Лион Измайлов

За милых дам! Весёлые байки, анекдоты, рассказы и повести о женщинах и для женщин

ПИСАТЕЛЬ-ОСТРОСЛОВ, МАСТЕР САТИРЫ, ВИРТУОЗ ЭСТРАДЫ И ЛЮБИМЕЦ ЖЕНЩИН ПРЕДСТАВЛЯЕТ УМОРИТЕЛЬНУЮ КНИГУ О ПРЕКРАСНОМ ПОЛЕ

© Измайлов Л.М., текст, 2021

© «Центрполиграф», 2021

Рассказы

Новое о Мата Хари

В ненастный день 1876 года в бедной деревенской усадьбе родилась никому не известная девочка Мотя Харитонова. На неё никто не обратил внимания. Подрастая, она часто смотрела на далёкие звёзды и мечтала о будущем. Девочку заметил известный в то время купец по прозвищу Афанасий.

Однажды он собрался поехать за три моря и тайком захватил с собой Мотю. До Индии купец не доехал: его арестовали во Франции, а Мотю Харитонову выслали как немецкую шпионку.

Голод гулял по Франции. Надо было работать, а у девушки не было никакой специальности. В детстве она много читала и по самоучителю, без музыки разучила индийские ритуальные танцы. Теперь это пригодилось. Так она стала танцовщицей Мата Хари. Слава её загремела по всей Западной Европе. К её ногам были положены громкие титулы и имена. Великие люди говорили о ней в кулуарах и частных беседах. Станиславский, узнав о ней, тепло улыбнулся. Немирович-Данченко, услышав о её танцах, молча огляделся вокруг себя. Она была в зените славы, когда началась Первая мировая война. По ночам её тянуло домой. Но судьба распорядилась иначе – её арестовали. Единственное, что могли ей инкриминировать, – это неразборчивость в связях. Но судьи были глухи и обвинили её в шпионаже. Умерла Мотя Харитонова 15 октября 1916 года, не дожив всего восьми лет до появления стриптиза.

Топлес

Сижу как-то в Анталии на пляже, а напротив меня – женщина, бюстгальтер сняла и так вот без него и сидит.

Я два дня терпел, а на третий говорю:

– Чего это вы так вот с голыми этими сидите?

Она говорит:

– Вам с голой грудью можно, а мне нельзя?

Я говорю:

– Но мы, мужики, на пляже все с голой грудью.

– Вот и я тоже, а вы что хотели?

– Я, – говорю, – хочу, чтобы вы их прикрыли.

Она говорит:

– А что, они у меня такие плохие?

– Нет, – говорю, – просто они меня от моря отвлекают.

Она говорит:

– Вы, мужчина, странный какой-то, это же топлес.

– Какой, – говорю, – ещё топлес? Сняла бюстгальтер, а виноват какой-то топлес.

Она говорит:

– Мужчина, вы что, только что с ветки слезли? Вон ещё женщины топлес сидят, и никто не возмущается.

Я говорю:

– Тогда и всё остальное снимите.

Она говорит:

– Ага. Размечтался.

В общем, умыла меня.

«Ладно», – думаю. На другой день прихожу на пляж, а она уже там лежит вместе со своим топлесом. Я рубашку снял, брюки снял, плавки снял, остался в одной белой кепке.

Она говорит:

– Мужчина, вы чего?

Я говорю:

– У меня сегодня топлес.

Она говорит:

– Какой топлес? Это не топлес, это – голая задница.

Я говорю:

– Вам можно, а мне нельзя?

Она говорит:

– Я не голая, я в трусах.

Я говорю:

– Я тоже в кепке. Хотите, ещё шлёпанцы надену?

– При чём здесь шлёпанцы, если у вас всё остальное голое?

– А что, – говорю, – я плохо выгляжу?

Она говорит:

– Вы меня от моря отвлекаете.

Я говорю:

– А вы не смотрите!

Она говорит:

– Как же не смотреть, если это возмутительно. Почему вы в одной кепке?

Я говорю:

– А почему вы раздетая?

Она говорит:

– Для красоты. Вот я зимой разденусь перед мужчиной, и все увидят, какая у меня загорелая грудь.

– Ага, – говорю, – А я, значит, должен всю зиму в темноте раздеваться?

– Да вам-то всё равно.

– Мне-то – да, а женщины обижаются.

– На что обижаются?

– На то, что не весь загорелый. Я в прошлом году перед одной разделся, она посмотрела и говорит: «Смотреть противно».

– Может, она о чём-то другом?

– Не было там ничего другого.

– А чего же она так?

– А потому, что незагорелый. Вот вам сейчас на меня смотреть противно?

– Противно.

– А чего же смотрите?

– А интересно.

– Ну вот, а когда загорю, вообще глаз не оторвёшь. Как от вашей груди.

– А вас никто и не отрывает.

В общем, мы с ней уже пять лет вместе загораем. Она – с голой грудью, а я – в кепке. Но в одной постели.

Валька Лифшиц

Лифшиц был большой, красивый и играл на гитаре. Он перевёлся в наш авиационный институт из энергетического. Там у него учёба не пошла. А поскольку папа у него был генеральным конструктором, то его и перевели в наш институт. Парень он был деятельный, сразу стал выступать со сцены ДК МАИ. В 60-х годах много было в институтах разных сатирических коллективов.

Он тут же поступил в один из них. Кроме того, он пел и сам сочинял песни. В то время бардовское движение расцветало. Лифшиц из-за своей общительности знал всех самых знаменитых бардов. Да ещё и жил он в Лаврушинском переулке, в доме писателей. Соседом у него был тогда ещё мало кому известный писатель Михаил Анчаров. Писатель он был, может быть, и не очень известный, а как барда его уже хорошо знали. Он ещё в 1939 году написал песню «Лягут синие рельсы от Москвы до Чунцы».

А в те 60-е годы красавец Анчаров, бывший десантник, пел свои песни «Маз», «Органист» и многие другие, популярные среди бардов.

Помню, у него в одной песне были слова, которые очень мне нравились своим юмором:

И ушёл он походкою гордою,

От величья глаза мутны.

Уродись я с такою мордою —

Я б надел на неё штаны.

Сегодня мало кто помнит Михаила Анчарова, а мы, знавшие его в то время, просто гордились тем, что он наш знакомый. С удовольствием пели его песни и потом радовались выходу в печати его повестей «Этот синий апрель» и «Золотой дождь». Даже на сцене МАИ артист Театра на Таганке Анатолий Васильев поставил спектакль по «Синему апрелю».

Я лично был на вечере в ЦДЛ, когда впервые увидел, как Анчаров пел свои песни «Маз» и «Органист». Зал аплодировал ему минут десять, ему пришлось что-то на бис исполнять.

Лифшиц, конечно, не был известным бардом. Но всех называл по именам: Юрка, Адка, Мишка и так далее. Юрка – это Визбор; Адка – это Якушева. Он их действительно знал, потому что где-то с ними пересекался в компаниях, но знал не настолько, чтобы называть их так фамильярно, но очень ему хотелось выглядеть более значительным. Вот он их так и называл. Но они на него не обижались, поскольку был он свой в доску, тем более – приятель Анчарова.

Один раз только на него обиделся Высоцкий. Где-то встретились они, у кого-то в гостях. Высоцкий не очень хотел петь, но его уговорили. Он спел, кажется, «Парус». Валя сказал: «Не так ты поёшь». Взял гитару и показал Высоцкому, как надо петь эту песню. Впрочем, может, это был и не «Парус», что не столь важно. А важно то, что Высоцкий после показа больше петь не захотел и вскоре ушёл, а Лифшиц попел от души и за себя, и за того парня.

Лифшиц пел и свои песни, и чужие. В основном чужие. Знал их несметное количество. Исполнял, бывало, чужую песню. Его спрашивали: «Это ваша песня?» Лифшиц кивал головой в такт ритму песни, и получалось вроде бы его песня. Свои песни были, как бы сегодня сказали, несколько «левые», приятные, но доморощенные, самодеятельные, но слушать их было можно. Тем более что исполнитель был обаятельный, девушки его любили. Слух у него был не очень хороший, поэтому и чужие песни, даже знаменитые, в его интерпретации звучали как свои. Но, повторяю, публика его любила.

Как-то поехали мы в дом отдыха всем нашим факультетским сатирическим коллективом. И вдруг разнеслась по дому отдыха весть: «Лифшиц приезжает! Сам Лифшиц приезжает!»

И он приехал. Собрались в самой большой комнате, сидели на кроватях, на полу, стояли в дверях. Лифшиц часа два пел. Все слушали, аплодировали. Вот жизнь была. Кого сейчас так будут слушать? Ради кого набьются, как селёдки в бочке? Да если хочется сегодня послушать барда, возьми билет в Кремлёвский дворец и слушай, хочешь Трофима, хочешь Митяева. А тогда это всё было полузапретно.

Вспоминаю, как в ЦДРИ был такой бардовский джем-сейшн «Гитара по кругу», и сидели в кружок: Юрий Ким, Юрий Визбор, Александр Городницкий, Александр Галич. Вот чудо-вечер был. Я на него попасть и не мечтал. Я только слышал, что такой чудесный вечер был. Услышать такую четвёрку в одной, пусть большой, но комнате, – это всё равно что сегодня услышать всех вместе живьём Каррераса, Паваротти и Доминго.

Ну да ладно, не об этом речь, а о Лифшице. Итак, он был соседом Анчарова и пользовался успехом у женщин. Бывало, даже слишком пользовался. Иногда собирались попеть и в его большой квартире. Приезжал, например, из Ленинграда Клячкин. Собиралось человек тридцать. И Анчаров, конечно, тоже пел, и ныне здравствующий Владимир Турьянский. Последний рассказывал, как он ездил с цыганским ансамблем гитаристом, и иногда в гостиницах пропадали простыни. Часа два пел Клячкин, немного Анчаров, и уж совсем на сладкое – стеснявшийся Турьянский. Но пел такие смешные песни, что имел самый большой успех. Он, этот Турьянский, вообще был человек смешной. Хорошо шутил. Например, говорил: «Пригородные Кацы».

Выпивали, конечно, потом расходились, и одна подвыпившая стюардесса, из подруг жены Вали, оставалась ночевать. Но поскольку должна была вернуться из полёта жена Лифшица, Тина, то Анчаров настаивал, чтобы стюардесса ночевала у него.

И пока он ходил к себе в квартиру готовиться к ночлегу, Лифшиц успевал переспать со стюардессой у себя в малюсенькой комнатушке, где они жили с женой Тиной. Вот такой Лифшиц был шустрый.

Лифшиц женат был не в первый раз. Была у него ещё до Тины жена, которая работала на Беговой в булочной простой продавщицей. Жена его первая была красивая, и он, Лифшиц, к ней иногда заезжал. У них сохранились хорошие, дружеские отношения. И тут я подхожу к основному сюжету.

Лифшиц почему-то до сих пор считал свою бывшую жену своей собственностью и жутко ревниво к ней относился, хотя они с ней давно уже не жили. Наверное, он считал, раз он с ней не живёт, то и никто другой с ней жить не должен. Вообще-то он, Лифшиц, не пропускал никого, всё, что двигалось и шевелилось, вызывало его живейший интерес. Но тут нашла коса на камень. Разошлись так разошлись.

И вот Валя Лифшиц придумал такую хитрую комбинацию.

У нас был общий приятель, весёлый, заводной и очень обаятельный парень с нашего факультета – Вадик. Он очень легко знакомился с девушками. Мог подойти в метро к симпатичной девчонке и спросить:

– А вы могли бы полюбить невысокого, конопатого, но жутко обаятельного человека?

Вроде не очень-то изобретательно, но почему-то все ему отвечали «да».

Лифшиц и попросил его, Вадика, познакомиться с собственной бывшей женой и, по возможности, завести с ней роман. Лифшиц был убеждён, что жена его бывшая, Люся, ни за что на это не пойдёт.

Мы поехали втроём на Беговую, в булочную, и Лифшиц из-за двери показал нам свою бывшую жену Люсю.

Надо вам сказать, что Люся была хороша необыкновенно. Натуральная блондинка с прекрасными густыми волосами. Лицо просто красивое и улыбчивое, а всё остальное было спрятано за прилавком. Мы остались в зале, а Лифшиц не смог себе отказать в удовольствии, подошёл к Люсе, поболтал с ней, она обрадовалась, увидев бывшего мужа. С чего они разошлись – непонятно. Потом уже выяснилось, что из-за его измен. Лифшиц всё время в кого-то влюблялся. Впрочем, ему и влюбляться было не обязательно.

Короче, ушли мы все втроём. И Лифшиц ещё тогда же поспорил с Вадиком на бутылку коньяка, что ему соблазнить Люсю не удастся.

На другой день Вадик приехал в булочную, подошёл к Люсе взять хлеба, она ему что-то не так ответила, он сказал:

– Вы что думаете, если вы такая красивая, вам всё можно?

«Что можно?» – обычно переспрашивают все, но Люся сказала:

– Конечно, можно.

Он засмеялся, и она засмеялась в ответ. На следующий день он пришёл с цветами, сказал:

– Мне ничего от вас не нужно, я и так не женат, просто хочу вам сделать приятное.

Она цветы взяла. Он стал ходить каждый день, и каждый день с цветами.

Короче, через месяц Вадим пришёл к Лифшицу и сказал:

– С тебя бутылка коньяка.

– В каком смысле? – удивился Лифшиц, уже забыв о споре.

– Ваше задание выполнено, – отрапортовал Вадик.

– У вас что, роман? – не поверил Лифшиц.

– Так точно! – ответил Вадик и, довольный, рассмеялся.

Но Лифшицу почему-то было не до смеха.

– Не может быть! – закричал он.

– Я что, врать буду? – сказал Вадик, обидевшись.

– Да я же тебя просил только познакомиться, – кричал Лифшиц.

– Нет, ты со мной спорил на роман.

Я подтвердил.

– Да как ты смел! – орал Лифшиц.

– Ты же сам просил, – попытался оправдаться Вадик.

– И что, у вас настоящий роман?

– Встречаемся каждый день, – подтвердил Вадик.

– И что, вы с ней по ночам спите? – не унимался Лифшиц.

– Нет, – не выдержал Вадик, – в шахматы играем.

– Но как же так? – причитал Лифшиц и схватил Вадика за грудки. – Ты, мой друг, спишь с моей женой!

Мы стали отдирать его от Вадика.

– С бывшей, – напомнил Вадик.

– Скажи, что ты наврал.

Но Вадик стоял на своём:

– Нет, не наврал.

Лифшиц сказал:

– Я сейчас поеду к ней, я ей устрою.

– Ты что, с ума сошёл? – вмешался я. – Что ж ты ей скажешь? Что ты поспорил на бутылку?

– Но что же делать?

– Валя, она твоя бывшая жена, бывшая, – говорил Вадик.

– Брось её, – потребовал Лифшиц у Вадика.

– Ни за что, – сказал Вадик.

Лифшиц ещё месяц не мог прийти в себя. Бутылку он, конечно, поставил. И мы её втроём, конечно же, выпили. Он, правда, потом ещё неделю пил, но уже без нас.

Но самое интересное, что Вадик на Люсе женился. Живут с ней вместе по сей день. Признался ей во всём, прощения попросил и женился.

А Лифшиц развёлся со своей Тинкой. Потом женился на другой женщине, на Лиде, с которой счастливо живёт в Германии. А с Люсей больше никогда не виделся. Нис Люсей, ни с Вадиком.

Девочка

Мы ехали в одном купе, я с женой, она – с мамой. Ей на вид было лет пять.

Я сидел, ел грушу. Она сидела напротив и очень внимательно смотрела, как я ем.

Когда я доел грушу, она сказала:

– А вот если бы я ела, я бы с тобой поделилась.

Я покраснел от стыда.

Через некоторое время я пошёл в туалет.

Когда я вернулся, она спросила:

– Получилось?

– Что получилось?

– Ну, зачем ты ходил?

– Получилось, – буркнул я и снова покраснел. Не зная, что сказать, спросил: – Как тебя зовут?

Она сказала:

– Никак меня не зовут.

– Почему?

– Потому что я сама прихожу. А имя моё – Марина.

– Марина, – продолжал я. – Какое красивое имя.

Она сказала:

– Какие же вы, взрослые, глупые. Сначала «как зовут», а потом – «какое красивое имя». Имя самое обычное. А как тебя зовут?

– Лион.

– Ты что, чучмек?

– А что такое «чучмек»?

– Кто на юге живёт, тот чучмек.

– Значит, французы – тоже чучмеки?

– А они что, на юге живут?

– Для немцев – на юге.

– Значит, они для немцев – чучмеки, а для нас нет.

В это время из соседнего купе вышла девочка лет семи и встала у нашего окна.

Марина тут же подбежала к ней и сказала:

– Уходи, это наше окно.

– Подумаешь, – сказала девочка, – и не подумаю.

Марина вернулась в купе, залезла на колени к маме, обняла её и попросила:

– Скажи, что ты меня любишь.

Мама ответила:

– Не скажу. Ты обидела девочку.

– Ну, скажи, что ты меня любишь. – У Марины полились слёзы из глаз. – Скажи, что ты меня любишь!

– Обещаешь больше так не делать?

– Обещаю.

– Хорошо, – сказала мама, – я тебя люблю.

У Марины тут же высохли слёзы. Она спрыгнула с маминых колен, подбежала к девочке и сказала:

– А тебя мама не любит, – и гордо удалилась назад в купе.

Я сидел, читал газеты и не обращал на неё внимания. Тогда она стала ходить передо мной вдоль купе. На ней было коротенькое платьице, и она, проходя мимо меня, кокетливо оттопыривала попку. Я не выдержал и слегка хлопнул её газетой по этой попке. Она тут же среагировала явно заранее заготовленной фразой:

– И почему ты такой нахальный, ни одной юбки не пропустишь?

Моя жена обрадовалась:

– Вот видишь, устами младенца глаголет истина.

Марина тут же вступилась за меня:

– Но это же шутка.

– Для тебя, может, и шутка, – сказала моя жена, – а я с ним всю жизнь мучаюсь, с бабником.

Марина сказала:

– Значит, я, по-вашему, баба?

– Нет, ты ещё девочка, но он даже к тебе пристаёт.

– Не знаю, – сказала Марина, – последние два часа он вёл себя прилично, даже к проводнице не приставал.

– Спасибо, Марина, – сказал я, – хоть ты меня защитила.

Моя жена с её мамой, смеясь, вышли из купе. Марина тут же закрыла дверь купе и спросила:

– А ты что, действительно бабник?

– Ну, есть немного, – ответил я.

– Обещай мне, что больше никогда не будешь приставать к другим женщинам.

– Обещаю.

– Ни к кому?

– Ни к кому.

– Кроме меня.

– А к тебе можно приставать?

– Можно, потому что я ещё маленькая.

– А когда ты вырастешь, к тебе уже нельзя будет приставать?

– А когда я вырасту, ты уже ни к кому не будешь приставать.

– Почему? – наивно спросил я.

– Потому что тебя уже не будет, – сказала она.

– Ничего себе перспективка, – обиделся я, – что ж, я даже пятнадцать лет не проживу?

– Ладно, – смилостивилась она, – живи сколько хочешь, только к другим тётькам не приставай.

– Хорошо. А к той девочке, из соседнего купе, можно приставать?

– Только попробуй!

– А что ты сделаешь?

– Я на тебя случайно стакан горячего чая опрокину.

– Ладно, я к ней не буду приставать, если ты мне разрешишь приставать к тебе, когда вырастешь.

– Я тебе уже разрешила. А ты меня не забудешь?

– Ни за что.

– Никогда-никогда?

– Никогда.

– И узнаешь меня через пятнадцать лет?

– Узнаю.

– Тогда запиши мой телефон.

Я записал номер её телефона.

– Только маме не говори, – попросила она.

– Почему?

– Потому что она меня ругает, если я дяденькам свой телефон даю.

– А ты уже давала свой телефон другим дядям?

– Давала. Но я не много давала. Всего трём дядям. Ты четвёртый, нет, пятый. Но ты не думай, ты всё равно лучше их.

– Почему?

– Потому что ты, когда спал, так смешно губами шлёпал! Ты что, губошлёп?

Я вынужден был согласиться. Почему бы и нет, если это выделяло меня из общего ряда её поклонников?

В купе вернулись женщины, и разговор наш прекратился. Всю оставшуюся дорогу мы с ней, как заговорщики, многозначительно переглядывались.

Когда поезд уже совсем подъезжал к Москве, мы с Мариной стояли у окна, и она тихо сказала мне:

– Ты меня точно не забудешь?

– Точно, – сказал я.

– Смотри, – сказала она, – а то ты меня знаешь.

– Знаю, – сказал я.

Вот уже десять лет прошло, а я её не забыл. Помню её отлично и через пять лет обязательно позвоню.

Я люблю тебя, Лена

Вот говорят, что сейчас нет настоящей любви. Что, дескать, раньше из-за любви чего только не делали, а теперь все лишь бы как. В связи с этим я вам расскажу одну грустную историю.

Значит, один молодой человек – имени называть не буду, чтобы вы ни о чем не догадались, – влюбился в девушку. Красивенькая такая девушка. Ну и он парень тоже ничего. И так он в неё влюбился, что сил никаких нет. А она вроде на него ноль внимания, фунт презрения. Он уж и цветы носил, и письма посылал. И чего только не делал! И с работы встретит, и на работу проводит. До того дошёл, что прямо на асфальте у её дома написал: «Я люблю тебя, Лена». Чтобы она каждый день эту надпись видела.

Вода камень точит, и он потихоньку своего добился. Стала она на него внимание обращать. И начали они встречаться. Повстречались так некоторое время. Ну, что между ними было, этого я рассказывать не буду. Не наше это дело – о том рассуждать. Меня это не касается, и вас тоже, но только дело уже к женитьбе шло.

И вот так получилось, что из-за чего-то они поссорились. То ли настроение у неё плохое было, то ли у него что случилось, но только слово за слово, и поругались.

Знаете, как бывает. Просто кто-нибудь скажет: «Глупый ты» – и ничего. А как от любимого человека такое услышишь – нет сил терпеть. Ну, в общем, он ей говорит: «Раз так, я тебе докажу, какой я» – и ушёл.

И вот началась у них не жизнь, а мука. Каждый боится гордость свою уронить, и каждый молчит. Ей бы подойти к нему, сказать: хватит тебе, дескать, и всё, или ему то же самое. А они – нет. Вот он около её дома походит, походит, а зайти не может. Она утром на работу идёт, а там на асфальте надпись: люблю тебя, дескать, и всё. Был, значит, здесь, да весь вышел.

И она так же. Допустим, день рождения у него случился. Она ему открытку в ящик – и ходу.

Время идёт, а он ей всё доказывает. И вот ведь человек какой: на одни тройки учился, а тут взял и институт с отличием закончил. Ему бы подойти, показать диплом да и помириться. А он нет – гордый.

Другой бы на его месте уж с пятой познакомился, ту бы из головы выкинул. А он и этого не может.

А тут ещё так случилось. В метро он ехал. Вдруг смотрит, она в вагон входит с молодым человеком. Так он не то чтобы поздороваться – его как будто кто ударил. Остолбенел аж. И у неё тоже. Смотрят друг на друга, глаз оторвать не могут. Она чуть в обморок не падает. Еле до остановки доехали. Он выскочил тут же и неизвестно с чего в другую сторону поехал. Вот дела какие.

После этого им бы созвониться, поговорить бы, выяснить всё. А он, видишь, думал, что она сидит дома и ждёт его. А она девушка молодая, красивая. Ухажёров разных полно. Разве дома усидишь? Тем более ей уже казаться начало, что возраст поджимает. Ей к тому времени двадцать два стукнуло. А тут подруги замуж все повыходили. Ну вот, она так подождала, подождала да и вышла за кого-то замуж. А добрые люди, они всегда найдутся. Конечно, ему об этом и донесли. Тут он света божьего невзвидел. Пролежал на диване неделю, не ел, не спал, мучился. Потом взял и диссертацию по какой-то научной теме защитил.

И вот защитил он диссертацию, денег прикопил, купил машину и на этой машине к её дому подкатил. Давно об этом мечтал.

Глядь, она с ребенком гуляет. И вот стали они друг против друга. Шагах в двадцати. Он рядом с машиной, она с ребенком. Смотрят друг на друга. Глаз отвести не могут, да подойти боятся. Взял он тут осколок кирпича и написал на асфальте «Я люблю тебя, Лена». Сел в машину и укатил. Она стоит и плачет. Может, хоть тут бы ей плюнуть на всё, позвонить бы ему и объясниться. А она опять нет. Может, ей и не нужно это было. А тогда чего плакать? А он прождал её звонка-то, сел и какое-то такое открытие сделал, что ему через год доктора дали безо всякой защиты. И тут ему совсем плохо стало. И начал он по телевизору выступать, ему бы жениться на ком другом, а он нет, не может. И все своё доказывает. И вот уж он совсем знаменитым стал, вся грудь в премиях. Да все вы его, может, знаете, почему я его имени и не называю.

И вот умирать ему уже время пришло. И приехал он в её двор. Взял осколок кирпичный и пишет на асфальте: «Я люблю тебя, Лена». А тут и Лена вышла, с внуками уже. Смотрит, как он пишет это. Он глаза на неё поднял, а самому уж подняться трудновато. Помогла она ему и говорит:

– Доказал? Доволен теперь?

А он ей отвечает:

– Ничего мне не надо. Мне бы видеть только тебя, разговаривать бы только с тобой.

А она ему только волосы погладила, а они уж все седые. Вот так вот.

– Глупый ты, – говорит.

А он-то всю жизнь доказывал ей, что это не так, а теперь взял да сразу с этим и согласился. Сели они на лавочку, и он ей говорит:

– Все бы премии отдал, только бы эти внуки моими были.

А она вообще двух слов связать не может. Слёзы ручьём.

Он после этого, конечно, и умирать совсем передумал. Так вот каждый день на лавке этой и сидят. Говорят всё между собой, как будто и не расставались никогда. А чего говорить-то! Раньше говорить надо было.

Железная логика

– Ты меня любишь?

– Люблю.

– Сильно?

– Сильно.

– Тогда давай поженимся.

– Ну, я в общем-то не против…

– Что же нам мешает?

– Мне ничего не мешает.

– Тогда пойдём и поженимся.

– Пойдём… А где мы будем жить?

– Ну… На первое время комнату снимем.

– Да, пожалуй. А на какие финансы мы её снимем?

– Перейдём на вечернее и начнём работать.

– Это хорошо. А кто будет готовить?

– Моя мама хорошо готовит, и твоя бабушка будет приходить.

– Так. А для чего нам, собственно, жениться?

– Ребёнка заведём, воспитывать будем.

– А он кричать будет, с ним сидеть надо, кормить. В кино не сходить, а в театр и подавно.

– Ну, тогда не будем ребёнка заводить. Будем в кино ходить, в театры и собаку заведём.

– С собакой в театр не пустят.

– Тогда не будем заводить собаку, а будем просто ходить в кино и театры.

– Но ведь мы и сейчас ходим в кино и театры.

– Ходим.

– Ну?

– А тогда будем всё время вместе.

– А ты хочешь, чтобы мы были всё время вместе?

– Ну, всё время, пожалуй, надоест… Если мы будем работать, то получится, что не всё время.

– Значит, нам нужно работать, чтобы не быть всё время вместе, ведь так?

– Ну, тогда не будем работать…

– Тогда жить вместе будет не на что.

– Ну, тогда не будем жить вместе…

– Тогда и комнату не надо будет снимать.

– А не будет своей комнаты, тогда моя мама будет у меня дома готовить.

– А моя бабушка – у меня дома.

– Но тогда и жениться незачем.

– А я что говорил!

– Вообще-то, конечно, какое имеет значение, женаты мы или нет. Главное, что мы любим друг друга. Ведь ты меня любишь?

– Люблю.

– Сильно?

– Сильно.

– Тогда давай поженимся…

«Порнуха»

Борис Иванович приехал в Москву к Капитоновым в самый праздник. Когда-то Капитоновы жили в Великих Луках, были соседями Бориса Ивановича. Володя окончил институт, женился на Гале и переехал сначала в Московскую область, а потом в Москву.

Жили они в приличной трёхкомнатной квартире. И Борис Иванович, когда приезжал в Москву, останавливался у них. Борису Ивановичу недавно исполнилось пятьдесят пять лет, да и Володя с Галей были уже не первой молодости – сыну, Юрке, стукнуло двадцать.

Володя с Галей всегда были гостеприимны, не походили на тех москвичей, которые давали провинциалам телефон на отдыхе, а потом прятались в Москве от наехавших гостей. Нет, они встречали Бориса Ивановича радушно. А летом сами приезжали в Великие Луки, и здесь уж Борис Иванович поселял их в лесу, на заводской турбазе, и устраивал им разные шашлыки и рыбалки.

Итак, приехал Борис Иванович 7 ноября и попал прямо с поезда на бал. Капитоновы ждали гостей. Галя хлопотала над закусками. Володя, обливаясь слезами, натирал хрен, а сынишка их, Юрка, оседлал телефон и ездил на нём уже часа полтора, время от времени приговаривая: «Иди ты! Не может быть! Ну, гад!»

После первых охов и ахов, после «Как вы там?», «А как вы здесь?» стало ясно, что заниматься гостем некогда, надо готовить закуски. Борис Иванович сказал, чтобы не обращали на него внимания, но Галя дала по затылку Юрке, оторвала его от телефона и приказала:

– Ну-ка, включи дяде Боре видешник. Поставь ему чего-нибудь повеселее.

Юрка нехотя пошёл в соседнюю комнату, дядя Боря последовал за ним. Борис Иванович знал, что существует видео, и в Великих Луках тоже есть видеотека, но никогда этот видешник не смотрел и потому, с удовольствием потирая руки, уселся в кресло напротив телевизора.

Юрка выбрал кассету, вставил её в магнитофон и включил телевизор, и потом, сказав загадочно: «Вот теперь повеселитесь», удалился.

Дядя Боря уставился в экран. Играла веселая музыка. Пара бракосочеталась где-то на Западе. Перевода не было, артисты говорили на неизвестном Борису Ивановичу языке. Молодая пара вышла из ратуши. Невеста в фате и белом платье, жених в смокинге, с бабочкой. Друзья, родственники.

Пара поехала на автомобиле, за ними ехали друзья. Молодые приехали в роскошный замок, прошли в комнату, сели на диван, а напротив них уселся с двумя девушками друг. Парень стал целовать девушек, а жених обнимался с невестой, попивая шампанское. Вдруг жених бросил невесту и тоже стал целовать девушек, а друг подскочил к невесте и принялся её обнимать.

Борис Иванович удивился такому началу, но, поскольку ни слова не было понятно, подумал, что так и должно быть.

Но дальше пошло уже что-то невообразимое, такое, о чём Борис Иванович у себя, в Великих Луках, и не мечтал. Эти две девицы стали раздевать жениха, по ходу целуя его в разные места. А другой задрал у невесты платье и стал нагло сожительствовать на глазах у обалдевшего Бориса Ивановича.

Лоб дяди Бори покрылся испариной. Он не понимал, что происходит. И от стыда отвернулся от экрана. Но сидеть так, с повернутой влево головой, в глубоком кресле, было неудобно, поэтому он встал. Во рту у него пересохло от волнения. Он походил по комнате и снова украдкой глянул на экран, но там разгорелось целое Мамаево побоище. Дружок остервенело сожительствовал с невестой, а девицы вытворяли с женихом такое, что у дяди Бори потемнело в глазах. Он не знал, что делать. Выключить видешник он не мог, не знал, как это делается. Выдернуть штепсель? Вдруг нельзя, вдруг заклинит обесточенный магнитофон? Выйти из комнаты Борис Иванович тоже стеснялся. Подумают, что тёмный провинциал. Стыдно. Может, у них сейчас это принято – гостей угощать этой порнографией. Борис Иванович вдруг вспомнил это слово – «порнуха». Вот это, видно, она и есть. А с экрана неслись непонятная речь и звуки, не оставляющие никакого сомнения в том, что там происходит.

Борис Иванович собрал всю волю и взял с полки книгу. В книге описывалась жизнь Ивана Грозного, и Борис Иванович попытался вчитаться в эту позорную страницу русской истории. Речь шла о том, что Иван Грозный любил топтать конем мирных жителей. «Небось не до порнухи было», – подумал Борис Иванович и попытался опять вчитаться в слова. Буквы прыгали перед ним, сливаясь в размытое пятно, а в пятне появилась картинка, как этот дружок из фильма нагло задирает юбку у невесты.

Борис Иванович отогнал дурные мысли и взял другую книгу. Пролистал несколько страниц, остановился на репродукции «Старая Москва. Трубная площадь», и прямо на Трубной площади дореволюционной Москвы, рядом с теперешней аптекой, две девицы, раздев жениха, вытворяли с ним такое, что Борис Иванович захлопнул книгу и положил её на место.

Послышались шаги из соседней комнаты. Борис Иванович кинулся в кресло. На экране все пятеро действующих лиц плавали в бассейне, время от времени сожительствуя друг с другом прямо в воде, а на берегу появился негр с таким телосложением, какого Борис Иванович не видел даже в бане.

В комнату вошла Галя и спросила:

– Не скучно?

Борис Иванович поперхнулся и невольно ответил:

– Нет, даже весело.

Галя взглянула на экран и закричала:

– Юрка, ты чего, негодяй, поставил!

– А чего? – сказал Юрка, входя в комнату.

– Ты же, гад, порнуху поставил!

– Ну и чего? – сказал Юрка.

– Я тебе дам – чего! Ты что меня перед дядей Борей позоришь?

– А чего позоришь, – сказал Юрка, – что он, маленький, что ли? Сидит, смотрит, млеет.

Галя повернулась к Борису Ивановичу и спросила:

– Дядя Боря, ничего, что он эту гадость поставил?

– Гадость, – передразнил Юрка, – сама эту гадость смотришь, а ему нельзя? Да?

– Нет, если вы не против, то я тоже, – сказала Галя.

Борис Иванович не знал, что отвечать. Сказать: «Выключите» – неудобно, подумают, что он тюфяк какой-то. Выразить возмущение – тем более нельзя: люди развлечь хотели. И он сказал бодро:

– А чего, пусть крутится.

Галя посмотрела на него с интересом, а тут пришёл ещё и Володька.

– Ну как вы тут?

– Да вот, дядя Боря порнуху смотрит, – сказал Юрка, – говорит, что у них в Великих Луках всё это вчерашний день.

Дядя Боря вскинулся, хотел что-то ответить, но опять постеснялся и почему-то сказал:

– А у нас в соседнем дворе корова отелилась.

– Ну и что? – спросил Володька.

– Да ничего, орала больно, а так ничего.

Володя и Галя сели рядом и тоже стали смотреть на экран. А там негр, расправив всё, что только можно расправить, молотил направо и налево, не пропуская ничего, что двигалось. Володя сказал:

– Пойду одеваться, – и ушёл.

Галя крикнула Юрке:

– Нечего глаза лупить, когда взрослые порнуху смотрят!

И Юрка тоже ушёл.

Борис Иванович с Галей остались одни. Дядя Боря готов был провалиться сквозь пол: там на экране три девицы одновременно ублажали негра, но так, что Борису Ивановичу стало жарко. А Галя спросила:

– Ну как там у вас, Настька замуж не вышла?

– Нет, – сказал Борис Иванович, – или вышла. В общем, она как бы вышла, а потом, значит, назад вернулась.

– Газ-то провели вам? – равнодушно спросила Галя. Было ясно, что газ её совсем не интересует, но она хочет поддержать непринуждённую беседу.

В это время негр, раскалившись до невероятности, перепутав мужчину с женщиной, пытался задействовать официанта, который случайно подвернулся ему под руку.

Дядя Боря сказал:

– Газ провели. И водопровод тоже. Скоро воду пустят. – Он закрыл глаза, но с экрана неслись стоны, вопли и уже ненавистная Борису Ивановичу иностранная речь. «За что же мне такое? – думал Борис Иванович. – Тьфу ты, пропасть нечистая», – клял он телевизор. Тут в комнату вошёл Володя и, посмотрев на экран, спросил:

– Ну что, наслаждаетесь?

– Угу, – сказал Борис Иванович.

Зазвенел звонок. Галя побежала открывать. Володя сказал, указывая на экран:

– Живут же люди!

– Да, – сказал Борис Иванович, чтобы хоть что-то сказать, – красиво жить не запретишь.

– Смотри, чего творит, – сказал Володька.

Борис Иванович посмотрел на экран. Негр вытворял такое, что Борис Иванович уже не мог понять, что он делает. Весь его жизненный опыт и вся его фантазия не могли подсказать ему такого варианта сексуального наслаждения. Борис Иванович снова закрыл глаза.

– Наслаждаешься? – спросил Володька.

– Угу, – ответил Борис Иванович, не испытывая ни малейшего наслаждения, а переживая чуть ли не тошноту от того, что происходило на экране.

– Тебе бы сейчас тёлку, – сказал Володька. – Ты как, ещё действующий?

Борис Иванович представил себе тёлку, но настоящую, пегую, как у соседа Егора, и ему совсем стало нехорошо.

В комнату вошли Галя и гости – супружеская пара.

– Это дядя Боря, – сказала Галя. – А это Зина с Сашей.

Борис Иванович с облегчением встал, думая, что настал конец его мучениям, но Галя сказала:

– Не будем портить настроение дяде Боре, он с таким интересом смотрел порнуху, что просто жалко его отрывать.

Все сели в кресло, и даже Юрка пришёл, и никто не прогонял его, чтобы не мешать Борису Ивановичу смотреть кино.

А там на экране продолжалось буйство сексуальных фантазий: все жили со всеми. «Здоровые люди, – подумал Борис Иванович. – Как их только хватает, уже, считай, полтора часа, и хоть бы кто притомился». Он стал вспоминать свою жизнь, как сватался к Нюрке, как они один раз до свадьбы всё же умудрились согрешить. Но только один раз. Как жили они сначала в одной избе с её родителями. И как невозможно было что-либо себе позволить, потому что стыдно. Вспомнил он, как построили наконец свой дом и получили возможность жить нормально, никого не стесняясь. Вспомнил он дочку свою, Танюшку, и подумал, неужели ей теперь вот среди этого надо будет жить, и чуть не закричал от боли. Стал утешать и уговаривать себя, что, наверное, это всё не так, а только на экране, и пока ещё там, у них, а не у нас. И, Бог даст, пронесёт нас мимо этого несчастья. Вспомнил он также, как на юге однажды изменил он своей Нюрке, и как нехорошо ему было, потому как подумал, что и она теперь вправе изменить ему. И тут же представил Борис Иванович этого негра со своей Нюркой, но не теперешней, а той, молодой, и уже совсем хотел было вскочить и закричать: «Хватит!» Но фильм закончился, и все пошли в столовую, сели за стол, весело говорили, поднимали бокалы за праздник и друг за друга.

А Борис Иванович не мог поднять глаза, и не находил себе места, и думал, как же они после этого разговаривают, смеются и веселятся. Ведь это же прямо стыд и срам. А никто стыда не испытывал, как будто никакого фильма и не было.

Старинный романс

Эта мысль появилась сразу, как только он положил телефонную трубку. Сразу после разговора с Еленой Сергеевной. Она позвонила просто так. Пообщаться. Поскольку летом в санатории они двадцать четыре дня сидели за одним столом, общались три раза в день. А если встречались на улице или в здании санатория, то могли перекинуться ничего не значащими фразами.

– Вы, конечно, пойдете в кино?

– Нет-нет, – несколько напыщенно отвечала она, – ведь сегодня по телевидению вечер, посвященный Анне Герман. Я так люблю её пение!

Она так и говорила всё время на искусственном языке – «люблю её пение».

Ничего удивительного в этом не было. Елена Сергеевна когда-то работала актрисой в театре, потом певицей в Москонцерте, сейчас уже была на пенсии. Муж умер семь лет назад, она его всё время вспоминала:

– Его так любили все артисты, он приезжал на все мои концерты. Они мне говорили: «Зачем вы его мучаете – ответственный работник должен везти вас на концерт, сидеть и ждать». А он сам хотел этого. Я его не заставляла. Наоборот, я его просила не ездить. Но что вы, он всё равно меня сопровождал.

Как и все актёры, она любила вспоминать театры, в которых работала, любила вспоминать, как она была примой в одном из театров. А потом, когда пела в Москонцерте, ездила с самим Арнольдовым. Кто это такой, Платинский понятия не имел, но понимал, что Арнольдов – это величина и с кем попало работать бы не стал.

– А какая тогда была потрясающая поездка в Германию! Ну что вам говорить. У меня до сих пор стоит тот ещё мейсенский сервиз. Я ведь из-за этой поездки из театра ушла. Повод был, конечно, другой. Я на что-то обиделась, но я бы не ушла, если бы не эта поездка. Четыре месяца по Германии – это на всю жизнь!

Иногда над Еленой Сергеевной подтрунивали за столом. Однажды она вдруг сказала:

– Я читала книгу про волков. Вы не представляете, волки, оказывается, культурнее людей.

– Это интересно, – сказал Платинский, – меня давно уже интересовала культура их поведения.

Они переглянулись с отставным полковником и его женой.

– Да, они намного культурнее. Они, например, в качестве ухаживания дерутся за самку.

– Будем считать это первыми шагами на пути освоения культуры, – иронизировал полковник.

– Они бегают за едой с утра до вечера, пока волчица сидит с волчатами.

– Волчица в берлоге, а волк носится за питанием по молочным кухням, – невпопад сострил Платинский. Хотел смутиться от собственного остроумия, но все почему-то засмеялись, и смущаться не было нужды.

Как-то близко к вечеру Платинский проходил мимо кинозала, откуда неслись звуки, отдаленно напоминающие пение. Платинский подошёл ближе: Елена Сергеевна пела. Время было неконцертное – до ужина. В зрительном зале было человек пятьдесят, наверное, знакомые Елены Сергеевны или знакомые знакомых.

Платинскому показалось, что поёт она чудовищно. Голос был все ещё сильный, но, опять же, по мнению Платинского, достаточно неприятный. С таким металлическим оттенком. Репертуар стандартный: «Калитка», что-то из «Сильвы». Платинский не стал входить в зал, потом пришлось бы хвалить пение. Он постоял у двери, скрытый за портьерой. Концерт быстро закончился. Зрители бурно аплодировали.

«Как немного надо для успеха, – подумал Платинский, – петь хорошо известные песни и как можно громче».

А может быть, они специально аплодируют, поскольку они её знакомые и хотят сделать ей приятное. Не могут же им всерьез нравиться эти телодвижения немолодой уже женщины, играющей юную Сильву. Но выражения лиц были искренние, люди поздравляли Елену Сергеевну, говорили ей хорошие слова. И Платинский решил, что они ничего, просто ничего не смыслят в пении. «Пипл», – подумал Платинский и пошёл ужинать.

За ужином Елена Сергеевна сообщила Платин-скому о своем концерте, и Платинский «искренне» огорчился, что не был в зале.

– Что же вы меня не позвали? – говорил он, сокрушаясь. – Если бы я только знал! А вы больше не будете выступать? Жаль, жаль!

Она была возбуждена успехом. Говорила много.

– Меня попросили вон те знакомые. Они меня видели ещё в театре. Вы знаете, здесь много людей, которые видели меня ещё в театре.

– Простите, а когда вы ушли из театра?

– Вы имеете в виду драматический или оперетту?

– Вообще театр.

– Ну, это было лет двадцать восемь назад. Да, точно, двадцать восемь лет назад. Но некоторые помнят меня до сих пор.

«Незабываемое, видно, было зрелище», – подумал Платинский, но вслух сказал:

– Конечно, конечно.

Отношения у них с Еленой Сергеевной складывались взаимоприятные. Он был врач, и она, естественно, задавала ему массу вопросов о здоровье.

– Неужели подсолнечное масло помогает? Подумать только! – восхищалась она и даже обещала Платинскому пригласить его на просмотры в ВТО.

Как будто он сам, врач, у которого лечилось с десяток народных, не смог бы туда попасть. Он соглашался, они, как водится, обменялись телефонами и разъехались.

Она позвонила, когда он уже и думать о ней забыл, что-то говорила о каких-то фильмах, потом спросила, где он встречает Новый год. Затем они мило распрощались.

Эта мысль появилась сразу, как только он положил трубку. Сначала она ему не понравилась, эта мысль, но потом стала преследовать его. Новый год он встречал, как всегда, в своей компании. И как всегда, каждый час новогодней ночи был у них тщательно расписан. Все они должны были принести к столу что-нибудь особенное и, кроме того, приготовить какой-нибудь сюрприз.

К столу в этот раз он решил принести два килограмма фейхоа, а сюрприз пока что не вытанцовывался. Можно было написать на каждого гороскоп. Можно было всем подарить какие-нибудь безделушки, можно было подложить хлопушки. Но все это уже было. Однажды он принёс авторучку, привезённую из-за рубежа. Из этой авторучки он облил чернилами белую сорочку самого именитого гостя. Чернила должны были пропасть минут через пять. Эти пять минут пострадавший должен был расстраиваться напрасно. Об этом все знали, кроме именитого гостя. Гость на самом деле расстроился. На четвертой минуте ему, умирая со смеху, раскрыли секрет. Но через пять минут чернила не исчезли. И тогда Платинский сказал:

– Ой, извините, я перепутал авторучки.

И тогда у всех началась истерика. У всех, кроме гостя.

Через десять минут чернила всё же сошли. Шутка удалась. Такой у них в компании был стиль.

Вот и в этом году надо было что-то придумывать. Фейхоа должен был привезти приятель из Баку. А с сюрпризом пока не получалось. И вдруг она напомнила о себе. Она сама навела его на мысль своим вопросом о Новом годе. Платинский позвонил ей 20 декабря и пригласил встретить праздник с ними.

– Компания достаточно интеллигентная. Думаю, вам понравится.

Она не заставила себя долго уговаривать. Конечно, её звали в разные места, поскольку она ещё и поёт.

– Да нет, петь совсем необязательно, – говорил Платинский. – Петь совсем не обязательно. Если вам самой захочется, если будет настроение, но заставлять никто не станет. Да, рояль там есть. Да, кто-то вроде играет. Но, повторяю, это совсем не обязательно.

Числа двадцать пятого она позвонила и попросила разрешения взять с собой кавалера. Она так и сказала: «кавалера».

Он понял, что «кавалер» – аккомпаниатор.

– Конечно, конечно, – сказал он. – Ведь все будут парами.

Платинский положил трубку и задумался: «Это ж надо было разыскать такого аккомпаниатора, который согласился в новогоднюю ночь пойти к совершенно чужим людям».

То, что «кавалер» был действительно аккомпаниатором, стало ясно уже через минуту после двенадцати. Все, выпив шампанского, поцеловались, и лишь Елена Сергеевна, в вишнёвом панбархатном платье, и «кавалер», в блестящем от времени смокинге, посмотрели в глаза друг другу долгим взглядом, а потом отводили глаза от целующихся пар.

Фейхоа понравилось всем. Что ни говорите, а пахнущие земляникой плоды среди зимы всё же приятны. Но после фейхоа были ещё какие-то мудреные фрукты, привезённые дипломатом, как раз на это время приехавшим в отпуск. Старинный приятель Платинского. Плоды напоминали картошку, но вкуснее их были сыры, которыми удивил всех француз, непонятно как попавший на праздник. Ну, попал и попал. Кто-то, видно, его привёл. Потом, с трех часов, после танцев и подарков пошли сюрпризы.

Елена Сергеевна смотрела на «живые картинки» и шарады серьёзно, была сосредоточенна и, слыша общий смех, только улыбалась улыбкой дамы, которая знает, как себя вести в «светском обществе».

Платинский понимал, что она ждёт своего выхода. Ещё он видел, как она следит за «кавалером», не давая ему напиться раньше времени. «Кавалер» её побаивался и всё время половинил рюмки, видно, ему было обещано, что потом всё компенсируется.

На три тридцать был назначен «музыкальный антракт». Все знали, что будет смешно. Не зря же Платинский говорил, что это «конец света». И ему, Платинскому, очень хотелось, чтобы номер прошёл, поскольку фейхоа в списке ценностей было всё же на третьем месте, а Елена Сергеевна шла на первое.

Этот номер мог быть шлягером. Сюрпризом ночи, шуткой года. Пока что первенство держал Дашаянц. В прошлом году он привёз с гор своего дальнего родственника, долгожителя, который всерьёз танцевал лезгинку и пел. Компания просто икала от смеха, так это было уморительно.

В три тридцать «кавалер» сел за рояль и заиграл какую-то пьесу. Наигрывал что-то непонятно-грустное. Народ собрался. Кто сел напротив, кто стоял.

Елена Сергеевна подошла к роялю и хорошо поставленным голосом объявила:

– Старинный романс.

Платинский увидел, как «поплыли» гости. Кто-то, опустив голову, прыснул в руку, делая вид, что чихает. Платинский не выдержал. Он понял, что при его смешливости он не сможет слушать спокойно и начнёт смеяться в голос. Он вышел на кухню и там корчился от смеха, понимая, что сейчас сюда, на кухню, если не смогут смеяться в лицо певице, будут выбегать его друзья.

Елена Сергеевна пела не так громко, как тогда в санатории. Она чувствовала объём помещения и приспосабливала к нему силу звука. Платинский перестал смеяться, и, как в детстве, вдруг после сильного смеха захотелось плакать. Непонятно почему. Ведь всё было хорошо. Но почему-то жутко не хотелось, чтобы эта певица с её нелепым кавалером вызывала смех. И ещё не хотелось идти в комнату, не хотелось видеть эти смеющиеся лица. Никто в кухню не выбегал. Елена Сергеевна пела романс за романсом. А там, в комнате, было тихо. Певица звук не форсировала, пела спокойно, немножечко играя. Иногда было едва слышно, что она поёт. Пела она, конечно, странно. По-старому. Несовременно. Совсем не так, как тогда, в санатории, где Платинского поразила её аффектация. Но всё же что-то нелепое было в этом пении. Платинскому захотелось взглянуть, как она поёт. Он тихонько вернулся в комнату.

«Кавалер» наяривал на рояле, Елена Сергеевна делала неестественные, по мнению Платинского, движения. Громкости в её голосе прибавилось.

«Какая-то провинциальная филармония», – подумал Платинский, хотя ни разу не был на концерте в провинциальной филармонии.

Он слушал «Калитку» и удивился тому, что никто не смеётся. В сущности, они ничего не понимают ни в пении, ни в музыке. А может быть, что-то все-таки было в этом пении? Неестественность вокала, соединившись с неестественностью движений, дали общую естественность исполнения. Представлялись какие-то картинки: калитка, беседка, шаль, ветки во тьме, светлый силуэт. Друзья сидели тихо, хотя их трудно было обвинить в отсутствии здорового цинизма.

«Возраст, – подумал Платинский, – стареем».

Елена Сергеевна закончила свою «Калитку», и все стали аплодировать и благодарить её. Платинский с облегчением вздохнул. Дрожащими руками достал сигарету и с наслаждением затянулся.

– Слушай, – сказала жена, – она просто здорово поёт, хорошо, что ты её позвал.

– Отстань, – ни с того ни с сего нагрубил Платинский.

Потом он долго не мог подойти к Елене Сергеевне, прятался то в кухне, то в другой комнате, но она все-таки нашла его:

– Вам не понравилось?

– Ну что вы, – сказал он. – Замечательно, вы пели замечательно.

Она обняла его, сказала:

– Мне у вас хорошо, очень хорошо. У вас такие милые друзья. Я уже давно так не веселилась.

Потом подошёл Дашаянц и сказал:

– Знаешь, я иногда думаю, что ты лучше нас. Вот и сегодня ты всех нас умыл.

– И сам умылся, – сказал Платинский.

Когда они разъехались, Платинский предложил Елене Сергеевне отвезти её домой. Пытались поднять кавалера, но разбудить Арнольдова было невозможно.

Мужчина и женщина

Это даже несерьёзно спорить, кто лучше: мужчина или женщина. Ответ напрашивается сам собой. Конечно, мужчина… хуже.

Во-первых, женщина умнее. Это не я, это ещё Чехов сказал. Да, так и сказал: «Где вы найдёте женщину, которая выйдет замуж только потому, что у мужчины красивые ноги?» А мужики сплошь и рядом женятся на ногах. Потом не знают, как ноги унести.

Женщины к тому же и содержательнее мужчин. С женщиной всегда есть о чем поговорить, например, о ней самой. Вот спросите женщину:

– Как ты поживаешь?

И всё. Дальше можешь отдыхать. Дальше слова будет негде вставить.

Женщина может говорить бесконечно и на любую тему. Муж спрашивает жену:

– С кем это ты час подряд разговаривала по телефону?

– Да это какая-то женщина номером ошиблась.

А потому что у женщины богатейший словарный запас.

Муж говорит жене:

– Я в газете прочитал, что мужчина тратит при разговоре две тысячи слов, а женщина – четыре тысячи.

– Ну, правильно, – говорит жена, – вам же всё надо повторять два раза.

– Чего? Чего?

Женщина – человек эрудированный, она знает всё, даже если не знает ничего. Вот спроси мужчину:

– Почему машина остановилась?

Он начнёт рассказывать про движок, про коробку скоростей, книжку достанет, всех вокруг достанет.

А спроси женщину:

– Почему машина остановилась?

Она сразу же ответит:

– Потому что ехать перестала.

И всё, добавить больше нечего.

Женщины куда романтичнее мужчин. Вот как те и другие рассказывают о своих партнерах.

Мужчина говорит:

– Вчера с тёлкой познакомился, маракасы – во, корма – во!

Никакой лирики, сплошная грубость.

Женщина говорит:

– Вчера с парнем познакомилась, глаза голубые и директор банка.

Чувствуете разницу?

Мужчины пословицу изобрели: «Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки». У нас в доме одна женщина, не самая красивая, её у нас называют «кошмар на ножках», а наш приятель именно в неё и влюбился. Я ему говорю:

– Видишь, влюбился, а говорил, что не пьешь.

А женщины по-другому этот вопрос решили. Они говорят:

– Не бывает некрасивых мужчин, бывает мало денег.

Женщины вообще считают, если мужчина красивее обезьяны – уже годится… Я одного мужчину знаю, нельзя сказать, что он красавец, а женщинам нравится. Его фамилия Абрамович.

А бывает так: и женщина симпатичная, и всё, как говорится, при ней, и мужики на неё клюют, а жениться – не женятся, а клевать – клюют, уже всю её исклевали, стервятники, а женятся на других.

А бывает наоборот. И парень всем хорош, и высокий, и красивый, и поёт, и болгарин, а Пугачёвой почему-то не нравится.

А какие женщины доверчивые и самоотверженные! Стоит сказать женщине: «Давай поженимся», и она тут же последнюю рубаху готова с себя снять. Мужчины в этом смысле куда сдержаннее. Вот скажи мужику: «Давай поженимся» – и у него лицо сразу такое, будто он ложку горчицы съел. Одна моя знакомая сказала своему парню:

– Давай поженимся.

Знаете, что он ей ответил?

Он сказал:

– Да на фиг мы здесь кому нужны?

Она до сих пор не может понять, что он сказал.

Я уж не говорю о том, что женщины порядочнее мужчин. Мужчина может вот так просто, ни с того ни с сего, взять и изменить. Да ещё и признаться в этом, если его загнали в угол.

– Да, изменил, а куда было деваться после четырехсот грамм без закуски?

То есть, была бы закуска, он бы ещё отбился, а так – нет, сдался.

Женщина никогда не скажет:

– Да, я тебе изменила.

Женщина скажет:

– Ну что, добился своего?

Конечно, иногда женщина может достать. Представьте себе, в постели муж и жена. Диалог:

– Я толстая.

– Нет, нормальная.

– Но похудеть не мешало бы, да?

– Да нет, ты мне и так нравишься.

– Но восторга не вызываю, да?

– Ну почему? Вызываешь.

– Но не бешеный, да?

А потом судья ещё спрашивает:

– За что вы убили жену?

Но это исключительный случай. Он сам виноват. Мог бы сказать:

– Да, толстая.

И тогда бы судья спрашивал:

– За что вы убили мужа?

Надо сказать, что в этом вопросе – худая, толстая – некоторые женщины изобретательны до предела.

Одна женщина говорит подруге:

– С мужем поругалась, похудела на три кг.

– Так помирись.

– Да ты что, мне ещё два кг скинуть надо.

Многие мужчины пренебрежительно говорят о женской логике. Это от непонимания. Женская логика тем и хороша, что в ней нет никакой логики. Одна часть фразы может противоречить другой.

Женщина говорила:

– Я этих мужиков терпеть не могу. Вот как увижу мужика, так терпеть не могу.

А мужская логика – это вообще абсурд.

Встречаются два мужика, один с синяком под глазом.

Второй спрашивает:

– Что это с тобой?

– Да вот, жену на «ты» назвал.

– А разве так может быть?

– Ну да. Лежим мы с ней вчера, она говорит: «Что это мы давно сексом не занимались». Я говорю: «Не мы, а ты».

Как говорится, сказано не от большого ума, но от чистого сердца.

А женщины, в отличие от мужчин, всё понимают четко.

Из переписки в чате.

Он:

– А какой у тебя рост?

Она:

– 145.

– Ты такая маленькая принцесса. А сколько весишь?

– Ещё меньше – 120.

Но ведь правильно же. 120 меньше, чем 145.

Так что спор, кто лучше, женщина или мужчина, несерьёзен. Ясно кто.

Есть такая притча. Бог сказал Адаму и Еве:

– Хочу подарить вам две вещи. Первая – кто-то из вас будет писать стоя.

– Я, – сказал Адам и стал писать стоя.

– А вторая – ум.

Ева сказала:

– Отдай тоже Адаму, а то он здесь всё описает.

Но какие бы разногласия ни были бы между мужчиной и женщиной, а детей всё равно придётся делать вместе.

Мужики

Ну и мужик нынче пошёл! Мелкий какой-то, хилый, пузатый, хамоватый, трусоватый – одним словом, забитый. О присутствующих я не говорю. Я так, вообще. Просто не знаю, что делать. Хоть в пробирке выращивай. То ли реформы их всех по башке ударили, то ли мы, женщины, им чего-то недодаём.

Один артист мне понравился, симпатичный парень и разговаривал так хорошо. Общались с ним как-то легко. В гости его к себе как-то пригласила. Сели за стол, вина попили, поели. Тут он мне во всём и признался. Влюблён, говорит. У меня аж сердце заколотилось. Но парень скромный, не говорит ещё, что в меня. Влюблён – и всё… Я эту игру, конечно, поддерживаю.

– А в кого, – говорю, – влюблён?

– Видно, – говорит, – безответно влюблён. – И слёзы на глазах.

Я уж совсем терпение потеряла:

– В кого, – говорю, – влюблён?

Он говорит:

– В Борю Моисеева.

У меня из рук чашка с чаем выпала. Всё ему на брюки. В себя пришла, говорю:

– Снимай брюки, постираю.

Постирала, выгладила, в комнату вхожу, а он уже в моей юбке. И говорит:

– Не продашь юбочку, лапуля, а то у меня такое боди, как раз к этой юбке.

Ну что с ним делать? Теперь подружка моя. Я ему на день рождения туфли подарила. Он теперь так и ходит в моей юбке, своём боди и туфлях на высоких каблуках.

Или другая крайность. Стою на Тверской улице, не помню уже, жду кого-то. Подходит мужчина, говорит:

– Сколько стоит?

Я говорю:

– Чего сколько стоит?

Он на меня показывает:

– Это сколько стоит?

Я думала, он про пальто спрашивает, говорю:

– Двести пятьдесят долларов.

Он говорит:

– Двести пятьдесят! Ты на себя в зеркало с утра смотрела?

Я говорю:

– А ты на себя смотрел?

Он говорит:

– Так я двести пятьдесят долларов не стою.

Я говорю:

– Так ты и двести пятьдесят рублей не стоишь.

Он говорит:

– А ты двести пятьдесят стоишь?

Я говорю:

– Пальто двести пятьдесят стоит.

Он говорит:

– Я что, с твоим пальто спать буду?

Я говорю:

– С твоим лицом ты и с ботинками моими мог бы спать.

Он говорит:

– А без пальто ты сколько стоишь? Только учти, нам зарплату продукцией выдают, так что я с тобой буду расплачиваться ночными горшками.

Я говорю:

– Ты этими горшками со своей женой расплачивайся, а от меня держись подальше, а то будешь потом лежать и пользоваться только своей продукцией.

Ну мужики, ну измельчал народ! Знакомиться тоже не умеют. Тут один подходит ко мне на улице. Одет прилично, интересный такой, с портфелем. Стоит, мнётся. Видно, хочет познакомиться, а не может – стесняется. Я не выдержала, говорю:

– Что вы мнётесь, сказать что хотите, так говорите смелее.

Ну, он и решился.

– Скажите, – говорит, – где здесь туалет?

Я говорю:

– Может, вам ещё и портфель подержать?

Совсем народ обмельчал. Когда-то к женщинам на свидание с цветами приходили, конфеты приносили. А сейчас позвонит, скажет:

– Готовь закуску, я бутылку уже взял.

Из растений в лучшем случае привезёт солёный огурец.

Но ведь если женщина нравится, ей надо комплименты говорить, хвалить её, рассказывать, как она хороша. А я тут видела, двое познакомились. Разговаривают, она так кокетливо говорит:

– Сколько мне лет? Угадайте.

Он говорит:

– Даже представить себе не могу.

Она говорит:

– Ну, я вам подскажу: моя дочка ходит в детский садик.

Он говорит:

– Она что, там заведующей работает?

Это у них юмор такой, что ли? Какие там комплименты!

Я слышала, как один молодой человек другому молодому человеку о своей возлюбленной рассказывал:

– С одной метёлкой познакомился – отпад! Моднючая! Сама здесь – пальто рядом идёт. На глазах не ресницы – крылья приклеенные. Раз моргнёт – на два метра от земли отделяется. И на лице крема килограмма два. Поцелуешь – живот потом три дня болит.

Это он о своей подруге рассказывал.

А меня убей, я с таким встречаться не стану. А зачем мне такой, который до дома не проводит, цветы не подарит, пальто не подаст, сумку не поднесёт, посуду не помоет. Зачем мне, если у меня уже десять лет один такой дома сидит.

Фиктивный брак

– Смотрю я на вас и думаю: что у вас за жизнь, у семейных!

– Но ведь вы тоже, кажется, женаты? И даже знакомили меня со своей женой…

– Я? Да что вы! У меня же фиктивный брак. Стал бы я жениться на ней!

– А мне показалось, что ваша жена симпатичная.

– Да нет, она красивая женщина, но всё равно брак фиктивный.

– А свадьба у вас была настоящая?

– Настоящая.

– И «горько» кричали?

– Конечно, я сам кричал.

– И вы целовались?

– А как же не целовались! Надо же было, чтобы никто не догадался, что брак фиктивный. Да нет, в принципе, она хороший человек, но вот походка…

– Некрасивая?

– Не то слово. Такое впечатление, что она всё время подкрадывается ко мне.

– Простите, а какое значение имеет её походка, если брак фиктивный? Что вам, ходить, что ли, куда-нибудь вместе?

– А как же! В кино, в театр, к родственникам, к друзьям. Надо же, чтобы никто ни о чём не догадывался.

– Так, значит, вы к ней приезжаете, а потом вместе идёте?

– Куда приезжаю? Я у неё и живу.

– Вот так в одной квартире и живёте? Это же, наверное, очень неудобно?

– Конечно, неудобно. Она, муж её тут же рядом… Между нами говоря, муж-то её и зарабатывает мало… Слабо зарабатывает.

– Кто он, муж-то её?

– Да я, кто же ещё-то!

– Знаете, такое впечатление, что вы женаты по-настоящему.

– Я?! Что я, дурак, что ли, – по-настоящему? У неё же двое детей!

– Ах, вот оно что!.. Тогда другое дело. А как они вас называют?

– Папой.

– Привыкли, значит?

– Привыкли. Уже двенадцать лет как вместе.

– Извините, а от кого дети?

– От меня, от кого же ещё! И дети так думают.

– А на самом деле?

– От меня и есть.

– Ничего не понимаю. А до замужества у вашей жены были дети?

– Были. Один был.

– Ах, вот в чём дело!

– Ну, конечно!

– А от кого?

– Пошляк какой-то! Да от меня, от кого же ещё! Я ещё вам говорю: живём вместе, я ей зарплату отдаю. Она мне стирает, готовит – всё делает, чтобы никто ни о чём не догадался.

– Ерунда какая-то! Живёте вместе, дети общие, зарплату отдаёте – всё как у меня, а брак фиктивный. Ради чего это нужно?

– Ради свободы. Раз брак фиктивный, значит, я что хочу, то и делаю. У вас брак настоящий, а свобода фиктивная. А у меня брак фиктивный, зато свобода настоящая.

– Но ведь это незаконно – фиктивный брак, за это же наказать могут!

– А кто об этом знает? Кто об этом догадывается?

– А вдруг узнают?

– Ну, я надеюсь, что этот разговор останется между нами?

– Конечно. Но вы не боитесь, что ваша жена вдруг кому-нибудь расскажет, что брак фиктивный? Вдруг она вас выдаст?!

– Да что вы! Как это – выдаст! Она об этом понятия не имеет. Она об этом и не догадывается.

– А-а…

– Вот так, милый мой!.. Вы куда сейчас пойдёте?

– Домой.

– Вот. А я куда хочу, туда и пойду.

– Куда же вы хотите?

– Домой, куда же ещё?!

Ах, любовь

Она:

– Вот честно скажи, ты меня любишь?

Он:

– Честно?

Она:

– Честно.

Он:

– Честно-честно?

Она:

– Честно-честно.

Он:

– Люблю.

Она:

– А за что ты меня любишь? Только честно.

Он:

– Честно-честно?

Она:

– Честно-честно.

Он:

– Не знаю.

Она:

– А ты мне когда-нибудь изменял?

Он:

– С кем?

Она:

– Не знаю. Я просто спрашиваю вообще: ты мне изменял с кем-нибудь?

Он:

– С кем конкретно?

Она:

– Ну, вообще, ты мне изменял?

Он:

– Когда?

Она:

– Ну, никогда, всегда?

Он:

– Честно?

Она:

– Честно.

Он:

– Всегда не изменял.

Она:

– А никогда?

Он:

– И никогда тоже не изменял, так же, как и всегда. Она:

– Ни с кем?

Он:

– Ну, а с кем я могу тебе изменить?

Она:

– Ну, допустим, с Танькой.

Он:

– Ты что, с ума сошла, она же меня близко к себе не подпустит.

Она:

– Ну, с Нинкой.

Он:

– Типун тебе на язык! Ты её лицо помнишь?

Она:

– Помню.

Он:

– Ну а чего тогда спрашиваешь? Ты мне хоть сколько доплати, а я изменять не стану.

Она:

– А сколько, сколько доплатить?

Он:

– Да хоть миллион.

Она:

– Ну вот, допустим, даю я тебе миллион, ты мне изменишь?

Он:

– Честно?

Она:

– Честно.

Он:

– Если честно, то нет.

Она:

– А почему?

Он:

– Потому что у тебя миллиона нет.

Она:

– Ну а если, допустим, даю тебе миллион, можешь ты предположить, что мне изменяешь?

Он:

– Могу.

Она:

– Как можешь?

Он:

– Предположить могу, изменить – ни за что.

Она:

– А за два миллиона?

Он:

– Да ведь ты не дашь.

Она:

– А если предположить, что даю я тебе два миллиона, что ты будешь делать?

Он:

– Один миллион положу в сберкассу.

Она:

– А на второй?

Он:

– А на второй куплю тебе семечек.

Она:

– Для чего?

Он:

– Чтобы у тебя рот был всегда занят.

Она:

– А изменить бы не мог?

Он:

– Ни за что.

Она:

– Значит, ты меня любишь?

Он:

– Люблю.

Она:

– Честно?

Он:

– Честно.

Она:

– А если очень честно?

Он:

– Тогда очень люблю.

Она:

– И никогда в жизни не врал?

Он:

– Врал.

Она:

– Честно?

Он:

– Если врал, то всегда только честно.

Наши женщины

Что ни говорите, но ихним женщинам до наших далеко. Нет, я, конечно, с ихними женщинами близко не знакомился. Они меня близко не подпускали, но, чувствую, что им до наших далеко, слабые они перед нашей женщиной.

Возьмем, к примеру, француженку. Вот они, говорят, пикантные, кокетливые. А перед нашей все равно слабы. Представь себе, эта француженка, вся из себя пикантная, приходит в понедельник с утра на работу к миллионеру. Она у него секретаршей работает. А он ей говорит:

– Пардон, мадам, вам сегодня в связи с конверсией придется на овощной базе картошку разгружать.

И вот она, француженка, вся из себя пикантная, вся во французских духах, и вся, можно сказать, в «Шанели номер 5», а ей на спину мешок с картошкой – хлобысь! – и нет француженки. А нашей, она в шинели номер 56, ей хоть мешок на спину взвали, хоть два – хлобысь! – и нет картошки.

Филиппинки, говорят, тонкие, стройные, нежные. А перед нашими все равно слабы. Они, понимаешь, тонкие. Между прочим, и у нас тонких навалом. Я лично, правда, не видел, но один мужик говорил, что есть. Правда, у нас их дистрофиками называют. Они, понимаешь, стройные. А покорми-ка их вместо всяких авокадо и бананов картошечкой три раза в день, да надень на эту филиппинку вьетнамскую одежку, «челноками» нашими из Турции привезённую прямо из Караганды, с итальянскими наклейками, да впусти её в наш автобус в час пик – ей сразу места для инвалидов уступать начнут.

Немки, говорят, хорошие хозяйки. Каждая немка, говорят, может приготовить до пятидесяти разных блюд из разных продуктов. Ну, так то же из разных. Я бы посмотрел, сколько она блюд приготовит, когда у неё всего три продукта: картошка, спички и сковородка. А моя Нинка из одной картошки шестьдесят три блюда сделает, а если с постным маслом, то и все сто. Она из этой картошки в воскресенье такой супец сварганила, что ем уже третью неделю и всё равно жив.

Англичанки, говорят, сдержанны, немногословны. А чего тут много говорить, когда пришла в магазин, купила, пошла домой. Ты попробуй быть сдержанной, когда два часа в очереди за этой картошкой отстояла, а пьяные… Потому что пьяные джентльмены все время без очереди лезут, да ещё орут на тебя: «Щас как дам фейсом об тейбл!»

Американки активные, спортивные, целеустремлённые, а перед нашими все равно слабы. У нашей каждый день кросс по пересечённой местности. Утром проснулась, всех разбудила, накормила, в детсад отвела, на работу отправила, сама на работу прибежала, восемь часов отсидела, потом по магазинам пробежалась, домой пришла и как впервые за день навернула семьсот грамм колбасы, пока картошка жарится! Может твоя американка навернуть семьсот грамм колбасы за один присест целеустремлённо? А сдать литр крови за три отгула?

Японки, говорят, тихие, вежливые, миниатюрные. Ну, наших, конечно, миниатюрными не назовешь. А нам и не надо. У нас, между прочим, женской обуви маленьких размеров – раз-два и обчёлся. Импортные кусаются, а своя промышленность только сороковой размер выпускает. Вот и представь себе миниатюру: стоит японка в кимоно с веером, а снизу сороковой размер.

Нет, ихним женщинам до наших далеко. Слабы они перед нашими женщинами. Наша тихая, как японка, вежливая, как эскимоска, активная, как американка, на соседей может поорать не хуже итальянки, весёлая, как чукча, и нежная, как филиппинка, если её филиппок рядом.

Любовь зла

Зовут меня, предположим, Александр, а отчество, допустим, Севастьянович, хотя, конечно, не в этом дело. А она, предположим, красавица была. Венера. Только в одежде и руки не отбиты. И каждый вечер эта самая Венера с работы мимо нашего местожительства ходила. А мы с брательником на неё издали глазели.

Но ведь к ней не подойдёшь, потому что она красивая, а это у них хуже всего. Но я всё-таки сообразил. Брат у меня – хороший парень. Только с придурью. В театральное училище два раза поступал, летом снова будет. А пока он драмкружок ведёт при городском ипподроме.

Я с ним, с братом, обо всём и договорился. И вот когда эта Венера опять мимо нашего дома шла, он вылетает к ней в парике и давай приставать. Дескать, как вас зовут и так далее. Она в крик. Я на помощь. Брательника через бедро и об землю. Мы этот бросок три дня репетировали. Но не всё получилось. Он на спину упасть должен был, а получилось – на голову. Но не в этом дело, главное – разговор начать.

– Здесь, – говорю, – хулиганов пруд пруди, а я самбист, боксёр, разрядник по прыжкам вперёд. Разрешите до дома проводить.

Слово за слово. Пока до её дома дошли, договорились завтра в ресторан пойти.

Назавтра я в ресторан пораньше забежал, со всеми договорился. Вечером с Венерой приходим. Швейцар двери распахивает:

– Здравствуйте, Александр Севастьянович. Вас уже ждут.

Метрдотель подбежал:

– Прошу за этот столик, Севастьян Александрович.

Перепутал все-таки. Плохо, значит, я с ним договорился. Зато официантка все по высшему разряду оформила. Венера удивляется, но ест с аппетитом. Поужинали мы с ней, официантка подходит.

– Спасибо, – говорит, – Николай Афанасьевич, что зашли.

Я встаю и, не расплачиваясь, к выходу собираюсь. Венера вспыхнула.

