Бойл Том Корагессан

Избиение младенцев [Killing Babies ru (полный перевод)]

Избиение младенцев

Т. Корагессан Бойл

Killing Babies

Перевод Epoost

Когда меня во второй раз выписывали из наркоклиники, то обнаружились кое-какие юридические осложнения, в связи с чем судья, старпер, настолько старый, что в таком возрасте даже из Политбюро уже выкидывают, выдумал, что я нуждаюсь в опекуне. Проблемы возникли с некоторыми чеками, выписанными мною в то время, когда все мои деньги, так сказать, «ушли в пробирку», но ввиду того, что в моем криминальном досье значились лишь нарушения ПДД и подростковые задержания в возрасте пятнадцати лет, то суд снизошел до поблажки для меня. На вопрос моего адвоката, знаю ли я финансово-надежное лицо, готовое принять надо мной опеку, я ответил, – Да, знаю. Это – мой брат, Филип. Он – доктор.

Что до Филипа, то он жил в Детройте, где я до этого ни разу не был, но знал, что там холодные зимы и что пальмы там растут лишь в ботанических садах за стеклами оранжерей. Переезд туда сулил мне перемены, огромные перемены. Впрочем, эти перемены были именно тем, в чем сейчас нуждался я, да и судье, явно нравилась идея того, что я больше не буду мозолить ему глаза в Пасадене, и что у меня будет комната в доме Филипа, где я буду жить вместе с ним, его женой и их детьми, моими племянниками, Джошем и Джеффом, и что работать я буду лаборантом в его акушерской клинике, где буду получать по щедрому тарифу – $6,25 в час.

Итак, Филип встретил меня в аэропорту. В его тридцать восемь на испещренном морщинами лице уже поселилась та же страдальческая мина мелочной дотошности, которую я наблюдал у нашего отца в последний год его жизни. В глаза сразу бросилось, что он теряет волосы, и что для его головы очки его несуразно велики. А ещё его туфли – на нем была пара бежевых замшевых мокасин в форме лодочек, которые могли бы понадобиться разве что тем, кому нужно быстро бегать к выходам казино «Рэйнбоу-Клаб». Мы не виделись шесть лет с самых похорон отца, и если бы не его глаза, (точь-в-точь как у меня – голубые и холодные, как бутылка минералки Аква-Велва), то я вряд ли бы узнал его.

– Это ты, братик? – воскликнул он, пытаясь соорудить из тонких шлеек своих губ некое подобие улыбки, а сам при этом стоял и таращился на меня так, как если бы он случайно оказался в аэропорту, а не приехал сюда специально с целью забрать своего горемыку-брата, и теперь изумлен, наткнувшись на него.

– Привет, Филип, – ответил я, и бросив на пол две мои багажные сумки, притянул его к себе, чтобы на всю катушку, грудь к груди, с хлопками по спине, обняться с ним так, будто я рад нашей встрече. На деле-то я рад не был. Не очень то. Я был на десять лет младше брата, а в детстве десять лет – огромная разница. В возрасте, когда я понял, как его зовут, он уже ходил в колледж, а ко времени, когда я стал самутверждаться посредством отцовского допотопного «Форд-Мустанга», пластикового мешка «Зиплок» с марихуаной и аэрозольного баллона высоко-глянцевой краски, он был уже студентом медфакультета. Я никогда не чувствовал особой привязанности к нему, как и он ко мне, так что, обнимаясь с братом здесь, в аэропорту Детройта, я попутно прикидывал, как всё у нас обернётся за эти полгода, которые судья обязал меня провести без правонарушений и тогда я получу полную реституцию, а в противном случае мне светит полугодовой срок в тюряге.

– Как прошёл полёт, всё норм? – поинтересовался Филип, когда я выпустил его из объятий.

Я отступил от него на секунду, едва не наступив на свои сумки, и тут меня обуяло непреодолимое желание быть с ним откровенным, каким я по жизни и есть. – Что-то ты херовато выглядишь, Филип, – огорошил его я. – Ну прям как батя перед самой смертью ... если не после.

Какая-то прохожая с лучезарным выражением огромного лунообразного лица притормозила, чтобы смерить меня взглядом, после чего, смыкнула юбку и, цокая каблуками, зашагала дальше. От ковролина на полу воняло химикатами. Снаружи за грязноватыми окнами лежал снег, субстанция, в обращении с которой у меня почти не было опыта.

– Не начинай, Рик, – ответил брат. – Я не в настроении. Поверь.

Я взвалил свои сумки на плечи и, склонив голову к зажигалке, прикурил сигарету – не потому, что хотелось, а просто чтобы подначить брата. Я ожидал, что он начнет втирать мне, что местный окружной закон запрещает курить в общественных местах, и что по его мнению как врача курение – это замедленный суицид, но он не заглотил мою наживку. Он лишь молча стоял с удручённым выражением на лице.

– Да не начинаю я, – смягчился я. – Просто я ... не знаю, ну просто беспокоюсь, только и всего. В смысле, ты херово выглядишь, а я же тебе брат. Как я могу не переживать?

Я думал, он станет громогласно удивляться, какого это лешего мне переживать о нём, когда я сам в бегах от разгневанных судейских из-за необеспеченных чеков на двенадцать с лишним тысяч долларов, но меня ждал сюрприз. Он лишь пожал плечами и, вымучив свою безгубую улыбочку, сказал: – Видимо, я слишком много вкалываю.

Семья Филипа проживала на улице Уоштино-стрит в элитном коттеджном посёлке под названием «Угодья Уоштино». Здесь внушительные особняки, спрятанные в глубины своих усадеб подальше от улиц, сгрудились вокруг озера, темная ледяная поверхность которого отсвечивала в тусклых лучах бледного неба и ещё более бледного солнца. Голые деревья выглядели отвратительно – как вкопанные в землю безжизненные брёвна, да и снег я себе представлял совершенно иначе. Он представлялся мне каким-то киношным – пушистым и мягким, укрывающим землю своими толстыми покрывалами, а малышня тем временем носится по нему на санках. На деле же всё было совсем не так – снег стелился по земле каким-то тонким, вроде плесени, налётом, сквозь который пробивались пятна грязи и пожухлой травы. «Да, картинка кисловатая,» рассуждал я про себя, «хотя, это всё равно намного лучше, чем мне светит на "Ранчо Честности", исправительно-трудовой колонии штата Калифорнии». И потому, когда мы въехали на длинную извилистую дорожку, ведущую к особняку брата, я напряг всю свою волю, чтоб настроиться на оптимистический лад.

Жена брата, Дениз, изрядно пополневшая, ожидала нас в дверях, ведущих от гаража на три машины к кухне. Поскольку она не была мне настолько близка, чтобы я мог заключить её в те же объятия, как брата, да и должен признать, я был просто огорошен изменениями в её внешности – она была определённо толстухой, иначе не назовёшь, – так что в качестве приветствия я лишь промычал нечто невразумительное, а протянутую ею для рукопожатия руку взял так нехотя, как сделал бы это с чем-то найденным на улице. И тут мне прямо в нос пахнуло амбре готового обеда, да так мощно, что я чуть было не рухнул на колени. Ведь нормальный обед, приготовленный в печи на нормальной кухне, я последний раз видал только в детстве, когда ещё была жива наша мать, поскольку после её смерти Филип уехал и, оставшись вдвоем, мы с отцом стремились как можно чаще, в особенности по воскресеньям, питаться вне дома.

– Небось голоден? – спросила меня невестка, пока мы с ней кружили в каком-то неловком танце вокруг сияющего островка из нержавейки и кафеля в центре кухни. – Готова поспорить, что ты умираешь с голоду, – настаивала она, – после этой холостяцкой стряпни да самолетной пищи. Посмотри-ка на себя – тебя же трясёт. Его прямо трясёт, Филип.

