Екатерина Мекачима

За девятое небо

© Мекачима Е., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Она видела сны.

Среди бархатной тьмы высились скалы, что терялись среди облаков. Вокруг скал бушевал океан, и от его рокота содрогался мир. Волны чёрные, с белой пеной, вздымались до небес, и ветер Смерти летел к Свету…

Она видела, как отчалили корабли и ледяные ветры наполнили их паруса.

Она чувствовала пронзающий душу ветер вечной печали – его холод обжигал, будто огонь Юга.

Невыносимая боль утраты обратилась пламенем, и она увидела, как на далёком Севере, где воды океана сковало ледяное дыхание Неяви, был разрушен Мёртвый Град. Осколки хрустальных теремов парили над бездонным зевом Колодца.

Во тьме Колодца, на той стороне, подле могучего чёрного Дуба покоился гроб из хрусталя, что хранили чёрные как ночь птицы. В гробу она увидела себя, скованную цепями холода.

Её сон хранила Песнь – едва различимая, но совсем настоящая. Внимая музыке, она не слышала печального шёпота Ветра, что пытался разбудить её, – она засыпала мёртвым сном, и Тьма принимала её в свои объятия.

Часть I. Тьма сгущается

Глава 1. Дочь Леса

Едва слышимая песнь затмила бытие серебряным сиянием, и когда свет померк, Марья увидела мир: благоухающий, окрашенный первыми красками осени лес. Солнечные лучи водопадами струились сквозь ещё густые кроны, лёгкий ветерок качал ветви, и деревья шептались. Звонко пели птицы – чудесное многоголосье разливалось по ароматному воздуху.

Марья закрыла глаза и вдохнула полной грудью: она чувствовала сладковатый запах подвядшей листвы, сырой земли, грибов, поздних осенних цветов, мха… Запахи наполняли её, они были живыми, как и она сама. Русалка медленно и глубоко дышала, внимая силе Света, что пронзала весь лес. И с каждым вдохом отступали тянущая печаль и сухая злость, одолевавшие избравших путь Неяви, с каждым вдохом дух Марьи всё больше пробуждался от тяжёлого сна, а тело наполнялось крепостью.

– Какая благодать! – прошептала Марья и открыла глаза. – Как же чудесен Свет!

Дрозд, щебеча, кружил вокруг русалки.

– Да-да, – кивнула ему Марья и посмотрела на свой тояг, бубенцы которого тихо качнулись. – Я помню, зачем я здесь. Не переживай, птица, я вернусь за Светозаром, как и обещала, – улыбнулась русалка и оглядела себя. Теперь её тело было настоящим, с сияющей кожей без ожогов; Марья осмотрела свои локоны, что нынче светились медью в солнечных лучах.

Дрозд прощебетал вновь и опустился на тояг.

– Соглашусь, одеяние из хвои неуместно для Великого Вече, но другого у меня нет, поэтому отправлюсь так, – усмехнулась Марья и направилась по лесу. Деревья и кустарники с почтением убирали ветви перед дочерью Леса. Марья ступала неслышно, едва касаясь земли босыми ногами. – Тут недалеко есть маленькая полянка, с неё выйдем на заворожённую тропу и прибудем на Вече вовремя, – говорила Марья Дрозду, что, вспорхнув с тояга, полетел впереди.

* * *

Великая Поляна располагалась на границе Северной и Южной Тайги, там, где Белая река, не доходя до Русалочьего озера, превращалась в звонкий ручеёк и сливалась с лесом. Просторное поле, обнесённое древним частоколом, окружённое непроходимым бором, – только лесные народы – лешие, вилы да берегини – могли найти заветное место, скрытое ворожбой от посторонних глаз и служителей Мора.

Сердце Марьи забилось сильнее, когда впереди по обеим сторонам наворожённой тропы сквозь туман проступили мощные деревянные столбы врат, ведущих на Великую Поляну. Ставший серебряным Дрозд летел перед русалкой, освещая дорогу и тёмный непроходимый лес, терявшийся в звенящей тишине Царствия Индрика.

Перед вратами Марья остановилась: высокие брёвна покрывали древние руны и тускло светящийся мох; пространство между ними мерцало ажурным кружевом ворожбы.

– Нам пора, дочь Леса. – Дрозд закружил вокруг Марьи. – Хорс вот-вот опустится в Нижний Мир, и начнётся Вече.

– Подожди, птица, – прошептала русалка и тяжело вздохнула, опершись на тояг. Дрозд опустился на посох Марьи. – Страшно мне вот так в Свет явиться. Чувствую теперь, будто вновь человеком стала. И страх, и боль, и обиду, и радость, и… – тут Марья запнулась, вспомнив о Светозаре. От мысли о том, кем он теперь стал, сжималось даже её мёртвое сердце. И она была в том виновата – из-за неё погиб сварогин, в душе которого был настоящий свет. – Знаешь, птица, – вновь обратилась к Дрозду Марья, – когда ты живёшь во мраке, все чувства мертвы и всё видится иначе. Даже тлеющие угли собственного света – смотришь на них со стороны, а душа молчит. Вот что делает нас мёртвыми – бесчувствие. Чувства же – буря, и я не могу к ней привыкнуть.

– Привыкай, Марья, – пропел Дрозд, – но быстро. Времени у нас нет. Поступок Светозара не должен быть напрасным.

Русалка хмуро посмотрела на Дрозда.

– Я спасу его, птица, – ледяным тоном сказала она. – Я не смогу быть берегиней с таким камнем на сердце.

– Только сначала, как обещала, спаси Лес. – Дрозд указал крылом в сторону врат и вспорхнул. – Нам пора.

Марья кивнула, вздохнула и зашептала: теперь ей было ведомо Слово Леса, как его дочери. И, вторя шёпоту русалки, ворожба, хранившая древние врата, осыпалась мхом, открывая взору Великую Поляну.

Перед Марьей предстало огромное поле, освещённое жёлто-зелёными огнями; медно-алое небо заката покоилось в ажурной оправе далёкого леса. Марья замерла в нерешительности: Великая Поляна была оживлена – и лешие, и берегини, и вилы явились на Вече. Подле врат, в которых стояла русалка, тёк тоненький ручеёк – Белая река сливалась с лесом, Русалочье озеро осталось далеко в чаще.

Дрозд прощебетал, и Марья, решившись, прошла между брёвен-врат. Как только русалка ступила на жухлую траву Великой Поляны, наворожённая тропа позади неё исчезла, а ближайшие к частоколу лешие обернулись и ахнули.

– Русалка?! – удивился маленький полевик, невольно пятясь назад. – Как так-то?

– Какая русалка? – отозвалось из толпы.

– К нам пожаловала нечисть! – рыкнул один из елмаганов, грозно потрясая копьём.

Толпа волновалась, лешие рычали, берегини возмущались, а вилы тихо шептались.

Марья остановилась, крепче сжав тояг; Дрозд кружил над её головой.

– Как ты смеешь? – из толпы вышла берегиня. Сохатая наклонила голову набок и хмуро посмотрела на русалку. – Неужели Тьма теперь и в Царствии Индрика обитает? И что тебе надобно, мёртвая?

– Я такая же мёртвая, как и ты, рогатая, – с вызовом ответила Марья, гордо вздёрнув подбородок. Берегиня ахнула; толпа за ней ещё больше оживилась. Несколько стоящих поодаль вил взмахнули прозрачными крыльями. – Если ты, дева Леса, обратишься к своему Духу, а не к гневу, то почуешь, что я – дочь Леса. – Марья кивнула на тояг.

Берегиня недоверчиво окинула взором русалочий посох, посмотрела на Дрозда, шагнула к Марье ближе и, шумно втянув носом воздух, закрыла глаза.

– Правду говоришь, – медленно протянула и вновь взглянула на хмурую русалку. – Какую душу Мору вместо себя отдала?

Дрозд, закружив над берегиней, сердито прощебетал.

– Не отдавала я Топи душ, – прищурилась Марья, и берегиня отпрянула. – Светозар по своей воле меня вызволил, ради спасения Леса. Ведь грядёт война великая, вот ради чего Вече собралось.

– Неясное молвишь, – ощетинилась берегиня и зашептала, но Марья, стукнув тоягом оземь, прервала её ворожбу.

Сердце русалки захлестнула холодная обида: раньше люди её не принимали, а теперь и Лес, что она спасти должна, не жалует!

– Отойди с дороги, сохатая, – сказала Марья и медленно пошла вперёд вдоль ручья. Берегиня, недоверчиво взирая на Марью, отступила. – Вы все расступитесь! – сдерживая гнев, повелела русалка лешим, и те, глухо переговариваясь, освобождали путь деве с лесным тоягом, бубенцы которого тихо и мягко перестукивали.

Марья, гордо подняв голову, медленно шла сквозь толпу, расступавшуюся перед ней, Дрозд летел следом; еловое одеяние Марьи тихо шелестело, по серебряной воде ручейка стелился серебристый туман. Холодные взгляды сторонившегося нави лесного народа леденили душу русалки, обида полыхала пламенем, но Марья, вспомнив о Светозаре, отогнала безрадостные думы.

Лешие с рыком отошли, и взору Марьи предстало сердце Великой Поляны: древние деревянные столбы окружали сидевших на брёвнах старейшин леших, крылатых златовласых вил и сохатых берегинь. Подле большого костра на деревянных, покрытых мхом, грубых тронах расположились князья леших, великие берегини и вилы. Ручеёк Белой реки уходил в землю подле огня. Отсветы жёлто-зелёного пламени плясали на плащах и тоягах правителей лесных княжеств; шерсть леших отражала свет, а рога берегинь, как и полупрозрачные крылья вил, тихо мерцали. На спинках тронов позади леших сидели птицы, как догадалась Марья – проводники.

Русалка невольно замедлила шаг: её взор упал на маленького седого полевика, восседающего на троне, гораздо больше его самого; на лешем была человеческая одежда: штаны, онучи и лапти; на льняную рубаху, перехваченную алым поясом, накинут зелёный плащ. Жёлтые глаза лешего смотрели на Марью пристально; на спинке его трона сидел белый филин.

Русалка с трудом отвела взгляд от полевика: она шла между брёвен, на которых сидели старейшины, и со всех сторон слышался холодный, будто ветер Неяви, шёпот:

– Навь… навь из Царствия Индрика пришла!

– Неужели Тьма наводнила и Небо Индрика?

– Чей у неё тояг?

– Кого она умертвила?

– Зачем явилась?

Марья, не дойдя до престолов, резко остановилась. Русалка тяжело дышала, сдерживать гнев становилось всё труднее: как же она отвыкла быть живой! Великий Индрик! Какое же это мучение!

– Он погиб, спасая вас! – воскликнула Марья, не выдержав. На Великой Поляне воцарилась тишина. Даже жёлто-зелёное пламя перестало трещать. Марья расправила плечи и оглядела собравшихся. – Он не меня спасал, а вас! – повторила русалка громко, и Дрозд, чирикнув, сел на тояг. – Потому что только мы, русалки, сможем затушить стену огня, что погубит Лес зимой! Только кровью своей – мёртвой водой – мы сможем потушить огонь Хорохая!

– Какой огонь? – раздалось из толпы, окружавшей скамьи.

– Огонь зимой?! Морок решила наслать, нечистая, да? – гневно вопрошал ещё кто-то.

– Что случится с Лесом? – спросила сидевшая недалеко от Марьи вила. Русалка посмотрела на крылатую деву с золотыми волосами, облачённую в шёлковый плащ.

– Грядёт война, – сказали позади, и Марья обернулась: тот самый в человеческой одежде полевик, хмуро глядя на русалку, говорил: – Война всего Света. Ради этого я созвал Великое Вече, – слова лешего прокатились над Великой Поляной и сгустились тишиной. – Только твоей, русалка, крови не хватит, чтобы остановить грядущее, – добавил полевик печально.

– Моей – нет, – покачала головой Марья и медленно пошла к лешему. Дрозд вспорхнул с тояга и опустился на плечо русалке. Сидевшая рядом с полевиком берегиня внимательно смотрела на Марью. – Но если соберутся русалки со всей Тайги, с Северной и с Южной, мы одолеем огонь Юга.

Леший усмехнулся.

– И кто их соберёт? Тебе одной такое не по силам.

– Ты, княже, и Светозару так сказал, верно? – прищурилась Марья, и взгляд лешего налился темнотой. – Ты – князь Дреф, так? – спросила она, остановившись напротив князя Йолка.

Полевик кивнул.

– Ты ошибся, княже, – гордо проговорила Марья, и её окружил шёпот собравшихся на Вече, но русалка не вняла ему. – У Светозара получилось.

– Я вижу, – сухо сказал Дреф.

– И у меня получится, – уверенно ответила русалка, и Дрозд на её плече согласно пропел. – Я спасу Лес, а затем вернусь в услужение к Топи, как и обещала Светозару. – Марья поклонилась Дрефу и отступила назад. – Ибо только так я смогу искупить вину за то, что сама себя по- губила.

Дреф продолжал хмуро смотреть на Марью; по Великой Поляне летал встревоженный шёпот.

– Что же стало со Светозаром? – прошептал кто-то, и Марья обернулась: на ближайшем бревне сидела высокая рыжая гаркунка и печально смотрела на русалку. На тояге гаркунки сложила крылья Свиристель.

Рядом с лешей расположились высокий юный белый елмаган, птицей-проводником которого был Воробьиный Сыч; гаркун с помощником-Кедровкой; маленький светло-бурый полевик, на навершии тояга которого чистил пёрышки красноватый Щур, и взрослый бурый бородатый гаркун – лешие внимательно смотрели на Марью, как и остальные собравшиеся на Вече.

– Светозар в плену у Топи вместо меня, – ответила Марья, и гаркунка прикрыла ладонью рот. Взволнованный шёпот стал громче. – Сын Леса спас меня ради вас. Светозар всей душой любит Лес, любит каждого из вас, – русалка обвела взглядом леших, вил и берегинь. – Я прежде не встречала сварогина, в душе которого было бы столько света. Даже зная, что вы отвернётесь от него, он пожертвовал собой ради вас. – Марья вновь обернулась к Дрефу.

– Я знаю, – ответил князь Йолка. – Но я не мог благословить Светозара на поступок, который угрожал погубить весь Свет.

– Поэтому я не спрашиваю твоего благословения, княже, – ответила Марья, и Дреф нахмурился. – Хоть я теперь и дочь Леса, но, как русалка, свободна. Я пришла на Вече, чтобы сказать вам о том, что я соберу русалок и мы потушим огонь. – Марья легонько поклонилась Дрефу.

Взволнованный шёпот превратился в смятение: дети Леса тревожно переговаривались. Марья чувствовала холод, витавший над Великой Поляной: многие ей не верили, считая её речи обманом. Дрозд взлетел с плеча русалки и закружил над нею.

– Ты полагаешь, будто сможешь справиться сама? – мягко удивилась сохатая берегиня, сидевшая рядом с Дрефом, и русалка на неё посмотрела. – Какими бы благими твои намерения ни были, – берегиня положила на сердце руку, – без единства душ детей Леса ты их не осуще- ствишь.

– Получилось у Светозара, получится и у меня, – гордо вскинула подбородок Марья.

– Почему ты даже не просишь нашей помощи? – удивилась берегиня. – Только потому, что тебе не верят? – вопрошала сохатая, и русалка хмурилась. – Может, стоит обратиться к душам детей Леса, чтобы они поверили твоему свету? Как же ты навий собралась пробуждать, раз с нашей тьмой справиться не можешь?

Марья, тяжело дыша, гневно взирала на берегиню.

– Каждая навь мечтает обратиться к Свету, – прошелестела русалка. – Вы же в Свету живёте, оттого не видите его.

– Спорить можно долго, – пробасил восседавший по другую лапу Дрефа седой с древесными глазами гаркун, и на Поляне вновь воцарилась тишина. – Ты явилась до того, как мы успели поведать Вече о том, зачем собрались, – продолжал леший, и его птица – Глухарь – наклонила голову набок, рассматривая Марью. – Может, после того как великий князь Дреф передаст всему Вече видение Светозара, которое его бывший ученик являл ему, мы поверим тебе.

– Благодарю, Ахр, – кивнул, положа лапу на сердце, Дреф и посмотрел на Марью. – Я поведаю всем видение Светозара, и потом мы ещё раз выслушаем тебя.

Марья отошла в сторону, и Дрозд опустился на её тояг. Собравшиеся на Вече беспокойно оживились: многие не были согласны с Дрефом, но никто не смел открыто перечить древнейшему лешему Тайги.

– Великая Миродрева, – обратился Дреф к сидящей рядом с ним берегине, – добавьте своё Слово к моему.

Сохатая легонько поклонилась и взяла маленькую лапу князя; другой лапой Дреф взял лапу ведая Ахра, тот – сидящего на соседнем троне грозного елмагана в зелёном плаще, накинутом поверх одеяния из вывороченных шкур. Расположившаяся рядом с елмаганом крылатая серебровласая вила в сарафане и шёлковом плаще робко вложила ладонь в лапу лешего и кивнула Марье, подзывая её к себе.

Марья нерешительно подошла к виле и протянула ей руку. Когда вила взяла ладонь русалки, та ощутила невероятное тепло, согревшее умиротворением дух. Когда-нибудь и Марья научится тому же – когда спасёт Лес и Светозара. Если позволит Топь… Но мягкое касание прервало безрадостные думы, и Марья обернулась: молодая рыжая лешая, которая спрашивала её о Светозаре, стояла рядом, протягивая ей лапу, и Марья взяла мягкую и горячую ладонь гаркунки.

Когда все присутствующие на Великой Поляне взялись за руки, Дреф закрыл глаза и зашептал. Маленького князя окружило мерцающее зелёным кружево слов, что тихой песнью поднималось над Великой Поляной, оплетая детей Леса. Нежная мелодия, в которую превращался шёпот Дрефа, разливалась по миру, застилая его.

Марья не могла противиться тихому велению и закрыла глаза. За закрытыми веками русалка увидела пронзительное голубое небо над бескрайней пустыней, простиравшейся до великих гор; видела орду, преодолевшую эти горы и захватившую ближайшие к ним города сварогинов; видела, как великий огонь колосаев разливался по северным просторам, возжигая всё новые земли; видела, как будущей зимой грянула суровая битва, и стена испепеляющего пламени двинулась на лес…

Когда видение померкло, душу сковала тёмная печаль: в видениях Мора, что являлись Марье в плену у Топи, не было той неизбежности, что сквозила в предостережении живых – мёртвые не чуют мир так явно.

Русалка открыла глаза и осмотрела собравшихся на Вече детей Леса: дух каждого опутал тёмный страх. Державшая руку Марьи гаркунка отпустила её ладонь и села.

Вечернее небо наливалось густой синевой, и огни Великой Поляны светились ярче в воцарившейся тишине, играя на высоких древних столбах, одеждах собравшихся, отражаясь во взволнованных глазах.

– Если видение правдиво, – тихо прорычал сидящий на троне могучий елмаган, – даже объединение народов Леса может не спасти…

Тишина подёрнулась возгласами: теперь дети Леса обсуждали явленное, и оно пугало их.

– Война в Свету! – слышались тихие слова.

– Неужели Индрик позволит подобное?

– Пало Слово Гор!

Князь Дреф стукнул тоягом оземь, и голоса стихли.

– Объединение – единственное, что может нас спасти, князь Йергал, – ответил Дреф и обратил взор на Марью. – И та, кто добровольно обратилась к Свету, может нам в этом помочь.

Марья удивлённо посмотрела на полевика, слова которого ещё больше взволновали Вече.

– Учитель, разве она пришла к Свету добровольно? – уточнил молодой белый елмаган, сидевший на скамье рядом с рыжей гаркункой. – Разве не Светозар ей в том помог, отдав свою душу Топи платой за её свободу?

Слова елмагана поддержали многие: лешие согласно переговаривались.

– Айул, Марья пришла к Свету добровольно, иначе бы Светозар не смог спасти её. Привести к Свету, как и спасти без желания духа, никого нельзя, – мягко, но властно отвечал Дреф, и голоса собравшихся стихли. – Светозар спас Марью по своей воле. Сын Леса, невзирая на мой запрет, добровольно отравился к Топи и вызволил русалку, отдав за неё свою душу. Будем благодарны Индрику за то, что у сварогина получилось пройти испытание Леса.

– Испытание Леса? – ахнула рыжая гаркунка. – Что вы говорите?

– Лес даровал Светозару суровое испытание, Иванка, – печально ответил Дреф, и Марья не поверила своим ушам. – Не у каждого хватило бы сил и воли пройти его. И когда Светозар попал в плен к русалкам, когда его искусали оборотни-мавки, я испугался того, что у него не получится. – Дреф немного помолчал и, обратив взор на Марью, проговорил: – Поэтому я и запретил сыну Леса следовать за тобой, Марья. Если бы он не прошёл своё испытание, если бы не справился со своей тьмой, Тьма завладела бы и Светозаром, и Царствием Индрика, и Светом.

Растерянная Марья молча смотрела на Дрефа: русалка не ожидала услышать подобное.

– Отвратить неизбежное нельзя, – сказала Миродрева, и Марья взглянула на берегиню. – Даже суровое испытание.

– Суровые испытания ведут к великим переменам, – прохрипел ведай Ахр.

– Это испытание дано не только Светозару, – нараспев промолвила вила, восседавшая на троне рядом с Йергалом. – Оно ниспослано всем нам – всему Лесу и всему Свету. И только объединившись, мы сможем пройти его, – вила перевела взгляд на Марью. – Вилы помогут тебе, мёртвая дева, вести своих сестёр к Свету, дабы спасти Лес. – Крылатая дева положила на сердце тонкую руку и легонько поклонилась Марье.

Над Поляной холодным шёпотом пронеслось удивление.

Поражённая услышанным Марья поклонилась виле, Дрозд на тояге русалки согласно пропел.

– Светолика, великая вила Лесограда, готова помочь тебе, Марья, – обратилась к русалке Миродрева, и Марья подняла на неё взор. – Хоть обида не покинула твою, русалка, душу, я вижу – ты честна с нами, и ты действительно желаешь спасти и Лес, и Светозара.

Марья, положив руку на сердце, кивнула великой берегине.

– Я желаю того больше всего на свете. Хоть тьма и гложет моё сердце, духом завладеть я ей не дам. Птица знает, – русалка взглянула на пропевшего в ответ Дрозда.

Миродрева кивнула.

– Берегини помогут тебе, дочь Леса, – положила на сердце руку она.

Удивление, летавшее среди огней во тьме Поляны, окрасилось тихим негодованием: не все были согласны с решениями древнейших детей Леса. Толпа, собравшаяся за спинами старейшин, оживилась.

– Русалка может нас предать! – воскликнул кто-то.

– Ещё как может! И заворожить.

– Да, заворожить, и глазом моргнуть не успеешь!

Марья обернулась на Вече: несмотря на то что некоторые уже смотрели на русалку без злобы, были те, кто взирал на неё с нескрываемым гневом и холодом. И таких – и леших, и вил, и берегинь – было немало.

– Я полагаю, надо довериться воинской силе, а не тёмной ворожбе умертвия, – грозно прорычал со скамьи воинственный белый елмаган – воевода Йолка Ледогар. Лешие поддержали его; многие вилы, как и берегини, кивали его словам.

– Да, топор, копьё и меч – наши самые надёжные помощники, – пробасил восседавший на троне князь града леших Ольха – елмаган Йергал. – Куда надёжнее ворожбы русалок.

– И как ты, княже, собрался воевать с огнём? – обратился к Йергалу Дреф. – Перед пламенем воины бессильны. – Дреф обвёл взглядом Вече. – Сокрушить ворожбу может только ворожба, и смертельный огонь потушит только мёртвая вода.

– Главное, чтобы мёртвая вода нас не погубила, – заметил старейшина Славол, сидевший недалеко от йарей Дрефа.

– Согласен, – рыкнул Йергал.

Вилы, русалки и лешие – многие из них, видела Марья, кивали словам седого бородатого гаркуна: несмотря на веление древнейших, дух Вече пронизывали и страх, и неверие, и беспокойство.

Ночь сгустилась, и пламя костра, подле которого собралось Вече, устремлялось к украшенному серебряными звёздами небу. Треск огня сливался с взволнованными голосами собравшихся.

– Я сама себя погубила, когда в огонь ступила, вот и стала навью, – проговорила Марья громко, и голоса стихли. – Топь забрала меня в услужение против воли – я не хотела быть её новой Хозяйкой, – продолжала русалка, и Дрозд, расправив крылья, согласно пропел. – Обида на людей и неразделённая любовь толкнули меня в пламя. Я не хотела становиться русалкой, я была готова уйти в Морово Царствие… Но сие случилось со мной, потому что своё земное испытание я не прошла – я прыгнула на празднике Весны в костёр на глазах у своего бывшего жениха и его новой девы, Яролики. – Марья смахнула слёзы. – Я хотела сделать им больно. Хотела испугать всех, кто смеялся надо мной, на том празднике. Хотела заставить страдать свою семью, что не жаловала меня, как я мыслила. – Русалка шагнула ближе к собравшимся. – Да, у меня получилось. Я видела их страдания и угрызения совести, когда стала русалкой. Я видела слёзы своей матери. Слёзы того, кого любила… Иван горевал обо мне, даже свадьбу решил играть позже. Только я тоже страдала: Тьма забирала мои память и чувства, и в душе остались только пламя, спалившее меня нестерпимой болью, ледяная злоба и желание всех заворожить, сбить с пути, чтобы они стали как я… – Марья помолчала. – А потом я встретила Светозара, и в его душе было столько Света, что я вспомнила… Я вспомнила, что когда-то была человеком. Я захотела стать берегиней – неупокоенной душой, но неупокоенной в Свету. – Марья вздохнула и тихо продолжила: – И теперь, чтобы вернуть Свет в свою душу, мне надо пройти куда более сложный путь, чем путь человека. И я готова отдать жизнь за спасение Леса, готова вернуться за Светозаром. Я не позволю мёртвой воде погубить Лес.

Неверие тишины Великой Поляны медленно сменялось состраданием – Марья чувствовала настроение детей Леса.

– И великое поражение может обратиться великой победой, и наоборот, – нарушил молчание Дреф. – Я собрал это Вече, дабы поведать о видении Индрика всем народам Леса. Мой ученик, которому Индрик явил грядущее, отдал жизнь, спасая русалку. Светозар знал, что, кроме обращённой к Свету нави, никто не сможет затушить огонь Юга. Мой юный ученик один с достоинством прошёл испытание Леса, несмотря на то что я, из-за страха, овладевшего моею душой, его не благословил. – Дреф немного помолчал и продолжил: – Так пройдём же мы все дарованное нам испытание. Поможем Марье собрать русалок и объединим все силы Леса – и Света, и Тьмы – перед предстоящей войной.

Теперь Марья чуяла сомнение, парившее над Вече: соглашаться со словами древнейшего лешего было страшно многим, но сулившее тёмное время будущее пугало не меньше.

– Я помогу тебе, Марья. – Иванка встала со скамьи и сердечно поклонилась русалке. – Я обещала во всём помогать сыну Леса Светозару. И если он отправился к Топи, спасая тебя, значит, помогая тебе, я помогаю не только Лесу, но и Светозару, – лешая внимательно смотрела на поклонившуюся ей в ответ Марью. – Ты теперь – дочь Леса, – продолжила Иванка, – как и я. И мой долг дочери Леса – помогать тебе и всему Лесу.

– Я тоже помогу тебе, – спрыгнул со скамьи маленький светло-бурый полевик. – Несмотря на то что я полевой леший, дух у меня силён, – уверенно проговорил Ватан. Марья поклонилась ему.

– Мы с Явихом тоже с тобой, Марья, – встал Айул; следом, взъерошив волосы, поднялся Явих.

– И Лый с вами, – пробасил бородатый бурый гаркун и положил на сердце лапу.

– Вилы чуют Тьму, русалка, – поднялась одна из сидевших на брёвнах вил. – Великая Светолика поверила тебе, да и я не вижу мрака. Сейчас не вижу. Но если ты оступишься, знай – вилы не посмотрят на жертву человека, и мы вернём тебя во Тьму, у нас есть такое Слово.

– Я не оступлюсь, крылатая, – холодно ответила Марья. – И не потому, что ты сказала так, а потому, что я сама решила, – вздёрнула подбородок русалка, и вила кивнула.

Следом за вилой пообещала помочь Марье одна из берегинь; поднимались другие вилы, лешие, и даже воинственный Ледогар, хоть и молчал, но смотрел на русалку не так сурово.

Когда почти все присутствующие выразили своё согласие, Дреф стукнул посохом оземь, и голоса стихли.

– Большинство собравшихся готовы помочь Марье, – заключил полевик.

– Но не все, – перебил его Йергал.

– Все никогда не бывают единодушны, – спокойно ответил Дреф. – Но решение Вече – решение большинства, а не всех, – с нажимом сказал князь Йолка, и Йергал недовольно рыкнул. – Я ручаюсь за неё, – добавил Дреф и перевёл взгляд на Марью: – Мы поможем тебе, дочь Леса, как и ты поможешь нам. Коли удастся тебе нарушить грань между мирами и разжечь в неупокоенных душах Свет, мы последуем за тобой, – великий князь положил маленькую лапу на сердце, и Марья поклонилась ему. – Да поможет нам всем Индрик, Лес и его Песнь.

* * *

В предутреннем лесу царила сонная тишина: между высокими деревьями стелился серебряный туман; узор крон распускался кружевом по тёмному небу, словно древняя ворожба.

Дрозд опустился на тояг, и Марья остановилась, прислушиваясь: шёпот тишины походил на далёкую заупокойную песнь. Едва слышимая мелодия овевала студёным духом, парила вместе с туманом, отражалась в холодной росе, что, дрожа, звенела на редких травинках.

Дрозд вспорхнул, и Марья, едва касаясь земли ногами, обутыми в черевички из мха, подаренные ей берегинями, тихо шла на зов песни. Непривычное платье, данное вилами, и зелёный плащ леших мешали, но русалка старалась привыкать к одежде.

Музыка делалась громче, прекраснее: она пела о лесах и полях, о жарких степях и высоких горах, о бескрайних морях и быстрых реках… Но Марья не внимала видениям, которые её окружали, – она будто тень медленно ступала за Дроздом по лесу, и бубенцы на её тояге беззвучно качались.

Когда лес расступился, взору Марьи предстало небольшое озерцо, над водой которого водили хоровод русалки, а у берега плакали ивы. В тёмном часу навьи светились серебром, и их танец озарял непроглядный бор, что стеной окружал перелесье.

Марья крепче обхватила тояг и вышла к девам. Её дух обдало холодом, когда русалки остановили хоровод и обратили на Марью взоры своих мёртвых очей.

– Ты! – прошелестело над озером, и серебряный свет померк. – Как ты посмела к нам явиться?! – русалки подлетели к берегу.

Отвратительные создания из тьмы парили над кромкой воды – клонящиеся к закату луны тускло освещали мёртвых дев. Ледяной шёпот оплетал тёмным туманом, и холод сковал душу идущей к озеру Марьи.

– Так и посмела, сестрицы, – постаралась уверенно ответить русалка и, сжав тояг, остановилась. Дрозд опустился на навершие посоха.

– Вы слышали? – прошелестела одна из русалок. – Она нас сестрицами называет!

– Да какая она нам сестрица? – отозвалась другая.

– Никакая!

Сиплый смех прорезал ночь.

– Каждая из вас сможет обратиться к Свету, если пожелает, – продолжила Марья. – Я пришла сказать об этом и попросить о помощи, – русалка положила на сердце руку.

– А где ты столько молодцев найдёшь, чтобы нас освободить? – просипела одна из дев, смех разразился с новой силой и превратился в вой.

– Вы и так свободны, просто не знаете об этом, – ответила Марья, когда вой затих.

– Разве?! – Одна из русалок, чёрная дева без глаз и руки, подлетела к Марье ближе, и дочь Леса едва не отпрянула от зловонного дыхания. Навь заметила это и дико рассмеялась. – Мёртвые не свободны, Марья, – прошептала навь, успокоившись. – Ты это знаешь. И ты знаешь, что никогда не сможешь стать берегиней, ведь Тьма в твоей душе сильнее Света, иначе бы ты сама в огонь не ступила. Иначе бы Топь тебя не забрала. Иначе бы ты не погубила Светозара.

Правда, сказанная навью, обожгла огнём. Пустые глаза умертвия смотрели со спокойствием, без злобы. Во тьме нави не было ничего – ни мук совести, ни мук любви. Во тьме были вечность и тишина.

– Видишь? – скрипела навь, протягивая Марье руку. – И ответить тебе нечего. Ты так мало в Свету, а уже по Тьме тоскуешь!

Навь продолжала протягивать свою обезображенную, в слизи, руку. Марья хотела, было, подать ладонь в ответ, но воспоминание о Светозаре, о его смерти, ослепило невыносимой болью, и Марья отпрянула от нави. Дрозд пропел, отогнав морок.

– Я готова и дальше терпеть муки Тьмы в Свету, – ответила Марья. – Как раньше терпела муки Света, будучи во Тьме.

– Пустые речи, – разочарованно прохрипела навь и отлетела к остальным русалкам, к воде. – Зачем явилась? – Обернулась и замерла.

– За помощью, – ответила Марья. – Грядёт великая битва с огнём, остановить который смогут только русалки. Если мы сплотимся и потушим огонь Хорохая, то спасём Лес и обратимся к Свету. Мы станем свободными и сможем пройти во Врата.

Русалки наклонили головы набок, внимательно смотря на Марью. Вода, над которой парили тёмные девы, сделалась похожей на чёрное зеркало. Тусклый туман, предвестник рассвета, парил над озером; дремучий лес замер в гнетущей тишине.

– Неужели ты так и не поняла, сестрица, что дороги в Свет нет, – нараспев просипели мёртвые девы, и над озером прокатилось эхо далёкого воя.

Марья вздрогнула и оглянулась: Тьма, застывшая между высокими деревьями, смотрела на неё, овевая холодом. Заупокойный вой становился громче, окружал тоской и мраком. Мавки. Марья помнила, что они сделали со Светозаром. Страх полоснул русалочье сердце: Марья не была уверена в том, что у неё хватит сил противостоять Тьме. Дрозд пропел, стараясь успокоить дочь Леса.

Русалки, всё ещё парившие над озером, чуя страх Марьи, сипло рассмеялись, и Марья вздрогнула от их ледяного хохота, чем ещё больше раздразнила навий.

– А говорила, будешь терпеть муки Тьмы! – пронеслось над озером.

– Буду! – разозлилась на себя Марья.

– Неужели тёмный страх так быстро пленил тебя? – всё не унимались русалки, хохоча.

Марья обернулась к лесу: ожившая Тьма, проскользнув клубами между сизых стволов деревьев, мчалась на неё стаей волков. Оборотни.

Дрозд, взлетев с тояга Марьи, запел, и его Песнь серебристым кружевом сплелась с тёмной паутиной заупокойного воя мавок.

Когда обращённые волки по велению русалок накинулись на Марью, та не стала сопротивляться. Марья закрыла глаза и тихо пела вместе с Дроздом, принимая всю боль когтей волколаков, как это делал Светозар. Русалка знала, что в ней нет столько Света, сколько было в душе сварогина, но благодаря Светозару знала она и то, что отвечать Тьмой на Тьму – никогда её не победить. Победить самую тёмную ворожбу можно только светом. Даже самым тусклым огоньком. Даже искрой тухнущего угля.

Мавки повалили на землю Марью, выбили из её рук тояг, разорвали её шёлковый сарафан, но причинить вреда поющей деве они не могли – та, что умерла, вновь умереть не может.

Дрозд кружил над стаей волков, пытающихся разорвать русалку, и серебряное кружево птичьей Песни оплетало чёрных волколаков, сковывая их. И чем больше мавки пытались достать Марью, тем сильнее пленили их путы серебряной Песни.

Сквозь алое марево боли и закрытые веки Марья видела, как отступали мавки перед силой Песни. Но та Песнь была не её – Марья лишь повторяла за Дроздом слова, что по своей природе не были словами, слова той Песни, что когда-то спел птице Светозар.

В русалке никогда не было столько силы… Эта непрошеная мысль прервала Песнь, и Марья увидела себя в огне. Огонь Хорохая, ревя неистовым пламенем, ослеплял и сводил с ума – он мог погубить даже то, что уже мертво. Марья видела свою смерть – она погибнет так же, как погибла на празднике Весны. Только её дух не сможет отправиться в Ирий, не сможет отправиться и к Мору – огонь Хорохая забирает даже посмертное бытие… И она никогда не спасёт Светозара.

Ужас накрыл ледяной волной, придавил лапами освободившихся от пут мавок: кружево серебряной Песни таяло, выпуская Тьму на волю.

Сквозь мрак и всполохи грядущего огня, сквозь вой разъярённых мавок и едва различимую серебряную Песнь Дрозда Марья услышала сиплый смех русалок. В том смехе не было ничего, кроме мрака. Мрака, что, опутывая душу леденящими словами, забирал к себе…

Глава 2. Тьма сгущается

Мухома Заяц, стоя в окружении свиты на главном причале Зайцевского порта, хмуро смотрел на прибывающие корабли: их было слишком много – всё войско Пяти Стольных Островов. Заяц знал, что скоро грядёт битва при Ровновольске, но знал он и то, что дружины не успеют к началу сражения прибыть на Юг.

Первыми причалили суда с обводами для ледового плавания – они прокладывали путь по начинавшей замерзать воде.

Смеркалось; золотой огонь факелов рассеивал сизые сумерки, отражаясь от падающего снега, освещал прибывающие корабли, играл на шлемах сходивших на землю витязей, золотил белые одеяния волхвов. Вечер полнился голосами людей и звоном доспехов. Торговцы и покупатели с большого базара, что теперь простирался от Зайцевского порта до почти отстроенной городской стены, толпились в порту, любопытствуя.

С тяжёлым сердцем князь Волыньского княжества смотрел, как в окружении свиты сходит с корабля великий военачальник Ворон.

В доспехах и плаще сухой и поджарый Ворон выглядел куда мощнее, чем обычно. Подойдя к князю, Ворон, положив на сердце руку, поклонился. Заяц ответил тем же.

– Да хранят нашу землю Боги, – прохрипел Ворон. Взгляд его был холоден и суров. – С рассветом мы отправимся в путь, по Великой Дороге дойдём до Ровновольска.

– Это великое испытание мы преодолеем только сообща, – согласился Заяц. – Мой дом – ваш дом. Людей у нас немного – только торговцы да рыбаки, оружие держать не умеем, но огнём обогреем да хлебом с солью встретим.

Ворон, зная, насколько Мухома Заяц близок к правящим дворам не только Солнцеграда, но и других княжеств, не стал требовать у него воинов. Десяток-другой рекрутов, который сможет набрать Волынька, не стоят ссоры с таким человеком.

– Да поможет нам отец Сварог, – согласился Ворон и последовал за Зайцем и его свитой в город.

Заяц разместил Ворона и его приближённых в гостевых теремах княжеского двора; войско же расположилось как внутри крепостной стены, окружавшей Волыньку, так и вне её.

– Мы выступаем завтра на рассвете, – говорил Ворон. – Возгарь начнёт битву, а мы будем той силой, которая сокрушит оставшихся колосаев и отправит их туда, откуда пришли. Армия с Востока поможет нам в этом.

Ворон с другими высшими чинами войска, Мухома Заяц с Фросьей и дочкой Ясной ужинали в трапезной княжеского терема – просторном зале с расписными стенами и большим, накрытым белой скатертью столом. За окнами уже сгустилась синяя ночь; на столе горели свечи, наполняя бытие светом и теплом.

Мухома хмуро посмотрел на Ворона: предстоящая война внушала князю опасения. И то был не просто страх – неясное гнетущее чувство неизбежного возникало всякий раз, когда Мухома думал о будущем.

– Боги с нами – я уверен, Они не позволят колосаям захватить наши земли, – сказал Мухома Заяц.

– Конечно, не позволят, – подтвердила Фросья.

– Боги защищают нас! – тоненьким голоском добавила Ясна, и за столом тепло рассмеялись.

– Конечно, защищают, – кивнул хмурый Ворон. – Мы одержим победу. – Великий военачальник поднял кубок, но в душе не верил своим словам.

* * *

Низкое небо укрыло Солнцеград снегом, и статуя Перуна-защитника таяла в густых облаках. Снег застилал и порт Идру, что окружал монументальную столицу, ложился на тёмные покосившиеся домишки, робко жавшиеся друг к другу от холода на плавучих деревянных настилах; на стоящие со спущенными парусами сонные корабли, на великие мосты, соединяющие Солнцеград с другими стольными островами.

Холодный ветер пробирал до костей.

Веслав, стоя на носу «Ледогора», плотнее запахнул соболиную шубу. Его не встречали: судов для ледового плавания в водах не было, несмотря на то что дозорные из Почётной Стражи Солнцеграда точно заметили возвратившийся корабль царя.

Его не ждали.

«Войска для битвы при Ровновольске собраны, – вспоминал царь последнее письмо Кудеяра, – Василиса пропала. Я велел витязям обыскать весь Солнцеград, но царицы нигде нет… Мне кажется, я отправляю птиц к Мору. Если вы не ответите, я прикажу волхвам отпеть о вас Песни и буду иметь полное право провозгласить себя царём. В военное время столица не может жить без правителя».

Хотелось кричать, но слова ледяным комом гнева застряли в горле.

Василиса пропала. Юг полыхал огнём войны. Кудеяра, скорее всего, короновали. Веслав не был в том уверен, но что-то ему подсказывало, что в Солнцеграде не дождались возвращения царя.

Когда ледовый коч пришвартовался у главной пристани столицы, ему навстречу никто не вышел: только темнели плащи воинов Почётной Стражи, что несли свой бессменный караул подле врат, да соколы-Рароги гордо взирали на прибывший корабль с высоты обелисков.

Веслав в окружении витязей сошёл на берег.

– Я прикажу стражнику, чтобы он доложил о вас в теремной дворец, – сказал один из дружинников Веславу. – Пусть пришлют…

Но царь не позволил договорить – поднял руку:

– К нам уже направляется дозорный отряд, – кивнул в сторону врат. Сквозь пелену снега можно было разглядеть приближающихся всадников.

– Но… – попытался возразить воин, и Веслав вновь пресёк его.

Царь расправил плечи и пошёл навстречу витязям: впереди всех на вороном коне ехал великий военачальник Почётной Стражи Мормагон – могучий, будто гора, воин.

Мормагон остановился недалеко от Веслава: даже сквозь пелену снега царь видел, как хмуро смотрел на него военачальник. И Мормагон даже не поклонился – так, кивнул только. «Да, месть Драгославу удаётся на славу», – с печалью и гневом бессилия думал царь, но тут же отогнал безрадостные мысли.

– Почему не выставили дозорных? – спросил Мормагона Веслав. – Почему опоздали? И где наместник?

– Выставили, – рыкнул военачальник. – Царь Кудеяр ожидает вас. – Мормагон кивнул одному из витязей своего сопровождения, и Веславу подали лошадь.

– Царь? – опешил один из дружинников Веслава, но Веслав жестом остановил сварогина и молча оседлал коня.

– Следуйте за нами, – пробасил Мормагон и направил лошадь в Солнцеград. – Царь ожидает вас в престольной.

Пепельные заснеженные улицы были безмолвны – только отряды витязей несли бессменный караул. Воины смотрели на вернувшегося Веслава – сквозь пелену непогоды царь не видел их глаз, но чувствовал их полный осуждения взгляд – даже то, что он так много сил и казённых средств тратил на армию, забылось в свете последних событий. И думал Веслав, что на месте подданных он бы тоже осуждал такого царя.

* * *

Сизый свет зимнего дня, лившийся сквозь мозаичные окна, холодил престольный зал: разливался по распалубкам свода, украшенным рунами Сварога, по распустившемуся на потолке Краколисту; тускло освещал капии Богов, что располагались за царским местом, и сливался с лазурным огнём-Сварожичем, зажжённом в огнивицах подле капиев.

На троне восседал Кудеяр. В алом плаще, подбитом горностаевым мехом, и в короне, что, как отметил Веслав, была Кудеяру к лицу. Веслав горько усмехнулся своим мыслям и, расправив плечи, подошёл к царскому престолу.

Кудеяр успел вернуть прежние традиции – трон был один, и царицы Любавы на приёме не было. Подле Кудеяра и окружающих его царских витязей находились Великий Волхв Далемир, военный советник Здебор, царский веденей Станимир, военачальник флота Инагост, веденей Яромир и даже Гоенег с Белозёром, которые с сочувствием, граничащим с ужасом, смотрели на Веслава. Веслав видел, как старенький Белозёр вытер слезу, но даже он не смел перечить Кудеяру и подойти к Веславу. Во взгляде Гоенега, отца Василисы, Веслав заметил холодную злость.

– Быстро же ты, однако, занял трон, – вместо приветствия усмехнулся Веслав, переведя взор на Кудеяра. – Такой честной службой и преданностью ты отплатил мне за то, что я помиловал тебя после Десятины Полоза?

Взгляд Кудеяра оставался ледяным.

– Я тебе оставался верным, – бесстрастно отвечал Кудеяр. – Предал себя ты сам. Как и предал весь род человеческий, объявив Ния союзником и покинув столицу во время войны! – Кудеяр сжал от гнева кулаки. – Я не буду служить предателю. Даже если это будет стоить мне головы.

– Запад освобождён. – Веслав шагнул ближе к трону, но витязи Кудеяра угрожающе положили на мечи руки, и бывший царь, усмехнувшись, остановился.

– Но какой ценой? – нахмурился Кудеяр. – Почти весь флот Сваргореи, оставшийся после отбытия основных сил на Юг, затонул! Отправлять столько сил на Запад было неразумно, Веслав, – слова царя звучали в гробовой тишине. – Флот погубил Ний – морской князь, что служит Полозу, как бы ты ни полагал иное. И после того, как этот Ний разрушил Запад и потопил флот, ты объявил его… – Кудеяр продышался, но сдержать себя не смог и гневно прорычал: – Союзником! Ты решил, что слуга Полоза наш союзник! – гневался царь. – Ты отправился к нему, оставив и престол, и жену в такое время!

– Хватит! – крикнул в ответ Веслав. Кудеяр умолк, но продолжал гневно взирать на Веслава. Во взгляде царя была сила, и видел Веслав, что придворные искренне поддерживали Кудеяра. Наверное, они все полагали, будто Веслав лишился рассудка, отправившись к врагу. – Ний покинул воды Запада. Острова освобождены.

– Я уже слышал это, Веслав, – разочарованно проговорил Кудеяр. – Ты ждал почести герою? – царь покачал головой. – На Юге идёт война – со дня на день грянет битва. Наши армии возглавляет Возгарь. Казна почти пуста, голод стоит у ворот, а ты сгинул без вести, отправившись к врагу, которого объявил союзником.

– Не так долго меня не было, а ты уже занял трон, – горько ответил Веслав.

– Будь по-твоему, – пожал плечами Кудеяр и, спустившись с престола, указал на трон Веславу: – Царское место – твоё. А меня можешь казнить как предателя, – усмехнулся. – Я даже Возгаря не оповестил о том, что правлю нынче, дабы не подрывать его боевой дух. Ему сообщит об этом Ворон. Отправлю военачальнику бересту, что ты вернулся.

– Пусть решит народ, кому из нас царствовать, – гневно сказал Веслав, и Кудеяр рассмеялся.

– Я полагал, ты не желаешь публичного позора, – ответил он. – Я же уступаю трон добровольно, разрешаю себя казнить, а ты даже этого не хочешь? – развёл руками Кудеяр. – Что же ты за царь тогда…

Веслав с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на Кудеяра с мечом. Но в словах его бывшего наместника было слишком много правды, что не давала Веславу сдвинуться с места: он знал, что люди не выберут его. Знал, что совет веденеев, как и волхвы, был рад воцарению Кудеяра. Даже дружина, которую он так хорошо содержал, повиновалась новому царю, будто Слову Кощея. Веслав знал, что всё будет напрасно. Он проиграл в этой битве Драгославу, который чужими руками отобрал у него всё. Даже любимую, воспоминания о которой сводили с ума… Что же с ней стало?

– Василису так и не нашли? – спросил Веслав, обведя присутствующих взглядом.

– Я думал, наш разговор ты начнёшь с вопроса о жене, – ответил Кудеяр, и Веслав, не выдержав, выхватил из ножен меч. Стража Кудеяра и витязи Веслава тут же метнулись к Веславу, но царь остановил сварогинов движением руки и, обнажив меч, отбил им выпад Веслава.

– Если хочешь решить вопрос, как в былые времена, давай, – уверенно ответил Кудеяр и, отразив очередную атаку разъярённого Веслава, скинул с плеч царский плащ. – Самый древний и надёжный способ. – Царь сам атаковал Веслава.

Веслав отчаянно сражался, будто на войне, но Кудеяр был ловким и умелым воином и, несмотря на года, уверенно теснил Веслава. Но бывший царь не сдавался: злость и отчаяние, захватившие сердце, не позволяли остановить поединок. Веслав бился за Василису – за то, что оставил её. За то, что не смог уберечь. За свою любовь, которую потерял, как ему казалось, навсегда. Бился за трон, которого лишился, поддавшись страху. За названого отца, за его печальные глаза, полные и радости, и разочарования. Бился за погибшую много лет назад семью – за отца, мать и сестру, что помогала ему даже после смерти. Бился за то, что не оправдал их надежд. Бился со злостью на себя, за своё малодушие, за страх, что мешали следовать пути. И только когда лезвие меча вспороло атлас платья Кудеяра, Веслав остановился, поражённый содеянным, – друга убить он был не готов. Но этого мгновения Кудеяру было достаточно, чтобы выбить из рук Веслава меч и повалить бывшего царя на пол.

– Ты не готов сражаться за трон, – тяжело дыша, говорил Кудеяр. – Ты не готов убить меня, чтобы забрать то, что принадлежит тебе по праву. Ты полон страха, – Кудеяр приставил к горлу Веслава меч, – но я тоже не могу убить тебя, – через некоторое время признался он. – Я обязан тебе жизнью – ты не казнил меня, как слугу Драгослава. Теперь, полагаю, мы квиты. – Кудеяр убрал меч в ножны и отошёл от Веслава.

Воины из свиты Кудеяра тут же подняли его плащ и подошли к нему, помогая одеться.

– Трон твой, – громко проговорил Веслав, поднявшись, и Кудеяр обернулся. Царские дружинники закрепили на плечах Кудеяра плащ и отошли. – И не потому, что я проиграл. Я покидаю столицу.

– Снова? – не удержался Белозёр и шагнул к Веславу. – Но ты же только вернулся…

– И куда ты на этот раз собираешься? – нахмурился Кудеяр. – Ты знаешь ещё одного союзника?

– Я отправлюсь искать Василису, – уверенно ответил Веслав, поднял меч и убрал его в ножны.

– Моя дочь ушла в капище к Богам и не вернулась, – печально сказал Гоенег, холодно смотря на Веслава. – Там озеро… Оно ещё не было сковано льдом… – Гоенег смахнул навернувшиеся слёзы.

Слова Гоенега обдали ледяным ужасом… Они все решили, что Василиса добровольно наложила на себя руки… Нет. Этого не может быть.

– Вы полагаете, что она умерла?! – гневно спросил Веслав.

Гоенег отвернулся.

– Сын… – едва слышно прошептал Белозёр.

– Василиса жива, и я знаю, где она! – прокричал Веслав, с трудом справляясь с волной накатившего ужаса. Гоенег посмотрел на Веслава тёмным взором и покинул престольный зал, поклонившись Кудеяру.

– Я знаю, где она, – повторил Веслав и, переведя взор на Кудеяра, уже спокойнее сказал: – Я заберу только коч «Ледогор» и тех витязей, с которыми плавал к Нию. – Веслав кивнул на свою свиту, стоявшую поодаль. – Правь, Кудеяр, Сваргореей и дальше, ведь ты всегда об этом мечтал, а я никогда не хотел царствовать.

– И куда ты направишься? – хмуро спросил Кудеяр.

– Тебя это не касается, – ответил Веслав и, помолчав, сказал: – У меня к тебе есть разговор. – Веслав выдержал паузу, внимательно смотря Кудеяру в глаза. – Только к тебе.

Кудеяр кивнул и велел всем покинуть тронный зал. Веслав обратил внимание, что никто, даже Великий Волхв не проронил и слова. Все покорно принимали волю Кудеяра, не смели перебивать его или перечить ему – Кудеяр, несмотря на то что происходил из простого рода, был истинным царём, а не молодцем в короне.

– Ну, что же ты желаешь мне поведать? – спросил Веслава Кудеяр, когда они остались одни.

– Ты теперь царь, и оно – твоё. – Веслав вынул из кармана перстень, данный ему Нием, и передал его Кудеяру. Царь с удивлением принял кольцо. – Когда орда подойдёт к столице, прочти написанное на внутренней стороне перстня, и тебе явится помощь.

– Только не говори мне, что у тебя хватило ума заключить с Нием союз, – скривился Кудеяр, глядя на кольцо.

– Да, – кивнул Веслав, и Кудеяр полным ледяного гнева взором посмотрел на него. – Но ту клятву давал царь, а не рыбак из глухой деревни, коим я вновь стал. Дать клятву Нию было единственной возможностью освободить Запад, – продолжал Веслав, и Кудеяр устало вздохнул. – Теперь корона – твоя. И клятва – тоже.

– Что ты ему обещал? – со злостью процедил Кудеяр, испепеляя Веслава взглядом.

– Что люди придут на помощь Нию и морскому народу, когда придёт время, – ответил Веслав. – И он пообещал то же самое.

Кудеяр некоторое время молча смотрел на Веслава, но не выдержал и захохотал.

– И ты ему поверил? Поверил тому, кто погубил стольких людей и уничтожил Велейные острова?

– Морской Князь говорил правду. – Веслав подавлял гнев всеми силами. – И он действительно нам не враг.

Кудеяр, смотря на Веслава, качал головой:

– Ты и правда нездоров, – тихо сказал он. – Происходящее лишило тебя разума… Поверить слуге Полоза!

– Ний не слуга Полоза! – разозлился Веслав.

Кудеяр устало покачал головой и, отвернувшись, медленно пошёл к трону.

– Знаешь, мне думается, на тебя наслали ворожбу, – проговорил царь, не поворачиваясь. Он медленно поднялся по ступеням и сел на престол. – Плыви куда хочешь. – Кудеяр посмотрел на перстень Ния. – И его забирай с собой вместе с титулом князя, Веслав. – Царь кинул Веславу перстень, и кольцо со звоном упало на пол.

– Я его не заберу, – покачал головой Веслав. – Оно принадлежит царю Сваргореи, а не князю. – Веслав поклонился Кудеяру и покинул престольный зал, оставив перстень на полу.

* * *

Подле дверей престольного зала Веслава ждали Белозёр и Яромир.

– Откуда тебе известно, где Василиса? – Белозёр шагнул навстречу вышедшему Веславу.

Но бывший царь молча пошёл по теремному дворцу к своим покоям. Белозёр и Яромир последовали за князем и его витязями.

– Не молчи, Веслав! – Белозёр коснулся руки названого сына. – Я отправлюсь с тобой!

Веслав остановился и внимательно посмотрел на рыбака. Золотой огонь свечей, закреплённых на багряных стенах палат, освещал морщинистое старческое лицо и глаза, смотревшие с отцовской любовью.

– Ты мне всё равно не поверишь, – горько ответил Веслав, глядя на Белозёра. – И за Василисой я отправлюсь один.

– Я переживаю за тебя, сын. Ты только вернулся, а уже отправляешься искать мёртвую…

– Василиса жива! – гневно прикрикнул Веслав, и Белозёр вздрогнул. – Что бы ты ни думал, отец, я без Василисы не вернусь.

– Сын… – ахнул Белозёр.

– Да, отец. – Веслав хмуро смотрел на старенького Белозёра. – Без неё мне здесь нечего делать. И смысла жить без неё я не вижу.

– Веслав, ты… – начал, было, Яромир, но Веслав поднял руку, и веденей умолк.

– Я совершил слишком много ошибок, – ответил Веслав другу. – Я был никчёмным царём – я это знаю. Я понимал, что выделяемые на дружину средства оседают в карманах высших чинов, но поделать ничего не мог. Я знал, что Запад был западнёй, но у меня не хватило смелости не отправлять туда войска. Я поверил Нию. Но самой главной моей ошибкой было то, что я потерял Василису. Если бы я взял её с собой, если бы остался с ней – она бы не пропала… – Веслав тяжело вздохнул и обвёл родных взглядом. – И я найду её, чего бы мне это ни стоило, – сказал он твёрдо. – А царём пусть будет Кудеяр: на приёме стояла гробовая тишина, говорил только он. Даже Великий Волхв не проронил и слова. Кудеяр – ваш истинный правитель. Слушайтесь его, а обо мне не беспокойтесь.

– Сын… – Белозёр не выдержал, подошёл к нему и обнял. Веслав положил руки на сухие старческие плечи. – Я очень боялся, что больше не увижу тебя, – прошептал старик, отстранившись. – Очень…

– Мы переживали все, – пробасил Яромир. – Кудеяра короновали потому…

Но Веслав перебил веденея:

– Я не осуждаю вас за коронацию нового царя. Но я рад тому, что вы не забыли обо мне, – ответил бывший царь честно. – Когда я вернусь с Василисой, мы отправимся жить в Волыньку.

– Ты так и не скажешь мне, куда поплывёшь? – не оставлял попыток Белозёр.

– Я не могу, – покачал головой Веслав, думая о том, что, если он скажет, что отправляется в Мёртвый Град к Колодцу, который Василиса видела во снах, его точно сочтут сумасшедшим. – Но я найду её, отец. – Веслав внимательно смотрел в старческие глаза. – Клянусь перед Богами и своей почившей семьёй.

* * *

– Ты слышал, говорят бывший царь вернулся! Представляешь?! Веслав Первый прибыл сегодня на корабле! Его встретил Мормагон, а не новый царь Кудеяр! – Борислав аж раскраснелся. – Интересно, кто теперь нашим царём будет? Как думаешь? Кто останется на троне? Или будет междоусобица?

Ратибор вздохнул и устало посмотрел на Борислава, что сидел за столом рядом. Борислав от возбуждения даже забыл о еде.

– Я думаю, будет царствовать Кудеяр, – ответил Иван с набитым ртом. – Что это за царь такой, что в военное время оставляет столицу, направляясь к врагу, которого считает союзником?

В общей трапезной казармы ужинало много народу: и новобранцы, и бывалые воины. Тёплый свет свечей играл на деревянных стенах, на тёмных одеждах сварогинов, отражался от столовых приборов. За окнами протяжно выла вьюга.

– Кто тебе сказал, что Веслав Первый считает Ния союзником? – нахмурился Ратибор, глядя на расположившегося напротив Ивана.

Иван пожал плечами.

– Все об этом говорят, – спокойно ответил он, продолжая жевать. – И что жена его, тёмная волхва, не просто так во время отсутствия царя пропала – никак, наложив на себя руки, за тёмными силами отправилась. Все ж знают, что она в святом озере Царского Великобожия утопилась – пошла к Богам и не вернулась.

– Неужели ты веришь глупой молве? – рассердился Ратибор. Юношу печалило то, что говорили о Веславе Первом и царице Василисе. Несмотря на то что Ратибор видел царя пару раз в жизни, Веслав показался ему хорошим человеком, как и жена его, Василиса. И всё, что нынче судачили о царской чете в Солнцеграде, Ратибор хотел видеть нелепой клеветой… Хотя, порой и ему казалось, что народная молва правдива – он помнил, как на великом царском соборе выглядела Василиса и что говорила.

– А ты разве не веришь? – переспросил Иван.

– Думаю, не всё так просто, – ответил Ратибор. – Война на Юге, Ний – на Западе, царица неведомым образом пропала, в Солнцеграде короновали нового царя…

– Да утопилась царица бывшая, а не пропала! Как можно пропасть в Великобожии теремного дворца? – удивился Борислав. – И вообще, мне кажется, ты слишком много думаешь, – поморщился юноша. – Вот неужели волхвы Великого Свагобора короновали бы Кудеяра без благословления Богов? Неужели бы Совет Веденеев позволил подобное, если бы царский двор не был на то согласен? Даже царская дружина за Кудеяром пошла! Ты слышал, чтобы кто-то был против коронации Кудеяра? – Борислав округлил глаза. – Я – нет. И знаешь что? – совсем уже шёпотом спросил Борис Ратибора, который устало смотрел в свою тарелку.

– Что? – переспросил Ратибор, и Борислав оживился.

– Мне кажется, что… ну… все полагают, будто Кудеяр приведёт Сваргорею к победе, – прошептал он Ратибору на ухо, и Ратибор хмуро посмотрел на товарища. – Так все говорят – на плечах Кудеяра великое дело. Вот почему трон – его. Кудеяр изгонит колосаев к Мору.

– Если у него это получится – хорошо, – скупо ответил Ратибор и вернулся к ужину.

Борислав же некоторое время молча ковырял еду в тарелке, но не выдержал и вновь обратился к Ратибору:

– Может, ты под каким-нибудь предлогом сходишь в теремной дворец и всё узнаешь? – спросил он, и Иван тихо прыснул. – А потом нам расскажешь, что да как…

– И как ты себе это представляешь? – нахмурился Ратибор. – Приду в царский терем, найду нынешнего царя или прошлого и спрошу, что они там решили?

Борис, улыбнувшись, кивнул, а Иван захохотал.

– Мне нынешней ночью дозор нести. – Ратибор положил еду в рот. – Надо быстрее доесть и идти на службу.

– Мне тоже, ты разве забыл? – удивился Борислав. – Мы сегодня вместе! И Иван с нами! Будем в одном отряде.

Ратибор пробормотал что-то невнятное, но Борис не успел его переспросить: двери трапезной распахнулись, и вошли военачальники Почётной Стражи Солнцеграда. Мормагона среди них не было.

– Витязи Солнцеграда! – громко гаркнул один из воинов, и в трапезной воцарилась тишина. – Великие вести! Веслав Первый вернулся – Запад освобождён! Ний покинул острова! – громко говорил военачальник – седой, но крепкий сварогин с густой бородой, и над обеденными столами прокатился взволнованный шёпот.

– А кто ж теперь царствовать-то будет? – слишком громко поинтересовался Борислав, и все обернулись на него. Борис сконфуженно прикрыл рукой рот.

– Ты можешь хоть иногда молчать? – едва слышно спросил товарища Иван.

Борислав отрицательно покачал головой.

– Царствовать будет благословлённый в Великом Свагоборе царь Кудеяр, – громко ответил военачальник. – Князь Веслав вновь покидает стольный град, – ответил витязь. – Стражам, несущим ночной дозор, – завершить трапезу и приступить к обязанностям! – рыкнул военачальник, и воины покинули трапезную.

– Ну вот, тебе и идти никуда не надо, – усмехнулся Борислав, поднимаясь вместе с Ратибором и Иваном. Ратибор ему не ответил: юный витязь уже предвкушал дозор, проведённый в компании Борислава.

* * *

В расписной печи терема веденея гудел огонь, трещали в подсвечниках свечи: от деревянной мебели ползли тёмные густые тени; роспись стен покоев тускло бликовала. Яра встала с кресла, подошла к окнам и задёрнула занавеси. Плотнее запахнула шерстяную шаль и обернулась на Яромира, который, сидя в кресле, продолжал хмуро смотреть на свечу, стоявшую перед ним на столе.

– Тьма сгущается, – пробасил он. – Я не узнаю никого из нас. Ни себя, ни Кудеяра, ни Веслава…

– Не надо винить себя за одобрение коронации Кудеяра, – ответила Яра, подошла к мужу и села в кресло напротив него. Яромир хмуро посмотрел на жену. – Как бы мы ни любили Веслава, после гибели Василисы никто не предполагал, что он вернётся… Ведь с Запада не пришло ни одной вести.

– Веслав говорил, что почтовых птиц настигла ворожба Бессмертного. – Яромир немного помолчал и, отвернувшись, тихо сказал: – Она нас всех настигла… Веслав завтра на рассвете отплывает на ледовом коче за Василисой. Он не верит, что она умерла. Веслав никому не сказал, куда направляется: ни Гоенегу, ни Белозёру, ни мне. То, что сейчас зима, – его не остановило, – вздохнул. – Пряжа Макоши совсем спуталась.

Яра некоторое время молчала. Происходящее беспокоило её не меньше, чем мужа, а может, даже, больше: страх за Любомира холодил материнскую душу.

– Давай уедем из столицы, – тихо прошептала Яра и положила на плечо супруга руку. Яромир внимательно посмотрел на жену. – Вернёмся в Волыньку, Заяц будет рад.

– Не думаю, что там безопаснее – Волынька на полпути к Югу.

– Может, кочевники не так страшны, как то, что грядёт с Севера?

– Кудеяр уверен, что угрозы с Севера не будет – Полоз отомстил Веславу, неведомым образом забрав Василису и уничтожив Запад. Теперь же Веслав сам отправляется во владения Полоза – выходит в море. Царь полагает, что Веслав не вернётся – Полоз погубит его. В то, что Ний служит Кощею, Кудеяр не верит.

– Да, царь не верит в то, что Драгослав – жив. Либо просто не хочет это признавать, – ответила Яра. – Но мы-то с тобой знаем, что, скорее всего, это так. И пока не случилось что-то ещё более ужасное, чем гибель Запада и исчезновение Василисы, я бы покинула стольный город.

– Может, ты права, – кивнул Яромир и вновь обратил свой взор на пламя. – Тьма сгущается, родная. Тьма сгущается…

* * *

В Зале Богов Великого Свагобора Солнцеграда было холодно. Синяя тьма за высокими мозаичными окнами казалась живой – в морозной зимней ночи бушевала вьюга. Языки золотого пламени огнивиц, висевших на багряных колоннах, плясали, и дрожали глубокие тени, словно духи, заполнившие пространство зала; тускло светилась роспись багряных стен, терявшихся в темноте. Под потолком плыли огнивицы с огнём-Сварожичем, и в их сиянии мерцали звёзды распустившегося на своде мирового древа Краколиста. Грозные капии Богов таяли в дыме курильниц, зажжённых подле них.

Веслав устало опустился на колени перед лестницей, ведущей к постаменту с капиями Богов, и закрыл глаза. Происходящее походило на дурной сон, от которого всё не удавалось проснуться.

Больше всего Веслава мучило не то, что он лишился трона и Кудеяр даровал ему титул князя, а то, что он потерял Василису. Веслав не смог уберечь любимую. Он оставил её одну. От злости и ненависти к себе хотелось кричать.

Веслав отправится в Мёртвый Град, даже если это странствие погубит его, – он отдаст жизнь, но спасёт жену. Бо́льшего ему и не нужно.

– Кому Боги многое дают, с того они многое и спрашивают, – услышал Веслав тихий старческий голос и обернулся: позади стоял Великий Волхв Далемир. В белых одеждах, похожий на навь, явившуюся из холодной тьмы зала.

Веслав поднялся и повернулся к старцу.

– Тьма опустилась на Сваргорею, – продолжал Далемир, плотнее запахивая свой белый шерстяной плащ. – И никому не по силам разогнать её.

– Василиса приходила к вам, перед тем как пропала? – спросил волхва Веслав.

Великий Волхв отрицательно покачал седой головой и подошёл к Веславу ближе.

– Последнее время царица не покидала своих покоев, – ответил Далемир. – Почти ни с кем не общалась. Хандра её губила – она очень тосковала. И говорила о том, что её зовёт… Бессмертный.

Слова волхва больно ранили сердце, и Веслав сжал кулаки.

– Может, она приходила к волхвам Сестринского Свагобора?

– Нет.

– Я спрашивал о Василисе и у придворных, и у Яромира с Ярой, – она не говорила с ними, – вздохнул Веслав.

– То, что царица сказала на последнем Великом Царском Соборе, – сгубило её, – печально ответил старец. – Народная молва беспощадна: речи людей порой куда опаснее морока. И когда пропали вы… она добровольно ушла к…

– Нет, – перебил волхва Веслав. – Она не могла наложить на себя руки. Она жива. Я знаю это.

Далемир с сочувствием смотрел на Веслава.

– Правду признать тяжелее всего, – старец положил на плечо Веслава руку. – Но, подумай сам, как твоя жена могла просто исчезнуть? Отправиться в капище к Богам и не вернуться?

Веслав покачал головой и убрал с плеча руку волхва.

– Она не губила себя. После того как её спас матушкин оберег, после всего, что произошло… она никогда не поступила бы так. Даже из-за меня.

– Слово – самое сильное оружие, Веслав. Оно ранит дух куда сильнее, чем меч – тело. Василиса просто не выдержала своих ран.

– Замолчите, – грубо ответил Веслав и поднял руку. Далемир умолк и всё так же, с сочувствием, смотрел на князя.

– То, что вы говорили о зачарованных птицах, павших на палубу вашего корабля, – правда? – через некоторое время спросил волхв.

– Неужели вы полагали, будто я соврал, лишь бы спасти себя? – горько усмехнулся Веслав. – Неужели и вас, Великий Волхв, постигла Тьма? – Веслав покачал головой и, вновь подняв руку, не позволил Далемиру ответить. – На рассвете я покину столицу и больше не вернусь, – сказал князь, хмуро глядя на старца. – И мне не нужно на то ваше благословление, ведь вы уже отпели по мне Песни. – Веслав поклонился Далемиру и покинул Великий Зал Богов.

* * *

Сизым туманным утром от пристани Солнцеграда отчалил «Ледогор»: корабль, который никто не провожал, одиноко плыл на Север меж белых льдин чёрного моря.

Глава 3. Чёрный Ворон

– Твой отец просит не беспокоиться ни о нём, ни о Веле, – устало вздохнула Добромира, смотря на Забаву, что сидела напротив за столом. За окнами наливался синевой вечер, и внук Стрибога пел печальную песнь, неся на своих крыльях и снег, и дождь. – Но как же так можно? Как можно не беспокоиться о том, что их забрали в дружину… Да ещё и война началась на Юге… Упаси Сварог, дабы до нас ненастье не дошло.

Тихо горели свечи: золотой свет наполнял избу теплом, теряясь в глубоких тенях, протянувшихся от гудящей печи и сушащихся под потолком трав, от скрынь и лавок подле окон, от полок с утварью над ними, от веретена в девичьем углу, от кадок и обеденного стола, на котором дымился ужин.

– Если бы не моя сестрица, этого бы не случилось, – не глядя на мать, ответила Забава.

– Опять ты за своё, – разочарованно покачала головой Добромира. – А если бы ты в Свагобор отправилась, думаешь, отец бы за тобой не поехал?

Забава подняла хмурый взор на мать.

– Я бы не отправилась ведьмою становиться, – поморщилась она и вновь принялась за ужин.

– Да когда же ты свой гнев позабудешь? – вздохнула Добромира. – Сколько ж можно обиду в сердце носить?

– Пока моя сестрица не сгинет где-нибудь, не будет мне покоя, – буркнула Забава.

– Да как ты смеешь! – ахнула Добромира. – Будто Мор тебя попутал!

– Мор меня попутал?! – гневно переспросила Забава, сухо глядя на мать. – Меня, а не сестру, да?!

– Забава…

– Что, Забава? – Забава бросила ложку. – Меня Мор попутал, а ведьму спасать надо из Свагобора, где ей самое место?! Тьфу! – Девушка вскочила из-за стола и, не глядя на опешившую мать, покинула избу, хлопнув дверью, ведущей в сени.

Добромира, обхватив руками голову, тихо заплакала.

* * *

Старец Никодим пришёл по приглашению Матери Веры в Сестринский Свагобор Половца – Великая Волхва ожидала его в своих приёмных покоях жилого терема – светлой палате с высокими окнами, подвижными лавками подле них и письменным столом, находившимся подле капия Свагоры. У глухой стены стояли шкафы с книгами.

Никодим поклонился старице, сидевшей на одной из лавок. Мать Вера, поднявшись, поклонилась Никодиму в ответ.

– Что-то случилось с Мирославой? – спросил Мать Веру Никодим после сердечного приветствия.

Волхва кивнула.

– Мирослава пропала, – тихо сказала Мать Вера, хмуро глядя на Никодима. Серый свет, лившийся из окна, освещал мягкий лик волхвы, теряясь в старческих морщинах.

– Как пропала? – переспросил Никодим. Этого он опасался больше всего.

– Никто не знает как, – ответила волхва. – Мирославу никто не видел. Нынче впервые не пришла на утреннюю молитву – за ней отправили послушниц, а её келья оказалась пуста. Я велела опросить всех – её никто не видел, даже Умила.

Никодим устало вздохнул: волхв знал, куда направилась юная ворожея, она поведала ему о видении Макоши. Но откуда у юной волхвы столько сил – переворожить весь Свагобор и незаметно уйти? Ей явно помогали. И явно не силы Света… ох, не тот выбор совершила юная ворожея, не тот…

– Никодим? – переспросила его Великая Волхва Половца.

Старец внимательно посмотрел на Мать Веру.

– Мирослава решила следовать видению, что ниспослала ей Макошь, – ответил он. – Но, видимо, решила идти за Тьмой, обманув нас.

– Я тоже об этом подумала, – печально согласилась волхва. – Но я пока об этом никому не говорила, решила позвать вас, дабы спросить совета. – Мать Вера некоторое время помолчала, глядя на Никодима. – Что делать?

– А вы сами что полагаете?

Великая Волхва пожала плечами и отошла от старца. Медленно прошлась по своим хоромам и, остановившись, вновь повернулась к Никодиму:

– Волхвовское чутьё мне подсказывает, что Мирослава уже совершила выбор и этому не помешать, – ответила она. – Макошь начала прясть Нить её Судьбы.

– И теперь только от Мирославы зависит, какой будет эта пряжа, – печально закончил Никодим. – Как бы мы ни пытались её уберечь, пришло время её одинокого странствия, от которого, возможно, будет зависеть судьба всего Света.

* * *

Мирослава, запахнув плотнее свиту, с палубы смотрела на приближающийся город: стояла середина ряжена[1], но уже падал первый снег, укрывая Озёрный. Сквозь низкие облака пробивалось холодное солнце, и кружащиеся снежинки сверкали в его лучах. Порт Озёрного был, как всегда, оживлён, и даже с воды были слышны гвалт и шум.

Мирослава прибыла в город на купеческой ладье – нашептала пару слов купцу и его поморам, и те взяли Мирославу на корабль как странствующую волхву. Но как только Мирослава ступила на пристань и затерялась в толпе, купец и его люди забыли о ней, будто её и не было.

Толпа вокруг гудела; голоса сливались в неясную песнь, телеги грохотали, рабочие разгружали товары; где-то вдалеке трубили ведомые погонщиками ингры. Мирослава остановилась: от тяжёлых запахов кружилась голова. Движения сварогинов, которые не обращали на неё внимания, юной ворожее казались слишком медленными и грузными. Холодный снег сверкал, и в его сиянии слышалась Песнь, что серебряными узорами оплетала мир. Песнь искрилась, переливалась в холодном осеннем воздухе. «Кто направляется в село Червич?» – спросила Мирослава Песнь и оглянулась. Серебряное кружево вспыхнуло ярче и указало Мирославе на гружёную телегу, прикреплённую к запряжённой лошадьми повозке, что стояла неподалёку. Купец – тучный человек в красном кафтане и с закрученными усами – ждал рядом с телегой, наблюдая за тем, как слуги грузят его товар.

Мирослава кивнула Песне и пошла к купцу. Поклонилась ему вместе со Словом, которого сварогин не услышал, ибо шёпот Мирославы был тише дуновения воздуха, но сильнее лютого ветра – сама Песнь шептала юной волхве Слова, которые она повторяла.

– Позвольте сопровождать вас с благословления Свагоры, – кланяясь, говорила Мирослава. – Мне бы только до села Червич добраться, далее я покину вас.

Купец перевёл взгляд на кланяющуюся ему волхву: вместо юной девы он видел сгорбленную старицу с походным мешком за спиной и в бедняцкой свите, накинутой поверх засаленного траура волхвы. Её перехваченные чёрной бечевой волосы были седы, скрюченные, с синими венами руки дрожали, а некогда ясные глаза затмила пелена.

– Конечно, матушка, – положил руку на сердце сварогин. – Ваше сопровождение – благословление Богини-Матери. Да будет наш путь спокоен в нынешнее смутное время.

Мирослава, не поднимая глаз, поклонилась купцу ещё раз, и тот велел приготовить старице место в повозке.

Когда товары были погружены, слуги, которые тоже видели Мирославу старухой, помогли ей сесть в повозку, как и своему господину – купцу Ладиславу; сами же разместились в телеге с товарами; один из сварогинов занял место возчика и подстегнул тройку вороных лошадей.

Телега выкатила из порта, проехала мимо рынка и загромыхала по широкой улице Озёрного. Мирослава, положив на колени свой узелок с пожитками, смотрела на город, отвернувшись от Ладислава: несмотря на то что нужным Словам её обучила Песнь, волхвование отбирало силы. Быть невидимой – тяжело; стать иной благодаря Слову – ещё труднее, а удерживать Слово вокруг себя, не забывая о своём новом обличье, – высшее мастерство, которому не учат в Свагоборах. О нём Мирославе тоже поведала Песнь, являвшаяся Вороном во снах.

Ворона Мирослава увидела, когда купеческая ладья отчалила от Половца – чёрная птица, севшая на борт корабля, спела ей Слово. Мирослава повторила его, и поморы забыли о послушнице; Мирославе же показалось, будто на сердце лёг камень – холодный и тяжёлый. Следующее кричащее Слово птицы открыло ей то, как обрести чужой лик…

– Скоро холода, матушка, – обратился к Мирославе Ладислав, и волхва невольно вздрогнула. – Вы странствуете даже зимой?

Мирослава, не поворачиваясь к купцу, кивнула. Она чувствовала, что потратила на странствие много сил, но продолжала едва слышно шептать, и Ладислав видел согбенную старицу.

– Как же вы не мёрзните? – удивился Ладислав.

– Дух у меня закалён, – тихо ответила Мирослава не своим голосом.

Ладислав кивнул.

– Эх, дух закалить многим бы не помешало. – Купец поправил кафтан, расходившийся на полном животе. – Молитесь, матушка? – спросил вновь: видимо, молчание ему было чуждо.

Мирослава кивнула, продолжая выглядывать за крышу повозки: снег уже прекратился, но и солнце скрылось за облаками, и городские дома казались серыми. Листья деревьев, что росли в палисадниках, почти облетели; подул холодный осенний ветер. Помимо горожан, на улицах было много витязей в доспехах – будто бы война уже пришла в Озёрный.

– Да, молитесь за нас, – низко проговорил Ладислав, пригладив усы. – Боюсь, только молитвы нам и помогут.

Ладислав ещё много говорил о своём купеческом деле и о семье, но Мирослава не слушала его.

Телега остановилась подле городской стены у ворот, где её досматривали княжеские дружинники. Один из них – долговязый витязь – подошёл к повозке Ладислава и, не обращая внимания на предупреждения слуг купца, заглянул внутрь. Хмурым взглядом пробежался по сгорбленной старухе и перевёл взор на Ладислава.

– Вы разве не слышали царский указ, согласно которому каждый взрослый муж обязан вступить в ряды дружины? – строго спросил витязь Ладислава.

– Мор бы тебя побрал, – пробурчал Ладислав и, порывшись в своей сумке, извлёк из неё свёрнутую бересту и протянул её витязю: – Дозволение от Изяслава Половодского на купеческое дело в военное время. Кто ж вас будет товарами обеспечивать, если все за меч возьмутся?

Витязь взял бересту, пробежался по ней и вернул купцу.

– Можете ехать, – кивнул и отошёл. – Иван, пропускай их! – крикнул в сторону. – Это купец великого князя!

Телега, качаясь, медленно сдвинулась с места, и Мирослава видела, как отворившие врата витязи отходят в сторону. Один из воинов показался Мирославе знакомым: сухой человек преклонных лет, из-под остроконечного шлема которого выбивались поседевшие волосы. Взгляд синих глаз был усталым и печальным: сварогину нелегко давалась служба. Витязь на мгновение посмотрел на Мирославу – на старуху – и отвернулся. Телега проехала врата, и Мирослава вздрогнула: она узнала своего отца! Её батюшка, Иван, нёс службу в Озёрном! Но как он оказался здесь? Неужели отправился за ней? Как так… Мирослава хотела было выскочить из повозки и побежать к родителю, но крик Ворона напомнил о себе, и ворожея осеклась: она вспомнила о том, кто теперь она, куда и зачем держит путь. Если Мирослава поддастся чувствам и побежит к отцу, она не сможет спасти Сваргорею… Если же она спасёт Сваргорею, то спасёт и отца. И станет Великой Волхвой.

Мирослава, смотря на свой узелок, лежащий на коленях, отчаянно зашептала: главное, чтобы Ладислав не заметил её истинной внешности из-за её испуга. Но купец, осыпая ругательствами княжеских дружинников, убирал бересту обратно и не узрел изменений в Мирославе. Когда же Ладислав посмотрел на свою спутницу, чтобы продолжить беседу, он увидел сгорбленную старуху, что, молясь, глядела в пол. «Небось из-за ворожбы благодарной за помощь матушки витязи не поняли, что моя береста ненастоящая. Не буду старицу отвлекать, она и так мне помогла. Да хранят её Боги», – подумал Ладислав, отвернулся от Мирославы и устремил взор на улицу.

* * *

В селе Червич Мирослава покинула купца Ладислава – она сердечно поблагодарила его за данные в дорогу припасы, предложение перезимовать в его доме и работать в купеческой лавке, и отправилась дальше.

Мирослава, сгорбившись, как и подобает странствующей старице, медленно брела по селу и, когда дом Ладислава остался позади, а улица повернула, ворожея, наконец, перестала волхвовать и, остановившись в узком переулке, устало облокотилась о забор.

Стоял погожий осенний день: редкое в последнее время солнце золотило улочку, припорошённую мягким снегом. Холодный воздух был уже по-зимнему свеж, и на заборах, как и на ветвях деревьев, мерцал иней. Мирослава плотнее запахнула подбитый мехом плащ, подаренный Ладиславом, и устало закрыла глаза. Сил не осталось совсем, грудь сдавило. Мирославе казалось, будто бы она состарилась по-настоящему, даже дышать было тяжело. Но путь предстоял ещё долгий: надо было добраться до Верыни, откуда ещё три дня пути до Еловой, а там – по лесу неизвестно сколько. Может, надо было подойти к отцу, вызволить его из дружины волхвованием и вместе вернуться в Еловую? Сил хватило бы. Нет, так думать нельзя. Мирославе надо исполнить волю Богини и стать Великой Волхвой… Как дойти по глухой Тайге до терема? Можно же заблудиться и сгинуть… Вдруг терема не существует, вдруг то видение – всего лишь сон? Мирослава вздрогнула от мыслей и открыла глаза: напротив неё на заборе сидел большой Чёрный Ворон, окружённый серебристым сиянием. Птица внимательно смотрела на ворожею, наклонив голову набок.

– Я устала, – прошептала Мирослава Чёрному Ворону. – Я прежде так много не ворожила… Мне надо отдохнуть. Кажется, я и вправду сделалась старицей…

Ворон, скрипуче каркнув, кивнул Мирославе, и волхва ощутила, как тело стало мягким, словно пёрышко, и усталость будто бы прошла. Ворон взлетел с забора и закружил вокруг Мирославы: ворожея видела, как сквозь чёрные крылья птицы льются солнечные лучи, рассыпаясь зайчиками. Их золотой свет сливался с серебряным кружевом Песни и с чёрным – ворожбы Ворона – и окутывал Мирославу мягким спокойствием.

Мирослава протянула руку Ворону – и мир, озарив ослепительным светом, растаял во тьме.

* * *

Во тьме не было ничего. Ни мук, ни печали, ни горести. Иногда вспыхивали видения – далёкие и ненастоящие, – но тут же гасли под покровом бархатного мрака. Боли не было тоже.

– Хочешь услышать сказку? – шелестела Тьма.

– Какую сказку? – спросил Светозар, который тоже был Тьмой.

– О великом господине Бессмертном, что миром нынче правит от имени Чернобога, и о смерти его? – мягкий голос Тьмы оживал – становился чётче и громче.

– Разве миром правит Бессмертный? – нехотя удивился Светозар.

Тьма усмехнулась, и перед взором явилась прекрасная сияющая дева – русалка сидела рядом, её чёрные глаза на белом лице смотрели с озорством: она была рада заинтересовать того, кто прежде не отвечал ни ей, ни сёстрам.

– Да-а, – протянула утопленница, и Светозар ощутил над собой тяжесть толщи чёрной воды. – Кощей правит миром, будучи в плену. Но скоро, совсем скоро его освободят, и будет он править, восседая на троне Солнцеграда, как наместник Мора, – навь улыбнулась беззубой улыбкой и захохотала. Её волосы расплывались по воде, будто водоросли.

От русалочьего смеха вода леденела.

– Погоди, ты сказала, что господин – Бессмертный? – Светозару хотелось отвлечься от холода, сковывающего тело.

– Да, – кивнула русалка, довольная тем, что ей внимает Светозар. Дева, игриво поведя плечами, подвинулась к сварогину ближе. – Кощей Бессмертный. Когда был человеком, его звали Драгослав.

Слова русалки не отозвались в душе Светозара – казались далёкими и призрачными. Но сварогин продолжил беседу – чтобы вновь не пасть во тьму. Чтобы хоть с кем-то говорить: раньше он не внимал русалочьим сказкам, но теперь… Если уготовано существовать во мраке вечность, с его созданиями надо подружиться.

– Но ты хотела рассказать о его смерти, – напомнил Светозар русалке. – Как же может быть у Бессмертного смерть?

– Ай да молодец! – хихикнула утопленница и села ещё ближе. – А мои сёстры говорили, что ты молчаливый, им не отвечаешь… – Русалка положила ледяную ладонь на лоб Светозара и убрала водоросли с лица сварогина, прикованного ко дну Чёрного Озера. Посмотрела в его янтарные глаза. – А ты красив, – прошелестела. – Жаль, что мёртв, – немного задумалась, наклонилась ближе. – Хотя я тоже мёртвая. Посмертное бытие не страшно, верно? – наклонила голову набок.

– Верно, – согласился Светозар. – Так скажи мне, как же может быть у Бессмертного смерть?

– Смерть есть у каждого из нас, разве ты не знаешь? – удивилась русалка. – Даже у меня и у тебя. Мы с ней уже встретились, но наша смерть не позвала нам ни Птиц – проводников Ирия, ни Жель и Карну – посланниц Мора. Мы остались в Среднем Мире: мы не пошли по Белой Дороге Жизни и не вошли в сияющие Врата. Но Смерть Бессмертного спрятал сам Мор! – восторженно прошипела русалка и вновь погладила Светозара по голове.

– Разве смерть можно спрятать? – удивился Светозар.

– За очень высокую плату – можно, – ещё тише просипела русалка. – Понимаешь, смерть – это Врата. Как на полянах леса, где пересекаются тропы. Мы с тобой наказаны – нам пройти во Врата не позволили, вот и блуждаем здесь, как духи. Когда же прячут ключ от Врат – саму Душу, – плата за вечность в среднем мире высока – сама Душа. Если добраться до Смерти Бессмертного – его Душа погибнет навсегда. Она никогда не отправится ни к Мору, ни к Светочу в Ирий. И не пойдёт дальше по великому Пути Жизни. Её вечность прервётся, понимаешь?

Светозар кивнул.

– И где же Смерть Бессмертного? – спросил.

Русалка опустилась совсем близко: её дыхание опаляло льдом. Дева наклонилась к уху Светозара и прошелестела:

– На конце Иглы, меча Перуна.

– А где Игла?

– Оплетена скорлупой Слов навий так, что её не достать. Хранит Иглу чёрная птица, запертая в сундуке, что плетён корнями Дуба Мора, который стережёт оборотень. Дуб находится в Нижнем Мире, на Той Стороне, за Девятым небом – крайним небом, окружающим Явь. За Девятое небо ведёт Колодец Мёртвого Града, в зев которого можно попасть ещё и из Царствия Морского. – Русалка отстранилась и посмотрела на Светозара. – Да-а, – прошелестела, видя удивление в глазах сварогина. – За Девятое небо можно попасть не только с лютого Севера, но и из-под воды – из владений Полоза и княжества Ния. Ты теперь среди нас, и это знать должен – где пролегают пути мёртвых, ведущие к Мору. Ещё немного времени пройдёт, и все тайны Той Стороны тебе известны станут. Ты будешь знать о каждом камешке Нижнего Мира, даже не видя его. Ведь теперь ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора как свою собственную.

Светозар кивнул. Русалка немного помолчала и тихо проговорила:

– Топь не жалует, когда к тебе гости приходят. Боится, что оставишь её.

– Мне вновь придётся уснуть?

– Сожалею, – искренне ответила русалка. – Когда Топь поверит твоему желанию быть среди нас, ты станешь свободным.

– Ты можешь освободить меня сейчас? – Светозар попробовал подняться, но цепкие водоросли позволили ему лишь приподнять голову, мёртвым хватом сковав всё тело.

– Нет, – печально ответила русалка, погладив Светозара по щеке. – Ты ведь в плену… – Дева немного помолчала и, наклонившись к Светозару, поцеловала его. – Я ещё приду, – прошелестела навь и растаяла.

Светозар медленно опустился обратно и закрыл глаза. Тьма накрыла тёплой пеленой, как и водоросли… и тёмная рябь вновь мерно плыла.

Глава 4. Идти за Светом во Тьме

Во мраке не было ничего. Ни боли, ни ненависти, ни страха. Бесчувствие пленило, но в то же время сводило с ума. Марья хотела было открыть глаза, но не вышло – вокруг была лишь Тьма. Вновь. Досада и обида оживили русалочье сердце, но чувства быстро растаяли под мягким покровом бархата мрака.

Сквозь Тьму послышалась Песнь. Сначала едва различимо, будто сон, но постепенно музыка становилась всё отчётливее и яснее. Где-то тихо пела птица – её Песнь звенела, словно весенний ручей, искрилась, подобно солнечным лучам, и овевала теплом, как сладкий, пропитанный ароматом цветов, летний ветер. Птичья трель открыла взору благоухающие поля и дремучие леса, бескрайние моря и высокие горы, степные луга и быстрые реки – весь Свет, которого никогда не будет во Тьме, видела Марья. Тот мир, ради которого Светозар отправился во мрак и спас её, мёртвую деву. Воспоминание о Светозаре ослепило болью – Марья предала его, по доброй воле вернувшись к Мору из-за собственного страха. Гибель Светозара была напрасной.

Она не смогла противостоять мраку своей души.

Она подвела весь Лес…

Крик отчаяния вырвался из девичьей груди, и Марья открыла глаза: волки-мавки и русалки волокли её к воде Русалочьего озера, обратно во Тьму. Увидев, что Марья открыла глаза, навьи ещё быстрее потащили её к воде.

– Ну уж нет, сестрица, мы тебя не отпустим! – сиплый хохот летал в холодном воздухе.

Марья пыталась вырваться – не получалось. Чем больше старалась освободиться русалка, тем крепче оплетала её чёрная паутина Тьмы, утаскивая в озеро. Тояга не было. Страх накатил вновь, но Марья, вспомнив о Дрозде, которого уже не слышала, запела песнь.

Русалка не помнила слов Светозаровой Песни – она, перестав сопротивляться, пела о своём. Пела о том, что явила ей Песнь Дрозда, о том, чего никогда не будет во Тьме: о полях и лесах, о солнце и небе, о морях и горах; пела о своём горе и погибшей любви; о человеческой жизни и новом бытии. И с каждым спетым словом мрак отступал, а почти померкший узор слов серебряной Песни разгорался вновь.

– Ты не посмеешь! – завизжали русалки, когда Марье ответил Дрозд, и кружево ворожбы Света вспыхнуло ярко.

Мавки разразились заупокойным воем.

Но Марья продолжала петь даже тогда, когда её голова коснулась ледяной воды озера. Даже тогда, когда мавки, стараясь разорвать оплетающую их ворожбу, набросились на Марью с новой силой. Даже тогда, когда русалки, пытаясь вновь наслать на неё морок, опутали своими чёрными словами… Марья пела. И серебряная Песнь разгорелась ослепительным светом.

Кружево светилось, всё больше сковывая Тьму, руша чёрную паутину ворожбы навий. Дрозд кружил над стаей волков и пел вместе с Марьей. И когда первый проблеск сизого рассвета прорезал мглу, чёрные мавки, пленённые Песнью, не могли пошевелиться.

Марья видела, как волки, превратившись в неясные кучи веток, сели на берегу, сдерживаемые оплётшим их серебряным кружевом ворожбы. За мавками высился тёмный лес, острые вершины которого упирались в светлеющее небо.

Марья не чувствовала слабости, как смертные, – русалка медленно села, поправила разорванный сарафан и плащ и огляделась: серые, похожие на духов, русалки парили над водой и смотрели на неё запавшими глазами.

– Я готова и дальше противостоять Тьме, – сухо сказала Марья, вставая. Дрозд кружил над головой русалки. – Готовы ли вы пойти за Светом?

– Но ты сама видела, что огонь Хорохая нас погубит! – хором ответили русалки, наклонив головы набок.

– Нас погубит не огонь, нас погубит страх, сестрицы, – ответила Марья, отряхнула сарафан и подошла к лежащему на земле тоягу. Подняла его, и Дрозд, чирикнув, опустился на навершие. – Правда, птица? – Марья посмотрела на Дрозда.

Дрозд утвердительно пропел.

– Если мы спасём Лес, он спасёт нас, ибо даже в самой тёмной душе есть искра Света, – заключила Марья. – Светает, сестрицы, – русалка кивнула в сторону сизого восхода. – Я возвращаюсь в Йолк и жду вас там.

– Но как же мы туда попадём? – удивилась одна из русалок. – Йолк хранит ворожба.

– Вас пустит Дреф, учитель Светозара.

– Того сварогина, кто освободил тебя? – спросила другая, крутанувшись вокруг себя.

– Да, – кивнула Марья, и русалки с удивлением переглянулись.

Марья обратила взор на мавок, что, став кучей веток, всё ещё лежали, скованные ворожбой.

– Вы тоже можете помочь, – сказала Марья им и, подойдя к мавкам, смахнула с них ворожбу: серебряные нити осыпались искрами.

Мавки было дёрнулись, но Марья стукнула тоягом оземь, и навьи, заскулив, отодвинулись назад.

– Примите своё обличье, сестрицы, – рассердилась русалка. – Хватит за лесными ветками прятаться.

Мавки, сипя, зашевелились: ветки осыпались, превращаясь в тёмный песок. Песок, кружа, поднимался и уплотнялся, обращаясь тьмой, из которой являлись чёрные создания. Только не волки предстали перед Марьей – тёмные девы в одеянии из коры и веток смотрели на дочь Леса горящими зелёными глазами.

– Сейчас ты победила, – просипела одна из них и шагнула к Марье, отчего с украшенной ветками головы мавки упали сухие листья. – Но в следующий раз мы одолеем тебя, предательница.

– Я не победила, сестрица, – покачала головой Марья. – Я пришла за тобой. Я пришла за всеми вами. – Марья раскрыла руки, показывая и на мавок, стоящих на берегу, и на русалок, парящих над озером. Дрозд вспорхнул с тояга русалки и закружил над её головой. – Вы можете вновь напасть на меня, только я вновь обращусь к Свету. Я пришла за вами, чтобы мы вместе спасли Лес.

– На кой нам это надо? – удивилась другая мавка. – Погибнет Лес – и ладно. Мы-то всё равно мёртвые, – криво усмехнулась, отчего по её серому лицу разбежались морщины. – Какое нам до живых дело?

– И правда, – скрипуче согласилась ещё одна мавка. – Зачем нам это? – Навь, прищурившись, посмотрела на Марью.

– Неужели вам нравится коротать вечность на границе между Явью и Неявью, на границе миров? – удивилась Марья. – Неужели никто из вас не хотел стать свободным? Пройти во Врата?

– Глупы твои речи, – нахмурилась первая мавка. – Вечность и мрак бесчувствия – лучший дар. И ты сегодня это ощутила тоже.

Марья услышала русалочий шёпот: навьи согласно переговаривались.

– Да, ощутила, – громко ответила Марья, обернувшись к русалкам, и те замолчали. Низкое небо над острым лесом покрывалось пеплом рассвета. – И да, я помню, каково это – лесом лихо заправлять, без чувств и мук совести. Я обманом погубила Светозара, я сбивала путников с пути и топила людей в болотах, как и все вы. Знаете, почему мы так поступаем?

Русалки и мавки молчали. Сумеречный холод сгустился над водой.

– Мы так поступаем, чтобы хоть что-то чувствовать, – ответила Марья, и Дрозд, чирикнув, вновь сел на её тояг. – Мы ищем чувств, но их нет. Чужая смерть нам нравится только потому, что мы можем ощутить страх того, кого убиваем, – это то единственное, что нам подвластно, но оно ещё больше пленит нас во Тьме. – Марья обвела взглядом и мавок, и русалок. – Но в каждом из нас есть искра Света, и в наших силах её разжечь. Будет больно, очень больно – как больно всем живым. Но эта боль освободит нас от пут, в которые мы заковали себя сами. – Марья немного помолчала и подошла к одной из мавок: – Вспомни, почему руки на себя наложила, – прошептала, глядя в зелёные глаза умертвия. – Вспомни, почему ступила во Тьму.

– Я не убивала себя, – прошелестела навь в ответ.

– Тогда как ты умерла?

Мавка, тяжело дыша, смотрела на Марью.

– Я не помню, – просипела.

– Помнишь – я вижу. – Марья наклонила голову набок, читая думы мёртвой. – Ты утопилась в Белой реке, после того как…

– Замолчи! – взвизгнула навь, и Марья умолкла. – Я не могу это слышать!

– Тогда скажи это сама, – велела дочь Леса. – Освободи дух, зажги своей болью искру Света – вспомни, каково это – жить, и стань свободной.

Мавка с ужасом смотрела на Марью; русалочий шёпот наполнял холодный рассвет: навьи страшились слов дочери Леса – того, что они пробуждали.

Марья, шагнув к мавке, коснулась её ледяного морщинистого лба и прошептала Слово, что когда-то услышал в лесу Светозар. Навь не успела отстраниться, и яркий свет прорезал вечную мглу бытия умертвия. Когда свет померк, мавка увидела мир, но увидела его иначе – окружающее дышало жизнью. Предрассветный лес пробуждался, наполняясь звуками: на лёгком ветру шелестели листья, где-то тихо журчал ручей и пропела первая птица. В травинках звенела роса и стрекотали кузнечики. Над озером стелился лёгкий туман, и небо окрашивалось серебром грядущего рассвета – мир не был ярок, но он завораживал.

И тут мавка вспомнила свою жизнь – все радости и печали, свою любовь и ненависть, обиду и разочарование… Чувств было так много, что мёртвые глаза наполнились слезами.

На Русалочьем озере воцарилась тишина: и мавки, и русалки внимали давно забытой ими жизни.

– Когда будете готовы и примете Свет и с жизнью, и с болью, передайте Слово сёстрам и следуйте за мной, – тихо проговорила Марья и, оглянувшись на замерших русалок, добавила: – Я буду ждать в Йолке.

* * *

– У неё получится, – сказала Иванка и опустилась на мох Большой Поляны рядом с остальными лешими. Холодный предутренний час укрыл мир изморосью, в тумане которой за частоколом, окружавшим поляну, в синеве леса проступали жёлто-зелёные огни Йолка. – Ни Светозар, ни Лес не могли ошибиться.

– Но её слишком долго нет, – заметил Айул. – Руен[2] уже заканчивается…

– Может, она всех русалок решила собрать? – Явих взъерошил волосы.

– Да быстрее всем елмаганам дружину создать, нежели нечисть объединить, – поморщился Ватан. – Скоро вновь на Великую Поляну отправляться – ведь там будет собрано воинство Леса.

– Но Марья должна сначала прибыть в Йолк, так велел Дреф, – ответила Иванка. – Он же поручился за неё…

– Скоро рассвет, – посмотрел на небо Ватан. – Не думаю, что сегодня мы её дождёмся.

На Большой Поляне воцарилась тишина. Йари хмуро вглядывались в тёмный лес, простиравшийся за частоколом: мир замер в холодной предрассветной мгле. Низкое небо медленно светлело.

– Наверное, не сегодня, – нарушил тишину Ватан и поднялся. – Думаю, можно возвращаться в Йолк.

– Солнце ещё не встало, – возразила Иванка.

– Я тоже хочу, чтобы поступок Светозара не был напрасным. – Ватан подошёл к Иванке и положил лапу на её плечо. – Но если…

– Никаких «если»! – сердито перебила его Иванка, и Ватан опустил лапу. – Прости, – спохватилась лешая, и Ватан, кивнув, отвернулся и пошёл к Йолку.

– Наверное, я тоже пойду, – не смотря на Иванку, буркнул Явих. – Промок, кажется, до нитки, – добавил сконфуженно, встал и медленно побрёл к городу.

– У меня бы не хватило смелости поступить как Светозар, – тихо пробормотал Айул. – Я даже русалок ждать боюсь, несмотря на то что сие велел сам Дреф…

Иванка молчала, глядя на тёмный лес.

– Но я никуда не пойду, – продолжил Айул, и лешая удивлённо взглянула на него: елмаган печально смотрел в сторону леса. – Со своими страхами надо бороться, ибо страхи – слуги Мора.

Иванка улыбнулась и потрепала Айула по плечу:

– Пора, – тихо прошептала. – Йари правы – солнце вот-вот поднимется, пути мёртвых уже закрываются.

Иванка встала, Айул поднялся следом, и йари, опираясь на тояги, пошли к Йолку.

– У Марьи получится, – сказал Айул Иванке. – Только ей нужно больше времени.

Айул и Иванка смотрели на идущих к Йолку Явиха и маленького Ватана – их силуэты темнели в сером воздухе, пропитанном дождём. Туман тихо светился серебром, мягко озаряя мокрый мох, высокие столбы частокола и йарей. Послышалась едва различимая Песнь – будто шелест леса наполнился высокими девичьими голосами.

Иванка остановилась, Айул – тоже. Явих и Ватан, повернувшись к Айулу и Иванке, замерли, прислушиваясь: серебряная Песнь становилась громче, полнее, отчётливее. Звенящая мелодия пела о мире, парила туманом, моросила дождём, возносилась в небеса и опускалась к земле, чтобы прорасти вместе с травой…

– Они пришли, – прошептал Айул.

Иванка кивнула.

Явих и Ватан молча подошли к Иванке и Айулу – йари встали спиной друг к другу, крепче сжав в лапах тояги: серебряное кружево Песни звенело вокруг, искрясь в сыром воздухе. То, что ученики князя так долго ждали, произошло. И, как бы ни было страшно встречаться с мёртвыми, юные ведаи знали – это их испытание Леса перед великой битвой… Так Дреф велел закалить Дух перед грядущим.

Песнь набирала мощь, и дремучий лес, простиравшийся за частоколом, светился тихим серебром: сияние бежало по густым ветвям, струилось по стволам и возносилось в небеса.

Иванка, закрыв глаза, ответила ворожбе. Слова Иванки подхватил Айул, следом вступили Ватан и Явих. Лешие отвечали русалочьей песне, что, делаясь сильнее, озаряла мир серебром.

Слушая Песнь, врата между столбами частокола вспыхнули ослепительно ярко, и на Большую Поляну ступила Марья. В изорванном сарафане и плаще дева с растрёпанными огненными волосами вышла из леса, ведя за собой навий, сиявших мёртвым серебром, – прозрачные духи ступали на мягкую землю Большой Поляны, и ни одна травинка не шелохнулась от их поступи.

Когда навьи пришли в мир Яви, перед поющими йарями явился из воздуха Дреф: великий князь Леса ударил тоягом оземь, и Песнь заполнила всё бытие. И чем громче пела Песнь, тем ярче светился узор слов.

Первый солнечный луч возвратившегося из Нижнего Мира Даждьбога-Хорса озарил навий, и их серебристое сияние померкло, открыв взору серокожих русалок, зеленоватых мавок и тёмных в засохшей тине болотников. Сил Мора было немного, но больше, чем полагал Дреф.

Марья умолкла, и Песнь стихла. Лешие открыли глаза.

Йари увидели князя – напротив Дрефа стояла уставшая Марья, над которой кружил Чёрный Дрозд. Русалка поклонилась Дрефу, и навьи последовали её примеру.

– Теперь взывать к мёртвым смогут и лешие, и берегини, и вилы, – тихо проговорила она, и Дреф кивнул. – Грань между мирами стёрта, но равновесие не нарушено – все они, – Марья кивнула на стоящих позади неё духов, – явились в Свет по доброй воле.

– Я чувствую это, – кивнул Дреф.

– Нынче пришли не все, – продолжала Марья и, опираясь на тояг, шагнула к Дрефу ближе. Дрозд опустился на посох дочери Леса. – Но придут ещё. Если же на границу миров отправятся и вилы, и берегини, нам удастся провести многих.

Иванка смотрела на Марью и не могла её узнать: некогда белая, как снег, кожа русалки посерела, под глазами пролегли тёмные круги.

– Мы потушим огонь Хорохая и спасём Лес, – твёрдо сказала Марья. – И потом я спасу Светозара.

– Да придаст нам сил великий Индрик, – ответил русалке Дреф и обратился к навьям: – Можете оставаться на Большой Поляне. Только прошу сердечно, – полевик положил на грудь свою маленькую лапу, – не ступайте в Йолк. Не пугайте живых – они и так напуганы грядущим.

Навьи зашептались – ледяной холод наполнил осеннее утро:

– Как так?

– Нас к живым не пускают?!

– А говорили, что пустят!

– Марья обманула нас!

– Тише! – Дреф ударил тоягом оземь, и воцарилась тишина. – Вы не чувствуете ни холода, ни тепла, ни ветра – вам не нужны ни терема, ни избы, ни дома. Я понимаю ваше желание жить в Йолке, быть с живыми на равных, – говорил князь, и со всех сторон послышался одобрительный шёпот. – Но живые вас боятся. Я не могу лишить детей Леса последних спокойных дней, поэтому я останусь с вами. Я буду одним из вас, и мы разделим эту участь вместе.

Навьи удивлённо шелестели, переглядывались.

– Великий князь, – обратилась к Дрефу Марья, но полевик поднял лапу, и Марья умолкла.

– Возвращайся в Йолк с йарями, – велел Дреф Марье. – Тебе надо отдохнуть, ведь ты уже не навь.

Поражённая Марья удивлённо смотрела на Дрефа.

– Я останусь с тобой, князь, – сказала русалка. – Я…

Но Дреф вновь поднял лапу, и Марья покорно поклонилась.

– Это испытание Лес послал всем нам, – ответил полевик мягко. – И каждый – и леший, и великий князь – обязан принять его.

– Идём с нами. – Иванка подошла к Марье и протянула русалке лапу. – Как дочь Леса, ты обязана слушаться Учителя.

Дреф кивнул Марье, и русалка взяла лапу лешей.

– Йари, – Дреф обернулся к своим ученикам, – передайте весть всему Лесу, что Марья возвратилась – грань между мирами стёрта. Пусть каждый, кто на Великом Вече давал Слово Марье, отправится в сумеречный лес и приведёт в Свет всех, кто готов последовать за ним по доброй воле. – Князь Йолка обвёл взглядом учеников, и лешие кивнули ему. – Только по доброй воле, – уточнил полевик ещё раз. – Силой к Свету не вести – добра от этого не будет.

* * *

Весть о том, что Марья привела в Свет навий и грань между мирами нарушена, облетела всю Тайгу – и Южную, и Северную.

Крылатые вилы и сохатые берегини заворожёнными тропами отправлялись к русалкам, мавкам и болотникам – ко всем тем, кто внял искре Света, переданной Марьей. К силам Мора являлись и лешие – даже ведаи князя Йергала из города Ольх наведывались в русалочьи чащи.

Не обошлось и без битв – не все навьи были готовы обратиться к Свету по доброй воле. Но желающие выйти из Тьмы, одолеть огонь и обрести свободу постепенно собирались и на Большой Поляне Йолка, и на Великой Поляне всего Леса; и на поляны Миро, Лесограда и других таёжных городов всё больше приходило служителей Мора, последовавших за проблеском Света в своей мёртвой Душе.

Дреф исполнил Слово – полевик не покидал Большой Поляны Йолка – он говорил с навьями, рассказывал им о мире, поддерживая тлеющие угли Света в их душах.

Те дети Леса, кто не отправился в сумеречное межмирье к служителям Мора, тренировались в воинской науке и ворожбе – кто знает, какое ещё испытание явит тёмное будущее и удастся ли отвратить войну.

И когда бор оделся в траур снега, на Великой Поляне собралось грандиозное войско, которое не видели ни волхвы сварогинов, ни ксаи колосаев. Но люди – дети Богов – чувствовали его силу – силу леших, вил и берегинь, силу русалок, мавок и болотников – детей Леса, что объединились, дабы защитить свой дом.

Когда же долину Вольхова потрясла великая битва при Ровновольске, сокрытое от человеческих глаз таёжное воинство подошло к кромке южного леса – к тем землям, где должно вспыхнуть пламя священного огня.

Впереди всех ждали битвы навьи, во главе которых была Марья – русалка, вновь облачившись в одеяние из хвои, вглядывалась в серый заснеженный бор, за которым белело поле и высились далёкие горы. Марья крепко сжимала в руках тояг и нож, и Чёрный Дрозд кружил над нею.

Глава 5. Да померкнет пламя

Хороксай Ильвасар, обернувшись Птицей Духа, летел прочь от сражения, что разливалось по земле болью и кровью: войска подле полыхающей огнём границы Нового Каганата рассыпались чёрным жемчугом по белому снегу под холодным взором молчаливых гор.

Утлуг и Хизр остались позади; сизый орёл взнёсся над белой лесостепью и увидел идущее с востока войско северян.

Ильвасар не мог позволить, чтобы северная армия атаковала Новый Каганат – орёл опустился в огонь Хорохая, что хранил завоёванные ханом земли, и стал им. Хороксай содрогнулся от неистовой боли, когда его тело, оставшееся лежать в покоях в Хизре, опалилось, приняв на себя всю мощь священного огня.

Невзирая на пожирающее и Дух, и тело пламя, Ильвасар зашептал Слова, что были услышаны остальными ксаями, – все, кто умел призывать Птиц Духа и не отправился воевать за Улад, вторили хороксаю. Голоса ксаев сливались в унисон и низкой песнью летели над огнём Хорохая, отчего пламя разгоралось.

И чем ближе подходило идущее с Востока войско сварогинов, тем неистовее ревел огонь, вздымаясь до небес…

* * *

– Великий князь Богдавлад! – Гонец остановил лошадь и поклонился князю Восточных островов, восседающему на коне во главе войска, собранного правителями островных княжеств востока Сваргореи. – Огонь высотою до небес вздымается вокруг завоёванных колосаями земель! Нам не преодолеть его границу!

– Тебя так испугало сражение, юнец? – нахмурился Богдавлад.

– Перед Перуном мечом клянусь, коли вру! – выпалил на одном дыхании витязь. – Надо поворачивать обратно…

– Да как ты… – начал было Богдавлад, но великий князь Латохи Яробуд перебил его:

– Великий князь, на горизонте, – пробасил Яробуд, и Богдавлад устремил взор туда, куда показывал князь.

За небольшими развалившимися домишками пологого холма хутора Южный, в котором уже никто не жил, за полосой разреженной лесостепи, что серой дымкой темнела над снегом, вздымалось далёкое пламя, протянувшееся до самых гор.

– Отец Сварог… – только и смог прошептать Богдавлад.

– Там нет колосаев, – говорил гонец с поклоном. – Только огонь…

– Моровы силы, не иначе, на стороне этих колосаев, будь они неладны, – покачал головой князь Ярова острова. – Надо разворачивать войско…

* * *

Жар опалил дыханием зимний лес – Марья не видела огня, но чувствовала его – надвигающуюся мощь, которую никто не в силах остановить. Дрозд кружил над русалкой.

Навьи позади оживились – Марья ощущала сгустившийся холод – силы Мора предвкушали грядущее. И в этом предвкушении чувствовались и томление по грандиозным свершениям, и страх погибнуть в огне Хорохая, и желание вернуться в Свет, и проблеск надежды… И боль. Боль от вновь зажжённой искры Света, что отгоняла Тьму.

Серые русалки замерли, слившись со стволами вековых деревьев; мавки обратились тенями, как и зелёные, одетые в засохшую тину, болотники.

Навьи, чуя огонь, зашептали, и на лес опустился густой туман, почти такой же плотный, как и снег. И только светящиеся глаза выдавали мёртвое воинство Тайги.

Позади навий ждали своего часа ведаи леших, волхвы вил и берегинь – собирали Силы на случай, если у русалок не получится противостоять огню. А ещё глубже в Тайге схоронились облачённые в доспехи елмаганы и гаркуны, полевики со стрелами, вилы и берегини – если после того, как потухнет пламя, в лес явятся люди, дабы возжечь его, придётся защищать свой дом силой.

Марья, крепче обхватив тояг, тихо зашептала, Словом усиливая своё осязание. Её чувства обострились до предела, и когда русалка открыла глаза, сквозь сплетённые ветви заснеженных деревьев она увидела далёкое пламя, вздымающееся со снега вопреки законам природы и поглощающее всё на своём пути.

Огонь, рокоча, надвигался на лес: живая смертоносная стена, дышащая нестерпимым жаром.

– Пора, сестрицы, – едва слышно прошептала Марья навьям. – Вспомним о том, как ступили во Тьму, и болью потушим пламя, да разожжём огонь в наших душах и обратимся к Свету. Вернёмся на Дорогу Жизни и пройдём во Врата.

Слова дочери Леса были услышаны: русалки, мавки и болотники, зашипев, обратились тёмным дымом и растаяли в густом тумане, став им.

Туман сделался тяжёлым, пропитал всю Тайгу заупокойным мраком: даже те навьи, что не последовали за Марьей, вдруг обратили свои взоры на пронизывающий лес холод и устремились к нему, ведомые древней жаждой чувства.

Марья, подняв руку с ножом, в лезвии которого отражалось далёкое пламя Хорохая, зашептала, обращаясь к Тьме своей души – русалка вспоминала, как она ступила в огонь, из-за сковавшей сердце обиды, как пламя болью забирало её жизнь… Шёпот Марьи подхватили окружающие её навьи, и туман, темнея, уплотнялся, и заупокойный шелест слов едва слышимой Песнью струился по бору.

Ведаи леших, вил и берегинь зашептали тоже, усиливая ворожбу. Спрятавшиеся в глубине Тайги дети Леса увидели, как тяжёлая пелена тумана, будто море разлившаяся по лесу, полнилась мраком, в клубах которого звучала протяжная Песнь вечной тоски погибающего мира.

Когда языки золотого пламени коснулись ветвей деревьев, за которыми стояла Марья, русалка, воткнув тояг в снег, ножом порезала себе оба запястья: кристальная вода вместо человеческой крови потекла на пленивший Марью чёрно-серый туман, и тьма вспыхнула, озарив лес серебром.

Марья, бросив нож, раскрыла руки, продолжая шептать: вода из её запястий струилась множеством ручейков по туману, серебряной волной вздымавшемуся между деревьев. Дрозд подхватил засиявшую тьму и понёс её к стене рокочущего огня: за маленькой чёрной птичкой устремилась мёртвая вода тысячами капель, собравшихся в облака.

И когда пламя огня Хорохая, воспетое ксаями хана, переметнулось на вторую полосу деревьев, море плотного серебристого тумана, ведомое Дроздом, двинулось навстречу.

Марья продолжала шептать – мёртвая вода покидала её тело, обращая русалку в дым; и когда туман настиг пламя, Песнь навий невыносимым звоном заполнила бытие.

Хороксай Ильвасар содрогнулся от неистовой боли: крылья его огненного орла опалила мёртвая вода – подобного великий ксай предречь не мог.

Песнь мёртвых слилась с рокотом пламени в ослепительном танце: над лесом, будто море, волнами вздымался туман, с шипением наползая на огонь Хорохая и поглощая его. Перед Тайгой разыгралась битва стихий: над встретившимися водой и пламенем чёрный дым вознёсся до небес.

– Великий князь, оглянитесь! – прокричал витязь, и Богдавлад, не останавливая коня, обернулся.

– Отец Сварог… – только и смог прошептать поражённый сварогин.

Пламя, почти настигшее отступающее войско, остановилось перед таинственным серебряным туманом, что поднимался над лесом гигантской волной. Тайгу будто потопило серебряное море, и князю показалось, словно в неведомом сиянии он слышит музыку. Музыка была до того прекрасной, что сердце щемило от глубокой, испепеляющей чёрной тоски…

Тоска разливалась по миру серебряной Песнью, и в её всполохах мелькали огни далёкого сражения при Ровновольске: конница колосаев разбивала армию сварогинов, что, настигнутая страхом, рассыпалась по потемневшему от крови снегу.

Богдавладу показалось, будто он видит сущее, и князь, сняв с пояса рог, протрубил в него, приказывая войску остановиться. Велев волхву наполнить его голос силой, Богдавлад обратился к остановившимся сварогинам:

– Воины Сварога! Обуздайте страх в своих сердцах – нам помогают Боги! – говорил Богдавлад громко, указывая на туман, что уверенно теснил огонь. – Да будем достойны их помощи! Не повернём вспять – не поддадимся страху! Крепче сожмём в руках меч и, когда померкнет пламя, двинемся в атаку!

Согласие разлилось над войском сотней голосов и достигло слуха Бессмертного.

Всё видел Кощей, будучи в плену.

Видел, как колосаи разбивали войска сварогинов – армия сынов Сварога пала при Ровновольске, – их добила конница колосаев.

Видел, как Песнь хороксаев возожгла огонь, что смертью двинулся на лес и на армию северян, шедшую с Востока…

И его пленённый Дух ликовал – засуха, воспетая Моровым словом, привела кочевников на северную землю, и теперь дети Солнца были его карающим мечом. Кощей знал, что придёт время, он уничтожит и карающий меч.

Вдруг Бессмертный ощутил невыносимый жар: обратив взор на лес, увидел серебряное море тумана мёртвой воды, катившее волны на стену огня.

Уверенность исполненной мести сменилась беспокойством и гневом. Кто смел ему противостоять? Кто смел его же войско – мёртвых – против него направить?

Но не успел Кощей призвать Слово, что вернуло бы ему силу навий Тайги, – нестерпимый гром потряс чёрное бытие, и его взор ослепил Свет.

Чёрная скорлупа Слов птиц Мора осыпалась под силой Света. С грохотом рушились ледяные терема, рвались цепи и шелестели Слова Песни, что пела ему явившаяся за ним дочь… Она вняла ему! Она даже погубила Василису, что он привёл обманом к Колодцу!

Кощей рассмеялся, и его смех превратился в рокот, от которого по льду побежали трещины, а ледяной ветер смёл всё на своём пути.

Этот ветер подхватил его и понёс к свободе, и он не стал возвращаться взором на поле битвы. Даже если навьи Тайги и предали его, теперь, когда он вернулся в Средний Мир, его, Бессмертного Кощея, уже никто не сможет сокрушить.

Его поражение обернётся великой победой.

Победой над всем Светом.

* * *

Он бился с призраками.

Лязг мечей, стук копыт, рокот огня, вскрики дерущихся людей сливались в леденящую дух песнь битвы.

Вель едва успевал отражать удары – бытие слилось в одно невозможное переживание. Всё тело ломило от побоев и усталости.

Иногда казалось, будто в гуще сражения мелькает алый плащ Любомира. Вспыхивает, словно огонь. Огонь, хранивший Новый Каганат. Стена пламени разгоралась, устремляясь ввысь, ведомая ворожбой людей Солнца.

Сквозь муку Вель видел, как разверзлось пламя, изрыгнув тяжёлую конницу колосаев.

Но витязь продолжал отбивать атаки, даже тогда, когда жар сделался нестерпимым. Вель не знал, почему ещё жив, не знал, с кем борется – со своими или с чужими, не знал, когда всё это прекратится… Он не знал, где кончается его онемевшая рука и начинается меч.

За сражением он видел пламя. Его рокот набирал мощь – Вель, отбив выпад и сокрушив очередного противника, побежал в сторону леса, но тут невероятной силы удар по спине повалил его на землю.

Боль разлилась по телу пламенем, дыхание перехватило, холодный грязный окровавленный снег забился в глаза, нос, рот… Вель с трудом приподнял голову, чтобы увидеть всадника-колосая с палицей, мощная атака которой повлекла во тьму.

Вель не видел, как пал великий князь Возгарь и как погиб великий князь Сновид. Не видел, как северное войско было разгромлено. Не видел, как ликовали колосаи и как их армия покидала поле битвы, уступая его огню, воспетому их волхвами. Не видел, как люди Солнца взяли Ровновольск.

Не видел, как ревущее пламя почти настигло и его, и лежащего неподалёку Любомира.

Не видел, как со стороны Тайги грянул волной серебряный туман. Не слышал ледяную песнь, воспевавшую павших, не видел заупокойного света, что, слившись с золотым пламенем, теснил его.

Не видел, как пламя священного огня Хорохая стало отступать. Не видел, как волхвы колосаев не могли воспеть его вновь…

* * *

Вокруг было слишком тихо. Тихо и темно. В тишине разливалась боль – от каждого вдоха и выдоха. Во рту – солоноватый привкус крови.

Вель с трудом открыл глаза: вокруг парил лёгкий туман; в свете алой Дивии и серебристой Луны тускло мерцал снег. Холодный, он болью касался раненого лица. Всюду лежали мёртвые – тёмные фигуры на грязном снегу; на горизонте чернела полоса леса.

– Печальное наступило время, – прошелестело позади, и витязь с трудом повернул голову.

Рядом с ним на снегу среди трупов сидел старик. Ветхий, как само время, в тёмных лохмотьях, коряжистый, будто сухое дерево. Его глаза тускло светились в окутавшем мир серебристом тумане.

Вель попробовал ответить, но боль не позволила сказать.

– Славный богатырь, душа у тебя чиста, – просипел старец и положил свою сухую крючковатую руку на лоб Велю. От тёплого касания боль утихла, и Вель ощутил, как по онемевшему телу бежит горячая кровь и возвращаются силы. – На тебе и друге твоём дело великое. Тебе рано отправляться к Богам – время твоей кончины ещё не пришло.

– Мы проиграли битву… – с трудом прохрипел Вель.

– То была не битва. Битва – впереди, – тихо ответил волхв.

– Но колосаи…

Старик покачал головой:

– Колосаи – не враги. Истинный враг только грядёт, как и битва с ним. – Старец печально улыбнулся и отнял руку ото лба юноши. – И ты – один из трёх великих богатырей, кто поможет одержать победу.

Вель хотел было возразить старику, но у него не получилось: тёплое умиротворение закрыло ему веки старческой ладонью.

В мире вновь настала Тьма. Только теперь во Тьме не было боли, не было печали. Была лишь спокойна тишина, что качала на волнах. На волнах далёкого испещрённого льдинами моря, по которому плыли корабли. Северная заря в вечной ночи лилась изумрудной лентой, освещая путь вернувшимся с Той Стороны. На носу флагмана стоял мертвец в обличье человека. Мёртвому были не страшны ни лютый холод, ни вечная Тьма, ибо он сам был Тьмой. Рядом с мертвецом хрупкая девушка с золотыми волосами хмуро смотрела вдаль.

– Я нашёл тебя, – проговорили рядом, и Вель, вздрогнув, открыл глаза.

В серебряно-красном свете лун он различил склонившегося над ним Любомира: юноша был весь в запёкшейся крови, лицо тёмное и грязное, волосы свисали из-под шлема заледенелыми сосульками.

– Жив. – Любомир расплылся в улыбке. – Жив, хвала Сварогу! Я же говорил, что ты будешь отличным воином! – чуть ли не крикнул он и помог другу сесть.

Вель огляделся: они были вдвоём среди устланного телами бранного поля. Призрачные луны красным серебром светили сквозь туман, и трупы отбрасывали по две перекрещённые тени. Представший взору мир был куда страшнее того странного видения, что явилось ему после беседы со старцем. Где он?

– Тебя сильно ранило? – спросил Любомир, так и не дождавшись от Веля слова.

– Да, сильно, едва не отдал душу Птицам, – просипел юноша в ответ. – Меня какой-то старец вылечил. Руку на лоб положил, и боль прошла.

– Я тоже его видел, – нахмурился Любомир. – Но думал, это видения от увечья. Меня по голове ударили. – Любомир указал на вмятину на своём шлеме.

– Значит, тебя он тоже спас, – заключил Вель.

Любомир кивнул.

– Они захватили Ровновольск, несмотря на то что их пламя потухло. – Вель кивнул в сторону далёкого города, мерцавшего огнями сквозь густой туман. – Надо дойти до леса, пока колосаи не заметили нас и не разожгли своё пламя.

Вель кивнул, и Любомир помог ему встать. Слабость отозвалась ноющей болью, но Вель заставил себя сделать пару шагов к своему мечу, поднял его и убрал в ножны.

– Идём, – кивнул Вель Любомиру, и оба витязя, обходя мёртвых и раненых, заковыляли к тайге.

В морозной туманной ночи слышались стоны и всхлипы. Чья-то рука ухватилась за лодыжку Любомира, но он не остановился – колосаи могут отправить воинов добивать павших, и спастись под покровом леса не получится.

И только тогда, когда Вель и Любомир достигли леса и углубились в него, оба позволили себе отдохнуть, опустившись на снег подле могучей сосны.

Серебристый туман пропитал тайгу, отчего бор тихо светился.

– Ты когда-нибудь видел подобное? – спросил Вель Любомира, указывая на облачка освещающего лес тумана.

– Нет, – покачал головой Любомир и опёрся спиной о ствол сосны. – Наверное, нам помогают Боги. И тот старец – не Сварог ли нам явился?

– Да какая разница, – пожал плечами Вель. – До ближайшего таёжного селения нам без припасов не дойти, у нас даже еды нет, а мы – не охотники. Хоть раны и неведомым образом затянулись, но тело болит… Если снег растопить можно… Эх… Сгинем с тобой в лесу либо от холода, либо от голода…

– А кто ж тогда твою невесту спасёт, раз ты помирать собрался? – хмыкнул Любомир, старательно отгоняя подобные думы.

– Не любит она меня, – вздохнул Вель. – Мы с ней только одну ночь танцевали на празднике Весны. Я думал, что влюбился, а она в Свагобор ушла.

– Может, стыдно ей стало, что гуляла, вот и ушла? – предположил Любомир. – Чего ж сразу не любит? Я ж помню, как вы с будущим тестем ладили!

Вель повернулся к Любомиру и хмуро посмотрел на него: в сером свете тумана сварогин выглядел плохо, но даже на потемневшем от грязи и крови лице ярко светились живые глаза. Дух у Любомира был силён.

– Если бы любила, или если бы я был по нраву ей, она бы хотя бы попрощалась. – Вель отвернулся и вновь устремил взор в лес. – А она меня забыла…

– Кажется, тебя ранило сильно… – попытался усмехнуться Любомир, но вышло слишком натужно, и юноша сделал вид, что прочистил горло.

– Я раньше не рассказывал, но её отец, Иван, говорил, будто Мирослава не только меня, но и праздник забыла, – тихо ответил Вель. – Прислала весть, что останется волхвой в Свагоборе, спрашивала благословение на послушничество.

– Её благословили?

– Нет. Я сам хотел к ней в Свагобор наведаться, извиниться, если она от стыда так отчаянно поступила. Но Иван пришёл ко мне, мол, вместе поедем – она тебя вспомнит и точно передумает давать обет волхвы.

– Вот видишь! Если отец считает, что его дочь…

– Сколько с тех пор времени прошло? – Вель покачал головой. – И сегодня, когда я едва не погиб, я не думал о ней…

– А о ком ты думал?

– Ни о ком. Я даже не испугался. – Вель немного помолчал. – Страшно было вначале, когда битва грянула… А потом… всё будто смешалось в нечто единое и невнятное. – Вель немного помолчал и вновь обернулся к Любомиру, который теперь тоже смотрел в туманный лес. – А ты о брате думал?

Любомир кивнул.

– Мне кажется, будто я увидел Радислава, – тихо сказал. – Но потом оказалось, что это старик, волхв. Он мне руку на голову положил, и боль отступила. А ещё он сказал… – Любомир вздохнул и умолк.

– Что он сказал?

– Да пустое, – отмахнулся Любомир. – Наверное, всё же увечье, – усмехнулся.

– Одинаковое у нас? – удивился Вель.

– Да что угодно может быть…

– Даже то, что старик и вправду существует, – продолжил Вель. – Он сказал тебе, что колосаи – не враги?

Любомир повернулся к Велю и, хмуро посмотрев на него, кивнул.

– Может, он от Мора тогда? – тихо предположил.

– А может, колосаи – и вправду не враги?

– Да что ты такое говоришь?! – поразился Любомир. – Они…

Но Вель указал на лес, и витязь умолк: туман засветился ярче, и послышались голоса. Нежные, едва различимые, но невероятно прекрасные пели щемящую дух Песнь.

– Да что же это такое, – нахмурился Вель и медленно поднялся. Любомир, озираясь, встал следом.

Песнь звучала громче, голоса звенели в ночной тиши, окружая Веля и Любомира. Оба юноши, едва держась на ногах от усталости и боли, положили руки на мечи.

Туман сделался плотнее – лес почти исчез в его пелене, – в клубящемся мареве являлись неясные фигуры. Но вдруг всё стихло, сияние померкло, и из чащи вышел старец в тёмных лохмотьях. Сухой, будто мёртвое древо, он своей крючковатой рукой опирался на посох. Глаза на заросшем лице тускло светились.

– Велижан меня зовут, – прохрипел, – дал обет служить матери-земле на заре веков. Спасти вас велел мне Лес.

Вель и Любомир невольно ступили назад – старец излучал силу, подобную которой сварогины прежде не встречали.

– Не надобно меня бояться, – скрипнул старик. – Я спас вас по велению Богов.

Вель и Любомир хмуро переглянулись.

– Боги велели спасти нас? – с недоверием спросил Вель, и Велижан кивнул.

– Да, чтобы вы отправились за Девятое небо, – прошелестел. – А для того вам надобно идти за мной.

– За какое небо? – оправился от удивления Любомир. – Ты нас спас, чтобы вновь убить?

Старец сипло рассмеялся и устало покачал косматой головой.

– Вот уж не думал, что люди настолько оглупели, – сокрушался волхв, удобнее обхватив посох. – Я могу вас заворожить, но я хочу, чтобы вы вняли мне и поступили по своей воле.

– Ты будто дух нечистый! – нахмурился Любомир. – Неясное говоришь, запутать хочешь? То колосаи – не враги, то Боги велели нас спасти, то нам нужно отправиться за какое-то небо!

– Сколько с вами нынче мороки, – вздохнул Велижан и подошёл к витязям ближе. Молодые люди не могли пошевелиться – всё тело будто сделалось из стали, руки так и застыли на рукоятях мечей.

– Да явит отец Сварог вам сущее, – прохрипел Велижан и, воткнув посох в снег, положил обеим витязям на лбы руки. – Узрите и уверуйте…

Слова старца растаяли во тьме, застлавшей бытие: исчезли Велижан, лес, серебристый туман, окутавший Тайгу, снег… Всё застлал мрак.

Бархатная тьма обволакивала и пленила, собираясь в неясные узоры, подёргивалась дымкой, бежала волнами… Волнами студёного северного моря, по которому плыли корабли – три маленькие точки среди вечных льдов.

– Грядущее нельзя изменить. Нить Судьбы слишком запутана. Эти суда несут на своих парусах великие беды, – шелестела тьма скрипучим шёпотом Велижана, – ибо они принадлежат настоящему врагу. Тому, кто приведёт мёртвое войско.

Тьма вновь сгустилась, чтобы, расступившись, показать искусные подводные терема морского народа. Великокняжеский терем, на престоле которого восседал мощный человек в покрытом известняковыми наростами платье, сотканном из водорослей и тины. Длинные чёрные волосы Морского Князя перехватывал украшенный каменьями обруч, борода была заплетена в косу; зелёные, будто изумруды, глаза смотрели в самую душу.

– Именно там, в глубине вод, сокрыты врата, ведущие за Девятое небо, – прохрипел старик, и видение померкло.

Перед взором вновь простирался тёмный зимний лес.

Вель и Любомир, оба, тяжело дыша смотрели на Велижана, что, опершись на посох, внимательно взирал на них.

– Что это, к Мору, было? – спросил Вель и понял, что вновь может двигаться.

– Я вам показал грядущее, воззвал к вашим душам, – спокойно ответил Велижан. – Но даже увиденное вас не пробудило… – разочарованно прошептал. – Какая же беда в мире нынче, какая беда…

Старик сокрушённо покачал головой, отвернулся и, опираясь на посох, медленно заковылял в лес.

– Думаешь, стоит идти за ним? – спросил Вель Любомира.

Богатырь пожал плечами:

– Мне кажется, я сейчас ум Сварогу отдам, – признался он. – Но оставаться тут равносильно смерти. Если не найдут колосаи, замёрзнем насмерть или умрём от голода.

– Уж больно старик на навь похож, – сомневался Вель, смотря в спину уходящего волхва.

– А если он и вправду нас спас? – предположил Любомир.

– Потому что велели Боги? – нахмурился Вель.

– Я тоже ему не верю, – согласился Любомир. – Но если мы не последуем за ним, то погибнем точно. Я это сердцем чую. – Любомир хмуро посмотрел на друга. – Идём, – уверенно сказал он и пошёл вслед за Велижаном, который почти скрылся во тьме.

* * *

Сердце сковало холодом, и Дреф, закрыв глаза, зашептал, обращаясь Словом к Лесу.

Перед внутренним взором Дрефа предстала грандиозная стена огня, надвигающегося на Тайгу… Пламя рокотало, набирало мощь. Полевик обратил взор на навий – Марья стояла во главе тёмного воинства и, закрыв глаза, тихо шептала; её слова подхватили другие русалки, и звенящая заупокойная Песнь заполнила бытие.

Дреф видел, как в морозном воздухе искрился туман: стелился над снегом, овевал деревья, устремлялся ввысь и сливался с молочным небом, что белело сквозь тёмный узор крон над головой. Вторя русалочьей Песне, туман собрался со всей Тайги и, поднявшись над лесом грандиозной волной, метнулся на стену огня.

Дреф видел, как в вышине мерцали капли мёртвой воды.

Волхвы леших, вил и берегинь шептали, Словом усиливая ворожбу навий, и огонь не смог преодолеть силу, родившуюся в единстве Света и Тьмы. Песнь текла через весь бор мощным несокрушимым потоком, подхватывала капли мёртвой воды и теснила пламя Хорохая.

Рокочущий огонь то нарастал, то отступал перед туманом.

– Да поможет Марье Индрик, – прошептала Иванка, крепче обхватив копьё. – Да сгинет огонь, да не придётся нам воевать…

Йари находились в тылу собравшейся в лесу армии леших, вил и берегинь. В Тайге, окутанной тяжёлым туманом, царило безмолвное волнение.

– Кто бы знал, что навь станет дочерью Леса и всем поможет. – Ватан покачал головой.

– Поможет, – кивнул Айул. – И Светозара спасёт.

– Обязательно спасёт, – согласился хмурый Лый и поправил свой доспех – гаркун находился рядом с учениками Дрефа. Воспоминания о Светозаре – друге из мира людей – наполняли душу могучего лешего тоской.

– А теперь поможем мы. – Явих взъерошил волосы и, закрыв глаза, низко зашептал.

Остальные йари последовали его примеру – голоса леших низким рыком прокатились по Тайге, наполняя туман и своей силой. Воины народов Леса, ждавшие своего часа, подхватили Песнь тоже, и серебряный узор Слов, оплётший туман, засветился ярче.

Князь Дреф, ворожа рядом с Миродревой и Светоликой, видел, как пламя Хорохая, что взметнулось было до небес, стало оседать.

Морозный воздух, пропитанный духом войны, наполнился голосами поющих защитников Леса.

День перевалил за половину, когда Песнь мёртвой воды пронзительным звоном заполнила Явь, и огонь Хорохая, не выдержав, потух.

Померкло пламя, и туман осел, разлившись по лесу серебристым маревом: души навий таяли, покидая Средний Мир – среди тумана, который ещё долго будет окутывать бор, можно было различить всполохи серебряных и золотых крыльев птиц, устремлявшихся в Ирий. Души русалок, мавок и болотников, что по своей воле обратились к Свету, теперь были свободны. Их едва слышимая Песнь наполняла лес светлой тоской, а лёгкое сияние овевало щемящей грустью; и каждый, кто внял случившемуся, невольно вторил их Песне, провожая обратившихся к Свету в последний путь.

Густой дым поднимался с потухших деревьев, кустарников и степи, убранной чёрным покрывалом тлеющих углей; снег от огня растаял, и мокрую землю окутывал пар.

В лесу стоял едкий запах гари.

– Хвала Индрику, – прошептал Дреф, опершись на тояг. – Померкло пламя.

– Но колосаи смогут воспеть его снова. – Миродрева хмуро посмотрела на князя.

Голоса леших, вил и берегинь стихли – стоявшее позади Дрефа, Миродревы, Светолики и Йергала войско лесных народов замерло в ожидании грядущего.

– Не смогут, – уверенно ответил Дреф. – Я чувствовал их волхвов духом – они не посмеют посягнуть на Лес. Что ещё я чувствовал… – Дреф покачал головой и махнул лапой: – Пустое…

– Марья? – тихо прошептала Светолика, и Дреф обернулся: из затмившего лес серебристого тумана вышла Марья.

Над полупрозрачной девой с тоягом кружил Дрозд.

– Я отдала слишком много мёртвой воды, – прошептала дочь Леса. – Моё тело почти исчезло. Но сил моего духа хватит для того, чтобы спасти Светозара.

– Марья… – ахнула Миродрева. – Если ты отправишься со мной в Миро, мы поможем тебе!

– Нет, – нахмурилась русалка. – Пока вы будете меня исцелять, пройдёт много времени. Светозар и так слишком долго в плену у Топи. Я хорошо знаю, что такое жить во Тьме – чем дольше находишься во мраке, тем крепче он пленит душу.

– Дух у Светозара очень силён, – ответил Дреф. – Он дождётся тебя.

– Да, если отправлюсь сейчас. – Марья шагнула ближе к Дрефу. – Княже, открой мне заворожённую тропу, что приведёт к Чёрному Озеру. Сил у меня совсем не осталось.

– Пусть идёт, – пробасил Йергал, хмуро глядя на навь. Елмагану претило то, что русалка всё же помогла Лесу.

– Марья? – из расступившегося войска вышла Иванка. За лешей следовали остальные йари и Лый. – Мы поможем тебе! – Иванка положила на сердце руку, с беспокойством глядя на русалку. – Мы пойдём с тобой. Правда, князь Дреф? – Иванка с надеждой посмотрела на Дрефа.

– Нет, – ответила Марья, и Дрозд опустился на её тояг. – Вы ничем не сможете помочь – Топь отпустит Светозара, только если я соглашусь стать её Хозяйкой. А в болоте тело не нужно.

– Марья… – нахмурилась Иванка и шагнула к русалке ближе. – Но ты же…

Марья предупреждающе подняла руку:

– Я сама в огонь ступила, – хмуро ответила она. – Я не прошла своё испытание жизнью. – Русалка посмотрела на Дрефа и, положив руку на сердце, спросила: – Княже, откроешь врата?

Полевик, опустив уши с кисточками, кивнул.

– Отправимся после вече, что проведём нынешним вечером, – сказал он. – Да прибудет с тобой Индрик, дочь Леса.

* * *

Хан Абдай медленно шёл по тронному залу великокняжеского терема Ровновольска – просторному с колоннами залу, в глубине которого подле деревянных статуй Богов располагался престол. Великий хан так и не запомнил слово, которым северяне называли свои резные идолы.

Тускло горели свечи, и сияло в огнивицах странное синее пламя, что было у северян в большом почёте, несмотря на то что не давало такого тепла, как золотое, да и спалить им ничего было нельзя. Абдай надеялся когда-нибудь разгадать и эту тайну.

За ханом Абдаем шёл его младший брат – высокий и статный Тевур, военный советник Мулак, хороксай Чакре, ловчий ксай Тохагу. Следом ступали другие ханы, что объединили свои силы в общей войне. За ними – воины – свита.

Абдай устало опустился на престол и посмотрел на поклонившихся ему людей, среди которых был и Тевур. Семью погибшего на поле брани великого князя, что осталась в городе, колосаи взяли в плен.

– Мы недооценили их силы, – прорычал Абдай. – Ворожба их ксаев, что, видимо, затаились в Тайге, потушила священный огонь, – хан покачал могучей головой и исподлобья посмотрел на хороксая Чакре. – Почему Птицы Духов не учуяли их, а? – рыкнул так, что задрожали стены.

– Потому что в Тайге не было ксаев северян, – с поклоном отвечал Чакре. Тщедушный Мулак боязливо покосился на хороксая. – Огонь потушили не ксаи северян.

– Тогда кто сделал это? – рыкнул Абдай. – У кого хватило сил на подобное?

– Я уже говорил, великий хан, – положил на сердце руку Чакре. – Я чую мёртвых. И если мы воспоём стену огня ещё раз, мёртвые затушат не только огонь, но и заберут наши души.

– Будь ты низвержен во Тьму! – рявкнул Абдай, и все присутствующие вздрогнули. Тевур хмуро посмотрел на старшего брата: он давно не видел Абдая в таком состоянии. – Какие, к Тьме, мёртвые?! И откуда у северян силы, чтобы использовать на войне порождения Тьмы?

– Даже если вы прикажете снести мне с плеч голову, я скажу, что то были не северяне, – спокойно ответил Чакре, и великий хан сжал кулаки. – Тайга сама себя защищала – сам Лес призвал мёртвых.

Хороксая перебил грохот распахнувшихся дверей, и в зал вбежал ловчий ксай. Поклонившись в ноги ханам, ксай проговорил:

– Армия северян напала на Хизр с Востока! – колосай не поднимал взора. – Хороксай Ильвасар при смерти, но у остальных ксаев получилось вновь возвести огонь – не могучий, но северян пока сдерживает!

– Срочно выдвинуть часть войск к Хизру! – рявкнул Абдай, вскочив с престола.

– Лучше, брат, отправить ксаев, – ответил Тевур, и Абдай грозно посмотрел на него. Ловчий, пятясь, отошёл к дверям. – Северяне пошлют ещё войск, дабы вернуть Ровновольск, а сил у нас не много осталось.

– Надо использовать пленных мужей из северного народа, – просипел Мулак, и все посмотрели на него.

– И как ты это представляешь? – нахмурился Абдай, продолжая стоять. – Ты бы пошёл воевать за тех, кто захватывает твои земли и убивает братьев и сестёр?

– Пусть наши ксаи нашепчут им Слово. – Мулак покосился на Чакре.

– Пленить Птиц Духа против веления Тенгри! – нахмурился хороксай.

По престольному залу прокатился взволнованный шёпот: хороксай Чакре чувствовал, что ханы готовы нарушить запрет великого Тенгри, дабы одержать победу. Но неужели захваченных земель недостаточно для жизни?

– Великий Тенгри ниспослал нам войну, – прищурился Мулак, глядя на хороксая. – И разве сие не говорит о том, что Он желает нам победы на новой земле?

– Конечно, говорит, военный советник, – сухо ответил Чакре. – Но пленить Птиц Духа – следовать Тьме, а не Тенгри. Мы отвоевали достаточно земель для нашего народа.

– Война – уже следование Тьме, – напомнил ксаю Мулак, и шёпот сделался громче. Абдай, опустившись на престол, хмуро смотрел то на Мулака, то на Чакре. – Если мы остановимся в войне, северяне соберут ещё силы – мы ведь все видели, сколько у них островов и земель! – продолжал военный советник, и в голосах собравшихся слышалось согласие. – Нам нужно создать на этой земле твердыню – государство, – которое северный народ не сможет одолеть. Только так мы сможем удержать эти земли. – Мулак помолчал, внимательно глядя на хмурого Чакре. – А для этого нам нужны люди. Если северяне будут воевать за нас добровольно, их даже не придётся убивать – ведь как ни старался великий хан, – Мулак поклонился Абдаю, – но многие из пленных добровольно отправлялись во Тьму, не желая служить нам. А мы их даже не обратили в рабство.

– Я согласен с военным советником, – громко проговорил хан Мюрид – высокий тщедушный муж с жиденькой бородкой. – Если мы не укрепим свои силы, мы можем не удержать с таким трудом захваченные земли. Ксаи должны не только воспевать огонь, что позволит нам пережить суровые холода этих мест, но и помочь своему народу, пленив Птиц Духа северян.

– А не повлечёт ли подобное гнев великого Тенгри? – засомневался хан Бердебекк – приземистый и полноватый человек средних лет.

– Пока мы ведём беседы, Хизр сдерживает врага, – рыкнул великий хан Абдай. – Я принял решение, ответ за которое будет на моей Птице Духа. Клянусь перед великим Тенгри. – Хан перевёл грозный взгляд на хороксая Чакре. – Собери ксаев. Плените Птиц Духа тех мужей севера, кто могут держать меч. И отправьте их к Хизру вместе с колосаями.

Хороксай Чакре хотел было возразить, но Абдай, грозно подняв руку, не позволил:

– Ослушаешься – снесу голову. И возьму этот грех на свою душу тоже, – прорычал Абдай, и Чакре поклонился великому хану.

– Я исполню ваше веление, великий хан, – сказал он. – Да поможет нам Тенгри в этой войне.

– Войско к Хизру поведёшь ты, Тевур, – великий хан обратился к брату. – Я с частью сил останусь в крепости – уверен, Север пришлёт ещё войск, дабы отбить Утлуг.

– Мы одержим победу, – заверил Тевур. – Никто не посмеет перейти границы Нового Каганата.

– Да будет так, – грозно заключил Абдай.

Глава 6. Кощей Бессмертный

Иссиня-чёрный бархат неба украшали алмазы звёзд. В безветренной тиши застыл лютый холод, исходивший из пустых очей умертвия, стоящего на мосту, сложенном из осколков Мёртвого Града, что парили над зевом бездонного Колодца, от которого паутиной протянулись по льду чёрные трещины.

