, вообще-то курорт. Никакой муштры. А те, кто в команде «О.К.», иногда вообще в потолок плюют.

Из кабинета вышел заключенный и объявил:

– «Дистрофия 2».

– Значит, тебя здесь и оставят, – констатировал Мекки. – С «Дистрофией 2» положено отправлять в госпиталь, он там, дальше за пристройкой, где больные малярией. И с этим не шутят. Если Антонова кому-то записала «Дистрофия 2», это уже не обсуждается. Это означает лежать в госпитале, тихо отъедаться и подкрепляться. В общем, собираться с силами. И с едой не торопиться – обычную порцию в таком состоянии желудок просто не выдерживает.

– А что такое вообще эта дистрофия? – решил поинтересоваться Райзер. – Я до плена и слова такого не слышал.

Мекки, усевшись в кресло, решил просветить нас – все-таки за время работы в госпитале он кое-какие знания по медицине получил.

– Дистрофия – состояние полного истощения и упадок сил. Кроме того, признаки дистрофии – отекшие ноги, сердечко барахлит, провалы в памяти, омертвение мышц. И это еще не самое страшное. Таких вносят в категорию «1», освобождают от работ и постепенно приводят в порядок. Куда опаснее, когда дистрофия поражает внутренние органы – кишечник, например. И больные не в состоянии переваривать пищу. Начинается рвота, не позволяющая организму получить необходимые питательные вещества. Или взять хронический понос, против которого и средств нет. Или сердечная мышца истощена настолько, что сердце уже не в состоянии работать. Развивается водянка. Таких больных зачисляют в группу «Дистрофия 3». Если врач считает, что человека еще можно выходить, она пишет «Дистрофия 2». И почти всегда выхаживает.

По побледневшим лицам некоторых, кого, к счастью, записали в группу «Дистрофия 2», Мекки определил, что несколько переусердствовал в своих рассуждениях.

И добродушно добавил:

– Вы все, в общем, стоите на ногах. И довольно уверенно. И среди вас нет ни одного, кого следовало бы записать в группу «Дистрофия 2». У нас достаточно мест в госпитале и врачи не изуверы. Это же касается и больных малярией. Мы помещаем их вместе с дистрофиками, они прекрасно друг друга дополняют.

– То есть? – не понял Райзер.

– Дистрофику необходимо питание, как нетрудно догадаться, – пояснил Мекки. – А больной малярией ничего не может есть. И дистрофики подчищают порции больных малярией, прибавляют в весе, что только к лучшему. Но все дистрофики получают хорошее питание. Каждый день мясо. И рыба. Самое главное – белок. Немного, но полезно и калорийно. У отдыхающих по-другому. Эти ребята, по сути, здоровы. Там калорийной еды меньше, но зато порции больше. Рис, картофельный суп без ограничений. Японцы получают еще больше нас. Их правительство посылает добавки. Они не все съедают, хотя очень стараются. И для наших остается порядочно, так что никто здесь не голодает.

Подошла моя очередь идти на осмотр. Поддерживая трусы, я прошел в кабинет. У окна сидела женщина-врач. Рядом стояли двое врачей-японцев – осматривали стоящего перед ними пациента. И тут занялись мною.

Врачи оглядели меня с головы до ног. Антонова ощупала кожу на руках. Кожа сильно истончилась.

– Повернитесь!

Я почувствовал, как меня ущипнули за ягодицу.

Врач взяла стетоскоп и прослушала сердце. Один врач-японец стал осматривать ноги, заметно отекшие, пальцами нажимая на кожу на них.

– Понос? – осведомилась Антонова.

Я кивнул.

– Сколько уже времени?

– Шесть месяцев, – ответил я.

– «Дистрофия 3», – предположил один из японцев.

Антонова снова внимательно посмотрела на меня.

– Ничего, – заключила она после паузы. – С ним все еще не так уж и плохо. – И вынесла решение: – «Дистрофия 2».

Так завершился мой осмотр.

Когда я вышел в соседнюю комнату, Мекки продолжал просвещать вновь прибывших. Мне было не по себе после всего, что я услышал от Мекки.

– Ты бледный как мел, – заметил Мекки. – Что там тебе наговорили?

– Едва не записали «Дистрофию 3», – признался я. – Но удалось уговорить на «Дистрофию 2».

– Главное – спокойствие, – утешал меня Мекки. – У нас были случаи и тяжелее. Пошли сейчас со мной, устрою тебе хорошее место у больных малярией. Там ты выспишься по-человечески и завтра все воспримешь по-другому. Одно тебе скажу: не набрасывайся на еду. Они тебя всем угощать будут. Но ты это не переваришь. Больше вреда, чем пользы. Всегда понемножку. И потом, лежи побольше, не теряй зря силы. Нужно привести в порядок сердце. Если ты в этом состоянии станешь объедаться, то… питание по желанию.

Мекки по нашим растерянным физиономиям сразу догадался, что мы не поняли, что означает «питание по желанию».

– Питание по желанию тоже существует в нашем госпитале – пациенты могут заказать, что хотят. Жареную картошку, отбивную, котлеты, иногда даже куриное яйцо. Но ты этим не увлекайся. Не надо тебе это. Если такое питание пропишут, то можешь быть уверен, что больше чем пару недель все это не продлится. Это просто-напросто предсмертный рацион.

Взяв меня за локоть, Мекки отвел меня в сторонку.

– Тебя при ходьбе пошатывает, – заключил он, когда мы прошли по коридору в сад и повернули к корпусу больных малярией. – Если все будешь делать разумно, через месяц снова станешь человеком. И начнешь работу уже с отдыхающими. А жена и дети у тебя есть?

Я кивнул.

– Вот видишь, – печально комментировал он, – у тебя есть ради кого выздоравливать. У меня тоже была жена. А неделю назад написала мне, что, мол, все, точка. Расстаемся.

Голос Мекки дрогнул.

– Она просто больше не могла вынести. Детям нужно есть. И появился другой, помог ей. Ничего, – по-русски добавил он. – Я это переживу. Но у тебя… У тебя дело другое, у тебя все основания выдюжить. Настанет день, ты вернешься домой, и все будет как прежде.

– Мои жена и дети остались в Маньчжурии. Одному Богу известно, как они там.

Какое-то время мы шли молча.

– Не важно! – воскликнул он. – Ты не имеешь права опускать руки. Если совсем уж невмоготу станет, приходи ко мне, как к другу.

Мы вошли в обширное помещение, плотно уставленное двухэтажными деревянными кроватями. На матрасах лежали японцы, другие сидели у дверей, грелись на солнце. Мекки подвел меня к свободной кровати внизу.

– Вот твоя постель, – объявил он. – Услышишь гонг, пойдешь в главный корпус на обед. Больным малярией с температурой приносят еду в постель. Тебе это не нужно. Ты можешь ходить, и единственное, что тебе надо, – хорошее питание. Если надоест лежать, можешь выйти на солнышко. По утрам в 10 часов врачебный обход. В палаты придут врачи-японцы. Ну, пожалуй, все. Теперь тебе не о чем волноваться.

И Мекки ушел к другим прибывшим заключенным. Я уселся на свою кровать и попытался упорядочить мысли. Столько всего произошло в течение лишь нескольких часов, и мне было нелегко свыкнуться с новой ситуацией. Все вокруг казалось сказкой. В ушах у меня до сих пор стояли окрики конвоиров «Давай, давай!». А теперь я сижу на чистой постели в чистом белье…

Рядом лежал японец и читал книгу. Протянув руку, он положил мне на колени сигарету. Потом дружелюбно улыбнулся и решил подбодрить меня. «Досо!» – произнес он. Потом, порывшись в своем мешочке, извлек оттуда соевое пирожное и с улыбкой положил мне на одеяло. Я попытался собрать всё, что знал по-японски, и поблагодарил на его родном языке. Он удивленно уставился на меня.

Я объяснил ему:

– Мне приходилось бывать в Японии и в Маньчжурии, у меня было много друзей среди японцев.

Мой сосед заметно оживился.

С возгласом «Са!»[1] он уселся в постели и какое-то время удивленно разглядывал меня, а потом на всю палату произнес:

– Этот почтенный немец говорит по-японски. Он жил в нашей стране.

Мгновенно к нам подсели несколько человек японцев, все приветливо улыбались, уважительно кланялись и со свистом вдыхали. У японцев шумно вдохнуть в присутствии кого-нибудь означает знак почтения к человеку, и чем громче вдох, тем больше уважения. Меня буквально забросали вопросами. Но – японцы народ дисциплинированный, вежливый, поэтому вопросы задавались строго по очереди и ответы выслушивались так же. Знаю ли я Токио, прогуливался ли я по Гиндзе и был ли я в Каруисава. Спрашивали о том, знаком ли мне Кобе. Небольшого роста японец в роговых очках и с серебряными вставными зубами вышел вперед.

– Это наш старший палаты, – пояснил мне сосед по кровати. – Полковник Ямагучи.

Ямагучи весьма церемонно подошел ко мне, я поднялся и вежливо поклонился ему. Он поклонился в ответ и стал бормотать приветственную тираду, предназначенную для весьма почетных гостей, но малопонятную для человека, незнакомого с японским языком. Я попытался в том же духе ответить, но у меня очень плохо получилось. Однако преувеличенное чувство такта японцев очень помогло мне побороть смущение.

– Наш уважаемый товарищ настолько ослаблен пребыванием в плену, что мы должны пощадить его, – подвел черту Ямагучи. – Просим вас говорить с нами на вашем родном языке. Многие из нас очень хорошо понимают по-немецки. Это полезно для овладения языком.

Это значительно упростило общение. Я стал рассказывать, каким образом оказался в заключении и как меня вместе с многими другими японцами перебрасывали из одной тюрьмы в другую. Трагическая участь японцев в Маньчжурии произвела на моих слушателей впечатление. Они молча выслушали меня. Паузы, которые мне приходилось делать вследствие нехватки сил, полковник Ямагучи использовал для перевода на японский тем, кто не понимал немецкого. Японцы безмолвно понимающе кивали.

Ямагучи, заметив, что говорить мне становится все труднее, пригласил меня выйти в сад и посмотреть на цветы, высаженные японцами, за которыми они с любовью ухаживали. После всей грязи и безнадеги последних месяцев это стало для меня настоящим событием – видеть разноцветные картины, восхищаться великолепием природы, созерцать усаженные цветами ухоженные клумбы. Я с блаженством вдыхал аромат распустившихся цветов.

В этот момент до нас донесся звук лагерного гонга. Сам гонг состоял из обрезка железнодорожного рельса, подвешенного к балке, по которому ударяли молотком или другим металлическим предметом. Гонг – один из неотъемлемых реквизитов русских лагерей для заключенных, дирижерская палочка начальства и подразделений охраны.

– Пойдемте ужинать, – пригласил Ямагучи.

У главного корпуса установили большой, сколоченный из досок навес, под которым стояли длинные столы и стулья, занятые, в основном, японцами, но кое-где и европейцами. Больные из госпиталя явились в кимоно и деревянных сандалиях, как и предписывалось правилами. Лишь вновь прибывшие не успели переодеться и уселись за стол в лохмотьях. Санитары-немцы притащили большие подносы с мисками. На нас пахнуло тушеным рисом с мясным соусом.

Ямагучи подвел меня туда, где разместились немцы. Мне досталось место рядом с высоким молодым парнем с перевязанной головой и загипсованной рукой. В здоровой руке он удерживал палку, видимо помогавшую при ходьбе, и одна нога была тоже перевязана толстым слоем бинтов.

– Ты один из новичков, как я понимаю, – обратился он ко мне. – Наслышан о ваших бедах.

Парень с интересом разглядывал меня.

– Мы в свое время тоже так выглядели, – продолжал он. – Сразу по прибытии сюда. Так всегда бывает. Сначала тебя доведут до ручки, и ты уже думаешь, мол, все, конец, но тебя срочно перебрасывают в лагерь отдыха, где из тебя делают человека.

– Вид у тебя не такой уж и плохой, – решил я сделать ему комплимент. – Можно подумать, что ты просто угодил в какую-нибудь кормодробилку.

– Примерно так все и было, – согласился он. – Я работал машинистом на электростанции. Здесь неподалеку. И смазывал машину. Вот тогда меня и затянуло под приводной ремень. Просто чудо, что я не превратился в гуляш. Я пришел в себя уже в госпитале, лежал не в силах пошевелиться – запеленали меня с ног до головы.

Он без особого аппетита ковырял рис.

– Ты есть очень хочешь? – осведомился он. Видимо, ему уже успели приесться блюда больничной кухни.

– Очень! – не стал скрывать я.

И парень подвинул мне миску.

– Можешь и мою схавать. У меня аппетита никакого. Каждый день рис, надоел до чертиков.

Я с нескрываемым удивлением смотрел на него. Мне было трудно понять, что, оказывается, есть люди, которые не страдают от голода.

Парень по моей физиономии понял, что я думаю.

– У меня было то же самое, – признался он, – когда мы явились из-под Сталинграда. Я – из тех, кто побывал в «котле». Тогда мы полтора месяца вообще почти ничего не ели. Половина скончались еще в пути. Дизентерия подмела почти всех, кто уцелел в дороге. Потом этот лагерь в пустыне. Кто побывал под Сталинградом, их уже и не осталось почти. От силы пару тысяч человек. Всех их разбросали по близлежащим лагерям. Но кого направили сюда, тот на самом деле ожил. Прекрасный лагерь, доложу тебе. Во всей России ничего подобного нет. Отсюда многих отправляют домой. Пару транспортов уже отбыли. Просто они хотят здесь нас подкормить чуть-чуть, чтобы выглядели прилично. А то явимся домой, и никто не узнает. В мире об этом говорят и пишут очень много. Русским это не по нутру. Вот они и вынуждены изворачиваться.

Пока мой сосед рассуждал, я буквально вылизал и его миску, и свою. Вспомнилось предостережение Мекки, но об этом не хотелось думать. Как все-таки чудесно, неописуемо чудесно вдруг почувствовать себя сытым. Хорошо, что никто не предложил третью миску. Я бы, наверное, и ее умял, невзирая на все предостережения.

Мой сосед поднялся.

– Пойду в госпиталь, – бросил он. – Мне нужно еще повязку сменить. Заходи ко мне завтра. У меня махорки до черта. Покурим с тобой, поговорим, ты мне расскажешь, чем в жизни занимался. Я лежу в хирургии прямо у входа. Спросишь Хорста. Меня там все знают.

Уже на ходу он обернулся и позвал меня, будто желая удостовериться, что я на самом деле приду навестить его.

– У меня найдется для тебя и хлеба кусочек. Заберешь с собой.

Необычно обильный ужин сразу вогнал меня чуть ли не в сон – не было желания даже пальцем шевельнуть. И я с великим трудом миновал сад и сразу же, ни на кого не глядя и ни с кем не разговаривая, рухнул на кровать. Меня охватило чудесное чувство облегчения и расслабленности. Минуты не прошло, как я спал.

Прорицатель

Четыре недели я провел в госпитальной пристройке, куда помещали больных малярией японцев. Раз в день в нашей палате с обходом появлялся врач-японец. Этого, по мнению главного врача Антоновой, было вполне достаточно. Ее мы не видели, что вполне отвечало моим пожеланиям. Единственный врач, который был в состоянии помочь мне, был повар. Он тоже был немцем, как и остальные, кто занимал всякого рода хозяйственные должности в лагере, что не на шутку раздражало японцев, в руках которых был лагерный «штаб». Повара звали Фердинанд, он был из судетских немцев. Поэтому здорово разбирался в богемской кухне. Даже с немногими имевшимися в распоряжении приправами он был способен на кулинарные чудеса. Мы с этим человеком были в тесных дружеских отношениях, причем с первого дня моего прибытия сюда, что оказалось весьма полезным для меня.

Во время обеда я усаживался рядом с другим моим приятелем – Хорстом. Едва завидев меня, он протягивал ладонь и просил рассказать, что «на ней написано». Дело в том, что русские заключенные, прибывшие вместе со мной, распустили в лагере слухи о том, что я могу гадать по руке. Мне подобные слухи были совершенно ни к чему. Видимо, во время наших разговоров я иногда вскользь говорил о главных принципах хиромантии, которые почерпнул из популярных брошюр. Поскольку все русские – люди суеверные, они, невзирая на все мои возражения, наседали на меня так, что мне, в конце концов, только и осталось выступать в роли гадалки. И что самое удивительное, случалось, что я попадал в точку. А уж после нескольких таких угадываний за мной укрепилась прочная репутация хироманта.

Невзирая на все мои просьбы не верить этой ерунде, Хорст был непреклонен. Хотя всячески старался убедить меня, что, в принципе, его мало волнует будущее. Но всегда ожидал от меня, что я не откажу ему хотя бы из дружбы. – Если ты хоть чуточку усовершенствуешь свои умения, у тебя все будет получаться как надо. От каждого своего клиента сможешь получать хлеб или щепотку махорки. Это же бизнес!

В конце концов Хорст меня уломал, и я поддался. Прочел ему несколько совершенно банальных заключений в выражениях, которыми пользуются гадалки, что пошло только на пользу моей репутации.

– Поедешь домой, – утверждал я. – Но не сейчас.

– А когда? – чуточку взволнованно решил уточнить Хорст.

– Это очень трудно сказать с определенностью, – изо всех сил стараясь изобразить глубокую убежденность, ответил я. – Нет, нет, пока я этого не могу точно сказать. Дело в том, что в этом месте линии твоей ладони как-то непонятно сливаются.

– Ну, хоть в этом году? – не отставал Хорст.

– Нет, точно не в этом году, – твердо заявил я. Иногда, знаете, не мешает поступать решительно. – И в будущем тоже, – добавил я, не без злорадства.

Хорст ошарашенно взглянул на меня. Такого он никак не ожидал. Он рассчитывал, самое позднее, на следующий год вернуться домой.

– Вот видишь, – чуть укоризненно добавил я. – Сейчас у тебя такой вид, будто тебя из ведра окатили ледяной водой. Но ты же хотел знать – теперь знаешь.

Хорст махнул рукой.

– Ерунда! Все равно это все чушь! Игра! Говорю тебе, всех нас еще в этом году отправят домой. Самое позднее к Рождеству. Русские нас еще здесь немного подержат, чтобы выглядели получше, домой приехали людьми. Всех, кто сюда попал, в конце концов отправили домой. К Рождеству поедем, я тебе говорю! И там, дома, я тебе напомню об этом сегодняшнем разговоре.

Я готов был двумя руками проголосовать за подобный исход, но решил перевести разговор на другую тему. Теперь Хорст знал свое будущее, я поклялся, приложив руку к сердцу, что больше мне сказать нечего. Но я еще не знал, какой он настырный.

Вечером того же дня ко мне явился помощник повара и сообщил, что со мной хочет говорить Фердинанд, то есть шеф-повар. Приглашение к такой персоне, как шеф-повар, независимо от темы разговора обещало тарелку доброго супа. Я чувствовал, что этому Фердинанду что-то срочно от меня понадобилось. Возможно, поднять ему настроение.

И я, не мешкая, отправился вместе с его помощником на кухню.

Работа на кухне была мечтой любого заключенного.

Когда я вошел, Фердинанд как раз сидел за весьма приличным бифштексом.

– Присаживайся. – Приветливо улыбаясь, он поднялся, взял миску, которую подогревал на плите, и поставил передо мной. – Сначала поесть.

Я вооружился своим походным набором: ложкой, которую непременно носит при себе любой заключенный, и посмотрел на то, что мне предложил Фердинанд. Жареный рис, ароматный соус и пара кусочков мяса. Больше того, на что я мог рассчитывать. Воистину королевское блюдо.

– Я тут слышал от Хорста, что ты можешь гадать по руке, – перешел к делу Фердинанд.

Я так и думал и решил не противиться, но вел к тому, чтобы повар стал меня уговаривать. Отмыв посуду от остатков еды, я тут же принялся разъяснять ему значение линий на ладони. Работа была в разгаре, когда на кухню явился Мекки, старший врач нашего госпиталя, и крикнул мне:

– Вот ты, оказывается, где. Хорст мне о тебе говорил. Закончишь с Фердинандом, я следующий. Идет?

Разумеется «идет». После Фердинанда я стал заниматься Мекки, потом помощником повара. Но когда я стал рассматривать его ладонь, до меня дошло, что сегодняшний день не последний, когда мне хочется есть. Так я, сославшись на усталость – мол, моя деятельность требует концентрации внимания и отнимает много сил, сказал, что лучше продолжим завтра.

Когда примерно месяц спустя я покинул госпиталь, перейдя в барак для отдыхающих, уже успел заверить не одного из своих коллег-заключенных, что рано или поздно их отправят по домам. Даже если и сроки предполагаемого освобождения не всегда совпадали, люди, по крайней мере, намного легче переносили свою печальную участь.

В бараке для отдыхающих было очень много японцев. Меня там приняли подчеркнуто вежливо и даже дружелюбно. О том, чтобы «отделить» нашу «спецгруппу» от остальных заключенных, как это было вначале, сразу после нашего прибытия, речи уже не шло. Горсточка немцев, прибывших в составе «спецгруппы», хотя и без разрешения, постоянно навещала барак немецких военнопленных. Так что связи устанавливались. Хотя барак, где содержались военнопленные, располагался не в нашем блоке, это не служило препятствием. Все трудились на хозяйственных должностях, и разрешалось бегать из одного блока в другой.

Только нам, прибывшим последними и относительно недавно, не разрешалось без особого на то позволения покидать свой блок. Нас нигде не использовали, работать не заставляли. У нас было одно занятие – выжить и поправиться на полкило или больше. В госпитале изначально никаких ограничений на общение не налагалось. Поэтому я и сумел так близко сойтись с нашими военнопленными, которые там находились на излечении. Поскольку я не мог просто взять да пойти в госпиталь, число контактов на какое-то время сократилось. Зато в блоке для отдыхающих постоянно вертелись наши товарищи.

Вся наша «спецгруппа» в полном составе сидела на солнышке. И тут к нам подошел молодой белобрысый военнопленный и представился как доктор Мюллер. Слева на груди он носил красную полоску. А одежда выглядела до странности прилично.

– Вы – новые немцы, – полувопросительно произнес он и поздоровался. – Я пришел познакомиться с вами и помочь, если в этом есть нужда. У вас ведь наверняка курить нечего!

Доктор Мюллер извлек пачку махорки из кармана и вручил одному из наших.

– Вот, возьми и раздели поровну между другими. Думаю, бумага у вас найдется.

Потом этот доктор Мюллер сообщил, что он – зубной врач лагеря.

– Так что, если зубы будут беспокоить, милости прошу ко мне, – объявил он и добавил: – Да и не только зубы.

– Почему мы все обращаемся друг к другу на «вы»? – спросил нас доктор Мюллер с ноткой уважения. – Здесь все кругом на «ты». Предлагаю и нам последовать их примеру. Меня зовут Курт.

Мы абсолютно ничего не имели против этого.

– Что это у тебя за красная полоска в петлице? – решил поинтересоваться Райзер.

Курт, откашлявшись, пояснил:

– Ты имеешь в виду ленточку? Так вы ничего не знаете? Это знак принадлежности к союзу.

И тут до нас дошло, что мы вообще отключены от происходящих за колючей проволокой лагеря событий.

– Нет, мы даже не слышали ни о чем подобном, – удивленно признался Райзер. – Почему национальный союз пользуется ленточками красного цвета? Это выглядит как-то уж слишком революционно.

Курт снова откашлялся.

– Союз немецких офицеров – объединение, сформированное в советских лагерях. А что касается красного цвета, вы тут не заблуждайтесь. Это стопроцентно патриотическая организация. Мы боремся за демократию и взаимопонимание народов. В союзе много известных генералов – Паулюс, Зайдлиц и другие.

– И что, все немецкие офицеры вступили в этот союз? – продолжал допытываться Райзер.

– Ну, разумеется, не все, – признал Курт. – Среди нас много и нацистов. Те и слышать не хотят о нашем союзе. Но вы-то, насколько я понимаю, не нацисты?

– Нет, мы не нацисты, – заверил Курта Райзер. – Мы убежденные демократы. Но мне все равно непонятно, почему вы носите эти красные ленты.

– А от вас этого никто и не потребует, – успокоил его Курт. – Русские надеются, что вы убежденные антифашисты. И сам я того же мнения о вас. Мы, как члены национального союза, обязались подтверждать наше мировоззрение конкретными делами. Мы избрали актив. Только из немцев. Русские ничего против этого не имели – мол, все исключительно наше дело.

– Ну, ладно, – продолжил Райзер. – Я тоже ничего против не имею. Мы все антифашисты. Если хочешь нам помочь, мы твоей помощью воспользуемся. Ты можешь достать мне очки?

На лице Курта появилось удивленно-беспомощное выражение.

– Очки? А почему очки?

– В Гродеково на личном осмотре конвойный отобрал и сломал мои очки, так что мне будет трудно поспевать за шествием демократии. Я перед собой вижу один лишь туман.

Курт осмотрелся. Он чувствовал, что время обращения нас в его веру еще не настало. То, что этот Райзер не скрытый фашист, Курт мог поклясться. Но все же нужно было уповать на терпение и рассчитывать на постепенный, единичный прирост членов организации.

– Теперь все будет по-другому, – успокаивающе произнес он. – Начало войны произошло по инициативе Германии – мы ни в коей мере этого не одобряем, – но теперь Советское правительство целиком и полностью на нашей стороне. Не надо забывать, какую вину фашисты взвалили на плечи всех немцев этой войной. Я попытаюсь достать для тебя новые очки, камрад Райзер. Чтобы ты мог поспевать за шествием демократии.

Курт предложил свои услуги скорее, чем даже намеревался. Настроения в нашей группе его разочаровали. Он еще не успел далеко отойти, как на сцене появился Хорст и дружески ткнул меня в бок.

– Этот проныра и до вас добрался, – смеясь, заключил он. – Вот с кем тебе нужно быть осторожнее. Он работает на русских. Самый настоящий доносчик. Все, что ты ему скажешь, тут же будет знать его оперативник. Его зовут доктор Мюллер. Мошенник он, аферист, и больше ничего. Ни единому его слову не верь! Все, что он тебе будет говорить, сплошное надувательство. Никакой он не доктор и не зубной врач. Просто медбрат в зубоврачебном кабинете. Это далеко не зубной врач. Этого подонка весь лагерь знает. Он здесь недавно, но мы узнали у тех, кто побывал в других лагерях вместе с ним. Они нам рассказали, как он там себя вел. Так что мы в курсе, что это за член союза. Продает своих же товарищей за миску каши, да что товарищей, он и родину продаст!

Хорст отвел меня в сторонку.

– И я хочу еще сказать тебе кое-что важное. Тебе везет. Чертовски везет. Послушай!

Мы уселись на скамейку. Хорст, свернув пару цигарок, одну дал мне.

– Мекки в восторге от твоего предсказания. Он рассказал о тебе Антоновой – ну, ты ее знаешь, главврачу. Знаете, сказал он ей, что у вас в лагере оказался прорицатель? Антонова, которая, как и все русские, очень суеверна, только вылупилась на него. Да, да, заверил ее Мекки, он и у нас в стране известен, а сейчас он у нас. К сожалению, он не в очень хорошем состоянии, и неплохо было бы его немного подкормить. «Где этот человек? – взволнованно спросила Антонова. – Приведешь его ко мне. Я обязательно должна его видеть». Мекки знает, как подойти к начальству. Ну и пообещал ей показать тебя. Но прорицание штука особая. Много сил отбирает. А в таком состоянии ему не до прорицаний. Да и вряд ли что путное из этого выйдет, добавил Мекки. Его на две недели, не меньше, нужно в госпиталь положить, чтобы там он как следует отъелся. Ну а тогда, может, что и получится. Но Антонова об этом и слышать не хотела. Она должна встретиться с тобой немедленно. Если ты ей более-менее верно предскажешь будущее, сказала она, тогда две недели госпиталя тебе обеспечено. Так что надо идти. Сегодня вечером в половине одиннадцатого, сразу же после отбоя, Мекки зайдет за тобой, и вы с ним отправитесь к Антоновой в госпиталь. Все должно быть в секрете. Если НКВД хоть что-то пронюхает, Антонову за это по головке не погладят. Так что держи ухо востро! Ты ведь понимаешь, что для нас эта баба значит. И у нее из-за нас не должно быть неприятностей.

На душе у меня стало погано. Эти гадания грозили выродиться в заурядное шарлатанство. Но, не имея возможности поступить иначе, я пообещал моему приятелю Хорсту выполнить его поручение. Мероприятие это было небезопасным. Если русские об этом хоть что-то узнают, мне будет явно не до шуток. Но Хорст никаких возражений не принимал.

В половине одиннадцатого за мной должен был зайти Мекки и потом через постовых провести меня, как больного с острым приступом, в госпиталь. Но Хорст организовал все предусмотрительнее. Он передал мне длинный листок бумаги, на котором была описана прежняя жизнь Антоновой – об этом было известно в лагере, во всяком случае, он решил разузнать и разузнал. Тем более что Антонова была дамой словоохотливой. И теперь я знал о ней больше, чем она о себе – начиная с ее проведенного в Крыму детства до гибели мужа на войне пять лет тому назад. У нее двое детей – дочь двадцати лет, замужем за каким-то лейтенантом, и семнадцатилетний сын, собиравшийся по примеру матери выучиться на врача. У Антоновой была мечта – перевестись в Москву и получить в Министерстве здравоохранения приличную должность. Она буквально спит и видит это. Но вырваться отсюда очень непросто, да и нужных связей у нее нет. А вообще военнопленные хвалили эту женщину за отзывчивость и человечность. И то, что она весьма неплохо относилась к Мекки, я понял давно, хотя об этом не было ни слова в ее биографии.

– Сейчас я оставлю тебя одного, чтобы ты мог хоть как-то подготовиться, – распорядился Хорст. – И если к тому, что ты вычитаешь из ее ладошки, добавишь то, что вычитал отсюда, сногсшибательный успех тебе гарантирован.

Я добросовестно подготовился к предстоявшей мне миссии и вызубрил биографию Антоновой. После ужина заглянул Хорст и устроил мне самый настоящий экзамен. Ровно в половине одиннадцатого появился Мекки, и мы тихонько выбрались из блока.

Когда миновали постового, я повис у него на руке, и он буквально протащил меня мимо охранника.

– Тяжелый случай, – объяснил знакомому солдату Мекки. – Его нужно немедленно на стол, оперировать.

Постовой понимающе кивнул – таких и похожих случаев было в лагере достаточно. Мы вошли в здание госпиталя, где Мекки привел меня в маленькую, плотно завешенную комнатку, освещенную маленькой лампочкой. Стол, пара стульев – вот и вся меблировка. Мекки набросил на меня халат, чтобы придать мне сходство с настоящим больным.

– Сиди здесь и жди, – прошептал он мне. – А я пошел за Антоновой. Кроме нас с тобой, здесь никого не будет – я за переводчика. А ты сделай вид, что тебе очень плохо. Надо чуть-чуть сгорбиться и нагнуться вперед. И сморщиться – у всех приличных прорицателей и предсказателей лица морщинистые. И сами они – еле-еле душа в теле.

Ждать долго не пришлось. Открылась дверь, вошел Мекки, а за ним Антонова.

Она села и потребовала от меня тоже усесться рядом с ней. Я чувствовал, с каким любопытством она разглядывает меня. Это вселило в меня уверенность. Мекки разговаривал с ней по-русски, а потом велел мне взять ее руку и описать все, что я на ней вижу. Я торжественно взял руку женщины в свою и довольно долго и пристально всматривался в рисунок ладони, хотя при скудном освещении мало что мог видеть. Может, единственную отчетливую линию. Антонова волновалась, это чувствовалось по ее частому дыханию.

Наконец я выпустил ее руку, оперся руками в подбородок и в таком положении пребывал пару минут. А потом уверенно стал излагать впечатления от увиденного и то, что собрал для меня Хорст.

– Да, да, все именно так, – шептала пораженная Антонова. – Он действительно предсказатель.

Мекки перевел мои слова и сделал замечание:

– Ну, это все прошлогодний снег! Что в будущем?

– Ваш прямой и честный характер обеспечит вам большой успех, – предсказывал я. – У вас доброе, отзывчивое сердце, неравнодушное к страданиям бедных и немощных, и судьба вас однажды вознаградит за него.

– А как это будет выглядеть? – не терпелось знать Антоновой. – Меня не переведут в Москву?

– Пока что нет, – ответил я. – Но такой час настанет.

– Он все знает, – прошептала Антонова с уважением. – Я уже говорила.

– У вас есть друг в этом доме, – продолжал я. – Он – не русский, но парень непутевый.

Мекки явно разозлился.

– Знаешь, не пора ли ставить точку, – прошипел он. – Это ни в какие ворота не лезет.

– Но я читаю по руке, – возразил я.

– Что он говорит, что говорит? – вмешалась Антонова.

Тут Мекки стал переводить по-своему:

– Вы добьетесь успеха. И он говорит, что больше уж не может ничего сказать. Силы на исходе.

– Да, да, конечно, – понимающе закивала Антонова. – Хорошо. Он нуждается в основательном отдыхе. Положим его на две недели к больным малярией. Диагноз: слабость сердечной деятельности.

И, не попрощавшись, Антонова поспешила уйти. А Мекки отвел меня в палату больных малярией и сразу нашел мне там кровать.

– Одежду заберешь завтра утром, – бросил он мне, уходя. – И вот что я хочу еще узнать: как это тебе удалось раскусить, что мы с Антоновой… ну, скажем так… дружим? – Прорицатель всегда видит то, что от него пытаются скрыть, – заявил я. – Не следует требовать от меня слишком много: я должен говорить не только хорошее. Если человек хочет узнать о себе больше, он должен услышать и не совсем приятные вещи.

– Ладно, ладно, – ответил Мекки. – Но знай: я к этой бабе никаких чувств не испытываю. Понятно? Вообще никаких!

– Разумеется, я понимаю тебя, – стал убеждать его я. – И вижу, что это так. Но, пойми меня, у всех случаются ошибки. И у предсказателей тоже.

– Это была ошибка, – кивнул Мекки. – И серьезная.

Близкое счастье

Врач-японец, под опеку которого я попал, с трудом представлял, как меня лечить. Во время ежедневных обходов он с весьма смущенным видом проходил мимо меня, а осмотры проводил и с любопытством, и с раздражением.

– Я не понимаю, с чем конкретно у вас проблемы, – признался он на третий день. – Главврач сама занималась вашим лечением. Очень все это необычно. Очень!

Я виновато кивнул и что-то пробормотал про слабое сердце.

– Сса! – вырвалось у врача, без особой охоты он осмотрел меня и продолжил обход. Мне показалось, что врач воспринял как личное оскорбление помещение в его отделение больного, лечить которого ему не доверялось. Но приказ есть приказ. Начиная со следующего дня он совершал худшее, по его мнению, но единственное, что мог сделать: полностью меня игнорировал.

Зато Мекки весьма трогательно стал ко мне относиться. – Я откормлю тебя так, что домой вернешься молодым богом, – заверил он меня, подмигнув.

– Твои уста да Богу бы в уши, – вздохнув, произнес я. – До сих пор моим отдыхом, как мне представляется, рулит дьявол.

– Не говори ерунды! – воскликнул Мекки. – Если я тебе что-то говорю, то можешь мне поверить.

Я насторожился. Что он там плетет?

– Вытерпи две-три недели, – продолжал Мекки, – и тогда кое-что узнаешь. Заруби себе на носу: Мекки известно больше, чем остальным. Он со многими общается и всегда готов прийти друзьям на помощь.

И, гордо подняв голову, вышел.

Две недели в госпитале пролетели незаметно, и меня снова перевели в барак команды отдыха. Пока меня не было, с Хорста сняли почти все повязки и гипс, и он целыми днями слонялся по лагерю с одеждой на руке.

– Чем ты занимаешься сейчас? – спросил я.

– Сам видишь, – ответил он, показав на груду белья у себя на плече. – Я сейчас помощник кастеляна. Неплохая должность, должен признаться.

Остановившись, он с минуту раздумывал.

– Знаешь, и для тебя это было бы неплохо. Но тебя все равно не возьмут – никого из ваших на работы гонять не велено. Правда, ты можешь сам напроситься. Работы немного. Составлять списки, пересчитывать белье и присматривать, чтобы наши военнопленные что-нибудь у тебя не стибрили. Ну и как тебе?

– Несколько неожиданно, – явно смущенно пробормотал я. – Кому я нужен? Ты что, не можешь подыскать более подходящего человека?

Хорст словно и не услышал моих слов.

– Ты еще не познакомился с нашим кастеляном? – осведомился он.

– Нет, – признался я. – Нет, конечно. Что, мне просто подойди к нему и сказать: «Привет! Давай знакомиться?»

– Это все мелочи жизни, – хохотнул Хорст, отмахиваясь. – Ханнес – мой друг. Я имею в виду кастеляна. Это чтоб ты знал. Я поговорю с ним. И лучше будет, если ты при этом разговоре будешь присутствовать.

Хорст даже не дал мне опомниться. Мы стояли у небольшой землянки, откуда пленным раздавали одежду и обувь. Передо мной возвышался Ханнес, рослый, худощавый, степенный, судя по движениям. Взгляд у него был мрачноватый. Левый глаз наполовину не открывался, а правым он довольно равнодушно взирал на мою особу.

– Твоя одежка в полном порядке, – без обиняков заявил он мне. – К тому же сегодня не день раздачи. Зайди завтра.

– Это Райнер, – представил меня кастеляну Хорст.

Ханнес довольно равнодушно кивнул.

– И Райнер – новый помощник, – добавил Хорст.

– Что за помощник? – равнодушно спросил Ханнес.

– Ну, нам ведь нужен помощник, писарь, – уточнил Хорст.

Ханнес присмотрелся ко мне.

– Да, нужен. Но не такой, – отрезал он. – Мне нужен парень покрепче.

– Я говорю тебе, он хороший музыкант! – как ни в чем не бывало сменил подход Хорст.

Я ему пару раз рассказывал, что иногда не прочь поиграть на гитаре, и очень огорчался, что давно не слышал музыки.

Тут Ханнес слегка оживился.

– На чем играешь?

Хорст не дал мне ответить, хотя я уже раскрыл рот.

– Гитарист-виртуоз! – воскликнул он, хлопая меня по плечу. – То, что нужно!

Тут Ханнес проявил ко мне интерес. Отложив белье, которым занимался до нашего появления, он снял со стены старую, запыленную гитару и без разговоров подал мне.

– Взгляни-ка, можно на ней еще играть или уже нет?

Играть на этом инструменте было очень даже можно. Хорст убеждал меня, что из стальных электрокабелей получаются неплохие струны.

– И на наших скрипках струны только из них, – убеждал он.

Я настроил инструмент под себя и выдал парочку пассажей.

Хорст победно взирал на Ханнеса.

– Что скажешь? – спросил он у него, когда я положил инструмент.

Ханнеса словно подменили. Мрачного выражения лица как не бывало.

– Я играю на скрипке, – немного смущенно признался он. – Может, сегодня вечером соберемся и поиграем?

Я поспешил согласиться.

– Вместе с Хорстом, – добавил он. – Он будет у нас второй скрипкой.

– Договорились! – воскликнул Хорст. – Но ты уж обеспечь нам приличную жратву к нашему приходу. – Повернувшись ко мне, он продолжил: – Когда на поварах приличная одежда, они всегда за это отблагодарят.

– Если хочешь, – добавил Ханнес, снова взявшись за белье, – можешь начать хоть сейчас здесь у меня. Садись за стол, там есть бумага и карандаш. Надо составить список. Самое время его составить, меня уже спрашивали.

Наш первый музыкальный вечер продемонстрировал, что Ханнес обожает скрипку, хотя таланта у него – ноль без палочки. Мне надоело все время поправлять его, но этот парень ни слова поперек не сказал и даже был мне благодарен. Никаких нот, конечно же, у нас не было. И играли мы одни только шлягеры, оставшиеся в памяти из прежней жизни. Хорст куда лучше владел инструментом и показал удивительное чутье музыки. Экспромтом он играл партии второй скрипки, исключительно на слух, любому музыканту было чему поучиться у этого парня. Оба моих приятеля не отрывали взора от гитары.

– Как ты только на ней играешь? – все удивлялся Ханнес. – Она же звучит как целый оркестр!

Я с охотой ответил ему комплиментом, хоть, надо признаться, изрядно покривив душой.

– С такими музыкантами, как вы, это не очень трудно.

– Может, нам перед нашими лагерниками выступить? – предложил Ханнес, сгорая от энтузиазма. – Вот удивятся!

Потом ему вспомнился еще один шлягер, мы играли до самого гонга, напомнившего, что скоро отбой.

На следующее утро сразу после построения я без опозданий направился к кастеляну. Хоть какое-то постоянное занятие подействовало на меня как избавление. У меня снова возникло чувство, что я кому-то нужен, пусть даже при таких скромных обязанностях. В землянку зашел какой-то русский в форме. Я поднялся и подошел к нему.

– Где Ханнес? – спросил русский.

– Понес простыни в госпиталь, – доложил я и подумал: интересно, а с кем это я имею честь говорить.

– Вы, как я понимаю, здесь новичок, – спросил русский с сильным австрийским акцентом. – Мы с вами незнакомы, – дружелюбно продолжил он. – Вы из группы тех, кого сюда прислали из Маньчжурии?

Я назвал себя.

– Ах вот оно что, – ответил он. – Припоминаю. До этого вы лежали в госпитале. Ну и как теперь? Неплохо отдохнули?

В землянку вошел Хорст.

– Доброе утро, Сергей Миланович, – поздоровался он с русским, как со старым знакомым, и они заговорили. Я не мог понять, кто этот пришелец в форме.

Ни тщедушная фигура, ни форма головы, ни австрийский акцент, ни добродушие никак не вязались с советской военной формой. Когда он несколько минут спустя ушел, подав мне руку на прощание и сказав: «Очень был рад познакомиться, герр доктор», я просто ошарашенно молчал.

– Не знаешь, кто это? – обратился я к Хорсту.

– Это наш переводчик. Он серб. В Первую мировую служил в австрийской армии. Потом перебежал к русским и остался в России. Хороший парень, весь такой обходительный, но с ним тоже нужно держать ухо востро, скажу тебе. Помогает нам, как может. Но в первую очередь работает на оперативников. Поэтому сюда и заявился. Так что при разговоре с ним будь поосторожнее. Говори ему то, что считаешь необходимым довести до оперативника. Многие считают его за скотину, который, мол, сначала втирается в доверие, а потом закладывает русским. Но на самом деле он просто между двух огней. Я его понимаю. Однажды мы с ним откровенно поговорили. Он тоже должен следить за тем, что можно, а чего нельзя.

– Что ему от нас нужно? – явно заинтригованный, спросил я.

– Он хотел видеть Ханнеса. У него с ним шуры-муры, – пояснил Хорст. – Не очень хорошие дела. Ладно, потом обсудим. Смотри Ханнесу не ляпни, что я говорил про их дела. Ты не считай его подонком, который вредит людям. И еще я тебе скажу вот что: и наш дружок Ханнес не так прост, как кажется. Вот так-то.

Вошел Мекки и тут же подошел к Хорсту.

– Вы можете на часок дать мне Райнера? – спросил он.

– Конечно, – ответил Хорст. – А что случилось?

– У нас лежит один больной, он прибыл из Маньчжурии и, можно сказать, загибается. Хочет поговорить с Райнером.

Я почувствовал, как мне кровь ударила в лицо. Это мог быть только мой друг Мум. Мум, шубу которого так и оставили на дезинсекции в Гродеково. Его с тяжелой формой дистрофии сразу же по прибытии сюда положили в госпиталь. Я часто его навещал и с каждым разом видел, что дела его все хуже и хуже. Он уже две недели питался на заказ, а это уже говорило обо всем.

– Через полгода вы снова встанете на ноги, – убеждали его врачи. Но Мум, видимо, знал лучше их.

– Мне никогда уже не встать на ноги, – грустно отвечал он.

Я пытался убедить его в обратном, пытался как мог. Он с удовольствием выслушивал меня и часто говорил:

– Если бы только ты оказался прав! Ты на самом деле думаешь, что я выздоровею?

– Не глупи, – подбадривал я его. – Такой человек, как ты, непременно выздоровеет. Только нужно хотеть. Понимаешь, хотеть!

– Да, да, – поддакивал Мум. – Выздоровею. Или – лучше сказать – хотел бы выздороветь.

И теперь я, с колотившимся от волнения сердцем, спешил к его кровати. Мекки провел меня через охрану. Мум неподвижно лежал с закрытыми глазами.

– Как дела, Мум? – стараясь говорить бодрее, спросил я. Мекки стоял тут же.

Мум никак не отреагировал на мой вопрос.

– Хочу тебя кое о чем попросить, – прошептал он.

Наступила пауза.

– Может, ты хочешь поговорить с Райнером наедине? – спросил Мекки.

Мум отрицательно тряхнул головой.

– Останься! Это не тайна!

И снова долгая пауза. Мум поднял глаза и пристально посмотрел на меня.

– Ты знаешь мою жену, Райнер.

Я кивнул.

– И знаешь, что русские ее арестовали, – продолжал он. – Наверное, сейчас она где-нибудь в Сибири. Мы больше не увидимся. Я останусь тут. Может, хоть жена выдержит. И тебя отпустят домой.

Еще одна пауза. У Мума в глазах стояли слезы.

– Ну, зачем ты так, Мум? Перестань! – попытался успокоить его Мекки. – Ведешь себя так, словно уже отказался от себя. Все это чистейший вздор. Потерпи, выжди эти полгода. – Бесполезно, Мекки, – еле слышно произнес Мум. – Не могу я больше. Просто не могу.

– Мум, о чем ты меня хотел попросить? – спросил я его, садясь на край кровати.

– Вернешься домой, разыщи мою жену, Райнер! Не рассказывай ей, как я здесь умирал. Она должна думать, что все было быстро и без мучений. Но скажи ей, что моя последняя мысль была о ней. Скажи, что моя любовь к ней была такой же, как тогда, когда мы с ней поженились. И никаких слез, ты меня понимаешь?

– Можешь на меня положиться, – пообещал я. – А теперь засни и забудь о своих заботах. Завтра ты на все посмотришь по-другому. И что бы ни случилось: я тебе дал слово, и ты знаешь, что я его сдержу.

– Спасибо, – прошептал в ответ Мум.

– Ты сейчас уходи, – хрипло прошептал мне в ухо Мекки.

– Нет, останься, – попросил Мум. – Я вижу что-то невиданное. Ты тоже? Много народу, все немцы. И ты среди них. И ты плачешь. Но это слезы радости, Райнер. Слышишь колокола? Они звонят в честь Нового года. И они поют: возблагодарите Господа. Слышишь, Райнер? Ты дома… дома… помни обо мне… найди мою жену…

И Мум закрыл глаза. Казалось, он заснул. Мекки сделал мне знак. Мы тихо вышли из палаты.

– Возвращайся на работу, – сказал Мекки. – А я приведу врача. Он сделает Муму укол. Тут мало что можно сделать. Он в коме. Проклятый плен!

На следующий день Мекки сообщил мне о смерти Мума. – Не повезло парню, – сокрушался он. – Такое сплошь и рядом случается в плену. Один умирает, другого отпускают домой. Как тебя, например.

– С чего ты взял? – удивленно спросил я. – Что ты хочешь этим сказать?

Мекки, взяв меня за локоть, потащил к землянке кастеляна: стоять и точить лясы у всех на виду совершенно ни к чему. – Поклянись мне всем на свете, что ты никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не расскажешь того, что я тебе сейчас скажу! – с серьезным лицом потребовал Мекки от меня.

Я поклялся.

– Через две недели отсюда отправляется санитарный поезд домой, – поведал он. – Не я ли говорил тебе, что через две недели кое-что произойдет? Врач Антонова к завтрашнему дню должна подготовить список кандидатов. Тех, кто попадет в этот список, в ближайшие дни как следует осмотрят, и потом все – домой!

Я с изумлением уставился на Мекки.

– Хочешь сказать, что и я в этот список попаду?

– Именно это я и хочу сказать, – подтвердил Мекки. – Я тебя уже вписал. Антонова не возражала. Мы о предсказателе не забудем, сказала она. Видишь, все-таки кое-что сдвинулось с места. Везет же тебе! Мум все верно говорил, он чувствовал, что ты скоро уедешь, поэтому и попросил тебя разыскать его жену.

– Но до Нового года еще долго, – возразил я.

– Ну, знаешь, это говорилось в таком состоянии, он галлюцинировал, – покачал головой Мекки. – Так ему виделось. Он всегда был предрасположен к фантазиям.

– А что по этому поводу думают оперативники? – привел я очередной довод. – Списки ведь ими уточняются. И ты знаешь, что им ничего не стоит взять да вычеркнуть кого угодно.

– Почему ты считаешь, что вычеркнут именно тебя? Кто ты такой? Совершенно безобидный заключенный! Для работы ты им не понадобишься.

Какое-то время Мекки молчал, раздумывая.

– Ты можешь оказать мне одну услугу, – продолжил он. – Будешь дома, поищи-ка и мою женушку тоже. Ты знаешь, что она меня уже списала со счетов, но я с этим вариантом категорически не согласен. Я ее люблю. И хочу, чтобы она вернулась ко мне. Может, что и выйдет из этого, знаешь, война есть война, и кто знает, что побудило ее принять такое решение. Объяснишь ей, что, мол, я скоро вернусь. И пусть не делает глупость. Уговори ее. Убеди. Убеждать ты умеешь. Я никогда ее этим не попрекну. Но она не должна меня бросать. Понимаешь, не должна!

Это прозвучало как мольба о помощи. Голос Мекки дрожал, в интонации чувствовалось даже нечто похожее на угрозу. – Если я в самом деле вернусь домой, – пообещал я, – можешь во мне не сомневаться – все сделаю, как ты сказал. Приложу все силы.

– Ладно, это меня устраивает, – удовлетворенно ответил Мекки. – Я всегда знал, что ты не бросишь товарища в беде.

Когда я вернулся в землянку, меня с загадочной улыбкой встретил Ханнес. Он ничего не сказал. Но вечером, когда мы снова сели вместе играть, он сказал, что, мол, жаль ему, что наш маленький оркестр скоро перестанет существовать. Судя по всему, разговоры уже ходили. Я пропустил мимо ушей его фразу. Я ведь поклялся ни о чем и никому не говорить. В конце концов Ханнес сказал:

– Сегодня останься еще на часок – нужно к завтрашнему дню сделать отчет.

– К чему такая спешка? – с невинной физиономией спросил я.

– Никогда не знаешь, что ждет тебя завтра, – загадочно произнес он в ответ. Следовательно, и он считал меня отрезанным ломтем.

И в тот вечер я долго сидел за столом и считал. Когда прозвучал гонг на отбой, Ханнес удалился в свою расположенную выше «спальню». Он устал. Я пообещал ему, что ночью закончу отчет.

Около полуночи я обнаружил, что не могу найти нескольких списков, необходимых для завершения отчета и которые мне оставил Ханнес. Разбудить его? Ничего больше не оставалось. Нужно было закончить отчет. Сам Ханнес настаивал на этом. Но, может, эти списки найдутся где-нибудь в ящиках стола?

Среди уймы бумаг, записок и карточек я все же отыскал нужные списки. И мне попался конверт, в котором были бумаги, написанные по-русски карандашом. Наверняка какие-то черновики, о чем свидетельствовали многочисленные поправки. И почерк был, как я понял, Ханнеса.

Я с трудом пытался разобрать написанное. И речь в них шла не о белье и не об одежде. Это была докладная об одном из заключенных, которого я не знал. Документик этот был с душком. Мол, этот парень явно неисправимый фашист. И его опасно отпускать домой.

Мне попались еще докладные – вторая, третья. Да, Хорст был прав, предупреждая меня насчет Ханнеса. Поэтому этот переводчик и наведывается сюда.

Я быстро собрал докладные и сунул в конверт. Первое, что нужно сделать, – пойти к Хорсту и показать ему писанину Ханнеса. Лагерь должен знать, кто он такой. Но тут до меня дошло, что один необдуманный шаг, и ни о каком освобождении мечтать не придется. Хорст, конечно же, взбесится, стоит ему это увидеть. А не лучше ли положить эти докладные на место и обождать? А вот в день своего отъезда поручить кому-нибудь из товарищей выкрасть их и передать Хорсту.

На следующий день меня отвел в сторону доктор Мюллер, наш зубной врач и представитель Союза немецких офицеров.

– У меня для тебя важная новость, – прошептал он. – Тебя отправляют домой.

Я изобразил величайшее удивление на лице.

– Так что тебя можно поздравить, – продолжал Мюллер. – Может, в Берлине встретишься со своей женой. И еще должен тебе кое-что сообщить, если ты уж в Берлине будешь. – Помолчав, он продолжил: – Знаешь что, я вообще-то никакой не доктор. И не зубной врач. И говорю это тебе, чтобы дома на этот счет не возникло недоразумений. Это моя вина. Ни к чему было выдавать себя черт знает за кого. Когда я попал в плен, нас всех спрашивали о профессиях. Я тогда по-русски ни бум-бум и не знал, что это за слово «дантист». И чтобы выйти из положения сказал, что я дантист.

– А потом ты не мог все это прояснить? – спросил я.

Мюллер на какое-то время снова умолк.

– В общем, все было так, – решил он продолжить свой рассказ. – Как врач я получил возможность лучше устроиться. И если бы вдруг русские узнали, что я не врач, они точно не обрадовались бы. Подумали, что я их специально ввожу в заблуждение, выдавая себя за другого человека, да и товарищи мне жизни не дали бы. Ну и не хотелось ставить крест на хорошей жизни, а врача ценят, и так далее.

Было видно, что ему стыдно в этом признаваться.

– Ты пойми, – решил Мюллер воззвать к солидарности заключенного, – мы все – люди. И ситуация была такая, что не дай бог…

– Вряд ли я окажусь в Берлине, – ответил я, помедлив. – Но если бы мы встретились с твоей женой, обещаю, я бы ей словом не обмолвился о том, что ты мне только что рассказал. Это тебя устраивает?

На лице «доктора» Мюллера тотчас же проступило великое облегчение.

– Я знал, что ты проявишь понимание, – с улыбкой ответил он. – Я тебе всегда помогу, всем, что в моих силах. И помог. Потому что, если бы не я, тебя не было бы в списке отправляемых домой.

– Вот как! – удивился я.

– Да, да, – подтвердил Мюллер. – У меня с русскими отношения очень неплохие, и несколько дней назад я решил замолвить за тебя словечко.

– И русские меня не вычеркнули? – с радостью и надеждой спросил я.

Мюллер, как мне показалось, несколько секунд молчал, пребывая в неуверенности. Явно искал убедительный ответ. – Ну, сам подумай, какой интерес им держать тебя здесь? – уклончиво произнес он, протягивая мне руку. – Мне надо идти. Пациенты ждут. На случай, если больше не увидимся, желаю тебе всего хорошего и благополучного возвращения домой.

И удалился в амбулаторию к своим зубоврачебным обязанностям, а мне оставалось думать о том, насколько человек несовершенен.

У этого Мюллера были и положительные стороны. Если он, как утверждает, все-таки сумел убедить русских отправить меня в Германию, разве это не потрясающая услуга мне? Последующие дни покажут, правду говорил Мюллер или сочинял.

Я был склонен верить ему, когда меня на следующий день вызвали в госпиталь и осмотрели вместе с группой других заключенных на предмет транспортабельности. Теперь я уже не сомневался, что включен в список. И пришел к заключению, что пора поставить в известность Хорста о делах нашего общего друга Ханнеса.

