Борис Воробьев

Вот брат твой!..

Оформление художников Е. В. Ратмировой, Л. А. Кулагина

Пролог

В начале шестидесятых годов меня пригласил в экспедицию в Сибирь один мой знакомый. Он в свое время закончил университет по кафедре этнографии и уже несколько лет подряд ездил куда-то под Тобольск собирать местный фольклор. Суть этого дела заключалась в том, что участники экспедиции ходили по селам и деревням и везде записывали старинные бытовые и обрядовые песни, былинки, речитативы, плачи. Зная мое пристрастие бывать в местах глухих и диких, мой знакомый божился, что места, дичее его Заболотья, не найдешь и в амазонской сельве.

Предложение было, что и говорить, заманчивое. В то время я уже занимался журналистикой, и поездка сулила мне массу тем для очерков и заметок, поскольку именно природоведение было моим коньком. Но не только это подталкивало меня сняться с насиженного места. Был и еще один побудительный мотив: работа с рукописью, над которой я корпел в последнее время, зашла в тупик, и перемена обстановки, новые впечатления могли сдвинуть ее с мертвой точки.

Словом, мы собрались.

До Тюмени долетели самолетом, а до сборного пункта экспедиции несколько дней добирались, что называется, на перекладных. Уже одна эта дорога обнадеживала, заставляла верить, что место, где я буду жить все лето, окажется действительно глухим; когда же мы наконец-то дотащились до него, я понял, что мой знакомый ничего не преувеличил — глушь вокруг была непролазная. Как говорят в Сибири — сузём, сплошная дремучая тайга.

В Заболотье мы разместились в школе — большой старой избе, пустовавшей по случаю летних каникул, и участники экспедиции без всяких раскачек впряглись в работу. Мне же была предоставлена полная свобода: хочешь спи, хочешь гуляй, а хочешь — занимайся чем хочешь. Такой расклад меня вполне устраивал, однако первые два дня я из чувства солидарности ходил с моим знакомым по ближним и дальним деревням и отыскивал в них древних стариков и старух, которые могли знать давным-давно забытые присловья и напевы.

Но меня хватило лишь на эти два дня, а потом я заскучал, затомился. Этнографом надо родиться, чтобы не с деланным видом, а с настоящей страстью в душе сидеть с блокнотом возле какой-нибудь допотопной старушки и вытягивать из нее по слову какую-нибудь песню, что пели, быть может, сто лет назад.

Я так и сказал своему знакомому и больше не ходил с ним, предпочтя заниматься своими делами. А они состояли только в одном — в безустанном, с утра до вечера, хождении по окрестным лесам. Правда, мой знакомый предупредил меня, чтобы я не очень-то увлекался такими прогулками, поскольку вокруг Заболотья водятся медведи, но я пропустил его слова мимо ушей.

По натуре я не то чтобы закоренелый фаталист, плывущий по жизни без руля и без ветрил — куда, мол, кривая вывезет, однако в особых случаях в судьбу верю. Верю, например, в то, что бесполезно убегать от того, чего тебе советуют опасаться другие или чего втайне побаиваешься сам. Я знаю достаточно случаев, когда получалось именно наоборот — иные пробовали убегать, остерегались — береженого бог бережет! — да и попадали как раз на то, чего боялись. А сплошь и рядом бывает по-другому: сам идешь навстречу опасности, а она возьмет да и увильнет в сторону, как будто сама тебя боится.

Но это к слову, а что касается меня, то я отмахнулся от предупреждений своего знакомого вовсе не потому, что собирался испытать судьбу, нет. Просто я не думал ни о каких медведях и со спокойной душой забирался в самую глухомань, нигде не встречая ничего опасного.

Так было и в тот день, когда я, прихватив ружье больше по привычке, чем по необходимости, отправился в очередной маршрут.

Было рано, местные жители еще не показывались, и я в одиночестве прошел через деревню, но за ней меня догнали три женщины, собравшиеся по ягоды. Они знали, что я из экспедиции, им, наверное, было интересно поговорить со мной, потому что они не стали перегонять меня, а, поздоровавшись, пошли рядом.

Слово за слово — завязался разговор. Женщины расспрашивали меня про то, про сё, а больше про московскую жизнь, я отвечал им, и мы незаметно подошли к лесу.

И вдруг женщины замолчали и остановились, повернувшись в одну сторону, словно увидели что-то, поразившее их. Не понимая, в чем дело, я тоже остановился и, оглянувшись, увидел на опушке леса, шагах в двадцати от нас, стоявшего в кустах старика.

Старики бывают разные, но такого я никогда не встречал. С длинной седой бородой, с длинными же, косматыми волосами, одетый в какую-то рванину, но босиком, он производил дикое впечатление. Высунувшись из кустов, старик разглядывал нас глубоко запавшими глазами и словно бы принюхивался к нам. И эта странная посадка его головы — вытянутая вперед шея и приподнятый подбородок — о чем-то напоминала мне, но я не мог вспомнить о чем.

Но еще больше, чем старик, меня удивило поведение женщин. Они, все как одна, стали кланяться старику, приговаривая:

— Здравствуй, дедушко! Не сердись на нас, мы тебе худого не желаем. Иди своей дорогой, дедушко!

Я не знал, что подумать. А тем временем старик, издав глухое ворчание, повернулся к нам спиной и медленно скрылся в лесу.

Узнать у женщин, что это был за старик и почему они его так перепугались, мне не удалось. Женщины замкнулись и скоро отстали от меня, свернув в другую сторону.

Вернувшись из леса, я рассказал о встрече своему знакомому. У него загорелись глаза:

— Слушай, тебе здорово повезло! Знаешь, кого вы встретили? Самого Яшку Наконечного! Я сколько лет сюда езжу, а ни разу не встречал!

Легковесное «Яшка» как-то не очень соотносилось с возрастом старика, тому было никак не меньше семидесяти, но мой знакомый разубедил меня:

— В том-то и дело, что нет! Яшке лет сорок или чуть побольше.

— Ну да! — не поверил я.

— Точно, тебе говорю!

— А почему же женщины называли его дедушкой?

— Понимаешь, тут странная история, — ответил мой знакомый. — Что да как, я еще и сам в точности не разузнал, пока все прицеливаюсь, но местные считают Яшку медведем. Поэтому и называют дедушкой. Дедушка — это одно из здешних названий медведя.

Услышав это, я тотчас вспомнил, на кого был похож загадочный старик — на медведя, вставшего на дыбы и к чему-то принюхивающегося.

— Прямо локис, — сказал я. — Помнишь, у Мериме? А почему местные думают, что Яшка — медведь?

— Говорю же: подробностей не знаю, но, если хочешь, могу познакомить с человеком, который в курсе всех дел.

— Конечно, хочу! А что за человек?

— Егерь. На кордоне живет, километров двадцать отсюда. Мне говорили, что он замешан в этой истории с Яшкой. Обязательно сходим к нему, я его хорошо знаю.

В последующие дни мне не сиделось и не лежалось, и я еле дождался выходного, на который мы запланировали визит к егерю.

Он оказался дома и встретил нас с радостью.

— Ба, Геннадий Иваныч! Опять, значит, в наших краях?

— Опять, — ответил мой знакомый. — Ходим-бродим по деревенькам, решили и к вам заглянуть. Не помешали?

— Тоже скажете! Правильно сделали, что заглянули. Посидим, чайку попьем, поговорим.

Через полчаса мы сидели за самоваром на бревенчатой терраске, пили чай с медом и говорили о всякой всячине. Вернее, разговор вел в основном мой знакомый, а я больше слушал да присматривался к хозяину.

Алексею Николаевичу Денисову было лет пятьдесят, но, несмотря на обильную седину, выглядел он вполне крепким и здоровым, и я даже не подозревал, что много лет назад он пришел на кордон тяжелобольные человеком. Сразу чувствовалось, что Денисов добр и расположен к людям, что и подтвердилось, когда он охотно откликнулся на мою просьбу пожить несколько дней у него на кордоне. А когда дошло до главного, до разговора о Яшке Наконечном, Денисов рассказал мне и о нем. Водил меня по лесу и показывал места, связанные с событиями тех дней, с которых все и пошло, — показал берлогу, где родился Белун, лиственницу, к которой Яшка привязал Денисова, когда решил разделаться с ним, распадок между двумя невысокими сопками — место гибели Белуна. Показал и его могилу, на которой лежал большой камень.

Я ехал в Заболотье на все лето, но не прожил там и месяца. Таежный сюжет погнал меня обратно в Москву, и, вернувшись домой, я засел за машинку, чтобы записать об услышанном по горячим следам. Записал, но связного рассказа не получилось. Многое надо было додумывать и осмысливать, чем я и занимался на протяжении нескольких лет. Так и родилась эта повесть — почти неправдоподобная история о медведе, вскормленном собакой, и о человеке, усыновленном охотниками из медвежьего рода аю-тухум, но употребившем свою принадлежность к этому роду во зло.

Часть первая

Глава 1

Медведица

С каждым днем холодало все сильнее. За ночь земля затвердевала, а трава и кусты по утрам были белыми от инея. Потеряли свой вкус прихваченные морозцем грибы, закопались поглубже червяки и жирные хрущи, которых медведица так любила есть летом, попрятались в глубине муравейников муравьи. Лишь рябины было в избытке. Теперь она стала еще слаще, но медведица проходила мимо ягод равнодушно. Целыми днями она искала и ела только нужную ей траву, которая очищала медведице внутренности, потому что никакой медведь не ляжет в берлогу с набитым брюхом.

Медведица торопилась. Летом, в июльские жары, охваченная острым и властным желанием, она подпустила к себе большого, лохматого медведя и теперь, чувствуя, как под сердцем трепещет зарождающаяся новая жизнь, готовилась лечь. Она исходила весь лес и наконец нашла в густых ельниках глубокую яму. Место было глухое, крепкое, к тому же за ветром, и медведица принялась устраивать берлогу. Завалила яму сверху хворостом, а на дне настелила постель из мягкого мха. Только-только управилась, как из низких туч посыпал снег. Но и тогда медведица легла не сразу, а долго путала и прятала следы — петляла, прыгала в стороны, ходила одним следом туда и сюда. И лишь после этого легла — головой к лазу, чтобы вовремя выскочить, если будет нужда. А когда снег повалил вовсю и ударили морозы, медведица заткнула лаз мхом и стала спать. Вьюги кружили над берлогой, наметали над ней сугробы, и медведица лежала под ними, сквозь сон слыша все, что происходило в лесу, готовая подняться при первом же испуге. И только то, что делалось под самым боком, ее не тревожило. Лесные мыши пробирались в берлогу и выстригали у спящей шерсть для своих гнезд, но медведица как бы и не чувствовала этого. Ей было тепло и покойно.

В этом тепле и покое, когда над головой трескались от январской стужи деревья, и родился медвежонок. Маленький, чуть побольше недельного собачьего щенка, слепой и с редкой шерсткой, он тотчас заскулил и задрожал от холода, но медведица, прикрыв малыша лапами, стала дышать на него, а потом подсунула к груди, и медвежонок, найдя материнский сосок, зачмокал и успокоился.

Глава 2

Воскресная «вечеря»

Медведица лежала, грела и кормила медвежонка и не знала, что срок ее жизни уже отмерен, что в то самое время, когда она лежит здесь, за тридевять земель от нее, в большом городе, в просторной многокомнатной квартире, собрались люди, чтобы за вкусной едой и вином решить ее участь.

Этих людей было четверо. Они занимали ответственные посты и числились в городе на хорошем счету, и мы не беремся опровергать это общественное мнение, поскольку не знаем в точности биографий участников той «вечери», зато знаем их привязанности и увлечения, из коих главным была охота. Об этом говорил уже вид квартиры, где на каждой стене висели звериные шкуры, ружья и оленьи рога, а по углам стояли на специальных подставках чучела разных птиц.

И все же эти люди не были охотниками. Они никогда в жизни не выслеживали зверя, не распутывали его следы, не снимали с добычи шкуру. Это всегда делали за них другие, потому что их положение давало им возможность использовать на черной работе зависимых от них людей. А они только стреляли. И хотя звери на них выгонялись, подсовывались, как говорится, под нос и они стреляли из-под защиты, без риска, результаты многочисленных охот были настолько впечатляющими, что породили в них мысль, будто они и в самом деле охотники. Со временем эта мысль окрепла, превратилась в уверенность, и теперь они не признались бы и друг другу, что это не так.

И вот, собравшись в очередное воскресенье все вместе, выпив и плотно закусив, они повели привычный разговор, и хозяин квартиры, горделиво улыбаясь, принес показать гостям свое последнее приобретение — ружье заграничной марки. Оно тут же пошло по рукам, и надо было видеть выражение лиц гостей при этом. Они рассматривали ружье так, словно это было не орудие убийства, а какой-то драгоценный научный прибор, с помощью которого можно было проникнуть в тайны живой клетки или наблюдать за звездами. Гости восхищенно крутили головами, прицеливались из ружья в чучела, разламывали ружье и смотрели в стволы, благоговейно гладили их черно-матовую поверхность, которая тускнела от дыхания, как зеркало. Впрочем, ружье стоило того, чтобы им любоваться, — затейливо украшенное ложе, лебединый изгиб цевья и художественно отлитые курки не могли никого оставить равнодушным. Хозяин млел от удовольствия, наблюдая за реакцией гостей.

Потом ружье было унесено, а рюмки были снова наполнены, и один из гостей с чувством сказал, что грех не опробовать такое оружие в ближайшее же время. Это предложение вызвало у собравшихся взрыв энтузиазма, и все наперебой стали предлагать свои варианты. Были упомянуты и кабаны, и лоси, и олени, но хозяин квартиры при каждом новом упоминании только презрительно выпячивал губы.

— Эка невидаль — кабаны! А то вы не знаете, сколько я их ухлопал! Не-е, мужики, тут кабаном не отделаешься, тут погабаритней зверь нужен. Вот мишку бы завалить — это да!

Ну, загалдели гости, заелся Максим Петрович, заелся! Кабан, видишь ли, уже и не зверь, мишку ему подавай! От мишки, Петрович, никто не откажется, да где ж его взять? Мишки спят сейчас, а разве найдешь сразу берлогу в тайге? Тут до морковкина заговенья проищешь, а кабанов и искать нечего, они вон стадами на деревенские поля ходят.

Но захмелевший глава застолья не слушал никаких уговоров. Медведь заслонил от него все, и он с обиженным видом глядел на друзей-приятелей, как будто те могли, но не хотели исполнить его желание.

В разговоре наступила пауза. Гости вдруг вспомнили о еде, потянулись к тарелкам, зазвякали вилками. И когда пауза грозила уже перейти в общую неловкость, один из присутствующих, пережевывая кусок ветчины, неожиданно сказал:

— Мишку, говоришь? Ну, если так хочешь, будет тебе мишка.

Все перестали жевать и с живейшим интересом обернулись к сотрапезнику, сразу поняв, что его заявление — не пустая похвальба подвыпившего человека, а речь мужа, привыкшего отвечать за свои слова. И они были правы, ибо этот их товарищ, так кстати вступивший в разговор, был никто иной, как главный городской лесничий и бессменный распорядитель их совместных охот, которому можно было верить.

Хозяин квартиры буквально расцвел.

— Сергеич, друг! — воскликнул он. — Христом-богом прошу: сделай, а? Надоели эти копытные, ну их к черту! С таким ружьем да на какого-то кабана — срам! Сколько охотимся, а ни одного топтыгина в глаза не видели! Сделай, Сергеич, будь другом!

— Сделаю! — веско сказал лесничий.

Ему льстила горячая просьба приятеля, к тому же хозяин квартиры занимал в служебной иерархии место несравнимо выше, чем он, и, случись в жизни какая незадача — жизнь-то она в полоску! — мог всегда помочь своим авторитетом, выручить, так что лишняя услуга со стороны лесничего была к месту. Рассудив так, он чуть было не сказал, что медведь уже есть, что об этом ему неделю назад сообщил один из его егерей, живущий на отдаленном кордоне, но тут же передумал, решив сначала все хорошенько вызнать. Он не хотел сгоряча, под влиянием момента терять укрепившееся за ним реноме человека обстоятельного и серьезного. А то брякнешь, не подумав, а потом окажется, что никакого медведя и нет. Что этот самый егерь, заглядывал, что ли, в берлогу? Может, увидел кучу хвороста да и решил — медведь окопался. Правда, егерь мужик толковый, шестой год уже живет на кордоне и дело знает, но верить на слово все равно нельзя. Пусть-ка еще раз проверит, чтобы потом без упреков…

Засиделись допоздна, и все говорили о предстоящей охоте, решив напоследок так: быть в полной готовности, и как только Сергеич даст знать — собираться.

Глава 3

Егерь

На кордон Денисов устроился сразу после войны. Не собирался, да так получилось. Вернувшись с фронта в колхоз, он снова сел на трактор, но проработал недолго — заболело простреленное легкое. Пройдет, думал сначала Денисов, но дальше стало еще хуже, стал Денисов задыхаться, слабость какая-то появилась, а потом и кашлять начал с кровью. Тут уж Денисов испугался. Тридцать лет — и чахоточный! Пошел в больницу. Там обследовали, выслушивали, выстукивали. Спросили, где работает, а когда узнали, что на тракторе, посоветовали переменить работу — эта, мол, пыльная, а ему с его легкими нужно что почище. Иначе может открыться туберкулез.

Врачам хорошо говорить, да где ж ее найти эту не пыльную-то работу? Не пыльной не обучен, и до войны на тракторе сидел, думал, что так всю жизнь и будет. А теперь говорят: поворачивай оглобли.

Но то, что врачи правы, — это Денисов и сам чувствовал. В выходные, когда работал по дому, кашель не так давил, но стоило залезть в кабину, как выхлопы из мотора и пыль колом вставали в горле, и кашель раздирал грудь.

В общем из больницы Денисов вернулся невеселый. Стали с женой думать, как быть дальше, где найти подходящую работу. В колхозе ничего путного не предвиделось, в колхозе все работы были пыльными. Разве что счетовод и ночной сторож работали в свое удовольствие, но счетоводного дела Денисов отродясь не знал, а место сторожа было занято. Так бы и гадали неизвестно сколько, не подвернись к случаю давний знакомый. Он-то и сказал, что можно устроиться в егеря, и это именно то, что Денисову и нужно, — весь день на воздухе, в лесу, ходи себе вдоль просек да посматривай, не хулиганят ли браконьеры да не рубит ли кто незаконно лес.

Резон в таком предложении был, но имелись и большие прорехи. Сказать-то легко: ходи да посматривай, не хулиганят ли, не валят ли лес? А если хулиганят и валят? Тут мимо не пройдешь, встревать надо, а в лесу народ ой какой встречается! Могут избить, а то и выстрелить. Но не это смущало Денисова. В случае чего мог и постоять за себя — лаяться со всеми не хотелось. А без этого не обойдешься — многие и браконьерничают, и рубят незаконно. Не успеешь и оглянуться — сто врагов наживешь.

Была и другая сторона дела. Егерю полагалось жить на кордоне, в отдалении от всех, а у Денисова через год должны были пойти в школу ребята-двойняшки. Их с собой в лес не потянешь, потому что оттуда в школу не находишься — от любого кордона до жилья верст десять — пятнадцать, не меньше. Значит, жить одному? Не мед, но другого выхода не было, со здоровьем не шутят, и Денисов решил: в егеря так в егеря. Попытка — не пытка, можно попробовать, а там видно будет.

Поставив на этом, Денисов съездил в лесничество, и там за него ухватились двумя руками. Людей везде не хватало, а леса требовали надзора, и Денисову сразу же предложили кордон, с которого только что ушел на пенсию егерь-старик. Место, где стоял кордон, Денисов знал и потому согласился. В один день оформился и получил документ, удостоверявший его новое положение. Заодно Денисова и проинструктировали, но наговорили столько, что он не знал, чего ему запоминать, а от чего отмахиваться. Получалось, что если выполнять все, то не только спать — поесть некогда. Хоть иди на попятный. Но такое было Денисову не по характеру, и он сказал себе: ладно, как-нибудь разберемся, что к чему.

На неделе Денисов перебрался на кордон и, увидев все своими глазами, крепко приуныл. Думал, придет на обжитое, устроенное, а оказалось хуже некуда — кособокий домишко да худой сарай, в котором равнодушно хрумкал сено костлявый рыжий мерин. Ни огорода, ни хоть какой грядки — один заросший бурьяном двор. А из другого хозяйства — телега с санями и рваная упряжь. Как жил старик егерь на кордоне — Денисов только диву давался. Видать, привык к такому запустению и рук ни к чему не прикладывал.

Надо было все устраивать заново, и перво-наперво — обнести кордон мало-мальской изгородью, а то как на юру — со всех сторон открыто. Во-вторых, требовалась баня, а в-третьих — огород. Без бани да без своей картошки — какая ж это жизнь, горе одно.

Этими заботами Денисов и занимался весь первый год. Занимался, само собой, не в ущерб основному делу, а в свободное время, что оставалось от ежедневных обходов лесных кварталов, находящихся теперь на попечении Денисова. Их у него было десять, и каждый квартал — это шестнадцать километров в длину и четыре в ширину, тысячи гектаров глухой тайги, которые и за день-то не обойдешь и которые надо было беречь от пожаров и людского лихоимства. Рассуждать по правде, так это и не входило в обязанности Денисова, он нанимался егерем, а не лесником, но ему прямо сказали, что придется совмещать, потому что дать ему в помощь некого, нет людей.

Нет так нет. К этому Денисов привык еще на фронте. Там тоже всегда не хватало людей, и то, что должны были делать пятеро, делали двое-трое, так что чужая работа была для Денисова вроде как своя. К тому же это только сначала казалось, что при таком положении вещей никаких рук не хватит, а на самом деле Денисов скоро твердо усвоил одно: надо не хвататься за все сразу, а делать дела постепенно, изо дня в день и тогда даже выкроишь чуток времени и для себя.

Так Денисов и поступал. С вечера задавал себе план на день и, пока не выполнял его, на кордон не возвращался. И постепенно эти ежедневные лесные обходы, когда иной раз отмахаешь километров тридцать, стали для Денисова привычкой, без которой он уже не мог. Зимой ли, летом, какая б ни была погода, он обязательно ходил в обход, чувствуя, как с каждым днем прибавляются силы, исчезают одышка и слабость, а кашель уже не душит так, как раньше. Прав оказался знакомый: чистый воздух и ходьба лечили лучше всяких докторов, и Денисов радовался ощущению здоровья и той легкости, с какой он вновь управлял своим телом.

Да и одинокое житье на кордоне оказалось не таким уж трудным. Не совсем оно было одинокое. Два раза в месяц, по выходным, приходила из дома жена с детьми, приносила чистое белье и какие-никакие гостинцы — то пироги, то еще чего-нибудь, чего никакой мужик никогда для себя не сделает. Варила Денисову обед, копалась в огороде, наводила порядок в загоне у козы. Козу эту посоветовали Денисову завести знающие люди. Сказали: раз слабая грудь, надо пить козье молоко. Денисов к совету прислушался. Коза — не корова, за ней уход самый простой, да и подоить козу — плевое дело. А молока — в достатке.

Труднее жилось зимой. Зимой все дороги к кордону переметало, и не всякий мог тогда к нему добраться, так что до самой весны Денисову чаще приходилось куковать одному. Днем еще туда-сюда, дел невпроворот, а вечером тоска, хоть волком вой. Тут могла выручить живность в доме, и, хотя она у Денисова имелась — мерин и коза, это была не та живность, какая требовалась. И мерин, и коза жили в сарае, их не погладишь, когда захочется, им не скажешь приветного словца, когда запросит того истомившаяся в молчании душа. Для такого дела кошка нужна или собака.

И опять выручил старый знакомый, тот, что надоумил Денисова податься в егеря, — привел откуда-то Найду, пеструю, как сорока, лайку-трехлетку. С ней и стал Денисов коротать длинное зимнее время. И не заметил, как прожил на кордоне пять лет.

На берлогу этой зимой Денисов наткнулся случайно. Пошел, как всегда, в обход и в ельниках, куда заглядывал не раз, вдруг увидел саженный сугроб, из которого во все стороны торчали хворостяные комли.

Батюшки-светы, никак берлога! Такого оборота Денисов не ожидал. Никакой кучи осенью здесь не было, это он знал точно, откуда ж ей взяться, если не медведь натаскал?

Денисов торопливо достал из-за спины ружье, разломил его и вложил в стволы патроны с пулями — не дай бог, выскочит хозяин. Но медведь то ли крепко спал, то ли его вообще не было в берлоге, только никто на Денисова не выскочил, и он, одолев первый испуг, решил все-таки узнать, берлога ли перед ним или просто так, одна видимость. Стараясь не наступить лыжами на какой-нибудь сучок и ничем не звякнуть, Денисов обошел вокруг кучи и в одном месте увидел в ней дыру, заткнутую изнутри мохом. И вновь стало зябко спине, потому что заткнуть дыру никто, кроме медведя, не мог. Стало быть, там косолапый, внутри. И тут же Денисов убедился в этом окончательно, заметив на кустах рядом с дырой осевший на них куржак, а говоря попросту, иней, который образуется от дыхания спящего зверя.

Дальше Денисов не стал и смотреть. Со всеми предосторожностями повернул от берлоги и припустил по старой лыжне, оглядываясь назад и благодаря бога за то, что тот вовремя сподобил Найду щенками. Не ощенись она — наверняка увязалась бы за Денисовым и подняла б медведя. А уж что из этого вышло бы — подумать страшно…

Будь Денисов охотником, находка берлоги обрадовала бы его, но он не любил баловаться ружьем, носил его с собой на всякий случай и потому остался равнодушным к своему открытию. Леший с ним, с этим медведем. Сосет себе лапу, и пусть сосет.

Но жизнь устроена хитро, как часовой механизм. Все в ней цепляется одно за другое, да так, что и понять нельзя, почему зацепилось.

«Зацепилось» и у Денисова.

За пять лет, что он жил на кордоне, он все на нем привел в порядок, отремонтировал, переделал, укрепил. Но была одна мысль, которая глодала его, — пристроить к дому веранду. В доме всего одна комната, да и ту чуть не всю занимает печка, и, когда появляется жена с ребятней, всем и поместиться-то по-человечески негде. А была бы веранда — и никаких забот. Но для веранды требовались тес и стекло, которые могли дать только в лесничестве, потому что доставать материалы обходным путем Денисов не хотел. Тридцать пять лет жил честно, честно хотел жить и дальше.

И вот, думая о веранде, он вдруг вспомнил: елки-моталки, а ведь городской-то лесничий, для которого выписать кубометр тесу — все равно что чихнуть, — заядлый охотник! И наверняка не откажется от медведя, если сказать ему про берлогу. А когда добудут мишку, тут и обмолвится насчет теса. Под хорошее настроение дадут, и думать нечего.

Цепочка получалась прочная — ты мне, я тебе, но как раз это и совестило Денисова. Скажи он про медведя — и каюк косолапому, приедут и убьют. Убыток, конечно, не такой уж, медведей в тайге много, да и охота существует по закону, но то, что этого медведя убьют по его подсказке, было Денисову против сердца. Однако и тес был нужен позарез. Медведь вон и тот живет в свое удовольствие, какую хочет берлогу, такую и делает, а тут шестой год над верандой бьешься. А от кого все зависит, от Денисова, что ли? Ведь просил этот самый тес, объяснял положение — все равно не дали. Нету, сказали, на базе. А какое нету! Все завалено, своими глазами видел.

Нужда научит богу молиться — выбрав время, Денисов поехал в город, хотя не очень-то надеялся, что главный лесничий примет его. И не потому, что не захочет, а просто не сможет. Человек он занятой: то заседание, то совещание, а тут какой-то егерь.

Но на деле все оказалось проще. Никакого совещания у лесничего не было, и он принял Денисова, пожал ему руку, усадил напротив себя. Поинтересовался, какие заботы привели его к нему.

Сказать начальству, что приехал специально из-за медведя, Денисов не решился. Скажешь по простоте-то да и налетишь на выговор. Вопрос-то, если разобраться, личный, а ты с ним в рабочее время. Но даже не это останавливало Денисова от того, чтобы сказать все, как есть, — сам этот поступок, по его мнению, очень смахивал на подхалимаж, и у Денисова язык не поворачивался начать разговор. Однако откладывать его было уже поздно, и Денисов, на ходу схитрив, начал плясать, как говорится, от печки — повел речь о нуждах вверенного ему обхода, и в первую очередь о том, что хозяйству не хватает грамотного лесника. А без него лес терпит убыток, потому что хотя он, Денисов, и старается, но лесного дела никогда не изучал и многого не знает. А лес ведь не только охранять требуется, но и сажать, и лечить, и правильно эксплуатировать. Да мало ли еще чего нужно, а у него руки до всего не доходят, вот он и приехал узнать, как быть с этим вопросом дальше.

Лесничий все выслушал и поблагодарил Денисова за то, что он так болеет за порученный ему участок, а потом подвел его к карте, на которой было изображено все лесное хозяйство области. Показал ему бесчисленные кружки, обозначавшие кордоны.

— Вон их сколько, видите? А кадрами укомплектован по-настоящему лишь мизерный процент. В основном же дело обстоит очень плохо: если есть лесник, то, как правило, нет егеря, и наоборот. И обо всем этом руководство знает и принимает все меры, чтобы исправить положение. Но людей остро не хватает, так что пока надо работать за двоих. А знания — дело наживное. Вот вы, наверное, пришли на кордон совсем не подкованным, а сейчас уже рассуждаете, что надо, а что не надо лесу. Значит, набрались опыта, так ведь?

— Так, — ответил Денисов.

— А раз так, возвращайтесь на кордон и работайте. Обещать ничего не обещаю, скажу только, что делается все возможное, чтобы в ближайшее время покончить с недокомплектом кадров.

Лесничий вернулся к столу, и Денисов понял, что прием закончен, а он так ничего и не сказал про медведя. Для чего тогда, спрашивается, тридцать верст киселя хлебал? Нет, пока не поздно, надо сказать.

И, перебарывая себя и делая вид, что только сейчас обо всем вспомнил, Денисов рассказал, как нашел берлогу.

— Это в каком же квартале? — поинтересовался лесничий.

— В девяносто третьем.

Лесничий опять подошел к карте и быстро отыскал нужный квадрат.

— Ого! Далековато… И, говорите, лежит?

— Лежит, — подтвердил Денисов.

— Ну что ж, — сказал лесничий, принимая торжественно-строгий вид, — медведь — это хорошо. Это подтверждает, что мы правильно ведем наше лесное хозяйство, если медведь спокойно живет в тайге. А то тут кое-кто поговаривает, что, мол, много рубим, скоро-де зверю и укрыться будет негде. А он, оказывается, лежит!..

Денисов вышел от лесничего в полном недоумении.

Мельтешил, соловьем заливался, думал, лесничий так и просияет, услыхав про медведя, а он и глазом не моргнул. Так что никакой охоты не будет. И тесу тоже. Дурак ты, Денисов, ей-богу, дурак, хотя и разменял давно четвертый десяток. Придумал финт ушами: я ему медведя, а он мне — тес! А дерьма с брусникой не хочешь?! У человека целая область на шее, небось и в выходные работает, а ты к нему с каким-то медведем!..

Но не прошло и недели, как ветер вдруг переменился: лесничий сам нагрянул на кордон. Приехал в одноконных санках, закутанный в тулуп, румяный от мороза. Пока Денисов ставил под навес лошадь, лесничий обошел вокруг кордона, все осмотрел, ко всему приценился. Вернувшись, похвалил Денисова, сказал, что побольше бы таких рачителей, которые из захудалого кордона могут сделать образцовое хозяйство.

Денисов скромно помалкивал, а потом повел начальство в дом. Предложил с дороги рюмашку, но лесничий отказался, попросил, если можно, чаю. А чего ж нельзя, ответил Денисов. Сейчас самоварчик организуем.

И за чаем-то с духмяным лесным медом лесничий и начал разговор, которого Денисов ждал. Сказал, что совсем замучился от суетной городской жизни и надо бы сделать роздых. А то все работа да работа, сидишь с утра до ночи в четырех стенах и некогда нос на свежий воздух высунуть. Вот он и вспомнил про их разговор да и подумал: а не сходить ли на этого самого медведя? Дело, конечно, опасное, но у него есть знакомый охотник-медвежатник, он поможет. Да и не одни они пойдут, есть и еще люди, которые тоже не прочь поразмяться. И Денисову — не в службу, а в дружбу — надо будет провести их всех к берлоге.

Денисов на все ответил полным согласием, но дальше произошла осечка.

Как оказалось, лесничий опасался, что Денисов мог ошибиться и принять за берлогу простую кучу хвороста. Не вышло бы конфуза, сказал лесничий. Сами посудите: приедут люди специально поохотиться, и вдруг выяснится, что никакого медведя и нет. Поэтому, чтобы не было никаких сомнений, Денисову придется сходить к берлоге еще раз и выяснить досконально, там ли медведь. Если там, тогда другой разговор. Тогда он должен сообщить об этом ему, лесничему, а уж он назначит день охоты.

Такого экивока Денисов не ожидал. Ничего себе уха: иди опять к берлоге да посмотри, там ли медведь! Как будто это барсук, которого можно ткнуть палкой: эй, ты здесь? Ну и гусь этот лесничий! Да только и Денисов не лыком шит и ни к какой берлоге не пойдет. В тот-то раз натерпелся страху, а теперь снова? Была б действительно нужда — другое дело, а то ведь прихоть. Сходи, посмотри! Чего смотреть-то, своими глазами видел: лежит медведь!

Объяснять лесничему ненужность его затеи Денисов не стал. Не поймет человек. Если б соображал, что к чему, не посылал бы. А коли не соображает, лучше не дразнить.

И, отрубив для себя, что никуда не пойдет, Денисов сказал лесничему, что, конечно, сходит, трудно, что ли.

Вот и хорошо, довольно улыбнулся лесничий. Только не стоит затягивать дело, а то у его друзей душа горит, страсть как хочется добыть медведя.

Лесничий отбыл, а Денисов как решил, так и сделал: ни в какую разведку больше не пошел, а, выждав два дня, уведомил начальство — все, мол, в порядке, на месте медведь. Опростоволоситься не боялся. Медведь лежал крепко, и спугнуть его в глухой тайге никто не мог. Поэтому, получив от лесничего известие, что охотники приедут в конце недели, Денисов стал дожидаться их с чистой совестью.

Глава 4

Охота

В субботу после обеда на двух кошевах, набитых сеном, прибыли охотники — лесничий с теми тремя, о которых он говорил, медвежатник и двое возчиков. От возчиков Денисов и узнал, что вообще-то охотники приехали на машине, но оставили ее в селе, а их, значит, наняли, поскольку на машине по такой дороге до кордона не доедешь.

Семь человек — гурьба немалая и для просторного-то дома, и Денисов еле-еле разместил охотников. Но те были не в претензии на тесноту, спросили только, как насчет баньки. Готова, ответил Денисов. Ждал гостей как раз сегодня, потому и протопил с утра. Тогда так, распорядился один из охотников, как видно, главный, которого остальные называли Максимом Петровичем, тогда сходим попаримся. И себе облегчение сделаем, и обычай охотничий соблюдем — идти на медведя чистыми.

Парились в две очереди, а после бани сели ужинать.

Приезжие вынули из своих мешков банки с разными консервами, Денисов поставил на стол свое — чугун с рассыпчатой, белой, как сахар, картошкой, соленые грузди и рыжики, моченую бруснику. Появились и бутылки, но Максим Петрович строго сказал, что после баньки выпить, конечно, не грех, но только чур не набираться. К берлоге пойдут с утречка, и чтоб все были как огурчики.

Присматривая за столом, добавляя по мере надобности закуски, Денисов присматривался и к гостям.

Возчики были мужики как мужики и ничем особенным не выделялись, зато медвежатник с первого взгляда поразил Денисова своим обликом. Не старый еще, лет под пятьдесят, он при среднем росте был так необычайно широк во всем теле, что проходил в дверь боком. Сразу чувствовалось: медвежатник — человек великой физической силы, и об этом лишний раз говорили его руки — длинные, чуть не до колен, с огромными красными кулаками. Такие кулаки бывают у людей, часто работающих без рукавиц на морозе, и, глядя на медвежатника, Денисов без труда представлял себе, как тот орудует своими ручищами в работе. Вообще Денисов давно заметил, что самые сильные люди — обычно нескладные. Какая-нибудь одна часть тела у них особенно развита и выделяется. У медвежатника такой частью были руки, специально предназначенные для того, чтобы хватать, как клещами, поднимать без натуги, а удерживать без усилий. Приезжие, обращаясь к медвежатнику, величали его почтительно — Федотычем, а он отвечал на вопросы немногословно, со знанием дела.

Но особенно интересовали Денисова те трое, которых лесничий назвал своими друзьями.

Что за человек сам лесничий — об этом Денисов уже имел представление. Барин. Любит загребать жар чужими руками. Ну а дружки-приятели? Такие же или подушевнее? Небось такие же, иначе не сошлись бы. Свой свояка видит издалека.

И чем дольше присматривался Денисов к товарищам лесничего, тем крепче уверялся в мысли: одного поля ягодки. Вон как возчиков гоняют — то подай, это принеси. С Федотычем не так, знают, что от Федотыча все зависит, может, и жизнь, вот и стелют помягче.

Денисов впервые видел этих людей и ничего не знал о них, однако сразу определил: эти не воевали. Фронтовиков он узнавал с одного взгляда. Фронтовики держались просто, героями себя не выставляли и другими не помыкали. А эти только и знают, что строгость на себя напускать. Дескать, нам по-другому нельзя, мы из другого теста.

Он вспомнил своих фронтовых командиров. Тоже были строгие люди, но ведь по делу, а не просто так. И за солдат не прятались. Разве ж мог сказать, к примеру, взводный: ты, Денисов, сходи посмотри, как там немцы, а я в блиндаже посижу? Да если б было нужно, он вместе с Денисовым на брюхе все бы облазил, не как этот лесничий. Видать, всю войну на броне просидел. И дружки его тоже. Бабами командовали. А теперь пузырятся…

Настроения у Денисова, хоть и выпил, не было. Он уже раскаивался в своей затее с медведем. На кой черт брякнул про берлогу? Тесу захотел! Да не будет он просить у них никакого тесу! По мордам видно: не дадут. И нечего лишний раз кланяться, жил без тесу и проживет. А веранду из жердей сделает, в лесу их сколько хочешь валяется… Эх, не ходить бы завтра ни к какой берлоге. Только никуда уж не денешься, все на мази уже. Хочешь не хочешь, придется вести, показывать…

От этих невеселых размышлений Денисова оторвал Федотыч. Он подсел к нему и стал расспрашивать о берлоге — где устроился медведь, в какой чаще и как лежит — под выворотнем или просто в яме. В яме, ответил Денисов. А сверху ямы хворосту навалил. Вот то-то и оно, сказал Федотыч. Хуже нет, когда медведь лежит так, — не знаешь, с какой стороны выскочит, когда поднимать станешь. Иной раз из лаза ждешь, а он, чалдон окаянный, крышу проломит да и выбросится. И уж тут шутки плохи: в момент надо поймать на мушку или взять на рогатину. А то подомнет, и оглянуться не успеешь. Ну да ничего, успокоил Денисова Федотыч. Путо он захватил, поставят путо на крайний случай. Если медведь через крышу полезет. А через лаз — тут его аккурат и стрелять надо или брать на рогатину.

Про себя Федотыч сказал, что охотится на медведей уже больше двадцати лет. Раньше ходил на охоту в компании, а потом бросил. В компании нужно, чтобы один стоял за всех, а все за одного, иначе толку не будет, а такая компания сбивается редко. Всегда находится кто-нибудь, кто делает дело не как нужно, и остальным приходится расхлебывать за промашку. А в медвежьей охоте промашка может головы стоить, вот Федотыч и стал зверовать один. Плохо ли, хорошо ли одному — другой вопрос, зато сам за себя в ответе. Да если еще и собакой стоящей обзавестись, тогда и сам черт не страшен.

При упоминании о собаке Денисов повел Федотыча в чулан, где лежала Найда со щенками. Хочешь, сказал, выбирай любого. Найда — охотница чистых кровей, и он ручается за щенков. Федотыч нагнулся и стал рассматривать щенков. Найда глядела настороженно, но присутствие Денисова сдерживало ее, и она мирно терпела возле себя чужого. А что, сказал Федотыч, коли не шутишь, возьму кобелька. Подрастет, и возьму. А то Разгон старый уже, скоро и в лес нельзя будет брать. Десять лет верой и правдой служит. Сам-то, вижу, не охотник. Тогда не знаешь, что значит для медвежатника хорошая собака. Спасительница. Ведь как бывает: иной раз и до берлоги еще не дойдешь, а медведь уже выскочит. Хорошо, если с первого выстрела повалишь, а если нет? Тут вся надежда на собаку. Которая наученная, та не допустит медведя до охотника — сразу за гачи его, за задницу, значит. А для мишки это хуже всякого ножа. Слаб мишка на зад. Что хочешь вытерпит, а заденет задом за что — заревет благим матом. Поэтому и отбрыкивается от собаки всеми силами, и тут стреляй его…

Скоро легли спать, а утром, перед тем как идти, Федотыч распределил, кому и что делать, когда будут поднимать медведя.

Картина получалась такая.

На случай, если медведь полезет через верх, они накроют берлогу путом. Сам Федотыч станет у лаза и будет дразнить медведя, а коль возникнет надобность, примет его на себя. Но чтобы мишка не выскочил неожиданно, его будут держать Денисов с возчиками. Как держать — это Федотыч покажет на месте, а покамест надо срубить колья подлиньше и заострить их. Ну а стрелять медведя будут остальные, у которых ружья. Только пусть не пугаются, когда медведь начнет рыкать, а то от страха возьмет трясучка, и, чего доброго, пальнут не по медведю, а по Федотычу.

До берлоги было километров десять, а может, и больше. Денисов не мерил, а потому положил на дорогу два часа. Учел, что идти придется по целине. Сколько провозятся с медведем — этого он не знал, но, прикинув и так, и этак, решил: еще два часа. Да обратная дорога. Правда, обратно пойдут по старой лыжне, зато с грузом, и меньше двух часов опять же не получится. Значит, часов шесть на все класть нужно. Хорошо бы так, тогда управятся до сумерек. Не хотелось бы шастать по лесу в темноте.

Встали на лыжи и пошли.

День выдался неморозный, мягкий, и Федотыч сказал, что погодка кстати — не так трещит под ногами. А медведь, он тоже разный бывает. Один спит крепко, а другой чуть что, сразу и ушки на макушке. Бывает, издали услышит охотников и не допустит до расплоха — вылезет и спрячется в чаще. Хорошо, если просто спрячется, а то и напасть может. И тогда возня с ним плохая, по колени в снегу не очень-то развернешься.

Денисов, шедший впереди с топором за поясом и с длинным колом на плече, пытался представить себе будущую охоту и не мог. Больно уж все просто выходило со слов Федотыча: придут, раздразнят медведя, тот вылезет, а они его бац, и в сумку. А ежели он их? Федотыч сам же говорил, что и так может получиться. Такая орава идет, восемь человек — да тут при всем желании тихо не подберешься. Этот кашлянул, тот зацепился за что-нибудь. А медведь все и будет лежать?.. Или вот этот кол — как им удерживать мишку? Для него что кол, что соломинка — одно и то же.

Но эти опасения не были врожденными страхами трусоватого человека, который из всего делает предмет для переживаний. Таких людей Денисов встречал на фронте. Конечно, там бывало страшно, особенно когда ждешь команды идти в атаку и знаешь, что вот-вот эта команда раздастся и придется вылезать из окопа под огонь. Но большинство этот страх переламывали, а вот некоторые не могли. Такие переживали смерть еще в окопе, менялись с лица, и на них старались не смотреть.

Денисов не переживал ни на фронте, ни сейчас. Просто медвежья охота была для него все равно как темный лес для городского жителя: он не знал о ней ничего, но думал, что все будет не так легко, как об этом говорит Федотыч. А может, Федотыч и прав, ведь двадцать лет ходит на медведей, и ничего.

И Денисов перестал думать о всяких медведях, и, когда охотники добрались наконец до ельников, он повернулся к идущему следом Федотычу: здесь, мол.

Все остановились, и Федотыч шепотком сказал: все, слезай с лыж, дальше пешком. Ружья чтоб были наготове, языками не молоть, глядеть в оба.

Двинулись.

Снег был глубоким, но рыхлым и не скрипел. Денисов с Федотычем шли впереди — Денисов с колом, который выставил перед собой, как пику, Федотыч — с рогатиной. В ней, как думал Денисов, было не меньше полпуда, но охотник нес ее легко, готовый в любую минуту направить оружие на опасность.

Шагов через пятьдесят разглядели среди молодых елок большущий сугроб, Федотыч посмотрел на Денисова, и тот кивнул: она, берлога. Пошли еще медленнее, и, когда до берлоги осталось шагов десять, Федотыч поманил к себе Денисова и возчиков. Пригнул их к себе и, дыша в лицо, сказал, что их задача — загородить кольями лаз. Вон он, лаз-то, мохом заткнут. В него, стало быть, и надо воткнуть крест-накрест колья и держать. Да покрепче, чтобы медведю было трудно выбраться.

Потом, так же шепотом, Федотыч показал ружейным охотникам, куда встать им. И когда те встали, медвежатник с Денисовым и возчиками пошли к самой берлоге.

Денисов думал, что теперь-то медведь наверняка учует их и проявит себя, но никаких признаков этого не было. Никто не зарычал навстречу охотникам, не выкинулся из берлоги. И даже когда накрывали ее путом, никаких звуков не донеслось изнутри.

Денисову стало не по себе.

Неужели медведя и в самом деле в берлоге нет?! Вот это штука! Да за такое лесничий съест его с потрохами! Обманул, скажет. Я людей, скажет, притащил черт знает откуда, наобещал, а тут пустой номер! Но ведь был же медведь, был! И не мог уйти — берлога целая, и лаз заткнут. Спит, должно, крепко, не чует.

Занятый этими мыслями, Денисов не сразу услышал, что Федотыч, как гусь, шипит на него, показывая: загораживай лаз, чего глаза вылупил! И только когда Федотыч поддал его в спину, Денисов вспомнил о своих обязанностях. Проткнув затычку лаза, он, насколько мог, вогнал кол внутрь берлоги и навалился на него всем телом. С другой стороны воткнули свои колья возчики. И как только они это сделали, Федотыч ткнул в лаз концом рогатины. Потом еще и еще. Затычка упала внутрь, и тотчас всех оглушил яростный медвежий рев.

— Держи крепче! — уже не таясь, закричал Федотыч, продолжая тыкать в лаз рогатиной. — Сейчас полезет!

И действительно: в ту же минуту в лазе показалась медвежья голова. Но колья мешали зверю, и он грыз их зубами и хватал лапами, стараясь утянуть колья к себе. При этом медведь так рычал, что Денисову сделалось по-настоящему страшно. Чего ж эти-то не стреляют? Видать, как говорил Федотыч, и впрямь трясучка одолела.

Но Денисов напрасно негодовал на охотников. Им самим не терпелось послать в медведя пулю, однако тот так быстро и ненадолго высовывал голову, что ее невозможно было поймать на мушку.

Лучше всех об этом знал Федотыч, который, окончательно разъярив своими тычками медведя, вдруг крикнул возчикам, чтобы те бросили колья. Возчики так и сделали и побежали под прикрытие стрелков, которые по-прежнему ловили удобный момент для выстрела. Дыра в лазе сразу стала шире, и медведь начал протискиваться наружу, где его поджидал Федотыч с рогатиной. В азарте он, видно, забыл уговор самому не трогать медведя и, набычившись, не двигался с места.

Но стрелки не зевали. Едва медведь высунулся по грудь, как один за другим ударили четыре выстрела. Медведь зарычал еще страшнее, дернулся и мертво обвис в лазе.

— Готовый! — сказал Федотыч, пихнув медведя для верности черенком рогатины.

Видя, что все кончилось, из-за деревьев спешили к берлоге стрелки. Побледневшие от возбуждения и переживаний, они, столпившись возле лаза, разглядывали медведя, будто не веря, что это они убили его. Но эта недолгая оторопь прошла, и меж охотниками разгорелся спор относительно того, кто и куда попал. Всем почему-то хотелось, чтобы его пуля обнаружилась у медведя непременно в голове, и тут же стали проверять, однако выяснилось, что в голову-то никто и не попал. Хуже того: в наличии оказалось только три пули, и все они сидели в медвежьей груди. Четвертую же, как ни искали, не нашли, кто-то из стрелков послал свою пулю «в молоко». Впору бы сконфузиться, но какой уж тут конфуз, когда медведь-то — вот он! Завалили — вот что главное! На радостях не стали и разбираться, кто промазал.

— Ну, Максим Петрович, с полем тебя! — поздравил лесничий главного охотника.

— С полем, с полем! — подхватили остальные.

— И вас тоже! — отвечал Максим Петрович, широко улыбаясь и доставая из кармана коробку папирос, каких Денисов никогда не видывал. Открыв коробку и откинув мизинцем тоненькую полупрозрачную бумажку, прикрывающую папиросы, Максим Петрович пригласил всех закурить. Денисов и возчики было замялись, но Максим Петрович посмотрел на них с такой укоризной, словно его незаслуженно обижали.

Собравшись в кружок, все жадно затягивались душистым папиросным дымом, снимая напряжение с души, и только некурящий Федотыч не принимал участия в общей церемонии.

— Покурите, — сказал он, — да будем вытаскивать. А то закоченеет, тогда не ободрать.

Он развязал заплечный мешок и достал веревку. Ловко сделал на конце петлю, накинул ее медведю на шею.

— Что, так за шею и потащим? — удивился Максим Петрович.

— А за што ишшо?

— Так ведь оторвем голову-то! А на кой он нам без головы!

— Не впервой, не оторвем.

— Ну-ну, — сказал Максим Петрович, отступая перед авторитетом медвежатника.

Восемь человек — артель, и медведя вытащили легко, а когда вытащили, увидели у него на груди, возле лап, два набухших сосца.

— Эх, Яким тебя целовал! — сокрушенно сказал Федотыч. — Матка! Небось с сосунками лежала, вымя-то вон какое!

Досада охотника была понятна. Из восьмерых разве что возчики не знали, что бить медведиц, когда у них грудные медвежата, запрещено, остальным же было неловко от такой оплошности. Собирались на охоту, а вышло вроде как браконьерство. И хотя ни в чем не было никакого злого умысла — кто ж знал, что в берлоге медведица, а не медведь, — Денисов во всем винил себя. Егерь, туды твою в качель! Сам же все и устроил, всю эту сволочную охоту! Нашел берлогу, так и молчи, никто тебя за язык не тянет. Нет же, забил хвостом, заюлил: не хотите ли медведя!

Вспомнив, как ездил в город к лесничему, как напускал на себя деловой вид, а сам только о тесе и думал, Денисов весь покраснел от стыда и злости на себя и, бросив веревку, которую все еще держал в руках, решительно направился к лазу.

— Куды! — остановил его Федотыч.

— Сам же сказал — сосунки! Достать надо, околеют без матери.

— Ишь какой прыткий! А то Федотыч дурнее тебя, не знает, што ему делать! А ну как там пестун? Они с пестунами часто ложатся. Он тебя так разделает, што и мать родная не узнает. Пошшупать сперва надо.

Федотыч поднял валявшийся рядом кол и, просунув его в лаз, стал тыкать по стенкам берлоги.

— Потише, медвежат убьешь, — сказал Денисов.

— Не учи ученого, — отозвался Федотыч, продолжая шарить колом. Наконец, удостоверившись, что никакого пестуна в берлоге нет, повернулся к Денисову: — Вот теперь валяй.

Денисов протиснулся в чернеющее отверстие лаза.

В берлоге было темно, душно и смрадно, но Денисов пересилил себя и принялся шарить руками по дну. Ничего не попадалось, но потом он вдруг расслышал тоненькое попискивание справа от себя и, протянув руку, нащупал теплое тельце медвежонка. Он был такой маленький, что Денисов не поверил сам себе. Никогда не думал, что медвежата такие крохотные. Думал, пусть даже и сосунок, но ведь медвежий, уж с кошку-то наверняка будет, а этот в ладонь вмещается!

Почувствовав живое прикосновение, медвежонок запищал громче и стал тыкаться мордочкой в руку Денисова.

Ну чистый кутенок, подумал Денисов. Титьку ищет.

Он осторожно взял медвежонка и засунул его за пазуху. Затем стал шарить дальше. Он помнил, как Федотыч сказал: небось с сосунками лежала; стало быть, медвежат несколько — два, а может, и три, и он старательно искал их, уже попридышавшись и освоившись в берлоге. Но больше никого не было. Попрятались, что ли, с перепугу? Он перевернул слежавшуюся подстилку и пошарил под ней. Но и там никаких медвежат не оказалось, а тут и Федотыч позвал, и Денисов выбрался из берлоги.

— Ну? — спросил Федотыч.

— Один всего, — Денисов вытащил медвежонка из-за пазухи.

— Поди, плохо смотрел?

— Какое плохо, чуть не нюхал.

— Тогда понятно. Видать, по первому разу забрюхатела, а они, когда в первый-то раз, и по одному приносят.

Все окружили Денисова, разглядывая медвежонка. Он и в самом деле был похож на кутенка, собачьего щенка — слепенький, с редкой шерсткой, с брюхом в пупырышках. Очутившись на воздухе, медвежонок задрожал и заскулил, и Денисов снова спрятал его за отворот полушубка. Повозившись немного, медвежонок затих — видно, согрелся в овчине и заснул.

— Ну, Алексей, божий человек, теперь у тебя полная комплекция! — засмеялся Федотыч. — Мерин, коза, собака, а тут ишшо и ведмедь!

— Что и говорить — Ноев ковчег! — улыбнулся и лесничий. — Всякой твари по паре.

Денисов делал вид, что принимает шутки, но в душе был озабочен. Медвежонок, притихнув поначалу за пазухой, теперь завозился и запищал — видно, хотел есть, и Денисов чувствовал, как он тыркается носом туда и сюда, напрасно отыскивая материнские соски.

Затыркаешься, подумал Денисов. Кто его знает, когда в последний-то раз ел? Они здесь уже больше часа волокитятся и еще столько же проваландаются. Пока шкуру снимут, пока тушу разрубят. А еще назад идти. Тут час, там два — вот и получается, что полдня без молока сосунок-то. Как бы не окачурился, слабенький еще совсем… А с другой стороны, чего Денисову-то здесь зря околачиваться, время терять? Федотыч с возчиками и без него со всем управятся, да и остальные помогут, не развалятся. Так что надо двигать домой и покормить медвежонка.

Федотыч вполне согласился с Денисовым.

— Знамо, иди! Без тебя все сделаем. А ты там печку заодно пошуруй, штоб нам с мороза погреться.

Всю дорогу до дому Денисов нажимал, как мог, но без палок да на таких лыжах, как у него, шибко не разбежишься. Гробы, а не лыжи. И он весь испереживался и то и дело шарил за пазухой — как там медвежонок, живой еще? А дома мигом растопил печку, принес из погреба молока. Подогрел его в миске и только тогда спохватился: а кормить-то как? На бутылку-то соску надо, а где она? Давно уже никого не кормил из соски. Может, сунуть мордочкой в миску, авось разнюхает?

Денисов так и сделал, но медвежонок не понимал ничего, крутился в руках, как юла, а когда Денисов окунул его в миску поглубже, несмышленыш чуть не захлебнулся. Тогда Денисов, повернув медвежонка брюшком кверху и крепко держа его одной рукой, другой попробовал кормить сосунка с ложки. Но медвежонок отворачивался от нее и дергался так, что молоко проливалось.

Весь вывозившись, Денисов впал в отчаяние. Вот наказание-то! И еда есть, а поди-ка накорми!

Положив медвежонка на пол, Денисов сидел над ним, не зная, что делать. Бросить все и бежать в село за соской? Далеко. Пёхом — часа три в оба конца, и даже на лошади не быстрее, дорога-то не наезжена. Кто ж ее наездит, когда живешь тут сыч сычом, дай бог, раз в месяц на люди показываешься. Да хоть бы и была дорога, все равно не уйдешь из дому: охотники с часу на час вернутся. Ничего себе, скажут, хозяин! Из леса удрал, никого не дождавшись, а теперь и вовсе скрылся. Нет, не по-людски получится. Но с этим-то как, с медвежонком-то? Ведь сдохнет же!

Медвежонок и в самом деле выглядел жалко. Ползая по полу среди разлитого молока, он пищал все громче и отчаяннее и все тыркался слепой мордочкой в валенок Денисова. У того сердце разрывалось от жалости и от сознания своей беспомощности. Ах ты, елки-моталки, ведь сдохнет же, сдохнет!