Цепи на костяных руках Кощея звенели, ударяясь об осколки скорлупы Слов птиц Мора, что блестели на подоле истлевших лохмотьев Драгослава.

Злата, не отводя взора от мёртвого, медленно поднялась. Царевна с трудом держалась на ногах – её знобило от страха и холода.

Бронимир поднялся следом.

– Ты привыкнешь ко мне такому, дочка, – повторил Кощей – его голос сухим рокотом отзывался в груди. – И наша месть будет велика!

Злата не могла вымолвить и слова – она с замиранием сердца взирала на мертвеца. От взгляда Драгослава стыла кровь, в пустых очах умертвия была лишь тьма – первозданная, пустая, испепеляющая… Это не её отец… Великая Свагора, кто же перед ней?

Злата невольно шагнула назад, продолжая полными ужаса глазами смотреть на мёртвого, что стоял на мосту из осколков ледяных теремов, паривших над пропастью Колодца. Кощей повёл ладонью, и ледяные осколки, следуя его велению, сложились перед ним в лестницу. Взмахнул костяными руками, и останки массивных цепей, свисавшие с его запястий, рассыпались в прах, как и осколки скорлупы Слов птиц Мора, что неприятно блестели на чёрном одеянии. Освободившись, Бессмертный медленно спустился по лестнице, и, когда он ступил на покрытую вечным льдом землю, ждущее его войско невольно отпрянуло.

Миодраг, взирая на Драгослава, молился и Полозу, и Сварогу. Чернек, как и Гудислав, не мог пошевелиться.

– Славные преданные мне воины! – пророкотал Кощей, раскрыв в приветствии руки. – Вам не стоит меня бояться! – Бессмертный подошёл ещё ближе к людям. – Вы освободили меня. – Кощей положил на сердце руку – обтянутые пожелтевшей кожей белые кости – и поклонился. – И за то вам будет великая награда! – гордо расправил острые плечи. – Весь Свет будет у наших ног!

Но люди продолжали затравленно смотреть на Драгослава. Даже Злата не проронила и слова. Кто-то из витязей пятился назад.

– Видимо, мой вид вас слишком пугает, – усмехнулся Бессмертный и, переведя взор на белую, как снег, Злату, что невольно жалась к Бронимиру, проговорил: – А ты, дочь моя? Неужели твоё сердце волхвы не чует родную кровь? – Кощей медленно пошёл к Злате, которая, заставив себя отойти от Бронимира, старалась смотреть на отца без страха. Но даже Полоз в тереме Бронимира испугал её не так.

– Ваш облик, отец, слишком… иной, – просипела царевна. Злата не решилась сказать Кощею о том, что она не чувствует в нём духа отца. Эта мысль пугала царевну не меньше, чем сам Кощей, а может, даже и больше.

Кощей остановился напротив Златы, и она ощутила неистовый холод, исходящий от умертвия.

– Ну же, дочь, обними отца, – оскалился Бессмертный, и Злата вздрогнула. – Неужто в твоём сердце так много страха? – Драгослав наклонил голову набок.

– В сердце Златы страха куда меньше, чем в сердцах каждого из нас, – с поклоном ответил Бронимир, и Кощей хмуро взглянул на него.

– Когда я обращаюсь к дочери, отвечать должна она, а не ты, смертный, – гневно прохрипел Кощей, и Злата вздрогнула, когда он вновь повернулся к ней. – Так ты поприветствуешь своего отца? Я думал, ты рада меня видеть.

– Р-рада, – робко кивнула Злата и, сделав нерешительный шаг к Кощею, замерла. Она не могла даже протянуть Драгославу руки, не то что обнять. Неповоротливый ком страха, смешанный с опустошающим разочарованием и сожалением встал у горла. Злата старательно гнала прочь мысли, пытаясь увидеть в глазах Кощея отца, но волхвовское чутьё подсказывало, что…

– Ничего-ничего, – разочарованно покачал головой Кощей, – всему своё время. – Он положил на плечо Злате руку, и царевна с трудом сдержалась, чтобы не отпрянуть от обжигающего холода, сковавшего всё тело. Кощей, учуяв настроение царевны, криво улыбнулся и, убрав руку, отошёл.

– Миодраг, ты по-прежнему предан мне. – Драгослав подошёл к волхву, что смотрел на него почти таким же взором, как и Злата.

Миодраг, спохватившись, тут же поклонился.

– И ты боишься… – разочаровался Бессмертный. – Верные слуги мои! – Кощей окинул взглядом людей. – Неужели вы ожидали увидеть доброго молодца? – усмехнулся Драгослав так, будто треснул лёд. – И неужели страх перед моим внешним видом лишил вас разума?

– Прошу прощения, великий царь, – положил руку на сердце Миодраг.

– Ох, видимо, не настолько крепки ваши души, чтобы видеть моё истинное обличье. Придётся волхвовать, дабы общее дело продолжать. И чтобы дочь моя наконец-то приняла меня. – Драгослав бросил укоризненный взгляд на Злату, отошёл назад и, раскрыв руки, зашептал.

Вторя леденящему шёпоту, с костяных пальцев Кощея сорвался чёрный дым и окружил его. В дыме, следуя велениям Слов Бессмертного, рождались неясные призраки, что, превращаясь в искусные узоры, плотнее и плотнее окружали Драгослава, пока не скрыли его от глаз. Далёкий крик Ворона разрушил ворожбу, плотный мрак рассеялся, и перед людьми предстал Кощей: в чёрно-серебряном царском платье и плаще цвета ночи; длинные чёрные волосы обрамляли молодое смертельно бледное лицо.

– Так лучше? – усмехнулся он и, обернувшись к Злате, спросил: – Теперь ты можешь подойти ко мне?

Злата смотрела в чёрные глаза отца. Она помнила его очи карими, живыми. Сейчас вид у Драгослава был вполне человеческий, но… Злата, решительно отогнав мысли, медленно пошла к нему. И чем ближе она подходила к Драгославу, тем больше узнавала в нём своего родителя – тот же гордый взгляд, тот же поворот головы, те же волосы и та же полуулыбка… Её отец, её самый близкий и родной человек, стоял перед ней. Тот, кого она и не надеялась больше увидеть… Он снова был в Среднем Мире. Он жив. Он с ней. Он никогда не даст её в обиду. И они вместе отомстят за маму… Неужели она так испугалась его облика, что не заметила истинной сути?

Слёзы защипали глаза, но царевна не смахнула их; она подбежала к Драгославу и обняла его.

– Отец, прости, прости, – шептала Злата, обливаясь слезами.

– Тебе не за что извиняться, родная. – Драгослав обнял Злату в ответ. – Ты спасла меня. Ты вернула меня к жизни. Мы вместе отомстим за маму.

Злата плакала, не могла остановиться – она не чувствовала ледяного холода, исходившего от Кощея, не слышала сухости в его словах, не чувствовала того, что его сердце не бьётся, не обращала внимания на то, что её слезы застывают – она плакала до тех пор, пока внутри не осталась пустота. Тогда Злата медленно отстранилась от Драгослава, который заботливо погладил её по голове.

– Вот теперь я узнаю тебя. – Драгослав смахнул с её щеки застывшую слезу. – Я больше не буду пугать тебя своим истинным обликом, обещаю, – мягко улыбнулся Кощей.

– Отец, я готова принять его… – Злата смотрела Драгославу в глаза. – Я клянусь, что никогда больше не отвернусь от тебя.

– Я не сомневаюсь в твоей преданности, дочка. Но с истинным обликом я повременю. Да и зачем людей пугать? – подмигнул Драгослав Злате, и она улыбнулась.

Царевне показалось, будто с плеч упал неподъёмный камень – она поступила верно, ибо перед ней был настоящий Драгослав. Он говорил с ней, как в былые времена, по которым так тосковало сердце… Они вернутся в Солнцеград, свергнут Веслава с трона, и всё будет как раньше. Почти как раньше – мамы уже не будет. От мыслей о матери на глаза вновь навернулись слёзы, но Злата смахнула их.

– Не печалься, – успокаивал Кощей. – Мама навеки с нами – ибо она в наших сердцах – в твоём и моём, – шептал Драгослав, и царевна кивнула. – Память – великий дар, благодаря которому мы можем быть с теми, кого любим, вечно.

– Мама вечно будет с нами, – согласилась Злата и, взяв Драгослава за руку, повернулась к людям.

Впереди всех стоял хмурый Бронимир, рядом с ним – Миодраг, за волхвом – Гудислав и Чернек и остальные сварогины – все ждали Слова царевны и Драгослава Великого.

– Да здравствует истинный царь Сваргореи! – громко провозгласила Злата.

– Да здравствует истинный царь Сваргореи! – повторил Миодраг и преклонил колено.

– Да здравствует истинный царь Сваргореи! – положил на сердце руку Бронимир и тоже опустился на колено.

Следом за князем преклонили колени и остальные сварогины.

Злата улыбалась, смотря на коленопреклонённых под светом звёзд людей. Она прошла испытание Богов, у неё получилось освободить отца! Теперь справедливость восторжествует.

– Да здравствуют герои, освободившие истинного царя! – громко проговорил Драгослав и рукой повелел людям подняться. – Да прогремит слава о вас на весь белый Свет!

Люди поддержали Кощея; только Бронимир, несмотря ни на что, продолжал хмуро взирать на мертвеца в человеческом обличье. Холод, исходивший от Кощея, чувствовался даже здесь, в самых северных землях мира. Но мрак силы умертвия ощущал только Бронимир – даже Злата вняла Кощею.

– Славные сварогины! – обратился Драгослав к людям. – Пришло время возвращаться – взойдём на корабли!

Повинуясь Кощею, люди пошли в сторону берега, где стояли пришвартованные суда. Бронимир, поклонившись Драгославу и Злате, шёл вместе со всеми. С каждым шагом князю Власова острова всё больше казалось, что Злата спасла не Драгослава – не так он представлял бывшего царя Сваргореи. И даже не истинный облик Кощея был причиной подобных дум – Бронимиру думалось, что явившемуся умертвию чуждо всё, и хорошее, и плохое, что внутри Бессмертного – кромешная пустота; и тяжёлое гнетущее предчувствие леденило душу князя.

* * *

– А где твоё войско, отец? – решилась спросить Злата, когда они последовали за людьми к берегу.

Драгослав положил руку на плечо Злате, и царевна не ощутила холода.

– Моё войско ждёт меня у поля боя, – улыбнулся он. – Всему своё время.

– Но как войско может ждать у поля боя? – не понимала Злата.

– Ты никогда не любила ждать, кудесница моя, всё всегда решала сама, – усмехнулся Кощей, и Злата вновь подумала о том, что перед ней – её отец. – Но в этот раз тебе придётся набраться терпения, дочка. Ибо в терпении – великая сила.

* * *

Бронимир, стоя у борта полуюта «Благосвета», хмуро смотрел на то, как удаляется Мёртвая Земля – сверкающие под светом лун, северной зари и звёзд ледяные скалы. Люди вняли Драгославу – даже Злата не отходила от Кощея ни на шаг… Конечно, царевна так страдала по погибшим родителям… Бронимир заметил, что, когда Злата впервые увидела Кощея, она не поверила ему. Она даже не смогла коснуться его. Но стоило Бессмертному прошептать Слова, как царевну будто подменили. И причиной был не облик Драгослава, в этом князь был уверен.

– Не переживай, никто тебя пока не заворожил, – вспомнил Бронимир слова странного старичка, явившегося ему в Святоборе Власо-Змая незадолго до отплытия на Север. – Это дело дней грядущих. И то, коли сам позволишь.

Неужели ворожба умертвия, явившегося с той стороны, одолела даже Злату?

– Но то, что заворожить себя не дал – дело благое. Коли хватит у тебя духу противостоять ворожбе и далее, падёт твоя клятва с плеч. – Бронимиру показалось, будто старик находится рядом, и князь оглянулся. Кроме поморов, на палубе никого не было.

* * *

Горыч вновь плыл перед судами, прокладывая дорогу сквозь опасные льды. В вечной ночи горели алмазами звёзды, изумрудной фатой реяла Северная Заря. Сварожич в огнивицах горел, не позволяя холоду Неяви умертвить людей.

Злата невольно поёжилась и плотнее запахнула шубу. Царевна стояла на носу флагмана «Благосвета» и смотрела на далёкий горизонт, где испещрённое льдинами чёрное море сливалось с таким же чёрным небом.

Злата думала о том, что её отец с ней. Навсегда. Пусть впереди ждёт битва и со сварогинами, и с колосаями; пусть отец явит свою армию навий, когда сочтёт нужным, пусть Драгославу придётся убить Веслава, как она погубила Василису, но у них получится восстановить справедливость. Злата выдержала испытание Богов – они с отцом будут править достойно, и Сваргорея вновь будет процветать. Только как же Перун пропустит их обратно?

– Перун не посмеет обратить на нас свой взор, – бархатным басом проговорили рядом, и Злата обернулась: Драгослав. Отец в чёрной шубе, скреплённой серебряной фибулой, улыбался ей. Царевна невольно улыбнулась в ответ.

– Ты защитишь корабли Словом? – спросила Злата, и Кощей, кивнув, встал рядом с ней.

– Если будет надобно. Лишний раз не стоит тревожить Богов, дочка. Мор даровал мне Слово, в силе равное Слову Богов. – Драгослав положил руку на плечо Злате, и царевна прижалась к отцу. – У меня есть могущественные слуги, о которых ты, душа моя, пока не ведаешь. На нашем пути никто не сможет встать.

– Какие у тебя слуги? – царевна положила голову на плечо Драгославу и устремила взор на море: среди льдин мелькал громадный хребет Горыча.

– Одного из них зовут Ний, – ответил Драгослав.

– Князь Морской? Тот самый, из былин о купце? – удивилась царевна.

– Тот самый, – согласился Драгослав. – Раньше он служил Полозу, но я его освободил от данного Змию Слова в обмен на его служение.

– А ты сам… – Злата запнулась, подбирая слова. Она не хотела обидеть отца. – Ты сам… Полозу ещё служишь? – пересилив себя, тихо спросила царевна.

– Нет, – мягко ответил Драгослав, и у Златы отлегло от сердца. – Я стал свободен от клятвы после смерти. После того, как Мор спас мой Дух.

– А мне… мне пришлось дать Полозу клятву, чтобы освободить тебя, – прошептала Злата.

– Я знаю, – кивнул Драгослав, и царевна повернулась к отцу. Он внимательно смотрел на неё, и Злате на мгновение почудилось, будто в чёрных глазах Драгослава сокрыта бездна. Но наваждение прошло, и царевна вновь видела вечно молодое лицо царя – он просто смотрел на неё. – Но тебе не стоит переживать из-за своей клятвы, дочка, – заверил Бессмертный.

– Ты освободишь меня? – с надеждой спросила Злата.

Кощей мягко улыбнулся, но в его улыбке не было участия. Злата ощутила в груди холод – неясное горькое чувство, – но тут же отогнала его.

– Тебе не стоит беспокоиться об этом, – мягко повторил Кощей, и тревога покинула Злату. Царевна кротко улыбнулась и, вновь устремив взор в море, положила голову на плечо отца. Если Драгослав говорит, что о клятве, данной Полозу, не стоит беспокоиться, значит, так оно и есть.

* * *

Время шло – корабли, ведомые «Благосветом», плыли по Океану Блуждающих Льдов. Мир светлел, и на горизонте занималась заря, – царство вечной ночи осталось позади.

Драгослав хмуро смотрел в окно своих корабельных покоев, сидя за деревянным столом. «Благосвет» шёл тихо – волн почти не было. Светлеющее небо украшали две луны – алая Дивия и серебряная Луна. Красный свет, сливаясь со стальным, струился сквозь стекло и разливался по убранству призрачным сиянием. Этот свет пробудил далёкие воспоминания о долгих зимах в царском тереме – когда Драгослав, мучаясь от беспамятства Змиева Дара, бессонными ночами обращался к своей пленённой душе. Порой его утешала Агния – её касания были мягкими, как шёлк. Будучи днём молчаливой тенью, она ночью своими объятиями забирала все невзгоды. Да, в то время тоже светили луны. Светили луны и раньше, когда, будучи ещё князем Борея, Драгослав жил вместе с Горицей… Но сейчас эти воспоминания не причиняли муки – они походили на сны, что тают в свете дня. Даже мысли о погибшей Агнии не сводили с ума – все чувства остались где-то далеко, уступив место пустоте, которую, кроме мести, ничто не сможет заполнить. Пустоте и испепеляющей злости бесчувствия. А ещё великой Силе, что являлась из этой пустоты, – силе Тьмы.

Драгослав опустил взор на свои руки – белоснежная кожа будто светилась в сиянии лун. Усмехнулся, прошептал про себя Слова, – и взгляду предстали истлевшие кости – вот какая нынче его суть.

– Ну наконец-то мы вновь встретились с тобой, слуга мой Бессмертный, – пророкотало рядом, и Драгослав медленно обернулся: тьма неосвещённых покоев корабля сгущалась, клубами парила над полом, и в этой тьме светили белёсые очи. Полоз.

– Я более не твой слуга, – вздохнул Драгослав и, прошептав Слово, вернул себе человеческое обличье.

– Для меня можешь не стараться ворожить, – усмехнулся Полоз, становясь всё более осязаемым. – Эх, какого слугу у меня Мор забрал! – наигранно вздохнул Змий, представ перед Драгославом мощным мужем.

– Зачем пришёл? – Драгослав откинулся на спинку стула и хмуро посмотрел на Владыку Вод.

– Ах, теперь ясно в кого Злата такая строптивая, – промурлыкал Полоз и, громыхая, подошёл к Драгославу ближе. – Несмотря на твоё Бессмертие и свободу, ты слишком дерзко говоришь с Богом, – прошелестел. – Твоя дочь мне клятву дала. – Полоз остановился напротив Драгослава. Луны освещали грозную фигуру Змия: морских змей, что оплели ноги онучами; длинную рубаху из сетей; свисающие вместо волос водоросли и белые с поволокой глаза.

– Я знаю, – ответил Драгослав спокойно.

Полоз наклонил голову набок:

– Я могу освободить её от служения, если ты мне вновь поклянёшься в верности, – улыбнулся Змий.

– Даже не надейся! Твоим рабом – Кощеем – я не стану. Никогда, – покачал головой Драгослав.

– А если я умерщвлю Злату? – прищурился Полоз.

– Она уже взрослая, сама ведала, на что шла, когда заключала с тобой союз. За свои поступки надо отвечать.

Полоз, не ожидавший подобного, опешил.

– Я думал, ты любишь свою дочь…

– Любовь – опасное чувство. Оно делает нас слабыми. – Драгослав продолжал бесстрастно смотреть на Полоза. – Как бы я ни любил Злату, рабом я не буду.

– Но она дала клятву, чтобы освободить тебя, – разочарованно рыкнул Полоз и наконец опустился напротив Драгослава за стол. Змий надеялся, что Драгослав для того, чтобы освободить свою дочь от Слова, вернётся к нему в услужение, и они вместе захватят весь Свет. Полоз, помогая Злате спасти Драгослава, был уверен, что, сделав слугу Мора своим помощником, он завершит начатую много веков назад битву победой и сможет вернуться в Светомир.

– Я знаю, – кивнул Драгослав. – Я всё знаю, ибо я всё видел, будучи у Мора. Я знаю куда больше, чем ты. Но не думай, что сможешь запугать меня, Змий, ибо теперь я ровня тебе.

– Как ты смеешь?! – прошелестел Полоз и, обратившись тьмой, окружил Кощея. Но Бессмертному не было дела ни до угроз Змия, ни до окруживших его навий. Драгослав даже не ворожил – он ждал, когда Полозу надоест пугать его. – Я убью твою дочь! – наконец гневно прошипел Полоз и растворился во тьме.

Кощей покачал головой и вновь устремил взор в окно. Бессмертному не нужен был сон – усталость мёртвому неведома. Как неведомы страх, боль, печаль, любовь и радость… Злата освободила его – только она могла силой Света одолеть Тьму. Даже если Полоз и убьёт Злату, Мор сделает царевну подобной Драгославу – бессмертной девой без Души, – Кощей дарует Мору ради этого Веслава. И когда Злата обретёт бессмертие, они с дочерью будут править Светом вечно.

В том, что он покорит весь Свет, Драгослав не сомневался.

Глава 7. Клятва

Холодный ветер обжигал. Ледяные брызги, смешанные со снегом, застилали мир. Тёмное неспокойное море, испещрённое льдинами, сливалось с низким серым небом на горизонте.

Веслав плотнее запахнул шубу – несмотря на непогоду, князь не покидал носа «Ледогора».

– Сколько уже дней мы плывём, а земли всё нет, ваше величество, – тихо сказали рядом, и Веслав обернулся: Инагост. Вытянутое лицо, резкий профиль и угрюмый взгляд стальных глаз. Бывший главнокомандующий флотом отправился с ним – Инагост поклялся в верности Веславу и принял пост капитана ледового коча.

– Больше не обращайся ко мне как к царю, – мрачно ответил Веслав и вновь устремил взор в море. – Я теперь князь, и только.

– Для меня вы всегда будете царём, – ответил с поклоном Инагост и, встав рядом с Веславом, тоже обратил взгляд на горизонт. – Вы не хотите спуститься на жилую палубу? Здесь слишком холодно.

– Не хочу. И это, Инагост, ещё не холод, – проговорил Веслав, не поворачиваясь. – Холод ждёт нас впереди.

– Вы сказали, что мы отправляемся за смертью. – Инагост помолчал, но, так и не дождавшись ответа Веслава, спросил: – Может, вы поведаете о том, куда мы плывём?

– Я велел тебе остаться в Солнцеграде, но ты сам выбрал сопровождать меня.

– Сражение на Блажене… Мне никогда не забыть его, – через некоторое время печально сказал Инагост, и Веслав хмуро взглянул на него: взор капитана был устремлён в море. – Как и крушение Солнцеграда, что милостью Богов мне удалось пережить. И ворожбу Полоза и Драгослава – после того, как они разрушили мой родной город, я служил им. Золотых витязей… Я бы на вашем месте казнил такого, как я. Но вы не только сохранили мне жизнь, но и оставили на службе. – Инагост немного помолчал. – Признаюсь, когда Ний пригрозил мне смертью, я испугался. Но как бы ни страшила меня смерть, то, что происходит на земле нынче, – куда страшнее. Люди забыли Десятину Полоза. Пало Слово Гор. В Солнцеграде слишком быстро венчали на царство Кудеяра. Царица Василиса… – Инагост, поймав на себе ледяной взгляд князя, спохватился и спросил: – Что это, если не Змиев Век? – Инагост хмуро посмотрел на Веслава. – Порой я думаю, что поражение в битве при Блажене входило в планы Полоза, чтобы случилось то, что происходит сейчас.

– То, что происходит сейчас, дело рук не Полоза, а Кощея.

– Да, я помню слова Ния, – кивнул Инагост. – Но подумайте, княже, вдруг месть Драгослава входила в месть Полоза, которую Змий задумал много веков назад, когда превратил Агнию в Ягу?

– Откуда Владыке Вод знать, что спустя несколько поколений старший брат решит свергнуть с престола младшего?

– Сие могло быть ведомо ему как Богу, – пожал плечами Инагост.

– Не думаю, что Макошь заранее ткёт узор Судьбы, – покачал головой Веслав. – Как не думаю, что Сварог позволил бы Полозу увидеть кружево, для которого ещё не спрядена Нить.

– Как бы то ни было, я с вами до конца, ваше ве… – Инагост осёкся. – Князь, – положил руку на сердце главнокомандующий. – Даже если вы не скажете, куда мы держим путь.

– Если ты так хочешь узнать, где нам суждено погибнуть, то я скажу тебе, – наконец ответил Веслав, смотря в море. – Мы плывём в Мёртвые Земли за моей женой. К Колодцу, который она видела во снах.

Повисла тишина, которую нарушал только вой ледяного ветра.

– Значит, мы действительно плывём за смертью, – спустя время подытожил Инагост. – Воды Океана Блуждающих Льдов смертным не преодолеть. Но теперь, кажется, я готов предстать перед Богами.

* * *

Чем дальше в воды Ледяного моря заходил «Ледогор», тем суровее становилось плавание, и поморы с трудом справлялись с парусным вооружением коча. Кормщик пытался уговорить Веслава повернуть обратно, но князь был непреклонен. Веслава не страшили ни льдины, ни опасность зимнего моря.

Веслава не страшила даже смерть – он потерял всё, ради чего жил. Семью, друзей, родных… Он лишился даже трона. Князь думал, что если Василиса и правда умерла, то Боги заберут и его; если же она в царствии Мора, то он доберётся до Мёртвого Града живым. Но в том, что увидит Василису вновь, живую или мёртвую, – он не сомневался.

Холодными ночами Веслава мучили тёмные сны – он видел погибшую семью, Искрена; иногда Веславу чудилось, будто он находится у озера в Царском Святоборе вместе с учителем, который вновь рассказывает ему о кьор. Молчаливые, они грациозно расправляли над водой свои огромные, подбитые чёрным кантом, крылья и гордо вышагивали.

– Они очень красивы, и нам многому можно у них поучиться, – слышал голос волхва Веслав.

Тихо шумел лес. Звонко пели птицы, радуясь тёплому летнему вечеру. У берега, поросшего камышом, отдыхали длинноногие изящные кьор.

– Поучиться у птиц? – осторожно переспросил князь.

– Да, – кивнул Искрен. – У птиц. Смотри, как они все вместе купаются, ловят рыбу. Кьор образуют семьи и держатся друг друга всю жизнь. Именно поэтому, а не только из-за красоты, их считают благородными. Как бы высоко кьор ни взлетали, как бы далеко ни отправлялись, они всегда возвращаются на родное озеро, в свою стаю.

– Какой сегодня у нас странный разговор, учитель. – Веслав перевёл взгляд на озеро. – Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты всегда помнил, где твой дом, Веслав. И чтобы ты вернулся, когда придёт время возвращаться домой.

Веслав вздрогнул и открыл глаза: низкие потолочные балки терялись в бархатной тьме корабельных покоев, что тускло освещал синий огонь-Сварожич. «Ледогор» качало на волнах, корабль стонал и скрипел – бушевала буря. Слышались крики поморов. Но происходящее не страшило Веслава. У горла князя встал тяжёлый неповоротливый ком – свою семью он потерял. Возвращаться некуда. И в случившемся виноват только он сам. Боги даровали ему возможность создать семью и стать достойным правителем, но у него не хватило силы духа. Он вновь испугался. За Василису. За себя. За трон. Боялся возможной мести Драгослава и Полоза. И за свой страх он расплатился сполна. Не зря же говорят, что страх – главное оружие Мора. И у Веслава не хватило духа противостоять ему…

В дверь забарабанили.

– Ваше величество! – прокричали. Веслав догадался – Инагост. Только бывший военачальник называл его по титулу. – Мы тонем! – не дожидаясь ответа, Инагост ворвался в покои князя.

Веслав тут же вскочил:

– Как тонем?

– Обод для ледового плавания не защитил нас – наскочили на льдину! Слишком сильная буря… Брешь пробита. У корабельного волхва с трудом получается сдерживать воду. Судно всё равно затонет. Надо спасаться на лодках. Я велел приготовить их.

Веслав почувствовал, как коч вновь накренился. Опустил взгляд: пол был ещё сух. Конечно же, ведь его покои – на верхней палубе.

Корабль наскочил на льдину… Значит, такова воля Богов, и он примет свою судьбу. Веслав хмуро смотрел на Инагоста, которого призрачно освещал холодный Сварожич.

– Спасайся сам, – князь медленно подошёл к бывшему главнокомандующему. – Возьми с собой пресной воды и еды – Боги помогут тебе вернуться в Солнцеград. Плавать по звёздам ты умеешь.

– Но… – растерялся Инагост.

– И всем поморам то же прикажи, – продолжал Веслав. – Спасайтесь. У тебя нет времени. Я на землю не вернусь.

– Я не оставлю вас! – возразил Инагост.

– У тебя нет причин умирать, в отличие от меня, – гневно ответил Веслав. – Благодари Богов за то, что они сохранили твою жизнь, поднимись наверх и прикажи спасаться людям. Всем. Все уплывайте, понял?

Инагост полными ужаса глазами смотрел на Веслава, что в ночной рубахе стоял посреди полутёмных покоев.

– Ты поклялся мне в верности, – напомнил Инагосту Веслав. – Ты ещё служишь мне?

– Конечно. – Инагост положил на сердце руку. – Я всегда буду служить вам, ваше величество.

– Тогда исполняй веленное, – грозно проговорил князь. – Сейчас же поднимись на палубу, прикажи людям спасаться. Сам сядь в лодку, и сварогины последуют за тобой!

– Но…

– Это приказ! – рявкнул Веслав. – Ослушаешься – прокляну!

Инагост медлил, хмуро глядя на Веслава. Военачальник не представлял, что оставит Веслава в беде.

– У тебя нет времени! – прикрикнул на него князь. – Вон из моих покоев! И чтобы духа твоего и поморов не было на «Ледогоре»! Всех, кто останется, прокляну, даю Слово!

Инагост, вздрогнув, неловко поклонился, медля в нерешительности, но, встретившись взглядом с князем, оставил Веслава.

Веслав, оставшись один, облачился в царские одежды и плащ. Хмуро оглядел свою корону и бросил её на пол.

Буря громыхала; «Ледогор», накреняясь, скрипел. Сверху доносились топот, голоса и грохот – люди послушались приказа – Веслав должен остаться один.

Князь опустился на кровать: ждал, когда наверху всё стихнет. Веслав не знал, сколько прошло времени, прежде чем его ноги ощутили воду.

Он встал и покинул покои: вода стояла по щиколотку; тускло горел Сварожич, освещая тёмные стены и низкий потолок.

Князь вышел на палубу: она была пуста. Ветер сделался тише, буря улеглась и облака рассеялись, открыв взору звёздное небо; над кораблём ещё кружила серебряная вязь ворожбы волхва, который покинул судно, и «Ледогор», накреняясь, медленно опускался под воду. Белый парус светился в темноте. Веслав знал, что, когда Слова волхва совсем растают, коч затонет быстро.

Но время ещё есть.

Князь медленно пошёл по палубе: он видел, как уплывают лодки – вдалеке мерцали золотые и лазурные огни. Хорошо, что у Инагоста получилось убедить людей покинуть тонущее судно. Веслав надеялся, что Боги позволят детям Сварога вернуться на землю – он не хотел становиться причиной гибели и этих невинных.

Пройдя по палубе, Веслав поднялся на нос корабля и привязал себя страховочным канатом к ограждению. Впереди простиралось бесконечное море – льдины на чёрной воде образовывали причудливый узор. Ветер почти стих, и серпы лун освещали меркнущую вязь ворожбы корабельного волхва.

«Я иду к тебе, родная. Я молю Сварога о том, чтобы ты простила меня. Чтобы мы встретились», – думал Веслав, смотря на то, как тает кружево Слов. Когда померкла последняя серебряная искра, князь ощутил, как «Ледогор» стал опускаться быстрее. Но Веслав, держась за ограду корабля, не шелохнулся – коч тонул удивительно мягко. И даже тогда, когда ноги Веслава почувствовали ледяную воду, князь не сдвинулся с места – он только проверил, насколько крепко держит его страховочный канат.

Вода поднялась быстро – Веслав, выдохнув из лёгких весь воздух, закрыл глаза и позволил морю забрать его вместе с кораблём.

Ледяная вода сомкнулась над головой, резкая боль пронзила грудь, пламенем разлилась по телу и увлекла в бестелесную тьму.

* * *

– Ба! Вот это гости ко мне пожаловали! – прогремело из тьмы, и Веслав нехотя открыл глаза. Представшее настолько поразило его, что князь, не поверив увиденному, несколько раз зажмуривал глаза, но мир оставался прежним.

На Веслава смотрел, усмехаясь, Ний, а сам Веслав лежал в зелёной постели, что располагалась в огромной сине-зелёной расписной горнице с большими окнами, за которыми… в тёмной толще воды плавали рыбы. Хоромы освещали парящие огни цвета тёмного моря, и густые тени от покрытого водорослями убранства дрожали, словно духи.

– Я же умер… – только и смог выговорить князь, отчего Ний рассмеялся.

– Я знаю, ты хотел отправиться к Мору, но пока, царь, помирать тебе рановато. – Ний откинулся на массивную спинку стула, на котором сидел подле постели Веслава. – Даже в буре, что воспели мои слуги ради твоего спасения, и твоё судно наскочило на льдину.

Веслав ощутил, как в груди разгорается огонь злости.

– Зачем тебе всё это? – просипел. – Неужели тебе мало смертей на Западе?

– Мне нужно было спасти тебя, – развёл массивными руками Ний. – Что только не сделаешь ради спасения царя, даже в буре его потопишь, а потом воскресишь. Лишь бы никто не догадался, куда подевался царь, лишь бы никто в море его не встретил, – усмехнулся.

– Ты спас меня? – не поверил Веслав.

– Да вот пришлось, – наигранно вздохнул Ний. – Как же могу я позволить сбежать на тот Свет тому, кто дал мне клятву, но так и не исполнил её?

– Клятву давал тебе царь, я же больше не правлю людьми, – ответил Веслав, приподнявшись, но слабость повалила его обратно. – Я передал клятву вместе с кольцом нынешнему царю Сваргореи – Кудеяру.

– Клятву передать невозможно, – криво усмехнулся Ний и, порывшись в кармане своего кафтана, достал кольцо. – Ты про этот перстень? – Морской Князь кинул кольцо Веславу, и тот поймал его.

– Но… – князь хмуро посмотрел на перстень и, собрав все силы, сел. Голова кружилась, перед глазами плыли круги, но Веслав продолжал сидеть. – Я же не царь… Как я могу исполнить Слово, что я и мои люди поможем тебе, когда придёт время?

– А разве я говорил, что ты должен быть царём, чтобы исполнить клятву? – прищурился Ний, и Веслав нахмурился. – Разве говорил, сколько должно быть у тебя людей и каким образом вы должны помочь мне и моему народу?

Веслав внимательно смотрел в горящие зелёным, словно изумруды, глаза Морского Князя.

– Что ты хочешь? – спросил наконец Веслав.

– Чтобы ты исполнил клятву, когда придёт время, – пробасил Ний.

– А как же твоя часть клятвы? – удивился Веслав. – Как же ты исполнишь её, если кольцо у меня, а война вот-вот поглотит северные земли?

– Всему своё время, князь. – Ний, продолжая внимательно смотреть на Веслава, наклонил голову набок. – А пока поправляйся. – Морской Князь медленно поднялся. – Мои слуги – твои слуги. Мой терем – твой терем.

– А те сварогины, что спаслись на лодках? Инагост и поморы «Ледогора» – что с ними?

– С ними Светоч, – рыкнул Ний и покинул покои, оставив Веслава одного.

Князь, ещё раз хмуро посмотрев на кольцо, оглянулся: на столе подле кровати стояли кувшин с водой и тарелка с сушёными водорослями и рыбой; на одной из скрынь, что располагались у стены между окон, лежала сложенная одежда Веслава – уже сухая.

Веслав медленно встал с постели и с трудом подошёл к окну: за странным стеклом, больше похожим на прозрачную застывшую слюду, простиралась бескрайняя толща воды. Тёмная, серо-синяя, никакая, она превращалась во тьму… У окна плавали рыбки – мерцали, словно светлячки, в отблесках холодного света огней терема.

Отец Сварог, что же задумал Ний? Из всех людей Морской Князь спас только его, Веслава. О какой помощи говорит Морской Князь? Зачем ему потребовалось топить коч? Какие у Веслава люди? Князь вновь задумчиво посмотрел на перстень, что поблёскивал в его ладони, и устало вздохнул. Страха не было – в душе воцарились пустота и горькое сожаление о том, что Боги отворотили его от пути, ведущего к Василисе. Но на этот раз он не сдастся. Что бы там ни задумывал Ний, Веслав найдёт способ покинуть Подводные Города и достигнуть Колодца Мёртвого Града. Ценой жизни, но он освободит жену.

* * *

Слуги Ния – дети Моря – приносили Веславу еду и справлялись о его здравии. Силы постепенно возвращались к князю, но Веслав никак не мог привыкнуть к тому, что в подводном городе не светит солнце – нет ни дня, ни ночи. Морской народ жил по своему времени – днём ярче загорались парящие огни, что освещали не только терем, но и подводные улицы. Древние кораллы образовывали причудливые дома, казавшиеся живыми. В сердце столицы морского княжества – Изумрудограде – располагался величественный княжеский терем – куда больше теремного дворца Солнцеграда, – покрытый наростами и водорослями, окружённый гульбищами, он сиял в морской мгле, завораживал.

Когда Веслав окреп, ему позволили спуститься в нижние палаты терема – просторные расписные залы, освещённые огнями, плывущими под сводчатым потолком. Таинственно мерцало убранство из кораллов, окаменелых водорослей, ракушек и моллюсков. Стены галерей украшали сверкающие камни, на арочных окнах висели водоросли.

Веслав медленно шёл по княжескому терему, рассматривая его.

– Вижу, по нраву тебе мои владения, – прогромыхало позади, и князь, остановившись, обернулся: с противоположной стороны галереи к нему шёл Ний. – Морскому народу нужна не только вода, но и суша. Когда-то мы жили в подводных незатопленных пещерах, но потом стали строить такие города.

– А ещё раньше твой народ жил на земле? – догадался Веслав.

Ний, поравнявшись с князем, хмуро посмотрел на него с высоты своего роста.

– А ты не так глуп, как может показаться, – пробасил Ний.

– И, думается мне, ты хочешь вернуть то славное время?

Ний, усмехнувшись, покачал могучей головой.

– То было слишком давно – нам на земле уже не выжить. – Ний когтистой рукой предложил Веславу идти вперёд, и они двинулись по ослепительному терему. – Но ты прав, во всём происходящем у меня есть своя цель. Цель, которая не связана ни с Полозом, ни с моим Благодетелем, ни с Мором.

– Надо полагать, ты о ней не скажешь.

– Нет, конечно, – криво улыбнулся Ний, и слуги распахнули двери в хоромы, что анфиладой обрамляли второй этаж терема. – Ты умеешь играть на гуслях?

– На гуслях?! – удивлённо переспросил Веслав, и они медленно пошли по зелёному из водорослей ковру.

– Да, на гуслях, – кивнул Ний. – Вроде ж при дворе музыке учат. А ты – царский сын, образование получил. В Ведомире, думаю, учился.

– Учился, но в музыкальной грамоте не силён. – Веслав удивлённо посмотрел на Ния. – Разве у тебя нет гусляра?

– Есть, но я хотел бы, чтобы на пиру играл ты. – Ний остановился и внимательно посмотрел на Веслава. – Сегодня вечером будет пир. Великий пир, на весь океан.

– Я тебе не шут гороховый, играть на потеху не буду, – возмутился Веслав.

Ний, смерив князя взглядом, прищурился.

– Ты в моей власти, сын Сварога, – прошелестел Морской Князь. – Откажешься играть – отправишься в море, я даже на твою клятву не посмотрю.

Глава 8. Сердце Тайги

Тьма рассеивалась, превращаясь в серебристый туман. Тихо журчала маленькая речка, хрустальной лентой бежавшая по тёмной земле; кое-где росли жухлые травинки, припорошённые первым снегом. За речушкой земля поднималась холмом, что терялся в тумане, сквозь который проступал тёмный лес.

Мирослава медленно села и огляделась: её узелок лежал на земле рядом, а на берегу речки сидел Ворон – могучая чёрная птица, окружённая холодным сиянием.

– Это ты принёс меня сюда? – тихо спросила Мирослава у Ворона.

Птица, кивнув, крикнула и растворилась в густом тумане.

Мирослава поднялась с земли, отряхнула плащ и взяла свой узелок с вещами. Достала краюху ржаного хлеба, которым одарил её купец, отщипнула мякиш, отправила его в рот и медленно пошла вдоль речки к лесу. Дойдя до бора, Мирослава обернулась: вдалеке среди мороси, окутавшей мир туманом, темнели дома Еловой. Но родные края не отозвались в душе Мирославы тоской – время возвращаться ещё не пришло. Когда её дар спасёт Сваргорею, Еловая вспомнит о ней.

Лес встретил Мирославу звенящей тишиной – мир замер в ожидании сумерек, и только Таёжная речка тихонько журчала меж корней. Кроны елей и сосен сплетались искусным узором над головой; царил бархатный полумрак; в сыром воздухе пахло свежестью хвои.

Мирослава, продолжая отщипывать от краюхи и жевать, ступала по берегу речки, уводившей в глубь Северной Тайги. Чем дальше уходила волхва, тем темнее становился лес, однако деревья не мешали ворожее идти, будто нарочно убирая с её пути цепкие ветви и корявые корни. Вода, журча, тихо светилась, озаряя сумрачный бор. Журчание Таёжной походило на мелодичную Песнь, разливавшуюся в застывшей тиши. Песнь то делалась громче, то стихала, то вновь нарастала, звеня колокольчиком… Она струилась над речкой ажурным кружевом, вспыхивая над порогами ярче. Мирослава, поддавшись неясному желанию, подхватила Песнь, и едва слышно повторяла дрожащие Слова, которые становились всё более осязаемыми.

– Хорошо поёшь, прекрасная дева, – тихо прошелестело рядом, и Мирослава остановившись, оглянулась: тёмный молчаливый бор обступил речку, сизый туман стелился меж покрытых мхом деревьев, сгущаясь над водой. Никого. Но и страха в душе не было.

– Кто со мной говорит? – спросила ворожея.

– Речка, – прозвенела вода, и Мирослава посмотрела на Таёжную, над которой парило кружево спетых Слов. Кружево уплотнялось, разгоралось огнями, поднималось ввысь, пока не превратилось в прозрачную деву: её волосы разливались по воздуху, будто ручейки, платье таяло в воде. – Здравствуй, Мирослава, – мягко прожурчала Речка, положив прозрачную руку на сердце.

– Здравствуй, Реченька, – поклонилась Мирослава в ответ.

– Я помню тебя, раньше ты часто ко мне приходила, – улыбнулась Таёжная и подплыла к Мирославе ближе. – Но только теперь ты услышала меня, мудрая волхва. А я так давно ни с кем не говорила! Правда, меня ещё слышала Марья, но она руки на себя наложила.

– Я рада, что смогла внять тебе. – Мирослава поправила плащ и невольно поёжилась от сгустившегося холода.

– Зачем же ты пришла в такую чащу? – удивилась Речка. – Скоро темнеть начнёт.

– Реченька, милая, отведи меня к Чёрному Озеру! – положила руку на сердце Мирослава. Таёжная, услышав слова волхвы, невольно вздрогнула и хмуро посмотрела на свою гостью.

– Ты хочешь почтить мою Хозяйку? – тихо спросила.

– У меня для неё Дар есть, – ответила Мирослава.

Таёжная, прищурившись, внимательно смотрела на волхву, и Мирослава ощутила, как лесной холод сделался ледяным.

– Мо́лодец, кто просил об этом много лет назад, принёс беду Топи, погубив её Хозяйку ради своей жажды мести и власти, – сухо прошелестела. – Для чего же тебе в сердце Тайги надобно?

– Так наказала Макошь, – положила на сердце обе руки Мирослава. – Богиня явилась мне в видении и велела отправиться к Чёрному Озеру, чтобы взять и мёртвой, и живой воды, дабы спасти мёртвого и помочь Свету.

Речка, наклонив голову набок, внимательно смотрела на Мирославу.

– Жди, – ответила не сразу. – Я обращусь к Топи Словом и поступлю, как она велит.

Сказав это, Таёжная превратилась в туман, опустилась к воде и растаяла.

Мирослава села на старую корягу, лежащую на берегу, и стала ждать, смотря на звенящую воду.

Начинало смеркаться – лес погружался в сизый холодный сумрак, когда над речной водой сгустился серебряный туман, из которого вышла полупрозрачная дева.

– Топь ждёт тебя, – нараспев проговорила Речка, и Мирослава, кивнув, поднялась. – Только тебе придётся отдать ей то, что тебе дороже всего. Согласишься – отведу тебя, юная волхва, в сердце Тайги.

– Соглашусь, – кивнула Мирослава, помня предупреждение Макоши. Правда, юная ворожея не представляла, что Топь может попросить у той, у кого ничего нет.

– Тогда следуй за мной, – улыбнулась Речка, и холод отступил. – И не пугайся, юная чаровница, – от холода, навий и морока я тебя уберегу, даю Слово.

Речка призрачным духом поплыла над водой, Мирослава пошла следом. Бор дышал плесневелой сыростью, делался гуще и темнее, с вековых елей свисала белёсая паутина, на тёмной земле кое-где мерцал иней и первый снег. Звенящую тишину нарушало только журчание Таёжной, что становилась шире и быстрее.

Когда совсем стемнело, Речка засветилась ярче, озарив серебром тёмный лес.

– Смотрю, не боишься ты. – Речка нарушила молчание и посмотрела на Мирославу, что уверенно шла вдоль берега. – Холод твоему духу не страшен.

– Ты говоришь как старец Никодим. – Мирослава посмотрела на Таёжную. – Я чувствую не холод, а своё предназначение. Я должна стать великой волхвой и спасти Свет, чего бы мне это ни стоило. В этом моя судьба.

– Какие у тебя лихие речи, – усмехнулась Речка. – Твои слова придутся Топи по нраву. – Таёжная некоторое время молчала. Речка остановилась, зависнув над водой. Мирослава встала тоже. – Только смотри, юная дева, не оступись на своём пути.

– Меня избрали Боги, – уверенно ответила Мирослава. – Они не могли избрать того, кто оступится.

– Боги не избирают, они только указывают путь. А как пройти по пути, да и идти ли, решает сам идущий, – заметила Речка. – А теперь давай отдохнём – ночь вступает в свои права. – Речка подплыла ближе к берегу и, указав Мирославе на пятачок сухой травы, будто нарочно оставшийся на сырой земле, проговорила: – Отдохни здесь, чаровница. А я твой сон стеречь буду, не переживай.

Мирослава почувствовала, как от слов Таёжной веки стали тяжёлыми, а тело – мягким; голова закружилась, и волхва, не в силах сопротивляться сну, опустилась на сухую траву. Положила под голову узелок с вещами и уснула.

Речка же, выйдя из берегов, окружила спящую серебряным туманом журчащих Слов, и ни лесные звери, ни упыри, ни духи не могли учуять волхву, которая, слушая нежную Песнь воды, сама становилась туманом.

Туманом, что ажурным кружевом оплетал всё бытие, искрился, подобно серебряной Песне. В его всполохах бушевало море – чёрное, покрытое льдинами, оно несло в своих водах три корабля. На море ложились низкие тёмные облака, щедро поливая суда градом. Град, падая на палубы, собирался вместе, превращаясь в наполненных светом призраков. Но призраки тут же обращались в дым и исчезали в небе, следуя велению ворожбы мертвеца, что, стоя на носу первого корабля, шептал Слова, окружающие суда чёрной вязью…

– Ты видишь грядущее, – шептала, искрясь, Песнь. – То, что неизбежно произойдёт, ибо каждый уже совершил выбор.

Чёрная вязь скрыла корабли, и Мирослава открыла глаза: она лежала на берегу тёмного покрытого тиной озера, что будто блюдце покоилось в сердце перелесья. Серебристый туман окутывал старый покосившийся терем, стоявший на деревянных кольях в центре водоёма.

Ворожея, невольно испугавшись, вскочила и оглянулась: Речки не было. Древний лес грозной стеной вырастал в предутренней тиши. Затянутое облаками небо наливалась холодным рассветом.

Мирослава вновь посмотрела на терем – тёмный, застланный паутиной, почти истлевший… Она пришла. Речка отправила её прямиком к Топи.

Волхва глубоко вздохнула, отогнав внезапно налетевший страх, и шагнула к воде. Опустилась перед озером на колени, осторожно посмотрела на зеркальную гладь и не увидела своего отражения. Казалось, вода поглощала весь павший на неё свет.

Мирослава услышала тихий шёпот, похожий на далёкую Песнь ручья. Оглянулась – по-прежнему никого. Вновь обратила взор на озеро и вновь услышала тихую Песнь. Песнь становилась громче, мелодичнее, мягче. Песнь просила коснуться воды, Песнь ждала… Ворожея, не в силах противиться зову, осторожно коснулась зеркальной глади. Мокрая холодная рука тут же обхватила девичье запястье, и Мирослава от неожиданности вздрогнула.

– Та, кто ко мне по своей воле пришла да Дар принесла, не должна меня бояться, – тихо захихикала Топь, и Мирослава почувствовала, как невольно сжалось сердце. Но сердце сжалось не от страха, а от горького чувства неизбежности совершённого выбора.

– Я принесла тебе то, что мне дороже всего, дабы ты дала мне мёртвой воды да позволила пройти в Терем, – тихо ответила Мирослава.

Озеро ещё крепче сжало руку волхвы, и Мирослава увидела, как сквозь тьму воды проступает безглазый серый лик.

– Ты хочешь стать Хозяйкой моей? – вкрадчиво поинтересовалась Топь, подплыв к поверхности воды ближе. Мирослава невольно отпрянула, и Топь сипло рассмеялась, отчего вода забулькала.

– Я хочу Свет спасти, – нашла силы ответить Мирослава. – Обратиться к тебе мне велела Макошь.

– Сама Богиня Судьбы? – удивилась Топь.

– Да, – кивнула Мирослава. – И она сказала отдать тебе то, что мне дороже всего. Правда, я не знаю, что это, – у меня ничего нет, так что говори сама, чего желаешь.

– Твой обет послушницы. – Топь ещё сильнее сжала руку Мирославы. – Ты должна отречься от служения Богам, дабы стать свободной и исполнить то, зачем пришла, – шелестела Топь, подплыв к поверхности воды ещё ближе. – Отдай мне свой венчик и свой обет, волхва.

Грудь Мирославы пронзило холодом.

– Учись смирению, Мирослава, – послышались слова Никодима. – Без смирения, со страхом, силу Велеса с благого дела можно обернуть в тёмное. Именно смирению учат в Свагоборах – вот для чего нужен отказ от мира. Не из строгости, а из мудрости. Страх, страсти, обиды и желания мучают детей Сварога, и люди совершают дурные поступки. Боязно думать, что будет, коли волхв, с Силой Звёзд знакомый, обратит дар Велеса на потребу собственным нуждам, а не на веление Света.

Мирослава отогнала нахлынувшее воспоминание: она справится, она сможет обратить Силу Звёзд на благое дело, даже отказавшись от своего Слова. Иначе бы её не избрали Боги – ей бы не явилась Макошь. Она исполнит веление Света.

Одной рукой Мирослава сняла с головы венчик и опустила его в воду. Топь, свободной рукой схватив Дар, оскалилась и ещё сильнее потянула Мирославу к себе.

– Что ты делаешь?! – возмутилась волхва, стараясь вырваться.

– Как что? – рассмеялась Топь, отчего её серый лик расплылся по воде, будто маслянистое пятно. – Забираю Дар. Неужели ты думала, что верёвочкой откупишься? – сипло смеялась навь, и Мирославу обдало холодом страха: послушница догадалась, что же требовала Топь.

Мирослава упиралась изо всех сил, но чем сильнее сопротивлялась волхва, тем пуще тянуло её озеро. Ворожея не выдержала и упала лицом в воду; цепкие руки Топи обхватили девушку сильнее и повлекли ко дну.

Вода обжигала холодом, Мирослава отчаянно пыталась вырваться, желание вдоха сводило с ума… Вода ворвалась в лёгкие острой болью, и свет померк.

Со светом исчез и холод – Мирославу окружала только бархатная тьма.

– Видишь, и совсем не страшно, – шелестел мрак. – Только так ты сможешь попасть в Терем, ведь он на Той Стороне, за Девятым небом…

Мирославе снились удивительные сны: далёкие города среди жарких пустынь, бескрайние океаны, что бороздили удивительные корабли с горящими, будто огонь, парусами, высокие горы и глубокие воды.

Мирослава видела, как в глубине, на дне озера, спал молодой человек. Его тело оплели водоросли, и в длинных волосах плавали рыбы. Мирослава хотела было подплыть к нему, но видение померкло.

Тьма медленно рассеивалась, открывая берег озера, в зеркальной воде которого отражалось хмурое небо. В сердце озера стояла изба: дряхлая, покосившаяся, поросшая мхом. Единственное оконце было черно как ночь. Но не на кольях стоял старый терем, а на ногах – жилистых, покрытых паутиной и тиной. Изба шагнула к Мирославе, и растаял липкий сон: волхва тут же вскочила на ноги и подобрала свой узелок.

Мирослава не успела удивиться тому, что её одежда сухая, – юная ворожея во все глаза смотрела на то, как Живой Терем, стоная и скрипя, идёт к ней по воде.

Изба, зловонно вздохнув, остановилась почти у самого берега и повернулась крыльцом. Со скрипом отворилась дверь, открывая чёрный зев сеней.

– Вот и терем мой, – просипело рядом, и Мирослава, вздрогнув, обратила взор на озеро, что своим безобразным ликом вновь смотрело на неё. – Возьмёшь в тереме скляночку, да наполнишь её водой из озера – то будет мёртвая вода. В сердце терема есть родник живой воды – её тоже наберёшь. А огонь – в черепах, что на частоколе за домом висят, на границе Яви и Неяви.

Мирослава, слушая Топь, не спешила идти к избе. Навь, видя замешательство волхвы, усмехнулась:

– Ну же, не бойся. Всё самое страшное позади. Осталось взять то, за чем пришла.

Мирослава кивнула и, крепче обхватив узелок, пошла к терему.

* * *

Вель и Любомир настигли Велижана.

– Куда мы идём? – спросил Любомир волхва, когда они с Велем поравнялись со старцем.

Плотный туман, окутавший Тайгу, рассеивался; сквозь сплетённые ветви деревьев тускло светили луны, и в их сиянии мерцал хрустящий снег.

– В сердце Тайги, – проскрипел Велижан, не сбавляя шага.

– В сердце Тайги? – переспросил Вель. – Зачем? Может, вы выведите нас к селению? Сейчас зима, мы можем замёрзнуть насмерть…

– Только из Великой Поляны можно отправиться в великое странствие, – ответил Велижан. – Со мной вы не замёрзнете, – заверил юношей волхв. – Да и навьи к вам не подступятся. Лес прокормит нас да обогреет в стужу.

– Как же… – начал было Любомир, но Велижан поднял скрюченную руку, и витязь умолк.

– Довольно разговоров, – прохрипел старец. – Идите по моим следам да набирайтесь сил.

Вель и Любомир, переглянувшись, молча последовали за древним волхвом по его стопам. И с каждым шагом, сделанным по следу старца, боль от ранений стихала, а тело наполнялось крепостью.

Снегопады сменялись ясной погодой, и вновь выпадал снег. Велижан вёл детей Сварога лесными тропами – мимо буреломов, в обход высоких сугробов и незамерзающих болот. Старец обращался Словом к Лесу, дабы Тайга прокормила путников, и к ним являлись зайцы; охранной ворожбой зачаровывал стоянки и Словом зажигал золотой огонь, что оберегал странников в ночи. Когда юноши спали, Велижан заговаривал их раны, исцелял недуги.

* * *

Короткий зимний день перевалил за половину, сквозь низкие облака выглянуло солнце, когда заснеженные деревья расступились и взору предстало древнее капище. Покосившиеся, заледенелые, деревянные капии стояли на небольшой полянке кругом, оберегая место для костра. Мягкие, укрытые снегом лапки елей защищали святое место.

– Обратимся к Богам, – прошелестел Велижан и заковылял к капищу.

– Это сердце Тайги? – спросил Любомир. – Мы пришли?

– Ещё нет, – проскрипел старец. – Мы прибыли почтить Богов. – Велижан, остановившись в центре святилища, опёрся на посох, закрыл глаза и зашептал. Внимая шёпоту волхва, снег в капище таял, растекаясь ручейками и освобождая сырую землю, открывая поросший мхом, ступенями спускавшийся к сердцу святого места настил, на котором стояли капии. Вечернее солнце вспыхнуло ярче, с ветвей деревьев опустились, чирикая, птицы, и земля поросла свежей травой.

– Вот же диво, – прошептал Любомир во все глаза глядя на ворожбу волхва. – Вы даже можете сделать так, чтобы лето наступило?

Велижан, обернувшись к юноше, тихо рассмеялся.

– Нет, – ответил старец. – Матери-природе виднее, когда лету надобно приходить. Я же просто обратился к Матушке, чтобы она позволила почтить Богов теплом.

Волхв опустился на колени и, положив ладонь на землю, зашептал. Шёпот старца походил на треск огня, и Вель с Любомиром увидели, как из-под пальцев Велижана появляются искры золотого пламени. Когда старик встал и распрямился, на земле горел золотой огонь. Велижан посмотрел на витязей:

– Располагайтесь да к Богам обращайтесь, – велел он и, подойдя ближе к капиям, сел на ступени святилища.

Вель и Любомир, переглянувшись, опустились рядом с волхвом и посмотрели на него: Велижан, закрыв глаза, опёрся на посох. Из косматой головы старца торчали ветки и листья; тёмные, словно кора, покрытые мхом одежды спускались до земли; крючковатые руки обхватили посох – Велижан походил на старое дерево, которое неведомым образом приняло человеческий облик и ожило.

Вечернее солнце светило тише – Хорс уже касался острых вершин обступившего капище леса.

– Что будем делать? – шёпотом спросил Вель Любомира. – Я не обучен волхвовской молитве.

– Давай обратимся к Богам как можем, а потом поужинаем. Растопим на огне снег да доедим зайчатину. – Любомир похлопал по поясной сумке.

Вель, кивнув, закрыл глаза. Он прежде не обращался к Богам в капище, да и к домашнему Великобожию не часто подходил – юношу куда больше интересовало мирское житие.

Но всё случившееся… Вель впервые встретил настоящую ворожбу – древнюю, как в сказках и былинах; впервые услышал Слово, что растопило снег. И подумалось юноше, что если Мирослава, как говорят в Еловой, и вправду открыла в себе Силу Звёзд, то ушла она в Свагобор отнюдь не из-за стыда; что та древняя сила, которую она открыла в себе, побудила покинуть её отчий дом и уйти, не попрощавшись.

– Не о том ты думаешь, юноша, – тихо сказали рядом, и Вель вздрогнул: в сердце капища стоял маленький старичок. Старец был не Велижаном: широкий нос лепёшкой, густые брови над окружёнными морщинами ясными глазами, белая, как снег, борода и копна нечёсаных седых волос.

Вель, невольно испугавшись, оглянулся: кроме него и чудно́го старца, никого не было; могучие дерева, окружавшие святое место, терялись во тьме; огонь озарял золотом сгустившуюся ночь – снег в Тайге мерцал в его свете, однако в капище зеленела трава.

– Не переживай, юноша, долго здесь тебя не задержу я. – Старче, шаркая по траве, подковылял к Велю ближе. Витязь хотел встать, но старик поднял руку:

– Сиди да набирайся сил. Дорога тебе предстоит долгая, – улыбнулся волхв, и Вель ощутил, как испуг отступил – происходящее сделалось обычным.

– Кто вы? – спросил Вель.

– Никто, – пожал острыми плечами старче. – А вот ты – очень даже кто – один из трёх великих богатырей, что нашему царю-батюшке помогут. Потому я к тебе и явился – дух у тебя силён, не лишай его силы пустыми думами. Ждут тебя подвиги великие.

– Меня ждут подвиги? – не поверив, переспросил Вель. – Вы, скорее, о Любомире говорите.

– И его они тоже ждут, – кивнул старичок. – Но дух Любомира закалён куда более твоего – горе сделало твоего друга сильнее. – Старец внимательно смотрел на Веля. – А тебе нужно силу найти в себе самом – только в духе твоём тебе опора. Когда поймёшь это – великим витязем станешь.

– Но я никогда ни желал подобного, – признался Вель.

– Тебе так кажется, – волхв наклонил голову набок. – Когда ты отправился за Мирославой в Свагобор, ты поступил как взрослый муж – как воин. Ты сделал свой выбор, и Боги обратили на тебя взоры.

– Боги? – нахмурился Вель.

– Какие Боги? – спросили рядом, и Вель, вздрогнув, оглянулся: Любомир, стоя перед ним, удивлённо смотрел на него. – С кем ты говоришь?

Вель оглянулся ещё раз: Велижан всё так же дремал, опершись на посох, Любомир стоял перед ним с выдолбленной ещё в начале совместного странствия Велижаном в куске дерева чашей с водой. Странного маленького старичка не было.

– Ты не видел… ещё одного волхва? – спросил Вель Любомира.

– Нет, – покачал головой богатырь. – Мне показалось, ты задремал, вот я и отошёл снега набрать да воды растопить, чтобы отужинать. – Любомир указал на чашу в руке. – Прихожу, а ты сидишь и бормочешь с закрытыми глазами. Про Богов что-то говоришь… – Любомир немного помолчал, глядя на серьёзного Веля, и, улыбнувшись, сказал: – Мне кажется, ты чересчур усердно подошёл к совету Велижана внимать Богам. – Любомир опустился на ступени капища и поставил чашу рядом. – Давай погреем на огне оставшееся мясо и будем есть.

– Мне кажется, Боги мне ответили, – задумался Вель, глядя в золотое пламя костра, что не тух и не становился меньше с тех пор, как его наворожил Велижан.

– И что Они тебе сказали? – нахмурился Любомир.

– Что нас с тобой ждут великие подвиги – мы должны помочь царю.

– Царю? – удивился Любомир. – Ничего не понимаю…

– Всему своё время, – прохрипел Велижан, и оба юноши посмотрели на пробудившегося старца. – И пониманию тоже, – волхв улыбнулся, отчего морщины на его тёмном лице сделались глубже. – Мы почтили Богов, теперь же приступим к трапезе.

Глава 9. Пламя войны

– Наши войска при Ровновольске разбиты, – тихо молвил волхв великому военачальнику Ворону. – Кто-то чудом успел отправить из Ровновольска бересту с птицей о захвате города. Теперь всё Ровновольское княжество стало вотчиной колосаев.

Ворон устало закрыл глаза. Почти все южные земли именовались Новым Каганатом… Как Боги допустили подобное? За что так прогневались на своих детей?

– Великий военачальник? – тихо повторил волхв, и Ворон открыл глаза.

Занимался холодный рассвет; небольшую заснеженную деревеньку Лесная Тишь, подле которой войско остановилось на привал, укрывал серебристый туман. Прошедшая ночь была ясной и звёздной, но при том удивительно туманной.

Нынче же над далёким бором, что расступался перед Великой Дорогой, вновь сгущались облака. Люди пробуждались: со стоянок поднимался дым костров, слышались голоса, звон доспехов, ржание лошадей.

Ворон посмотрел на молодого служителя Богов – юноша в белой шубе, накинутой поверх доспехов, держал в руках бересту, что была некогда привязана к птичьей лапке.

– Боги отвернулись от нас, Станислав, – хмуро проговорил Ворон. – Они позволили захватить наши земли.

– Боги никогда не отворачиваются, – ответил волхв. – Они только посылают испытания, которые ведут к великим переменам. Если же их дети не проходят пути, то всё начинается сызнова. И так до тех пор, пока урок не будет усвоен.

– Тебя слишком заучили в Свагоборе, юноша, – поморщился Ворон. – Не всё происходящее можно расписать в грамоте по волхвовской науке. Сначала весть из Солнцеграда о коронации Кудеяра, теперь весть о том, что Юг захвачен врагом. И не надо говорить, что сие ниспослано Богами ради высшей цели.

– Тогда, с вашего позволения, я буду молчать. – Станислав положил на сердце руку.

– Наверное, так будет лучше, – согласился Ворон и, окинув взором войско, повелел: – Труби в горн, Станислав. Созовём военный совет, прежде чем идти на Ровновольск.

* * *

Высшие чины войска собрались у золотого костра подле шатра великого военачальника. Весть, полученная из Ровновольска, пронзила сердца северян холодом и злостью несправедливости.

Ворон, хмуро глядя на пламя, поднимающееся сквозь сизые сумерки утра, слушал воинов.

– Если мы выдвинем войско немедленно, то нападём на них, пока они ослаблены битвой, – сказал низкорослый сварогин.

– Не думаю, Людевит, что битва южан настолько ослабила, что они не смогут отразить нашу атаку. За такое короткое время колосаи захватили почти весь Юг… Взятые в плен князья мертвы, как говорит нам береста из Ровновольска. Златомир, волхв Горного града, тоже. Этот легендарный огонь, который воспевают волхвы колосаев… В нём причина побед людей Солнца, будь они неладны.

Ворон хмуро посмотрел на говорившего – мощного мужа с густой бородой.

– И что ты предлагаешь, Мстислав? – спросил великий военачальник. – Сидеть здесь и ждать, когда их армия двинется дальше?

Витязь пожал плечами:

– Не думаю, что они дерзнут пойти по Тайге, в обход Великой Дороги. Поэтому вставать у них на пути – мысль не дурная.

– А если они остановятся в войне? – спросил другой воин – долговязый и сухой.

– Тогда и будем думать, как отвоевать у них наши земли, Ратко, – нахмурился Мстислав. – А пока отправим весть в Солнцеград.

– Это-то, конечно, хорошо, – пробасил старый, но ещё крепкий воевода, почесав седую бороду. – Но я не думаю, что колосаи остановятся – так мне дух подсказывает. Да и пока в Солнцеграде на военном совете будут решать, как быть, да птиц нам отправлять, зима кончится.

– И какие твои мысли, Родим? – спросил Ворон.

– Битва отнимает силы у всех, даже у их волхвов, – ответил Родим. – Поэтому я соглашусь с Людевитом – надо атаковать Ровновольск, пока колосаи не оправились от битвы. А в Солнцеград отправить бересту о принятом решении.

* * *

Хороксай Ильвасар с трудом открыл глаза: сквозь марево боли проступали неясные очертания хором княжеского терема стольного града Нового Каганата – Хизра; за окнами вспыхивало пламя. Будто неясные призраки возникали слуги, чтобы раствориться в багрянце застлавшей бытие боли. Кто-то предлагал воды, но Ильвасар не мог ему ответить – огонь стал его духом.

Хороксай поднёс к глазам дрожащую руку – корявые старческие пальцы обтянула обгоревшая кожа. Ильвасар не слышал слуг и других ксаев, собравшихся подле его ложа, – он впервые столкнулся с подобной силой – силой, что не только противостояла огню Хорохая, но потушила его.

Старый ксай опустил руку и закрыл глаза – он ведал, что его тело скоро перестанет служить духу. Не обращая внимания на окруживших его послушников, взывающих к своему учителю, Ильвасар зашептал, призывая Птицу Духа – Ночного Орла.

Слуги и ксаи с поклоном отошли от ложа шепчущего Ильвасара – если хороксай решил покинуть тело добровольно и отдать последние силы войне – значит, так тому и быть.

Ночной Орёл, вырвавшись из цепких когтей боли бренного тела, взлетел над Хизром и устремился дальше – на Восток. Птица Духа увидела грандиозную армию северян, что, поднимая снег, в сумерках мчалась к Хизру.

Колосаи выставили защиту – армия окружила Хизр, но сил детей Солнца было немного.

Видел Орёл, как ксаи воспевают пламя вновь, но знал он, что сил на мощное пламя у ксаев почти не осталось, и воспетый огонь вряд ли сможет защитить… Только если великий Тенгри не явит чудо.

Обе армии схлестнулись – морозную тьму рассёк холодный звон стали, а воздух пропитал леденящий дух войны.

Баритонное пение ксаев разлилось вдоль осаждаемого Хизра по снегу пламенем – огонь Хорохая вспыхнул, разогнав густые синие сумерки.

Но ведал Ночной Орёл – пламя не помешает северянам, что, отчаянно сражаясь, наступали…

Ильвасар хотел было подхватить Слово ксаев Хизра, но нечто его остановило – сдавило грудь, не давая вырваться словам. Хороксай знал, что, отдав силы ворожбе, погибнет – улетит Птицей Духа на золотой Юг. Неужели время его последнего Слова ещё не пришло?

Ночь укрыла мир, но битва подле Хизра не стихала: живое море людей, освещаемое всполохами огней, бесновалось. Лязг мечей, крики, ржание лошадей потрясали мир. Ворожба северян мерцала над их войском серебряной паутиной, что опутывала летящие навстречу шары священного Хорохая.

Ночной Орёл, паря над битвой, видел других Птиц Духа, но не опускался к ним – Ильвасар ждал знака о том, что пора произнести Слово, которое будет вечно хранить память в огне. Ведал старый ксай, что, когда война закончится и пламя потухнет, в каждом очаге, в каждой печи, костре, свече – везде, где будет гореть солнечный огонь, сквозь пламя будет звучать его Слово…

Слово его будет жить вечно, ибо пока есть слова, пока есть Свет – есть жизнь.

И Тьме не по силам одолеть её.

* * *

Хороксай Чакре вышел на балкон княжеского терема завоёванного Улада[3]: ночь купалась в догорающих огнях. Многие дома были разрушены – чаще стараниями северян, которые были готовы на всё, лишь бы не сдать город врагу. Дух людей Севера был очень силён… Ксай видел, как внизу по улицам ведут вереницы пленных, отводят в лазареты раненых. Какой-то пленник пробовал оказать сопротивление, напав на воина великого хана, но тут же лишился жизни.

Чакре устало покачал головой. Великий Тенгри, какую же судьбу ты уготовил своему народу…

– Великий хан приказал начинать, – проговорили позади, и Чакре обернулся: за ним стоял ловчий ксай Тохагу и ещё несколько из оставшихся в живых ксаев. – Мы выдвигаем войско.

– Тогда воспоём одну Песнь для всех, – согласился Чакре и, отвернувшись от Тохагу, зашептал.

Шёпот Чакре становился громче, и, когда он заполнил всё бытие, Чакре ощутил невероятную лёгкость и увидел город свысока – его Птица Духа взмыла в небеса.

Шёпот Чакре подхватил Тохагу и остальные ксаи – их Птицы Духа воспарили рядом с Серебряным Ястребом.

Сотканные из кружева Слов птицы летели над Уладом, обращаясь к душам северян, – едва слышимая Песнь разливалась по зимнему воздуху и мерцала в серебро-алом свете лун.

Люди, услышав Песнь, невольно замирали – внимали голосу, что лился будто из глубины веков и взывал к душе. Голос рождал неясные образы грядущего – нового мира, нового Света, создание которого зависит только от человека… И каждому казалось, будто к его духу обратились сами Боги. Сами Боги велели взять протянутый колосаем меч.

* * *

Хан Тевур хмуро оглядел своё войско: впереди, на площади Улада, восседали на лошадях колосаи и ксаи, за ними – северяне. Хан глянул в тёмное небо – ночь была ясной, и в свете звёзд он видел призрачных Птиц Духа, что кружили над войском, крепче скрепляя души сварогинов ворожбой.

– Пора, – рыкнул Тевур. – Ксаи, что сейчас взывают к Тенгри, полетят Птицами.

– Да прибудет с нами Тенгри, – согласился хан Мюрид, восседавший на лошади рядом.

Тевур велел протрубить в рог, и войско выдвинулось из города.

За полуразрушенной городской стеной Тевур пришпорил коня, повелев остальным следовать его примеру. Молодой хан знал, что времени осталось немного.

Ночь была в самом её владении: на звёздном небе светили луны, разливая свой призрачный свет по тёмному снегу поля боя. Невысокое пламя огня Хорохая, что по-прежнему хранило границы Нового Каганата, освещало тёмный лик войны – лежавшие на снегу трупы, смертельно раненых, щиты и мечи.

Хан отвернулся, устремив взор вдаль, – он не боялся гнева Богов, он готов был следовать судьбе, как истинный колосай. И если детям Солнца предстоит пролить ещё много крови – и своей, и чужой – за новый мир, – он сделает это. Он примет это деяние на свою Птицу Духа, как принял Судьбу великий хан Абдай. Ибо только достойнейшим из достойных Боги даруют возможность творить историю. Историю всего мира.

* * *

Несмотря на то что подле стен Долемира полыхал огонь и колосаи бились из последних сил, северное войско теснило их.

Богдавлад, оставшийся в арьергарде войска с запасными силами, хмуро смотрел на то, как сварогины пробиваются к городу: война полыхала в ночи пламенем и сталью.

– Мы почти уничтожили их, – обратился к Богдавладу Сваргослав – великий князь Ярова острова. – Загоним за стены и возьмём измором.

– Не выйдет, – покачал головой Богдавлад, не отрывая взора от битвы. – Если мы сегодня не войдём в город, они смогут вновь наворожить своё Морово пламя и уничтожить нас. Или прислать подмогу.

– Если Возгарь разбил их у Ровновольска, подмоги не будет, – ответил Сваргослав.

– И дружины столиц скоро прибудут к Ровновольску, – согласился военный советник Богдавлада.

Богдавлад хмуро посмотрел на своего советника, затем перевёл взгляд на Сваргослава: великий князь не стал говорить того, что привиделось ему в пламени колосаев. Но чувствовал Богдавлад, что Боги ему явили правду.

– Ворота пробиты! – остановил коня подле князей гонец.

– Пора, – сказал Богдавлад Сваргославу, и тот кивнул. – Вернём наши земли.

– Атакуем! – скомандовал Богдавлад и велел протрубить в рог.

* * *

Ночной Орёл видел, как северяне, пробив врата Хизра, ворвались в город.

Ночной Орёл слышал звук горна, возвестивший о ещё одной атаке людей Севера – сварогины, что укрывались за небольшими холмами, граничащими с восточной лесостепью, почти дотла выжженной огнём Хорохая, мчались к стенам Хизра.

Видел, как Птицы Духа других ксаев пытаются воспеть огонь, окружающий город, но силы пламени не хватало сдерживать натиск северян.

Ильвасар устремился за другими Птицами Духа к огню, но нечто вновь его остановило – время последнего Слова ещё не пришло. Прислушавшись к велению Тенгри, Ильвасар вновь взмыл в небеса.

Освещаемая ревущим пламенем битва походила на живое беснующееся море – воины сражались, не жалея мечей; снег таял от жара огней, дыхания людей и лившейся горячей крови.

Ночной Орёл видел, как спешащая на подмогу северная армия влилась в море новой волной, что, сметая всё на своём пути, смертью растекалась по рядам колосаев. Сердце Ночного Орла обливалось кровью, когда он видел, как северяне пробили ещё одни ворота, как ворвались в Хизр, как поджигали недавно отстроенные дома.

Над вершинами гор небо стало светлеть – великий Хоро возвращался из подземного мира Тьмы.

Ильвасар хотел было, невзирая на предупреждение Тенгри, опуститься в огонь, как мягкий ветер коснулся его сияющего оперения, и Орёл посмотрел туда, откуда явился сын Тенгри[4].

Взору Орла предстало странное воинство, скачущее к Хизру во весь опор под предводительством хана Тевура: под началом брата Абдая были и воины сварогинов, и воины колосаев, и даже хан Мюрид со своими преданными витязями. Ильвасар невольно содрогнулся от представшего зрелища – хороксай понял, что ксаи пленили Птиц Духа северян, – иначе объяснить увиденное было нельзя. Колосаи попрали законы Тенгри… Но… горькое осознание полоснуло болью – только так можно одолеть врага, не убивая его. Только так можно построить новый мир. Это – знак, которого он ждал.

Время пришло.

Охваченные сражением воины Песнь не услышат и не внемлют Слову, ибо их души оглушены борьбой. Но пленники…

Ночной Орёл, пролетев над битвой, обратился к парящим над огнём Хизра Птицам Духа своим Словом – Ильвасар велел ксаям спеть пленным северянам Песнь, дабы их Птицы Духа сделались покорными. Полупрозрачные Птицы, услышав великого хороксая, вняли ему и полетели к Хизру. Птицы опускались в тюрьмы и казармы, пролетали сквозь стены домов, и тихая Песнь лилась по городу, обращаясь к душам пленников…

Серебряный Ястреб – Птица Духа Чакре – заметив, что Ночной Орёл увидит Птиц Духа с поля боя, ещё быстрее устремился к Хизру – Птицы Духа ведомых ксаев не отставали. Следуя за Серебряным Ястребом, Птицы Духа опустились в пламя Хорохая, хранившее границы Нового Каганата, отчего оно вспыхнуло ярче.

Тевур обернулся и, увидев, как священный огонь взметнулся, пришпорил коня ещё.

Птицы Духа, подхватив на своих крыльях огонь, понесли его к полыхающему Хизру.

– Великий князь! – крикнул витязь Богдавладу.

Сквозь гущу сражения, сквозь боль и муку, Богдавлад увидел в светлеющем предутреннем небе огненных птиц.

Но враг напомнил о себе мощным выпадом изогнутой сабли, и князь, отвернувшись от представшего чуда, отразил удар мечом.

Чакре прошептал Слово, которое подхватили Птицы Духа – Слово прокатилось по миру громоподобным треском, опустилось в огонь и взвилось золотыми искрами.

Когда огонь ожил, Птицы Духа, следуя за Серебряным Ястребом, опустились в него, и пламя неистово взревело.

Огонь взметнулся выше городских стен, и в это мгновение сварогинов атаковала армия, ведомая ханом Тевуром.

* * *

– Войска для обороны Улада собраны, – поклонился великому хану Абдаю военачальник Адар – высокий крепкий воин с узким лицом. – Оставшиеся ксаи укрепили воспетый огонь.

– Хорошо, – кивнул Абдай, продолжая смотреть на раскинувшийся перед ним город, что простирался с высоты балкона третьего этажа белокаменного княжеского терема Ровновольска. Холодное небо светлело – золотая полоса над разрушенными домами предвещала скорый восход. Внизу – на площади и улицах – собирались воины – те, кто не отправился воевать за Хизр. За городской стеной вздымался вновь воспетый ксаями огонь. – Что сказали ксаи, которые отправляли Птиц Духа по Большому Пути[5]?

– С Севера по Большому Пути идёт многочисленная армия, – ответил Адар. – Не меньше той, с которой мы бились за Улад.

– Через сколько они будут здесь? – спросил Абдай, не поворачиваясь к военачальнику.

– К середине дня, уверен, нападут, – проговорил Адар.

Абдай, сжав кулаки, глубоко дышал, усмиряя гнев. Великий Тенгри! Что за испытания Ты посылаешь?

– Будем биться, как призраки Тьмы, – прорычал наконец Абдай.

– Но великий хан… – Адар не знал, как возразить: гнева Абдая страшились все. Даже военный советник – хитрый лис Мулак. – С оставшимися силами… мы не удержим Улад.

– Если ты так думаешь, колосай, тогда провалиться тебе во Тьму! – прорычал Абдай, и, резко повернувшись к отшатнувшемуся Адару, процедил: – Победу одерживает не сильнейший, а мудрейший. – Абдай помолчал, глядя на кивающего ему Адара и уже спокойно продолжил: – Срочно созови ханов и военачальников на совет. И позови ксаев.

* * *

Долемир – город, наречённый колосаями Хизром, – утопал в огне и войне. Небо светлело у острых вершин поднебесных гор Рифея, что высились за тёмным Хизром, окутанным смогом.

Ночной Орёл, чувствуя, как его покидает Сила вместе со Словом, видел, как разгоревшийся у городских стен огонь Хорохая опалил прорывающихся сквозь врата Хизра северян, и они были вынуждены отступить. Серебряный Ястреб – Птица Духа Чакре – вместе с Птицами других ксаев кружила над пламенем, усиливая его мощь.

Орёл видел, как сварогины, отступая от пламени, столкнулись с армией Тевура, видел, как смешались их ряды и грянула новая битва – жестокий бой, тонущий во тьме.

Видел, как на северян, ворвавшихся в Хизр, напали свои же – те воины, Птиц Духа, которых он успел пленить. Старый хороксай узрел смятение в сердцах атакующих, что позволило Ночному Орлу воззвать к их душам… И это было его последнее Слово. Ночной Орёл, вспыхнув золотым пламенем, обратился далёкой зарницей утреннего неба, и первый солнечный луч возвестил о смерти великого Ильвасара.

– Отступаем! – кричал Богдавлад, отбиваясь от врага – колосай мастерски владел саблей, тесня князя к огненной стене. – Отступаем! Все! – отбив очередной выпад хрипел Богдавлад.

Противник князя был искусен в бою – колосай атаковал, не позволяя Богдавладу перейти в наступление, его изогнутая сабля сверкала. Вокруг творилось неясное, дыхание сбилось… Великий князь едва удержался в седле, когда лошадь, испуганная ревущем позади неё пламенем, встала на дыбы, чуть не сбросив наездника. Княжеский конь, взбрыкнувшись, лягнул колосая, и воин упал со своей лошади. Богдавлад, с трудом усмирив коня, направил его прочь от Хизра. Но прорваться сквозь сумятицу боя было сложно: князю приходилось прокладывать дорогу к отступлению мечом. И когда уже заветная свобода была близка, взору Богдавлада предстало ужасное: северяне атаковали его армию. Сварогины, скачущие под предводительством колосаев, настолько потрясли Богдавлада, что князь, на мгновение растерявшись, пропустил удар…

Серебряный Ястреб, воспевая с другими Птицами Духа огонь, видел, как армия хана Тевура не позволила отступить северянам, зажав их между собой и полыхающим огнём Хорохая. Тевур, обнажив саблю, ворвался в гущу сражения смертоносным смерчем – сил у измождённых ночным боем сварогинов почти не осталось.

И когда Солнечный Свет предстал во всей красе златоликого Хоро, северная армия была почти разбита. Пал Богдавлад, Яробуд и Сваргослав. Когда же ясный день разгорелся, Хизр был отвоёван вновь – столица Нового Каганата, утопающая в смоге догорающих огней, осталась непокорённой, и на границе земель вновь полыхал священный огонь.

Всех уцелевших в битве северян колосаи доставили к лекарям, и ксаи, зачаровав Птиц Духа пленников, исцеляли их раны.

Серебряный Ястреб, влетев в окно покоев хороксая Ильвасара княжеского, а теперь – ханского – терема Хизра, увидел его опалённое тело. На полу подле ложа Ильвасара сидели с закрытыми глазами его ученики – они ещё были Птицами Духа, и Серебряный Ястреб не стал их тревожить.

– Да прибудет с тобой Тенгри в золотом краю вечно, – прошептал Серебряный Ястреб и, вылетев в окно, покинул покои почившего.

Серебряный Ястреб, Словом позвав за собой Птиц Духа, устремился к Уладу – хороксай Чакре чувствовал, что их ждёт великая битва.

И не одна.

* * *

– Колосаи окружили Ровновольск огнём, вдоль стен выставили воинов – сил у них немного, – поклонился Ворону вернувшийся дозорный – невысокий юноша.

– Сколько человек? – спросил военачальник.

– Думаю, не более двухсот, – положил руку на сердце витязь.

– Такие силы мы точно одолеем, – пробасил Родим, и Ворон посмотрел на воеводу.

Армия Пяти Стольных Островов остановилась на поле, через которое пролегала Великая Дорога. Поле располагалось за полосой отделяющих его от Ровновольска деревьев, окутанных туманом. День близился к середине, и небо заволокли низкие облака – белые, как снег.

Военачальники восседали на конях во главе ждущего приказа войска: алые, подбитые мехом плащи сварогинов развевались на ветру; холодный свет зимнего дня отражался от доспехов; в глазах людей – тёмная решимость.

– Мы можем видеть не все их силы, – заметил Ворон. – Если они одолели армию Возгаря и взяли Ровновольск… – Военачальник задумчиво покачал головой: – Нет, я даже уверен, что мы видим не всё.

– Мы уже сообщили в Солнцеград о принятом решении, – ответил Родим.

– И мы последуем ему, – хмуро согласился Ворон и, посмотрев на Родима, проговорил: – Их непобедимость – в огне. Должно же быть что-то, что может его одолеть.

– В нынешнее время – численное превосходство, – сказал Родим.

– У Возгаря было численное превосходство, и ещё какое, – заметил Мстислав.

– Поступим, как решили на совете, – пробасил Ворон, отогнав сомнения, которые леденили душу. – Я с армией атакую, а ты, Родим, укроешь бо́льшую часть войска от колосаев в лесу. Волхвы помогут тебе в этом. – Ворон перевёл взгляд на Станислава. – Выдели Родиму сильных волхвов, сам же останешься со мной, – велел военачальник, и Станислав поклонился ему. – Да пребудет с нами отец Сварог, – обратился Ворон ко всем. – Да поможет нам Перун.

– Боги с нами, – кивнул Станислав, но Ворон ему не ответил.

* * *

Великая Дорога повернула; деревья, растущие по её сторонам, расступились, открыв взору заснеженную степь. Стена огня, хранившего границы Нового Каганата, пересекала степь золотой лентой, вспыхивая ярче у серых каменных стен мощного Ровновольска. День перевалил за середину, и низкие облака налились гнетущей синевой. На горизонте, словно мираж, проступали величественные пики Рифейской гряды.

Подле стены огня построились конные всадники колосаев: золотое пламя играло на их синих плащах, отражалось от доспехов.

Ворон остановил войско: колосаев, защищающих Ровновольск, было слишком мало. Военачальник был уверен, что те двести человек, которых видел дозорный, являлись обманом и он столкнётся с большим по численности войском. Но перед сварогинами были всё те же двести человек, и в том, что происходящее – западня, Ворон уже не сомневался. Правда военачальник чувствовал, что разгадать тайну он не в силах.

Впереди южан на вороном коне восседал человек в одеянии цвета заходящего солнца. У колосая не было оружия – он раскрыл руки, показывая свою беззащитность.

– Это волхв, – обратился к Ворону Станислав, восседающий на коне рядом с военачальником во главе войска. – Я чувствую силу его духа.

– Чего он желает? – Ворон хмуро посмотрел на Станислава.

– Я не вижу его дум, – покачал головой служитель Богов. – Совсем не вижу.

Ворон вновь посмотрел на волхва-колосая в медном одеянии, который, положив одну руку на сердце, другой – держа поводья, направил коня к армии сварогинов.

– Это дело для тебя, Станислав, – кивнул Ворон волхву, и молодой человек положил на сердце руку. – Да помогут тебе Боги.

Станислав направил лошадь к волхву колосаев, который медленно двигался навстречу. Поравнявшись со служителем Богов, Станислав остановил коня. Колосай тоже остановил лошадь и хмуро посмотрел на северянина. Юному волхву ксай напомнил птицу: острый с горбинкой нос, длинные, уложенные на пробор, серые с проседью волосы, зоркий взгляд тёмных раскосых глаз. Колосай, не отрывая от Станислава пристального взора, наклонил голову набок – точно птица.

– Ксай людей Севера, что ты готов сделать ради победы? – спросил колосай, не размыкая уст и не отрывая взора от синих глаз Станислава.

Слова, который слышал Станислав, были чужими уху, но понятными. Взор чёрных раскосых глаз серебряной птицы в медном одеянии пленил.

– Всё, – на том же наречии ответил Станислав.

Птица наклонила голову на другой бок.

– Даже попрать законы Богов?

Станислав нахмурился – голова сделалась тяжёлой, мир будто застил туман, в котором он видел только раскосые глаза.

– Самое священное для Богов – это жизнь их детей – людей, – наконец ответил молодой волхв. – Но раз Боги отправили меня на битву, вложили в руки меч, значит, они жаждут этой войны и готовы принести в жертву самое святое. Законов Богов на войне нет.

Птица кивнула – хороксай Чакре думал о том, что теперь исполнить приказ великого хана будет легче для его Духа. Майгу, Ильвасар и ещё многие великие ксаи погибли. Совет хороксаев согласился с приказом великого хана. Но Дух Чакре противился велению Абдая до последнего. Когда же Серебряный Ястреб услышал речь молодого ксая северян…

Станислав увидел, как перед ним вспорхнула большая серебряная птица, на мгновение затмив мир ослепительным светом. Но свет померк, и взору волхва вновь предстал колосай, похожий на ястреба, только теперь его глаза безжизненно смотрели сквозь Станислава. Лошадь под колосаем переступила, и муж грузно повалился на покрытую снегом землю.

Перун всемогущий… Станислав зашептал Слова, пытаясь освободиться от сковавшего льдом наваждения. Будто во сне молодой волхв видел, как несколько колосаев из войска направились к нему. Но Станислав не мог даже пошевелиться – он смотрел на то, как колосаи, доскакав до него, спешились. Подняли тело своего волхва, аккуратно положили его на лошадь и, не взглянув на Станислава, вернулись с мёртвым обратно.

Станислав тоже хотел вернуться, он даже развернул коня, но нечто его остановило. Волхву послышалась низкая Песнь, что лилась будто отовсюду. Северянин оглянулся: ни сварогинов, ни колосаев не было. Не было даже самого Ровновольска. Он находился один посреди заснеженной степи, что простиралась до далёких гор. Как он тут оказался? Так далеко от Великого Свагобора Солнцеграда?

Станислав оглянулся ещё раз: мир оставался прежним. Только в вышине белого, будто снег, неба парил серебряный ястреб. Какая странная птица… Птица. Ястреб. Колосаи! Он отправился на войну! Воспоминания ярко развернулись перед Станиславом – как он вместе с другими волхвами покинул с войсками столицу; как корабли плыли по морю и реке; как спустились до озёр Половодья, после чего дружины сошли на берег и по Великой Дороге дошли до поля битвы. Только поле есть, а битвы нет… Вдруг ещё одно воспоминание пронзило стрелой: странный волхв колосаев, похожий на птицу. На ястреба, что кружил в вышине. Ворожба!

Станислав, закрыв глаза, чтобы не видеть морока, зашептал, стараясь перепеть баритонную Песнь. Но чем сильнее шептал Станислав, тем громче звучало Слово, лившееся из глубины веков. Его сила была велика – словно могучая горная река захватывала ворожбу Станислава ледяным потоком, в котором Станиславу слышались слова: «Ты в силах остановить войну. Для этого слушай меня – будь как вода – внимай велению Тенгри, следуй его Слову. А его Слово таково, что война – это зло. Останови войну, внимай велению Тенгри».

Станислав открыл глаза: на заснеженной степи построились два войска – малое, у стен Ровновольска, большое – со стороны Великой Дороги. И эти войска не были врагами.

Станислав обернулся к дружинам северян: алые плащи на фоне белого снега. Впереди всех восседал на коне великий военачальник Ворон. Над его войском парила стая едва видимых серебряных птиц.

Станислав знал, что эти птицы уберегут людей от войны. Но… ведают ли птицы, что под защитой Тайги скрываются куда большие силы? И этих людей тоже возможно спасти.

Станислав, развернув лошадь к колосаям, уверенно направился к людям Солнца.

* * *

– Что там происходит? – раздражённо спросил Родим. – Они так и будут стоять друг напротив друга?

– Ты не видишь? Кажется, волхвы разговаривают, – ответил Людевит, щурясь. – Станислав с южанином встретился.

Оба воеводы находились во главе войска, спрятавшегося в Тайге. В тёмных одеждах укрытые ворожбой волхвов всадники были незаметны для других – ничто не выдавало великую силу, затаившуюся среди деревьев на возвышенности, с которой хорошо было видно поле боя и происходящее у стен Ровновольска.

– Эх, великий военачальник, – прошептал в бороду Родим. – Нападать сразу надобно, а не внимать вражеским речам! А у тебя всё по науке да по чести. Пустили бы стрелу в их волхва, напали бы – и дело с концом! Мирное время нам явно не на пользу было.

– Станислав переворожил колосая! – восторженно прошептал Людевит, видя, как вдалеке служитель Богов народа Солнца упал с лошади. – Значит, мы выиграли битву!

– Погоди, – низко рыкнул Родим, хмуро смотря на действо сквозь сплетённые ветви деревьев. – Тут, кажись, дело нечистое.

Колосаи забрали своего волхва, и Станислав остался один между построившимися подле стен Ровновольска войсками. Развернул коня к армии северян, постоял так, затем, проехав по кругу, остановился.

– Что он делает? – нахмурился Людевит. – И армия Ворона не шелохнётся…

Станислав, постояв, направил коня к войску колосаев.

– Перун всемогущий… – прошептал Людевит.

– В атаку! – громко скомандовал Родим и, протрубив в рог, покинул укрытие, пришпорив коня.

Воевода был уверен, что, нарушив задуманное, он заставит Ворона атаковать колосаев… Но, скача по снегу, Родим видел, что армия северян остаётся на месте. Колосаи не шелохнулись тоже – стояли вдоль своего огня, будто капии… А во главе их войска восседал на коне Станислав.

Великие Боги!

– Атакуем! – кричал Родим, пришпоривая лошадь.

Армия Ворона наконец-то сдвинулась с места – люди направились к колосаям.

– Это хорошо, что ты призвал в атаку, – задыхаясь от морозного воздуха говорил Родиму Людевит. – Мы их в миг разгро…

Но витязь не успел закончить речь: северная армия, не дойдя до колосаев, остановилась и развернулась к атакующим. Всадники расступились, пропустив вперёд Ворона и Станислава.

– Что они делают? – опешил Людевит.

– Вперёд! – Родим ещё сильнее пришпорил коня. – Атаковать предателей!

Ворон тоже призвал в атаку северян, и его армия двинулась Родиму навстречу.

Глава 10. Песнь о Марье

– В Свету война, – Дреф обвёл собравшихся взглядом, – Марья спасла Лес. – Князь Йолка поклонился полупрозрачной русалке, что сидела, опираясь на тояг, рядом. Чёрный Дрозд сложил крылья на навершии её посоха. – Вступать в войну людей мы не будем, – продолжил Дреф. – Наш долг – защищать свой дом, наблюдая за происходящим в мире человеческом так, чтобы о нас никто не ведал – ни дети Севера, ни дети Юга.

Ведаи народов Леса расположились на сухих брёвнах вокруг костра на небольшой поляне Тайги недалеко от испепелённого огнём леса – места недавней битвы. Высокие заснеженные ели обступили перелесье, будто безмолвные стражи; выпавший после сражения снег лёг на мир белым покрывалом, сокрыв выжженную землю. Жёлто-зелёные отсветы огней плясали на снегу, отгоняя синие сумерки.

Вокруг старейшин разместились лешие, вилы и берегини – несмотря на то что сражение не состоялось, страх всё ещё блуждал в сердцах детей Леса. Даже воинственные елмаганы чувствовали беспокойство – наступившее смутное время дышало не только холодом зимы, но и холодом Неяви.

Серебристый туман всё ещё витал по тайге, овевая тоской, – хоть навьи обрели свободу и отправились в Ирий, лес хранил память о них.

– Нам надо оберегать свой дом от людей – и от северян, и от южан, – согласилась Светолика. Её серебряные волосы мерцали на свету. – Нужно защитить Мироведов, – вила посмотрела на Миродреву.

– Великие деревья священны, – кивнула берегиня. – Ни северяне, ни южане никогда не доберутся до них и до Царствия Индрика. Даю Слово, – сохатая положила на сердце руку.

– Помнится, однажды ты своё Слово нарушила. – Светолика, внимательно смотря на Миродреву, наклонила голову набок.

– Потому что так велела мать Свагора, – ответила Миродрева. – Те путники прошли испытания духа и вошли в царствие Индрика, дабы спасти Свет от ворожбы Полоза.

– Спасти Свет? – переспросила Светолика. – То были дела людей, великая берегиня. А они детей Леса не волнуют.

– Змиев век пришёл бы и в Лес, Светолика, – нахмурилась Миродрева: великая берегиня чувствовала холод, сковавший даже сердца народов Индрика. Какое же грядёт суровое время, печально думала она. – Свет един для всех, – проговорила строго. – Даже для Света и для Тьмы. – Миродрева посмотрела на печальную Марью.

– Свет един для всех, – подтвердил Дреф и, переведя взор на Йергала, сказал: – Держи своих воинов готовыми к битве.

Елмаган кивнул.

– Мы готовы взяться за топор и копьё в любое мгновение, – пробасил он. – Мы придём на помощь по первому зову.

– Да будет так, – согласился полевик и, удобнее обхватив свой тояг, посмотрел на йарей, что расположились рядом – сидели на бревне подле жёлто-зелёного костра. С йарями был и угрюмый Лый. – Мои ученики, вам пора возвращаться в Йолк. Ведаю Лесьяру нужна ваша помощь в управлении городом в такое непростое время.

– Учитель, – Иванка взглянула на Марью, затем перевела взгляд на Дрефа, – я хочу помочь вам проводить Марью.

– Мы все хотим помочь! – добавил Явих, почесав за ухом.

– Да-да, – кивнул Айул.

– И мы поможем, – уверенно заключил маленький Ватан.

– Хоть я и не йарь, – сказал Лый, положив на сердце лапу, – я пойду с вами.

Марья, улыбнувшись, посмотрела на молодых леших, которые искренне желали ей добра. Желали всем сердцем, без ворожбы. Разве сие – не высшая награда? Марье впервые показалось, что она понимает Светозара – то чувство, которое делало его сильным, куда сильнее Тьмы.

– Благодарю вас от всего сердца, – русалка положила на грудь прозрачную ладонь. – Но это испытание – только моё. Я обещала спасти Светозара, и я это сделаю. Даже ценой своей жизни – как поступил он, спасая меня. – Марья немного помолчала, смутившись: русалка обратила внимание на то, что все собравшиеся молча внимают ей. Даже елмаган Йергал и мудрый князь Дреф. – Светозар спасал меня ради вас, – продолжила она. – Он любит вас всем сердцем – вас всех. – Марья обвела взглядом собравшихся. – И эта любовь, искренняя, не требующая ответа, была его силой, которой он одолел Тьму. Теперь я это поняла. – Марья посмотрела на йарей. – Я спасу Светозара ради вас, мохнатые, – усмехнулась она. – Ради всего Леса, и ради него самого. Он вернётся к вам. Даю Слово.

Иванка, кивнув, вытерла слезу.

– Да прибудет с тобой Индрик, дочь Леса, – хмуро смотря на Марью, сказал Ватан. – Тёмное время в мире настало…

– Какой бы тёмной дорогой ни пришлось идти, в душе всегда должно быть место Свету, – проговорил Дреф, и йари посмотрели на него. – Я нынче отведу Марью к Топи, а вы все – исполните веление Леса так, как должны. – Дреф обвёл вече взглядом, поднялся с коряги, расправил зелёный плащ, поправил на рубахе пояс и, посмотрев на всё ещё сидящую Марью, сказал: – Нам пора.

Прозрачная русалка, кивнув, встала, опираясь на тояг. Дрозд, взлетев с навершия, закружил над её головой.

Дреф, ударив тоягом оземь, тихо зашептал. Вторя его шёпоту, со снега поднялась зелёная вязь Слов, что, закружив вокруг князя Йолка, озарила Дрефа светом и, воспарив над полевиком, обратилась в Белого Филина.

Филин взмахнул могучими крыльями – поднялся выше и превратился в свет. Свет разгорался сильнее и сильнее, пока не почудилось, будто над поляной взошло солнце. Солнце протянуло до земли сноп лучей, что, развернувшись, открыли взору сияющие врата, за которыми убегала в тёмный лес мерцающая тропа.

Свет померк, и подле врат – туманных столбов, стоящих по обеим сторонам наворожённой тропы, – вновь кружил Белый Филин – его мощные крылья озаряли появившуюся в сердце поляны дорогу.

Дреф умолк и открыл жёлтые глаза. Сидевшие вокруг открывшихся врат ведаи с восхищением смотрели на ворожбу князя Йолка – древнейшего лешего Тайги.

Марья подошла к Дрефу, и маленький князь кивнул ей.

– Марья, – нарушил тишину Айул, и все собравшиеся посмотрели на него. Елмаган сконфуженно оглянулся, но, поборов себя, встал и подошёл к русалке и Дрефу. – Да прибудет с тобой Индрик, дочь Леса, – положил руку на сердце йарь.

– Да ведёт тебя Лес и его Песнь. – Марья сердечно поклонилась Айулу.

– Мы вернёмся в Йолк, – заверил Айул Дрефа. – Да прибудет с вами Индрик, Учитель, – поклонился леший.

Полевик, мягко улыбнувшись, потрепал Айула по колену.

– Да ведёт тебя Лес и его Песнь, – сказал князь Йолка.

– Я буду надеяться на милость Леса, на то, что он позволит тебе вернуться вместе со Светозаром, – подошла к Марье Иванка. – Я буду ждать тебя в Йолке.

– Благодарю, Иванка, – грустно улыбнулась Марья. – Да прибудет с тобой Лес.

– Мы защитим Йолк, Учитель. – Иванка повернулась к Дрефу. – Даю Слово.

– И я принимаю его, – мягко улыбнулся Дреф, и украшенные кисточками уши полевика опустились.

– Я… это… – Явих, почёсывая голову, нерешительно подошёл к Марье. – Ты спасла всех нас, вот, – сконфуженно проговорил он, глядя на улыбающуюся ему русалку. – Я тоже буду ждать тебя и Светозара.

– Мы все будем ждать тебя, – к йарям, русалке и Дрефу подошёл маленький Ватан.

– Спасибо, юные ведаи, – сердечно ответила Марья.

– И я буду ждать тебя, – пробасил, подойдя, Лый. – Тебя и сына Леса.

Марья, улыбнувшись, положила руку на сердце и поклонилась лешему.

– Песнь о тебе будет звучать в Лесу вечно, дочь Леса. – Миродрева, поднявшись, тоже подошла к Марье. – Да прибудет с тобой Индрик.

– Вилы тоже будут петь о тебе, Марья, – та, что Тьмой спасла Свет, – мягко сказала Светолика, и русалка обернулась к крылатой виле, сидящей на бревне. – Ты никогда не покинешь сердца Леса, ибо ты дочь его.

Марья поклонилась виле и, обведя собравшихся взглядом (даже в холодном взоре сурового Йергала Марья почувствовала участие), проговорила:

– Спасибо вам, дети Леса. Пусть вас ведёт Лес и его Песнь. Да прибудет с вами Индрик.

– Да прибудет с тобой Индрик, дочь Леса, – единодушно сказали лешие, вилы и берегини – всё войско леса ответило Марье, и эхо голосов прокатилось по бескрайней Тайге.

– Пора. – Дреф, посмотрев на Марью, направился к открывшимся подле костра вратам. Русалка последовала за полевиком, Чёрный Дрозд полетел следом.

Белый Филин, круживший вокруг врат, взмахнул крыльями и пролетел во врата, Дрозд устремился за ним. На заворожённую тропу ступил Дреф, за ним – Марья, и врата, вспыхнули ослепительным светом.

Когда свет померк, врата исчезли: лешие видели лишь следы на снегу, что обрывались в сердце поляны.

– Да прибудет с вами Индрик, – прошептала Иванка, смотря на то место, где только что были Дреф и Марья.

– Да ведёт вас Лес и его Песнь, – хмуро кивнул Лый.

* * *

Врата позади закрылись, и Марья обернулась к Дрефу, что ждал её на серебряной тропе, убегающей сквозь тёмный лес.

– Путь наш близок, – обратился к русалке Дреф, когда они двинулись по мерцающей дороге; Филин и Дрозд летели впереди, освещая путь – холодный свет от взмахов крыльев птиц разбегался по лапам массивных елей, смыкавшихся над головой. Непроходимый лес, терявшийся во тьме, казался живым – он будто наблюдал за путниками в звенящей тишине. – Я наворожил короткую дорогу, что ведёт прямо к Топи, – тихие слова князя Йолка прорезали густую тишь Царствия Индрика.

Марья кивнула.

– Теперь можешь поведать о своих страхах. – Дреф посмотрел на Марью. Русалка стала ещё прозрачнее – она, опираясь на тояг, будто дух плыла по тропе.

– Я боюсь, что Топь не примет меня, – видишь, князь, какая я стала? – Марья показала на себя. – Боюсь, что не отпустит Светозара…

– На всё воля Леса, – сказал полевик, продолжая идти.

Серебристая дорожка, петляя, терялась во мраке древнего бора.

– Князь, ты говоришь так, будто мы не имеем воли, – нахмурилась Марья.

– Конечно, имеем, – улыбнулся Дреф. – Но не всё решается одной лишь нашей волей – пряжа богини Судьбы соткана из множества Нитей, каждая из которых – чья-то жизнь. Мы, жители Света, – и люди, и дети Леса, и даже Боги – ткём одно полотно. Порвётся одна Нить – нарушится узор; спутается пара Нитей – и полотно не будет ткаться, пока узел не развяжется. Ты спасла Лес, но потеряла много сил, и никто, кроме Леса, не ведает, сможешь ли ты спасти Светозара.

– Твои, княже, речи мудрёны, – покачала головой русалка.

– Быть может, – пожал плечами Дреф. – Быть может…

Филин и Дрозд летели впереди, и взмахи их крыльев освещали похожую на духа русалку и маленького лешего.

Марья и Дреф держали путь молча, и Лес Индрика оберегал их холодной тишиной и туманом. Марья не ведала, сколько они с Дрефом шли, пока туман не расступился перед мощными столбами врат, стоящих по обеим сторонам заворожённой тропы. Поросшие светящимися грибами и мхом брёвна покрывали руны, пространство между столбами искрилось кружевом ворожбы.

Подле врат Дреф остановился, Марья – тоже. Филин и Дрозд кружили над русалкой и лешим, освещая их холодным сиянием. Тёмный лес, обступивший врата, насторожился; тишина – сгустилась. Полевик обернулся к Марье:

– За вратами – Чёрное Озеро и Живой Терем, – князь внимательно смотрел на Марью. Седая шёрстка лешего легонько блестела; жёлтые глаза смотрели на русалку с искренним участием. – Дальше я не смогу помогать тебе.

– Ты и так мне очень помог, князь леших, – положила на сердце руку Марья. – Да прибудет с тобой Индрик, Лес и его Песнь.

– Да прибудет Индрик и с тобой, дочь Леса, – кивнул полевик и зашептал.

Шёпот был низким, мягким, словно мох, и бархатным; Слово Дрефа поднялось с серебряной тропы зелёной вязью и, воспарив к вратам, оплело сверкающую между столбов ворожбу, что под его силой распалась мерцающими искрами и вместе со Словом Дрефа опала, открыв взору вечерний зимний лес, посреди которого лежало незамерзающее тёмное озеро – гладкое как зеркало. В стеклянной воде отражалось низкое, затянутое тучами небо; посреди водоёма стояла на кольях трухлявая заросшая изба, и её оконце горело багрянцем.

– Там кто-то есть, – опешила Марья. Русалка, шагнув к вратам ближе, положила руку на столб, но так и не решилась пройти.

– Да, – нахмурился Дреф. – Но из Царствия Индрика нельзя учуять – кто.

– Я знаю, – кивнула Марья. – Кто бы там ни был, я пойду, – русалка шагнула во врата, но Дреф остановил её, дотронувшись до руки. Марья обернулась.

– Пусть всё будет так, как и суждено, – тихо сказал князь, и русалка кивнула. – Даже если и иначе, – опустил украшенные кисточками уши Дреф, и Марья, грустно улыбнувшись, прошла во врата. Дрозд пролетел следом.

– Да прибудет с тобой Индрик, дочь Леса, – прошептал Дреф, когда врата закрылись за Марьей и исчезли: перед полевиком вновь серебрилась тропинка, убегая во тьму непроглядного леса.

Белый Филин полетел над тропой, и князь медленно пошёл следом за своим проводником – теперь путь вёл его в Йолк.

* * *

Северная Тайга встретила Марью трескучим морозом: сизый вечер застыл в холоде; высокий лес, дыша хвойной свежестью, окружал Чёрное Озеро неприступной стеной; плотный снег устилал берег. Марья огляделась: следов, ведущих к водоёму, не было – значит, тот, кто теперь обитает в тереме, пришёл к Топи давно.

Опираясь на тояг, Марья двинулась к озеру, Чёрный Дрозд полетел следом. Русалка почти не оставляла следов – такой она сделалась лёгкой. Слабость и усталость кружили голову.

Дойдя до тёмной воды, Марья, вздохнув, опустилась перед ней на колени. Русалка не чувствовала холода снега – мир казался ей далёким. Дрозд летал рядом.

Марья посмотрела на своё отражение в озере: даже огненные волосы стали прозрачными, и сквозь них она видела низкое небо.

Вода налилась тьмой, и отражение померкло: теперь взору Марьи предстала чернота. Тьма сгустилась ещё, и русалке почудилось, будто она сидит на краю бездонной пропасти, а не у воды. Но наваждение прошло, когда сквозь мрак проступил мертвенно-серый лик с безглазыми очами.

– Не по душе пришлась свобода? – сипло пробулькала Топь, и вода подёрнулась рябью.

– Я пришла стать Хозяйкой твоей, – ответила Марья и коснулась воды. – Освободи Светозара и возьми меня.

Но Топь не протянула руки в ответ.

– Как много последнее время мне приносят Даров, – задумчиво произнесла Топь, и Марья нахмурилась. – Ко мне уже пришла Хозяйка, да и Светозар, насколько я поняла, не прочь остаться у меня.

– Как? – опешила Марья, продолжая держать руку в воде. – Ты кого-то утопила?

– Как же ты плохо обо мне думаешь! – возмутилась Топь, и вода помутнела. – Та дева ко мне сама пришла, мне самое дорогое принесла – свой обет и послушание. А бо́льшего и не надобно для того, чтобы стать моей Хозяйкой.

– Коли ты нашла ещё одну глупую девку вроде меня – не страшно, поделом ей, – ответила Марья. – Светозара тогда отпусти!

– Да я его уже и не держу, Светозар свободным стал давно, – сипло засмеялась Топь, и вода вновь открыла её безобразный лик. – Ему самому у меня по нраву пришлось: делать ничего не надо, спи, басни девиц слушай да лобызайся с ними. А он – красавец, у твоих сестриц в почёте.

Марья устало покачала головой: если русалка ещё могла поверить в то, что на Свете нашлась девка, что, как и она сама, ум Сварогу отдала, то Светозар…

– Покажи. – Марья нагнулась и сильнее вытянула руку, стремясь достать до Топи. – Покажи мне Светозара. Если он свободен, я заберу его.

Топь хмуро посмотрела на Марью и наконец взяла её за руку.

– Хорошо, – прошелестела. – Только без его согласия ты его не заберёшь.

Марья не успела ответить: невероятная сила потянула её в воду, холодный мрак заполнил мир, и свет померк. Русалка чувствовала, как Топь увлекает её всё глубже и глубже: вода текла холодной тьмой, закручивала и несла; когтистые пальцы Топи больно сжимали руку… но вдруг хватка Топи ослабла. Тьма остановила своё движение и стала медленно рассеиваться, открывая взору тускло мерцающие водоросли, что, мерно колыхаясь, освещали воду.

На мощных валунах и древних окаменелых брёвнах сидели в белом трауре русалки: их чёрные очи наполнял мрак, серебряные волосы расплывались по воде, и в них плавали рыбы. А на дне подле дев расположился Светозар и, смеясь, о чём-то с ними говорил. Светозара не удерживали ни путы, ни водоросли – сварогин сидел свободно.

– О, к нам гостья пожаловала! – Одна из русалок кивнула Марье, и все собравшиеся посмотрели на неё.

Марья не ответила: она медленно шла к Светозару, который хмуро, даже враждебно – как и русалки – смотрел на явившуюся из Света.

– Быстро же тебе в Свету наскучило. Особенно после того, как ты осталась там одна, а все твои сестрицы, коих ты обратила к Свету, во Врата прошли, – заметила другая русалка, и её поддержали холодным смехом. Усмехнулся даже Светозар.

– Я пришла за тобой, Светозар, как и обещала. – Марья не ответила на усмешки. Русалка, дойдя до сварогина, опустилась на колени подле него. Светозар же смерил полупрозрачную русалку холодным взглядом – он не узнал Марью.

– К Тьме легко привыкнуть, да, молодец? – Марья положила руку на плечо Светозара, но он убрал её.

– Ты ему зубы не заговаривай! – одна из русалок, встав с камня, подошла к Светозару и, опустившись рядом, обняла его. Светозар накрыл ладонями руки русалки, и та его поцеловала. – Уходи, откуда пришла, – ощетинилась русалка.

– Да, легко… – прошептала Марья, не отвечая обнявшей Светозара деве. – Даже слишком, – русалка немного помолчала и, посмотрев в янтарные глаза сварогина, громко сказала: – Я спасла Лес, Светозар. – От этих слов Марьи Светозар нахмурился, а обнявшая его дева зашипела. Но Марья, увидев, что дух Светозара ответил ей, продолжила: – Я затушила огонь, Светозар. – От этих слов юноша нахмурился ещё больше, и русалка ещё крепче обняла Светозара. – Я собрала навий, и мы потушили пламя Хорохая, – продолжила Марья, тая. – И… и теперь я умираю. Силы покидают меня, – русалка коснулась рукой щеки Светозара. – Но я, как обещала, пришла за тобой, добрый молодец.

Но Светозар не ощутил касания Марьи, что, опустившись на дно за Топью, лишилась почти всех сил. Светозар видел лишь неясный призрак – сварогину казалось, будто сама вода обращается к нему, будто Топь вновь насылает сон… Но слова, что молвила вода, щемили сердце.

– Не слушай, – шептала Светозару русалка, обнимавшая его. – Это вновь видения тебя во Тьму зовут. Разве ты не хочешь слушать сказку дальше?

– Сказку? – тихо переспросил юноша, взглянув на обнимавшую его деву: чёрные бездонные глаза на мраморном лице пленяли.

– Да, сказку, – кивнула русалка, и её серебряные волосы расплылись по воде. – О Князе Морском и подводных городах! О Девятом небе и о Вратах! О том, как пройти по Дороге Жизни! О мире Той Стороны! Ты же говорил, что хочешь эти чудеса увидеть! Не забывай о том, ведь ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную.

– Хочу увидеть, – кивнул Светозар, и руки обняли его ещё крепче. – Буду защищать.

– Светозар, я спасла Лес, – вновь прошептала вода и коснулась его. – Ты свободен, Светозар. Огонь Хорохая потушен.

Грудь вновь сдавило сердечной болью, память вспыхнула золотым светом, и Светозар сбросил с себя обнимавшую русалку.

– Светозар, – разочарованно ахнула дева, – а как же сказка про Князя Морского Ния…

– Потом расскажешь, – огрызнулся Светозар и обратился к воде: – Кто ты? Я плохо тебя вижу.

– Я – Марья, дочь Леса, – ответила вода, и Светозар различил едва видимый девичий силуэт напротив. Марья, дочь Леса… Имя казалось сварогину знакомым.

– Кто ты? – тихо спросил он.

– Русалка, – прошелестело. – Но если ты не помнишь меня, то, наверное, помнишь Иванку. Айула. Ватана и Явиха. Лыя. А князя Дрефа помнишь?

– Помню, – неожиданно для себя проговорил сварогин, и все русалки метнулись к нему.

– Не отпустим! – шипели водяные девы. – Не помнишь! Ты не помнишь ничего!

На мгновение разум вновь затмила Тьма, но Светозар отогнал её. Будто сквозь пелену сварогин видел неясные образы лесного города с удивительными теремами, что располагались прямо на деревьях. В сердце того города находилась невероятных размеров раскидистая сосна… Видел мохнатых жителей, одетых в вывороченные шкуры или одеяния из мха-веретенника. Мох. Одежда йарей. Йари – ученики князя Дрефа. Йолк! Он вспомнил!

Светозар вспомнил не только леших – сварогин вспомнил Волыньку и родных; отца Тихона и матушку Аграфену, старшего брата Ивана…

Вспомнил всё, ради чего ступил во Тьму. И эти воспоминания наполнили его силой.

Почуяв сие, русалки ещё сильнее набросились на Светозара, но он, резко поднявшись, отогнал навий движением руки, и русалки не посмели перечить ему.

– Марья, – оглянулся Светозар. – Я вспомнил! – чувства переполняли юношу: она вернулась за ним! Русалка исполнила своё Слово! – Марья, где ты?

– Здесь, – послышалось рядом, и Светозар обернулся на тихий голос. Он увидел прозрачную, как лёгкий туман, стройную девушку с рыжими волосами, что стояла рядом. – Да, это я, – кивнула Марья, положив на сердце руку. – Я пришла за тобой. – Она протянула Светозару ладонь.

Сварогин взял руку Марьи, но ощутил лишь холодную воду – даже русалки Топи казались более живыми, чем Марья.

– Что с тобой? – удивился Светозар.

– Ничего, – грустно улыбнулась дева. – Я не могу быть русалкой на дне. Я пришла за тобой своим духом, – обманула Марья, зная, что, если откроет Светозару правду, он не последует за ней.

– Тогда пора возвращаться в Свет, – кивнул Светозар Марье и взял её другую ладонь.

– Ты не посмеешь! – зашипели русалки, но Светозар не внял им. Он, как и Марья, закрыл глаза и, вторя ледяному шёпоту своей спасительницы, повторял Слова за нею, и его Слова мерцали во тьме золотом. Русалки пытались наброситься на Светозара и Марью, но ворожба сварогина, окружив его самого и Марью плотным кружевом, не позволила им.

Светозар ощутил, как мощная сила потянула его вверх, вода становилась всё темнее и холоднее, она текла стремительным потоком, окружала его, но была не в силах порвать ворожбу. Вода пыталась остановить его, разливалась тьмой, казалась вечной… И когда холод сделался совсем невыносимым, вода наконец расступилась, и Светозар жадно вдохнул воздух и открыл глаза.

Он лежал на берегу Чёрного Озера; рядом с ним на снегу – тояг, подле которого сидел Чёрный Дрозд и, наклонив голову набок, внимательно смотрел на Светозара. Сгущался синий вечер; низкие облака, казалось, вот-вот лягут на острые вершины обступившего перелесья бора.

– Марья? – Сварогин сел и оглянулся, но русалки не было. На берегу озера, посреди которого стояла изба на кольях, находился он один. – Марья! – повторил Светозар и встал.

Его одежда была удивительным образом суха. Хоть плащ из мха-веретенника и грел лучше тулупа, таёжный мороз пробирал до костей, но сварогин не чувствовал холода.

– Марья! – что было мочи позвал Светозар, но ему ответило лишь глухое эхо.

– Что раскричался, – раздался из воды сиплый голос, и Светозар, подойдя к озеру, посмотрел в воду: Топь, скалясь, взирала на него пустыми глазницами. – Померла твоя Марья, когда тебя спасала. От неё даже духа не осталось!

– Как померла? – не поверил услышанному Светозар.

– Как и все – её душа улетела в Ирий, – пробулькала Топь. – Если бы она не стала тебя из озера вытаскивать – жила бы вместе с сестрицами. А так – её воля. Она давно умереть хотела – даже в огонь по своей воле ступила. А я уже и не против – у меня теперь новая Хозяйка есть! – захихикала Топь, и её лик, растёкшись маслянистым пятном, растворился в воде.

Светозар смотрел в тёмную воду, в которой вновь отражалось небо, и не мог вымолвить и слова. Тоска не тёмная, а светлая наполняла душу. Глаза защипало, и Светозар опустился на снег. Дрозд, чирикнув, подлетел к нему.

– Не замёрзну я, не переживай, теперь никогда не замёрзну… Ведь я столько раз умирал, – усмехнулся сын Леса, вытер глаза и посмотрел на своего помощника, что сидел на снегу рядом. Светозар протянул птице руку, и Дрозд вспорхнул в его ладонь. – Даже в самом тёмном служителе Мора есть искра Света, которую возможно разжечь. Марья… пусть примет её дух Светоч, – прошептал юноша Дрозду, и птица пропела в ответ. – Простимся с ней, – споём ей Песнь, – согласился Светозар и тихо запел:

Птицы из Ирия, птицы Иные,

Летите за Марьей, что свой Свет отдала.

Птицы из Ирия, птицы златые,

Летите за той, что из Тьмы к нам пришла.

Летите за той, что стала дочерью Леса,

За той, что мир наш спасла.

Летите за той, что из мёртвых воскресла,

За той, что так тихо ушла.

Птицы из Ирия, птицы Иные,

Летите за Марьей, что свой Свет отдала.

Птицы из Ирия, птицы златые,

Летите за той, что из Тьмы к нам пришла.

Светозар умолк, и Дрозд не пел. Вечер над озером сгущался тишиной, окутывая туманом покосившейся терем, стоявший в сердце болота.

– Лес будет петь о тебе вечно, Марья, – прошептал Светозар. Несмотря на свежесть воздуха, дышалось тяжело.

Дрозд, вспорхнув с ладони, чирикнул.

– Ты прав, пора, – вздохнул Светозар. Сварогин ещё немного посидел, хмуро глядя на озеро, и встал. Подошёл к тоягу и поднял его. – Пора продолжать путь. – Но не успел сын Леса сделать и шага, как терем, стоявший в центре озера, ожил: изба, скрежеща, двинулась.

Только сейчас Светозар заметил, что не на кольях стоял старый терем, а на ногах – жилистых, покрытых тиной и мхом. Белёсая кожа свисала с ног лохмотьями, как и паутина, что оплела странные ветви, больше похожие на верёвки, соединяющие ноги. Сама изба была из чёрного прогнившего дерева, только маленькое оконце горело багрянцем. Светозар нахмурился: страха не было, он чуял ворожбу.

Скрепя и стоная, Живой Терем шёл к нему, но Светозар не ступил назад. Изба остановилась у самого берега и повернулась крыльцом. Отворилась скрипучая дверь, и на порог вышла девушка. Невысокая и хрупкая, в простом платье волхвы, только венчика на голове не было. Красивая и статная. В руке держала свечу – в сиянии огня волосы девы горели золотом. Волхва наклонила голову набок и внимательно посмотрела на Светозара.

– Ты – мёртвый, которому я должна помочь? – спросила она мягко.

Глава 11. Среди холода морей

Царство вечной ночи осталось позади – миром овладел короткий день – стальной и холодный. Шли дни, вечерело быстро; море то строптиво бушевало, то затихало под светом звёзд или низкими облаками. Иногда непогода отступала, и тёмный небосвод озаряло далёкое едва видимое солнце.

Горыч плыл перед «Благосветом» и двумя кораблями, оставшимися от флотилии Власо-Змая, освобождая дорогу судам среди опасных льдов.

Злата, скучая, сидела за столом и смотрела в окно своих корабельных покоев: стоял хмурый день, и наливные облака ложились на испещрённое льдинами море.

– Принести вам обед? – спросила царевну Оленья, и Злата невольно вздрогнула – она забыла о своей заворожённой рыжеволосой прислужнице.

– Нет, – продолжая смотреть в окно, ответила Злата. – Можешь идти.

Оленья поклонилась и вышла – Злата услышала скрип затворяемой двери и тяжело вздохнула. Неясное гнетущее чувство холодило душу царевны, когда она оставалась одна, и, как бы Злата ни старалась, у неё не получалось отогнать его. Только рядом с отцом царевна чувствовала уверенность и спокойствие, только рядом с Драгославом Злата не сомневалась в выбранном пути и в том, что она прошла испытание Богов. Рядом с отцом царевна была готова на всё, даже на битву в Солнцеграде. Но стоило побыть в одиночестве, как спокойствие таяло под гнётом сомнений и страхов.

И сейчас Злату одолевала тянущая, беспросветная, как зимнее море за окном, тоска. Тоска шептала грустью и безысходностью, она тихо молвила о том, что уже ничего не изменить.

Злата нахмурилась – жгучее чувство всё больше одолевало её, – даже воздух сделался холодным. Царевна плотнее запахнула накинутую на плечи шерстяную шаль.

– Всё томишься да страдаешь, – прошелестело позади, и Злата, вздрогнув, обернулась: в полумраке белели очи Полоза, проступая из сгустившегося в её центре мрака. Увидев Змия, Злата выпрямилась, расправила плечи и, подавив невольный страх, что пленил дух со всяким явлением Повелителя, внимательно посмотрела на Бога. – Вот, теперь я вижу свою достойную Наместницу, – мягко говорил Полоз, становясь всё более осязаемым.

Злата продолжала молча смотреть на Владыку Вод: Полоз, обретя человеческий облик, подошёл к ней ближе.

– Неужели не рада мне? – наигранно удивился Змий.

– Я удивлена вашему явлению, – постаралась сделать спокойным голос царевна. – Я освободила отца, битва за Сваргорею – впереди. Чем вызвано ваше беспокойство?

– Беспокойство? – усмехнулся Полоз и, пристально глядя в глаза царевне, произнёс: – Я спокоен – мы на верном пути. Однако… – Взгляд Змия потемнел, Полоз шагнул к царевне ближе, и Злата невольно отпрянула. – Однако… – вкрадчиво повторил Владыка Вод, – в твоей душе я вижу смятение, моя юная Наместница. Вижу страх. – Полоз подошёл ещё ближе и наклонился к сидящей царевне. В пепельном свете зимнего дня Змий казался ещё более устрашающим. Злата перевела дух, шепча про себя Слова, – она всеми силами прятала от Повелителя страх. – Вижу страх… – сипло повторил Полоз, и его дыхание сковало льдом. – Запомни, царевна, тебе бояться нечего, пока с тобой я. Пока ты слушаешься меня, – слова Полоза заполнили собой всю горницу, а сам он, обратившись во мрак, окружил замершую Злату. – Пока ты исполняешь свою клятву. Никогда не забывай, что ты дала мне Слово и поклялась своей душой в верности.

Мрак растаял, холод отступил, и серый дневной свет вновь разливался по покоям. Свеча на столе дрожала. Злата, тяжело дыша, облокотилась о стол – как бы царевна ни старалась успокоиться, сердце бешено стучало.

Стук в дверь испугал Злату, и царевна, с трудом совладав с собой, позволила стучащему войти.

– Князь Бронимир желает говорить с вами, – поклонилась Оленья, и Злата с облегчением вздохнула – видеть отца после явления Полоза ей не хотелось.

– Пригласи, – кивнула Злата.

В покои прошёл Бронимир, и Оленья покинула царевну и князя.

– Ваше высочество, – князь поклонился Злате, и царевна кивнула в ответ.

– Что-то случилось, князь? – нахмурилась Злата. С тех пор как Драгослав вернулся в Свет, Бронимир к царевне не приходил, поэтому его визит сразу после явления Полоза ещё больше встревожил Злату.

– Слава Богам – ничего, – ответил Бронимир распрямившись и внимательно посмотрел на Злату: царевна была неестественно бледна и встревожена, если не напугана. Бронимир видел Злату в таком состоянии лишь однажды – после воскрешения её отца. Но князь не стал спрашивать об этом Злату – её норов был известен Бронимиру хорошо. – Благодаря вашему великому отцу и нашему Покровителю Полозу, плавание нынче спокойное.

Злата, продолжая хмуро смотреть на Бронимира, кивнула.

– Тогда что привело вас ко мне? – спросила она. Царевна чувствовала, что князь осторожен, и это казалось ей подозрительным.

– Я хотел справиться о вашем самочувствии, – искренне ответил Бронимир, и Злата удивлённо посмотрела на него – она не ожидала от князя подобного.

– После спасения отца я чувствую себя отлично, – сказала царевна.

– Позволите? – спросил Бронимир, указав на стул.

– Конечно, – кивнула Злата, всё ещё не понимая, зачем пришёл князь, – царевна ждала подвоха.

Бронимир поклонился и сел.

– С тех пор как вы спасли своего отца, мы даже не разговаривали, – князь серьёзно посмотрел на Злату.

– Значит, в том не было необходимости, – пожала плечами царевна. – Плавание, как вы сами сказали, спокойное, нам ничего не угрожает, силы ко мне вернулись давно.

– Я рад это слышать, – ответил Бронимир, улыбнувшись. – Но впереди нас ждёт суровое время, – продолжал князь, и Злата нахмурилась. – Я хочу сказать, что вы можете рассчитывать на меня во всём. – Бронимир положил на сердце руку.

– Конечно, могу, вы ведь поклялись мне в верности, – вздёрнула подбородок Злата, и взгляд Бронимира потемнел. – Я не забыла вашу клятву, князь. И никогда не забуду.

– Я пришёл к вам не о клятве толковать, – разочарованно сказал Бронимир и, помолчав, поднялся. – Прошу прощения, если помешал. – Князь поклонился и направился к двери.

– Я знаю, – неожиданно для себя самой проронила Злата, и Бронимир, остановившись, обернулся. Холодный свет, лившийся из окна, выхватывал из полумрака фигуру князя, делая его похожим на каменную скульптуру. – Я знаю. – Злата с трудом подбирала слова: странное волнение, прежде не знакомое, охватило её. – Но мне очень сложно… мне сложно говорить иначе.

Бронимир кивнул.

– Не нужно отталкивать от себя всех, Злата, – сказал князь. – Как бы вам сложно ни было, но не все вокруг – враги. Особенно сейчас.

Злата заставила себя кивнуть.

– Когда я зашёл к вам, вы были чем-то обеспокоены, – произнёс Бронимир и подошёл к царевне ближе. Злата жестом пригласила его сесть напротив, и князь опустился на стул. – Что вас так тревожит, царевна?

– Грядущая война, – тихо ответила Злата.

– Вы опять говорите неправду, – вздохнул Бронимир, и взгляд царевны похолодел. Но князь решился продолжить: – Что тревожит вас?

Злата хмуро смотрела на Бронимира, она читала его мысли – князь был искренен, он действительно беспокоился о ней. Ничего не замышлял и не носил в сердце ни злость, ни прошлые обиды. И это было странно.

– Меня беспокоит то, что грядущее покрыто мраком, – продолжала настаивать на своём Злата.

– Грядущее всегда покрыто мраком, – согласился Бронимир. Князь чувствовал, что Злата скрывает истинную причину своих печалей, но не стал больше настаивать – значит, время искренних речей ещё не пришло. – Даже Богам, думаю, неведомо, какой узор соткёт Макошь.

– Но тот узор, который нынче создаёт Богиня, окутан тьмой, и его совсем не разглядеть, – покачала головой Злата. – Если бы вам, княже, была знакома сила Велеса, вы бы поняли меня.

– Не обязательно уметь ворожить, чтобы чувствовать будущее, – ответил Бронимир. – Я понимаю, о чём вы говорите. И тоже этого страшусь. Мы ведь даже не знаем, куда вернёмся, – на северную землю или уже в страну этих колосаев.

Злата внимательно смотрела на князя, читая его: она ведала, что Бронимир не поверил в истинную причину её тоски, но видела она и то, что князь добровольно отступил.

– Мой отец изгонит этих колосаев к Мору, – ответила Злата. – А затем вернёт себе престол. Даже если для этого придётся пролить кровь нашего народа, – в голосе царевны звучала ледяная сталь.

– Понимаю, – согласился Бронимир, но Злата не сводила с него пристального взора. – Но сейчас я хотел бы не о войне толковать.

– А о чём? – хмуро спросила царевна.

– Разве вы никогда ни с кем не разговаривали просто так? – удивился князь.

– Никогда, – покачала головой Злата. – Марфа и Оленья – мои слуги, я с ними не общаюсь. В Свагоборе пустых речей не приветствуют, а в Солнцеграде говорить было не с кем, – пожала плечами царевна. – Только не надо жалости! – вспыхнула Злата, уловив во взгляде Бронимира это чувство.

– А её и нет, – ответил Бронимир. – Да и не о том я хочу говорить.

Сбитая с толку Злата непонимающе смотрела на Бронимира, который впервые улыбнулся ей с такой теплотой.

– Знаете, царевна, мой дед любил собирать сказки, – произнёс князь и, увидев, как от удивления изменилось лицо царевны, рассмеялся. – Да, я хочу поговорить о сказках. Вы позволите? – спросил он.

Перемены в Бронимире были настолько невероятными, но при том искренними, что Злата не знала, что ответить.

– О сказках? – переспросила царевна.

– Да, – кивнул князь. Бронимир не стал говорить о родительских сказках, дабы не вгонять Злату в тоску. – Мой дед – великий князь Власова острова – имел необычное увлечение. Он собирал сказки. Ездил по сёлам, стариков расспрашивал, а потом все их истории записывал.

– Сам князь ездил говорить с простолюдинами? – не поверила услышанному царевна.

– Да, – пожал плечами Бронимир. – И вы себе даже представить не можете, какие порой удивительные истории они ему рассказывали.

– Да, наверное, не могу, – усмехнулась царевна. – Вот же диво – князь по сёлам ездит да о былях толкует!

– Согласен, диво, – кивнул Бронимир. – И эти самые сказки дед собирал в книги, которые я читал.

– И вам было интересно? – не верила Злата.

– Да, – кивнул Бронимир. Князь, довольный тем, что ему удалось хоть немного развеселить царевну, откинулся на спинку стула и, наклонив голову набок, сказал: – Я могу рассказать вам сказку. Если хотите, конечно.

– Хочу, – согласилась Злата и, положив руки на стол, с интересом посмотрела на Бронимира.

– Тогда слушайте, – улыбнулся князь. – Таких сказок, поверьте, вы ни в одной книге Свагобора не прочтёте.

* * *

Драгослав стоял на носу «Благосвета» и смотрел на бескрайнее море, что сливалось с небом на горизонте. Короткий зимний день уступал вечеру, и холодный сумрак опускался на мир. Ледяной ветер, что делал невыносимой работу поморов, был Бессмертному не страшен.

Но граница Океана Блуждающих Льдов грядёт ещё не скоро…

Кощей, закрыв глаза, тихо зашептал, и его Слово обожгло холодом даже лютый ветер Крайнего Севера; Слово Бессмертного едва видимой тьмой окружило корабли и устремилось к землям детей Сварога.

Не размыкая глаз, Драгослав видел весь Свет подобно Стрибожьему внуку[6]: он видел, как Злате явился Полоз и напугал её; видел, как к его дочери пришёл Бронимир и как Злата улыбалась, слушая князя, – видел всё, но не чувствовал ничего. Он летел дальше над студёным морем: пронёсся ветром над мощной украшенной пластинами хребта чёрной спиной Морского Царя Горыча, что прокладывал путь кораблям в суровом зимнем море; летел над рокочущими тёмными водами и белыми льдинами; парил среди солёных брызг и возносился к белым облакам, чтобы вместе со снегом достигнуть земли.

Он видел скованные суровой зимой Стольные Острова; покрытые скрипучим снегом и хрустальным льдом грандиозные мосты, что вели к величественному Солнцеграду; легендарные Врата с цветущим Краколистом, по обеим сторонам которых высились обелиски соколов-Рарогов. Кощей летел Духом над монументальной стеной столицы – его дыхание скрепляло льдом белый камень, а витязи Почётной Стражи, что несли неустанный дозор, пугались внезапного холода, пробирающего до костей болью, и молились Сварогу. Но Драгославу их страдания были не важны – он не радовался своей победе. Он жаждал бо́льшей мести.

Кощей духом вознёсся над Солнцеградом, облетел могучую статую Перуна-защитника и устремился к царскому терему – на столицу опустились мрак и холод, метель бесновалась.

Бессмертный дух влетел в теремной дворец – он жаждал увидеть того, кто виноват во всех его бедах, он искал Веслава. Но сколько бы Кощей ни летал по теремным палатам, царя он не видел. Странно… Веслав уже должен был вернуться с Зелёного острова после беседы с Нием.

Бессмертный незримой тенью кружил по царскому терему, пока не встретил Кудеяра – нового царя. Кудеяр, сидя за своим столом, поёжился от леденящего холода, заполнившего хоромы, но от дел не оторвался. Кощей облетел его ещё раз и, удостоверившись в том, что царскую власть Кудеяра он чует верно, покинул терем.

Ледяной гнев заполнил пустоту, что была вместо души у Кощея: всё повторялось! Этот юнец вновь удрал от него!

Бессмертный закружил в ледяном гневе: он летал по столице, искал Веслава на других Стольных Островах, устремлялся вместе с ветрами по морю, проносился над Зелёным островом, разрушенными Велейными островами, где Завид, капитан «Рослава», пытался выжить вместе с оставшимися после крушения Запада сварогинами, над ближайшими городами Большой Земли… и нигде не чуял бывшего царя.

Ледяной гнев сделался невыносимым, и Кощей открыл глаза: ночь сгустилась над морем бескрайней мглой – такой же бескрайней, как переполнявшая его злость. Если Боги Света вновь вмешались в дела людей, то… Драгослав покачал головой, со всей силой сжав кулаки, – на этот раз он одержит победу. Даже если этот трус Веслав вновь прячется в какой-нибудь тайге, где ему самое место.

* * *

Полоз, поговорив со Златой, вернулся в свои владения – глубокие воды океана. Он не стал отзывать Горыча, что плыл перед кораблями царевны, – Злата должна видеть его помощь даже тогда, когда она уже спасла своего отца.

От мыслей о бывшем слуге Змий со злостью рыкнул и опустился на коралловый трон. Хмуро оглядел бесцветное морское дно – там, где когда-то ждала своего часа армада мёртвых кораблей, теперь простиралась вода. Серо-синяя, бесцветная, наполненная мглой – свет почти не беспокоил её. Тьма. Полоза окружала лишь тьма.

Змий сжал кулаки, когда в толще воды показалась тень не то человека с рыбьим хвостом, не то рыбы с человеческим туловом. Полоз, устало покачав головой, рыкнул, и тень скрылась от его глаз. Треклятые Моровы нави, за которыми должен был следить Ний, были на свободе. Нет, как бы то ни было, Полоз не вернётся к унизительным обязанностям – не станет следить за тварями Неяви, подобно слуге. Он – сын Сварога, как и остальные Боги, а не слуга его! Он никогда не чувствовал отеческой любви… Его даже изгнали из Светомира! Ледяной гнев наполнил душу Владыки Вод – Полоз зарычал, и по морю прокатилась волнами буря, едва не потопив корабли.

Всему своё время, думал, успокаивая себя, Полоз. Если Драгославу нынче нет дела ни до чего, кроме своей мести, если ему нет дела даже до собственной дочери, то он, Змий, ведает, как верно использовать сие обстоятельство. Он ведает, как обратить гнев Кощея и его непокорность себе во благо. И в том ему поможет Злата – ведь её душа навеки связана с Полозом клятвой, что может быть разрушена только смертью царевны. Полоз улыбнулся своим мыслям: его поражение обернётся великой победой.

Довольный думами, Владыка Вод прошептал Слово, призывающее морских дев – Топей, что, обернувшись красавицами, явились к трону Повелителя. Девы, окружив Полоза, запели – их голоса звенели в морском безмолвии, и Полоз, подперев голову рукой, внимал им.

* * *

Миодраг ходил по своим корабельным покоям. Сверху доносились крики поморов, что очередной раз боролись со стихией, но это не тревожило волхва.

На душе у Миодрага было неспокойно – тёмное гнетущее чувство, разгадать природу которого он не мог, являлось всякий раз, стоило волхву задуматься о грядущем. Да и в огне-Сварожиче Полоз более не отвечал ему – глас Повелителя затих, несмотря на то что Горыч всё ещё помогал им, плывя перед флотилией. И это было крайне странно – ведь его, Полозов, Наместник спасён, и совсем скоро власть Повелителя утвердится на всей земле вместе с властью Драгослава. Но Миодраг не чувствовал силы Змия – волхву даже казалось, будто Полоз покинул их.

Волхв покачал седой головой, отгоняя греховные думы, – Владыка Вод не мог оставить их в такой час. Эти мысли – проявления слабости духа, который с годами всё больше чует студёный ветер от взмахов крыльев птиц Неяви.

Миодраг, глубоко вздохнув, остановился. Постоял, молясь, и, успокоившись, подошёл к огнивице, что горела лазурным пламенем перед маленьким капием Полоза, располагавшимся в красном углу. Сложил молитвенно руки и обратился к Повелителю.

Но ответом Миодрагу было безмолвие – глубокое и вечное, как море.

Глава 12. Сплетая кружево судьбы

Вель и Любомир следовали за Велижаном, который вёл их тайными тропами сквозь непроходимую тайгу: лес сделался совсем тёмным, день – серым, а холод – почти невыносимым. Суровый мороз трещал, сковывал дыхание и мешал идти.

Видя, что его спутники с трудом выдерживают норов зимы, Велижан часто останавливался и ворожил поляну, где Вель и Любомир грелись у костра. Древний волхв отгонял Словом и навий, что порой пытались наслать морок и сбить странников с пути: то песни пели, которым внимали молодые витязи, то являлись в облике прекрасных дев и манили Любомира и Веля.

– Дух вам укреплять надобно, – проскрипел Велижан, когда они вновь расположились у костра. – А то русалки вас едва не заворожили! – укоризненно покачал головой.

Золотой свет пламени отгонял чернильную ночь и разливался по массивным лапам вековых елей, смыкавшихся над головой; по коряжистым стволам, покрытым растрескавшейся корой; по снегу, что высокими сугробами лежал за наворожённой Велижаном поляной.

Вель плотнее запахнул плащ и, сев удобнее на сухом бревне, перевёл взгляд на Велижана, что, опершись на посох, внимательно смотрел на него и на Любомира.

– Но люди не могут противостоять русалкам, это все знают, – ответил Вель старцу, и волхв тихо усмехнулся.

– Вот из-за этого знания дети Сварога и не могут побороть навий, – сипло ответил волхв.

– Разве знания – причина? – удивился Любомир, и Велижан кивнул. – А как же русалочья ворожба?

– Ворожба может одолеть только того, кто внемлет ей, – проскрипел волхв и перехватил посох. – Если вы уверены в том, что спасенья нет, так оно и будет, – в этом сила тёмных Слов. Они пугают вас, заставляют отвернуться от Света своей Души и обратить взор к страхам – к Тьме. – Велижан немного помолчал – человеческая речь всё ещё была ему непривычна. – Но если страха нет, если ваша опора – Свет, вам не страшны ни русалки, ни упыри, ни нави, ни холод, ни война, ни болезнь. Ни даже смерть.

Любомир и Вель внимательно смотрели на старца.

– Смерть? – не поверив, переспросил Вель.

– Да, – кивнул Велижан, и ветки, торчащие из его спутанных волосах, качнулись. – Наш путь не кончается смертью, – мягко улыбнулся старик, и морщины на его лице сделались глубже – кожа стала походить на настоящую кору.

– Не знаю, как может быть не страшна смерть, – нахмурился Любомир. Воспоминания о брате наполняли холодом душу пуще всякой зимы. – И что может быть страшнее смерти, – добавил тихо.

– Её отсутствие, – прохрипел Велижан, и Любомир с недоверием на него посмотрел. – Я вижу, как печаль по младшему брату мучает твою душу. – Улыбка спала со старческого лица. – Но ты не виноват в случившемся – сие была пряжа Макоши.

– Вы ранее говорили, что Макошь ткёт узор Судьбы из нашего выбора, – нахмурился Любомир.

– Говорил и нынче так же скажу, – прохрипел волхв. – Вспомни, ведь тем вечером твой брат сам отправился на улицу против родительской воли – это его выбор привёл к печальному исходу, который Макошь вплела в узор вашей общей Судьбы.

– Ваши речи, Велижан, слишком… тяжелы. – Любомир совсем помрачнел. – Выходит, если бы Радислав…

Но старец поднял скрюченную руку, и сварогин умолк.

– То неведомо никому, даже самой Макоши-прядильщице, – покачал головой волхв. – Пытаться разглядеть возможный узор среди звучащей Песни Света – пустое дело, гиблое. Что спрядено – то спрядено, и не нужно путать те нити, что создают полотно грядущего.

– Если бы Мирослава не отправилась в Свагобор, я бы не пошёл на войну, и здесь меня бы не было. – Вель посмотрел на Велижана, который вновь мягко, по-отечески, улыбался.

– Не нужно ещё больше запутывать Нить своей Судьбы, – повторил волхв. – Когда-нибудь вы поймёте, о чём мы толковали. – Велижан немного помолчал, переводя дух. – А теперь не мешало бы приступить к трапезе. Затем вы отдохнёте – путь нам предстоит ещё долгий.

* * *

Светозар внимательно смотрел на девушку, что стояла в дверях Живого Терема – не так он представлял легендарную Ягу. Хотя девичий облик мог быть лишь ворожбой – сын Леса хорошо помнил русалочий морок.

– Ты – мёртвый, которому я должна помочь? – повторила дева мягко.

Свет золотой свечи, которую она держала в руках, отгонял синий сумрак зимнего вечера, сусальным золотом разливался по светлым распущенным волосам ворожеи и по белому трауру её одежд.

– Я умирал, – ответил Светозар. – Но благодаря Песне Леса я вновь в Свету, а жив или мёртв – судить не мне, а Лесу.

Девушка нахмурилась, наклонила голову набок, внимательно смотря на Светозара.

– Я не могу вспомнить, для кого набрала живой воды и мёртвой, – наконец произнесла, и сын Леса удивился её словам. – А ещё я что-то отдала… кому-то, – дева вздохнула и махнула рукой на дверь: – Проходи, будешь гостем моим. Скоро совсем стемнеет.

Но Светозар не спешил принимать приглашение – сказанное юной Ягой насторожило сына Леса – видимо, Топь обманом нашла себе новую Хозяйку.

– Может, ты выйдешь ко мне? – спросил Светозар, и Дрозд, круживший над сварогином, опустился на навершие тояга, отчего бубенцы бесшумно качнулись.

– Не могу – зима больно студёная, – произнесла дева. – Как звать тебя, гость мой?

– Лес нарёк меня Светозаром, – положил на сердце руку сварогин. Дум Яги он не слышал совсем – точно зачарована. – Тебя как величают?

– Мирославой, – улыбнулась волхва. – Мы так и будем у порога говорить? – удивилась. – Может, пройдёшь в избу? Не страшись – кроме меня в доме никого нет.

Вечер полнился холодной тьмой; лес, окружающий озеро, высился неприступной чёрной стеной – предложение тёмной волхвы виделось не таким уж обманом. Светозар взглянул на Дрозда – птица, наклонив голову, чирикнула. «Ладно, – подумал сварогин. – Раз даже Проводник согласен с Мирославой-Ягой, то последую я за Судьбой».

Светозар ступил с берега на воду – и не промок. Поднялся по скрипучим ступеням крыльца и поклонился Мирославе. Волхва, кивнув сварогину, повела его в сени: свеча в девичьих руках озаряла тёмные сырые половицы, что заупокойно скрипели под ногами, белёсые грибы и плесень; потолок терялся в казавшемся живым чёрном тумане. Мирослава дошла до покосившейся двери, отворила её и исчезла в кромешной тьме.

Светозар, медля, вновь обратил взор на Дрозда, сидевшего на тояге: птица пропела. Вздохнув, сварогин последовал за волхвой.