Ни один мускул не дрогнул на лице Хорста, когда он прочел докладные. Только кивнул.

– Ничего нового, – сказал он, прочитав последнюю бумагу. – Это лишь доказательство тому, о чем мы уже знали или догадывались. Ничего, теперь будем знать, как защитить себя. Ханнес – стукач!

– И что теперь? – спросил я.

– А ничего, – ответил Хорст. – Пока ты здесь, – добавил он. – А что будет потом, пусть тебя это не волнует.

С этого дня Хорст стал всячески избегать контактов с Ханнесом. Когда тот предложил нам еще раз собраться втроем и поиграть, Хорст категорически отказался.

Настал день отправки. Зачитали список из семидесяти человек, которые должны были готовиться к отъезду. Моей фамилии среди них не было.

Ханнес покачал головой.

– Непонятно почему, – сказал он. – Непонятно, и все. Ты был включен в список. Мне это точно известно. По-видимому, что-то у русских изменилось. Чего это они так настроены против тебя?

Я в ответ лишь пожал плечами. И стало мне невыносимо грустно. В особенности, когда эти семьдесят человек стали рассаживаться в кузова грузовиков. А свобода была так близка! Теперь все стало еще хуже. Если тебя вычеркнули из списка подлежащих отправке на родину, это должно было означать одно – пожизненно. И то, что меня вычеркнули, обусловливалось только политическими причинами. Русские сочли меня «недозревшим» для отправки. И, скорее всего, я таким для них и останусь. Мне это было ясно, но я в этом боялся признаться даже себе. Так что перспективы были хуже некуда.

Буквально за минуту до отхода последнего грузовика произошло нечто невероятное: вдруг возник Ханнес, переодетый, с вещами, и бойко забрался в кузов. Даже ни с кем не попрощался. Он даже не взглянул на нас и сделал вид, что целиком поглощен своими чемоданами. А грузовик отъехал и вскоре миновал лагерные ворота.

Прекрасные дни Чуамы на этом для меня закончились. Теперь мне стало ясно, что я для русских политическое бельмо на глазу. Барометр моего настроения стал медленно, но неуклонно падать. Хорст попытался утешить меня.

– Ты еще, по мнению русских, не созрел для отправки, – так расценивал он мой случай. – Но ничего. Созреешь. Тебе надо чуточку перестроить себя. Что плохого, если ты проявишь хоть немного политической активности, а в свою философию добавишь толику материализма? Хуже от этого никому не станет. Это никакое не предательство, и никому от этого жить хуже не станет. Все это поймут. Очень многие так поступили, и это имело успех. И не только здесь. Так происходит везде и всюду. Думаешь, что наши политики несокрушимо верят в то, что говорят? Слышал, что они обещают в своих предвыборных выступлениях? Русские считают честность проявлением глупости. Тебя что, наши военнопленные, которые работают на русских, ни разу не обвели вокруг пальца?

Хорст говорил правильные вещи, но мне легче от них не становилось. Разумеется, уехать раньше ценой предательства своих же товарищей – об этом и речи быть не могло. Такие вещи не обсуждались. Но существовало и такое понятие, как предательство собственных убеждений, и я не сомневался, что стоит мне пойти этим путем, и от меня как от личности ничего не останется. Не мог я избрать путь саморазрушения, пусть даже лишь внешне изменив окраску. И здесь мне Хорст ничем помочь не мог, какими бы благими побуждениями ни руководствовался.

Но судьба в эти нелегкие для меня дни ниспослала мне своего рода помощь. В лагерь прибыл немецкий военврач Хассенбах. Он прибыл даже не в составе группы, а был доставлен сюда в индивидуальном порядке. Он был начальником госпиталя, и русские перекидывали его из одной тюрьмы в другую. Ни физические, ни моральные страдания не согнули Хассенбаха. Но в свои сорок лет этот человек с лицом изборожденным глубокими морщинами выглядел чуть ли не стариком. Его поместили в нашем бараке неподалеку от меня.

За считаные дни мы с Хассенбахом сблизились. У нас было много общего. Мы пережили во многом сходные обстоятельства, мы разделяли убеждения и устремления друг друга. Но этот человек был сильнее. Если я чуть ли не с головой опускался в омут отчаяния, он, взяв меня за шиворот, не давал утонуть.

– Что бы ни случилось, – повторял он, когда я уже был готов наплевать на все, в том числе на самого себя, – личность твою никому у тебя не отобрать. Она нечто другое, нежели время и пространство. Даже смерть не уничтожит ее. Это под силу лишь тебе самому. В любой момент ты можешь отказаться от нее. Отчаяние – род нетерпения, и ничего больше. Сила, низринувшая нас в эту пропасть, в любой момент может и вытащить из нее. Но она не вытащит, если ты потеряешь терпение и поставишь крест на себе. Если ты не видишь выхода, о чем это говорит? О том, что око наше слабо. Возможно, до избавления лишь один шаг. Только мы об этом не знаем. И когда во мраке нашего существования вновь забрезжит свет, мы поймем, насколько безосновательны были все наши страхи.

– Возможно, ты и прав, – отвечал я, далеко не убежденный, что это в самом деле так. – Но способность выдержать одним только терпением не ограничивается. Нужны и силы. А если силы на исходе, вот это уже и есть конец.

– Силы, без которых тебе не обойтись, – вера в доброе стечение обстоятельств. И эта вера присутствует в тебе, она присутствует в каждом. Но она подвластна разрушению нашим нетерпением. Развивай в себе терпение, и ты в один прекрасный день поймешь, какое мощное оружие у тебя в руках. Ты рассчитывал уехать этим транспортом домой. Судьба тебя обманула. И ты из протеста решил пойти путем нетерпения. Ты думаешь, что, возможно, тебе вообще не суждено оказаться дома. С чего ты взял? Ты считаешь себя жертвой политики. Ладно, возможно, так и есть. Я, кстати, тоже. Люди с убеждениями, сходными с моими, миру большевизма не нужны. Но ведь существует масса возможностей, которые мы не видим, о существовании которых и не подозреваем, но зато способных обратить этот аргумент в прах. Русские считают, что используют все лучшее, что заключено в нас, себе на пользу. Но что это в сравнении с неограниченными возможностями божественного предназначения? Они, считающие себя сверхмудрыми, всего лишь марионетки в руках Всевышнего.

Кызыл-Кия

Лето 1947 года. Наши дни в Чуаме сочтены. Руководство русских решило вновь устроить там лагерь для подростков-сирот. Ряды русских эмигрантов, прибывшие вместе с нами в лагерь, здорово поредели. Один за другим они оказывались в карцере, оттуда их таскали на допросы, и, в конце концов, они просто исчезли неизвестно куда. Настал день, когда сплоченная масса японцев на огромном транспортном конвое также была увезена в неизвестном направлении. Потом подошла очередь китайцев и корейцев. Оставшаяся горсточка немцев занималась подготовкой лагеря к использованию в новой роли. Но и нас тоже в один прекрасный день усадили в грузовики.

Несколько дней спустя мы оказались на краю Памира, в небольшом рабочем лагере вблизи Кызыл-Кия. Кызыл-Кия по-киргизски означает «красная земля». Так нам сказали военнопленные, которых мы там увидели. Впервые я очутился в лагере, в котором содержались исключительно немецкие военнопленные. Наша задача состояла в том, чтобы обеспечивать работу угольной шахты, располагавшейся вблизи гор неподалеку. Это горное предприятие было весьма примитивным, почти без средств механизации. Уголь добывали в три смены по восемь часов. Каждая смена насчитывала 60–80 человек. Оставшиеся военнопленные (из общего числа 500 заключенных) работали в лагере или же на заготовке древесины для шахты. Кроме того, как везде, и здесь имелась группа отдыха, куда помещали тех, кто после нескольких месяцев работы в забое исчерпал силы, с тем чтобы они позже могли снова добывать уголь.

Питание было довольно скудным. Работавшие в шахте получали зарплату в рублях. Горные мастера по креплению выработок – наиболее высокооплачиваемая категория шахтеров – в месяц получали до 200 рублей. Вообще-то они получали больше, но эти две сотни они получали на руки, остальное шло в лагерную кассу. Поэтому те, кто работал в шахте, меньше зависели от пайков и норм выдачи продуктов. За свои заработанные рубли они имели возможность покупать в лагерной лавке то, что было недоступно остальным заключенным: мясные консервы, ветчину, кукурузные пирожные, печенье, а также водку и пиво – эта привилегия была доступна исключительно шахтерам. Так что дни выплат зарплаты были желанным отдохновением, даровавшим возможность забыться – выпить и обильно закусить. Шахтеры по причине заработков и доступности отдельных продуктов питания считались аристократией в сравнении с обычными заключенными, едва выживавшими на скудных пайках.

«Кто не работает, тот не ест», – высокомерно поучал нас начальник лагеря майор Орлов. Что приводило к тому, что даже те, кто едва держался на ногах, рвались на работу под землей. Так что в лагере процветала не знавшая ограничений охота за рублями. Все шахтеры соревновались за высокие показатели, а тех, кто был не в состоянии этих показателей добиться, ждали лишь тумаки и шишки.

Кроме «аристократов»-шахтеров образовалась еще одна привилегированная прослойка: штабные, то есть руководители лагерных предприятий, повара и члены актива, занимавшегося перевоспитанием заключенных и привитием им навыков «социалистической культуры». Возглавлял группу профессор музыки Лафонтен, он же главный активист и руководитель всего, что в лагере было связано с музыкой. Примитивно-жестокая лагерная атмосфера не знала формы обращения на «вы». Один лишь профессор Лафонтен был исключением из этого правила. Этот человек решительно для всех, включая даже самых крупных воротил, являлся «господином профессором», и Лафонтен своей работой должен был подтверждать такую репутацию. Он пользовался уважением лагерного начальства, включая начальника лагеря майора Орлова, приглашавшего главного музыканта в свою каморку и, более того, иногда даже обеспечивавшего ему через кухонных рабочих особое пропитание – не водянистую похлебку, как всем остальным, а кое-что вкуснее и калорийнее. С помощью личного обаяния, веселой музыки и готовности всегда выполнить порученное дело, герр профессор умел завоевать общую симпатию, и никто в лагере ему это в вину никогда не ставил.

Его способности, знания и умения, вне всякого сомнения, были впечатляющими. Он не раз доказывал это, выступая в предвоенные годы на мировой сцене, пока фортуна не зашвырнула его в Сибирь. Однако в нашем лагере имевшиеся у него в распоряжении средства были весьма ограниченны. Люди, знавшие в музыке толк, имелись. Но вот хорошие музыкальные инструменты отсутствовали. Профессор сумел обзавестись аккордеоном, попавшим в плен вместе с его прежним владельцем. Инструмент этот имел множество дефектов, но лагерные умельцы каким-то непостижимым образом вновь и вновь приводили аккордеон в надлежащее состояние. Несовершенство инструмента с лихвой компенсировалось одаренностью профессора. Его здорово поддержали шахтеры, вернее, один из шахтеров, сумевший уберечь принадлежавший Лафонтену саксофон от всех грозивших инструменту в лагере опасностей. Его настоящая фамилия по отцу была Копальски, но по причине своих музыкальных дарований в лагере его прозвали Саксофональски. Этот человек весьма недурно зарабатывал в шахте, и к тому же его недюжинные легкие позволяли ему производить на саксофоне такие эффекты, что он в сопровождении герра профессора вмиг превращал лагерь чуть ли не в мюзик-холл. В лагере было много и хороших скрипачей, но скрипка – одна на всех. Имелась и русская гитара, купленная за рубли на базаре Кызыл-Кия. Этот инструмент всучили мне, поскольку едва я успел прибыть в Кызыл-Кия, как все каким-то образом узнали о моих талантах в игре на гитаре.

Достать нужные ноты проблем не составляло. Профессор просто садился за стол, и в кратчайшие сроки на листах нотной бумаги появлялась партитура: вальс Штрауса или Ланнера, фокстроты, народные песни, а также и композиции собственного сочинения, напоминавшие всем нам о том, что среди нас имеется самый настоящий гений. Вскоре я убедился, что лагерное музицирование, даже если принимать во внимание мое ослабленное физическое состояние, все-таки дарует определенные преимущества. Я и сам не заметил, как стал принадлежать пусть к низшей, но все же прослойке избранных. Лагерные папаши и работники кухни регулярно снабжали меня перед концертами дополнительной порцией супа, иногда даже с мясом. Только в этом случае мне выпадало счастье вкушать мясо в Кызыл-Кия. Немецкий глава лагеря Эрнст мало чем помогал мне, ибо этот тип всей душой ненавидел все, что имело отношение к интеллектуальной жизни. Его приводили в бешенство даже мои очки. Но стоило мне начать участвовать в музыкальных вечерах, как Эрнст поубавил пыл и даже по настоянию герра профессора пожаловал мне титул старшего барака. Работа эта не сказать что забойная, но и не из легких, хотя при известном прилежании с ней можно было вполне справляться, регулярно посвящая ей пару часов в день. Во всяком случае, она освобождала меня от изнурительного труда на заготовке дерева для крепления забоев.

Мы нарекли наш крохотный ансамбль камерным оркестром. Майор Орлов вынашивал воистину наполеоновские планы. Он требовал от профессора, чтобы тот создал настоящий оркестр, который выступал бы и за пределами лагеря перед публикой Кызыл-Кия, и в Узбекистане и тем самым доказать всем, что, мол, под его началом образцовый лагерь военнопленных. Но для этого требовались скрипки. Где и как их достать, сначала было загадкой и истинной головной болью герра профессора, поскольку майор Орлов постоянно подгонял его и не желал войти в его положение.

Моему приятелю Хорсту повезло меньше. Мы вместе с ним явились сюда из Чуамы, и, поскольку Хорст был молод и здоров, его тут же бросили на работу в шахту. Хорст ненавидел однообразную тяжелую работу. Восемь часов в день он почти без перерыва отгребал уголь, откалываемый шахтерами от пласта. Он возвращался из шахты усталый, черный от угольной пыли и постоянно вспоминал райские денечки в Чуаме. Он лучше всех в лагере играл на скрипке, и герр профессор прилагал неимоверные усилия, пытаясь уговорить его участвовать в наших музыкальных вечерах. Но Хорст упирался как мог и выдвинул условие: да, я согласен играть, но только если получу работу полегче. Но в этом даже герр профессор помочь не мог – шахта была на первом плане, чем-то вроде злого и всесильного божества, поедавшего наиболее здоровую часть заключенных.

Доктор Хассенбах получил разрешение поставить койку в помещении, где проживали лагерные врачи. Несколько недель спустя после нашего прибытия лагерного врача доктора Янке по подозрению в подготовке побега поместили в карцер. Все заботы о заключенных легли на плечи доктора Хассенбаха. И хотя доктора Янке вскоре выпустили из карцера, несколько недель допросов сыграли свою роль, и лагерное начальство из врача переквалифицировало его в шахтеры. И уже несколько дней спустя неопытный доктор Янке трагически погиб под колесами сорвавшихся с троса вагонеток.

На долю доктора Хассенбаха выпала нелегкая задача. Он искренне желал помочь этим истощенным беднягам пленным, из которых начальство выжимало последние соки. Особенно трудно приходилось молодым людям, подавляющее большинство которых не справлялись с тяжелой физической работой под землей. Многие доходили до отчаяния – выменивали весь выдаваемый им хлеб на махорку и заглушали голод непрерывным курением. То есть решались на медленное самоубийство. Когда эти люди превращались в ходячие скелеты, они попадали в госпиталь, рассчитывая, что их, обессиленных, за непригодностью отправят на родину. Если отеки ног появлялись далеко не сразу, они изыскивали способ ускорить их, принимая сульфат магния, что значительно ускоряло наступление отеков. Доктор Хассенбах фанатично боролся с подобными проявлениями. Но что он мог сделать? Люди в конце концов просто умирали, ибо никто их из лагеря освобождать не собирался.

Не меньшую заботу представляло недоедание заклю – ченных, возымевшее у истощенных и дистрофиков катастрофические последствия. Хроническое недоедание даже у относительно здоровых людей полностью нарушало пропорциональный чувству голода объем принимаемой пищи. Притупляющий все остальные чувства голод доминировал над всеми остальными чувствами, и в результате даже при обильном приеме пищи насыщения не наступало. Один молодой человек, которого послали на кухню чистить картошку, все отведенное для этой работы время непрерывно ел картофельные очистки и вдобавок опустошил восемь мисок супа. Два часа спустя он скончался от заворота кишок. Другой заключенный скончался по аналогичным причинам – оказавшись на овощном складе, он объелся сырого картофеля и свеклы.

К этому следует добавить и производственный травматизм. В шахте, где понятия техники безопасности просто не существовало, постоянно что-то происходило. Раздавленные конечности, переломанные пальцы – все это составляло группу так называемых малозначительных травм, на которые внимания не обращали. Доктор Хассенбах работал сутками, спасая тех, кого еще можно было спасти.

Не приходилось удивляться тому, что в данных условиях стремительно падал моральный уровень коллектива. С одной стороны – полнейшее отсутствие воли, с другой – страстное стремление выжить. Те достаточно легкомысленные и наивные люди, съедавшие выданный хлеб не сразу, а скрывавшие остатки, например, под матрацами коек, с большой долей вероятности теряли их – хлеб съедали соседи. Процветало и воровство. Крали все, что лежит. Чистота и опрятность превратились в отвлеченные понятия. А начальник лагеря не упускал при этом возможности, ткнув пальцем в очередной негативный пример, упрекнуть немцев, которые, мол, всегда кичились своей «культурностью», в полнейшем бескультурье.

Наш переводчик Сергей Миланович, знакомый нам еще по Чуаме, был одним из немногих, способных на сострадание. Когда я после утреннего построения прибирал барак, он часто приходил переброситься словом, что было для меня значительной психологической поддержкой.

– Не понимаю, почему здесь такое отношение к немцам, – признался он мне однажды. – Они работают лучше всех в Киргизии. И отношение к ним должно быть соответствующим. Сам Сталин неоднократно заявлял, что русский народ не испытывает ненависти к немецкому народу. В Москве такое отношение, как здесь, явно не разделили бы. Но Москва далеко, и комиссии оттуда видят лишь то, что им подсовывают. Испокон веку у нас так было. Я каждый день говорю начальнику лагеря, что дальше так продолжаться не может. В один прекрасный день сюда явятся люди из Москвы и увезут отсюда с собой весьма и весьма неутешительные отчеты, которые в конце концов станут известны и за пределами СССР.

Но начальник лагеря убежден, что знает немцев лучше. Мол, он понимает, как с ними надо обходиться. А Москва его работой довольна – объем добычи угля вырос в несколько раз, стоило там начать работать немцам. А это важнее всего. СССР должен готовиться к решающей битве по разгрому капитализма. Вот поэтому немцы и должны работать до седьмого пота. А что до ненависти, так о ней и речи быть не может. Последняя фраза майора Орлова всегда одна и та же: нам не их кровь нужна, а их пот.

Черепаха

Исполнять обязанности дневального по бараку в лагере Кызыл-Кия было очень нелегко. В моем бараке размещались рабочие одной из трех смен шахтеров. Когда смена возвращалась в барак после работы, к обуви заключенных прилипала глина, а одежда была пропитана угольной пылью. Никому и в голову не приходило у входа очистить обувь и отряхнуться. И наличие грязи, покрывавшей в бараке пол, койки, табуреты, не волновало никого, кроме майора Орлова, требовавшего, чтобы барак «блестел чистотой». Можно подумать, что это не лагерь заключенных, а пансионат благородных девиц.

И я каждое утро после построения исполнял эту жуткую работу.

Воду брали только в одном месте – у здания кухни. Оттуда приходилось тащить в несколько ходок с десяток ведер воды в барак, потом выливать воду на деревянный пол, а потом с помощью самодельного инструмента – своего рода швабры или, скорее, скребка, изготовленного из кусков резины, прибитых к деревянной планке, – очищать грязь и загонять грязную воду в пазы между досками пола. И вот после нескольких подобных манипуляций сквозь слой грязи кое-где начинали просвечивать чистые доски некрашеного пола. Теперь следовало поддерживать пол в сыром состоянии как можно дольше – до очередного обхода начальника лагеря, контролирующего «санитарное состояние» барака. Потому что чистота оценивалась по степени сырости пола. – Вот, вот, – хвалил довольный майор Орлов, если в бараке было влажно, как в бане, и разило сыростью. Майор был временами так доволен, что даже не заглядывал в углы и не обращал внимания на паутину на потолке – смертный грех во всех лагерях. Даже если я буквально вылизывал стены и потолок, майор Орлов тем не менее умудрялся находить микроскопические кусочки паутины, что, естественно, сводило на нет все мои усилия и клеймило меня, как человека, у которого отсутствуют даже элементарные навыки «культуры». Потом майор Орлов проводил ладонью по спинкам кроватей. Если на пальцах оставалась черная полоса угольной пыли, это означало, что уборка проведена плохо, а раз так, дневальный не в состоянии провести надлежащим образом уборку барака, следовательно, он лентяй, человек нерадивый.

А когда начальнику лагеря вдруг приходило в голову перевернуть матрацы, тут можно было говорить о самой настоящей катастрофе. Было строжайше запрещено хранить под матрацами любые предметы. В особенности майор Орлов не мог терпеть, если кто-нибудь из заключенных совал под матрац одежду или даже обувь. Никто не спорит, пространство под матрацем – не самое лучшее место для хранения вонючего тряпья под названием «одежда». Но морально-психологическое состояние пленных, их абсолютное равнодушие ко всему, что не имело отношения к еде и зарплате в рублях, обусловливало хаос и грязь в бараке. Заключенные хранили свое убогое тряпье под матрацами еще и потому, что это место казалось им недоступным для вездесущего ворья. Хотя попытаться спрятать пайку или часть ее под подушкой вовсе не гарантировало сохранности. А когда майор Орлов обнаруживал в койках спрятанные продукты питания, он просто лишался дара речи. Неудивительно – он ведь принадлежал к людям «высокой культуры».

Однажды, когда я возил по грязному полу скребком, случилось нечто из ряда вон выходящее. Между двумя койками степенно и неторопливо передвигалась черепаха. Мне сначала показалось, что у меня начинаются галлюцинации, хотя я знал: черепахи в этих местах отнюдь не редкость. Разумеется, не такие огромные, как, скажем, морские черепахи, которых я видел во время путешествий в южные страны до войны. Здесь водились небольшие экземпляры весом не более 200 граммов. Но пленные быстро сообразили, что этих животных можно отлавливать и варить из них суп, причем непередаваемый на вкус, как и черепашье мясо.

И я, словно хищник, набросился на черепаху, а несколько секунд спустя она уже лежала, готовая к варке. Я стал отделять мясо от панциря. Часть мяса превратилась непонятно во что – нужного опыта у меня не было, – но я не побрезговал и легкими, печенью и желудком, которые аккуратно сложил к себе в пустую консервную банку, служившую мне и для питья, и для поедания супа.

Правда, вопрос о том, как и на чем я буду ее готовить, оставался открытым. Готовить пищу в бараках было строжайше запрещено. Но не это меня остановило. Если бы тогда была зима, то ничего не стоило бы сунуть банку с мясом в печь на несколько минут. Зимой кое-кто из пленных пытался печь картошку в печах отопления и преуспевал при этом. Но сейчас на дворе была золотая осень, и растапливать печь было рискованно – дым из трубы неизбежно вызвал бы подозрения. Да и майор Орлов имел обыкновение регулярно заглядывать в отопительную печь и мог явиться в любую минуту, ибо из лагеря не отлучался.

У меня к тому времени сложились вполне дружеские отношения с Максом, нашим шеф-поваром, которому я нагадал по руке, что он точно уедет домой. Таким образом, способ приготовления черепашьего супа был найден – пусть Макс сам продемонстрирует свое мастерство.

И я, отчасти окрыленный внезапным везением, отчасти мучимый чувством вины, направился к пищеблоку. Макс как раз вышел вдохнуть свежего воздуха, посидеть на солнышке и отереть кухонный пот.

Когда я показал ему свою находку, Макс выпучил глаза. – Нет, вы только подумайте! – воскликнул он, ковыряясь в останках умерщвленной мной черепахи. – Жаль только, что ты ее всю перекорежил! Теперь придется варить все это месиво вместе. Но ничего, супчик выйдет что надо. Сегодня после обеда придешь и заберешь.

Я вздохнул с облегчением – все-таки сумел пристроить драгоценное мясо в хорошие руки. И, предвкушая гастрономическое удовольствие, я поплелся назад в свой барак.

Около двух часов дня распахнулись лагерные ворота, и через них к бараку проследовала наша смена – усталые, почерневшие, истощенные люди.

Сначала все шло как обычно. Кто-то умывался, кто-то отправился обедать, чтобы потом прямо в рабочей одежде завалиться на нары. Дневная норма работы была выполнена.

Катастрофа явилась в облике Германа, начальника смены, командовавшего заключенными не только в забое, но и в бараке. Этот Герман был в общем парень неплохой – общительный, уживчивый, покладистый, и у нас с ним сложились вполне приятельские отношения. Я оказывал ему мелкие услуги, которые он с благодарностью принимал, в особенности возвратившись из шахты и видя, что кое-что уже готово, сделано за него мною: на нарах стояла бутылка со свежей кипяченой водой или в столовой он съедал чуточку больше маргарина. И все это благодаря мне.

И я успел привыкнуть к тому, что Герман после работы, кое-как насытившись, благостно взирал на барак, вытянувшись на нарах. Но сегодня с Германом было явно что-то не так, было заметно, что он чем-то здорово обеспокоен и опечален. Шарил по своим коробкам, заглядывал под нары.

– Скажи, – обратился Герман ко мне. – Ты, случайно, не видел сегодня мою черепаху?

У меня возникло ощущение, что меня за шиворот взяла костлявая и холодная как лед рука. Не надо было долго размышлять над масштабом грозившей мне катастрофы. И мои мечты вкусить деликатес мгновенно превратились в кошмарный сон. В этот момент я понял, отчего даже пойманный с поличным преступник иногда столь яростно отрицает содеянное. Какие бы приятельские отношения ни связывали меня с Германом, я просто не мог признаться ему в том, что произошло в бараке сегодня утром.

– Твою черепаху? – Я изо всех сил пытался изобразить искреннее изумление. – Хочешь сказать, что ты здесь, в бараке, держишь черепаху?

– Да, вот держу, и все! – раздраженно выкрикнул Герман. – Вот в этой картонной коробке. А она сегодня, наверное, выползла и спряталась где-нибудь в бараке.

Я уже собрался ему сказать, что, мол, все утро дверь в барак стояла нараспашку и что животное вполне могло выбраться на волю. Но Герман меня опередил.

– На улицу она не пойдет, – озабоченно заключил он. – Черепахи передвигаются еле-еле. И ты наверняка бы заметил. Если ты не заметил, она сейчас точно в бараке. Забилась куда-нибудь в угол.

Я не видел возможности отпираться и дальше и предпочел осторожно во всем признаться.

– Знал бы я, что это твоя черепаха!

Герман с растущим подозрением посмотрел на меня.

– Дневальный по бараку за все здесь отвечает, – спокойно и даже с укором продолжил я. – Сам подумай, тебя назначили дневальным по бараку, и вдруг ты видишь посреди барака черепаху. И что? Ты бы сразу догадался, чья она? Или бесхозная? Откуда мне было знать, что она живет у тебя в картонной коробке?

– Где черепаха? – перебил меня Герман, уже поняв, какова участь его любимицы. – Что ты с ней сделал?

Виноватым тоном, но и не без раздражения я продолжил:

– Да, сегодня утром я наткнулся здесь на черепаху. И разумеется, подумал, что она явилась сюда с улицы, из лесу, если хочешь. А потом заблудилась здесь.

Герман стоял, не в силах и слова произнести. Сделав паузу, я продолжил:

– Ну, я и решил забить ее и отдать повару. В шесть часов суп будет готов. Можешь сам забрать, если хочешь.

Герман, по-прежнему не говоря ни слова, стоял передо мной. Потом, внезапно круто повернувшись, выскочил из барака и едва ли не бегом пустился к пищеблоку.

Минуты не прошло, как он явился. Вид у него был мрачнее тучи.

– Что ты вытворил с этой черепахой? – спросил он. – Суп – сплошная горечь от желчи! Ты даже желчь не выкинул. Я это есть не буду. – И сунул мне в руки банку. – Забирай эту дрянь, я есть отказываюсь.

Начальник смены мог себе такое позволить. Он не голодал. Его зарплаты хватало на улучшенное питание. А что касалось нищего и вечно голодного дневального по бараку, этот черепаховый суп с горчинкой от желчи был самым настоящим лакомством. Черт с ней, с горчинкой, зато хоть наелся досыта.

Скрипичных дел мастера

Солнце скрылось за горами Кызыл-Кия, за белоснежным плато Памира, и я украдкой, чтобы не заметил начальник лагеря майор Орлов, наблюдал за игрой красок медленно темневшего неба над пустыней. Рядом, сгорая от нетерпения и радостных предчувствий, стоял мой друг Хорст.

– Вот где тебя искать надо, оказывается! – сердито выкрикнул он. – Эх ты, едва не упустил самую большую в жизни удачу!

– А что, уже нельзя и помечтать? – отбрил его я. – Лучше посмотри, какая красотища!

– Ерунда это все! – не соглашался Хорст. – Что толку от красотищи? А я вот нашел способ облегчить жизнь и себе, и тебе. Я мечтаю вырваться из этой шахты, да и ты был бы рад забыть о своем бараке. Слушай сюда! Мы оба займемся изготовлением скрипок!

– Изготовлением скрипок? – Я иронично покачал головой. – Ты неисправимый фантазер. Мы с тобой не имеем представления о том, как изготовляют скрипки. И потом, чем ты собираешься их изготовлять? Ногтями?

– Это не фантазии, ими тут и не пахнет! – неодобрительно ответил Хорст. – Ты отлично понимаешь, что на весь лагерь одна-единственная скрипка. А их нужно самое меньшее семь, лучше восемь. Майор Орлов мечтает организовать в лагере оркестр и прославиться в городе. Ну и деньги получать. У него есть профессор Лафонтен, но он один такой, и с ним ничего не организуешь. Почему? Да потому, что скрипок нет!

– И не будет. Потому что покупать их никто не будет. Да и негде их купить сейчас. В особенности здесь. Майор пожалеет денег, они стоят немало. Я не прав?

– Прав, прав! – согласился Хорст. – Вот именно поэтому бригада скрипичных дел мастеров и есть выход из положения. Вчера майор вызывал к себе профессора обсудить план создания лагерного оркестра. И профессор объяснил ему, что, дескать, с музыкантами проблем никаких, а вот инструментов нет. Их нужно доставать. А что по этому поводу думает сам Орлов? А он думает вот что: «Сами доставайте где хотите!» Профессор чуть не рехнулся. Понятно, человек не привык, чтобы с ним в таком тоне говорили. И профессор после этого разговора всю ночь глаз не сомкнул. Боится, что Орлов и его в шахту загонит, если оркестра не будет. Профессор сегодня обратился ко мне и спросил, может, есть смысл собрать бригаду скрипичных мастеров и самим изготовить инструменты.

– И ты, разумеется, уверил его, что это пустяк. Раз плюнуть, – съязвил я.

– Так точно. Именно так я ему и ответил, – с готовностью подтвердил Хорст. – И я эту бригаду сформирую. Я пообещал ему, что вместе с тобой мы изготовим и эти недостающие скрипки и еще, если понадобится. А сейчас профессор отправился доложить об этом Орлову.

– Вот здорово! – восхитился я. – И мне теперь придется убеждать Орлова, что я принадлежу к династии скрипичных дел мастеров и в молодости только тем и занимался, что как на конвейере штамповал скрипки.

– Похоже, именно такую позицию тебе и придется занять, – невозмутимо согласился Хорст. – В конце концов, мы все способны на что-то большее, чем нам кажется.

Позади кто-то пронзительно завопил:

– Где эти засранцы? Никто Хорста не видел?

Хорст тут же вскочил, узнав голос Эрнста, второго после майора Орлова человека в лагере.

– Эй, Эрнст! – позвал он. – Мы, то есть засранцы, оба здесь – ты ведь засранцев ищешь?

Эрнст облегченно вздохнул.

– Наконец-то сыскались лентяи! Сию же минуту к Орлову! Он вас ждет.

Две минуты спустя мы стояли перед комендантом лагеря. Рядом сидел профессор.

– Так вы, оказывается, и скрипки делать можете, – с заметным сарказмом произнес майор Орлов, ухмыльнувшись. – А я и знать не знал, что у меня в лагере такие таланты. Знаменитый профессор Лафонтен, и еще мастер на все руки инженер Хорст, и тут же доктор Роме, который ни слова не сказал, что он, оказывается, второй Страдивари. Прекрасно. Если вы можете делать скрипки, то вам ничего не стоит и парочку гитар сотворить. И виолончель в придачу. Профессор, а контрабас нам, случаем, не понадобится?

Профессор в ответ любезно улыбнулся:

– Предлагаю, чтобы товарищи изготовили для начала парочку скрипок. А потом посмотрим.

Уловив скепсис в тоне Лафонтена, майор Орлов нахмурился.

– Сколько скрипок в месяц вы можете изготовить? – напрямую, чисто по-деловому спросил он.

Хорст, нимало не смущаясь, ответил:

– Изготовление скрипок – искусство, герр майор, великое искусство. Вам же известно, что старые мастера месяцами…

Орлов оборвал его на полуслове:

– Четыре скрипки в первый месяц или оба в шахту!

Явно оскорбленный, Хорст умолк.

– Вам ясно? – спросил майор Орлов.

Не имело смысла даже пытаться привести какие-то там контрдоводы, контраргументы. Не важно было и то, сколько инструментов мы на деле изготовим. Говорить «да», но думать «нет» – это был общепринятый лагерный канон. Наилучший способ прекратить неприятный разговор. Мы, как от нас и ожидалось, вытянулись по стойке смирно и в унисон гаркнули: «Так точно, герр майор!»

– Ну вот, – подал голос явно подобревший Орлов. – С завтрашнего дня останетесь в лагере. Вы теперь в бригаде скрипичных мастеров. Дополнительное питание предусмотрено. – И тут же, будто сжалившись, добавил: – А теперь можете идти.

Пять минут спустя мы сидели у Эрнста, второго человека в лагере.

– Приказ майора Орлова, – решил ввести Эрнста в курс дела Хорст, глядя на него без должного почитания. – С завтрашнего дня мы в бригаде скрипичных мастеров. Дополнительное питание предусмотрено.

– Вот же дела!

Эрнст не привык, чтобы заключенный держался с ним чуть ли не на равных, и это его взбесило.

– И только одна жратва на уме! Сначала посмотрим, на что вы способны, халтурщики.

Хорст, поднявшись, чуть ли не вплотную подошел к Эрнсту.

– Хватит пороть чушь, Эрнст! И потом, нам не нравится, что ты так обходишься с нами. У нас приказ майора Орлова, поэтому твое хайло роли не играет. Усек?

Эрнст ни слова не говоря смотрел на Хорста. Видимо, подумал, что Хорст блефует.

– Ни стыда ни совести! Ну ничего, я вас научу дисциплине.

Хорст с воистину королевским высокомерием посмотрел на него.

– Ни черта ты нас и ничему не научишь! Да и чему ты нас можешь научить? Ты в скрипках разбираешься как свинья в апельсинах! А изготовить скрипку – это, к твоему сведению, искусство. Настоящее искусство. Знаешь, что нам сказал Орлов? Если вам что-нибудь понадобится, сказал он нам, тогда по всем вопросам обращайтесь к моему заместителю Эрнсту. Он выдаст вам все необходимое, в первую очередь, все нужные инструменты и дерево тоже. И никто не должен отвлекать вас от работы. Если кто-то будет вам мешать, немедленно докладывайте мне. Вот что он сказал. И еще: «Я хочу видеть скрипки, готовые скрипки, и ничего больше».

– «Готовые скрипки, и ничего больше», – передразнил Эрнст. – Только вот нос задирать нечего, мошенники чертовы! – И тут же уже куда менее спесиво добавил: – Если Орлов увидит, какие деревяшки вы сотворили, он вас мигом спровадит в шахту. Обоих!

– С тобой, может, так и было бы, окажись ты на нашем месте, – презрительно бросил в ответ Хорст. – Постыдился бы в таком тоне разговаривать с мастером, я имею в виду доктора, – тут Хорст кивнул на меня.

И я, будучи не готовым оказаться на первом плане, сокрушенно покачал головой. Нет, пути назад уже не было, так что оставалось только одно – вперед и с песней!

Своими свиными глазками Эрнст какое-то время изучающе смотрел на меня. Потом довольно решительным тоном произнес:

– Делайте что хотите. Мешать я вам не собираюсь. Но если только майор не будет доволен вашей работой, тогда держитесь.

Мы молча приняли этот тактический ход Эрнста и поднялись.

– И не забудь распорядиться насчет дополнительного питания для нас, – напомнил Хорст уже в дверях.

Эрнст промолчал. Но уже на следующее утро кухне были даны соответствующие письменные указания. Можно было приступать к работе.

На следующем построении всех остававшихся в лагере заключенных распределяли на работы.

– Скрипичные мастера, выйти из строя, – скомандовал Эрнст.

Мы с Хорстом вышли.

– На работу марш!

И мы направились пока еще неизвестно куда под ропот остальных заключенных.

«Скрипичные мастера!» Это была сенсация! «А что, разве этот доктор понимает, как их делать? И потом, на кой нам эти скрипки сдались?»

После построения нас осчастливили бригадиры. Как полагается.

– Заделались скрипичными мастерами? Ну, теперь жди – скоро в лагере оглохнешь от пиликания!

– Хотел бы я посмотреть на ту скрипку, которую вы сделаете!

– Неплохой ход конем – а вы оба, оказывается, хитрожопые!

– Если понадобится помощник, могу предложить свою кандидатуру, – высказался один из главных в забое. – Могу подсобить и с духовыми инструментами. И гвозди забивать могу, если что.

– Веселитесь, веселитесь, козлы чертовы! – пробурчал Хорст. – А помощь ваша нам точно понадобится. Серьезно. Вы же хотите, чтобы у нас в лагере была своя музыка? Хотите. Ну, тогда какого черта ржете?

Когда я спустя час вошел в нашу новую мастерскую, Хорст уже сидел, разглядывая скрипку, ту самую единственную в лагере.

– Лучше всего, конечно, было бы ее разобрать, – пробурчал он про себя. – Нам необходимы точные размеры. Но вопрос в том, сможем ли мы ее потом собрать. Сегодня после обеда займемся поисками дерева, – продолжал он. – Для деки пойдет дерево от старых нар. Оно успело как следует просохнуть, и его хоть пруд пруди в лагере. Для обечаек понадобится тополь. Дерево мягкое и гнется хорошо. И его полно везде. Но задняя стенка, днище, так сказать. Для него понадобится прочное, просохшее дерево!

– Клен, например, – поспешил вставить я, надо же было и мне внести свою лепту.

– Клен, говоришь? А почему именно клен? Здесь местность абрикосовая. В каждом саду абрикосовое дерево. И не одно.

Хорст напряженно думал.

– В шахте достанем бук и сосну, из сосны выйдет хороший пробойник. Она крепкая. Попробуем, во всяком случае.

Гонг на обед прервал наши размышления. После обеда мы отправились «прощупывать» бараки. Мы придирчиво осматривали нары, подобрав парочку крепких на вид досок, выдрали их, с победным видом отправились в мастерскую. Доски были из твердого бука. Так что материал для задней стенки мы нашли.

Хорст стал выпиливать из доски кусок, по форме напоминавший заднюю стенку скрипки.

– Откуда у тебя пила? – полюбопытствовал я. На весь лагерь было всего две пилы. И столяр, отвечавший за них, не спускал с них глаз.

– Одолжил, – коротко бросил в ответ Хорст, не вдаваясь в подробности.

В этот момент распахнулась дверь. На пороге стоял столяр. – Ну разумеется! Господа скрипичные мастера! Стащили у меня пилу! Бандиты проклятые!

Хорст, не прерывая работы, в свойственном ему дружелюбном тоне ответил столяру:

– Ах, Йозеф, это ты! Очень рад, что зашел в гости. Ты – первый, кто пожелал помочь нам в работе.

– Я вам сейчас так помогу, что… – прошипел Йозеф. – Отдавай пилу!

– Ах, пилу! – удивился Хорст. – А это твоя? Тогда все в порядке. Ты же не будешь против, чтобы и мы ею немного попользовались. Ты же понимаешь, что без пилы нам скрипок не сделать. А новые скрипки, Йозеф, сейчас самая сильная головная боль коменданта лагеря. Он задумал организовать оркестр. Тогда у нас в лагере каждый вечер будут концерты.

Йозеф, казалось, ненадолго забыл о возмущении.

– Целый оркестр? – изумился он. – А кто в нем будет играть?

– Все, кто может, – заверил его Хорст. – Если бы ты умел играть на скрипке, и ты мог бы участвовать.

– А я играю на скрипке, – признался Йозеф. – Правда, уже забыл, когда в последний раз брал ее в руки. Но в свое время до четвертого регистра дошел.

– Отлично, Йозеф! – восторженно воскликнул Хорст. – Такие люди нам и нужны. Разумеется, и тебя возьмут в оркестр.

– Возьмут, думаешь? – недоверчиво спросил Йозеф. – Это сам профессор будет решать, а он очень придирчив.

– Все так, – согласился Хорст. – Но везде нужны рекомендации. Я могу поговорить с профессором. Но если ты будешь плохо играть, мы непременно найдем тебе занятие, в котором ты себя проявишь. Например: помощь при изготовлении скрипок. И тогда у нас будет чем крыть – мол, герр профессор, этот человек так здорово помог нам, когда мы делали скрипки – все скрипки вырезаны не нами, а Йозефом. И завитки он вырезал. Ну, как такого работящего человека не принять в оркестр?

Йозеф растерянно смотрел на Хорста, было видно, что он и верит, и не верит всему услышанному. А Хорст пилил себе и пилил позаимствованной у Йозефа пилой, не прерывая рассуждений.

– Ты мой друг, поэтому я открою тебе еще один секрет, но в лагере об этом ни гугу. Оркестр будет выступать и в городе, за гонорар и еду, само собой. Пара кружек пива или водочки – это тоже не исключается. По моим расчетам, два раза в неделю.

Глаза Йозефа постепенно вылезали из орбит. Он молча ждал деталей, но Хорст, посчитав, что сказано все, углубился в работу. Надо было выждать, что скажет на это все Йозеф. А тот схватился за пилу.

– Мне нужно ее взять, Хорст. Ничего не поделаешь. Она срочно нам нужна. Ты знаешь, на лагерь их всего две штуки. И я не могу одну отдать тебе. Ты должен понять. Но вот кое-что из того, что вам нужно, я могу выпилить. Я все же столяр. И прорези я сделаю. А ты только доложи Эрнсту, чтобы тот не возмущался.

– А чего ему возмущаться? – недоуменно спросил Хорст. – Одно мое слово майору Орлову – мол, ты нам тоже нужен – и дело в шляпе. Если будешь хорошо работать, организуем твою персональную скрипку. Общими усилиями. И об этом совершенно ни к чему знать остальным. Скажешь, что ты своими руками ее сотворил в нашей мастерской. Идет?

– Идет! – твердо пообещал Йозеф и в раздумьях о грядущем удалился.

Хорст снова взялся за нижнюю деку скрипки.

– Сначала нужно пропустить дерево через волочильную доску и придать ему выпуклую форму. Потом отполируем стеклом. Ты возьми ящик и сходи набери осколков стекла.

Я с ящиком в руках отправился на поиски стекла. Найти осколки стекла труда не составляло. Из рам выбитых окон можно было их просто вынуть. И я вскоре вернулся с полным ящиком. А Хорст тем временем был поглощен обработкой выпуклой поверхности нижней деки скрипки. Он занимался этим до поздней ночи, и уже к утру она была готова к полировке принесенными мной стекляшками. Три дня я мучился с этой полировкой. Хорст вместе с Йозефом изготовили деревянную матрицу для придания нужной формы обечайке, то есть бокам скрипки. Йозеф уже выстругал из тополя полосы, которые после обработки в матрице превратятся в обечайки скрипки. Их нужно будет обработать горячим паром и сжимать в матрице, пока они не затвердеют и не будут способны сохранить приданную форму. Йозеф проделал и эфы – фигурные прорези, а также гриф, колок и подставку. Хорст взялся за изготовление мягкой и поэтому легко обрабатываемой деки.

Теперь необходимо было все собрать. Нижнюю и верхнюю деки, обечайки склеили. Йозеф был отменным столяром – приклеивал намертво. Приделали гриф и колковую коробку с завитком, гриф мы приклеили, а подставка ждала своей очереди. Хорст откуда-то притащил – никто не понял, откуда – кусок стального кабеля для изготовления струн, в лагере уже был накоплен солидный опыт изготовления струн из стальной проволоки. Наконец, мы натянули струны, и Хорст первым опробовал их звучание. К нашему удивлению, звук вышел вполне приличным: насыщенным, сильным. Мы ожидали намного худшего.

Я тут же выхватил у него инструмент и стал извлекать из него звуки. Потом и Йозеф чуточку попиликал.

В общем, успех был стопроцентным. Срочно вызвали профессора, и наша решимость вынудила его согласиться с нами. По лагерю пошли слухи, что, мол, первая скрипка уже готова. Бригадир Хорст с гордо поднятой головой доложил лично майору Орлову о готовности инструмента и даже проиграл ему какой-то веселый цыганский пустячок.

Майор Орлов весьма придирчиво оглядел скрипку, повертел ее в руках, и мы увидели его довольную физиономию. – Вот! Вот! – воскликнул начальник лагеря. – Можешь эту скрипку оставить здесь. К завтрашнему дню должен быть готов смычок. Без смычка и скрипка – не скрипка.

Хорст на подобный оборот не рассчитывал. Где взять смычок?

Он молча стоял, думая, что ответить. Но Хорста выручил сам майор Орлов.

– Ну что ты стоишь как истукан, уставившись на меня? – рявкнул он на явно смущенного бригадира. – Завтра смычок, а на следующей неделе еще одну скрипку. Можешь идти.

Когда Хорст рассказал о своей аудиенции у начальника лагеря, было видно, что он встревожен не на шутку. С таким трудом и риском завоеванная слава грозила обернуться крахом.

И тут кто-то снаружи перегнулся через подоконник.

– Ну, где ваша игрушка? – раздался голос второго человека в лагере после майора Орлова. Вопрос был задан с подковыркой. Но Хорст мгновенно пришел в себя.

– Отправляйся к майору, – торжествующе бросил он. – Скрипка слишком хороша для лагеря, так он сказал и решил оставить ее себе.

Эрнст даже не знал, что ответить.

– Дурацкий у тебя вид, – продолжал Хорст. – Но ничего, это скоро пройдет.

– Все у меня давным-давно прошло, – сдерживая раздражение, ответил Эрнст и тут же исчез из поля зрения.

– Теперь майору вздумалось заиметь смычок, – простонал Хорст. – А о нем-то мы и не подумали. В этой чертовой стране ничего не купишь. Все приходится делать самому. Для смычка нужен конский волос. Причем длинный.

Сначала мы понадеялись, что нас выручит смычок уже имевшейся в лагере скрипки. И пришли к заключению, что нам понадобится конский волос длиной не менее 75 сантиметров. Но где его взять?

В лагере было две лошади. Только на них и оставалось уповать. И мы поспешили в конюшню. Там они и стояли, помахивая хвостами, разгоняя назойливых мух. Нам повезло. Длина как раз подходила. И мы тут же обрезали самые длинные волосы. Короткие нам были не нужны. Наш конюх Герберт попытался что-то возразить. Но горсть махорки мигом отбила у него охоту к возражениям. Да и ссылка на приказ майора Орлова тоже.

На следующее утро Хорст представил на суд майора Орлова искусно склеенный смычок, который, конечно же, здорово отличался от своих изготовленных промышленным способом собратьев, однако вполне успешно справлялся с тем, что ему полагалось делать. А это и было важнее всего. Майор и на этот раз не скрывал, что доволен. Хорст воспользовался этим и поведал ему о наших проблемах достать конский волос.

– Какие могут быть проблемы? – недоумевал майор Орлов. – В шахте полно лошадей. И в Кызыл-Кия все лошади с хвостами.

Аргумент был неоспорим. Хорст сделал нужные выводы из слов коменданта лагеря. На следующий день он вместе с рабочими смены спустился в шахту и вечером притащил с собой огромную коробку, полную длиннющего конского волоса.

И стал ломать голову над тем, как наладить серийное производство инструментов. Медленно колдовать над каждой скрипкой? Но по норме майора Орлова мы должны были изготовлять по одной скрипке в неделю. К тому же предстояло заняться изготовлением и других инструментов для оркестра. И еще: требовались футляры для скрипок. Приличные на вид.

Хорст составил план-график на изготовление десяти инструментов. Нам потребовалось три недели непрерывной многочасовой работы, но скрипки стали появляться быстрее. Впрочем, не обошлось и без колкостей Эрнста, упорно не желавшего признавать наши успехи, и без окриков подгонявшего нас майора Орлова, который, судя по всему, подыскивал для нашей продукции все новых и новых клиентов. Когда он снова пригрозил нам работой в шахте, из-под пресса вышла следующая скрипка.

Хорст тут же доставил ее Орлову, который на сей раз бурных восторгов не проявил.

– Вам что, целых три недели понадобилось на один-единственный инструмент?! Двоим? Первую скрипку вы сделали за несколько дней. В чем загадка?

Рассказать майору Орлову все как есть было бы просто несусветной глупостью. Десять скрипок он уже получил. Но Хорст, как обычно, нашел выход.

– У нас нет дерева, герр майор, – объявил он. – И мы применяем слежавшуюся, твердую как камень, засохшую древесину.

И когда майор что-то ответил с нотками явного недоверия, Хорст голосом спеца-эксперта продолжил:

– Речь идет о качестве звучания. А звучание зависит не только от мастерства изготовителя, но и от качества материала.

Орлов задумался.

– Что за дерево необходимо вам? – спросил он.

– Оно должно быть достаточно крепким, прочным, – ответил Хорст. – Например, абрикосовое дерево, и чем старше, тем лучше. – И мечтательно добавил: – Достать бы какую-нибудь дверь у киргизов, которой лет под двести, вот это вышли бы скрипочки, с которыми не стыдно было бы и в Париже выступить.

Орлов кивнул. Он был того же мнения на этот счет.

– Хорошо, – ответил он. – Поищите, где можно найти такие двери.

Хорст был приятно удивлен, что его отпустят из лагеря. Такого еще не было на нашей памяти.

– В общем, я его уломал, – сообщил мне после разговора с майором Орловым Хорст. – Через две недели мы представим ему следующую скрипку, которая уже готова и дожидается в шкафчике. Остальные скрипки – наши. Так что оркестр может начинать играть.

– А если Орлов увидит скрипки? – озабоченно спросил Йозеф.

– Люди сделали их для себя. И мы к ним отношения не имеем.

Хорст взялся за ручку шкафчика, открыл дверцу и извлек оттуда готовую скрипку.

– Это твоя, Йозеф. Ты ее заслужил, и мы скоро сделаем для тебя еще одну, которую ты кому-нибудь на воле загонишь. Каждый труд должен быть оплачен по достоинству. Но половину заработка в счет бригады.

На следующее утро нас с Хорстом вызвали в дежурку. Мы обеспокоенно переглянулись. Вызов в дежурку, как правило, ничего доброго не сулил. Либо на допрос в НКВД, либо карцер. С бьющимся сердцем мы шли куда приказано. Перед нами стоял майор Орлов собственной персоной. И два конвоира.

Орлов даже не удостоил нас словом.

– Пошли, – приказал он конвоирам.

Те тут же взяли нас в клещи, и мы двинулись вслед за Орловым.

Но шли мы не в НКВД и не туда, где располагался карцер. Мы вышли в голую степь и шли по ней до первой киргизской хатенки, стоявшей прямо в абрикосовом саду. Около дома сидела пожилая киргизка и что-то помешивала в большом казане, стоявшем на огне открытой печи. Женщина удивленно уставилась на нас.

Орлов остановился у входа в дом и показал на дверь. Это была прекрасная, мастерски изготовленная дверь из старого абрикосового дерева. Таких мы немало повидали здесь.

– Такое дерево подойдет для твоих скрипок? – спросил майор ошарашенного Хорста. Тот в ответ только кивнул. Орлов дал конвоирам сигнал, и не успели мы опомниться, как солдаты сняли дверь с петель и, подхватив ее, подошли к нам.

Киргизка на мгновение окаменела от неожиданности. Потом вскочила, подбежала к Орлову и стала что-то быстро говорить ему на жуткой смеси русского и киргизского.

– Все хорошо, все хорошо, – успокоил ее комендант лагеря. – Ты получишь новенькую дверь.

Жестом приказав нам следовать за ним, направился обратно в лагерь.

В мастерской мы тщательно осмотрели дверь.

– Вот из чего выйдут скрипочки! – восторженно воскликнул Хорст. – Райнер, вот из этого дерева мы сделаем скрипки для нас.

Сказано – сделано. Резерв уже готовых инструментов позволил нам изготовить несколько скрипок для себя. Мы за это время накопили кое-какой опыт, и это нам здорово помогло. Наконец оба инструмента были готовы. И они нас не разочаровали. Тем временем набрали оркестр. И когда Хорст, сам отлично владевший скрипкой, появился со своим новеньким инструментом и сыграл чардаш Монти, тут даже герр профессор восхитился. Хорст стоял чуть не плача. – Это инструмент моей жизни, – захлебываясь от волнения, произнес он. – Эту скрипку я просто обязан увезти домой.

Игра не оставила равнодушным и меня. Серебристые переливы этой родившейся в Киргизии скрипки поддерживали меня все последующие годы испытаний и потом, гораздо позже, уже в Германии, я окончательно утвердился в мысли, что никакое горе, никакие беды и трагедии не в состоянии убить в человеке творческое начало. Я лично в этом глубоко убежден. Неизвестно, довезем ли мы наши скрипки до дома. Или же скрипкам суждено пережить нас?

Караганда

1948 год подходил к концу, когда нас снова усадили на транспорт. Лагерь в Кызыл-Кия решили очистить от немцев. Шахта теперь обслуживалась советскими специалистами и бригадами. Подготовка к этой переброске, конечный пункт которой держали в секрете, шла полным ходом, когда собрали 160 человек, среди которых был и я, и посадили на транспорт. Я был убежден, что от этой переброски хорошего ждать нечего. Но кое-кто высказывал мнение, что этот транспорт точно означает отправку на родину. Однако наш переводчик Сергей Миланович накануне отъезда отвел меня в сторону и сказал:

– Я тоже надеялся, что вас, наконец, отпустят, когда СССР объявил о том, что, мол, в течение 1948 года все военнопленные будут репатриированы. Но, увы, должен сказать, что ваши тяготы еще не закончились. Вас и ваших попутчиков ждет в СССР еще не один тяжелый год. Почему так происходит, сказать не могу. За вами не числится никаких преступлений, да и к вашему пребыванию здесь никаких претензий быть не может. Но тем не менее дело обстоит так. Не могу я понять Москву. Все, что могу пожелать, – свою искреннюю надежду, что вы продержитесь все эти годы. Потому что все когда-нибудь заканчивается. Придет время, и Советский Союз все же примет решение освободиться от этого непомерного груза, от этого балласта, которым ныне являются военнопленные. Я вам это говорю сейчас потому, что верю, лучше, чтобы вы знали, как на самом деле все выглядит. Всего вам хорошего и не забывайте старину Сергея, который всегда хорошо к вам относился, но сделать ничего существенного для вас не мог и не может.