И тут Денисов вспомнил рассказы матери о том, как она кормила его после родов. Что медвежонок — этот хоть мать сосал, а Денисов в его возрасте и вовсе дурачком был. Не брал материнскую грудь, выплевывал. Да знай орал — есть-то хочется. Мать извелась вся, пока бабка не надоумила: ты, сказала, Евдокея, тряпицу в молоке намочи да и сунь своему горлопаю в рот. Мать послушалась, и надо же — Денисов взял тряпку! Потом, правда, и грудь взял, а первое время только тряпка и выручала.

А что, как и теперь попробовать, загорелся Денисов. Может, получится? Нам бы только до утра дотянуть, а утром сбегаю в село за соской.

Денисов пошарил на полке, нашел марлю, через которую процеживал козье молоко, оторвал от нее узкую полоску и скатал в трубочку. Намочил ее в молоке, но тут увидел, что оно уже остыло, и он подогрел его снова. Потом сунул трубочку пищавшему медвежонку в розовый роток. Медвежонок было закочевряжился, но теплая, мягкая марля, видать, напомнила ему медведицын сосок, и он ухватил ее мелкими зубками, засосал, зачмокал.

— Ай, молодец! — обрадовался Денисов. — Давай, милок, давай!

Но скоро выяснилось, что тряпка — она и есть тряпка, сколько ни соси, а в рот мало что попадает. Половина молока, если не больше, оставалась на брюках у Денисова, пока он нес тряпицу от миски ко рту медвежонка, а часть капало мимо, пока удавалось засунуть тряпицу медвежонку в рот.

Нет, без соски было не обойтись. Без соски пришлось бы просиживать над медвежонком целыми днями — его же разов пять на день кормить надо, думал Денисов, не оставляя попыток напичкать малыша хотя бы с помощью тряпки.

За этим занятием и застали Денисова вернувшиеся охотники. Намерзшиеся, нагруженные шкурой и медвежьими окороками, они шумно ввалились в дом и сгрудились у печки, отогревая о горячие кирпичи задубевшие руки. Потом стали собирать на стол, сказав Денисову, что ночевать не останутся. Подзакусят и поедут домой. Завтра рабочий день, некогда прохлаждаться.

Денисов никого не удерживал. Не хотят — не надо. Он был рад, что вся волокита с охотой наконец-то кончилась и жизнь снова пойдет по-старому. Положив медвежонка в лукошко, он достал из печки чугун со щами, и охотники без всяких приглашений набросились на еду. Один только Федотыч не торопился браться за ложку. Подойдя к Денисову, раздувавшему на шестке самовар, он спросил:

— Звереныш-то как?

— Дак как, — ответил Денисов, — до утра коль не помрет, утром пойду в село за соской. Без соски разве накормишь?

Федотыч помолчал, разломил своими толстенными пальцами лучинку, пошевелил бровями. Потом сказал:

— Давеча в лесу не стал тебе говорить, а теперь никуда не денешься: не выкормишь ты его, парень. Хоть так, хоть через соску, все одно не выкормишь.

— Это почему же? — удивился Денисов.

— Мал он ишшо. Кабы глядел уже — другое дело, а так нет. Без матки он у тебя и трех дён не протянет.

— Да почему? — еще больше удивился Денисов. — Что у меня, молока, что ли, мало? Залейся молока! Была бы соска — хоть кого выкормлю.

— Вот чудак-человек! Говорят же тебе: не в соске дело. Пускай даже и сосать будет, а все одно подохнет. Он, звереныш-то, как ить устроен: пока слепой, сам испражниться не может. Вот тут матка-то и нужна. Она, што ты думаешь, делает? Лижет жопку-то зверенышу, а пока лижет, он, значит, и оправляется. А без этого у него запор случится, и уж тут ты, хоть тресни, ничем не поможешь.

— Первый раз слышу, ей-богу! — сказал Денисов. — А как же тогда выкармливают? Да я сам, когда пацаненком был, крольчат выкармливал! Крольчихи-то, бывает, бросают их, дак я подбирал и выкармливал. Из соски. Еще как пили!

— Сравнил тоже — крольчата! Они только вылезут, а уже смотрят. Ты вот в лесу живешь, зайцев, чай, видишь — хоть одного слепого зайчонка видал? Да ему ишшо и недели нет, а уж он вовсю бегает да на траве пасется. А твой, — Федотыч показал на лукошко, где лежал медвежонок, — дай бог, через месяц только глядеть начнет.

Денисов верил и не верил Федотычу. С одной стороны, тот, конечно, знал, что говорил, — за двадцать-то лет охоты всякого зверья навидался, а с другой — Денисову казалось, что такого не может и быть, чтоб медвежонок не мог сам сделать свои делишки. Что человек, что зверь — одинаково устроены. Поел, попил, а там, глядишь, и приспичило. Вон младенец, только и знает, что пеленки марать. А медвежонок чем хуже?

— Не знаю, может, и твоя правда, — сказал Денисов, — да мне-то что теперь делать? Не выбрасывать же его. Завтра достану соску, и будет сосать как миленький.

Федотыч развел руками:

— Ну, тогда гляди сам, а я тебе все сказал.

Охотники, разделавшись со щами, напились чаю, покурили и велели возчикам запрягать лошадей.

— Дак приходить за щенком-то? — спросил Федотыч, собравшись.

— Приходи, конечно! — ответил Денисов. — Недельки через две заглядывай, сам и выберешь, какого захочешь. Живешь-то далече?

— В Ярышкине. Поди, слыхал про Ярышкино?

— Как не слыхать — слыхал! — усмехнулся Денисов. — У меня там друг ситный живет.

— Это кто ж такой?

— А Яшка Наконечный. Небось знаешь?

— Яшку-то? Ишшо бы не знать, первый жиган, надоел всем хуже горькой редьки. Ты-то чего с ним снюхался?

— Снюхаешься, когда он всю плешь мне проел! Озорует в лесу — спасу нет. Стреляет, все подряд, петли ставит. И никак не поймаю сукинова сына, лес насквозь знает, промеж пальцев ускальзывает.

— Ты с ним держи ухо востро, — серьезно сказал Федотыч. — Застукаешь — он и пальнуть в тебя может, за ним не заржавит. И што с человеком сталось? Я ведь Яшку-то во с каких лет знаю. Он ведь без отца и без матки рос, у Маркела Наконечного жил в дому. Ты-то Маркела не знаешь, помер он давно, а я от него много набрался. Главный охотник был Маркел-то, на всю округу. Жил вдвоем со старухой, детишек-то бог не послал. Вот он и взял Яшку к себе. Вместо сына. Все к лесу приучал, думал охотником сделать, а Яшка-то вырос да и начал чудить. Будто сглазил кто. Из дому ушел, шлялся где-то. А посля войны снова возвернулся. Маркела-то со старухой уже в живых не было, а дом-то стоял, вот Яшка и стал в нем жить. И сейчас живет, да больше все на стороне скитается. Избаловался ничего не делать-то, вот и браконьерничает. А дома у него полный разор, Яшки-то по месяцам дома не бывает, по тайге носится. Люди разное про Яшку говорят, дак разве кто знает правду-то?.. Ну ладно, бывай здоров! Жди, заскочу обязательно…

Глава 5

Приемыш

Утром, чуть посветлело, Денисов встал на лыжи и покатил в соседнее село. Даже и не поел, торопился. Медвежонок всю ночь пищал и скребся в лукошке, и Денисов, боясь, как бы он не подох раньше времени, жал во все лопатки. До села было километров семь, там у Денисова имелись знакомые, которые могли помочь с соской. Лишь бы дождался медвежонок, а уж там он накормит его до отвала.

Знакомые, увидев Денисова в такую рань, удивились, а узнав, зачем он приехал, и вовсе разинули рты. Никак дитем обзавелся, сказали. Хуже, ответил Денисов, медведем. С дитем-то уж как-нибудь управился б, а вот с медведем хоть караул кричи, так что выручайте, найдите соску. Зачем медведю соска? Да какой там медведь, уж и пошутить нельзя, — медвежонок, сосунок несмышленый. Второй день без еды, боюсь, сдохнет.

Соску раздобыли, и Денисов, отказавшись от картофельных пирогов с чаем, которыми его хотела попотчевать хозяйка, припустил назад. Вроде нигде никакой заминки не было, а время пролетело как во сне — когда Денисов вернулся на кордон, уже перевалило за обед.

Медвежонок по-прежнему пищал, значит, был живой, и Денисов засуетился над ним, как клуша.

— Счас, милок, счас, — приговаривал он. — Много ждал, маленько подожди, счас мы соску тебе наладим.

Растапливать печку не было времени, и Денисов разжег на шестке лучины и на них подогрел молоко. Налил в бутылку, надел на горлышко соску. Вынул медвежонка из лукошка, положил к себе на колени.

— Ну-ка, милок, разевай роток! Молоко-то знаешь какое? Машкино молоко, козы моей, ты и не пробовал такого! Мед, а не молоко!

Но медвежонок, сколько Денисов ни пытался засунуть ему соску в рот, даже и не думал брать ее. Пищал и отворачивался, словно ему предлагали не молоко, а какую-то гадость.

— Да не вертись ты! Ты только попробуй, потом тебя за уши не оттащишь! — уговаривал его Денисов.

Он выбрал момент и ловко всунул соску пищавшему медвежонку в рот. Тот поперхнулся и попробовал выплюнуть соску, но Денисов крепко держал упрямца.

— Ну давай, давай, милок!

Какое там «давай»! Медвежонок не просто запищал, а прямо-таки завопил, и Денисов, перепугавшись — подавится еще, — отдернул руку с бутылкой. Но, дав медвежонку передохнуть, снова разжал ему пастенку и, перевернув бутылку вверх дном, попробовал, чтобы молоко текло само. Но из соски и не капало, ее надо было сосать, а медвежонок ни за что не хотел делать этого.

— Чтоб тебя приподняло да шлепнуло, дурачок! — рассердился Денисов, а рассердившись, решил накормить медвежонка во что бы то ни стало. Не хочет по-хорошему, по-плохому накормим, не для себя стараюсь.

Взяв чайную ложку, Денисов зачерпнул из миски молока и насильно влил его медвежонку в рот. И тут же пожалел об этом и еще больше перепугался: медвежонок, захлебнувшись, зафыркал и зачихал, и молоко полилось у него обратно даже через нос.

Дурачок-то не он, а ты, сам себе сказал Денисов. Додумался — из ложки лить! А если попадет не в то горло? И глазом не успеешь моргнуть — захлебнется, много ль ему надо. Но как же тогда, как же накормить-то? Опять, что ли, с тряпкой возиться?

Но медвежонок, измученный долгим тисканьем, весь мокрый от пролившегося на него молока и не понимавший, чего от него добиваются, не хотел брать и тряпку, и Денисов, сам измученный не меньше, положил медвежонка обратно в лукошко. Ну что ты будешь делать, не пьет, хоть лопни! Теперь уж точно околеет!

В расстройстве Денисов заходил по избе и тут услышал, как заскреблась в дверь чулана Найда, прося выпустить. Ах ты, елки-моталки, хозяин, называется! Совсем голову потерял: собака с вечера не кормлена и на дворе не была, а ему и дела нет!

Денисов открыл чулан и выпустил Найду проветриться, а пока она ходила, он приготовил ей еду. Поставил блюдо перед Найдой и стал смотреть, как она ест. И вдруг подумал: а что, как подложить медвежонка-то к Найдиным щенкам? Какая разница, какое молоко, собачье или медвежье, все молоко. Сам-то козьим хотел напоить. Да и Найде все равно, скольких кормить, четверых или на одного больше. А медвежонок-то как есть щенок, разве чуток побольше, дак Найда этого и не разберет.

Обрадованный такой мыслью, Денисов подождал, пока Найда доест и уляжется на место, а потом взял медвежонка и вошел в чулан. Присел перед Найдой.

— Выручай, — сказал. — Пускай пососет сирота, а то окочурится.

Но Найда, потянув носом, вдруг оскалилась и зарычала.

— Да ты что, глупая? — удивился Денисов. — Чего рычишь-то? Такой же кутенок, как и твои!

Однако его тон не подействовал на Найду. Она продолжала щериться и рычать, и Денисов понял, что лучше и не пробовать подложить медвежонка — собака тут же загрызет его. Вон как разозлилась, никогда такого и не было.

Он попробовал успокоить Найду, погладил ее, но, как только снова поднес к ней медвежонка, она вся так и взъелась. В желтых глазах собаки метались злоба и страх, и Денисов не стал злить ее и дальше.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день — не принимает! Чует, что никакой не кутенок, а медведь. Ах ты, елки-моталки, как же быть-то?

— Ну что ты взъерепенилась? — сказал Денисов. — Подумаешь, медведь! Да какой он, к шуту, медведь, ты погляди! Что твои, что он — цуцики! Покорми, а? Что тебе, жалко? Вон у тебя титек-то сколько!

Но никакие уговоры на Найду не действовали, как Денисов ни бился с ней.

За окном был уже вечер, когда он, положив медвежонка все в то же лукошко, решил и сам чего-нибудь поесть. Ничего готового не было, все прибрали вчерашние гости. Были только яйца да квашеная капуста с грибами, и Денисов нажарил сковороду яичницы и поел за милую душу. И все ломал голову над тем, как бы объегорить Найду и заставить ее принять медвежонка. Какой-то способ наверняка имелся, но Денисов никогда не вникал в такие дела и не знал этого способа. Тут должен был кто-то помочь, надоумить, и Денисов вспомнил про Федотыча. Уж тот-то, конечно, знал обо всем, и не оставалось ничего другого, как только идти к Федотычу в Ярышкино. Бог с ними, со всякими делами, подождут, а завтра с утра надо бежать к Федотычу. Вот только доживет ли медвежонок до завтра?

Денисов заглянул в лукошко. Медвежонок лежал неловко, казалось, уже и не дышал, и Денисов взял в руки его жалкое и вялое тельце. Нет, медвежонок был жив, сердечко его стучало часто-часто, и это показалось неопытному Денисову верным признаком того, что оголодавший звереныш долго не протянет. Вот тебе и запор! Какой, к чертям собачьим, запор, когда и запирать-то нечего! Раньше хоть пищал, а теперь и не пищит, рот только открывает да закрывает. Задыхается, не иначе.

— Эх, глупый, глупый, — грустно сказал Денисов. — Что же ты, а? И еда есть, а ты того и гляди душу отдашь.

Он положил медвежонка обратно. Вздохнул: чему быть, того не миновать. Теперь как бог положит: проживет до завтрашнего — может, Федотыч что и присоветует, не проживет — значит, так на роду написано.

Ночью Денисов вставал и проверял медвежонка, а ни свет ни заря уже шагал в сторону Ярышкина. Оно лежало у черта на куличках, и Денисов весь задохся, пока добрался до села. Спросил у встреченных, где живет Федотыч, и ему показали. Медвежатник, слава богу, был дома и встретил Денисова с удивлением: не успели расстаться, а уж он прикатил.

Отдышавшись, Денисов обо всем рассказал охотнику, и тот с досадой хлопнул себя по лбу:

— Эва, голова два уха! Про собаку-то и забыл! Отшибло память-то с этой охотой. А случай обнаковенный. Она потому и не подпущает, что ведмедем пахнет. Всякая животина свой запах знает, а тут — ведмедь! Тут кто хошь хвостом забьет. Ничё, парень, дело поправимо. Ты, как придешь, возьми звереныша-то да и потри его собачьей мочой. Запах-то ведмежий и собьешь. А уж опосля и подкладай его к суке. Примет, не сумлевайся!

— Дак где ж я ее возьму, мочу-то? С горшком, что ли, за Найдой ходить? Она ведь на двор бегает, дырочку в снегу сделает, и все дела.

— А тебе мало? Она сделает, а ты снег-то собери в посудину. Растает — и натирай. Не бойся, не выдохнется, она у них, сам знаешь, какая. Можно, конешно, и по другому — взять да и вымыть кутенков в тазе, а в той же воде звереныша ополоснуть. Тоже годится, но моча вернее.

Денисов хотя и торопился, но все же поел у Федотыча. Чувствовал: без еды, чего доброго, и не дойдет до кордона — за два дня ничего, кроме яичницы, не съел. А вернувшись домой, первым делом проверил медвежонка. Тот совсем дышал на ладан, и Денисов задергался, не зная, что делать, то ли подогреть воды и вымыть щенят и медвежонка, то ли дожидаться, когда Найда попросится гулять, чтобы потом набрать снега. Решил подождать — Найда весь день была взаперти и должна была вот-вот попроситься. И верно: только подумал, как Найда заскреблась, и Денисов выпустил ее, а сам, взяв с полки тарелку, поспешил на крыльцо. И едва собака прошмыгнула обратно в дом, Денисов трусцой подбежал к еле различимой в наступивших сумерках луночке и торопливо наскреб в тарелку снега. Когда он дома растаял, на дне тарелки осталась желтоватая лужица — только-только и хватит, подумал Денисов.

Он достал медвежонка и натер его получившимся снадобьем. Для верности понюхал сам и сморщился — шибало крепко. Сквозь такой дух вряд ли мог пробиться медвежий, и Денисов уже намеревался отнести медвежонка к Найде в чулан, но тут в его голове родилась совершенно новая идея. Взять да и просто подложить медвежонка — это показалось Денисову слишком простым и ненадежным. Ну натер, а вдруг Найда все же разнюхает обман? Нет, надо задурить ее так, чтобы совсем запуталась.

Спрятав пока медвежонка, Денисов вошел в чулан, погладил и приласкал Найду, а потом собрал щенят в подол рубахи. Найда глядела тревожно, но противиться хозяину не решилась. А Денисов вышел из чулана и закрыл за собой дверь, оставив Найду одну. Затем положил щенят на пол посреди избы, в эту же кучу положил и медвежонка и стал ждать. Не прошло и минуты, как щенки запищали, сначала потихоньку, потом все громче и отчаяннее, и тотчас за дверью чулана заскулила и заскреблась Найда. Но Денисов не торопился выпускать ее. Его расчет был прост: пусть Найда немножко посходит с ума, не умрет, зато, когда он ее выпустит, кинется таскать щенят на место. И в этой спешке-то как раз и обмишулится — унесет и медвежонка. Сама — вот что главное. А там пусть разбирается, кто свой, а кто чужой.

Пока все шло по-задуманному. Щенята пищали все громче и расползались по полу, как тараканы, а Найда уже рвалась из-за двери, но Денисов подождал еще немного, прежде чем открыл ее. И лишь открыл — Найда как сумасшедшая бросилась к первому попавшемуся щенку, схватила его пастью и юркнула в чулан. Стремглав вернулась обратно, схватила второго. Третьим оказался медвежонок, и Денисов с опасением ждал, что Найда заметит ошибку, но никакой заминки не произошло, и собака не угомонилась, пока не перенесла в чулан всех щенят.

Клюнула, ей-ей, клюнула, радовался Денисов, однако вошел в чулан, чтобы убедиться во всем окончательно. Найда жалобно заскулила, и он поспешил успокоить ее.

— Ну ладно, ладно, не бойся! Не нужны мне твои цуцики! Давай корми да спать будем.

Время проходило незаметно.

Медвежонок жил у Денисова уже третью неделю, и хотя за этот срок заметно перерос своих сводных братьев и сестер, они уже давно глядели, а он все еще оставался слепым. Но скоро и он должен был проглянуть — по прикидкам Денисова, возраст медвежонка уже приближался к месяцу, а, как сказал Федотыч, медвежата проглядывают после месяца.

Кстати, сам Федотыч на кордоне не объявлялся, хотя обговоренный срок, две недели, уже прошел. Видно, что-то держало охотника, и это было единственное, что немного омрачало хорошее настроение Денисова, наконец-то пришедшего в себя после злосчастной охоты и переживаний, связанных с медвежонком. Федотыч, этот таежный Илья Муромец, пришелся Денисову по сердцу, и он с нетерпением ожидал его, присмотрев между делом неплохого, по его мнению, кобелька из помета. Но здесь последнее слово оставалось, конечно, за Федотычем, который знал все собачьи достоинства несравнимо лучше Денисова.

Но Федотыча все не было, и Денисов, наверстывая упущенное, снова с головой влез в дела, и каждый день со всевозрастающим интересом, какой пробуждается у человека, нежданно-негаданно столкнувшегося с удивительным, наблюдал за тем, как растет медвежонок, вскармливаемый собакой.

По твердому убеждению Денисова, это было против природы, и хотя он сам вызвал это удивительное к жизни, но вызвал не осознанно, а находясь в безвыходном положении и не очень-то надеялся на успех. И вот, несмотря ни на что, это удивительное стало явью, произрастало на глазах и заставляло постоянно думать о себе. В нем была тайна, присутствие рядом с ней волновало, но проникнуть в нее Денисов не мог, как ни старался. Взаимосвязь всего живого была скрыта от него обыденностью его жизни, в которой главное место занимали заботы о хлебе насущном, о вещах практических и простых. Он шестой год, не жалея сил, работал егерем и жил в лесу, но, оказавшись в нем случайно, он так и остался для него случайным человеком. Прошлое ремесло держало крепко, Денисов и сейчас мог с закрытыми глазами разобрать и собрать любую деталь своего трактора и определить на слух любую неисправность в его моторе, но хитрости и секреты жизни лесных обитателей по-прежнему были для него за семью замками. Их, эти хитрости и секреты, мог знать только такой человек, как Федотыч, выбравший труд охотника и зверолова не по принуждению или печальной необходимости, а по жизненному назначению. Для Денисова же это был не тот пласт, который он мог поднять и освоить.

Однако случай с медвежонком заставил Денисова посмотреть на многое по-новому. Конечно, его особый интерес вызывал именно медвежонок, но, наблюдая за ним, он неожиданно для себя увидел в другом свете и Найду. За три недели, что она ухаживала за своим приемышем, Денисов узнал о собственной собаке больше, чем за пять с лишним лет, что она жила у него. И это объяснялось не сухостью его характера, а тем более не его нелюбовью к собакам — не любил бы, не завел; нет, это была черта, выработанная жизнью, привычка, по которой он относился к Найде так, словно она полагалась ему по какому-то списку или по ведомости, как, например, телега или хомут для мерина, да и сам мерин тоже. Он никогда не бил Найду, не кричал на нее, вставая утром, сначала кормил ее, а потом ел сам, но во всем этом больше проявлялось отношение хозяина к хорошему работнику, чем признание за Найдой равенства с ним самим. Словом, его отношения с Найдой складывались ровно, и он не вникал в то, чем и как жива Найда, сообразуясь лишь с обстоятельствами и требованиями своей жизни и работы.

Но теперь, наблюдая за тем, как растет медвежонок и как обихаживает его Найда, Денисов открывал в ней такие качества, которых раньше по простоте душевной не замечал. Шаг за шагом собака переставала быть для Денисова просто бессловесным существом, у нее оказалось столько проявлений самых неожиданных свойств, что он только разводил руками. Чего стоили одни лишь выражения остроухой Найдиной морды и издаваемые ею звуки, когда она занималась щенятами и медвежонком, — по ним Денисов, как если бы эти выражения и звуки предназначались ему, безошибочно угадывал все настроения и желания собаки. И умиротворение, владевшее Найдой, когда она, закрыв глаза и раскинувшись в самой немыслимой позе, кормила медвежонка и щенят; и нежное поскуливание, похожее на голубиное воркование, которым сзывались расползшиеся по чулану щенята; и нарочитая строгость в голосе, когда иной раз Найде приходилось и рыкнуть, чтобы успокоить не в меру разбаловавшихся детишек, — все это замечал теперь Денисов, из всего извлекал интересный опыт.

И все же самым удивительным оставалась для Денисова та легкость, с какой медвежонок признал собаку за мать, а собака приняла его за родное дитя.

Нет, ты только погляди на них, рассуждал он сам с собой, снюхались! Враги ведь, ведь всю жизнь норовят друг в дружку вцепиться, а вот поди-ка возьми их за рубль двадцать — живут и знать ничего не хотят. А главное — ведь понимают один другого! Как понимают-то, когда на разных языках толкуют, все равно что немец с русским? Ан нет: Найда-то, как только заворчит что-то, так у этого чертенка сразу и ушки топориком. А чуть сам запищит — у Найды аж ноздри раздуваются: никак обидели чадушко милое!

А чадушко, пусть и без умысла, но обижали. Щенята, давно прозревшие и не понимавшие, чего это их братец по-прежнему куль кулем лежит под боком у мамки, приставали к нему, приглашая медвежонка побегать с ними и побороться, таскали его за уши, и Найде приходилось то и дело вмешиваться и наводить в семействе порядок. Денисов смеялся до слез, наблюдая за этим. Четверо резвых щенят своей настырностью изводили Найду, пока она следила за одним, второй незаметно подкрадывался с другой стороны и наседал на медвежонка, который, разбуженный или буквально оторванный от соска, поднимал отчаянный писк. Найда зубами схватывала нарушителя спокойствия и, рыча, держала его, а щенок, понимая, что это рычание показное, не пугался, изо всех сил вырываясь от матери. Но иногда Найда не выдерживала и слегка прикусывала особо прыткого. Взвизгнув, тот бросался удирать и прятался в темном углу, и его визг тотчас давал знать остальным, что мать рассердилась и пора угомониться. Щенята успокаивались, собирались возле Найды и через минуту начинали сладко сопеть носами. В чулане наступало затишье — на час, а то и дольше, в зависимости от того, сколько сил было отдано веселью и проказам.

Но скоро проглянул и медвежонок и, ничуть не удивившись тому, что лежит не в берлоге, где положено лежать медвежатам, а в чулане и видит перед собой не себе подобных, а каких-то пушистиков с хвостами крючком, быстро включился в общий настрой и в общие забавы. Таким поворотом были довольны все, а особенно Найда, которой отныне не надо было заботиться о том, как бы оградить одного из своих выкормышей от разбойных посягательств других. Теперь они все вместе выделывали все, что хотели, и Найде не приходилось разбираться, кто прав, а кто виноват, когда из кучи малы вдруг раздавался чей-нибудь вопль, — обойдетесь без меня, детушки, показывала она всем видом. Не маленькие.

Что верно, то верно, теперь все сравнялись между собой, не было ни слабых, ни беспомощных, и пришло время переселять семейство в сарай. Щенята давно уже делали свои делишки по углам, а тут и медвежонок прибавился, и у Денисова не хватало рук убирать за всеми. Поэтому, подождав, пока медвежонок до конца окрепнет, он перевел выводок в сарай. Найда была давно привычна к таким переменам, случавшимся каждый год, а щенки — Денисов знал это — тоже быстро освоятся с новым положением, была бы мать под боком. Медвежонок? А чем он хуже других? Вместе со всеми жил в чулане, вместе проживет и в сарае. Там даже лучше — на сене.

И действительно: никаких хлопот при переселении не случилось. Видя рядом с собой Найду, малышня чувствовала себя в сарае уверенно и очень скоро обжила новое место. Правда, фырканье мерина за стеной поначалу привело ее в ужас, но спокойствие Найды рассеяло его, и Денисов, погладив всех напоследок, ушел из сарая в самом хорошем настроении.

Глава 6

Федотыч

Все не спеша, прочно и обстоятельно, устраивалось, не было только Федотыча, но в конце концов Денисов дождался и его. Оказалось, что за то время, пока Денисов канителился со своими делами, Федотыч успел сходить еще на одну охоту, да не очень удачно. Медведя-то он взял, но тот сильно зацепил Разгона, вот Федотыч и сидел с ним все дни. Выжить-то, может, и выживет, а вот с охотой все, баста.

Денисов, обрадованный приходом Федотыча и потому в полной мере не прочувствовавший огорчение охотника, чуть было не сказал: ничего, мол, я тебе справного кобелька приготовил, но вовремя прикусил язык. И уже не торопился с предложением, ожидая, когда Федотыч сам заговорит о щенке.

Но охотник пока что не вспоминал о нем.

— У самого-то как дела? — спросил он, прихлебывая чай. — Звереныш-то прижился?

— Еще как! — ответил Денисов. — Смотрит уже! В сарай на днях всех переселил, а то тут от них такой дух, хоть топор вешай.

И Денисов принялся рассказывать Федотычу, как все хорошо получилось и как помог ему совет охотника натереть медвежонка мочой. Рассказал и о своей придумке — не подкладывать медвежонка, а сделать так, чтобы Найда сама взяла его, на что Федотыч одобрительно покивал головой. А Денисов, обретя слушателя, все рассказывал и рассказывал, и более всего — о том удивлении, которое испытывает, видя, как Найда кормит медвежонка и как они о чем-то лопочут между собой и понимают друг друга, хотя и не должны бы понимать, потому как оба разные, он — медведь, а она — собака. Взять, к примеру, его, Денисова: Найда шестой год у него живет, а разве он понимает ее? Так, по мелочи — когда есть попросит или на двор захочет. А эти с первого дня столковались. И не должны бы, а столковались.

Федотыч усмехнулся.

— Э-э, парень, да кто ж их знает, чего они должны, а чего не должны? Я вот мужика одного знал, дак с ним такое было, што и не поверишь. Мужик-то не охотник, а так, сам по себе, ружья-то и в руках не держал. Ну и пошел зачем-то в лес. Да и нарвался на ведмедя. Дело-то зимой было, откуда, спрашивается, ведмедь, когда они все спят зимой? А этот шатун оказался. Видать, или совсем не ложился, или лег, а его потом спугнули — мужику-то чего думать об этом, у него душа в пятки ушла. Однако сообразил, что бежать не след, все равно не убежишь. А ведмедь на дыбы и — на мужика. Так што ж ты думаешь? Мужик со страху-то стал просить, штоб ведмедь его, значит, не трогал. Смотрит ему в глаза да и уговаривает, отпусти, мол, зачем я тебе, ты в лесу кого хошь поймаешь. А у меня дома детки, не делай деток сиротками. Ведмедь-то и опешил, вроде бы как растерялся, а мужик задом, задом, да от него. А тот снова к нему, а мужик опять свое: не губи душу. Так и пятился до самой деревни да все уговаривал шатуна-то, а возле деревни собаки его почуяли и погнали назад в лес. Мужик в дом, а там его и не признали — седой весь. Стал рассказывать, а ему не верят: штоб шатун отпустил?! Ну не верите, говорит мужик, дак сходите посмотрите, следы-то, чай, остались. Сходили, и верно: вот мужик шел, а вот ведмедь, рядом.

— Это что же за медведь такой умный? — удивился Денисов.

— А ты думаешь, они дурнее нас с тобой? Да иной хошь кому сто очков вперед даст! Помнишь, я тебе про Маркела Наконечного говорил? Вот уж кто ведмедей-то знал! Дак он и не сумлевался: они все понимают. С вогулами знался Маркел-то, он и жену у них взял, сам-то Василисой ее звал, а на деле никакая она не Василиса была, а звалась по-ихнему, по-вогульски; дак эти самые вогулы говорили, что ведмедь, дескать, и мысли твои отгадать может, а не то што речь.

— Чудеса в решете! — сказал Денисов.

— Может, и чудеса, а только вогулы говорили, што раньше ведмедь был человеком, потому все и понимает. Ты когда-нибудь ободранного ведмедя видел? Нет? То-то же. А ты как-нибудь посмотри — чистый мужик, аж жуть берет. Я-то первый раз увидел, когда меня Маркел с вогулами на охоту взяли. До этого-то я соболевал, а тут Маркел пристал, как с ножом к горлу, пойдем да пойдем, тебе с твоей силой только на ведмедя и ходить, ну я и согласился. Схожу, думаю, посмотрю, глядишь, пригодится. Ну пошли, а мне Маркел по дороге и говорит: ты, парень, вслух ведмедя ведмедем не называй. Услышат вогулы — никакой охоты не будет, назад придется вертаться. А почему, спрашиваю, не называть? Обычай у них такой, отвечает Маркел. Боятся, што ведмедь услышит и убежит из берлоги. Ну раз такое дело, думаю, буду молчать. Пришли к берлоге, а вогулы достают из котомок мясо и начинают што-то по-своему талдычить. Чего это они, спрашиваю. А Маркел: ведмедя в гости приглашают, говорят, што не мясо его им нужно, мясо у них есть, а штоб он к ним в гости пришел. Чудно, думаю. Чего приглашать, выгонять из берлоги надо да стрелять. Зачем тогда приходили? Потом-то так и вышло, убили мы его, а когда в деревню привезли, дак, ей-богу, парень, спектакля началась. Вогулы-то на ведмедя шапку надели да пять раз выстрельнули — кобеля, значит, привезли, не матку, а сами все кричат: мы, мол, не хотели убивать, елка нас заставила.

— А это-то для чего? — спросил Денисов.

— А штоб оправдаться перед ведмедем. Не оправдаешься — он, хоть и мертвый, а встретит тебя в лесу и задерет. Даже и когда мясо-то ели, все говорили, што не они, мол, его едят, а вороны, и все по-вороньи каркали. Во, парень, дела-то какие.

— Ну а ты сам веришь в это?

— Дак как тебе сказать? Верю не верю, а про себя держу. Умный зверь ведмедь. Со своим-то што собираешься делать?

— Даже и не думал. Пускай живет, а там видно будет.

— Оно, конешно. В случае чего всегда продать можно. Вон хошь цыганам, с руками возьмут.

— Не, цыганам не буду. Видел у цыганов: они им кольцо в нос проденут, да на цепь. А потом говорят, пляши, миша. А миша не хочет. A-а, не хочешь? — дерг за цепь. Тут не то что запляшешь — вприсядку пойдешь.

— Эк ты сразу, уж и сказать нельзя! Пущай живет, мне-то што. А вот тебе — это да. Счас-то он еще маленький, а подрастет, с ним хлопот не оберешься. Ну ладно, дело хозяйское, лучше пойдем-ка, посмотрим на твоих.

Но «смотрины» неожиданно осложнились: Найда, встретившая в прошлый раз Федотыча более-менее спокойно, на этот раз взбеленилась и не подпустила охотника к щенкам.

— Да ты что, дуреха? — удивился Денисов, пробуя успокоить собаку.

Но в Найду как будто бес вселился. Она, видно, чуяла, что Федотыч пришел неспроста, и вся захлебывалась от злого лая. Пришлось спровадить ее на улицу, но, когда закрыли дверь, в сарае стало темно, да и Найда скулила и царапалась в дверь, и Денисову ничего не оставалось, как только отвести собаку в чулан.

Щенята и медвежонок, напуганные шумом, зарылись в сено с головой, но Федотыч, ухватив медвежонка за шиворот, извлек его на свет божий.

— Ишь как надулся, лешак! — сказал охотник, щекоча медвежонка по тугому, раздувшемуся от Найдиного молока брюшку. — Справный звереныш, справный! Ну а вы где там? — наклонился он к щенятам, которые, спрятав головы, но выставив наружу толстые задики, думали, что их не видно. — Ну-ка, дайте и на вас взглянуть!

В помете было два кобелька и две сучки, но сучек Федотыч не удостоил вниманием, зато кобельков разглядывал с пристрастием. Денисову было интересно, какого из них выберет охотник — которого выбрал он сам или другого, но он ни во что не вмешивался и ничего не подсказывал, решив проверить, сойдется ли его вкус со вкусом Федотыча, или у того есть свои секреты на этот счет.

Как выяснилось, секреты были.

Первое, что сделал Федотыч, — раскрыл обоим щенкам пасти и заглянул в них, словно ветеринар, проверяющий зубы. Денисов так и подумал и обрадовался, увидев, что тут предпочтение отдано именно тому щенку, которого облюбовал он сам.

— Будь здоров зубы! — сказал он не без гордости, как будто это была его заслуга, что у щенка такие хорошие зубы.

— Не в этом дело, — отозвался Федотыч. — Какие у него счас зубы! Дай бог, за маткину титьку ухватиться, вот и все зубы.

— Чего ж тогда в рот заглядывал?

— А ты будто не знаешь!

— Зубы смотрел, я так полагаю.

— Э-э, парень! Собаку держишь, а спрашиваешь, зачем в рот заглядывал. Показать зачем?

Федотыч опять раскрыл щенятам пасти, и только тут Денисов увидел, что у одного из них нёбо было как нёбо, розовое, а у другого, которого они оба отличили, — черноватое, словно бы покрытое каким-то налетом.

— Это что же, негодный, что ли? — спросил Денисов разочарованно.

— Чудак человек! — засмеялся Федотыч. — Наоборот! Примета такая — раз пасть черная, значит, злой будет, самый медвежатник. Вот его и возьму. Годок так поживет, а там начну потихоньку натаскивать. Чай, тоже не знаешь, как натаскивают-то?

— Дак как? Небось как и всех — бери да иди на охоту. Глядишь, и привыкнет.

— Больно ты быстрый! Это тебе не белку облаять. Сперва попробовать надо, пойдет ли на ведмедя-то. Думаешь, так все и ходят? Как же! Иной с виду вроде и ничего, а как посмотрит на ведмедя — куда все и девается. Только и норовит што убечь да спрятаться. Вот и надо сначала спробовать.

— Дак где ж ты спробуешь, если не на охоте?

— Есть где. Некоторые мужики специально для этого ведмедей держат. На цепь посадят, а ты, ежли хочешь, приходи с собакой и пробуй. Не задарма, конешно, што можешь, то и дашь за травлю-то, зато узнаешь, што за собака. К тем же цыганам можно сходить, у них завсегда ведмеди есть.

— Не надоело тебе всю жизнь-то так, с медведями?

— Кому што, мил человек. Тебе вот и браться страшно, а взялся бы, тоже привык. Я вон всю войну соболевал, дак веришь, за четыре-то года соскучился по этим самым ведмедям. Прикипел, тута уж ничего не попишешь.

— Не воевал, выходит?

— Не довелось. Немец-то когда попер, я, конешно, заявление подал, штоб на фронт, значит, а мне в военкомате от ворот поворот. Сиди, сказали, Иван Федотыч, дома, и для тебя дело найдется. А какое наше дело? Известное — охота. Собрали бригаду и говорят: мех давайте, пушнину. Будем продавать, а на эти деньги танки строить. Так всю войну в лесу и прожил. Бывало, вырвешься домой, в бане отмоешься, да и назад… А ты-то, как вижу, понюхал жареного?

— Понюхал. На всю жизнь нанюхался. Как уцелел — и сам не знаю.

— Да-а, парень… У нас в Ярышкине, считай, всех мужиков поубивало. А такие, как Яшка, остались.

— А Яшка-то почему на войне не был? По годам-то как раз.

— Дак, говорят, он всю войну в тюрьме сидел. Кому ведь тюрьма, а кому мать родна. Отпетый человек, Яшка-то…

Денисов надеялся, что Федотыч заночует у него, — чего назад-то двадцать верст тащиться, когда можно сделать это с утречка, но охотник стал собираться.

— Не, парень, дела. У меня ведь там Разгон, не знаю, живой ли. Он ведь какой: покеда я дома, вроде ничего, а уйду, жена говорит, есть отказывается. Ждет. Двенадцатый год мы с ним вместе-то. Так што не обижайся, пойду.

Глава 7

По лестнице жизни

Протрещал последними морозами март-настовик, откапала апрельская капель, и наконец-то настал май. Зазеленели луговины, пошла в лист береза.

Все на кордоне радовались теплу: Найда с медвежонком теперь целыми днями грелась на солнышке, коза смотрела на всех шальными зелеными глазами и от избытка чувств лезла бодаться, и даже мерин, словно вспомнив молодость, ржал и бил копытами.

Денисов тоже словно бы помолодел, оживился, готовясь к страдной летней поре, но весенний паводок, превративший все вокруг в разливанное море, пока держал его взаперти, и он целыми днями колготился вокруг дома, приводя в порядок запущенное за зиму хозяйство. А наработавшись, присаживался покурить на крылечко, куда тотчас приходила Найда с медвежонком.

Федотыч, как всегда, оказался прав: чем быстрее рос медвежонок, тем больше прибавлялось мороки с ним. Ему шел уже пятый месяц, по росту он почти догнал Найду, а непоседливостью перегнал даже козу. Ту хоть можно было вывести на луговину и привязать, а с медвежонком приходилось нянчиться, как с малым дитем. Да он и был им, и Денисов терпеливо переносил все его капризы и выходки. Остальных щенят на кордоне уже давно не было, и медвежонок чувствовал себя в доме полным хозяином — бил крынки, жевал все, что попадалось на зуб, раскидывал по полу обувь, раз за разом разрушал поленницу. Его озорные глазки-бусинки постоянно что-то выискивали, а плюшевые ушки к чему-то прислушивались. И едва в поле зрения появлялось что-то, что вызывало любопытство, медвежонок был тут как тут. Уследить за ним не было никакой возможности, и только Найда могла утихомирить расходившегося буяна. Стоило ей заворчать, как медвежонок тут же прекращал безобразия, прижимал ушки и старался подлизаться к Найде. Но его хватало ненадолго. Проходило несколько минут, и в доме снова начинался дым коромыслом.

К Денисову медвежонок относился без всякой боязни, не противился, когда его брали на руки, и уж тем более не противился, когда ему чесали за ушками, но Денисов так и не мог понять, кем он является для медвежонка. С Найдой все было ясно, кроме как матерью, медвежонок никем ее не считал, бегал за ней как привязанный, прятался за нее, если чего-нибудь пугался, но что он чувствовал, когда влезал на колени к Денисову? Ласку? Но разве Найда не ласкала его? Или он тянулся к Денисову как сын иной раз тянется от матери к отцу? Но то сын, а то — медвежонок. Сын, какой он ни маленький, нутром чувствует отца, потому что сам человек, а этот-то ведь зверь. И все равно тянется.

Размышляя над этим, Денисов в конце концов пришел к выводу, что дело, наверное, в том, что теперь не Найда, а он кормит медвежонка. Ничего не зная о медведях, он, разумеется, не знал и того, как долго кормит медведица медвежат в природе, зато знал, сколько это длится у собак. И еще задолго до того, как Найда кончила кормить приемыша, стал приучать его к разной пище — давал толченую картошку, которую разводил молоком, потчевал щами и кашей. Сначала все шло с боем, медвежонок не желал отвыкать от Найдиного молока, но, когда оно стало у нее пропадать, голод заставил полюбить и щи. И скоро медвежонок мог съесть их уже целую миску, а к Найде тянулся лишь по привычке. Он и теперь сосал ее, но это было все равно что пустая соска для младенца, которую ему суют в рот, чтобы он не плакал и поскорее уснул.

Как бы там ни было, доверчивость к нему медвежонка Денисова трогала, и он никогда не отказывал, если тот просился на руки. Бывало, что медвежонок засыпал у Денисова на коленях, и тогда приходилось сидеть и ждать, пока он проснется, а если времени не было — переносить спящего на кровать. Обычно в таких случаях медвежонок не просыпался, а если иногда и открывал сонные глазенки, то смотрел бессмысленно и тут же снова засыпал. Ничто не тревожило его ни в доме, ни вокруг, ничто не смущало чистую детскую душу. Фыркал на луговине мерин, блеяла коза, которой надоедало ходить по кругу на веревке, пищали и бегали под полом мыши, но эти звуки были привычными, успокаивающими, продлевающими сон.

Но особенно Денисова умиляла привычка медвежонка сосать его палец. Денисов и не думал приучать его к этому, все получилось случайно. Просто один раз он обмакнул палец в мед и дал попробовать медвежонку. От сладкого запаха его черный нос задвигался как живой, и он шершавым язычком в мгновенье слизал мед. И потом долго облизывал палец, который стал как вымытый. Балуя медвежонка, Денисов нет-нет да и повторял прием, и скоро медвежонок, влезая к Денисову на колени, по привычке тянулся к пальцу и начинал с причмокиванием сосать его, хотя медом от него и не пахло.

Все началось с забавы, а кончилось тем, что Денисов забеспокоился: как теперь быть с ульями, которые он обычно выставлял на дальнем конце луговины, где паслись мерин и коза? Ни тот, ни другая к меду привычки не имели и к ульям не подходили, поскольку там роями вились пчелы, но ведь медвежонок-то мед обязательно разнюхает. Он и сейчас-то порывается за забор, а подрастет — обязательно вырвется, за ним не усмотришь.

Надо было как-то обезопасить ульи, и Денисов, когда пришло время выставлять их, сделал вокруг пасеки прочный тын из жердей. Не забыл и о калитке и, попробовав сооружение на прочность, остался доволен — вряд ли у медвежонка хватит сил, чтобы повалить ограду. Правда, он мог перелезть через нее, но и это Денисов предусмотрел в своих антимедвежьих планах — пустил поверху тына колючую проволоку, моток которой хранился у него на всякий случай. И уж тогда выставил ульи.

А между тем, как Денисов и предполагал, медвежонок начал предпринимать активные попытки, чтобы вырваться на простор. Там, за забором, был какой-то незнакомый ему, манящий мир, туда каждый день выпускали козу и мерина, а он целыми днями крутился вокруг дома, где все давным-давно знал. Непоседливая натура медвежонка не могла вытерпеть этого, и он принялся дотошно обследовать забор. Он с таким упорством пробовал оторвать доски, что Денисов понял: надо выпускать, а то оторвет какую-нибудь доску да и напорется, чего доброго, на гвоздь. И однажды он открыл калитку и выпустил медвежонка.

Но все кончилось большим конфузом. Оказавшись вне двора, медвежонок вдруг утратил всю смелость. Открывшееся так поразило его, что он, прижав ушки, опрометью бросился под ноги Денисову и ни за что не хотел еще раз выглянуть за калитку, как Денисов его ни подталкивал. Он жался к ногам и не имел ничего против, если бы его взяли на руки.

— Эх ты, храбрый трус! — сказал Денисов, смеясь. — Просился, а теперь на попятную?

Он поднял медвежонка и пошел на луговину. Сел там на поваленный березовый ствол и хотел спустить на землю медвежонка, но тот цеплялся за Денисова, не желая расставаться с ним.

— Ну конечно, думаешь, так и буду тебя носить! — сказал Денисов. — Нет, милок, давай-ка сам.

Невзирая на сопротивление, он оторвал от себя медвежонка и опустил его на землю.

— Давай-давай, привыкай! — подбадривал он трусишку.

Спокойный тон и поглаживания подействовали, медвежонок, сначала робко, а потом все смелее, стал обнюхивать землю вокруг себя, ствол, на котором сидел Денисов, и наконец решился сделать несколько шажков. Пробившаяся свежая травка и побеги одуванчиков заинтересовали его, и он долго нюхал их и даже пожевал для пробы.

— Давно бы так, — сказал Денисов. — Ты ешь, ешь их, они полезные.

Узнавание нового происходило быстро, и через час медвежонок уже вполне освоился с ближней территорией и, чувствуя себя в безопасности под присмотром Денисова, отважился отойти подальше. Все привлекало его, все коряжины, камни и кочки, которые он непременно хотел перевернуть, чтобы поглядеть: а что там. Под одной из коряжин оказались земляные черви, и медвежонок оторопело уставился на них, видимо, чувствуя, что это что-то съедобное, но все же не решаясь попробовать. Пока он раздумывал, как ему быть, черви закопались в землю, и это тоже удивило медвежонка — как же так, только что были и вдруг куда-то подевались! Но инстинкт подсказал: копай, и медвежонок быстро извлек червей из их убежищ и, подцепив языком, проглотил. Вкус червей привел его в полный восторг, и он принялся с таким старанием отваливать камни и коряжины, что перевернул все, какие только оказались поблизости.

А через день медвежонок уже вовсю хозяйничал на луговине. Теперь его интересовали два объекта на ней — пасущиеся коза и мерин. Энергия, распиравшая медвежонка, требовала выхода, и он, конечно, не упустил случая, чтобы не пристать к ним. Неизвестно, чем он руководствовался в своем выборе, но только начал с козы. Ему ужасно хотелось поиграть и повозиться с ней, однако коза никаких фамильярностей не признавала. С какой бы стороны ни подступал к ней медвежонок, она, встав на дыбы, встречала его рогами. И наконец, выбрав момент, так угостила медвежонка, что он с жалобными причитаниями покатился по земле.

Что делать, коза оказалась неприступной, но оставался мерин. Он был стар и не агрессивен, а главное — у него был хвост, который прямо-таки притягивал медвежонка. Он сгорал от желания подергать за этот хвост, тем более что мерин в отличие от козы не вставал на дыбы, а лишь прижимал уши и мотал головой, когда медвежонок приближался к нему. Денисов, следивший за этими попытками медвежонка, однажды предупредил его:

— Смотри, милок, допрыгаешься! Он когда-нибудь так звезданет тебя, что глаза на лоб вылезут!

Но эти увещевания до медвежонка не доходили, а караулить, как бы чего не случилось, у Денисова не было времени, поэтому и вышло то, чего он опасался.

Денисов был на огороде, когда до него донесся визг медвежонка. Бросив лопату, он выбежал за калитку и увидел, что медвежонок катается по земле недалеко от мерина и кричит как зарезанный, а сам мерин, не обращая никакого внимания на переполох, спокойно щиплет траву.

Денисов подбежал к медвежонку. Вся голова у него была в крови, и Денисов понял: достукался, дурачок, звезданули. Рядом крутилась и обнюхивала медвежонка Найда, прибежавшая вслед за Денисовым, и он накинулся на нее:

— А ты куда смотришь! Лежишь целыми днями, не належалась! Убили вон твоего-то!

Взяв медвежонка на руки, Денисов понес его домой. С горем пополам — медвежонок не давался — осмотрел ему голову и увидел, что, слава богу, ничего страшного. Залепил мерин здорово, но лоб не пробил, снял лишь лоскут кожи. Прижигать чем-нибудь рану Денисов не решился, медвежонок мог совсем озвереть от боли, но промыть все-таки требовалось — если попала грязь, начнется загноение.

Подогрев воды, Денисов бросил в нее немного соли, размешал и стал тряпкой промокать лоб медвежонку. Тот причитал и всхлипывал, но Денисов ласково успокаивал его и наконец, кое-как прилепив оторванный лоскут на место, отнес медвежонка к Найде. Та сразу стала лизать раненое место, и Денисов успокоился: теперь все в порядке, залижет.

Через неделю рана засохла, содранный лоскут приживился, но скоро Денисов с удивлением обнаружил, что шерсть вокруг шрама на лбу медвежонка вроде бы как посветлела. Сначала он подумал, что непоседа медвежонок в чем-нибудь перепачкался, и даже потер ему лоб, но белизна не исчезла. Смотри-ка, — удивился Денисов, никак поседел! А еще через неделю в этом уже не приходилось сомневаться: на лбу у медвежонка образовался светлый полукруг, точно обозначивший то место, куда ударило лошадиное копыто. Видно, удар вызвал какие-то изменения в организме медвежонка, и теперь вокруг шрама росла белая шерсть.

— Ах ты мой белун! — пожалел Денисов медвежонка, не предполагая, что, называя его так, дает ему кличку. Но в тот день он и не думал об этом и тут же позабыл вырвавшееся у него слово, вспомнив о нем лишь через несколько дней, да и то по случаю.

В конце мая, после того как совсем спала вешняя вода, к Денисову наконец-то пришла жена с сыновьями. Они уже знали о том, что у него живет медвежонок, — несмотря на зимнее бездорожье, Денисов не упускал случая побывать дома — и теперь им не терпелось посмотреть на него. Но медвежонок куда-то запропастился, и пришлось заглянуть во все углы, прежде чем его обнаружили спящим под боком у Найды в дальнем конце огорода.

Найда, узнав знакомых ей людей, встала и завиляла хвостом, а медвежонок, очнувшись от сна и увидев перед собой целую компанию, ударился в бега. Денисов еле поймал его. Прижавшись к хозяину, медвежонок опасливо смотрел на тянувшиеся к нему руки, но, поняв, что никакая опасность ему не угрожает, позволил погладить себя.

— Гладкий-то, что твой барсук, — сказала жена. — Видать, любит поесть-то.

— Солощий, — подтвердил Денисов. — Что ни дашь, все ест.

— Смотри, как бы он и тебя не съел, — пошутила жена. — Он и сейчас-то чуть не с Найду, а подрастет, чем кормить-то будешь?

— Дак в лесу корма сколько хочешь. Он же как корова, мяса, считай, и не ест. Ему овса подавай, орехов каких, ягод.

— А у тебя будто овес есть!

— Посею, — сказал Денисов. — Вон там вскопаю клин и посею. А что?

— Дак ничего. Не было у бабы хлопот, она возьми да и купи порося. У тебя и так кого только нет — и мерин, и коза, и собака, а теперь и медведь.

— Вот и хорошо! — засмеялся Денисов. — Вместе-то знаешь как весело!

Жена тоже засмеялась и махнула рукой — чего, мол, с неразумным говорить, но за Денисова дружно вступились сыновья. Тот и другой уже пятиклассники, они тут же вспомнили сказку о том, что под одной крышей зимовали разные звери, и сказали, что у отца получается не хуже. Нет только петуха, но его можно принести из деревни, на что Денисов ответил: петуха не надо. Один он здесь ни к чему, тогда придется обзаводиться и курами, а куры быстро вытопчут и расковыряют весь огород.

В общем про петуха забыли, все снова стали гладить медвежонка, а жена, расщедрившись, принесла ему кусок ржаного пирога, который он и съел, подобрав языком даже крошки. Ловкость, с какой он это сделал, привела сыновей в восторг, и один из них спросил, как отец назвал медвежонка.

Денисов чуть было не ответил, что никак, но в этот момент в памяти и всплыло то слово, каким он недавно пожалел медвежонка.

— Дак как? — сказал он. — Белуном и зову, вон у него имя-то на лбу написано. — И он рассказал, откуда у медвежонка взялась такая отметина.

Потом жена сготовила обед, и все сели за стол, а медвежонок вертелся рядом и не переставал выпрашивать куски понравившегося ему пирога. Денисов с женой не обращали на его попрошайничество никакого внимания, но медвежонок быстро распознал слабину в расстановке фигур и клянчил только у ребятишек, которые были рады-радешеньки отдать ему хоть все. Кончилось тем, что Денисов вытурил вконец объевшегося медвежонка на улицу.

Мир и спокойствие царили в последнее время на кордоне. Белун, помня уроки, полученные от козы и от мерина, больше не приставал к ним, зато Денисов заметил, что он стал все чаще вертеться возле пасеки.

Разнюхал, понял Денисов, теперь одним глазом спи, а другим посматривай.

Нужно было решительно отваживать сладкоежку от лакомого места, и, застав однажды Белуна при попытке перелезть через тын, Денисов погнал его оттуда хворостиной.

Но разве мог медвежонок усидеть на одном месте? Двор и луговина сделались для него привычными, там уже не оставалось ничего мало-мальского, что могло бы его заинтересовать, и он, заскучав от длинной череды однообразно тянувшихся дней, наконец обратил свой взор на лес. Он был рядом и манил непознанностью, но острейшее любопытство, испытываемое к нему медвежонком, перебивалось стойким чувством настороженности и страха, которое охватывало Белуна, едва он приближался к краю луговины. Дальше стояли высоченные, закрывавшие небо деревья; налетавший ветер раскачивал их верхушки, и в глубине леса рождался тяжелый, низкий шум; что-то падало и скрипело там, наводя на медвежонка необоримую панику.

— Что, — спрашивал Денисов с ехидцей, — страшно? Привык дома-то шкодничать, а как на дело, так тебя и нет. Погоди, вот возьму как-нибудь в лес, тогда узнаешь!

Мысль брать Белуна с собой в обходы владела Денисовым давно, но ему все казалось, что медвежонок еще очень мал, чтобы целый день таскаться за ним по лесу. За прошедшие полгода он привык считать медвежонка домашним зверем вроде кошки или собаки и словно бы забыл о том, что медведи живут в лесу, а не в доме и, стало быть, ходят по лесу с детства. Но только теперь эта простая истина дошла до Денисова.

«Придумал тоже — устанет! — посмеивался он сам над собой. — Да он не то что тебя — Найду переходит!»

И решил завтра же взять Белуна с собой в обход.

Утром Денисов собрался, как всегда, пораньше. Было, правда, сомнение, что медвежонок так и не переборет робость перед лесом и не пойдет за Денисовым, но тут выручила Найда. Медвежонок и в самом деле уперся и не хотел выходить со двора, сколько Денисов ни звал его, но, когда Найда прошмыгнула в калитку, он вприпрыжку побежал за ней и уже не отставал, держась около Найды, как привязанный. Однако в лесу, видя, что ничего страшного не происходит, он постепенно осмелел и стал все чаще убегать в сторону, но недалеко и не выпуская из виду Денисова с Найдой, готовый примчаться к ним при первой же опасности.

Все интересовало медвежонка. Отыскав прошлогодний, весь сморщенный гриб, он обнюхал его и тут же начал есть, чем сильно напугал Денисова, который бросился отнимать гриб, боясь, что медвежонок отравится. Но Белун, как кошка, у которой вознамерились отобрать пойманного мышонка, схватил гриб зубами и юркнул в кусты, где без помех доделал начатое дело.

Ну и леший с ним, подумал Денисов. Раз ест, значит, нравится.

А Белун тем временем наткнулся на муравейник и остановился перед ним как вкопанный. Видно, он чуял, что набрел на лакомство, но не знал, как к нему подступиться. Сунул было в муравейник нос, но тут же с фырканьем отскочил. Зашел с другой стороны, разворошил кучу лапой. Муравьи облепили ее, и Белун, немного помедлив, словно бы соображая, есть или не есть, слизал их. Понравилось, и он не отошел от муравейника, пока не насытился.