Когда за Светозаром закрылась дверь, непроглядный мрак подёрнулся дымкой: воздух переливался серебристыми узорами, походившими на блики воды. Среди тумана появлялись неясные фигуры, они танцевали, очаровывали и исчезали, подобно сну.

Но сын Леса не поддался мороку: Светозар, вспомнив о погибшей Марье, зашептал Слова, окружившие его золотым кружевом. Марья умерла, спасая его, не напрасно, думал сварогин, шепча всё сильнее – вязь его слов разгоралась ярче, и тьма отступала перед силой тёплого живого света.

Мрак, оседая, медленно таял, открывая величественные чертоги. Высокие резные колонны держали купольный свод; дрожащие свечи плыли по воздуху, освещая золотую роспись багряных стен и тяжёлый алый бархат, что закрывал окна. В сердце горницы бил обнесённый мраморной кладкой родник; на ступенях подле родника сидела Мирослава. Она разложила на полу скатерть с фруктами и вином.

– Проходи, будь гостем моим, – улыбалась волхва. – Отведай кушаний заморских. – Мирослава махнула рукой на яства.

– Не нужны мне твои кушанья, – строго ответил Светозар, и улыбка спала с девичьего лица. Сварогин, опираясь на тояг, на котором по-прежнему сидел Дрозд, шагнул к Мирославе ближе. – Ты обещала, что не будешь ворожить.

– Так я и не ворожила, – пожала плечами Мирослава, продолжая внимательно смотреть на юношу своими большими голубыми глазами. – Это всё терем, – развела руками. – Он – живой.

Дрозд согласно пропел, но Светозар с недоверием посмотрел на своего помощника: могут ли чары опутать и птичью душу?

– Ох, не верю я тебе, волхва, – покачал головой Светозар. – Однако благодаря твоей воле я здесь – даже после стольких уроков, вновь попался в путы морока! – сокрушался сварогин.

– Это не моя воля, – нараспев отвечала Мирослава. – Терем стоит на Чёрном Озере, в котором властвует Топь. А она никого не отпускает.

Светозар нахмурился: неужели морок, насланный Топью, всё ещё продолжается, а сам он по-прежнему находится на дне болота? Но Дрозд возмущённо пропел, и Светозар отогнал думы. Осторожно подошёл к Мирославе и опустился на ступени рядом с ней. В воздухе витал сладкий, пряный аромат.

– Хочешь, я вина тебе налью? – Мирослава протянула Светозару кубок, но юноша покачал головой.

– Я не пью хмельного – не убиваю дух, – проговорил. Светозар положил тояг рядом, и Дрозд перепорхнул на плечо сына Леса. – Кто ты? – спросил, внимательно глядя на волхву, которая поставила кубок обратно.

– Не знаю, – пожала плечами девушка и, взяв кусочек яблока, протянула его Светозару: – Это-то ты ешь?

– Я ничего не ем, – строго ответил Сварогин, не желая вкушать заговорённых яств иного мира со скатерти-самобранки. – И тебе не советую.

– Так и с голоду помереть можно, – удивилась Мирослава и положила яблоко в рот. – Без еды долго не протянешь.

– Что ты отдала Топи? – Светозар дотронулся до плеча Мирославы, и та невольно отпрянула. – Извини, – поправился сварогин. Мирослава кивнула. – Что ты отдала Топи? – повторил сын Леса.

– Ничего, – ответила Мирослава.

– Не может быть, – нахмурился Светозар. – Топь не пускает в терем без платы.

– А что Топь взяла у тебя, чтобы ты сюда прошёл? – поинтересовалась волхва.

– Жизнь, – ответил Светозар, и голубые глаза волхвы расширились от ужаса.

– Так ты и есть тот мёртвый… – пролепетала. – Странно… Ты красивый, я же видела тебя ужасным. И не в зелёной одежде, а в чёрном царском платье, расшитом серебром… На троне Сваргореи.

От признания Мирославы Светозару сделалось не по себе – сварогин вспомнил рассказы русалок об их новом Бессмертном повелителе, и о смерти его, заключённой в Иглу.

– И ты тоже мёртвая, раз Топь тебя пустила в свой терем, – сказал Светозар, надеясь, что сие поможет Мирославе вспомнить, как она попала к Топи.

Мирослава, вздрогнув, взглянула на своего гостя.

– Нет, – покачала головой. – Я не умирала.

– Тогда вспомни, что Топь у тебя забрала, чтобы пустить сюда?

Мирослава хмурилась: она не помнила ничего, кроме расписных чертогов Живого Терема – будто она провела здесь всю жизнь. Но нет… такого быть не может. Волхва распрямила спину, огляделась: пышное убранство было и чужим, и родным одновременно. Повернулась к звенящему роднику живой воды: вода искрилась в тёплом свете плывущих под потолком свечей… Живая вода… Мирослава опустила взгляд и посмотрела на борт мраморной кладки, которой был обложен родник, – на нём стояли две скляночки – белая – с мёртвой водой, данной Топью, и чёрная – с живой, что позволил ей взять родник… Вода, которая должна помочь мёртвому, как говорила Макошь в видении на празднике Солнца Медового…

Вспомнив о празднике, Мирослава резко встала, будто старалась поймать ускользающие воспоминания.

– Ты вспомнила? – спросил Светозар и поднялся следом. Дрозд вспорхнул с плеча сына Леса.

– Половец, – прошептала Мирослава, смотря сквозь сварогина. – Я была волхвой в Свагоборе Половца… Послушницей.

– Хорошо, – кивнул Светозар. – А как ты сюда попала?

– Макошь. – Мирослава изо всех сил старалась не потерять из виду видение, которое привело её сюда. – Богиня мне послала видение, в котором велела прийти к Топи.

– Ты уверена, что подобное видение тебе даровала Макошь? – не верил Светозар.

– Я видела сквозь серебряный узор Песни. – Мирослава наконец посмотрела в янтарные глаза Светозара, который невольно вздрогнул от упоминания Песни – неужели эта юная ворожея может внимать ей? – Да, – тихо продолжала Мирослава и шагнула к Светозару ближе. – Песнь мне открыла то видение… в Половце. Но это было потом, сначала был другой праздник – я весну закликала. Ох! – Мирослава схватилась за сердце: воспоминания о празднике Красной Весны затмили собой даже зачарованный терем. Она вспомнила! Вспомнила всё! О Боги!

Мирослава схватилась за голову и полными ужаса глазами посмотрела на Светозара.

– Ты вспомнила что-то ещё? – спросил сварогин.

– Какой сейчас месяц? – ответила вопросом на вопрос Мирослава.

– Если бы я знал, – усмехнулся Светозар. – Но, судя по зиме, либо конец корочуна[7], либо начало студеня[8].

– Ох! – всплеснула руками Мирослава. – Я сюда, кажется, осенью пришла…

– Да не так уж и много времени ты провела в мороке, – попытался успокоить Мирославу Светозар, но волхва покачала головой.

– Нет, нет, нет, – шептала Мирослава. – Мне надо спешить! Я должна спасти Сваргорею!

– Что ты должна? – переспросил, опешив, Светозар.

Мирослава же, глядя на Светозара безумными глазами, запустила руки в свои золотые волосы.

– Я должна спасти весь белый Свет, – причитала волхва, пятясь. – Надо спешить, надо исполнить волю Богини!

– Подожди-подожди. – Светозар шагнул к Мирославе и взял её за плечи. Волхва затравленно смотрела на сына Леса, в её голубых глазах блуждало безумие. – Успокойся.

– Как мне успокоиться?! – волновалась Мирослава. – Я – великая ворожея – попалась в путы морока! Великий Сварог! Мудрый Велес! Я могу говорить с реками и травами, внимать серебряной Песне, я могу велеть Песне давать мне лики других людей, и меня видят тем, кем я пожелаю! Мне Чёрный Ворон помогает, а Боги являются с велениями! – тараторила Мирослава. – Я – великая ворожея! Никто не посмеет сомневаться в моём даре или смеяться надо мной! Вся Еловая будет говорить обо мне! Я спасу Сваргорею, и обо мне будут слагать легенды!

– Я не смеюсь над тобой и не сомневаюсь в твоём даре. – Светозар с трудом прервал речь Мирославы, которая всё так же дико взирала на него. – Ты – великая ворожея, – кивнул сварогин, понимая, что с безумством нужно обходиться как можно мягче. Мирослава, не отнимая рук от головы, кивнула. – Но как ты спасёшь Свет, если находишься здесь – в плену у Топи, на другой стороне?

– Надо уходить, – прошептала Мирослава и опустила наконец руки.

Светозар кивнул.

– Чтобы уйти, ты должна вспомнить, что отдала Топи, – сказал сварогин и отпустил плечи волхвы.

Чёрный Дрозд кружил над молодыми людьми.

Мирослава, хмуро смотря на Светозара, дотронулась руками до головы, тоненькими пальчиками пробежалась по спутанным золотым волосам. Чего-то не хватало… Что-то с волосами было не так, но она никак не могла понять, что именно.

– У тебя нет венчика послушницы. – Светозар внимательно следил за бегающими руками Мирославы.

– Точно! – ахнула волхва и прикрыла руками рот. – Я отдала Топи то, что дороже всего, – свой обет послушницы!

– Отдав Топи свой обет, ты стала служить ей, – покачал головой Светозар. – И как же ты решилась на подобное?

– Разве это слишком великая плата для спасения всего Света? – нахмурилась Мирослава.

– Но ты отдала свой обет Топи, а не Свету, и теперь находишься у неё в услужении. Как же ты Свет спасёшь?

Мирослава посмотрела на искрящийся родник, на бортике которого всё ещё стояли скляночки с водой. Сколько месяцев они уже так стоят…

– Череп… – прошептала Мирослава, глядя на журчащую воду.

– Что? – переспросил Светозар.

– Огонь в черепе человеческом выведет нас из лесу. – Мирослава вновь посмотрела в янтарные глаза Светозара, в которых отражался золотой огонь плывущих под потолком свечей. – Макошь мне так говорила, что огонь в черепе человеческом выведет из лесу.

– Хорошо, – кивнул Светозар, понимая, что та околесица, которую говорила сошедшая с ума от одиночества Яга, может помочь выбраться из плена. – И где тот череп с огнём?

– И правда – где? – Мирослава оглянулась: резные колонны, багряные стены, закрытые бархатом окна, подле ступеней родника – скатерть-самобранка, уставленная яствами, рядом с ней лежал тояг Светозара; под потолком плыли свечи. Черепа с огнём в тереме не было.

– Макошь не говорила, где этот череп? – спросил Светозар, так и не дождавшись ответа.

– Нет, – покачала головой Мирослава. – Но, вроде, говорила Топь, – прошептала ворожея. Воспоминания походили на туман, тающий в свете дня. – Кажется, на частоколе черепа висят. На границе Яви и Неяви. – Мирослава подняла взор на Светозара. – Я не представляю, где это…

Светозар оглянулся, остановив взгляд на закрытых окнах.

– Ты когда-нибудь открывала занавеси? – спросил сварогин Мирославу.

– Нет, – ответила волхва. – А зачем?

– Солнце, например, с утра в дом пустить, – ответил сварогин.

– Здесь солнца нет, – растерянно ответила Мирослава.

– Откуда ты знаешь, если никогда не открывала окна? – удивился Светозар, но Мирослава лишь пожала плечами. – Можно я открою? – спросил. Волхва кивнула.

Сын Леса подошёл к окну и отодвинул тяжёлую ткань. Оконный проём без стекла закрывали резные ставни – Светозар толкнул их, и ставни отворились.

По лёгким шажкам юноша услышал, что Мирослава подошла к нему.

– Что там? – тихонько спросила и заглянула через плечо.

За окном не было ни Чёрного Озера, ни снега, ни леса – за забором из человеческих костей, что можно было разглядеть в свете, лившемся из окна терема, простиралась чернильная мгла. На особо высоких костях висели черепа, и их глаза тускло светились багрянцем. Душный воздух не двигался – замер в звенящей тишине.

– Видишь, там ничего нет, – произнесла Мирослава и отошла. – Только черепа на заборе. Ох! – спохватилась волхва. – Те самые черепа!

Светозар же не мог отвести взора от знакомой непроглядной тьмы… Сын Леса уже бывал в таком липком мраке, когда сошёл с заворожённой тропы, следуя за Марьей. Тёмное, беспросветное Девятое небо – крайнее из окружающих мир небес, самое тёмное небо Света, за которым – Та Сторона, Неявь.

Светозар отошёл от окна и поднял тояг. Дрозд, чирикнув, опустился на навершие.

– Твоя птица говорит, что можно покинуть Живой Терем через окно? – удивилась Мирослава.

– Да, – кивнул Светозар, удивившись не менее. – Ты понимаешь моего Проводника?

– Да, – ответила волхва. – Я же говорила тебе, что многое понимаю и даже Песне внимаю. А ты меня безумной мыслишь… – покачала головой Мирослава.

– Не думаю я о тебе дурного. – Светозар положил на сердце руку.

– Негоже сыну Леса врать, – сухо ответила волхва. – Но я привыкла к тому, – устало вздохнула, – в Еловой меня считали странной. Даже родная сестрица стыдилась меня.

Светозар хотел ответить, но Дрозд опередил его, мелодично пропев.

– Твоя птица мудрее тебя будет, – усмехнулась Мирослава. – Нас следовать пути зовёт. – Волхва подошла к одной из колонн, подле которой лежали её дорожные вещи: на платье надела свиту, сверху накинула плащ, повесила на плечо сумку, а ноги обула в валенки. Затем прошла к роднику, взяла с его бортика склянки с водой и посмотрела на Светозара. – Теперь можем идти, – проговорила, убирая в сумку баночки. – Когда выберемся, сын Леса, каждый из нас пойдёт своей дорогой.

– Хорошо, – кивнул Светозар.

Дрозд вспорхнул с тояга Светозара и вылетел в окно. Светозар, подойдя к окну, огляделся: в свете, льющемся из избы, белел забор из человеческих костей с черепами, за которым простиралась мгла. Ставший серебряным Дрозд кружил между теремом и костями, освещая покрытую черепками землю и стоящий на кольях терем.

Сын Леса сначала опустил из окна тояг, затем пролез сам и помог спуститься Мирославе. Под ногами хрустели обломки костей. Живой Терем оплетала белёсая паутина; небо над головой было таким же тёмным, как и чернота за забором.

– Идите быстрее, пока Топь не хватилась вас обоих! – пропел Дрозд и полетел к калитке костяного забора.

Светозар подошёл к забору и снял череп – его очи вспыхнули алым. Сын Леса закрепил трофей на навершии тояга; Мирослава же взяла череп вместе с длинной костью, и его глазницы тоже засияли ярче.

Дрозд летал над калиткой, когда Светозар и Мирослава подошли к ней.

– Как отворите калитку, – пела серебряная птица, – Топь учует сие. Следуйте за мной как можно быстрее. Когда окажемся на другом берегу – будем в Царствии Индрика, и навьи не смогут нас достать.

– Хорошо, – ответил Светозар и, обернувшись к Мирославе, спросил: – Готова?

– Готова, – кивнула волхва. – Тебе не нужно страшиться за меня – я не хуже тебя справлюсь.

Светозар, нахмурившись, кивнул, отворил калитку и прошёл, Мирослава – следом. Дрозд летел впереди, разгоняя мрак серебристым сиянием: устланная дроблёными костями земля под ногами терялась в темноте. Мирослава невольно поёжилась, но тут же отогнала страх.

Как только калитка затворилась за беглецами, Дрозд полетел быстрее, а Мирослава и Светозар побежали за ним.

Мгла, закручиваясь облачками, отступала перед светом Дрозда и багряных очей черепов, она казалась живой – разгневанная нарушенным покоем, она шипела, овевала смертельным холодом.

– Быстрее! – чирикнул Дрозд.

Светозар и Мирослава бежали: от каждого шага кости под ногами хрустели и лопались.

И вдруг нестерпимый вой прорезал бытие – Мирослава от неожиданности вздрогнула и, поскользнувшись, упала.

– Быстрее! – Светозар остановился и, подбежав к волхве, помог ей подняться. – Лучше успеть покинуть Девятое небо до того, как сюда доберутся мавки.

Мирослава кивнула, подобрала череп и побежала за Светозаром.

Вой приближался, окружал со всех сторон, а серебристого берега Царствия Индрика всё ещё не было видно. Мирослава бежала рядом со Светозаром за Дроздом, стараясь подавить невольный страх – мгла наступала, и в её шипении волхве слышались слова: «Обманщица! Слова своего не держишь! Не пущщщщууууу…»

Тьма внезапно всколыхнулась и когтистой рукой схватила Мирославу за плащ. Волхва от неожиданности вскрикнула, не сбавляя шага вырвалась из лап, как вдруг глазницы черепа, что несла Мирослава на кости, вспыхнули золотым огнём, как и глазницы черепа на Светозаровом тояге.

Мирослава повернула череп горящими глазницами к тьме, и та с оглушительным визгом отступила.

Вой грянул с новой силой, когда Светозар, обратившись Словом к черепу, направил его жгущий огонь на тьму. С визгом отступила мгла, и в её клубах Светозар различил очертания волков.

Мавки, пронзительно взвыв, вновь набросились на бегущих Светозара и Мирославу, но золотой свет, лившийся из пустых глазниц черепов, не давал оборотням достать беглецов.

Мирослава уже тяжело дышала, но изо всех сил старалась не отставать от Светозара. Мавки, воя, гнали всё быстрее…

Впереди забрезжила серебристая полоса далёкого берега, когда на пути перед летящим Дроздом тьма вдруг сгустилась настолько, что Дрозд закружил, не смея влететь в плотный мрак.

– Что там? – не останавливаясь, спросил Светозар.

– Нет пути! – встревоженно пропела птица. – Нет пути!

Светозар и Мирослава направили свет черепов во мглу, и та расступилась, открыв жуткое создание, перед которым молодые волхвы остановились.

Белую кожу умертвия покрывала зловонная тина, запавшие глаза на подгнившем черепе смотрели чёрной тоской; липкие волосы, словно вода, струились по тощему телу.

– Ты задумал и сам убежать, и Хозяйку мою украсть? – шелестела Топь. – Ты, слуга Мора, что Смерть его Наместника хранить обязан?

Вой мавок стих – оборотни, скуля, затаились во тьме.

– Ты уже забрала Марью, – нахмурился Светозар, не отвечая на последние слова Топи. Нельзя внимать мороку – человек сам выбирает свой путь, и никто иной. Страха в душе не было – слишком многое пройдено, чтобы бояться очередную навь. В душе Мирославы же страх разливался льдом, и волхва невольно пятилась назад, не обратив внимание на то, что Топь назвала её спутника Моровым слугой. Светозар резко схватил девушку за локоть, и она покорно остановилась. – Я свободен, ты ведаешь о том, – строго проговорил сын Леса, глядя на Топь.

– Ты – да, – прохрипело умертвие. – А вот она, – Топь указала скрюченным пальцем на Мирославу, – нет. Она мне свой обет в дар принесла и со мной остаться должна.

– Не слишком ли многих ты погубила? – хмуро спросил Светозар, ещё крепче взяв Мирославу за руку, что от страха вновь шагнула назад.

– А это не твоё дело, сын Леса, – просипела Топь, прищурившись. – За тебя плату внесли, а за неё – нет. – Навь подплыла ближе. – Может, ты, юноша, вместо неё останешься? – наклонила голову набок. – И Мору служить тогда не надо будет. Ведь кого мавки-оборотни хоть раз кусали…

– Лучше пропусти нас по-хорошему. – Светозар чувствовал, как начинает злиться. Но если раньше он это чувство полагал Моровым, то теперь всё видел иначе – даже тьму. Сын Леса не внимал пустым речам Топи – он знал, что мавкой как не стал, так никогда и не станет.

– А то что? – прошипела Топь. – Неужели к Тьме посмеешь обратиться?

– Посмею, – кивнул сын Леса, – и тебя одолею.

– Ну, попробуй, – оскалилась навь и метнулась к Светозару.

– Стой на месте! – крикнул Светозар Мирославе, и волхва, скованная Словом сварогина, замерла, не в силах пошевелиться.

Мирослава видела, как Светозар, зашептав, окружил себя чёрной вязью Слов и, взмахнув тоягом, отогнал зашипевшую от злости Топь. Дрозд кружил над сварогином и Топью, ослепляя светом умертвие, что вновь бросилось на сына Леса.

Светозар тёмным Словом обратился к мёртвому, чей череп был на его тояге, и из золотого света глазниц вылетела чёрная птица и закружила вокруг Топи.

– Да как ты смеешь к навьям обращаться?! Ты не Наместник Мора, а лишь слуга Его! – визжала Топь, отбиваясь от крылатого духа мертвеца сипящими Словами и скрюченными руками, но неупокоенная душа, вылетевшая из черепа, не отставала от Топи – той, что погубила её и заковала в собственных костях. Чёрная птица кружила вокруг Топи вместе с колючими Словами Светозара, опутывала её, утягивала вниз к костям, которыми была устлана земля.

По велению Топи мавки, взвыв, набросились на Светозара и Мирославу вновь, но сварогин золотой вязью ворожбы окружил себя и скованную его Словом волхву, что испуганно смотрела на ожившую Тьму.

Мавки, отчаянно рыча, пытались прогрызть золотые слова, и устилавшие землю кости хрустели под их лапами. Светозар, смотря на то, как Топь и мавки отчаянно боролись с его ворожбой, чуял, что в этой схватке ему не выстоять – он не во владениях Света, а во власти Тьмы. И если он вновь откроет своё сердце мраку…

Сын Леса, отойдя от Топи дальше, раскрыл руки и закрыл глаза.

– Что ты делаешь? – ахнула Мирослава, когда ощутила, что ворожба Светозара стала таять.

Но сварогин не ответил волхве: он думал о Свете – вспоминал тот мир, откуда пришёл. Светозар пытался услышать Песнь, что наполняет всё бытие, увидеть её серебряный узор, сотканный из множества судеб.

Мавки, почуяв, что силы врага слабеют, стали отчаяннее рвать хранившую Светозара и Мирославу ворожбу, и золотые слова осыпались под чёрными когтями.

Мирослава вновь обратилась к Светозару, но юноша не внял ей – он замер с распростёртыми руками.

Дрозд кружил над ними, озаряя отвратительных мавок и корчащуюся в муках Топь, что почти одолела своего крылатого противника.

Мирослава, крепче обхватив кость с черепом, направила золотой свет глазниц на волков, и те с визгом отпрыгнули, но тут же вернулись обратно. Мирослава попробовала волхвовать, но от страха у неё не получалось произнеси и Слова – волхва могла только светом отгонять мавок, что с каждым разом всё больше смелели.

Светозар перестал слышать леденящий вой волколаков и хруст костей под корчащейся Топью – в его мраке воцарилась тишина. Когда тишина сгустилась настолько, что мир Светозара замер, он услышал тихую Песнь – чуть звучащую, но совсем настоящую. Песнь звенела светом, она текла звонким ручьём, возрастала могучим лесом и бушевала строптивым морем… Светозар стал повторять едва слышимые слова, что пело сущее, – с каждым Словом сварогин ярче видел ясный день белого света: серебряная Песнь сияющим всадником мчалась по миру, озаряя его. И Светозар обратился к Всаднику Словом.

Мавки наконец прорвали померкшую ворожбу, Топь освободилась, прогнав чёрную птицу неупокоенного духа.

– Слово своё ты исполнить должна! – шипела Топь, идя к Мирославе и закрываясь скрюченными руками от Серебряного Дрозда.

Волхва, вцепившись в кость с черепом, с ужасом смотрела на приближающуюся погибель, как вдруг всё бытие озарил ослепительный свет. Мавки разразились таким воем, что заложило уши.

Из снопа белого света, что вырвался из глазниц черепа тояга Светозара, явился белый Всадник с копьем.

– Как ты посмел, человек! – визжала Топь, когда Всадник, обнажив меч, разбрасывал мавок.

Мирослава во все глаза смотрела на невиданную доселе ворожбу: подобного она не читала даже в сказках, и в Свагоборе волхвы не молвили о такой силе.

Всадник, следуя велению Слова Светозара, разметал волков и бросился на Топь, но навь, шипя, обратилась Тьмой. Дрозд, чирикнув, отлетел дальше.

– Рано или поздно, но вы все сгинете! – булькала Топь, уворачиваясь от меча Всадника. – И тогда я приду по ваши души… Я заберу обещанное!

Ослепительным мечом Всадник рассёк последние клубы Тьмы и, направив коня в непроглядную Тьму, растворился в ней.

Светозар открыл глаза: гнетущая Тьма замерла, впереди серебрилась полоса Царствия Индрика.

– Быстрее, – сказал Светозар Мирославе и, схватив растерянную волхву за руку, побежал к свету. Дрозд полетел впереди. – Мы должны вернуться в Свет, пока Топь не собрала ещё больше своих слуг.

Мирослава бежала за Светозаром к серебристому берегу, который становился всё более осязаемым. И когда уже сияние Света было совсем близко, позади вновь послышался заупокойный вой Тьмы.

Вой приближался – с рыком и визгом мавки набросились на беглецов и вцепились в их плащи. Мирослава вскрикнула и едва не упала, но Светозар, изо всех сил держа волхву за руку, сумел встать на серебряную траву заветного берега. Рывком втянув Мирославу за собой, сварогин отбросил тоягом Тьму, что не смела ступить во владения Света.

– Всему своё время… – завывала обиженная Топь, и Тьма клубилась, стеной вздымаясь над серебряным берегом. – Ты ещё вернёшься ко мне, волхва…

Мирослава, тяжело дыша, опустилась на колени, положила рядом череп и опёрлась руками о землю, что была мягкой и тёплой, а трава походила на шёлк – от касания с серебристых стеблей поднимались мерцающие искры.

– Я чуть душу птицам не отдала, – шептала Мирослава, приходя в себя. – О, Боги…

– За своё Слово надо отвечать, – строго сказал Светозар, и Мирослава посмотрела на юношу: он стоял, опершись на тояг, на черепе которого сидел Чёрный Дрозд, и над головой молодого волхва серебрилось бездонное небо. За Светозаром высился тёмный лес, куда с берега убегала светлая тропинка. Тьма же продолжала шипеть, вздымаясь грозной до небес стеной, не смея ступить в царство Света. – Я тебя спас, но с Топью ты связана Словом навеки.

– И что же мне делать? – нахмурилась Мирослава, продолжая сидеть.

– Вставать – мы идём дальше. – Светозар кивнул на уходившую в лес тропу. – Мы – в Царствии Индрика. Надо вернуться в Свет.

Мирослава, подобрав череп и сумку, поднялась и встала рядом со Светозаром.

Дрозд вспорхнул со Светозарова тояга, и юноша снял с навершия череп.

– Тьма должна остаться во Тьме, – сказал сын Леса. – Да упокоится душа твоя безымянная, да примет дух твой Светоч, – прошептал Светозар умертвию и, подойдя к стене клубящейся Тьмы, опустил в неё череп. Тьма, ощетинившись, попыталась вцепиться в руку Светозара, но когти лишь соскользнули с его руки.

Мирослава с опаской смотрела на ворожбу юноши – касаться Тьмы, что простиралась за серебряным берегом, она не хотела.

– Дай мне кость, – велел ей Светозар.

Мирослава протянула ему череп, и сын Леса возвратил его во Тьму.

– Теперь идём, – велел сварогин и, опираясь на тояг, бубенцы которого сухо перестукивали, пошёл по тропинке, ведущей в тёмный лес. – Пора возвращаться в Свет.

Мирослава последовала за Светозаром; Дрозд, светясь серебром, летел впереди. Волхва несколько раз оборачивалась на шелестящую стену Тьмы, терявшуюся в белёсом небе. Во мраке виделись ужасные создания, что, тихо завывая, обещали забрать Мирославу.

– Не оборачивайся, – сказал Светозар, и Мирослава, отвернувшись от мрака, догнала сына Леса. – Когда ступаешь во Тьму из-за тщеславия, а не по велению Света, она будет преследовать тебя всю жизнь. Не зови её по своим стопам – не поддавайся страху.

– Почему ты решил, что я ступила во Тьму из-за тщеславия? – нахмурилась Мирослава, которой не понравилось замечание Светозара. – Ты меня совсем не знаешь.

Тёмный бор, мощный, дышащий древностью, расступился перед серебряной тропой, и Светозар с Мирославой вошли в лес Индрика.

– Того, что ты рассказала о себе, достаточно, дабы понять, зачем ты отправилась к Топи, – ответил Светозар, не взглянув на волхву.

– Я же тебе говорила, что я должна спасти Свет! – возмутилась Мирослава и поправила на плече сумку. – Я должна стать великой ворожеей ради всех!

Светозар усмехнулся, но ничего не ответил. Дрозд летел впереди, освещая непроходимый бор: ветви над головой так плотно сплелись, что сквозь них не было видно белого неба.

– Что здесь смешного? – рассердилась Мирослава, так и не дождавшись ответа. Страх перед случившимся уступил место ледяному гневу – неужели её никто и никогда не воспримет всерьёз? Даже странствующий юноша-волхв смеётся над нею… Зря своё сокровенное поведала. Доверять нельзя никому.

– Твоя гордыня, Мирослава, погубит тебя. – Светозар посмотрел на хмурую волхву. – Я не знаю, откуда в тебе столько… тщеславия. Тщеславие – тёмное чувство и ведёт к гибели.

– Но ты же сам обратился к Тьме, чтобы победить мавок! – возмутилась Мирослава. – Тебя Топь даже слугой Мора назвала…

– Я обратился ради тебя, а Топь болтает пустое – ей всё лишь бы морок наслать. – Светозар внимательно смотрел в голубые глаза, в которых плескался ледяной гнев задетой гордости. – Когда ступаешь во Тьму, ведомый Светом ради спасения души, ты можешь сам разжечь свет. Ибо тьма – это просто отсутствие света. Когда же ступаешь во Тьму, ведомый Тьмой, – сие грозит гибелью, ибо если света нет в тебе, то во тьме его нет и подавно.

Мирослава, хмуро посмотрев на сварогина, устремила взор вперёд: серебряная тропинка терялась в бескрайнем лесу. Стояла звенящая тишина, и даже Дрозд летел бесшумно.

– Кажется, Лес перестарался с твоим обучением, юный ведай, – обратился Дрозд к Светозару.

Но сварогин не ответил птице: плата за подобное обучение была слишком высока. Сварогин невольно вспомнил о Марье – он искренне надеялся, что Птицы отнесли её душу в Ирий, а не отправили к Мору. И против воли думал о том, что раны, нанесённые мавками, заныли.

– Где ты всему этому научился – Слову и Света, и Тьмы? – через некоторое время спросила Мирослава: как бы юноша-волхв не задел её гордость, любопытство взяло вверх. Если и она постигнет подобную ворожбу, то равных ей во всём Свете не будет, и даже Топь не сможет забрать её.

– У своего духа, – ответил сварогин.

– Не хочешь говорить – так и скажи, – покачала головой Мирослава.

– Мне правда нечего ответить. – Светозар положил на сердце руку. – Есть то, что не объяснить словами, – то, что открывается, когда следуешь своему пути, невзирая ни на что.

– Пустое дело с тобой беседы вести, – поморщилась волхва. – Вода на киселе – твои ответы.

– Коли так ты мыслишь – твоё право, – пожал плечами Светозар.

Мирослава не ответила – шли молча, Дрозд летел впереди, освещая тропинку, убегавшую в непроглядный лес. Сгустившаяся тишина звенела безмолвием, над тропой парил туман – серебристый, он кучерявился, медленно уплотняясь.

Наконец, сквозь туман проступили высокие столбы врат, что стояли по обеим сторонам заворожённой тропы. Столбы, поросшие белёсыми грибами, покрывали паутина и мох, сквозь которые виднелись очертания древних рун; пространство между брёвнами серебрилось кружевом ворожбы.

– Врата, ведущие в Свет, – сказал Светозар, остановившись. Дрозд опустился на навершие его тояга.

Мирослава, хмуро глянув на сварогина, встала рядом с ним.

– И где мы окажемся, когда пройдём сквозь них? – спросила.

– Ты можешь попросить Индрика отправить тебя туда, куда зовёт сердце, – ответил Светозар.

– В любое место Света? – переспросила, не поверив, Мирослава.

Светозар кивнул.

– Не все врата могут подобное, – ответил он. – Врата, что находятся на тропе, ведущей с крайнего неба, могут привести куда угодно – стоит только представить то место, куда желаешь попасть.

– Хорошо, – кивнула Мирослава и, вздохнув, направилась к вратам.

– Куда ты пойдёшь? – окликнул Мирославу Светозар, и она, остановившись, обернулась.

– Как ты и сказал – отправлюсь за своим сердцем, – ответила волхва, одарив сварогина ледяным взглядом.

Светозар, нахмурившись, кивнул.

– Тогда иди, – проговорил. – Да прибудет с тобой Лес и его Песнь.

Мирослава, не ответив, повернулась к вратам и зашептала, обращаясь к хранившей их ворожбе. Светозар видел, как от слов волхвы ворожба вспыхнула ярче и опала на землю искрами, открыв сияющий проём. Мирослава, не обернувшись, прошла во врата: ступила в свет и исчезла в нём. Врата, озарив ослепительным сиянием Царствие Индрика, померкли; с серебряной тропинки поднялись искры и, сложившись в искусный узор, закрыли проход.

– Даже за спасение не поблагодарила, – расстроенно прочирикал Дрозд.

– Если бы не она, я бы не покинул владения Топи, что обманом утащила меня за Девятое небо. – Светозар укоризненно посмотрел на своего пернатого помощника. – Я бы забыл обо всём, и вечно бы блуждал в лесу у Чёрного Озера, полагая, что остался в Свету. Как и ты, Проводник. Мы бы никогда не вернулись домой, и Марья погибла бы напрасно, храни её душу Светоч. Так что будем Мирославе благодарными и пожелаем ей, чтобы её никогда не оставляли Боги, и Песнь, которую она слышит, вела её по пути.

– Тебя будто по голове ударили, – прочирикал Дрозд и вспорхнул с тояга. Светозар улыбнулся своему Проводнику. – Куда мы отправимся?

– На Великую Поляну, – ответил Светозар и шагнул к вратам.

– Я думал, ты захочешь вернуться в Йолк, – удивилась птица.

От мыслей о Йолке у Светозара сжалось сердце: как бы ему хотелось увидеть и Лыя, и йарей, и Дрефа, и даже Великого Ведая Ахра! Как же он соскучился по всем! Но сын Леса покачал головой, отгоняя думы: то, что он узнал, будучи в плену у русалок, было слишком важно, чтобы тратить время на свои желания.

Если Бессмертный и правда жив и жаждет вернуться в Свет, он, Светозар, последний, кто будет защищать его Смерть, как бы Тьма ни пыталась заворожить его.

– Надо разыскать лесных волхвов, кто дал обет на заре веков, – тихо ответил Светозар Дрозду.

– Зачем? – удивилась птица.

– Чтобы узнать, правда ли вернулся Бессмертный и как мне быть с тайной его Смерти, – хмуро произнёс Светозар. – Кроме них, старцев, что живут вне мира, мне никто не сможет ответить. – Светозар закрыл глаза и зашептал, обращаясь к вратам.

* * *

Сияние врат таяло, открывая взору заснеженную поляну – такую огромную, что лес на другой её стороне походил на туманный мираж. Мороз звенел в застывшем в светлом безмолвии мире: небо над головой было белым, как снег, и роняло редкие снежинки.

В сердце поляны стояли кругом древние столбы – почти такие же, как и на Большой Поляне Йолка, – тёмные, высокие.

Светозар ступил в снег и чуть не провалился. Чёрный Дрозд, кружа над юношей, прочирикал.

– Забавно, согласен, – усмехнулся Светозар, опираясь на тояг. Врата за сыном Леса закрылись, и теперь позади него простирался дремучий бор.

Сварогин, выбравшись из сугроба, огляделся и вдохнул полной грудью холодный воздух, благоухающий лесной свежестью. Великий Индрик! Какая благодать! Как же он долго не был в Свету…

Марья… Она исполнила своё Слово – навь спасла весь Лес.

Дрозд пропел вновь.

– Да, Песнь о Марье будет звучать вечно, – согласился с Дроздом сын Леса. – А нам, ты прав, пора.

Ударив тоягом о снег, Светозар обратился Словом к замёрзшей воде: он просил её позволить ему пройти, обращался к каждой снежинке, что упала у него на пути, и снег, слушая веление сварогина, опускался перед ним.

Опираясь на тояг, бубенцы которого мягко перестукивали, Светозар двинулся по наворожённой тропе; Дрозд полетел впереди. Лютый холод строптивой зимы сыну Леса был не страшен – свет, что горел в его душе, согревал лучше золотого огня, отгонял тьму и думы о нывших ранах.

Дрозд тихо пропел, и Светозар посмотрел на ту сторону поляны, куда указывала птица, – из леса вышли три человека. Сын Леса остановился, нахмурился: люди уверенно двигались к сердцу Великой Поляны.

– Неужели кому-то из детей Сварога известно о Великой Поляне? О том, что здесь пересекаются заворожённые тропы? – удивился Светозар, и Дрозд, кружа, пропел в ответ. – Ты говоришь, их ведёт волхв, давший обет Лесу? – ахнул Светозар. – Воистину Боги не покинули этот Свет, и Песнь ведёт нас даже сквозь мрак невежества! – Сын Леса продолжил идти, Дрозд, кружа над ним, пропел вновь.

– Будь по-твоему, постараюсь быть не таким многословным, – усмехнулся Светозар.

Сварогин, ступая по наворожённой тропе, не отрывал взора от гостей поляны: впереди, насколько он мог различить, шёл старец, за ним – двое моложе. Люди наконец обратили внимание на Светозара и остановились. Некоторое время стояли, разговаривая и показывая на Светозара, но старик позвал своих спутников рукой, и они двинулись вновь.

– Волхв ведал, что я приду, – тихо сказал Светозар Дрозду, и он согласно пропел. – Значит, беда грядёт не только с Юга.

Сын Леса, дойдя до столбов, остановился, ожидая волхва и следующих за ним сварогинов; Дрозд опустился на тояг.

Редкий снег прекратился – мир застыл в хрустящем безмолвии ледяного холода. Далёкий тёмный лес, окружающий Великую Поляну, таял в белёсом тумане и молочные облака ложились на его острые вершины.

Когда люди подошли ближе, Светозар увидел, что волхв, походящий на сухое дерево, ведёт за собой двух воинов в доспехах и плащах – один был высок и черноволос, другой – белокурый – мощный, словно былинный богатырь.

– Вот уж кого точно не ждал, так это витязей, – прошептал Светозар Дрозду.

Старик, как и Светозар, словом зачаровывая тропу, подковылял к сыну Леса и сердечно поклонился; воины же, с недоверием глядя на Светозара, остановились позади волхва.

Светозар поклонился в ответ.

– Я знал, что ты придёшь, третий богатырь, – проскрипел волхв, внимательно глядя на юношу, одетого в зелёное одеяние из мха-веретенника.

– Я не богатырь, – покачал головой Светозар. – Я – сын Леса, – сварогин кивнул на Дрозда, и птица согласно пропела.

– Юродивый, что ли? – шепнул белокурый витязь черноволосому, но Светозар его услышал.

– Владею не мечом, а Словом, – ответил сын Леса удивлённому витязю. – Волхв.

– Тебе везёт на волхвов, – белокурый потрепал черноволосого по плечу, и тот хмуро посмотрел на своего товарища.

– Да, ты волхв, – подтвердил старец, кивнув Светозару. – Твоя сила и знания нужны самому царю – об этом мне поведала Песнь на границе миров. Ты – третий богатырь, следующий по Пути Света. Наш мир не должен обратиться во Тьму.

– Выходит, истинная угроза – не с Юга? – спросил Светозар помрачнев, и старец кивнул. – С Севера? – прошептал Светозар, и волхв кивнул вновь. – Он – жив?

– И только ты ведаешь, где Смерть его, – проскрипел старик, и с торчащих из его волос веток упал сухой листок. – И только ты ведаешь, как идти за Светом, имея в себе столько Тьмы.

– О ком вы говорите? – нахмурился черноволосый.

– А они – зачем? – спросил Светозар старца, кивнув в сторону воинов.

– Тебе одному не справиться, – покачал головой волхв. – Кроме Слова, нужна ещё и воинская сила.

– Разве она у них есть? – сомневался Светозар, оглядывая витязей. – Они – мои ровесники. Выбрал бы кого постарше да посильнее.

– Каждый из них стоит десятка умелых богатырей, – прошептал старец, и юноши за его спиной удивлённо переглянулись. – Их души созвучны твоей, Светозар, и их, как тебя, избрали Боги.

– И как их зовут? – поинтересовался сын Леса.

– Вель, – положил руку на сердце черноволосый.

– Любомир, – представился белокурый.

– Светозар, – сердечно кивнул сын Леса и, вновь переведя взгляд на седого старца, спросил: – А вас как величают?

– Я забыл своё имя за давностью лет, – сипло усмехнулся волхв. – Зови меня Велижаном.

– О ком вы говорили? – спросил Любомир. – Кто – жив?

– Драгослав, дядя нынешнего царя, Наместник Полоза, – ответил Светозар. Любомир и Вель смотрели на него с неверием. – Он нынче – слуга Мора, Кощей Бессмертный, что ведёт тёмную армию на наш Свет.

– Нет, кажись, ты точно юродивый, – поморщился Любомир. – Все же знают историю Освободителей…

– Это правда, – проскрипел Велижан, и Вель с Любомиром посмотрели на него. – И Богам Света вновь пришлось вмешаться в дела людей, чтобы распутать, наконец, эту древнюю пряжу.

– Да что происходит? – нахмурился Вель. – Даже если Драгослав Великий стал Кощеем Мора, какое отношение к этому имеем мы? Зачем мы пришли в эту глушь?

Велижан вздохнул и покачал седой головой.

– Каждый человек имеет отношение к происходящему в мире, – сказал старец. – Мы все ткём общее кружево нашей Судьбы. Вы должны помочь Светозару и вместе с ним отправиться к царю.

– Мы пришли на поляну, чтобы отправиться в Солнцеград? – не поверил услышанному Любомир.

– Нет, – прохрипел Велижан. – Боги явили мне, что царь лишился короны.

– Что?! – переспросили хором Вель и Любомир.

Светозар хмуро смотрел на Велижана: сказанное им было новостью и для него. Если Веслав не на троне, то что же тогда с Василисой? И где царь?

– Из Солнцеграда не отправили весть о коронации Кудеяра перед битвой у Ровновольска, дабы не подрывать боевой дух, – ответил волхв.

– Где Веслав? – спросил Светозар волхва.

– В Царствии Князя Морского – Ния, – ответил Велижан.

– Где?! – переспросили трое юношей хором.

– В Царствии Морском, – повторил волхв. – И вам предстоит отправиться туда, дабы сообщить Веславу о том, где спрятана Кощеева Смерть. – Велижан внимательно смотрел на Светозара. – А затем, – скрипел старец, и в его окружённых глубокими морщинами глазах плескалась тьма, – отправиться за Девятое небо – во Тьму Мора, дабы уничтожить Смерть Бессмертного, пока он не уничтожил всех нас. Ты сможешь Тьмой одолеть Тьму. – Старче помолчал, хмуро глядя на Светозара. – Ибо с помощью Драгослава идёт на землю Мор, но ещё одну битву Богов этот Свет не переживёт.

Светозар, не отрывая взора от старческих очей, кивнул.

– Так вот зачем Боги провели меня по Тьме, – прошептал, и Велижан утвердительно моргнул. – Тёмное время грядёт, – молвил Светозар.

– Очень тёмное, – сипел Велижан, мрачнея. – И никакое войско не устоит перед грядущим. Одно спасение – быть незримыми перед очами Тьмы. Быть Тьмой во Тьме. Оборотнем Света. Кощей не должен ведать о том, что будет твориться у него за спиной. Ний обманом заставил Веслава принести ему клятву – Морской Князь желает отправить за Иглой того, кто сможет её уничтожить и снять с него самого путы Слова. Боги готовы простить Ния и его народ, если он и дальше будет следовать за Светом.

– Теперь я понял, почему выбор Богов пал на нас, – также тихо ответил Светозар. – Я – тот, кто ступил во Тьму, а они, – сын Леса кивнул на юных витязей, – слишком невежественны в бою, чтобы Мор обратил на них свой взор, их сила – в слабости и в страхе, что Тьмой леденит их души.

Велижан кивнул.

– Вы говорите так, будто мы вас не слышим! – возмутился Любомир. – Какая слабость? Я меч уверенно держу, да и Вель…

– Вы оба погибли в битве при Ровновольске – вот и слабость ваша воинская. – Велижан повернулся к Любомиру и Велю, побелевшим от его слов. – Я вернул Птиц, что уносили ваши души. Мор не учует вас – это и есть сила вашей слабости.

– А… а как мы попадём в морское царство, если находимся в сердце Тайги? – первым оправился от услышанного Вель. Юноша вдруг вспомнил слова привидевшегося ему в лесном капище старца о том, что они с Любомиром должны помочь царю. Тогда он не понял, а сейчас…

– Пройдём во врата. – Светозар махнул рукой на стоящие кругом брёвна. – Врата Великой Поляны ведут в любое место Света. Даже в царство Ния.

Любомир и Вель хмуро переглянулись.

– Пора. – Велижан посмотрел на Светозара. – Время пришло.

Светозар, кивнув, закрыл глаза и зашептал, и, вторя его Слову, снег перед ним расступался, создавая тропу, ведущую к двум особо массивным столбам, стоящим напротив. Сын Леса, опираясь на тояг, с которого взлетел Чёрный Дрозд, подошёл к столбам, Велижан заковылял следом. Хмурые Вель и Любомир, ёжась от холода, двинулись за ними.

Старец и Светозар остановились напротив проёма, образованного столбами, над которыми кружил Чёрный Дрозд.

Волхвы закрыли глаза и зашептали: вторя их шёпоту со снега поднялось кружево слов – со стороны Светозара – золотое, со стороны Велижана – белое. Кружево, следуя велению шелестящей Песни, уплотнялось и оплетало пространство между столбами. Дрозд опустился ниже и, крыльями подхватив искрящиеся Слова, понёс их ввысь и закружил над вратами, обратившись в свет. Свет разгорался сильнее и сильнее и вдруг ослепительно вспыхнул, застлав бытие. Когда свет погас, над вратами вновь кружил Дрозд, и его крылья освещали толщу воды, что против правил мироздания искрилась в проёме между столбами. Сквозь блики воды можно было различить величественные царские чертоги подводного дворца.

Светозар и Велижан умолкли, и Песнь стихла; Любомир и Вель смотрели на ворожбу, открыв от удивления рты.

– Я буду молиться за вас Богам, – прохрипел Велижан, хмуро смотря в янтарные глаза Светозара. – Если Песнь мне повелит, я верну в Свет и других волхвов, давших обет Лесу на заре веков.

– Да прибудет с нами со всеми Песнь, Велижан. – Светозар положил на сердце руку, и Дрозд опустился на его тояг.

– Песнь с нами, сын Леса, – поклонился в ответ волхв и, переведя взор на Любомира и Веля, произнёс: – Да даруют вам Боги истинной силы, да направят по Пути. Да запомнят вас летописи Света.

– Мы идём… туда? – Вель указал рукой на открытые врата.

– Да, – кивнул Светозар.

– Но там же вода! – возмутился Любомир. – Это… это… безумие какое-то…

– Вода не погубит нас, – заверил юношей Светозар и, повернувшись к вратам, прошёл сквозь них – врата вспыхнули светом и тут же погасли, вновь открыв взору тёмную воду.

– Быстрее, – велел замершим витязям Велижан. – Времени у вас нет – скоро тропа, ведущая в подводное царство, закроется.

Оба витязя, не в силах поступить наперекор Слову старца, пошли к вратам.

– Да это же безумство!!! – возмутился, упираясь, Любомир, перед тем как пройти между брёвен.

Вель отчаянно сопротивлялся, но Слово заставило ступить в воду и его. Врата ярко вспыхнули серебром, и когда свет погас, между столбами вновь лежал снег, а следы на нём обрывались.

Смеркалось; потемневшее небо роняло на землю свои застывшие от холода слёзы. Мороз трещал, и внук Стрибога поднимал позёмкой снег над пустой поляной, в сердце которой кругом стояли древние столбы.

Глава 13. Студёное время

Вести с Юга были одна ужаснее другой: сначала почтовая птица, отправленная Станиславом, волхвом Ворона, принесла бересту о том, что войско Возгаря разбито, Ровновольск взят и Армия Пяти Островов готовится отбить у ослабленных войной колосаев Ровновольск. Следующий пернатый посланник сообщил, что войско островных княжеств пало у стен Долемира и армия Ворона разбита… Но не просто разбита… В письме, написанном Вороном, говорилось, что сварогины, дабы остановить кровопролитие, вступили в ряды колосаев. Ворон велел не называть его поступок предательством, ибо он услышал глас Богов, идущий из глубины веков. Этот глас слышал и Станислав – волхв подтвердил сие, добавив несколько строк своей рукой.

– Теперь весь Юг именуется Новым Каганатом, – устало проговорил Далемир, смотря на Кудеяра, что сидел за столом напротив, обхватив голову руками.

За резными ставнями полукруглого окна зимний вечер наливался тьмой, и тёплый свет свечей озарял небольшую келью Свагобора: письменный стол Великого Волхва, за котором расположились Далемир и Кудеяр; разбегался по берестам, лежавшим между мужами, и письма отбрасывали на деревянную столешницу чёрные густые тени; тёк по белёным стенам; терялся между высокими шкафами с берестяными книгами, и тени от простого убранства дрожали, будто духи.

– За что же так прогневались Боги? – Кудеяр опустил руки и посмотрел на волхва.

– В святом огне давно не слышно голосов Богов, – произнёс Далемир.

– У меня такое чувство, Далемир, – Кудеяр внимательно смотрел в окружённые морщинами голубые глаза седого волхва, – что Боги хотят нас уничтожить. Уничтожить весь Свет – пало даже Слово Гор.

– Не говорите так, ваше величество, – покачал головой Далемир, – не вплетайте подобных слов в пряжу Макоши.

– Её кружево и так спутано и порвано, – хмурился Кудеяр. – Но я не позволю этим колосаям захватить наши земли, – процедил царь сквозь зубы, сжав кулаки.

– Что вы собираетесь делать? – насторожился Великий Волхв. – Отправить ещё армию, чтобы колосаи и их обратили на свою сторону?

– Неужели ты думаешь, – прищурился Кудеяр, – что если Ворон оказался предателем, то все остальные – тоже?

– Я думаю, Ворон – не предатель, – ответил Далемир. – Писца будто заворожили, – волхв взял в руки послание. – Слова будто написаны не Станиславом, хотя и его рукой, – говорил Долемир, и взгляд Кудеяра темнел. – Думаю, золотой огонь людей Солнца – не самое сильное оружие их волхвов.

– Что ты хочешь сказать? – сложил руки в замок Кудеяр.

– Только то, что я не знаю, как быть и какой совет вам дать, – положил руку на сердце Далемир. – Но что бы вы ни решили делать, как бы ни поступили на завтрашнем военном соборе – вы должны быть крайне осторожны и готовы ко всему. Даже к поражению.

* * *

Яра уже уложила сына спать, когда Яромир возвратился домой с военного собора, созванного Кудеяром.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила Яра, встретив в сенях терема мужа: взгляд Яромира был настолько хмур и тяжёл, что Яра не знала, что и думать.

– Боги отвернулись от нас, – едва слышно сказал веденей и подал служке шубу.

Слуги помогли Яромиру раздеться и сопроводили в трапезную, где хозяина дома ждал поздний ужин.

– Не томи, родной, прошу, – шептала Яра, сев за стол напротив. – Что случилось?

Яромир, взяв приборы, отрезал мясо, но есть его не стал.

– Весь Юг стал вотчиной колосаев, – наконец проговорил он, смотря сквозь бытие. – Ворон предал нас.

– Что? – ахнула, не поверив, Яра.

Яромир, подняв взгляд на жену, поведал ей всё сказанное Кудеяром на военном соборе. К концу повествования Яра держалась за сердце.

Огонь свечей, стоящих на столе, освещал яства и отражался от столовых приборов; свет разливался сусальным золотом по светлым расписным стенам и закрытым ставням, теряясь в тёмных дрожащих тенях. За стенами протяжно выла вьюга, и холод, казалось, проникал даже сквозь теремные стены.

– Что же царь собирается делать? – тихо спросила Яра и плотнее запахнула шерстяную шаль.

– Кудеяр отправил птиц по княжествам, чтобы князья собирали силы, но обороняли каждый себя сам. У кого войск не осталось – те должны оставить свой дом и найти убежище у соседей, – мрачно говорил веденей. – Велел ближайшим к орде княжествам послать волхвов к Новому Каганату, дабы узнать секрет их ворожбы.

– Ты тоже думаешь, что войско… заворожили? – Яра внимательно смотрела на мужа.

Яромир тяжело вздохнул.

– Я, право, не знаю, что и думать, – покачал головой веденей, и золотой свет свечей отразился от его седых волос. – Не представляю такой ворожбы, чтобы всё войско сбить с пути.

– Ты думаешь… угроза с Севера всё ещё есть? – насторожилась Яра.

– Я думаю, она – впереди, – кивнул Яромир. – Но Кудеяр даже слышать об этом не хочет.

Яра, сев к мужу ближе, накрыла рукой его ладонь.

– Давай уедем из столицы, – прошептала, смотря Яромиру в глаза, в которых отражался золотой огонь свечей.

– К колосаям, которые вот-вот двинут свою орду на земли? – нахмурился Яромир. – К людям Солнца, которые Словом зачаровывают армии?

– Я думаю, Ворон предал нас по неведомым причинам, – призналась Яра, и Яромир ещё больше помрачнел. – И Север меня страшит куда больше, чем захватчики Юга, несмотря на то что своё беспокойство я не могу объяснить разумом, родной. Но душа – она-то ведает. Ты же чувствуешь, какая нынче студёная зима?

Яромир молча кивнул.

– И этот холод не похож на суровый норов зимы, – ещё тише продолжала Яра. – Если Веслав прав и Бессмертный и правда вернётся?

* * *

Мирослава, стоя на главной пристани Солнцеграда, благоговейно смотрела на легендарные Врата, на которых цвёл Краколист; на соколов-Рарогов, гордо взирающих на каменную пристань с высоты обелисков; на башни монументальной стены столицы, что горой из домов, теремов и башен поднималась в белое зимнее небо, ронявшее редкие хлопья снега. Грандиозные мосты таяли в белом мареве, и темнели строения Идры, жавшиеся ближе к стольному граду.

Никто, даже нёсшие караул витязи Почётной Стражи Солнцеграда, не заметили, как из утреннего снежного тумана вышла юная девушка и замерла, любуясь городом, – Мирослава шептала Слова, что скрывали её от посторонних глаз. Люди волхву, конечно, видели, но не обращали на неё внимания.

«Вот она, столица сказок и легенд, – думала Мирослава, разглядывая Солнцеград. – Великий город, возведённый Богами. Город, в котором меня не найдёт Топь, город, где я стану Великой Волхвой и спасу Свет, как велела Макошь».

Мирослава, утвердившись в думах, вздохнула и направилась к Вратам. Ей нужно было попасть в царский терем – ведь именно на троне Сваргореи волхва видела в видениях мертвеца, которому должна помочь. «Буду в теремном дворце прислугой, – размышляла Мирослава, идя по городу и разглядывая его. – Нашепчу приёмщику пару слов, и меня возьмут. Буду служить царице, а там Песнь подскажет, как верно поступить».

* * *

Огонь Хорохая, зажжённый в чашах на высоких подставах, разливался золотом по тронному залу княжеского терема Ровновольска, освещая красные деревянные колонны, державшие расписной потолок, и высокие мозаичные окна, за которыми густел зимний вечер; отражался от инкрустации престола, за которым уже не было капиев Богов; играл на дорогих одеждах великого хана, восседающего на троне, и его брата, стоящего подле ступеней престола.

– Я сам отдал приказ пленить Птиц Духа этих северян, – тихо рычал Абдай, – сам взял подобное на крылья своей Птицы Духа. – Хан немного помолчал и, подняв тяжёлый взор на брата, произнёс: – Надеюсь, Тенгри не явит тебе такого испытания и твои битвы будут честными и справедливыми, брат.

– Война – великое испытание, и, как сказал ксай этих северян, законов Богов на войне нет, – ответил Тевур.

– Этот их ксай – глупый заносчивый юнец, перечитавший пергаментов, – поморщился Абдай. – Но от него есть и толк – быстро схватывает наше наречие и может объяснить язык северян даже без ворожбы. Обучит нас их грамоте и будет нашим ксаем, знающим языки. Думаю, северяне, или, как они себя именуют – сварогины, скоро захотят с нами толковать не мечом, а словом.

– Мы поведём армии дальше? – нахмурился Тевур.

Абдай, опершись о подлокотник трона, прищурившись смотрел на брата. Великому хану вновь вспомнилась недавняя битва при Уладе, когда северяне напали на своих же: сварогины, не ожидавшие подобного, были разгромлены не столько силой, сколько своим замешательством, и даже численное превосходство внезапно напавших из леса не спасло их от поражения. Снег вновь окрасился багрянцем крови, а армия колосаев пополнилась крепкими воинами. Но, несмотря на победу и на то, что огонь Хорохая вновь хранил границы Нового Каганата, на душе у великого хана было неспокойно. Суровые холода Севера крепчали, и лишь священный огонь уберегал людей Солнца от гибели. Но не только зима томила Абдая – неясное предчувствие грядущего, того, что хан не мог объяснить, того, что чуяли даже ксаи, говоря, что истинный холод – холод духа – впереди, леденило и вселяло сомнения.

Продолжать ли захват земель или остановиться на завоёванном? Совету ханов подобное решать нельзя, думал Абдай, задумчиво глядя на брата, они договориться не смогут, а междоусобиц нынче точно не надобно. Великие решения должен принимать только великий хан, и вся их тяжесть должна лечь только на крылья его Птицы Духа.

– Да, – наконец рыкнул Абдай, и Тевур кивнул. – Мы должны захватить не менее половины их владений, дабы быть с северянами на равных и чтобы они не смогли отобрать у сынов Тенгри эти суровые, но плодородные земли.

– Да будет так, – кивнул Тевур. – Совет согласится с тобой.

– У совета нет иного выбора, – усмехнулся Абдай. – Теперь прикажи привести этого предводителя северян… Верех, кажется?

– Ворон, – ответил Тевур и велел привратникам отворить двери зала.

Когда к ханам явилась стража и Тевур, взойдя по ступеням престола, встал рядом с братом, в зал в сопровождении воинов-колосаев вошёл Ворон – в доспехах и алом, подбитом мехом плаще.

Великий военачальник, как и велели его духу Боги, поклонился ханам – люди Солнца, шептал ему голос будто из глубины веков, не враги.

– Скоро мы отправимся дальше, Ворон, – пророкотал Абдай. Сварогин нахмурился: чужая речь, острая и перекатистая, была едва понятна. Но тот же голос из глубины веков, вторя хану, делал его режущие слова ясными. – Ты должен будешь вести вместе со мной армию своих людей. – Чёрные угли глаз Абдая сверкали из-под густых бровей.

– Я поведу армию. – Ворон положил на сердце руку. – Мы остановим войну, чего бы нам это ни стоило.

Тевур и Абдай хмуро переглянулись.

– Когда все земли станут нашими, война закончится, – сказал Абдай, внимательно смотря на Ворона.

– Я сделаю всё, что в моих силах, клянусь перед Богами, – поклонился северянин.

– Тогда начинай готовить своих людей к походу, – велел великий хан. – После совета армии выступят на Север.

* * *

Иванка, стоя на гульбище ученического терема, хмуро смотрела на заснеженный Йолк: высовиты терялись в сизой пелене зимы, укрывшей лес. Жёлто-зелёные огни на мостах тускло светились; холодная тишина наливалась печалью, и мороз трещал.

Дреф вернулся из Царствия Индрика без Марьи и Светозара… Иванка знала, что князь должен был только открыть русалке врата и отвести её к Топи, но лешая надеялась, что полевик поможет и Марье, и Светозару. Но Дреф сказал, что пройти путь за Марью и Светозара он не в силах, а потому, если Лес позволит, русалка и сын Леса вернутся в Йолк. Но время шло, а они не возвращались, и Иванка всё больше думала о том, что они не вернутся. Никогда.

– Если бы я только знал, какое испытание Лес уготовил Агнеше, – позади раздался низкий рык, и Иванка обернулась: рядом с ней стоял хмурый Лый. На бурой шерсти и вывороченной шкуре перехваченного клёпаным поясом одеяния лешего лежал снег.

– Поэтому ты и не знал, – печально ответила Иванка, и Лый, неясно рыкнув, встал у ограды гульбища рядом с ней.

– Студёное время нынче, – пробасил Лый, глядя на Йолк. – Такое… что за холодом не слышно Песни.

– Да… – кивнула Иванка. – Князь Дреф поведал, что вилы и берегини отправились в рощу Мироведов, дабы защитить их, – произнесла. – Князь Йергал, как и воевода Ледогар, продолжают тренировать воинов.

– Лес спасла навь, которая стала дочерью Леса, – покачал головой Лый. – Пало Слово Рифейских гор, в человеческом мире война, которая может прийти и к нам. Думается мне, осталось только небесам с землёю местами поменяться. – Гаркун немного помолчал и тихо добавил: – Вернулся бы Светозар…

Иванке показалось, будто последние слова Лыя повисли в морозном воздухе, сделавшись осязаемыми. Беспокойство вновь охватило лешую.

– Я страшусь предчувствий своего духа, – наконец прошептала Иванка.

– Сейчас все страшатся, – ответил Лый.

Лый и Иванка молча смотрели на скованный холодом Йолк: жёлто-зелёные огни освещали темнеющую паутину мостов; подул лёгкий ветерок, и с деревьев полетел мягкий снег. Снежинки, кружась, танцевали в морозном воздухе, и в их танце будто звучала едва слышимая Песнь. Песнь овевала светлой тоской и шептала о золотом крае – об Ирии; об открывшихся Вратах и о свободе; о том, что душа прошла свой путь и обрела покой.

– Ты слышишь? – настороженно прошептала Иванка, положив лапу на локоть Лыя. Леший, боясь разрушить Песнь, кивнул.

Он слышал. Тихие хрустальные слова, что лились по лесу, – едва различимые, но совсем настоящие, они взывали к самой душе – к Свету:

Птицы из Ирия, птицы Иные,

Летите за Марьей, что свой Свет отдала.

Птицы из Ирия, птицы златые,

Летите за той, что из Тьмы к нам пришла.

Летите за той, что стала дочерью Леса,

За той, что мир наш спасла.

Летите за той, что из мёртвых воскресла,

За той, что так тихо ушла.

Птицы из Ирия, птицы Иные,

Летите за Марьей, что свой Свет отдала.

Птицы из Ирия, птицы златые,

Летите за той, что из Тьмы к нам пришла.

Ветер затих, и песнь умолкла – в Йолке воцарился скрипучий мороз; мир, пробуждённый Словом, замер вновь, и сквозь сизый туман светили жёлто-зелёные огни, отражаясь от заледенелой коры и теремов могучих высовитов.

– Ты слышал? – Иванка обернулась к Лыю: гаркун, не в силах вымолвить и слова, кивнул, удивлённо смотря на лешую. – Сам Лес проводил в Иное свою дочь… – Иванка смахнула навернувшиеся слёзы. – Нельзя плакать – Марья обрела свободу, – всхлипнула. – Что же со Светозаром? – Иванка вновь подняла взор на Лыя.

– Раз Лес спел только о Марье, наш друг в Свету. – Лый положил лапу на плечо Иванке, и лешая кивнула. – Светозара ведёт Лес и его Песнь. Как и нас.

– Да, – согласилась гаркунка. – У меня скоро урок с Дрефом и йарями, я расскажу им о случившемся, – растерянно проговорила.

– Думаю, они тоже слышали Песнь, – печально улыбнулся Лый и убрал руку с плеча Иванки. – Но рассказать стоит – вспомнить добрым Словом дочь Леса, которая спасла Светозара.

– Ты думаешь, она спасла его? – спросила с надеждой Иванка.

– А ты разве не чувствуешь? – удивился Лый. – Разве не ведаешь, зачем Лес спел нам о Марье?

– Ведаю, – кивнула Иванка и робко улыбнулась.

– Тогда иди на урок, йарь! – подмигнул Лый. – А Светозара мы ещё увидим. Теперь я в этом не сомневаюсь.

* * *

Мороз сковал обнесённую стеной Волыньку холодом, и даже в обычно оживлённом Зайцевском порту, который протянулся от озера до теперь уже городской стены, было не людно. Редкие покупатели, переминаясь от холода с ноги на ногу, молчаливо выбирали товар и спешили домой – в тепло; многие палатки и вовсе были закрыты.

Тщедушный рыбак, укутанный в тулуп, хмуро окинув взглядом полупустой рынок, спустился к пирсам и, сойдя на лёд, пошёл по озеру. В руках у сварогина были снасти: холод разогнал по домам всех, поэтому весь улов достанется ему.

Дойдя до затянувшейся льдом проруби и выбрав место для лунки, рыбак огляделся: серый зимний день застыл в безмолвии, как и корабли у оставшихся позади причалов; тёмный лес, обступивший озеро, хмуро взирал на нарушившего тишину сына Сварога.

Поёжившись, рыбак разложил снасти и принялся за дело. Когда лунка была готова и среди укрытого снегом белого льда темнело пятно воды, сварогин, нашептав согревающих Слов, взял удильник и, опустившись на прихваченный с собой деревянный короб, замер над прорубью.

Сидеть было тяжело – студёный мороз пробирал до костей, и даже согревающие Слова не спасали. Рыба не клевала – неужели от такого холода ушла в глубокие воды, разочарованно думал рыбак. Но вдруг кивок у удочки опустился, рыболов, обрадовавшись, подсёк, но крючок сильнее потащили вниз. Решив, что рыба попалась знатная, сварогин потянул удочку на себя, но рыба не поддавалась: чем сильнее тянул снасть человек, тем пуще нечто тянуло крючок.

Сварогин вскочил с короба и, едва не упав, выпустил удочку из рук – снасть тут же скрылась в проруби.

– Отец Сварог, – прошептал муж, хмуро смотря на прорубь: подходить к чёрной воде было страшно, но неясное любопытство манило.

Вздохнув, рыбак шагнул ближе и с опаской заглянул в воду. Сварогин не увидел своего отражения в тёмной воде, которая всё больше наливалась чернотой. Вода в лунке волновалась, и вдруг резкий толчок из-под льда разбежался по нему трещинами. Сварогин вздрогнул, но взгляда отвести не мог – ему почудилось, будто в толще воды он видит серый безглазый лик. Лик беззубо улыбнулся, и ещё один удар вывел сварогина из оцепенения. Вскрикнув, рыбак со всех ног бросился к берегу. Он даже не забрал снасти – молясь Сварогу, рыбак бежал к Волыньке, думая о том, что ловлей заниматься уже не будет. Никогда.

Глава 14. Да не оборвётся серебряная нить

Украшенный кораллами зал ярко освещали плывущие под потолком огни цвета тёмного моря и светлого золота, и в их сиянии мерцала драгоценная инкрустация высоких колонн, держащих сводчатый расписной потолок.

Столы, ломившиеся от всевозможных яств, стояли вдоль стен с высокими окнами, за которыми в непроглядной морской мгле плавали рыбы, и их чешуя сверкала на свету, лившемся из терема.

Во главе столов восседал Ний в парадном княжеском платье, украшенном морскими самоцветами; подле Морского Князя расположились его гости: князья других, подвластных Нию, подводных городов; военачальники и знать детей Моря – все в нарядных, сотканных из водорослей и украшенных ракушками и драгоценными камнями, одеждах.

В центре зала играли артисты: звучала музыка, и облачённые в изумрудные платья серокожие девы танцевали в такт; их движения завораживали – они были то мягки и плавны, как спокойная вода, то резки и внезапны, словно потоки горной реки.

Веслав, по велению Ния, сидел по его правую руку и хмуро смотрел на танец дев. Движения дочерей Моря его не пленили – все мысли были о Василисе. Гости же Ния – морской народ – с интересом разглядывали человека и, не стесняясь, даже показывали на него когтистыми пальцами.

– Смотрю, ты совсем не весел, – пробасил Ний, глянув на Веслава.

– Я уже говорил тебе, что либо отпусти меня искать жену, либо умори, – ответил князь, не смотря на великана.

– А я уже отвечал тебе, царь, что пока клятву свою не исполнишь, никуда тебя не отпущу, – рыкнул Морской Князь. – Да и Василису искать тебе не в нашем мире надобно.

– Тебе известно, где моя жена? – удивился Веслав.

– Ты сыграть на гуслях должен, не забывай, – проговорил Ний и, подозвав слугу, велел ему принести инструмент.

– Тебе так надобно меня унизить перед своим народом? – спросил Веслав и посмотрел на Ния, что с высоты своего роста взирал на человека с насмешкой.

– Ты, порой, невероятно раздражаешь, – поморщился Морской Князь, глядя на Веслава. – Даже странно, что тебя с престола не свергли раньше.

– Если бы ты напал на Юг по приказу моего дяди раньше, оно бы раньше и случилось, – холодно ответил Веслав.

– Вот только не надо во всех своих бедах винить меня, – наигранно поморщился Ний, и к столу подошёл возвратившийся с расписными гуслями служка. – Вот и инструмент, царь, твой принесли, – подмигнул Морской Князь и, взяв у слуги гусли, встал.

Ний поднял руку, и музыка стихла. Девы остановили танец и поклонились трапезничающим; гости умолкли и обратили взоры на Морского Князя.

– Вы знаете, у нас сегодня почётный гость. – Ний махнул рукой на Веслава, и по залу прокатился шёпот. – Царь людей с нами разделяет трапезу! – провозгласил Морской Князь нарочито громко. – Ну, бывший царь, – добавил, и трапезная наполнилась глухим смехом. Усмехнулся даже сам Ний. Побелевший от злости Веслав сжал кулаки. – И у бывшего царя человеческого есть подарок, который он хочет преподнести нам за своё спасение – он сыграет нам на гуслях! – рыкнул Ний, и рукоплескания разлились волной.

Морской Князь, косо посмотрев на разгневанного Веслава, обратился к нему с шелестящим Словом:

– Сыграй-ка да воспой волны до небес, – шёпот Ния окружил князя, который не мог противиться невидимым словам.

Против воли Веслав поднялся и одарил грозным взглядом Ния, который под ещё большие рукоплескания и улюлюканья протянул князю гусли.

– Так я ж спасаю тебя, царь, – просипел Ний, наклонившись к Веславу и передав ему инструмент. – Ты ещё потом благодарить меня будешь.

Веслав, ничего не ответив, вышел из-за стола и проследовал на место музыкантов, что уже покинули трапезную. Сопротивляться Слову Морского Князя он не мог, поэтому Веслав опустился на стул, что принесли ему слуги, и заиграл. Гусли ожили: пальцы сами бегали по струнам, и искрящаяся мелодия заполоняла зал. Трапезничающие, что вначале игры умолкли и внимали музыке, вставали и пускались в пляс. Песнь гуслей то затихала и лилась звонким ручьём, то набирала мощь, устремляясь быстрой рекой, то громоподобными аккордами бушевала морской бурей, чтобы после апогея стихнуть и вновь робко заструиться талой водой.

Веслав хмуро смотрел на пляшущий морской народ: серокожие мощные великаны отплясывали так лихо, что морская соль, сверкая, осыпалась с кораллов, украшающих стены палат. И только Ний, пристально взирая на играющего Веслава, не плясал: Морской Князь был хмур и, сжав кулаки и собрав все силы, шептал Слова. Волхвование и пляски должны были скрыть то, что происходит в подводном тереме от тех, кто сейчас плывёт по морю на трёх кораблях. Ни Драгослав, ни Полоз не должны видеть ничего, кроме очередных игрищ морского народа. Когда же суда, ведомые Горычем, минуют Ниевы воды, можно будет вернуться к пиру и вздохнуть спокойно.

* * *

Миодраг вновь молился Повелителю – буря разыгралась настолько, что волхв едва не упал от крена корабля. Старец, схватившись за стену, тяжело дыша смотрел на пляшущий перед небольшим капием Полоза огонь-Сварожич – лазурное пламя разливалось по полутёмным покоям волхва, словно вода.

Корабль накренился ещё, сверху доносились топот ног и отчаянные крики поморов. Полоз всемогущий, да что же такое происходит? Миодраг не думал, что Владыка Вод ниспошлёт им такое испытание после спасения Драгослава Бессмертного.

С трудом отойдя от стены, волхв подошёл к двери – Миодраг желал воочию увидеть бурю, что явил им Полоз, и Драгослава – будет ли он обращаться к Повелителю? Поднимется ли на палубу в грозу, как и Злата, чтобы спасти людей?

Миодраг покинул покои и вышел на палубу: сырой ледяной ветер обжигал, мешал дышать, и старец, прошептав Слова, ухватился за борт корабля. Тёмный мрак поглотил и судно, и беснующееся море; волны, покрытые белой пеной, вздымались, угрожая потопить корабли. Стихия рокотала, и поморы с трудом справлялись с парусным вооружением «Благосвета»; два других корабля были едва различимы и походили на летящих среди волн призраков.

Драгослава не было.

Волхв вернулся на жилую палубу и проследовал к царским покоям Драгослава: подле дверей витязей не было. Конечно, зачем Бессмертному стража…

Миодраг вздохнул, шепча себе успокоительные Слова, – всякий раз, когда он говорил с Драгославом Великим после его воскрешения, волхва охватывало невольное беспокойство.

Старец постучал, и Кощей позволил ему войти.

Служитель Полоза отворил дверь, прошёл в покои и поклонился: Драгослав сидел в кресле подле окна и внимательно смотрел на волхва. Холодный Сварожич освещал Бессмертного призрачным светом – во время бури золотой огонь тушили для безопасности. Миодраг в который раз невольно подивился облику Кощея: белая сияющая кожа, чёрные как смоль волосы – царь был неотличим от живого, и только горящие тьмой угли глаз обжигали льдом.

– Что привело тебя ко мне? – рокочущий шёпот Драгослава походил на рык.

– Буря, ваше величество, – с поклоном отвечал Миодраг, шепча Слова, что удерживали от падения во время крена корабля. – Полоз с Перуном, видимо, вновь в схватке сошлись.

– И что с того? – пожал плечами Драгослав. – Это их любимое занятие. Пусть развлекаются.

– Но, но… – Миодраг замялся, подбирая слова, – они могут потопить наши суда!

– И? – нахмурился Кощей.

– Мы погибнем… – тихо прошептал поражённый Миодраг, смотря на Драгослава полными ужаса глазами. – Мы же должны достигнуть берегов Сваргореи, мы…

– Успокойся, – усмехнулся Драгослав. – Если ты забыл, волхв, то я уже мёртв. – Кощей наклонил голову набок. – Если помрут остальные, я их тоже в свою армию возьму, – шептал Бессмертный, вкушая испуг старика. – Мёртвые могут служить не хуже живых, уж поверь. – Драгослав положил белую ладонь на сердце. – Когда же мы будем проходить границу Океана Блуждающих Льдов, я защищу корабли от стрел Громовержца.

Миодраг, лишившись дара речи, во все глаза смотрел на Драгослава, и мысли, одна страшнее другой, против воли наполняли разум.

– А как же Злата? – наконец решился Миодраг. – Ваша дочь на этом корабле…

– Я знаю, – кивнул Драгослав. – Она уже взрослая, даже с Бронимиром в любовь играет – он часто ей сказки рассказывает, – усмехнулся. – А взрослые должны отвечать за свои поступки.

– Но Злата спасла вас… – нахмурился Миодраг.

– Ты начинаешь утомлять меня, старче, – рыкнул Драгослав, и волхв вздрогнул. – Я не собираюсь обращаться ни к Полозу, ни к Перуну, если ты пришёл за этим. Спасать смертных, защищая корабли, я не намерен тоже. Если ты настолько слаб духом, что не можешь выдержать бурю, возвращайся к себе и молись Полозу, чтобы он пощадил тебя. Ведь именно этим ты и занимаешься всё время.

Миодраг хотел было ответить, но Драгослав, зашептав, повёл пальцем руки, и старец ощутил, как ноги сами пошли к выходу. У дверей Миодраг, ведомый шелестящим Словом Драгослава, поклонился и покинул покои Кощея. И только в тускло освещённом небесным огнём коридоре Миодраг ощутил, как Слово Бессмертного отпустило его.

Старый волхв устало облокотился о стену вновь накренившегося судна: дерево стонало и скрипело, сверху доносились испуганные голоса поморов и рокот бури. Драгослав проверял своего слугу на крепость духа, убеждал себя Миодраг. Если великий царь так спокоен, значит, он ведает о том, что корабли не пострадают, – Драгослав не позволил бы Злате попасть в беду. Конечно, говорил себе волхв, Драгослава разгневало то, что волхв Полоза, Великий Волхв Сваргореи, явил непозволительную слабость – вот царь и выпроводил Миодрага.

Миодраг, уверившись в думах и шепча Слова, направился к себе. Видимо, продолжал размышлять волхв, плавание слишком сильно утомило его, вот и дух ослаб… Надо бы заварить отвар из оставшихся трав и помолиться Богам.

* * *

Драгослав хмуро смотрел на закрывшуюся за Миодрагом дверь. Он помнил себя таким же слабым, как и волхв, испуганным перед ликом Судьбы смертным. Помнил, как страшился своих деяний, боялся морских бурь… Драгослав усмехнулся воспоминаниям – они не причиняли боли. Боль вместе с его Смертью и человеческими чувствами, что являются причиной всех опрометчивых деяний, осталась в Царствии Мора. И он не позволит окружающим его смертным проявлять подобную губительную слабость.

Кощей перевёл взгляд на окно, за которым бушевала буря. «Полоз. Как бы ты ни старался, я не выйду к тебе и слугой твоим больше не буду, – думал Драгослав. – А корабли Наместника самого Мора ты потопить не посмеешь, Владыка Вод. Я знаю это».

* * *

– Если отец не поднялся на палубу, чтобы ворожбой защитить корабли, значит, эта буря нам не страшна, – уверила Злата Бронимира. – Ни Полоз, ни кто-либо ещё не посмеет потопить наши суда.

Бронимир посмотрел на царевну, что сидела напротив. Холодный свет Сварожича вместе с пепельным светом непогожего дня разливался по корабельной горнице. Благодаря Слову Златы ни стулья, ни стол, ни скрыни, располагавшиеся у глухой стены, от шторма не двигались. Князю даже показалось, что за время плавания волхвовская сила царевны возросла.

– Надеюсь, – кивнул Бронимир, и Злата нахмурилась.

– Неужели у вас, князь, есть сомнения? – удивилась царевна.

Буря грохотала; «Благосвет» качало на волнах, и корабль протяжно стонал. Изредка сквозь леденящие сердце звуки доносились крики поморов.

– Сомнения есть у всех, – мягко ответил Бронимир, стараясь говорить громче шторма. – И в этом нет ничего постыдного.

– Сомнения – проявления слабости. – Царевна сложила у груди руки. Бронимир покачал головой.

– Нет, Злата, – не согласился князь. – Сомнения – неизменные спутники всех мыслящих существ. Мы все пытаемся хоть как-то предугадать последствия наших поступков и выбора, но будущего знать не дано никому. И от этого незнания мы и сомневаемся.

Злата внимательно смотрела на Бронимира: его слова успокаивали, придавали уверенности и сил, ведь сомнения стали неизменными спутниками царевны, и она корила себя за слабость духа. И за страх. Будущее пугало Злату, и только рядом с Драгославом к царевне возвращалась уверенность… Но так быть не должно – она не должна терять силу духа. Когда она отправлялась за отцом, она знала, что её ждёт, она была уверена в том, что всё получится, она была готова даже умереть ради спасения родителя. Но теперь… Отец не посвящал её в свои замыслы, не говорил об армии – боялся, видимо, напугать. И от этой неизвестности порой становилось только хуже. Как и от взгляда чёрных безжизненных очей Бессмертного…

– Как думаете, князь, Макошь ведает, какой узор у неё получится? – тихо спросила царевна, отогнав думы.

– Буря мешает говорить, позволите сесть ближе? – спросил Бронимир, поднявшись.

Злата кивнула, и князь переставил стул.

– Вы спрашиваете, ведает ли Богиня Судьбы о грядущем? – уточнил князь, опустившись рядом с царевной.

– Макошь же должна знать узор, который вышивает, – ответила Злата. – Когда тку я, я всегда знаю, что хочу получить.

– Но вы не знаете о том, какая нить порвётся, а какая – закончится. Не знаете, какие нити спутаются и нарушат ваш узор. И где из-за этого придётся поставить заплатку или соткать иначе.

Злата смотрела в тёмные глаза Бронимира, в которых отражался синий Сварожич, и думала о том, что её полотно соткано из порванных нитей, которые так и не получилось связать.

Буря бушевала.

– Богиня заплачет, исколет пальцы, но вышьет узор – так, кажется, говорилось в древней песне? – спросила Злата.

Бронимир кивнул и тихо запел:

Нить жизни моей, прядись.

Веретено Богини-Пряхи, крутись.

Да не оборвётся серебряная нить,

Да позволят Боги долго жить.

Даже если я ступлю во тьму,

Богиня заплачет, исколет пальцы,

но вышьет мой узор.

Даже если попаду в беду,

Богиня заплачет, исколет пальцы,

но вышьет мой узор.

Потому прошу, кудесница-Судьба,

Не вышивай мне боли и печали,

не тки мне горести и тьмы.

Макошь-пряха, не будь со мной строга,

Не вплетай в узор страданий чёрных нити

и не тки чумы.

Нить жизни моей, прядись.

Веретено Богини-Пряхи, крутись.

Да не оборвётся серебряная нить,

Да позволят Боги мне по-доброму жить.

* * *

Веслав продолжал играть, несмотря на то что от усталости онемели руки; веселье морского народа сделалось безумным – даже воздух наполнился душной теплотой. Сквозь спины танцующих князь видел, как Ний продолжал шептать – взгляд Морского Князя был холоден и суров, а шелестящие слова летали вместе с музыкой. Ний ворожил, но его Слово пленило не только Веслава… Бывшему царю казалось, что Слово Морского Князя заполнило собой весь мир, и даже море, наверное, ему внимало. Только Богам ведомо, что творил правитель Изумрудограда.

Пир казался Веславу вечным, огни плыли перед глазами, неясные духи танцевали, когда князь вдруг понял, что играет сам, а Ний, закрыв глаза, сидит, облокотившись на спинку стула. Многие гости уже вернулись за столы, и на Веслава почти не обращали внимания.

Веслав закончил играть, встал со стула и хотел было покинуть зал, как вдруг всё пространство озарил нестерпимый свет. Князь невольно зажмурился, зал наполнился испуганными вскриками, Ний резко поднялся, с грохотом опрокинув стул…

Когда сияние померкло, напротив Веслава посреди трапезной стоял высокий худой юноша в зелёном одеянии и с посохом. Вокруг сварогина кружила маленькая чёрная птица – Дрозд. Никто не успел даже спросить незваного гостя, как свет вспыхнул ещё раз, и рядом с юношей возникли два молодых витязя – высокий черноволосый и белокурый – мощный, словно богатырь. В отличие от сварогина с посохом, оба были перепуганы и, озираясь с ужасом, положили руки на мечи.

– И куда ты нас привёл, Светозар? – воскликнул белокурый.

– В царство Ния, – ответил юноша в зелёном плаще.

Веслав, как и дети моря, во все глаза смотрел на незваных гостей. Сам Ний взирал на прибывших таким взглядом, которого Веслав не видел прежде, – неужели Морской Князь испугался? Или эти гости – и есть то, что Ний так отчаянно ворожил весь пир?

Светозар оглянулся: его взгляд на мгновение остановился на Веславе, и князю показалось, будто на него смотрит не юноша почти вдвое его моложе, а древний старик. Но сын Леса отвернулся, и наваждение прошло.

Светозар, опираясь на посох, на навершии которого висели бубенцы, проследовал к Нию и поклонился поражённому Морскому Князю, который продолжал стоять, несмотря на то что слуги подняли его стул. Дрозд покружил над Светозаром и опустился на его тояг.

Двое витязей, продолжая озираться, встали позади молодого волхва.

– Приветствую тебя, Княже, – поклонился Светозар Нию. – Песнь нашептала мне, что ты пленил Веслава.

– Ты кто такой? – рыкнул Морской Князь так, что задрожали стены и все присутствующие, кроме Светозара, вздрогнули.

– Сын Леса – Светозар, – сердечно поклонился юноша. – Я знаю, где находится то, что ты ищешь.

В глазах Ния плескался настоящий ужас, и двое витязей, что стояли за Светозаром, невольно ступили назад. Веслав, смотря на высокого, в два человеческих роста, Морского Князя, не знал, что и думать.

– Этого никто не знает, – прорычал Ний, впившись в юношу взглядом и опершись руками о стол.

– Ты хотел отправить Веслава Первого на поиски, даже клятву с него взял, – спокойно ответил Светозар.

Ний, как и Веслав, некоторое время молча смотрел на странного гостя, на посохе которого сидела птица. Стоявшие позади Светозара витязи – тоже.

– Всем покинуть трапезную – пир окончен, – наконец рыкнул, распрямившись, Ний, но его подданные продолжали стоять, не шелохнувшись, и с удивлением смотрели на явившихся сварогинов. Морской Князь, теряя терпение, оглянулся и прорычал: – Не мешайте мне пленить чужаков! Все вон! Быстро!

Дети Моря, оглядываясь и перешёптываясь, стали покидать трапезную. Когда все вышли (Ний выгнал даже слуг), Морской Князь, устало опустившись на стул, тяжёлым взглядом посмотрел на Светозара.

– Откуда ты всё это знаешь? – прорычал, прищурившись. – Я не чую, чтобы чьё-либо Слово тяготело над тобой, юнец.

– Меня два раза умерщвляла и воскрешала Песнь, – спокойно ответил Светозар. – Я был в плену у Топи. А её сестрицы-русалки порой слишком много рассказывают, стремясь заворожить. А ты, Княже, знаешь, кому внимают нави, наводнившие лес.

– И ты знаешь, где… – Ний пробежался взглядом по витязям, что по-прежнему находились за спиной Светозара, задержался на Веславе, что так и стоял в центре зала, и вновь посмотрел на Светозара: – Ты знаешь, где Игла?

– Да, – кивнул Светозар, и Веслав невольно вздрогнул. Неужели в этом странном юноше – его спасение? – Русалки любят сказки сказывать и чересчур уверены в силе своей ворожбы, – продолжил сын Леса.

– И обо мне они тоже наболтали? – уже спокойнее спросил Ний.

– О тебе – да, но о твоей тайне они не ведают, – покачал головой Светозар, и Веславу показалось, будто Ний с облегчением вздохнул.

– Как путь сюда нашёл? – продолжал расспрашивать Морской Князь.

– О тебе и деяниях твоих ведают Боги Света, – положил на сердце руку Светозар, и взгляд Ния налился чернотой. Веслав подошёл к говорившим ближе. – Они сплели Нить моей Судьбы с Нитью Судьбы волхва, что дал обет на заре веков. – Сын Леса внимательно смотрел на Морского Князя.

– Это значит, что Сварог… – пробасил поражённый Ний, но так и не договорил.

– Это значит, что грядёт Битва Богов, – завершил речь Светозар. – И Боги Света готовы простить тебя и твой народ, дабы избежать Конца Света, что неминуемо настанет, если грянет Моров Век.

Ний, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза. Воцарилось молчание. Плывшие под потолком огни призрачно освещали мощного Морского Князя, играли на каменьях его одеяния. Свет разливался и по зелёным, из мха, одеждам Светозара, отражался от доспехов юных витязей, в глазах которых всё ещё блуждал испуг.

– Ты говоришь правду, – наконец пророкотал Ний. – Но я погубил многих сварогинов дарованным мне Словом для армии Кощея. – Ний открыл глаза и хмуро посмотрел на Светозара.

– Но спасёшь ты куда больше, – ответил ему сын Леса. – Однажды совершённый выбор – не приговор. Тьма – всего лишь отсутствие света, который всегда можно разжечь.

– Да кто ты такой? – поморщился Ний. – На вид – мальчишка, а рот откроешь – в сон клонит.

– Я тоже рад тому, что мы с тобой, Княже, поладили, – усмехнулся Светозар и, кивнув на стоящих позади него юных витязей, сказал, указав на черноволосого: – Вель, ему тоже довелось побывать за Девятым небом, – представил витязя Светозар, и Вель нерешительно поклонился кивнувшему ему Нию. – А это – Любомир, и его вернули Птицы. – Светозар указал на белокурого, и богатырь положил на сердце руку.

– Сборище мертвецов, – хмыкнул Ний и, посмотрев на хмурого Веслава, добавил: – И твою душу мне у Птиц пришлось забрать, когда ты решил утонуть вместе с кораблём. Значит, вот о каких твоих людях говорил мне наш косматый старик… Мёртвые отправятся в Царство Мёртвых, и Мор не учует их дух.

Светозар, Вель и Любомир обернулись на Веслава.

– Ты не помнишь меня, Веслав? – Светозар подошёл к князю, что с удивлением смотрел на него.

– Нет, – покачал головой Веслав.

– Когда-то давно меня звали Агнешей, – положил руку на сердце сварогин, и князь невольно охнул. – Я передал Василисе берёзовый оберег, который её спас.

Веслав, не в силах вымолвить и слова, во все глаза смотрел на сына рыбака Тихона – князь не мог узнать его. И виной сему было не то, что Агнеша стал взрослым мужем, – юноша сделался другим – иным. Даже, показалось Веславу, был не человеком. Во взгляде, осанке и спокойном наклоне головы Светозара чувствовалась такая внутренняя сила, которой Веслав не встречал даже у духов пращуров Блажена.

– Никто не остаётся как был. – Светозар положил на плечо Веславу руку, и тот вздрогнул. – Каждого умерщвляет и воскрешает Песнь. Твои думы верны, князь, – Агнеша умер в Лесу, и вместо него родился Светозар. Я – сын Леса, а не человек. – Светозар убрал с плеча Веслава руку и, шагнув назад, проговорил: – Когда мы все, – Светозар оглянулся, – исполним веление Богов, мой и ваши пути разойдутся. И больше никогда не пересекутся.

– Хоть кто-то из людей нынче в здравом уме и без страха рассуждает, – пробасил Ний, положив мощные руки на стол.

– Перед нами царь Веслав Первый? – поразился Любомир, во все глаза глядя на Веслава.

– Князь Веслав, – поправил молодого человека Веслав. – Царствует нынче Кудеяр.

– Великие Боги… – прошептал Вель. Юноша представлял царя иначе – гордым, сильным мужем, которому Перун даровал свой меч-Иглу. Перед ним же был хмурый человек средних лет, более похожий на волхва, нежели на воина.

– Не так ты представлял меня, да? – усмехнулся Веслав, глядя на поражённого Веля, которому показалось, будто князь прочитал его думы.

– Нет, что вы, ваше величество… – спохватился юноша, но Веслав поднял руку, и Вель умолк.

– Не надо пустых речей и извинений, – покачал головой Веслав. – Подобного я наслушался вдоволь. Говори то, что думаешь, а не то, что я хочу услышать. Это дороже всего.

– Конечно, ваше величество, – поклонился Вель.

– И не называй меня так больше – я не царь, – велел Веслав. – Обращайся ко мне по имени.

– Хорошо, – кивнул Вель, всё ещё не веря своим глазам.

– Светозар, ты говоришь, знаешь, где Игла с заключённой в ней душой моего дяди? – спросил Веслав сына Леса, и он кивнул.

– Ний для того и спас тебя, Веслав. Ты – единственный сварогин, кто держал в руках Иглу. И ты – единственный, кто сможет уничтожить этот меч.

– И ты, юнец с птицей, и правда ведаешь, где Мор спрятал Смерть моего Благодетеля? – спросил Ний, и Светозар обернулся к Морскому Князю.

– Ведаю, – кивнул, и Дрозд тихо пропел.

– Я сказывал одному князю, его, кажется, звали Световит, – Ний глянул на мрачного Веслава, – о том, что, когда мой Благодетель станет властвовать над миром, всё изменится, – тихо рокотал Ний. – Инагосту говорил, что пришёл на землю не губить детей Сварога, а спасать. И сейчас, когда беда миновала, – Ний указал когтистым пальцем в потолок, – я могу сказать, что всё изменится в любом случае – будет Кощей властвовать или нет. – Ний бросил взгляд на Светозара. – Но те изменения, о которых я говорил Световиту, не должны наступить. – Ний перевёл взгляд на Веслава. – И теперь, бывший царь, о клятве пора вспоминать.

– Если ты так радеешь за людей, что же тогда стольких погубил? – Веслав шагнул к Нию, сидевшему за обеденным столом, уставленным недоеденными яствами. – Зачем погубил даже поморов «Ледогора»?

– Да чтобы тебя спасти! – рыкнул Ний, разведя руками. – Ты держал в руках Иглу, и только ты сможешь её уничтожить! Когда Бессмертный доберётся до Солнцеграда, а он до него обязательно доберётся, и узнает, что ты отплыл в море на корабле, он весь океан перевернёт в поисках твоего судна! – возмущался Морской Князь. – Твой мёртвый корабль и твои погибшие слуги, которые станут слугами Кощея, охладят его пыл. Правда, Благодетель проверит и меня – не спас ли я венценосного рыбака. И я отвечу, что спас. Что хотел сделать подарок тому, кто освободил меня от Слова Полоза, но Веслав сбежал с явившимися от Богов волхвами. – Ний кивнул на Светозара. – Зная твою любовь к побегам, бывший царь, Кощей поверит и начнёт тебя искать. – Морской Князь вновь посмотрел на Веслава. – Но к тому времени вы будете за Девятым небом, на Той Стороне. – Ний повернулся к сыну Леса. – И не вздумай проговориться раньше времени, Светозар, – рыкнул, и сварогин кивнул. – Чую – ты истинно знаешь, где Игла. Храни это знание до последнего – так будет меньше бед, даже меня не искушай мечом Перуна и властью над наместником самого Мора.

Веслав, тяжело дыша, смотрел на грозного Ния.

– Ты снизошёл до помощи мне для того, чтобы я погубил Кощея, найдя и сломав Иглу. Ибо ты против Слова своего, данного Кощею, пойти не можешь, – тихо произнёс Веслав, повторяя слова, сказанные Нию ещё на земле.

Морской Князь кивнул.

– Твоя беда, царь, в том, что ты хочешь спасти всех – и слуг, и воинов, и князей, и крестьян, и нищих, и юродивых… Ты слишком жаждешь быть хорошим царём, хочешь нравиться всем, быть справедливым. Но так быть не может, – покачал головой Ний. – Ты не готов жертвовать во имя цели. Поэтому ты терпишь поражение, – пробасил. – А я – готов. Когда станешь готов и ты, корона вернётся к тебе. – Ний немного помолчал и, обведя всех взглядом, сказал: – Нынче настало время исполнять клятву, Веслав, – Ний вновь остановил взор на князе, – что ты и твои люди придёте на помощь моему народу, когда то будет необходимо.

– Что ты хочешь от меня и троих сынов Сварога? – спросил Веслав, глянув на юношей. Если Вель и Любомир взволнованно перешёптывались, то Светозар взирал на происходящее со спокойствием капия – Веславу юный волхв напомнил древо. И его странная птица – чёрный Дрозд – будто с пониманием следила за миром.

– Чтобы вы отправились за Девятое небо, в Царствие Мора, – прорычал Ний. – Чтобы вы уничтожили Иглу, убив тем самым Кощея, что освободит меня и мой народ от Слова, данного ему. Когда я служил Полозу, то оберегал море от созданий Неяви, наводнивших глубокие воды, – от этих слов Ний помрачнел, – и знаю, как попасть в Колодец со дна морского.

– В Колодец можно попасть со дна? – удивлённо переспросил Веслав.

– Можно, – кивнул Ний. – Колодец ведёт в Нижний Мир – к Мору, за Девятое небо. И именно там находится твоя жена, если её Душу Жель и Карна ещё не провели сквозь Врата и не отправили в Ирий.

Мысли о Василисе разлились горечью и холодом страха – если дочери Мора уже отнесли Василису в Золотую Страну…

– Василиса пока в Среднем Мире, я чувствую это. Твоя жена не умерла, – уверенно сказал Светозар, и Веслав посмотрел на волхва. – Когда я был человеком, я любил её, как и ты, – говорил сын Леса, и от его признания Веслав опешил. – Но для Василисы я всегда был только ребёнком, – продолжал юноша. – Когда я был человеком, я страшился признаться в этом даже себе. Нынче же не страшусь – сын Леса внимает Песне и видит серебряный узор. В узоре больше нет того чувства, ибо человек погиб, а вместо него родился сын Леса, в сердце которого звучит лишь Песнь.

Вель и Любомир, открыв от удивления рты, переглянулись; Ний задумчиво чесал бороду.

– Но зачем ты мне это говоришь? – нахмурился Веслав.

– Потому что я никогда и никому об этом не говорил, – положил на сердце руку сын Леса. – Когда об этом узнали лешие, что умеют читать думы, мне стало стыдно, – покачал головой сварогин. – И сейчас, перед тем как я отправлюсь туда, куда не ступала ни одна живая душа, я должен избавиться от всего, что тяготит мой дух. Я должен стать свободным.

* * *

Спустя много дней мрак ажурным холодом окутал мир. Чёрное море бушевало пуще прежнего, грозя потопить три корабля, что возвращались из необитаемых земель, – низкие тёмные облака ложились на волны, поливая суда сияющим градом – воды Океана Блуждающих Льдов оставались позади, а Горыч покинул корабли, вернувшись к Полозу.

Кощей вышел на палубу, поднялся на шканцы, прошёл мимо Чернека и Гудислава, не удостоив моряков взглядом. Взор Бессмертного был обращён на стихию: сам Перун не желал пропускать в Свет возвратившихся с Той Стороны. Мир бушевал, и даже нос «Благосвета» терялся во мгле, опустившейся на мир. Внук Стрибога нещадно рвал штормовые и едва не уносил людей в море. Но Бессмертному ветер был не страшен.

Драгослав взялся за корабельную ограду, закрыл глаза и воспарил Духом над судами: он видел, как град, падая на палубы, собирался вместе и превращался в наполненных светом призраков, которых пугались смертные. Кощей зашептал Слова, окружившие суда чёрным кружевом, и слуги Перуна, явившиеся из громовых стрел, превращаясь в туман, таяли – ветер возносил их в небо.

И чем сильнее серчал внук Стрибога, желая порвать слова Кощея, тем неистовее звучало Слово Бессмертного, что Смертью летело к землям живых.

Часть II. Время тёмное

Глава 15. Первый договор

Зима в охваченной войной Сваргорее выдалась суровая: ледяная вьюга опустилась на мир, будто Слово Смерти, одевая тайгу в белое и укрывая города и сёла. Студень[9] бушевал метелью, и мороз пробирал до костей – печи едва спасали. Но, невзирая на лютый холод и метель, войско великого хана Абдая продвигалось на Север, захватывая новые земли и расширяя владения Нового Каганата – огонь Хорохая хранил людей Солнца от смертельных холодов.

Пали Краснославль и княжество Лувинское.

К концу студеня колосаи подошли к Волыньке – рядом с Великой Дорогой, кроме редких деревень, княжеств не располагалось, и войско преодолело путь быстро – сёла и хутора, завидев окружённую огнём орду, сдавались без боя.

Огонь Хорохая пылал в утренних сумерках – несметное воинство выстроилось подле стен Волыньки – хан Абдай не спешил брать крепость силой – судя по вестям Птиц Духов ксаев, некоторые восточные княжества тоже сдались без битв, особенно после того, как их армии не вернулись, будучи разбитыми подле границ Нового Каганата. Великий хан решил поговорить с князем крепости, прежде чем идти на него войной, и не велел ксаям пленить Птиц Духа северян до его Слова.

* * *

Мухома Заяц хмуро смотрел из окна терема на собиравшихся во дворе волхвов, что прибыли из ближайших княжеств по велению Кудеяра – толковать с окружившими город колосаями. Военных сил столица не отправила – каждому княжеству, согласно царскому указу, велено было обороняться самостоятельно.

Заяц хотел поговорить с волхвами и о нечисти в озёрах, о которой стали молвить в Волыньке, но передумал – не то нынче время, чтобы о водяных и топях думать.

Волхвы прибыли в Волыньку ещё до того, как южане подошли к волыньским стенам – будто Боги направляли их, говорила перепуганная Фросья.

– Всё хорошо, родная, – отвечал князь, не отрывая взора от собравшихся старцев в белых вывороченных шубах. – Волыньское княжество война не потревожит, вот увидишь. – Мухома плотнее запахнул соболиную шубу и обернулся к княгине, что заплаканными глазами смотрела на него.

– Ты уверен, что желаешь сам выходить за городские стены? – молитвенно сложила руки Фросья.

– Конечно, уверен, – кивнул Заяц. – Боюсь, наши старцы с подобным не справятся – с Богами о государственных делах не потолкуешь, – натужно усмехнулся князь и обнял жену. – Мне пора, душа моя, – проговорил, отстранившись.

– Я боюсь, что и тебя заворожат их волхвы, – тихо шептала Фросья. – Как заворожили Ворона и всё наше войско…

– Не уверен, что предательство Ворона – ворожба, – нахмурился Мухома. – И я, душа моя, воевать с колосаями не собираюсь. – Князь многозначительно посмотрел на Фросью и, поцеловав княгиню в лоб, покинул хоромы.

– Да хранят тебя Боги, родной, – прошептала вслед Фросья, и за князем закрылись двери.

* * *

Гонец, отправленный колосаями, ждал Мухому в Престольном Зале – высокий черноокий юноша в одеянии цвета заходящего солнца. Колосай удивил Мухому – он, хоть и запинался, но вполне недурно изъяснялся на сваргоречи[10].

– Великий хан ожидать вас, – сказал колосай с поклоном, когда Мухома вошёл в престольную в сопровождении витязей.

– Да благословят Боги, и наши, и ваши, грядущую встречу, – ответил Мухома и вместе с гонцом и свитой покинул зал.

У врат терема князя ждали волхвы – белые, как Морана-зима, старцы поклонились Мухоме. Князю подали коня, и вся процессия направилась к вратам: Зайца сопровождала дюжина крепких богатырей, присланных ещё осенью Изяславом Половодским. «Как бы ни учились волыньские мужи воинскому делу, – думал Мухома, выезжая за врата княжеского терема, – за такой срок торговцам воинами не стать. Князю надобно думать о жизни людей да о благополучии города».

Низкое небо заволокло тучами, и снег хрустел под копытами лошадей. Вся заснеженная великокняжеская улица была полна народа – люди вышли проводить своего князя да благословить его. В глазах сварогинов Мухома видел надежду – наслышанные о проигранных войнах и легендарном огне, что нынче рокотал вокруг городских стен, люди не хотели воевать. Несмотря на то что все мужи надели по княжескому указу кольчуги, Мухома знал – его ремесленники и музыканты долго не протянут. И вообще – лучшая война та, которой не было.

* * *

Шатёр великого хана был разбит между городской стеной и лагерем орды, что протянулся по редколесью, начинавшемуся сразу за Великой Дорогой и доходившему до городских стен.

Морозный воздух наполняли голоса людей, ржание лошадей и треск костров. Снег укрыл не только землю, но и деревья, и стоило Стрибожьему внуку пролететь, как с вековых елей валило снегопадом. Но ветер не мог затушить священный огонь Хорохая, что защищал и южное воинство, и шатёр правителя народа Солнца.

Протяжный горн возвестил о том, что на разговор с великим ханом явился сам князь северного города.

Хан Абдай вместе со своим братом Тевуром вышел навстречу прибывшим, дабы проявить уважение к князю – благодаря пленным сварогинам, а особо – молодому волхву Станиславу, хан ведал о том, как сами себя называют правители северян, да и мог связать пару слов на непривычном наречии, что своей остротой походило на холод суровых земель.

Огонь Хорохая, окружавший шатёр хана, сделался тише, стоило Абдаю и его свите приблизиться к нему, а князю Волыньки, едущему во главе процессии вместе с целым и невредимым гонцом, спешиться с коня.

– Думается, с этим человеком можно иметь дело, – тихо сказал Абдай брату, внимательно смотря на Мухому Зайца. Каждое сказанное ханом слово замирало в морозном воздухе облаком пара. – Чутьё ещё ни разу меня не подводило.

Мухома, ступив на покрытую уже утоптанным снегом землю, внимательно посмотрел на грозного мужа, стоящего в проёме огня, хранившего большой шатёр. Мощный, словно тур, крепкий воин со стальным взглядом раскосых глаз. Шкуры, наброшенные поверх доспехов, были явно непривычны ему, но придавали колосаю грозный вид. Мухома понял, что перед ним тот самый Абдай, великий князь орды, как его ещё иногда величали сварогины. Рядом с Абдаем стоял высокий и статный воин, куда моложе великого хана, с решительным взглядом благородного волка.

Мухома, положив на сердце руку, уважительно поклонился ханам, в душе жалея о том, что не знал наречия колосаев – разговор на родном языке точно польстил бы правителям южан.

Абдай, шагнув вперёд, учтиво поклонился в ответ – хан выучил обычаи сварогинов.

– Да пребывать с нами Бог, – пророкотал Абдай, распрямившись.

– Боги с нами, – почтительно ответил Мухома и умолк – в таких делах многословие может быть опасно. Князь Волыньки внимательно смотрел на хана.

Гонец колосаев, поклонившись, перешёл на сторону Абдая.

Великий хан, кивнув, обратился к кому-то из своего окружения, и из шатра, находившегося позади Абдая и его свиты, вывели молодого светловолосого северянина, облачённого в одеяние колосаев. Увидев юношу, Заяц нахмурился, но спохватился и сделал выражение лица бесстрастным.

Сварогин, поклонившись ханам, обратил свой взор на Мухому, его витязей и волхвов.

– Меня зовут Станислав, – положил на сердце руку молодой человек. – Я знаю оба наречия и буду толмачом.

Заяц сухо кивнул Станиславу – он помнил его, молодого волхва войска Стольных Островов. Витязь Мухомы Зайца представил Абдаю князя, и Станислав перевёл сказанное.

Абдай что-то рыкнул Станиславу, и тот, кивнув, обратился к северянам:

– Великий хан приглашает пройти в шатёр, – нараспев произнёс он.

Заяц кивнул и сделал шаг по направлению к шатру, но Станислав предупреждающе поднял руку.

– Оружие надобно оставить, – велел волхв.

Мухома, вновь согласно кивнув, расстегнул поясные ножны и положил на снег княжеский меч, который носил скорее для вида, нежели для дела. Позади послышался возмущённый ропот дружинников, но князь, резко обернувшись, строго глянул на молодцев, и те последовали приказу. Волхвы же, стоящие чуть поодаль, хмуро смотрели на происходящее.

Когда оружие было сложено, Мухому и его свиту обступили колосаи и следом за Абдаем и Тевуром повели в шатёр. Но пройти позволили только Мухоме и волхвам – витязям велели дожидаться у входа.

Мухома невольно поёжился в полутёмном шатре, что освещал золотой огонь, разведённый в центре. Подле костра на земле лежали шкуры, поверх которых – большие цветные, расшитые золотом подушки. Отсветы пламени плясали, и густые тени разливались тьмой.

Абдай и Тевур расположились на самых больших подушках, и свита из могучих воинов встала позади. Мухоме Зайцу и волхвам велели сесть напротив ханов, между ними разместился, скрестив на подушке ноги, Станислав.

Абдай начал речь – его низкий голос перекатывался, будто гром, а го́вор казался слишком резким.

– Все южные земли нынче именуются Новым Каганатом, – переводил речь Абдая Станислав. – Наши границы теперь подобрались и к твоим землям, великий князь Мухома Заяц. Если ты добровольно откроешь врата своего города и позволишь нам пройти, войны не будет. Ты, княже, останешься на престоле и будешь править от имени великого хана Абдая.

Станислав, глядя на пламя, послушно замолчал; Абдай же, прищурившись, устремил пронзительный взор на хмурого Мухому, который не мигая смотрел на хана.

Волхв, сидящий рядом с Зайцем, что-то шепнул ему на ухо, но Мухома предупреждающе поднял руку, и старец умолк.

– Его слушаются даже их ксаи, – глухо прошептал на ухо брату Абдай. – Если мы с ним договоримся, то будет крайне хорошо.

Тевур, не отрывая взора от Мухомы, кивнул.

– Каждый правитель должен заботиться не о себе, а о народе, – отвечал Мухома, и Станислав переводил его слова. – Твои силы, великий хан, многократно превосходят мои, и своё положение я прекрасно понимаю, но всё же хочу спросить: как мне поверить тебе? Как поверить тому, что, войдя в город без боя, ты не уничтожишь его?

Когда Станислав перевёл слова Зайца Абдаю, тот, хмуро переглянувшись с Тевуром, подозвал к себе одного из своих воинов и шепнул ему. Колосай, поклонившись, покинул шатёр, а Абдай вновь устремил взор на Мухому. Хоть Зайцу было крайне неуютно от взгляда хана, князь старался не уступать ему.

Через некоторое время воин хана вернулся вместе с великим военачальником Вороном, который был облачён в доспех колосаев, поверх которого наброшен плащ из крашенных синим шкур. Волхвы, сидящие рядом с Зайцем, невольно ахнули, Мухома же изо всех сил старался сохранить спокойное выражение лица.

Ворон, поклонившись Абдаю и Тевуру, опустился на одну из свободных подушек между ханами и сварогинами и, посмотрев на Мухому и волхвов, положил на сердце руку.

Мухома, подавив острый ледяной гнев, сердечно приветствовал Ворона в ответ, волхвы же остались неподвижны.

Абдай глухо прорычал, и Станислав перевёл его слова:

– Великий хан молвит о том, что великий военачальник Ворон скажет тебе, княже, то, что позволит тебе поверить словам великого хана.

Мухома невольно скривился, слушая Станислава, но напомнил себе, зачем он здесь. Заяц перевёл взгляд на Ворона, который со спокойной уверенностью смотрел на него и на волхвов.

– Боги не желают напрасного кровопролития, – говорил рассудительно Ворон. – И хан Абдай, внимая им, – военачальник кивнул великому хану, – держит своё Слово. Никто из северян, добровольно последовавших за ним, не погиб от меча колосая.

«Да не властвует над духом Ворона никакая вражеская ворожба, – размышлял Мухома, внимательно глядя на Ворона, которому кивнул Абдай. – Только здравый расчёт да страх перед смертью».

– Да, бывший великий военачальник Сваргореи жив и невредим на своей новой службе, – кивнул Мухома, вновь смотря на Абдая. – Но наши старцы полагают, – Заяц кивнул на сидящих рядом волхвов, – будто вы заворожили сварогинов неведомым образом. Не нашлёте ли вы ту же ворожбу и на Волыньку, если мы пустим вас без боя? Ибо жить в мороке куда хуже, чем умереть. – Заяц вновь посмотрел на по-прежнему спокойного Ворона. Хоть князь и не верил в ворожбу, он должен был разуверить в том и служителей Богов, дабы волхвы не помешали переговорам.

Когда Станислав закончил переводить, взгляд Абдая налился чернотой.

– А он совсем недурен, – вновь обратился хан к брату.

– Думаю, пленить его Птицу Духа всё же надобно, – ответил Тевур, но Абдай, хмуро посмотрев на брата, промолчал.

– О думах твоих старцев тебе, княже, надобно толковать с ними, – рокотал Абдай, и Станислав переводил его слова. – Ворожить ни тебя, ни кого-либо из твоих подданных я не собираюсь. И убивать тоже, коли покоришься с миром.

Мухома, кивнув, украдкой глянул на молчаливых волхвов – угрюмые старцы смотрели на Ворона как на предателя. «Теперь-то даже Солнцеград узнает, что никакой ворожбы нет», – размышлял Мухома.

– Что же скажут мудрые волхвы? – обратился Заяц к служителям Богов.

– Не чую я ворожбы, княже, – положив на сердце руку, покачал головой старец, посланный волхвами Половодского княжества. – Молва опять разнесла на крыльях Стрибожьего внука пустое.

Тщедушный волхв, облачённый в шубу, кивал словам говорившего.

– Да и я не чую морока, – скрипуче заключил он.

Станислав перевёл речи волхвов Абдаю.

– Раз волхвы не чуют ворожбы, – Мухома Заяц вновь посмотрел на Абдая и Тевура, – то, значит, её и нет. И если ты, великий хан, – Мухома положил на сердце руку, – поклянёшься перед Богами сердцем своим, что не тронешь никого из княжества моего и не разрушишь город, проходи с миром, а я буду править от имени твоего.

Закончив речь, Мухома продолжил внимательно смотреть на Абдая, что слушал перевод Станислава, следя за тем, как меняется взгляд хана. Спиной же Заяц чувствовал осуждение волхвов – он поступал как Ворон. Но иного выбора Мухома совершить не мог – если он откажется от предложения хана, то тем самым погубит всех, живущих в его княжестве, и сгинет сам.

– И ты поклянёшься перед северянином? – шёпотом спросил Абдая Тевур, когда Станислав умолк.

Великий хан хмуро посмотрел на брата:

– Я тебе всегда говорил, что в государственных делах, как и на войне, есть три великие помехи: гордость, глупость и страх, – прошептал он. – Нам нужны не только пленённые Птицы Духа, брат.

Тевур кивнул; Абдай, отвернувшись от него, посмотрел на Мухому и поднялся. Заяц встал следом.

Великий хан положил на сердце свою мощную руку и поклонился князю Волыньки.

– Я клясться душа перед Бог, что мы не тронуть никто из твои люди и город, – отрывисто, размышляя над каждым словом, пророкотал он, не отнимая от сердца ладони. – Делаешь ли ты клясться перед Бог, что будешь верность мне и все колосай?

Мухома, положив на сердце руку, с поклоном произнёс:

– Клянусь перед Богами своим Духом, что буду верен тебе, великий хан Абдай, и всё княжество моё будет верно тебе и духом, и мечом.

– Да благословлять нас Бог, – прорычал Абдай и опустился на подушку. Мухома сел тоже. – Будем говорить дела, – велел хан, и Заяц кивнул. – Толмач помогать, мне пока говорить плохо, – обратился Абдай к Станиславу.

Огонь в сердце шатра трещал, за стенами завывала налетевшая вьюга и изредка доносились голоса людей и ржание лошадей. Беседа Мухомы и Абдая длилась долго – обсудить надо было многое: и дань, и новые порядки, и грядущее. И только когда Хорс опустился в Нижний Мир, да сгустился ледяной зимний вечер, князь Мухома, хан Абдай и Тевур, Станислав и Ворон в окружении ксаев, волхвов и свиты княжеской и ханской торжественно проследовали в город. За правителями ехали вооружённые колосаи.

Люди, вышедшие навстречу князю, кланялись и Мухоме, и ханам – хоть деревенские и были в кольчугах, с мечом на колосаев не бросился никто. Когда процессия достигла княжеского терема, дружинники почтительно распахнули врата двора. В окружении крепких богатырей-защитников встречала князя встревоженная Фросья – она не могла дождаться его в палатах! Увидев, что муж цел и невредим, княгиня с облегчением вздохнула, и только потом заметила грозных ханов и колосаев. Удивление сменилось испугом, и Фросья невольно ступила назад, когда лошади остановились подле парадной лестницы, ведущей в терем.

Мухома и ханы спешились, и князь Волыньки при помощи Станислава представил Абдаю и Тевуру свою жену, которая во все глаза смотрела на толмача-волхва и Ворона.

– Не так сильно удивляйся, душа моя, – шепнул Мухома на ухо Фросье, когда процессия прошла в терем, и Мухома направился в тронный зал. – Поверь мне – всё хорошо.

Фросья хмуро глянула на мужа, но ничего не ответила.

Тёплый свет закреплённых на расписных колоннах свечей разливался по тронному залу, отражаясь от искусной росписи сусального золота, что украшала деревянные стены и потолок, очерчивал искусную резьбу закрытых ставень, струился по алому ковру, ведущему к престолам, играл на инкрустации тронов князя и княгини и высвечивал стоящие позади них капии Сварога и Свагоры.

Абдай первым подошёл к княжескому месту, но подниматься по ступеням не стал. Обернувшись к Мухоме, хан властно проговорил:

– Я обещать – власть твоя. – Абдай кивнул на трон. – Ты править от мой имя, – несмотря на то что чужие слова давались Абдаю с трудом, хан говорил уверенно. И в этой уверенности, заметил Мухома, слышалось истинное веление: хан не уступал трон покорившегося княжества – Абдай ему, князю, приказывал править от своего имени. И Мухома покорился – иного выбора у него не было.

Заяц, почтительно кивнув хану, гордо расправил плечи, взошёл по ступеням и опустился на трон. Фросья покорно поднялась следом и села на меньший престол рядом с мужем.

– Я буду править от твоего, великий хан Абдай, имени, – громко провозгласил Мухома с трона. – Волыньское княжество отныне является княжеством Нового Каганата.

Святослав перевёл слова Зайца ханам и колосаям, и Мухома ощутил, будто зимний холод сгустился больше и лёг на сердце неподъёмным грузом. Сварогины ледяными взорами смотрели то на своего князя, слову которого они не могли перечить, то на ненавистных людей Солнца. «Вот и всё, – размышлял Мухома. – Стал я, как и Ворон, предателем. И какая здесь, к Мору, ворожба? Да простит меня отец Сварог: видит Он, не было у меня иного выхода. Другие княжества дружин на подмогу не присылали, да и столица своих войск более не жаловала».

Тевур же хмуро взирал на покорившегося брату князя и думал о том, что он бы всё же зачаровал Птицу Духа и князя, и всех его поданных: этот Мухома умён и изворотлив, с какой лёгкостью он покорился Абдаю, с такой же лёгкостью он и предаст хана. Хоть Абдай и был согласен с Тевуром относительно норова Мухомы, пленять его Птицу Духа он всё же не стал: колосаям не слепые рабы нужны, а союзники – Тенгри и так гневается за пленённых, уверен был хан Абдай, и ещё больше гневить великого небесного Отца хан не считал нужным.

Глава 16. Навьи дары

Бесконечная тёмная вода казалась живой, наполненной первозданной мощью и неведомой силой.

Илистое дно, такое же серое и безликое, как и всё в подводном мире, терялось в сизой мгле, вечное спокойствие которой нарушали навьи, что тянули за собой коралловую повозку с воздушным пузырём внутри, хранившим детей Сварога. Веслав хмуро смотрел на своих спасителей: человеческое, но в чешуе, тело переходило в длинный рыбий хвост.

Князь, когда впервые увидел данных Нием помощников, понял – одна из таких тварей и погубила брата Ратибора. На что Ний, пожав плечами, спокойно ответил, что сие было его послание – предупреждение людям. О сомнительной помощи Ния Веслав говорить не хотел, и Морской Князь велел Светозару зачаровать навий, дабы слуги Драгослава, когда будут допрашивать их, учуяли ворожбу сварогина, а не Ния. Сын Леса спокойно исполнил веленное, и теперь зачарованную повозку несли сквозь воду морянки – так назвал рыбьехвостых созданий Ний. Морянки должны были доставить сварогинов к подводной скале, пещера которой ведёт в зев Колодца – доставить так, дабы ни Полоз, ни его слуги не учуяли беглецов.

Изредка во тьме мерцали серебряные рыбки – косяком следовали за повозкой, что отгоняла мрак холодным светом морских огней, освещающих её изнутри. Рядом с Веславом на коралловой скамье сидел Светозар, напротив – Вель и Любомир, у каждого – заплечная сумка с морской едой, сушёными водорослями и опреснённой водой. Дрозда не было – Светозар отпустил его в Царствие Индрика на время подводного странствия.

Царило гнетущее молчание.

– Вель встретил ещё одного посланника Богов, кроме волхва Велижана, что спас нас, – нарушил тишину Любомир. – Ведь так? – богатырь посмотрел на хмурого друга.

– То был сон, – скупо ответил Вель. Новое бытие казалось сварогину настолько неестественным и невозможным, что даже разговоры давались с трудом.

– Сон – та же Явь, но творимая не Богами, а сновидцем, – заметил Светозар. – Кого ты встретил во сне?

Вель нахмурился – речи Светозара претили своей заумностью – будто напротив сидел в зелёных одеждах старец с молодым лицом.

– На одной из стоянок с Велижаном, что была в древнем лесном капище, мне от усталости привиделось, будто я остался один и ко мне подошёл ветхий старичок, – нехотя начал свой рассказ Вель и поведал о том, как он встретил чудного старца, что пророчил ему и Любомиру великие подвиги.

– Видать, Боги не покинули своих детей, – выслушав историю Веля, улыбнулся Светозар. – И всем нам великие подвиги предстоят.

– Думаешь, то был посланник Богов? – поинтересовался Любомир.

– Скорее кто-то из Богов явился сам, – пожал плечами Светозар. – Посылают Они обычно Семаргла.

Веслав хмуро посмотрел на Светозара. То ли из-за признания Светозара в чувствах к Василисе, то ли из-за невероятной силы духа сына Леса, которой не было у бывшего царя, то ли из-за его речей, казавшихся чуждыми для такого молодого сварогина, то ли из-за всего сразу, но князь не жаловал сына Леса.

– Почему ты так в этом уверен? – спросил Веслав, и Светозар, повернувшись к князю, спокойно посмотрел на него. От взгляда янтарных глаз Веславу стало не по себе – князю даже показалось, будто Светозар знает о его отношении к нему и смотрит на него с укором.

– Потому что только Боги могли переплести наши судьбы, – ответил сын Леса. – Крестьянин, что отправился за невестой, богатырь, воюющий за брата, человек, ставший сыном Леса, и бывший царь Сваргореи встретились в подводном царстве под защитой Морского Князя. Такое могло случиться только по воле Богов, подобное кружево – их рук дело, не людской это узор.

– Вот же диво – твои речи, – усмехнулся Любомир. – Ты всегда так говоришь?

– Говорю – как умею, – пожал плечами Светозар. – Нам бы нынче взоры на дорогу обратить, неспокойно здесь как-то. Да и к Богам обратиться, дабы уберегли.

– Ты что-то чуешь? – насторожился Веслав. Необычное странствие и так холодило дух и вселяло тревогу, а Светозаровы речи ещё и беспокойства добавляли. Князь оглянулся: за пузырём воздуха, сдерживаемым ворожбой и оплетённым кораллами, простиралась кромешная мгла – в подводном царстве не было ни света, ни цвета.

Вдруг Веславу показалось, будто в тёмной воде мелькнула огромная чёрная тень. Князь, продолжая вглядываться в пучину, услышал, как Светозар зашептал. Веслав не успел прислушаться к словам сына Леса – в воде вновь явилась громадная тень. Но на этот раз она не исчезла – тень следовала за повозкой, которую, как почувствовал Веслав, морянки понесли сильнее.

– Что это? – услышал князь Любомира – богатырь тоже смотрел в воду.

Но Любомиру никто не ответил.

Веслав видел, как тень подплыла ближе – теперь князь мог различить острые пластины хребта и мощные плавники хвоста. За тенью показалась другая – куда более мощная и грузная. За ней ещё и ещё… Веслав невольно содрогнулся – их окружила целая стая неведомых существ величиной, наверное, с Горыча. Но не страх полоснул сердце бывшего царя – горькая обида на Богов за сплетённое ими кружево, – если он сейчас так бездарно погибнет, то не сможет уничтожить Иглу и спасти Василису.

Тени приближались, морянки плыли всё быстрее, но оторваться от преследователей не могли.

– Что нам делать, Светозар? – спросил Любомир сына Леса, но тот ему не ответил.

Веслав обернулся к юноше – Светозар сидел с закрытыми глазами, обеими руками держа свой посох, и что-то отчаянно шептал, отчего его окружало чёрное кружево слов.

– Он нас не слышит, – сказал обеспокоенный Вель, который смотрел то в воду, то на Светозара. – Не думаю, что стоит его отвлекать.

– Мечом делу не поможешь, – нахмурился Веслав, и тут повозка содрогнулась от удара – парящие под потолком морские огни качнулись, и путники с трудом удержались на скамьях. Только Светозар не шелохнулся – сварогин продолжал шептать, и его чёрные слова, переплетаясь причудливым узором, расползались по повозке.

Любомир невольно дёрнулся, стараясь быть дальше от тёмных слов сына Леса, как повозка сотряслась вновь. Вель перевёл взгляд на воду, темневшую за оплетённым кораллами пузырём: гигантская тень была совсем близко. Настолько близко, что в тусклом свете морских огней можно было видеть тёмные пластины чешуй, защищающих мощное тело, и мелких рыбок-чистильщиков, снующих между ними. Нечто, вновь ударив повозку, медленно развернулось. У Веля перехватило дыхание, когда его взору предстала гигантская, испещрённая множеством зубов чёрная пасть, плотоядно раскрывшаяся прямо перед ним. Витязь, вцепившись в лавку обеими руками, молился Богам, с ужасом глядя на приближающуюся погибель. И когда громадная тварь была готова проглотить незваных гостей, всё бытие застил мрак.

Тьма была такой кромешной, что Вель не видел даже своих рук. Но стук собственного сердца говорил о том, что он ещё жив.

Никто не решался издать и звука, только леденящий шёпот Светозара наполнял воздух беспросветным мраком. Мраком, что был знаком Веславу – Драгослав на Блажене ворожил так же. Только Светозарова тьма непостижимым образом спасала людей, а не губила.

Тьма сотряслась, и низкий вой, походивший на рокотание, содрогнул мироздание – Веслав понял, что морское чудище всё же отважилось напасть на незваных гостей, но, встретившись с первозданным мраком, отступило. Но отступило ненадолго – ещё один толчок закончился глубинным стоном и каким-то непостижимым звуком, похожим на безмолвный визг. Веслав догадался – одна из тварей дерзнула напасть на морянку. Неужели… За мгновение в голове пронеслось множество мыслей – от предательства Ния до наказания Богов за трусость и слабость. Грудь прорезал лёд – князя сковал испепеляющий огонь злости. Веслав от отчаяния сжал кулаки: да что же происходит?!

И тут в кромешной тьме князь услышал свирель – Песнь звучала почти неразличимо, но явно. Веслав попробовал отогнать морок, но не вышло – очередной толчок потряс мир и будто наполнил его невероятной по красоте музыкой, что лилась по далёким, едва видимым сквозь тьму, землям. Землям, которые не должны погибнуть под перстом Кощея. Игривая музыка танцевала златовласой берегиней у лесного озера, обращалась попрыгуньей-вилой, звенела свежей, летней рекой. «Только ты можешь разрубить Иглой запутанные Нити пряжи, – пела свирель. – Пора взять силу своего страха». Её голос лился, наполнял мрак жизнью…

Во тьме виделся лес. Высокое дневное солнце пробивалось сквозь плотную сочную листву, и воздух, дрожа, сиял в тёплых объятиях света. Музыка играла. Волшебная мелодия лилась отовсюду, сливаясь в многоголосье пения птиц. Веслав обернулся: чуть поодаль, среди сплетённых ветвей деревьев стояла прекрасная дева. Её волосы цвета спелой пшеницы золотыми колосьями опускались до земли; голову украшал венок из полевых трав, в котором пели птицы. Сарафан был соткан из листьев, бусы – ягоды и цветы – источали дивный, пьянящий аромат. Глубокие зелёные глаза девы смотрели с таким теплом и добротой, что хотелось плакать. Плакать от беспричинного счастья, наполняющего душу, от проникновенного, чуткого, невероятно участливого взгляда Матери. Она улыбнулась, и солнце засияло ярче, а птицы запели радостнее. И чем шире становилась Её улыбка, тем ярче светился мир. «Тьма – это просто отсутствие света, – мягко говорила Свагора. – Её не надобно бояться, ибо страх – главное оружие Мора».

Веслав невольно повторил слова Богини и ощутил, как тёмная сила, одолевавшая страхом все прошедшие годы с того злосчастного Солнцеворота, когда дядя разрушил Солнцеград, готова вырваться из груди. Ещё один громоподобный толчок, завершившийся визгом морянок, будто вытолкнул из души весь мрак, что сам облачаясь в слова, вырвался из груди Веслава.

Мощные, покрытые хитиновыми хребтами твари преследовали окружённую тьмой повозку. Одну из морянок монстрам убить удалось, и теперь навь, судорожно извиваясь, корчилась на дне, в то время как её сестрицы, следуя ворожбе, продолжали гнать вперёд. Вожак чудищ – громадный и неповоротливый – распахнул пасть, чтобы захватить добычу, как вдруг свет, исходивший от повозки, померк, и монстр сомкнул челюсти на колючей тьме, что отбросила его ко дну. Разъярённая тварь взревела и утробным кличем, разлившимся рокотом по воде, отправила остальных отомстить за себя.

Монстры набрасывались на повозку вновь и вновь, несмотря на то что тьма, защищающая её, сделалась совсем непроглядной и приблизиться не позволяла.

Когда вожак, оправившись, вновь нагнал вторгшихся в его владения, он низким рыком призвал своих соплеменников к атаке. Тьма не была помехой тварям, что видели в подводной мгле, – монстры разом набросились на повозку. Светозаровой ворожбы не хватило бы удержать обрушавшуюся мощь, но Тьма, резко уплотнившись, ощетинилась иглами Слов и метнулась навстречу чудовищам.

Невероятной силы рокот потряс морское царство: иглы ворожбы пронзили чудищ, но не убили. Когда же тьма рассеялась, открыв тускло светящуюся повозку, твари не решились последовать за ней.

– Что это было? – прошептал Вель, когда морские огни вновь озарили мир. Напротив витязь видел Светозара и Веслава, рядом – по-прежнему сидел порядком напуганный Любомир.

– Разбуженные нами жители глубоких вод, что со времён Ледяного Века обитают в пучине, – открыв глаза спокойно ответил Светозар. – Ледяные Скалы близко. – Сын Леса обернулся к Веславу: – Если бы не ты, я бы не справился. Даже не знал, что ты знаком с силой Велеса, и Тьма тебе подвластна тоже.

Веслав хмуро смотрел на Светозара: кроме странного видения, явившегося ему во мраке, князь ничего не помнил. Веслав не стал говорить об этом сыну Леса и молча кивнул.

– Главное, чтобы случившееся не привлекло Полоза или Горыча, – сказал князь.

– Не привлечёт, – покачал головой Светозар. – Если бы мы отпугнули тварей силой Света, тогда бы Змий или его детище могли бы нас заметить. А к Тьме Полоз привык, да и напали на нас близко к Ледяным Скалам, что хранят Колодец, – тут Тьма частенько на Тьму нападает, да и мы, вернувшиеся из-за Девятого неба, несильно жизнью пахнем.

* * *

Ледяные Скалы Крайнего Севера, хранившие в своём сердце легендарный Колодец, вырастали в толще воды чёрной стеной, терявшейся в вышине. Морянки понесли тише, и теперь странникам казалось, будто они плывут не по воде, а по бескрайнему небу без звёзд. Веслав невольно вспомнил Светомир – его невероятное, украшенное алмазами Краколиста небо, хранящее в себе вечный недосягаемый простор. Здесь же простора не было – вода давила глухой мощью, будто забирая все силы.

Перед скалами морянки остановились и развернулись так, дабы повозка замерла на уступе, что выпирал из ледяной поверхности напротив чёрной расщелины. Навьи парили в воде рядом с повозкой, ожидая приказа.

– Я полагаю, нам надо попасть внутрь. – Любомир указал рукой на трещину в скале.

– Да, – кивнул Веслав. – Ний говорил, что в скале находятся пещеры, которые ведут ко входу в Колодец. Светозар, – обратился князь к сыну Леса, – призови дочерей Моря, дабы они помогли нам пройти. Передай им Слово Ния.

Светозар, закрыв глаза, зашептал. Но теперь его Слова не рождали узора – лишь сильнее заволновалась вода, будто отвечая молодому волхву утробным гласом. Вторя низкой песне моря со стороны скал донеслись тихие мелодичные голоса, удивительным образом слышимые сквозь толщу воды. Словно пел, звеня, сам лёд, с безначальных времён хранивший Север. Скалы озарились едва видимым узором, драгоценным кружевом мерцавшим внутри льда.

Песнь стихла, и вновь сгустилась мгла. Из расщелины, подле которой дрейфовала повозка, выплыла белёсая морянка – похожая на тех, что везли повозку, только куда меньше – не больше человека. За навью явилась другая, за ней – ещё и ещё. Морянки окружили повозку, с удивлением рассматривая гостей. В Слове Светозара они услышали веление Ния, чему удивились, но перечить тому, кто оберегал их от Слова Полоза, не смели.

Светозар умолк.

– Теперь мы должны впустить их, – обратился он к Веславу. – Ты ведь помнишь, о чём говорил Ний?

Князь кивнул – ледяные морянки, белые навьи севера, владели древним Словом – Словом, что может и уморить, и воскресить, и наделить чудесным даром. Так говорил Ний – надобно обратиться к ним за Словом, что позволит дышать под водой. Сам Морской Князь ворожить не желал – опять же, дабы его Благодетель чего не заподозрил, и на следующий день после пира, прокатившегося по морю бурей и едва не потопившего корабли самого Благодетеля, позволил Веславу и трём его спутникам сбежать за Девятое небо.

В отличие от Светозара, который был уверен в Морском Князе, Веслав правителю подводных городов не очень доверял, несмотря на то что, по словам сына Леса, Боги обещали простить и Ния, и его народ.

Светозар, почуяв сомнения князя, ударил тоягом о пол, и воздушный пузырь, хранивший детей Сварога, прорвался. Любомир и Вель, не ожидавшие подобного, вскрикнули, но вода заглушила их голоса.

Веслав же принял воду спокойно – как тогда, на «Ледогоре». Князь сидел, крепко держась за лавку, и смотрел на то, как воды становится всё больше и больше. Когда вода заполнила всю повозку, морянки, отворив коралловые дверцы, вплыли внутрь.

Туловища белых созданий покрывала чешуя, длинные волосы развевались, будто водоросли, и только глаза – чёрные как ночь – походили на маленькие зеркала, в которых путники видели себя.

Одна из морянок подплыла к Веславу – князь с трудом гасил желание вдоха, что огнём резало грудь. Навь смотрела в глаза бывшему царю, белые волосы окружили Веслава паутиной. Морянка ещё ближе подвинулась к князю и, открыв маленький безгубый рот, что-то прошептала. Но князь не смог разобрать слов – только горло сдавила невероятная боль, от которой потемнело в глазах. Веслав невольно вздохнул, и вода ворвалась в лёгкие ещё большей мукой – мысль о том, что Ний всё же предал их, вспыхнула и померкла в кромешной тьме.

Когда Веслав открыл глаза, он увидел залитую водой повозку, которую освещали тусклые морские огни, морянок, расположившихся в ожидании между скамьями, и живых Веля, Любомира и Светозара. Юные витязи во все глаза смотрели на него. Их удивление граничило с ужасом – они дышали под водой.

Веслав осторожно дотронулся до своей шеи – жабр, как он боялся, у него не появилось, только вода теперь ему казалась живительным воздухом, да морская соль не резала глаз – они удивительным образом видели, будто на земле.

– Мы дышим, – сказал князь скорее для того, чтобы понять, будет ли слышен его голос. Голос был слышен, но не как на суше – словно звучал откуда-то издали и отзывался в груди.

– Дышим, – глухо произнёс Светозар, и Веслав посмотрел на него: сварогин, держась за свой посох с бубенцами, который он именовал тоягом, сидел рядом и спокойно улыбался.

– Отец Сварог, – вздохнул Любомир, держась за сердце. – Я чуть душу Птицам не отдал.

Морянки оживились, всплыли со дна повозки.

– Мы вас проводим, – просипела одна из навий. Её голос походил на поток воды, прокладывающий себе путь среди камней. И опять Веслав слышал будто бы грудью, а не ушами. – До сердцевинной скалы.

Сказав это, навь выплыла из повозки, остальные морянки последовали за ней.

– Мы теперь тоже плавать будем? – нахмурился Любомир, осматривая себя, словно искал чудесным образом выросшие плавники.

– Вы теперь способны не только дышать под водой, но и ходить по дну морскому. Не страшна вам и сила воды, что погубит всякое сухопутное создание, и холод морской не одолеет вас, – отозвалась одна из морянок, круживших вокруг повозки. – Торопитесь. Сии дары для вас не вечны.

Веслав встал и, с трудом совладав с телом, которое теперь казалось слишком медленным и неповоротливым, прошёл к выходу и ступил на ледяной уступ, на котором стояла повозка. Мощные чёрные морянки, что ещё не покинули упряжек, спокойно замерли в толще воды – огромные тёмные тени ждали Слова, которое их освободит.

За Веславом вышел Светозар, за ним – Вель и Любомир.

– Вот же ворожба… – искренне восхитился Любомир, оглядывая подводное царство, которое казалось бесконечным: у серо-синей воды не было ни неба, ни земли. – Сколько же всего я расскажу брату, когда встречу его в Золотом Краю! Все подвиги ему посвящу, да хранит его душу Светоч.

Вель товарищу не ответил – на душе было неспокойно. Он думал о семье и о доме – не видел родных, уже Боги не ведают сколько. И увидит ещё не скоро… да и увидит ли. Увидит ли Мирославу? Да, её тоже хотелось увидеть, несмотря ни на что.

Когда юноши отошли от повозки, Светозар коснулся её рукой, и коралловое чудо распалось, а морские огни подплыли к путникам, опустившись каждому в руки. Вместе с кораллами рассыпались водоросли упряжей чёрных морянок, но навьи не покинули своих мест до тех пор, пока Светозар не отпустил их с миром – как только илистое Слово сына Леса достигло слуха навий, те тут же растворились в морской пучине, будто их и не было. В тёмной воде медленно кружились оставшиеся от повозки кораллы.

Белые морянки, оплыв гостей по кругу, устремились к расщелине в скале, зовя странников за собой.

Первым за ними последовал Веслав – держа в руках морской огонь, что едва видимым призрачным светом освещал тёмную воду и безликое ледяное дно, казавшееся чёрным – подводный мир был серым и бесцветным, будто дурной сон. Только в наполненных воздухом и богато освещённых морскими огнями теремах Изумрудограда можно было увидеть привычные глазу цвета.

Веслав без тени страха ступил в подводную пещеру – он шёл за Василисой. Если погибель Драгослава, которая нынче неведомым образом содержалась в мече Перуна, поможет освободить жену – он убьёт Кощея. Он сделает что угодно, но спасёт ту, кого любит больше всего на свете.

Морской огонь, не дающий тепла, освещал высокие ледяные стены, что, сужаясь над головой, смыкались во тьме. Белые как смерть морянки плыли впереди, и тусклый свет их тел разгонял тьму, в которую превратилась вода.

Несмотря на навьи дары, идти по дну было тяжело, да и вода не охотно принимала в свои владения чужаков – тех, кто должен ходить по земле, а не плавать по океанам. Каждое движение давалось путникам с трудом, одежда мешала, оружие и доспехи тянули ко дну.

Ущелье в льдине становилось ýже, и теперь пройти можно было только по одному. Первым по-прежнему шёл Веслав, за ним – Светозар, Любомир и Вель. Морские огни разгоняли чернильную тьму, наполнившую воду, и призраками растекались по отвесному льду, открывая искусные узоры, походившие на древнюю ворожбу.

Шли молча; Веславу говорить не хотелось, Светозар молчал из почтения к чуждой стихии, молодые витязи и так страшились воды, что неведомым образом не убивала их, – вести беседы было боязно.

Через некоторое время проход в расщелине сузился ещё, и теперь наклонные ледяные стены обступили странников вплотную, касаясь рук. Вдруг белые навьи исчезли, но Веслав продолжил идти, и остальные следовали за ним. Когда ход стал так узок, что едва получалось переставлять ноги, скалы вдруг расступились и… головокружительное падение повлекло во тьму.

Глава 17. Возвращение царя

Орда уверенно продвигалась на север, несмотря на суровые зимние холода, от которых уберегал детей Солнца огонь Хорохая. Огонь, о котором уже успели сложить песни и которого сварогины боялись, будто Тьмы.

Волхвы, посланные Кудеяром в Волыньское княжество, отправили в столицу с птицами бересты, в которых говорилось, что ворожбы, пленившей сварогинов и побудившей их к предательству, они не учуяли.

Кудеяр объявил Ворона предателем, но и в своём приказе – каждому княжеству оборонять только самое себя – царь уже порядком сомневался. Слишком много сил было брошено на Юг ради битвы при Ровновольске, не так крепки были княжества. И теперь колосаи брали крепости одну за другой. Более того, многие, как и Волыньское княжество, сдавались добровольно, дабы сохранить жизнь мирянам, и Кудеяр, несмотря на гнев, их понимал. Понимал, но не прощал.

Кудеяр велел собраться ещё нескольким войскам на пути орды – но и они были разбиты. И к концу весны, студёной и дождливой, будто осень, орда подошла к Мореграду.

Конец квинтеня[11] ознаменовал суровый и беспощадный бой – стольный град Приморского княжества не пожелал сдаваться без битвы.

И когда Кудеяр получил отправленную Огнедаром, князем Мореграда, бересту о том, что город пал и теперь его земли принадлежат хану, царь схватился за сердце. Оставалась надежда только на острова, до которых колосаи пока не добрались, да и то – небольшая. Не так много у них людей, помогли бы Боги им себя защитить…

А над Стольными Островами уже летал дух голода и нищеты.

Кудеяр, отложив бересту, устало опустился на престол малого тронного зала. Рядом с царём находились веденей Станимир, военный советник Здебор и военный веденей Яромир, который, несмотря на уговоры жены, так и не решился покинуть Солнцеград, за что нынче благодарил Богов.

Царь отвернулся: за стекольчатым окном простиралось голубое небо – редкое явление в нынешние дни. Будто назло слишком ярко светило солнце, наполняя расписной зал благородным светом. Даждьбог всемогущий! Хорс-светило! Сварог-небо! Великие Боги, за что же Вы так гневаетесь на своих детей?

Кудеяр вновь посмотрел на гонца, что по-прежнему стоял у трона, не смея поднять взор.

– Надо созвать собор, – наконец, отрешённо произнёс царь. Он знал, что Пять Стольных Островов колосаям с воды не взять. Но… неужели Боги допустят, чтобы Север стал владением иноземцев? Неужели допустят, чтобы сварогины ютились только на островах и гибли от голода, оторванные от Большой Земли?

Кудеяр подумал о Любаве, что носила под сердцем их дитя. В каком же мире родится его ребёнок?

– Срочно созвать собор! – прикрикнул царь, и гонец, поклонившись, покинул вместе со слугами тронный зал.

– Мореград взят, ваше величество? – тихо спросил Станимир царя. Несмотря на то что Кудеяр прочитал послание молча, каждый из присутствующих понял, какая весть прибыла с Большой Земли.

Кудеяр кивнул. Его взгляд сделался ледяным, и лёд этот сковал сердца присутствующих.

– Почти вся Большая Земля в их власти, – процедил царь. – Остались непокорёнными острова, Борейское и Лесное княжество на северо-западе, да пока ещё держится Веремское княжество… если держится ещё, конечно. – Кудеяр помолчал и продолжил: – Боги прогневались на нас, так быстро отдав наши земли… Позволив врагам пройти по тайге… И не затушили Боги их огонь студёной зимой!

– Ваше величество, полагаю, что нам придётся… – Здебор запнулся, пригладив свою светлую бороду, – говорить с колосаями не мечом, а словом.

Кудеяр повернулся к военному советнику и посмотрел на него так, будто он оскорбил его лично.

– Я согласен с военным советником, – поклонился Кудеяру Станимир. – Говорить с великим ханом придётся.

– И чего мы разговорами добьёмся? – прорычал Кудеяр. – Станем мирными соседями? Или явимся им, дабы предложить Стольные и оставшиеся острова?

– Я не думаю, что они смогут долго удерживать отвоёванные земли, – вступил в разговор Яромир, и Кудеяр грозно посмотрел на него. Но богатырь не отступил перед тяжёлым взглядом повелителя. – Даже если они и вправду владеют неведомой ворожбой, способной сломлять волю. Править землями, захваченными силой, крайне сложно. Доведённый до отчаянь…

– Хватит! – рыкнул Кудеяр, ударив кулаком по подлокотнику трона, и Яромир умолк. – Ждать, подобно трусливым псам, когда хозяин выкинет со стола сахарную кость… Или идти к врагу на мирные перегово… – Кудеяр вдруг умолк на полуслове и, словно вспомнив что-то, ошарашенно посмотрел в пустоту.

– Ваше величество? – осторожно осведомился Станимир.

– Кольцо, что я кинул ему обратно, – едва слышно проговорил царь.

– Ваше величество, какое кольцо? – не понял веденей.

Кудеяр медленно поднял полубезумный взор на Станимира, стоящего напротив престола.

– Когда Веслав уходил, – начал Кудеяр и присутствующие нахмурились: прошлого царя при дворе старались не вспоминать. Особенно помрачнел Яромир, который по-прежнему считал Веслава другом и переживал за то, что уже почти лето, а вестей от князя нет. – Перед тем как уйти, Веслав пожелал беседовать со мной лично… – говорил царь. Было видно, что речь давалась ему с душевным трудом. – Он… он рассказал, что заключил сделку с Нием, – процедил Кудеяр, сжимая кулаки. – И Ний пообещал ему, что морской народ поможет людям, стоит только прочесть написанное на обратной стороне кольца. – Кудеяр умолк, и в зале воцарилась тишина. – Но я кинул кольцо Веславу вслед, – договорил он наконец и замолчал.

– Ваше величество, – решился нарушить тишину Яромир, – кольцо осталось у вас?

– Нет, – покачал головой царь и откинулся на спинку трона.

– Веслав забрал его? – спросил богатырь.

– Веслав не стал забирать его, но и у меня оно не осталось, – устало ответил Кудеяр. – Но я бы всё равно не стал обращаться к Морскому Князю! – спохватившись, зло рыкнул царь, и придворные переглянулись.

