Владимир Гриценко

«Павловизация» дрессировки и мифология инстинкта

Очень короткое вступление

К настоящему времени биологическими науками, изучающими поведение и научение животных накоплено огромное количество знаний, заставляющих по-новому взглянуть на поведенческие и когнитивные возможности животных. Уже давно никому и в голову не приходит сравнивать собаку с механическим существом, рефлекторно отвечающим «на внешние и внутренние раздражители» и только.

По современным представлениям собака относится к существам интеллектуального уровня развития психики, пусть даже к его низшей ступени.

На смену бихевиоризма и условнорефлекторного подхода к анализу поведения, кстати, актуальность этих направлений была исчерпана к 70-м годам прошлого столетия, приходит когнитивная этология и зоопсихология.

Однако несмотря на это, традиционная дрессировка продолжает использовать в качестве своей теоретической основы представления 30–40-х годов прошлого столетия. Так, например, М. Д. Гельберт в своей книге «Физиологические основы поведения и дрессировки собак» (2007) так и пишет: «По структуре поведение состоит из безусловных рефлексов, условных рефлексов и внезапных действий.» И по мнению автора, под навыками «…понимают комплексы безусловных и условных рефлексов, выполняемых автоматически и имеющих законченный вид».

На сайте крупной фирмы, имеющей непосредственное отношение к кинологии (https://www.proplan.ru/dog/article/pravila-i-soviety-po-driessirovkie-shchienkov/), в декабре 2020 года можно было узнать следующее: «Поведение любого животного основывается на рефлексах: условных и безусловных, которые также называются инстинктами. Собака рождается с набором безусловных рефлексов, условные же формируются на протяжении всей её жизни…

… осознанно или неосознанно вы занимаетесь дрессировкой щенка с того момента, как он появляется у вас дома. Ежедневно вы формируете его набор условных рефлексов.»

В связи с таким состоянием дел, есть смысл рассмотреть такие понятие как «инстинкт» и «условный рефлекс» с учетом современных достижений наук, изучающих поведение и научение.

Мифология инстинкта

«Теория инстинктов — это наша, так сказать, мифология. Инстинкты — это мифические сущности, величественные в своей неопределенности.»

Freud S. (1993)

«Прежде всего, необходимо предупредить, что сам термин „инстинкт“ достаточно двусмыслен и темен.»

Вальверде К. (2001)

При анализе структуры поведения до сих пор обычно выделяют такие его компоненты как инстинктивное (наследственное, врожденное, видотипичное, генетически предопределенное и т. п.), т. е. фиксированное в генетической памяти поведение, и приобретенное в процессе жизнедеятельности поведение, существующее в виде опыта и являющееся результатом научения и считающееся довольно независимым от генетического контроля особи.

В категории наследуемого поведения обычно рассматривают тропизмы, таксисы, безусловные рефлексы и инстинкты.

Структура поведения по Ж. Годфруа (1992)

На уровне поведения млекопитающих тропизмы и таксисы уже не выделяют, а что касается безусловных рефлексов, то приходится констатировать, что однообразно-общепринятого определения этого понятия не существует. Если усреднить имеющиеся варианты определений, то под безусловным рефлексом можно понимать наследственно закрепленную стереотипную форму реагирования на биологически значимые воздействия внешнего мира или изменения внутренней среды организма (безусловные раздражители). Безусловные рефлексы выполняются на основе анатомически фиксированных связей в нервной системе. В научный обиход этот термин ввел И. П. Павлов.

Прежде всего к безусловным рефлексам относят такие относительно простые реакции как слюноотделение, отделение желудочного сока, глотание, рвота, мигание, отдергивание конечности от источника боли, отряхивание и т. п. Безусловный рефлекс рассматривают как одну из самых простых единиц поведения.

Некоторые исследователи, к перечисленным выше безусловным рефлексам, которые, обычно называют простыми, добавляют «сложные условные рефлексы поведенческого характера (пищевые, оборонительные, сексуальные и т. п.)» причем без всяких на то оснований. Как, впрочем, без всяких на то оснований часть исследователей утверждают, что сложные условные рефлексы лежат в основе инстинктов, а то и вовсе ими и являются.

Однако существует мнение, что объяснительная роль такого понятия как рефлекс является преувеличенной. Так, например, по мнению В. А. Иванникова (2019), Р. Декартом, предложившим это понятие, были заложены в нем «три большие идеи:

1) внешняя причинность поведения;

2) наличие морфологического механизма поведения;

3) объяснение сложного поведения комбинацией простых рефлексов как элементов, из которых можно собрать любую комбинацию (т. е. идея рефлекса как „кирпичика“ поведения).