Страх перед лесом у медвежонка проходил, он уже не озирался, как сначала, на каждый шорох, научившись с поразительной быстротой отличать мнимое от действительного, и шел вперед уверенно и привычно.

И все же «страшное» случилось. Взлетевший чуть не из-под ног Денисова косач оглушительным хлопаньем крыльев буквально пригвоздил Белуна к земле. Но это продолжалось всего секунду, а уже в следующую медвежонок кинулся к ближайшему дереву и с проворством рыси вскарабкался на него.

Найда с лаем бросилась за косачом, а Денисов, смеясь, подошел к дереву. Он понимал испуг Белуна. Когда так неожиданно взлетает косач, и бывалый-то человек вздрагивает, а тут медвежонок. Чай, сердчишко-то в пятки ушло у бедолаги.

Он стал манить Белуна, но тот, накрепко вцепившись в сук, смотрел на Денисова вытаращенными глазами и не думал слезать.

— Ну давай, спускайся, — уговаривал его Денисов. — Подумаешь, тетерев! Да он сам-то больше тебя перепугался. Слезай, говорю!

Но медвежонок словно оцепенел. Какие страхи ему мерещились — Денисов и представить не мог, но его уговаривания до медвежонка не доходили. Он сидел на суку с таким видом, будто собирался остаться на нем на всю жизнь.

Прибежала Найда, запрыгала, залаяла под деревом, встав на дыбки, царапала передними лапами кору.

— Да ладно тебе! — цыкнул на нее Денисов. — Что ты разлаялась, что он тебе, белка, что ли!

Он опять принялся уговаривать Белуна слезть, напускал в голос меду, называя медвежонка всякими ласковыми именами, делал вид, что лезет в карман и сейчас достанет из него бог знает какую сладость, но все было попусту.

А время шло, прошел, наверное, уже целый час, и тогда Денисов попробовал влезть на дерево. Но это была сосна, до нижних сучьев было метра два с лишком, и Денисов, как ни старался, не мог одолеть их. Вспомнив, что мальчишкой лазил, бывало, на деревья с помощью ремня, распоясался, связал ремень в кольцо и, перекрутив его, получил все равно как восьмерку. Просунул в нее ноги и, как монтер на столб, полез с этими «когтями» на дерево. И чуть было не залез, да не хватило сил. Ремню не за что было зацепиться на скользком, покрытом гладкой корой стволе, и Денисов съехал вниз. Больше не стал и пробовать, чувствовал, что не залезет. Присел рядом с сосной на пень и закурил.

А медвежонок все сидел и сидел, и нельзя было оставить его на произвол судьбы и идти дальше. Оставалось только дожидаться, пока он образумится.

Вот дурачок, думал Денисов. Уперся, как козел. Видит же: свои рядом, а знай сидит.

Топор был при себе, и Денисов уже прикидывал, не срубить ли шест да столкнуть медвежонка, но побоялся. Высоко. Шмякнется — чего доброго, убьется, а уж лапы сломает — это точно. Идти домой за лестницей? Придется. Черт его знает, когда ему стукнет в башку слезть. Не куковать же здесь до темной ночи. Хорошо еще, что недалеко ушли, за час вполне обернуться можно.

Оставив под сосной ружье и топор, Денисов уложил рядом с ними Найду.

— Ты тут побудь немного, а я за лестницей сбегаю. Наш-то со страху обомлел, сам не слезет.

Когда Денисов вернулся, то застал прежнюю картину: медвежонок так и сидел на сосне, а Найда караулила его.

Но даже и теперь, когда к услугам была лестница, снять Белуна с дерева оказалось не просто. Он с такой силой ухватился за сук, что Денисов еле отодрал его. И только на земле, ощутив ласку Найды, которая кинулась облизывать медвежонка, он окончательно пришел в себя.

— Ну, задал ты мне работку! — сказал Денисов. — Теперь лестницу обратно тащить. А я что, мерин? И так ухайдакался, пока туда-сюда бегал.

Денисов и вправду устал, да и время для обхода было упущено, так что приходилось возвращаться домой, и он, навьючив на себя лестницу, ружье и топор, зашагал по утоптанной тропинке, а сзади мелкими шажками семенил медвежонок, чувствующий, как ему в спину дышит Найда.

Глава 8

На цепи

Лето выдалось жарким, дождей почти не было, и мхи на торфяниках, которых в обходе Денисова хватало, съежились и высохли от зноя, став как порох. Достаточно было случайной молнии или просто спички, чтобы они вспыхнули. И тогда — пожар. Тогда пал пойдет сплошной стеной, которую не остановишь, и выгорит бог знает сколько тайги. Этого Денисов боялся больше всего, а потому целыми днями мотался по торфяникам, высматривая, не горит ли где.

Ходить одному по тайге — не слишком веселое дело, и Денисов давно уже брал во все обходы Найду, а теперь к ней прибавился и Белун. На хорошем корме он рос как на дрожжах и догнал приемную мать, а силой давно превзошел ее, что, однако, не мешало Найде управлять медвежонком как щенком. Да он и не возражал против этого, а если начинал артачиться, Найде стоило лишь рыкнуть, и Белун тут же изъявлял полное покорство. За месяц, прошедший с того дня, когда он так перепугался тетерева, Белун окончательно свыкся с лесом, познал множество его секретов и мог вполне самостоятельно разобраться в любой обстановке.

Теперь, когда они уходили в лес, Денисов уже не беспокоился о медвежонке, позволяя ему заниматься чем угодно, тем более что Белун никогда не оставался один. Найда с прежней заботливостью опекала его, и вдвоем они убегали далеко в глубь леса, но рано или поздно разыскивали Денисова, и по их ходуном ходившим бокам можно было понять, что они набегались вволю.

В июле пошли ягоды, и Белун часами лакомился ими. На ягодниках он пасся, как корова на лугу, неторопливо переходя от куста к кусту и отмахиваясь от комаров. Найду ягоды не интересовали, но она терпеливо дожидалась, пока Белун не наестся вдосталь. Правда, он был большой чревоугодник, и Найде иногда надоедало дожидаться, и тогда она начинала взлаивать, как бы спрашивая у Белуна: и когда ты только насытишься? А если и это не действовало, Найда легкими покусываниями буквально прогоняла медвежонка с ягодника.

Помня о том, что сказал жене, Денисов еще в мае вскопал на луговине клин и засеял его овсом, но из этой затеи ничего не получилось: Белун не дал метелкам налиться до полной спелости. Он начал ходить на участок, когда овес едва поднялся, и все истоптал, выдрал, перелопатил. Увидев это, Денисов пожалел о напрасно затраченном труде — копал, сеял, а этот кабан пришел и все изрыл — и выкинул из головы благую мысль попотчевать медвежонка овсом. Не мог дождаться, вот и пускай теперь облизывается.

Но овес — это всего овес, в конце концов Денисов сеял его не для себя и не собирался расстраиваться из-за того, что Белун оказался таким дурачком; другое событие вывело его нынешним летом из равновесия.

В тот день Денисов сидел дома и снаряжал патроны. Разложив весь боевой припас на столе, он неспешно отмеривал меркой дробь и порох, ссыпал их в гильзы, загонял пыжи. День был жаркий, окна в доме были нараспашку, и Денисов не удивился, когда в них одна за другой влетело несколько пчел. Они залетали и раньше, но не успел Денисов об этом подумать, как в окно ворвался целый рой.

Да что это с ними, удивился Денисов, отмахиваясь, и тут его как пронзило; батюшки, никак медвежонок добрался до ульев?!

Отбросив мерку, он кинулся на луговину и чуть не сшибся лоб в лоб с мерином, который, отбрыкиваясь задними ногами от гнавшихся за ним пчел, летел спасаться в сарай. Не своим голосом орала привязанная к колу коза, пчелы гудели над луговиной как самолеты, а над пасекой, как клуб дыма, висел сплошной черный рой. Сомнений не оставалось: на пасеке орудовал медвежонок. Но без сетки там нечего было и делать, и Денисов побежал обратно в дом и надел сетку, а когда, словно во вражеский окоп, ворвался на пасеку, увидел картину, от которой схватился за голову: все ульи были повалены, а один разломан, и возле него, весь облепленный пчелами, стоял Белун и жадно поедал мед.

— Паразит, что же ты делаешь?! — вне себя закричал Денисов.

Схватив Белуна за шиворот, он потащил его к калитке, но медвежонок упирался и даже рычал, чем окончательно разозлил Денисова, который так поддал медвежонку ногой под зад, что тот кубарем вылетел за калитку. На его визг примчалась Найда, но и ей перепало под горячую руку, и она дала тягу вместе с медвежонком.

Разогнав всех и отвязав сходившую с ума козу, Денисов вернулся на пасеку и загоревал как на пепелище. Один улей пропал совсем, а три другие были повреждены, и надо было срочно исправлять положение. Этим Денисов и занялся, но прежде выяснил, каким образом медвежонок проник на пасеку. Долго гадать не пришлось, оказалось, что Белун сломал несколько жердин и пролез в дырку. Наверняка он пробовал сделать это и раньше, но не хватало силенок, теперь же, набрав их, он осуществил свой план.

Кое-как заделав дыру и поставив на место опрокинутые ульи, Денисов вернулся в дом. Все попряталось в нем — искусанные мерин и коза отсиживались в сарае, а Найда с Белуном пребывали неизвестно где. Денисов не стал и разыскивать их, так был зол. Да и мысли были заняты другим, требовалось подумать, как теперь быть с пасекой. Делать новый тын, покрепче, себе дороже, да это и не помогло бы. Белун на глазах входил в силу, и, поставь хоть крепость, он и ее разворотил бы рано или поздно. Был единственный выход — посадить Белуна на цепь, но, говоря откровенно, у Денисова рука не поднималась на такое дело. Ведь все же было хорошо, жили душа в душу, ходили в лес, а теперь на цепь? Он же озвереет на ней, да и перед собой стыдно. Но если не посадить, как же тогда с ульями? Их-то куда девать, на воздух подвешивать, что ли? А может, больше не полезет? Нынче-то ему здорово досталось.

Правота была вроде бы на стороне Денисова, но при воспоминании, как он ударил медвежонка, у него испортилось настроение.

Кого ударил, дурак? Сам же нянчился с ним, выхаживал, а теперь взял и треснул. Ему-то какое дело, чья это пасека, твоя или дядина? Захотелось меду, да и все тут. А ты сразу ногой. А разобраться — на кой черт тебе этот самый мед? Ты же объелся его, у тебя же одно место уже от меда слиплось!

Тут Денисов в порыве самобичевания, конечно, перегибал палку. Мед был нужен. Верно, сам он его почти не ел, иногда только, с чаем, зато целыми бидонами относил жене и детям. Заработок что у него, что у жены был мизерный, на такой заработок нельзя было даже свести концы с концами, и, если бы не свои продукты, хотя бы этот самый мед, Денисов не знал бы, как и выкручиваться.

Да, все было так, и все же Денисов, терзаемый угрызениями совести, что ударил медвежонка, когда можно было и не бить, понес повинную голову на плаху — отправился разыскивать Найду и Белуна.

Он нашел их в лопухах у забора, но ни собака, ни медвежонок не проявили никакой радости при виде хозяина. Белун глядел на Денисова с опаской, а Найда — недоуменно-обиженно. За все пять лет Денисов и пальцем не тронул ее, а сегодня вдруг стукнул, и она, не чувствуя за собой никакой вины, даже не поднялась навстречу Денисову, не вильнула хвостом.

— Ну ладно, — сказал Денисов неловко, — сразу уж и надулась! Ну дурак я, дурак, не сдержался. Но и ты пойми: оттаскиваю твоего за шкирку от улья-то, а он еще и рычит! Вся морда в меду, а ему все мало. Ну и разозлился. А тут и ты как на грех…

Денисов погладил Найду, притянул к себе Белуна. Хотел что-нибудь сказать ему, успокоить, обнадежить на будущее, но, встретив настороженный взгляд медвежонка, осекся. На душе стало еще паскуднее. Чего говорить-то? Сперва под зад дал, а теперь тю-тю-тю. Ребятишек-то своих колотил? Ни разу! А этого стукнул. Да еще как — под зад. Забыл, что говорил Федотыч: зад-то у них самое больное место…

Сознание вины мучило Денисова весь остаток дня, да и ночью он долго не мог уснуть. Все возвращался к своему поступку и осуждал себя, дав наконец слово, что никогда больше не притронется к медвежонку. И на цепь сажать не будет. Разве ж это жизнь — на цепи?

И все же посадить пришлось.

Белуну пошел уже восьмой месяц, никаких забот с харчами он не знал, а сытая жизнь на кого хочешь действует благодатно, и в своем возрасте Белун выглядел как годовалый. Темно-бурый мех его лоснился, а силушка так и разливалась по молодым жилам. В нем все меньше чувствовался медвежонок, а все явственнее проглядывал дикий лесной зверь, в котором первобытные инстинкты пока еще дремали, но могли проснуться в самое неожиданное время.

И первой это угадала коза. Если раньше, увидев медвежонка, она старалась поддеть его рогом, то теперь от этой привычки не осталось и следа. Теперь коза, когда Белун проходил мимо нее, начинала жалобно блеять и трястись мелкой дрожью, а сам Белун посматривал на козу взглядом звероватым и жадным.

Денисов, заметив это, присвистнул: бычок-то вырос! Ты глянь-ка, как на козу-то смотрит! Задерет ведь Машку, как пить дать, задерет! А разве уследишь? Получится как с пасекой.

А отсюда ниточка потянулась и дальше: ладно коза, это хоть своя животина, а если к мерину приглядится? Мерин-то казенный, посадят за мерина, если что. Скажут: кто разрешил медведя на кордоне держать? Доказывай потом, что не горбатый.

Дело оборачивалось серьезным. И не потому, что Денисов боялся наказания — насчет «посадят» это он для красного словца присовокупил, — а потому, что Белун становился опасным. Но и тут Денисов думал не о себе, не мог поверить, чтобы Белун тронул его, так ведь есть и другие. Жена с сыновьями приходит, да и мало ли кто заглядывает. Возьмет да и цапнет, поди догадайся, что у него на уме. К Машке-то, бывало, играть лез, а теперь только и смотрит, как бы шкуру содрать.

Что тут говорить, рассусоливать больше не приходилось, и Денисов стал прикидывать, где бы поместить Белуна. В сарае места не было, там в одной половине жили мерин и коза, а в другой лежало сено, да и не хотелось в сарай: придется каждый день убирать за ним, а Денисов и так уж наубирался вдоволь — мерин с козой подбрасывали дай бог сколько работки.

Рассудив так и сяк, Денисов пришел к выводу: лучшего места, чем под березой, что растет в самом углу двора, не найдешь. И к дому не близко, а из окон все видно, не надо каждый раз выходить да справляться, как там, все ли в порядке. Сделать навес от дождя, и пускай живет на здоровье.

Однако на что сажать? Не было подходящей цепи, Найдина не годилась. Белун оборвал бы ее как простую веревку. Пришлось идти в село, и там, на скотном дворе, Денисову дали цепь, на которой держали мирского быка. Это была всем цепям цепь, а для ошейника Денисов приспособил Найдину, отрубив от нее кусок по размеру и обшив брезентом для мягкости. Оставалось придумать застежку, чтобы можно было в любой момент расстегнуть ошейник, потому что держать Белуна круглыми сутками на цепи Денисов не собирался. Мало ли какая нужда выйдет — в тот же лес сходить или просто дать промяться. Сначала Денисов хотел скрутить концы ошейника проволокой, но это было и волокитно — каждый раз раскручивать, — и непрочно. И тогда Денисов вспомнил, что у него есть то, что надо, — маленький защелкивающийся замок от чемодана. Его дужка как раз пройдет в звенья, и будет лучше не придумать.

Белун, не ожидая никакого подвоха, видно решивший, что хозяин придумал какую-то забаву, дал спокойно надеть на себя ошейник, но, когда Денисов защелкнул замок и отошел в сторону, медвежонок понял, что дело нечисто. Что-то держало его и не пускало дальше березы, а вдобавок и душило, и он, в один миг рассвирепев, рванул ошейник когтями и разодрал брезент. Но с цепью под ним сладить не мог, что привело его в еще большую ярость. Замычав, как от боли, он накинулся на волочившуюся за ним цепь и стал бешено грызть ее.

Смотреть на это было тягостно, и Денисов ушел в дом. Но мычание Белуна и звон цепи доносились и туда, и он то и дело подходил к окнам и, подавляя в себе жалость, смотрел, как беснуется под березой медвежонок.

Откуда-то появилась Найда, подбежала к Белуну, и тот сразу успокоился.

Эх, голова дырявая, сам себя ругнул Денисов, не мог догадаться — и Найду надо привязывать! Вон они вдвоем-то как, что твои голуби.

Придумка удалась. Белун, видя Найду рядом с собой, словно и думать забыл, что сидит на цепи, да и Денисов не пропускал случая, чтобы побыть вместе с ними. А уходя в обход, непременно брал с собой Белуна и Найду, так что всем казалось, что все идет по-старому и так будет идти и идти.

Глава 9

Никто не знает своей судьбы

Спросить у любого, каким богам молился, к примеру, древнерусский князь-язычник Святослав, — вряд ли кто перечислит их полностью. Разве что Перуна припомнит. Зато все расскажут, как Ариадна с помощью клубка пряжи помогла Тезею выбраться из Лабиринта, как Геракл очистил авгиевы конюшни, и если не назовут поименно всех мойр — распорядительниц человеческой жизнью, то уж с точностью ответят, чем они занимались — одна пряла нить жизни, другая определяла, какой она будет, а третья эту самую нить перерезала. В учебниках истории об этом рассказывалось со времен потопа и помнилось до старости.

Денисов не добрался в школе до мойр — какие там мойры, когда с десяти лет, считай, начал работать в поле, — а потому ничего не знал о них, как не знал и о том, что самая зловредная из этой троицы, Атропос, или Неотвратимая, уже вознамерилась перерезать нить его жизни.

Странность, но факт: многие трагедии начинаются с пустяка, можно сказать, со случайности.

Денисов шестой год работал егерем, чуть ли не каждый день ходил в обход и, бывало, сталкивался с браконьерами, но эти встречи были как бы в порядке вещей — когда ж еще и сталкиваться, если не в обходе?

А в этот день все было наоборот. В этот день вечером должны были прийти жена с ребятишками, и Денисов, отложив казенные дела, починил прохудившуюся крышу сарая, а после обеда, взяв косу и зайдя с края леса, стал обкашивать заросшие густой травой прогалины. Мерину, хоть он и был номенклатурным, никакого фуража не полагалось, лесник или егерь сами должны были заботиться о своем тягле, что Денисов и делал из года в год, заготавливая на зиму стожок-другой. Пора было косить и нынче, время для косьбы стояло самое что ни на есть подходящее — только-только начинался август. Июльские жары спали, пошли грозы; погромыхивало и в этот день, но пока что вхолостую.

Денисов прошел ряд и начал второй, когда в лесу, как показалось, совсем неподалеку, ударил выстрел, за ним другой и третий. Кто мог стрелять, когда охотничий сезон еще не открылся? Только браконьеры, тут и думать нечего. Вот сволочи, разозлился Денисов, хоть бы руки у вас отсохли!

Бежать, не теряя времени, на выстрелы в надежде накрыть браконьеров было делом почти что безнадежным. Неизвестно, по кому они там стреляют, может, по крупной дичи, а может, по тетеревам. Если по крупной и если убили, тогда какие-то шансы еще есть — будут разделывать. А если смазали или шарахали по птице — ушли дальше и не оглянулись.

Но злость, какую Денисов всегда испытывал к браконьерам, нещадно стреляющим во все и вся, и близость места, откуда донеслись выстрелы, заставили его позабыть все «может» и «если». Успею, перехвачу, подумал он.

Добежать до дома, взять ружье и патронташ — на это ушло несколько минут. Стреляли в девяностом квартале, свое хозяйство Денисов знал назубок, а потому, с ходу прикинув, как побыстрее попасть в этот самый квартал, он уверенно углубился в лес.

Когда он брал ружье, у него мелькнула мысль взять с собой и Найду, но он тут же отказался от этого. Конечно, собака быстрее нашла бы браконьеров, но без лая не обошлось бы, а Денисову была нужна внезапность. Он горел желанием застать браконьеров врасплох, потому что его возмущал не только сам факт стрельбы в запрещенное время, но и наглость браконьеров, стреляющих чуть ли не на задах кордона. То, что нарушителей было несколько, Денисов определил по выстрелам. Три выстрела подряд — один человек этого сделать не мог, не пулемет же у него, значит, двое, а то и трое, и Денисов учитывал это. И тем необходимее была ему внезапность, он шел, как ходят по глухарям, — несколько шагов, остановка, и опять несколько шагов.

Треск валежника впереди заставил Денисова застыть на месте. Они, субчики! Он постоял, прислушиваясь, не донесется ли разговор, по которому можно было бы с точностью определить, сколько человек собралось около добычи, но никаких слов не долетало, лишь кто-то тяжело дышал, словно делал трудную работу.

Денисов со всей осторожностью сделал еще два шага и очутился на краю поляны. Ее загораживали кусты, и, отведя их, он увидел на поляне мертвого лося, над которым вполоборота к Денисову стоял человек с ножом в руке. Он уже начал разделывать лося, но, должно быть, остановился передохнуть.

Денисов сразу узнал его — это был Яшка Наконечный.

Попался, паразит, теперь не уйдешь, подумал Денисов, обводя взглядом поляну и оценивая обстановку.

Его удивило, что Яшка оказался один, и он пока что не трогался с места, раздумывая, есть ли поблизости еще кто или он ошибся, определяя интервал между выстрелами, и, кроме него самого и Яшки, других людей поблизости нет. На это указывало и Яшкино ружье, одиноко прислоненное к дереву, но Денисов выждал еще немного. Однако никаких признаков того, что рядом находится и еще кто-то, не было, и Денисов решил действовать. Сделав полукруг, он вышел к тому месту, где стояло Яшкино ружье, тихонько переставил его за дерево и только тогда выдал себя. Яшка, который в это время снова присел над лосем, выпрямился как пружина и, увидев Денисова, сжал в руке нож.

— Не шуткуй, Яков, — предупредил Денисов, как бы между прочим поигрывая ружьем. — Брось ножик-то, я при исполнении. Припаяют будь здоров.

— Все вы, мать вашу в душу, при исполнении! — хрипло сказал Яшка, однако нож не бросил.

— Ты что, глухой? Брось, говорю, ножик! — повторил Денисов.

Яшка знал Денисова не первый год, не раз удирал от него в лесу и давно понял, что это не тот человек, которого можно запугать ножом или еще чем-нибудь, но сейчас он медлил выполнить требование егеря, словно бы на что-то надеясь.

Денисов ждал, глядя на Яшку спокойно и терпеливо.

Эхма, думал он, сам себя загнал человек. Он же моложе меня, а тянет на все пятьдесят. А был, видать, что надо.

Яшкино лицо и в самом деле было правильно и красиво, все в нем было соразмерно от природы, но все портили необычайная испитость и резкие складки на щеках и у рта, придававшие этому красивому лицу выражение жестокости и старившие его. О преждевременной старости говорил и цвет Яшкиных волос — когда-то русых, а теперь сплошь сивых, как это часто бывает у людей, сильно пьющих и ведущих беспорядочную, на износ, жизнь.

— Ну! — сказал Денисов уже с угрозой.

Яшка помедлил секунду, потом все же бросил нож.

— Подавись, гад!

— От гада слышу, — сказал Денисов, делая шаг вперед, чтобы подобрать нож.

И в этот момент по лицу Яшки скользнуло странное выражение: то ли мгновенная ухмылка, то ли нервный тик на долю секунды перекосили его, и Денисов вдруг всем существом ощутил какое-то неблагополучие, какое-то предчувствие полоснуло по сердцу, призывая оглянуться, и он стремительно обернулся, но страшный удар по голове тотчас опрокинул его и погасил сознание…

Очнулся Денисов от боли. Он чувствовал ее и в беспамятстве, когда казалось, что его ломает и скрючивает какая-то неведомая сила, и вот боль стала невыносимой.

Денисов открыл глаза и сквозь застилавшую их мутную пелену увидел, что сидит у дерева с завернутыми назад руками — так, что руки обхватывают ствол, а Яшка и незнакомый, цыганистого вида парень привязывают его веревкой к стволу. Зачем они это делают, Денисов не представлял, да это и не интересовало его сейчас — все мысли перебивала нестерпимая боль в вывернутых руках.

— Гля-ка, — сказал цыганистый, — очухался, падла!

— Ничё, — отозвался Яшка, продолжая закручивать веревку, — пущай подышит напоследок.

— Подышит! Он бы тебе подышал давеча, кабы мне не приспичило! Ить до чего ушлый, падла, — воодушевился цыганистый, — как змей подкрался. Я и портки снять не успел, гляжу, солить мои старые кости — крадется! Ну чисто змей, говорю: то встанет, падла, то опять. А сам головкой-то так и вертит, падла, так и вертит. Ах козел, думаю, ведь прихватит Яшку-то! Ну и за ним. А уж когда он тебя прижучил — тут я его и долбанул.

Из дальнейшего Денисов, терзаемый болью и потому не все улавливающий из разговора, понял одно: цыганистый настаивает на том, что нечего возиться с Денисовым, хлопнуть, да и концы в воду, а Яшка не соглашается. Дурак, уговаривал его напарник, тебе что, патрон жалко? Жалко, отвечал Яшка. Подумаешь, хлопнуть! Нажал на курок, и все. А уйдем и оставим — вот тогда и помучается. Чтобы знал, сука такая.

Денисов слушал и поражался этим людям. Спокойствие, с каким они обсуждали план убийства человека, и упорство, с каким каждый из них отстаивал именно свой план, не укладывались у Денисова в голове. Это какими же надо быть?! На войне и то спервоначалу в человека стрелять страшно, а этим хоть бы что. Убьют кого хочешь.

Но его не просто убивали — оставляли на мучения. Спор на поляне закончился в Яшкину пользу. По всему было видно, что цыганистый ходит у него в пристяжных, и дружки собрались уходить.

— Дурачье, — еле выговорил Денисов, — все равно же узнают.

— Пока узнают, от тебя и костей не останется, сука чахоточная! — ответил Яшка.

И убийцы, захватив с собой ружье и патронташ Денисова, ушли, и уже через минуту их не стало видно и слышно. Полуободранного лося они так и оставили лежать, и в этом тоже был дьявольский умысел: туша привлечет на поляну зверье, и росомахи и волки сожрут заодно и Денисова.

Но что волки и росомахи! Они могли и не появиться или удовольствоваться одним только лосем; другие хищники, которых наверняка имел в виду Яшка, говоря «Вот тогда и помучается», угрожали Денисову смертью долгой и лютой — комары, потому что нет на свете твари злее и кровожаднее сибирского комара. Волк перед ним — тьфу, овечка. Волк загрызёт быстро, комар будет грызть, пока не сойдешь с ума.

Именно эта участь ожидала Денисова, и он, представив весь ее ужас, отчаянно задергался в путах, стараясь хоть сколько-нибудь ослабить веревку. Но Яшка был хорошим мастером заплечных дел, и, как Денисов ни дергался, веревка держала его намертво.

А вокруг уже стоял звон от роями роившихся комаров. Чуя близкую кровь, они летели из-под каждого листика, каждой травинки. Их было мириады, они могли заесть до смерти роту, батальон, полк — какое угодно количество людей, а перед ними был лишь один беспомощный человек, и они навалились на него всей неисчислимой ратью. Они жалили с налету, едва успев сесть на голое лицо Денисова, словно боялись, что не успеют насосаться, а насосавшись, без сил отваливались и грузно взлетали, освобождая место другим. Это было пожирание, по сравнению с которым волчьи пиры выглядят невинным кровопусканием, безобидной проделкой.

Денисов как бешеный лягался ногами, мотал головой и сдувал комаров, но они, облепив его лицо сплошной шевелящейся массой, втыкали свои хоботки в каждую пору, лезли в нос и в глаза, и Денисов изо всех сил зажмуривал их, ужасаясь мысли, что комары выедят глаза, как личинки картошку. Боль от укусов тысяч насекомых огнем жгла лицо, но в миллион раз хуже был невыносимый зуд, разъедающий кожу словно кислота, проникающий до костей и в конце концов достигший самого мозга. Всеохватывающее сладострастное желание вцепиться ногтями в этот мозг, расчесать его, содрать, как засыхающую болячку и тем самым избавиться от зуда охватило Денисова. Смрад безумия дохнул ему в лицо, и он, теряя всякую власть над собой, закричал — дико, нечеловечески. Это был даже не крик, а вой, который не часто услышишь и в лесу, потому что даже смертельно раненное животное не может кричать так жутко, как кричит человек на грани безумия. Но эта последняя грань, этот порог, за которым кончается реальный мир и начинается непознаваемый мир потустороннего вымысла, нередко и спасает человека — надломленное, но еще трепещущее сознание покидает его раньше, чем зверь безумия овладеет им. Крик, вырвавшийся у Денисова, отнял у него все силы, и он провалился в спасительное небытие, где плоть страдала по-прежнему, но разум не чувствовал уже ничего…

Он так бы, наверное, и умер в этом счастливом бесчувствии, но собиравшаяся целый день гроза спасла его. Сгустившись над лесом, она наконец-то разразилась проливным отвесным ливнем, разметав комаров и загнав их в убежища. Прохладные струи омыли горевшее лицо Денисова и привели его в чувство, и он, всхлипывая от наступившего облегчения, задирал голову вверх и жадно глотал спекшимся ртом лившуюся потоками воду.

Уже давно стояли сумерки, а обложившие лес тучи делали его еще темнее, и в этой темноте все явственнее слышались и ощущались звуки и движения новой, ночной жизни. Первый напор ливня ослаб, но спорый, частый дождь шел по-прежнему, и по-прежнему вспыхивали молнии и гремел гром, однако тех, кого ночь вызывает к жизни и укрывает, не страшили ни молнии, ни гром, и Денисов слышал все усиливающуюся возню возле лосиной туши. Но ни злобное ворчание, ни хруст торопливо разгрызаемых костей не пугали его. После только что пережитого другие страхи казались ему смешными, да и зверье, собравшееся около туши, было, как он определил, не того калибра, которого следовало бояться.

Другое целиком занимало Денисова — желание во что бы то ни стало освободиться от веревки. Дождь намочил ее, и можно было попробовать растянуть ее пряди. Второго такого случая не будет — Денисов чувствовал, что вряд ли протянет до утра. Сил не оставалось, а утром солнце высушит веревку, и она станет как железная.

Боясь только одного — чтобы не перестал дождь и снова не слетелись бы комары, Денисов, мыча от боли в затекших руках, принялся раскачиваться из стороны в сторону, дергаться, выгибаться. Доходя до изнеможения, он бессильно затихал, а отдохнув, снова начинал дергаться и раскачиваться. В конце концов ему показалось, что веревка ослабла, и он попытался высвободить из узла руки, но тут же убедился в бесполезности своих попыток. Может быть, веревка и в самом деле ослабла, однако ее крепости хватало, чтобы удержать его здесь навсегда.

Дождь шел не переставая, и то, что вначале принесло облегчение, теперь обернулось новой бедой — Денисов стал мерзнуть. Озноб сотрясал все тело, а вместе с ним из самого нутра поднялся давным-давно позабытый кашель, который начал душить, как душил когда-то. Ему не было удержу, и Денисов до того заходился им, что становилось нечем дышать, глаза выкатывались, а голова была готова лопнуть от натуги.

Гроза утихала, молнии все реже змеились над верхушками деревьев и с треском гасли, и до следующей вспышки в лесу становилось непроглядно, как в подполе.

Внезапно в этой непроглядности мелькнуло два огонька, и Денисов подумал: волки. И обрадовался этому. Волки были избавлением от всего, что выпало ему за день и что предстояло еще вынести до той минуты, когда разорвется сердце. Лучше уж волки, чем этот холод и комары. Страшно, и все-таки лучше. Быстрее. Раз — и готово…

Огоньки приближались, но слишком медленно, и эта трусливая медлительность зверей была как новая пытка, прибереженная напоследок изощренным, многоопытным палачом, которому достаточно одного взмаха, чтоб кончить все, но который медлит, зная: сейчас мгновения вмещают в себя вечность, они, быть может, длиннее и труднее самой жизни, какой бы длинной и трудной она ни была, и надо еще продлить их, и тогда ожидание станет безмерным и превзойдет любую муку.

Нечто подобное испытывал и полуживой, словно побывавший в застенке Денисов, но в нем, как в получившем пробоину корабле, еще держалась последняя переборка, что в течение долгих часов помогала ему не унизиться до животного отчаяния и страха, и когда из темноты, где все ярче светились волчьи глаза, вдруг донесся лай, жаркая волна несусветной радости, от которой стало горячо животу, залила Денисова: Найда! Этот лай он отличил бы от любого другого и тем более узнал его сейчас. Неожиданнее чуда, он стал тем звуком, который прорвал ту последнюю переборку, и Денисов заплакал навзрыд. Слишком резким был переход от полной безысходности к столь же полному ощущению жизни, чтобы спокойно перенести его.

А тем временем огоньки становились все больше и наконец превратились в два фонаря, в свете которых Денисов разглядел жену и мощную фигуру Федотыча, светивших этими фонарями и вооруженных одна топором, а другой вилами. Лаяла и рвалась с поводка Найда, которую удерживал Федотыч. Разом обессилевший Денисов обвис на веревке и уже не чувствовал, как охотник, позабыв про топор, разрывает веревку своими ручищами и как Найда лижет его соленое от крови и слез лицо…

И не хотел Денисов, а пришлось несколько дней проваляться. Искусанное комарами лицо распухло, как у утопленника, руки болели, но больше всего Денисов опасался, что, не дай бог, начнется старая болезнь. Ведь наверняка застудил грудь под дождем, а болезни только этого и надо. Привяжется, как в тот раз, после войны, что хочешь тогда, то и делай. Изведет.

Но вроде все обошлось. День Денисов прокашлял, а потом перестал, хотя и не верилось, что проехало-пронесло стороной. Ну а с лицом-то проще было. Жена сбегала в деревню и принесла склянку мази, но Федотыч, посмотрев, сказал: не надо, и сам взялся за Денисова. Варил какую-то траву и прикладывал к лицу, а узнав про болезнь, обещал вылечить Денисова лучше всяких докторов. Чем? Известно чем — жиром медвежьим. При такой болезни, как у Денисова, самое полезное — жир. Он, конечно, тоже разный бывает, так у него особый есть — с медвежьих подошв. Из всех жиров жир. Попьешь с месяц — про всякую болезнь забудешь.

Несмотря на уговоры, Федотыч остался на кордоне и жил там все дни, ухаживая за Денисовым, как нянька. Дома-то беспокоиться будут, говорил Денисов охотнику. Ушел — и пропал. Жена-то небось не знает, что и подумать. «Старуха-то? — посмеивался Федотыч. — Да она у меня давно к этому привыкла. Жизнь такая, мое дело ходить, а ее — дожидаться».

Денисов знал, что Федотыч живет вдвоем с женой, что хотел иметь сына, а жена родила двух дочерей, которые давно вышли замуж и уехали жить в город, и догадывался, что охотник прикипел к нему не зря. Как к сыну тянется, хотя разница в годах у них не такая уж и большая — Денисову тридцать пять, а Федотычу пятьдесят. Но в этих пятнадцати годах разницы Денисов угадывал такой жизненный опыт, что и сам чувствовал себя по отношению к Федотычу сыном.

— Это кто ж тебя так? — спросил Федотыч на другой день после того, как притащил Денисова из леса.

— Не знаю, двое было, а чьи, не знаю, — соврал Денисов.

Соврал не потому, что не хотел выдавать Яшку, нет — хотел рассчитаться с ним за все сам, без чьей-либо помощи. Эта мысль засела в нем намертво, как клин в полене, когда назад уже не вытащишь, а надо бить и бить, и тогда разлетится и полено, и клин выскочит. А сказать, что покушался Яшка, — пристанут как с ножом к горлу: заявляй в милицию. Как будто в милиции дело. Его же чуть не убили, Денисова, а не дядю какого, он и должен расквитаться с этой шпаной. Что он сделает с Яшкой — Денисов пока не знал; знал только одно: что-нибудь сделает. И до того цыганистого доберется, дай срок. По одному лесу ходят, когда-никогда еще раз сойдутся.

— А ты-то как здесь очутился? — спросил Денисов в свою очередь у Федотыча.

— Соскучал! — засмеялся Федотыч. — Дай, думаю, узнаю, как там Лексей живет. Да и подарочек заодно отдам, давно собирался. — С этими словами Федотыч развязал свой мешок и вытащил оттуда лисью шкуру. — На-ка, друг Лексей, за все хорошее тебе, за дружбу твою. Я вон всю жизнь прожил, каких только людей не видел, да все не то. А тебя встретил — душа возрадовалась. Любовный ты человек, Лексей, мало таких. Я ведь в ту охоту к тебе пригляделся, когда ты звереныша-то за пазуху сунул. Другим-то и в голову не пришло, а ты сунул. Жалость поимел, а значит, жизнь понял. Да ты бери, бери лису-то, што ты как красная девка мнешься! Хорошая огневка, хоть Настасье на воротник, хоть тебе на шапку. Да и не задарма отдаю — щенка-то забыл, что ли? Добрый пес будет.

— Назвал-то как?

— Разгоном, как же еще. Мой-то старик помер, царство ему небесное. Схоронил я его да и затосковал дюже. Вот и наладился к тебе. Прихожу, а тебя и дома нету. Найда было в лай, а потом признала. Походил туды-сюды, што, думаю, делать? (Подожду, думаю, хозяин небось в обход ушел, скоро возвернется — дело-то к вечеру. Ну, сел на крылечке, значит. Только сел — глядь, Настасья с мальчишками. Никак нет моего-то, спрашивает. Нету, говорю. А вы кто такой будете? Знакомый, отвечаю. С зимы не видались, вот зашел. Ну и стали все вместе тебя дожидаться. Чайку попили, покалякали о том о сем, а пока, значит, калякали, темно стало. Я-то ничего, и думать не думаю, што ты заблудишься или ишшо чего, а Настасья-то, гляжу, не в себе. То встанет, то сядет, то в окошко выглянет. А уж когда Найда завыла, тут и я всполошился. Хреново, думаю, дело-то, собака просто так не завоет, чего-то с Лексеем не того. Дак разве скажешь так-то? С подходом надо. Вот и говорю Настасье: вы, говорю, сидите ждите, а я пойду хозяина встречу. Видать, далеко забрался, встретить надо. А Настасья ни в какую — со мной, да и только. И мальчишки тоже. Настасья-то еле уговорила их. Ну взяли мы с ней фонари, она топор, а я вилы — мне-то вилы сподручней, все одно что рогатина, отвязали Найду и пошли. Только к калитке — гроза. Эх, думаю, как бы Найда не сплоховала по дождю-то. А куды мы без нее на ночь-то глядя? Да, слава богу, обошлось, не просеклась собачка. Охотница.

— Я ж тебе говорил — чистых кровей. И Разгон таким будет. Ты думаешь, я Найду с кем попало свожу? Ну да! Только со своими, с лайками.

Пробыв у Денисова три дня, Федотыч утром четвертого собрался домой, пообещав прийти в ближайшее время и принести медвежьего жира. Но Денисову было неловко, что пожилой человек будет из-за него таскаться туда-сюда, и он сказал, чтобы Федотыч не ходил, а передал бы жир с кем-нибудь Настасье в деревню, а уж та принесет его на кордон. Можно и так, согласился Федотыч. А ты, главное, пей, не брезгуй. Оно, конечно, противно, не всякий и выпьет, зато пользительно. Утром по ложке — всю хворобу как рукой снимет. Хоть по две, сказал Денисов, только б отвязалась, проклятая.

Глава 10

На старом месте

К осени Белун чуть ли не вдвое перерос Найду и стал совсем похож на взрослого медведя. Исчезла угловатость тела и движений, вместо нее появились хищная вкрадчивость, готовность мгновенно повернуться на любой подозрительный шум и, если надо, столь же мгновенно броситься ему навстречу. Денисов только диву давался этой способности Белуна. Ведь ванька-ванькой был, вечно за что-нибудь да цеплялся, все опрокидывал и ронял, а теперь? Прыгает как кошка, а бегает так, что и Найда не угонится!

Как следует отлежавшись после стычки с браконьерами, Денисов возобновил обходы и по старой памяти стал опять брать с собой Найду и Белуна, который особенно радовался этому и всякий раз нетерпеливо дожидался, пока Денисов снимал с него ошейник. Были опасения, что, побывав после долгого перерыва в лесу, Белун не захочет снова садиться на цепь, но он никак не выказывал нежелания, должно быть, привык к такому неудобству, да и Денисов соблюдал заведенное правило — сажал на цепь и Найду. И, вставая утром, видел одну и ту же картину: спящих чуть ли не в обнимку собаку и медведя. Они просыпались лишь тогда, когда Денисов приходил кормить их, встречая его сонными зевками и довольным рыканьем.

Так прошли сентябрь и половина октября, а потом погода сразу изменилась — сильно захолодало, и чувствовалось, что не сегодня завтра выпадет снег. Возле дома появились стайки снегирей — верный признак скорой зимы.

Вместе с погодой переменился и Белун — непривычно притих, стал плохо есть и все чаще, вытягивая шею, принюхивался черным носом к холодному воздуху, словно чувствуя приближение чего-то необычного.

А однажды Денисов увидел, что Белун роет под березой. Утренники стояли уже крепкие, и земля затвердела, но Белун рыл с таким упорством, что комья земли и дерн летели у него из-под лап, как из-под хорошей лопаты. Цепь мешала Белуну, и он сердито рявкал.

Ты смотри, удивился Денисов, никак ложиться собирается!

Это неожиданное открытие не только удивило его, но даже и огорошило. Ясное дело, что зимой медведи спят, но ведь это там, в лесу, а здесь, как казалось Денисову, все должно быть по-другому, и он даже не задумывался над тем, как будет зимовать Белун. Зачем зимовать-то? Как жили, так и будут жить, а станет холодно — вон сарай есть, зарывайся в сено и ни о чем не думай. А этот копает, видать, против природы не попрешь.

Не представляя, чем кончится дело, Денисов с любопытством наблюдал из окошка за стараниями Белуна. А тот уже вырыл порядочную яму и все примеривался к ней, но все что-то не устраивало его, и он выбирался наружу и начинал рыть в другом месте, чем сильно озадачил Денисова, подумавшего, что Белун, чего доброго, завалит березу.

Наконец Белун перестал рыть и залез в яму, но все время крутился в ней, показывая то бок, то спину.

Дурачок, засмеялся Денисов, накрыться-то нечем!

Белуну требовалось помочь, и Денисов оделся и вышел на улицу, чтобы натаскать под березу лапника и хворосту и накрыть яму. А что, думал он, накрою, и пусть спит себе, раз хочет. Сниму цепь, и будет не хуже, чем в лесу. Даже лучше — тревожить никто не будет. А то получится как с матерью.

Через полчаса все было готово, под березой лежала куча хвороста и лапника, и Белун с интересом обнюхивал ее, как бы соображая, с какой стороны за нее взяться.

— Давай помогу для начала, — сказал Денисов и стал устилать лапником дно ямы. Но Белун не обратил на это никакого внимания. Он рылся в куче с таким видом, будто в ней было запрятано что-то такое, без чего он не мог обойтись.

— Да что в ней рыться-то? — не выдержал Денисов. — Куча как куча, хворост наверх пойдет, а лапник на постель. Лучше подключайся, чем воду в ступе толочь.

Однако и в этот раз Белун не отозвался на призыв, и Денисов бросил всякую возню. Пускай сам заботится, а то сделаешь, а он и не ляжет в эту, возьмет да и еще одну выкопает.

Оставив все как есть, Денисов ушел в дом, уведя с собой и Найду, чтоб не мешала Белуну, если тот надумает заняться делом. Можно было и полежать, отдохнуть немного — кучу-то вон какую натаскал, но Денисова разбирало любопытство: будет Белун делать берлогу, или на него просто стих накатил и ни о чем таком он и не думал?

Сев у окна, Денисов принялся ждать, чем же все кончится. И только тут сообразил, что Белун-то не дурак, яму вырыл не где придется, а на солнечной стороне. Значит, ляжет, раз до такого додумался. А что уж он там нюхает да роется — об этом он один знает. Ничего, пороется-пороется, за ум возьмется.

И действительно. Словно решив какую-то мучившую его проблему, Белун оставил кучу в покое и обследовал ветки, настланные Денисовым на дно ямы. Некоторые почему-то выкинул, остальные оставил и тут же стал носить в яму ветки из кучи. Денисов качал головой: ну надо ж, какой дьяволенок, никто не учил, а все правильно делает! Хворост-то небось не кладет на дно, ветки выбирает, чтоб помягче. А уж старается-то, старается, язык индо высунул!

Но скоро Денисов заметил какую-то заминку в медвежьей работе, что-то задерживало ее, но нельзя было понять, что именно. И, только присмотревшись как следует ко всему, Денисов понял: цепь. Забыл снять с Белуна цепь. А с ней какая уж работа, с ней он как варнак каторжный — куда он, туда и она.

Денисов вышел и снял с Белуна ошейник.

— Голова-то дырявая, — сказал. — Давеча еще хотел снять, да заколготился, ты уж не серчай.

После такого облегчения только б и работать, и Денисов именно этого ждал от Белуна, но у того строительство шло из рук вон плохо. Было понятие, но не было навыка, и Белун до всего доходил с большой раскачкой. Но, провозившись целый день, берлогу все-таки соорудил. Какую-никакую, зато свою, а главное — первую.

Ну наконец-то, обрадовался Денисов, родил!

Во все время он так и не отошел от окна, и теперь ему хотелось посмотреть, как Белун будет забираться в берлогу. Оказалось, ничего хитрого. Как большой раскормленный барсук, Белун протиснулся в лаз и тотчас выставил из него голову, словно хотел убедиться, не подсматривает ли кто за ним. Потом скрылся в берлоге и больше уже не высовывался.

Лег, решил Денисов. Вот только дырку не заткнул. А чем заткнуть-то, когда мха нет? Придется сходить надрать, пока светло.

Мох Денисов положил возле лаза, сам не стал затыкать, рассудив, что не его это дело. Может, Белун и не захочет пока затыкать. А захочет — вот он мох, бери.

Дело решилось непростое. Собравшись зимовать, Белун на целых полгода освобождал Денисова от больших забот. Говорить-то было легко, прокормлю, мол, а на самом деле с кормами было туго. Не ляг Белун, пришлось бы всю зиму думать, как бы прокормиться. Правда, у Денисова было заготовлено три мешка кедровых шишек, но что эти три мешка? Дай бог, на месяц. Основной упор в своих расчетах Денисов делал на картошку, а теперь отпадала надобность и в ней, так что были все причины радоваться. Все оставалось в целости — и шишки, и картошка. Перезимует, думал Денисов, вылезет, а я тут как тут: не хотите ли орешков кедровых, ваше благородие? А потом травка свежая полезет, червячки оживут. А начнем в лес ходить — тогда и вовсе разлюли малина, в лесу чего хочешь раздобыть можно. Глядишь, и проживем потихоньку.

Но первое, что увидел Денисов, выглянув утром в окошко, был Белун, сидевший с понурым видом возле своей берлоги. Никто не мог сказать, когда он из нее вылез, может, еще ночью, но он даже не воспользовался свободой и нигде не нашкодил, чего не упустил бы сделать раньше. Непривычно смирный, он сидел под березой и, как собака, меланхолично чесал задней лапой себе за ухом.

«Вот те раз! — изумился Денисов, торопливо одеваясь. — Я-то думаю, он десятый сон видит, а он глазеет!»

— Ты что же это? — сказал он, придя под березу. — Чего вылез-то?

Белун, как видно обрадованный появлением хозяина, терся Денисову о колени, а тот, поглаживая медведя, пытался понять, что заставило его вылезти из берлоги. Ведь лег же, причем сам, никто не неволил, и на тебе. Может, кто испугал? А кто?

Подумав об этом, Денисов рассудил, что напугать Белуна, конечно, никто не мог, а вот помешать уснуть очень даже могли. Мерина хотя бы взять. У того любимая забава — копытом в стенку. Грохнет и радуется. А уж всхрапнет другой раз — ну будто душат. Может, и перебил Белуну сон. А с другой стороны, в лесу-то лучше, что ли? Там тоже кто во что горазд. Один филин чего стоит, заорет — обалдеешь. Однако факт: в лесу спят, и никакие филины не мешают, а этот вылупился, да и все тут.

Конечно, такой оборот не очень-то огорчал Денисова, до того и в мыслях не державшего, что Белун может на зиму лечь, досада брала из-за другого — очень уж хотелось посмотреть, как спит медведь. Где еще-то увидишь? В лес за этим не пойдешь, а лег бы, и ходить не надо — смотри, сколько хочешь. Но тут уж от Денисова ничего не зависело, и он махнул на все рукой: ляжет так ляжет, а нет — будем жить, как жили. День-другой подожду, а там надену опять ошейник, и все дела.

Однако поведение Белуна в последующие дни удержало Денисова от его намерения. Медведь явно желал лечь, залезал в берлогу и, казалось, устраивался, но через некоторое время снова вылезал, как будто что-то выгоняло его оттуда.

Видать, место не нравится, думал Денисов. Открытое больно. Матка-то его вон в каком заломе лежала, рядом пройдешь и не заметишь, а здесь все на виду. Дак где ж ему такой залом взять, самому, что ли, делать?

Вот тогда-то и мелькнула у Денисова мысль, которую наверняка обсмеял бы любой. Ну, может, и не любой, а уж охотники точно. А что, как, подумалось Денисову, отвести Белуна в старую берлогу?

Заяви он такое охотникам, те его, как говорится, облили бы и заморозили. Почему? Да от великих знаний, от которых и печали великие. Охотникам, знающим об охоте и зверье все, придумка Денисова не пришла бы и в голову. Где это видано, чтоб домашнего медведя вести спать в лес?!

Но Денисову-то какое дело до того, что где видано, а что нет? Он поступал попросту, как подсказывало положение. Белун хотел лечь, но здесь ему что-то мешало, так почему не попробовать отвести? Вдруг ляжет? А если и там не по вкусу будет — пусть тогда лапу сосет.

Идея совершенно захватила Денисова, и он не стал откладывать дело, повел Белуна на другой же день. Вести его просто так, вольно, Денисов не решился: оказавшись в лесу, Белун наверняка ушел бы невесть куда, а времени прохлаждаться не было, и Денисов взял медведя на поводок. Найду, которая отнесла сборы и на свой счет и нетерпеливо крутилась рядом, пришлось оставить дома — ей незачем было знать дорогу к берлоге. Зато ружье Денисов захватил с собой — мало ли что. Придешь к берлоге, а там новый хозяин — во дела-то!

Это Денисов все время держал про себя, и, когда почти пришли, привязал Белуна к молодой елке, а сам, держа ружье наготове, стал присматриваться из-за кустов к берлоге — пустая или кто поселился? Но берлога имела вид явно нежилой, хворост наверху просел, а лаз как был разворочен, так таким и оставался, и это успокоило Денисова. И все же подходить к берлоге было страшновато, но он превозмог себя и, подойдя на цыпочках к лазу, заглянул в него. Пусто. Напряжение схлынуло, и Денисов, вернувшись к Белуну, отвязал его и привел к берлоге.

— Ну, мил друг, давай устраивайся!

Белун хоть и опасливо, но с интересом принюхивался к лазу. Чтобы не мешать ему, Денисов отошел в сторонку и присел на пень. А Белун, обойдя берлогу вокруг, снова вернулся к лазу и уже решительно просунул в него голову. Потом, смешно задрав толстый зад, протиснулся весь. Долго копошился в берлоге, наконец вылез и, даже не взглянув на Денисова, пошел вперевалку в самую гущу елок. Некоторое время слышался треск, потом все стихло, и, как Денисов ни старался, не мог определить, где Белун, далеко или близко. А самое главное, было непонятно, зачем он ушел. И тут не понравилось?

Денисов обеспокоился, но не знал, на что решиться. Он и опасался, как бы Белун вообще не ушел, и в то же время не хотел вмешиваться в его дела, ходить за медведем по пятам. Пойдешь да все и испортишь. Нет, будь что будет, а надо подождать.

Но Белун как провалился, и Денисов занервничал всерьез. Неужто ушел? Похоже, так и есть. Что ему, найдет место по себе и ляжет, пока ты тут гадаешь. Ах, леший толстозадый! Придется идти разыскивать.

Денисов поднялся было с пня, но тут же подумал: а зачем разыскивать-то? Ляжет и ляжет, тебе-то что? Для того и привел, чтобы лег, а уж где — это его дело. И нечего ходить подглядывать, он, может, потому и ушел, что ты ему глаза намозолил.

И все же Денисов колебался. Уйти и оставить Белуна на произвол судьбы — это казалось ему подлым. А если не ляжет? Так и будет ходить по лесу? С голоду подохнет, а то и волки разорвут. Этого Денисов допустить не мог. Уж лучше отвести обратно, дома как-нибудь да перезимует, чем тут бросать.

Откинув всякие сомнения, Денисов привычным движением вскинул на плечо ружье и пошел в глубь ельников, но тут же остановился: впереди затрещало, и среди деревьев показался Белун. Увидев его, Денисов уткнулся носом в воротник полушубка, чтобы не рассмеяться вслух — вид у Белуна был уморительный. Уходил на всех четырех, а возвращался на задних лапах, в передних же держал охапку мха, крепко прижимая ее к груди. Цепляясь за коряжины, медведь спотыкался, и его несло по инерции вперед, но он ухитрялся сохранить равновесие, помышляя, как видно, об одном — не выронить мох.

Ну теперь уж точно ляжет, обрадовался Денисов. Мох-то для постели принес.

Однако Белун не торопился укладываться. Проходил час за часом, а он все возился в берлоге и возле нее; все было не по нему, все не так, и он по десять раз переделывал каждое дело, чем окончательно извел Денисова, уставшего от долгой неподвижности — походить, размяться он не решался, боясь, что Белун отвлечется и забросит работу.

Наконец медведь посчитал, что дело сделано, и забрался в берлогу. Все вроде обошлось лучше некуда, но Денисов не торопился покидать свой пост, по-прежнему боясь раньше времени потревожить Белуна. А кроме того, было еще одно обстоятельство, удерживающее Денисова от преждевременных, как ему казалось, действий, — Белун почему-то не заткнул лаз. Просто так лежит, отдыхает, рассудил Денисов. Наработался. Как ломовик, полдня вкалывал, тело-то небось гудит. Ну пускай немного остынет.

Но время шло, а лаз так и оставался открытым.

Денисов недоумевал: чего тянет, закрывался бы да спал, ночь скоро. А может, уже уснул? Это я тут на свой лад рассусоливаю, а он, видать, добрался до постели-то да и спекся. Наломался будь здоров, а много ль ему надо, парнишка еще. Поглядеть, что ли?

Еле двигая затекшими ногами, Денисов осторожно приблизился к лазу и сразу понял, что прав: Белун сладко сопел в темноте и даже похрапывал.

Эх, глупенький, обо всем забыл, думает, я его до весны тут охранять буду!

Денисов наломал еловых лап и загородил лаз. Для начала и так обойдется, а выпадет снег, завалит все, как надо.

Больше беспокоиться было не о чем. На лес опускались сумерки, надо было поспеть до темноты домой, и Денисов, окинув хозяйским глазом берлогу, торопливо пошел прочь.

Дома Найда встретила его жалобным скулежом. Она сразу во всем разобралась — уходил хозяин вдвоем, а вернулся один, и ей, наверное, мерещилось бог знает что. Она все время поглядывала в сторону леса и рвалась с цепи, так что Денисову пришлось успокаивать собаку.

— Ну ладно, ладно! Спит твой, не бойся. Такого храпака задает — на улице слышно!

Хотя и не сразу, но все же Найда угомонилась, а Денисов подумал, что придется подержать ее на цепи. Пока позабудет все. А спусти — разнюхает дорогу к берлоге и поднимет Белуна. Ни к чему вовсе. Спит себе — и пускай спит.

Глава 11

Возвращение

Зима пришла в одну ночь. С вечера все было голо, а к утру снега навалило столько, что Денисову пришлось расчищать дорожки к бане и к сараю.

Найда, радуясь снегу, хватала его пастью, валялась в нем, а потом отряхивалась, как от воды. Не отстали от нее и коза с мерином, которых Денисов выпустил подышать свежим воздухом. Белуна теперь не было, никто не мог цапнуть их исподтишка, и они нарезвились вволю, особенно мерин, который, нелепо дрыгая ногами, катался по снегу так, что только екала селезенка.

Эк его разбирает, дуралея старого, посмеивался Денисов, пребывавший этим утром в особенно хорошем настроении.