– Вот и вспомнили мы Ния, – про себя прошептал Станимир.

Кудеяр же, немного помолчав, поднялся с трона и, окинув поданных взглядом, произнёс:

– Собор будет созван в престольном зале. Немедля.

Поклонившись, придворные расступились перед царём, что проследовал к дверям.

Любава не находила себе места, ходя по покоям, – несмотря на то что Кудеяр уверял её, что Солнцеград колосаям не взять, молодая царица не была в том так уверена. Беда подобралась к её дому совсем близко, и нынче Кудеяр спустился в приёмные палаты, дабы услышать весть, принесённую с Мореграда. И на душе у Любавы было тревожно – она чувствовала, что та весть совсем дурная.

Так и не успокоившись, царица села в кресло подле окна, за стёклами которого светило яркое, но всё ещё холодное солнце. Будто Морана-зима не покинула светлые земли.

Любава устало покачала головой и положила руки на заметно округлившийся живот: в каком же мире родится её дитя? И родится ли?

Поняв, что одной с думами не справиться, царица окликнула своих служанок и велела позвать Мирославу – прислужницу, нанятую зимой. Речи девушки удивительным образом успокаивали Любаву пуще всяких волхвов. Кудеяр сначала не хотел принимать в царский терем просившуюся на работу бездомную, но Любаве Мирослава сразу приглянулась, и Кудеяр уступил жене. И теперь Мирослава была одной из любимых служанок царицы, что и хворь могла вылечить, и Словом исцелить.

Мирослава появилась в дверях царских покоев, как всегда, неслышно. Лишь кроткий вопрос «Вы звали, ваше величество?» возвестил о том, что прислужница пришла.

Любава подняла на Мирославу взгляд: тоненькая, будто тростинка, девушка с золотыми волосами стояла, опустив взгляд в пол – как всегда, не смела лишний раз посмотреть на госпожу. Все бы были такими, как она!

– Подойди, Мирослава, да посиди со мной, – тихо просила Любава. – Совсем нет мне покоя.

Мирослава, кивнув, подняла взор своих чистых голубых глаз на царицу, и Любава ощутила, как тягостные мысли покинули её. Положив на сердце руку, Мирослава подошла к царице и, поклонившись, опустилась в кресло напротив, как и велела Любава. Опустилась робко, но душа у Мирославы ликовала – ах, если бы знали в Еловой, где сейчас она и с кем беседы ведёт, никогда бы странной не называли! Но ничего, ещё немного, и о ней узнает весь белый Свет, и станет она прославленной ворожеей. А пока… пока она ещё немного послужит.

– Река научила меня думы забирать, – сказывала сказку царице Мирослава, – этому мастерству каждый может быть обучен.

Любава в который раз подивилась чуткости своей служанки – не просто думы забирает, будто волхва, но и словно мысли знает! Но сие не пугало царицу – наоборот, в творящейся сумятице, когда мир рушился, подобное удивительным образом успокаивало душу будущей матери – хоть кто-то рядом может помочь облегчить душевные муки.

– А самого себя исцелить можно? – спросила Любава. – От дурных мыслей и недугов?

– Можно, – кивнула Мирослава, – но это крайне сложно.

– А ты сама себя можешь исцелить?

– Не всегда, – честно ответила Мирослава, вспомнив о Топи. Мысли о нави пугали волхву, и даже ночами в царском тереме, что так далеко от тайги, Мирослава порой просыпалась от того, что видела во сне страшный лик Чёрного Озера. А как теперь Мирослава сторонилась воды… Даже к простым кадкам с опаской подходила, не то что к колодцам. Море знать и вовсе не желала. – Но есть думы и страхи, которые сильнее меня, – их отогнать бывает сложно. Или вовсе невозможно.

– Да, – печально согласилась Любава. – Страхи нынче у всех… Когда беда так близко…

– Но беда ещё не здесь, – мягко улыбнулась Мирослава, и Любава вновь ощутила спокойствие, которое её покинуло, стоило только задуматься о войне. – Да и Хорс с нами, – прислужница указала на окно, которое светило грядущим летом, и Любава невольно улыбнулась.

«Беда ещё не здесь, – повторяла про себя царица, и улыбка её делалась шире. – Беда не придёт, – повторяла слова Мирославы, которая, пристально глядя на Любаву, едва слышно шептала. – Никогда…»

* * *

Ратибор, как и Борислав с Иваном, совершал обходы на равных с другими витязями Почётной Стражи Солнцеграда. Доспехи уже не прижимали к земле, да и с мечом юный витязь худо-бедно, но научился ладить.

Редкое нынче солнце ярко заливало городскую стену, но ветер был по-зимнему холоден. Будто то, что колосаи захватили почти все земли сварогинов, не позволило прийти теплу. Не иначе как гнев Богов, шептала молва. Всё чаще в Солнцеграде вспоминали Десятину Полоза – дескать, за то, что дети обратились к Змию, и прогневались Боги.

Ратибор отогнал мысли. Шли молча – не говорил даже Борислав, – за прошедшую зиму, выдавшуюся на редкость студёной, круглолицый смешливый Борис приумолк. Война до Солнцеграда не дошла – она остановилась у самого порога, овевая холодом и страхом. И это дыхание войны отнимало и смех, и дружеские речи… Как и новый враг – нависший над столицей голод. Все знали сие, но никто не решался об этом говорить. Конечно, были на Стольных Островах и небольшие полянки, засаженные пшеницей, и сады, и огороды, но только этим не прокормить всё население городов, да и студёная весна обещала скудное на урожай лето. А амбары уже почти опустели.

Ратибор вновь отринул безрадостные думы и хмуро посмотрел в бойницу на море, что блестело, будто драгоценный самоцвет. Может, его брату в Ирии, а Ратибор не сомневался, что Ведовит сейчас находится в Золотой Стране, куда лучше, чем ему здесь… Нет, так думать нельзя. Золотые земли никуда не уйдут.

Ратибор уже хотел было отвернуться от моря, как нечто привлекло его внимание: горизонт темнел, будто приближалась буря. Нахмурившись, молодой витязь подошёл к бойнице.

– Ты чего? – одёрнул его Иван, но Ратибор не ответил: он прильнул к бойнице, изо всех сил стараясь рассмотреть странный туман… Нет… На горизонте был не просто туман – нечто неясное, леденящее душу, соединило небо и море.

– Ратибор! – окликнул его ловчий, остановив отряд. – В строй!

– Там что-то есть! – сказал Ратибор, обернувшись к стражникам. Но Ачим не успел ответить: с ближайшей дозорной башни раздался звук горна, возвещающий об угрозе с моря.

От услышанного замер даже Ачим.

Тревожный звук беды прокатился по Солнцеграду, и город тут же застыл в предчувствии дурного: стражники, несущие дозор на улицах, невольно останавливались, торговцы умолкали, а ремесленники покидали мастерские, дабы выйти на улицу, чтобы самим увидеть, как рухнули небеса.

Горну ответил другой – громкий и протяжный, что подтвердил опасения сварогинов.

Весть о беде, явившейся с Севера, разливалась по Стольным Островам голосами горнов.

Забыв об обязанностях, витязи, даже Ачим, подбежали к бойницам, дабы воочию увидеть угрозу.

Туман, который привлёк Ратибора, теперь походил на призрачную волну – не из воды, а из неясного густого мрака, – что катилась следом за идущими на всех парусах судами. Кораблей было три; впереди плыло гордое и мощное судно с раскрытыми белыми ветрилами… Странно. Даже с такого расстояния видно, что корабли не иноземные, или они только хотели таковыми казаться? И что это за тьма, волной устремившаяся за ними?

– Это что такое? – подал голос Борислав, и Иван строго на него посмотрел. Но юный витязь не обратил на товарища внимания. – Что-то, кажется, ужасное, – продолжал бубнить. – Три корабля тянут какую-то ворожбу?

– Ворожбу? – повторил кто-то, и это слово прокатилось по всему отряду, словно звук горна по Солнцеграду.

– Ворожбу, – кивнул Ачим, не отрывая взора от моря. – Угроза с Севера настигла нас, – проговорил в рыжую бороду. – Мор бы их всех побрал…

Угроза Севера летела на всех парусах, и каждый, кто видел странное явление посреди белого дня, невольно замирал. Тёмное марево, следовавшее за кораблями, и завораживало, и пугало.

На стенах стольных городов строились стрелки; закрывались врата; люди на выселках, ютившиеся в плавучих городах, поспешно укрывались в деревянных хатах, надеясь, что сие хоть как-то убережёт.

Корабли приближались: стена тёмного тумана за ними возрастала, будто скала, набирая мощь, – чем ближе были корабли, тем плотнее сгущалось за ними нечто. Кто-то от страха пробовал стрелять дальнобойными стрелами, но они не причинили ни кораблям, ни туману вреда, и суда продолжили плыть с невероятной скоростью.

Когда корабли достигли городов, они не причалили – проплыли мимо, и дозорные смогли разглядеть, что суда действительно сварогинов. Но радоваться не спешили – туман, следующий за кораблями, погрузил Стольные Острова в ледяной мрак, скрыв собой и солнце, и голубое небо. Кто-то даже подумал, не спасаются ли суда бегством от странного морока? Но лютый, почти зимний холод, отогнал мысли – в Солнцеграде разом погасли все огни: и небесные, и золотые. Ледяной дух ветром пронёсся по столице, разливаясь по домам, заглядывая даже в наглухо запертые клети, сковывая инеем недавно распустившуюся зелень.

Корабли проплыли мимо островов, укрыв их ледяной тьмой, и причалили к Мореграду. Причалили слишком уверенно – на полном ходу взойдя на берег, будто море само выбросило их.

* * *

Великий хан опустился на княжеский престол Мореграда – после взятия твердыни Абдай первым делом восходил на её трон, дабы закрепить свою власть перед Тенгри и людьми, которые приносили хану присягу. Тех, кто не желал клясться в верности, как Родим и Людевит, Абдай либо казнил, либо пленил Птицу Духа северянина, если тот был пригоден для боя.

Тевур и хороксай Чакре встали по правую руку великого хана, а Мулак и Адар – по левую. Рядом с престолом расположились и Ворон, и Станислав – оба уже вполне связно говорили на илаче – языке Степного Дола, а теперь и Нового Каганата. Абдай, как и Тевур, старался постичь сложную речь сварогинов, и, как полагал Станислав, у ханов уже недурно получалось.

Абдай хмуро оглядел престольный зал, который напоминал ему все другие престольные захваченных княжеств. Перед великим ханом склонили головы и ханы, что вели войска вместе с ним, и воины сварогинов, сражавшиеся за Новый Каганат по своей воле и нет, и пленные мореградцы, которых заставили преклонить колени силой. Перед Абдаем стоял на коленях и князь Мореграда – Огнедар, что когда-то давно был вторым веденеем Кудеяра. Пленный муж исподлобья смотрел на мощного Абдая, взирающего на бывшего правителя сверху вниз. Великий хан мог приказать Чакре пленить Птицу Духа и этого человека, но Абдай и так слишком часто отступал от заветов Тенгри в этой войне.

– Ну, что же ты молчишь? – не выдержал Огнедар. Князь не был витязем, как Кудеяр, он был учёным веденеем, привыкшим к мирной жизни, и страх, разливавшийся холодом по телу, разгонял кровь и толкал на безумные речи. – Если желаешь казнить – так казни! – прокричал Огнедар, продолжая безумно смотреть на Абдая. – Тебе, колосай, я не покорюсь!

Абдай устало вздохнул – сколько он слышал подобных речей… И не только от северян, но и от колосаев – во времена своей юности, когда сытый Степной Дол раздирали междоусобицы. Абдай и сам однажды стоял на коленях перед престолом хана, погубившего весь его род, отца и мать… выжили только он и Тевур. И тогда Абдай поклялся вырваться из рабства, отомстить обидчику и занять его место; всеми силами оберегал Тевура и сделал из него достойного воина.

Абдай молча смотрел в серые глаза пленника, и вся его долгая жизнь пронеслась перед глазами – в ответном взгляде Абдая не было жалости. Мир несправедлив, и выживает сильнейший – эту науку хан выучил с детства. Эту науку надобно усвоить всем.

– Если ты желать смерть, я не мешать, – наконец ответил Абдай. – Но смерть желать никогда не поздно. Жить – уже не вернуть.

Огнедара перекосило от слов хана – мало того, что сидит на его троне, так ещё и над священной сваргоречью глумится таким говором!

Чакре глянул на великого хана, который продолжал хмуро взирать на пленного. Хороксай всякий раз дивился духу северян, но дух Абдая его восхищал всё больше. Пытаться отговорить пленного от смерти!

Но не успел Огнедар ответить великому хану, как в престольном зале разом потухли все свечи и факелы, померк даже синий огонь, который, как уже знали колосаи, северяне именуют Сварожичем. По залу прокатился встревоженный шёпот, и ледяным порывом ворвался ветер – холодный, будто зимняя вьюга. Ворон и Станислав воззвали к Сварогу.

– Это Боги явились по ваши души! – вскричал Огнедар, гневно глядя на Абдая, который уже не смотрел на него. – Они изгонят вас!

Абдай не снизошёл даже взглянуть на бывшего князя Мореграда – хан обернулся к настороженному Чакре и пробасил на родном илаче:

– Что явилось к нам, хороксай?

Чакре не мог ответить великому хану: холод разлился по его телу ознобом и невольным, почти животным страхом. Чакре никогда прежде не чувствовал подобного. Серебряный Ястреб чуял духом – сие не Боги северян.

Не успел хороксай вымолвить и слова, как двери престольной с грохотом распахнулись, и в зал вломился ловчий ксай Тохагу. Стража не смогла удержать его: лицо колосая было так перекошено от ужаса, что никто из присутствующих, даже великий хан, не посмел остановить Тохагу.

– Смерть пришла с моря! – закричал он, указывая руками на двери. – Гибель с Севера! Они убивают всех! Они…

– Кто они? – прорычал Абдай так, что Тохагу умолк. Хан велел бы наградить ловчего плетьми за подобное, но…

– М-мёртвые, – заикаясь, промямлил Тохагу. Руки колосая дрожали, зубы стучали, а глаза он безумно таращил. – М-мёртвые выходят из моря…

В престольной воцарилась звенящая тишина.

Огнедар не понял, что сказал явившийся, но, судя по всему, случилось нечто ужасное. С ужасом переглядывались все – и северяне, что понимали илаче, и южане.

– Да что ты несёшь?! – гневно прорычал Абдай, старательно отгоняя все чувства духа.

Но тут двери зала распахнулись вновь, и вбежали вооружённые воины – несколько сварогинов в доспехах орды и несколько колосаев. Все были белые, как снег, с выпученными от ужаса глазами.

– В-великий х-хан, из моря вышли… – заикаясь возопил старшина – высокий молодой колосай. – Люди не справляются – ни наши, ни их! Сама Тьма явилась из Нижнего Мира! – Колосай даже забыл поклониться хану.

– Вас всех Тьма попутала?! – Абдай поднялся с трона и, не обращая внимания на притихшего от непонимания Огнедара и взволнованных подданных, прошёл весь тронный зал, малый приёмный и вышел на балкон-гульбище, что опоясывал княжеский терем, да так и замер. Свита и воины, проследовавшие за великим ханом, застыли тоже, Ворон схватился за сердце, а Станислав забыл о Богах – всех, даже искушённых в битве мужей, сковал не страх… сие чувство было куда глубже и холоднее – люди видели то, что не должно существовать, однако оно, вопреки всему, существовало.

Огнедар, которого, закованного, приволокли следом, едва не отдал душу Птицам.

С высоты балкона княжеского терема Мореград был виден хорошо, как и его порт, в котором творилось нечто безумное… Ещё не остывшая от кровавой битвы земля покрывалась инеем под стопами выходящих из вод умертвий. Обезображенные, они являлись из моря и бросались на людей – на всех – и на южан, и на северян – без разбора. Мёртвых не брала сталь – они набрасывались на живых, будто звери, вгрызаясь в них, либо разрывая руками… На мели стояли три корабля в окружении чёрного тумана, что грозным облаком вздымался до затянутых смольными тучами небес.

– Кого они призвали, побери их Тьма, – первым опомнился Абдай.

– Великий хан, мёртвые убивают и их тоже, – заметил Чакре.

– Это пока, – прищурился Абдай. – Помнишь, что было в тайге? – Абдай так посмотрел на Чакре, что тот невольно отпрянул. – Не северяне, говоришь? Вновь?! – гневался хан, и Чакре подумал, что сейчас Абдай может быть куда опаснее мертвецов. – Созови всех Птиц Духов, ксай! Воспойте огонь сколько можете, сделайте всё, но изгоните этих тварей к Тьме!

– Слушаюсь, – поклонился Чакре.

– Тевур! – рыкнул Абдай, обходя хороксая. – Созвать войска! Немедля!

Тевур повиновался – но рог не прозвучал, дабы не привлекать мертвецов, – Чакре воззвал к воинам по приказу Тевура.

– Вы поплатиться за Тьму! – рявкнул Абдай перепуганному до полусмерти Огнедару. Хан подошёл к пленному, который даже не смотрел на него: всё внимание князя сосредоточилось на творящемся в городе ужасе. – Кого призвать твой волхв? – Абдай схватил князя за грудки, и тот, с трудом оторвав взор от бойни в порту, перевёл безумный взгляд на Абдая.

– Великий хан, волхвы не призывают Тьму, – едва промямлил он, и Абдай отпустил его.

– Тьфу, – сплюнул великий хан и, проверив в ножнах меч, покинул терем.

* * *

Злата поднялась на палубу: «Благосвет» плыл на всех парусах под пронзительным солнцем; впереди на фоне ясного неба проступали величественные очертания Стольных Островов, связанных между собой грандиозными мостами. В высоком небе парили белые чайки. Как же она давно не видела родные края…

Царевна, стоя на полуюте, оглянулась: работа на корабле кипела, её отец стоял на шканцах рядом с капитаном Чернеком и кормщиком Гудиславом – статная чёрная фигура в развивающемся плаще. Подле Драгослава находился и Бронимир.

Почувствовав на себе взгляд дочери, Драгослав обернулся и, улыбнувшись, поднялся к ней. Бронимир оглянулся на Злату и поклонился царевне, но остался рядом с капитаном.

– Я велел волхвам воззвать к внукам Стрибога, – мягко сказал Драгослав, встав рядом со Златой. – Мы скоро будем на родной земле.

Злата кивнула и улыбнулась: стоило царевне оказаться рядом с отцом, как тревоги, страхи и тяжёлые думы отступали.

– А если колосаи… – начала было Злата, но Драгослав, улыбнувшись, мягко перебил её:

– Колосаи захватили Мореград, – спокойно ответил Кощей, и Злата с ужасом посмотрела на отца. Драгослав положил руку на плечо царевне: – Я освобожу землю сварогинов, – уверенно произнёс он, чуть улыбнувшись. – Нам колосаи не страшны, моё войско не знает ни пощады, ни усталости.

Услышав слова отца, Злата насторожилась, но Драгослав, ощутив настроение дочери, про себя прошептал Слова, и у царевны отлегло от сердца.

– Дочь моя, скоро ты увидишь наше с тобой войско, – заверил царевну Кощей и, чуть отойдя от Златы, зашептал.

Слов Драгослава не было слышно, только воздух подёрнулся едва видимой вязью ворожбы, от которой веяло первозданным холодом. Кощей шептал, и Слова, уплотняясь, поднимались ввысь и ложились на море – из сгустившихся в воздухе узоров проступала мгла. Будто с небес на море опустилась лёгкая дымка, что постепенно становилась всё более осязаемой, набирала силу и даже отвечала Кощею шелестящей Песнью, от которой у Златы невольно замерло сердце. Звенящая Песнь, окутывающая мир тьмой, вторила Бессмертному заупокойным голосом, едва слышным, но пробирающим до костей. Голосом, лившимся из другого мира.

Шёпот Кощея становился всё более ледяным, Песнь набирала силу, и море ответило глухим рокотом…

Затаив дыхание, смотрела Злата на то, как два следующих за «Благосветом» корабля почти скрылись в густом мраке, что возрос стеной между потемневшим морем и небом, опуская на мир холод и мрак… Резкий порыв ледяного ветра потушил на «Благосвете» Сварожич, и Драгослав открыл глаза.

– Наше войско следует за нами, – улыбнулся он, глядя на Злату, что не могла вымолвить и слова. Странное чувство горького разочарования и невыразимой утраты вновь холодило душу, словно дыхание Нижнего Мира, летящее за кораблями. Мертвецы. Царевна и сама хотела обратиться к навьям, но… Злата смотрела на улыбающегося ей Драгослава, и снова, как тогда, на далёком Севере, не могла узнать в нём отца. Те же черты, та же полуулыбка, тот же наклон головы… но не он. Человек, стоящий перед ней, не был Драгославом. Карие очи, сделавшиеся теперь чёрными, смотрели холодно и безразлично. Ледяная мысль пронзила, будто стрела, но тут же исчезла, стоило Кощею взять за руку дочь и мягко прошептать:

– Тебе нечего бояться, родная, – улыбался Драгослав, держа холодную ладонь Златы. – Мы изгоним колосаев к Мору, а потом захватим Солнцеград.

Царевна робко кивнула и, посмотрев вперёд, встретилась с хмурым взглядом Бронимира, что тут же отвернулся, стоило Драгославу обратить на него свой взор.

– Тебе он по нраву? – вдруг спросил Драгослав Злату, и царевна непонимающе посмотрела на отца.

– Ты о ком? – удивилась она.

Драгослав тихо усмехнулся:

– Ты знаешь, – прищурился он, и Злата ощутила, как невольно сжалось сердце. – Бронимир – не ровня тебе, – в голосе отца слышалась сталь, и его взгляд налился тьмой. – Ты – дочь Бессмертного Наместника Мора и великой царицы Агнии – не должна смотреть на князька захудалого острова, – прошептал Драгослав, и Злата замерла. – Да и решать твою судьбу время не пришло, – слова звучали подобно приговору. – Нынче нас ждёт великая битва. – Драгослав отпустил замершую Злату и спустился с полуюта на шканцы.

Царевна молча смотрела отцу вслед, и её не волновали ни приближающиеся Стольные Острова, ни следующая попятам тьма, на которую с ужасом взирали поморы корабля, ни то, что на палубу, учуяв ворожбу, поднялся Миодраг. Странное и неведомое доселе чувство тяготило душу больше, чем мертвецы Мора, больше, чем грядущая война, больше, чем страх перед отцом… Разумом Злата была согласна с Драгославом – она сама негодовала, когда Миодраг хотел её просватать за Бронимира, – но вот сердцем… Слова родителя легли на душу тяжёлым камнем, что мешал дышать. Царевна перевела взор на Бронимира, который по-прежнему стоял на шканцах и смотрел вперёд – он не мог заметить её взгляда. Говорил ли Драгослав ему о том же? И что царь сделает с князем, если Злата не послушает отца? От этой мысли внутри невольно похолодело – Злате подумалось, что Драгослав способен на всё.

– Ваше величество? – тихо прошелестело рядом, и царевна невольно вздрогнула: к ней подошёл Миодраг. Белоснежный волхв, кутаясь в белую, как у смерти, свиту, поклонился царевне. – Великий царь Драгослав уверяет, что нам бояться нечего – наши суда хранит его ворожба. Но я бы посоветовал вам спуститься в свои покои, – обеспокоенно проговорил волхв. – Мало ли, стрела лихая…

Будто услышав слова волхва, в море рядом с флагманом упали несколько запущенных со стены Солнцеграда стрел.

– Я останусь здесь, – строго сказала Злата, сухо посмотрев на волхва. – Ворожбой я не как отец владею, но, вы помните, мне по силам было и спасти нас, и воскресить отца, – вздёрнула нос царевна и быстро отошла от Миодрага, дабы волхв не продолжал речей – Злате и так было худо.

Царевна спустилась на шканцы, прошла мимо капитана, кормчего, Бронимира и своего отца, который окликнул её. Но к Драгославу царевна даже не повернулась. Она спустилась ниже и, дойдя до полубака, поднялась на него и встала у ограды на носу корабля. Царевна выбрала самое опасное место – её, стоящую в алом плаще и царском платье, не заметить было нельзя. Но странное чувство, всё ещё полыхающее в душе пожаром, толкало на безумные действия и отчаянные мысли – если отец взял на себя право распоряжаться её жизнью, пусть и защищает от внезапной стрелы.

Злата хмуро смотрела, как мимо проплывают стены Солнцеграда, видела, как сварогины закрывают легендарные Врата, на которых по-прежнему сиял Краколист, как пустеют деревянные настилы и пирсы Индры – испуганные люди прятались в домах и затворяли ставни. Царевна ничего не чувствовала, кроме обиды и сильного ветра, что дул в спину, наполняя паруса.

Корабли плыли всё быстрее и быстрее, и ведомая ими тьма делалась всё темнее, а воздух – холоднее. Стольные острова остались позади – Стрибог серчал, и вот уже чёрная мгла скрыла солнце и клубящими тучами расползалась по небу.

Из густого тумана и смога явился окутанный огнём далёкий берег Большой Земли, и выросли дома покалеченного Мореграда. Море, рассекаемое кораблём, строптиво пенилось, холодные брызги окатывали с головой, но царевна не шелохнулась. Даже когда леденящая Песнь мёртвых наполнила бытие вместе с шёпотом Драгослава, Злата не сдвинулась с места. Она знала – сварогины могли встречать их стрелами, и это знание наполняло её странной силой и ощущением какой-то отчаянной мести отцу. Злата вздрогнула от своих мыслей – как она посмела думать о таком? – но вдруг чья-то рука легла на плечо, и царевна, вздрогнув, обернулась: Драгослав. Царь хмуро смотрел на неё.

– Моя строптивая дочь, – улыбаясь, бархатно произнёс он. – Твой сильный дух под стать Богам, – наклонил голову Драгослав, и Злате стало не по себе от слов Кощея. Но сильная ладонь, что легла на плечо, сбросила тяжёлый камень с сердца. – А теперь ты увидишь нашу с тобой армию, – слова Драгослава прокатились над морем эхом.

Земля приближалась: разрушенный недавней битвой порт Мореграда купался в смоге и огне, что неестественной стеной окружал княжество.

На берегу творилась сумятица – колосаи и покорённые ими сварогины страшились явившейся из моря силы. Недавние враги с ужасом взирали на корабли и чёрную стену тумана за ними, от которого веяло могильным холодом и иным миром. Кто-то стрелял из лука, но ворожба Кощея, окружившая суда невидимой вязью, не позволила стрелам достигнуть цели.

Море перед «Благосветом» вздыбилось, смело с пути пришвартованные суда и пирсы, и три корабля встали на мели. Ещё одна волна обрушилась на берег, гоня и колосаев, и сварогинов в охваченный огнём город.

Звенящая Песнь сделалась громче, вода вспенилась, и под шелест дрожащих Слов из вод явились мертвецы.

Злата, чувствуя на плече ладонь отца, во все глаза смотрела на то, как море рождает отвратительных созданий, что, содрогаясь и неестественно корчась, набрасывались на людей. Огонь Хорохая навьям был не страшен – мёртвые проходили сквозь него, будто его и не было.

Колосаи и сварогины пытались отбиваться от умертвий, но не выходило – сила мёртвых превосходила силу живых, и даже отрубленные головы не мешали навьям продолжать сражаться.

– Отец, они убивают и сварогинов, – едва дыша, прошептала Злата.

– Ничего, – утешающе сказал Кощей. – Скоро они опомнятся, привыкнут к Свету и будут слышать наши Слова явно.

Глава 18. Сила ледяная

Веславу казалось, что головокружительному падению во тьму не будет конца – вода тянула вниз, где слабо светились белые, будто смерть, морянки, и даже морской огонь в руках не мог отогнать обступивший мрак.

Когда ноги ощутили ледяное дно, удара не было, – стихия опустила мягко. Веслав увидел рядом Светозара, за которым опустились Вель и Любомир – на лицах воинов застыли гримасы ужаса, и Веслав невольно вспомнил себя в их возрасте – он боялся куда больше. Но сейчас… все чувства будто бы померкли, и даже возможная гибель и встреча с Чернобогом-Мором не леденили сердце. Страдал Веслав только по Василисе и из-за собственного малодушия и робости, которые привели его к вратам Нижнего Мира.

Белые морянки поплыли впереди, и Веслав пошёл за ними. Следом двинулись Светозар, Любомир и Вель. Гигантская ледяная пещера, по дну которой они шли, напомнила Веславу пещеры Индрика в Фавор-горе, только если владения царя зверей светились огнями, то подводным царством владела непроглядная мгла, съедающая даже цвета мира.

Кое-где на дне лежали камни, то поодиночке, то целыми грядами, образовывая нечто наподобие хором внутри пещеры; иногда камни походили на сталагмиты, вершины которых терялись во мгле… Безмолвие давило и угнетало.

– Пока некого бояться, – прозвучало тихо, и Веславу вновь показалось, что он слышит грудью, а не ушами. Князь обернулся: рядом с ним шёл Светозар. Огонь, что сварогин нёс в ладонях, освещал его, но под водой сын Леса казался похожим на мертвеца. – Кроме морянок, никого нет.

– Это хорошо, – кивнул Веслав, и услышал свой голос так же далеко.

– Не томи себя прошлым. – Светозар внимательно смотрел в глаза Веслава, которые он мог с трудом различить сквозь воду. – Томление по уже случившемуся может отобрать будущее. Не трать понапрасну силы – путь нам предстоит суровый.

Веслав, сухо кивнув, отвернулся – если Светозар, ко всему прочему, научился и думы читать…

– Да, сия наука мне подвластна, – тихо ответил сын Леса, и Веслав невольно вздрогнул. – Не держи на меня зла за то, что хотел помочь.

– Помочь из праздного любопытства? – огрызнулся Веслав, не поворачиваясь.

– Ты просто слишком громко думаешь, – повторил Светозар слова Иванки, которые в былые времена злили его так же, как нынче он Веслава. – Такие мысли нельзя не услышать, прости. – Светозар мягко улыбнулся, но князь не повернулся к сыну Леса, а только ускорил шаг.

Светозар более не говорил, чему Веслав был рад – князю речи юного сварогина виделись излишними, а спокойствие сына Леса казалось спокойствием деревянного капия. И сила духа, что сквозила в прямом взгляде янтарных глаз, которые будто светились в воде… Сила духа, которому нечего терять, которому будто всё известно, даже думы другого. Неужели это – дар Богов? Веславу подумалось, что сын Леса куда больше похож на навь, нежели на живого человека.

Морянки привели к расселине во льду и вплыли внутрь, зовя путников за собой, – теперь дорога пролегала по петляющим узким пещерам. Морские огни тускло освещали ледяные стены застывших в безмолвии скал: сплетающийся кружевом узор льда, скованных в его глубине рыб и странных тёмных существ – как догадался Веслав, навий. Вель и Любомир, следуя за Светозаром, озирались: тени, навеки скованные льдом, смотрели на них из глубины веков – пленённые в незапамятные времена, когда на мир опустилась Долгая Зима.

Путники потеряли счёт времени, прежде чем скалы вновь расступились, пропуская странников во тьму.

Вдруг Тьма зашептала – холодная Песнь полилась по воде – морянок окружило белое сияющее кружево Слов, осветившее подводный мир, и дети Сварога остановились.

Взору предстала ещё одна пещера, примыкающая к отвесной скале, покрытой чёрными трещинами, из которых струилась тьма. Тьма, клубясь, собиралась у основания скалы, подле самой большой расщелины, в которую мог пройти человек. Веслав догадался, что перед ними – внешние стены Колодца, из трещин которых проникают силы Неяви в Явь. Веслав направился к Колодцу; Тьма возмутилась и, резко собравшись в чёрных птиц, метнулась навстречу живым, что собирались войти в Царство Мёртвых.

Веслав не успел моргнуть, как мир вдруг озарился ослепительным золотым светом, что отбросил стражниц Неяви обратно.

– Они не пропустят нас, пока мы живы, – обратился ко всем Светозар. Веслав, Любомир и Вель посмотрели на сына Леса, навершие тояга которого светилось золотом. Чёрные птицы взметнулись вновь, но Светозар, стукнув тоягом оземь, остановил навий светом. Морянки продолжали петь освещающую мир замогильным сиянием Песнь и кружить под ледяным сводом пещеры.

– Мы не должны быть для них чужими – не должны пугать их, – сказал сын Леса.

– Это кто ещё кого пугает, – натужно усмехнулся Любомир, когда Светозар отбил ещё одну атаку стражниц Неяви.

– Мёртвые боятся живых так же, как и живые – мёртвых, – пояснил сын Леса. – Вода смыла с нас запах жизни, что им противен, но птицы чуют дух.

– И что же нам делать? – нахмурился Вель, но Светозар вместо ответа ударил посохом оземь, и ворожба морянок, хранившая путников под водой, распалась.

Никто не успел вымолвить и слова: вся тяжесть моря тут же придавила ко дну, вода ворвалась в лёгкие невыносимой мукой, и мир померк во тьме.

Веслав ощутил, как невероятная боль сменилась такой же невероятной лёгкостью – будто он летел сквозь мрак, и крылья нёсших его птиц овевали ледяным ветром, застилая сном.

* * *

Водопад Живой Воды икрился подле Алатыря, рядом с которым вздымалось могучее Древо – крона Краколиста мерцала множеством миров, а корни утопали в непроглядной мгле. Стражницы Светомира – Гарафена и Гагана – печально смотрели на сына Леса – в их древних очах сквозила тягучая тоска о мире, который, как знал Светозар, они скоро покинут.

Сын Леса обратил взор на крону Мирового Древа и увидел далёкие миры, которыми правили совсем иные Боги; Светозар видел неведомые страны, видел Свет и видел Тьму.

– Ты будешь знать о каждом камешке Нижнего Мира, даже не видя его. Ведь теперь ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную, – шептал мрак, и вдруг резкий холод сковал тело, и бархатно-чёрный морок растаял.

* * *

Перед глазами простиралась земля – слишком твёрдая и сухая, покрытая чёрным песком и камнями.

Веслав, опираясь на руки, приподнялся – по телу разлилась боль. Пересилив себя, князь оглянулся: чёрно-серая, будто выжженная пустыня, которую пересекала белая дорога, простиралась до самого горизонта, подёрнутого пепельной дымкой. Небо затянули низкие густые облака, в которых беззвучно сверкали алые молнии.

Веслав сел: рядом лежали Любомир и Вель, Светозар же спокойно сидел с прямой спиной и закрытыми глазами, тояг лежал на коленях его скрещённых ног, а на плече сидел маленький серебряный Дрозд. Веслав хмуро посмотрел на необычную птицу и вновь перевёл взгляд на сына Леса. Одежда его, как и всех остальных, была удивительным образом суха. Будто ощутив на себе взгляд Веслава, Светозар открыл свои янтарные глаза и улыбнулся.

– Мы в Царстве Мора? – сухо спросил Веслав сына Леса.

– Да, – кивнул Светозар. – Мы были мертвы не так долго, чтобы умереть по-настоящему, но Стражницы Неяви успели перенести сюда – на белую Дорогу Жизни, по которой идут к Мору все заплутавшие души. – Светозар указал на убегающую за горизонт дорогу, подле которой они находились. – Эта дорога должна привести нас к Чёрному Древу, подле которого спрятана Кощеева Смерть.

Веслав внимательно смотрел на Светозара, рассуждавшего о смерти и Нижнем Мире так, будто вёл разговор о солнце летом. Прочитав мысли князя, сын Леса мягко улыбнулся, отчего Веславу сделалось не по себе ещё больше.

– Мой помощник, Дрозд, – кивнул в сторону Дрозда Светозар.

– Здравствуй, Веслав, – прочирикала птица, и Веслав, вздрогнув, посмотрел на Дрозда. Ладно ещё, что птица была серебряной – он и не такое видел, – но вот чтобы Дрозд говорил… В царствии Ния птица была чёрной и молчала, а потом и вовсе пропала, и Веслав забыл о ней.

– Негоже вместо пожелания здравия осуждать мои умения, – чирикнул Дрозд, и Веслав нахмурился.

– Ты тоже, как и твой хозяин, думы читаешь? – спросил.

Дрозд, покачав маленькой головкой, посмотрел на Светозара.

– И этот сварогин был царём? – проговорила задумчиво птица, и Светозар, улыбнувшись, кивнул.

Веслав, подавив злость, спросил Светозара о другом:

– Откуда тебе известно о Мире Мёртвых и Кощеевой Смерти?

– Я же говорил, меня умерщвляла и воскрешала Песнь, я был пленником Топи, – ответил Светозар. – Лес ниспослал мне испытание и открыл многое, и продолжает открывать. А о Кощеевой Смерти мне нашептали русалки – порой их желание заворожить, завораживает их самих, – усмехнулся сын Леса, отогнав мысль о том, что ему нашептал при пробуждении мрак, но у Веслава его слова не вызвали улыбки.

Князь смотрел на спокойного юного сварогина, излучающего неведомую силу, и невольно вспомнил признание Светозара о его любви к Василисе. А что, если… Но Веслав, вспомнив, что Светозар может читать мысли, постарался отогнать думы.

– Ты знаешь, где моя жена? – наконец спросил князь.

– Знаю, – кивнул Светозар. – Её хрустальный гроб покоится подле корней Древа, там, где Мор хранит и Сундук с Иглой, – ответил сын Леса, внимательно глядя на Веслава. Светозар ведал мысли князя – их невидимый оку узор окружал голову Веслава, как когда-то и его собственную. Сын Леса мягко улыбнулся своему воспоминанию – теперь он знал, что не думать так же просто, как и молчать. Хотя некоторым людям и молчать затруднительно. – Василиса любит тебя, – сказал Светозар чётко и с Силой – так, чтобы Веслав не сомневался в его словах. Но взгляд князя только больше помрачнел.

– Хватит читать мои мысли! – нахмурился Веслав. – Я не знаю, как ты это делаешь, но это подло.

– Это не подло, – чирикнул Дрозд. – Думать такое – вот что негоже.

Светозар, покачав головой, вздохнул, а Веслав, скривившись, отвернулся.

– Что происходит? – тихо спросил Вель. Очнулся и Любомир: разговор Светозара и Веслава привёл обоих витязей в чувство.

– Мы на Той Стороне, за Девятым небом, – ответил сварогину Светозар.

– В Царстве Мора? – уточнил, садясь, Любомир. Богатырь удивлённо осматривал свою сухую одежду.

– Да, – чирикнул Дрозд, который был рад компании и возможности говорить.

Вель и Любомир во все глаза смотрели на серебряную птицу.

Веслав хмуро слушал то, как сын Леса представляет витязям своего Дрозда, рассказывает Любомиру о Белой Дороге, ведущей к Чёрному Древу Нижнего Мира, о Кощеевой Смерти и об их общей цели. Внимая спокойным речам сына Леса, князь чувствовал, как боль медленно отступает, а тело вновь обретает крепость.

– Если силы ко всем вернулись, думаю, пора идти, – хмуро сказал Веслав, обратившись к спутникам.

– Сначала надо поесть, – ответил Светозар, убирая с колен тояг, бубенцы которого сухо перестукнули. Сын Леса открыл поясную сумку и достал оттуда сушёные водоросли и рыбу – припасы, данные Нием. Отстегнул от пояса бурдюк с пресной водой и протянул его Веславу. Князь, кивнув, принял воду и глотнул. – Я не позволил нашим душам отправиться в Ирий, когда нас оставили птицы, – рассказал Светозар. – Поэтому, хоть мы пока и не чувствуем голода, мы всё же не мертвецы.

– И на том спасибо, – усмехнулся Любомир, принимая у Веслава воду. – Я бы не хотел так рано помирать – путь за брата я ещё не прошёл… – Богатырь передал воду Велю и отведал сушёных водорослей и рыбы.

Когда скудный обед был завершён, Веслав почувствовал, как силы полностью вернулись к нему – князь поднялся на окрепшие ноги. Следом встал Светозар, за ним – Любомир и Вель. Дрозд, вспорхнув с плеча сына Леса, закружил над его головой.

– В какую сторону идти? – спросил Веслав Светозара: казалось, у Белой Дороги нет ни начала, ни конца.

– В любую – Дорога Жизни ведёт только вперёд. – Светозар указал рукой на путь. Веслав хотел было спросить сына Леса, как он узнал об этом, но передумал – наверняка скажет, что поведала Песнь, или нашептали русалки, или ещё невесть что. Хвала Богам, ни Светозар, ни Дрозд на мысли Веслава не ответили.

– Да хранит нас Песнь, – пожелал всем сын Леса.

Веслав кивнул и пошёл первым. Следом ступил на дорогу Светозар, за которым двинулись юные витязи. Серебряный Дрозд полетел впереди.

* * *

Низкие чёрные тучи клубились над мёртвой бескрайней землёй; иногда дул сухой ветер – ни холодный и ни тёплый – будто один из внуков Стрибога, залетев в Нижний Мир на заре веков, не смог вернуться обратно и стал похож на духа.

Наконец впереди зачернела полоса далёкого острого леса – тёмного, будто выжженного; ветер принёс горьковатый запах.

– Обратись к Силе Велеса. – Светозар подошёл к Веславу, когда лес уже вырастал грозной стеной, в которую упиралась Белая Дорога. – Я один могу не совладать с тем холодом, что затаился на границе владений Мора.

Веслав молча кивнул – он не стал говорить сыну Леса о том, что отогнать глубинных навий у него вышло случайно, и он не знал, как обращаться к Силе Велеса, которая, видимо, у него всё же была. Веслав вспомнил слова Великого Волхва Далемира, которые, казалось, были произнесены слишком давно… «Как ты зачаровал Горыча? Тогда, перед дыханием Мора – перед лицом смерти – ты принял свою кончину и поборол страх, – речь старца звучала слишком явно, будто Далемир шёл следом. – Бесстрашие открыло тебе Песнь – Силу, что пронзает весь Свет. Но когда жизнь возвращается на круги своя, когда одолевают думы, тогда вновь приходят страхи. А страхи – Моровы слуги. Они лишают свободы, порабощают дух, и сварогин более не может внимать Силе Света. Не может слышать Песнь. Так, с помощью страхов, Мор зовёт во Тьму». – «Ты, Веслав, как и предок твой, Светлогор, силу великую имеешь, – шептал Искрен. – Настолько великую, что даже сам об этом не ведаешь». Веславу почудилось, будто по другую его руку идёт Искрен, и князь невольно обернулся: за Белой Дорогой корёжился дремучий чёрный лес – мёртвые сухие деревья сплетали ветви без листьев в щетинистом узоре.

Князь оглянулся: стояла звенящая тишина, небо помрачнело, стоило путникам ступить за черту бора, и только Белая Дорога, терявшаяся во мгле, тихо светилась.

Бубенцы на тояге качались бесшумно, и Светозар подумал о том, что Царствие Мора походит на Царствие Индрика, но Царствие Индрика дышало жизнью, здесь же повсюду царили пустота и смерть. Сын Леса ощущал её присутствие духом – смерть смотрела на незваных гостей, и, хоть не чуяла запаха живых, смытого океаном, но, видимо, ведала – нечто явилось в её владения, то, что являться не должно. Дрозд летел недалеко – даже Проводник чурался этих мест.

Вель и Любомир следовали за Светозаром и Веславом молча – витязи озирались, тишина и тьма Нижнего Мира холодили сердца. Любомир думал о брате – богатырь посвящал своё небывалое путешествие Радиславу, он был уверен, что чем больше благих деяний сделает для Света, тем лучше его брата будут чтить в Золотой Стране. «Если не смог защитить брата в Среднем Мире, – думал Любомир, оглядываясь на тьму, которая, как казалось богатырю, взирала на него из леса, – так защищу его дух златой всеми силами».

Вель же думал о семье – о родителях и старшей сестре Святославе. Получили ли они весть, которую Иван отправил в Еловую, – знают ли, что он ушёл на войну? Отпели ли по нему песни? И… Что сталось с Мирославой? Волхвует ли она в Свагоборе или храм Богов разрушен колосаями? От мыслей о Мирославе вновь защемило сердце – неужели она всё ещё мила ему? Он же не думал о ней, когда умирал на бранном поле…

Вдруг Светозар вскинул руку, и все остановились; Дрозд опустился на навершие тояга. Вель тут же отогнал думы, что затмили собой даже Царствие Мора – только сейчас юноша заметил, что мир ещё больше налился тьмой, скрывшей лес, и небо словно опустилось ниже, застлав бытие мглой, которую прорезала Белая Дорога, терявшаяся во мраке. Сгустился холод – липкий и вязкий, – холод будто шептал, но Вель не мог разобрать слов.

– Гадра учуяла нас, – тихо сказал Светозар, но его услышали все.

Любомир хотел спросить, кто такая Гадра, но не стал – завладевшая миром тьма собралась на дороге облаком, преграждая путь.

Тьма наливалась, клубилась, уплотнялась, пока не обрела форму человека – высокого и чёрного, стоящего на пути, – его ноги таяли во мраке, змеями расползавшемся по Белой Дороге. Но мрак рассеивался, открывая взору хранительницу Царства Мёртвых – слепую старуху в белом платье, украшенном белой вышивкой; долговязую и костлявую, с серой истлевшей кожей, покрытой струпьями. Спутанные седые волосы спускались до земли, обращаясь в чёрный дым; платье тоже таяло во мраке, что клубился у ног нави, от которой пахло замогильной сыростью и сладковатым гниением.

Вель и Любомир всеми силами старались отогнать страх – вид живого умертвия леденил молодые души; Светозара и Веслава подобным обликом было не пронять – история жизни каждого хранила встречи куда хуже.

– Вы вошли во владения моего леса, – холодно прошелестела Гадра и принюхалась. – Как странно… – нахмурилась, – вы не мертвы, но и не живы.

– Мы не войдём в твой лес, – ответил Светозар, положив на сердце руку. – Мы пройдём мимо – по Белой Дороге.

Гадра наклонила голову набок и, прищурившись, сипло рассмеялась.

– А Дорога-то через мой лес ведёт, – холодно проговорила, и улыбка спала с её сухого морщинистого лица. – Но коли думаете, что можете пройти по Дороге Жизни – проходите. – Гадра, не отрывая взора от своих гостей, сплыла с пути. – Только если мой лес вас пропустит, – добавила старуха и вновь разразилась замогильным хохотом. Гадра растаяла, обратившись тьмой, но в лесу всё ещё звучало эхо её зловещего смеха.

– Я не думаю, что она нас пропустила, – хмуро сказал Вель.

– Нет, конечно, – тихо ответил Светозар, – но мы пойдём всё равно. Надо быть готовыми к встрече с Тьмой. – Сын Леса посмотрел на кивнувшего ему Веслава и обернулся на юных витязей – оба были мрачны и серьёзны.

Веслав, не говоря ни слова, пошёл первым; Светозар, Вель и Любомир двинулись за ним. Мир потемнел, чёрный туман, выплывающий из мёртвого леса, стелился облачками над Белой Дорогой.

Не успели путники пройти и несколько саженей, как лес, стоная и скрепя, зашевелился: чёрные деревья оживали, с треском расплетая сухие ветви, и на угольных стволах загорались алые глаза. Сварогины остановились. Дрозд, чирикнув, опустился на тояг Светозара.

– Мы не одолеем их всех, – шепнул Светозар, смотря на оживающие деревья, что со скрипом и хрустом вынимали из сухой земли корни и, поднимаясь на них, влачились к Белой Дороге, со стоном и вздохами двигая ветвями.

– Отец Сварог. – Любомир выхватил меч. Вель и Веслав последовали его примеру – деревья, учуяв дух стали, пронзительно затрещали, убыстряясь.

– Уберите оружие! – гневно приказал Светозар, обернувшись на витязей. – На угрозу – угрозой отвечают!

– И что нам делать? – нахмурился Веслав. – Ждать, когда на нас нападут?

– Для начала сказать доброе слово, а не сталь доставать, – рассерженно прочирикал Дрозд.

Веслав зло посмотрел на пернатого спутника Светозара, потом перевёл взгляд на хмурого сына Леса и убрал меч в ножны. Вель и Любомир, переглянувшись, последовали его примеру.

– Они не ступят на Дорогу, – пояснил Светозар, но тут ближайшее дерево, скорченное, будто навь, но притом огромное, как дуб, шагнуло на белую землю.

– Не ступят, говоришь, – прошептал Веслав и, не произнеся и слова, выхватил из ножен меч и атаковал приближающегося к ним монстра.

У Веслава хватило сил отрубить одну из ветвей чёрного дуба – ветвь упала на белую землю дороги, тут же почерневшую под ней, а из оставшегося сука пошёл чёрный дым – древо разразилось истошным визгом, от которого заложило уши.

Деревья атаковали. Любомир и Вель без оглядки махали мечами, но чёрные ветви продолжали лезть, норовя пробить доспех. Отбивать атаки навий становилось всё сложнее – деревья, грозно светя алыми глазами, выбрасывали не только ветви, но и корни, что, будто змеи, норовили обхватить ноги.

Молнии на чёрном небе беззвучно сверкали багрянцем.

«Что ты наделал, Веслав? – сокрушённо думал Светозар, уворачиваясь от хлёстких ветвей, и Дрозд, взлетев с его плеча, закружил над сыном Леса. – Коли бы добро явили – они бы нас пропустили». Светозар, закрыв глаза, зашептал – навершие тояга засветилось золотом, – ударил посохом оземь, и золотое кружево слов, вспыхнув ярко, отпугнуло деревья, что, скрипя и скрежеща застыли, чураясь тёплого света.

Вель и Любомир перевели дыхание: плащ Любомира был порван, а у Веля кровоточила щека; Веслав, озираясь, тяжело дышал, но меч не опустил. Сварогины, не сговариваясь, встали спинами друг к другу; Дрозд кружил над ними. Светозар продолжал шептать, не давая погаснуть золотым словам, что ажурным узором окружили всех четверых. Но ворожба сына Леса более не страшила деревья – навьи, издавая леденящие звуки, двинулись на людей.

– Кажется, мы погибнем нелепо. Без подвига… – прошептал Любомир.

Веслав нахмурился – он сдаваться не собирался. Тем более деревьям, коими заведует старая карга.

Стражи Мора атаковали. Светозар возжёг свой посох и, схватив тояг как двуручный меч, отбивал атаки оживших деревьев; Вель и Любомир отчаянно рубили мечами, как и Веслав. Бывший царь отсекал ветви с ледяной жестокостью – он будет биться до последнего вздоха, он перебьёт всех навий, но продолжит путь. Чего бы это ни стоило.

Серебряный Дрозд, взволнованно чирикая, пытался помогать Светозару, юрко летая между ветвями и клюя деревья.

Но навьи, в отличие от живых, не знали усталости – они хлестали сварогинов ветвями, и Светозар всё не мог взять в толк, почему могучие деревья не покончат с незваными гостями.

– Ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную, – вновь услышал Светозар, но Словом отогнал морок.

Веслав чувствовал, как онемели руки, как кружится от усталости голова, но продолжал отбивать атаки – уже с трудом, пропуская через раз. Несмотря на ворожбу Светозара, мир всё больше темнел… пока всё не затмила тьма, освещаемая безмолвными багряными молниями. Тьма отчаянно сражалась, её атаки изматывали до смерти. Вдруг резкий вскрик заставил Веслава встрепенуться – одно из деревьев обхватило Веля за ногу и стащило с дороги. Любомир пытался пробиться к другу, но сам едва успевал отбивать выпады навий. Светозар помочь не мог – сына Леса обступили деревья, и золотое зарево его ворожбы мерцало сквозь всё туже сплетающиеся вокруг него ветви.

Зарычав от отчаяния и злости, Веслав стал прорубаться к Велю, невзирая на преграждающие путь чёрные деревья с красными глазами. Не выходило: Веслав видел, как навьи стянули сопротивляющегося юношу с белой земли дороги – Вель скрылся во мраке.

– Да сгинуть вам всем у Мора! – прорычал Веслав, чувствуя, как злость ослепляет его. – Сгинуть! Вам! Всем!

Жгучее чувство было подобно студёному зимнему ветру, сметающему всё на своём пути, – оно зародилось в груди и разливалось по телу, наполняя его невиданной доселе крепостью – ледяной, решительной силой. Боги отобрали у него всё – мать и отца, сестру, друзей… и даже любимую. Нет. Василису он не отдаст ни Макоши-пряхе, ни Мору. Он спасёт её – Веслав не падёт в зачарованном лесу Неяви, он не позволит умирать за него невинным – Макошь будет плести узор, ему угодный. Отныне и всегда. Даже в Моровом Царствии. Даже на той стороне.

Довольно.

Неведомая сила наполнила ладони, озаряя меч белым, как небытие, светом. Навьи, скрепя, пятились от разящего их белого меча, что не светился, а поглощал тьму. Веслав, почуяв страх заворожённых деревьев, атаковал их со всей возможной яростью, и навьи, стоная, стали быстрее отступать. И когда князь увидел зажатого между стволами неподвижно лежащего на земле Веля, громкий крик ворона потряс мир – деревья замерли, и звенящая тишина сковала мглу.

Глава 19. Как обретают бессмертие

Охваченный огнём Мореград полыхал под почерневшим небом: горели дома, ревел огонь Хорохая, в порту творилось безумие: мёртвые убивали живых – навьи не знали ни пощады, ни боли. В холодной пустоте они слышали лишь одно единственное слово, которое наполняло смыслом их естество, – «убить». То слово звенело во мраке, оно было слишком громким в вечной тишине. Но за тем словом звучало ещё, которое сложно разобрать… «Убить… Убить… Убить… – шептала тьма. – Убить колосая…» Мертвецы встрепенулись, расслышав приказ, и переметнулись на людей Солнца.

Стоя на носу корабля рядом со Златой, Драгослав, шепча, закрыл глаза, и духом оказался на поле боя. Он видел, как колосаи в спешке пытались собрать силы, но испуганные люди почти не внимали приказам – мертвецы несокрушимой силой двигались вперёд, а из моря выходили всё новые и новые твари. И теперь они не убивали сварогинов. Правда, северяне не сразу поняли, что навьи на их стороне: сварогины ещё некоторое время бились вместе с колосаями против мертвецов, пока не опомнились.

– Чернобог послал навий нам в помощь! – прокричал кто-то.

– Изгоним колосаев к Мору! – ответил другой голос.

Драгослав, духом возносясь над битвой, тихо улыбнулся: он знал, что теперь не только Сваргорея – весь Свет станет его владением, и однажды перед ним откроются врата Светомира.

Кощей, обратив взор во Тьму, наполнив ледяной силой дух, зашептал, направив мрак на своё воинство, и навьи, ощутив прилив сил, ещё яростнее набросились на детей Солнца.

* * *

Великий хан Абдай едва успел оседлать коня – мертвецы ворвались в княжеский двор смертельным вихрем, – рыча и издавая булькающие звуки, они исступлённо убивали, умертвий же не брали ни сталь, ни даже огонь Хорохая.

– Чакре! – взревел хан, отсекая голову умертвию, что пыталось достать его. Но и без отсечённой головы изувеченное в струпьях тело, от которого разило и тиной, и гниением, продолжало орудовать отобранным у прежней жертвы мечом. – Призови все свои силы! Мы должны уничтожить их! – Хан отрубил твари руки и пришпорил коня, прорываясь сквозь мертвецов. Рядом бились Адар, Тевур, Ворон, Чакре, Станислав и другие воины. Князь Огнедар так и не смог спуститься с балкона – сварогин замер, наблюдая за развернувшимся внизу действием. Лицо его перекосило от ужаса.

Чакре хану не ответил – ксай отчаянно размахивал мечом, прокладывая дорогу к вратам княжеского двора.

За вратами двора творилось то же безумие – Мореград наводнили сгнившие трупы, беспощадно убивающие живых. Дома всё ещё горели, и огонь Хорохая ревел. Небо затянули чёрные тучи, что опускались на город плотным туманом.

Колосаи бились вместе со сварогинами, на улицах царила тьма. Хан Абдай впервые не знал, что делать. Как собрать войска, если все охвачены паникой и ужасом? Как заставить людей биться слаженно – возможно ли это? Мысли одна за другой проносились перед Абдаем, пока он рубил мертвецов, прорываясь к порту, одному Тенгри ведомо зачем. Хан понимал, что надо отступать, но… неужели его победа, к которой вёл его народ Тенгри, обернётся поражением?

Великий хан продолжал отбиваться от порождений Тьмы – он уже не отдавал приказов, – всё внимание Абдая сосредоточилось на стремлении выжить. Умертвия пытались напасть и на его коня – если у них получится убить лошадь, тогда всадника ждёт неминуемая смерть.

Улица наконец повернула. Впереди раскинулся порт – окутанный дымом огня и смогом догорающих кораблей муравейник, покорённый безумием. И три гордых корабля с белыми ветрилами, которые будто светились на фоне иссиня-чёрных туч, поглотивших день. Абдаю даже показалось, будто он смог разглядеть чёрную фигуру на носу корабля, но вдруг налетел ледяной ветер, и мир на мгновение померк. Мёртвые замерли, словно прислушивались к чему-то, но тут же ожили и с ещё большей яростью набросились на живых. Только теперь, отметил хан, они не замечали сварогинов.

«Опомнились, значит, – со злостью думал Абдай. – Мы попрали законы Тенгри, пленив Птиц Духа северян, вот Он и позволил им воззвать к Тьме». Кто-то выкрикнул имя Чернобога, что уверило Абдая в думах.

– Отступаем! – превозмогая себя, прорычал хан что было силы. – Чакре! – кричал Абдай, разрубая умертвие, что вцепилось в его ногу и пыталось стащить с лошади. – Всем скажи – отступаем!

Чакре, который с трудом успевал отбиваться от мёртвых, воззвал к своей Птице Духа. Но сосредоточиться на Силе Света не получалось – даже его, ксая, сердце сковывал невольный ужас от творящегося вокруг.

Тевур помогал Ворону, Станислав остался где-то позади, как и Адар, когда мертвецы стали нападать только на колосаев. Но ни Ворон, ни Станислав, ни другие воины, чьи Птицы Духа были заворожены, не прекратили убивать навий.

– Отступаем! – повторил Тевур приказ брата, который сражался впереди – изогнутая сабля великого хана была вся в чёрной крови. Абдай отчаянно отбивался от мёртвых, что оттеснили его от остальных воинов, но навьи, чуя крепкого бойца, только яростнее нападали.

Тевур старался пробиться к брату, но мертвецов было слишком много.

– Сзади! – изо всех сил крикнул Тевур, видя, как одна из тварей пытается запрыгнуть на лошадь позади великого хана.

Абдай повернулся, сбросил мертвеца, но вдруг ослепительный удар в бок разлился обжигающей болью. Хан, взревев, отрубил руку ранившего его умертвия вместе с мечом, но рана была слишком сильная – запах горячей крови привлекал порождения Тьмы.

– Спасайся, Тевур, – рычал Абдай, не опуская сабли. – Отныне ты – великий хан! Спаси людей!

Собственная участь Абдаю была ясна, и он не спрашивал Тенгри, за что ему такая тёмная смерть от руки мёртвого, – хан слишком многое взял на свою Птицу Духа. Слишком многих пленил, обманом вёл войну… Но он не сдастся просто – он погибнет как настоящий воин степи – в бою.

Тевур видел, как Абдай едва выдерживает атаку, – великого хана окружало всё больше мертвецов – к нему было не пробиться.

– Тевур! – молодой хан услышал оклик Чакре, который вместе с Вороном, Станиславом и невесть откуда взявшимся Мулаком под предводительством Адара прокладывал путь вверх по улице, к окраине города.

Абдай, продолжая отбиваться от умертвий, оглянулся на Тевура, который не внял его приказу и старался прийти к нему на помощь, и посмотрел на брата так, что Тевуру пришлось подчиниться. Во взгляде Абдая была решительная покорность судьбе, которую он воспринимал с благодарностью – теперь он искупит всё то, что взял на свою душу. Тевуру показалось, будто он услышал мысли брата, и молодой хан, разрубив очередное порождение Тьмы, развернул коня.

«Но и вы, северяне, как и я, поплатитесь за то, что обратились к Тьме», – думал Абдай, продолжая сражаться, несмотря на то что боль застилала алым взор. Ещё одна ослепительная вспышка разлилась по спине, и Абдай услышал хруст костей – тварь, запрыгнув, вцепилась ему в плечо.

* * *

Драгослав, продолжая парить духом над Мореградом, видел, как колосаи в панике отступают, – люди Солнца не держали строй – они спасались бегством от мертвецов, которые их настигали. Некоторые сварогины бежали с ордой, некоторые – атаковали колосаев вместе с навьями.

Мёртвые продолжали выходить из вод – войско Кощея полнилось – Ний постарался на славу, собирая воинство.

Настала пора явить себя людям.

Драгослав открыл глаза: охваченный дымом и смогом город простирался впереди; в порту, кроме мертвецов и нескольких полубезумных сварогинов, никого не осталось. Кощей обернулся на дочь: белая, как снег, Злата смотрела, замерев, на развернувшееся перед ней действо. Мореград умывался огнём, кровью и болью. Драгослав чувствовал настроение царевны – происходящее её ужасало. Злата, сама желавшая обратиться к навьям, не была готова к тому, что последует за этим. Слишком юная, слишком гордая, своенравная, но ещё наивная… Пора взрослеть, думал Драгослав, смотря на свою дочь. Та, которой уготовано стать владычицей мира да обрести бессмертие, должна знать, что есть настоящая сила и какова за неё плата.

Злата, почувствовав взгляд отца, обернулась и встретилась взором с его пронзительными чёрными очами.

– Мне пора явить себя людям – сварогины должны знать своего спасителя, – прошелестел Кощей. – Ты остаёшься моей Наместницей. – Драгослав положил ладонь Злате на лоб и зашептал. Царевна не успела ответить – ледяной холод сковал её дух, и Злата услышала Слово, дарующее власть над мёртвыми. Слово было колючим, и говорить его было больно. – Теперь тебя слушается и моё войско, – произнёс Драгослав, открыв глаза. – Используй силу верно.

Злата, подавив невольный испуг, кивнула, и отец отошёл, отдав приказ поморам готовить сходни. Царевна молча смотрела на то, как Драгослав готовится спуститься на берег, и ей казалось, будто она не понимает, что происходит. Все чувства сплелись в тугой неясный клубок, и было так горько… и… Злата не понимала, почему у горла застыли слёзы. Стоя под белыми парусами, развевающимися на фоне чёрного неба, под ветром, доносившим запах гари и треск огня, царевна осязала внутри себя колючее Слово, что жгло сердце, желая быть произнесённым. Но произносить его Злата не хотела. Царевна смотрела на поморов, выполняющих приказ её отца, на то, как Драгослав вместе с несколькими витязями и Миодрагом покидает палубу, и… Она ведь так об этом мечтала – освободить отца и вместе с ним править миром, обратиться к навьям Мора, чтобы отомстить за маму… Но… почему происходящее так ужасает? Почему кажется неверным? Только потому, что отец невзлюбил Бронимира? Так ведь и она его не любила… Или… Злата вновь посмотрела на догорающий Мореград – умертвия шатались вместе с полуживыми сварогинами, которые походили на мёртвых, и слёзы сами потекли из глаз. Царевна, опершись о борт корабля, тихо плакала, смотря на то, как её отец ступает на берег и вместе с Миодрагом и витязями идёт в Мореград. Злата не понимала своих слёз, но остановить их не могла.

Вдруг чья-то рука легла на плечо, и царевна, вздрогнув, обернулась: позади стоял Бронимир. Он смотрел на неё тяжёлым взором, и Злате показалось, будто князь, не обладая даром Велеса, видит все её думы. И от этого царевне стало только хуже.

– Не печалься, – тихо сказал Бронимир, но Злата отпрянула от князя, и его рука опустилась.

– Я не печалюсь! – вздёрнула подбородок Злата. – Это слёзы радости! У меня, ты видишь, всё получилось! Отец даже даровал мне Слово, что повелевает нашей армией!

Бронимир устало покачал головой.

– Меня ты обманывать можешь, но вот себя… – проговорил тихо князь, и Злата нахмурилась, смотря на Бронимира с ледяной злобой. Князю такой взгляд царевны был знаком – она всегда так смотрела, когда кто-то говорил то, что причиняло ей боль. Но князь не собирался отступать и говорить Злате то, что она желает слышать, – всё слишком худо, чтобы притворяться. – Не того ждала ты, верно?

– Того! – выпалила Злата. – За силу надо платить!

– Но плата оказалась слишком велика, царевна, и ты это знаешь, оттого и слёзы льёшь, – печально ответил Бронимир, и взгляд Златы ещё больше потемнел.

– Я не хочу подобное слушать, – гордо сказала Злата. – Уходи!

– Я уйду, – кивнул Бронимир. – Но… хочу сказать, что и ты можешь уйти, пока не поздно. И мы вместе попробуем всё исправить.

– Не поздно – что? – невольно обронила Злата, но, тут же совладав с собой, ледяным тоном произнесла: – Довольно разговоров, князь. Оставьте меня и займитесь тем, чем велел царь. – Злата смотрела на Бронимира враждебно, старательно скрывая ту тёмную пустоту, в которой томились Слово и неясные ей самой чувства, от которых делалось тошно. – Что вам велел Драгослав Бессмертный?

Бронимир некоторое время молча смотрел Злате в глаза, и царевне впервые было сложно выдержать взгляд его чёрных очей. В отличие от Драгослава, глаза Бронимира излучали жизнь и тепло. И ещё чувство, в котором страшно признаться… От этой невольной мысли царевне сделалось совсем худо, но она призвала все свои силы, дабы князь того не заметил.

– Великий царь приказал мне повелевать оставшимися на кораблях витязями и слушаться вас, – наконец ответил Бронимир и поклонился. – Что прикажете, ваше величество?

Злата ощутила прилив невольной злости, отчего колючее Слово напомнило о себе жаждой быть произнесённым, – стоит Злате только сказать, и умертвие лишит жизни князя по её велению. Царевна, сжав кулаки, зашептала – кто он такой, чтобы читать её думы да глядеть в душу? Бронимир, почувствовав ледяной холод, невольно ступил назад, и Злата осеклась. Испепеляющая злость схлынула, оставив чёрную немую пустоту… Царевна смотрела на князя так, будто впервые видела, – она хотела убить его! Только потому, что он был прав… Нет-нет, это какой-то морок… Злата шагнула назад, но ударилась о борт корабля и, замерев, тихо выдавила:

– Уходите. Уходите… – Злата затравленно смотрела на Бронимира. – Уходите прочь!

Бронимир, ещё раз поклонившись, оставил царевну, что, тяжело дыша, смотрела ему вслед: как спускается с полубака на палубу, отдаёт приказы витязям и поморам и поднимается к Чернеку на шканцы.

Злата, отвернувшись, вновь обратила взгляд на Мореград: её отец вместе с Миодрагом в окружении витязей шёл из порта в город, и мертвецы следовали за ним – настоящее полчище Мора. Выжившие сварогины в страхе склоняли головы перед освободителем.

«Ничто не даруется без платы, у всякой силы есть обратная сторона, – думала Злата, хмуро глядя на чёрную фигуру отца. – И я должна научиться принимать её».

Словно услышав мысли дочери, Кощей обернулся, и Злате почудилось, будто она вняла его думам – отец был согласен с ней и гордился ею.

* * *

Драгослав шёл по земле разрушенного Мореграда, и навьи, завидев своего повелителя, следовали за ним – войско собиралось.

Кощей смотрел на догорающие под чёрным небом руины города, и странное видение предстало перед ним: будто идёт он не по столице приморского княжества, а плывёт по разрушенному Солнцеграду в лодке, и чёрная тоска съедает сердце. На носу лодки – зелёная ящерка. И так тошно от того, что совершил, и ещё хуже от того, что только предстоит… Драгослав нахмурился и отогнал морок – сейчас он не чувствовал ничего, кроме пустоты и праведного огня свершившейся наконец мести. Негоже вспоминать о том времени, когда был человеком.

– Великий царь! – обратился к Драгославу витязь, показывая на лежащего в крови колосая, который пытался встать: могучий воин умирал, но неведомая сила толкала его цепляться за угасающую жизнь всеми силами.

Кощей остановился: сила духа колосая была нечеловеческой. Славный был бы слуга. Драгослав закрыл глаза и зашептал, призывая Тьму окружить дух колосая и не позволить ему покинуть тело. Когда мрак забрал боль воина, тот, шатаясь, медленно поднялся и обратил взор на Кощея: в тёмных раскосых глазах плескалась холодная решимость.

– Ты, – прохрипел он на илаче, но для Бессмертного все наречия были ясны. – Ты повелеваешь этими тварями? – умирающий кивнул на Кощеево войско, что, обступив их, ждало приказа Бессмертного.

– Я, – кивнул Драгослав. – Я и боль твою забрал, – улыбнулся Кощей, признав, наконец, в изувеченном хана Абдая, которого он заприметил, ещё будучи в плену. – Я могу подарить тебе жизнь и великую силу, которую никто не сокрушит. И наши народы, хан, заключат мир.

– Мир?! – не поверив, переспросил Абдай.

– Да, мир, – кивнул Бессмертный. – Я дарую тебе мощь своего войска и своё покровительство, а колосаи будут платить сварогинам дань как искупление за боль, принесённую нам. Когда же придёт время, мы вместе покорим и Южный Каганат, и иные земли, что хранит море.

Абдай, слушая Кощея, криво улыбнулся:

– Я и так слишком многое взял на свою Птицу Духа, за то и смерть моя такая, – прохрипел хан. – Никакие земли не стоят того, чтобы весь народ обращать во Тьму. Такого греха я не возьму на душу.

Драгослав усмехнулся и прошептал Слово – боль вернулась к Абдаю, и колосай со стоном прижал руки к кровоточащим ранам.

– Ты можешь бесславно погибнуть от когтей мертвецов, а можешь стать былинным героем всего Света. – Кощей не спешил отдавать Абдая на растерзание навьям.

– Возвращайся туда, откуда пришёл, порождение Тьмы, – зло прохрипел великий хан, испепеляя Драгослава взглядом. Абдай думал только о том, чтобы Тевур успел увести колосаев как можно дальше – в том, что брат остался жив, хан не сомневался.

– Твоё право, – пожал плечами Кощей и, кивнув умертвиям, пошёл дальше. Бессмертный не обернулся на крик терзаемого мертвецами правителя колосаев – Драгослав, закрыв глаза, обратился к навьям – он велел основным силам мёртвого войска гнать колосаев как можно дальше, убивать – как можно больше.

И внимая его словам, полчища мёртвых устремились за живыми, что едва успели уйти из Мореграда.

* * *

Огнедар, поминая всех Богов, покинул балкон терема – в княжеском дворе не осталось ни умертвий, ни колосаев – только убитые: и южане, и северяне навеки застыли в корчах на земле. Князь, стараясь не смотреть на убиенных, что лежали и в теремных палатах, силясь унять дрожь и заставить перестать стучать зубы, брёл по терему. Огнедар не знал, куда идёт и что теперь делать, – Явь поменялась с Неявью местами. Князь спустился в нижние хоромы и замер: странные, леденящие душу звуки наполняли сени вместе с лютым холодом. Молясь отцу Сварогу, Огнедар заглянул в горницу, да так и замер: мертвец, почти разложившийся, с чёрной, покрытой струпьями кожей, склонился над трупом витязя. Умертвие будто принюхивалось к павшему сварогину, изучало его. Наконец навь положила когтистую руку на грудь усопшего и зашептала – заупокойный голос, более похожий на хрип, холодом разливался по терему, застывая в воздухе серым кружевом, что затем опускалось на витязя. Кружево уплотнялось, узор смыкался, скрывая лежащего воина от глаз, и, наконец, затвердело, превратившись в скорлупу. Тварь перестала шептать и ударила когтем твёрдую ворожбу – та с треском распалась на осколки, открыв взору живого мертвеца.

– Вот так обретают бессмертие, – тихий голос раздался позади, и Огнедар едва не отдал душу Птицам. Оба умертвия повернулись к князю, но вместо того, чтобы напасть, почтительно склонили головы. Огнедар разумел, что кланялись не ему, а тому, кто стоял позади. Князь, холодея, медленно обернулся, страшась увидеть нечто ещё более ужасное, да так и замер: в тереме стоял высокий статный молодой мужчина в чёрном платье и чёрном, вышитым серебром плаще. Чёрные волосы гордого красавца были уложены на пробор, а горящие тьмой глаза смотрели в самую душу. Рядом со сварогином находился белый старец-волхв да витязи из плоти и крови, одетые, как и подобает дружинникам, – в доспехи и алые плащи.

– Вижу, что сбил тебя с толку, княже, – положил руку на сердце чёрный сварогин. – Не признал меня – своего спасителя и истинного царя Сваргореи.

– Не признал, – только и смог произнести князь.

– Конечно, столько лет прошло. – Драгослав оглядел палаты, будто вспоминал их. Хотя в княжеском тереме Мореграда Кощей не был. – Люди быстро всё забывают, да? – Драгослав вновь посмотрел на замершего Огнедара.

– Да, – кивнул князь. Странный сварогин внушал страх не меньший, чем наводнившие Мореград мертвецы. Огнедар даже подумал, не он ли призвал силы Неяви?

Драгослав усмехнулся.

– Правильно, что соглашаешься со мной, княже, – мягко сказал он. – Ведь я – твой истинный царь, Драгослав Бессмертный. Я освободил город от колосаев, освобожу и всю землю северную от гнёта орды.

Огнедар смотрел на Драгослава, запамятовав все слова.

– Не страшись меня, славный сварогин! – Кощей положил на сердце руку и легонько поклонился Огнедару. – Тому, кто верен истинному царю, – бояться нечего.

Князь вновь кивнул.

– Хорошо, – снисходительно улыбнулся Драгослав. – Пора делами заняться – армию созывать, Мореград укреплять да Приморское княжество освобождать. – Кощей прошептал Огнедару Слово, и страхи покинули князя – теперь Огнедар с открытым сердцем внимал Драгославу. Если бы сие Слово услышал хороксай Чакре, он бы сказал, что Бессмертный пленил Птицу Духа Огнедара.

– Великий царь! – будто проснувшись, спохватился Огнедар и поклонился Драгославу в ноги. Теперь князь чувствовал явно – перед ним тот самый Драгослав Великий, царь, при котором Сваргорея процветала и которого так несправедливо осудили Боги…

* * *

Когда мёртвые отстали, хороксай Чакре смог обратиться Птицей Духа и воззвать ко всей орде – каждому велел отступать, и, когда беглое войско под предводительством Тевура достигло за городом своего стана, окружённого огнём Хорохая, люди уже покидали шатры, седлали лошадей, устремляясь прочь от захваченного Тьмой места.

Воины сажали к себе на лошадей стариков, женщин и детей, быстро запрягали повозки, молясь Тенгри. Но владыка небес не явил помощи – умертвия настигли не успевшую сойти с места орду.

Небо наливалось тьмой, огонь ревел, когда живые мертвецы ворвались в стан смертельным вихрем, что не мог остановить даже огонь Хорохая. Несмотря на то что умертвия по-прежнему не трогали сварогинов, некоторые северяне, чьи Птицы Духа были свободны, предпочли спасаться бегством вместе с ордой – слишком уж страшными были твари Мора.

Тевур бился рядом с Мулаком, Вороном и Адаром – мужи во главе отряда, собранного из самых крепких колосаев и сварогинов, обороняли тыл убегающих людей. Хороксай Чакре, Станислав, ловчий ксай Тохагу и другие ксаи хранили отступающих силой своих Слов – в чёрном небе парили серебряные птицы и светилось едва видимое кружево ворожбы.

Но мёртвому воинству, казалось, не будет конца.

– Мы так долго не продержимся, – прохрипел тщедушный Мулак, обращаясь не то к бившемуся рядом Тевуру, не то к умертвию, которого рубил. Умирать от рук мёртвого было особенно страшно, лучше уж бесславно погибнуть от ханских плетей. – Тьма уничтожит весь свет.

Но ему никто не ответил: мертвецы, окружая, теснили людей к лесу.

Ворон едва держался в седле, как и Адар. Что колосай, что сварогин – оба – были готовы пасть от усталости. Казалось, ещё один выпад мечом – и всё, сил не останется.

У Тевура плыли перед глазами круги, к горлу подкатила тошнота, когда пропитанный гарью и смогом воздух вдруг озарился белым светом. Слишком ярким и неестественным – холодным, как смерть. Свет затмил бытие, и мертвецы замерли на месте.

Тевур жмурился от ослепительного света – ему казалось, что сияние собралось в старца – сухого, как мёртвое древо, ветхого, как время, но с яркими глазами, светящимися жизнью.

– Веди людей как можно дальше, – велел старец, смотря молодому хану в глаза. – Я не смогу удерживать Тьму долго – нет у меня столько сил. На тебя вся надежда, воин Солнца.

Тевур не стал размышлять о том, кого он увидел, – хан кивнул и, протрубив в рог, призвал замешкавшихся людей следовать за ним.

Глава 20. Царство Медное

Крик ворона затих, и деревья обратились в неподвижный лес.

Светозар возжёг тояг, осветив мглу: теперь чёрный бор далеко обступал Белую Дорогу. Вель медленно поднялся с земли; Любомир, озираясь, держал наготове меч, как и Веслав свой ставший белым клинок.

– Кажется, нечто спугнуло стражей Гадры, – озираясь, прошептал Вель.

– Не думаю, что ради нашего спасения, – ответил Веслав.

Светозар кивнул, и Серебряный Дрозд опустился на навершие тояга; сварогины посмотрели на белую ленту пути, пересекающего мглу до горизонта: чёрный дым клубился на дороге.

– Это ещё что такое… – нахмурился Любомир, но ему никто не ответил: дым, обратившись гигантской птицей, расправил крылья размахом до самого леса.

Огромная птица, больше похожая на тень, метнулась к сварогинам, но Дрозд оказался проворней – взлетев с тояга Светозара, устремился ей навстречу. Не успел Дрозд окружить навь серебряной Песнью, как та вновь пронзительно каркнула, отчего налетел ураган и повалил детей Сварога на землю.

Мир накрыла беспросветная тьма.

Во тьме не было ничего, даже времени. Конечно, на Той Стороне его быть не может – Царствие Мора вечно. Но во Тьме рождается Свет…

Веслав открыл глаза: сквозь мрак виделась земля каменной пещеры – тусклый серый свет лился из расселины в стене, цепляясь за острые грани валунов, свод же терялся в тумане.

Князь медленно сел и огляделся: рядом лежали Вель, Любомир и Светозар с Дроздом, который распластал крылья на спине сына Леса. Будто почувствовав взгляд Веслава, Светозар зашевелился: разбуженный Дрозд перепорхнул на пол, и сварогин сел. В сумраке Веслав не мог разглядеть лица молодого волхва.

– Нас сбили с пути, – прошептал Светозар, словно боялся потревожить покой странного места, окутанного тьмой.

– Птица, – так же тихо ответил Веслав.

– Да, – согласился Светозар. – Одна из Стражниц Неяви учуяла нас.

– Это совсем худо? – подал голос, приподнявшись, Любомир.

Вель тоже пришёл в себя – витязь, не вставая, обернулся на говоривших, потёр раненую щёку и с облегчением вздохнул: в который раз он прощался с жизнью, и в который раз Боги связывали его порвавшуюся было нить.

– Худо будет, если Страж поведает о нас Мору, – ответил Светозар. – Тогда мы ничего не сможем сделать.

– Нужно убить Стража до того, как он доберётся до Чернобога, – предложил Веслав, и Светозар усмехнулся.

– Убить навь нельзя, – покачал головой сын Леса. – Мы можем только быстрее вернуться на свой путь.

– А вдруг птица уже донесла весть Мору? – спросил Вель и сел.

– Если бы Мор ведал о нас, нас бы уже не было, – сказал Светозар и, опираясь на тояг, бубенцы которого мягко качнулись, поднялся. Дрозд, вспорхнув с земли, опустился на навершие посоха сына Леса. – Нужно идти дальше.

Веслав встал следом, поднялись и витязи.

– Если Чернобог узнает о нас, я почувствую сие, – прощебетал Дрозд. – И не надо так удивляться. – Птица, наклонив голову набок, посмотрела на Веслава, Веля и Любомира. – Я – Проводник между мирами, многое ведаю.

Дрозд взлетел с тояга Светозара, и сын Леса, прошептав, возжёг его украшенное бубенцами навершие – пещеру озарил золотой свет, драгоценным сиянием растёкшись по каменному своду.

– Не боишься, что все навьи соберутся по наши души? – спросил Веслав, хмуро глядя на тояг сварогина.

– Навьям не нужен свет, дабы нас учуять, – ответил Светозар и, оглядев пещеру, двинулся по направлению к расщелине, из которой струился бледный свет. – Если бы они желали нас умертвить – давно бы сделали это. Но они же только сбили с пути, – размышлял Светозар, озираясь. – Думаю, даже Мору не ведомо зачем.

– Воодушевляюще, – заметил Любомир, последовав за Светозаром.

Золотой свет бежал по острым камням, оставляя за собой чёрные глубокие тени. Расщелина располагалась за уступом, к которому полого поднимались отколовшиеся валуны.

– Кому-то и на тёмной стороне может понадобиться тот, кто властен над мечом Перуна. – Светозар обернулся на идущего следом Веслава.

– Кто-то из моровых слуг ищет Иглу? – нахмурился князь.

– Возможно. Или же не хочет, чтобы ты нашёл меч. – Светозар стал взбираться по камням к расщелине. – Ведь повелевать Иглой может только тот, кому она принадлежит, – сын Леса подтянулся, залез на уступ. – А возможно, кому-то здесь просто нужны живые. И неизвестно, что хуже. – Светозар подошёл к трещине в скале: за нею раскинулось каменное море – пики гор простирались до самого горизонта, будто застывшие волны. Низкие чёрные тучи походили на отражение каменных вершин – небо Нижнего Мира давило своей мощью, и только Мору было ведомо, что рождало едва различимый серебряный свет, делавший видимым бытие.

– Кажется, наше положение равносильно смерти. – Веслав встал рядом со Светозаром. – Затеряться в горах Неяви…

– Не думаю, что тот, кто отправил за нами крылатого Стража, жаждал того, чтобы мы просто умерли. – Светозар обернулся на подошедших Любомира и Веля, которые во все глаза смотрели на открывшийся взору мир. – Скорее нас прислали сюда для того, чтобы мы сошли с Белой Дороги и остались здесь навсегда.

Веслав ничего не ответил Светозару – князь двинулся вперёд, прошёл сквозь расщелину и остановился на плато: дул лёгкий сухой ветер, и внизу шумел тёмный бор, что покрывал склоны гор, отступая от стальных вершин, упиравшихся в небеса.

Светозар, Вель и Любомир встали рядом с князем; Серебряный Дрозд кружил над сварогинами. Вель достал бурдюк с водой и промыл на щеке рану.

– Ничего страшного, заживёт, – сказал ему Светозар, внимательно осмотрев щёку. – Лёгкая царапина.

Вель кивнул: щёку саднило, но он и сам чувствовал, что рана нестрашная. Хуже было то, что после битвы с деревьями всё ещё болело тело.

– Знаешь, куда идти? – Веслав посмотрел на Светозара.

– Нет, – ответил сын Леса. – Наш путь куда известнее тебе.

– Мне? – удивлённо переспросил князь.

– Да, – кивнул Светозар. – Ты ведь идёшь за той, кого любишь, – сказал сын Леса, и Веслав нахмурился. – Следуй за своим сердцем, и тебе отроется путь.

Князь не ответил – Веслав, отвернувшись от Светозара, пошёл к пологому краю плато; Любомир и Вель, переглянувшись, двинулись следом, Светозар, подмигнув Дрозду, – за ними.

– Ну всё – поумнел так поумнел, – тихо пропел на ухо сыну Леса Дрозд. – Порой мне кажется, даже слишком.

– То есть неразумным отроком, коим я явился в Царствие Индрика, я тебе нравился больше? – усмехнувшись, поинтересовался Светозар.

– Агнешка был забавным, – прочирикал Дрозд. – А сейчас даже в думах у тебя – кромешная тишина.

– Если тебе так скучно, здесь есть не только я, – шепнул сварогин, и Дрозд, смешливо чирикнув, полетел впереди.

Плато с одной стороны имело покатый склон, по которому бежала будто рукотворная каменная тропинка, упиравшаяся в далёкий лес, покрывающий горы. Спускались молча – не чирикал и Дрозд, что серебряным огоньком летел впереди.

Лес встретил путников холодом и сыростью – несмотря на то что находился бор в Неяви, он был живым. Светозар зажёг Словом тояг: тёплый свет озарил крючковатые беспородные деревья – тёмные, почти чёрные ветви с тонкими и редкими листьями, больше похожими на иглы, покрывал вязкий мох. Коряжистые корни цеплялись за каменистую землю; тропинка сбилась, растаяла среди покрытых чёрным мхом валунов и опавших листьев – теперь приходилось идти по каменистой ухабистой земле, обходя кочки и колючие кустарники.

В лесу тьма сгустилась больше, идти стало труднее – в горном бору встречались расщелины, из которых веяло ледяным мраком, скалистые откосы, что приходилось обходить, и огромные деревья, преграждающие путь грозными ветвями.

Через некоторое время остановились на привал – обогревшись у разведённого костра, путники поделили скудный обед из припасов, собранных Нием.

– Дичи нет, – заметил Любомир, принимая бурдюк с водой у Веслава. – И воды.

– Да, лес пуст, – кивнул Светозар, медленно жуя вяленую рыбу. – Но деревья живы. Думаю, мох, который тут повсюду, не даст нам погибнуть с голоду, а сок деревьев напоит нас.

– Только если эти деревья не ядовиты, – заметил Веслав.

– Может, мы ещё найдём дичь, – нахмурился Вель.

– В Неяви? – удивился князь.

– Нижний Мир – тоже Мир, – ответил Светозар и, поднявшись, стал обходить место стоянки, чертя тоягом на земле круг. Дрозд летел следом – над чертой появлялось едва видимое золотое кружево Слов.

– Думаю, стоит отдохнуть, – пояснил сын Леса, сев обратно. Светозар положил тояг на колени, отчего бубенцы на его навершии качнулись беззвучно. Дрозд опустился на плечо сварогина. – Теперь навьи нам не помешают.

Веслав хотел было сказать сыну Леса о его самовольности, но заметив, что Любомир и Вель, измотанные и совсем уставшие, согласны со Светозаром, промолчал. Светозар, видел князь, не стремился к главенству, да и сам он невольно прислушивался к сыну Леса – юноше, почти вдвое младше его, и первенство сына Леса невольно задевало Веслава.

Веслав, сняв плащ и устроив его на камнях вместо подушки, лёг на землю – усталость одолевала и князя. Неужели он никогда не станет настоящим царём? Неужели никогда не постигнет тайну Силы Звёзд, коей он обладает, но не может подчинить?

Веслав смотрел на золотое пламя костра, горевшего благодаря Светозарову Слову. Витязи – Любомир и Вель – о чём-то говорили, сын Леса застыл в странной позе со скрещёнными ногами и прямой спиной, серебряный Дрозд закрыл глаза на его плече.

Веслав отвернулся и устремил взор в тёмный лес, и беспокойный сон тут же сморил его.

* * *

Утро в Нижнем Мире было блёклое и серое – Хорс хоть и опускался на ночь в Неявь, но днём светил холодно и будто с неохотой. Промозглый туман окутал полутёмный лес – чёрные перекрученные деревья сплетали ветви плотным узором, сквозь который едва проглядывало сизое небо.

После скудного завтрака дети Сварога продолжили путь. Веслав шёл впереди, хотя не представлял, как отыскать Белую Дорогу, ведущую к Древу Мора. Светозар ещё вчера сказал, что он не знает тоже, и Веслав больше не стал говорить об этом. Юные витязи, замечал Веслав, всё ещё сторонились и его, и Светозара – держались обособленно, хотя и друг с другом говорили редко, – каждый из них шёл сам по себе, не понимая, зачем Боги привели его в такое место – в Нижний Мир, в Неявь. Если в силе Светозара Веслав не сомневался, то для чего Боги отправили с ним этих двоих – не ведал.

Иногда лес редел, да и земля становилась не такой ухабистой, но порой приходилось и карабкаться на скалы. Хмурые дни сменялись тёмными ночами, и Светозар разводил огонь да зачаровывал крýгом стоянку. Наутро странствие продолжалось: бор по-прежнему был безжизненным, только сухой ветер качал коряжистые ветви и под ногами хрустела мёртвая земля.

Припасы еды подходили к концу, царапина Веля почти зажила, да и синяки и ушибы после битвы с деревьями Гадры уже не болели, когда лес расступился, приведя в глубокое ущелье, что прорубало отвесные скалы, будто устье давно пересохшей великой реки. Над чёрной землёй висел густой туман, в котором терялись вздымавшиеся по обеим сторонам каменные стены.

– Что-то здесь мне совсем не нравится, – остановился Вель.

– Да, в Нижнем Мире везде мрак, но здесь – особенно, – согласился Любомир.

– Нечисто тут, – нахмурился Светозар: бубенцы на его тояге перестукивали сухо. Дрозд кружил над путниками.

– Можно вернуться и попробовать обойти это место, – предложил Веслав и остановился тоже.

Сварогины оглядели теснившие их крутые горы, что превращались в неприступные скалы, скрытые туманом.

– Тогда надо вернуться и подняться по тому склону, по которому спустились, чтобы затем одолеть вершины, – говорил Любомир, показывая рукой на предполагаемый путь.

– Думаю, путь по вершинам не менее опасен, чем путь по ущелью, – сказал Веслав, поправив изорванный плащ. – Дичь и воду мы ни там, ни там не найдём, но здесь хотя бы ноги убережём, – князь махнул на тёмную землю ущелья.

– Ты нас ведёшь, тебе и выбирать путь, – заметил Светозар.

Веслав хотел сказать, что решать надо сообща, но передумал: царю положено принимать решения не только за себя. Довольно быть «молодцем в короне», как справедливо называл его Ний. Хотя он уже и короны лишился.

– Идём ущельем, – решил Веслав и, не дожидаясь ответа, двинулся вперёд. Светозар, Вель и Любомир последовали за ним.

Чёрная земля была на удивление ровной, и после покрытых лесом скал идти стало куда легче. Горы по обеим сторонам сделались отвесными и угнетали своей мощью – серый с белыми разводами камень терялся в сизом тумане, клубившемся над головой. Воздух застыл – не было даже сухого безжизненного ветра. Шаги раздавались гулким эхом.

Серебряный Дрозд летел чуть впереди – пятнышко света во мгле.

Светозар хмурился, сын Леса чувствовал неведомую силу, что наблюдала за ними – не враждебную, но и не дружественную, – иную. Иную не только для Яви, но и для Неяви.

Ущелье делалось ýже, воздух – холоднее, туман – плотнее. Любомир и Вель с опаской озирались; Веслав же слишком уверенно шёл впереди, старательно отгоняя мысли о тупике и ловушке.

Вдруг нечто чёрное метнулось впереди и скрылось в тумане. Дрозд подлетел к Светозару и сел на тояг. Путники остановились. Веслав, положив руку на меч, хмуро оглянулся. Светозар напряжённо вглядывался в туман; Вель и Любомир, как и Веслав, приготовились драться.

Мир застыл, серые скалы давили безмолвием.

Только Веслав сделал шаг, как нечто чёрное, шелестя, вновь прорезало белые клубы тумана и растаяло. Князь остановился.

– Отец Сварог, – прошептал позади Вель.

Довольно, думал Веслав, смотря в белую пелену. Он идёт за Василисой. Он спасёт её, чего бы это ни стоило.

Решившись, князь пошёл вперёд – тень вновь метнулась, но Веслав продолжал идти. Тень, шелестя, пролетела ещё и ещё, но князь не останавливался. Тени окружили его, туман сгущался, и Веславу показалось, будто где-то далеко крикнул ему вслед Светозар, прося остановиться. Но князь не послушал – он шёл дальше, невзирая на окружившую его Тьму, что пыталась испугать холодом и заупокойным визгом. Тени метались вокруг, но князь ничего не чувствовал – в душе воцарилась пустота, в которой не было даже страха.

И тогда Тьма поглотила его.

Веслав видел только мрак, но продолжал идти.

– Настырный молодец, – просипела Тьма, но Веслав не ответил. – Молчишь. Думаешь, я пущу тебя в своё царство, только потому, что в тебе нет страха?

– Ты меня пустишь только потому, что я войду сам, – ответил Веслав, и Тьма, сипло захохотав, расступалась, открывая взору каменное ущелье.

Впереди среди клубов тумана стоял высокий не то человек, не то птица – с крыльями, будто из дыма, как у Стражниц Неяви, с оперением, но телом человеческим. Веслав невольно вспомнил Гагану, белую птицу – хранительницу Алатыря, хоть её сила и была светом, но леденила. Представшее нынче существо казалось вместилищем самой Тьмы и всепоглощающей тоски – от взгляда чёрных глянцевых очей на чёрном лице замирала душа.

– Не много ли ты о себе думаешь, сын Сварога? – сипло спросила навь.

– Если бы я ошибался, ты бы мне не явился, – ответил князь.

– Полно, Привратник, – тихо проговорили рядом, и из тумана вышел старец – бледный, в сером одеянии – будто ожила скала. – Мы не враждебны гостям, – сизый старик положил на сердце руку.

– Кто вы? – нахмурился Веслав.

– Жители Царства Медного, – мягко ответил старец, и Веслав увидел, как из тумана выпорхнул Серебряный Дрозд.

– Неупокоенная душа! – пропела птица, облетев старца по кругу.

– Не у всех хватает смелости следовать дальше, – вздохнул старик, и к Веславу подошли Светозар и витязи. Сын Леса пристально смотрел на старца и стоявшего рядом с ним чёрного человека-птицу.

– И вы предпочли сойти с Белой Дороги и спрятаться от слуг Мора среди скал? – догадался сын Леса, и старик кивнул.

– Не всем Макошь посылает смерть в старости, – ответил он, наклонив голову.

– Но зачем вы сбили нас с пути? – спросил Светозар.

– Чтобы вас спасти, – просипел старик и, посмотрев на Привратника, повелел: – Открывай врата.

Человек-птица взмахнул крыльями и, обратившись в могучего ворона, сотканного из тьмы, поднялся в воздух. Туман кучерявился от взмахов крыльев Стража Неяви и наливался тьмой. Тьма густела, скрывая мир от глаз, пока не поглотила бытие.

Когда же мрак растаял, взору предстала тёмная сонная лощина, окружённая неприступными скалами. На чёрной земле вдалеки высился город из светящегося медью дерева, что тускло золотило далёкое солнце – не жаловал Хорс владения Мора. На мрачном небе клубились низкие облака, больше похожие на дым. Сухой ветер не приносил запахов, а в вышине не кружили птицы.

– Царство Медное, – махнул рукой сизый старик, показывая на далёкий город, купавшийся в тёмном тумане. – Будьте нашими гостями, – старец стал медленно спускаться в безжизненную долину.

Веслав оглянулся: ворона-Привратника нигде не было.

– Я думаю, те, кто прячутся от Белой Дороги и даже пленили Стража, знают, где эта Дорога находится. – Светозар тихо обратился к Веславу, и князь кивнул. – Да и враждебности я не чую.

Сын Леса последовал за стариком, и Серебряный Дрозд, чирикнув, полетел впереди. Веслав и витязи пошли за ними.

Идущий впереди старец напомнил Велю духа – юному витязю казалось, будто серый старик не ступает по чёрной земле, а парит над нею. И медный город, раскинувшийся на мертвой равнине, окружённой острыми скалами, навевал тревогу.

– Тебе тоже неспокойно? – тихо спросил Любомир, когда они отстали от Веслава и Светозара.

Вель кивнул.

– Зачем только Боги отправили нас сюда, – прошептал сварогин так, чтобы его слышал только Любомир. – Светозара одного вполне хватило бы.

Богатырь невольно усмехнулся: сын Леса и ему внушал опасения не меньшие, чем обитатели Нижнего Мира.

– Может, мы и вправду должны стать великими богатырями, – пожал плечами Любомир. – Мы только в начале пути, и кто знает, куда приведёт нас дорога.

– Лучше бы оно было известно, – поморщился Вель.

– Вновь вспомнил себя прежнего? – удивился богатырь. – Такие странствия, что развивают силу духа, Боги даруют не каждому. И за них надо быть благодарными.

– Кажется, тебе об этом следует потолковать со Светозаром, – заметил Вель.

Веслав шёл рядом со Светозаром, смотря то на духа-старца, то на медный город впереди. Дома и терема будто светились на фоне тёмной земли: строения делались выше к сердцу города, где можно было разглядеть гордый терем. Медный город напомнил Веславу Блажен с его прекрасным градом пращуров, растаявшим вместе с ворожбой предков. Какой же морок возвели неупокоенные души в Нижнем Мире, дабы продолжить своё неведомое существование? Веслав подумал о Василисе, и сердце сжалось. Что с ней сталось? Князь снова перевёл взгляд на старца – он должен узнать, где находится Белая Дорога и продолжить странствие. Веслав хотел было догнать старика, но Светозар остановил его, коснувшись рукой.

– Ещё не время, – прошептал сын Леса, и Дрозд, кружащий рядом, согласно чирикнул. Веслав хмуро посмотрел на Светозара: его умение читать думы злило. – Они сбили нас с пути не просто так. Не жди, что жители Медного Царства откроют свои тайны, – их надо будет узнавать самим.

– Ты всегда вторгаешься в мысли других? – спросил Веслав.

– Ты же слышишь, о чём толкуют наши витязи, – сын Леса кивнул в сторону Светозара и Веля, которые тихо рассуждали об уготованном им испытании. – Так же и думы – они слышны, подобно речам.

– Можно не прислушиваться, – заметил князь.

– Попробуй не услышать крик, – пожал плечами Светозар. – Люди, порой, думают очень громко.

– Даже я глохну, – подтвердил Дрозд.

– И как не думать? – через некоторое время поинтересовался Веслав, и Светозар улыбнулся: когда-то эта загадка мучила и его.

– Не думать – так же просто, как и молчать, – ответил юноша: теперь сын Леса понимал леших, которые не знали, как объяснить ему эту науку. – Не всегда же слова молвишь.

Веслав не ответил Светозару – коли не хочет сын Леса открывать свои знания, так и не надобно.

Старец довёл путников до города: дома, аккуратно сложенные из медного дерева, будто светились, рассеивая мглистый туман. Навстречу прибывшим выходили люди – такие же, как и старец, бледнокожие, в простых одеяниях, со странными, будто застывшими, глазами – они казались неживыми, но и назвать их мёртвыми было нельзя. Жители Медного Града, перешёптываясь, смотрели на своих гостей, что шли за стариком вверх по улице. Веславу казалось, люди чем-то похожи на птиц, но чем именно, князь понять не мог.

Вель поёжился: слова Дрозда о неупокоенных душах вспомнились некстати – от взглядов народа Нижнего Мира стыла кровь, а медный свет деревянных домов овевал холодом и невольным страхом.

Любомир, нахмурившись, озирался тоже: богатырь про себя обращался к покойному брату, прося Радислава помочь ему укрепить дух на таком нелёгком пути, обещая за это самые великие подвиги на свете.

Светозар спокойно следовал за старцем, и Дрозд летел рядом.

Веслав же думал о Василисе – ему казалось, что Боги насмехаются над ним: то даруют надежду на спасение жены, то отбирают её, смотря на то, как выдержит испытание князь. Но как бы Они ни старались, Веслав найдёт Василису. Ему не нужен трон, он даже готов не уничтожать Иглу, если то потребует спасение любимой. Веслав готов умереть, лишь бы Василиса вернулась в Явь и обрела счастье. Хоть со Светозаром, который куда мудрее его самого.

– Вот мы и пришли, – просипел старик, указывая на обнесённый оградой княжеский терем: высокий, резной, с петушками и искусными ставнями. Налитое медным светом дерево переливалось будто драгоценность на фоне тёмного низкого неба.

Врата отворились сами, пропуская путников в теремной двор: в тёмной земле темнели украшенные каменными цветами озерца, где вместо воды клубился сизый туман; подле дорожек росли низкие чёрные деревца, похожие на те, что покрывали окружающие город горы – такие же перекрученные, коряжистые, с тонкими листьями и покрытые мхом.

Старец подвёл сварогинов к вратам терема, по обеим сторонам которых стояли гордые, вытесанные из дерева витязи. Глаза обоих были закрыты, в руках – копья и щиты.

Врата отворились, и старик кивком пригласил следовать за ним.

Медный свет, исходивший от стен, резной мебели и утвари рассеивал тяжёлую тьму, что пряталась от него, ютясь клубами по углам; убранство давило искусной вычурностью; в казавшемся осязаемом воздухе витал грузный запах ладана и застыла немая тревожность.

Веслав шёл за стариком, который вёл по расписным палатам; Светозар следовал за князем – Дрозд опустился на плечо сына Леса, бубенцы тояга качались безмолвно; позади озирались Вель и Любомир.

Наконец старец остановился перед высокими двустворчатыми дверьми, на которых красовались две райские птицы.

Старец поклонился дверям, птицы раскрыли крылья, и деревянные створы медленно отворились. Сварогины проследовали за стариком в резные деревянные чертоги: стены и колонны, подле которых плыли огнивицы с медным огнём, украшала искусная резьба, под сводом клубился тёмный туман. У дальней стены на медном троне сидела удивительная дева: её платье покрывало медное оперение, да и сама она казалась больше птицей, нежели человеком. Голову венчала корона, медные волосы были убраны в мощную косу, что покоилась на плече; в медных очах плескалась глубокая печаль.

Старец поклонился деве, следом за ним почтили правительницу Медного Царства сварогины. Медная царевна, наклонив голову набок, внимательно посмотрела на гостей, задержавшись взором на Светозаре.

– Живые души в Царстве Мёртвых, – задумчиво проговорила. – Прежде такого не случалось.

– Как и не было прежде мертвецов в Царстве Живых, – ответил Веслав, и дева перевела взгляд на него.

– Верно, – согласилась.

– Зачем вы сбили нас с пути? – спросил Веслав, и Светозар хмуро посмотрел на него. Но князь не обратил внимания на сына Леса.

Взгляд царевны налился тьмой.

– Потому что то, что вы желаете сделать, закроет врата в Явь, и все три Царства – Медное, Золотое и Серебряное – падут, – хмурилась дева-птица.

– И как же Смерть Кощея закроет врата, что были возведены ещё до Ледяного Века? – стоял на своём Веслав.

– Врата закроет не Кощеева Смерть, а то, что вы – живые – через них вернётесь в Явь, – ответила царевна. – Поэтому я не могу позволить вам следовать дальше.

Не успели сварогины моргнуть, как медная царевна взмахнула оперённой рукой, и из её широкого рукава заструилась ажурная ворожба, укрывшая мир тьмой.

Глава 21. Возвращение в Солнцеград

Драгослав с носа «Благосвета» смотрел на свою бессмертную армию, явившуюся по его зову: умертвия ждали его Слова на выжженной земле порта; Мореград догорал, и за спинами мертвецов поднимался чёрный дым, сливаясь с чёрным небом. Внук Стрибога разносил горький запах гари и минувшего сражения.

Кощей ведал, что нечто позволило основным силам орды скрыться в лесу, обступившем Белую реку. Но Бессмертный ведал и то, что его мёртвые воины, отправленные следом, не позволят людям остановиться – Сваргорея будет освобождена. Он духом удостоверился в том, быть рядом для сего не надобно.

Пришло время занять законный престол.

Огнедар оставался Наместником Драгослава на Большой Земле. Приморское княжество уже славило нового царя: навьи помогут живым отстроить город вновь. По велению Драгослава Огнедар отправил птицу в Солнцеград – если Кудеяр добровольно сложит корону, то Драгослав Великий вновь сделает его Наместником за верную службу. Если же Кудеяр окажет сопротивление, он обречёт на гибель не только себя, но всех тех, кто последует за ним.

Рядом с Драгославом находились Злата, Бронимир и оживший Инагост, которого Драгослав выделил из остальных восставших мертвецов, – Кощей знал, как погиб главнокомандующий, и слуги Бессмертного уже держали путь в Изумрудоград – если Морской Князь дарует Драгославу Веслава, он наградит его так, как тот и не думал.

– Отплываем, – велел Драгослав Инагосту, и главнокомандующий поклонился Кощею.

Драгослав отошёл от борта, оставив Злату и князя. Но Злата не пожелала оставаться с Бронимиром – царевна покинула нос корабля вслед за отцом.

Князь Власо-Змая уходить не спешил – Бронимир смотрел на то, как снимаются корабли, и тёмное чувство, ставшее его верным спутником, тяготило всё больше. Не так страшили князя ожившие мертвецы, как то, что происходящее он считал своих рук делом. Если бы он не пожелал трона Сваргореи, если бы не внял письмам Миодрага и не принял тайно Злату, ничего этого не было бы… И если в мире наступит Моров Век, то в том будет виноват только он.

И царевна.

Бронимир не заметил, как Злата стала занимать его думы куда больше, чем раньше. Смелая, сильная царевна прятала душу за высокомерием и строптивостью. Князь чувствовал: Злата, как и он, страшится содеянного, только ей куда тяжелее – ведь она спасала отца, а вызволила неведомую навь. Драгослав… Бронимир сильно сомневался, что Бессмертным движет любовь к дочери. Как может любить тот, у кого нет души?

Князь смотрел на клубящийся у берега туман – навьи, обращаясь во тьму, следовали за кораблями бестелесными духами. Туман обволакивал суда, холодом спускался на них…

– Не забывай о клятве, княже, – просипело рядом, и Бронимир невольно вздрогнул. Князь обернулся: палубу застил плотный серый туман, сквозь который едва проступали очертания корабля и работающих поморов. И в этом тумане князю привиделась мощная фигура, сотканная из тьмы.

– Не забывай о клятве… – повторил Полоз, и видение померкло.

* * *

Когда Кудеяр получил послание от Огнедара, Солнцеград накрыла холодная тьма. Небо налилось чёрными тучами, что ложились на замерший в предчувствии беды город.

Первое послание – от стражи Солнцеграда о странных кораблях, проплывших мимо столицы – встревожило царя, и он велел закрыть врата и всем дружинам приготовиться к битве.

Но сие…

Кудеяр полагал, что Веслав лишился разума от тягот правления и войны… но царь, которого он сверг, убедив волхвов короновать его раньше срока, оказался прав. И что бы было, если бы Веслав всё ещё оставался на троне?

Драгослав жив.

Хотя то, о чём поведал в бересте Огнедар, говорило, что в Явь пришёл мертвец. И пришёл не один. Несметное полчище мёртвых – коих Огнедар называл освободителями – слушалось Бессмертного и изгнало орду. Случившееся было до боли знакомым… Неужели всё повторялось, только куда страшнее?

Кудеяр посмотрел на ждавших его слова: по его указу в малом тронном зале собрались веденеи, волхвы и военачальники. Никто, кроме Великого Волхва Далемира, не знал причины созванного собора, – старец сидел на лавке, устремив взор в Неявь.

– Огнедар прислал из Мореграда весть – три корабля, что вчерашним днём прошли мимо Солнцеграда, достигли Мореграда и освободили Приморское княжество от колосаев, – начал Кудеяр, и по залу пронёсся поражённый шёпот. Яромир внимательно смотрел на царя, что никак не решался сказать некую весть, и гнетущее предчувствие всё больше овладевало веденеем. – На этих кораблях вернулся Драгослав Великий и привёл из Неяви армию мертвецов, изгнавших людей Солнца.

В престольной воцарилась гнетущая тишина – сказанное Кудеяром страшило куда больше колосаев. Станимир смотрел то на Кудеяра, то на Великого Волхва Далемира, то на Яромира и не мог произнести и слова. Военный советник Здебор замер, поглаживая светлую бороду.

– К сожалению, это – правда, – тихо сказал Великий Волхв, продолжая смотреть в никуда. Далемир даже не встал со скамьи и не произнёс положенных речей. – И мы должны принять Бессмертного, если хотим выжить, – волхв поднял взор на Кудеяра, который сидел на троне, обхватив голову руками.

В светлой престольной горели свечи, за мозаичными окнами утро наливалось тьмой.

– Как я понимаю, речи о битве мы не ведём? – пробасил Мормагон.

– Ты думаешь, что сможешь одолеть мёртвых? – через силу усмехнулся Кудеяр и опустил от головы руки. – Никакие силы не устоят перед теми, кого нельзя убить, – произнёс царь чётко. – Они изгнали орду за день! – добавил Кудеяр после недолгого молчания. – Нам не победить.

Яромир хмуро смотрел на царя. Разумом он был согласен с Кудеяром, но духом… Такая покорность нового царя ему претила.

– У Веслава получилось победить Драгослава на Блажене, – наконец сказал он.

– И что ты предлагаешь? – вскричал, не выдержав, Кудеяр, и присутствующие невольно вздрогнули. – Где мне добыть меч Перуна? Где найти чудесного помощника или пятиглавого дракона? – Кудеяр, тяжело дыша, гневно взирал на Яромира. – Если бы не Боги, Веслав бы погиб на Блажене, – добавил царь тихо. – И нам не одолеть той силы, что грядёт.

* * *

Утро разбудило Мирославу криком ворона: за маленьким окном клети, что располагалась почти в подвале одного из теремов царского двора, прислужница увидела чёрную птицу. Ворон взмахнул крыльями, и тьма застила мир, разлившись по небу и воздуху.

«Время пришло», – каркнул Ворон и растаял во тьме.

Когда Мирослава, облачившись в платье прислужницы, покинула свою комнатку, в нижних этажах терема уже кипела жизнь, но на волхву, как обычно, не обращали внимания. Мирославе никто и никогда не давал работ, кроме царицы Любавы, которая редко обременяла волхву велениями принести травяного отвара или сладостей: чаще царица просто говорила с Мирославой. Для остальных, даже для царя Кудеяра, юной прислужницы будто и не было – волхвовская сила Мирославы крепла с каждым днём, и нынче ворожба уже не отбирала сил. Страшила же Мирославу только Топь – волхва боялась того, что однажды в кадке для умывания или в черпаке с водой она увидит безобразный лик, который потребует с неё плату.

Отогнав печальные думы и обойдя колодец во дворе царского терема как можно дальше, Мирослава отправилась на женскую половину теремного дворца, в покои царицы.

Несмотря на то что стояло летнее утро, небо затянули чёрные тучи, и очертания теремов и деревьев царского двора таяли в густых сумерках; теремные палаты освещали свечи, и чернильные тени, будто нави, дрожали по углам.

– Я как раз хотела послать за тобой, – улыбнулась Любава, когда прислужница затворила за Мирославой двери хором. – Проходи, посиди со мной. – Любава махнула рукой на кресло, что стояло напротив неё, и Мирослава, согласно кивнув, опустилась напротив царицы.

Любава была печальна и испугана: на немного опухшем, но по-прежнему красивом лице будущей матери застыло беспокойство.

– Кудеяр не говорит мне, что случилось, но я чувствую – произошло нечто страшное, – сказала Любава то, что томило её всё утро с тех пор, как царь получил послание. – Кудеяр боится меня пугать, он не понимает, что неведение куда страшнее.

– Может, царь-батюшка прав, – мягко ответила Мирослава. – Порой правда оказывается ужасной.

– Но ведь правда всё равно станет известной! – возмутилась царица. – А страшная правда – тем более. – Любава немного помолчала, глядя на волхву, и тихо спросила: – Тебе не ведомо, что произошло?

– Мне не ведомо, – призналась Мирослава. Ворон не открыл ей случившегося, однако волхва чувствовала – неспроста Страж Неяви явился с утра, да и чёрные, не грозовые, тучи будто ночь наслали. – Коли бы знала, вам бы рассказала. – Мирослава положила на сердце руку.

– А ты можешь… – царица запнулась, внимательно смотря на Мирославу, и тихо договорила: – Узнать?

– Могу, – кротко кивнула волхва. Мирослава чувствовала – если она обратится к Ворону, он ей ответит – время пришло.

– Тогда нашепчи слова да узнай, что за беда явилась к нам. – Любава умоляюще смотрела на Мирославу.

Волхва кивнула царице, закрыла глаза и зашептала: Любава видела, как едва заметный узор мерцанием окружил Мирославу, тихая и мелодичная Песнь которой холодом лилась по покоям. Любава обхватила себя руками – волхвование Мирославы внушало невольную тревогу и леденило душу.

За закрытыми веками Мирослава видела кружево серебряной Песни, лившейся во тьме; волхва подхватила Песнь и устремилась за ней. Серебряный узор вспыхнул ярче и, обратившись Вороном, полетел впереди. Взмахи крыльев могучей птицы открывали взору море – три корабля плыли к Солнцеграду, ведя за собой несметное воинство, скрытое в тумане.

Ворон подлетел к кораблю ближе, и Мирослава увидела того, кто повелевал навьями, – высокого сварогина без смерти. Его очами смотрела тьма, а вместо души зияла первозданная пустота. Волхва невольно вздрогнула от исходившего от Бессмертного холода, когда на неё, невидимую, он обратил взор чёрных очей. «Время пришло», – сказал он тихо, и Мирослава открыла глаза.

Напротив сидела Любава и обеспокоенно смотрела на неё.

– Что? Что тебе открылось? – нетерпеливо спросила царица, когда прислужница перестала ворожить.

– Бессмертный – истинный царь Сваргореи – вернулся в Явь, – прямо ответила Мирослава, и Любава схватилась за сердце. – Он повелевает мёртвой армией, которая изгнала колосаев. И его корабли плывут сюда, дабы царь занял трон, что принадлежит ему по праву.

От слов Мирославы Любава побелела, но юная волхва царицу не жалела – время её служения царской чете подошло к концу.

Мирослава встала и хмуро посмотрела на Любаву, что всё ещё испуганно взирала на неё.

– Ваше величество, вам придётся покориться Драгославу Великому, – тихо говорила Мирослава, но так, что Любаве показалось, будто её голос заполнил собой всю светлицу – царица не могла противиться велению. – Если не хотите отправиться в Неявь, – закончила Мирослава, и Любава обмерла.

– Да как ты смеешь, чернавка! – раздался позади возмущённый голос, и Мирослава обернулась: волхвуя, она не заметила, как в покои царицы вошёл царь. – Не сносить тебе головы, бесстыжая! – воскликнул Кудеяр и подбежал к жене, которая всё ещё смотрела на Мирославу стеклянным взором.

Но юная волхва угроз царя не страшилась: утопить её в Таёжной речке грозились ещё в детстве, когда сверстники потешались над ней. Прошло время, и она теперь сильная волхва – может переворожить и царя.

– И вам, царь-батюшка, придётся покориться истинному царю всего Света, – спокойно сказала Мирослава, смотря на то, как Кудеяр пытается привести в чувство жену.

– Что ты с ней сделала? – гневно закричал на Мирославу царь, которому Любава так и не ответила.

– Сказала правду, – пожала плечами Мирослава.

– Мор бы тебя побрал! – прорычал сквозь зубы Кудеяр, исподлобья глядя на Мирославу. Кудеяр опустился на колени перед почти бесчувственной Любавой. – Стража! – прокричал царь, и в покои тут же вбежали витязи. – Взять её! – указал рукой на Мирославу.

Но воины не успели сделать и шага: ледяная Песнь, сорвавшаяся с уст Мирославы, обратилась вороном и окружила людей тьмой.

– Взять её! – кричал Кудеяр, тщетно пытаясь отогнать мрак, но ворожба только больше застилала глаза.

Когда тьма рассеялась, Мирославы в покоях не было.

– Догнать её! – приказал Кудеяр растерянным витязям, и мужи, поклонившись, покинули хоромы.

Любава, будто очнувшись ото сна, посмотрела во взволнованные глаза мужа, что продолжал обнимать её.

– Нам надобно покориться Бессмертному, – тихо прошептала царица, испуганно глядя на Кудеяра. – Иначе мы все умрём.

– Это тебе Мирослава сказала? – Кудеяр накрыл ладонью холодную руку Любавы, и царица кивнула. – Не слушай глупую чернавку! – Кудеяр обхватил руками лицо Любавы. – Мы не умрём! У нас будет сын или дочь, и жить будем долго, родная!

– Только если покоримся Бессмертному, – прошептала Любава, и Кудеяр опустил руки.

* * *

Мирослава знала, что Кудеяр велел отыскать её – витязи пробежали мимо, отдавая слугам и стражам приказы поймать чёрную волхву, что до полусмерти напугала царицу.

Мирослава, тихо шепча сизые Слова, спокойно последовала за стражниками. Волхву никто не видел – Песнь скрывала её от чужого взора. Мирослава прошла в одну из комнат покоев царицы, надела царское платье и убрала волосы. Осмотрев себя в зеркало, волхва улыбнулась – теперь она была готова к встрече с тем, к кому вела её Макошь.

* * *

Драгослав поднялся на палубу и смотрел на то, как приближается Солнцеград: белокаменный город-остров ступенями уходил в небеса, затянутые мглой. Гордую статую Перуна скрывали низкие облака, а внизу, подле монументальных стен, клубился тёмный туман – мёртвое войско ждало его Слова.

Врата были открыты, и соколы-Рароги взирали на белокаменную пристань, где выстроились дружины во главе с царём. Драгослав невольно улыбнулся представшему зрелищу: он знал, что у Кудеяра хватит ума передать ему трон добровольно. И теперь, спустя столько лет, он наконец обретёт то, что принадлежит ему по праву. Обретёт, будучи бессмертным, обретёт раз и навсегда. И однажды ему, Драгославу Бессмертному, покорится весь Свет. И даже Боги.

* * *

Ратибор, Борислав и Иван вместе с другими воинами своего отряда находились на стене, где приветствовали прибывших младшие витязи Почётной Стражи; старшие же встречали окружённые мглой суда внизу на главной пристани вместе с царём Кудеяром и его свитой.

– Мормагон сказал, что вернулся Драгослав Великий, – тихо шептал Борис, не отрывая взора от того, как швартуются корабли. – И привёл с собой армию Мора, что изгнала колосаев. – Борислав помолчал и тихо спросил: – Что же теперь с нами будет?

– Одним Богам ведомо, – нахмурился Иван.

– Ну, может, раз они прогнали из Мореграда колосаев, то всё будет хорошо? – наивно спросил Борис и поправил шлем.

– Ещё неизвестно, кого они там прогнали. – Ратибор косо глянул на взволнованного Борислава. – И прогнали ли…

– Не говори так! – Борис испуганно посмотрел на Ратибора. – Не дай Сварог, Бессмертный услышит…

* * *

Кудеяр смотрел на то, как причаливают корабли – тёмная мгла, следующая за судами, волнами накатывалась на белокаменную пристань и проплывала в Солнцеград, зависая на улицах плотным маревом.

Корабли пристали, и Драгослав вместе со Златой, Миодрагом, Бронимиром и навью-Инагостом в окружении свиты сошёл на берег. Ступив на землю, Кощей прошептал Слово, и мгла, окутавшая Солнцеград, заклубилась. Клубы уплотнялись, наливались тьмой, пугая людей, что прятались, молясь Сварогу, в домах, закрывали двери и ставни, но скрыться от навий не могли: из чёрных клубов тумана являлись умертвия – коряжистые и страшные, неся с собой ужас, холод и замогильный дух гниения.

Когда из чёрного тумана рядом с Бориславом вышел мертвец, витязь, вскрикнув от ужаса, повалился. У Ратибора и Ивана, подхвативших Борислава, перехватило дыхание, как и у многих, столкнувшихся с навьями.

Кудеяр, совладав с собой, смотрел на то, как по белокаменному причалу идут Драгослав, живая Злата, мёртвый Инагост, Миодраг и Бронимир в окружении свиты, и ожившие мертвецы следуют за ними. Мысли, одна ужаснее другой, одолевали царя. Если Инагост теперь навь, то, выходит, «Ледогор» затонул… Что же с Веславом? Мирославу так и не нашли. Откуда эта служанка-волхва? И что будет с его Любавой, которую пришлось оставить одну, как когда-то Веслав оставил Василису… Только бы не отправилась она, родная, к озеру Великобожия… Веслав… Веслав был прав, но его никто не слушал, даже он, Кудеяр. Но что бы было, если бы царю внимали? Удалось бы не позволить Кощею вернуться в Явь и привести с собой полчище Мора? И Злата оказалась жива – не зря он сразу не поверил в её гибель. Или царевна – тоже навь?

Витязь помог Кудеяру спешиться с лошади, дабы приветствовать Драгослава. В том, что это был именно он, Кудеяр не сомневался, – царь хорошо помнил Бессмертного. Как и его жену – красавицу Агнию.

– Драгослав? – положив на сердце руку, всё ещё не веря, проговорил Кудеяр.

Кощей, улыбнувшись, кивнул, и вся его свита остановилась. Злата хмуро смотрела на Кудеяра. Если бы царь обратил на неё внимание, он бы увидел, насколько изменилась царевна – повзрослела, но притом не похорошела, а похудела и осунулась, под глазами пролегли тёмные круги, и былая красота будто бы померкла. Но всё внимание Кудеяра было обращено на Драгослава: молодой, в чёрном царском платье и плаще, Кощей излучал ледяную силу, от которой делалось дурно.

– Благодарю за службу, Наместник мой, – улыбнулся Бессмертный. – Ты всё сделал точно так, как я велел.

Кудеяр с ужасом смотрел на Кощея и не мог вымолвить и слова. Царь не понимал, о чём толкует Кощей – Кудеяр не помнил никакого веления. Происходящее походило на дурной сон, от которого никак не удавалось проснуться.

– Ты приберёг для меня трон, – пояснил Драгослав, читая думы испуганного человека. – А теперь скажи мне, где мой дорогой племянник? Неужели опять в тайгу удрал?

Кудеяр невольно вздрогнул – откуда Бессмертный знает, что Веслава нет в Солнцеграде? Хотя, если Драгославу теперь подвластно воинство Мора… Но если мёртвый Инагост служит Бессмертному, при том царь не знает, где Веслав, сие говорит о том, что тот чудом жив… или…

– Хм, – усмехнулся Драгослав, по-дружески положив на плечо Кудеяра руку, и царь едва не отпрянул от обжигающего холода. – Я вижу все твои думы, – бархатно сказал Бессмертный, и Кудеяру сделалось ещё хуже. – Можешь не отвечать мне – не предавать Веслава ещё раз, – я уже отправил своих слуг за Веславом. – Кощей улыбнулся и, убрав руку с плеча Кудеяра, перевёл взгляд на Великого Волхва Далемира: – Вы, старче, можете оставаться в Великом Свагоборе, но отныне Великим Волхвом вновь будет Миодраг. – Драгослав указал рукой на поклонившегося ему Миодрага. Великий Волхв, враждебно глядя на Бессмертного, положил на сердце руку, и Кощей улыбнулся. – Готовьтесь к коронации истинного царя, – громогласно проговорил он и вновь внимательно посмотрел на Кудеяра. – А теперь пора проследовать в теремной дворец.

Кудеяр кивнул своей свите, прибывшим подали коней, и процессия, сопровождаемая испуганными взглядами горожан, не побоявшихся остаться на улицах, двинулась по Царской Дороге, что вела от Врат к теремному дворцу – мёртвое воинство, устрашая живых, следовало за Бессмертным.

Злата, гордо вскинув подбородок, ехала на белой лошади за отцом, думая о том, что о происходящем ныне она мечтала всю жизнь: ещё в детских грёзах Полоз воскрешал родителей, и они вместе возвращались в Солнцеград под восторженные рукоплескания подданных, что радовались освобождению от морока Освободителей и возвращению настоящего царя. Однако сейчас царевна видела в глазах сварогинов лишь страх – будто по столице шествовал не их законный царь, а хан орды. И на неё саму смотрели с ужасом – для всех Злата умерла и виделась навью, вернувшейся из Царства Мора вместе с отцом. Хуже того, страх чувствовала и Злата, но царевна не могла растолковать себе это чувство. Или не хотела.

Глава 22. Ради войны

Во тьме мерцал медный узор: то вспыхивал ярче, то стихал, и едва слышимая Песнь разливалась спокойствием и умиротворением. Песнь овевала тишиной, забирала горести и печали, в ней таяли страхи, и душу наполняло великое безмолвие…

Кружево ворожбы меркло, тьма отступала, открывая взору чертоги из сияющего медью дерева: расписные стены, сводчатый потолок и закрытые резными ставнями окна.

Веслав медленно сел: голова кружилась, тело казалось неповоротливым и тяжёлым. Князь облокотился о стену и осмотрелся: рядом на деревянном полу лежали Светозар, Любомир и Вель, на лице которого не осталось и царапины. Подле Светозара находился тояг и спал маленький серебряный Дрозд.

Веслав нахмурился: он не мог вспомнить, как оказался здесь и где это самое здесь…

Князь встал, подошёл к окну, попробовал отворить ставни, но не вышло – дерево не поддавалось.

Шум привёл в чувство Веля: юноша сел и непонимающе огляделся.

– Вы знаете, где мы? – Вель остановил взгляд на Веславе.

Князь отрицательно покачал головой.

– Я даже не помню, как мы сюда попали, – признался Веслав.

– Я тоже, – растерянно пробормотал Вель и встал.

Разговор разбудил Любомира и Светозара: Любомир удивлённо озирался, Светозар хмурился. Дрозд, чирикнув, поднялся, облетел комнату и опустился на плечо сына Леса.

– Я чую древнюю ворожбу, – сказал Светозар, и Дрозд согласно чиркнул. – Она здесь всюду.

Сын Леса взял тояг и, опираясь на него, поднялся. Бубенцы неслышно качнулись.

– Я помню только Изумрудоград Ния, – задумался Любомир и тоже встал. Богатыря шатало от слабости. – А что было дальше…

Любомиру никто не успел ответить: распахнулись двери, и вошёл невысокий худой юноша в сером, будто оперённом, одеянии. Отрок поклонился и нараспев проговорил:

– Царевна зовёт вас на обед, – положил на сердце руку.

Сварогины переглянулись.

– Полагаю, отказаться мы не можем? – спросил Веслав.

– Нет, – покачал головой юноша. – Я вас отведу, – поклонился вновь.

Отрок повёл сварогинов по деревянным хоромам, которым, казалось, не будет конца: Веслав подумал, что сбежать из зачарованного терема будет сложно, хотя зачем нужно бежать, князь вспомнить не мог.

Наконец юноша остановился перед высокими двустворчатыми дверьми, которые стерегли двое витязей. Двери отворились сами, и сварогины прошли в трапезную – просторный зал с деревянными столами, уставленными яствами, – от представшего зрелища шла кругом голова, даже в теремном дворце не пировали так богато.

Царевна восседала во главе столов, за которыми собрались придворные – все в странных с перьями одеяниях, – будто трапезничающие вот-вот обратятся в птиц и улетят.

Юноша-служка поклонился царевне, почтили правительницу Медного Царства сварогины, и пирующие обратили взоры на вошедших.

– Проходите, гости славные, да садитесь за столы! – громко проговорила царевна, махнув рукой на свободные места рядом с собой. – Отведайте кушаний да наберитесь сил!

Веслав поблагодарил хозяйку за радушие и вместе со Светозаром, Велем и Любомиром проследовал за стол. Слуги тут же поднесли хмеля, утку с яблоками и соленья.

Светозар хмуро смотрел на яства – коли он отведает пищи, то станет причастен к миру иной стороны, в горах которого прячутся души, что не желают следовать дальше. Но стоило царевне обратить на сына Леса пронзительный взор медных очей, как странные думы покинули сварогина.

Дрозд, расположившийся на плече Светозара, тихо пропел, и сын Леса приступил к трапезе. Медная царевна, удостоверившись, что гости вкусили яств, перевела взгляд на золотого, будто сокол, воеводу в оперённом плаще, сидящего по её правую руку.

– Какие вести с поля боя? – мягко спросила.

Воевода, зорко сверкая птичьими глазами, глянул на гостей, потом посмотрел на царевну.

– Ваше величество, Меднослава, вы желаете говорить об этом? – многозначительно спросил он.

– Коли б не желала, не спрашивала, – по-прежнему мягко молвила царевна. – Но прежде чем вы, Златобор, ответите мне, я представлю своих новых подданных. – Царевна указала рукой в сторону сварогинов, и все пирующие обратили взоры на детей Сварога.

К удивлению Веслава, который не помнил, когда успел познакомиться с Меднославой, царевна представила и его, и Светозара, и Любомира с Велем. Когда Меднослава умолкла, над столами пролетел взволнованный шёпот: люди, переглядываясь, с опаской смотрели на гостей.

Меднослава вновь обратилась к Златобору:

– Славный воевода, какие вести с войны? – спросила.

– Войско Серебряного Царства разбито, – положив на сердце руку, ответил Златобор, и Меднослава кивнула. – Но война не окончена, – хмурился воин. – Ваша сестра не признала поражения.

– Вновь бересту отправила? – устало спросила Меднослава, и Златобор кивнул.

– Говорит, обратится к Золотому Царству, если вы, ваше величество, не свернёте Нить или не передадите ей Слово. Говорит, пришёл её черёд, – ответил Златобор, и за столом поднялся возмущённый ропот. Меднослава разочарованно фыркнула:

– Ещё чего, – нахмурилась царевна. – Кто владеет Нитью – владеет царствами! – вздёрнула подбородок. – Да пусть хоть к самому Мору обращается, Нить я не сверну и Слово ей не передам! – заявила громко, и пирующие закивали: по трапезной прокатилось единодушное согласие.

Веслав хмуро смотрел на царевну и её поданных, и гнетущие сомнения наполняли душу князя: странные люди, похожие на птиц, вели непонятные речи, вселяющие тревогу. Веслав никак не мог взять в толк, о чём они говорят и как он оказался среди них.

– Но в Серебряном Царстве не знают того, что отныне нам будут помогать живые! – Меднослава кивнула на сварогинов, и за столами притихли: все взоры вновь обратились на гостей, что удивлённо смотрели на царевну. – На нашей стороне двое сильнейших волхвов и двое сильнейших воинов! – гордо говорила Меднослава так, будто не сомневалась в победе. По залу прокатился одобрительный шёпот.

Светозар, как и Веслав, Вель и Любомир, не понимал, что происходит. Сын Леса чувствовал ворожбу, пропитавшую мир, но не ведал её истока. Даже Дрозд – его Проводник – не говорил о том. И тем мрачнее виделось Светозару бытие – ворожба, лишившая памяти, скрыла нечто очень важное.

– Как мы должны помочь? – спросил Меднославу Веслав, и Светозар посмотрел на князя.

– Воевать за нас в будущей битве, вы же для того ко мне пришли, – вкрадчиво ответила Меднослава, и Веслав подумал, что он и вправду шёл для этого – вот то, что они все забыли – Меднослава сама открыла им правду. – Без моего Слова даже старшая сестра не снимет Нить, но пришлёт много золотых воинов. Ибо кто владеет Нитью – владеет царствами. А Нитью сейчас владею я.

– И вы полагаете, будто мы четверо устоим против такой силы? – удивился Веслав, и Вель с Любомиром переглянулись: им тоже теперь думалось, что они оказались в Медном Царстве для того, чтобы принести Меднославе победу.

Златобор, сидевший напротив детей Сварога, взглядом хищной птицы смотрел на них – воевода, в отличие от царевны, не жаловал чужаков и не разделял царившего за столами воодушевления.

– Вы, живые, обладаете силой, неподвластной нам, – мягко говорила Меднослава. – Светозар, – царевна посмотрела на сына Леса, – отвори окно на поле прошедшей битвы.

Сварогин нахмурился: Светозар чувствовал силу Меднославы, и она превосходила его. Веслав, Вель и Любомир внимательно смотрели на сына Леса, что покорно закрыл глаза и зашептал.

Сам не ведая откуда, Светозар знал, что если в Яви Врата открываются только в местах переплетения Нитей Песни, коими в Лесу являются поляны, то в Неяви Врата можно открыть где угодно, была бы Сила Звёзд у волхвующего.

Следуя Словам Светозара, что окружили сварогина золотым кружевом, Серебряный Дрозд взлетел с его плеча и, закружив над столами, под поражённые возгласы присутствующих озарил трапезную светом… Когда свет померк, птица летала под потолком, и сияние её серебряных крыльев освещало развернувшуюся над обедающими безжизненную долину, простиравшуюся среди высоких серых гор под мрачным небом Неяви. Тёмную землю устилали медные и серебряные перья – то, что оставила после себя война.

Подданные Медного Царства поражённо смотрели на представшее: такой ворожбы они прежде не встречали.

– Мы можем ступить в эти Врата и оказаться на поле битвы? – спросил Златобор, хмуро глядя на Светозара.

– Да, – кивнул сын Леса.

– Армия Медного Царства может явиться внезапно и атаковать врага с тыла, – добавил Веслав неожиданно для себя самого. Князь был уверен в том, что в Серебряном Царстве сие точно не предугадают. А ещё в том, что он вспомнил, зачем отправился в иной мир – он пришёл сюда за победой.

Слова Веслава отозвались за столами восторгом; довольная же Меднослава, гордо вскинув голову и улыбаясь, смотрела на призрачное поле битвы, над которым кружил Дрозд.

* * *

Медное Царство стало готовиться к войне: Меднослава велела разослать бересты, в которых рассказывала о волхвах из Верхнего Мира, пришедших, дабы помочь Медному Царству одержать победу, и призывала всех, кто может держать оружие, явиться ко двору.

Веслава, Светозара и Любомира с Велем царевна поселила на мужской половине царского терема, главным в которой был Златобор – похожий на сокола воевода, несмотря на волю царевны и остального двора, с крайней неохотой принял чужаков.

На следующий день Меднослава повела детей Сварога в гридницы, дабы её витязи познакомились с теми, о ком толковал уже весь Медный Град.

Веслав вновь подумал о том, что все подданные Медного Царства похожи на птиц, но эта мысль покинула князя, как только Меднослава обратилась к нему и к Любомиру с Велем с просьбой преподать её воинам несколько уроков Правосилы.

Любомир откликнулся на эту просьбу с куда большей охотой, нежели Веслав и Вель – юный богатырь думал о том, что, коли сама царица обращается к нему как к настоящему воину, то, значит, он уже стал настоящим воином – каждого научит постоять за себя, и пусть Радислав увидит это.

Веслав, искоса посмотрев на Любомира и Веля, выбрал себе самого могучего противника, которого надеялся одолеть перед взором Меднославы.

Светозар же, оставшись рядом с царевной и хмурым Златобором, который всюду сопровождал Меднославу, смотрел на то, как танцуют с мечами витязи, и улыбался. Дрозд сидел на навершии тояга.

– Что тебя так радует, волхв? – спросила царевна, заметив улыбку сварогина.

– То, что наше странствие обрело смысл в Неяви, – ответил Светозар, и Меднослава немного нахмурилась. Златобор острым взглядом смотрел на сына Леса. – Для Медного Царства – Явь – это Неявь, как ваш мир – Неявь для нас.

– Верно, – кивнула Меднослава. – Но растолкуй свои речи.

– Он хотел сказать, что мы теперь вспомнили, зачем так долго шли, – пропел Дрозд, и Меднослава с Златобором удивлённо посмотрели на птицу. – И вы тоже! – расстроенно чирикнул Дрозд. – Умею я говорить, умею!

– Я не хотела тебя обидеть, – положила на сердце руку царевна. – И я очень рада, что вы обрели смысл пути. – Меднослава посмотрела на кивнувшего ей Светозара.

Веслав, не опуская меча, видел, как Светозар о чём-то говорит с Меднославой, и странное, будто вспыхнувшее пламя, чувство опалило его – царевна должна вести беседы с ним, а не с сыном Леса. Ведь Веслав князь, что прежде был царём. Хотя, о том, что он так постыдно лишился трона, правительнице Медного Царства знать не обязательно. Но царевна улыбалась лесному юноше, у которого и бороды-то ещё не было, и сие так раздосадовало Веслава, что князь пропустил удар своего могучего противника и едва устоял на ногах. Витязь, с которым он дрался, спохватился, принялся извиняться, но Веслав остановил его: негоже ещё больше позорить его перед очами Меднославы и хищным взором Златобора.

Князь, не слушая, что лепетал в своё оправдание воин, убрал в ножны меч и, подойдя к Меднославе, Светозару и Златобору, поклонился царевне.

– Ваши воины славно владеют Правосилой, – сказал он, внимательно глядя в бездонные медные глаза – красота Меднославы пленила. – И они куда искуснее нас.

Меднослава улыбнулась и шагнула ближе. Веслав с трудом поборол желание прилюдно взять царевну за руку, а взгляд Златобора налился тьмой.

– Мне отрадно слышать подобное от вас, – учтиво говорила Меднослава. – Но моим воинам надобно познакомиться и с вашим мастерством, дабы стать ещё искуснее.

– Медное Царство одержит победу. – Веслав положил на сердце руку.

– Ведь мы для этого проделали такой долгий путь, – согласился Светозар, не обращая внимания на хмурый взор Веслава, и Меднослава кивнула.

* * *

Дни шли – войско Медного Царства собиралось. Вель и Любомир тренировались вместе с витязями Меднославы – лучшей наградой была благосклонность царевны, которую каждый старался заслужить.

Веслав вместе со Светозаром, Златобором и другими опытными витязями правящей палаты продумывал грядущий бой, и Меднослава внимала их речам.

Веславу никак не удавалось поговорить с нею: после соборов Меднослава удалялась в свои покои, днём же, кроме Светозара, рядом всё время околачивались Любомир с Велем, что петухами ходили перед царевной, либо не отступал ни на шаг Златобор.

И только спустя пару седмиц Веславу удалось наконец провести с Меднославой вечер.

Князь покинул тронный зал, в котором проводился очередной собор, первым – хотел выйти на воздух, дабы вздохнуть полной грудью. Война близилась, он чуял это сердцем.

Веслав остановился во дворе терема: тёплый свет из мозаичных окон разливался по украшенным каменными цветами озерцам и мерцал в парящем тумане; беззвёздное небо давило тьмой. Деревянные витязи, хранящие врата терема, молчаливо стояли с закрытыми глазами. Порой князю казалось, будто он забыл нечто невыразимо важное… Нет. Это лишь страх – страх перед поражением.

Такой долгий и сложный путь должен вести только к победе, размышлял Веслав, глядя на то, как в озерцах подле терема клубится, переливаясь, туман. Князь медленно спустился по ступеням и побрёл по двору к саду, хмуро рассматривая каменные цветы.

– Я думала, сады не по нраву тебе, – тихо раздалось позади, и Веслав обернулся: Меднослава, улыбаясь, стояла между озерцами, и мерцающий туман окутывал её медное одеяние.

Как царевна оказалась здесь? Он даже не слышал её шагов.

– Не стоит так печалиться о битве, – мягко молвила Меднослава, и Веслав забыл о своих думах: князь не мог отвести взора от медных глаз на прекрасном лице. – Ты, великий князь, принесёшь Медному Царству победу.

– Твои слова отрадно слышать, – сказал Веслав, когда Меднослава подошла к нему и протянула свою тонкую ладонь. – Но я не так уверен в грядущем. – Веслав взял деву за руку, и они медленно пошли по каменной тропинке, уводящей от терема к царскому саду: среди коряжистых деревьев тихо плыли медные огни. Воздух застыл, и шаги глухо отзывались во тьме.

– Вель и Любомир – славные воины, они многому научили моих витязей! – улыбалась Меднослава, и Веслав нахмурился: эти юнцы и так слишком много проводили времени с царевной, а теперь она ещё ими и восхищается. За что? За то, что меч не умеют держать?

– Да, они славные воины, – через силу улыбнулся Веслав, и Меднослава кивнула.

– Не печалься, – наклонила набок голову Меднослава, и Веслав сильнее сжал девичью ладонь. – Хочешь отвлечься от дум и увидеть чудеса?

Князь улыбнулся: как бы он хотел хоть на мгновение отринуть всю ту невыносимую усталость, что легла на плечи вместе со странствием в Нижний Мир. Думы о предстоящей войне… ревность. И странную печаль по неведомому и забытому, что так томила сердце.

Меднослава мягко положила на плечо Веславу руку, и князь невольно обнял царевну. Медные огни, парящие между тёмными покрытыми мхом деревьями, окружили их тёплым светом, и князь чувствовал, как тонет в этом свете и медных глазах прекрасной девы.

– Смотри и слушай, князь, – шепнула Меднослава и, встав на цыпочки, поцеловала Веслава.

Сладостная нега разлилась по телу, свет застил мир, и когда Веслав открыл глаза, его взору предстал благоухающий сад подле резного терема, врата которого хранили живые витязи в алых плащах с руной Сварога.

– Идём со мной. – Меднослава взяла князя за руку и повела к терему.

Свежий ветер качал пушистые облака, что плыли по высокому синему небу, в котором парили птицы. Веслав вздохнул полной грудью: как же он тосковал по живому миру!

Мирослава, улыбаясь, остановилась подле озерец и, опустившись к кристальной воде, зачерпнула её и брызнула на не ожидавшего Веслава. Князь, не растерявшись, ответил тем же, и Меднослава звонко рассмеялась.

Птицы вторили царевне звонкими трелями, Меднослава вновь взяла Веслава за руку и повела дальше. В саду за деревьями располагался большой пруд, в котором обитали кьор. От вида благородных птиц у Веслава защемило сердце, но стоило Меднославе улыбнуться вновь, как тоска растаяла в медных, наполненных светом глазах.

В этих глазах растаяли все печали и страхи, а мягкий поцелуй забрал тяжёлые неясные думы, когда Меднослава, обняв князя, увлекла его на мягкую траву. Касания царевны были мягкими, как шёлк, поцелуи сладкими, как мёд, и хмельная нега затмила далёкие, похожие на сон, мысли о том, что отвечать на любовь Меднославы нельзя. Веслав обнимал царевну вместе с солнечным светом, и дыхание Меднославы перехватывало от счастья…

* * *

– Хочешь, я спою тебе песню? – прошептала Меднослава и села на траве. Веслав поднялся и, сев рядом, обнял Меднославу за плечи.

Князь улыбнулся, любуясь, как солнце играет в распущенных медных волосах царевны, в которых запутались травинки и цветы. Заправив один из цветков Меднославе за ухо, князь наконец ответил:

– Хочу.

Царевна, положив голову на плечо князю, тихо запела:

Среди зелёных лесов и гор высоких,

Среди звенящих ручьёв и степей широких

Медный Город стоит.

Медный Город…

Среди сизых ветров и облаков белобоких,

Среди ярких цветов и морей глубоких

Медный Город стоит.

Медный город…

О, скажи мне, земля родная!

Зачем погубила так рано меня?

О, ответь мне, тьма худая,

Зачем ясна солнышка лишила меня?

Почему живу я без неба?

Почему томлюсь я во мгле?

Почему моя смерть так свирепа,

Что порою юной забрала к себе?

Не пойду я Белой Дорогой –

Не желаю такого пути.

Я построю себе Медный Город,

И схороню его от беды.

И во сне я увижу…

Среди зелёных лесов и гор высоких,

Среди звенящих ручьёв и степей широких

Медный Город стоит.

Медный Город…

Среди сизых ветров и облаков белобоких,

Среди ярких цветов и морей глубоких

Медный Город стоит.

Медный город…

Меднослава умолкла, смотря на кьор, что ловили рыбу у берега озера. Молчаливые, они грациозно расправляли свои огромные, подбитые чёрным кантом, крылья и гордо вышагивали. Тихо шумел лес. Звонко пели птицы, радуясь теплу.

Неясная тоска сковала сердце Веслава – ему казалось, что это озеро он уже видел, и не раз. Что так же сидел на берегу, только не с Меднославой… И что забыл он нечто невыразимо важное… Какие странные врываются в голову думы – конечно же, он уже видел это озеро! Озеро в саду подле его с Меднославой терема… Озеро, которое их обвенчало.

Веслав хмуро смотрел на икрящуюся в солнечных лучах воду, тихо гладя царевну по волосам. Солнце разгоралось ярче, его золотой свет разливался по озеру, играя ослепительными бликами. Блики танцевали и кружили, собирались вместе, пока не превратились в медного сокола, что, опустившись на берег перед Веславом и Меднославой, хмуро посмотрел на обоих.

– Негоже так ворожить, – наклонила голову набок птица, пристально взирая на Меднославу.

Царевна не успела ответить: сокол, обернувшись Златобором, взмахнул оперённой рукой, и мир ослепил пронзительный свет…

Свет растаял во тьме, и Веслав открыл глаза: хмурое утро струилось сквозь мозаичные окна его опочивальни, забирая с собой хрупкие воспоминания былого сна. Князь нахмурился и потёр глаза – ему казалось, будто вместе со сном покидает его и то, что по своей природе сном не было.

Веслав покачал головой, отгоняя морок, и, сев на постели, удивился: он спал в парадном кафтане и в расстёгнутой рубахе… Как так? Неужели вчера он настолько устал… И почему в его одежде столько травы?

Так и не найдя ответов, Веслав сменил платье, умылся и покинул свои покои.

* * *

Князь с сожалением отметил, что нынешним днём Меднослава на него почти не смотрела, в то время как Златобор хищно следил за каждым его шагом. Любомир и Вель не отправились в гридницы, а околачивались рядом, занимая внимание Меднославы, как и Светозар.

Днём из Серебряного Царства прилетела птица с берестой, в которой говорилось, что, коли Меднослава не свернёт Нить или не сложит своего Слова, грянет битва.

Царевна велела выступать малому войску – основные силы, как говорили (гневно глядя друг на друга) на соборе Веслав со Светозаром, пройдут через врата, открытые сыном Леса. Меднослава отправила Златобора вместе с малым войском – чтобы у сестры не было сомнений в том, что она сражается со всем войском Медного Царства. Воеводе это не понравилось, но перечить Меднославе Златобор не смел, и Веслав с облегчением вздохнул.

До поля будущего боя войско Златобора шло день. Благодаря волхвованию Светозара, который открыл врата в долину грядущей битвы, Меднослава и веденеи Медного Царства могли видеть, как собираются витязи на чёрной, окружённой острыми скалами земле, что ещё хранила серебряные и золотые перья прошлого сражения.

Царевна велела оставшимся воинам построиться подле Меднограда, где Светозар и Веслав откроют врата. Мирные жители Медного Царства собрались тоже – каждому хотелось увидеть чудо.