– Вы же, – говорит, – расплатиться забыли!

Официантка тут же закудахтала:

– Что за мелочи! Да кто же считается! Почётный гость. Ждем вас всегда с нетерпением.

Ещё бы ей не ждать, я бы на её месте тоже ждал.

Венера говорит:

– Кто же вы такой? Где на работе оформлены?

– Да так, – отвечаю, – подрабатываю в одной артели по космической части.

На улице к Венере, конечно, «хулиган» пристал. Я его, конечно, через бедро швырнул. Парик с него слетел. Он и отстал. Венера, правда, посмотрела на него как-то подозрительно и даже спросила потом:

– Где-то я его видела?

– Да, наверное, в кино снимается, бандюга. В передаче «Человек и закон».

Дня через три в театр с ней ходили. Из театра вышли, и тут же к нам «Чайка» подкатила. Как брательник шофёра уговорил, не знаю, только сели мы в неё, как в мою персональную. Там, правда, человек ещё какой-то сидел, ни слова по-русски не знал, но я сказал, что это мой телохранитель и ему говорить не разрешается. До дома её добрались. В подъезде опять к ней «хулиган» пристал. Настырный такой оказался. Пришлось его в подъезде опять отметелить.

Через неделю Венера ко мне в гости пришла. Родню я, конечно, всю в кино сплавил на двухсерийный фильм. Сидим с Венерой в «моей» квартире, сухое вино попиваем, танцуем под радиостанцию «Маяк».

Вдруг в определённый момент музыка прекращается, и брательник мой голосом Левитана произносит:

– Герасимову Александру Севастьяновичу за важное научное открытие в области космического пространства присудить премию в размере годового оклада.

С годовым окладом брательник, конечно, переборщил, но все равно эффект был потрясающий. Венера даже загрустила от моей знаменитости.

Чувствую, созрела девчушка для серьёзного предложения, но не тороплюсь. Пусть, думаю, для верности в одиночестве дозреет.

Неделю к ней не появлялся. Сама не выдержала, позвонила.

– Здравствуй, – говорит, – это я. – Голос грустный. Влюбилась окончательно. – Знаешь, этот тип опять ко мне приставал.

Я возмущаюсь:

– Псих какой-то, давно пора его в милицию отправить.

Она говорит:

– Нет, он не псих. Он такой несчастный. Я, наверное, за него замуж пойду.

Я кричу:

– Как это замуж, а я как же?

Она говорит:

– У тебя и премия, и машина, и квартира, а у него только синяки. Ты не сердись, но раз он столько из-за меня вытерпел, значит, любит по-настоящему.

И всё. Кончился роман. Вот и разбери, что этим самым женщинам надо. Ведь всё у человека было, а она к другому ушла. Верно про них, про женщин, в народе говорят: «Как волка ни корми, он всё равно в лес смотрит».

Украли жену

Не могу сказать, что я плохо женился. Нет, моя жена – симпатичная женщина. Некоторые даже могут назвать её красивой, кто других не видел. Она симпатичная, миниатюрная. Метр восемьдесят. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, губки мозолистые. И косая сажень. Причём не только в плечах. По всему телу косая сажень. А рукодельница какая! Ой, что руками выделывает! Вот к чему своими золотыми руками ни притронется, того уже нет.

А если, допустим, на неё косо взглянул… Или, предположим, в дверь вошёл, а её, как женщину, забыл вперёд пропустить, всё, так головой об косяк долбанёт, что потом неделю косяк ремонтируешь. Но отходчивая, сразу отходит и с разбега – ногой в живот. Но зато незлопамятная. Сразу всё забывает и поёт себе, и поёт. Слуха вообще нет, голос сильный, но противный. Так что уж лучше головой об косяк, чем эта пытка пением. И вот всё это счастье мне одному досталось. Я даже от неё один раз уходил, вернее, попытался. Так она вены вскрыла. Да не себе – мне. И с тех пор живу, как за каменной стеной. Правда, стена эта с решётками.

А тут вдруг мода пошла: людей воруют, а потом выкуп требуют. Ну, думаю, мне-то вряд ли так повезёт. Но на всякий случай стал слухи распускать, что наследство из Парижа получил. Вот-вот документы оформлю и стану миллионером.

– Ходить у меня, – говорю, – Люся, будешь вся в шелках, пить только шампанское, закусывать только золотыми зубами.

А сам думаю: «Хоть бы ты пропала».

Она и пропала. День нет, другой нет, а на третий день звонит какой-то тип и говорит:

– Если хочешь видеть свою жену живой и здоровой, положи в свой почтовый ящик пятьдесят штук зелёных!

– Щас, – говорю, – только штаны надену.

Пошёл, положил в свой почтовый ящик три рубля.

Ночью тот опять звонит:

– Ты свою жену видеть хочешь?

Я говорю:

– Конечно, конечно… нет.

Он даже дар речи потерял. Потом в себя пришёл, говорит:

– Ну, тогда ты её сейчас услышишь.

И тут же Люська трубку взяла:

– Ты, козёл, собираешься меня выкупать?

– Ну да, – говорю, – подпрыгни сначала.

Она говорит:

– Домой вернусь – убью!

Я говорю:

– Ты попробуй сначала вернись.

И слышу крики, удары, вопль какой-то:

– Ой, мамочка, больно!

Но вопль не женский, а мужской. Ну, думаю, началось. Трубку положил.

На другой день снова звонок:

– Сейчас с тобой пахан говорить будет.

А по мне – хоть президент.

Пахан трубку взял, говорит:

– Ты свою жену собираешься выкупать?

Я говорю:

– Ты посмотри на неё внимательно. Ты бы такую стал выкупать?

Он даже в трубку плюнул. На другой день снова звонит:

– Забирай жену!

Я говорю:

– За сколько?

Он говорит:

– Тысяч за пятнадцать.

Я говорю:

– Нет, только за двадцать.

Он говорит:

– За двадцать мы лучше тебя самого пришьём.

Я говорю:

– Тогда Люська у вас навсегда останется.

А там слышу опять удары, звон разбитой посуды. Трубку положил.

На следующий день этот пахан опять звонит:

– Как человека прошу, забери жену.

Я говорю:

– Да что вы с ней цацкаетесь, выгоните, и всё.

– Пробовали, упирается, прижилась, бьёт нас, стерва.

– А споить не пробовали?

– Пробовали, все вокруг вдупель, у неё – ни в одном глазу. – И заплакал. – А ведь она как напьётся, петь начинает, вот где пытка-то. – И зарыдал. Потом успокоился, говорит: – Может, в милицию заявить?

Я говорю:

– Ну вы, братаны, даёте – в милицию. Что ж вы в милиции скажете, что вы человека украли? Это же срок.

Он говорит:

– Лучше век свободы не видать, чем твою жену хоть один день.

Видно, не послушались меня, потому что на другой день все менты ко мне пришли.

– Иди, – говорят, – освободи пацанов, она их в заложники взяла.

Поехали на эту малину, дверь выбили, ворвались. Я такого не ожидал. Один бандит стоит – посуду моет, второй сидит – картошку чистит, третий лежит – пятки Люськины чешет.

Увидели меня, на колени упали:

– Братан, не дай погибнуть, спасай.

Я, конечно, для порядка покочевряжился немного, десять штук с них срубил. Пять себе, пять ментам. Люська орать начала, за пять штук хотела всех ментов за Можай загнать. Но потом успокоилась. Я ведь средство против неё знаю: у неё за ухом такая точка эрогенная есть, если я её туда поцелую, она как шёлковая становится. Так вот, пять ментов с собакой её держали, пока я до этой точки дотянуться смог.

Отстаньте

Она и ходит как-то не так. Походка у неё какая-то утиная. Но мне же с ней не в балете танец маленьких индюков исполнять. А так, по комнате, пусть себе переваливается.

Забыть не могу, как только познакомился с ней, как только глянул на неё, в голову почему-то всё время лезли детские стихи: «Приходи к нам, тетя Лошадь».

Да, кому-то она могла показаться не очень красивой. Нет, она, конечно, не Синди Кроуфорд и даже не Нонна Мордюкова. Скорее уж, Василий Иванович Шандыбин, только поменьше. Он поменьше.

А кто-то мог подумать, что она недостаточно образованна. Да, она по сей день считает, что столица Украины – Львов. Но это проблема не её, а Украины.

Я ничего этого не замечал. Я был очарован её обаянием. Я как увидел её впервые, сразу понял, что это – любовь до гроба, то есть года на два. Больше вряд ли удастся. Никогда не забуду ту ночь после свадьбы. Она так сжала меня в своих объятиях, что я понял – эта первая брачная ночь будет моей последней. Дальше не помню ничего. Помню только, уже под утро она призналась, что до меня у неё уже был один. Муж.

– Что с ним? – только и спросил я. – Где он сейчас? На каком кладбище?

Молчание было мне ответом. Она вообще редко говорила. Практически раз в день. Но с утра до вечера.

А как она готовила! Боже мой! Вершина её кулинарного искусства – пельмени, если я их предварительно куплю в магазине, вскипячу воду, посолю и из пачки в кастрюлю высыплю.

Вот почему у меня рост – метр шестьдесят восемь в кепке и на роликовых коньках. Врачи говорят, от того, что я на ней в восемнадцать лет женился.

– Если бы, – говорят, – хотя бы до двадцати подождал на её харчи переходить, успел бы подрасти.

Она ведь еду обычно не солит, чтобы не пересаливать, потому что я ем и плачу, а слёзы и так солёные.

К нам как-то в гости один мой друг пришёл, штангист и йог одновременно. Гвозди мог есть, ядом запивать. Всё переваривал. Она его своим фирменным перцем маринованным угостила. Он всего одну луковицу съел. Долго потом головой мотал, будто обухом его огрели. И потом только спросил:

– А совсем без внутренностей человек сколько может прожить?

Меня как-то по ошибке в милицию забрали, с каким-то рецидивистом спутали. Так я те три дня тюремной баландой питался. До сих пор как самые сытные в своей жизни вспоминаю.

И причёска у неё какая-то странная: то ли воронье гнездо, то ли барсучья нора. Но очень нравится холостым барсукам и незамужним воронам. Они всё время туда пытались яйца откладывать.

Она и меня под бокс стригла. Была такая причёска после войны. Многие её забыли, и те боксёры уже давно вымерли. А она помнит, и меня всё стригла под них. И после её стрижки дня два собаки от меня врассыпную и на луну выть начинали.

Нет, конечно, и мне не всё в её внешности нравилось. Не всё у неё с личиком, конечно, получилось. Глазки подозрительные, как у вахтёра, ножки багорчиком, ручки ухватиком и губки мозолистые. А носик таким шнобелем торчит, что голову от ветра разворачивает.

А какая у неё родня! Помню, только поженились, прихожу домой. На полу ковёр восточный лежит. Я думал – приданое. Шагнул на него. Такой хай поднялся! Оказывается, это не ковёр, а её родственник в халате и тюбетейке из Ташкента отдохнуть прилёг.

У неё полно родственников, и нет, чтобы в Швейцарии, чтоб денег занять. Тут братец из Сибири телеграмму мне дал: «Вышли денег на дорогу». Я выслал. Он приезжает. Я спрашиваю: «Зачем приехал?» Он говорит: «Как зачем, денег у тебя занять».

А она и садовод-любитель. Весь наш участок, шесть соток, цветами засеяла. Хоть бы одна тычинка взошла. Я уж не говорю о пестиках. Кучу денег на семена истратила, а весь участок голый, как череп Фантомаса. А она поливает всё лето, удобрения сыплет. Осенью говорит: «Наверное, я семена не тем кончиком посеяла, все цветы внутрь земли выросли».

Ох и умная. Тут где-то на рынке на все деньги, что были, долларов накупила. По выгодному курсу. У цыган. Довольная такая пришла.

Говорит:

– Я проверила – настоящие. Зелёного цвета, и на них американский президент нарисован.

Я посмотрел. Зелёные-то они зелёные, только Джордж Вашингтон на них с бородкой, в кепке, и написано по-русски «сто долларов».

Я о ней часами могу рассказывать. Ровно столько, сколько она в гости собирается. Мы как-то к друзьям на Новый год ходили. Уже и президент всех поздравил, и куранты двенадцать пробили. Соседи за стенкой напиться и подраться успели, а она только вторую ресницу красить начала. Уж эти друзья звонят, говорят: «Если вы ещё приходить не раздумали, зайдите по дороге в магазин, водку с закуской захватите, а то мы уже всё съели».

Она вообще у меня везучая на редкость. Вот если поскользнётся и на спину упадёт, обязательно нос расшибёт.

А аккуратная какая! Полы каждую неделю тряпкой моет, а её, тряпку, раз в полгода стирает.

Я как-то летом, по рассеянности, в домашних тапочках на улицу вышел. Так мне дворник замечание сделал, что я асфальт пачкаю.

И при этом такая педантка, такая аккуратистка. Вот ночью встанешь водички попить, назад в спальню возвращаешься, а кровать твоя уже застелена.

И в то же время храпит так, что стёкла дребезжат. Пока с ней жил, три ушанки сносил, причём на улицу ни разу не надевал, только по ночам.

И с характером у неё всё тоже в полном порядке. Всегда и во всём виноват я. Даже когда американцы вторглись в Афганистан, она влетела в комнату с криком: «Допрыгался, козёл?» Видно, спутала меня с бен Ладеном.

Сижу как-то у телевизора, слушаю песню, вдруг она как заорёт:

– Что ты уставился на эту певицу? Что у тебя с ней было?

А что у меня могло быть с Сергеем Пенкиным?

А то как-то сижу за столом, никого не трогаю. Она входит в комнату с чашкой. Чашка падает на пол и разбивается. Она на меня зло так смотрит. Я говорю:

– Ну что, не придумала ничего?

Сижу, молчу. Она как заорёт:

– Молчишь тут под руку!

Нашлась, умница.

А когда её спрашивают:

– Ты своего мужа любишь?

Она отвечает:

– А как же, я вообще мужчин люблю.

Мне, конечно, друзья намекали, что не всё в моей жизни хорошо складывается, не всё получается, как у нормальных людей. Говорили, что если бы я взял себя в руки, ушёл бы от неё, переоделся хотя бы в телогрейку, постригся хотя бы наголо и перестал бы всякие лишние слова употреблять, которым у неё научился, то лет бы через пять, когда выветрится запах её духов, от которого вянут не только цветы, но и уши, удалось бы мне жениться на какой-нибудь женщине, которой тоже нечего терять.

И я послушался, собрал свою волю в кулак и ушёл от неё. И долго жил один. Дня три. А потом сложил все свои вещи в целлофановый пакетик и вернулся назад. А она увидела меня и заплакала.

Мне и сейчас часто говорят:

– Брось ты её, не пара она тебе.

А мне она нравится. И отстаньте вы все от нас!

Секс-поза

«Дорогая редакция! Мы с мужем оба немолодые. Нам уже под пятьдесят и ослаблены разными болезнями. У меня радикулит, у мужа – боли в спине, но мы не хотим отказываться от сексуальной жизни, просто не знаем, как её лучше наладить. Подскажите, какая поза подошла бы нам больше всего.

А. и В. Хохловы, Москва».

«Дорогие А. и В. Хохловы. Мы получили ваше письмо. Рады, что вы подписываетесь на наш журнал и что вас волнуют проблемы секса. Советуем тем, кто слабее, выбирать позиции, при которых вы находитесь внизу. Ослабленному партнёру надо лечь на спину, тогда второй партнёр может сесть верхом и даже поставить одну ногу рядом с кроватью, чтобы снять с партнёра нагрузку. В любом случае толчки и фрикции должен совершать тот, у кого лучше со здоровьем. Желаем удачи».

«Уважаемая редакция! Спасибо вам за совет. Мы сделали всё так, как вы посоветовали. Я легла на спину, а мой муж, Анатолий, сел верхом. Но у нас так почему-то ничего не получалось. То ли мой радикулит мешал, то ли мы уже привыкли за тридцать лет. Ведь мы до этого знали всего две позы: стоя, когда стояли в очереди за квартирой, и лёжа, когда эту квартиру получили. Где-то через полчаса у мужа уже и по-старому тоже перестало получаться. Тогда мы на другой день попробовали, как вы советовали. Муж, Анатолий, опустил одну ногу на пол, чтобы разгрузить мой радикулит. И что-то даже начало получаться. Поскольку на тот момент у мужа со здоровьем было лучше, чем у меня, то все толчки и фрикции, как вы советовали, совершал именно он, до тех пор, пока не поскользнулся. А поскользнулся он потому, что кошка наша, Муська, стала тереться об его ногу, и он, не прекращая толчков и фрикций, попытался её той же ногой отогнать. Но сделал это так неудачно, что полетел с кровати, потянув за собой меня с моим радикулитом. Мы оба грохнулись на пол и долго не могли разнять объятий, хотя было уже не до толчков и фрикций. Сейчас муж, Анатолий, уже выздоравливает. При падении его от напряжения так скрючило, что теперь у него радикулит сильнее, чем у меня, и на ногу наложили гипс. Но, несмотря на то что он теперь ходит с костылём, мы от секса отказываться не собираемся и просим вас всё же подсказать нам, какая ещё поза теперь, учитывая костыль, могла бы нам подойти. Ведь мы ещё не старые и хотим полноценно участвовать в общественно-сексуальной жизни страны.

А. и В. Хохловы, Москва».

«Дорогие А. и В. Хохловы! Приятно узнать, что жизненные невзгоды не отбили у вас тяги к сексуальным композициям. Что касается позы, то при ослабленном здоровье самое простое, что можно вам порекомендовать, – это чтобы мужчина сидел на стуле, а партнёрша была сверху, стимулируя друг друга по мере возможности. Желаем успеха.

Редакция».

«Дорогая редакция! Спасибо вам за вашу заботу. Мы всё сделали так, как вы написали. Муж мой, Анатолий, сел на стул, а я попыталась сесть сверху, для чего придвинула к стулу стол и уже с него стала спускаться, скользя по телу мужа. Он в это время пытался стимулировать, готовясь проводить толчки и фрикции. Но именно в это время наша кошка, Муська, видно испугавшись нашей композиции, кинулась нас разнимать и при этом вцепилась когтями в живот мужа. Муж рванулся, и мы оба грохнулись на пол. Сейчас, когда я пишу вам это письмо, мы оба находимся в гипсе. Однако мы ещё не старые, но отказываться от секса не собираемся и просим вас, подскажите нам позу, при которой и мы могли бы получать наслаждение, а кошка наша, Муська, не очень пугалась.

А. и В. Хохловы, Москва».

«Уважаемые А. и В. Хохловы! Приятно, что вы снова нам написали. Значит, жизненные невзгоды не смогли сломить вашего духа и тяги к сексу. Что касается позы, то, поскольку вы уже имеете немалый опыт, можем порекомендовать вам позу «водопад», которая, мы уверены, доставит вам массу удовольствия. Это наиболее экзотический и лёгкий вариант позы 69. (Схема прилагается.) А что касается вашей кошки Муськи, налейте ей в блюдце молока, чтобы она вам больше не мешала.

С приветом, редакция».

«Уважаемая редакция! Проклинаем тот день, когда подписались на ваш журнал. Лучше бы мы вас не знали, ни вас, ни ваших сексуальных поз. Мы сделали всё, как вы посоветовали. Муж стал надо мной, я обняла его ногами за шею. Он отбросил костыль и поднял меня. Я, естественно, дёрнулась, а он от тяжести моего веса попятился вместе со мной задом, а тут – блюдце с молоком, которое мы, по вашему совету, налили кошке Муське. Муж, Анатолий, наступил ногой в блюдце и стал заваливаться. Я стала хвататься рукой за первое, что мне попалось под руку. Но удержаться за это первое и последнее попавшееся не смогла и штопором врезалась головой в пол, а Анатолий, падая назад, треснулся головой об стол и вырубился. В результате мы сейчас оба лежим в клинике. Но, как только выздоровеем, приедем к вам в редакцию и устроим вам такие толчки и фрикции, что вы навсегда забудете все свои позы и композиции, потому что мы хоть и слабые здоровьем, но от секса отказываться не собираемся!»

Приметы

Не знаю, как вы, а я в приметы больше не верю, а то больно накладно.

А раньше – как дурак. Помню, поженились мы с моей Настёнкой. Из ЗАГСа домой приехали, хотели в квартиру зайти, как тёща говорит, что примета такая есть, кто первым в квартиру войдёт, тот и будет в семейной жизни главным. Жена как услышала про это, как рванёт вперёд, а я её как схвачу за платье да как назад дёрну. Она меня как раз локтем в физиономию и заехала, то есть первый раунд у нас закончился вничью. Она с платьем разорванным, я с носом разбитым.

Тёща говорит:

– Вы так до семейной жизни не доживёте. Ты, – говорит, – лучше возьми её на руки, вместе и войдёте.

Взял я Настюшку на руки, но она вверху не проходила, я её поперёк положил, только вперёд пошёл, как о платье её длинное споткнулся и хрясь её башкой об косяк.

И целую неделю я главным был в доме, пока она в себя не пришла.

Потом, конечно, помирились, забыли всё это. Причём она быстрее забыла, у неё после удара об косяк вообще память на три месяца отшибло.

И вот, живём мы семейной жизнью, хорошо живём, но чего-то не хватает.

И вот как-то я с утра пошёл на работу и вдруг вспоминаю, что мобильник дома забыл, а она ещё дверь за мной не успела закрыть, а примета есть, что возвращаться нельзя, а то дороги не будет.

Я говорю жене:

– Принеси мобилу.

Она приносит и даёт мне через порог, а есть примета – нельзя через порог ничего брать, это к ругани. Я её, чтобы в коридор вытащить, за руку как дёрну, она как об косяк врежется башкой, и опять с катушек. Ну, дался ей этот косяк.

В больнице потом, конечно, отлежала, но зато же не поругались.

А если бы вернулся, верняк, дороги бы не было. А так, на «скорой» домчались, всюду зелёный свет.

Но ничего, живём потихоньку, в театр где-то на третий год пошли. Идём, опаздываем уже, и на тебе, кошка чёрная дорогу перебежала. Я жену за руку, разворачиваюсь и в обход, к другому метро, километра два лишних протопали, но зато никаких неприятностей. Только с контролёром в театре подрались. Он после третьего звонка не пускал в зал. Так, что жена одна балет досматривала, а я в отделении милиции в обезьяннике танцевал.

А если бы пошли на чёрную кошку, вообще неизвестно чем кончилось. А так десять суток отсидел и на свободу с чистой совестью.

А тут на работу опаздываю, а дорогу тётка переходит с пустыми вёдрами. Где она их взяла-то в городе? Может, купила, домой несла, но не донесла. Я как дуну ей наперерез. Она, видно, подумала, что я её грабить собираюсь, и ещё быстрее вперёд кинулась. А мне ведь её обогнать да оббежать надо. Она до подъезда добежала, дверь открыла, но я успел ногой по двери врезать. Дверь ей по башке, она с вёдрами загремела, я её так аккуратненько обошёл, а тут как раз из двери два амбала на шум выскочили. Один её муж, другой – сын, и так меня отметелили, но не насмерть. А если бы она успела мне дорогу с вёдрами перейти, всё, конец, вообще бы убили.

Оклемался я, из больницы вышел, прихожу, а жена вещи собирает.

– Ухожу, – говорит, – от тебя. Плохая примета – с дураком жить.

– Иди, – говорю, – я же у тебя первый муж, а это верная примета, первый блин комом.

В общем, я у неё первый, а она у меня, даст Бог, не последняя. Но уже без примет.

Сексуха

У нас сейчас не жизнь, а прямо сексуальная революция. По телику какую программу ни включишь, либо про то, либо про это. На улице на каждом ларьке – порнуха, в газетах – сплошные объявления о секс-услугах. Сам читал объявление: «Уборщица, 68 лет, ищет работу. Интим не предлагать». Видно, достали бабульку.

Но что интересно, что при всём этом сексуальном разгуле мы, по статистике, по сексу отстаём от самых слаборазвитых стран. А знаете почему? Потому что мы все семьдесят пять лет советской власти отдавались только партии. И она при помощи своего аппарата… оставила всю страну в интересном положении, из которого мы не можем выйти до сих пор.

Вы все, конечно, помните, что при коммунистах у нас секса не было вообще. Одна гражданочка так на всю страну по телику и заявила: «Секса у нас нет!» То есть дети у нас были, а секса – ни-ни… Нет, сами-то коммунисты этим баловались. Но народу – ни слова. В постели если и была борьба, то только классовая. И у Ленина с Крупской, и у Маркса с Энгельсом. Однако Ленин по этому вопросу даже целую работу написал – «Лучше меньше, да лучше». О чём это он, как не о своём личном, наболевшем.

Да что там Ленин, вспомните гимн революционный «Интернационал». Это же чистый секс-гимн. Начинается он довольно оптимистически: «Вставай!» Причём не просто, а проклятьем заклеймённый. Потом продолжение уже более пессимистическое: «Никто не даст нам!» А заканчивается уже совсем пессимистически: «Своею собственной рукой».

Сталин пошёл по ленинскому пути. Хотя делал вид, что он не по этой части. Однако есть сведения, что во время ссылки в Туруханском крае он жил в избе у одной крестьянки. Он что там, ночами с ней занимался вопросами ленинизма? Тогда почему в этой деревне до сих пор все дети говорят с грузинским акцентом?

Хрущёв разводил свою кукурузу, однако тоже был на сексе зацикленный. Всюду совал свой кукурузный початок. Он вообще какой-то странный мужик был. Например, всех художников-абстракционистов называл п…сами. Представляете, что бы с ним было, если бы он вблизи увидал Борю Моисеева…

Зато Леонид Ильич – тот красавец был. Как же он целоваться любил! Причём, по молодости, только с женщинами. А уж потом, когда зрением ослаб, так без разбору, со всеми подряд. С Хонеккером, с Живковым. С Цеденбалом целоваться не любил. Утверждал, что Цеденбал плохо держит засос.

Потом – перестройка. Горбачёв. Можно было, конечно, подумать, что он не по этой части, однако все эти его «начать, принять, обострить и, главное, углубить». Нет, начать-то он начал, нормально, и даже углубить ему удалось, а вот закончить по-человечески – не вышло.

Что касается Бориса Николаевича, то он, конечно, мужчина видный, женщинам нравился. Но, правда, в его митинговое время кто из женщин-то рядом был? Новодворская да Хакамада. Новодворская его как бывшего коммуняку близко к себе не подпускала, а Хакамаду он всё время путал с Хиросимой, поэтому сам к ней близко не подходил.

Ну, кто у нас ещё? Жирик – тот вообще сдвинутый на этом вопросе. Это однозначно. Клинтон в Америке пару раз с Моникой что-то изобразил, так его чуть из президентов не выкинули. А наш Жирик всему миру про всех своих проституток рассказал, он же на всю страну обозвал Клинтона сексуальным маньяком. Во уделал!

Что касается Путина, то тут пока ничего плохого сказать не могу, знаю, что он сейчас всерьёз укрепляет свою властную вертикаль. Так что у него ещё всё впереди. Нет, что касается Путина, то тут ничего плохого сказать не могу, потому что пока что сам пожить хочу. Хоть с кем-нибудь, но посимпатичнее.

Любовь

Любовь – великое, замечательное чувство, на котором держится мир. Собственно, не будь любви, человечество бы просто вымерло. Любовь возвышает человека, делает его счастливым. Вдохновляет на великие дела. Сколько стихов написано из-за любви, сколько открытий совершено, сколько глупостей сделано.

Как часто бывает: умный человек – и вдруг резко поглупел, стал слабо соображать, мозги набекрень, дурак дураком – влюбился. Ходит, как сомнамбула, в ней видит только хорошее. Она и красавица, и умница. Да, любовь слепа. Да что там любовь, сам слепым становишься.

– Она у меня – самая красивая! Красивее всех! Посмотри, какая красавица!

Я глянул. Потерял дар речи. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, щёчки узловатенькие, губки мозолистые. И шнобель такой, что голову от ветра разворачивает.

Я рот открыл, минуту слова сказать не мог – опешил. Потом справился с собой, говорю:

– Ты её больше никому не показывай.

Он говорит:

– Почему?

– Отобьют.

Что любовь с людьми делает? Вдохновляет на подвиги. Один альпинист в честь любимой открыл вершину Тамара; другой, астроном, в честь любимой открыл звезду Надежда; а третий, бизнесмен, в честь любимой открыл платный туалет – «Глафира Степановна». Первые две не видят ни вершины, ни звезды, а Глафира каждый день меняет туалеты и бесплатно ходит в заведение своего имени.

А один мужик от великой своей любви решил после свадебного ужина жену на руках отнести в постель.

– Мы, – говорит, – весь медовый месяц проведём в постели.

Как в воду смотрел. Невеста у него не худенькая была – 86 килограмм. Да ещё съела на свадьбе не меньше. А он к тому же ещё выпил. Короче, поднял он её на руки и заваливаться стал. Куда-то их в сторону понесло, стол опрокинули, тёщу сбили с ног, выбили окно и грохнулись со второго этажа на мостовую. Но он своё слово сдержал – медовый месяц провели в постели, в гипсе.

Ой, что только любовь с людьми не делает! У меня друг женился по любви. И жили вроде бы неплохо дня три. А потом он её ревновать начал к каждому столбу. Чего ревновать-то? На неё охотников, даже если заплатить, не найдёшь. Но он просто с ума сходил. Всюду соперников искал. А в этом деле кто ищет, тот всегда найдёт.

Однажды домой возвращается, а у него в ванной мужик полуголый в одной майке. Он же не знал, что это слесарь-водопроводчик. Муж его к стенке и давай орать:

– Что у тебя с ней было?

Тот говорит:

– А чего было? Я ей трубы поменял, вентиль сменил, патрубок поставил, всё прокачал, два часа над ней работал.

– Два часа! – Муж за голову схватился.

– Да, вот деньги получу и пойду.

Муж его за горло схватил:

– Она тебе ещё и деньги за это платит?

– А как же, – тот кричит, – забесплатно ты сам с ней мучайся!

Чуть до смертоубийства дело не дошло.

А с женщинами любовь что творит! С этой женской любовью тоже никакой логики. Жёны как считают: если муж дома не ночевал, значит, изменял. Ну как можно целую ночь изменять? Откуда столько здоровья? Один мой знакомый пришёл в пять утра. Без сил, поддатый, в помаде – с совещания. Жена спит. Он только ботинки снял, думает: «Сейчас наконец отдохну». И вдруг она просыпается, выхватывает скалку из-под подушки и кричит:

– Ты где был?

Он говорит:

– Где был, где был. Не видишь, на работу иду.

Ботинки надел и пошёл. Отдохнул, называется.

Нет, женщинам любовь точно ума не прибавляет. Вот у одного моего знакомого артиста жена ревнивая жутко. Он у неё народный, и она его ревнует ко всему народу. Ходит на все его спектакли.

Он Дездемону в первом акте поцеловал, так в третьем акте душить некого было – жена в антракте сама её чуть не задушила.

А в детском спектакле он должен был Бабу-ягу поцеловать, чтобы она в Елену Прекрасную превратилась. А из зала крик:

– Я тебе дам Елену Прекрасную! Так дам по башке, что ты на всю жизнь останешься Иванушкой-дурачком!

Выскочила на сцену и так эту Бабу-ягу отмутузила, что эту сцену на бис повторяли два раза.

Вот что любовь с людьми делает. Да, любовь глупа. Берите пример с умных. Умный – он весь в делах, весь в проблемах, весь в доходах. А глупая любовь – это же сплошные убытки. Умные – хорошеют, а глупые – убивают себя любовью. И всё же мы не такие дураки, мы не хотим быть умными, потому что нам нравится любить. И нет ничего прекраснее этой глупости!

Секретарша[1]

Я как новым русским стал, так у меня вообще никаких проблем, кроме секретарши. Мне эту секретаршу один старый русский уступил.

Он сказал:

– Девушка так работать любит, что я не справляюсь. А ты молодой, может, и выживешь.

Она у меня так работала, что я ей каждый месяц зарплату повышал. И только тогда остановился, когда она больше меня получать стала. Нет, вы не подумайте чего плохого. У нас с ней чисто рабочие отношения. И только иногда после работы мы с ней чай пьём. И вот лежим мы с ней, пьём чай, и она мне говорит:

– Что ж это мы с вами последнее время всё чай да чай?

Я говорю:

– А вы чего ещё хотите?

Она говорит:

– Я хочу, чтобы вы пошли в аптеку и попросили себе средство какое-нибудь, чтобы у вас хоть что-то, кроме чая, получалось.

Ну, я и пошёл. Говорю:

– Есть у вас такое средство, чтобы у меня хоть что-то получалось?

Она говорит:

– Слабительное, что ли?

Я говорю:

– Нет, скорее наоборот, мне от слабости.

Она говорит:

– Галь, тут какой-то придурок пришёл, не поймёшь, чего хочет.

Я говорю:

– Ну, чего ж тут непонятного, мне нужно, чтобы всё, что раньше не получалось, теперь шло как по маслу.

Она говорит:

– Так бы сразу и сказали. Галь, дай ему касторки.

Я говорю:

– Да нет, вы меня не так поняли, дайте мне такое средство, чтобы моя секретарша довольна была.

– Диван, что ли?

Я говорю:

– Да нет, диван у нас уже есть. Мне нужно, чтобы на этом диване что-нибудь получалось.

Она говорит:

– Ах, вот в чём дело. Тогда вам мазь нужна. Вы за час до этого помажьте, и всё.

Я говорю:

– Что помазать? Диван?

Она так внимательно посмотрела на меня и говорит:

– Башку себе помажьте. Я вижу, вам надо сначала голову подлечить, а уж потом вы найдёте, что помазать.

Ну, я взял мазь, пошёл на работу, голову и помазал. Смотрю, а у меня через час волосы на голове дыбом встали, а секретарша в тот день вообще не пришла. А когда мы на другой день встретились, она говорит:

– Странное вы какое-то средство выбрали: воздействовать на органы чувств через больную голову. Вот тут, в журнале «Здоровье», пишут, что есть такое народное средство – сельдерей, которое помогает таким, как вы, стать полноценным мужчиной.

Ну, я и пошёл на рынок. Нашёл там самого полноценного мужчину с сельдереем. У него лицо такое – на велосипеде не объедешь, и такое красное, будто он одним сельдереем закусывает.

Я ему говорю:

– А как вашим сельдереем пользоваться, чтобы стать полноценным?

Он говорит:

– Берёшь и употребляешь.

Я говорю:

– А как его употреблять?

Он посмотрел на меня так внимательно и говорит:

– Ты так вопрос ставишь? Тогда специально для особо тупых объясняю медленно: берёшь сельдерей и привязываешь, и будто заново родился.

Я говорю:

– А к чему привязываешь?

Он говорит:

– К слабому месту, ты, судя по всему, к голове должен привязывать.

Купил я сельдерей, встретился с секретаршей и говорю:

– У вас верёвочки нет? Сельдерей привязать.

Она говорит:

– Чего уж там верёвочки, вам заодно уже и мыло надо.

Я говорю:

– Это почему?

Она говорит:

– Потому что из сельдерея надо сок гнать и пить его, пока человеком не станешь.

Я взял и сделал, как она сказала, выпил сразу два стакана, чтобы уж раз и навсегда. Она приготовилась, ванну приняла, на диване прилегла в позе змеи. А у меня вдруг от этого сока мой личный водопровод прохудился, что я стал бегать от неё в одно место. Только до дивана дойду, только она ко мне руки протянет, как я опять убегаю. А когда этот фонтан иссяк, уже на работу пора стало.

Секретарша говорит:

– Хватит вам самодеятельностью заниматься, сейчас такие врачи есть китайские, иглоукалыватели, мёртвого поднимают.

Ну, я нашёл одного, типичный китаец. Высокий, краснощёкий и фамилия типичная, китайская, – Дзянштейн. Разложил он меня в кухне на полу, вставил в разные места иголки и говорит:

– Каждая точка на теле человека соответствует какому-нибудь внутреннему органу, и все эти точки я изучил. Осталось только узнать, какому именно органу они соответствуют.

В общем, вышел я через месяц из больницы, а секретарша говорит:

– Надо вам к нормальному врачу, а по пути – к патологоанатому.

Я думаю: «Только этого мне не хватает. Я уже и сок пил, и мазью мазался, и иголки куда не надо втыкал. Что мне ещё осталось?»

Взял да и поменял секретаршу. И всё нормально стало. Пью теперь чай с референтом. Симпатичный такой референт, и фамилия подходящая – Кривозадов!

Случай с артистом

Один артист, народный, знаменитый, красавец, секс-символ 80-х. Это не важно, что у него сейчас только символ остался, но женщины до сих пор по нему умирают.

И вот этот артист приехал с женой отдыхать в санаторий. Жена от него ни на шаг не отстаёт, зная его любвеобильный характер. А он по старой привычке всё равно вокруг поглядывает. Особенно одна довольно молодая женщина ему приглянулась. Миловидная, стройная, веселая и озорно так на него поглядывает.

Они дня три в гляделки так играли, играли. Он мимоходом стал ей знаки внимания оказывать, если без жены оставался. Она, жена, на процедуры, а артист девице то цветок подарит, то безделушку какую-нибудь подкинет.

А однажды совершенно случайно встретились в коридоре. Нет вокруг никого. Он её за руку хвать и говорит:

– Послушай, красавица, мы люди взрослые. Вы мне нравитесь, я вам, по-моему, тоже.

Она говорит:

– А вы меня не помните?

Он говорит:

– Постой, постой, кажется, вспоминаю. – Он, конечно, ничего не помнил, столько в его жизни этих хорошеньких было. – Ну-ка, напомни, где это было?

– А вы в наш город приезжали пять лет назад. Мы даже встречались с вами два раза.

– Ну, как же, Тверь, да?

– Да, – говорит она, – правильно, Новгород.

– А потом что было?

– А потом вы уехали, обещали звонить, писать, обещали в Москву перевезти.

– Это я, точно, мой почерк. Ну и что, писал, звонил?

– Нет.

– Ну, точно я, – погрустнел. – Жизнь затюкала, а я ведь долго потом вспоминал тебя. Но такая вот жизнь.

– Да, – опустив глаза, сказала Галя, – жизнь у вас тяжелая, не то что у нас.

– А что у вас?

– А у нас жизнь лёгкая, мы всё помним.

– Короче, – говорит он, – ты видишь, как меня жена пасёт.

– Вижу, – говорит Галя, – пасёт, как редкого племенного быка. Знает, видно, ваш характер.

– Характер, – говорит Александр, – это единственное, что у меня хорошего.

– И талант, – сказала Галя.

– Ладно, – согласился Александр, – талант и характер. Но давай к делу. Я время выкрою. Слиняю сегодня на два часа, пока жена в кино пойдёт. Я это кино уже смотрел, когда в нём снимался.

– Ой, мне так вы в этом фильме понравились, я, пожалуй, тоже в кино пойду, на вас посмотрю.

– Посмотришь живьём, – сказал как отрезал Александр, – я тебе так всё покажу. Ты в каком номере живешь?

Галя опять глаза опустила, видно, покорилась судьбе:

– В третьем, второй коттедж на первом этаже.

– На первом, – повторил Александр. – Там шторы есть?

– Есть.

– Значит, шторы закрой и свет погаси, чтобы никто ничего не подумал, я к тебе в восемь вечера приду. Лады?

– Лады, – покраснела Галя. – А вы потом опять не позвоните, не напишете?

– Я тебе когда-нибудь в жизни врал? – с пафосом сказал Александр. – Ты извини, что я так по-деловому, просто нет другого варианта.

– Хорошо, – тихо сказала Галя.

Александр подумал и добавил:

– Хватит тебе в твоей Твери прозябать. В Москву тебе пора, в модели, в актрисы, с такой фигурой, с таким лицом. Иди, и в восемь вечера чтоб как пионер была готова. Да, на вот тебе деньги, купи чего-нибудь выпить и закусить, я-то этого сделать не могу.

Женщина совсем пятнами пошла, но кивнула, деньги взяла и, пунцовая, пошла в свой коттедж.

Ровно в восемь артист, красавец, кинозвезда лёгкой походкой приблизился к коттеджу, нашёл номер три и юркнул в него, не стучась. В номере было совсем темно.

«Молодец, – подумал артист, – полная конспирация».

– Ты здесь? – спросил он на всякий случай.

– Здесь, – раздался откуда-то слева тихий Галин голос, – я уже в постели, раздевайся, иди сюда.

Он разделся до трусов, подумал, потом снял и трусы, дошёл до постели, никакого одеяла не было. Он прыгнул в постель и тут же оказался в объятиях своей желанной. Он сомкнул свои руки у ней на спине, почувствовал что-то странное, но сообразить не успел что. Тут же зажегся яркий свет, и он увидел, что обнимает какого-то волосатого, с огромным носом армянина.

Вокруг раздался оглушительный хохот. Артист боялся повернуться и обнимал армянина до тех пор, пока тот не сказал:

– Слушай, хватит уже, отпусти!

Тогда артист оглянулся и увидел стол. За столом человек десять мужчин и женщин, а он, голый, без одеяла, – в объятиях волосатого армянина.

Галя сказала:

– Саша, я так рада видеть тебя у нас в гостях.

– И мы тоже! – закричали гости.

Саша взял протянутую ему сигарету, закурил, попросил стакан, выпил и сказал всего одну фразу:

– Хорошо, что жену не догадались пригласить.

Александр не дрался, не буянил, оделся, хватанул ещё полстакана, собрался уходить.

Галя сказала:

– Оставайтесь, чего уж теперь, я же вам и телефон ещё свой не дала. Или вы опять не позвоните?

– Ну вы даёте! – только и сказал Александр и пошёл, даже не взял номера телефона.

Прекрасная Шапочка

И что же это за фильм вы нам показываете, уважаемый? Это что ж такое – боевик «Красная Шапочка»? Это триллер под названием «Бледная поганка». И вы считаете, что зритель на это будет ходить? Только по приговору суда.

Да, мы понимаем, что вы свою «Красную Шапочку» осовременили. Она теперь бизнесвумен, ездит через лес за бугор, привозит оттуда турецкое нижнее бельё и продаёт, как платья от Кардена. И с этой хохмой вы хотите выйти на наш кинорынок? Без разборок, без секса, без политики? Да у вас во всём фильме никто никому не выбил ни одного зуба, не проломил ни одного черепа. И секса нет. Никто никого не погладил по животу горячим утюгом. Я уж не говорю про ваш киноязык. Ни одного матерного слова. Да зритель вас просто не поймёт.

Что сейчас нужно в кино? ЧП. Чернуха и порнуха. Вы вчитайтесь в первоисточник. Мама посылает Красную Шапочку к бабушке с корзиной пирожков. Вы только вникните. Посылает! Так пусть она в самом начале фильма пошлёт её как следует к собственной матери.

Вы поймите, если в картине нет мата, в ней полностью теряется всякий смысл. Посылайте всех: и Шапочку, и охотников, и волка, всех к такой-то бабушке!

Пошли дальше. Она с чем её посылает? С корзинкой. Это социальный момент. Не просто корзинка, а потребительская корзина. Что в этой корзине? Ну какие пирожки? Бутылка водки с подпольного разливочного завода. Причём такая водяра, чтобы у Волка потом глаза вылезли из орбит и ноги отнялись.

Дальше, в корзине закуска – огурец и два яйца. Чувствуете, какая сексуальная композиция вырисовывается? Зритель тут же клюнет и будет ждать, кто эту «шапочку» примерит на свою больную голову. Сейчас без секса никуда, и чтоб огурчик был весь в пупырышках. Чтобы при одном взгляде в эту корзинку весь зал заёрзал. Если секс, так обязательно с прибамбасами.

Пошли дальше. Красная Шапочка у вас бежит вприпрыжку по лесу и поёт. Кстати, в чём она там у вас одета? В платьице? Ну, вы прямо Юдашкин какой-то. Всё время рвётесь кого-нибудь одеть, а нас как следует обуть. На ней из одежды одна корзинка, в крайнем случае ещё и шапочка. Вот так, с корзинкой и шапочкой, она прыгает по лесу, пока не допрыгается.

А что она у вас поёт? О любви, о весне? Вы ещё спойте «Ленин всегда с тобой». Вы что, этот фильм снимаете на съезд КПРФ?

Вы хоть послушайте, что народ сейчас поёт. «Ага, угу, не дам ни другу, не врагу». Это Долина пела. И сразу всем интересно, а вдруг действительно… А это: «Ты целуй меня везде, я ведь взрослая, где, где». Я уже не вспоминаю про джагу-джагу, которую теперь вся страна ищет друг у друга под муси-пуси. Не говоря уже о лёгком шраме на любимой попе Макаревича.

Кстати, а сколько вашей Красной Шапочке лет? Восемнадцать? Ну, вы геронтофил! Да вы что? Это бабушке должно быть восемнадцать. В крайнем случае – маме. А внучке не больше тринадцати, чтобы подвести этого Волка позорного под статью.

Итак, она идёт вприпрыжку нагишом по лесу. А что в это время делает Волк? Что он у вас делает? Облизывается и бежит к бабушке. Он что у вас, идиот? У вас что, день открытых дверей в психушке? Он набрасывается… да не на Красную Шапочку, на фиг она ему сдалась на голодный желудок. Он набрасывается на корзинку, выпивает всю водку, сжирает всё: пирожки, яйца, колбасу – и, только увидев огурец в пупырышках, останавливает свой осоловелый взгляд на Красной Шапочке.

Шапочка вся дрожит и в страхе спрашивает Волка:

– Что, дядя Волк, будешь меня насиловать?

– С чего ты взяла? – говорит Волк, ковыряясь в зубах.

– Будешь, будешь! – кричит Красная Шапочка и сама начинает употреблять этого волчину позорного, зверски и с извращениями. Да так, что через пару-тройку порносцен волк прислоняется к берёзе и пытается дать дуба.

А Красная Шапочка бежит дальше, напевая голосом Долиной: «Ага, угу… ни другу, ни врагу».

И вот она, наконец, за бугром и добирается до бабушки. Бабульке – сорок два года. Она вся в собственном соку – сексуальная маньячка. Держит притон имени проститутки Троцкого. Лежит в постели и ловит на секс лохов и волков. Красная Шапочка с криком:

– Бабушка, а почему у тебя такие большие губы? – прыгает к ней в постель.

Что почему? Потому что они обе – сексуальное меньшинство, переходящее в большинство. Бабушку играет Боря Моисеев, внучку – Сергей Пенкин. Во будет веселуха! И тут, в самый разгар порнухи, появляется оклемавшийся Волчина позорный, набрасывается на бабушку с внучкой и начинает их… Почему есть? Начинает с ними жить-поживать по-чёрному!

Пошла групповуха, клубок чувств, половодье секса! И тут прибегают эти, с ружьями. Да не охотники. Менты-оборотни с бандитами. Вспарывают волку брюхо. Достают оттуда бутылку водки, закуску и начинают гулять по-чёрному, с цыганами, Киркоровым и мордобоем.

И наконец, апофеоз. Малину накрывает ОМОН. Суд идёт. Волку посмертно дают десять лет. Внучке как несовершеннолетней – три года принудительных работ топ-моделью в ЛДПР. У бабушки берут подписку о невыезде в Турцию за шмотками. Бандитов и ментов отпускают за большие бабки. ОМОН марширует по Красной площади с криками: «Да здравствует реформа ЖКХ!» и «Единая Россия» – наш рулевой!». Всё. Конец.

Вот на такой фильм народ валом повалит. Да такую фигню и в Канны послать не стыдно, потому что они там всякую ахинею про нас просто обожают.

Бабульки

Дело было в Америке. Мы с моим другом Виталием сидели в порту на лавке и ждали, когда за нами приедет мой американский друг Джозеф. Рядом с нами на той же лавке сидели две бабульки, каждой лет под восемьдесят, но довольно ещё шустрые. Они так же, как и мы, приехали из круиза и кого-то ждали. Одна из бабулек внимательно прислушивалась к нашему разговору, делая при этом уморительные гримасы. Наконец она не выдержала и спросила по-английски, откуда мы. Я, также по-английски, ответил, что мы из фром Раша.

Она изобразила лицом полное недоумение, дескать, надо же, чего только не бывает. Тогда я, дурачась, добавил, что Раша – это такая страна, тут неподалеку, всего десять часов лёта.

Она сказала подруге, которая, по всей видимости, плохо слышала:

– Они говорят, что они из какой-то Раши.

Подруга удивилась ещё больше.

– Раша? – переспросила она. – И что, там тоже живут люди?

– Но ты же видишь, – сказала бабулька, – что они люди и утверждают, что именно там они и живут.

Виталик не выдержал и спросил:

– Что они говорят?

– Они не верят, что мы с тобой люди и живем в Раше.

Виталик подумал и сказал:

– Выходит, что Задорнов был в чём-то прав, они действительно тупые.

Бабулька повернулась ко мне и спросила:

– И сколько вас там?

Я ответил:

– Нас там сто пятьдесят миллионов.

Бабулька сделала изумленное лицо и передала подруге:

– Их там больше, чем китайцев.

– Не может быть! – вскричала подруга и схватилась за голову.

– А кто вы по национальности? – не отставала бабулька.

Виталик понял, что она спросила, и посоветовал:

– Скажи, что мы киргизы.

Я не знал, как будет по-английски «киргизы», и сказал:

– Мы – швейцары. Сто пятьдесят миллионов швейцаров.

– Да? – удивилась она. – Вас так много, а почему же вас до сих пор нигде не было видно?

– Мы были в круизе, – пошутил я.

Виталик не выдержал.

– Скажи им, что мы все одинаковые, потому что произошли от обезьян.

Я перевел. Бабулька сделала удивлённое лицо. Похоже, это было для неё новостью. Подруга спросила:

– Что он сказал?

– Он сказал, что ты произошла от обезьяны.

– А ты?

– Про меня он ничего не говорил.

Бабулька повернулась ко мне и сказала:

– Американцы произошли не от обезьяны, а от англичан.

Виталик не выдержал и сказал:

– Переведи им, что они ещё не произошли.

– Грубо, – сказал я и тут же перевел: – Он говорит, что вы прекрасно выглядите.

– Спасибо, – сказала бабулька. – И это я ещё сегодня без макияжа.

Я перевел Виталику:

– Она говорит, что если тебя помыть и приодеть, ты тоже будешь похож на человека.

– Ну, тупые, – сказал Виталик в сердцах.

В это время подъехала машина, из неё вышел Джозеф и спросил бабулек, показывая на нас:

– Они вас не обижали?

– Нет, – сказала бабулька, – очень милые ребята, но не очень сообразительные. – Причем сказала она это по-русски. И они с подругой начали умирать со смеху.

А я сказал Виталику:

– Ну, и кто из нас тупые?

Знакомство

Уважаемые дамы, господа и генацвале!

К вам обращается ветеран любовного фронта, дважды герой семейного труда, ярчайший представитель племени ловеласов и донжуанов, или, попросту говоря, красавец-мужчина, неотразимый покоритель женских сердец. О ком это я? А, да, о себе.

Вы не смотрите, что я сейчас слегка облезлый, несколько лысоватый, отчасти молью тронутый, но в смысле поговорить я ещё о-го-го, не говоря уже о том, чтобы посмотреть неотразимым сексуальным взглядом.

Все мы хотим любви, любви платонической, плотской, возвышенной и не очень, но любви. Однако это чувство становится совершенно недостижимым, если не можешь познакомиться с объектом своих устремлений. Казалось бы, что тут трудного – подойти и сказать первые слова. Однако это самое трудное – начать разговор.

Сказать первые слова, но так, чтобы не было потом мучительно больно за бесцельно прожитые годы и сломанную челюсть.

С самого начала оговорюсь, что все мои советы, как начать знакомство, относятся к мужчинам. Так как женщинам приставать первыми к мужчинам неприлично, и они должны ждать милостей от природы.

Есть множество способов познакомиться с женщиной на улице, в метро, в магазине, но мы начнём с тех, которые никуда не годятся.

Можно начинать разговор так:

– Простите, девушка, вы не меня ждёте?

Такое начало не годится. Она ждёт не вас, она ждёт другой троллейбус.

Ещё хуже обращение:

– Простите, девушка, вашей маме зять не нужен? Такой зять не нужен никакой, даже вашей маме.

Есть ещё вариант:

– Девушка, вы одна и я один, может, нам объединиться?

Объединяться вам не стоит, потому что именно от таких браков рождаются нахальные дети.

Не стоит также знакомиться с женщиной, если она идёт с мужем. Он может это неправильно истолковать. И не стоит знакомиться с женщиной, если вы идёте с женой, она может это истолковать правильно.

В обоих случаях день может закончиться для вас в травмопункте.

Вроде бы удобно знакомиться, когда женщина идёт с ребёнком. Вы делаете ему «козу», а сами во все глаза глядите на мамашу. Но, правда, ребёнок может принять вас за папу и сесть вам на шею на долгие годы.

Ещё лучше, если вы сами идёте с ребёнком. Ребёнку всегда можно задать вопрос:

– Скажи, Петя, это красивая тетя?

Он, конечно же, скажет:

– Красивая. – И всё в порядке.

Но дети – существа непредсказуемые. Он может сказать:

– Да, тётя красивая, вылитая Баба-яга!

Очень удобно знакомиться, когда женщина несёт тяжёлые сумки. Можно предложить ей свою помощь, то есть поднести сумки, если, конечно, хватит сил оторвать их от земли.

Хорошо начать разговор с вопроса, на который нельзя не ответить.

Вы подходите к женщине и спрашиваете:

– Эта улица туда идёт?

Они обычно отвечают:

– Нет, оттуда.

Но может ответить:

– Чего надо? Схлопотать хочешь?

Тут надо сразу уходить, иначе вместо того, чтобы познакомиться с ней, можно познакомиться с приёмным отделением института Склифосовского.

Некоторые изобретатели знакомятся так. Кидаются с объятиями на понравившуюся женщину, обнимают, целуют её. Потом говорят:

– Ой, извините, обознался.

Это повод к знакомству. Правда, можно не успеть сказать эту последнюю фразу.

Перед знакомством хорошо, конечно, пристально рассмотреть объект знакомства. Сейчас косметика творит чудеса, и можно как следует попасть не только на бабки, но и на всю жизнь. Один мой знакомый познакомился на улице в полутьме, потом сидели в кино, в темноте, потом в ресторане, в полумраке, и сразу в ЗАГС. Из ЗАГСа пришли, она парик сняла, ресницы отстегнула, косметику смыла, он глянул на неё и повесился.

Хорошо знакомиться, когда прогуливаешь собаку. Собака подходит к женщине, обнюхивает её. Женщина гладит собаку, завязывается беседа.

Но, к сожалению, собаки чаще всего подходят не к тем, от кого пахнет духами, а к тем, от кого пахнет колбасой. А вам же нужно не за колбасой, а за счастьем.

Хорошо знакомиться зимой, если женщина поскользнулась на улице и упала. Что надо сделать? При чём здесь лечь рядом? Да нет, надо поднять её, подать ей руку, потянуть её на себя. Она, естественно, потянет вас в противоположную сторону, и, если она тяжелее вас, вот тогда вы уже ляжете рядом. А там и познакомиться можно. Поговорить о погоде, о литературе и только потом помочь друг другу встать и пойти в химчистку.

Не надо подходить к женщине с фразой:

– Хотите познакомиться с красивым мужчиной?

Она спросит:

– А где он?

Я раз нарвался. Говорю:

– Вот он, перед вами.

Она говорит:

– Ты в зеркало на себя утром смотрел, урод?

Не надо начинать так:

– Могли бы вы меня полюбить, если бы я был богатым и красивым?

Одна ответила:

– Когда вы станете богатым и красивым, я вас познакомлю со своей внучкой.

Ещё плохой вариант:

– Я кинорежиссёр. Не хотите сниматься в кино?

– С вашим лицом можно снимать кино только о жизни насекомых.

– Девушка, хотите жить долго, богато и счастливо?

– Я так и жила, пока не увидела вас.

Это всё как не надо знакомиться. А как надо?

Это мы узнаем из практических занятий.

Сначала найдём объект знакомства. Нам нужна симпатичная девушка. Практически, все у нас симпатичные. Вот, пожалуй, вы подойдёте. Я на свой вкус. У меня опыт. Три раза женат и все три раза удачно.

Так. Вы, девушка, замужем? Хорошо. А хотите познакомиться с молодым, интересным? При чём здесь я? Тогда выбирайте любого красивого. Этот, вы считаете, красивый?

Итак, молодой, красивый. Вы вдвоём едете в автобусе. И вдруг видите: перед вами симпатичная девушка. Сделайте вид, что она вам понравилась. Это вы сделали вид, что у вас болят зубы?

Итак, вы трясётесь в автобусе. Трясёмся, трясёмся. Со всех сторон нас толкают. И вдруг вы её увидели и остолбенели. Похоже. А дальше задаёте первый пришедший на ум вопрос. Ну, что вам пришло на ум? Нет, вы спрашиваете:

– Девушка, у вас верёвочки не найдётся?

Спрашивайте. Слушайте, вы так спросили про верёвочку, будто решили повеситься. Жизнерадостнее, обаятельнее!

А вы отвечаете. Почему сразу «нет». Так, снова начали. Спрашиваете, а вы отвечаете:

– При чём здесь какая-то верёвочка? У вас что, их много? – Спросите: – Зачем?

Вот. А вы что говорите? Мыло у вас уже есть, не хватает верёвочки? Нет, вы говорите:

– Чтобы завязать разговор. Это – шутка. Шутка, говорю. А вы услышали шутку, и что? Смеётесь.

И говорите:

– Нету меня верёвочки. – Или наоборот: – Полно верёвочек.

И вообще, помните, если женщина захочет с вами познакомиться, то для начала годится любая фраза. А если нет, то никакая фраза вам не поможет. И тогда ни вы ей не нужны, ни ваша верёвочка. А если вы ей понравились, то тогда нужна ей ваша верёвочка.

И тогда вы берётесь за руки и идёте вперёд по жизни, до её места. Идите, проводите даму на её место.

И сами садитесь на своё.

А уж потом, после концерта, уже сами разберётесь, что вам делать с вашей верёвочкой.

С той самой, которая свяжет вас на всю жизнь.

И не забудьте пригласить на свадьбу меня.

А я приду не один, а вместе со всем залом!

Одно место

Я раньше, когда в кулинарном техникуме учился, совсем здоровым был. Меня даже на медосмотрах в пример ставили. Поставят к стенке и говорят: «Это пример». А уж потом, когда я в ресторане стал работать, у меня такой хороший аппетит появился, что мне от него даже плохо стало. Я съел что-то не то, ну, не из своей кастрюльки, а из общего котла, и у меня… как бы это поприличнее сказать… в общем, у меня одно место заболело. Чего ты хихикаешь, как будто у тебя никогда не было…

И я в поликлинику пошёл. Я там в регистратуру два часа в очереди стоял, потому что я постою, постою… и убегу. А назад возвращаюсь – а они говорят: «Вы здесь не стояли». Потому что я уже по-другому выгляжу. У меня лицо счастливое. И вот я с этим счастливым лицом опять в конце очереди встаю. Потом, наконец, к окошку регистратуры подошёл, она оттуда говорит:

– Вам чего?

Я говорю:

– Мне бы талон на сегодня.

Она говорит:

– Только на завтра.

Я говорю:

– Помру я до завтра.

Она говорит:

– Тогда вам и талон ни к чему.

Но потом сжалилась надо мной.

– Раз вы, – говорит, – такой пришибленный, идите в шестнадцатый кабинет.

Зашёл я в кабинет, а там два мужика в белых шапочках и халатах.

– Раздевайся, – говорят.

Ну, я, ничего не подозревая, и разделся. Они смотрели на меня, смотрели, осматривали, осматривали, потом говорят:

– Ой, жить тебе до понедельника осталось.

Я говорю:

– А что у меня такое?

Они говорят:

– А это ты у врача спроси.

Я говорю:

– А вы кто?

– А мы маляры, потолки здесь белим.

Я говорю:

– Что же мне, все теперь назад надо надевать?

Они говорят:

– А это ты как хочешь, хочешь – на зад, а хочешь – на перёд. А хочешь, так пойди, погуляй.

И тут вдруг доктор входит и говорит:

– Это что за безобразие, вон все отсюда!

Ну, я, в чем был, в коридор выскочил. А там очередь. Старушка говорит:

– Вот тебе и бесплатная медицина, среди бела дня человека до нитки обобрали.

Я назад. Маляров выгнали, а меня на кушетку положили.

Доктор спрашивает:

– Ну, что у нас болит?

Я говорю:

– Что у вас, не знаю, а у меня… тут медсестра, я стесняюсь.

Он говорит:

– Отвечайте, что у вас болит.

Я говорю:

– Ну, у меня одно место болит.

Он говорит:

– Ну, показывайте ваше место.

Я говорю:

Так вот же оно – перед вами.

Он говорит:

– Ну, тогда рассказывайте, с кем и когда и что у вас произошло?

Я говорю:

– У меня происходит одно и то же каждые полчаса.

Он говорит:

– Ну, это прямо патология какая-то. Ничего удивительного, что у вас так болит. У вас когда болит, когда вы это совершаете или потом?

Я говорю:

– Нет, сначала болит, а потом уже совершаю.

Он говорит:

– Это что же, у вас сигнал такой?

Я говорю:

– Да, такой сигнал, что даже удержаться не могу.

Он говорит:

– И что же вы делаете?

Я говорю:

– У нас там, в ресторане, такая маленькая комнатка есть, я сразу туда и бегу.

Он говорит:

– А она вас там уже ждёт?

Я говорю:

– Да не она, а он меня там уже ждёт.

Он говорит:

– Так вы что же, из этих, что ли, из голубых?

– Нет, – говорю я, – я из красных.

Он кричит:

– Говорите сейчас, кто вас ждёт?

– Ну, черный такой, с белой ручкой.

Он говорит:

– Негр, что ли?

Я говорю:

– Почему негр?

Он кричит:

– Не знаю почему! Идите отсюда вон!

И пошёл я как миленький на работу. Но ничего, этот доктор тоже к нам когда-нибудь в ресторан придет. Я ему такое блюдо пропишу, всю жизнь будет принимать больных в маленькой комнате.

Частная инициатива

Я, как кулинарный техникум окончил, так с тех пор в столовой и работал. А как перестройка началась, так продукты и кончились. У нас в столовой как было. Если клиент у нас поел и назавтра снова пришёл, значит, повара хорошие, а если уже больше не смог прийти никогда, значит, продукты плохие.

При Брежневе продукты хорошие были, при Андропове они портиться начали, а при Горбачёве совсем исчезли.

И тогда нашу столовую купил один предприниматель с большими деньгами и с лицом кавказской национальности. Он шторы на окна повесил и сделал из столовой ночной ресторан. И даже название сам придумал: «Русский сакля».

Хороший ресторан, только мне там работать долго не пришлось. Однажды поздно ночью, когда в ресторане уже никого не было, вошли трое мужиков. Смурные какие-то, ищут чего-то, за стол не садятся.

Я говорю:

– Может, присядете?

Они говорят:

– Ещё чего, мы своё уже отсидели. Где бабки?

Я говорю:

– Бабки уже все домой ушли.

Они говорят:

– Не придуривайся.

И пистолет вынимают.

Я говорю:

– Вы что, пистолет мне хотите продать?

Они говорят:

– Ну да, только не весь, а одну пулю из него.

Я говорю:

– А мне пуля не нужна.

Тогда один говорит:

– Слушай, ты, придурок, ты вот эту дырочку в пистолете видишь?

Я говорю:

– Вот эту кругленькую? Вижу.

Они говорят:

– Бабки не принесёшь – оттуда птичка вылетит.

Я думаю: «На фига мне птичка?» И вынул им всё, что у меня было, – двести восемнадцать рублей.

Они говорят:

– И это всё?

Я говорю:

– Нет, вот ещё тридцать четыре копейки.

Тут один как закричит:

– Хватит фуфло гнать, тащи зелень!

Я испугался и притащил им пять пучков петрушки.

Тут другой как закричит:

– Тебе сказали – капусту тащи, а ты чего принёс?

Я говорю:

– А капуста вам не понравится, она у нас сегодня кислая.

Он говорит:

– Если у тебя капуста кислая, то ты у нас сейчас будешь мочёный. Мочи его, Федя!

Я говорю:

– Не надо, лучше я сам. – И пошёл в туалет.

И тут как они начали во все стороны стрелять, что я даже до туалета не дошёл.

На этом наш ресторан и закончился, остался я без работы и думаю, что же мне делать. И решил, что буду работать сам на себя. Стану предпринимателем, буду ходить по богатым домам и готовить там шикарные обеды. Вот я и дал объявление в газету: «Кулинар, мужчина с большим мастерством, полностью организует и обслуживает любых желающих на дому». Но я же не знал, что они там в газете все слова сокращают. Это я только потом узнал, что они напечатали: «Кул. муж. с бол. м. пол. орг. обсл. любых ж. на дому».

И буквально на другой день – звонок. Женщина приятным голосом говорит:

– Это всё правда, что в объявлении напечатано?

Я говорю:

– Конечно. У меня даже книга отзывов есть.

Она говорит:

– Это интересно, и что же там пишут?

Я говорю:

– Вот одна женщина пишет: «Никогда в жизни не пробовала ничего подобного. Сама занимаюсь этим с 16 лет, но не думала, что мужчина может доставить такое удовольствие».

Она говорит:

– Понятно, а сколько это будет стоить?

Я говорю:

– Не волнуйтесь, цена приемлемая. Ветеранам и участникам войны – скидка.

Она говорит:

– Мне пока скидка не нужна, приезжайте.

Я собрался и приехал. Смотрю, женщина такая меня встречает симпатичная, полная такая, думаю: «Значит, любит поесть». Сажает меня в кресло и говорит:

– Может, мы сначала выпьем?

Я говорю:

– Нет, сначала надо дело сделать.

Она говорит:

– Ну что ж, тогда давайте начинайте. – И садится на диван.

Я говорю:

– Здесь неудобно, я привык это делать на кухне.

Она говорит:

– Оригинально. А где именно на кухне?

Я говорю:

– Ну, сначала на столе, потом на плите, а уж потом только в комнате.

Она говорит:

– Потрясающе, я согласна.

Я говорю:

– Ну, тогда вы здесь немного подождите. Можете пока тут всё приготовить, – и пошёл на кухню.

Минут через пятнадцать она мне кричит:

– Я уже готова!

Я говорю:

– А я ещё нет.

Она говорит:

– А что вы там делаете?

Я говорю:

– Я яйца в салат кладу.

Она кричит:

– Вы большой оригинал!

Я говорю:

– На том стоим. Всё-таки профессионалы.

Минут через десять она опять кричит:

– Сколько можно ждать? Что вы там делаете?

Я говорю:

– Что я делаю? Сейчас как раз хрен тру.

Она кричит:

– Всё, больше ждать не могу, идите!

Я думаю, надо же, бедная женщина как изголодалась, Поставил на поднос салат, сковородку с котлетами и пошёл. Вхожу в комнату, а там темно.

Я говорю:

– Зачем же вы свет выключили? Я же так не найду ничего.

Она говорит:

– Идите, идите, я сама всё найду.

Ну, я и пошёл на голос. Чувствую, упёрся в кровать. Чувствую, она меня одной рукой за шею обняла, а другой рукой за сковородку и говорит:

– О, какой ты горячий, – и как потянет меня к себе.

Ну, я на неё и рухнул вместе с подносом.

Она кричит:

– Что это?

Я говорю:

– Извините, не удержался.

Она свет включила, вся в салате, на груди котлеты, кричит:

– Ты что, жрать пришёл? Вон отсюда!

Я говорю:

– Вы же даже не попробовали ничего, а уже меня гоните.

В общем, она обиделась, денег не заплатила. Я тогда всё понял, и, когда на другой день какая-то женщина опять меня к себе пригласила, я сразу безо всякой подготовки на кухне разделся и в одних носках в комнату вошёл, а там целая компания сидит и как начнут хохотать, а один дядька сказал:

– Кушать подано!

Школьная радость

Приехал в новый город геолог с сынишкой. Геолог снял квартиру, пока не дали свою, отправил сына в новую школу.

Сын учился неплохо, но по математике отставал, получал двойки. Отец пошёл в школу. Познакомился с учительницей математики. Попросил её дополнительно позаниматься с его сыном, за деньги естественно.

Учительница, женщина сорока лет, довольно привлекательная, пришла домой к геологу. Провела урок, получила деньги. Благодарный папаша купил торт, сделал чай. Сели, попили чаю, разговорились.

Геолог – мужчина видный, жены нет. Слово за слово. Коньячку ещё выпили, мальчик гулять ушёл, даже и не заметили, как разговор естественным образом перешёл на диван.

К приходу мальчика они успели и покрывало на диване вернуть в первоначальное положение.

Учительница математики стала приходить раз в неделю, и очень ей это понравилось. Мужчина симпатичный, она даже перестала деньги за уроки брать, как-то даже неудобно.

Где-то через месяц она не удержалась, рассказала своей подруге, учительнице географии, о том, какой классный мужчина этот геолог. Не мужчина, а просто чудо.

Очень скоро мальчик стал получать двойки по географии. Папа пошёл в школу, познакомился с учительницей географии.

Она согласилась давать уроки мальчику.

Теперь учительницы ходили вдвоём, одна по вторникам, вторая – по пятницам, и обе не брали деньги за уроки.

Когда каким-то образом завуч узнала о том, что происходит, мальчик получил двойку по поведению. Папа позвонил завучу, спросил, когда он может прийти в школу.

– Ну что вы, – сказала завуч, – зачем вам утруждать себя. Я сама к вам приду. Я хочу узнать, каковы условия жизни моего ученика.

Завуч была женщина замужняя и приходила только по понедельникам.

Когда геологу позвонила женщина-директор и попросилась в гости, с целью узнать, что там у него такое дома, что все учителя к нему ходят, чуть ли не каждый день, геолог запаниковал.

Но директор пришла и сказала:

– У вас очень способный мальчик, мы будем его тянуть на золотую медаль.

Папа понял, что надо переводить мальчика в другую школу.

Арканов и любовь

Аркадий Михайлович Арканов был большой ходок налево. Парень он был красивый, девушкам нравился, кроме того, человек был с хорошим чувством юмора и очень неглупый. Наверное, он бы мог быть хорошим разведчиком, ибо всякие мелочи подмечал и очень точно анализировал ситуацию.

Вид у него был абсолютно невозмутимый, и шутил он всегда с серьезным выражением лица. В чужой компании сидел сычом и гасил любое веселье, а в знакомой компании раскрывался и смешил всех очень хорошо.

Я любил ездить с ним на гастроли, он всегда был спокойным, немногословным, после концертов за столом рассказывал много разных историй и баек. И все интересные.

Пожалуй, стоит сказать для сегодняшних молодых, кто это был – Аркадий Арканов. Они с соавтором, Григорием Гориным, в 60-х годах написали комедию «Свадьба на всю Европу», которая шла более чем в восьмидесяти театрах СССР. Они вдвоём писали очень смешные номера разным артистам, печатались в журнале «Юность» и в «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты». В 60—70-х годах были очень известными писателями, а Арканов в середине 70-х даже был ведущим передачи «Артлото», что было совершенно невероятным фактом. Тогда ни одного писателя-юмориста на ТВ и близко не подпускали.

Но вернёмся к девушкам. Аркадий, как я уже сказал, девушкам нравился и отвечал им взаимностью.

В первый раз он женился на известной певице Майе Кристалинской. На свадьбе отец Майи, массовик-затейник, раздал всем гостям проволочные головоломки, и гости этим на свадьбе развлекались. Брак продлился три месяца. Какой-то приятель Арканова сказал ему, что как раз встречается с певицей Майей. На этом они и разошлись.

Второй раз Арканов женился на Жене Морозовой. Вообще-то Женя была девушкой аркановского друга, Алика Левенбука, но, на свою беду, Алик познакомил Женю с Аркадием, и девушка выбрала Арканова.

Они поженились и стали снимать квартиры. Однажды актёр Борис Сичкин взял Арканова и пошёл с ним по знакомым артистам, собирать деньги на квартиру молодой семье.

Не помню уже, благодаря этому или Арканов стал зарабатывать, но они купили квартиру в доме на улице Чехова. Хорошая по тем временам трехкомнатная квартира. Женя её обставила старинной мебелью, но Арканову не жилось спокойно. Однажды он ушёл из дома за цветами. Пропадал трое суток, ездил в Одессу. Вернулся через три дня с цветами в руках. На вопрос:

– Где ты был?

Ответил:

– Ездил за цветами.

У них родился сын Вася, который теперь живёт в Америке и переводит американские книги на русский язык.

Арканов продолжал гулять. Он ходил на ипподром, проигрывал там огромные деньги – авторские за пьесу были очень хорошие. Выпивал, каждый вечер ужинал в ресторане Дома литераторов. В общем, ни в чём себе не отказывал. Потом и вовсе решил разойтись с Женей.

Женя не хотела разводиться, но Аркан настоял. Они разменяли квартиру. Теперь Женя с Васей жили в двухкомнатной, а Аркан – в том же доме на втором этаже, в однокомнатной.

Впоследствии я спросил Женю, почему они развелись. Она сказала:

– У него в глазах всё время стоял вопрос: «Почему ты здесь?»

Когда они разошлись, у Жени стали появляться ухажеры. Она была симпатичная, голубоглазая, Аркан психовал, жутко ревновал, но сам менял женщин постоянно. У них были больные отношения. Вместе быть не могли, и врозь тоже было плохо.