Зима была для него хотя и трудной, но не такой суматошной порой, как лето. Летом чего стоили одни обходы — жара ли, дождь, ходи смотри, как бы где-нибудь чего-нибудь не случилось. Каждый день верст по двадцать, а то и больше набегало. Теперь же хлопот убавлялось. По целине, пускай и на лыжах, не очень-то находишься. Раз, ну два раза в неделю — вот и все обходы. Перепад между летом и зимой был, что и говорить, большим, но это объяснялось не только трудностью зимних обходов, но и тем, что зимой устранялись причины, по которым летом приходилось почти безвылазно торчать в тайге. Во-первых, зимой не случалось пожаров, а во-вторых, браконьеры и порубщики тоже люди, и снег им такая же помеха, как и всем. Нет, они, конечно, безобразничали и зимой, но реже. Побаивались — следы-то не скроешь. Это летом можно сколько угодно шастать, и никто тебя не разыщет, если за руку не схватит, а зимой все как на ладони видно.

Но заботы были и сейчас, и главная из них — подкормка всякой живности, в основном косуль, кабанов и лосей. Но это по сравнению с обходами было делом пустяковым и даже приятным, тем более что сена и веников Денисов заготовил впрок, а нарубить свежего веточного корма можно было в любой день.

Этим Денисов и занимался теперь, а для своего удовольствия подкармливал еще и птиц. Тут в дело шло все — и картошка, и овес, который он заимствовал у мерина, и даже семечки из росших на огороде подсолнухов. Все это Денисов рассыпал за домом на опушке и с интересом следил, как птицы, словно куры, клевали корм, ссорились и дрались между собой. Их собиралось множество, а больше всего ворон, сорок и кедровок. Прилетали и тетерева, но об этом Денисов узнавал только по следам — тетерева кормились, когда никого не было рядом. Зато всякая пернатая мелюзга дневала и ночевала на опушке и, завидев Денисова, начинала оживленную суету. Скорее всех привыкали синички — они уже на второй-третий день брали корм прямо из рук.

Птичий базар доставлял Денисову большую радость. В одиноком житье на кордоне ее было не так уж и много, и каждое кормление оставалось в памяти, поскольку при каждом случались разные случаи, каких в обычной жизни не вдруг-то и увидишь. Один такой случай Денисова прямо-таки поразил.

Как-то утром его разбудил птичий гвалт на опушке. Орали вороны, да так, будто уже наступил конец света. Денисов выглянул в окошко и увидел на деревьях такое воронье скопище, какого раньше никогда не было. Чем-то возбужденные, птицы буквально бесновались на ветках, стараясь перекричать друг друга. Что там у них происходило, Денисов не мог понять и решил посмотреть на все поближе. Накинув полушубок, он пошел на опушку, думая, что птицы, как всегда, при виде человека разлетятся. Но вороны как будто и не замечали его, и, подойдя поближе, Денисов увидел интереснейшую картину. Шел самый настоящий поединок. Две вороны, слетев на снег, яростно долбили друг дружку клювами, а их товарки на деревьях орали во все горло — то ли подбадривали дерущихся, то ли, наоборот, осуждали.

Остановившись, Денисов стал наблюдать за дракой. Еще несколько минут она шла с обоюдным ожесточением, но в конце концов одна из ворон не выдержала натиска и опрокинулась на спину, задрав кверху лапы. Денисов подумал, что этим дело и кончится, но не тут-то было. Вместо того чтобы удовольствоваться явным успехом и остыть, победительница набросилась на лежачую и принялась клевать ее без всякой пощады. А у той уже не было сил отбиваться, она лишь старалась увернуться от клюва нападающей, загораживаясь лапами.

Вот стерва, ведь заклюет, подумал Денисов.

— Кыш! — закричал он, спеша на выручку, но его как будто и не слышали. Ни одна ворона не испугалась окрика, и избиение как шло, так и продолжалось.

Подбежав, Денисов схватил лежачую, однако ее противница совсем потеряв голову, наскакивала и на него и все старалась клюнуть, пока Денисов не замахнулся на нее подобранной хворостиной.

Принеся спасенную домой, он осмотрел ее. На ней не было живого места, вся грудь и голова были исклеваны до мяса, и Денисов удивлялся, как еще в такой потасовке вороне не выклевали глаза.

Три дня ворона отлеживалась, а потом Денисов выпустил ее, и она как ни в чем не бывало полетела в лес.

В общем скучать не приходилось, а там приспела и настоящая радость — пришел Федотыч. Пришел не один, а с Разгоном, и Денисов не поверил глазам, увидев, каким стал когда-то живший у него щенок. Крупный, уже переросший Найду, с мощной грудью и отважным блеском в карих глазах, он обещал стать истинным медвежатником. Во всяком случае только такой представлял себе Денисов собаку, охотящуюся на медведей. Да и Федотыч, видно, думал о том же, потому что не мог скрыть довольной улыбки, глядя на восхищенного Денисова.

Гость на кордоне, да еще такой — Денисов кинулся собирать на стол. Достал из загашника «белую головку», принес сала, грибов, поставил вариться картошку. Федотыч не остался в долгу — выложил на стол целого жареного гуся, нашпигованного яблоками.

— Это тебе старуха моя прислала, попробуй. Старуха-то у меня мастерица на такие штуки.

Пока варилась картошка, выпили по стопке, стали закусывать.

— Ты гуся, гуся давай, — сказал Федотыч, сам, однако, закусывая салом.

— А ты? Смотри, гусь-то какой, а ты на сало насел.

— Гусь — это тебе. Мне старуха так и сказала: Лексею, мол, а ты, сказала, не наваливайся. А то я тебя знаю — навалишься, и костей не оставишь.

Денисов рассмеялся:

— Строгая у тебя старуха!

— Што есь, то есь. Девок, бывало, в рукавицах держала. Ты, когда у меня был, чай, не разглядел ее. Придешь, когда ишшо раз, разглядишь.

— Приду, — пообещал Денисов, чувствуя себя неловко перед Федотычем, который уж сколько раз приходил на кордон, а он заглянул к старику однажды, да и то впопыхах.

— Здоровье-то как? — спросил Федотыч. — Лечишься?

— Перестал. И так целый месяц твой жир пил.

— Вот и молодец. Ну а дальше сам смотри. Заболит — опять месяц пей. Куришь ты зазря, парень. При твоей болезни да курево — вредность одна.

— А я разве не знаю? А вот присосался — и все тут. На войне привык. Там знаешь как смолили! Бывало, сидишь в окопе, а у тебя не то что брюнетки — сухаря горелого нет. Кухни черт знает где, отстали, ну и сосешь одну цигарку за другой, чтоб кишки совсем не слиплись.

— А это кто ж — брунетка? — спросил Федотыч.

— Да каша! Кашу гречневую мы так называли, из концентратов которая. Ее сваришь, а она все черная, вот и пошло — брюнетка.

— Придумают тоже! — усмехнулся Федотыч. — Я уж подумал, баба, што ли, какая, а это, оказывается, каша.

Выпили еще по одной и стали говорить дальше. Денисов вспомнил про ворону и рассказал, как спас ее. Поинтересовался у Федотыча, что бы это могло быть — те самые галдеж и драка, которые тогда случились.

— Дак што — суд, — ответил охотник.

— Ну ты скажешь! У ворон — и суд?

— А ты как думал? Самый обнаковенный суд. Ежели хошь знать, энти самые вороны — умнющие птицы. Умней их нет в лесу. Другие так, балаболки. Видать, што-то не поделили, ну обчество и решило: разбирайтесь по правде, кто кого. Те, значит, драться, а остальные разную сторону держали, вот и орали. — Федотыч отправил в рот очередной ломоть сала и, поглядывая в окно, спросил: — А ведмедь где ж, не вижу што-то?

— Спит медведь, — ответил Денисов, хитро улыбаясь.

— В сарай, поди, отвел?

— Зачем в сарай — в берлогу.

Федотыч недоверчиво покосился на Денисова: разыгрывает, что ли?

И тогда Денисов, чтобы Федотыч и вправду не подумал, будто его дурачат, рассказал охотнику обо всем.

У того брови полезли наверх.

— Да ну! Неужто спит? В берлоге? В той самой?

— В той, — подтвердил Денисов.

— Ну ты и выдумщик, парень! Скоко живу, а такого ишшо не слыхивал. Это ж надо — в берлогу увел! — Федотыч помолчал, удивленно качая головой, потом сказал: — А вообче-то и правильно, што увел. Покамест маленький, ишшо туды-сюды, а вырастет? Да он тебя за можай загонит одними заботами. Ему через годок уже бабу подавай, а где ж ты ее возьмешь? Он, чай, не бык, ему корову не приведешь. А они, когда им баба-то нужна, страх как лютеют. Такого натворить могут — не расхлебаешь. А на цепи держать — тоже не дело. По мне — уж лучше застрелить, чем на цепи…

Застолье кончилось тем, что решили пойти познакомить Разгона с Найдой. Конечно, «познакомить» не то слово, чего знакомить, когда родные, мать и сын, но ведь времени-то сколько прошло, как разлучились? Девять месяцев! А какая ж собака после стольких-то дней признает родственника?

Пошли.

Найда, увидев Разгона, вся так и вскинулась, да и он запружинил, затанцевал, не сводя с Найды глаз. Подрагивая закрученными в кольца хвостами, собаки обнюхались, но так осторожно, будто боялись обо что-то уколоться. И как бы отвернулись друг от дружки, хотя глазами косили. А когда Разгон опять потянулся носом, Найда стремительно, как змея, сделала выпад, но Разгон так же стремительно отскочил.

— Видал? — сказал Федотыч. — Такого не схватишь!

— Натаскивал уже?

— Рано. Подожду до весны, тогда и начну полегоньку. Он только с виду большой, а ишшо без гармошки. Ты гля, гля, што делает!

А Разгону, видно, захотелось поиграть. Припав на передние лапы, он волчком закрутился вокруг Найды и звонко залаял, ожидая, что Найда примет игру, но та смотрела на него презрительно, а затем и вовсе отвернулась.

— А ты говоришь, натаскивать! — сказал Федотыч. — Ему бы хвост трубой, да носиться. Глупой ишшо.

На этот раз Федотыч остался ночевать на кордоне, и они долго чаевничали и говорили обо всем, уснув только за полночь.

Зима выдалась снежной. Метели зарядили с января, но в январе еще были передыхи, зато февраль полностью оправдал свое название — кривые дороги. Словно сорвавшись с привязи, снегопады день за днем заваливали окрестности, что совсем не радовало Денисова. Метели заносили наезженные дороги к лесным кормушкам, их приходилось пробивать снова и снова, а старый мерин был плохой подмогой в таком деле. По хорошей колее он еще тянул, но, когда заносило, каждая ездка растягивалась на полдня, и Денисов, помогавший мерину тянуть сани, возвращался домой измученным не хуже его.

Глубокий снег осложнил жизнь многим в лесу, в особенности мелкой копытной сошке — кабарге и косулям. Нипочем было лишь длинноногим лосям, а мелочь теперь скопом подалась к лесным закраинам, где и корма имелось в достатке и где не так тревожили волки. Правда, они иной раз не стеснялись выгонять тех же косуль к самому кордону, и тогда Денисов брал ружье и отгонял волков. Косули от выстрелов шарахались, сбивались, как овцы, в стадо, но не убегали, чувствуя в Денисове защитника. А на лай Найды вообще не обращали внимания, да Денисов и не давал ей особенно лаять, уводя собаку в дом. Бывало, что косули оставались возле кордона всю ночь. Свет из окон доходил до забора, и они теснились к нему, зная, что волки не рискнут выйти на свет. В такие ночи Денисов, ложась спать, не гасил лампу. Лишь чуть-чуть подкручивал фитиль, чтобы не так чадило.

Но однажды, уже в мартовскую ночь, не помог и свет. Видно, совсем изголодавшись, волки не посмотрели ни на что и напали на косуль.

Разбуженный бешеным лаем Найды, Денисов вскочил с постели и кинулся к окну. За изгородью шло светопреставление. Косули с меканьем метались из стороны в сторону, но тянущаяся из окна полоска света была слишком узка и слаба, чтобы увидеть всю картину в целом. Однако сомнений не оставалось: волки. И тут же смертным криком закричала одна из косуль, и Денисов увидел, как остальные, ища спасения, стали прыгать через изгородь во двор. Сорвав со стены ружье, Денисов в одной рубахе и в кальсонах выбежал за дверь и с крыльца выстрелил в воздух. От забора прыснули в ночь волчьи тени. Денисов ударил вдогон из второго ствола, но лишь для успокоения совести, чем для результата, — попасть в убегающих волков с такого расстояния было делом немыслимым.

Надев валенки и полушубок, Денисов вышел за калитку. И сразу же наткнулся на мертвую косулю. Волки загрызли ее, но поживиться не успели, и Денисов поволок тушу к дому. Подумал: не было счастья, да несчастье помогло, теперь хватит мяса на месяц.

Спасшиеся косули стояли, как в загоне, в углу двора. Денисов насчитал шесть голов. Ну ночуйте, ночуйте, бедолаги, подумал он, куда ж вам теперь. Разделывать нечаянную добычу ночью он не стал, оттащил тушу в чулан — до утра долежит, ничего не сделается. Найду, которая с наступлением холодов снова стала жить в чулане, пришлось выпроводить оттуда, хотя она и протестовала. Запах свежей крови возбудил ее, и она крутилась возле косули, стараясь лизнуть кровь, но Денисов не допустил ее до этого. Накрыв тушу мешком, он закрыл чулан и лег досыпать, слыша в темноте, как возится, устраиваясь у печки, Найда.

За каждодневной работой некогда было думать о разных разностях, но чем быстрее, шло к теплу, тем чаще Денисов вспоминал про Белуна, пытаясь представить, как перезимовал медведь. Да и перезимовал ли? Федотыч рассказывал, что волки иногда могут выгнать медведя из берлоги и загрызть. Особенно осенью, до снега. Может, и Белуна выгнали? Что волкам те ветки, которыми он прикрыл тогда лаз, — помеха, что ли? Раскидают, как солому, если унюхают.

Но, начиная думать так, Денисов тут же спохватывался и старался отогнать черные мысли. Мало ли что с кем случается, обязательно все к себе примерять? Матка вон его лежала, и ничего, никакие волки не съели. То есть съели, но другие. И то с его помощью.

Старый грех, каковым Денисов считал свое участие в той злополучной охоте, до сих пор терзал его и всякий раз портил настроение, стоило о нем вспомнить. Поэтому он так остро, даже болезненно, переживал все, что касалось безопасности Белуна, и в конце концов дозрел до неожиданной мысли: надо сходить посмотреть на берлогу. Тихонечко. Удостовериться, как там дело, и все.

Денисов был истинно русским типом, медленно запрягал, но быстро ездил, а потому, придя к убеждению, что надо проведать Белуна, он на следующий же день и собрался. Его не смущало, что мартовский наст крепок лишь на открытых местах, а в лесу, где весеннее солнце не успело прокалить снег до нужной твердости, этот наст будет проваливаться и придется тащиться дольше, чем по целине, — загоревшись, он был готов претерпеть любые трудности. Гораздо сильнее его беспокоило другое — по насту к берлоге тихо не подойдешь, трещит, окаянный, что твой хворост. Как бы не поднять Белуна раньше времени. Поднимешь — кто его знает, чем все кончится? Хорошо, если убежит с перепугу, а если полезет? Со сна вряд ли разберет, кто перед ним. Небось заспал уже все, ни о чем и не вспомнит.

Но выбора не было, отступать от принятого решения не хотелось, и Денисов успокаивал себя тем, что постарается подобраться к берлоге тихой сапой, на полусогнутых.

Выйдя из дома с утра, Денисов часа через два, весь взмокнув и исчертыхавшись, добрался до ельников. До берлоги оставалось не больше тридцати — сорока шагов, но их следовало пройти особенно тихо. А как? На лыжах? Так ведь эти проклятущие доски скребут по насту, как по наждаку, на весь лес слышно. Снять лыжи? Еще хуже. Лыжи хоть и проваливаются, да не везде, а шагни без них — сразу выше колен. Да и треску больше. Пока пройдешь эти сорок метров — мертвый проснется, не то что медведь. А может, на брюхе?

Это показалось Денисову самым верным, и он снял лыжи и лег плашмя на снег. Попробовал, выдержит ли. Оказалось, еще как. Тогда и двинем, благословясь, помаслясь и посолясь, подумал Денисов. Где наша не пропадала.

Получилось и в самом деле хорошо, и Денисов без всяких неожиданностей дополз до пня, на котором сидел осенью, когда Белун устраивал берлогу. Отсюда она была видна отчетливо, и, чуть приподнявшись, Денисов облегченно перевел дух: заваленная снегом, берлога стояла нетронутой.

Денисов тихо и радостно засмеялся, как смеялся когда-то, глядя на маленьких спящих сыновей. Они чаще всего спали на боку, положив под щеки кулачки и отклячив попки, и Денисову казалось, что точно так же спит в темноте берлоги и Белун…

Большой снег зимой — большая вода в половодье. До него оставалось всего ничего — кончалась первая десятидневка апреля. Пора было ладить лодку. Она использовалась раз в году, во время разлива речек и ручьев и таяния болот, когда приходилось спасать от воды бедолажных зайцев и другую лесную мелочь; в остальное же время лодка лежала за сараем, покрытая кусками толя. Это была старая, вся разбитая посудина, которую каждую весну приходилось латать, конопатить, смолить. Без этого лодка утонула бы в первом же рейсе, потому что текла, как решето. У нее не было даже весел, да они и не требовались — в разлив, когда приходилось лавировать среди затопленных кустов, весла только мешали. Вместо них Денисов пользовался шестом, и это древнее приспособление было незаменимо на мелководье, среди узкостей и проток.

Разбросав толь, Денисов осмотрел лодку, принес нужные инструменты. Металлической щеткой очистил пазы между досками, ободрал местами пузырившуюся старую смолу, кое-где подконопатил, кое-где подколотил. Тут особо стараться не приходилось, лодка была нужна от силы недели на три, и главным было — залить борта и днище варом, чтоб не текли.

Котел висел на треноге тут же, Денисов развел под ней огонь, набил котел варом и, присев рядом, принялся наматывать на палку ветошь, придавая изделию вид то ли кисти, то ли помазка — безразлично чего, лишь бы можно было смолить. Пока он это делал, котел разогрелся, и вар стал таять и плавиться, как воск. Денисов подбросил под треногу дров, и скоро в Котле закипело и зачавкало. Как следует размешав варево, Денисов облачился в клеенчатый фартук и начал смолить.

День стоял тихий, весеннее солнце припекало спину, сильно пахло вешней сырой водой и дымом. Денисов неторопливо окунал самодельную кисть в котел и старательно размазывал вар по днищу лодки. Он обсмолил уже половину, когда возле дома вдруг зло залаяла Найда. Так она лаяла только на чужих, и Денисов недовольно подумал, что кого-то принесло. Он снял фартук и вытер руки, намереваясь пойти и посмотреть, в чем там дело, но в это время Найда сменила тон и залаяла с радостными привываниями, что бывало лишь в случаях, когда приходили знакомые.

Свои, успокоился Денисов. Никак Федотыч опять завернул?

Это было самым вероятным, потому что жена прийти не могла, если только чего не случилось. Обеспокоенный таким предположением, Денисов вышел из-за сарая на дорожку и обомлел: к калитке, косолапо загребая лапами и мотая влево-вправо головой, приближался медведь. Тощий, с взъерошенной шерстью, он выглядел так, будто его долго и нещадно гоняли.

Шатун, пронеслось в голове у Денисова, и он уже хотел бежать в дом за ружьем, но радостное Найдино завывание, с каким она крутилась возле калитки, заставило Денисова всплеснуть руками.

Батюшки светы! Белун!

Да, это был он, но слишком непривычный для глаз в своей худобе и взъерошенности, а главное, сильно выросший, чтобы сразу признать его.

Растерянный Денисов не знал, что делать, то ли открыть калитку и впустить Белуна, то ли сначала принести какое угощение. Пока он с дурацким видом топтался на месте, Найда и Белун сами подсказали ему, что надо сделать сразу, а что оставить на потом. Просунув в щели калитки носы, они обнюхивались и облизывались, ворча при этом каждый на свой лад.

Ах ты, господи! Да открывай, балда, потом угощать будешь!

Но Белун не вдруг-то вошел во двор. Видно, за время спячки образ человека потускнел в его памяти, и он некоторое время настороженно разглядывал Денисова, словно бы силился припомнить его. Потом все же подошел и стал обнюхивать. И наконец потерся головой о колени Денисова.

— Ну пойдем, пойдем! — говорил тот, почесывая Белуна за ушами. — Отощал-то, страх смотреть! То-то я и не признал тебя. Ей-богу, подумал: шатун! Ну ничего, ничего, сейчас накормим, все в аккурат сделаем!

Однако кормить-то было нечем. То есть все было, но все требовалось приготовить, и Денисов, чтобы Белун не мыкался в ожидании, угостил его для начала медом. Принес целую миску и поставил возле крыльца.

— На-ка, замори червячка, а я пока чего придумаю.

Белун, улегшись, обхватил миску передними лапами и стал с жадностью лизать мед, а Найда, не находя себе занятия, крутилась вокруг и не переставала подвывать от возбуждения.

Через час, накормив всех, Денисов по старой памяти привязал Белуна и Найду под березой и без помех досмолил лодку. Потом ушел в дом отдохнуть и заодно подумать над тем, как устраивать жизнь дальше.

Приход Белуна был для Денисова полнейшей неожиданностью. Он и представить не мог такого. Думал, что, проспав столько месяцев, медведь и не вспомнит о прежней жизни, а начнет новую, лесную, какая назначена ему от природы, а он — вон он, явился, не запылился. И как только дорогу нашел? Ни разу ведь не ходил по этой дороге, а все равно пришел, умник косолапый.

Впрочем, это удивление было недолгим. Вспомнив, как две недели назад ходил к берлоге, Денисов подумал, что сам же и показал Белуну дорогу — наследил будь здоров. Мало того что лыжню оставил, так и валялся, что кабан, на снегу-то, небось все вокруг овчиной пропахло. По таким следам не то что медведь — кто хочешь на кордон вышел бы.

Но какая разница, как пришел Белун? Главное, что пришел, и это могло во многом изменить всю жизнь на кордоне. Теперь только и знай, что гляди, как бы не учинил чего, думал Денисов. Вон он какой здоровущий стал, не уследишь — такого наколбасит, за голову схватишься. И назад не выпроводишь, жалко. Придется опять на цепь сажать. Сам виноват, не захотел в лесу жить, пускай теперь не обижается.

Расписывать чужую жизнь легко, да только мало кто живет по такому расписанию — цепь пришлась Белуну не по вкусу. Ночь он еще просидел на ней, а утром стал недовольно рявкать и рваться, чем вызвал неудовольствие Найды, которая без всякого снисхождения облаяла медведя. Белун на некоторое время притих, а потом снова начал взад-вперед расхаживать под березой, греметь цепью и рявкать. Денисов успокаивал его, задабривал медом, но это действовало лишь на время. Белун съедал мед и опять принимался за свое, так что у Денисова наконец лопнуло всякое терпение.

Чего с ним возиться? Спустить, да и баста, пускай чем хочет, тем и занимается. А начнет разбойничать, ей-богу, ремня хорошего отведает.

Но Белун и не думал бедокурить. Ему хотелось одного — воли, и, когда Денисов отвязал его, медведь, походив туда-сюда по двору, направился к калитке. Толкнул ее лбом, но калитка была заперта, и тогда Белун так рванул ее лапой, что одна из досок с треском сломалась.

— Я вот тебе поломаю! — рассердился Денисов. — В лес хочешь? Так бы и сказал, а ломать нечего. Ишь разломался!

Он открыл калитку и выпустил Белуна, но едва тот оказался вне дома, как Найда подняла такой лай, что хоть затыкай уши.

— Ты-то что? — удивился Денисов. — Пускай идет, он медведь, его место в лесу. А твое возле дома, вот и сиди и не гавкай.

Обычно Найда понимала хозяина с одного слова, но тут ее как прорвало, и она продолжала лаять-заливаться.

Что ты будешь делать, думал Денисов. Придется отвязать, а то ведь глотку надсадит.

— Иди, леший с тобой! — сказал он, отстегивая цепь, и Найда стремглав выскочила за калитку и припустилась за Белуном, который уже подходил к лесу. Догнав медведя, Найда запрыгала вокруг него, и через минуту оба они скрылись в лесу.

Подобралась парочка, баран да ярочка, усмехнулся Денисов.

Он нисколько не беспокоился за Найду, зная, что она рано или поздно вернется домой; еще меньше беспокойств вызывал Белун. Это был уже не тот медвежонок, которого прошлой осенью Денисов отвел в берлогу. За полгода Белун сильно вырос и повзрослел и мог постоять за себя перед кем угодно. Видно, это повзросление и влекло его в лес, и Денисову оставалось только радоваться: проблемы, возникшие было с приходом Белуна, разрешались сами собой.

Вот и ладно, думал Денисов, ушел, и хорошо. Пора к своей жизни привыкать. За весну да за лето еще подрастет, а на будущий год, глядишь, манюню подыщет, и все путем будет. А то действительно: разве ж это дело для медведя — сидеть на цепи? Озвереешь.

Словом, все поворачивалось к общей выгоде, и Денисов, время от времени поглядывая в сторону леса — не видать ли Найды, — потихоньку суетился во дворе. Починил сломанную Белуном калитку, убрал у мерина и козы. День прибавился сильно, можно было переделать сто дел, но Денисов не жадничал. Поправлю поленницу, решил он, и пошабашу. Но тут же выяснилось, что надо не только переложить дрова, но и прокопать от поленницы канавку для стока воды, и Денисов пошел в сарай за лопатой. В это время и залаяла в лесу Найда.

Набегалась, дуреха, подумал Денисов, отвела душу. Сейчас есть запросит, утром-то ничего и не поела.

Но Найда все не показывалась, хотя по-прежнему лаяла, и у Денисова сложилось впечатление, что она лает не просто так, а словно бы кого-то гоняет. Но кого можно было гонять под самым кордоном? Разве что зайца. Небось кормился какой-нибудь у стога, вот Найда его и прихватила.

Денисов дошел до сарая и взял лопату, а когда вышел, остановился в удивлении: от леса к дому вприпрыжку бежал Белун, преследуемый по пятам Найдой. Сразу было видно, что медведь не хотел возвращаться на кордон и делал попытки повернуть к лесу, но, как только он сворачивал с дороги, Найда взлаивала и хватала Белуна за ляжки. Точно так же она когда-то прогоняла медведя с ягодников, и вот, вспомнив старое, теперь гнала Белуна к дому.

Калитка была открыта, и Белун с ходу проскочил в нее, за ним ворвалась взъерошенная Найда. Чуть не сбив Денисова с ног, медведь и собака пробежали мимо него к березе и легли там, вывалив от усталости языки.

— Совсем осатанели! — рассердился Денисов. — На людей бросаются! — Он был в полной озадаченности. Думал, Найда вернется одна, а она вон что выкинула. — На кой шут пригнала-то? — недовольно сказал он, подходя к собаке. — Тебя что, просили?

Найда улавливала осуждающий тон хозяина, но не понимала, чем заслужила это осуждение, и виновато вертела хвостом и заглядывала Денисову в глаза, словно хотела сказать: тебе не потрафишь, старалась-старалась, и все нехорошо.

— Вот и нянчайся с ним сама, — продолжал Денисов, — а у меня и без вас дел по горло. А ты тоже хорош, — обратился он к Белуну. — Какой из тебя медведь, когда тебя собака, как телка, гоняет? Так и будешь всю жизнь?

В отличие от Найды Белун и ухом не повел на упреки Денисова, и тот махнул рукой: нашел кого стыдить — медведя! Да и за что стыдить? Что Найду послушался? А кого ж ему слушать? Найда для него мать, он ведь даже и не знает, что на свете есть медведи. А пока не узнает, Найда так и будет командовать. Придется укоротить ей крылышки, на привязи подержать. Этот-то наверняка в лес запросится, и пускай идет, а Найду ни ногой.

Утром действительно все повторилось в точности. Белун ни за что не хотел сидеть на цепи, и Денисов отвязал его и выпустил за калитку, а на Найду, ожидавшую того же, прикрикнул, показывая, что никаких поблажек больше не будет. Но окрик подействовал лишь на пять минут, пока Белун косолапил к лесу; едва же он скрылся среди деревьев, как Найда заметалась и зашлась лаем.

Леший бы с ней, пускай бесится, подумал Денисов. Надоест — перестанет.

Но лай Найды становился все отчаяннее, в нем слышалось самое настоящее рыдание, и Денисову в конце концов стало жалко собаку. К тому же он подумал: а чего он боится? Что Найда снова пригонит Белуна? Ну пригонит и пригонит. Переночуют, а утром он их опять выпустит. Белун все равно не будет жить на кордоне, по всему видно, а Найда когда-никогда набегается. Да это даже и хорошо, что уходят, забот меньше. Сидели б дома — только и знал бы, что колготился. С одной кормежкой замучаешься, им двоим ведро на день надо.

— Ладно, не блажи, — сказал Денисов, снимая с Найды ошейник. — Догоняй своего ненаглядного.

Найда пулей вылетела за калитку и, разбрасывая в стороны ошметья мокрого снега, припустилась к лесу. Спустя несколько минут оттуда донесся радостный лай, и Денисов понял: догнала.

С того дня и повелось: утром Денисов выпускал Найду с Белуном, и они до вечера пропадали в тайге. Но как-то раз не пришли и вечером, и Денисов всполошился. Выходил на крыльцо, ждал, однако ни медведя, ни собаки не было. Вернулись они только на следующий день, а вскоре такие отлучки вошли у них в правило. Пропадали в лесу по два-три дня, но Денисов постепенно привык к этому и стал спать спокойно. Единственное, что тревожило, — как бы Найда совсем не отбилась от дома, не одичала бы, но пока ничего такого не было заметно. Да и Найда с Белуном время от времени устраивали себе перерыв и оставались на кордоне, отъедаясь и отсыпаясь на весеннем солнышке. И незаметно такой распорядок стал привычным для всех, и оставалось только дожидаться, когда начнется и схлынет паводок, чтобы затем ходить в лес всей компанией.

Глава 12

Пропал среди бела дня

Разлив, как и ожидалось, был большим, и Денисову пришлось целыми днями мотаться на своей лодке, чтобы поспеть туда, где требовалась помощь. В ней нуждались многие, но не всем можно было помочь. Лисы и барсуки, даже застигнутые водой, не давались в руки, с остервенением кусались, когда Денисов пробовал вылавливать их, и он спас лишь нескольких, совсем обессилевших и потому не так огрызавшихся.

Легче было с зайцами. Догоняя их, Денисов хватал зверьков за уши и втаскивал в лодку, где они сидели смирно, не рискуя выпрыгнуть за борт. Как заправский дед Мазай, Денисов раз за разом отвозил косых на сухой берег и там выпускал их. Даже не отряхнувшись, зайцы давали такого стрекача, что Денисов только смеялся, глядя им вслед.

За две недели, что держался разлив, Денисов в кровь сбил руки шестом, однако не позволил себе никакого перерыва, тем более что половодье заперло дома Белуна и Найду, которые сидели на кордоне, как в крепости, полностью избавив Денисова от присмотра за ними.

Но скоро вода пошла на убыль, и наконец-то настало время исполнить данное Федотычу слово сходить к нему в гости. Хотелось повидаться, поговорить с живым человеком, а кроме всего рассказать про Белуна, удивить видавшего виды охотника медвежьим поступком. И как только подсохло, Денисов собрался.

Идти в гости с пустыми руками — такое у добрых людей не водится, но чем можно было одарить Федотыча за все его заботы? Ничего подходящего, кроме меда, у Денисова не было, и он, нацедив двухлитровый бидон и присовокупив к нему узелок с кедровыми орешками, подумал: чем плох подарок? Федотыч-то небось мед покупает, а тут, пожалуйста, — целый бидон. На все лето хватит, а там и свежим попотчуем.

Чтобы не тащиться двадцать километров одному, Денисов решил взять с собой Найду. И в дороге не так скучно будет, да и с Разгоном повидается. Прошлый-то раз у них не больно складно получилось, может, теперь снюхаются.

Но даже в таком простом деле, как сходить в гости, Денисов не мог обойтись без оглядки, поскольку возникал вопрос — а как быть с Белуном? Здесь имелось три варианта: отпустить на все четыре стороны, взять с собой, оставить на кордоне. Но первый вариант уже изжил себя, потому что Денисов не хотел пользоваться удобным моментом, чтобы выставить Белуна из дома. Уйди медведь тогда, три недели назад, и все бы обошлось как нельзя лучше, но все перепутала Найда, и теперь Денисов не брался сказать, уйдет Белун или нет, если даже и выпустить его. Может и так получиться: уйдет, а через час вернется и таких дров наломает, что за голову схватишься. Наверняка доберется до козы или до мерина, и уж тут без крови не кончится. Брать с собой? Только этого и не хватало — в чужую деревню с медведем. Приведешь, а дальше что? Караулить, как бы не учудил чего? Оставалось третье — оставить Белуна дома, к чему Денисов в конце концов и склонился. Посидит денек один, не полиняет. Заодно и дом посторожит вместо Найды. Медведь во дворе — никто и не сунется.

— Ты особо-то не серчай, мы недолго, — утешал Денисов Белуна. — Ночку переночуем, а завтра к обеду заявимся. Поесть я тебе оставлю, лежи себе да подремывай.

Пока дело касалось разговоров, Белун вел себя смирно, но, как только Денисов и Найда вышли за калитку, медведь замычал и задергал цепь. Надо было поскорее уходить, чтобы не мозолить Белуну глаза и не раздражать его своим уходом, положившись в остальном на судьбу и на прочность цепи. Такую цепь не разорвал бы и взрослый медведь, а уж Белун и подавно — в этом Денисов был глубоко уверен. Подергает, поймет, что не по зубам, и успокоится…

Федотыч оказался дома и встретил Денисова с распростертыми объятиями. Но, увидев принесенные им подарки, рассердился. Ты что, сказал, думаешь, мы тут со старухой на черном хлебе сидим? Пришел, и слава богу, а он еще и бидон приволок. Чтоб первый и последний раз, понял? Понял, ответил Денисов, нисколько не обижаясь на ворчание Федотыча.

Несмотря на то что он был у охотника всего второй раз, он чувствовал себя как в родном доме, куда словно бы вернулся после долгого отсутствия. В избе пахло свежеиспеченным хлебом и чистыми половиками, легонько поскрипывала под ногами рассохшаяся половица, на подоконниках зеленели герани. Простой, но прочный уют трогал душу, вселял в нее мир и спокойствие.

Появилась хозяйка, Аграфена Афанасьевна, невысокая, лет пятидесяти женщина, которую только Федотыч, да и то от большой любви, как давно понял Денисов, мог называть старухой. На самом же деле ничего от старухи в Аграфене Афанасьевне не было — чистое, без морщин лицо, собольи брови вразлет, густые русые волосы, в которых не было и признака седины. Не утратили молодого блеска и синие, строгие глаза Аграфены Афанасьевны.

— Ну здравствуй, здравствуй, — сказала она, протягивая Денисову крепкую белую руку. — Дождались наконец-то! Мой ведь все уши про тебя прожужжал, только и слышишь: Лексей да Лексей.

— Дак и што? — сказал Федотыч. — Чай, не ругаю, а хвалю. Стал быть, есть за што. У меня глаз меткий, сама знаешь.

— Меткий, меткий! — засмеялась Аграфена Афанасьевна. — Зови лучше гостя к столу, обедать станем. Как раз поспел, обед-то.

Кислые щи, жареная картошка и чай из пышущего жаром самовара — чего еще нужно человеку, отмахавшему по таежным проселкам двадцать верст и нагулявшему такой аппетит, что сколько ни подавай, все мало? Был на столе и пузатый, объемистый графинчик с самодельной наливкой, попробовав которой Денисов причмокнул от удовольствия. Крепкая и в то же время мягкая, наливка вгоняла в жаркую истому, ударяла не в голову, а в ноги, располагая к беседе неторопливой и чинной.

— Хороша? — спросил Федотыч. — То-то. Я ить водку-то не употребляю, токо ее. С устатку да особливо посля баньки — ничего другого и не надоть.

— Как же не употребляешь? — удивился Денисов. — У меня-то ведь прикладывался.

— Дак то у тебя. Не хотел обижать отказом, за компанию, што говорится. А так ни-ни.

Разговор, как водится, велся вокруг всего, Денисову же не терпелось рассказать Федотычу про Белуна, но он никак не мог выбрать удобный момент, чтобы повернуть беседу в нужную сторону. Однако дождался своего и поведал охотнику о событиях последнего месяца и о том изумлении, в котором оказался, увидев идущего к дому Белуна. Да и Федотыч был изумлен не меньше.

— Ей-богу? — спросил он.

— Вот те крест! — ответил Денисов. — Гляжу и глазам не верю: медведь за калиткой. Сначала-то и не узнал, худющий больно да большой, а потом так и стукнуло: Белун!

— Не знаю, што тебе и сказать, — развел руками Федотыч. — Совсем ты меня с панталыку сбил со своим ведмедем. Куды ишшо ни шло — в берлогу увел, но штоб возвернулся? Одно чудней другого.

Однако, узнав, что по весне Денисов ходил к берлоге, Федотыч посмотрел на дело другими глазами.

— Так бы и сказал, што ходил! Тогда и голову ломать нечего — по следам пришел. У них нюх-то знаешь какой? Што у хорошей собаки. Встречь ветра за полверсты кого хошь почуят. Но все одно: чудной у тебя ведмедь, башковитый…

На кордон Денисов возвращался в самом лучшем настроении. Километров не замечал, с интересом смотрел по сторонам, посмеивался над Найдой, которая, как молодая, гонялась за порхающими бабочками. Все попытки Денисова и Федотыча свести Найду и Разгона поближе закончились ничем. Правда, Разгон проявлял такое желание, но Найда по-прежнему держала его на расстоянии, и друзья решили, что больше не стоит и пробовать. Хоть и мать с сыном, но отрезанные ломти.

Кончался май, наставала трудная летняя страда, но Денисов ждал ее с нетерпением. Семимесячная зима надоела до чертиков, тянуло в лес, на волю, и Денисов с удовольствием думал о том, что скоро все они — и он, и Белун, и Найда — начнут снова ходить в обходы и жизнь подарит им новые радости.

У кордона Найда вырвалась вперед и с лаем подбежала к калитке. Соскучилась, подумал Денисов. Ночь всего и не ночевала, а вон как рвется. Он просунул руку в щель и, отодвигая щеколду, посмотрел поверх забора. И не поверил глазам: Белуна под березой не было.

Сорвался, пронеслось в голове. Видать, дергал, дергал, дурачок, да и додергался — ошейник разорвал. Денисов подошел к березе. То, что он увидел, удивило его сверх всякой меры: не было и цепи, которая должна бы остаться, если б Белун выскочил из ошейника, а конец железной скобы, к которой крепилась цепь, был выдернут и загибался кверху. Денисов недоумевал. Это как же надо дернуть, чтобы выдрать такую железяку! Здесь слона надо, а не медведя! Ничего не понимая, он продолжал гадать, какая же сила помогла Белуну сорваться, но поведение Найды, ощетинившей загривок и усердно к чему-то принюхивавшейся, насторожило его и натолкнуло на мысль, до сих пор не приходившую в голову: скобу гнул не медведь — люди. Белун не сорвался, его увели.

Денисова охватила злость. Сволочи! Ворье проклятое! Видал, до чего дошло — на кордон забрались!

Надо было что-то делать, но что? Куда бежать, в какую сторону?

Найда по-прежнему нюхала в прошлогодней засохшей траве, и Денисов приказал ей:

— Ищи, Найда, ищи!

Собака еще усерднее задергала носом и, видно взяв след, метнулась к выходу на луговину. Пробежала несколько метров и вдруг закрутилась на месте, зачихала, замотала головой, словно ей что-то попало в ноздри.

Все ясно, подумал Денисов. Табаку насыпали, сволочи. Да не иначе, как с перцем. Самый воровской прием.

Он обошел вокруг дома, заглянул в сарай и сразу же обнаружил, что пропала упряжь. Кинулся за сарай — нету и телеги. Это буквально взорвало Денисова. Как есть сволочи! Мало того, что медведя украли, так на его же телеге и увезли! Но кто, кто эти воры? Цыгане? А кто же еще? Для них медведь все равно что собака для охотника. Небось ехали мимо, глядь — никого, и медведь под березой. Как тут удержаться?

Но против такого предположения имелись серьезные контрдоводы. Всех окрестных цыган Денисов знал, и они знали его и вряд ли могли решиться на кражу. Нет, здесь действовал кто-то другой. Денисов старался найти в своих рассуждениях хотя бы какой-нибудь кончик, за который можно было бы уцепиться, тем более что мысль о цыганах вызвала у него ассоциацию с чем-то таким, что имело, как ему казалось, прямое отношение к случившемуся. Ключ к нему содержался в слове «цыгане», и надо было только понять, почему это так, а не иначе. С чем связана уверенность, что именно это слово может натолкнуть на разгадку?

От общего к частному, от преступления к самому преступнику — таково главное правило дедукции. Ничего не зная о ней, Денисов тем не менее интуитивно следовал этому правилу, разматывая нить событий и нащупывая среди них то, которое приблизило бы его к истине. И наконец вспомнил: тот, цыганистого вида парень, дружок Яшки Наконечного!

Денисов чувствовал, что стоит на правильном пути, но его смущало одно: нелепость кражи. Если воры тот парень и Яшка — одному с таким делом не справиться, — то зачем им живой медведь? Белуна-то ведь не убили. Но сразу же вылезла другая мысль: а кто тебе это сказал? Как раз и убили, только не здесь, а в лесу. Здесь-то побоялись, вдруг хозяин нагрянет, ну и затащили в лес. А там пулю в ухо, и готов, обдирай спокойненько.

Позабыв про усталость, Денисов свистнул Найде и пошел в лес. Если все было так, как он думал, воры не могли далеко увести Белуна, и Денисов надеялся, что обязательно наткнется на медвежьи останки. Он не найдет, так Найда разыщет.

Но никаких следов убийства не обнаружилось, как ни искал их Денисов. И сразу стало легче на душе. Раз не убили, стало быть, есть надежда отыскать Белуна. Все облазит, но найдет.

Хотя Денисов не сомневался, что кража — дело рук Яшки и его дружка, начав поиски, он не поленился на всякий случай заглянуть и к цыганам — а вдруг? Но никто из цыган ничего не слышал о краже, как Денисов ни допытывался. Все в один голос твердили, что чужих медведей у них нет, только свои, и даже показывали их Денисову, чтобы тот не думал, будто его обманывают. Ничего не оставалось, как опять идти в Ярышкино. Там, не заходя к Федотычу, Денисов разыскал дом Яшки, но у того на дверях висел замок. Спросил у соседей, не знают ли, где Яшка, но те только рукой махнули: откуда нам знать, Яшка в доме — залетный гость, все время где-то шастает. Как тут быть? Пришлось снова завернуть к Федотычу — может, что присоветует.

Но и Федотыч не знал, с какого конца подступиться к делу. Не знал и где Яшка. Сказал только, что давно уже не встречал того в деревне, небось подался куда-нибудь на заработки. Он летом всегда где-нибудь деньгу сшибает.

— Хреново дело, — огорчился Денисов. — Но ты, Иван Федотыч, поимей в виду мою просьбу: услышишь чего, не поленись, сообщи. Мне-то искать уже некогда, работа валом валит.

— Не сомневайся, — обнадежил Федотыч, — какие слухи будут — мигом в известность поставлю.

На том и распрощались.

Искать Белуна и вправду было некогда, оставалось надеяться лишь на помощь Федотыча, но время шло, а никаких известий от него не поступало, и постепенно Денисов свыкся с мыслью, что Белун исчез из его жизни навсегда.

Так прошли лето и осень.

Часть вторая

Глава 1

Спасенный

Да, прошли лето и осень, и можно было бы рассказать, как прожили эти месяцы Денисов и Найда, старый мерин и зеленоглазая коза Машка, но сейчас не их время, и сцена приготовлена не для них. Другой, уже знакомый нам герой должен вступить на подмостки и до конца сыграть свою роль. И все сойдется в действе — все, что кажется разобщенным и несоединимым, ибо ни того, ни другого на свете нет, а есть только взаимосвязанное, идущее от одной пуповины.

Яшка Наконечный совсем не помнил отца и почти не помнил матери. Отец погиб в двадцатом году на фронте, а через год начался голод в Поволжье, где жил Яшка с матерью. Пожар небывалой засухи дотла сжигал поля с хлебом, угрожая смертью миллионам людей. Чтобы спасти их, требовалось не меньше четырех миллионов тонн зерна, а у молодого государства не было и половины этого. Только закупки за границей могли поправить положение, но Запад отказался выделить кредиты. Напрасно взывала к нему Москва, напрасно обращался к Лиге Наций великий норвежец Фритьоф Нансен — капиталистические правительства отказывались помогать голодающим.

Поволжье вымирало… И когда не осталось никаких надежд на помощь, мать, взяв с собой трехлетнего Яшку, ушла из родного села куда глаза глядят, куда шли толпы беженцев: за Волгу, за Урал и еще дальше — в Сибирь, в хлебные места. По пути толпы редели — то эти, то те вдруг отставали или сворачивали в сторону, и никто не спрашивал у них, зачем они сворачивают и отстают, каждый шел сам по себе, как будто бы видел конец дороги и знал, где ему надо остановиться. И не было исхода этому крестному пути, отмеченному мертвыми людскими телами, и не оставалось в душах ни надежд, ни чаяний.

В Сибири уже умерла и мать Яшки; умер бы и он сам — посреди дороги, голодный и золотушный, съедаемый вшами, если б не натолкнулись на него возвращавшиеся из леса охотники. Принесли Яшку в деревню и по древнему охотничьему обычаю тут же отдали полумертвого сироту кормящей женщине. Ничего, что малый уже вышел из грудного возраста, бывали случаи и похлеще. Бывало, что и взрослых мужиков выхаживали женской грудью, потому как нет для умирающего от голода лучшего лекарства, чем женское парное молоко.

Ничего не помнил от тех дней Яшка, только яростную голодную жадность, с какой ухватился он за подставленный к губам сосок, пахнувший терпко и сладко, пробуждавший смутные воспоминания о таком же терпком и сладком, которое ощущал неизвестно где и когда. И хотя губы не слушались, Яшка, как зверек, прикусил грудь зубами, и она исторгла из себя молоко, наполняя ссохшийся Яшкин желудок живительной, густой влагой.

Он так и уснул, не выпуская грудь изо рта, сморенный давно позабытой сытостью, а когда очнулся, увидел, что женщина, только что кормившая его, кормит кого-то другого, и этот другой, чавкающий и сопевший, не похож ни на кого, кого бы могла кормить грудью женщина. Но Яшка был еще слишком слаб, чтобы разбираться в увиденном; истома сытости вновь обволокла мозг, и он погрузился в нее до следующего пробуждения и уже не видел, как в избу вошел мужчина, и не слышал разговора, который произошел между этим мужчиной и женщиной.

— Ну как малец-то, Лизавета? — спросил вошедший.

— Поел, слава богу. Спит. Помыть бы его надо, Маркел, а то уж такой грязный, смотреть страшно.

— Помоем, а как же, — ответил Маркел. — Вот оклемается, посля этого и помоем. Ты корми его, Лизавета, корми.

— Дак разве ж я не кормлю? Чай, крынку зараз выдул.

— Вот и ладно. Пущай пока пьет, ему сейчас другую-то пишшу и нельзя.

— А дальше-то как, Маркел? Опосля-то куды его?

— Куды, говоришь? К себе заберу. Сама знаешь, одни мы с Василисой-то, как два пня. Вот и пущай возля нас растет. Научу, чему надо, а помрем мы с Василисой, все ему останется.

Так Яшка оказался в доме охотника Маркела Наконечного. Выздоровев, сказал свое имя, а вот фамилию припомнить не мог — то ли вовсе не знал по своему малолетству, то ли выскочила она у него из головы от голода и переживаний. Но разве в фамилии дело? Может, был Яшка Ивановым или Петровым сыном, а стал Наконечным — записал его Маркел на себя по всем существующим законам. В школу отдал, когда подошло время, а сам потихоньку-полегоньку приучал Яшку к охотничьему делу. В нем Яшка оказался понятлив, а вот в школе ничего, кроме огорчений, не было. И не потому, что науки не давались Яшке — слишком бедовым оказался он, скучно было такому сидеть над цифирью да письмом, и в школе Яшка больше озоровал, чем учился. Зато охотничьи мудрости схватывал на лету, и Маркел, когда приемный сын совсем забросил школу, не стал гонять его туда из-под палки — раз сам не хочет, силой не заставишь. Пусть уж занимается тем, к чему душа лежит.

А у Яшки душа лежала к охоте. Вырос он, пусть и не большим, скорее средним, но зато жилистым и выносливым. Хоть целыми днями мог ходить по лесу, и никакая усталость его не брала. Одно было плохо: заметил Маркел, что очень уж жаден Яшка до крови. Начнет стрелять — не остановишь, дрожит весь и аж с лица бледнеет. Последнее это дело, когда так-то. Охотник, он ведь не убивец какой, ему счет да счет в лесу нужен, иначе любого зверя на нет свести можно, и Маркел не переставал втемяшивать это Яшке. Но и на молодость скидку делал, надеялся: заматереет парень, спокойнее станет. И терпеливо ждал совершеннолетия Яшки, рассчитывая порадовать его в такой день давно подготавливаемым сюрпризом.

Ну а Яшка? Тот быстро распознал слабое место Маркела — его желание сделать из Яшки настоящего охотника — и умело пользовался этим. Знал: названный отец все простит ему, лишь бы сын не обманул его ожидания. И Яшка старательно перенимал все охотничьи секреты Маркела, что было совсем не трудно, поскольку Яшка и сам хотел только одного — стать охотником. Ему уже давно было известно, к кому он попал. Маркел и другие деревенские мужики были не просто охотники, а охотники из особого рода, медвежьего, которые считали медведя своим предком. Давным-давно, говорили они, одна девушка из их деревни сошлась с медведем, и от этой связи пошел их род. Могло ли быть такое — тот вопрос Яшка, только что вступивший в отроческий возраст, и не задавал себе. Раз все говорят об этом, значит, все так и было. Не зря и отец, и остальные охотники такие сильные. Все равно как медведи.

Но больше всего Яшка поразился, узнав, кто был тот чавкающий и сопящий, которого он увидел в первый день, когда оказался у охотников, и которого женщина кормила грудью, как и Яшку. Этот чавкающий и сопящий был медведь! А вернее, медвежонок, живший у охотников и воспитываемый женщиной-кормилицей. Для чего это делалось, Яшка не знал и больше никогда не видел в деревне никаких медвежат, хотя со временем заметил: Маркел с охотниками частенько ходят в одну избу на конце деревни и что-то там делают. Яшку разбирало любопытство, и он неоднократно пробовал пробраться к той избе, но всякий раз наталкивался у крыльца на кого-нибудь из охотников, который делал Яшке от ворот поворот. Не помогали и расспросы. Много будешь знать — скоро состаришься, говорили охотники, усмехаясь в бороды. Придет время, обо всем узнаешь.

Воистину: всему свое время, свой черед. Пришла пора и нам кое-чем поделиться с читателем, чтобы не подумал он, будто его потчуют той самой «развесистой клюквой», которая и ныне в большом ходу у романистов, чтобы не раздалось возмущенное: «Да разве существует все то, о чем живописует здесь автор?!»

Существует, мой недоверчивый читатель. Все правда, одна только правда, ничего, кроме правды. Не убедил? Тогда дальше, дальше, читатель! За мной, и ты увидишь, что невозможно придумать того, чего нет в действительности!..

Глава 2

Аю-тухум, медвежий род

Так повелось, что в поисках экзотики, малоизвестного и необычного мы обращаем свой взор на дальние страны. Там и трава гуще, и вода слаще, и жизнь интереснее. И вот результат небрежения собственной историей и географией: мы больше знаем о племенах, обитающих в бассейне Амазонки, о пигмеях и готтентотах Африки и аборигенах Австралии, чем о народах, живущих ну хотя бы в Сибири или на Дальнем Востоке.

Что нам известно, к примеру, о енисейских кетах, о нивхах Амура или о северной народности юкагиров? Да ничего или самая малость. А о нанайцах, бывших гольдах? Только то, что мы вычитали в свое время у Арсеньева, познакомившего нас с Дереу Узала, охотником и следопытом, добрым и умным язычником, понимавшим природу и жившим с ней в тесном, можно сказать, кровном единении.

Следуя за классиком, мы должны еще раз повторить, что мы ленивы и нелюбопытны и охотнее обращаемся к привозным чудесам, нежели ищем это чудесное у себя.

А между тем в той же Сибири недвижимо лежат вековечные пласты столь неизвестной и необычной жизни, что любопытный романист мог бы до конца своих дней черпать из нее сюжеты поистине сказочные.

Но верно сказано: нельзя объять необъятное, а потому мы сузим круг нашей заинтересованности хотя и до ограниченного, но все же обширного района, лежащего между Уральскими горами на западе и низовьями Иртыша на востоке; течением реки Конды на севере и рекой Тавдой на юге. Край дремучей, урманной тайги, бесчисленных речек, озер и непроходимых болот, с давних пор заселенный сибирскими татарами, хантами, манси и русскими — потомками казаков Ермака и поздними переселенцами.

Здесь все необычно, и природа не могла не создать здесь особый тип охотника-промысловика, в котором причудливо переплелись физические и духовные качества, верования и жизненная философия всех четырех народов, только что упомянутых нами.

Что же это за тип, сложившийся бог знает когда и сохранившийся до наших дней? Да простят автору его ретроградство, но этот тип есть самый настоящий язычник, одушевляющий природу и в соответствии с этим ведущий свою родословную от какого-либо зверя или птицы. В районе, о котором идет речь и который известен этнографам многих поколений как Тобольское Заболотье, и по сей день насчитывается не меньше двух десятков охотничьих родов-тухумов, носящих название животных и птиц. Вот только некоторые из них: кону-тухум — род росомахи; юша-тухум — олений род; бёре-тухум — род волка; торна-тухум — род журавля; карга-тухум — вороний род; аккош-тухум — род лебедя и т. д.

Как закреплялось за определенными группами людей их родовое название — этот вопрос мы обойдем; отметим лишь, что накладывает на охотника принадлежность к тому или иному роду. Первое и самое главное — запрет охотиться на своего родоначальника, то есть охотник из рода журавля не имеет права убивать эту птицу, равно как охотник из рода волка никогда не участвует в волчьих облавах. Нарушение запрета каралось изгнанием из рода и даже смертью. Сейчас этот обычай соблюдается не так строго, но еще в двадцатые — тридцатые годы его придерживались неукоснительно.

Одним из главных, или сильных, родов в тамошних краях всегда считался аю-тухум, род медведя. К нему принадлежат и герои нашего повествования, а потому последуем вновь за ними и проследим до конца хитросплетения и роковые моменты их судеб.

Жить среди людей, предок которых медведь, — это ли не гордость для мальчишки? Тем более если твой отец, пусть даже и названный, во всем верховодит у этих людей. С ним почтительно здороваются, к нему идут за советом; он говорит, что и как надо делать, чтобы была удачной охота, а жизнь обеспеченной. Но не только за этим шли к Маркелу Наконечному. Был он еще и лекарь, снимал всякую боль и вправлял кости, а главное — будто бы умел угадывать судьбу. Правда, об этом говорили по-разному. Одни — что самому Маркелу дана способность все узнавать о человеке, другие — что этому его обучила жена, вогулка Василиса, потому как у своих, у вогулов, Василиса была колдуньей. Что у нее, мол, и сейчас есть всякие коренья и смолы, которые, коли их выпить, делают человека вещим.

Кто тут был прав и правда ли все это — Яшка не знал, но охотники свято выполняли все, чему наставлял их Маркел, и Яшке приходилось по душе, когда он видел, как внимательно слушают отца охотники.

Они и к нему относились не так сдержанно и сурово, как к другим ребятишкам, — и потому, что Яшка жил в доме Маркела, и потому, что он удивлял их своей страстью и способностью к охоте. Удивлялись его раннему умению хорошо стрелять, быстро разбираться в звериных следах, неприхотливости к удобствам, без которых не вынесешь постоянную жизнь в лесу. Каждый охотник на свой лад обучал Яшку какому-нибудь делу: один — разжигать при любой погоде костер, другой — быстро и без всяких огрехов снимать шкуру с добычи, третий — правильно набивать патроны. Во всех этих делах были свои умельцы, и Яшке передавался лучший опыт, которого не накопишь, если охотишься сам по себе.

На привалах в лесу, когда готовили пищу и потом ели, рассказывались разные истории, в том числе и о медведях, причем охотники никогда не называли медведя его именем, а всегда по-разному — бабаем, когтистым стариком, дедушкой, но чаще всего коротким и непонятным для Яшки словом — аю. Раз Яшка не вытерпел и спросил, что означает это самое аю. Оказалось — медведь. А вот откуда это слово пошло — никто из охотников толком не знал. Некоторые говорили, что от татар, которые всегда жили здесь, другие им возражали — ни от каких не от татар, а от вогулов. Да и свой род охотники называли не родом, а еще более непонятно, чем аю, — тухумом. А вместе, стало быть, и получалось: аю-тухум, медвежий род.