Эти три идеи с разной степенью успешности разрабатывались учеными разных специальностей (философами, биологами, физиологами, психологами) опять же до средины XX в., когда стало ясно, что данное понятие не может выполнить свою объяснительную функцию. Термин „рефлекс“ остался в науке, но как обозначение врожденных простых реакций живых существ, осуществляющихся на уровне физиологических регуляций…

Идея рефлекса вследствие своей простоты и очевидности внешней детерминации поведения оказалась очень живучей и на три века определила искания физиологов и психологов.»

В. А. Иванников обращает внимание на то «…что в конце XIX века одна и та же реальность — поведение животных — описывалась и объяснялась уже тремя понятиями и, соответственно, тремя теориями: инстинкт, рефлекс, тропизм». Причем уже давно было забыто, что понятия «инстинкт» и «рефлекс» вводились как теоретические конструкты, как объяснительные понятия, а не названия какой-то реальности. Теперь же они использовались как обозначения реального поведения, и эта мнимая реальность нуждалась уже сама в исследовании и объяснении. Такие исследования инстинктивного и рефлекторного поведения проводились и на теоретическом уровне, и на уровне эмпирических и экспериментальных исследований.

По мнению В. А. Иванникова «… поведение животных не может описываться и объясняться в различных понятиях (инстинкт, рефлекс, тропизм, навык, интеллектуальное поведение). Логичнее иметь одно понятие, объединяющее все употребляемые в науке понятия для объяснения поведения и включающее в себя их как частные случаи более общего понятия.»

Что же касается определение инстинкта, то эта проблема оказывается еще более противоречивой чем представление о рефлексе. Даже поверхностный анализ доступной русскоязычной литературы позволил обнаружить 28 вариантов определения этого понятия. Наиболее информационные предложения этих определений выглядят так:

инстинкт это:

— врожденные способы поведения животного;

— биологическая врожденная форма поведения, свойственная данному виду животных;

— врожденная реакция организма, возникающая в ответ на внешние или внутренние раздражители;

— врожденная способность совершать целесообразные действия по непосредственному, безотчетному побуждению;

— врожденная способность животных к бессознательному совершению целесообразных действий и движений;

— прирожденные и непреднамеренные действия;

— генетически закрепленные формы поведения и психического отражения, общие для всех представителей данного вида;

— генетически запрограммированные формы поведения — животных, связанные прежде всего с пищевой, защитной, репродуктивной сферами, характерные для данного вида;

— они вовсе не сводятся к реакциям на происходящее в окружающей среде. Животное часто проявляет инициативу, то есть начинает некоторую последовательность действий, приводящую к полезному для него результату. По аналогии с поведением человека, такое поведение животного называли целенаправленным, или целесообразным;

— специализированная морфоструктура (временный орган животного), которая закономерно появляется в потоке действий животного в специфической социальной ситуации;

— реакция, автоматически осуществляющаяся при всяком предъявлении специфических раздражителей независимо от контекста, не корректируемая ни обстоятельствами контекста, ни прошлым опытом животного;

— сложная цепь специальных безусловных рефлексов, вызываемых определенными внешними и внутренними раздражениями;

— совокупность сложных врожденных реакций (актов поведения) организма, возникающих в ответ на внешние или внутренние раздражения;

— сложный безусловный рефлекс (пищевой, оборонительный, половой и др.).

— в структуру инстинктивного поведения входят хорошо скоординированные движения, выразительные позы, психофизиологические реакции, воспроизводящиеся в строгой последовательности;

— в инстинктивном поведении выделяют подготовительную, или поисковую фазу, которая достаточно вариативна, и завершающую, более постоянную;

— формы поведения, обладающие достаточным постоянством и независимостью от локальных изменений окружающей среды;

— это стереотипная форма поведения, возникающая в ответ на определённые изменения окружающей среды;

— представляет собой совокупность унаследованных сложных реакций, возникающих в ответ на внешние и внутренние раздражения;

— закрепленное биологической наследственностью, свойственное данному виду животных поведение;

— под инстинктами следует понимать конкретные, строго фиксированные действия (движения), одинаковые в одинаковых ситуациях у всех представителей данного вида;