В последний раз я заглянул в нашу скрипичную мастерскую. Хорст сидел, погруженный в горестные раздумья, перед своими скрипками и даже сумел изобразить улыбку, когда я подал ему руку на прощанье.

– Давай поспорим, кто из нас раньше доберется до дома, – сподобился он на шутку.

– Ни к чему эти споры, – ответил я. – Потому что я точно знаю, что сейчас меня не на родину отправляют. Так что счастье на вашей стороне.

– Никогда точно не знаешь, куда тебя отправят, – попытался он меня успокоить.

– Все это так! – с жаром ответил я. – Мой транспорт направляется в пустыню. Но если ты окажешься дома, то буду от души рад за тебя. Тогда у тебя будет хотя бы возможность сообщить обо мне моей семье, коллегам и друзьям. И еще: возможно, ты можешь облегчить жизнь тем, кто остается. Так что буду знать, что хоть кто-то поборется за нас.

Хорст кивнул.

– Если и правда все обстоит именно так, то ты можешь на меня рассчитывать.

Группа отъезжающих уже подошла, и я торопливо присоединился к ним. Мы молча миновали лагерные ворота. За воротами нас основательно обыскали. Потом нас погнали на железнодорожную станцию, где распределили по зарешеченным товарным вагонам.

Состав нашей группы окончательно убедил меня, что мы поедем на «транспорте из одних левых». Группа состояла, в основном, из представителей интеллигенции и офицеров высшего ранга. В группу вошел и доктор Хассенбах. Нас разместили в трех вагонах, которые прицепили к товарному составу, и вскоре мы медленно, но неотвратимо стали удаляться от наших товарищей на северо-запад.

Когда мы доехали до Южного Урала, многим показалось, что нас перевозят в европейскую часть России, то есть все же ближе к дому. Но в один прекрасный день мы круто повернули на восток, и груженные углем встречные поезда убедили нас, что наша цель – Карагандинский угольный бассейн.

Поездка завершилась в нескольких километрах от Караганды. Нас выгрузили прямо в поле, и мы на своих двоих зашагали в новый лагерь, с трудом переступая в чуть ли не метровом снегу. Непросто оказалось добраться до этого лагеря. Недавняя снежная буря замела все вокруг – из снега торчали одни только печные трубы. Между бараками и хозяйственными постройками в снегу прокопали узкие проходы – так, что пройти мог только один человек. Я не смог сразу сориентироваться, где что расположено в этом лагере, – все вокруг покрывал трехметровый снег. И мы пробирались через лабиринт узких проходов. Так как нашей группе полагался трехнедельный карантин, ни о какой работе за пределами лагеря говорить не приходилось. Мы были заняты расширением проходов в снегу, который грузили на грузовики, вывозившие его за территорию лагеря.

Мне очень помогло, что я уже вскоре после прибытия подружился с одним заключенным, лагерным портным по имени Роберт, благодаря принадлежности к активу он имел влияние.

– Хотя мы и считаемся рабочим лагерем, – вводил меня в курс дела Роберт, – но мы еще и следственный лагерь. Здесь нужно быть очень осторожным. У русских здесь везде уши, и они только и ждут, что ты дашь им повод взять тебя за жабры. Сюда постоянно прибывают мелкими группами интеллигенция и офицеры-штабисты. Но численность заключенных практически не меняется, потому что каждую неделю отсюда отправляется транспорт с теми, кому уже вынесен приговор. Их отправляют в «лагерь 13» – здесь, неподалеку. А там заседает суд. И если кто-то оказывается там, его вскоре отправляют в исправительный лагерь. Никого здесь не оправдывают. Приговор – чистая формальность. Решение принимается не судом, а оперативником. То есть здесь.

– Выходит, всем нам вынесут приговор? – уточнил я.

Слова Роберта меня здорово напугали.

– Да нет, все не так уж и страшно, – покачал головой Роберт, заметив мою реакцию. – Отсюда уже отправили не один транспорт в Германию. Но половина вынуждена ждать, что будет. Здесь постоянно работают двенадцать человек офицеров-оперативников и вскоре прибудут еще двадцать, чтобы вынесение приговоров шло быстрее. Но ты особенно не расстраивайся. Это касается немногих пленных, и вполне вероятно, что к нам они не прицепятся. В данный момент самое главное для тебя – устроиться на хорошую должность, чтобы не околеть здесь раньше времени. Тут с помощью высоких показателей работы авторитет не завоюешь, как в вашем Кызыл-Кия. Питание почти одинаково во всех лагерях, но выжить можно. На рабочую бригаду можешь не рассчитывать – посмотри на себя, самый настоящий дистрофик. Это здесь под контролем. К сожалению, не могу взять тебя к себе портняжничать. Здесь все занято, и мы даже несколько человек отдадим в рабочую бригаду. Но какие у тебя на этот счет пожелания? Может, таланты есть?

– В Кызыл-Кия я изготовлял музыкальные инструменты, – сообщил я.

– Так это же просто отлично! – воскликнул Роберт. – Здесь инструментов хватает, а ты, значит, у нас музыкант. Здесь музыкантов ценят, и даже очень.

– Играю на скрипке и на гитаре, – уточнил я.

– Гитара – самое то, – заявил Роберт. – Мы уже давно ищем гитариста. Так что наш главный по музыке обрадуется. Я сейчас же сведу тебя к нему. Его зовут Филипп, и он человек общительный. Но для нормальной жизни одной музыки не хватит. Нужно найти работу. Хотя музыкантов всегда ставят на легкие работы. На зиму ты останешься в лагере. Но не горюй – маршировать по холоду тоже не рай. Настанет лето, пойдешь в строительную бригаду гвозди вытаскивать – это самая легкая работа, для инвалидов. Можно будет попробовать устроиться и кем-то вроде дневального по музыкальной комнате. Но это так, ради проформы.

Филипп не на шутку обрадовался, когда Роберт привел меня к нему.

И сразу же повел меня к заместителю коменданта лагеря, немцу, который, в отличие от идиота Эрнста в Кызыл-Кия, держался вежливо и разговаривал учтиво. Казалось, от него исходит дух товарищества. В день окончания карантина я перебрался в музыкальную комнату, где размещались лагерные музыканты. Там же они и репетировали. Обязанности дневального занимали у меня от силы час в день. Остальное время я переписывал ноты и занимался подготовкой к очередному выступлению.

Повезло и доктору Хассенбаху. Его сразу же назначили лагерным врачом вместо отбывшего на родину коллеги. И у него завязалась дружба с заместителем коменданта лагеря. А вот со старостой актива, неким Венцелем, отношения не складывались: Венцель жил по нормам советской идеологии и усматривал в вольных высказываниях доктора опасность для пропагандистской работы. Если здесь, в Караганде, человеческие отношения были неизмеримо лучше, чем в Кызыл-Кия, то борьба мировоззрений – до предела острой. Часть заключенных составляли прослойку тех, чье мировоззрение советская идеология начисто отрицала и не упускала случая на деле подтвердить это. Не следует и забывать о постоянно витавшем над нами призраке допросов и приговоров, посещавшем нас даже по ночам в сновидениях.

В апреле сильное степное солнце стало быстро расправляться со снежной массой, кое-где остававшейся на территории лагеря. Спустя месяц растаял последний снег и над бескрайними степями погромыхивали первые весенние грозы.

Мой друг Роберт постарался пристроить меня в строительную бригаду инвалидов гвоздодером. Легкий физический труд на солнце и на свежем воздухе воспринимался скорее как отдых, нежели работа. Хотя бы несколько часов побыть за пределами лагеря, прошагать с колонной рабочих пару километров по территории свободы было для меня чем-то новым и исключительно приятным.

Собрание актива

Знойный майский день закончился. Быстро спускалась темнота. Я ходил между бараками, надеясь найти моего нового товарища Роберта. Он, как член актива, был в курсе всех новостей. И мне перед отходом ко сну захотелось узнать от него, о чем поговаривают в лагере. Наконец я поймал его по пути в столовую.

– Не могу составить тебе компанию, – подосадовал он. – Должен, как можно скорее, идти в столовую. Там сегодня проводится первый вечер подготовки актива. И я как член актива тоже обязан присутствовать. Если не явлюсь, меня со свету сживут. Но я тебя вот о чем попрошу: пойдем со мной. Конечно, там ты наслушаешься вдоволь ерунды, на этот счет наши мнения совпадают. Но тебе будет интересно понаблюдать, как люди выступают. Может, возникнет какая-нибудь любопытная дискуссия. Этот Венцель наверняка приготовил кровожадную речь. Повеселимся вдоволь. Пойдем, пойдем!

В столовой уже собралось человек пятьдесят пленных, они сидели или стояли, дымя махоркой. Мы с Робертом незаметно пристроились в уголке. Но Венцель заметил нас и время от времени посматривал в нашу сторону. Потом ему, видимо, надоело вертеть головой, и он решил подойти. Сначала поздоровался с Робертом, потом повернулся ко мне:

– Рад, что и вы решили прийти. Политзанятия – вещь важная, и русские уделяют им большое внимание. Мы никому ничего не навязываем, и после доклада каждый желающий может высказать свою точку зрения насчет доклада. Я искренне советую, чтобы и вы приняли в этом участие. Нам как раз не хватает людей интеллигентных профессий, они предпочитают держаться в стороне. Взгляните, скажем, на какого-нибудь доктора N, он же упрям, как осел. Он что, всерьез думает, что его освободит отсюда великий германский рейх? Пусть лучше подумает, куда его приведут подобные идеи.

В таком вот духе он рассуждал и дальше, пока его не позвали только что прибывшие активисты и не увели от нас.

Мне его рассуждения не понравились.

– Это всего лишь болтовня, не более того, – успокаивал меня Роберт. – Всерьез это принимать нельзя. Он говорит то, что ему велели русские.

Собрание началось, и Венцель стал читать свой «доклад».

С незапамятных времен капиталистический мир, говорилось в докладе, всячески угнетал и эксплуатировал рабочий люд. В древние времена это было рабство, в Средние века – крепостное право; теперь мы имеем капитализм, и немногочисленная правящая прослойка грабит рабочий класс, присваивая плоды его труда. Высшая и последняя стадия капитализма – монополистический капитализм, такой, как в Америке, Англии и Западной Европе. Цепным псом монополистического капитализма, инструментом в руках правящего класса угнетателей рабочих является фашизм. Гитлеровский фашизм уничтожен в результате победы Красной армии. Однако поражает та беззастенчивая наглость, с которой в Америке и на западе Германии американский неофашизм поднимает голову. Простые люди задыхаются под гнетом тирании фашизма. И только в свободном Советском Союзе народ сумел организовать новую жизнь.

К сожалению, еще остаются те, кто верит нашептываниям фашистских агитаторов. Даже здесь, в лагере многие наши товарищи все еще не излечились от безумия Третьего рейха. И у них в душе нет даже капли благодарности русским и их доброму отношению к ним. Невероятные по тяжести преступления, совершенные в Советском Союзе, не стерлись из памяти советских людей. Несмотря на это, Советское правительство постоянно заверяет мировую общественность в том, что никакой ненависти к немецкому народу не испытывает и его истинные устремления направлены не на уничтожение Германии, а, напротив, на освобождение от рабства монополистического капитализма и на создание всех возможностей для приобщения страны к культуре сияющего будущего. В области культуры это означает – в науке, музыке, поэзии, литературе. В том, что касается политики, немецкий народ настолько закоснел, что для него же лучше обратиться к ценностям культуры, созданным в условиях Советского государства. Только в нерушимом союзе с СССР немецкий народ обретет свое великое будущее, к которому по праву стремится.

Венцель сложил бумажку, по которой читал.

– Я в общих чертах попытался обрисовать вам, товарищи, то, что обязан знать каждый военнопленный для восстановления связи с жизнью после освобождения из лагеря и отъезда на родину. Сейчас состоится выступление всех желающих высказаться по этому поводу. Участвовать может каждый. Кто хочет взять слово?

Венцель огляделся. Никто не шевельнулся.

– Кто желает выступить? – повторил он вопрос.

И снова ни единой руки.

– Товарищи, я понимаю, о том, что вы только услышали от меня, у каждого свое мнение. Я убежден, что весь лагерь будет обсуждать доклад, стоит вам только выйти из столовой. Почему нельзя в спокойной обстановке обсудить то, что я говорил? Даже если кто-то и не согласен с идеями, представленными в докладе, лучше высказаться теперь. Поговорить начистоту и без страха или смущения. Ведь вы сумеете извлечь пользу из той обширной программы политграмоты, представленной вам Советским правительством. Ну, кто будет первым?

И на этот раз желающих не нашлось. На лице председателя актива отразилось недовольство.

– Советское руководство лагерем требует от нас проведения дискуссии, – уже чуть громче и раздраженнее произнес Венцель. – Такое упрямое молчание равноценно саботажу курсов политграмоты. А мы подобного себе позволить не можем. Дискуссия должна быть проведена в любом случае. Товарищи, я взываю к вашему здравому смыслу. Подумайте о последствиях, которые не заставят себя ждать!

Медленно поднялся низкорослый военнопленный – Вернер. До сих пор все считали его человеком далеким от политики и несколько туповатым, но он отлично справлялся с порученной ему работой – чисткой отхожих мест. Во всяком случае, все были довольны.

– Ну вот! – вдохнул с облегчением Венцель. – Даже Вернер решился, а вы нет. Как вам не стыдно? Ну, Вернер, что ты нам скажешь?

– Когда мы поедем домой? – чуть сконфуженно спросил Вернер.

– Сейчас вам этого никто не скажет, – разочарованно ответил Венцель. – Это будет зависеть от того, как мы подкованы политически. Русские прямо заявили, что распустят нас по домам, когда возникнет единая, миролюбивая, свободная, демократическая Германия. Пока на Западе существует фашизм, об этом не может быть и речи.

– Но ты ведь только что сам сказал, – не успокаивался Вернер, – что нас после этого русские отпустят домой. И мы хотим знать, когда это будет.

– Товарищи, вы, как я посмотрю, неправильно смотрите на вещи, – начал Венцель, нетерпеливо жестикулируя. – Дело не в том, месяцем раньше или месяцем позже нас отпустят, а в том, когда подойдет время. А это решаем не мы. Мы должны завоевать доверие Советского правительства как убежденные антифашисты, чтобы правительство убедилось, что, да, вот пришло время отправлять их по домам. Истинному антифашисту все равно где служить демократии – дома или здесь.

Присутствующие зароптали. Вернер хотел еще что-то сказать, но ему просто не дали.

Заключенные заговорили, перебивая друг друга.

– Нам вот не все равно! – прокричал кто-то. – Домой мы хотим, и больше нам ничего не нужно. А ты кончай переливать из пустого в порожнее!

Кто-то даже выкрикнул:

– Русские тебя наняли!

Венцель покраснел как рак. Словно пытаясь успокоить аудиторию, он поднял руки вверх и попытался перекричать остальных:

– Да выслушайте же вы меня!

Но никто его слушать не хотел. Гомон стоял такой, что никто уже ничего не понимал. У меня создалось впечатление, что люди решили выплеснуть накапливаемое годами недовольство. Возмущение росло. Венцель с беспомощным видом стоял перед своими товарищами, тщетно пытаясь отыскать нужные слова. Роберт, мельком взглянув на меня, украдкой улыбнулся.

– Вот видишь, впечатлений хоть отбавляй. Ну, теперь конец его трепологии!

Несколько человек, по-видимому не в силах сдержать возмущение, встали и подошли к Венцелю. За ними последовали и другие. Мне показалось, что его вот-вот изобьют. Но тут, перекрывая шум, прозвучал бас главного врача Хассенбаха.

– Вот что! Рассаживайтесь по местам и успокойтесь! – крикнул он собравшимся около Венцеля.

Военнопленные невольно замолкли и удивленно уставились на широкоплечего мужчину в темных очках. Голос его дрожал, что говорило о том, что и ему приходится делать над собой усилие, чтобы сдержаться. Хассенбах спокойно занял место между толпой и Венцелем. Военнопленные с уважением смотрели на него. В лагере этот человек пользовался непререкаемым авторитетом. Он был не только опытным врачом, но и отличным товарищем, всегда готовым помочь. Так, он отважился на конфликт с русским врачом, потребовав от него не допускать инспектора по трудоустройству к тяжелобольным пленным. Тот нередко посылал этих заведомо обессиленных людей на различные работы. Именно Хассенбах открыто в присутствии очень многих заявил русскому коменданту лагеря: «Дистрофия не болезнь, дистрофия – позор культурного мира». Не раз ему приходилось из-за своих слишком откровенных фраз расплачиваться сидением в карцере.

Даже члены актива, весьма скептически относившиеся к таким вещам, как убеждения, самообладание, считались с ним, хотя за спиной нередко злословили в его адрес. Для него лагерный актив просто не существовал до этого дня. Хассенбах никогда даже не упоминал о нем, казалось, он понятия не имел о его существовании. Именно поэтому все были буквально в шоке от его внезапного появления. Раздражение вмиг сменилось любопытством.

– Господин председатель актива, могу я взять слово?

Венцель обеспокоенно перевел взгляд с Хассенбаха на остальных, потом снова на Хассенбаха. Венцель почувствовал себя явно не в своей тарелке. Что этот фашист собрался сказать?

– Господин председатель, вы, кажется, упоминали о дискуссии? О том, что русские хотят дискуссию?

«Вот же наглец, – подумал Венцель. – Теперь он обращается ко мне „господин председатель актива“. Может, надумал взбунтовать всех против меня?»

Хассенбах не стал дожидаться ответа Венцеля.

– Товарищи! – Врач сделал едва заметную паузу, будто подыскивая нужные слова. – Я сегодня впервые присутствую на собрании актива. И, как и вы, пришел сюда с самыми добрыми намерениями, желая выслушать, что собирается сказать господин председатель актива. Он выступил, и мы приняли его слова к сведению. Нас призвали тоже выступить, призвали устроить дискуссию. Мы не против дискуссии, но она не должна вылиться во взаимные обвинения и ругань, мы желаем услышать продуманные и аргументированные выступления.

Венцель готов был аплодировать. А военнопленные виновато уставились в пол.

– Вопрос о том, когда нас отправят домой, – продолжал Хассенбах, – волнует нас не первый год и всегда будет волновать. День за днем все мы спрашиваем себя об этом. Точнее: не мы спрашиваем себя, а этот вопрос сам возникает в наших головах. Забота о наших родных и близких, тоска по родине – разве от этого можно избавиться?

Хассенбах сделал внушительную паузу. Венцель судорожно сглотнул. Заключенные затаили дыхание.

– Год тому назад мы услышали от нашего политработника – офицера торжественное заверение в том, что до Рождества 1948 года все до единого немецкие пленные будут отправлены по домам. Миновало Рождество 1948 года, сейчас уже 1949 год. Что нам с того, что господин председатель актива, сам свято веря в это, подчеркиваю – сам свято веря в это, примется уверять нас, что к следующему Рождеству все военнопленные вернутся домой? Что нам сулит будущее, нам знать не дано, остается лишь ждать. У нас должно быть достаточно сил для того, чтобы ждать, только тогда, товарищи, мы сумеем выдержать это нелегкое испытание, уготовленное нам судьбой.

И снова Хассенбах сделал продолжительную паузу. А потом с любезной улыбкой обратился к Венцелю:

– В связи с этим я предложил бы попросить нашего господина председателя актива ответить на вопрос: когда все же нас отправят на родину? Но господин председатель актива в своем содержательном докладе затронул другой вопрос, который всех нас весьма и весьма волнует. Он заговорил о тяжких преступлениях, совершенных нами в России.

Тут Хассенбах замолчал довольно надолго. Пленные, затаив дыхание, не в силах пошевелиться, сидели и ждали. Некоторые со злостью поглядывали на Венцеля. Выражение его лица снова говорило о недовольстве.

– Вот сейчас начнется! – прошептал Роберт.

– В советских газетах и на политзанятиях, посещать которые мы должны в обязательном порядке, мы годами слышим об ужасающих деяниях служащих СС в отношении советских граждан. Эти преступники, как говорили нам, заслуживают виселицы. Естественно, все должно быть по справедливости. Всякое преступление предполагает наказание за его совершение. Но господин председатель актива говорил не об этих преступлениях, он говорил о страшных преступлениях, совершенных нами в России.

Хассенбах подошел ближе к собравшимся.

– Что касается меня лично, я не раз всерьез задумывался о том, что за преступления на моей совести, но до сего времени так и не нашел оправданий для упреков в мой адрес за их совершение. Я отправился на войну врачом. Моя задача была и остается заниматься ранеными и больными, лечить их, спасать от смерти и болезней. И для меня не было разницы, кто они – соратники или враги, они были для меня больными и ранеными. Разве это преступление?

Но я хочу сказать не о себе, а о вас. Вы пошли на войну и сражались за свою родину, исполняя свой долг солдата. И не ради безумца Гитлера и его одержимого властью окружения. Мы прекрасно понимаем и не отрицаем, что кое-кто в нашей стране поддался этому безумию, набросившемуся на нас подобно заразной болезни, распространяющейся молниеносно. Но теперь возбудитель болезни найден и обезврежен и все переносчики тоже. И что же, мы теперь должны отвечать за их преступления?

Хассенбах умолк. Венцель сидел со смущенным видом. Ропот среди пленных усиливался.

Раздался писклявый голосок Вернера, специалиста по чистке отхожих мест:

– Со мной все было так. Никакие мы не преступники.

Ропот стал еще громче. Хассенбах поднял руку.

– Товарищи, мы должны быть благодарны господину председателю актива за предоставленную нам возможность всесторонне обсудить этот нелегкий вопрос. Я прошу господина председателя актива изложить нам свою точку зрения. Мы всегда готовы прислушаться к тому, к чему действительно стоит прислушаться.

Хассенбах медленно направился к свободному стулу и неторопливо уселся. Роберт, ткнув меня локтем в бок, прошептал:

– От этого укола Венцелю так просто не оправиться. Послушай, какую чушь он сейчас начнет пороть.

Многие из пленных думали так же, как и Роберт. Венцель различил с сотню любопытных, но и немало злобных взглядов уставившихся на него военнопленных. Но так легко сдаваться он не собирался. Он был прилежным учеником курсов активистов, на которых советские политработники пестовали будущих проводников большевистской идеологии. И вот наступил момент, когда он обязан был показать, что отвечал требованиям, предъявляемым к политическим агитаторам. У него уже был готовый ответ, оставалось лишь попытаться перенять способ, которым его идеологический противник овладел аудиторией: уверенность, спокойствие, деловитость, логика. Именно этим Хассенбах и обошел Венцеля.

Венцель силой воли заставил себя если не быть, то казаться спокойным и невозмутимым.

– Благодарю герра доктора Хассенбаха за его открытое изложение своей точки зрения.

Говоря эти слова, он даже попытался изобразить улыбку, правда, улыбка вышла фальшивой, натянутой.

– То, что изложил нам здесь герр Хассенбах, вполне заслуживает внимания. Было бы несправедливым приписывать кому-нибудь из наших товарищей в этом лагере персональную вину за агрессию против советского народа, впоследствии эту агрессию отразившего. Но существует и коллективная вина, а ее, увы, не может отрицать никто из нас. Не мы лично виноваты, а немецкий народ, и как часть этого народа мы являемся соучастниками преступления, им совершенного. Давайте будем предельно честными: если бы фашистская агрессия на СССР удалась, в этом случае все мы извлекли бы из нее пользу, не только народ в целом, а и каждый из нас. Но все произошло по-другому, и советский народ не считает нас виновными. Ни каждого отдельного немца, ни немецкий народ в целом.

И тут собравшиеся отреагировали. Что это было? Удивление? Осмысление? Или протест? Но Венцель чувствовал, что его атака не захлебнулась, и, ободренный, продолжал:

– Вы, наверное, считаете, что одни только русские требуют от нас коллективной ответственности? Вам хорошо известно, что империалисты всех стран готовы пустить по миру каждого немца, пусть он даже и не участвовал в этой войне. Они не желают принять это во внимание. Сегодня эти люди, накопившие за долгие годы честной работы средства на старость, нищими возвращаются в Германию, становясь обузой для общества. И никого не интересует, что они персонально ни в чем не виноваты. Они – жертвы коллективной ответственности, о которой ныне проповедует весь мир. И мы не можем ничего возразить. И если мы рассчитываем, что нам снова позволят жить в людском сообществе, то, прежде всего, мы должны признать свою коллективную вину и показать всем всю глубину нашего раскаяния за содеянное в годы войны. Именно этого и требуют от нас наши бывшие противники – раскайтесь, и мы вам поверим. Но это раскаяние только тогда убедительно, когда оно искреннее.

В зале столовой повисла тишина. Изнуренный недоеданием разум не способен работать быстро. Только что из уст Венцеля пленные услышали то, о чем раньше никто из них не задумывался, и люди не могли одним махом принять или не принять этого. Доктор Хассенбах застыл в неподвижности, словно изваяние, спрятавшись за темными очками.

Роберт высказался шепотом:

– Все это чушь, ерунда. Он хочет убедить нас в том, что мы преступники.

Венцель чувствовал, что успех близок. Он был готов воспользоваться тем оружием, которое он приобрел на оконченных с отличием курсах пропагандистов.

– Раскаяние о содеянном, – продолжал он, – мы можем выразить по-разному. В первую очередь, мы должны открыто и безо всяких ограничений признать свою вину, за которую несем ответственность – разумеется, коллективную, не индивидуальную. И мы не имеем права отрицать эту вину, а должны чистосердечно признать ее. Так мы заложим основу для взаимопонимания с народами. Второе: мы должны быть готовы сделать верные выводы из этой вины, то есть мы должны стараться сгладить все негативное. Что предпринять, чтобы наши усилия заметили? Мы прекрасно понимаем, что именно: порядок и дисциплина, добросовестный, самоотверженный труд ради того, чтобы хотя бы частично возместить нанесенный германской агрессией ущерб.

Можно было подумать, что все до единого пленные признали это. Но что мы видим? В лучшем случае весьма средние рабочие показатели, отлынивание от работы под любыми предлогами и даже случаи открытого саботажа. Нередки и случаи весьма пассивного отношения к работе.

Товарищи! Разве это можно считать возмещением ущерба? Разве это способ убедить в нашем стремлении великодушный русский народ? Способствовать тому, чтобы все злодеяния были забыты? Вы понимаете, почему я говорил вам, что не важно, когда нас отправят домой? Вы понимаете, что здесь мы с вами выполняем великую и благородную миссию?

Пленные сидели не шевелясь. Венцель понимал, что такая молчаливая реакция никак не свидетельствует о том, что его слова убедили слушателей. Скорее, она говорила о растерянности неискушенных в политике и прочих интеллектуальных завихрениях умов. Надо было срочно менять тему. Лишить Хассенбаха возможности снова завладеть штурвалом. С таким опытным и искушенным противником нельзя почивать на лаврах успеха.

Венцель снова поднялся. Теперь в его голосе звучали отеческие нотки.

– Всем нам хочется вернуться домой. И я хочу этого ничуть не меньше вашего. Теперь нам известен путь, единственный путь добиться возвращения на родину. Мы своим добрым отношением обязаны продемонстрировать русскому народу нашу добрую волю. Мы, наконец, должны раз и навсегда очистить наши ряди от сомнительных и фашиствующих элементов, все еще пытающихся сбить нас с толку. И самое главное: с сегодняшнего дня мы обязаны трудиться с двойным прилежанием, показать, что полны решимости на деле участвовать в возмещении причиненного войной урона, что откроет нам путь в нашу любимую родину. На этом я закрываю сегодняшнее собрание.

Пленные стали выходить из столовой, молча, кое-кто размышляя, а кое-кто качая головой. Венцель подошел к Хассенбаху:

– Благодарю вас за участие.

– Мне это пришлось по душе, – загадочно улыбнулся Хассенбах. – Вы совершенно правы. Коллективная ответственность – мировой закон. Счастье или несчастье постигает человека независимо от его положения в обществе. Лавина обрушивается и на самых осторожных, и на самых беззаботно настроенных, если и те и другие оказываются у нее на пути. Стадо заботится о том, чтобы поступление мяса не уменьшалось. И, что несомненно, народ всегда обязан нести ответственность за последствия, возникающие по вине нерадивых руководителей. Вы, несомненно, верно заметили, указав на то, что и западные державы любого немца считают преступником, ответственным за все беды войны.

Войну мы проиграли. Войны не рекомендуется проигрывать. Побежденный – всегда преступник. Вы же помните изречение предводителя галлов Бренна – «Горе побежденному!». Ныне изъясняются изящнее, красивее, но зато откровенность страдает. Никто уже не бросает мечи на чашу весов, в ход идут этические конструкции. Но этические конструкции веса не имеют. Так что весы на них не реагируют так, как огромный меч Бренна.

Вы меня понимаете? Нет, меня понимать не обязательно. Вы идете другим путем. Вы стремитесь не обременять себя расходами по сооружению пути к свободе, к свободе коллективного бытия. Надеюсь, вы обретете в нем счастье. Для меня же существует только один вид свободы – это свобода личности. И я могу жить только в ее мире. Ей незнакомо понятие коллективной вины. Она оперирует только понятиями вины индивидуальной, и ответственность в ее мире тоже индивидуальная. Этой ответственностью я ни с кем делиться не собираюсь, ни за что и никогда, потому что она – продукт исключительно моего сознания.

Понятие совести вам знакомо? Вы можете ответить, мол, это мнение коллектива. Я уважаю вашу точку зрения. Но для меня это мнение есть первопричина бытия, мнение того, кого мы называем Богом. Вы уж простите великодушно, что я исповедую столь старомодные понятия. Таким уж я на свет появился и таким этот свет покину. Не могу позволить себе свободомыслие, которым вы упиваетесь. По-вашему, жизнь со смертью завершается. Для меня же это лишь ее начало. Вы поймете, что я обязан учитывать это. Возможно, и вас обрадовало бы, если бы вы вдруг ощутили, что, умерев, продолжаете жить. Но вам это не грозит. Ибо вы растворили свою личность в коллективе. А что дарует возможность пережить смерть, если не осознание себя личностью?

Оба последними вышли из столовой на лагерную дорожку. – Простите болтовню старого неисправимого идеалиста! – сказал Хассенбах, протягивая Венцелю руку для прощания. – Не в обиду! Надо чаще встречаться. Мне сейчас нужно бежать в лазарет. Кое-кто из пациентов не дает мне покоя. Я им сейчас нужен.

Мнение доктора Хассенбаха

На следующий день о выступлении главного врача Хассенбаха на активе говорил весь лагерь. Многие восприняли его как смелое, как возможность возразить речениям Венцеля. Кое-кто уже не раз задумывался об этом. Но ни у кого не хватало решимости, да и нужных слов публично изложить то, что волновало каждого. Мысль была высказана, и ее без конца повторяли, хвалили или же осуждали. Некоторые сурово морщили лоб, считая, что столь прямые высказывания, какие позволил себе доктор Хассенбах, только во вред остальным. Все ведь понимали, что оперативники, через своих приближенных, до мельчайших деталей восстановят картину происходившего на заседании актива в столовой, даже если сам Венцель что-то там недоскажет. Шансы Хассенбаха поехать домой явно уменьшились. Его многочисленные, презрительные, а временами и агрессивные высказывания о советской действительности доводили раздражение оперативников до такой степени, что никто не удивился бы, если бы русские решили взяться за доктора по-настоящему.

Другие же считали, что русские проглотят обиду. Хассенбах не давал спуску и западным союзным державам по отдельным вопросам. А тот, кто резко критиковал союзников, тем более американцев, всегда мог рассчитывать на благосклонность оперативников. Всем и каждому было известно, что в своей работе они не мелочатся и что они вполне могли кое-что и простить тем, кого ярыми врагами не считали. Но чуточку «отрихтовать» идеологически столь заметную персону, как доктор Хассенбах, было задачей очень и очень непростой. И их борьба была не какой-то там тактикой, а чистой стратегией. И цели у нее были самые что ни на есть далекоидущие.

Вечером я все же решился увидеться с Хассенбахом. Были вечера, когда мы беседовали до самого отбоя, а иногда и после отбоя. Хассенбах, как лагерный врач, пользовался привилегией иметь хоть и крохотный, но собственный угол. И для доверительных бесед он был идеальным местом. В спальном помещении разговаривать можно было либо на койке, либо сидя за большим столом, за которым невозможно было уединиться – всегда находились желающие вмешаться и высказать свое мнение, зачастую даже не вникая в то, о чем шла речь. Если же за столом собиралось много заключенных, смело можно было рассчитывать на непрошеный визит стукачей, по которым не сразу и определишь, кто они такие. Поэтому персональное логово Хассенбаха позволяло вести неортодоксальные разговоры.

Когда я вошел к нему в комнатку, уже начинало темнеть. Тусклая лампочка в самодельном абажуре приветливо освещала столик, за который я уселся. Хассенбах так и остался сидеть на койке, втиснувшейся между столиком и стенкой. Он подвинул мне кисет с махоркой.

– Вид у тебя сегодня явно недовольный, – отметил доктор.

– Неудивительно, – ответил я. – Эта вечная борьба за существование и самых сильных ломает. И если эта борьба не на равных, как у нас с нашими угнетателями, – пример тому вчерашнее заседание актива, – у нас есть все основания для недовольства.

Хассенбах свернул цигарку.

– Ты не прав, когда избираешь путь презрения и ненависти. Ты и с тем, и с другим так сдружился, что это ни к чему доброму тебя не приведет. Кем были бы мы без этой борьбы? Борьба противоположностей и есть главная ценность нашего бытия. Без борьбы мнений, без дискуссий, без диалога нет философии, без борьбы противоречащих друг другу теорий нет живой науки, без плодотворной борьбы с оппозицией любое правительство обречено на деспотизм. Борьба – мать прогресса. Жизнь наша сама по себе борьба. Борьба ничем не связанного духовного принципа со связанной обязательствами материей. И творческий дух вступает в борьбу, оружием в которой является идея. Идея – песчинка, попадающая в раковину, и, вопреки всему, в конце концов превращается в жемчужину.

Если борьба вдруг прекратится, развитие человечества очень скоро закончится. Оно застынет в тесных рамках математических законов, просто исчезнет, будто его никогда и не было. Величие всех великих рождается только в борьбе. И противоречие не существовало бы без сопротивления всего старого и отжившего всему новому и доселе не существовавшему.

– И это новое и доселе не существовавшее сейчас представляет собой «большевизм», – перебил я его. – Я был бы за борьбу, ведись она по-рыцарски. Она должна быть благородной и исходить из таких понятий, как совесть и воля. Но я считаю, что методы борьбы, используемые против нас большевиками, достойны безусловного осуждения. Это афронт против человечества, дьявольщина и абсолютное зло.

Хассенбах умиротворяюще поднял руку.

– В этом отмеченном сложностью отношений мире не существует таких понятий, как абсолютное зло и абсолютное добро, – неодобрительно произнес доктор. – Правила человеческого общежития нельзя сформулировать, претендуя на абсолютную и универсальную законность и приемлемость. Ибо абсолютное есть нечто неподвижное, мир – нечто подвижное и постоянно меняющееся. Неподвижность стала бы концом всего живого. Возможно, мы создаем некие лакуны неподвижности бытия, как природа создает их в виде камня или руды. В условиях человеческого общежития мы называем их законами. Они необходимы нам для реализации прогресса, но никак нельзя возводить их в степень универсальную. Потому что для каждой из этих лакун наступает свой момент, когда они вновь распадаются, если вынуждены встать на пути прогресса.

Если мы создаем статут государства и сообщества, мы ориентируемся на определенный отрезок времени. Но если мы это откажемся ограничивать во времени, придем к созданию мира, топчущегося на месте. Вымышленного мира. Механического мира. Мира обывателей. И не важно, какими совершенными кажутся иногда законы. Все они опережают друг друга.

– Ты имеешь в виду наш буржуазный мир? – спросил я.

– Если хочешь, – ответил Хассенбах, пожимая плечами. – Во всяком случае, тот мир, который выступил бы против большевизма.

– Но мы хотя бы располагаем проверенным тысячелетиями моральным кодексом, – пытался я аргументировать. – А у большевиков он отсутствует[2]. Они вымыслили мрачную теорию и пытаются прилепить к ней свой моральный кодекс, противоречащий всем моральным устоям.

– Твоим ощущениям, насколько я понимаю, он не противоречит, – не без сарказма бросил Хассенбах. – В конце концов, любой моральный кодекс когда-то появлялся впервые. И наш – не исключение. Только не пытайся сейчас в качестве аргумента приводить божественное откровение. С ним на устах люди столько натворили, что… Слово Божье поставлено с ног на голову, им без конца злоупотребляют. Когда Бог к нам обращается, он обращается не на языке коллектива. Он обращается к каждому по отдельности, чтобы подсказать, как поступить. Но он и ко всем обращается. Но всегда по отдельности. Вот поэтому принятый из расчета на всех моральный кодекс никогда не может быть соблюден каждым в отдельности, оказавшимся перед лицом Бога. Он лишь устанавливает общие рамки, позволяющие ему осознать собственный долг или облегчающие ему это. Последний наш судья – наша собственная совесть.

Хассенбах взял листок бумаги и стал сворачивать еще одну цигарку. Последовала продолжительная пауза. За окном уже совсем стемнело. Порыв ветра швырнул в комнату песок. Я встал, чтобы закрыть окно. На небе полыхали зарницы.

– Моральный кодекс, – после долгого молчания вновь заговорил Хассенбах, – на короткий период может стать идеальным решением для людских взаимоотношений. Но уже завтра он с этой ролью не справится. Людские моральные установки постоянно меняются. Я сейчас имею в виду не основополагающие установки. Но даже эти основополагающие установки мы понимаем зачастую расплывчато. Стоит нам попытаться облечь их в слова, тут же возникает масса разногласий.

Взять хотя бы вопрос о частной собственности. В нем существует масса тонкостей – от безусловного притязания до полного отказа. Так вот, полный отказ от нее, как это провозгласили коммунисты, основывается на невежестве и на, совершенно ни на чем не основанных, иллюзиях. Полный отказ от частной собственности сводит на нет самые главные основы мироздания. То же самое можно сказать и о другой крайности. Она противоречит общепризнанному понятию о том, что человек – существо общественное. И обе крайности на практике лишают человеческое общество основ существования. О чем люди в действительности спорят, так это о том, что располагается между этими двумя крайностями. Можно ли считать преступлением кражу еды для пропитания? И что может государство изъять у граждан, а что не может? В какой мере мы обязаны помогать ближнему? Должны ли мы отдавать ему половину нашего заработка, и если нет, то какую его часть, окажись наш ближний в беде? Или идея о том, что государство обязано устранять социальные искривления? Каков должен быть размер обязательных к уплате налогов? А может, они должны быть такими, что и твое собственное существование окажется под угрозой? И почему ты обязан платить их? Или почему не обязан?

В этих вопросах, не основополагающих, которые природа решит сама, без тебя, ты обязан решать, что плохо, а что хорошо, именно в этом заключается твоя ответственность. Именно это и налагает на тебя одну ответственность за другой, и тебе от этого уже никуда не деться. Если ты избежишь Харибду, то тут же уткнешься в Сциллу. Ты обязан принять решение, и чем больше ты размышляешь, тем глубже увязаешь во всех этих «с одной стороны, но с другой стороны». В конце концов, тебе это надоедает, или ты не выдерживаешь связанных с этими бесконечными размышлениями мук, и, если ты на самом деле настоящий человек, обращаешься к тому, что теплится у тебя в душе, в самой ее глубине. Так ты находишь решение. По мнению других, оно может быть и неверным. Ну и что с того? Ты в душе свободен, и твоя внутренняя свобода и есть единственное, что вообще заслуживает этого названия – «свобода». Все остальное – материальная зависимость, материализм, коллективизм!

Хассенбах свернул еще одну цигарку. Было слышно, как по полу туда-сюда бегает мышь.

– Я рассуждал о моральных категориях людей, – продолжал Хассенбах. – Они касаются каждого в отдельности и определяют его поведение. Но не будем забывать, что и людское общество, народ – живая организация. И нельзя смешивать проблемы личной аморальности и моральности. Потому что отдельная личность и сообщество суть противоположности, которые и составляют человечество. В напряженности, возникающей между индивидуумом и обществом, народ и обретает жизнь. Индивидуум создал общество и охраняет его. Но раз уж оно создано, провозглашает собственные жизненные законы. Это как организм в целом живет по законам, отличающимся от законов клетки, из которых он состоит. Клетка может функционировать безупречно. Но вполне возможно, что это пойдет вразрез с жизненными интересами организма в целом. А что произойдет в этом случае? Организм просто уничтожит эту затрудняющую его жизнь клетку, откажется от нее. Наряду с моралью индивидуума существует и другая мораль, ориентированная на общество и обществом направляемая. Никому не позволено присвоить себе право диктовать индивидууму безропотно отдавать половину своего заработка. А государство присвоило, причем без малейших угрызений совести обирает своих граждан. Оно считает, что каждый обязан принести жертву, мол, это необходимо в интересах всеобщего блага. Тебе не позволено убивать. Но во время войны ты убиваешь направо и налево. Ты не имеешь права лишать человека свободы. Но государство без долгих раздумий лишает, и все, кто ему противоречат, оказываются в камерах или их вообще ставят к стенке. Ты считаешь своим долгом прививать своим детям основы морали. Но государство и масса других организаций с успехом сводят все твои усилия на нет. Тебе больше не позволено прививать твоим детям основы морали, государство отбирает их у тебя и воспитывает в школах по своему усмотрению, и ты не в силах ничего изменить. Оно и тебя воспитывает по своему усмотрению, пока ты этому государству принадлежишь.

Без этих противоречий общество погибло бы, но вот индивидуум остался бы человеком. Что было бы, если бы оба этих полюса вдруг погибли? Поглотили бы друг друга? Предположим, что общественное возобладало безгранично, настолько, что понятие «индивидуум» вообще исчезло. Тогда останется государственное воспитание, и все сведется к исполнению приказов и предписаний. И настанет час рождения большевистского коллективизма. А последствия? Живой поток, состоящий из индивидуума, доверившего жизнь большинству, иссякнет. Большинство превратится в механизм, который подобно загипнотизированному индивидууму отдан на откуп демону зла.

– Это явно смертный приговор тоталитарным системам! – вставил я.

Кивнув, Хассенбах задумался. В конце концов он поднялся и подошел к окну, чтобы открыть его. В прокуренную комнатенку ворвалась струя свежего, влажного ночного воздуха. Облака прогнал ветер, и на нас смотрело чудесное звездное небо. – Вот взгляни на них, – обратился ко мне Хассенбах, рукой обводя звезды, – какой красивый Сириус! Интересно, а наши жены видят его сейчас таким же? Может, они, как и мы, сейчас, именно в этот момент тоже созерцают звезды?

На какое-то время нас поглотило великолепие звездного неба. С облегчением мы дали несколько минут отдохновения нашему измученному дискуссиями и размышлениями разуму. Потом Хассенбах снова захлопнул окно. Было бы слишком безрассудно обсуждать столь бунтарские темы ночью при открытых окнах. Мы уселись, и Хассенбах продолжил начатый разговор:

– Это была одна крайность. Другая состоит в том, что индивидуум – все, а общество – ничто. В этом случае общества просто не существует. Как и его законов, нравов и обычаев. Возможность развития культуры тоже исключается, а это уже конец. Такие вещи происходят в периоды великих общественных переустройств. Такое было в Манчестере в Англии в начале прошлого века и стало типичным во всех странах Запада.

С приходом мануфактур, то есть современных предприятий, возникла новая прослойка производителей, выпускающих товары за нищенскую плату рабочим и продававших их втридорога. Законы, которые должны были защитить труд рабочих, в свое время гарантировали защиту членам ремесленных цехов. Но развитие современного производства полностью изменило условия. Большое количество работников теснилось в небольших помещениях. Из-за отсутствия адекватных условиям работы законов рабочие превратились просто в инструмент для хозяев, и последние считали вполне нормальным выжимать из бесправной массы максимальную прибыль. С одной стороны, прибыль на самом деле была огромной, с другой – страдания работников неимоверны.

И что из всего этого вышло? Из истории нам всем известно, что и до сегодняшнего дня мы вынуждены пожинать горькие плоды тех времен. Злой дух мести и ненависти обуял массу рабочего люда. И не раз приводил к бунтам и восстаниям. И этот злой дух обрел умы, обеспечившие его интеллектуальной базой. Возникло учение диалектического материализма.

Я сейчас не говорю о социализме как принципе хозяйствования. О методах можно говорить бесконечно. Скорее, я имею в виду теорию, выступающую в роли действенного интеллектуального принципа, порожденного ненавистью и жаждой мести, и поэтому враждебного самой жизни. Нечего возразить тому, что пролетарии всех стран соединяются. У кого есть право запретить это, если таково намерение пролетариев? Но если одна сторона считает, что сразу окажется в раю, стоит ей только устранить противника, то это самая большая бессмыслица на свете. Сизифов труд – ей приходится каждый раз начинать сначала.

Здесь, в России, прослойка работодателей в нашем понимании этого слова уничтожена. И что мы видим сейчас? Сначала пришлось столкнуться с отпором в виде кровавых жертв. Прослойка победителей ради возобновления нормальной жизни вынуждена была создавать нового работодателя. Она создала в виде прослойки или даже целого класса начальников и в их лице снова столкнулась с теми, кого в свое время устранила. Мы изо дня в день видим, что этот новый класс ведет себя ничуть не лучше, чем его предшественники капиталисты. Но все проходит под девизом освобождения от ига капитализма. Ладно, они от этого ига освободились, но только ценой нового, ничуть не менее жестокого ига.

И что же это за свобода! Это свобода, вынужденная кланяться диктатуре, верующей, что постигла систему, согласно которой все люди будут счастливы. Но если был бы известен способ сразу осчастливить всех, их бы делали счастливыми конвейерным способом! А люди, пусть даже имеющие и деньги, и дома, и все остальное, материальное, стали от этого счастливее? Значит, богатые имеют право на счастье, а бедные нет. Разве на самом деле все по-другому? Разве цель большевиков обеспечить всех материальными благами не потемкинские деревни, как и все, что мы здесь увидели? Это ошибка, заблуждение и, более того, введение в заблуждение.

Но чего можно ожидать от системы, которая не в состоянии самым доходчивым образом объяснить, что такое правда, потому что ей неизвестны первопричины всего? Или же она эти первопричины просто-напросто отвергает? Для этой системы истинно то, что ею же предписано, добро – то, что идет ей на пользу, и зло – то, что во вред. Убийство становится заслугой, если оно на пользу системе, и любовь становится преступлением, если каким-то образом становится у нее на пути.

Отдельная личность уже ничто, а ответственность считается таковой, если ты отвечаешь перед системой, а не перед своим «Я», где и свершается Божественное. Это конец свободной личности и конец человеческого достоинства. И какими бы материальными благами эта система ни осыпала бы мир, ее сторонники и защитники обречены вечно оставаться рабами и бездумными исполнителями ее воли.

Здесь злой дух победил. Он владеет всеми властными полномочиями и вообще всем, что есть. Он завладел экономикой, законотворчеством, правом открывать рот и даже правом думать, мыслить. Он окончательно поработил дух здоровой жизни, и верит, что навсегда. Но он не понимает, что все в природе создано добрым духом и что добрый дух и сегодня остается творцом всего сущего. В каждом цветке, скромно распускающемся на поле, и в пчеле, собирающей мед, выражается сотворенное им, и в сердце каждого есть частица его, пока это сердце бьется.

Что толку в полководце, который подавил сторожевое охранение, но не в силах серьезно противостоять могучему противнику? Так вот, дух ненависти подавил сторожевое охранение. Теперь он расправляется с пленными и предается оргиям, услаждаясь трофеями. Нам такое положение представляется вечным, ибо наше собственное «Я» удушено. Но не для свободного духа, создавшего все земное и небесное. Об этом нам нечего беспокоиться. Наши заботы касаются людей нашего времени и места. Их дух ненависти вполне в состоянии уничтожить. Наши заботы касаются и нас самих.

Наше право и обязанность – действовать, помня об этом. Но что мы в силах предпринять в нашем положении – мы, безоружные, отданы на милость злу, мы, его ничтожные рабы, роль которых ограничивается тем, что зло оттачивает на нас свой гнев. Нет, на самом деле мы можем сделать достаточно много важного. Мы можем страдать. Наш долг – страдать. А кто впадает в отчаяние и своими же руками превращает себя в объект изуверств зла, действует отнюдь не во благо духа творения. Ничто в самом конкретном смысле этого слова не является более творческим, чем страдание. Оно не только упрочивает наше собственное бытие, оно подобно раскаленным углям, способным воспламенить импульсы творения. Сам факт того, что мы до сих пор томимся в плену, миллионам во всем мире открывает глаза, пробуждая в них восстать против варварства. Расправа над мучениками не убила христианство, но кровь их подобно пламени воспламенила весь мир и привела христианство к победе. Если большевики считают, что, бесконечно повторяя фразу о том, что мы – подлые преступники, способны это пламя потушить, то они заблуждаются. Невзирая на любые приемы примитивной пропаганды, липкой паутины лжи, в конце концов правда восторжествует[3]. Потому что каждый в глубине сердца стремится к правде и не спасует, когда она предстанет перед ним.

Но устремленное в бесконечность бытие ограничено во времени. И чтобы преодолеть время, нам дано терпение. Вот это оружие уже никакому злому духу у нас не выбить из рук, если мы надежно удерживаем его. И этим оружием мы его и одолеем.

Часть вторая

И когда надежде не за что держаться,

Мы выстоим, поверив в то,

Что мгновению по силам заставить все меняться.

Индивидуальная переброска

Начало июня 1949 года «порадовало» нас очень нехорошим сюрпризом. Когда я вечером с нашей бригадой вернулся в лагерь, мой друг Роберт сообщил, что главного врача Хассенбаха в порядке индивидуальной переброски куда-то отправили. Явились трое вооруженных до зубов конвоиров и увели его. Никто не знал ни пункта назначения, ни планов администрации, как поступить с Хассенбахом. Кое-кто предполагал, что его отправили в «Лагерь № 13», то есть туда, где судят и выносят приговоры. Во всяком случае, все были едины во мнении, что подобная отправка очень нехороший признак.

Следовательно, Венцель решил убрать своего главного оппонента. На собрании актива он открыто говорил о том, что Хассенбах не уяснил требования времени. Весь лагерь встретил заявление Венцеля ледяным молчанием.

В лице Хассенбаха я лишился единственного друга. Его рассуждения, его мысли были для меня моральной подпиткой. И не только для меня одного. Теперь оставалось жить запасами – высказанными им размышлениями. Я еще глубже ушел в себя. И Роберт безуспешно пытался вытащить меня наружу, окрестив брюзгой и отшельником. Меня изводила не только озабоченность тем, как поступили с Хассенбахом. Кто мог дать мне гарантию, что в один прекрасный день и я не подвергнусь подобной участи?

Июнь и июль были безрадостные месяцы, наполненные горестными размышлениями. И вскоре мои опасения подтвердились.

Августовское солнце уже, как следует, припекало, когда мы в семь часов утра вышли из лагерных ворот. Мы работали примерно в получасе ходьбы от лагеря. Задача нашей рабочей бригады состояла в сооружении шахты. Бригадир, вручив мне гвоздодер, велел вытащить все старые гвозди. Поскольку все еще ощущалась нехватка гвоздей, работа эта была нужной и полезной.

В десять часов утра я решил передохнуть несколько минут, но на стройплощадке появился заместитель коменданта лагеря.

– Кончай работу и пошли со мной! – еще издали объявил он мне.

Меня охватило дурное предчувствие. Положив инструмент, я вопросительно посмотрел на него.

– Тебя отправляют индивидуально.

Дурное предчувствие мгновенно переросло в страх. Мне тут же вспомнился случай с Хассенбахом. Конечно, индивидуальная отправка могла означать и отъезд на родину. Но куда вероятнее речь шла о последней инстанции – тюрьма или Сибирь. Вообще-то мне почему-то казалось, что в 1949 году меня точно отпустят домой. Но все эти индивидуальные отправки говорили как раз об обратном – отъезд домой вновь откладывается на неопределенное время.

Я молча последовал за заместителем коменданта лагеря. Он был парень ничего, держался вполне дружелюбно и по-товарищески. И ему явно не нравилась порученная начальством миссия проинформировать меня об этой отправке.

– Если желаешь что-то передать семье, скажи мне сейчас, – сочувственно предложил он. – Обещаю, что сдержу слово. И главное, не падай духом.

Он относился ко мне вполне хорошо. Во всяком случае, пытался смягчить потрясение от того, что мне предстояло. А предстояла мне очередная голгофа плена.

От волнения у меня тряслись колени и колотилось сердце. Но я без конца повторял себе – ни в коем случае не терять самообладания. Неужели моей вере в судьбу предстоял еще один непростой экзамен? Еще не все, еще не конец. Я пока что твердо стоял на ногах. Я еще мог бороться. И пока что оставалась родина, на помощь которой я мог рассчитывать. Теперь мне предстояло сражаться в одиночку, но со мной было много других, кто не отказался от борьбы. Пусть они не были рядом, но существовали. Философия доктора Хассенбаха – не пустяк. И забывать ее было бы неразумно и опасно. Я чувствовал, как из глубины моей души волнами поднималось что-то непонятное, непостижимое, вселяя в меня силы для борьбы. Когда мы дошли до лагеря, от моей прежней паники не осталось и следа.

Дежурный офицер уже с нетерпением ждал меня. Он дал мне пять минут на сборы. В подобных случаях начальство вечно торопит, чтобы лишить заключенных возможности по-человечески попрощаться с товарищами и что-нибудь им втайне сообщить. За мной по пятам, все время подгоняя меня, следовал какой-то сержант. В сшитый из лоскутов материи мешок я побросал все, что у меня было, взвалил его на плечи и, нырнув в августовское пекло, под конвоем покинул лагерь.

Куда мы направлялись, сначала было секретом. Мы приближались к Караганде, очертания которой виднелись в мареве пустыни. Час спустя я выбился из сил и, тяжело дыша, еле волочил ноги, когда мы добрались до первых зданий города. Потом мы следовали по главной улице. Люди останавливались и глазели на нас, одни презрительно, другие удивленно. Я медленно тащился, стараясь не отставать от конвойных. Мой мешок, хоть тяжелым он не был, пригибал меня к земле. Мне пришло в голову, как некто две тысячи лет назад тащил по улицам Иерусалима крест, на котором его потом распяли. Мысль эта показалась мне святотатственной – не много ли я на себя беру, – тем не менее я никак не мог от нее отделаться, и она, невзирая ни на что, придавала мне силы и мужество. Конвоир, видя, что я уже на пределе, дойдя до большого здания, позволил мне поставить мешок на асфальт и ненадолго исчез в этом здании, видимо будучи уверенным, что я ни на какой побег просто не способен.

Мы двинулись дальше. Еще полчаса изнурительного пути, и вдалеке показалось здание вокзала. Вскоре мне представилась возможность вновь усесться на мешок. И снова конвоир отправился по делам, причем довольно надолго. Вернулся он не один, а с каким-то старшим лейтенантом и еще с двумя конвойными. Теперь команда для моей отправки была в полном сборе. В сопровождении конвоиров и старшего лейтенанта я доковылял до товарной станции, где меня впихнули в зарешеченный вагон и заперли.