Все это было интересно, но Яшку давно занимал один вопрос: как же так получается, что охотники из медвежьего рода не охотятся на медведей? Другие — так сплошь и рядом, а эти нет. Дай бог, раз в году и убьют какого-нибудь. Привезут в деревню, а потом соберутся все в одном доме и пляшут да поют вокруг этого медведя. Мясо едят, но разве хватит одного косолапого на всех? По кусочку только и достается.

Нет, существующее положение было Яшке не по нутру. Охотиться так охотиться. В лесу этих медведей полно, хоть каждый день стреляй, однако никто и не думает, обходят за версту, если увидят.

Такое недоумение долго продолжаться не могло, и Яшка наконец пристал с расспросами к отцу.

— Нельзя, сынок, стрелять дедушку, — ответил Маркел. — Он наш сродственник, а как же ты убьешь сродственника?

— Другие же стреляют, — возразил Яшка. — Вон дядька Иван Басаргин.

— Федотыч-то? Федотыч нам не указ, он из другого рода, потому и охотится. А убьем мы — грех на душу возьмем, а за грех, Яша, спросится. Был у нас один такой. Убил втихую дедушку-то, никто и не знал, а на другого самострел поставил. На тропе, значит. Так что ты думаешь? Сам и налетел на стрелу-то. Нашли, а у него эта самая стрела наскрозь вышла. Правда-то есть, сынок.

Яшка не посмел перечить отцу, но слова Маркела его не убедили. А сам Маркел подумал: как бы не упустить парня. Ишь куда занесло дьяволенка — дедушку ему подавай! А кто виноват во всем? Ты и виноват, Маркел. Только и учишь стрелять да выслеживать, а о главном ни гу-гу. Все ждешь, когда сын повзрослеет, а он вон какой, из молодых, да ранний. А может, и не ранний — в каком годе нашли-то его? Чай, в двадцать первом? А сейчас, слава богу, тридцать третий. Пятнадцать уже Яше, а то и поболе, точно-то никто не знает. Так что хватит откладывать дело, Маркел, пора исполнять, что задумано.

Какое дело имел в виду Маркел Наконечный — об этом читатель скоро узнает, и мы не будем забегать вперед, тем более что надо еще кое-что сказать о Яшке.

Разговор с отцом, как уже сказано, его не убедил. Он горел желанием испробовать себя на медвежьей охоте, а потому решил, в обход отцовских предупреждений, найти человека, который помог бы ему осуществить страстно лелеемую мечту. Собственно, искать такого человека и не приходилось, он был давно у Яшки на примете — это его Яшка упомянул в разговоре с отцом.

Иван Басаргин, которого все в деревне называли по отчеству — Федотычем, был в глазах Яшки именно тем охотником, каким пятнадцатилетний подросток спал и видел себя. Сильный, спокойный, а главное, независимый, Федотыч не первый год охотился на медведей. Медвежья охота — дело нешуточное, на медведя ходят целой ватагой, и только немногие храбрецы могут схватиться с ним один на один. Федотыч был таким одиночкой, и это особенно привлекало Яшку, в характере которого самостоятельность, а вернее нежелание слушаться кого бы то ни было, являлась едва ли не главной чертой. Помощников и подсказчиков Яшка не выносил. Другой особенностью его натуры была крайняя нетерпеливость. Задуманного он всегда хотел добиться как можно быстрее, не считаясь при этом ни с чем. Как мы увидим позже, именно это качество во многом определило дальнейшую судьбу Яшки; сейчас же оно подтолкнуло его на встречу с Федотычем, что также не пройдет бесследно.

Встретиться с медвежатником у него дома — на это Яшка не решился, побоялся огласки. У Федотыча и жена, и две дочери, навострят уши, а потом растрезвонят обо всем. Яшка подкараулил охотника, когда тот возвращался из леса.

— Здорово, дядька Иван! — сказал он, стараясь не тушеваться перед Федотычем.

— Здорово, коли не шутишь. Куды это на ночь глядя собрался?

— Дак никуды, тебя жду.

— Меня? — удивился Федотыч. — Это ишшо зачем?

Яшка не имел привычки подходить к делу издалека.

— Возьми меня на охоту, дядька Иван.

— На охоту? — еще больше удивился Федотыч. — Какая ж летом охота, Яшк? Зимой — другое дело.

— Дак я и говорю про зиму. Возьмешь, а?

Федотыч был наслышан о Яшкиных успехах, и в эту минуту пожалел, что у него нет такого вот, как этот паренек, сына, с которым можно было бы ходить в лес, но что-нибудь пообещать Яшке он не мог. У него не было прав ни распоряжаться Яшкиной жизнью, ни переступить запрет, по которому охотникам из медвежьего рода не дозволялось убивать медведей. А Яшка жил у этих охотников, и запрет в полной мере касался и его.

— Не могу я, парень, — ответил он. — Рад бы, да не могу. Нельзя тебе ведмедей бить. Дознается Маркел со своими — и тебе достанется, и мне голову сымут.

Говоря так, Федотыч не думал, что Яшка расценит его слова по-своему. Но именно это и случилось. Яшка воспринял сказанное как проявление трусости со стороны Федотыча, и на его лице отразилось презрение.

— Ну и целуй в ж… своего Маркела! — зло сказал он.

— Да ты што, парень?! — опешил Федотыч. — Пошто отца-то поливаешь?

— А-а! — отмахнулся Яшка и быстро пошел в сторону деревни.

Ну и сучонок, думал Федотыч, глядя ему вслед. Подрастет — волком станет. Это ж надо, про отца так!..

Постояв еще немного, Федотыч пошел домой. Они с Яшкой жили на разных концах деревни, и сейчас их дороги расходились. Но, шагая каждый к своему дому, они еще не догадывались, что через много лет эти дороги сойдутся и сведут их уже как врагов.

Глава 3

«Вот брат твой!..»

«…Пора исполнять, что задумано…» Похоже на некую клятву, на последние слова защитника цитадели, решившегося на какой-то важный шаг. Но что хотел сказать этим Маркел Наконечный? Какое дело замыслил в надежде удержать взрослеющего сына от крайности?

Об этом знали только он сам и охотники. Что же касается Яшки, он ни о чем не подозревал и был занят строительством разных планов, связанных лишь с одним: что надо сделать, чтобы стать медвежатником. Эти планы предусматривали многое, в том числе и побег из дома, но тут-то и произошли события, сначала отсрочившие все на неопределенное время, а затем, наоборот, все приблизившие.

— Ну, сынок, — сказал однажды отец, — завтра ты увидишь своего брата.

Яшка несказанно удивился: какого еще брата?! Сколько живет, а никогда не слышал, что у него есть брат. Где же он был все это время?

Но отец ничего не ответил на эти вопросы. Сказал только, что завтра Яшка обо всем узнает.

Утром отец пораньше поднял Яшку и повел его на другой конец деревни, где на отшибе стояла та самая изба, которая всегда занимала воображение Яшки и от которой его всегда прогоняли. Впрочем, изба — это слишком громко, скорее сруб, низкий и с одним маленьким оконцем, очень похожий на баню. К нему-то и привел отец Яшку, и тот увидел, что вокруг сруба уже собрались все охотники. При виде Маркела и Яшки они расступились, пропуская их к двери.

Яшка недоумевал. Выходит, брат живет здесь? Но как же можно жить в таком низком срубе? Там же взрослый мужик не разогнется. Неужели брат такой маленький?

И как только Яшка подумал об этом, его всего обдало жаром от неожиданной мысли: брат — карлик! Урод, которого держат в срубе, чтобы не пугать деревенских! Но зачем, зачем показывать его Яшке?!

А отец тем временем спросил у собравшихся:

— Готовы?

— Готовы! — ответили те хором.

— Тогда с богом. Выводи! — велел отец.

Двое охотников, стоявших у самой двери, отодвинули засов и вошли внутрь сруба. Послышалась возня, и вслед за этим до слуха Яшки донеслось чье-то мычание, словно какой-то неведомый немой силился что-то сказать, но не мог.

Яшка почувствовал, как им овладевает трепет, смешанный с брезгливостью. Несмотря на то что охота приучила его без всякого душевного смущения разделывать убитых животных и пачкаться в их крови, он не выносил вида человеческого уродства, в особенности вида горбунов, и всегда избегал смотреть на них. Сейчас же ему казалось, что именно горбуна, да к тому же немого, велел вывести из сруба отец.

Но то, что Яшка увидел, повергло его в полную растерянность. Никакого горбуна не было — вместо него охотники вывели из сруба молодого медведя! Держа его с двух сторон за ошейник, они прошли сквозь строй собравшихся возле сруба людей и направились к лесу. За ними последовали все.

Хотя Яшка ничего не понимал, он испытывал большое облегчение от того, что его предположения насчет горбуна не сбылись, и уже уверенно шагал вместе со всеми, предвидя скорую разгадку такого странного случая.

Возле леса все остановились, и отец достал из кармана две цепочки, в которые были вделаны голубые камешки. Одну цепочку, с крупными звеньями, надел на шею медведя, скрепив ее запасным звеном, другую повесил на шею Яшке.

— Вот брат твой! — сказал отец, подводя Яшку к медведю. — Мы отпускаем его, и если ты когда-нибудь встретишь его в лесу — не стреляй в него.

Затем охотники сняли с медведя ошейник и отошли от зверя.

— Иди в лес, — обратился к нему отец, — но не тронь в лесу нас. — Отец показал рукой на охотников. — Смотри и помни: все они твои братья, родня твоя, одной грудью вскормлены — ты и они.

Но медведь, ставший за время жизни у охотников совсем ручным, не хотел уходить от людей. Тогда охотники криками и замахиваниями стали прогонять медведя в лес, и кричали и гнали его до тех пор, пока он не убежал без оглядки.

После этого все вернулись в деревню, но не разошлись по домам, а всей гурьбой пошли к Маркелу. Там, как оказалось, уже был накрыт стол, и, хотя горница была просторной, двадцать мужиков едва поместились в ней. Сели тесно, но ведь в тесноте — не в обиде, главное, что все люди свои, а угощение — лучше не придумаешь. И мясо разное, и рыба какая хочешь, и всякие закуски, и вино. Все знали, что Маркел не любил им баловаться, но раз такой случай — пожалуйста.

Подавали на стол Василиса и еще одна женщина, помоложе хозяйки, полногрудая, которую раньше Яшка никогда не видел в доме. Он спросил, кто это. Оказалось, жена одного из охотников, которая выкормила своим молоком нынешнего медведя. Так медведь-то большой, удивился Яшка, как же она его кормила? Чудак, сказали ему, не все время, конечно. Пока маленьким был. Его ведь от матки-то слепым взяли, вот она и кормила его сначала. Как ребенка. Потом-то он все стал есть, а на первых порах только так — грудью[1].

Яшка с любопытством разглядывал женщину. Ничего такого, женщина как женщина, а ведь надо — медведя кормила! Вроде как мать, недаром мужики так стараются: и усадили на лучшее место, и в тарелку накладывают, и рюмку наливают.

Сквозь завесу времени расплывчато и смутно проступило видение: он, Яшка, лежащий на низкой кровати, а рядом — женщина, такая же, как эта, полногрудая, кормящая кого-то, кто сопит и чавкает.

Видение всплыло и пропало, оставив в душе у Яшки чувство несогласия с тем, что произошло час назад на лесной опушке. Вот брат твой, одной грудью вскормлены, сказал отец. Как же так — одной? Ведь его и того медвежонка кормила не эта женщина, другая. А эту, да и «брата» тоже, он первый раз увидел сегодня. При чем же тогда — одной грудью?..

Но здесь Яшке пришлось отвлечься от своих мыслей, потому что отец постучал ладонью по столу. Ну, мужики, сказал он, первое дело сделано, не грех и рюмочку опрокинуть по такому поводу. И ты, Яша, пригуби, сегодня можно.

Все дружно выпили, и только Яшка замешкался. Никогда раньше не пил и даже не представлял, какая она на вкус, эта водка. А выпив, чуть не задохнулся, но перемог себя под взглядами охотников и стал не спеша закусывать. И вскоре почувствовал, как приятно закружило голову и появилось желание говорить, сделать что-то такое, что могло бы удивить всех, заставить восхищаться Яшкой.

Но это легкое опьянение быстро прошло, и Яшка потянулся было к графину, чтобы налить еще, однако отец так строго посмотрел на него, что он отдернул руку. Пришлось дожидаться, когда опять нальют всем, но вторая рюмка уже не доставила Яшке никакого удовольствия. После нее не было той легкости, того куража, которые так понравились вначале, и Яшка перевернул свою рюмку вверх донышком, чтобы больше не наливали, вызвав этим одобрение отца.

А за столом тем временем наступила полная непринужденность. От души поев и выпив, охотники задымили махоркой, и один из них, всегда благоволивший Яшке, сказал:

— Ну вот, Маркел Игнатьич, нашего полку, как говорится, прибыло. Покупляй сыну хорошее ружье, хватит ему с бердашкой-то таскаться.

— Ты, Фрол, поперед лошади-то не забегай. А то ты не знаешь, когда хорошее-то ружье надо, — ответил Маркел.

— Как не знать! Дак одно другому не помеха. Лучше загодя обставиться, чем потом. А в сельпе знаешь какие ружья!

Яшка слушал разговор с загоревшимися глазами. Он давным-давно мечтал о настоящем ружье и думал, что слова Фрола встретят у отца соответствующий отклик, но отцовский ответ удивил Яшку. Поперед какой лошади забегает Фрол? И что означают отцовские слова: а то ты не знаешь, когда ружье надо? Когда? Чего-то недоговаривают оба, темнят.

А Маркел, посматривающий на Яшку и, должно быть, отгадавший его настроение, сказал:

— В ружье разве дело, Фрол? Да я, можа, Яше свое отдам. А? Мое-то, поди, не хуже сельповских. Сам Фрунзе подарил, Михайла Васильич, когда мы Колчака громили. Меткому стрелку Маркелу Игнатьичу, сказал. А?

За столом довольно загудели, а Яшка весь зашелся от радости. Смотри-ка, отец-то какой! Видать, держал думку насчет ружья, потому и ответил Фролу: забегаешь.

Насидевшись досыта, охотники разошлись, женщины стали убирать со стола, а Маркел, подсев к Яшке, спросил, доволен ли он сегодняшним. Яшке хотелось сказать, что нет, чему радоваться, когда он хочет стать медвежатником, а ему говорят, что медведь, мол, брат, но, помня разговор о ружье, не стал сердить отца. И побаивался, и хитрил, решив до поры до времени во всем соглашаться с ним, чтобы раньше срока не расстроить намеченные планы.

Вот и хорошо, что доволен, сказал Маркел. В нашем роду все с дедушкой-то братались, и все, слава богу, до старости дожили. Ни один бабай никого в лесу не тронул. Других задирали, а наших нет, потому как все одной матерью вскормлены.

Как же одной, возразил Яшка, когда многими? Глупенький, погладил его Маркел по голове. У всех у нас одна мать — женщина. А та ли, эта — какая разница. Молоко-то ее все пили — и мы, грешные, и сродственники наши лесные. Нынче-то ты побратался, а сделаем на следующий год еще одно дело — и будешь совсем наш.

Какое дело, спросил Яшка, но отец уклонился от ответа. Нельзя, сказал, говорить раньше времени, сглазишь. А камешек береги, добавил он, дотрагиваясь до цепочки на Яшкиной шее. Бирюза это. Счастье и удачу приносит.

Глава 4

Усыновление

До следующего года было как до неба, но после всенародного обещания отца подарить ружье Яшка уже не торопил события. Рассуждал просто: ладно, так и быть, подождем, посмотрим, какого еще рожна хочет отец. А подарит ружье — тут мы и скажем, что думаем.

Как видим, типичные рассуждения человека, построившего некий план, а заодно решившего извлечь определенную выгоду из складывающейся ситуации. Но вот что интересно: относя эти самые рассуждения лишь на свой счет, Яшка почему-то использовал множественное число — подождем, посмотрим, тут мы и скажем. Он словно бы предчувствовал, что ему недолго остается быть одному в своих желаниях; что скоро на сцену явится еще один человек, близкий по мысли и духу, с которым он и пройдет весь длинный путь ожидавших его падений, преступных страстей и пагуб.

Редко, но бывает: встречаешь незнакомого человека, а кажется, будто знаешь его всю жизнь. Знаешь жесты, манеру держаться, особенности речи. С таким человеком сходишься сразу, ибо ясно без слов: родственная душа.

Нечто подобное испытал и Яшка, когда в первый раз увидел Костю Цыгана. Лицо этого черноволосого, смуглого парня показалось Яшке таким знакомым, что он, сам того не ожидая, улыбнулся ему. Парень ответил тем же, блеснув белыми, ровными зубами.

Через минуту они уже разговаривали, дымя самокрутками.

— Коська, — сказал парень. — Цыган.

— Сам вижу, что цыган, — ответил Яшка.

Парень снисходительно усмехнулся.

— Да никакой не цыган, кликуха такая.

— Прозвище, что ли?

— Прозвище — это по-вашему, а по-нашему — кликуха. Ты, знать, не битый?

— Не битый, — подтвердил Яшка. — Пробовали, да зубы обломали.

Что правда, то правда — бить Яшку пробовали, но безрезультатно. В драках Яшка был лют, а главное — ничего не боялся, ни ножа, ни кола, ни тем более кулака. Мог затеять свалку хоть с троими, хоть с пятерыми и всегда выходил победителем. Бесстрашие Яшки наводило на противников панику, и они бесславно отступали, вытирая разбитые носы и губы. Даже парни намного взрослее Яшки не решались связываться с ним. А тут какой-то чумазый говорит, что, дескать, не битый.

Разговор новых знакомых происходил в райцентре, куда Яшка приехал, чтобы купить пороху. Зима была на носу, в лесах дозревали до спелости белка и соболь, и Маркел с охотниками готовились к сезону. Купив, что надо, Яшка уже собирался назад, когда и увидел слонявшегося возле магазина Костю.

Как началось знакомство, мы уже знаем, дальнейшее же выглядело так.

— Нездешний, гляжу? — поинтересовался Костя.

— Из Ярышкина. Знаешь?

— А то! Считай, суседи — пятнадцать верст не крюк. — И Костя назвал деревню, о которой Яшка слышал, но в которой никогда не бывал.

— Сюда-то чего?

— А-а! — махнул рукой Костя и неожиданно спросил: — У тебя на шкалик не найдется? Падла буду, отдам!

Деньги у Яшки оставались, но они были отцовские. Дать этому цыгану-мыгану — потом перед отцом выкручиваться, тот каждой копейке счет знает. Однако вновь испеченный знакомый пришелся Яшке по душе, и он подумал: дам. Рубль не деньги, а от отца как-нибудь отговорюсь.

Он достал смятую бумажку.

— Айда в чайную, — сказал оживившийся Костя. — По полстакана — и то хлеб.

— Не пью, — ответил Яшка.

— Чё?! — изумился Костя.

— Чё слышишь. Бери, пока даю, а то хрен получишь.

Уговаривать Костю не пришлось. Выхватив у Яшки деньги, он чуть не бегом припустился к чайной.

— Я счас! — крикнул он, оборачиваясь, видно уверенный, что Яшка подождет его. Но тот не собирался торчать столбом на улице, пока Костя будет распивать свой шкалик. Времени хватало, и Яшка решил тоже зайти в чайную.

Народу в ней было немного, садись за любой стол. Яшка устроился у окна и не успел оглянуться, как к нему подсел Костя с полным стаканом «рыковки»[2] в горсти, накрытым куском хлеба. Круто посолив его, он выцедил стакан, занюхал хлебом и, отломив от него корку, стал с удовольствием жевать.

— Давай щей возьму, — предложил Яшка.

— Сойдет. И так выручил, а то хоть подыхай. Народ — рубля не дадут!

— Не работаешь, что ли?

— Когда рабо: ать-то? Только пришел.

— Откуда? — не понял Яшка.

— Все оттуда же — из тюряги.

И Костя рассказал, что отсидел год — забрался в сельмаг. Взял-то ничего, пару бутылок водки, а залепили год, падлы.

Как заметил Яшка, слово «падла» было любимым словечком Кости, которое он перекатывал у себя в горле, как соловей, который, если верить народным рассказам, перекатывает серебряную горошинку.

— Дак устраивайся, — сказал Яшка. — Работы, что ли, мало?

— Где, здесь? Нашел дурака! Здесь разве деньга? Не-е, на прииски подамся. Там — житуха, мне один фартовый рассказывал. А еще лучше — к старателям. Дак к ним разве попадешь? Не берут, падла.

— Почему?

— Боятся. Они места золотые знают. Сами-то роют, а чужим — удавятся, а не покажут. — Костя закурил, пустил дым в окно. — Сам-то чё делаешь?

— Охочусь. Артель у нас.

— Чай, белку лущите?

— Когда как, когда и соболя.

— Говори — соболя! За соболем набегаешься. А за белкой чё бегать, ее навалом. Только прибыток с этой векши — нищему на опохмел.

— У тебя и на опохмел-то нету! — сказал Яшка, задетый пренебрежительным тоном Кости, хотя тот был не так уж далек от истины. Заработки у охотников и впрямь мизерные. Раньше-то, говорил отец, лучше были. Раньше шкурки сдавали прямо в заготконтору, а теперь — в колхоз. А там такой налог лупят, что не до жиру.

Расстались друзьями. Костя побожился, что скоро разыщет Яшку и отдаст долг. Не надо, сказал Яшка. Подумаешь — рупь. Ты лучше погоди со своими приисками, здесь чего-нибудь придумаем.

Обнадеживая Костю, Яшка метил далеко. Он сразу понял: из этого урки может получиться неплохой помощник в деле, о котором он давно думает. Парень хват, а Яшке такой и нужен. Не охотился? Эка невидаль. За месяц-другой так поднатаскаю, что эту самую белку в глаз бить будет. Отец не зря сказал про ружье, рано или поздно отдаст, вот тогда Костя и понадобится.

Зима выдалась удачной. План выполнили с излишком, хотя и пришлось поуродоваться. Неделями жили в тайге, в охотничьих избушках, поставленных еще дедами. Спали, не раздеваясь, на нарах, оставляя на ночь дежурного, чтобы подтапливал печку. По-другому было и нельзя. Как ни топи с вечера, а к половине ночи избушка на сорокаградусном морозе выстывала, и в ней делалось, как в погребе. Какой уж тут сон. А не выспишься — ружье дрожит в руках, будто выпил с вечера. В деревню, конечно, выбирались — помыться в бане, отоспаться по-человечески, но такие праздники были редки.

Этой зимой всех удивил Федотыч. Разыскав в тайге берлогу, выгнал из нее медведя и застрелил, да не успел и опомниться, как выскочил второй[3]. Собаку так поддел, что отлетела, и на Федотыча. Тот за ружье. Щелк — осечка! И нож уже не вытащишь — вот он, медведь-то. Ну и схватились, как говорится, в охапку, сила на силу. Федотыч-то половчее оказался — подсек медведя «подножкой» и не дал встать, распорол ножом брюхо.

Яшка как раз был в деревне, когда Федотыч с мужиками привез медведей. Оказалось — медведица с пестуном. Яловая, не огулял никто, вот и легла вдвоем, чтоб не скучно было, смеялись деревенские, приходившие посмотреть на добычу. Яшка не ходил. После того разговора летом переменился к Федотычу: всерьез считал медвежатника трусом, и даже такой случай, как борьба с медведем врукопашную, никак не повлияла на Яшкино умонастроение. Подумаешь — пестун. Ему и всего-то год, с таким чего не сладить.

Рассуждая так, Яшка понимал, что лукавит, но отступиться от своего не хотел. Он испытывал к Федотычу одну только неприязнь и больше не рассчитывал на него, отныне связывая все свои надежды с Костей. Тот послушался Яшку и никуда не уехал, ни на какие прииски, тем более что Яшка еще раз напомнил ему о своей просьбе. Он даже попробовал пристроить дружка в артель к охотникам, но Костя не понравился Маркелу. Ишь глазами-то зырит, чисто жиган, сказал тот. Сам того не подозревая, отец смотрел в точку, и Яшке пришлось отказаться от своей затеи.

Да и наплевать-то, сказал беззаботно Костя. Устроюсь на лесопилку, падла. Подсобником. Яшка не возражал против такого варианта, поскольку был озабочен тем, что праздная жизнь снова толкнет Костю на воровской путь, и тогда Яшка рано или поздно лишится столь необходимой ему поддержки — как бы долго Костя ни воровал, все равно накроют и засадят.

Но трудоустройство ничуть не исправило Костю. Бациллы воровства поразили его неизлечимо, и все, что плохо лежало, притягивало Костю как магнитом. Он тащил с лесопилки топоры и пилы, доски и брус, а кроме того, находил время шастать по окрестным деревням, где крал мешки из амбаров, косы и грабли из сараев, хомуты и упряжь из конюшен.

Попадешься, дурак, увещевал его Яшка. Пусть поймают, смеялся Костя в ответ, и был по-своему прав. Поймать такого прохиндея мог разве что прохиндей почище. Изворотливый, как вьюн, Костя был к тому же находчив и дерзок, а главное — все видел и замечал. Любой пустяк оказывался в поле его зрения, пробуждая в нем новую инициативу и подвигая к очередным кражам. Ворованное Костя где-то сбывал по дешевке, и был всегда пусть и не при больших, но деньгах.

Отношения между ним и Яшкой определились сразу и навсегда — несмотря на старшинство в два года, Костя безоговорочно признал Яшкино главенство. Сам он играть первые роли не мог, для этого у него недоставало собранности; темперамент опережал в нем мысль, и он постоянно разбрасывался и хватался за все сразу. И от многого отказывался, если оно требовало длительных усилий, а не давалось сразу. Костю надо было вести, направлять, и тогда он мог сотворить чудеса.

Жил Костя с матерью и меньшой сестренкой, по-своему любил их, но особой привязанности к ним не испытывал. На вопрос об отце ответил жестом, означавшим: был, да сплыл. Куда — об этом Яшка не стал допытываться.

Пока держались холода, Яшка и Костя встречались редко, но с приходом весны свидания участились. И стали началом тех перемен, которые в недалеком будущем определят течение Яшкиной жизни и поставят его по ту сторону всяческого добра и зла.

Эти перемены определялись тремя словами: Яшка начал пить. Что здесь оказалось определяющим, природная ли предрасположенность к спиртному, которая до поры до времени не проявляла себя, или ее вызвали к действию сложившиеся обстоятельства — об этом мы не беремся судить. Скорее всего, то и другое, что тем более похоже на правду, если вспомнить, какое чувство испытал Яшка от первой в своей жизни рюмки. Чувство необыкновенной легкости, сопутствуемое желанием совершить что-то из ряда вон выходящее. Но, как мы видели, дальше желания дело не пошло. Молчаливый оговор отца подействовал на Яшку как грозный окрик, подавив в нем всякую свободу выбора и напомнив, что ограничения и запреты действительной жизни бывают сильнее стремления к этой свободе.

Но к счастью, равно как и к несчастью, все зависит от величия выбранной цели — свободу выбора нельзя задушить в человеке никакими, даже самыми жестокими запретами. Гений и преступник одинаково пользуются ею, осознав ее необходимость и невозможность отказа от нее.

Похожее произошло и с Яшкой. Маркел, с первого взгляда невзлюбивший Костю, не допускал его в свой дом, и Яшка встречался с приятелем где придется — на речке, на сеновале, а чаще всего в лесу. Костя, любивший, как он выражался, «принять по шестнадцать капель на каждый зуб», не мыслил встречи с кем бы то ни было без выпивки и приходил всегда с бутылкой, но Яшка поначалу не проявлял к водке никакого интереса и не поддавался на уговоры Кости, хотя здесь никто не надзирал над ними и при желании Яшка мог пить сколько душе угодно. Но этого желания у него не было, то есть он, сам того не зная, поступал так именно в силу свободного выбора, который, собственно, и диктовал ему его поведение. Однако и свободный выбор может зависеть от настроения, и в одну из встреч Яшка подумал: а почему и не выпить? И это было также свободное волеизъявление, а не вынужденное действие.

Словом, Яшка, что называется, приложился. И, вновь ощутив уже знакомый вкус сладостной отравы, постепенно втянулся в ее обман и не отказывался, когда Костя предлагал выпить. Более того — стал давать ему деньги на водку и раздражался, если Костя почему-либо являлся без бутылки. Сказывались некоторые черты Яшкиного характера, импульсивного и взрывного, требовавшего после каждой вспышки сильного успокоительного. Им и стала для Яшки водка, которая со временем обострит его неуемность во всем, что касалось удовлетворения желаний, и прорвет в этой неистовой душе все преграды и шлюзы, освобождая путь страстям столь же сильным, сколь и порочным.

Пройдет много лет, и на алданских приисках, куда в конце концов судьба забросит Яшку и Костю, оба они изведают вкус еще более пагубной, чем водка, отравы, которая навсегда оставит печать на их душах и лицах. Но это случится не скоро, а пока Яшка все чаще приходил домой пьяным, и Маркел, глядя на сына, хмурился и тяжело вздыхал. Дожили до деньков — пить начал. А какой из пьяницы охотник? Он спьяна-то белку от вороны не отличит. А все этот нехристь, морда цыганская. Покуда его не было, Яшка был как Яшка, и в рот не брал этой заразы, а теперь что ни день — пьяный.

Резкая перемена в сыне переворачивала Маркелу душу, но он не знал, как помочь горю. Яшка слов не понимал, и хотя не огрызался, когда Маркел пробовал его стыдить, но и не прислушивался ни к каким убеждениям. Взять ремень да ремнем? На это Маркел не решался, помнил, как молитву: Яшка — не родной. Своего отхлестал бы, не посмотрел ни на что, а сироту, найденыша, — как бить? Рука не поднимается.

Маркел пробовал подсылать к Яшке мать, Василису, но у той и вовсе ничего не выходило. Яшка с детства относился к приемной матери настороженно. Глядел исподлобья и старался держаться отца. В чем тут дело, Маркел так и не разобрался, но грешил на то, что Василиса вогулка. Как ей говорить сыну, чтоб не пил, когда сама курит? Не расстается со своей трубкой, как соску сосет. Он так и не отучил ее от этого, а потом привык и махнул рукой.

Маркел был прав лишь отчасти. Яшке действительно казалось странным, что мать курит, но к этому он, как и Маркел, со временем привык, а вот что мать называли в деревне колдуньей — тут никакая привычка не помогала. Маленьким Яшка боялся мать, а повзрослев, стал относиться к ней как к чужой, которая хотя и живет с ним в одном доме, но никаких прав на него не имеет. Василиса чувствовала такое отношение, но ни задобрить Яшку, ни найти к нему другого подхода так и не смогла.

И теперь, когда Яшка, приходя с улицы, плюхался, пьяный, на кровать, Василиса не знала, что делать, как подступиться к сыну. Бестолково суетилась возле, спрашивала, не хочет ли чего Яшка, но он ничего не хотел и в конце концов засыпал. Василиса стаскивала с него сапоги, расстегивала ворот рубахи, укрывала Яшку и уходила в свою каморку за печкой, где принималась переворачивать и перетряхивать разложенные повсюду травы и коренья. Маркел провожал жену тоскливым взглядом и начинал взад-вперед расхаживать по избе.

Как быть, как втемяшить Яшке, что губит себя парень, губит?! Ведь золотая голова, а пристрастился к зелью. Сопьется, все прахом пойдет.

Выход, как казалось Маркелу, был только один — отвадить от сына этого распроклятого цыгана, как угодно отвадить.

И Маркел не стал долго раздумывать. Сходил к охотникам, пошептался, и те устроили засаду на Костю. Без ружей, конечно, с кольями. Смотрите не убейте, предупредил Маркел. Ребра только посчитайте, чтоб дорогу забыл, ирод царя кромешного.

Но Яшка не зря ценил Костю за изворотливость. Как ни хоронились охотники в своей засаде, Костя узрел их своими стрекозиными глазами и, смекнув, что к чему, дал такого деру, что выронил из кармана бутылку с водкой, которая и досталась охотникам в качестве трофея.

Яшка, узнав о происшествии, бегал по деревне в поисках злоумышленников, но кто они? Никто ничего не знал, а кто знал, те помалкивали, боясь, что Маркел спустит с них шкуру, если они начнут болтать языками. Все было подозрительно, но Яшка не мог и подумать, что засада — дело рук отца. Ничего нельзя было добиться и от Кости — спасая грешную душу, он мчался без оглядки и не разглядел никого из караульщиков.

Акция устрашения, таким образом, не удалась, и Маркел, видя озлобление Яшки, не рискнул повторить попытку. Понял: узнай сын о его роли во всем, чего доброго, закусит удила и понесет. А так — пусть думает, что кто-то из своих интересов захотел посчитаться с его дружком.

И все же Яшку нужно было приструнить, и средство для этого у Маркела имелось — ружье. То самое, которое он прошлым летом пообещал подарить Яшке. Хорошо зная страсть сына к оружию, Маркел не сомневался, что своим обещанием глубоко задел Яшкину душу, что тот спит и видит себя владельцем ружья. Этим и надо было воспользоваться теперь, но провернуть дело хитро, чтобы Яшка не заметил игры. Задумка удалась вполне.

Как-то в один из дней, когда Маркел, Василиса и Яшка обедали, в дверь постучали.

— Эва, несет кого-то, — пробурчал Маркел, вставая из-за стола.

В избу вошел незнакомый Яшке мужик, увидев которого отец развел руками:

— Никак, Федор! Скоко лет, скоко зим!

— Дак уж и не помню. Годов пять, чай, не виделись, — ответил пришедший.

— Ну проходи, проходи, — пригласил его Маркел. — Как говорится, пошли бог гостей и хозяин будет сытей! Так пожаловал аль по делу?

— По делу, Игнатьич. Разговор у меня к тебе, да не знаю, как посмотришь.

— Ну, коли разговор, значит, и поговорим посля обеда. За столом-то чего лясы точить, чай, не нехристи.

Что это был за мужик и какого шута ему понадобилось от отца — это Яшку не волновало. Как оказалось — зря.

На другой день его остановил на улице Фрол Ненашев, тот самый охотник, который летом сказал Маркелу, что пора, мол, купить Яшке хорошее ружье. Отведя Яшку в сторону, Фрол сказал:

— Не мое, конешно, дело, Яшк, а токо зря ты.

— Что зря? — не понял Яшка.

— Ну пьешь, говорю, зря.

Яшка раздул ноздри и чуть было не ответил, что такому указчику соленый огурец за щеку, но сдержался. Фрол всегда относился к нему хорошо, и не стоило обижать человека.

— Уж и выпить нельзя?

— Дак можно, никто и не говорит, што нельзя, дак в меру. Маркел-то знаешь што вчерась сказал?

— Что?

— Хотел, сказал, ружье Яшке подарить, а теперь раздумал. Какой из него охотник, когда пьет? Продам, сказал, ружье. Федор Соломатин просит. У него сын женится, дак Федор хочет подарок ему сделать. А отдам Яшке, сказал, он его пропьет со своим цыганом.

У Яшки екнуло сердце. Вот зачем, значит, мужик-то приходил! А отец? Неужели продаст?!

Случайный, как думал Яшка, разговор сильно подействовал на него. Он и предположить не мог, что отец и не собирается продавать ружье, что все разговоры вокруг этого — лишь ширма, а Федор Соломатин и Фрол — лишь подставные куклы. С тревогой он думал о том, как теперь быть, как поправить положение. Без хорошего ружья нечего и думать о медведях, а оно вон чем обернулось — продать. Ну уж нет! Раз такое дело — хрен с ней, с выпивкой. Завяжу на время. Пока отец не успокоится. А отдаст ружье — тогда и разговор другой будет…

В июле, после Петрова дня, Яшка заметил, что отец чего-то придумал. Зачастил к охотникам, а те в свою очередь зачастили к нему и подолгу о чем-то говорили с ним в горнице. Яшка догадывался: эта подозрительная возня имеет какое-то отношение к нему, но не лез к отцу ни с какими расспросами. А тот пока помалкивал, радуясь успеху своей хитрости с ружьем, после которой все неурядицы в доме кончились. Яшка больше не пил, и Маркел, наблюдавший исподволь за сыном, думал: смотри какой молодец — бросил. Значит, будет охотником. Коли пересилил себя — будет.

А Яшка, помышляя только о ружье, строго выдерживал взятую линию и забыл думать о водке. Косте сказал: сиди у себя и не высовывайся, когда понадобишься — скажу. В том, что понадобится, Яшка не сомневался. Отступление было временным, ибо для себя он твердо решил: правдой или неправдой, а завладеет ружьем. Хватит мыкаться с берданкой, намыкался.

А тем временем Маркел сильно удивил Яшку. Принес откуда-то невиданное ружье, да и не ружье даже, а скорее винтовку. Но какую! Длиннющую, с восьмигранным стволом, а самое главное — с кремнем, зажатым в курке. Как стрелять из такой винтовки — Яшка понятия не имел, но отец, довольно улыбаясь, сказал: просто. Из этой «большухи»[4] наши деды стреляли, а мы что, дурнее их? И стал учить Яшку обращению с винтовкой.

Начали с заряжания. Патронов никаких не было, «большуха» заряжалась с дула, куда насыпался порох и вкладывалась круглая пуля. То и другое запыживалось клочками войлока. А чтобы выстрелить — для этого в казенной части винтовки имелась щель с припаянной ниже ее полкой, которая закрывалась крышкой. Она, как объяснил отец, «берегла» до выстрела насыпанный на полку порох. Перед выстрелом ее поднимали, и об нее ударялся при спуске курка кремень, высекая искру и зажигая порох. И тогда «большуха» бабахала.

Новая забава увлекла Яшку, любившего возиться с оружием, но было непонятно, для чего отцу вздумалось обучать его стрельбе из допотопной винтовки. Ты знай учись, отвечал тот, потом скажу, для чего.

Убедившись, что Яшка вполне освоился с винтовкой, Маркел перешел к самой стрельбе. Уводил Яшку в лес и заставлял выстрелами сшибать консервные банки, которые ставил на пни, с каждым разом увеличивая расстояние. Здесь самым трудным было не ссыпать резким движением порох с полки. Ссыпишь — никакого выстрела не будет, сколько ни щелкай курком. Винтовку надо было поднимать плавно и в то же время быстро, и Яшка замучился, пока научился делать, как надо. Да и стрельба из «большухи» отличалась от обычной стрельбы — отдача была такая, что после каждого выстрела Яшке казалось, будто в плечо изо всех сил бьют кулаком. Даже синяки выступали.

Но вот все кончилось, и Яшка наконец-то узнал, к чему готовил его отец. Оказалось, охотники сговорились принять его в свой род, и принять не просто так, а по своему обычаю. Яшка спросил: как по обычаю? Дедушку пригласим в гости, ответил Маркел, а ты ему присягу дашь.

Отец по обыкновению говорил на своем языке, но Яшка давно знал, что означают слова «пригласить дедушку в гости» — убить медведя, и ничего больше. Такое охотникам из медвежьего рода позволялось редко — лишь для охотничьих праздников, которые так и назывались — медвежьими. Яшка был на одном из них, но все увиденное там казалось ему смешным и нелепым — и глупые извинения перед медведем за то, что его убили, и попытки свалить убийство на кого-то другого, и уверения в том, будто это не охотники едят медведя, а птицы.

Скажи отец о таком празднике, Яшка не проявил бы к нему интереса, но речь шла о другом — о принятии в род и о какой-то присяге, и ото сразу возбудило его любопытство. А отец, будто нарочно, подлил масла в огонь — сказал, что звать дедушку в гости будет Яшка. Тот так и опешил, да и было от чего — ему, а никому другому охотники доверяют убить медведя!

Даже побледнев от волнения, Яшка хотел было спросить, когда будет охота, но его остановила неожиданная мысль: а дедушку-то никак хотят хлопнуть из «большухи»?! Конечно, из нее. Для какого тогда хрена отец столько дней возился с ним?! Но почему из нее, из ружья, что ли, нельзя?

Нельзя, разъяснил отец. Обычай такой. Раньше-то в таких случаях и вовсе без ружья обходились. Стрелой доставали дедушку-то, да не какой-нибудь, а с каменным наконечником. Дедушка камень любит. Это уж потом, когда поизвелись настоящие-то охотники, «большуху» для дела приспособили. У нее в курке-то, видишь, кремень, камень, стало быть. Значит, и обычай соблюден.

Тут, кстати, выяснилось и другое: охотники доверили застрелить медведя Яшке не из признания его заслуг, как он подумал, а тоже по обычаю. Принятие в род было своеобразным посвящением, и только посвящаемый должен был добыть ритуального медведя.

Эта простодушная откровенность отца задела Яшкино самолюбие, но пыл все равно не охладила. Он был готов идти на охоту с чем угодно, пусть даже с этой тяжеленной дурой — «большухой». Вопрос заключался в другом: чего раньше времени делить шкуру, когда сначала надо найти медведя. За ним можно неделю пробегать.

Нашли, не бойся, успокоил Яшку отец. Твое дело — не оплошать. Брать зверя придется с подхода — заходить, значит, против ветра и скрадывать. А здесь самое главное не спешить, не выдать себя раньше времени. Дедушка, он ведь какой? Увидит человека — и хоть ты не дыши, все равно узнает. Кто другой, хоть кабан, к примеру, может и не узнать, если не шевелиться, а дедушку не обманешь. Рявкнет — и только его и видели. Так что пусть Яшка не обижается: без помощников ему дедушку не скрасть. Заазартится и все дело испортит. Поэтому Маркел и дает ему помощников, а Яшка должен прислушиваться к ним. Мужики опытные, зря с подсказкой не полезут Но коли что скажут — так и делай…

В назначенный день пришли разведчики и сказали: медведь на месте, пасется на том же увале, где и пасся. Место открытое, но много камней и валунов, за которые можно схорониться. Тогда с богом, сказал Маркел, и все двинулись вслед за разведчиками.

Через час были на месте. Залегли за камнями и скоро увидели медведя, неторопливо бродящего по увалу. До него было далеко, но даже отсюда угадывались матерость зверя и та сила, с какой он переворачивал камни, отыскивая под ними червей и личинок.

Маркел махнул рукой, и Яшка и еще двое охотников стали подкрадываться к медведю. Мигом пригибались и прятались за камни, едва зверь поднимал голову. Помня слова отца, Яшка сдерживал себя и каждый раз выжидал сколько нужно, хотя его так и подмывало побыстрее добраться до цели.

Медведь пока не чуял опасности, и охотники наконец приблизились к нему на выстрел. Правда, Яшке казалось, что можно подойти и поближе, но помощники строго показали глазами: хватит. И сделали знак: давай, мол.

Со всей предосторожностью положив ствол винтовки на камень, Яшка открыл крышку над полкой и проверил, не просыпался ли порох. Затем взвел курок и замер, дожидаясь, когда медведь повернется к нему левым боком. И когда тот повернулся, Яшка, выцелив звериную лопатку, плавно спустил курок. Чиркнул по полке кремень, вспыхнул порох. «Большуха» грянула, эхо заметалось среди камней, и медведь, словно споткнувшись, сунулся носом в землю и медленно повалился набок.

Немного выждав, охотники подошли к медведю. Пуля попала ему точно в сердце — Яшка подтвердил свою репутацию меткого стрелка.

Пока разглядывали медведя и обсуждали выстрел, подошли остальные и тоже похвалили Яшку. Кое-кто закурил, но Маркел сказал, что некогда раскуривать, дел впереди невпроворот. Готовьте носилки, да двинем.

Погрузив тушу на носилки, которые несли сразу шестеро, спустились с увала и пошли в глубь тайги. Куда — Яшка не представлял. Не мог и сказать, сколько шли, попеременно таща носилки, и, только когда выбрались на берег незнакомого озера, понял: оно и есть цель похода.

Крутой узкий мыс вдавался в озеро, и на мысу, на большой поляне, окруженной вековыми соснами и лиственницами, остановились. Положили на землю носилки с медведем, сняли с плеч ружья и мешки и сели отдохнуть с дороги.

Яшка не разделял общего настроя, обходя поляну и с интересом разглядывая ее. Поляна была не простая. Посередке виднелся большой черный круг от кострища, а на деревьях повсюду висели медвежьи черепа, по цвету которых можно было догадаться, как долго они висят здесь. Самые старые, посеревшие от дождей и ветров, висели, наверное, уже не один десяток лет; другие были побелее, а несколько черепов выглядели совсем свежими. Яшка никогда не слышал слова «капище», но догадывался, что поляна является для охотников каким-то особым местом, куда другим вход запрещен. И с нетерпением дожидался, когда начнется то, ради чего они и собрались здесь.

А охотники, отдохнув и покурив, принялись за дело. Одни пошли собирать дрова, другие, развязав артельный мешок, вынули из него большой чугунный котел с дужкой и закопченные железные рогули, а трое стали разделывать медведя. Яшка хотел присоединиться к ним, но Маркел остановил его, сказав, что сегодня ему не положено ничего делать. Сиди и жди, придет и твое время.

Ждать так ждать. Яшка сел под дерево и стал смотреть, как разделывают медведя. Сначала подумал, что как и обычно, но оказалось по-другому — шкуру сняли только с туловища, которое тут же разрубили и положили в котел, а голову и лапы не тронули. Свернули шкуру так, что казалось: медведь цел, лежит отдыхает.

В тайге вечерело, под кустами сгущались тени, но тут запалили костер, и на поляне снова стало светло. Вбили рогули и привесили на них котел с медвежьим мясом. Скоро от него пошел такой запах, что у Яшки потекли слюнки и засосало в пустом желудке — с утра ведь ни росинки во рту. Охотники тоже нет-нет да и посматривали на котел, и только Маркел не проявлял к нему никакого интереса. Достав из мешка медную закопченную плошку, он стал ножом крошить в нее чагу — то ли гриб, то ли что другое, что чаще всего растет на березах. Зачем отец крошит чагу — это Яшка знал. Накрошит, а потом подожжет, и будет чага тлеть и своим дымом отгонять злых духов. Так было и на том медвежьем празднике, который Яшка видел.

А тем временем в руках у Маркела оказались железные бляшки, похожие на серьги, в которые были вставлены уже знакомые Яшке голубые камешки. Обтерев их рукавом, Маркел прицепил бляшки к медвежьим ушам, да так ловко, будто они сроду висели там.

Но вот все приготовления кончились, а мясо сварилось. Подбросили в костер, и Маркел достал из своего бездонного мешка флягу и два деревянных ковша: один большой, а другой — вполовину. Налил в них из фляжки. Ковш поменьше поставил перед медвежьей головой, большой — на широкий, вроде стола, пень рядом с костром. Посмотрел на окруживших его охотников, и те, как один, сняли с себя рубахи, обнажив сильные тела, и достали ножи.

— Подойди, — велел отец Яшке, и, когда тот подошел, Маркел, взяв Яшку за руку, слегка чиркнул ему ножом по большому пальцу. Надавил, и капелька крови, рубиново горя в свете костра, скатилась в ковш. Один за другим охотники стали подходить к Маркелу и, надрезая пальцы, стряхивали в ковш свою кровь. Стряхнул и Маркел и протянул ковш Яшке.

— Отпей.

Яшка отпил. Думал, что водка, но в ковше было что-то другое, тоже горькое, но без всякого запаха. Отпили и охотники и, положив руки на плечи друг другу, образовали большой круг, в центре которого горел костер, освещавший «медведя» и Маркела с Яшкой. Сначала медленно, а затем все быстрее охотники стали раскачиваться вправо и влево, словно набирая разгон и входя в ритм, и вот круг сдвинулся и завращался, и Яшка вздрогнул от неожиданности, услышав низкий и грозный звук, раздавшийся неизвестно откуда и набиравший силу. Казалось, ожил и зарычал медведь. Но нет — то запели охотники, если можно было назвать песней напев без слов, грубое мужское многоголосие, вызвавшее у Яшки смутную тревогу своим запредельным для слуха колебанием. Один человек не мог воспроизвести его, но двадцать без усилий слагали эту мощную звуковую волну, упиваясь ее первобытной, тяжелой стройностью.

Внезапно волна затихла, и в наступившей тишине стал слышен посвист ветра и мерный, глухой топот множества ног, от которого мелко тряслись и голубовато посверкивали «серьги» в медвежьих ушах, — одновременно ударяя ногами в землю, охотники словно бы отсчитывали такты этой, как видно, заранее условленной паузы. И когда она кончилась, Яшкин слух снова поразил немыслимо низкий зачин напева. Не верилось, что человеческий голос может упасть до таких глубоких низов.

И другое удивляло Яшку — неутомимость, с какой охотники кружились в своем бесконечном хороводе. Среди них не было его ровесников, все были намного старше, иные чуть ли не втрое, и тем не менее ни у одного из них не замечалось никакой усталости, хотя все были с раннего утра на ногах.

Впрочем, Яшка чувствовал, что и с ним происходит что-то непонятное. Шестнадцать лет — не возраст, в такие годы трудно утомить человека, но такой необыкновенной легкости в теле Яшка не ощущал никогда. Казалось, что тело потеряло вес, а за плечами выросли крылья, и он готов был взмахнуть ими и подняться над поляной. Но самое странное творилось с головой. Четкость мыслей пугала, а вдруг обретенная способность видеть все насквозь бросала в озноб. Словно перед ясновидящим, перед Яшкой проплывали невероятные картины какой-то никогда не виданной им жизни, в которой он, однако, все узнавал и принимал как должное. Но эти картины мелькали с такой быстротой, что Яшка помнил о них, пока они стояли у него перед глазами, но тут же забывал обо всем, едва видения исчезали.

Такого с Яшкой никогда не случалось, и он подумал, что, наверное, перегрелся у костра. Жарища — спасу нет, вот голова и гудит. Но это объяснение не совсем устраивало Яшку. Жарища жарищей, но было подозрение, что дело не в ней. Похожее состояние Яшка испытывал в тот день, когда первый раз выпил. Тогда голова тоже была не своя, правда, это ощущалось не так сильно, как сегодня, к тому же было понятно, от чего все — от водки. А нынче? Водку-то ведь не пил, из ковша только хлебнул. Но что же такое налил туда отец? Сначапа-то ничего и не чувствовал, а теперь как пьяный.

Пока Яшка недоумевал, хоровод распался, и охотники обступили костер. Мясо в котле, все это время стоявшем с краю на угольях, упрело, и все принялись за еду — ножами подцепляли куски и, дуя на них, с жадностью жевали.

Отец протянул Яшке кусок.

— Ешь, но только не ломай кости.

Яшка удивился: как же не ломать, когда кости — самое вкусное? Один мозг чего стоит.

Но сегодня все было не так, как обычно, и Яшка подчинился отцовскому требованию, тем более что заметил: охотники тоже не грызут кости, не разбивают их и не достают мозг. Просто обгладывают мясо, а кости кладут в одну кучку.

Ели много, насыщаясь за весь день. Никто из охотников не оделся, сильные, мускулистые тела их блестели от пота, и хотя время стояло самое комариное, ветер с озера продувал весь мыс, и комаров на поляне не было и в помине.

Приглядываясь к охотникам, Яшка по-прежнему не видел в них никаких признаков усталости, и только одно насторожило его и укрепило во мнении, что в ковше было не простое питье: у всех были сильно расширены зрачки, словно каждый испытывал какую-то боль, но терпел ее. Может, переплясали? Целый час крутились как заводные, тут не то что зрачки — глаза на лоб вылезут.

Но это предположение оказалось несостоятельным. Случайно взглянув на отца, Яшка увидел, что и у него зрачки расширены. Значит, не в пляске дело, отец не плясал. Все от одного и того же — от этого непонятного питья. Наверное, мать настояла на своих кореньях, она с ними с утра до ночи возится.

Уже давно стояла ночь, а никто и не думал укладываться, и, когда поели, Маркел взял топор и воткнул его в землю лезвием кверху. Достал нож, какой Яшка не видел не только у отца, а вообще, — с лезвиями на обоих концах и с ручкой посередине, причем ручка была тоже железная.

Яшка с интересом ждал, что будет дальше. А отец, как бы взвешивая, подержал в руке нож и затем положил его серединой на лезвие топора. И самое удивительное — нож не соскользнул, не упал на землю. Так точно угадать равновесие мог только человек, не раз проделывавший подобное или знавший какой-то секрет, который помогал ему, как помогают фокуснику незаметные уловки[5].

Но самое удивительное было впереди. Убедившись, что нож установлен прочно, Маркел плавным движением крутанул его. Нож завращался и, по мнению Яшки, должен был обязательно упасть, однако не падал, будто прилипнув к топориному лезвию. Концы ножа мелькали, как острые птичьи крылья, но постепенно ход замедлялся, и через минуту вращение кончилось. Однако Маркел снова крутанул нож, и лишь после третьего раза, словно в чем-то удостоверившись, прекратил непонятное для Яшки занятие.

Концы ножа, как стрелки, указывали противоположные направления — один упирался в озеро, другой — в лес. В ту сторону Маркел и повернул Яшку лицом. Сказал:

— Вот и вырос ты, Яков. Для нашей, для охотницкой дороги созрел. Принимаем тебя в свой род. Будь нам сыном и живи по нашим законам, и в том наше тебе благословение. А чтоб крепок был уговор, дай клятву, которую я скажу тебе.

И Маркел, сначала громко, а затем понизив голос до шепота, стал говорить клятву:

— Встану я, раб божий, благословясь, умоюсь водою, росою, утруся платком тканым, пойду, перекрестяся, из избы в двери, из ворот в ворота, на восток, во темный лес. Встречу брата моего лесного, одной грудью со мной вскормленного. Низко поклонюсь, не трону, а как нарушу присягу божескую — пусть заманит меня тайга дремучая, и не найти мне дороги назад. И отвратится от меня род мой, и забудется имя мое. Будьте слова мои крепки до веку, нет моим словам переговора и недоговора, будь ты, мой приговор, крепче камня и железа.

Стараясь не сбиваться, Яшка повторял за отцом клятву, после чего Маркел сказал:

— Держи свое слово, Яков, а я свое сдержу: придем нынче домой — отдам ружье.

И все поздравили Яшку и надели рубахи. До утра оставалось всего ничего, и надо было хоть немного поспать.

А утром Яшка узнал последнюю тайну прошедшей ночи — почему отец не велел ломать медвежьи кости. Охотники еще спали, когда Маркел, подняв Яшку, повел его в лес. На плече отец нес мешок, и Яшка даже не догадывался, что в нем. И лишь когда пришли к большому выворотню, где мог бы устроить берлогу любой медведь, отец развязал мешок. Яшка не поверил глазам: в нем были те самые кости, которые охотники вчера складывали в кучки. Заглянув под выворотень, Яшка увидел там целую груду других костей. Видно, их сносили сюда давно. Но зачем? Нельзя, что ли, в озеро выкинуть, рыбам на корм?

Опорожнив мешок, Маркел сказал серьезно:

— Все срастется, сынок, когда-нибудь. Только не надо ломать кости…

Глава 5

Клятвопреступник

Вот и сбылась заветная мечта — наконец-то ружье было в руках у Яшки. Ничего, что старое, шестнадцатого года, зато сохранное. Отец-то стрелял из него только для вида, чтоб не заржавело, а на охоту ходил с другим. А это так и висело в горнице.

Главное, таким образом, решилось, и теперь можно было взяться за выполнение давно задуманных планов. Несмотря ни на что, ни на какие побратимства и клятвы, Яшка и не думал причислять медведя к своим родственникам. Мало ли что отцу взбредет в голову? Не хочет охотиться на медведей — и пусть не охотится, его дело, а Яшка тут ни при чем. Ружье — вот оно, и нечего больше чикаться с разными «дедушками». Их в тайге тьма-тьмущая, до конца жизни не перестреляешь.

Так думал Яшка, и первое, что сделал, едва утихли разговоры вокруг его «усыновления», — встретился с Костей. Тот как работал на лесопилке, так и работал, но Яшка сразу понял: дела у Кости хреновые. Не нравится, что ли, спросил Яшка. Костя махнул рукой: обрыдло. Все за что-то борются, ударников каких-то выдумали. А какой из Кости ударник, когда его дело — поднять и бросить? Подсобник, он и есть подсобник, падла.

Вот тогда-то Яшка и предложил дружку: рассчитывайся к такой-то матери и будем охотиться. Костя пренебрежительно поморщился: на белок, чай? Дурак, сказал Яшка, на медведей. Ты сколько получаешь на своей лесопилке? То-то! Да мы за одного медведя в десять раз больше возьмем. Шкура и мясо само собой, но главное — сало и желчь. За них знаешь какие деньги дают? Особенно за желчь. С руками отрывают.