* * *

Впереди раскинулась чёрная долина, обрамлённая острыми вершинами серых гор; дул сухой безжизненный ветер.

Веслав восседал на лошади впереди войска рядом со Светозаром и одетой в медную броню Меднославой – царевна, будучи уверенной в том, что ворожба людей Верхнего Мира её защитит, сама отправилась в бой. Позади Меднославы – два преданных всадника – Вель и Любомир – витязи, как Веслав, Светозар и воины Медного Царства, были облачены в медные, из похожих на перья пластин, доспехи и оперённые плащи.

Когда войско было готово, Светозар закрыл глаза и зашептал, и золотое кружево ворожбы окружило его. Серебряный Дрозд, следуя велению Слова сына Леса вспорхнул с его плеча. Пролетев над чёрной землёй огромной дугой будущих врат, птица озарила мир ослепительным светом. Когда свет померк, взору предстало дивное зрелище: долину пересекала серебряная черта, за которой начиналось поле брани, где оперённые воины, в медной и золотой броне, схлестнулись в яростной схватке.

* * *

Ний восседал на троне Изумрудограда – облачённый в зелёный с каменьями плащ и короне, в окружении вооружённых воинов – дабы казаться грознее прибывшим ко двору посланникам Бессмертного.

Навьи стояли подле ступеней кораллового престола – серые умертвия со сгнившей кожей, источающие смрад гниения, – в них с трудом можно было узнать славных детей Сварога. Свита Ния смотрела на прибывших с нескрываемым отвращением – безвольные создания с прозрачным пустым взглядом и хриплым голосом не вселяли даже страха в детей Моря.

– Наш Повелитель благодарит тебя за преданную службу, – сипело умертвие. – Он рад был встретить Инагоста, своего давнего слугу, в новом бессмертном обличье. Да и армию ты славную собрал.

– Наш Благодетель освободил меня и мой народ от Слова, что мы дали Полозу. – Ний положил на сердце свою мощную руку. – Мне отрадно слышать, что Повелитель доволен моей службой – для меня это высшая награда.

– Твоя награда, княже, будет утроена, – с поклоном продолжал мертвец, – когда ты предоставишь нам Веслава. Ведь ты его в плену держишь? – шелестела навь.

Ний помрачнел.

– Держал, – пробасил Морской Князь. – Я не устоял перед искушением и велел Веславу играть на гуслях на пиру. – Ний перевёл дух, сдерживая злость. – Веслав же игрой морок наслал, призвал волхвов и сбежал! Меня и весь двор обдурил. – Ний сжал кулаки и зарычал: – Стража! – Обратился к витязям, что тут же вытянулись перед ним. – Приведите бояр!

Витязи поклонились Нию и привели бояр, которые слушали игру Веслава на княжеском пиру. Поклявшись в преданности Бессмертному, подданные Ния поведали мертвецам всё, что помнили о том празднестве: о музыке гусляра, от которой ноги сами пускались в пляс, о дурманящей радости, застлавшей мир, и о странном свете, вспыхнувшем после того, как гусляр перестал играть. О том, как из того света явились сварогины, и Ний велел подданным покинуть трапезную, дабы они не мешали ему и воинам пленить чужаков… И о том, как Морской Князь в гневе искал сбежавших из дворца Изумрудограда.

Ний, слушая своих бояр, хмуро смотрел на то, как мертвецы внимают говорившим. Морской Князь не сомневался в том, что умертвия являются глазами и ушами Бессмертного. Бояре говорили правду, и Повелитель сие чуял – Ний видел, как мертвецы кивают. Наконец, один из них провернулся к Нию и прошелестел:

– Куда они направились?

– Веслав говорил, что ищет Василису, – пророкотал Морской Князь, и мёртвый кивнул.

Умертвие шагнуло ближе к трону, резко выпрямилось, расправило плечи, и его пустой взгляд наполнился осмысленной тьмой.

– Ты поддался искушению и заставил царя тебе прислуживать! – усмехнулся труп голосом Кощея, и в престольной воцарилась тишина – подданные Ния замерли, глядя на говорившего.

– Да, не удержался я, – пробасил князь Изумрудограда, положив на сердце руку.

– Твоя слабость опечалила меня, – продолжал мертвец. – Проси Мора, чтобы он обратил взор на чужаков в своём царстве, иначе… – умертвие осеклось и упало. Следом пали остальные нави – останки на зелёном ковре рассыпались в прах, что, обратившись чёрным дымом, исчез под удивлённые взгляды бояр.

Ний хмуро взирал на то место, где недавно стояли слуги Бессмертного – Морской Князь уже не был уверен в том, что Повелитель ему поверил. Вся надежда теперь на Веслава – на то, что у него получится уничтожить Иглу.

Глава 23. Свобода и корона

Драгослав, стоя у окна, хмуро смотрел на город: день наливался мрачным вечером – тёмные тучи клубились над столицей, серый туман окутывал улицы. Поведанное Нием тревожило. Кощей не смог почувствовать явно, ведь он пришёл к своему слуге через умертвие, но Морской Князь утаивал нечто… И если окажется, что Веславу помогли сбежать…

Драгослав покачал головой и, отвернувшись от окна, хмуро оглядел пышные царские хоромы, где он когда-то беседовал с Агнией. Золотая роспись тёмно-багряных стен всё так же отражала свет свечей; на резном деревянном столе стояла пустая ваза, в которой некогда лежали яства, и пустой хрустальный графин.

Если что и умел его племянник, так это убегать. Но на этот раз Боги не на его стороне – если Веславу и правда хватило ума отправиться за Василисой в Неявь, Мор быстро найдёт его, ибо от очей Чернобога ничего не утаится.

Вдруг в дверь постучали, Драгослав не успел спросить, кто посмел нарушить его покой без дозволения, как двери распахнулись, и в горницу вошла юная красавица, облачённая в царское платье. Стройная, как тростинка, с золотыми волосами и голубыми глазами. Кощей даже опешил: что-то в облике юной гостьи отозвалось в его пленённой душе. Девушка положила руку на сердце и поклонилась, а Драгослав не мог отвести от неё глаз: она походила на Агнию… то ли своей юностью, то ли пронзительным взором голубых очей, то ли золотыми локонами, то ли мягким голосом, которым она попросила прощения за то, что посмела войти без дозволения. Но странное наваждение прошло – перед Драгославом была не Агния. Агния, как и Горица, умерла. И он знает, кто в том виноват. Холод и тьма вновь сковали дух Бессмертного, оставив лишь пустоту.

– Кто ты? – ледяным тоном спросил Кощей.

– Мирослава, – вновь поклонилась девушка.

– Как посмела войти в мои покои? Как тебя пустили витязи?

– Витязи не видели меня. – Мирослава смело шагнула ближе. – Меня никто не видел, – осторожно подняла глаза.

– Да, я чую ворожбу, – нахмурился Драгослав. – Что тебе надо, волхва? Своровала у жены Кудеяра платье, чтобы явиться ко мне? – усмехнулся. – Так моего благоволения не сыскать.

– Я знаю, – кивнула Мирослава. – Я просто сочла невежливым являться вам в одеянии служанки. И я пришла не благоволения вашего искать – меня послала Макошь, а привёл Чёрный Ворон.

Драгослав нахмурился – Мирослава говорила правду.

– И зачем тебя прислали Боги? – спросил.

– Вас скоро коронуют, – с поклоном ответила Мирослава. – И прежде чем вы предстанете перед людьми, примите дар мой. – Мирослава достала из-за пазухи два маленьких пузырька. – Это мёртвая и живая вода, – проговорила, протягивая Бессмертному скляночки. – Богиня мне сказала, что вода поможет мёртвому, а кроме вас я мертвецов не знаю, – сказав это, волхва посмотрела в чёрные очи Кощея и не отвернулась от ледяной тьмы.

Драгослав принял дар.

– Ты хочешь служить мне? – спросил, внимательно глядя в голубые очи – впервые смертный не страшился его взора, даже дочь порой отводила взгляд.

– Я хочу стать Великой Волхвой, – улыбнулась Мирослава, продолжая смотреть Бессмертному в глаза – она чувствовала, что может попросить у него за своё служение плату, но лишь одну. Стать свободной от Слова Топи или… самой стать великой и затем освободить себя. – Если вы поможете мне овладеть невиданным для смертных Словом, клянусь, – Мирослава положила на сердце руку, – я буду самой преданной вашей слугой!

Драгослав улыбнулся и покачал головой: тщеславие. Обида, ставшая силой, была ему так знакома… Только порой эта сила ослепляет и становится самой большой слабостью.

– Желаешь стать великой? – прищурился Кощей.

– Всем сердцем. – Мирослава положила на грудь обе руки.

Волхва была честна, Кощей чуял это. А ещё он ведал то, что преданная служба Мирославы будет ему на руку, пусть и придётся рассказать ей за это пару небылиц.

– Я смогу научить тебя Слову, но не Силе, – ответил наконец Драгослав, и Мирослава не могла сдержать улыбки. – Сила – вот, что наделяет Слова мощью. Без неё шепчи – не шепчи, пой – не пой – проку не будет.

– Моя Сила крепнет с каждым днём, – слишком уверенно сказала Мирослава и, прошептав, обратилась старицей.

Драгослав хмуро смотрел на согбенную старуху в царском платье: седая, морщинистая, глаза с поволокой. Заворожить того, у кого нет души, – мастерство редкое.

– Я буду наставлять тебя, – через некоторое время ответил Кощей. – А ты поклянись мне в преданности.

– Клянусь своим золотым духом человека, – хрипела Мирослава старческим голосом, не опуская дрожащих рук от груди, – что буду служить вам до самой смерти.

* * *

Злата едва дыша отворила дверь в свои покои и замерла, не решаясь переступить порог: будто целый век прошёл с тех пор, как она покинула теремной дворец. Веслав и Василиса держали комнаты для неё, и даже после её смерти их никто не занял. Царевна глубоко вздохнула и осторожно ступила в горницу: убранство осталось прежним, а слуги соблюдали порядок и чистоту.

Злата медленно пошла по алому ковру, рукой скользя по высоким резным скрыням и сундукам, дошла до столика, погладила обитые бархатом кресла и подошла к окну, за которым раскинулся Солнцеград. Вечер полнился гнетущей тьмой, что ложилась на крыши теремов и большой купол Великого Свагобора; тяжёлые тучи скрывали последние лучи Даждьбога-Хорса. Царевна нахмурилась: терем и город казались ей чужими. Словно не было тех счастливых лет, что она провела здесь. Порой Злате думалось, будто она и правда умерла, а с Севера вернулась не она.

Скоро коронация отца – Драгослав не желал долго ждать. Царевну же провозгласят Наместницей, а Кудеяра – великим князем – ведающим князем Палаты Князей. Бронимир станет великим веденеем, и его будет слушаться весь Собор, а Великого Волхва Миодрага – все волхвы. Отец отыщет сбежавшего Веслава и казнит его.

Злата грезила о происходящем всю жизнь, однако… душу одолевала тягучая печаль – будто случилось нечто непоправимое. Царевна страшилась своих чувств, они казались ей слабостью – ведь в Яви всё оказалось не так, как в мечтах, – и даже подданные, увидев её живой, смотрели на неё с ужасом – Злата читала их думы. Люди были не рады ни её возвращению, ни отца.

И сколько бы царевна ни пыталась отогнать тревогу, печаль и разочарование, чувства только сильнее мучили её.

* * *

Бронимира и его свиту разместили в одном из гостевых теремов, и князь первым делом отправил бересту на Власов остров – рассказывал о своём возвращении и справлялся у Окамира о делах княжества, узнавал, не дошла ли до острова орда.

Когда служка забрал письмо, Бронимир отправился в спальные покои и устало опустился на кровать. За долгое плавание князь отвык от того, что земля под ногами не движется – да и от земли отвык…

Несмотря на то что ему предстояло стать правой рукой Бессмертного и одним из самых властных людей Сваргореи, Бронимир видел будущее неясным и тёмным. И клятва, которую он под страхом смерти дал Полозу, всё больше тяготила душу.

– Хочешь стать свободным? – сиплый голос испугал князя Власова острова, погрузившегося в безрадостные думы. Бронимир обернулся: в сердце опочивальни клубилась тьма, смотря на него белёсыми глазами. Полоз. Князь тут же встал и, поклонившись, положил на сердце руку – если Змий пожаловал своим Духом, ничего хорошего сие не предвещает.

– Всё страшишься меня, – басила тьма. – Тому, кто преданно служит, надобно не бояться, а ждать награды. – Дух Полоза становился всё более осязаемым.

– Не смею просить вас, – вновь поклонился Бронимир и посмотрел на Полоза: Бог стоял в его горнице во плоти, и у его массивных ног, обвитых морскими змеями, сгустилась тьма. Владыка Вод криво улыбался.

– Слаб ты духом, – проговорил так, что задрожали стены. – Вот Злата куда сильнее тебя – говорит мне, что думает, будто я ей ровня, – усмехнулся Полоз, но в том смехе слышался ледяной гнев, и Бронимир невольно насторожился: с чего бы Змий решил говорить с ним о своей Наместнице? – Почему бы нам и не потолковать, – пожал массивными плечами Полоз и шагнул к Бронимиру ближе, отчего князь невольно отпрянул: Змий читал его думы. – О твоей свободе, – помолчав, закончил Бог и наклонил голову набок.

Князь хмуро смотрел на Полоза, возвышающегося грозной тенью. Вечер за окном полнился мглой, и тёплый свет свечей дрожал на мощной фигуре Владыки Вод, стекая чёрными глубокими тенями. Белые с поволокой глаза светились ледяным огнём, и в хоромах сгущался холод.

– О моей свободе? – не поверив, переспросил Бронимир, так и не дождавшись продолжения речей Змия.

– Ну не о моей же, – усмехнулся Полоз. – Я могу освободить тебя от клятвы, человек. – Владыка Вод сделался серьёзным и внимательно смотрел на замершего Бронимира. – Выполнишь моё веление – свободным станешь от служения мне и Злате. А ещё освобожу тебя от Слова, что ты дал Бессмертному. И не надо на меня так смотреть, смертный, – я всё же Бог, – ледяной голос заполнил терем, и тьма, клубившаяся у ног Змия, поднялась.

Бронимир, решившись, шагнул вперёд и, старясь не отрывать взора от белёсых глаз, спросил:

– Что мне нужно сделать? – голос князя звучал решительно: Бронимир был готов на всё, дабы обрести свободу – лишь бы его Дух после смерти отправился не к Мору, а в светлый Ирий, да и земной путь Бронимир желал пройти вдали от Бессмертного. Правда, тогда придётся быть вдали и от царевны… Эта мысль отозвалась какой-то странной тоской, но князь отогнал её – Злата никогда на него не посмотрит как на ровню. Она – дочь Бессмертного Владыки, его Наместница, царевна Сваргореи.

– Ты должен убить Злату, – рокот Полоза сковал Бронимира жгучим льдом. – И если хоть одна живая душа узнает о твоём поручении – я убью тебя. Тут же. – Щёлкнул пальцами Полоз и подлетел к оцепеневшему Бронимиру ближе. – Понял, человек? – просипел, окружая тьмой.

Слова застряли в горле острыми шипами. Бронимир не мог ответить Полозу – князю казалось, будто Явь поменялась с Неявью местами. Веление Полоза было невозможным.

– Убей Злату, и станешь свободным, – повторил Полоз, видя ужас в глазах сварогина. – Убей, когда я повелю.

Бронимир не мог заставить себя сказать хоть слово, невзирая на пристальный взгляд Полоза.

– А если я откажусь? – наконец нашёл силы князь.

Полоз шагнул ещё ближе, нависнув над Бронимиром.

– Тогда умрёшь ты, – пророкотал Змий и обратился мраком. Тьма опала, скрывшись в глубоких тенях, протянувшихся от пышного убранства опочивальни.

Бронимир ещё долго стоял, не в силах вздохнуть и пошевелиться. Треск свечей заполнил тягучий вечер. В голове воцарилась чёрная пустота леденящего ужаса – Полоз велел убить Злату… Князь счёл бы случившееся сном, мороком, только Змий явился по-настоящему. Бронимир даже представить не мог, что послужило решению Бога… Неужели Злата так прогневила своего Повелителя, что тот решил наказать её смертью? Нет, быть не может. Тут нечто совсем тёмное и нечистое… Но, что бы ни было, он не может убить царевну. Наверное…

– Когда придёт время, Полоз в обмен на свободу твоего Духа потребует у тебя самое дорогое для твоего духа, – в треске свечей слышался старческий голос. – Отдашь Змию – свободным станешь; откажешь – унесёт он твой Дух в Морово Царствие.

Бронимир медленно сел на кровать. Вот о чём говорил тот странный старик в роще Свагобора… Самое дорогое для его духа… Князь обхватил голову руками: он и не заметил, как успел всем сердцем полюбить ту, которую когда-то так же неистово ненавидел.

* * *

Полоз открыл глаза, оказавшись духом в своём теле. Владыка Вод восседал на коралловом троне на дне океана в окружении морских дев – их голоса звенели в безмолвии, но Змий не слушал их. Недалеко от престола Змия отдыхал могучий Горыч.

Если Драгославу и правда нет дела до собственной дочери, Полоз заберёт её себе, и даже Мор не поможет Бессмертному – Чернобог не нарушит многовековой договор со Змием ради царевны.

Бог улыбнулся: свою месть строптивому слуге он совершит руками Бронимира, который, дабы спасти себя, выполнит веление. Драгослав князя, конечно, казнит, но Бронимир не такой уж хороший слуга, чтобы сокрушаться о потере.

Затем Полоз дарует Злате бессмертие, как и её матери, и заберёт в своё царство, дабы сделать своей царицей. Злата погорюет о Бронимире, но рано или поздно обратит свой взор на спасителя Полоза. И вот тут будет видно, насколько Драгославу не будет дела до всевластной морской царицы – своей дочери, что станет ему ровней.

Полоз удовлетворённо закрыл глаза и, успокоившись, внял музыке моря.

* * *

– Что же теперь с нами будет? – Яра, сидя на лавке подле окна, обхватила голову руками.

– Жаль, что я тебя не послушал, – тихо ответил Яромир и опустился рядом с женой. – Надо было покинуть Солнцеград.

– Неизвестно, что тогда было бы – колосаи дошли до Мореграда, – вздохнула Яра. – Пойду проверю Любозара. – Яра хотела было подняться, но Яромир положил руку на плечо жене:

– Ты только что его проверяла – наш сын спит в опочивальне, с ним всё хорошо, – прошептал Яромир, но Яра отрицательно покачала головой и встала.

– Моё сердце неспокойно, – хмуро ответила она и покинула хоромы.

Когда Яра возвратилась, Яромир всё так же сидел на лавке подле окна.

– Спит, хвала Сварогу, – прошептала Яра, затворяя дверь. – Хотя от ворожбы Бессмертного не утаиться.

Яромир кивнул, и Яра села рядом. Оглядела пышную комнату: расписанные сусальным золотом стены, печь с изразцами и большую с покрывалом постель. Тёплый свет свечей разливался по терему дрожью, бросая длинные глубокие тени; вечер за окном наполняла ночь.

– Надо покинуть столицу, – нарушил тишину Яромир.

– Сомневаюсь, что Драгослав позволит, – печально сказала Яра. – Вот и вернулся наш враг, – едва слышно произнесла. – Знать бы, где Веслав…

– Среди мёртвых был только Инагост, – сказал Яромир, и Яра вздрогнула, вспомнив утопленника, в котором с трудом можно было признать бывшего морского волка.

– Думаешь, у Веслава получилось? – Яра с надеждой посмотрела на мужа. Яромир обнял жену.

– Я очень на то надеюсь, – искренне ответил он, и Яра положила на его плечо голову.

– Я не думала, что вновь вернётся тот страх, – призналась она, смотря на игру всполохов света свечей на стене. – Не думала, что Берес…

Внезапный стук в дверь прервал речь Яры: вошедший слуга доложил, что к их терему пожаловали Белозёр и Гоенег. Яромир, велев впустить гостей, последовал за слугой в гостиную, Яра же, ещё раз убедившись в том, что с Любозаром все хорошо, покинула опочивальню за Яромиром.

Когда Яра спустилась в большую светлицу их с Яромиром терема, Гоенег и Белозёр уже сидели за столом. С ними сидел и Яромир. Золотой огонь горевших свечей разливался по деревянной мебели и резному, украшенному вышитыми салфетками столу; отражался от седых волос и дорогих платьев собравшихся мужей. На Гоенеге был шёлковый кафтан – бывшего охотника едва можно было узнать.

– Гой еси, Яра, – сухо проговорил он, и Яра, сердечно поприветствовав Гоенега и Белозёра в ответ, тоже села за стол. Служка предложил принести яств, но и хозяева, и гости отказались, отослав мальчика за дверь. – Я, признаюсь, до сих пор зол на Веслава за то, что он оставил мою дочь, – прямо говорил бывший охотник, и Белозёр устало обхватил голову руками. – Не хватило у Веслава сил быть истинным мужчиной – и за жену, и за царство перед Богами отвечать! – гневно сжал кулаки.

– Хватит на моего сына клеветать! – опустил руки Белозёр и сердито посмотрел на Гоенега. – Твоя дочь сама от него по всему теремному дворцу пряталась – я видел, как мой сын от того страдал!

– Тоже мне, скажешь, страдал! – вскинул руки Гоенег. – Муж он ей или кто? – хмурился. – Муж жену защищать должен, а не в беде оставлять!

– В какой беде?! – переспросил Белозёр. – Василиса, как ты помнишь, в Солнцеграде оставалась, с нами! – вскинул палец бывший рыбак. – Что же ты за отец такой, что дочь не уберёг?

– Да как ты смеешь! – возмутился Гоенег. – Ты…

– Не бранитесь, прошу! – взмолилась Яра, сложив у груди руки: последнее время Гоенег и Белозёр только и делали, что ругались.

Гоенег умолк, но всё ещё гневно взирал на Белозёра, что отвечал ему не менее суровым взглядом.

– Давайте оставим в стороне обиды, – поддержал жену Яромир. – Не будем ещё больше пускать в сердца тьму.

– Мудро говоришь, – согласился Белозёр и, посмотрев на Гоенега, что всё ещё хмуро взирал на него, сказал: – Мне тоже больно, очень. И за сына, и за Василису…

Гоенег кивнул.

– Мы пришли, дабы предложить вам вместе покинуть Солнцеград. – Гоенег посмотрел на Яромира. – Дай Сварог, Драгослав не сможет прочитать наши думы.

– Кто знает, – пожал могучими плечами Яромир. – Мы тоже хотим уехать из столицы, – веденей посмотрел на кивнувшую ему Яру.

– Бессмертный спешит со своей коронацией, – озираясь, хмуро произнёс Гоенег. – И дочь его, эта Злата… Я так и не понял, царевна тоже воскресла или даже не умирала?

– Да какая разница, – махнул рукой Белозёр. – Видеть её не хочу – взгляд у неё хуже, чем у Кощея, – смотрит, будто злая волчица, и внутри всё переворачивается, – бывший рыбак невольно поморщился.

– Как же покинуть Солнцеград так, чтобы Бессмертный не заметил? – спросила Яра. – Не думаю, что Драгослав отпустит нас с миром…

– Не думаю, что Кощею вообще ведом мир, – ответил Гоенег. – И… – веденей запнулся, обвёл присутствующих взглядом, но нашёл силы и продолжил: – Веслав был прав по поводу своего дяди. – Гоенег взглянул на Белозёра и тут же отвёл взор.

– Я рад, что ты это признал. – Белозёр положил руку на плечо Гоенегу, и тот тихо кивнул. – Думаю, надо покинуть город завтра, во время коронации, когда всё внимание Драгослава будет занято им самим.

Яромир и Яра хмуро переглянулись.

– Наш коч у главной пристани. Если во время процессии и можно тайно покинуть город, то отплыть на глазах у всех… – задумался Яромир.

– Почётная стража Солнцеграда нас пропустит, – сказал Гоенег, и Белозёр кивнул его словам. – Я говорил с Мормагоном, он отправит на стену новобранцев во главе с Ачимом.

– Им что, до кораблей не будет дела? – удивился Яромир.

– Будет, только вот ни ловчий, ни юные витязи ни за что на свете не пойдут докладывать Бессмертному – они боятся его как огня, – усмехнулся Гоенег. – Главное, чтобы мёртвые пропустили нас.

– Будем надеяться, что мёртвые тоже будут слишком заняты коронацией. – Белозёр посмотрел на обеспокоенную Яру.

* * *

Последний день второй седмицы лета окутал Солнцеград сумраком: из-за тяжёлых низких туч, что опустились на белокаменную столицу, едва выглядывало солнце, озаряя кружевные края чёрных облаков. Дул холодный сухой ветер, и не кричали в вышине чайки – птицы покинули окутанный тьмой город; алмазные звёзды Краколиста, распустившегося на легендарных Вратах, будто бы померкли, и соколы-Рароги печально взирали на потемневшую пристань.

Холод окутал Солнцеград тёмным туманом, что стелился по улицам и нёс дозор глазами мертвецов. Горожане нехотя покидали дома, повинуясь велению – приветствовать процессию седых волхвов, нёсших в Царской Огнивице Сварожич, который должен был короновать возвратившегося с того света Драгослава Бессмертного.

Волхвов сопровождал только величественный зов горна – молчали и гусли, и кугиклы[12], – окружённые тьмой люди хмуро смотрели на служителей Богов и, согласно древнему обычаю, против воли следовали за ними.

Ратибор, Борислав и Иван были с теми витязями, что, по велению Мормагона, продолжали совершать обходы на стенах, чему юные воины были рады – никому, даже любопытному Бориславу не хотелось спускаться вниз, туда, где подле белых волхвов, шествующих по городу, клубился чёрный дым.

Ратибор, идя рядом с товарищами, задержался взглядом на представшем взору действе – даже отсюда чувствовался холод мрака. Низкий зов горна вновь прокатился по столице, отозвавшись в душе тянущей тревогой.

– Тебя в царский терем не звали? – тихо спросил Борислав Ратибора, который невольно вздрогнул и покосился на ловчего Ачима – рыжего лиса, что, как старший, вновь сопровождал их отряд. – Не слышит он, – добавил Борис, видя, на кого посмотрел Ратибор.

– Тебе поговорить охота? – Ратибор хмуро взглянул на Борислава, и тот кивнул.

– Раньше не обходах хоть говорить можно было, нынче же совсем невыносимо, – признался Борислав.

– Ага, и с дозора уходить, – усмехнулся Иван, которому тоже, видимо, было не по себе. Как и всем – по отряду прокатились тихие смешки, и Ачим, резко остановившись, обернулся, и витязи, будто отроки, тут же притихли.

– Ещё хоть одно слово, – процедил, белея, ловчий, – и отправитесь совершать обходы вокруг теремного дворца!

От упоминания царского терема Ачим невольно вздрогнул и, отвернувшись, зашагал вперёд с расправленными плечами: старый лис знал, что страх перед Драгославом Бессмертным приведёт к дисциплине любого, даже Борислава. И он оказался прав: в отряде воцарилась тишина.

Ачим бросил взгляд на море: небольшое судёнышко с одной мачтой отшвартовывалось. Один из новобранцев доложил ему о том, но ловчий лишь отмахнулся – мало ли, за рыбой отправился кто. Увиденное не стоит внимания.

Не обратили внимания на коч и несущие караул на главной пристани витязи – приказ Бессмертного никого не выпускать из города мужи запамятовали, когда странный старичок с широким, лепёшкой, носом и копной свалявшихся седых волос подошёл за подаянием. В такой день – день коронации – отказывать юродивому нельзя.

* * *

Когда в покои Кудеяра явился служка, дабы пригласить царя на церемонию в Свагобор, Кудеяр был готов – в парадном платье, подбитом соболем плаще и короне, которую он добровольно должен передать.

Любава как царица должна была отправиться с ним и сложить венец Великой Волхве Славере. Вопреки традициям, после возвращения Драгослава Кудеяр не отпустил беременную жену на женскую половину царского терема и нынче, слушая служку, крепко держал Любаву за руки. Повелев мальчику покинуть покои, Кудеяр тихо проговорил:

– Что бы ни случилось, родная, держись меня и остерегайся всех и каждого, – взгляд царя налился тьмой. – Особенно Драгослава, Златы и твоей Мирославы, что Драгослав оставил при дворе.

– Но Мирослава так преданно мне служила… – прошептала Любава, и у Кудеяра сжалось сердце: его ненаглядную голубку заворожили. Ах, как же он теперь понимал Веслава! Кудеяру и трон не нужен был; всё, о чём думал нынче царь, – как покинуть Солнцеград до того, как родится его дитя, и уберечь от бед семью.

– Теперь Мирослава служит Бессмертному, – сказал Кудеяр и крепче сжал любимые ладони. – Не внимай ей, прошу, родная. Никому не внимай!

Любава кротко кивнула, но серо-голубые глаза наполняло сомнение – Кудеяр видел, что Любава не верит его словам, полагая его тревогу напрасной, – царица будто была далеко от него, и до её чувств не удавалось достучаться. Перед ним словно была не та Любава, что слагала песни о сыне торговца Мореграда, ставшего царём Солнцеграда, а её тень. Царь вновь против воли подумал о Веславе и Василисе и, с трудом отогнав мысли, обнял жену.

– Верь мне и будь со мной, что бы ни случилось, – прошептал он, отстранившись, и Любава кивнула с немой покорностью, от которой Кудеяру делалось тошно.

Царь, взяв Любаву под руку, с тяжёлым сердцем покинул покои.

* * *

Марфа и Оленья помогли Злате облачиться в её лучшее парадное платье: тёмное как ночь, усыпанное прозрачными, как слеза, камнями; закрепили подбитый серебряной парчой плащ и с поклоном расступились. Царевна оглядела себя в зеркало – древнейшее чудо, созданное мастерами-стекольщиками в незапамятные времена для жены Твердимира. Отец велел облачиться в чёрное, но она выбрала платье цвета ночного неба – тёмно-синего, глубокого и бескрайнего, как тоска, что сковала душу.

Когда Злата спустилась в нижние палаты царского терема и встретила отца, тот покачал головой, оглядев непокорную дочь.

– Своенравна и сильна, – произнёс бархатно Драгослав, улыбнувшись, и тоска, тяготившая царевну, отступила.

– Как и полагает Наместнице великого царя, – вскинула подбородок Злата, свысока оглядев стоящую рядом со своим отцом облачённую в чёрный бархат Мирославу. Бывшая служанка, которую вчера на ужине Драгослав представил как новую ключницу и волхву, злила царевну. Мирослава была кроткой и на все выпады царевны отвечала полуулыбкой, напомнившей Злате улыбку Великой Волхвы Славеры, что ещё больше злило царевну. Драгослав лишь улыбался, смотря на их брань.

Бронимир же на ужине был чернее тучи и не сказал Злате и слова. И сейчас, выходя из царского терема вместе со Златой, Драгославом и свитой, среди которой был и Кудеяр с женой, князь не смотрел на царевну – мысли, одна тяжелее другой, одолевали Бронимира, и он страшился того, что Драгослав их прочитает.

Злата, гордо спускаясь с лестницы теремного дворца рядом с отцом, хмуро поглядывала на князя, который не обращал на неё внимания, – неужели он так истолковал её слова, когда она ещё на корабле велела ему уйти прочь? Почему князь решил её послушаться именно сейчас, когда был так нужен? Злата невольно вздрогнула от своих дум и отвернулась от Бронимира: как она смела думать, будто ей кто-то нужен? Неужели её дух так ослаб? Злата покосилась на гордую Мирославу, что шла по другую руку отца, – она не посмеет стать слабой, пока рядом с отцом находится та, кто может занять её место. Злата зажмурилась и покачала головой: ещё одна будто чужая мысль! Никто не посмеет занять её место! Взгляд царевны невольно упал на Инагоста, который единственный из мертвецов был в обличье человека, а не туманом, и душу вновь сковала тоска… Что же она наделала… Что же они наделали… Царевна вновь бросила взгляд на Бронимира, но князь так и не посмотрел в ответ.

За Драгославом, Златой и Мирославой шествовали Кудеяр, Любава и Бронимир и остальные придворные в окружении царских витязей.

Холодный ветер сумрачного утра донёс на своих крыльях протяжный звук горна, и на Дворцовой Площади показалась процессия волхвов, что несли через весь Солнцеград Царскую Огнивицу, за которой, чтя традиции, следовали горожане.

Драгослав гордо спустился по ступеням дворца и присоединился со свитой к волхвам, во главе которых шёл Миодраг. Нынче у Бессмертного не было надобности проходить весь город со служителями Богов, как в былые времена, – он и так явился из Царствия Мёртвых, и живые должны почитать за честь его присутствие.

* * *

Великий Зал Богов главного Свагобора Сваргореи окутал тёмный туман: навьи Мора, разбуженные Кощеем Бессмертным, ждали своего будущего царя. Резные ставни высоких окон были открыты, и призрачный свет тёмного утра струился сквозь них серебром, разливаясь по искусной росписи багряных стен и колонн, отражаясь от алмазных звёзд Краколиста, распустившегося на тёмно-синем своде, подле которого плыли огнивицы с небесным огнём, чьи всполохи отражались от рун, украшающих паруса купольного свода. Подле капиев Великобожия, располагающегося на постаменте в сердце зала, горел огонь-Сварожич, и курильницы с благовониями источали пряный аромат. Холодный воздух застыл.

Собравшиеся в ожидании гости замерли: никто не осмеливался сказать вслух, но многие веденеи, князья и купцы теперь полагали Веслава правым, хотя и гневались на него за то, что оставил трон в такое неспокойное время. Говорить подобное при умертвиях было страшно – из Царствия Мора возвратился не только Кощей и его дочь, но и целое мёртвое воинство, что казалось куда страшнее колосаев, которых, по слухам, мертвецы изгнали.

Распахнулись резные створы дверей, и тревога ещё больше сгустилась тишиной, нарушаемой лишь шелестом дорогих одежд: в Великий Зал Богов вошла торжественная процессия.

Впереди всех шёл Великий Волхв Миодраг – белоснежный, похожий на птицу старец с чарой-огнивицей в руках. За ним облачённый в чёрное шествовал сам Бессмертный – молодой, крепкий и статный, будто умелый воин, и красивый, будто герой былинный. За ним следовали две девы – одна вся в чёрном, как и Кощей, высокая и кроткая, но в этой кротости ощущалась истинная Тьма; и дочь его – мёртвая царевна в платье, как бархат ночного неба, украшенном камнями, будто звёздами. Гордая и своенравная, со взглядом холодным, как сталь, но взглядом при том живым и наполненным светом.

За девами шли царь и царица, волхв Бога-мудреца Велеса, Великая Волхва Славера, князья, веденеи и остальные волхвы, среди которых был и Далемир, – у каждого в руках была маленькая огнивица с Небесным Огнём. Простые горожане, что, следуя обычаям, сопровождали процессию, остались за вратами Великого Зала Богов.

Великий Волхв Миодраг водрузил Царскую Огнивицу на невысокую плетёную подставу, стоящую у основания постамента с капиями Богов. Огонь взметнулся и тут же притих; очи капиев озарил небесный свет: Боги свидетельствовали происходящее на земле.

Драгослав и Кудеяр подошли к священной чаре с огнём-Сварожичем и опустились перед нею на колени. Волхв Велеса встал позади Кудеяра, который, как и Драгослав, положил ладони в Небесный Огонь. Великий Волхв Миодраг стоял перед коленопреклонёнными царём и Кощеем.

– Сын Сварога Кудеяр, согласен ты ли принять волю Богов, вернувших в Свет истинного царя? – старческий, но сильный голос Миодрага прорезал холодную тишину.

– Согласен, – уверенно ответил Кудеяр. Он был готов не только корону передать Драгославу, но и всё царство, лишь бы его семья была жива. Лишь бы с Любавой и ребёнком всё было хорошо.

– Сын Сварога Кудеяр, раз ты принимаешь волю Отца своего Небесного, тогда остаёшься ты мил и ему, и остальным Богам, – говорил Миодраг властно. – Сын Сварога Кудеяр, передаёшь ли ты свой венец, согласно наказу Богов, истинному царю Сваргореи – Драгославу Бессмертному?

– Я принимаю волю Богов и добровольно передаю корону нашему истинному царю Драгославу, – так же громко отвечал Кудеяр, и тишина сделалась звенящей.

– Да исполнится воля Богов, – положил на сердце руку Миодраг, и волхв Велеса, стоящий позади Кудеяра, поднял с его головы корону и, подойдя с нею к Драгославу, вознёс её над ним.

Миодраг обратил взор на молодого Драгослава, что со спокойствием капия смотрел в Небесный Огонь – казалось, Бессмертного происходящее не волнует – он коронован и так. Коронован каждым, кто безропотно покорился ему. Миодраг нахмурился, отогнав внезапную мысль – дума показалась волхву чужой, – и громко произнёс:

– Сын Сварога Драгослав, клянёшься ли ты ответ перед Богами держать?

– Клянусь, – сказал Драгослав, и взметнувшиеся искры Небесного Огня подтвердили его слова.

– Сын Сварога Драгослав, клянёшься ли ты чтить законы Предков своих?

– Клянусь.

Пламя поднялось во второй раз.

– Сын Сварога Драгослав, клянёшься ли ты отвечать за законы свои перед народом, тебе Отцом Небесным вверенным?

– Клянусь.

Когда в третий раз утихло пламя священного огня, волхв Велеса опустил корону на голову нового царя.

– Именем Небесного Отца – Сварога – и жены его, Матери-Земли Свагоры, именем Богов да здравствует царь Сваргореи Драгослав Бессмертный! Да здравствует истинный царь Сваргореи! – провозгласил Миодраг, и Драгослав поднялся. Великий Волхв склонил голову перед царём.

– Да здравствует царь Сваргореи! – пропели волхвы и поклонились следом.

– Да здравствует царь Сваргореи! – прокатилось по залу, и присутствующие преклонили колени.

Драгослав стоял у Огнивицы и смотрел на коленопреклонённых людей: Кудеяр, его жена, мёртвый Инагост, Злата, Бронимир, Мирослава, веденей Станимир – все склонились перед Кощеем. Всё повторялось. Только теперь Драгославу кланялись не только подданные Сваргореи. В подчинившихся его воле сварогинах Кощей видел тех, кому только предстоит принять его власть, – людей всего Света.

Драгослав знал – придёт время, и ему будет принадлежать весь мир.

* * *

Тевур вёл орду сквозь белый свет, озаривший мир, – не было ни неба, ни земли – только тёмный лес проступал сквозь марево, будто морок. Бытие тонуло в звенящей тишине, сводя с ума неестественным безмолвием. Но хан не останавливал коня – он должен увести людей как можно дальше от мертвецов. Чёрные деревья мелькали в молочной пелене, как призраки…

За ханом следовали Адар, Мулак, Ворон, Станислав, хан Мюрид, ловчий ксай Тохагу и остальные – сварогины и южане – мчали сквозь белый свет по дороге. И когда уже силы и лошадей, и людей были на исходе, ослепительное сияние вдруг померкло, открыв взору чистый летний вечер, сгущающийся над Великой Дорогой. Сварогины узнали место – таинственная ворожба отослала их на много вёрст вперёд, в Половодское княжество.

Уставшие люди остановились, удивлённо оглядывались: даже южане, не особо знавшие земли Сваргореи, поняли, что нечто перенесло их к Югу на много дней пути – дорога прорезала могучее поле, вдалеке по правую руку высился лес, по левую – разливались Половодские озёра, и в воде отражалось чистое вечернее небо. Позади, на Севере, в небесах клубилась тьма.

Тевур, как и все, оглядывался, успокаивающе гладя своего коня по гриве: ставший великим ханом воин искал глазами того странного северянина-волхва, спасшего их неведомой ворожбой, но, кроме испуганных и уставших людей, никого не видел.

– Что прикажете? – из обступившей Тевура орды выехал всадник – хан Бердебекк. Тевур хмуро оглядел Бердебекка: полноватый хан прикрывал рукой рану на животе, но держался с достоинством.

Тевур обвёл взором людей: раненых было много, животные устали. И все смотрели на него, ждали его слова – слова, которое ляжет на плечи великим грузом, что прежде нёс брат, – слова великого хана Степного Дола и Нового Каганата.

– Чакре! – подозвал Тевур ксая, и тот подъехал к хану. – Прежде чем мы последуем дальше, освободи Птиц Духа!

– Но… – начал, было, хороксай, но великий хан перебил его:

– Мы и так прогневили Тенгри, поправ его законы ради войны! – гневно ответил Тевур. По орде прокатился встревоженный шёпот. – Довольно тьмы, освобождай людей! – велел Тевур, и шёпот смолк.

Ворон, как и Станислав, хмуро смотрел на то, как Чакре, поклонившись Тевуру, закрыл глаза и зашептал. Слова хороксая подхватил ловчий ксай Тохагу и остальные ксаи. Шёпот разливался по миру шелестящей песнью… вдруг великий военачальник понял, что остался один. Не было орды – Великая Дорога убегала в застывший в безвременье мир, да в вышине чистого неба, наливающегося медью заката, парил Серебряный Ястреб. Какая дивная птица, подумал Ворон, разглядывая Ястреба, сиявшего в солнечных лучах. Ястреб. Птица Духа. Колосаи. Воспоминания развернулись перед Вороном: он видел, как во главе войска отправился из Солнцеграда на Южную войну, видел, как с витязями достиг Ровновольска и как проиграл в битве… Видел, как добровольно отступил, дабы сражаться за колосаев – он внял ворожбе их волхвов, уверовав в то, что, только следуя велению Тенгри, можно остановить войну… Видел, как дошёл с колосаями до Мореграда, где из моря вышло полчище мертвецов, которых вёл Бессмертный… То, о чём говорил сгинувший в неизвестности царь Веслав, оказалось правдой!

Мир наполнился шумом брани, и Ворон открыл глаза: в орде царила сумятица. Освобождённые северяне нападали на колосаев, и у Тевура не получалось их остановить.

Ворону и самому хотелось напасть на людей Солнца, но… мертвецы. Северянам против умертвий без южан не выстоять – эта странная мысль показалась Ворону чужой, но военачальник не размышлял об этом. Ворон оглянулся: Тевур приказывал людям внять ему, но орда не подчинялась – слишком поспешил молодой хан освобождать сварогинов.

– Они пленили нас! – обратился к Ворону поражённый Станислав, но военачальник лишь отмахнулся от волхва рукой.

Ворон протрубил в поясной рог, и многие взгляды обратились на него – обернулся даже великий хан.

– Если мы поубиваем друг друга, то только поможем мертвецам захватить наш мир! – прокричал Ворон изо всех сил.

Тевур удивлённо посмотрел на военачальника: хан уже успел счесть своё решение освободить северян поспешной глупостью, вызванной желанием скорее освободить колосаев от их обращения к Тьме. После того как освобождённые северяне напали на колосаев, великий хан был уверен, что Ворон призовёт своих людей к атаке.

– Если мы поубиваем друг друга, то только поможем мертвецам захватить наш мир! – повторил Ворон, и дети Сварога, сдерживая гнев, насторожённо внимали словам Ворона. – Если вы думаете, будто Тьма нас не тронет, вы ошибаетесь! Мертвецы убивали и нас, и даже Богам не ведомо о намерениях того, кто ими повелевает! Мёртвые не освободить нас пришли, а сделать своими рабами – Тьма не несёт Свет! – Слушая слова Ворона, витязи нехотя опускали мечи.

– Мы были врагами, но нынче у нас общий враг! – поддержал Ворона Тевур, и седой северянин кивнул молодому южанину. – То, что явилось с Севера, несёт смерть всем нам – и колосаям, и сварогинам! Тьма сулит гибель всему миру – подумайте, что будет, если мёртвые завоюют мир живых… Нам нельзя допустить подобного! – говорил Тевур, и колосаи, глядя то на великого хана, то на сварогинов, опустили сабли.

Станислав хмуро смотрел на Ворона. Волхв чуял то же, что и военачальник, – странные думы о том, что не время продолжать вражду, не казались ворожбой, но будто приходили сами.

– Но вы же заметили, что мертвецы убивали только колосаев! – выкрикнул кто-то из толпы – вперёд выехал крепкий сварогин с мощным мечом. Воин посмотрел на Тевура и плюнул в его сторону. – Я лучше буду за мертвецов сражаться, чем с тобой, колосай.

Тевур хотел было ответить, но его опередил Станислав:

– Ты живой и должен сражаться за живых, – сказал молодой волхв громко. – Если хочешь, чтобы на всей земле наступил Моров Век – бери таких же, как и ты, и возвращайся на север!

– Предатель! – прорычал сварогин и, обратившись к столпившимся людям, провозгласил: – Кто готов идти за своими Богами, даже за Мором, следуйте за мной! – Затем, обернувшись к Тевуру, пророкотал: – Мы до вас ещё доберёмся! – Воин развернул коня и направил по дороге обратно. Люди перед ним расступались, некоторые же – следовали за витязем.

Ворон хмуро смотрел на разворачивающих коней северян – их было куда больше, чем он думал.

– На всё воля Богов, – прошептал Станислав, но так, чтобы Ворон его услышал.

Тевуру хватало мудрости молча смотреть на то, как часть северян покидают и так поредевшее войско.

– И великий хан их отпустит? – к Тевуру обратился Мулак.

– Каждый сам выбирает, за что ему умирать, – не повернув головы, ответил Тевур.

Когда решившие вернуться северяне ушли далеко, Тевур велел людям отдохнуть, чтобы с новыми силами продолжить путь на Юг. После великий хан приказал ксаям обратиться Птицами Духа и разнести вести о воинстве Тьмы по всем твердыням Нового Каганата, и самое главное, как советовал Ворон, – сообщить о том Мухоме Зайцу – наместнику великого хана в Волыньском княжестве.

Никто – ни южане, ни северяне – не заметили едва видимую тень, что, будто облако, направилась от их лагеря к лесу. Ступив в тень деревьев, Велижан обернулся и улыбнулся: угли почти погибшей надежды на возвращение в Явь Света разгорались.

Глава 24. Три царства

Мир озарил белый свет, прокатившись волной по чёрной земле до Серебряного Града, что высился подле вздымавшихся, будто застывшие волны, гор. Ослеплённые люди замерли – мечи застыли в затянувшемся выпаде, схлестнувшиеся воины остановились… Из ослепительного света в гущу сражения ворвалось медное воинство, сметая всё на своём пути.

Веслав, ведя войско за собой, чувствовал невероятный прилив сил – рядом с ним будет биться та, ради которой он готов отдать жизнь. Не высшее ли это благо – следовать одним путём с тем, кого любишь?

Не успел Веслав подивиться своим думам, как резкий выпад оперённого серебром витязя вернул его на землю – князь отбил атаку, защищая себя и Меднославу. Царевна же билась уверенно – будто была опытным и сильным мужем, а не прекрасной девой.

Светозар отбивался от серебряных воинов тоягом и ворожбой, а серебряный Дрозд, кружа, клевал врагов, метясь в темя. Любомир и Вель отчаянно сражались, всеми силами защищая царевну.

Явившееся из света медное войско уверенно теснило серебряное – ближе к зубцам гор, у подножия которых сверкал серебром град.

Среди сражающихся Веслав увидел Златобора – воевода мастерски владел мечом, не позволяя врагам приблизиться к себе. Как же он походил на сокола! На медного сокола… Продолжая биться, Веслав думал о том, что, когда он одержит победу, то первым делом признается Меднославе в чувствах и вызовет сокола на поединок – почему-то князю казалось, что Златобор не допустит его сватовства к царевне. А если у Веслава на пути встанет Светозар… Князь вновь едва не пропустил удар мечом, как вдруг всё бытие озарил золотой свет.

Прогремел боевой рог, и из золотого сияния, разлившегося по небу, явились мощные птицы: их оперенье сверкало золотом, а острые клювы ранили, будто мечи. Птицы пикировали на сражающихся людей – и на серебряных, и на медных, – сбивали всадников с лошадей, выбивали из рук оружие и валили на землю. В воцарившемся смятении никто не понимал, что происходит: крылатое войско, спустившееся с небес, несло на своих крыльях смерть.

Веслав, Светозар, Любомир, Вель и Златобор защищали Меднославу от атаки с неба – кто мечом, кто Словом, а Дрозд, летая вокруг царевны, старался ослепить пернатых врагов.

– Всё-таки нажаловалась сестрица, – шипела Меднослава, мечом и Словом защищаясь от железных когтей и клювов.

Одна из золотых птиц, описав в воздухе духу, бросилась на Меднославу, которая отбивалась от двух других. Веслав, щитом закрываясь от атак, резким выпадом меча постарался достать атакующую царевну птицу, но не успел: птица, спикировав на Меднославу, сбила её с лошади.

Веслав хотел спешиться следом, но невероятный удар в грудь повалил его во тьму. Острая боль вцепившихся когтей разлилась по телу, но тут же прошла, увлекаемая мраком, дыхание перехватило, и всё стихло в чернильной мгле.

Тьма подёрнулась багрянцем света, тяжесть бренного тела придавила к земле, и князь открыл глаза: мрачное небо наливалось грозными облаками; Даждьбог опускал свою благословенную ладонь к закату: лучи далёкого солнца едва освещали кружевные края клубящихся туч.

Веслав медленно повернулся на бок и огляделся: чёрную землю устилали перья и мёртвые птицы – медные, серебряные и золотые. Большие, едва ли не с человека. Не было ни коней, ни витязей, ни царевны. Недалеко лежали Любомир, Вель и по-прежнему сжимающий тояг Светозар, а серебряный Дрозд простёр крылья на груди сына Леса.

Неясное чувство сдавило грудь князя – тёмная тоска пленила сердце, и казалось ему, будто он забыл нечто невыразимо важное… Веслав силился вспомнить что, как вдруг правда предстала ясно, прорвавшись сквозь тягучую мглу и разлившись в душе горечью: Василиса! Князь вспомнил, зачем в иное царство путь держал… Отец Сварог! Сколько же времени минуло… Василиса… Родная Василиса! Что же он наделал…

Веслав вскочил и, шатаясь, оглянулся: чёрная земля бранного поля, устланного бездыханными птицами, простиралась на много вёрст – до острых гор, подле которых серебрился город.

Вдруг одна из птиц зашевелилась: медные перья дёрнулись, и Веслав, насторожившись, выхватил из ножен меч. Послышался лёгкий шелест Слов, и птицу окружил едва видимый узор ворожбы. Слова горели ярче, перья стягивались, превращаясь в плащ и платье, тело удлинялось, и из оперённого подола явились ноги, крылья сделались руками, а птичья голова обратилась человеческой. Меднослава открыла глаза и, поднявшись, посмотрела на Веслава, который так и не опустил меч: в глазах князя плескался ледяной гнев. Воспоминания о наворожённых царевной чувствах отзывались в душе Веслава особенной болью – он мечтал о ней! Он предал жену с ней! Он забыл о Василисе, он был готов положить весь мир к ногам обманщицы…

– Только посмей сказать хоть Слово, – прошипел Веслав, видя, как Меднослава шагнула к нему.

– Моя сестра обратилась к Златомире – царевне Золотого Царства, – спокойно ответила Меднослава, не обращая внимания на гнев Веслава. Медный плащ царевны развевал сухой ветер. – Моё войско разбито. – Царевна печально оглядела поле брани.

– Разве они не оживут, как ты? – Веслав не опускал меч.

Меднослава не ответила. У подножия далёких гор земля озарилась золотом. Царевна печально смотрела на то, как приближается воинство Золотого Царства. Веслав, не опуская меча, хмуро взирал на Меднославу: ему даже подумалось, что печаль её искренна и глубока. Но воспоминание о том, как Меднослава его заворожила, обожгло льдом гнева. Василиса! Василиса… Любимая Василиса! Веслав не знал, сколько прошло времени, пока он был в Медном Царстве, но, казалось, слишком много. Если он из-за Меднославы потерял и Василису…

Ледяной гнев стал невыносимым, и Веслав замахнулся на Меднославу мечом, но царевна успела отбить выпад сияющим кружевом Слов.

– Не забывай, где ты, живой, – прошелестела Меднослава, гневно взирая на сварогина. – Я могу вновь наслать на тебя морок и забудешь свою суженую навеки, – слова Меднославы были правдой – Веслав ощутил сгустившуюся в них тягучую силу и опустил меч.

Золотое войско приближалось: только не люди восседали на лошадях – над полем летели птицы, впереди – две самые яркие – серебряная и золотая.

Ещё одна птица, лежащая рядом, дёрнулась, и на глазах у Веслава превратилась в Златобора. Воевода поднялся и, смерив сварогина грозным взглядом, подошёл к Меднославе. Но князь не страшился ни Златобора, ни Меднославы, ни её угроз. Если, не дай Сварог, он не успеет спасти Василису, он отправит к Мору всю его Неявь вместе с самим Чернобогом.

– Пала ворожба, – услышал Веслав голос Светозара и обернулся: сын Леса стоял, опираясь на тояг, на котором сидел серебряный Дрозд.

Любомир и Вель, переглядываясь, поднимались: оба ещё со времён первых состязаний в гриднице не говорили друг с другом – каждый полагал, будто именно ему предначертано стать суженым царевны Медного Царства, и готов был сделать всё, дабы Меднослава обратила внимание на него. Теперь же оба поняли, что сие было ворожбой, – поднявшись, юноши хмуро смотрели то друг на друга, то под ноги.

– Пала ворожба, – кивнул Веслав, и Светозар подошёл к нему. Сконфуженные витязи, неловко переминаясь, тоже.

Веслав вновь посмотрел вперёд: золотые птицы, ударяясь оземь, обращались в людей – по земле ступали оперённые воины, которых вели за собой золотая и серебряная царевны.

– Грядёт нечто недоброе, – пропел Дрозд, не поднимаясь со Светозарового тояга.

Но Дрозду никто не успел ответить: Меднослава, грозно зашептав, взмахнула руками – ледяной шёпот разлился над долиной, отразился от скал и многоголосьем, от которого закладывало уши, прокатился над павшими, поднимая птиц с земли и превращая их в воинов.

– Сохрани меня Сварог… – невольно прошептал Вель, озираясь: погибшие в битве воины – и серебряные, и медные, и золотые – обратились людьми. Все как один были одеты в медные доспехи. Теперь за спинами Меднославы, Златобора и сварогинов стояло мощное воинство.

Золотое войско остановилось; серебряная и золотая царевны подошли ближе. Веслав увидел, что они были похожи на Меднославу как две капли воды, только глаза у одной горели холодом серебра, у другой – золотой – жаром огня.

– Довольно, сестра! – повелела Златомира.

– Ты думаешь, они, – серебряная царевна указала на сварогинов, что стояли по левую руку Меднославы, – помогут тебе?

– Я это знаю, Сребролика, – громко ответила Меднослава.

– Мы не будем помогать, – так же громко сказал Веслав, и медная царевна посмотрела на князя: в её очах пылал огонь гнева. Меднослава зашептала, но громкий голос прервал ворожбу:

– Не забывай, сестра, они – живые, – предостерегла Меднославу Златомира, и та резко, словно хищная птица, обернулась на неё.

– Я помню, – усмехнулась. – Зачем пожаловала?

– Я всеми силами пытаюсь сохранить наши царства в мире. – Златомира положила на сердце руку, и огонь в её глазах сделался спокойнее.

– В мире?! – переспросила Меднослава.

– В мире, – кивнула Златомира.

От ругани царевен витязи будто пробудились – по войскам прокатился тихий взволнованный шёпот.

– Ты забыла, зачем мы создавали наши царства, – покачала головой Сребролика.

– Все твои птицы стали моими. – Меднослава кивнула на своё войско. – Тебе не одолеть меня – я повелеваю Нитью.

– Ты жаждешь вечной войны? – удивилась Сребролика.

– Ты знаешь, чего я жажду, – покачала головой Меднослава. – И про Нить всё знаешь. – Меднослава подошла к сёстрам ближе, и Сребролика хмуро посмотрела на неё. Меднослава же грозно взирала на Златомиру.

– «Кто владеет Нитью – владеет царствами» – не твои ли слова, Златомира? – прищурилась Меднослава. – Тебе надоело делить со мной Слово, повелевающее Нитью? Или ты, как Сребролика, решила попробовать пройти во Врата? Забыла, что мы не можем сделать этого?

От этих слов Сребролика ступила назад, пристально глядя на золотую царевну.

– Так Нитью повелевали вы обе… – разочарованно проговорила. – Вы обе владели ею… и я… вы с помощью меня боролись друг с другом…

Светозар внимательно следил за тремя царевнами: каждая из сестёр всё больше походила на хищную птицу; перья на плащах ощетинились, а в очах горел огонь – три хищницы замерли перед броском. Воины, чуя настроение царевен, выхватили мечи и подняли щиты. Златобор, что стоял за Меднославой, сделался похож на грозного коршуна.

Тьма сгущалась: Хорс почти скрылся за зубцами далёких гор, низкие тучи наливались чернотой.

Вель и Любомир беспокойно озирались; Веслав, положив руку на меч, не отводил от царевен взора – князь решил атаковать прежде, чем хоть одна из них начнёт плести ворожбу.

Резкий порыв сухого ветра бесшумно качнул бубенцы на навершии тояга Светозара, Дрозд вспорхнул, и тьма, в которой слабо светились оперённые доспехи несметного воинства, налилась холодом.

Три царевны – медная, серебряная и золотая – смотрели друг на друга сквозь мрак не моргая, и чёрное кружево ворожбы поднималось с земли, окружая их. Плащи дев обратились в крылья, а лица покрылись оперением. Веслав замахнулся сияющим мечом…

Даже в душе тёмной нави есть проблеск Света, ибо Свет есть только там, где есть Тьма. Свет существует благодаря Тьме, вспомнил Светозар свои же слова… и услышал Песнь – едва слышимую, но совсем настоящую – невероятное безмолвие пело… Песнь звучала во всём сущем, ибо сущее и было песнью, ибо Неявь была Явью, а Явь – Неявью.

Песнь вознесла Светозара к небесам, и он увидел три царства – три твердыни – что по разным сторонам огромной долины жались к подножиям поднебесных скал, по которым струилась мерцающая Нить охранной ворожбы.

Слова сами сорвались со Светозаровых уст – гнетущую тьму прорезала сияющая золотом Песнь и ослепительной волной прокатилась до остроконечных гор.

Мир озарился светом. Время замерло.

На безоблачном небе засияло ослепительное солнце, а чёрная безжизненная земля поросла травой. Высокие с белыми вершинами горы покрыли благоухающие леса, и среди камней журчали кристальные реки. Глубокие озёра отражали небо, которое полнилось от звонкого пения птиц, а внук Стрибога разносил на крыльях свежесть и аромат цветов.

Меднослава, Златомира и Сребролика внимали чуду, как и их воины: воспоминания о потерянном Свете наполняли душу вместе с благоуханием трав. Песнь, которую они не слышали много веков, вновь зазвучала забытой во мраке жизнью. Свежий ветер развевал волосы, и искрящиеся перья летели по небу…

Веслав замер, внимая Песне. Той самой Песне, что он впервые услышал много лет назад и затем различал лишь в минуты отчаяния; Песне, не умолкающей никогда.

Песнь, которую он ощутил как Силу, что помогла ему заворожить Горыча, пронизывала весь Свет – и Явь, и Неявь, и мир Богов – подобно живой воде, что струится через ствол Мирового Древа, Краколиста, наполняя жизнью бесчисленные миры его кроны. И эта Сила подвластна каждому.

Откровение ошеломило Веслава; он смотрел на царевен, каждая из которых, как и он, внимала Силе – Песне – безбрежному Океану Мира, в котором соединились и Свет, и Тьма. И не нужна была война, дабы взять эту Силу – к этой силе вела Душа.

Но свет померк, и видение исчезло, открыв взору безжизненную землю и мёртвые горы. Седой ветер летал над приготовившимися к атаке войсками, и его крылья были сухи.

Дрозд опустился на тояг. Светозар открыл глаза и опёрся на посох – ворожба забрала куда больше сил, чем он думал, – видимо, плен Меднославы измотал и тело, и дух.

– Хорошо ворожишь. Не забывай, теперь ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную, – сквозь мрак послышался шёпот Тьмы. – Ещё немного времени пройдёт, и все тайны Той Стороны тебе известны станут. Ты будешь знать о каждом камешке Нижнего Мира, даже не видя его, – шёпот звучал, но Светозар не внял ему.

Три царевны застыли, так и не начав ворожить – глаза каждой полнились слезами, а сердца будто бы стучали вновь – Дорога Жизни звала; Веслав, как и Златобор, стоял с обнажённым мечом, так и не воспользовавшись им.

Вель и Любомир смотрели на Светозара с открытыми ртами. Веслав убрал в ножны меч, перевёл взгляд на сына Леса – какая же сила подвластна юноше? Сердце князя смутила невольная зависть, но Веслав тут же отогнал её, вспомнив о Песне, что соединила в себе и Свет, и Тьму, и князю почудилось, будто невероятная мелодия не умолкает никогда, наполняя сущее жизнью, что эта музыка и есть жизнь.

– Ты показал нам свет. – Златомира с трудом подняла взор на Светозара – царевне впервые дышалось тяжело. Сын Леса кивнул. – Я забыла его… Мы все забыли…

– Забыли и сами себя пленили, – согласился Светозар. – Каждая из вас хотела владеть и Нитью, и нами, верно?

Вель и Любомир, переглянувшись, обратили взоры на сына Леса, затем – на царевен, печально смотревших на Светозара.

– Откуда знаешь? – удивилась Златомира, смахнув слёзы.

– Мне только что поведала Песнь, – ответил Светозар, не говоря о Тьме, тоже подвластной ему. – Вы пленили привратника Ворона, что привёл нас к вам, дабы мы не закрыли Врата в Явь. Вы окружили свои царства ворожбой – вы так страшитесь Врат, что боитесь следовать дальше. И мы бы навеки остались в вашем плену, если бы не ваша вражда.

– Мы можем вновь заворожить вас, и вы всё забудете, – произнесла нараспев Меднослава, обернувшись к Светозару.

– Не можете – вы вспомнили, что пора следовать за Светом дальше – ваши глаза полны слёз, пробуждённых Песнью, – тихо говорил сын Леса, но его слова слышали не только царевны, каждый мёртвый витязь внимал ему. И каждый чувствовал невероятную тоску, щемившую небьющееся сердце. Перья многих плащей дрогнули, едва не превратившись в крылья.

Веслав, как и Любомир с Велем, смотрел на Светозара – он впервые чувствовал ту силу, что была в нём самом. Будто видение Света открыло князю нечто – то, что он мог с трудом обличить в слова. Это нечто было даже во тьме, даже в самом преданном служителе Мора.

Наступила ночь – густая тьма мягко укрыла замерших в благоговейном молчании воинов, чьи оперённые доспехи тихо светились.

Меднослава, кивнув сёстрам, подошла к Веславу и положила на его плечо руку:

– Прости, что заворожила тебя, – тихо прошептала, смотря сварогину в глаза. Веслав сухо кивнул: князь сдерживался, чтобы не сбросить ладонь Меднославы с плеча. – Ты просто мне напомнил о мире… О жизни.

Веслав обратил внимание, как Златобор дёрнулся от слов царевны. Князь перевёл взор на Меднославу: медные очи смотрели на него с искренним сожалением.

– Я прощаю тебя, – нехотя ответил князь и убрал девичью руку со своего плеча.

– Мы поможем вам вернуться на Белую Дорогу, – пообещала Меднослава. – Ты успеешь спасти Василису.

Веслав ничего не ответил Меднославе, и царевна вернулась к сёстрам.

– Пора, – шепнула Сребролика. Серебряная царевна посмотрела на Меднославу, затем перевела взгляд на Златомиру. Царевны взялись за руки и зашептали. Златобор, как и сварогины, невольно отступил.

Царевны, шепча, двинулись по кругу – мелодичное кружево ворожбы осветило белым чёрную землю и, разгораясь, поднималось выше и выше. Мерцающая вязь летела к острым горам и, опускаясь на спрядённую Нить Слов, рушила её, отчего та звёздами поднималась в чёрное небо: будто с гор устремился ввысь мерцающий снегопад. Звёзды, кружась, таяли в беспросветной мгле…

Когда Нить распалась, и звёзды погасли, над бескрайним полем пронёсся шелест превращённых в оперение доспехов – те, кто желал возвратиться к Белой Дороге, обращались птицами и взлетали в ставшими бездонными чёрные небеса.

Когда царевны открыли глаза, на поле остались те воины, что, как и они, не могли покинуть Неявь из-за того, что слишком долго были в плену, и те, кто не ушли по собственной воле. В городах-царствах тоже остались души.

Хмурый Златобор стоял подле Меднославы.

– Нити больше нет, и души, что мы удерживали силой, – свободны, – сказала Златомира, посмотрев на Светозара. – Знайте, когда вы пройдёте через Врата, ведущие в Свет, не станет и нас.

– Но вы можете проследовать по Белой Дороге, – сказал сын Леса.

– Белая Дорога не приведёт нас к Вратам, – печально промолвила Сребролика.

– Таких, как мы, Дорога приводит обратно, – наклонила голову набок Меднослава.

– А кто вы? – спросил Любомир. Три царевны – все как одна – посмотрели на богатыря.

– Таких, как мы, вы зовёте навьями, – ответила Златомира, и Любомир нахмурился.

– Служительницы Мора? – осмелел Вель.

Три царевны улыбнулись.

– Навьи – неупокоенные души, так давно сошедшие с Белой Дороги Жизни, что Путь для нас закрылся, и Врата не отворятся нам. Те, кто среди нас недолго, вняв Свету, вспомнили о Белой Дороге и вернулись на неё, обратившись в Птиц, – ответила Златомира. – Навьи не служат Мору – мы можем как внимать Чернобогу, так и нет. Но если такую душу пленить, из неё выйдет отменный слуга.

– И вы прятались за Нитью, чтобы не стать слугами? – догадался Веслав, и царевны кивнули.

– Да, – кивнула Златомира. – Нить – наша общая ворожба – защищала нас от Стражниц Неяви и пленила тех, кто сбивался с Дороги Жизни или не хотел по ней идти.

– Но повелевала Нитью и набирала новые души только одна из нас, – продолжила Меднослава, – и это дающее власть право мы передавали друг другу по очереди, пока… – царевна запнулась и умолкла.

– Пока жажда власти не стала повелевать нами, – со вздохом завершила Златомира, хмуро посмотрев на печальную Сребролику. – Прости, сестра. – Златомира обратилась к ней. – Того, кто повелевал Нитью, слушались все пленённые души. Поэтому твоего войска не осталось.

Сребролика отвернулась от сестёр и, смахнув слезу, посмотрела на замерших детей Сварога.

– Если бы вы не ступили на Белую Дорогу, так бы продолжалось вечно, – прошептала она.

– Если бы Мор не создал себе отменного слугу, мы бы никогда не спустились в Нижний Мир, – ответил Веслав.

– Не нам судить Богов, – произнёс Светозар и, посмотрев на царевен, проговорил: – Верните нас к Белой Дороге.

– С одним условием, сын Леса. – Златомира подошла ближе к людям.

– С каким? – насторожился Веслав.

– Вы возьмёте нас с собой, – ответила Золотая Царевна, и князь удивлённо посмотрел на неё. – Всех тех, кто не смог вернуться на Дорогу Жизни, вы проведёте по ней.

– И как мы это сделаем? – нахмурился князь.

Меднослава шагнула к Веславу ближе и строго проговорила:

– Медное Царство укажет вам путь, Серебряное – схоронит от навий, а Золотое – не позволит умереть голодной смертью. Развернуть каждое из царств можно будет только раз. – Меднослава серьёзно смотрела в глаза Веславу. – Разверни царства у Чёрного Древа, дабы наши души смогли воззвать к птицам Ирия, – может, они услышат нас и помогут нам пройти во Врата. Коли оступишься и окажешься в чёрном тереме, повяжи на запястье медную нить.

Веслав молча кивнул – князь счёл неуместным высказывать своё непонимание. Царевна, обернувшись к Златобору, подошла к нему, посмотрела воеводе в глаза, и тот, поняв царевну без слов, поклонился ей и крепко обнял.

Меднослава, смахнув слезу, отстранилась и вернулась к сёстрам.

Любомир и Вель смотрели на происходящее с замиранием сердца – обоим казалось, что сейчас должно произойти нечто совсем печальное…

Ночь ещё больше налилась тьмой, что отступала перед мягким свечением оставшихся на чёрной земле навий.

Царевны не брались за руки – закрыли глаза и зашептали – и, следуя велению шелестящих, словно сухая листва, Слов, от рук каждой протянулись искрящиеся Нити – медная, золотая и серебряная. Ворожба струилась, прорезая мрак, летя к далёким городам, что возвышались у подножия гор. Воины, над которыми пролетали Слова, обращались в птиц и устремлялись за ними. У твердынь Нити вспыхивали и окружали их плотным узором ворожбы, в которой звенело Слово; узоры становились всё плотнее и плотнее, укрывали дома и терема и опускались на жителей беспробудным сном. Уплотняясь, кружево вбирало в себя улицы и переулки, сворачивало царства в ослепительно сияющие шары. Шары, паря невысоко над землёй, уменьшались, пока не стали размером с клубки пряжи. Померкнув, каждый из трёх клубков – медный, золотой и серебряный – подлетел к своей царевне и опустился в ладони.

Златобор превратился в птицу, которую тут же оплела ворожба и забрала в медный клубок.

Вель и Любомир не могли пошевелиться.

На глазах детей Сварога, царевны обратились птицами, что в клювах держали Нити своих царств.

– Следуйте за «медным царством» – оно выведет вас к Белой Дороге, – прошелестело Слово.

Птицы вспыхнули ярко – нити оплели их, и оперённые царевны исчезли в своих царствах, которые, сияя, упали на чёрную землю.

Никто из сварогинов не мог вымолвить и слова – все молча смотрели на лежащие у ног клубки, – внутри непостижимой ворожбы находилось то, что быть там не могло. Серебряный Дрозд кружил над головами людей, отгоняя тьму в звенящей тишине.

– Это уж слишком, – первым нарушил молчание Вель.

Любомир хотел было ответить, что после путешествия по Тайге, которое привело под воду, его уже ничего не удивит, но передумал.

Между тем медный клубок качнулся и легонько покатился во тьму.

Сварогины переглянулись: на каждом по-прежнему были оперённые, тускло светящиеся в темноте доспехи и медные плащи.

– Думаю, следует идти за медным царством, – сказал Веслав и, подняв золотой и серебряный клубки, убрал их в поясную сумку.

– Продолжим путь, с которого сошли, – кивнул Светозар.

– Я буду освещать дорогу! – довольно прочирикал Дрозд, который теперь являлся единственным источником света в безжизненной тьме, и не дождавшись ответа сварогинов, гордо полетел впереди.

* * *

К рассвету путники достигли скал – высокие серые зубцы терялись в тёмных низких облаках. Медный клубок медленно катился впереди, указывая путь – глубокую тёмную расселину, прорубавшую горы и терявшуюся в густой мгле.

Прежде чем покидать долину, дети Сварога устроили привал – Веслав достал серебряный клубок, и серебряное царство прокатилось по кругу, в сердце которого, охраняемые ворожбой, расположились путники.

– Без еды мы долго не протянем, – сказал устало Любомир.

Будто услышав слова сварогина, золотое царство задрожало в поясной сумке Веслава – князь достал клубок и положил его на землю. Стоило ворожбе коснуться земли, как из туго сплетённого золотого кружева вытянулась нить и сложилась кувшином, чашками и хлебом, мерцающими золотом. Нить оборвалась, и сияние померкло: на земле стоял кувшин с молоком и лежал большой каравай хлеба.

Сварогины хмуро смотрели на ворожбу.

– Даже мне поклевать удастся! – воодушевился Дрозд и вспорхнув с плеча Светозара, закружил над хлебом.

– А ты разве ешь? – удивился Вель и нерешительно отломил ломоть хлеба. Он оказался вполне настоящим.

– Как некрасиво! – серебряная птица подлетела к юноше и несильно клюнула его в медный шлем. – От такого странствия кому угодно кушать захочется! – возмущался Дрозд, и Любомир невольно усмехнулся, глядя на Веля. Но заметив хмурый взор друга, тут же отвернулся.

– Что-то ты больно разговорчивый стал, – улыбнулся Светозар, наливая себе молоко.

– Это всё Песнь, – чирикнул Дрозд. – Здесь она звучит иначе!

Веслав нахмурился – слова птицы напомнили ему о Песне – о Силе… Князь закрыл глаза и прислушался. Он слышал её – немая мелодия наполняла безмолвие, кружила, текла… Силу, пронизывающую мир, он впервые чувствовал просто так – не перед лицом опасности, а сидя у подножия мёртвых скал в мёртвой стране. Князь стал едва слышно повторять Слова, которые по своей природе не были словами, и ощутил, как в его руках собирается нечто – Песнь останавливалась, дабы прислушаться к его велению. Он мог направить её куда угодно – Словом. Веслав хотел, было, произнести его, как что-то опустилось на плечо, и князь вздрогнул.

– Не время волхвовать, – пропел Дрозд, и Веслав открыл глаза: серебряная птица сидела на его руке и, наклонив голову, пристально смотрела на него одним глазом. – Не надо привлекать внимания навий.

– Да, Слов такой Силы здесь не надобно, – согласился Светозар.

Веслав повернулся к сыну Леса – юноша внимательно смотрел на него. Князь кивнул в ответ – Веслав не стал говорить Светозару, что он не знает, какое Слово едва не сорвалось с его уст.

– С такой Силой вы, князь, точно сможете уничтожить Иглу. Боги просто так могущество не даруют, – уверенно произнёс Любомир, ставя кружку на землю.

Веслав вновь сдержанно кивнул: он не имел ни малейшего представления о том, что сейчас видели другие, да и говорить, что его куда больше занимает спасение жены, нежели уничтожение Иглы, не стал тоже.

– Если Иглу не уничтожить, Василису не спасти, – вдруг сказал Светозар, и Веслав удивлённо на него посмотрел: он уже и забыл, что сын Леса мог читать думы. – Со смертью Кощея падёт и его ворожба, которая удерживает Василису в Неяви.

Веслав не ответил Светозару – князь приступил к трапезе.

Обедали молча – Любомир и Вель даже не смотрели друг на друга: невзирая на то что случившееся было мороком, обоим было стыдно. Такой путь прошли рядом, но стоило появиться деве… Веля не так беспокоило то, что он предал Мирославу в думах, как то, что едва не потерял лучшего друга. Любомир думал о том же.

Веслав и вовсе не хотел вспоминать о случившемся в Медном Царстве. И то, что произошедшее было чарами Меднославы, муки не облегчало – Веслав предал Василису, и ему, а не ей, придётся жить с содеянным.

* * *

После того как сварогины отобедали, наворожённая еда исчезла, князь убрал золотое и серебряное царства в поясную сумку.

– И мы правда этим наелись? – недоверчиво спросил Вель. – Ведь это была лишь ворожба…

– Как и всё остальное, – подмигнул ему Светозар, и Веслав отвернулся от сына Леса.

Вель и Любомир хмуро переглянулись.

После короткого отдыха продолжили путь – медное царство покатилось в тёмное ущелье, уводящее в туман. По обеим сторонам высились скалы, высокие и безжизненные, терявшиеся в тёмных облаках низкого неба; на чёрной земле лежали отколовшиеся от скал камни.

Тьма сгущалась: чем дальше по ущелью шли дети Сварога, тем плотнее становился туман. День мерк; бубенцы на тояге Светозара качались бесшумно. Сын Леса остановился.

– С нами Тьма, – тихо, но ясно сказал Светозар, чувствуя в груди холод – раны напомнили о себе. Шёпот Тьмы пытался пробиться в безмолвие дум сына Леса, но Светозар не внимал ему.

Остальные остановились тоже.

В ущелье сделалось невыносимо тихо – каждый слышал стук собственного сердца.

Любомир и Вель положили руки на мечи.

Веслав старался внять чувствам, воззвать к Силе, как вдруг из тумана бесшумно вылетела огромная чёрная птица, неся на своих крыльях клубы чёрного тумана. Могучего Ворона окружала тьма, и неистовым огнём горели глаза, посаженные над чёрным клювом.

«Привратник, которого пленили царевны, не может покинуть горы без их Слова», – прошептала Тьма Светозару, и сын Леса, стукнув тоягом оземь, воззвал к Свету, что поднялся с земли золотым кружевом и устремился к Ворону. Дрозд, ослепительно засияв, рванул к чёрной птице, силясь достать её. Но Страж Неяви был могуч – взмахом крыла он отбросил серебряного Дрозда и метнулся к сварогинам. Любомир и Вель взмахнули мечами, но клинки прошли сквозь тьму, не причинив птице вреда: скрипуче крикнув, Привратник отбросил витязей на землю и обратил взор глянцевых глаз на Веслава. Ворон выпустил когти, но Светозар оказался быстрее – золотое кружево его Слов, обратившись в стрелы, метнулось к птице. Золотые стрелы прошли сквозь Привратника, разорвав перья, и Страж Неяви, истошно каркнув, бросился на Светозара. Сын Леса не успел сплести нерушимое Слово, и птица повалила его на землю – когти впились в грудь, терзая зажившие раны. Светозар закричал от ослепительной боли.

Очнувшийся Дрозд взлетел с земли и метнулся к Стражу Неяви, что терзал Светозара.

Любомир пытался подняться, Вель всё ещё лежал без сознания.

Веслав с ужасом смотрел, как Дрозд отчаянно пытается достать Ворона, что, давя Светозару на грудь, не позволял ему произнести ни Слова.

Князь стал вынимать из ножен меч, но остановился: Стража Неяви не пронять даже белым клинком – Веслав не знал, откуда он это ведал… И тут князь услышал Песнь – сухой ветер нёс на своих безжизненных крыльях ту Силу, что живительным потом текла через всё сущее… Веслав коснулся её – его уста сами зашептали Слова, что по своей природе и не были словами. Князь ощутил, будто внук Стрибога окружил его, наполнив ладони весомым холодом. Почувствовав Силу, Привратник оторвался от Светозара и обратил взор на Веслава, в руках которого сияло ослепительно-белое кружево Слов.

Птица с карканьем бросилась на князя, но Веслав оказался быстрее – Слово само метнулось из рук князя, сковав Ворона ослепительной песней. Привратник закричал, сбрасывая ворожбу: ощетинившиеся тьмой перья разрывали кружево Слов, тьма плотнее окружала Ворона, и, собравшись, метнулась на Веслава.

Любомир оставил попытки встать: богатырь заворожённо смотрел на то, как Веслава окружил мерцающий узор Слов, о который разбивалась тьма.

Страж Неяви метнулся на князя – Веслав, ворожа свою защиту, не успел прошептать Слова, и железные когти, вцепившись в белое кружево, теснили его к скале.

Дышать становилось всё труднее – перед глазами плыли тёмные круги. Когти почти прорвали ворожбу и достали до медной кольчуги, спина упиралась в камень; могучие чёрные крылья, окутанные тьмой, застили мир: из черноты взирали глянцевые глаза.

Веслав не мог разобрать Слова, чтобы отбросить Привратника, как вдруг ослепительная вспышка разлилась по телу Ворона золотыми искрами, и птица отступила. Этого мгновения Веславу хватило для того, чтобы, собравшись с силами, внять Слову и направить его на сбитого Стража Неяви. Белые нити оплели птицу, и Веслав тут же направил на врага всю силу Слов – князь ворожил до тех пор, пока скованный Ворон не пал на чёрную землю.

Ворон дрожал, но порвать ворожбу не мог – Слов, пленивших его, было слишком много, и в каждом из них было слишком много боли.

Веслав, шатаясь, посмотрел на Светозара: сын Леса едва стоял на ногах, держась за раненую грудь. Тояг лежал на земле, а серебряный Дрозд, отчаянно чирикая, кружил вокруг молодого волхва.

Светозар, не отрывая рук от груди, повалился на землю.

– Ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную, – неумолимо звучало во тьме.

Веслав, глянув на витязей (Любомир сидел рядом с бессознательным Велем, во все глаза смотря на князя), подковылял к Светозару и, превозмогая боль, опустился рядом с сыном Леса. Из-под оперённой медной кольчуги молодого волхва текла алая кровь. Ворон позади всё ещё дрожал, испуская тьму, но Веслав не обернулся на него – он чувствовал, что Страж Неяви не сможет порвать его ворожбу.

Князь, повинуясь неясному велению, приподнял голову Светозара одной рукой, другую – положил ему на грудь. Серебряный Дрозд опустился на землю рядом.

– Иногда путь к Силе долог, – прохрипел Светозар, не открывая глаз, и улыбнулся: – Теперь ты дойдешь.

– И ты, – ответил решительно князь. Впервые Веслав чувствовал Силу как никогда явно: его путь к ней был слишком долог. Ту самую Силу, о которой много лет назад говорил дорогой Искрен. Пусть Светозар и дальше видит его думы. Пусть знает о том, что он предал Василису. Главное, чтобы сын Леса жил.

– Слишком долгих путей не бывает, Веслав, – прошептал Светозар, и князь невольно нахмурился. – Всё приходит вовремя, – сын Леса, наконец, открыл полные муки янтарные глаза.

– Как меня злит это твоё умение читать думы, – признался Веслав, и Светозар мучительно улыбнулся. – Правда, порой то, что ты говоришь, злит куда больше.

– Я потратил слишком много сил, дабы обратить три царства к свету, вот и не справился со Стражем… Отпусти меня, – попросил сын Леса, думая о Тьме, которая теперь будет сильнее преследовать его. – И запомни: Кощеева Смерть – на конце Иглы. Игла оплетена скорлупой Слов навий. Хранит Иглу чёрная птица, которую стережёт ворожба оборотня, защищающего Сундук. Сундук оплели корни Древа Мора, к которому ведёт Дорога Жизни. Витязи помогут тебе одержать победу над оборотнями, а ты сломаешь Иглу.

– Нет, – жёстко ответил Веслав, не отпуская рук от Светозара – князь чувствовал, что, коли он отпустит сына Леса, его душа покинет тело. – Если бы не ты, я бы никогда не внял Силе, – говорил князь. – Ты меня злишь – ты и сам это знаешь. Я завидую невероятной силе твоего духа. Твоей отваге и чистоте помыслов. Но теперь я понимаю, что такая сила приходит не просто так. Боги даруют нам испытания не за что, а для чего – для того, чтобы, пройдя их, мы открыли в себе Силу.

Веслав закрыл глаза и зашептал – он не знал, откуда ему известно, как надо поступать, – его направляла Песнь, и он позволил вести себя. Позволил ей выходить из кончиков пальцев, наполняя Светозара жизнью, – за закрытыми веками Веслав видел, как раны сына Леса стягиваются, а боль отступает… Но Слова отзывались мукой: чем больше шептал Веслав, тем сильнее жёг его грудь огонь, и когда уже боль сделалась невыносимой, князь умолк и, не опуская рук, открыл глаза.

Бледный, как навь, Светозар хмуро смотрел на него; кровь из-под оперённой кольчуги текла уже не так сильно. Веслав понял – у него не хватило сил полностью исцелить Светозара, но жить сын Леса будет. Князь отпустил руки и медленно лёг на землю рядом. Дрозд что-то пропел, но Веслав не слышал его – боль стала его естеством и повлекла во тьму.

Когда тьма рассеялась, князь увидел Любомира – богатырь, склонившись над ним, что-то говорил. Заметив, что Веслав пришёл в себя, юноша улыбнулся.

– Я знал, что Сила Велеса не покинет вас, – сказал он.

Веслав, нахмурившись, постарался приподняться, но слабость повалила его обратно; Любомир помог князю сесть, и Веслав оглянулся. Светозар лежал рядом без сознания – грудь сына Леса была заботливо перебинтована тканью, пропитанной какой-то мазью – Веслав догадался, что Любомир обратился к одному из царств. Вель силился сесть подле скалы, а Привратник всё ещё корчился в неслабеющих путах ворожбы.

– Помоги мне встать, – сипло обратился Веслав к Любомиру, и витязь помог князю подняться.

Веслав подковылял к Ворону и посмотрел в глянцевые глаза, что взирали на него из оплетённой белым кружевом тьмы.

– Если дашь мне Слово, что будешь преданно мне служить, я освобожу тебя, – просипел Веслав, не отрывая взгляда от птичьих очей.

Птица вновь задрожала, пробуя порвать Слова, но белая вязь лишь сильнее оплела Ворона – Веслав молча смотрел на то, как Страж Неяви пытался освободиться, и ждал, когда он успокоится.

– Что мы с ним будем делать? – спросил Любомир Веслава.

– Оставим здесь на целую вечность, – решил князь и, отвернувшись, захромал к Велю.

– Нет, – каркнул Ворон, и Веслав, остановившись, обернулся: Страж Неяви, успокоившись, пристально смотрел на него. – Я буду служить тебе, живой, – сказал Ворон.

Князь вернулся к Привратнику. Любомир настороженно смотрел то на Ворона, то на Веслава.

– Тогда дай мне Слово, – прохрипел Веслав, глядя в глянцевые глаза.

– Даю тебе, князь, Слово, что буду служить тебе, – скрипнул Страж. – Даю Слово.

Веслав кивнул, закрыл глаза и зашептал – вторя его велению, белое кружево, пленившее Ворона, задрожало и рассыпалось. Князь открыл глаза: могучее тело Ворона окружала тьма, поглощая перья, закрывая клюв и птичью голову. Тьма клубилась, наливалась, стягивала распростёртые крылья, собирала распушённый хвост и, наконец, опала: на чёрной земле лежал чёрный как смоль человек в чёрном одеянии. Налитые тьмой глаза смотрели зорко; чёрное тело было болезненно худым, но в нём таилась сила. Ворон поднялся и, не отрывая взора от Веслава, поклонился ему.

– Что повелеваешь? – спросил Страж Неяви, наклонив голову набок.

– Сможешь исцелить его? – Веслав указал на Светозара.

– Смогу, – проскрипел, по-птичьи вывернув на Светозара голову, Ворон. – Только целить его я буду Тьмой, слово Света мне не ведомо. – Ворон повернул голову обратно и наклонил её на другой бок.

– Светозар знаком со Словом Тьмы, – ответил Веслав. – Исцели его.

Страж Неяви поклонился и, подойдя к Светозару, опустился на землю рядом. Положил на лоб сына Леса свою чёрную руку и зашептал – скрипучая песнь Привратника поднялась с земли и тёмной вязью окружила Светозара.

– Разве сто́ит исцелять Светозара Тьмой? – Любомир подошёл к Веславу.

– Сто́ит, – ответил князь и бросил взгляд на Веля, который, полностью придя в себя, хмуро смотрел на то, как ворожит Страж Неяви.

Чёрные Слова скрыли Светозара от глаз, оплетя его плотным кружевом, и сквозь забытьё сын Леса ощутил, как холод забирает его боль и наполняет силой. Ледяной, неистовой силой Тьмы, что шептала Светозару о его долге. И Светозар взял эту силу – сын Леса чувствовал, как стягиваются на теле раны и отступает жар. Когда тело наполнилось силой, Светозар открыл глаза. Серое небо почти лежало на острых скалах, и сухой ветер легонько гладил по волосам. Нет, не ветер – сухая рука чёрного, как уголь, костлявого человека с острым носом и глянцевыми птичьими глазами. Страж Неяви смотрел на сына Леса.

Светозар от удивления не мог вымолвить и слова.

– Я не мог спасти тебя иначе, – подошёл Веслав. Князь всё ещё с трудом стоял, но говорить было уже легче. – Теперь он, – Веслав кивнул на Ворона, – с нами.

Светозар медленно сел: ледяная сила разливалась по телу, наполняя его крепостью. Дрозд, чирикнув, поднялся с земли и, облетев Светозара, опустился на его плечо.

– Ты велел ему излечить меня Тьмой? – догадался сын Леса, и Веслав кивнул.

– Песнь звучит и в Яви, и в Неяви, – ответил Веслав. – У меня не осталось сил, чтобы полностью исцелить тебя.

Сын Леса кивнул: не так его беспокоила ворожба Веслава, как Тьма, слова которой он теперь не мог отогнать.

– Твои уроки не проходят даром, – пропел Дрозд, и Светозар тихо улыбнулся. Но улыбка спала с лица сына Леса, стоило ему встать и ощутить, как Тьма возвращает ему силы.

Вель наконец медленно поднялся и, хромая, подковылял к остальным.

– Живой? – спросил Любомир.

– Кажется, живой, – пожал плечами витязь. Это, наверное, было первое слово, сказанное Любомиру после Медного Царства. – Болит, конечно, но идти смогу, – натужно усмехнулся.

Любомир кивнул.

– Отправь нас к Дороге Жизни, – велел Светозар Привратнику.

– Я не могу отправить вас к дороге, будучи в таком обличье. – Ворон указал на себя. – Слово, которое я дал тебе, князь, сделало меня похожим на тебя – на человека. – Страж Неяви указал когтистым пальцем на Веслава.

Веслав недоверчиво смотрел на Привратника: он чувствовал, что Страж Неяви, хоть и верен своему Слову, будет делать всё, дабы сбить их с пути.

– Тогда веди нас вместе с проводником, – князь кивнул на медный клубок, что всё это время послушно ждал на земле.

Ворон удивлённо посмотрел на медное царство, наклонил голову на другой бок, нахмурился.

– Вы пленили моих пленителей? – проскрипел, принюхиваясь.

– Они пленили себя сами вечность назад, – ответил Веслав.

Ворон бросил острый взгляд на князя, но ничего не ответил.

Веслав медленно пошёл вперёд, и медное царство покатилось по чёрной земле, указывая путь к Дороге Жизни.

* * *

Ущелье казалось бесконечным – становясь то ýже, то шире, оно тянулось меж гор несколько дней пути; Серебряный Дрозд летел впереди. Низкое небо ложилось наливными облаками на серые скалы, и густой туман клубился впереди. Ночь сменяла тёмный день непроглядным сумраком, и серебряное царство хранило путников во время отдыха и сна, а неспящий Страж Неяви сидел вне охранного круга мерцающей нити.

Силы Светозара крепли, да и Вель уже не так хромал, когда клубок остановился перед стеной плотного тумана, преградившей путь. Туман рассеивался, открывая величественные врата, вырубленные в скале. В сердце створ раскрыла могучие крылья чёрная птица, окружённая острыми рунами, значения которых сварогинам были неведомы.

– Чтобы вернуться на Дорогу Жизни, надо пройти через Подземье Тьмы, – просипел Привратник, наклонив голову: Ворон даже в человеческом обличье смотрел на своих пленителей по привычке – боком.

– Открывай, – велел Веслав. – Что бы там ни было, мы идём дальше. – Веслав сказал это так уверенно, что Светозар невольно улыбнулся: даже если его раны не позволят пройти до конца, даже если Тьма заберёт его, Веслав уничтожит Иглу.

– Как прикажете, – развёл оперёнными руками Привратник и зашептал.

Глава 25. Боги не решают за людей

Низкие, налитые тьмой облака кучились над тёмным морем, и сизый туман, окутавший приближающийся берег, казалось, светился во мгле.

Яра, не отпуская стерно, хмуро вглядывалась в сумрак: вот-вот покажется устье Белой реки. Коч «Ярома» не заплывал в Мореград, и беглецы надеялись, что поросшее лесом низовье реки укроет их от ненужных глаз. Хотя, колосаи казались не так страшны, как мертвецы Бессмертного, которые, судя по словам Драгослава, освободили Приморское княжество.

Одному Сварогу ведомо, как Яре, Яромиру с сыном и Белозёру с Гоенегом удалось покинуть стольный город и почему их никто не заметил. Гоенег и Белозёр остались в тереме Яромира и Яры на ночь, и с рассветом, до того как пришли глашатаи из царского терема, ушли вместе с хозяевами. Солнцеград был окутан мёртвым туманом, и утро едва отличалось от ночи. Возчика решили не брать – телега привлекла бы куда больше внимания, чем идущая с вещами семья – взяли только самое необходимое, оделись бедно. К главной пристани спускались проулками – благо у ворот терема им встретился попрошайка – старичок с копной свалявшихся волос и широким, лепёшкой, носом попросил подаяние. Яра испугалась юродивого – вдруг Кощеев слуга? – но Белозёр заверил, что старец добр, и каждый, даже Любозар, протянул старику монетку. Старче поклонился в ноги и предложил проводить. Яра вновь насторожилась, но Яромир согласился. «Вдруг старец послан Богами?» – шепнул он на ухо жене и позволил старику вести. Старичок воодушевился и, шаркая, повёл беглецов такими проулками, о которых никто не ведал. Туман овевал промозглым холодом, казался живым – из его густых клубов смотрели налитые тьмой глаза, и Яра, не отпуская руки Любозара, молилась Сварогу.

Ни горожане, ни витязи, ни даже навьи не обращали внимания на людей, ведомых странным старцем. И когда беглецы поднялись на коч, Яромир обернулся, дабы помочь старику взобраться по сходне, пристань оказалась пуста.

Случившееся удивило всех, но мешкать у врат города Бессмертного не стали, и «Ярома» отшвартовался и поднял парус. Яра всё боялась, что их догонят или заметят с мостов, но до рыбацкого суда никому не было дела.

И сейчас, всматриваясь в туман, сквозь который виднелось широкое низовье Белой реки и темнели далёкие очертания леса, Яра вновь страшилась того, что их заметят.

– Давай теперь я побуду кормчим, – услышала Яра тихий голос и обернулась: на палубе стоял Яромир. Яра кивнула и уступила мужу место у стерно.

– Плывём в Волыньское княжество? – тихо спросил веденей, принимая правление судном.

Яра пожала плечами.

– Как Боги пошлют, – тихо ответила, и Яромир нахмурился.

– Боги не решают за нас, – покачал головой.

– Но ведь кто-то нам помог, – вздохнула Яра. – Тот странный старик, что вывел нас из города, – мне кажется, его ворожба схоронила нас.

– Возможно, – согласился Яромир. – Но если бы мы не решились покинуть столицу, никто бы нам и не помог.

– Тогда пусть Боги помогут нам спастись, – кивнула Яра. – Плывём в Волыньку.

* * *

Жизнь в Волыньке текла своим чередом, когда Мухома Заяц получил весть от хана Тевура – нынче великого хана – о мёртвом воинстве, явившемся с Севера и уничтожившем Приморское княжество. Следом птица из Солнцеграда принесла бересту о коронации Драгослава и необходимости покориться Короне, которая скоро пришлёт непобедимое войско для борьбы с колосаями.

От вестей шла кругом голова, и князь не знал, что делать – то ли слать бересту в Солнцеград и покоряться Кощею, то ли писать Тевуру, собирать всех и бежать на Юг со всеми теми, кто примкнул к орде, – а таких хватало, ибо живые колосаи страшили не так, как мертвецы Мора.

После мучительных дум, которые князь скрывал от приставленных к нему колосаев, Мухома прислушался к Фросье, которая желала как можно скорее уйти на Юг, и отправил в Солнцеград бересту с поздравлениями, а всем жителям Волыньки велел собираться, дабы покинуть земли вместе с южанами до прихода Морова войска. «Лучше жить на чужбине, нежели в плену Чернобога», – говорила Фросья, и князь, и волыньские люди согласились с ней – и один из оставшихся у Зайца ксаев орды Птицей Духа передал Тевуру весть, что наместник Волыньского княжества верен великому хану и желает орде поспешить, ибо навьи Бессмертного могут настигнуть быстро.

Орда дошла до Волыньки скоро: от Половодских озер, куда вынесла их таинственная ворожба, до княжества Мухомы было рукой подать. Приходили в Волыньку и сварогины, бежавшие от Морова войска, которое, как доносила молва, вновь явилось на Большую Землю – из Белореченского и Половодского княжества ушли не только захватившие их колосаи, но и много северян. Те же княжества, что со времён Десятины Полоза желали вернуть правление Бессмертного, клялись в верности Кощею и ждали тварей Мора.

Огонь Хорохая, хранивший границы Нового Каганата, померк – ксаи берегли силы на грядущую битву с Тьмой.

Заяц страшился того, что мертвецы явятся из воздуха или, как навь, выйдут из озера, и торопил Тевура, который желал собрать как можно больше людей – чем большим удастся спастись, тем больше сил будет против мертвецов.

Заяц был рад видеть живыми и Ворона, и Станислава (из подчинённых воевод Ворона выжил только Ратко) – сварогины поведали князю Волыньки о том, что ксаи пленили их души, но сказали, что после увиденного в Мореграде они решили остаться с ордой добровольно. Мухома был того же мнения, хотя, хвала Сварогу, мертвецов воочию не видел, зато всю зиму и весну в Волыньке сторонились озёр, после того как один из рыбаков углядел в воде навь.

* * *

Небо на Севере налилось Тьмой, воздух сделался холоднее – ждать больше было нельзя, – и на рассвете люди покинули свои дома.

Хмурый Мухома спустился в Зайцевский порт, дабы последний раз окинуть взглядом места, ставшие почти родными. Над озером, что виднелось между деревьями и пустыми лотками рынка, стелился туман, мягко окутывая пришвартованные суда. Когда-то давно здесь стоял коч «Ярома»… Что стало с Яромиром, Ярой, Гоенегом и Белозёром? Веслав после возвращения вновь исчез, как сейчас казалось Зайцу, вовремя, – где бы бывший царь ни был, там куда безопаснее, чем здесь.

– Великий князь, пора, – окликнул Мухому витязь, державший его коня. Фросья и Ясна уже сидели в кибитке; свита ждала наместника великого хана у дороги.

Заяц кивнул и хотел было идти, как в плотном тумане, что скрывал порт, увиделось движение – будто тёмное пятно плыло над озером. У князя внутри похолодело – неужели они опоздали? Неужели Драгослав отправил своих навий куда быстрее, чем предрекали волхвы и ксаи – все те, кто могли чувствовать Тьму?

Мухома невольно шагнул назад, приготовившись трубить в поясной рог – сообщать всем об опасности – как вдруг тёмное пятно тумана, став ближе, приобрело очертания корабля. Заяц с облегчением вздохнул – значит, из Половодского княжества прибыли ещё беглецы.

– Великий князь, пора, – вновь окликнул его витязь.

– Скажи княгине и хану, что я задержусь – причаливает ещё корабль, – ответил Мухома. Витязь кивнул ему, и князь стал спускаться к пирсу. Двое витязей – колосай и северянин – сопровождали его, положив руки на мечи.

Когда Заяц спустился на причал, он замер, поражённый увиденным, – к пирсу швартовался «Ярома». Мухома проморгался – корабль оставался на месте. А когда на пирс сошли Яромир с Ярой и со знатно подросшим Любозаром, Заяц схватился за сердце.

– Отец Сварог! – раскрыл руки Яромир, увидев Зайца. – Ты нас ждёшь?

– Ещё бы, друг! – Мухома заспешил навстречу и крепко обнял Яромира. – Глазам не верю! – воскликнул, отстранившись.

К Мухоме подошли и Белозёр с Гоенегом – старики сердечно приветствовали князя.

– Что случилось? – встревоженно спросила Яра, оглядев дорожную одежду Мухомы и ожидающих его витязей. Яра держала за руку Любозара, который был на редкость тихим.

С берега шли люди – видимо, кто-то послал за князем.

– Мы уходим вместе с ордой на Юг, – ответил Заяц, махнув на берег – за деревьями можно было видеть едущих к Великой Дороге людей. – Лучше жить на чужой земле, нежели в плену у сил Мора, – князь немного помолчал, оглядев ставших серьёзными друзей. – Идёмте с нами.

– Мухома! Ну сколько ж можно! Сам всех торопил, а теперь… – раздался позади возмущённый женский голос, и все обернулись: в сопровождении витязей-колосаев по пирсу шла обеспокоенная Фросья. Увидев друзей, княгиня ахнула и остановилась.

– Отец Сварог… – пролепетала, всплеснув руками. – Вот диво-то! Вот чудо-то! Вы живы! – восклицала, смотря огромными глазами на дорогих сердцу людей. – Хвала Богам… живы… – не могла остановиться. Не хватало только Василисы и Веслава. Фросья утёрла слезу и, обернувшись к одному из витязей, властно произнесла: – Баалбей, вели подготовить ещё кибитку! Срочно! С нами едут очень важные люди!

Витязь с поклоном удалился, а Мухома, усмехнувшись, проговорил:

– Мы даже не услышали их ответ – уходят они с нами на Юг или нет.

Фросья, оправившись от потрясения, серьёзно посмотрела на мужа:

– Как ты мог такое спросить?! – нахмурилась. – Конечно, уходят!

* * *

Князь Дреф часто приходил до рассвета на Большую Поляну слушать Лес. Леший опускался на мягкий мох и, закрыв глаза, внимал Песне – с каждым днём она делалась всё печальней и печальней. Порой Дреф невольно вспоминал Светозара – то время, когда он сам незримо следил за тем, как его ученик проходит свой первый урок.

С наступлением лета пришёл и холод – Дреф, как и остальные дети Леса, чувствовал Тьму, опустившуюся на Свет, и Песнь налилась давящей тоской и безысходностью.

Когда же из болот полезли умертвия и русалки (далеко не все силы Мора вняли Марье и прошли во Врата), Йолк, как и другие лесные города, окружили ещё более сильной охранной ворожбой. Лес пуще наполнялся мраком – лешие боялись покидать Йолк – не все возвращались из бора. Подобное раньше не случалось – Лес никогда не позволял Мору забирать своих детей.

– Избравшие путь Чернобога чуют больше свободы. Мертвец вернулся, – прошептал Дреф в седую бороду и открыл жёлтые глаза: по Большой Поляне стелился серебряный предрассветный туман. Чёрный бор за частоколом замер в неестественной тишине – Лес молчал всё чаще, и даже внук Стрибога не тревожил бубенцы на навершиях столбов.

Летние ночи, что должны быть светлыми, полнились тьмой, да и днём Хорс не желал одаривать светом своих детей.

Дреф устало покачал головой и, опираясь на тояг, поднялся.

– Тьма пришла. Собирать вече и покидать Свет? – размышлял вслух Дреф, направляясь к сонному Йолку – жёлто-зелёные огни пока ещё светили на подвесных мостах. – Или… отправиться вместе с людьми воевать против сил Мора?

Дреф остановился и, обернувшись, хмуро посмотрел на бор, что взирал на полевика с тёмной враждебностью.

– И будут ли воевать люди? – спросил леший у немой Тайги. – Как ты думаешь, Иванка? – Дреф повернулся к лешей, что, окружив себя ворожбой, сидела в тумане подле крайнего столба.

– Вы опять меня заметили, – вздохнула йарь и встала. – Простите, что помешала говорить с Песней.

– Никто не может помешать говорить с Песней, кроме самого говорящего, – вздохнул князь и пошёл в город. Смущённая Иванка последовала за учителем. – Если ты думаешь, что, ходя за мной везде, ты сможешь выпросить у меня дозволения, – не надейся, я не позволю тебе покинуть Йолк. – Дреф прочитал думы Иванки.

– Но Светозар… – робко шепнула Иванка, и князь, резко обернувшись, поднял лапу, и лешая умолкла.

– Я не чувствую Светозара в нашем мире, я уже говорил тебе об этом, – строго произнёс Дреф.

– Но я не чувствую его смерти, – покачала головой йарь.

– А я тебе о смерти и не говорю! – рассердился Дреф, и Иванка печально посмотрела на учителя. – Как и где ты собралась его искать? – совсем тихо спросил Дреф. – Даже Миродрева не смогла его учуять.

– Может быть, Песнь подскажет… – не уступала Иванка, и Дреф устало закрыл глаза.

– Песнь нынче молвит только о Тьме, ты знаешь это, – ответил леший и, вновь посмотрев на Иванку, подошёл к ней и взял за лапу. – Лес завёл Светозара очень далеко, я это чую. Нам не найти сына Леса и не помочь ему, ибо нынче он помогает всем нам.

Иванка хмуро кивнула.

– Что же нам делать? – тихо спросила.

– Всеми силами хранить Свет в своей душе. – Дреф опустил лапу. – Только так можно уберечься от Тьмы.

* * *

– Колосаи уходят на Юг, – просипел Инагост, поклонившись. – С ними много северян.

– Пусть уходят, – махнул рукой Драгослав, откинувшись в кресле. Бессмертный не отводил взора от раскинувшегося за окном белокаменного Солнцеграда. Мгла застила город, и низкие облака, казалось, вот-вот лягут на крыши теремов. – Не стоит их догонять – только силы зря тратить. Они сами себя загонят в ловушку, где мы их и уничтожим.

– В ловушку? – переспросил, нахмурившись, Инагост: покрытое струпьями умертвие окутывал мрак.

– Они не вернутся в убитые засухой земли Степного Дола – там их ждёт голодная смерть. Да и Тьма, что теперь звучит вместо Слова Гор, не пустит на Юг ни души, – улыбался Драгослав. – А когда все предатели соберутся у Рифея – их сразу и побьём, – перед нами никакая армия не устоит. Зачем тратить силы и изматывать всю Сваргорею очередной войной, когда можно уничтожить несогласных разом?

– Но им как-то удалось сбежать из Приморского княжества. Как и родным Веслава удалось покинуть Солнцеград, – не уступал Инагост, и Драгослав, нехотя отвернувшись от окна, посмотрел на него: в мертвеце едва можно было узнать бывшего главнокомандующего.

– Больше не удастся, – с нажимом рыкнул Кощей так, что даже мёртвый Инагост невольно отпрянул. Драгослав чувствовал некую силу, что, как ему казалось, помогала сварогинам, и сие его злило – даже если в происходящее вмешались наконец Боги, он не оступится. Его армия растёт – всех убитых колосаев и сварогинов он обратил в преданных витязей. А с его, Бессмертного, силой не сможет тягаться ни один волхв – ведь он тот, у кого нет даже Смерти. – Ты что-то ещё хочешь сказать? – спросил Кощей.

– Нет, – покачал головой Инагост.

– Тогда оставь меня, – велел Драгослав, и Инагост, поклонившись, покинул царские покои.

Когда мертвец затворил дверь, Кощей вновь устремил взор в окно. Он не говорил ни Злате, ни кому-либо из слуг, но побег Веслава из царства Ния его тревожил, как пропажа Яромира с семьёй и, конечно, совсем странное и невозможное исчезновение орды. Но если он уже воззвал к Мору, дабы Чернобог отправил Стражей искать Веслава в Неяви (если он, конечно, ещё не погиб), то против Богов и их волхвов у Кощея есть и другие силы… Слово Тьмы, что нынче клубится над Рифеем, должно набрать мощь и обрушиться на беглецов, превратив их в преданных витязей. Но Слову нужно время, чтобы окрепнуть и исполнить веленное – открыть врата в Неявь в самой Яви.

После коронации Драгослав разослал бересты по княжествам Сваргореи и отправил на Большую Землю навий – дабы те явились в каждое княжество и освободили его, если южане ещё не покинули твердыню. Птицы вернулись с ответами – многие князья благодарили царя за освобождение, некоторые – только поздравляли с воцарением, как княжество Волыньское. Кощей ведал, что такие, как Волынька, наверняка всем миром, поспешно, пока не появились умертвия, ушли на Юг. Что ж, нынче станет ясно, кто верен своей земле, а кому предстоит получить по заслугам. Царь не будет тратить время на преследование беглецов. Горы их остановят – никто не знает, что ждёт колосаев и предателей у Рифейской гряды.

Первозданная Тьма, что нынче звучит вместо Слова Гор, не пустит никого на Юг без его Слова.

Никого и никогда.

* * *

После исчезновения Яромира, Яры и Гоенега с Белозёром Кудеяр и вовсе потерял покой. Что ещё больше насторожило ведающего князя – Драгослав к сему отнёсся крайне спокойно, будто сам был к тому причастен.

Что Кощей с ними сделал? Казнил? Убил? Обратил навьями?

В теремном дворце говорили, что они сбежали. Но Кудеяр в том сомневался…

Кудеяру же Драгослав не позволил покинуть царский терем, как ни пытался князь объяснить Бессмертному, что у Любавы скоро родится дитя и им нужен свой дом. Кощей лишь предложил князю один из пустующих гостевых теремов царского двора. Кудеяр согласился – это было лучше, чем жить под одной крышей с мертвецом и его слугами. Хотя, и в гостевом тереме мертвецов хватало.

И сейчас Кудеяр хмуро смотрел на то, как дворовые заносят в хоромы сундуки с его вещами и вещами жены, которая вновь расположилась у окна. Любава, как казалось Кудеяру, всё больше уходила в себя: огонь в глазах померк, а покорность происходящему вселяла страх.

Если бы только Яромир, если он и правда бежал с семьёй, предупредил его, если бы только позвал его и Любаву с собой, сокрушался Кудеяр, указывая слугам, где стоит разместить скрыни. Но после того как Кудеяр стал царём при живом Веславе, военный веденей решал с ним только государственные дела.

Если бы Кудеяр тогда поверил Веславу… Эта мысль всё чаще посещала князя, отравляя бытие не меньше, чем возвращение Драгослава.

Если бы поверили все…

Слуги разместили скрыни, и Кудеяр велел им зажечь свечи и покинуть хоромы. Когда служка затворил за собой дверь, Любава даже не обернулась: княгиня продолжала смотреть в окно, за которым серебрился белёсый летний день.

Сизый свет разливался по горнице, смешиваясь с золотым сиянием свечей, отражался от сусальной росписи тёмных стен и инкрустации потолка. А если сбежать самим? Взять и увести Любаву дальше от тёмных сил?

Но мысль отозвалась невольным холодом – Кудеяр, сам не зная откуда, ведал, что из царского терема ему не уйти.

Князь, устало вздохнув, подошёл к Любаве и, сев рядом, мягко обнял жену за плечи. Если он не сможет увести Любаву, он будет защищать её всеми силами.

До самой смерти.

* * *

Беспросветная мгла дышала холодом. Серо-синяя, бесконечная и вечная, она губила каждого, кто отваживался нарушить её покой. Но только не его и не его народ, что слишком дорого заплатил за свою долгую жизнь на дне морском.

И даже освобождение от Слова Полоза не даровало истинной свободы.

Ний, стоя на террасе подводной скалы, хмуро смотрел на раскинувшийся перед ним Изумрудоград: город сиял на морском дне, будто звёзды в ночном небе. И это сияние стоило слишком многого…

Ний был князем во времена Ледяного Века, но за столько минувших веков воспоминания о земной жизни стали похожими на сон – Морской Князь даже не помнил, как именовалось его княжество… в те суровые времена и Сваргореи-то не было. Были лишь выжившие, что отчаянно боролись за своё существование.

Не помнил Ний и своего человеческого имени.

Он помнил лишь то, как сидел на берегу и смотрел на бушующее море. Голод сводил с ума – дичи в заледенелых лесах почти не осталось. Если где и было спасение от холода и голода, то под водой – так ему казалось. Князю думалось, что пропитание на морском дне есть всегда, а вода защитит от любых ненастий.

Будто в ответ на его думы из вод явился странный муж, одним своим видом испугав сварогина до полусмерти. Кожа явившегося была зелёная, а вместо волос свисали водоросли. Глаза были белые, с поволокой, без зрачков, а нос напоминал рыбий: с двумя дырками, с усами, как у сома. Рубаха соткана из сетей, в которых застряли ракушки и камни, а ноги оплели морские змеи, сложившись онучами.

Человек тут же вскочил и отошёл от моря дальше.

Владыка Вод грузно подошёл к едва не убежавшему князю и предложил ему и его людям помощь в обмен на служение.

Умирающие от голода и холода сварогины согласились сразу… Но если бы только могли они знать, какую защиту ниспошлёт им Полоз, как схоронит их души у Мора, а их самих обратит в морских навий!

Ний, качнув головой, отогнал безрадостные думы: к нему плыла одна из тех морянок, что помогала в бегстве Веславу, – человеческое, в чешуе, тело нави переходило в рыбий хвост. Одна из Моровых тварей, защищать Свет от которых должен был Полоз…

Морянка подплыла к Морскому Князю, и Ний, положив руку на её лоб, закрыл глаза, дабы увидеть её воспоминания. Он видел, как морянка напала на рыбаков, видел, как помогала ему топить суда, видел, как она была зачарована Светозаром и как вместе с сестрицами доставила Веслава к скалам; видел, как её допрашивали слуги Бессмертного – мертвецы не учуяли ничего, кроме ворожбы сына Леса. Конечно, ворожба Светозара была настолько чужда навьям, что всё затмевала.

Ний открыл глаза и, опустив руку, отпустил морянку, что тут же скрылась во тьме. Следом промелькнул косяк серебряных рыбок и исчез среди камней.

Морской Князь, бросив хмурый взгляд на город, стал медленно спускаться со скалы по вырубленной в незапамятные времена дороге – Ний предпочитал не плавать, а ходить – как человек.

Если Веслав сможет уничтожить Иглу и, убив Кощея, освободить Ния от Слова Бессмертному, которое пришлось дать, дабы сбросить путы клятвы Полозу, Морской Князь и его народ станут наконец свободными.

И смогут пройти во Врата.

Глава 26. Неявленное

Хриплый шёпот Привратника овевал льдом и, вторя ему, вырубленные в скале врата окружила Тьма. Чёрный туман поднимался с земли, полз по могучим створам, оплетая их паутиной, стекая в трещины и клубясь подле острых рун, отчего те вспыхивали белым и тут же гасли. Чёрная птица, высеченная на камне, подняла крылья, и врата медленно со стоном отворились, открывая взору чёрный зев дышащего затхлой сыростью прохода.

Страж Неяви умолк, и чёрный туман растаял.

– Врата открыты, – проскрипел Ворон, вывернув голову на стоящих позади сварогинов. – Неявленное ждёт вас, – сипло усмехнулся.

Любомир и Вель хмуро переглянулись – в голосе Привратника звучала зловещая неизбежность. Тьма, таившаяся за вратами, казалась живой – она смотрела на гостей, и её взгляд был взглядом смерти.

Светозар сильнее ощутил разливающийся по телу холод, и раны заныли вновь, отозвавшись тягучей печалью, но сын Леса, отогнав налетевшее чувство беспросветной тоски, крепче сжал тояг.

Медное царство дрогнуло и покатилось в клубящуюся за вратами тьму – даже тусклый свет сизого дня Неяви не проникал сквозь неё.

Веслав пошёл за клубком, и чёрный страж Неяви, как и Светозар с витязями, последовал за ним; серебряный Дрозд кружил над сыном Леса.

Тьма поглотила медное царство, словно вода, но Веслав не остановился – отогнав невольный страх, князь уверенно шагнул во мрак, сгустившийся в каменных вратах, и мир затмила чернота. Дыхание перехватило, но вот тьма расступилась, открыв взору серую дорогу, убегающую в никуда: не было ни свода пещеры, ни каменных стен, ничего – только тёмное ничто и прорезающая его лента пути. В сердце дороги тускло светился медный клубок – царство ждало детей Сварога.

Следом за Веславом прошёл Страж Неяви, влетел серебряный Дрозд, ступили во тьму Светозар и Любомир с Велем.

– Отец Сварог, – прошептал, озираясь, Вель.

– Знаешь, я думал, быть не может ничего удивительней летней поляны Велижана среди зимы, – тихо произнёс Любомир, и Вель посмотрел на друга. – Но потом Боги привели нас из леса под воду. Затем – в Неявь. Потом – Медное Ца… – Любомир, запнувшись, умолк.

Вель кивнул и отвернулся: бесконечная тьма, простирающаяся по обе стороны серой дороги, сводила с ума – в ней не было ничего, но притом казалось, что она вмещает в себя всё.

– Мы за Девятым небом, – вдруг тихо сказал Светозар. – Мы идём неявленным путём.

– Верно, – проскрипел в ответ Ворон, наклонив голову и одним глазом смотря на детей Сварога. – И вам надо пройти его весь, прежде чем выйти на Дорогу Жизни.

– Да помогут нам Боги, – нахмурился Веслав и пошёл вперёд.

– Боги? – переспросил Ворон и усмехнулся, словно каркнул. – Здесь нет Богов, – пожал острыми плечами и двинулся за князем. – Здесь никого нет. Кроме нас, – сипло хихикнул и добавил: – Пока.

Медный клубок катился по серой дороге – сварогины следовали за ним – оперённые медные доспехи людей отражали тусклый свет пути. Первым шёл Веслав, рядом с князем ступал Страж Неяви, Дрозд летел над Светозаром, который держался следом, Любомир и Вель замыкали шествие.

Время исчезло – густая тьма следила за странниками, которые держали путь по каменной дороге, убегающей в неизвестность. Звенящее безмолвие давило, но нарушать священную тишь неявленного не решались – даже свои думы казались слишком громкими.

Вель посмотрел на медное царство, которое, свёрнутое в клубок непостижимой ворожбой, указывало им путь… Меднослава едва не сбила их всех с пути. Но… благодаря чарам Меднославы Велю показалось, что он забыл о Мирославе. Мирослава… Что с ней сталось? Вернулась ли она в семью или обрела счастье в Свагоборе? Витязь нахмурился: он вспомнил о той, кого, как ему казалось, любил, только сейчас, – он не думал о ней даже тогда, когда пала ворожба. Почему? Неужели его чувства тоже были мороком? И что сам он делает здесь? Волхвовская сила Веслава и Светозара была бесспорной, как и физическая – Любомира. Но почему Боги отправили в это странствие и его? Ведь он просто следует за всеми, не принося никакой пользы. Лишнее бремя в пути.

– Ты не лишний, – послышался позади знакомый до боли голос. Сердце сжалось, и Вель обернулся: никого. Серая дорога терялась во тьме. – Но меня ты забыл, – прошептали, и Вель повернулся обратно – впереди стояла Мирослава в белом платье волхвы. Девушка печально на него смотрела, а Вель от потрясения не мог вымолвить и слова. Как она оказалась здесь, за Девятым небом?

– Я пришла за тобой, – мягко ответила волхва, протягивая Велю руку. – Я стала сильной волхвой, – улыбнулась. – Я пришла спасти тебя.

Вель не решался подать руку в ответ: нечто в облике Мирославы внушало беспокойство, и витязь не мог понять, что именно – то ли смертельная белизна кожи, то ли безжизненный взгляд, то ли пустая мягкость голоса, то ли то, что Мирославы здесь просто не могло быть.

– Я могу здесь быть, – наклонила голову набок девушка, продолжая протягивать руку. – Я же волхва. И я пришла за тобой – ты сам позвал меня.

– Я тебя позвал? – удивился Вель, и Мирослава кивнула.

– Ты вспомнил обо мне, – кивнула. – Я так ждала тебя.

Вель нахмурился – неужели она тоже любила его и покинула Еловую, как он и боялся, – от стыда? Неужели она ждала его всё это время…

– Я ждала, – прошептала Мирослава, не опуская руки. – И жду до сих пор.

– Твой отец отправился за тобой со мной. – Вель шагнул к Мирославе, не отрывая взора от голубых глаз, в которых можно было утонуть. – Его забрали на войну.

– Я знаю, – молвила Мирослава. – Я всё знаю…

Конечно, знаешь, подумал Вель, – ты же волхва. Юноша улыбнулся: он покинет это странное место вместе с любимой. Теперь он понял, зачем Боги вели его так далеко – только для того, чтобы он обрёл ту, которую потерял. Для того, чтобы они оба, испытав разлуку, поняли, как тоскуют друг по другу. И теперь эта разлука закончится, решил Вель и взял улыбающуюся ему Мирославу за ледяную руку.

Касание обожгло острой болью, и Вель увидел перед собой жуткое создание, сотканное из тьмы, – витязь держал за руку уродливую навь, что взирала на него полными мрака глазами.

Сварогин попытался вырваться, но тварь только сильнее схватила его, когтями впиваясь в кожу.

– Не пущу, – хрипело умертвие, обдавая зловонием. – Не пущу… – хрип нави превратился в бульканье, и порождение тьмы потянуло Веля на себя.

– Сгинь! – крикнул Вель, и навь в ответ разразилась колючим смехом и резким рывком сбросила его с дороги.

Тьма впилась в витязя острыми шипами, дыхание перехватило, как вдруг всё мироздание застил ослепительный свет – державшая Веля тварь разразилась истошным визгом, и боль отступила.

Вель открыл глаза: он лежал на обочине серой дороги, перед ним стоял Веслав с белым мечом в руке.

– Живой? – хмуро спросил князь и, убрав оружие в ножны, протянул Велю руку. Кивнув, витязь принял помощь и с трудом поднялся: тело болело, как после Ровновольской битвы.

– Вроде, живой, – неуверенно ответил Вель.

За Веславом стояли Светозар и Любомир, позади которых наклонил голову Ворон, одним глазом смотря на Веля. Дрозд кружил над детьми Сварога, отгоняя тьму тихим сиянием; медное царство замерло посреди дороги.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил Любомир. – Откуда взялось это существо?

Вель оглянулся: ему казалось, что тьма, клубящаяся за дорогой, теперь смотрит на него иначе. Витязь покачал головой, отгоняя морок, и рассказал всем о случившемся. Когда Вель умолк, Любомир подошёл к нему и, потрепав по плечу, проговорил:

– Это был морок, и ты устоял перед ним, – голос богатыря звучал уверенно, и Вель кивнул. – Идти можешь?

– Могу, – ответил юноша и, несмотря на то что тело всё ещё ломило будто после побоев, медленно поковылял вперёд. Любомир тут же подхватил Веля под локоть.

– Это был страх, – наклонив голову, прохрипел Ворон, и все посмотрели на него. – Страхи особенно сильны в неявленном, – сипло усмехнулся страж и пошёл за царством; дети Сварога двинулись следом. Веслав хотел помочь Велю, как помог Светозару, но, сколько ни старался, не мог услышать Песнь – окружающая тьма была немой.

– В неявленном не услышать Песнь, – тихо обратился к князю Светозар, и Веслав посмотрел на юношу. – Ибо здесь её нет – здесь нет мира – здесь ничего нет, кроме нас, – шёпотом добавил сын Леса, и Веслав кивнул. «Только мы и наши страхи», – подумал про себя князь, но вслух не произнёс, – сын Леса умел слышать думы не хуже человеческих слов.

Вель шёл, опираясь на Любомира.

– Может, остановимся, дабы ты набрался сил? – спросил Любомир, но Вель отрицательно покачал головой: несмотря на боль и слабость, отдыхать в этом месте, где собственный страх может обратиться настоящим кошмаром, ему не хотелось. Страх… Неужели он так боится встречи с Мирославой? Почему? «Тебе страшно узнать, что я не жду тебя», – услышал тихий голос Вель и, вздрогнув, оглянулся: его по-прежнему вёл Любомир.

– Ничего не слушай! – строго сказал богатырь. – Не поддавайся мороку!

– Неужели ни у кого нет страхов, кроме меня? – спросил Вель, хмуро глядя на спины Светозара и Веслава. Страж, по-птичьи подпрыгивая, шёл рядом, Дрозд летел впереди. Бубенцы на навершии Светозарова тояга качались бесшумно.

– Страхи есть у каждого, – уверенно ответил Любомир. – Просто наши, наверное, ещё не пришли. Ты поможешь мне, если Тьма позовёт меня? – богатырь посмотрел на друга, и тот кивнул.

Но Тьма больше не шептала – безмолвная, она следила за странниками, которые шли по нескончаемой дороге.

Через некоторое время решили отдохнуть – Вель чувствовал себя лучше, но сильнее заныли раны Светозара, да и Веслав с Любомиром устали от такого долгого пути – казалось, мраку не будет конца.

Медное царство, повинуясь Слову Веслава, прокатилось крýгом, в сердце которого расположились путники. Веслав для пущей уверенности окружил стоянку серебряной нитью.

Страж Неяви опустился на камень с внешней стороны охранной ворожбы и, наклонив голову, одним глазом уставился на людей. Дрозд, облетев сварогинов по кругу, опустился на землю рядом со Светозаром; золотое царство явило сварогинам обед – дымящуюся кашу и родниковую воду.

Трапезничали быстро и молча – неспокойно вкушать пищу под чёрным взором неявленного. Когда обед был завершён и блюда исчезли, сварогины ощутили навалившуюся тяжёлым сном усталость: глаза сами стали закрываться, и даже неявленное перестало страшить.

– Это ворожба, – обратился Веслав к Светозару, который, борясь со сном, распутывал нити бубенцов навершия своего тояга. Веслав сквозь дрёму подумал, что он уже не злится на Светозара, как раньше.

Раны сына Леса горели огнём боли, и тело вновь наливалось холодом – Светозар изо всех сил старался отвлечься от тёмных дум о поглощавшей его Тьме.

– Ты уже всё знаешь о Нижнем Мире… ты сможешь защитить Смерть Наместника Мора… – шелестело тихо, отзываясь холодом.

– Ворожба… Ещё какая, – отогнав морок, кивнул сын Леса, не отрываясь от своего занятия.

– Не нужно было останавливаться, – покачал головой Вель. Он попытался подняться, но тело будто налилось железом.

– Идти уже не было сил, – ответил Любомир, не поворачивая головы, и медленно лёг на камень. Пластины оперённой кольчуги замялись, но Любомир не смог даже протянуть руку, дабы расправить доспех, – бархатная тьма укрыла витязя долгожданным тёплым спокойствием.

– Кашу будешь? – спросила Тьма, и Любомир открыл глаза. У стола стояла матушка и мягко улыбалась. На матери было её любимое расшитое платье, голову покрывал платок. Прислужница накрывала стол.

– А где Радислав? – Любомир не увидел в трапезной брата.

Матушка устало покачала головой.

– Твой брат ушёл гулять, – ответила и печально добавила: – Он никогда меня не слушает.

– Я пойду за ним и приведу, – уверенно ответил Любомир.

Любомир вышел из дома: вечернее солнце заливало улицу Озёрного, струилось по домам, отражалось от налитых листьев деревьев. Улица была оживлена – недалеко находился порт, у которого и любил пропадать Радислав.

Любомир уверенно направился в сторону порта: народу становилось больше, воздух полнился голосами людей и грохотом повозок. Сварогин пошёл между портовыми ангарами без окон – в этом проулке, который даже в солнечный день укрывала тень, любил гулять с друзьями брат.

Послышались крики и звуки борьбы, и сердце у Любомира упало – неужели его брат вновь что-то натворил? Неужели вновь лез к беспризорникам, что хозяйничали в здешних местах?

Любомир побежал, улочка повернула, и он увидел, как трое крепких ребят в засаленных рубахах портовых трудяг прижали к стене Радислава.

– И где мои медяки? – один из них держал Радислава за грудки, двое других – за руки.

– Я не смог сегодня у матери взять… – промямлил Радислав, испуганно глядя на своего пленителя.

Любомир оглянулся и, подняв с дороги большой камень, невесть как оказавшийся здесь, медленно пошёл к отрокам, которые стояли к нему спиной и потому не замечали.

– Не смог… – усмехнулся парень и ударил Радислава, отчего тот вскрикнул. – Только попробуй на помощь позвать, и твою душу тут же птицы в Ирий заберут, – хрипел. Радислав испуганно покачал головой, а портовый продолжал: – А пряность заморскую брать смог. Негоже так. – Ещё один удар прижал Радислава к деревянной стене амбара.

Любомир, подкравшись, замахнулся и ударил говорившего по спине камнем. Парень от боли взвыл, и все трое, отпустив Радислава, обернулись. Злые, грязные и отчаянные – Любомир от страха лишился дара речи. Но, пересилив страх, фальцетом проговорил:

– Отойдите от него, иначе худо будет!

– Худо?! – переспросил тот, кого он ударил, усмехнувшись. Радислав, полными ужаса глазами смотря на брата, беспомощно вжался в стену. – Да, будет худо! – хохотнул, и лицо сварогина перекосила гримаса боли – Любомир неплохо приложил его камнем. – Тебе, – добавил тихо, и все трое разом набросились на Любомира.

Любомир пытался защищаться, но нападающие были слишком сильны и слишком злы – его быстро повалили на землю. Радислав кинулся на помощь брату, но резкий удар в грудь отбросил его назад.

Любомир, увидев, что брат упал, постарался подняться, но алая боль затмила мир, перед глазами поплыли круги и во рту почувствовался солоноватый привкус крови. Невыносимая мука укрыла тьмой, и мир померк.

Мягкое касание разлилось по телу судорогой, и Любомир открыл глаза: над ним склонились люди. Ближе всех стояла пожилая женщина в платке.

– Очнулся, значит, – покачала головой старуха.

Любомир не понимал, что происходит и почему всё тело так болит – он не мог даже пошевелиться, перед глазами всё плыло. Сварогин хмуро смотрел на старуху, строго глядевшую на него, и воспоминание о случившемся накатило волной душевной боли. О Боги, что с Радиславом? Любомир постарался сесть, но не вышло – мýка придавила к твёрдой земле портовой улицы.

– Брат, – прохрипел Любомир, смотря на старую женщину. Остальные люди взирали на него, осуждающе качая головами. – Что с моим братом?

– Ты опоздал, – прошепелявила старуха, и Любомир вздрогнул. – Радислав погиб по твоей вине – ты не смог спасти его, потому что слишком слаб. Если бы ты не вмешался, портовые только попугали бы Радислава. Но ты бросил камень, – женщина подошла ближе. – Ты повинен в его смерти, – покачала головой старуха и, плюнув на землю рядом, отошла.

Остальные люди расходились, качая головами.

– И это старший брат, – слышались слова. – Не дай Сварог такого сына иметь.

– Да накажут его Боги, – говорил ещё голос.

– Конечно, накажут, – согласился другой. – Мужчина должен быть сильным! А это кто?

Слова стихали. Любомир лежал и смотрел в высокое безоблачное небо, что алой полосой горело между тёмными крышами амбаров. Холодные слёзы предательски душили.

Как он вернётся домой без брата? Что скажет матушке и отцу? Как переживут весть о смерти сына родители, и переживут ли?

Лучше бы умер он – Боги должны забирать слабых.

Любомир шевельнулся – боль тут же пронзила тело. Ну уж нет. Он не отступит перед болью. Не настолько он слаб – он сам принесёт домой брата.

Стиснув зубы, Любомир заставил себя сесть. В переулке никого не осталось – только Радислав лежал на земле – его белая рубаха была вся в алой крови. От ужаса у Любомира задрожали руки, но, пересилив себя, он подполз к брату.

– Прости меня, прости, – шептал Любомир и тянулся дрожащими руками к Радиславу. – Я всю свою жизнь посвящу тебе. Клянусь перед Богами, я проживу эту жизнь за тебя и принесу все свои деяния в Ирий как твои. – Любомир наконец дотронулся до холодной руки Радислава, и Радислав открыл глаза.

– Ты жив? – не поверив глазам, спросил Любомир, но Радислав, не сказав и слова, только схватил его руку. – Всё хорошо, я с тобой, – говорил Любомир, сжимая кисть брата в ответ, но хват Радислава был слишком сильным.

– Ты убил меня, – прохрипел Радислав, и Любомир отпрянул от ужаса. – Ты повинен в моей смерти, – кожа Радислава почернела, и мальчик обратился навью – изувеченным существом с впалыми мёртвыми глазами.

– Ты не мой брат… – шептал Любомир, пытаясь вырваться, но хватка нави была слишком сильной.

– Нет, – сипела тварь, обдавая зловонием, – я стал таким по твоей вине.

Любомир с ужасом смотрел на навь, и вдруг увидел себя со стороны – он лежал на каменной дороге посреди тьмы в медных доспехах и плаще, и был он взрослым мужем.

Воспоминание о Царстве Неяви озарило ясностью, и Любомир вырвал руку из цепких когтей нави, отчего та разразилась истошным смехом. Богатырь, борясь с вновь накатывающим дурманом, с трудом достал из ножен ставший ослепительно-белым меч и что было сил замахнулся на навь. Клинок рассёк отвратительное создание, и морок растаял.

Любомир тут же поднялся и едва не выронил меч: он стоял на теряющейся во мраке серой каменной дороге, посреди которой, в сердце охранного круга, спали его спутники. Тьма, пробравшись сквозь охранную нить, окутывала спавших мёртвым сном детей Сварога.

Страж Неяви сгорбился по обратную сторону серебряной нити и что-то шептал. «Вот кто морок наслал, – подумал Любомир. – Но до тебя потом доберёмся».

Любомир подошёл к Велю и разрубил сияющим мечом опутавшую его тьму – черный туман распался, и витязь тут же открыл глаза. Вель непонимающе смотрел на Любомира – в его глазах всё ещё блуждал страх.

– Твоего кошмара больше нет, – сказал богатырь и протянул Велю руку: – Вставай, пока неявленное вновь не одолело тебя.

Вель, кивнув, принял помощь друга.

– Я вновь видел её, – тихо прошептал. – Она меня ждала… Неужели это – правда, и Мирослава ждёт меня?

– Морок показывает тебе то, что мучает тебя, а не то, что случилось в Яви, – хмуро ответил Любомир, вспомнив своё видение. – Надо спасать остальных, – богатырь кивнул на Светозара и Веслава, которых почти полностью скрыл мрак.

Любомир разрубил тьму, опутавшую Светозара и Дрозда, затем освободил Веслава. Страж Неяви внимательно следил за богатырём одним глазом.

– Теперь и ты мечом жизни владеешь, – проскрипел Ворон, кивнув на клинок Любомира.

Сварогин хмуро посмотрел на свой меч.

– Ты можешь убить навь, – продолжал Привратник.

– Даже тебя? – Любомир посмотрел на Ворона, и тот пожал плечами:

– Нет. Привратника убить куда сложнее…

Светозар, опираясь на тояг, на навершие которого вспорхнул Дрозд, медленно поднялся – сын Леса тяжело дышал, и в янтарных очах блуждала тьма. Следом встал Веслав – князь оглянулся, будто сомневался в том, что окружающее правдиво.

– Он наслал на нас морок. – Любомир указал на Ворона мечом. – Очнувшись, я слышал, как он шептал – не иначе, как ворожбу плёл.

Веслав, смерив богатыря грозным взглядом, не говоря и слова, пошёл к Ворону – довольно предателей. То, что он увидел – гибель Василисы, – было слишком страшно. Ещё страшнее было то, что она сама наложила на себя руки и утопилась в святом озере, узнав об измене мужа. И если давший ему Слово слуга Мора обхитрил его, насылая такие сны, он погубит Стража и не посмотрит на своё обещание.

Веслав, выхватив из ножен белый меч, переступил серебряную нить и замахнулся на Ворона мечом. Но Привратник был проворен – в мгновение ока оказался по другую руку. Веслав замахнулся вновь, и Ворон опять увернулся; князь атаковал снова и снова – то, что ему предстало во тьме, не забыть. Не забыть, как он сам оставил Василису в Солнцеграде, не забыть, как она звала его, не забыть того, как она, привязав к себе камень, сошла с лодки в озеро и утонула… Белый меч сверкал в руках – Веслав не слышал Светозара, который говорил ему остановиться, не видел ни хмурого Любомира, ни настороженного Веля, ни кружащего Дрозда.

Наконец ослепительный меч попал в цель, и Ворон с криком рухнул. Веслав тут же опустился и придавил навь к серому камню мечом.

– Я ничего не ворожил. Тьма – это ваши страхи, – хрипел Ворон. – Они пришли не извне, а изнутри. – Страж Неяви сверлил глазом Веслава. – И вы с ними столкнётесь ещё не раз, ибо вы в Царствии Мора.

Веслав, тяжело дыша, смотрел в глянцевые глаза на чёрном как смоль лице. Ледяной гнев отступал, открывая ясность, – Привратник говорил правду. Веслав чувствовал это, сам не зная как. Неужели Тьма была созвучна и его душе?

Князь медленно поднялся, Ворон встал следом и, дёрнувшись, расправил чёрные оперённые одежды.

– Довольно отдыхать, – тяжело дыша, сказал Веслав. – Пора идти дальше.

Часть III. За Девятое небо

Она видела сны.

Среди бархатной тьмы высились скалы, что терялись среди облаков. Вокруг скал бушевал океан, и от его рокота содрогался мир. Волны чёрные, с белой пеной, вздымались до небес, и ветер Смерти летел к Свету…

Она видела, как вся Сваргорея стала полем битвы: как орда дошла до Мореграда, как причалили корабли Бессмертного и как вышли из вод мертвецы.

Она видела, как на Сваргорею опустилась беспросветная тьма.

Печаль была глубока – если бы она по-настоящему умерла…

– Не думай о смерти в Царствии Мора, – прошелестел Ветер и легонько погладил Василису по волосам. – Не зови Птиц.

Василисе почудилось, будто она не лежит в гробу, а стоит на берегу каменного острова подле иссохшего древа, и волны строптивого океана поднимаются до затянутого мглой неба.

Напротив неё стоял Витенег – точно такой, как в день своей гибели на Блажене – в княжеском платье, молодой и сильный, и холодный ветер развевал его пепельные волосы.

– Ты пришёл за мной? – тихо спросила Василиса, и Витенег кивнул.

– Я пришёл оберегать тебя от смерти. – Витенег шагнул ближе. – Не зови Птиц, ещё рано. Веслав спасёт тебя.

Но Василиса покачала головой:

– Он не придёт – я сама разрушила своё счастье, – вздохнула. – Я устала. Я хочу уйти.

Витенег, нахмурившись, подошёл к Василисе и крепко её обнял – Василиса не отстранилась и обняла его в ответ: она так устала от одиночества и тоски на безлюдном острове вечной печали!

– Ты опять уйдёшь? – прошептала Василиса, положив голову Витенегу на плечо.

Охотник мягко отстранился и, улыбнувшись, проговорил:

– Ты знаешь – я теперь Ветер. – Витенег заправил за ухо Василисе прядь выбившихся из-под венца волос. – Да и ты – не моя жена.

Василиса некоторое время молча смотрела в глаза Витенегу – серые, как подёрнутое тучами небо, и не хотела его отпускать.

– Я устала от одиночества, – призналась наконец она. – Если ты уйдёшь, я обращусь к Птицам.

Слова Василисы были правдой – Ветер чувствовал ледяную решимость и усталость, что сковала душу его любимой, о которой при жизни он смел только мечтать.

– Тогда я никуда и никогда не уйду, – пообещал он, смотря в зелёные глаза Василисы, что робко кивнула ему, не размыкая рук. – Никогда, – повторил Ветер и, наклонившись, поцеловал Василису, и она ответила ему.

Песнь зазвучала громче, объятия Ветра становились крепче, и Василиса так же крепко обнимала его в ответ. Холод и печаль одиночества отступали, и Василисе почудилось, будто они находятся не на холодном острове, а среди благоухающего мира: не в силах отстраниться, Василиса позволила Витенегу увлечь себя на ставшую периной землю…

Буря рокотала: Василиса внимала музыке, и Тьма принимала её в свои объятия.

Глава 27. Новое время

Тёмные тучи, клубящиеся над Солнцеградом, медленно закрывали небо Сваргореи – к концу месяца рунь, – последнего месяца лета, – тьма достигла Волыньки, а к середине осени подобралась к Рифейским горам, укрыв собой Новый Каганат, в который бежали не только колосаи, но и многие сварогины, не желавшие жить под перстом Наместника Мора, как теперь называли Драгослава.

Холодный туман стелился по земле вслед за облаками – мёртвое воинство шествовало по городам и сёлам. Умертвия должны были освободить детей Сварога от колосаев, но, когда твари Чернобога приходили в твердыню, там чаще всего уже не было не только южан, но и северян – вести о живых мертвецах разлетались, будто поветрие.

Но и тех, кто оставался, тоже было немало, – люди помнили богатую жизнь без податей казне при Драгославе Великом и его золотых воинов, что точно не позволили бы колосаям дойти до Мореграда. Если в этот раз детей Сварога будут защищать умертвия – чем хуже? В мире не найдётся той силы, что сможет противостоять мёртвому войску, которому ни страшны ни огонь, ни стрелы, ни мечи, ни ворожба.

Бывало и так, что князь и веденеи давали Слово Бессмертному, но простой народ не соглашался и тайно бежал на Юг. Мертвецы по велению князей возвращали беглецов на родину, где их не ждало ничего хорошего.

Осень сменила тёмная суровая зима: холодные ветры долетали до гор Рифея, вьюги укрывали города снегом, и мороз обжигал, не давая дышать. Ровновольское княжество, ставшее Новым Каганатом, хранила стена священного огня Хорохая, что поддерживали и ксаи, и волхвы, которым ксаи передали Слово, ибо сил у южан не хватало – холода были слишком лютыми, а спасаться надо было всем. Волхвы говорили, что прежде таких зим в Сваргорее не было, разве что во времена Ледяного Века, о котором молвили древние сказания. Северные старцы страшились того, что вместе с явившимися из Нижнего Мира силами Тьмы в Свете вновь настанет Ледяной Век Мора.

Ксаи по велению Тевура Птицами Духа летали над Южным Перевалом, но ничего не смогли узреть – некая сила вновь тяготела над горами, не давая преодолеть их. Тогда великий хан отправил через Южный Перевал в Степной Дол отряд отважных не побоявшихся Тьмы воинов, дабы не подвергать опасности всех людей.

Но витязи так и не вернулись.

Зима мучила холодами всю Сваргорею, и те, у кого хватало смелости убежать на Юг, не замёрзнув при этом насмерть и не попавшись наводнившим земли мертвецам, прятались в Новом Каганате – за черту огня принимали всех. Но к стене пламени стекались не только беженцы – умертвия, следующие за живыми, окружали Новый Каганат – ледяной шёпот навий слышался даже сквозь могучий глас огня и овевал душу первобытным страхом.

Кроме зимы, свирепствовал голод – в Новом Каганате жили впроголодь – амбары после битв оскудели, нового зерна после лета было крайне мало, а помощи ждать было неоткуда.

Кощеева армия собиралась – это чувствовали все – и ксаи, и волхвы, и простые люди.

Зима долго не хотела уступать, и даже у Рифейских гор снег сошёл только в середине квинтеня[13], да и то – в лесах всё ещё лежал. Весна была угрюмой и холодной: с колючим инеем, заледенелыми дорогами и серыми дождями. И когда стало возможно, Тевур вновь отправил людей через Южный Перевал.

Сварогины и колосаи жили бок о бок за стеной Хорохая, за которую боялись заступать. За прошедшее время северяне и южане научились худо-бедно понимать друг друга, да и стычек, которых поначалу хватало между бывшими врагами, становилось всё меньше. Не сказать, что в Новом Каганате царил мир, но было куда спокойнее, чем в покорившейся Бессмертному Сваргорее.

Вместе с великим ханом Тевуром власть в Новом Каганате держал Мухома Заяц – наместник хана и великий князь северян. Мухоме хватало ума не претендовать на престол Хизра, который оставался столицей Нового Каганата, и всеми силами поддерживать шаткий вынужденный мир между северянами и южанами. Все попытки князей сварогинов отделиться от колосаев всячески пресекал, понимая, что любая междоусобица приведёт к гибели всех – и детей Солнца, и детей Сварога. Тевур, в свою очередь, поступал так же – оба правителя хорошо ладили. Мулак даже однажды сказал Тевуру о Зайце, что впервые встречает такого мудрого северянина, и ему жаль, что Мухома не колосай.

Яромир, как и Душан, был старшим веденеем Зайца, и ни один собор, на котором присутствовали и князья, и ханы, не проходил без него. Великий военачальник Ворон вместе с военным советником Мулаком думал над обороной Нового Каганата и следил за порядком в войсках – дабы колосаи и сварогины не поднимали друг на друга меча.

Гоенег и Белозёр по-прежнему не очень ладили – никто из них уже не надеялся увидеть детей живыми, и любой их разговор заканчивался бранью.

Несмотря на суровые холода и полуголодное время, всю осень, зиму и весну в Новом Каганате держали в боевой готовности армию – перед наступающей Тьмой нужно быть начеку. Но и среди колосаев, и среди сварогинов всё больше ходила молва о том, что не нужно ждать птицу от вновь отправившихся за горы людей – надо поднимать всех и уходить пока не поздно. Ведь никто, даже волхвы и ксаи, не знал, почему армия мертвецов, наводнивших и тайгу, и ближайшие к Новому Каганату земли, ещё не напала и чего твари ждут. Но все сходились в одном – того, чего ждут навьи, живым лучше не дожидаться.

* * *

Драгослав, сидя в кресле, хмуро смотрел на раскинувшийся за окном Солнцеград: белокаменный город будто светился на фоне тёмного неба. Вместе с приходом сил Неяви, пришла и Тьма – неизбежный спутник помощников Мора. Скоро наступит лето – второе лето его вечного правления, и даже благодатная пора не рассеивала вечную мглу. Мглу, что, порой, являлась Кощею из тёмной пустоты.

Драгославу неустанно приносили вести о том, что Новый Каганат растёт – всё больше сварогинов бегут от навий, полагая их проклятием, а не спасением.

Совет веденеев Солнцеграда не понимал, почему царь позволяет подобное – ведь армия мертвецов давно могла уничтожить и колосаев, и предателей-северян.

Люди не знали, что царь ждал того, когда все до единого несогласные соберутся вместе – тогда Драгослав всех предателей сразу обратит великими бессмертными воинами, и для этого не потребуется изводить битвами подчинившиеся земли – в глазах последователей Бессмертный останется мирным освободителем, который за суровую зиму и тьму отменил уплату в казну.

Люди не знали и о том, что вместо павшего Слова Гор Рифей теперь окружает Тьма, которая заберёт всякого, дерзнувшего вернуться на Юг, и что жителям Нового Каганата никуда не убежать с приходом тепла. И уже нынешним летом воинство навий уничтожит Новый Каганат, превратив его обитателей в себе подобных. И тогда Драгослав вновь соберёт армию, не собирая. В рядах его непобедимого войска будут и навьи, и люди.

И это войско покорит весь Свет.

Драгослав улыбнулся своим думам – однажды мир падёт к его ногам.

Бессмертного омрачало лишь то, что Веслава так и не нашли, – стражи Мора неустанно летают над Неявью и ещё пуще стерегут Василису, но беглеца нигде нет. Либо трус, всё же, безызвестно сгинул на пути в Неявь, либо ему вновь помогают Боги. Кощей ещё не раз проверял Ния на преданность, но уличить Морского Князя в обмане так и не удалось.

Драгослав нахмурился, отвернулся от окна и осмотрел дорогое убранство покоев: расписанные золотом стены, искусно сделанные шкафы и резные скрыни, мягкий ковёр, на нём – столик, где некогда лежали фрукты и ягоды, которые так любила Агния. Теперь же на столе не было ничего, даже белой скатерти: от лакированного дерева отражался сизый дневной свет.