Такие вагоны встретишь на любой станции в России. К каждому составу их прицеплено как минимум два, а то и больше. Вагон этот состоит из шести – восьми зарешеченных камер. В одной из них мне дали возможность отдохнуть. Я был в ней один. Вероятно, меня сочли либо весьма опасным, либо весьма важным преступником. Обычно следовавших группой заключенных просто распихивали по этим клеткам, стремясь до максимума их заполнить. И наплевать на скученность, даже на страшную тесноту. А мне вот повезло – отдельное купе. Я удостоился чести круглые сутки быть под охраной и наблюдением офицера и трех солдат-конвоиров. Они заботились о моем скудном, но регулярном пропитании и даже позволяли мне выходить по надобности по нескольку раз за день – невероятное в подобных условиях проявление понимания, потому что при групповых отправках ни о чем подобном не приходилось и мечтать. Единственное, что раздражало, так это то, что мне предписали укладываться спать в определенном положении – так, чтобы все мои движения можно было контролировать. Скорее всего, сопровождавшие меня получили строгие указания следить за тем, чтобы в пути следования я что-нибудь не натворил.

Так миновало несколько дней. В Свердловске поезд сменился. Вскоре я понял, что едем мы в сторону Москвы. За эти несколько дней мы сблизились с конвоем настолько, что даже разговаривали и обменивались мнениями по самым различным вопросам. Я постарался произвести на них впечатление и рассказал старшему лейтенанту, что уже догадываюсь, куда меня везут. Его это весьма заинтересовало, и я рассказал ему о том, что, мол, неподалеку от Москвы существует лагерь, в который собирают всех немецких военнопленных перед отправкой на родину. Вот в этот лагерь меня и везут.

Я не просто так зондировал почву, не из чистого любопытства. Старший лейтенант, который был твердо убежден, что я по-русски не понимаю, рассказал одному из конвоиров о моих предположениях.

– Он вообще ничего не знает.

А потом дружелюбным тоном пояснил:

– Потом тебя, конечно, отпустят домой. Но пока что придется поработать на благо Советского Союза.

Если подобное объяснение и не совпадало с моими желаниями, то, по крайней мере, хоть прояснило обстановку. Теперь я точно знал, что везут меня в очередной лагерь. Но относительный покой дней переезда позволил мне настроиться на пребывание на новом месте и не вешать носа. Мечта об отправке домой снова откладывалась на будущее. Все эти избыточно оптимистические сцены, которые я рисовал в своем воображении все эти годы лагерей – то, как я ступлю на родную землю, первые поцелуи и объятия моей дорогой жены, сигара в кругу во все уши слушающих мои рассказы друзей и знакомых, были лишь компенсационными грезами, игрой безудержной фантазии. Судьба же уготовила мне иной ход событий. Я стоял перед выбором либо избрать его, либо на всем поставить точку. Все остальное тонуло в тумане иррационального.

Мы проехали Волгу. Поезд остановился на сортировочной станции. На соседнем пути стоял арестантский состав. В большом баке разносили суп. Как раз напротив моего окна стоял товарный вагон, за толстыми прутьями решеток окошечка я разглядел две бородатые физиономии. Сомневаться не приходилось – два немецких офицера. Это без особого труда можно было определить по печальной серьезности на их лицах. И еще по несгибаемой решимости, отпечатавшейся на застывших чертах. Мы долго разглядывали друг друга. Их поезд двигался в Сибирь. Они уже прошли формальность вынесения приговора и были на пути в ад советского штрафного лагеря.

Может быть, оба сейчас вспоминали о жизни на родине, о доме, может, их жены, родные и близкие застыли в эту минуту у радиоприемников в надежде услышать среди перечисляемых освобожденных имя и фамилию того, кто им дорог. Но ни имени, ни фамилии они не услышат и продолжат ждать до тех пор, пока поток возвращающихся на родину не иссякнет окончательно, пока те, кого они ждут, не вернутся и все заботы и отчаяние останутся позади.

Когда наш состав спустя двое суток остановился на крупной сортировочной станции под Москвой, когда меня вытащили из моей клетки и поместили в небольшую, но тоже с зарешеченными окнами машину, я не ждал ничего, кроме отправки в одну из больших московских тюрем. Через решетку я мельком видел улицы и бульвары Москвы, и мне показалось странным, что люди совершенно свободно разгуливают по городу. Широкие улицы были забиты легковыми автомобилями. Все это как-то не вязалось с моими представлениями о советской столице и воспринималось как нечто нереальное.

Когда мы проехали через весь город и по узкой дороге нырнули в сгущавшуюся темноту, я понял, что московская тюрьма из программы выпадает. И снова, и снова эти оптимистические надежды – надежды оказаться в лагере, откуда лежит путь прямиком на родину. Под Москвой было много лагерей военнопленных, в их числе знаменитый «Лагерь № 27» в Красногорске, где русские держали элиту – японских, немецких, венгерских и румынских военнопленных – высокопоставленных лиц. Их даже предъявляли западным корреспондентам и всякого рода наблюдателям. Там заключенные жили в совершенно других условиях, считавшихся у русских безупречными. Мифы об этом лагере нередко доходили и до сибирских лагерей, в которых мне приходилось страдать. Теперь же я оказался в непосредственной близости от «Лагеря № 27», и хотя я ни в малейшей степени не мог рассчитывать попасть туда, в глубине души все же подумывал – а чем черт не шутит? В России все что угодно возможно. Во всяком случае, нередко происходили совершенно, казалось бы, невероятные вещи. Я бы не удивился, если бы меня вдруг сунули именно в «Лагерь № 27». И все же страшно удивился – во второй половине дня, ближе к вечеру, когда огромный диск красного солнца вот-вот должен был уйти за горизонт, я миновал ворота именно этого лагеря. Меня от души приветствовали опрятно выглядевшие и, судя по всему, неплохо питавшиеся господа – мои новые немецкие товарищи. Вскоре они усадили меня за стол и досыта накормили вкусным супом с хлебом.

Волшебный сад Клингзора[4]

Сначала меня держали в кабинете дежурного офицера, который уточнял мои персональные данные – это очень напоминало допрос. Его вежливость, едва ли не изысканность манер просто поразила меня. Он не приказывал, он просил, не бранился, а улыбался. Потом вызвали старосту лагеря – немца, который занялся мною. Уже начинало темнеть. Выкрашенные белой краской аккуратные бараки были прекрасно освещены. Перед каждым бараком цветочная клумба. По асфальтированной, идеально выметенной дорожке прогуливались хорошо одетые и вполне упитанные господа, без сомнения, не имевшие понятия о «прелестях» русских рабочих лагерей для военнопленных.

– Волшебный сад Клингзора, – вырвалось у меня, едва я осмотрелся вокруг.

Староста лагеря фальшиво рассмеялся. Было видно, что он смущен. Видимо, не уловил, что я хотел этим сказать.

При виде этой благоустроенной территории у меня от сердца отлегло. Мысль о том, что я здесь, а не в каком-нибудь очередном свинарнике, успокаивала. Я посчитал неслыханным везением то, что оказался здесь. И все же нутром я ощущал, что и в этом лагере не все гладко. Подобные условия были совершенно нетипичны для России. Все казалось насквозь фальшивым. Неужели я пал жертвой недоброго волшебника? А может, все это просто сон и я вот-вот проснусь?

Мой сопровождающий показал мне место проживания. Чистые, аккуратно застеленные кровати, очень удобный умывальник, цветы на подоконниках – еще час назад я всерьез полагал, что ночевать мне придется где-нибудь на голом бетонном полу. Внезапно я оказался среди культурных людей, засыпавших меня вопросами и поздравлявших с прибытием сюда. Отовсюду мне совали хлеб или миску горячего супа. Наперебой угощали сигаретами, настоящими сигаретами, которые я несколько лет не курил и уже забыл, как они выглядят. Потом меня вывели из барака и с гордостью показали ухоженную территорию лагеря. Неподалеку были сложены бревна, и, как мне объяснили, место это служило скорее спортивной площадкой для поддержания организма в форме – там заключенные работали топором и пилой. На другой стороне имелся спуск к очень красивому небольшому пруду, в котором сейчас отражалось ночное небо. И тут я увидел своих старых знакомых, офицеров-штабистов, с которыми познакомился в Караганде. Особым составом их доставили сюда несколько месяцев назад. И вот теперь нам было суждено встретиться вновь.

Я смущенно осведомился насчет работы.

– Работа? Нет, таких вещей, как работа, здесь нет. Зато у нас здесь очень хорошая и довольно большая библиотека книг на немецком языке, она поможет вам скоротать время. – Для поддержания лагеря в надлежащем состоянии существует специальная рабочая команда, – пояснил кто-то. – Офицеров и интернированных работать не заставляют. Вы – интернированный, – добавил он. – Да и в любом случае никакая работа вам не грозит. Вон как вы истощены.

Какой-то любезный пожилой господин, взяв меня за локоть, отвел в сторону.

– Вы впервые в этом лагере, – заключил он. – Во всей России не найти ни одного, который хотя бы отдаленно напоминал этот. Но внешность, как говорят, нередко бывает обманчива. Предостерегаю вас! Будьте осторожны! За этим роскошным фасадом притаилось зло. Ни в одном лагере вы не окажетесь под таким колпаком, как в этом. И МВД ежедневно находит здесь своих жертв. Вон там внизу есть симпатичный домик. Мы его называем «швейцарский домик». Там расположился знаменитый охотник на людей полковник Лудов. Кто окажется у него в лапах, того он непременно прикончит. Да и многие из наших товарищей двуличны. Предают на каждом шагу.

Следовательно, моя интуиция меня не подвела. Я попал в волшебный сад Клингзора.

– И потом, – продолжал мой собеседник, – берегитесь дьявола в человеческом облике, разгуливающего по лагерю. Ее зовут фрау Кратцер. Она капитан МВД. Если Лудову по каким-то причинам не удается обработать очередного подозреваемого, им занимается фрау Кратцер. Хитрая и коварная особа. Ее потрясающая любезность куда опаснее, чем хамство неотесанных комиссаров. Очень многим она вскружила голову.

В тихом незаметном месте у сложенных бревен мы долго сидели с моим новым приятелем, и он очень много рассказал мне об этом лагере. Потом пришла моя очередь раскрыть ему душу, я рассказал о нелегкой судьбе моей семьи, о том, что мне пришлось перенести самому за все эти годы в лагерях Сибири и Туркестана, о своем безграничном одиночестве. И о своей безграничной радости вдруг оказаться в таком месте, среди культурных и образованных людей.

– О да! – согласился мой друг. – Здесь вы встретите кого угодно, даже генералов. А если вам вдруг понадобится плечо, на котором можно выплакаться, милости прошу ко мне. Я католический священник в этом лагере.

Ага, значит, в этом волшебном саду Клингзора и такое возможно. Все услышанное мною очень походило на сказку. Раньше мне приходилось слышать одни лишь обличения решительно всех религий, оскорбления в адрес решительно всех немцев, ядовитые высказывания в адрес решительно всех японцев, которые по утрам обращали свои взоры в сторону императорского дворца в Токио и молились.

– И каждое воскресенье в бане лагеря провожу святую мессу, – продолжал информировать меня мой новый товарищ. – Мой протестантский коллега организует евангелическую службу. Конечно, мы понимаем, что этот лагерь – потемкинская деревня русских для зарубежных представителей. Но для нас это только к лучшему.

– Как вы думаете, отправят нас из этого лагеря домой? – спросил я священнослужителя. – Меня весь этот комфорт и смущает, и вселяет надежду, и страшит.

Священник положил ладонь мне на руку.

– Ничего не бойтесь! Мы все под Богом ходим. Он мудро направляет нас, хоть мы не всегда понимаем, что это так. Воробей на крышу не сядет без его ведома. Эти люди, я имею в виду здешних, считают себя владыками мира и, если они нас угнетают, считают, что действуют в рамках неограниченных полномочий. Но они всего лишь марионетки в руках Всевышнего, волю которого исполняют. И они должны повиноваться не своему вождю, а Всевышнему, ибо он властитель их судеб. Некоторые поедут на родину. Но многих оставят здесь. Если и вас оставят, то, значит, такова ваша доля. И если вы с этим смиритесь, это наделит вас силой, которая позволит вам вынести и преодолеть муки. Нетрудно довериться руке Всевышнего. Она свершит с вами чудеса. И будет и впредь защищать вас и рано или поздно приведет к победе.

В лагере прозвучал гонг. Подошло время отбоя. Мы поднялись и медленно побрели к нашему бараку. Какое все-таки наслаждение спать на кровати, в настоящей постели с простынями.

Несмотря на то что день у меня выдался отнюдь не из легких, я не мог сразу уснуть. Волшебный сад Клингзора продолжал изумлять меня. В полусне мне грезились замки и залы, какие-то мрачные фигуры, вертевшиеся вокруг. Потом я сидел в темной камере и слышал голос пастора: «Ничего не бойтесь! Такова ваша доля!» Но в конце концов сон все же одолел меня.

На следующий день я продолжал наслаждаться новыми и совершенно непривычными для меня условиями. Я часами созерцал цветочные клумбы. Потом мне показали библиотеку, и я поразился и восхитился обилию классической литературы и вообще хороших книг, сразу решив прочесть их все до одной, если судьбе будет угодно задержать меня здесь надолго.

Но уже вечером мое счастье было омрачено. После ужина ко мне подошел посыльный и передал, чтобы я явился к фрау Кратцер. Машина МВД работала как полагалось. Мне было дано всего сутки перевести дух.

Было еще светло, когда я вошел в небольшое здание, где работала фрау Кратцер. У меня возникло чувство, что я вхожу в обиталище ведьмы из детской книги о Хензеле и Гретель. Все здесь выглядело мило, уютно и все же угрожающе. А может, мне просто так казалось. Мои нервы после событий последних дней были на пределе. Я чувствовал, как колотится сердце, когда мне вдруг вспомнилось слово «допрос». – Она допрашивает очень дружелюбно, – заверил меня один из товарищей.

В таком случае осторожность прежде всего.

Посыльный указал мне дверь.

– Она там, – вполголоса сообщил он мне и тут же испарился.

Стоя перед этой дверью, я размышлял, постучать или, может, последовать примеру посыльного. Но тут дверь открылась, и из нее с милой улыбкой вышла фрау Кратцер.

– Ну, что же вы не заходите? – мелодичным голоском пропела она, жестом приглашая меня в кабинет. – Я вас жду, мне не терпится побеседовать с вами. Присядьте, пожалуйста, герр доктор! – Слово «доктор» она произнесла с нажимом и даже слегка поклонилась.

Я сел на стул и стал молча ждать. Женщина уселась напротив, и я получил возможность ближе рассмотреть эту миниатюрную морскую сирену. Ее миниатюрность бросилась мне в глаза, когда я входил в кабинет. Теперь я убедился, что она вдобавок еще и настоящая уродина. Жесткие черные волосы, темная роговая оправа очков, обилие морщин. Ее щуплая, плюгавая и лишенная формы фигура, втиснутая в мундир офицера МВД с погонами капитана, – все это производило дурное впечатление, тем более что форма ей совершенно не шла. Сапоги были явно на номер больше и очень напоминали гармошку. Ее немецкая фамилия, скорее всего ненастоящая, находилась в странном противоречии с евразийской внешностью. И все же от этой дамы исходил неведомый мне доселе шарм, весьма своеобразный, следует уточнить, труднообъяснимый, но достаточно ощутимый. Речи ее была присуща убежденность, а во взгляде сквозило стремление повелевать. Даже дружелюбная фраза, изрекаемая этой женщиной, будто обретала силу приказа.

– Вижу, что вы чем-то взволнованы, – начала фрау Кратцер. – Надеюсь, не потому, что я вызвала вас. Будь так, мне было бы очень неприятно. Потому что у меня нет ни официального приказа, ни личного намерения подвергать вас допросу. Это частная беседа, просто хотелось посмотреть на вас и поговорить. Я интересуюсь философией, и не только, как вы могли бы подумать, марксистско-ленинской. Мне знаком и Платон, и Аристотель. Вот Фома Аквинский мне практически неизвестен. Лейбница я втайне очень уважаю. Очень уважаю. Вы и сами, как я понимаю, отнюдь не профан в философии. Нет, нет, не скромничайте, я знаю. Многие ваши товарищи рассказывали мне о вас. Вы уж простите мое чисто женское любопытство и мою вполне искреннюю любознательность, но вы попали сюда благодаря мне. Я не сомневаюсь, что мы с вами будем обсуждать множество проблем, причем с взаимной пользой.

Фрау Кратцер поднялась и достала из книжного шкафа бутылку крымского вина и два бокала.

– Вы – мой гость, – с улыбкой произнесла она. – Вино тоже неотъемлемая часть философии.

Я попытался обороняться:

– Думаю, у вас сложилось не совсем верное представление обо мне. Я – не философ.

– Ну-ну, дорогой мой! Это нам доподлинно известно. Доктор Хассенбах рассказывал.

– Что же вам рассказывал доктор Хассенбах? – не вытерпел я. – Кстати, где он сейчас? Вы его здесь мучили?

– О, успокойтесь, мой дорогой друг! – мягко призвала меня фрау Кратцер. – Не было ничего подобного, так что вам не о чем беспокоиться. Но, как вам известно, среди моих коллег попадаются самые настоящие мужланы. Тем, кто попадает к ним, обычно не до веселья. Могу себе представить, что мужественная – да, да, вы не ослышались, – весьма мужественная позиция доктора Хассенбаха не могла не привлечь внимание таких мужланов. В жизни, знаете, мужество обходится иногда очень дорого.

Наморщив лоб, фрау Кратцер, пожала плечами.

– Я несколько обеспокоена доктором Хассенбахом. Если бы он проявил хотя бы чуточку готовности сотрудничать с нами, он давно был бы дома. Но как может Советское правительство отправлять домой непримиримых оппозиционеров нашим демократическим и мирным инициативам, которые даже подвергают их резкой критике.

Я был настолько взволнован, что даже вскочил со стула. – Хассенбах – человек глубоко порядочный и искренний! – возмущенно запротестовал я. – Что вы вообще о нем знаете? Он не был в этом лагере!

От волнения у меня закружилась голова, и я снова бухнулся на стул. Меня охватила слабость.

– Ну-ну, – попыталась успокоить меня фрау Кратцер. – Видите, чем оборачивается ваша взвинченность! Сядьте, пожалуйста, и выпейте. За ваше будущее!

Я залпом выпил бокал. Фрау Кратцер довольно улыбнулась.

– Вот так-то лучше. Ваше счастье, что вы сидите у меня, а не у кого-нибудь из моих коллег. Вы у истинного друга, кто считается с вами, заботится о вас, волнуется за вас. Если бы вы знали, сколько заботы я о вас проявила. И меня не удивляет, что ваши нервы так расшатаны. С вами ужасно обращались. Но вы должны понять, что далеко не все мои коллеги различают, кто есть кто. Кто неисправимый фанатик-нацист, а кто просто заблудший, просто по разным причинам не прислушивающийся к тому, что творится в душе. А таких людей бить наотмашь нельзя. Это отталкивает их от нас. Мне на самом деле жаль, что и с вами так обращались, и я прошу прощения за это. Нет, нет, не надо ничего говорить! Сейчас всякая ложная скромность будет неуместна. Я питаю к вам искреннее доверие. И речь идет не о ваших убеждениях, а о вашем будущем. Да, да, именно, о вашем будущем. По вашим глазам вижу, что вы мне не верите. Это меня не удивляет. Мучения, пережитые в лагерях для военнопленных, выпавшие на вашу долю, еще не успели забыться и мешают вам взглянуть в будущее. Но настанет время, когда вы с улыбкой будете вспоминать малютку фрау Кратцер и признаетесь себе, что она была права.

Фрау Кратцер снова наполнила мой бокал.

– Выпейте, друг мой!

И подняла бокал.

– Выпьем за вашу семью и за то, чтобы у них все было хорошо! Вы не получали ничего от вашей жены? Нет, конечно нет, где вы должны были получить весточку от нее! Они все еще в Китае и никак не могут добраться домой. Но как только вы вернетесь, вам недолго придется ждать и свою семью. Если мы вас выпустим, это будет означать, что и у наших китайских друзей не будет причин удерживать у себя вашу семью. Да, да! Вы скоро окажетесь дома! Мне не дает покоя, что вы до сих пор здесь. Вы заслужили лучшую судьбу. Впрочем, в том, что вы здесь, есть и ваша вина. Не раз Советское правительство собиралось выпустить вас, кстати, как и доктора Хассенбаха. Но, к сожалению, он упустил все предоставленные ему возможности. Если бы он со всей ясностью доказал нам, что готов по возвращении домой выступить за мир и демократию! Но нет! Вместо этого он решил обвинять Советский Союз и вдобавок настраивать своих товарищей против нас. Если так можно выразиться, меч справедливости настиг его. Вместо свободы и счастья он вынужден медленно умирать в одном из лагерей на севере. Его жена на родине все глаза выплакала. Ей нужно думать о голодных детях, которые напрасно ждут, что их отец вернется, и они больше не будут голодать. Мне невыносимо и подумать о том, что и вас может настигнуть подобная участь.

И тут в голосе фрау Кратцер зазвенел металл.

– Но участь эта не обойдет и вас, если мы не найдем общий язык. Этого не должно быть! Ваше место не здесь. Ваше место там, где вы можете проявить свои способности, ваше место в семье, в кругу друзей и знакомых. Вы еще сможете что-то сделать. Вы можете написать книги, которые найдут десятки тысяч читателей. И снова будете наслаждаться жизнью, ходить в театр, слушать музыку, сидеть за столом в компании друзей. Вы снова будете свободным человеком, ходить куда угодно без конвоя, свободным человеком, который, проснувшись, встает, когда пожелает, а вечером ложится спать, когда пожелает. Вы можете снова стать человеком, которому незнакомо чувство голода, который по праздникам пьет шампанское, играет со своими детьми и которого заключает в объятия любимая жена.

Фрау Кратцер, не отрываясь, смотрела на меня своим холодным, стальным взором на протяжении всего монолога. Я послушно отхлебывал вино. Воля улетучилась, покинула меня. Мне казалось, что я перестал быть собой и видел себя со стороны. Крепкое вино и физическое измождение сделали свое.

Фрау Кратцер умолкла. Перед моими глазами проносилась череда образов, картин, сцен. Улица, по которой идут свободные люди, позванивающие трамваи, сигналы машин, церковный хор, исполняющий токкаты Баха. И наконец, новогодняя елка, украшенная свечами, и рядом с ней счастливо улыбающаяся моя жена с детьми.

Голос фрау Кратцер доходил до меня словно издалека.

– Час вашей судьбы настал.

И передо мной на столе возник листок бумаги.

– Прочтите это! – велела фрау Кратцер.

Я попытался прочесть. Буквы дрожали, расплывались у меня перед глазами.

– Не могу! – пролепетал я.

– Хорошо. Тогда я прочту вам то, что написано здесь. Это заявление. Обещание того, что вы впредь, начиная с этой минуты, готовы поддерживать дело мира и социализма и плечом к плечу с вашими советскими друзьями служить демократии.

Фрау Кратцер положила ручку рядом с листом бумаги.

– От вас никто не требует ничего особенного. Добрым делам вполне можно служить и тайно. И незачем кому-то об этом знать. Пусть это останется нашей тайной.

Я без движения сидел, уставившись на лежащий передо мной листок бумаги.

И снова услышал требовательный голос:

– Подписывайте! Ваша подпись – ключ, которым вы откроете ворота к свободе.

Эти слова отдались эхом, будто мы сидели в огромном зале. И снова меня сковало давящее, мертвое молчание.

– Почему вы не подписываете?

Голос фрау Кратцер стал громче, в нем послышались настойчивые угрожающие нотки.

– Должна вам сказать, что ваш друг Хассенбах не так давно тоже сидел вот перед таким же листком. И у него не хватило здравого смысла подписать его.

Стоило мне услышать эту фамилию – Хассенбах, – как меня словно током ударило. Я почувствовал, как моя скованность вдруг превратилась в бурю.

– А что вы с ним сделали за это? – выкрикнул я, вскочив со стула.

И я снова услышал этот ледяной голос.

– Его отдали под суд. И сейчас он работает на Крайнем Севере в шахте, откуда живым не выйдет. Ну, так выбирайте!

И тут я представил, что передо мной стоит Хассенбах – прямо, невозмутимо, с бесстрашным видом. И снова гремел у меня в ушах его голос, его слова, которые он говорил мне в Караганде. «Невзирая на любые приемы примитивной пропаганды, липкой паутины лжи, в конце концов правда восторжествует».

Правда… Меня охватило страшное отчаяние.

– Правда, правда! – выкрикивал я, словно в безответную пустоту. Все вокруг закружилось, звон в ушах превратился в оглушающий шум, и потом – все! Очнулся я, лежа на диване в кабинете фрау Кратцер. Женщина стояла надо мной и вполне дружелюбно улыбалась.

– Да вставайте же! В гостях спать не принято!

Я медленно поднялся и искоса взглянул на стол. Листка бумаги на нем не было. Может, все это мне приснилось? Кошмарный сон?

– Вы все же не в форме. Истощены, – озабоченно заключила фрау Кратцер. – Вам лучше сейчас пойти в барак и прилечь. И не забывайте, что двери этого дома всегда открыты для вас. Я буду ждать вашего прихода.

Бутырка

Миновало десять дней, в течение которых никаких заметных событий не произошло. Фрау Кратцер тщетно дожидалась моего повторного визита. Но и приглашений с ее стороны не последовало. В эти дни снова раздали почтовые открытки для отправки на родину, и я второпях написал матери, указав мой нынешний адрес. Что из этого получится, я не знал, потому что понимал, надеяться не на что, но я хотя бы попытался сделать так, чтобы на родине знали о моем нынешнем пребывании. В лагерь стали приходить посылки из Германии. Может, и мне когда-нибудь тоже придет. Никто из заключенных не сомневался, что на родине знают о том, что происходит с нами, и когда-нибудь будут приняты соответствующие меры для нашего освобождения.

Но были среди нас и такие, кто и не пытался наладить связь с родиной. У некоторых просто не было родственников, у других семьи остались на востоке страны, и с ними было невозможно связаться. Были и такие, кто по причине внутреннего конфликта не мог решиться взяться за перо. Это были те, чьи жены изменили им, и они, пребывая в отчаянии и безнадежности, стремились выбросить из памяти все, что было связано с прежней родиной. Теперь они носились с мыслью остаться навсегда в России, и, наконец, люди, напрочь лишенные мужества, которыми только помыкали и у которых не было сил сесть и написать открытку.

Запрещалось сообщать на родину название населенного пункта, в котором мы находились, наш адрес состоял лишь из номера лагеря, и из прежней переписки мы могли понять, что на родине досконально знали, что обозначали номера лагерей. Когда я сдавал свою открытку на проверку начальству, что-то подсказывало мне, скоро мать узнает, что я теперь гораздо ближе к дому, чем раньше.

Однако прекрасные времена в волшебном саду Клингзора подошли к концу. Причем так же неожиданно, как и наступили.

Заместитель начальника лагеря явился ко мне в барак и приказал немедленно и «с вещами» явиться к полковнику Лудову. «С вещами» означало, что в этот барак я больше не вернусь. Отправка из этого лагеря по распоряжению полковника Лудова означала перевод в Бутырскую тюрьму, в Москву. Я понадеялся на то, на что надеяться не следовало. Чудо не свершилось. На меня неотвратимо надвигалось будущее. Близилось то, о чем меня еще в Кызыл-Кия предупреждал Сергей Миланович, весьма дружелюбно настроенный ко мне переводчик. «Но, увы, должен сказать, что ваши тяготы еще не закончились. Вас и ваших попутчиков ждет в СССР еще не один тяжелый год». Вот и настал момент, доказавший правоту его слов. Но я не забыл и того, что он тогда добавил: «Потому что все когда-нибудь заканчивается. Придет время, и Советский Союз все же примет решение освободиться от этого непомерного груза, от этого балласта, которым ныне являются военнопленные».

Молча упаковав вещи, я вышел из барака. Мои товарищи, тоже молча, пожали мне руку, и я почувствовал, что это не просто формальный жест, он был продиктован искренним сочувствием и пожеланием мне всего хорошего. По пути в кабинет допросов полковника Лудова мне встретился священник и с улыбкой похлопал меня по плечу.

– Вы со своей задачей справитесь быстрее меня, – признался он. – Не забывайте, что я вам говорил. Эти люди, я имею в виду здешних, считают себя владыками мира и, если они нас угнетают, считают, что действуют в рамках неограниченных полномочий. Это не так. Шахматная доска, на которой они расставлены, подчинена высшей власти, только она решает, какой ход сделать, а эти… Эти здесь только для того, чтобы исполнять то, что им велено. Запомните: были случаи, когда простые крестьяне не позволяли сломить себя. Они не боялись препон, которые им уготованы, потому что верили: Всевышний думает и о том, как их обойти. Так вот, оставайтесь таким же, не позволяющим сломить себя крестьянином, и вы всегда будете под защитой. Будьте верны священной вере, верьте в доброе провидение, и марионетки Всевышнего будут вынуждены смириться с этим добрым провидением. Вы призовете на подмогу волю, хотя эти всеми силами будут стремиться лишить ее вас. Мы доверим волю нашу Творцу. Там она раскроется полностью, и все цели будут достижимы и достигнуты. Потому что она будет в руках того, у кого в руках все нити правления миром.

Я дошел до кабинета Лудова и постучал в дверь. Лудов открыл мне, и я доложил о своем прибытии. Он, не удостоив меня взглядом, схватил портфель и собрался уходить.

– Идемте, – приказал он мне.

Я последовал за ним к воротам лагеря, у которых нас дожидался автомобиль. Указав мне на место рядом с ним, он кивнул водителю, и мы тронулись с места. До самой Москвы мы не обменялись ни словом. Появились первые улицы столицы, мы ехали дальше, и по мере приближения к центру движение становилось все более интенсивным. Какое-то время спустя машина остановилась у большого и мрачного комплекса зданий. Мы прибыли в пункт назначения.

Открылись ворота Бутырки. Лудов, войдя вместе со мной в здание, передал меня дежурному, а тот – надзирателю. Надзиратель отвел меня в камеру, где я едва мог стоять во весь рост. В этой камере я прождал часа два. Потом меня отвели в какую-то канцелярию. Там уточнили мои данные, сняли отпечатки пальцев и сфотографировали. Затем пропустили через вполне приличную баню, подвергли дезинсекции и снова отвели в одиночную камеру. Между тем уже наступил вечер. Надзиратель принес тарелку горячего супа. Потом снова потекли минуты ожидания.

Уже за полночь меня перевели из одиночной камеры в камеру побольше, в которой уже находилось четверо заключенных. Все спросонья уставились на новичка. Охранник с грохотом захлопнул дверь, и я, не спеша, занял свободную койку.

Уже несколько минут спустя я знал, что все мои сокамерники – немецкие военнопленные, оказавшиеся в том же положении, что и я. Уже на следующий день мои товарищи посвятили меня в детали общения заключенных, разбросанных по разным камерам. К своему удивлению, я узнал, что весь этаж вовсю перестукивается. И я, таким образом, смог сообщить в соседнюю камеру кое-какие новости, пока что не дошедшие за стены Бутырки. Новости эти немедленно передали дальше.

Система перестукивания была предельно простой, и любой мог осилить ее в считаные минуты. То, что передача сведений занимала довольно долгое время, никого не волновало. Времени в тюрьме хоть отбавляй. Весь день двое заключенных сидели на перестукивании или на «телеграфе» – один у правой, другой у левой стенки. И за день поступало столько всяких сведений, что даже времени поскучать не оставалось.

Так мы узнали об образовании Федеративной республики Германии и Германской демократической республики. Мы знали, когда отбывают транспорты на родину и куда именно направляются, мы получали сведения относительно проведения допросов, всякого рода предостережения и рекомендации. Товарищей ставили в известность о проводимых следствиях, о том, что заключенных вынуждали давать компромат на других заключенных. Информировали о высказываниях одних в адрес других, о вновь прибывших. Бывали случаи, что товарищи прощались перед отбытием на родину.

Постепенно я ближе познакомился с полковником Лудовым. Ежедневно во второй половине дня, даже, пожалуй, ближе к вечеру, через лабиринт коридоров, переходов и лестниц меня приводили в его кабинет. Выяснилось, что этот деятельный офицер работал не только в красногорском лагере, но и ежедневно приезжал в Москву для соответствующей обработки своих подследственных. Сокамерники утверждали, что ему за каждый вынесенный приговор полагалась премия в размере 700 рублей, и именно поэтому он так старался. Вскоре я убедился, что Лудов пытается и на мне заработать свои семь сотен. Недостаток отягчающих обстоятельств полковник компенсировал диалектическими домыслами. Что, скажите на милость, делать немецкому писателю в военные годы в Маньчжурии? Всех годных к службе во время войны призвали в армию. Следовательно, у меня было особое задание. Все мои уверения в том, что я никакого отношения к вермахту не имел, отметались начисто. «Вы писали книгу о Маньчжурии? А может, вы и о житии святых заодно что-нибудь настрочили? Все говорило в пользу одной версии – вы самый настоящий шпион». К тому же то ли из забывчивости, то ли от лагерного отупения я даже не упоминал о своих репортажах, отосланных в Германию. А их было немало. Мне и в голову не приходило, что я тем самым нарушаю советские законы. Да я никогда не был на территории Советского Союза! Но полковник Лудов убеждал меня, что я нарушил одну из статей Уголовного кодекса СССР, а именно статью 58, пункт 4 – связь с международной буржуазией. Я тщетно пытался убедить его, что я не подотчетен советским законам, поскольку ни разу в этой стране не был, и что всякие там связи с международной буржуазией распространяются исключительно на советских граждан.

– Советский суд – суд рабочего класса всего мира, – напыщенно утверждал Лудов. – И каждое совершаемое преступление направлено против рабочего класса.

Лудов с сочувствием смотрел на меня.

– Мне жаль вас. Мне от души жаль вновь напоминать вам о том, что вы до сих пор не поняли, в каком положении находитесь. Вы совершили ряд серьезных преступлений против международного рабочего класса и, по мнению советского суда, – преступник. Все ваши отрицания очевидного вам не помогут. Напротив, они еще больше усложнят ваше и без того сложное положение. Если вы раскаетесь, признаете свою вину и во всем признаетесь, вы сможете рассчитывать на смягчение приговора.

– Я ничего не скрывал и не скрываю, – повысил я голос. – Писать книги и статьи – не шпионаж, репортажи об эмигрантах нигде не запрещено публиковать…

– Ошибаетесь, – раздраженно перебил меня Лудов. – Все немецкие журналисты и писатели за границей – шпионы. Об этом у нас достаточно материала.

– Тогда предъявите его, – гневно потребовал я.

– Кто здесь требует? Вы или я? – прорычал Лудов. – Если бы вы были другом рабочего класса, вы бы давно во всем признались. Ваше ожесточенное упрямство – самое прямое доказательство вашей вины. И вот что запомните: людей, которых вы именуете русскими эмигрантами, мы никогда не забываем. Мы, и только мы решаем, как поступить с ними. Любое вмешательство в наши дела мы расцениваем как враждебный акт в отношении Советского Союза. А теперь идите! Завтра мы снова с вами встретимся.

На следующий день меня снова вызвали к нему. Полковник принял меня молча, даже не взглянув, выдвинул ящик стола и достал исписанный лист бумаги.

Это был ордер на арест. Медленно и торжествующе он зачитал текст и потребовал подписать документ в доказательство, что я с ним ознакомлен. Потом объявил:

– До сих пор вы числились у нас как интернированный, теперь выписан ордер на ваш арест. Вы уже не интернированный, а арестованный по предъявленному вам обвинению. В ближайшие дни состоится советский суд, он приговорит вас по статье 58 раздел 4 – связь с международной буржуазией и раздел 6 – шпионаж. Вам будет предоставлен защитник, и вы сможете высказать свое мнение. А теперь можете идти!

Это была последняя встреча с полковником Лудовым. Меня отвели в камеру и несколько дней не трогали. Потом однажды утром поступил приказ: выйти с вещами.

Это означало прощание с моими товарищами и, по-видимому, судебное разбирательство. Моя догадка подтвердилась. Меня ввели в большое помещение, где сидели майор и два сержанта милиции. Когда я входил в этот зал заседаний, оттуда как раз выходил немецкий военнопленный. Увидев меня, он крикнул:

– Высокий суд приговорил меня к 25 годам лишения свободы. По совокупности! Тебе сейчас предстоит то же самое.

Пленный повернулся, потом, злобно сплюнув, выкрикнул:

– Черт побери! И это называется суд!

Сопровождавший меня конвоир сделал вид, что не заметил этой сцены. Он к подобному успел привыкнуть.

Когда я вошел в зал, передо мной внезапно возник человек, которого я меньше всего ожидал увидеть здесь. Это был Сергей Миланович, наш лагерный переводчик. Я был настолько поражен, что и слова не произнес. Он грустно мне улыбнулся.

– Да, это я, дорогой доктор, – негромко произнес он. – Мне очень неудобно, что мы с вами встретились в таких обстоятельствах. Я еще несколько лет назад знал, что все именно так и будет, и говорил вам об этом. Теперь вы должны собрать в кулак всю свою волю и выдержать это тяжкое испытание. Вас приговорят к 25 годам. Так решили поступить со всеми военнопленными, которых не отправляют на родину.

– Но я ведь никаких преступлений не совершал, – пробормотал я, шокированный словами Сергея Милановича.

– Это мне известно, – ответил он. – И судьям, которым предстоит вынести вам приговор, это тоже известно. Но вынесение таких приговоров – политическая необходимость для Советского Союза. Ему нужны эти приговоры. Никого не волнует ваша жизнь и отнятые у вас годы. Пройдет несколько лет, и вас всех отправят на родину. Поверьте мне! Вот только теперь… – Сергей Миланович пожал плечами. – Теперь ничего не поделаешь. Сохраняйте самообладание и не делайте глупостей. А остальное приложится.

Майор с сержантом были заняты разговором и, казалось, не обращали внимания на нас. В конце концов, святая обязанность переводчика дать соответствующие указания подсудимому перед заседанием суда. И Сергей Миланович уточнил мои личные данные, чтобы потом ознакомить с ними суд. Потом он перевел мне вопрос председателя суда о том, признаю ли я изложенное в лежащей у него на столе папке.

Я ответил, что незнаком с содержанием и требую представления доказательств. Майор удивленно взглянул на меня и в явном смущении стал перелистывать дело. Потом спросил, не писатель ли я. Я подтвердил.

– Ну, значит, так, – произнес он и стал расспрашивать меня, имелись ли у меня знакомые из среды русских эмигрантов. Я подтвердил и это.

Сразу после этого высокий суд поднялся и в полном составе отправился на совещание. Десять минут спустя трое членов суда вернулись. Я по своей наивности или глупости подумал, что они приняли решение относительно представления доказательств. Но я ошибся. Майор велел мне встать и объявил, что суд на основании преступления по статье 58 пункты 4 и 6 по совокупности приговорил меня к смертной казни. Однако согласно указа правительства от 1946 года об отмене смертной казни срок приговора составляет 25 лет лагерей. И уже громче продолжил:

– Суд решил не лишать приговоренного имущества, поскольку приговоренный добросовестно отработал урон вследствие своих противоправных действий.

Сергей Миланович перевел мне текст приговора и добавил:

– Не теряйте мужества. Всегда думайте о том, что этот приговор вынесен не вам лично, а обусловлен политической обстановкой. А она меняется, возможно, изменится уже очень скоро, а когда изменится, в России уже никого не будут интересовать приговоры, идущие вразрез с политической обстановкой. И вас просто отпустят домой. С этого дня отношение к вам будет уже лучше, чем прежде. Вас избавят от допросов. Цель допросов достигнута. И никто не сомневается в вашей порядочности. И вы всегда должны об этом помнить. Это поможет вам пережить последний этап. И простите мне мое участие в этом последнем акте. Не я выбирал, меня выбирали. А теперь идите! А то суд уже заждался следующего обвиняемого.

И Сергей Миланович передал меня охраннику, который доставил меня по лестницам и коридорам в небольшую одиночную камеру. Дверь заперли, предоставив меня размышлениям.

Камера смертников

До половины одиннадцатого вечера я просидел в одиночной камере, отдавшись медитации. Потом дверь распахнулась, и прозвучало: «Давай выходи!»

Охранник провел меня через несколько, как мне показалось, уже знакомых проходов. В коридоре, метров двадцать шириной, с обеих сторон перекрытом двумя дверями, которые я помнил по ночным вызовам на допросы, охранник остановился. По обеим сторонам прохода располагались камеры смертников. Их можно было узнать по толстым металлическим планкам, вмонтированным поперек дверей и вдобавок запираемым на отдельные висячие замки. До 1947 года понятие «камера смертников» внушало ужас, и не только тем, кто в них сидел или же еще дожидался, пока его проведут через двери проходов, откуда живыми уже не возвращались. Заключенные холодели при виде такой камеры, идя под конвоем на обычный допрос. Потому что все понимали: за допросами следует приговор и вовсе не исключалось, что приговор этот будет смертным. Так что проводить заключенных на допрос мимо камер смертников было способом оказания на них давления.

И вот теперь эта дверь распахнулась для меня. С громким лязгом охранник отпер висячий замок, отодвинул железную планку и огромным ключом открыл уже дверной замок.

Камера была ярко освещена. В тюрьмах приучаются спать при свете. Потому что только при свете можно вести наблюдение через глазок в двери за «шпионами».

Грохот и лязг открываемой двери заставил уже улегшихся спать четверых заключенных вновь усесться.

У меня за спиной дверь закрылась. Я поставил на пол свой узелок и осмотрелся. Все молчат, но неотрывно смотрят на меня. Один из заключенных пальцем указывает на последнюю свободную койку. Кивнув, я занимаю ее.

Вскоре раздается щелчок – охранник наблюдает через глазок, что происходит в камере. Главное, чтобы я сразу же улегся спать и не вступал в разговоры с сокамерниками.

Пока я раздеваюсь, один из сокамерников шепотом спрашивает у меня по-немецки:

– Ты немец?

Излишний вопрос! Немца всегда узнаешь в толпе людей других национальностей.

Киваю. Теперь со мной заговаривает товарищ, койка которого под окном. Он – немецкий военнопленный.

– Меня зовут Ауэр. Фред Ауэр.

Я рад, что сидеть придется с земляком. Тут же выясняется, что Ауэр бегло говорит по-русски. Он и в вермахте, и потом в лагере военнопленных был переводчиком. Это неплохая перспектива на ближайшее будущее. Мои знания русского до сих пор весьма умеренные, так что далеко не всегда мне удавалось договориться с русскими. Пока я занимаю предписанную свыше для сна позу, рассказываю своим товарищам, почему оказался здесь и о том, что у меня еще осталось немного табака.

Я не забыл о важнейшем долге проявления камерной предусмотрительности: первым делом при входе в новую камеру предложить сокамерникам табак, и побольше по возможности. Я достал свой кисет, в котором еще оставалась махорка, и тут же все задымили. Все вмиг изменилось: в этом небольшом закутке воцарился уют, как результат проявления скромного, но весьма уместного везения. Вот уже несколько дней заключенные сидели без крошки махорки. Вся имевшаяся в распоряжении бумага была располосована, проворно свернуты довольно внушительных размеров цигарки, и все с наслаждением закурили.

Так мы до самого конца выкурили цигарки без помех со стороны надзирателя. Я назвал самые важные, по моему мнению, даты своей жизни. Сокамерники поделились сведениями о своей профессии и причинах заключения в тюрьму. О длительности сроков никто и не упоминал – все было и так ясно, раз ты в этой камере.

Ауэра приговорили за то, что он исполнял обязанности переводчика в лагере для военнопленных, в котором сидели русские военнопленные. В 1947 году он оказался в лагере где-то в Донбассе. Лежал там пластом истощенный, с тяжелой дизентерией, и комендант лагеря уж собрался отправить его вместе с другими заключенными на родину как непригодного к работе. Тогда НКВД еще не положил глаз на него и против отправки не возражал. И Ауэр не сомневался, когда транспорт подогнали к Бресту, что прибытие на родину – вопрос нескольких дней.

Но он забыл о том, что им предстояло еще и пребывание в сборном лагере в Бресте. Транспорт разгрузили, и спустя день-два их должны были через Польшу доставить во Франкфурт-на-Одере.

И когда Ауэр в тот знаменательный для него день вместе со своими товарищами сидел в бараке, от коменданта лагеря явился посыльный и спросил, если ли среди военнопленных кто-нибудь, кому уже приходилось работать переводчиком.

Скорее всего, коменданту срочно потребовался кто-то, кто переводил бы его распоряжения на немецкий. Ауэр с готовностью вызвался.

В результате его оставили в этом лагере в качестве переводчика, и ему пришлось со слезами на глазах провожать отходивший в сторону Германии состав с его товарищами.

В течение года он исправно исполнял обязанности переводчика в надежде, что комендант отпустит его, тем более что тот постоянно повторял, что, мол, «при первой же возможности» Ауэр будет отправлен. Но миновавшие Брест транспорты отходили без него. А когда к отправке готовили транспорт, который должен был следовать в противоположном направлении, его посадили в вагон, и он вновь оказался в уже знакомом лагере в Донбассе.

Шел август уже 1949 года, и НКВД была поставлена задача срочно превратить десять тысяч военнопленных в военных преступников. Те, у кого на самом деле было рыльце в пушку и которым был вынесен приговор, незамедлительно попадали в эту категорию. Причины для вынесения приговоров высасывались из пальца, и Ауэр как переводчик тоже загремел в «военные преступники».

Рядом с койкой Ауэра спал Миша. Ему было от силы двадцать лет, он был начинающим художником. Когда началась война с Германией, его призвали в армию, где он дослужился до сержанта. Год тому назад, еще во время службы, он вступил в тайную организацию, за сумму в 800 рублей переправлявшую советских граждан, которым успел опостылеть коммунистический «рай», за границу. Его задача состояла в изготовлении штемпелей и печатей для необходимых бумаг, которым придавали с их помощью «законный вид». Из-за того что некоторые, кому благополучно удалось сбежать за границу, оказавшись там, не умели держать язык за зубами, НКВД уже довольно скоро почуял, что что-то не в порядке, и их организацию раскрыли.

Мать Миши жила в одной из глухих деревень где-то между Минском и Москвой. Она понятия не имела о злоключениях сына и не знала, где он находится. У него не было возможности из тюрьмы связаться ни с ней, ни вообще с внешним миром. Посылки с продуктами доходили до заключенных после основательной «чистки», но и получавших посылки было не так уж много – очень немногим из их близких правдами и неправдами удалось узнать, где они и что с ними.

Так как Мишу взяли прямо на плацу, мать не знала и не подозревала об участи сына. Ее беспокоило, что письма от сына перестали приходить, и, в конце концов, она стала догадываться, в чем причина этого молчания. Но Россия велика, а заключенных в ней тьма, и женщине долго не удавалось выяснить, что на самом деле произошло с ее сыном.

Миша без возможности получить дополнительное питание в виде посылок из дому сидел в камере. Больше всего молодой солдат мучился от отсутствия табака, но товарищи все же выручали.

Еще один мой сокамерник, Юра Терещенко, был с Украины. Во время войны он служил у немцев «помощником». Он ушел с немецкими войсками на Запад, когда русские уже дошли до Эльбы.

Но, как утверждал Юрий, однажды в Ганновере появилась группа советских офицеров из комиссии по репатриации и быстренько прибрала его к рукам.

Его перебросили в Россию, приговорили к 25 годам лагерей, но едва был вынесен приговор, как его убрали из лагеря и где-то держали тайно. Тем временем НКВД разобрался, что Терещенко – довольно интересный случай, но благодаря счастливой случайности ему все же удалось избежать нового ареста. На одной из сортировочных станций, где он пытался спрятаться в каком-нибудь пустом вагоне, стоял состав с немецкими военнопленными. Он подошел к нему и перебросился парой слов с немцами. В этот момент его схватили двое конвоиров и без слов швырнули в вагон.

Правду ли говорил этот Юра или привирал, узнать было невозможно. То, что подобные вещи происходили, было известно каждому немецкому военнопленному. Иногда им удавалось сбежать по пути. Такие случаи сулили массу неприятностей начальнику состава – всех военнопленных тщательно пересчитывали. А нехватку заключенных восполняли за счет какого-нибудь гражданского лица, случайно оказавшегося вблизи. Как только состав оказывался на чужой территории, в него впихнуть можно было кого угодно, все равно кого. У себя дома приходилось рассчитывать, в основном, на бродяг.

Если тебя в суматохе посадили в вагон, то всякого рода опровержения и рапорты мало что меняли. Потому что те, кто пытались убедить НКВД, что, мол, случайно попали в транспорт, что их вообще нет в списке перевозимых, только укрепляли подозрения НКВД – у них возникал вопрос: «А собственно, почему этот тип отпирается? Почему пытается выдать себя за другого».

И это расценивалось как почти неоспоримое доказательство того, что этот человек – опасный преступник, всеми способами пытающийся уйти от ответственности за содеянное, выдавая себя за другое лицо. Ну а если когда-нибудь кто-то из начальства узнает, как все было на самом деле, – ничего страшного – ворон ворону глаз не выклюет. Виноватых искать никто не станет. Как принято говорить, «все мы люди, все когда-нибудь ошибаемся».

И Юрий попал в лагерь для немецких военнопленных под именем Георг Кислинг, подозреваемый в совершении тяжкого преступления, поскольку не желал признать эти имя и фамилию настоящими. Он упорно убеждал русских, что он – Юрий Федорович Хоменко, что его деревню уничтожили немцы, тому есть документальные подтверждения, таким образом, доказательств, что он действительно Хоменко, нет никаких. Доказательств, которые опровергли бы то, что он утверждает, у НКВД также не было. Самое главное для него было, чтобы его не опознали как Юрия Терещенко, сотрудничавшего в годы оккупации с немцами, что гарантировало бы ему 25 лет принудительных работ. Вполне возможно, что Георга Кислинга, если бы Юрий так рьяно не протестовал против этой фамилии, году эдак в 1949-м отправили бы в Германию, причем в западную ее часть. Но подозрение НКВД причислило его к категории тех, с которыми просто так расставаться не желали.

В июле 1949 года Юрию стали окончательно понятны намерения НКВД, когда он, незадолго до уже запланированной отправки военнопленных их лагеря на родину, был доставлен под Свердловск в самый настоящий лагерь. И он решает бежать из лагеря, а потом с помощью тех, кто переправлял людей за границу, исчезнуть из Советского Союза. Необходимые 800 рублей плюс деньги на всякий случай у него были – он заработал их в лагере на обязательных работах и при помощи разного рода спекулятивных сделок. Даже штатский костюм приобрел. Его план побега был предельно прост. С рабочего места не убежишь, поскольку НКВД запрещал ему покидать территорию лагеря. Так что пришлось бы бежать непосредственно из лагеря.

Через весь лагерь проходила система канализации – трубы диаметром около метра, кроме того, масса колодцев выходила на поверхность. Колодцы располагались и в лагере, и за его территорией. Трубы были примерно наполовину забиты нечистотами, пробраться через них было, в принципе, можно, если не обращать внимания на страшную вонь. Ночью забраться в колодец особого труда не составляло, а потом вылезти уже за пределами лагеря из другого колодца.

Штатский костюм и вещи были зашиты в водонепроницаемый брезент. И этот мешок предстояло тащить на себе. Но ничего – оказавшись на свободе, он отмоется, переоденется и в штатской одежде исчезнет в людском водовороте большого города.

Чтобы проникнуть в канал, ему требовалась помощь – кто-нибудь из заключенных стоял бы на стреме и потом снова прикрыл крышку колодца для безопасности. Поскольку Юрий был с этим заключенным в тесных дружеских отношениях, уговорить его труда не составило.

В назначенное время он проник в канал. Товарищ тихо прикрыл крышку канализационного люка. Пришлось мучительно долго пробираться по холодной грязи, но впереди маячила свобода, и это прибавляло Юрию сил. Но циркулировавшие в канализации газы вгоняли в сон.

С трудом подняв тяжелую крышку колодца, Юрий оказался на воле и вдохнул полной грудью свежего воздуха.

Каково же было его удивление, когда четыре руки мгновенно схватили его и вытащили наверх! Юрий не верил глазам – перед ним стояли двое офицеров НКВД. Они без долгих разговоров схватили его и прямо в загаженной одежде потащили в карцер, где он просидел двое суток.

В ходе последующих допросов выяснилось, что он давно разыскиваемый Терещенко, пособник оккупантов, а никакой не Хоменко и не Кислинг. Так что теперь не было смысла врать, надо было признаваться, а это означало череду карцеров и допросов, голод и холод.

И вот теперь он в камере смертников курит со мной предложенную цигарку и мы рассуждаем о том, что, невзирая на все беды, все-таки еще живы.

Рядом с койкой Юрия стояла койка пятидесятилетнего мужчины, на вид солидного и порядочного, чья холеная окладистая борода плохо сочеталась с выбритой наголо головой. Так выглядеть мог добропорядочный владелец дома из Мюнхена или Лейпцига, и он признался, что да, когда-то он владел несколькими доходными домами, но в Москве, которые были конфискованы.

Константина Ивановича – так его звали сокамерники – поддерживала семья, знавшая о его местопребывании, так что ни в продуктах питания, ни в табаке этот человек не нуждался. Вот только в последнюю неделю передачи не было, поэтому в камере наступил всеобщий табачный голод.

Мои скромные запасы махорки исчерпались уже на следующий день. Пока было, что курить, курили, не экономя, как это обычно бывает у русских. А потом – пустота. И это было обычным состоянием.

Но в уголке кисета я припрятал одну упаковку. И никому об этом не рассказывал. Решил сохранить ее для особого случая. Никто не должен был об этом знать. Мои сокамерники не понимали, как это можно что-то держать про запас, тем более в подобных условиях нехватки всего. Думать о будущем для среднестатистического русского – вещь совершенно недоступная пониманию.

Следующие дни пролетели незаметно в обсуждениях – мы обменивались опытом, обретенным в многочисленных общениях с советской юстицией. То, что я услышал от русских, доказывает, что применение методов юстиции в России к нам, немцам, мало чем отличалось от применения таковых к своим согражданам. Единственное преступление Константина Ивановича состояло в высказывании, что в царской России жилось лучше, чем при теперешнем режиме. Откровенно говоря, столь жесткая критика наказуема и в демократических странах. В результате он был приговорен к смертной казни за контрреволюционную деятельность, которая была заменена на 25 лет лагерей плюс конфискацию имущества.

Потом произошло одно волнующее событие. Константина Ивановича вызвали к двери. Через окошко в двери камеры ему вручили содержимое передачи от семьи.

Там было сало, булочки, сыр и табак. Еду Константин Иванович оставил себе, а вот табак мы выкурили за несколько дней сообща. Передачи Константин Иванович получал каждые десять дней. Насчет табака приходилось надеяться только на него, пока не появился еще один источник.

А он появился довольно скоро. В одну из ночей, примерно в час, двери камеры с лязгом и скрипом открылись, вошел молодой русский, страшно исхудавший. Движения его отличались нервозностью, и еще он имел привычку постоянно отводить застенчивый взгляд. Он представился как служащий железнодорожного ведомства, судимый за преступление против социалистической собственности. Он совершал небольшие растраты – то есть чисто уголовные проступки. Как правило, подобные деяния наказываются куда мягче, чем политические. Но Петру Андреевичу приписали «политику». Возможно, он решил не рассказывать нам о своем последнем деянии, за которое ему и вынесли столь суровый приговор.

Его вещи состояли из продуктовой сетки, выяснилось, что в этой сетке чего только не было: сало, колбаса, сахар и хлеб, много хлеба. Мы разглядели и две большие пачки табака.