Яшка не врал. Если желающих купить шкуру и мясо было достаточно, то сало и желчь шли нарасхват. Салом лечили многие болезни у самих себя, а кроме того, им пользовали и скотину, особенно лошадей, заживляя салом всякие потертости. Но больше всего ценилась желчь. При любом недомогании пили ее, и все как рукой снимало. Наиболее сильным действием, как уверяли знатоки, обладала желчь от медведиц, за которую платили не торгуясь.

Этим Яшка и соблазнял теперь Костю, зная, что тот никогда не откажется от денег. Обещал вооружить его, отдать свою берданку и научить стрелять.

Костя отнекивался недолго. Хмель Яшкиных радужных планов ударил ему в голову, и он сказал, что ладно, в этом же месяце и уволится. Отработает две недели — и баста.

Но, как говорится, гладко вписано в бумаги, да забыли про овраги — на деле все оказалось значительно сложнее. Медведя надо было найти, выследить и убить, а Костя вел себя в лесу как на лесопилке — орал во все горло, курил и гремел чем только можно, и Яшка лез на своего помощника с кулаками, приучая его к порядку. Слава богу, дело скоро пошло, и Костя со своим умением все видеть и замечать оказался настоящей находкой. Он даже Яшке подсказывал такие вещи, которые тот упускал из виду, несмотря на свой опыт. Опыт вообще, то есть знания лесной жизни, был, но что касается медвежьей охоты — тут Яшка тоже был новичком. Нетрудно было застрелить медведя, в чем он уже убедился, а вот как его выследить? Сколько раз новоиспеченные медвежатники ходили по медвежьим следам, но ни разу так и не встретились со зверем. Дни тратились бесполезно, в погоне за тем, чего не видели и глаза, но если на Яшке, которого кормили дома, это никак не отражалось, то Костя, живший буквально на подножном корму, стал все чаще ворчать и предлагать Яшке свои варианты быстрого обогащения. Заткнись, обрезал его Яшка, у тебя один вариант — воровать. Ты лучше гляди в оба.

Настойчивость — великое дело: в один прекрасный день они вышли-таки на медведя, который ловил на перекате рыбу. Забыв про все, бегал по берегу, с шумом кидался в воду, стараясь поддеть когтистой лапой рыбину. Тут Яшка не мог сплоховать. Вспомнил какой-никакой опыт, зашел медведю против ветра, а уж насчет застрелить — об этом и говорить нечего, повалил с одного раза.

Медведь оказался не крупным, но и не мелким, пудов на восемь, и, когда Костя, взявшийся сбыть шкуру и мясо, принес деньги, обоим досталось изрядно. Яшка отнесся к этому более или менее сдержанно, алчность еще дремала в нем, зато Костя был на седьмом небе — за один день заработал столько, сколько на лесопилке платили за месяц.

На радостях выпили. Это была первая выпивка Яшки за два последних месяца, и он захмелел и вернулся домой качаясь.

Маркел, увидев сына пьяным, весь потемнел. Он уже поверил, что Яшка перестал думать о водке, что весенний загул был всего лишь случайным эпизодом в жизни неоперившегося подростка, а оказалось вон как — опять в зюзю. Опять, чай, с цыганом схлестнулся, пропади он пропадом!

Как видим, здесь Маркел угадал точно, но разве он мог догадаться об остальном? Узнай он истину — и Яшкиным делам пришел бы конец, но полное неведение уводило Маркела в сторону от главного вопроса. Им он считал Яшкино пьянство, но и тут во всем обвинял Костю, сбивавшего, как ему казалось, сына с пути, а потому Маркел не стал набрасываться на Яшку, подумав: пусть проспится, утром поговорю.

Но утром Яшка лишь хмуро молчал и думал только об одном: чтобы отец побыстрее отвязался. На послеобеда была назначена встреча с Костей, и Яшка знал, что тот явится, как всегда, с бутылкой и можно будет опохмелиться. Маркел, видя полное равнодушие сына к его словам, отступился от него, и Яшка тут же ушел. Даже не сказал, куда, что больше всего обидело Маркела, который чуть не плюнул Яшке вслед. Никаких надежд исправить сына не оставалось, говори не говори, он знай свое делает; единственное, за что еще хватался Маркел, была мысль о зиме. Зимой начнется охота, и, может быть, в лесу Яшка снова станет человеком. Там некому сбивать с пути, все при деле. Это сейчас гуляй сколько хочешь, вот он и поддался своему пропойце цыгану. А не будет его, и Яшка выправится.

Маркел торопил дни и утешал себя извечным мужицким утешением: бог даст, пронесет, авось повернет в другую сторону. И точно — повернуло.

Несмотря на полную внутреннюю схожесть, Яшка и Костя в обыденной жизни были людьми абсолютно разными. Яшка был вспыльчив, хотя с первого взгляда и не казался таким, тяготел к угрюмству и необщительности. Все держал в себе, не пускаясь ни в длинные разговоры, ни в объяснения, к деревенским слухам и пересудам не прислушивался, узнавая обо всем в последнюю очередь.

Костя, наоборот, принадлежал к той породе людей, которые встревают всюду и не пропускают ни одной маломальской новости. Он-то и принес весть, сразу взбудоражившую Яшку.

Околачиваясь в один из дней около райцентровского магазина, Костя услышал разговор, заставивший его тотчас навострить уши. Незнакомый мужик рассказывал столпившимся вокруг него любопытным, что к ним на овсы повадился ходить медведь. Эва, удивил, сказали мужику слушатели. Какой же медведь откажется пососать сладкие метелки? Они сейчас в самом соку — август. Оно, конечно, ответил мужик, если б медведь был как медведь, а ежели меченый? Тут слушатели вроде как не поверили. Это как же — меченый? Чернилами, что ли, как петух? Сами вы петухи, сказал мужик, а у медведя на шее то ли ошейник, то ли еще что. Сам видел? Чего нет, того нет, сосед рассказывал. Ну, тогда ясно! Сосед у тебя — соврет, недорого возьмет. Как же это он ошейник-то разглядел? Аль за уши медведя держал? На этот вопрос мужик ответить не мог, сказал: что слышал, то и слышал, а как сосед разглядел ошейник — это вы у него спросите.

Весь разговор Костя передал в лицах, и Яшка не хотел, да рассмеялся. А сам думал: неужели тот? Выходит, жив родственничек? Чего ж тогда в гости не заглядывает, к чужим наладился? Обида, что ли, берет, что прогнали?

А Костя, выложив новость, тут же предложил:

— Надо брать, Яшк, этого меченого, пока другие не взяли.

— Другие! — передразнил Яшка. — Ты хоть узнал, откуда мужик?

— Не дурнее тебя, не бойся.

Сообщники думали одинаково. Мысль подкараулить медведя на овсах пришла в голову и Яшке, но если Костя видел во всем лишь денежную выгоду, то Яшка помимо этого переживал и еще одно чувство, которое не мог объяснить сам себе.

Давно забыв о так называемом брате, он, едва Костя обмолвился о меченом медведе, испытал мгновенное мстительное влечение к прошлому, к тому дню, когда он узнал, что у него есть какой-то брат, и к тому брезгливо-трепетному состоянию, в котором пребывал, когда думал, что этот брат — урод. С ним невидимыми, но прочными узами было связано и все остальное, что подспудно мучило и раздражало его, — и невозможность охотиться на медведей, когда только к этому тебя и тянет, и отказ Федотыча взять Яшку в помощники, и вынужденное положение играть роль послушного сына, чтобы заполучить ружье, и клятва в лесу, которую он дал так же вынужденно. За всеми этими запретами, отказами и принуждениями стояли люди, и против них Яшка был бессилен; но одновременно с ними существовал медведь — живое напоминание об этом унизительном бессилии, и, убив его, можно было хотя бы частично утолить ту мстительность, которая, вспыхнув внезапно, разгоралась и все сильнее жгла Яшку.

Итак, меченый был приговорен, и теперь надо было думать о том, как его подкараулить. Само собой — сначала сходить в деревню, возле которой пасся медведь, и все обмозговать на месте. Так и сделали, а когда обошли вокруг овсов, Яшка сказал:

— Лабаз надо строить. Вон на тех деревьях. Медведь мимо ходит, тут его и стукнем.

— С лабазом еще возиться, — возразил Костя. — Спрячемся в кустах, да и все.

— Не знаешь, дак не суйся. В кустах он тебя за версту унюхает, а на лабазе весь запах поверху пойдет.

Яшка говорил с чужих слов, но говорил правильно. Медведь и в самом деле настолько невосприимчив к верховым запахам, что, бывает, проходит прямо под лаба зом, на котором сидит охотник. В чем тут дело, точно никто не знает, но большинство сходятся на том, что медведю, мол, трудно задирать голову. Он, как и кабан, больше в землю смотрит.

Лабаз устроили в развилке большой березы, шагах в десяти от натоптанной медведем тропы, и ближе к вечеру засели. Яшка предупредил: сидеть придется долго, а главное, тихо, и если Костя пикнет — пусть потом на себя пеняет.

Обзор с березы был хороший, вроде бы все сделали правильно, но все же Яшка сидел как на иголках, терзаясь мыслью, что у них, считай, одно ружье на двоих. Костя на сегодняшней охоте был все равно что пришей кобыле хвост — из берданки, да по медведю — смех, так что приходилось рассчитывать только на себя. Но и тут одолевали сомнения. Как стрелять-то, когда медведь наверняка придёт ночью? Мушку-то не разглядишь в темноте. Одно и остается — на слух бить. Это Яшка умел и на это свое умение надеялся. Косте же сказал: вперед не лезь, твое дело второе, а станешь стрелять — цель в голову.

Августовская ночь спускалась медленно. Давно отпели петухи в деревне, замолкли дневные птицы, а тягучие, как патока, сумерки и не думали переходить в ночь. От нагретой за день земли шло тепло, и в нос ударяло соломенным запахом созревших овсов.

Над полем стремительно носились козодои, резко сворачивали, падали вниз, взмывали — охотились за ночными мотыльками и мошкой. Яшка подумал: слава богу, что кончился комариный сезон, зажрали бы. Правда, отдельные комары полетывали и сейчас, но разве это комары? Июнь — июль — вот когда настоящий комар.

К полуночи все же стемнело, и теперь приходилось вовсю напрягать глаза, чтобы не прокараулить медведя. Но неожиданно повезло: из-за стены деревьев выкатилось «медвежье солнышко» — луна, и все поле засеребрилось под ее тусклым и холодным светом. Яшка повеселел. При такой «лампе» можно не то что стрелять — читать. Часа два провисит, а больше и не надо — рассветать начнет.

Костя, должно быть помня Яшкино предупреждение, сидел тихо, как мышь, и Яшке иногда казалось: уснул. Ладно, пусть чуток покемарит, дойдет до дела — куда и сон денется.

Давно улетели козодои, луна сместилась к самому краю поля, а медведя все не было. Неужели учуял? Не должно бы. Видать, перерыв сделал, и так целый клин вон вытоптал, обожрался, поди. А мужикам хоть бы что: медведь ходит, мнет овес, а они и не чешутся. Охотников, что ли, нету? Быть такого не может, какая ж деревня без охотников?

Ответить на этот вопрос Яшка не успел: из кустов на край поля бесшумно, как привидение, вышел медведь. Освещенный луной, он был как на ладони. Подойдя чуть не под самый лабаз, остановился. Можно было стрелять, но Яшка не торопился, ждал, когда медведь успокоится и двинется дальше. А то и ружье поднять не успеешь — как раз и услышит.

Не заметив ничего подозрительного, медведь стронулся с места. Ну ловкач, подумал Яшка. Как кошка идет, ни один сучок не хрустнет, хоть и здоровущий. В обманчивом свете луны медведь и впрямь казался огромным, и Яшка даже засомневался: тот ли? Но раздумывать было некогда, и он, затаив дыхание, начал поднимать ружье. Краем глаза увидел, как поднялся и ствол Костиной берданки. Гляди-ка, не спал, машинально отметил Яшка и, тщательно прицелившись, выстрелил. И тут же звонко хлопнула берданка.

Медведь шарахнулся, с непостижимой быстротой повернулся и бросился в кусты. Яшка выстрелил вслед из второго ствола, но медведь добежал до кустов и с треском вломился в них. Промазал? Яшка не верил в это. Не мог промазать, попал, да, видно, не в самую точку. А может, сгоряча убежал? Может, уже сковырнулся?

В кустах и в самом деле затихло, но это еще ничего не доказывало. Медведь мог просто затаиться, и Яшка понимал: идти искать его — дело рисковое. В темноте нарвешься как миленький.

Теперь хорониться было незачем, и Яшка с Костей всласть покурили, а как только рассвело, пошли по медвежьим следам. И сразу же увидели: попали. Везде была кровь, много крови. Значит, точно: сгоряча кинулся. Да только кидайся не кидайся, а далеко с такой раной не уйдешь.

И верно: не прошли и двадцати шагов, как увидели лежащего медведя. Для верности Яшка всадил в него еще одну пулю, но медведь даже не шевельнулся.

— Спекся! — сказал Костя.

Яшка видел это и сам, но сейчас его волновало только одно: тот или не тот? Подойдя к медведю, Яшка запустил пальцы в густую шерсть у него на шее. И быстро нащупал то, о чем все время думал, — цепочку. Когда ее надевали, она висела свободно, но за год с лишним медведь повзрослел, и теперь цепочка была в самый раз. Яшка сильно дернул, и она разорвалась, блеснув потускневшим синим камешком.

— Ты гляди! — изумился Костя. — С брыльянтом, падла!

Но Яшка не слышал, что ему говорят. Он смотрел на цепочку и усмехался с довольным злорадством, представляя, как бы взвился отец, если б увидел сейчас Яшку. Сам же он испытывал нечто вроде облегчения, словно что-то отпустило в груди, перестало давить, свободно пропуская каждый вдох и выдох…

Шкуру и мясо, от которого отрезали кусок для себя, сбыли в деревне. Там же разжились хлебом и выпивкой и, уйдя в лес, устроили пирушку. Стаканов не было, и пили по очереди из горлышка, закусывая поджаренной на прутьях медвежатиной. И когда водка ударила в голову и все стало простым и доступным, Яшке захотелось удивить Костю, и он, пьяно ухмыляясь, сказал:

— Ты, Цыган! Ты хоть знаешь, кого жрешь?

— Медведя, кого ж еще, — ответил Костя, снимая с прута очередной кусок.

— Медведя! — передразнил Яшка. — Брата моего жрешь, морда твоя людоедская!

— Ну, пошел молоть, теперь не остановишь, — отмахнулся Костя, подумавший, что Яшка с пьяных глаз несет невесть что.

— Не веришь? — прищурился Яшка. — А это тогда как? — Он распахнул ворот и снял с шеи свою цепочку, которая была у него вроде нательного креста. Потом достал из мешка медвежью. — На, гляди!

Костя, забыв про еду, с удивлением уставился на цепочки. Они были похожи как две капли воды, обе с голубыми камешками, только одна потолще, а другая потоньше. Костя не представлял, каким образом две одинаковые цепочки могли оказаться у Яшки и у медведя.

— Что, съел? — сказал Яшка, наслаждаясь глупым видом приятеля.

— А ну тебя! Заморочил башку, падла!

И тогда Яшка, решивший окончательно поразить Костю, рассказал ему обо всем. А закончив, пригрозил:

— Смотри, Цыган, протреплешься кому про сегодняшнее — голову оторву.

Потом они снова пили и наконец упились, и Яшка, опрокинувшись на спину и дрыгая в воздухе ногами, орал:

— Брат! Ой, не могу, ой, держите меня! Брат!

И Костя вторил ему, смеясь пьяным, бессмысленным смехом.

Тут же, у прогоревшего костра, и уснули, не чувствуя, как мертвые, ничего, всхлипывая и скрипя зубами в своем первобытном, животном сне.

Два медведя за месяц — не так уж и плохо. Правда, смотря по тому, какими мерками мерить. Яшка с Костей мерили своими, а потому вырученных денег хватило ровно на неделю, и если бы не Костя, по-прежнему приносивший водку, то хоть кричи караул. Конечно, Яшка знал, откуда у Кости берутся деньги, но это его ни капельки не смущало. Ну ворует, ну и что теперь? Руки отрубать, что ли?

Но Костин источник тоже не был бездонным, и как-то раз Яшка подумал: а чего они уперлись в этих самых медведей? Как будто стрелять больше некого. Мясо, оно и есть мясо, и деньги платят за любое. И нечего гоняться за одними медведями. Подвернется какой, не упустим, а пока можно других пошерстить.

И они завалили лося и жили безбедно еще неделю.

Маркел больше не приставал к Яшке. Понял: бесполезно. С лысинкой родился, с лысинкой и помрет. Он догадывался, на какие деньги пьет Яшка, — постреливает, сукин сын. Пару-тройку глухарей сшибет — вот тебе и выпивка.

Пара-тройка глухарей… Уж если многоопытный Маркел думал так, то что же говорить о других? Никому и в голову не приходило, чем в действительности занимаются Яшка с Костей. Об этом знали только они да тайга-матушка.

Но вечно так длиться не может, тому тьма примеров, и есть даже миф на эту тему — о царе Мидасе, у которого были ослиные уши. Само собой понятно, что царь тщательно скрывал свою тайну. О ней знал лишь царский брадобрей, да и то под страшным условием: проговоришься — ответишь головой. Казалось бы, о чем тут думать, молчи как рыба. Но человек устроен так, что не может носить тайны в себе. И несчастный цирюльник оказался между двумя огнями. С одной стороны, его терзал страх лишиться головы за одно неосторожное слово, а с другой — он не мог жить дальше без того, чтобы не поделиться с кем-нибудь своим знанием. И он нашел выход — выкопал ямку и выговорился в нее.

В таком приблизительно положении оказался и Костя. Услышанное от Яшки не давало ему покоя, вертелось на языке, и он в конце концов разболтал обо всем по пьяной лавочке. Опомнился, да было поздно. Слух, как спущенный с горы камень, катился от одного к другому, от деревни к деревне, и в скором времени докатился до Ярышкина.

Яшка был дома, когда в избу, сбив по дороге стоявшее возле двери ведро, ворвался отец.

— Каин!!! — закричал он, наступая на Яшку. — Креста на тебе нет, Каин! Мать! Иди-ка сюда, послушай, что наш натворил!

Из своей каморки выскочила Василиса, уставилась испуганными глазами на мужа.

— Наш-то, наш-то! — кричал Маркел. — Ведь до чего додумался, Каин, — дедушку убил! Варнак окаянный! Дьявол! Нечистая сила принесла тебя на нашу голову! Да что же это? Мать, я тебя спрашиваю! Хоть ты скажи этому Каину, что ответит за грехи! Ох, ответит! Ведь убьют его наши, мать! Убьют!

Яшка не испугался грозного вида и криков отца, хотя и побледнел слегка, как всегда бледнел перед дракой. Сознание того, что он раскрыт, его не угнетало. Рано или поздно это должно было случиться, и он давно приготовился к такому, но его глодала бешеная мысль: откуда отец узнал обо всем? Неужели эта сука, Костя?! А кто еще? Никто больше и не знал. Ну, волчья сыть, попомнишь меня!..

А Маркел продолжал на чем свет стоит крыть Яшку, и неизвестно, сколько бы крыл еще, если б на улице не раздались голоса. Маркел подскочил к окошку и выглянул.

— Дождался, убивец!

Яшка тоже посмотрел и увидел идущую к дому толпу охотников. Он не успел ни о чем подумать, а уж Маркел заталкивал его в Василисину каморку.

— Сиди тут!

Хлопнула дверь, и отец грузно протопал по крыльцу. До этого Яшка не верил, что с ним могут расправиться, однако поведение отца, его поспешные действия показывали обратное. Но это вызвало у Яшки не страх, а злость. Ах, падлы! Еще посмотрим, кто кого!

Ударом ноги Яшка распахнул дверь каморки и метнулся было к ружью, но его на месте не оказалось.

Спрятали!

На лавке возле окна сидела Василиса.

— Ты, что ли, постаралась? — спросил Яшка, но Василиса не ответила, словно и не слышала вопроса и приговаривала что-то вполголоса. Увидев, что Яшка пошел к двери, сказала строго и печально:

— Не ходи, Яша. Отец ведь не шуткует — и вправду убить тебя могут. Пускай он сам поговорит с ними.

— Да пошли вы все! Куда ружье дела, спрашиваю?

Василиса молчала. Поняв, что от нее все равно ничего не добьешься, Яшка толкнул дверь и чуть не сшибся с отцом.

— Чего вылез? — сказал тот, отпихивая Яшку назад. — На глаза попасться хочешь?

— А что мне в каморке-то сидеть? Чай, не заарестованный, — ответил Яшка, сопротивляясь отцовскому нажиму.

— Цыть! — оборвал его Маркел. — «Не заарестованный»! Да тебя и надо упечь за твои дела! — Захлопнув дверь, Маркел тяжело опустился на лавку рядом с Василисой. Помолчав, велел:

— Собирай, мать, харчи на дорогу.

Василиса, даже не спросив, кому харчи и на какую дорогу, ушла в клеть, а Маркел, отчужденно глядя на Яшку, сказал:

— Грех нынче взял на душу, соврал. Сказал мужикам, что нету тебя дома. Кажись, поверили, а там как бог даст. А тебе надо уходить, Яков. Озлобил ты мужиков. Не тут, так в лесу подстерегут. Уходи подобру-поздорову. Адрес я тебе один дам, там примут на первое время. А здесь нельзя больше. Перевернулось мое сердце к тебе. Стемнеет — уйдешь задами…

Сумерки глядели в окно, когда Яшка собрался. Он сразу принял отцовское веление, потому что и сам не хотел больше оставаться в деревне. Сознание этого давно зрело в нем, и случившееся лишь все ускорило.

Вскинув на плечо мешок, собранный Василисой, Яшка намеренно замешкался, ожидая, что в последнюю минуту отец все-таки смягчится и отдаст ему ружье. Но Маркел, поняв, о чем он думает, сказал как о бесповоротном:

— А ружье я тебе не отдам. Опоганил ты его. Иди с богом.

Василиса сморкалась и вытирала концами платка глаза, но Яшка даже не взглянул в ее сторону. Ничего, кроме раздражения, эта женщина у него не вызывала.

В небе проглядывали звезды. Никем не провожаемый, Яшка все дальше уходил от дома. Он прожил в нем почти пятнадцать лет и в эти минуты не знал, что вновь вернется в него лишь через десять — двадцатисемилетним, познавшим самое дно жизни и сделавшим его законы своими. Исповедуя только их, он много раз нарушал другие, по которым жили миллионы людей, но — ирония судьбы — тюрьма, которая никак не должна была обойти Яшку, все же миновала его. И потому не прав был Федотыч, когда говорил Денисову, будто Яшка всю войну просидел в тюрьме. В других местах подвизался он — весьма отдаленных от войны, безопасных и вполне сытых. И в то самое время, когда Денисов ходил в атаки и лежал в госпиталях, — в это самое время Яшка воровал золото у старателей и курил опиум в тайных алданских притонах.

Путь к этому будет длинным, но Яшка уже вступил на него. И если б Федотыч случайно вышел сейчас из дома, он наверняка заметил бы Яшку, задами пробирающегося к околице.

Но Федотыч спит.

Устав от работы, спит в своей деревне и двадцатилетний Денисов, глубоко дыша здоровыми, еще не простреленными легкими и обнимая прижавшуюся к нему беременную жену, которая весной родит ему белобрысых, смешных двойняшек.

Пусть спят.

Глава 6

Скитания

Кроме как к Косте, идти было некуда — бумажку с адресом, который дал отец, Яшка выбросил. Не собирался ни у кого жить из милости. Как и где устроится — пока не знал, но надеялся что-нибудь придумать. К Косте же надо было зайти обязательно: чтобы укоротить язык собаке брехливой и чтобы забрать берданку, потому что без ружья Яшка не мыслил дальнейшей жизни. Будет ружье — будет и все остальное.

На рассвете Яшка добрался до Костиной деревни. Постучал в окошко, Костя вышел на крыльцо заспанный, измятый, как тряпка. От него так и несло перегаром, и это еще больше озлило Яшку: продал, тварь такая, а сам пьет как ни в чем не бывало.

Увидев Яшку, Костя позвал его в дом, но Яшка отказался от приглашения. Вместо этого увел Костю подальше от посторонних глаз и там в кровь избил его. Костя, догадавшийся, за что с ним так расправляются, не сопротивлялся, только кричал, что не хотел продавать Яшку, а проговорился случайно, по пьяному делу. Яшке это было все равно, и он, распалясь, как и всегда, при виде крови, бил Костю до тех пор, пока не ободрал об него все кулаки.

Потом они сидели возле какой-то канавы, и Костя, всхлипывая от боли и обиды, смывал с лица кровь, а Яшка хмуро курил и думал о своем.

Отведя душу, он уже не испытывал к сообщнику прежней злости, тем более что его нельзя было вычеркнуть из дальнейших планов, как это Яшка намеревался сделать сгоряча. Костя был нужен. Во-первых, у него можно было пожить какое-то время, пока не подвернется что-нибудь подходящее, а во-вторых, несмотря ни на что, Яшка не собирался бросать дело, к которому прикипел и в котором нельзя было обойтись без помощника. Правда, в отместку за избиение Костя мог отказать как в первом, так и во втором, однако, рассудив трезво, Яшка отбросил это опасение. Без Яшки у Кости не было никакой дороги, разве что опять за решетку.

Конечно, в настоящий момент и у Яшки положение было аховое, но он рассчитывал быстро поправить его. Для этого требовалось только одно — деньги, чтобы купить хорошее ружье. У Яшки денег не было, зато он знал, как добыть их — завалить парочку лосей, и вся недолга. Для него это дело нетрудное, а мясо продаст Костя, у которого всяких покупателей хоть пруд пруди.

Тут, верно, кое-что смущало Яшку: лоси-то лоси, да не нарваться бы в лесу на своих. Кто их знает, что на уме держат, долдоны здоровущие? Отец-то вон как орал: убьют. Может, не зря орал? И все же, вспоминая знакомые лица охотников, Яшка не верил такой угрозе. Да хоть бы и поверил, выхода все равно не было. Деньги требовались позарез, и надо было взять их, пусть даже с риском. Это только разжигало Яшку, поднимало в нем злость. Пусть только сунутся, думал он. Застрелю любого.

Костя, виноватый кругом, во всем согласился с Яшкой, а когда тот сказал, что поживет у него, — не то что согласился, а прямо-таки ликовал и тут же потащил милого друга в дом. Там, к радости Яшки, нашлась выпивка, и они отметили «новоселье».

Костина мать совсем не обрадовалась нежданному постояльцу, но Яшка успокоил ее, заявив, что поживет недолго и не надо о нем заботиться. Было бы где спать, а прокормиться Яшка и сам прокормится. Еще и в дом будет приносить, так что не задарма жить станет.

Сказав так, Яшка через минуту забыл обо всем, но, пожив у Кости несколько дней, увидел, что с едой в доме и в самом деле туго. Корову Костина мать не держала, и в хозяйстве были лишь три овцы да куры. Тут хочешь не хочешь, а вспомнишь про обещанное, и в один из дней Яшка приволок из лесу целую связку тетеревов. Их можно было бы приносить и дальше, но дело упиралось в патроны, которых оставалось раз-два и обчелся. Тратить последний запас на каких-то тетеревов мог только дурак, и Яшка велел Косте раздобыть проволоки — наделают петель и будут ими ловить кого угодно. За Костей дело не стало, он принес целый моток проволоки, и они, наготовив петель, ни дня не сидели без мяса.

Обучив Костю ставить петли, Яшка с чистой совестью устранился от забот о пропитании, взявшись за главное — за поиск и отстрел лосей. Время для этого стояло подходящее, сентябрь, у лосей начинался гон, и теперь их можно было выследить по реву, а не бегать по лесу наудачу. Конечно, требовалось знать лосиные места, но уж здесь-то Яшка был как рыба в воде, не зря столько лет мотался по тайге, чтобы не заприметить, где чаще всего собираются лоси.

Щучье озеро, что лежало километрах в двенадцати от деревни, было как раз таким местом. К озеру с одной стороны выходила большая марь — отложистое угорье с редким лесом, где чаще всего держались лоси во время гона, и Яшка наладился туда в первую очередь. Велел собираться и Косте — если повезет, вдвоем можно было притащить пудов пять мяса.

На озеро добрались к половине дня. Оставив Костю с амуницией на берегу, Яшка пошел на разведку и сразу же убедился, что лоси не покинули насиженного места: везде были следы, помет и лосиные погрызы — объеденные кусты малины и осинника. А скоро Яшка наткнулся на токовище — большой вытоптанный клин среди мелколесья, где быки обхаживали коров. И хотя ни одного лося Яшка так и не увидел, причин для уныния не было — любовные игры у зверей начинались обычно с вечера, так что и ждать их следовало на вечерней зорьке.

Вернувшись назад, Яшка наказал Косте дожидаться его на берегу, а сам, наскоро поев хлеба с мясом, ушел тем же ходом на марь.

Бабье лето уже вызолотило тайгу, испещрило все вокруг осиновым багрянцем, и лучи садящегося солнца ярко высвечивали эту позолоту и красноту, слепили глаза и мешали смотреть. Впрочем, сейчас Яшка полагался больше на слух, напряженно ожидая, не раздастся ли в лесной тиши призывный бычий рев. И когда из глубин мари наконец-то донесся так хорошо знакомый ему звук, он осторожно двинулся в ту сторону, где в страстном нетерпении маялся забывший о всякой опасности бык. Сам он меньше всего интересовал Яшку — бычье мясо во время гона никуда не годно, поскольку пахнет непонятно чем, но бык мог вывести на корову, чье мясо хорошо всегда, и Яшка крался, побуждаемый надеждой, что лосиха откликнется на зов. Охотничий азарт целиком завладел им, однако он ни на секунду не забывал о главном — подходить к зверю с подветренной стороны и шел к быку по широкой дуге, постепенно выводя его на ветер и опасаясь, как бы не переменилась тяга.

Рев раздавался совсем рядом. Это был даже не рев, а громкие отрывистые звуки, как будто какой-то великан кричал в пустую бочку.

Яшка остановился. Идти дальше было опасно, можно было выскочить прямо на зверя, и Яшка, встав за дерево, решил подождать. По его расчетам выходило, что бык вот-вот покажется, но тот как запропастился, хотя и не переставал реветь. Но теперь рев сделался тише и наконец перешел в протяжное и как бы ласковое мычание. Корова пришла, догадался Яшка. Впереди виднелся прогал, и он прокрался к нему и выглянул. Шагах в тридцати, на небольшой лужайке, паслась лосиха, за которой по пятам ходил бородатый бык, норовивший, едва лосиха останавливалась, лизнуть ее.

Прислонившись для упора к дереву, Яшка поднял берданку. Кого стрелять первым — здесь не было никаких колебаний. Корову. Этому Яшку наставлял еще Фрол Ненашев. Бык и так никуда не денется, говорил он. Сначала-то, с испуга, убежит, конечно, а потом все равно вернется. Надо только спрятаться, и тогда уж стреляй и его. А повалишь первым — корова убежит и не вернется, не жди.

Все это Яшка помнил, но пока что не торопился, решая, куда лучше целить, чтобы положить лосиху сразу. Берданка — не ружье, у нее калибр не тот, и если с первого выстрела не попадешь в убойное место — считай, зря потратил патрон. Вернее всего было целить в сердце, но лосиха стояла к Яшке правым боком, да и бык, как назло, мельтешил перед глазами, загораживал корову, и Яшка решил: садану в голову. Тщательно выцелив у лосихи место между ухом и глазом, он нажал курок. В тишине наступавшего вечера выстрел хлопнул особенно звонко, было слышно, как сочно ударила пуля; лоси шарахнулись и кинулись в разные стороны, но лосиха тут же упала на передние ноги, потом завалилась на бок и затихла.

Передернув затвор, Яшка пошел к добыче, готовый, если что, выстрелить, но, подойдя поближе, понял: без надобности. Лосиха лежала неловко и грузно, как лежат только мертвые, и красный закатный свет переливался в ее открытых, помутневших глазах.

Прятаться и поджидать быка Яшка не стал. В эту пору его мясо никто не взял бы и задаром, и нечего было попусту тратить время. Его и так было в обрез, а работы хватало: лосиха тянула пудов на десять — двенадцать, они же могли унести, дай бог, половину, и надо было подвесить остальное повыше, чтобы прийти за ним в следующий раз.

Удачное начало — половина дела в любом предприятии. Первый успех прибавляет силы и вселяет уверенность, которой так не хватало Яшке и Косте, оказавшимся у разбитого корыта. Теперь же они обрели эту уверенность, и, продав мясо по дешевке — лишь бы поскорее сбыть его с рук, компаньоны в конце недели снова отправились на озеро.

Но счастье всегда ходит в обнимку с бедой, и удачливые добытчики, подгоняемые нетерпением как можно быстрее покончить с делом, даже отдаленно не предполагали, что с некоторых пор за ними следят внимательные глаза, что их присутствие на озере, из которого они делали тайну, уже открыто, ибо некто, оказавшийся там в тот самый день, когда была застрелена лосиха, видел и Яшку, и его сообщника. Не будем удивляться этому совпадению и отнесем его к случайностям. Но чем тогда объяснить другую странность — что этим невольным свидетелем был не кто иной, как один из Маркеловых охотников? Ведь окажись на его месте любой посторонний, он не придал бы никакого значения раздавшемуся выстрелу, в то время как именно он и послужил зацепкой для умозаключений охотника.

Услышав выстрел, он машинально отметил, что стреляли из берданки. Факт, как будто малозначащий, однако смотря для кого. Для простого деревенского обывателя — да, но только не для записного промысловика, знавшего, кто из чего стреляет. Берданки в округе давно перевелись, таким оружием мог пользоваться лишь какой-нибудь допотопный дед, но, перебрав в уме всех ближних и дальних знакомых, наш охотник не обнаружил среди них ни одного владельца берданки. Кто же тогда стрелял? Любопытство перешло в интерес, и, все больше загораясь им, охотник вдруг вспомнил: застолье у Маркела и Фрол Ненашев, говоривший, что хватит, мол, Яшке таскаться с берданкой. Яшка?! Такое очень могло быть, тем более что Яшка пропал неизвестно куда. А может, и не пропал?

Дальнейшее выглядело просто. Привычный скрадывать зверя, охотник без труда скрал и Яшку с Костей и видел, как они разрубали тушу и подвешивали мясо на дерево.

Вернувшись в деревню, охотник прямиком пошел к Фролу Ненашеву и рассказал ему обо всем.

— Объявился, значит, змееныш, — сказал Фрол, имея в виду Яшку. — Отец каку неделю хворает из-за него, а он как пакостил, так и пакостит. А второй, говоришь, чернявый?

— Как есть цыган, — подтвердил охотник.

— Ну, стал быть, тот, которого по лету ловили. Яшка-то, видать, у него притулился.

— Дак что делать-то будем, Фрол? Так и спустим Яшке похабство?

— Знамо, что нет. Пужнем из тайги, чтоб и духу его не было. Завтра соберем наших да покалякаем.

Чтобы не пошли ненужные слухи, собрались за деревней, в лесу. Узнав новость, охотники загалдели, перебивая друг друга и требуя наказать Яшку по всей строгости. Фрол, ставший в отсутствие заболевшего Маркела вроде как главным, утихомирил мужиков.

— Чего орете-то? Для того и собрались, чтоб сообча решить все. Припугнем Яшку, не сумлевайтесь.

— Как припугнем-то?

— Дак просто — ружье отымем и выгоним из тайги, пускай куды хошь идет.

Но горячие головы не согласились с таким решением, кричали, что с Яшкой надо поступить по дедовским законам — пристрелить, как бешеную собаку.

— Да вы что, мужики, — урезонивал Фрол особо ретивых, — чай, не в старое время живем. Яшка, само собой, паршивая овца, дак сосунок ишшо.

— Охо-хо, сосунок! Такому сосунку палец в рот не клади, всю руку отхватит!

Но Фрол настоял на своем, сказав несогласным: кричите невесть что, а о Маркеле-то подумали? Хотите совсем доконать человека?

Это подействовало сильнее всяких уговоров. Слишком сильно было уважение к Маркелу, и никто не решился что-либо возразить Фролу. А потому постановили: Яшку разоружить и прогнать из тайги, а будет противиться — накостылять по шее. Тут же назначили и надежных исполнителей, руководить которыми вызвался Фрол. Вызвался не без дальнего прицела: хорошо зная Яшку, опасался, что тот просто так не дастся, и тогда охотники тоже не будут цацкаться. Возглавив же дело, Фрол рассчитывал обойтись без крови.

Словом, ловушка для Яшки и Кости была приготовлена, и они шли в нее, как идет по знакомой тропе зверь, не чуящий, что на пути его ждет ловко замаскированная яма, в которую он скоро свалится.

…Расположившись на старом месте, Яшка с Костей сели перекурить. Обоих мучило похмелье, появившиеся деньги не давали им покоя, и они пили каждый день, всякий раз давая себе слово, что сегодняшняя бутылка — последняя. Утром они поправились остатками, но разве это спасение — полстакана на двоих, голова трещала, и Яшка решил немного поспать, благо до вечера было еще далеко. Повесив берданку на сук, он кинул под голову мешок и лег. Костя, давно мечтавший об этом же, но боявшийся своим признанием разозлить Яшку, с удовольствием приткнулся ему под бок, и скоро оба засопели, пригретые неярким осенним солнцем.

Грохот внезапного выстрела сорвал их с мест. Ничего не соображая, но нутром осознав опасность, Яшка кинулся к берданке и не поверил глазам: цевье винтовки было расщеплено, а спусковой крючок свернулся на сторону, словно по нему изо всех сил ударили молотком. Яшка все понял: неизвестный стрелок с намерением бил по спусковой скобе, рассчитывая заклинить курок. И бил не простой пулей, а распиленной вдоль, которая дает сильный удар, — цевье-то на волоске держится.

И все же Яшка схватил винтовку, надеясь, что она как-нибудь да сработает, но выстрел был точным, и курок не нажимался. Матерясь, Яшка отшвырнул винтовку и поднял лежавший рядом с мешком топор, но в тот же момент грохнул еще один выстрел, и пуля чуть не вышибла топор из рук. Сопротивляться было бесполезно. Стрелявший не шутил, но пока только предупреждал, и это показывало, что он не намерен убивать Яшку. Впрочем, тот и сам уже догадался обо всем, в том числе и о главном — кому понадобилось заводить с ним эту опасную игру. И когда из-за деревьев вышли четверо, Яшка узнал всех.

Охотники шли цепью, как загонщики на облаве, держа ружья свободно и расслабленно, словно и не готовые к выстрелу, но когда перетрусивший Костя вдруг кинулся в кусты, грохнул третий выстрел, срезавший ветку перед самым носом у Кости и заставивший его замереть на месте.

Яшке Костина выходка была смешна. Нашел от кого бегать, дурак. Пускай спасибо скажет, что пожалели, а всадили бы заряд в задницу — тогда бы и отбегался. Сам Яшка никакого страха не ощущал, все перебивала душившая его злость и сознание полнейшего бессилия перед этими ненавистными ему людьми. А они подходили все ближе и ближе и наконец остановились. Один, отделившись, приблизился к столбом стоявшему Косте, взял его за шиворот, развернул и, поддав коленкой в зад, погнал перед собой. Поставил рядом с Яшкой и снова отошел к своим.

— Ну что, Яков, достукался? — сказал Фрол Ненашев. — Думал, ежели убег, дак и не найдем? А мы — вот они! Шельму-то, Яков, бог метит. А ты шельма и есть, истинно говорю. Пошто людям в душу-то нагадил? Мы ведь к тебе завсегда со всем расположением, а ты? Ну, не хотел жить по-нашему, дак и сказал бы. Не-ет! Хитрил, как уж крутился, все ружье зарабатывал. Нельзя тебе ружье доверять, Яков. И в тайге тебе делать нечего, так что уходи ты из нее подобру-поздорову.

— Тебе надо, ты и уходи, — дерзко ответил Яшка. — Твоя, что ли, тайга-то?

— Моя! Я в ней всю жизнь прожил, а тебя занесло злым ветром. Вредный ты для тайги человек, Яков.

— Да что ты с ним чикаешься, Фрол! — не выдержал один из охотников. — Привязать жердь — и дело с концом. И дружку заодно.

Яшка облизнул вдруг пересохшие губы. Он знал, что означают слова «привязать жердь» — таким способом в здешних местах издавна расправлялись с конокрадами, ворами и всяким жульем, и способ этот заключался в следующем. Виновного уводили подальше в лес, срубали там длинную, метра в три, а то и больше, жердь и, просунув ее вору в рукава, накрепко привязывали жердь к рукам. Опустить их после этого было невозможно, и наказуемый становился похож на огородное пугало — жердь торчала, как перекладина креста. В таком виде человека и оставляли в лесу, что было равносильно медленной смерти — концы жерди, цепляясь за деревья, не давали никакого ходу. Идти можно было только боком, а боком по глухой тайге много не пройдешь.

Теперь такая участь грозила Яшке, и он напряженно ждал, что ответит Фрол, недавний Яшкин наставник, а ныне судья.

А Фрол колебался. После всех обид, нанесенных Яшкой охотникам, он вместо прежнего расположения испытывал к нему одну лишь враждебность. Но в то же время не мог пойти на крайнюю меру, которую требовали от него более молодые и скорые на руку товарищи. Виной тому был возраст Яшки — семнадцать лет, пащенок, если разобраться — и опасение, что столь крутая расправа с ним худшим образом подействует на больного Маркела, как только он обо всем узнает. Скрыть же такое дело от отца, пусть даже и не родного, никто не имел права, и Фрол рассудил, что лучше не брать грех на душу, чем после замаливать его. Поэтому он не стал ничего отвечать охотнику, а Яшке сказал:

— Не доводи до беды, Яков. Уходи по-хорошему. Сам знаешь, где живем — в тайге. А в ней всяко может случиться. Так что заруби: встренем ишшо раз — кобылки повыдергиваем. И тебе тоже, харя цыганская, — добавил Фрол, недобро взглянув на Костю. Наконец-то столкнувшись с ним, он сразу определил, что Маркел ошибался, утверждая, будто этот парень сбивает Яшку с пути. Нет, Маркел Игнатьич, не так все. Такой Яшку не собьет, потому как видно: сам шестерка. Трусоват. Больше исподтишка норовит — глаза-то что у козла — блудливые. И это Яшка крутит им, а не он Яшкой.

Мирный исход встречи не отвечал настроению молодых помощников Фрола. Они отыгрались на том, что отобрали у своих противников все снаряжение вплоть до ножей, и все закинули в озеро. Туда же бросили и Яшкину берданку, а Косте влепили мимоходом такого леща, что у того клацнули зубы. Фрол сделал вид, будто ничего не заметил. Подумал, усмехаясь в бороду: оно на пользу…

Крах был полным, и ничего не оставалось, как только топить горе в вине, чем Яшка с Костей и занимались, пока были деньги. Потом они кончились, а заодно кончилась и еда, пришлось снова взяться за петли. Но скоро это занятие настолько обрыдло Яшке, что он категорически отказался от него и теперь целыми днями валялся на койке в своем углу, переложив все заботы на Костю. Тот безропотно тянул воз, но Костина мать в конце концов не выдержала и заявила Яшке, что не собирается держать в доме нахлебника. Костя, не желавший расставаться с ролью гостеприимного хозяина, взъелся на мать. Они долго ругались между собой, а Яшка, отвернувшись к стене и не обращая внимания на ругань, пытался придумать какой-нибудь ход, который позволил бы в корне изменить сложившееся положение.

Жить в чужом доме на птичьих правах было нельзя, но в том расположении духа, в каком находился Яшка, всякая полезная деятельность вызывала у него отвращение, и он не мог, да и не хотел перебарывать себя. Легче было плюнуть на все и куда-нибудь податься, но куда? Никакой работы Яшка не знал, только и делал, что охотился, и никто нигде не ждал его с распростертыми объятиями, как ждут любого мастерового человека.

А между тем все проблемы можно было решить единым духом, стоило только вернуться домой. Как ни злы были на Яшку охотники, он не сомневался, что авторитет отца окажется сильнее всяких неприязней и все пойдет по-старому. То, что отец обошелся с ним так сурово, Яшка расценивал как состояние момента. Под горячую руку кто хочешь начнет кричать и бросаться с кулаками, а остынет — забудет обо всем. Так что, если вернуться, отец и не вспомнит про обиду.

Но этой мыслью Яшка как бы тешился, на самом деле он не вернулся бы домой, хотя бы его об этом просили. Жизнь там ничего, кроме раздражения, у Яшки не вызывала: живи, да оглядывайся — это можно, а это нельзя, и он согласился бы жить где угодно, лишь бы по-своему.

Но по-своему нигде не получалось, ни у себя дома, ни у Кости. И тут, и там от Яшки требовали выполнения разных обязанностей — там потому, что их выполняли все, здесь — в уплату за то, что приютили. Правда, Костя, как мог, защищал Яшку от нападок матери, не упускавшей случая попрекнуть постояльца каждым съеденным куском. Дело потихоньку-полегоньку шло к скандалу, и потому Яшка с радостью ухватился за Костино предложение устроиться на работу в лесхоз. На сезон — бить кедровую шишку. Оказывается, Костя уже побывал в лесхозе и обо всем разнюхал. На работу брали — год на шишку выдался урожайный, а работников, как всегда, не хватало, и Косте сказали: приходи хоть завтра.

Бить шишку ничуть не легче, чем валить лес, но за такую работу хорошо и платили, и это больше всего манило Яшку и Костю — безденежье замучило их окончательно.

В лесхозе им выделили участки, показали разбросанные по тайге приемные пункты, куда нужно было сдавать шишку, и выдали инвентарь — корзины, мешки и колоты. Дали и лошаденку — на своем горбу мешки с шишкой не потащишь.

Для Яшки работа была не внове. Когда жил у отца, каждую осень бил шишку для себя; Костя же, все свои восемнадцать лет проживший, как птичка — где что перепадет, смотрел на колот, как баран на новые ворота. Но сноровки Косте было не занимать, и уже через день он так орудовал колотом, что иной раз обставлял Яшку.

Работали от зари до зари. С наймом они сильно запозднились, устраиваться в лесхоз надо было в начале сезона, в августе, но тогда они даже не помышляли об этом и теперь наверстывали упущенное.

Сбор шишек, как и всякая сезонная работа, зависел от многого, не в последнюю очередь и от удачи. Попадется хороший участок — внакладе не останешься, не повезет — прогоришь подчистую. Но в этом году шишки хватало везде, а вот времени оставалось в обрез — три, от силы четыре недели. Тут не до сна, не до отдыха. Будешь много спать, и шишка начнет падать, у нее свое время висеть. А падалица кому нужна? Могли испортить дело и кедровки. Собираясь в огромные стаи, они, как саранча на поле, наваливались на кедрачи и дочиста вылущивали шишку. Ты ее бьешь, сил не жалеешь, а она уже пустая.

Но пока им везло. Участки достались хорошие, кедровки разбойничали где-то на стороне, и они мотались по тайге, забывая об усталости. А уставали сильно. Попробуй-ка постучи целый день колотом, который хоть и похож на обыкновенный молоток, да только больше самого тебя и весит чуть ли не пуд. Упрешь этакую дуру ручкой в землю, а лбищем начинаешь молотить по стволу — только гул идет. Молоти, да посматривай, как бы какая шишка на голову не свалилась. Она ведь с хороший кулак, шишка-то, ударит — в глазах потемнеет. А кончил одно дерево отряхивать — берись за другое. Некогда отдыхать, время — деньги. Так и идет работа, колесом катится. Весь день таким манером поработаешь — к вечеру руки отваливаются. А шишку собрать надо да на приемный пункт отвезти. К ночи только-только и управишься.

Но Яшка с Костей не щадили себя. Только так можно было вырваться из нищеты, которая поедом ела их, и они работали до изнурения. Такой каторжный труд не мог пройти впустую — килограммы наработанной продукции складывались в центнеры, центнеры — в тонны, и они, справляясь у бывалых сезонников о заработках, прикидывали, сколько получат сами и что можно будет сделать на эти деньги. Выходило — многое. Но Яшка сразу же наметил три основные статьи расхода — купить ружье, одежду на зиму для себя и дать денег Костиной матери, чтобы больше не приставала с попреками.

Это была, так сказать, программа-максимум, о большем нельзя было и мечтать, однако действительность превзошла все ожидания. Законы производства действовали как часы, и когда лесхозовские бухгалтеры свели все дебеты и кредиты, оказалось, что та нещадность в работе, которую проявили Яшка с Костей и которую по-научному именуют интенсификацией труда, принесла им самую настоящую сверхприбыль. За три с половиной недели новички заработали столько, сколько иным не причиталось и за весь сезон. Конечно, в это никто не поверил, и бухгалтеры вновь защелкали на счетах, пытаясь найти ошибку.

Но никакой ошибки не было, Яшка с Костей вышли из конторы богатыми, как американские миллионеры. Это потребовало немедленного пересмотра ранее намеченной программы, и она была пересмотрена — решили купить сразу два ружья, чтобы раз и навсегда покончить с больным вопросом. Правда, слово «решили» здесь не совсем подходит: Костя, помнивший угрозу Фрола, не хотел и слышать ни о какой охоте, но Яшка сказал, что ему наплевать на всех Фролов. Волков бояться — в лес не ходить. Тайга большая, и, если все делать по-умному, можно обскакать любого Фрола.

Домой вернулись с полными руками — накупили в лесхозовском ларьке консервов, пряников с конфетами и, конечно, водки. О ней думалось все три с половиной недели, и вот пост кончился и можно было оскоромиться. Тем более после бани, которую истопили, как только пришли.

Пока смывали с себя трехнедельную грязь, Костина мать собрала на стол. Деньги, врученные ей, смягчили ее, и она даже выпила за компанию, но долго не засиделась, ушла спать, и Яшка с Костей, никем не надзираемые, сидели и пили до самой ночи. Жизнь переменилась как в волшебной сказке, напряжение спало, и будущее казалось безоблачным и беспечальным. С такими деньгами можно было всю зиму поплевывать в потолок, а дальше они и не хотели смотреть.

Тяжело зарабатывается, да легко тратится — преисполненные сознания, что, хорошо поработав, надо хорошо и отдохнуть, Яшка с Костей предались этому отдыху со всей силой своих необузданных натур. Дни и ночи перемешались, водка текла рекой, деньги тратились напропалую. В постоянном пьяном угаре им казалось, что денег хватит до конца жизни, и они еще десять раз успеют купить и одежду, и ружья, и все, что захотят.

Костина мать пыталась урезонивать гуляк, но ей тут же затыкали рот. Тебе денег дали? Дали. Вот и считай их, а мы свои сосчитаем.

Похмелье — в прямом и переносном смысле — наступило, как всегда, нежданно и негаданно. Еще вчера денег была полная мошна, а сегодня еле-еле наскребли на бутылку. Это ошеломило обоих. Как же так, куда делись деньги?! Рассчитывали прожить без забот до весны, а капитала хватило только на месяц! Бросились перетряхивать и выворачивать карманы — может, спьяну-то засунули деньги не туда, куда нужно, но, кроме горсти мелочи, ничего не нашлось.

У Яшки, как у припадочного, дергалось лицо. Да что же это такое?! Ну пили, чего теперь отнекиваться, но ведь не могли же пропить все! Нет, тут что-то не так, тут кроме них кто-то приложил руку.

И в Яшкином мозгу, отуманенном парами беспрерывной месячной попойки, родилось тяжелое подозрение: деньги взяла Костина мать. Выгребла у пьяных и припрятала.

Костя, услышав такое, полез на Яшку с кулаками. Даже его, вора и человека абсолютно аморального, Яшкин поклеп оскорбил, и он кричал, что Яшка падла и, если не заткнется, пусть собирает манатки и катится на все четыре стороны.

Костя вообще перенес очередное крушение гораздо легче Яшки. Закаленный жизненными передрягами, он в отличие от Яшки, выросшего в хорошем доме и не привыкшего к резким переменам, быстро приноравливался к любому новому положению и после полной чаши мог вполне обходиться малым. А кроме того, сложившаяся ситуация его даже устраивала. Нет денег — нет и ружей, и хорошо, что нет. Вкуса к охоте у Кости никогда не было, он давно лелеял другую мечту, о которой сказал Яшке в день их знакомства, — уехать на золотые прииски. Но все это время Яшка крепко держал его под своей властью, и вот теперь можно было попробовать переманить его на свою сторону. Другого выхода Костя не видел. То есть он был — устраиваться на работу и жить, как все, но ни Костя, ни Яшка этого не хотели. Здесь их труд — людей, не умеющих как следует держать ни топора, ни долота, — ценился дешево, а им были нужны большие деньги. Костя рассчитывал соблазнить Яшку картинами жизни на золотых приисках. Тем более что там они наверняка пришлись бы ко двору — орудовать киркой и лопатой дело нехитрое.

Но Яшка отнесся к предложению как к делу совершенно безнадежному.

— Дурак, зима на носу, а он — на прииски!

— Подумаешь, зима! — возразил Костя. — Зимой, что ли, не работают? Там теперь драги везде, а им что зима, что лето.

— А на какие шиши ехать? А жрать что?

Возражений у Яшки был целый воз, но Костя на все находил ответы, доказывая, что лучше попробовать, чем сидеть тут сиднем и выпрашивать у матери каждую копейку.

И Яшка стал поддаваться. Конечно, то, что предлагал Костя, было самой настоящей авантюрой — без денег и еды ехать зимой через всю Сибирь мог только полоумный, но еще хуже было торчать всю зиму в доме, где хоть шаром покати, и слушать каждодневные упреки Костиной матери. От такой жизни можно было повеситься, и Яшка решил: семь бед — один ответ, двинем на прииски.

Определенность воодушевила обоих, и они начали собираться. Требовалось срочно решить две задачи — запастись хоть какой-нибудь едой и одеть Яшку, который как был в ватнике да в сапогах, так в них и оставался.

Самый лучший запас на дорогу — консервы, но купить их было не на что и приходилось рассчитывать только на мясо. Добыть его взялся Яшка, Костина мать сушила сухари, а сам Костя пообещал раздобыть для Яшки одежду. И выполнил обещание — принес откуда-то почти новый тулуп. Раскроив его, сшили полушубок, а из остатков — шапку. Нашлись и валенки, так что теперь Яшке был не страшен никакой мороз, и он по целым дням не бывал дома — ставил и проверял петли.

Коптили мясо в бане. Это была ответственнейшая часть всей работы. Яшка тщательно обрабатывал каждый кусок, не слушая поторапливаний Кости, которому казалось, что дело движется слишком медленно. Яшке самому был противен всякий труд, когда приходится ждать да по десять раз ко всему приглядываться, но сегодня и он смирял свое нетерпение — поспешность могла встать дорого. Не докоптишь — мясо загниет, и тогда выбрасывай его, а сам проси христа ради. В том, что рано или поздно дойдет и до этого, Яшка не сомневался — на такую дорогу и быка не хватит, но надо было обеспечить себя хотя бы на первое время, и он, как только Костя начинал надоедать своим брюзжанием, выгонял его из бани и без помех доканчивал работу.

Из деревни уходили ранним ноябрьским утром. До приисков, где, по словам Кости, золото валялось под ногами, было три с лишним тысячи километров, но это их не пугало. Они верили в свой фарт, и мы не будем описывать их путь и дорожные мытарства, а перенесемся сразу на полгода вперед — к завязке целой череды событий, которые окончательно дорисуют нам портрет каждого.

Столовая помещалась в просторном бревенчатом бараке. Облупившийся пол, табуретки, самодельные столы, накрытые клеенкой и украшенные розетками из бумажных цветов, окно раздачи, за которым хлопотали две поварихи, готовые по первому зову налить любому миску супа и положить каши. Чай каждый брал сам — из большого самовара, стоявшего на столе рядом с раздачей.

Яшка с Костей сидели в столовой уже с полчаса. На сегодня у них была назначена важная встреча, от которой могла зависеть вся последующая жизнь, и они заметно нервничали, то и дело оборачиваясь на хлопанье двери и разглядывая заходивших в столовую. Но того, кого они ждали, все еще не было.

А ждали они деда Николая, известного на прииске старателя, в чью артель Яшка с Костей хотели непременно попасть. Нет, они не были безработными — как и уверял Костя, им сразу же нашлось место на прииске, но однообразная, расписанная по часам работа у драги была не в характере обоих, привыкших свободно распоряжаться своим временем. Но дело заключалось даже не в этом. Теперь, когда забылось прежнее бедственное положение, их уже не устраивали деньги, которые платили на драге: хотелось большего, а больше можно было получить лишь в артели. Костя спал и видел себя артельщиком и в конце концов заразил своим настроением и Яшку.

Однако попасть в артель, да еще в такую, как у деда Николая, было не просто. Желающих хватало, и принимали с большим разбором. Но Костя и здесь проявил свое умение втираться в доверие. Верткий и ухватистый, он крутился возле деда Николая, всеми силами располагая его к себе. А сделать это удавалось немногим — дед Николай появлялся везде лишь в сопровождении двух сыновей, тридцатилетних ражих мужиков, которые, как телохранители, охраняли отца от надоедливых челобитчиков.