У Арканова начался в 70-х годах плохой период. Горину надоело писать вдвоём и бегать пристраивать написанное. Он с Аркановым разошёлся. У него, у Горина, пошли пьесы, а потом и фильмы. У Арканова только эстрадные номера и рассказы в «Литературке». С деньгами было плохо, не платил за квартиру месяцами.

Мы с ним тогда уже плотно сотрудничали, ездили, выступали. Помню, я позвонил ему в дверь. Из-за двери раздался пьяный голос:

– Отстаньте от меня, я заплачу, отстаньте!

Я пошёл на пятый этаж к Жене. Женя плакала, она боялась, что он по пьянке захлебнётся и отдаст концы. Я пошёл к соседям, через балкон перелез на балкон к Арканову, зашёл в комнату. Он лежал в абсолютной отключке.

Я поднял его, проводил в ванную, поставил под душ. Дал ему поесть и чаю, привёл его в порядок, и мы поехали выступать в Черноголовку. Для нас это был очень важный концерт. С него начиналось наше сотрудничество с Бюро пропаганды. Потом мы лет десять ездили от этого бюро за хорошие деньги по всему Союзу.

Я видел, как они, Женя и Аркан, мучают друг друга. Аркан устроил Женю редактором в «Клуб 12 стульев», хотя до этого Женя преподавала начертательную геометрию в строительном институте. В это же время Горин устроил свою жену Любу в комедийное объединение на «Мосфильм», тоже редактором.

Хайт по этому поводу сказал:

– Они забыли, что юмор не передаётся половым путём.

Однажды я спросил Женю:

– Может, вам снова сойтись и жить вместе?

В ответ я услышал такой мат, которого ни до, ни после слышать не удавалось. Эта их несчастная любовь мешала устроить личную жизнь каждого.

Однажды они с Женей шли по Садовому кольцу. Возле Театра сатиры встретили актрису, с которой Аркан тогда серьёзно встречался. Он поздоровался с актрисой и продолжил идти с Женей дальше. На этом его отношения с актрисой и закончились.

Бывало, что за Аркана женщины чуть не дрались.

Был день рождения Аркадия. Мы праздновали его в аркановской квартире. Он пригласил двух своих возлюбленных. Одна была известная теннисистка, вторая – просто красивая. Теннисистка выпила лишнего и устроила Арканову скандал из-за второй пассии.

Пассия попросила меня не уходить, потому что, если он оставит на ночь теннисистку, ей некуда будет деваться. Но теннисистка, поскандалив, хлопнула дверью и ушла. Так что я был свободен от обязанности провожать вторую девушку.

Как-то я спросил в ЦДЛ одну известную поэтессу, чем так нравится женщинам Арканов.

Она сказала:

– У него образ. Загадочный, таинственный, обаятельный.

Как-то раз мы сидели в ресторане ЦДЛ, ужинали. Подошёл официант Адик, сказал Арканову:

– Вон, видите, актриса сидит. Она просит вас подойти к ней.

Актриса была очень известная и красивая.

Аркан пошёл. Вернулся, говорит:

– Зовёт поехать к ней.

– А ты?

– Нет, не поеду. Проблемы мне не нужны.

Он знал её мужа, и она к тому же была дама чересчур эксцентричная.

Через несколько лет работы в «Клубе» Женю оттуда уволили. Арканов поругался из-за этого с начальником отдела юмора Веселовским. Так они до конца жизни Веселовского и не помирились.

Однажды, встретив Арканова, Веселовский сказал:

– Я чист перед тобой, как голубь.

Арканов сказал:

– Давай, голубь, лети дальше!

Так и не помирились.

Женя устроилась дублировать фильмы, писала тексты, занималась записями. Так они и жили. У Арканова были свои женщины, у Жени – свои мужчины. А любили они друг друга.

Потом Женя умерла. Мы вместе с Аркановым хоронили её. Почему-то на немецком кладбище оказался и артист Авангард Леонтьев. Видно, Женя дружила с ним.

Лет через пять Арканов женился на Наташе Высоцкой, музыкальном редакторе ТВ.

Мы с ней не ладили, и из-за этого с Аркановым отношения осложнились. Однако мы с ним сделали Театр «ПЛЮС» и ещё довольно много выступали в 90-е годы. Но это уже совсем другая история.

Какая женщина!

Она была в Москве проездом. А познакомились мы с ней в метро. Погуляли по Тверской, потом пошли в кафе «Пушкин». Там в этот вечер было полно знаменитостей. Она с любопытством расспрашивала:

– Кто это? С кем, когда, от кого?

Мы вышли на улицу, и я пригласил её к себе на чашку кофе.

– Нет, – сказала она, – я кофе на ночь не пью, потом не засну.

Я сказал:

– Можно выпить кофе утром.

– Это что же, утром надо к вам приезжать?

– Ну почему утром? – возразил я. – Можно остаться с вечера и утром выпить со мной кофе.

– Ну да, как же! Вы что?! Выходит, мне придётся ночевать с вами в одной квартире?

– Выходит, так.

– Да вы что? Вы же меня после этого уважать перестанете!

– С чего это я вас перестану уважать?

– Ну, как же, в первый же раз осталась у вас ночевать.

– Хорошо, – согласился я. – Давайте приедем ко мне, попьём кофе, потом выйдем на улицу, вернёмся домой, и вы останетесь, можно сказать, во второй раз.

– Это другое дело, – сказала она.

Мы поехали ко мне. По дороге она спросила:

– Надеюсь, у вас дома есть вторая кровать?

– А как же! – поспешил ответить я.

– Обещайте, что будете себя вести прилично.

– Обещаю.

– И не будете приставать ко мне.

– Не буду.

Мы приехали ко мне. Вошли в квартиру. Она увидела, что в моей однокомнатной квартире всего один двуспальный диван.

– А где же вторая кровать?

– Так вот же она, – показал я на диван, – это и есть моя вторая кровать. У меня первой нет, а вторая – пожалуйста.

Она засмеялась и пошла в ванную.

Когда мы укладывались спать, она напомнила мне:

– Вы обещали вести себя прилично и не приставать.

Я не приставал к ней целый час. Она жутко обиделась и сказала:

– Вы не даёте мне спать.

– Но я обещал вести себя прилично.

– А ведёте себя неприлично, – сказала она и засмеялась.

Смех у неё был как колокольчик. Этот колокольчик я потом слышал целых три года, каждый вечер, когда мы укладывались на нашу вторую кровать. А первой у нас как не было, так и нет.

А чего с дуры возьмёшь?

Можете меня дурой называть. Да, я дура. И горжусь этим. Вот, подруги мои – они все умные. Все работают. Каждое утро встают, едут на работу, потом домой готовить. А я – дура дурой. Меня ни на одной работе больше месяца не держат. Я уже везде поработала, меня везде знают. Поэтому я с утра на работу не спешу. Не работаю я. Сижу на иждивении мужа. Нет, он один раз попробовал меня заставить работать. Я пошла. Он потом мою растрату полгода выплачивал. Больше не посылает. Так что я – свободный от работы человек.

Что? Муж бросит? Да вы что! Это умных мужья бросают. Потому что мужику на нервы действует, если жена умнее его. А дур мужья не бросают. Потому что с дурой легче. Дуре любую лапшу на уши можно навешать.

Он под утро приходит весь измочаленный, в помаде-духах.

Я говорю:

– Милый, где ты был?

Была бы я умная, он бы мне сказал:

– Ты такая умная, придумай сама.

А я-то глупая, потому он мне начинает лапшу вешать про друга Витю, у которого он с вечера засиделся, выпили, потом ещё выпили, а потом он отключился.

Умная бы начала спрашивать, откуда у Вити на губах помада и почему Витя душится женскими духами. Это умная. А я же дура. Я даже говорить не буду, что Витя сам у меня до двух часов ночи гулял. А приехал сразу после того, как мой благоверный попросил его на всякий случай сказать, что он у него всю ночь был.

Да, дура я, дура.

– Бедненький, – говорю, – как ты мучился всю ночь. Головка болит?

Глажу по головке его.

– Что это, – говорю, – у тебя?

Он испугался:

– Что у меня?

– На голове чего-то растёт.

Он рукой голову щупать.

– Нет ничего.

– Ну, – говорю, – тебе видней. А то мне показалось, будто выросло что.

Он кричит:

– Что выросло?

– Ну, – говорю, – что выросло, то и выросло. Отдохни, а то ты устал, наработался за ночь.

– Где я наработался? – пугается он. – Я у друга всю ночь выпивал.

– А это что, – говорю, – не работа? Пить всю ночь. Тяжёлая работа, жаль только, денег за неё не платят. А то, глядишь, ещё после такой ночи и лечиться придётся.

У него ужас в глазах.

– Почему лечиться?

– Ну, – говорю, – организм ослаблен, иммунитет никакой, долго ли подцепить что-нибудь.

– Что подцепить? – Он кричит.

– Ну, простуду или ещё что.

– Ах, простуду? Ну, я пойду. Мне на работу пора. – И прямым ходом проверяться побежал.

Ой, дура я, дура. А была бы умной, на чистую воду его вывела. И что, разводиться, что ли? А где нового искать? Сейчас ведь приличный мужик в дефиците.

Вон, у меня подруга одна уличила мужа, развелась. Ревновала очень. Он на другой женился и к ней теперь от жены бегает. Теперь она спокойна. Теперь он с ней изменяет. Ну, и чего добилась? А потому, что шибко умная. А была бы как я, дурой, жила бы по сей день спокойно.

Ой, дура я, дура.

Вот умная пойдёт мужу костюм покупать, так они вдвоём этот костюм и купят. Он померяет, она оценит. И с костюмом домой придут.

А я дура. Мы пошли мужу костюм покупать. Вернулись домой с платьем для меня, кофтой и сапогами. И ему майку купили и носовой платок. И оба довольны.

Мы с ним в гости к начальнику идём. Собрал он сотрудников своих с жёнами на день рождения. Сидим. Умные жёны умные разговоры ведут.

А я, дура, затянула начальника в ванную комнату и по глупости говорю ему:

– Вот вы секретарше своей за год два раза зарплату повысили, а мужу моему – ни разу.

Он молчит.

Я говорю:

– Конечно, мой муж с вашей секретаршей не сравнится, он так работать не может.

Начальник говорит:

– В каком смысле?

– Ну, – говорю, – муж мой, он же не может вам дать то, что ваша секретарша вам даёт.

Он пятнами пошёл:

– Что вы имеете в виду?

Я говорю:

– Да вы не волнуйтесь. Пока жена не знает, живите спокойно. Но и другим давайте жить.

Он быстро всё смекнул, тут же моему зарплату повысил.

А чего с дуры возьмёшь?

Приворот

Прочитал в газете объявление: «Сексуальный приворот навсегда».

Думаю, неужели можно действительно кого-то приворотить, причём навсегда? Решил попробовать. Долго выбирал из соседей, кого посимпатичнее.

Наташку приворотить, так у неё муж боксер, будешь потом в нокауте со своим приворотом.

Галька – такая страшная, что лучше её отворотить на всю оставшуюся жизнь, чтоб даже не смотрела в мою сторону.

Петра Ивановича – соседа по площадке – он тогда совсем деньги не вернет, которые должен.

В общем, всё сходилось к тому, чтобы приворотить Тамару Ивановну, которая у нас в ДЭЗе работает. Женщина молодая, симпатичная и нужная. Я к ней всё время обращаюсь по всяким коммунальным вопросам.

В общем, сфотографировал я её издали и пошёл к этой ворожее в соседний двор.

Показываю этой гадалке фотку и говорю:

– Вот её мне и надо приворотить.

Она поглядела на фотку и говорит:

– Так это ж наша Тамарка.

– Ну да, – говорю, – а что, нельзя?

– Да можно, – говорит, – только ты честно скажи, ты что, действительно без неё жить не можешь?

– Конечно, не могу, она мне слесарей присылает водопровод чинить, мусоропровод прочищать, как же без неё жить.

– Ладно, – говорит эта ворожея, – сам напросился.

Зажгла свечи, на фотку поплевала, куриной лапкой помазала, золой посыпала. Яйцо мне по лбу покатала, взяла с меня сто долларов и говорит:

– Всё, иди. Считай, что она твоя на всю оставшуюся жизнь.

На следующий день иду по двору, навстречу она, Тамара Ивановна.

– Здравствуйте, – говорю, – уважаемая, – и в глаза ей пристально заглядываю.

– Что, – говорит, – мусоропровод засорился?

– Нет, – говорю.

– А что?

– Ничего, – говорю, а сам глаз с неё не свожу.

– Ладно, – говорит и дальше себе пошла, и даже не подозревает, что она уже моя до конца жизни.

На другой день снова во дворе встречаю, в глаза ей заглядываю, она тоже на меня смотрит, но уже подозрительно.

– Что, случилось чего?

Я говорю:

– А может, зайдёте ко мне?

– А что, опять мусоропровод?

– Да нет.

– Водопровод?

– Да нет, так, – говорю, – может, посмотрите, как я живу.

Она плечами пожала, но пошла со мной.

Я про себя думаю: «Надо же, скрытная какая, ведь обо мне одном думает, а вида не подает».

Пришли, она мусоропровод осмотрела – не засоренный. В квартиру зашли, она ванную оглядела, кухню, даже газ понюхала.

Я говорю:

– Может, чайку попьём?

Сели пить чай.

Я ей между делом говорю:

– А вы, случайно, никаких чувств не испытываете?

Она говорит:

– Каких ещё чувств? Если вы на совесть намекаете, так она у меня чиста: мусоропровод прочищен, сантехника в порядке, даже газом не пахнет. Может, тараканы есть?

Я говорю:

– Да нет, я не о том. Может, – говорю, – у вас какие чувства в последнее время появились? Может, привязанность какая?

– Какая ещё привязанность?

Я говорю:

– Ну, вы на меня посмотрите. Как я сегодня выгляжу? Красавец, да?

Она минуты две на меня глядела, потом говорит:

– Вы на себя в зеркало сегодня смотрели?

– Смотрел.

– А чего тогда спрашиваете?

– Нет, – говорю, – может, вы чего-то испытываете, а сказать стесняетесь?

– Чего мне стесняться? Воду горячую будем испытывать, так это через месяц, отключать водопровод будем. Объявление заранее повесим.

Я говорю:

– Да я не об этом. Ну, я даже не знаю, может, кому ночевать негде, так можете у меня переночевать.

Она говорит:

– Какой переночевать, сейчас два часа дня.

Я говорю:

– Так ведь и днём можно переночевать.

Она говорит:

– А я-то здесь при чём?

Я говорю:

– Мне казалось, что у вас ко мне какое-то особое чувство.

Она говорит:

– Вы скажите прямо, чего хотите, вам что, ремонт делать пора?

– Да нет, – говорю, – я ремонт в прошлом году делал.

– Газовую плиту поменять?

– Нет, не надо менять.

– А чего хотите-то?

Я говорю:

– Ну, как вам сказать, вы – женщина интересная, вы что думаете, что никому не можете понравиться? Возьмите, к примеру, меня. Мне чего не хватает?

Она говорит:

– Я и не пойму, чего вам не хватает. Дворник во дворе каждый день подметает, уборщица лестницу моет. Что вам ещё нужно?

Я говорю:

– Вы что, совсем меня не любите?

Она кричит:

– Да чего я вам плохого сделала? Чего вы на меня взъелись?

Я говорю:

– Что ж я такой плохой, что меня и полюбить нельзя?

– Да я, – кричит она, – ничего против вас не имею, что вы от меня хотите? Десять лет работаю, ни одного скандала, а вы меня достаёте.

Я говорю:

– Я-то думал, что вы без меня жить не можете.

– А я без вас и не живу. Каждый день весь дом обхожу, где краска облупилась, где мусор завалился, где что не так. Экран вам в подъезде поставили, всю информацию вам сбрасываем, а вам всё не так! Да что ж за люди такие? Вы хорошего отношения не понимаете. К вам чем хуже – тем вы лучше. Все нервы издёргали. Да пропади вы пропадом! Чтоб у вас газ прорвало! Да чтоб у вас мыши завелись. Что за люди!

Я говорю:

– Да, видать, сексуальной зависимостью, как и газом, здесь не пахнет.

А она как хлопнет дверью, и ушла.

А я тут же побежал к гадалке, отобрал сто долларов назад, скандал устроил, куриную лапку вставил в свечу, башку ей пеплом обсыпал. И как говорится, не ходи к гадалкам.

А я и не хожу.

Полночный ковбой из Ярославля

Значит, дружок мой, Валька Петухов, слесарил себе в славном нашем городе Ярославле и ни о чём таком плохом не думал. А думал он о том, чтобы как следует заработать и купить мотоцикл «Ява», – на работе у нас не разживёшься, подработать не дадут. По домам краны чинить тоже не прорвёшься, там своих хануриков хватает. Хотел в кооператив наняться, оказалось, в этих кооперативах пирожки пекут, трубочки крутят. Куда нам, с гаечным ключом.

А тут как раз в газетах стали про проституток писать. Начитался Петухов про этих проституток, по телевизору на них насмотрелся и говорит:

– Раз где-то есть проститутки, значит, должны быть и проституты. Поеду, – говорит, – на промысел. Займусь, пока другие не спохватились.

Ему ребята из бригады говорят:

– Ты на себя в зеркало посмотри, чучело гороховое. Какой из тебя проститут, в сапогах и телогрейке. Кто на тебя позарится?

Он отвечает:

– Не скажи. Тут одну тётку по телевизору показывали. Страшная, как некрашеный танк, а за ночь сто рублей получает. Да я за такие деньги три ночи подряд вкалывать могу. Нет, поеду, может, кого и подцеплю.

Я ему говорю:

– Ясное дело, чего ты там подцепишь. Да только кто ж тебе за это стольник даст? На тебя трояк и то жалко. Да чтоб с тобой за деньги пойти, это вообще надо веру во всё хорошее потерять. Ты сам доплачивать должен, да и то вряд ли найдёшь.

Всей бригадой его уговаривали, а он:

– Нет! – упёрся, и всё. – Какую-нибудь тётку найду богатую, прибарахлюсь и куплю мотоцикл «Ява».

Ребята говорят:

– Ладно, давай, чтоб тебе не позориться, мы все скинемся, купим тебе мотоцикл, потом отдашь.

– Нет, – говорит. – Хочу заработать сам, честным трудом. Вот этими вот мозолистыми руками.

Отступились от него. Хочешь – езжай. Какая на тебя дура найдётся? Через год с ребенком вернёшься, вот и всё.

Вообще-то он так парень, ничего, не страшный. А тут приоделся, джинсы индийские купил, рубашку украинскую с вышивкой и шляпу отхватил с полями, как аэродром. Ну, в общем, вылитый ковбой. Сел в поезд и укатил в Москву.

Весь день по Москве бродил, приглядывался. Искал, где у них здесь лежбище. Хотел попасть в Хаммеровский центр, но не пустили. Спросил у каких-то мужиков в очереди:

– А где здесь у вас, мужики, проститутки роятся?

Ну, мужики тут же слупили с него на бутылку сухаря и посоветовали вечером поехать к гостинице «Националь».

Приехал он и увидел: народу видимо-невидимо. Машины подъезжают и отъезжают, мужики какие-то знакомятся с девицами, спариваются, исчезают. А на Петухова охотниц не находилось. Он уже и левым боком вставал, и правым, и живот выпячивал, и зад отклячивал – никого.

Подошёл какой-то тип, спросил:

– Порошка не надо?

– А от чего? – спросил Петухов.

– От дурости, – сказал тип, плюнул и отошёл.

Где-то к двенадцати Петухов перешёл к активным действиям. Высмотрел себе девицу посимпатичнее, подошёл к ней таким ухарем и говорит:

– Пройтись не желаете?

Девица ему в ответ:

– Желаю, только не с таким чучелом, как ты, придурок.

Петухов как ошпаренный от неё отлетел и долго ещё в себя приходил. Было уже поздно, народ разошёлся. Петухов стоял и думал: «Фиг с ней, с „Явой", хоть бы на велосипед заработать».

Но с велосипедом тоже не получалось. Но тут увидел он, как подъехала машина, из неё вышла женщина лет тридцати пяти, одета прилично. Петухов набрался смелости и подошёл к ней, насвистывая позывные радиостанции «Маяк». Женщина глянула на него, поморщилась и спросила:

– А бабки-то у тебя есть?

Петухов не понял, о чём это она, но на всякий случай сказал:

– В Греции всё есть.

– Ну, тогда пошли, что ли, грек? – сказала женщина.

Петухов сказал:

– Пошли, гречка.

Приехали. Квартира оказалась богатая.

– В ванную пойдёшь? – спросила женщина.

Петухов пошёл в ванную. Пустил там воду, помыл руки, почистил зубы, побрызгал себе в рот дезодорантом – готовился к бою. После этого вернулся в комнату.

– Ложись, – сказала, – сейчас приду.

Хотела уйти, Петухов её остановил:

– Ты погоди, – говорит. – А цена-то какая?

– Цена известная, – говорит женщина. – Сто – за ночь, двадцать пять – за раз.

Петухов сказал:

– Лучше за ночь.

– За ночь так за ночь, – говорит женщина и снова хочет уйти, но Петухов её снова остановил:

– А может, лучше сто пятьдесят? – спросил он.

– Да хоть тыщу, – говорит женщина.

Петухов скромно потупился и говорит:

– Ну, тысячу-то многовато будет.

– Ну, значит, сто пятьдесят, – сказала женщина.

– Но деньги вперед, – говорит Петухов.

– Ну, хочешь вперед, давай, – говорит женщина.

– Чего давай? – закричал Петухов. – Чего давай? Я что-то не пойму, кто здесь кому и чего даёт?

– А чего тут понимать? – говорит она. – Сначала я тебе, а потом ты мне.

– Ну так давай деньги! – кричит Петухов.

А женщина ему в ответ:

– Ты куда пришёл-то, чучело гороховое? В сберкассу, что ли? Здесь ты платишь, потому что я проститутка, а ты кто такой?

– А я – проститут! – гордо сказал Петухов и почувствовал, что его ударили лампой по голове.

Через две недели после этого Петухов, в синяках и царапинах, явился назад, на работу, в славный город Ярославль.

Посмотрели на него ребята и сказали:

– Ты, видать, там с медведицей жил!

Случай на корабле

Рассказывал мне эту историю контр-адмирал в отставке Михайлов.

Когда он был капитаном, к ним на корабль с концертом приехала знаменитая певица Ольга Воронец. После концерта в зрительном зале остались только матросы-уборщики, а капитан повёл Воронец по кораблю. И вот стоят они в рубке. А в зале, где был концерт, забыли выключить микрофон.

И вот они – капитан, его помощник и Воронец – слышат разговор матросов-уборщиков.

– А Воронец-то ничего, – говорит один, – всё при ней. Я бы… – и дальше о своих намерениях в отношении артистки.

Михайлов похолодел и остолбенел.

Второй уборщик:

– Да, я бы с этой…. – и дальше мат-перемат.

Воронец пошла пятнами. Михайлов не знал, куда смотреть. Он сделал страшное лицо своему помощнику, и тот, выскочив из рубки, побежал в зал.

И вот Михайлов и Воронец слышат, как в зал влетает помощник и начинает орать, а микрофон по-прежнему не выключен.

– Вы что… – мат-перемат. – Он, понимаешь, Воронец. Да я бы сам… – мат-перемат. – Тут, понимаешь, капитан приличного человека перед ней строит, а здесь… – мат-перемат. – Мало ли, кто мне нравится, да я бы…. – мат-перемат.

Тут уж Воронец не выдержала, и они с Михайловым покатились со смеху.

Поздравляю

– Ты что такой весёлый?

– Да жениться собрался.

– Ну, я тебя поздравляю.

– Да я уж три года собираюсь.

– У, старик, это лажа. Она что, молоденькая?

– Молоденькая.

– Ну, старик, я тебя поздравляю. Молоденькая – это хорошо.

– Молоденькая-то она молоденькая, только у неё ребёнок трёх лет.

– У, старик, это лажа. И ты её с ребёнком возьмёшь?

– А чего ж не взять? Она же на ребёнка алиментов получает тысячу долларов.

– А, тогда поздравляю. А квартира-то у неё есть?

– Есть. Отдельная.

– Ну, старик, поздравляю. Одни, значит, будете жить.

– Ну почему одни? Там ещё мать, брат с женой, дети…

– Ну, старик, это лажа. Квартира-то хоть в центре?

– В центре.

– Ну, старик, поздравляю. Заезжать к тебе буду, мне до центра – рукой подать.

– Да нет, это центр города Калуги.

– У, старик, это лажа.

– Ну почему, купим здесь, в Москве. Ей отец деньги дал.

– Ну, старик, тогда поздравляю. А кто у неё отец-то?

– Директор таможни.

– Ну, старик, хоть бы в гости пригласил, познакомил.

– Да я с удовольствием, только он сейчас под следствием.

– У, старик, это лажа. Хорошо ещё не расписался, а то потом ни квартиры, ни машины.

– Ну почему машина уже есть, «мерседес».

– У, старик, я тебя поздравляю. На природу съездим.

– Какая там природа, она уже два года как не ездит.

– У, старик, это лажа. С машиной тебе не повезло. Невеста-то хоть ничего?

– Да вроде ничего. В театре актриса.

– У, старик, поздравляю. Артистки – они все красивые.

– Да нет, она там мальчиков играет.

– Ну, старик, это лажа. Всю жизнь с пионером жить. Это уж извините. Чего ты в ней нашёл? Отец под следствием, машина не ходит, сама – не поймешь чего играет. Зачем жениться-то?

– Да люблю я её.

– Ну, старик, я тебя поздравляю.

– Нет, старик. Это лажа.

Советы женщинам

Запомните: не бывает некрасивых женщин, бывают непьющие мужчины.

Сколько верёвочке ни виться, а замуж всё равно выходить надо.

Если вы плохо выглядите сегодня – приходите завтра.

Может, курица и не птица, но яйца несёт больше любого орла.

Не надо думать, что женщины хуже мужчин, пусть они об этом думают.

Никогда не давай поцелуя без любви, любви без взаимности, взаимности без денег, а денег вообще никому не надо давать.

Береги честь смолоду, а мужа от подруг.

Если ваша лучшая подруга говорит, что жить без вас не может, проверьте, не живёт ли она уже с вашим мужем.

Если вы встретили женщину явно интереснее вас, постарайтесь совершенно объективно определить её недостатки.

Если вам понравился мужчина, не показывайте ему этого до тех пор, пока не окажетесь с ним в одной постели.

Если вы влюбились в мужчину, а он женат, не отчаивайтесь, в жизни может быть всё, что угодно.

Никогда не огорчайтесь тем, что вы старше своего любовника, пусть он об этом думает.

Если вы с утра посмотрели на себя в зеркало и не понравились себе – поменяйте зеркало.

Если вы хотите избавиться от веснушек, на два-три часа опустите лицо в муравейник.

Если всё у вас в жизни замечательно, постарайтесь как можно дольше не просыпаться.

Если ваш муж говорит, что у него нет никакой жизни, устройте ему такую жизнь.

Если вы хотите, чтобы ваш муж не обращал внимания на посторонних женщин, купите ему шляпу на три размера больше.

Если вы хотите, чтобы все вокруг сходили от вас с ума, купите себе собачку, пусть маленькую, но обязательно бешеную.

Если вы хотите, чтобы все сразу обратили на вас внимание, выйдите на улицу в одном противогазе.

Если вы не любите готовить, стирать и убираться в доме, значит, вам надо подумать о другом муже.

Если вам стало казаться, что ваш муж целуется как-то не так, значит, вы влюбились в другого.

И наконец, если вы хотите, чтобы он обратил на вас внимание и всё время думал о вас, займите у него побольше денег и подольше не отдавайте.

Формула любви

Я так считаю, что жизнь мне дадена один раз, а прожить её надо со многими. Хотя с женщинами у меня не всё получается, что написано в книге «Камасутра». То есть кама получается. Но только не с утра. Вот такой вот каламбур, но для умных, а не дур. Шучу.

И вот попала ко мне книга одного немецкого придурка по фамилии Отто Вейнингер. Книге сто лет, а как новая. Называется «Пол и характер». Сначала я по своей врождённой догадливости решил, что это – руководство по воспитанию характера путём натирания полов. Но потом понял, где у той собаки, что там зарыта, пол, а где – характер.

Например, есть там глава, которая называется «Формула любви». И по этой формуле получается, что муж и жена – это не только одна сатана, не только два сапога пара. Та ещё парочка: еврей и татарочка. Шучу.

А оказывается, муж и жена должны составлять вместе две единицы, как бы дополняя друг друга. Я как прочёл эту фразу, так сразу всё понял, но по вашим пытливым лицам вижу, что не все такие умные, как я, некоторые ещё умнее. Поэтому ещё раз объясняю эту немецкую заумь медленно и печально.

Значит, он пишет, если все мужские качества – волю, силу, твёрдость и так далее обозначить буквой «М», а все женские качества – нежность, мягкость и подлость, пардон, слабость, буквой «Ж», то четыре четвёртых «М» плюс четыре четвёртых «Ж» должны составлять цифру 2, то есть идеальную семью. Но не всё так гладко в жизни, потому что в каждом из нас, мужиков, кроме «М», есть ещё столько всякого «Ж». Что во второй половине должно быть, кроме «Ж», ещё и «М». Чтобы, опять же, дополнять друг друга.

И тогда вы сидите себе в тёплой ванночке со своим «М» и поглаживаете своё «Ж». Поясню на обратном примере. Если мужик, допустим не сильно «М», а сильно «Ж», и пара его тоже «Ж», то это получится уже два «Ж», то есть не семья, а Пенкин с Моисеевым.

Теперь давайте посмотрим наоборот: Шварценеггер со Сталлоне. Оба такие чудаки на большую букву «М». И значит, если их вместе сложить, то получится «ММ» – ни семья, ни Мавроди. Просто два мужских шкафа. Вот такие вот дела. Бабка внучку родила. Шучу.

А теперь вот и поглядите друг на друга, да прикиньте, кто на ком женат и сколько в вашей семье на каждое «М» всякого «Ж». Для понятности возьмём Жириновского. Он хоть и на «Ж», но, конечно же, большой «М». У него, конечно, и крыша слегка поехавшая, а значит, жена у него должна быть сугубо нормальная. Он дома начинает кричать:

– Где мои трусы, а то фотографироваться не в чем!

А она ему в ответ:

– Вовик, надень мои, это же однозначно.

И дальше живут душа в душу. Он ей сапоги покупает и моет в Индийском океане.

Теперь давайте возьмём, к примеру, кто поизвестней, допустим Аллу Борисовну. При всей её женственности язык не повернётся сказать, что она «Ж». Тут по характеру и «ЁКЛМН», и «ЁПРСТ», другими словами, большое «М». Значит, муж у неё кто должен быть? Правильно, на букву «Ф». Вот они и живут душа в душу. Она ему поёт:

– Где ты был? Где бродил?

А он ей:

– Зайка моя, я твой шика дам!

И – полная гармония. Сидят, как голубки, по вечерам деньги пересчитывают.

Да вы по друзьям своим посмотрите, по тем, кто ещё не развёлся. Если муж мягкий, жена – Новодворская. Если жена симпатичная, муж – Шандыбин. А я бы их поженил, Шандыбина с Новодворской. Вот бы получилось метров пять колючей проволоки с бровями и в очках.

А теперь к делу. Вернёмся к нашим баранам, то есть ко мне. Значит, надумал я жениться. Как говорится: «Уж, замуж, невтерпёж». Значит, женился я по формуле. Я худой, она – в дверь не пролезает. Я красивый, на нее без слёз не взглянешь: шнобель такой, что голову от ветра разворачивает. Я хорошо зарабатываю, она хорошо тратит. Я – умный, она – с высшим образованием. Вроде бы всё подошло, а разошлись. При разделе имущества я, конечно, все свои «М» с собой забрал, ей одно её «Ж» оставил. Почему разошлись-то? Может, потому, что я ей изменял? Но она-то мне верной была. Кто ж на неё позарится? Может, потому, что я её не очень любил? Нет, я её, конечно, недолюбливал. Да просто терпеть не мог. Но она-то меня любила первые две недели. А потом говорит:

– Мерзавец ты!

Ну ладно, я – мерзавец. Но она-то приличным человеком была. Почему разошлись? Может, потому, что я пополнел и моё «М» стало больше, чем её «Ж»? Короче, не получилось ни у меня с ней, ни у неё со мной.

То есть жизнь показала ошибочность этой дурацкой формулы любви. Другими словами, что немцу «М», то нам до «Ж».

И вот женился я безо всяких формул. Я – красивый, она – хороша, как некрашеный танк. Я с квартирой, она – без прописки. Я пью, она закусывает. Я здоровый, она так может врезать, что бюллетень без анализов выдают. И проживём мы с ней много лет и умрём в один день, если она меня раньше не прикончит.

Вот такая курага, кто не верит, тот врага. Шучу.

Секс на дереве[2]

«НЕКОТОРЫЕ БРИТАНЦЫ ЛЮБЯТ НА ДЕРЕВЬЯХ

Врач скорой помощи, прибывший ранним утром по вызову в парк королевского замка Виндзор под Лондоном, испытал удивление, граничащее с шоком.

В срочной госпитализации нуждалась молодая женщина, упавшая с дерева и сломавшая при падении ногу.

Пикантность ситуации заключалась в том, что пациентка была абсолютно нагой и пострадала по весьма необычной причине: она со своим возлюбленным отправилась в зелёный массив, чтобы, как тактично выразился представитель администрации парка, „немного порезвиться". „Желая добавить остроты ощущениям, молодая пара для продолжения праздника любви решила взобраться на дуб, – продолжал слегка смущённый служащий. – В момент, когда страсть достигла предела, женщина не удержалась на ветке и рухнула на землю с верхушки дерева"».

Рейтер (заметка напечатана в газете «Известия» от 5 августа 1994 года).

И вот, прочтя эту заметку, я подумал: «Надо же! И это старая добрая Англия!» А если бы такое у нас произошло. Ну, где-нибудь в Сокольниках, где деревья погуще? Вечером такого, конечно, случиться не могло. Вечером там не то что голыми, а в бронежилетах ходить страшно. Будем считать, что дело было днём. Парень с девушкой выбрали дуб поразвесистей, залегли на ветки и начали под шорох листвы на свежем воздухе.

А под деревом в это время двое работяг расположились. Расстелили газетку, разложили огурчики, помидорчики и отмечают День металлурга. И только они по первой тяпнули, как на газету жёлуди посыпались. Первый работяга говорит:

– А вот и закусь!

Второй голову поднял. Увидел там что-то розовое и говорит:

– Первый раз вижу, чтобы свиньи за желудями на деревья лазили.

Первый тоже голову задрал, пригляделся и говорит:

– Где ты видел, чтобы у свиней на ногах маникюр был?

Вскочили они на ноги, чтобы быть поближе к месту действия, стоят, руками вверх показывают, спорят, где там у кого и что.

Тут к ним мужчина пожилой подходит в очках, спрашивает:

– Граждане, что там такое? Летающая тарелка, что ли?

Эти говорят:

– Ага, даже две тарелки, и не летающие, а прыгающие.

– А лучей почему не видно? – спросил человек в очках.

– Сейчас будут, – отвечает работяга.

– А антенна есть? – опять спросил в очках. – А то я плохо вижу.

– Есть антенна, маленькая, но есть.

Тут к ним ещё один мужичок подходит с газетой.

– Чего там? – спросил мужичок с газетой.

– Тарелка летающая на дерево села, – говорит в очках.

С газетой пригляделся:

– А это там кто шевелится?

– Кто, кто! – говорит работяга. – Инопланетяне. Пришельцы из созвездия Голых Псов.

С газетой сказал:

– Первый раз вижу, чтобы инопланетяне у нас на дереве размножались.

– Почкуются, – сказал работяга.

– А они уже размножаются? – заволновался в очках. – А они в скафандрах?

– А ты чего, – говорит работяга, – когда размножаешься, скафандр натягиваешь?

– Да он, – сказал второй, – забыл уже, он последний раз размножался ещё при Хрущёве.

Подошли два пэтэушника, постояли, выдувая жвачные пузыри.

– Подумаешь, – глубокомысленно сказал один, – эка невидаль, вот когда на столбе – тогда ништяк.

В очках снова засуетился:

– Они что, уже на столб переместились? Энергией подзарядиться? А в контакт они ещё ни с кем не вступили?

– Не, отец, пока друг с другом контачат. Никак искру не высекут.

– Да ладно вам, – сказал подошедший с коляской папаша, – это же рекламный трюк. Сейчас народу побольше соберут и объявят: «Пейте водку „Тарзан", и вы сможете точно так же на деревьях!»

Из ветвей раздался визг и смех.

– Во дают, – восхищённо сказал с газетой, и тут же подошла бабка с кошелкой и спросила:

– Кто последний?

– Да ты, бабка, – сказал работяга.

– А чего дают? – спросила бабка.

– Жёлуди ветеранам к празднику от Лужкова.

– Импортные?

– Наши, по конверсии, двенадцатого калибра. Ты, бабка, глаза-то разуй, посмотри наверх, чего дают.

Бабка задрала голову и заголосила:

– Ой, батюшки! Вот до чего демократы людей довели! И куда только милиция смотрит?

А тут как раз он и появился, милиционер с рацией. Глянул вверх и потерял дар речи!

Бабка сказала:

– Людей догола раздели, они со сраму по деревьям прячутся.

Милиционер накинулся на бабку:

– Вы что, не видите, чем они там занимаются!

Бабка тут же переориентировалась:

– Тебя бы туда загнать без амуниции, на холоде, я бы посмотрела, чего бы ты там делал с одним наганом!

– Давно они там? – спросил милиционер у мужиков.

– Да нет, всего с полчаса.

– И всё вот так вот?

– Ну почему ж, то так, то эдак!

– Что же вы мне не рассказывали, – набросился на работяг очкарик, – я же вас просил всё мне рассказывать!

– Может, я ещё и показывать должен был? – огрызнулся работяга.

Милиционер включил рацию:

– Товарищ лейтенант! Докладываю: тут двое на дереве… а внизу толпа. Нет, не митинг. Нет. Ничего не выкрикивают. Нет, Жириновского нигде поблизости нет. Слушаюсь! А ну, расходись! – закричал он. – Что, голых на дереве не видали? Дома по телику досмотрите. А вы, там, наверху, заканчивайте сейчас же! – скомандовал он и ударил дубинкой по дереву.

Женщина вскрикнула и упала с дерева прямо на голову милиционера. Милиционер вылез из-под женщины и, стараясь смотреть в сторону, спросил:

– С вами всё в порядке?

– Со мной-то да, – сказала женщина. – А вот у вас как бы не было сотрясения мозга.

– Да вы что, – сказал милиционер, – какое у меня может быть сотрясение, тем более мозга? – Отдал честь и пошёл.

Причуды секса

Вот у меня в руках газета «Московский комсомолец». «МК – неделя». Статья называется: «Причуды национального секса».

Дело в том, что американская журналистка Джудит Маккей выпустила книгу «Атлас сексуального поведения», где она опровергает давно устоявшееся мнение: какой имидж у народа, такая и сексуальность. Не знаю, не знаю. Сейчас почитаем.

Вот она пишет: «Считается, что подвижные итальянцы в постели неистовы, утончённые французы – изобретательны, педантичные немцы – скучны». Не знаю, не пробовал ни с итальянцами, ни с французами, ни тем более с немцами. Может, с немцами и скучно. Знаю, что со мной скучно не бывает: защекочу до смерти.

А эта журналистка, Джудит Маккей? Где такие имена берут? Она говорит, что всё это – ерунда. Она потому и атлас выпустила. Скоро у нас тоже выпустят атлас с картинками: «Эрогенные места российского гражданина».

«Ты знаешь, где у тебя эрогенные места?» Я про себя знаю. У меня они в кошельке. И вот эта журналистка объездила полмира, выслушала тысячи дурацких историй, исповедей, как она пишет. В её атласе теперь 128 таблиц, схем и карт. Ни фига себе! Это теперь, значит, берёшь таблицу, находишь на схеме карту, а потом уже ложишься в постель и по проложенному на карте маршруту…

Как раньше, до неё, дети появлялись, ума не приложу. И самое интересное, вот они пишут, что всё здесь с подробными комментариями, особенностей национального секса. Ну да, негры в Африке на деревьях, монголы – на лошадях. А я слышал, что ортодоксальные евреи спят с жёнами через загородку из простыни, и в ней дырка. Чем больше дырка, тем больше детей. У них по семь-восемь детей в семье. А у нас – по одному. Может, нам тоже…

Да, тут ещё написано, что речь идёт о мужчинах, и в скобках, что вполне логично, ибо кто же ещё толкает сексуальный паровоз?

Во дают! Я и не знал, что толкаю паровоз. Я-то думал, маленькую такую дрезину.

Ну да ладно, давайте посмотрим, что тут у нас ещё на этой железной дороге.

Значит, эта Маккей считает, что слава итальянцев преувеличена. На деле «итальянские жеребцы» – это всего четырнадцать минут в вялом темпе, и скачка закончена.

Ничего себе, а где же паровоз? У итальянцев, оказывается, скачка – это же конная тяга. И всего четырнадцать минут. Ничего себе всего! Я-то думал, что десять минут – много, а тут оказывается, четырнадцать мало. «И скачка, – пишет, – закончена». Они что же там, скачут? Кто быстрее, что ли? Да, не ожидал я от итальянцев. С лошадью – в постель. Каково ихним женщинам?

Вот дальше тут написано, что даже изнеженные французы занимаются любовью на две минуты больше. Чем они занимаются? Любовью? Что это за любовь – шестнадцать минут? У нас если любят, так всю жизнь.

«Русские и англичане, – дальше пишет она, – на их фоне просто секс-гиганты – двадцать минут упорного секса для них не подвиг».

Да наши, если упрутся, то и англичанам рядом нечего делать. Двадцать минут. Где она таких русских нашла? Во-первых, она не пишет, сколько они до этого выпили. Потому что, если они хоть грамм триста выпили – это весь атлас переделывать надо. А если он литр выпил, ему вообще это на фиг не нужно. Ему в это время закуска нужна.

А англичанина возьми, он после пол-литра вообще не начнёт… Так что всё это фуфло, лапша на уши, про русских.

«Немцы, – пишет она дальше, – оказались лучше своего имиджа посредственных любовников. – „Дас ист фантастиш!" может раздаваться из их спален аж семнадцать минут». Откуда она знает, что он там, в спальне, делает? Может, пиво пьёт и орёт: «Дас ист фантастиш!» А женщина вообще не пришла. Они ей лапшу вешают, а она верит. Немцы – семнадцать минут!

Вот ещё, написала: «Американцы – рекордсмены. Тридцать минут активных действий». В месяц, что ли?

Вот она пишет: «Тренировки, надо полагать, ежедневные, и с малых лет».

Ага. Они, значит, с детства каждый день. Ты попробуй тридцать минут просто так от пола отожмись. Я на тебя посмотрю. Тоже мне Тайсоны! Ты ещё ухо кому-нибудь откуси. С детских лет, по полчаса. Ты представляешь себе, с малых лет и по полчаса каждый день. Ты бы вообще взрослым не стал. Ты бы лилипутом остался. Так и пишите – лилипуты на первом месте. Дальше поехали.

Русские и американцы, по данным этой Маккей, занимаются любовью в среднем сто тридцать раз в году. В году триста шестьдесят пять дней, на сто тридцать, это – раз в два-три дня. Сто тридцать раз – кролики, что ли? Немцы делают это сто раз в году. Испанцы и итальянцы – семьдесят пять. Слушай, когда они все работают?

Самыми сексуально ленивыми оказались мексиканцы и сингапурцы – шестьдесят пять раз в году. Интересная закономерность: русские бедно живут – сто тридцать раз в году. Американцы – самые богатые в мире – и тоже сто тридцать раз. Что-то нам надо делать. Они вкалывают с утра до вечера, а потом ночью вкалывают с вечера до утра. А мы днём ни-ни, а ночью – не хуже их. Причём они это по трезвянке, а нам, если не выпить, вообще это ни к чему. Может, они питаются лучше? Ну да, они же еду едят, а мы ею только закусываем. А с другой стороны, я у друзей спрашивал, кто может сто тридцать раз в году? Один Винокур. Триста раз.

Может, в среднем так на всех и получается?

Ладно. Дальше посмотрим. Отдельное место в этом секс-атласе занимает потеря девственности.

Легче всего теряют её чешские подростки, в среднем в пятнадцать лет. Это, думаю, от пива. У них пиво хорошее, свежее. Пива много выпьешь, обязательно что-нибудь потеряешь.

В католической Португалии и в Италии – в двадцать лет. Ну и правильно. Я одного мужика знаю, ему пятьдесят четыре года – ни в одном глазу! И прекрасно себя чувствует.

Немцы и здесь придерживаются золотой середины – вкушают запретный плод в семнадцать лет. Чего они там вкушают? Кто им запрещает раньше-то «геен шпациерен»? Дас ист фантастиш!

Смотри, дальше здесь написано, что в последние годы прогрессивная двадцатиоднолетняя молодежь начинает жить в среднем в шестнадцать – семнадцать лет, а те, кому в этом году исполнилось шестнадцать, потеряли свою девственность в среднем в 14,3 года.

Значит, за пять лет, 21–16, набегает два года. Слушай, по её логике, когда мне был двадцать один год, мы лишались девственности в шестьдесят четыре года. Ну, блин, она даёт! Слушай, какая-то она странная. Интересно, сколько ей сейчас самой лет?

Так, теперь вот здесь написано, у кого сколько партнёров. Самые строгие – поляки и испанцы, в среднем три партнёра к двадцати одному году.

Самые свободные – опять янки, по семь с половиной партнёров. Что значит – с половиной? Семь нормальных, а восьмой – инвалид?

Англичане – шесть и четыре. У французов – шесть. У немцев – четыре целых девять десятых. Даже до пяти не дотянули. Они бы у нас даже в Думу не прошли.

А я считаю, что это дискриминация по национальному признаку. Про русских – вообще ни слова. О чукчах вообще ни про что, ни сколько в году, ни какая длительность. У них же полярная ночь. Они вообще все рекорды побьют, особенно теперь, когда у них главный чукча – Абрамович.

О бурятах – ни слова, о монголах. Они что, не люди? Ей кажется, что они только лошадьми занимаются? Я уже не говорю о мордве, о калмыках. Там один Илюмжинов всех американцев за пояс заткнёт.

А поговорила бы она с членами нашей Госдумы. У них у всех и название такое сексуальное. Там материалов на две книги. Один Жириновский на два тома потянет. Он каждый день, причём всю страну и по многу часов в день.

А Шандыбин Василий Иванович? Ему, если партия прикажет, он всю нашу страну с двадцати минут до сорока дотянет.

Да что там далеко ходить, а мы с вами что, не люди? Я вас уже двадцать минут мучаю, а вы всё свеженькие.

Да мы, если здесь сейчас за дело все вместе возьмёмся, мы уже через два часа выйдем на первое место в мире по количеству секса на душу населения. Вот сейчас, только мне поаплодируем, потом, после концерта, домой придём и все, как один, займёмся делом. Сегодня все идём на побитие рекорда. Они у нас все ещё за дверью в очереди будут стоять.

Незамужняя

Мне говорят:

– Ты такая симпатичная, а не замужем.

Я говорю:

– А оно мне надо?

Разве сейчас найдёшь мужа, чтобы не гулял, не курил, не пил и не ел? Вот подруга моя, Нинка, с умным живёт. Он ни копейки в дом не приносит. Вернее, то, что он приносит, – это копейки.

За семь лет после свадьбы у неё из одежды одна обновка появилась – прихватка, чтобы кастрюли с плиты снимать. А из бытовой техники – ёршик, чтобы бутылки мыть.

Она ему:

– Мне ходить не в чем.

А он:

– Как это «не в чем»? Твоя мама хвасталась, что, когда ты в восьмой класс перешла, она тебе новое платье купила.

Нинка говорит:

– Да я же в него теперь не влезу!

Он сразу обрадовался, говорит:

– Во! Ещё и на еде сэкономим!

А мне оно нужно?

Вот Нинка на трёх работах и вкалывает, а мне оно надо?

Другая подруга, Зойка, за такого придурка вышла. За рыбака. Всюду со складной удочкой таскался. Ей на работе билеты на балет дали. Так он, когда узнал, что идёт на «Лебединое озеро», от счастья чуть не припёрся в Большой театр в болотных сапогах и с надувной лодкой. А потом весь спектакль сидел и жалел, что динамит с собой не прихватил. А мне оно надо?

А Галька замуж вышла по любви. Семь лет с ним прожила. Она своего мужа за эти семь лет один раз только трезвым видела, в ЗАГСе. А как свадьба началась, он принял и больше не просыхал. Однажды в командировку собрался. Дружки его провожали. Впятером в ресторан привокзальный зашли. И так напровожались! Поезд уже отходит, а они впятером на перрон выскочили. Четверо в вагон на ходу успели впрыгнуть, а он, который командированный, так в Москве и остался.

Она, Галька, его уже и к гипнотизёру водила. Гипнотизёр десять сеансов с ним провёл, а на одиннадцатом сам запил.

У Зинки муж всем хорош. Она за него по любви выходила. Ни одной юбки не пропускает. Вот всё, что движется и колышется, буквально косит на корню. Уже на свадьбе глазки стал строить одной перезрелой мадам. Хорошо, что это его тёща оказалась. Секретарш не успевали менять. Наконец нашли одну, ей шестьдесят восемь лет, так знаете, до чего он додумался – с дочкой её встречаться стал. Потом с внучкой. Хорошо хоть Жучку пожалел. Он однажды Зинке сказал, что в командировку едет, собрал вещи и переехал к соседке на этаж ниже. Три дня там прожил, потом вечером в пижаме пошёл мусорное ведро во двор выносить, а назад, по привычке, в свою квартиру вернулся. Звонит. Жена дверь открывает, он стоит, в пижаме и с ведром, – из командировки вернулся.

Скажите, оно мне нужно?

А Тоньке как повезло? Ой, как ей повезло! Ей сразу всё досталось: и пьёт, и бабник, и бездельник. Тонька полы мыла, он в кресле сидел. Она говорит:

– Ноги подними!

А он ей:

– Видишь, ты без меня даже полы не можешь помыть.

А недавно такое устроил! Поздно ночью завалился пьяный и к Тоньке в постель. Такое с ней вытворял, что Тонька нарадоваться не могла. Потом встал, оделся в темноте, сказал:

– Ну, я пошёл домой.

И ушёл. Через двадцать минут вернулся, разделся, лёг к Тоньке и сказал:

– Извини, на работе задержался.

И уснул. А Тонька всю ночь лежала и думала, к кому же это он в первый-то раз приходил?

Ну, вот скажите, а оно мне нужно?

Да нет, я замужем-то однажды была. И муж попался приличный: не пил, не курил, не ревновал, не бабник. Такой правильный был, что я не выдержала, плюнула и сама от него сбежала.

Розыгрыш

Я тут своему козлу устроила «козью морду». Три тысячи на сапоги просила, так он не дал. Пожалел. А у меня и раньше подозрения были, что он на сторону ходит. Ну, думаю, я тебе покажу. Договорилась с подругой из соседнего подъезда. Он-то её не знал. С той самой, которая мне сапоги отдавала почти задаром, за какие-то три тысячи. И пожалел. Новые сапоги, австрийские. Она себе брала, 38-й размер, малы ей оказались. Вообще-то у неё 41-й. Думала, разносит. Ну, только до 39-го разносила. А дальше врачи говорят:

– Или операция, или сапоги продавайте.

А он, поганец, три тысячи пожалел. Вот я с ней договорилась. Ей тоже выгодно. У нас в доме вообще никого меньше 40-го нет. Только я с 39-м, и то если два носка и ещё портянкой обмотать. Но не в этом же дело. А в том, что пожалел.

В общем, вечером я, как бы невзначай, говорю:

– Коль, слышь, до чего эти проститутки дошли, просто обнаглели. Гляди-ка, в газете объявление.

И делаю вид, что читаю, а сама по своей бумажке:

– Приличная, замужняя, полная блондинка готова выполнить любые сексуальные фантазии достойного обеспеченного человека. Кольк, ты меня слышишь?

Он говорит:

– Ну.

Я говорю:

– Коль, у тебя, допустим, есть какие-нибудь сексуальные фантазии?

Он говорит:

– А как же! Выпить и закусить.

– Гляди как, – я вроде по газете читаю, – она, поди, где-то рядом живёт, эта полная замужняя гадюка. В нашем или соседнем доме, судя по телефону.

Коля встрепенулся и говорит:

– Да нет, в нашем доме проституток отродясь не было, тем более замужних.

– А ты что, – говорю, – всех проституток знаешь? Здесь она где-то живёт, вон и телефон 982-00-59, и разница-то с нашим в две цифры.

Колька говорит:

– Где? Где?

Я говорю:

– У тебя на бороде.

И вместе с газетой ухожу в туалет, чтобы он проверить не мог.

На другой день он уже, конечно, звонит по этому телефону.

– Здесь, – говорит он елейным голосом, – живёт полная красивая блондинка, которая может выполнить любые сексуальные фантазии?

Та отвечает:

– А это тот самый достойный и обеспеченный мужчина?

Колька говорит:

– Ну!

– Вы знаете, – продолжает блондинка, – сейчас энергоносители такие дорогие, поэтому я беру за час тысячу рублей.

Этот «солидный» и «обеспеченный» козёл, конечно, задумался, почесал в затылке и говорит:

– Ничего, осилим.

– Тогда, – говорит блондинка, – приходите завтра в восемь часов. – И адрес называет.

И вот, как он только на другой день собрался, я ему говорю:

– Ты куда это намылился?

– Да тут, – говорит этот «солидный» и «обеспеченный», – Василий Иванович просил зайти насчёт сигнализации в гараже.

Я говорю:

– Значит, насчёт сигнализации. А может, к какой полной блондинке намылился?

Вы бы видели, как он пятнами пошёл.

– Ты чего, – говорит, – рехнулась? У меня и денег на это нет.

Я говорю:

– Как это нет? У тебя же сегодня халтура была, как раз на три тысячи. Где деньги?

Он говорит:

– Обманули. Обещали три тысячи, а дали только пятьсот.

– Ладно, – говорю, – пятьсот. С паршивого козла хоть шерсти клок.

Он, чтобы отделаться, быстренько отдал пятьсот, а две с половиной себе оставил, на гульбу. Я ему на прощание говорю:

– Смотри у меня, если я тебя с какой блондинкой застукаю, тебе потом ни худых, ни полных уже в жизни не захочется.

Ушёл он, а через некоторое время и я за ним. Большую сковородку взяла и пошла.

А он звонит этой полной блондинке в квартиру. Она ему открывает, действительно полная, действительно блондинка. Коля вошёл, на месте потоптался и говорит:

– Ну.

Блондинка в ответ:

– Не будем спешить, всё должно быть как в лучших домах. Сначала надо выпить.

А он о своём:

– А это время у нас как будет засчитываться? Как основное или как дополнительное?

Блондинка говорит:

– Да вы не волнуйтесь, как подготовительное.

Усаживает его, наливает вина, и тут звонок.

Коля перепугался.

– Муж, что ли? – говорит.

– Да нет, не волнуйтесь. У мужа свои ключи.

Уходит. Впускает меня, прячет в соседней комнате, возвращается и говорит:

– Соседка, сковородку принесла.

В общем, они выпивают, закусывают, и Коля говорит опять:

– Ну!

Блондинка говорит:

– Вы знаете, сейчас такая инфляция, пока вы ко мне шли, цены на энергоносители подскочили вдвое, и я теперь стою две тысячи в час.

А Коля-то уже выпил, разгорячился.

– Однова, – говорит, – живём.

Блондинка берёт у него деньги и говорит:

– Я свет погашу, а вы раздевайтесь и ждите меня, а я уж вас не подведу и все ваши фантазии так исполню, что вы в жизни не забудете. – И уходит ко мне.

А Коля, предвкушая за свои две тысячи удовлетворения всех своих буйных фантазий, раздевается и так, в темноте, посреди комнаты, дурак дураком и стоит. А мы с подругой в соседней комнате сидим и готовим ему полное удовлетворение всех его сексуальных дуростей.

Я говорю:

– Сейчас войду в комнату, свет включу и сковородой так его по лбу звездану!

Подруга говорит:

– Нет, давай лучше я соседских детей возьму и скажу: «Вот, дети, если вы не будете есть манную кашу, вы будете такими же худыми, как этот дядя».

– И тут я влетаю со сковородой, его так отделаю! – И вдруг мне в голову такая идея приходит. Я говорю: – Дай-ка я его как следует проучу. Тем более что у него ещё пятьсот рублей осталось.

Раздеваюсь, в темноте вхожу в комнату, беру его за руку – и в постель. Тут он на меня и набросился. Проходит время, я ему в ухо шепчу:

– Час-то кончился, так что гоните монету, ещё пятьсот рублей, иначе я пошла.

Он говорит:

– Да будет тебе!

А я ему опять шёпотом:

– Сейчас же гони монету, а то будет как с тем мужиком, который проводку делал за три тысячи, а получил только пятьсот.

Он в темноте последние пятьсот отдал, а потом соображать начал.

– Слушай, – говорит, – а ты откуда про проводку знаешь?

Я говорю:

– Про какую проводку? Не про проводку, а про водку. Мужик один водку продавал, хотел три тысячи наварить, а вышло только пятьсот, да ещё по шее получил. А про проводку ничего не знаю. Знаю только, что мужик ты замечательный.

Он говорит:

– Слушай, и у меня такой женщины, как ты, отродясь не было.

Я говорю:

– А жена как же?

Он говорит:

– Что ты, с тобой никакого сравнения. Забыл, когда спали в последний раз.

Я ему говорю:

– Это потому, что бесплатно. Если бы она с тебя деньги брала, тебе бы тоже мёдом казалось. Ну да ладно, ещё деньги будут – звони.

Из постели выскользнула – и домой. После меня блондинка в комнату заходит и говорит:

– Дуй отсюда, муж звонил, сейчас домой заявится из командировки.

Коля тут же и дунул.

Домой возвращается, а я сижу, новые сапоги примеряю.

Он спрашивает:

– А где деньги взяла?

Я говорю:

– Заработала. Мужик один водку продавал по дешёвке, а другой у меня купил. Тот-то думал, три тысячи заработает, а получил пятьсот, да ещё по шее. А я, видишь, с сапогами.

И тут я вижу, как у Коли моего волосы дыбом встают. Он как заорёт:

– Ты где была?

Я говорю:

– А ты где был?

Он говорит:

– У Василия Ивановича проводку проводил.

Я говорю:

– Дай-ка телефон, сейчас позвоню, проверю.

Он говорит:

– Не надо. Он уже спит.

Я говорю:

– Ну, вот и мы с тобой спать пойдём. А то уже небось забыл, когда в последний раз с женой-то спал. Пойдём, пойдём, сейчас я тебе все твои сексуальные фантазии обеспечу.

Вы бы его лицо в тот момент видели! На казнь веселее идут!

Весёлая семейка

Дорогая редакция, восемь лет назад я женился на Галине Д. Мы жили счастливо, но детей у нас долго не было. Целых девять месяцев. Сразу после рождения сына жена сказала, что любит другого, с которым познакомилась в роддоме, и вышла замуж за Семена Г.

Я от отцовства не отказался, и мы стали жить вместе в одной квартире. Я, моя бывшая жена, её новый муж и наш старый ребенок. Через год я женился на Тане В. и привёл её в нашу квартиру, так как водить её в подъезд надоело.

А в это время Семен Г. разлюбил мою бывшую жену и женился на Нине Т. Нина Т. к тому времени уже имела ребенка, но не имела жилплощади. Тут у меня самого родился второй ребенок, а я влюбился во вторую жену мужа моей первой жены. Мы поженились, а моя вторая жена вышла замуж за Жору В. Первая моя жена тоже вышла замуж за Аркадия Георгиевича, который оказался подлецом, потому что уже был женат на женщине, которую вскоре и привез из Караганды. Она его скоро бросила и вышла замуж за Жору В., который к тому времени как раз освободился из тюрьмы.

Дорогая редакция, у нас сейчас восемь детей, двенадцать мужей, одиннадцать жён, и на каждого приходится по восемнадцать сантиметров квадратных жилой площади. Кроме того, муж второй жены первого мужа моей третьей жены снова задумал жениться на женщине с двумя детьми. Встать на очередь мы не можем, потому что не успеваем собрать справки, как всё меняется.

Дорогая редакция, в связи с этим ответьте мне, пожалуйста, на вопрос: имеем ли мы право вешать бельё на общей кухне?

Первая любовь

Я учился в третьем классе. Наши дворовые ребята уже основательно интересовались женским вопросом, а я был как будто ни при чём. Они были старше и встречались с девочками. У них это называлось «ходить с шалавой».

Однажды кто-то рассказал при мне:

– Идёт один пацан на демонстрации с шалавой…

Я переспросил:

– С флажком?

Все расхохотались. С тех пор у нас во дворе слово «шалава» заменили на слово «флажок».

И вот однажды наши ребята собрались идти к «флажкам». Самым главным в нашей компании был Вовка Моисеев – любимец всех учительниц в школе, красивый, курносый мальчишка, первый футболист в нашем дворе. Он играл на «Искре» за команду мальчиков. Он был и самым сильным в нашем дворе среди младших. Мало того, что он сам мог побить кого угодно, но ещё у него был старший брат – тот уж точно был грозой всего Ростокино.

Вместе с Моисеевым на дело шли Витька Андреев по прозвищу Жирик, Валька Таборов – кличка Килька. Киля жевал таблетки «сен-сен», явно рассчитывая сегодня целоваться. Кроме того, был ещё Юрка Лукьянов, одноногий парнишка с большим носом и полным карманом мелочи, выигранной в чёт-нечет.

Меня взяли для выучки. Я в то время был полностью не осведомлён по всем женским вопросам. Например, я никак не мог поверить в Вовкину интерпретацию появления детей. А все остальные её отлично поняли и приняли. У всех у них были братья и сёстры, а у меня их не было. И все жили в маленьких комнатушках. И вот мы идём на первое в моей жизни свидание, и пусть это свидание не моё, но всё равно я возбуждён и оживлён, болтаю непрерывно и громко смеюсь.

Встречаться мы должны на Яузе, как раз в низине под нашим бугром. «Флажки» должны прийти с другого берега Яузы через мостик. Мы спускаемся с бугра.

Жирик говорит:

– Сейчас встретимся и сразу, безо всяких там…

– Нет, – говорит Моисеев, – Ля-ля у нас свободный, пусть сигнал подаст – свистнет или платком махнёт, и тогда начнём.

Ля-ля – это я. Это моя кличка. Я всё время напеваю какие-то мелодии. Вот меня и зовут Ля-ля.

Я радостно соглашаюсь подавать сигнал, хотя понятия не имею, что после этого будет.

Мы приходим на место встречи. Никого ещё нет.

– Так, – говорит Вовка, – моя «колдунья».

Жирик чуть не дерётся с Килей из-за какой-то Нинки. Наконец всех распределяют, а мне говорят:

– Какая останется – твоя.

Наконец появляются «флажки». Их четверо. Становится ясно, что мне никого не достанется. Они приближаются и робко останавливаются шагах в десяти от нас.

Мы подходим. Вовка за всех здоровается. Я рассматриваю девочек. Две мне сразу не понравились. Нинка, в общем, довольно симпатичная, но больше всех мне нравится «колдунья».

Она – в коротеньком платьице. У неё вздёрнутый носик, быстрые глазки, и вся она такая весёлая и заводная. Ребята тихо подходят каждый к своей девочке. Вовка сразу удаляется с «колдуньей» в сторону. Она стоит на возвышении, и её фигурка видна мне на фоне неба, а вокруг её головы – луна. Вовка что-то рассказывает ей, а она заливается смехом.

Ребята тоже парами расходятся, а я остаюсь один. Тут я вспоминаю, что надо подавать сигнал. Я что есть мочи свищу, но они как будто не слышат. Тогда я вынимаю платок и машу им, но никто не обращает на меня внимания. Они все очень тихо и скромно стоят со своими «флажками», а я здесь просто лишний.

Я взбираюсь на наш бугор, оборачиваюсь, они по-прежнему мирно беседуют и никто ничего не начинает.

Я иду во двор. Здесь мои ровесники играют в прятки. Я присоединяюсь к ним и забываю о своей неудаче. Водит Витька Политов. Все бегут прятаться. Я перебегаю из одного места в другое и, наконец, забираюсь в курятник. Там сидит Валя Кузнецова. Она мне шепчет:

– Тихо!

Я сажусь около неё. Кто-то заглядывает в курятник. Я загораживаю собой Валю. Она дышит мне прямо в лицо, и я вдруг замечаю, что она очень красивая, даже красивее «колдуньи». Мы держимся с Валей за руки, она дышит мне в лицо и вдруг говорит мне:

– Пусти.

Я отпускаю её руку, но она остаётся сидеть рядом. Витька Политов что-то там снаружи кричит. Наверное, он всех нашёл, кроме нас. Мы сидим и не говорим друг другу ни слова. Уже все разошлись по домам, и где-то раздаётся крик:

– Валя! Домой!

Валя забирает свою руку и выбирается из курятника.

Я выжидаю некоторое время, чтобы нас никто не заметил вместе, и тоже иду домой. Я ложусь спать. Теперь я влюблён. Я точно это знаю, потому что непрерывно думаю о Вале. Я представляю себе разные места, где бы мы снова могли вместе с ней прятаться.

Так началась моя первая влюблённость. Я был в третьем классе, а Валя училась в пятом. Почти каждый вечер мы играли в прятки, но она почему-то больше не пряталась со мной.

Я делал всё, что мог. Я отвлекал от неё внимание водящего. Я подсказывал ей, когда можно было бежать выручаться. Я с нетерпением ждал, когда мы будем играть в ручеёк, чтобы выбирать только её. Каждый вечер, придя домой, я вспоминал, как она на меня посмотрела, что сказала. Я вспоминал её слова и в них искал какой-то скрытый смысл, обращённый лишь ко мне. Я стал ходить с девчонками на болото. Я совсем забросил всех ребят и играл только с девчонками. Я даже заигрывал с Ниночкой – младшей Валиной сестрёнкой. Потом я начал носить Вале разные подарки. Была просто непреодолимая потребность что-то ей дарить. Сначала я принёс ей нитки мулине. Все тогда вышивали, и такие нитки были дефицитом. Естественно, я стащил их у мамы.

Валя нитки с удовольствием приняла, и за этот подарок я был награждён – мне было позволено на болоте пощекотать травинкой Валину шею. Потом я принёс ей из дома фарфоровую коробочку, и вечером мы опять сидели с Валей в курятнике, и я снова держал её руку. Последнее, на чём меня поймали, была половинка золотого браслета от часов. Я оторвал несколько звеньев и принёс их Вале. Весь браслет я стащить боялся, мне казалось, что это будет заметней. Однако и половины браслета было достаточно. За браслет мне сильно влетело, но я твёрдо стоял на своём – потерял, и всё.

В школе мне ребята сказали, что мной интересуется Тамарка из соседнего класса. Я пошёл, посмотрел. Она действительно таращила на меня свои цыганские глаза, но я остался верен своей Вале. Я даже написал Вале письмо в стихах, где изложил все события: и про болото, и про Ниночку, и всякие обещания свои тоже изложил. Я долго носил это письмо с собой, не решаясь отдать по назначению. А потом решил посоветоваться со старшим товарищем. Вовка Моисеев прочёл стихи и сказал:

– Нормально. Давай передам.

Но я передал стихи через Ниночку.

У моей симпатии стихи не вызвали никакого энтузиазма, а через несколько дней у нас во дворе начались танцы.

Кто-то из соседей выставил в окно радиолу, и старшие ребята стали «стилять» на маленьком пятачке перед окном. Мы, маленькие, танцевать не умели, поэтому просто стояли по кругу. А я глаз не сводил с Вали.

Потом меня позвали домой, и я вынужден был уйти. А на другой день моя соседка Марьяна сказала:

– А твоя Валька вчера с Вовкой стиляла. Знаешь как он танцует, и Валька тоже, и вообще, она сказала про тебя, пусть приносит подарки, может, он мне потом машину купит.

Всё! Я был уязвлен в своих лучших чувствах. Она танцевала с Вовкой. Этого я перенести не мог. Обидно было ещё и оттого, что я сам рассказал Моисееву о своей влюблённости. Дурак дураком. В этот же день, когда я пришёл на завалинку, где мы обычно играли в расшибалку, Вовка под громкий хохот читал наизусть отрывки из моего стихотворного послания.

Я больше не дарил Вале подарков и даже не подходил к ней, а она и не обращала на меня никакого внимания. Но года два я не мог выбросить её из головы.

Мы стали старше, и мне уже нравились другие девочки, но всё равно у меня всегда был интерес к этой моей первой.

Потом, когда мне исполнилось двадцать лет, мы уехали из Ростокино, но иногда до меня доходили слухи о Вале. Она вышла замуж, прожила со своим мужем несколько месяцев и разошлась.

Потом я стал инженером, приехал в какое-то КБ в командировку и там встретил Валю. Она работала здесь конструктором. Передо мной стояла довольно бледная девушка невысокого роста. Черты лица были те же. Я смотрел и удивлялся, не мог понять, как она могла мне нравиться? То ли вкус у меня стал другим, то ли всё это я тогда себе придумал. Я потом много раз замечал такую метаморфозу. Наверное, эти женщины и не были никогда красивыми, но я этого не замечал.

Валя рассказала мне о себе. А я пошутил, что хочу жениться, но пока не знаю на ком. Она совершенно серьёзно ответила:

– Приезжай к нам в гости. У меня сестра настоящая красавица. Да ты её, наверное, помнишь. Ниночка.

Она даже дала мне адрес. И я даже собирался поехать.

Золушка (продолжение)

Вы помните, чем закончилась сказка «Золушка»? Тем, что принц нашёл свою Золушку и женился на ней.

Вот поженились они с принцем и стали жить-поживать и добра наживать. Добрая Золушка переселила к себе мачеху с тремя её дочерьми и папу. Выделила им возле своего дворца небольшой домик, где они все и жили.

Каждое утро слуга Золушки будил их рано-рано и голодных гнал на работу. Они должны были за день перебрать по три мешка крупы, перемыть всю дворцовую посуду, убраться во дворце и во дворе и много ещё чего сделать.

А Золушка просыпалась, пила кофе, ела бутерброды с красной икрой и шла смотреть, как работают её сводные сёстры. И если они что-то делали не так, она их учила, как надо делать правильно. А заодно ещё и ругала отца, чтобы он следил за своей семейкой и заставлял работать как следует.

А если папа возмущался, говорила ему:

– Папочка, дорогой, но ведь ты молчал, когда твоя жена и дочки издевались надо мной. Вот и теперь помолчи и выполняй то, что тебе велит твоя любящая дочь.

И папочка заставлял свою семейку работать как следует.

А Золушка шла к себе во дворец, собирала вокруг себя певцов и танцоров и развлекалась с ними. Они все рассказывали ей, какая она красивая и умная. Она им даже иногда подпевала.

Потом, после обеда, она спала, потом делала прическу. Вечером был обычно званый ужин, а потом бал.

Все хвалили Золушку, делали ей подарки. Иногда она даже приглашала на бал своих сестёр и мачеху, и они тоже должны были её расхваливать.

Где-то через полгода ей стало даже скучно от этих балов. Балы и балы, всё одно и то же. И с принцем ей было сначала интересно, а потом не очень. Потому что поговорить с ним было не о чем. Она же нигде и никогда не училась и знала только деревенскую жизнь.

И вот гуляла она как-то в лесу и встретила кучера, того самого кучера, который управлял её волшебной каретой. Кучер был молодой и красивый. И давно уже уволился от феи. Золушка поговорила с кучером, и он ей понравился.

Кучер, поработав у феи, много чему у неё научился, и они с Золушкой стали ходить в лес гулять. Много разговаривали, потом от разговоров перешли к делу, сначала только целовались, а потом, минут через двадцать, прямо на траве, на солнечной полянке, стали любить друг друга.

И кучер ей понравился куда больше, чем принц. Потому что принц был шибко умный. Он закончил Гейдельбергский университет и был такой эрудированный, что с ним противно было разговаривать. Он, например, начинал говорить с Золушкой про Гомера, а она понятия о нём не имела. Он ей рассказывал про Сократа, а она и Сократа не знала. Да что там, она даже про Дмитрия Быкова не имела никакого понятия.

О чём же им было друг с другом разговаривать?

А с кучером у них всегда были общие темы. Они вспоминали детство, в детстве они жили в соседних деревнях. Могли часами разговаривать о грибах, о том, как выводить цыпки, или про лягушек, когда они поют, а когда – квакают.

С принцем можно было только танцевать и изображать из себя принцессу, а с кучером ничего не надо было изображать. Кучер никогда не говорил Золушке, что надо мыть руки перед едой. Он сам никогда их не мыл перед едой и Золушку не заставлял. А после еды мог и помыть.

И никогда кучер не говорил Золушке, что ей надо учиться. Он говорил ей, что она и так самая умная, потому что знает, как варить пшённую кашу с черникой, и как солить огурцы, тоже знает, и шинковать капусту. В общем, у них было о чём поговорить.

А тут вдруг взял да умер король. Тот самый, который был отцом принца. И принц теперь стал королем, а Золушка стала королевой.