Все мы думали, что теперь на какое-то время с нехваткой табака будет покончено. Но Петр Андреевич считал иначе. Он забыл предложить табак своим сокамерникам.

Сокамерники напрямую ему об этом заявили. Но пачки с табаком словно исчезли. Русские стали на повышенных тонах уговаривать своего земляка, пытаясь убедить его, что предложить табак – первейшая обязанность вновь прибывшего с воли. Но их доводы ни в коей мере не убедили его.

Чтобы отвлечь внимание от себя, он начал без разбору бранить немцев, настраивать русских против них за творимые ими во время войны зверства. Но тут он попал из огня да в полымя. К его величайшему изумлению, русские не поддержали его, более того, кое-кто высказался за то, чтобы они поскорее пришли бы вновь.

– Как это так? – срывающимся голосом воскликнул Петр Андреевич. – Вы что, не знаете, какие наказания предусмотрены за такие контрреволюционные высказывания?

– Осел ты дурной! – ответили ему. – У нас уже есть приговор. Что еще нам сделают?

Перепалка разгоралась, потом перешли и к рукоприкладству. Кончилось все тем, что в камеру ворвались двое охранников и утащили Петра Андреевича. Он, не жалея слов, расписывал, с какими контрреволюционерами его посадили, и не скупился на проклятия. Но сокамерники единогласно заявили, что весь сыр-бор загорелся оттого, что Петр Андреевич из-за жадности не поделился с ними табаком.

– Как ты смотришь на то, что человек является в камеру с двумя здоровыми пачками табака и даже не думает никого угостить? – с таким вопросом обратился Миша к прибежавшему корпусному. Корпусной поддержал его. Так что Петру Андреевичу пришлось развязать свой узел.

Когда все улеглось, сообразительный Миша все же вытащил из сетки две упаковки табака. А вытащил он его незаметно от других, пока шла перепалка. Так что в нашей камере имела силу наряду с советской юстицией и народная юстиция. А Петр Андреевич нарушил ее, утаив табак.

Ночью вновь прибыло пополнение. В камеру надзиратели под руки ввели китайца лет пятидесяти пяти, одетого в роскошную шубу и не менее роскошную меховую шапку. Он оглядел нас своими узенькими глазенками на откормленной физиономии, украшенной жидкой бороденкой.

С поклонами прибывший подошел к сокамерникам. Сразу после прибытия нового заключенного надзирателю полагалось если не разрешить, то, по крайней мере, не заметить перекур в камере. Но надзиратель нарушил этот неписаный закон тюрьмы, из чего мы заключили, что он имеет зуб на китайца. Объявив, что привел к нам шпиона, наш тюремщик настоял, чтобы тот сейчас же лег спать.

Но мы все же пообщались с китайцем, перешептываясь, и узнали, что господин Чан был советником посольства Китая в Москве, потом по пути в Китай в Новосибирске русские его арестовали и приговорили к 25 годам лишения свободы. За что именно, китаец решил не говорить.

На следующее утро после побудки и скромного завтрака господин Чан угостил нас отличными папиросами, и наше настроение заметно поднялось. Мы стали обсуждать его случай.

Мы заявили ему, что с его прибытием камера обрела солидного знатока Востока, и это здорово смутило его. Китаец признался, что он не советник посольства, а просто три с половиной года проработал в посольстве посыльным. Потом он ушел с этой должности, стал советским гражданином и не очень законным путем сколотил себе приличное состояние. В конце концов он попал в поле зрения советских властей, конфисковавших то, что он нажил путем спекуляции, и окрестили его «советником посольства».

Эту маленькую ложь господина Чана мы все ему простили. Напротив, с каждым днем уважение к нему росло – не словом, а делом господин Чан доказал, что он человек щедрый. Совсем как настоящий советник посольства. Такое он мог себе позволить, кое-что от его «состояния» ему удалось утаить от властей, потому что неведомыми советской юстиции путями, невзирая на запреты, из многих, казалось бы, недоступных источников он получает то, о чем обычные заключенные только мечтают. Три раза в месяц ему поступали денежные переводы по 300 рублей, что позволяло всем сокамерникам приобретать хлеб и, самое главное, табак, а иногда и более необходимые вещи.

Увы, но это продолжалось не так долго. Несколько недель спустя господина Чана вызвали из камеры с вещами и отправили в рабочий лагерь.

Вместо него нам в камеру начальство решило поместить пожилого уголовника из Норильска, который уже 16 лет отсидел там и которого ненадолго доставили в Москву выступить в роли свидетеля на каком-то процессе по уголовному делу.

Василий Николаевич из Норильска был типичным представителем заключенных рабочих лагерей Советского Союза. Когда он получил 25 лет, ему было 45. Теперь ему должно было исполниться 62 года.

Никаких политических взглядов этот человек не имел. Мизерный оклад бухгалтера на одном из предприятий вынудил его уехать в Норильск, где платили больше. Город Норильск, расположенный на самом севере Сибири, славится своим штрафным лагерем, с помощью заключенных которого русские успешно осваивают Север. Шестнадцать лет лагерей превратило его в образцового лагерника. У него был скупо поросший волосами массивный череп, который периодически обривали наголо, широкая грудь… В свое время Василий Николаевич был ростом под два метра. Но выработавшаяся за полтора десятка лет привычка сутулиться и непосильная физическая работа сделали свое – теперь он казался ниже.

Внешний вид плохо вязался с его возрастом, Василий Николаевич оставался гибким и подвижным, как юноша. Лагерь наложил отпечаток на его психическое состояние, развив в нем воистину рабскую готовность кланяться начальству и воистину звериную интуицию. Он безошибочно угадывал отношение заключенных к нему и возмущался вместе с ними тем, чем они возмущались.

Едва узнав, что в камере двое немцев, он в краткой беседе выяснил, как к ним относятся его сокамерники. Как только убедился, что вполне нормально, тут же рассыпался в похвалах в адрес немецкой основательности и трудолюбия. Константин Иванович, наш табачный благодетель, вызывал у Василия величайшее уважение. Мне же он прочил, если я, не дай бог, окажусь в лагере, весьма неплохие перспективы из-за того, что я – «музыкант». Мол, мне как музыканту и работать не нужно было бы, а только играть, и меня бы все вокруг уважали и ни на что не скупились. Василий признался, что, будь он музыкант, быстренько прикинулся бы инвалидом и палец о палец не ударил.

Иногда он угощался махоркой у Константина Ивановича. Махорка помогала ему сохранять бодрость, когда он рассказывал нам свои истории.

В целом его рассказы навевали скуку, однако каждый, все же слушая Василия, изредка улавливал в его историях нечто веселое, что конечно же помогало хоть ненадолго избавиться от давящей тюремной серости. Все с Василием было бы неплохо, но однажды у него появился соперник, который все испортил и увез его с собой назад в Норильск вместе с далеко не худшими воспоминаниями о днях, проведенных в нашей камере.

Соперник этот появился у нас в канун Рождества и, что самое интересное, не ночью, а средь бела дня. Звали его Борис Николаевич. И он, как и Василий, был заключенным со стажем, заработанным в одном из лагерей европейской России. Почему он вдруг попал в Бутырку, так и осталось неизвестным. Он предпочитал об этом не распространяться и, невзирая на то, правдиво звучат его отговорки или нет, утверждал, что вообще и сам не понимает, за что. А сюда его почему-то направило высокое начальство. А ему, как он убеждал нас, наплевать, где сидеть. Здесь, в Бутырке, условия вполне переносимы, куда легче, чем в любом лагере, потому что хуже, чем в лагере, не бывает, и что скоро мы сами в этом убедимся.

У них с Василием произошла ссора. Василий предпочитал в разговоре не участвовать, говорил Борис, а Василий согласно кивал. Он вообще был человеком неконфликтным.

Но Константин Иванович внес некое несоответствие в рассказы обоих видавших виды заключенных, и мне показалось, что оптимистические россказни Василия он воспринимает как банальные.

Василий стал защищать свои прежние тезисы, но новый заключенный наградил его за это жуткими эпитетами. Мы вдоволь наслушались столько оскорблений и бранных слов, что впору было составить энциклопедию или как минимум словарь.

Но это была мимолетная вспышка. Поскольку никого наши сокамерники не поддерживали и соответствующим лексиконом не владели, в конце концов бранные слова были исчерпаны, и ругань унялась сама собой. Но вражда между двумя спорщиками осталась, углубляясь по мере совместного пребывания в камере. Успех состоял в том, что мы все рассказанное подвергали сомнению, поскольку, что утверждал один, тут же пытался опровергнуть другой.

Незадолго до кануна Рождества снова кончился табак. Махорки не осталось ни крошки, и русские были раздражены и неразговорчивы. Миша где-то достал кусок бумажки, скрутил цигарку и дал всем по очереди затянуться. Это окончательно поставило точку на курении.

Рождественский вечер прошел вот в таком грустном настрое. Для молодых русских это ничего не значило, они и об Иисусе Христе не слышали. А те из них, кто еще помнил старые времена, отмечали Рождество две недели спустя.

Это было уже мое шестое по счету Рождество в плену. Интересно, а где сейчас моя семья? Ведь я пять лет ничего о ней не слышал. Я оставил их в Дайрене, а позже один знакомый рассказал мне, что они ютились в католической миссии.

Но с тех пор миновало порядочно времени. Из «красного Китая» никаких добрых вестей не поступало, а ведь именно там они и могли на какое-то время остаться. В минувшем году из Германии пришло известие, что пока нет возможности вывезти из Дайрена мою семью.

Возможно, и им приходилось весьма несладко. Как же я надеялся, что уже в это Рождество мы вместе будем украшать елку. А потом снова весело отметим праздник, самый лучший в жизни, самый веселый. Но и самый грустный. А может, ничего подобного и ждать не стоит? Может, ничего уже больше не будет. Никогда. И кости мои истлеют в сибирских степях.

Нет, такого быть просто не могло. И думать о таких вещах недопустимо. Надо думать о настоящем, о том, что происходит в реальности.

И я решил обратиться к сокамерникам – мол, сегодня в Германии праздник, Рождество Христово, знаменательный для всех немцев день. И вечером этого дня все друг другу дарят подарки. И здесь сегодня это тоже актуально, разумеется, исходя из здешних условий. Я лично уже долгое время припасал пачку махорки, и мы ее сейчас торжественно откроем, и я поделюсь ею с моими товарищами. Пусть в этой жизни будет хоть немного радости. Реакция моих друзей превзошла все мои ожидания. Восторгу конца не было, пока махорка лежала на столе. Константин Иванович уверял меня, что всегда уважал немцев за их неистощимую энергию. Он заявил, что не представляет себе подобного жеста от русского человека.

Это счастье людей, наслаждавшихся пусть вонючей, но все же цигаркой, и в моем сердце вызвало отклик счастья, как в прежние времена у рождественской елки. Даже один из самых тяжелых в моей жизни рождественских праздников все же скрасила неожиданная радость.

Два дня спустя в нашей камере произошло еще одно неожиданное событие. Едва раздали обед, наш друг Борис получил двойную порцию. Кто побывал в русской тюрьме, тот поймет, что это означает. Это знак поощрения сотрудниками НКВД заключенных, согласившихся на них работать. Официальное объяснение: улучшение питания в связи с плохим состоянием здоровья заключенного. Но это объяснение никого не убеждало. Все понимали, в чем дело. Мы все не отличались хорошим здоровьем, а уж немцы и подавно. Следовательно, в нашей камере сидит стукач и все наши разговоры он исправно передает в НКВД.

С этого дня в камере воцарилась тишина – никто ни с кем не разговаривал. Борису пришлось получать свою надбавку практически ни за что. Передавать было просто нечего. Разговоры отныне ограничивались нейтральными темами. Когда Константин Иванович получил очередную передачу, доля Бориса была аннулирована. Борис угрожал, но сокамерники были едины во мнении и сумели убедить его, чтобы он сам о себе заботился.

Раз в три-четыре дня его вызывали на допрос, и мы не сомневались, что он представлял отчет о том, что происходило в камере. Пока его не было, можно было говорить свободно, как прежде. Еще более-менее свободно можно было общаться во время прогулок.

Для русских держать рот на замке было в особенности мучительно. Пока было что курить, люди еще как-то смирялись с этим. Но когда успокаивающее средство иссякало, обстановка в камере становилась куда более напряженной. Недели текли нестерпимо медленно. Я не удивился бы, если бы однажды утром Бориса обнаружили задушенным, но НКВД принял решение убрать его от нас.

Когда он с вещами покинул камеру, мы все вздохнули с облегчением. Но спустя пару дней появился уже другой насельник. Мы называли его Владимиром. Когда ночью он вошел и за ним захлопнулась дверь камеры, все мы заметно повеселели. Владимир был молод, выглядел свежо, отличался открытостью, и вранья за ним не замечалось.

Молодой человек происходил из хорошей семьи и манерами не отличался от своего ровесника-европейца. Владимир был высоким, стройным, с энергичным приятным лицом и густыми черными волосами. Улыбка его была открытой, честной, без следа хитринки. Он преподавал в Московском университете физкультуру, неплохо зарабатывал, да и семья поддерживала его – сын получал все, что требовалось.

Вот только на табак рассчитывать не приходилось – Владимир был некурящим. Но зато у него всегда было вдоволь еды, которую он получал из дому. И всегда охотно ею делился с нами.

И так вышло, что именно этот обаятельный, симпатичный Владимир привел в ужас всю камеру, едва в ней обосновавшись. Он рассказал нам о том, что совсем недавно в Советском Союзе вышел новый закон, в соответствии с которым вновь была введена смертная казнь.

И в камере – камере смертников – воцарилась ледяная тишина. Лишь после долгих минут молчания русские решили прокомментировать эту жуткую новость. Все спрашивали друг друга, мол, неужели и им придется расстаться с жизнью за обитыми железом дверями. Я высказал мнение, что пресловутый закон направлен, прежде всего, на то, чтобы запугать тех, кто считал, что, дескать, советская власть долго не продлится, и были готовы помогать Западу расшатать ее, тем более что были до предела озлоблены пребыванием в лагерях. Мне самому приходилось в тюрьме сталкиваться с русскими, утверждавшими, что они, мол, состоят на службе у западных тайных организаций! Один из них признался, что во время войны служил немцам, что сумел переправиться в Германию, но после 1945 года все резко изменилось в худшую сторону. Потом одна западная разведслужба предложила ему отправиться в Россию и работать на нее оттуда. Но в Советском Союзе его поймали и дали лагерный срок, что же касалось семьи, то о ней очень хорошо заботятся, когда Советы рухнут – а это произойдет года через три-четыре, – его освободят и заплатят положенное.

Вполне возможно, что подобные байки были плодом фантазии или же продиктованы соображениями «умной маскировки». Достоверность их не проверишь. Но в данный момент они служили вполне удовлетворительным объяснением решающей и страшной государственной меры. Но то, что это нововведение распространится на военнопленных, представлялось мне маловероятным. И потом, закон обратной силы не имеет, поэтому речь могла идти только о будущих преступлениях. Своего рода устрашающая мера на будущее. Основной принцип, лежащий в свое время в основе решения об отмене смертной казни – использование военнопленных в качестве рабочей силы, – в целом не изменился. Согласно идеологии Советов эту рабочую силу после соответствующих мер изоляции военнопленных вполне можно было использовать для построения «нового общества» вплоть до ее окончательного истощения.

Но в последующие недели никаких особых событий не произошло, и мы успокоились. Жизнь в камере вернулась в прежнее русло. Владимир мало-помалу рассказал нам свою историю.

Его отец был высокопоставленным государственным служащим, мать происходила из дворянской среды. Ее родители погибли во время революции. Ни братьев, ни сестер у матери Владимира не было. И она, еще молодой девушкой, под чужим именем, под которым продолжала жить и теперь, устроилась на работу подсобной рабочей на одну из московских фабрик. Там она познакомилась со своим будущим мужем. Вскоре они поженились. Воспитание в семье Владимира проходило в духе советской коммунистической идеологии, однако уже довольно скоро юноша усомнился в истинности философии материализма. Еще толком не понимая, что такое «идеализм», Владимир уверовал в то, что именно он открывает путь к истинным знаниям, и вместе с некоторыми из своих коллег-студентов Московского государственного университета стал изучать идеалистические течения западной философии. Большевики вообще считали всех западных философов идеалистами.

Вскоре Владимир и его единомышленники убедились, что имевшиеся в Москве материалы не дают возможности более глубокого проникновения в идеалистические течения, а лишь клеймят их как вредные суеверия, являющиеся рудиментами отжившей философии. Поэтому юные правдоискатели стали незаконным путем получать литературу из стран Запада.

Это особого труда не составляло. Существовало достаточно много каналов, через которые можно было достать труды Лейбница, Канта, Шеллинга, Бергсона и даже Ясперса и Сартра. Но и НКВД не топтался на месте, и несколько месяцев спустя «гнездо идеалистов» было обнаружено. Все члены философского кружка были арестованы и отданы под суд.

– И все равно мне не жаль, – заявил Владимир под конец своего повествования, – что я решил пойти этим путем. В этой душной и давящей атмосфере материализма просто нельзя нормально жить. И хотя мы попали за решетку, внутренне мы все равно свободны, а это важнее всего.

Константин Иванович наградил Владимира аплодисментами. Но Миша покачал головой и заявил, что самое главное – не попасть за решетку. Самое важное – еда, питье и табак. Хорошим человеком, в конце концов, можно быть и без философии. Василий в знак согласия кивнул и захлопал в ладоши.

Случай с Владимиром дал пищу для размышлений и дискуссий. В самый разгар дискуссии вновь заскрежетала дверь камеры. Мишу, Владимира и Константина Ивановича с вещами увели. Их отправляли в рабочий лагерь.

Прощание вышло коротким. И в камере сразу стало тихо и пусто. Несколько дней мы жили вчетвером: Юрий, Фред, Василий и я. Вскоре прибыл новенький.

Это был низкорослый подвижный человек средних лет. Колючий взор, тронутая сединой бородка, заношенная, но аккуратная одежда.

В камеру его привели ближе к полудню. Мне бросилось в глаза, что надзиратель обращался с ним подчеркнуто учтиво, как портье с богатым гостем отеля. И вообще новичок держался свободно, непринужденно. Создавалось впечатление, что он явился сюда прямо с улицы.

Перебросившись парой слов с Юрием и другими сокамерниками, он дошел и до меня, протянул руку и на хорошем, почти без акцента немецком произнес:

– Меня зовут Гутерман, доктор Гутерман. Рад встретиться здесь с немцами. Мне немцы нравятся.

У меня вырвалось:

– А вы что, сами немец?

– Нет, я не немец. Я русский. Русский еврей, если угодно. Но в молодые годы долго жил в Германии. Я там учился. Но это было очень и очень давно. – И провел ладонью по успевшим неровно отрасти волосам. – Я почти двадцать лет просидел в тюрьме.

Гутерман уселся.

– Но меня, к сожалению, так и не решились послать в рабочий лагерь. Слишком уж я для них опасен.

Оглядев нас, он удовлетворенно кивнул. На губах застыла саркастическая улыбка.

– Люди моего склада опасны для лагерников.

Ауэр чуть смущенно спросил:

– Как вас понимать? Мне всегда казалось, что лагеря герметически закрыты для внешнего мира, а те, кто в них сидит, не опаснее покойников.

Доктор Гутерман нетерпеливо тряхнул головой.

– Нет такого места, откуда нельзя было бы связаться с внешним миром. И меня заточили в башню. Нет, нет, рабочий лагерь не подходит для изоляции революционеров. Рабочие лагеря – гигантское скопление энергии людей. И кто знает, как ею управлять, представляет нешуточную опасность для церберов. Они предпочитают не рисковать.

И на этом доктор Гутерман решил закрыть тему. Вероятно, о подробностях нам предстояло узнать позже.

В нашей камере началась новая эра. В стенах ее зазвучала острая, несколько властолюбивая и стопроцентно честная философия доктора. Мышление его было сосредоточено на Марксе и Энгельсе. Материализм был альфой и омегой всех знаний. Мистические учения Запада он даже не отрицал, он их высмеивал. Все вокруг было пропитано философией. Гутерман, как выяснилось, был весьма начитанным человеком. Память его поражала. Знаний вполне хватило бы на солидную энциклопедию. Поймать его на Канте или Лейбнице было невозможно. Гегеля он знал чуть ли не наизусть. И комментарии Ленина к трудам Гегеля он знал наперечет. Поскольку его мировоззрение постоянно опиралось на его же интеллект, его образованность служила апофеозом Маркса – Энгельса. Его устами вещала змея, но не мудрость прорицателя.

Гутерман отважно принимал последствия своего мировоззрения. Он был революционером по убеждению, по внутренней потребности. Он стремился уничтожить старый мир, ибо его этика шла вопреки его диалектическому мышлению. Он считал, что с Лениным и Троцким был в свое время в двух шагах от реализации своей концепции. Ленина и Троцкого он знал очень хорошо – на протяжении десятков лет они вместе сотрудничали. Однако Ленин умер, а Троцкого устранил Сталин, человек весьма далекий от мировоззренческого фанатизма. Ленин умер, Троцкий устранен, а ему, Гутерману, осталось только сгинуть в какой-либо из тюрем.

Гутерман проявил себя вполне надежным товарищем. Он великодушно прощал мне все мои прегрешения – то, что я не успел освободиться от предрассудков капиталистического общества, от буржуазных стереотипов. И утешал меня тем, что, мол, марксистское учение нельзя постигнуть в один присест, его изучают ступенька за ступенькой.

– То, что наука не в состоянии объяснить сейчас, она непременно объяснит сто или спустя тысячу лет.

Под наукой Гутерман понимал, разумеется, материалистическую науку. И эта нехитрая мудрость прозвучала приглашением на эшафот скромного и обуреваемого предрассудками сына абендланда[5].

Весна 1950 года заявила о себе апрельским солнцем в нашей камере. Высокие стены позволяли лишь кратковременные его визиты – пару часов до полудня. Но два раза в неделю мы встречались на тюремном дворе, ощущая тепло на лицах и воспринимая его как поцелуй фортуны. Скоро нас вытащат из этой камеры и отправят в какой-нибудь рабочий лагерь. Будет ли там лучше, мы сильно сомневались. В нашей камере были чистота и порядок, нас не гоняли на работы и на допросы после вынесения приговоров. А в лагере нас снова загрузят физической работой на износ, да и питание там вряд ли будет лучше. Социальный аспект тоже будет хуже некуда. Я хорошо изучил жизнь русских заключенных еще в первые годы плена. И у меня не было желания пройти через это вновь. Возможно, в лагере будет больше возможности бывать на солнце и свежем воздухе, двигаться, но ведь совершенно не исключалось, что меня забросят куда-нибудь на Крайний Север, где солнце по праздникам, зато слишком много снега и льда. Мы размышляли с весьма противоречивыми чувствами о предстоящих переменах. В данный момент нас решили не отправлять только по причине того, что дожидались более благоприятного сезона года, когда вновь пойдут транспорты на север.

В середине апреля меня «с вещами» вывели из камеры вместе с моим земляком Ауэром. В коридоре уже собрали группу человек пятнадцать немцев. Все они также сидели в камерах смертников. Мы сразу подумали о транспорте из Бутырки.

На тюремном дворе уже стояла машина с зарешеченными окнами, в нее нас и посадили. Прощальные формальности показались мне даже приятными. Проверка анкетных данных. Краткий инструктаж – мол, при попытке к бегству огонь на поражение. А в целом и надзиратели, и конвоиры вели себя вполне прилично. Пока мы ехали в этой герметично закупоренной клетке, один из наших рассказал, как, перестукиваясь, получил известие, что снова ожидается много транспортов на родину. Один из транспортов выехал из тюрьмы пару дней назад, и всем очень понятно разъяснили, что перед отправкой на родину военнопленных отправят в специальный лагерь для тех, кто возвращается. Настроение поднялось, когда мы спустя час выгрузились на пригородной станции, а затем в сопровождении всего двоих конвоиров нас посадили в купе обычного железнодорожного вагона, а остальные купе занимали русские, обычные пассажиры.

Поездка много времени не заняла – нам даже не выдали сухой паек. Поезд тронулся, и мы из окон смотрели на последние дома Москвы.

Многие военнопленные были уверены, что везут нас в Красногорск, то есть в тот самый лагерь, в «волшебный сад Клингзора», который я еще не успел забыть. И первая же остановка подтвердила мою догадку. Вопрос состоял в том, высадят ли нас в Красногорске или дальше этого города.

Но вскоре все прояснилось – мы приближались к Красногорску, и конвоиры велели нам готовиться сойти с поезда. Не скрывая восторга, мы приветствовали знакомые места и радовались, что вырвались за тюремные стены. Впереди шагал конвоир, указывавший дорогу. Второй шел позади нас. Все было как прежде, до того как меня заклеймили как опасного преступника и объявили соответствующий приговор.

Когда мы поднимались по длинному взгорью, ведущему в лагерь, мы размышляли, поместят ли нас в «лагерь 1», тот самый «волшебный сад», или же в «лагерь 2», расположенный в непосредственной близости, где также размещались немецкие военнопленные. «Лагерь 2» был не таким роскошным, поскольку не предназначался для демонстрации приезжим делегациям, а являлся обычным рабочим лагерем. Но условия и там были очень хорошими, и те, кто прошел через «лагерь 2», остались им весьма довольны.

Дойдя до «лагеря 2», идущий впереди конвоир повернулся и приказал остановиться перед воротами. Больше уже сомнений не было. Мы были у цели. Сквозь ограду мы разглядели нескольких наших пленных. Они глазели на вновь прибывших и дружелюбно выкрикивали приветствия.

Лагерь приговоренных

Из лагеря вышел дежурный советский офицер и убедился, что все перечисленные в списке на месте. Тут ворота распахнулись, и мы прошли на территорию. Проверок вещей и иных формальностей не было. Нас дожидались старые знакомые из «лагеря 1» и приветствовали нас с прибытием. На крышах бараков пленные загорали на солнышке. Они были в одних плавках. Тут же появился немец, заместитель коменданта лагеря, и указал нам места в бараке. Мне досталось уютное местечко на верхнем ярусе, и, оглядевшись, я увидел множество доброжелательных физиономий, помнивших меня еще по первому пребыванию в «лагере 1».

Едва я разложил свой нехитрый скарб, как друзья потащили меня в столовую, где я досыта наелся супа и каши. Вскоре мы вместе с прибывшими из Бутырки коллегами стояли в амбулатории лагерного госпиталя, расположенного прямо в очень красивом саду. Главный врач – русская женщина – осмотрела нас. В результате выяснилось, что у меня дистрофия первой категории, и по этой причине я тут же попал в госпиталь. Вытянувшись на белоснежных простынях госпитальной койки, я постепенно узнавал, что происходило в лагере, пока я парился в Бутырке. «Волшебный сад» полностью упразднили, а заключенных перевели в «лагерь 2». Всем военнопленным вынесли приговоры. Поэтому какое-то время, не очень долго, им пришлось провести в тюрьме. Но большинству приговоры выносились непосредственно в лагере. Основания для вынесения приговоров были у всех почти одни и те же. Например, один военнопленный выпустил на луг свою лошадь пощипать траву – нанесение ущерба социалистической собственности. Другой служил в вермахте врачом и проводил в жизнь агрессивную политику нацистов тем, что выхаживал раненых. Третий служил германским консулом в оккупированной немцами Дании. Это использовали в качестве доказательства того, что он занимался шпионажем. Не было глупости, которую не использовали бы в качестве неоспоримого доказательства при вынесении приговора.

А в целом лагерная повседневность особых изменений не претерпела. На работы практически не гоняли. Разве только на территории лагеря и иногда заставляли пилить и рубить дрова. Даже питание и то не изменилось, и офицеры получали все те же 15 сигарет в день.

Условия пребывания и питание в госпитале были на удивление очень хорошими. Главный врач была доброй, отзывчивой женщиной, и вместе с несколькими врачами-немцами добросовестно исполняла свои обязанности. Когда я однажды под вечер отважился на первую прогулку в саду госпиталя, где росла смородина и малина, которую позволялось срывать и больным, я быстро убедился, что наше положение после вынесения приговора отнюдь не ухудшилось. Естественно, тут же меня посетила и другая мысль: а когда все же русские распустят нас по домам, как это было в апреле, когда в Германию уехала не одна тысяча военнопленных. Может, именно поэтому нас здесь «приводили в порядок перед отъездом»?

Следующее утро принесло сенсационное известие. Я был вызван к дежурному офицеру, который вручил мне содержимое двух посылок, присланных сестрой и благополучно добравшихся до меня.

Я не верил глазам. Свиной жир для намазывания на хлеб, сосиски, шоколад, какао. Даже мыльная палочка для бритья и лезвия. И все это теперь было моим.

Благодаря прекрасным условиям госпиталя и посылкам я спустя месяц прибавил в весе 9 килограммов, и меня выписали из госпиталя. Русские понемногу стали приучать военнопленных к работе. Самые слабые из группы III были собраны в команду, в задачу которой входило очистить и прополоть огромную поросшую деревьями территорию и привести ее в порядок. В эту команду под названием «команда прополки» вошел и я.

Работа была легкой, погода великолепной, и мы наслаждались солнцем начала лета и свежим воздухом. После долгих месяцев камеры каждый новый день казался мне божьим даром. Мы просто отдыхали.

Вскоре в лагере почувствовались признаки приближавшегося переформирования. Большая часть пленных, молодые, физически здоровые люди, были отправлены в Тушино, где они поставили палаточный лагерь и приступили к строительным работам. Конечно же, это породило слухи о том, что остававшиеся в лагере пожилые и физически слабые поедут домой. И действительно, начались масштабные подготовительные работы к транспортировке. Сначала спецтранспортом отбыли господа генералы. Потом дошла очередь до остальных. Но когда мы пришли на станцию, нам пришлось разместиться снова в зарешеченных вагонах. В этих герметично закрытых клетках в августовский зной мы изнемогали трое суток и в конце концов прибыли в Сталинград.

Разочарование было неописуемое, но в отчаяние мы не впадали. Самое главное, что нас не разлучили, а доставили на новое место всех вместе. Истинной катастрофой было бы, если бы нас, немцев, разбросали по русским штрафным лагерям. Потому что пока мы оставались все вместе, можно было рассчитывать на отправку домой. Если бы в планы русских входило окончательно уничтожить нас, они бы так и поступили, и мы благополучно околели бы в переполненных штрафных лагерях. Мы почувствовали себя гораздо увереннее, когда, наконец, оказались в новом лагере в Сталинграде, в котором содержались немцы, небольшое число румын и венгров. А сейчас добавилась и наша группа «приговоренных». Наше отделение лагеря называлось «5-е отделение». Как стало нам известно, неподалеку располагалось «1-е отделение», в котором наряду с румынами и венграми находилось около 1800 немцев. Кроме того, имелись и еще два чисто немецких лагерных отделения, и одно, в котором содержались венгры и румыны. В нашем, «5-м отделении», насчитывалось 500 человек. В основном, это были уже немолодые люди, большей частью инвалиды и физически слабые, которых привлекали к работе на территории лагеря. Если днем все рабочие лагеря пусты, словно вымершие, в нашем отделении целый день было полно народу. Двести человек по утрам покидали лагерь, разумеется, после пересчета, проводимого дежурным офицером. У нас за порядком в лагере следил ярый служака, заместитель коменданта лагеря.

Кто появлялся на построении без головного убора и соответствующей обуви, того вечером после работы ждал карцер, небольшое помещение, едва вмещавшее всех нарушителей лагерного режима. А нарушений было более чем достаточно, ибо заместитель коменданта обожал прививать нам «культуру» вперемежку с дисциплиной, а то мы «за последние годы что-то совсем опустились».

Хотя когда людей упекают на 25 лет в лагерь, они становятся другими. Они уже не так забиты, как до вынесения приговора. Разница между бараком и карцером, разумеется, есть, но разве так важно, где сидеть сутки-двое? А иногда вместо работы отдохнуть в карцере было совсем неплохо.

Нашего режимника (все того же зама коменданта) больше всего раздражало большое число инвалидов. От этих людей лагерю никакой выгоды не было, одни убытки. Они кучковались на степном солнышке, покуривая цигарки. В конце концов, это был рабочий лагерь, а не пансион для отпускников. И режимник решил энергично вмешаться.

Однажды, когда рабочие бригады перед отправкой на объекты явились на построение, он приказал выйти из строя тем, кто в лагере имел постоянную работу – рабочий кухни, например, или портной, или сапожник. Сюда же относились санитары госпиталя, писари и дневальные по баракам. Убедившись, что из строя вышли названные им заключенные, он их отпустил и стал заниматься остальными. Большинство не имели постоянной работы, или больные, или инвалиды и еще парочка истощенных, которые прекрасно понимали, что их при направлении на работы никто не хватится. Но что поразило заместителя коменданта, так это группа вполне здоровых и молодых заключенных, которые обычно работали за пределами лагеря. А тут они вдруг возникли внутри лагеря. Что такое? Кто разрешил? И вообще, что это значит?

Он бросился в немецкий лагерный штаб за разъяснениями. Ему разъяснили, что в тот день в лагере должны были проводиться работы, важные работы, которые инвалидам и прочим слабосильным заключенным не под силу, а именно: погрузка бревен, пристройка помещения к кухне. И еще ликвидировать старую полуразвалившуюся землянку и построить новую.

Как и следовало ожидать, подобные объяснения не устроили режимника. Если все на самом деле так, как излагает ему этот староста-немец, как могло произойти, что несмотря на то что два десятка работавших в бригаде остались, территорию лагеря покинуло обычное число лагерников? В конце концов, пришлось рассказать все, как есть: мы попытались сделать нашу лагерную жизнь, по возможности, приемлемой. Для каждого члена бригады был предусмотрен один день в неделю, когда он мог не идти на работу, а остаться в лагере и хорошенько отоспаться, а потом после обеда почесать языком с кем-нибудь на солнышке. Для тех, кто работал за рубли, это, несомненно, была потеря, но ничего, вполне переносимая. И они регулярно покупали себе инвалида постарше, освобожденного от работы, и этот инвалид бодро маршировал в составе бригады на объект. Там он исчезал до вечера, спрятавшись в укромном местечке, благо, что это труда не составляло, а вечером после работы снова маршировал обратно в лагерь, таким образом, число заключенных не менялось.

Когда режимник узнал об этих тайных перестановках, он был потрясен до глубины души и даже не сразу опомнился. Потом гнев и возмущение взяли свое, и он надолго разразился бранью и оскорблениями в адрес нарушителей. В лагере повторно провели построение, нарушителей собрали в группу и без промедления направили на строительный объект вблизи лагеря. Когда вечером бригады возвращались в лагерь, всех «инвалидов», замещавших «отдыхающих», выявили и «арестовали».

На следующий день режимник на построении снова вывел из строя всех, кто постоянно работал на территории лагеря. Он тщательно и не скрывая недоверия проверил каждого во избежание всякого рода передвижек. Потом отпустил. Я числился в команде «О.К.», и меня назначили на дежурство по бараку. Я был не против – по крайней мере, можно будет передохнуть. Куда менее приятно обошлись с теми (а таких было немало), кто не был назначен на работы, в основном это были инвалиды, имевшие врачебное освобождение от любых видов работ. Сначала им долго читали нотации, обвиняя в том, что они, мол, сплошное ворье и симулянты, что здесь им лентяйничать никто не позволит, что они здесь расплачиваются за нанесенный стране урон и обязаны в поте лица трудиться для восстановления Советского Союза. Потом режимник лично назначил каждого на работу, и все протесты инвалидов, что им дано освобождение от работ, подтвержденное справкой из госпиталя, режимник и слушать не желал, отметая все доводы тем, что эти люди выходили за территорию лагеря в составе рабочих бригад за деньги и что он научит их работать.

Распределение на работы заместитель коменданта продумал весьма тщательно. Кое-кого назначил помощником портных или сапожников. Других направил в овощехранилище. Третьих – помогать на кухне, что, в целом, было не так уж и плохо – рационы оставляли желать лучшего, а на кухне урвать для себя лишний кусок труда не составляло. Хуже всех пришлось небольшой группе, которой поручили вычерпывать содержимое наполненной до краев ямы с фекалиями. Была сформирована и команда тех, кто пилил и колол дрова. Поскольку в лагере имелась всего одна пила и два топора, попасть в эту команду было не страшно. Работали по очереди, с длинными паузами.

Я особенно не критиковал новую расстановку сил – в мой барак послали двоих помощников, что значительно облегчало довольно тяжелую работу – попробуй держать в чистоте и порядке огромный барак, таскать воду, давить клопов и так далее. Но и от помощников толку было не очень много. Оба в один голос заявили, что тяжелая работа им противопоказана, и без объяснений убрались туда, где проживали. Но полчаса спустя снова появились и с поразительным рвением принялись вытирать пыль, подметать пол и делать все остальное. Зоркий режимник застукал их и пригрозил смертельными карами.

Два дня спустя нас ожидал сюрприз. Один из двух моих помощников, Карл Борк, стал вдруг проявлять нездоровую добросовестность к работе. С утра и до гонга на обед мы, как следует, поднажав, справлялись со всем, чтобы после обеда спокойно отдохнуть. Немного физической нагрузки шло нам на пользу. Мы сами задавали рабочий темп. А по вечерам, когда возвращались рабочие бригады, мы брали в лагерной лавке хлеб, колбасу, сладости, одним словом, все, что можно было приобрести за рубли и что служило существенной прибавкой к скудному рациону.

Хороших дневальных по баракам в лагере очень ценили. Когда заключенные возвращались в лагерь после проведенного на жаре рабочего дня, они заходили в убранные, чистые бараки, и, кроме того, их ждал горячий чай и снедь из лавки. Дневальные выполняли самые различные просьбы заключенных: штопали прохудившиеся носки, вытряхивали и выставляли на солнце матрацы, иногда сколачивали из отходов досок небольшой столик, за которым вечером можно было посидеть. Случалось, кто-нибудь терял головной убор, в подобных случаях хороший дневальный по бараку непременно «доставал» ему новый, стащив из каптерки.

И если дневальному по бараку и его помощникам удавалось обеспечить заключенным даже минимальный комфорт и удобство, то и работавшие в бригадах заключенные тоже не оставались в долгу: давали еду, даже делились заработанными рублями. А дополнительное питание было и оставалось важнейшим фактором. Уже спустя несколько дней мой помощник Карл пришел к заключению, что наша работа – лучшее средство побороть тоску по дому и подавленность, сильно докучавшие освобожденным от работы пожилым инвалидам, у которых свободного времени было в избытке, и отсюда – возможностей вгонять себя в депрессию. В считаные дни вечно недовольный, замкнутый, погруженный в себя, по каждому поводу бранившийся инвалид превращался в энергичного, улыбчивого, деятельного дневального по бараку. Стоило этому человеку осознать, что он нужен, полезен для окружающих, как он менялся в лучшую сторону. Карл в свое время преподавал математику и считал, что чувство удовлетворенности жизнью можно обрести единственным способом – с головой уходя в науку. Но теперь убедился, что истинное счастье обретается куда более простым способом – в оказании помощи ближним, в работе, плоды которой нужны многим и видны всем.

Так мой помощник Карл благодаря въедливости нашего заместителя коменданта лагеря, нашего «режимника», нашел способ основательно облегчить себе жизнь, сделать ее осмысленнее, что, конечно же, помогало избавиться от горестных дум. Но Карл был, скорее, исключением. Потому что в большинстве случаев все выглядело по-другому. Сначала инвалиды прямо-таки одолевали врача в госпитале, наперебой демонстрируя ей шрамы, рубцы и прочие признаки нездоровья. Врач, женщина по природе довольно ограниченная, пришла в растерянность. Все ее подопечные требовали, чтобы она сообщила об их бедах режимнику. Вне всякого сомнения, она как врач госпиталя могла представить необходимые рекомендации, но окончательных решений о том, в какой степени тот или иной инвалид должен быть избавлен от физических нагрузок, является ли он вообще работоспособным и так далее, не принимала. На практике все вообще выглядело куда прозаичнее. Коменданты лагерей и лагерные офицеры, как правило, набирались из людей, лишенных всякого рода сантиментов, грубых и на искреннее сочувствие просто не способных[6]. Врач для них был не более чем служащим лагеря, обязанным подчиняться начальству, как и все остальные. Лишь немногие врачи – в основном, женщины, мужчин было мало, обладали необходимыми профессиональными качествами и волей, позволявшими им настоять на своих решениях. Вмешательство комендантов лагеря и офицеров заходило настолько далеко, что зачастую они являлись на медосмотры и через голову врача сами решали, в какую группу включить того или иного заключенного. В результате люди, страдавшие головокружениями, заболеваниями почек и, прежде всего, сердечники, попадали в рабочие бригады, занимавшиеся тяжелым физическим трудом. Заканчивалось это в лучшем случае тем, что заключенного в бессознательном состоянии доставляли в госпиталь.

Следует упомянуть и о том, что на женщин-врачей оказывали давление оперативники. Каждую пятницу офицеры и служащие управления лагеря собирались к оперативнику на инструктаж, на котором их «прорабатывали». На этих совещаниях анализировались их недавние поступки и решения, им давалась соответствующая политическая оценка и представлялись указания на следующую неделю. Много больных в лагере означало снижение производительности труда. Первым виновником в этом случае был, разумеется, врач. И нередко врачу не оставалось иного выхода, на работу отправляли даже тех, у кого отсутствовала рука или нога. И все ради снижения числа больных и нетрудоспособных.

Наша врач всегда проявляла понимание в отношении больных, но целиком и полностью находилась под влиянием лагерного начальства. К ней являлись почечники, желудочники, однорукие, одноногие, желая получить от врача документ об освобождении от некоторых видов работ. Больные, страдавшие заболеваниями ног, отказавшиеся некоторое время назад от хождения с палочкой из соображений удобства, вновь извлекли ее и, вызывая всеобщее сочувствие, хромали по лагерю. Дистрофики, уже на пути к выздоровлению, снова начали ложками глотать соль на кухне, чтобы искусственно вызвать избавляющие от работы голодные отеки.

Однажды заключенные, собравшиеся толпой у амбулатории, вдруг увидели, как к ним направляется режимник. Часть заключенных, кто был трусливее остальных, предпочли избежать встречи и тихо разошлись. Но многие остались и были готовы к сражению. Режимник уже издали разразился бранью:

– Симулянты, саботажники, преступники!

И это были далеко не самые резкие выражения, которыми он наградил инвалидов.

– Вы обязаны работать, а не околачиваться здесь! – выкрикнул он и пинками принялся разгонять стоявших в очереди.

Но тут произошло нечто такое, на что заместитель коменданта лагеря никак не рассчитывал. Молодой инвалид, с простреленной ногой, но достаточно сильный физически, вдруг заорал:

– Не тронь меня, собака! Живодер!

И уже поднял кулак, явно собравшись врезать режимнику. Тот, оторопев, стоял и неотрывно глядел на смельчака. А потом, умолкнув, отступил на пару шагов.

Пример одного вызвал цепную реакцию у остальных. Поднялся страшный шум. В воздухе замелькали палки.

– Вы нас со света сживаете! Издеваетесь над нами! Вы и так ни за что дали всем нам по 25 лет! А преступники не мы, а вы! Ну, что стоишь? Стреляй, скотина, если духу хватит! Трус несчастный! Нам терять нечего, но родина за нас отомстит!

В таком вот тоне протесты продолжились. Режимник молчал, не зная, как быть, и продолжал стоять. Вдруг он набросился на инвалида, затеявшего бунт, и попытался вытащить его из толпы. Но тут же получил удар.

Все ожидали, что сейчас начнется кошмар. Но ничего не происходило. Режимник, отступив еще на пару шагов, взревел:

– Тихо! Вам известно, что я имею право открыть огонь?

Заключенные в один голос ответили:

– Тогда стреляй! Трус! Что же ты не стреляешь?

Режимник, не обращая внимания на оскорбления, продолжил:

– Я обязан поддерживать в лагере дисциплину!

– Ага! И свести нас в могилу! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Тому, кто правильно ведет себя, нечего бояться! – Режимник сделал жест рукой. – Расходитесь по баракам и ждите, пока врач вас не вызовет. Кто на самом деле болен, тот работать не будет. Но те, кто симулирует…

И тут его снова прервал гул возмущения.

– Варварство! Бескультурье! Тебе только надсмотрщиком быть!

Но большинство из прозвучавшего в его адрес заместитель коменданта лагеря все равно не понял – немецким языком он не владел. И тут же, не отвечая на оскорбления, отступил.

Инвалиды провожали его недовольными взглядами. Произошло нечто принципиально важное, они устроили сцену, о которой даже самые крепкие лагерники и мечтать не могли. Но на смену вдохновению вскоре пришла подавленность. Только самые толстокожие с беззаботным видом растянулись на нарах.

– Ничего, мы этому типу показали, с чем нас едят! – торжествовали они.

На следующий день после обеда инвалидов стали вызывать в амбулаторию. На осмотр прибыл сам главный врач из управления лагерями. Он отвечал за все лагеря, находившиеся в подчинении управления. Главные врачи, как правило, люди знающие, понимающие и ведут себя достаточно корректно. В отличие от женщин-врачей в лагерях они вполне могут и возразить коменданту лагеря, и, надо сказать, он к их мнению прислушивается.

Вместе с главврачом на осмотре присутствовал и режимник, который в каждом осматриваемом инвалиде видел симулянта и даже пытался это доказать. Женщина-врач вела протокол осмотра.

Некоторые инвалиды не смогли доказать серьезность травм и были переведены в рабочую группу 3. Но для подавляющего большинства все осталось, как прежде. По окончании осмотра главврач объявил, что решение о том, должен ли тот или иной инвалид работать, сколько он должен работать и на каких именно участках, принимается лагерным врачом, и только им.

Это означало полную победу над режимником. Тот воспринял поражение весьма болезненно – и не потому, что оно ударило по его престижу, он вряд ли сильно переживал по поводу престижа. Его мучило сознание того, что эти преступники вместо того, чтобы внести свой вклад в дело восстановления народного хозяйства коммунистического государства, будут жировать в лагере, как в доме отдыха. Это, по мнению заместителя начальника лагеря, шло вопреки всякой справедливости.

Однако период неприятных сюрпризов и бурных событий для режимника на этом не завершился. Весь лагерь в тот вечер лихорадило, и заключенные не успокоились даже после отбоя. Так как все бараки буквально кишели клопами и жара не давала уснуть, большинство военнопленных сбегали из бараков и спали где-нибудь поблизости. Это не было чем-то беспрецедентным, но вообще-то воспрещалось. Поскольку режимник всегда так истово заботился о дисциплине, он решил положить конец и этому. Вместе с двумя конвоирами он шнырял по лагерю и загонял сонных заключенных в бараки. Но, едва оказавшись в бараке, они снова сбегали и устраивались где-нибудь еще. Бунтарский дух стариков передался молодым, и режимник вскоре убедился, что нет ничего хуже и бессмысленнее борьбы с организованным сопротивлением.

Пока он, обливаясь потом и матерясь, носился от одного барака к другому, произошло нечто, что окончательно добило заместителя начальника лагеря. Со стороны дороги, которая вела в лагерь, послышалось сначала тихое, потом громче и явно сдобренное водкой пение. «Родина, родина, звезды твои…»

Заключенные затаили дыхание. Песня звучала на чистом немецком языке. Такого просто не могло быть! Пели у лагерных ворот. Может, пополнение прибыло? Мучимый дурными предчувствиями, режимник чуть ли не бегом бросился к контрольно-пропускному пункту. Вскочили и заключенные и, подбежав к воротам, встали там толпой.

У ворот пятеро наших военнопленных дожидались, пока их впустят. Впустят в лагерь! И недолго думая, решили спеть песню. Ими занялся дежурный офицер, и вскоре выяснилось, что они из рабочей команды лагеря, которая в шесть вечера в полном составе вернулась в лагерь. Дежурный офицер принял всех до одного от старшего конвоя. Но когда бригада, выстроившись в колонну по пять человек, входила в лагерь и когда их пересчитывали, дежурный офицер, по-видимому, ошибся и насчитал на пятерых меньше. А вот это уже серьезнее некуда. Режимник, к своему ужасу, понял, что дисциплина хромает не только среди заключенных, но и среди его подчиненных. Мысль об инциденте повергла его в дрожь – а если бы эти горлопаны надумали не вернуться в лагерь, а где-нибудь отсидеться. В конце концов, их поймали бы, никуда бы они не делись. Из Советского Союза так просто не сбежишь. Но об этом инциденте мгновенно узнала бы Москва. И отвела бы режимнику роль «крайнего», что для него означало суд и лагерный срок.

В ходе проведенного расследования выяснилось, что эта пятерка заключенных, закончив работу – а день был до отвращения жаркий, – решила прилечь где-нибудь в холодке. Они улеглись в тени, незаметно для себя уснули и проспали построение. В нарушение всех правил, конвоир не пересчитал пленных, и даже по прибытии в лагерь на КПП была допущена та же небрежность. Уже стемнело, когда заключенные проснулись и поняли, что бригада ушла без них. Они направились в расположенную на строительном объекте контору, где над бумажками корпел русский служащий, который чуть в обморок не упал при виде пятерых немцев. Пленные потребовали от него, чтобы он доставил их домой. Служащий не согласился, мотивируя это тем, что у него нет под рукой грузовика, да и вообще это не его дело – конвоировать заключенных.

И пленные отправились в лагерь на своих двоих. А путь был неблизкий. По дороге в лагерь они заходили в пивнушки, благо рубли у некоторых были при себе, и решили поиграть в свободу. В одной из пивнушек произошло стихийное братание с русскими выпивохами, а потом шумная интернациональная компания прошлась по улицам Сталинграда. Уже на подходе к лагерю русские распрощались с ними, и пленные у КПП запели песню о звездах родины.

Разумеется, всех их отправили прямиком в карцер. Но это ничего не меняло. Они и в карцере продолжали горланить песни. А мы даже им в чем-то завидовали. Эти ребята несколько часов были свободными людьми – неслыханное везение! И все тревоги и неприятности решили залить водкой. На всех нас странным образом подействовал этот эпизод. Значит, даже здесь, в плену, и то можно пережить несколько мгновений свободы. Ведь мы пять лет просидели за колючей проволокой. И с каждым годом тоска по свободе становилась все невыносимее. Мы даже не решались вслух произносить слово «свобода» и запретили себе думать о ней. Попытки удержаться за надежду на лучшее и отчаяние чередовались, иногда доходя до пика. Вот стать на минутку свободным, а потом можно и в могилу! С этой мыслью заснули очень многие из наших товарищей в ту ночь.

В другом лагере

Наступил февраль 1951 года – солнечные, морозные дни. Работавшие вне территории лагеря заключенные шагали по глубокому снегу на объекты в полушубках и валенках. Из-за холодов утреннее построение лагеря проходило не на улице, а в столовой. После пересчета заключенных режимник объявил нам, что все 5-е отделение лагеря на сегодняшний день будет переведено в состав большого 1-го отделения, причем в отсутствие вышедших на работу бригад, а по окончании работы они должны будут направиться уже в новый лагерь, а в прежний вообще не заходить.

Дневальным по баракам вменили в обязанность перенести в новый лагерь предметы мебели, а также вещи заключенных и расставить в новом бараке так, чтобы каждый заключенный, придя вечером в новый лагерь, оказался на своем месте и вещи его были в целости и сохранности.

Как все это организовать, режимник предоставил решать нам, рассчитывая на нашу сообразительность и добросовестность. Но если он считал своим распоряжением стравить между собой заключенных, то сильно ошибся. Когда рабочие бригады уже в сумерках, ворча и бранясь, вошли в новый лагерь, все было расставлено по местам, и претензий к дневальным не было.

В новом лагере нас встретили дружелюбно. С нашим прибытием численность контингента возросла до 2000 человек. Я впервые оказался в таком многолюдном лагере. Когда первая растерянность прошла, мы поняли, что это переформирование нам только на руку. У многочисленного контингента больше возможностей успешно проводить свою линию. Здесь имелась хотя и скромная, но все же библиотека на немецком языке. В «группе по культуре» сотрудничали известные люди искусства. Здесь уже существовал большой и хороший оркестр. Размеры территории лагеря, большое число бараков и хозяйственных построек, широкая и ухоженная центральная аллея – все здесь казалось просторным после той тесноты, в которой мы раньше пребывали. Нам очень повезло в том, что не пришлось расставаться со старыми друзьями. К тому же нам ничего не стоило завести и новых друзей, тем более что здесь значительную часть контингента составляли зрелые, опытные и образованные люди.

К этому следует прибавить, что и давление администрации ощущалось куда слабее. Здесь были просто невозможны придирки, которыми нас донимали в «лагере 5», – слишком много народу и куда больше серьезных забот. Администрация лагеря довольствовалась тем, что давала общие указания. А все вопросы решали сами пленные, что означало больше возможностей организовать жизнь в лагере по своему усмотрению, чем в прежнем лагере.

Переброска в другой лагерь имела и еще одно преимущество, и оно было куда важнее, чем другие. Наши новые товарищи сообщили нам, что отсюда можно посылать открытки на родину. И действительно, уже несколько дней спустя после нашего прибытия мы получили открытки. С тех пор как пленных осудили и вынесли приговоры, а это было в 1949 году, переписка с родиной оборвалась. Некоторые пленные, которые раньше побывали в Красногорске и после вынесения приговора снова там оказались, успели получить парочку посылок – адрес не изменился. Но письма и открытки из дома не приходили. Новыми правилами предусматривалось, что каждый заключенный раз в месяц имеет право послать открытку, причем к открытке прикреплялась и вторая открытка – для ответного послания. Существовало еще одно ограничение – не больше 20 строчек и открытки разрешено было посылать только членам семей. Писать в организации и тем, кто родственниками не являлись, воспрещалось. В особенности оперативники следили за обращениями в Красный Крест. Запрещалось сообщать фамилии друзей, населенные пункты, где располагались лагеря, жаловаться на состояние здоровья, описывать жизнь и работу в лагере, упоминать о вынесенных приговорах и судебных процессах, о смерти кого-нибудь из заключенных. Из наших открыток наши родные и близкие должны были заключить, что живется нам хорошо, что никакие проблемы нас не мучают, да и вообще ничего такого серьезного с нами не происходит. Но мы умудрялись кое-что вписывать в цветочный орнамент открытки, цензоры на него внимания почти не обращали – их интересовал исключительно текст послания. Крупно не повезло одному нашему товарищу, который решил выразить обуревавшие его чувства тем, что в конце фраз ставил многозначительные точки. Эти точки цензура объявила шифром, и автор поплатился за свое легкомыслие двумя неделями строгого карцера. Из него все время пытались вытянуть ключ к шифру, которого не существовало в принципе.

Уже к концу марта стали приходить первые ответы с родины в форме продуктовых посылок. Получатели (и не только) выражали по этому поводу бурную радость. В апреле нам раздали первые открытки. Оперативники тщательно проверяли ответы. Кое-кто наклеивал на открытки фотокарточки, их просто сдирали. Один молодой пленный попался на том, что написал в открытке, что ему повезло – он совершил феноменальную сделку (Bombengeschäft). Ему очень долго пришлось доказывать, что речь не шла о настоящих бомбах.

Я с жутким нетерпением ждал первое послание из дома. Открытка была адресована матери. Я рассчитывал через нее получить весточку о судьбе моей семьи, с которой расстался в Маньчжурии. Узнав, что их приняла католическая миссия в Дайрене, я немного успокоился, но очень волновался, добрались ли они до Германии.