Меня-таки трясло, спору нет.

– А ты что собрался всю мичиганскую зиму пробегать в футболочке да кожаной курточке? Может, для Лос-Анджелеса это нормально, но только не здесь. – Она обернулась к мужу, который застыл на месте так, как если бы кто-то тайком подкрался к нему и прибил его ботинки к полу. – Филип, ты же дашь Рику свой пуховик «аляска»? Ну, тот голубой с красной подкладкой, который ты больше не носишь. И пару перчаток, прошу тебя. Найдешь ему какие-то перчатки, хорошо? – Тут она вся сияя снова повернулась ко мне: – Мы же не допустим, чтобы наш калифорнийский родич себе что-нибудь отморозил, правда?

Филип подтвердил, что они не допустят, и все мы трое стояли, мило улыбаясь друг другу, пока я не предложил: – А может, кто-нибудь предложит мне чего-нибудь выпить?

Но тут объявились мои племянники – в последний раз, когда я их видел, (а было это на поминках отца, после утраты которого я в свои двадцать три остался полным сироткой), они были ещё розовощёкими и вечно хнычущими малютками в засранных жёлтых памперсах, миниатюрные кулачки сжимали ломтики холодной телятины, а их слюнки стекали в дип-соус. И вот они, одному уже восемь, второму – шесть, в высоких кроссах и мешковатых толстовках, тихонько подкрались ко мне как раз в тот момент, когда я махнул стопку «скотча», налитого мне братом.

– Кого я вижу, – воскликнул я, заулыбавшись так рьяно, что аж испугался, чтоб морда не лопнула. – Надеюсь, не забыли ещё меня? Это я, ваш дядя Рик.

Куда там, конечно же, они меня забыли, – впрочем, когда увидали пару жёлтых пакетиков с арахисовым драже «M&M’s», которые мне хватило ума прихватить в аэропорту на лотке прессы, они сразу взбодрились. Старший, Джош, хоть и неспеша, но взял у меня из рук пакетик, а вот его младший брат стал выжидательно приглядываться, не ощерюсь ли я клыками и не блеванули черной жижей. Все мы расселись в их гостиной, такой чистой и уютной, ну прямо как с обложки журнала «Дом и Сад», и начали знакомиться. Филип и Дениз сидели, не выпуская из рук свои стаканы с выпивкой, как будто опасались, что их могут украсть. У всех на лицах застыли улыбки.

– А на брови это у тебя что? –поинтересовался Джош.

Я поднял руку и коснулся пальцем тонкую золотую петельку. – Это колечко, – пояснил я. – Ну, типа серёжки для уха, только она у меня на брови.

На этом в гостиной повисло томительное молчание, такое долгое, что младшенький племяш, Джефф, казалось, уже вот-вот не выдержит и заплачет.

– И зачем? – наконец, спросил Джош, и Филип прыснул, после чего, не в силах сдержаться, я и сам захохотал. Ничего страшного. Все нормально. Мы здесь все свои – Филип мне брат, Дениз –невестка, а эти малыши в детских джинсах модного брэнда «Guess» с настежь-распахнутыми лицами – племянники. Всё ещё продолжая смеяться, я пожал плечами. – Затем, что это клёво, – ответил я, игнорируя посланный мне укоризненный взгляд брата.

Позже, после того, как я, сам не знаю как втиснувшись на верхнее место детской кровати, почитал племяшам какой-то рассказ доктора Суса, который включил в моем мозгу все возможные сигналы тревоги, мы с братом и невесткой собрались, чтобы за кофе и рулетом с корицей обсудить моё будущее, а точнее, самое ближайшее будущее, то, что ждёт меня завтра в восемь утра в клинике брата. А светила мне там, невзирая на три года учёбы в колледже, музыкальную эрудицию и семейные связи, должность самого младшего лаборанта, обязанного мыть пробирки из-под анализов, мести полы и очищать хромированные кюветы от всевозможных отходов, оставленных на них моим братом и его коллегами по окончании их «процедур».

– Ладно, – сказал я. – Хорошо. Я справлюсь с этим.

Дениз в полосатом халате, таком просторном, что мог бы приютить целую ораву, устроилась на диване, поджав под себя ноги. – Ещё на прошлой неделе у Филипа был один черный парень, устроился на полную неделю, милейший человечек, каких только поискать, и к тому же такой толковый, ну очень толковый, да вот беда, он … не выдержал…

С того места, где она осеклась, эстафету подхватил голос Филипа из затененного конца дивана. – Он переметнулся на что-то получше, – сообщил он, методично рассматривая меня через прозрачные стены своих очков. – Вынужден признать, что эта работа не требует высоких умственных способностей... да и не стимулирует развитие таковых, но видишь ли, братик, это ведь только начало, ну и потом…

– Да, я знаю, – подхватил я, – как там говорится: «У попрошайки нет права выбора». – Я хотел ещё что-нибудь добавить для смягчения своей реакции – мне не хотелось, чтобы у него сложилось впечатление, будто я напрочь лишен благодарности, поскольку таковая у меня имелась ... увы, такой возможности судьба мне не дала – как назло ровно в этот миг раздался телефонный звонок. Я быстро глянул в направлении звука – он совсем не походил на звонок, а больше напоминал блеяние «бе-е-е-е-е», – и увидел, как мой брат с женой в ужасе уставились друг другу в глаза с таким видом, будто бы здесь только что рванула бомба. Все застыли как вкопанные. Я насчитал ещё пару сигналов, прежде чем Дениз, словно очнувшись, спросила: – Как думаешь, кому это неймётся в такой-то поздний час? – на что мой брат Филип, владелец несуразно-огромных очков, отступающей линии волос на голове и собственной одноименной медклиники в пригороде Детройта, ответил: – Никому. Не бери в голову, забудь.

И это выглядело как-то нелепо, поскольку мы сидели молча и слушали, как телефон звонит снова и снова, и так как минимум раз двадцать, пока тот, кто пытался дозвониться, наконец, не сдался. Истекла ещё одна минута, в наших ушах гудела тишина, и вот Филип встал и, глянув на часы, спросил: – Ну что, пора на боковую?

Не то, чтоб я был каким-то особенно глупым – точно, не глупее других, – и, конечно же, я не был отпетым уголовником. Просто вышло так, что запустив школу ради рок-группы, которой я отдал весь свой запал, а она тем не менее, не продержавшись и года, развалилась, я начал вязнуть в густой трясине безнадеги и так оно одно за другое пошло-поехало. Я менял места работы как перчатки. Убивал кучу времени на диване, перескакивая с канала на канал и пролистывая книги, которые для меня что-то значили. Я находил и терял женщин. И вот я пришел к выводу, что втягивание через нос дорожки дури, – это способ для «чайника», неэкономный и расточительный. Так что я стал по вечерам покуривать косячки, вначале – два-три, затем – пять-шесть раз в неделю, и наконец я стал делать это ежедневно и по нескольку раз в день. А что такого? Так мне тогда казалось. Конечно. Вот я и угодил в Мичиган, пытаясь начать все с нуля.

Так вот. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы раскусить причину, по которой мои брат с невесткой накануне игнорировали телефонные звонки – это выяснилось уже в 7:45 следующего утра, когда мы с братом свернули на автопарковку во дворе его медклиники. Поскольку по времени Западного побережья было ещё только 4:45, то я, конечно же, ещё дремал, и даже от самой мысли, чтобы в такое время проснуться, у меня начинала раскалываться башка, не говоря уже о том, чтобы и в самом деле пережить это. Пейзаж заиндевелыми окнами был мрачен – в воздухе висела какая-то морозная дымка цвета лимонного мороженного. На деревьях, как я видел, листва за ночь не отросла, а бордюры тротуаров были сплошь укрыты слоем ледяной грязи.