Жили они, жили и добра наживали. А куда его наживать, когда и так уже полно, девать некуда. Пришлось многие вещи сдать в ломбард. А в ломбарде их держать было выгодно, потому что под них давали деньги.

А потом Золушка и её муж забывали забрать вещи, и деньги оставались у них.

– Вот здорово, – решили они и продолжали сдавать в ломбард разные вещи. И становились всё богаче и богаче. А соседние короли смотрели на них и понять не могли, чего это они всё богатеют и богатеют.

Соседние страны стали завидовать, разозлились, объединились между собой и пошли на них войной. Король, муж Золушки, собрал войско и отправил его на войну, защищать отечество.

А Золушка задумала недоброе и стала пилить мужа. И то не так, и это не туда.

– И как вы за столом ведёте себя, – говорила она своему мужу-королю. – Вы едите так, что у вас ни один кусок мяса не падает на пол. И бедным нашим собакам от вас ничего не достаётся.

Король пытался есть без ножа и вилки, но у него руками есть никак не получалось. Воспитание не позволяло.

А Золушка его всё пилила и пилила.

– Вот, – говорила она, – все воюют, защищают свою родину, а вы здесь отсиживаетесь. Ваше место на передовой.

Золушка очень хотела, чтобы он уехал на войну и она могла бы беспрепятственно встречаться со своим кучером.

А в это время, узнав о том, как ведет себя Золушка, прилетела к ей фея и сказала:

– Золушка, ты ведешь себя плохо, ты изменяешь своему мужу, издеваешься над своими сёстрами и мачехой. Как тебе не стыдно!

А Золушка в ответ:

– И ни капли мне не стыдно. И вообще, тётя фея, идите вы на фиг.

Фея от такой наглости потеряла не только дар речи, но и способность творить чудеса.

А Золушка сказала:

– Вы, тётя фея, ничего в нашей королевской жизни не понимаете и не лезьте не в своё дело. Сами мне эту жизнь устроили, а теперь попрекаете. – И выгнала фею со двора.

А королю надоело, что Золушка его пилит, и совесть его к тому же заела. Он сказал:

– Всё, я от вас уезжаю на войну и сложу там свою буйную голову.

– Скатертью дорога, дорогой мой и любимый муж, – ответила Золушка.

Король уехал, а Золушка осталась управлять государством.

От короля время от времени приезжали гонцы с письмами, а потом и гонцы перестали ездить. В общем, пропал король без вести.

А Золушка стала сначала жить с кучером, потом он ей надоел, и она подружилась с конюхом, а потом с садовником. В общем, она их меняла, а потом выдавала за них замуж своих сестёр.

А фея, узнав о такой распутной жизни Золушки, собрала всё своё волшебство и обрушила на Золушку гром и молнию. Гром прогремел и затих. А молния попала в громоотвод и ушла в землю.

Тут, конечно, должен был случиться пожар или наводнение, и Золушку должно было что-нибудь прибить, или должно было что-то такое случиться, чтобы Золушка опомнилась, чтобы совесть её замучила. Так обычно бывает в сказках.

А в жизни бывает иначе. В жизни совесть мучает не тех, кого должна мучить, а тех, у кого она, эта совесть, есть. А Золушку совесть совсем не мучила. Она прекрасно себе жила и от скуки даже стала петь, и оказалась у себя в стране самой знаменитой певицей, да что там, она однажды даже спела дуэтом с Лепсом песню «Рюмка водки на столе» и чуть не получила премию «Грэмми».

И тут вдруг… вот оно, это вдруг. Вдруг с войны возвратился король. Он так далеко зашёл в своих воинских подвигах, что оттуда даже не доходили от него весточки. И вот он во главе своего войска пересёк границу своего королевства.

И тут все стали приходить к нему и рассказывать о бесчинствах, творимых Золушкой. И чем ближе король подъезжал к своей столице, тем больше народу стекалось к нему. И вот вся эта толпа и войско вступили в главный город и стали приближаться ко дворцу.

Навстречу из дворца вышла нарядная Золушка в окружении всей её теперь огромной семьи. Народ ждал, что же сделает король, что он скажет жене своей, после того как узнал столько нового о ней.

А король, он добрый оказался. Он сказал:

– Пошла вон!

Тут и сказке конец, а кто читал, тот молодец.

Король потом снова женился на образованной девушке своего круга. А Золушку отправил в её деревню петь песни местным жителям.

Вот такие вот дела. Бабка внучку родила.

Вот такие пироги. Кто не верит, те – враги.

Таня Топилина и Евгений Евтушенко

Таня Топилина работала завлитом Театра миниатюр, а я ходил туда в качестве автора. Мы с ней подружились и даже поехали все вместе отдыхать под Сочи в село Волконка. Таня была с гражданским мужем Славой и очень красивой дочкой пятнадцати лет Алисой.

По первому браку она носила фамилию Целкова, то есть была женой ныне знаменитого художника Олега Целкова. Олег писал удивительные картины, никаким образом не относящиеся к соцреализму, участвовал во всех поп-конформистских выставках, но при этом был членом Союза художников. Картины у него в то время покупали и Пиночет, служивший тогда в чилийском посольстве, и Артур Миллер. Картина, которую Артур Миллер купил у Целкова, так и висела у Олега в квартире, поскольку великий драматург что-то нелестное сказал о советской власти, и его больше в СССР не пускали.

Таня познакомила меня с Целковым, своим бывшим мужем, а я туда привёз своего старшего товарища, Феликса Камова.

Мы выпили, Целков это дело любил, и потом долго нам с Феликсом просто взахлёб рассказывал «Современную идиллию» Салтыкова-Щедрина, особенно то место, где надо было «годить».

Олег был человек, конечно, уникальный: восторженный, наивный и очень талантливый. Евтушенко его просто обожал. Они с ним летом ездили сплавляться по каким-то сибирским рекам, а зимой Евгений Александрович давал деньги лифтёрше, чтобы она выдавала Целкову по пять рублей в день на еду. Целков, бывало, иногда уходил в запой.

В один прекрасный день Целков собрался и уехал навсегда из страны, то есть эмигрировал. Таня распродавала его мебель, вещи, офорты. Картины, кажется, Евтушенко помог ему вывезти, договорившись о разрешении в Министерстве культуры.

Мы с Михаилом Таничем приехали на предмет покупки, и я купил целковский старинный дамский письменный стол. Он и по сей день стоит у меня в комнате.

Целков обосновался во Франции и, кажется, сразу стал там обеспеченным человеком. Состоялись выставки, был выпущен шикарный каталог. Таня с дочкой тоже решили уезжать. Потихоньку Таня готовилась к отъезду, распродавая вещи. А Евтушенко, который уже в то время свободно разъезжал по всему миру, в очередной раз собрался в Париж.

Таня, узнав об этом, попросила Женю отвезти Целкову посылку с Родины, бутылку хорошей водки. Евтушенко согласился передать подарок. Таня упаковала водку в коробку, переложила ватой, чтобы не разбилась, перевязала и отдала Евгению Александровичу.

Евтушенко благополучно добрался до Парижа, приехал в гости к Целкову, естественно, сели выпивать, всё выпили, хотели пойти в магазин ещё купить, как Целков вспомнил:

– Ты же мне от Тани бутылку привёз.

– Неудобно, подарок.

– А что с ним ещё делать, с этим подарком, как не пить?

Целков развязал свёрток, открыл коробку, вытряхнул из коробки бутылку, но, кроме бутылки, оттуда выпала целая горсть бриллиантов, которые лежали в вате.

Евтушенко схватился за голову. Что бы было, если бы его на таможне стали шмонать!

Но никто бы его обыскивать не стал, и Таня это знала. А чтобы случайно не выкинули коробку с камешками, она в записке Целкову о них написала. Целков записку ещё не читал, но бриллианты от Тани уже получил.

Они с Евтушенко с удовольствием выпили ещё и эту бутылку.

Таким образом, Таня перевела за границу все свои сбережения.

Я долгое время ничего про Таню не слышал. Однажды только Евтушенко рассказал мне, что у Алиски в Америке были крупные неприятности по части наркотиков.

А в 1996 году я прилетел в Лос-Анджелес, и в аэропорту меня встречала Таня Топилина. Как была, так ничуть и не изменилась. Осталась такой же спорщицей. Теперь она занималась недвижимостью и предложила мне даже купить дом где-то в горах. Представляю себе, я лечу двенадцать часов на самолёте, чтобы пожить недельку где-то там, в американских горах.

Алиса по-прежнему красивая, но глаз какой-то потухший, а может, просто усталая была.

Вот такие вот дела.

Бабка внучку родила.

День рождения

Был в 70-х годах известный администратор – Эдуард Смольный. Проводил праздники на стадионах. Сам ставил, сам вёл. Задействовал в этих праздниках войсковые соединения, машины, танки, кавалерию. Вёл праздники неповторимо.

Я как-то ездил с ним в Винницу. Он сидел на сцене, за столом, поясница была обвязана шерстяным шарфом, поэтому и сидел за столом. Вот как приблизительно он объявлял Леонида Куравлёва:

– Это не море штормит, это не камнепад с гор. Это зрители города Винницы встречают своего любимца, народного артиста Леонида Куравлёва, аплодисментами и криками.

И действительно, начинался шквал аплодисментов. Хотя никакого моря, а тем более гор в Виннице не было.

Кроме праздников на стадионах, Эдик Смольный вёл ещё и домашние праздники. Свадьбы, дни рождения. И вот в одном из ресторанов, в самый разгар чьего-то дня рождения, он вдруг вспомнил, что не выпили за маму. Он подошёл к новорождённой и спросил:

– А мама здесь?

Новорождённая ответила:

– Мамы нет.

Эдуард Михайлович сделал скорбное лицо и провозгласил тост:

– Я думаю, общественность меня поддержит, если мы сейчас выпьем все вместе за маму. Её сейчас нет с нами, но душа её бессмертная с неба следит за своей дочкой, и радуется за неё, и тоже поздравляет её с днём рождения.

Повисла гнетущая тишина. Эдик ещё что-то говорил про маму, которая уже на небесах, которая уже отмучилась. Во время его речи мама вернулась из туалета и, слушая, никак не могла понять, что происходит.

Дочка закричала:

– Что с мамой? Где она? Что с ней?

Причём в панике она обращалась именно к ней, к своей маме.

Мама сказала:

– Что значит «где мама»? Вот она я, стою и слушаю.

Эдик закончил:

– Так выпьем же за здоровье мамы, чтобы она жила много лет не на том, а на этом свете, вечная её память!

На этом день рождения для Эдика Смольного закончился. Хотели даже вернуть деньги, но Эдика уже и след простыл. Слегка не попал. Что делать? Бывает.

Румянцева и Большой театр

Лидия Румянцева руководила кооперативом «Азия» и продавала театральные и концертные билеты. Делала она это в начале 90-х годов хорошо, и к ней театры в очереди стояли.

Году, наверное, в 1994-м в нашу страну приезжала королева английская. В один прекрасный для Лидии Манучеровны день королева английская отправилась в Большой театр. Туда её пригласил тогдашний президент Б.Н. Ельцин.

А Лидия Манучеровна с дочкой Дашей отправились к Боровицким воротам смотреть, как королева будет выезжать из Кремля.

Встали они вдвоём у дороги, стоят, ждут. Машина с королевой проехала мимо них, и всё. Зрелище это не очень впечатлило Лидию и её дочку. Непонятно, чего ждала Лидия Манучеровна от королевы английской. Она думала, что королева будет ехать медленно, или, может, предполагала, что королева помашет ей через стекло, а то, глядишь, и остановится, выйдет из машины, чтобы Лидия Манучеровна могла её как следует рассмотреть.

Но ничего этого не произошло. Наверное, Ельцин отговорил королеву останавливаться и выходить из машины. Вот они и проехали на большой скорости мимо.

Может быть, кто-то другой после такого поступка королевы махнул бы рукой и пошёл домой, кто-то, но не Лидия Манучеровна. Она же дунула с Дашкой в Большой театр и успела прибежать туда даже раньше, чем туда приехала королева английская.

Лидия Манучеровна, у которой всегда были билеты в Большой, села в ложу как раз напротив президентской ложи, в которой вот-вот должны были появиться президент с высокой гостьей.

И вот сидят они с Дашкой на своих законных местах, ждут появления великих людей, уже и бинокли направили на правительственную ложу, и как раз в это время в их ложу входит какой-то майор и вежливо просит Лидию Манучеровну покинуть ложу и перейти на прекрасные места в партер.

– Щас! – говорит Лидия Манучеровна. Но не в смысле «сейчас пойду», а в смысле «ещё чего!».

Майор опять же вежливо начинает убеждать Лидию Манучеровну в том, что лучше ей перейти в партер, что в партере будет ей ещё лучше, чем здесь, в ложе.

– Ага, – говорит Лидия Манучеровна, – вы мне будете объяснять, где лучше, где хуже. Ещё когда вы служили на границе прапорщиком с собакой, я уже билеты продавала в этот театр.

Майор уходит и через некоторое время возвращается с полковником. Полковник начинает уговаривать Лидию Манучеровну перейти в партер, поскольку эти места напротив правительственной ложи и они для служебного пользования.

– Ага! – кричит Лидия Манучеровна. – А то я не знаю, что здесь и для чего. Да я специально взяла эти места, чтобы посмотреть на королеву. Я на своих местах сижу, а вы идите отсюда и не мешайте.

Во время спора они и не заметили, как в ложу напротив вошли президент и королева. Лидия Манучеровна бушевала:

– Я никуда не пойду. Да вы кто такие, чтобы мне указывать, где мне сидеть? Да если бы не я, у вас бы сегодня театр пустой был, и сидели бы здесь президент с королевой одни! Это я всю публику сюда собрала.

Скандал разгорался не на шутку, уже и какой-то генерал пришёл и уговаривал Лидию Манучеровну уйти по-хорошему. Не тащить же её силой из ложи, скандал будет ещё больше.

На шум с Лидией Манучеровной уже обратили внимание и из правительственной ложи. Какие-то чины подходили к Ельцину и шептали ему что-то на ухо. Наконец королева не выдержала и спросила:

– Что там, напротив, происходит? Кто эта женщина, которая так возмущается?

– Ой, – сказал Борис Николаевич, – это Лидия Манучеровна, говорил я им, что с ней лучше не связываться, понимаешь, не послушали меня. Так ши теперь пусть сами отбиваются.

В этот момент свет в зале погас, занавес поднялся, заиграл оркестр, и Лидия Манучеровна добровольно покинула ложу, поскольку смотреть спектакль не входило в её планы.

Конечно, кое-что в этом рассказе преувеличено, но то, что Лидию Румянцеву никак не могли удалить из ложи, это было точно. И именно тогда, когда напротив сидели королева английская и Борис Николаевич.

У церкви две нищенки

У церкви две нищенки – Люба и Марина. Когда видят меня, начинают выражать бурный восторг.

Я даю им по десять рублей.

Однажды прихожу – сидит одна Люба.

– А где Марина?

– Всё. Отмучилась.

– Как так?

– Вот так. Дай денег помянуть.

Даю пятьдесят рублей.

В следующее воскресенье Люба говорит:

– Надо прах забрать, чтобы захоронить, а ста рублей не хватает.

Даю сто рублей.

– Через неделю иду – сидит Марина. Выражает бурную радость.

– Ты?

– Я.

– Жива?

– Конечно, жива.

– А Люба сказала, что ты отмучилась.

– Отмучилась, в больнице была.

– Так она сказала, что ты умерла.

– Сама она умерла.

– Да ты что?

– Да, вот поминаем её. Дай на помин души рабы Любы.

Даю пятьдесят рублей.

В следующее воскресение сидят обе. Радостные. Выражают бурный восторг.

– Живы?

– Живы!

– Обе?

– Обе. Дай на опохмелку.

Даю пятьдесят рублей. Всё-таки живы.

– За что?

– За то, что мы тебя по телевизору видели.

Ситуация

Рассказывал мне один знакомый таксист.

– Значит, посадил я одну дамочку. Симпатичная, лет тридцать пять, ну, может, сорок. Едем, о чём-то разговариваем. Так, ни о чём.

– Муж, – говорит она, – военным был. В горячих точках, в каких-то спецвойсках. Теперь бизнесмен, но вот последствия после войны какие-то.

Вот так, значит, поболтали мы. А дамочка довольно симпатичная. Ну, и я тогда ещё без лысины был, то есть ещё шевелюра была.

И я ей так:

– Вы, – говорю, – замужем. Надо же. – Это я вроде шучу.

А она шуток не понимает, говорит:

– А что, я так выгляжу, что меня уже и замуж взять нельзя?

– Шучу, – говорю. – Хорошо вы выглядите.

Подъехали к её дому. Она расплатилась, даже на чай дала, но не выходит, медлит. Я тоже молчу.

Вдруг она говорит:

– А не хотите ко мне зайти? Я вам ещё три тысячи заплачу.

Я думаю: «Дамочка симпатичная, да ещё и три тысячи получу».

Закрыл машину, пошли, открывает она дверь, входим. И тут в прихожую из коридора входит амбал под два метра, ворот рубахи расстегнут, и вижу, на груди у него наколка – «ВДВ».

Мысль у меня одна: только бы не обделаться от страха. Муж оказался дома.

Он мне говорит:

– Да вы не волнуйтесь, всё нормально.

Дамочка куда-то внутрь квартиры ушла. Муж её провел меня по комнатам. Обстановка богатая. Сели мы с ним, он мне и говорит:

– Так получилось, что после войны я ничего по женской линии не могу. А жену свою люблю и расставаться с ней не желаю. Так что давай, друг, выручай. Сейчас пойдёте с ней в спальню. Ну, сначала в ванную, а потом в спальню.

Я говорю:

– Как скажете.

– Только у меня одно условие – я должен в этой спальне присутствовать.

«Мама родная, – думаю я. – Вот попал так попал». И отказаться уже не могу. Я уже здесь, куда деваться. Сказать «не хочу» – невозможно.

Пошёл я в ванную. Прихожу в спальню – дамочка уже в постели. Я залезаю в постель, лежим. Он в кресле сидит. Свет приглушен. Я лежу, к себе прислушиваюсь. Ничего. Ни малейшего желания. Она меня рукой гладит, а я не могу. Наверное, полчаса пролежали. Ну не могу я, когда сидит человек и смотрит. Никак не могу.

– Извините, – говорю, – ни на что я не способен.

Встал, оделся, извинился и пошёл. Про деньги и не заикался. Сел в машину. Поехал домой. Думаю: «Дурак дураком. Зачем согласился на эту авантюру? Зачем пошёл?»

Придурок, что и говорить. Вот такая ситуация у меня была. Рассказать, так не поверят. А ведь было, было.

Лёша Зубов

В начале 80-х годов я ездил с Львом Лещенко на гастроли. Выступали в Грозном, в Астрахани, но чаще всего – в Сочи, в зале «Фестивальный». У Льва был сольный концерт, а я в нём минут двадцать смешил публику.

Аккомпанировал Лещенко ансамбль «Мелодия», лучший в то время эстрадный ансамбль Гараняна. Музыканты в черных смокингах красиво стояли на сцене, а играли ещё красивее. Каждый музыкант был лучший в стране. Борис Фрумкин – пианист, сейчас руководит оркестром имени Лундстрема. Константин Бахолдин, тромбонист, трубач – Радик Шапиров, контрабасист, Саша Бухгольц, – высшего класса мастера.

Особенно выделялся Алексей Зубов. Красивый парень, отличный музыкант, а ещё он в антракте сидел за кулисами и читал либо французскую книгу, либо английскую. То есть ещё знал два иностранных языка.

Однажды с нами поехал один популярный композитор, который очень гордился своими успехами у женщин, и Лёша задавал ему провокационные вопросы на сексуальные темы, и всё время сажал его в лужу, поскольку композитор оказался не шибко сведущим. Мы умирали со смеху над его реакциями на Лёшины провокации. Не могу привести примеры, потому что вещи не слишком приличные.

В общем, композитор отошёл от нас озадаченным. Оказалось, что в секс-плане он был совсем не король.

Лёша Зубов мечтал уехать из СССР. Путь был для него только один – жениться на иностранке. Он долго искал эту иностранку и, наконец, нашёл. Она преподавала в школе при американском посольстве. Лёша долго обхаживал её, водил по ресторанам, по театрам, модным кафе с джазом и…

В общем, очаровал. Они поженились. Теперь можно было и уезжать в Америку. Но молодая жена сказала, что ей так понравилось в Советском Союзе, здесь так весело и интересно, что она хочет попросить гражданство в СССР.

Лёшу чуть удар не хватил. То есть он в своём стремлении очаровать девушку перестарался. Тогда Лёша стал водить её в обычные столовки, привёл жить в коммуналку, отправил в обычную поликлинику, после чего американка образумилась и они оба быстро уехали в Америку, где Лёша и проживает по сей день. Не знаю, счастливо или нет.

Но музыкант он классный, должен был устроиться хорошо.

Вот и вся история с географией.

Женщина и красота

Женщины, конечно, чувствуют тоньше. Особенно чувствуют красоту. Ведь не случайно все женщины хотят быть красивыми. И не только для того, чтобы понравиться мужчинам. Им и женщинам надо показать, что они красивые.

Мне кажется, что даже на необитаемом острове женщина будет прихорашиваться. Да что там, кажется. Однажды меня в группе туристов отвезли на необитаемый остров, и мы там увидели аборигенку с накрашенными губами. А может, её предупредили, что мы приедем.

Короче, женщины очень любят всё красивое. Моя жена, Лена, в музее, когда стоит перед хорошей картиной, даже румяной становится, так волнует её художественное произведение. Я румяный становлюсь только от коньяка или когда давление подскакивает, а вот она – от картин.

Это всё предисловие.

А теперь к делу. Мы как-то, году в 1987-м, поехали в Германию отдыхать. Тогда в другую страну можно было поехать либо по путёвке, либо по частному приглашению. Мы поехали по приглашению, которое нам сосватала наша знакомая из Карловых Вар.

Ехали неизвестно куда, неизвестно к кому. Но приехали сначала в Берлин, где моя знакомая по МАИ Марина помогла нам сесть на поезд до Дрездена. А оттуда, уже на электричке, до городка Пирна.

Нашли мы нашу немку в обычном блочном доме, вручили подарки. Немка наша погрузила Ленин и мой чемоданы на коляску, и куда-то мы пошли. Пришли на берег озера, где находилась её дачка, в ней мы и остались жить. Дачка – это четыре сотки, огороженные густым кустарником. В домике одна комната и кухонька, но всё включено: и горячая вода, и туалет. Всё маленькое, но очень симпатичное.

Стали мы там жить-поживать. Денег нам хватало, как раз каждому из нас, и мне, и Лене, обменяли по триста рублей, чего раньше не было. Так что тратили, тратили, а всё оставалось.

Каждый день ходили на озеро купаться. В какой-то день приходим, а там сплошные нудисты. Пришлось ходить куда-то подальше.

Время от времени мы ездили в Дрезден. Открыли там музей драгоценных коллекций. В нём уникальные композиции из драгоценных камней. Представьте себе, какой-то восточный дворец: верблюды, люди, базар, – и всё это из драгоценных камней. Как это всё сохранилось при такой бомбежке Дрездена, когда было разрушено всё. Особенно американцы старались, сбросили на Дрезден рекордное количество бомб.

Ездили по Эльбе на пароходике в разные крепости, замки и природные заповедники.

Прожили мы там дней двадцать, а через две недели я заговорил с немцами по-немецки, всплыли разные еврейские слова. А ведь идиш – это такой упрощённый немецкий. Но не об этом речь.

Однажды пошли мы с Леной в лес. Мы и раньше ходили гулять, но недалеко. А тут вдруг потянуло меня в дальний поход. Идём мы, идём, и где-то минут через сорок жена моя начинает канючить:

– Пойдём домой, пойдём домой.

А мне не хочется домой, мне хочется посмотреть, что там дальше. Лена говорит, что устала, что прогулка бесцельная, лес – он и в Германии лес, и ничего здесь интересного нет. Но меня просто распирает, хочу идти дальше, и всё. Я её убеждаю, что куда-нибудь выйдем. Лес-то негустой, не дикий, а какой-то цивилизованный. Явно, что сучья и поваленные деревья убирают.

Лена говорит, что уже не может идти, а я чувствую, что по дорожкам уже какие-то люди появляются, всё больше и больше.

Я говорю:

– Потерпи, куда-нибудь выйдем.

Она мне:

– А как мы назад пойдём? Уже и так нет сил.

Выходим мы из леса, видим какой-то парк, идём туда, куда люди идут.

И вдруг… вот ради этого «вдруг» я и веду свой рассказ. Вдруг открывается нам шикарный старинный дворец. За дворцом видна речка, а перед дворцом на траве расположился большой симфонический оркестр. И начинает этот оркестр своё выступление.

Мы совершенно обалдели от этой картины. Перед оркестром, прямо на поляне, на траве сидят зрители, они же – слушатели, и слушают начавшуюся музыку.

Эта картина просто ошеломляет. Мы столько прошли, и вдруг такой подарок. Мы также сели на траву и стали слушать.

Народу на поляне – человек триста, а может, и больше. Всё залито вечерним солнцем. Теплынь, август месяц. Красота вокруг, клумбы с цветами, дорожки, посыпанные песком. Вдали речка блестит. Просто райское место.

Что играл оркестр, я не знаю, но что-то очень хорошее. Я не меломан, не отличу хорошего исполнения от посредственного. Но этот оркестр играл замечательно, я в этом уверен. Я ничего лучше в своей жизни не слышал. Может, потому, что всё вокруг было красиво. И оркестр был красивый, и каждый музыкант был хорош.

Так мы просидели весь концерт. У жены моей раскраснелись щёки, это означало хорошее волнение. Концерт закончился. Зрители разошлись. Мы пошли домой. И не было никакой усталости, хотя путь был такой же долгий. Но жена моя не жаловалась.

Мы много чего посмотрели, и на Эльбе, и в Дрездене. Но этот концерт перед дворцом – самое моё яркое впечатление.

Р. S. Я рассказал эту историю своему другу, композитору Алексею Чёрному, а он в ответ привел мне слова писателя Курта Воннегута: «Музыка – достаточное и необходимое доказательство существования Бога».

Лучше не скажешь.

Первая женщина

Моя первая женщина выбрала меня по жребию. Был мне двадцать один год. Что-то задержался я с первой женщиной.

То есть влюблялся я давно, с детского сада. Причём влюблен был сразу в двух девочек. Имена их помню до сих пор. Одна – Галя Касаткина, другая – Галя Матюхина. Конечно, вам, дорогой читатель, до лампочки, как их звали, но мне приятно вспомнить и приятно, что я их ещё помню. Хотя это тоже вам до лампочки.

Целоваться с девушками я тоже начал задолго до своего первого падения, или, скорее, возвышения до секса. Тогда и слова-то такого не знали. Короче, целовался я задолго, а вот перейти к делу ну никак не мог.

Однажды, уже в девятнадцать лет, лежал в одной постели с красивой, так мне тогда казалось, девушкой, но никак не мог решиться. То есть всё вроде уже могло быть, но в метре от нас на кровати лежала её подруга и мама подруги, так что перейти к более решительным действиям не представлялось возможным.

И ещё была масса случаев, когда и целовались, и обнимались, но вот до секса ну никак не доходило. А ведь пацаны, окружающие меня, уже были опытные, и похвалялись своими подвигами, и даже учили меня, как быть. Но вот не случалось.

А тут, в двадцать один год, поехали мы с моим другом Юрой в дом отдыха «Болшево». Народу полно, девушек больше половины. Ну, вы помните, что приходилось на десять девчонок в то время. И то, это поэт прибавил, чтобы в строчку уместилось. Попробуй спеть – пять или шесть, да и семь тоже, не получается.

Девочки на меня обращали внимание, но не очень. То есть, когда на танцплощадке объявляли дамский танец, я обычно рассматривал пол или потолок, в общем, было мне чем заняться, пока другие танцевали.

Там, в Болшеве, на танцах особенно выделялся один, ну просто красавец, – фигура гимнаста, лицо киноартиста. А я, ну что вам сказать о себе, ну, не красавец. Невысок, не плечист, правда, и не кривоног. Из положительных примет разве что шевелюра хороша была, признаю, но ничем больше похвалиться не мог. Так, чтобы понравиться, надо было войти в близкий контакт и молотить языком без передыху, и обязательно рассмешить и заинтересовать словотворчеством. А что оставалось, при моей, ко всему прочему, ещё и конопатости? Да, личико было как чибисиное яйцо, говорят, они тоже конопатые.

Но и на меня находились охотницы. Одна девушка даже прислала день на пятый стихи, посвященные мне. Но я тогда любил Есенина и Маяковского, и её рифмы и размеры мне не очень подошли.

Размерами она была побогаче меня и сильно смахивала на гренадера, но была трогательна в своём стремлении понравиться мне. Правда, одна мысль оказаться в её объятиях повергала меня в тошнотворное состояние.

Но где-то день на третий пребывания в источнике социалистического отдыха узрели мы с Юрой девушку с хорошей фигуркой, светлыми, выгоревшими волосами, личико было простенькое, зато один зуб слегка отколот, но пикантности эта щербатость лицу не придавала. Смотрела она на нас призывно, поэтому не до пикантности, лишь бы понравиться. И мы с Юркой из кожи лезли, чтобы завоевать её. Возникло соперничество. Он, в будущем актёр, читал ей стихи, я – напропалую шутил, и оба мы наперебой танцевали с ней на танцплощадке.

День на третий этих ухаживаний настала пора определяться. И мы ей сказали:

– Выбирай, – и, как поётся в песне, «Третий должен уйти».

Она сказала, что мы ей нравимся обои, да, именно так – «обои», она не все слова произносила правильно. Звали её Клава. Натуральная блондинка, натуральнее даже самого Баскова, который тогда ещё не родился. Короче, она сказала:

– Давайте так: вот я беру листочек с куста, а вы выбирайте, кому листочек достанется, тому и я достанусь. – От её слова «достанусь» у нас пересохло во рту, и мы последовали её задумке.

Она вытянула вперед две руки. Юрка хлопнул по одной. Она повернула руку и раскрыла ладонь – листочка не было. То есть досталась она мне, а Юрка пошёл спать.

А мы с ней решили идти рука об руку далеко-далеко. Это «далеко» оказалось метров двести. Мы вышли в поле. Я на неё накинулся. Мы, целуясь, упали на траву. И вот это всё, то есть всё это произошло в спешке и на нерве. Она, думаю, не почувствовала ничего, а я… нет, что-то я, конечно, почувствовал, но, если учесть мой темперамент и непосильное для нервов желание, к тому же полную неопытность…

А темперамент был такой, что за год до этого, помню хорошо, дело было в Киеве, в трамвае ко мне случайно, от давки, прижалась женщина. У меня тут же пересохло во рту, закружилась голова, и я вышел на ближайшей остановке, не от головокружения, а от того, что неприлично было оставаться в трамвае в таком взведённом состоянии.

Но вернёмся к Клаве, так её звали, это я помню точно. Срок наш в доме отдыха подошёл к концу. Мы с ней не расставались, не раз ещё повторив произошедшее. По-моему, я ей всё же нравился. Во всяком случае, так она мне говорила.

Я спросил:

– А если бы он угадал, где листок?

– А он бы не угадал.

– Почему?

– Потому что у меня в обеих руках было по листку. Когда он ударил по руке, я листок выпустила и показала пустую ладошку.

Юрке повезло, он через год женился на девушке из нашего техникума и прожил с ней всю свою жизнь.

А я с Клавой встречался два года. И было всё, её измены, вплоть до того, что я стоял под окнами больницы, в которой ей помогли освободиться от материнства. Папашей должен был оказаться её начальник. Но об этом я узнал позже. И скандалы, и опять измены. И я, недавний отличник, переживал, страдал и тоже научился изменять, и ругаться, и даже мстить. И долго ещё, разойдясь, мы всё равно встречались.

А закончилось всё тем, что она приехала ко мне похвалиться новой чудовищного цвета шубой. Вошла в мою комнату, а в постели лежала моя девушка, Галка, укрывшись одеялом по самый подбородок. Клава развернулась и ушла. Она шла мимо моего окна и улыбалась, повернув лицо к окну.

Потом она позвонила и сказала, что ненавидит меня. Потом она позвонила и сказала:

– Зачем ты это сделал?

Потом она позвонила и сказала, что любит меня. А я сказал:

– Люби и дальше.

Мы расстались окончательно.

Я встретил её лет через пятнадцать. Она сказала, что у неё всё в порядке, судится за квартиру со своим бывшим мужем.

Вот такая у меня была первая женщина. А ведь могла бы и со мной судиться.

Люська

Откуда она у меня появилась, уж и не припомню. Это были 60-е годы. Беленькая, пухленькая, с ямочками на щеках. Радостно отдавалась.

Компания у нас весёлая была, Рубенчик, весёлый парень, король знакомств. Мог познакомиться где угодно и с кем угодно. Лёва, маивец и футболист, красавец, похожий на грузина. Говорил медленно, слегка причмокивая.

Ехали мы как-то раз в Серебряный Бор на пляж. Было нам всем чуть больше двадцати, и девушки с нами. Со мной сразу две. Любаша, девушка шестнадцати лет, хорошенькая, её никто не трогал, просто дружили. Ей с нами весело было. У неё и парня-то никакого не было. И Люська со мной, беленькая, пухленькая, из Загорянки.

И вот, едем мы в Серебряный Бор на троллейбусе. Орём, хохочем. Рядом какой-то мужик стоит с сединой. Ему лет сорок пять.

Для нас тогда сорокапятилетний мужчина – уже старик. И вот этот «старик» подкатывается ко мне, говорит, что он проводник почтового вагона. А чтобы вам понятно было, по тому времени проводник почтового вагона всё равно что сегодня директор какого-нибудь универмага. Эти проводники возили дефицит из Москвы на юг и там всё сбывали. А с юга везли фрукты, вино и так далее и здесь сбывали.

Места в почтовом вагоне полно было, поэтому оборот был немаленький. И вот этот Александр Петрович, пока мы едем, обо всех меня расспросил.

Седой такой, благообразный, говорит:

– А можно я к вашей компании присоединюсь?

Я всё вам оплачу: шашлыки, вино, мороженое.

– А мы, – спрашиваю, – взамен что?

Он говорит:

– Ничего, за вашими девушками поухаживаю.

– Понравились?

– Да, – говорит, – особенно эта малолетка.

Это он про Любашу.

И вдруг предлагает:

– Если ты мне её отдашь, я тебе плачу сто рублей.

Я говорю:

– Отдать я ничего не могу. Она всего лишь наша приятельница. Сами с ней разговаривайте. Сами за ней ударяйте.

Про себя думаю: «Фиг тебе что обломится» – и добавляю:

– Лучше уж за Люськой приударьте.

– Нет, – говорит, – эта уже в возрасте.

А Люське всего-то двадцать два года, но он, видно, гурман.

А про Любашу-то я знаю. Она кремень. Разные подваливали, и даже артист один известный, но никому не обломилось.

Приехали мы в Серебряный Бор, покупались, шашлыков поели, вина напились. Он, «старик» этот, ведет себя прилично, не пристаёт, не хамит, общается нормально, шуткам смеётся, сам даже неплохо шутит. В общем, пообщались и разъехались.

Живём дальше.

Лето. Сидим как-то той же компанией в кафе на улице Горького. Со мной Люська. Круглый стол, чего-то там выпиваем. Я им заливаю по полной программе. Все смеются. Я – в центре внимания. И вдруг поворачиваю голову направо, а Люськи рядом со мной нет. Ещё больше поворачиваюсь, и вижу – моя Люська сидит за столом с тремя грузинами. Грузины один другого красивее. У меня краска к лицу прилила, позор-то какой, от меня при всех девушка сбежала.

Сижу, думаю, что делать. Люська как ни в чём не бывало возвращается к нам за стол, говорит мне:

– Не подумай чего плохого, они меня позвали, но я даже телефон им не дала.

Я говорю:

– Ребята, двушка есть?

Они мне дают двушку. Я встаю, иду в вестибюль, звоню своей основной девушке, Галке, говорю:

– Можешь приехать сейчас же в «Арагви»?

Она говорит:

– Минут через тридцать.

– Нет, – говорю, – через двадцать.

– Хорошо.

Возвращаюсь за стол и говорю Люське:

– Встала и пошла вон.

Она начинает плакать:

– Я же им телефон не дала. Они меня позвали. Я больше не буду.

– Уходи, ко мне сейчас девушка приедет.

Она вся в слезах, тушь на лице, встаёт, на грузин уже не смотрит, уходит.

Тут влетает в кафе Галка, и мы все продолжаем выпивать и болтать.

Шли годы… нет, шли месяцы. Я в августе того года перевёлся с заочного в дневной институт, и в первом семестре мне стипендию не платили, потому что моя группа работала на заводе и училась. А я уже два года отработал и только учился.

И вот где-то в сентябре звонит мне Люська и сообщает, что очень хочет меня видеть, приезжает ко мне и рассказывает, что в компании тех самых грузин она познакомилась с русским парнем. Он в неё влюбился, и теперь она его жена. Но поскольку я ей не перестал нравиться, она вот она.

И мы укладываемся в постель, но теперь я сплю с замужней женщиной.

А когда Люська уходила, она мне подарила пять рублей. И я их с благодарностью принял, потому что денег у меня не было совсем. У нас в семье на тот момент было сорок три рубля на человека. Мне потом стипендию платили даже с тройками. А пока и стипендии даже не было, так что пять рублей мне ой как нужны были.

Я помню, как однажды в институте иду, есть хочу, а денег нет совсем. И вдруг нашёл кошелек, а в нём – рубль шестьдесят. Купил две сардельки, чай и пирожок с повидлом. А уж на пять-то рублей три дня мог питаться. Дома меня мама кормила. Суп, картошка, каши – больше ничего мы не могли себе позволить. В общем, помогла мне Люська.

И стала она ко мне появляться раз в две-три недели. И каждый раз оставляла по пять рублей. А потом как-то пропала, и насовсем.

А где-то через месяц после её последнего посещения встретил я того «старика». Вспомнили мы Серебряный Бор, его тягу к Любаше. Я спросил его, получилось ли у него что-либо с ней.

– Нет, – говорит, – Любаша категорически отказалась. И деньги не помогли. А вот, – говорит, – с этой блондинкой я встречался.

Я обалдел:

– С Люськой, что ли?

– Ну да. Она ко мне ездила.

– Так ведь она замуж вышла.

– Ну и что? Всё равно ездила. И я ей за каждый раз платил.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Десятку, – отвечает он.

И я в полном нокдауне. Это значит, он меня содержал всё это время.

– А сейчас-то ездит?

– Нет, – говорит, – пропала совсем. Что-то у неё там в семейной жизни сложности появились. Муж ревнивый, к тому же штангист. Ну их, от греха подальше.

Вот такая история. Вот такая вот Люська, беленькая, пухленькая.

Наташка из комиссионки

«Когда мы были молодые…» – пелось в одной хорошей песне.

Однажды детский поэт Валерий Шульжик встретил в Доме литераторов поэта-песенника Михаила Пляцковского и сказал:

– Хорошую ты песню, Миш, сочинил.

– Ну, у меня много хороших песен, какую именно?

– Да вот эту: «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли».

– Так это не я сочинил, это Юнна Мориц.

– Да? – сказал Шульжик. – Странно, а я как вспомню тебя молодым, ты всё время нёс какую-то чушь.

Я умирал со смеху, слушая этот разговор. Но это я так вспомнил, чтобы рассказ начать.

Так вот, когда я был молодым, мы тогда ездили хорошей компанией юмористов по разным городам. Хайт, Арканов… да что я вам буду их перечислять, в общем, все мы были в «Клубе 12 стульев» «Литературной газеты». Ездили, выступали, полные залы, большой успех. «Клуб» тогда в моде был. Новые слова в юморе.

И вот что интересно: день на третий в этой сугубо мужской компании начинался разговор о женщинах. Каждый вспоминал какую-нибудь историю, естественно, про красавиц, только красавиц. Я, кстати, тогда придумал формулу, как встречаться только с красивыми женщинами. Очень просто – надо всех женщин, с которыми встречаешься, считать красивыми.

Хвастались мы друг перед другом своими победами, и кто-то предложил:

– А давайте устроим такой вечер, где все будем рассказывать про то, как нам не дали. Ой, простите, как нам отказали.

Так мы этого вечера и не собрали, но про себя рассказать могу. Если честно сказать, так мне больше отказывали, чем наоборот, но кто этим будет хвалиться.

Шёл я сегодня по проспекту Мира в районе «Алексеевской» и вспомнил, что на другой стороне от метро, слегка наискосок, находился большой комиссионный магазин. Творческие люди в те времена любили дружить с комиссионщиками. Именно так можно было по знакомству купить дефицитные импортные шмотки. Михаил Танич дружил с директорами комиссионок, поскольку был автором многих шлягеров. А я рангом помельче, дружил с продавщицами.

Была там одна хорошенькая, озорная и даже хулиганистая, по имени Наташа. С ней мужики очень хотели дружить, и не только из-за дефицита. Она сама, можно сказать, была дефицитом. Я к ней тоже ходил, болтали с ней обо всём, дурачились, я её смешил, иногда она мне что-то нужное оставляла. Я ей приплачивал. В общем, тогда это называлось «дружил».

Я её в шутку соблазнял, говорил:

– Наташ, давай, приходи ко мне в гости.

– С чего это? – удивлялась она.

– Ну, я тебе заплачу хорошо.

– Хорошо – это как?

– Ну, допустим, четвертной. – Четвертной – это двадцать пять рублей. Если учесть, что инженер в то время получал сто двадцать, неплохие деньги – четвертной.

– Ой, напугал, – говорила она. – Да мне на прошлой неделе один грузин предлагал стольник, и то я не пошла.

В следующий раз я ей предлагал тридцать рублей, а она смеялась:

– Ой-ой-ой, да мне позавчера один грузин люстру предлагал чешскую.

– Ну и что?

– Отказалась.

– Что, люстра не нужна?

– Грузин этот не нужен. Я что, дешёвка, что ли, какая?

Через месяц я ей предлагал полтинник, а она говорила:

– Да мне три дня назад один грузин холодильник предлагал, и то я не согласилась.

Мне казалось, что грузин был один и тот же, менялись только сроки предложений.

Наконец через год торговли она сказала, что придёт ко мне в гости просто так. То есть не надо было покупать ни холодильник, ни люстру, и проклятая тень неизвестного грузина отошла в забытую туманную даль.

Я приготовился, купил бутылку, купил закуску, помню, даже деликатес достал – железную банку с курицей в белом соусе с грибами.

Я ждал её после закрытия магазина. Мы минут двадцать шли до моего дома. Я привёл её в свою комнату площадью восемь метров, закрыл дверь на задвижку. Мы выпили, съели курицу. Она мне рассказывала про грузин, армян и других своих поклонников. Потом я пытался что-то изобразить, но она бегала от меня по дивану. Отбивалась не в шутку. Мы допили бутылку, доели всю закуску, включая консервированную курицу в грибном соусе, и я проводил её до метро.

Далее я ещё много лет приходил в комиссионку. Мы по-прежнему с ней шутили и хохотали, но более попыток соблазнить её у меня не было. Что-то её останавливало. А может, кто-то. Может, тот самый грузин.

Арканов и Рига

А вот история не моя, а Аркадия Михайловича Арканова. Мы с ним лет двадцать ездили по разным концертам, и общение с ним было сплошным удовольствием. Он знал уйму интересных историй и мастерски их рассказывал.

Женщины его любили. Был он хорошего сложения. Лицо довольно красивое. В 70-х годах был довольно знаменит. Его единственного из всего юмористического цеха показывали по ТВ. Он вёл популярнейшую программу «Артлото». Недолго, но вёл. Этого было достаточно, чтобы его знала вся страна. А женщины любят тех, кого знает вся страна, причём знает с хорошей стороны. Он, конечно, знал, что он красавчик. А я над ним часто подтрунивал.

Как-то он рассказывал про студенческие свои годы. Они с приятелем приехали на медицинскую практику в какую-то глухомань, что-то там натворили, и одна женщина, жалуясь начальству, говорила:

– Ну вот этот, студент, красивый который.

Это про себя рассказывал сам Арканов. А я переспросил:

– Кого она имела в виду?

И мы с ним начинали хохотать. Он отлично понимал нюансы нашего юмора.

Однажды мы с ним выступали в жутком медвежьем углу, в Восточном Казахстане. Он на этой простой публике вообще проваливался. Я ему предложил спеть мой пародийный номер, который я только-только написал для Винокура, – пародии на Магомаева, Лещенко, Сличенко.

Аркан сказал:

– Ну, что это я буду, как старый дурак, петь со сцены.

Несколько дней я настаивал, говорил, что у него хороший слух и голос, что было правдой, а я посмотрю из зала, как проходит номер.

Наконец уговорил. Он спел со сцены все мои пародии и имел большой успех. Когда он сошёл со сцены, я сказал:

– Аркан, не перестаю тебе удивляться, писатель, солидный человек, поёшь со сцены. Ну точно, старый дурень.

И мы опять с ним хохотали до слёз.

Короче, Арканов в Риге познакомился с красивой женщиной. Начался бурный роман. Он из гостиницы переехал к ней. Три дня не разлучались. Три дня счастья. На четвёртый ему надо было уезжать. Она плакала, прощаясь с ним, говорила, что будет скучать.

Он уехал на вокзал, проволынилея в привокзальном кафе и опоздал на поезд. Ну, что делать? Из гостиницы он давно выписался. Он поехал к своей даме. Позвонил в дверь.

– Кто там? – спросила она.

– Это я, Арканов, – ответил Аркадий. – Я опоздал на поезд.

Молчание в ответ. А потом слова:

– Аркаша, извини, ну никак не могу. Ты ведь уехал.

Вот и всё. Она перевернула страницу книги своей жизни. А на следующей странице Арканова уже не было.

Андрей Дементьев

Году в 1983-м мы с Александром Ивановым поехали выступать в Ташкент. Саша был на вершине славы. Уже пять лет вёл популярнейшую передачу «Вокруг смеха».

Мы там, в Ташкенте, сидели неделю, и каждый день было по четыре-пять концертов, а в один день было целых шесть. Причём я в одном месте начинал, а на второе отделение приезжал Иванов, а я ехал начинать на другой площадке.

Один раз Саша приехал на час позже, а я уже весь свой репертуар отговорил, пришлось тянуть время, рассказывать про личную жизнь артистов. Еле дотянул до приезда гастролёра.

Мы жили в центральной гостинице «Узбекистан», обедали в ресторане на первом этаже. Администратор нам объяснил, что как раз сейчас здесь, в Ташкенте, происходит съезд картёжников страны. И стал показывать каких-то знаменитых игроков. Мне запомнился один, по прозвищу Челентано. Он действительно был похож на знаменитого артиста.

– Вот он играет, – пояснял администратор, – у него во дворе «Волга» стоит, а там его уже ждёт женщина.

Наш администратор знал всех картёжников, у него какой-то обострённый интерес был к уголовщине. Он и сам был не чужд устроить что-нибудь незаконное. Например, он объявлял где-то во Владивостоке концерт Пугачёвой. Билеты разлетались за три дня. И к каждому билету предлагалось ещё скинуться по два рубля на цветы для Пугачёвой.

Все скидывались, концерт отменялся, билеты возвращались, но два рубля с каждого оставались у нашего устроителя. Во Дворце спорта обычно собиралось четыре тысячи человек.

К нам за стол в ташкентском ресторане подсел какой-то игрок, сказал, что сейчас идёт на игру, и показал кейс, в котором аккуратно лежали пачки десятирублёвок. Игры здесь шли серьёзные.

Но вернёмся к концертам. Через много лет, году в 2015-м, выступал я на одном дне рождения. После моего выступления новорождённый, крутой бизнесмен в возрасте, встал со своего стула и сказал:

– Я не случайно пригласил вас на свой день рождения. Мы с вами давно знакомы, и из-за вас меня чуть не выгнали с работы.

Я говорю:

– Как же так?

– А вот так, вы в восемьдесят третьем году выступали с Ивановым в Ташкенте?

– Выступали.

– Помните концерт утренний в НИИ?

Я, конечно, точно не помнил, но что-то было с утра, потому что шесть концертов в день, естественно, начинались с утра.

– Помню, – говорю.

– Ну, так вот, я был организатор этого концерта, и чего-то там Иванов наговорил со сцены такого, что меня хотели выгнать с работы.

Вот такая история.

Закончились концерты, мы поехали в аэропорт и надолго там застряли. Была нелётная погода, и мы всю ночь просидели в аэропорту. Рядом с нами оказалась красивая молодая женщина. Она выделялась из всех пассажиров ещё и хорошей одеждой. Короче, мы с ней разговорились. Она летела в Москву, оказалась подругой дочки первого секретаря компартии Узбекистана. Проговорили мы с ней полночи, и среди прочего разговор зашёл о поэзии.

И она спросила, как я отношусь к поэзии Андрея Дементьева. Я к тому моменту с Андреем Дмитриевичем знаком не был, сказал, что мне его поэзия не нравится, что его лебединая история – китч, как коврики на стене. А «Лебединая верность» была шлягером в то время. Женя Мартынов пел её на каждом углу нашей бескрайней страны. Потом я ещё добавил и то, что песни одно время Дементьев писал с Давидом Усмановым, знакомым мне конферансье. В общем, чего-то там от бессонницы наговорил.

Под утро объявили посадку. Благополучно мы прилетели в Москву. В аэропорту красавицу встречал поэт и главный редактор журнала «Юность» Андрей Дмитриевич Дементьев.

Через несколько лет Дементьев начал вести на радио свою передачу и однажды пригласил меня на интервью. Я понял, что он против меня зуб не имеет. Он уже не был главным редактором «Юности», его в начале 90-х свергли. Коллектив выбрал другого главного. Тогда всех ниспровергали.

Андрей Дмитриевич не затерялся. Они с женой по фамилии Пугач уехали в Израиль и открыли там корпункт от Российского телевидения.

Уже году в 2010-м мы случайно встретились на телевидении. Сели с ним и его женой, которую я называл Пугачихой, в кафе. Говорили о том, что журнал «Юность» загнулся, и обсуждали, как его снова возродить. При Дементьеве журнал был в полном расцвете сил.

И вдруг я, ни с того ни с его, говорю:

– Андрей Дмитриевич, а ведь я перед вами виноват, когда-то в аэропорту Ташкента я плохо отозвался о вас женщине, которую вы встречали в аэропорту Москвы.

И вдруг он говорит:

– А я это знаю. Она мне всё рассказала.

Тут я просто обомлел:

– И всё это время молчали?!

Он только пожал плечами.

Он, конечно, был уникальный человек. Железный характер. Это мне про него ещё его заместитель, Алексей Пьянов, рассказывал. Ну и, конечно, работа его в ЦК ВЛКСМ научила сдержанности.

Мы помолчали. И он говорит:

– А вы знаете, что нас с вами иногда путают?

– Ну, конечно, знаю.

Один раз даже был анекдотичный случай. В Перми, в гостинице, ко мне подошли два парня, и один спросил:

– Вы, случайно, не Андрей Дементьев?

Я говорю:

– Нет.

– Ну вот, – сказал он второму, – а ты всё Измайлов да Измайлов.

Они посмеялись, и Дементьев сказал:

– Видно, мы внешне похожи.

Я говорю:

– Ну, вы-то покрасивее будете.

– Да ладно вам, – сказал он и пригласил меня на свой юбилей в Кремлёвский дворец.

Году в 2015-м мы с ним сидели рядом на собраниях авторского совета РАО и очень мило общались.

Он мне преподал хороший урок. Если бы мне такое неприятное мнение передали, я бы наверняка обиделся и никогда бы с тем человеком не разговаривал. А зря.

Миша Шейнин и Джуна

Интересную историю рассказал мне мой друг Миша Шейнин. Когда-то, в 80-х годах, он был директором у Винокура, женился на актрисе Гале Базаркиной. Хорошая была в то время пародистка. Никто не делал так похоже Пугачёву, как она.

В начале 90-х он уехал в Германию. Работал там и у нас. Создал со своей партнёршей целую сеть магазинов одежды «Модомо», короче, разбогател. Но иногда для друзей помогал организовать праздники.

Как-то раз пригласил меня ведущим дня рождения своего крутого друга. Помню, там был ещё и губернатор Тверской области, и ещё один гость ярко выраженной арабской внешности. Красивый человек, по-европейски одетый.

Когда я предоставил ему слово для поздравления юбиляра, он встал и начал говорить, что он меня обожает, что мечтал со мной познакомиться, и, наконец, мечта его сбылась, и что он этот день никогда не забудет.

Мне стало жутко неудобно, говорить-то надо про юбиляра, а не про меня. Я его осторожно поправил. Он наконец-то поздравил новорождённого, и они оба пригласили меня на свои дачи в Завидово, откуда, собственно, и была вся эта компания.

28 ноября 2020 года я поздравил Мишу Шейнина с его вчерашним днём рождения. Ну, перепутал я числа. Речь у нас зашла о том, кто вёл его праздник. Он сказал, что я как ведущий лучше, чем многие.

Я возразил:

– Ты никогда не видел, как я веду.

– Как не видел? А в «Национале»?

И тут я вспомнил тот день рождения и говорю:

– А кто был тот араб, который признавался мне в любви?

Миша говорит:

– Это палестинец, зовут его Рами. Я с ним до сих пор дружу. Он ещё с 80-х годов живёт в России. Был представителем от Палестины. Ездил в те годы, когда ничего, кроме «Жигулей», не было, ну, в крайнем случае – «Волги», а он ездил на «вольво» с охраной. А охрана нужна была, потому что были люди, которые его хотели кокнуть. И с Арафатом у него тоже были сложности. – Миша рассказывал: – Он полюбил Винокура, и мы часто ездили к нему в гости.

Рами угощал нас по-царски. И Винокур каждый раз говорил: «Ну вот, мы опять опустошили казну Палестины».

Рами не был женат, но вокруг него всегда было много красивых женщин. А одна, очень известная в то время женщина по имени Джуна, просто была влюблена в него. Бывало, если он выпадал из поля её внимания, она садилась на такси и объезжала в поисках Рами все центральные рестораны. А их всего-то в Москве было штук пятьдесят в то время.

Однажды мы с Рами поехали в гости к Винокуру. А у Винокура была собака Бим, кокер-спаниель. Весёлый, ласковый пёсик, который лез ко всем, буквально ко всем ласкаться, руки лизал, вилял хвостом и всячески проявлял свою симпатию к людям.

– Так вот, – продолжал Миша, – когда приехала Джуна, пёс Бим забрался под кровать и не вылезал оттуда до тех пор, пока Джуна не уехала.

Вот и вся история, которую я написал только из-за этой последней фразы.

Капитан милиции

Я тогда, в 1964-м, учился в МАИ, и был у меня дружок, Володя Брискман.

Как-то в метро мы познакомились с девушкой. Она сидела на лавке, мы подошли, начали что-то там молоть. Она ответила. Познакомились. Она сказала, что служит капитаном в милиции. Мы встали, сказали, что пошли. Она нас остановила, пообещала, что не будет нас арестовывать. Поболтали, обменялись телефонами. Дня через три она позвонила, назначила мне свидание на том же месте. Я приехал, она попросила у меня телефон Вовы.

– Он мне очень нужен, – сказала она. – Я хочу попросить у него взаймы. У тебя я не прошу, поскольку ты бедный студент, а он работает. Мне нужно двадцать пять рублей, буквально на три дня.

Почему-то телефон Володи я ей не дал, но сказал, что сам могу дать ей эти деньги ровно на три дня. У меня в кармане лежало именно двадцать пять рублей. Отличница из моей группы дала мне деньги для покупки ей туфель. У меня в Доме обуви была знакомая продавщица, которая могла достать дефицитную обувь.

Почему я клюнул на эту просьбу, до сих пор понять не могу. Так она убедительно говорила, да ещё паспорт свой дала в залог. Я паспорт брать не стал, но переписал все её данные, отдал ей двадцать пять рублей и, как только она ушла, понял, что меня надули.

Через три дня я ждал её у метро «Сокол». Она должна была привезти туда деньги. Естественно, никто не приехал. Я взял своего приятеля и отправился по адресу. Дома её не было, были хозяева квартиры. Они жались, мялись, мекали, бекали, говорили, что её нет, что она уже месяц не появляется. Я уже хотел уйти, но, видно, им жалко стало меня, и они сказали, что такие, как я, приходят к ним регулярно. Их соседка у многих берет взаймы и не отдаёт. И никакая она не капитан милиции, а просто аферистка.

Я пошёл в ближайшее отделение милиции и написал заявление. Почему я это сделал. Дело в том, что двадцать пять рублей для меня тогда была неподъёмная сумма. Стипендия у нас была пятьдесят рублей, как в никаком другом вузе, но это было всё, на что я должен был жить месяц. У родителей моих денег тоже не было. У нас в семье было сорок три рубля на человека, и мне стипендию, как малоимущему, платили даже с тройками. Отличнице нашей, Лиде Терещенко, я рассказал, что деньги у меня выманили, но я этот долг обязательно верну, и, конечно же, постепенно вернул.

Месяца через два меня вызвали повесткой в какое-то отделение милиции. В комнате сидело несколько оперов. Один из них рассказал мне, что аферистку поймали. Она сняла квартиру, подогнала грузовую машину и вывезла из чужой квартиры всю мебель. А вообще она промышляла у академии Жуковского. Знакомилась с офицерами и обкрадывала их. В отделении было множество заявлений от обманутых слушателей академии.

– Значит, своих денег я не увижу? – спросил я.

– Можешь подать гражданский иск и будешь получать понемногу из её тюрьмы, – весело сказал следователь. – А вообще, лучше приди на суд и помаши ей ручкой.

– Я знаю, что я сделаю, – сказал я. – Я лучше всё это опишу, и опубликую в газете, и получу за это свои деньги.

Все опера бросили работу, подошли к нашему столу и стали спрашивать, в какую газету надо носить материалы и сколько за это платят.

Ни в какую газету я не пошёл, а просто продал одной моей знакомой двенадцать томов Мопассана. Было тогда такое издание полного собрания сочинений дефицитного тогда писателя. Кстати, прочитал я это собрание от корки и до корки, все двенадцать томов. Хороший был писатель. Получил за двенадцать томов двадцать четыре рубля, рубль добавил и расплатился с Лидой.

А историю, как обещал следователю написать, так вот и написал.

Изабелла

В 1962 году я работал на заводе и учился в заочном машиностроительном институте. Днём работал технологом, а вечером ходил на занятия, институт был при заводе. На лекциях я спал, потому что начинали работать рано, за день уставал, а ведь надо было ещё с девушками встречаться.

И вот лето, каникулы, мы едем на «Ракете» в Пестово. Там дом отдыха Большого театра, а наша компания там гуляет. Нас человек шесть, сидим в салоне, рядом с нами сидит женщина лет тридцати пяти с чемоданом. Она едет в дом отдыха. Она, случайно так получилось, знакомая одной из наших девушек.

Мой друг, Лёва Липкин, красивый спортсмен, учится в МАИ, а я им всем рассказываю, что хочу перевестись на дневное отделение, но отработал всего два года, а надо после техникума три, да к тому же ещё после первого курса заочного не берут на второй курс дневного, а терять год не хочется.

Вот так мы едем, болтаем, приезжаем в Пестово, все на выход и разбежались. На причале только я и женщина по имени Изабелла с большим чемоданом. А надо идти в регистратуру. Это метров сто, не меньше. Я беру чемодан и несу его до самой регистратуры. Поставил чемодан на пол и уже хотел уйти, как Изабелла говорит:

– Я слышала, вы хотите перевестись в очный институт.

– Ну да, только не берут.

Она говорит:

– Я вам сейчас дам записочку, вы пойдете в МАИ, главный корпус, комната номер 237 и покажете там эту записочку.

Дальше она пишет: «Мама, помоги этому мальчику. Изабелла».

Я побежал догонять ребят и похвалился Лёве:

– Смотри, какую мне дали записку.

Лёва посмотрел и говорит:

– Хорошо, сходи, а вдруг получится.

Две недели я про записку не вспоминал. Лёва говорит:

– Возьми мой пропуск и сходи к этой маме.

Я взял пропуск, прошёл по нему через проходную, пришёл в главный корпус, на кабинете № 237 написано: «Ректор МАИ Иван Филиппович Образцов».

Я вошёл в комнату, протянул бумажку женщине, которая сидела за столом, её звали Мария Ивановна. Она прочитала записку и говорит:

– Что же вы так долго не шли? Я вас давно жду.

Я только плечами пожал, а она продолжает:

– А на какой факультет вы хотите поступить?

Я говорю:

– Мне всё равно, лишь бы учиться на дневном.

– А на радио пойдёте?

– Пойду.

– Сейчас совещание закончится, выйдут деканы, мы их попросим.

Первым из кабинета ректора вышел декан факультета «Системы управления» Беляев Борис Владимирович, и тут же Мария Ивановна обратилась к нему с просьбой:

– Возьмите мальчика, он учится на заочном, устаёт, очень хочет в МАИ.

Я протянул Беляеву зачётку, а там – одни тройки. Тогда я тут же подал ему диплом техникума с вкладышем, а там одни пятёрки. Борис Владимирович вынул записную книжку, открыл на какой-то нужной странице. Там было написано: «Группа СУ 2-12 – 32 чел.». Он добавил единицу и обвёл её кружочком.

А дальше Мария Ивановна позвонила юристу, и та приняла мои документы, невзирая на неотработанные три года.

Первого сентября я пошёл учиться в группу СУ 2-12. Группа эта училась первый год, работая на заводе, так что я от них никак не отставал. Так я стал студентом МАИ. Все пять лет я ходил к Марии Ивановне и даже помогал сыну Изабеллы по математике.

А не поднес бы чемодан, и жизнь моя сложилась совсем по-другому.

Первый семестр в МАИ я стипендию вообще не получал, потому что группа продолжала работать на заводе и получать там зарплату. Поэтому по гроб жизни я обязан моей маме и отчиму, которые меня эти пять месяцев кормили, хотя у нас в семье было всего по сорок три рубля на человека. И как моя мама ухитрялась нас на эти деньги кормить, до сих пор не понимаю.

Александр Иванов и Оля Заботкина

Александр Александрович Иванов – поэт-пародист. В прошлом – учитель геометрии, поэтому мы, его коллеги, называли Сан Саныча Перпендикуляром. Высокий, худой, с орлиным профилем, выступал бесподобно. У него были рассчитаны все паузы до долей секунды. Писал очень хорошие пародии. Наверное, лучшие во всей истории русской литературы.

Вот, к примеру, как заканчивалась пародия на Евтушенко, который когда-то написал строчки:

Если будет Россия,

Значит, буду и я.

А теперь пародия:

И Россия блаженно

Шепчет, слёз не тая:

Если будешь ты, Женя,

Значит, буду и я.

По-моему, здорово.

Сначала поэты злились и обижались на Иванова за обидные пародии, но потом стали дарить ему свои сборники, чтобы он их спародировал.

Когда-то, когда я ехал с «Клубом 12 стульев» в Ленинград, на мои первые гастроли, Сан Саныч, подвыпив, он это дело любил, в коридоре поезда кричал:

– Лиоша, пойми, поэзия умрёт, а пародия останется!

Гриша Горин, которому эти крики не давали спать, открыл дверь купе и сказал:

– Саня, всё точно, поэзия умрёт, а пародия останется, но ты иди спать.

Это всё предисловие.

Мне дали рекомендации в Союз писателей трое: Григорий Горин, Фазиль Искандер и Александр Иванов. Когда я приехал к Саше забирать рекомендацию, он сказал:

– Лиоша, с тебя шампанское брют.

Достать в то время в Москве брют было непросто, но я достал и подарил Иванову, а он это дело любил. Иногда даже слишком.

В семьдесят каком-то году он поехал в Сочи и там, на пляже, познакомился с жительницей Ставрополя, блондинкой Элей. Блондинка была довольно миловидной, Сан Саныч влюбился и женился.

Эля оказалась девушкой непростой и сверх меры любвеобильной. Иногда они скандалили, а тем более, что Сан Саныч время от времени впадал в запои.

Эля жила своей жизнью, не буду вдаваться в подробности, но отношения у них становились всё хуже и хуже, дело шло к разводу. Думаю, что Сан Саныч догадывался об Элиных подвигах, а может, кто-то его и просвещал на этот счет.

Опять же, в 70-х, ближе к середине, мы в очередной раз поехали в Ленинград. В свободный от концерта день все вместе пошли на спектакль А. Райкина – Арканов, Горин, я и Иванов.

Иванов был не один, а с красивой женщиной. Он нам её представил. Женщина эта была Ольга Заботкина, балерина, сыгравшая в фильме «Два капитана» главную героиню. У Сан Саныча это уже была не первая встреча с Заботкиной. Назревали серьёзные отношения.

Когда мы ехали в поезде назад, в Москву, мы с Саней, выпив, а он это дело любил, стояли в тамбуре, и Саша говорил мне, что, приехав в Москву, он первым делом объявит Эле о том, что разводится с ней. Я, немного зная характер его жены, просил его этого не делать. Я ему предложил подольше не говорить о разводе. Сказать только тогда, когда они решат с Заботкиной пожениться. Но Саше не терпелось.

Приехав домой, он тут же и объявил Эле, что разводится с ней.

А дальше просто детектив. Саня пропал. И долго его нигде не могли найти. Нашли его в психушке.

Оказывается, Эля напоила Сан Саныча, а когда он отключился, сунула ему в руку нож, вызвала скорую психиатрическую помощь, сказала, что он покушался на её жизнь. Сашу повязали и отправили в психушку.

Не знаю, как ему удалось сообщить Веселовскому, завотделом юмора «Литгазеты», где он. Веселовский, через главного редактора, вызволил Саню из психушки.

А дальше был суд.

Саша развелся с Элей, отсудив у неё всё, что только можно было отсудить. Они с Заботкиной стали жить-поживать да добра наживать.

В 80-х годах Саша, благодаря передаче «Вокруг смеха», стал очень популярным пародистом-телеведущим. В каждой передаче он, кроме того что вёл, ещё и читал свои классные пародии. Стал таким популярным, что однажды мы с ним в Ташкенте давали по шесть концертов в день. Шли, конечно, на него, но потянуть в одиночку сольный концерт ему было тяжело, и он брал с собой меня.

В 1990 году передача «Вокруг смеха» закончилась. Саша попробовал вести другие передачи, но это всё было не то. К тому же время так изменилось, что обществу стало не до поэтов.

Саша занялся политикой, писал какие-то статьи. Даже выпустил книгу публицистики. Время от времени он всё равно выпивал, но Оля как-то умела его удерживать. Жили они прекрасно. Даже в начале 90-х купили в Испании квартиру и ездили туда на долгое время.

Саня занялся какой-то партийной и общественной работой, но прошлой популярности у него уже не было. Ехал на старом багаже. А потом случилась беда. Один деятель высокого ранга пообещал Саше, что он получит Госпремию за свою книгу. Саня был демократ, причем такой, воинственный, и считал, что только Госпремии ему и не хватает. Он приехал из Испании и ждал объявления о премии.

Награждённых объявили, но среди них Иванова не было. И Саня запил. Оля была в Испании, удержать Сашу было некому. И Саня запил так, что просто перешёл в мир иной.

На похоронах в ЦДЛ Жванецкий сказал, что Иванов прикрывал его, полузапретного, своей русской фамилией, и они выступали вместе. И прославился на всю страну Жванецкий в той же самой передаче «Вокруг смеха».

После похорон были поминки в ресторане ЦДЛ. Минут двадцать было грустно, а потом, как часто бывает на поминках, выпили, расслабились, стали шутить, кричать. Шум, гам, тарарам. Мы с Олей стояли в стороне, и всё это веселье было не про нас.

В 2000 году я затеял в издательстве «Вагриус» «Золотую серию юмора». Хотел там издать и Сашу, но Оля не дала согласия. Может быть, ждала более выгодного предложения.

Вот и вся история. Талантливый был человек.

Ирина Михайловна

В 1970 году поступил я на курсы японского языка. Работать инженером не хотелось, а на курсах директором была моя тёща, то есть родная мать моей первой жены. Всё сошлось, я пошёл изучать японский язык. И не жалею, потому что он очень хорош, этот язык. И память у меня к окончанию курсов стала такой, что я за час выучивал 50 иероглифов со всеми их значениями. А там у каждого иероглифа два, три, пять значений. Но не об этом речь, а о преподавательнице нашей, Ирине Михайловне.

Мне было тридцать два года, а ей, наверное, сорок пять лет. Высокая, стройная блондинка с симпатичным лицом. Я глазел на неё во время занятий, она на мне тоже задерживала взгляд. Учился я хорошо, да просто отличником был. И вот закончили мы курсы. Кто-то стал переводить патенты, что в то время хорошо оплачивалось, кто-то, как Лариса Рубальская, стали переводчиками, а я занялся эстрадой. Так что мне было не до японского языка.

В 1984 году мы случайно оказались с Ириной Михайловной в одном санатории в Кисловодске. Мило пообщались. Она вечерами ходила на танцы. Очень любила танцевать. И в Москве тоже ходила в Дом ученых на танцы.

В следующий раз я её увидел уже в 2004 году. Она пришла на наш концерт в Доме учёных. После концерта подошла ко мне. Выглядела прекрасно. Она когда-то рассказывала мне, что у японок есть только два возраста – восемнадцать и тридцать два. Так вот, ей всегда было тридцать два.

Она дала мне почитать свой роман и попросила передать его кому-нибудь на телевидение, а вдруг его захотят экранизировать.

А история такая. Она училась в институте и ходила на танцы в какой-то зал. Это было ещё при Сталине. Там, на танцах, она познакомилась с иностранцем. Он служил в каком-то посольстве. Они понравились друг другу, стали встречаться. Началась любовь. Бурный роман. И вдруг он пропал. Она долго разыскивала его, обращалась в посольство, писала куда-то запросы. Но всё безрезультатно. Потом оказалось, что его убрали из посольства и отправили на родину. Никаких концов она не нашла.

У неё началась другая жизнь. Какой-то деятель с её работы взял её с собой в Японию в длительную командировку. За этого деятеля она и вышла замуж. Много лет с ним прожила, занималась в институте своим японским языком. Потом преподавала у нас на курсах.

А где-то в 90-х годах она по туристической путёвке поехала в Голландию. Там, в столице, на площади она заметила художника, который стоял возле своего мольберта. Что-то заставило её остановиться возле него. Она присмотрелась, ей показалось, что это тот самый её возлюбленный. Она подошла к нему ближе, и они узнали друг друга. Уже пожилые люди. Стали разговаривать.

Оказалось, что он её тоже разыскивал, но железный занавес того времени не позволил им найти друг друга. А теперь встретились и будто не расставались. Он одинок, она тоже. Стали встречаться.

Закончилась путёвка. Ирина Михайловна уехала в Москву. Через некоторое время он приехал в Москву и сделал ей предложение. Свадьбу отпраздновали уже в Голландии, и свадебное платье тоже было.

Они прожили несколько счастливых лет. Когда она пришла на наш концерт, его уже не было в живых, а Ирина Михайловна описала всю эту свою сказочную историю.

Но, к сожалению, никто и не собирался снимать по её роману кино.

Нина – жена Левенбука

В 60-х годах на эстраде была популярна пара – Александр Лифшиц и Александр Левенбук. Они пришли на эстраду из медицинского института. Быстро стали известными и популярными артистами. Одно время их полюбил зять Н.С. Хрущева Аджубей, и они участвовали в правительственных концертах, которые транслировались по телевидению. Так что народ их знал и любил.

В 1964 году сняли Хрущёва, а заодно и Аджубея, и наша эстрадная пара уже на телике не появлялась. В 1967 году началась война Израиля с Египтом. СССР был на стороне арабов, так что с фамилиями Лифшиц и Левенбук не то что на телевидение, но и на радио нелегко было попасть. Когда, в конце 60-х, стало невозможно никакое критическое слово с эстрады, Лифшиц и Левенбук занялись детской темой. В 70-х годах они стали вести с Николаем Литвиновым «Радионяню».

Где-то в середине 70-х они хотели эмигрировать, но сестра Левенбука, которая была на хорошей должности, категорически была против. А через пару лет сестра благополучно сама эмигрировала, оставив Левенбуку какую-то старинную картину.

Это всё предисловие, а теперь сама история.

Левенбук был женат на манекенщице из Дома моделей на Кузнецком Мосту. Нина была высокой красивой блондинкой с потрясающей фигурой. Лицо русское, но такое, что она запросто могла сойти и за немку, и за чешку, в общем, такое международное лицо. Она проработала в Доме моделей дольше, чем кто-либо. Когда я спросил, как ей это удалось, она сказала: «Мой образ не старел».

Вела она себя всегда идеально. Не слишком разговорчивая, умела слушать других, никогда не говорила глупости, хотя эрудицией не блистала. Не помню, чтобы она с кем-то ссорилась или на кого-то повышала голос. Помню только, что, когда мы все вместе отдыхали под Сухуми в Каштаке, вся компания после обеда заваливалась спать, а Нина обязательно гуляла по пляжу, берегла фигуру. Фигура – рабочий инструмент манекенщицы.

Алик, её муж, был большой ходок налево. Говорят, что некрасивые мужья красивых женщин испытывают комплекс неполноценности и обязательно изменяют с дурнушками. Левенбук всё время в кого-то влюблялся. Он был авторитет на эстраде, писал тексты со мной и Хайтом, все приходили к нему советоваться, в том числе и актрисы. И вот время от времени он в кого-нибудь влюблялся, и мы с ним писали для этих актрисулек тексты.