Я получил первую посылку. Она пришла не от матери, а от моей жены. Я по почерку определил, что это она ее послала, и много раз перечитывал слова, написанные знакомым почерком, непрерывно повторяя: «Они дома, они дома». И радовался тому, что и они знали, где я, что живу и надеюсь.

Вскоре пришла следующая открытка. Несколько месяцев назад ей удалось получить от правительства КНР разрешение на выезд и вернуться с детьми на родину. Все были здоровы и с уверенностью смотрели в будущее. «Только не подумай, что мы тебя забыли, – писала жена, – о нас не беспокойся и о своем будущем тоже. Очень многие твои друзья проявляют участие к твоей дальнейшей судьбе».

Когда я прочел эти строки, меня охватило безудержное счастье. И снова я ощутил руку, направлявшую все наши шаги. Мне снова вспомнились слова пастора в «волшебном саду Клингзора». Мы все марионетки в руках Господа! Господа, который сам определяет наши судьбы и, совершив тот или иной акт, дает нам понять, что действовал из самых лучших побуждений. Да, он лишил мою семью кормильца и защитника. Но тут же сделал так, что все они благополучно вернулись на родину. Пока что я пребывал во мраке, но понимал, что на самом деле это еще ничего не значит. И хотя я страдал от подавленности, пребывал в унынии, тем не менее вера моя не пошатнулась. Вера в то, что наступит момент, когда счастье вернется ко мне.

Добросовестный бригадир Вилли Брюк

Несколько недель спустя после переезда в новый лагерь суровая зима сдавала позиции наступавшему лету. Март 1951 года был отмечен первыми теплыми днями. Наступила оттепель. И поэтому на ежемесячной медицинской комиссии, которая должна была пройти в конце марта, подход к заключенным будет строже, и те, кто в суровые зимние месяцы по причине слабого здоровья был назначен на выполнение относительно легкой работы на территории лагеря, вновь будут возвращены в рабочие команды.

С того дня, когда меня выпустили из Бутырки, я неизменно пребывал в команде «О.К.» и надеялся, что и в этом году ничего не изменится. Но надеждам моим сбыться было не суждено. Осмотр был как никогда придирчивым, и всех до 60-летнего возраста, у кого были руки и ноги, включили в команды, работающие за пределами лагеря. Так произошло и с моим соседом в бараке Эрихом Бланком, которому было всего тридцать лет от роду, да и физически он был вполне в форме, хотя и страдал ослаблением сердечной мышцы, квалифицированным врачами как неизлечимое заболевание и не раз приводившим к приступам во время работы. Эрих представил кардиограмму, на которой все было отлично видно. Он уже один раз представлял ее женщине-врачу, и та направила его в «О.К.». И вот снова на всех послаблениях русские поставили крест.

Еще одной жертвой придирчивой комиссии стал верный помощник дневального по бараку Карл Борк. Ему было под шестьдесят, и он страдал заболеванием почек. Немецкие врачи предупреждали о возможности сморщивания почки. Но врачу, видимо, понадобилась жертва. По ее мнению, Эрих Бланк и Карл Борк были закоренелыми симулянтами.

И вот 1 апреля в семь утра, когда я подошел к лагерным воротам, чтобы присоединиться к новой рабочей бригаде, увидел Эриха и Карла – их тоже включили в эту же бригаду. Ее назвали по имени бригадира – бригада Брюка. Ее только что сформировали, и 1 апреля она впервые направлялась на работу. Бригадир Вилли Брюк, несмотря на молодость, уже не раз исполнял обязанности бригадира, завоевав у русских наилучшую репутацию – очень ответственный, хоть и привередливый. Чего о нем только не говорили. Отчасти он сам распускал о себе слухи, рассуждая о том, чего лично с ним не происходило. Он был мастером по части сочинения всякого рода ужасных историй. Но довольно часто его товарищи подтверждали верность даже, казалось, самых невероятных баек. И все же нельзя было понять, то ли этот Вилли сочиняет, то ли говорит чистую правду.

Он был любителем выпить, в чем я убедился уже при первой встрече с ним. Кроме того, мне бросилось в глаза, что от него всегда разило одеколоном. Я подумал, что этот человек просто питает слабость к приятным ароматам. Но пока мы шли на работу, меня на этот счет просветили – когда у Вилли не было возможности выпить водки, он заменял ее одеколоном. А одеколон, хоть и отвратительного качества, в избытке можно было купить в лагерной лавке, к тому же по сходной цене.

Вилли в самый первый день показал себя с лучшей стороны.

– Вы старый и больной, доктор, – благосклонно произнес он. – Так что усядьтесь где-нибудь в уголке, чтобы вас видно не было. А мы уж как-нибудь и без вас справимся.

Меня очень тронула его заботливость. Но я не знал, что у этого Вилли в душе. Когда спустя месяц пришло время выдать зарплату, выяснилось, что Вилли провел меня по ведомости тяжелых работ, и я получил на руки больше некуда – целых две сотни рублей. Вилли, который получал деньги на всю бригаду и потом выдавал каждому, простодушно признался:

– Вы не работали, но жить-то надо.

И сунул мне в ладонь 30 рублей. А оставшиеся 170 положил в свой карман. Пить-то надо – водку или уж одеколон.

Такие деловые отношения полностью меня устраивали, и мы жили душа в душу. Тридцать рублей – деньги, конечно, небольшие, но не помешали, тем более что мне доплачивали и за обязанности дневального по бараку, да и из дома стали приходить посылки. Самое главное, я был избавлен от работы на износ, а любой, едва взглянув на меня, мог понять, что я одной ногой в могиле. Вилли поручал мне самую легкую работу. Его команда трудилась на стройке «18-й цех» завода «Красный Октябрь» – одного из трех крупнейших промышленных предприятий, расположенных на многие километры вдоль берега Волги. 18-й огромный заводской цех строили военнопленные, и работы шли к концу. Русскую сторону представлял мастер, которого звали Сергей. Его терпеть не могли решительно все за бесконечные придирки. Его конек был при закрытии дневного «наряда» вычеркивать часть произведенных работ, как невыполненных, причем с таким расчетом, чтобы мы получили как можно меньше денег.

450 рублей шли от каждого заключенного на покрытие лагерных расходов. И только если заработок заключенного превышал эту сумму, она полагалась ему в качестве заработка. Сергей весьма умело рассчитывал зарплату, и 450 рублей аккуратно получал лагерь. Тут уж он не мог ничего сделать. Не обеспечь он эти четыре с половиной сотни, лагерь просто перестал бы давать ему людей. Фактически объем выполненных работ был гораздо больше. Очень многие бригадиры сломали зубы на Сергее. Но не наш Вилли! Как минимум раз в две недели этот человек доказывал всем свое потрясающее умение сотрудничать с русским мастером. Сергей снова пытался свести на нет половину заработанного нами. В результате они с Вилли крупно поговорили – Вилли даже притащил топор и пригрозил Сергею снести череп. Сергей, явно не ожидавший от пленного немца подобной прыти, отступил и обратился за помощью к лагерю. Спустя полчаса разбираться явился комендант лагеря с двумя оперативниками. Вилли представил верную, хотя и несколько преувеличенную картину махинаций Сергея. Тот, разумеется, все отрицал, мол, наговор, ложь. Вся бригада окружила спорщиков и слушала долгую, пересыпанную жуткой бранью дискуссию Сергея и Вилли. Вилли больше молчал, и создавалось впечатление, что он удручен происходящим. Но когда Сергей на мгновение замолк, видимо набрать воздуха в легкие, Вилли печально взглянул на него и сказал:

– Ты это все мелешь только потому, что тебе очень не хочется вернуть мне те 60 рублей, которые я тебе позавчера одолжил.

При этих словах Сергей побагровел.

– Я брал у тебя какие-то деньги? Да это наглая ложь! На кой черт сдались мне твои деньги? Я вообще ни у кого деньги не одалживаю!

Явно сконфуженный, комендант лагеря переступил с ноги на ногу. Офицеры МВД многозначительно усмехнулись.

– Отдавай деньги! – крикнул Вилли. – Сначала, значит, уменьшаешь сделанную нами работу, а теперь еще и долг возвращать не хочешь? На нищих пленных нажиться вздумал? А потом «я ничего не знаю, ничего не брал»! Доказательства? Да ты у меня без свидетелей их забрал! Забыл, как ты говорил, что, мол, мне срочно понадобились деньги, и если я тебе их дам, вы всегда будете получать хорошие наряды? Забыл, как ты еще говорил, что, мол, такие вещи обсуждаются без свидетелей, потому что, если кто-нибудь об этом узнает, меня с работы выгонят. Мол, такой-сякой у военных преступников деньги в долг берет! Забыл?

Это стало последней каплей. Сергей схватил топор и с грозным видом замахнулся на Вилли.

Комендант вырвал у него топор.

– Все! Хватит! – заорал он на Сергея.

Тот стоял как в воду опущенный, а Вилли скромно потупил взор. Посовещавшись с оперативниками, комендант лагеря вынес решение:

– Бригада продолжит работу здесь. Если ты, – повернулся он к Сергею, – не хочешь, чтобы они здесь работали, других не получишь. И денежки бригадиру верни. Бригада Брюка – моя лучшая бригада. Если хоть раз она получит не тот наряд, считай, ее здесь нет. А другой не будет! Так что подумай хорошенько! А деньги ему ты все же отдай! – повторил комендант, после чего повернулся и вместе с оперативниками ушел.

Вот таким оказался наш Брюк. Его обступили заключенные. Все были поражены. Сергей незаметно для всех исчез с поля боя.

– Скажи, – обратился к Брюку Карл Борк, – неужели этот тип унизился до того, что стал просить у тебя в долг? Эти шестьдесят рублей?

– Шестьдесят рублей? – удивленно переспросил Вилли. – Да я этому подонку и копейки не дал бы!

– Но ведь ты только что… – Карл Борк не договорил.

– А, вот ты о чем, – устало улыбнулся Вилли. – Не надо все понимать буквально.

Вполне можно было рассчитывать, что Сергей в обозримом будущем нас потревожит. И Вилли объявил продолжительный перекур. Еще толком не оправившись от случившегося, он принялся рассказывать, чего ему, как бригадиру, только не приходилось делать, с какими проблемами сталкивался, но всегда решал их.

– Однажды, это было в одном лагере, – рассказывал он, – там гоняли только на сельхозработы. Моей бригаде поручили собирать фрукты в каком-то колхозе. Мы нарвали целую кучу, ее не зачли, потому что она, видите ли, была меньше положенной нормы. Приходим мы, а начальник ведет нас на поле и говорит: вот здесь будете высаживать фруктовые деревья. Норма – 800 саженцев в день. Бригада, которая работала до вас – сплошные лентяи и больше 500 не высаживали. Поэтому ее и разогнали. Надеюсь, вы будете работать лучше. Выполните положенную норму, и каждый день можете забирать с собой мешок яблок.

Эрих Бланк скрутил цигарку, и Вилли воспользовался возможностью пару раз затянуться. Потом продолжил:

– В первый день мы высадили 400 деревьев и собрались домой. Начальник скривил рожу и промычал: «Да вы, оказывается, еще хуже тех, прежних».

– А я на следующий день прихватил с собой в колхоз топорик из лагеря. Мы отыскали пару кольев потолще, и вбивали их там, куда нужно было совать саженец. Лунки в земле проделывали. Потом я обрубил корни саженцев, и мы просто совали эти палки в лунки. Когда мы вечером закончили работу, выяснилось, что мы посадили 1500 деревьев. Перевыполнили план на 250 процентов! Вы должны были видеть рожу этого начальника. И так продолжалось месяц. Никогда в жизни никто из нас так не обжирался яблоками.

– Но на следующий год ваши проделки выползли наружу! – недоверчиво произнес Карл Борк.

– Вполне возможно, – равнодушно согласился Вилли. – Только нас там уже не было. И начальник это дело проглотил – ведь вздумай он на нас катить бочку, ему бы всыпали по первое число за то, что не проконтролировал работу. А нам это до лампочки. Да и потом, ну что бы они нам сделали? Ну, сунули бы в карцер, ну и что с того? В карцере сидят, но не работают. А русским это ни к чему. Мы должны работать. Такое случалось, и не раз, и не два. Было, есть и будет. Это вы всего боитесь, запугали вас. А нам с вами на самом деле нечего терять. Все мы получили по 25 лет, потому что Москве срочно понадобились военные преступники для проведения своей политики. И пока мы в состоянии работать, нас будут гонять на работу. А пару дней карцера – это же отдых. Когда тебе действительно нечего терять, такое можно позволить. Зарубите себе это на носу и установите свои правила игры!

Победа Вилли ни у кого не вызывала сомнений. Мастер Сергей вообще исчез со сцены, а сменивший его был в курсе того, кто такой Вилли. Сотрудничали они сносно, наряды, во всяком случае, были неплохие. Впервые бригада заработала на постройке 18-го цеха довольно прилично.

Поскольку новый мастер в нашу работу не вмешивался, у нас появилась возможность чувствовать себя на объекте вольнее. 18-й цех отделял от фабричного комплекса высокий частокол – таковы были спущенные сверху правила. Нежелательно, чтобы всякие там пленные глазели на то, что производит завод.

Но мы в очередной раз убедились, что в этой стране ни одно мероприятие, ни одно ограничение, ни один запрет не обходится без того, чтобы его не обошли.

Возможность обойти строгие предписания имелась и в 18-м цеху: оттуда в соседний цех вел подземный ход. Мы понятия не имели, зачем этот подземный ход прорыли, возможно, это диктовалось производственной необходимостью. Нам сразу бросилось в глаза, что в одном довольно темном углу цеха лежал сколоченный из досок щит. И щит этот точно должен был что-то прикрывать. И даже не любопытство, а, скорее, желание найти дерево для растопки печи для перегонки смолы, которую мы обслуживали, заставило нас выломать парочку досок из этого щита. Потом мы повторили операцию – сухие доски прекрасно годились для растопки печи. Вскоре нашим взорам открылся подземный ход, а так как мы искали тихое местечко, где можно было бы незаметно прикорнуть, мы решили детально изучить эту напоминавшую катакомбы подземку.

И мы с моим другом Карлом Борком однажды забрели в расположенный рядом цех. Выяснилось, что цех литейный. Занятые тяжелым трудом рабочие едва обратили на нас внимание. Удивленно взглянув, они тут же вернулись к прерванной работе. Наплевать им было на нас. А когда мы решили помочь им, нас приняли как друзей, и потом мы периодически к ним заходили. Со временем мы стали заходить и дальше в цех.

Само осознание того, что мы «покинули объект», уже таило в себе авантюру. А объект был обнесен колючей проволокой, охранялся вооруженными конвоирами. И мы годами жили в нем, отрезанные от внешнего мира, вынужденные изобретать собственные законы и понятия. И вот мы вдруг оказались среди «свободных» рабочих и могли передвигаться, не будучи на мушке прицела винтовки часового. Мы даже могли спокойно уйти с фабричной территории, если бы проходные не были под контролем дежурных вахтеров. А контроль этой фабрики был достаточно строгий. Неудивительно, предприятие почти целиком работало «на войну», при входе и выходе предъявляли спецпропуска во избежание проникновения посторонних. Для нас проблема была диаметрально противоположной. Мы не собирались проникать на территорию, потому что через наш подземный ход это было раз плюнуть. Речь шла о выходе с территории. Ну, кому из заключенных в подобной ситуации не пришла бы в голову мысль о побеге?!

Мы лихорадочно обдумывали возможности доступа «на волю». Приобрести нормальную одежду, в которой нас не отличили бы от русских, было не так трудно. Можно было бы воспользоваться старыми вещами наших новых друзей из литейного цеха, тем более что в обеденный перерыв весьма бойко шел обмен с ними. Среди наших военнопленных были и такие, кто вполне прилично изъяснялся по-русски. В общем, мысли о побеге не покидали нас. Опыт многих лет доказывал, что для того, кто знаком с местными условиями, добраться до ближайшей границы было хоть и достаточно рискованно, но вполне осуществимо. А вот перейти границу было практически невозможно. Лишь очень и очень немногим удавалось добраться до дома. Большинство нарушителей границы были схвачены и после череды издевательств снова помещены в лагерь. А кое-кому пришлось заплатить и жизнью за попытки покинуть страну.

Даже Вилли, на счету которого уже была одна неудачная попытка побега, не отважился бы еще раз на подобное. И потом, надежда, пусть даже призрачная, на то, чтобы когда-нибудь вполне легально вырваться из этого ада, все же была куда привлекательнее побега.

И наши планы так и не обретали оперативную четкость, оставаясь мечтаниями. Совсем как у детей, мечтающих когда-нибудь стать сильными и взрослыми. Но возможность подышать воздухом свободы тянула настолько, что кое-кто из наших отваживался и на довольно смелые предприятия. Это было время, когда мы начали получать посылки из дому. В них были не только какао и шоколад, считавшиеся в Советском Союзе деликатесами, но и различные бывшие в употреблении вещи, вызывавшие чуть ли не восторг у наших друзей из литейного цеха. Например, красивые расписные шкатулки и коробочки. И чем ярче краски, тем больше они им нравились. Портсигары, сигаретницы, сухое молоко в ярких упаковках, печенье в круглых жестяных банках, тоже красиво разрисованных. Шариковые ручки и перьевые авторучки. Вообще, надо сказать, что чернильная авторучка – мечта каждого русского. Дешевенькие наручные часы отчего-то успехом у русских не пользовались. Поражало то, как здорово русские разбираются в часах. Видимо, русские получили свои первые навыки, когда в мае 1945 года с криком «ура!» ворвались в Восточную Германию[7].

И в литейном цехе возник импровизированный базар, работавший во время обеденного перерыва. Наконец для тех заключенных, кто в силу возраста или состояния здоровья не имел возможности зарабатывать рубли, появился другой способ: обмен или продажа за те же рубли разных присылаемых мелочей. А иметь рубли означало покупать сахар и сливочное масло и не зависеть от милости друзей. Это означало избавить себя от преследующего круглые сутки чувства голода. Это означало с уверенностью смотреть в завтрашний день.

Оживленная торговля позволила кое-кому из заключенных нашей бригады накопить солидные суммы в рублях. Винценц, один из самых молодых пленных, но и самый пронырливый, занимался перекупкой – за рубли покупал у инвалидов нижнее белье и успешно реализовывал его в литейном цехе. Естественно, за рубли, но дороже. В бригаде его прозвали «хитрюгой». Парень этот был с юмором и отличался склонностью к философствованию. Но люди неглупые считали его просто болтуном и поверхностным человеком, хотя находились и такие, кто чуть ли не преклонялся перед его коммерческими дарованиями. Он дружил с Бернхардом, другим молодым членом бригады, чья физическая сила весьма ценилась товарищами по работе. Он был человеком очень добродушным и бездумно плясал под дудку хитрого Винценца. Бернхард проявлял большой интерес к женскому полу, и случайные встречи с русскими женщинами-заключенными, трудившимися неподалеку от нас и в тех же условиях, приводили его чуть ли не в экстаз. А регулярные посылки из дома прибавляли калорий, следовательно, и желания обладать противоположным полом. Молодой человек вечно витал между депрессией и приступами бешенства. Был он безвольным, слабохарактерным и предпочитал идти в кильватере у своего дружка Винценца.

Когда однажды вечером бригаду построили для проверки перед маршем в лагерь, выяснилось, что Винценц и Бернхард отсутствуют. Обыскали весь объект работ. Но оба как сквозь землю провалились. В конце концов решили возвращаться без них. В лагере была суматоха. После прибытия последней бригады весь лагерь снова выстроили, и поверка продолжалась до глубокой ночи. Офицер МВД стал допрашивать бригадиров и работавших заключенных. Но никто ничего существенного сказать не мог. Никто не заметил, как эти двое исчезли, когда и как покинули рабочие места. Стали даже сомневаться, а пошли ли они с бригадой утром на объект. Бригады перед выходом на работу хоть и пересчитывали, и в регистрационном журнале было отмечено, что вышли в полном составе, что отсутствующих не было, но мы по опыту знали, что полагаться на все эти записи не следует.

Вернувшись с допроса, наш бригадир Вилли разнервничался не на шутку. Его обвиняли чуть ли не в сговоре со сбежавшими и чем только не грозили, если он не доставит их в ближайшее время. Эти методы были не новы, их применяли на любом допросе. Но у Вилли были причины для беспокойства. Он подозревал, и вполне обоснованно, что оба, улучив момент, проникли сначала в литейный цех, а оттуда исчезли с территории завода. Теперь уже не приходилось сомневаться, что оперативники обнаружат наш потайной ход. И последствия могли быть весьма неприятными, как для бригадира Вилли, так и для бригады в целом.

Но разыскная служба действовала быстро и умело. Когда мы построились на поверку на следующее утро, уже ходили слухи, что ночью двух сбежавших поймали в Сталинграде и что они уже в карцере. Примерно в полдень они ушли из цеха, а перед этим во что-то переоделись и совершенно спокойно вышли в город. Деньги у них были, и порядочно, они ходили из одной пивнушки в другую, а после решили сходить в кино. Около полуночи они околачивались на путях сортировочной станции, пытаясь проникнуть в товарный вагон. Там их и взяли, избили и, доставив в лагерь, поместили в карцер.

Утром инцидент был оформлен документально. Когда мы прибыли на объект, наш подземный ход уже заколотили досками и вдобавок поставили рядом конвоира. В полдень поступил приказ всю бригаду вернуть в лагерь. Кое-кого из заключенных крепко допросили и в конце концов выяснили все обстоятельства.

Вилли рассчитывал, что и его поместят в карцер. Но ничего подобного не произошло. Зато пришел приказ нас на следующий день на «Красный Октябрь» не посылать, а отправить в 4-й речной порт Сталинграда, где уже работали три наши бригады. Они занимались погрузкой и разгрузкой бревен. Речной порт располагался неподалеку от пригорода Сталинграда под названием Латашинка – минут сорок езды на машине выше по течению Волги. Работа там была тяжелой, но неплохо оплачивалась. Мы должны были разгружать прибывавшие с верховьев Волги суда, перевозившие бревна, складировать их и загружать в железнодорожные вагоны, которые потом эти бревна увозили. В основном это были огромные бревна длиной до шести метров. Прибывали и баржи с крепежным лесоматериалом для рудников и шахт. Эти бревна были покороче – от полутора до двух-трех метров.

Легче всего было работать на разгрузке пароходов и барж. Там имелся кран, работа ускорялась и облегчалась, нормы выполнялись и перевыполнялись. Бригадиры сами решали между собой, чья бригада будет разгружать ту или иную баржу. И конечно же, без конфликтов не обходилось, а иногда перепалки переходили и в драки. Но так как наш бригадир Вилли обладал не только недюжинной физической силой, но и ловкостью, чаще всего победителем выходил он. Его главным конкурентом был бригадир по имени Эмиль, прошедший огонь и воду, которого все побаивались. Он утверждал, что дослужился в вермахте до майора, но весь лагерь понимал, что это ерунда. У этого человека полностью отсутствовали элементарные понятия о товариществе. Многие из тех, кого Эмиль не раз обвел вокруг пальца, позаботились о том, чтобы его авторитет в лагере был ниже некуда. Всем были известны его связи с оперативником. Даже наш бригадир Вилли был явно не из чрезмерно совестливых, но «стучать» на своих он себе никогда не позволял. Стукачество вообще стояло на первом месте по недопустимости среди заключенных, а чувство товарищества, напротив, считалось неоспоримой добродетелью. Иногда и единственной.

Так вышло, что Эмиль не пользовался поддержкой рабочих своей бригады, и в борьбе за лучшие показатели работы бригадиров все чаще побеждал наш Вилли. Остальные бригады были просто вне конкуренции. Их бригадиры, люди решительные и порядочные, довольствовались работой, от которой отказывались Эмиль и Вилли. Хотя и эта работа хорошо оплачивалась.

Лес, выгружаемый с барж, первым делом необходимо было сложить в штабеля. Другие бригады загружали лес в подогнанные вагоны. Проще было перегружать лес непосредственно из барж в вагоны. Но это было невыгодно. Поэтому бригадиры уговорили контролеров, которые не были особенно заинтересованы в результатах работы, сначала укладывать бревна в штабеля. Так как штабелей вокруг было столько, что взором не окинешь, контролеры были довольны уже тем, что люди неплохо работают, что было, в общем-то, нетипично. И контролеры перепоручили свою работу двух молодым девушкам, которые в пять вечера в конце рабочего дня подводили итог проделанной работы и докладывали мастеру, который потом закрывал наряд.

Неудивительно, что бригадиры заискивали перед этими девушками, и те принимали это как ухаживание. А заключенные только хохотали, прекрасно понимая, что речь идет о выгоде.

За штабелями следил наш работящий и деловитый бригадир Вилли. Он превратил это чуть ли не в ритуал, обеспечивавший ему хорошую оценку проделанной работы. Вскоре он заметил, что девушки ежедневно менялись, и появлявшиеся на следующий день понятия не имели о том, что делалось днем раньше. Вилли показывал девушкам штабеля, собранные в течение последних двух рабочих дней, и при этом выдавал за свои и собранные другими бригадами штабеля. Несколько дней это ему сходило с рук. Потом одна из девчонок заметила, что один из штабелей, который Вилли выдавал за свой, ей уже предъявил Эмиль. То есть и Эмиль перенял у Вилли этот «метод» отчетности. Вызвали мастера, и тот ни капли не удивился. Ему и не с такими вещами сталкиваться приходилось. Контроль усилили. Но хитрые бригадиры изыскивали другие способы «повысить показатели отчетности».

Теперь они стали изобретать методы в другой области – при разгрузке вагонов. «Тут золото на дороге валяется», – заключил Вилли, увидев, как мы, обливаясь потом, таскаем крепежный лес и складываем его в вагоне. Острая нехватка вагонов вынуждала загружать в открытые вагоны только бревна целиком, а относительно короткий крепежный лес шел в закрытые вагоны. Вилли быстро смекнул, что никто не узнает, чем именно загружен закрытый вагон. Контролер, отодвинув дверь, видел бревна и решал, что вагон забит до отказа. Так что хватало загрузить вагон не полностью, а только в районе дверей, причем уложить бревна так, чтобы снаружи невозможно было определить, действительно ли вагон забит до отказа.

Да, нашему Вилли опыта было не занимать. Он все держал под контролем и ничего не упускал. Он настоял на том, чтобы у задней стенки вагона укладывали парочку бревен потолще – вдруг кому-нибудь вздумается простукать вагон: если он загружен не полностью, звук был совершенно другой. И вход должен быть загружен полностью. И выходило так, что вагоны оказывались загруженными от силы наполовину, не больше. Контролер проверял объем проделанной работы – деревянной кувалдой простукивая стенки вагона. И по звуку определял, что да, вагон загружен полностью и все в порядке. Такой метод позволял Вилли ставить рекорды при загрузке вагонов крепежным лесом, и его бригаду превозносили за успехи в работе. И контролеры были довольны быстрой работой. К удивлению Вилли, вскоре выяснилось, что и бригада Эмиля добивается столь же высоких результатов. Эмиль, скорее всего, не сам додумался до этого метода, а просто скопировал его у Вилли. Но и здесь Эмиль продемонстрировал свою непорядочность. Он был неразборчив в средствах, стремясь устранить досадного конкурента Вилли. И вот однажды в пять часов вечера, когда бригадиры собрались у мастера, Эмиль не постеснялся заявить о том, что, дескать, Вилли загружает вагоны только наполовину.

Вилли был захвачен врасплох и принялся уверять мастера, что подобные вещи в его бригаде просто невозможны.

Но мастер, к великому огорчению Эмиля, не обнаружил ни малейших признаков недовольства. Он долго молчал, а потом заговорил.

– Знаешь что? Занимайся своими делами! – рявкнул он Эмилю. – Бригада Вилли – лучшая. И вагоны загружает полностью, быстрее и лучше остальных. Если тебе это не по нутру, иди поищи работу в другом месте.

Эмиль побагровел. Тут явно было что-то не так. Неужели этот Вилли снюхался с мастером? Грязно выругавшись, он вскочил и бегом пустился прочь. Мастер с ухмылкой посмотрел ему вслед. А Вилли скромно сидел, потом искренне заявил:

– Мастер, ты ведь знаешь, что на меня всегда можешь положиться.

– Это точно, – кивнул русский, злорадно улыбаясь. – Я в курсе.

В тот вечер бригада засиделась с Вилли. Открытое предательство Эмиля взбесило всех. Одному Вилли все, казалось, было нипочем – сама уверенность и непоколебимость. – Теперь мне нужно кое-что сказать вам, – понизив голос, произнес он. – Но чтобы об этом никакой трепотни. Даете честное слово?

Мы кивнули. Вилли понимал, что его бригада будет молчать.

– Подумайте хорошенько, какой интерес людям в том, чтобы загружать вагоны под самую завязку? – тихо спросил он. – Думаете, что мастер не рад пристроить кому-нибудь с выгодой для себя пару вагончиков? Здесь этим на каждом шагу занимаются. В конце года ему не будет хватать дерева, если он захочет его загнать. Но если он выпустит вагон, в котором по его словам сорок кубов, а на самом деле тридцать, у него десять кубов, считай, в кармане. Это вам ясно?

Все снова кивнули. Яснее некуда. Десять кубов к себе в карман.

Карл Борк задумчиво покачал головой.

– Возражения будут? – резко спросил он Борка.

– Смотри, – задумчиво ответил Карл, – когда вагон доберется до какой-нибудь там шахты и во время разгрузки выяснится, что в нем на десять кубов меньше, поднимут шум. И еще какой.

Вилли чуть смущенно усмехнулся.

– А как ты думаешь, кто будет заниматься разгрузкой вагонов в шахте?

– Ну, заключенные, разумеется. Такие как мы, – ответил Карл, так и не избавившись от озабоченного тона.

– Если бы ты, к примеру, разгружал такой вагон и обнаружил, что он загружен только наполовину, как бы ты поступил?

– Разгрузил бы, и делу конец.

– И доложил бы, что разгрузил сорок кубов.

– Ну, конечно, – с готовностью подтвердил Карл. – Я же не идиот, отказываться от такой лафы.

– Вот видишь, – продолжил Вилли. – Ребята, которые будут разгружать наши вагончики, вполне возможно, что это будут русские заключенные, они ведь ничуть не глупее нас с тобой.

– Но потом вдруг бревен не хватит, – аргументировал Карл. – В конце года комендант лагеря останется без дерева, и ему придется отвечать.

– Правильно! – невозмутимо подтвердил Вилли. – Может, этот лагерь вообще сгорит. Или там все заметят. Все шишки достаются крайнему. Так было, есть и будет. Каждый должен думать о себе.

После этого разговора меня не покидало чувство горечи. Вилли был по-своему прав. Здесь все было не так, как полагалось. То есть либо ты с нами, либо против нас. И все же! Карл со своим идеализмом растеребил душу многим.

Поздно ночью он подошел к моей койке и пожаловался, что, мол, ему не спится. А не спалось ему потому, что из головы не выходил этот разговор с бригадиром. Ему не давало покоя чувство неизъяснимого страха. У него здорово прихватило почку в эти дни. И хотя он за день вымотался, как все, спать не мог, хоть на стенку лезь.

– А еще у меня со зрением что-то происходит. Плохо стал видеть. Все кажется размытым, темным. Обязательно надо к врачу сходить. Хотя я понимаю, что она меня тут же в симулянты запишет.

Я пощупал его пульс. Пуль был частый и слабый, едва прощупывался. Рука взмокла от пота и была холодной.

– Нет, тебя так просто к чертям не пошлют, – считал я. – У тебя температура. И в таком состоянии не вздумай ходить на работу. Сразу же после побудки к врачу.

Я сам его отвел к ней утром. Женщина тут же осмотрела его. А днем Карла, как «тяжелого», поместили в спецгоспиталь, расположенный тут же рядом, туда отправляли тяжелобольных военнопленных сталинградского лагеря.

Когда я слышу поговорку «Пришла беда – раскрывай ворота», я не всегда верю, что это так, но события того дня в нашей бригаде подтвердили ее верность. Только мы вернулись вечером после работы в лагерь, как произошел несчастный случай. Молодой заключенный Эрих Бланк, мой сосед в бараке, которого весной несмотря на плохую кардиограмму зачислили в нашу бригаду, шел рядом со мной, и мы говорили о Карле Борке, радуясь, что ему, наконец, предоставили возможность передохнуть.

– Мне бы такую возможность, – со вздохом произнес Эрих. – Я изо всех сил держусь, стараюсь привыкнуть к нагрузкам на работе. Все надеялся, что сумею преодолеть эту слабость. Но сегодня меня так скрутило… Рад буду до койки добраться. Башка кругом идет. Все вокруг вертится.

Едва мы оказались в лагере, как Эрих поспешил к бараку. Я поддержал его, потому что мне показалось, что он вот-вот свалится.

– Слава богу, – выдохнул он, когда мы стали спускаться по лестнице в спальное помещение. – Ни есть не хочется, ни даже умыться. Лечь и не шевелиться.

И в этот момент я увидел, что он падает. Все произошло так быстро, что я даже не успел его удержать.

Когда несколько минут спустя прибыл врач-немец, он лишь констатировал смерть Эриха.

Али

Я обратил внимание, что в последнее время конвоиры, сопровождавшие нас на работу, почти все киргизы. Ошибиться я не мог, я ведь был и в Чуаме, и в Кызыл-Кия и хорошо запомнил этих людей – «солнце пустыни», как мы их прозвали. Примитивная дикость, ярко выраженное стремление к свободе, горячий темперамент – ничего подобного у русских конвоиров я не встречал. Службу они несли в полном соответствии с предписаниями, но довольно быстро сошлись с пленными и, совершенно не обращая внимания на своих русских командиров-офицеров, бойко торговали с нами у них за спиной, приносили откуда-то всякие запрещенные предметы и передавали записки заключенным соседних лагерей. Мы, немцы, воспринимали их не как русских, они были, как нам казалось, добрее, веселее. Они не стеснялись при нас весьма критически высказываться в адрес русских.

Я по Чуаме сохранил в памяти несколько киргизских слов. Стоило мне однажды поздороваться с одним конвойным на его родном языке, как тот сразу же перешел на киргизский, хотя я ничегошеньки не понимал, но мне показалось, что он не против со мной сдружиться. И в качестве доказательства он предложил мне щепотку махорки, которую мы тут же с ним выкурили, как трубку мира. Я рассказал ему о своих приключениях в Киргизии, не забыв описать красоты местности и добрые качества местного населения.

У нас с ним установились приятельские отношения. Когда Али – так его звали – был свободен от службы, он часто присаживался рядом где-нибудь подальше от любопытных глаз, и мы вместе вспоминали красоты Киргизии, солнце на синем небе, бескрайние степи, вкуснейшие персики и абрикосы, сочные арбузы и помидоры, о том, какой в Узбекистане сладкий виноград, как прекрасен величественный Памир на горизонте в белых снежных шапках вершин, бурные воды Сыр-Дарьи, в которых купался сам Александр Македонский. В нем чувствовалась культура древнего народа, Али часто рассказывал мне о великом Тамерлане, который в Самарканде возвел огромный дворец и властвовал от Москвы до Великой Китайской стены.

Он плохо говорил по-русски, даже я это чувствовал, но сумел рассказать мне о бедах, постигших его семью и его народ. Отца Али расстреляли большевики. Его брат сидел в лагере. Мать горбатилась в Ташкенте за 250 рублей в месяц на заводе, где разгружала уголь. Она лишь дважды в неделю могла позволить себе горячую пищу, а в остальные дни перебивалась всухомятку. И Али посылал ей немного денег из своего весьма скромного солдатского жалованья.

Вскоре Али проявил себя опытным коммерсантом. Я приносил ему кое-что из получаемых из Германии посылок – сладости, авторучки, шоколад, какао и, самое главное, очень ценимые здесь расписные шкатулки, яркие круглые жестяные коробки из-под печенья, упаковки от шоколада и сухого молока, валявшие без дела у нас в бараках. Все это выменивалось на весьма полезные вещи – бритвенные лезвия, книги, сигареты, сливочное масло.

В результате таких мелких коммерческих операций Али, вероятно, немало выигрывал. Потому что, когда наши с ними сделки вошли в регулярное русло, он стал проявлять признаки явного улучшения материального положения, иногда даже являлся с бутылкой водки, которую по-товарищески делил со мной. Когда огненная вода уже весело бежала по жилам, он обещал мне когда-нибудь лично перестрелять всех своих недругов.

Когда Али однажды был назначен часовым вышки, он прихватил с собой четвертинку водки, на жаре его развезло так, что проверяющий посты офицер обнаружил его спящим. Подобный проступок согласно весьма строгому уставу караульной службы Советской армии расценивается как грубейшее нарушение. Заметив, что к вышке направляется проверяющий, я попытался предупредить Али. Но тот спал как сурок и даже храпел. Пробудился он, лишь когда проверяющий крепко тряхнул его пару раз за плечо. Офицер приказал ему оставить пост и следовать за ним в караульное помещение. Али, побелевший как мел, попытался отказаться следовать за офицером. А тот, вынув пистолет, приставил его к груди незадачливого Али, но киргиз мгновенно выхватил оружие из рук проверяющего и направил на него. Явно не ожидавший такого оборота офицер растерялся, отступил на шаг назад и приказал ему немедленно вернуть оружие. Али отказался и пригрозил, что тут же пристрелит его, если тот не уйдет с вышки. Помедлив, офицер спустился вниз и направился в караульное помещение. Когда проверяющий вместе с двумя конвоирами вскоре вернулся, намереваясь арестовать Али, того и след простыл.

Миновала неделя. Али отсутствовал. Этот инцидент случайно заметили многие военнопленные и обсуждали в лагере. Мы от всего сердца желали киргизу везения. Но как скрыться?

Когда мы на девятый день после этого случая уходили из лагеря на работу, на наших глазах разыгралась сцена, которая до глубины души потрясла нас.

Путь на работу проходил мимо гарнизонного здания, где размещались конвоиры. Перед зданием стоял грузовик. Кузов был полон конвоиров с примкнутыми штыками винтовок. Из здания вышел Али без сапог и в одном белье со связанными за спиной руками. Офицер толкнул его к грузовику. Двое конвоиров втащили его в кузов, и машина тронулась с места.

Сначала Али сидел на дне кузова. Едва машина тронулась, как он вскочил и попытался выпрыгнуть на землю. Его схватили и снова усадили. До нас долетали обрывки криков отчаяния. Машина повернула к близлежащему лесу.

На следующий день конвоиры-киргизы рассказали нам, что Али приговорили к смертной казни и он был расстрелян. Железная дисциплина победила. Сын пустыни по имени Али, великий почитатель Тамерлана погиб под пулями.

Несчастный случай

Осень 1951 года. Наш многоопытный бригадир Вилли Брюк вновь обеспечил бригаде желанную и прибыльную работу. У нас в порту смонтировали двадцатитонный кран для бревен и крепежного леса. Разгрузка леса из барж считалась наиболее хорошо оплачиваемой работой. Но вследствие отсутствия техники безопасности как таковой работа эта была чревата травмами. Но бригаде на это было наплевать. Жизнь заключенного уже давно мало кого волновала. Производственная травма с последующим длительным пребыванием в госпитале, нередко и полученная инвалидность многим казалась даже желанной. Среди пленных имелась немногочисленная кучка оптимистов, считавшая, что «дядюшка Ади[8]» все же найдет способ вызволить их из плена, однако большинство смирились с мыслью, что они – никому не нужные горемыки и уж как-нибудь выживут. И в подобной обстановке уже не имело смысла считать принесенные на жертвенный алтарь здоровье или даже жизнь чем-то из ряда вон выходящим. Лишь те, для кого плен стал событием религиозного порядка, были готовы на героизм. Кроме того, были и такие, чья ненависть к угнетателям перевешивала стремление пусть ненамного, но все же облегчить свою жизнь в лагере, обустроить ее. Они наотрез отказывались угождать врагу, гибнуть за него и быть погребенными в этой ненавистной земле. Большинство же, подстегиваемое возможностью получать посылки из дому, стремились жить сегодняшним днем и не отказывать себе в маленьких удовольствиях. Что будет завтра, волновало мало. Все равно завтрашний день будет не таким, как ты думаешь. И судьба благополучно ускользала из рук наших товарищей, что, в свою очередь, породило полный отказ от ответственности за ближайшее будущее.

Под давлением всего этого кое-кто подавался в оппортунисты. Их гонорар был ничтожен. Но на день сегодняшний хватало, а большего и не требовалось. А на завтрашний день рассчитывать было как-то не принято. Другие пытались, буквально пожирая поваренную соль, добиваться отеков. Потому что с отеками помещали в госпиталь. А госпиталь означал покой, отсутствие необходимости ходить на работу, лучшее питание, более внимательное отношение. Предостережения врачей-немцев о кошмарных последствиях подобных деяний начисто отметались. Жизнь как таковая ценности не представляла, и жить хотелось только тогда, когда костлявая уже сводила свои ледяные пальцы на глотке умиравшего. Но почти всегда эти хотения так и оставались хотениями.

Проблема надежды или отказа от нее была и оставалась предметом вечных ожесточенных споров между немногочисленной группой «неисправимых», свято уверовавших во вмешательство всемогущего «дядюшки Ади», и основной массой, которым было на все наплевать. Мне отыскать для себя местечко в этих группировках труда не составляло. Уже не раз мои дела шли настолько из рук вон плохо, и положение, соответственно, было намного хуже нынешнего. Долгие годы школы плена даровали опыт, что высшая сила, как бы кто ее ни именовал и ни понимал, именно она руководит всем и вся в мире и что ты не должен ни при каких обстоятельствах терять с ней связи. А это означало одно: терпеть и подчиняться высшей силе, всегда оставаясь надежным инструментом в ее всемогущей руке.

Поставить своей целью стать жертвой несчастного случая, чтобы сбежать от ужасающей действительности, никак не соответствовало моей философии, главный принцип которой я привел чуть выше. Но раз судьба решила мне ниспослать в тот теплый сентябрьский день несчастный случай, то я не видел причин не извлечь из него максимум пользы для себя.

Все случилось, когда меня откомандировали на разгрузку баржи с деревом и когда я стоял на самом верху штабеля бревен. Я должен был привязать трос к бревну, чтобы затем кран своим крюком зацепил его и переложил на берег. Внезапно бревна пришли в движение, и я понял, что падаю вниз.

Очнулся я уже лежа на прибрежном песке. Врач бригады склонился надо мной. Страшно болела вся правая сторона тела. Из-за головокружения и сильной головной боли я не мог даже приподняться, так и пролежал до самого вечера, а потом товарищи отнесли меня на руках в лагерный госпиталь. Сотрясение мозга, перелом ребер в двух местах и сильный ушиб правого бедра – таков был предварительный диагноз. Кровохарканье говорило и о повреждении легких.

Это была производственная травма, из тех, что происходили ежедневно. Две недели спустя русская женщина-врач выписала меня, как выздоровевшего. Когда врач-немец выразил протест, его упрекнули в том, что, мол, он потворствует симулянтам. Так как сильные боли по-прежнему мучили меня и головокружение не проходило, я не мог выполнять никакую работу. Поэтому выходил вместе с бригадой, а, придя на разгрузку, ложился на песок. Бригадир проявил понимание ситуации, но, опять же, по-своему. В его списке я фигурировал как выполнявший тяжелые виды работ. Но весь мой месячный заработок благополучно перекочевал в его карман.

Так я промучился четыре недели. Потом приступы головокружения усилились настолько, что я не мог и в строю ходить с бригадой. Врач ругалась, называя меня симулянтом, и снова послала на работы. По пути к воротам мой гипофиз не выдержал, я упал, и меня вновь принесли в госпиталь. Врач куда-то уехала, меня под свою ответственность принял врач-немец и положил в палату.

Когда женщина-врач на следующий день появилась, она уже хотела отправить меня в карцер на исправление. Но врач-немец убедил ее направить меня на обследование в спецгоспиталь. Заключения врачей спецгоспиталя пришлось дожидаться, но поступило оно все же раньше, чем меня заклеймили как саботажника и симулянта.

Госпиталь этот находился в нескольких минутах ходьбы. При поддержке двух моих товарищей я поступил туда в один из тихих октябрьских дней. Атмосфера спецгоспиталя отличалась от той, что царила в лагерном. Мне сразу запомнилось то, что здесь травмированных заключенных не записывали с ходу в симулянты. В лагерном госпитале это было в порядке вещей. Больные лежали на траве, сидели на скамейках. Меня заметили знакомые и поздравили с прибытием. И тут передо мной возник мой приятель Карл Борк. Он, как мне показалось, отдохнул здесь немного после того, как его положили сюда с высокой температурой.

– Решил отдохнуть, как я понимаю, – с улыбкой сказал он мне вместо приветствия. – Здесь ты и правда отдохнешь. Здесь зиму пересидеть не грех, ну а весной можно и домой. Как ты на это смотришь?

В голове снова завертелась карусель. Карл Борк подхватил меня и усадил на траву.

– Я здесь на обследовании. Так что на зиму меня не оставят. Врачиха меня упечет в карцер за симуляцию.

Карл усмехнулся:

– Ерунду ты говоришь. Меньше трех месяцев тебя здесь не продержат. Ты только посмотри на себя, ведь на ногах не стоишь. Да и дистрофия у тебя. Такие им не требуются.

Я уныло возразил:

– Не думаю, чтоб не требовались. Они хотят, чтобы мы работали. До упаду или до гробовой доски. Ты же это и сам понимаешь.

Карл присел рядом и положил руку мне на плечо.

– На этот раз ты влип серьезно, – сочувственно произнес он. – Таким я тебя еще не видел. Можешь мне поверить: три месяца как минимум ты здесь проторчишь. В этом госпитале на пострадавших смотрят по-другому, не то что в лагере. Это там тебя выжимают как лимон, там показатели работы на первом месте, а что с нами, их не волнует. Но здесь-то правила другие. Госпиталь для того и существует, чтобы лечить. И их показатели – скольких больных они выпустили выздоровевшими. Если бы тебя сюда положили с гриппом, они бы точно выдали его за пневмонию. Даже если ты спустя две недели оживешь, они все равно продержат тебя еще месяца полтора. Потому что за это время найдут у тебя и почечные расстройства в тяжелой форме, с которыми они справятся в рекордное время – в полтора месяца. Ты им и здесь понадобишься, здесь тоже работы полно, правда, не такой как в лагере. Ты должен понимать, что и здесь всем рулит князь Потемкин[9], как и везде в этой стране. И на сей раз это нам на руку. Так что держать язык за зубами и делать все, как скажут.

Как благотворно подействовали на меня уговоры Карла! Я не надеялся пробыть здесь и пару недель, а Карл убедил меня, что в этом госпитале меня продержат не меньше трех месяцев. Пришел санитар, отвел меня в баню и помог вымыться. Оттуда мы направились в барак – землянку, ничем не отличавшуюся от лагерных землянок. Рядами здесь стояли в основном двухэтажные железные койки. Часть больных лежали, а остальные расхаживали в похожих на кимоно больничных халатах. Старые и молодые, немцы, венгры, румыны пребывали здесь, в месте, куда их привело несчастье, но жили мирно.

– Это отделение внутренних болезней, – пояснил санитар. Этот санитар, румын, прекрасно говорил по-немецки. – Вот твоя кровать, ложись и жди, пока тебя не вызовут на осмотр.

Излишне было просить меня лечь. Я вздохнул с облегчением, оказавшись в горизонтальном положении на матраце, и был приятно удивлен, что матрац этот – хлопчатобумажный. И к тому же застелен бельем! Рядом прикроватный ночной столик, один на несколько коек. Моя койка стояла у стены. Это была все же землянка, поэтому стены располагались под углом, и здесь стояли обычные кровати, не двухэтажные. Спокойнее было не иметь соседа наверху.

Я улегся на левое бедро – правая сторона продолжала болеть. Не в состоянии ни о чем думать, я уставился на стоявшую напротив моей койку. Она была пуста. Но вскоре появился тот, кто ее занимал – мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, с лысиной и заметно опухшим лицом. Он так сутулился, что казался горбатым. Нижняя челюсть сильно выдавалась вперед, как у тех, у кого остался один зуб на верхней и один на нижней челюсти. Вайсенбергер, так звали моего соседа, уселся на краю кровати и с любопытством разглядывал меня. Он походил на монстра, а оказался добродушным и отзывчивым человеком. Родом он был из Судет, и пока судьба не забросила его в Россию, ничего не видел, кроме своего родного городка, где он мирно трудился каменщиком. Из дома ему сообщили, что жена с двумя детьми была вынуждена покинуть насиженное место и теперь жила где-то под Нюрнбергом. Одинокой женщине с детьми было несладко. Зарабатывать приходилось шитьем и стиркой, чтобы хоть как-то прокормиться и прокормить детей. Но она все же организовала для супруга небольшую посылку. Любому было понятно, что посылка эта означала – им троим придется затянуть пояса еще туже. Вайсенбергер категорически запретил ей посылать продукты и написал, что все у него нормально и он не голодает. В общем, он не преувеличивал, потому что уже несколько месяцев лежал в госпитале. А здесь не голодали. У кого был хороший аппетит, тем разрешалось доедать порции, к которым не притрагивались тяжелобольные.

Карьеры в армии Вайсенбергер не сделал – в плен угодил в звании вице-фельдфебеля. Так как он по своей наивности выложил русским, что, мол, полтора месяца служил охранником лагеря советских военнопленных, ему впаяли 25 лет и отправили в Воркуту. Два года он промучился в шахте. Потом его на большом транспорте доставили в Сталинград. Но было уже поздно. Тяжелая работа и суровый северный климат надорвали сердце, и бывший вице-фельдфебель сразу же по прибытии в Сталинград загремел в госпиталь. Здесь он лежал, пытаясь, по возможности, использовать все преимущества, даруемые лечебным учреждением. Время от времени его посылали выполнять легкие работы. Но уже после двух часов чистки картофеля пульс у него подскакивал до 120 ударов, и он вынужден был возвращаться в барак. Жалоб он не высказывал и не без юмора воспринимал свое состояние. Этот человек прямо излучал сияние, благотворно действующее и на других больных.

С кровати, стоявшей рядом с кроватью Вайсенбергера, доносились стоны. Стоило мне услышать их, как у меня мороз по коже шел. Вайсенбергер в такие минуты умолкал и смотрел на своего страждущего соседа. Когда сосед стонал громче и становилось ясно, что он на самом деле мучается, Вайсенбергер, ухмыльнувшись, говорил:

– Вы особо на него внимания не обращайте. Это Рихард. Он все время стонет, хотя все с ним не так уж и страшно.

– Кто такой Рихард? – поинтересовался я.

– Тоже прибыл из Воркуты, – пояснил Вайсенбергер. – Там он тоже стонал. Дело в том, что он здесь изнывает от скуки. И вот когда он желает общества, начинает стонать. Чтобы на него обратили внимание. Рихард – еще тот экземплярчик, – продолжал Вайсенбергер. – Можно сказать, он и сам виноват в своем состоянии. В свое время он здорово нагрешил. А теперь пришло время расплачиваться. Он в Воркуте был на должности начальника смены, рукоприкладства не чурался. Бывало, врежет своему же товарищу по уху за просто так. Кое-кого и до смерти довел. Не останавливался ни перед чем, лишь бы побольше рублей огрести. А вдруг его самого зацепило – парализовало. Не мог ни ходить, ни вообще двигаться. Половина тела парализована, да и вторая еле-еле душа в теле. Его нужно было кормить, без ухода он не обходился. Но в общем здоровье у него крепкое, крестьянское. Он как был злющим, таким и остался, вот только людей колотить невмоготу стало. Но вот стонать это мы можем. Как только он понял, что своими стонами привлекает чье-то внимание, пользуется этим. Вы еще убедитесь, когда наступит время отбоя. Вот тогда и начнет.

Меня это не пугало. Я чувствовал себя настолько усталым и ослабевшим, что не сомневался, ничьи стоны меня не тронут. Буду спать как убитый. Приятное чувство защищенности снизошло на меня, едва я оказался в этой палате или бараке. Ни тебе командиров, ни построений, ни «обязанностей», ни ругани. Одно меня волновало: что решит врач? Каким будет его заключение? Так ли будет, как говорил Карл Борк, или меня уже завтра отошлют назад в лагерь, где я – тут уж точно сомневаться не приходилось – подохну как собака?

Было уже темно, и я спросил Вайсенбергера, сколько времени.

– Для вас самое время поспать хорошенько, – заботливо посоветовал он. – А сон вам как воздух нужен, это по вам видно. Ничего интересного здесь больше не предвидится. Я скоро тоже улягусь. В постельке уютнее всего. Так что спокойной вам ночи!

Бывший вице-фельдфебель забрался под одеяло и вскоре погрузился в мир снов.

Радости госпитальной жизни

Усталость и заразительный храп моего коллеги по палате Вайсенбергера быстро сморили и меня, хотя сквозь сон я услышал, как глубоко вздохнул Рихард. Свет притушили, в бараке стояла тишина, если не считать вздохов больных и шаркающих шагов тех, кому приспичило сходить в уборную. Рихард исполнял свою арию пьяниссимо. Вайсенбергер ничуть не приврал.

И снова тяжкий вздох Рихарда. Если бы я за все эти годы не наслушался криков, стонов и вздохов и всего чего угодно, издаваемые Рихардом звуки повергли бы меня в шок. Неужели это болезненное завывание, нечто среднее между вздохом и стоном, по сути своей акт насилия, было лишь средством самоутверждения, невзирая даже на немощь? Не было ли это воплем исстрадавшейся и покинутой всеми души?

Впрочем, мне не дали возможности вдуматься в это. Драма продолжалась. Озлобленные, заспанные голоса проклинали стонущего. Старший барака, бодрый молодой немец, энергично и, должен сказать, с пониманием призвал к тишине и присел к Рихарду на койку.

– У тебя что-нибудь разболелось, Рихард? – тихо осведомился он.

Рихард ничего не ответил.

– Тогда соблюдай тишину и не мешай другим спать! – предупредил старший. – Если все вдруг начнут стонать и вздыхать…

Палата успокоилась, и старший пошел ложиться. Но Рихард снова испустил мучительно долгий вздох. И тут все вдруг зашумели. Больные во весь голос требовали тишины, проклиная Рихарда. Один здоровяк с виду вскочил с постели и, сжав кулаки, поспешил к койке Рихарда.

– Я сейчас прибью тебя! – остервенело выкрикнул он и уже готов был броситься на Рихарда с кулаками. Но тут подоспел старший барака и, крепко ткнув его кулаком в бок, заставил отойти.

– В кровать и спать! – приказным тоном, но не теряя выдержки произнес старший. – А тебя, Рихард, мы сейчас выставим за дверь. На часик. Там можешь выть сколько угодно.

И, взяв его за плечи, повел к выходу из палаты. Остальные удовлетворенно зароптали. Эта сцена выбила меня из колеи, и я долго не мог заснуть. Какое-то время, мучимый любопытством и жалостью к бедняге, я тихо выскользнул из постели и пробрался к отшельнику. Укрытый одеялом Рихард – воплощение всех горестей света, сидел, сгорбившись, опираясь на подложенные подушки, уныло и, как мне показалось, злобно смотрел на меня.

Но мне хотелось как-то успокоить его.

– Знаешь, Рихард, – хрипло заговорил я, присев на корточки рядом с ним. – Может, хватит? Почему ты людям спать мешаешь? Почему все время кричишь?

– Я хотел бы не кричать.

– Другие не могут заснуть, – продолжал выговаривать ему я. – А если бы все сразу устроили концерт? Что тогда? Знаешь, что будет, если ты не перестанешь? Они когда-нибудь прибьют тебя.