Наверное, и Косте не удалось бы завоевать расположение сурового старателя, но помогло неожиданное обстоятельство: из приисковых разговоров Костя узнал, что дед Николай, может, и взял бы кого в артель, но лишь с условием — чтобы новый артельщик умел охотиться. Старатели уходили в тайгу в мае и сидели там безвылазно до октября, питаясь все это время консервами да концентратами. Свежатина была роскошью, а охотиться самим артельщикам было недосуг.

Костя, сразу смекнувший, что все поворачивается к его пользе, не стал терять время, а быстренько пошел в барак, где жил дед Николай с сыновьями, и там во всех красках расписал Яшку как охотника. Не последнюю роль, видно, сыграла и белозубая Костина улыбка, потому что старатель согласился встретиться и поговорить с Яшкой. И вот теперь они ждали его, переживая и надеясь.

Дед Николай пролез в дверь пригнувшись. Высокий и костистый, степенно подошел к столу, за которым сидели Яшка с Костей. Один из сыновей тотчас подставил табуретку, и старатель тяжело опустился на нее.

— Здорово, Коська! — поздоровался он с Костей, как со старым знакомым. Повернулся к Яшке: — Ты, что ль, охотник?

— Ну я, — ответил Яшка.

— А ты не нукай, не запрягал, — добродушно сказал дед Николай. — Раз охотник, так и говори. Правда ль, что хорошо стреляешь?

— А чего ж не правда? Дело знаю.

— Молодец, коли знаешь. Ну, а ко мне пойдешь?

— Коль возьмешь, не откажусь.

— Во! Тут ты в точку попал, охотник, «коль возьму»! Но и от тебя будет зависеть. Покажешь себя — почему не взять!

— Это как же — покажешь?

— Дак проще некуда — ты постреляешь, а мы посмотрим.

— Давай ружье, тогда и постреляю.

— Эва! Охотник, а ружья нету?

— Продали ружье, дед Николай, — не моргнув глазом соврал Костя. — Когда сюда ехали. Жрать было нечего.

— Ладноть, не мое это дело, как да почему. Ванька, — велел дед Николай одному из сыновей, — дуй-ка за ружьем. Да приходи на отвал, мы там будем.

Яшка, осмотрев принесенное ружье, сказал, что сначала надо попробовать просто так, а уж потом для дела — ружье-то чужое, кто его знает, как бьет.

— Давай пробуй, — согласился дед Николай, и Яшка, выстрелив раз и другой, сказал: теперь можно.

Вместо мишеней наставили бутылок, и Яшка вдребезги разнес их одну за другой. Дед Николай смотрел довольно, однако напоследок выдал задание посложнее.

— А если в лёт?

— Какая разница, — хмыкнул Яшка.

— А ну-кось, Ваньк! — оживленно сказал дед Николай, и сын, поняв его, подкинул бутылку в воздух. Яшка мгновенно повел ружьем, и бутылка разлетелась. Бросали еще и еще, и Яшка ни разу не подкачал, усеяв все вокруг битым стеклом.

Как после хорошей работы, сели перекурить.

— Ладно, робята, стал быть, беру вас, — помолчав, сказал дед Николай. — Копачи из вас, как гляжу, никудышные, ну да ничего, поднатаскаем. Пай, само собой, положим, а как же? Чтоб все по закону и без обиды. Но только уговор: не самовольничать, делать, как скажу. Понравилось ружье? — спросил он у Яшки. — Ну и забирай, я с Петром сам расплачусь. А мне отдашь, когда заработаешь. Денег-то, поди, нету? Профукали небось все? Ладно, молчи, сам молодым был, знаю.

Так все и решилось, и через неделю артель ушла в тайгу. С Яшкой и Костей в ней было семь человек да три лошади. На двух везли поклажу: продукты, постели и палатки, кирки с лопатами, лотки и бутары, то есть обыкновенные грохоты, через которые предстояло просеивать землю, а на третьей ехал дед Николай.

Как выяснилось, он был не такой уж и старый — только-только перевалило за шестьдесят, но за долгую работу в сырых и холодных забоях к нему привязался ревматизм, и дед Николай не мог долго ходить пешком. Себя и других артельщиков он никогда не называл старателями, а только копачами, вкладывая в это слово непонятную Яшке и Косте гордость.

— Старатель! — говорил дед Николай презрительно. — Кой черт — старатель! Мы — копачи! Всю жизнь в земле, всю ее, кормилицу, своими руками перебираем. Попробуй-ка найди золотишко-то! Оно знаешь как прячется? Ходить по нему будешь, а не увидишь. А копач — он и скрозь землю глядит. Как ни прячется жилушка-то, а мы ее нет-нет да и подденем! Потому как копачи, землю знаем!..

Пока добирались до места, все шло хорошо, но в первый же вечер случился скандал.

Развели костер, сварили еду и сели ужинать. Яшка, не думая ни о чем плохом, достал из своего мешка две бутылки водки и выставил на общий стол — за доброе начало не грех и выпить. Но дед Николай, увидев бутылки, весь взбеленился.

— Ванька! Дай-кось их сюда! — И когда сын подал ему бутылки, он хрустнул их о валявшуюся рядом кирку.

— Дак ты что? — возмутился Яшка.

— А то: хочешь пить — катись обратно на прииск и там хоть до раскорячки! А здесь чтоб и духа не было!

Такой оборот поверг Яшку в полное уныние. Это что же: сидеть здесь пять месяцев и ни разу не выпить? Но возражать не приходилось, и Яшка успокаивал себя тем, что в мешке оставались еще три бутылки — запаслись с Костей на последние деньги. Правда, после сцены за ужином Яшка из предосторожности — как бы не проверили — в тот же вечер перепрятал водку в надежное место. Хоть и капля в море — три бутылки, но на худой конец можно повеселить душу.

На следующий день с раннего утра впряглись в работу. Она была не тяжелее шишкования, но зато намного противнее и, уж конечно, вреднее. Пока срывали верхние пласты, было еще туда-сюда, но, как только закопались поглубже, выступила вода. Смешиваясь с землей, она превращалась в ледяную жижу, в которой пришлось стоять весь день. Правда, сквозь резину сапог вода не просачивалась, но от холода казалось, будто ноги мокрые. Пальцы немели, и, чтобы не замерзнуть окончательно, надо было все время переступать с места на место, с трудом выдирая ноги из липучей, как смола, жижи.

Дед Николай, сам не работавший и спускавшийся в забой лишь в нужных случаях, наблюдал за новичками и время от времени подсказывал, что надо делать, чтобы не уставать. Да Яшка и сам уже заметил: артельщики работают гораздо спорее, чем он с Костей. Все их движения были точными и рассчитанными, а выражение лиц обычное, словно им было легко и даже радостно вытаскивать из вязкой грязи пудовую лопату, — сказывался многолетний навык. Артельщики и во время отдыха вели себя по-другому. Яшка с Костей как вылезли, так и растянулись на лапнике, думая только об одном — хоть несколько минут полежать без движения, в то время как остальные весело переговаривались, перематывали портянки, курили.

— Что, голуби, ай крылышки намокли? — посмеивался дед Николай. — А вы как думали? Золотишко — оно ох какое тяжелое! Ничего, голуби, привыкнете!

После обеда дед Николай спустился в забой, и все, побросав лопаты, сгрудились возле бутары — подоспело время снимать золото. Этим занимался только дед Николай, и Яшка с Костей впервые в жизни стали свидетелями сцены, от которой испытали неизъяснимое волнение, словно на их глазах совершилось чудо.

Поддевая лотком просеянный на бутаре песок, Дед Николай, опуская край лотка в воду, начинал плавно водить им из стороны в сторону. Постепенно более крупные частицы песка скапливались у края, и дед Николай стряхивал их в воду, не замедляя движения лотка. Наконец, когда на дне оставались лишь мелкие части породы, лоток замирал, и все с напряжением заглядывали в него — есть? И почти каждый раз среди оставшегося песка оказывались беловато-желтые крупинки — золото. Оно ничуть не походило на то, каким представляли его Яшка с Костей, а напоминало жирные блестки топленого молока, но это было золото!

Такие процедуры происходили каждый день, и каждый день все, затаив дыхание, следили за плавным движением рук деда Николая и ждали, когда на дне лотка сверкнут золотые пластинки — власть таинственного металла была сильнее всякой привычки.

Потом пластинки складывали в кружку и сушили возле огня, а высушив, со всей осторожностью дули на них — сдували примеси. И только тогда взвешивали и ссыпали в замшевый мешочек, который дед Николай хранил неизвестно где.

День мелькал за днем, неделя проходила за неделей. Постепенно Яшка с Костей втягивались в работу, а когда втянулись, дед Николай стал обучать их обращению с лотком. Зачерпывая песок, они по очереди пытались повторить кажущиеся простыми движения, а дед Николай внимательно следил за ними и переживал, как маленький.

— Ну что ты его, как баба решето, трясешь! — горячился он. — Держи двумя пальцами! Да не дергай, не дергай, плавно води! Будешь дергать — золото с породой уплывет. Ты лучше пальцами, пальцами подрагивай — вода не должна стоять. Во, правильно! Гальку, гальку отряхни, видишь, собралась у края?

Такие уроки продолжались по часу и больше и требовали терпения, зато скоро Яшка и Костя вполне овладели лотком. И тут же, можно сказать, огорошили деда Николая: повозившись после работы у кучи уже промытого песка, намыли почти пять граммов золота.

— Ты скажи! — изумленно разводил руками дед Николай. — Ну и голуби! И как вам в голову такое пришло?

Пришло Косте. Его смекалистый, воровской ум ни минуты не оставался без движения, и, наблюдая за съемом золота, он однажды подумал: не может быть, чтобы все оставалось в лотке, хоть малая часть, да уходит в отвал.

До простых вещей люди сплошь и рядом додумываются годами. Годами делают привычное дело, не подозревая, что его можно повернуть по-другому. Но рано или поздно находится инакомыслящий, который и открывает всем глаза, и все только диву даются: как просто! Поэтому и дед Николай разводил в удивлении руками и поощрял Яшку и Костю к новому занятию, но, когда те заявили, что все намытое — им, поскольку моют из отвала, старый артельщик усмехнулся:

— Ну, голуби! Низко летаете, а метите вон куда! Да я каждую пылинку сдаю, а они — им! Не-ет, голуби. Хотите — мойте, но чтоб все в общий котел.

После такой отповеди весь энтузиазм у Яшки с Костей пропал. Работать в свободное время для общего котла они не желали, и затея с дополнительным приработком так и засохла на корню.

Вечерами собирались около костра. Пили дочерна заваренный чай и слушали рассказы деда Николая о днях его старательской молодости. Для артельщиков они были не в новинку, и они слушали скорее по привычке, чем из интереса. Яшка же и Костя смотрели рассказчику в рот. Чего только не было в этих рассказах! И разные случаи в тайге, и драки на приисках, и роковые красавицы, и залихватские гуляния в сибирских городах, где за ночь спускалось все золото, заработанное за сезон, и бескорыстная дружба, и злодейские предательства. Но больше всего — золота. Вокруг кипели невиданные страсти и разворачивались еще более невиданные события. Назывались имена старателей, которых немыслимый фарт в один день делал известными от Алдана до самого Иркутска, которые в пьяном кураже кормили сторублевыми кредитками свиней и перед которыми расстилали в грязи ковровые дорожки, чтобы гуляка, не дай бог, не запачкал ноги.

— Э-эх, голуби! Было времечко, да прокатилось! — печалился дед Николай. — Вывелось, в Иркутске: только в ресторан, а хозяин уж ждет, так и кинется к тебе, под локотки сразу, пылинки сдувает. А на тебе рубаха атласная, вся, как огонь, переливается, кушак с кистями, штаны плисовые, а сапоги — хоть глядись в них. Публика так и смотрит, а ты гоголем к столу, да и тут же — шимпанского! Да чтоб лучшего, чтоб пробка в потолок била, другого не пьем! И чтоб музыка на всю ночь, потому как сильно соскучал в тайге без музыки. А это наперед получите — и суешь хозяину, не глядя, пачку сотенных. Тот аж вприсядку: не извольте беспокоиться, Миколай Кузьмич!

Дальнейшее, о чем продолжал рассказывать дед Николай, представлялось Яшке и Косте верхом всего, чего может достигнуть человек и чего так хотелось достичь им самим. Мысль о роскошной жизни наподобие той, какую каждый вечер живописал дед Николай, неотступно владела ими, и они с нетерпением дожидались окончания работ, чтобы, вернувшись на прииск, зажить этой самой роскошной жизнью. Ее должны были обеспечить причитающиеся им в скором времени деньги, но тут-то и возникало одно беспокойное обстоятельство: снова, как это уже было в лесхозе, приходилось гадать: а сколько они получат? Здесь вычеты не в пример лесхозовским — мало того, что налог, так еще и за питание платить придется и деду Николаю за ружье. Сюда сотню, туда другую — глядишь, ничего и не останется.

Но это был явный перегиб. Вычесть все не могли, тем более что у них была прямо-таки громадная экономия в продуктах. Ружье сослужило свою службу. Раз в неделю Яшку освобождали от работы, и он уходил охотиться. Дичи вокруг было много, и артельщики каждый день ели свежее мясо, а консервы — самое дорогое из продуктов — так и стояли нетронутыми. Значит, и платить за них не придется. Вот тебе и лишняя тысчонка в кармане. А на нее целый месяц есть-пить можно.

Работа на общий котел — суть всякой артели, а старательской — в особенности. В ней все принадлежит всем и делится в соответствии с паем. Никто не имеет права взять лишнее, присвоить, а уж тем более украсть. Воровство в артели всегда считалось самым тяжким грехом, и с виновными расправлялись без жалости, даже убивали.

Единственно против воровства артель изобрела и свое судилище — круговую поруку, когда с уличенным расправляются все, связывая себя тем самым общей ответственностью и клятвой молчания — никто не выдаст другого, если каждый замешан в самосуде.

За полгода жизни на прииске Яшка с Костей наслушались немало историй о расправе над ворами и хорошо знали, чем это кончается для них, но первый же случай, когда пришлось делать выбор между «воровать — не воровать», заставил обоих забыть о всяком страхе перед расправой.

В тот день, долбя по обыкновению кирками холодоносный пласт, они вместе с другими камнями выковыряли небольшой, со спичечный коробок, глянцевитый камень. Таких им не попадалось ни разу, но они знали, что именно таким бывает золото «в рубашке» — самородки, одетые как бы в темный панцирь. От этой догадки обоим сделалось жарко. Если самородок, то надо немедленно нести его деду Николаю. У того есть кислота, капнет, и рубашку сожжет, и тогда сразу увидишь, золото или нет.

Но эта мысль мелькнула и сразу же испарилась из их голов. Не раздумывая ни секунды, Яшка схватил камень и сунул его в карман. По одной только тяжести этого небольшого камня было понятно: золото. Делая вид, что разминает затекшую спину, Яшка выпрямился и зыркнул взглядом по сторонам — не заметил ли кто. Но все находились на своих местах, работали, и Яшка, успокоившись, снова взялся за кирку. При каждом взмахе камень бил его по бедру, и эти постукивания доставляли Яшке неизъяснимое наслаждение. Никакая сила на свете не могла бы заставить его отдать камень, и он боялся только одного — как бы внутреннее ликование не прорвалось наружу и не выдало бы его проницательному взгляду деда Николая.

Носить камень при себе было опасно, он мог ненароком вывалиться, его могли случайно обнаружить артельщики, и Яшка спрятал его в тайник, где до этого хранил водку. Несмотря на все предупреждения, они ее давно выпили и не попались, и уж тем более не собирались попадаться с самородком.

В том, что это самородок, а не простой камень, Яшка не сомневался, но проверить все-таки было надо. Верное средство — кислота — хранилось у деда Николая, но можно было обойтись и без кислоты, обычным ножом, что Яшка и сделал, уйдя на очередную охоту. Стоило только поскоблить камень, и сквозь «рубашку» выступили блестящие желтые полосы. Золото!

Теперь Яшка с Костей ждали только одного — чтобы быстрее закончилась работа. Их даже перестала терзать мысль о заработке. Не получи они под расчет ничего — деньги от продажи самородка с лихвой окупили бы все потери. Конечно, сбыть самородок было нелегко, но это казалось уже второстепенной задачей. Скупщики, как ни охотилась за ними милиция, имелись на любом прииске, и продажа самородка зависела только от ловкости покупателя и продавца. А тут Яшка вполне полагался на Костю — верный друг и сообщник мог облапошить кого угодно. Лишь бы поскорее закруглиться с делами.

Впрочем, все уже и так шло к этому. Кончался сентябрь, с хребтов задул ледяной ветер, и земля с каждым днем становилась все тверже и тверже. Чтобы отогреть ее, приходилось жечь костры, поэтому артельщики обрадовались, когда однажды дед Николай сказал: шабаш, ребята, собираемся.

И вот прииск, знакомые бараки, любопытные лица первых встречных: ну как, с фартом?

С фартом, да еще с каким! Самородок, завернутый в тряпицу, лежал у Яшки в нагрудном кармане и согревал душу большими надеждами. А там и расчет подошел и совсем оглушил Яшку с Костей. Лесхоз с его пятью тысячами не шел ни в какое сравнение с теперешними деньгами. Здесь этих тысяч было в двадцать раз больше, да семь прибавилось, когда продали самородок, и, хотя Яшка подозревал, что скупщики их надули, мелочиться при такой радости не хотелось.

Сто с лишним тысяч! Даже самое сильное воображение не могло подсказать, куда истратить такую уйму денег. На них можно было купить все, что захочешь, но о чем могли помышлять Яшка и Костя, для которых загулы на манер тех, о которых рассказывал дед Николай, были пределом мечтаний? Поэтому первой мыслью была мысль податься на месяц-другой в Иркутск и размахнуться там вовсю.

Но оказалось, что даже эта, как никогда доступная, мечта неосуществима. Водоворот каждодневных встреч, выпивок и пирушек по поводу удачного сезона захлестнул Яшку с Костей, и некогда было не только строить какие-то планы, но просто оглянуться. Множество друзей, появившихся как из-под земли, требовали выпивки, и веселье перекатывалось из барака в барак, пока не выхлестнуло за пределы прииска. На лошадях, с песнями и гармошками гоняли то к одним соседям, то к другим, и везде шла гульба и стоял дым коромыслом. Иркутск исчезал за горизонтом, как призрачная звезда, но о нем уже и не помнили. Просыпались неизвестно где, таращили пьяные глаза и тут же посылали за водкой, не считаясь ни с какими тратами и не требуя никакого отчета.

И все же масштаб трат был не тот, к какому они готовились, когда держали на уме Иркутск. Там к услугам прожигателей жизни издавна существовала целая индустрия по выкачке денег; истратить же сто с лишним тысяч здесь оказалось невозможным. Для этого пришлось бы споить весь прииск, а не ту кучку прихлебателей, которые составляли окружение Яшки и Кости. Чтобы ублажить их, не требовалось никакой фантазии, так что даже трехнедельный сплошной загул не поколебал финансового положения новоявленных купчиков.

Разорение пришло с другой стороны, откуда ни Яшка, ни Костя его не ждали, хотя разорители жили под боком. В пьяной мужской круговерти о них как бы и забыли, но рано или поздно они должны были явиться, и они явились. Имя им было «кыры» — гулящие женщины. Это неистребимое племя во все времена обитало в местах, где сильнее всего пахло деньгами и где можно было легко поживиться. Как во всех портах мира, веселые девицы встречают вернувшихся из рейса моряков, так и «кыры» встречали старателей, завлекали непутевых в свои сети и дочиста обирали.

В эти-то липкие сети и попались в конце концов Яшка с Костей, и то, что не смогла сделать целая компания прихлебателей, сделали «кыры» — выпотрошили гуляк, как кур. А выпотрошив, выставили за дверь, да так ловко, что Яшка с Костей не успели ничего понять. Еще вчера нежились под теплыми ватными одеялами, отпивались по утрам квасом, а сегодня — снова барак, жесткие тюфяки на нарах и свалявшиеся, словно каменные, подушки. Сунулись в карманы — несколько смятых сотенных, и все. Как, почему? А Иркутск? А шикарные рестораны, музыка, которая весь вечер играет только для тебя, — где они? Где все?

Но спрашивать было не с кого. В пьяных головах была полная каша, и, как ни напрягали неповоротливые извилины, ясной картины не получалось. Помнились только квас да теплые одеяла, а вот кто поил этим самым квасом и кто укрывал — убей бог, не знали. Радовались одному — что хоть какие-то деньги остались. Неделю можно было прожить и окончательно отмокнуть, а о дальнейшем и думать не хотелось. Там была одна только работа…

До начала сезона оставались считанные дни. Это был пятый сезон на счету Яшки и Кости, и все это время они так и работали в артели деда Николая. Артельщик старел, но по-прежнему крепко держал артельные дела и ни о каком отдыхе не думал.

Матерели и Яшка с Костей. За пять лет, проведенных на приисках, до тонкостей познали старательскую работу, а знание дедом Николаем добычливых мест обеспечивало хорошие заработки. Но деньги у обоих так и не держались, и жизнь проходила, как зимой у костра — с одного бока пекло, а с другого — стыло. Были деньги — гуляли, не было — сшибали рубли. Однако думку свою заветную исполнили, побывали-таки в Иркутске.

У старателя одно только время отдыхать — зима; зимой, сбив целую компанию таких же, как они, гуляк, отправились в город давней мечты. Ехали на оленях, нанятых у якутов, по сорокаградусному морозу, от одного постоялого двора к другому. На остановках пили и играли в карты, а утром трогались дальше. И за десять дней добрались до места.

Но Иркутск жестоко разочаровал их. Устроиться с божьей помощью не удалось, пришлось дать кому надо денег, но, когда пришли в ресторан, никто не кинулся им навстречу, не взял под локотки, не повел. Усадили, как и всех, за столик, приняли заказ. А дальше — и того хуже. Музыка играла какую-то медленную муру, под которую хотелось спать, а все в ресторане ходили под эту муру в обнимку, закатывая глаза, как засыпавшие куры. Или прыгали, как козлы, когда музыка начинала играть быстрее.

Компании же хотелось плясать и петь, и захмелевший Яшка подошел к музыкантам и, вытащив пачку денег, сказал, чтоб те играли «По диким степям Забайкалья». Музыканты как будто и не отказывались, но тут к Яшке приблизился востроглазый человек с бантиком на шее и попросил его не мешать. Яшка не прислушался, и человек ушел в задние двери, а вместо него оттуда вышел милиционер. В синей шинели, в портупее, с наганом на боку. С ним Яшка не стал спорить, объяснив, чего хочет он и его товарищи, но вот тут-то Яшку и взяли под локотки, компенсировав тем самым невнимание ресторанной администрации, которое так обидело Яшку вначале. Отведя его к столику, милиционер сказал, что хоть они и старатели, но надо вести себя, как все советские люди, иначе он примет меры.

Словом — тоска! Ни в какие рестораны больше не ходили, а прожигали деньги у тех же «кыр», только у иркутских.

Ожидание сезона, как всегда, азартило и вселяло надежды на очередной фарт. Но более всего — на новое воровство. Удачная афера с самородком вовсю разожгла алчность Яшки и Кости, и они каждый раз надеялись, что счастье снова привалит к ним. И, приманивая его, перед работой шепотом наговаривали слышанные от бывалых старателей заклинания, которые должны были навести их на золото. В них по большей части упоминался князь тьмы, поскольку среди старателей было распространено убеждение, что бог копачам не помощник. Золотом заведует нечистый, оттого оно так и прячется, но, если нечистого ублажить, он расщедрится и покажет пласт.

Но никакие заклинания не помогали. Найденный самородок был единственным, и впору было отчаяться, однако и Яшка, и Костя с прежним упорством отстаивали свою надежду и твердили черные заговоры.

Надеялись они и в этот раз, но лукавый забыл и думать о них, вместо самородков выковыривались одни только камни.

А тем временем в мире происходили катаклизмы. За девять тысяч километров от них началась война, но они, затерянные в непроходимой тайге, не знали об этом и продолжали бить шурфы и промывать песок. Узнали лишь в октябре, когда вернулись на прииск, немцы уже стояли под Москвой. Дед Николай воинственно задирал голову и кричал, что немцы опять мутят воду, но им все равно всыпят, потому что Ворошилов и Буденный не допустят до такого позора.

Но радио приносило все более зловещие вести. Немцы были под Химками, и в Москве ввели осадное положение. На подступах к городу шли ожесточенные бои, и казалось, что враг вот-вот переломит, но, когда на Красной площади состоялся октябрьский парад, все поняли: немцев остановят. Дед Николай по такому случаю крепко выпил и, расхаживая в сопровождении сыновей по прииску, пытался петь «Если завтра война…».

Сами же сыновья, как и многие другие старатели, написали заявление об отправке на фронт, но поступил строгий наказ: опытных старателей в армию не брать. На общем митинге председатель приискового совета сказал, что в Красной Армии найдется кому воевать, а их дело — давать золото. И как можно больше, потому что золото — это танки и пушки. Ударный труд — вот что требуется сейчас от каждого.

Яшка с Костей в общем настроении участия не принимали. Ни тому, ни другому в голову не приходило проситься на фронт, хотя оба были в самом соку — одному двадцать три, а другому двадцать четыре года. Аморальность, заложенная в каждом и усугубленная постоянным пьянством, окончательно развратила их и сделала отщепенцами, думающими только о собственном благе. Перспектива оказаться на фронте и подставлять себя под пули нисколько не прельщала их, и потому они с тайной радостью восприняли решение о постановке старательских артелей на бронь.

Война ужесточила порядки, но она же развязала руки всякому отребью, кто до поры до времени таился и отсиживался по щелям, кого в свое время не достала рука правосудия, — самогонщикам, спекулянтам, ворью и самым настоящим бандитам. Штаты правоохранительных органов резко сократились, все пожирал фронт, и на приисках и вокруг них ключом забила уголовная жизнь. Оживились скупщики золота, активизировалось воровское прохвостье, участились случаи бандитских нападений. И наконец, подняло свою змеиную голову то, что было задавлено повсеместно еще в конце двадцатых годов, — опиумокурение. Тайными путями на прииски стали проникать наркотики, в основном опиум.

Когда-то опиумокурение в здешних местах целиком находилось в руках обрусевших китайцев, но их давно выселили с приисков, однако споры заразы, как окуклившиеся личинки, сохранились, и теперь из них вылуплялся сам монстр, укус которого был опаснее укуса любого скорпиона.

Первым был ужален Костя. В один из выходных он куда-то исчез и появился только утром. Яшка, взглянув на него, сначала подумал, что Костя пьян, видать, накачался у какой-нибудь «кыры». Но от Кости не пахло, хотя вид у него был хуже некуда: бледный, с мутными глазами, он едва держался на ногах. Яшка удивился. Они с Костей всегда все делали вместе, и пили тоже, а тут вдруг такой случай — насосался один. Но чего приставать с расспросами к человеку, когда ему и без того тошно?

На работе Костя был как вареный и только вечером, в бараке, отошел. Сказал, что отравился, но Яшка по глазам видел: врет.

В следующий выходной все повторилось в точности, и уж тут Яшка не выдержал, прижучил Костю — говори, где был. Тот долго юлил, отговаривался, но в конце концов признался: пробовал опиум. Есть человек, который за деньги может и тебя принять, и, если Яшка хочет, в следующий раз они пойдут вместе.

Яшка согласился — не столько из желания покурить неведомое зелье, сколько из любопытства. Жуткий вид Кости, когда тот заявлялся по утрам в барак, никаких приятных чувств у Яшки не вызывал, но раз Костя курит, да еще за деньги, значит, все не просто так.

В воскресенье вечером Костя повел Яшку к своему знакомому. Вел осторожно, с оглядкой, хотя на улице было темно и безлюдно. Бараки кончились, за ними начинался пустырь, сплошь застроенный сараями. Они стояли вкривь и вкось, и между ними мог запутаться сам черт. Из-за этой кривизны и запутанности старатели прозвали застройку «Шанхаем». У одного из сараев Костя остановился и, еще раз оглянувшись, постучал. Сарай имел вид совершенно заброшенный, никому не пришло бы и в голову, что в это время в нем могут находиться люди, но на Костин стук дверь отворилась, и Яшку с Костей впустили внутрь. Там было хоть глаз выколи, но Костя держался уверенно и вел Яшку за собой.

Они спустились по ступенькам, прошли еще через одну дверь и только тогда очутились в небольшом помещении, а вернее в подвале, тускло освещенном керосиновой лампой, привешенной к потолку. Пришедший с ними человек, лица его невозможно было разглядеть при таком свете, о чем-то вполголоса поговорил с Костей и лишь после этого раздвинул ситцевую занавеску, которую Яшка сначала не заметил.

За занавеской лежали на полу тюфяки, и они сели на них. Яшка почувствовал, как по полу тянет воздухом: видно, где-то была отдушина, иначе в подвале можно было бы задохнуться от керосинового чада, выдыхаемого лампой.

Таинственный человек куда-то исчез, но скоро вернулся и дал каждому по горящей трубке, из чашек которых струился дымок, пахнущий маком. Занавеска задернулась, и Яшка с Костей остались одни.

Из дальнейшего Яшка помнил немногое. С каждой затяжкой голову все сильнее и сильнее кружило, и скоро наступило состояние, похожее на то, что Яшка испытал, когда выпил чудодейственного напитка, поднесенного отцом во время медвежьей присяги. Как и тогда, Яшка снова оказался неизвестно где: то ли на земле, то ли на небе. Снова его взору представлялись какие-то странные картины, которых он никогда не видел, но от которых веяло непонятным ужасом и которые одновременно притягивали к себе, как притягивают пропасть и неведомая опасность. Но эти картины сменялись другими, манящими к себе, призывающими остаться с опасностью и испытать ее. Они, словно обитатели бесконечного лабиринта, где за каждым углом их поджидали все новые и новые маски и химеры, бродили по его запутанным коридорам, отыскивая дверь, которая вывела бы их в привычный мир. Эти возвращения были ужасны. Разбитые до основания, еле-еле передвигая ноги, Яшка с Костей буквально доползали до барака и потом полдня приходили в себя. За одну ночь они старели на сто лет. Но, как и алкоголики к пивной, дождавшись очередного воскресенья, Яшка с Костей со всеми предосторожностями снова пробирались к дверям притона.

Новая страсть требовала и новых расходов — каждое посещение притона обходилось Яшке и Косте втридорога, а они в эту зиму, как, впрочем, и во все остальные, сидели, что называется, на бобах. Единственным спасением была сговорчивость содержателя притона, который, зная, что его клиенты каждый сезон бывают при фарте, соглашался подождать с деньгами. Правда, за определенные проценты, что Яшка с Костей и обещали.

Такая жизнь длилась уже несколько месяцев, и ничто не предвещало близкой катастрофы, но как-то раз Костя ворвался в барак сам не свой.

— Легавые! Пузыря замели!

Пузырь было прозвище служителя эдема, бывшего уголовника, окопавшегося на прииске, и его арест грозил опасностью и Яшке с Костей, но Яшка даже не подумал о ней. Гораздо больше его взволновала вдруг открывшаяся перспектива раз и навсегда лишиться опьянения, сильнее которого он не испытывал никогда в жизни.

А Костя, растерянный и напуганный, шептал, опасливо косясь на соседские нары:

— С собаками, падлы! Весь Шанхай оцепили! Поголовный шмон устроили, падлы!

— Ну и пусть ищут, нам-то что?

— Дак с собаками! Хрен с ним, с Пузырем, ему так и так вышка, а до нас доберутся — меньше червонца не дадут. За сокрытие.

— Не доберутся. А то ты не знаешь, сколько людей мимо Шанхая ходит. Давно все затоптали.

Эти слова Костю нисколько не успокоили, и он еще несколько дней оглядывался на каждый стук двери, ожидая, что за ними придут. Но Яшка оказался прав, все обошлось. Пузыря увезли на санях под конвоем, а Шанхай снесли тракторами, успокоив народ обещанием построить на этом месте новые сараи. Общественные и правильно спланированные, а не какие-нибудь курятники.

Клин вышибают клином — угроза тюрьмы так повлияла на Костю, что он довольно быстро забыл о пагубной привычке; Яшка же переживал последствия наркотического воздействия долго и мучительно.

Внешняя живость еще не отражает глубину чувствований. Костя при всей своей эмоциональности был человеком в общем-то поверхностным, легким. Он больше увлекался, чем привязывался, и при надобности мог свободно переменить предмет увлеченности или вовсе отказаться от него.

У Яшки все было наоборот. Необщительный и даже угрюмый, он тем не менее на все реагировал сильнее Кости и глубже проникал в любую страсть. А проникнув, был верен ей до конца и всякую внезапную перемену переносил болезненно и бурно. Это ко всему прочему было связано и с физиологической нестойкостью Яшкиной натуры, на которую все сильно возбуждающие средства действовали особенно разрушительно. Водка, выпитая наравне с Костей, приносила ему не только удовлетворение, но и сильные страдания, которые можно было заглушить лишь очередной сильной дозой; опиум же подействовал на него еще более губительно. Яшкина нервная система сдала окончательно, он все чаще срывался и в такие минуты становился опасен. Любое неосторожное слово вызывало в нем ярость, он хватался за ружье, и Косте стоило большого труда успокоить его. В бараке Яшку так и прозвали — припадочный.

Третий год шла страшная война. На ее полях поседевшие от смертных усилий ровесники Яшки и Кости ложились под танки, шли на таран и закрывали собой пулеметы; они же, равнодушные ко всему, что не касалось их, седели от водки и думали лишь об одном — как бы урвать. Побольше, побыстрее, чтобы снова пропить, проиграть, заплатить «кырам» за продажные утехи и ласки…

В самом конце войны, в апреле, умер дед Николай. Делами в артели стал заправлять старший сын, и Яшка понял, что теперь ему с Костей в ней не удержаться. Они и раньше-то не ладили с отпрысками умершего. Те, словно чуя, что за люди Яшка и Костя, так и норовили наступить им на хвост, но дед Николай не давал в обиду сноровистых и ухватистых работников; сейчас же руки у всех были развязаны, и отношения стали накаляться с каждым днем. Надо было искать другое место, уходить из артели.

Эта мысль пришла Яшке в голову не впервые. Он еще в прошлом году почувствовал какую-то перемену в себе. Раньше все было просто, ни над чем не нужно было ломать голову, чуть что — пропустишь стакан, и море по колено. А в последнее время даже водка не веселила, а лишь приносила тяжелую, как мокрая одежда, усталость. Почему-то все чаще стало думаться о доме и даже о том, что, случись с ним какое горе-беда, никто сильно не пожалеет об этом и не заплачет, потому что нет у него на всей земле родного человека. Старею, что ли, думал Яшка. Хотя какая старость — двадцать седьмой всего. Башка седая, верно, так ведь это не от старости.

Кто знает, как поступил бы Яшка, иди все своим чередом, но в самый последний момент, когда собрались уже в тайгу, новый хозяин артели придрался к Яшке по мелочи, и тот, не выдержав, обложил его по матушке и на этом закруглил все дела. А Косте сказал: ты как хочешь, можешь подыхать над своим золотом и дальше, а с меня хватит. Домой поеду.

Говорил, рассчитывая, что Костя не отстанет от него, и тот не отстал — куда он без Яшки? А Яшке одному куда? Вместе приехали, вместе и уедут.

Но снова тащиться три тысячи верст без денег — этого ни Яшка, ни Костя не хотели. Помнили, как ехали сюда, — хуже и не бывает. Правда, нынешнее положение было не в пример легче: прииск — не деревня, здесь деньги когда хочешь можно заработать, тем более что на дорогу не так уж и много надо.

Работы на прииске и в самом деле хватало, и они устроились по старой памяти на драгу — очищать ковши. В них вместе с грунтом набивалось полно пней, которые и надо было вытаскивать, чтобы не заело машину. Работа была не для слабых, зато и платили, и можно было за месяц решить финансовую проблему. Дальше Яшка ни за что не хотел оставаться — так ему опротивело все на прииске. Вспоминая Ярышкино и тайгу, он не мог дождаться того дня, когда они получат расчет. Даже охотников вспоминал без всякой злости. Да и живы ли прежние друзья-приятели? Десять лет, считай, прошло, война прокатилась. Может, ухлопали всех. А отец с матерью? Отца-то на фронт могли взять, с девяносто первого отец-то, а его годков сплошь да рядом брали.

Ответ на все вопросы можно было получить совсем скоро, но, как и всегда, оставшееся время тянулось особенно долго, и Яшка весь издергался, пока дождался расчета.

Ничего не изменилось в деревне за десять лет, ничего. Разве что избы потемнели да вытянулись молоденькие березки вдоль заборов. Но, подойдя к отцовскому дому, Яшка почувствовал, как заколотилось сердце: на дверях дома висел замок, а окна были заколочены. Ничего не понимая, Яшка снял с плеч мешок и ружье и обошел вокруг дома. Нигде никого, одно запустение.

Яшка вернулся к крыльцу. Уехали, что ли? Но куда и зачем уезжать из своего дома? Разве к Василисиной родне? Но опять же зачем? Чего ради срываться с насиженного места?

Надо было у кого-то узнать, куда подевались отец с матерью. А у кого? Только у Фрола Ненашева. Несмотря ни на что, Яшка сохранил к нему прежнее расположение. Помнил тот день на Щучьем озере: если б не Фрол, плохо пришлось бы Яшке с Костей. А Фрол настоял на своем, не допустил до расправы. Да и жил он ближе всех, через три дома, так что не было надобности идти к кому-то другому.

Фрола Яшка застал на дворе. Тот сидел на сосновой колоде и плел из прутьев корзину. Увидев Яшку, прислонил к глазам ладонь, загораживаясь от солнца. Не узнавал.

— Здорово, Фрол! — сказал Яшка, подходя.

В синих глазах Фрола мелькнуло удивление.

— Яшк, ты?

— А кто ж еще? — сказал Яшка, улыбаясь.

— Не признал, ей-богу! Седой весь. Чего ж седой-то?

— Дак жизнь такая. Ты-то вон — тоже не черный.

— Я-то! Мне уж на пятый десяток полезло, дед уже… Вернулся, значит?

— Вернулся.

— Где ж носило?

— На приисках был, золото кайлой ворочал.

— Вона! А у нас слух прошел, будто посадили тебя…

— У нас наговорят! — криво усмехнулся Яшка.

— Да ты не обижайся! Это я к слову… На приисках, значит… Выходит, не был на войне-то?

— Какая уж война! Золото, как проклятые, рыли.

— Ну тогда мы вроде как по одной линии — нас ведь тоже на войну не пустили. Ты золото искал, а мы, стал быть, соболюшек да белку. Четыре года, считай, из тайги не вылезали. Пообморозились все, разными болячками переболели, а Серегу Баулина да Андрюху Кузьмина и вовсе похоронили.

— Это как же? — удивился Яшка.

— Дак просто — как же? Серегу лесиной убило, а Андрюха, тот в болоте утоп.

Прикоснувшись к больному, Фрол начал было рассказывать о том, как пережили в деревне войну, сколько мужиков призвали и сколько вернулось, но сейчас Яшке было не до этого, и он перебил Фрола:

— Ты мне лучше скажи, мои-то где? Пришел вот, а окна — крест-накрест. Вот так штука, думаю, — уехали! А куда — Фрол, думаю, знает, надо зайти.

Фрол, явно озадаченный Яшкиными словами, удивленно смотрел на него.

— Дак ты што — ничего и не знаешь? Померли ведь Маркел-то с Василисой. До войны еще. Ты как пропал тогда, Маркел вскорости и захворал, рука отнялась. Мы-то все думали, отойдет, полегчает, а ему что ни день, хуже. На ногу перекинулось, а опосля и всего разбило. До весны пролежал, а там и убрался. А за ним и Василиса. Месяца три токо и пожила, а потом вся на глазах истаяла. Так рядком и положили обоих…

Яшка ошеломленно молчал. Мысль о том, что за десять лет отец с матерью могли умереть, даже не приходила ему в голову, все эти годы он числил их живыми, а они, оказывается, умерли еще до войны. И это нельзя было принять сразу. Как не очерствело Яшкино сердце в себялюбии и корысти, в нем еще оставался крохотный уголок, где хранились воспоминания о людях, которые выкормили и вырастили его. Пускай и редко, но все же он вспоминал о них, а они уже давным-давно лежали на деревенском кладбище. Рядком, как сказал Фрол…

Яшка сел рядом с Фролом на колоду. Достал папиросы, купленные в поезде, закурил. Спохватившись, протянул пачку Фролу, но тот отмахнулся, свернул махорочную цигарку. Молча покурили, потом Яшка встал.

— Ладно, пойду. Ты заходи вечером, Фрол, помянем отца с матерью.

— Погоди, — сказал Фрол. — Куда пойдешь-то, когда ключ у меня.

Он сходил в дом и вернулся с ключом.

— На… Все на месте в доме-то, как стояло, так и стоит. Я в первое-то время заходил, смотрел. Думал, может, ты объявишься. А потом перестал заходить. Так что иди, живи с богом…

Глава 7

Противостояние

Сделавшись нежданно-негаданно владельцем дома, Яшка не проявлял никакого интереса к его благоустройству, хотя за годы беспризорности многое в нем обветшало и требовало ремонта. Яшки это словно бы и не касалось, и он жил в родительском доме как случайный человек, как прохожий, которому удалось на время заиметь какой-никакой угол.

Но в конце концов это личное дело каждого — чинить ему крышу или нет, а вот то, что Яшка жил и не работал, — над этим деревенские задумывались поневоле. Правда, тут объяснение было — Яшка приехал не откуда-нибудь, а с золотых приисков, и, надо думать, приехал не с пустыми руками. За столько-то лет небось скопил на жизнь, вот и плюет теперь в потолок.

Так полагали многие, так полагал и Фрол Ненашев, который немало бы удивился, узнай, что Яшкиных сбережений едва хватило на этот месяц, когда он жил, как кум королю, и что нынче Яшка только и думает над тем, как бы раздобыть денег.

Но зачем, спрашивается, Фролу знать, есть у Яшки деньги или нет? Зачем вообще думать о человеке, от которого никто и никогда в деревне ласкового слова не слышал? А затем, что Фрол имел на Яшку виды. Став после смерти Маркела бригадиром охотников, он не отказался бы заполучить в бригаду такого стрелка, как Яшка, и даже закидывал удочку на этот счет, но Яшка не говорил ни да ни нет, словно и сам еще не решил, как ему быть.

Такая Яшкина неуверенность подтолкнула Фрола к действию, и он решил поговорить с человеком начистоту, а не ходить и дальше вокруг да около, хотя по прежнему опыту знал, что Яшка не любит, когда кто-нибудь интересуется его делами. Но Фрол надеялся, что время повлияло и на него, что Яшка переменился, стал мягче и покладистей. Это вроде бы подтверждал разговор в день приезда, когда Яшка удивил Фрола непривычным миролюбием. Не бычился, как бывало, не смотрел исподлобья. Жизнь кого хошь обкатает, думал Фрол, направляясь в один из дней к дому Яшки.

Тот встретил его сидя на крыльце, весь какой-то помятый и вялый, словно после душного дневного сна или, наоборот, после недосыпа.

— Чего невеселый? — спросил Фрол, поздоровавшись и присаживаясь на ступеньки.

— А с чего веселиться-то? Веселка вся кончилась, — ответил Яшка, показывая на валявшуюся у его ног бутылку из-под водки.

Фрол засмеялся.

— Нашел о чем печалиться! Рази это веселка, Яшк? Оно, конешно: с устатку иной раз и хряпнешь, дак опосля хоть головой в омут.

— А это кому как. Кому в омут, а кому и нет. Ты хвостом-то не бей, Фрол, говори, чего пришел?

— Дак чего? Хотел узнать, как у тебя дела. Работать-то думашь устраиваться?

— А тебе-то чего? — прищурился Яшка, сразу напомнив того вспыльчивого и неуравновешенного человека, каким Фрол его знал. — Ты что, легавый, что ли?

— Сразу уж и легавый! А спрашиваю потому, што работать тебе так и так придется, так што давай к нам в бригаду, а? Дело знаешь, учить тебя не придется.

— Это что же — вместе с Гришкой Вагиным, значит?

Гришка Вагин был тот самый охотник, который десять лет назад, на озере, советовал поступить с Яшкой по дедовским законам, и Фрол подивился Яшкиной злопамятности.

— Да ладно тебе, Яшк! Чего старое-то вспоминать? Стоко лет прошло, войну вон каку пережили, а ты все злобянку на сердце держишь.

— Злобянку? А не будь в тот раз тебя на озере — что тогда бы?

Фрол молчал.

— А-а! — сказал Яшка. — А с этой сукой Гришкой я еще сквитаюсь. И в бригаду к тебе не пойду. Тоже мне работа — за гроши уродоваться всю зиму. Хватит, уродовался, больше не хочу. Мне деньги нужны, а не ваши копейки.

— Скажите, какой миллионер! — обиделся Фрол. — Посмотрим ишшо, как ты заработаешь эти самые деньги.

— Заработаю! Была бы башка на плечах, а деньгу всегда сшибить можно.

— Ну-ну, — сказал Фрол, понимая, что говорить больше не о чем. Все-таки он ошибся: жизнь Яшку не обкатала. Как был жиган, так жиганом и остался. А Гришке Вагину надо сказать, чтоб поостерегся. Как бы этот припадочный и впрямь чего не отчудил…

Но Яшка так и не исполнил свою угрозу. Для этого нужен был подходящий случай, а он все не подворачивался, а потом Яшка и думать забыл о своем обидчике — у него появился враг поважнее.

Фрол напрасно задавал Яшке вопрос, думает ли он устраиваться на работу, и уж тем более напрасно предлагал ему поступить в охотничью бригаду. Яшка и раньше-то только и думал о том, как бы переменить занятие и стать медвежатником; теперь же, познав в полной мере силу и власть легких денег, он и в дурном сне не мог представить себя в роли организованного охотника, которого обирают со всех сторон и которому за его работу достаются гроши — только-только, чтобы протянуть от аванса и до получки.

Нет, залезать в такую кабалу Яшка не желал. Пускай Фрол со своими дурачками борется за выполнение плана, а лично он проживет в тайге без всяких ударных вахт и соцсоревнований. И проживет получше любого Фрола.

Нам понятно зерно Яшкиных рассуждений. Уж если жизнь устроена так, что кусок хлеба надо зарабатывать горбом, то пусть этот кусок будет пожирнее. Ну и что, спросит любой, разве это плохо — не просто хлеб, но хлеб с маслом? Да нет, не плохо, но дело в том, что Яшка хотел получать масло задаром, а потому собирался наладить знакомое и прибыльное дело — отстрел лосей и медведей, тем более что народ по деревням сидел на голодном послевоенном пайке, и мясо можно было сбывать хоть тоннами.

И вообще все складывалось к Яшкиной пользе. Не надо было жить у чужих людей — целый дом в собственном распоряжении; некого стало бояться — со смертью Маркела внутренние связи охотничьего клана ослабли, а война и вовсе подкосила некогда самолюбивый и сильный род, и уже никто не соблюдал его традиций и законов.

Но, как мы помним, отсутствие жилья и чей бы то ни было нажим никогда не влияли на Яшкины желания; стоило лишь оглянуться, чтобы увидеть: все его беды шли от другого — от того, что в нужный момент у Яшки не оказывалось под рукой мало-мальски хорошего ружья.

Нынче и этой проблемы не существовало, нынче он располагал аж тремя ружьями. Одно, которое Яшка когда-то приобрел в кредит у деда Николая, он привез с собой, а два отцовских дожидались его в пустом доме, в том числе и то, что сначала было подарено отцом, а потом отнято.

В достатке было и всяких припасов к ружьям — пороха, дроби, пустых и снаряженных патронов. Эти снаряженные по давности лет могли оказаться с браком, и Яшка снарядил новые, набив ими два патронташа. Теперь можно было навестить старого дружка, о котором уже месяц не было ни слуху ни духу и без которого Яшка был как без рук.

Костя встретил Яшку с распростертыми объятиями и тут же кинулся собирать на стол. Появилась бутылка, что буквально осчастливило Яшку, совершенно ожесточившегося от двухдневной трезвой жизни. Пока Костя суетился с закуской, Яшка не утерпел и налил себе полстакана. Одним духом выпил, занюхал коркой и почувствовал, что жизнь снова обретает вкус и краски.

Как Яшка и ожидал, Костя скривился, услыхав о предложении заняться старыми делами.

Нет, он не имел ничего против хороших денег, но воспоминание о пережитом десять лет назад на озере вызывало у Кости неприятный холодок в груди. Хотя в тот раз, думал он, ему повезло: подумаешь, по зубам съездили, а подкараулят опять — просто так не отпустят. Страх перед охотниками так и не выветрился у Кости, и он за целый месяц, что прошел после возвращения их с приисков, даже не заглянул к Яшке — помнил и про озеро, и про то, как едва не попался, когда охотники устроили ему засаду у околицы.

Но Яшка успокоил приятеля. Сказал, что времена изменились и никто теперь не помешает им заниматься делами. Так что пусть Костя приходит в Ярышкино и живет у Яшки, потому как отец с матерью умерли и теперь Яшка хозяин в доме.

Такой поворот Костю несказанно обрадовал. Жизнь в родном доме была не жизнь, а мучение. Мать не давала никакого покоя, требуя, чтобы Костя устраивался на работу и приносил в дом деньги, но он не хотел и слышать об этом и потому ухватился за Яшкино предложение двумя руками. Быстро собрав свой нищий скарб, он в тот же день ушел вместе с Яшкой в Ярышкино.

Сказав, что отныне никто не помешает им, Яшка в определенной степени преувеличивал. Помешать могли, и прежде всего участковый уполномоченный, настырный и неутомимый Филипп Баринов. Он мог в любое время проверить, работает или нет недавно вернувшийся в деревню Яков Наконечный, и врубить на всю катушку, если окажется, что Яшка до сих пор разгоняет облака.

Надо было как-то оградиться от уполномоченного, и здесь лучшим прикрытием был лесхоз. С ним всегда можно было заключить договор на сбор ягод и грибов, смолы и лечебных трав, кедровых орехов и всякой разности, которую в избытке производит сибирская тайга.

Именно таким документом и обзавелись Яшка с Костей. Он открывал им свободный доступ в тайгу и надежно защищал от всех уполномоченных на свете, и под этой эгидой они повели планомерный лесной разбой. Правда, вскоре выяснилось, что тайгу теперь охраняли, что верстах в двадцати от Ярышкина стоит кордон, которого раньше не было и в помине. Это заставляло все время держаться настороже, но, слава богу, оказалось, что егерь, живущий на кордоне, скорее числится таковым, ибо по своему возрасту вполне годится Яшке и Косте в деды. Понаблюдав за ним, они уяснили, что такой егерь им не помеха. Старик сиднем сидел на своем кордоне, а если и выходил когда, то лишь для того, чтобы покосить с краю леса. В самом же лесу Яшка с Костей его никогда не видели и скоро перестали считаться с ним.

Вольготная жизнь продолжалась почти год. Подгоняемые лишь одним — побольше добыть, на медведей почти не охотились. Медведя надо было долго выслеживать, да и охота на него была небезопасна, и они полностью переключились на лосей и косуль. На них и охотиться было легче, и мясо пользовалось большим спросом. Деньги текли в карман, но, как вода в верше, в нем не задерживались. Продав мясо, Яшка с Костей накупали водки и неделю, а то и больше не показывались из дома. Пили, играли в карты и пели надрывные блатные песни. Напившись, засыпали, перепутав дни и ночи, а проснувшись, первым делом тянулись к бутылке.

Но с лета сорок шестого все круто изменилось. Куда-то исчез старик-егерь, а вместо него на кордоне объявился тридцатилетний хваткий мужик, который сразу же дал понять: с ним шутки плохи. Если старик почти не вылезал с кордона, то этот почти не жил на нем. Сутками, в дождь и в вёдро, мотался по тайге и мог в любой момент свалиться как снег на голову.

Это в масть не ложилось, и Яшка с Костей кинулись узнавать, кто такой, каким ветром занесло на кордон. Оказалось, старикан ушел на пенсию, и теперь всеми делами заправляет этот самый хват. Фронтовик. Фамилия — Денисов. Узнали даже и то, что у Денисова нелады с легкими, и тут же прилепили прозвище — «Чахоточный».

Но какой бы ни был, а легкой жизни пришел конец. Теперь все приходилось делать с оглядкой, но даже и это не всегда помогало. Несколько раз егерь буквально заставал их на месте, но спасало хорошее знание леса, чего пока не хватало егерю. Пока он соображал, в какую сторону податься, чтобы отрезать браконьерам путь к отступлению, Яшка с Костей потайными тропами уходили в глубь тайги, а оттуда пробирались на заимку, которую построили хотя и неподалеку от деревни, но в укромном месте, которое не всякий мог отыскать. Заимка, по сути, была вторым домом, где они жили неделями. Туда сносили добычу, там хранили ее, оттуда Костя отправлялся по деревням сбывать мясо.

И вот всему этому благополучию грозил полный разор. Рано или поздно егерь должен был выследить их, застать с поличным, и это были не выдуманные страхи, а реалии ближайшего будущего. Егерь становился профессионалом на глазах. Его поведение в лесу отличалось трезвостью и разумностью, он уже не тыркался, как слепой котенок, а действовал точно и рассчитанно, и Яшке с Костей с каждым разом приходилось выкладываться до конца, чтобы уйти от погони.

В конце концов такая методичная облава ожесточила их, и они решили для острастки выстрелить разок-другой по егерю. Стреляли, конечно, не целясь, однако всякий знает: шальная пуля — дура. Но егерь и под обстрелом не запаниковал, не заметался. В нем за версту чувствовались смелость и армейская сноровка, и браконьеры поняли, что перед ними человек, которого просто так не запугаешь, и что с ним придется попортить нервы.

Впору было сворачивать дело и уходить куда подальше, и Костя был не против этого, но Яшка, что называется, закусил удила. Куда уходить, когда здесь все под рукой — и дом, и заимка, и снаряжение? А этому законнику когда-никогда надоест гоняться за ними. Спервоначала-то все прыткие, а когда поймут, что к чему, куда и прыть девается. А кто не понимает — с тем и по-другому поговорить можно…

Яшка не знал, что егерю известно, с кем он имеет дело, но у него не было никаких вещественных улик, чтобы привлечь Яшку к ответственности. Не пойман — не вор. И это еще больше возбуждало Яшку и вызывало у него насмешливое отношение к егерю. Близок локоток, да не укусишь! Иди, заявляй, что, мол, Яшка Наконечный — браконьер. Кто тебе поверит? Ты его хоть раз за руку схватил? Нет? Тогда стой и не мычи.

Но эти насмешки стали со временем пустой похвальбой. Егерь так поставил дело, что нельзя было ни охнуть, ни вздохнуть. Он появлялся как из-под земли, и приходилось бросать добычу и уносить ноги. Вконец разъяренный, Яшка поклялся, что завалит егеря, как лося, пусть только тот встретится им еще раз на узкой дорожке.

Чем кончилось это противостояние — читателю уже известно, однако от него пока что скрыты многие детали и дальнейший ход событий, и сейчас самое время рассказать обо всем.

Оставив Денисова на верную погибель в лесу, Яшка посчитал, что отныне их положение станет надежным и спокойным, как и раньше. Вряд ли отыщется еще такой же дурак, который будет гоняться за ними сломя голову. Костя разделял это мнение, хотя и не уставал повторять, что надо было пристрелить егеря.

Как бы там ни было, отныне сообщники чувствовали себя спокойно и с прежней ненасытностью обделывали свои дела.

И вдруг как гром среди ясного неба: Денисов жив! Сначала оба не поверили в это, но скоро слухи подтвердились, вызвав у Яшки с Костей самый натуральный шок. Но он быстро прошел, уступив место страху. Живой Денисов был для них приговором, и надо было немедленно что-то делать. Но что? Лечь на дно, предложил Костя, особенно напуганный неожиданными событиями. Исчезнуть, затаиться, выждать. Для этого лучше всего подходила заимка, о которой никто не знал, и они тихой сапой, стараясь не попасться людям на глаза, перебрались туда. Но за деревней следили, чтобы быть в курсе происходящего и в случае опасности упредить своих врагов. Кто ими будет — об этом не надо было и гадать. Конечно, сам Денисов, а вкупе с ним и этот гвоздь, Филипп Баринов. Уж он-то не пропустит случая, будет носом рыть землю.

Но расчеты не оправдывались. Денисов, правда, побывал в Ярышкине и даже покрутился возле Яшкиного дома — так ведь чего крутиться, когда замок на дверях. А вот Баринов так и не появился в поле зрения, и это особенно удивляло Яшку с Костей. Как же так? Неужели Денисов никуда не заявил о том, что его чуть не убили? Не мог не заявить. Но тогда почему не видно и не слышно Баринова?

Что-то во всей этой неизвестности настораживало Яшку с Костей, они подозревали в ней какой-то подвох, но в чем он мог заключаться — представить не могли.