По пути в город мы с братом, конечно, перекинулись парой-тройкой фраз, не более того, принимая во внимание то, как мне было паршиво. Перед нашим отъездом Дениз налила мне кофейку, чуть ли не единственное, что я смог бы в себя затолкать в такую рань, а вот Филип сожрал огромную миску пшеничных отрубей и семечек со снятым молоком, ну а племяши, снова засмущавшись меня, молча черпали ложками свои каши «Лаки-чармс» и «Фростед-флейкс». Очнулся я от сна лишь в тот миг, когда покрышки ударились о край бетонной площадки, отделяющей частную территорию парковки от общественной зоны улицы, которая оказалась наводненной народом – плотной темной массой плеч с шапками и пылающих лиц, дружно скандирующих что-то и напирающих на нас. Сначала я даже не понял, что здесь творится –подумал, что перенёсся в какой-то фильм ужасов, вроде «Вечеринка оживших трупов» или «Зомби на параде». Их лица с запавшими глазами и огнедышащими оскаленными ртами, лаяли на нас. – Живодёры! – скандировали они. – Фашисты! Убийцы младенцев!

С трудом пробившись через плотную толпу, как если бы мы ехали по узенькой тропинке в густой чаще леса, мы медленно пересекли тротуар и въехали на парковку, где Филип послал мне взгляд, прояснивший для меня все загадки – от горестных складок на лице брата и лишнего веса его жены до телефона, звонящего всю ночь напролёт, невзирая на все попытки смены его номера – это было войной. Я вылез из машины, чувствуя как колотится моё сердце, и когда морозный воздух, будто лезвием полоснул меня по лицу, я обернулся в ту сторону, где они стояли, сбившись у ворот в плотную аморфную массу – куда ни глянь, всюду народ. И вдруг они запели. Это был некий гимн, фарисейский религиозный Христофанатичный гимн, который пробивался сквозь гул дорожного трафика и густой морозный воздух с мощью артиллерийского орудия. Осмыслить всё это трезво мне было некогда, однако я почувствовал, как где-то внутри меня разгорается пламя праведного гнева. Но тут мне на руку легла ладонь брата, – Пошли, – сказал он. – У нас работы невпроворот, братик.

Тот день, мой первый день работы у брата, был для меня сущим наказанием. Конечно, я открыл новую страницу жизни и само собой хотел не только преуспеть, но и отблагодарить брата, судью и наше распрекрасное, милостиво-снисходительное государство, от которого я, хоть и будучи его подданным, такого подарка никак не ждал. Не питая никаких иллюзий насчет данной работы, я понимал, насколько она будет нудной и гнетущей, а также предвидел, что жизнь в семье брата станет для меня сплошной тоской зеленой, но я никак не ожидал, что меня будут обзывать «убийцей младенцев». Брехун, воришка, торчок – на такие прозвища мне иной раз откликаться случалось. А вот «убийца» – совсем другой коленкор.

Обсуждать всё это Филипу было некогда. Он пахал как заведенный. Скакал по клинике, словно гимнаст на параллельных брусьях. В девять утра он познакомил меня с двумя его партнерами (вторым доктором и одним консультантом, обеими женского пола и несимпатичными), затем – с его секретаршей, медсёстрами Цинь и Хэмпфилд, и неким Фредом. Последний был тучным кроликоподобным парнем лет тридцати с рыжеватыми усами и космами того же цвета, растущими из головы во все стороны. Формально его должность называлась «технолог», хотя самыми технологическими его операциями, насколько я заметил, были заборы крови и мочи для анализов и гадания над ними в поисках признаков беременности, гонореи или ещё чего-то пострашнее. При этом ни один из них – ни Филип, ни медсёстры, ни консультант, ни даже Фред – не хотели дискутировать о том, что происходило на дальнем краю парковки и на тротуаре перед фасадом, о тех зомбированных фанатиках с плакатами – да, теперь уже они были с транспарантами, лозунги на которых я мог прочесть из окна: «АБОРТ–УБИЙСТВО», «НЕ УБИВАЙТЕ ЭМБРИОНОВ» и «Я УСЫНОВЛЮ ВАШЕГО НОВОРОЖДЕННОГО». Но всё это беспокоит персонал клиники не более, чем июньская мошкара или декабрьский ринит. Или во всяком случае, они ведут себя таким образом.

Я попытался вызвать Фреда на разговор на этот счёт, когда мы с ним присели в перекусить подсобке. Нас окружали колбы, наполненные формалином и ещё какой-то мутной хренью, поблескивающие мойки из нержавейки, стеллажи с пробирками, справочниками, картонными коробками, битком набитыми образцами лекарств, шприцами, марлевыми тампонами и всеми остальными медицинскими принадлежностями. – Так что ты насчет всего этого думаешь, Фред? – спросил его я, тыкая в окно сэндвичем с беконом и швейцарским сыром, сварганенным для меня Дениз в потёмках раннего утра.

Фред, склонившись над газетой, решал акростих-головоломку и то и дело цыкал зубом. Завтракал он разогретым в микроволновке буррито (кукурузная лепешка с завернутой в неё смесью сыра и чили-соуса), который запивал литром газировки из корнеплодов. В ответ на мой вопрос, он бросил на меня удивленный взгляд.

– Я об этих митингующих христофанах, что там на улице. Это у вас так постоянно? – и, чтобы он не подумал, будто я струхнул, как бы в шутку добавил: – Или это я такой фартовый?

– Они-то? – Фред с помощью носа и верхних зубов скорчил на лице некую кроличью гримасу, как если бы он нюхал воздух. – Да кто они такие? Никто и звать никак.

– Серьёзно? – усомнился я в надежде добиться от него каких-то подробностей, некого объяснения, способного утолить это гадкое ощущение вины и неудобства, которое укоренялось во мне всё утро. Эти парни записали меня в убийцы ещё до того, как я переступил порог клиники, и слышать такое мне было больно. Ведь они были неправы. Не был я никаким убийцей младенцев – я был лишь младшим братом своего старшего брата, я просто пытался начать всё сначала. Да и брат мой также не был убийцей младенцев, он просто исполнял свои служебные обязанности, только и всего. Блин, ведь кто-то же должен был их исполнять. Вплоть до этого момента я как-то не удосуживался обмозговать данную тему, поскольку мои девчонки, когда они у меня ещё были, сами заботились о противозачаточных средствах и фактически никогда не заводили разговоров о них, хотя как по мне, то мир и так был уже переполнен как детьми, так и взрослыми, в частности сальнолицыми христофанатичными придурками, готовыми кидать направо и налево предъявы. Разве они не могут найти себе занятия получше – поработать, например? Впрочем, Фред едва ли мог помочь мне. Он лишь вздохнул и, куснув убывающий рулон своего буррито, изрёк: – Ничего, привыкнешь.

Я ломал себе голову об этом до самого обеда, после чего из-за трудностей смены часовых поясов, а также и общего наплыва неприятностей мой мозг совсем одеревенел и я позволил телу взять над ним верх. Я отдраивал пробирки Клороксом, наклеивал на них бирки и расставлял полные пробирки на стеллажи, стоящие вдоль стен. Стоя бок о бок с Фредом, я наблюдал, как он выдавливает из пипетки капли анализов мочи на полоски лакмусовой бумаги и делает записи в журнале регистрации. Мой белый медхалат становился всё более грязным. Каждый раз, когда я входил, и бросив взгляд на зеркало над мойками, видел там свое отражение – изобличенного чокнутого учёного, занятого умерщвлением эмбрионов, а по совместительству мойщика пробирок и анализатора мочи, то я отпускал в свой адрес иронический смешок. Наконец на улице начало темнеть, Фред ушёл, а мне выдали швабру и резиновый ракель. И вот примерно тогда, когда собравшись было устроить себе перекур перед единственным в подсобке окном, я поймал взглядом одну из наших самых запоздалых сегодня пациенток, спешащую по тротуару локоть о локоть с женщиной средних лет, хмурое лицо которой прямо-таки кричало: «Это моя дочь!»