Агния. Против воли он всё чаще вспоминал её, хотя душа, как ему казалось, была мертва. Он отдал Полозу родную дочь, дабы не становиться вновь его слугой, – Драгослав готов и Злату сделать бессмертной, готов лишить её смерти ради того, чтобы воздать Богам за их несправедливость – чем выше цель, тем больше плата. Боги позволили его отцу, Градимиру, передать трон его младшему брату Драгомиру. Они позволили отправить Драгослава княжить в далёкий Борей… Они лишили его всего: богатства, чести, счастья. Позволили убить Горицу. Позволили умереть Агнии. Боги. Кощей сжал кулаки – придёт время, и он пошатнёт врата Светомира. И то, что Полоз больше не приходил к нему, не говорит ли о том, что его сила крепнет и даже Змий осознал тщетность своих попыток?

Драгослав, устало покачав головой, поднялся с кресла и медленно пошёл по своим покоям, заложив за спину руки: резные ставни окон были открыты, и по горнице летал солоноватый холодный дух моря, что приносил на своих крыльях внук Стрибога.

Мысли вновь возвращались к тому времени, когда Драгослав был человеком. Неужели за тот год, что царь провёл на земле, он стал ближе к своему пленённому духу, нежели в Царствии Мора? Неужели он может чувствовать что-то ещё, кроме испепеляющей пустоты и жажды мести?

Взгляд Бессмертного невольно упал на закрытую замком скрыню, в которой хранился золотой ларец с даром Мирославы – живая и мёртвая вода. Поначалу Мирослава утомляла Драгослава – она могла явиться в его покои тогда, когда решит сама, и в облике старицы просить поведать о силе Велеса. Царь гневался на такую самовольность, но Мирослава с невероятной покорностью слушала его брань, а затем внимала речам о силе Слов и ворожбе – царь не мог нарушить данного ей Слова, и ему приходилось учить её. В ответ Мирослава выполняла все его поручения как ключница, и в теремном дворце царил порядок – волхву Бессмертного боялись не только слуги, но и веденеи, и даже Кудеяр, который после рождения сына и вовсе потерял покой. Но со временем Мирослава перестала гневить Кощея: из всех окружающих его людей она – единственная, кто не страшилась его. Даже Злата таила в душе холод, когда беседовала с царём. Мирослава – никогда. Разве что юная ворожея пыталась скрыть своё тщеславие, но не страх. Мирослава внимала Кощею, и всё, что её интересовало, – волхвовская Сила, которая ей была нужна, чтобы стать великой ворожеей и расквитаться с обидчиками. И в этом они были похожи: иногда Драгославу думалось, что Мирослава и Смерть свою, как он, отдала бы, лишь бы взять невиданную Силу.

И теперь, когда она не приходила, царь невольно думал о ней, в то же время дивясь своим мыслям – как так получилось, что он размышляет о смертной?

В дверь постучали, и Драгослав обернулся: вошёл служка, который доложил, что собор ждёт его – ведающий князь Кудеяр, Наместница и веденеи собрались в малой престольной. Так же вчера прибыл с Власова острова великий веденей Бронимир, который тоже присутствует на соборе.

Кощей нахмурился и покинул покои следом за слугой: порой государственные дела утомляли, – редко на соборах обсуждались действительно важные вещи. К тому же люди были крайне трусливы – они боялись и навий, и того, что сами могут ими стать, и сил Нового Каганата, и Богов… Когда он был человеком, он страшился тоже – Драгослав хорошо помнил, как через страх шёл к Чёрному Волхву, как, страшась, взял руку Агнии, как захватил Солнцеград и как потом боялся Полоза. Но пришло время, и теперь страшатся его. Драгослав знал, что наступит тот век, когда его могущество будет неоспоримо.

Царь шёл за слугой по пышным коридорам теремного дворца: даже летом на золотой росписи стен кое-где мерцал серебряный иней. Бессмертный знал, о чём будет собор – веденеи вновь будут говорить о Юге. Но пока он не получит вестей от своих духов-соглядатаев…

Вдруг Драгослав учуял холод и остановился: впереди в расписных сенях клубилась Тьма, которую видел только он.

– Они вновь отправили людей в Степной Дол, – шелестела Тьма, сгорбившись, – и мы вновь их остановили, – соглядатай чёрным туманом подлетел ближе. – Тьма стала крепка, и в Неявь уже можно открыть врата. Враги в одном месте собрались.

Драгослав кивнул, и Тьма растаяла. Царь посмотрел на слугу, что, вжавшись в стену, ждал его – страх, который испытывал человек, злил Бессмертного. Неужели они все так слабы духом? Неужели и он когда-то был таким же? Кощей покачал головой и двинулся по терему дальше: собор наконец будет проведён с толком.

* * *

Бронимир, как и остальные, ожидал царя, сидя на обитой алым бархатом лавке. Он покинул Солнцеград осенью – вернулся на Власов остров, дабы решить, что делать с велением Полоза, и остался там на всю зиму – благо, Драгослав о нём будто бы забыл. И князю думалось, что, раз после того как он покинул царский двор, Полоз более не являлся ему, веление Змия может кануть в Неявь. Посему Бронимир был бы рад и вовсе не возвращаться в Солнцеград, и даже никогда не видеть Злату, несмотря на то что царевна по-прежнему занимала его думы. Пусть Злата будет живой, нежели… Но весной царь прислал на Власов остров бересту, что великому веденею Солнцеграда пора возвращаться в столицу. Перечить Драгославу Бронимир не мог, да и Окамир был предан Короне всей душой, как и большинство жителей острова, несмотря на то что княжество наводнили мертвецы. Несмотря на то что дети Сварога едва пережили зиму, как думал Бронимир – неспроста. Кроме голода, наступившего после войны с колосаями, всем пришлось пережить и лютый холод.

Мёртвое воинство пришло ещё летом, опалив замогильным холодом улицы и укрыв Власо-Змай и деревни мраком, хотя до островного княжества колосаи не дошли. Из стелившегося тумана являлись навьи – войско Бессмертного, пришедшее с миром, несло неустанный дозор. Но только Бронимир задавался вопросом – зачем, когда даже нога врага не ступала на его земли? Остальные были будто заворожены. Были, конечно, и те, кто бежали – но князь не отправлял за ними витязей или ищеек. И тем более тварей Мора.

Вновь и вновь вспоминал Бронимир странного старца, явившегося ему ещё до отплытия на Север. Вновь и вновь вспоминал пророчество, клятву Полозу и Злату, которая должна вот-вот появиться в престольной вместе с отцом – теперь её трон стоял рядом с престолом Драгослава.

Бронимир хмуро оглядел просторный зал, освещённый свечами: золотой свет играл на росписи стен, украшенных золотыми орнаментами тронах, отражаясь от мозаики окон, за которыми темнела вечная мгла.

Когда Бронимир вернулся в Солнцеград, князь не узнал город: некогда пышная гордая белокаменная столица согнулась и одряхлела – дома казались серыми, яркие росписи осыпались, не пережив студёной зимы. По улицам стелился извечный туман, и пахло сырой плесенью. Горожане выглядели сгорбившимися и осунувшимися – страх перед новым царём и его непобедимым войском пленил их, подобно болезни и голоду. Ступая в сопровождении царских витязей, что отныне, по указу, носили чернёные доспехи и чёрные, подбитые серым, плащи, князь видел, с каким страхом смотрят на него подданные – жители страшились даже его, как слуги Бессмертного. Бронимир не слышал ни смеха, ни песен – ни в корчмах, ни на улицах, ни на постоялых дворах – столица, как и вся северная земля, тонула в беспросветной мгле. И эта мгла была до ужаса безмолвной.

В малой престольной царила гробовая тишина – собравшиеся хмуро и подозрительно смотрели друг на друга – жаловаться Бессмертному и клеветать друг на друга стало естественным при дворе.

Кудеяр сильно постарел – под нахмуренными глазами ведающего князя пролегли чёрные круги, щёки впали, а волосы покрыл пепел седины. Станимир сидел сгорбленно, исподлобья глядя на умертвие – Инагоста, что расположился ближе всех к престолу. От былой осанки мудреца веденея не осталось и следа – Станимир выглядел испуганным и замученным, несмотря на то что служил при Драгославе ещё тогда, когда Кощей был человеком.

Военный советник Здебор, нервически поглаживая светлую бороду, смотрел куда-то в Неявь. Казначей Остроглаз был слишком сух и будто бы безжизненен.

Крепче всех выглядел Великий Волхв Миодраг – словно время не властвовало над старцем – без Слова Бессмертного здесь не обошлось, подумал Бронимир, смотря на волхва.

– Её царское величество – царевна Злата! – громко провозгласил служка, и Бронимир, вздрогнув, оторвался от разглядывания придворных. Князь, как и все, поднялся и ощутил, как сжалось сердце – пожалуй, этой встречи он страшился пуще, чем царского приёма.

Слуги распахнули двери, и вошла она – в алом платье, стройная и статная – настоящая царица. Золотые волосы украшал венец, скрепляющий шёлковую шаль. Царевна повзрослела, и взгляд голубых очей излучал какую-то мудрую тоску – тоску, которая часто наполняет взгляд тех, кому приходится нести нелёгкое бремя. И эта тоска ещё больше красила царевну, как и почти болезненная худоба. Бронимир так залюбовался Златой, что забыл поклониться и, спохватившись, положил руку на сердце только тогда, когда царевна поравнялась с ним. Но Злата не удостоила князя даже взглядом – гордо прошествовала к престолу и села на трон. Холодным бесстрастным взором окинула собравшихся, пропустив Бронимира, и властно произнесла:

– Великий царь скоро почтит нас своим присутствием, – проговорила, и тишина престольной сгустилась больше. – А сейчас мы почтим Богов.

Люди опустились на свои места и смиренно закрыли глаза. Только Бронимир хмуро смотрел на Злату – веление Полоза вновь звучало в думах, и гнетущая неизбежность сковала сердце льдом.

– Преклонитесь, смертные! – громогласно велели слуги, и сварогины, поднявшись, застыли с наклонёнными головами. Встала даже Злата. – Великий царь Драгослав Бессмертный! – стража распахнула двери, и в зал прошёл Кощей.

Бронимир обратил взгляд на царя и нахмурился: не нужно было быть волхвом, чтобы понять, что сила Бессмертного крепла – с явлением правителя зал будто наполнился холодом. Драгослав шёл спокойно и гордо, и гордость его отличалась от вымученной гордости царевны – Кощея наполняло ледяное спокойствие непобедимого. Драгослав был крепок, молод и невероятно силён – каждое его движение дышало могуществом. Он прошёл, не удостоив никого и взглядом, и Бронимиру показалось, что вместе с силой природа Кощея тоже стала иной – более человеческой.

Царь не спеша опустился на трон, и собравшиеся сели. Драгослав обвёл взором придворных, задержавшись на Бронимире, – Кощей чувствовал, что нечто тяготит великого веденея, но не мог прочитать его дум. Будто сильная невидимая ворожба оплела его мысли, сделав их недоступными… или же у Бронимира просто болела голова.

– Давно не видел тебя, великий веденей, – произнёс царь, и Бронимир, поднявшись, сердечно поклонился. Бессмертный удивил его, начав собор без положенных по обычаю речей приветствия и пожелания всем здравия. И Миодраг не освещал собрание.

– Зима выдалась суровая – я не мог покинуть Власов остров, – ответил Бронимир. – Но как только вы велели вернуться в Солнцеград – я не медлил ни дня.

Драгослав кивнул. Кощей не мог разобрать, что так мучило великого веденея, но он чувствовал – Бронимир говорил правду.

– Я надеюсь то, о чём ты думаешь, не принесёт беды, – спокойно сказал Кощей, и Бронимир призвал на помощь всю свою волю, чтобы не выдать обуявший его ужас: неужели Драгослав догадался о велении Полоза? Нет, быть такого не может – в таком случае, царь не оставил бы его в живых. Или…

Злата впервые обратила на Бронимира взор – она, как и отец, не могла разобрать дум князя. Царевна видела, как бледный Бронимир из последних сил пытается скрыть свой страх – видимо, его тяготило нечто действительно жуткое. Хотя, его печали пусть останутся при нём, думала царевна. Бронимир за год не прислал ей и весточки, и это после того как предлагал царевне бежать вместе… Злата отвернулась от князя: она не снизойдёт до мук того, кто отвернулся от неё, когда был нужен. Как ни печально, но Злата понимала, что отец был прав, когда говорил ей о том, что Бронимир ей не пара.

– Я думаю лишь о том, что Новый Каганат непозволительно окреп, – нашёлся Бронимир. Князь был бы и рад сказать о велении Полоза и покончить с этим проклятием раз и навсегда, но всякий раз, когда он пытался рассказать о том, грудь сдавливало и он не мог сделать и вдоха.

Драгослав чуял, что Бронимир лгал – веденея томило другое, – но видел царь и то, что князь врёт не по своей воле, – и, как царь, он обязательно с этим разберётся и накажет того, кто посмел заволхвовать его слугу. А потом можно будет казнить и самого князя – за слабость духа и предательство. Те, кто может позволить себя зачаровать, в правящем дворе Солнцеграда не нужны.

– Хорошо, – кивнул Драгослав, и Бронимир сел. Но по взгляду Бессмертного веденей понял, что царь ему не поверил. Но, вместо того чтобы казнить, Кощей согласился с ним… – Я знаю, вас всех тяготит, почему я допускаю становление Нового Каганата. – Драгослав обвёл придворных взглядом – все внимали ему, даже мёртвый Инагост будто оживился. – Но порой победа оборачивается поражением, а поражение – победой. – Драгослав откинулся на спинку трона, сев удобнее. – И небольшая победа Нового Каганата станет его великим крахом.

* * *

Злата покинула собор вместе с отцом. От того, что задумал царь, шла кругом голова – в Новом Каганате Кощей лишь собирал очередное войско. Войско, которое с победой прошествует до легендарной земли Варикия, омываемой Тёмным морем. Царевна должна бы радоваться замыслам царя, но неясная печаль вновь сдавила сердце. Злата всё чаще чувствовала ледяное беспокойство, даже рядом с отцом. И возвращение Бронимира ко двору только усилило тоску – как он посмел так обойтись с ней? Как посмел не написать ни разу?

– Ты не видела Мирославу? – спросил Драгослав Злату, когда они поднялись в верхние палаты.

– Нет, – невольно скривилась царевна. Мирослава – ещё одна причина её печали. За минувший год волхва непозволительно сблизилась с царём – это замечали все. И сие сильно ранило сердце. Неужели отец забыл маму?

– Злата, у меня впереди вечность, – сказал Драгослав и остановился. Царевна уже привыкла к тому, что ничьи думы не были тайной для царя. Но смог ли он прочитать Бронимира? Злата посмотрела в чёрные глаза Бессмертного, и ей почудилось, будто она смотрит в бездну. Но мимолётное наваждение прошло, когда Кощей продолжил речь: – И я не собираюсь упускать то, что даёт мне вновь обретённое человеческое тело.

– Мирослава – смертная, – осмелилась Злата, сдерживая подступившую злость.

– И что? – пожал плечами Драгослав. – Не она – так другая, – помолчал немого и продолжил: – Ни одну из них я никогда не полюблю так, как любил твою мать, – тихо проговорил царь, и Злата невольно вняла ему – холодная ворожба успокоила царевну. – Ты уже взрослая, и я скажу тебе как есть, – мягко говорил Бессмертный. – Я не могу любить, Злата, ибо я – не человек. Я могу даже не есть, но вкус заморского вина мне доступен. Так почему бы не вкушать его?

Злата молча смотрела на отца: несмотря на волхвование Кощея, его признание отозвалось ещё бо́льшей душевной болью.

– Ты не можешь любить даже меня – свою дочь? – с вызовом спросила она, и Драгослав улыбнулся.

– Ты – моя дочь, – повторил он и положил руку на плечо Злате, – и ты никогда не покинешь ни моих дум, ни моего сердца. – Кощей опустил руку, но царевна продолжала хмуро смотреть на него. – Если вдруг увидишь Мирославу, передай ей, чтобы она пришла ко мне.

Злата молча кивнула, и Драгослав направился в сторону своих покоев.

* * *

Мирослава, когда удавалось отлучиться, любила покидать царский терем, дабы подняться на белокаменную стену, защищающую столицу, и внимать силе моря и ветра. Подходить к воде ближе Мирослава боялась, а как освободить себя от Слова, данного Топи, волхва ещё не знала, несмотря на то что сам царь называл её способной ворожеей. Просить помощи у Бессмертного Мирослава не хотела, дабы не показывать свою слабость – в Солнцеграде её Топь не достанет, а Слово, разрывающее путы, она найдёт сама – вот тогда и расскажет царю о своём могуществе.

Мирослава стала придворной ключницей. Её слушалась и боялась вся обслуга, да и не только она – и волхвы, и князья, и веденеи благоговейно сторонились её. Мирослава невольно улыбнулась своим мыслям – она станет не просто могущественной ворожеей – придёт время, и она, а не Злата, займёт место Наместницы Бессмертного; потом о Мирославе будут слагать песни – слава её прогремит, как гроза Перуна, по всей Сваргорее. Как же, должно быть, этому удивятся в Еловой, сладостно подумала Мирослава и открыла глаза: низкие тучи клубились над тёмным морем, и строптивый внук Стрибога мешал дышать. Тьма владела Солнцеградом – даже лето не смутило мглу. Но Мирославу это не беспокоило – она пошла за холодом, как сказал бы Никодим. И в том она не видела беды – так ей, избранной, велели Боги.

Мирослава раскрыла руки, принимая силу ветра, зашептала и ощутила, как Стрибожий внук, повинуясь её Слову, окружил её, наполняя ледяной мощью. Волхва взяла эту мощь и отправила в далёкое море – мерцающее кружево сорвалось с её рук и, пролетев над водой, подняло её невероятной силой. Мирослава улыбнулась – сила её крепла день ото дня, – скоро она станет свободной и от оков Топи.

Мирослава постояла, вглядываясь в неспокойное море: вызванная ею волна накатилась на Идру, качая плоты, суда и пирсы. Когда стихия успокоилась, волхва пошла обратно, обратившись старицей. Мирослава любила обращаться старухой, да и Слово для отвода глаз шептала – её никто не замечал. Подле стены волхву ждала царская кибитка с возчиком, который повёз Мирославу в царский терем.

Ворожея не хотела спешить – ещё будучи послушницей в Половце, она полюбила гулять, и сейчас нашептала пару слов возчику, и тот медленно повёз её по окольным улицам. Мирослава с наслаждением смотрела в окно повозки: сегодня во дворце она была не нужна и могла позволить себе любимую усладу – прогулку по Солнцеграду. Порой Мирослава просила возчика остановиться, выходила из кибитки и медленно шла по понравившейся ей улочке, а служка ехал следом. Волхва закрывала глаза и внимала серебряной Песне, которую теперь слышала явно – ей даже казалось, что в окутанном тёмным туманом Солнцеграде Песнь звучит куда слышнее. Мирославу не страшили ни глаза выглядывающих из тумана навий, ни темнота сгущающегося вечера, ни холод ветра Неяви.

Волхва вернулась в теремной дворец затемно, и ей сразу же передали, что её ожидает царь. Волхва испугалась: неужели во время её отлучки что-то случилось среди прислуги? Тогда ей точно головы не сносить, думала ключница, с тяжёлым сердцем поднимаясь за служкой в царские палаты. Не дай Сварог, и волхвованию перестанет обучать, и тогда она не станет великой… И всё из-за того, что ей вновь захотелось внять Песне!

Мирослава, злясь на себя, сжала кулаки, стоя перед резными дверьми царских хором. На всякий случай нашептала больше – дабы стать совсем захудалой старухой, и царь не так бы сильно гневался – образ старицы вызывает жалость, полагала ворожея.

Слуги отворили двери в общую приёмную Драгослава – расписной зал с резными скрынями, искусными скамьями и царским местом в центре – трон стоял подле мощного деревянного стола, украшенного резьбой.

Мирослава нерешительно прошла в хоромы, и слуги затворили за ней двери: царя на троне не было. Волхва в нерешительности остановилась недалеко от дверей – она не представляла, что делать дальше.

– Где ты была? – от резкого ледяного голоса Мирослава вздрогнула и обернулась: за ней у окна стоял царь и хмуро смотрел на неё. От него исходила такая сила негодования, что Мирослава забыла всю свою храбрость.

– Я… я… – шепелявила старческим голосом.

– Довольно прятаться под чужой личиной! – гневался Драгослав. Мирослава робко кивнула, но ворожбу не распутала: волхва впервые видела царя в таком состоянии и боялась самого худшего – в её отсутствие случилось нечто непоправимое, и виновата в том она. Кто у кого и что украл? Была ссора? Вовремя не подали обед? Мирослава потерялась в думах о свалившихся на неё бедах и молча смотрела себе под ноги, боясь пошевелиться.

– Предстань в своём облике! – раздражённо велел царь, и Мирослава подчинилась. Прошептав слова, она поклонилась и робко посмотрела на Бессмертного: на Драгославе был чёрный расшитый серебром кафтан, длинные чёрные волосы царя уложены на пробор. Короны на голове не было – он её почти не носил. Хотя, зачем Бессмертному корона? Кто посмеет сомневаться в его власти?

– Верно – никто, – ответил Драгослав на её думы и подошёл ближе. – Чтобы править, корона не нужна. А тебе надобно не волны морские на Индру обрушивать, а ум закалять. Если хочешь стать великой, никто не должен знать о твоих думах и слабостях.

Мирослава покорно кивнула и, вздохнув, прошептала Слово, скрыв от царя думы.

– Так-то лучше, – кивнул Драгослав и, отвернувшись, медленно прошёл по покоям и опустился на престол. – Не стой, – велел он Мирославе, указывая на обитые бархатом лавки приёмной.

Мирослава кивнула и, подойдя к царскому месту, опустилась на лавку напротив.

– Ты уже многое умеешь, – говорил Драгослав, внимательно глядя на Мирославу – несмотря на то что она закрыла свои думы, он чувствовал её страх. Но она боялась не его, а собственной провинности. – Скоро будет война на Юге, – продолжал царь, и волхва нахмурилась. – Я отправлюсь в Новый Каганат, дабы повести войско дальше. Престол оставлю на Злату – вместе с моей дочерью будет править Кудеяр.

Мирослава, слушая Кощея, растерянно кивала: она не ожидала, что царь решит посвятить её в государственные дела.

– И мне нужно, чтобы ты не сводила с них своего пристального взора, – после недолгого молчания сказал Кощей, смотря Мирославе в глаза.

От услышанного шла кругом голова. Мирослава лишилась дара речи: волхва молча смотрела на царя, который, наклонив голову набок, ждал ответа.

– Вы… я… – пролепетала Мирослава, но Кощей терпеливо ждал, когда волхва сможет хоть что-то сказать. – Вы хотите, чтобы я следила за Наместницей Сваргореи и ведающим князем? – наконец произнесла она, и Драгослав кивнул.

– Верно, – подтвердил Бессмертный, а Мирослава не знала, что и думать, – происходящее походило на сон. Неужели она и вправду будет самой великой волхвой Сваргореи?

– Но как я буду… – Мирослава запнулась под ледяным взглядом Бессмертного.

– Ты будешь незримой тенью, которая докладывает мне обо всём и выполняет всё, что я велю, – закончил Драгослав, и Мирослава вновь кивнула. – Всё, что я велю, ты должна будешь исполнить, – повторил Кощей, не сводя с волхвы ледяного взора.

– Я выполню любое ваше веление. – Мирослава положила на бешено стучащее сердце руку – она не ослышалась, царь доверяет ей настолько, что оставляет за главную! А ещё, видимо, он уверен в её волхвовской силе. Мирослава улыбнулась собственным думам – как, однако, Боги награждают тех, кто отваживается следовать по великому пути своего предназначения.

– Хорошо, – кивнул Кощей, – если надо будет убить, ты выполнишь и это, – проговорил он, откинувшись на спинку трона. В глазах Мирославы промелькнул ужас. – Могущество и величие требуют великой платы, – сказал царь мягко. – И, если ты готова следовать по пути Силы и дальше, ты поклянёшься мне в верности.

Веление Бессмертного страшило Мирославу – волхва прежде не думала о такой плате. Но… Мирослава знала, что если она сейчас откажет царю, то навсегда останется простой ключницей. Драгослав подобное повелел ей, а не своей дочери, и разве не говорило сие о том, что именно Мирославе бессмертный царь всей Сваргореи куда больше доверял? Не говорило ли это о том, что её Слово было сильнее и могло убить? Боги даруют подобные испытания не всем, решила Мирослава и наконец произнесла:

– Клянусь своим золотым духом человека – я выполню любое ваше веление, – волхва вновь положила на сердце руку, и Драгослав удовлетворённо кивнул.

– Я дам тебе Слово, которое поможет тебе в этом, – сказал царь. – Я должен быть уверен в том, что в моё отсутствие никто не посмеет нарушить уклад дворца сумятицей или бунтом.

– Я сделаю всё, что в моих силах, клянусь, – пообещала волхва.

– И не покидай больше самовольно теремной дворец, – поморщился Драгослав. – Такая любовь к праздным прогулкам не под стать великой волхве.

– Но в городе так хорошо внимать Песне, – искренне возразила Мирослава и осеклась, заметив суровый взгляд царя.

– Если ты хочешь стать когда-нибудь той, о ком мечтаешь, учись смирению, – ответил царь, и у Мирославы невольно сжалось сердце: слова Драгослава напоминали речи Никодима… Что нынче со старым волхвом? Миновала ли его война? – Ты хоть раз видела, чтобы Злата или Любава просто так гуляли по городу?

– Нет, – покачала головой Мирослава, отгоняя думы о Никодиме и прошлом.

– И тебе не следует, – сложил руки царь. – Особенно тогда, когда меня не будет – во время моей отлучки ты будешь моими глазами, ушами и устами.

– Я больше не покину царский терем самовольно, – заверила Драгослава Мирослава, и Бессмертный удовлетворённо кивнул – он чувствовал, что волхва говорила правду, и теперь далече царского сада гулять не пойдёт.

– Знаешь, когда долго находишься среди людей, забываешь о том, что сам уже давно перестал быть человеком, – вдруг сказал Драгослав тихо. Мирослава удивлённо посмотрела на него: изменения в настроении Драгослава были слишком резкими. Но… если бы в Еловой знали, кто говорит с ней по душам, никогда бы не поверили! Не поверили бы ни в её царское платье, ни в положение при царском дворе, которому завидовали все. Ни в царское поручение – быть доверенной Бессмертного в его собственном дворце. И то, что прекрасный и сильный Драгослав – самый сильный волхв и воин всего Света – говорит о таком с ней, а не со Златой или с кем-то ещё, невероятно грело душу. А когда Драгослав поднял на свою ученицу взгляд бездонных чёрных глаз, Мирослава едва смогла сдержать улыбку – чувство, которое всякий раз обжигало её, когда Бессмертный смотрел на неё так, как сейчас, не было похоже ни на что, что она испытывала прежде. Недавние страхи перед поручением Драгослава растаяли в туманной неге.

– Разве вы перестали быть человеком? – спросила Мирослава тихо, не открывая своих чувств, как и учил Бессмертный.

На мгновение Мирославе показалось, что чёрная тьма очей Кощея наполнилась беспросветной тоской, но наваждение прошло, и царь спросил:

– Что, по-твоему, значит быть человеком? – мягкий низкий голос пленил и завораживал.

Мирослава нахмурилась – она хотела казаться Драгославу мудрой и некоторое время молчала, подбирая слова.

– Люди – дети Богов, – наконец ответила Мирослава. – И быть человеком – значит быть достойным своих родителей. Уметь понимать волю Богов, жить в соответствии с их велением и с силой Велеса.

Драгослав, слушая Мирославу, внимательно смотрел на неё: она напоминала ему Агнию. Не своим норовом, нет, – Агния была другой. Нечто неясное в облике Мирославы отзывалось в скованной цепями Мора душе. И то странное чувство, которое на мгновение пробудилось, когда он впервые увидел девушку год назад, вновь озарило вечный мрак. Но вместе с тем чувством вернулись и другие, будто напоминание о былом – о безвозвратно утерянном.

– Нет, Мирослава, – наконец ответил Драгослав. – Быть человеком – значит чувствовать. А мне неведом даже страх.

Драгослав поднялся и, подойдя к удивлённой Мирославе, протянул ей руку. Смущённая и сбитая с толку волхва взяла ледяную ладонь Кощея и встала. Драгослав внимательно смотрел в голубые, как у Агнии, глаза, не отпуская девичей руки.

– Я хочу узнать, могу ли я стать человеком вновь, – тихо проговорил он, не опуская взора.

Мирослава еле кивнула. От нахлынувших чувств кружилась голова и подкашивались ноги – царь впервые был так близко. То, что случилось дальше, перевернуло мир ворожеи. – Драгослав наклонился и поцеловал её.

Теперь она точно выполнит любое его веление.

* * *

– Раз, два, три, четыре… Посчитаем в сыре…

– Довольно! Ты хоть иногда можешь молчать?

Борислав хмуро посмотрел на сердитого Ратибора, который вместе с Иваном шёл по улице следом. Серая мгла следила за витязями, клубясь подле обшарпанных домов, прячась у заборов палисадников, низкорослые деревья которых украсил иней, мерцая белёсыми, не знавшими сна глазами.

– Если я буду молчать, то отдам ум Сварогу! – громким шёпотом возмутился Борислав. – Была бы моя воля, вообще на улицу б не выходил.

– Годогост говорит, что мы должны сохранять силу духа, – ответил Иван.

– Мне бы просто дух сохранить, – поморщился Борислав. – А когда идёшь в тишине, а вокруг…

Тьма у ближайшего дома шевельнулась, обдав холодом и сверкнув стальными очами.

– Давай лучше про сыр, – перебил Бориса Ратибор, ускорив шаг.

Борислав кивнул и, озираясь, тихо забубнил. Ратибор и Иван шли следом. Улица была неширокая и бедная – деревянные дома жались друг к другу под мглистым небом. Большинство ставен было закрыто – несмотря на тяжёлое полуголодное время, сварогины не скупились на золотой огонь даже днём – навьи не жаловали яркий свет, а вот заглядывать в окна любили.

Борислав подвёл друзей к невысокому покосившемуся дому, сквозь щели резных ставен которого пробивался свет, и, остановившись, проговорил:

– Вот мы и пришли. Матушка Агафья дома. – Борис посмотрел на друзей и, оглянувшись – не увязались ли следом навьи, – поднялся по ступеням крыльца и постучал.

Дверь открыла невысокая полноватая женщина в платке и, пугливо озираясь, пропустила гостей в сени: в полутёмном доме витал запах недавно приготовленного обеда, свежего хлеба и топящейся печи – душный воздух был тёплым.

– Хвала Богам, за вами не вплыло тумана, – говорила Агафья. – Прошлый раз, когда одна навь явилась, думала всё – погибнем. Еле изгнали, великая Свагора, – причитала, пока витязи снимали плащи. – Так страшно жить стало, – сложила у груди руки. – Думаю, даже Богам неизвестно, что с нами будет…

Ратибор взглянул на полненькую женщину – теперь ясно, в кого Борислав. Его мать была такой же круглолицей, как и он, с искренним добрым взглядом.

Борислав представил матери Ивана и Ратибора.

– Идёмте, дорогие гости, – не умолкала Агафья. – Вот, умойтесь, – заботливо указала на умывальник, стоящий подле входа в горницу. – Я уже обед на стол поставила. – Агафья, бросив взгляд на покорно моющих руки витязей кивнула, и, открыв дверь в соседнюю коморку, громко произнесла: – Маруся! Любляна! Ваш брат вернулся с гостями! Несите соленья, да и хлеб тоже! Сегодня у нас гости, не морить же их голодом!

– Мам, разве хлеба не достаточно? – из кухни выглянула Маруся – худая юркая девчонка с длинной косой.

– Не достаточно! Я же сказала, сегодня мы устроим пир! – подбоченилась Агафья, и Маруся, кинув смущённый взгляд на замерших витязей, скрылась в дверях. – Надо же хоть чему-то радоваться… – вздохнула Агафья. – А то и помрём до того, как соленья прошлогодние прокиснут… Всё на чёрный день оставляю.

– Сейчас в погреб спущусь, – послышался Марусин голос.

– А вы что ещё стоите как не свои? – Агафья обернулась на Бориса, Ратибора и Ивана. – Проходите, не топчитесь! – указала на дверь.

Борис сконфуженно прошёл в большую горницу – комнату с тремя окнами, между которыми стояли высокие деревянные шкафы, и крытым белой скатертью столом в центре. Борислав неловко оглянулся на проследовавших за ним друзей – просил же матушку обращаться с ними как с почётными воинами, а не как с неразумными детьми! Но разве мать его слушала…

– Всё хорошо, – улыбнулся Ратибор и положил на плечо смущённого Бориса руку. – Я бы очень хотел, чтобы у меня была такая матушка, – прошептал, покосившись на дверь, из-за которой всё ещё доносились указания Агафьи своим дочерям. – А у меня никого нет… – сказал он грустно и проследовал к столу.

Борислав растерянно смотрел на Ратибора и, решившись, подошёл к другу:

– У тебя есть мы! – улыбнулся он, и Ратибор согласно кивнул. Оба витязя сели за стол.

– Да, – подтвердил Иван и сел рядом. – У тебя есть мы, – кивнул витязь и, переведя взгляд на Борислава, сказал: – Матушка у тебя хорошая.

– Ну всё, Любляна опять хлеб в печи передержала, – вошла, сокрушаясь, Агафья. – Вот достанется кому-то хозяюшка! Вечно воро́н считает!

– Мам, – насупилась Любляна и прошла в горницу следом. В отличие от Маруси, Любляна была сложена так же крепко, как и мать.

Любляна поставила дымящийся хлеб на стол, и Ратибор ощутил, как, оказывается, голоден. И как давно он не ел по-настоящему – в кругу семьи и близких.

Любляна села, но Агафья продолжала стоять подбоченясь, глядя на дверь и ожидая, когда Маруся вернётся из погреба. Наконец явилась Маруся с плошкой солёных огурцов и помидоров, поставила угощение на стол и села рядом с матерью. Соленья, суп из кислой капусты и свежий хлеб смотрелись как настоящие сокровища. В казармах давно давали неясную похлёбку и краюшку.

– Помолимся Богам – поблагодарим их за хлеб насущный, – серьёзно проговорила Агафья, закрыв глаза.

Борис с сёстрами тут же последовали примеру матери, а Ратибор с Иваном переглянулись: Ратибор с братом никогда не молились Богам, и в семье Ивана сие не было заведено.

– Приступим к трапезе. – Агафья открыла глаза. – Как вам служится, витязи удалые? – она с искренним участием посмотрела на сына и его друзей.

– Смурно, – хмуро ответил Ратибор. Ему казалось, что перед Агафьей хвастаться или бравировать не нужно – мать Борислава учует напускное.

– Да, – кивнула она, – настало печальное время.

– Мам! – нахмурился Борислав. – Не стоит так говорить!

Но Агафья лишь махнула рукой:

– Богиня Макошь всю пряжу спутала, – устало вздохнула, смотря на то, как Маруся ломает хлеб. – Говори не говори – всё одно – сгинем в Моровом Царствии рано или поздно. Не от навий, так от голода, если и этим летом ничего не понарастёт.

– Мам, опять ты за своё, – возмутилась Любляна. – Сама ж нас учила не впускать в душу Тьму. А страхи – это главное оружие Мора.

Повисло молчание – каждый думал о своём, не решаясь притронуться к дымящейся еде. Не говорил даже Борислав.

– Давайте обедать, – робко предложила Маруся, не поднимая глаз, – витязи, пришедшие с братом, смущали её. – А то остынет же…

Ратибор улыбнулся и принялся за еду. Агафья вновь за что-то бранила дочерей, Борислав поддакивал матери, а Иван сдерживал смех. Ратибор разглядывал бедную комнату, и на мгновение ему почудилось, будто ставни открыты – льётся яркий летний свет, и поют за окном птицы…

Глава 28. По ту сторону страха нет Тьмы

Никто не заметил, как чёрное ничто, обступившее дорогу, обернулось лесом. Сначала сквозь мрак проступили едва видимые очертания деревьев, затем морок становился всё более осязаемым, пока не обрёл форму: сизый туман стелился над чёрной землёй, цепляясь за сухие безжизненные ветви, покрытые белой паутиной. Воздух замер, не смея нарушить тишину мёртвого бора, сквозь который вела серая дорога.

– Ты уже не сможешь вернуться. Ты не сможешь спасти Василису, ты предал её, – шептал голос из Тьмы, клубящейся подле обветшалых елей.

«Тебя не существует. – Веслав отгонял морок. – Ты – мой страх».

– Конечно, – соглашалась Тьма. – Но я говорю тебе правду.

Веслав, стараясь не обращать внимания на шёпот, посмотрел на Стража – костлявая птица в человеческом обличье шла за медным царством по серой дороге, которой, казалось, не будет конца.

Рядом с Веславом ступал Светозар, за ним – Любомир с Велем; Серебряный Дрозд летел впереди над катившемся по дороге царством.

От усталости кружилась голова и болели ноги, но никто из путников не решался остановиться на отдых.

– Сколько ещё идти? – спросил Веслав Ворона.

Страж пожал острыми плечами.

– Это от вас зависит – вы даже лес наворожили своими думами о Свете, – прокряхтел. – Неявленное – вечно.

– Ты можешь изъясняться понятнее? – рассердился князь.

– Куда уж понятнее, – скрипнул Привратник. – Когда вы отпустите Тьму, она вас отпустит тоже.

– Мор бы тебя побрал, – огрызнулся Веслав и оглянулся. Взору князя предстал лес, которого он ранее не замечал.

– Когда это случилось? – удивился Вель, озираясь.

– Когда каждый из нас вспомнил Свет, – тихо предположил Светозар, положив на грудь руку: раны вновь заныли, идти стало тяжелее, голоса звали во Тьму, но сын Леса не показывал душевной муки. – Видимо, неявленное обрело новый лик.

– А ты недурён, – усмехнулся Ворон, вывернув голову на Светозара. – Может, ты выведешь всех к Белой Дороге?

Светозар промолчал: он не мог сказать, что боль мешает ему отринуть давно забытый страх – страх обернуться к Тьме и внять ей.

– Неявленное сможет отпустить того, кто оставит свой страх? – спросил Любомир Стража.

Ворон сипло засмеялся, продолжая идти вперёд с обращённой назад головой.

– Это не оно вас держит, а вы его, – хрипел. – Как только отпустите – откроются Врата, и Дорога Жизни предстанет перед вами.

– Может, пойти по лесу? – предложил Любомир.

– Чтобы уж точно никогда не выбраться, – кивнул Вель.

– Думается, Любомир не настолько уж и неправ, – задумчиво ответил Светозар и остановился, остальные – тоже; серебряный Дрозд кружил над путниками. Сын Леса оглянулся: сгустившаяся тьма напомнила ему мрак, в который он ступил с заворожённой тропы, следуя за Марьей. Но если в той тьме можно было услышать Песнь, то в неявленном царила кромешная тишина.

– Ты полагаешь, надо сойти с дороги? – спросил Светозара Веслав.

Привратник, наклонив голову, внимательно следил за сварогинами; медное царство замерло на дороге.

– Думается мне, только так можно покинуть это место, – нахмурился сын Леса – раны в груди болели и обжигали холодом. – Встретиться со своими страхами и побороть их, а не бежать.

Веслав кивнул и первым сошёл с тропы, и медное царство, дрогнув, скатилось с дороги и покатилось перед князем. Почва была твёрдой, и лес казался совсем настоящим, только мёртвым – будто выжженная тайга.

Следом за Веславом в бор ступил Светозар, за ним – Ворон и Любомир и, помедлив, – Вель. Дрозд полетел впереди.

Лес обступил путников плотной стеной, и серая дорога быстро скрылась из виду – куда ни глянь, везде простирался сухой дремучий бор, укрытый мглой и туманом.

Веслав шёл за медным царством, над которым летел Дрозд. Белая паутина, свисающая с ветвей, цеплялась за одежду, но стоило её тронуть, как она осыпалась прахом.

– Ты слишком долго идёшь, – шелестела тишина, но Веслав не слушал её. – Пока ты гостил у Ния, воевал за Медное Царство и шёл по неявленному, в Свету минуло больше года, – ледяные слова отозвались невольным страхом. – Представь, что сделалось со мной? – прошептали совсем рядом, Веслав обернулся, и у князя перехватило дыхание.

Она стояла на расстоянии вытянутой руки – совсем близко. В истлевших одеждах, исхудавшая, с запавшими печальными глазами, она осуждающе смотрела на него.

– Если бы ты не оставил меня, ничего бы этого не было, – сказала Василиса. – Кощей бы не вернулся, и я бы не умерла.

– Ты не умрёшь – я обещаю. – Веслав ступил к Василисе, но не приблизился ни на шаг – она оставалась на расстоянии руки.

– Грош цена твоим обещаниям, – покачала головой Василиса. – Ты даже в любви мне признаться не мог, Витенега за меня свататься отправлял, только потому что боялся! Ты всегда боялся. Всего боялся… И трона тебе не видать – ибо слаб ты, князь, и страхов – главных служителей Мора – побороть не можешь! Даже ради меня… ты не смог справиться с ворожбой. Ты предал меня, Веслав.

Слова Василисы ранили сильнее самого острого меча, и Веслав попробовал коснуться её руки, но не дотянулся.

– Прости меня, – тихо проговорил, но Василиса покачала головой.

– Если бы не твой страх, в мире не настал бы Моров Век, – печально сказала. – Даже Боги отвернулись от тебя – они плетут пряжу Драгослава… Макошь позволила ему вновь занять трон Сваргореи. Ты – слаб. Я не могу простить тебя.

«Если не можешь простить сейчас, время поможет, – думал Веслав, внимательно смотря в зелёные, как море, глаза. – Главное – спасти тебя».

– Идём со мной, я выведу нас отсюда. – Веслав протянул Василисе руку. – Можешь не прощать меня, но, родная, прошу – позволь мне спасти тебя.

Василиса, продолжая печально смотреть на Веслава, медленно подняла свою белую руку, с которой лохмотьями свисало истлевшее царское платье. Взгляд князя скользнул по белой коже, по острым когтям и скрюченным пальцам… Нет, это не Василиса. Осознание полоснуло вспышкой ясности, воспоминание о случившемся развернулось, будто сон, и князь отдёрнул руку – навь не успела коснуться его.

– Ты даже спасать меня не хочешь? – Василиса, продолжая держать вытянутой руку, шагнула к князю, но Веслав выхватил из ножен меч.

Василиса с ужасом посмотрела на ослепительно-белый клинок.

– Ты и меня, как Агнию, убьёшь, потому что боишься? – спросила тихо.

«Это морок, морок, морок», – думал Веслав, отступая. Это – не Василиса, а навь. Даже если Веслав не успеет спасти жену, он пройдёт этот путь до конца. Он сделает всё, что в его силах. Князь крепче сжал рукоять меча и атаковал. Белый клинок прошёл сквозь Василису, бледное лицо исказила мука, и навь, обратившись мраком, опала к его ногам.

Тьма расступилась, и Веслав, тяжело дыша, огляделся: Ворон, наклонив голову набок, стоял между деревьев поредевшего леса и смотрел на князя. Подле Стража лежало медное царство и кружил Дрозд.

– Где остальные? – спросил Веслав Привратника, никого не увидев. Дрозд, чирикнув, подлетел к Веславу.

– Пытаются оставить свои страхи, – скрипнул Страж Неяви. – Они явятся из Тьмы, когда смогут это сделать.

Веслав промолчал – вряд ли пленённый им служитель Мора будет помогать. Князь осмотрелся: сквозь ставший более редким бор можно было различить поляну.

– Светозар – жив, – пропел Дрозд и опустился к Веславу на плечо.

– А почему ты ему не помогаешь? – спросил птицу князь.

– Я всегда ему помогаю! – возмутился Дрозд. – И даже сейчас, – сложила удобнее крылья птица.

– Тогда почему ты не с ним? – удивился Веслав, и Дрозд покачал головой.

– Как раз потому, что помогаю ему, дурья ты голова! – чирикнул Дрозд. – Если Светозар не отпустит страх, а покинет Тьму, идя за мной, он вновь в неё угодит!

Веслав невольно улыбнулся: норов у Дрозда был весьма забавный. Князь хотел было продолжить разговор, но между соседними деревьями заклубилась тьма. Тьма поднималась с земли, становилась выше и полнее и, наконец, опала, открыв взору Светозара. Сын Леса хмуро огляделся и, увидев князя, пошёл к нему, опираясь на тояг, бубенцы которого качались бесшумно. Веслав заметил, что Светозар использует свой посох как опорную палку – идти сыну Леса было тяжело, в янтарных глазах застыла тьма, и взгляд Светозара был будто нечеловеческим.

Веслав хотел спросить об этом Светозара, но сын Леса тряхнул головой, сбрасывая морок, и Веслав промолчал – наверное, он и сам выглядел так же, когда покинул мрак.

– Вот и Светозар! – чирикнул Дрозд и, взлетев с плеча князя, подлетел к сыну Леса и, облетев его, опустился на навершие тояга.

– Здравствуй, – тепло улыбнулся Светозар Дрозду, и тот довольно чирикнул.

– А то тут кто-то сомневался в том, что ты сможешь побороть свою тьму! – пропел Дрозд, косо глядя на Веслава.

– Не думайте, что тьму можно побороть навсегда, – проскрипел Ворон, по-прежнему стоящий с наклонённой головой. – Лишь на время. И на какое – зависит от вас.

– Вот только каркать не надо! – Дрозд в присутствии Светозара осмелел, и Светозар с Веславом невольно улыбнулись – говорить о том, что видели во тьме, не хотели оба.

Следующим из тьмы выбежал Вель: земля недалеко задышала мраком, тьма поднялась ввысь, и молодой витязь вырвался из чёрного тумана, на ходу сбрасывая с себя остатки мглы.

Вель, заметив Веслава и Светозара, остановился, непонимающе оглядываясь.

– Кажется, славный воин сумел убежать от страха, – каркнул Страж Неяви, но ему никто не успел ответить: пространство рядом с Вороном наполнилось тьмой, что, заклубившись, опала, открыв взору держащего белый меч Любомира, лицо которого было всё ещё перекошено от ужаса.

– Отец Сварог, – произнёс, оглянувшись, богатырь. – Всё ради тебя, Радислав, храни твою душу Светоч… Да, я помню, – кивнул сам себе Любомир. – Ради себя… Живу ради се… Живу свою жизнь… – Любомир умолк и опустил клинок.

Вель подошёл к другу, который продолжал стоять с понурой головой.

– С тобой всё хорошо? – спросил и положил руку на плечо богатырю. Любомир хмуро посмотрел на Веля.

– Не уверен, – искренне признался, и Вель опустил ладонь. – Но сейчас не хочу говорить о том, что было в лесу, друг.

– Друг, – повторил Вель, будто не веря в то, что они с Любомиром снова товарищи.

Любомир молча кивнул, убрал в ножны меч и уверенно сказал:

– Пора идти дальше, – богатырь обвёл всех взглядом. – Не хочу больше находиться в этом треклятом лесу.

– То, что ты никак не можешь разрубить свой страх, встречаясь с ним вновь и вновь, не говорит о том, что мир – треклят! – поучающе проскрипел Привратник, и сварогины хмуро посмотрели на Ворона, который следил за ними своим чёрным глянцевым глазом.

– Недурно, – пропел Дрозд и под удивлённые взгляды вспорхнул с плеча сына Леса.

– Пора, Любомир прав, – кивнул Светозар и, опираясь на тояг, пошёл по лесу. Медное царство дрогнуло и покатилось впереди, сварогины и Привратник пошли следом.

Лес всё больше редел и наконец расступился перед пустым плато, с которого открывался захватывающий вид на мёртвую долину в оправе из высоких гор.

Путники остановились. Дрозд опустился на Светозаров тояг.

Веслав смотрел на далёкие горы, проступающие во мгле: за острыми зубцами алел то ли восход, то ли закат – в неявленном всё одно. Над чёрной долиной летали отвратительные навьи – многокрылые, саблезубые, уродливые создания, от вида которых стыла кровь. Те, кто вкушает страхи, – подлинные хозяева неявленного. Веслав сам не знал, откуда пришла эта мысль об увиденных навьях, но она казалась ему верной.

– И как пройдём дальше? – тихо спросил Вель.

– Они не тронут того, кто оставил свой страх во тьме, – проскрипел, вывернув голову, Страж.

Дети Сварога посмотрели на чёрного костлявого Привратника, что, наклонив голову, изучал их пронзительным взором глянцевого глаза.

– Не стоит медлить – от неизбежного не уйти, – сказал Веслав. – Мы и так шли уже целую вечность.

– Куда больше, – скрипнул Ворон и отвернулся, а у Веслава сжалось сердце: что с Василисой? Успеет ли он её спасти? И речи нави о Богах… Неужели Макошь позволила Драгославу занять трон? Неужели Боги и впрямь отвернулись от него, предателя?

Вдруг чья-то рука легла на плечо, и князь обернулся: Светозар.

– Оставь тьму здесь, если хочешь спасти жену, – чётко прошептал, и Веслав через силу кивнул – князь впервые подумал о том, что умение Светозара читать думы других не так уже и скверно.

Веслав стал спускаться первым – медное царство покатилось впереди.

Идти было сложно: из-под ног то и дело срывались камни, крутой спуск виден был плохо в извечной мгле. Дрозд летел ближе к земле, стараясь лучше осветить дорогу. Вель едва не рухнул вниз, но Любомир спас друга.

Когда, наконец, сварогины спустились в долину, то позволили себе передохнуть – отдышаться перед трудным переходом.

Веслав хмуро огляделся: на чёрной земле лежали массивные валуны, отколовшиеся от скал в незапамятные времена; навьи парили в тёмном небе высоко, и гостей пока не замечали, но всё равно медлить было опасно. Высокие чёрные горы, за которыми алело небо, казались неприступными.

– Надо идти, – обернулся Веслав к спутникам. Привратник стоял в стороне рядом с лежащим на земле медным клубком. Дрозд, сидевший на тояге сына Леса, согласно чирикнул.

Сварогины молча кивнули князю, и Веслав двинулся первым. Медное царство покатилось впереди, путники ступали следом. Страж Неяви, одним глазом косясь на детей Сварога, шёл рядом.

Веслав старался идти тихо, прячась за огромными чёрными валунами, что походили на застывших воло́тов[14]; Дрозд вспорхнул с тояга Светозара и полетел над медным царством.

Светозар следовал за Веславом, шепча Слова, хотя сын Леса ведал, что в неявленном Слова не имеют той Силы, но иначе не мог отогнать мрак. Любомир и Вель следовали за сыном Леса, Ворон же спокойно ступал по долине – страх был неведом Привратнику, и потому навьи не могли заметить его.

Чёрные уродливые тени кружили над головой, Неявь сводила с ума безмолвием – ветра не было, и навьи летали бесшумно; блёклый туман стелился над мёртвой землёй, прячась у основания могучих камней.

Вель, как и остальные, шёл молча – Мирослава, превратившаяся в уродливую навь, что желала убить его, осталась в лесу. Конечно, это была не Мирослава… Витязь посмотрел на кружащих в беззвёздном небе навий. Какая из этих тварей – его? С кем ему предстоит сражаться? Странно… сердце не сковывало холодом от вида порождений Тьмы. Вель удивился своему спокойствию.

«Тебе нужно найти силу в себе самом – только в духе твоём тебе опора. Когда поймёшь это – великим витязем станешь». – Велю невольно вспомнились слова странного старца, привидевшегося ему на одной из стоянок с Велижаном. «Даже если ты меня не ждёшь, я вернусь. И мне не страшен будет твой отказ – я вернусь ради себя. Я стану великим воином. Вот почему я отправился за тобой – я решил поступить как взрослый муж. Я всегда хотел быть богатырём. И я им стану», – подумал Вель и ощутил, будто неподъёмный груз упал с плеч – Вель отправился в странствие не ради Мирославы, не ради царя и не ради веления Богов. Он не лишний среди этих сильных людей, что окружают его. Он ушёл за Девятое небо ради себя, и в том ему помогли Боги, разглядев предназначение его души. Вель невольно улыбнулся – теперь слова того странного старца, о котором он почти забыл, стали понятны. «Ты сделал свой выбор, и Боги обратили на тебя взор…»

Вель шёл позади всех, позабыв об осторожности, – спокойная уверенность в избранном пути наполняла его неизвестной доселе силой.

Путники не останавливались, но чем дольше они шли, тем, казалось, дальше были горы, хранившие долину. Невольный страх того, что у пути не будет конца, смутил Веслава и Любомира и отозвался в раненой душе Светозара.

– Ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную, – шептала Тьма. – Не позволь своим спутникам достигнуть цели… – Холод полоснул болью, и сын Леса, вздрогнув, отогнал морок.

Учуяв страх, одна из парящих навий, разразившись истошным визгом, ринулась вниз к детям Сварога. Её сёстры, возбуждённые боевым призывом, последовали за ней.

Веслав едва успел обернуться: огромная шестикрылая тень летела на него, и от навьего визга закладывало уши. И когда уже выпущенные когти были слишком близко, а дыхание твари обдало зловонием, ослепительная вспышка белого клинка Веля отсекла крыло нави, что, взвыв, упала рядом с Веславом на землю. Князь тут же вытащил из ножен белый меч и разрубил пытающегося подняться на двух оставшихся крыльях монстра – тварь, забулькав, осела на чёрную землю и, растаяв, обратилась дымом.

Веслав оглянулся: Вель кивнул ему и тут же обратился к тварям, что атаковали не его, а Любомира. Светозар, морщась от боли, отбивался от порождений тьмы золотым тоягом, и серебряный Дрозд кружил вокруг, пытаясь помочь сыну Леса. Веля же навьи будто не замечали, и он спокойно наносил точные удары ослепительно-белым мечом.

«Сейчас он поборол свой страх», – догадался Веслав, но пронзительный визг позади заставил князя обернуться и встретить перепончатокрылую рогатую навь точным выпадом.

Привратник, наклонив голову набок, стоял в стороне и с любопытством следил за развернувшимся действием. Медный клубок лежал подле его ног.

– Даже не проси выпустить тебя, царевна, – проскрипел Ворон, косясь на медное царство. – Со страхами в Царстве Мора не выжить.

«Я доставлю их к Мору живыми, не нарушив Слова, что я дал Веславу, – думал про себя Привратник, вновь повернувшись к сражению: Вель уничтожал навий одну за другой. – И награда моя будет велика».

Светозар, отбиваясь тоягом от навий, думал о том, что его вновь одолел страх – как верно заметил Ворон, навсегда побороть его нельзя… Раньше сын Леса не боялся следовать своим путём вопреки всему, но нынче вновь страшился – страшился Тьмы, что может завладеть его душой, её слов и велений, которые он всё чаще слышал в безмолвии дум. Страшился представшего в неявленном лесу – как он, вняв Мору, убил Веслава, Любомира и Веля. Его вновь одолевал страх… Страх – это лишь отсутствие Света, вспомнил сын Леса свои же слова и отбил ещё одну тварь. И этот Свет может разжечь каждый. Даже в неявленном. Даже в том, у кого нет души. Даже в себе самом.

Ещё одна уродливая навь устремилась к сыну Леса, но Светозар не стал отбиваться – он опустил тояг и встретил навь с распростёртыми руками.

– Что ты делаешь? – вскрик Веслава потонул в бархатной тьме и ослепительной боли.

Боль затмила мир, и Светозар не видел того, как порождение Тьмы терзало его – не видел, как Вель пытался пробиться к нему сквозь навий, окруживших Любомира. Не видел, как Веслав, отчаянно сражаясь, пытался прийти к нему на помощь – мир Светозара в который раз померк.

Внезапный страх сковал сердце холодом, окружил голосами, но тут же отступил, стоило Светозару вспомнить о том, ради чего он ступил во Тьму – ради Света. Светозар вспомнил о мире, наполненном песнью бескрайних морей, сочных лесов, высоких гор и быстрых рек; песнью проливных дождей, свежих ветров и холодных снегов – в неявленном не звучала музыка мира. В неявленном не было Силы, что текла через весь мир, подобно живой воде, питающей Краколист. И сын Леса запел сам – он пел Тьме о бескрайних полях, о могучих лесах, о Йолке и о Волыньке… О Марье. Об Иванке, Ватане, Айуле, Явихе и Лые. О князе Дрефе. О детях Солнца и детях Сварога. Светозар пел о мире и о войне, и Тьма стала отступать, забирая с собой и страх, и боль…

Сын Леса открыл глаза: бескрайнее тёмное небо без звёзд давило неизведанной пустотой – первозданной Тьмой, из которой пришёл он и его спутники.

Светозар, опираясь на руки, сел. Тварей не было – уродливые создания, лежащие у ног победивших их людей, тёмным дымом возносились в небеса. Любомир, Вель и Веслав приходили в себя после битвы.

Он смог. Он вновь Светом отогнал Тьму, а вместе с ней и страх. И не только свой.

– Теперь мы можем следовать дальше, – довольно чирикнул Дрозд и опустился к Светозару на плечо. Сын Леса поднял тояг и встал. Несмотря на усталость, раны болели не сильно – причина того Светозару была известна. Но… надолго ли?

Когда последняя навь вознеслась в небо чёрным маревом, мир посветлел: алый рассвет разгорался, стекая по тёмным скалам, застревая в расщелинах, цепляясь за уступы и огибая мощные валуны. Свет озарял Неявь, собирался у подножия гор в сияющие врата, из которых к сварогинам протянулась лента ослепительно-белого пути. Дорога Жизни.

– Тьма – это просто отсутствие света. По ту сторону страха нет Тьмы, – прошептал Светозар, смотря на сияющую дорогу. – Ибо по ту сторону страха – только свет. Даже в Неяви.

– Кажется, ты пел слишком громко, – чирикнул Дрозд и, сделав круг над улыбнувшимся ему Светозаром, полетел над Белой Дорогой.

Глава 29. Правда горькая

Навьи, следуя Слову Бессмертного, устремились на Юг тёмным туманом и клубящимися тучами, – Кощей видел своё непобедимое войско в пламени Небесного Огня. Видел тьму над горами Рифея, что полнилась ледяной силой… Теперь ему был подвластен и Сварожич. Драгослав улыбнулся – придёт время, и ему покорятся сами Боги, а пока…

На столе перед Бессмертным стояла огнивица, над которой парило призрачное изображение Сваргореи. Его владения раскинулись перед ним как на ладони. Кощей видел мерцающие небесным светом острова и Большую Землю, находящиеся на них княжества с городами и селами. Видел ленту Великой Дороги, что ещё в Золотом Веке построили Боги; видел леса и поля и высокие Рифейские горы, над которыми клубилась тьма. Слово Рифея пало, и нынче горами владел он.

Кощей улыбнулся: он чувствовал силу, таящуюся в горах, – тьма окрепла.

Пора отправлять войска. И выступать самому.

Драгослав развеял украшенной перстнями рукой развёрнутое над огнивицей видение и покинул покои. Спустился в тронный зал, где его уже ждали военный советник Здебор, от которого уже и толку-то особого не было, хмурый Мормагон и Лютослав – огромный воин, которого Драгослав определил великим военачальником Сваргореи за его мощь и тщеславие, благодаря чему тот выполнял все приказы Бессмертного и не боялся его. Драгослав сообщил всем, что время великого похода за земли Сваргореи настало и велел готовить к отбытию армии.

Когда военные с поклоном удалились, Драгослав покинул Царский Терем, дабы объехать Солнцеград – впереди долгая война, и люди не должны забыть своего истинного правителя. Несмотря на то что приближался Солнцеворот, в Солнцеграде царил сумрак: сквозь вечно затянутое тучами небо едва прибивались солнечные лучи, а извечный мглистый туман, следивший за стольным градом очами Неяви, наполнял серостью некогда светлые улицы. Сварогины, завидев одетого в чёрное царя на белом коне в сопровождении витязей, кланялись до земли, некоторые и вовсе падали на колени. Драгослав чувствовал их благоговение и страх: так и должно быть, это почтение принадлежит ему по праву. Бессмертный невольно вспомнил своё отрочество, когда его отец провозгласил наследником Драгомира. Вспомнил, как смотрели на него при дворе, вспомнил шёпот других отроков в Ведомире, считавших его хилым, вспомнил слова сверстников, что ранили больнее пронзившей его Иглы. Вспомнил отца – его суровый взгляд и неколебимое решение, ставшее Драгославу приговором; то, как Градимир говорил ему, что он слаб для трона, несмотря на то что старше Драгомира. Вспомнил коронацию Драгомира, и то, как брат, боясь за свой престол, сослал его в Борей. Кощей нахмурился, отогнав мысли, что вдруг прорвались к нему от пленённого навьями духа, – все те, кто насмехались над ним и считали его слабым, – мертвы. Даже отец. Те, кто отобрал у него законный престол и таким трудом обретённое счастье, – Василиса и Веслав – в Царстве Мора и, несмотря на то что слуги Чернобога пока не нашли Веслава, от очей Бога Неяви никто не сможет скрыться. Придёт время, и сами Боги ответят перед Драгославом за его судьбу.

После того как царь объехал Солнцеград, он наведался в Великий Свагобор, где его ждал Великий Волхв Миодраг, который готовил к войне волхвов. Седого старца хранило Слово Бессмертного – он был по-прежнему крепок и полон сил да и дум постыдных не думывал. Миодраг поведал Драгославу о волхвах, у которых хватит силы духа принять Слово и вместе с Драгославом повелевать умертвиями. Драгослав велел Миодрагу внимательнее следить за бывшим Великим Волхвом Далемиром и, покинув Свагобор, отправился в Царское Великобожие, что располагалось на острове у священного дуба.

Кощей оглянулся: сухой ветер качал ветви дуба, у которого полудница по его велению говорила с Василисой, у берега шелестел тусклый камыш. Драгослав прошёл к капищу и остановился, хмуро глядя на ступени Великобожия, где он когда-то беседовал с Полозом.

– Никак меня ждёшь? – раздался позади глухой рык, но Кощей не обернулся: он знал, что Змий спустя столько времени захочет его навестить, дабы вновь потолковать о его служении и Злате. – Даже не обернулся, – прорычал Полоз и, облетев Кощея, заклубился перед ним мраком. Тьма опадала, открывая могучего Змия, что возвышался перед Бессмертным и белёсыми глазами смотрел на него сверху вниз. – Как власть портит людей! – покачал головой. – Когда ты был человеком, ты мне нравился куда больше.

– Что ты хочешь? – бесстрастно спросил Драгослав: Полоз уже утомил его. Кощей медленно побрёл по капищу, и Владыке Вод пришлось следовать за ним.

– Может, мне отобрать у тебя новую возлюбленную? – предположил Полоз. – Чтобы ты был учтивее.

– Да забирай кого хочешь, – поморщился Драгослав, вспомнив о Мирославе. Да, она была одарённой ворожеей, красива, преданна и послушна, но его душа так и осталась пуста. А после того как волхва согласилась ночевать в его покоях, она и вовсе перестала занимать его думы. Видимо, человеком ему не стать. Что, конечно же, к лучшему – после того как он вернётся с битвы и Мирослава исполнит свой долг, её придётся обратить навью, дабы её тщеславие не помешало царскому правлению.

– Какой ты стал… – разочарованно проговорил Полоз.

– Чего ты хочешь? – вновь спросил Драгослав, спустившись к берегу святого озера. Укрытый туманом Святобор шептал тихую песнь печальному ветру, и в воде отражалось тёмное небо.

– Ты знаешь, – рыкнул Полоз. – Я тоже хочу вернуть былое. И я пришёл предупредить тебя, Кощей, – голос Владыки Вод сделался ледяным, – тебе лучше видеть меня союзником, а не врагом.

Драгослав остановился и, повернувшись к Полозу, внимательно посмотрел в блёклые с поволокой глаза.

– Что же ты целый год под водой сидел? Чего ждал?

– Того, что ты, быть может, мудрости наберёшься и поймёшь, что я – могущественный союзник и ещё более могущественный враг. Нынче, перед войной, тебе должно быть это особенно ясно.

– Вновь Слова я тебе не дам, если ты пришёл за ним, – ответил Драгослав, внимательно смотря на Змия. – Но если хочешь стать моим союзником, я тебе могу предложить брак с наследной царевной Сваргореи.

– Злата и так мне Слово дала, – пожал плечами Полоз: Драгослав поступал точно так, как он и предполагал, Полоз столько времени ждал именно сего. Змий был уверен, что Злата не согласится с отцом и сделает всё, дабы избежать союза с Полозом. А это значит, что, после того как Бронимир убьёт Злату и Полоз спасёт её дух, как когда-то спас Агнию, Злата сочтёт его благодетелем. Царевна будет обижена и на отца, и на предателя Бронимира, и останется со Змием по своей воле. И вот когда бессмертная и равная отцу Кощеева дочь пойдёт войной на Драгослава, Кощей задумается о том, чтобы вновь дать Слово Полозу… И потом Полоз, имя двух бессмертных слуг, пошатнёт Врата Светомира и победит наконец Перуна.

– Не хочешь быть моим родственником и союзником – так и скажи, – развёл руками Драгослав и пошёл дальше.

– Почему же не хочу, – рыкнул Полоз, отгоняя сладостные думы. – Такой союз мне по нраву.

* * *

Кудеяр хмуро смотрел на то, как строятся армии, – на царской площади собрались царские витязи, воины Почётной Стражи, а также прибывали силы из Береса, Рамилы и Варгла. По улицам пяти Стольных Островов шествовали войска, а заборщики стучались в каждый дом, где были отроки старше двенадцати лет – царь забирал на Великую войну всех. Кудеяр знал, что Драгослав отправил приказ созывать войска во все княжества Сваргореи. Но никто, кроме приближённых Драгослава, не ведал о том, что им предстоит многолетняя война за весь Свет.

Рядом с Кудеяром восседал на лошади Лютослав – новый воевода Бессмертного – огромный, как медведь, воин с широким лбом и вечно хмурым тяжёлым взглядом маленьких глаз. Он был силён, бессовестен и властолюбив – с охотой выполнял все поручения Кощея, за что и был назначен великим военачальником вместо Мормагона, которого Драгослав вновь отправил командовать Почётной Стражей – слишком уж честен был и справедлив, и не быстро внимал велениям. Здебора и Станимира Драгослав и вовсе за людей не считал, и Кудеяр, порой, страшился того, что Инагост по велению Бессмертного обратит их навьями.

По другую руку Кудеяра располагался Бронимир – великий веденей Бессмертного, хмурый человек с неясными помыслами.

– Не густо, – пробасил в бороду Лютослав, окинув взглядом войско. – Надо ещё раз обойти города с призывом.

– Все, кто остался после войны с колосаями, – мрачно ответил Кудеяр. Ведающий князь не мог взять в толк, зачем Бессмертному люди, когда его армия мертвецов сможет покорить мир и без помощи смертных. Но вслух подобные вопросы Кудеяр не задавал.

Когда войска были готовы, Лютослав велел пригласить царя. Кощей прибыл на белой лошади – горн торжественно возвестил о начале царского смотра. Драгослав Бессмертный, объехав войска, подтвердил слова Лютослава – нужно искать ещё воинов, а защищать Солнцеград он поручит непобедимым навьям.

Видимо, боится восстания во время своего многолетнего отсутствия, думал Кудеяр, смотря на Кощея, – царь желал вывести из столицы почти все силы, оставив, разве что, несколько отрядов из самых юных и неопытных витязей Стражи.

Отдав приказы, Бессмертный распустил войска до следующего построения, велев некоторым воеводам улучшить доспехи своих витязей, кому-то приказал заменить оружие, у кого-то не хватало стрел. Всем было велено лучше тренироваться и готовиться к тяжёлому и длительному походу на Юг.

Затем Драгослав провёл очередной военный собор – царь рассказывал, где и как присоединятся к столичному войску силы других княжеств, по которым Драгослав разослал с навьями бересты с приказами готовить армии (Драгослав не жаловал пернатых посыльных, и всех тех почтовых птиц, кто пережил студёный холод, уморил). Веденеи разложили на столе огромную карту Света, отрисованную в Великом Свагоборе за зиму под руководством Бессмертного, и Кощей, показывая на границы Нового Каганата, рассказывал, как будут атаковать навьи, когда вступят в битву люди, как он обратит всех предателей в своё войско и как после разрушения Нового Каганата выступят войска, дабы преодолеть Южный Перевал и затем покорить весь Свет.

После военного собора Кудеяр немедля отправился к жене и сыну – он открыл двери своих покоев, как всегда страшась самого ужасного, и с облегчением увидел, что его родные живы. Драгослав так и не позволил семье Кудеяра покинуть гостевой терем царского двора, и ведающего князя это пугало более остального – его сын Ярополк уже полгода рос рядом с Кощеем. Семья князя была в постоянной опасности – именно потому, знал Кудеяр, царь и велел им остаться – дабы Кудеяр безропотно слушался Бессмертного.

* * *

Злата, стоя подле окна, хмуро смотрела на город, и Слово, что передал ей отец ещё прошлым годом, вновь холодило душу. Царевне порой удавалось перепеть его… но обратиться к отцу с просьбой забрать Слово она не решалась.

Сумерки укрывали Солнцеград мраком – вечным мраком, что днём лишь немного светел; тёмный туман полз по теремам, застилал улицы и окутывал могучий купол Великого Свагобора.

Драгослав скоро отправится в поход, дабы завоевать весь Свет, – душе сие не приносило мира, с каждым днём царевна всё больше чувствовала тревогу. Происходящее её страшило, и больше всех пугал отец – Злата боялась себе признаться, но Драгослав изменился до неузнаваемости – он был холоден, расчётлив, безразличен ко всему, кроме своей единственной цели – стать властелином Света. Или он таким был всегда, а она не замечала?

Вошедшая прислужница Катруся отвлекла царевну от печальных дум, сообщив Злате, что к ней пришёл царь. Когда Драгослав вошёл в покои, Злата скрыла от него думы и натужно улыбнулась.

– Великая царевна Сваргореи, – прошелестел Кощей, пристально смотря на дочь. Драгослав подошёл к Злате и, улыбнувшись, поцеловал её в лоб – царевна ощутила холод, но продолжала улыбаться, – скоро станет великой царевной всего Света. – Драгослав отстранился и, подойдя к стоящему у стола резному креслу, опустился в него.

Злата села напротив отца.

– Настало время потолковать о твоей судьбе. – Драгослав внимательно смотрел на дочь. Царевна, нахмурившись, кивнула. – Я скоро отправлюсь во главе войска на Юг, и моя армия пополнится силами предателей и колосаев, дабы покорить Свет.

– Ты хочешь всех этих людей обратить навьями? – не верила Злата.

– Ты думаешь, я на военных соборах вру? – удивился царь. – Ты же и сама чуешь, что правда это. И сама знаешь, что только так можно покорить мир.

– Я думала, тебе достаточно Сваргореи, – покачала головой царевна.

– Мне достаточно? – переспросил, усмехнувшись, Драгослав и холодно посмотрел в глаза дочери. – Нам, Злата. Нам. И я пришёл поговорить об этом. Пока меня не будет – а война за весь мир продлится очень долго – править будешь ты.

Злата кивнула.

– Будешь делать всё, что я повелю, – продолжал царь. – Никакого самовольства на троне!

– То есть я буду царицей, но не смогу принимать решения сама? – упрямо вздёрнув подбородок, уточнила Злата.

Взгляд Кощея налился тьмой: ох и намучается он со своей наместницей! Кажется, теперь он ведал, кто заворожил Бронимира, дабы князь не открыл лишних дум. Лучше бы на троне оставить Мирославу – она исполнит веленное беспрекословно, а её волхвовская сила не уступает Златиной… Потом Мирославу можно обратить навью, а со Златой так не поступишь, хотя…

– Я – царь, а ты – не царица, а моя наместница, – холодно и чётко произнёс Бессмертный. – И не забывай, дочь моя, твой родитель умереть не может.

– Я это помню, отец, – кивнула Злата, с трудом борясь с обидой, что стала всё чаще сопровождать беседы с отцом. Царевна не так представляла их совместное правление, совсем не так… Слова Драгослава порой ранили в самое сердце. Поначалу Злата полагала, что её отец отвык быть человеком, что его бесчувствие от того, что он долго был в плену у Чернобога. Но нынче Злата не находила утешения даже в таких думах, и волхвовское чутьё подсказывало лишь одно – перед ней не её отец, а Моров дух, которому всё человеческое чуждо и которому нет дела ни до чего, кроме власти, – даже до неё, родной дочери. И Мирославу её отец приблизил из корыстных побуждений – это Злата тоже понимала. И то, как он сам признался ей, что в новом обличье любить не может…

– И никогда не забывай, – ледяным тоном добавил царь, и царевна кивнула, про себя шепча Слова – не дай Сварог, Драгослав услышит её думы. Сварог. Она обратилась к Сварогу… Как же так?

– Помогать тебе будут Станимир, хотя от него толку уже и не много, Миодраг и Кудеяр. Бронимир же отправится со мной. – Царь выдержал паузу, но Злата молчала. – А теперь вернёмся к твоей судьбе, – продолжил Драгослав, и Злата насторожилась. Она не стала спрашивать отца, зачем он берёт на войну Бронимира, – Злата всё понимала. И от этого понимания становилось тошно. Несмотря на то что Бронимир забыл её, не писал ей и после своего возвращения не говорил с нею, старался избегать… такого от любящего отца она не ожидала… Любящей отец умер, внезапная мысль полоснула болью. – До своего отправления я выдам тебя замуж – тебе нужен тот, кто сможет защитить тебя от покушения, – говорил Драгослав. – Тот, кто поможет сохранить трон до моего возвращения. Могущественный и сильный союзник.

От слов отца Злата похолодела – она представить не могла, о ком шла речь, но её отец говорил так уверенно, что царевна поняла, что её брак с неизвестным – дело давно решённое и её мнения даже не спросят.

– А если я не захочу выходить замуж? – нахмурилась Злата.

– Дорогая моя дочь, – покачал головой Кощей, сложив на груди руки. Строптивость и упрямство Златы злили, а сомнений в том, что она научила князя скрывать свои думы, не осталось. – Власть – большая ответственность. Цари не женятся по любви, браки правящих обусловлены только выгодой.

– И ты на маме женился из-за выгоды? – выпалила Злата.

– Я с ней заключил сделку и обязан был жениться на ней, – отвечал Драгослав, и мир Златы погружался во тьму. – Ты уже взрослая, и тебе пора знать правду, – бесстрастно продолжал Кощей. – Твоя мать была невестой Полоза, которая жила в тайге в зачарованном тереме. Её величали по-разному: кто – Ягой, кто – Чёрным Волхвом, кто – навью. Мне она представилась Агнией, хотя при жизни её звали Любляной – она была любовницей царя Твердимира – сбросилась со стен Солнцеграда из-за своей любви к царю, и её дух спас Полоз, превратив в ящерицу. Твоя мать помогла мне захватить трон Солнцеграда и свергнуть брата, убила мою первую жену Горицу, а я взял в жёны Агнию по уговору, и она приняла человеческое обличье. Мы с твоей матерью стали жить вместе и уже потом полюбили друг друга.

Злата от ужаса не могла пошевелиться. Мысли, одна страшнее другой, сводили с ума, сердце бешено стучало, а перед глазами плыли круги. Неужели Освободители были правы? Неужели Полозов Век действительно пришёл в Свет мечом и кровью? Неужели её отец с помощью волхвования её матери захватил трон? И неужели её мать была не человеком? Неужели… она сама привела в Свет слугу Полоза и Мора вместе с полчищем тварей Неяви… Неужели…

Драгослав с ледяным спокойствием смотрел на то, как Злата принимает правду. Чтобы ей выйти замуж за Полоза, она должна знать, что и её природа не совсем человеческая. А силу Света, которой Злата спасла его, Полоз направит в нужное русло – и будет не врагом, а союзником, как сам говорил. И на стороне Бессмертного уже будут два Бога, которые помогут ему пошатнуть Врата Светомира и захватить мир Богов Света.

– И за кого мне надо выйти замуж? – наконец просипела Злата. Невольные слёзы катились из глаз, но царевна ничего не могла с ними поделать.

– За Полоза, – пророкотал Кощей, и Злата, не выдержав, зажмурилась от ужаса. – Ты должна стать невестой Полоза, затем – его женой. Ведь его невеста стала моей супругой, по которой до сих пор тоскует моё мёртвое сердце.

Это было слишком. Царевна покачала головой, силясь отогнать мрак, но не выдержала – происходящее было хуже смертной казни. И что самое ужасное – если бы она поверила людям, поверила Веславу и Василисе, этого бы не было. В случившемся виновата она. Но…

– Не ври!!! – прокричала Злата и вскочила. Опершись руками о стол, она гневно смотрела на Бессмертного. – Не ври про то, что любишь маму, – сколько ночей в твоих покоях уже провела Мирослава, а? Не ври, что любишь меня, – за Полоза отдаёшь, чтобы его слугой вновь не становиться? Не ври, что я буду править от имени твоего, – меня же ждёт подводный мир и смерть, отец!!! Не ври!!! Довольно!!! – Злата выпалила на одном дыхании и распрямилась. Царевна, шатаясь, будто от хмеля, смотрела в полные ледяного бездушия глаза мертвеца, который называл себя её отцом. – Ты – не мой отец. – Царевна отшатнулась, но кресло не позволило ей шагнуть назад. – Ты – умертвие, которое я из-за собственной обиды и тьмы привела в этот мир, погубив ради этого столько душ! Ты – навь Мора!

– Да, – пожал плечами Драгослав и, резко встав, шелестящим Словом сковал не успевшую ответить на ворожбу Злату. Чёрное кружево оплело царевну льдом, и Злата стояла, с ужасом глядя на отца, не в силах пошевелиться. – Я – умертвие, и сильнее меня никого на этом Свете нет. Жаль, что ты так и не поняла, кто я. – Драгослав медленно поднялся и пошёл к дверям. Царь повёл украшенным перстнем пальцем, и Злата, не в силах противиться Слову Бессмертного, повинуясь, двинулась следом. – Тебе придётся слушаться меня, хочешь ты того или нет. И выйти замуж за Полоза – тоже. Не забывай – ты дала ему Слово и обязана покориться его воле. За свои слова и поступки надо отвечать.

* * *

Тенгри молчал.

Ночь дышала шёпотом великого огня Хорохая и холодом дыхания собирающихся у Нового Каганата навий. Число мертвецов росло – Чакре, вознёсшись в ночное небо Птицей Духа, чувствовал их – порождений Тьмы, коим не ведомы ни боль, ни страх, ни смерть…

А за мёртвым воинством клубились чёрные тучи – тяжёлые и грузные, они укрыли всю Сваргорею – теперь Чакре ведал, как северяне называли свою страну. Ведал их язык, как и они – его. Как, однако, определил судьбу врагов великий отец небесный Тенгри – им предстоит биться вместе с неведомой тьмой, ибо птица от людей, отправленных в Степной Дол, так и не прилетела, а Птиц Духа горы по-прежнему не пускали. Чакре знал, что многие – и северяне, и южане – готовы идти через горы в неведомое, но великий хан Тевур медлил, и Чакре его в том поддерживал – нечто тёмное томило дух хороксая, стоило подумать о переходе через Южный Перевал.

Серебряный Ястреб парил над Новым Каганатом, окружённым стеной огня, подле которой несли неустанный дозор витязи – и северяне, и южане. Чакре видел отблески пламени на их доспехах, видел суровые, наполненные тревогой взгляды и чуял страх, что невольно испытывают все живые перед мёртвыми.

Серебряный Ястреб взмыл вверх, но даже над Новым Каганатом он более не видел серебряных звёзд – небо затягивала мгла, идущая с Севера. «То, что мы чувствуем, – не холод, холод будет впереди», – услышал Чакре летящие сквозь время слова погибшего Ильвасара, и сердце ксая невольно содрогнулось перед грядущим. Серебряный Ястреб взмахнул крыльями и ощутил, как его перья задрожали от едва слышимого рокочущего гласа – древняя как мир Песнь лилась со стороны гор – иная, ни на что не похожая, она отзывалась во всём сущем волнительной дрожью, шла из глубин земли.

Серебряный Ястреб устремился к Рифейской Гряде – навстречу Песне, отзывающейся в душе прежде неведомым чувством – Песнь эта была куда древнее мертвецов. Песнь Тьмы… Серебряный Ястреб достиг гор, и мир померк во мраке.

Чакре открыл глаза в собственных покоях в Хизре: хоромы наполнял полумрак занимавшегося рассвета. И даже сквозь стены терема, славно построенного северянами, слышалась эта ледяная Песнь.

Чакре поднялся с постели, подошёл к окну и распахнул его: холод тут же отрезвил колосая, но Песнь Тьмы продолжала звучать. Хороксай оделся и покинул покои – прежде чем поведать об услышанном всем, он должен удостовериться в том, что не ошибся. И если волхв северян, что обучен иной науке, тоже слышит Песнь, о ней можно будет сообщить и великому хану, и великому князю.

Чакре покинул терем, в котором жил хан, и заспешил к княжескому терему великого двора. Но не успел хороксай дойти до теремных врат, как ему навстречу вышел Станислав, которого Заяц предпочитал держать при дворе, взяв пример с хана, который не отпускал от себя своих волхвов. По испуганному лицу молодого служителя Богов хороксай понял, что Станислав тоже услышал нечто.

– Чакре, ты тоже слышишь? – пробормотал бледный Станислав на смеси сваргоречи и илаче, но хороксай его понял и кивнул. – Оно и сейчас слышно… – Станислав даже забыл поклониться Чакре – встал посреди двора, озираясь, будто надеялся, что в деревянных теремах, горящих золотым факелах или несущих караул витязях увидит то, что объяснит ему услышанное.

– Такое холодное Слово может быть только Словом Тьмы, – сказал Чакре хмуро: то, что Станислав так испугался, настораживало – волхв северян был ещё молод и чувствовал куда острее его, стареющего человека, пережившего много бед.

– Горами тоже завладела Тьма, что не пропускает нас в Степной Дол… – прошептал Станислав, и Чакре кивнул. – Надо провести великий совет – собрать всех князей и ханов… – продолжал Станислав, но Чакре перебил его:

– Ни к чему пугать всех, – покачал головой хороксай. – Обычные люди Песнь не услышат – только сумятицу наведём.

– И что же делать? – нахмурился Станислав.

– Сказать только великому хану и великому князю, – ответил Чакре. – А что делать дальше – решать им, а не нам. Мы лишь проводники Слова Богов.

* * *

Тевур вставал с восходом, иногда – раньше, и начинал день с молитвы Тенгри. Затем упражнялся в воинском искусстве и уже потом трапезничал, после чего принимал ксаев, докладывающих ему о делах в Новом Каганате и о новых силах Тьмы, прибывающих к границам; проводил советы и объезжал вместе с Зайцем Хизр – столицу Нового Каганата, которую сварогины величали Долемиром, – дабы в городе царил порядок и не было между южанами и северянами раздоров.

Вестей от ушедших в Степной Дол так и не пришло, мёртвое воинство за стеной огня росло, и великий хан знал, что многие – и северяне, и южане – готовы отправиться через Южный Перевал, не дожидаясь птицы из степей, не страшась того, что отправленные в Степной Дол отряды не вернулись, ни того, что горы вновь не пускают Птиц Духа ксаев. Даже Мулак говорил о том, что не нужно ждать – раз сюда пришли, то и обратно доберёмся. Да и голодная смерть многим виделась куда приятнее, чем смерть от рук порождений неявленного. Но Тевур медлил – неясное предчувствие томило душу молодого хана и не позволяло идти за горы. Абдай его всегда учил доверять своему чутью – Птица Духа поёт истинную Песнь, в отличие от разума.

Тевур устало покачал головой, проверил в ножнах меч и накинул плащ, собираясь спуститься во двор упражняться. Но у дверей своих покоев хан встретил Чакре – вид у ксая был такой, что Тевур понял – случилось нечто недоброе.

Хороксай поклонился великому хану и произнёс:

– Станислав отправился за великим князем. Я же пришёл за вами. – Чакре поднял взор на хмурого Тевура. – Моя Птица Духа услышала прежде неведомую Песнь. Станислав внял ей тоже.

– Что за Песнь? – ещё больше нахмурился великий хан.

– Прошу, повремените. – Чакре положил на сердце руку. – Я и Станислав расскажем вам и великому князю.

Тевур кивнул – великий хан умел соглашаться, когда нужно, невзирая на свою власть. И умел ждать – этим качествам его тоже научил Абдай, который всегда говорил, что подлинная власть держится на крыльях Птицы Духа, а не на силе меча и страхе.

Великий хан вместе с хороксаем Чакре проследовал в большой тронный зал, который располагался внизу терема. Деревянные и каменные постройки северян полюбились Тевуру – даже минувшей суровой зимой, когда многие погибли, зодческие умения сварогинов вместе со священным огнём помогли большинству выстоять. Но, к сожалению, не спасли от голода.

Тронный зал был пуст – сизый свет раннего утра струился сквозь высокие мозаичные окна, разливаясь по расписному дереву; на резных колоннах горели в подсвечниках свечи – наступившее лето было тёмное и мглистое, и золотой огонь не гасили.

Тевур проследовал к трону, стоящему на деревянном постаменте в глубине зала – рядом с ханским престолом располагался великокняжеский, – но остановился подле престолов.

– Пока князь не пришёл, скажи мне, ксай, – Тевур обернулся к Чакре, который даже в человеческом обличье походил на ястреба, – нам не спастись от Тьмы? Не преодолеть горы?

Хороксай посмотрел на молодого хана – сила Птицы Духа Тевура не уступала силе Духа его брата – погибшего хана Абдая, – и если спрашивал Тевур о смерти, то, ведал ксай, хана волновала не собственная погибель, а судьбы покорившихся ему людей.

– Моя Птица Духа не видит будущее – оно не ясно, – как есть ответил Чакре – Тевур тот, кто примет любую правду. – Но скажу – поражение порой может обернуться великой победой, и наоборот.

– Не пытайся облегчить ношу моей Птицы Духа, ксай, – покачал головой Тевур. – Я не веду людей за горы, и если нас всех погубит Тьма, то в том будет только моя вина.

Чакре не успел ответить Тевуру – вошедший слуга доложил, что великий князь Мухома Заяц прибыл с волхвом.

Привратники распахнули двери, и вошёл Заяц со Станиславом. Князь, дойдя до Чакре и Тевура, поклонился хану (Тевур поклонился в ответ) и обеспокоенно спросил:

– Остальные ещё не пришли? – оглянулся. – Станислав так торопил меня на скорый совет…

– Больше никого не будет, великий князь, – с поклоном ответил молодой волхв, и Мухома удивлённо взглянул на него. – То, что мы с Чакре поведаем, должны услышать только великие правители.

Мухома посмотрел на Тевура и по взгляду хана понял, что тот знает не больше его.

– Что же случилось? – великий князь обернулся к Чакре.

– Тьма в горах окрепла, – ответил хороксай, и вместе со Станиславом рассказал о Песне, что нынешней ночью стала слышна в горах Рифея.

– Значит, ты верно не повёл нас в горы, – обратился Мухома к Тевуру, когда волхвы закончили речь.

– Я не так в том уверен, – покачал головой хан. – И кто знает, насколько та Тьма опаснее Слова Гор, что нам удалось преодолеть, и не наслана ли она Повелителем Тьмы.

– Я не думаю, что Кощей настолько силён, – нахмурился Мухома.

– Эта Песнь не похожа на ворожбу, – сказал Станислав, и Тевур с Мухомой посмотрели на молодого волхва. – Она древнее мира… И в ней чувствуется невероятная сила, прежде не знакомая нам. Ледяная. Сила Мора.

– И она до сих пор звучит? – уточнил Заяц, и Станислав с Чакре кивнули. – Что ты думаешь? – великий князь посмотрел на Тевура.

– Думаю, пока мы не узнаем, какое испытание нам вновь послали Боги, никому не стоит об этом говорить, – ответил хан. – Люди и так напуганы – ты и сам это знаешь, – говорил Тевур, и Мухома кивал его словам, вспомнив, как недавно они с ханом подавили в Хизре бунт желающих идти в горы. Ведь если бы те бунтовщики ушли, многие бы последовали их примеру. Так же ксаи и волхвы то и дело доносили вести о том, что в других городах Нового Каганата было неспокойно – люди злились и на великого хана, и на великого князя, которые по их разумению сидели сытые на тронах и просто ждали погибели, вместо того чтобы вести людей в Степной Дол. – Если мы ещё больше напугаем народ, сумятицы не миновать. А любая смута погубит нас нашими же руками.

– Чего и добивается Бессмертный, – согласился Мухома. – Если другие волхвы или ксаи будут приходить с теми же вестями, что и вы, – великий князь посмотрел на Святослава и Чакре, – не говорите, что вы тоже слышите Песнь – пусть они полагают, что у них голова помутилась от страха перед навьями, а сами расспрашивайте, да как можно подробнее.

Волхв и ксай поклонились великому князю.

– Да, верно. – Тевур кивнул словам Мухомы. – Но, на всякий случай, готовьте к битве и волхвов. И как бы ты ни пытался поддержать меня, – Тевур посмотрел на Чакре, – я чувствую, что северную землю нам не покинуть живыми. И, коли нас ждёт битва с Тьмой, будем биться до последней капли крови.

* * *

Земля дрожала и полнилась мраком. Он был холодным, как ветер Неяви, сухим, как безжизненная пустыня, и мощным, как океан.

Велижан открыл глаза – даже тёмная Тайга замерла в предчувствии беды.

Волхв поднялся, опираясь на посох, – капище, в котором он провёл минувшую суровую зиму, обступал дремучий бор, и лишь над капиями сквозь сплетённые ветви виднелось затянутое вечной мглой небо. Святое место поросло травой, дерево капиев растрескалось…

Боги не покинули Велижана, позволив ему пережить холода Неяви, опустившиеся в Явь, – после того как волхв спас войско детей Солнца, он едва не погиб, лишившись сил. И то, что лес оставил старца в живых, говорит о том, что птицам ещё рано уносить его дух в золотой Ирий.

Велижан закрыл глаза и глубоко вздохнул, внимая серебряной Песне и струящейся через весь Свет Силе, что, подобно живой воде, текущей по Краколисту, наполняла Явь своей мощью. Волхв едва шептал, повторяя Слова, что по своей природе не были словами, и тихая Песнь оплетала старца, мерцая серебром – Явь ответила ему, и теперь они пели вместе. Велижан чувствовал, как Песнь питает его, как наливаются крепостью иссохшие мышцы, как кровь вновь бежит по онемевшему телу, а дух оживает. Когда Песнь наполнила Велижана жизнью, волхв открыл глаза – окружённые морщинами очи светились, подобно Сварожичу во мгле, ибо в них была Сила.

Велижан крепче обхватил посох и, ударив им оземь, прошептал матери-земле: медное кружево взметнулось с покрытой опадом почвы и, окружив Велижана, скрыло волхва от глаз обветшалых капиев, которые вновь остались одни.

* * *

Князь Дреф услышал Песнь во сне – полевик видел тёмный лес, переходящий в степь, что простиралась до могучих гор, над которыми пела Тьма. Песнь была настолько ледяной, что полевик тут же пробудился ото сна, но Песнь продолжала звучать.

Старый князь, нахмурившись, сел на постели из мха и прислушался – рокот не затихал, он был явью. Дреф тут же поднялся, оделся, взял тояг и, стукнув им оземь вместе со Словом, оказался на Большой Поляне.

Ночная тьма полнилась рассветом; на затянутом тучами небе не было звёзд, и только белёсый, стелившийся над мхом туман тускло мерцал. Лес за частоколом дышал мраком, и заупокойная Песнь Тьмы продолжала звучать, потрясая землю.

Дреф, закрыв глаза, внял Песне леса и призвал Проводника – Белый Филин явился из поднявшегося с земли зелёного кружева Слов, озарив Большую Поляну ослепительным светом. Могучая птица перелетела через частокол и, взмахнув крыльями, осветила уводящую в лес дорогу. Дреф ступил на тропу и последовал за Филином.

Серебряная дорога убегала через чёрный лес, и Дреф шёл всё быстрее и быстрее, Словом торопя тропу, которая, слушаясь, убыстрялась тоже. Лес мелькал по её краям, превращаясь в чёрное ничто, и, наконец, исчез, а дорога под крутым наклоном устремилась во тьму. Дреф едва не упал, но, опираясь на посох, удержался и не позволил Проводнику остановиться – он должен вернуться в Йолк до рассвета и предупредить всех, если Индрик послал им новое испытание – в том, что так и есть, лесной князь не сомневался.

Спуск стал ещё круче, полевику идти было ещё труднее, но вдруг дорога выпрямилась, и крылья Белого Филина осветили древнюю пещеру, что располагалась в сердце Фавор-горы: под каменным сводом плыли янтарные облака, стены пещеры терялись в золотом тумане, а под ногами стелилась мягкая бурая трава.

Индрик – мощный белый зверь – стоял спиной к Дрефу, глядя на золотое древо, что росло на пологой горе, покоившейся в озере, находившемся в сердце бесконечного поля. Ствол дерева состоял из множества сплетённых друг с другом стволов, а крона раскидистой шапкой терялась в облаках. Из-под корней дерева бил родник, наполнявший озеро, вода из которого растекалась по полю маленькими ручейками. Из земли кое-где росли сталагмиты и каменные цветы.

– Давненько не видывал тебя, – пробасил Индрик, не оборачиваясь. Филин, облетев его по кругу, опустился на тояг Дрефа.

– Не смею нарушать ваш покой по пустякам, – объяснился князь Леса, и Индрик повернулся к полевику: царь зверей был в два раза выше человека, похож на медведя, с золотым рогом на голове и человеческим лицом. Он по-доброму смотрел на маленького лешего. Шерсть Индрика серебрилась, а глаза полнились тоской и печалью.

– Я знаю, почему ты пожаловал ко мне, – нахмурился Индрик. – Но Тьма, сковавшая Рифей, слишком сильна… Я не смог перепеть Слово самого Мора.

Дреф опустил уши и кивнул: он прежде не слышал такой печали в голосе царя зверей.

– Надо спасти Мироведов, – через некоторое время прошептал Дреф.

Индрик кивнул.

– Я велел Миродреве отправиться в рощу и окружить её ещё бо́льшей ворожбой, – вздохнул Индрик. – Но от Слова Мора и холода Тьмы ничего не спасти. – Индрик некоторое время помолчал, глядя на маленького лешего в человеческой рубахе и зелёном плаще из мха-веретенника. – Уводи детей Леса из Света в моё царство – я позволю вам пройти.

Глава 30. По ту сторону Света

Врата, сотканные из ослепительного света, устремлялись в беззвёздное небо – могучие, они возвышались, придавливая к земле невероятной мощью. Веслав, Светозар, Вель и Любомир невольно остановились перед сияющей бездной; Привратник замер поодаль, а Дрозд опустился на Светозаров тояг.

Веслав хмуро смотрел во Врата: он и не думал, что в Неяви может быть нечто подобное – не предполагал, что в Царстве Мора столько Света.

– Как в Царствии Мора есть Свет, так и в нашем мире – Тьма. – Светозар ответил на думы князя, но Веслав больше не гневался на сына Леса – князь кивнул ему и, ничего не говоря, поднял с земли медное царство и прошёл во Врата.

От ослепительного сияния дыхание сбилось, тело подхватила неведомая сила, глаза пронзило болью, и мир померк в кромешной тьме… По ту сторону Света – Тьма, подумал Веслав, но тут нечто ударило его, почти вышибив дух.

Князь открыл глаза: он лежал на земле, всё тело ломило, глаза с трудом различали бытие. Веслав приподнялся, силясь рассмотреть окружающий мир: князь лежал на обочине Белой Дороги, которая бежала по бескрайнему каменистому полю, простирающемуся под низким серым небом. Над голой землёй стелился серебряный туман.

Князь медленно сел: перед глазами всё плыло, очертания мироздания всё ещё угадывались с трудом, как вдруг вспышка света ослепила бытие. Когда свет померк, Веслав смог различить рядом с собой ещё одну человеческую фигуру – через Врата прошёл кто-то ещё. Князь силился разглядеть, кто это, но свет вспыхнул вновь, и Веслав зажмурился. Когда вспышки кончились, князь открыл глаза: один сварогин пытался сесть, двое – лежали, а острое и худое нечто, наклонив голову, стояло на Белой Дороге. Ворон уже ждал их. Дрозд кружил над головой; медное царство лежало рядом.

– Слишком яркий свет может погубить не хуже кромешной тьмы, – просипели рядом, и Веслав понял, что это Светозар. И точно – зелёные пятна перед глазами блёкли, открывая силящегося подняться сына Леса. Медные доспехи Светозара потускнели, так же, как и броня остальных путников. Сын Леса расправил порванный плащ, дабы удобнее сесть, и посмотрел на Веслава. Князю Светозар показался измождённым: выглядел куда старше своих лет, под янтарными глазами пролегли чёрные круги. – Не надо мне сострадать, – нахмурился сын Леса, прочитав мысли князя. – У каждого из нас – свой путь. А общий – пора продолжать. – Светозар кивнул на ждавшего их Стража Неяви.

Ворон стоял так сильно наклонив голову набок, что казалось, будто у него сломана шея.

– Что это с ним? – удивился Веслав.

Светозар пожал плечами.

– Он прислушался, – чирикнул Дрозд и опустился сыну Леса на плечо. – И ему, кажется, не нравится то, что он слышит.

– Ты тоже слышишь то, что слышит он? – спросил Дрозда Веслав.

– Нет, – чирикнула птица и принялась чистить серебряные пёрышки.

Пришли в себя Вель и Любомир – хмурые и уставшие витязи с трудом сели и огляделись. Заметив Ворона со сломанной шеей, оба невольно поморщились – тощий и чёрный как смоль Привратник выглядел жутко.

– Мор знает про вас, – вдруг проскрипел Ворон, не распрямляя шеи и смотря глянцевым глазом на детей Сварога. – И по ваши души Он отправил моих сородичей.

– Ты ему рассказал? – нахмурился Вель, вставая. Его шатало, но витязь силился оставаться на ногах.

– Я связан Словом. – Страж Неяви наконец выпрямил шею и кивнул на Веслава. – Поверьте, живые – нечастые у нас гости, да и было кому о вас нашептать.

– Кощей, – прошипел Веслав, поднявшись. Князь подал руку Светозару, Любомир встал следом. – Ний, как и говорил, рассказал ему о том, куда мы отправились.

– Значит, нам нужно не попасться на глаза птицам Неяви, – ответил сын Леса, и Ворон сипло рассмеялся.

– Ты чувствуешь других Стражей? – Веслав пошёл к Ворону, и медное царство покатилось впереди. – Скоро они прибудут? – спросил князь, остановившись напротив Привратника.

– Я не знаю, – скрипнул, пожав острыми плечами, Ворон. – Я лишь чую, что вас ищут. Но наш мир не меньше вашего.

Веслав некоторое время внимательно смотрел в чёрные глянцевые глаза Ворона – нельзя забывать, что Привратник не помогает, а просто следует Слову.

– Мы идём дальше, – наконец произнёс Веслав и двинулся по дороге в ту сторону, куда, дрогнув, покатился клубок. – А что делать с преследователями – разберёмся позже.

* * *

Белая Дорога долго – несколько серых и безликих дней – бежала по каменистому полю, затем занырнула в мёртвый лес. Веслав убрал медное царство в поясную сумку и вёл всех по Дороге Жизни.

Встреч с птицами Мора избежать не удалось.

Первый раз дети Сварога едва не испустили дух от оглушающего карканья – оно было куда сильнее, чем карканье пленившего их по воле Меднославы Привратника. То было в застывший в безмолвии вечер первого дня пути – Ворон остановился и сказал, что птицы близко, и затем послышался разрывающий душу крик, будто не птица кричала, а истошно орал от боли человек.

Веслав тут же достал серебряное царство и, отмотав от клубка нить, окружил ею припавших к земле обочины дороги людей – князь помнил, что развернуть царство можно только один раз, а от птиц придётся прятаться куда чаще.

Тогда Стражницы беглецов не заметили – только мелькали в густом тумане чёрные крылатые тени, и от взмахов их крыльев земля покрывалась льдом, а сердца сжимались от невольного ужаса – каждая птица была очами самого Мора.

На второй день пути птицы подобрались ближе и, если бы дети Сварога не оставили часть своих страхов в неявленном, непременно заметили бы их – серебряная нить могла скрыть людей от очей Мора, но не их тьму.

Белая Дорога казалась вечной, как и лес, сквозь который она вела, – чёрный, без листьев, коряжистый бор молчаливо взирал на странников из тьмы.

Веслав думал о Василисе. Но не страх холодил сердце князя, а решимость. Образ жены всё чаще являлся в беспокойных снах, и на утро сердце сжимала горькая тоска. Князь хмуро продолжал путь, думая о том, что он готов на всё, лишь бы спасти Василису. Даже на то, чтобы она выбрала Светозара, узнав о предательстве Веслава. Он готов на все… Почему же всесильные Боги, зная, что Драгослав принесёт столько зла, не остановили его? Почему Макошь спряла пряжу? Почему позволила Меднославе околдовать его?

Мир наполнялся холодом, туман сгущался, а крылатые Стражницы Неяви встречались всё чаще. Светозар, не обращая внимания на возвратившуюся боль в груди, тратил много сил, дабы сохранить тишину в думах, и видеть перед собой только Дорогу Жизни.

– Служитель Мора… – прошептала Тьма, и Светозар невольно вздрогнул, Словом отогнав морок. Ворон косо глянул на сына Леса, но ничего не сказал: кроме него, на то, что происходило со Светозаром, никто не обращал внимания. Даже сам Светозар, по мнению Привратника, относился к собственной тьме слишком беспечно, предпочитая просто не слушать её, а не бороться с нею.

Когда уже день едва отличался от ночи, лес вплотную обступил Белую Дорогу, а туман уплотнился настолько, что не было видно.

– Надо бы остановиться на обочине да окружить себя нитью, – тихо сказал, озираясь, Вель. На душе у сварогина было неспокойно – несмотря на то что он уже более-менее привык к странному путешествию, больше походившему на дурной морок, вездесущий тёмный туман вызывал тревогу. – Переждать, пока туман спадёт – в нём мы даже Стражниц не увидим.

– Стражниц я учую, – скрипнул в ответ Привратник, чёрной тенью идущий впереди. Дрозд летел над Вороном. – Сейчас они далеко.

– А другая тьма поблизости есть? – спросил Веслав.

Ворон вывернул голову на следующих за ним людей:

– Вы в мире Мора – лучше спроси, где здесь тьмы нет, – усмехнулся Страж.

– Ты знаешь, о чём я спрашиваю, – ответил князь.

– Никто по ваши души пока не пришёл. – Ворон отвернулся.

Веслав хмуро смотрел на худую чёрную тень, плывущую в тумане впереди – Привратник первый выдаст их Чернобогу, когда представится возможность.

Вдруг Ворон остановился и вскинул костлявую руку в огромном, похожем на рваное крыло, рукаве. Дрозд тут же опустился на навершие тояга Светозара.

– Гадра пожаловала, – каркнул Ворон, и сварогины остановились.

– Опять? – нахмурился Любомир.

Туман впереди подёрнулся тьмой – сначала едва видимое облако заклубилось, уплотняясь и принимая форму человека – его ноги таяли во мраке, расползавшемся по Белой Дороге.

– Вы умерли, но остались живы, – прошелестела чёрная фигура, тьма взметнулась с дороги ввысь и, когда опала, открыла взору слепую старуху в белом платье. Костлявое умертвие, окружённое замогильной сыростью и духом гниения, смотрело на детей Сварога.

Но на этот раз облик Гадры никого не испугал.

– Вы не боитесь, и ни одна Стражница вас не заметила – я давно слежу за вами, всё вижу, – скрипела старуха. – И Стража вы пленили Словом… – рассуждала, невидящим взором глядя на Ворона, который вновь наклонил голову набок. – И мой лес вас пропустил, хотя я не велела… Кто же вам помогает… – Гадра умолкла и застыла, впившись слепыми очами в Светозара.

– Чего тебе надобно? – нарушил тишину Веслав, и Гадра, дёрнувшись, посмотрела на него.

– Мне?! – удивлённо переспросила навь. – Это вам чего надобно – вот что любопытно. Что привело вас, живых, к нам в Нижний Мир?

– А что привело тебя на наш путь вновь? – ответил вопросом на вопрос Веслав. Князь больше не боялся прогневить очередного слугу Мора – он положил руку на рукоять меча и зашептал слова, готовясь ворожить.

– Не так прытко, добрый молодец, – прошелестела Гадра, и туман вокруг неё больше налился тьмой – навь ворожила в ответ. Привратник вывернул голову на Веслава. – На этот раз я пришла не сбить с пути.

– Для чего же ты пришла?

– Чтобы провести вас к Чернограду – крепости Мора, которая стоит на Севере у берега Чёрного океана рядом с Белой Дорогой, – ответила навь, и дети Сварога не поверили своим ушам. Даже Дрозд удивлённо чирикнул.

– Для чего тебе нам помогать? – удивился Веслав.

– Помогать?! – вновь переспросила Гадра и сипло расхохоталась. – Вы хоть знаете, куда держите путь?

– К Мору, – ответил Светозар, и Гадра, подплыв к сварогинам ближе, обратила свои слепые глаза на сына Леса.

– Да, Моров слуга, – кивнула, и тьма на мгновение взметнулась. – И я готова проводить вас к нему ближе, дабы и меня Чернобог наградил, когда придёт время. – Гадра покосилась на Ворона.

Светозар хмуро смотрел на Гадру, затем перевёл взгляд на Привратника – на душе у сына Леса было всё неспокойнее и неспокойнее. Но он не стал толковать с Гадрой о том, как она назвала его самого.

– Нам ещё долго идти без помощи Гадры? – спросил Веслав Ворона.

Видимо, думал Светозар, то, как слепая старуха назвала его, услышал он один. Или это ему только показалось?

Гадра обернулась на князя.

– А у меня, милок, что не спрашиваешь? Не доверяешь?

– Отвечай! – велел Веслав Ворону, и тот невольно вздрогнул.

– По Вечному Лесу идти долго, – каркнул в ответ страж. – Вечность…

Светозар чувствовал, что Ворон вновь говорит правду, но нечто неизбежное слышалось в его словах…

– Мы и так во власти Тьмы, – к Светозару подошёл Веслав. – А вечности у нас в запасе нет.

Сын Леса внимательно посмотрел в хмурые, окружённые морщинами глаза Веслава. Он и не заметил, как князь постарел, – странная мысль тут же угасла, стоило Любомиру и Велю подойти ближе.

– Я полагаю, стоит принять помощь, – сказал Вель.

– Согласен. – Любомир поддержал Веля.

– А что думаешь ты, дружок? – обратился Веслав к Дрозду, который кружил над головами.

– Не от Гадры беда придёт, – пропел загадочно Дрозд и опустился на навершие Светозарова тояга.

Веслав нахмурился, но Дрозду не ответил. Князь посмотрел на Гадру, что по-прежнему стояла на Белой Дороге:

– Дай мне Слово, что ты отправишь нас к Чернограду так, что ни Стражницы, ни Мор не заметят нас, – сказал Веслав.

– Хоть и обидели меня ваши речи, но Слово даю. – Гадра положила костлявую руку на грудь. – Не учуют вас прежде времени ни Стражи, ни Мор.

Сказав это, Гадра раскрыла руки и зашептала. И, вторя шёпоту нави, чёрный туман, клубившийся у её ног, опутал сварогинов. Мир померк во тьме.

Сколько раз мир погружался во тьму, невольно подумал Веслав, чувствуя, как невероятная сила подхватила его и понесла. И вновь среди тьмы явилась она. Её волосы отливали серебром, а зелёные глаза наполняла глубокая, как море, тоска… Если бы только не… Князь не выдержал и коснулся жены, но рука ощутила лишь воздух: ненаглядный облик померк в кромешном мраке, оставив боль, что стала совсем невыносимой, стоило Веславу вспомнить о Меднославе. Он предал жену, и никакая ворожба не объяснит содеянное.

Тьма рассеивалась, открывая взору безжизненное плато.

Плотный туман опустился к земле, сбегая вместе с ней в глубокую чёрную низину, простирающуюся до неестественно низкого горизонта. В низине высился чёрный город – окружённый могучей стеной, он ярусами поднимался к своему сердцу – терему из чёрного камня – такому огромному, что его можно было разглядеть даже с такого расстояния. Вокруг теремных башен парили чёрные птицы – взмахи их крыльев рождали тьму, что, опускаясь на землю, превращалась в туман.

У стен Чернограда собиралось несметное воинство – море навий окружило стольный град Нижнего Мира. Ползущие, крылатые, клыкастые твари расположились у крепостных стен.

Белая Дорога огибала Черноград по большой дуге, устремляясь по мёртвой земле к горизонту, туда, где среди низких наливных туч можно было различить едва видимые очертания могучего древа – ветви великого Древа Нижнего Мира сплетались с корнями Краколиста, украшая небо причудливым узором, будто древней ворожбой.

– Что там происходит? – тихо спросил Веслав, хмуро смотря на город и силясь отогнать думы о Василисе.

– Мор собирает силы, – проскрипел Ворон.

– Для чего? – нахмурился Веслав.

– Для войны, конечно же, – каркнул, усмехнувшись, Привратник.

– Мор пойдёт на Свет? – осторожно спросил Любомир.

– Нет, – покачал головой Страж. – Ваш мир завоюет его Наместник. Чернобог покорит не Свет. – Ворон так наклонил голову набок, что едва не сломал шею.

«Светомир, – подумал Веслав. – Чернобог жаждет покорить Богов. Видимо, равновесие ему не по нраву». Пряжа Макоши оказалась куда более запутанной, чем мог подумать князь. И в сердце этого узла был он сам – если Веслав не уничтожит Иглу, падёт не только Свет. Но если спасение Василисы будет стоить этого… он поступит и так. И эти думы не сковали ужасом душу – внутри разгорался огонь решимости – Боги отобрали у него всё, чтобы взвалить непосильную ношу. Веслав и сам, как Чернобог, пошёл бы войной на Светомир за несправедливость сил Света – почему Боги с их могуществом допустили подобное? Почему Макошь, зная судьбу Драгослава, не остановила дядю много лет назад? Почему позволила Меднославе околдовать его?

«Потому что Макошь плетёт узор из вашего выбора», – прошелестел резкий порыв ветра, и Веслав оглянулся: Ворон по-прежнему смотрел на него. Только взгляд у Привратника был иным.

– Боги несправедливы, – прохрипел Страж Неяви, не размыкая уст, и Веслав понял, что слышит голос Ворона только в своей голове.

А что, если Боги всё время вели его к погибели только для одного – чтобы он встал наряду с Ними? Чтобы лишившись всего, даже страха, он обрёл всё, пусть даже и во Тьме? Веслав увидел себя чёрным властелином Неяви, повелевающим бесчисленным непобедимым воинством тварей. Видел, как его перста слушаются бессмертные навьи, и крылатые Стражи Нижнего Мира внимают его Слову; видел, как своим могуществом превосходит Бессмертного, оставаясь при том живым. Видел рядом с собой Василису – прекрасную царицу Чернограда, владеющую Словом, перед которым склоняются души, попавшие в Царство Мора, и становятся в ряды войска, что однажды пойдут на Светомир. И в тот грядущий день, который Веслав видел, будто сейчас, он вместе с Чернобогом захватит мир Богов Света, и не только Богам – Кощею придётся склонить перед ним голову. Тогда Веслав разломит Иглу – в новом мире сильнее его и Василисы будет только Мор со своей супругой Мораной, но у Веслава хватит мудрости не воевать с тем, кого не победить. Хватит мудрости поддерживать благодатный мир во Тьме, в которой так спокойно и никогда не болит сердце. Мир, в котором Василиса его простит.

Светозар, как Любомир с Велем, по-прежнему смотрел на Веслава – сын Леса не слышал того, что шептал князю Ворон, не видел и дум Веслава, – даже пленённый Словом Привратник обладал недюжинной силой, которая могла скрыть мысли.

– Гадра сократила ваш путь, а я могу отправить вас к Мору, – хрипел голос Ворона, и его слышал только Веслав. – Мор даст тебе силу совершить задуманное – ты сможешь отомстить Богам за свою судьбу.

– Что случилось? – спросил Светозар Веслава, который хмуро смотрел на Стража Неяви – сын Леса впервые не мог прочесть дум князя, и это его насторожило.

– Ничего, – сухо ответил Веслав, не отрывая взора от чёрных глянцевых глаз. – Мы идём дальше, – велел.

Дрозд на тояге сына Леса обеспокоенно чирикнул.

– Но как мы пойдём дальше? – спросил Любомир. – Нас разве не заметят?

– Не заметят, если мы не будем нарушать их покой и вторгаться в город, – ответил Веслав, кивнув Ворону.

– Веслав! – окликнул князя Светозар, направив на него ворожбу, но Веслав успел отбить её и зло посмотрел на сына Леса. Любомир и Вель хмуро переглянулись.

– Не тебе сомневаться во мне! – гневно сказал Веслав и, кивнув Привратнику, пошёл за ним.

– Что-то с ним не так, – тихо пропел Дрозд Светозару, когда сын Леса и витязи последовали за князем.

– Веслава покинул страх, и его место занимает Тьма, которую раньше он так страшился, – едва слышно ответил Светозар, и Дрозд, вспорхнув с тояга, полетел перед Веславом. – И, к сожалению, Веслав знает, где Игла, – добавил сын Леса про себя. И что же будет, если и он, Светозар, позволит Тьме завладеть собой?

– Мор будет доволен, – прошептала Тьма, но Светозар вновь отогнал острые слова, и раны вновь заныли.

Белая Дорога побежала вниз, но Веслав не пошёл по ней – князь двинулся по чёрной земле, огибая Черноград как можно дальше, прячась за плотными облаками тумана и могучими валунами.

Путь спускался ниже, небо темнело и чёрные облака, казалось, ложились на мёртвую землю, сливаясь с туманом, который сделался настолько плотным, что скрыл Черноград от глаз. Холод пробирал до костей, издалека доносились леденящие крики воинства навий. На небе темнели величественные очертания далёкого Чёрного Древа, что располагалось на острове Чёрного океана, видимого на горизонте.

Вель и Любомир следовали за Светозаром, который ступал за Веславом и Вороном. Серебряный Дрозд летел впереди. Шли рядом, дабы не потерять друг друга в сизой мгле.

Стражницы Неяви были близко; Веслав чувствовал их – они кружили над Черноградом, и, если птицы заметят сварогинов здесь, в месте своей силы, – никакая нить не спасёт. К берегу Чёрного океана, думал князь, можно выйти и не по Белой Дороге.

Вдруг Ворон остановился и резко вскинул костлявую руку. Дети Сварога тут же спрятались за ближайшим валуном – почти что скалой, окутанной серым туманом.

К удивлению путников, Ворон ступил за камень тоже.

Веслав хотел, было, спросить Привратника о том, что случилось, как вдруг мир потряс ледяной рокочущий звук – будто гигантский рог раздался из-под земли, содрогнув её и отозвавшись в груди.

Порыв сухого ветра разметал туман, и сварогины осторожно выглянули из-за края валуна: по долине, извиваясь между камнями и валунами, бежала река чёрного плотного дыма. Река выбрасывала рукава, поднимаясь выше и рисуя в воздухе узор, который, уплотняясь, собирался в могучие врата, дышащие тьмой.

Ещё один утробный звук потряс мир, врата задрожали, и из тьмы явилось воинство: окутанные мраком мертвецы в чёрных доспехах выходили из разинувшей пасть бездны.

Холод смерти сковал сварогинов, но в нём не было страха – навьи не чуяли людей и, гремя доспехами, ступали по земле, устремляясь к Чернограду – неупокоенные души следовали велению пробудившего их Слова Мора.

Веслав смотрел на то, как выходят мертвецы: следом за пехотинцами появились конные всадники – на истлевших лошадях восседали безглазые навьи, и только ледяной холод ослаблял сводящий с ума дух гниения. Всадники выходили из врат, вырывая клочья тьмы. Вдруг ещё один утробный гул потряс бытие, врата задрожали, и огромное существо, похожее на могучую ингру с несколькими бивнями и длинным, как у змеи, хвостом, вырвалось из мрака и загромыхало к Чернограду.

«Грядёт битва Богов», – смотря на тварей, вспомнил Светозар слова Дрефа и невольно ощутил, как сжалось сердце – теперь ему в полной мере стали ясны речи князя, говорившего о том, что придёт время, и Боги, и духи, и лешие покинут Свет, оставив его людям в полное владение. Только, главное, чтобы было что оставлять и кому оставлять…

Горькие мысли пронеслись быстро перед лицом громыхающих по мёртвой земле порождений Тьмы – следом за инграми двигались и другие твари – ползающие и летающие, и одному Мору было ведомо, почему детей Сварога ещё не заметили.

Светозар посмотрел на Веслава, который выглядывал из-за валуна рядом, – если князь позволит Тьме полностью завладеть сердцем…

Веслав продолжал смотреть на воинство, которому, казалось, не будет конца: за тварями вновь следовали пешие воины. Были даже женщины – некогда гордые воительницы времён Золотого Века, чьи души так и не обрели покой. Теперь наступало их время – время вернуться в Свет и совершить великое дело.

Среди обезображенных гниением воительниц Веслав увидел женщину в лохмотьях, сохранивших былое величие царского платья, – женщина шла без оружия, а пустой взгляд был устремлён в иное. Ее кожу ещё не покрыли струпья, а седые волосы больше походили на редкий дар Свагоры, нежели на цвет старости и смерти. У Веслава оборвалось сердце.

– И почему ты решил, что Василиса жива? – прозвучал в голове скрипучий голос, и Веслав, вздрогнув, обернулся: рядом с ним в тени валуна стоял Ворон и, наклонив голову набок, прожигал князя взглядом чёрных глянцевых глаз.

Веслав не успел ответить – очередной гул потряс мир, и князь вновь выглянул из-за камня: врата, дрожа, опадали ручьями тьмы, что у земли обращались туманом. Войско шло к Чернограду, и среди замыкающих шествие воительниц была она – Веслав не мог оторвать взгляда от Василисы.

– Чего же ты ждёшь? Опять боишься? – проскрипел Ворон, и его слова отозвались в душе острой болью – Веслав не мог понять, почему он ещё не бросился за ней…

– Веслав? – окликнул его Светозар, и князь ощутил ладонь сына Леса на плече.

Позади были ещё и Любомир с Велем, которые тоже пострадают, если он догонит любимую. Но разве он пришёл в Нижний Мир не за Василисой? Разве пришёл спасать Свет от своего дяди, занявшего трон, который Веслав никогда не хотел?

– Ты пришёл за ней, – просипел Ворон, и Веслав кивнул: он пришёл за ней. Свет же спасут Боги – их могущества для этого хватит. Пусть сами распутывают свою пряжу.

Веслав, прошептав окружившие его Слова, резко развернулся, пытаясь выйти из-за камня, но Светозар схватил его за руку. Любомир и Вель – тоже, несмотря на то что не поняли, почему князь решил покинуть укрытие.

Но Веслав, не отрывая взора от Василисы, не проронив и звука, сбросил с себя спутников – никто, даже Мор, не помешает ему спасти любимую, и побежал за уходящими в туман навьями. Дрозд метнулся следом, силясь клюнуть сварогина в темя, но ворожба, которой Веслав окружил себя, не позволила птице достать его.

Ворон, криво улыбаясь, смотрел на то, как сварогины отчаянно пытаются остановить Веслава, чем привлекли к себе Тьму – туман, учуяв гостей и их страх, стал плотнее окружать их.

Веслав же, не замечая ничего, кроме Василисы, добежал до воинства прежде, чем оно скрылось в тумане, – женщина, одетая в некогда багряное платье, была по-прежнему впереди. Остальные навьи будто и вовсе не замечали Веслава, даже когда он касался их, убирая с пути, дабы быстрее догнать жену.

Наконец любимая оказалась близко, и Веслав положил руку на родное плечо. Василиса остановилась и замерла. Веслав – тоже. Князю почудилось, будто вместе с ним замерла вся Неявь.

– Я нашёл тебя, – прошептал Веслав.

Мимо плыли другие навьи, но они были не более чем тени.

– Прости меня за всё, – прошептал Веслав и шагнул к неподвижной Василисе ближе.

Василиса всхлипнула и медленно повернулась к Веславу: пепельные волосы закрывали лицо, но князь слышал, как она продолжала плакать.

– Не плачь, родная, – прошептал сквозь душевную муку Веслав. Князь осторожно убрал с лица Василисы волосы, да так и обмер: на него смотрела не Василиса. Истлевшая навь, усмехаясь, взирала на него безглазыми очами.

– Кто такая Василиса, добрый молодец? – усмехнулось умертвие, и его дыхание опалило зловонием и гнилью.

Глава 31. Пророчество, которое сбылось

– Кажется, ты забыл о нашем уговоре, – рокотал Полоз, глядя на Бронимира. Князь Власова острова, стоя у деревянного забора в проулке Солнцеграда, хмуро смотрел на явившегося из мглы Бога. – Я где угодно могу найти тебя – даже в Солнцеграде средь бела дня, – продолжал Владыка Вод. – Тем более я скоро буду править этим городом, – усмехнулся Змий.

– Править?! – забывшись, переспросил Бронимир: Полоз явился ему на улице и говорил очень странные речи, что не могло не страшить.

– Да, – пожал плечами Змий. Владыка Вод, впервые обратившись жилистым человеком с длинными зелёными волосами и бегающими светлыми глазами, подошёл к веденею Сваргореи. – Наш великий царь просватал за меня Злату, – довольно улыбнулся Полоз, а Бронимир от услышанного не мог пошевелиться – князь с ужасом смотрел на Змия, который был немногим выше его самого, и, если бы Бронимир не видел, как в стоящего напротив сварогина превратился Полоз, не поверил бы, что перед ним не человек.

– Драгослав просватал за тебя Злату? – не верил Бронимир.

– И только ты сможешь спасти её от вынужденного брака, – хитро улыбнулся Змий, и, взяв растерянного князя под руку, повёл его по проулку, петляющему между бедняцких деревянных домов. – Какое неприглядное место ты выбрал для прогулки, княже. Ты, кажется, в харчевню шёл? Можем отобедать вместе – мне пора к людским обычаям привыкать, ведь, я знаю, ты не сможешь убить мою будущую жену – год прошёл, а ты так и не соизволил исполнить веленное.

Бронимир вырвал руку у Полоза и, остановившись, гневно посмотрел на него.

– Ты же вроде жениться на ней собрался, – покачал головой князь. – Или тебе мёртвые по нраву?

– Обижаешь, – шутя нахмурился Полоз и пошёл дальше. Бронимиру ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. – Коли ты убьёшь Злату, я смогу сделать её бессмертной, и жить мы с ней будем вечно. Смерти жены я не вынесу. – Полоз положил на сердце руку, а Бронимира передёрнуло от его речей.

– А сам убить почему не можешь? – гневно спросил Бронимир.

Полоз удивлённо посмотрел на великого веденея и рассмеялся.

– Как же она потом за меня, собственного убийцу, замуж выйдет? – удивился.

Бронимир от гнева невольно положил руку на рукоять меча, который последнее время всегда носил с собой, – с оружием князь чувствовал себя не так худо.

– Верно, – кивнул идущий рядом Полоз, заметив невольный жест князя. – Сил снести девичью голову у тебя хватит, главное, чтобы хватило и духу. Помни, смертный мой слуга, ты мне ещё на Власовом острове принёс клятву. Коли скажешь о моём велении Злате – умрёшь. Не убьёшь сегодня вечером царевну – умрёшь. Если покорно исполнишь веленное – освобожу тебя от данного мне Слова, и ты вновь обретёшь свободу.

Бронимир шёл рядом с Полозом, слушая Змия молча. Петляющий тёмный проулок вывел наконец на широкую и богатую улицу: каменные дома с деревянными теремами гордо стояли по обеим сторонам выложенной камнем дороги, в палисадниках росли прекрасные белохвои и белели цветы. Редкие прохожие кланялись князю и Полозу, на котором вдруг оказались княжеские одежды из зелёной парчи. Но Бронимира не занимало волхвование Змия, который так умело обратился человеком, – князь думал, что даже сама мысль о том, что он убьёт Злату, куда ужаснее собственной смерти. Но почему он полюбил царевну? За что? Она никогда не видела в нём ровни, никогда не сказала и доброго слова… Да и вряд ли она любила его – после его возвращения она даже не смотрела в его сторону.

– Не видать тебе брака с Наместницей как своих ушей, – говорил Змий, читая думы Бронимира. – И она никогда тебя не любила – уж я-то помню, как Злата думала сбросить тебя в море акулам, когда мы за царём плыли, – рассказывал Полоз, и Бронимир знал, что Змий не врёт. – Я её отговорил. – Владыка Вод довольно посмотрел на хмурого Бронимира.

Князь по-прежнему молчал, идя по городу сам не зная куда: мысли, одна тяжелее и темнее другой, сводили с ума. Злата всегда была с ним груба и холодна, да и уважения к князю не питала – Бронимир никогда не забудет, как Злата самовольно заняла трон Власо-Змая до того, как отправиться на Север.

– Да и сейчас она поступила бы так же, – отвечал на думы Бронимира Полоз, и князь только больше хмурился, крепче сжимая рукоять меча. – Не питай глупых надежд, что дочь нашего Бессмертного Владыки имеет к тебе хоть какие-то чувства. Она всегда поступала как и её отец, – следуя только своим корыстным интересам. Иначе бы я никогда не избрал Злату ни своей Наместницей, ни женой, – продолжал Полоз, чувствуя, как князь всё больше прозревает. – Ты же даже не знаешь, что её мать – царица Агния – некогда была моей невестой, а в Свету – ящерицей. Ягой. Так что ты, смертный, любишь не человека, а дочь тёмных сил Неяви. Подумай, стоит ли такое создание твоего золотого духа человека.

– Драгослав убьёт меня, если я убью царевну, – ответил наконец Бронимир.

– Я не позволю – даю тебе Слово, что ты останешься жив. – Полоз положил на сердце руку, и князь отвернулся от Змия, устремив взгляд под ноги.

– Злата – человек, – скорее себе, нежели Полозу, сказал Бронимир, но Змий не ответил. Князь поднял взор и огляделся: Полоза нигде не было. По мощёной улице стелился мглистый туман, среди которого шли похожие на духов горожане – хмурые, сгорбленные, печальные.

Бронимир остановился: идти в одну из немногих оставшихся в нынешнее голодное время харчевен, что располагалась на другом конце Солнцеграда, князю расхотелось. Расхотелось и обедать. Бронимир развернулся и направился к теремному дворцу – если он решил выполнить веление Змия, действовать нужно быстро.

Улица вывела князя на площадь, где Бронимир взял возчика, что привёз великого веденея к вратам царского терема.

Злата поступила бы так же, думал Бронимир, поднимаясь по белокаменным ступеням. Облачённые в чёрное витязи кланялись веденею в ноги. Царевна убила бы его, не раздумывая, – так же, как она погубила Василису. Как погубила его людей и половину Сваргореи, приведя в Явь своего бессмертного отца. И почему Боги позволили ему полюбить такое ужасное создание, которое не любит никого и несёт только смерть?

Бронимир, чувствуя, как крепнет в нём решимость, обошёл весь царский терем – Златы нигде не было. Это было странно – царевна редко покидала царский двор, не особо жалуя простой люд.

Тогда Бронимир нашёл одну из заворожённых Златой послушниц – Оленью, – которая сказала князю, что царевна ещё с утра отправилась в царское Великобожие, но так и не вернулась.

Бронимир, кивнув, отправился в Святобор и, дойдя по дорожкам до пирсов святого озера, увидел девичью фигуру, что сидела на скамье под раскидистым дубом острова, располагавшемся в сердце водоёма. От одного взгляда на сгорбленную Злату вся решимость Бронимира рассыпалась в прах, и рука соскользнула с рукояти меча. Князь понял, что не сможет убить ту, которую любит вопреки всему.

Бронимир тряхнул головой, стараясь сбросить наваждение, которое он принял за чувство, ступил в лодку, взял вёсла и поплыл к острову Великобожия. Он убьёт дочь Кощея и невесту Полоза. Он сможет.

Царевна сидела под дубом и тихо плакала – она даже не обратила внимания, как Бронимир сошёл с лодки. И только тогда, когда князь подошёл к Злате, она расслышала чьи-то шаги. Испугавшись, что к ней пожаловал отец или Полоз, царевна, утерев слёзы, тут же вскочила и, подняв взор на гостя, замерла.

– Ты… – только и смогла произнести Злата, глядя на высокого князя, который с сочувствием смотрел на неё. Нет, не с сочувствием – не было в Бронимире ни любви, ни сочувствия. Иначе бы он не оставил её больше чем на год. Не избегал бы во дворце, и в его думах не было бы той тёмной пустоты, которую она видела и сейчас. – Уходи, – наконец проговорила царевна, но Бронимир так и не сдвинулся с места. – Уходи!!! – гневалась Злата, но князь продолжал молча смотреть на неё.

Бронимир видел в глазах Златы столько отчаяния и боли, что не знал, с чего начать речь. Князь положил ладонь на рукоять меча – на мгновение ему почудилось, что, выполнив веление Полоза, он спасёт Злату от тяготивших её мук, но… Бронимир вспомнил, зачем Полоз велел убить Злату, и он почувствовал себя ещё хуже. Князь не мог представить царевну рядом со Змием, не то что на его ложе, – от всей наполнившей князя смелости исполнить клятву не осталось и следа. Да, Злата совершила много дурных поступков. Но если бы Власово княжество не хранило верность Полозу, а он сам не мечтал о троне Солнцеграда, ничего бы этого не было. В происходящем он виноват так же, как и царевна.

– Это вы уходите, Злата, – наконец произнёс Бронимир. – Я помогу вам бежать из столицы, – сказанное отозвалось в груди тупой сердечной болью – Слово Полоза впилось в сердце острыми шипами, но Бронимир не обратил на то внимания.

Злата, гневно глядя на Бронимира, рассмеялась.

– Я? Почему я должна покидать теремной дворец? Я скоро стану владычицей мира! – вскинула подбородок Злата.

– Довольно!!! – прикрикнул Бронимир, и Злата осеклась: даже сейчас она не слышала его дум. И это было странно. Князь смотрел на неё, будто пытался что-то сказать, но у него никак не получалось. Бронимир, тяжело вдохнув, тихо произнёс: – Не губите себя, прошу. Одумайтесь.

Злата в гневе подошла ближе.

– Да как вы смеете так говорить со мной?! – выпалила зло. – Вы, кто оставил меня? За год вы не прислали ни одной вести, а когда вернулись, не сказали мне и слова! А теперь вдруг являетесь и говорите, что я должна оставить столицу?! Да никогда!

Бронимир, смотря на Злату, пытался придумать, как рассказать, не погибнув, о велении Полоза, но все слова застревали в горле, скованные ворожбой Змиевой клятвы. Сердце болело всё сильнее – Бронимир догадался, как убьёт его Слово, если он его нарушит.

– Молчите, да… – скривилась Злата и, отойдя, спросила: – Зачем пришли, княже? Неужели только для того, чтобы отговорить меня от свадьбы с самым могущественным женихом на Свете?

– Я хочу, но не могу сказать, – покачал головой князь: стоило только подумать о том, чтобы рассказать Злате о клятве, как Змиево Слово наполняло сердце ещё бо́льшей болью.

– Тогда уходите, – гневно отрезала царевна. – Я не хочу вас видеть. Никогда.

– Попробуйте прочитать мои думы, – предложил Бронимир и с мольбой посмотрел на Злату.

Ледяной гнев в глазах царевны сменился непониманием: Злата, нахмурившись, вновь подошла к князю.

– Но я не слышу ваших дум, – наконец произнесла.

– Но ведь раньше слышали? – спросил Бронимир, и Злата кивнула. – Я продолжаю думать.

– Вас заворожили? – догадалась Злата, и её глаза расширились от ужаса.

Бронимир смог только кивнуть, да и то – с трудом. Дыхание перехватило, и князь едва устоял на ногах.

Злата, заметив это, обеспокоенно взяла Бронимира за руку и посмотрела в измождённое лицо князя: под глазами пролегли чёрные круги, щёки запали, взгляд померк. Бронимир смотрел на неё с такой печалью, что у царевны сжалось сердце. Если она не может прочитать его дум, потому что его заворожили… неужели, князь избегал её из-за пленившей его ворожбы? Неужели оберегал от напасти… Но что заставило его прийти к ней сейчас? Грядущая свадьба с Полозом?

– Кто это сделал? – спросила царевна, умоляюще глядя Бронимиру в глаза.

Князь отрицательно покачал головой.

– Не можешь сказать? – прошептала Злата.

– Если скажу, то умру, – выдавил Бронимир и схватился за сердце.

Злата, испугавшись, взяла Бронимира за обе руки и зашептала, давая ему силу, как тогда на корабле, когда они плыли за отцом. Царевна, не отпуская рук князя, чувствовала, как единый поток Света наполняет его, дыхание выравнивается и боль отступает.

– Спасибо, – едва слышно прошептал Бронимир, и Злата открыла глаза. Князь крепко держал царевну за руки, и она не отстранилась, хоть так и не смогла прочесть его дум. Невыносимое отчаяние охватило Злату – Бронимира заворожили из-за неё, в этом она не сомневалась. И это дело рук либо её отца, либо будущего мужа. От безысходности и злости хотелось кричать, но вместо этого царевна заплакала и, не выдержав, положила голову на грудь Бронимира. Князь осторожно обнял царевну – как бы он хотел вернуться в то время, когда запер Злату в тереме, и всё же отправить весть в столицу! Пусть он бы оказался предателем, пусть разрушил бы замыслы сторонников Полоза, пусть и сам бы всю жизнь тосковал о троне, да пусть казнили бы его, но чтобы она была жива… Пусть казнили бы его. Но если он скажет Злате о клятве и умрёт, кто защитит её?

«Когда придёт время, Полоз в обмен на свободу твоего духа потребует у тебя самое дорогое для твоего духа. Отдашь Змию – свободным станешь; откажешь – унесёт он твой дух в Морово Царствие», – вспомнил Бронимир давние слова странного старца. С тех пор, казалось, прошло много веков.

Князь, гладя золотые локоны, думал о том, что готов отдать свой дух ради неё. Злата сильная – она выживет. Как бы Драгослав ни был ужасен, свою дочь он не позволит убить – Бронимир надеялся на то, что о происходящем Драгослав не ведает.

– Пообещайте мне одно, Злата, – прошептал Бронимир, – что вы расскажете отцу всё, что я сейчас скажу.

Злата, резко отстранившись, заплаканными глазами испуганно посмотрела на Бронимира.

– Вы не посмеете! – покачала головой. – Если вы умрёте, я останусь одна! – Бронимир хотел возразить, но царевна приложила к его устам палец. – Мне не важно, кто вас заворожил – Полоз, или мой отец, или кто-то ещё! Мне не важно, что они вам велели и почему вы меня избегали! Но если вы покинете меня, я не справлюсь! Я не могу больше так… – Слёзы лились из глаз Златы, но она не обращала на них внимания. – Я утоплюсь в озере, как… – Злата осеклась, вспомнив о Василисе. С каждым днём ужас содеянного всё больше сводил с ума, и царевна всё чаще приходила плакать к святому озеру, думая о том, что пришло время наложить на себя руки. Но смелости не хватало.

Бронимир смотрел на плачущую Злату, и его решение крепло: если он расскажет царевне о клятве, то тем самым разрушит замыслы и Змия, и Кощея, если он, не дай Сварог, к тому причастен. С его, Бронимира, утратой Злата справится – она ещё молодая, да и вряд ли любит его – царевна обнимает его от невыносимого отчаяния обречённой, а не из-за великого чувства.

– Я люблю вас, – признался Бронимир, и Злата перестала плакать: царевна смотрела на князя таким взором, которого он прежде не видел. Неужели и её чувства подлинны? Бронимир, нахмурившись, не отрывал взгляда от бездонных голубых глаз, в которых, несмотря на окружающую Тьму, по-прежнему было много Света. Света, которому он не даст погаснуть. Никогда. И пусть этот Свет будет последнее, что он увидит в жизни, – свет глаз любимой, с которой быть не суждено. Князь наклонился и мягко поцеловал Злату. Царевна не сопротивлялась – она только больше обняла его, не стесняясь своих чувств. С каждым мгновением решение Бронимира умереть таяло, и, дабы не забыться, князь резко отстранился и прошептал сбитой с толку Злате на ухо:

– Полоз велел мне убить тебя, дабы ты стала его бессмертной женой, – на одном дыхании прошептал Бронимир, и резкая вспышка сердечной боли погрузила мир в бархатную тьму. Князь не слышал испуганного вскрика Златы, которая едва не упала под весом навалившегося на неё мужчины, не видел того, как царевна опустилась вместе с ним на землю, не видел, как Злата, рыдая в голос, отчаянно ворожила, пытаясь вернуть его к жизни, не слышал, как она взывала к Богам и просила забрать её, не знал, как после долгих и иступлённых рыданий она легла рядом с ним на землю и, положив голову на его бездыханную грудь, закрыла глаза…

В мире Бронимира воцарилась Тьма. И лишь Мору ведомо, когда одна из его дочерей – Жель или Карна – явится за душой князя, дабы отвести её к Свету. К Свету, который был в голубых, как весеннее небо, глазах.

* * *

Царевна проснулась от холода – беззвёздная ночь застила Великобожие тьмой. Злата долго не могла решиться открыть глаза – всё случившееся казалось дурным сном, но… холодный ночной ветер обжигал, а голова лежала на груди усопшего. На груди того, кому она не успела сказать самое главное.

Злата невольно заплакала – с каждой слезой душа всё больше наполнялась пустотой, холодной, как ветер Неяви, и бездонной, как Колодец Мора. Злата плакала долго, и только когда ночной холод сковал тело болью, что была сильнее душевной муки, открыла глаза. Во тьме было сложно что-либо различить – царевна лишь едва видела Бронимира. Злата медленно села – голова кружилась, тело била дрожь.

– Я отомщу за тебя, даю Слово, – прошептала Злата князю и погладила его по голове. – И я лучше умру, чем выйду замуж за Полоза. Даже если ты, любовь моя, ошибся и мой отец не защитит меня, тогда мы с тобой скоро встретимся во тьме.

Злата, смахнув слёзы, поднялась и медленно побрела к пирсу, у которого стояла оставленная Бронимиром лодка. Царевну никто так и не хватился – конечно, у отца перед походом на Свет забот хоть отбавляй, куда там до дочери, которая, небось, весь день ревёт в своих покоях.

Не явился и Полоз – Владыка Вод наверняка не ожидал, что Бронимир нарушит клятву.

Злата, дойдя до пирса, у которого стояла одинокая лодочка, остановилась. Ночь посветлела – из-за туч осторожно выглянули луны. Ветер замер, и святая роща на том берегу робко шептала: лес говорил о Бронимире, пел ему прощальную песнь. Ведь за тем, кто отдал душу Змию, не прилетят Птицы и не отнесут его в золотой Ирий. Лесу робко вторила вода – лёгкая рябь мерцала в темноте и печально билась о берег. Злата не могла заставить себя ступить в лодку – она не хотела возвращаться к отцу, не хотела покидать Бронимира. Царевна вновь вспомнила о Василисе, о том, как сама погубила её. Вспомнила о кораблях, которые потопила, плывя за отцом, и о тех судах, что по её велению погибли у Борея. Все эти люди умерли из-за неё, как и Бронимир.

Ей никогда не искупить содеянного, никогда и не жить спокойно.

Время пришло.

Ледяная решимость наполнила душу царевны, и Злата, спустившись ближе к берегу, нашла самый большой камень и подняла его. Если она привяжет его к подолу платья, то он утопит её. Или же просто шагнуть с камнем в руках в воду и не отпускать его…

Злата, с трудом держа булыжник, спустилась на пирс, прошла его весь и встала у края. Одним Богам ведомо, насколько глубоко святое озеро. Но даже если глубина его невелика, камень, который она едва принесла сюда, удержит её у дна. Главное не размыкать рук.

Царевна, выдохнув, хотела ступить в воду, как позади раздался скрипучий старческий голос:

– Ты теперь свободна, – прошептали, и Злата, едва не выронив камень, обернулась: на пирсе стоял невысокий старичок. Старче будто светился, и в ночной тьме можно было видеть широкий нос лепёшкой, густые брови над ясными глазами, белоснежную бороду и копну нечёсаных седых волос.

– Кто вы? – всхлипнула Злата, не выпуская камня из рук. Царевне казалось, будто чудно́го старца она уже видела, но не могла вспомнить где.

– Никто, – пожал плечами старче, по-доброму улыбнувшись. – Положи камешек, девица, надорвёшься ещё, – кивнул старичок, и Злата, не в силах противиться его Слову, осторожно опустила камень. – Верно, – кивнул старец. – Тебе ещё матерью становиться и великой царицей половины Света. Негоже молодое здоровье губить.

Злату слова старца разозлили, но царевна чувствовала злость так, будто она была где-то далеко.

– Не бывать мне царицей – утоплюсь я, – хотела Злата сказать гневно, но вышло печально.

Старче сокрушённо покачал косматой головой.

– Не совершай ещё одного поступка, от которого потом куда больше страдать будешь, – грустно промолвил старец и шагнул к царевне ближе. – Не позволь Бронимиру умереть напрасно.

Злата не отводила взора от стариковских глаз, в которых было столько светлого сострадания, что царевна решилась сказать то, что более всего боялась произнести.

– Я не смогу жить со всем содеянным, – едва слышно прошептала Злата, и старче участливо кивнул.

– За свои поступки надобно отвечать, – старик коснулся руки царевны, и Злата ощутила, как по телу разлилось тепло и умиротворение. – И если ты любишь Бронимира, то не сделаешь его смерть напрасной. Тем более, умерев, князь освободил тебя от клятвы, что ты дала Змию.

– Освободил от клятвы? – переспросила, не поверив, Злата.

Старик, не опуская руки, кивнул.

– Бронимир нарушил Слово, которое дал Полозу и, умирая, своей любовью к тебе оборвал также те нити, что сковывали и твой дух. Любовь – самая великая сила, которая способна творить невозможное. Потому Полоз и не явился тебе – Змий более не властен над тобою, дочь Свагоры, как и не властно над твоим духом и Слово твоего отца, – говорил Никто, и Злата вновь ощутила, как по щеке побежала холодная слеза. – Плачь, – кивнул старик и взял Злату за другую руку. – Тебе ещё много слёз придётся пролить, очень много. Но теперь Свет в твоей душе никогда не померкнет.

Злата хотела возразить старику, но слова застряли в горле неповоротливым комом. Старче подошёл к царевне и по-отечески её обнял, наполняя светом и давая сил. Злата, безудержно плача в спутанные косматые волосы, закрыла глаза.

Царевна плакала о детстве, о потерянной семье – о погибших матери и отце. Она плакала о тех людях, которые ушли в Иной Мир из-за неё, плакала о Василисе и пропавшем Веславе. Плакала о Бронимире, который никогда не узнает, что она тоже любила его… Плакала о Тьме, которая опустилась на Свет благодаря ей, и о всех тех детях Сварога и детях Тенгри, что гибли в войне Бессмертного, которого она сама привела в Явь.

Когда слёз не осталось и в душе воцарилась тёмная пустота, Злата открыла глаза: она сидела у края пирса, обняв себя за колени. Вечные облака рассеялись, и сёстры-луны на светлом небе летней ночи впервые за долгое время обратили взоры на землю. Вода тихо мерцала, и шелестел камыш.

Царевна посмотрела на лежащий рядом камень: она по-прежнему хотела броситься с ним в воду, но не могла… мягкое тёплое Слово пригрезившегося старца грело изнутри и предостерегало от гибели. Злата, вздохнув, осторожно столкнула камень в озеро и долго смотрела на то, как по воде, в которой отражались Дивия и Луна, расходятся серебряно-алые круги.

И только когда стало светать, царевна нашла в себе силы подняться. На светлое небо вновь наползали чёрные тучи, и ветер наливался холодом. Злата обернулась на остров: под раскидистыми ветвями святого дуба лежал Бронимир. Будто в предутреннем часу князь лёг отринуть думы под могучим древом да заснул, таким умиротворённым был его облик. Но Злата знала, что Бронимир не проснётся никогда.

– Когда я умру, я приду за тобой к Мору, и мы вместе отправимся в Ирий, – прошептала Злата. – Даю Слово. – Царевна смахнула слезу и, отвернувшись, спустилась в лодку и взяла вёсла.

Когда лодка причалила к противоположному берегу, миром вновь овладела тьма.

Царевна миновала Святобор и вышла к теремному дворцу: двор уже был оживлён – нынче очередной смотр войск и военный собор, завтра – её свадьба, а послезавтра Драгослав Бессмертный отправляется на войну.

Её отец на войну уедет, только вот свадьбы не будет. Вместо свадьбы похоронят Бронимира. Даже если отец не позволит провести похороны, как подобает, она всё равно поступит по-своему – Далемир поможет ей. Как и Великая Волхва Славера.

А потом Злата вернётся в Свагобор и никогда его не покинет.

Слуги и придворные, завидев Злату, испуганно смотрели на неё – царевна шла в грязном платье, со спутанными волосами и заплаканная – но никто не смел сказать ей и слова – кланялись в ноги дочери Бессмертного, которую боялись почти как самого Кощея.

В таком виде без стука и дозволения царевна вошла в покои отца – в приёмном зале царь уже отдавал распоряжения казначею Остроглазу, который, увидев вошедшую растрёпанную царевну, от испуга выронил все казённые бересты.

– Мне надо с тобой поговорить, – без поклона и приветствия сказала Злата Кощею.

Драгослав, чутьём уяснив, что Злата пришла не о судьбе сокрушаться, велел казначею покинуть приёмную. Остроглаз, неуклюже собрав с пола бересты, извиняясь и пятясь покинул царские покои.