В напряженном ожидании прошел месяц. Возмездие, неизвестно почему и неизвестно кем, откладывалось, и постоянная тревога, в которой находились Яшка и Костя, постепенно утихала. Они уже не сидели безвылазно на заимке, а стали более или менее открыто появляться в деревне. Там их никто не поджидал, никто не смотрел на них косо, и это окончательно убедило их в том, что вся история с Денисовым кончилась для них благополучно. Почему — этого они не могли объяснить, да и не пытались доискиваться до первопричин. Пронесло — и пронесло, и слава богу.

Однако такая успокоенность могла обернуться черт знает чем, и, чтобы не быть застигнутым врасплох, Яшка решил не упускать Денисова из виду. Какое-то чувство говорило ему, что егерь не зря затеял свою непонятную игру, и Яшка вменил Косте в обязанность наблюдать за кордоном, чтобы не пропустить неожиданной вражеской вылазки.

Наблюдательный Костя, от которого, как от старой вороны, не могла ускользнуть ни одна мелочь, исправно нес свою новую службу, но ничего подозрительного в действиях Денисова не замечал. Зато с удивлением заметил другое: оказывается, на кордоне жил медвежонок! На вид ему было месяцев восемь, и он еще не достиг нужных охотнику кондиций, однако уже к следующему лету должен был стать вполне промысловым медведем, что Костя и отметил для себя.

Зима как бы развела враждующие стороны. Зимой невозможно было спрятать следы разбоя, и все зимние месяцы Яшка с Костей предпочитали сидеть либо дома, либо на заимке, охотясь только на тетеревов и глухарей, за которыми не надо было забираться в самую глубь тайги. Сняв осаду с кордона, они целых полгода ничего не знали о его жизни и о тех событиях, которые произошли там в преддверии зимы, в ее разгар и ранней весной. Они не видели попыток Белуна устроиться на зиму под березой и того, как Денисов увел медведя в лес, и уж тем более его возвращения. Лишь в мае, когда Костя решил по старой памяти узнать, чем дышит их общий знакомый, односторонняя связь с кордоном была вновь налажена. Тогда-то, увидев сильно выросшего Белуна, Костя и подумал, что пора рассказать о медведе и Яшке.

Посвящая его в свои знания, Костя не сомневался, что их планы относительно Белуна совпадут. Да и о чем было спорить, когда дело было ясным: чем неделю, а то и две гоняться за медведем по тайге, лучше взять его без всяких усилий. Для этого нужно лишь подкараулить, когда егерь уйдет в обход, а там — дублетом по этому самому медведю, которому и убежать-то нельзя, поскольку на цепи сидит. Тут, правда, могла поднять хай егерская собака, но Костя знал, что Денисов чаще всего берет ее с собой в обход. Ну а окажется дома — особой помехи не будет: на собаку дублета не понадобится, одного патрона хватит.

Но Яшка озадачил Костю, сказав, что медведя убивать не будут. Надо увести его с кордона. Костя так и покатился от хохота. Увести! Сказанул тоже! Да он что твой бычок, только в десять раз сильнее. Он тебе так уведет, что и «мама» сказать не успеешь. Да и зачем уводить? На хрена им медведь? Не на хрена, а для дела, сказал Яшка. Посадим на цепь на заимке и будем на нем собак испытывать, которые по медведю потом пойдут. Знаешь сколько в деревнях таких собак? Тьма-тьмущая. А как узнать, какая из них будет брать медведя, а какая нет? Лучше всего на живом звере испробовать. А где ты живого возьмешь? Их только цыгане держат и дерут за травлю втридорога. А мы по дешевке пустим. Нам много не надо — по бутылке в день будет капать, и то хорошо.

Костю Яшкина задумка привела в полный восторг, но он не представлял, как они вдвоем справятся с медведем. Пускай и с молодым. Справимся, успокоил его Яшка. Ему большого хода нет, раз на цепи, а мы еще и путо с собой захватим. Опутаем так, что и не пошевельнется. Но это на крайний случай. А самый верный — мед. За мед любой медведь плясать перед тобой будет. Понял, голова еловая?

Все получилось почти что так, как и представлял себе Яшка, с одной лишь разницей — увести Белуна оказалось не под силу. Увидев перед собой чужих, медведь повел себя так агрессивно, что нечего было и думать о том, чтобы подойти к нему. Не помог и мед, который Яшка протягивал медведю на конце палки. Он слизывал его, но добрее не становился. Оставалось одно — накинуть на него путо, что они и сделали. С горем пополам скрутили Белуна, но это ничего не решало. Медведь весил, как хороший кабан, и они не могли унести его даже в спеленутом виде. Здесь без лошади нечего было делать, но и в этом судьба шла им навстречу — за домом, на луговине, пасся мерин, а возле сарая стояла телега, на которой можно было увезти хоть слона. В самом же сарае нашлась упряжь, и они, вооружившись уздечкой, пошли ловить мерина. Но тут везение кончилось. Мерин оказался строптивее медведя и не подпускал их к себе — бил задом, кидался с оскаленными зубами, а когда чувствовал, что эти угрозы не помогают, убегал.

Измучившись ловить его, они посидели возле изнемогшего в борьбе с путом Белуна, покурили. Пользуясь моментом, Костя предложил застрелить медведя, говорил, что зря теряют время, не дай бог, нагрянет Денисов, и тогда придется брать ноги в руки и драпать не солоно хлебавши. А застрелим, так хоть с мясом будем. Пудов пять унесем, и то хорошо.

Но Яшка ни на какие уговоры не поддался. Велел Косте: ты карауль здесь, а я смотаюсь к цыганам за лошадью. Если объявится егерь — бросай все и смывайся в лес.

Идти за лошадью, когда до ближайшей деревни километров пятнадцать, не меньше, было не с руки — пока ходишь, глядишь, и хозяин вернется, — но другого выхода не было. В конце концов могло и повезти, Денисов мог запоздниться, так что это была та ситуация, когда говорят: риск — дело благородное. Правда, нам известно, что никакого риска тут не было, а было лишь счастливое для воров стечение обстоятельств, поскольку Денисов ушел в Ярышкино с ночевкой, но Яшка об этом не знал и, стало быть, рисковал.

Через два с лишним часа он прискакал к кордону на взмыленной лошади, не надеясь уже застать там Костю, но, к его удивлению, тот был на месте. Оказалось, что Денисов так и не появился, но это не успокоило Яшку, а, наоборот, заставило спешить. Не появился — так появится, дело идет к вечеру. С горем пополам запрягли лошадь — упряжь мерина была для нее велика, взвалили Белуна на телегу и погнали ее через луговину в лес. Ехать по большаку остерегались — на нем, неровен час, и сойдешься с егерем нос к носу, а в лесу, какой бы он ни был, всегда отыщутся нужные стежки-дорожки…

И вот пошел седьмой месяц, как Белун жил на заимке у Яшки. Попадись он сейчас на глаза Денисову, тот вряд ли узнал бы в нем того сильного и жизнерадостного зверя, которого когда-то кормил из своих рук. Привязанный толстой цепью за дерево, он был похож не на медведя, а на какое-то странное, не известное науке существо с взъерошенной шерстью, сквозь которую выпирали ребра, с горбатой, уродливой спиной и с глубоко запавшими, потерявшими живой блеск глазами, в которых перемешались первобытная злоба, страх и тоска.

Яшка оказался прав. Окрестные деревни быстро узнали о Белуне, и на заимку толпами повалили охотники с собаками. За полгода Белун перевидал их видимо-невидимо, и все они испробовали на нем свою злость и свирепость и свои клыки. Науськиваемые хозяевами, они бросались на привязанного медведя и, побуждаемые вековечным инстинктом, старались вцепиться Белуну непременно в зад, а он, при криках людей и собачьем рычании, метался на короткой цепи и изо всех сил отбивался от собак, ненавидя и боясь их.

Через месяц на нем не было живого места, но на это никто не обращал внимания. Собак все вели и вели, и они, лаем поддерживая в себе отвагу, кидались на него вновь и вновь. Ими тоже владел страх, но, выросшие в неволе, они подчинялись людским командам и окрикам, терпя боль от медвежьих когтей и не обращая внимания на кровь. Белун чувствовал этот скрываемый страх, и это давало ему силы для сопротивления, но иногда среди собак встречались такие, которым страх, казалось, был неведом. Их не останавливали ни боль, ни раны, они нападали молча и держались до конца, и он боялся таких больше всего. Безрассудная ярость, с какой они кидались в схватку, устрашала даже его, дикого зверя, ибо эта ярость шла не от природы, а была привита им искусственно веками жизни среди людей.

Как и всякий зверь, он жаждал покоя, а покоя не было. С утра и до ночи он находился на виду и с утра и до ночи подвергался боли и оскорблениям. Боль доставляли собаки, а когда не было травли, над ним глумился вечно пьяный Яшка. Словно испытывая наслаждение от своей жестокости, он не упускал случая пнуть медведя, запустить в него пустой бутылкой или обругать омерзительными матерными словами. Яшке казалось, что медведь не понимает этих слов, но он понимал все, и у него день ото дня копилась ненависть к этому дурно пахнущему, злому человеку. Выплескивая ее, он рвался с цепи и старался дотянуться до Яшки когтистой лапой, но тот, даже пьяный, был всегда начеку и лишь смеялся над попытками Белуна, дыша на него табаком и водочным перегаром. Замахивался:

— У-у, черная немочь! Я те покажу! — И озирался, ища, чем бы запустить в медведя.

Животные не чувствуют течения времени. Им понятна смена дня и ночи, зимы и лета, но не дано физически ощутить протяженность чего-либо во времени. Понятия «долго» и «быстро» для животных не существует, и это как раз и спасает их от опасности чрезмерных напряжений, которые грозят болезнями, смертью, безумием. Наделив животных столь нужным для них качеством, природа словно бы предвидела те неисчислимые страдания, которые предстоит вынести ее бессловесным детям в земной жизни и которые возможно перенести, лишь когда не чувствуешь длительность боли, унижений, издевательств.

Только это и спасало Белуна в его новой жизни. Но как долго могла действовать такая невосприимчивость? Ведь даже природа вряд ли могла предположить, что никакой иммунитет не спасет животное, если на него распространит свою ненависть человек. Здесь природа была бессильна, и рано или поздно Белуна ожидало только одно — безвременная и позорная гибель на цепи. Здесь мог помочь лишь случай.

Глава 8

Встреча на заимке и смерть Найды

Потеряв всякую надежду найти Белуна, Денисов постепенно сузил круг поисков, а с началом зимы и вовсе отказался от них. Уж если не нашел по горячим следам, то теперь не найдешь и подавно. Да, может, и нечего искать-то, может, и косточек уже не осталось… И когда за неделю до Нового года на кордон неожиданно заявился Федотыч, Денисов не мог и подумать, что его приход имеет какое-нибудь отношение к Белуну.

— Ну, парень, — сказал Федотыч, едва успев войти, — кажись, нашел твово ведмедя. Он хоть и похож сейчас на черта с рожками, но точно говорю — твой.

— Ей-богу? — спросил Денисов взволнованно. — Где же нашел-то?

— Дак где ж ишшо — у Яшки.

— Как же так — у Яшки? Ведь был же я у него, два раза заходил, и оба раза замок на дверях. Ты сам тогда сказал, что, наверное, калымит где-то.

— Мало што сказал! Сам до вчерашнего дня так думал, а вчера все своими глазами увидел. Вот случай так случай! Встречаю на той неделе знакомого, тоже охотника. Здорово, говорит, Иван Федотыч. Как жизнь, как дела? Ну я возьми да и скажи: собаку, мол, пора натаскивать, а окромя как у цыган, не у кого. А те, сам знаешь, скоко дерут. А он мне: а зачем у цыган? Горелую Падь, чай, знаешь? Там два мужика на заимке, а у них ведмедь. Дай на бутылку и трави, скоко хошь. Я, говорит, со своей Пестрей ходил уже. Какая, спрашиваю, заимка? Сроду никакой заимки там не было. А ты, чем спорить, Иван, лучше сходи, тогда все и узнаешь. Ну я и пошел. Прихожу в эту самую Падь — и верно, заимка. В стороне сосна, а к ней ведмедь привязан. Я как глянул — мать чесная, твой! Худющий, ободранный. Ну я Разгона привязал к кустику, а сам, значит, за хозяином. Токо в дверь, а он мне навстречу. У меня, веришь, шапка чуток с головы не свалилась — Яшка! Вот уж чего не ждал, дак не ждал. Да и он поначалу опешил. А опосля набычился, што бык мирской. Иди ты, говорит, отсюдова вместе со своей собакой.

— Чего это он? Всем можно, а тебе нельзя?

— Нельзя, стал быть. Ты не в курсе, а ведь Яшка во с каких лет меня не любит. Просился ко мне в помощники, а я отказал. Нельзя было брать его, а он, видать, подумал, што я не хочу. Ну и затаил зло. И ведь до чего злопамятный — до сих пор, как увидит, так сразу морду и отвернет. А уж нынче-то потешил сердце. Как же — самого Федотыча прогнал!..

— Горелая Падь — это где? — спросил Денисов. — Что-то у себя не припомню такой.

— Потому и не припомнишь, што не у тебя. Дурак, што ли, Яшка-то, штоб у тебя заимку ставить? Другое место нашел.

— Далеко?

— Отсюдова-то? Верст двадцать точно будет. По ту сторону Ярышкина.

— Ну спасибо тебе, Иван Федотыч! — с чувством сказал Денисов. Похититель обнаружился, и то, что им оказался Яшка Наконечный, еще больше усугубляло его вину перед Денисовым, который сразу же и бесповоротно решил рассчитаться с Яшкой за все. Он по-прежнему не знал, что он с ним сделает, но в данный момент это было неважно. Главное — встретиться с Яшкой.

— Ты мне растолкуй, как мне до Пади добраться.

— Растолковать-то недолго, да токо не сердись, Лексей, одного я тебя не пущу. Ты не знаешь, што за человек Яшка, а я знаю. Да и не один он на заимке. Врать не буду, второго не видел, но двое их. Небось и второй — жиган вроде Яшки, так што делай што хошь, а одного не пущу. Да ежели и отдадут тебе твово ведмедя — рази ты один с ним справишься? Он за полгода-то озверел от такой жизни.

Этот довод больше всего подействовал на Денисова, да и вообще его трогала забота о нем Федотыча, который готов был рисковать ради него, и он не стал спорить с охотником.

Неожиданное известие взбудоражило Денисова, и он готов был хоть сейчас отправиться в дорогу, но Федотыч охладил его, сказав, куда же идти на ночь глядя. Охотник ни словом не обмолвился о том, что уже отмахал двадцать верст, но тут Денисов и сам спохватился, что выглядит нахал нахалом, и прикусил язык.

Утром вышли налегке, лишь Денисов нес литровую банку с медом, которую посоветовал захватить Федотыч.

Яшка и на этот раз оказался на заимке один. Где находился его сообщник, Денисов не знал, зато догадывался, что это за птица — конечно, тот, цыганистого вида парень, который в тот раз уговаривал Яшку пристрелить Денисова.

Яшка, увидев незваных гостей, как припадочный, закосил глазами. Денисов еле сдержал яростное желание немедленно ударить промеж этих косящих, с красноватыми белками глаз. Успеется, сказал он сам себе. Обойдя, как столб, Яшку, он подошел к сосне, под которой на короткой цепи с маниакальной устремленностью взад-вперед ходило существо, лишь отдаленно напоминавшее медведя. Отощавшее, с выдранной шерстью, покрытое засохшими струпьями, оно вызывало брезгливость и жалость.

Подготовленный рассказом Федотыча к худшему, Денисов тем не менее не мог вообразить подобного.

— Что ж ты, сволочь, с ним сделал? — страдальчески спросил он, поворачиваясь к Яшке.

— А ты думал, я ему курорт устрою? — ответил тот, с ненавистью глядя на Денисова. Чувствовалось, что он на грани срыва, бурной, как вспышка, истерики, когда типы вроде него бьют чем ни попадя об пол и рвут на груди рубахи.

Денисов был не в лучшем состоянии, но по-прежнему сдерживал себя. Сначала нужно было освободить Белуна, а уж потом думать, как поступить с Яшкой.

— Белун, Белуша! — позвал он.

Но медведь не обратил внимания на зов, продолжая ходить как заведенный. Ритм этой странной, словно кем-то или чем-то управляемой, ходьбы все убыстрялся, но короткая цепь не давала разгона и, натягиваясь, едва не опрокидывала Белуна.

Забыв про наказы Федотыча, который по дороге наставлял не лезть сразу к медведю, Денисов безбоязненно пошел к нему, но Федотыч ухватил его сзади за полушубок.

— Сдурел, ей-богу! Он тебя причешет, так причешет. С подходом надо. Про мед-то забыл, што ли?

Конечно, забыл. С этой сволочью Яшкой о чем хочешь забудешь.

— На-ка, — сказал сзади Федотыч. Оказывается, он уже обмакнул конец длинной палки в мед и теперь протягивал ее Денисову. Тот взял палку и в свою очередь протянул ее Белуну.

— Белуша, Белуша! — снова позвал он.

Палка находилась в слишком соблазнительной близости от медведя, чтобы не учуять запах меда. Будто наткнувшись на что-то, Белун с ходу остановился. Его влажные черные ноздри с силой втянули воздух, в котором вдруг разлился такой соблазнительный и знакомый запах, и тут же медведь обнаружил, что этот запах исходит от папки, подсунутой под самый нос. Он лизнул ее и обнаружил, что никакого обмана нет, палка и в самом деле обмазана медом. Тогда он обхватил ее передними лапами и стал жадно лизать.

— Белун, Белуша! — приговаривал Денисов, вновь и вновь подсовывая палку медведю.

Было не совсем понятно, вспомнил ли медведь свое имя, но постепенно угрюмость и одичалость исчезали из его маленьких близко посаженных глаз, он нетерпеливо тянулся к палке, и наконец Денисов, выбрав удобный момент, погладил Белуна по голове. Тот не проявил никакой враждебности, и тогда Денисов решился — намазал медом палец и протянул его медведю вместо палки. Белун не сделал никакой разницы, дочиста облизал палец и потянулся к Денисову за новой порцией.

— Ну умник, ну молодец! — похваливал его Денисов и, макая палец в подставленную Федотычем банку, щедро потчевал Белуна медом.

— Ты не все скармливай-то, — предупредил Федотыч, — на дорогу оставь.

Самое трудное было достигнуто, Белун не проявлял никакой агрессивности, и теперь можно было попробовать отвязать его. Но прежде Денисову хотелось закруглить все дела с Яшкой, который, как ни в чем не бывало, стоял в стороне и наблюдал за действиями Денисова. Такая откровенная наглость наконец-то взяла того за живое. Ну, сволочь, даже не ушел от греха подальше, как будто и не виноватый!

— А ты не стой тут, — сказал Денисов, чувствуя, как в нем закипает злость. — Сначала ружье мне верни, а потом дальше поговорим.

У Федотыча удивленно поднялись брови. Он думал, что Денисов знает Яшку издалека, а, оказывается, все не так. Раз требует отдать какое-то ружье, значит, близко знались.

Охотник и представить не мог, что сказанная фраза имеет отношение к драме, в последнем акте которой он принимал непосредственное участие и которая лишь поэтому не перешла в трагедию.

— Эва, схватился! — насмешливо сказал Яшка. — Ружье! Было да сплыло! Кто ж знал, что ты такой живучий!

Несколько мгновений Денисов пристально смотрел на Яшку, словно раздумывая, не броситься ли на него, потом повернулся и быстро пошел к заимке.

Яшка, не понимая, чего надумал Денисов, спокойно наблюдал за ним, но, когда тот взялся за дверную ручку, спокойствие покинуло его.

— Только войди! — закричал он и кинулся вслед за Денисовым. Но тот уже толкнул дверь и вошел в заимку. Федотыч, чувствуя накал страстей, поспешил на помощь Денисову.

Что снаружи, что внутри заимка имела одинаково убогий вид. Неумело сложенная, растрескавшаяся печка, кое-как сколоченный стол и двое деревянных нар вдоль стен. Охапка дров в одном углу, куча пустых бутылок в другом. Единственным, что скрашивало внутренность этого пропахшего кислыми овчинами притона, было ружье с прикрепленной к ложу медной пластинкой, которое висело над одними из нар.

Это ружье и привлекло внимание Денисова. Опередив вбежавшего следом за ним Яшку, он сорвал ружье с гвоздя.

— Повесь!! — не своим голосом закричал Яшка, судорожно дергая щекой.

— А ты сильней ори, может, дружок твой услышит, — посоветовал ему Денисов.

— Повесь, говорю! — хрипло повторил Яшка. — Повесь, сука Чахоточная! Эх, не послушал я тогда Костю! Гнил бы ты сейчас, как волчья сыть, козел дешевый!

Холодное бешенство захлестнуло Денисова. Выпустив из рук ружье, он изо всех сил ударил Яшку в ощеренный рот. Удар получился плотным, Яшка, плюясь кровью, полетел под стол. Но тотчас вскочил и схватил лежавший на столе нож.

— Давай, — сказал Денисов, не делая попыток поднять упавшее ружье и использовать его для защиты. — Давай, шпана! Посмотрим, кто кого! — Никакого страха он не испытывал, и ему хотелось схватиться с Яшкой именно голыми руками, чтобы ими и разорвать его.

Но драке помешал Федотыч. С проворством, которого Денисов никак не ожидал от грузной фигуры охотника, он шагнул к Яшке и перехватил его руку с ножом. Яшка задергался, пытаясь вырваться, но вдруг вскрикнул и выронил нож. Федотыч наступил на него ногой, оттолкнув от себя Яшку.

— Я тебя, пащенок, за Лексея по стенке размажу. Понял? Отдай ты ему это ружье, парень, — обратился он к Денисову. — Пускай подавится. Ты погляди на него — ну какой это человек? Сопли красные распустил, смотреть противно…

Ружье Яшке оставили, но отобрали все патроны, чтобы не получить пулю в спину. Потом отвязали Белуна и пошли прочь от заимки.

Не доходя до Ярышкина, распрощались. Федотыч вызывался проводить Денисова до самого кордона, но тот не согласился ни на какие уговоры. Федотыч и так помог ему во всем, и нечего было тащить его в такую даль.

— Ну гляди, — сказал Федотыч. — Кажись, признал тебя ведмедь-то, так што дойдете потихоньку. Ты токо смотри, штоб меда на всю дорогу хватило, не больно-то пичкай его. — Потом укорил: — Чего ж не сказал, что это Яшка тебя тогда? А ведь я спрашивал.

— Не хотел впутывать тебя. Мое это дело, и ничье больше.

— Ишь ты какой — не хотел впутывать! А жизнь-то взяла да и сама впутала. И тебя не спросила. Жизнь, Лексей, не омманешь. Вот ты не заявил на Яшку, а зря. Убил бы он тебя в тот раз, а у тебя дети малые, жена. Им-то каково? Яшке-то все равно, он человек пропащий. Да и дружка его я тоже знаю. Костя-цыган, такой же жиган, што и Яшка. По им по обоим веревка давно плачет. А тебе опять же неудобство будет. Яшка тебе сегодняшний день не простит. Так што мой тебе совет — остерегайся. Бояться не бойся, но по сторонам поглядывай. А лучше всего — заяви куда следует. Вон Филиппу мигни токо, он их враз за одно место возьмет. Им за все их дела припаяют как миленьким.

— Там посмотрим, — уклонился от прямого ответа Денисов.

Федотыч оказался прав — до кордона Денисов с Белу ном добрались благополучно. По дороге медведь почти не артачился, а если иногда какая блажь и накатывала, Денисов тотчас протягивал Белуну обмазанный медом палец. И медведь успокаивался.

Над тайгой уже синели сумерки, когда они подошли к кордону. Почуя их приближение, за домом залаяла Найда, выскочила из-за угла и стремглав бросилась к калитке. Просунула острую морду в щель, и лай сменился радостным поскуливанием.

— Смотри-ка, узнала! — удивился Денисов. — Полгода в глаза не видела, а узнала!

Он отодвинул щеколду и открыл калитку. Найда, взлаивая от охватившего ее возбуждения, вприпрыжку кинулась к стоявшему позади Денисова Белуну.

— Ну поцелуйтесь, поцелуйтесь! — сказал Денисов, проходя в калитку, уверенный, что медведь и собака последуют за ним. Но то, что произошло в следующую же секунду, заставило его остановиться как вкопанного. Увидев Найду, Белун вдруг осел назад и молниеносно взмахнул передними лапами. Найда с визгом подлетела в воздух, тяжело упала на снег и забилась на нем, окрашивая сумеречный синий снег темно-красной кровью.

Денисов стоял пораженный. Найда по-прежнему билась, но уже не визжала, а хрипела. Белун злобно рычал и сидел в прежней позе, словно ожидал нападения.

Наконец до Денисова дошла суть случившегося, он подбежал к Найде и присел над ней. И сразу понял, что она умирает — левый бок и живот собаки были разорваны медвежьими когтями, виднелись разбитые ребра и внутренности.

— Э-эх, ма…

Все объяснялось проще простого. Полгода каждодневной жестокой травли выработали у Белуна лишь одну реакцию на собак — мгновенную реакцию защиты. Медведи и в дикой природе частенько отбиваются от врагов именно так — сидя и орудуя при этом только передними лапами. Опытная собака-медвежатница знает, как уходить от таких ударов; Найда за всю свою жизнь охотилась только на белок и, кидаясь к Белуну в радостном материнском порыве, не знала, что вызовет этим у озлобленного и затравленного медведя лишь испуг и инстинктивное желание защищаться.

Стоя над умирающей собакой, Денисов думал о том, как быстро начинают сбываться слова Федотыча, сказавшего два часа назад, что от Яшки ничего, кроме неудобств, ждать не придется. И вот они, эти самые неудобства. Ведь не кто иной, как Яшка, превратил Белуна в дикого и злобного зверя, каким он никогда не был. И кто мог сказать, какие неожиданности еще поджидают Денисова и Белуна?..

С трудом успокоив взбудораженного медведя, Денисов привел его на двор и привязал на старое место под березой. Потом взял лопату и в наступивших сумерках пошел хоронить Найду.

Глава 9

Расплата

Привыкание к нормальной жизни проходило медленно. Лишь в середине лета Денисов почувствовал, что к Белуну возвращается его прежнее состояние. Он перестал пугаться любого неожиданного звука, не вздрагивал и не рычал во сне, и Денисов решил, что надо попробовать взять Белуна с собой в обход. Когда-то всякий выход в лес был для медведя радостью, но как-то будет теперь?

Оказалось, что Денисов переживал зря. Нравственное выздоровление Белуна шло успешно, и медведь, снова оказавшись в лесу, вел себя в нем спокойно и привычно. Он уже не был тем неуклюжим и скорым на проказы подростком, который совал свой любопытный нос в каждую дырку. Нет, теперь это был почти взрослый медведь, у которого изменилось все — и внешний вид, и поведение.

Два с половиной года — отнюдь не худшее время в долгой медвежьей жизни. Это пора ранней юности, когда утрачиваются привычки невинного отрока, и Денисов с некоторым беспокойством ожидал, когда же Белуна потянет на любовные похождения. Любой уважающий себя медведь к трем годам уже проходит хорошую школу медвежьих ухаживаний, но у Белуна этот важный отрезок жизни, видимо, несколько затянулся, и виной инфантильности было, конечно, шестимесячное пребывание медведя на заимке, когда нормальную жизнь заменяла ему ничем не сдерживаемая, жестокая травля.

Конечно, со временем вечный инстинкт продления рода должен был пробудиться в Белуне, но пока он был далек от таких забот и счастлив в своем медвежьем одиночестве. И ни он, ни Денисов не могли знать, что время пробуждения для Белуна так и не наступит.

В тот день обход ничем не отличался от обычного. Следуя по привычке за Денисовым, Белун время от времени отставал от него или уходил вперед и в сторону, но рано или поздно возвращался к хозяину, безошибочно отыскивая его на слух или верхним чутьем.

День был душный, вдалеке погромыхивало, и Денисов подумал, что неплохо бы сейчас хорошего дождика, который освежил бы и снял с души и тела обволакивающую сонливую тяжесть. И потому так кстати был встретившийся на пути лесной ручеек с темной и тихой водой.

Денисов снял с плеч рюкзак и ружье, напился из пригоршни, поплескал холодной водой на лицо. Теперь можно было отдохнуть и покурить, и он, облюбовав место под старой сосной, с наслаждением опустился на мягкий мох. Достал махорку и газету и принялся сворачивать цигарку.

В стороне шевельнулись кусты, и из них выглянула озабоченная морда Белуна. Увидев, что Денисов сел и не думает двигаться дальше, медведь вперевалку пошел к сосне. Жадно, с громким чавканьем полакал из ручья и растянулся на мху неподалеку от Денисова. Но полежал недолго, встал и снова скрылся в кустах. Большой для своего возраста, он ходил легко и бесшумно, и уже через несколько секунд Денисов не мог определить, далеко или близко от него Белун.

Денисов с наслаждением курил и посматривал по сторонам. Все вокруг было привычным и спокойным. Возле самого берега высовывались из воды зеленоватые лесные лягушки; какие-то жуки, как заведенные, кружились на воде; перепрыгивали с ветки на ветку тоненько попискивающие пичужки. Наблюдать эту жизнь всегда было радостью для Денисова, и он подолгу засматривался на ту или иную букашку, забывая о цигарке, которая сама по себе дымила у него в кулаке.

Тлеющая крупинка махорки упала ему на руку, и он дернулся от мгновенной боли и резко тряхнул рукой. Это, должно быть, и спасло его: слева вдруг грохнул выстрел, и фуражку словно сдуло с голова Денисова.

Отшвырнув цигарку, он бросился плашмя на землю и, как змея, пополз под защиту кустов. Он ждал, что ему в спину вот-вот ударит второй выстрел, но его не было. Видно, стрелявший потерял его из виду и теперь напряженно ждал, не оплошает ли Денисов, чтобы следующим выстрелом разделаться с ним наверняка.

Это Денисов понимал и не двигался в своем укрытии, лихорадочно соображая, как бы завладеть ружьем, которое осталось вместе с рюкзаком под сосной. Если б подползти к ней! Тогда можно было бы, прикрываясь ее стволом, дотянуться до ружья.

Осторожно, очень осторожно Денисов пополз, но не успел выбраться из кустов, как совсем близко затрещало, и он понял, что это ломится на звук выстрела Белун и что медведю угрожает страшная опасность, поскольку в ружье у стрелявшего оставался неиспользованный патрон Предназначенный для Денисова, он мог принести смерть медведю.

Все остальное произошло в считанные секунды. Совсем рядом в кустах промелькнуло стремительное тело Белуна, и по его виду Денисов догадался, что медведь действует не вслепую, что он чует стрелка верхним чутьем и через минуту достанет его, потому что убежать от медведя невозможно.

С плеском перемахнув через ручей, Белун врезался в заросли на другом берегу, и тотчас оттуда раздался еще один выстрел и вслед за ним — громкий медвежий рев. Потом страшно и пронзительно закричал человек, до Денисова донеслись звуки свалки, и крик оборвался. Стих и рев Белуна, и в лесу установилась напряженная тишина. Его обитатели прислушивались к происходящему, и каждый по-своему оценивал меру грозящей ему опасности.

Уже ясно представляя, что произошло, Денисов поднялся с земли и, взяв ружье наизготовку, пошел в том направлении, откуда только что раздавались человеческие крики и медвежий рев. Продравшись сквозь орешник, Денисов увидел место схватки.

Прямо перед ним ничком лежал человек, а на нем, придавив своей тяжестью беспомощное человеческое тело, бездыханно и неподвижно покоился Белун. Откинулась в сторону мощная голова с белым пятном на лбу, бессильно вытянулись лапы. Шерсть на горле Белуна набухла кровью, и, раздвинув ее, Денисов увидел рану — безобразное рваное отверстие, которое могло оставить лишь так называемое жеребье — самодельная медвежья пуля.

С трудом освободив из-под медвежьей туши человека, Денисов перевернул его на спину и увидел того, кого и ожидал увидеть, — Яшку. Это он подкараулил Денисова и стрелял в него. Это он пытался остановить вторым выстрелом Белуна и кричал, когда медведь повалил его последним смертным усилием.

Денисов хмуро смотрел на Яшку. На нем не было ни одной раны, но он не дышал, а если и дышал, то так слабо и редко, что это невозможно было заметить простым разглядыванием. И все же Денисов, навидавшийся на фронте как убитых, так и раненых, определил, что Яшка жив, но находится в глубоком обмороке. Может, медведь ударил его, а может, Яшка сомлел от страха.

Денисов медлил. Он был вправе бросить этого человека здесь, в лесу, рядом с мертвым медведем. Ничего другого такой человек не заслуживал. Все, к чему он прикасался, приобретало гибельную окраску. Год назад он оставил Денисова в лесу на мучительную смерть и только что опять покушался на него. Изуродовав Белуна нравственно, он сегодня отнял у него жизнь, спасая свою, которая не нужна никому.

Все это Денисов прекрасно понимал, но поступить так, как поступил бы с ним Яшка, он не мог. Завтра он вернется сюда и похоронит Белуна, а сейчас надо спасать человека. Успокоенный этой мыслью, Денисов взвалил по-прежнему бесчувственного Яшку на плечи и двинулся через лес к кордону…

Вместо эпилога

Сейчас, когда повесть написана, когда изучена масса фактологического материала, все в ней кажется мне понятным и закономерным. Тогда же, в шестьдесят третьем, казалось странным, что заболотцы считают Яшку Наконечного медведем. Я спросил у Денисова, что он думает по этому поводу сам.

— Дак что, — ответил Алексей Николаевич, — тронулся, конечно, Яшка. От злобы своей, от испуга. Но медвежье в нем есть, никуда от этого не денешься. Я ведь нет-нет да и встречу его в лесу. Он меня, конечно, не признает. Посмотрит, поворчит что-то под нос и уйдет с глаз долой. Идет, а сам все чего-то ищет по сторонам, то камень перевернет на пути, то корягу. Чисто медведь. Да и принюхивается по-медвежьи.

— А где ж он живет? — спросил я.

— Зимой дома, дом-то после Маркела большой остался. Не знаю, не был я в нем, но люди говорят, будто Яшка и в доме спит на полу. Будто кровать так и стоит всегда убранной.

— А кормится чем?

— Мир кормит. Мир у нас какой — всех убогих кормит да обхаживает. Но это зимой. А летом Яшка дома не бывает, все время в лесу…

И последнее.

— Белун — это ты придумал или Денисов в самом деле так звал своего медведя? — спросил меня мой знакомый, прочитав рукопись.

— Ничего не придумывал, все как есть.

— Интересно, — сказал мой знакомый. — А ты знаешь, кто это такой — Белун?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Белун — это языческое божество древних славян. Представлялся в виде седобородого старичка, который выходил навстречу людям из ржи. Если встреченные нравились старичку, он начинал сморкаться, и у него из носа падали золотые и серебряные деньги. Не нравились — молча уходил обратно в рожь. Об этом можно прочитать у того же Даля. Но мало кто знает, что Белуном в языческие же времена в Полесье и Литве называли и другое божество — медвежье. Ничего связь, а? Уж Денисов-то об этом никак не мог знать и называл так медведя по белому пятну, но, согласись, интересное совпадение.

— Интересное, — согласился я, потому что это действительно так…

* * *

Помните, что ответил художник, у которого спросили, как долго он работал над одной из своих картин? «Всю жизнь и один час», — был ответ.

Конечно, я не собираюсь утверждать, будто писал эту книгу всю жизнь, однако и не год, и не два, и даже не пять. Целых двадцать — такие рассказы, как «Сюмусю, дикий пес» и «Обида», были опубликованы в периодической печати еще в 1968 году, тогда как повесть «Весьегонская волчица», которая дала название всей книге, увидела свет лишь весной 1987 года.

Судя по читательским откликам, повесть вызвала немалый интерес — разные люди писали мне из разных мест Советского Союза, а также из Болгарии и ГДР. Среди множества вопросов, которые задавали мне читатели, чаще всего встречались такие: действительный ли случай описан в повести? был ли такой человек, как Егор Бюрюков? охотился ли когда-нибудь сам автор?

Ответить на такие вопросы было нетрудно; гораздо большей ответственности требовал вопрос, содержащийся во всех без исключения письмах: оправдано ли с точки зрения общечеловеческой морали и нравственности такое человеческое деяние, как охота? Имеет ли она право на существование на современном этапе развития земной цивилизации?

И хотя позиция автора четко виделась в мировоззрении и поступках главных героев повести, убедительность этой позиции могла доказать лишь определенная философия, целая система взглядов на вопрос. Об этом мне и хочется поговорить на последних страницах книги.

Одиноки ли мы во Вселенной или нам еще предстоит встретить собратьев по разуму — на этот счет существуют разные точки зрения. Но допустим, что верно предположение о множественности миров и что Землю наконец-то посетили представители иных цивилизаций. Само собой разумеется, цивилизаций высокоорганизованных и высоконравственных. Что же увидят они? Нерадостную картину увядания когда-то прекрасной, цветущей планеты. Отравленная атмосфера, отравленная вода, отравленные земли. Катастрофическое вымирание животных и растительных видов. И что самое ужасное — полное разобщение человеческого сообщества, повсеместно исповедующего философию насилия, жестокости, попрания чужих прав.

Но может быть, так было не всегда, засомневаются инопланетяне и с надеждой заглянут в наши исторические анналы. Увы — их постигнет еще большее разочарование, ибо выяснится, что вся история человечества есть история войн. Пять или шесть тысяч лет взаимного истребления! Во имя чего?!

Простим пришельцам их недоумение. На то они и пришельцы, чтобы ломать голову над чужими загадками, а мы-то с вами знаем, во имя чего истреблялись в разные времена миллионы людей — во имя ложных идеалов, во имя упрочения тиранических режимов, во имя осуществления заведомо преступных планов и доктрин. Во имя всего, что должно составлять позор для всякого цивилизованного общества.

Каких только войн не вело человечество! Среди бесконечного перечня есть Столетняя, Тридцатилетняя и Семилетняя войны, война Алой и Белой розы, войны за всевозможные наследства, например за испанское, гражданские, религиозные и, наконец, мировые. Сколько миллионов людей сгорело в их истребительном огне — никто не знает. Но можно представить эту цифру, если вспомнить число жертв только одной войны, второй мировой, — пятьдесят миллионов погибших и девяносто миллионов искалеченных. Уму непостижимо!

Столь же непостижимо и другое: человечество, словно оно и не носит гордое имя гомо сапиенс, не извлекает никаких уроков из своей жизненной трагедии. И поныне всякие конфликты разрешаются кровью, как будто никаких других путей не существует. Философия агрессии и силы сидит в нас как заноза, и каждое поколение передает ее последующему с молоком матери. Разве случайно, что любимейшая игра детей во всем мире — это игра в «войну»? Разве случайно, что и по сей день в магазинах всего мира продаются военные игрушки? И разве не должен вызывать у нас тревогу вид четырех- и пятилетних малышей на улицах, которые с упоением строчат из автоматов во всех встречных? Пока, слава богу, из игрушечных, но, как знать, не придется ли стрелять и из настоящих! Никакой уверенности в том, что этого не случится, у меня, например, нет. Человек, с пеленок воспитывающийся на сознании, что рано или поздно ему придется встретиться в своей жизни с врагом, от которого можно избавиться, лишь расправившись с ним физически, не может вырасти нравственно здоровым. И это надо наконец-то осознать.

Но позвольте, скажет удивленный читатель, при чем здесь война и экскурсы в наше отдаленное прошлое? Мы начали разговор об охоте, так давайте вернемся к нему.

Давайте. Я вполне согласен с предложением, однако сначала хочу уточнить: отступление от главной темы вовсе не было случайностью. Назовем его присказкой, а значит, сказка впереди, и, если читатель наберется терпения и выслушает ее, он наверняка увидит взаимосвязь обеих частей нашего рассказа, ибо, как уже говорилось в одном месте этой книги, ничего разобщенного и несоединимого на свете нет, а есть только взаимосвязанное, идущее от одной пуповины.

Как вы думаете, сколько у нас в стране охотников? Организованных и не охваченных учетом? Не знаете? Я тоже. Но полагаю, что много. Десятки тысяч. А может, сотни. Скорее даже сотни. Ну а в мире, сколько таких охотников в мире? Правильно, не один миллион, то есть громадная армия вторжения. Правда, не на чужую территорию, а в собственные леса. Количество животных, убитых солдатами такой армии, не поддается никакому исчислению. И совсем неважно, что в деле охоты существуют определенные запреты (например, устанавливаются сроки охоты или называются виды, которых по каким-либо причинам нельзя отстреливать в таком-то и таком-то году), важно, что она во всем мире разрешена, и это влечет за собой последствия, которых мы, к сожалению, до сих пор не хотим понимать. Именно не хотим, а не потому, что не можем. И виной тому наша волосатость, наша тысячелетняя привычка к пролитию крови, к убийству.

Предвижу негодующие возражения со всех сторон — и от самих охотников, и от ученых-специалистов, и от идеологов охоты — есть и такие. Они, как мне представляется, опаснее других, потому что подавляющее большинство охотников не ведает, что творит, живет по дедовским законам; ученые-специалисты находятся в плену сомнительных научных и экономических идей, и только «идеологи» действуют по уму и сердцу.

А между тем, если говорить откровенно, ни одна из трех названных групп не имеет никакого морального права на возражения. Роль охоты и охотников в оскудении животного мира Земли ныне получила совершенно новую окраску. Если раньше считалось, что первобытный охотник брал от природы необходимый минимум (и не потому, что осознанно ограничивал себя с расчетом сохранить кое-что и на завтрашний день, а в силу несовершенства орудий промысла), то новейшие исследования показали, что дело, вероятно, обстояло совсем не так. Охотник ледникового периода брал как раз максимум, и только этим можно объяснить исчезновение из дикой фауны десять — двенадцать тысяч лет назад мамонтов и шерстистых носорогов, пещерных медведей и гигантских оленей, а не изменением климатических условий. Эти изменения были не столь уж резкими, а вот интенсивность охоты превзошла всякие нормы, и в результате с лица земли навсегда исчезли многие виды животных.

Что это могло быть именно так, показали расчеты нашего соотечественника геофизика М. И. Будыко. Созданная им математическая модель ни в чем не противоречит условиям решаемой задачи, то есть вполне вероятно, что названных выше животных истребили орды первобытных охотников. А ведь их было тогда на всей Земле совсем немного, всего три миллиона, из которых надо вычесть женщин, детей и стариков. Да и вооружены они были лишь копьями да каменными топорами, однако результаты охот оказались, как видим, поразительными. Что же говорить тогда о более поздних эпохах, когда на смену примитивному оружию пришло оружие огнестрельное? А вот что.

Сейчас Международная Красная книга насчитывает около шестисот видов животных и птиц, находящихся на грани исчезновения. Начиная с 1600 года исчезло сто пятьдесят видов млекопитающих и сто двадцать форм птиц. Разумеется, не всех их истребили только охотники, виновато наступление человека вообще, но разве не охотник, вооруженный автоматическим ружьем, виноват в гибели шестидесяти миллионов американских бизонов? А почти поголовно выбитые моржи и белые медведи? А киты, которые даже и в море не находят спасения? А обвиненный во всех смертных грехах волк, которого испокон травят и убивают всеми известными методами? При этом оправдываются тем, что волк, дескать, главный враг животноводства. Но обвинители в таких случаях почему-то стыдливо смотрят в пол. Впрочем, ясно почему. Любому понятно, что настоящему животноводству никакой волк не страшен, а когда это самое животноводство хромает на обе ноги, когда возле него кормятся любители погреть руки за чужой счет — тогда и валят все на волка. И составляют всевозможные графики и нормы, по которым волк якобы питается в дикой природе. Нормы эти едва ли соответствуют действительности, поскольку никому не известно, как много волк съедает диких животных — в день, в неделю, в месяц. Однако установлено, а вернее, взято с потолка, что средний волк должен за сутки съедать четыре килограмма мяса. Значит, за год один волк съест полторы тонны, а такое количество мяса могут дать семьдесят пять баранов весом по двадцать килограммов.

Несообразность таких расчетов видна невооруженным глазом, однако от этих цифр начинают плясать и дальше. А дальше получается и вовсе сомнительное, чтобы не сказать резче: механически перенося свои приблизительные выкладки на живую жизнь, специалисты по волкам приходят к выводу, который лежит совершенно в другой плоскости их собственных рассуждений. Вместо того чтобы, следуя логике начатых расчетов, сказать, что коль один волк съедает полторы тонны мяса в год, то сотня волков съест столько-то, они, не моргнув глазом, заявляют: таким образом, отстрел каждой сотни волков — это сбережение животных, по массе равных семи с половиной тысячам баранов! Вот уж поистине в огороде бузина, а в Киеве дядька…

Парадоксально, но факт: в нашей стране, располагающей богатейшим животным миром и крупными силами ученых-натуралистов, невозможно встретить популярную книгу о животных наподобие тех, что пишут Фарли Моуэт, Конрад Лоренц, Бернгард Гржимек, Джейн и Гуго ван Лавик-Гудолл, за которыми тысячи людей у нас буквально гоняются и, не в силах найти их на прилавках магазинов, покупают на черном рынке по спекулятивной цене.

Чем объяснить такое положение? Ничего на ум не приходит, кроме одного: всевозможные запреты, налагаемые у нас долгое время на всё и вся, отбили у натуралистов охоту писать книги такого рода. В них невозможно было высказать свои заветные мысли, идущие вразрез с официальной наукой, гораздо спокойнее было писать сухие научные монографии, которые никто не читал, кроме узкого круга специалистов. И вот результат — кризис жанра. И не только это. Кризис идей, предположений, взглядов. Охотовед ли, биолог — каждый говорит о прописных истинах, которые давно всем набили оскомину. Но это еще хорошо — о прописных истинах. А когда все подлажено под действующую в стране экономическую доктрину? Когда ученый оперирует цифрами лишь в расчете, что они, эти цифры, соответствуют генеральной линии? И перечисляются сотни тысяч добытых за сезон шкур, десятки тысяч тонн мяса и жира, сотни тонн всевозможных клыков, рогов и копыт. И сопоставляются задания плана и его реальное выполнение, исчисляется прибыль, экономия, стоимость амортизации и т. д. При этом как бы забывается, что за всеми этими цифрами кроется только одно — убитые животные и птицы, что в наших лесах стало на несколько тысяч меньше лосей и кабанов, лисиц и зайцев, тетеревов и глухарей.

Оправдано ли это? Уверен, что экономисты скажут: оправдано. А если положа руку на сердце? Мясо лесных животных не может вывести страну из продовольственного тупика, слишком много его надо, этого мяса, и отстрелянные кабаны и лоси — лишь прибавка к общесоюзному столу, прибавка, скажем прямо, мизерная.

Шкуры и пушнина? Слов нет, это статья доходов солидная, причем доходы эти исчисляются в валюте, но разве нельзя получать валюту иным путем? Например, производя такие машины и приборы, которые на мировом рынке покупались бы нарасхват. Но мы продолжаем идти по линии наименьшего сопротивления, безжалостно опустошая наши леса. А они не бездонны. Ныне это стало ясно всем. К тому же здесь ощутим не только материальный урон, но и нравственный. Он — даже в большей степени. Его не выразишь ни в цифрах, ни в графиках, и рано или поздно новые поколения спросят: почему, по какому праву так долго и безоглядно велась стратегия на уничтожение животного мира? Что мы ответим?

А отвечать нужно уже сейчас, потому что ныне на Земле каждый день вымирает один вид живых организмов. Всемирный фонд диких животных предупреждает: к двухтысячному году в мире не останется бенгальских тигров и горилл, носорогов и орангутанов. К двухтысячному году, до которого всего ничего — двенадцать лет…

Но главная опасность, которая шаг за шагом подводит нас к роковому рубежу, отделяющему нас если не от гибели, то от полной нравственной деградации, есть наше допотопное, пещерное мироощущение. Мы и на исходе двадцатого века, летая в космос и пользуясь совершеннейшими ЭВМ, так и не поняли того, что понял еще сто с лишним лет назад кёнигсбергский затворник Иммануил Кант, сказавший: «Две вещи наполняют душу все новым и нарастающим удивлением и благоговением, чем чаще, чем продолжительнее мы размышляем о них, — звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

Это не просто красивая фраза, это — признание существования кровной связи между небом, а шире — космосом, Вселенной, и Землей; это — напоминание о том, что всякий ответствен в своих поступках перед высшим судом. Но этот суд Кант ни в коей мере не отождествлял с божественным. Не заповеди бога, а наш долг перед живыми и умершими заставляет нас поступать нравственно, утверждал он. И лучшим, чеканным выражением этой мысли есть формула Канта — «моральный закон во мне».

Но что нужно понимать под словами «моральный закон»? Только одно — Совесть. Но совесть не в узком, житейском смысле, когда она употребляется как синоним совестливости, а как категория высшего порядка, определяющая всю жизнь, все помыслы и поступки человека. Это его суть и содержание, кои рано или поздно будут взвешены и определены. Кем? Временем, которое только и определяет все, отделяет зерна от плевел, ценности истинные от мнимых.

Предвижу, что все, о чем я хочу сказать дальше, вызовет у многих чувство раздражения; не сомневаюсь, что раздраженные немедля наклеют мне какой-нибудь ярлык типа «малохольный» или что-то в этом же роде. Пусть будет так, как будет, но мне мой моральный закон не позволяет держать у себя какую-либо животину, например бычка или телку, кормить и поить их, а потом, по достижении ими кондиционных норм, спокойно пустить своих выкормышей под нож. Как не могу выбросить на улицу щенка или кошку, которые не выполняют каких-то домашних правил.

Этот же закон напрочь отвадил меня в свое время от охоты, но не поселил в моей душе ненависти к охотникам. По собственному опыту знаю: со временем все большее и большее число их проникнется пониманием пагубности своего занятия и добровольно оставит его. Но вот что угнетает: на смену им придут новые люди, по большей части молодые, одурманенные — другого слова не подберу — безответственной пропагандой идеологов от охоты. А их, к сожалению, пока хватает, стоит лишь почитать такие, скажем, издания, как «Охота и охотничье хозяйство» или «Охотничьи просторы».

Веление времени, буквально носящееся в воздухе и заставившее род людской по-новому взглянуть на свою жизнь и дела и как никогда ясно осознать гибельность дальнейшего поступательного движения в военной гонке, адептов охоты никак не задело. Они по-прежнему призывают браться за ружье и идти в лес, обещая своим прихожанам манну небесную. Лучшим подтверждением этого является статья Н. Судзиловского, опубликованная в сорок четвертом номере альманаха «Охотничьи просторы» за 1987 год. Даже заглавие статьи — «Пристрастные заметки» — сразу же дает понять: читатель будет иметь дело с человеком, обуянным определенными страстями. Какими? Конечно, охотничьими, которыми Н. Судзиловский старается заразить своих будущих единомышленников. И наверное, заразит, поскольку в самом начале статьи обещает «дать некоторой части молодежи захватывающее занятие».

Уже одна эта фраза объясняет понимание Н. Судзиловским содержания и смысла охоты. Как видим, она для него всего-навсего «захватывающее занятие». Но что же захватывающего в том, чтобы убить, к примеру, токующего косача? То есть захватывающего здесь, конечно, хоть отбавляй, но смотря для кого. Для человека, которого вид крови приводит в нездоровое возбуждение, это действительно сильный допинг. А для нормального? Для нормального такая охота ничем другим, как отвращением, быть не может. Убить птицу в пору любви! Она, конечно, не знает о том, что это низко и гадко, но мы-то с вами, товарищ Судзиловский, знаем! А если, зная, пользуемся птичьей беспомощностью, то кто мы после этого? Да, да, товарищ Судзиловский, обыкновенные подонки! И ваша фраза о том, что «не надо бояться, что это сделает ребят грубыми, ожесточит их», — фраза неискренняя, с отрицательным смыслом. Стрельба по живой цели сделает грубее и невменяемее к чужим страданиям хоть кого. А вдобавок она приучит к себе как к работе, превратится в привычку. Последнее это дело, когда так-то.

Именно об этом говорит в своей книге «Царь-рыба» Виктор Астафьев. Говорит убежденно и страстно, как человек, переживший в свое время увлечение охотой: «…я на войне был, в пекле окопов насмотрелся всего и знаю, ох как знаю, что она, кровь-то, с человеком делает! Оттого и страшусь, когда люди распоясываются в стрельбе, пусть даже по зверю, по птице, и мимоходом, играючи, проливают кровь. Не ведают они, что, перестав бояться крови, не почитая ее, горячую, живую, сами для себя незаметно пересекают ту роковую черту, за которой кончается человек, и из дальних, наполненных пещерной жутью времен выставляется и глядит, не моргая, низколобое, клыкастое мурло первобытного дикаря».

Добавить к таким словам нечего. Они пригвождают, распинают, и всякие возражения против них есть один детский лепет. И не надо вновь и вновь щеголять перевыполнением охотничьих планов и оправдывать беспощадный отстрел кого бы то ни было, хотя бы того же волка, желанием нормализовать численность животных в лесу. Такие уверения попросту безграмотны. Человеку, так пристрастно пишущему об охоте, следовало бы знать, что искусственное регулирование численности любого вида лишь временно поправит положение, а в дальнейшем лишь усугубит экологический дисбаланс. Например, у волков, о которых я уже неоднократно упоминал, эффект искусственного отбора приводит к тому, что звери начинают вырабатывать совершенно новые привычки, ранее не свойственные данному виду, — успешно избегать капканов, картечи, ядов. И этот новый опыт наследуют последующие волчьи поколения. А мы размахиваем руками и кричим: «Регулировать, регулировать!» Бесполезное это занятие — переделывать на свой лад природу. Кроме вреда, это ничего не принесет, в чем мы уже неоднократно убеждались. Лучше следовать одному из «законов» экологии, сформулированному американским ученым Б. Коммонером; «Природа знает лучше».

Что обнадеживает на сегодняшний день? Первое и главное — поворот в человеческих умах, по сути новое мышление, явившееся результатом глубокого осознания возможной экологической катастрофы. Равно как и новый взгляд на существующие доныне военные доктрины. Анализ обстановки ядерной войны показал, что победителей в ней не будет, что единственный путь спасения — международное сотрудничество и абсолютное отрицание каких бы то ни было войн. И надо надеяться, что новое мышление — явление не временное, а постоянное, обусловленное жизненной необходимостью и потому вызвавшее в сознании людей принципиально новый качественный скачок. Бесследно это пройти не может. Новое качество даст ростки во всех направлениях, и мы, может быть, доживем до такого времени, когда одно из древнейших человеческих занятий — охота — покажется нам чудовищным анахронизмом, пережитком, одно воспоминание о котором будет вызывать у нас краску стыда.

Изменения в этом направлении есть: совсем недавно в нашей стране, пусть и с большим опозданием, организовано Общество охраны животных. Порадуемся этому, и да поможет нашим братьям меньшим человеческое милосердие.

Автор

Примечания

1

Обычай вскармливания медведей молоком женщины-кормилицы издавна существовал у многих охотничьих народов Сибири и Дальнего Востока — кетов, обских угров, нивхов, айнов. Этим способом медведи выращивались для так называемого медвежьего праздника, а также для другого не менее интересного обряда — «побратимства» зверя с человеком. Но если кто подумает, что этот обычай давным-давно канул в Лету, он ошибется. Советский этнограф Зоя Соколова в семидесятых годах присутствовала на «медвежьем празднике» у нивхов. Медведь для этой церемонии был выкормлен грудью женщины. Во времена, к которым относится наше повествование, такое было в порядке вещей.

2

Рыковка — обиходное название водки в начале тридцатых годов.

3

Известный охотник прошлого века А. А. Черкасов в своей книге «Записки охотника-натуралиста» отмечает, что в Сибири не редки случаи, когда в одной берлоге лежали сразу четыре медведя.

4

«Большуха» — старинная кремневая винтовка, предназначавшаяся для охоты на медведей.

5

Очевидцы обряда «усыновления», в частности, этнограф Г. И. Еремин, высказывают предположение, что ритуальный нож изготовляется из намагниченного железа.

Content

Борис Воробьев
Вот брат твой!..

Пролог

Часть первая

Глава 1 Медведица

Глава 2 Воскресная «вечеря»

Глава 3 Егерь

Глава 4 Охота

Глава 5 Приемыш

Глава 6 Федотыч

Глава 7 По лестнице жизни

Глава 8 На цепи

Глава 9 Никто не знает своей судьбы

Глава 10 На старом месте

Глава 11 Возвращение

Глава 12 Пропал среди бела дня

Часть вторая

Глава 1 Спасенный

Глава 2 Аю-тухум, медвежий род

Глава 3 «Вот брат твой!..»

Глава 4 Усыновление

Глава 5 Клятвопреступник

Глава 6 Скитания

Глава 7 Противостояние

Глава 8 Встреча на заимке и смерть Найды

Глава 9 Расплата

Вместо эпилога

Примечания