Девушка была лет шестнадцати-семнадцати с бледным как мел лицом. На ней был белый мешковатый пуховик «аляска», который надежно скрывал всё, что было внутри него. Выглядела она напуганной, губки стиснуты, а глаза устремлены вниз перед собой. На ногах у нее были черные лосины, словно бы выросшие из нижнего отворота её пуховика, а также белые меховые полусапожки, напоминающие комнатные туфли. Наблюдая, как она на своих гибких тростинках-ножках плавно скользит через мертвый ландшафт и как капризно-обиженное выражение на её бледном личике придаёт ему какой-то особый шарм, я обнаруживаю, что это шевельнуло во мне нечто давно погребенное под кучей порошка шероховатых желто-белых крупинок. «А что если она просто пришла на медосмотр, – предположил я, – и всего-то. А может, у неё только возникло половое влечение или она задумалась об этом, а её мать решила предупредить последствия». Как бы там ни было, мне хотелось верить в эти мои версии. Взирая на эту девочку с её лёгкой изящной поступью и потупленным взором, наполненным смесью ужаса и надежды, мне совсем не хотелось думать об ожидающих её «процедурах».

Когда мать с дочерью приблизились к зданию клиники, толпа зомбоидов оживилась. Из моей позиции я не мог видеть фасад клиники и память о христофанах стала было уже стираться из моего усталого мозга, как вдруг они снова ворвались в картину событий – из-за угла клиники повылазили их плечи, головы и транспаранты, а особенно выделялся один из фанатов. Из общей толпы выделился некий силуэт, который мгновенно преобразился в здоровенного бородатого детину, фаната с лязгающими зубами и выпученными, словно сваренные вкрутую яйца, глазами. Выскочив прямо наперерез к девочке с матерью, он торпедой налетел на них, и мне было видно, как они отпрянули от него, а он в ярости запрокинул голову на плечи, после чего они нырнули за угол клиники, исчезнув из моего поля зрения.

Я был шокирован, подумав: «Это же беспредел!» И в то же время я убеждал себя: не стоит вовлекаться – сердиться, раздражаться или нервничать. «Сохраняй спокойствие» – вот чему учили нас в наркоклинике. И всё же я не мог противиться соблазну и, быстро затянувшись сигаретой, тихонько выскользнул в коридор, ведущий через всё здание туда, откуда мне будет доступен полный обзор входной двери клиники. Чуть ли не против воли я двигался по коридору, чувствуя, что мои ступни будто вагончики по рельсам игрушечной железной дороги несут меня вперёд. И тут вдруг, когда я не прошёл и половины пути, входная дверь открылась и из унылого пейзажа убывающего дня и голых стволов деревьев, явилась она вся в белом, а лицом ещё белее, чем её пуховик. Мы встретились взглядами. Не знаю, что она увидала в моих глазах – слабость, голод, страх, но знаю, что её взгляд был пронизан такой мукой и столь безмерной печалью, что мне тут же стало ясно: теперь я ни на миг не уймусь, пока я не узнаю причины этого.

В машине по пути домой Филип был так спокоен, что я стал задаваться вопросом, а не выписывает ли он сам себе каких-то таблеточек. Но при этом вёл он себя со мной сейчас как полный антипод тому бездушному чурбану, который сперва, забрав меня из аэропорта, поглядывал за тем, как я кушаю свиные биточки, как читаю книжки его детям и чищу зубы в гостевой ванной, а затем безжалостно швырнул меня в свою клинику как пушечное мясо. – Прости уж за этот беспредел утром, – сказал он, косясь на меня в жарком салоне автомобиля. – Я должен был предупредить тебя, но кто его знает, когда им приспичит выкинуть нечто подобное.

– То есть ты хочешь сказать, что сейчас уже получше, чем было раньше?

– Да не больно-то, – ответил он. – Просто обычно у нас тут ошивается только парочка из них, реально конченных отморозков. Ну а в полном составе, как ты наблюдал сегодня, банда этих ходячих жмуров, собирается лишь где-то раз в неделю, кроме тех случаев, когда все они отправляются на свои "кампании". Я даже не знаю, что там их возбуждает: смены погоды, приливы-отливы на озере или фазы Луны – но тогда они все вываливают на улицу, где устраивают массовые акции с уличными театрами, толпами детей школьного возраста и прочей фигнёй. То, что они вытворяют на этих сборищах – это форменное скотство: кидаются под колёса автомобилей, пристёгиваются наручниками к фасадным дверям зданий.

– А что менты? Разве нельзя получить какой-то приказ суда, запрещающий им приближаться к тебе?

Он лишь пожал плечами, подстраивая свою автомагнитолу на ... оперу – да, он слушал оперу, визгливый фальцет арии которой звучал в ночной тишине. Затем он снова обернулся ко мне, его руки в перчатках вцепились в руль. – А что менты? Они же сами на стороне движения «Про-лайф», а значит они не имеют ничего против того, чтобы этот сброд кошмарил моих пациентов, нарушая их гражданские права, и им наплевать даже на то, что женщинам, пришедшим к нам на обычный медосмотр, приходится продираться сквозь толпу. Для бизнеса это кошмар, поверь мне. Мало того, это даже опасно для жизни. И мне страшно, ведь это ж реальные шизоиды, которым ничего не стоит выстрелить в человека. Ты слышал о покушениях на врачей-гинекологов? О Джоне Бриттоне? Дэвиде Ганне? Джордже Тиллере?

– Не знаю, – ответил я. – Всё может быть. Помнишь, что я долгое время был выключен из нормальной жизни.

– В них стреляли типы вроде тех, что ты сегодня видел у клиники. Двое из троих врачей в итоге скончались.

Его слова мне не понравились. Мысль о том, как один из этих дебилов нападает на меня или моего брата, обожгла меня будто пламенем от бензина, выплеснутого на раскаленные угли. Я вовсе не был из тех, кто после одной пощечины готов был подставить другую щеку, и мученики никогда не были моими кумирами. Я бросил взгляд на размытые огни стоп-сигналов и глазурь льда на дороге перед нами, которые, казалось, суживали её в форму воронки. – А почему ты не пристрелишь их первым? – спросил я.

– Порою мне даже жаль, что я не способен на это, – сдавленным голосом ответил брат.

Остановившись лишь раз, чтобы кое-что подкупить в супермаркете, мы наконец-то дома, где запахи ужина, бередящие мои слюнные железы, обволакивают весь интерьер теплом и лаской и мы с братом усаживаемся перед телевизором глянуть новости и пропустить по стопке скотча. Дениз встретила нас у входа и мы с ней обнялись (невестка с шурином, в чем проблема?) как члены одной большой счастливой семьи. Она поинтересовалась, как прошел мой первый день, но прежде, чем я успеваю открыть рот, сама ответила за меня: – Не очень-то сложно, да? Скучновато, верно? Не считая толпу отморозков перед клиникой, никогда не упускающих шанса покуролесить, так ведь? А как переживает это Филип? А, Филип? Филип!»