Жили они с Ниной хорошо. Интрижки Алика на их семейной жизни не отражались, но когда-нибудь это должно было случиться. Однажды он завёл себе кралю в Венесуэле. Они с Лифшицем поехали туда на гастроли. Не знаю, где он с этой дамой познакомился, но, приехав в Москву, он прожужжал мне все уши, расхваливая эту венесуэлку.

Через некоторое время эта чудо-дама приехала в Москву, мы с ней пошли в Театр на Таганке на «Гамлета» с Высоцким. Там, в театре, я и увидел это чудо в перьях. По-моему, и Левенбуку она уже не казалась такой привлекательной. Дама говорила не переставая, говорила по-русски, но очень громко. Выключить этот громкоговоритель не представлялось возможным.

Я сидел в первом ряду. Передо мной в трёх шагах копали могилу два могильщика, одним из которых был мой знакомый – Семён Фарада. Когда над головами могильщиков Гамлет стал драться на шпагах с Лаэртом, Фарада со сцены сказал мне: «Ты видишь, в каких условиях я работаю. И вот так каждый спектакль». Я умирал со смеху от шуток Фарады. Он был очень смешной.

Алик дотерпел пребывание венесуэлки, ухитрившись не поругаться с ней и не послать её дальше, чем в Америку.

Пришло время, и Левенбук в очередной раз влюбился. В певицу. Он просто умирал по ней. Певичка никакая: ни внешне, ни по таланту, но любовь, как известно, зла, а сексуальные… просто необъяснимы.

И вот Левенбук ради этой певички решил уйти из дома. Позвонил мне и попросил приехать к нему, чтобы ему легче было расстаться с Ниной. И вот я, как дурак, приехал к нему. Он собирал вещи и ждал, когда Нина вернётся домой, чтобы сообщить ей о своём сексуальном решении. А Нины всё не было и не было. Левенбук психовал.

Но вот наконец Нина пришла с работы. Левенбук удалился с ней в соседнюю комнату. Через полчаса они вышли ко мне. Нина, плача, стала собирать вещи Левенбука. Я себя чувствовал полным дураком. Я понимал, как Нине неудобно передо мной. Вот такую поганую роль назначил мне мой старший товарищ. И попробуй откажись.

Наконец мы с двумя чемоданами ушли. Левенбук начал новую жизнь на съёмной квартире. Но месяца через три он вернулся к жене, для того чтобы через несколько лет уйти уже окончательно к танцовщице из Литвы.

А я, после этой ситуации, придумал пьесу. Два друга, один просит второго помочь ему расстаться с женой. Они, собрав вещи, сидят, ждут жену. Герой рассказывает другу, что жена не видит в нём мужчину, главу семьи, а он наконец нашёл женщину, которая ценит его, и так далее. Жена задерживается, герой психует. И тогда друг говорит:

– Ты её не жди, она у меня. Мы любим друг друга. Ты сам сказал, что она тебя не ценит.

Герой устраивает другу скандал, он уже не хочет никуда уходить от жены.

– Как она могла так подло поступить со мной!

И так далее.

Через некоторое время я поехал с «Клубом 12 стульев» на концерты в город Томск. С нами поехала писательница Виктория Токарева. Мы с ней были в приятельских отношениях. Вернувшись в Москву, мы встретились с ней у метро «Алексеевская» и пошли в Дом обуви покупать её дочке туфли, потому что у меня в этом обувном были знакомые продавщицы. А в те замечательные времена хорошую обувь можно было достать только по блату.

И вот после Дома обуви мы с Викой идём ко мне домой, потому что идём, и всё. Дождик какой-то начинается. Мы по пути зашли в магазин, я встал в очередь в винный отдел, хотел купить коньяку. Вика закричала на весь магазин:

– Не покупай коньяк, я всё равно тебе не дам!

Очередь хохотала надо мной, но коньяк я всё-таки купил, чтобы ей труднее было выполнить своё обещание.

Мы пришли ко мне домой, в мою восьмиметровую комнатёнку, выпили, закусили. Она своё обещание всё-таки выполнила. Мы сидели и мирно беседовали. Она спросила, что я сейчас пишу. Я по наивности своей рассказал про пьесу. Ей замысел понравился. Потом дождь кончился, я проводил Вику до такси. Она позвонила мне на следующий день в семь утра:

– Лёня, я не спала всю ночь.

– Решила, что не надо было себя сдерживать?

– Лёня, я не спала всю ночь, я думала про сюжет, который ты мне рассказал. – А дальше – гениальная фраза: – Подари мне этот сюжет, ты всё равно хорошо не напишешь.

Я не смог ей отказать.

Она написала по этому сюжету рассказ «Сладкие объедки», который напечатали в журнале «Крокодил». Славы ей этот рассказ не принёс, но и я уже не мог написать пьесу на этот сюжет.

Не важно, важно то, что Вика помогла мне поступить на Высшие сценарные курсы. Она попросила Георгия Николаевича Данелию прочитать мои рассказы. Он прочитал, они ему понравились, и я был принят на эти замечательные курсы.

У Данелии и Вики была любовь. И когда я учился на курсах, Вика звонила мне, а я звонил Данелии и говорил:

– Вашего звонка ждут.

И Данелия, будучи женат, звонил Вике.

Впоследствии мы время от времени виделись с Викой. Однажды встретились в Дубулты. Пошли пешком до Майери, сели в кафе, чего-то там пили, и она сказала мне:

– У меня всё прекрасно, всё замечательно.

Через три месяца мы с ней случайно встретились в Доме кино. Она сказала:

– Помнишь, в Юрмале, я тебе сказала, что у меня всё прекрасно? Так вот, мне тогда было плохо, как никогда. Данелия женился на Гале.

Они любили друг друга, Георгий Николаевич и Вика. И любовь эта длилась долго, много лет. Но женился он на Гале. Но в конце жизни Данелия звонил Вике, и они подолгу разговаривали. Так мне сказала Вика.

Иконка

В 1986 году мы с женой отдыхали в Карловых Варах в санатории «Империал». В то время советские люди могли жить только в этом санатории. А особые ВИП-персоны из СССР проживали в пятизвёздочном «Бристоле».

В тот год туда приехал патриарх Пимен.

Мы с женой Леной ходили каждое воскресенье на службу в храм Петра и Павла. Настоятелем этого храма был наш давнишний знакомый – архимандрит Владимир (Иним). Отец Владимир попросил при встрече патриарха мою жену поднести букет цветов, а меня – пофотографировать встречу, поскольку никакого другого фотографа не было. Потом будет выпущен альбом храма с моими фотографиями.

И вот мы встречаем патриарха, всё торжественно. Замечательная служба. Кстати, и пасхальная служба была через несколько дней. А на другой день после пасхальной службы я утром пришёл в храм. Служили архимандрит Владимир, митрополит Филарет, в то время возглавлявший отдел внешних церковных сношений, и регент. Все трое замечательно пели. А прихожанин в церкви был один-единственный – это я.

В то время прихожан в церкви было мало. На Пасху ещё приходили из «Империала» советские отдыхающие, а так по воскресеньям было человек по двадцать местных православных, в основном западных украинцев.

После одной из служб патриарх раздавал нам свои именные иконки Владимирской Божьей Матери с благословением патриарха на тыльной стороне.

Патриарх был явно с юмором. Когда передо мной женщина попросила ещё одну иконку, он сказал мне:

– Так и наберут иконок, а что же другим? – и засмеялся, но вторую иконку женщине дал.

Мы с женой тоже получили по иконке.

В этот же день, когда меня не было в номере, нам позвонил архимандрит и сказал Лене:

– Я тебя приглашаю на приём. Будешь хозяйкой у меня дома, будем принимать патриарха.

– А как же Лион? – спросила Лена.

– Ну, и ему где-нибудь место найдём, – ответил архимандрит Владимир.

Когда я пришёл в номер, жена мне всё это рассказала. Я удивился такому странному приглашению. Мы стали ждать звонка, чтобы пойти на приём. Ждали-ждали, не дождались и пошли на ужин. Вернулись в номер. Никто так и не позвонил. Мы очень расстроились.

Утром я побежал в церковь, настроенный очень решительно. Прихожу, у свечного ларька отец Владимир. Я делаю вид, что не знаю его. Он подходит, спрашивает, в чём дело.

Я говорю:

– Не понимаю, вы что, вчера мою жену без меня приглашали?

– Нет, конечно, и тебя тоже.

– Мы ждали звонка.

– Я звонил, никто мне не ответил.

Он позвонил как раз тогда, когда мы пошли ужинать.

Так мы не попали на приём с патриархом. И моя жена не побывала хозяйкой приёма. Зато мы познакомились с митрополитом Филаретом, недавно ушедшим из жизни. И ещё я познакомился и на всю жизнь подружился со старостой Елоховского собора – Николаем Семёновичем Капчуком. Замечательный был человек. Его называли старостой всея Руси.

Иконка, которую подарил мне патриарх, всегда была со мной. Я носил её в нагрудном кармане и никогда не покупал рубашек без кармашка.

Году в 2010-м я поехал на концерт в Уфу. Проходил контроль в аэропорту Домодедово. Выложил в ящик все свои железки, в том числе и иконку. Когда всё забирал назад, не заметил иконку и не взял её. Обнаружил это уже в Уфе. Весь вечер звонил в Москву, в Домодедово. Обзвонил всех, кого только можно. Ничего не нашёл. Нет иконки, и всё.

Летел назад, нашёл тех людей, которые были на контроле. Никто иконку не находил, и в камере хранения её тоже не было. Расстроился ужасно. Как так? С 1986 года по 2010-й никогда нигде не оставлял. Один раз в Крыму, году в 95-м, кланяясь на сцене, выронил её. Так на другой день приехал и нашёл иконку на сцене, а тут так позорно потерять.

Через пару недель ездил на концерты в Крым. Из Крыма возвращался в Домодедово. Позвонил в камеру хранения.

Говорят:

– Есть иконка. Маленькая. И на ней изображена Богородица.

Считал минуты до Москвы. Прибежал в камеру. Дают мне иконку – не моя. Совсем другая иконка. Не стал брать. Кто-нибудь ищет. Может, найдёт.

Шли годы. Мы опять приехали в Карловы Вары. Опять пришли в храм Петра и Павла. Там среди прихожан была чешка Ольга, которая в давние годы была старостой церкви. Мы вспомнили былое, вспомнили, как встречали патриарха. И я ей, Ольге, рассказал, что потерял иконку, которую мне подарил патриарх.

В следующее воскресенье мы опять встретились на службе, и вдруг Ольга вынимает несколько точно таких же иконок и дарит их мне. Оказывается, у неё остались эти иконки с того самого 1986 года. Я чуть не заплакал. Такая вот Ольга, дай ей Бог здоровья. Мы, естественно, вручили ей наши подарки, которые, конечно же, не сравнятся по значению с этой иконкой.

А приблизительно через полгода после потери иконки в Домодедово на концерт-съёмку, который я вёл в центре «Меридиан», пришла Татьяна. Она работала на контроле и помогала мне разыскивать иконку. После концерта она подарила мне вышитую иконку Христа Спасителя. Эта иконка и по сей день висит у меня на стене в комнате.

Архимандрит Владимир после посещения Карловых Вар патриархом был переведен в Москву замом руководителя ОВЦС, потом стал митрополитом Ташкентским, а теперь он митрополит Омский. Митрополит Филарет стал экзархом Беларуси, ушёл из жизни в январе 2021 года.

А мы с Леной были в Карловых Варах в 2018 году и опять виделись с Ольгой. А Татьяна из Домодедово бывает на съёмках передачи «Измайловский парк» по моему, естественно, приглашению.

К сожалению, два года назад ушёл из жизни «всероссийский староста» Николай Семёнович, послуживший с патриархами Пименом, Алексием II и Кириллом.

Вот такая история с иконкой, которую я и по сей день ношу в кармашке своей рубашки. Извините за рифму. Случайно.

Маша Постникова

Я познакомился с актрисой Машей Постниковой в Ялте, на пляже санатория «Актёр». Мы были на гастролях с «Клубом 12 стульев». С Аркадием Хайтом пошли на пляж. Там увидели Бориса Михайловича Сичкина – артиста эстрады, который сыграл Бубу Касторского в «Неуловимых мстителях».

Хайт спросил меня:

– Посмеяться хочешь?

– Естественно.

– Пошли.

Мы подошли к Сичкину, сели рядом с ним. Он безо всякого вступления начал:

– Зачем я купил этот кран? – Вдали, в море, огромный кран поднимал со дна гальку. – Говорила мне жена: «Давай поднакопим ещё денег, купим подводную лодку». Сейчас бы опустились в ней на дно, прохладно, хорошо. Нет, купил этот дурацкий кран, его же продать невозможно. Вы, кстати, газету «Труд» вчера читали?

Мы, естественно, не читали.

– А, значит, вы не в курсе.

– А что такое?

– Цены на секс снижены. В такой-то позе – на тридцать процентов, а на оральный секс – на пятьдесят процентов. На остальное – на пятнадцать процентов. Да, а вы знаете, что мы обогнали Африку по заморозкам, а Индонезию – по перхоти? Они были на первом месте в мире, но Рашидов сдал ведро первоклассной перхоти, и мы вышли на первое место.

Мы с Хайтом, очень смешливые, умирали со смеху. У Сичкина был накатанный текст, он мог долго нести эту пургу. А если учесть это многозначительное лицо и уникальную актёрскую подачу, можно было просто умереть со смеху.

Отсмеявшись, я познакомился с Машей Постниковой. У нас с ней была общая тема: оба мы в прошлом изучали японский язык. В Москве я познакомился с мамой Маши. Мама работала заместителем директора театра «Современник».

Однажды Галина Борисовна Волчек пригласила меня на какой-то спектакль. Я пришёл, а пропуска нет. Лидия Владимировна Постникова сказала мне:

– Да она просто забыла. Звони мне, я тебе всегда сделаю пропуск.

С тех пор я ходил на все премьеры «Современника».

Однажды мы сидели у Галины Борисовны на кухне. У Волчек была подруга, ясновидящая Наташа. Галина Борисовна любила разных гадалок, экстрасенсов и предсказательниц. Было нас несколько гостей, среди которых и Маша Постникова. Наташа предсказывала. Мне чего-то наговорила, я уже не помню что, а Маше она при Гале сказала:

– Ваше будущее не в актёрстве, а в семейной жизни. Вы скоро очень удачно выйдете замуж.

Через некоторое время Галя с Наташей вышли из кухни, и Маша возмутилась:

– Как она смела при руководителе театра сказать, что моё будущее не в актёрстве!

Маша чуть не плакала.

Где-то через год Маша вышла замуж за представителя крупной австрийской фармацевтической компании.

После какого-то спектакля мы поехали к ней домой. Мебель была сплошь антикварная, а на столе стояло блюдо с экзотическими фруктами. В тот вечер я впервые попробовал киви. Это сейчас киви в каждом продуктовом, а в те времена, в далеких 70-х, мы даже не знали о существовании этого фрукта.

Ещё через какое-то время Маша летела в одном самолёте с Мариной Неёловой. Неёлова летела с какого-то кинофестиваля, а Маша в той стране проживала. В Москве народная артистка Неёлова с маленьким чемоданчиком вышла из аэропорта, а за Машей везли шесть или семь чемоданов.

Иногда мы с Машей случайно встречались и с удовольствием разговаривали.

Однажды она обратилась ко мне с просьбой – написать текст для её выступления в Израиле. Она приехала ко мне домой с гастролёром – Алексеем Владимировичем Баталовым. Она, Маша, должна была вести его концерты. Баталов – милейший человек, само обаяние. И я тут же, в их присутствии, написал для Маши весь её конферанс, с которым она потом в Израиле успешно выступала.

Нет теперь ни Алексея Баталова, ни Лидии Постниковой. Она дожила до девяноста четырёх лет, в 1992-м, я помню, была ещё довольно крепкой дамой. Я, придя к ней за билетами, пожаловался, что плохо себя чувствую. А она сказала:

– Да ты что, мне – девяносто два, и я себя чувствую хорошо. Так что ты брось, тебе ещё рано.

Вот и вся история про Машу Постникову.

Белла Ахмадулина

Впервые я увидел Беллу Ахмадулину в середине 60-х в Лужниках. Был вечер поэзии. В гардеробе стояла Белла и раздавала автографы. Я подал ей записную книжку и попросил:

– Напишите какую-нибудь гадость.

Поэтесса написала слово «Гадость» и расписалась.

Затем, уже в начале 70-х, я выступал в ЦДЛ. У меня было всего два номера. В концерте я шёл после народного артиста Мосальского. Он читал отрывок из «Воскресения» Толстого. Зал слушал.

Потом выпустили меня. Я прочитал обе свои вещи. Зал хохотал и скандировал.

После концерта ко мне подошёл директор Дома литераторов Б.М. Филиппов, похвалил и пригласил назавтра к себе в кабинет. Назавтра Филиппов вручил мне пропуск в Дом литераторов. В то время туда посторонних не пускали. Однажды даже не пустили А.М. Микояна. Но охрана отодвинула бдительного администратора, и член Политбюро всё-таки попал в ЦДЛ.

Филиппов пригласил меня выступить в Дубовом зале на его вечере «В кругу друзей». Тут уже была совсем другая публика, избранная, – маститые и в основном пожилые писатели. Некоторые – со слуховыми аппаратами.

Первым выступал артист «Современника» Игорь Кваша. Читал Маяковского. Приняли хорошо. Администраторши обхаживали меня за кулисами, говорили:

– Ну, вы сейчас всех укатаете.

Плохой признак.

Второй выступала Белла Ахмадулина. Она читала так, что всё замирало. Это было какое-то волшебство. Когда она закончила читать стихи, я вдруг расслабился. Понял, что, пока она читала, я был в напряжении.

Ахмадулину приняли на ура. Объявили меня.

Я вышел со своими эстрадными номерами, которые здесь были не ко двору. Еле дочитал первый монолог, перешёл ко второму – «Руководству для желающих выйти замуж». Я надеялся вторым монологом как-то исправить положение, но только усугубил его. Провал был оглушительным. Мне вежливо похлопали. Я ушёл в дверь ресторана.

После меня выступал Шукшин. Он очень волновался перед выходом, но его приняли очень хорошо. Рассказ, помню до сих пор, про бабок, сидящих перед домом. Хороший язык, настоящая литература, да к тому же ещё смешно. Мои монологи для этой аудитории были слишком просты и грубы. Что делать, ничего другого у меня тогда не было.

И вот 1979 год. Беллу Ахатовну, после её участия в журнале «Метрополь», отлучили от выступлений. А зарабатывать на жизнь надо было. Мы поехали выступать в Ташкент. Туда запрет на Ахмадулину пока не пришёл. Мы с администратором Риммой сидели в обществе «Знание» и ждали Ахмадулину. А её уже в аэропорту встретил секретарь горкома и увёз куда-то на обед.

Когда она приехала, мы поняли, что она сильно навеселе. Римма запаниковала. Нам через пару часов выступать, а Белла еле говорит.

Я сказал:

– Может, вам принять аспирин?

Белла с вызовом ответила:

– Что вы имеете в виду?

Я говорю:

– Аспирин.

Концерт был ужасный. В зале одна половина мест, левая, была полностью заполнена. А вторая половина – пустая. То есть половину зала продавали в университете, и все билеты были проданы, а вторую половину продавали на заводах, а там понятия не имели ни о какой Ахмадулиной.

Я выступал первым, отстоял свои сорок пять минут. Потом вышла Белла. Читала стихи на автомате, но между стихами, когда что-то говорила прозой, едва произносила слова, и всему залу было видно, что она не в себе.

После концерта мы с ней спускались по лестнице, и нам кричали:

– Позор!

Не дай бог когда-нибудь снова услышать такое.

Римма сказала, что будем отменять концерты. Белла поняла, что денег не будет, и на другой день была трезвая как стёклышко. Мы с ней дальше выступали хорошо, и публика была довольна, а мы с ней подружились.

В последний день мы сидели у неё в номере и ждали денег. А к Белле всё время приходили поэты со своими стихами. Нам хотелось остаться одним, пообщаться, но, кроме поэтов, каждые пятнадцать минут к нам в номер стучалась дежурная по этажу. Это секретарь горкома приказал ей следить за Беллой.

Наконец Белла не выдержала и сказала дежурной:

– Перестаньте за нами следить. То, о чём вы думаете, мы могли сделать и в Москве.

Дежурная отстала. Принесли деньги. Белла положила их под подушку. Я переложил деньги в карман её висящих на стуле брюк. Мало ли что. Люди ведь посторонние приходят.

Всё-таки мы успели поболтать. Помню, она рассказала мне, что плавала по Чёрному морю на каком-то круизном теплоходе. Там её обхаживал человек, который утверждал, что он капитан КГБ, и именно он обезвредил в метро армян, которые хотели взорвать там бомбу.

Белла только и сказала ему:

– Может, это была ваша бомба? – И кагэбэшник исчез.

Через пару недель мы с Беллой встретились в ЦДЛ. Она после Ташкента поехала выступать в Тбилиси, в филармонию. Зал на две с половиной тысячи человек. За кулисами сказали:

– Ваш выход.

Белла сказала:

– А где же «классный Днепр при клёвой погоде»?

Дело в том, что этими словами я заканчивал в Ташкенте своё выступление, после чего на сцену выходила Белла. В Тбилиси её, естественно, не поняли.

Я Белле больше никогда не звонил. Встретились через пару лет на праздновании Нового года в Доме кино. Обрадовались друг другу. Она сказала, увидев меня:

– Какие люди!

А дальше мы разошлись по своим компаниям.

Ольга Яковлева

В 1979 году мы с Хазановым пошли в Театр на Малой Бронной. Шёл премьерный спектакль Анатолия Эфроса «Месяц в деревне» по пьесе Тургенева. Ничего лучше до этого я в театре не видел. Впоследствии я ещё много раз ходил на этот спектакль, а иногда приезжал, только чтобы посмотреть последнюю сцену спектакля.

Героиня Яковлевой стояла в беседке с бумажным змеем, который запускал когда-то её возлюбленный. Звучала потрясающая музыка. Выходили рабочие сцены и разбирали беседку. Яковлева отходила к краю сцены. Рабочие разобрали беседку. Один из них подходит к Яковлевой и отбирает у неё бумажного змея. Половина зала при этом плачет.

Я потом спросил у Яковлевой, как Эфрос додумался до этой сцены. Ольга ответила, что это навеяно фильмами Феллини. Феллини был любимым режиссёром Эфроса.

В этом же спектакле в то время играли Броневой и Петренко Алексей Васильевич. В одном эпизоде у них было всего две фразы. Петренко говорил Броневому:

– Вы меня только им представьте, а дальше я уже сам.

Броневой отвечал:

– Да вы уж не беспокойтесь, непременно представлю.

И всё.

Два замечательных актёра играли эти две фразы минут десять. Эпизод превратился в клоунаду. Зал умирал со смеху. Мы с Хазановым просто плакали от смеха.

Потом, много позже, Яковлева говорила мне, что на репетициях этот эпизод длился минут двадцать, но Эфрос его сократил, а то уже получалась пьеса в пьесе.

Хуже всех в этот вечер играл Михаил Козаков. В антракте, чтобы Хазанову не светиться в фойе, мы пошли за кулисы.

Хазанов сказал:

– Лишь бы не встретить Козакова, а то придётся врать.

Первый, кого мы встретили на лестнице, был Козаков с вопросом:

– Ну как я?

Пришлось врать.

Я потом смотрел эту пьесу в течение трёх лет, и Козаков играл всё лучше и лучше. Впоследствии мне Гафт говорил, что у Миши всегда так: начинает неважно, а потом играет лучше других.

Когда мы уже уходили, на лестнице встретили Ольгу Яковлеву. Она шла совершенно отрешённая. Увидев её, я поднял большой палец. Она кивнула и пошла дальше.

Хазанов тут же стал мне выговаривать:

– Что это такое! Что ты показываешь ей палец! Дурной тон!

Однако, когда мы в 1979 году осенью встретились в сочинском санатории «Актёр», Ольга Михайловна сказала:

– А я вас помню, вы мне на лестнице показали большой палец.

Именно это Ольга и запомнила. Она человек смешливый, и я с удовольствием её смешил. Постепенно мы подружились. Как-то совсем незаметно Ольга стала мне близким человеком.

Валя Гафт, с которым она до этого была в ссоре, стал за ней ухаживать и однажды, у меня на глазах, поцеловал её так, что я обалдел. Но она меня успокоила:

– Я, Лёня, артистов не люблю. И как на мужчин на них не смотрю.

Мы с Гафтом всё время её веселили. Именно тогда, на пляже, он мне читал свои эпиграммы, а я их записывал. Потом, в Москве, напечатал их на машинке. И один экземпляр отдал Тате Земцовой, она очень просила, клялась, что никому не отдаст. Но тут же эпиграммы распространились по всей стране, и Гафт ещё долго делал вид, что обижен на меня.

Мы с Гафтом потом ездили выступать в Калугу, и для этого выступления, по моей просьбе, он написал новые эпиграммы, в том числе и на Доронину и Козакова, а начало эпиграммы на Козакова через много лет я даже напомнил Гафту, забывшему собственное творение:

Стихами лепит, как из пушки.

Несчастный Блок, пропащий Пушкин.

Гафт выслушал, ему понравилось, он сказал:

– Надо запомнить.

Но вернёмся в «Актёр».

Однажды мы сидели в пляжном кафе и затеяли такую игру – писать письмо Ольге Яковлевой, сидевшей тут же. Одну фразу Гафт, другую – я.

Он написал первую фразу: «Дорогая Ольга Михайловна» – и загнул страничку. Вторая фраза была моя: «Если бы напротив меня не сидел бы этот придурок Гафт…»

Все увидели мою фразу и начали хохотать. Гафт тоже успел мою прочитать и сказал, смеясь:

– Всё, я с тобой в эту игру не играю.

Зная, что Гафт с Яковлевой когда-то разругались на «Отелло», я спросил у каждого из них, как это произошло.

Яковлева рассказывала так:

– Знаешь, Лёня, Эфрос ведь всё расписывает, как в балете, кто куда идёт и откуда. А Валя пошёл не туда, куда надо было. Я ему тихо так и говорю: «Валя, ты же не туда идёшь». А он обиделся.

Валентин Иосифович рассказывал совсем иначе:

– Я, понимаешь, что-то там не так сделал, она рот открыла, и такой мат пошёл. Ну, я и ушёл из театра.

Вот два взгляда на один и тот же эпизод.

Гафт жил в номере напротив Яковлевой и однажды сказал мне:

– Я всю ночь не спал, следил через открытую дверь, хотел понять, когда ты к ней ночью приходишь.

– А я и не прихожу ночью.

Действительно, не приходил.

Когда мы вернулись в Москву, дружба наша продолжалась. Я стал ходить на репетиции Эфроса в Театре на Малой Бронной. Репетиции были замечательные. Ставили «Мёртвые души». Спектакль назывался «Дорога». Играли Яковлева, Волков, Каневский. Я считал, что инсценировка, сделанная Балясным, никуда не годится, но репетиции были прекрасны. То и дело Эфрос выскакивал на сцену и показывал актёрам, как надо играть. И показывал просто здорово.

Премьеру отмечали в кабинете главного режиссёра Дунаева. Помню, как Эфрос всё время Дунаева задирал. Этот симпатичный человек говорил:

– Искусство от неискусства отличается чуть-чуть. – Известная фраза.

– Кто вам эту глупость сказал? – налетал на него Эфрос.

И так он всё время нападал на бедного Дунаева. Это был, конечно, парадокс нашего времени. Гениальный Эфрос – просто режиссёр, а середнячок Дунаев – главный.

В театре время от времени давали заказы. Продукты самые простые – масло, сыр, курица, сервелат, но тогда и они были в дефиците. Ольга Михайловна брала заказы и для меня. А я всюду возил её на своей машине, что было удобно ей и интересно мне.

Она для меня была каким-то нереальным человеком. Из другого мира. Наверное, меня можно было назвать её поклонником. Я ходил на её спектакли, дарил цветы и вообще считал её лучшей актрисой в мире. Она действительно играла прекрасно. Яковлева на сцене точно была за четвёртой стеной. Не видела зала и зрителей. Находилась в той, другой жизни, которую придумали автор и режиссёр.

Как-то Ольга Михайловна сказала:

– У тебя, Лёня, есть приятель, Качан, он играет д’Артаньяна в ТЮЗе, пойдём посмотрим.

Интересно, что недели за две до этого разговора мы с Володей Качаном ехали с какого-то концерта, и Качан говорил мне:

– А что твоя Яковлева, да ей просто повезло, что она попала к Эфросу. Да если бы Черепахе (актриса Л. Черепанова, партнёрша Качана по эстрадным выступлениям. – Л. И.) так повезло, она была бы не хуже. А я если бы попал к Эфросу, ты бы посмотрел.

И вдруг Яковлева зовёт меня на спектакль с Качаном. Я взял билеты, и мы пошли ТЮЗ.

Дело в том, что Эфрос решил ставить «Лето и дым» Теннеси Уильямса. И искал артиста на главную роль. Директор Театра на Бронной Коган раньше работал в ТЮЗе и, хорошо зная популярного тогда Качана, предложил Эфросу попробовать Володю.

И вот мы посмотрели «Трёх мушкетёров», в то время это был популярный спектакль. Зал битком. Качан хорошо пел и играл не хуже, так что через месяц был принят в Театр на Малой Бронной.

«Лето и дым» ставился на Яковлеву, но и Качану тоже приходилось как следует потрудиться. Играть у Эфроса он, конечно, стал лучше, чем в ТЮЗе, но всё же до Яковлевой не дотягивал. Качан начинал уже в первом акте так напрягаться, что дальше было некуда повышать градус. Зато Яковлева творила чудеса. Глубокая, трагическая актриса, как же она была хороша!

Качан, продержавшись какое-то время в новом театре, запил. Тогда с ним такое случалось. Из театра ему пришлось уйти. Кстати, теперь не пьющий Владимир Качан уже много лет служит в театре «Школа современной пьесы» и пишет высококлассные повести.

Он рано вставал по утрам, гулял с собакой, а потом, делать нечего, – стал писать, благо способности были.

У Ольги Михайловны день рождения 14 марта, и я несколько лет подряд ходил к ней в эти дни на набережную Шевченко. Там я и познакомился с её мужем, легендарным футболистом Игорем Александровичем Нетто. Он обычно сидел на дне рождения тихо, скромно, почти не говорил. Очень был вежливый, тактичный и приятный человек. Иногда он мне всё же он рассказывал о футболе, о том, как тренировал за границей.

Однажды он мне поведал, что тренирует команду шахматистов, и вдруг сказал:

– Гарик Каспаров такой глупый.

Я удивился.

– Как же так, – говорю, – чемпион мира по шахматам?

– Нет, так-то он умный, просто в футболе ничего не понимает.

Я говорю:

– Я в Баку видел, как он носится по площадке.

– Ну да, а поля не видит.

Многие Ольгу Михайловну в театре не любили, поскольку прима и капризная, но по отношению ко мне эти качества никогда не проявлялись. Наоборот, со мной Ольга всегда была очень хороша. Ну, иногда капризничала, но на то она и женщина.

Мы как-то с женой Леной отвозили её после театра домой. Лена у меня женщина ревнивая и вдруг сказала:

– Знаете, у Лёни постоянно какие-то увлечения актёрами. Вот сейчас он носится с вами.

Может быть, и не совсем так, но что-то в этом роде.

Если бы это была не моя жена, Яковлева ответила бы, как она умеет. Но в этой ситуации она промолчала. И потом, когда я извинился перед ней, сказала:

– Ну что ты, Лёня, она же по-своему права.

Вот кому она позволяла и шутить над собой, и говорить что угодно – это Неёловой. У Ольги Михайловны к ней была какая-то особая симпатия. Даже когда в Доме литераторов Неёлова очень смешно показывала Яковлеву, та хохотала громче всех.

Однажды летом мы с Ольгой поехали на дачу к Эфросу, на его день рождения. Сидели в саду за столом. Анатолий Васильевич с женой, Натальей Васильевной Крымовой, соседи – переводчик Донской с женой, ещё две женщины, мы с Ольгой Михайловной. Всё было как-то естественно и непринуждённо. Эфрос и Оля – люди смешливые, и я потому старался. Так шутил, что самому нравилось, все хохотали. Когда совсем стемнело, Ольга вдруг сказала:

– А теперь будем жарить шашлыки!

И они с Эфросом пошли разводить костёр.

Я сказал Крымовой, что уже поздно, пора ехать, пойду отговорю их от шашлыков.

– Бесполезно, – ответила Наталья Васильевна. – Они всё равно будут делать то, что захотят.

А потом Эфросу предложили пойти главным режиссёром в Театр на Таганке, вместо уехавшего из страны Любимова. И он согласился. Ольга Михайловна уговаривала его не ходить.

– Они бунтари, – говорила она мне, – вот пусть себе сами и бунтуют.

Но Анатолий Васильевич всё равно пошёл. Он до этого уже поставил на Таганке «Вишнёвый сад», и это был лучший «Вишнёвый сад», который я видел в жизни. Играли Высоцкий, Демидова, Дыховичный. Как они играли! А какие декорации были Димы Крымова! Сказка!

Любимов уезжал на какое-то время за границу и, чтобы занять труппу, попросил Эфроса в его отсутствие поставить Чехова. Эфрос и поставил.

И впоследствии этот прекрасный спектакль играли раз в месяц, и то на выездах.

Эфрос прекрасно понимал, в какой осиный рой он идёт, но надеялся: начнётся работа и все разногласия забудутся. Однако так не получилось. Труппа не хотела другого режиссёра. Эфросу хамили и даже как-то изгадили его дублёнку в гардеробе. Нервы у него были постоянно напряжены. И сердце не выдержало.

На похоронах Крымова попросила меня не отходить от Яковлевой, как бы чего не вышло. Ольга Михайловна была плоха и время от времени то ударялась в ступор, то немела. Казалось, жизнь закончилась. И действительно, что ей было делать в этом чужом театре без Эфроса? Через год она уехала в Париж. И мы с ней перестали общаться.

Через несколько лет Яковлева вернулась. Я был на её спектакле «Наполеон» в Театре имени Маяковского. Когда-то эта пьеса шла у Эфроса на Бронной. Наполеона играл Ульянов, Жозефину – Яковлева. Играла, как всегда, замечательно. А здесь Наполеона играл Михаил Филиппов, даже внешне похожий на Наполеона.

Вот уже столько лет нет Эфроса, а режиссёра его уровня так и не появилось. Ольга Михайловна была актрисой Эфроса. Она идеально воплощала его замыслы. Как никто соответствовала его таланту. Теперь она работает во МХАТе и даже получила театральную премию за роль в спектакле «Обрыв».

И даже в передаче про меня сказала очень хорошие слова.

Дай ей Бог здоровья.

Байки про женщин

– Батюшка, как вы понимаете концепцию протоиерея Феофана о социально-патриархальном единении души человека с Господом на основании религиозных воззрений, высказанных для русской православной епархии в Париже?

– Замуж, дура, срочно замуж!

* * *

Однажды я, на свою шею, разыграл жену. Дело было у метро «Парк культуры». Я ждал Лену. Зашёл в цветочный магазин, выбрал букет и говорю продавщице:

– Вот вам полторы тысячи за букет. Сейчас я приду сюда с женой, выберу этот букет, спрошу: «Сколько стоит?» А вы скажете: «Для вас – ничего не стоит. Мы вас так любим, что дарим бесплатно».

Она говорит:

– Хорошо.

Я встретил жену, привёл её в цветочный магазин, выбрал букет и говорю:

– Мы берём этот, сколько я вам должен?

Она говорит:

– Полторы тысячи рублей.

Я снова говорю:

– Так сколько стоит букет?

Она снова мне в ответ:

– Полторы тысячи.

Делать нечего, я вынимаю ещё полторы тысячи, даю ей, беру букет и, красный от злости, направляюсь с женой к выходу и слышу:

– Ой, да никак это Измайлов. Заберите ваши деньги, мы вам дарим букет за ваш талант.

Я забираю деньги, а она мне тихо так говорит:

– Я тоже люблю разыгрывать.

* * *

Г. Волчек, Н. Селезнёва, Т. Пельтцер и О. Аросева поехали отдыхать в Карловы Вары. Пельтцер вызвала туда немца, с которым у неё была любовь ещё до войны.

Немец приехал, и они ходили с Пельтцер за ручку.

Селезнёва сказала:

– Какой негодяй Гитлер, разрушил такую любовь.

Немец сказал:

– Это не Гитлер, я просто обнаружил у Тани любовную записку от моего лучшего друга.

Аросева:

– Тань, а ты, оказывается, б…, а не жертва фашизма.

* * *

Были мы с женой Леной в круизе по Средиземному морю.

Заехали в Египет. Идём по Александрии, и за нами увязался парнишка лет четырнадцати. Спортивный такой и по-русски разговаривает. Уговаривал нас поехать к его брату на какую-то фабрику чего-то там купить. И самое интересное: идёт рядом с нами и всё время трогает мою жену. То тут потрогает, то там.

Еле-еле мы от него отделались и зашли в какой-то странный зал. Торговый зал. Ларьки и народу – человек пятьсот. Один к одному, как селёдка в банке. И шум жуткий. Гул от разных криков и разговоров. И видим, как впереди нас идут в толпе Саша Айвазов и его мама, Галя Гордеева.

Саша тогда спел на всю страну песню Рубальской про лилии и был довольно известным благодаря маме певцом. Мама его, Галина Гордеева, была редактором на радио и вовсю крутила там песню сыночка. Саше тогда было лет двадцать.

И вот они вошли в это помещение, а гул был такой, что мальчик Саша просто ошалел. Он по-настоящему испугался этого гула, этой движущейся толпы.

И, перекрикивая весь этот гам, Саша Айвазов заорал:

– Мамаша, у…бываем отсюда!

Секунды на три установилась тишина. Русские все захохотали. Толпа зашумела дальше, а Саша, заткнув уши, кинулся к выходу. За ним поспешила его интеллигентная мама.

Алик Марьямов

С 1974 года по 1976-й я учился на Высших сценарных курсах. Занятия наши проходили в здании Театра-студии киноактера, на улице Воровского, теперь Поварской.

Театр работал сам по себе. Там в труппе театра числились актёры «Мосфильма». То есть киноартисты, когда не снимались в кино, играли на сцене этого театра. Мы с этими актёрами посещали один и тот же буфет. Кофе, бутерброды, ели и пили в перерывах.

Актрисы были красивые, и мы, студенты курсов, глазели на них. А курс наш состоял из двадцати трёх мужчин и одной девушки – Ани Родионовой.

Однажды мы с Александром Марьямовым сидели в этом буфете, пили кофе с бутербродами и мирно беседовали. Алик Марьямов – красивый парень, ростом под метр девяносто, хороший драматург. Впоследствии выпустил фильмы «Футбол моего детства» и «Кино моего детства» и, кажется, стал за них лауреатом Госпремии. И до недавнего времени во МХАТе шла его инсценировка по рассказам С. Довлатова «Новый американец».

Сидим мы, беседуем, а по диагонали от нас, у противоположной стены, сидят две актрисы и тоже пьют кофе. Одна из них была знакомой Алика. И вот она, эта знакомая, оставляет свою собеседницу одну, подходит к нашему столу и говорит Алику:

– Моя подруга хочет с тобой встретиться. Как ты?

Алик издали посмотрел на подругу и говорит:

– Я не против.

– Тогда вот тебе ключи от моей квартиры, и езжайте.

Алик взял ключи, подошёл к киноактрисе, взял её под руку, и они ушли из буфета.

Вот, собственно, и вся история. Но сколько в ней… нет, не смысла – секса.

Арканов и Горин

Арканов и Горин, закончив медицинский институт и немного поработав на ниве советского здравоохранения, стали писать для эстрады.

Арканов был женат на красивой женщине, Жене Морозовой, но никак не мог удержаться от леваков.

Обычно они вдвоём с Гориным писали у Гриши, в двухкомнатной квартире на окраине Москвы. И вот сидят они в этой квартире с двумя девушками, выпивают, закусывают, в общем, работают над текстами.

А сердобольная Женя Морозова подумала: «Вот, ребята там голодные сидят, весь день работают, надо их покормить». Приготовила еды и поехала к Грише.

Звонок в дверь. Гриша спрашивает:

– Кто там?

Морозова отвечает:

– Это я, Женя.

Аркан тут же побежал в соседнюю комнату, лёг на кровать и сделал вид, что спит.

Входит Женя, видит посторонних женщин, вино и закуску, всё понимает и идёт в соседнюю комнату.

– И что это всё значит? – спрашивает Женя Арканова.

А Арканов делает вид, что мертвецки пьян, и в ответ только молчит.

Женя подходит к кровати, начинает расталкивать Аркана, а тот в полной несознанке, мертвецки пьян. Женя дёрнула Аркана изо всех сил, Аркан упал с кровати на пол и всё равно продолжает делать вид, что ничего не соображает.

Женя сказала:

– Ну и чёрт с тобой!

Пошла в соседнюю комнату, села за стол и стала вместе с Гришей и девушками выпивать и закусывать.

Арканов мне рассказывал:

– Ты представляешь, они выпивают, закусывают, смеются там, а я, как дурак, лежу на полу и изображаю пьяного.

Когда всё выпили и съели, Женя уехала домой, а Аркану уже было не до девушек.

Г. Горин и форточка

Г. Горин рассказывал мне. Однажды они с приятелем привели в небольшую комнату двух девушек. Стали пить, закусывать и, естественно, курить. Музыка играет, градус повышается, дым от курения стоит коромыслом. Стало душно. Гриша подошёл к окну и хотел открыть форточку. Друг подбежал к нему и сказал:

– И не вздумай открывать, они же не забалдеют.

Вот и всё. Все очень скоро забалдели.

В Самаре

Это было давно, но правда. Я с двумя артистами театра «ПЛЮС» был на гастролях в Самаре. Сначала был скандал. Устроитель, который пригласил нас, не хотел платить. Развернуться и уехать было бы глупо. Мы остались, выступили, и с нами, как ни странно, расплатились.

На другой день мы должны были уезжать. Но весь день был свободный, я пошёл гулять. Проходил мимо парикмахерской. Решил постричься. Зашёл в парикмахерскую, подошёл к свободной мастерице.

– Можно, – говорю, – к вам?

Она грубо меня отшила.

С другой стороны женщина-мастер говорит:

– Садитесь ко мне.

Сел к ней. Она стала меня стричь. Мы разговорились. Она почему-то рассказала мне, что продаёт дом своих родителей и никак его не может продать. Дала объявление, а никто к ней не обращается.

И тут зазвонил телефон. Она взяла трубку, поговорила, возвращается ко мне радостная:

– Представляете, за полгода не было ни одного звонка, и вдруг сейчас позвонил покупатель, завтра приедет дом смотреть. Даже странно.

Я говорю ей:

– Ничего странного, вы же меня пригласили к себе, отнеслись по-доброму, вот вам и ответ пришёл.

Она так внимательно на меня посмотрела и говорит:

– Спасибо, вы мне принесли удачу.

Вот, собственно, и вся история. Не хочу сказать, что я обладаю какой-то особой силой. Нет, я не экстрасенс, и энергия у меня довольно слабая, но иногда бывают какие-то странные вещи.

Например, отдыхали мы с женой Леной в санатории «Утёс» на Волге. И директор этого санатория очень ко мне хорошо относился.

Однажды мы сидели в его кабинете, и я вдруг, ни с того ни с сего, говорю, глядя ему в глаза:

– Вас скоро переведут в Москву.

Он засмеялся, говорит:

– Мне и здесь хорошо.

– Ну, не знаю, – говорю, – чувствую, переведут.

После санатория в Москве мне позвонил мой знакомый по фамилии Измайлов и попросил выступить у них в медицинском управлении на дне рождения у Миронова, главного в управделами по медицине.

– Там небольшая мужская компания будет. Если можно, похвали «Утёс», Миронову приятно будет.

Я выступил, сказал тост, расхвалил директора «Утёса». Всё хорошо.

Через три месяца – звонок. Директор «Утёса».

Говорит:

– Ты что, ясновидящий?

– А что такое?

– Я уже в Москве. Меня перевели в управление. Теперь я начальник всех санаториев управделами президента.

Я говорю:

– Квартиру дали?

– Дали.

– Ну, замечательно, даже если снимут, так квартира останется.

Несколько лет он проработал там начальником и даже по моей просьбе поселил Михаила Танича в Барвихе, причём за полцены.

Вот такая вот бабслей, извините за выражение.

Миша Шейнин рассказывал

Миша Шейнин был когда-то директором у Владимира Винокура. В начале 90-х эмигрировал в Германию. Разбогател. Теперь живёт и в Германии, и в России.

У него в Берлине была знакомая по имени Бисена. Занималась какими-то не совсем светлыми делами.

Однажды говорит Мише:

– А ты не хочешь получить титул?

– А зачем?

– Ну как, здорово же, будешь граф Шейнин или князь.

Миша согласился на титул, и Бисена дала ему записку. Миша мне эту записку уже в 2020 году прислал по Ватсапу.

Цитирую: «Дорогая Джуна, к тебе приедет Миша, которому ты обещала титул. Не тяни ему резину, титул дай ему с землей, самый высокий. Обнимаю, твоя тетя Бисена. Подпись. 23.9.98 г.».

Миша за титулом не пошёл, а жаль. Был бы у меня хоть один знакомый граф или князь. Князь Михаил Шейнин. А то ещё и барон.

Звучит!

* * *

Академика Зельдовича попросили высказаться на философскую тему «Форма и содержание». Академик высказался: «Формы должны быть такими, чтобы их хотелось взять на содержание».

* * *

Одна женщина сказала мне: «Я не лежала только под трамваем».

Л. Рубааьская и А. Квинт

Встретились в театре. В фойе перед началом спектакля композитор Лора Квинт спросила Рубальскую:

– А ты где сидишь?

Лариса ответила:

– В первом ряду.

В антракте Квинт говорит:

– Ты же сказала, что сидишь в первом ряду. А на самом деле – в семнадцатом.

– Где я сижу, там и есть первый ряд, – ответила моя подруга.

Лариса Рубальская рассказала мне, что они с мужем были на творческом вечере одного «голубого» поэта.

– В зале не «голубые» были только я и мой муж Додин.

А. Пугачёва и Е. Евтушенко

Когда-то Е. Евтушенко написал стихотворение об Алле Пугачёвой. Написал, что она и такая, и такая, в общем, разная.

Через много лет он приехал в гости к Пугачёвой и Галкину.

Евгений Александрович читал стихи и в конце концов сказал:

– Не могу не прочесть стихи, посвящённые тебе.

А надо сказать, что Пугачёва эти стихи терпеть не могла.

Евтушенко стал читать злополучное стихотворение, Галкин под столом ногой толкал ногу Пугачёвой, чтобы она не послала Евгения Александровича.

Когда Евтушенко закончил, Пугачёва сказала всего одну фразу:

– А про кого это?

И инцидент был «исперчен».

Игорь Христенко рассказывал

На гастролях в провинции, в деревне, есть было нечего. Игорь постучал в первую попавшуюся избу. Вышел мужик в рванье, валенках, ушанке и с сигаретой в зубах.

– Отец, – сказал Игорь, – на тебе три рубля, дай молока и хлеба.

«Отец» сказал:

– Хлеба сегодня не завезли, а молоко самим нужно, для детишек.

Игорь говорит:

– Хозяин, мы сюда на гастроли приехали, есть нечего, помоги, хозяин.

«Хозяин» сплюнул, матюгнулся и сказал:

– Я те не хозяин, я хозяйка.

Знакомство

Друг Ю. Воловича рассказывал, что его из института послали на практику куда-то в тайгу, под Братск. Он уже был там второй месяц, изнывал от скуки и однажды пошёл на танцы. Танцы были среди таёжных кедров.

Заиграла музыка, и девица огромных размеров пригласила его танцевать. Вдавила его в себя и спросила:

– Ты кто?

– Студент.

– А я сукорезка.

То есть, когда валят лес, она обрезает сучки.

Он кивнул.

– Откуда? – спросила она.

– Из Москвы.

– Я тутошняя.

– Тебе сколько?

– Двадцать два.

– А мне – двадцать.

Тут он осмелел и спросил:

– Не дашь?

– Дам.

И они пошли в тайгу.

Елена Степаненко рассказывала

Её знакомая – ясновидящая. Эту знакомую когда-то ударило током. Врачи констатировали смерть. Она три дня пролежала в морге, очнулась, встала и пошла. Увидела – сидит за столом сторож, разложил на столе колбаску, огурчики, хлеб, налил стакан, только хотел выпить, как к нему подходит голая женщина и говорит:

– Скажите, где здесь выход?

Он остолбенел и отвечает:

– Погоди, я же ещё не пил.

Она снова:

– Не подскажете, где здесь выход?

Он спрашивает:

– Ты с какого лежака?

Она пошла, показала.

Он убедился, что лежак пустой, и говорит:

– Ты что ж, голой пойдёшь? Возьми хоть пиджак.

Она надела пиджак и пошла.

Он выпил стакан, огляделся – никого, и сказал самому себе:

– Видно, показалось. – Потом подумал и добавил: – А кто же тогда пиджак спёр?

В Лондоне

Когда-то, в 1988 году, мы были с писательской группой в Англии. Экскурсоводом у нас была болгарка, которая довольно плохо знала русский язык. Но одевалась она ещё хуже. Она была так чудовищно одета, что Григорий Горин долго её рассматривал, а потом сказал мне:

– Интересно, где она всё это в Лондоне достала?

Розыгрыш

Галя Малышева, подруга моя ещё со студенческих лет, рассказывала.

В 80-х годах она работала преподавателем в Институте управления. Принимала экзамены. И к ней всё время лезли со взятками и дарами.

Однажды я позвонил ей и голосом кавказца сказал:

– Галына Ывановна, это Тенгиз из Сухуми. Спасибо вам, что поставили тройку моему племяннику. Давайте я завезу вам мешок фруктов – хурма-мурма, персики-шмерсики.

Галя закричала:

– Что вы, что вы, я поставила тройку, потому что он ответил на тройку. Я ничего не возьму.

Я своим голосом говорю:

– Гальк, бери, чего ты отказываешься?

Она по инерции продолжает:

– Как это возьми? Это же взятка. Я советский преподаватель, я не позволю.

– Ну и дура ты. Он назад всё увезет, останешься без хурмы.

– Кто это? – кричит Галя.

– Да я это, Лион.

Долгая пауза.

– Тьфу ты, а у меня действительно один кавказец тройку недавно получил.

И самое интересное, что через неделю позвонил кавказец и начал говорить с акцентом:

– Галына Ывановна…

Малышева сказала:

– Лион, это уже не смешно.

Повести

Татьяна

Господи, сколько раз обещал себе не спрашивать, за что меня бьют.

С тех пор как били меня на тёмной ночной болшевской улице человек десять подонков, а я всё спрашивал в грустном недоумении:

– За что?

А действительно, за что?

Дело было давно. Мы были с моей девушкой на танцах в доме отдыха «Болшево». Девица моя, как я сейчас понимаю, была не слишком хороша собой, да и добрым характером не отличалась, но для меня она была лучшей, поскольку являлась первой в жизни женщиной, и я по ней просто умирал.

Мы приехали в дом отдыха с моим другом Голышевым, ныне артистом, и оба влюбились в неё. Я-то точно влюбился. А она нас разыгрывала, и не в переносном, а в прямом смысле этого слова. Сказала, что мы оба ей нравимся, но она не знает, кого из нас выбрать, поэтому, кто угадает, в какой руке берёзовый листик, тот и будет с ней. Голышев отгадывал первым. Ладошка оказалась пустой.

Потом я спросил её:

– А если бы он указал на другую руку?

– Тогда бы из этой руки так же незаметно выпал листочек.

Нам, мужчинам, кажется, что мы выбираем. На самом деле она выбрала меня. В ночь после «выборов» мы с ней решили пойти далеко-далеко в поле. Было темно, и где-то минут через пятнадцать ходьбы мы с ней упали на траву. У меня это было впервые, и я совсем не соображал, что происходит. Во рту пересохло, в глазах потемнело, сердце зашлось, и сразу всё кончилось, а я всё целовал и целовал её губы, не мог оторваться. Мы так полночи на этой тропинке и проторчали.

Голышев обижался на нас недолго. Он был моим закадычным другом, посвящал мне стихи, и её выбор не стал для нас поводом для ссоры.

А где-то недели через три мы с ней снова приехали в этот дом отдыха. То ли тянуло на место преступления, то ли просто негде было ночевать. А здесь, в Болшево, за два рубля можно было на сутки снять комнату в деревенской избе.

И вот на танцплощадке шпана надралась к симпатичному парню, моему знакомому. Такой красавчик, высокий, широкоплечий. Однажды я увидел, как он сидел с моей возлюбленной на лавке, и рука его лежала на её руке. Противно, конечно, но парень всё равно был симпатичным, и я за него вступился.

Когда ушли с танцев, я вдруг каким-то десятым чувством уловил кулак, занесённый надо мной. Пригнулся, и пьяный тип пролетел в канаву, но за ним бежали ещё несколько типов, тоже пьяных. Я кинулся бежать по улице. Девица моя потом недоумевала:

– Ты же от них оторвался, зачем ты остановился?

Я бежал по прямой, а они стаей обходили меня сбоку, но я бежал быстрее, и вдруг, шагов за десять от своей калитки, остановился. Зачем? Почему?

Потому что я хотел понять за что. Я никого не трогал, не бил, я только словесно вступился за того парня. Его не тронули. А меня окружили и избили. Били и руками, и ногами. Хорошо, что не упал.

Потом кто-то спугнул стаю, и я ушёл за калитку. Я не мог прийти в себя. Было жуткое возбуждение. Когда уже все разошлись, я вышел на улицу. Там стояли двое. Один раздражённо сказал мне:

– Чего ты всё спрашивал за что? За то, что ты слабее. Понял?

Так вот через двадцать лет я опять спрашивал: «За что она меня?» Глупый вопрос. Позорный.

Как сказал один мой друг, женщина – хищник, кошка. И если мышь лежит перед ней неподвижная, то кошке уже неинтересно с ней играть. Какие же они, кошки, красивые, нежные, какая у них, у кошек, грация, как они прекрасно движутся, лёгкие, ласковые, если ты человек, а если ты мышь, то нет хищника страшнее кошки.

Она стояла у служебного лифта в театре, а мы шли с завлитом. Я её увидел не сразу. Почувствовал, что кто-то на меня смотрит. Я много лет дружил с этим театром, и она меня, конечно же, знала. И естественно, я с ней заново жил. Так она на меня смотрела, что не заговорить было невозможно.

Она такая мягкая, нежная, с огромными зелёными глазами. Волосы шёлковые, цвета спелой пшеницы. Никогда не видел спелой пшеницы, но думаю, именно так она и выглядит. Не слишком длинные волосы прикрывают высокую шею. Она иногда встряхивает волосы, и они как ширмой закрывают сбоку её лицо. Она моего роста и довольно плотная, но в меру. Ноги, как вы понимаете, стройные, слегка полнее, чем у манекенщиц. В тот день она была в сапогах-ботфортах, лосинах и черной полупрозрачной кофте. Мода тогда такая была.

Кого она ждала у лифта? Кого бы она ни ждала, дождалась она меня. Дьявол подставил мне её у лифта. Но я тогда на эту приманку не клюнул. Вернее, клюнул, но не заглотнул. Поговорили пару минут, пока ехали в лифте. По-моему, завлит даже обиделась, что я уделяю внимание другой женщине.

Мы ещё немного прошли по коридору, и она успела сообщить, что знает меня и ей нравится то, что я делаю. Она успела сказать, что работает здесь в театре актрисой, а на телевидении и в кино подрабатывает. Ещё она успела, как бы нехотя, а может, и действительно нехотя, дать мне номер своего телефона. Он до сих пор в моей записной книжке, и я почему-то до сих пор переписываю его в новые книжки.

Конечно, она красивая. Даже слишком красивая для меня. Но почему-то я не клюнул с первого раза. Не до неё было. Или «счастью» своему не поверил.

Поговорил, записал телефон и пошёл заниматься своими делами. Мы с завлитом обсуждали возможность переделки одной новеллы Моруа в пьесу. Ситуация в новелле забавная. Один писатель ушёл от своей жены к любовнице. Пожив несколько лет с любовницей, писатель умер. Обе женщины ненавидят друг друга, но нужно издавать его книги, и они объединяются, становятся лучшими подругами. Если пригласить двух знаменитых актрис, например Ольгу Яковлеву и Марину Неёлову – любимых моих актрис, а писателя сделать живым и пригласить на эту роль Гафта или Лазарева-старшего, получится замечательный спектакль. Пьеса на троих. И поехать можно в любые гастроли. Об этом мы и говорили.

Я иногда думаю, почему стал сценаристом, драматургом. Заметьте, я не говорю писателем. Писатель – это что-то особое. Писатель – это призвание. Писатель, говорил один мой друг, – это подвиг. Я на подвиг не способен.

Я не стал инженером, хоть и окончил технический вуз. Я не стал филологом, хотя однажды в школе получил за сочинение пять с плюсом. Я стал драматургом, хотя ничто не предвещало этого.

Правда, ещё в техникуме я писал какие-то миниатюрки. В юности писал стихи, но кто их не пишет в юности. Потом в институте у нас был сатирический коллектив, и, чтобы участвовать в нем, я писал студенческие миниатюры. Очень хотелось выделиться. Хотелось выступать и как-то обратить на себя внимание. Я небольшого роста, конопатый с детства, не отличаюсь особой красотой и физической силой. Однако не лишён честолюбия и тщеславия. Маленький, самолюбивый человек, которого унижают. Из таких маленьких и настырных получаются «наполеоны».

Что должен делать маленький, обиженный человечек, чтобы чувствовать себя большим? Он должен учиться лучше других. Если, конечно, есть способности. И я был круглым отличником. Он должен выделяться хоть чем-то. И я в школе пел со сцены. А если бы не было голоса, я бы читал стихи или стоял на голове. Что-нибудь, но придумал бы.

Если маленький человек не может выделиться внешностью, не может понравиться девушкам ни лицом, ни ростом, ни прочей фактурой, он должен говорить так, чтобы его интересно было слушать. Я так заливал, что все вокруг покатывались со смеху. Меня никогда, нигде, ни в пионерлагере, ни на танцплощадке, ни на вечерах девушки не приглашали на белый танец. Были такие танцы в те ещё времена. На меня никогда не оглядывались женщины на улицах. Высокому и красивому парню достаточно было молчать в компании, чтобы понравиться. Он, красивый парень, мог на свадьбе встать и сказать тост «за здоровье жениха и невесты» – и всё. Вот такой вот оригинальный тост. А мне надо было что-то выдумывать, мне надо было столько наговорить в своём тосте, чтобы или смешно, или грустно, или ушло. Хорошо бы всё вместе. И я старался, и я говорил, а люди смеялись или плакали, во всяком случае, слушали меня. А сколько мучений принесла мне моя стеснительность! Подойти, пригласить девушку на танец. Я просто умирал от страха: а вдруг она откажет? Не говоря уже о том, чтобы с кем-то познакомиться. Вот так подойти на улице и познакомиться. Казалось бы, ну что тут сложного? Подойти, поздороваться. Спросить, не важно о чём.

Это теперь я понимаю, что, если ты ей симпатичен, она с тобой поговорит, а если нет? Она же могла послать куда подальше. Она может не отвечать, отвернуться. И ты остаешься будто ведром воды облитый.

Я прошёл в техникуме хорошую школу знакомства. Мой приятель, Игорёк, высокий, красивый и поразительно наглый, заставлял меня подходить к незнакомым девушкам в метро и знакомиться. Сам он это делал мастерски. Смотрел на женщин своими наглыми синими глазами. Говорил серьёзно, малоразборчиво, он ещё и заикался. Он говорил какую-то чушь, но в ней, в этой чуши, был юмор и уверенность, и все улыбались. Он даже мог начать разговор с грубости, с издёвки и всё равно потом выруливал на улыбку и телефон. Какой-то гипноз был во всём этом. Я никогда не забуду, как он подошёл к одной девушке и сказал:

– Ну, что ты в метро ходишь с бородавкой на лице.

Она почему-то стала оправдываться:

– Это не бородавка, это родинка.

– Э, нет, – засмеялся он, – бородавка, чтоб я тебя больше с этой бородавкой здесь не видел.

В принципе, она должна была дать ему по физиономии или хотя бы обидеться, но она засмеялась и сказала:

– Больше не увидишь.

Они не разговаривали на «ты». И потом даже, кажется, встречались. Милая такая женщина с родинкой на щеке.

Этот Игорёк был уникальный парень. Он имел огромное влияние на всю нашу группу – мы все заикались за ним. Я с ним дружил два года, и всё это время заикался и говорил быстро и невнятно.

Однажды его попросили провести концерт. Никогда раньше он этим не занимался. Не зная, что делать на сцене, он стал своими словами пересказывать басню «Ворона и Лисица». Басня выросла в какую-то фантастическую историю. В зале некоторые, в том числе и я, плакали от смеха.

Вот этот Игорёк и избавил меня от стеснительности. Он, имея на меня огромное влияние, заставлял подходить и знакомиться. Если у меня не получалось, он подходил и исправлял положение.

Второй раз я встретил Татьяну недели через две. Это было на телевидении. Мы с ней пошли в бар, взяли кофе, разговорились. Она замужем, дочке шесть лет. Муж какой-то деловой, как теперь говорят, крутой. А она актриса. Роли у неё в театре небольшие, но зато она снимается в кино, в эпизодах, и на телевидении, ведёт разные программы, тоже не очень известные. Ей двадцать шесть лет, но она ещё надеется стать знаменитой. Но это не самое главное, важно, что ей нравится быть актрисой, работать. Как сказал мой друг, актёр – это единственная профессия, когда человек за те же деньги готов работать больше.

Она сейчас занята поисками спонсора на фильм. Режиссёр у неё уже есть, сценаристов ещё двое. Собственно, и спонсор у неё тоже есть, но никак не раскошелится. А без спонсора теперь в кино никак нельзя. Спонсор есть, но режиссёр никак не может с ним договориться, вот и приходится этим заниматься самой Татьяне. А спонсору что от неё нужно? Ну, что нужно тридцатилетнему, недавно разбогатевшему упырю от молодой, красивой и практически неизвестной актрисы?

Вот так мы посидели, поговорили. Хорошо поговорили, душевно как-то. Я сказал на прощание, что обязательно позвоню ей. Я ещё, как теперь говорят, не запал на неё. Ещё ничего не было. Я и не думал о ней вовсе. То есть ещё можно было пройти мимо, не позвонить, забыть о её существовании. Однако лукавый уже расставил свои сети, разбросал свои крючки.

Я её почему-то не забыл. Она так доверчиво и мило смотрела на меня. Она так откровенно со мной беседовала. Я ведь вам уже сообщал, что не избалован вниманием красивых женщин.

Хотя теперь положение мое несколько иное. Я известный драматург. У меня несколько фильмов и ещё больше пьес, но всё это ерунда по сравнению с тем, что меня регулярно показывают по телевидению. Кроме того, после премьеры моей дурацкой пьесы мою фотографию напечатали на обложке популярного журнала, и после этого я даже получил три идиотских письма. Последнее обстоятельство даёт мне возможность как артисту заявлять со сцены:

– Я получаю много писем от читателей и зрителей.

А письма действительно дурацкие. В них просят денег и задают вопросы: о творческих планах, о том, где я беру свои сюжеты, и, конечно же, рассказывают истории своих жизней для моих новых пьес. В общем, полный набор.

Интересно, те, кто с экранов ТВ заявляют об огромном количестве писем, действительно их получают или так же сильно преувеличивают?

И ещё я всегда умиляюсь, когда артисты говорят это удивительное слово «волнительно».

Сам, когда выступал, просто боролся с собой, чтобы это несуществующее слово не сказать. Удержался, а вот насчёт большого числа писем не смог, извините. А может быть, действительно, киноартисты, эти красавцы типа Янковского и Абдулова, получают их пачками, в них многие влюблены. Гафт, наверное, получает эпиграммы на самого себя. Многие зрители тогда, когда он писал эти эпиграммы, обижались за своих любимцев артистов.

Я, к сожалению, в какой-то степени причастен к распространению этих эпиграмм. Так, во всяком случае, думает Валентин Иосифович. Мы отдыхали в сочинском «Актёре». Гафт на пляже с удовольствием читал мне свои эпиграммы, а я с его разрешения записывал их. Некоторые он даже специально написал по моей просьбе – на Козакова, на Яковлеву и меня, на Доронину. И не откажется, потому что они у меня на листочках написаны его почерком.

Две первые – неприличные, поэтому не буду их здесь приводить, а на Доронину и так все знают, поэтому тем более.

Осенью, когда вернулись в Москву, я их все перепечатал, один экземпляр отдал Гафту, один оставил себе, а третий подарил Тате, общей нашей знакомой. Ну, и пошли они гулять по стране, правда, припечатали туда и то, что Гафт не писал.

Но не об это речь, а о том, что влип я в эту историю с Татьяной так, что не знал, как выбраться. Причём дал себя растоптать и унизить. Как это могло произойти, до сих пор понять не могу. Однако это произошло.

Когда-то классик сказал: «Удержи меня, моё презренье, я всегда отмечен был тобой». Не удержало. Хотя, надо сказать, что и я далеко не подарок и совсем не безобидный мальчик. Если вспомнить женщин, с которыми я встречался всерьёз, то им пришлось из-за меня переживать. Характер у меня, прямо скажем, поганый.

Если вы помните, в начале этой повести я вам рассказал о девушке, с которой познакомился в Болшеве. Назовём её Настя.

Вот с этой Настей, моей первой женщиной, мы провстречались целый год. С большим трудом я с ней разошёлся. Продолжая скучать по ней, по Насте, уже встречался с другой – весёлой, жизнерадостной и экспансивной девушкой Галей. А Настя вдруг после большого перерыва позвонила, и вот я ей устроил «жуткую» месть. Прошу обратить внимание на то, что мне в ту пору было двадцать два года.

И вот она мне позвонила. Никак не могла отстать. Зло брало, что я от неё освобождаюсь. Она в Люберцах в общаге жила, а тут комната в Москве уплывает. В общем, позвонила. И я её пригласил к себе. Чего только я от неё до этого не натерпелся, включая аборт от какого-то мерина, списанный на меня, доверчивого дурака.

Приехала она в новой шубе, наверное, взяла у кого-нибудь поносить, чтобы поразить моё воображение, показать, в каком она теперь наряде. Шуба была искусственная, голубая, чудовищно хороша.

Вошла Настя в прихожую. Долго снимала эту крашеную шубу.

– Проходи, – говорю. – Рад тебя видеть.

И что интересно, действительно рад. А сердце просто из груди выпрыгивает.

Она проходит в комнату, садится за стол и видит, что в постели лежит какая-то незнакомая ей женщина. А именно – Галка. Одни глаза чернеют над одеялом. Глаза, устремлённые на Настасью.

– Ну как, – говорю, – живёшь?

– Нормально, – говорит, а у самой лицо аж задёргалось. Но справилась с собой. Посидели молча.

Она говорит:

– Я пойду.

Я говорю:

– И чайку не попьёшь?

– Нет, – говорит, – как-то не хочется.

– Ну да, – говорю, – расхотелось.

Она говорит:

– И не хотелось.

Встала и пошла, сверкнув зло в Галкину сторону.

Я ей шубу подаю.

– Красивая, – говорю, – шуба.

Она криво улыбается.

Прошла мимо окна и с той же улыбкой лицо на меня повернула.

Через двадцать минут звонок.

– Сволочь ты.

– Это точно, – говорю.

– Ненавижу тебя! – И трубку швырнула.

Галка встала. Пьёт чай.

– У меня руки трясутся.

Снова звонок.

– Зачем ты это сделал?

– А ты по-другому не поймёшь.

– Негодяй! – И опять трубку швырнула.

Через десять минут снова звонок.

– Я без тебя жить не могу. Я тебя люблю.

Я чуть не плачу, но говорю:

– А что тебе ещё остаётся.

– Ты можешь что-нибудь сказать?

– Могу. Люби дальше.

Так всё это и закончилось.

Еще лет через пятнадцать я её встретил. Случайно. Поговорили. У неё уже ребенок был от кого-то, с кем она разошлась. Судилась с его родителями за квартиру. Но что это я так жестоко поступил с ней. Просто уже не было выхода. Я был к ней привязан первой взрослой любовью.

Этакое тепличное создание, отличник, пишущий стихи. Только окончил техникум. Только работать начал. И вдруг это «счастье» на меня свалилось в том самом доме отдыха «Болшево». За год, что я с ней встречался, чего только не было. Она врала на каждом шагу, изменяла направо и налево. Хамство шло непрерывным потоком. Хорошо было моему другу Голышеву. Ему она отказала. Голышев женился на тихой, милой, симпатичной девушке. Детей нарожала троих.

Голышев так и не узнал, что такое любовь-вражда. Когда ненавидишь, а расстаться не можешь, затягиваешь с каждым днём эту петлю и вырваться не можешь.

В донжуанском списке Пушкина сто четырнадцать женщин. У Мопассана где-то сказано, что к сорока годам нормальный мужчина имеет около двухсот женщин. Сегодня, по сравнению с концом XIX века, нравы куда свободнее. И жить начинают раньше. С 13–14 лет. Мне кажется, что это не зависит от века, и процесс этот не идёт по нарастающей. Сексуальная свобода имеет свои отливы и приливы.

В Швеции с приходом сексуальной революции сократилось количество разводов. Но, может быть, у них и количество браков сократилось. В 60—70-х у нас в стране не было такого разврата, как в 90-х. Сказались общественные запреты и комвоспитание. В 80-х, когда всё стало можно, хлынул мутный поток порнографии, и пошло, и поехало.

Старики обычно говорят: «Нет, в наше время такого разврата не было». Такого не было – был другой. Разврат, он, как и жизнь, развивается по спирали. То больше, то меньше. «Раньше не было». А при Людовике XIV? А у нас перед революцией? А Григорий Распутин? Косил всё, что движется и колышется. И утверждал при этом, что с ним жить – это не разврат.

История повторяется. В 1993 году, в Москве, во Дворце спорта, давал сеансы «шаман». Сеансы лечения. Особенно ему удавалось лечить женское бесплодие. Причём лечил после сеансов простым дедовским способом: за кулисами, в артистической. Я сам читал его интервью.

Журналист спрашивает:

– Значит, вы заставляете женщин изменять мужьям?

– Со мной она не изменяет, а лечится.

– И многих вы таким образом вылечили?

– Сколько вылечил, не скажу, а заплатили тысячи три.

Вот и всё. А говорят ещё про искусственное оплодотворение. Доноры, пробирки, а этот «шаман», проживающий в Санкт-Петербурге в трёхкомнатной яранге, прописанный в Москве, размножающийся по всей России, одним махом решил все вопросы, включая нравственные. В чём разница между развратом Распутина и этого «шамана»? В масштабах. Распутину и не снилось «работать» во Дворце спорта. Не было ни дворцов спорта, ни микрофонов, ни усилителей, ни колонок. Всё остальное одинаково. А старожилы говорят: «Такого не было». Во всяком случае, старожилы этого не помнят. На то они и старожилы, чтобы ничего не помнить, кроме своего детства.

Как говорилось в старых романах, «шли годы». Я сильно изменился. Схоронил отчима, мать, женился, развёлся. И жизнь моя, и отношение к окружающим сильно изменились. Иногда, вспоминая свои гадкие поступки, я просто не понимаю, как я мог их совершать. Не представляю себе сегодня, как мог ударить женщину. Как мог обидеть человека намеренно. Как мог мстить пусть даже за измену, за предательство. К сегодняшнему моменту, когда я пишу эти слова, у меня было много женщин, всего лишь четыре из них оставили глубокий след во мне. И если первая, Настя, направила меня в сторону зла, обид и мести, то остальные довольно сильно смягчили мой характер. Было всё: и скандалы, и приёмы, но была любовь. И как мне казалось, без предварительных расчётов. Я стал совсем взрослым. Самостоятельным человеком. Мне нравится дело, которым я занимался, и я упорно искал любви. Без этого жизнь моя печальна и тускла. Сколько себя помню, я был влюблён с детского сада. А тут какой-то одинокий, встречаюсь просто по инерции с разными женщинами, просто чтобы не быть одному. И вот она появилась.

«Итак, она звалась Татьяной». Повторяю – красивая. И то, что она проявила ко мне интерес и дала номер своего телефона, льстило мне. Но никакой такой влюблённости я не ощущал. Я не мог бы даже сказать, что она мне нравилась. Не больше других. Скорее, просто тщеславие толкало меня к ней. Приятно появиться в обществе с красивой девушкой. Все смотрят, обращают внимание. И сам ты в глазах окружающих становишься заметнее.

Если такая красавица идёт рядом с тобой, значит, и в тебе есть что-то интересное. Иногда женщины влюбляются в тебя только потому, что рядом с тобой красавица. А может, я просто всё это выдумал. Как бывает на юге. Встретились – море, солнце, пляж. Она – красавица. В Москву приезжаешь, куда девалась красота? Ну что ж, посмотрим.