– Нет, нет, никто меня не прибьет, – испуганно прошептал Рихард. – Я не буду больше кричать.

Я, довольный собой, поднялся и уже повернулся, чтобы идти в барак.

– Эй, приятель! – крикнул мне вслед Рихард.

Я вернулся и снова присел на корточки.

– Скажи старшему, чтобы он проводил меня к кровати, – попросил Рихард. – Я больше не буду кричать.

Я покачал головой:

– Час просидишь тут. Я не могу вмешиваться в дела старшего. Но завтра попроси врача, чтобы тебе дали снотворное. Будешь спать, как и все остальные. Ничуть не хуже. – Да я и рад был бы принять снотворное, – хрипло согласился Рихард. – Только мне не дают. Может, ты достанешь?

– Попробую, – обещал я. – Завтра я переговорю со старшим.

Старший понимал Рихарда и сочувствовал ему. Едва я лег, он привел Рихарда к кровати. Надо сказать, его тактика сработала. Рихард не издал больше ни звука. А спустя несколько минут уже спал.

На следующий день у меня со старшим состоялся долгий разговор насчет снотворного.

– Снотворное? – переспросил он. – Да что мы только не перепробовали. Этот парень ни на что не реагирует. Медикаменты – штука редкая и ценная, и нам приходится экономить. Чтобы Рихард уснул, ему нужна лошадиная доза. А здесь и без него хватает тех, кому это на самом деле необходимо.

– Но если Рихард не спит, он и другим не дает, – возразил я.

Старший отмахнулся.

– Можешь мне поверить, у него это просто каприз. Он не может заснуть только потому, что вбил себе в голову, будто у него бессонница. Боли его не мучают, он отсыпается днем, а ночью не может заснуть. Вот и вообразил, что у него, видите ли, бессонница.

– Ладно, хорошо. Тогда прибегнем к его же оружию. Если он такой мнительный, то ему ничего не стоит внушить то, что нам нужно.

– То есть?

У меня в голове родился план. И я в пять минут уговорил старшего. Тот мне обещал, пусть даже не скрывая скепсиса, осуществить задуманное мною.

Мы измельчили в порошок немного сахара и поваренной соли, перемешали и, как полагается, завернули в виде аптечного порошка в вощеную бумагу – чем не снотворное?

За час до отбоя старший барака сел на кровать к Рихарду и сказал:

– Послушай, Рихард, признаюсь только тебе одному. Мне сегодня удалось стащить из аптечки сильнодействующее снотворное. Об этом никому ни слова, потому что врачиха ни за что бы не выдала – это очень сильное средство. Она придерживает это для очень тяжелых случаев. Но я решил тебя выручить, поэтому и стащил. Примешь?

– О да, конечно, конечно. Спасибо большое!

Рихард даже просветлел.

– Я тебе отсыплю только половину, оно сильное. Этого хватит, – продолжал игру старший.

– Давай все, – умолял Рихард.

Но старший решительно тряхнул своей курчавой гривой. – Я и есть тяжелый случай, – уговаривал его Рихард. – Поэтому мне нужна целая доза, а не половина.

– Значит, вообще ничего не получишь, – отказался старший. – Вон у Генриха все куда сложнее, а ему еще ни разу не выписывали снотворное.

– Да тому уже ничего и не поможет, – возразил Рихард.

Генриха еще в 1948 году так парализовало, что он и пальцем не мог шевельнуть. Его кормили с ложечки и переворачивали с боку на бок. Но от Генриха никто ни жалоб, ни стонов не слышал. Одно их объединяло – ни тот ни другой помирать не собирались. Важно было, что ты все соображаешь, а муки можно и вынести. Если уж умирать, так умирать на родине. Четыре года он ждал, что его отправят домой, а его взяли и сунули из Воркуты в Сталинград. Генрих уже успел насмотреться на смерть в плену – четверо его товарищей скончались. Но он твердо верил, что все-таки настанет день и его нога ступит на землю Германии. И он терпеливо ждал, несмотря на свое плачевное состояние, и находил для окружающих доброе слово. Только это доброе слово не так часто звучало из его уст – все зависело от самочувствия. Но товарищи любили и уважали Генриха и всегда были готовы ему помочь.

А Рихард считал его своим самым главным конкурентом. Стоило Генриху застонать, так товарищи тут же бежали к его постели помочь ему. Но если стонал Рихард, его товарищи готовы были стукнуть кулаком.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – согласился, наконец, старший барака, вынимая из кармана «снотворное». – Сегодня в порядке исключения примешь всю дозу целиком. И еще: если ты сутки продрыхнешь, чтобы ко мне никаких претензий не было! Сам меня уломал!

Мы помогли Рихарду выпить порошок и запить его водой, а тот даже прищелкнул языком от удовольствия.

– И правда сильное средство, – пробормотал он.

Потом попросил еще воды – чуточку порошка прилипло к небу, надо было прополоскать рот, чтобы ничего не пропало. И когда он успокоился, что весь порошок выпит, довольный, прикрыл глаза. Не прошло и нескольких минут, как он спал без задних ног.

Весь барак поспешил поглазеть, как снотворное подействовало на Рихарда. Всем хотелось быть уверенными, что им предстоит спокойная ночь. Вот только никто не знал толком, сколько оно будет действовать, это «снотворное». Большинство считало, что проснется утром вместе со всеми, а кое-кто не верил, что он проспит долго. Но последние ошиблись – в ту ночь Рихард не издал ни звука и проснулся только около полудня.

Пока всех занимало чудесное исцеление Рихарда от бессонницы, произошло еще одно событие, на которое переключилось все внимание больных в госпитале. Объявили о прибытии большой партии посылок от родных. Зачитали фамилии пленных, удостоившихся такого подарка судьбы.

Среди них был и Генрих. Он, как обычно, спокойно лежал в своем уголке. Но, услышав свое имя, сразу приободрился. Подозвал меня и попросил побыстрее передать ему посылку.

– Ты должен понять, – объяснял он мне, – я еще не получал ни одной посылки, эта – первая, и я уж ею воспользуюсь как надо. Она точно от матери. Она сама, как говорится, гол как сокол – их насильственно переселили с Востока[10], и ей пришлось столько перенести. Может, она положила мне пачку какао, может, немного сливочного масла или жира, а кто знает – может, и кофе или чая. Курить мне теперь не дают. Но если сигареты будут, я их сменяю на шоколад. Как мне шоколада хочется! Ты принесешь мне мою посылку?

Я с удовольствием согласился. Вайсенбергер видел, как трудно мне таскать тяжести, и помог. Мы благополучно дотащили посылку к кровати Генриха, вдвоем распаковали ее и все разложили перед счастливым Генрихом.

Первым делом вытащили тренировочный костюм. За ним – пуловер ручной вязки. Потом пару носков тоже ручной вязки. И наконец, плитку шоколада! Правда, офицер МВД, контролировавший содержимое посылок, содрал с нее пеструю упаковку, а плитку переломал на части.

Первым делом Генрих сунул в рот кусочек шоколада.

– Мамочка моя милая! – продолжал бормотать он, и даже слеза пробежала по щеке.

Да, посылку ему, в самом деле прислала мать, и ради этого женщине пришлось во многом отказать себе.

Генрих долго разглядывал вещи, разложенные на одеяле. – Ну, к чему мне тренировочный костюм? Что мне с ним делать? – в конце концов произнес он. – И этот пуловер? Да и носки тоже ни к чему.

– Можно все это загнать, – предложил Вайсенбергер. – За костюм тебе точно рублей 70–80 дадут. За пуловер – самое малое 35 рублей. Ну а за носки можно и 8 рублей запросить. На эти деньги купишь сливочного масла и сала.

Генрих долго раздумывал.

– Ты прав, – согласился он, наконец. – Но понимаешь, это же моя мать прислала, и мне не хочется продавать их. Она не знает, что все эти вещи мне уже ни к чему. Она вообще не знает, что со мной. Писать об этом нельзя.

Мы молча сидели на постели и думали, как быть. Мы понимали Генриха – для него все это подарок, а подарками просто так не разбрасываются, их не продают. Его мать любовно откладывала пфенниги, пока не смогла купить тренировочный костюм. А сколько бессонных ночей ушло на вязание? И для кого, для ее сына, для самого любимого на свете существа. Она ведь представляла его молодым сильным мужчиной, таким, какого она давным-давно проводила на войну. И посылку собирала с таким расчетом. Чтобы он смог защититься от зимних холодов в России, чтобы когда-нибудь возвратился на родину здоровым и крепко обнял ее.

Но эти вещи утратили ценность. Ее сын теперь и руку поднять не смог бы, погладить ее по голове. И все же вещи были ему дороги, расставаться с ними он не хотел. Поэтому мы аккуратно завернули их и сунули Генриху под подушку.

Прошло два дня. Генрих говорил мало. Мыслями он был далеко. Он даже ел хуже. Наконец он подозвал меня.

– Я все как следует обдумал, – заявил он. – Думаю, будет лучше, если моя мать узнает о том, что со мной случилось. Она все равно узнает, когда я вернусь домой. Лучше, если это произойдет сейчас. Потому что она будет и дальше идти на расходы, а это просто не имеет смысла. Ты напишешь ей за меня открытку?

Каждый заключенный имел право раз в месяц послать домой открытку. Я был готов помочь Генриху. Мы с ним долго обсуждали тест. Оперативник строго-настрого запрещал заключенным сообщать родственникам и близким сведения о своем здоровье. Может, под предлогом благодарности за посылку попытаться хоть намекнуть старенькой матери Генриха о состоянии ее сына? В конце концов мы сочинили следующее:

Дорогая мама!

Я получил твою посылку, и можешь себе представить, какую радость доставили мне прекрасные вещи, присланные тобой. Пусть я их не могу надеть, но они всегда лежат у меня под подушкой, как свидетельство твоей любви. Когда захочешь мне еще что-нибудь прислать, присылай побольше продуктов. Они мне нужны. Я постоянно думаю о тебе. С любовью. Твой Генрих.

Я переписал текст на открытку и принес ее на сборный пункт корреспонденции. Пару дней спустя в нашем бараке появился офицер НКВД и стал расспрашивать Генриха, кто писал для него эту открытку. Я сказал, что это я.

– Вам известно, что запрещено сообщать домой о болезнях? – строго спросил меня офицер.

Я попытался объяснить ему, что это продиктовано особой необходимостью – пусть мать знает, что с ее сыном, и не присылает одежду. Зачем одежда больному, который ее не может носить.

– Тогда нужно взять и просто написать, чтобы она не присылала одежды, – продолжал офицер. – А заключенный не должен объяснять ей, что он не может носить одежду из-за болезни.

– Одежду присылают всем, – ответил я, – и мать не поймет, почему это вдруг именно ее сын отказывается от одежды. Она вдова, живет в постоянной нужде и должна экономить каждый пфенниг. Все же она будет наскребать деньги на одежду, потому что уверена, сыну нужно в чем-то ходить.

– Ладно, посылайте, – решил офицер. – Но на всякий случай запомните: у всех здешних заключенных все в порядке. И если кто-то из них не захочет получать из дома одежду, так это еще не значит, что он не может ее надеть, а потому, что Советское государство предоставляет военнопленным все необходимое. Будь моя воля, я бы запретил весь этот цирк с посылками из дому. Но Москва настроена иначе. Слишком великодушно. Поэтому и позволяет получать посылки. И вот что я еще вам скажу: долго это не продлится. Эти посылки посылают американцы! В целях пропаганды!

– Это не так, – решился возразить я. – Посылки приходят от наших граждан.

– Ха-ха-ха! – презрительно рассмеялся офицер. – Да что вы говорите? Откуда у ваших граждан столько шоколада, какао, сливочного масла и всего остального? Авторучки, костюмы, рубашки – все это присылают в больших количествах. Откуда все это у немцев? У них ведь ничего нет! Войну выиграли мы, а не они!

И офицер повернулся, собравшись уйти, с недовольным видом и не попрощавшись. Молча, усмехаясь, вслед ему смотрела небольшая группа собравшихся у кровати Генриха товарищей.

– Его можно понять, – вмешался Вайсенбергер. – Он и сам-то шоколада не пробовал. Но вынужден каждую неделю делить его между нами. Тут поневоле свихнешься! Да и от авторучки он вряд ли отказался бы. Но из посылки не утащишь, а другого способа нет. Видимо, мы такие важные и опасные, что они до сих пор держат нас за колючей проволокой.

– А когда-нибудь после очередной перетряски заберут у нас все присланное нам барахло, – добавил старший барака.

И вот наступил день, когда меня впервые вызвали на осмотр. Я должен был предстать перед русской женщиной-врачом. Немецкий врач, под ее контролем ухаживавший за больными, уже осматривал меня несколько раз – ощупывал, простукивал, что-то долго записывал. Человек он был весьма любезный, держался подчеркнуто вежливо, следил за тем, чтобы мне оказывали необходимую помощь, и вообще очень внимательно отнесся к моей травме. Но вот только о деталях распространяться не желал. Я однажды признался ему, как сильно страдал, боясь оказаться в симулянтах и снова попасть в лагерь. Он лишь покачал головой и задумчиво посмотрел на меня. Может, врач проинструктировала его насчет того, чтобы он ни в коем случае не сообщал больным об их состоянии? А может, он причислял меня к тем, на кого нельзя положиться, счел слегка невменяемым. В конце концов, симптомы сотрясения мозга проявляются по-разному. И я с облегчением воспринял известие о том, что мне предстоит медосмотр. Будет внесена хоть какая-то ясность.

Врачебный осмотр затянулся больше чем на полчаса. Она тщательно изучала записи немецкого врача и, похоже, довольно серьезно отнеслась к моему случаю. Первым результатом стало то, что меня освободили от любых видов работ, назначили особое питание для дистрофиков и прописали строгий постельный режим. Вставать и ходить мне сначала разрешалось не больше двух часов в день, впоследствии это время постепенно увеличили.

Я был рад подобному исходу, потому что ожидал возвращения в лагерь. Первые недели пролетели незаметно. Я почувствовал себя значительно лучше. Хорошее питание и присылаемые из дома продукты возымели действие. Кровохарканье прекратилось, приступы головокружения стали реже. Врач воодушевилась настолько, что месяц спустя отправила меня на кухню чистить картошку. Четыре часа в день это, в общем, не так много, и чистку картошки трудно было назвать работой, скорее уж убиением времени. Нас было, как правило, с десяток, и в разговорах, иногда доходивших до бурных споров, время пролетало незаметно. Мы рассуждали о многих занятных вещах. Рядом со мной чаще всего сидел бывший полицай-президент Будапешта. Один немецкий исследователь-путешественник расписывал нам красоты Анд и тропических лесов Амазонии. Главный правительственный советник просвещал нас по вопросам экономики. Майор румынской армии рассказывал, как русские вошли в Румынию и о своих лагерных злоключениях. Механик, которого направили в госпиталь вследствие психического расстройства, рассказывал о странных видениях, преследующих его каждую ночь. Архитектор разъяснял нам проблемы, связанные со строительством частных домов на одну семью. Он так заразил нас этой темой, что мы стали невольно задумываться о том, как бы построить для своей семьи домик по возвращении отсюда. Обсуждались и новости, поступавшие из других бараков госпиталя, где лежали другие члены нашей картофельной бригады. Говорили о поступлении новых больных, о том, кого выписали, о здоровье, о смертельных исходах, пересказывали городские слухи и то, о чем писали русские газеты. И разумеется, о наших шансах попасть домой. Иногда на нас находило лирическое настроение, и мы напевали вполголоса о родине.

Мой старший товарищ Карл Борк тоже входил в нашу картофельную бригаду. Но однажды он не появился. Я сходил узнать, что с ним, оказалось, он в постели и его донимают сильные боли. Состояние его почек вновь ухудшилось. Я каждый день приходил к нему в попытке развеселить его, подбодрить. Но несколько дней спустя я его в бараке не обнаружил. Его положили в спецпалату, куда обычно клали тяжелобольных. Их помещали отдельно, потому что эти люди, по сути, умирали. Карл протестовал, он не хотел оказаться в этой палате. Но ничего не помогло. Порядок есть порядок. Когда меня на следующей неделе все же пропустили к нему, он уже бредил. Глаза Карла были широко раскрыты. Казалось, он меня вообще не узнает. Я заговорил с ним. Лицо его дрогнуло.

– Вот и ты, наконец, – еле ворочая языком, пролепетал Карл. – Включи свет, а то я тебя не вижу.

Палата была ярко освещена солнцем. Я понял, что отравленный ядами организм лишается зрения.

– Нельзя, – тихо ответил я. – Лампочки нет в абажуре. Ты лучше поспи, а я завтра вверну новую.

Но на следующий день Карлу новая лампочка уже не понадобилась. Он уже лежал в покойницкой. Присев в траве на корточки, рядом, я произнес краткую молитву. Это было последнее, что я мог сделать для него ради облегчения пути в царство вечной свободы.

Инка

Инка была самой молодой из русских сестер, работавших в госпитале. Строго говоря, она и на сестру походила мало. Скорее, на сестричку – пленному среднего роста она едва доходила до плеч, и никто не верил, что этой курносенькой, черноволосой и кудрявой девчонке уже почти двадцать лет. Она каждый раз всех в этом убеждала. Ее особая жизнерадостная грация придавала ее плотной, коренастой фигуре особую прелесть.

Инка была просто идеальным товарищем. Ее редкая естественность и отсутствие комплексов оказывали чарующее воздействие на наших военнопленных. В ней не было и следа этого глупого высокомерия, так часто встречающегося у сестер, которые по долгу службы обязаны ухаживать за немецкими пленными. Малая толика дерзкой кокетливости только украшала ее, и она завоевывала сердца тех, за кем ухаживала, добавляя к упомянутой кокетливости совсем немного сдержанности, с чем пленные считались.

Но самым большим достоинством Инки была ее легкая рука. Почти все лечение в госпитале сводилось к уколам. Самое малое на один укол в день больной точно мог рассчитывать. А вот то, как сестра делает уколы, говорит о многом. Большинство их делать или не умели, или не хотели уметь. Иглы от частого употребления тупились и гнулись. Даже опытному врачу не всегда удавалось безболезненно сделать укол пациенту. Да и профессиональная подготовка большинства медсестер оставляла желать лучшего. Были и такие, кого направили в наш госпиталь подучиться.

Весьма неприятно вспоминать об одной долговязой студентке, которая ради прибавки к ничтожной стипендии брала на себя ночные дежурства в нашем бараке и на нас практически опробовала знание теории. Во время ночных дежурств эта сестра должна была делать больным уколы. В вену она попадала обычно со второй, а то и с третьей попытки, и я был доволен, что мне она руку не исколола, как это бывало с другими.

Если уколы делала Инка, ничего подобного не происходило. Своими маленькими проворными ручками она сразу попадала в вену или нужное место в мышце, причем независимо от качества иглы. Большинству пленных доставляло истинное удовольствие, когда укол делала Инка. Видимо, при соприкосновении рук она передавала пациентам часть своего здоровья.

Врач прописала мне укол раз в день перед отбоем. В это время Инка уходила домой, а на ночное дежурство заступала другая. И я всякий раз с беспокойством дожидался отбоя. Иногда укол мне делала эта студентка, а иногда Инка. Иногда я успевал даже погладить ее по руке.

Но вообще эта девушка избегала таких поглаживаний. Видимо, опыт подсказывал ей, что за поглаживаниями последуют вещи и более серьезные. А это, судя по всему, в ее планы не входило. И то, что я всегда благодарил ее за удачно сделанный мне укол, и ограничивался только этим, пробудило в этой девчонке нечто вроде уважения ко мне. И чуточку любопытства. Она постепенно и как бы невзначай стала расспрашивать меня о моей прежней жизни, и вскоре мы с ней уже совершали мысленные путешествия в несоциалистический мир. Она перенесла время укола на более позднее время, когда можно было спокойно присесть ко мне и поговорить. А потом мы даже решили переместиться в сестринскую.

Инка проявляла огромный интерес к миру, знакомому ей лишь по критическим комментариям советских газет. Я рассказывал ей обо всем. И перед мысленным взором девушки рождался новый, фантастический мир. С изумлением и неподдельным интересом она рассматривала фотографии, присланные мне по почте из Германии – изображенную на них квартиру, обставленную прекрасной, удобной мебелью, элегантные платья жены, и девушка не сразу поверила, что подобную одежду могут себе позволить не избранные, не богачи, а любая женщина. Вероятно, ей приходилось слышать, что в Москве жизнь другая, не то что здесь. Но Инка ни разу не была в Москве, а жизнь в Сталинграде была куда скромнее. С нескрываемым восторгом она приняла от меня плитку шоколада из последней присланной мне посылки. И мне не потребовалось уговаривать ее, хотя медсестрам категорически запрещалось принимать какие-либо подарки от военнопленных. Я не стал дарить ей бонбоньерку с леденцами, мне показалось, что это было бы уж слишком, ограничился тем, что вручил ей пустую жестяную коробку, правда очень красиво расписанную.

Мне показалось, что именно эта бонбоньерка произвела на Инку самое сильное впечатление. Девушка нежно положила мне руку на плечо и даже прильнула ко мне.

– У тебя точно было много женщин до женитьбы, – неожиданно заключила она, погладив меня по щеке. – И когда ты вернешься домой, все твои женщины снова будут любить тебя.

– Думаешь, их было так много? – тихо спросил я. – Ты знаешь, у меня одна женщина, и она ждет меня дома. Фотографии ее ты видела. И с меня хватит, что она меня любит. – Она далеко, – нерешительно произнесла Инка. – Дальше чем Москва. Она столько лет тебя не видела. Как она может тебя любить?

– Разве ты не знаешь, что самая главная добродетель женщины – верность? – спросил я. – Я ни на секунду не сомневаюсь, что моя жена всегда была мне верна. Все эти годы.

Инка тряхнула кудрявой головой.

– Что значит верность? Кто это может знать? Самое главное, что она тебя любит.

– Верность – это когда твоя жена не смотрит на других мужчин так, как на тебя.

– Но сейчас муж ее бог знает где, – возразила Инка. – Тебя уже сколько лет нет рядом с ней. Ты уже ей и не муж. Я ответил не сразу. Нужно было подумать, что на это сказать. И как понятнее объяснить.

– Тебе приходилось кого-нибудь любить? По-настоящему? – спросил я.

– У меня есть парень, – запросто призналась Инка. – Но и другие тоже.

– Нет, я вот о чем: был у тебя парень, которого ты любила бы так, что все остальные просто для тебя не существовали? – продолжал расспрашивать я.

– Да, да, был конечно, – подтвердила Инка. – У меня с ребятами всегда так. Если я кого-нибудь полюблю, то на других и не смотрю. Но если разлюблю, какая тут может быть верность?

– Просто в твоей жизни не было настоящей любви, – решил подытожить я. – Вот когда она придет, тебе уже никого больше не захочется.

Инка провела ладонью по своим курчавым волосам.

– Я такого себе не могу представить. Но верю тебе. Ты ведь такой умница и опытный. Знаешь, если я когда-нибудь и полюблю кого-то, то он должен быть таким, как ты.

– Почему именно как я? – смутившись не на шутку от подобной прямоты, спросил я. – Что ты такого во мне нашла?

Инка пристально посмотрела на меня.

– Твое лицо, например.

– Мое лицо постарело и все в морщинах – плен свое дело сделал. Я не для молодых и симпатичных девушек. Не подхожу.

Инка решительно тряхнула головой и, прижавшись ко мне, прошептала:

– Каждая твоя морщинка чудная. Не нравятся мне ребята, которые на девок похожи. А ты? Ты меня хоть самую чуточку любишь?

– Люблю, деточка, ну как тебя не любить? – запинаясь, стал оправдываться я, тронутый до глубины души ее чувствами ко мне. – Только ты должна понимать, что между мной и тобой пропасть. Глубокая пропасть. И ее не перепрыгнешь.

– Если ты меня любишь, нам никакая пропасть не страшна, – со страстью произнесла Инка.

– Ты не забывай только о том, что я военнопленный. И сам собой не распоряжаюсь. Я вообще не знаю, что со мной завтра будет и где я окажусь.

– Ты еще долго пробудешь здесь, а потом тебя освободят, – парировала девушка.

– И еще ты не должна забывать, что я намного старше тебя. Моим детям уже под двадцать. Когда ты будешь по-настоящему начинать жить и предъявлять к этой жизни требования, я буду стариком, который не в состоянии тебе ничего дать.

Лоб Инки прорезала морщинка нетерпения.

– Ты только и думаешь о том, что будет, что может и должно быть. Плевать на то, что будет. Вот вернешься домой, снова сразу помолодеешь. И станешь здоровее и сильнее. А если наше счастье и продлится каких-нибудь пару лет, это хорошо. Два года – не пустяк. Я всюду пойду за тобой!

Я попытался высвободиться из объятий Инки.

– Будь разумным человеком и думай, что говоришь. Никуда ты за мной не пойдешь. Тебе никто не даст разрешение поехать в Германию. Даже если я и захотел бы тебя взять.

– Никакие разрешения мне не нужны! – решительно заявила Инка. – Я уже сейчас знаю, как туда попасть. Я об этом давно думаю. У меня есть друг, который возьмет меня в Берлин, а там я переберусь через границу. Это не так уж и сложно.

Я понял, что мне ее не отговорить. Что все мои доводы разбиваются о ее уверенность. Значит, Инка уже и это продумала. Интересно, а своего друга она тоже намерена тащить на Запад?

Я решил выложить последний козырь.

– Ну, ладно, – сказал я. – Когда меня, наконец, отпустят домой, в Германии на вокзале меня будет встречать моя жена. «Как я счастлива, что ты вернулся – вот что она скажет. – Я столько лет тебя ждала, я ни на одного мужчину не посмотрела, и все потому, что люблю тебя, и всегда буду любить. И теперь все у нас с тобой будет по-прежнему и никаких расставаний в будущем». А ты будешь со своим другом в Берлине и, как утверждаешь, перейдешь границу. И будешь ждать, что я заберу тебя. Будешь ждать, что я заявлю жене: «Знаешь, дорогая, мне очень жаль, что тебе пришлось дожидаться меня. Но я сейчас покину тебя и наших с тобой детей. Мне жаль, что я разбил тебе сердце. Понимаешь, в Берлине меня ждет девушка, которая в меня влюблена, и ради нескольких лет счастья она готова положить жизнь». И моя жена ответит мне: «Ты – старый осел. Ты должен был разъяснить этому молодому и неопытному созданию, что все это – несусветная чушь. Глупость. Ну, как же – твоему самолюбию льстит, что за тобой бегают молодые девчонки. Но твое место здесь, и ты не станешь жертвовать своим счастьем ради какой-то бездумной авантюры. Эта девушка просто приняла мечтания за жизнь и за настоящую любовь. И если она слишком поздно пробудится от этого сна, это будет ужасное пробуждение. Жаль, конечно, эту молодую, хорошую Инку. Но и к ней придет настоящая любовь. И она найдет себе мужчину по себе, который подарит ей настоящее счастье. Но ей придется потерпеть. Она должна быть разумным человеком. Она должна подумать как следует и понять, что каким бы расчудесным ни был сон, он был и останется сном».

Инка, не шевелясь, сидела, прижавшись ко мне. Ее курчавые волосы ласкали мою щеку. Мне на руку упали слезинки. В отдалении послышались тяжелые шаги дежурного офицера, идущего по коридору барака. Инка тут же вскочила и схватила шприц с иглой.

Когда офицер открыл дверь, она уже собралась сделать мне укол.

– Что случилось? – тихо осведомился офицер.

– Сердечный приступ, – ответила Инка, даже не глядя на дежурного.

Офицер, кивнув, вышел.

– Ну иди, что ли! – произнесла Инка.

Поднявшись, я направился к двери. Она достала из кармана плитку шоколада, отломила кусочек и с улыбкой сунула мне в рот. Я едва удержался, чтобы крепко-крепко не обнять ее.

Снова в лагерь

Обычно март был непростым месяцем для тех заключенных, которых на зиму освобождали от работы в бригадах по болезни или по причине общей слабости. Лагерные бригады, команды отдыха и даже госпитали подвергались суровой ревизии – все, кроме инвалидов и действительно неспособных работать, имели шансы угодить в рабочую бригаду.

В середине марта – шел 1952 год – русская докторша из нашего лагеря явилась в госпиталь осмотреть всех больных, направленных сюда зимой и, если они покажутся ей хотя бы относительно «поправившимися», забрать их с собой. Осмотрела она и меня. С результатом осмотра нас никогда не знакомили. Но обычно дня через два-три после осмотра пленный получал приказ подготовиться к выписке из госпиталя. Потом ему объявляли, что он выписан и должен вернуться в лагерь. На все сборы – полчаса. Таков был несменяемый принцип всех отправок заключенных: сначала загадочное молчание, изредка слухи, как правило неверные. А потом вдруг «давай-давай», «быстрее», и ты едва успеваешь собрать свои жалкие пожитки и пожать руку на прощание товарищам.

И на этот раз все было в точности так же. Но прежние комиссии и осмотры уже кое-чему нас научили, и мы были готовы к акциям «давай-давай». И все-таки у меня екнуло сердце, стоило мне услышать свою фамилию. Это означало – прощай беззаботная жизнь в госпитале, здравствуй суровое лагерное бытие.

Мое плохое настроение как ветром сдуло, стоило мне увидеть небольшую группу выписанных пленников и лагерные вышки. Меня охватило странное чувство ожидания чего-то доброго, и, надо сказать, не напрасно. Старший барака успел мне шепнуть, что докторша записала меня неработоспособным, инвалидом. А это означало, что и в лагере меня на работы гонять не станут, во всяком случае, в обозримом будущем. Наступало лето. Из дома шли посылки – мы регулярно получали продукты и вещи. Так что перспективы моего дальнейшего пребывания в лагере были в целом неплохими. И еще я был рад вновь оказаться среди здоровых людей. На больных я вдоволь насмотрелся в госпитале, и об этом следовало забыть. У меня здесь остались друзья, и не только в нашей бригаде, но и вообще в лагере, я был рад предстать перед ними выздоровевшим и вовсе на тот свет не спешившим. А слухи насчет «того света» имелись. Всего за пару недель до моего возвращения из госпиталя кто-то из заключенных стал распускать слухи о том, что в госпитале уже якобы поговаривают о моей скорой кончине.

И в лагере меня приняли с искренней радостью. Только теперь я понял по-настоящему, как сжились мы друг с другом. Встреча после долгого расставания была сродни встрече с родными на родине.

Комендант лагеря тут же освободил меня от всех видов работ. Но я сам решил взять на себя исполнение кое-каких обязанностей. Для ночных дежурств требовались инвалиды. Было принято решение, что во всех рабочих лагерях с 22 часов до 6 утра должны быть организованы ночные дежурства для поддержания порядка после отбоя и соблюдения противопожарной безопасности.

Два инвалида уже вызвались. Дежурство с десяти вечера до двух ночи нес первый, а с двух ночи до шести утра – второй. При существующей нехватке людей – речь могла идти только об инвалидах, неспособных к другим работам, – случалось, что на ночные дежурства отрядить было некого, и дежурных выделяли для этих целей из рабочих бригад. Конечно, многие были рады передохнуть после тяжелой физической работы, да и остальным нужен был по ночам покой, чтобы как следует выспаться.

Я сам предложил начальству свою кандидатуру, и меня с великой охотой приняли. Вскоре эти новые обязанности стали доставлять мне истинную радость. Никогда раньше мне не приходилось использовать столько времени практически по своему усмотрению – я часами сидел в задумчивости у барака, глядя на лунное небо, на бесшумно плывущие облака. Это созерцание красот природы как рукой сняло мои горестные воспоминания о болезнях и смертельных исходах, и теперь я думал о куда более приятных вещах. Мыслями я был дома со своими родными и любимыми, с выздоровлением росла и надежда на лучшую участь. За сотни ночей я в деталях нарисовал картину встречи с ними, всякий раз отличную от предыдущей, и всякий раз росла и укреплялась убежденность в победе над тяжкой, но подчиняемой воле судьбой.

Эти четыре часа дежурства проходили в медитациях и чтении. Тихо, спокойно, без помех. Иногда покой нарушали русские дежурные офицеры. На ночное дежурство назначались обычно три офицера. Каждый из них заступал на дежурство раз в три дня на сутки. Его обязанности сводились к поддержанию в лагере порядка и дисциплины и, разумеется, обходу бараков и проверке несения службы ночными дежурными по баракам. Два офицера максимально облегчили свои обязанности. У них не было ни малейшего желания бродить ночью по лагерю, и поэтому они раз в два часа заслушивали доклад немецкого дежурного. Но третий из них обнаруживал служебное рвение. Когда он дежурил, я знал, что самое позднее в одиннадцать вечера он непременно появится в нашем бараке.

В лагере его прозвали Говнюком. Пардон! Но я не отвечаю за чьи-то прозвища. Почему и как это прозвище ему было дано, не знал никто. Но стоило мне впервые увидеть этого Говнюка, я убедился, что лучшей клички для него не придумать. Это был низкорослый коренастый человечек, коротконогий и широкогрудый. При ходьбе держался прямо, как свечка. С достоинством. Кроме слишком коротких ног, в глаза бросалась слишком большая для столь малого роста голова. У него были чрезвычайно низкий лоб – густые черные волосы росли почти над бровями – и бегающие пронырливые глазки. Ниже сияли розовым всегда тщательно выбритые щеки, разделяемые пухлым и широким ртом. Вот такая была у Говнюка несуразная внешность, а душа – еще несуразнее. Львиную долю его души составлял страх. Именно этот страх и служил движителем его не знавшего ни минуты покоя служебного рвения, и мы, даже сами того не желая, постоянно вынуждали этого носителя непотребной клички демонстрировать нам свою власть, строгость и хитрость. По мнению русских, немцы все без исключения хитрецы, посему в общении с ними надлежало разыграть еще большего хитреца, чем они. И вот тут из Говнюка выползали наружу все его огрехи и изъяны, которые он так тщательно скрывал.

Во время пересчета заключенных в обязанность Говнюка входило пересчитывать выстроившихся в колонну по пять пленных. Один из его коллег, также особыми математическими способностями не отличавшийся, выходил из положения, считая сразу по десять рядов, и тут же делал в записной книжке соответствующую отметку.

Но не Говнюк! Он добросовестно и не торопясь пересчитывал все ряды и колонны, причем вслух, энергично шевеля своими надутыми губами да еще тыкая пальцем каждого из стоявших заключенных. Затем он оборачивался к коменданту лагеря, обычно следовавшему за ним и тоже занятому подсчетом с вопросом: «Сколько у тебя?» И короткий ответ коменданта подтверждал радостным «Сходится!».

Мы никогда не задумывались над тем, каким образом выразить сомнение методике подсчета пленных Говнюком. Его метод имел одно неоспоримое преимущество – число заключенных всегда сходилось. И всегда равнялось числу, нужному коменданту, которому было трудновато иногда охватить и тех пленных, кто проспал построение или же отсутствовал по иным причинам.

Говнюк, будучи исполнительным подчиненным, и от нас требовал беспрекословного послушания. Четкий рапорт, кратко «да» в ответах на все вопросы – о, это было очень даже в его духе. Но его врожденная хитрость подсказывала ему, что у пленных все же что-то не так, что все не так гладко, как они рапортовали. Поэтому он питал слабость к тайному контролю, позволявшему узнать все досконально. И его ночные визиты проходили тихо – он не гремел сапогами по ступенькам лестниц барака в отличие от своих коллег. Он кружил, чуть ли не на цыпочках, вокруг барака, заглядывая в окошки, желая убедиться, что там – сплошные нарушения режима, что в койках тайком покуривают, что кое-где мерцают строго-настрого запрещенные свечки и, самое главное, что сонный ночной дежурный клюет носом, сидя на табурете. Подобное отсутствие нарушений всегда расстраивало его, и ни один его контрольный обход не обходился без традиционных напутствий типа «Не спать! Глядеть в оба!».

То, что он в ходе своей борьбы за дисциплину в лагере многих упекал на пару суток карцера, было притчей во языцех. И репутацию он имел самую плохую. Когда Говнюк, несколько раз проконтролировав меня, так и не нашел к чему придраться, он вдруг проникся ко мне симпатией и доверием.

Мне не раз приходилось выслушивать его исповеди. Говнюк с печальным взором близко посаженных глаз искренне скорбел о необходимости время от времени наказывать виновных и пытался убедить меня, что глубоко страдает от этого. С пугающим правдоподобием он распинался о том, что могло бы произойти с лагерем, не будь в нем железного соблюдения порядка. И правда: барак мог сгореть как свечка всего лишь от одной непотушенной сигареты легкомысленного нарушителя, постельного курильщика. Или от воспламенившейся одежды, которую пленные после работы слишком близко развешивали у раскаленной буржуйки!

Он без устали расписывал случаи, когда комендант лагеря или кто-нибудь из старших офицеров вдруг среди ночи заходили в барак и собственными глазами видели, что пленные вместо того, чтобы спать, режутся в карты или с помощью строго-настрого запрещенных самодельных кипятильников кипятят чай или кофе да вдобавок еще и бражничают!

Прием пищи в бараках считался серьезным нарушением лагерного распорядка, но запрет на еду на нарах нарушался – постоянно и методично. Градом обрушившиеся на пленных посылки из дома навели пленных на мысль отказаться от скудного лагерного ужина, а основательно закусить на сон грядущий, не выходя из барака. После многочисленных и безрезультатных попыток запретить это начальство сложило оружие и оставило нас в покое. Но после десяти вечера, то есть после отбоя, все должны были спать.

Те, кто поумнее, следовали этому правилу. Но всегда ведь найдется парочка непокорных придурков, игнорирующих все предписания в принципе, и засевший в них дух протеста заставляет их делать именно то, что запрещено. Вдруг кому-то то ли в одиннадцать, то ли в двенадцать ночи понадобилось усесться за стол прямо в бараке и вскрыть полученную посылку. Моей обязанностью было не допустить этого и уговорить его снова тихонько улечься в постельку. Но кто обратит внимание на предостережения какого-то там ночного дежурного?! Все мои доводы отлетали как от стенки горох, а в ответ – хамские замечания.

Мои отношения с Говнюком, без всякого преувеличения, можно было назвать отличными. Что, впрочем, не помешало ему влепить мне за бесконтрольность четверо суток карцера – уже под утро он все-таки выследил этих набивавших брюхо придурков. О, моим коллегам – ночным дежурным было что рассказать!

В другой раз вышло так, что Говнюка просто не заметили – он стоял в бараке и наблюдал, как один из насельников нашего барака сооружает гигантский бутерброд, намазывая толстым слоем свиной жир на ломоть хлеба. Не скрывая охватившего его ужаса, дежурный прошагал ко мне и, ткнув пальцем в нарушителя, вопросил: «Что это значит? Ты что, забыл, что еда после отбоя в бараке запрещена?!»

Но мне как раз в этот момент пришла в голову спасительная мысль. Я подчеркнуто спокойно и неторопливо, как человек, у которого совесть чиста, поднялся, изобразил перед Говнюком подобие стойки смирно и выпалил: «Этот военнопленный только что вернулся с работы. Он до полуночи дежурил и должен перекусить перед сном».

Говнюка будто подменили. Работа, добросовестный труд на благо общества были для него понятиями священными. – В целом, это правильно – кто не работает, тот не ест! Но когда он закончит, ты проконтролируешь, чтобы он немедленно лег!

– Само собой разумеется! – поспешил я заверить его. – В моем бараке всегда порядок!

– Все верно, все верно, – согласно кивнул Говнюк, уже гораздо мягче и примирительнее перед тем, как выйти из барака. А «виновник торжества» будто и не слышал нашего разговора. Он даже и не подумал встать в присутствии офицера, как это полагалось. Но наглость его, очевидно, все же не была беспредельной, и такое понятие, как совесть, тоже имелось – быстро покончив с едой, он без долгих разговоров улегся спать. На свое и на мое счастье – Говнюк был офицером дотошным и терпеть не мог, когда его пытаются обвести вокруг пальца. И двадцати минут не прошло, как он снова появился в нашем бараке. Надолго не задержавшись, он поднялся по лестнице, на прощанье бросив мне «Хорошо!».

Моя идея о позднем окончании работы привилась. Если кто-нибудь из наших вдруг среди ночи утолял голод и при этом попадался Говнюку, тот понимающе кивал мне и комментировал: «С работы пришел!» – что свидетельствовало о растущем доверии ко мне как к ночному дежурному, способному поддержать порядок в бараке. Что же касается того, что пресловутое доверие основывалось на примитивной лжи, то я готов сегодня попросить у Говнюка прощения.

Однако отнюдь не все ночи в бараке были такими безоблачно-спокойными. Бывали исключения из правил. Однажды ночью у одного из моих товарищей случился тяжелейший инсульт. Причем в эту ночь дежурным офицером заступил Говнюк. Я помчался в амбулаторию за дежурным врачом-немцем. Тот распорядился немедленно поместить больного в отделение. Говнюку тут же сообщили, он быстро явился и потребовал отправить больного в ближайший госпиталь, так как врач констатировал состояние больного как крайне опасное для жизни. Имелось строжайшее предписание не допускать смерти больного заключенного на территории лагеря. Однако судьба распорядилась иначе. Прежде чем запряженная лошадью повозка успела миновать ворота, больной скончался от апоплексического удара. Но Говнюк с полным правом мог сообщить вышестоящим, что, мол, больной умер по пути в госпиталь.

Не успел Говнюк прийти в себя после ужасного инцидента, как вскоре в моем бараке разыгралась еще одна драма. И вновь в его дежурство.

Я, как дежурный по бараку, отвечал за гонг «отбой». Пришел я на несколько минут раньше, и мы в компании наших товарищей сидели за большим столом в центре барака. Кто-то читал книгу, другой перелистывал газеты. Как раз напротив меня сидел бригадир Эмиль, тот самый Эмиль – конкурент Вилли Брюка. Он жевал хлеб с маслом и потчевал публику страшными историями из своей жизни. Мы-то понимали, что это все жалкая трепотня, и не обращали внимания. А у Эмиля за спиной собралось несколько человек, которые развесив уши слушали его хвалебные байки.

И тут я увидел, как через компанию стоящих пробирается один из молодых пленных, которого в тот же день вечером выпустили из карцера и которому разрешили переночевать в нашем бараке. Подойдя к Эмилю, этот пленный остановился и заорал:

– Ты меня продал этим «синим» (офицерам МВД)! Я по твоей милости месяц проторчал в карцере. Но ничего – теперь ты уже никого не продашь!

Эмиль, положив на стол хлеб с маслом, собрался встать. Но не успел. Молодой пленный выхватил из-под телогрейки топорик, которым кололи дрова для печки, и с размаху ударил им Эмиля. Тот, обливаясь кровью, упал на пол. Топор у пленного тут же вырвали, но было уже поздно. Мы отнесли пострадавшего в расположенную неподалеку санчасть и вызвали врача. Тот быстро осмотрел его. Эмиль был мертв.

Старший барака добежал до дежурки, доложил о случившемся Говнюку. Сначала убийцу поместили в карцер, потом предали суду. В Новочеркасске его приговорили к одному году тюрьмы.

Когда Говнюк уже поздней ночью пришел к нам в барак проверить меня, лицо его было искажено ужасом. Он присел ко мне, чего раньше не бывало.

– Не везет мне в этом лагере, – простонал он, в отчаянии мотая головой. – Что бы ни произошло, что бы ни случилось – всегда в мое дежурство.

Он был прав. Ему действительно катастрофически не везло. И вот теперь ему предстояло неблагодарное занятие составить с десяток протоколов, то есть делать то, что он не умел и терпеть не мог.

Ночь эта прошла очень неспокойно. Многие пленные, в особенности свидетели жестокого убийства, так и не смогли заснуть, поднимались и бесцельно бродили по бараку. Но прошло несколько дней, и все было забыто. Жизнь в бараке вернулась в привычное русло. И я мог в спокойные часы ночных дежурств снова предаваться медитациям.

Первые проблески

За последний год в лагере многое улучшилось: условия труда, содержания, даже одежда. За все семь лет не изменилась только еда, ели мы щи и кашу. Пока не было возможности пополнять этот опостылевший рацион из других источников, голод заставлял пленных довольствоваться скудным пайком, на который они имели право. Мало-помалу положение изменилось, ибо начали прибывать посылки из дома. Присылали свиной жир и сливочное масло, мясные консервы и колбасу, бекон, какао и пудинг. Что-то также можно было купить в столовой лагеря на заработанные рубли. Поэтому для многих лагерное питание утратило интерес. Некоторые заключенные отказались от утреннего супа. Даже в обеденное и вечернее время кухонные котлы уже не опустошались. По закону администрации лагеря ничего не разрешалось оставлять даже на следующий день. По окончании приема пищи оставшийся суп и кашу в больших ведрах выливали в канал. Поэтому руководство немецкого лагеря задумало купить несколько молодых свиней, чтобы воспользоваться отходами. После долгих переговоров руководство русского лагеря дало согласие. Денег, собранных в лагере, хватило на пятнадцать поросят. Содержали их на дворе лагерного подсобного хозяйства, а заботился о них фермер по имени Герберт. Целью предприятия было Рождество 1952 года. Мы ожидали, что до него свиньи наберут достаточно мяса и жира, чтобы обеспечить счастливое Рождество.

Свинки были бодры, но однажды выказали признаки потери аппетита. Член картофельной бригады, доктор Хакебайль, на воле работавший ветеринаром, изучив проблему, обнаружил, что диета была несбалансированной. Похоже, свиньи вели себя так же, как мы на протяжении тех семи лет, когда нам приходилось довольствоваться лагерной едой.

К счастью, в лагере уже появились первые капустные листья, и мы поспешили порадовать ими наших свиней в рассчитанных ветеринаром дозах. Высочайшая похвала доктору Хакебайлю! Вскоре свиньи стали основными потребителями кухонных отходов, и к кануну Рождества разрослись настолько, что уполномоченный комитет принял решение отправить на убой лишь одиннадцать самых жирных, а остальных продолжать откармливать к Пасхе.

В результате переговоров с русской администрацией лагеря два дня – в сочельник и Рождество – мы не работали. За них лагерь отработал два предыдущих воскресенья. Наконец наступил сочельник. Столовую празднично украсили. Некоторые украшения нам в последний момент пришлось снять, поскольку начальнику оперативной части они слишком напоминали церковь. Нам также пришлось дать твердое обещание не петь религиозных песен. Оперативники именовали их «тенденциозными». Накануне вечером зарезали и самым изысканным образом приготовили одиннадцать свиней. Муку и жир запасли заранее. Лагерный оркестр, камерная музыка, мужской хор – все подготовили в наилучшем виде. Постарались все, однако, по общему мнению, наибольший вклад в успех внесли свиньи.

На два дня мы забыли о семи годах мучений. Обменивались подарками, пусть это были всего лишь банки сардин или пары шерстяных носков. Две тысячи мужчин сроднились в одну семью. Зазвучали красивые старинные рождественские гимны, на озабоченность оперативников, не осмеливавшихся вмешиваться, всем было наплевать. Все вспомнили жизнь дома, своих близких, показывали друг другу фотографии жен, детей, матерей, братьев. Изводившая нас невыразимая ностальгия утратила мучительную болезненность, ставшую постоянным спутником Рождества в предыдущие годы. Все мы чувствовали, что наши дела каким-то образом идут на поправку, что полночь великих испытаний миновала и ночь близится к рассвету. Пора голода и голодных смертей миновала, и когда мы собрались для веселого празднования, ни на ком не было лохмотьев, раньше служивших нам одеждой. С родины нам прислали красивые рубашки, спортивные костюмы, обувь, а некоторые даже пришли в настоящих костюмах, сюда же следует прибавить и богато сервированный стол, покрытый белыми свежевыстиранными простынями из лагерной больницы, рождественскую музыку и сияющие лица – именно такое Рождество было по сердцу пленным.

Затем наступил новый, 1953-й год. Начался он как обычно. Однако вскоре произошли события, заставившие нас насторожиться и почувствовать, что этот год может стать решающим и поворотным в нашей судьбе. В январе в Москве началось «дело врачей».

13 января официальное информационное агентство ТАСС опубликовало нашумевшее сообщение, немедленно размещенное на лагерной доске объявлений. В нем «разоблачалась» террористическая группа врачей, якобы пытавшаяся подорвать здоровье руководящих военных кадров, уничтожить их и тем самым ослабить обороноспособность страны. Утверждалось, что группа повинна в смерти Щербакова и Жданова, убитых ее ложными диагнозами. Судя по фамилиям, группа состояла из евреев. Также прямо заявлялось, что она связана с еврейско-американской организацией «Джойнт». Сообщение не скупилось на яркие эпитеты, столь популярные в советской прессе. В нем говорилось о «скрытых врагах народа», «платных агентах иностранной разведки», и в связи с этим нам еще раз напомнили, что на советском жаргоне мы – «военные преступники», «кровожадные фашисты», массово убивавшие советских женщин и детей. «Хладнокровные убийцы советского народа», большинство из которых никогда не ступили бы на советскую землю, если бы их не притащил туда НКВД, улыбаясь, стояли перед объявлением, потешаясь над изобретательностью «кремлевского бригадира». Этот почетный титул пленные присвоили правителю всех русских, приноравливаясь к собственному положению, и только пленные, менее обремененные приличиями, презрительно называли его «Махорочный Зепп».

На русских сообщение произвело сильное впечатление. Всего за полчаса они, в том числе и господа из оперативного отдела, превратились в ярых антисемитов. На рабочих местах царил ажиотаж. Еврейские хозяева тут же канули в Лету, нееврейские начальники и хозяева не скрывали погромных настроений. Однако пленные лучше понимали, что к чему. Прежде всего, они понимали, что несчастных евреев обвиняли так же несправедливо, как и их самих. Им на собственном опыте было известно, как рождаются такие обвинения, и они размышляли о том, что побудило «кремлевского бригадира» предпринять такой хитрый маневр. Несомненно, что теперь вновь наступит черед евреев. Из личной ненависти к евреям на такой шаг мог решиться только психопат. Сталин психопатом не был. Он был человеком трезвой мысли. Предположительно, этот маневр был предпринят ради отвлечения внимания людей от насущных политических или экономических трудностей. Или ради того, чтобы угодить мусульманам Ближнего Востока, с которыми «кремлевский бригадир» пожелал крепче сдружиться. И евреев как беззащитных жертв безжалостный диктатор вновь бросил на алтарь неутолимой жажды власти. Нам это показалось верным признаком того, что в Москве правит не коллектив политбюро, а железная воля одного человека. Ведь коллективы безответственны, но не беспринципны. Это был знак того, что у нас нет шансов вырваться из железной хватки Кремля. По крайней мере, его нынешние действия показали, что в Москве многое не в порядке и нельзя исключать неожиданных поворотов.

Неожиданный поворот наступил, когда 4 марта объявили о болезни Сталина. Многие наши товарищи подозревали, что Сталин давно умер, поэтому известие о его смерти, последовавшее три дня спустя, было воспринято как само собой разумеющееся, как результат запланированной информационной кампании.

Теперь было ясно одно. Великий тиран, которого пленные винили во всех своих бедах, был мертв. Должны были прийти новые люди, и следовало ожидать, что вместе с ними в Кремль войдут новые идеи, новые цели. Нет ничего естественнее, чем надежда на то, что эти новые люди, кем бы они ни были, сбросят тяжелое внешнеполитическое бремя, связанное с задержкой репатриации военнопленных.

Вскоре стало очевидно, что в Москве действительно подул ветер перемен. Через три недели после смерти Сталина была объявлена масштабная амнистия. 7 апреля прошла публичная реабилитация еврейских врачей. Был свергнут министр госбезопасности Игнатьев. Его заместителя, начальника следственного отдела Рюмина, задержали. Теперь в гибели Щербакова и Жданова ради разнообразия обвинили его. «Правда» выпустила большую передовицу, направленную против расовой ненависти, поскольку ввиду нарастания погромных настроений пришло время предотвратить ужасную катастрофу.

Затем большая сенсация пришла с Запада. 16 апреля на банкете Американской ассоциации газетных издателей в Вашингтоне новоизбранный президент США Эйзенхауэр выступил с большой речью, к всеобщему изумлению, полностью опубликованной в русских газетах, несмотря на то что в ней содержалась резкая критика политики Советского Союза и к нему предъявлялись серьезные претензии. При жизни Сталина публикация такой речи была бы немыслима, и этот факт нагляднее всего доказывал, что в Москве наступила принципиально новая эра.

По распоряжению русской администрации лагеря статья немедленно была переведена на немецкий язык и вывешена на доске объявлений. Пленные толпились перед ней до поздней ночи и не могли надивиться. В ней новых кремлевских правителей жестко и неприкрыто призывали коренным образом изменить прежнюю политику, и Эйзенхауэр даже не забыл о военнопленных. Об этом было сказано буквально:

«Всего несколько четких и недвусмысленных жестов, таких, как подписание государственного договора с Австрией или освобождение тысяч военнопленных последней мировой войны, были бы впечатляющим знаком честных и серьезных намерений».

Предложение, не представляющее собой ничего, кроме случайного, ни к чему не обязывающего пожелания, тем не менее произвело в лагере неописуемый эффект. Великая мировая политика нас наконец-то открыла, и самый могущественный человек на свободном Западе замолвил за нас словечко. Мы стали предметом переговоров на высоком уровне. Хуже нет быть брошенным и забытым миром. Теперь все изменилось. О нас говорили и за нас заступались. Мы оказались в центре внимания мировой истории.

Оптимизм в лагере резко возрос и только усилился, когда спустя десять дней стал известен ответ Кремля в виде статьи в «Правде». Он был трогательно мягким и уступчивым, и если о заключенных в нем не упоминалось, мы не видели в этом ничего плохого. Напротив. Мы поняли, что это умолчание означает, что Кремль больше не может позволить себе сказать резкое «нет».

Администрация русского лагеря с каждым днем становилась щедрее. Никаких намеков на возможность возвращения на родину по-прежнему не было. Но жить и ждать стало легче, потому что мы чувствовали, что теперь намного ближе к дому.

Удачная операция

Волнения по поводу смерти Сталина и связанных с ней событий, избрание Эйзенхауэра и его великая речь незаметно приблизили нас к Пасхе. Солнце, почти как летом, часами припекало наши голые спины, и те, кто не наслаждался великолепным небесным светом на работе, растянулись в укромном уголке лагеря и с наслаждением подставляли дружелюбным лучам бледную после долгой зимы кожу. Четырехчасовое ночное дежурство, которое все еще было моей единственной работой, оставляло мне достаточно времени, чтобы включить терапию солнечными лучами в мою обширную и успешную программу восстановления.

Итак, однажды днем я лениво и полусонно загорал на лужайке с высохшей травой между бараками, когда ко мне подошел мой сокамерник, доктор Хакебайль. Хакебайль был ветеринаром по профессии, а в лагере перебирал заложенный на хранение и медленно разлагающийся картофель, но помимо официальной работы он осуществлял медицинский уход за многочисленными животными в лагере, чем и добился уважения. К нему привозили собак с обвислыми хвостами, кошек, больных ежей, которым он оказывал квалифицированную помощь. Упавший на строительную площадку со сломанным крылом молодой канюк был искусно подлечен. Хакебайль внимательно и при любовном сочувствии всего лагеря следил за питанием и режимом четырех переживших рождественский пир свиней, к тому времени превратившихся в крупных животных. Их роковой час должен был пробить накануне приближающейся Пасхи. Однако одним из этих многообещающих животных был кабан, и знатоки с гастрономическим опытом все время отмечали, что тот – изначальное упущение – все еще не стерилизован. Пришло время приступить к этой процедуре для устранения резкости кабанины. Однако при более внимательном изучении Хакебайль обнаружил лишь одну гонаду, а вторая вросла внутрь.