Я был чертовски уставшим, но скотч, разогнав мне кровь по венам, взбодрил меня настолько, что когда вошли племяши и уселись рядом на диване со своими комиксами и раскрасками, я почувствовал себя просто здорово, почувствовал себя полноправным членом семьи и без всяких претензий. Дениз подала говяжью грудинку с гарниром из запеченных в духовке картофелем, морковью и луком и свежими листьями салата, а на десерт пирог с кокосовым кремом. Мне сначала хотелось лечь спать пораньше, но потом, когда я заглянул в комнату к малышам, меня зачем-то дёрнуло, подменить брата и взяться за нудотное чтение им Винни-Пуха. Позже, в районе десяти вечера, когда, я разлёгшись на своей постели и, опять-таки благодаря Дениз, наслаждаясь тем, что моя комната выглядит комфортной и приватной, насыщённой всякими сувенирами, вышивкой и тому подобное, в щель двери просунулась голова брата: – Ну как ты себя чувствуешь, – спросил он, весь разомлевший от скотча и всего прочего, – всё нормально?

Я был тронут этим. Правда. Ведь до встречи с ним в аэропорту я был настроен к нему враждебно, поскольку я всегда завидовал Филипу, великие блестящие достижения которого ставил мне в пример наш отец. Я прогнозировал, что мой большой брат поведет себя со мной по-свински, и это свинское отношение будет поставлено им во главу угла, но оказалось, что всё совсем наоборот. Он умел ладить с людьми. Будучи доктором, он отлично разбирался в людских недостатках и пагубных пристрастиях, а значит он досконально разбирался и в своем младшем брате и заботился о нём, по-настоящему заботился. – Угу, –всё, что я смог выдавить из себя, надеясь, однако же, что интонация моего голоса позволит добавить к этому междометию всю остальную гамму чувств.

– Ну и ладно, – ответил он. Его силуэт обрамлял свет из коридора и вид его испещрённого морщинами лица с этими запавшими глазницами и унылыми горящими глазами придавал ему то выражение умиротворенной мудрости, которым так запомнился мне наш отец в его славные времена.

– А что с той девушкой, – спросил я, поддаваясь панибратству момента, – которая пришла сегодня последней?

Он преобразился. Теперь он смотрел на меня с каким-то недоумённым, отсутствующим выражением, как если бы разглядывал меня в подзорную трубу, но с обратного её конца. – Что за девушка? О чём ты?

– Ну та ... на вид совсем малолетка, в белой «аляске» и меховых полусапожках. Последняя. Последняя из посетителей. Просто интересно, ну ... какие у неё могут быть ну... проблемы, раз она пришла на какую-то процедуру или чего там ещё…?

– Знаешь что, Рик, – сказал он, вернув своему голосу прежний тон глубокой заморозки. – Я ведь пытаюсь дать тебе шанс не только ради памяти об отце, но также и ради твоего собственного блага. Но у меня есть к тебе одна просьба: не суй нос в дела моих пациентов. И не подумай, что это лишь просьба.

Следующее утро встретило нас холодным дождем, покрывшим коркой льда крышу нашей машины и снежной кашей – тротуар перед домом. Я стал было уповать на то, что дрянная погода отпугнёт христофанов, но нет, с благоговением поглощенные своим мученичеством они ждали нас на своём месте в желтых дождевиках и зеленых резиновых сапогах. Когда на парковку въехала наша машина, никто из них не ринулся к ней – все они, пять мужчин и три женщины, лишь стояли и со злобой глазели на нас. Стоило нам покинуть машину, как ледяной дождь стал хлестать нас по лицам, но невзирая на это, я, кинув взгляд через паркинг, всё же засёк того бородатого детину, который вчера гнался за девчушкой в белой «аляске». Подождав, пока не убедился, что точно привлёк его внимание и что он собрался уже прогорланить одно из своих хамских христофанских обвинений, я резко вскинул в его сторону кулак с вытянутым средним пальцем.

Из-за гололёда на дорогах мы были первыми прибывшими в клинику, поэтому, как только брат исчез в святая святых своего кабинета, я быстро подошел к столу секретарши и пролистал лежащий на нем журнал регистрации пациентов, где в глаза мне бросилась последняя за вчерашний день запись в графе времени: «16:30», а в графе пациента –аккуратно выведенная прописными печатными буквами синим грифельным карандашом запись: «Сэлли Странт» и ниже номер её телефона. Потратив на это ровно десять секунд, я так, будто бы ничего и не было, в подсобке напяливал на себя медхалат. «Сэлли Странт», – бубнил я про себя, – «Сэлли Странт», – повторял я снова и снова. Я ещё ни разу не встречал девушки с именем «Сэлли» – оно было каким-то старомодным, каким-то сентиментальным, словно из детских книжек про «Дика и Джейн и Сэлли», и именно благодаря этой старомодности и сентиментальности оно идеально подходило для девочки-малолетки, влипшей в историю где-то среди мрачной задрипанной и заснеженной глухомани Среднего Запада. Она не была девицей с модным именем типа Эмбер, Кристл или Шэнна из центра какого-то мегаполиса, она была Сэлли из захолустного Детройта – вот чем она меня зацепила. Ведь я же видел личность, нареченную этим именем, а также видел и ту женщину, что дала жизнь этой личности. «Сэлли, Сэлли, Сэлли». Её имя звенело в моей голове и тогда, когда я судачил с Фредом или медсестрами, и когда я тянул всю эту рутинную работу, которую я уже стал воспринимать как гнетущую и ограничивающую, словно тюремный срок.

Тем вечером после ужина я, извинившись, выскользнул из дому. Отшагав по холоду шесть унылых кварталов, я нырнул в ближайший вечерний универсам, где купил драже «M&M's» племяшам, плитку белого шоколада – невестке и литр солодового ликера «Блэк-Кэт» – себе. Затем из телефонной будки у фасада универсам я позвонил на номер Сэлли.

– Да...? – ответил мне какой-то недовольный, нетерпеливый мужик.

– А Сэлли можно? – спросил я.

– Кто это?

Я попробовал напролом: – Это Крис Райэн. Со школы…

Пауза, затем треск статики, затем диалог телепрограммы, затем громкий крик: – Сэлли!, затем нарастающий звук шагов и вопрос Сэлли: «Кто это?». И, наконец, её голос в трубке: – Алло?

– Сэлли? – спросил я.

– Да? – в её голосе сквозила надежда, и более того, желание. Ей хотелось услышать меня ... или даже кого угодно. Это не был голос девушки, пытающейся что-то утаить, её голос был открытым, честным, дружественным. Я вдруг исполнился чувством сердобольности и сопричастности, уверенностью в том, что всё будет в порядке, и не только со мной, но и с Сэлли.

– Мы не знакомы, – выпалил я, – но я очень восхищён тобой. В смысле, твоей смелостью. Восхищен твоим поступком.

– Кто ты?

– Это Крис, – ответил я. – Крис Райэн. Я видел тебя вчера ... в клинике ... Я восхищен тобой, но хотел спросить, может, тебе помочь э … чем-то?

Её голос натянулся как струна. – О чем это ты?

– Сэлли, – сказал я, сам не ведая, что чувствую или делаю, но уже не в силах остановиться, – Сэлли, могу ли я задать тебе один вопрос? Ты беременна или с тобой ещё что-то …?

Клац. Скинула меня. Так нежданно-негаданно!

К моменту, когда я вернулся домой со сладостями для малышни и невестки, то весь задубел от холода, хотя по дороге прикончил свой ликёр, кинув пустую бутылку под какую-то низенькую, смахивающую на искусственную, ёлочку на лужайке соседей. Я дважды пытался перезвонить Сэлли с интервалом в минут пятнадцать-двадцать, но безуспешно, поскольку в первый раз ответил её отец, а когда я перезвонил повторно, то слышал в трубке лишь длинные гудки и никто не ответил.