Я пригласил её в ресторан. Ко мне должен был приехать один предприниматель. Богатый человек, который иногда давал мне деньги на постановки. Перед поездкой в Америку он заглянул на один день в Москву. Вот я и подумал, что ему будет приятно, если с нами пообедает красивая женщина. Я пригласил Таню. Она приехала, как и в прошлый раз, в сапогах-ботфортах, полные ноги в лосинах и так далее.

Кто-то из мудрых сказал: «Мужчины говорят, будто любят Бетховена и худеньких женщин, на самом деле обожают Чайковского и спят с полными». Ну да ладно. Я о Бетховене ведь ни слова не говорил. Ещё на ней было замшевое пальто, которое мы и сдали в гардероб.

Встретились, прошли в зал. Меценат мой не приехал: он в тот же день умотал в Америку.

«Хорошо, – подумал я, – пообщаюсь с девушкой один на один». А когда увидел её чистые, ясные, детские глаза, её милую улыбку, подумал: «Дай Бог здоровья моему меценату и счастливого ему пути».

Татьяна сказала, что уже была в этом ресторане. В прошлом году здесь праздновали её день рождения. А недавно они здесь гуляли со съёмочной группой. Она сказала, что ходит в рестораны редко, но любит сидеть в них подолгу, основательно. Я-то по своему несносному характеру больше двух часов ни в одном ресторане высидеть не могу. Даже в таком красивом, как Дубовый зал Дома литераторов. Не могу долго усидеть на одном месте. А она, Татьяна, спокойная, медлительная.

А ведь мы с ней одного знака – Тельцы. Я-то, в общем, чихать хотел на все эти знаки, а она придавала им значение. Знала, какому знаку что соответствует. Я под её влиянием даже стал читать все эти гороскопы в газетах. И знаете, довольно часто совпадало. Ну, не тогда, когда какой-нибудь матёрый человечище, какой-нибудь Глоба, говорит, что после 2010 года в России все будет хорошо. Тут расчёт простой: либо осёл, либо шах умрёт.

Татьяна говорила, что Тельцы любят подчинять себе окружающих. А нас два Тельца и оба любим подчинять себе. Это значит: ничего у нас хорошего не получится.

Мы обедали в ресторане Дома литераторов. К нам всё время подходили мои знакомые и рассказывали о своих делах, шутили, острили. Даже те, кто никогда ко мне вот так запросто не подходил. Кивнули бы и шли дальше. А сейчас они останавливались у стола и, как говорится, делились творческими планами. Я не предлагал им присесть с нами. И, постояв немного, они отходили.

Исключение было сделано только для одного «маститого» письменника, да и то только потому, что мы регулярно встречались с ним в одной телепередаче и собеседовали в ней. Образ у него серьёзного такого «почвенника». С бородой. А на самом деле очень приличный человек. Знал я его уже несколько лет, но и представить себе не мог, что он такой красноречивый, даже перед телекамерой он так не раскрывался. Такого за пятнадцать минут наговорил, хватило бы на три передачи.

– Всё-таки красота – это страшная сила, – сказал я девушке после ухода «почвенника». – Мне приходится на пупе вертеться, чтобы кому-то понравиться, а вам достаточно просто сидеть и улыбаться. Вот этот человек, «почвенник», несмотря на то что относится ко мне прилично, никогда больше пяти минут мне не уделял. Он раньше был большим начальником, и я ему был до лампочки. Но вот увидел вас, и так раскрылся, и умный, и остроумный. Красота – какое мощное оружие.

– Я знаю, – сказала она.

– Ну, и удалось вам этим оружием что-нибудь завоевать?

– Не могу ничем особенным похвалиться. У меня нет богатых поклонников. Нет, правда, есть один, тот, который готов фильм субсидировать.

– Пожилой?

– Нет, ему тридцать пять лет. Деловой, богатый. Свой дом на Кипре, квартира в Нью-Йорке.

– А что он будет иметь с этого фильма?

– Не представляю. Реклама ему особенно не нужна. Наверняка он захочет вернуть свои деньги. Но прибыли большой ждать не приходится. Прокат забит американской макулатурой.

– Наверное, у него ещё какой-то интерес?

– Да, он рассчитывает на меня.

В это время в ресторанный зал вошёл известный артист. Он играл в фильмах то проницательных следователей, то американизированных бандитов, а то и героев-любовников. Шёл он расхлябанной походкой уверенного в своей неотразимости человека, которого все, конечно же, узнают. Но в этом ресторане знаменитостей перебывало много, поэтому никто, кроме моей спутницы, на него внимания не обратил. Он величественно и непринуждённо прошёл в центр зала в сопровождении какого-то нового русского. Он, видно, и будет оплачивать их обед. Артист шёл, не поворачивая головы ни вправо ни влево, но глазами следил за реакцией окружающих. Как только они сели позади меня, я сразу спиной почувствовал его взгляд на моей спутнице. Она не обращала на артиста ни малейшего внимания. Но чувствовалось, что Татьяне неловко от бесцеремонных взглядов.

– С мужем я, наверное, всё равно разойдусь, – вдруг промолвила она, помолчала и добавила: – Надоело. Девять лет.

– У вас плохие отношения?

– Особенно последний год. С одной стороны – он ревнует, готов закрыть меня дома и никуда не выпускать и в то же время абсолютно занят только собой. Он даже не разговаривает со мной. Звонит по нескольку раз в день, проверяет меня, а сам приезжает в девять – десять вечера. Мы редко куда-нибудь ходим. Вечером я могу быть либо в театре, на спектакле, либо дома. Всё, больше нигде. Поэтому я если и вырываюсь, то только днём.

– А друзья у вас есть?

– Это его друзья, с такими жёнами, как бы это сказать, с простыми. Друзья полные. Жёны простые. Сами-то они ребята неплохие, но жёны… Я эти разговоры о тряпках слышать не могу. У меня всего одна подруга, художник, ей одной я могу рассказать всё.

– А в отпуск вы ездите вместе?

– Он бы рад меня вывезти на дачу и чтобы я там сидела всё лето безвыездно с ребёнком.

– Может, у него сложности с деньгами?

– Нет, у него с деньгами сейчас всё в порядке.

– Вы были за границей?

– Никогда в жизни, представляете? Он ездит в командировки, а я – никогда.

Мы уже всё съели, выпили, пора было уходить, ей надо было домой не позже семи. Я вышел из зала расплатиться. Вернулся я буквально через две минуты. Уходя, я уже знал, что произойдёт. А когда вернулся, по её лицу понял, что произошло. Она встала, мы пошли к выходу. Артист смотрел ей вслед тоскливо.

На выходе я спросил:

– Приставал?

– Вы видели, да? – удивилась она.

– Я почувствовал. Он просил телефон.

– Пытался.

– А что произошло?

– Когда вы вышли, он ведь до этого глаз с меня не сводил, а когда вы вышли, он поднял бокал за меня. Я кивнула. Неудобно было не реагировать. Он тут же вскочил, подбежал к нашему столу: «Оставьте хоть телефон».

– А вы?

– Я не ответила. За кого он меня принял? Он думает, что я вот так просто могу дать ему номер телефона?

– Вы ему кивнули, ему этого было достаточно, чтобы перейти к более активным действиям.

Честно скажу, я расстроился. Не потому, что она кивнула, а от липкости этого типа. Какой-то уличный приставала.

– Я уверена, – сказала она, – вы всё это видели. Не может быть, чтобы так вот догадались.

А что тут было догадываться? Я слышал, что он сексуально озабоченный. Такая у него слава. Да и на лице у него это отпечаталось. Ясно было, что он обратит на неё внимание. И сел-то он напротив, хотя свободных мест было полно. И как только я вышел, он попытался познакомиться. И я когда-то знакомился на улице, в ресторанах, может, не так воровато, но знакомился.

Что же мне расстраиваться. Ведь это ему расстраиваться надо. Ему отказала. А потому огорчился, что уже начал строить воздушные замки. Она настолько хороша, что нельзя с ней просто так подойти и познакомиться. Забыл уже, что сам с ней познакомился именно так.

А что она должна была делать? Поджать губы и отвести глаза? Это я знаю, что он приставала. А для неё он – популярный артист. Вся страна его знает. Надо понять, что к ней будут приставать всегда. И встречные, и поперечные. Вопрос в том, как она будет реагировать. А ведь пристают только к тем, кто хочет, чтобы к ним приставали. К остальным если и пристают, то недолго.

Я повёз её домой.

– Я его раньше очень любила, – рассказывала Таня о муже. – Я была совсем молоденькой девчонкой, когда познакомилась с ним. В училище училась и комнату в Москве снимала. У меня был другой парень, а Сергей такой настойчивый оказался. Он от меня ни на шаг от отходил. Всюду ждал меня. Я могла уйти со своим парнем, а Серёжа ждал. Однажды у меня было свидание со своим парнем, и пришёл Серёжа. Он долго уговаривал меня. Я опоздала на час, и вот мы идём к метро, а тот парень стоит и ждёт меня. Я готова была провалиться. Вот Сергей и добился своего, я вышла за него замуж. Жить было негде. Я и в училище чудом поступила. Из меня актриса в театре, наверное, не очень хорошая получается, у меня там всего две роли. А для кино я подхожу. В кино важны естественность, фактура. Я уже снималась, роли, правда, небольшие, но говорят, сыграны хорошо. Мы случайно тогда квартиру нашли и поженились. Так всё вначале хорошо было. Куда всё потом подевалось? Он занимается только работой. Кажется, что он никого, кроме себя, не любит. Он для людей что-то делает, только когда они ему нужны. Однажды привёз к нам домой своего друга с проституткой. Так ему друг нужен был в тот момент. А потом, когда использует, даже и не вспоминает о них. И ко мне, наверное, он относится так же. Я ему нужна была, он добивался. А теперь я нужна только, чтобы готовить, убираться, ребёнка воспитывать.

И ещё чтобы все видели, что у него красивая жена. А где видеть-то? Мы же никуда не ходим. Вам это всё неинтересно, да?

– Мне интересно.

– Первый год я его каждый вечер так ждала. Вот сидела и ждала. Может, потому из меня и актриса не очень-то получилась. Я заметила, что хорошие актрисы все свои эмоции на сцене проживают. Там всё – и любовь, и счастье, и несчастье. Для жизни уже ничего не остаётся. А у меня всё это происходит в жизни. Я его любила, а он ко мне относился как к мебели. Красивая, дорогая, но мебель. Я его, наверное, и сейчас ещё люблю. Но всё равно разведусь. Он меня однажды даже ударил. Представляешь? Вот тогда я и решила – разойдусь. И по сей день это во мне. И я от этого уже не смогу избавиться. Я его простила, но обиду не забыла.

– Так простила или нет?

– Простила, – упрямо повторила она. – Но не забыла.

Мы доехали до какого-то парка возле её дома. Расставаться не хотелось.

– Мы можем пойти в лес? – попросил я. – Ненадолго?

– Совсем ненадолго, – сказала она.

Было довольно прохладно, и лужи стояли на дорожках. Мы прошли метров двести. Дошли до пруда. Какие-то редкие прохожие тенями прогуливались по парку с собаками. Мы остановились возле дерева. Я обнял её. Она смотрела на меня так доверчиво. Поцеловал в щёку. Она не отстранилась. Я поцеловал её в губы. Она мне ответила. Целовалась она как ребёнок. Будто лизнула меня в губы. Губы у неё удивительно мягкие и приятные. Счастью своему не поверил. Я даже не ожидал, что мне так понравится целоваться с ней. Провёл рукой по талии и дальше. Буквально чуть-чуть вниз. Вот то самое место было таким крутым, что, наверное, можно было положить на него, допустим, записную книжку, и книжка бы не упала. Такое замечательное место я видел только у знаменитой Синди Кроуфорд. Помню, меня изгиб той талии поразил. Но ведь она одна в мире. А тут вот и вторая обнаружилась, незнаменитая, но такая близкая. Мы ещё раз поцеловались, и я сказал:

– Вам пора. – Я специально сказал это первым.

– Да, – согласилась она.

Наверное, это был лучший момент в наших отношениях. Впрочем, и каждый следующий мне казался лучшим. Но тогда… Тогда этот пустой парк, холодный пруд, беззащитные глаза и первый наш поцелуй.

Я робко погладил её руку, поднял и поцеловал ладошку. Мы пошли к её дому. Я не удержался:

– Ты такая чудная.

Я тоже перешёл на «ты», хотя, по анекдоту, поцелуй – не повод. Она ничего не ответила. Улыбнулась довольная. Чудные они всё же, эти женщины. Уж она-то точно знает, что хороша, и знает, что целуется замечательно, а приятно, что понравилась. Она очень хочет нравиться.

Остановились у подъезда, но Таня попросила проехать дальше. Все здесь знают её. Видели по телевизору, она вела передачи на местном телевидении. Мы отъехали метров на сто. Я поцеловал её на прощание. Она ушла не оборачиваясь, махнула мне рукой. А я сидел в машине, и уезжать совсем не хотелось. Сидел и вспоминал, как мы только что целовались у дерева. Ехал домой и тоже вспоминал. Каждое-каждое её слово вспоминал. Казалось бы, ничего интересного мы не говорили, а мне всё это так интересно. Все слова её наполнены каким-то глубоким смыслом.

История-то обычная. Муж, который не обращает внимания на жену. Жена – женщина, которая хочет нравиться. Всё старо как мир, и всё так же ново как мир. Мне уже жалко её, я уже переживаю, уже не люблю её мужа и злюсь на него. Он её ударил. Как можно её ударить? Как можно её не замечать? Как можно не говорить с ней? Подумать только, есть на свете человек, которому с ней неинтересно. Да ну его, этого человека. Подумать только, когда-нибудь я буду завидовать ему, потому что он смог её ударить.

Я ей позвонил, и мы снова встретились. На сей раз на телевидении, в «Останкино», у лифтов в час дня. У больших лифтов всегда уйма народу. Пока ждёшь, можно поглазеть на хорошеньких женщин. Их на телевидении полно. Нигде нет такого количества красивых женщин, как в «Останкино». И все они, как минимум два раза в день, здесь, на первом этаже у лифтов. Тем более что теперь здесь уйма коммерческих ларьков. Здесь продают «гжель», аппаратуру, косметику, обувь, одежду. Народ толпится, народ тусуется. Народ глазеет друг на друга, а я думаю: «Сколько же бездельников на этом телевидении». Вот они ходят, курят. Они сидят в баре часами, пьют кофе, потом опять курят, идут в туалет, потом снова пьют кофе. Потом садятся в редакциях, наводят марафет. Потом здесь же пьют кофе. Потом звонок, что-то там внизу привезли. Всё бросили, побежали в очередь. Отстояли, купили, пошли пить кофе. Потом пришли в редакцию, всем рассказали, что там давали, кому досталось и кого видели. Разволновались, пошли курить. Тут автор пришёл, надо идти с ним пить кофе, а заодно и поговорить о деле. Фу ты, вот и рабочий день кончился.

А есть другой тип редактора – деловая, целеустремлённая, всё, всё она сделает, всё организует, жутко избалована вниманием. Все от неё зависят, особенно в музыкальной редакции. Все хотят с ней дружить. Все стараются что-то для неё сделать. Достать билеты, устроить путёвку, помочь что-то достать. Она величественно принимает подарки. Может просто принимать, ничего не делая в ответ. За одну «дружбу» с ней надо платить. Их много пришло в 70-х и 80-х годах. В 90-х они уже дорабатывали. Кто сумел приспособиться к новой жизни – остался, остальным пришлось уйти.

Место престижное, все начальники устраивали сюда своих жён, детей и так далее. Ну, не работать же им простыми инженерами, учителями. А здесь можно было болтаться с утра до вечера. Ещё там и библиотечный день был, и к автору можно было уехать «поработать». Годами они бездельничали, пили кофе, выпускали время от времени средние передачи. Средние – это обязательно. У них выработалось чутьё. Нельзя было очень плохо делать, и нельзя было пропускать то, что очень хорошо. Вот и «подстригали» снизу и сверху. Они благополучно дожили до начала 90-х, а потом всё рухнуло. Появились новые: молодые, нахальные и способные, причём на всё.

Если раньше втихаря платили взятки, оказывали услуги, одним словом, дружили, то теперь всё это стало легальным. И хапают так, что прежним и не снилось.

Когда-то в 80-х я в шутку говорил, что надо повесить в редакциях прейскурант взяток, за песню столько, за интервью столько, за передачу вот столько. Теперь всё стало легально, надо платить по прейскуранту и ещё неофициальный откат.

В те времена у меня был друг, популярный композитор. Для него редактор или режиссёр были роднее родственников. Он для них готов был на всё. Он был действительно талантлив, и песни его пела вся страна. Но он на своём «мерседесе» ночью ездил в аэропорт встречать редакторшу. За мамой своей он посылал друга, а редакторшу встречал сам. А сколько их, талантливых, сгинуло, не найдя общего языка с редакторшами. Ну да ладно. Не об этом речь.

Встретились мы с Таней. Она пришла не одна. Какой-то тип провожал её. Тип ушёл. Таня осталась.

Мы пошли в бар. Взяли кофе, бутерброды. Она мне прочитала две заявки на телепередачи. В обе её зовут ведущей. Одна передача была просто глупой. Вторая ненамного, но всё же лучше. Я ей посоветовал эту вторую и даже рассказал, как её можно повернуть, чтобы что-то путное получилось. Советовать другим всегда легче, чем делать самому.

Она очень обрадовалась моим советам, сказала, что пойдёт доложит редактору, а мне оставила киносценарий с её ролью.

Она ушла. Я прочитал сценарий и даже вроде бы понял, что там можно улучшить. Стал набрасывать какие-то Танины реплики.

Она вернулась минут через сорок. Пришла не одна. Кто-то её снова сопровождал. Он ушёл. Я остался. Прочитал свои наброски. Она была счастлива. Честно говоря, я тоже порадовался, что смог хоть чем-то помочь. Рад был, что понравились мои переделки.

Она посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но не решилась.

Тогда я сам сказал:

– А в той пьесе я кое-что сделал специально для тебя.

Она же актриса. Это для неё самое главное.

Я поговорю с режиссёром, постараюсь убедить её и эту малюсенькую роль увеличу и разукрашу. Если роль получится, пьеса только выиграет. А уж о Татьяне и говорить нечего.

Мы шли по коридорам «Останкино». Многие с Татьяной здоровались. Смотрели явно не как коллеги. С нескрываемым мужским интересом. Ну что ж. В этом нет ничего удивительного. Я сам на неё так смотрю.

– Слушай, ты общительный человек.

Она в ответ:

– Вчера вот там у ларьков за мной минут десять ходил Юрий Антонов. Ходил, ходил, а подойти так и не решился.

– Тогда это был не Юрий Антонов.

Она смеется.

– А если бы подошёл?

– Поговорили бы и разошлись.

Мы подошли к моей машине.

– Вот так однажды, – сказала Таня, – я с одним парнем вышла. Парень – просто знакомый, не более того. Хотел меня подвезти. Подошли к его машине, как из соседней машины вышел мой муж. Оказывается, он приехал специально и следил за мной.

«Ничего себе перспектива», – подумал я.

– И что было дальше?

– Ничего. Он долго расспрашивал, кто да что. Но парень действительно просто мой знакомый. Ничего другого. Но скандалы длились неделю.

Не доезжая её дома, остановились у парка. Она рассказывала о своём ребёнке. О том, что возит его, Даню, на автобусе в бассейн и обратно. Тридцать минут на автобусе. У мужа машина, но он никогда не предложит подвезти. А ведь это наш общий ребёнок.

– Мне надо домой, – вдруг сказала она.

Я осторожно поцеловал её. Она снова сказала:

– Мне надо домой.

Я отвез её к дому.

Когда начинается любовь, ты этого момента не замечаешь. Ещё недавно она была для тебя чужим человеком. Затем ты с ней знакомишься, но ничего пока что не происходит, и ты спокойно можешь обходиться без неё. Потом ты с ней обедаешь. Или ужинаешь, гуляешь по улицам, идёшь в кино, в театр. Не важно куда. Проводишь с ней время. Она красивая, на неё все смотрят; кто-то пытается познакомиться с ней. Тебе это вначале приятно, льстит твоему самолюбию, но если ты её больше никогда не увидишь, ничего страшного не произойдёт. Будешь вспоминать, что была такая милая, симпатичная. Жаль, что ничего с ней не получилось.

Как я определяю, нравится мне девушка или нет. Мысленно целую её в губы. Если приятно, значит, нравится. И наоборот, если нравится, значит, приятно целовать её. Даже бывает, что воображаемый поцелуй куда приятнее реального.

Где же этот момент, когда она становится нужной тебе, необходимой? Когда хочется видеться, думать о ней и даже начинаешь по ней скучать.

Ты можешь даже целоваться с ней, а ничего не происходит. Переспать можешь и расстаться без сожаления. А можно только смотреть на неё, только разговаривать, и она в тебе. И ещё не боюсь живых снов, светлый образ отпечатывается где-то внутри тебя, на каком-то тонком-тонком энергетическом плане. Твоя душа теперь требует её и не хочет с ней расставаться.

Бывает, это происходит тогда, когда ощущаешь, что можешь потерять её. Но ведь если не нужна, потерять легко. Была без радости любовь – разлука будет без печали.

Значит, есть какая-то радость. Радость общения, наслаждения её красотой. И не важно, что другим она кажется некрасивой.

Я когда-то попал в замечательный город – Барселону. На одной из улиц я увидел квартал, состоящий из пяти домов.

Мне когда-то, до Испании, говорил мой товарищ, Аркадий Хайт, об архитекторе Антонио Гауди. Он говорил, если ты когда-нибудь попадёшь в Барселону, ты мимо этих домой не пройдёшь. Ты узнаешь Гауди. И я узнал. Пятый дом был домом Гауди. Четыре предыдущих были прекрасны, один другого лучше. А пятый… Пятый – это шедевр. Крыша в виде чешуи дракона и балкончики как карнавальные маски.

Я, признаюсь, ничего не понимаю в архитектуре, и для меня слова «аркатурно-колончатый фриз» не значит ничего. Но тут даже я понял, что этот дом прекрасен, а человек, создавший это чудо, – гений.

Чуть поодаль стоял ещё один дом Гауди. Дом без углов. Всё круглое и овальное. Балконы, увитые чугунным виноградным орнаментом. Оторваться от этого вида невозможно. Человек получает дар Божий, чтобы прославить Господа своего. И он, Гауди, прославил, построив в той же Барселоне храм Святое Семейство. К сожалению, не достроил, попал в 1928 году под трамвай. А мы все: Корбюзье да Корбюзье. Что там Корбюзье со своими квадратами и домами на курьих ножках.

Так вот, это создание рук человеческих завораживает тебя своей красотой. Что же говорить о человеке, Божьем создании? Она такая красивая. Красивых много, но влюбляешься ты в одну. Именно в эту. Почему? Потому что она обратила на тебя внимание. Ты ей тоже понравился. Только наивные мужики считают, что выбирают сами. Нас выбирают. Но и это объясняет не всё. Сколько их становилось твоими, а ничего не происходило.

Так много всего сходится, так много всего совпадает для того, чтобы она стала той единственной, так необходимой тебе. Чуть больше, чуть меньше, и уже – мимо. Искусство от неискусства отличается чуть-чуть. Любовь от нелюбви отделяет целая пропасть.

День весенний, солнышко сияет, природа просыпается, почки лопаются, в душе твоей что-то такое происходит, что она обязательно должна появиться. Она прекрасная, ты глупый. Они все на неё смотрят, ты целуешься с ней под деревом у пруда. Потом возвращаешься домой, пьёшь чай и пока даже не осознаёшь, что мысли твои неотвязно о ней. Ты эти мысли гонишь, оставляя на потом.

Но это «потом» наступает очень быстро. Раздеваешься, принимаешь душ, ложишься в свою родную тёплую постель, гасишь свет и вот теперь в темноте думаешь о ней, перебираешь каждое словечко разговоров с ней, снова проверяешь, а так ли сказал, так ли ответил. Рассматриваешь эти картинки со стороны, как обнял, как поцеловал, всё это по новой переигрываешь. Нет, что ни говорите, а есть в женщинах неизмеримая прелесть. Нет, что ни говорите, но не только любовь, но и предисловие к ней всегда прекрасно. Как всё это всегда замечательно начинается.

Так уж я устроен, что мне необходимо девушке, которая мне нравится, показать то, что я люблю. Поделиться хочу. Поэтому я пригласил Таню в Кремль.

У меня в России несколько сильно любимых мест.

Я когда-то был в Иерусалиме. Наверное, Иерусалим не более красив, чем Самарканд или Рим. Однако есть в Иерусалиме то, чего нет нигде в мире. Там, как нигде, ощущается присутствие Господа Бога. Вот здесь, в Гефсиманском саду, в маленьком гроте, возможно, Иисус Христос прятался с учениками от дождя. А по этой дороге Он на осле спускался к воротам Иерусалима.

Село Михайловское, на Псковщине, ничуть не красивее сотен русских сёл. Однако здесь, в этом Михайловском, только что был Александр Сергеевич. Когда я с площадки возле усадьбы глянул вдаль на реку Сороть, у меня просто дух захватило. Как здесь не писать стихи. Но красиво так ещё и потому, что Пушкин здесь написал замечательные стихи.

Очень я люблю теперь уже заграничный, но русский монастырь «Пустынька» в 60 километрах от Риги. Монастырь в лесу. От шоссе идёт малозаметная песчаная дорога в лес. Упирается в ворота. За воротами несколько церквей, кладбище. В одной из церквей не так давно мироточили иконы. Монастырь основан в конце XIX века. До перестроечного времени было здесь всего тридцать две монахини. Больше не прописывали. И вот эти тридцать две монахини сами себя кормили, совершая самую тяжёлую работу. И весь монастырь в таком порядке содержали. И так там тихо, красиво. Только песнопения из церкви доносятся над вечным покоем.

Под Москвой люблю Троице-Сергиеву лавру и вожу туда всех своих знакомых, когда они к нам в Россию приезжают.

А в Москве вот Кремль люблю. Да и как не любить эти огромные площади, белокаменные церкви, грозные башни. Такая мощь идёт от всего этого города – Кремля. Здесь автоматически замолкаешь. Величие давит, и ветер заглушает слова. Вот здесь, на этой площади, убили первого самозванца Димитрия. Однако законного русского царя… Столько здесь всякого народа поубито. Души этих убиенных по сей день здесь летают. Так здесь тревожно, когда сильный ветер.

А сегодня, в честь нас, солнышко и никакого ветра. А солнце в Кремле – это ослепительно-белые здания. И яркое золото куполов. Мы как экскурсанты смотрим на Царь-пушку и Царь-колокол, и я вспоминаю, как один иностранец сказал: «Россия – это страна неосуществлённых гигантов. Царь-пушка, которая не стреляет, Царь-колокол, который не звонит, и „Борис Годунов" – пьеса, которую никто не может поставить».

Говорят, каждый человек может написать как минимум одну книгу, пересказав в ней свою жизнь. Я ничего не выдумываю, я описываю то, что было. Если бы я всё это сочинял, возможно, было бы поинтереснее. Вымысел почти всегда интереснее реальности. Но я ничего не выдумываю. Поэтому вам, скорее всего, будет неинтересно читать ближайшие страницы. Там, в сущности, ничего особенного не происходит. Нет никакого конфликта, никакой драматургии.

Когда-то, в Доме литераторов, Катаев сказал Гладилину после семинара. Они спускались по лестнице, и Катаев сказал своему семинаристу:

– А вы напишите повесть про то, как он любит её.

Гладилин продолжил:

– А она его не любит.

– Нет, – сказал Катаев, – просто он любит её.

Вот и попробуй напиши, как он любит её. Без конфликта, без всяких подкорок. Кажется, и сам Катаев такого не написал.

И вот стоим мы в Кремле, в очереди в Оружейную палату, и я молочу что-то, развлекая Татьяну. Слушает меня не только Таня, но и ещё пол-очереди. Потом подошли две девчушки и взяли у моей спутницы автографы. Сказали, что очень любят смотреть её по телевизору. Интересно, с кем они её спутали.

Татьяна, конечно, хороша, но не настолько, чтобы у неё брали автографы. Хотя кто знает, эти девочки смотрят телевизор наверняка больше меня.

Мы ходили по залам палаты за ручки. Смотрели всякие драгоценности. Гуляли как молодые, а ведь ей уже двадцать шесть, а мне ещё тридцать пять. Все ещё, как говорится, впереди, но так хорошо с ней уже не будет никогда.

Не знаю, кто сможет описать, как он любит ее. И всё. Мне точно не удастся. Да я и не знаю, любит ли он её. Но было мне невыразимо хорошо. От того, что её рука касается моей. От того, что я смотрю в эти глаза, а в них отсветы всех этих бриллиантов, изумрудов и сапфиров. Такое тепло разливается по всему телу. И сердце замирает, и во рту пересыхает. И только думаю, чтобы это состояние не кончилось.

А вокруг люди ходят и тоже смотрят на неё. На нас смотрят и думают, что за урод рядом с такой красавицей. Наверное, чем-то мы выделялись, если они так все обращали на нас внимание. А выделялись мы, я думаю, своей влюблённостью. Я чувствовал, что и она видит что-то приятное в этом уроде. Она говорит со мной тихим своим голосом, смотрит на меня так, что я вижу, она замирает от моих прикосновений.

А может, я всё это выдумал. Она мне нравится, вот я и придумываю. Выдаю желаемое за действительное. Она мне так нравится, что глаз от неё оторвать не могу, хоть искоса, но поглядываю. И придумываю, придумываю.

Нет. Всё это было. Мы держали друг друга за руку. И хороши были от радости. И все это видели, и все смотрели, потому что это так и было.

Я понимаю, что теперь у молодых, если они нравятся друг другу, проблемы переспать не существует. Спокойно могут сделать это уже в первую встречу. О поцелуях вообще речь не идёт. И есть нечто промежуточное между поцелуем и постелью, что многие из молодых «ваще» сексом не считают.

Один мой друг познакомился с молодой девушкой лет девятнадцати, и уже часа через два «это» произошло. И он стал допытываться, почему переспать с ней нельзя, а «это» можно.

Она спросила:

– А вы не обидитесь?

– Нет.

– А чтобы вы отстали.

– То есть?

– Дело в том, что я девица и не хочу пока что ни с кем спать. Конечно, если бы нашёлся человек, которого я полюблю, то я бы с удовольствием, но его нет. Вот я и не хотела, чтобы вы ко мне приставали со спаньём.

Она с моим другом расставаться не желала, но понимала, что, если не сделает хоть что-то, он исчезнет. Через двадцать минут после «этого», когда они снова сели за столик в ресторане, она сказала с вызовом:

– Вы что, теперь считаете меня своей девушкой?

Он ответил:

– Как вы захотите, так и будет.

Она сказала:

– Я не хочу, чтобы вы так считали. Я не ваша девушка, и то, что было между нами, ничего не значит.

Потом, когда они провстречались несколько месяцев, он и об этом её спросил:

– Почему ты тогда так сказала?

– Чтобы вы ко мне не приставали. Я очень не хотела ложиться с вами в постель, и расставаться с вами тоже не хотела, вы мне понравились.

Такая вот чудная история. Сейчас у них двое детей, но она по-прежнему обращается к нему на «вы».

Я старомоден, особенно тогда, когда влюблён. Конечно, я целовал Татьяну, обнимал ее, но о том, чтобы пригласить её в постель, мог только мечтать. Она мне нравилась и без постели. Просто нравилась. Бывает же такое. Для меня счастьем было просто видеть её.

Но речка наших отношений становилась всё более полноводной. И русло уже не вмещало накопившейся воды. Ручейки, источники, талые воды переполняли старое русло. Надо было выдумать какое-то море.

Куда я мог пригласить Татьяну? К себе домой я просто не мог её позвать. Я тогда жил с соседкой. Моя комната в восемь метров досталась мне при разводе.

Попросить какого-нибудь приятеля уступить на вечер квартиру тоже невозможно. Как представлю себе чужую постель, так уже ничего больше и не представляю.

В гостинице – казённая обстановка, а как они будут провожать нас взглядами, все эти горничные и администраторы.

Я позвонил своему другу, который может всё. Шустрый парень с огромным количеством связей. Он всегда что-нибудь да придумает. Он сказал:

– Позвонишь по такому-то телефону, скажешь, что от меня, и директор примет тебя как родного.

Я не поленился, не только позвонил, но и поехал к этому директору.

Коттеджи стояли в берёзовой роще вокруг старинного особняка, в котором находился ресторан. Раньше там жили всякие партийные бонзы, а теперь это коммерческое учреждение, и за большие деньги здесь живут богатые люди. Можно даже заказать обед из ресторана, и тебе на дачу его привезут на машине.

Директор меня действительно принял как родного. Клялся, что он лучший друг моего Гены. И раз Гена рекомендовал, он разобьётся. Я просил его не разбиваться, а помочь. Честно признался ему, что хочу приехать с женщиной.

Он сказал:

– Сам выйду встречать.

– Нет, – закричал я, – только не это. Она известный человек, народная артистка, – соврал я, – и лучше, чтобы её никто не видел.

– Понял, – многозначительно сказал директор и показал мне маленькую дачу, всего две комнаты, но с ванной и кухней. Всё чисто, аккуратно. Я жутко обрадовался. Дача стояла посреди берёзовой рощи. И все было очень красиво, а главное – безлюдно.

Я встретил Таню возле театра после репетиции, и в половине четвёртого мы уже подъезжали к дачам.

– Куда мы едем? – спрашивала Таня.

– Какая тебе разница, едем и едем. А там я тебе покажу потрясающее место. Тебе понравится.

Открылись автоматические ворота, мы проехали по аллеям, ещё один поворот – и вот она, наша дачка. Я такой радостный, и она такая мрачная. Заходим внутрь. На столе стоит заказанный мною обед.

Таня говорит:

– Я есть не хочу.

– Ты разве обедала?

– Перекусила в театре.

– Ну давай тогда выпьем, – говорю я и разливаю шампанское.

Она как-то нехотя отпивает.

Я спрашиваю:

– Что с тобой? Что-нибудь не так?

– Почему ты мне не сказал, куда мы едем?

– А разве имеет какое-нибудь значение, куда мы едем?

– Имеет.

– Тебе что-то здесь не нравится?

– Мне всё здесь не нравится.

– Не понимаю.

– Вы с друзьями девочек сюда возите?

– С чего ты взяла?

– Да я эти дачи знаю. Сюда начальнички девочек возят.

– Я здесь в первый раз.

– Мне здесь не нравится.

– А что здесь плохого? – говорю я. – Ты посмотри в окно. Здесь же прекрасно. Посмотри, какой лес. Посмотри, какая красота.

– Я здесь уже была.

– Как это так?

– К нам в театр приезжал один большой начальник. Не буду тебе называть его имени. Его многие знают. Я ему понравилась. Он стал за мной ухаживать. Мне это, конечно, льстило, но он мне до лампочки был. Директор попросил, чтобы я с ним подружилась. Я и принимала его ухаживания. Вот он меня сюда и привозил.

– Приставал?

– Нет. Мы были в ресторане. Поужинали, и он меня отвёз домой.

– В это трудно поверить.

– А что, у меня такой вид, будто ко мне можно приставать, даже когда я этого не хочу?

– Нет, – совсем расстроился я, – у тебя не такой вид.

– Так зачем же ты меня привёз сюда? – добивала Татьяна.

– А куда мне тебя везти, – честно сказал я, – домой к себе не могу, там соседка, может постучаться в любой момент, на квартиру к другу не хочу, противно. Вот я и пригласил тебя сюда. Вчера я приезжал сюда, познакомился с директором. Никто нас не видел. Что тут плохого?

– Мне здесь не нравится. Сюда девочек возят. А я… Поехали отсюда.

– Никуда я не поеду. – Я расстроился так, что даже не мог этого скрыть.

Действительно, обидно. Я никогда не пытаюсь соблазнить женщину, если не вижу, что ей это тоже нужно. Если я раздевал женщину, она не сопротивлялась. Я не мог этого делать против её желания. Если бы кто-либо когда-то сказал «не надо», я бы тут же согласился – не надо так не надо. Бывает, конечно, звучит это «не надо», но женщина и не сопротивляется. Тогда все нормально. Нет, либо это нужно нам обоим, или никому.

И в случае с Таней я тоже рассчитывал на взаимность. Я так расстроился, что не мог говорить и начал есть. С чего бы это? Сижу и ем. Она на меня смотрит с удивлением:

– Ты что, так сильно хочешь есть?

– Нет, – говорю, – не хочу. – И перестаю есть.

– Ты так расстроился, что на тебя больно смотреть.

– Не смотри, – говорю я.

– Послушай, – говорит она, – это должно быть нужно обоим, а не одному.

– Мне уже ничего не нужно, – говорю я, – но я хочу, чтобы ты знала: я никого никогда сюда не возил.

– Но меня сегодня ты сюда привёз как девочку.

– Я не вижу ничего плохого в том, что привёз тебя сюда.

– Сюда, на чужую дачу?

– Мне больше некуда везти.

Стало так обидно, что я ушёл в соседнюю комнату, включил телевизор. Сижу, смотрю, ничего не вижу.

Таня посидела на кухне и тоже пришла, стала смотреть телевизор. И вот мы так сидим и смотрим этот идиотский телевизор. Я не выдерживаю, сажусь к Тане на диван и пытаюсь её поцеловать. Она отстраняется, встаёт. Я тоже встаю, обнимаю её. Она говорит:

– Я здесь не могу.

Я ей говорю какую-то чушь.

– Я привёз сюда женщину, которая мне очень нравится. Прошло уже полтора месяца, я не позволял себе ничего лишнего. Никаких вольностей. Я к тебе отношусь так, что нет слов рассказать о моём к тебе отношении.

Я ей что-то говорю, а она от меня отстраняется. Я перестаю её обнимать, выключаю телевизор и сажусь в кресло. Она садится на диван. Теперь мы смотрим друг на друга.

Я вижу, что ей просто жалко меня. Опять не выдерживаю, встаю и начинаю её раздевать. Она то ли сопротивляется, то ли нет. Я уже плохо соображаю. Помню какую-то суматоху. Снимать эти высокие сапоги с неё – просто мука. Однако я упорно делаю это. Я так нервничаю, что всё делаю невпопад. Я так долго учился делать это не спеша и спокойно, а теперь сплошной сумбур вместо музыки. Так, кажется, называлась статья в «Правде». Обнимаю её, раздевая.

Она что-то говорит мне. Я ничего не слышу. Помню только, её руки обняли меня за шею, а я её раздеваю. Она обнимает меня. Мы на этом диванчике. Я все делаю как-то совсем неуверенно. Однако что-то всё-таки у нас получается. Потом мы оба замираем. Я так впиваюсь в её губы, что она чуть не задохнулась. Мы лежим, и я не выпускаю её из объятий. Она открывает глаза. Смотрит куда-то в сторону. Потом поворачивается ко мне и целует меня. Мы выходим на кухню. Очень хочется пить, и мы пьём шампанское.

Я не могу скрыть своей радости. Что-то несу несусветное.

«Даже если больше ничего не будет, – думаю я, – всё равно всё прекрасно».

Она говорит:

– Вот это и есть настоящий Телец.

– Почему?

– Потому что Телец обязательно должен добиться своего.

Мы едем домой.

Она говорит:

– Ты наверняка думаешь, что у меня было много любовников.

– Я вообще об этом не думаю.

– Я тебе скажу, у меня был один, всего один любовник. Я на такие дела иду с большим трудом. Один был, да и то появился только тогда, когда я поняла, что мужа больше не люблю.

– Ну и где же он, этот счастливец?

– В Америке. Он журналист-международник. Поехал учиться. Наверное, там и остался.

– А где ты с ним встречалась?

– У него дома. Он жил в однокомнатной квартире. Не женат. Он за мной ухаживал, наверное, полгода, пока я к нему привыкла. Да и приезжала я к нему всего несколько раз. Он мне очень нравился. Я привязалась к нему. Это было уже больше года назад. Вот и весь список моих любовников.

Мы долго ехали до её дома, я не спешил. Мне хотелось, чтобы этот путь не кончался. Она рассказывала о себе какие-то очень обычные истории. Отношения с мужем. Как он иногда выслеживает её. Однажды её кто-то хотел подвезти домой после театра. Муж вмешался, устроил скандал. «Разве лучше, чтобы я ехала на метро, потом на автобусе. Разве это хорошо, что я с сыном на двух автобусах добираюсь до бассейна, а он нас не подвозит».

Я слушаю всё это, и мне её жалко. Мне хочется помочь. Вдруг все её проблемы становятся моими.

– А кроме того, у мужа какие-то садистские наклонности. Он даже в шутку может так сдавить меня своими сильными руками, что у меня потом неделю болит шея.

Я уже ненавижу этого мужа. А ведь мужа надо любить. Это ещё Мопассан говорил. В каком-то рассказе он утверждал, что не может полюбить женщину, если её муж ему не нравится.

А я-то вообще с замужними женщинами старался не встречаться. Но я понимал, что муж должен нравиться. Однако, может, это только во Франции. А этот тип мне сильно не нравился.

Мы едем. Она – актриса. И в театре её, естественно, затирают, как, впрочем, и всех остальных артистов. Роли получают те, кто ближе к главному режиссёру, к членам худсовета. Она, естественно, ни с кем в театре не спит, поэтому особенно сложно.

А вообще-то она попала в театр благодаря не только своей красоте, но ещё и напористости. Ну, и повезло.

– Знаешь, как меня возненавидели все, кто со мной учился, после того, как я поступила в этот театр. А я ведь не делала ничего плохого. Нас было три подружки. Мы так хорошо дружили в училище. Обучение было платным, и муж дал деньги. Он думал, что я не поступлю. Конкурс был большой. А я поступила. Теперь он проклинает себя за то, что дал деньги. На последнем курсе выпускной спектакль ставил один актёр. – Она назвала фамилию известного актера. – У меня с ним сложились приятельские отношения. Когда мы встречались с ним где-нибудь случайно, начинали разговаривать друг с другом голосами Брежнева, Горбачёва, Ельцина. И нам жутко это нравилось. Мы на ходу что-то выдумывали, выстраивали отношения своих персонажей. Радовались, как дети. Назовём его условно Игорь Леонидович. – И вот этот Игорь Леонидович невзлюбил мою Татьяну. Он ей сказал, что актриса из неё не получится, и даже поставил ей тройку. Но не на ту нарвался. Она хоть и тихая с виду девушка, но сумела за себя постоять. Опротестовала это решение. И высокая комиссия поставила Татьяне за выпускной экзамен четыре. – А дальше начались показы. Я взяла и пошла в самый, на мой взгляд, знаменитый театр. Обратилась к одному ведущему актёру, поговорила с ним, понравилась, и он бронировал показ. Вот меня и взяли в труппу. Правда, они тут же уехали на гастроли без меня.

Интересно, что для меня этот театр тоже был лучшим в Москве хотя бы потому, что он взял мою пьесу. И после многих лет странствий по провинциальным театрам я наконец-то приземлился в театре столичном. И мне здесь нравилось всё. И расположение театра в центре Москвы. И главный режиссёр – женщина тусовочная, но умница. А какие актёры! Мечта. А особенно мне нравилось то, что этот театр на праздники делал капустники. Они вместе встречали Новый год. И я думал, что, пока артистам интересно друг с другом, театр существует. Конечно, в этом «терроризме единомышленников» опять же, по меткому выражению ***, и склок, и обид хватает. Но есть человек, который всех их объединяет, который ко всем находит подход. На ней всё и держится.

Говорят, век театра – двадцать лет, а потом всё, надо делать новый театр. Однако вот им уже больше тридцати, однако живой театр, модный и посещаемый.

Когда-то я был влюблён в Эфроса. Дружил с Ольгой Михайловной Яковлевой. Я даже несколько месяцев ходил на репетиции спектакля «Дорога». Была такая инсценировка по «Мёртвым душам» Гоголя. Всем она очень нравилась. Но поставил её только Эфрос. Я считаю, что это была ошибка Эфроса. Автор практически убил великое произведение классика. Все эти Маниловы, Ноздрёвы и Коробочки были интересны своей индивидуальностью. А современный автор объединил их в один коллектив. Но не в этом дело. Спектакль был не из лучших эфросовских. Но какие были репетиции! Праздник театра. Как все артисты замечательно репетировали – Яковлева, Каневский, Броневой. Они и не могли репетировать плохо. А лучше всех играл сам Анатолий Васильевич. Я тогда был в него просто влюблён. До сих пор считаю шедевром его «Месяц в деревне». А после «Вишнёвого сада» на Таганке он стал для меня просто первым. А мой будущий главреж говорила: «Ты пойми, какая это огромная разница – режиссёр и главный режиссёр». Режиссёр распределяет роли, а главный режиссёр распределяет блага. И на него, на главрежа, не могут не обижаться, потому что ни денег, ни квартир на всех не хватает.

И я рассказывал обо всём об этом Татьяне. А ещё я ей рассказал, что задолго до её прихода в этот театр там праздновали старый Новый год. И меня главреж как молодого и перспективного драматурга пригласила на этот праздник и даже посадила за свой стол. Но это ещё полсчастья, а полное счастье было тогда, когда за наш стол сел Владимир Высоцкий: я боялся вымолвить слово. Высоцкий был в чёрной водолазке, с гитарой. О чём-то они долго говорили с главрежем. У Высоцкого были проблемы, и он ими делился со своей хорошей приятельницей.

Выступали артисты, читал письмо другу Григорий Горин. А потом пел Высоцкий.

После него уже никому и ничего делать со сцены было нельзя. Да что я вам рассказываю? Сами видели. После выступления он ещё посидел минут пять с нами и уехал. Казалось бы, что за событие, посидел за одним столом с Высоцким. Даже и не поговорил. От смущения. А о чём я мог бы с ним поговорить? Я для него никакого интереса не представлял. И нечего мне было попусту заговаривать со знаменитостью. А вот слушать было интересно. Всё, что связано с ним, было интересно.

Так вот яркая комета освещает какие-то пейзажи, звёздочки, и они тоже засверкают в лучах большой и яркой кометы. Да кто бы знал сегодня Кюхельбекера, Данзаса, не будь они друзьями Пушкина? Чем они сами по себе знамениты? Да тем и знамениты, тем и интересны нам, что прикоснулись при жизни к Пушкину. Он их любил, дружил с ними, значит, и нам они интересны.

Мы доехали до её дома. Татьяна, конечно же, успела сказать, что играть ей в театре нечего, а в моей инсценировке для неё и роли-то нет. Там вся пьеса на троих исполнителей. Все трое – знаменитые актёры, ей там места, естественно, нет.

Я хотел поцеловать её на прощание. Однако она попросила не делать этого. В любой момент мог подъехать муж. Муж так муж. Я поехал домой. Завтра там же, в то же время. Это значит: в час дня в актёрском буфете.

Полночи я не спал. Лежал и перелистывал каждое её слово. Признаюсь, ей не очень-то удаётся со мной поговорить. В основном говорю я. При Татьяне я становлюсь жутко красноречивым. Боюсь не успеть всё ей о себе рассказать. Всё кажется интересным, и всем хочется поделиться. Может быть, это интересно только мне, но скуки на её лице я не вижу. Может, оттого, что я воодушевляюсь, что-то изображаю, машу руками и трачу огромное количество энергии. После встреч с ней я буквально опустошён. Мне надо потом долго молчать, чтобы прийти в себя.

Я молчу, лежу, смотрю в потолок, гашу свет, читать не могу. Спать тоже не могу. Я встаю, включаю свет, беру пьесу. Снова читаю её. Это инсценировка. Я нашёл у Моруа рассказ о знаменитом писателе. У писателя жена и любовница. Он уходит от жены к любовнице. Обе женщины, естественно, терпеть друг друга не могут. Затем писатель умирает. Женщины встречаются после его смерти поневоле, ненавидя и презирая друг дружку. Потом надо делить наследство, авторские права. Общее дело, общие интересы объединяют их. Затем они подружились, стали неразлучными подругами.

Тут же ночью я ввёл в пьесу ещё одно действующее лицо – горничную. Она была и при первой жене, и при второй. Она – третья. Третья женщина, к которой он был неравнодушен. И даже был привязан к ней не меньше, чем к двум официальным. Ей тоже досталось наследство – пьеса, в которой он описал их собственную жизнь и даже предсказал, как будут развиваться события после его смерти. Та самая пьеса, которую они все вчетвером теперь и играют. Я не выходил из дома сутки, всё не мог оторваться от новой версии пьесы.

Я пошёл от желания помочь Татьяне, но потом мне самому так понравилась именно эта версия, и из второстепенной роль Татьяны стала чуть ли не главной.

Прежде чем перепечатать текст, я прочёл всю пьесу Татьяне. Для этого мы встретились в театре. Я нашёл закуток, в котором полтора часа, размахивая руками, изображал пьесу.

Татьяна просто окаменела. Она была на читке пьесы труппы, она знала ту пьесу, а теперь, поняв мой замысел, просто замерла от счастья. Я закончил читать. Она обняла меня и заплакала.

– Что теперь будет? Ведь мне эту роль не дадут никогда.

– Тут надо по-хитрому, – сказал я.

– Это гастрольный вариант, с ним наверняка поедут за границу. Зачем им ещё одна роль? Режиссёр и три актёра, им больше никто не нужен. Все трое – звёзды. В Америке все сбегутся.

– Согласен, – сказал я. – И точно знаю, что ещё одна звезда им не нужна. Это делёжка славы и… А что касается денег, то ты согласна ехать на гастроли бесплатно?

– Да я приплатить готова, только бы играть в этой пьесе с такими артистами.

– Ну вот и всё, а дальше уже дело моё.

Я перепечатал пьесу. Кстати, Татьяна дала мне довольно толковые замечания именно по своей роли. Актёры могут не разбираться в драматургии, но, что им нужно, они нутром чувствуют. Хотя некоторые из них умны чрезвычайно. Вот из них как раз и получаются режиссёры и драматурги. Одного из них, помнится, звали Шекспиром.

Я перепечатал пьесу и встретился в главрежем. Зная нелюбовь её к чтению всяческих пьес, я набился к ней в гости домой. Сказал, что привезу потрясающего человека, американца, который хочет пригласить нас в Америку. Поскольку главреж по-английски никак, я позвал своего друга, который преподавал мне английский язык за полцены по дружбе.

Мы приехали. Друг молотил по-американски, я переводил. Главреж сделала хорошие бутерброды, друг подарил ей золотое ситечко, купленное мною заранее. Главрежу ситечко очень понравилось.

Я переводил вольно: расхваливают главрежа на все лады. Наконец перешли к делу. Мой друг пригласил в Америку с пьесой на трёх-четырёх артистов. Он имел в виду мою инсценировку Моруа.

– Да, – говорила главреж, – у нас будет такая пьеса.

Друг сказал, что готов позвать и режиссёра, и драматурга.

После чая, несмотря на кислую мину главрежа, я стал подробно пересказывать новый вариант пьесы.

– Погоди, – сказала главреж, – я же её читала, что ты морочишь нам голову?

– Потерпите, – сказал я и стал зачитывать новые куски.

Главреж всё поняла сразу. Пьеса, конечно, стала интереснее.

– Кого же мне на эту роль? – задумалась главреж. – Четвёртую звезду они не потерпят. Кого же?

Я встал на колени и сказал:

– В этой роли я вижу только одну актрису.

– Ты с ума сошёл, – сказала главреж, хотя я ей ещё никого и не называл.

– Они четвёртую звезду не потерпят. Значит, смотри: писатель – Виторган, прошлая жена – Ольга Яковлева, нынешняя – Неёлова, а эту твою горничную…

– А если…

– Да ты что? Никогда.

– Тогда остаётся какая-нибудь совсем неизвестная. Знаете, кого я видел в этой роли, когда писал?

– Давай уже, говори, кто тебя взял на крючок.

– Татьяну Щелокову, – замерев, сказал я.

– Совсем сдурел, чтобы эта писательница, ты знаешь, как её у нас зовут?

– Как?

– Змея подколодная. Она что, тебе нравится?

– Умираю по ней, – честно сказал я.

– Это потребует колоссальных психологических затрат.

– Она готова играть на гастролях бесплатно.

– Ну ещё бы… – сказала главреж. – Ну, это уже слишком.

Я понял, что дело может выгореть.

А дальше мы пили чай с американцем и веселились как дети.

– Ну, ты, говноулавливатель, – время от времени говорила мне главреж.

– В каком смысле? – спрашивал я.

– Скоро узнаешь, – сказала мне главреж на прощание.

На улице мой друг сказал мне:

– Знаешь, эта история так мне понравилась, что я, кажется, действительно сделаю вам гастроли. У меня там есть такой человек. Он сможет.

Но на этом я не успокоился.

Вечером следующего дня она пришла ко мне. Я встретил Таню на «Алексеевской». С цветами. Розы были какого-то необыкновенного кремового цвета. Мы шли, держась за руки, как школьники. Она моего роста, ну, может, сантиметра на два ниже, поэтому за руку идти удобно. А под руку идти как-то чопорно.

И вот идем мы, и она, конечно же, спрашивает, говорил ли я с главрежем.

А я ей отвечаю:

– Посмотри, какое солнце, посмотри, как вокруг хорошо, зачем нам говорить о каких-то там главрежах.

Она смеется, она понимает, что я дурачусь. Я часто дурачусь. Наверное, это нехорошо. Наверное, я произвожу впечатление легкомысленного человека. Конечно, когда человек серьёзен, не улыбается и молчит, он кажется очень умным. Вот, бывает, в компании или на худсовете кто-то один молчит, как сыч, и давит всех своей многозначительностью. А отчего он молчит? Может, оттого, что ему сказать нечего. Дайте, дайте ему слово. И вы увидите, нет, услышите, он повторяет то, что до него уже сказали. Повторяет чужие мысли. Но жутко многозначительно. Я не могу говорить прямо, что дважды два – четыре. Для меня это неинтересно. Тем более что может случиться, что пять. А можно сказать столько, сколько восемь разделить на два, и так далее. А она, Таня, понимает, что я дурачусь.

Она спрашивает:

– А вы меня дома не изнасилуете?

– Нет, – обещаю я, – я к вам вообще не прикоснусь… первые пять минут.

Мы идем по улице Ново-Алексеевской.

– Далеко ли ещё? – спрашивает она.

– Рядом. Вот там, метров через восемьсот, песок начнется, там в прошлом году двоих ограбили. Но по лесу недолго, минут двадцать, не больше. А потом по пустырям, небольшая свалка, и мы дома.

Она смеется, она понимает, что я дурачусь. А навстречу идут соседи, то и дело здороваются со мной, и понятно, что где-то здесь я и живу.

Мы поднимаемся на восьмой этаж, и вот она, наша двухкомнатная. У меня комната – восемь метров, есть ещё соседка Дуся. Ей всё, связанное со мной, интересно. Когда-то Дуся претендовала на меня. Причем настолько активно, что пришлось ей сказать:

– Дуся, у тебя слабое здоровье, и я боюсь, что близкие отношения со мной вредно отразятся на этом самом здоровье. Принеси, пожалуйста, справку от врача.

И что вы думаете, Дуся принесла справку, в которой было написано, что ей можно жить половой жизнью. Пришлось выкручиваться. Я сказал:

– Дуся, тут написано вообще можно, а ты принеси справку, что можно именно со мной.

Поняв беспочвенность своих притязаний, Дуся простила меня, и мы подружились. За небольшую плату она даже готовила мне.

Дуся не очень любит, когда ко мне приходят девушки. А уж эта девушка настолько хороша, что даже Дуся чувствует, что слегка уступает ей в женственности.

Мы сидим в моей восьмиметровой комнате. Я получил её не так давно и очень рад этому. Ведь я иногородний, и даже эту комнатушку получить забесплатно было очень нелегко. Однако помогли люди добрые.

Мы пьём вино.

– Вот уже двадцать минут прошло, – говорит Татьяна, – а вы ко мне все ещё не пристаёте.

И тут я ей выкладываю, что главреж согласна.

Она кидается мне на шею, и мы оба падаем на мой единственный диван. И наконец-то мы можем поцеловаться как следует. А вот тут на самом интересном месте Дуся стучится в дверь и объявляет, что кушать подано.

Я её научил этому «кушать подано», научил на свою шею. Мы не отвечаем, но через пять минут она стучится снова:

– Стынет всё, что кушать подано.

Мы идем есть, так и не дойдя до самого интересного. Когда мы возвращаемся и я снова обнимаю Татьяну, она говорит:

– Давай не будем здесь. – Она так это тихо и жалобно говорит, что перечить ей невозможно.

И поскольку больше здесь, в моей комнате, заняться нечем, я начинаю придумывать, я говорю:

– Актриса должна быть известной. – Татьяна не возражает. – Актриса должна быть популярной, то есть её все должны знать. – Она и здесь не возражает. А что ж тут возражать? Ясно. Должна. Кто ж с этим поспорит. – А сколько людей приходит в театр на спектакль? Будем считать, тысяча. Значит, в месяц твоей красотой и талантом могут любоваться максимум десять тысяч человек. Чтобы тебя узнала страна, должно пройти лет сто. Да и то если предположить, что и с Дальнего Востока все приедут в ваш театр. – Она не спорит. – Значит, тебе надо дать возможность как можно большему числу зрителей лицезреть эту неописуемую красоту. – Она смеётся. – Что сегодня может дать максимальную известность? – задаю я риторический вопрос и сам же на него отвечаю: – Кино или телевидение. Кино отпадает, потому что у меня пока что нет друзей в Голливуде, а наше кино почти не смотрят. Остаётся телевидение. Вот туда мы и направим свои стопы. Согласны ли вы стать знаменитой телеведущей без отрыва от театра?

– Согласна, – отвечает Татьяна.

– Ну что ж, давай сделаем первый шаг по пути славы.

– Какой же этого шаг? – спрашивает Татьяна.

– Выпьем за то, чтобы ты стала знаменитой.

И мы этот первый шаг сделали.

Мы ещё долго шагали в этот вечер по пути к славе. До тех пор, пока не кончилось вино в бутылке. А потом даже присутствие рядом за стеной Дуси не помешало нам сделать то, ради чего мы и пришли ко мне домой.

А дальше я развил бурную деятельность. Уже на другой день я поехал к одному своему другу, который занимал высокий пост на телевидении. Мы с ним когда-то учились на Высших сценарных курсах. Потом он в своей республике стал телекомментатором, затем министром телевидения. Когда приезжал в Москву, мы с ним встречались, я даже помогал ему своими связями. Теперь пришла пора и ему помочь мне. Я попросил у него всего десять минут экранного времени для моей подруги. Сказал, что рубрику придумаю сам. Тогда ещё не те времена были, когда минута рекламы стоила пятнадцать тысяч долларов. Тогда она вообще никому, кроме народа, ничего не стоила, и нужны были интересные передачи не по коммерческим ценам. Вот я и предложил рубрику в утреннюю передачу. Время, конечно, не ахти, не прайм-тайм. Однако с утра люди пьют кофе, автоматически смотрят телевизор, скорее всего, подругу мою и заметят. А идея моя была проста, как мычание. Она, моя Татьяна, должна была брать интервью у интересных мужчин. Предположим, Ширвиндт, Державин, Киселёв и так далее. А интервью должны были быть на одну и ту же тему: «Ваше отношение к женщинам». Какие нравятся, какие нет. Что нравится, что не нравится, и в конце какая-нибудь забавная история. И всё. Десять минут. Скажите, какая женщина, увидев такое интервью, переключит телевизор на другую программу?

Это сейчас, что ни включишь, обязательно попадешь на интервью. Одни говорящие головы. Один спрашивает, другой отвечает. Сидя, стоя, лёжа на диване. В комнате, на улице, у памятника, под деревом. И говорят, и говорят. Одни и те же вопросы. Одним и тем же людям. А тогда, в начале 90-х, этим интервью ещё не заполнили телевидение. Вот мы и должны были попасть этой рубрикой в десятку… Понятно, что не передача, а рубрика, впрочем в двухчасовой новостной программе, среди клипов и событий. Однако надежда выиграть была. И название рубрике дали простое, но запоминающееся: «Поговорим о женщинах».

Татьяне я сказал:

– Ты должна с ними так разговаривать, будто влюблена в них с детства. Я тебе даже больше скажу, смотри на него так, будто хочешь его соблазнить. Пусть у телезрителей будет ощущение, что сразу после передачи вы пошли ложиться в постель. И будут говорить про тебя «вот б…», и будут смотреть.

– Но я не хочу, чтобы про меня так думали, – сказала она.

– Тогда не будут смотреть, – сказал я.

Если просто разговор незаинтересованного человека, тогда это неинтересно.

– А что, если… – говорит Танюшка, – а что, если…

Вообще-то я не люблю актерских мыслей, мне кажется, что они всегда чужие.

– Так что «если»?

– А что, если в конце показать их жён. Дать им по одной-две фразы. После того, что наговорили эти красавцы о своих высоких требованиях к женщинам, показать, какие у них жёны.

– Толково, – согласился я. – В этом есть крючок, на который можно ловить.

– Однако, – говорит она, – есть маленькая сложность. Кто из этих красавцев, и так знаменитых, будет терять время на малоизвестную актрису в неизвестной пока передаче? Посуди сам: зачем Ширвиндту при его славе терять время на такую ерунду?

– Во-первых, если он тебя увидит, он не сможет отказаться.

– По телефону меня не видно, – резонно возразила она.

– А во-вторых, сначала пойдём по знакомым, а потом, когда рубрика запомнится, никто уже отказываться не будет. И самое главное, чтобы рубрика шла каждый день и в одно и то же время – в этом залог популярности.

– Старик, – сказал мне мой высокопоставленный друг, – не наглей, раз в день никак не получится. Давай сначала раз в неделю, а там посмотрим.

Ну что ж, спорить не приходится, мы начали с малого.

Через одного знакомого вышли на Киселёва. Татьяна с ним встретилась в баре «Останкино». Я сидел неподалёку за соседним столиком, а она с ним разговаривала. Кандидат он был, на мой взгляд, не очень подходящий для первой передачи. Нет, он, конечно, мужчина интересный, популярный, но плохо то, что телевизионщик находится внутри жанра. Но это было её желание, и я согласился. Выбора особого пока что и не было. Прямо никто из знакомых не отказывал, но вежливо уклонялись. Киселёв так Киселёв.

Я делаю вид, что сосредоточенно что-то пишу. На самом деле я весь внимание. Я слежу на ними вот уже минут двадцать и просто выхожу из себя. Нет, я не думаю, что она заведёт с ним шашни, это было бы слишком, но она с ним так кокетничает, так на него смотрит, что мне становится не по себе. Он отходит к стойке, приносит кофе, коньяк, и они сидят и сидят, он такой заинтересованный, она такая увлечённая.

Вот тут-то до меня стало доходить, в какую ловушку я сам себя затащил. Ведь она теперь будет встречаться с мужчинами, которые интереснее меня, они красивее, популярнее, женщины вешаются им на шею. В чём же мое преимущество? В том, что я ей помогаю, участвую в её судьбе, я её друг, у нас общие дела. Хватит ли этого для удержания её возле себя? Не знаю. Знаю только, что эти сорок минут мне показались вечностью.

Когда они наконец расстались и Татьяна подошла к моему столику, я не смог скрыть своего раздражения. Вернее, смог, кажется, скрыл, но всё же спросил:

– О чём можно столько времени говорить?

– О женщинах, естественно, – ответила она.

Зачем, спрашивается, мне задавать вопросы, на которые я знаю ответы.

– Он, конечно, понял, что я тебя жду?

– Он спросил: «Это следующий участник передачи?»

– А что, он меня знает?

– Знает. Он вообще очень толковый парень. Я ведь его и раньше здесь, на телевидении, встречала. И он меня видел. У него всегда был такой вид, будто он ждёт, что я к нему сама подойду.

– А почему у него могли возникнуть такие мысли? – поразился я её логике.

Она помолчала, а потом сказала:

– Ты тоже толковый, ты тоже подумал правильно.

Меня эта фраза поразила. Я всё время думал, что она не слишком острого ума женщина. Да и зачем, если она такая красивая! Впоследствии я убедился, что она при некоторой бытовой бестолковости иногда так поражала меня своей догадливостью. Это чисто женское и ещё актёрское, основанное на интуиции. Актёры – они психологи, а особенно – актрисы. Они доходят до нужной мысли не логикой, а какими-то сверхчувственными путями. Не умом – нутром.

Первая передача получилась не лучшей. Вроде бы всё на месте. И Татьяна хоть и была несколько скованна, но ела Киселёва глазами. Снимали у него дома. И я, естественно, потом спросил:

– А кто ещё был дома?

– Не волнуйся, – ответила Татьяна, – жена была и целая съёмочная группа.

– Не волнуюсь, – ответил я.

Снято всё было прилично. Но человек он, этот Киселёв, такой серьёзный, и во всех его ответах столько осторожности, будто он вообще ни на кого, кроме жены, не смотрит, а когда смотрит, то не видит. Жену показывать он отказался категорически, на что имел, конечно, полное право. Вот так всё и получилось – недосказано, недоговорено, истории забавной нет, и жену Киселёва зрители не увидели. И очень всё серьёзно. Нет необходимой для такой рубрики легкомысленности.

Зато дальше всё пошло прекрасно. Артист Андрей Соколов, красивый, интересный. Покатался с Татьяной на скутере. Оба они хороши были в этих водонепроницаемых костюмах – на скорости, в брызгах. Она обнимает его, сидя за его спиной, на скутере. А как иначе можно ехать на такой скорости? Они быстро подружились. Татьяна сама его пригласила на съёмку. Они были знакомы и раньше. Вот к Андрею я её почему-то не ревновал. Может, оттого, что они были знакомы и раньше. А может, оттого, что я не присутствовал на съёмке. Или привыкать стал? Ну уж нет. Я к этому привыкнуть не могу. И дальнейшие события это подтвердили.

Был день рождения у одного моего приятеля. Человек он известный. Сам сочиняет стихи, сам кладёт их на музыку, сам себе аккомпанирует и сам всю эту чушь исполняет. Однако народу его песни нравятся. И вот решил он, этот любимец публики, свой день рождения отметить публично. Снял зал на триста мест. Наприглашал на эти триста мест друзей, знакомых и незнакомых. Поставил на сцене стол с выпивкой и закуской. И в зале все сидят с выпивкой и закуской. А вести все это празднество предложил мне.

– Знаешь, – сказал он, – солидно как-то. У всех ведущие конферансье, дикторы, а у меня какой-никакой, а писатель, блин.

У него всегда в конце фразы идёт этот самый блин.

И дёрнуло меня посоветовать ему всё это снять на видео. Я-то любительское видео имел в виду, а он пригнал телевизионщиков и решил сделать из своего дня рождения телепередачу. За столом, на сцене, сидели именитые гости: певцы, композиторы, поэт один острил так удачно, что мне просто нечего было делать рядом.

Однако надо было вести, и я вёл. Подруга моя сидела в восьмом ряду, рядом с моим знакомым, богатым иностранцем. Всё шло как никогда удачно. И выступающие были в ударе. И я, вдохновлённый этими глазами напротив (так, кажется, пелось в одной советской песне?), неплохо импровизировал. Телевизионщики снимали, и один оператор уставился своей камерой на Татьяну и всё время забывал, у кого день рождения.

Потом, когда концерт закончился, мы все толпились на сцене, и тот самый оператор, парнишка лет двадцати трёх, подошёл к Татьяне и что-то ей говорил, говорил. Она попыталась отойти от него, но он шёл за ней и всё говорил.

Я не выдержал, подошёл, спросил:

– Всё в порядке?

– Да, – сказала она.

А он всё не отстаёт.

Тогда я не выдержал и говорю ему:

– Вы, пожалуйста, отдохните, успокойтесь, съёмка закончилась, можете идти домой.

Он будто очнулся, посмотрел на меня ошарашенно, понял, что Таня со мной, сказал:

– Извините. – И отошёл.

– Он меня всё время снимал, – сказала Таня, – даже неудобно стало, а потом пристал, просит номер телефона. Говорит, что из-за меня сегодня не уснёт.

– Красота – великая сила! – сказал я. – Телефон дала?

– С какой стати? Нет, конечно.

Потом этот парень через наших общих знакомых достанет её телефон и будет названивать днём и ночью. Она не будет знать, как от него отделаться.

Её муж слышит эти звонки. У них потом скандалы.

– Нужно тебе это? – спрашиваю я.

– А что я могу сделать, – отвечает она, – я ведь телефон ему не давала и ничего не обещала.

Это поразительно, но, думаю, не всё так просто. Сначала она смотрит на этого оператора, она хочет понравиться смазливому мальчику. Она должна победить. А потом она не знает, что делать с этим побеждённым. Он ей не нужен. А он-то этого не знает.

В тот вечер произошло ещё одно событие. После концерта на банкете она мне показала на Андрея Кнышева.

– Помнишь, какая у него была прекрасная передача «Весёлые ребята»?

Ещё бы мне не помнить. Я считаю, что тогда это была единственная по-настоящему телевизионная юмористическая передача. Все остальные только лишь эксплуатировали славу эстрадных юмористов. В этой передаче мало кому известные ребята играли в телевизионную игру и, раскручивая передачу, сами становились популярными. Потом Кнышев куда-то уехал. Говорили, что он работал в Англии. И вот снова здесь, в России.

– Я бы с удовольствием сделала с ним интервью.

– А что мешает?

– Мы с ним незнакомы.

– Пойдём, – сказал я.

И мы пошли знакомиться с Кнышевым.

Я их оставил договариваться, а сам пошёл общаться с народом. Народу было много. Приехали мои друзья из Сибири, приехали создавать какой-то совместный банк. В руках кейс. Как потом оказалось, в кейсе был миллион долларов. И вот так вот, вдвоём, без охраны. Банк создают. Интересное время наступило.

Вечер продолжился у кого-то на квартире. Новорождённый пел, мы пили. Один из моих сибиряков, Женя, оказался рядом с Татьяной. И нет чтобы поухаживать или поговорить, нет, он сразу спьяну попытался обнять её. Я снял его руку. Он снова через некоторое время положил её на Танино плечо. Я снова снял. Он снова попытался положить её на Танино плечо.

Я разозлился:

– Ты руки-то не распускай.

– Извини, – пьяно сказал он. – Я думал, что она с тем иностранцем. А у иностранцев не грех и отбить.

Плохо помню, что там дальше происходило. Помню только, что чуть с кем-то не подрался, и опять из-за Тани. Да что же это такое! Прямо наваждение какое-то. Всё время её у меня пытаются увести. Один подвыпивший бард, которого я знал уже лет десять, ещё по Германии, бабник редкостный, но очень обаятельный, подошёл и пьяно сказал:

– Чего ты гордишься? Ты гордишься, что у неё задница большая, а так нет в ней ничего, ваще.

Я сказал ему:

– Врезал бы я тебе сейчас по физиономии, да ты пьяный, потом даже не вспомнишь, за что получил.

– Ты прав, – сказал он и пошёл по стенке дальше.

В общем, к концу праздника я понял, что проблем у меня с Танюшкой всегда будет предостаточно. Что же это такое? Были же у меня и до неё красивые женщины. Но чтобы так все летели на этот огонёк… Нужны крепкие нервы, чтобы всё это выдержать.

Татьяна встретилась с Кнышевым. Не помню уж, кого она перед ним снимала, но этого Кнышева запомнил как следует.

Я немного поплыл. С одной стороны, мне было приятно, что все так реагируют на неё. С другой – что-то во всём этом было противное. Они все хотели её. Одни выражали это вежливо, другие бестактно, начинали приставать. Я стал вспоминать, а почему я за ней побежал. И вспомнил – она смотрела на меня так, будто я ей очень нужен. И я на этот крючок попался. Конечно же, она и на других смотрит именно так. И не только в её красоте дело. Не первая красавица. Столько ходит по улицам красивых. Никто же не бегает за ними, не хватает за руки.

Впрочем, интересно, что все они действуют по одному и тому же плану, будто чувствуют её слабые места. Они начинают заботиться о ней, предлагают ей работу. Либо сниматься, либо позарез нужен редактор, этому необходим пресс-секретарь, тому – референт для работы с иностранцами. Когда Татьяне в открытую предлагают квартиру и содержание, тут, понятно, она отвергает. Идиотское предложение при живом-то муже, но вот когда предлагают работу, разговор продолжается.

Она всё больше втягивалась в телевизионную работу, сама монтировала, и ей этот процесс очень нравился. Мы с ней иногда встречались, даже довольно часто, но заманить её на госдачу мне не удавалось. А однажды вёз её к ней домой, заехал в аллею Сокольников, хотел поцеловать, она сказала:

– Нет, здесь может проехать муж, не могу.

Я не чувствовал, что её ко мне сильно тянет. Обычно девушки, полюбившие меня, охотно шли на ласку, и скорее я отклонялся от этих ласк, так что меня обычно считали довольно холодным, а тут всё поменялось.

И ещё одно событие произошло. Радостное. В театре начались репетиции. И Татьяне наконец-то дали желанную роль. Удача шла к ней. Я давно заметил, что если я за кого-то болею, принимаю участие, удача идёт в ту сторону. Тому человеку везёт, будто я подпитываю этого человека энергией.

Подруга моя давнишняя, деловая женщина, жутко энергичная Лидия Манучеровна, говаривала:

– У тебя такой поганый характер, что давно бы тебя послала, но, что с тобой ни начнешь делать, всё получается.

Да, Татьяне-то я помогал, а сам тонул всё больше и больше. Сорвался я на Кнышеве. Она сказала, что ездила к нему договариваться, потом на съёмку, потом за кассетами.