— понятие инстинктивного действия не совпадает, однако, с понятием действия механического или машинального, но требует известного внутреннего ощущения и стремления, хотя и безотчетного;

— врожденный акт поведения, возникающий в связи со сложными (комплексными) раздражениями, исходящими как из внешней, так и из внутренней среды;

— состоит из последовательного ряда взаимосвязанных действий осуществляемых как цепные безусловные рефлексы, в которых эффекторная часть одного рефлекса служит пусковым механизмом для включения в действие следующего в данной цепи рефлексов;

— врожденная форма поведения животных и человека, направленная на приспособление к строго определенным условиям жизни и реализующаяся под влиянием основных биологических потребностей (пищевых, половых, оборонительных и так далее);

— тип поведения;

— от лат. instinctus — побуждение;

— внутреннее чутье, безотчетное чувство, влечение;

— подсознательное, неосознанное чувство;

— безотчетное побужденье, по которому действуют животные;

— природное, непреодолимое, неосознанное влечение, чувство;

— биологически обусловленное и генетически наследуемое (врожденное) побуждение живого существа к определенному поведению или образу действий;

— представляет собой совокупность унаследованных сложных реакций, возникающих в ответ на внешние и внутренние раздражения;

— форма психической деятельности,

— в широком смысле инстинкт противопоставляется сознанию;

— этим термином обозначаются все те умственные способности, которыми обусловливается совершение действий, хотя и соответствующих окружающим животное внешним условиям и направленных вообще к пользе особи или всего вида, но выполняемых без необходимого понимания связи между совершаемым действием и вытекающими из него следствиями;

— означает способность и стремление (у животных и людей) к таким действиям, которые соединяют целесообразность с безотчетностью и приводят к результату полезному не только для действующего индивида, но еще более для его рода;

— инстинкты специфичны для каждого вида;

— эволюционная выработанная врожденная приспособительная форма поведения, свойственная каждому виду животных;

— на основе инстинкта происходит обучение, формирование индивидуального поведения и другое;

— форма поведения, одинаковые у всех особей одного вида в типичных условиях среды, которые формируются без специального обучения;

— инстинктивные движения неизменны по форме и совершаются в определённом порядке, поэтому их называют фиксированными комплексами действий;

— способность действовать целесообразно, но без сознательного предвидения цели и без предварительной выучки производить данное действие;

— совокупность врожденных компонент поведения и психики животных и человека;

— составная часть поведения инстинктивного — наименее пластичная его компонента;

— у животных — генетически запрограммированная форма поведения, характерная для данного вида и связанная прежде всего с пищевой, защитной и репродуктивной сферами;

— достаточно постоянное и независимое от локальных изменений внешней среды поведение;

— совокупность врождённых сложных реакций (актов поведения) организма, возникающих, как правило, почти в неизменной форме в ответ на внешние или внутренние раздражения;

— относительно постоянны и автономны по отношению к краткосрочным изменениям в среде обитания животного, они реализуются в онтогенезе в тесном взаимодействии с процессами научения;

— важная целенаправленная адаптивная форма поведения, обусловленная врожденными механизмами, которая реализуется в ходе онтогенетического развития и характеризуется строгим постоянством (стереотипностью) своего внешнего проявления у данного вида организмов и возникающая на специфические раздражители внешней и внутренней среды организма.

Если резюмировать имеющиеся определения, то выясняется что под понятием инстинкт в русскоязычной литературе могут подразумевать: действия, ряд взаимосвязанных действий, строго фиксированные действия, поведение, тип поведения, форму поведения, способ поведения, генетически запрограммированную форма поведения, совокупность врожденных компонентов поведения, врожденную реакцию организма, сложную реакцию, совокупность сложных врожденных реакций (актов поведения), специализированную морфоструктуру, сложный безусловный рефлекс, цепные безусловные рефлексы, сложную цепь безусловных рефлексов, врожденную способность, способность действовать, способность и стремление, побуждение, безотчетное побуждение, влечение, подсознательное чувство и форму психической деятельности.

На излишнюю неопределенность понятия еще в 1924 году обратил внимание Листер Бернард, который обнаружил 300 статей с авторским определением инстинкта. Проанализировав значение термина в литературе, Бернард насчитал от 14 046 до 15 789 отдельных инстинктов, принадлежащих 1594 различным классам. После соответствующей обработки описанные явления удалось сократить до 6131 инстинктов самостоятельной «сущности». Уже тогда, в начале ХХ века, под именем «инстинктов» фигурировали и установки, и привычки, и потребности, и аффекты, и психические процессы.