Миновала неделя, за время которой я кроме того, что драил пробирки и банки для анализов, воняющие мочой незнакомых женщин, но ещё и открыл для себя, что Фреду начхать на афро-американцев, мексиканцев, гаитян, кубинцев, поляков и членов племени Хмонг. Я ещё трижды пробовал звонить на номер Сэлли и трижды меня с посылали, и, кстати, с угрозами, после чего до меня стало доходить, что, может, я лезу туда, куда меня не звали. В моей помощи Сэлли не нуждалась, у неё для этого имелись родители, а, может, на довесок ещё и долговязый братец-баскетболист. Да и потом, всякий раз, когда я выглядывал сквозь жалюзи подсобки во двор, я замечал там очередную девчушку, как две капли воды похожую на нее. Вопреки всему, что Дениз, Филип и племяши делали для меня, мне все ещё было как-то не по себе, как бы не в своей тарелке, поэтому я нуждался в чём-то, на чём я мог бы сосредоточиться, некой задаче, в том, что помогло бы мне вернуть мне пошатнувшееся самолюбие. В наркоклинике нас предупреждали об этом и я понимал, что сейчас у меня самая коварная стадия восстановления, время, когда нарко-рецидивист начинает в поиске своих старых приятелей зависать на уличных углах. Правда, у меня не было старых приятелей, по крайней мере в Детройте, да и здешние уличные углы были едва ли уютнее, чем ледяные шапки на полюсах. Так что субботним вечером я выбрался в какой-то бар, который смотрелся так, будто он – огороженный под оргстеклом экспонат какого-то музея, где замутил с двумя девчонками, но, приняв за воротник лишку, наутро проснулся в объятиях дикого бодуна.

Затем наступил понедельник и мы сидели за завтраком с братом и двумя племянниками, а за окном опять бушевал дождь, а вернее, мокрый снег. Меня тянуло вернуться в постель и у меня созрел было замысел, сообщить Филипу о моей болезни, но затем, опасаясь, что он тогда станет настаивать на том, чтобы он собственноручно вставил мне ректальный термометр, я передумал. Сидя напротив меня перед развёрнутой газетой, он с безучастной миной хрустел своими хлопьями «Брэн-флекс» и семечками подсолнечника. Дениз хлопотала по кухне, готовила кофе и совала какие-то блюда в микроволновку, а тем временем мы с пацанами намазывали масло и сироп на вафли «Эгго».

– Ну что, – обратился я к пацанам поверх кувшина с высшей степени очистки кленовым сиропом, – хотите знать, почему в бейсболе ребята из Калифорнии всегда побеждают ребят со Среднего Запада?

Джош поднял взгляд над своей вафлей, Джефф всё ещё пребывал в мире грёз.

– А вот почему, – сказал я, кивая на темные окна с забрызганными стеклами. – В Лос-Анджелесе сейчас, пожалуй, градусов двадцать тепла и когда дети утром встанут с постели, могут сразу выходить играть в мяч.

– После школы, – поправил меня Джош.

– Ну да, – ответил я. – Пусть так. Но именно по этой причине в высших лигах бейсбола доминируют игроки из Калифорнии и Аризоны.

– А «Тайгерз» – фуфло, – сказал Джош, а его брат, подняв глаза, внёс свою лепту: – Полное фуфло.

Вот тут-то я и обнаружил некий фоновый шум, тонкий занудный вой из-за окна, как если бы на улице кто-то топил котят. Затем и Филип, и племянники, и Дениз также услышали его, и мгновенно все мы прильнули к окну. – Вот дерьмо, – прошипел Филип. – Опять. Ну почему именно сегодня?

– Что? – спросил я. – Что такое? – Племянники испарились, Дениз сжала зубы, брат продолжал чертыхаться, а я наконец увидел, что там было: вдоль дальней границы нашего газона стояла толпа зомбоидов и было их там не менее сотни. Взявшись за руки, они пели, покачиваясь в такт мелодии и растянувшись живой цепью перед воротами подъездной дорожки.

Лицо Филипа осунулось от напряжения. Попросив Дениз позвонить в полицию, он затем повернулся ко мне. – Сейчас ты, братик, кое-что поймёшь, – сказал он, – поймёшь, почему я часто задаюсь вопросом, а почему бы мне просто не закрыть мою клинику и, как говорится, пусть психи берут власть в своей психушке.

В кухне царили сумерки, все поверхности были укрыты мертвенно-бледным светом. Снежная крупа барабанила в окна, за которыми многоголосый хор стенал, моля о милосердии и прощении. Меня так и подмывало спросить брата, так почему же не сделать это, то есть закрыть клинику и переехать в какое-то более комфортное место, к примеру в Калифорнию, однако мне было ясно, что он ответит. Пускай они кошмарят всех этих бледнолицых Сэлли, талдыча все свои библейские догмы сколько влезет, но мой брат не станет прогибаться перед ними – как и я. Так что мне было понятно, в чьей я команде, и что мне надо делать.

Для прибытия полицейским потребовалось полчаса. У них было три патрульных автомобиля и один автобус – автозак с решетками на окнах. Прибывшие копы знали процедуру, ибо приезжать сюда им было не впервой – какой именно для них был этот раз, судить можно было по безучастности в их глазах, – они уже задерживали этих людей и знали их пофамильно. Мы с братом ожидали дома, наблюдая телешоу «Сегодня» при не совсем удобном уровне звука, а племянники оставались в своей комнате, так как уже опоздали в школу. Наконец, в восемь пятнадцать мы с братом прокрались в гараж и влезли в машину. Лицо брата стало похожим на старый сморщенный бумажный мешок, в котором проколоты дырки вместо глаз. Я наблюдал, как он нажал кнопку на пульте от гаражной двери и как она медленно поднимается, открывая нам сцену событий на улице.

Они были тут как тут, прямо на улице перед нашим домом – вся эта жабьеглазая шайка, обычно ошивающаяся под клиникой, плюс ещё девяносто впридачу. Я заметил среди них кряжистых, озабоченных мамашек с детьми, прогуливающих школу подростков, стариков, неустоявших перед зомбированием, видел, как они трясут вверх-вниз своими транспарантами. Едва гаражная дверь поднялась, как толпа зомбоидов с воплем ринулась вперед и хотя ранее копы очистили от них проём ворот подъездной дорожки, теперь они во главе с верзилой-бородачом хлынули сквозь эту брешь. Сдержать эту людскую волну копы были бессильны и не успели мы доехать и до середины подъездной дорожки, как зомбоиды со всех сторон оцепили нас, колотя по окнам и преграждая собой путь машине. И тут мой брат, как какой-то лох, как тот блаженный идиот, который на автомате подставляет вторую щеку, ударил по тормозам.

– Дави их! – взмолился я, чувствуя острую нехватку воздуха. – Дави этих козлов!

A мой Филип лишь сидел, понурив голову от безысходности. Копы взялись было один за одним хватать хулиганов, застёгивая на них наручники и утаскивая их прочь, но на беду вместо каждого удалённого с нашего пути зомбоида на его место тут же выныривал очередной. И таким образом мы не могли двигаться ни вперёд, ни назад. Они скандировали: «Ваш сосед убивает младенцев! ... Доктор Боудри – убийца! ... Убивайте живодеров, не младенцев!» Я пытался сохранить самообладание, пытался помнить о своей реабилитации, о тюрьме и о более серьёзных проблемах своей жизни, но бестолку. Я не мог смириться с этим. Никак не мог.