Как только слуги затворили за казначеем дверь, Злата посмотрела на отца:

– Бронимир умер, когда нарушил клятву, что он дал Полозу. Змий приказал князю убить меня, но Бронимир выбрал свою смерть, тем самым освободив меня от служения Полозу и твоего Слова, – жёстко сказала Злата. Ей впервые не было страшно говорить с тем, кто называл себя её отцом. – Завтра не моя свадьба, а похороны князя, отец. Если же ты решишь насильно выдать меня за Змия, я наложу на себя руки, но не стану женой того, кто жаждал убить меня.

Драгослав хмуро смотрел на царевну: Кощей чувствовал, что она говорила правду. Злата не скрывала своих дум, и Драгослав видел всё, что случилось прошлой ночью.

– Бронимира похоронят как подобает, дочь, – наконец кивнул царь.

Кощей умолк, но и Злата не произнесла и слова: пусть отец и дальше читает её думы. Ей было всё равно, что скажет Бессмертный, – она пришла к нему не за дозволением, она пришла сообщить о принятом решении. И Драгослав это прочитал.

Драгослав прочитал всё, и ледяная злость, которую он скрыл от дочери, наполнила его – Полоз вновь вздумал обмануть его! Вот кто заворожил его слугу, а не Злата! Велел Бронимиру убить Злату перед свадьбой! Никак бессмертием хотел наградить её и ровней себе сделать. Как только не извернётся, лишь бы власть вернуть, даже со смертными договора заключает… Змий. Но любовь Бронимира и Златы оказалась на руку царю – теперь Полоз не имеет власти ни над Драгославом, ни над Златой, и ещё долго не покажется из вод, пока очередную хитрость не придумает. А Злата ещё долго будет лить слёзы о возлюбленном, в своём горе позабыв обо всём на свете… даже о троне Солнцеграда.

Решив, что всё сложилось как нельзя лучше, Драгослав успокоился и мягко проговорил:

– Ступай и поступай как знаешь, дочка. Ты можешь не выходить замуж за Полоза – хочешь, возвращайся, как думаешь, в Свагобор. Князя похоронят завтра.

* * *

Драгослав сдержал своё слово – Бронимира похоронили с почестями, и почти весь Солнцеград собрался проводить в последний путь великого веденея.

Злата не позволила себе плакать на людях, и только вечером, придя с Марфой и Оленьей в Свагобор к Славере, выплакала всё горе великой волхве. Старица приняла царевну – позволила ей остаться, и на следующий день Злата, облачившись в траур волхвы, раньше всех отправилась на работы – если бы она закрылась в своей келье на дни поминовения Бронимира, потеряла бы от горя разум. Перед тем как мыть в храме пол, царевна тихо зашла в келью к своим прислужницам и сняла с них ворожбу.

* * *

Странная смерть Бронимира встревожила Кудеяра – молодой и крепкий князь умер от сердечной слабости. Кудеяр не верил ни царю, ни Великому Волхву Миодрагу, который на военном соборе сообщил всем о том, что Бронимира нашли мёртвым в Царском Великобожии. Не верил, что сердце того, кто помогал Злате освободить Бессмертного, не выдержало суровости бытия – разве что Кощей или его дочь, которая теперь прикидывается страдалицей, убили его из-за неповиновения. И это ещё больше страшило Кудеяра, который по велению Бессмертного оставался править в Солнцеграде вместе с приближённой царя, данной ему в помощницы, – бывшей ключницей, нынешней княгиней Мирославой, что ходила по теремному дворцу с гордостью, не снившейся даже Злате.

Когда Злата на следующий после похорон Бронимира день ушла в Свагобор, Кудеяр и вовсе не знал, что и думать – Наместница оставила трон перед уходом её отца на войну! Кудеяр не ожидал подобного от Златы. Что хуже – своим Наместником Драгослав назначил мёртвого Инагоста, который слепо слушался Кощея и повелевал оставшимися хранить Солнцеград навьями.

Кудеяр страшился за Любаву и сына куда больше, чем за себя, – кто знает, что ещё случится в нынешнее время и переживут ли они тёмный век. И потому князь думал о том, что, когда Кощей покинет столицу, он с семьёй попробует бежать, как бежали Яромир, Яра и Гоенег с Белозёром – на их исчезновение Бессмертный махнул рукой, не считая их важными людьми. Но за Кудеяром – бывшим царём и наместником Сваргореи – Драгослав внимательно следил. И, полагал князь, наказал своим преданным слугам – Мирославе и Инагосту – не сводить с него взора. Кудеяр не знал, кого из них следовало страшиться больше – волхву или живого мертвеца.

* * *

Глухие удары древнего барабана походили на биение могучего сердца; всполохи золотого огня плясали в сапфировой мгле, высвечивая резные лики покосившихся капиев, освещая лапы покрытых паутиной елей, вершины которых терялись среди звёзд, разливаясь по траурным одеждам волхвов и исчезая в глубоких чёрных тенях мира.

Внук Стрибога вместе с рокочущей песнью нарушил покой внемлющих волхвов и вековых деревьев – опустился мягко и, сплетая языки пламени, являл свой голос в шёпоте огня.

– Нити пряжи Макоши порваны и запутаны, – протрещал огонь, и сгорбленный старец разомкнул очи: в призрачном пламени потухшего на заре веков костра он видел Велижана, вернувшегося в Свет. – Тьма окружила Сваргорею.

– Мы слышим её Песнь, – прошелестел Святослав в ответ.

– Мы понимаем, почему ты вновь нарушил наш покой, – отозвался высокий, словно капий, волхв и тоже посмотрел на Велижана. – Но всё, что случается, – случается по воле Богов, и не в нашем праве перечить Им.

– Ты слишком долго не был в Свету, Мирополк, вот и запамятовал слова учителя нашего Белозара. Запамятовал, что Макошь прядёт Нить из нашего выбора, – покачал головой Велижан, и Святослав с Мирополком медленно переглянулись: сухие старцы, будто дерева скрипели, движения в проросшей травой одежде давались с трудом.

– Пора вернуть Свету ту Силу, которую мы у него забрали, внимая Песне вечности на пограничье небес, – продолжал Велижан, и Святослав с Мирополком вновь посмотрели на него. – Пора возвращаться в Свет, дабы он не стал Тьмой.

* * *

Князь Дреф открыл глаза и хмуро оглядел Большую Поляну: занимался рассвет и молчаливый лес смотрел на полевика холодной тьмой и тягучим туманом.

Индрик позволил лешим войти в его царствие. Если Дреф скажет об этом всем, кто же из леших останется защищать Свет? Но позволительно ли князю молчать? И почему сердце противится тому, чтобы отправиться в Царствие Индрика? Почему же он так уверен в том, что эта чужая для детей Леса война – не чужая?

– Никто не справится с грядущей Тьмой, – сказал сам себе Дреф и, опираясь на посох, медленно побрёл к Йолку. Князь мог бы отправить себя в Живу Словом, но не стал торопиться – даже ему, умудрённому жизнью лешему, не хотелось говорить другим об узнанном.

* * *

Йари уже ждали князя в большой светлице для общих занятий, когда пришёл Дреф. Князь впервые опоздал на урок и впервые выглядел настолько печальным.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила Иванка. Лешая, как и остальные йари, встала со скамьи, стоящей подле окна, дабы приветствовать Учителя.

Дреф хмуро смотрел на своих учеников: как же ему не хотелось говорить о Тьме, как же хотелось провести урок…

– Слово Тьмы нависло над Рифеем. Я был у Индрика. – Дреф подошёл к встревоженным ученикам ближе и, опершись на тояг, остановился. – Он позвал лесной народ к себе.

– Как? – ахнула Иванка. – Мы можем покинуть Свет?

Дреф кивнул.

– Мне кажется, это будет хорошо, – сказал Айул, но, заметив на себе строгие взгляды друзей, осёкся.

– Учитель, вы же говорили, что от войны Богов нельзя спрятаться на Небе Индрика? – спросил Ватан.

Явих, хмуро глядя на маленького Ватана, почесал за ухом.

– Говорил, – кивнул Дреф. – И сейчас так же скажу – от Тьмы спасенья нет. Но когда лешие узнают о том, что Индрик позвал нас…

– А как они узнают? – перебила князя Иванка, и все удивлённо посмотрели на неё. Но лешая не растерялась: – Мы ведь тоже ничего не знаем, верно? – Иванка обвела взглядом йарей, которые смотрели то на неё, то на Дрефа.

– Ты хочешь, чтобы я обманул свой народ? – князь Йолка, не отрывая взора от ученицы, наклонил голову набок и опустил уши.

Айул невольно охнул, а Явих взъерошил волосы. Ватан же внимательно смотрел на Иванку, на лице которой застыла холодная решимость.

– Я хочу спасти и Свет, и детей Леса, – ответила Иванка, не опуская взора.

– Если мы будем врать друг другу, Тьма завладеет и нами, – покачал головой Дреф.

– Светозару вы сказали то же? – осмелилась Иванка.

– Ты знаешь, почему я так поступил! – рассердился Дреф.

– Тогда что мешает вам поступить так вновь, только уже со всеми нами? Или говорить неправду можно только людям? – спросила Иванка; йари, ахнув, посмотрели на неё. Князь же, к удивлению своих учеников, гневаться не стал.

– Обманывать, Иванка, никого нельзя, – печально вздохнул Дреф и, подойдя к лавке, запрыгнул на неё, опершись на посох. Полевик, устало сгорбившись, осмотрел йарей, которые впервые видели древнего лешего настолько подавленным. – Если мы не сможем спасти Свет, будет ли моя ложь по-прежнему во благо?

* * *

– Даже горы наливаются тьмой, – прошептал Белозёр, хмуро смотря на мощные очертания далёкой гряды, что проступали в промозглом тумане осеннего утра.

Гоенег бросил хмурый взгляд на стоящего рядом с ним на крыльце княжеского терема старенького рыбака – Мухома, Фросья и Яромир с Ярой не позволили старикам жить отдельно.

– Весь мир наливается тьмой, – ответил Гоенег, несмотря на то, что обида на Белозёра и его названого сына так и не покинула сердца бывшего охотника. – Слышал, что судачат? Над горами теперь звучит Слово Тьмы.

– Да, – печально кивнул Белозёр и перевёл взор на Гоенега. – Уже не только волхвы и ксаи о том толкуют, но и миряне говорят, что Тьма не позволила нам спастись на Юге.

Гоенег некоторое время смотрел на Белозёра и наконец тихо произнёс:

– Если кто и виноват в том, то только мы сами. Только мы позволили Тьме завладеть сердцами и прийти в наш мир. Только мы.

Глава 32. Слово Мора

– Кто такая Василиса, добрый молодец? – повторило свой вопрос умертвие и разразилось сиплым хохотом.

Веслав не успел и моргнуть, как навь обратилась чёрной птицей. Хриплый вскрик прорезал мир, крылья окружили тьмой, острые когти подхватили, вцепившись в медную кольчугу, и князь ощутил, как ноги оторвались от земли. Головокружительный полёт сквозь мрак овевал холодом, но не страхом – Веслав спокойно ждал того, когда тьма рассеется и он увидит Чернобога. Даже если это последнее, что он увидит в жизни.

Резкий толчок вывел Веслава из невольного забытья, и князь едва устоял на ногах. Тьма опала – птица сложила крылья. Веслав невольно зажмурился – даже лёгкий свет причинял боль.

– К тьме привыкаешь, – пророкотал низкий, едва слышимый голос, и Веслав открыл глаза: он стоял на чёрной, будто каменной, земле, терявшейся в бесконечной тьме. Это место напомнило князю остров Светомира, но здесь, на небе, не было звёзд, и впереди не высилось Древо – повсюду властвовала Тьма, казавшаяся живой.

– Тьма куда спокойнее Света, – тихо ответил Веслав, вспомнив боль, которую причинили Врата, вернувшие на Дорогу Жизни.

Мрак затих, будто задумался.

– А мне говорили, что ты – глупец, – через некоторое время пророкотала Тьма. – Но глупец не смог бы остаться в Неяви живым. Никто не может выжить в Неяви – впервые в моё царствие пожаловали золотые души. – Голос немного помолчал и спросил: – Зачем пришёл?

– За женой, – ответил Веслав – врать Мору ещё глупее, чем пытаться скрыть думы от Светозара.

– Хорошо, – рокотала Тьма, и Веслав едва не ахнул от удивления. – Я позволю тебе забрать Василису с одним условием.

– С каким? – спросил князь.

– Ты и твои спутники – вы никогда не покинете моего царствия, – громыхал голос. – Ты даже не представляешь, какой силой в Неяви можешь обладать – мечи, наделённые Светом, – ничто по сравнению с тем, что ещё может даровать тебе Тьма. Я верну тебе жену, и вы будете править Черноградом от моего имени и собирать в Неяви войска, готовясь к Великой Битве за Светомир.

– К битве за Светомир? – переспросил Веслав – его догадка подтвердилась.

– После того как твой дядя подчинит моей воле Свет, я нарушу свой уговор с Белобогом – довольно равновесия, – глухими раскатами молвила Тьма. – Мирами должна править Тьма – ты сам сказал, что Тьма куда спокойнее Света.

– И тебе для этого нужен я – всего лишь человек? – удивился Веслав.

– Твой дядя тоже был когда-то всего лишь человеком, – прокатился гром. – Я не хочу преждевременно нарушать свой договор с Белобогом, вот и пряду пряжу чужими руками. А руки у детей Сварога куда сильнее, чем они полагают. Особенно у живых в Царстве Мёртвых.

Веслав устало покачал головой – как когда-то говорил Ний, история стара как мир. Но… вдруг Мор прав, и Макошь запутала его пряжу для того, чтобы он обрёл подлинное могущество? Даже Витенег на Зелёном острове говорил, что ему, Веславу, дано очень многое.

Веслав вновь увидел себя чёрным властелином Неяви, повелевающим Нижним Миром как Наместник Мора. Вновь видел, как его слушаются бессмертные навьи и он вместе с Василисой обретает бессмертие. Вновь видел, как силу, что дарует ему Мор, никому не сокрушить…

– Тот, кто проиграл Тьме, проиграл Мору, – тихо прошептала Лада, и Веслав вздрогнул, узнав голос сестры. Князь оглянулся: никого. Окружающая тьма излучала такую мощную силу, что было тяжело дышать.

– Тот, кто проиграл Тьме, проиграл Мору, – вновь тихо прошелестело, и Веслав явно почувствовал, что, коли откажет Мору, Чернобог убьёт и его, и Светозара, и Любомира с Велем.

– Где мои спутники? – наконец спросил Веслав Тьму.

– В Чернограде, пока живы, – рокот голоса Мора потряс землю. – Что ты решил, сын Сварога?

В басе Чернобога слышалась злость – смертный непозволительно долго размышлял.

– Хорошо, – произнёс Веслав. – Но я должен увидеть свою жену.

– Ты её увидишь, сын Сварога, – ответил Мор. – Но сначала ты должен увидеть то, что тебя ждёт. Хватит твоей силы духа принять моё веление – верну тебе Василису. Я передам тебе Слово, с которым ты сможешь обращаться ко мне. Но, смертный, – пустых речей я не выношу.

Мор пророкотал так, что от грома его голоса заложило уши, – князь ощутил, как тело пронзила ледяная боль, впившись в душу железными когтями. Слово Мора неподъёмной тяжестью придавило к земле, и Веславу стоило невероятных усилий устоять на ногах; от боли перед глазами плыли круги, но сварогин, пересилив себя, положил руку на сердце и поклонился Тьме.

Рокот голоса Мора затих, мрак поглотил мир, и Веслав вновь почувствовал головокружительный полёт. Полёт закончился быстро – ноги почти сразу ощутили землю, и тьма опала, открыв взору огромный балкон из чёрного полированного камня, с которого открывался грандиозный вид на простирающийся у подножия теремного дворца чернокаменный город, за которым, вдалеке на горизонте, высились укрытые вечной мглой горы. Веслав понял, что видит те самые горы, куда унёс его пленённый Меднославой Страж, что сейчас стоял рядом с Веславом и, наклонив голову набок, внимательно смотрел на князя.

– Что желаете увидеть? – почтительно прохрипел Привратник, впервые положив руку на сердце. – Теремной дворец? Познакомитесь с подданными? Смените доспехи? Осмотрите Черноград? Или созвать войска для смотра? Или, может, – Ворон прищурился, – встретитесь с волхвами?

Веслав оглянулся: кроме него и Ворона, на балконе терема никого не было.

– Где мои спутники? – спросил князь.

– В вашей темнице, в подвале теремного дворца, – развёл руками Страж. – Они же Мору не давали Слова.

Веслав с трудом сохранил бесстрастное выражение лица. Перед очами Тьмы нужно быть очень осторожным, тем более когда сам Чернобог решил играть со смертным в одному лишь Мору ведомую игру.

– Я не хочу лишиться жены, – ответил Ворону Веслав. – Не хочу упустить возможность поквитаться с дядей, – продолжал князь, и Ворон внимал ему, наклонив голову набок. – Скажи сам, с чего лучше начать служение Повелителю?

Веславу показалось, что угольно-чёрное лицо Ворона тронула улыбка.

– Я подскажу, если вы пообещаете мне исполнить просьбу, – тихо прокаркал Страж.

Конечно же, подумал про себя Веслав и кивнул, что невероятно воодушевило Привратника.

– Когда я перестану быть нужен вам, вы освободите меня от своего Слова, вернув прежнее обличье. – Ворон кивнул на свои человеческие руки. – Крылья мне предпочтительнее, да и Чернобог даровал великую мощь – право летать между Явью и Неявью, указывая путь к Мору… Только в нынешнем облике я не могу принять Дара Повелителя.

– Хорошо, я освобожу тебя, но только тогда, когда решу, что больше не нуждаюсь в тебе, – согласился князь, и Ворон, наклонив голову, положил на сердце руку.

– Тогда я скажу вам, что, прежде чем появляться перед подданными или спускаться в Черноград, вам стоит одеться соответствующе. – Страж указал на медное одеяние Веслава. – Кроме этого, надобно вкусить нашей пищи и испить воды, дабы стать одним из нас.

Последние слова Привратника пришлись Веславу не по душе, но князь кивнул.

– Тогда покажи мне мои покои, накорми и напои меня, – велел Веслав, и Ворон, каркнув, указал рукой на тёмный широкий проём балкона, за серыми занавесями которого смутно проступали очертания убранства.

Привратник распахнул перед Веславом занавесь, и князь прошёл в хоромы, которые своими размерами походили скорее на тронный зал – даже в теремном дворце царская опочивальня была не такой богатой. Огромная, из чёрного дерева постель с чёрным балдахином располагалась в центре; резные, инкрустированные каменьями скрыни стояли между высоких окон, у которых находились украшенные серебром чёрные столы. Подле столов – обитые чёрным бархатом кресла; высокие кованые подсвечники и люстра без свечей. Веслав невольно залюбовался – несмотря на обилие чёрного, убранство было прекрасно и изысканно.

Ворон по-хозяйски подошёл к одной из скрынь и достал оттуда чёрные доспехи и подбитый серебром чёрный плащ.

– Здесь всё чёрное? – удивился Веслав, рассматривая своё новое одеяние, которое достал Страж.

– Всё, что светлее чёрного, – цвета Смерти, – укоризненно покачал головой Привратник. – Но прежде чем вы переоденетесь, вам стоит умыться, дабы не так пахнуть жизнью.

Веслав усмехнулся про себя и проследовал за Вороном в умывальную – огромную, выложенную чёрным камнем комнату с каменной купальней в центре. Стоявшие по углам подсвечники источали блёклый, едва видимый свет – в Неяви всё, что было не чёрным, видимо, считалось Смертью. К удивлению Веслава, в Нижнем Мире Смерть жаловали куда меньше, чем в Яви, и даже ведущий к ней путь называли Дорогой Жизни.

Вода в купальне не убила Веслава и была на удивление тёплой и мягкой. После того как князь помылся, он надел чёрную одежду, что достал ему Привратник. Сверху – доспехи, оказавшиеся даже легче, чем медные, – их вес почти не ощущался, в отличие от Слова Мора, которое до сих пор ледяными иглами кололо душу.

Пока Ворон отлучался за обедом, Веслав достал из старых одежд и убрал за пазуху кольцо Ния; переложил в свою новую поясную сумку три клубочка-царства, которые благодаря ворожбе царевен не учуял Мор.

– Коли оступишься и окажешься в чёрном тереме, повяжи на запястье медную нить, – прошептала Меднослава и Веслав хмуро посмотрел на маленький медный клубок: драгоценная нить мерцала на свету. Он оступился… Князь покачал головой, оторвал от медного царства нить и повязал на запястье так, чтобы никто не видел её под рукавом.

Привратник принёс яства и кувшин с водой, и Веслав отведал пищи Подземного Мира – она оказалась на удивление вкусной. Хлеб был мягок и сдобен, мясо таяло во рту, а вода наполняла свежестью и силой, но вместе с тем – и сном. Но князь не поддался мороку – яства должны были заворожить его, лишить памяти, да только нить Меднославы не позволила забыть.

Ворон пристально смотрел на Веслава, и князь сделал вид, что уснул, – Привратник, удовлетворённо кивнув, унёс остатки трапезы. Когда Страж Неяви вернулся, Веслав всё ещё притворялся спящим – князь открыл глаза только тогда, когда Ворон порядком заскучал.

– Вы устали, вот и уснули, – прохрипел Привратник, и Веслав кивнул. Видимо, нить Меднославы не позволяла жителям Чернограда внять его думам.

– Ты обещал представить меня подданным, – ответил князь, подумав, что, какая бы ворожба ни была, забыть веление Мора он точно не мог. А ещё он подумал о том, что Мор не собирался возвращать ему Василису – странная мысль показалась чужой, и Веслав даже оглянулся, но, кроме него и Ворона, в покоях никого не было.

– Вас уже ждут, – положив костлявую чёрную руку на сердце, каркнул Ворон и отворил перед Веславом резные двери.

Теремной дворец был сложен из чёрного камня, сизый огонь в серебряных подсвечниках тускло светился, а чёрно-серебряные ковры украшали полированные полы.

Привратник привёл князя к престольной и распахнул перед Веславом высокие, в два человеческих роста, стрельчатые врата тронного зала, который оказался таким огромным, что князю подумалось, будто внутри может разместиться теремной дворец Солнцеграда.

Чёрный с серебряной вышивкой ковёр вёл к чёрному трону на высоком постаменте; по обеим сторонам ковровой дорожки, у резных колонн, устремлявшихся к потолку, затянутому туманом, стояли, почтительно склонив головы, навьи в чёрных одеяниях – обезображенные, с белой кожей и торчащими костями. Волхвы.

Веслав, подавив невольное отвращение, расправил плечи и направился к престолу. Завидев его, навьи клали костлявые руки на грудь и почтительно кланялись. Веслав, думая о том, что Драгослав вряд ли обратил бы внимание на подданных, проследовал к трону, не удостоив мертвецов взглядом.

На мгновение Веславу почудилось будто рядом с ним ступает Василиса – на царице было чёрное, украшенное алмазами платье и серебряный венец. Василиса, почувствовав на себе взгляд царя, посмотрела на мужа, мягко улыбнулась, и наваждение померкло: Веслав шёл между кланяющихся ему навий, и Ворон следовал за ним.

Но… вдруг Мор исполнит своё слово и вернёт жену?

Веслав опустился на престол из чёрного резного камня, и Привратник, встав по правую руку князя, торжественно провозгласил:

– По велению нашего Повелителя и следуя его Слову, Черноградом отныне правит Веслав Первый! – карканье Ворона разлетелось по залу, и обернувшиеся к трону навьи вновь поклонились Веславу.

– Отныне вы обязаны выполнять все мои приказы, – велел подданным Веслав, и умертвия кивнули.

– Позвольте доложить, – вперёд прошёл один из волхвов – дряхлый безглазый костлявый старик в рваном балахоне.

Привратник вопросительно посмотрел на князя, и тот кивнул: Веслав будет править Черноградом и спрядёт свою пряжу сам.

– Силы глубокой тьмы не пожелали явиться на смотр войск, – скрипел волхв. – Передайте о том Владыке Мору или явитесь за ними сами. – Умертвие исподлобья посмотрело на Веслава.

– На смотр должны явиться все, – спокойно ответил князь Чернограда. – Все, кто живёт в Нижнем Мире. У них не останется выбора, кроме как внять моему Слову.

Довольный ответом волхв поклонился и отошёл; Привратник, наклонив голову набок, внимательно смотрел на Веслава – Мор будет доволен его, Ворона, службой и ещё больше наградит. Ведь он не только сбил с пути Веслава, но и привёл Чернобогу всех, кого отправил в Неявь сам Сварог! Ох, Боги Света… как же вы много возлагаете на своих детей, забывая о том, что они – всего лишь люди и справиться со своей тьмой не могут.

* * *

Дни шли, слово Мора скрежетало по сердцу, и Веслав не знал, поверил ли ему Чернобог… хотя вряд ли Бога возможно обмануть. Даже нитью Меднославы, которую он прятал от всех.

Но не обманывал ли он себя?

Об этом думал князь, когда Привратник подсказал ему, как открыть врата и воззвать к глубокой Тьме. Веслав послушал Ворона: вышел на самый высокий балкон своего терема, закрыл глаза, призвал Тьму и непостижимым внутренним взором увидел, как подле могучих стен Чернограда открылись врата, изрыгнув полчище неупокоенных душ, что не могли перечить Слову князя Чернограда.

Невероятная сила наполнила дух прежде невиданным чувством, когда сотни тварей поклонились князю, который осязал преданность каждой из них. Могущество ослепляло. Веславу даже показалось, будто он понял Драгослава… Но князь отогнал мысли. Василиса, думал Веслав, смотря на своё войско. Он всё делает ради неё. Если Чернобог будет доволен его служением, он освободит жену.

Когда князь вернулся духом на балкон теремного дворца Чернограда, он увидел, как улыбался костлявый Привратник, довольно потирая руки. И улыбка Ворона впервые не претила Веславу и не вызывала отвращения.

Затем Веслав провёл смотр войск – навьи, построившиеся под чёрными стенами, слушались его приказов. Несметная сила подчинялась его Слову, бессмертные воины повиновались, следуя взмаху его перста, когда сухой ветер развевал отросшие волосы.

Неужели происходящее – только начало?

Что же тогда ждёт впереди…

Веслав всё чаще думал об избранном Драгославом пути – особенно тогда, когда Слово Мора рокотало в груди и ему внимали мёртвые волхвы, которые открывали врата в таинственные области Тьмы, дабы к Чернограду явились новые воины.

Тьма была такой же бесконечной и неизведанной, как и Свет.

* * *

Время шло, армия Чернограда крепла – из Тьмы, врата которой Веслав отворял уже сам, прибывали новые воины.

Веслав проводил смотры войск без Ворона, как и объезжал со свитой Черноград – навьи кланялись тому, кто уже столько седмиц блестяще исполнял приказы Чернобога. Мертвецы чуяли запах жизни, что следовал за новым Моровым слугой, и оттого боялись Веслава больше – живой, явившийся в мир Неяви добровольно и оставшийся при том живым, в Неяви был так же немыслим, как и мертвец, добровольно вернувшийся из мира Мора в Явь. И сила такого живого страшила всех обитателей Чернограда, как страшила всех живых Кощеева власть.

Волхвы на соборах внимали Слову Веслава и исполняли все веления князя тьмы, взгляд которого всё больше полнился мраком – Слово Мора крепло, и подданные Веслава чуяли это не хуже, чем запах жизни, исходивший от сварогина.

По ночам Веслав видел Василису – живую и полную сил. Она улыбалась ему, прощала его и просила стать хорошим царём. Бесстрашным и сильным. Веслав знал: чем ближе он будет к исполнению веления Мора, тем быстрее увидит жену. И Боги, что были так несправедливы к нему, получат по заслугам.

На поклон к князю тьмы явилась даже хранительница Гадра, которая, замерев подле трона Веслава, хитро улыбаясь, смотрела на него. Старуха рассказала Веславу о Дороге Жизни, которую хранит и, получив из рук наместника Мора щедрое за то вознаграждение, растаяла во мраке.

* * *

Минуло ещё пару седмиц. Веслав, стоя на гульбище царского терема Чернограда, хмуро смотрел на медную нить на своём запястье и никак не мог вспомнить, для чего она. По привычке закрыв её рукавом, князь обратил взор на спускающийся ступенями к городской стене Черноград: улицы столицы Неяви дышали непостижимой мёртвой жизнью, что становилась всё более понятной. Веслав чувствовал холод небьющихся сердец, их непреодолимый страх перед смертью, что удерживал навий на границе миров. Нет, тварей пленил не Мор – Чернобог их никогда не порабощал. В таком уродливом обличье их сковал страх, и только страх был причиной тому, что они служили Мору, который позволял им влачить жалкое существование между жизнью и смертью. И ему, Веславу.

– Мне кажется, я вам больше не нужен, – проскрипел позади голос, и Веслав обернулся: Ворон, наклонив голову набок, внимательно смотрел на него чёрным глянцевым глазом. – Вы уже знаете всё, мне нечего больше вам рассказать. Отпустите меня, прошу. – Привратник положил на сердце руку. – И верните мне крылья.

Веслав некоторое время молча смотрел на Ворона, смутно припоминая то время, когда он взял Стража в услужение.

– Ты мне уже не нужен, – кивнул Веслав, так и не разобрав видения о неясном странствии.

Князь положил холодную руку на голову поклонившегося ему Стража и, прошептав Слово Мора, которое уже не приносило боли, разорвал свою ворожбу.

Страж, ахнув, скорчился, и Веслав опустил руку. Князь хмуро смотрел, как костлявые руки, дрожа, вновь оборачиваются крыльями, человеческая голова превращается в птичью, а чёрные лохмотья – в перья. Тьма клубилась, собираясь вокруг огромной чёрной птицы, что, пару раз взмахнув крыльями, оторвалась от пола и, облетев Веслава по кругу, скрылась в чёрных небесах.

Князь ещё некоторое время стоял, смотря туда, куда улетел Ворон – его слуга теперь будет странствовать вне времени между Неявью и Явью, обращая к Чернобогу смертных… Смутные чувства наполняли сердце, объяснить которое Веслав не мог. Когда он зачаровал Привратника? Почему так получилось? И что за странствие, в которое он отправился, но так и не вернулся?

Не в силах найти ответы, Веслав, плотнее запахнув плащ, вернулся в теремной дворец и поднялся в свои покои.

Придёт время, в этих покоях он будет не один.

Чернобог освободит жену, когда увидит, как преданно служит Веслав.

Василиса. Он здесь только ради неё.

– Конечно, ты здесь ради неё, – прошелестело рядом, и Веслав открыл глаза: тёмный рассвет подземного мира впустил в его опочивальню сухой ветер. – Ты вновь забыл самое важное.

– Кто здесь? – нахмурился Веслав, приподнявшись: горница, похожая на тронный зал с кроватью в сердце, была пуста. Лишь ветер раздувал серые кисейные занавеси высоких окон и балконного проёма.

– Ты всё забыл, – сокрушался Ветер. – Нить может уберечь от внешней тьмы, но не от внутренней.

– Витенег? – ахнул Веслав и сел.

– Хвала Богам! – прошелестел Ветер. – Я уж думал ты и не вспомнишь меня – слишком уж по нраву тебе пришлось бытие слуги Мора. Даже о Светозаре, Веле и Любомире забыл.

– Я не забыл, – нахмурился Веслав, с ужасом осознавая, что он и правда о них запамятовал. Что же с ними стало?

– Даже друга обманываешь, – разочарованно шепнул Ветер. – Так и дядю своего бессмертного обойдёшь, – сокрушался Ветер, и Веслав ощутил, как невольно похолодело на сердце. Сколько же он уже правит в Чёрном Тереме? Живы ли его спутники?

– Живы, – согласился с его думами Ветер, и Веслав с облегчением вздохнул. – Только ты сам почти мёртв – Слово Мора губит тебя, Веслав. Если ты позволишь Тьме завладеть своей душой, Иглу никто не уничтожит, и весь мир погрузится во мрак.

– Тебе известно, что с Василисой? Где она? – едва слышно спросил Веслав. Всё забытое предстало перед ним явно, отчего на душе сделалось ещё паршивей – его заворожили! Вновь!

– Василиса спит в гробу подле Чёрного Древа, – шелестел холодом Ветер, с печалью вспоминая их общие сны, где она признавалась ему в любви и засыпала в его объятиях. Но Василиса должна вернуться в мир, даже если он больше никогда не увидит её. Она должна быть счастлива и жить, пусть даже и не с ним. – Если хочешь спасти её, больше не позволяй себя обманывать. Очнись, отправляйся к Древу и уничтожь Иглу.

Протяжный звук горна разлился по опочивальне, и Веслав открыл глаза. Он знал, что один из назначенных им военачальников принимает вновь прибывшие силы. История повторялась – Веслав чувствовал себя будто на Зелёном острове в плену Ния, когда его пробудил Витенег.

Князь поднялся: на столе у окна его уже ждали яства, но Веслав не притронулся к пище – он выбросил еду под кровать, чтобы слуги думали, будто он ел. Сварогин оделся, надел доспехи и поясную сумку с царствами, которые всё это время лежали в скрыне у постели и чудесным образом не были замечены многочисленными слугами Мора (никак ворожба Меднославы), и покинул свои покои. У дверей вместе с навьями-привратниками его ждал слуга, которого он сам избрал после того, как освободил Ворона. Служка – жилистая горбатая навь – как и Ворон первым делом осведомился о самочувствии Веслава и о том, понравились ли ему яства. Веслав, как всегда, не ответил – ему уже давно не было дела до своих слуг, как, наверное, и Драгославу. И сегодняшний день ничем не должен отличаться от предыдущих.

– Куда мы идём? – удивлённо проскрипел едва поспевающий за Веславом слуга.

– Ты идёшь за мной, – сухо отрезал Веслав, продолжая спускаться по лестницам к темницам, – за прошедшее время он хорошо изучил строение теремного дворца Чернограда.

– Да-да, конечно, – заикало, извиняясь, умертвие. Когда Веслав не в духе, с ним лучше не говорить – в теремном дворце сие уяснили все и давно. Но князь впервые решил отправиться в темницы, и то, куда они шли, настораживало слугу – неужели он так провинился, что князь тьмы и его под замок посадит? Но в чём? Спросить было страшно – всё-таки перед ним живой.

Слуга семенил за Веславом, но, когда князь ворожбой отворил чёрные врата подземелья, потерял терпение и спросил:

– Зачем вы следуете туда? Ведь сегодня большой смотр всех войск, которые вы собрали за время правления.

Веслав, отвернувшись от открывшегося перед ним спуска в подземелье, резко обернулся на вжавшегося в стену от его взгляда слугу.

– Что сегодня – я знаю, – процедил Веслав, и умертвие испуганно закивало. – Но я знаю и то, что в войске Повелителя должны быть все силы Неяви. – Веслав отвернулся от опешившего от его слов мертвеца и, пройдя во врата, снял со стены факел, прошептал Слово, что зажгло серый огонь, и стал спускаться.

Мёртвый, стуча от страха оставшимися зубами, поспешил следом – если Веслав решил и всех слуг в войска определить…

Но нет – князь шёл к той клети, где содержались дурнопахнущие живые. Значит, размышлял мертвец, Веслав идёт убить детей Сварога, дабы сделать их своими слугами… Хвала Чернобогу! Его не накажут!

Веслав и вправду остановился подле темницы с живыми – троих сварогинов и серебряную птицу стерегли несколько мощных навий и зачарованная решётка.

Один из сварогинов тут же подошёл к прутьям: его янтарные глаза будто горели в сырой полутьме темницы; свалявшиеся волосы лежали на грязном медном плаще. Сам он выглядел уставшим и измождённым – кормили пленников скудно, а купален у них не было вовсе.

– Ты стал Тьмой, – разочарованно проговорил сварогин, глядя на Веслава, и, плюнув в пол, отошёл от решётки. Слуга, следующий за князем, испуганно покосился на него, боясь гнева. Наместник Мора сжал кулаки, и служка на всякий случай ступил назад.

Двое других пленных даже не подошли к решётке – продолжая сидеть на скамьях, они гневно взирали на Веслава, глаза которого смотрели холодно и прямо. Князь изо всех сил скрывал облегчение, которое испытал, когда увидел своих спутников живыми. И то, что пища Нижнего Мира не зачаровала их, – заслуга Светозара, Веслав это понимал, смотря на похудевшего и осунувшегося сына Леса.

– На плаху их, – рыкнул Веслав навьям, и мертвецы, беспрекословно вняв приказу, сняли с клети ворожбу и стали отпирать замки.

– Повяжите им их плащи на головы, чтобы они ничего не видели, – велел умертвиям Веслав, когда навьи вывели живых из темницы – вид Светозара, Любомира и Веля был так жалок, а взгляд наполняла такая искренняя вражда, что Веслав едва не выдал себя. И только тогда, когда навьи набросили на головы пленникам их же плащи и повели за Веславом, князь вздохнул спокойнее – если кто-то из сварогинов увидит город и не дай Сварог решит сбежать… Тогда Веслав ничего не сможет сделать.

Навьи, следуя велению Веслава, вывели пленников из терема вслед за князем, которому подали коня. Веслав, приказав своей свите созывать народ на казнь, покинул теремной двор, и Светозара, Веля и Любомира повели следом.

Казнить живых надлежало за чертой города – и Веслав призывал все свои силы, дабы оставаться таким же спокойным, пока процессия следует по Чернограду, и навьи, перешёптываясь и косясь на ковыляющих за его лошадью живых, ступают следом…

* * *

Умертвия подвели Светозара, Веля и Любомира к лобному месту – мощному возвышению из чёрного камня, которое ещё давно соорудили с внешней стороны городских стен Чернограда по приказу Веслава. Когда твари затолкали детей Сварога на место гибели и сняли с голов их собственные плащи, от представшего зрелища у приговорённых перехватило дух – несметные полчища тварей смотрели на них, живых, безглазыми очами. А во главе воинства восседал на коне Веслав – в чёрных доспехах и чёрном, подбитом серебром, плаще.

– Кто-нибудь из вас видел Драгослава? – тихо чирикнул Дрозд, кружа над сварогинами. Светозар хмуро посмотрел на ставшего не в меру разговорчивым от воли Дрозда, но его пернатый проводник продолжил: – Думаю, вы его видите сейчас, – птица кивнула в сторону Веслава.

Князь хмуро смотрел на детей Сварога: Любомир и Вель взирали на него с ужасом, Светозар же, Веслав надеялся, сможет прочитать его думы. Князь смотрел на сына Леса и думал о том, что развернёт царства, которые должен был открыть у Чёрного океана. Он нарушит данное Меднославе обещание – грядущая битва уничтожит души зачарованных царств: пав на боле боя, они без страха ступят на Дорогу Жизни и пройдут во Врата.

Веслав впервые принял решение за других, как и подобает царю, – гибель этих душ ляжет на его плечи, когда придёт его время ступить на Белую Дорогу. Как ляжет и то, что он предал Василису, вняв ворожбе Меднославы; как и то, что взял Слово Мора, то, что забыл о Любомире, Веле и Светозаре, позволив тщеславию завладеть сердцем; как и всё содеянное ранее. Но ляжет потом, не сейчас.

Сын Леса легонько кивнул Веславу, и уродливые палачи подошли к детям Сварога.

Веслав положил руку на поясную сумку и закрыл глаза, обращаясь к Песне. Едва слышимая мелодия отозвалась живым бором и высоким небом, по которым так истосковалось сердце.

Природа купалась в неге тёплого летнего вечера. Вершины леса золотило почти севшее солнце. Высокое чистое небо отражалось в зеркале озера, и вода о чём-то тихо шептала берегу.

– Как бы далеко птица ни улетала, она всегда возвращается домой, – сказал Искрен тихо.

– Зачем ты мне это говоришь? – Веслав посмотрел на учителя.

– Чтобы ты всегда помнил, где твой дом, Веслав. И чтобы ты вернулся, когда придёт время возвращаться домой.

Веслав открыл глаза и увидел, как Светозара, Веля и Любомира окружают навьи, и поднимается по ступеням палач.

Время пришло.

Князь отвернулся от детей Сварога и внимательно осмотрел простирающееся перед его взором чёрное воинство – твари ждут его приказа о начале смотра. И они его получат.

Веслав открыл поясную сумку и со Словом бросил три царства оземь. Три ослепительные вспышки – медная, золотая и серебряная – потрясли тьму, пронзив острой болью сущее и застлав мир.

Глава 33. Тьма пришла

Первый месяц осени подходил к концу – войско Драгослава Бессмертного держало путь по Великой Дороге, следуя за опережающими людей навьями.

Мертвецы покидали хранимые ими княжества и тёмным облаком летели перед войском живых, к которому, по приказу Бессмертного, присоединялись новые воины. Драгослав забирал с собой всех способных держать меч, и Ивану, отцу Мирославы, с трудом удалось уговорить приёмщиков оставить его на службе в Озёрном – Иван не выдержал бы похода, не то что битвы рядом с мертвецами. Как хорошо, что дочь под защитой Богов в Свагоборе, думал сварогин.

Окрепшее слово Тьмы слышалось на протяжении всего пути, когда же второй месяц осени подходил к концу и впереди показалась стена огня, мрак накрыл войско холодом.

Мор пленил Веслава – прокричал Чёрный Ворон перед рассветом и растаял в чёрном пламени волхвовского огня, когда Бессмертный открыл глаза. Лагерь, разбитый в тылу армии мертвецов, ещё спал. Сизый туман кружил между тлеющими кострами, окутывая тёмную фигуру бессмертного царя, расположившегося подле своего шатра.

Огонь Хорохая вздымался над мёртвым воинством, которое, знал Драгослав, пламени не одолеть. Кощей не спал минувшей ночью, духом отдавал приказы навьям – с восходом солнца, когда пробудятся горы, на предателей, спрятавшихся за стеной Хорохая, обрушится Тьма.

А затем Драгослав поведёт своё непобедимое войско покорять Свет.

Веслав пленён Мором, повторил про себя Драгослав. Сие значит, что Боги Света не помогают племяннику, и на его, Кощея, пути преград нет.

Драгослав медленно поднялся и расправил одеяние. Интересно, если он откроет людям свой истинный облик, испугаются ли смертные или ещё больше будут его чтить? Мирослава не испугалась. Но всех ли стоит ровнять по ней? Хотя она, наивная, пыталась уговорить его взять в поход мёртвой и живой воды – зачем оное тому, у кого и смерти-то нет? Сила Кощеева несокрушима, и баловство с заговорёнными водами ему ни к чему.

К царю подошёл Лютослав – огромный воин поклонился Драгославу и спросил, не пора ли трубить в горн, дабы поднимать войска. Бессмертный медленно перевёл взор чёрных очей на сварогина.

– Пусть смертные отдохнут до восхода солнца, – велел царь, – ибо грядущей битве не будет конца.

– За что же мы будем биться, когда вы захватите весь Свет, ваше величество? – поинтересовался Лютослав.

Драгослав усмехнулся. Когда-то родной отец сказал ему, что он слаб и не удержит трон Сваргореи. Интересно, что сказал бы покойный Градимир сейчас? И что сказал бы он тогда, когда его старший сын, которого он так несправедливо отстранил от престола, захватит весь Свет? Драгослав нахмурился, отогнав внезапно одолевшие человеческие думы.

– Не один Свет есть в кроне Краколиста, – хитро прищурившись, произнёс Драгослав, чувствуя несметную ледяную силу, дарованную ему Мором взамен на его смерть.

Лютослав, нахмурившись, смотрел на царя.

– Вы хотите… открыть Врата Светомира? – едва дыша спросил сварогин, и царь кивнул.

– Теперь ты разумеешь, какое величие нас ждёт? – Драгослав рассмеялся, увидев невольный испуг в глазах смертного.

* * *

– Ты вернёшься? Пообещай, поклянись перед Богами, что вернёшься! – плакала Фросья, вцепившись в плащ Мухомы.

Князь мягко обнял дрожащую жену.

– Мне пора, скоро рассвет, – прошептал Мухома и мягко отстранил заплаканную Фросью. – И тебе с Ясной тоже пора – вы в сопровождении витязей, – Мухома кивнул на стоящих поодаль мужей, – должны спрятаться в погребах большого Свагобора Долемира. Как и все женщины, старики и дети. Вас будут хранить ворожба наших волхвов и Птицы Духа южан.

– Но ты так и не ответил… – тихо прошептала княгиня.

Князь внимательно посмотрел в печальные глаза жены: ему очень хотелось успокоить любимую, сказать ей, что обязательно вернётся, но обманывать Фросью он не мог. Князь не чувствовал будущей победы – хоть Мухома и не был волхвом, ему казалось, что впереди – лишь тьма.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – наконец произнёс Заяц, и к ним подбежала Ясна.

– Папа, ты куда? – тихонько спросила княжна. – Мама, что с тобой? – нахмурилась девочка, увидев материнские слёзы.

– Да вот соринка в глаз попала, – нелепо усмехнулась Фросья, и Мухома, наклонившись, крепко обнял дочку.

– Слушайся во всём маму, хорошо, моя кудесница? – улыбнулся князь, и Ясна растерянно кивнула. – Помнишь, вчера говорили, что сегодня нужно спуститься в погреб великого Свагобора? – спросил Заяц, и Ясна кивнула. – Вам с мамой нынче нужно идти в Свагобор. Ничего не бойся. – Мухома поцеловал дочку и поднялся.

– А ты? – спросила Ясна, встревоженно глядя на отца.

– Я, как ты помнишь, буду вас защищать. – Мухома натужно улыбнулся хмурой Ясне. – Пора. – Заяц кивнул Фросье, которая с трудом сдерживала слёзы, и, поцеловав жену, покинул большую светлицу княжеского терема.

– Давай оденемся теплее, милая, и пойдём, – обратилась Фросья к Ясне, но княжна не пошевелилась.

– Вы думаете, будто я ничего не понимаю, – нахмурилась Ясна. – Я знаю, что грядёт Тьма, – всхлипывала она, и Фросья обеспокоенно смотрела на дочь. – И мне не нравится, что все пытаются притвориться, будто всё хорошо. – Ясна заплакала, и княгиня, наклонившись, обняла дочь.

– Всем страшно, и потому все стараются не бояться, – тихо ответила Фросья. – Страх – главное оружие Мора. Страху нельзя поддаваться, нужно не замечать его – делать вид, будто всё хорошо, – продолжала Фросья, и Ясна, насупившись, смотрела на мать. – Если все будут говорить о страхе, он покорит нас прежде воинства Мора. Понимаешь теперь, почему мы так себя ведём?

Ясна молча кивнула.

– Государыня, пора, – окликнул Фросью один из витязей, и княгиня, кивнув дочери, поднялась.

– Чтобы я могла лучше притворяться, хочу с собой взять берестяную книгу со сказками, – сказала Ясна, и Фросья кивнула.

– Обязательно возьмём. И не одну. – Фросья утёрла слёзы и, позвав слуг, велела им принести собранные скрыни с провизией, сумки с вещами и тёплые плащи.

* * *

Хорс возвращался из Нижнего Мира, и предрассветный сумрак рассеивался. Тяжёлые чёрные тучи закрывали небо, стремясь к острым вершинам устланных тьмой гор, у подножия которых огонь Хорохая хранил Новый Каганат. Старики, женщины и дети прятались в погреба и подземные убежища, в то время как воины отправлялись к полыхающей огнём границе.

Ясна, стараясь не плакать, держала за руку мать и покорно ступала рядом по грязной улице тёмного Долемира – осенняя слякоть хлюпала под ногами, и холодный ветер срывал с хилых деревцев листья. Вместе с ними шли и Гоенег с Белозёром, и Яра с Любозаром, который был тих. Слуги следом несли вещи; мощные витязи вели людей к Свагобору, чей небесного цвета купол казался слишком ярким на фоне печального Долемира и чёрного неба.

* * *

Армия Нового Каганата построилась перед хранящим границы огнём Хорохая, который должен будет расступиться, дабы пропустить войска, и тут же сомкнуться за ними, не позволив пройти навьям. Позади были Утлуг[15], Хизр[16] и весь Новый Каганат.

Хороксай Чакре, восседающий рядом с князьями и ханами во главе войска, закрыл глаза и Птицей Духа вознёсся над огнём – полетел над несметным воинством недремлющих навий, простирающимся по ту сторону Хорохая. Серебряный Ястреб летел сквозь чёрный туман, висевший над уродливыми мертвецами, что пытались ухватить Чакре за серебряные крылья. Ястреб взмыл выше, ближе к наливным клубящимся тучам: Чакре так и не смог разглядеть конец войска Тьмы – навьи терялись в далёкой тайге. В тайге, в которой затаилось нечто, – Чакре не успел понять, что за неясную силу он учуял, как боевой рог приказал ему возвратиться.

Хороксай открыл глаза: руки крепко держали поводья лошади.

– Сколько их? – спросил Тевур, восседающий на лошади рядом. Великий хан наотрез отказался оставаться в тылу вместе с великим князем Мухомой Зайцем, который с Мюридом и Бердебекком повелевал малым войском, что держало внутреннюю оборону Нового Каганата. Тевур, как и Адар, Мулак, Ворон, переживший невзгоды Ратко и Яромир, одним из первых вступит в битву.

– Несметно воинство Тьмы, – покачал головой Чакре.

– Живые среди них есть? – нахмурился хан.

– Я не видел, – ответил хороксай. – Если и есть, то в тылу.

– Надо выступать. – Тевур смотрел на ревущее впереди пламя, и его взгляд наливался тьмой.

– Думается мне, идём мы на погибель, – просипел Мулак, стараясь не смотреть на хана.

Тевур хмуро взглянул на военного советника.

– Можешь отправиться к великому князю, – проговорил. – Я знаю, как ты боишься погибнуть от рук Тьмы.

– Я не боюсь, – поджал губы старый лис. – Я предостерегаю вас от поспешных действий.

– Адар? – Тевур повернулся к военачальнику.

– Я тоже полагаю, что опускать огонь нужно только перед живыми, – сказал воин.

– Ворон? – Тевур взглянул на военачальника сварогинов.

– Я считаю, огонь вовсе не нужно опускать. – Ворон посмотрел на хмурого хана. – Лучшая битва та – которой не было. – Станислав, восседающий рядом с Вороном, согласился с ним.

– Яромир? – спросил Тевур мощного седого сварогина, лучшего друга Мухомы и одного из самых надёжных воинов.

– Я согласен с Вороном – надо ждать их первого шага, – пробасил северянин.

«Который может быть ещё более губительным для нас», – подумал Тевур, но вслух не сказал.

– Трубите в рог, – велел Тевур.

Холодный зов боевого рога прокатился по долине, и за войском Тевура вспыхнула стена пламени Хорохая, что отделила основные силы Нового Каганата от войска Мухомы Зайца – внутренней обороны.

– А теперь будем ждать, что явит нам Тьма, – велел великий хан.

Но навьи не нападали – будто не смели нарушить покой Хорохая.

Вдруг неясное предчувствие охватило Чакре льдом: новое Слово Гор – истинное оружие Тьмы. Почему он понял это так поздно? Почему… Не успел хороксай обратиться к хану, как земля содрогнулась так, что лошади, испугавшись, заржали и нарушили строй – люди едва удержали коней.

Стая чёрных птиц с криком пролетела над войском.

– Великий хан! – Мулак указывал на горы, и Тевур, обернувшись, застыл: гряда, дрожа в первых солнечных лучах, сбрасывала с себя камни, что падали с невыносимым грохотом.

Земля сотряслась ещё, и одна из ближайших вершин Рифея, расколовшись надвое, выдохнула чёрный дым.

– Великий Тенгри, – прошептал Тевур.

– Отец Сварог, – Яромир не мог отвести глаз от рушащихся гор, – Яра, сын… – Воину страшно было думать о том, что будет, если горы рухнут – в Новом Каганате не выживет никто. Больше всего Яромиру хотелось оставить строй и помчаться на помощь семье, схватить Яру и Любозара в охапку и мчать как можно дальше… Но стена огня, отделяющая его от Долемира, не пропустит без Слова ксаев.

* * *

Фросья вместе с Ясной, Ярой, Любозаром, Белозёром и Гоенегом спустилась в тускло освещённый Сварожичем большой погреб Свагобора: в подземелье царил полумрак, и освещённые синим светом беженцы казались навьями. Ясна невольно всхлипнула, прижимаясь к матери; витязи и слуги так и не покинули княгиню, как бы она ни старалась отправить мужей на войну к Мухоме.

С потолка и стен осыпался песок; Ясна крепче обняла мать, Белозёр обратился к Сварогу, Любомир схватился за Яру, как вдруг землетрясение пошатнуло мир…

* * *

Лошадь под Мухомой Зайцем взбеленилась так, что сбросила князя на землю. Но конь не проскакал и сажени, как рухнул оземь от земной дрожи.

Мухома, невзирая на боль в боку, попытался подняться, но у него не получилось: земля тряслась. Князь оглянулся: строй армии был нарушен, люди падали с перепуганных коней; рядом пытался встать хан Мюрид, лошадь которого ускакала тоже. Бердебекка Мухома не видел.

– Тахир кавара (Тьма пришла), – просипел Мюрид на илаче, но Заяц его понял.

И тут земля сотряслась так, что с расколовшейся вершины горы полетели камни, сбивая по дороге другие и превращаясь в смертельный оползень. Чёрный дым, выдыхаемый горами, обращался в сотканных из мрака явившихся из Нижнего Мира птиц, что устремились к войскам.

– Отец Сварог, – выдохнул Заяц, видя, как вдалеке, за ещё одной стеной Хорохая, рушится от землетрясения Долемир. – Фросья, Ясна… родные мои… – князю казалось, что от ужаса его тело покрывается льдом, дыхание перехватило и закружилась голова.

Мухома заставил себя встать. Вокруг царила паника: люди не понимали, что происходит и куда бежать от творящегося безумия.

«Это ловушка, – со слезами на глазах думал Мухома, смотря на то, как расколовшиеся вершины исторгают из себя чёрный дым, из которого вылетают птицы. – Тьма… Тьма окружила нас. Спасения нет. Фросья. Дочка…»

Землетрясение стихло, и целое войско Стражей Неяви летело к живым, неся на своих крыльях холод и смерть.

Мухома побежал в сторону Долемира, но порыв леденящего ветра сбил его с ног, и князь упал.

Когда Мухома, открыв глаза, взглянул на небо, он оцепенел, так и не поднявшись: мир заволокла Тьма. Не ночная тьма, а иная, непроглядная. Чёрные птицы, тянувшие её за собой, тушили ею огонь Хорохая…

– Вставать, великий князь! – проговорили рядом, и Мухома, вздрогнув, обернулся: невесть откуда взявшийся Бердебекк стоял рядом и протягивал ему руку. – Надо строить войска и спасать люди. Без нас они не справятся.

Мухома Заяц, с трудом понимая, что происходит, поднялся, опираясь на сильную руку полноватого хана. Бок отозвался болью, и Заяц чуть не упал вновь.

– Ты ранить? – нахмурился Бердебекк.

– Несильно, – ответил Мухома, думая о том, что сломал рёбра, когда упал с лошади.

– Мы должны их спасать, – хан указал рукой на разрозненных и сбитых паникой людей, что некогда были войском. – Мы должны детей защищать, насмерть стоять, а не помирать от страх.

Мухома еле кивнул.

– Мы собрать войско и окружить Хизр и со стороны гор тоже, – говорил Бердебекк, и Мухома кивал ему. Война – не великие соборы и не торговля, и в ней Заяц был слаб. Да и меча, чего таить, Мухома никогда должным образом не держал, полагая, что острого ума для жизни более чем достаточно.

Заяц, пытаясь совладать с собой, шёл за Бердебекком, который, остановившись у какого-то обезумевшего от ужаса колосая, отвесил воину хорошую оплеуху и что-то прокричал на илаче, отчего витязь тут же собрался, отстегнул от поясной сумки рог и протрубил в него.

– Тьма пришла, – просипел, поднимаясь, ловчий ксай Тохагу и поковылял к хану Бердебекку, Мухоме Зайцу и подошедшему к ним Мюриду, подле которых, невзирая на дрожь земли, строились воины.

* * *

– Тьма пришла, – прошептал Станислав, поднимаясь, – и его сбросила лошадь.

Вокруг царила сумятица: во тьме затихал огонь Хорохая, ржали взбесившиеся кони, паниковали люди – волхв не понимал, что происходит, пока звук далёкого горна не привёл его в чувство. Горн протрубил ещё, на этот раз близко – Станислав встал и оглянулся: великий хан Тевур призывал людей восстановить строй. Станислав видел, как над войском летели серебристые Птицы Духа ксаев и чёрные мощные птицы, за которыми следовали мрак и холод, усмирявшие стену огня, и Птицы Духов не могли остановить птиц Неяви.

Тевур понял, что ни его сил, ни сил ксаев не хватит одолеть Тьму… Но великий хан не собирался сдаваться – он, усмирив одного из коней, хотел оседлать его, как вдруг нестерпимый визг оглушил хана, и Тевур невольно зажал руками уши. Резкий толчок в спину заставил хана оглянуться: подоспевший Яромир что-то пытался сказать, но Тевур не слышал. Тогда сварогин развернул хана к огненной границе, и Тевуру показалось, будто он потерял разум: из почти потухшего пламени выходили мертвецы, и огонь Хорохая не причинял им вреда.

* * *

– Мама? – тихо позвали рядом, и Фросья открыла глаза: Ясна, продолжая держать её за руку, плакала, лёжа на полу рядом. Земля тряслась, и с потолка сыпался песок; дочь была рядом, ее глаза испуганно блестели – больше в холодной тьме ничего нельзя было разглядеть. Княгиня отогнала внезапно налетевший страх: сырой мрак подвала заполняли стоны и всхлипы.

– Не бойся, всё хорошо, – шептала Фросья, поднимаясь и помогая встать Ясне. Земля больше не тряслась.

Фрося оглянулась и замерла: часть потолка обрушилась, погребя заживо многих людей; витязи, что по приказу Мухомы охраняли княгиню с дочерью, были мертвы. Ясна, увидев в синем свете Сварожича изувеченный труп, взвизгнула и заплакала.

– Не смотри, не смотри, родная! – Фросья прижала дочку к себе.

Княгиня с облегчением увидела, что ни Яра с Любозаром, ни Гоенег с Белозёром не пострадали: старики приходили в себя, Любозар помогал встать перепуганной матери.

– Наверное, надо уходить… – растерянно прошептала Яра, поднявшись. Она крепко прижала к себе сына.

– Подожди, кажется, всё стихло, – ответил ей Гоенег, прислушиваясь.

– Пока мы будем ждать, нас может насмерть завалить! – возмутилась Яра.

Фросья оглянулась: в убежище царила сумятица. Люди, что, как и Яра, боялись быть погребёнными заживо, толпились у выхода, другие пытались их остановить; кто-то от испуга плакал, кого-то страшили мертвецы – не дай Сварог оживут ещё. Фросье показалось, ещё чуть и начнётся драка, а такого она допустить не может.

«Я, в конце концов, великая княгиня!» – опомнилась она и громко проговорила:

– Как вы смеете гневить Богов таким неуважением друг к другу? – В погребе воцарилась тишина, и Фросья почувствовала себя неловко под устремлёнными на неё взглядами. Но княгиня взяла себя в руки и продолжила речь: – Опомнитесь! – Гневалась, борясь со страхом, Фросья, и люди внимали ей. – Сейчас земля успокоилась! – княгиня обвела взглядом собравшихся, задержавшись на Яре и кивнув согласному Гоенегу. – Кто знает, что нынче наверху и какие Моровы силы к нам пожаловали! Здесь – опасно, но наверху – куда опаснее! – говорила Фросья, и многие кивали, соглашаюсь с её словами. Однако некоторые смотрели на Фросью с недоверием. – Если хотите покинуть убежище – уходите! – продолжила княгиня. – Только выходите по очереди!

Сказав это, Фросья устало села на один из обвалившихся камней и, посадив рядом с собой плачущую от испуга Ясну, обняла её.

Яра с сыном и Белозёр с Гоенегом опустились рядом, стараясь не смотреть на изувеченных и мёртвых.

– Что же мы будем делать? – Яра вопросительно посмотрела на Фросью.

– Ждать, – пожала плечами Фросья.

Княгиня устало взглянула на покидающих подземелье людей и тех, кто остался, вняв её словам. Что же с Мухомой, мать Свагора?

* * *

Войско Драгослава миновало Ровновольск, следуя за навьями по Вольской долине к холмам Стрибога, за которыми вздымался огонь Хорохая, храня Новый Каганат. Чёрные птицы летели со стороны Рифея, неся на крыльях мрак, что застилал Явь и усмирял огонь Хоро, делая его нестрашным для мертвецов. Живых же хранило Слово Бессмертного, которое позволило его войску не пасть, когда горы изрыгнули тьму и открыли Врата в Неявь.

Драгослав чувствовал блуждающий в сердцах детей Сварога страх – стражниц Неяви, несущих по его приказу первозданный мрак, страшился даже Лютослав, что скакал на лошади рядом. Бессмертный усмехнулся, вспомнив своё бытие человеком – как же он был слаб и как всего боялся!

Драгослав, не останавливая коня, закрыл глаза, уносясь духом в Новый Каганат. Бессмертный видел, как оползни снесли на своём пути редкие хутора и безлюдные деревни, застыв недалеко от покинутого Степнограда и Долемира, едва устоявшего от земной дрожи. Видел, как хороксаи отчаянно воспевали свой огонь и пытались вновь собрать войска; видел, как навьи прошли сквозь пламя Хорохая и как люди гибли под натиском мертвецов.

– Правителей в живых оставить! – повелел Бессмертный навьям, и его внутреннему взору предстал костяной меч умертвия, что замер в пальце от шеи придавленного к земле великого хана Тевура. Драгослав улыбнулся – ханов и князей он убьёт сам, он не может лишить себя такого удовольствия – только царь вправе покорить царя.

Кощей открыл глаза: догорающий огонь Хорохая, сквозь который шли мёртвые, был совсем близко.

Кощей повелел Лютославу трубить в рог, и войско, внимая протяжному зову, что разлился по холодному воздуху вместе с кощеевым Словом, медленно останавливалось в тылу полчища мертвецов, продолжающих ступать в меркнущий огонь. Кощей чувствовал страх, наполнявший души людей, но чувствовал он и то, что этот страх станет силой – стоит только детям Сварога увидеть то, как мёртвые будут оживлены его Словом; когда же они покорят Новый Каганат без потерь, воины будут преданы ему до последнего вздоха.

Кощей знал, что войско Нового Каганата уже пало. Пало для того, чтобы пополнить ряды его бессмертной армии.

– Вам не нужно страшится того, что вы видите! – Слово Драгослава разлилось над его войском. – Ибо вы видите нашу общую победу! Победу не только над Новым Каганатом – мы покорим весь Свет! Мы покорим даже смерть!

Драгослав умолк – над армией царила тишина – люди не спешили радоваться, слова царя пугали их. Бессмертный закрыл глаза, обращаясь ко Тьме, наполнявшей его, и ледяное Слово, дарованное Мором, вырвалось из груди и кончиков пальцев Кощея, и чёрной паутиной понеслось к пламени, хранившему Новый Каганат.

Навьи, ощутив Слово Мора, подхватили его истошным воем, от которого у живых перехватило дух – оглушающий визг сковывал льдом и мешал дышать. Порыв студёного ветра Неяви, прорвавшегося из небытия, слившись со Словом Мора, пал на огонь Хорохая, полностью придавив пламя к земле.

Мертвецы взвыли вновь и ещё яростнее ринулись в атаку.

* * *

Ворон не понял, что произошло: землетрясение разлилось по миру тьмой, из которой явились полчища мертвецов. С трудом поднявшись после того, как его сбросила обезумевшая лошадь, он едва успел выхватить меч, как из меркнущего огня явились обезображенные навьи с пустыми глазами, гнилой кожей и торчащими костями.

Ворон, поборов ужас, крепче взялся за меч, но мертвецов было слишком много: сварогин отбивал атаки до тех пор, пока немыслимая боль многочисленных ран не повлекла его во тьму, засиявшую ослепительным светом. Станислав, сражающийся рядом, хотел помочь павшему воеводе, но не смог: умертвий было слишком много, и даже ворожба была бессильна перед натиском тьмы.

* * *

Мир померк во всепоглощающем холоде, острая боль мешала дышать. Тевур с трудом открыл глаза: хан едва разумел, что происходит. Его держали цепкие лапы – когти мертвецов впивались в тело сквозь одежды; смрадные тени мёртвых закрывали налитое мраком небо. Великий хан попробовал пошевелиться, но Тьма только сильнее придавила его. Сквозь муку смотрел Тевур на то, как меркнут последние искры Хорохая… Будто сквозь толщу воды виделись неясные тени – мертвецы наступали, и люди уже не сопротивлялись им… Вдруг пламя всколыхнулось, ледяной порыв ветра оглушил истошным воем, и волна чёрного мрака с треском опустилась на священный огонь. Языки огня отчаянно стремились порвать чёрную паутину Слов, но пламени не хватало сил – Слова ксаев стихали, а новые так и не были спеты – мёртвые пленили живых.

«Я иду к тебе, брат…» – думал Тевур, закрывая глаза. Сопротивляться было бессмысленно.

Битва Тьме проиграна.

Глава 34. Выбор смертного

Ослепительный свет померк, и взметнувшиеся до небес нити ворожбы открыли взору Веслава медных, серебряных и золотых воинов, что построились напротив него и его полчищ Тьмы.

Низкое небо давило тяжестью, налитыми облаками укрывало мощный Черноград, вздымающийся скалой позади воинств.

– Что ты наделал? – прошептала Меднослава, восседающая на коне перед медными людьми. Серебряным войском повелевала Сребролика, золотым – Златомира.

Веслав чувствовал укор и разочарование Меднославы и против воли вспомнил их день у озера, отчего князю сделалось ещё хуже. Меднослава помогала ему из любви, а он предал её – не открыл, как обещал, царства подле Древа. Он Словом Мора, которому никто не мог противиться, велел ей и её сёстрам явиться в боевом обличье. Чувствовал Веслав и гнев Сребролики, и печаль Златомиры… Он хотел обратиться к ним ворожбой, как вдруг ощутил ледяное Слово Чернобога, что болью пронзило грудь. В глазах потемнело, мир померк, и Веслав услышал потрясающий землю рокот:

– Какой подарок ты преподнёс мне – беглые души! – рокотал Мор. – Обрати их во Тьму, и я награжу тебя… Верну твою ненаглядную Василису живую и полную сил, а предательство своё и Меднославу забудешь.

Голос Мора затих, и Веслав открыл глаза: сияющие войска построились напротив сил Тьмы, он – посередине. Неведомым внутренним взором Веслав видел, как замерли, ожидая его приказа, палачи – твари держали под руки Веля, Любомира и Светозара. Дрозд кружил над детьми Сварога, едва понимая происходящее.

Если князь внемлет Мору, то соберёт несметное войско, которое одержит вверх даже над Драгославом… Василиса никогда не узнает о том, что он предал её, и будет править с ним вечно.

На мгновение Веславу привиделось, как Мор позволяет ему и его воинами покинуть Неявь, дабы сразиться с Кощеем – победа Веслава приносит долгожданный мир во всём Свете. Веслав увидел себя властелином всего Света, в котором не было больше бед, и любимую царицу рядом. Стоит только Словом повелеть тварям напасть и поработить новоприбывшие души, как явленное воплотится в жизнь. Веслав начал произносить Слово, твари Мора оживились, почувствовав Силу, как вдруг порыв резкого ветра шепнул князю на ухо:

– Никогда не забывай, кто ты…

Морок растаял, и Веслав очнулся – Слово застыло на его устах, ожидая веления. Князь обернулся на полчища навий.

– Атаковать их! – повелел он воинам трех царств, вложив в веление всю силу дарованного Мором Слова.

Ни Меднослава, ни Сребролика, ни Златомира не могли сопротивляться Слову Чернобога, безраздельно властвующему в Неяви, – царевны и их войска последовали за Веславом, мчащимся на коне к навьям, что всё ещё не могли поднять на князя меча.

Витязи Златомиры подбежали к тварям, держащим Любомира, Веля и Светозара, и, снеся навьям уродливые головы, освободили детей Сварога.

– Что же творится! Что же творится! – взволнованно чирикал Дрозд, кружа над сварогинами.

– Веслав дерзнул встать на пути Мора, – тихо прошептал Светозар, смотря на то, как витязи Златомиры присоединились к своему войску. – Он нарушил Слово, данное царевнам, он направил Слово Мора против него самого.

– То есть мы уже мертвы? – уточнил Вель.

Но Светозар не ответил: сын Леса стал спускаться по чёрным каменным ступеням лобного места, Любомир и Вель последовали за ним.

– Если Веслав сгинет в этой войне, мы не сможем уничтожить Иглу, – тихо сказал Светозар скорее себе, нежели следующим за ним витязям. Сын Леса не отрывал взора от развернувшейся впереди битвы: сияющие воины наступали, тесня навий; вдалеке трубили горны и рычали многоногие монстры, вдохновлённые приближающимся боем. Небо ещё больше наливалось тьмой. – Нам придётся спасти князя, когда…

Сын Леса не закончил речь: оглушительный треск потряс мир, и рокот голоса разгневанного Мора повалил к земле.

* * *

У навий не было своей воли – в воцарившейся сумятице они не знали, кому внимать, и Веслав атаковал замешкавшихся тварей без промедления. Несмотря на то что Слово Мора было на его стороне, он знал, что Чернобогу ничего не стоит лишить его жизни. Что бы там ни говорил Светозар об Игле – сыну Леса хватит мудрости уничтожить оружие Перуна и Смерть Кощея. Светозар спасёт Василису, своей любовью исцелит её, и она никогда не узнает о предательстве Веслава.

Веслав выхватил из ножен сияющий меч и снёс голову вставшему на пути монстру – даже мертвец не мог противостоять Слову Мора, дарующему Веславу силы. Князь, крепко держа поводья мёртвого коня, яростно прорубался сквозь тёмное воинство.

Рядом бились воины Меднославы – они не могли противиться велению Веслава. Царевна Медного Царства восседала на коне рядом со Златобором – воевода изо всех сил защищал Меднославу от атак мертвецов.

Силы трёх царств под предводительством Веслава теснили армию Тьмы, и даже могучие твари – уродливые животные, погибшие на заре веков и обращённые тёмными волхвами к Мору, – сотрясая землю, пятились назад.

Вдруг порыв ледяного ветра пронёсся над схлестнувшимися войсками, оглушительный треск раскатился над долиной, и низкий рокот гласа Мора вихрем остановил битву – и навьи, и воины царств, и дети Сварога пали на землю под гнётом невероятной силы.

Ледяной ветер едва не свалил Веслава с лошади, но князь удержался, припав к холке мёртвого коня.

– Как ты смел направить моё Слово против меня, смертный! – голос Мора оглушал, пронзал, выворачивал наизнанку душу. – Я заберу у тебя твою смерть, ты будешь вечно скитаться в царствии моём! – рокотал Чернобог.

Ледяная боль сковала тело Веслава, в глазах померкло, у горла встал тошнотворный ком – невыносимая мука застила мир мраком, и князь пал во тьму.

Во тьме не было ничего – ни боли, ни муки, ни слов – мрак укрывал небытие бархатом и наполнял спокойствием душу. Мрак, будто бездонный океан, волновался вокруг, тая в себе невероятную силу.

– Ты мог стать властелином и Яви, и Неяви… – молвила Тьма. – Тьма созвучна твоему духу куда больше, чем думаешь ты сам. Страх всегда наполнял твоё сердце, ведя тебя ко мне. Через боязнь потери. Через страх ошибки. Через ужас силы. Через муку предательства.

Веслав не стал отвечать – он ждал тишины. Долгожданной тишины и спокойствия, к которым всегда стремился.

– Это твой выбор, смертный, – рокот Чернобога становился тише. – Это твой выбор…

* * *

Светозар с трудом открыл глаза: мир полнился мраком. Земля дрожала, рокот оглушал, и ледяной ветер поднимал с чёрной земли пыль. Тучи клубились, и сверкали алые молнии, освещая продолжающееся сражение – даже Слово Мора не смогло остановить бьющиеся души, – воины поднялись с земли, чтобы вновь схлестнуться в яростной схватке.

Сын Леса медленно, борясь с ветром, сел и оглянулся: он находился в тылу грандиозного сражения; тояг лежал рядом, и на его навершии сидел Дрозд, отчаянно держась за дерево коготками. Увидев, что Светозар очнулся, Дрозд чирикнул, но взлететь не осмелился.

Рядом лежали Любомир и Вель – оба были ещё без сознания, и Светозару, невзирая на ветер, пришлось приводить в себя витязей. Хорошо, что твари Мора, увлечённые битвой, не обратили внимания на детей Сварога.

– Что случилось? – с трудом открыл глаза Любомир.

– Веслав развязал в Неяви войну, – ответил Светозар.

– Великие Боги, – прошептал Любомир, оглядываясь: Неявь наливалась холодной тьмой, в которой тускло мерцали всполохи развернувшегося впереди сражения.

Пришёл в себя Вель – юноша хмуро посмотрел на своих спутников, затем, сев, перевёл взгляд на битву.

– Нам надо спасти Веслава. – Светозар кивнул в сторону бьющихся обитателей Нижнего Мира. – Без него мы не уничтожим Иглу.

– Мне кажется, мы уже не спасём его, – хмуро сказал Вель. – Нам надо думать, как покинуть Нижний Мир живыми.

– Без Веслава мы не сможем покинуть Неявь, – строго ответил Светозар, и Вель ощутил лёд в голосе сына Леса. – Не будем терять время, пока нас не заметили твари Мора. – Светозар поднял тояг, на котором сидел Дрозд, и, опираясь на посох, встал.

– Согласен, – кивнул Любомир и, хмуро посмотрев на Веля, проговорил: – Князь бы не оставил нас в беде, да и здесь мы из-за него. – Витязь поднялся.

– Я думаю, мы здесь из-за себя, – покачал головой Вель и встал следом. Ветер сделался тише, но всё равно был пронзительно ледяным. Любомир и Светозар посмотрели на Веля. – Каждый из нас пришёл в Неявь по собственной воле.

– Тебя ранило? – чирикнул Велю Дрозд, но на птицу никто не обратил внимания.

– Даже если каждый из нас пришёл к Мору сам, покинуть его царствие можем только все вместе, – ответил Светозар.

Вель, щурясь от ветра, смотрел на сына Леса, и ему показалось, будто напротив него стоит не Светозар, а ветхий старичок: широкий нос лепёшкой, густые брови над окружёнными морщинами ясными глазами, белая, как снег, борода и копна нечёсаных седых волос.

– Ты, право, забыл, что ты – один из трёх великих богатырей, что нашему царю-батюшке помогут. Дух у тебя силён, не лишай его силы глупыми думами о побеге – вон как далеко зашёл! Тебя ещё ждут подвиги великие.

– Меня ждут подвиги? – не понимая, переспросил Вель. – Скорее, гибель ждёт меня.

Старче внимательно смотрел на Веля.

– Ты уже нашёл силу в себе, когда поборол страх. Теперь возьми её и стань тем, кем должен, – слова старца прозвучали сурово и взгляд померк. – Боги не зря обратили на тебя взоры. А потерянные в темнице силы я вам верну.

Велю слова старца показались знакомыми, но тут чёрная стрела просвистела у уха, и витязь, вздрогнув, пригнулся.

– Они нас заметили, – прошептал Любомир, как и Светозар, опустившийся рядом.

Вель оглянулся: странного старика нигде не было.

– Я пришёл в Неявь за своей силой, – прошептал Вель, поднимаясь. – Я шёл не за Мирославой – я шёл за собой.

– Что? – переспросил Любомир, вставая следом. – Ты…

Ещё одна стрела процарапала Любомиру руку, и витязь вновь пригнулся: какие-то твари, забравшись на громадного монстра в арьергарде собственного войска, стреляли дальнобойными стрелами.

– Надо спрятаться за лобное место! – крикнул Любомир, но Вель двинулся вперёд, не обращая внимания на летящие стрелы. – Ты ум Сварогу отдал? – Богатырь не спешил следовать за другом.

– Пора. – Светозар кивнул Любомиру и, защищая себя тоягом, будто щитом, двинулся за обнажившим меч Велем. Дрозд, беспокойно чирикая, полетел следом.

– Храни меня Сварог! – прошептал Любомир, направляясь за товарищами. Витязь не мог вообразить, как они будут пробиваться сквозь воюющих друг с другом жителей Нижнего Мира.

* * *

Меднослава не могла противиться велению Веслава, произнесённого со Словом Мора, даже после того как рокот Чернобога разрушил пряжу ворожбы. Царевна не могла опустить меч, не могла остановить битву. Она знала, что её сестры чувствуют то же.

Когда рокот гласа Мора стих, Меднослава рассекла надвое голову ближайшего к ней порождения Тьмы. Златобор вновь бился рядом – воевода, как всегда, старался защитить свою царевну. Он – единственный, кто никогда не предавал её, даже после её предательства он остался верен ей.

Только теперь Меднослава не чуяла Веслава – его духа не было на поле битвы, и сие сковало Меднославу невольным страхом. Царевна, все силы бросив на то, чтобы защищать себя мечом, с трудом думала о том – хоть Веслава и не было, его приказ по-прежнему не позволял остановиться. Какова же сила Слова этого сварогина?

Царевне даже подумалось, что, если она падёт в этой войне, Мор заберёт у неё Смерть. От ужаса закружилась голова, как вдруг внезапный вскрик испугал Меднославу. Царевна обернулась и едва не пропустила удар врага: одноглазый мертвец пронзил Златобора чёрным мечом, и воевода, отчаянно пытаясь вытащить из груди меч своего противника, таял, золотым облаком возносясь в чёрные небеса.

– Нет! – отчаянно крикнула Меднослава, прорываясь к Златобору. Мёртвое сердце царевны пронзила неистовая боль. Будь проклят Веслав и его обман! Будь проклята она сама за свою ошибку… – Я не отпущу тебя! – кричала Меднослава, отбивая сыплющиеся со всех сторон удары.

Почти исчезнувший Златобор обернулся к Меднославе: сквозь тьму сражения она непостижимым образом смогла разглядеть его глаза, наполненные светом.

– Свобода, – едва слышно произнёс Златобор, но Меднослава его услышала. – Врата открылись…

Златобор растаял, и его коня закололи навьи – ещё одно золотое облако взметнулось сквозь тьму к небесам, среди туч которых можно было видеть могучих чёрных птиц, круживших над побоищем.

Рокот голоса Мора вновь разлился над войсками – Чернобог разрывал нити пряжи, что не могли разрубить ни навьи, ни воины царств. Но силу собственного Слова, направленного против себя, не мог уничтожить даже Он.

Гром рассерженного Мора потряс землю, и Меднослава, шепча Слова, с трудом удержалась на лошади.

– Свобода… – слышала царевна сквозь оглушающий рокот мягкий шёпот родного голоса единственной любившей её души, овевающий надеждой и теплом. – Свобода…

Мор не может разрубить нити, ведущие души к Смерти, догадалась царевна и, воспрянув духом, крепче обхватила поводья и припала к лошади. Веслав исполнил клятву, нарушив её, – князь привёл царства к свободе, Врата которой находились на поле битвы. Боги не всевластны, думала Меднослава, собираясь с духом, – законы мироздания правят ими. Даже Чернобог не может противостоять выбору души – мёртвой или живой. Ибо этот выбор – и есть та самая свобода, дарованная Богами детям, свобода, которая делает людей подобными Богам.

Когда ветер Неяви улёгся и глас Мора стих, Меднослава, вскинув медный меч, прокричала поднимающимся войскам:

– К Свободе! Тот, кто одержит вверх над страхом и Тьмой, обретёт свободу! – голос Меднославы разлился над приходящими в себя витязями. Сребролика и Златомира услышали веление сестры и повторили его – обе тоже узрели, где находятся Врата: земной путь окончен, и только страх продолжения пути, а не Мор, удерживал их души в Неяви.

Воины, воодушевлённые призывом царевен, поднялись и, невзирая на вновь усиливающийся ветер, двинулись в атаку.

* * *

Порыв ледяного ветра, вызванный рокотом голоса Мора, повалил Веля, Любомира и Светозара не землю, и дальнобойные стрелы, пущенные навьями, пролетели мимо.

Вель, припав к сотрясающейся земле и закрыв голову руками, щурясь смотрел вперёд – гнев Мора вновь навёл в войсках сумятицу, и сражение на время остановилось.

– Веслав пока жив – я чую, – прошептали рядом, и Вель обернулся: Светозар, закрывая себя от ветра тоягом и пряча под другой рукой Дрозда, смотрел на него. – Правда, я не понимаю, почему дух князя ещё не покинул Неявь… Мы можем спасти Веслава.

Вель кивнул и вновь обратил взор на войска: ветер успокаивался, рокот затихал, и сияющие воины поднимались, дабы вновь схлестнуться в битве с Тьмой.

– И как мы спасём князя? – спросил Любомир.

– Будем сражаться с мёртвыми, – ответил, не оборачиваясь, Вель и встал. – Мы – живые, мы – не из этого мира. И если даже Мор не смог убить Веслава… – Вель не договорил – он, перехватив удобнее меч, побежал к битве, уворачиваясь от стрел.

Светозар и Любомир, поднявшись, последовали за Велем.

– Три богатыря спасают своего царя, – прочирикал Дрозд, летя за детьми Сварога.

Но ему никто не ответил: Светозар возжёг Словом тояг и следом за Велем вступил в ряды воинов Златомиры, пробиваясь к сердцу сражения.

Удар истлевшего топора едва не выбил из Веля дух, но витязь смог отбить выпад умертвия сияющим мечом. Затем ещё и ещё… Битва обступила со всех сторон, мешала дышать и доводила до исступления. Свойственный всякому живому страх смерти разливался по телу неведомой прежде силой, наливая железом мышцы и обостряя восприятие до предела.

Рокот разгневанного Мора валил на землю, но Вель, как и Любомир, и Светозар, как и воины царств, и твари Неяви, поднимался вновь, дабы продолжить сражение.

* * *

Хилый старичок, встав у лобного места, прищурившись, внимательно смотрел на развернувшуюся в Нижнем Мире битву. Рокот голоса Мора старцу был не страшен – его сила была равна силе Чернобога. Старче поправил копну нечёсаных седых волос, которые развевал ветер: он мог бы и сам вступить в битву, но тогда сражение захватило бы весь Свет, как в стародавние времена. И сейчас он видел, что был прав в своём решении помогать людям незримо: сварогины обретали силу в самих себе – они становились подобны Богам, они становились Богами.

Старичок улыбнулся: пришло время покидать и этот мир.

Очередной рык Мора раскатился над сражением, но Сварог поднял ладонь, и ледяная волна гнева вернулась к Чернобогу обратно.

Другой ладонью Белобог удерживал нить жизни того, кто готов умереть ради собственной цели – только идущим по своему пути помогают Боги, этот закон нерушим для каждого мира в кроне Краколиста.

* * *

Вель, продолжая биться, видел, как рядом мелькали плащ Любомира и золотые вспышки тояга Светозара. Витязь невольно вспомнил битву при Ровновольске, в которой едва не погиб, – воспоминание было подобно взмаху меча, но в этот раз Вель не позволит погубить себя.

Вдалеке рычали и трубили монстры, сверху летели дальнобойные стрелы, которые прорывали ворожбу волхвов Сребролики, над войском парил золотой туман – воины царств гибли.

Когда очередной рык Мора вновь повалил сражающихся на землю, Вель увидел впереди лежащего на земле Веслава – серебряное кружево неведомой ворожбы защищало князя, которого уже должны были затоптать насмерть.

Не дожидаясь того, как ветер полностью стихнет, Вель поднялся и побежал, обегая встающих монстров, к Веславу. Сварогин понятия не имел, как он спасёт князя, он даже не думал о том.

– Кажется, ты открыл Правосилу? – крикнули рядом, и Вель, обернувшись, увидел улыбающегося Любомира, который, отбиваясь от поднимающихся навий, следовал за ним. За Любомиром спешил Светозар с Дроздом.

Вель не ответил другу: он отразил внезапную атаку покрытого струпьями мертвеца и, перепрыгнув через встающего воина Златомиры, оказался подле Веслава. Навьи набросились на Веля с новой силой, но витязи Златомиры окружили Веля, защищая его и Веслава. Вель не представлял, что делать с хранившей князя серебряной ворожбой, поэтому он бился рядом с воинами золотого царства, пока очередной рокот Мора не повалил всех на землю.

Светозар и Любомир, поднявшись первыми, пробились к Велю и Веславу до того, как сражение возобновилось.

– Что с ним делать – твоя наука. – Вель указал Светозару на окружающую Веслава ворожбу, и сын Леса кивнул.

Дрозд обеспокоенно летал над детьми Сварога, которых вновь обступили золотые воины, отделив от битвы.

Любомир и Вель сражались вместе с витязями царств, позволяя Светозару помочь Веславу.

Сын Леса опустился на землю рядом с Веславом и осторожно коснулся хранящего князя серебряного кружева – ворожба была удивительно мягкой и сильной, Светозар впервые встретил подобное Слово, что питало силой всякого, кто прикасался к Нему.

Сын Леса закрыл глаза и, не отрывая руки от ворожбы, обратился к духу Веслава.

* * *

– Пора продолжать путь, – мягко шептала Тьма, и Веслав, повернувшись, с трудом различил очертания ветхого старичка, что опустился на колени рядом. – Я освобожу твой дух от Слова Мора, – улыбнулся старче. – Это самый великий дар, что я могу преподнести тебе, человек.

Князь хмуро смотрел на сухонького волхва с копной нечёсаных волос – окружённые морщинами глаза старца смотрели пронзительно и ясно, наполняя силой и дух, и тело.

– Зачем тебе помогать мне, предателю и трусу? – спросил Веслав и не признал своего голоса: будто говорил не он, а тот самый ветхий старик.

– Потому что ты мой друг, – улыбнулся волхв, и Веслав ещё больше нахмурился.

Тьма таяла, унося с собой и образ странного старца: перед Веславом сидел Светозар, и ладонь сына Леса лежала на груди князя.

– Слово Мора более не властно над тобой, потому что ты смог противостоять ему, – говорил, улыбаясь, Светозар, над которым, чирикая, кружил Дрозд. – Пора идти дальше, Веслав, – наш ждёт великая битва, битва за тот свет в наших душах, который ещё остался.

Веслав, всё ещё с трудом понимая, что происходит, опёрся на руку сына Леса и поднялся. Вокруг кипела битва: золотые, медные и серебряные воины бились с несметными полчищами Тьмы, которым, казалось, не будет конца. Чёрное небо над головой ощетинивалось алыми молниями, и пронзительно кричали огромные птицы – безымянные Стражницы Неяви, будто стервятники, ждали окончания сражения; где-то среди них кружил и его Привратник, если только он не отправился в Явь. Золотые облачка, в которые превращались сияющие воины, возносились над смертельной суетой, тёплым светом озаряя небеса.

И тут громоподобный рык Слова Мора, наполненный леденящей злостью, вновь пролетел над войсками, заставляя пасть на чёрную землю всех – и витязей царств, и уродливых воинов Тьмы, и детей Сварога.

Веслав же, чувствуя в себе новую, прежде неведомую силу, устоял: взору открылась мёртвая долина, простирающаяся от Чернограда до Чёрного океана, к которому вела едва различимая лента Белой Дороги. Со стороны гор продолжали прибывать полчища тварей, призываемые разгневанным Чернобогом; у стен Чернограда мерцали вспышки серебряного света, что отражали Слово Мора, разбивая его чёрную паутину, которая пыталась оплести тех, кто бился с нечистью.

Веслав не успел подумать о том, кто им помогает, как ветер и рокочущее Слово Чернобога стихли, и навьи, первыми поднявшись с земли, ринулись в атаку. Князь в мгновение ока отбил выпады противников сияющим мечом, отправив тварей обратно к Мору.

– Надо пробиваться к океану, – крикнул Веслав оказавшемуся рядом Светозару.

– Нет ли какого-нибудь волхвовского пути? – спросил отчаянно сражающийся Вель. – Мы туда до конца дней не доберёмся, если нас не убьют раньше.

Веслав не ответил – всё внимание князя сосредоточилось на битве, которой, казалось, не будет конца.

Чернобог воевал с Белобогом, и их сражение вновь и вновь останавливало битву на земле Неяви, что кипела вместе с войной в Яви.

* * *

Девичий вскрик потонул в шуме сражения, и Меднославе показалось, будто кричали рядом: царевна оглянулась, но, кроме своих медных воинов, которых полчища Мора теснили к Чернограду, никого не увидела. Сердце сжалось – в голосе было слишком много отчаяния, страха и свободы. В голосе Сребролики…

Сестра!

Меднослава из последних сил пробивалась к серебряным воинам, лишившимся своей предводительницы, но рокот Мора едва не сбросил её с коня на землю, а поднявшиеся первыми навьи едва не отправили её дух к Вратам.

Ещё рано, думала Меднослава, прокладывая мечом дорогу к серебряным воинам, что смешались с золотыми и медными. Царевна не успела увидеть даже золотой дух сестры – навьи наступали, грозя неминуемым поражением. И вдруг Меднослава заметила Веслава – князь вместе с детьми Сварога сражался с силами Мора.

Повинуясь внезапному чувству, Меднослава направила коня к сварогинам.

– Веслав! – позвала царевна, и князь обернулся.

Слово Мора ледяным ветром пронеслось над войсками – на земле устояли только Веслав и Меднослава. Князь невольно улыбнулся: он чувствовал, что царевна не держит на него обиды из-за предательства. И он действительно был рад тому, что она не прошла во Врата, не попрощавшись с ним.

Меднослава, пользуясь затишьем на поле боя, пришпорила коня и, перепрыгнув нескольких воинов и навий, оказалась подле Веслава и вставших на ноги Светозара, Веля и Любомира.

– Сребролики больше нет, – на одном дыхании произнесла Меднослава, не отрывая взора от глаз Веслава. – И Златобора тоже…

Глухо ударил гром, серебряные вспышки озарили небо, и Нижний Мир содрогнулся от мощи встретившихся Слов Белобога и Чернобога.

Светозар, как и Веслав с Меднославой, устоял, Дрозд же с трудом удержался в воздухе.

– Мне очень жаль, – искренне сказал Веслав, внимательно смотря на Меднославу. – Я…

Ледяной ветер стихал, и навьи зашевелились.

– Ты поступил верно, – ответила царевна, и князь удивлённо на неё посмотрел. – Ты даровал нам Свободу своим решением. – Меднослава улыбнулась через силу.

– Помоги добраться до Чёрного океана. – Веслав положил руку на сердце, не обращая внимания на поднимающихся мертвецов и воинов, что вновь окружали их. – Помоги спасти Свет.

Меднослава некоторое время молча смотрела на человека: она не чувствовала в его сердце ответной любви. Князь по-прежнему думал о своей Василисе и стыдился того дня, что они провели в грёзах озера. Давно забытая ревность уколола Меднославу, но тут же растаяла, стоило дальнобойной стреле пролететь рядом.

Царевна протянула руку Веславу:

– Садись, – велела, и князь немедля запрыгнул на коня позади Меднославы. – Твои друзья пусть у моих витязей возьмут лошадей.

Медные всадники, чьи кони уцелели, повинуясь Слову своей правительницы, спешились и быстро передали поводья Любомиру, Светозару и Велю.

Вель едва увернулся от стрелы, запрыгивая в седло: Слова Белобога и Чернобога стихли, и битва грянула с новой силой.

Меднослава пришпорила коня, прорываясь сквозь навий, но мертвецы не желали пропускать беглецов: на царевну и Веслава со всех сторон сыпались удары, которые они едва отбивали.

Светозар прорубался за Меднославой и Веславом, Любомир и Вель – за сыном Леса. Лошади не сильно помогли: тварей Мора было слишком много, и они были слишком сильны.

Светозар обернулся: полчища Тьмы теснили оставшихся под предводительством Златомиры витязей к стенам Чернограда.

«Мы не доберёмся до Чёрного океана», – устало думал сын Леса. Битва измотала до измождения – Светозар с трудом понимал, что происходит и как ему удаётся отбивать атаки.

Рокот Мора вновь и вновь останавливал битву, сходясь в схватке с ослепительным Светом, но не знавшие усталости твари поднимались снова – до тех пор, пока от воинов царств ни осталось ничего, кроме возносившегося в небеса света. Меднослава, всем естеством ощущая утрату, продолжала вместе с Веславом и сварогинами пробиваться к Чёрному океану.

– Прощай, сестра, – прошептала Меднослава сквозь острую боль потери – царевна ощутила, как Златомира тоже прошла во Врата.

Даже грузные многорогие ингры, попавшие в Нижний Мир на заре веков, не смогли остановить ни Меднославу, ни сварогинов, бившихся с мраком на последнем издыхании. Слово Мора вновь потрясло Неявь, но дети Сварога не пали – ослепительный свет пронзил сражение, острым лучом прорезав путь сквозь тьму и указав им дорогу.

Светозар, волхвовским чутьём ведая, как нужно поступить, обратился к Свету и возжёг им свой тояг. Когда глас Сварога умолк и твари вновь накинулись на сварогинов, Светозар разметал их тоягом, повторив Слово Белобога.

Свет на навершии тояга вспыхнул ярко, и твари в ужасе отступили.

– За мной! – велел Светозар, и дети Сварога вместе с Меднославой устремились за сыном Леса. Дрозд, испуганно чирикая, летел следом.

Меднослава и Веслав подхватили Слово Светозара, и ворожба, вспыхнув, окружила их ослепительным сиянием; Вель и Любомир отбивали атаки мертвецов, что, невзирая на свет, пытались достать всадников.

* * *

– Пора вернуть Свету ту Силу, которую мы у него забрали, внимая Песне вечности на пограничье небес, – повторил Велижан Святославу и Мирополку, которые смотрели на него. – Пора возвращаться в Свет.

Всполохи золотого огня плясали во мгле древнего леса, освещая будто вырезанные из дерева сухие лики ветхих волхвов, теряясь в поросших мхом одеждах и исчезая в чёрных тенях неявленного мира.

Мирополк закрыл глаза и глубоко вздохнул, стараясь ощутить все нити серебряной пряжи, что пронзала Явь.

– Битва Тьме будет проиграна, – наконец произнёс он. – И даже мы не сможем противостоять ей.

– Как говорил Белозар – Макошь прядёт узор из нашего выбора, – устало покачал головой Велижан. – То, что видишь ты, может быть, а может – не быть.

Святослав и Мирополк медленно переглянулись.

– Я возвращаюсь в Свет, даже если это путешествие будет для меня последним, – сказал Велижан, так и не дождавшись ответа. – В вас я вижу страх.

– Страх? – удивлённо переспросил Святослав.

– Да, – кивнул Велижан. – Вы боитесь Смерти – продолжения Пути. Коротать вечность на сём небе – путь не волхва, а труса.

Сказав это, Велижан зашептал Слова, что мерцающим узором окружили его, и растаял во тьме.

* * *

– Битва Тьме проиграна, – прошептал Тевур, чувствуя, как неведомая сила, которой он не мог сопротивляться, поднимает его с земли. Тело ломило от побоев, голова кружилась, но хан заставил себя открыть глаза: уродливые твари волокли его по земле, на которой было слишком много мёртвых.

Чёрное небо моросило холодным дождём, смешанным со снегом.

Сражение проиграно. Пламя померкло, и сквозь его последние всполохи шествовали живые победители – люди, что призвали на свою сторону Тьму, верные тому, кого северяне именовали Кощеем.

Тевур попробовал повернуть голову, чтобы найти взглядом Бессмертного, но навьи, волокущие его, заметили, что он очнулся, и тут же наградили хана ударом по голове, отчего южанин провалился в небытие.

* * *

Дреф открыл глаза: дети Леса ждали его Слова – всё воинство Тайги собралось в её южном перелесье, недалеко от границ павшего Нового Каганата. Ведаи леших, вилы и берегини смотрели на маленького князя, опирающегося на высокий тояг.

Среди деревьев стелился белёсый туман, окружая затаившееся войско. Сквозь сумрак было сложно различить детей Леса, но Дреф сердцем чувствовал каждого – и йарей, что были ближе всех, и гаркуна Лыя, и великого ведая Ахра, и могучего князя Йергала, и Миродреву, и Светолику, и всех тех, кто явился биться с силами Тьмы, что одержали победу над людьми. Явились, внимая его Слову; явились, не ведая, что вместо войны можно было выбрать мир – о велении Индрика знали только йари, которые преданно молчали. Даже Айул.

Дети Леса ждали Слова Дрефа.

– Тьма покорила людей, – наконец сказал Дреф, и над войском прокатился испуганный возглас, полный разочарования.

Миродрева, крепче обхватив посох, внимательно смотрела на древнего князя – она, как и Дреф, отправлялась следом за серебряной Песней, дабы воочию увидеть сражение на человеческой земле. Представшее её взору побоище ужасало – Миродрева не думала, что Кощей дерзнёт привести в Явь столько Тьмы… Чёрные Птицы Неяви могут погубить и схоронённую ворожбой Индрика рощу Мироведов, и даже отправленные к Мироведам вилы и берегини не спасут древние души от печальной участи.

– Тогда надо уходить на Небо Индрика, – пробасил в ответ могучий Йергал, и над войском пронеслось согласие.

Дреф, скрыв всю боль в думах и хмуро глянув на йарей, которые тоже скрывали свой страх, устало покачал головой:

– Если мы не остановим Тьму, она настигнет нас и на Небе Индрика, – ответил князь, и возгласы стихли.

– Но если мы вступим в битву с силами Мора, которых привёл в Явь Кощей, то погибнем, – нахмурилась Светолика, и среди воинства вновь послышались согласные замечания. – Мы не одержим вверх над Тьмой такой силы.

– Конечно, нет, – прошелестело из тумана, и все обернулись: из тьмы леса явились трое ветхих волхвов, больше похожих на духов. Тот, что шёл впереди, напоминал сухое древо; за ним ковылял, опираясь на посох, сгорбленный старец; следом – высокий, словно капий, волхв. – Одни мы не справимся, – продолжал Велижан, и дети Леса удивлённо смотрели на идущих к ним старцев: странные сварогины духом не походили на людей, но и навьями не были тоже. – Но если мы своей силой поможем тем, кто борется за нас на Той Стороне, то Тьма может быть повержена.

– Кто вы? – спросил Дреф, когда волхвы подошли к нему и сердечно поклонились.

– Я – Велижан, – представился походивший на древо старик.

– Святослав, – положил на сердце руку сгорбленный волхв.

– Мирополк, – назвался высокий, будто капий, старец.

– Внемлющие волхвы! – догадалась Миродрева, и трое старцев кивнули. По войску детей Леса прокатилось удивление.

Йари переглянулись.

– Если хранители Леса пришли для того, чтобы принять участие в битве, значит, ещё не всё потеряно, – прошептала Иванка, и стоящий рядом с ней маленький Ватан кивнул.

– Я впервые вижу детей Сварога, что дали обет Лесу на заре веков, – прошептал Явих и почесал за ухом.

– А я бы всё равно лучше у Индрика спрятался, – через некоторое время признался Айул, не глядя на друзей.

– Я тоже боюсь. – Иванка положила на плечо елмагана лапу, и Айул хмуро посмотрел на гаркунку. – Мы все боимся, – улыбнулась йарь и, указав на старцев, совсем тихо добавила: – Даже они.

Волхвы встали рядом с Дрефом, Миродревой, Светоликой и Йергалом, находящимся во главе лесного войска, и ещё раз поклонились притихшим детям Леса.

Вперёд вышел высокий, будто капий, древний старик.

– Наш мир меняется, – скрип его старческого голоса Словом разлетался над воинством леса, и каждый внимал Мирополку. – Время изменений – зыбко и шатко. Старое сменяется новым – такие перемены длительны, и, прежде чем новое станет властвовать над Явью, на месте старого зияет пустота, из которой к нам приходит Тьма, – скрипел Мирополк. Его слова лешие едва разумели, однако почтительно слушали. – И только от нас зависит, победит ли Тьма, или эту пустоту мы заполним Светом.

* * *

Драгослав, восседая на вороном коне подле стен Долемира, смотрел на то, как его живые воины проходят за стены покорившегося города. Сошедшие оползни снесли много деревень и хуторов в предгорье Рифейской гряды, но Драгослав не велел своим навьям доставать мёртвых из-под завалов, дабы обратить их в непобедимых воинов – убить несогласных куда проще.

Тьма, завладевшая Светом, становилась непрогляднее; мрак ярко прорезали огни минувшего сражения и последние всполохи Хорохая. Над Долемиром кружили могучие чёрные птицы, овевая город смертью и тоской; оставшиеся в живых жители Нового Каганата бежали от умертвий, с криками прятались за городские стены, но, увидев мертвецов и в городе, тут же выбегали обратно, где их ловили верные Бессмертному витязи. И северян, и южан сводили на площадь Долемира, которую навьи по велению Драгослава расчистили от обломков рухнувших во время землетрясения домов.

По приказу Бессмертного и живые воины, и мёртвые обыскивали все подземелья, погреба и подвалы и выводили всех прятавшихся на площадь тоже. Другие витязи свозили к стенам мёртвых, и навьи давали им вторую жизнь воинов непобедимой армии царя.

К Кощею подъехал на коне Лютослав.

– Князья и ханы в плену, – поклонился воин царю.

Драгослав, с неохотой оторвав взор от Долемира, повернулся к воеводе.

– И великий хан – этот Тевур – пленён вами? – спросил Кощей.

– И Тевур, и Мухома Заяц со всем семейством, которое обнаружили в подвалах Свагобора, – пробасил Лютослав. – А ещё на всякий случай мы сохранили жизнь беглому Яромиру и его семье.

– О! – наигранно удивился Драгослав. – Конечно же – куда ж ещё мог сбежать этот неблагодарный предатель! – Кощей покачал головой. – Ты поступил верно, – сказал он Лютославу, который от гордости расправил плечи. – После их смерти награжу тебя так, как ты не мог и представить!

– Благодарю, великий царь! – положил на сердце руку Лютослав, уже представляя себя Наместником Драгослава.

Кощей усмехнулся тщеславным мыслям своего слуги, но ничего Лютославу не сказал – обернулся на Долемир.

Вдруг неясное предчувствие вторглось в холодное спокойствие мыслей Бессмертного – Драгослав оглянулся: будто неведомая сила окружила его, затаившись в наползшем на тёмную землю белёсом тумане. Нечто неясное, древнее и холодное… Ворожба. Кто посмел?

Кощей закрыл глаза, стараясь разглядеть узор окружавшей его силы, но так и не смог прочитать вязь спутавших тьму нитей.

Кто посмел?

От гнева Драгослав сжал кулаки и, открыв глаза, обратился к по-прежнему находившемуся рядом Лютославу, который, видимо, счёл, что уже стал Наместником Бессмертного.

– Труби в рог – созываем войска, – прошелестел Кощей – в его голосе было столько холода, что даже Лютослав вздрогнул. – Грядёт битва…

Не успел Лютослав отстегнуть от пояса рог, как серебряный туман озарился светом, что, взметнувшись вихрем, ринулся в чёрные небеса, разгоняя крылатых Стражниц Неяви.

Навьи, учуяв неведомую силу, истошно завизжали, люди зажали руками уши – воины Кощея невольно отпустили пленников, которые, правда, никуда от страха не побежали.

Драгослав обратился к Тьме: чёрный дым сорвался с кончиков его пальцев и метнулся к сияющему свету – туман, окруживший Птиц Мора, вспыхнул ещё ярче, стоило Тьме разлиться по нему, увлекая за собой в небо.

Лютослав не успел опустить от ушей руки, как протяжный и низкий звук древесного рога разлился по воздуху: со стороны Придорожных холмов из тумана надвигалось странное воинство. Далёкие тени, которые едва можно было различить с предградья, походили на странных мохнатых людей, вооружённых копями, топорами и зелёным огнём, полыхающим в вечерних сумерках.

Драгослав развернул коня, созывая навий – мертвецы, всё ещё оглушённые борьбой Света и Тьмы, шатаясь, внимали Слову и собирались в строй. Новообращённые навьи стекались следом – только обретённая сила двигала их в бой.

Лютослав, опомнившись, протрубил в рог, созывая живых: воины Бессмертного седлали лошадей и следовали за мертвецами, что устремились за пришпорившим коня Кощеем; часть витязей по приказу Лютослава вместе с навьями заняла городские стены, дабы оборонять город и не выпускать пленных.

* * *

– Внемлющие волхвы отогнали птиц Неяви, – проговорил Дреф, хмуро смотря на разыгравшееся в небе сражение. Три Слова внемлющих волхвов перенесли воинство леших к Придорожным холмам – велению старцев не сопротивлялся даже Йергал, что нынче находился позади Дрефа вместе с йарями. Айул с замиранием сердца ждал сражения.

– Время пришло. – Дреф посмотрел на Миродреву.

– Даже если мы не победим Тьму, мы её задержим, – берегиня, обратившись в огни, полетела навстречу Кощееву войску.

– И этого может быть достаточно, – едва слышно ответил Дреф, думая о Светозаре. Кто знает, где сейчас сын Леса – может быть, нынче он вновь спасает мир, не боясь за свой дух.

* * *

Ослепительный свет прорезал мрак, заворожённой тропой протянувшись сквозь несметные полчища Тьмы: дети Сварога гнали лошадей изо всех сил, стараясь вырваться из войск Мора до тех пор, пока слово Белобога не стихнет вновь; Дрозд стрелой летел впереди.

Веслав, не переставая, как и Меднослава, шептать, силился не потерять сознание от накатившей дурноты – сил у князя оставалось всё меньше – ворожба и битва измотали до полусмерти. Если не успеть вырваться до того, как свет погаснет, можно не спастись никогда.

Но свет померк, и твари набросились вновь.

Светозар отгонял сияющим тоягом мрак, Вель и Любомир, скача по обеим сторонам от едва живого Веслава и продолжающей ворожить Меднославы, сбивали с пути тварей Неяви.

Для Веля мир превратился в невозможный морок – уставшие руки сковывала боль, однако витязь, сам не понимая как, всё ещё рубил умертвий.

Сотрясая землю, переваливаясь, к беглецам двигалась ингра: массивное животное с множеством бивней истлело, и сквозь прогнившую плоть белели кости. Мертвецы, предчувствуя скорую победу, яростней набросились на детей Сварога, не позволяя им свернуть с пути.

Светозар изо всех сил зашептал Слова, но свет тояга не пугал надвигавшуюся на них огромную тварь.

– Придётся проскочить под ней, – крикнул всем Любомир, но его возглас потонул в песне сражения.

– Быстрее! – подхватила Меднослава, сильнее пришпоривая коня.

Ведомая навьями ингра взревела и потрясла украшенной бивнями головой. От ужаса у Любомира перехватило дыхание, но богатырь не позволил себе отступить.

Дрозд взлетел выше и закружил вокруг головы рассерженной твари, отчего та ещё больше разозлилась: ингра беспокойно переступала ногами, подминая под себя мертвецов.

Светозар, выставив вперёд тояг, первым проскочил под истлевшей шеей ингры, с которой лохмотьями свисала кожа; Меднослава и Веслав с обеими витязями – за ним.

Мёртвое животное бесновалось, грозя растоптать всадников под собой; навьи бросились вслед за беглецами, стараясь достать их.

Любомир едва понимал, что происходит: мир потемнел, тварь сверху рычала, переступала мощными, будто колонны, ногами, отчего сотрясалась земля. И когда казалось, что спасение уже близко, резкий женский вскрик прорезал мглу. Любомир обернулся: умертвие непостижимым образом миновало его и запустило стрелу в Меднославу.

Богатырь не успел и замахнуться на навь мечом, как гром Слова Мора потряс землю, и ослепительный свет застил мир…

* * *

Тело наполнилось невыносимой болью, такой, что мешала дышать. Мрак сменялся светом, разливаясь перед глазами, будто отражение в воде.

Веслав долго смотрел в воду и не мог понять, как очутился здесь – на берегу Чёрного океана в покрытом вечной мглой мире. В чёрной воде отражалось его измождённое лицо, чёрные одежды и чёрные облака, сквозь которые едва пробивались лучи далёкого Хорса.

Вода подёрнулась рябью, и Веслав увидел ещё одно отражение: рядом с ним сидел худенький старичок с копной седых нечёсаных волос.

– Очнулся наконец, – прошамкал старче и улыбнулся, отчего от его ясных глаз побежали солнечные морщинки. – Наши с Мором силы равны, поэтому его Слово не убило ни тебя, ни твоих спутников – я дарую тебе твою дорогу. Ту дорогу, которую ты должен завершить сам – покуда Мор вновь не обратит на тебя взор, – продолжал старик. – К этому времени ты должен разрубить пряжу, будущий царь Сваргореи.

Веслав с трудом разбирал слова странного человека.

– Кто вы? – собравшись с силами спросил князь.

– Светозар, – ответили мягко, и Веслав, вздрогнув, открыл глаза: сын Леса, склонившись, обеспокоенно смотрел на князя.

– Что случилось? – нахмурился Веслав и попробовал подняться, но слабость повалила его обратно.

– Не знаю, – пожал плечами Светозар. – Думаю, вспышка света перенесла нас сюда, – указал сварогин кивком.

Веслав проследил за движением головы сына Леса: они находились на берегу Чёрного океана, походившего на океан Светомира, среди вод которого на скрытом туманом острове высилось исполинское Древо. Могучие ветви Древа терялись в низких клубящихся облаках, внутри которых беззвучно вспыхивали алые молнии.

Веслав, опираясь на руки, сел; Светозар поддержал его, и князь оглянулся: чёрная безжизненная земля берега простиралась до устремившейся к небесам сияющей ворожбы, что сдерживала несметные полчища Тьмы, пересекая долину туманной стеной.

Рядом приходили в себя Любомир и Вель и лежала простёртая Меднослава, из груди которой тихо утекала золотая жизнь.

Веслав отстранил Светозара и, встав, подковылял к царевне Медного Царства.

– Тебе и твоим спутникам помогал Сварог, – тихо сказала Меднослава, не размыкая глаз и держась за рану, из которой струился золотой свет. Она ответила на немой вопрос князя прежде, чем он успел подумать о том.

Веслав молча кивнул и опустился рядом – ему казалось, что слова будут излишни.

– Я чувствовала силу Света, что была с тобой. Силу, что наполнила измождённых твоим пленом детей Сварога, – с трудом открыв глаза объяснилась царевна, и князь взял Меднославу за руку – её ладонь становилась легче с каждым мгновением. Свет в глазах тускнел. – И мне жаль, что я тебя заворожила…

– А я рад, что так сложилось, – тихо улыбнулся Веслав. – Если бы ты не заворожила нас, ты бы не спасла нас, и мы бы не прошли и половины пути.

Меднослава в ответ грустно улыбнулась, всё больше тая.

– Повезло твоей Василисе, – искренне призналась, и улыбка покинула лицо князя. – Я бы хотела быть ею.

– Если бы ты была ею, ты бы вряд ли простила меня, – печально ответил Веслав.

– Ты боишься признаться ей в наворожённом мною сне? – грустно улыбнулась медная царевна, и Веслав нахмурился. – Или в том, что покинул её?

– Во всём, – искренне ответил Веслав, и Меднослава другой рукой накрыла ладонь Веслава, держащую её кисть. Веслав крепче сжал холодные пальцы, что всё больше походили на дым.

– Когда так близко оказываешься к Тьме, легко поддаться мороку. Но не стоит путать его с Явью, – тихо шептала царевна, и князь нахмурился. – Когда ты вернёшься в свой мир, всё случившееся здесь покажется тебе сном. А за то, что ты оставил её, она никогда не будет на тебя серчать, ибо она оставила тебя тоже.

Слова Меднославы отозвались в душе особенной болью, но Веслав не стал спрашивать умирающую – жизнь едва теплилась в ней.

Царевна закрыла глаза и тихо прошептала:

– Мой путь продолжается…

На выдохе Меднослава замерла, её руки выскользнули из ладоней Веслава. Царевна, сделавшись совсем прозрачной, обратилась золотым туманом, что, мерцая, устремился к небесам.

Веслав ещё долго смотрел на то место, где только что лежала царевна, не понимая своих чувств. Он должен был гневаться на Меднославу, однако в его душе были сострадание и горькая печаль невосполнимой утраты.

Князь, тяжело вздохнув, отвернулся. Светозар хмуро смотрел на Веслава.

– Ей давно надо было пройти во Врата, – прошептал сын Леса.

Веслав не ответил Светозару – князь, шатаясь от слабости, поднялся и побрёл к океану. В голове царила сумятица: он не думал, что смерть Меднославы будет так тяжела. Не думал, что ему поможет сам Сварог.

Бог-отец вмешался в дела людей? Или происходящее – больше, чем дела смертных?

Вель и Любомир приходили в себя – Светозар помогал им подниматься, и Дрозд кружил над детьми Сварога. Недалеко сбегала в чёрные воды Белая Дорога Жизни, ведущая к Древу – к Вратам. Или Дорога Смерти – в Неяви казалось, что разницы нет.

Веслав хмуро посмотрел на исполинское Древо, вздымающееся с окружённого туманом острова. Где-то там Мор спрятал Василису – князь был уверен, что она жива. Там же таилась и Кощеева Смерть.

Путь, как говорил Сварог, ещё не окончен. И пройти его он должен сам.

Глава 35. Последняя битва за Свет

Перелесье дышало тьмой, сгустившейся после того, как Тайгу покинуло воинство леших, ведомое ворожбой внемлющих волхвов: тьма струилась между деревьями, таилась под корнями, холодом ложилась на последнюю траву, что чахла от духа Неяви.

В сердце перелесья у потухшего костра росли три чахлых дерева, похожие на старцев, – их корни уходили глубоко в землю, где они брали силу Свагоры, что светом пронизывала Неявь, как и тьма.

Велижан, Святослав и Мирополк, отдав жизни матери-земле, Словом Свагоры вознеслись в налитые тьмой небеса, дабы изгнать Птиц Неяви, кружащих над Новым Каганатом. Стражницы неявленного, вняв Слову Свагоры, закричали и бросились навстречу стае ясных соколов, явившихся из света; мертвецы на земле, учуяв в небе над городом неведомую силу, взвыли.

Тьма, отправленная Драгославом, взметнулась к соколам и повлекла птиц за собой в небо, но соколы порвали мрак и вновь бросились на чёрных Стражниц Нижнего Мира… Небо над Долемиром озарилось вспышками небесного сражения, в то время как подле городских стен грянула новая битва.

* * *

Дреф, не отрывая взора от приближающегося войска Тьмы, ударил тоягом оземь, и ведаи леших, вилы и берегини прошептали Слова, окружившие лесное войско мерцающим кружевом. Вспыхнули жёлто-зелёные огни факелов, и навьи набросились на детей Леса, прорываясь сквозь вязь Слов, визжа от лесного пламени, но не отступая.

Драгослав, остановив коня, внимательно смотрел на то, как мертвецы борются с лешими – царь был уверен, что преданные слуги вновь принесут ему победу.

По велению Драгослава Лютослав протрубил в рог, и следом за мертвецами в бой вступили люди.

Айул бился рядом с Иванкой: елмаган едва не выронил тояг, когда увидел рядом обезображенного мертвеца – лишь боевой выкрик Иванки заставил Айула опомниться и Словом возжечь посох, чтобы отбить выпад нави. Дыхание молодого йаря перехватило, когда сражение окружило ужасом, криками и кровью сородичей.

Маленький Ватан защищался ворожбой, смело атакуя умертвия тоягом; Иванка, как и Явих, предпочла использовать заворожённое копьё.

Лый бился рядом с Дрефом и воеводой Йолка – Ледогаром.

Позади йарей сражались елмаганы, за ними – гаркуны. Маленькие полевики бились в задних рядах вместе с берегинями и вилами, что шептали защитные слова.

Сражение полнилось рыком, криками и отчаянием – мёртвые не знали ни смерти, ни страха, ни пощады – навьи несли с собой холод, ужас и боль.

Впереди всех сражался с навьями князь Южной Тайги – Йергал – елмаганы уверенно теснили навий, пока в бой не вступили новые силы Тьмы… и люди.

– На стороне Бессмертного много детей Сварога! – вернувшаяся Миродрева пронеслась огнями над войском леших. – Люди сами пошли за Тьмой…

Огни собрались вместе, и берегиня, явившись из небесного сияния, пропела такое могучее Слово, что ближайшие твари рассыпались в прах.

«Люди сами пошли за Тьмой, – повторил слова Миродревы Дреф, не переставая отражать удары. – Неужели я вновь ошибся?» Тояг маленького князя не позволял приблизиться навьям, сражая их ослепительным светом.

Свет пронзал и небеса: сияющие соколы бились с чёрными птицами, разрывая их крылья и обращая в прах, что пеплом падал на землю с затянутых мглой небес. Долемир погружался в пучину битвы, разворачивающейся и в небе, и недалеко от городских стен, которые по-прежнему стерегли навьи.

Фросья, прижимая к себе дрожащую от ужаса Ясну, стояла рядом с Ярой, Любозаром, Гоенегом и Белозёром среди других горожан, которых витязи Бессмертного вытолкали из погреба Свагобора на полуразрушенную площадь бывшей столицы Нового Каганата, и с замиранием сердца смотрела на неясное действо в небесах. Издалека слышались призывы горна и звуки разворачивающегося сражения. Вот бы знать, кто же ещё посмел противиться сокрушительной власти Кощея… Знать бы, где Мухома и Яромир: витязи Бессмертного уже приволокли на площадь и молодого волхва Станислава, который, шатаясь от боли, стоял рядом. Едва сдерживая подступившие слёзы, Фросья прошептала Яре на ухо:

– Мне кажется, я больше не могу.

Яра хмуро посмотрела на неё – перед ней была не пышущая здоровьем княгиня, а грязная перепуганная женщина с запавшими глазами.

– Можешь, – постаралась уверенно ответить Яра, но вышло скорее испуганно.

– Молчать! – рявкнул один из витязей Бессмертного, что вместе с навьями сторожили пленных, и Яра, вздрогнув, умолкла, сильнее обняв Любозара. Гоенег с Белозёром, как и Станислав, про себя молились Сварогу.

* * *

Драгослав, обратив взор на небесную битву, нахмурился: неведомая сила, которую он чуял, обратилась в соколов. Кощей знал, что соколы могут одержать победу, но победа заберёт и их жизни тоже. Птицы Мора ему более не нужны – огонь Хорохая потушен, Врата в Неявь открыты, потому небесная битва не стоит внимания. Если же ясные соколы решат напасть и на его войско, тогда Тьма поглотит птиц Света.

– Добьём их и покончим с этим, – рыкнул Драгослав Лютославу, и воевода вновь протрубил в рог.

Следуя леденящему зову, навьи, ждавшие приказа в арьергарде Кощеева войска вместе с пешими витязями под предводительством конных Драгослава и Лютослава, ринулись в атаку. Люди, внимая ослепительному Слову Бессмертного и жаждая лёгкой победы, даже не разумели, что борются с лешими, вилами и берегинями, которых прежде никто из них даже не видел.

Все дети Леса ощутили ледяную силу несокрушимой Тьмы – сам Бессмертный вступил в битву. Миродрева и другие берегини с вилами обратились в небесные огни и метнулись на навий; войско леших по приказу Ледогара ощетинилось копьями, но остановить натиск Тьмы сил не хватало.

«Так больше продолжаться не может, – думал Дреф, медленно отступая вместе с другими лешими. – Я ошибся, но на этот раз цена моей ошибки слишком высока…»

Князь собрался с силами и, разметав тоягом навий, закрыл глаза и обратился Словом ко всем детям Леса – к лешим, к вилам, к берегиням. Обратился с Силой – так, чтобы каждый внял ему.

И каждый услышал его Слово, говорившее о том, что надобно возвращаться в Тайгу, идти на Великую Поляну и спасаться в Царствии Индрика – царь зверей ждёт свой народ.

Вняв Слову Дрефа, Йергал едва не выронил могучий тояг, но, совладав с собой, громко прорычал, призывая сородичей к отступлению.

Иванка билась рядом с Дрефом, когда старый князь потратил последние силы, дабы сообщить каждому из сотен о том, что битва проиграна. Лешая, резко отбив колющий выпад костяного меча истлевшего умертвия без половины головы, увидела, как маленький Дреф, шатаясь, пропустил удар. Когда кольчуга из деревянных пластин продолжавшего биться князя окрасилась алой кровью, Иванка вскрикнула от ужаса.

– Учитель! – возопила йарь, из последних сил пробиваясь к Дрефу.

– Остановись! – услышала она в голове яростный приказ князя, но не вняла ему. И только тогда, когда Иванка оказалась рядом с Дрефом и ворожбой отбила выпад атакующих его мертвецов, чем спасла и себя, и учителя, она смогла перевести дух.

– Я не покину поле битвы без вас, – ответила йарь, не размыкая уст, гневно смотря в жёлтые глаза полевика. – Я умру за вас, даже если вы этого не хотите.

* * *

Драгослав смертельным вихрем ворвался в сражение: собрав всю силу Неяви, Бессмертный направил её в детей Леса, что, корчась в муках от леденящего холода Тьмы, падали оземь.

– Какие же они все страшные, – невольно скривился Бессмертный, продолжая вырывать из своей груди всё новые клочья тьмы и убивать ими леших, вил и берегинь, что замертво выпадали из своих небесных огней. – Прекрасные будут воины после того, как я дам им новую жизнь моих слуг.

Драгослав уничтожал детей Леса до тех пор, пока они не повернули и не побежали с поля битвы: разношёрстная армия устремилась к далёкой Тайге под восторженные крики одержавших победу людей и завывания мертвецов.

И тогда Кощей остановил своего коня.

– Догнать беглецов? – к Драгославу подъехал порядком измотанный Лютослав.

Бессмертный посмотрел на сварогина.

– Нет, – рыкнул в ответ Драгослав. – Возвращаемся в Долемир, я казню предателей, соберём войско и последуем дальше.

Лютослав кивнул и протрубил в горн, призывая остановиться тех витязей, что гнали леших.

Бессмертный же обратил взор на светлеющее рассветом небо: соколы добивали последних Птиц Неяви, отчего первозданная мгла над Долемиром рассеивалась.

Кощей закрыл глаза, глубоко вздохнул и, скинув с себя человеческий облик, прошептал Слово, что даровало ему чёрные крылья и вознесло в небеса.

Поражённый Лютослав и царские витязи видели, как Кощей, став сначала истлевшим скелетом, обратился могучей чёрной птицей и воспарил.

Соколы, завидев Бессмертного, ринулись навстречу, неся на крыльях ворожбу Света. Но Слово Мора, сказанное Кощеем, разрушило хранящую их вязь, а тьма, вырвавшаяся из его груди, метнулась навстречу сияющим птицам.

Небо прорезала ослепительная вспышка света, затем мрак громом расколол небеса. Никто не видел, как одно из трех деревцев на перелесье Южной Тайги вздрогнуло и, сгорев, опало пеплом на землю.

У Драгослава даже перехватило дыхание, когда оставшиеся в живых соколы вновь набросились на него. На мгновение Кощею показалось, будто среди взмахов серебряных крыльев он видит лица древних волхвов, но наваждение прошло, когда Бессмертный, собрав всю силу Неяви, вырвал её из оперённой груди, застлав мраком небо над Долемиром.

Далеко в Тайге вспыхнули ещё два деревца, и серебряные соколы растворились во тьме.

Измотанный сражением Бессмертный камнем рухнул вниз и от удара о землю вновь обратился человеком. К Драгославу тут же подскакал Лютослав и, спешившись, предложил своего коня.

Кощей поднял тяжёлый взор на сварогина: после битвы с духами Света всё тело разламывалось, будто у смертного.

Прошептав Слово, Драгослав, шатаясь, встал и взял поводья лошади.

– Пора праздновать победу великой казнью, – прохрипел он и оседлал коня.

* * *

Осень укрыла Солнцеград дождём и холодом, и первый снег выпал уже в конце ряжена[17], когда Мирослава вняла Кощееву Слову о том, что Новый Каганат пал.

Чёрный Ворон впорхнул в покои бывшей ключницы и, надрывно прокричав о победе, растворился в утреннем сне.

Мирослава открыла глаза и, оглядев богатое убранство своих хором, улыбнулась: кто бы мог подумать – Бессмертный поделил власть между нею и своим мёртвым наместником Инагостом, которого боялись даже навьи за суровый нрав. Боялись все, кроме Мирославы – волхва не страшилась и Бессмертного, даже после того, как увидела его истинный облик.

Мирослава медленно поднялась, позвала служанок, которые помогли ей одеться. Одна из девушек оказалась слишком медлительна, и Мирослава Словом уколола её, отчего та, что-то неразборчиво пискнув, извинялась, кланяясь в пол.

– Изыди, – презрительно скривилась Мирослава, оттолкнув неряху от себя. – И кто вас таких держит?

Девушки покорно отошли от княгини и замерли, понурив головы.

– Велите накрывать завтрак, – приказала Мирослава, гордо подняв голову: несмотря на то что Драгослав даровал ей княжеский титул, пора учиться быть царицей. Волхва не сомневалась в том, что, когда царь вернётся, он возьмёт её в жёны – равной ей по силе и красоте во всей Сваргорее никого не найдётся.

Служанки, поклонившись, покинули покои, и Мирослава уже собиралась последовать за ними, как двери распахнулись, и Катруся, бывшая прислужница Василисы, доложила о том, что Инагост ожидает Мирославу в её приёмных палатах.

Мирослава, нахмурившись, поспешила за девкой: Инагост впервые лично явился на женскую половину теремного дворца.

Мертвец ждал Мирославу в середине горницы: разложившаяся кожа утопленника свисала клочьями, а белые выпученные глаза с поволокой едва не вываливались из глазниц.

– Доброго дня, наместник, – поклонилась ему Мирослава – волхва быстро училась придворным порядкам.

– Князь Кудеяр и его семья пропали, – побулькал Инагост, и горница наполнилась ледяным смрадом. – Волхвы говорят, что не видят следов – я полагаю, просто не желают видеть. Найти беглецов может только ваша сила.

Мирослава, поджав губы, кивнула: она же чувствовала, что в царском тереме что-то неясное творилось, но не обратила на своё чутьё внимания… Непозволительная оплошность!

– Я найду их, – уверенно ответила Мирослава кивнувшему ей Инагосту. Княгиня закрыла глаза, взывая к Чёрному Ворону и внимая серебряной Песне.

* * *

Кудеяр остановил лошадь подле деревянного пирса Индры, упиравшегося в белокаменный причал Солнцеграда. Спешился и помог Любаве с Ярополком на руках покинуть повозку.

Серый рассвет полнился туманом и холодом, и море, шипя, накатывалось на деревянный порт, умывая Идру ледяной водой. Тёмные домишки жались друг к другу; где-то ещё горел свет, и из печных труб бедняцких изб шёл дым, поднимаясь в тревожное небо.

Кудеяр, взяв у жены сына, повёл Любаву по пирсам Идры – к дальним причалам, у которых ждала дарованная волхвами лодка.

– Может, не надо было… – едва слышно шептала Любава, держась за руку Кудеяра. – Если они нас найдут, то…

– Яромира не нашли, и нас не найдут, – ответил Кудеяр, не сбавляя шага. – Волхвы пообещали хранить тайну.

Любава кивнула, но на сердце было так же неспокойно, как в день гибели Велейных островов. На Кудеяре, как и на ней, была нищенская одежда, которую в теремной дворец принесли волхвы; Далемир помог покинуть царский терем в предрассветный час, Словом отводя внимание вездесущих навий – старик едва не испустил дух, отдав все силы ворожбе.

Любава шла за Кудеяром, стараясь улыбаться сыну, который, чувствуя неладное, готов был расплакаться.

Где-то над головой прокричал ворон, и Любава вздрогнула, молясь Свагоре.

– Не бойся. – Кудеяр обернулся к жене. – Просто утро разбудило птицу.

Любава, озираясь, шла за Кудеяром: княгиня и прежде не жаловала Идру с её тёмными и узкими плавучими настилами и заплесневелыми домишками, теперь же, когда из тьмы смотрели белёсые глаза наводнившей Солнцеград нечисти, и вовсе едва дышала. Холодные очи, наполненные смертью, внимательно следили за каждым движением беглецов, и Чёрный Ворон летел следом.

Наконец узкая улочка повернула на завешанный сетями пирс, в конце которого покачивалась достаточно большая лодка – с мачтой и спущенным ветрилом.

– Хвала Богам, – прошептала Любава, ещё крепче держась за Кудеяра. Любава боялась, что навьи не выпустят их живыми из Идры.

– Добрую лодку нам приготовили! – прошептал в ответ Кудеяр. – Доберёмся до Большой Земли и даже по Белой реке уплыть сможем.

Стоило Кудеяру и Любаве подойти к лодке, как Чёрный Ворон, круживший над сварогинами, крикнул и опустился на борт судёнышка. Птица наклонила голову набок и глянцевым глазом смотрела на Кудеяра и его жену, не позволяя им пройти.

– Да что же за надоедливая птица, – нахмурился Кудеяр и, передав Ярополка Любаве, попробовал отогнать ворона рукой, но тот, недовольно каркнув, ущипнул князя за палец, но в лодку не пустил.

– Ворожба, родной, – ахнула Любомира. – Давай вернёмся, пока не поздно! – умоляюще посмотрела на мужа.

Ярополк заплакал.

– Уже поздно, – послышалось позади, и Кудеяр вместе с Любавой обернулись.

На пирсе стояла полупрозрачная Мирослава в окружении навий и смотрела, будто одна из них – холодно и зло.

– Мы решили немного поплавать на лодке, – испуганно залепетала Любава, но Мирослава подняла ладонь и княгиня, лишившись голоса, замерла, схватившись за шею.

– Не надо врать моему духу. – Мирослава подошла к Любаве и Кудеяру ближе. Кудеяр загородил собой жену и плачущего сына. – Я уже давно чую, что во дворце нечто неладное замышляется, – наклонила голову набок. – Вот теперь и вижу что. Побег.

Любава, успокаивая Ярополка, не сдерживала слёз.

– Отпусти нас с миром. – Кудеяр положил на сердце руку, не отрывая взора от духа Мирославы, который подходил всё ближе.

– С миром, говоришь? – усмехнулась Мирослава и замерла, пронзая Кудеяра взглядом. – А что же тогда бежишь, как подлый трус?

Слова застряли у Кудеяра в горле – князь не мог выдохнуть под пристальным взором Мирославы, от которого немело тело.

– Молчишь, – покачала головой Мирослава, чувствуя в себе неведомую доселе силу. – Конечно, предателю нечего сказать, – прищурилась волхва и, шагнув ещё ближе, едва слышно произнесла: – Обратить предателей в преданных служителей нашего царя!

Скованный ворожбой Кудеяр не мог пошевелиться – князь с ужасом смотрел, как умертвия подходят всё ближе…

* * *

За окном кельи разливался тёмный вечер – промозглый, холодный и бездушный. Едва различимые в сумерках листья деревьев святой рощи дрожали на ветру, срывались и летели вслед за дождём и снегом.

Злата отвернулась от окна и, опустившись на пол, вновь принялась скоблить деревянные половицы. Царевна бралась за самую сложную и грязную работу, вставала до зари и ложилась позже всех – когда усталость отгоняла чувства и мысли, валя с ног.

Жила царевна в маленькой келье, а спала на соломе. Но даже это не спасало от душевной муки. По ночам снился Бронимир, Василиса и те, кого она убила. Просыпаясь среди ночи в слезах, Злата долго не могла уснуть и зачастую вместо сна отправлялась на работы.

И сейчас, скобля полы кельи одной из послушниц, царевна не могла сдержать слёз, которые не облегчали тяжёлую ношу.

Тягуче проскрипела дверь, но Злата не обернулась – если вошла хозяйка кельи, им разговаривать не о чем – девушки сторонились Златы, и царевна чувствовала их неприязнь, смешанную со страхом. Но Злата не сердилась на них – она впервые понимала кого-то, кроме себя.

– Ты уже пальцы в кровь стёрла, – прошептал старческий голос, и Злата, вздрогнув от неожиданности, обернулась: подле двери стояла Великая Волхва Славера. Ставшая уже совсем седой и ветхой старица по-доброму улыбалась и смотрела на Злату с состраданием. Царевна тут же встала и, положив на сердце руку, поклонилась Великой Волхве.

– Доброго здравия, мать Славера, – тихо произнесла, не поднимая взгляда.

Если раньше Злата злилась на Великую Волхву за её сострадание, то теперь царевне хотелось провалиться сквозь землю от мягкого взгляда добрых очей.

– Ты сегодня была на общей трапезе? – нахмурилась Славера, обеспокоенно глядя на царевну: Злата исхудала, под красными от слёз глазами пролегли тёмные круги и слишком ранние морщины. От былой красоты царевны за три проведённых в Свагоборе месяца не осталось и следа – напротив Славеры стояла тощая угловатая молодая женщина.

– Я не голодна, – покачала головой Злата, и Великая Волхва, нахмурившись, подошла к царевне.

– Если Боги оставили тебя в живых после всего случившегося, значит, они верят в тебя, – проговорила, взяв Злату за грязную ладонь, но царевна тут же отпрянула: она не должна позволять людям помогать себе! Такие, как она, отправляются к Мору. – Ты вновь не позволяешь помочь тебе. Неужели ты так ничему не научилась?

Правда резала ножом, и Злата зажмурилась.

– Я готова уйти к Мору, – прошептала. – Только я слаба – не могу наложить на себя руки с такой же лёгкостью, как убивала других…

– Злата, – Славера положила на плечо царевны руку, – иногда для искупления содеянного требуется целая жизнь. Жизнь, Злата. Не смерть.

Злата открыла глаза и, не стесняясь слёз, смотрела на согбенную Великую Волхву – за время правления её отца Славера сильно сдала, наводнившая город нечисть будто забирала у каждого жителя Солнцеграда жизненную силу.

– Если ты хочешь освободить свой дух от совершённых деяний, нужно не убивать себя голодом и непосильным трудом, – Славера кивнула на стёртые в кровь и покрытые мозолями руки Златы, – нужно идти дальше, нужно принимать свою боль и поступать в соответствии с ней. Надобно творить как можно больше благих дел, Злата.

– И какое же благое дело может сотворить такая, как я? – поджав губы, спросила царевна.

– В каждом, даже в созданиях Мора, есть искра Света. – Славера опустила руку с плеча Златы и взяла послушницу за обе ладони. – А в тебе Света и его силы очень много.

– Не говорите так! – возмутилась царевна, но рук не убрала. – Я – истинное зло.

Славера грустно усмехнулась.

– Истинное зло не считает себя злом – оно искренне уверенно в своей правоте, – мягко говорила Великая Волхва. – Если желаешь знать, что можешь сделать, – я скажу тебе.

Злата кивнула.

– Ты можешь вернуться в теремной дворец.

– Зачем? – непонимающе спросила царевна.

Славера вздохнула и, опустив руки, указала на убранную постель, что стояла у глухой стены:

– Давай присядем. Тяжело мне уже стоять, – сокрушалась волхва. – Думаю, Ольга не обидится на нас, если мы её покрывало немного примнём, – улыбнулась Славера, и Злата, помогая старице дойти до постели, села на кровать рядом с ней. – Ты в своём горе совсем ослепла, Злата, – печально говорила Славера, и Злата хмуро смотрела на Великую Волхву. – Совсем не видишь, что в мире творится. Даже зла не замечаешь…

– В Солнцеграде голод и навьи… – тихонько ответила Злата.

– Да, Злата, войны и тьма нас измотали. Люди умирают от голода и хворей, – продолжала Славера. – Но ты не видишь этого. Не видишь того, что творят Мирослава и Инагост – Кощеевы слуги.

От упоминания Мирославы Злате сделалось дурно – вот кого она бы с радостью отправила к Мору. Вместе с собой. Царевна вздрогнула, ужаснувшись своим невольным мыслям, – что бы там ни говорила Славера, она, Злата, – воплощённое зло.

– И что же она сделала на этот раз? Кого велела выпороть или на кого мзду наложила? – Злата отвернулась от Славеры и устремила взгляд в пол: почищенные половицы казались янтарными по сравнению с соседними, грязными и засаленными.

– Злата, сегодня Мирослава сообщила всему городу, что Новый Каганат пал, – тихо проговорила Славера, и у царевны перехватило дыхание – если бы она не отправилась на Север! Если бы… – Мирослава уверена, что станет царицей, и умертвие это, наместник Инагост, её в том поддерживает, – вздохнула Славера, а Злата думала о том, что, если она Морово создание, то ещё пара смертей не сильно отягощат душу. Только как отправить к Мору того, кто уже мёртв? Великая Волхва продолжала: – Потому победа Драгослава сделала Мирославу ещё более…

– Безумной? – Злата повернулась к Славере.

Волхва кивнула.

– Сила её за версту чувствуется, – шептала Славера. – Велес её редким даром наградил, а она так со своей Силой поступила…

– Как я?

Славера, тяжело вздохнув, закрыла глаза.

– Я не могу объяснить, но Тьма созвучна Мирославе, в то время в тебе куда больше Света.

– Не говорите так! Никогда! – Злата перебила Славеру, и Великая Волхва вновь посмотрела на послушницу. – Лучше скажите то, что всё не решаетесь сказать, – что натворила Мирослава? – в голосе царевны слышались ледяные нотки веления.

– Мирослава убила Кудеяра, который с семьёй пытался сбежать из Солнцеграда, – произнесла Славера.

– Что? – не поверив, переспросила Злата.

Славера кивнула.

– На дневном соборе ведающий князь был мёртв, и Мирослава с Инагостом поведали всем, почему так произошло. Казначей Остроглаз едва не лишился ума.

– А семья Кудеяра? Любава и Ярополк?

– Не знаю, – покачала головой Славера. – Их на соборе не было, а я, признаюсь, уступила страху и не смогла спросить об этом.

Злата закрыла руками лицо – в их смертях виновата не Мирослава. Причина их гибели – только одна – то, что Злата освободила отца. Нет, она освободила не отца – из Нижнего Мира в Свет явилась нечисть.

Славера продолжала говорить, но Злата не слушала Великую Волхву – она внимала тишине мрака.

– Дочка, – знакомый голос отозвался щемящей болью. – Ты забыла…

– Забыла что? – тихо переспросила Злата, не размыкая глаз.

– Что Сваргорея пала, – печально ответила Тьма мягким и живым голосом отца. – Только ты можешь спасти Сваргорею, – голос растворился в чёрной тишине.

– Ты меня совсем не слушаешь, – сокрушённо проскрипел старческий голос, и Злата, вздрогнув, опустила руки и посмотрела на Славеру.

– Простите, Великая Волхва. – Царевна положила на сердце руку, всё ещё думая о словах родного отца, которые, как ей казалось, по-настоящему слышала из Тьмы. Неужели его душа всё ещё там, в плену у Мора? Сварог, кого же она привела в Свет?

– Я говорила тебе, что, вернувшись в теремной дворец, ты можешь всё исправить – только твоя сила равна силе Мирославы, – взгляд матери Славеры налился тьмой, и Злата невольно ужаснулась: волхва предлагала немыслимое. Неужели и сердцем Славеры овладела Тьма? Великие Боги!

– Вы хотите, чтобы я… – Злата запнулась под тяжёлым взглядом старицы. – Что я должна сделать? – царевна не решилась озвучить свою догадку.

– То, что всегда хотела, – вернуть себе законный престол. – Славера подалась вперёд и вновь положила сухие дрожащие руки на ладони Златы. – Только ты сможешь справиться с Тьмой, только ты сможешь спасти оставшихся жителей острова от смерти, Злата.

– Убив Мирославу? – прямо спросила царевна, не убирая рук из старческих ладоней.

Славера кивнула, и Злата, отпрянув, вскочила. Перед ней была не Славера, а старица с ледяным взглядом безжизненных очей. Морок. Очередной морок, который овладел столицей.

Злата, не говоря и слова, выбежала из кельи и, закрыв дверь, прислонилась к стене, тяжело дыша. Узкий коридор освещал блёклый факел со Сварожичем, и призрачный свет Небесного Огня скакал по белёным стенам и деревянным половицам, спотыкаясь о щели и теряясь в дрожащих тенях.

Злата прислушалась: из кельи, где она беседовала со Славерой, не доносилось и звука. Царевна, тяжело дыша, вновь отворила скрипучую дверь – маленькая светлица была пуста.

Морок наслала Мирослава, это Злата чуяла хорошо. Да какой морок, что даже она, выжившая в Мёртвом Городе, не поняла обмана!

Царевна покачала головой: Мирослава звала её. Если волхва осмелилась убить Кудеяра и теперь позарилась на неё, решив свести волхвованием с ума… Ну уж нет – Злата не позволит себя одурачить, думала царевна, закрывая дверь.

Послушница спустилась в свою келью, взяла шерстяной плащ, надела валенки и повязала на голову платок, поверх которого надела чёрный венчик, – погода стояла холодная.

Если Мирослава осмелела настолько, что посылает морок ей, Злате, то самоназванная царица должна ответить за содеянное.

Когда Злата вышла из терема, уже совсем стемнело: высокие ели, окружающие жилые терема, шумели на холодном ветру и под своим покровом таили живую тьму; какая-то послушница зажигала фонари, стоя на высокой лестнице. Злата прошептала Слово и прошла мимо – девочка её не заметила.

Царевна миновала пересохший пруд, в котором до прихода Тьмы обитали благородные кьор, большой терем Великой Волхвы, в арках каменного подклета которого давно не цвели цветы, прошла мимо белокаменного храма Свагобора, врата которого были закрыты, и вышла за стену Свагобора на улицу Богов, что освещали редкие фонари.

На ту самую улицу, по которой они шли с Миодрагом в тот самый день… Что с волхвом сейчас? Жив ли? Или Кощей и его сделал своим преданным слугой?

Злата отогнала безрадостные мысли и решительно направилась в царский терем – Мирославе придётся ответить за содеянное и рассказать о том, где семья Кудеяра.

* * *

На Царской площади, занесённой облетевшими листьями, почти не было людей – волхвовский фонтан давно умолк, а среди колонн ристалища таились во тьме бездушные навьи.

Мертвецы стояли и подле кованой ограды царского терема – навьи скрестили перед Златой копья, не пропуская её во дворец.

– Как вы смеете?! – возмутилась, не отступая Злата. – Вы хоть знаете, кто перед вами? – нахмурилась царевна. – Я – дочь нашего Бессмертного царя! – Злата прикрикнула вместе со Словом, но едва видимое кружево ворожбы осыпалось на каменные ступени.

– Конечно, знаем, – прошелестел один из мертвецов поражённой Злате. – И нам даровано Слово для того, чтобы убить тебя.

* * *

– Давай лучше в обход пойдём, чем дозор на Царской площади нести! – причитал Борислав, идя вместе с Ратибором и Иваном по Царской дороге. В Почётной Страже молодых витязей уже не считали новобранцами и отправляли нести службу наравне с остальными, которых Борислав до сих пор называл «старшими».

Ратибор хмуро посмотрел на испуганного Борислава: его друг был совсем не витязем – ему бы в харчевню, кушанья готовить. На службе Борислав страдал, но оставить дело не мог – он был главным добытчиком в семье, а в нынешнее неспокойное и голодное время жалованье у стражников было многим выше поваров, да и семьям служивых помогали драгоценным зерном, которого за минувшее студёное лето в амбарах почти не прибавилось.

– Зато света тут больше, чем на других улицах, – попытался поддержать товарища Иван, но Борислав лишь отмахнулся.

– Эти твари и света не боятся… – покачал головой Ратибор.

– Не говори так! – шикнул на Ратибора Борислав и, остановившись, шёпотом добавил: – Все же знают, что с Кудеяром произошло.

Ратибор и Иван переглянулись: за полдня весть о Кудеяре разлетелась по всей столице, посеяв ещё больше страха в сердцах людей. Нынче и Богам не ведомо, какую напасть принесёт следующий день.

Витязи осторожно двинулись дальше: вечер всё больше полнился сырой тьмой, смотревшей на редких прохожих белёсыми глазами. Отблески зажжённых фонарей отражались в мглистом тумане, что стелился над мощёной улицей, прятался между домами и заглядывал в окна очами Неяви.

– В случае чего мы должны помочь людям, – бубнил под нос Борислав, плетясь за товарищами.

– И поможем, – ответил идущий впереди Ратибор.

– Я надеюсь, что этот случай не наступит. – Борислав догнал друзей и пошёл рядом. – Да и почему нас троих без отряда отправили, а? Мы ж ещё не…

– Людей не хватает, – перебил Борислава Иван. – А мы уже не новобранцы, нынче новобранцы – дети до двенадцати лет – те, кого царь на войну не забрал. Ты себя к ним относишь?

Борислав хмуро посмотрел на товарища, но ничего не ответил.

– Радуйся, что нас Мормагон отстоял и мы не ушли на Юг, – сказал Борису Ратибор, как вдруг небо впереди озарилось вспышкой ворожбы и тут же померкло.

– Я дальше не пойду. – Борислав остановился, смотря на открывшуюся взору Царскую площадь, где творилось неясное: всполохи ворожбы освещали густую тьму, разливаясь по мощным колоннам ристалища, куполу Великого Свагобора и теремам. За ристалищем клубился мрак, скрывая часть Дворцовой площади.

Иван и Ратибор остановились тоже.

– Если там волхвы с Тьмой борются, я тоже не пойду, – покачал головой Иван. – Лучше уж наказание от Мормагона или от Ачима.

Ратибор молча кивнул и невольно положил руку на меч, хотя против ворожбы сталь бессильна.

Мимо бежали, молясь Богам, какие-то люди; Тьма же, наоборот, стекалась к сердцу Солнцеграда.

– Что будем делать? – Иван посмотрел на Ратибора.

Несмотря на то, что слава Ратибора осталась в прошлом, его друзья по-прежнему слушались его, будто старшего.

– Идти обратно, – покачал головой Ратибор. – Уборные мыть нынче безопаснее, нежели…

Ратибор не успел договорить: из клубов тьмы вырвалась окружённая светом фигура и со всех ног бросилась в сторону Царской дороги, к витязям. Ратибор тут же выхватил меч, Иван и не дышащий от страха Борислав – тоже.