Потом так совпало, что времени у неё для меня стало не хватать. Я затосковал. Я помню, как приехал на телевидение, искал её. Не знал, где искать, но искал. Интуитивно шёл по коридорам и так хотел увидеть её. Стою у лифта на четвёртом этаже. Вдруг открывается лифт, и она в нём одна.

– Я не знаю, – говорит она, – почему я нажала на этот этаж, мне ведь надо было на второй.

Я так обрадовался, что не мог скрыть своей радости.

А Татьяна говорит:

– Мы начинаем новую передачу. Сейчас придёт женщина-редактор и спонсор из Ростова.

Для меня времени не было. Я сказал, что подожду.

Я сидел в баре и ждал четыре часа. Я писал ей стихи. Честное слово, приличные стихи, можно было печатать. Я ждал её четыре часа. Никого и никогда я так не ждал.

Она пришла опустошённая. Видно было, что ей не до меня. Она прочла стихи. Сказала:

– Такие хорошие, можно печатать. – Но ей было не до меня.

Я отвёз её домой. По пути она вдруг сказала, что, наверное, всё же любит мужа. Он уехал в Голландию за машинами, и она вдруг поняла, что любит его. Она вдруг поняла, что любит его. Театр абсурда. А кроме того, ей придётся поехать с режиссёром в Ростов к спонсору. Ясно было, что спонсор положил на неё глаз, а без денег спонсора передача не получится. Я понимал, что сильно проигрываю.

Невольно, не желая того, я стал искать виновника своего поражения. Естественно, я искал его не в себе, а в окружающих. Я решил, если он есть, я тут же уйду. Как бы я ни скучал по Татьяне, я бы перестал звонить. Пропал и пропал. Надо было уже сейчас, не находя виновника всех своих бед, перестать звонить. Но на это не было сил. Не хватало воли. Кто ищет, тот всегда найдёт. Я позвонил Кнышеву. Мы никогда не были друзьями, но я к нему хорошо относился и с его стороны никакой неприязни не ощущал. Я сказал ему всё прямо. Сказал, что ревную к нему. Если у них что-то есть, я тут же ухожу.

Он откровенно сказал мне, что девушка Таня – удивительная и в другое время он с удовольствием за ней поухаживал, но сейчас ему не до неё. И в ответ рассказал о своих проблемах. Он влюблён был в какую-то женщину и надеялся, что это взаимно. Так что Таня действительно приезжала за оставленными кассетами, и больше ничего. Я ему поверил.

Вроде можно было бы и успокоиться. Но ничего не получалось.

В какой-то день я договорился встретиться с ней. Я хотел отвезти её в Загорск. Почитал о Троице-Сергиевой лавре, чтобы рассказать Тане и показать эту красоту. Я-то в ней часто бывал. Хотелось поделиться. Я готовился к встрече, как к экзамену.

Она пришла и сказала, что у неё сейчас будет монтаж, но его же не должно было быть! Мы же договорились!

– Внезапно дали монтажную.

Она увидела, как я расстроился, сказала:

– Если хочешь, я откажусь от монтажной, и мы поедем.

Я сказал:

– Не хочу, раз надо работать, иди.

Я задолго до майских праздников предлагал ей поехать в Кисловодск. Хотел показать ей этот замечательный город. Даже билеты взял на самолёт. За неделю до отъезда она сказала, что поехать не сможет. Я сдал билеты.

5 мая у меня день рождения. Я договорился в трёх местах ей на выбор. Вечером она со мной пойти в ресторан не могла. Но так хотелось провести хоть часть этого дня с ней, что я договорился. Во-первых, с одним своим приятелем – он предоставил мне свою шикарную квартиру. В гостинице я договорился по поводу номера люкс. И мой директор освободил мне дачу – так они все ко мне нежно относились. Видно, видели, что я влюблён и мне очень нужно. Директор даже сказал:

– Хочешь, сам выйду её встречать.

Нет, этого я не хотел. Он же не знал, что она терпеть не может этих его дач.

5 мая я, при полном параде, в два часа дня, ведь вечером ей домой, к мужу и ребёнку, я стоял в полной боевой готовности в дурацком чёрном костюме при галстуке, в новой сорочке и вообще во всём новом. В день рождения обязательно в новом.

Стоял я у лифтов в «Останкино» и ждал Татьяну. До этого я уже слегка отметил свой день с телевизионщиками в чьём-то кабинете.

В два её нет. В два пятнадцать тоже. Без пятнадцати три – её всё нет. А мимо всё время проходят знакомые. Дима Крылов спросил:

– Что это ты так вырядился?

– Да так, – говорю, – надо же когда-то.

Ещё кто-то спросил.

Я уже говорю:

– Нельзя прилично одеться, все спрашивают.

Сам в этом жениховском костюме. В руках сумки с едой, с шампанским. На квартиру с девушкой собрался. Дурак дураком.

В три я понял, что больше ждать не могу. Весь издёргался. Побежал искать. В противоположное здание – прямиком в бар. Сидят. Две какие-то женщины, мужик и она. Пьют кофе, что-то обсуждают. Хотел перевернуть столик. Подошёл.

Она сказала спокойно:

– Подожди, пожалуйста, пять минут. Я сейчас.

Отошёл. Сел за соседний столик. Сижу. Весь киплю. Переполнен обидой, гневом, негодованием и так далее. Пять минут показались вечностью.

Она подошла. Я сказал:

– Я жду уже час у лифтов. Я час стоял и ждал.

– А я думала, ты там, в кабинете у телевизионщиков, думала, освобожусь и приду.

Мы вышли из бара в безлюдный коридор.

Я сказал:

– Мы же договорились, что в два часа я буду ждать тебя у лифтов.

– А тут разговор серьёзный, решается судьба передачи.

– Если ты задерживаешься, позвони или подойди к лифту, скажи, что встретимся позже.

– Я думала, ты там, в кабинете, с друзьями.

И тут я заорал. Я так орал, что она побледнела. Я видел, что она испугалась.

Я орал:

– Я что, скотина, которую можно лупить палкой, когда захочется? – Ну, и так далее, и тому подобное.

Она испугалась, сжалась, сказала:

– Извини. Я пойду за сумкой. Подожди меня в машине. Пять минут.

Сижу в машине. Сижу и думаю: «Подняться наверх – три минуты, взять сумку – ещё две, спуститься и выйти ко мне – ещё три. Прошло уже пятнадцать, а её нет».

Наконец-то она появляется.

– Я недолго?

– Недолго.

Мы едем. Меня зациклило. Я не могу остановиться:

– Мы же договорились – в два у лифта. Я стоял, а все проходили и видели, как я стою дурак дураком.

Я не выдерживаю, из глаз вдруг, как у клоуна, брызгают слёзы. Жалко себя стало. Она сидит и молчит. Ещё раз извиняется. Я не могу успокоиться. Она уже не спрашивает, куда мы едем. Она боится о чём-либо спросить. Я еду на дачу. Мы едем. Вот и домик. Спальня, гостиная, кухня. Я раскладываю закуску. Открываю шампанское. Разливаю по бокалам.

Она говорит:

– За твоё здоровье.

Я выпиваю полный бокал, она едва пригубила. Она вообще почти не пьёт.

Мы пошли в комнату, сели на диван. Я попытался поцеловать её.

Она сказала:

– Можно не сегодня? В другой раз.

Вот и всё. Конечно, можно. Мы посидели за столом. Слегка выпили, что-то поклевали. Поехали. По дороге я ей купил цветы. Какую-то игрушку для ребёнка. И вдруг я вспомнил – у меня сегодня день рождения.

Она сказала:

– Извини, я тебе подарок купить не успела. Не было времени выбрать. А дарить лишь бы что не хотелось.

Я отвёз её домой.

На следующий день я смотрел фильм Рязанова. Он пригласил меня на премьеру в Дом кино. Пустячок, а приятно. Он очень приличный и отзывчивый человек. Умница. И при этом нет слишком серьёзного отношения к себе, с которого начинается, по словам Трифонова, деградация. Кино такое. Писатель влюбляется в кассиршу сберкассы. Она замужем за деловым. Писатель и кассирша полюбили друг друга. Деловой поджигает дверь квартиры писателя. А потом пытается убить и самого писателя. Писатель у нас с вами есть. Любимая женщина тоже, и крутой муж присутствует. Правда, ситуации разные. Но я, естественно, всё перекладываю на себя. Но там писателя любят, а здесь – не очень.

Была некоторое время назад история, когда крутой муж был в командировке, а я наговорил чего-то лишнего на автоответчик и сильно волновался, чтобы крутой муж не услышал. Потому что он, по рассказам Татьяны, ревнив, во всех грехах её подозревает, хотя и не очень обращает на неё внимание. Да как-то пронесло. То ли не записалось, то ли не прослушал.

Обиды мои копились, и я вдруг позвонил Татьяне и, нагрубив, швырнул трубку. Вроде бы и всё.

На другой день позвонил мне приятель и пригласил на какую-то тусовку «Бизнес плюс культура». Всё происходило на даче Горбачёва. Кого только не было. Как говорится, «крутая тусовка». Выступали наши певцы, поющие в театрах Европы. Фуршет. Артисты. Танцы. Какая-то симпатичная девица лет восемнадцати пригласила меня танцевать. Я ей был за это чрезвычайно благодарен. Сказал:

– Вы своим приглашением помогли мне в непростое для меня время. Если я ещё нравлюсь восемнадцатилетним, значит, не всё ещё потеряно.

К концу вечера я напился. И помню только, что дарил свою книгу главе администрации Филатову.

До 13 мая я держался. А 13-го у Тани был день рождения. Мы же оба Тельцы. Позвонил ей, извинился за грубость, поздравил. Более того, сказал, что приглашаю её отпраздновать день рождения. Она сказала, что будет праздновать с мужем.

Я позвонил снова на следующий день. Таня рассказала, что вчера муж устроил ей настоящий праздник и подарил именно то, о чём она мечтала. Я предложил встретиться, она сказала, что ей надо с ребёнком в поликлинику. Я услышал, просто почувствовал, что она лжёт. Больше того, я понял, где я её увижу, и поехал в «Останкино».

Уже через десять минут я увидел её в вестибюле.

– Ребёнка не жалко впутывать во враньё? – спросил я.

Она смешалась, стала что-то сочинять. Я громко что-то сказал. Она попросила говорить тише, а то люди оборачиваются. Я был взбешён. Мы отошли за раздевалку, и тут я произнёс зло и пафосно свой дурацкий монолог о том, что не позволю унижать себя, врать себе и т. д. Вдруг она совершенно изменилась. Лицо её стало злым, она посмотрела на меня враждебно и сказала что-то оскорбительное, чего я не могу вспомнить, в такой я был ярости. И тут я совсем сорвался с резьбы и со всей злостью, какая только была во мне, тихо сказал:

– Будь ты проклята!

Она пошла от меня, я догнал её и сказал:

– И больше не звони мне.

На что она ответила:

– И не дождёшься!

Разошлись.

Собственная пафосность и идиотизм последних моих фраз совсем подкосили мою нервную систему. Я поехал в церковь и повинился батюшке в том, что проклял женщину. Я просил прощения у Бога, а у неё просить уже было невозможно. Она бы просто не стала меня слушать. А я ей и не звонил. Всё, отзвонился.

Я потерпел сокрушительное поражение. Я был полностью разгромлен.

А как всё хорошо начиналось. Первый поцелуй у пруда. Её широко раскрытые глаза. Оружсейная палата, и мы в ней, взявшись за руки. В какой-то момент всё это изменилось. Я сам всё испортил. Испортил своей ревностью. Своим страхом потерять её. Своим желанием контролировать все её поступки. Несвобода давила на неё. Это я сейчас всё понимаю. А тогда… Я только хотел видеть её все время. А она, должно быть, не всё время хотела видеть меня. Наверное, вначале хотела видеть. Но моё давление, мой бурный темперамент, то непрерывное внимание. Как говорил один мой знакомый своей жене:

– Вера, тебя слишком много.

Вот уж действительно, «чем меньше женщину мы любим…». Вот и закончилась первая часть моего романа. Первая, но не последняя. Продолжение следует. Ждать этого продолжения пришлось целых восемь месяцев.

Когда мне стало совсем плохо, я побежал к своему другу-врачу. Врач он уникальный. Естественно, он окончил медицинский институт. Параллельно Гриша изучает нетрадиционную медицину. Чего он только не изучал. Курсы иридодиагностики, экстрасенсорики, рефлексотерапии, астрологии. Последнее, оказывается, тоже нужно при иглоукалывании. Мало знать точки и ставить иголки по этим точкам, надо, оказывается, ставить их в соответствии с временем года, суток и расположением светил и днём рождения пациента. Потом он изучал метод Долля, затем увлёкся гомеопатией, травами. И наконец, они вместе со своим другом-физиком изобрели какой-то прибор, который позволяет по точкам определять, годится пациенту именно это лекарство или нет. Раза четыре в году Гриша ходил на семинары, в основном гомеопатические. То приезжает гомеопат из Бельгии, то из Греции, то из Франции. Но особенно Гриша любит какого-то знаменитого на весь мир греческого гомеопата и раз в год ездит к нему на семинар, который проходит на одном из греческих островов. Лечит Гриша без догм, может и иголки поставить, и травами, и гомеопатией, и даже иногда антибиотики он тоже себе позволяет выписать. Но это уж совсем в исключительных случаях.

А самое главное, мой Гриша – он уникальный человек. Он ни с кем не ссорится. Он никому не делает и не желает плохого. Он лечит двенадцать часов в сутки, он строг как врач и может так сказать, что и не возразишь, и отчитать может тихо, спокойно и очень внушительно. И не дай бог кому-то Гришу обидеть, потому что Бог Гришу бережёт.

Вот к этому Грише я и поехал. Я рассказал ему всё о своих отношениях с Татьяной. О том, что она меня бросила. Я за последний месяц похудел килограммов на шесть, я плохо спал, у меня совершенно расстроились нервы, и ещё в области солнечного сплетения у меня сосало, будто от страха. Не могу даже точно объяснить, но ощущение препоганое.

Гриша всё это выслушал и спросил:

– А она такая вялая, вязкая, да? Как было-то?

Я говорю:

– Точно. Именно так. Она и говорит так вяло: «Всё плохо, все предают, что делать, не знаю». Когда ни спросишь – всё плохо. Но иногда она сидит в театральном буфете – тоскливая, вялая. Я подхожу к ней, начинаю говорить, возьму её руки в свои, говорю, говорю. И она оживает. Появляется румянец на щеках. Но я раньше, когда были хорошие отношения, не чувствовал, что она забирает у меня энергию.

Гриша сказал:

– Теперь всё переменилось. Худеешь ты вот от чего. Вот здесь, – он показал на солнечное сплетение, – находится, – не помню, как он назвал какую-то чакру, – и здесь же поджелудочная железа. Ты посылаешь ей энергию, а назад не получаешь. Она, Таня, для тебя закрыта энергетически. Нет ответа, потому что не хочет с тобой. И ты не получаешь энергию, а только тратишь её, причём сильно, поскольку у тебя сильное чувство. И тем самым нарушается работа твоей поджелудочной железы.

Дальше Гриша на своём аппаратике проверил по точкам свои теоретические предположения. Всё сошлось. Он дал мне какие-то зёрнышки. И мы разошлись. На прощание он мне сказал:

– Держись от неё подальше.

А я и держался. Не могу сказать, что, приняв курс зёрнышек, я сразу почувствовал себя хорошо, нет, я ещё долго приходил в себя. Но я знал, что нахожусь на верном пути.

Сначала я уехал в какой-то пансионат. Там была пьянка и гулянка. Я пытался сходиться с женщинами. Вообще-то это средство не для всех. Думаю, лучше перетерпеть, а потом уж в кого-нибудь влюбиться. А так начинаешь какие-то случайные романы, а от них одна тоска. Не увлекаюсь, думаю про Татьяну.

В общем, разврат как-то не получался и не помогал. Пьянка тоже. От пьянки хотелось плакать. А плакать пьяными слезами совсем противно.

У меня есть приятельница – Лина Вовк. Она, когда выпьет, начинает плакать. Я ей так иногда и говорю:

– Приезжай, выпьем, поплачем.

Но это так, к слову.

Вернулся я в Москву. Когда шёл в театр или на телевидение, сердце замирало. Прохожу по вестибюлю «Останкино», она стоит. Я даже не повернул голову в её сторону. Она смотрит на меня, я это вижу боковым зрением. Я даже не поздоровался с ней.

Но чего мне это стоило! Сердце колотилось ещё минут пятнадцать.

Передача её, не знаю даже почему, заглохла. То есть передача по-прежнему была, но уже без её рубрики, без интервью с красавцами. Что-то у них не сложилось. Но я её, Татьяну, на телевидении встречал по-прежнему. И каждый раз у меня начинало колотиться сердце. И я после встречи долго не мог успокоиться.

Однажды я её заметил в вестибюле, в бюро пропусков. Она была с каким-то мужчиной, потом появился их спонсор со всеми мыслимыми следами порока на красивом лице. Чего только я не увидел на его лице от собственной неприязни. Дай ему Бог здоровья. Это сейчас я так думаю, а тогда… Он мне был настолько отвратителен, что я этого чувства не могу забыть до сих пор.

Мы шли с моим давним приятелем – толстяком Лёней.

– Вот она, – показал я ему Татьяну.

– Красивая, – сказал он.

Мы вышли на улицу. Теперь я наблюдал за ней из-за окна. Она встретила одного мужчину, потом спонсора. Толстяк посмотрел на её перемещения, потом на меня и сказал:

– Не дай бог так попасть.

Это точно. И всё время у меня вертелась в голове строчка Пушкина «Не дай мне Бог сойти с ума».

Приблизительно в это же время, то есть месяца через полтора после разрыва, я познакомился на улице с молоденькой симпатичной женщиной. Разговорились. Я спросил её, кем бы она хотела стать. Она училась в строительном институте, но счастье строить вентиляционные сооружения ей не улыбалось. Когда-то она ходила на дубляж фильмов, ещё в школе пригласили. Несколько лет она этим подрабатывала.

Я спросил её:

– А не хотите попробовать стать диктором? – Очень хотелось доказать что-то Татьяне. – Вы, – продолжал я, – хорошенькая, говорите правильно. Давайте попробуем.

– Попробуем, – сказала она.

Мы попробовали. Она оказалась жутко сексуальной. При внешней замкнутости – полная внутренняя раскрепощённость. Причем казалось, что ей это и не особенно было нужно. Но раз надо, значит, надо.

Я попросил её написать пару этюдов, чтобы понять, может ли она хоть что-то написать. Она написала замечательно. С юмором и хорошим языком.

Она ходила на работу к моему приятелю. Но сделать из неё ничего было нельзя. У неё не было главного – честолюбия. Она была аккуратной исполнительницей и не более того. Не получается, ну и не надо. Я не хотел бы рекомендовать своим друзьям кого-то, кто сам не добивается. Она не добивалась. Не было у неё этой хватки, благодаря которой и добиваются результатов в любом деле. Может быть, и есть люди, которым подфартило, и вот так, без особого труда, они стали знаменитыми. Но я таких не встречал. Наоборот, как правило, видел, как талантливые люди отвоёвывают пядь за пядью своё жизненное пространство. Карабкаются, срываются, снова лезут вверх. Нет, не получилось у меня на примере этой девушки что-то доказать Татьяне.

Кстати, о Татьяне. Мысли о ней всё время крутились в моей голове. Я всё время разговаривал с ней мысленно. Ругался с ней. Спорил, доказывал, злился. Вообще-то мне надо было благодарить Господа за то, что она меня бросила. Надо было принять эту ситуацию. Конечно, обидно, противно, досадно. Но надо же понимать – сам виноват. Сотворил её до кумира. Всё должно быть в меру. Даже если очень любишь, никого силой не удержишь. Ничью свободу нельзя ограничивать. Ведь я не дам ограничивать себя. Вот теперь-то я всё понимаю. А тогда? Я встречал её на телевидении и в театре. Я проходил мимо. Вот она стоит слева. Такая же красивая и вредная. Теперь она казалась мне очень вредной. Она стоит и смотрит в мою сторону. Лицо злое. А я, не оглянувшись и не поздоровавшись, прохожу мимо. И сердце колотится. И думаю потом о ней, думаю. Когда мы расстались, я несколько дней не мог есть. Спал по три-четыре часа в сутки. Я всё время думал о ней. Это были мучительные мысли. Столько обид. Прости, Господи, эти обиды. Я не понимал, что это лечение моё, посланное мне свыше. «Тоскливо жизнь моя текла, – так, кажется, пел генерал из оперы, – тоскливо».

Однако где-то через месяц после расставания стало полегче. А месяца через полтора появилась эта молоденькая и симпатичная. Отношения с ней были странные. Я знал, что у неё есть какой-то парень, который пьёт, а она хочет его бросить. Она очень хотела замуж и даже призналась, что с удовольствием вышла бы за меня. Я сказал, что никак не могу.

Тогда она сказала:

– Сами не можете, познакомьте меня с каким-нибудь симпатичным и приличным человеком.

Увы, вокруг меня таковых на этот момент не оказалось. А если бы и были, я не стал бы подкладывать им такую подлянку. Или он ей не понравится, или она ему, а виноват буду я.

Так мы с ней и встречались. Иногда куда-то ходили – в театр, на концерт. Я ей, естественно, подбрасывал деньжат. Когда забывал сделать это, она мне напоминала, но с юмором:

– Надо помогать бедным студенткам.

Потом она сама познакомилась с каким-то парнем и стала с ним встречаться. Однако со мной она не порывала. Быстро поняла, что с тем претендентом нет будущего, бросила его и стала искать следующего. Вот такая была целеустремлённая девушка.

Она мне постоянно врала, но мне это было безразлично. Да и понять я не мог, зачем ей мне врать, если я ничего от неё не требую, ни верности, ни постоянства. Встречались мы всё реже и реже, как вдруг она приехала советоваться со мной. Нашёлся какой-то тип лет тридцати двух, владелец коммерческих палаток. Она там у него подрабатывала. Он в неё влюбился и предложил замужество.

Мне снова стало интересно. Мы снова стали встречаться.

Вот так, влача это жалкое существование, я и доехал до марта месяца. Как пелось в одном романсе, «без слез, без чего-то ещё и без любви».

Однако любовь-то была. Никуда она и не девалась. Жила себе тихонечко и жила «в моём сердце…» и так далее, вы, наверное, помните слова этого бессмертного романса.

Однажды, когда я думал, что всё у меня уже нормально, что забыл я Татьяну начисто, а прошло уже восемь месяцев, как мы расстались, и вот, утром, читаю я в газете «Вечерняя Москва» гороскоп: «Тельцу предстоит встреча, которая заставит усиленно биться его сердце».

Вообще-то я на эти гороскопы не обращал никогда никакого внимания. И вдруг тут обратил. Вот, думаю, сегодня оно и произойдёт. Сегодня я её встречу, и как-то особенно встречу. И уже заранее волнуюсь. А ехать мне как раз сегодня на телевидение. Приехал. Прошёл мимо лифтов и понимаю, ещё нет, ещё не встречу. Зашёл в правый коридор, посмотрел, как там бананы продают, и сам себе сказал:

– Нет ещё. Рано.

Вышел из коридора, прошёл и ларьки, не вижу её у ларька, а себе говорю, или кто-то мне говорит:

– Вот теперь встречу.

Подхожу к ларьку. Она! Я ей говорю:

– Здравствуйте, я сегодня в газете прочитал: «Тельцу предстоит встреча, волнующая встреча».

Она говорит:

– Я ведь тоже Телец, значит, и мне эта встреча предстояла.

Мы пошли в бар. Я взял кофе, бутерброды. Сели за стол.

Я спросил:

– Как вы живёте, Таня?

Она сказала:

– Плохо, – и заплакала. – Ты не представляешь, что это был за год. Ты меня проклял.

Я, конечно, её успокаивал. Рассказал, что тут же побежал в церковь и покаялся. И вообще молился за неё каждый день.

Что же у неё было? Ребёнок болел, сама болела, на работе чёрт знает что. Рубрику давно прикрыли. Единственная радость – пьесу всё-таки ставят. Вот это была новость. Мою пьесу ставят, а я об этом ничего не знаю.

– Ставят, – продолжала она. – Частная антреприза. В нашем театре ничего не вышло.

Это я знал. В моем любимом театре давно изменились планы. Вместо моей пьесы ставили какую-то другую. А мою «красавицу» уже ставят в другом театре. Набрали не самых плохих артистов. На главную роль пригласили популярного, известного всей стране артиста. На женские роли тоже двух прекрасных актрисуль. И Татьяна в роли горничной. А почему же мне ни слова? Наверняка какие-то денежные дела. И вот сидим мы с ней. Она перестала плакать. Лицо её по-прежнему прекрасно. Тот же милейший овал. И глаза совсем не злые, огромные детские глаза. Падающие пшеничные волосы.

– Ну а что в личном плане?

Я ей рассказываю про Наташеньку, которую я хотел сделать телеведущей. Она поняла мой план, улыбнулась.

Теперь настала её очередь, и она сказала:

– Пока тебя не было, я влюбилась.

Это естественно, что-то в этом роде должно было произойти. Девушка красивая, почти свободная, ищущая.

– У нас с ним ничего не было. Один раз сидели в машине. Один раз поцеловались. Вот и всё.

– И кто этот счастливчик?

– Один режиссёр, а кто, я не скажу. Тем более что ничего между нами нет и, скорее всего, не будет. Мы не встречаемся, но я в него влюбилась. Вот и всё. Вся моя жизнь. С мужем совсем плохо. Смотрит на меня волком. Всё время кричит на меня. Один раз чуть не ударил. Представляешь, если он меня ударит, что от меня останется? Ребёнка жалко. Всё это у него на глазах.

Так мы и поговорили. Отвёз её домой. Ехал назад и думал: «Что же теперь делать? Ну, влюбилась в кого-то. Это, конечно, ерунда. Да ведь и я к ней теперь отношусь иначе. Не дрожу при встрече».

– Видишь, – сказал я ей, – оказалось, что у меня всё же есть воля. Не бегал за тобой, не унижался, не звонил.

– А я и не сомневалась в этом.

Конечно, я унижался до какого-то предела. Но потом удержало меня моё презренье. Так, кажется, у Есенина. Но оказалось, что любить её я не перестал. И надо было чётко понять, что делать дальше. Как себя вести. Я решил, что умный мужчина – а я себя таковым наивно считал – способен покорить женщину своей мечты. Это тот случай, когда я должен выложиться и во что бы то ни стало добиться её любви. Я должен стать ей необходимым. Она должна привязаться ко мне так, чтобы дня без меня не обойтись. Я должен каждый свой шаг, каждое своё слово продумывать. Она влюблена. Пусть. Я пережду. Я перетяну её на свою сторону. Судя по всему, тот режиссёр не пылает любовью к ней. Значит, скоро и её влюблённость закончится. Она бы не плакала, если бы всё у неё было хорошо.

Я решил попробовать сыграть в эту игру. Я звонил ей очень редко.

Я поехал в театр, где ставили мою пьесу. Естественно, всё дело было в деньгах. Они хотели поставить пьесу, а потом сыграть на моих авторских чувствах. Режиссёром оказалась женщина, так что сразу отпали подозрения, что это тот самый режиссёр. Я заключил с ними договор. А антрепренёром оказалась тоже женщина, жуткая хохотушка, но уже имела опыт всяческих постановок. Шли репетиции, иногда я приходил. Никаких замечаний не делал. Если Татьяна спрашивала что-нибудь, только тогда давал советы. Герой у нас был хорош. Даже странно, что он решился пойти в этот проект. Но, видно, рассчитывал на деньги.

Однажды Татьяна с подругой собрались поехать к Зайцеву в Дом моды, на представление.

– У нас всего два билета, – сказала она.

Я подвёз их и проводил в Дом моды. Случайно в вестибюле оказался сам Зайцев. Мы расцеловались. Когда-то в молодости я брал у него интервью, и иногда в театре мы встречались на тусовках.

Я старался понравиться Таниной подруге и, кажется, преуспел.

Зайцев сам проводил нас в зал. Таня усердно стала уговаривать меня остаться. Ход её мыслей был примерно таков: через меня можно было у Зайцева что-нибудь купить со скидкой. Да ведь и домой я наверняка потом отвезу.

Но я сказал:

– Мавр сделал своё дело, я вас привёз, теперь могу и удалиться. – Я чувствовал, что разрушаю едва возникшие планы. Да и подружка так хорошо смотрела на меня. Однако я сделал вид, что очень занят. – Тем более вы ведь не рассчитывали на мою компанию. И третий билет я так и не достал, – со смехом сказал я, – так что всего хорошего, я поехал.

На лице у Татьяны сплошное разочарование, теперь и домой придётся ехать одной. В метро и на автобусе. И мне уезжать не хотелось. Но игра есть игра.

Я её никуда не приглашал. Мог после репетиции отвезти домой. Я видел, за ней никто не приезжает. У неё своя жизнь, у меня – своя.

На репетициях она нервничала. Наверное, оттого, что впервые играла в таком звёздном составе. Премьеру назначили на 3 мая.

И вдруг в начале апреля запил наш «красавец», и премьера практически накрывалась.

– Знаешь, – сказала мне Татьяна, – в Лейкоме сейчас свободен один. – Она назвала знаменитую фамилию. – Я с ними отдыхала в Сочи и подружилась. Они там наперебой ухаживали за мной. Потом я к ним в театр ходила. К ним же не попадёшь. Он бы подошёл и по известности, и по таланту.

– Вот и предложи.

– Нет, я не могу, кто я такая. Ты драматург, ты можешь. А я тебе только телефоны могу дать.

Одного из двоих знаменитых из этого театра я знал. Когда-то совсем молодыми мы с ним выступали в Клину. Он тогда снялся в первом своем прогремевшем фильме. Я тогда печатался в «Литературке», учась во ВГИКе, и тоже выступал. И вот выступили мы с ним в Клину, туда-то нас привезли на машине. А назад, как водится, отправили домой на электричке. Ехали мы с ним и беседовали. На него уже внимание обращали случайные пассажиры. Даже кто-то у него автограф взял. Фильм, кажется, «Щит и меч» назывался. Я этот фильм не видел, поэтому мне особенно интересно было наблюдать возникающую популярность. Артист был красив, мил и интеллигентен. Очень обаятелен. Впоследствии он сыграл замечательные роли на мировом уровне. Особенно мне у него нравятся «Полёты во сне и наяву». До чего же он там хорош! Та первая встреча у меня будто вчера произошла. Не знаю, помнит ли он. Мы были оба молоды, в самом начале нашего пути. И так мы хорошо там разговаривали. Теперь он суперзнаменитый артист. А я всего лишь известный сценарист. И меня это вполне устраивает. Я благодарен Всевышнему за свою судьбу. И радуюсь тому, что мой тогдашний знакомый стал таким известным.

В последнее время он смотрел на меня уже довольно отстранённо. И в этом ничего удивительного. У нас нет точек соприкосновения, и столько людей теперь вокруг него. Вряд ли он при своей знаменитости согласится играть в моей пьесе. Я позвонил.

– Он на съёмках, – сказала жена.

На этом разговор закончился.

А вот второй, тоже знаменитый артист. Он как раз и согласился. Я поехал к нему в театр. Пьеса ему понравилась. Он сам деловой, быстро договорился с продюсером о деньгах. Причём очень жёстко поставил свои условия и тут же включился в репетиции. Всё на сцене ожило. Вот что значит – хороший актёр. При нём все заиграли иначе, лучше, вдохновеннее.

Когда он сходил со сцены, то становился другим, опустошённым и скучным. Я знал, что некоторое время назад он разошёлся с женой. Но никогда с ним об этом не говорил. Чувствовал, что ему это неприятно. А может, огромное количество поклонниц, от которых он не мог отказаться, опустошили его. Или какая-то болезнь мучила. Не знаю, но оживлялся он лишь тогда, когда был на сцене или за столом, когда мы после репетиции выпивали. Ему просто необходимо было произвести впечатление.

Сначала мы выпивали, и я травил байки один. Наконец он не выдерживал и включался. У него был бойцовский характер, он не мог перенести, что кто-то занимает площадку. Он оживлялся, увлечённо, по-актёрски, с показом рассказывал. Изображал в лицах. Хорошо рассказывал.

Потом мы расставались. Я увозил Татьяну. Она всё больше и больше привязывалась ко мне.

Я не спешил. Я не пытался завлечь её к себе. Мы не целовались. Однажды мы поехали на эти госдачи, погуляли по лесу и уехали. Она сказала:

– Ты доволен, что я помогла найти этого артиста?

Доволен, конечно. Он хорошо работал.

Премьера 3 мая состоялась. Всё было в полном порядке. И полный зал. И цветы. И овации. Артисты раз десять выходили на поклон. И я тоже выходил. Каждой из трёх замечательных актрис я от себя подарил цветы. А Татьяне – со значением. Вложил в букет коробочку с золотым сердечком.

Потом, как водится, был банкет. Наш «красавец» куда-то, как всегда, спешил. Гулянка была в разгаре. Он ушёл, а мы продолжали веселиться. Народу было много. Были обязательные тусовщики, которые почему-то ходят на все банкеты в Москве. Но были и приличные люди. Мои друзья. Врачи: Матянин, потрясающий хирург, профессор Платинский с Дашаянцем, тоже врачи, замечательные специалисты, не дай бог к ним попасть.

Платинский был тамадой. У него десятки самых разных тостов, выдуманных им самим и оснащённых репризами лучших юмористов страны.

Где-то к одиннадцати я стал понимать, что кого-то мне не хватает. Оказалось, Татьяны. Она как-то незаметно ушла. Почему – непонятно. Да разве их, женщин, поймёшь, что им в голову придёт. Нет, она поблагодарила меня и за сердечко, и за роль, написанную для неё специально. Она сказала мне, что это самый счастливый день в её жизни. Она впервые почувствовала себя актрисой. Я помню, в начале банкета она была, а потом, может быть, от того, что внимание было приковано к народным артисткам, она тихо ушла.

Поскольку я давно и твёрдо решил не преследовать её и не донимать звонками, я и сейчас отдал инициативу в её руки. Я не стал звонить.

Она позвонила 4 мая:

– Я помню, у тебя завтра день рождения, я взяла два билета в театр, приглашаю тебя.

– Я никак не могу пойти, соберутся мои друзья праздновать мой день рождения. Если хочешь, приходи в ресторан.

Она помолчала, подумала.

– Нет, я уже настроилась на театр, твоих друзей я хорошо не знаю, тогда встретимся послезавтра и отпразднуем сами.

– Хорошо, – сказал я и повесил трубку.

С ней всегда сюрпризы. В жизни не проводил свой день рождения в театре. У меня уже традиция – друзья собираются. Иных по году не видел. Как же не встретиться? Мы загуляли пятого как следует.

С Татьяной встретились шестого. Пошли в кафе. Заказали, выпили. Она меня поздравила.

– А куда ты делась после премьеры? – всё-таки не удержался я.

– Ты был занят этими актрисами, я уехала.

– Интересное дело. Мы были все вместе. Я ими был занят так же, как и тобой. И вдруг ты исчезла.

– Я не то говорю. – Она замолчала. – Нет, я все-таки скажу, иначе это будет нечестно. Там на спектакле был этот человек… Помнишь, я говорила, что влюбилась в него.

– Режиссёр! Кто же там был режиссёр?

– Я думала, ты уже понял, кто он.

– Нет, я не понял.

– Я уехала с ним.

– С кем «с ним»?

– Ну, подумай, сам сообрази.

– Представить себе не могу, кто там был режиссёр.

– Он не режиссёр.

Она назвала имя нашего актёра-любовника.

Тут уж я замолчал.

– Как же я мог сообразить, если ты его называла режиссёром?

– Нет, это он.

С ума можно сойти. Она моими руками пригласила его играть в нашем спектакле и уехала с ним после премьеры.

– Поэтому он и спешил.

– Да. Он сказал мне, что будет ждать меня у актёрского подъезда. Я не решалась. А потом решилась и поехала. Мы отправились к его другу. Ведь он женат. Потом друг ушёл. Так что вот.

Я тупо смотрел на неё. Особой боли не было. Когда всё прямо и открыто человек мне говорит. Непонятно только, зачем человек честно мне говорит. Я бы мог без этого обойтись.

Мы сидели, молчали. Я ждал, что будет дальше.

– Ты всё это время встречалась с ним?

– Нет. Я познакомилась с ними прошлым летом в Сочи. И он, и его друг, тоже актёр, ухаживали за мной. Даже так случилось, что его ближайший друг пригласил меня к себе и мы целовались.

– С его другом?

– Да. Он-то на меня не обращал особого внимания.

– А если этот друг ему рассказал?

– Ну и пусть. Он же сам не обращал на меня внимания.

– А потом уже в Москве был этот эпизод в машине?

– Да.

– А потом вы встречались?

– Нет. То есть мы виделись иногда, разговаривали, но безо всяких. Я к ним в театр приходила. Они меня на все спектакли приглашали.

– И ты мне его специально подсунула для нашей пьесы?

– А разве он не подходит?

– Подходит. Он и тебе подходит?

– Да.

– Но ты хоть понимаешь, что он отметился и пошёл дальше?

– Понимаю.

– Что ж, такая сильная любовь?

– Уже нет. У него своя жизнь, у меня – своя.

– А сейчас чего ты от меня хочешь? – Я понимал: что-то за всем этим стоит. Не зря она со мной встретилась сегодня.

И она прямо ответила:

– Помоги мне взять путёвку в Сочи, в «Актёр», я поеду с сыном.

– Как всё просто.

И я беру её, еду с ней в Театральное общество, там у меня знакомая. И мы берём у неё две путёвки в санаторий «Актёр». Договаривался я. Платила она.

Мы садимся с путёвками в машину. И она продолжает:

– Это ещё не всё. Я тебе ещё хотела сказать. Мне кажется, что я беременна.

Как говаривала одна моя знакомая: «Ну, это ваще!» Я, конечно, всего от Татьяны ожидал, но только не этого.

– И что же ты хочешь от меня?

– Помоги мне, – на глазах у неё выступают слёзы, – мне больше не к кому обратиться.

И вот мы ездим по актёрам в поисках теста – тогда это была большая редкость. Нигде, как назло, нет этого теста. Я перерываю кучу знакомых и наконец выхожу на какого-то типа, который поставляет эти тесты в Москву. Мы едем к нему в контору, и он торжественно вручает нам этот тест. Потом мы едем в поликлинику, я её знакомлю с врачом, к которому она сможет обратиться по приезде из Сочи, если вдруг да понадобится.

Она мне говорит:

– Спасибо. Я тебе этого никогда не забуду.

Вот с этими словами она и уезжает в Сочи. Двадцать дней о ней ни слуху ни духу. Она даже не звонит. Потом, когда она, по моим подсчётам, должна была вернуться, звонков тоже не было. И я тоже не звонил.

Потом она всё же позвонила. Весёлая, жизнерадостная.

– Тебе не кажется, что ты должна была позвонить мне из Сочи? – спросил я.

– Зачем? – удивилась она.

– Я всё-таки волновался, хотел знать, как у тебя дела.

– Тревога оказалась ложной.

– Но я ведь об этом не знал. Зато я узнал, что там проходил «Кинотавр», и твой красавец был там же.

– Да, был. Но ты бы его видел! Он почти всё время был пьяным. Я его видела два раза, не больше. Да он мне и не нужен вовсе. Я приезжала два раза в «Жемчужину» с ребёнком. Дружу теперь с большим режиссёром. И чтобы тебе было понятно, он ещё и в Госдуме. А того и не помню.

– А когда ты приехала, ты помнишь?

– Да, две недели назад.

– И у тебя не нашлось минуты позвонить мне?

– Я звонила.

– Если бы звонила, дозвонилась.

– Я была занята с мамой, с сыном.

– Ну да, – сказал я, – и ещё с большим режиссёром. Я больше не могу с тобой разговаривать. Я занят.

– Извини, – сказала она.

И я её больше не видел до сентября. Второй раунд закончился не в мою пользу.

В сентябре она сама позвонила и попросила о встрече. Она уже работала на телевидении, вернее, как следует подрабатывала. Снимала как корреспондент сюжеты о культуре.

Мы встретились, как всегда, в нижнем баре в «Останкино». Все дежурные вопросы. Как жил, где отдыхал. Но пора уже и к делу.

– Разведи меня с мужем. Жить стало уже невозможно.

– А что всё-таки было в Сочи на «Кинотавре»?

– Ничего не было. Вернее, было. Он лежал на пляже после жуткой пьянки, спал. Мне стало жалко его. У него мог случиться солнечный удар. Никто на него не обращал внимания, несмотря на всю его популярность. Я разбудила его. Он еле поднялся. Точнее, попытался подняться. Попросил найти его брюки. Они валялись где-то в стороне. Он оделся и попросил проводить его до номера. Сам он вряд ли бы добрался. Я его проводила, потом вернулась к сыну. Он оставался на пляже. Вот и всё.

Впоследствии, уже через много месяцев, она мне признается, что переспала тогда в этом номере. Но сейчас ей это говорить было ни к чему. Потому что:

– Разведи меня.

– Почему именно я? Я что, работаю в суде?

– У тебя всюду знакомые. Я знаю, если ты возьмёшься, то обязательно сделаешь.

Дело в том, что суды перегружены. И по нормальному, по очереди, развели бы месяца через три, не меньше. Муж её ни в какой суд не пойдёт, но какую-то бумагу о том, что он согласен на развод, он ей дал. Трудность в том, чтобы найти знакомого судью. Именно в её районе.

Через одного знакомого я вышел на его знакомую, у которой был знакомый судья именно в нужном районе. Судья оказался приветливым человеком. Мы с ним сразу разговорились. Я пригласил его на спектакль и его, и его секретаря. Татьяна подала заявление. Судья сказал, что через десять дней супруги будут разведены. Мы вышли из суда.

Я сказал:

– А теперь ты поедешь со мной.

– А нельзя в другой раз?

– Нельзя.

Она понимала, что отказаться в этой ситуации невозможно. Мы поехали в одно прекрасное место, туда, где вокруг берёзовая роща. В столовую должны были принести обед. Мы вышли в массажную. Свет был погашен. Только в щели штор пробивалось немного солнца. Мы сели на какую-то лавку. Я поцеловал её осторожно. В уголок губ. Она не сопротивлялась. Я стал раздевать её. Снял платье, снял трусики. Она не возражала. От этого тихого, молчаливого раздевания я жутко возбудился. Хотя перед ней у меня всегда сексуальный страх. Но преодолеваю этот страх. Касаюсь губами её щек и чувствую, что они влажные. Влага солёная. Она плачет.

– Ты плачешь?

– Я не буду. Я не плачу.

Я осторожно кладу её на диван. Ложусь на неё, обнимаю. Я глажу её, я её целую. Но она совершенно безучастна. Мои губы опять влажные.

– Послушай, я же так ничего не смогу, если ты меня не хочешь.

– Кто тебя не хочет? – вдруг говорит она совершенно идиотскую фразу. И обнимает меня за шею.

А я уже ничего не могу. Я сажусь и говорю:

– Зачем же так насиловать себя?

Она говорит:

– Я боюсь тебя потерять. Я просто не могу без тебя. Ты мне необходим. Когда тебя нет, мне тебя очень не хватает. Мне нужно говорить с тобой, обсуждать все мои дела. Мне с тобой хорошо и спокойно.

Добился, называется.

– Слушай, – говорю я, – у меня с тобой ничего не получается. Любовь у нас с тобой не получилась. Секс – тоже. Давай попробуем хотя бы дружить.

Мы ужинаем, и я отвожу её домой. Я вспоминаю, как прекрасно её тело. И парадокс, я ничего не смог с этим прекрасным телом сделать.

Через десять дней она разведена. Она зовёт меня на выставку. Вернисаж. Она там будет брать интервью у художников. Я наприглашал своих друзей, чтобы не чувствовать себя одиноким. Выставка многолюдная, раздают проспекты. Один художник, ухватив меня за пуговицу, долго читал свою поэму, другой приглашал к себе в мастерскую. Всех угощают шампанским. Какое-то всеобщее братание. Татьяна носится по залу, снимая то одного, то другого художника и именитых посетителей. За ней вприпрыжку оператор с «Бетакамом».

Ко мне подошёл знакомый кинорежиссёр. Он и режиссёр, и оператор, и фотограф. Что-то он когда-то снимал хорошее, а теперь занимается не поймёшь чем.

И вот он говорит мне:

– Тут одна женщина в коричневом, хороша необыкновенно.

– Пойдём, – говорю, – ты ей дашь интервью. Ты ведь тоже личность известная.

Я подвёл его к Татьяне, познакомил. Татьяна стала его снимать. Я подошёл к своим ребятам. Там такая толпа вокруг них, завихрения тусовки, пьют, хохочут, уже вокруг женщины интересные. Татьяна продолжает носиться по залам, снимать. Постепенно народ расходится. Мы с ребятами стоим. Я жду Татьяну.

Она появляется. За ней, как пиявка, этот режиссёр. Смотрит на неё тошнотворно-маслеными глазами. И я вижу, он вынимает записную книжку и записывает её номер телефона. Это на глазах у меня и всех моих друзей.

– Таня! – зову я.

– Одну минуточку, – говорит Таня и идёт прощаться со своим оператором.

Этот Рафик идёт ко мне и от смущения начинает меня обнимать. Я отстраняюсь. Он похлопывает меня по плечам. Не знаю, как я и мои друзья удержались, чтобы не заехать ему по физиономии.

Не прохожу я ни одного испытания. Срываюсь на ерунде. Вся ситуация направлена против моей гордыни, и я вместо того, чтобы спокойно перенести её, выхожу из себя.

Дальше Таня присоединяется к нам, и мы идём всей компанией вниз в раздевалку. И этот наглый Рафик с нами, то есть якобы со мной. Я с ним не разговариваю, а он всё равно идет.

В раздевалке я не выдерживаю и говорю ему:

– У тебя в этой компании есть друзья или знакомые?

Он говорит:

– Ты.

Я говорю:

– Нет, ты ошибаешься. Можешь спокойно идти, я тебя не задерживаю.

Опять дал волю своему раздражению. Нет, конечно, он наглец. Но с другой стороны, почему бы ему не покадрить женщину, которая ему нравится? Ну, сальный он. Ну и что? Может, ей он таким не кажется. Мы садимся в машину, и я начинаю:

– Зачем ты дала ему свой телефон?

– Не воспринимай это всерьёз. Он сказал, что начинает передачу на телевидении и ему нужен редактор.

Как они чувствуют, на что она клюёт?

– Послушай, ты же уже взрослый человек, что ж ты попадаешься на такие уловки?

– Речь только о работе.

– Я гарантирую, что он теперь будет преследовать тебя днём и ночью, и ты сама не будешь знать, куда от него деваться.

– Не волнуйся, я никуда с ним не пойду.

– Да ты же видела его глаза…

– Фиг с ним, он вообще не в моём вкусе.

Я отвожу её домой. И дальше будет так, как я сказал. Этот Рафик будет ей звонить по пять раз в день.

Однажды Татьяна попросила меня уговорить мою подругу дать ей интервью. Подруга у меня знаменитая – актриса Ирина Розанова. Дружим мы с ней очень давно. Она редко даёт интервью. Говорит, что не умеет этого делать. Всё она умеет. Просто стесняется. В театре она играет хорошо Настасью Филипповну и много чего ещё. А в кино играет просто замечательно. Такая естественная русская красавица. Я прошу её об одолжении. Она немного ломается:

– А что я ей скажу? А что она будет спрашивать?

– Давай, – говорю, – я буду присутствовать при вашем интервью.

– Вот. И будем вместе отвечать на вопросы, – соглашается она.

Актеры привыкли говорить по написанному.

В назначенный день мы едем к Ирине. Она жила тогда где-то в Сокольниках. Пьём чай, разговариваем. Всё это Татьяна снимает, и так всё душевно получается. Потом мы выходим в садик, и Татьяна снимает Ирину с собачкой. Как она, народная артистка, обращается с животными. В общем, какая она, Ирина, замечательная актриса и хороший человек.

Оператор уезжает. Мы поднимаемся к Ирине, выпиваем коньячку. Ира говорит:

– Мне надо отлучиться ровно на два часа. Но я прошу вас не уходить. Через два часа мы с мужем вернёмся и будем ужинать. Поужинаем, а? Я тебя так давно не видела. Мы с тобой так давно не выпивали и не пели. Тем более что у тебя теперь такая классная подруга.

Представляю, чего ей это стоило – произнести эти последние слова. Женщина – всегда женщина. И чтобы одна актриса хвалила другую… Видно, Ирина ко мне действительно хорошо относится. Мы с ней действительно давние друзья. И когда-то я ей как следует помогал.

Актриса уходит. Мы начинаем целоваться. Я постелил на диване плед.

– Неудобно, – говорит Татьяна. – Мы в чужом месте.

– А для нас все места чужие, нет у нас своего места, – говорю я.

– Я пойду в ванную.

Я раздеваюсь. Лежу в трусах на этом самом пледе.

И вот, наконец, в проёме двери появляется она. Я никогда ни до того, ни после такой красоты не видел. Ни в одном фильме, ни на одной картине.

Она стояла в проёме двери будто в раме. Она стояла и не решалась идти дальше. Волосы её были распущены и прикрывали, как писал Бёрнс, «два этих светлых бугорка». А дальше вниз тонкая талия и потрясающие ноги. Не могу употребить другого слова. Все другие слова – неправда. Ноги длинные, крепкие, нежные. Она могла бы дать сто очков любой Шиффер. Но где ей давать эти очки? Вот только здесь. В проёме двери, как на подиуме, а я единственный, совершенно обалдевший от этой красоты зритель.

Она тихо, маленькими шажками перемещалась ко мне. И я думал, что, пока она дойдёт, у меня остановится сердце. Пожалуй, это был единственный раз, когда у нас всё это получилось так ласково и нежно. Я лежал рядом с ней и говорил какие-то безумные слова. Я не помню, что я ей говорил. Волосы её пахли солнцем. И если бы на том закончить наши отношения, можно было считать себя счастливым и до конца жизни вспоминать этот момент. И благодарить Всевышнего за этот подарок.

Потом мы ужинали все вместе. Муж, Ира, я, Татьяна и собака. Шикарная собака. Пёс Наган. Он все время тыкался своим носом в колени Татьяны. Какой-то сексуально озабоченный пёс. Он просто не отходил от неё. И всё время совал туда свою красивую морду. Вот соперничек попался! Но как я его понимал… Мне и самому хотелось уткнуться ей в колени лицом и замереть, и чтобы она меня гладила по голове и крепко прижимала к себе.

Вот, казалось бы, и прекрасно. И что ещё нужно? Что ещё нужно бедному влюблённому? Но ведь мы на достигнутом никогда не остановимся. Мы встречаемся дальше. И вдруг она проговаривается, что ходила в Дом кино с тем самым Рафиком. Она, видно, действительно, не придавала этому значения. Зато я придавал.

– Как, – возмущался я, – ты же сказала, что он тебе на фиг не нужен!

– Так и есть.

– Зачем же ты с ним пошла?

– Он звонил сто раз. Я отказывалась. И ни о какой работе слышать не хотела после разговора с тобой. Но тут он позвонил и пригласил в Дом кино. Там шёл очень хороший фильм. Я и согласилась.

– Ну и что?

– Ничего. Он мне там опротивел – сальный какой-то. Я даже не позволила ему провожать себя.

Я сказал:

– Всё! Этого я перенести не могу.

И я ушёл. Я не хотел этого больше терпеть. Самолюбие моё было опять уязвлено. Этот масленый Рафик теперь думает, что он увёл у меня девушку, что он лучше меня. Что любая женщина выберет его. Да вы, конечно же, эти мысли знаете. Дурацкие мысли, но разъедающие душу, не дающие спать, есть, жить. Я и не жил. Я думал о ней. Я понимал, что я её не переделаю. Звонить ей не буду. Да пошла она! И так далее.

Через две недели я встретил её в баре. Она была со своим оператором. Кроме них двоих за столом сидели ещё два незнакомых мне парня.

Она увидела меня и, как ни в чем не бывало, крикнула:

– Иди к нам! У нас есть ещё одно место.

Я взял свой кофе, сок, пятьдесят граммов «Ме-таксы», подошёл к их столу и сказал:

– Я в гареме не уживаюсь. – И пошёл в угол комнаты.

Сижу, пью свой кофе. Естественно, слежу за ней. Они попили, поели. Потом все мужики ушли. Она встала и направилась к мне. Села за мой столик.

Я сказал:

– Я тебя сюда не звал.

– Выслушай меня.

– Не хочу с тобой разговаривать.

– Пожалуйста, не кричи, на нас обращают внимание.

Интересно, куда же делась её гордость? Я ей хамлю в открытую, а она продолжает сидеть. Интересные существа – женщины. Никогда, никогда мне вас до конца не понять.

– Пошла отсюда! – уже совсем по-хамски говорю я. Мне терять уже нечего.

– Давай поговорим. Я ничего не сделала плохого.

– Оказывается, ничего! – возмущаюсь я. – Ты позоришь меня постоянно. Ты меня предаёшь на каждом шагу. Я знать тебя больше не хочу. Уходи!

Она встаёт и уходит. На нас со всех сторон смотрят. Представляю себе эту картину. Красавица, гордая и необыкновенная, что-то лепечет этому уроду, а он просто хамит и прогоняет её. И такие мысли ещё приходят мне в голову. Наверное, я тоже в какой-то степени артист, если всё время вижу себя со стороны.

Вот и снова разошлись. Я хожу по Останкинскому телецентру и всё время встречаю её. Она постоянно со своим усатым оператором. Абсолютно ясно, что он по уши в неё влюблён. Они вместе работают над сюжетами. Однажды я сидел в нижнем баре, пил свою «Метаксу», запивал кофе. Она сидела за соседним столиком, кося глазом в мою сторону. Мы едва поздоровались. Она сидит одна. Я сижу один. Вдруг вбегает этот её оператор, подскакивает к ней, перепуган, извиняется за опоздание. Она очень не любит, когда к ней опаздывают. Садится. Она уже взяла ему кофе. Они что-то бурно обсуждают. Всё как когда-то у нас. Только маленькая деталь: вместо меня – он. А я сижу за соседним столом. И не могу понять – люблю ли я её. Почему-то в душе моей нет боли. Хотя, казалось бы, я должен страдать. Но поскольку всё делается у тебя на глазах, открыто, не так больно. А может, я уже достиг того болевого порога, когда дальше некуда. И надеяться не на что. Мне всё время вспоминается история Манон Леско. Ах, как хочется сделать из этой истории мюзикл! Он будет самым современным мюзиклом. Потому что за сотни лет не изменилось ничего. Жива она – Манон Леско. И жив кавалер Де Грие. В том или ином виде. Хотя и она не Манон, и я не кавалер. Ой, не кавалер.

У неё своя жизнь, у меня своя. Я уже ничего от неё не хочу и никакого зла ей не желаю. Я понимаю, что этот оператор ей помогает. Он ей для чего-то нужен. Он там где-то по пути к её дому живёт. А если чего-то в нём не хватает, она дофантазирует. Он её ещё и домой отвозит. А я мавр, маврушка, который сделал своё дело и может отдыхать.

Однако проходит ещё пара недель. Я в плохом настроении, а оно у меня сейчас почти всё время плохое, вхожу всё в тот же нижний бар. В конце очереди стоит оператор, за ним Татьяна. Мы уже, кажется, и не здороваемся. Так, едва замечаем друг друга. Чужие люди. У них обоих какой-то удручённый вид. Я встаю последним за Татьяной. Вдруг этот оператор, он высокий, симпатичный парень, поворачивается ко мне и через её голову спрашивает:

– А почему вы со мной не здороваетесь?

И тут я срываюсь:

– А вы кто – мой друг, знакомый, родственник? Я даже не знаю, как вас зовут.

– Серёжа, – говорит он мне.

– Вася, – говорю я ему и замолкаю. Мне становится стыдно. С чего это я на него набросился? Что он сделал мне плохого? Он мне не нравится только лишь тем, что он рядом с ней. Но он же не виноват, что влюбился.

Я стою весь в ярости, перевожу глаза на её лицо и вижу, как по щеке её бледной катится слеза. Одна, потом вторая.

– В чём дело? – не выдерживаю я.

– Помоги мне, – говорит она. – Мне так плохо.

– Пойдём, – говорю я ей, беру за руку, и мы уходим из бара. Надо было видеть лицо этого оператора. Нет, лучше не надо. Не надо было видеть этого лица.

Я и не оглядывался, ведь некоторое время назад я был в его положении. Мне даже жалко его стало.

Мы с Татьяной вышли из бара, сели за столик в соседнем буфете. Я сел напротив неё. Взял её руки в свои. И началось.

– Они меня ненавидят. Они готовы меня сожрать. Они всё делают мне назло. – Это о её группе, где она работает уже в штате. С карьерой актрисы уже всё закончено.

Я сижу, слушаю, держу её руки в своих. Потом говорю, что она сама ведёт себя неправильно, высокомерно. Она должна понимать, что она красивее окружающих её женщин. И вызывает этим раздражение. Она не оставляет им шансов на успех у мужчин. Она должна вести себя скромно. Не тянуть одеяло на себя. Она здесь работает, а не ищет ухажёров. Если её кто-то не любит, значит, она неправильно себя ведёт. Надо разговаривать с людьми. Она тебя терпеть не может, а ты сделай для неё что-то хорошее. Похвали её платье, прическу, ну и так далее.

Я говорю, глажу её руки. И вижу, как на щеках её выступает румянец, слёзы давно высохли, глаза ожили. Лицо её становится снова родным и близким.

– Спасибо тебе, – говорит она, совсем уже успокоившись.

– Теперь это твой парень? – спрашиваю я.

– Нет, мы просто с ним работаем.

– У тебя с ним любовь?

– Какая любовь, о чём ты говоришь? Один раз целовались в машине, вот и вся любовь.

У меня такое ощущение, что для неё поцелуй ничего не значит, что-то вроде рукопожатия. Впрочем, сейчас это не только у неё.

– Я так понимаю, что он должен тебе в чём-то помогать?

– Я тоже так вначале думала, а теперь вижу, что никакого веса у нас в компании не имеет.

Бедный парень, попал хуже меня.

– Зачем же всё это нужно?

– Работаем вместе – вот и всё.

– А где же наш красавец-артист?

– Я его почти совсем не вижу. Только когда кто-нибудь из его друзей зовёт в театр на премьеру, вот тогда и встречаю.

– Бьётся ретивое?

– Ни капли, другая жизнь.

– Ладно, – говорю я, – иди к своему оператору, а то неудобно.

– Спасибо тебе, – опять благодарит она и, уходя, добавляет: – Я по тебе скучаю.

– Я по тебе тоже, – вырывается у меня.

Вот так мы и живём. Она продолжает встречаться с оператором, но я уже не ревную. Я понимаю, что шансов у него никаких.

Потом наступает Новый год. Мы празднуем его в Доме актёра. У нас за столом человек десять. Я с другой девушкой. Я вижу вдалеке Татьяну. Она в другой компании. И какой-то незнакомый амбал всё время танцует с ней. Мы только издали смотрим друг на друга. Только издали.

Через несколько дней случайно встретились в «Останкино», она меня спрашивает:

– Ну, как Новый год?

– Нормально, – говорю я.

– А мне показалось, что у вас было не слишком весело.

– Это тебе только показалось. А что за амбал с тобой отплясывал?

– Это друг директора ресторана. Я дружу с его дочкой. Они меня и пригласили. А с тобой кто был?

– Девушка, с которой я встречаюсь.

– Симпатичная.

– А ты красивая.

– А что толку? – говорит она.

– А как твой артист поживает?

– Он болен. Я ездила к нему в больницу.

– Ты его до сих пор любишь?

– Нет. У него другая женщина. Я приехала в больницу, а она там. Но всё равно он очень обрадовался.

– Что ж тут удивительного, человек болен, ты его навестила.

– Мне пришлось уйти. Я знаю, это его постоянная женщина. Может быть, уже жена.

– И какая она?

– Никакая. Совершенно обычная.

На лице её было написано недоумение. Она – красавица, за которой ухлёстывают все, стоит ей только захотеть, а он почему-то выбрал ту – никакую. Совершенно обычную.

– Значит, – сказал я ей, – у неё есть какие-то свои достоинства. Красавицы у него уже были. Наверное, ему с этой женщиной спокойнее и надёжнее.

– Наверное, – сказала она раздражённо. И это раздражение передалось мне.

– А потом, я думаю, у него сработал инстинкт самосохранения. Он, в отличие от меня, почувствовал опасность и не влюбился в тебя. С тобой ведь только так и можно. Всё время убегая от тебя.

– Ну, и беги отсюда, – вспыхнула она.

– Уже в пути, – ответил я.

И мы разбежались.

Изредка мы с Таней виделись, иногда пили кофе. Она по-прежнему жаловалась на всех и на всё. Вечно её затирают, недооценивают. Иногда я видел её с оператором, но, судя по их лицам, разговор шёл только о работе. Время от времени она рассказывала об очередном влюблённом в неё миллионере, предлагавшем снять ей квартиру, и, естественно, с полным обеспечением, но она на это не шла.

Муж продолжал её третировать, поскольку жил в той же квартире. Он не давал ни копейки и по ночам поедал из холодильника все запасы съестного. И всё время провоцировал Татьяну на скандал.

– Я вижу, что он очень хочет меня ударить, но я не подаю ни малейшего повода.

А то вдруг этот бывший муж пропадал куда-то месяца на два, и она уже думала, что он наконец-то нашёл кого-то, но он снова возвращался, ещё более агрессивный.

Так они и жили.

И я жил своей, не очень интересной жизнью. Встречался с разными женщинами, милыми и симпатичными. Это были ни к чему не обязывающие встречи. Ни в кого из этих женщин я не влюблялся. Мог появиться раз в две недели. Мы ехали куда-нибудь в ресторан, ужинали, потом занимались сексом, потом я делал какие-то подарки, и все довольны. Одна женщина, прелестная, полная, светлая, улыбчивая, когда я спросил её:

– Ты хочешь и дальше со мной встречаться?

Ответила:

– Кто же не хочет праздника?

Мне эти слова очень понравились. Я старался делать праздник в каждое наше свидание. Звали её Лариса. Однажды мы поехали на дачу к одному моему знакомому грузину. На террасе сидела компания красавцев-грузин. Они встретили нас как родных. Говорили тосты и за меня, и за Ларису, и за её родителей, которые создали такое чудо, как Лариса. Чего только они не наговорили! Лариса сидела с пылающими щеками. Хороша, глаз не оторвёшь.

Мы с ней быстро захмелели, пошли на второй этап в отведённую нам комнату. Грузины остались за столом, а мы… Никогда, ни раньше, ни после, нам с ней не было так хорошо. Так возбуждающе подействовали на неё речи грузин. Когда мы через час вышли на террасу радостные, все грузины встали и зааплодировали. Я умирал со смеху. Ну, хороши ребята.

И вот в один прекрасный день всё в том же «Останкино» встречаю Татьяну. Понурая и не очень хорошо одетая. Мы присели за столик, и она сразу с места в карьер:

– Дай мне взаймы. У меня совсем плохо с деньгами. Я должна платить за обучение сына.

Я дал. Но, собственно, не взаймы, а просто дал. Ведь я её когда-то любил. Так что было не жалко этих денег.

– Ты сейчас не очень занята?

– Нет. Кассеты занесу и могу ехать домой.

Я подождал её на выходе. Была весна, прекрасный, солнечный день. Мы поехали с ней в магазин и выбрали там очень симпатичный костюм для неё. Татьяна примерила этот костюм и снимать его не стала. Так хорошо на ней сидел этот костюм. Всё на ней сидело как на супермодели. Только не на этих наших плоских, как доска, а вот на той, у которой попка торчит вверх, как у негритянки, у Синди.

Мы сели в машину и поехали к ней домой. По пути остановились в какой-то роще, и так хорошо с ней было, как когда-то в Оружейной палате. Я обнял её. Она положила мне голову на плечо. И тихо мы так сидели и боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть очарование.

А через неделю вернулся из Америки мой старый знакомый, с которого всё и началось. Может, вы помните, в начале повествования был такой бывший капитан, а ныне богатый предприниматель, любитель женщин. Вот он и вернулся из Америки, да не один, а с продюсером.

Я позвонил Татьяне, пригласил её в японский ресторан. Предупредил, что будет ещё одна женщина и двое мужчин.

Мы с Таней встретились, заехали за Ларисой и уже втроём отправились в ресторан. Я кайфовал. Они обе были в моих костюмах.

Лариса и Татьяна быстро нашли общий язык. Татьяна рассматривала костюм Ларисы, а когда мы вышли из машины, она сказала:

– Её костюм той же фирмы, что и мой.

– Верно, – сказал я.

– Зачем ты меня пригласил? – спросила она, пока Лариса на минутку отлучилась.

– А почему бы тебе не поужинать с нами? Нас сейчас ничего не связывает, а вдруг кто-то из моих знакомых тебе понравится.

– Ну ладно, – сказала она.

Нехорошо так сказала.

В «Токио» мы сидели как на показе, а перед нами повар-японец делал на плите что-то сугубо японское. Не нравится мне эта японская манера общения, все боком друг к другу. С кем общаться? Разве что только с поваром.

Я сидел рядом с Ларисой, далее этот продюсер, с которым мы должны были ехать на гастроли в Израиль с «Маленькими комедиями». Всего три участника и автор, то есть я. Дальше сидела Татьяна, а замыкал наш ряд спонсор – тот самый «крутой» друг. Он, собственно, всё и оплачивал. Потому что мне оплатить ужин в «Токио» на пять человек не под силу. Нет, я мог бы, конечно, оплатить, но потом долго бы пришлось латать эту дыру в бюджете.

Продюсер брал нас на гастроли, потому что должен был моему другу деньги. Вот так я их и повязал. Продюсер был жутко нахальный. Всё время хвастался знаменитостями, и Лайза Миннелли у него была просто Лизкой, которая мечтала сняться у него в фильме. Фильм вот-вот будет сниматься. В общем, он всё время давал мне понять, что оказывает мне честь, беря нас на гастроли. Мой друг, крутой, вовсю ухаживал за Татьяной, а заодно улыбался Ларисе.

Вечер был на редкость оживлённым и шумным, хотя «американец» не давал никому слова сказать. Татьяна с моим другом вдруг встали и пошли на выход. Может быть, на улицу подышать. «Американец» переключился на Ларису и довольно нахально «кадрил» её. Лариса заливалась смехом и незаметно под столом гладила мою коленку, чтобы я не расстраивался и знал, что она со мной.

Минут через десять вернулась Татьяна с огромным букетом роз. Второй букет мой друг вручил Ларисе. Букетики были роз по пятьдесят. Нет, пятьдесят пять. Нечётное число. Девушки были довольны. Мужчины тоже.

Когда мы выходили, мой друг сказал мне:

– Если это удобно, дай мне телефон твоей Татьяны.

– Я спрошу у неё разрешения, – сказал я, и мы уехали.

Ларису я посадил в такси, а Татьяну повёз сам.

– Мой друг просил дать твой телефон.

– Дай, – сказала Татьяна, – я посмотрю, как у тебя это получится.

– Дам, – сказал я, – может быть, вы найдёте своё счастье, он богатый и очень приличный человек и выглядит неплохо.

– Я поняла. Дай, дай телефон, я тебе разрешаю. А вдруг действительно что-нибудь выйдет путное.

Она явно надо мной издевалась, и в то же время ей было неприятно, что я её так продаю.

В час ночи, когда я приехал домой, позвонил американский продюсер:

– Слушай, что за женщины?

– Мои подруги.

– Слушай, классные чувихи, особенно эта, как её, Татьяна.

Через три дня, когда мой друг напомнил мне о телефоне Татьяны, я сказал:

– Извини, дорогой, я даю задний ход, чувствую, что опять влип.

– Ладно, – сказал друг, – я не обижаюсь, желаю удачи.

Мы встретились с Татьяной.

– И что же твой друг не звонит? – издевательски спросила она.

– А ты так хочешь, чтобы он позвонил?

– Ты же хотел, чтобы я нашла своё счастье. А может, действительно, хватит мне мыкаться? Серьёзный человек, симпатичный, богатый, тем более твой друг, советуешь?

– Советую, – совсем уж понуро сказал я.

– Что, не нравится?

– Знаешь что, – сказал я, – давай поедем…

– Куда?

– Ты знаешь куда.

– Нет, – сказала она.

– Я хочу быть с тобой, я хочу взять на себя все твои заботы.

– Я тоже этого хочу, – сказала она.

Всё это было похоже на договор о намерениях. Я вдруг снова почувствовал, что не могу без неё. При этом я взял записную книжку и написал: «Поеду, только после Израиля». Закрыл книжку.

– Куда мы едем? – спросила Таня.

– Мы едем всё туда же.

– Я не хочу туда.

– Мы можем поехать в другое место.

– Знаешь что, – сказала она, – пусть всё это будет, когда ты вернешься из Израиля.

Я открыл книжечку, дал ей прочитать написанное мной.

– Видишь, как хорошо я тебя знаю.

Я развернулся и, ни слова больше не говоря, повёз её домой. Молча мы доехали до её дома. Распрощались. И я уехал.

Она позвонила поздно вечером.

– Мы можем завтра увидеться в «Останкино».

– Да, только не опаздывай. Жду у входа ровно в два.

В два пятнадцать она с вытаращенными от страха глазами вылетела из подъезда. Заметалась между машинами и никак с перепугу не могла найти меня. А я не подавал сигналов. И когда она уже отчаялась найти меня, я вышел из машины.

– Извини, меня задержали. Я ну никак не могла уйти раньше.

– Да ничего не случилось, – сказал я.

Мы сели в машину.

– Куда? – спросил я.

– Куда хочешь, – сказала она. – Я согласна.

– Нет, – сказал я, – мы сегодня туда не поедем.

– Жаль, а я настроилась. Я подумала, что я не права. Я подумала, что я без тебя не могу.

– Спасибо, – сказал я, – мне этого достаточно. Ты только скажи мне: «Я твоя женщина» – и мне этого достаточно.

– Я твоя женщина, – сказала она.

Мы просто сидели и молчали, и ничего не надо было говорить.

В Израиле во время гастролей я не обращал внимания ни на одну женщину. Я ходил по магазинам и выбирал Татьяне то туфли, то платья, то украшения. Я набрал там всего, чего только я мог придумать и на что хватило моих денег.

Через две недели мы вернулись из Израиля. Я пошёл и договорился в двух гостиницах о номерах на случай, если приеду с женщиной. Администраторы понимающе улыбались. Однако она захотела поехать туда, где у меня когда-то ничего не получилось.

Часа полтора мы примеряли всё то барахло, что я привёз из Израиля. Почти всё подошло.

И она сказала:

– Ты просто молодец.

И всё у меня теперь получалось. С самой красивой женщиной в мире.

Потом мы обедали, гуляли по лесу. И начались наши полусемейные будни. Жила она у себя, а я у себя. Но мы куда-то всё время ездили за её сыном.

Потом мы делали какие-то её дела. Мы не ссорились. Мы не ругались. И всё было как-то мирно, тихо и спокойно. Всего две недели. А затем снова настал мой день рождения. Весь день я ждал её звонка, а она так и не позвонила. Я был дома, а она, как оказалось, звонила мне на выключенный мобильник. В шесть часов я должен был быть на съёмке передачи, сценарий которой написал. Мне было необходимо всё там запустить, а потом уже мог ехать праздновать в ресторан. Она пришла в гримёрную, где мы все сидели, с какой-то подругой. Я весь день ждал её и издёргался. И выскочил в коридор совершенно разъярённый.

Я закричал:

– Весь день ждал твоего звонка. Весь день!

– Я звонила.

– Я весь день был дома.

– Как ты со мной разговариваешь?

– А как я должен разговаривать? Мало того, что ты за весь день не нашла времени мне позвонить, но ты сюда ты приходишь с подругой. Мне что, нужна твоя подруга? Мне с ней разговаривать или с тобой? Почему каждый мой день рождения ты мне портишь?

Меня понесло, и я не мог остановиться.

Она ответила мне что-то злое, неприятное.

Я совсем сорвался:

– Всё! Уходи!

Она ушла.

Это был какой-то странный день рождения. В этот день я познакомился с девушкой, в которую потом, месяца через два, безумно влюбился. Это было… Но это было уже потом. А Татьяне я позвонил уже дня через три, когда остыл. Она кричала мне в трубку, что звонила и ни в чём не виновата, и подругу взяла, потому что знала, что я буду злиться. Я тоже так кричал в трубку, что прохожие оборачивались.

Я сказал:

– Ладно, давай встретимся и объяснимся. Выйди из дома, я приеду через полчаса.

– Не выйду, – сказала она. – Я после маски, у меня не то лицо.

– Да какая мне разница, какое у тебя лицо, если моя судьба решается.

– Я не смогу выйти в таком виде.

Больше я ей не звонил, и она мне тоже.

Увидел я её месяца через три. Мы были теперь совсем чужие и в то же время как родственники, которые в детстве жили вместе, но давно не виделись. Я сказал, что влюблён в другую женщину. Она сказала, что чуть не вышла замуж за какого-то юного миллионера, но вовремя остановилась.

Прошёл год. Мы сидим с Татьяной в ресторане. Мой бурный роман уже закончился. Я, совершенно разбитый, пригласил Татьяну просто поговорить и посоветоваться. Ибо кто меня знает лучше её?