Сам даже не вполне осознавая, что делаю, я выскочил из машины. Первое попавшееся мне на глаза лицо принадлежало парню с виду лет восемнадцати, крепкого телосложения со вздутыми венами на шее. Его кожаная куртка, невзирая на метелицу, была распахнута, обнажая напоказ белую футболку, поверх которой у него висел золотой крест на золотой же цепи. На момент, когда мы столкнулись с ним буквально лицом к лицу, он выкрикивал: «Иисус! Иисус!» и был неподдельно изумлён тем, как я налетел на него со всей своей дури, отшвырнув его назад на парочку дебелых бабёнок в однотонных шарфиках и теплых наушниках. Без промедления я взялся за следующего клиента, хлипкого сморчка, выглядевшего так, словно его последние сорок лет держали в чулане, и отбросил его подальше от машины. Я обернулся на чьи-то вопли, увидел пробивающихся сквозь толпу копов и тут вдруг весь обзор мне закрыла огромная рожа того самого верзилы-бородача – ну прямо вылитый вождь племени Яху – причём, она была настолько близко, что я учуял даже, чем он позавтракал. В гуще всего этого бедлама он стоял нерушимо перед передним бампером нашей машины, осклабившись в мой адрес такой широченной ослепительной притворно-набожной улыбкой, и при этом полной такой неприязни, какой я ещё в жизни не видывал, а в следующий миг он, припав на одно колено, приковал себя наручниками к бамперу.

Это вывело меня из себя. Я жаждал сделать из него мученика, жаждал запинать его до смерти прямо здесь, прямо на подъездной дорожке на глазах у всего мира, которому известно, что было бы, если бы Филип не схватил меня сзади. – Рик! – орал он. – Рик! Рик! – Затем он, заключил меня в объятия, вытянул на дорожку и потащил к дому, в дверях которого стояла Дениз с белым от страха лицом. Завывающая в предвкушении крови толпа сразу же затянула очередную плаксивую церковную песнь, так, словно пребывала в каком-то соборе.

Когда мы очутились в безопасном коридоре и заперли за собой дверь, мой брат повернулся ко мне. – Ты что совсем рехнулся? – накинулся он на меня так, будто я ему – враг. – Ты хочешь обратно в тюрягу? Хочешь, чтоб тебе предъявили гражданские иски? Ты вообще чем-то думаешь или ты чем-то закинулся?

Я глядел мимо него, но мне хотелось убить и его тоже. Этот позыв пульсировал в моих венах совместно с Дезоксином, который я стырил в клинике. Тут я заметил племянников, выглядывающих из своей комнаты в коридор. – Нельзя позволять этим людям прессовать тебя, – ответил я.

– Глянь на меня, Рик, – потребовал он. – Глянь на меня.

Бессильный на лету придумать способ отвертеться и угнетенный этим, я нехотя поднял глаза. Я вновь ощутил себя сопляком, Рик – воришка, торчок, раздолбай.

– Ты же играешь им на руку, неужели тебе не ясно? Они тебя провоцируют на то, чтобы ты напал на них. Тогда они отправят тебя обратно в тюрягу, а сами попадут на первые полосы прессы. – Его голос дрогнул, когда Дениз попыталась что-то сказать, но он оборвал её взмахом руки. – Ты развязал с наркотой, верно? Что это – кокаин, травка или из клиники стырил что-то?

С улицы доносилось пение: «Мы преодолеем», звучащее однако жуткой пародией, ибо поющие боролись не методами либерализма, а – фашизма. Я хранил молчание.

– Услышь меня, Рик. Ты же экс-зэк, который постоянно должен помнить это и должен взвешивать каждый свой шаг. Ты думаешь, что ты защищал меня там?

– Экс-зэк? – спросил я в изумлении. – Вот как ты меня называешь? Ты не прав. Никакой я не экс-зэк. Ты судишь по каким-то персонажам из кино, из документальных фильмов, которые смотрел на телеканале Пи-Би-Эс. Я же парень, совершивший ошибку, мелкую ошибку, и я никому не причинил вреда. К тому же, я – твой брат, помнишь?

Тут в наш спор вмешалась Дениз, – Ну ладно тебе, Филип, – увещевала она брата. – Ты просто расстроен. Мы все расстроены.

– Не лезь-ка ты в это, – бросил он, даже не удостоив её взгляда. Он не сводил с меня своих Аква-Велва глаз. – Да, – ответил он наконец, –ты мне брат, но ты должен доказать мне это.

Сейчас до меня доходит, что с Дезоксином я допустил ошибку. Вышло ровно то, о чём нас предупреждали в наркоклинике. Я рассуждал, что, мол, это же не кокс, а мне же нужен какой-то допинг или возбудитель, чтобы вынести эту работу на задворках, да и потом, если бы он не хотел поддать меня искушению, то зачем тогда оставил ключ от шкафа с наркопрепаратами прямо на самом видном месте в ракушечной пепельнице на углу своего стола? Нашёл тоже экс-зэка! Я был обижен и рассержен, и не покидал свою комнату вплоть до тех пор, пока через час Филип не постучал в дверь, сообщив мне о том, что полиция разогнала толпу рядом с домом. Мы ехали на работу молча, хотя завывания любимой оперы Филипа жевали мне нервы словно сотня маленьких зубастых челюстей.

Пусть Филип и не заметил этого, но когда я опять забирался в его машину, то во мне уже произошла кое-какая перемена, выявить которую, однако, нельзя было ничем иным, кроме рентгена, – я уже не был безоружен. За пояс моих серых «Ливайс», укрыв его от лишних глаз подолом рубахи, я заткнул твердый воронённый ствол «пушки», купленной мною у девушки по имени Коринна ещё в те времена, когда меня одолевали параноидальные страхи. Тогда по моей квартире где-попало валялись какие-то деньги, туда-сюда сновали какие-то типы, которые не были ни нуждающимися, ни моими знакомыми, ни хотя бы знакомыми моих знакомых, но у меня от этого потихоньку съезжала крыша. Коринна, которая иногда забегала к нам вместе с подружкой моего соседа по квартире, толкнула мне за триста баксов эту штуковину – модель «Смит-Вессон-Спешел» 38-го калибра. Она сказала, что ей она «уже больше не нужна», а так как меня не интересовало, что это значило, то я прикупил и запрятал её под подушку. Хотя я шмальнул из неё лишь раз, забравшись в какой-то каньон в Туджунге, но всё же с ней мне было как-то спокойнее. Вообще-то я давно уже позабыл о своей пушке и лишь тогда, когда, получив свои вещи из камеры хранения, привёз их в дом брата, я вдруг наткнулся на неё в коробке от компакт-дисков, притаившейся там словно ядовитая гадюка под валуном.

Мои расстроенные чувства трудно объяснить. Причиной их, конечно, были и мой брат с его определением «экс-зэк» – что было очень обидно, – но так же и Сэлли и клиника и весь этот балаган христофанов. Я не знал, что буду делать – хотелось надеяться, что ничего, – но я знал также, что не стану терпеть ни от кого никаких гадостей, и в то же время знал, что брат не способен защитить себя, не говоря уже о его семье и тем более о всех этих бедных обрюхаченных малолетних девчонках типа Сэлли по всему миру. Вот и всё. Всё, что я думал. Однако, когда я тем утром вошёл в клинику, то внешне я был ровно таким же, каким входил туда предыдущие полторы недели, и никто не заметил разницы.