Из-за этого факта, обеспокоившего все лагерное сообщество, в конце концов было принято решение сделать хряку разрез и предоставить доктору Хакебайлю доступ к тому, что он хотел удалить.

– Теперь время пришло! – сказал он мне, растянувшись по соседству. – Завтра он пойдет под нож.

Изумленный и с нескрываемым любопытством, я сел. Намерение существовало давно, но реализация откладывалась из-за отсутствия необходимого для операции оборудования. Животное нужно было как-то обезболить, потому что мы не хотели подвергать его такому испытанию в полном сознании. Врач нашей больнички доктор Циммер из своих скудных запасов в крошечных количествах, но настойчиво приберегал эвипан. Вторая трудность заключалась в отсутствии шовной нити, которая выглядела бы достаточно прочной, дабы удерживать шкуру животного без риска разрыва после операции.

Теперь выход был найден. Доктор Хакебайль получил из дома великолепную ветчину, скрепленную тонкой, но нервущейся ниткой.

– Эта нитка, – объяснил мне Хакебайль, – я сегодня вечером ее прокипячу и опущу в спирт. Это идеальный материал для зашивания шкуры.

Я недоверчиво взглянул на Хакебайля. Тот слегка нахмурился.

– Почему не выйдет? – немного обиженно спросил он. – Нитка будет полностью стерильна, а прочностью под стать размеру хряка. К тому же свиньи, в отличие от людей, непривередливы.

Тут мне возразить было нечего. Хряку, вне всяких сомнений, придется смириться со своей участью.

– Вы должны нам в этом помочь, – продолжил Хакебайль. – Там также будет доктор Циммер и даст кабану анестетик. Нам поможет Герберт, свинопас. Ваша помощь нам нужна на всякий случай. А еще придет посмотреть начальник лагеря. Ему очень хочется узнать, как это делается.

Я подумал и дал согласие. Несмотря на уверенность Хакебайля, меня не покидало неприятное чувство.

Итак, назавтра после полудня, вместе с Хакебайлем и Циммером подкрепившись чашечкой кофе, я пошел на хозяйственный двор лагеря, где свинопас Герберт уже привязал хряка веревкой к пыточному столбу. Пациент явно был не в духе. Он подозрительно и злобно на нас косился. Герберт его всего намыл до блеска. Мы прекрасно понимали, что никакому кабану это не понравится. Однако у меня создалось впечатление, что животное уже почуяло наш коварный план.

Когда мы пошли на кабана фалангой, тот раздраженно захрюкал. Но прежде, чем он действительно успел понять, что с ним происходит, он почувствовал, как множество рук схватили его и положили на бок. Тут раздался настоящий визг. Начальник лагеря всей тяжестью своего гигантского тела уселся на зад тщетно извивавшемуся и брыкавшемуся в поисках опоры кабану. Мы с Гербертом держали животное за передние лапы. Доктор Хакебайль ловко схватил хряка за уши.

Теперь доктор Циммер встал напротив кабана с большим шприцем и ввел ему за ухо эвипан. Пленного явно и треть такой дозы вмиг вырубила бы. Однако, к всеобщему и даже доктора Хакебайля удивлению, кабан продолжал визжать, не выказывая ни малейших признаков сонливости. Доктор Циммер с тяжелым сердцем пошел в больничку наполнить еще один шприц эвипаном. Это был последний запас, уже не предназначавшийся для этой цели. Вторая инъекция увенчалась успехом. Кабан успокоился и впал в некое подобие транса. И все-таки ни о какой настоящей анестезии речи не шло.

Наркоз подействовал? Столь бережно собираемый и быстро израсходованный эвипан нельзя было потратить зазря. Лозунг момента был прост: сейчас или никогда.

Доктор решительно взял скальпель и одним движением вскрыл брюшную полость. На мгновение кабан сильно дернулся, но тотчас же снова показалось, что он опять задремал. Еще несколько маленьких разрезов, и начались поиски.

Хакебайль всей пятерней погрузился в разрез.

– Нашел железу? – после паузы нетерпеливо спросил доктор Циммер.

– Нет, – вздохнул Хакебайль. – Не могу найти.

Теперь в брюхе кабана утонуло все его предплечье.

– Стоп! Кажется, есть! – наконец проговорил он. Пятерня вышла из живота. Между пальцами он держал удлиненную железу.

– Это почка! – крикнул Герберт.

Доктор Циммер и доктор Хакебайль склонились над хирургическим разрезом и внимательно осмотрели находку.

– Болван! – проворчал Хакебайль. – Это никакая не почка.

– Нет, это не почка! – поддержал доктор Циммер. – Это может быть только яичко.

– Разумеется, это яичко! – Теперь Хакебайль окончательно и решительно отрезал железу скальпелем.

На миг кабан снова захрюкал и попытался освободиться от прижимавших его к земле кулаков. Затем он опять погрузился в транс и тихо хмыкнул про себя.

– Итак, то, что надо, мы достали! – с явным облегчением заявил Хакебайль. – Теперь пора и зашивать.

Начальник лагеря достал большую иглу, лично одолженную у лагерного портного. Доктор Циммер достал из наполненной спиртом миски ветчинную нить и без особых хлопот вручную продел в иглу. Затем Хакебайль взял иглу и принялся протыкать кабанью шкуру. Но Хакебайлю не хватило сил. – Я не могу проткнуть! – сердито крикнул он. – Чертова шкура не поддается.

– Дай-ка мне попробовать! – предложил свои услуги начальник лагеря. У него были самые сильные руки.

Хакебайль охотно протянул ему иглу. Начальник лагеря шумно выдохнул и принялся за шкуру. Этот натиск она тоже выдержала.

– Если я сейчас нажму сильнее, – задумчиво произнес начальник лагеря, – игла сломается, а второй в лагере нет.

Так что ничего не вышло. Но делать что-то было необходимо. Мы не могли позволить кабану бегать с распоротым животом. Несколько напряженных секунд мы безуспешно ломали мозги. Ситуацию спас Герберт.

– Подойдет шило! – немного нерешительно произнес он себе под нос. Он явно боялся, что его снова обзовут болваном.

– Шило? – Хакебайль удивленно посмотрел на Герберта. Но доктор Циммер уже ухватился за идею.

– Почему нет? – сказал он и ободряюще глянул на Хакебайля. – Все сойдет, что поможет!

Хакебайль на мгновение задумался.

– Немедленно принеси шило из сапожной мастерской! – властно крикнул он мне.

Я уже несся в хижину мастера. Один из сапожников бил молотком по шилу.

– Быстро, быстро! Шило! – крикнул я ему, выхватил инструмент у него из рук и большими прыжками бросился назад. Распахнув дверь, я услышал за спиной комментарий:

– Кто-то рехнулся.

Потом я почувствовал, как запущенный ботинок ударил меня в спину. Однако осознание того, что у меня в руках инструмент, который спасет жизнь кабана, примирил меня со всеми невзгодами. Задыхаясь, я ворвался на хозяйственный двор и протянул Хакебайлю шило.

Теперь было аккуратно пробито отверстие за отверстием, а затем протянута нить. Через несколько минут рана закрылась, и мы дали кабану свободу. Он все еще хрюкал во сне. Герберт, как самый близкий к нему человек, должен был сидеть с ним и ждать, пока он не проснется от опьянения эвипаном. Все остальные разошлись в несколько подавленном настроении, чтобы заняться своей работой. Никто из нас не был на сто процентов уверен, что теперь все в порядке. Даже ветеринар доктор Хакебайль выразил опасения по поводу возможной реакции кабана в ближайшие дни. Но когда увидел наши встревоженные лица, он успокаивающе проговорил:

– Такой зверь выдержит. Он не так брезглив, как человек.

Следующие несколько дней не принесли облегчения. Кабан апатично лежал в углу, почти не ел и подозрительно косился на каждого посетителя. Начальник лагеря часто стоял перед своей конюшней по полчаса, опираясь на деревянную балку и размышляя. Герберт впал в депрессию. Со времени операции кабан полюбился ему еще больше.

– Не понимаю скотинку! – час от часу утешал он себя.

Однако, к ликованию пленных и научному восторгу участвовавших в операции врачей, кабан полностью исполнил свой долг. На шестой день он снова начал есть. Он быстро набрал около двадцати килограммов, потерянных после операции. Прежний его юношеский темперамент уступил место созерцательному спокойствию, однако килограммы прибавлялись так, что это было подлинным удовольствием для нас. Когда он испустил дух под ножом повара в Великий четверг, для наших пленных он стал прочным фундаментом праздничной пасхальной атмосферы.

Рассвет

И вновь из дома пришли посылки, и мне на руки выдали четыре. Там было все, что только может пожелать пленный: еда, одежда, даже парфюм. А также новый бритвенный прибор. Лезвия к нему были конфискованы. Но их можно было получить посредством подпольной торговли за относительно небольшую плату. Практически все брились дважды в неделю. Это казалось адекватным и уместным в данных обстоятельствах.

Еще больше проблем вызвало то, что с недавних пор перестали выдавать верхнюю одежду, ее не конфисковали, но запрещали отдавать владельцу до отправки домой. А пока ее запирали в специальной каптерке. Поскольку каптерку эту охраняли товарищи, в конце концов, было не так уж сложно получить арестованные предметы одежды. Хотя для охраны русские брали только тех заключенных, кого считали заслуживающими доверия, однако в лагере вряд ли нашелся бы немец, служивший своим навязанным хозяевам не за страх, а за совесть. С другой стороны, все считали, что в один прекрасный день давление со стороны Запада снова вернет нам свободу. После речи Эйзенхауэра настроение царило оптимистическое. Многие считали, что возвращение домой уже не за горами. Все хотели слыть хорошими товарищами, и в особенности пытались наверстать упущенное те, кто прежде таковыми не были.

Так случилось, что утром куртки и брюки, спортивные костюмы и обувь заперли, а вечером уже выставили на лагерной улице. Ведавший охраной лагерной территории русский офицер не мог не заметить, что лагерь, несмотря на множество входов, практически опустел. Но даже русские офицеры уже не проявляли к нам интереса.

Арест имущества. Если определенные приказы и исполнялись, то только из страха перед начальником оперативной части и начальником лагеря, орлиным взором следившими за соблюдением предписаний. Даже Говнюк закрывал оба глаза там, где позволяла его малодушная совесть, и многое пропускал, за что не миновал бы карцера, прознай о том оперативный отдел.

Поток посылок мало-помалу привел к явному процветанию в лагере, пусть даже и несоизмеримому с тем, что считается процветанием на свободе. Однако все относительно. На лагерном «променаде», заасфальтированной дорожке, пересекавшей лагерь, пленные с гордостью демонстрировали полученные из дома последние предметы гардероба. После вечернего возвращения бригад, мытья и ужина на улице разворачивалась яркая и неторопливая светская жизнь. Практически постоянно смеющееся солнце позволило целенаправленно и повсеместно посаженной «вениковой» траве вымахать едва не в человеческий рост. В ее зарослях друзья и небольшие группки устанавливали столики и стулья, а также примитивные, смастеренные плотниками за разумную плату маленькие беседки. В них можно было провести прекрасные летние вечера за доставленными из дома напитками – кофе, чаем и какао. Позади бараков на песке или на скудной лужайке устроились группки для совместных дискуссий. Здесь обсуждали философию, там искусство. Многие научные темы рассматривались на уровне научной конференции. Уж о широком представительстве всех категорий западной интеллигенции русские позаботились. В частности, среди старших по возрасту имелись ведущие слои западной буржуазии. Авторитетные художники и скульпторы, профессора университетов, теологи, писатели, прокуроры и судьи, директора средних школ, музыковеды и, наконец, генералы, полковники сформировали мозговой центр, придававший лицо и характер всему лагерю. Оперативники давно отказались от вмешательства во внутренние дела заключенных. Администрация была заинтересована лишь в поддержании лагерной дисциплины и удовлетворительном выполнении норм, им приходилось смириться с тем, что бригады уже не давали 150 или даже 200 процентов от нормы, а топтались в районе 100 процентов. Попытки пристыдить или наказать бригады, выполнявшие от 50 до 70 процентов нормы, провалились вследствие скрытого пассивного сопротивления всего лагеря. Угрозы запретить раздачу посылок не увенчались успехом, поскольку в лагере знали, что Москва отклонила все подобные просьбы администрации.

Группа из восьми товарищей пригласила меня присоединиться к своему кружку. Там они обсуждали художественные, технические, но, прежде всего, философские вопросы. В лагере этот «кружок философов» пользовался большим уважением. Мы как раз занялись атомной физикой и слушали объяснения нескольких имевшихся в наших рядах физиков. Результаты нашей работы быстро становились известными, и на следующий день обсуждались в лагере.

Неформальный характер наших разговоров означал, что мы часто перескакивали с пятого на десятое. Например, возник вопрос, что бы делали Шиллер и Гете, окажись они в нашем лагере. Единодушно решили, что Шиллер, несомненно, вечно торчал бы в штрафниках, а Гете перебивался участью главы культурной группы или шеф-повара. Никакая другая идея не обсуждалась живее.

Однако всеобщий интерес вызывала и ядерная проблема. В этих научных дискуссиях участвовали даже Виллибальд и Антон, два несусветных типа, отличавшихся как полным отсутствием интеллекта, так и физической немощью. Они были неразлучными друзьями, Антон по одной лишь фотографии из дома пообещал после благополучного возвращения в родные пенаты жениться на дочери много старшего его Виллибальда. Притом будущий зять почувствовал себя обязанным дать своему невежественному будущему тестю научную подготовку. Они часами гуляли по лагерной улице, и истинным праздником было смотреть, как Антон нетерпеливо что-то объясняет Виллибальду, нежно и с превосходством знатока на того поглядывая. Остротами по лагерю гуляли подслушанные обрывки этих товарищеских бесед. И нас, разумеется, очень интересовало, что именно рассказывал Антон тестю об атомной физике. Однако для чего-то конкретного лекции Антона оказались слишком запутаны. Говорили только, что, в конце концов, Антон остановился, посмотрел на Виллибальда и вдруг укоризненно спросил:

– А ты следишь за моими объяснениями?

Дух науки дошел до каждого уголка лагеря. Особенно интересовал Сартр. Тем не менее прочитать Сартра на самом деле никому не удалось. Всего несколько статей о Сартре было в доступных русских журналах. Однако эти статьи не имели ничего общего с серьезными академическими дебатами.

Лучше обстояло дело с Райнхольдом Шнайдером. Каким-то образом отдельные его произведения попали в лагерь. Никто не знал, как именно, однако их могли только контрабандой доставить в посылках. То, что это возможно, мы поняли, когда в один прекрасный день появился и в дружеском кругу стал ходить экземпляр «Истории греческой философии» Кранца.

Относительно доступна была научная литература. Благодаря связям удалось получить кое-какие хорошие русские работы, в особенности по ядерным проблемам. Были очень интересные русские математические статьи. Также полезные материалы имелись в распоряжении желающих изучать английский и французский. В книжных магазинах Сталинграда продавались общедоступные издания английских и американских писателей с изображающими разврат буржуазного общества отрывками из их произведений. Во фрагментах были доступны Теодор Драйзер, Эптон Синклер, Синклер Льюис, а также Диккенс и даже старина Джонатан Свифт. Рабочие бригады по конфиденциальным каналам оперативно скупили все продававшееся в Сталинграде.

Кроме того, в лагере процветала своя литература. Помимо трогательных святочных рассказов собственного сочинения, существовали целые системы новой философии. В лагере было написано немало стихотворений, а совершенная форма и глубокое чувство многих из них заслуживали того, чтобы о них узнал мир. Писали даже музыку, и это было настоящее благословение для нашего сообщества, ибо получить ноты из дома было невозможно. Поскольку нотная бумага, как и всякая другая, подлежала безжалостной конфискации, поступавшие из дома ноты конфисковывали. Тем не менее удалось не только сформировать оркестр из двадцати пяти хорошо подготовленных музыкантов, но и создать достаточный репертуар, записанный на бумаге, принесенной бригадами с работы. Там появились концерты камерной музыки, мужские хоры, сюиты для оркестра. По памяти были мастерски воссозданы вальсы Штрауса, танго, характерные пьесы. Но, кроме того, в солидном безукоризненном исполнении на торжественном концерте могли прозвучать баллада Сенты из «Летучего голландца», хор паломников, Моцарт и Россини.

Помимо искусств и наук, поразительный бум также переживал частный сектор. Некоторые товарищи, в особенности неспособные заработать иначе пожилые инвалиды, «продавали» кое-какие полученные из дома сокровища. Покупали их члены рабочих бригад, как правило состоятельные, либо для себя, либо для перепродажи на работе русским.

Товарищи, работавшие в лагере, почти исключительно инвалиды, принялись оказывать услуги всякому, кто готов заплатить. Были опытные штопальщики чулок, обжарщики кофе и переписчики книг. Художники рисовали поздравительные открытки. По цене 2 рубля. За десять рублей в сутки инвалиды шли работать с бригадой. За 15 рублей столяр мастерил деревянный чемодан. Такой был почти у каждого. Цена на небольшие столики и стулья, необходимые для вечерних посиделок на открытом воздухе, зависела от исполнения. Уже по 3 рубля были доступны солидные ножи. Если при следующем обыске нож конфисковали, в течение дня можно было за 3 рубля легко получить новый.

В прачечной также было «частное отделение». Состоятельные члены бригады платили за рубашку рубль, но эта роскошь была доступна и бедным. Они платили столько, сколько считали возможным, и это было хорошо.

Во всех бараках организовали «частные столовые», куда из лагерной столовой приносили не только весь дневной рацион, но и многое из того, что с большим трудом и немалым риском приходилось доставлять контрабандой. Если у кого-то изымали из посылки бритвенные лезвия, он шел в соседнюю столовую в бараке и там покупал новые.

Чистка картошки была обязательна для всех товарищей. Каждый день назначали одну-две команды. Поскольку члены рабочих бригад обычно приходили с работы усталыми, а денег у них хватало, почти никто из бригад не ходил чистить картошку. Эту задачу выполнила добровольная «бригада очистки картофеля», членам которой платили 2 рубля за вечер очистки.

За 15 рублей в сапожной мастерской можно было «по мерке» сшить новую обувь. Искусно и за умеренную плату перешивали одежду, меняли воротнички на рубашках и изготовляли новые «носки». Никому не пришло в голову дилетантски перерабатывать порошок для пудинга, шоколадный крем и другие, полученные из дома продукты. Для этого существовала «народная кухня», по закону работавшая бесплатно, однако фактически по строго фиксированным ставкам. Любой, у кого хватало денег, мог время от времени получить жареного цыпленка.

Важнейшая потребность удовлетворялась созданием компании уборных, вскоре получившей широкое признание. Ее основатель и руководитель Юпп, чье коммерческое чутье позволило ему осознать возможность коммерциализации удобств для пленных. Туалеты отстояли далеко от бараков, и ходить туда ночью в мороз приятности не составляло. Но даже в теплые месяцы никого не радовала перспектива длительной прогулки, в особенности в дождь, и возвращения в барак с налипшей на «опорках» мокрой глиной. Вследствие чего создавались благоприятные предпосылки не только для сезонной, но для ненадежной и постоянной работы компании.

Посреди коммунистического мира и после долгих лет внушения коммунистических идей развилось забавное частное предприятие, и нередко кто-то из русских офицеров или врачей что-то украдкой доставал в наших столовых. Однажды в эту оживленную лагерную жизнь, не имевшую ничего общего с мрачными лагерями 1945 и 1946 годов, ворвался небольшой транспорт с шестью оборванными, голодными товарищами из Воркуты. Пораженные и неспособные осознать новые условия, новички стояли молча и словно бы ошеломленные нашими пленными. Все они были осуждены и работали на шахте в Воркуте. У них никогда не было возможности писать домой или получать из дома почту. Родина никогда не могла им помочь ни единой посылкой. Если мы считали, что находимся в чистилище, они пришли из ада. Весь лагерь бросился к ним, предлагая еду, стирку и другие вещи, знакомые им только по старым смутным воспоминаниям. Почему их вдруг привезли сюда и почему именно их, а не других из многих тысяч томившихся в Воркуте товарищей, было тайной русских начальников, чей смысл никогда не удастся постичь и разгадать. Но вот они прибыли, и все старались помочь новичкам и как можно быстрее заставить их забыть ужасы и насладиться нашей маленькой цивилизацией.

Одного из новых товарищей должны были поселить в моем бараке. Я стоял у входа, когда привели его – высокое дрожащее от слабости привидение. Он возник передо мной, и я собирался сказать ему доброе приветственное слово.

Но оно застряло у меня в горле. Я почувствовал, как кровь сначала отхлынула от моего лица, а затем вдруг притекла к голове. Не могло быть никаких сомнений в том, что передо мной стоял полковник доктор Хассенбах, мой друг Хассенбах, о котором я скорбел много лет и которого давно потерял.

Теперь и он меня увидел. Я все еще не решался заговорить. Я просто не мог в это поверить. Возможно, это всего лишь обманчивое сходство. Однако в этот момент он тоже вздрогнул и изумленно уставился на меня.

– Хассенбах! – закричал я вне себя от волнения и огромной радости.

Его лицо расплылось в широкой улыбке. Приведшие его товарищи вопросительно на нас уставились.

Потом он подошел ко мне, протянул руку и очень тихо произнес:

– Да, это я, Райнер, а это ты. Большой круг смыкается. Привет, мой дорогой старый друг!

Спазм в горле медленно отпускает. Я отвожу Хассенбаха на его место, снабжаю всем необходимым, приношу горячую воду, чтобы приготовить хороший зерновой кофе. Он устал и ослаб. Рассказывать длинные истории еще рано. Пока он ест, я сообщаю ему первую информацию о нашем лагере, общей ситуации и наших надеждах. Затем он потягивается и укладывается спать. В казарме работают тише обычного, чтобы его не беспокоить. Ему, прежде всего, следует выспаться и расслабиться. И потом мы захотим испытать ту радость, которую, как нам кажется, он почувствует, когда узнает все маленькие удобства нашей лагерной жизни.

Тем временем по бараку разносится нетерпеливый ропот. Что означает этот транспорт? Как это вдруг к нам присылают товарищей из Воркуты? Некоторые пессимисты видят в этом доказательство того, что «это далеко не конец». Однако широкая публика придерживается иного мнения. Они говорят, что этот транспорт – верная примета того, что наше заключение подходит к концу. Веских оснований для такого мнения нет ни у кого, в действительности их нет вообще. Тем не менее разгорается страстная дискуссия. Пессимисты упорно стоят на своем. Их раздражает «беспочвенное фантазерство» оптимистов. Оптимисты столь же упорно держатся за свои надежды. Они не желают портить радость этого часа «безумными неприятностями» пессимистов.

Решающий поворот судьбы

Из лагерной слесарной мастерской пришла сенсационная новость – лагерное начальство распорядилось подготовить все необходимое для транспортов: суповые миски, баки для воды, кастрюли. Кто-то еще клялся, что на склад поступило две тысячи комплектов новой одежды и еще целый грузовик белья. Кастрюли и баки для воды однозначно говорили о подготовке крупного транспорта; новая одежда и белье – об отправке на родину. Уже не раз приходилось переживать подобные приготовления. Но неизбежно возникал вопрос: кто же эти счастливчики? Кто включен в список, кому так повезло. Потому что те, кого в этом списке не было, расставались со старыми друзьями и были обречены вновь и вновь испытывать муки ожидания. Сегодня манометр показывал «ясно». Две тысячи комплектов одежды означало – по одному комплекту на каждого пленного лагерника.

И снова обсуждали речь Эйзенхауэра. Приводилась масса примеров, свидетельствующих о том, что обращение с военнопленными в последние месяцы заметно улучшилось. Никаких авральных работ по воскресеньям, что еще несколько месяцев назад представлялось фантастикой, потому что существовало строгое указание о том, что пленному полагалось не более четырех выходных дней в месяц. Но сейчас в месяц добавили и пятый по счету выходной. Праздничные дни были нерабочими и не влияли на общее количество выходных. То же самое касалось и дней, когда работа на открытом воздухе была невозможна по причине неблагоприятной погоды. Раньше ничего подобного не было. И получать посылки из дому стало намного легче, и приходили они быстрее. Разрешили выдавать и верхнюю одежду, хранившуюся в каптерке. Контроль также смягчился. Инвалидов, годами дожидавшихся изготовления протезов, направляли в госпиталь, и там они получали качественные и зачастую довольно дорогие искусственные конечности. Спешка и горячка на работе стала неприятным воспоминанием. Даже если в лагерь возвращались бригады, выполнившие норму всего на 20 процентов, это вообще не обсуждалось. Комендант лагеря, никогда не упускавший возможности подчеркнуть свое всемогущество с помощью запретов культурных мероприятий, отныне, напротив, стал главным инициатором проведения концертов, вечеров, просмотров пьес. «Группа по вопросам культуры» была вся задействована, многих ее членов даже освобождали от работы, чтобы те занимались организацией культурных мероприятий.

Особое место занимало упразднение «штрафных взводов». Они были самым ненавидимым средством воздействия на военнопленных. Систематическое невыполнение норм, неповиновение начальству, а нередко и просто необдуманное слово вполне могли стать основанием для перевода в «штрафной взвод» сроком до трех месяцев. «Штрафной взвод» даже внутри территории лагеря был отделен специальным ограждением из колючей проволоки. Взвод образовывал особую бригаду, которой поручались наиболее тяжелые работы, кроме того, рабочий день для нее был длиннее. Посылки из дому запрещались, посылать открытки родственникам тоже. И вот раз, и нету! «Штрафной взвод» больше не существовал.

Предотъездные настроения достигли кульминации, когда 17 июня вызвали 700 человек и отправили в «лагерь 4», который все считали промежуточным этапом для отправки на родину – лагерь этот располагался в непосредственной близости от железнодорожной линии. Всех пленных, прощавшихся с нами, переодели в новую одежду. Рабочие бригады, трудившиеся вблизи «лагеря 4», утверждали, что на путях уже стоит транспорт. Все мы много отдали бы, чтобы войти в эту первую партию, но успокаивали себя тем, что пройдет еще пара недель и домой поедут и остающиеся. Что значили какие-то недели после стольких ожиданий? Уже на следующий день стало известно, что всех военнопленных освободили от работы, и они с нетерпением дожидались команды на погрузку.

Прошло еще восемь дней. Четырнадцать. В газетах появились сообщения о восстании рабочих в восточной зоне. Потом мы узнали, что уже подготовленный транспортный состав куда-то исчез. В «лагере 4» формировались рабочие бригады и отправлялись на работу. Надежды упали до нуля. Что-то явно произошло и помешало нашему отъезду. Многие ссылались на это восстание 17 июня в восточной зоне, якобы перекинувшееся и на территорию Польши. Отсюда и перебой с транспортами. Но политическая обстановка мало-помалу нормализовалась. Тем не менее работы в «лагере 4» продолжались. Потом до нас дошли вести, что настроение пленных там близко к отчаянию. Лагерное начальство отреагировало закручиванием гаек.

Наконец до нас дошли сведения о «соглашении», заключенном 23 августа с немецкими функционерами восточной зоны – так называемым правительством ГДР. Согласно этому документу все военнопленные должны были вернуться в Германию, за исключением тех, кто отбывает наказание за особо тяжкие преступления против человечности. Эта оговорка настораживала. Таких среди нас уже давно не было. Остались те, кто, по сути, никаких военных преступлений и не совершал. Но мы, исходя из уже имевшегося у нас многолетнего опыта, понимали, каким образом здесь фабрикуют «преступления». Преступником становился любой, если это требовалось. Смысл этого «соглашения» состоял в том, чтобы часть военнопленных сдать, а оставшихся держать либо пожизненно, либо «до особого распоряжения», чтобы потом было чем торговаться.

Типичный пример большевистского мышления – процесс Берии. Человека, который с первых дней большевистской революции стоял в первых рядах, вдруг обвиняют в предательстве интересов страны, саботаже и прочих тяжких преступлениях. Но все прекрасно понимали, почему он сошел со сцены – проиграл в борьбе за власть своим соперникам.

Мы оценили обстановку абсолютно верно: часть отправится домой, часть оставят. Всеобщего оптимизма как не бывало, зато скептицизм с каждым днем усиливался. Убежденные оптимисты никак не могли отказаться от мысли отпраздновать Рождество дома. Убежденные пессимисты похоронили свои надежды и раздраженно обрывали собеседника или просто умолкали каждый раз, когда речь заходила о возвращении домой. Большая часть с волнением ждала решения.

Вскоре «лагерь 4» в полном составе был отправлен на родину. Несколько сотен наших перевели в опустевший «лагерь 4». Они не сомневались, что речь могла идти только о возвращении. Даже мы, остающиеся, верили в это. Когда в «лагерь 4» отправили горсточку инвалидов, мы им завидовали. «Прошли сквозь сито» – таково было общее мнение. Но вскоре выяснилось, что эта переброска продиктована нехваткой рабочей силы. Прошел октябрь, за ним и ноябрь. Наши товарищи подавленно перешептывались: «Все застыло».

И к середине декабря даже всем неисправимым оптимистам стало ясно, что в этом году нам уже родины не видать. Ведь перед отъездом предусматривался 10-дневный лагерный карантин. Сама поездка должна длиться четырнадцать дней. И поэтому никто из наших не надеялся, что русские ни с того ни с сего ударятся в такую спешку. Так что надеяться было просто не на что. Оставалось дожидаться весны, Пасхи или даже лета.

И вот в подобной обстановке вдруг начинает циркулировать слух о том, что список отъезжающих в стадии подготовки, но он отнюдь не вызвал у нас бурной радости. Выглядело все так, будто снова речь идет о каком-то «левом транспорте», а его мы ждали с самого 23 августа, но так и не дождались, тем более что СССР оставил за собой право задержать отправку на родину «тех, кто отбывает наказание за особо тяжкие преступления против человечности».

Сначала никому из нас не хотелось попасть в этот якобы подготавливаемый список, если такой вообще существовал. «Держаться большой группой» – этот девиз был проверен временем. И не раз. Но внезапно произошло событие, повергшее весь барак в состояние страшного возбуждения. Появился писарь из канцелярии и зачитал 80 фамилий. Эти пленные должны были немедленно отправиться в каптерку за одеждой и после этого «с вещами» быть готовыми к отъезду. Затхлое болото апатии миновало. Шум, беготня, разговоры, споры.

– Все предельно ясно! – высказался мой сосед доктор Хакебайль, не скрывая гнева. – Речь может идти только о «левом транспорте». Для одних только первых офицеров штабов! Домой их не отправят. Я всегда говорил. И меня туда вопрут. Вот увидите.

Между тем стали возвращаться с работы первые бригады. Комендант лагеря был на объекте и сказал, что предстоят кое-какие изменения, но бригада с послезавтрашнего дня продолжит работу на прежнем месте. И тут же подлил масла в огонь:

– Все остается, как было. Тот список, который вам зачитали, отозван. Завтра будет составлен новый!

Теперь уже вообще никто ничего не понимал. Сердечники, лежа на нарах, судорожно хватали ртом воздух. И вот мы уже готовились к отбою, как в нашем бараке вновь появился посыльный и объявил:

– Завтра с утра все остаются в лагере. Выход на работу отменяется.

А вот это уже всеобщая тревога. Видимо, произошло что-то очень и очень важное. Чрезвычайно важное. В эту ночь в лагере почти никто не спал. Все с волнением и тревогой ждали наступления нового, судьбоносного дня.

Подъем в семь утра, как в выходные дни. Всеобщее построение. Присутствует комендант лагеря и штаб в полном составе. После выяснения численности комендант объявляет, что часть военнопленных немедленно направится на транспорт. И сразу же зачитывается список. Пока мы стоим в строю, из уст в уста передается известие о том, что упомянутые в списке едут на родину. Обо всех подготовительных мероприятиях сообщили в последнюю минуту.

Потом начинают выкликать согласно русскому алфавиту. Первые три буквы – А,Б,В. С каждой названной фамилией растет неукротимое желание тоже оказаться в этом списке. Большинство оказались, даже мой сосед-пессимист доктор Хакебайль. Судя по виду, он страшно доволен. Зачитывают фамилии, начинающиеся на букву К. На очереди Л и М. Старый инвалид по фамилии Кале, схватив меня за руку, спрашивает:

– Вы не слышали? А мою фамилию тоже назвали?

В голосе его беспокойство и отчаяние. Нет, его фамилии я не расслышал. Старик печально и беспомощно глядит в пол. Что поделаешь, друг? Я с удовольствием сообщил бы тебе что-нибудь радостное, но… Доходят до буквы Р. Кажется, мое сердце вот-вот остановится. И в этот момент я слышу свою фамилию. Чувствую, как сковавшая грудь судорога отходит. Ждать завершения я просто не в силах. Уложить рюкзак и чемодан – полчаса. Потом раздать товарищам, которым повезло меньше, все лишнее, что точно не понадобится в дороге. Мне еще предстоят печальные минуты. Прощание со многими хорошими друзьями и при каждом рукопожатии ощущать себя немножечко дезертиром.

Передо мной стоит Хассенбах.

– Услышал, как зачитали твою фамилию, – с чуть смущенной улыбкой говорит он.

– А вот своей не услышал. Разумеется, по-другому и быть не могло, – продолжает он. – Но ничего. Дойдет очередь и до меня. Не сразу, как некоторые считают, но я уеду.

Мы уселись, чтобы в последний раз поговорить. И мои, и его мысли унеслись на родину.

– Вот приедешь домой, – говорит Хассенбах, – и тебе придется полностью перестраиваться. Долгие годы несвободы изменили нас, и, вполне возможно, ты будешь болезненно воспринимать перемены, когда столкнешься с проблемами вновь обретенной свободы и растеряешься, оказавшись подхваченным новым и незнакомым тебе течением. Но терпение поможет тебе вернуться к жизни, к культуре, от которой ты однажды оказался отрезан. Долго ли, коротко ли, но пелена прошлого будет нависать над всем, что тебе пришлось вынести. И когда придет час, когда ты вновь ощутишь мелкие неприятности жизни, задумайся над тем, что лишь добрая судьба вырвала тебя отсюда и снова привела домой. Задумайся над тем, что стало бы с тобой, не будь этой судьбы. И ты успокоишься и осознаешь величие своего счастья. И не забудешь нас, и посвятишь частицу себя нам. Время твое не терпит. Ты должен идти. Вон грузовики уже наготове. Все вы – аванс, временный задел для берлинской конференции, которая начнет работу в ближайшие недели. А нас оставляют здесь в качестве политического залога русских. В вашем лице нас сегодня лишают лучших друзей. Но мы уверены, что эти наши друзья еще поборются за нас дома. И не забывай, что скоро Германия вновь объединится. Этим вы поможете себе, этим вы поможете нам.

Если получится, загляни к моей жене. Расскажи обо всем, что повидал. Расскажи о спадах и подъемах пережитого нами. Скажи ей, что и мое возвращение лишь вопрос времени. Передай ей привет и не забудь сказать, что я люблю ее.

Хассенбах протянул мне руку, и я надолго задержал ее в своей. Я стою и молчу, не зная что сказать, – предотъездное волнение лишило меня дара речи.

Он, повернувшись, исчезает в темноте барака.

Около полудня я стою «готовый и с вещами». Проверка проформы ради. Никаких придирок, ничего. Совсем как таможенный контроль в купе вагона скорого поезда. Потом я миную ворота, прохожу мимо стоящего со списком в руке коменданта лагеря. Комендант вычеркивает мою фамилию.

По прибытии в «лагерь 4» мы все устраиваемся, кто как может. Когда вечером приток отправляемых стихает – прибыли еще сто человек из госпиталя, нам по мегафону сообщают, что прибытие в этот лагерь равноценно амнистии и что 23 декабря мы отправимся на родину. Итак, всего пять дней! Видимо, русских здорово поджимает время. Они даже наплевали на десятидневный карантин. Вот уж радость так радость! Мы все поздравляем друг друга. Даже толком не понимаем, как вести себя, – настолько велика радость. В лагере полнейший бардак, да кого, в конце концов, это сейчас волнует?! Но ничего, у нас в чемоданах полным-полно еды, а о кипятке позаботятся наши верные бескорыстные друзья-помощники. А большего нам и не надо. На следующее утро в бараке зачитывают список из семи пленных, которым велено немедленно готовиться к возвращению в «лагерь 1». В бараке наступает мертвая тишина. У нас сдавило горло. Никто и слова вымолвить не может. Над нами по-прежнему витает тяжелая рука МВД. Может, после обеда поступит еще один список? Или завтра? Или в день отъезда? А в нем окажется и моя фамилия? Первая ничем не замутненная радость испаряется. Мы вновь ощущаем всю безжалостность пребывания в плену. У ворот мы молча прощаемся с нашими раздавленными горем товарищами. Они успели почувствовать лишь аромат свободы. А теперь вот – приказано возвращаться, худшего и вообразить себе трудно.

И до самого нашего отъезда воцарилась настороженность, все с бьющимся сердцем дожидались следующего удара МВД. Мы еще не отъехали, мы еще не переехали Эльбу. И старая как мир истина, что свобода придет лишь за Эльбой, актуальна как никогда. А вообще-то это к добру, что русские так торопятся. Чувство неуверенности и неясной угрозы было таким обостренным, что если бы нас решили прогнать и через десятидневный карантин, кто-то просто не выдержал бы страшного нервного напряжения.

Наконец, после столетий тоски, наступил день отъезда. 23 декабря. Всех нас переодели в новую одежду. Разделенные по вагонам, мы шагаем через ворота. Еще одна поверка. Еще одного вычеркнули из списка. Конвоиры, сопровождавшие нас, соскочили с грузовиков. Мы едем как свободные люди.

В ту же ночь мы выехали. Да, русские на самом деле спешат. Мы уже высчитали, что, вопреки советским расчетам, мы, возможно, успеем домой к новогодним праздникам. Поезд мчался, стуча колесами, что еще сильнее укрепило нашу веру. Несколько дней спустя мы проехали Коростень и уже знали, что недалеко и Брест, последний оплот Советов на нашем пути. В Бресте многих наших едущих на родину снимали с эшелона и возвращали в ад. Пока что Эльбу только предстояло пересечь.

И вот Брест. Когда мы остановились на сортировочной станции, на пути рядом стоял эшелон из Ворошиловграда и Сталино. Несколько дней назад прошел эшелон из Свердловска. Надежда, что нас пересадят в поезд в тот же день, таяла с каждым часом. Все происходило как-то не по-русски, как-то уж слишком в соответствии с планом-графиком. Затребованные вагоны с европейской колеей еще не прибыли. Эшелон из Сталино и так проторчал здесь бог знает сколько до нас, да еще ему пришлось стоять уже и после нашего прибытия. Пересадили нас в европейские вагоны лишь на следующий день, и только следующей ночью мы покатили на запад.

На советской границе прозвучала команда «Строиться для пересчета!». Та же процедура повторилась и на польской стороне. Русский начальник эшелона предупредил нас, чтобы мы не заговаривали с поляками. Население Польши все еще настроено к немцам крайне враждебно, и лучше избегать всякого рода столкновений.

30 декабря мы въехали на территорию восточной зоны. Час спустя наш состав остановился у самой дальней платформы станции Фюрстенвальде; русские, как мне показалось, вообще перестали нами интересоваться. Так что чувство неуверенности мало-помалу исчезало. Вскоре после нашего прибытия в Фюрстенвальде у платформы остановились четыре больших автобуса – забрать тех, кто ехал в восточную зону. Русские не вмешивались. От них было невозможно добиться никаких объяснений. В конце концов объявили, что те, кто направляется в восточную зону или в Берлин, должны пересесть в автобусы. И снова прощание на скорую руку. И наш эшелон «похудел» на 150 человек.

Мы были не против получше осмотреться в Фюрстенвальде. Но у самой платформы цепочкой растянулись служащие «народной полиции», не пропускавшие ни нас в этот городок, ни жителей Фюрстенвальде к нам. Каким-то образом к нам пробралась группа женщин, приехавших на машине, чтобы забрать одного из наших, родные которого жили в Фюрстенвальде, но сам он не имел ни малейшего желания оставаться в восточной зоне. А женщины все уговаривали и уговаривали его остаться. Какой радостной ни была встреча, наш товарищ решения не изменил, решил ехать дальше.

На платформе находилось и несколько медсестер и санитаров. Одна из медсестер, которая, как она сама призналась, в действительности работала в редакции газеты, принялась расписывать нам блага восточной зоны и в мрачных красках пыталась представить перспективу жизни в Федеративной республике. Да, все верно, отвечала она на задаваемые нами вопросы, в восточной зоне еще все по карточкам, но подумайте сами – карточек много, она даже не все успевает отоварить, и к тому же по карточкам покупать выгоднее – все значительно дешевле, чем на Западе. Наши ребята вели себя исключительно вежливо. Они молча выслушали ее без единого возражения. Только один не удержался от реплики:

– Ага, значит, денежек на покупки по карточкам не хватает!

Начальник транспорта решил в пути следования к межзональной границе организовать нам царский ужин. Попробовали мы его только на следующее утро в 5.30. Мы проехали Котбус, Наумбург, Веймар, Эрфурт и Готу. В Эйзенах мы прибыли в полдень 31 декабря. Развалин было не очень много, но и людей тоже. Многие дома казались опустевшими. Ни штор, ни занавесок. Пустые улицы и темень вечером и ночью. Изредка блеснет светом окно. На всех вокзалах полицейские посты. Может, они тоже выставлены здесь, чтобы защитить нас от проявлений народного гнева? Как в Польше? С весьма умеренной радостью, почти неотличимой от подавленности, прошел первый день на немецкой земле. Впрочем, другого мы и не ожидали – слишком хорошо изучили советскую действительность! И мысли каждого были сосредоточены на следующей ночи, когда мы выедем к межзональной границе. Оставалось всего несколько часов. Ничего, пройдут и они, как прошли все восемь лет.

Мечта сбывается. Эйзенах

Поезд неторопливо подъезжает к вокзалу, как в Фюрстенвальде, оцепленному «народной полицией». Путь, на который прибыл наш состав, – самый последний. Мы выходим из вагона с противоположной вокзалу стороны и оказываемся на пустыре, от которого отходит асфальтированная дорога. Мы видим грузовик, предназначенный для перевозки нашего багажа. Его немного. Мы грузим мешки и чемоданы. Автобусы за нами уже высланы. Поскольку лагерь находится в сотне метров или чуть дальше, предпочитаем не ждать, а пешком дойти до него. Позади ни охраны, ни постов.

Передвигаемся мы нестройной толпой, никакого конвоя, никаких криков «давай-давай». Нас окружают мальчишки из местных. Предлагают помочь донести сумки. В сумках русское белье и всякие не очень нужные мелочи. Мы дарим им эти сумки, они их с радостью принимают. Жизнь здесь – сплошная нужда. У входа в лагерь снова «народная полиция». Они тут же прогоняют наших молодых друзей.

В лагере мы видим бараки, но уже европейского типа. Нам предложены комнаты, но поскольку задержимся мы здесь на пару часов, решаем привести себя в порядок. У душевых столпотворение, сами душевые мы воспринимаем как воплощение комфорта.

Все кругом бреются и моются, стремясь выглядеть безукоризненно при переходе границы. Многие, если не все, заботятся и о том, чтобы не исколоть целующих их близких трехдневной щетиной. Пока мы наводим блеск, по громкоговорителю объявляют о начале «обмундирования». Фамилии перечисляются уже в соответствии с немецким алфавитом. Чем ближе к началу, тем лучше. Если выдают зимнюю одежду для тысячи особ, первые в списке могут выбрать себе по вкусу цвет, обратить внимание на качество одежды и получить подходящий размер. Ну а последним в списке достается, как правило, все наихудшее.

В точности так же было и на этот раз – первые в списке разобрали все лучшие костюмы, рубашки и галстуки, а последние – то, что осталось. Мне попался светлый летний костюм размера на два больше. Позади лагеря у ограды собрались люди, а пленные, получившие новую одежду и сменившие ее, старую кидали через ограду. Люди с охотой эту одежду принимали, чувствовалось, она им еще пригодится. А мы из этого сделали один вывод – превозносимая до небес Германская Демократическая Республика не в состоянии обеспечить своих граждан самым необходимым.

Но это надолго не затянулось. «Народная полиция», с чувством неприязни наблюдавшая эту сцену спонтанного братания, выполнила приказ своего совсем юного майора. Все собравшиеся у забора были мгновенно рассеяны, а сам майор так ретиво выполнял свои служебные обязанности, что толкнул какую-то старушку. Пожилая женщина упала на землю и с трудом поднялась. Критические выкрики с нашей стороны вынудили этого майора ответить:

– Вас выпустили лет на десять раньше. Вас нужно обратно в Сибирь загнать!

Вот этого майору говорить не следовало. Пленные – вообще народ ранимый, а в этом случае речь шла об оскорблении. И хлипкий забор затрещал под напором их рук и готов был упасть. Майор, поняв, что дело плохо, быстро отступил вместе со своими подчиненными.

Стемнело. По громкоговорителю первых по списку стали приглашать в автобусы, на которых им предстояло пересечь проходящую по Варте межзональную границу. Те, чьи фамилии начинались на A, B, C и D, исчезли. В лагере стало просторнее. Я вновь занялся укладкой рюкзака. Он стал меньше и легче. Время есть, так что можно угоститься чашечкой чая в столовой. В девять часов стали выкликать пленных с фамилиями на букву L. До меня очередь пока не дошла. Но в плену становишься недоверчивее. Едва я поднялся, как добрались и до первой буквы моей фамилии. Я даже не помню толком, как я вскочил в этот автобус. Вот и последний рейс до зональной границы. Нам сказали, что эта поездка займет около полутора часов. Мы отсчитываем время по минутам. За полчаса до наступления Нового года мы уже будем на месте и под перезвон новогодних колокольчиков минуем мост.

Про этот мост я уже был наслышан. Те, кому выпало переходить через него, утверждали, что там стоит американский офицер и поименно выкликает каждого. Тот, чью фамилию назвали, должен перейти мост и оказаться на территории Западной Германии. И пока мы ехали, все наши мысли были сосредоточены на этом мосту. Я мысленно представлял, как с рюкзаком на спине и чемоданом в руке величаво прошагаю через границу, отделяющую меня от ада, и исчезну в темноте, не глядя на злобно уставившееся на меня призрачное божество девятилетнего рабства.

Мы проезжали множество маленьких городов, и везде пустота. Даже света в окнах почти не было. Дорога петляла, поднималась, потом снова шла вниз. Мы ехали мимо холмов, ущелий, деревьев. Было темно хоть глаз выколи. Но при свете солнца здесь наверняка красиво.

Потом остановка. Это означало, что необходимо выйти. Перед нами протянулся шлагбаум, а за ним виднелся мост. Да, да, мост! Ни русских, никого. Разве что пара приторно вежливых служащих «народной полиции». На прощание! Нам было сказано, что как ни жаль, но транспорта на той стороне нет. И нам предстояло положить багаж на землю, а позже погрузить на грузовик, который доставит и багаж и нас вместе с ним уже в другой лагерь. А сейчас пожалуйте вот по этой асфальтированной дорожке вперед. Что потом, поймете.

И мы, кто в одиночку, кто небольшими группами, зашагали по мосту. Американского офицера не было. Мы в одном месте сгрузили наш багаж и ринулись во мрак ночи. Все это очень походило на ночную мессу в костеле. Благоговейную тишину не нарушало ничто. Серьезно и торжественно на нас взирали выстроившиеся в ряд у края дороги ели. Их кроны припорошил снежок. Над нами сияло звездами небо. И Орион, на который мне столько приходилось мечтательно смотреть все эти годы, думая о том, что в тот же момент на звезду смотрят где-то далеко-далеко мои дорогие и любимые. Да, прав был поэт, воспевший новогоднюю ночь.

Нами овладело состояние праздничного опьянения. И позади, и впереди – покой и тишина. Ни намека на остервенелый крик конвоира. Только звуки наших шагов. Тишина поглотила нас без остатка. Это была самая настоящая новогодняя ночь, о которой мы столько мечтали, лежа на нарах, о которой грезили в жаркие пыльные дни, в дни, когда невыносимо завывает бушующая за окнами бараков пурга. Наступил момент, когда я просто не мог не остановиться и не прочувствовать радость, счастье и торжественное безмолвие момента. Секунды отделяли нас от официального вступления на землю родины, секунды, знаменующие конец нашим многолетним мукам.

И впереди будто промелькнула тень. Потом еще одна и еще. Теней становилось все больше. Сон и явь слились воедино. Тени воспоминаний прошлого проносились мимо. Шаппе, Мум, идущие рука об руку.

«Мы тоже мечтали оказаться вместе с тобой!» – восклицали они.

Но тут лица их изменились – это были уже не Шаппе и Мум, а Карл Борк и Эрих Бланк, мои друзья из нашей рабочей бригады.

«Передай привет родине», – бросили оба на ходу. «Ведь и я должен был вернуться, но…» – пробормотал Рихард. «Не повезло нам с тобой!» – горестно воскликнул Эмиль, уродливо гримасничая.

И тут все исчезает в непроглядном тумане, переходящем в образ доктора Хассенбаха. Фигура огромная и продолжает расти, возвышаясь над елями придорожного леса. С улыбкой доктор машет мне рукой. «Мы еще свидимся», – доносится до меня словно издалека.

И вдруг все проясняется. Все выглядит как обычно. Только звезды подмигивают на безмолвном ночном небе.

Сворачиваем вправо. За поворотом виден свет. Подходим. Перед нами снова шлагбаум. И снова ни одного американца. За шлагбаумом огромная палатка и много-много людей, в основном женщин. Усиленная громкоговорителями, звучит музыка, песни. Я за одним из наших обхожу шлагбаум и тут же оказываюсь посреди толпы мужчин и женщин. На некоторых форма медсестер. Мне суют в руки и в карманы сигареты. Какая-то девушка с улыбкой протягивает мне бокал с вином или еще с чем-то.

Не переставая думать об американце, я беспомощно озираюсь. Медсестра улыбается мне и говорит:

– Ну уж теперь-то вам бояться нечего. Теперь вы у нас.

– У нас?

Восемь лет в моем присутствии ничего подобного не произносилось. Один раз, правда, мне пришлось услышать это «у нас». От комиссара, к которому меня доставили вскоре после ареста. Помню, что выражение это тогда произвело на меня жуткое впечатление. И вот теперь снова. Круг замкнулся. Потребовалась не одна минута, чтобы, проломив девять лет нараставшую броню несчастий, вновь осознать истинный смысл выражения «у нас». И я осознал. Но говорить я не мог – слов не мог подобрать! – как и мои товарищи, подошедшие сзади. Я просто кивнул и выпил поднесенный мне бокал. И тут же оказался в палатке, оттесненный нашими прибывавшими пленными. Как долго я не видел немецких женщин? За исключением, разумеется, тех, кто, как и я, изнывали в том страшном аду, мучились под гнетом презрения и несвободы. Мне казалось, что сюда на берег Варты именно в этой палатке собрали самых прекрасных женщин, и всё ради того, чтобы окончательно смутить нас. Передо мной стал один товарищ, пожилой, шестидесятилетний пленный. Он стоял неподвижно и безмолвно словно изваяние, и слезы заливали его лицо. И картина эта разом словно смела всю едва обретенную радость, и я вдруг разрыдался, сам не мог понять, почему. Слезы лились и лились, и не было средства остановить их. Но сразу полегчало, и я стал лучше переносить радость – да, да, бывает радость сродни боли!

И тут прозвучал колокольный звон. Внезапно, громко. Звонили во все колокола – в большие, басовито звучавшие и в крохотные переливчатые колокольчики. Да, верно, это были колокола свободы, те самые, о которых грезили все мы все эти годы тяжелейших испытаний и услышать которые было и оставалось недостижимой мечтой. Церковные колокола, возвестившие наступление нового года, пронизали ночь, каждым ударом отдаваясь в сердце. Теперь, вот теперь точно мы вернулись на родину. И в этот момент тысячеголосым хором прозвучало «Да возблагодарим Господа нашего!».

Седоголовые сутулые старики и молодежь, привыкшие отвечать на насилие и угрозы непокорностью и презрением, стояли вокруг с шапками в руках и пели. И слезы, которых они не знали в худшие годы жизни, бежали по щекам, ничем не сдерживаемые, искупительные слезы. Нужно было, во что бы то ни стало, перенести это едва выносимое счастье первого часа.

Примечания

1

Возглас, означающий сильную взволнованность, аналогично русскому «О!» (яп.).

2

Это неправда, автор незнаком с положениями морального кодекса советского человека. Любовь к Родине; уважение к людям, к семье, забота о детях; нравственная чистота; нетерпимость к национальной и расовой неприязни и т. д. Моральный кодекс был и есть в нашем государстве, его чтили и чтут честные, порядочные люди. Да, приходится признать, что есть те, кто его нарушают. А разве в Германии, развязавшей самую страшную войну в истории человечества, не был нарушен моральный кодекс, причем в глобальном масштабе? (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. ред.)

3

И правда восторжествовала на Нюрнбергском процессе, когда всему миру были предъявлены свидетельства настоящего варварства, злодеяний, совершенных носителями культурной европейской цивилизации – нацистами, выпестованными «великой» Германией и другими высокоразвитыми странами.

4

Чародей Клингзор – персонаж эпического произведения Вольфрама фон Эшенбаха «Парсифаль». Автор намекает на обманчивую красоту прекрасного сада, в котором скрываются злые силы.

5

Абендланд – Запад, западные страны.

6

Возможно, мы бы и разделили негодование автора в отношении тяжелых условий содержания немецких заключенных в лагере для военнопленных и отсутствия сострадания у офицеров охраны, если бы не знали, в каких условиях содержались пленные в немецких лагерях. Как изуверски истязали узников, включая детей: пытали, жгли в печах, душили в газовых камерах, ставили над ними опыты. Роме писал эту книгу спустя несколько лет после войны и не мог не знать о страшных фактах, однако ни словом об этом не обмолвился.

7

Это заблуждение, в России механические часы появились уже в XV в., а в XVIII в Москве и Петербурге были созданы первые часовые мануфактуры. В 30—40-х годах XX в. объём производства карманных, наручных, настольных часов и будильников в СССР вырос до нескольких миллионов.

8

Аденауэр Конрад (5 января 1876, Кёльн – 19 апреля 1967, Бад-Хоннеф) – первый Федеральный канцлер ФРГ в 1949–1963 гг. (Примеч. пер.)

9

Намек на пресловутые «потемкинские деревни». (Примеч. пер.)

10

Имеется в виду насильственное переселение немецкого мирного населения с территорий Померании и Восточной Пруссии в 1945 году, отходивших Польше. (Примеч. пер.)

Content

Райнер Роме
В советском плену
Свидетельства заключенного, обвиненного в шпионаже
1939–1945

Часть первая

Пролог

В застенках НКВД

«Малая тюрьма»

Гродеково

В путь

Поездка по Сибири

Чуама

Прорицатель

Близкое счастье

Кызыл-Кия

Черепаха

Скрипичных дел мастера

Караганда

Собрание актива

Мнение доктора Хассенбаха

Часть вторая

Индивидуальная переброска

Волшебный сад Клингзора

Бутырка

Камера смертников

Лагерь приговоренных

В другом лагере

Добросовестный бригадир Вилли Брюк

Али

Несчастный случай

Радости госпитальной жизни

Инка

Снова в лагерь

Первые проблески

Удачная операция

Рассвет

Решающий поворот судьбы

Мечта сбывается. Эйзенах

Примечания