– Ерунда это всё, – сказала она. – Видела я твою девушку. Не стоит она того, чтобы ты из-за неё так переживал.

– А как твои дела?

– Я встречалась с актёром.

– Так он же теперь женат.

– Ну и что? Он как-то пригласил меня поехать с ним на гастроли, и я поехала. По-моему, он боится меня. Мы с ним ехали вдвоём в купе, и ему не о чем было со мной разговаривать.

– А может быть, он просто опустошённый?

– Может быть, и так.

– Скажи, – спросил я, – ведь ты всегда знала, что он тебя не любил. Ты мучилась, ненавидела его?

– Нет, я просто любила его и радовалась тому, что любила его.

Вот и всё.

Любовный Бермудский треугольник

Есть такой анекдот: один мужик был женат и имел любовницу. Настало лето, отпуска у него не было. Жена хотела отдохнуть, и любовница вдруг пристала: «Не могу больше находиться в этой жаркой и пыльной Москве». Он взял обеим путевки в один и тот же санаторий. Они же друг друга не знают, так что пусть отдыхают.

Проходит двадцать четыре дня. Они обе возвращаются. У жены фотография групповая. На ней среди всех прочих и любовница. Он спрашивает жену:

– А вот это что за женщина симпатичная такая?

Жена говорит:

– Такая женщина весёлая, мы с ней подружились, жизнерадостная такая, со всеми интересными мужчинами встречалась, у неё столько поклонников было.

Муж покраснел, поехал на другой день к любовнице. У той такая же фотография, а на ней среди прочих его жена.

Он спрашивает любовницу:

– А это что за женщина симпатичная такая?

– Ой, – говорит любовница, – такая женщина скромная, как приехала со своим мужем, так с ним и уехала.

Вот такой анекдот. В жизни бы не подумал, что этот анекдот про меня. Однако в действительности всё получилось почти по анекдоту. Дело в том, что у меня, как и у того персонажа из анекдота, есть жена и есть любовница. Жена – милейший человек, мы с ней прожили без малого десять лет. Она не злая, не транжирит моих денег. Скорее наоборот, я могу начать тратить налево и направо. А она трижды подумает, прежде чем какую-нибудь тряпку купит. Я даже люблю наблюдать за ней, как она в магазине стоит и решает – быть или не быть, то есть брать или не брать, померит, уйдет, потом вернётся, долго стоит, подержит в руках, повесит на вешалку, опять уйдёт и опять вернётся. Если купит, долго потом сокрушается, что не то купила, если не купит, долго потом мучается, что не взяла.

Она так и говорит:

– Лучше ты мне сам купи – у тебя быстрее и лучше получается.

Потому что я подошёл, понравилось – купил. А она три раза померит, изведёт себя и не купит. Дорого покажется. В общем, бережливая.

Не могу сказать, чтобы она была слишком кокетлива. Нет, конечно, пока она за меня замуж не вышла, она погуляла. Но это был поиск, а не разгул. Хотелось замуж – вот и искала. До тех пор, пока ей на шею этот подарок не свалился. То есть я – Василий Сергеевич Алексеев. Разрешите представиться – мне тридцать шесть лет. Хорош до невозможности.

И вот поженились мы. Не могу её ни в чём таком упрекнуть. При мне никому глазки не строила, хотя на неё мужчины внимание обращают.

Вообще, это интересное дело, когда женщина глазами не стреляет, к ней особенно не пристают. То есть она позывные не посылает, и, значит, корабли этого маяка не видят и навстречу ему не плывут. То ли дело подруга моя, Лидушка, – за ней просто вереница мужиков. Ни один мимо просто так не пройдёт. Манок в ней какой-то есть. То ли улыбка блудливая, то ли волны от неё какие-то распространяются. Пристают к ней мужики, и всё.

Я сам так на эту приманку клюнул. Я к тому времени уже «новым русским» заделался. То есть был я до перестройки компьютерщиком, тихо себе работал, программы создавал. А тут эта разруха нагрянула. Понял я вовремя, что вот-вот рухнет моя материальная база в родном НИИ. Поднапрягся, и путь мой в капитализм был прост, как мычание.

Поскольку директор НИИ мне доверял, то мы при нашем институте открыли небольшую фирмочку, через которую средства государственные и заказы пропускать начали, немного денег подкопили. Деньги эти сообразили не делить, на дачи не тратить, а на деревянные рубли накупили долларов и на валюту компьютеров навезли, да сами же себе и продали, то есть своему родному предприятию. Рванули немало, но опять же не кутили. «Мерседесов» не покупали, а всё в дело вложили, то есть закупили деревообрабатывающий комбинат и погнали в Европу всякие пиломатериалы. Вилл в Америке не покупали, в казино деньгами не сорили. Были, конечно, у нас и убытки. И в «МММ» погорели, и во «Властилине» приложились.

Налогов огромных не платим, сидим тихо, в разборках не участвуем (крышу хорошую имеем в лице авторитета одного), в политику не лезем. На деньгах деньги делаем. На жизнь хватает, и слава богу.

Вот так и живём. Да. Так откуда она у меня, Лидушка-то, взялась…

Ездил я как-то, граждане, отдыхать в Анталию. Мы народ скромный, на Сейшелы не рвёмся. Не потому, что денег нет, а потому, что Анталия ближе. Вода чистая, еда хорошая, сервис ненавязчивый – что ещё надо. А женщины – самые лучшие, то есть наши, российские. Вот сидит она, красавица, у бассейна передо мной. Хороша необыкновенно. Час сидит, два сидит, на меня не смотрит, но на третьем часу, чувствую, пора знакомиться, потому что вижу, немчура уже кругами возле нашей русской красавицы ходит.

Подходы мои особыми изяществом не отличаются. Но я давно понял: если ты женщине приглянулся, то, хоть с чего ни начни, всё удачно будет, а если ты ей не понравился, то, чего ни придумай, всё мимо дела окажется.

И вот сидит она напротив меня и вроде бы книгу читает, пригляделся, а книга у неё вверх ногами лежит, так что же она в этой книге видит? Короче, думал, думал и ничего лучше не придумал. Говорю:

– Вам соку не принести?

Она говорит:

– А почему бы нет?

Я пошёл за соком. Там, у бассейна, бар был. Как назло, очередь – человека три. Небольшая, но долгая. Я всё время на неё, на Лидушку, поглядываю. И вот, представляете, к ней всё время кто-то подходит и заговаривает. Я дёргаюсь, этот турок еле отпускает.

И вдруг я вижу: к Лидушке подходит здоровый, черноусый и предлагает коктейль. И она его берёт. Этот черноглазый стоит рядом с ней и что-то ей заливает, а я со своим соком уже и не нужен. Тут я не выдерживаю и говорю турку:

– Ну ты, козёл, побыстрей не можешь?

И тут этот турок говорит:

– Могу, а за козла ответишь.

Наш оказался, из Сухуми. Мы с ним посмеялись. Я покупаю, кроме сока, ещё персиков, орешков, пирожные, конфеты и иду к ней, к Лидушке. И она благосклонно всё это принимает и вместе с этим черноглазым начинает всё это поедать, но куда денешься, его уже не прогонишь, приходится ему говорить:

– Плиз, сэр.

И этот чернокожий начинает так лопать мои пирожные, что у меня остаётся только одно преимущество – мой великолепный русский язык, опора моя и надежда в этой бурной заграничной жизни. Потому что этот чернощёкий ни слова по-русски не знает. Лидушка на ихнем тарабарском тоже ни бум-бум, а по-английски мы все трое на уровне «зе фазер» и «зе мазер». Вот я и не спешу, молчу. Жду, когда они наговорятся.

А там все эти «ай эм глэд» и «файн» уже закончились, и тут я включаю свой фонтан красноречия, поскольку дня два ни с кем не говорил и скопилось много невысказанного. И теперь уже Лидушка, утомлённая мозговым напряжением от иностранного, переключается на меня, и чернобровому делать нечего. Он раскланивается и уходит.

– Я ещё подойду, – грозит он напоследок по-английски, а может, наоборот, обещает не подходить. У меня с английским не очень хорошо. «Да» и «нет» путаю.

Говорил мне Карл Маркс: учи иностранный – это ещё одно средство борьбы за существование. Хорошо ему было – его Энгельс кормил, а нам не до языков было – мы материалы съездов учили да его дурацкий марксизм.

Это я уже Лидушке говорю. И она со мной полностью согласна.

Слово за слово. Лидушка рассказывает, что она микробиолог, что не замужем, сыну девять лет. В общем, обычная история. Вечером мы с ней идём на концерт. Здесь каждый вечер аниматоры работают. Садимся на лавку в амфитеатре, начинается представление кого-то там на сцене. И вдруг рядом с Лидушкой, с другой стороны, появляется этот жгучий брюнет, садится и начинает с ней мило ворковать. Мне уже всё это не смешно. Минут через десять я затосковал и говорю:

– Я вам не мешаю?

– Пока нет, – говорит она и смеётся.

Я сижу, заканчивается эта анимация. Все встаём, под заключительную песню делаем какие-то телодвижения. Идём в бар возле бассейна, сидим, пьём чего-то. Плачу, естественно, я, сухумец мне подливает:

– Что, браток, попал?

Я плачу как джентльмен, а он, ухажёр, тоже вроде как джентльмен, но почему-то не платит. Он что-то рассказывает, естественно, по-английски. Мы напряжённо пытаемся понять. Уже головная боль от этого напряжения. По-моему, этот турок и сам не очень понимает, чего говорит. В общем, скоро это всё надоедает.

Я наконец говорю ей тихо:

– Может, я пойду?

Она поворачивается ко мне, смотрит долгим взглядом и говорит:

– Я бы хотела уйти с вами вместе.

И всё. Тут же сухумец даёт счёт нашему турку. А мы с Лидушкой улетучиваемся. Берем ещё пару коктейлей в вестибюле, бутылку шампанского и отправляемся к ней в номер. Из номера я выхожу уже поздним утром.

А днём на пляже я подношу ей шикарный букет цветов. Это у меня обязательно.

Мне было с ней хорошо. И ей, кажется, не слишком со мной противно.

Однажды мы с ней ездили в турецкий ресторан. Ресторан располагался на склоне горы. Вы только представьте себе: вдоль горы спускаются террасы, на террасах столы, внизу старинная мельница и поток воды, падающей сверху, до сих пор вертит колесо этой мельницы. На самом верху, в этом бурном потоке, лениво покачивая хвостами, стоят в воде огромные форели. Мы выбрали себе по форельке. Сели за стол на террасе, и нам подали жареную форель, овощной салат и бутылку вина. И все это стоило, как потом оказалось, всего четырнадцать долларов. А за такси, как опять же потом оказалось, мы заплатили все двадцать. Во загуляли! И мы сидели поддеревом, а через его не очень густую крону на нас падали тёплые солнечные лучи. Мы с аппетитом ели и пили, я ей рассказывал какие-то смешные истории. Она так красиво смеялась, и тогда её окликнул какой-то её знакомый. Откуда он взялся на нашу голову? Когда он её окликнул, я готов был кинуться на него и треснуть по башке.

Какое он имел право знать мою Лидушку?

Уже «мою», отметил я про себя. Ревность – плохое качество. Порождено чувством собственности. Моё – и никому больше не принадлежит. Больное самолюбие также отравляет жизнь, подсказывая порочную мысль: «Он что же, лучше меня?» Почему это на него обращают больше внимания? Подходят какие-то два мужика:

– Лида, как ты здесь? Где ты отдыхаешь?

Откуда они взялись? Почему стоят у нашего стола? Хорошо ещё, появились две их подружки и на меня уставились. Потом они все пошли на соседнюю террасу.

– Кто-то из бывших? – равнодушно спросил я.

– Да, один старый знакомый, – сказала Лидушка, поскучнев.

Мы прекрасно провели время среди этой журчащей красоты; выпили ещё бутылку. И еле дождались, когда таксист довезёт нас до Лидушкиного номера. А таксист не спешил. Он всё время рассматривал Лиду в зеркало. И мне казалось, что вот-вот он предложит мне цену за неё. В конце он сказал:

– Какой женщин, – совсем по-кавказски.

Наконец мы остались вдвоём в её номере. Вот уж праздник так праздник: Лидушка отдаётся так, что сравнить её не с кем.

Она – женщина сладострастная. Вот такое словцо вспомнил я из старого лексикона. Она чувствует каждую секунду секса, чувствует и ценит. Она очень благодарная любовница. Рядом с ней чувствуешь себя мужчиной.

Я думал, что это юг, море, солнышко сделали её такой прекрасной. Бывает, приезжаешь потом в Москву, встречаешь свою южную подругу и – где море, где солнце? Всё куда-то пропадает на фоне города и забот, но здесь не пропало. Ничто не забыто, никто не забыт – как гласили прошлые коммунистические лозунги.

Когда мы прилетели в Шереметьево, меня никто не встречал. У нас с женой это не принято.

А её, Лидушку, встречал какой-то мужчина средних лет.

Она увидела его издали и сказала:

– Меня встречают, не ревнуй – мой старый знакомый.

– Естественно, влюблённый давно и безнадёжно.

– Естественно, – сказала она.

Сколько же их, влюблённых в неё?

Она пошла – высокая, стройная, желанная, – я сразу заскучал. Казалось, что она уходит навсегда. Уже уходя совсем и глядя вперед, она сделала дяде ручкой. Я смотрел ей в спину и понимал, что она уходит навсегда. Ну что ж, надо с этим смириться. Не в первый и не в последний раз кончается мой курортный роман именно так. Будем вспоминать её с легкой грустью.

Я приехал домой. Меня встретила жена – милая, прекрасная, добрая, чудная и так далее и, что самое интересное, любимая. Я её действительно люблю, ценю, уважаю. Мне за десять лет совместной жизни не надоело с ней разговаривать, не надоело спать с ней. Мне приятно целоваться с ней, обниматься. Мне с ней тепло, уютно и всё понятно.

Когда я ей изменяю, где-нибудь на юге или в командировке, последние дня два я пощусь, чтобы приехать к ней во всеоружии. В этот раз так не получилось. Лидушка выпотрошила меня настолько, что было не до жены. Однако всё как-то прошло незаметно. Устал и устал. А назавтра я уже был свеж как огурчик.

Я думал, что Лидушку уже никогда не встречу. Звонить ей не звонил – держался. Но однажды ходил возле её института, что в арбатском переулке. Ходил часа полтора и встретил её, так сказать, случайно.

– И что же это вы мне не звоните? – спросила она почему-то на «вы».

– Я не знал, нужен ли я вам.

– Вот позвонили бы и узнали.

– И что бы я узнал? – глупо спросил я.

– Что я по вас скучаю, – сказала она.

Мы пошли на Арбат и там, как молодые, сидели в уличном кафе.

Я довольно равнодушно спросил её про знакомого, который встречал в аэропорту.

– Я так и знала, что вы из-за него надуетесь. Ну, ничего здесь нет загадочного. Когда я уезжала, я попросила его встретить меня. Не буду же я за такси триста пятьдесят рублей платить. Я женщина одинокая, небогатая, мне это не по средствам. Я же не знала, что возвращаться буду с вами. Как я могла предполагать, что такое чудо свалится мне на голову? А сообщить ему, чтобы не приезжал, было уже неудобно.

Я молчал. Она поняла, что объяснение недостаточное и необходимо сказать что-то ещё.

– Когда-то он предлагал мне выйти за него замуж, но как-то желания не возникало. Понятно?

– Понятно.

Потом мы поехали к ней домой, и она познакомила меня со своим сынишкой.

– Игорёк, – сказал он.

– Василий Сергеевич, – сказал я и пожал ему, как взрослому, руку.

– А я знаю, кто вы, – сказал он.

– Кто?

– Мамин хахаль, – сказал он.

– Ты что это говоришь? – всплеснула руками Лидушка и не смогла сдержать смеха. Потом заторопилась на кухню. – Я пойду приготовлю поесть. Вы познакомьтесь поближе.

– Давай играть в войну, – сказал он мне. – Ты прячешься, а я тебя ищу.

Я спрятался за шкаф, а он стал меня искать. Нашёл. Я сел на стул. Он подошёл ко мне с пластмассовым автоматом и сказал:

– Дядя, ку-ку! – И когда я повернулся к нему лицом, он врезал по этому лицу прикладом автомата, приговаривая: – Вот тебе, фашист проклятый.

Тут уж я не выдержал, схватил его за ноги и поднял вверх. Его лицо оказалось на уровне моих колен, и он со всего размаха заехал мне кулаком в пах, я не ожидал и, охнув, осел на стул. Хорошо ещё, что не выпустил его из рук, иначе бы он голову сломал.

Я решил проучить его как следует. Я уложил его к себе на колени и стал лупить ладонью по попе. Сначала он сказал:

– Русские не сдаются, – а потом заорал так, что тут же прибежала Лидушка.

– Что здесь происходит?

– В войну играем, – сказал я. – Он ко мне в плен попал. Сцена называется «партизан на допросе».

Пришлось этого поганца отпустить. Он отошёл от меня на безопасное расстояние и сказал:

– Ну ты живодёр.

Откуда слова-то такие знает? Непонятно.

Мы пошли есть. И этот поганец, этот ядовитый цветок жизни, не успокоился до тех пор, пока не опрокинул мне на ноги горячий чай. Редкий негодяй. Знал ведь, что при Лидушке я ему по шее дать не могу.

И вот пошла у меня двойная жизнь. Не думайте, что я стал меньше отдавать жене. Нет. Как говорит один мой знакомый, мудрый человек: «Любовь – это такой источник, которого хватит на всех».

Мы встречались с Лидушкой целый год. Практически она у меня была второй ж: еной. Я помогал ей, отовсюду привозил ей подарки, покупал ей платья. Я даже ухитрялся ходить с ней в театр и на концерты. У меня же много разных деловых встреч. А жена у меня довольно ревнивая. Приходилось сочинять. Надо было всегда помнить подробности этих сочинений. Потому что жена имела обыкновение по несколько раз переспрашивать о деталях моих «деловых встреч». Старался быть убедительным и в тонкостях представлял всё, что рассказывал. Во всяком случае, я не собирался разводиться с женой. Ограждал её от неприятных ощущений и стрессов. Так мы и жили втроём. Мне казалось, что никого у моей Лидушки не было. Да так оно, наверное, и было.

И вот наконец я подхожу к началу моего рассказа. Считайте, что до того было вступление, так сказать, пролог. А само действие только начинается. Лето. Подходит август. У всех отпуска. Куда ехать? Вот я и придумал: а не поехать ли нам в круиз? Я с женой и Лидушка с сыном.

Какая красота. Не надо будет думать, что Лидушка с кем-то изменяет. Вот она здесь, под присмотром. Конечно, есть сложности. Я с женой на виду у Лидушки. Зато она мир посмотрит, отдохнёт. И я её видеть буду, уж потерпит две недели. Ну, начали.

Поехали. Не скрою, не только забота об отдыхе Лидушки с сыном беспокоила меня. А в большей степени мысли о том, что она будет делать на отдыхе без меня. Есть такие люди редкие, им начхать, что их любовница делает без них. Я точно не из их числа. Я без неё в этом круизе просто изведусь. Всё время буду думать, что за ней кто-то ухаживает. Буду смотреть на Парфенон, а видеть, как на фоне этого великого памятника древности какой-нибудь древний грек обнимает мою Лидушку. Мне будут в Турции Голубую мечеть показывать, а я вместо мечети такое увидеть могу, что туркам мало не покажется.

Вот я и купил ей каюту двухместную. Мы заранее всё обсудили. Я ей честно сказал, что еду с женой и, конечно, будут трудности. Я и моя жена всё время у Лидушки на виду, но, поскольку я по Лидушке скучать буду, почему бы не поехать вместе. Тем более что маршрут замечательный: Рим, Ницца, Барселона.

– Отдохнёшь, – говорю я ей, – мир посмотришь. Будем делать вид, что незнакомы, – сказал я, совсем забыв, что мальчонка её, Игорёк, знает меня как облупленного.

Лидушка подумала, подумала и согласилась на эту афёру. А что не согласиться? Всё бесплатно. Ну, буду я с женой. Подумаешь, жена, она и в Риме жена. Она весь год незримо присутствовала. Жена, как говорят в народе, не буфет, не отодвинешь. «В конце концов, буду отдыхать, – подумала Лида, – морем наслаждаться, новыми городами любоваться».

Вот и поехали. Значит, я с женой Ниной, Лидушка с сыном Игорьком и «крыша» моя, Рубен Петрович, со своей подружкой. Вы только не подумайте, что «крыша» – это такой амбал стриженый с перстнями на руках, обложивший рэкетом палатки. Нет, это вполне цивилизованный человек. Может быть, он когда-то кого-то и обкладывал и ходил в тренировочном и кроссовках. А теперь он вполне респектабельный. Ходит в «Версаче», имеет легальный торговый бизнес и дома в разных странах. Девица у него, естественно, выше его и молчаливо-сосредоточенна, такое ощущение, что всё время деньги считает. А он, естественно, с двумя мобильниками и во всех точках мира решает по телефону дела и время от времени орёт в трубку:

– Как не поставили? Наезжай на него! – и т. д.

Но меня он любит и относится ко мне не как к клиенту, а как к дружбану, по работе мне помогает и вообще уже чуть ли не младшим партнёром меня считает и, как он сам выражается, «пасть за меня кому хочешь порвёт». Но есть вещи, совершенно неискоренённые в этой породе людей, – понтовитость, от которой они отделаться не в состоянии. «Могу за всех заплатить». «Могу рассказать, как я всех делал». «Как в молодости от ментов ушёл». И платит, и рассказывает. Но об этом ещё впереди.

Сели в самолёт, отстояв огромную очередь. Рейс чартерный. Долго проходили таможню. Всех долго досматривали. Затем пограничники нас держали. Вы, кстати, замечали: у нас на границе, в Шереметьево, сколько бы народу ни было, а пропускать всех будут через одну кабину. Остальные закрыты на вечный обед.

У Рубена Петровича, естественно, документы особые, а значит, с ним обязательно волынка на границе. Девице его что-то не так оформили – то ли она российская подданная, то ли израильская. В Россию влетела по израильскому паспорту, выехать хотела по российскому. Таможенники в связи с этим все вещи у «крыши» перерыли, искали, не везёт ли бриллианты, и деньги все пересчитали.

– Слушай, – сказал он, – зачем пересчитываешь, позвони лучше полковнику Воробьёву. Он тебе скажет про меня.

И действительно, стали звонить Воробьёву, а он рекомендовал пропустить Рубена Петровича. Потом брали под козырёк перед «крышей». Что уж там этот Воробьёв такого сказать мог? Извинились. Пропустили.

Наконец сели в самолёт. Полетели. Я с Лидушкой не разговариваю, даже не смотрю в её сторону. Как говорится, в упор её не вижу. Летим себе по отдельности. «Крыша» всех удивляет своей покупательской способностью. Когда на тележке беспошлинные товары повезли, скупил полтележки. А как не купишь, когда его девица, что ни увидит, на все говорит: «Ой, какая вещичка клёвая. Дядька, купи». Он и покупает.

Летим. Вдруг мальчонка Игорёк, цветок жизни ядовитый, в туалет собрался. Проходит мимо меня и на весь самолёт:

– Здравствуйте, дядя Вася.

– Здравствуй, мальчик, как тебя зовут? – глупо спросил я и тут же вспотел.

– А вы что, забыли, что ли? Игорёк меня зовут.

– Да, да, как же, Игорёк.

– Я пойду, – сказал Игорёк. – Я писать хочу.

– Хорошо, что сообщил, – попытался я пошутить, но улыбка у меня получилась кривая.

– Откуда этот ребёнок знает, что ты Вася? – спросила жена.

– А это мы в аэропорту познакомились, – нашёлся я. – Когда я за сигаретами ходил.

А жена у меня, я уже говорил, ревнивая и подозрительная.

– Когда это ты за сигаретами ходил?

– Ну, когда, когда приехали, отходил я, а оказалось, за сигаретами.

Доехали до Турции, там попарились в аэропорту. Как всегда, неразбериха, как всегда, очереди в контрольно-пропускных пунктах. Но тут Рубен Петрович оказался на высоте, сунул полсотни какому-то турку, и тут же открыли ещё один пункт и быстро всех нас пропустили.

Доехали наконец до парохода. Уютный такой, аккуратный, белый пароходик. И название такое поэтичное – «Одесса-сонг». «Сонг» – «песня». Народ подобрался самый разнообразный. Компания артистов, значит, будут нас развлекать. «Крутых» человек двадцать. Остальные – молодёжь, дети «крутых», затем родители «крутых». И пожалуй, треть тех, кто весь год копил на отпуск. А как ещё туда попадёшь? Полторы тысячи баксов на человека.

У Рубена, как всегда, всё не как у людей. Его вселили в каюту не по рангу. Он на меня набросился:

– Что ты мне взял? Ты какую каюту мне взял?

– Первый класс.

– А что, люксов не было?

– Да ведь вы же, Рубен Петрович, то ехали, то не ехали, то одно хотели, то другое, в результате оба люкса уже заняты.

– Да я, – стал раздуваться Рубен, – да я весь пароход куплю. Пойди к капитану, скажи, я весь пароход беру в аренду.

– Но со следующего рейса. А сейчас только первый класс.

– Первый класс тоже бывает разный, – уже более миролюбиво заявил Рубен.

Пришлось мне пойти, договориться с администрацией, и Рубен Петрович со своей подругой перешли на верхнюю палубу – новая каюта была больше на метр.

Расселились. Мы с женой на первой палубе, Лидушка с сыном – на второй.

В ресторане я выбрал такой стол, чтобы мне видно было Лидушку. Конечно, я не предполагал, что жена моя познакомится с Лидушкой. Но жизнь распорядилась по-своему. Уже в первый день на пляже у бассейна они оказались рядом. Разговорились, понравились друг другу. Лидушка весёлая, общительная, жена моя – более сдержанная, но тоже симпатичная. Смотрел я на них издали и думал: «А губа у меня не дура».

В первый вечер было знакомство с командой, а потом концерт – представление артистов. Собрались в музыкальном салоне. Оркестр заиграл «Капитан, капитан, улыбнитесь». Вышли под этот марш сам капитан, помощники его и кок, вызвавший почему-то бурные аплодисменты. Капитан всех представил. Особенно хороши были два помощника капитана: высокие, стройные, в белоснежных кителях. Хороши до невозможности. Будто с открытки «Люби меня, как я тебя». И сразу у всех женщин мечтательное выражение лица. И не только Лидушка, но, самое интересное, и жена моя, Нина, загляделась на них. И судя по взглядам, помощники тоже заметили моих красоток. Или мне это показалось?

Потом артисты выступали, официанты обносили гостей шампанским. Весело. Суетно. И конечно же, после концерта танцы. И так теперь будет каждый день – и концерты, и танцы.

А Лидушка – она с ребёнком. Один вечер с ребёнком на палубе простояла, глядя в море на закат.

Второй вечер – опять море, опять закат. А народ веселится. И мы со своей компанией тоже веселимся. Сидим в музсалоне, выпиваем, анекдоты травим, танцуем. А она одна, Лидушка, при своём весёлом характере. Я иной раз выйду на палубу покурить, а подойти к ней не могу. Погляжу издали, как Штирлиц на свою жену, и назад к своей жене.

И вот однажды стоит Лидушка на своем месте, а к ней подваливает мужик какой-то. Весёлый такой мужик. Заговаривает с ней. Не нахально, вежливо заговаривает. Слово за слово. Приглашает её в муз-салон шампанского выпить. Она, Лидушка, думает: «А почему нет? Ничего в этом плохого не вижу».

И вот он, зовут его Володькой, приводит Лидушку в музсалон и усаживает её – куда б вы думали? – правильно, за наш столик. Потому что сам уже был в нашей компании. А тут мы. Я с Ниной, Рубен с Леной. Володька говорит:

– Познакомьтесь.

С Ниной Лидушка уже знакома. А со мной нет. Познакомились. Она – Лида, я – Василий. Посидели, выпили, потанцевали. Рубен всё время демонстрировал красоту своей души, подзывал официанта и кричал громче музыки:

– Всем шампанского!

Лидушку все время кавалер её Володя приглашал. И она с удовольствием танцевала. Да так танцевала красиво, что все на неё внимание обращали. И у меня какое-то хорошее чувство гордости появлялось. Вот никто не знает, а она же, эта красавица, – моя.

Закончился вечер, мы по каютам пошли. Лидушка с кавалером на палубе ещё постояла. Потом он, кавалер, провожать её до каюты отправился. Ей неудобно так взять его и отшить. Дошли до каюты (это я потом уже обо всём узнал), он, Володька, и говорит:

– А какая у вас каюта?

– Двухместная.

– А сколько стоит?

– Да вот столько-то.

– А можно посмотреть, со своей сравнить?

– Там ребёнок спит.

– А мы тихонько, только гляну, и всё.

Неудобно было отказать. Зашли. Мальчонка спит.

Постояли тихо. Он говорит:

– Если я чего не так сделаю, поправьте меня, – и пытается её поцеловать.

Она говорит:

– По-моему, вы что-то делаете не так, – то есть поправляет его.

Он говорит:

– Понял, не дурак. Может, ещё погуляем?

Она говорит:

– Нет, поздно уже. Спать пора.

На этом и расстались.

А на другой день я этому Володьке, на нашу голову неизвестно откуда свалившемуся, ненавязчиво так говорю:

– Ну как у тебя дела с этой блондинкой?

– С какой?

– Да с той, которую ты вчера провожать пошёл. Симпатичная такая женщина.

– Всё, – говорит, – на мази. Вчера у неё в каюте был. Думаю, всё будет нормально.

Тут у меня в глазах потемнело.

– Не может быть, – говорю.

– Как это, – говорит Володька, – не может? Зашли к ней в каюту, но там, понимаешь, мальчонка спал. А то бы… Да ты пойми, они все сюда развлекаться едут. Нет, она женщина, конечно, порядочная, то есть, я думаю, денег не возьмёт. Но хороша!

– Хороша, – согласился я мрачно.

– А ты, – говорит Володька, – чего это помрачнел?

– Да так, – говорю, – живот схватило.

А дальше – идёт она мне навстречу по коридору. Нет вокруг никого, а я с ней даже не здороваюсь. Она удивилась, догоняет меня и спрашивает:

– В чём дело?

– В том, – кричу я шепотом, – что ты позоришь меня! – Вырываю свою руку и убегаю.

День проходит, я в её сторону не смотрю. А у неё и возможности нет отношения со мной выяснить. Я всё время с женой да с Рубеном. Наконец она через день всё же встретила меня в пустом коридоре и говорит:

– Может, ты всё же объяснишь, в чём дело? Что происходит?

Я её хватаю, тащу в её каюту.

– Позоришь меня!

– Как я тебя позорю, что я такого сделала?

– Ах, ты не знаешь? А что с этим Володькой у тебя?

– Да что у меня с ним может быть?

– Он у тебя в каюте был?

– Был.

– Что же ещё надо?

И тут этот мальчонка, Игорёк, в каюту врывается:

– Мама, мама, там дельфины в море!

Я говорю:

– Иди, Игорёк, передай привет дельфинам.

– А ты не командуй здесь! – заявляет Игорёк.

Мама вмешивается:

– А ну не груби! Иди и передай дельфинам.

– Что передать? – не понимает Игорек.

– Привет от дяди Васи.

Мальчик показывает мне кулак и убегает.

– Значит, был? – не унимаюсь я.

– Был. Он напросился посмотреть каюту, что я могла ему сказать?

– Что? Что ребёнок спит.

– Я так и сказала.

– А ребёнок был?

– Был.

– А может, не был?

– У него спроси, если мне не веришь.

И тут этот сорванец опять влетает:

– Там киты плывут, передать им от вас привет, дядя Вась?

– Передай.

– А там ещё жена ваша на китов смотрит, ей передать от вас привет?

Мама говорит:

– Игорь, прекрати, иди и передай привет только китам.

Мальчишка ушёл, а я не могу остановиться:

– Как ты смеешь?

– Да что я такого сделала?

– Он приставал?

– Попытался, я тут же его отшила, и всё.

– Что ж ты за женщина такая, к которой первый попавшийся мужик в каюту вошёл?

– Это, между прочим, твой приятель, и ничего у нас с ним не было.

– Слушай, я тебя взял сюда не для того, чтобы ты у меня на глазах заводила шашни.

В это время в каюту опять ворвался Игорёк и закричал:

– Дядя Вася!

– Ну что там ещё, акулы?

– Нет, дядя Вася, там мороженое, я одну девочку хочу мороженым угостить. Мороженое два доллара стоит.

Лидушка закричала:

– Не смей попрошайничать!

– А я что, не человек, что ли? – сказал Игорёк, имея в виду, наверное, то, что он тоже от мороженого не отказывается.

– Возьми, – сказал я, протягивая ему пять долларов, – и чтобы я тебя здесь больше не видел.

Игорёк взял деньги и тут же скрылся.

– Что ты мне нервы треплешь, ты что, не понимаешь, что я в зависимом положении – ты свободна, а я привязан, ты там с ухажёрами, а я ни к кому ни подойти, ни поговорить не могу. Мы с тобой играем не на равных.

– Точно, не на равных. Ты с женой, а я одна.

Она подошла ко мне и обняла за шею.

И тут в каюту ворвался ребёнок, я не выдержал и заорал:

– Ну что ещё?!

– Ваша жена спрашивала, не видел ли я вас?

– Ну, и что ты сказал?

– Что видел.

– Как видел? – возмутился я.

– Я сказал, что видел вас вчера.

Этот парень решил довести меня до инфаркта.

– На тебе ещё десять долларов, купи мороженого двум девочкам и передай приветы всем китам, дельфинам и акулам.

– А вашей жене? – издевался он надо мной.

– Иди, и чтоб тебя здесь полчаса не было.

– Раскомандовался! – буркнул Игорёк и ушёл.

Лидушка спросила уже миролюбиво:

– Не пойму, почему ты так завёлся.

– Потому что этот Володька мне сказал, что у него с тобой всё на мази.

– Не может быть.

– Да. Он сказал, что у него с тобой всё в порядке и вот-вот…

– Он просто негодяй, я не давала ему ни малейшего повода, поверь мне.

И она рассказала подробно, как было дело.

– Ты представляешь, – сказал я, – каково мне было слушать его?

– Прости. – Она поцеловала меня, и мы оба рухнули на постель.

На другой день поднимались мы на гору Акрополь полюбоваться развалинами Парфенона. Не все решились в гору идти для того, чтобы приобщиться к культурным ценностям. Не все решили породниться с древними развалинами. Рубен с Леной, они внизу остались под горой в ресторане. Рубен и меня звал, а когда я отказался, сказал:

– Мы за тебя покушаем, а ты нам потом про всю историю расскажешь.

И вот ползём мы с Игорьком за ручку в гору. Впереди шагах в десяти вся группа идёт, перед нами два родных силуэта, жена моя Нина и Лидушка. Они теперь подружки и всё время вместе. Смотрят, обсуждают.

Игорёк мне говорит:

– Ну, вы, дядь Вась, попали.

– Почему это я попал?

– Они же теперь подружки.

– Ну и что?

– Ничего, – говорит Игорёк многозначительно, – мне-то что, вам расхлёбывать, а мне мороженое есть пора.

– Ох ты и вымогатель, – смеюсь я, но пять долларов ему даю.

Игорёк берёт пять долларов и хитро так говорит:

– А вам какая больше нравится, левая или правая?

– Крайняя, – говорю я.

– Они обе крайние, – говорит он, смотрит и добавляет: – По-моему, у вашей ножки полноваты.

– А ну беги за мороженым, – командую я.

– Не, вообще-то они обе ничего, – говорит он, – видите, как на них дядьки заглядываются, – и убегает за мороженым, а я действительно вижу двоих дядек. Знакомые лица – два морских помощника, все в белом, те самые, с нашего корабля, глаз с моих женщин не сводят. А даже пытаются приблизиться к ним.

Однако дамочки ведут себя независимо и приблизиться к себе на опасное расстояние не позволяют. Всё время отдаляются от ухажёров.

«Молодцы», – думаю я и на всякий случай сокращаю расстояние между мной и женщинами.

И тут вдруг этот поганец, Игорёк, подбегает к офицеру и говорит:

– Дядя, дай кортик посмотреть.

А дядя, естественно, с удовольствием вынимает кортик и даёт мальчику посмотреть. Но я на стрёме, хватаю Игорька за руку и тащу его вперед, к вершине. Там мы слушаем объяснения экскурсовода, и именно там я услышал замечательный ответ нашего туриста. Когда экскурсовод, рассказав о лабиринте и Минотавре, спросила:

– А вы знаете, кто убил Минотавра?

Один из наших туристов ответил:

– Конечно, знаем, братья Вайнеры.

На обратном пути уже у подножия горы на нас набросились бывшие наши соотечественники, греки, уехавшие на свою историческую родину, стали предлагать нам шубы. От первых двоих греков мы отмахнулись. Но третья – женщина – так обаятельно наехала на моих подруг, что мы вчетвером, да ещё прихватив Рубена с Леной, едем в меховой магазин. Рубен покупает своей ненаглядной сразу две шубы. Самых дорогих. Нина с Лидой долго выбирают, долго меряют, мы с Игорьком сидим возле большой бутылки «Метаксы». Я попиваю коньячок, Игорёк – чай. Нина все-таки нашла себе шубку из норки. Я глянул на Лидушкино лицо. Конечно, противно, когда рядом женщины покупают шубы, а ты нет. Поэтому я стал уговаривать Нину шубу не брать.

Однако Нина объединилась с Лидушкой, и обе стали уговаривать меня шубу взять. Тогда я сказал Лидушке:

– Если хотите, купите себе шубу, у меня деньги есть, в крайнем случае займём у Рубена.

Лидушка оценила мою заботу, но шубу не купила. А Нине пришлось всё-таки взять.

Хозяин и хозяйка магазина хлопотали вокруг нас вовсю. Ещё бы, за какие-то полчаса мы взяли три шубы. Пошли пить «Метаксу», подходим к бутылке, а там Игорёк – пьяный. Пока нас не было, он налил в чай «Метаксы», выпил и захмелел. Пока мы подошли, его уже разморило. Сидит пьяненький мальчик, у которого глаза закрываются.

– Ах ты, алкаш, – сказал я ему. – Ты, оказывается, ещё и пьяница?

Лидушка причитала над засыпающим сыном. Я взял Игорька на руки, и мы пошли. Уже на улице Игорёк прошептал мне на ухо:

– Знаете, кто вы, дядь Вась?

– Кто?

– Вы бабник.

– Но никому об этом ни слова, да? А я тогда никому не расскажу о том, что ты пьяница.

– Никому, – соглашается Игорёк и засыпает.

А дальше события развивались так. На очередном вечере в музсалоне шёл эстрадный концерт. Лидушка пришла несколько позже. А мы сидим всё той же компанией. Володя увидел Лидушку, галантно предложил ей место возле себя. Она презрительно посмотрела на него и демонстративно отошла. Тут же ей уступил место один из тех двоих офицеров. Больше свободных мест не было, и Лиде ничего не оставалось, как принять приглашение. Тут же расторопный офицерик подозвал официанта, и он принёс два бокала шампанского. Я, конечно, уставился на Лидушку. Она мне показала глазами: так, мол, вышло, совершенно случайно. И действительно, не придерёшься.

Закончился концерт, кстати, очень неплохой. Выступали известные артисты. Они тоже любят в эти круизы ездить. Некоторым, говорят, даже за это платят. Как только концерт закончился, Лида отошла от офицера. Но и подойти к нашему столу не решалась. Тут у нас Володя сидел. И когда Нина сказала:

– Давайте Лиду позовём, – категорически воспротивился и нарочито громко крикнул официанту:

– Всем шампанского!

Хотя, конечно, платить потом пришлось Рубену.

Честно говоря, я этого Володьку видеть уже не мог, но как его прогонишь? Нет повода. Вот и сидим с ним. Откуда он только взялся, я даже вспомнить не могу. Как-то подошёл к нам с Рубеном – и вот он уже среди нас, в нашей компании. Короче, Лида к нам подойти не может, и уже теперь я ей глазами показываю, что никак не могу избавиться от этого Володьки. Лиде, по всей видимости, стало неловко, она пошла на палубу. И тут же к ней офицер подошёл. Нормальный парень, не наглый, не нахальный, разговаривает интеллигентно. А вскоре мы всей компанией выходим на палубу, и я вижу, как он с ней интеллигентно разговаривает. Я как увидел их, так шампанским поперхнулся.

Разлили ещё шампанского. Нина говорит:

– А давайте всё же Лиду позовем.

Позвали. Лида с офицером подошли. Налили и им шампанского. Я какой-то вычурный тост сказал про любовь, после которого у Лидушки лицо кислым стало.

Офицер тоже что-то произнес, типа:

– За тех, кто ждёт на берегу, – потом извинился, сказал, что ему на вахту пора. И, прощаясь, добавил: – Так я вас завтра жду на капитанском мостике. Покажем вашему мальчику все приборы и дадим штурвал покрутить. И всех желающих тоже приглашаю, – и почему-то на жену мою, Нину, так многозначительно посмотрел.

А я с Лиды глаз не свожу. Интересное дело, как это она уже согласилась на капитанский мостик пойти! Можно сказать, на свидание.

Лидушка стала объяснять, как будто Нине, что этот очень вежливый офицер предложил показать Игорьку капитанский мостик. И она согласилась, неудобно было отказываться.

И вдруг этот полупьяный Володька ни с того ни с сего говорит:

– Неудобно штаны через голову надевать.

Все оторопели от этой глупости, а Лидушка зло так сказала:

– Неудобно глупости говорить в вашем возрасте.

– Не учите меня жить! – запетушился Володька.

Начинался скандал. Лидушка сказала:

– Извините, я лучше уйду. – И ушла.

Нина за ней побежала успокаивать. Володька вслед:

– Да ладно, подумаешь, цаца в поисках радости. Не знает, за кого схватиться.

Тут я уже разозлился.

– За тебя, – говорю, – по-моему, она не схватилась.

Он говорит:

– Это только по-твоему.

Я говорю ему:

– За такие слова надо ответ держать.

– Да что ты понимаешь? – продолжает Володька. – Да у меня всё с ней на мази было, просто времени не хватило. Да здесь столько желающих, только успевай.

Чувствую, у меня желваки заходили, вот-вот врежу. Еле сдерживаюсь.

А Володька разошёлся:

– Да ты посмотри, вот девушки, гляди, какие красавицы. – Он остановил двух симпатичных девиц, налил им в бокалы шампанского, стал угощать. Шутил, хохотал.

И тут как раз Нина моя возвращается.

– Я вам не помешаю? – говорит она.

Стала рядом. Разговор стих сам собой.

Нина говорит мне:

– Желаю приятно провести вечер, – разворачивается и уходит.

Я за ней. Пытаюсь объяснить, что это не я, а Володька остановил девиц. Но куда там. Она даже и слушать не хочет, обиделась.

На другой день сижу на палубе под лестницей, наблюдаю за входом на капитанский мостик, и, что вы думаете, немного времени прошло, и вижу я, идёт Лида с Игорьком, а с ними моя Нина. Вот это сюрприз! Не останавливая их, сижу, жду. Они туда, на мостик, мальчику капитанскую рубку показывать. А там уже два офицера ждут. И показывают. А я здесь на палубе сижу, тоже жду. С ума схожу. И тут вдруг подходят ко мне две вчерашние девушки, звать их Рита и Надя. Подсели к моему столику. Сидят, щебечут, а мне-то не до них. У меня охота. Я глаз с лестницы не свожу. Они, девчушки, уже и уйти хотели, однако я не дал им уйти. Пусть, думаю, на меня мои полюбуются. Раз вы так, то и я так.

– Сейчас, – говорю, – коктейли закажу. – И пошёл к барной стойке. Вернулся с коктейлями. Сижу с ними, веселю, и не заметил, как Лида с Ниной с другой стороны спустились и сели за соседний столик позади меня. Я заливаюсь соловьём, а Нина с Лидой меня слушают. Как это мальчонка сидел тихо, не понимаю, наверное, Лида ему знак за моей спиной сделала.

И вот рассыпаю я перед ними комплименты, чтобы Нина с Лидой меня с ними увидели. Это я же для них всю эту комедию ломаю. Но откуда мне было знать, что они уже в первом ряду партера сидят и всю эту комедию наблюдают.

И вот я вдруг оборачиваюсь среди оживлённой беседы и просто столбенею. А Игорёк, цветок этот ядовитый, такую гримасу скорчил и говорит:

– Дядя Вася, что это у вас лицо такое испуганное?

Я тут же девиц бросил и к своим.

– Как погуляли? – говорю.

– Нормально, – говорит Лида, – мы были на капитанском мостике.

– Ага, – только и смог я сказать.

– А вы как погуляли? – спрашивает Нина.

– А мы, – говорю, – сидели, ждали, когда ваше свидание на мостике закончится.

– Вот оно и закончилось. Ну, как вам, интересно было?

– А вам? – с вызовом говорю я.

– Нам очень интересно, – говорит моя жена. – Там такой вид.

– И такие офицеры, – не удержался я.

– Да, – говорит она, – офицеры очень милые и обходительные.

– Вам тоже офицеры понравились? – спрашиваю я Лидушку, а она глаза отводит и краснеет.

– Там очень интересно, – говорит Лидушка. – Мне главное – сыну показать все эти приборы. Игорёк, тебе понравилось на мостике?

– Да, – сказал Игорёк. – Особенно дяди офицеры. Они такие здоровые. Один меня десять раз на руке поднял. А другой маме порулить дал. Сам сзади стоял, а мама рулила, вы здесь не почувствовали?

– Почувствовал, – сказал я. – Всё почувствовал, и что офицеры милые. В общем, хорошо провели время.

– Вы здесь, кажется, тоже не скучали, – говорит Нина.

– Не надо всё сваливать на меня, они ко мне случайно подошли, а вы целенаправленно шли на свидание.

– Куда мы шли? На какое свидание мы шли? Мы мальчику шли рубку показывать.

– И на офицеров поглазеть.

– Мы – на офицеров? А кто сейчас говорил этим девчушкам, что они красавицы и, если б не жена, о многом можно было поговорить?

– Подслушивать нехорошо!

– Говорить такое при жене ещё хуже.

– Вы две, две…

– Ну, кто мы?

– Потаскушки! – закричал я.

– Ну, знаешь! – сказала жена.

– А меня-то за что? – возмутилась Лида.

– Ты, вы, ты… – Я не мог найти слов, чтобы выразить всю свою ярость.

– Ну, дела! – сказала Лида.

– Я – потаскушка? – возмущалась жена. – Ах так! Потаскушки должны таскаться!

Я больше не хотел слушать, развернулся и убежал. И, уже уходя, слышал голос Игорька:

– Ещё ответишь!

В каюте мы с Ниной не разговаривали. Я наконец не выдержал:

– Ты на обед пойдёшь?

– Тебя это не касается, – сказала жена.

– Что такое случилось? – возмутился я. – Извини, я сказал плохое слово, в этом я виноват, а в остальном… правда, вы ходите к хахалям, а в результате виноват я.

– Я долго терпела, – Нина теперь говорила тихо, но зло, – я долго терпела, я всегда подозревала, что унизительно для меня, это было унизительно. И я не хочу больше жить с тобой. Ты свободен!

Уходя, она хлопнула дверью. Так сильно хлопнула, что с полки упал спасательный пояс и больно ударил меня по голове.

«Сговорились, что ли?» – сказал я сам себе и кинулся к Лидушке.

Лидушка была в каюте с сыном. Я влетел в каюту, сразу дал Игорьку пять долларов и сказал:

– Вали!

– Ещё чего! – ответил Игорёк. – Я за деньги не продаюсь.

Я молча вынул ещё пять долларов.

– Другое дело, – сказал Игорёк и ушёл.

– Ну, попал я с женой, – обратился я за сочувствием к Лидушке.

– Ты не только с женой попал, – сказала Лидушка, – но и со мной тоже.

– С тобой-то почему?

– А ты думаешь, мне понравилось слушать, как ты разговаривал с этими курочками?

– И ты ещё смеешь что-то говорить? – возмутился я. – Ты, которая бегала на мостик кадриться с офицерами.

– Не бегала, таскалась. Я ведь потаскушка.

– Да брось ты. – Я попытался обнять Лидушку, но она оттолкнула мою руку:

– Пробросались, сударь, мне пора обедать.

Пришлось уйти.

– Ну, попал, – сказал я сам себе.

– Козёл! – добавил неизвестно откуда появившийся Игорёк.

– Это ты мне? – переспросил я его.

– Нет, другому козлу, – сказал Игорек и убежал.

– Упустили мы молодёжь, упустили, – неизвестно кому сказал я и пошёл обедать.

А вечером был пиратский ужин, то есть костюмированный бал. Вся команда в пиратских костюмах. Отдыхающие тоже размалёванные. Кто в чём. Кто русалка, кто Кощей. Музыка гремит. На входе в ресторан с тех, кто не в костюмах, берут выкуп.

Все кричат, шутят, многие уже поддатые. Неразбериха полная. По радио то и дело объявляют, что пираты захватили корабль. Я тоже вырядился в пирата. Надвинул на глаза капитанскую фуражку, в рот взял трубку. И вдруг вижу парочку – жену свою с Лидушкой. Обе оделись проститутками. Вспомнилось мне «потаскушки».

У Лидушки на спине было написано: «Не влезай – убью!» А у жены: «Хочу любви за деньги!» Они обе уже весёлые. За ужином давали вино и водку. Между столами ходили артисты и веселили народ. Затем все пошли в музыкальный салон, там начались конкурсы, выступления, танцы. И я как-то потерял из виду и жену, и любовницу. А тут ещё Володька, с которым я рассориться не успел, всё с теми же девушками подоспел. Поддали ещё, танцевать пошли. Я танцевал с Ритой. Миловидная украинская пампушка. Она ко мне в танце прижималась, да и я не сопротивлялся. Рита сказала:

– Я фотоаппарат забыла в каюте, надо же пофотографироваться.

Пошли за фотоаппаратом.

Спустились на один проём по лестнице. Там какой-то закуток попался. Мы и стали с ней целоваться в этом закутке.

Вдруг чувствую, кто-то тянет меня за ворот рубахи. Поворачиваюсь, а передо мной две «проститутки». Они – жена и Лидушка.

И вдруг жена разворачивается и влепляет мне пощёчину. Я слова сказать не успел, как Лидушка мне заехала с другой стороны, но тоже по лицу.

И обе «проститутки» тут же исчезли. А я стою совершенно обалдевший. Тут уж не до поцелуев стало. Мгновенно протрезвел и пошёл на палубу. Походил, поискал и вижу, что жена с Лидой стоят с офицерами и едят, как ни в чём не бывало, шашлыки у бассейна.

Я на них смотрю, они на меня – ноль внимания.

Тут Володька подошёл с двумя подругами, Рубен со своей девушкой. Стали есть шашлыки, пить вино. Потом офицеры с моими женщинами куда-то пошли. Я за ними. Один офицер остановился и говорит:

– Что это вы за нами ходите?

Я говорю:

– Не за вами, а за своей женой.

Офицер говорит Нине:

– Это ваш муж?

А Нина отвечает:

– Нет, он мне больше не муж.

Офицер спрашивает Лидушку:

– Может, он ваш муж?

Лидушка говорит:

– В первый раз вижу.

Тут я взбеленился, кричу Нине:

– Ты что, не моя жена? – и кидаюсь к ней, но натыкаюсь на стальную офицерскую грудь. – А ну отойди! – ору я.

– Не могу, – говорит офицер. – Если бы кто-то из этих женщин признал в вас своего мужа, я бы тут же отошёл. Но они этого не сделали, и вы должны оставить нас в покое.

Я кинулся к своему «крутому»: мол, наших бьют. «Крутой» намотал на руку ремень, и мы втроём кинулись искать офицеров. Но тех уже и след простыл. Сели у бассейна, я изложил Рубену ситуацию.

Он сказал:

– Убью! Я тебе говорил, они все лесбиянки.

К чему это он, я так и не понял. Обошёл весь пароход. Нигде никого не нашёл. Пошёл ждать в каюту. Сидел, ждал. Не выдержал, побежал к Лидушке. Дверь открыл Игорёк.

– Что, попался? – закричал он.

– Попался, – согласился я.

Когда Игорёк минут через пятнадцать уже сидел у меня на шее и крутил мой нос, мы услышали голоса возле двери. Мужской и женский.

– Ну что ж, до завтра, – сказала Лида, после чего открыла дверь в каюту и увидела меня.

– Бедный Вася, – только и сказала Лида.

– А где Нина? – забеспокоился я.

– Иди к себе, наверное, уже в каюте. Бедный Вася, – повторила она.

– Где вы были? – спросил я.

– Да какое это теперь имеет значение?

– Что вы делали? – не унимался я.

– Да не волнуйся ты, ничего мы не делали. Иди лучше, налаживай свою семейную жизнь.

– Извини меня, если можешь, – сказал я.

– Попытаюсь, – сказала Лида. – Иди уже, петушок.

А Игорек, ни слова не говоря, поставил над моей головой рожки. Будто сказать хотел «козёл».

Я пошёл к себе в каюту, но там жены не было. Я выскочил, обежал все палубы и, наконец, нашёл свою жену на корме. Она стояла одна. Я подошёл к ней и сказал:

– Прости.

– Не смогу, – сказала жена.

Мы пошли в каюту.

– Я был пьян.

– Это ничего не объясняет.

Мы молча разделись и легли каждый на свою кровать.

Однако утром мы вышли из каюты, держась за руки.

Потом был свободный день в Ницце. Что в ней, в этой Ницце, понять не могу. Вроде бы обычный южный город. Однако необычный. Слава Ниццы приукрашивает её. Знаете, как-то звучит хорошо. Ницца, Канны, Монте-Карло. Такие названия, будто из прошлого, позапрошлого веков. Так и кажется, что проедет по набережной карета с какой-нибудь русской княгиней. Или выйдет из-за угла дома Бунин Иван Алексеевич. Да и дома такие солидные, шикарные, что из-за них выходить должен никак не меньше чем Бунин. В магазины заходить страшно. Все такие фирменные, наверное, и цены сугубо фирменные.

Лестница с площадками у киноконцертного зала вроде бы обычная, но вспомнишь, чьи ботинки её топтали, какие каблучки здесь выстукивали, и смотришь на эту лестницу с благоговением. Мы даже с женой в тот отель зашли, в котором все эти звёзды живут. Впечатляет. Хоть раз бы в жизни пожить в нём, даже не во время фестиваля, а вообще. Пожить. И всё.

Ездили из Ниццы группами на экскурсии. Мы с Ниной в одной группе были, а Лидушка в другой. Рубен, «крыша» моя, он ни на какую экскурсию не ездил. У него круиз по ресторанам Средиземноморья. Он лучший ресторан выбрал, там и сидел со своей красоткой.

А мы по экскурсиям. На фабрике духов с Лидушкой встретились. Издали смотрел я, как Лидушка выбирала себе какой-то флакончик. Народу много было. И она мне, Лидушка, такой родной издали показалась, что я втихаря пошёл, купил ей самые лучшие духи и так же втихаря, чтобы жена не увидела, сунул эти духи Лидушке.

– Спасибо, – еле успела прошептать мне Лидушка, и я тут же отошёл на заранее избранные позиции.

Вечером мы с женой гуляли по Ницце. Наш корабль в отдалении стоял, до него ещё дойти надо было. Гуляли, всякие народные гулянья смотрели. Лидушку нигде не видели. А когда возвращались на корабль, Лида вперёд в каюту пошла, а я с Ритой столкнулся у трапа.

Рита мне говорит:

– А мы вашу знакомую в городе видели.

– Какую знакомую?

– Ну, подругу вашей жены, она с офицером из команды гуляла.

Час от часу не легче.

Когда жена собиралась спать, я сказал:

– Пойду покурю на палубу, – и пошёл искать Лидушку. Нигде не нашёл её, ни на палубе, ни в муз-салоне, направился к ней в каюту.

Игорёк открыл дверь и сказал:

– Мамы нет и не будет.

Постоял у каюты, подождал и пошёл к себе. Прихожу в каюту, а жены нет. Я побежал искать по всему пароходу, всё облазал, нигде не нашёл ни жену, ни Лиду.

Возвращаюсь к себе в каюту, а жена на месте.

– Ты где была? – взорвался я.

– Курить ходила.

– Так ты же не куришь.

– Надо же, – сказала Нина, – а я и забыла.

Просто издевается. Я закричал:

– Ты где была?

– А ты?

– Я курить ходил.

– Вот и я тоже.

– Ты где была? – Я уже был в ярости.

– В туалете, – сказала жена, и на это ответить было нечего. Я подумал, что схожу с ума. Ох и жизнь у меня пошла интересная.

На другой день я всё же отловил Лидушку и устроил ей допрос:

– Где ты вчера была? Я заходил к тебе, не нашёл.

– На палубе.

– Я был на всех палубах.

– А я на самом верху была. Там такой вид красивый!

– С кем ты была?

– Одна.

– Неправда.

– Правда, правда. – И смотрит на меня глазами чистыми и ясными. – Я там наверху днём загорала и решила вечером сходить.

– А где же твой офицер был?

– Не знаю, может быть, с твоей женой.

– Тебя видели в Ницце с офицером.

– Ничего подобного.

– Ты, ты… негодяйка!

А она в ответ так спокойно:

– Ну и на том спасибо, – повернулась и ушла.

На другой день на палубе сидели мы с «крутым» моим Рубеном.

– Что ты такой грустный? – спрашивал меня Рубен. – Скажи, кто обидел, разберёмся.

– Да тут не разберёшься.

– Только скажи, слушай, всё сделаем.

Неподалеку сидела компания довольно уверенных в себе людей.

Мимо прошла Лидушка. Один из мужчин окликнул:

– Лида, иди к нам.

И Лида, как показалось мне, будто её поманили, подошла к их столу.

Я напрягся. Что со мной стало, сам не пойму. Любое её общение с мужчинами стало для меня болезненным. Я налил водки себе и Рубену. Выпил, не чокаясь, запил какой-то водой, слышу, тот за соседним столом продолжает:

– Лид, ты же телефон обещала оставить.

– Сейчас карточку принесу, – говорит Лида, не обращая на меня ни малейшего внимания, и уходит.

Тип, попросивший карточку, говорит:

– Ну, хороша!

Все головами закивали. Я говорю Рубену:

– Вот она, моя проблема. Вот оно, моё плохое настроение.

Вернулась Лидушка, дала карточку этому парню.

– А мне? – говорит его друг.

– И вам, – говорит Лидушка.

Она не могла не видеть, что я сижу рядом. Значит, делает это всё мне назло. Лидушка ещё пару минут постояла возле стола, поболтала и ушла.

Мой «крутой» встал, подошёл к столу и сказал тихо, но с угрозой:

– Если ещё кто будет брать у неё телефон, пусть обижается на себя сам.

После чего он вырвал карточки у обомлевших мужиков и отошёл ко мне.

– А если хочешь, – сказал он мне, – я её сегодня же выкину за борт.

– Я сам, – сказал я и побежал к Лидушке.

Лида переодевалась.

– Ты что, надо мной издеваешься? – закричал я с порога.

– В чём дело? Опять что-нибудь не так?

– Зачем ты у меня на глазах раздаёшь телефоны?

– А что тут плохого? Он приличный человек, с женой здесь. У меня с ним деловые отношения.

– Какие деловые отношения?

– Он зубной врач, обещал подлечить мне зубы.

– Ты что, не могла ко мне обратиться со своими зубами, обязательно к нему?

Она говорит:

– Не знала, что ты зубы лечишь.

Я был в ярости. Вдруг я увидел духи, которые накануне подарил Лиде.

Я схватил духи, разорвал коробку, бросил на пол флакон, стал топтать его ногами, но раздавить не мог.

Лидушка сказала:

– Может быть, и деньги вернуть, которые ты мне здесь давал?

– Подавись ими! – крикнул я, уже не контролируя себя, и вылетел вон из каюты.

А на палубе столкнулся нос к носу с женой. Она стояла с двумя офицерами.

– Ну и денёк, – сказал я себе и ринулся навстречу очередному скандалу. Подходя к жене, заорал на офицеров: – Что вы мою жену преследуете?

Офицеры опешили от моего натиска.

– Теперь, я надеюсь, ты не станешь отрицать, что ты моя жена? – обратился я к Нине.

Все трое молчали.

Офицеры вдруг почему-то отдали честь и отчалили.

– Ты позоришь меня! – сказала Нина.

– Извини, – сказал я, – у меня что-то плохо с нервами.

С утра ездили в Монте-Карло. Я с удивлением узнал, что в Монте-Карло коренное население – монегаски. Им при рождении назначается пенсия, и они её получают всю жизнь только за то, что они монегаски. Однако прописаться там, в этом Монако, практически невозможно. А ещё им – монегаскам – запрещено играть в казино. Нет, в других странах, пожалуйста, а у себя – в Монте-Карло – ни в коем случае. Мне жутко захотелось стать монегаском. Представляете, не работаешь, а денежки идут.

Так и хочется вслед за Пушкиным сказать: «Угораздило меня с моим умом и талантом родиться в России». Однако говорить так у меня нет оснований. Таланта я в себе не обнаружил, а что касается ума, то в этой поездке мои надежды на то, что он у меня есть, рассеялись окончательно. Нет, может, он у меня и есть, но в очень зачаточном состоянии.

В Монте-Карло посетили мы то самое знаменитое старинное казино. И экскурсовод рассказал нам, что в этом казино играли и Чехов, и Тургенев, и Высоцкий.

– Вот здесь, за этим столом, – рассказывала женщина-гид, – Высоцкий выиграл, поставив на цифру 19. Выиграл довольно много. Марина Влади увела его. А на другое утро Высоцкий вернулся в казино и всё проиграл.

Жена моя из казино вышла, а я остался играть. Я поставил на 19 и проиграл. И понял, что мне надо ставить на свою цифру. Я несколько раз поставил на цифру 33 и выиграл. Все наши туристы стояли вокруг стола, но играть не решались. А я решился и выиграл. Я не стал искушать судьбу. Оставил крупье на чай, обменял фишки на деньги и вышел из казино.

Возле казино находилось кафе миллионеров. Я собрал за столиком большую компанию, всех угощал и, раздухарившись, ходил меж столиков, где девицы ловят миллионеров, вышедших из казино. Я ходил с миллионом рублей, но хоть бы одна из девиц попыталась меня закадрить…

Экскурсия закончилась. Мы поехали на корабль, а вечером Рубен, которому я рассказал о своём выигрыше, решил сыграть, а заодно и показать своей девушке старинное казино. Когда была экскурсия, Рубен с Леной, естественно, сидели в ресторане в Ницце.

И вот мы на «мерседесе» едем из Ниццы в Монте-Карло. Девицу без паспорта в казино не впустили, Рубен тоже проиграл, а я, представляете, снова ставил на 33 и снова выиграл. Это уже была просто фантастика. Мы снова стали кутить на выигрыш в кафе миллионеров. Подошли зубной врач с женой и друг его. Они меня поздравили с выигрышем, я подумал, зря мы на них наехали, позвал их сесть с нами, выпить.

И тут вдруг подъехала машина. И из неё вышли Лидушка и два офицера. Лидушка увидела меня, гуляющего с компанией. Офицер что-то сказал Лидушке. Они засмеялись и пошли в казино.

У меня померкло в глазах. Мы с Рубеном вернулись в казино. Я снова на глазах у Лидушки выиграл. И теперь точно знаю: если в карты везёт, то в любви уже точно нет. Я хотел гордо удалиться, но Рубен отозвал офицеров в сторону и сказал:

– Вы что, ребята, ничего не боитесь?

Он так тихо это сказал, но с такой угрозой в голосе, что даже у меня мурашки по телу пошли.

Однако офицеры оказались стойкими. Один из них сказал:

– А чего нам бояться, мы у себя на теплоходе – дома.

Рубен сказал:

– Теплоходы, они ведь иногда домой возвращаются.

– Это верно, – сказал офицер, – дом у нас в Одессе, а там у нас порядки свои.

– Ну-ну, – сказал Рубен, и мы ушли.

Пока мы ехали на корабль, я совсем сник. Грустно мне стало и, я бы даже сказал, тоскливо.

Пришёл в каюту, лёг на койку, отвернулся к стене. Нина села рядом, погладила по голове. Она будто понимала, что со мной происходит. Хотя, если бы понимала, вряд ли бы по голове погладила. А с другой стороны, кто их, женщин, разберёт.

Этой же ночью на гуляющего возле бассейна Рубена кто-то накинул простыню, и так, в простыне, бросили его в бассейн. В темноте разобрать, кто его бросил в воду, было невозможно. Рубен выпутывался в воде из простыни, матерился на весь пароход и, вылезая из бассейна, обещал всех поубивать. Понятно было, что это дело рук офицеров, но поди докажи. И лезть напролом против команды Рубен не решился.

Настал последний день круиза. Все прощались, фотографировались. Остался последний переход до Мальты, а оттуда самолётом в Москву. Лидушка с камерой снимала удаляющуюся Ниццу, а я издали наблюдал за ней.

Наступил прощальный вечер с тостами, выпивкой, музыкой. А потом я буквально минут на двадцать отошёл в музсалон. Выпили там с Ритой, Надей и Володькой по бокалу шампанского.

Вернулся я в ресторан, а жены нет. Посмотрел, где Лидушка, а Лидушки тоже не было. Ко мне подошёл Игорёк и жалобно сказал:

– Дядя Вася, где моя мама? Я её найти нигде не могу.

Я пошёл с Игорьком искать его маму. В каюте её не было. Мы прошлись по теплоходу и нигде её, конечно, не нашли.

Тогда я с Игорьком обратился к администратору.

– Объявите, что Лидию Сергеевну ждёт её сын.

– Да она, наверное, в каюте, – сказала дежурная, – я её видела.

– Почему вы её видели? – насторожился я.

– Так я живу там недалеко, – почему-то заволновалась дежурная.

Я заподозрил неладное, пошёл, купил коробку конфет, подарил дежурной и сказал:

– Я вас очень прошу, скажите, где сейчас эта женщина. Я чувствую, что она с кем-то из команды, но не знаю где.

– Я сейчас, – сказала дежурная и ушла с коробкой конфет.

Через пять минут она вернулась и сказала:

– Ну, я же вам говорила, что она в своей каюте.

Я понял, она Лидушку предупредила.

Мы с Игорьком кинулись в каюту. Лидушка была там.

– Ну что ты теперь скажешь? – спросил я.

– Ничего.

– Ребёнок тебя ищет по всему теплоходу.

– Я снимала с верхней палубы Ниццу, которую больше никогда в жизни не увижу.

Я понимал, что она лжёт. Но ничего сделать не мог. А она продолжала:

– Ты затравил свою жену. Она глаз поднять не смеет. Со мной то же самое хочешь сделать?

– Скажи, что я сделал плохого, чтобы ко мне так относиться? Я хотел, чтобы ты отдохнула, посмотрела мир. В чём я провинился?

У меня даже голос задрожал.

– Уйди отсюда, – сказала Лида сыну.

– Ну, мама… – захныкал Игорёк.

– Погуляй, сынок, я тебя очень прошу.

Игорь ушёл. Лидушка подошла ко мне и обняла за шею. Я автоматически стал снимать с неё платье. Мы упали на постель, и забылись все ссоры и обиды.

– Верь мне, – сказала Лидушка.

А когда мы уже встали с постели, я сказал ей:

– А ты не обманывай меня.

Она сказала:

– Не буду.

А потом мы сидели в аэропорту Мальты. Сидели долго, и Рубен хотел купить самолёт и поскорее улететь на нём куда-нибудь подальше.

Мы с Ниной сидели неподалеку от Лидушки. Я не выдержал, пошёл и купил ей точно такие духи, которые пытался разбить. Подарил ей незаметно, а потом отвёл её сынишку в магазин и накупил карамели.

В аэропорту Шереметьево Лидушку снова встречал друг. Мы с ней издали помахали друг другу.

А через некоторое время мы встретились, ехали к Лидушке домой, и я стал проводить расследование:

– Знаешь, я не хотел тебе тогда на теплоходе говорить, но администратор выдала тебя. Я знаю, что у тебя был этот… из команды. Давай уж рассказывай, дело прошлое.

Она помолчала, не решаясь, а потом сказала:

– Да, не буду врать, была у меня там тайная симпатия. Второй помощник.

– И тогда, когда мы с Игорьком искали тебя, ты была у него?

– Да, я с ним прощалась.

Она помолчала, а потом продолжила:

– Мне тоскливо было. Я одна, а ты с женой.

– Но я же тебе честно сказал, что буду с женой. Ты могла не ехать.

– Я тебя ни в чём не обвиняю. Я не знала, что это будет так непросто. Один вечер одна, другой одна.

А на третий вечер я даже расплакалась. А он такой вежливый, сдержанный, спокойный и обходительный.

– В отличие от меня. В общем, он такой хороший, а я такой плохой.

– Я этого не говорила.

– Значит, когда мы с Игорьком тебя искали, ты там у него в каюте…

– Тогда ничего не было. Мы просто попрощались.

– А почему же ты потом со мной была?

– А как я могла отказать, ведь это ты!

– Непостижимо, – сказал я. – Никогда не пойму женщин. Ты что же, и дальше с ним будешь встречаться?

– Ну что ты! У него семья в Одессе. Я даже телефона его не знаю.

– Он твой знает.

– Нет, я не давала свой номер.

– Как же так, – недоумевал я, – сошлись, переспали и разошлись?

– Нет, всё было не так плохо.

– Хоть подарок-то он тебе подарил на память? Ну, я не знаю, хоть цепочку какую-нибудь, брошку, чёрт его знает что.

– Нет. Ничего. А мне ничего и не надо было.

– Фантастика. Слушай, ты просто жертва корабельного Дон Жуана.

– Нет, он совсем не такой, он не бабник. Сдержанный такой, спокойный.

– Это я уже слышал. Ты меня просто поражаешь: ни будущего, ни надежды на что-то более серьёзное. И всё же ты пошла на это.

– Дура я, что рассказала.

– Рассказала, так объясни.

Мы уже лежали в постели, когда продолжали разговор.

– Что тут объяснять. Ты всё время злился на меня. Всё время упрекал. А с ним спокойно и хорошо.

Я обнял её и сказал:

– Как же я соскучился по тебе. Я так мучился там, на этом дурацком теплоходе. Как он, кстати, назывался?

– «Одесса-сонг».

– Ты моя Сонг. – Я закрыл ей рот поцелуем. Потом мы пили чай.

Пришёл домой Игорёк и сказал:

– Дядя Вася, вы и теперь мне будете деньги давать?

– С чего бы это?

– А я ваш телефон знаю. Хотите, от вас жене привет передам? Она мне понравилась. Классная тётка. Как она вас терпит?

Я вынул десять долларов и дал мальчику. Потом положил на стол сто долларов.

– Не надо, – сказала Лидушка, – забери.

– Я пойду, – сказал я.

– Я так понимаю, мы увидимся не скоро.

– Обязательно увидимся, – сказал я.

– Понятно, – сказала Лида, – желаю тебе удачи. – Помолчала и добавила: – Не можешь прощать. Не умеешь.

– Умею, – сказал я. – Но не сразу. Всё-таки противно, что даже телефона нет.

Я приехал домой. На столе лежала записная книжка жены. И я увидел в ней запись: «Одесса-сонг» и телефон в Одессе.

Я схватил книжку, ещё раз прочёл и остолбенел.

Примечания

1

В соавторстве с В. Чудодеевым. (Примеч. авт.)

2

В соавторстве с В. Чудодеевым. (Примеч. авт.)

Content

Лион Измайлов
За милых дам! Весёлые байки, анекдоты, рассказы и повести о женщинах и для женщин

Рассказы

Новое о Мата Хари

Топлес

Валька Лифшиц

Девочка

Я люблю тебя, Лена

Железная логика

«Порнуха»

Старинный романс

Мужчина и женщина

Мужики

Фиктивный брак

Ах, любовь

Наши женщины

Любовь зла

Украли жену

Отстаньте

Секс-поза

Приметы

Сексуха

Любовь

Секретарша

Случай с артистом

Прекрасная Шапочка

Бабульки

Знакомство

Одно место

Частная инициатива

Школьная радость

Арканов и любовь

Какая женщина!

А чего с дуры возьмёшь?

Приворот

Полночный ковбой из Ярославля

Случай на корабле

Поздравляю

Советы женщинам

Формула любви

Секс на дереве

Причуды секса

Незамужняя

Розыгрыш

Весёлая семейка

Первая любовь

Золушка (продолжение)

Таня Топилина и Евгений Евтушенко

День рождения

Румянцева и Большой театр

У церкви две нищенки

Ситуация

Лёша Зубов

Женщина и красота

Первая женщина

Люська

Наташка из комиссионки

Арканов и Рига

Андрей Дементьев

Миша Шейнин и Джуна

Капитан милиции

Изабелла

Александр Иванов и Оля Заботкина

Ирина Михайловна

Нина – жена Левенбука

Иконка

Маша Постникова

Белла Ахмадулина

Ольга Яковлева

Байки про женщин

Алик Марьямов

Арканов и Горин

Г. Горин и форточка

В Самаре

Миша Шейнин рассказывал

Л. Рубааьская и А. Квинт

А. Пугачёва и Е. Евтушенко

Игорь Христенко рассказывал

Знакомство

Елена Степаненко рассказывала

В Лондоне

Розыгрыш

Повести

Татьяна

Любовный Бермудский треугольник

Примечания