Я драил унитазы, мыл окна, выносил мусор. Из некой сторонней лаборатории к нам вернулись какие-то анализы крови – мы ведь делали лишь анализы мочи – и Фред показал мне, как истолковать их результаты. Затем я обсудил с сестрой Цинь вопрос бейсбольного страйка и перспективы прихода ранней весны с сестрой Хэмпфилд. В обед я выбежал в дели-кафе, где взял себе сэндвич c тефтелями, пару банок пива и мятную таблетку. В очередной раз я начал сам с собой дебатировать о звонке Сэлли – а что если она дома, уйдя из школы из-за мигрени, тошноты, утреннего токсикоза, да мало ли ещё чего, и что я мог бы преодолеть каменную стену, воздвигнутую ею между нами, и поговорить ... в смысле, впервые поговорить с ней как следует, – но стоило мне зайти в телефонную будку, как я сразу же перехотел звонить ей. Шагая обратно в клинику я стал гадать, почему она «залетела» – был ли у неё постоянный парень или это случилось с ней вследствие случайного секса, к примеру, слепого свидания на заднем сидении машины или даже изнасилования. А вдруг это был инцест? Голос, принятый мною за голос её отца, мог вполне принадлежать какому-то педофилу – или, мало ли чего, этим педофилом мог быть именно её отец. Или отчим. А вдруг он – тип вроде набоковского Гумберта Гумберта? Или ещё чёрт знает чего.

Когда я возвратился на работу, то обнаружил, что у входа нет пикетчиков – все они были в тюрьме, что слегка подняло мне настроение. Я даже обменялся шутками с Фредом, а потом поймал себя на том, что насвистываю за работой. Я забыл про свои утренние тревоги, забыл про свою пушку, про Пасадену и свою былую жизнь. Кофе помогало мне держаться на стрёме, кофе да ещё диетическая Кола, ибо я избегал всей прочей дури, хотя бы даже для того, чтобы доказать что-то самому себе – ну и брату также. Ведь прожив у него какое-то время, я даже стал тешить себя ложной надеждой, что всё наладится.

Тут выяснилось, что время уже позднее, на улице стало темнеть, день клонился к концу. Представив себе грядущий вечер – невестка за кухонной плитой, племяши за Винни-Пухом, брат за своим скотчем, а я чешу шесть ветреных кварталов до универсама за литром «Блэк-Кэт» – я вдруг ощутил мощный позыв достать свою пушку и застрелиться прямо здесь же. Сначала «Дядя Рик», «Братик», а потом на тебе – «Экс-зэк»? Кого я пытаюсь обмануть? Да лучше бы я торчал там, в тюряге!

Мне хотелось курить. Дико. Нужда погнала меня через приёмный покой – четверо взволнованных пациенток и один сердитый мужик – затем через лабораторию в дальний угол. С потолка мягко жужжали люминесцентные лампы. Фред уже ушёл. Встав у окна, я уставился в бессодержательность закрытых жалюзи до тех пор, пока не выкурил сигарету до самого конца. Мои руки дрожали, когда я прикуривал следующую сигарету от предыдущей, не думая о куче с виду вполне ещё курибельных окурков на нержавеющих розетках, с виду очень похожих на освежёванных лягушек. Я не думал ни о Сэлли, ни о мордатом бородатом ублюдке, приковывавшем себя к бамперу. Я изо всех сил пытался не думать ни о чём, пытался напрочь вытравить всё из памяти и у меня начало это получаться, честно, когда зачем-то – может, из праздного любопытства, или со скуки, или по воле судьбы, – я раздвинул две полоски жалюзи и зыркнул на парковку.

И тут – нежданно-негаданно – она, Сэлли.

В своей белоснежной «аляске» и пуховых сапожках, под плотным контролем материнской руки она по тротуару прорывалась сквозь поток скандирующих зомбоидов, каждый из которых, буквально каждый, мне был знаком – это были те самые типы, которых выгребли копы со двора моего брата в утренних сумерках. Шла же Сэлли не на медосмотр – никаких больше медосмотров. Нет, теперь она шла на серьёзное дело. Это было видно по тому, как она, выпятив челюсть и пригнув голову, метала по сторонам взгляды словно пики, а также и по каждой трагичной складке скорбного лица её матери.

На улице темнело, небо висело низко будто дым. И тут в один миг, словно по щелчку пальцев Господа, уличные фонари грянули внезапной вспышкой искусственной иллюминации, осветившим небо над ними. В то же мгновение, так, будто бы внутри меня также включился некий тумблер, я завёлся, в голове у меня всё вспыхнуло и засияло огнями, после чего я выскочил из лаборатории, пронесся по коридору и навалился на двойные стеклянные двери переднего входа клиники.

Увы, что-то мешало открытию дверей – тяжесть чьих-то тел. Зомбоиды словно куча трупов разлеглись перед входом, вследствие чего, мне пришлось проталкиваться через них. Их тела были повсюду, просто минное поле тел, они растянулись поперек ступенек, завалили тротуар и бордюр проезжей части перед клиникой, мешая движению автотранспорта по улице. Я узнал утреннего гаврика, подростка-крепыша в кожанке, и сейчас он спиной навалился прямо на дверь, а рядом с ним одна из тех дебелых бабёнок, на которых я его утром отшвырнул. Этот народец – тёмный, ни хрена не догоняет. Что это такая игра. Клёвый прикол. Обзываешь их убийцами младенцев, воспеваешь Христа, скандируешь кучу кричалок, потом вежливый полицейский забирает тебя в камеру, ну а мамочка с папочкой вносят залог и вытаскивают тебя оттуда. Попытавшись убрать их с моей дороги, я стал пинать их стальными носаками моих сапогов до тех пор, пока не начал задыхаться. – Сэлли! – вопил я. – Сэлли, я иду!

Застряв на углу здания, дочь с матерью стойко сопротивлялись напору людского моря. – Христос любит тебя! – выкрикнул кто-то и вся толпа стала хором повторять эту мантру, пока мой голос не потонул в этом гуле, не канул в бесконечном блеянии: «Христос, Христос, Христос ...» – Мы будем приглядывать за тобой, братан, – услышал я затем голос крепыша, сверлящего меня колючим взглядом голубых глаз. – Ходи и бойся!

Кто о Сэлли, а кто о Христе. Меня хватали чьи-то руки, обвивали мои ноги до тех пор, пока я не утратил возможность двигаться и не увяз в кишащем месиве людской плоти. Откуда ни возьмись – бородатый битюг, искусно балансируя на ногах и ловко как мотылёк перескакивая через неподвижные тела, он мелькнул мимо, даже не коснувшись меня. Повязанный по рукам и ногам я застрял на третьей ступени от входа, а вокруг гремели лозунги и мелькали транспаранты. Изловчившись, я повернул голову и увидел, как бородач приковал себя наручниками к двери клиники, после чего наградил меня скупой победной ухмылкой.

– Сэлли! – вопил я. – Сэлли! – Но увы, она уже отвернулась, повернулась ко мне спиной, уже затерялась в толпе.

Я бросил взгляд себе на ноги. Одна бабёнка с дикими как у всех торчков глазами вцепилась в мою правую ногу так беззаветно, словно родила её на свет. Левая же моя нога была в плену у плешивого паренька, похожего на продавца хозтоваров, который вытаращился на меня так, словно я только что раздавил жабу. – Христос! – блеяли они. – Христос!

В голове у меня всё полыхало пламенем, а мне только этого и надо было. Сунув руку за пояс, я вытянул пушку. Я мог бы сделать мучеником любого из них, но начал с бабёнки. Я склонился над ней, лежащей на жестком бетоне лестницы, и коснулся коротким дулом своей пушки к её уху так нежно, как и надлежит всякому медработнику. Грохот выстрела вырубил Христа. Вырубил его наглухо, до мёртвой тишины. И следующим был продавец хозтоваров. Затем я развернулся к Бородачу.

Это было несложно. Совсем просто. Так же, как убивать младенцев.

Content

Бойл Том Корагессан Избиение младенцев [Killing Babies ru (полный перевод)]