Следом за странным беглецом рванула тьма, но окружённый сиянием некто развернулся и, отбив мрак, продолжил бежать.

Ратибор всматривался во тьму, не зная, бежать ему или оставаться на месте. К ним приближалась окружённая сиянием Слов волхва в белых одеждах – тьма вновь и вновь бросалась к ней, но, каждый раз встречаясь со вспышкой света, отступала.

– Кажется, она не совсем навь, – робко предположил Иван, пятясь.

– Видишь, сколько у неё силищи – сама справится! – заметил Борислав. – Надо уйти с её пути, а то, чего доброго, тьма и нас настигнет.

Но витязи, заворожённо глядя на битву волхвы и тьмы, медлили – происходящее настолько страшило и завораживало, что нельзя было оторвать взора. Белая волхва на бегу отбивала атаки тянущего к ней скрюченные руки мрака вновь и вновь, и серебристая ворожба озаряла площадь и небо мерцающим кружевом. Со ступеней теремного дворца спустилась женщина в царском платье, ведя ещё умертвий за собой, и побежала за волхвой.

Волхва, почти достигнув витязей, остановилась и, обернувшись к преследующей её тьме, что-то из последних сил прошептала, отчего мерцающая паутина Слов стеной сковала мрак.

Девушка, тяжело вздохнув, отвернулась от тьмы и медленно двинулась по Царской дороге – она даже не обратила внимания на троих витязей, что, замерев, смотрели на неё. Платок с головы волхвы сполз, волосы выбились, плащ был порван, да и сама дева выглядела отощавшей, будто узница.

– Может, всё же навь? – спросил Борислав, и девушка, вздрогнув, обернулась на него. Во мраке было сложно различить её глаза, но от взгляда волхвы молодому витязю стало не по себе.

– Не уйдёшь! – раздался позади вскрик, и Борислав, Иван и Ратибор, вздрогнув, обернулась: сквозь мерцающую паутину серебряных Слов волхвы пыталась прорваться сама Мирослава, облик которой был известен всему Солнцеграду.

Волхва, оторвав безумный взор от стражей, медленно подошла к сияющей ворожбе.

– Тебе не по силам убить меня, – прохрипела. – И знай, когда отец вернётся, он казнит тебя! – голос волхвы стал таким ледяным, что витязи невольно шагнули от неё дальше.

Мирослава зашипела, ворожа, – её холодная Песнь чёрными иглами впивалась в серебряный узор.

– Царевна Злата, – не поверив, пробормотал Борислав, и волхва резко обернулась, отчего платок ещё больше сполз с её головы, открыв спутанные волосы.

Ратибор сердито посмотрел на Борислава, Иван пихнул нерадивого витязя в бок, и тот невольно прикрыл рукой рот.

Волхва некоторое время стояла, не шевелясь, а потом вдруг безумно рассмеялась.

– Не похожа, да? – произнесла то ли с сожалением, то ли с печалью.

– Я убью тебя! – вскрикнула Мирослава вновь, когда её ворожба осыпалась, так и не пробив сплетённую Златой паутину Слов.

– Н-нет, п-почему, п-похожа, – выдавил из себя Борислав и натужно улыбнулся.

Волхва, сморщившись, махнула на него рукой и отвернулась.

– Ты хоть иногда молчи, – прошептал Бориславу Иван.

Борислав робко кивнул, не отрывая взора от волхвования Златы: царевна низко зашептала, и её шёпот рождал новые узоры света, что опутывали чёрный мрак, разрушающий её прежнюю ворожбу.

Мирослава, разозлившись, запела ледяную Песнь, и умертвия, следуя её Слову, бросились, обратившись в туман, на ворожбу Златы – сизый дым, шепча, рвал серебряные нити. Царевна зашептала сильнее, сковывая светом прорывающуюся тьму.

Борислав и Иван невольно пятились назад, Ратибор же хмуро смотрел на Злату – царевна едва держалась на ногах, но продолжала ворожить.

Злата, из последних сил обратившись к серебряной Песне, ощутила, как Свет, забрав все силы, покинул её – Солнцеград озарила ослепительная вспышка, что, обратившись в мерцающую паутину, сковала прорвавшуюся было тьму.

Царевна медленно отступила назад: за сияющей вязью, опутавшей всю Царскую площадь, что-то кричала Мирослава, и умертвия стремились прорвать свет.

Иван и Борислав, затаив дыхание, остановились, смотря, как и Ратибор, на представшее зрелище – они впервые видели, чтобы кто-то обладал такой Силой.

Злата, шатаясь, отвернулась от Мирославы и её тварей и медленно побрела по Царской дороге вниз.

Ратибор, спохватившись, последовал за ней.

– Тебе надо помочь, – юноша догнал Злату, но царевна отшатнулась от него.

– Мне не нужно помогать, – просипела охрипшим голосом, безумно глядя на Ратибора. – Уходи и друзей своих забирай, пока моя ворожба не опала. – Злата отвернулась и пошла дальше.

Но Ратибор последовал за Златой, Иван и Борислав двинулись за ними, держась на расстоянии от волхвы. Витязи испуганно оглядывались: позади отчаянно плела ворожбу Мирослава, пытаясь разрушить кружево Света. Холодные завывания мертвецов разливались по воздуху, сковывая сердце страхом.

– Теперь я понял, почему ты пропала, – не отступал Ратибор. – Ты хочешь всех нас спасти от Тьмы?

Злата, зажмурившись, сжала кулаки – как бы ей хотелось заволхвовать этого малого, что увязался за ней! Ещё и витязем зовётся – сам чуть от страха не помер, глядя на её битву с Мирославой.

– Скоро моя ворожба падёт, – прошептала сквозь зубы царевна. – Уносите ноги, пока не поздно.

– Тогда ты – с нами, – не отступал Ратибор.

Иван и Борислав, слушая разговор витязя и волхвы, хмуро переглянулись: оба были готовы, как и редкие прохожие, с позором пустится наутёк.

Шелест Слов Мирославы становился всё более ледяным, и Злата обернулась: сделавшийся совсем непроглядным мрак прорывал серебряное кружево, поглощая свет.

– Бегите! – выкрикнула Злата, но было поздно: тьма, освободившись, метнулась к ним.

Злата, бросив в мрак серебряное Слово, побежала по улице вниз; Ратибор, Иван и Борислав – за ней.

– Я больше не могу… – шептала Злата вместе со Словами, но тьма настигала.

Сил у царевны оставалось всё меньше – её серебряное кружево лишь ненадолго сдерживало ледяной мрак, следующий по пятам со стоном и хлюпаньем. Шёпот Мирославы, повелевающей навьями, застилал бытие, отзывался в груди и мешал дышать; Борислав споткнулся и едва не упал, но Иван поддержал товарища. Ратибор, обогнав Злату, бежал со всех ног.

И тьма настигла беглецов.

Глава 36. Дар Мора

Серый мир наливался мраком.

В тёмном океане не отражалось неба; волны мерно накатывались на берег – вода казалась густой и маслянистой. Далёкий остров, на котором росло исполинское Древо, окутывал серебряный туман; ветви Чёрного Древа, переплетаясь, таяли в тяжёлых тучах, и казалось, будто в его кроне покоятся небеса.

Веслав хмуро смотрел на воду – океан был непреодолим. Князь знал, что тёмные воды заберут любого, кто дерзнёт добраться до острова вплавь.

Ни Светозар, ни Любомир, ни Вель не подходили к нему, за что князь был благодарен – сын Леса наверняка внимал его думам и позволил быть одному.

На душе Веслава воцарилась пустота – воспоминания о Яви казались далёкими и впервые не причиняли боли. Как и воспоминания о Неяви.

Князь устало опустился на берег и закрыл глаза, повинуясь неясному чувству, – ему казалось, что ответ, как преодолеть океан, близко и он его обязательно услышит. Стоит лишь вновь внять Тьме…

– Когда война поглотит Север, обратись ко мне Словом, что начертано на обратной стороне кольца, – пророкотал знакомый голос, и Веслав невольно вздрогнул, но глаз не разомкнул.

– Когда война поглотит Север… – повторил Веслав едва слышно.

– Черноград находится на Севере, – ответила Тьма. – И его поглотила война. – Веслав ощутил вес перстня Ния, лежащего за пазухой. – Мои воины выйдут из волн и помогут людям. Даю Слово. – Тьма умолкла, и Веслав открыл глаза.

Вечный океан дышал тьмой небытия. Так вот о какой войне говорил Ний… Но как возможно обратиться к нему, если Морской Князь остался в мире?

Веслав достал из чёрного одеяния кольцо – тёмный изумруд казался глубоким, как воды моря. Князь поднёс перстень ближе к глазам, стараясь разобрать выцарапанные руны. Чёрточки плясали, складывались в слова, которые не удавалось разобрать – надпись хранила ворожба. Веслав сокрушённо покачал головой: Морской Князь и сейчас будто насмехался над ним.

– Что ты узнал? – раздался позади тихий голос, и Веслав обернулся: Светозар, опираясь на тояг, стоял рядом, Дрозд сидел на его плече и с беспокойством, как и сын Леса, смотрел на князя.

Любомир и Вель сидели на берегу поодаль; за витязями вздымалась грозная стена туманного Света, что по Слову Сварога сдерживала Тьму.

Веслав поднялся и протянул сыну Леса перстень Ния.

– Сможешь прочитать Слово, начертанное на обратной стороне? – спросил.

Светозар отрицательно покачал головой.

– Ты заключил с Нием договор, а не я, – сын Леса внимательно смотрел на Веслава. – И ворожба откроется тебе – я лишь больше её запутаю.

Веслав кивнул и, опустив руку с кольцом, отвернулся к воде – он вновь не знал, что делать. Князь снова попробовал прочитать Слово, но руны распадались на части, дрожа, будто отражение в воде… Вода. Точно.

Веслав подошёл ближе к океану и, опустившись перед кромкой воды на колени, опустил кольцо в воду. Тёмная вода зашипела, недовольно вспенилась, пытаясь выплюнуть перстень на берег, но кольцо будто приросло ко дну – волна не могла сдвинуть его с места.

Море серчало, и Веслав, поднявшись, отошёл дальше.

Любомир и Вель встали, Светозар, как и Дрозд, не отрывал взора от князя.

– Как думаешь, у него получится? – тихо чирикнул Дрозд сыну Леса.

Светозар посмотрел на птицу:

– А ты разве не знаешь?

Дрозд пропел, и Светозар нахмурился – раны, забытые в битве, напомнили о себе, как и в темнице Чернограда.

– Не забывай о своём долге, служитель Мора, – голос Тьмы растаял в рокоте моря.

Море гневалось сильнее – волны поднимались не высоко, но ледяной шёпот рассерженной воды становился громче.

Веслав прислушался – море не просто серчало, оно пело, но в его песне было сложно разобрать слова. Князь, повинуясь неясному порыву, ступил к воде ближе и закрыл глаза, позволяя ледяному гласу всецело захватить себя.

Колючий мрак застил мир холодом, и Веслав услышал оглушительный рокот.

– Ты думаешь, в моём Царствии сможешь волхвовать? – голос Мора пробирал до костей. – Думаешь, сможешь без моего Слова воззвать к мёртвым детям моря?

Тьма давила безмолвием, не позволяя услышать то, что шептала вода.

– Смогу, – через силу выдохнул Веслав, упав от боли на колени.

Низкий хохот разорвал мрак, и князь невольно закрыл руками уши.

– Ну тогда попробуй… человек, – раскаты смеха Мора оглушали, сводили с ума.

– Что это с ним? – спросил Вель то ли Любомира, то ли Светозара, не отрывая взора от Веслава, который, сидя на коленях подле воды, обхватил руками голову.

– Ворожба, наверное, – ответил Любомир, и оба витязя подошли к Светозару. – Ты не поможешь ему? – обратился Любомир к сыну Леса.

– Нет, – покачал головой Светозар, невольно вспоминая то, о чём ему шептала в заточении Чернограда Тьма. – Не я связан Словом с Морским Князем, не мне распутать кружево и не мне услышать Слова.

Любомир хмуро посмотрел на сына Леса, но ничего не ответил.

* * *

Рокот Мора сводил с ума, заглушая шелестящее Слово моря; тьма наполнялась холодом, что мешал дышать.

– Ты так ничего и не понял, – шелестел мрак. – Однажды дав Слово Мору, ты навеки будешь связан с Тьмой, даже порвав его путы.

– Это морок, морок, морок, – отчаянно шептал Веслав, стараясь заглушить голос из тьмы.

– Ты всегда был трусом, – неумолимо продолжал мрак. – Слабым трусом. Но со мной ты можешь стать сильнее. – Веславу почудилось, будто среди кромешного мрака он видит белёсые глаза. – Сильнее всех…

– Тебя предал мой дядя? – решился Веслав.

– Он поступил неразумно, – рыкнула Тьма. – Потому Мор и привёл тебя к себе. Потому и позволил одержать победу.

– Победу одержал Сварог.

– Победу? Разве?! – хохотнул Полоз. – Силы Белобога и Чернобога равны, они могут биться вечно… И если ты, человек, до сих пор жив, то только благодаря воле Мора.

– И для чего ему спасать меня? – нахмурился Веслав, глядя в белёсые глаза.

– Неужели не догадываешься? Драгослав решил, что он станет властелином и Света, и Светомира, что пришлось Чернобогу не по нраву. Драгослав решил стать Богом… А ты всегда знал, что всего лишь человек. Так что думай, князь, думай, – прищурился Полоз. – Почему ты стоишь на берегу океана Чернобога в чёрном одеянии Его слуги, будучи живым? Неужели ты всерьёз веришь, что можно стать свободным от Слова Мора? – Блёклые, с поволокой, очи Полоза смотрели с ехидством, а Веслав чувствовал, как осознание содеянного разливается по телу льдом.

– А боишься ты по-прежнему! – рассмеялся Полоз. – Кажется, тебя даже могила не исправляет…

Веслав хмуро смотрел в глаза Полозу и чувствовал невольную злость куда ярче, чем страх.

– Я не дам тебе Слова, как это сделал мой дядя, – покачал головой Веслав. – Убирайся туда, откуда пришёл.

Тьма, продолжая улыбаться, смотрела на князя светлыми глазами.

– Я-то уберусь, – вкрадчиво прошипел Полоз. – Только вот как бы ты потом не пожалел о своих словах…

Белёсые глаза померкли, и мрак вновь оглушил рыком, сквозь который едва слышались Слова.

Веслав, с трудом открыв глаза, поднялся и, шатаясь, подковылял к воде. На глазах у изумлённых Любомира и Веля и хмурого Светозара, опустил руку в океан и дотронулся до лежащего на дне кольца, что обожгло пронзительным криком Слова.

– Адов тевто енм как Юин, – повторил князь услышанное, и рокот Морова гласа, едва не оглушивший Веслава, стих вместе с песнью Чёрного океана.

Веслав, распрямившись, едва держался на ногах от усталости и боли – рокот Мора, казалось, всё ещё звучал в ушах. Тьма будет рядом вечно, думал Веслав, смотря на то, как чёрная вода покрывается кругами, и из океана выходят дети Моря: обезображенные, полуистлевшие мертвецы, что некогда жили в подводных городах Ния.

– Отец Сварог, – невольно прошептал Любомир, во все глаза глядя на то, как высокие покойники ступают на берег и кланяются Веславу.

– Кажется, Слово Мора по-прежнему с ним, – тихо прощебетал Дрозд на ухо Светозару.

Сын Леса посмотрел на птицу:

– У каждого своя тьма.

* * *

Вода обожгла лицо льдом и разлилась по телу.

– Вставай, предатель, – прорычали из тьмы.

Глухие слова отзывались в голове сводящей с ума болью.

– Что стонешь? – разозлились, и хороший удар в грудь опалил огнём сломанные рёбра.

Заяц закашлялся и с трудом открыл глаза: перед взором всё плыло, мир качался, словно отражение в воде. Князь находился в какой-то тёмной сырой подсобной хоромине, пропитанной запахом навоза. Мухома силился разглядеть стоящего перед ним витязя, но человека признать не мог: видимо, кто-то из воинов Бессмертного. Хорошо, что не навь.

– Чего пялишься? – рыкнул муж и, подхватив застонавшего от боли князя за шиворот, поволок к сеням. – Всё равно твоя дорога на плаху.

На плаху… Мухома не мог припомнить того, что с ним приключилось, – боль начисто стёрла память. Фросья, Ясна… На плаху… Слова застряли в горле комом, и свет промозглого утра ослепил – Мухома невольно зажмурился, чувствуя, как его выволокли на улицу.

Витязь, таща князя, бранился, Заяц пытался идти самостоятельно, но сил не хватало: грудь болела, ноги не держали, и ломота разливалась по костям. Но думы великого князя были не о себе – мысли о Фросье и дочери сводили с ума куда больше, чем предстоящая плаха.

Холодная земля, превратившаяся в месиво, хлюпала; со всех сторон слышались голоса, звон доспехов и ржание лошадей. Видимо, война закончилась, но отнюдь не победой. Последнее, что было в памяти – Тьма, почти потушившая огонь Хорохая, и полчища мёртвых, сметающих всё на своём пути…

Мухома почувствовал, как его подхватили под другую руку и поволокли по каким-то ступеням.

У князя наконец получилось открыть глаза и не зажмуриться от света: его тащили по деревянному настилу наспех сколоченного лобного места, сооружённого на площади разгромленного Долемира подле наполовину разрушенного великокняжеского терема. Толпа, явившаяся на казнь, походила на тёмное море, в водах которого было сложно что-либо разобрать.

Витязи Бессмертного дотащили Мухому к одной из трёх деревянных плах, что была свободной. Подле двух других уже стояли на коленях связанные пленники.

– Да что б тебя Мор побрал! – выругался один из витязей, волокущих Мухому, приваливая князя к плахе и заламывая ему руки. Но у Зайца не было сил сопротивляться, и воины ловко управились с кандалами.

– Лучше б и тебя Тенгри забрал, чем так, – прохрипели рядом, и Мухома нашёл в себе силы обернуться: великий хан Тевур, шатаясь, смотрел на Мухому одним глазом – второй заплыл в кровавом синяке. За Тевуром, положив голову на плаху, лежал Яромир. – Вон над Мулаком и Вороном, и этим Ратко смилостивился Отец Небесный…

– Зато быстро, – прохрипел Мухома, но хан не успел ответить: женский вопль прорезал холодный воздух, и князь, вздрогнув, посмотрел туда, откуда кричали. Одним Богам ведомо, как Мухома смог разглядеть среди толпы Фросью с Ясной: княгиня пыталась прорваться сквозь стражу вместе с Ярой, но мощные витязи не пускали женщин. Рядом с ними были чудом выживший Станислав и Гоенег с Белозёром.

– Глупые, – сипел рядом Тевур. – Если Кощей узнает их, не сносить им головы.

– Не говори так! – вздрогнул Заяц. – Неужели у Драгослава совсем нет сердца слабых убивать.

– Он не человек, – нахмурился Тевур.

– Верно, – проговорили рядом – голос был низким, тихим и бархатным, но отзывался в груди, будто раскаты грома. Мухома невольно замер.

Собравшиеся на казнь затихли.

– Верно, – повторили позади, и князь увидел грозную тень, возвышающуюся над ним. – Я не человек, смертный. Давно не человек.

Драгослав медленно пошёл вдоль плах, и его шаги отзывались гулким эхом.

– Я куда больше, чем человек, – говорил Кощей, и обогнув плахи, остановился напротив пленников. – Придёт время, и я стану Богом.

Заяц, увидев в руке Бессмертного отполированный до блеска топор, похолодел.

– Верно, это совсем конец, князь, – прочитал его мысли Драгослав и улыбнулся. – Я одержал победу.

Мухома Заяц молчал – князь не мог оторвать взгляда от заточенного лезвия, в котором, как ему казалось, отражалось серое небо. Зайцу даже не было дела до странной молодости и крепости Кощея, которого он представлял разложившимся трупом.

– Тогда чего же ты ждешь? – рыкнул Тевур, и Заяц испуганно посмотрел на хана, что с вызовом и гневом взирал на Бессмертного. Яромир, простонав, открыл глаза и тут же попытался подняться, но кандалы не позволили, и богатырь завалился обратно.

Толпа по-прежнему молчала. Витязи, окружившие лобное место, стояли стеной. Мертвецы стерегли живых позади, дабы никто не смог покинуть место казни, не посмотрев смерть предателей.

Фросья и Яра, замерев, схватились за руки и прижали к себе детей. Белозёр и Гоенег, переглянувшись, вновь устремили взоры на лобное место. Станислав, едва держась на ногах, молился Сварогу.

Драгослав пренебрежительно оглядел своих пленников.

– И правда, – пожал плечами царь. – К Мору речь и ритуалы, – усмехнулся Кощей и, перехватив топор, медленно двинулся вдоль плах. Дойдя до Яромира, Бессмертный кинул на него взор. – А ты ведь мог быть моей правой рукой, как и Лютослав. – Царь кивнул на стоящего во главе стражи богатыря. – Но от смерти не убежишь, смертный, – покачал головой Драгослав.

– Лучше умереть, чем жить, служа тебе, – процедил сквозь зубы Яромир, и Драгослав остановился. Повернул медленно голову, хмуро глядя на сварогина.

– В твоём случае это не так, – улыбнулся Кощей. – После смерти ты будешь служить мне, как они. – Драгослав топором указал на оцепивших площадь навий. – Будешь служить мне вечно. – Царь отвернулся и, обойдя плаху, остановился рядом с Тевуром. – Я почту твою храбрость и убью тебя первым, великий хан, – сказал Драгослав и, примеряясь, положил на шею Тевура лезвие. – Ты будешь преданным слугой, великий князь орды.

* * *

Густой туман, сквозь который проступали очертания могучего Чёрного Древа, возрастающего из каменного острова, стелился над чёрными водами. Ствол Дуба был необъятен, а коряжистые ветви, переплетаясь, терялись в небесах, и казалось, тёмное небо Неяви покоится в кроне исполина.

Мёртвые дети Моря плыли бесшумно, везя на своих спинах сварогинов так, дабы они не коснулись мёртвой воды.

Светозар хмуро смотрел на приближающийся остров: чем ближе было Древо, тем сильнее болела грудь и шептала Тьма, сводя болью и заглушая тишину. Если в подземелье Чернограда сын Леса ещё мог отогнать морок, если битва и Слово Сварога позволили о нём забыть, то теперь Тьма пробудилась вновь. Как говорил Привратник, не стоит думать, что свой мрак можно побороть навсегда…

Когда навьи достигли берега, они, выгнув спины, позволили живым сойти и тут же скрылись в океане.

Веслав оглянулся: серый камень острова, испещрённого ручьями мёртвой воды, вытекающей из-под корней Дуба, был ухабист и тянулся до чёрного ствола великого Древа. Сизый туман овевал холодом и тоской, но князь не внял Песне Неяви – он молча двинулся вперёд, и Светозар, Любомир и Вель последовали за ним. Дрозд летел рядом с сыном Леса.

Веслав, хмуро смотря на приближающийся Дуб, невольно вспомнил Светомир и… Василису. Князь хотел побежать к Дереву, но сдержал порыв – он и так едва держался на ногах.

Стоило Светозару ступить на землю Морова острова, как грудь полоснуло ослепительной болью, и с каждым шагом, приближающим сына Леса к Древу, мука становилась всё сильнее, а голос Тьмы – всё явнее.

– Держись, – прочирикал Дрозд.

Светозар не ответил.

– Да-а, – пела птица. – Ты, как всякий служитель Мора, обязан защищать Смерть Наместника Мора, как свою собственную. Время пришло.

– Что ты сказал? – обратился сын Леса к Дрозду.

– Я молчал, – пропел Проводник и, облетев остановившегося Светозара, предостерёг: – Это твоя тьма напоминает о себе. Борись с мороком!

Светозар нахмурился и продолжил идти за Веславом; Вель и Любомир, молчаливые и угрюмые, следовали за сыном Леса.

Но чем дальше шёл Светозар, тем сильнее болели раны и шептала Тьма.

– Ты обязан защищать Смерть Наместника Мора, обращённый в навь укусом мавки, – шелестел мир. – Ты обязан убить Веслава – только так ты можешь стать свободным от вечной боли и стать человеком вновь.

Светозар, тяжело дыша, смотрел под ноги, стараясь унять невыносимую муку и не слышать голос.

– Я никого не убью, – про себя ответил Светозар, и Тьма пронзительно расхохоталась, оглушив ещё большей болью, и сын Леса едва не упал.

– Это мы ещё посмотрим… – неумолимо шипел мрак. – Это мы ещё посмотрим…

В отличие от Краколиста, которого хранили Стражницы, Древо Мора стерегла лишь звенящая тишина, что окружала необъятных размеров ствол, испещрённый глубокими бороздами, из которых струилась ледяная тьма. Из-под корней, вспарывающих безжизненный камень, текла чёрная вода, что собиралась в океан, омывающий остров.

Дети Сварога остановились подле исполинского Дуба: казалось, его ствол не обойти и за день, а ветви были так высоко, что нельзя было разглядеть, что находится там. Часть корней Древа оплели массивный скованный цепями сундук и сияющий гроб, прижав сокровища к каменной земле.

От увиденного у Веслава перехватило дыхание. Князь побежал к Древу, но будто невидимая стена остановила его, не позволив подойти ближе.

– Ты не сможешь подойти, – прохрипели позади, и Веслав обернулся: побелевший от боли Светозар исподлобья смотрел на него.

– Что с тобой? – спросил князь, видя, что сын Леса с трудом держится на ногах, опираясь на тояг.

– Тьма зовёт, – едва произнёс Светозар, и Любомир с Велем невольно отступили от него дальше. – Я слышу голоса, что велят мне убить тебя, – сын Леса поднял янтарные глаза на Веслава. – Я из последних сил сопротивляюсь им.

– Его покусали мавки – оборотни! – взволнованно прочирикал Дрозд, подлетев к хмурому Веславу, невольно положившему руку на рукоять меча. Веслав взирал на Светозара, который сделался похожим на навь. – Ещё давно, когда он был учеником Дре…

Но Веслав поднял руку, и Дрозд умолк.

– Что мне сделать, Светозар? – спросил князь сына Леса, уже волком смотрящего на него.

– Ты обязан защищать Смерть нашего господина, как свою собственную, – прочирикал Дрозд, и Светозар едва прорвался сквозь морок, дабы расслышать Веслава:

– Убей меня, – прохрипел. – Я не могу больше бороться с мраком.

Веслав похолодел: он же знал, что Мор не пустит к Древу просто так. Знал, что Чернобог прибережёт куда более страшное испытание, нежели загадки стражниц Светомира.

Любомир и Вель, не понимая, что происходит, ступили назад.

– Убей, – повторил Светозар, прорываясь сквозь Песнь Дрозда и шёпот Тьмы, велевшей ему защитить Смерть Бессмертного. – Иначе я убью тебя. Я больше не могу бороться с болью…

Веслав не успел ответить, как сын Леса возжёг тояг и атаковал князя, который, едва выхватив из ножен меч, отбил белым клинком золотой посох Светозара.

– Отец Сварог! Светозар, опомнись! – выкрикнул Любомир и шагнул к сыну Леса, который, резко развернувшись, увидел вместо молодого богатыря безобразную навь.

Не в силах больше бороться с мукой и шёпотом, Светозар, прорычав Слово, что вырвало из груди и боль, и тьму, бросил его на не ожидавшего Любомира. Богатырь не успел даже положить руку на рукоять меча, как чёрные Слова сковали его и повалили на землю. Не успел защитить друга и Вель, который с немым оцепенением смотрел то на сына Леса, то на пытающегося порвать ворожбу Любомира: чем сильнее старался освободится сварогин, тем крепче опутывала его тьма.

Дрозд, кружа над сварогинами, с ужасом чирикал.

– Я здесь, Светозар! – крикнул сыну Леса Веслав, и Светозар обернулся. Но вместо лица юноши князь увидел безобразный, покрытый шерстью цвета дубовой коры лик то ли зверя, то ли умертвия с горящими янтарными глазами.

Оборотень, которого покусали мавки. Хранитель сундука, которому было известно о Неяви всё, благодаря чему дети Сварога выжили в Нижним Мире.

От осознания у Веслава закружилась голова, но Светозар, вновь озарив тояг светом, с рыком бросился на князя. Веслав, клинком отведя Светозаров тояг, резко ударил ребром меча противника в бок, отчего оборотень, заскулив, пал на землю.

– Вспомни, кто ты! – крикнул ему князь, не в силах сделать решающий выпад.

Светозар поднял взор: медные доспехи на сыне Леса натянулись, между пластинами торчала шерсть, а глаза налились безумием.

– Я – твоя смерть, – прохрипел он и, рыча, прыгнул на Веслава.

Прыжок был слишком резким, а выпад тояга слишком сильным – Светозар выбил меч из рук князя и, завалив Веслава на землю, приставил свой посох к его горлу. Хватка оборотня сдавила сталью, и князь не мог сопротивляться.

– Вспомни, кто ты, – хрипел Веслав, смотря в янтарные глаза, в которых, казалось, ни осталось ничего человеческого. – Светозар, опомнись!

– Я должен защитить своего Благодетеля, – прошептал сын Леса и занёс тояг над Веславом.

Князь готовился проститься с жизнью, смотря в янтарные глаза, которые вдруг расширились от боли: грудь Светозара пронзил белый меч. Оборотень, зарычав, спрыгнул с Веслава и обернулся к обидчику: Вель, с ужасом глядя на Светозара, в котором по-прежнему торчал его клинок, пятился назад.

– Ты, – прохрипел, шатаясь, Светозар: сын Леса шёл к Велю, который, смотря на отлетевший в сторону меч Веслава, медленно двигался к оружию. – Ты…

Дрозд обезумевши метался в воздухе.

Но силы покидали Светозара с каждым шагом, свет тояга померк, шерсть исчезала, а глаза сделались человеческими. Посох выпал из руки сына Леса, а очи наполнились слезами. Вель остановился.

Веслав, с трудом поднявшись, смотрел на вновь принявшего человеческий облик Светозара, и чувствовал, как душу сковали невыразимая мука и отчаяние.

– Я внял Тьме… – прошептал Светозар, и Дрозд взволнованно закружил вокруг сына Леса, который от бессилия пал на колени.

Алая кровь текла из-под медных доспехов Светозара, растекаясь ручейками по серому камню, что от того оживал: обращался в поросшую травой землю, наполненную жизнью.

Светозарова ворожба, сковавшая Любомира, опала, и витязь, поднявшись, замер, во все глаза смотря на небывалое зрелище: трава, которой порос остров, вьюнами оплетала сидящего на коленях сына Леса. Она цеплялась за его одежду, овивала руки, ноги и торчащий из груди меч Веля и, наконец, скрыла макушку от глаз, превратив человека в раскидистый благоухающий куст.

Дрозд, кружа над Светозаром, плакал, а дети Сварога не могли пошевелиться.

Куст зацвел золотом, и Веславу почудилось, будто выглянуло солнце. Подул лёгкий тёплый ветер, что подхватил золотые лепестки цветов и понёс их к высокой кроне Дуба – к Древу летела сияющая лента Света. Когда Свет достиг чёрных листьев, окружающая их ворожба пала, обратившись пеплом, опустившемся на землю, будто первый снег. Невероятный гром потряс мир, корни Древа вздыбились, разворотив землю, и сварогины, едва увернувшись от них, оказались на земле.

Ещё один раскат грома погрузил мир в кромешный мрак, земля содрогнулась вновь, и Веслав открыл глаза: перед ним среди поднявшихся корней стоял громадный скованный цепями сундук, за которым можно было различить очертания сияющего гроба.

Цепи сундука с грохотом пали.

* * *

Тьма догоняла.

Окружала, скрывая Солнцеград. Тянула скрюченные руки и шептала смертью.

Злата на бегу отбила Словом тьму, но сил у царевны почти не осталось, и серебряное кружево ворожбы исчезло в настигающем мраке. Рядом вскрикнул кто-то из бегущих следом стражников, но Злата не успела обернуться: девушка, споткнувшись, упала, и ледяная тьма накрыла с головой.

Цепкие руки умертвия тут же обхватили шею, не давая дышать. Царевна из последних сил отбивалась, пыталась ворожить, но навий было слишком много, а Слово Бессмертного, что он даровал своей юной наложнице, слишком сильно.

Мертвецы, завывая, придавили Злату к земле.

– За храбрость твою… – шелестела Тьма, но Злата с трудом разбирала слова. Царевна, вцепившись в душившие её руки, изо всех сил пыталась скинуть с себя мертвеца. Злата отчаянно шептала, взывая к Свету, и серебряное кружево тускло разгоралось.

– За храбрость твою, – властно молвила Тьма, и ворожба померкла, – я убью тебя первым…

– Что? – прохрипела в ответ Злата, пытаясь разглядеть хоть что-то в непроглядном мраке, и на мгновение ей привиделось лицо странного старца с копной седых волос и широким носом, которое, обратившись в серебряный свет, исчезло во тьме.

– Я убью тебя первым, великий хан, – проговорил голос, и Злата узнала в нём отца. От потрясения царевна перестала сопротивляться тьме, что открыла её взору полуразрушенный серый город, на площади которого подле лобного места толпился народ. Утро моросило холодным дождём, смешанным со снегом.

Люди смотрели на казнь, что вершил её отец: одержавший победу Драгослав стоял возле закованного в кандалы раненого хана; рядом пытался освободиться Яромир и покорно ждал своей судьбы белый, как смерть, израненный и грязный Мухома Заяц.

– Я почту твою храбрость и убью тебя первым, великий хан, – сказал Кощей и, примеряясь, положил на шею Тевура лезвие. – Ты будешь преданным слугой.

Ни один мускул не дрогнул на измученном лице молодого хана: Тевур спокойно закрыл глаза, когда Драгослав занёс над ним топор.

– Это уже слишком, отец, – покачала головой Злата, невольно протягивая руку Тьме, и косматый старик взял девичью ладонь. – Я не могу быть виновной в смерти стольких людей!

Лезвие топора сверкнуло, и ослепительный свет с треском сковал движение царя. Гром потряс площадь, сияние затмило мир, и Драгослав крикнул от боли, что разлилась по онемевшей руке.

Когда свет померк, людям предстало небывалое зрелище: невысокая худая волхва, обеими руками ворожа сноп серебряного света, сдерживала занесённый топор царя.

– Как ты посмела?! – прорычал Драгослав, гневно глядя на дочь сквозь меркнущий свет. – Как ты посмела встать у меня на пути?!

– Отец Сварог, – промямлил Заяц.

Тевур, с трудом поняв, что ещё жив (ослепительный свет хан принял за смерть), повернул голову к царю, да так и замер, увидев защитившую его волхву в бедняцкой одежде. Неужели остались в этом мире настоящие хороксаи, чья сила сравнится с Тьмой? Святая дева, знала бы ты, что пришла на смерть…

– Остановись, пока не поздно, – ответила Злата, гневно глядя отцу в глаза. – Я уже не раз пожалела, что спасла тебя.

Драгослав с гневом опустил топор, и Свет померк. Злата, опустив дрожащие руки, продолжала с вызовом глядеть на Кощея.

– Перун-защитник, – пробасил Яромир, глядя на царевну и царя. Всё что угодно ждал богатырь от этого дня, но только не того, что происходило нынче. Как Злата оказалась здесь, за столько вёрст от столицы?

– Я не знаю, какая сила принесла тебя сюда, но если ты ещё хоть раз встанешь у меня на пути, я убью тебя, – ледяным тоном проговорил Драгослав.

– Тогда убей меня сейчас, – уверенно ответила царевна. – Я не готова жить со всем содеянным. Освободи меня – подари мне смерть от своего топора.

В словах Златы было столько решимости, что Мухома невольно выругался, а Тевур – вздрогнул.

– Как пожелаешь, – пожал плечами Кощей. – На колени, – повелел.

Вся площадь замерла: даже витязи самого Бессмертного во все глаза смотрели на лобное место и ждали, что будет дальше.

Злата кивнула, но вместо того чтобы пасть на колени, пропела низкое Слово и метнула вспышку Света в Драгослава, отчего тот едва не упал на глазах изумлённых людей, но успел отбить ворожбу Тьмой, от которой увернулась Злата.

Царевна быстро сняла с головы платок и сбросила плащ, оставшись в монашеской робе и валенках, и тут же вновь отправила в Драгослава ворожбу, которую тот отбил.

– Да ты обезумела?! – взревел Драгослав и метнул в царевну чёрный дым. Злате не хватило сил отбить чёрное Слово – ворожба Кощея полоснула царевну по плечу, отчего на робе расплылось алое пятно.

Но Злата не поддалась боли: она покажет всем, что с Тьмой бороться можно, даже если Тьма куда сильнее тебя.

На глазах изумлённых людей хрупкая девушка дралась с Бессмертным, который с каждым ударом всё больше ранил её.

Тевур, Яромир и Мухома Заяц, повернувшись к развернувшейся на плахе битве, не могли проронить и слова. Если Тевур не знал, кто бьётся к Кощеем, то Яромир и Мухома не понимали, что происходит – почему наместница Драгослава дерётся с ним, и не на жизнь, а на смерть.

Трое приговорённых, как и вся площадь, затаив дыхание следили за битвой, конец которой был заведомо известен всем. И когда царевна, невольно крикнув от боли, в окровавленной робе упала на пол лобного места, по площади Долемира прокатился гул встревоженных голосов.

Драгослав подошёл к лежащей на полу израненной дочери, что гневно взирала на него.

– За свои поступки надо отвечать, – процедил он, и Злата увидела, как с пальцев Кощея сорвалась тьма. Тьма, победить которую она уже не сможет.

– Согласна, – выдавила из себя царевна, из последних сил сплетя серебряный узор, что закрыл её мерцающим щитом.

Тьма, слушая шёпот Драгослава, напирала больше, руша серебряные нити и застилая мир.

– Я иду за тобой, Бронимир, – прошептала Злата, закрывая глаза. – Я иду к тебе…

* * *

Вокруг царила мгла.

Светозар мёртв… Он позволил сыну Леса умереть?

Веслав, силясь встать, хмуро смотрел на стоящий впереди сундук, позади которого светился хрустальный гроб. Последняя цепь, сдерживающая сундук, сползла на землю, и его крышка со скрипом отворилась, изрыгнув клубы тьмы и холода.

– Ты слишком далеко зашёл, человек, – громыхнула Тьма, обратившись могучим зверем. – Ты позволил убить своего друга.

Веслав не чувствовал ни страха, ни печали. В душе была лишь пустота. Князь, собрав последние силы, взял лежащий рядом белый меч и, опираясь на него, встал, стараясь не смотреть на очертания окаменевшего деревца, на ветвях которого застыл серебряный Дрозд.

Недалеко лежали без сознания Вель и Любомир – их медные одеяния тускло светились во мраке. Неужели корни Древа погубили их?

– Смерть в Неяви – не такая страшная судьба, как участь Кощея, – пророкотал клубившейся монстр, и Веслав посмотрел во всепоглощающие глаза Тьмы, но даже они не испугали его. – Я привёл тебя в свой мир, дабы ты оставил страх и всё человеческое, Веслав. Драгослав – плохой слуга, он слишком алчен и властолюбив. А вот ты, князь, настоящим царём будешь. И царица твоя цела и невредима, – великан махнул рукой на хрустальный гроб. – Видишь, я исполняю все свои обещания. Пришло время исполнить обещанное тебе.

– Я не буду править от твоего имени. – Веслав холодно посмотрел в очи Мора.

Чернобог некоторое время взирал на Веслава и наконец низко рассмеялся:

– Ты уже это делаешь, человече, ибо вся твоя жизнь была служением собственному страху – мне, – покачал могучей, сотканной из мрака головой Мор. – Для того чтобы править миром Белобога, мне нужен не Драгослав. Ты – мой избранник из детей Сварога.

– Ты ошибся. – Веслав взмахнул мечом, силясь достать Тьму, что, утробно хохоча, обратилась птицей.

– Мор никогда не ошибается. – Чёрный Ворон с криком набросился на Веслава, и князь едва успел защитить себя клинком.

Страж Неяви, окружив Веслава тьмой, атаковал князя вновь и вновь: Веслав отбивал выпады Тьмы сияющим мечом, отчего мрак только больше пленил его. И когда Веслав, пав от бессилия на землю, заслонил себя клинком, цепкие когти Тьмы вырвали из его рук меч, и мрак застил мир, даровав силу властелина Неяви…

Веслав увидел себя во главе несметного войска, что слушалось его перста, и крылатые стражи Нижнего Мира внимали его Слову. Внимали Слову того, чьё могущество превосходило силу Бессмертного.

Веслав видел, как открылись Врата в Явь над Рифеем: земля простиралась далеко внизу – он видел разрушенный город и догорающее пламя.

Он знал, что Птицы Мора спустят его на землю, не причинив вреда. Мор позволит ему вернуться в Свет, дабы он покорил Явь и пошатнул Врата Светомира.

Перед взором Веслава предстала грядущая битва с Бессмертным: князь видел, как Мор дарует ему Иглу за верное служение и Кощей становится его рабом.

Видел, как с бессмертной армией покоряет весь Свет, и Мор возвращает ему Василису, дабы они правили вечно…

Веслав хотел было шагнуть на крыльях Мора в бездну, как вдруг услышал музыку – тихая свирель звучала едва слышно, но по-настоящему.

Веслав замер, не в силах совершить решающий шаг: музыка щемила сердце и пела о том, о чём не получалось вспомнить.

– Ты отказываешься от моего Дара? – разочарованно пророкотала Тьма.

Веслав не отвечал, продолжая смотреть в разверзшуюся бездну.

– Я для этого тебя вёл, – продолжал Мор. – Я тебе армию собрал руками твоего дяди, сын Сварога. Никому из смертных таких Даров я не преподносил, ибо никто из смертных мне так преданно не служил.

Веслав медлил: тихая музыка продолжала звучать, и князь не мог понять, почему он не может принять Дар Мора.

– Как бы далеко птица ни улетала, она всегда возвращается домой, – прошептала Песнь, и Веслав вздрогнул: он вспомнил!

Осознание полоснуло вспышкой Света и повлекло во тьму…

Мир стал мраком. И тишиной.

Тишина звенела едва слышимой музыкой: где-то далеко играла нежная свирель. Её голос струился сквозь тьму, наполняя сущее жизнью. Мрак обращался лесом; солнце пробивалось сквозь плотную сочную листву, и воздух, дрожа, сиял в тёплых объятиях света. Музыка играла. Волшебная мелодия лилась отовсюду, сливаясь в многоголосье пения птиц. Веслав обернулся: чуть поодаль, среди сплетённых ветвей деревьев стояла прекрасная дева. Её волосы цвета спелой пшеницы золотыми колосьями опускались до земли; голову украшал венок из полевых трав, в котором пели птицы. Сарафан был соткан из листьев, бусы – ягоды и цветы – источали дивный, пьянящий аромат. Глубокие зелёные глаза девы смотрели с таким теплом и добротой, что хотелось плакать. Плакать от беспричинного счастья, наполняющего душу от проникновенного, чуткого, невероятно участливого взгляда Матери. Она улыбнулась, и солнце засияло ярче, а птицы запели радостнее. И чем шире становилась Её улыбка, тем ярче светился мир. «Тьма – это просто отсутствие света, – мягко говорила Свагора. – Ты можешь зажечь Свет сам, и тогда Тьма обернётся Светом».

Веслав повторил слова Богини и ощутил, как тёмная сила, что страхом одолевала его все прошедшие годы и так не отпустила его и в Неяви, готова вырваться из груди. И князь позволил тьме покинуть его: собрав все силы, Веслав открыл глаза и направил тьму на Ворона.

Истошный крик потряс мир, когда Тьма, ударив Тьму, разразилась ослепительным сиянием и Чёрный Ворон пал на землю рядом с Веславом и закостенел, покрывшись скорлупой.

Мрак померк, забрав с собой Дар Мора, ибо смертный совершил свой выбор.

Князь, превозмогая боль многочисленных ран, встал и, подняв белый меч, подошёл к чёрной закостенелой ворожбе, в которую превратился Ворон, дабы схоронить Иглу. Обратившись к Свету, Слово которого открылось князю, Веслав возжёг им белый меч и разрубил клинком чёрную ворожбу, что от удара рассыпалась в прах, открыв взору ослепительный меч Перуна, конец которого пронзительно сиял искрой Кощеевой Смерти.

Веслав сам не знал, откуда ему ведомо, как надобно поступать: подняв Иглу, он подошёл к окаменелому Светозару и что было силы ударил ею о каменное дерево. С грохотом раскололся камень, изрыгнув сноп ослепительного золотого света. Свет, озарив меч, подхватил сияющую белым искру Смерти Драгослава и понес её в крону Чёрного Древа, а потемневшая Игла рассыпалась в прах.

* * *

Невероятный силы гром прорезал тьму и содрогнул мир, погрузив его во мрак. Мрак прорезал ослепительный свет, и Злата открыла глаза: нити ворожбы её серебряного щита улетали в почерневшее небо, освещая истлевшего мертвеца в лохмотьях, что стоял подле неё.

– Ты… – хрипело умертвие, пустыми глазами глядя на царевну. – Ты…

Слова Драгослава превратились в бульканье, истлевшая кожа осыпалась с белых костей и возносилась в наполненные тьмой небеса. Трескались кости, и царевна, не веря в то, что происходит, смотрела, как их осколки скрываются в разверзшейся над Долемиром бездонной пропастью, дышащей замогильным холодом и неявленным мраком. Пропастью, из которой, как казалось Злате, смотрит сам Мор.

Когда весь Кощеев прах вознёсся в небытие, чёрная Неявь в небесах сомкнулась, на мгновение затмив сущее ослепительным светом, и мир вновь озарил сизый день.

Злата, дрожа, с трудом встала: мёртвые воины отца обращались в дым, что поднимался в небо и таял среди облаков – освобождённые души следовали дальше, в то время как Кощея ждало вечное небытие.

Но как у неё получилось убить Бессмертного? Как…

Царевна повернулась к пленникам, что, застыв будто капии, с ужасом смотрели на неё. Злата хотела спросить у них, кто убил Драгослава, но силы покинули царевну, ноги подкосились от разливавшейся по телу боли, сознание померкло, и она упала.

По площади пронёсся испуганный возглас: неужели спасительница умерла?

Первым поборол оцепенение Тевур: хан подозвал к себе растерянного Лютослава, и витязь, не смея ослушаться, освободил колосая.

– Освободи остальных, – приказал сварогину Тевур, и тот, неловко поклонившись, подошёл к Мухоме, который продолжал стеклянным взором смотреть на бездыханную Злату.

Хан с трудом встал и, подойдя к царевне, опустился подле неё на колени. Взяв тонкую руку, проверил биение сердца: волхва была жива, хотя выглядела почти так же, как умертвия Драгослава: худая, бледная, с запавшими глазами и растрёпанными волосами – ей можно было дать и двадцать лет, и пятьдесят. Правда, Тевуру подумалось, что, сложись судьба святой иначе, она могла бы быть вполне красивой.

К хану подковылял Мухома.

– Ну что? – спросил князь, едва держась на ногах. – Жива?

– Жива, – кивнул хан и аккуратно положил руку волхвы. – Лекаря нужно.

– Мы найдём Злате самого лучшего лекаря, – пробасил Яромир, потирая затёкшие руки.

Тевур поднялся и удивлённо посмотрел на богатыря, что всё ещё сидел подле плахи.

– Ты знаешь её? – удивился хан.

– Конечно, – кивнул Яромир. – Это дочь Драгослава Бессмертного, правительница Сваргореи – царевна Злата. Она освободила всех нас, убив своего отца.

Глава 37. За Девятое небо

– Вот ты и разрубил путы Тьмы, и не только свои, – мягко говорил старче. Его глаза смотрели ясно, и из их уголков разбегались солнечные морщинки. – Ты распутал эту пряжу, сын. Ты станешь царём, познавшим и Тьму, и Свет.

Веслав непонимающе смотрел на странного старца с широким, лепёшкой, носом, и спутанными седыми волосами. Он его уже видел. Только вот где?

– Кто вы? – прохрипел Веслав, но золотое сияние померкло, открыв взору серый остров, на котором лежали бездыханные Вель, Любомир и Светозар; серебряный Дрозд сидел на крышке хрустального гроба, недалеко от которого среди вздыбившихся корней стоял открытый сундук и лежали чёрные цепи.

Увидев гроб, Веслав, позабыв обо всём, встал и подошёл к нему: за хрустальным стеклом лежала Василиса. Её глаза были закрыты, кожа – бела как смерть, а алое царское платье казалось непозволительно ярким.

Веслав столкнул хрустальную крышку гроба и поднял жену, голова которой безвольно упала ему на плечо. Василиса была холодна и безжизненна.

Неужели…

– Ты ещё успеешь, – тихо прошептали рядом, и Веслав с Василисой на руках обернулся: тёплый ветер качал ветви могучего дуба. – Мор отпускает тебя, ибо все Боги покидают этот Свет – они полагают, что вы, Их дети, прошли достойно Их испытания и готовы править своим миром сами.

– Витенег? – осторожно спросил Веслав, шагнув с Василисой на руках ближе к Дубу.

– Да, – согласился Ветер, и князю показалось, будто он увидел прозрачную фигуру старого друга. – Я покидаю этот мир тоже. – Ветер немного помолчал, печально глядя на Василису, и тихо произнёс: – Прошу, береги её.

Веслав не успел ответить, как Ветер, окружив его и Василису плотным туманом, сизым сиянием застил бытие. Князь, крепче прижав к себе жену, ощутил головокружительный полёт, и Неявь исчезла во мгле.

* * *

– Тьма покинула этот мир. Внемлющие волхвы ушли, – прохрипел Дреф, открыв глаза. – И мне пора в Царствие Индрика.

– Миродрева вас исцелит! – протестовала Иванка, держа Учителя за лапу, но Дреф покачал головой.

– Мой дух уже сделал выбор, потому и позволил ранить тело, – сипел князь, с теплом смотря на гаркунку, что не могла сдержать слёз. Кроме Иванки, сидевшей подле Дрефа, рядом находились Айул, Явих, Ватан, Лый, великий ведай Ахр, князь Йергал, Светолика и Миродрева. Остальные лешие, вилы и берегини стояли на почтительном расстоянии от раненого полевика.

Битва за Свет унесла много жизней детей Леса, и выжившие собрались на перелесье Южной Тайги – на поляне, в сердце которой росли три засохших, похожих на людей деревца. Но никто из леших, вил или берегинь не обратил на мёртвые деревья внимания – скорбь детей Леса была слишком сильна.

Дреф лежал на мягкой траве, его раны заботливо перевязали берегини, но даже их Слово не могло помочь духу князя – печаль содеянного томила и звала за Девятое небо.

– Отправляйтесь в Царствие Индрика. Если Светозар последует за вами – возьмите его. – Дреф меркнущим взором оглядел провожающих его в последний путь. – Индрик позволил нам уходить, и если бы не я…

Иванка, подняв лапу, перебила учителя:

– Не говорите так! Если бы не мы, Тьма бы не отступила…

Но Дреф вновь покачал головой:

– Я совершил то, что совершил, – полевик грустно улыбнулся. – И случилось то, что случилось. Не стоит тужить, стоит следовать по Дороге Жизни дальше. – Князь умолк и обвёл собравшихся взглядом: он был рад видеть их наполненные жизнью глаза, рад был, что они остались живы. – Йергал, собирай народ и уводи всех. – Дреф сквозь боль посмотрел на могучего елмагана, и князь Ольха положил на сердце могучую лапу. – Да прибудет с вами Индрик, Лес и его Песнь, – прошептал полевик, в последний раз обведя всех взглядом.

Дреф закрыл жёлтые глаза, его уши опустились, а сам он опал.

– Учитель! – ахнула Иванка и, не стесняясь своих чувств, горько заплакала, не отпуская его лапы.

Миродрева плакала тоже, а Светолика, отвернувшись, смотрела на небо, роняющее редкие капли дождя.

Айул всхлипывал, Ватан остекленело смотрел в иное, а Явих, шмыгая носом, слишком сильно чесал голову.

Лый, опустившись рядом с Иванкой, положил лапу на плечо гаркунки.

– Дреф всегда говорил, что смерть – это Врата. Когда закрываются одни – открываются другие, – пробасил гаркун, и Иванка, обернувшись, внимательно посмотрела на Лыя. – Давай пожелаем ему лёгкого пути, светлого неба и сияющих Врат.

* * *

Вечером на поляне ведаи развели могучий зелёный огонь, и три сухих деревца, как и лесной народ, провожали в последний путь древнего князя и всех павших на поле боя.

А на следующий день дети Леса, положив раненых на носилки, отправились в путь к роще Мироведов.

* * *

Мгла медленно рассеивалась, открывая взору затянутое тучами небо. Но даже тусклый свет осеннего дня слепил, тело казалось слишком тяжёлым, и Веслав закрыл глаза.

Тьма за закрытыми глазами не походила на непроглядную тьму Неяви – она была живой и мягкой, переливалась, будто узоры ворожбы.

– Веслав, – прошептала Тьма девичьим голосом. – Я ухожу… Простись со мной.

Князь вздрогнул и открыл глаза. Серое небо плакало редким холодным дождём; ветви могучего дуба качались на холодном ветру, сплетаясь над головой в причудливый узор.

Василиса.

Веслав сел и оглянулся: Василиса лежала на земле рядом – белая, будто снег. Холод разлился по телу – неужели он не успел спасти её, неужели…

– Конечно, не успел, – где-то далёко отозвалась Тьма голосом Мора, но Веслав, отогнав морок, огляделся: рядом под дубом Царского Великобожия приходили в себя Любомир и Вель, чуть дальше, на берегу святого озера, лежал Светозар, подле которого клевал землю маленький чёрный Дрозд. Ран у сына Леса не было.

– Когда ты вернёшься в Явь, всё случившееся здесь покажется сном, – послышались знакомые слова и тут же растаяли в свете дня.

Веслав подвинулся к Василисе ближе и едва дыша коснулся жены – она была холодна, как камень, – если в ней ещё и теплилась жизнь, то Веслав её не чувствовал. Борясь с накатившей дурнотой, князь, шатаясь, встал и, не обращая внимания на раны и боль, поднял Василису на руки.

– Она жива? – тихо спросили позади, и Веслав обернулся: Светозар, опираясь на тояг, силился встать. Живой. Живой…

Маленький чёрный Дрозд кружил вокруг сына Леса.

Веслав молча смотрел на то, как поднимается Светозар: горькая правда застыла болью и неповоротливым комом. Сын Леса, нахмурившись, подошёл к Веславу и перевёл взгляд на Василису. Светозару не нужно было касаться её, чтобы понять – нить её жизни почти померкла.

– Если бы только достать мёртвой и живой воды… – тихо прошептал Светозар, смахнув невольную слезу: давно забытое чувство напомнило о себе щемящей тоской. Оборотень вновь стал человеком, оставив всю тьму в Неяви. Теперь у него не было ран, но печаль пройденного пути навеки заполнила сердце.

– Если ты знаешь, где… – начал Веслав, но Светозар покачал головой.

– Ты не успеешь, – слова сына Леса ранили сильнее Слова Мора. – Идём. – Светозар кивнул на теремной дворец, который возвышался за святой рощей.

– Мы тоже идём, – откликнулся Любомир, помогая подняться Велю. – Одним Богам ведомо, как мы оказались здесь.

– Им только и ведомо, – согласился Вель, вставая.

Любомир и Вель подошли к Веславу и Светозару и, посмотрев на Василису, что лежала у князя на руках, хмуро переглянулись. Василиса была слишком безжизненна, будто Веслав забрал из Неяви только её тело.

– Я спасу её, – сухо сказал Веслав и направился к пирсу.

Светозар и витязи молча последовали за ним. Дул холодный сырой ветер; низкое небо клубилось сизыми облаками. Хоть осень и была холодной, святое озеро ещё не замёрзло, и сварогины переправились на лодках.

Веслав не представлял, где был Кощей, когда он уничтожил Иглу, и кто нынче в царском тереме. Но князя совсем не волновало, кого он встретит в теремном дворце, – куда важнее спасти Василису.

Несмотря на усталость и боль, Веслав ни разу не остановился, неся Василису по Святобору на руках. Светозар и витязи следовали за ним.

– Разыщи Мирославу, – тихо обратился Светозар к Дрозду, и тот, согласно чирикнув, улетел. Сын Леса не сказал Веславу, что вспомнил о Мирославе-волхве, которую он встретил во тьме, и её воде. Кто знает, вдруг волхва в стольный град отправилась, ведь толковала она о Кощее, восседающем на троне Солнцеграда…

Но Светозар забыл о своих думах, стоило вратам Святобора оказаться позади: теремной двор был безмолвен. Не было ни стражи, ни дворовых, ни слуг… никого. Лишь ветер гонял по земле облетевшие листья, и пустые окна теремов смотрели будто глазницы мертвецов.

– Неужели мы опоздали… – прошептал, озираясь, Любомир.

Веслав не ответил витязю – князь решительно направился к царскому терему, со стороны которого летел чёрный Дрозд. Птичка, взволнованно чирикая, метнулась к Светозару.

– Что ты говоришь? – Светозар, не поверив услышанному, остановился. Дрозд, кружа вокруг него, громко рассказывал о Мирославе. – Во дворце? – ахнул сын Леса, и Дрозд согласно пропел.

Светозар, кивнув птице, догнал Веслава.

– Я знаю, как спасти Василису, – сказал он.

– Не стоит дума… – начал Веслав, но Светозар перебил его.

– Иди за мной, он, – Светозар кивнул на Дрозда, что кружил над ними, – нашёл кое-кого, у кого, я надеюсь, есть ещё и живая, и мёртвая вода.

– Тогда быстрее… быстрее! – велел Веслав, и Дрозд, чирикнув, полетел к царскому терему. Сварогины последовали за птицей.

Теремной дворец оказался тёмным, холодным и пустым – редкие слуги, что встречались на пути, пугались Веслава и его спутников так, будто они были не людьми, а навьями: люди либо бросались в ноги, либо пускались наутёк. Конечно, думал Вель, едва поспевая за князем, Веслав – в чёрном, как Мор, одеянии с мёртвой девой на руках, его спутники – в медных доспехах Нижнего Мира, которые в Свету явно видят впервые. Раненые и побитые незнакомцы (или дворовые ещё помнят Веслава?) бегут за чёрным Дроздом. Каждому известно, что влетевшая в дом птица несёт на крыльях смерть…

Дрозд привёл князя, Светозара и витязей на женскую половину теремного дворца и закружил подле дверей барских покоев. Светозар немедля распахнул их, и сварогины вошли в хоромы. Дрозд влетел за ними.

От представшего зрелища Вель едва не отдал душу Птицам: в центре горницы на алом ковре сидела в царском платье Мирослава и, что-то лепеча, шатаясь, ворожила тёмную паутину Слов, что окружала её и тут же осыпалась, тая на ковре.

– Мирослава… – ахнул Вель и, забыв обо всём, подошёл к девушке и опустился рядом с ней на колени. Но Мирослава не посмотрела ни на него, ни на вошедших: дева будто не видела мира, продолжая шептать что-то невнятное.

Дрозд, покружив, опустился на навершие Светозарового тояга.

– Ты знаешь её? – удивился Веслав.

Вель, не поворачивая головы, кивнул. Юноша осторожно дотронулся до руки Мирославы, но волхва, не поднимая взгляда, отпрянула.

– Это ради неё он отправился в странствие, – ответил за друга Любомир, хмуро глядя на Мирославу – витязь представлял возлюбленную Веля иначе.

Веслав подошёл к одному из кресел и аккуратно положил в него Василису. Голова жены безвольно упала на спинку.

– И чем она сможет помочь Василисе? – спросил Веслав Светозара, который внимательно смотрел на то, как Вель безуспешно пытается привести Мирославу в чувство.

– Когда я встретил её, у неё была мёртвая и живая вода, – ответил Светозар и, подойдя к Мирославе, опустился рядом и мягко положил ей на голову ладонь, отчего волхва тут же замерла и умолкла.

– Ты встречал её? – удивился Вель, но Светозар не ответил юноше.

– Что случилось? – мягко, вложив всю силу в Слово, спросил Светозар Мирославу.

– Он погиб… – едва слышно прошептала она, не поднимая остекленевшего взора. – И я не буду его царицей…

– Что? – переспросил Вель. Мирослава вздрогнула от его голоса, но головы не повернула.

Светозар поднял руку, призывая сварогина молчать. Веслав и Любомир подошли ближе.

– Кто погиб? – вновь со Словом спросил сын Леса: его голос звучал так спокойно, что Мирослава, ощутив тепло среди невыносимого холода разочарования, страха, тоски и потери, произнесла:

– Драгослав…

Светозар вновь поднял руку, и Веслав не стал спрашивать о том, как и где погиб его дядя и почему Мирослава назвала себя его царицей.

– Что случилось с ним? – едва слышимый голос Светозара заполнил безмолвие, окружившее Мирославу, и слова сами вырвались из груди, обжигая болью потери.

– Он собрал всех на войну… На Юг. На Юге была война, да, – лепетала Мирослава, покачиваясь. – Большая война. Он должен был покорить Свет, и мы бы правили им вечно… – Взгляд Мирославы оставался стеклянным. – Вечно… Он даже оставил мне своё Слово и трон… мой Бессмертный царь… – Мирослава дрожала, и Светозар положил обе руки ей на голову, отчего волхва успокоилась. Вель смотрел на Мирославу с ужасом – её слова казались горячечным бредом. – Но сегодня его Слово умолкло, а его слуги исчезли… я осталась одна… он умер, хотя у него не было Смерти… – Из глаз Мирославы потекли слёзы. – А я говорила ему взять с собой мёртвой и живой воды, ведь я для этого к Топи пошла – чтобы спасти его…

В хоромах воцарилась гробовая тишина – каждый по-своему переживал услышанное. Велю казалось, что все твари Мора разом бросились на него в атаку. Любомир смотрел то на друга, то на Веслава, который не мог отвести хмурого взгляда от молодой волхвы – Веславу она показалась очень похожей на жену Драгослава, Агнию, которую он убил много лет назад. Судя по речам Мирославы, сходство заметил и сам Кощей. Неужели Драгослав мог… но речь Светозара прервала думы Веслава.

– Принеси мне мёртвой и живой воды, – на этот раз слова сына Леса звучали так властно, что Мирослава не могла им противиться. Волхве казалось, что, если она исполнит веление сварогина, то, быть может, случится чудо, страшный морок закончится и она вновь будет чувствовать мощь Слова своего царя и присутствие его духа.

Мирослава покорно встала и, ни на кого не смотря, покинула хоромы.

Вель и Светозар поднялись. Вель хотел было последовать за волхвой, но Светозар остановил его.

– Твоей Мирославы больше нет, – строго сказал сын Леса, предостерегая витязя от необдуманных поступков, и Вель хмуро посмотрел на него. – Ты видишь волхву, избравшую путь в Неявь.

По-прежнему сидевший на тояге Дрозд согласно чирикнул.

– Вспомни весь свой путь в Нижнем Мире, – вновь обратился Светозар к Велю, но юноша покачал головой.

– Я думал, что иду ради себя, – сказал он. – Но когда увидел её…

– Это твоё испытание на пути воина. – Сын Леса пристально смотрел на Веля: Светозар слышал его думы, в которых было слишком много надежды на несбыточное. – Ты ещё…

Но Вель вновь покачал головой, и Светозар умолк.

– Не нужно, – нахмурился витязь. – Не нужно…

Веслав подошёл к креслу, в котором лежала Василиса, и опустился на пол рядом. Взял жену за руку и осторожно поцеловал холодное, как лёд, запястье.

– Я спасу тебя, – едва слышно прошептал. – Я вернусь к Мору в услужение, я сделаю всё… – Веслав умолк.

Распахнулись двери, и Веслав обернулся: вошла Мирослава. Её взор был по-прежнему стеклянным, в руках волхва несла две маленькие скляночки – белую и чёрную.

Веслав тут же встал и направился к Мирославе, но Светозар, опередив его, покачал головой, велев молчать.

– Вода… – растерянно прошептала Мирослава, протягивая скляночки Светозару.

Сын Леса протянул руку в ответ, и Вель, Любомир и Веслав замерли. Но волхва не спешила отдавать драгоценность Светозару – она нерешительно ступила назад и с опаской произнесла:

– Ты поможешь мне вернуть его? – Мирослава впервые посмотрела Светозару в глаза. Сын Леса ощутил невероятную тоску и несбыточную надежду, которая погубит Мирославу, если он…

– Да, – уверенно ответил Светозар, зная, что его Слово станет приговором. Но Мирослава сама избрала свой путь.

Вель настороженно смотрел на сына Леса – тон Светозара показался ему слишком ледяным, однако слова, будто скованные ворожбой, застряли у витязя в горле.

Мирослава кивнула и положила в руку Светозара скляночки с мёртвой и живой водой. Веслав, затаив дыхание, смотрел на то, как сын Леса закрывает ладонь, невзирая на то, что тонкие пальцы Мирославы всё ещё касались тёмного стекла. И только когда Светозар опустил руку с сокровищем, Веслав с облегчением вздохнул. Князь с трудом поборол желание подойти к Светозару и забрать у него воду – Мирослава продолжала заворожённо смотреть сыну Леса в глаза.

– Благодарю тебя, – прошептал Светозар, и волхва кивнула. – Тебе осталось только ждать… – шелестящее Слово окружило Мирославу неведомым доселе спокойствием, и волхва, что-то шепча, подошла к обитой бархатом лавке и села у окна, устремив взор в иное – в тот мир, где она была и царицей, и великой волхвой, что спасла весь Свет.

– Что ты сделал? – обратился к Светозару Вель.

– Открыл ей ту серебряную Песнь, о которой она всегда мечтала, – ответил сын Леса и подошёл к Веславу.

– Но… ты же сделал её ещё более… безумной, – гневно прошептал Вель, смотря то на шепчущую Мирославу, то на Светозара.

– Она сама выбрала идти за Тьмой, – сын Леса не повернулся к Велю.

– Сначала излечи её душевные раны мёртвой водой. – Светозар протянул Веславу белую скляночку, и князь кивнул. – Затем вдохни силу в тело – живой, – сын Леса передал Веславу чёрную бутылочку, и князь вновь опустился на колени рядом с Василисой.

Мир померк – Веслав не слышал ничего: ни того, как бранился Вель, который не верил в то, что Мирославу нельзя спасти; ни того, как Любомир пытался успокоить товарища, что подошёл к Мирославе и опустился на лавку рядом; не слышал трепета крыльев Дрозда, вновь кружащего по горнице; не видел ни самой горницы, ни настороженного взгляда Светозара, который ждал пробуждения Василисы не меньше, чем он сам.

С замиранием сердца князь отворил скляночку с мёртвой водой и осторожно приложил к устам Василисы – она не могла пить, поэтому Веславу пришлось запрокинуть жене голову, дабы она проглотила воду. Василису тут же окружил чёрный туман, который почти сразу растаял, открыв взору по-прежнему бездыханную деву. Невольный испуг пронзил холодом, но Веслав отогнал его и помог Василисе выпить живой воды – серебряное кружево скрыло от глаз Веслава жену: ворожба, мерцая, кружилась и медленно таяла, опадая на Василису и наполняя её живительным теплом. Теплом, о котором она давно забыла, – вечный мрак озарила вспышка далёкого света, и холод отступил. Свет разгорался, мерцая и искрясь, струился по тьме, открывая взору могучие деревья и свежую листву, шелестящую на лёгком ветру.

– Пора. – Ветер едва коснулся рукой лба и поправил волосы.

– Да, родная, тебе пора просыпаться, – прошептал солнечный свет, озаряя белые одежды берегини и искрясь в её пепельных волосах.

– Мама… – ахнула Василиса, и берегиня кивнула.

Счастье заполнило сердце подобно солнечному свету, Василиса побежала к матушке, но та лишь покачала головой и отступила, не позволяя дочери коснуться себя.

– Твой путь ещё не окончен, – берегиня, улыбаясь, смотрела на плачущую Василису. – Я больше не буду оберегать тебя, теперь ты справишься сама. Мне пора. Скоро прилетят Птицы.

– Я не хочу возвращаться, мама… Я даже не могу продолжить наш Род. – Василиса смахнула невольные слёзы. – Возьми меня с собой, пожалуйста…

– Мёртвая вода исцелила твой дух после странствия в Неявь, живая – излечила телесный недуг, что мучил тебя после случившегося на Блажене, – теперь ты сможешь продолжить Род, ибо Тьмы в твоём сердце не осталось, дочка, – мягко проговорила берегиня. – В Свету тебя ждут.

Василиса не успела ответить – свет застил берегиню; таял золотой лес, открывая взору полутёмные царские чертоги и расписной потолок – сусальное золото тускло блестело в тёплом свете свечей. Тяжесть вновь обретённого тела давила, и перед глазами всё ещё стояло видение из сна.

– Матушка. Матушка родная…

– Василиса… – едва слышно прошептали рядом, и Василиса опустила глаза. Подле неё на полу сидел человек в чёрных доспехах и в чёрном плаще. Длинные светлые волосы засаленными прядями лежали на плечах. Черты его испачканного кровью и духом войны заросшего лица казались такими знакомыми… Она его знает, точно знает… но откуда?

– Ты не узнаёшь меня? – спросил сварогин, нахмурившись.

Его голос показался Василисе таким родным, что защемило сердце… И…

– Веслав! – ахнула Василиса: она узнала его! Узнала того, кого и не надеялась больше увидеть.

Василиса потянулась к мужу, но слабость не позволила ей даже оторвать спину от кресла. Воспоминания разливались жгучей тоской, и холодные слёзы потекли из глаз: она сама оставила Веслава, она сама взяла руку Полудницы, и она сама искала спасения в объятиях Витенега, пусть даже и в Неяви…

– Всё позади, – прошептал Веслав и, приподнявшись, обнял жену. Василиса, горько плача, робко обняла его в ответ.

– Сколько прошло времени? – прошептала она сквозь слёзы Веславу на ухо.

– Немногим больше двух лет, – князь отстранился и, не отпуская любимых рук, опустился рядом.

– Как долго… – всхлипнула Василиса, но грохот распахнувшихся дверей прервал её речь. Веслав обернулся: в покои ворвался испуганный Станимир. Осунувшийся веденей был одет неопрятно и будто растерял всю свою стать умудрённого жизнью мужа – Станимир, увидев Веслава и Василису, так и застыл посреди горницы с открытым ртом, позабыв приличия.

– А… э-э… вы… – Станимир оглядел Светозара, Любомира и сидевшего рядом с обезумевшей Мирославой Веля.

Веденей ещё утром понял, что произошло нечто странное – вдруг разом пропали все навьи Солнцеграда. Даже умертвия Инагоста и Кудеяра куда-то делись. А когда слуга, ворвавшись в его покои, доложил, что некие странные люди явились во дворец и, ведомые чёрной птицей, отправились на его женскую половину…

– Драгослав мёртв, – обратился Веслав к Станимиру, который так и не смог найти слов. – Тьма не вернётся.

– Как мёртв? – будто проснулась Мирослава. Волхва оттолкнула Веля, который пытался её успокоить, встала и подошла к Светозару, что стоял рядом с Любомиром и не мог отвести взора от очнувшейся Василисы и Веслава – как ни надеялся сын Леса, забыть Василису у него не получилось. – Ты же обещал мне, что вернёшь его! – прикрикнула она, и Станимир вздрогнул – веденей, как и все придворные, привык бояться Мирославы.

– Он всегда с тобой – в твоём сердце, – бесстрастно ответил Светозар, посмотрев на Мирославу. Дрозд, сидящий на навершии его тояга, чирикнул.

– Обманщик! – Мирослава вцепилась Светозару в медный плащ. – Обманщик! – Слёзы лились из глаз Мирославы потоком. – Чтоб тебе к Мору провалиться!

Светозар стоял, не шелохнувшись, молча слушая, как Мирослава осыпает его ругательствами.

Вель, не выдержав, встал с лавки и, подойдя к Мирославе, осторожно проговорил:

– Веснянка, неужели ты меня совсем забыла? – Вель легонько коснулся руки волхвы, но Мирослава, отшатнувшись, зло посмотрела на витязя.

– Я не знаю тебя, – прошептала ледяным тоном. – И знать не хочу. – Мирослава отошла от Светозара и Веля дальше. – Смертные, – презрительно бросила и, вернувшись на лавку, устремила взор в иное.

– Что с ней? – нахмурилась Василиса, сжав руку Веслава.

Князь обернулся к жене:

– Безумие.

– Она не была такой… – печально прошептал Вель, не в силах отвести от бубнящей Мирославы глаз.

– Но стала, – ответил Светозар, стараясь больше не смотреть на Василису, которая его даже не узнала. Вель бросил красноречивый взгляд на сына Леса, но ничего не ответил.

– Что же здесь произошло? – подал голос Станимир, и все, кроме Мирославы, повернулись к веденею. – Откуда вы… – Станимир посмотрел на Веслава, – как вы… э-э… попали в царский терем?

* * *

Холодная тьма повалила на землю и застила мир – Ратибору казалось, будто он провалился в небытие. Скрюченные руки и шелест навий остались где-то далеко – кроме мрака, не осталось ничего. Ратибор, не в силах противиться тьме, закрыл глаза. Тьма за закрытыми веками казалась более живой, чем тьма Неяви, – она мерцала и переливалась снами, уводя всё глубже во мрак…

Мрак рассеивался, ослепляя светом. Ратибор зажмурился: мир был слишком ярким, и в его свете таяли странные видения, что открылись во тьме – грандиозная война подле стен Чернограда, воинство Мора и битва с оборотнем подле исполинского Древа… Когда же юноша привык к свету и смог разглядеть Солнцеград, он начисто забыл о снах – его взору предстало невиданное зрелище: хранившие город навьи обращались в чёрный дым и возносились в небеса, среди низких облаков которых можно было разглядеть могучих золотых и серебряных птиц.

Ратибор, с трудом оторвав взор от чуда, растолкал лежащих рядом Ивана и Борислава.

– Мне кажется, всё кончилось! – восторженно прошептал Ратибор, указывая на небо.

Борис нахмурился, потёр глаза и сел.

– Птицы Ирия… – ахнул и замер, глядя в облака.

– Они забирают души, что были у Бессмертного в плену, – кивнул Иван и сел тоже.

– Значит, Бессмертный… всё же смертный? – удивился Борислав.

– Победить можно всё. Но только не смерть, – нахмурился Ратибор, вспомнив о родителях и брате.

Поднимающийся с улиц чёрный дым таял, и меркли сияющие птицы. Сизое утро овевало тишиной и спокойствием, коих давно не было на северной земле. Юные витязи переглянулись. Всё кончилось – они это знали.

– А где Злата? – спросил, нахмурившись, Борислав.

– Видимо, Тьма забрала её, – пожал плечами Иван и поднялся.

– Я так не думаю, – покачал головой Ратибор и встал следом.

– А что ты думаешь? Она успела убежать, в отличие от нас? – Борислав, кряхтя, поднялся. – Или она и победила Тьму?

Иван и Ратибор, устало переглянувшись, посмотрели на Борислава. Если к Борису вернулось его природное любопытство, то переживать точно не о чем.

– Я думаю, нам пора возвращаться. А то ещё нагоняй от Ачима получим, последнее время его норов стал совсем невыносимым, – сказал Ратибор, и всё трое двинулись по Царской дороге.

* * *

Ярко горели свечи, освещая золотую роспись тронного зала, отражаясь от мозаичных окон, за которыми темнела вечная мгла. Злата, облачённая в багряное царское платье и золотое корзно, в сопровождении слуг шла к престолу по алому ковру. Знатные князья и веденеи, умудрённые жизнью волхвы в траурных одеяниях, именитые воины и богатые купцы склоняли перед царевной головы. Среди придворных были и Снежана с Румяной, но Злата не посмотрела на бывших подруг. Царевна шла неспешно, гордо подняв голову. В воздухе витал аромат изысканных благовоний, что зажгли подле стоящих за царскими престолами капиев Богов.

Когда Злата дошла до престолов, она поклонилась правящей чете и подняла взгляд: вечномолодые отец и мать мягко смотрели на неё. Драгослав лёгким кивком указал царевне на её престол, но Злата не спешила принимать приглашение отца. Странное щемящее чувство охватило царевну: Злата смотрела на родителей и не могла насмотреться. На матери было прекрасное платье цвета тёмного моря, расшитое изумрудами. Украшенную золотым венцом голову покрывала золотая фата. Голубые, как небо, глаза смотрели с искренней любовью и теплом. Агния улыбалась, и от этой улыбки Злата чувствовала, как покидает её беспричинная печаль, что тёмным облаком парила над душой. И отец. В парадном алом царском платье, на котором так ярко выделялись его чёрные как смоль длинные волосы, уложенные на пробор. Голову отца венчала корона; взгляд пронзительных карих глаз был таким родным, что хотелось плакать. С трудом подавив весь ураган чувств, силясь не расплакаться и не броситься к родителям в объятия, Злата послушно села рядом с отцом на соседний престол.

Драгослав обернулся к дочери и, хитро улыбнувшись, тихо проговорил:

– Несмотря на то что тебя утомляют царские соборы, тебе надо учиться править, дочка.

Злата слушала низкий бархатный голос отца и не могла наслушаться. Ей хотелось, чтобы Драгослав говорил с ней вечно. Но Злата знала, что сейчас царь обратится к подданным.

– Хорошо, отец, – согласилась царевна. – Только почему мы проводим собор ночью? – спросила Злата, указывая на окно, за которым чернела мгла.

– Уже почти рассвело, – ответила Агния, наклонившись так, чтобы видеть со своего престола Злату. Царевну удивило поведение матери, но спросила Злата другое:

– Разве мы не можем дождаться утра?

– Дочка, – Драгослав, переглянувшись с Агнией, нахмурился и взял Злату за руки, – разве ты забыла?

– Забыла что? – тихо переспросила Злата. Щемящая тоска, сковавшая душу, покрывалась инеем страха.

– Что Сваргорея пала, – печально ответил Драгослав, и Злату сковало ледяным холодом. Царевна бросила взгляд на зал и замерла: престольная была пуста. Только ярко горели свечи, освещающие покрытые инеем золотые стены. Тьма за мозаичными окнами сгустилась так, что казалась осязаемой. – Только ты можешь спасти Сваргорею, – мягко говорил отец, и Злата вновь обернулась к нему. Молодой Драгослав по-прежнему держал её за руки, а Агния всё так же улыбалась со своего престола. – Ты спасла меня. – Отец крепко сжал руки дочери, и Злата ощутила, как слёзы сами покатились из глаз. – Ты оказалась куда сильнее меня. У тебя доброе сердце. Сердце, которое позволит тебе объединить полмира. Сердце, которое примирит лёд и огонь. Ведь ты уже совершила тот выбор, на который у меня не хватило духу.

– Отец… – непонимающе прошептала Злата.

– Да, родная, – улыбнулся Драгослав. – Я, как и мама, – мы всегда будем в твоём сердце. Мы всегда будем с тобой.

– Отец… – Слёзы душили Злату, и она, не выдержав, зажмурилась.

Тёплая рука гладила по голове, возвращая ужасные воспоминания.

– Отец… – прошептала сквозь слёзы Злата и медленно открыла глаза. По высокому деревянному потолку скользил сизый дневной свет; балдахин постели был одёрнут, рядом сидела полная женщина в княжеском платье. Взгляд её глаз был наполнен добротой, заботой и теплом.

– Кто вы? – прохрипела Злата, силясь разглядеть ту, кто гладила её по голове.

– Фросья, – улыбнулась княгиня и, налив в кувшин воды, поднесла к губам царевны чашу. – Пей, дорогая, – её голос был мягок, но настойчив, и Злата повиновалась. – Молодец, – кивнула Фросья, когда Злата сделала осторожный глоток. – Столько дней прошло… Мы все боялись, что ты… не очнёшься. Станислав и Чакре лечили тебя. Чакре говорил, что раны твоей Птицы Духа были очень сильны.

Злата нахмурилась: она не представляла, о ком говорила женщина, что представилась Фросьей. Не представляла Злата, и кто такая Фросья: манеры и говор у неё были деревенскими, а платье – княжеским.

Царевна поблагодарила Фросью за воду.

– Налить ещё? – спросила Фросья, убирая чашу.

– Нет, – тихо ответила Злата: царевне казалось, будто она попала в другой, незнакомый мир, где она была чужой. – Кто вы, Фросья? И где я? – прямо спросила Злата, и Фросья улыбнулась.

– Ты – в освобождённом тобою Новом Каганате, а я – княгиня, жена Мухомы Зайца. Знаешь такого князя?

– Ваш муж – друг Веслава? – нахмурившись, спросила Злата, припоминая человека, которого она видела разве что в детстве.

– Да, – кивнула Фросья.

– Я его почти не помню… – призналась царевна.

– Ничего, – махнула рукой Фросья, – познакомишься. Характер у него, правда, дурной немного, но в душе он добрый человек. – Фросья говорила так искренне, что Злата невольно улыбнулась.

– Вижу, ты совсем пришла в себя. – Фросья сжала холодную ладонь Златы. – Ох, замёрзла, цыплёнок, – покачала головой. – Я позову к тебе волхву и приглашу служанок – тебе принесут одежду и обед. Сегодня наша кухарка такой отменный хлеб испекла – просто золото!

Фросья поднялась и направилась в сторону дверей. Вдруг княгиня остановилась и, что-то вспомнив, повернулась к Злате.

– О твоём здоровье сам великий хан всё время спрашивал, – сказала и, увидев удивлённый взгляд Златы, пояснила: – Ты Тевуру жизнь спасла – если бы ты не очутилась вовремя у его плахи, не сносил бы он головы.

Фросья смотрела на Злату, будто ждала ответа, а царевна впервые не знала, что сказать. Она спасла человеку жизнь… она, та, которая привела в мир Тьму; та, которая стольких погубила; та, по чьей вине умер Бронимир; та, которая разрушила весь Свет… кого-то спасла… Это выглядело настолько неправдоподобно, что все слова забылись разом.

Фросья же восприняла молчание Златы по-своему и, улыбнувшись, сказала:

– Я велю служанкам принести тебе самое красивое платье, что есть в этом захолустье, – улыбнулась. – И причешем тебя ладно и умоем. Правда, с синяками под глазами надо что-то делать – выглядишь так, будто узница, а не царевна… Эх. Может до вечера и пройдут, – покачала головой княгиня. – А вечером с Тевуром отужинаешь. Хотя, скажу тебе, после битвы и он уже не так хорош собой – до сих пор хромает и в синяках. – Фросья подмигнула и, довольная собой, покинула покои, оставив совсем сбитую с толку Злату.

Глава 38. И жили они долго

– Надо возвращаться в Солнцеград до наступления холодов, – пробасил Яромир, оглядев собравшихся.

Тёплый свет свечей, сливаясь с холодным дневным, бежал по деревянному потолку уцелевшей малой княжеской престольной, на лавках которой собрались правители Нового Каганата: северяне и южане сидели друг напротив друга, троны же пустовали.

– Согласен, – кивнул Мухома Заяц и поморщился: сломанные рёбра ещё болели. – Люди отдохнули, пришли в себя – пора возвращаться.

Сварогины и колосаи переглянулись. После того как общий враг был повержен, отношения между южанами и северянами стали холодеть: воины помогали друг другу с меньшей охотой, а заключённый после гибели Драгослава мир виделся не таким уж и хорошим решением. Погибшие герои с почестями были преданы огню, но павших хоронили до сих пор – их было слишком много. Несмотря на это, северяне стали чаще вспоминать о том, как южане покорили Сваргорею, а колосаям было не по нраву довольствоваться таким малым количеством земли, что нынче именовалась Новым Каганатом.

– Как мы договаривались, – хан Мюрид внимательно смотрел на Мухому Зайца и сварогинов, – Новый Каганат останется нашей землёй, а границы будут священны.

– Клянусь Перуном и мудрым Велесом. – Мухома положил на сердце руку.

– Но это клянёшься ты – всего лишь князь, – заметил хан Бердебекк. – Что же скажет ваш царь?

– У нас нет царя, – ответил Мухома Заяц, – но есть наследная царевна. Я уверен, Злата решит мудро и сохранит наш мир священным.

– Злата может и не вернуться из мира Тьмы, – напомнил Мюрид и покачал головой. – Царевна почти две седмицы будто мёртвая лежит…

– Пока Злата жива, она – царевна Сваргореи. – Тевур грозно посмотрел на Мюрида, и хан покорно кивнул. – Злата не будет нарушать нашего мира, – великий хан обвёл пристальным взглядом и северян, и южан. – Я жив благодаря северянке. – Тевур вновь обратился к колосаям. – И каждый из вас всякий раз, когда будет видеть меня с головой на плечах, должен об этом вспоминать.

Мюрид нехотя кивнул.

Мухома Заяц и Яромир переглянулись: последние соборы не обходились без споров и грозных взглядов между северянами и южанами. Яромиру казалось, что ещё немного, и люди вновь возьмутся за мечи.

– Злата выживет – сила её духа невероятна, – уверенно сказал Станислав. – Сваргорея не останется без правителя.

– Соглашусь, – кивнул хороксай Чакре. – Я прежде не встречал такой сильной Птицы Духа.

Чакре перебил служка, который доложил, что царевна Злата очнулась и, узнав, что проводится великий совет, немедля решила на нём быть.

– Отец Сварог… – пролепетал Мухома, когда в дверях появилась Злата, а за ней и Фросья.

– Я говорила ей, что не стоит, – начала оправдываться княгиня. – Но она не послушала меня… – Фросья осеклась, заметив на себе строгий взгляд мужа.

Злата же, гордо осмотрев присутствующих, медленно пошла по залу. На царевне было княжеское платье, волосы убраны в царскую причёску, однако немощность и слабость не могли скрыть даже румяна, которые где-то раздобыла Фросья. Злата была слишком худа и бледна, но голубые глаза смотрели остро. Тевуру этот взгляд был знаком: взгляд волка – человека, которому нечего терять, но у которого хватает сил идти дальше, несмотря ни на что.

«Только ты можешь спасти Сваргорею, – вспоминала Злата слова отца, чувствуя дух собора – ещё искра, и война начнётся вновь. – У тебя доброе сердце. – Злате казалось, что Драгослав идёт рядом с ней. – Сердце, которое позволит тебе объединить полмира. Сердце, которое примирит лёд и огонь. Ведь ты уже совершила тот выбор, на который у меня не хватило духу».

Смотря на людей, что всего лишь пару седмиц назад бились бок о бок против общего врага и готовых вновь враждовать друг с другом, Злата вдруг ощутила всю тяжесть Судьбы, что ей ниспослали Боги.

– Верно, – кивнул померещившийся среди собравшихся чудной старик с копной нечёсаных волос. – Тебе ещё матерью становиться и великой царицей половины Света.

– Если это поможет исправить содеянное… – прошептала Злата тихо, и собравшиеся хмуро посмотрели на неё, но Злата впервые не могла прочитать думы людей. Это было так странно, что царевна остановилась.

Фросья, стоя в дверях, продолжала обеспокоенно смотреть на Злату, что больше не чувствовала в себе Силы Велеса. Неужели битва с отцом лишила её Дара? Царевна отогнала думы и взяла себя в руки: как бы то ни было, теперь ей придётся учиться жить без волхвовской силы.

– Ещё недавно вы бились против общего врага – Тьмы, что привела в этот мир я, – начала речь Злата, и сгустившаяся тишина сделалась гробовой. – Да, это я привела в мир слугу Мора – за это вы вправе казнить меня, ибо я погубила людей больше, чем все ваши воины вместе взятые, – продолжала Злата. Мухома и Яромир переглянулись, а Фросья прикрыла руками рот. – Но вы смогли объединиться и дать отпор Тьме. – Злата немного помолчала, борясь со слабостью, и продолжила: – Колосаи пошли войной на наши земли. – Злата встретилась с хмурым взглядом Тевура, но не отвела взора от великого хана, под одним глазом которого всё ещё красовался синяк. – Колосаи убили многих. Но куда больше погубили мы – я и Кощей. Если бы не огонь Хорохая, что хранил границы Нового Каганата, погибших детей Сварога было бы куда больше. – Злата перевела взор на сварогинов, что, как и хан, внимательно смотрели на неё. – Вы можете казнить меня, и будете в том правы. Но прежде чем воевать друг с другом вновь, спросите себя, спросите Богов – зачем? – царевна обвела присутствующих взглядом. – Земля истощена, людей почти не осталось. Грядущая зима сулит испытания голодом и хворями – посмотрите, сколько мы сжигаем трупов. – Злата кивнула в сторону окон. – И вы хотите воевать вновь? Чтобы полностью истребить друг друга? – Злата заглядывала каждому в глаза, но мужи беспокойно отводили взгляды. Фросья слушала Злату, открыв рот. «Эх, вот бы Веславу хоть толики норова Златы, был бы он жив…» – сокрушался про себя Мухома Заяц. – Подумайте о тех, кто остался в живых, – подумайте о своих родных, – продолжала Злата. – Казните меня, но сохраните мир между Севером и Югом, – последние слова царевна старалась произнести со Словом, но ничего не вышло.

– Ваше деяние заслуживает наказания, – заговорил Тевур, и Злата внимательно посмотрела на хана. – Как заслуживаем наказания мы все, собравшиеся здесь. – Великий хан отвёл взор от царевны и обвёл людей взглядом. – На северную землю нас пригнал голод, но до моря довела алчность. – Тевур вновь посмотрел на Злату. – Вы, царевна, привели в мир Тьму, но именно вы её и остановили.

– Я не убивала своего отца, – ответила Злата. – Я хотела остановить Бессмертного, но у меня не хватило сил.

– Однако вы это сделали, царевна, – пробасил Яромир, и Злата перевела взор на богатыря. – Я сам видел, как Кощей пал от вашей ворожбы.

– Мы все это видели, – подтвердил Мухома.

Злата не верила говорившим – она помнила, как мрак окружил её, едва не убив. Помнила, как её Слова утратили силу, а боль затмила мир… И вдруг всё кончилось – Тьма отступила, ведомая кем-то могущественным в небытие. Тем, кто смог покорить того, у кого не было Смерти.

– Мы не всегда видим истину, – покачала головой Злата. – Я бы хотела быть той, кто остановила Тьму. Но, Сварог свидетель, – это не так.

– Если Сварог сохранил вам жизнь, царевна, – Станислав положил на сердце руку, – значит, это так. Даже если не вы победили Кощея, даже если вашего отца низвергли Боги или иные высшие силы, вы остановили его, сохранив жизнь великому хану. Спасение одной жизни – великое благо, что может изменить весь Свет. – Станислав внимательно смотрел на хмурую Злату, которая с горечью понимала, что к Бронимиру она отправится не скоро и тяжесть содеянного ей придётся нести очень долго – всю жизнь. – Вы должны вернуться в Солнцеград и занять законный престол.

Вот и случилось то, к чему она так долго шла и о чём мечтала, – она стала царицей Сваргореи. Той, чьё правление объединит полмира – Злата не позволит детям Сварога развязать с Югом войну.

Злата отвела от Станислава взор и оглядела собравшихся: что северяне, что южане были согласны со словами волхва. Но… она не думала, что вожделенный трон не принесёт ничего, кроме боли, печали и неподъёмного бремени.

– Надо послать в Солнцеград птицу. – Злата, гордо подняв голову, посмотрела на Мухому, его веденея Душана, сидевшего с перевязанной рукой, Станислава и Яромира. – Когда отправляемся в столицу?

* * *

Весть о том, что Веслав Первый неведомым образом вернулся в Солнцеград, облетела город вместе с радостью от исчезновения навий: молва звучала на всех улицах, заглядывала в харчевни и грелась у очагов. Люди славили Богов за освобождение от Тьмы, но радоваться внезапному и странному возвращению Веслава не спешили – царь Драгослав вернулся так же, и что из этого вышло? Шептала молва – доверять Веславу нельзя.

Веслав в первый же день своего возвращения собрал всех князей и веденеев Палаты, которым велел рассказать обо всём случившемся в его отсутствие. Собор длился долго – произошло слишком многое. Весть о гибели Кудеяра опечалила Веслава, несмотря на то, какой была их последняя встреча. Тяготили и думы о сбежавшем Яромире и судьбе Мухомы Зайца, о котором было ведомо лишь то, что до того, как Бессметный отправился войной на Юг (там, видимо, он и погиб), Заяц правил Новым Каганатом вместе с великим ханом Тевуром. Живы ли они сейчас?

Жену Кудеяра Любаву нашли с сыном в темнице, куда их отправила Мирослава, – княгиня с Ярополком были живы, но Любава так страдала, что её с сыном забрала Великая Волхва Славера в Свагобор поправить душевное и телесное здравие. Славера взяла с собой и лишившуюся разума Мирославу, несмотря на то что Вель по-прежнему пытался помочь девушке. Мирославу поместили в одинокую келью, где волхва могла спокойно внимать своей песне, молвившей о том, как Мирослава, будучи возлюбленной Бессмертного и его царицей, вновь и вновь спасает Свет.

Злату ни во дворце, ни в Свагоборе не нашли – несмотря на всё содеянное, Веслав готов был простить царевну, ведь её история, рассказанная придворными, была, по его мнению, достойным ей наказанием – если Боги оставили царевну в живых, значит, это является их велением. На Соборе с Веславом согласились нехотя, но, когда поиски Златы не увенчались успехом, многие тому были рады.

К вечеру первого дня у теремного дворца собралась толпа – сварогины жаждали посмотреть на Веслава. Несмотря на то что волхв Далемир отговаривал Веслава выходить к людям, князь явился к собравшимся на Царской площади. Даже без волхвовской силы, что осталась в Неяви, Веслав чувствовал страх и беспокойство в сердцах людей – серые, истощённые войной и запуганные, они смотрели на него с недоверием и опаской.

Веслав не стал говорить, что вернулся, дабы освободить мир от Тьмы. Он рассказал, почему оставил трон и где был. Поведал о смерти Бессмертного и о том, что не претендует на трон – люди сами должны избрать достойного царя, а не того, кто в очередной раз силой захватил престол.

Станимир и военный советник Здебор сочли речь Веслава ужасной, однако на следующий день ко двору пришли первые сторонники правления Веслава. Но, кроме сторонников, нашлись и противники – те, кто решил, что Веслав слишком часто оставлял трон, чтобы вновь назваться царём, – не дай Сварог, снова случится напасть и царь опять столицу покинет.

Веслав на людей не серчал, только велел Мормагону и Годогосту крепче держать порядок в столице, где уже начались волнения – люди даже избрали некого нового царя, имя которого, правда, не называлось.

Василиса крепла, и уже через седмицу могла покидать свои покои. Веслав оберегал жену и говорил ей, что, как только уладит в Солнцеграде беды, они вместе покинут царский терем.

– Что бы ни случилось, даже если восстания в Солнцеграде заставят нас оставить столицу прежде… – начал Веслав, но Василиса приложила палец к его устам.

– Не стоит говорить о том, что ещё не ясно, – улыбалась она, сидя в кресле рядом с мужем. Серебряный свет осеннего дня струился сквозь резные окна хором, разбегался по палатам и, сливаясь с тёплым сиянием свечей, наполнял бытие спокойствием. – Мы с тобой были за Девятым небом и знаем – нет ничего важнее того, что происходит здесь – в Яви. Того, что происходит сейчас.

Веслав тепло улыбнулся жене и, взяв Василису за руки, спросил:

– И чего же твоя душа желает сейчас?

– Я хочу подышать свежим воздухом, – искренне призналась Василиса, и в её зелёных глазах зажёгся огонёк. – Я уже достаточно окрепла и хочу выйти в свет.

Веслав улыбнулся и помог жене встать, надел на Василису шубу, оделся сам, и они покинули терем – Василиса хотела посетить рощу Свагобора, которую украсил первый снег.

– Расскажи мне о своём странствии ещё, – просила она, крепко держа мужа за руку. Они брели по тихим тропинкам, и мягкий снег укрывал засыпающие на зиму деревья.

– Моё странствие похоже на сон, – ответил Веслав, против воли вспомнив о ворожбе Меднославы – он не чувствовал руки царевны Медного Царства так, как нынче чувствует ладонь любимой, да и вся Неявь виделась лишь мороком. Как и Светомир.

– Тогда расскажи мне о нём! – смеясь, потребовала Василиса, и Веслав посмотрел на жену: она улыбалась, как тогда, когда они много лет назад гуляли под звёздами у перелесья Горянки и Василиса просила рассказать ей сказки, которые Веслав учил в Ведомире. Зелёные глаза горели жизнью и теплом.

– Хорошо, – улыбнулся Веслав. – На чём я вчера остановился?

– Ты мне рассказывал о Гадре. – На щеках Василисы проступил румянец.

– Гадра – хранительница Дороги Жизни, наш первый противник в Царстве Мора, – начал свой рассказ Веслав, и Василиса его внимательно слушала.

Они долго бродили по Святобору: Веслав рассказывал Василисе о странствии, и она, внимая мужу, вспоминала о Витенеге и своих снах, которые всё больше походили на тающий на земле первый снег.

Василиса поначалу томилась своими снами и думами о Витенеге, но чем больше проходило времени, тем больше они казались ей просто мороком; перед Веславом же меркло случившееся в Нижнем Мире – воспоминания о Меднославе бледнели с каждым днём, пока не растаяли совсем в наполненных жизнью и светом объятиях жены.

Светозар старался избегать Василисы – не думал сын Леса, что былые чувства всё ещё настолько ярки. Василиса, когда узнала его, была рада видеть, но не более того – всё её внимание было обращено на мужа. Светозар отпустил Дрозда в Царствие Индрика, но покидать теремной дворец не спешил – он не мог оставить Василису и Веслава, пока не будет уверен в их спокойном будущем, хотя едва ли представлял, чем может помочь им нынче.

Веслав хотел отправить на Юг письмо, да только почтовых птиц в Великом Свагоборе не осталось – холода и не жалующий пернатых посыльных Драгослав погубили всех. Кощей держал связь со столицей с помощью ворожбы и Слова, и тайна гибели Бессмертного и Южной войны была по-прежнему покрыта мраком.

Чуть больше седмицы спустя прилетела первая птица с Зелёного острова – Валерад осторожно справлялся у Инагоста и Мирославы о делах и спрашивал о том, куда делись бессмертные хранители острова – так князь называл захвативших Сваргорею навий.

Дав птице день отдыха, Веслав отправил Валераду ответ, в котором рассказывал о всём случившемся, приглашал князя на Великий Собор и просил отправить в Солнцеград птиц, дабы разослать по княжествам вести и – самое главное – отправить птицу в Новый Каганат, чтобы узнать о случившемся там.

Через несколько дней прилетел ответ – целая стая посыльных голубей, коим удалось выжить на Западе, вдали от лютого холода Кощея. Прислал Валерад и бересту, в которой принимал приглашение и говорил, что снаряжает корабли, дабы прибыть на Великий Собор, на котором будут избирать нового царя.

Предстоящий собор, призванный решить судьбу престола Сваргореи, немного успокоил людей на стольных островах, что уже стали поднимать друг против друга мечи.

Миодраг после возвращения Веслава и таинственного исчезновения Златы почти не покидал своей кельи в Великом Свагоборе – Слово Бессмертного, хранившее его жизнь в одряхлевшем теле, пало, как и таинственным образом покинула его сила Велеса – волхвовскую силу бывший волхв Полоза более не чуял.

Превратившись в одряхлевшего старика, Миодраг почти всё время лежал: его взгляд затмила поволока, а дыхание едва угадывалось.

И одним осенним днём, когда послушник принёс ему в келью завтрак, Миодраг так и не разомкнул глаз.

* * *

Несмотря на слабость, Злата лично проверяла, как северяне готовятся к отбытию в Солнцеград, следила, дабы сварогины не враждовали с колосаями, проводила соборы с князьями и ханами.

Холодная осень подёрнулась первым снегом, и над Долемиром, который отстраивали вновь, стелился сизый туман. Но туман был живым, наполненный природной влагой, а не смертью.

Бересту из Солнцеграда принёс ловчий ксай Тохагу накануне дня отбытия на Север – сопровождать царевну изволил сам великий хан Тевур, оставляя наместником Бердебекка, – Тевур не был уверен, что царевну должным образом примут в Солнцеграде, и считал своим долгом сохранить жизнь той, кто спасла его от гибели.

Злата вместе с Тевуром проверяла остатки зерна в амбарах, дабы решить, возможно ли хоть что-то забрать с собой. Зрелище было удручающим – запасов почти не осталось, и Злата твёрдо решила, что из Долемира они возьмут лишь яства в дорогу, а войско, как всегда, охотой спасётся.

Тевур хотел было возразить, что стоит собрать хотя бы на посев – вдруг холода на Севере убили всё, но двери амбара распахнулись, и витязи представили царевне и хану ловчего Тохагу, что, поклонившись обоим правителям, доложил о письме из стольного града.

Тевур уступил чтение Злате – он ещё не так хорошо выучил сваргоречь, дабы с лёгкостью разбирать письма северян, – и царевна зачитала письмо, в котором Веслав рассказывал о случившемся и спрашивал о делах на Юге.

Закончив читать, царевна замерла, не в силах справиться со слезами. Тевур, подав знак поражённому услышанным Тохагу, велел покинуть ловчему и страже амбар и, когда они остались со Златой вдвоём, сказал:

– Вас никто не смеет тронуть. – Тевур осторожно положил руку на плечо Злате, и царевна подняла на хана взор. – Даю Слово. Вы под моей защитой.

Но Злата покачала головой.

– Они живы, великий хан, – прошептала. – Веслав и Василиса… Я думала… я думала… я была уверена, что убила Василису, – плакала Злата. – Но Боги сохранили ей жизнь… Они вернули их – вернули законных правителей Сваргореи. – Царевна улыбалась сквозь слёзы, а Тевур понимающе кивал. Он сам убил слишком многих и был бы рад тому, если бы хоть кто-то из них вдруг оказался жив. – Мне не важно, что они со мной сделают – казнят, повесят, сожгут – всё будет справедливо. Веслав, увидите, умеет поддерживать мир.

– Такой мир, что ему нужно провести собор, дабы успокоить Солнцеград и другие города, что были не рады его возвращению? – нахмурился хан, и улыбка спала с девичьего лица. – Веслав призывает всех избрать правителя. – Тевур внимательно смотрел на Злату. – И вы, как законная наследница трона, должны заявить о себе.

– И что я скажу людям? Последуете ли вы за той, кто привела в мир Тьму? За той, благодаря которой погибли ваши родные и близкие? – Злата покачала головой.

– Судя по бересте, Веславу тоже говорить особо не о чем, – не отступал Тевур. – Веслав уничтожил Иглу, но и он же, насколько я понял из рассказов Мухомы Зайца и Яромира, оставил престол добровольно… И люди не очень-то и рады его возвращению.

– Я понимаю, о чём вы толкуете, но не стоит возводить меня на престол. – Злата убрала руку Тевура со своего плеча. – Войны я не допущу – я не позволю ни междоусобицы за трон, ни войны с Югом.

– Я с вами согласен, – кивнул Тевур, и Злата непонимающе посмотрела на хана. – Поэтому вы должны вернуться в столицу, предстать перед людьми и провести собор вместе с Веславом и с тем самозванцем из народа. Пусть ваши подданные сами выберут того, кто сядет на их трон. Но выберут без войны, отдав лишь своё Слово голосом. А я в Солнцеграде дам Слово, что границы Нового Каганата не будут нарушены, и мы заключим договор.

Злата молча кивнула.

– И я не позволю казнить вас, – сказал Тевур с нажимом. – Даже если у вас вновь хватит глупости просить о смерти.

* * *

Благодаря ловчему Тохагу содержание письма из Солнцеграда разлетелось по всему Новому Каганату.

Мухома, Фросья, Яра с Яромиром и Гоенег с Белозёром услышали весть от Станислава, который узнал её от Чакре, с которым молодой волхв успел поладить, а Чакре – от Тохагу.

Станислав, вбежав в княжеский терем, что уже был почти отстроен вновь, не обращая внимания на слуг, прорвался в трапезную и сообщил всем новость из столицы.

Гоенег с Белозёром не сдержав слёз обнялись, а Мухома обалдело смотрел на Станислава, подле которого стоял извиняющийся за молодого волхва служка.

– Кажется, Боги вернули нам истинного царя, – первым опомнился Яромир.

– А что же будет со Златой? – всплеснула руками Фросья.

* * *

Бересты с вестью из Солнцеграда птицы разнесли по всем княжествам. Приносили пернатые посланники и ответы: князья принимали приглашения и собирались на Великий Собор, дабы всем миром избрать нового царя.

Пришла береста и с Велейных островов, где теперь княжил Завид – выживший в Ниевой буре капитан «Рослава». Умертвия, рассказывал он, помогли людям отстроить города, но всё равно жизнь на Западе была крайне суровой, и Завид надеялся на помощь нового царя.

Прилетела в Солнцеград и новость с Юга: весть о живой Злате, что вместе с войском и ордой возвращается в Солнцеград, встревожила людей, но Веслав пресекал любые разговоры о том, что надо бы не пускать дочь Кощея в город. Бересту из Долемира подписали Мухома и Яромир, которые и поведали о поступке царевны – Веслав им верил как себе.

Мормагон вместе с Годогостом продолжали сдерживать волнения в Солнцеграде, которые сами собой поутихли – наступившие холода и послевоенный голод заставили людей забыть о распрях.

Злата вместе с оставшимся войском северян и частью орды, возглавляемой Тевуром, держала путь в Солнцеград. Тоска, съедающая царевну, во время странствия притупилась – суровые условия и борьба с зимним холодом помогали отогнать тяжёлые думы. Несмотря на то что огонь Хорохая согревал куда сильнее и золотого пламени, и небесного, да и зима была не такая студёная, как минувшая, идти было нелегко.

Волхвовская сила к Злате так и не вернулась – более того и волхвы, и ксаи говорили, что их сила меркнет, а многие её не чувствовали вовсе.

– Время меняется, – тихо шептал хороксай Чакре, глядя на огонь, разведённый подле шатра: искры золотого пламени возносились ввысь, в бездонное усыпанное звёздами небо – мгла, застлавшая небеса Сваргореи, рассеивалась. – Птицы Духа скоро не смогут летать высоко.

В морозной ночи гремели повозки, слышались голоса людей, обустраивающих стоянку, ржание лошадей.

– Моя уже не сможет летать, – ответила Злата – она сидела напротив колосая на бревне. За время странствия царевна полюбила беседовать со старым, похожим на ястреба волхвом Тевура, да и с ханом тоже – Тевур был слишком спокойным, с редкостной силой духа, которая чувствовалась даже без силы волхва. Слабых эта сила вгоняла в трепет, а сильных – успокаивала.

– Ваша Птица летала слишком высоко, вот и опалила крылья, – улыбнулся старый ксай. – Теперь она будет летать, но осторожно. И такой полёт – долог.

– Вы хорошо говорите, – со вздохом сказала царевна, с трудом отгоняя мысли о том, что Бронимира она встретит ещё не скоро.

– Станислав учил вашему наречию. – Чакре положил на сердце руку.

– Я не о сваргоречи, – грустно улыбнулась Злата. – Я о… – Злата запнулась – царевна не могла подобрать слова: она не привыкла подобным образом говорить с людьми. – Я… – нахмурилась Злата, и старый Чакре смотрел на царевну, лукаво улыбаясь. – Да, вы хорошо освоили нашу речь, – вздёрнула подбородок царевна, и Чакре рассмеялся.

– А сказать вы хотели не о том, – послышался позади низкий голос, и Злата обернулась: она не заметила, как к ним подошёл Тевур. – Лагерь разбит, – сообщил хан, видя, что смутил Злату своим замечанием. – Великий князь Мухома уже повелел разделывать оленину.

– Если заведовать мясом будет княгиня Фросья, у нас получится отменный ужин, – заметил Чакре.

– Да, – кивнула Злата, и Тевур опустился на другой край бревна. – Фросья готовит отменно… – Царевна устремила взор в пляшущие языки пламени. – Как и Яра, – добавила тихо, лишь бы поддержать беседу.

На утро войско продолжило путь.

Царевна позволила воинам, которых Кощей призвал из других княжеств, вернуться домой, и к тому времени, когда обоз дошёл до Мореграда (князь Огнедар едва пережил всё случившееся, с трудом сохранив здравый рассудок), витязей почти не осталось.

В Солнцеграде Злату и Тевура встречали Веслав и Василиса (которая, невзирая на советы мужа, отправилась с ним на пристань к прибытию кораблей) со свитой – прибывшими на собор князьями – несмотря на то что Веслава до сих пор не короновали, столичная власть была в его руках, а беспорядки сдерживали Мормагон и его витязи. Некий царь, избранный народом, так и не явился. Рядом с Веславом стояли Валерад, Станимир и Мормагон с Годогостом; пришли и Светозар, и Любомир с Велем, которых Веслав оставил при дворе. Был и Великий Волхв Далемир.

Злата ещё на корабле сообщила всем, что поедет только верхом – она желала видеть горожан и их взгляды – не хотела добираться до царского терема тайком. Не помогли даже уговоры Тевура, Мухомы, Фросьи и Яромира с Ярой. Злата не слушала никого, кто полагал, что она поступает слишком рискованно – стоит врагу пустить стрелу… Царевна даже отказалась надевать доспехи – стрела её не страшила совсем.

– Её Птица Духа рвётся в небеса, – пояснил Чакре хмурому Тевуру, когда они сходили с кораблей, взятых в Мореграде. – Злата будет искать свою смерть, пока не найдёт, ради чего жить.

– Тогда буду просить Тенгри, чтобы царицей стала она, – ответил хан и ступил на землю: на белой запорошённой снегом пристани Солнцеграда их ждали северяне.

Чакре ничего не ответил, лишь покачал головой: Тевур так и не понял, о чём толковал ксай.

Злата спустилась на пристань следом за ханом и витязями. Каждый шаг давался царевне с трудом – она не хотела признаться себе, но встретить Веслава и Василису ей было страшнее, чем добровольно отправиться к Мору.

Веслав же, увидев хмурую царевну, гордо идущую рядом с Тевуром, невольно улыбнулся: несмотря ни на что, Злата была истинной царицей – той, кто, в отличие от него самого, создана, дабы править. Каждое её движение дышало силой, настоящей внутренней силой. Этим она походила на Тевура, что напомнил Веславу поджарого волка.

За ханом и царевной следовали Мухома и Яромир с семьями, Станислав и Гоенег с Белозёром. Веслав едва сдержал порыв броситься родным навстречу, как он сделал много лет назад.

– Кажется, всё повторяется, – тихо шепнула на ухо Веславу Василиса, и князь посмотрел на жену.

– Нет, – покачал головой он. – На этот раз всё закончилось.

– Закончилось? Разве? – непонимающе переспросила Василиса.

– Разве не чувствуешь – Сила Звёзд меркнет, – ответил Веслав. – Даже волхвы о том говорят.

Василиса нахмурилась, и Веслав повернулся к прибывшим. Князь, положив на сердце руку, поклонился.

– Да прибудет с вами Тенгри, – приветствовал Веслав колосаев так, как ему рассказали волхвы.

Синие подбитые мехом плащи южан и алые – северян развевал ветер.

– Да прибудет с вами Сварог. – Тевур положил на сердце руку.

Мухома, смотря на развернувшееся действо приветствий, нахмурился, и отстранив Фросью, что пыталась его остановить, вышел вперёд.

– Да что мы тут как не родные! – громко заявил Заяц, и все собравшиеся – колосаи, витязи, веденеи, князья и горожане, слышавшие выкрик Мухомы, посмотрели на князя, которого ничуть не смутило внимание. – Веслав! – Заяц направился к князю и, не обращая внимания на косые взгляды, крепко его обнял. – Ты себе представить не можешь, как я рад тебя видеть! Когда Тохагу сообщил о том, что вы с Василисой живы, я чуть душу Птицам не отдал от радости!

– Я безмерно рад тебя видеть, друг! – искренне признался Веслав и обнял Зайца в ответ.

– Слишком сильно – у меня рёбра ещё болят! – усмехнулся Мухома и отстранился.

Заяц перевёл взгляд на Василису.

– Не знаю, где ты была, но похорошела знатно, – улыбнулся Мухома и обнял её.

– Кажется, ты до сих пор не очень любишь говорить правду, – улыбнулась Василиса, и Мухома отошёл от неё, дабы пропустить Гоенега, который едва дождался того, чтобы обнять дочь. Белозёр, не стыдясь слёз, подошёл к Веславу и крепко его обнял.

К Василисе и Веславу подошли Яромир и Яра с Фросей и детьми – никто из них не обращал внимания ни на князей палаты, ни на колосаев, ни на горожан, ни на Злату.

Царевна, невольно шагнув назад, смотрела на встречу друзей сквозь радугу слёз, которых она не могла сдержать: даже тот, кого она любила, погиб по её вине. Где же, где же та внезапная стрела? Злата обвела взором пристань: люди не смотрели на неё, всё внимание собравшихся было сосредоточено на Веславе и его родных.

– Не забывай о том, кто ты, – прошептали позади, и Злата, вздрогнув, обернулась: на заснеженной пристани стоял невысокий старичок. Широкий нос лепёшкой, копна нечёсаных волос и окружённые морщинами ясные глаза. – Боги уходят – мы оставляем этот мир, – улыбался старец, а поражённая Злата не могла отвести от него взора. – Да, и Полоз вместе с Горычем покинет воды океана, – ответил старче на немой вопрос Златы, что внимала ему, едва дыша. – Блажен уйдёт ко дну, а Горыныч улетит к звёздам Краколиста. Сила Звёзд отныне будет меркнуть, как и Нити пряжи Макоши, что вы зовёте ворожбой, – улыбался Сварог. – Серебряную Песнь можно будет слышать только в сердце.

Небесный Отец подошёл к поражённой Злате и взял царевну за руку. Касание, походившее на дуновение холодного ветра, открыло Злате небывалое видение: могучие льдины Мёртвых Земель смыкались над рушащимся Колодцем, и твари Неяви гибли в морских пучинах. Злата видела, как небывалое землетрясение раскололо Блажен, как треснул мост и рухнули Небесные скалы, а пятиглавый дракон исчез в небесах. Видела, как Полоз и Горыч покинули океан, устремившись в сияющие Врата, что низверглись в пучину вод; видела, как рухнули подводные города и как души порабощённого Полозом, а затем – Кощеем – морского народа обрели свободу… Видела, как Ний стал свободным – Морской Князь исполнил Слово, данное Богам, и теперь следовал по Дороге Жизни дальше.

– Теперь мир – ваш, – улыбнулся сквозь видение старец и исчез в ореоле ослепительного света.

Свет мерк, открывая взору укрытую снегом Идру и корабли со спущенными ветрилами. Тягучая, но светлая тоска сковала сердце, и Злата ещё долго смотрела на заснеженную пристань, не в силах поверить явленному. Холодный ветер последнего зимнего месяца стелил по белокаменному пирсу позёмку, и Злате чудилось, будто в причудливых узорах снега она видит весь свой путь, что ей предстоит пройти, – всё то, что ей ниспослали Боги, прежде чем уйти.

– Великий Тенгри, что сейчас было? – далёкий голос привёл царевну в чувство, и Злата обернулась: великий хан смотрел на неё так, как и все собравшиеся на пристани – с ужасом, смешанным с благоговением.

– Вы тоже это видели? – тихо спросила Злата.

– Это было невозможно не увидеть, – ответил Тевур. – Я подобной ворожбы прежде не встречал…

– Боги оставили этот мир, – прошептал Далемир, но его шёпот услышали в Солнцеграде все.

* * *

Через несколько дней в Солнцеграде провели Великий Собор, на котором присутствовали все великие князья Сваргореи и великий хан Нового Каганата. Впервые Великий Собор вёл не царь, а вся Палата – и князья, и веденеи, и колосаи; первые на Собор допустили избранных горожанами веденеев и даже народного царя – невысокого человека преклонного возраста с бегающими хитрыми глазами – Мстислава.

И впервые царя выбирали голосом, а не мечом.

Несмотря на то что Злата по-прежнему настаивала на своей казни, царевну не только помиловали, но некоторые даже отдали за неё свой голос, что вызвало в зале неплохой переполох. Даже Гоенег, что видел схватку царевны и Бессмертного, готов был убить Злату взглядом и не стыдился высказывать ругательства тем, кто поддержал её, – она, как-никак, и привела Кощея в Свет! Василиса едва успокоила своего отца, который впервые позволил себе подобное. Злата же выносила испытания достойно: восседала на своём месте гордо (царские престолы пустовали, все расположились на скамьях и стульях), не опуская взгляда и выдерживая гневный взгляд Гоенега и других.

За Мстислава, который и речи-то толком не сказал, отдали не так много голосов, – даже свои не сочли его слова крепкими и достойными царя. К вечеру, после бурных споров и даже попыток поднять мечи, что пресекал Мормагон, общим решением избрали наконец царём Веслава – к коронации велели подготовить Великий Свагобор.

Торжественная коронация Веслава состоялась через несколько дней после Великого Собора – Веслав запретил пышный праздник, дабы не расходовать последние крохи зерна и казны. Перед самой коронацией волнения в Солнцеграде вновь поднялись, но Мормагон, что стал великим военачальником Сваргореи, и Годогост, назначенный великим военачальником Почётной Стражи, вновь усмирили людей.

После коронации в теремном дворце стали готовится к ещё одному собору, на котором царь Сваргореи и великий хан Нового Каганата и Степного Дола должны будут заключить мир.

Веслав и Тевур многое обсуждали заранее, и после общения с царём хан был согласен со Златой, которая говорила ему, что у Веслава хватит мудрости поддерживать мир. Мудрости-то хватит, думал Тевур, но вот сил удержать от восстаний тех северян, кто ранее жил на землях Нового Каганата? Хватит ли у Веслава Первого хитрости и смекалки сдерживать соседние Новому Каганату княжества? У Златы хватило бы, но, к сожалению, сварогины не любили царевну куда больше, чем думал о том хан, – даже слуги смотрели на неё с опаской и недоверием.

Великий Волхв Далемир и хороксай Чакре ещё до собора предложили скрепить союз Севера и Юга браком – если Злату выдать замуж за Тевура, то восстаний, коих опасались обе стороны, будет избежать куда легче. Тевур, как и Веслав, был согласен со старцами, но велел прежде спросить Злату, ибо брать царевну в жёны насильно он не хотел.

Злате весть принёс Чакре, с которым она часто беседовала во время странствия. Хороксай думал, что царевна не захочет даже слушать о подобном, но Злата вняла беседе – согласилась стать хатун – первой женой великого хана, и только спросила поражённого её спокойствием Чакре, почему к ней не пришёл сам Тевур.

– Потому что он желал, дабы вы приняли решение добровольно, – пояснил Чакре.

– Только не говорите мне, будто хан боялся услышать мой отказ, – усмехнулась Злата. – Да и нет у меня иного выбора, Тевур это понимает, потому и послал вас, – сказала Злата, как всегда, прямо и, не дав Чакре возразить, продолжила: – Я не смогу жить здесь – ни во дворце, ни на северной земле. Вы сами видите, как ко мне относятся люди, – покачала головой царевна. – И среди вас я чужая. Но вам я не делала столько зла, сколько причинила здесь… – Злата умолкла, хмуро глядя на пламя свечи.

Отсветы золотого огня играли на сусальной росписи алых стен; в очаге гудел огонь, а за окном завывала вьюга последних дней лютеня[18].

– Тевур будет хорошим мужем, – старик накрыл ладонью руки Златы, и царевна не отстранилась.

– Я знаю, – уверенно кивнула Злата и посмотрела на удивлённого её ответом колосая. – Если бы это было не так, я бы предпочла удалиться в Тайгу, как сделала моя мать, – добавила царевна и, увидев растерянность Чакре, легонько усмехнулась и гордо проговорила: – Боги оставили меня в живых, дабы я сохранила мир между Севером и Югом. И я приму их волю.

* * *

Первым днём весны провели Великий Собор, на котором был заключён Золотой Договор между Севером и Югом, скреплённый браком Тевура и Златы – их обвенчали через три дня после заключения мира сначала по традициям северян – в Великом Свагоборе, затем, по традиции колосаев, Чакре с первыми лучами ещё холодного солнца соединил Птиц Духа Тевура и Златы единым полётом в небесах Тенгри, связав запястья обоих небесного цвета лентой.

После закрепления мира с колосаями и венчания хана и царевны, князья стали покидать Солнцеград, дабы возвратиться в свои княжества – они и так сильно задержались в столице, а минувшая зима была голодной и суровой.

Собирались покинуть Солнцеград и колосаи – Тевур решил не ждать весеннего тепла, несмотря на то что сила огня Хорохая меркла вместе с ворожбой ксаев. Злата поддержала мужа – она была готова уехать из Солнцеграда сразу, как только вернулась в столицу, и холода хатун не страшили.

С колосаями решил уехать и Вель, дабы вместе с ними добраться до Половодского княжества, а там – до Лесной деревни.

Вель часто ходил к Мирославе в Свагобор, пытался говорить с ней (мать Славера позволяла), но всё было тщетно: потерявшая силу волхва совсем лишилась разума.

– Быть царским витязем – почётно, – пытался отговорить Веля Любомир. – Мы уже отправили в Еловую письмо, и ответ пришёл, что все живы. Даже отец Мирославы домой вернулся.

– Только не она сама, – со вздохом ответил Вель, несмотря на Любомира.

Ещё по-зимнему холодное солнце разливалось по Царской площади, струилось по колоннам ристалища, отражалось от купола Великого Свагобора. Служка расчищал искрящийся снег, и редкие прохожие куда-то медленно шли: скованный холодом неотступающей зимы Солнцеград замер, приходя в себя после тяжёлых лет.

Вель с Любомиром несли дозор подле теремного дворца – оба теперь были почётными витязями царской стражи.

– Я думал, после нашего странствия в Неяви, ты уже не будешь из-за неё страдать, – покачал головой Любомир.

– Я тоже так думал, – признался Вель. – Но когда увидел её вновь…

– Да ты вообще слышал, что о Мирославе дворовые говорят? – перебил друга Любомир. – Она Драгославу отдалась! И душой, и телом.

Вель остановился и хмуро посмотрел на богатыря.

– Я знаю, – кивнул. – Мне не важно – она не была моей наречённой, она даже не смотрела меня. Если бы я сам не увлёк её на том празднике, ничего бы этого не было.

– Так тебя мучает совесть? – догадался Любомир. – Думаешь, это ты во всём виноват? – нахмурился богатырь. – Я много лет винил себя в смерти брата. Но в Нижнем Мире я понял – кроме нашей воли есть куда более могущественные силы, которые порой действуют через нас. И если мы думаем, что могли поступить иначе – мы ошибаемся, ибо кроме Нити Судьбы каждого из нас Макошь прядёт Судьбу всего мира, в которой наши Нити пересекаются только ей ведомым узором.

Вель некоторое время внимательно смотрел на серьёзного Любомира и, не выдержав, рассмеялся:

– Кажется, об этом тебе лучше поговорить со Светозаром!

* * *

– Идём со мной? – мягко спросил Вель, протягивая руку. Свежий ветер развевал его чёрные волосы. По высокому небу плыли пушистые облака; ноги утопали в сочной траве, что искрилась в ярком полуденном свете.

Мирослава не спешила протягивать ладонь в ответ.

– Ты забыла меня, – разочарованно вздохнул Вель и опустил руку.

– Значит, такова воля Богов, – ответила Мирослава, но Вель отрицательно покачал головой.

– Ты и сестру забыла, и родных, – проговорил он печально.

– Почему? – непонимающе спросила Мирослава.

– Потому что ты пошла за серебряной Песнью. Ты ушла из мира. – Вель нахмурился. – Теперь тебе придётся следовать Судьбе.

– Судьбе? – тихо переспросила Мирослава и почувствовала, как сжалось сердце.

– Пока не встретишь того, кто тоже слышит Песнь, – тихо ответил Вель и, внимательно посмотрев Мирославе в глаза, добавил: – Тогда вернуться сможешь. – Вель развернулся и пошёл в поле, что простиралось до самого горизонта.

Мирослава смотрела ему вслед, видела, как он идёт среди безбрежного моря травы, пока его фигура не превратилась в свет. И от этого света повеяло такой тоской, что налетел студёный ветер. Мирослава оглянулась: солнце скрылось за облаками, и внук Стрибога летал над бесконечным полем, качая тёмную траву. Трава шелестела, и в шелесте этом слышалась древняя как мир мелодия. Едва различимая, но такая прекрасная, что щемило сердце и хотелось плакать. Песнь складывалась в искусный, до боли знакомый, сияющий серебром узор. Мирослава старалась вспомнить, откуда она знает оплётшее мир кружево… Будто бы всегда знала. Будто бы не раз его уже видáла… Внезапное озарение было подобно вспышке света: в ажурных всполохах сокрыта сила Света, что пронизывала всё бытие, Сила, что, подобно живой воде, струилась по ветвям Мирового Древа, наполняя жизнью бесчисленные миры его кроны; Сила, именем которой сварогины и называли свой мир… И эта Сила была повсюду, и Она была подвластна каждому.

Мирослава заворожённо смотрела на искрящееся кружево Света – оно заполняло собой весь мир, оно и было миром. От увиденного захватывало дух. Серебряный узор был живым: он дышал, светился, переливался, мерцал… и затихал. Будто тёмное неясное нечто рушило прекрасную Песнь Света: сплеталось с ней, разрывало её, овевало холодом и смертной тоской. А там, где серебряных узоров не осталось, можно было видеть могучий Солнцеград и Бессмертного царя, стоявшего подле престолов северной страны.

– Я могу сделать тебя бессмертной. – Драгослав улыбнулся и взял волхву за руку. – За то, что ты спасла Сваргорею, любовь моя.

Мирослава, не в силах сдержать улыбки, кивнула.

– Мы будем править Светом вечно. – Драгослав повёл Мирославу к престолам.

Яркий утренний свет заливал престольный зал, преломляясь сквозь стёкла мозаичных окон, играл на расписанных золотом стенах, струился по колоннам, отражался от инкрустации тронов и терялся в тени могучих капиев, что стояли за царским местом.

Драгослав, не опуская руки Мирославы, взошёл по ступеням и опустился на трон. После заняла свой престол и Мирослава: волхва гордо расправила плечи и оглядела престольный зал, что медленно наполнялся водой.

– А где люди? – нахмурилась Мирослава, не понимая, почему зал всё ещё пуст.

Драгослав крепко взял её за руку, и волхва посмотрела на царя.

– Подданные скоро придут. Нам надо подождать.

Слова царя смутили волхву, но Мирослава покорно кивнула и вновь перевела взор на прибывающую воду, от которой отражался лившейся из окон свет, играя бликами и разливаясь по престольному залу.

– Откуда столько воды? – Мирослава вдруг поняла, что воды в царском тереме быть не может.

– Какой воды? – удивился Драгослав и ещё крепче сжал руку волхвы.

Мирослава испуганно взглянула на спокойного царя, вскочила с трона, попыталась вырваться, но ничего не получилось: Бессмертный, холодно смотря на неё, мёртвой хваткой держал её ладонь.

– Что ты делаешь?! – возмутилась волхва, пытаясь вырваться. – Отпусти!

Драгослав хищно улыбнулся. Вода прибывала.

– Ты, видимо, забыла, что клятву дала, волхва, – прошептал царь булькающим голосом, и Мирослава заледенела: вода коснулась её стоп. Лик Драгослава сделался чужим: сквозь черты лица царя проступал облик мёртвой болотной нави. – Топь никогда не отпускает. Никогда.

Мирослава не успела даже крикнуть: ледяной холод затмил мир и разрезал грудь острой невыносимой болью.

Вода в полынье святого озера сомкнулась над головой волхвы под светом звёзд и затянулась коркой льда.

Через много лет, когда история о Бессмертном превратится в сказку, легенда о Яге будет ещё жива. Как и дева, что будет вечно ждать в сердце Тайги того, кто никогда к ней не придёт.

* * *

В Сестринском Свагоборе Мирославы хватились не сразу – волхва почти всё время проводила в своей келье, никуда не выходила. Мать Славера велела искать пропавшую везде и передать весть в царский терем, но Мирославу так и не нашли.

Весть об исчезновении Мирославы опечалила Веля, но в то же время принесла с собой неясное чувство – будто случившееся освободило от некого бремени, данного Богами, и теперь история, начавшаяся на празднике Весны, наконец закончилась.

Вель даже согласился остаться в Солнцеграде, как и советовал ему Любомир.

Светозар же решил покинуть столицу вместе с колосаями, дабы вернуться в Йолк и узнать судьбу лесного народа – теперь сын Леса чувствовал, что его время пришло: он видел коронацию Веслава, мир с Югом заключён, и Василиса счастлива.

С ордой уезжали и Мухома с Фросьей – возвращались в Волыньку. Сын Леса попросил княгиню и князя проведать его родителей, которых он решил не навещать, дабы не тревожить сердца стариков. Агнеша – сын Тихона – действительно умер, а Светозар – не сын Аграфены и Тихона. Мухома пытался спорить со Светозаром, но это не увенчалось успехом – Светозар говорил, что в человеческий мир он не вернётся.

Яромир и Яра с сыном Любозаром оставались в Солнцеграде.

Когда подготовка к отъезду была завершена, волнения в Солнцеграде улеглись совсем, стихла и последняя молва – жизнь вновь вливалась в русло спокойной Белой реки.

С первыми лучами холодного весеннего солнца в окружении воинов и ксаев с факелами огня Хорохая, дети Солнца покинули столицу Сваргореи.

Под защитой преданных витязей, во главе которых теперь были Любомир и Вель, Веслав и Василиса вместе с Яромиром и Ярой, Гоенегом и Белозёром, что наконец-то научились ладить, проводили великого хана и хатун до ждавших их ледокольных кораблей – судовой сезон ещё не начался. В свите царя и царицы шли и Станимир, и военный советник Здебор, и великий волхв Далемир.

Смотрели на отбытие колосаев и горожане – люди вышли даже на мосты.

* * *

– Вот всё и кончилось, хвала Сварогу, – сказал Борислав, что вместе с Иваном и Ратибором стоял в первых рядах Почётной Стражи Солнцеграда и смотрел на прибывшую в порт венценосную процессию.

– Мне кажется, люди после Десятины Полоза думали так же, – нахмурился Иван.

– Но Боги тогда Света не покидали, – заметил Ратибор.

– Ну, не Боги, так сами люди вновь за мечи возьмутся, – пожал плечами Иван. – Не можем мы мирно жить – летописи-то почитайте.

– Да что их читать, – махнул рукой Борислав. – Мне случившегося вполне достаточно – теперь сам могу писать их.

– Ага, о том, как ты вчера опять две порции умудрился съесть, пока никто не видит? – хмыкнул Ратибор.

– Не… не было такого, – смущенно ответил залившейся краской Борислав, и Иван с Ратибором тихо рассмеялись.

* * *

Мухома, не выдержав чинного прощания, подошёл к Веславу и Василисе и крепко обоих обнял. Также поступила и Фросья, и даже Ясна, осмелев, обняла царицу и царя. Простились князь и княгиня Волыньские с Яромиром, Ярой, их сыном Любозаром и Гоенегом с Белозёром.

– До скорой встречи, – улыбнулся Веслав Зайцу. – На летний Великий Собор я тебя жду, великий князь!

Мухома смахнул навернувшуюся слезу.

– Надеюсь, за это время Свет не рухнет, – усмехнулся.

– Пусть только попробует, папа! – сказала Ясна, и все с удивлением посмотрели на княжну. – Ты ему не позволишь, верно?

– Мы ему не позволим, – ответил Заяц и обнял дочь.

– Лёгкой дороги, да прибудет с вами отец Сварог! – пожелала родным Василиса. Как же она была рада их улыбкам!

– Да прибудет с вами Сварог, – повторил Яромир и обнял Зайца.

– Жду вас летом. – Яра подмигнула Фросье.

– Лето наступит куда быстрее, чем ты думаешь, – улыбнулась княгиня.

Любозар, отойдя от родителей, шагнул к Ясне и, пока та не опомнилась, поцеловал княжну в щёку.

Злата, стоя рядом с Тевуром, хмуро смотрела на тёплые прощания правящей четы и, сама не понимая зачем, взяла мужа за руку. Тевур в ответ крепче сжал девичью ладонь, и Злата посмотрела на хана. Тевур был силён духом, статен и чего уж таить – красив. Не так, как Бронимир, что походил на мраморную скульптуру, а как настоящий воин, волк. Красота Тевура была красотой силы. Но… от мыслей о Бронимире, который погиб, спасая её, у Златы вновь сжалось сердце: она никогда не забудет его – того, кто полюбил её, несмотря ни на что. Того, кого полюбила она, как ей казалось, навсегда.

Тевур, почувствовав на себе взгляд жены, обернулся к ней: раскосые глаза смотрели на Злату с искренним теплом, и Злата невольно улыбнулась в ответ. Хан знал, что придёт время, и она его полюбит. Не так, как того погибшего северянина, а так, как любят сильные – осознанно, ясно и спокойно. И такая любовь – истинна.

* * *

Ещё зимой лесной народ дошёл до южной степи, упирающейся в лес, за которым возвышалась грозная Фавор-гора. Высокая, с белой снежной вершиной, укрытой вечными облаками, она будто парила над бором, храня своей силой рощу Мироведов.

Лешие могли пойти заворожённой тропой, но дети Леса решили держать путь явными дорогами – Тьма покинула Свет, да и последний раз смотреть, прощаясь, на мир, что так долго был домом, хотели все.

Ведаи леших, вилы и берегини передали птицам Слово о том, что Дети Индрика уходят за Девятое небо – птицы разнесли сию весть по всем лесным городам, в которых остались не ушедшие на войну жители, что, вняв пернатым посланникам, тоже отправлялись в путь.

Впереди всех шёл Йергал, за ним – Миродрева и Светолика. Великий ведай Ахр, как и другие ведаи, молвил о том, что Песня Леса звучит всё тише и войти в рощу Мироведов надобно до того, как Песнь затихнет навсегда.

Первую седмицу пути скорбели по павшим – неся жёлто-зелёные огни, дети Леса пели лёгкое, как белый снег, Слово, вторя меркнущей серебряной Песне. Иванка не стыдилась своих слёз по Дрефу, и только к тому времени, как лешие достигли леса у подножия Фавор-горы, печаль гаркунки поутихла.

– Дреф говорил, что может прийти Светозар, – сказала Иванка, осматривая раскинувшийся впереди лес, что окружал Мироведов, скрытых древней ворожбой.

Солнце озарило сонный бор, отразилось от плотного снега степи и игриво пробежалось по уступам поднебесных гор, озарив туманное утро.

– Если он в Свету, он должен был услышать наше Слово, – ответил гаркунке Великий Ведай Ахр, опираясь на тояг. – Может, решил среди людей остаться.

– Не думаю, – нахмурилась лешая. – Песнь меркнет, Светозар мог не внять ей.

– Йергал не станет ждать, – покачал головой Ватан, хмуро смотря на могучего елмагана, который прохаживался впереди, дожидаясь того, когда все лешие соберутся. Недалеко от Йергала стояли Миродрева с другими берегинями, Светолика в окружении крылатых вил и воевода Йолка Ледогар со своими воинами.

– А я бы подождал, – тихо сказал Айул, и Иванка обернулась: елмаган смотрел на неё так печально, что невольно защемило сердце. – Мы ведь не вернёмся. Боги, ведаи говорят, уходят – и нам пора оставить мир людей.

– Я бы тоже хотел увидеть друга, – рыкнул Лый. – Но если он решил остаться среди людей…

– А вдруг он… – Явих взъерошил волосы, – ну… не вернулся. Вообще. Песнь же почти стихла.

– Не говори так! – возмутилась Иванка. – Дреф…

Но звук древесного рога прервал речь Иванки: Йергал, увидев, что все дети Леса собрались, призвал продолжать путь. Иванка осмелилась и, догнав князя Ольха, попросила его задержаться, но елмаган был непреклонен: они и так долго шли, дожидаясь всех жителей Тайги, и, если Светозар не пришёл, значит, он совершил свой выбор.

Иванке пришлось повиноваться, и йари вместе со всеми ступили под сень деревьев. Когда дети Леса углубились в бор, сохатые берегини и крылатые вилы затянули протяжную Песнь, что мягко рушила ворожбу, скрывающую Мироведы: золотое сияние окружило дерева, впиталось в их кору и заструилось ввысь. Свет поднимался выше и выше, освещая монументальные стволы, зажигая массивные ветви; свет струился до самой поднебесной кроны, которая паутиной оплетала утреннее небо. Весь грандиозный лес светился золотом, будто тысячи солнц.

Следуя Слову Индрика, лешие, вилы и берегини подошли к деревьям и обняли их – золотое сияние приняло своих детей, окружило их теплом, спокойствием и счастьем.

Когда же дети Леса открыли глаза, они увидели благоухающую летом, наполненную жизнью поляну вечного Неба Индрика.

* * *

Во второй половине дивена, второго месяца весны, орда достигла Волыньки, где простились с великим ханом и хатун князь и княгиня Волыньские. С Мухомой и Фросьей покинул колосаев и Светозар, но несмотря на все уговоры Зайца, сын Леса, не заходя в город, отправился в лес.

Ко второй седмице квинтеня Светозар достиг елей-врат Йолка: ворожба более не скрывала покинутые терема пустого города.

Солнце, благодатное и тёплое, струилось сквозь могучих высовитов, стекая по поросшим мхом теремам и навесным мостам, на которых уже не горели огни. Хвойный опад под ногами мягко шуршал – снег почти сошёл, открыв тёмную землю.

Светозар медленно брёл по покинутому Йолку, и тихий лесной ветерок осторожно качал бубенцы на навершии тояга. Сын Леса дошёл до Живы: могучую раскидистую сосну более не хранили Ырь и Енк. Не смея ступить за столбы частокола, Светозар замер, глядя на княжеские терема. Он опоздал, потому как желал увериться, что в человеческом мире всё сложится ладно. Потому как хотел быть рядом с Василисой, которая по-прежнему не замечала его. И теперь лешие ушли без него.

– Ты не опоздал – я жду тебя, – раздался знакомый голос, и Светозар, вздрогнув, обернулся: позади, сияя в лучах весеннего света, стоял прозрачный Дреф. Князь, улыбаясь, смотрел на своего ученика, и Белый Филин кружил над Духом Дрефа. – Я вернулся из Царствия Индрика за тобой. Ты готов следовать дальше, сын Леса, ты стал ведаем.

– Учитель! – ахнул сварогин, не в силах сдержать улыбки; шагнул к Дрефу, да так и замер: если все лешие покинули Свет, то Дрефа здесь быть не может. Разве что…

– Опять ты за своё! Видимо, рано я тебя ведаем нарёк, – покачал головой князь Леса. – Пока Песнь звучит в твоём сердце – возможно всё, мой юный ученик!

– В моём сердце Песнь отныне звучит вечно, – улыбнулся Светозар, и Дреф, кивнув, протянул ему лапу:

– Ну что, ты готов следовать дальше по Дороге Жизни? Готов отправиться за Девятое небо?

– Готов, – кивнул сварогин и, наклонившись, взял лапку окружённого сиянием Дрефа.

Ослепительный золотой свет затмил бытие и окружил счастьем.

Когда свет померк, исчезли искусные терема, а высовиты обратились могучими деревьями, на которых более не пели свои песни русалки.

* * *

Наступившее лето принесло тепло, обильные дожди и хороший урожай, и следующая зима уже не грозила быть такой суровой. На крыльях тёплого ветра разлетелась по Сваргорее весть, что царь и царица ждут наследника, и на Великом Соборе Палаты князья и веденеи поздравляли правящую чету.

Мухома и Фросья продолжали править Волыньским княжеством, и Волынька превратилась в настоящий стольный город: между Волынькой и Лесной Тишью, которая вошла в Волыньское княжество, на Великой Дороге выросла торговая деревня Зайцевка, где разворачивали рынки купцы из ближайших княжеств и Нового Каганата, и приезжали даже с далёких Вольских Земель. Ради того, чтобы собрать как можно больше люда, Мухома первые три года после Кощеевой Зимы не брал с купцов мзды, чем обеспечил себе и знакомства, и славу, что обернулись хорошей прибылью, когда после окончания голодного времени князь учредил плату.

Мастерские музыкальных инструментов Зайца тоже процветали, как и обучающиеся при них артисты, и через несколько лет слава музыкальной Волыньки гремела не только по Сваргорее, но и по Новому Каганату.

Вель и Любомир стали почётными витязями царской стражи и через год мирной службы отправились в Озёрный – в гости к пережившей суровое время семье Любомира, а затем – в Еловую, проведать родных Веля.

В деревне их встретили с радостью, как прежде встречали вернувшегося из Озёрного Ивана, отца Мирославы, которую деревенские мыслили погибшей в суровое время войны – Иван, прежде чем воротиться в Еловую, отправился в оказавшийся разрушенным Свагобор Половца, где нашёл Мать Веру. Волхва, как и многие знавшая судьбу Мирославы, не сказала Ивану, что знаменитая наложница Бессмертного – его дочь. Так для Ивана Мирослава пала от рук умертвия.

Вель, дабы не порочить имени волхвы, не стал рассказывать о судьбе Мирославы ни её семье, ни кому-то ещё из Еловой и попросил о том Любомира, которому приглянулась сестра Мирославы, Забава. Хоть Добромира и Иван не желали отпускать дочь в столицу, на свадьбу молодых благословили, и Забава вместе с Любомиром отправилась в Солнцеград, который потряс девушку до глубины души.

Вель же встретил суженую в стольном граде – когда, по возвращении, впервые увидел Румяну, дочь царского веденея Станимира, не мог отвести от неё глаз. Станимир, уже отчаявшись просватать дочь, которая не хотела замуж и отвергала всех женихов, был безмерно рад вниманию витязя, что спас жизнь самого царя и получал весьма недурное жалованье за службу. А когда Румяна ответила Велю взаимностью, веденей не стал ждать и сыграл пышную свадьбу, на которую пригласил даже хмурого казначея Остроглаза, что по-прежнему служил при дворе. Как говорил Великий Волхв Далемир, некоторое, не всегда хорошее, остаётся неизменным.

Никодим, ощутив, что Сила Звёзд почти померкла, оставил службу в Свагоборе Половца и вернулся в Еловую, простившись с Матерью Верой, которая, как и он, скорбела по Мирославе.

Спустя годы Злата стала первой женщиной Каганата, которая носила титул великой хатун – колосаи златовласую госпожу чтили, почти как самого Тевура – великого хана, который так и не взял себе второй жены. Злата не только родила Тевуру пятерых сыновей, но и утвердила власть великого хана на всём Юге – время междоусобиц, раздирающих Степной Дол, подошло к концу, и Новый Каганат стал единым со Степным Долом государством: благо Южный Перевал после землетрясений Кощеевой войны превратился в почти что природную дорогу, соединяющую Север и Юг.

Абдая, первенца Златы и Тевура, просватали за Лучезару – царевну Солнцеграда – старшую дочь Веслава и Василисы, у которых было ещё двое сыновей, чем укрепили Золотой Договор. Север и Юг поддерживали мир, торговля укрепляла отношения между землями, и плодородные дожди вновь проливались над степями.

Жизнь шла своим чередом, пока на горизонте Тёмного Моря, омывающего западный берег Степного Дола, не показались алые с золотом ветрила неизвестных кораблей – рыбак, увидевший их, решил, что они приплыли с далёкой земли Гутта. Человек тут же заспешил к берегу, дабы предупредить о возможном нападении.

Но это уже совсем другая история.

История мира, что хранит память о Богах, лесных духах и иных небесах, – память, которую время давным-давно превратило в сказки.

Благодарности

Моим родителям и сестре – за поддержку и веру в «Легенды» и в меня.

Комаровой Елене Николаевне – за помощь в редактуре книги «За Девятое небо».

Фроловой Кире Сергеевне, чуткому и внимательному редактору, поверившей в мир Сваргореи.

Примечания

1

Ряжен – октябрь.

2

Руен – сентябрь.

3

Улад – Ровновольск.

4

Сын Тенгри – ветер.

5

Большой Путь – Великая Дорога.

6

Внук Стрибога – ветер.

7

Корочун – декабрь.

8

Студень – январь.

9

Студень – январь.

10

Сваргоречь – так жители Сваргореи называли свой родной язык.

11

Квинтень – май.

12

Кугиклы – многоствольная флейта.

13

Квинтень – май.

14

Волот – великан.

15

Утлуг – Степноград.

16

Хизр – Долемир.

17

Ряжен – октябрь.

18

Лютень – февраль.

Content

Екатерина Мекачима
За девятое небо

Пролог

Часть I. Тьма сгущается

Глава 1. Дочь Леса

Глава 2. Тьма сгущается

Глава 3. Чёрный Ворон

Глава 4. Идти за Светом во Тьме

Глава 5. Да померкнет пламя

Глава 6. Кощей Бессмертный

Глава 7. Клятва

Глава 8. Сердце Тайги

Глава 9. Пламя войны

Глава 10. Песнь о Марье

Глава 11. Среди холода морей

Глава 12. Сплетая кружево судьбы

Глава 13. Студёное время

Глава 14. Да не оборвётся серебряная нить

Часть II. Время тёмное

Глава 15. Первый договор

Глава 16. Навьи дары

Глава 17. Возвращение царя

Глава 18. Сила ледяная

Глава 19. Как обретают бессмертие

Глава 20. Царство Медное

Глава 21. Возвращение в Солнцеград

Глава 22. Ради войны

Глава 23. Свобода и корона

Глава 24. Три царства

Глава 25. Боги не решают за людей

Глава 26. Неявленное

Часть III. За Девятое небо

Глава 27. Новое время

Глава 28. По ту сторону страха нет Тьмы

Глава 29. Правда горькая

Глава 30. По ту сторону Света

Глава 31. Пророчество, которое сбылось

Глава 32. Слово Мора

Глава 33. Тьма пришла

Глава 34. Выбор смертного

Глава 35. Последняя битва за Свет

Глава 36. Дар Мора

Глава 37. За Девятое небо

Глава 38. И жили они долго

Благодарности

Примечания