Таким образом при столь неоднозначном употреблении этого термина, по мнению ряда ученых понятие потеряло свое объяснительное значение (История социологии… 2000; Хекхаузен X., 2003).

С таким отношением к понятию инстинкт выступали и известные отечественные психологи А. В. Петровский и М. Г. Ярошевский еще в 1990-м году. Давая определение термину «инстинкт», они пришли к следующему выводу: «Инстинкт (от лат. instinctus — побуждение) — совокупность врожденных компонентов поведения и психики животных и человека». В понятие И. в разное время вкладывалось различное содержание; в одних случаях И. противопоставлялся сознанию, а применительно к человеку термин «И.» служил для обозначения страстей, импульсивного, необдуманного поведения, «животного начала» в человеческой психике и т. д.; в других случаях И. назывались сложные безусловные рефлексы, нервные механизмы для координации жизненно необходимых движений и т. п. Столь расплывчатая трактовка побудила большинство современных исследователей отказаться от употребления понятия И. в качестве научного термина, сохранив, однако, термин «инстинктивное» как синоним понятий: «генетически фиксированное», «наследственно закрепленное», «врожденное» поведение, действие и т. п. (Психология. Словарь., 1990)

Отчасти эту точку зрения поддерживают и ныне здравствующие редакторы «Большого психологического словаря» Б. Г. Мещеряков и В. П. Зинченко (2008):

«…В понятие Инстинкты животных исследователи в разное время вкладывали различное содержание, нередко противопоставляли это понятие сознанию или обозначали им страсти, импульсивное необдуманное поведение, животное начало в человеческой психике и т. п. Столь расплывчатая трактовка этого понятия побудила многих современных исследователей отказаться от его употребления в качестве научного термина, сохраняя при этом термин „инстинктивное поведение“ (действие, движение)»…

Иначе говоря, т. н. «чистых» инстинктов не существует. Поэтому, классифицируя, напр., строительство гнезд у шимпанзе, крыс, птиц, рыб и ос как инстинктивное поведение, необходимо учитывать огромное разнообразие реальных психофизиологических механизмов такого поведения, оно в значительной степени м. б. результатом научения и интеллектуального решения. (Б. М.)

Однако попытки сохранить термин во всех его ипостасях предпринимаются и поныне. Так Р. Немов (2007) в своем «Психологическом словаре» предлагает к использованию вот такое определение: «ИНСТИНКТ — 1. Форма врожденного поведения некоторого вида живых существ, не приобретенная в результате научения. 2. Сложный, врожденный вид приспособительного поведения, позволяющего организму быстро и точно реагировать на возникшую ситуацию, почти мгновенно адаптироваться к ней. И. в этом его понимании всегда действует автоматически и сразу же приводит к нужному результату. Поведение, основанное на И., мало или почти не изменяется под влиянием складывающихся обстоятельств или приобретаемого опыта. Больше всего разнообразных И. имеется и проявляются в поведении животных, особенно низших. У человека И. в этом их понимании представлены, в основном, только на ранних стадиях онтогенетического развития. 3. Тенденция некоторого биологического вида определенным образом реагировать на возникшую ситуацию. 4. Сложная, скоординированная система действий, возникающих и проявляющихся одинаковым образом у определенного вида живых существ, в идентичных условиях. 5. В психоанализе И. означает биологические, телесные факторы, побуждающие человека к определенным действиям. 6. Любая совокупность врожденных тенденций, которые мотивируют поведение».

Как видно неоднозначность термина не удается преодолеть и в ХХI веке.

Один из авторитетнейших разработчиков представления об инстинкте К. Лоренц, вдохнувший в это понятие новую жизнь, однако предостерегает: «… Легко и заманчиво постулировать наличие особого побуждения, или инстинкта, для любой функции, которую легко определить и важность которой для сохранения вида совершенно ясна, как, скажем, питание, размножение или бегство. Как привычен оборот „инстинкт размножения“! Только не надо себя уговаривать — как, к сожалению, делают многие исследователи, — будто эти слова объясняют соответствующее явление. Понятия, соответствующие таким определениям, ничуть не лучше понятий „флогистона“ или „боязни пустоты“ („horior vacui“), которые лишь называют явления, но „лживо притворяются, будто содержат их объяснение“ …

Активность организма, которую можно назвать по её функции — питание, размножение или даже самосохранение, — конечно же, никогда не бывает результатом лишь одной-единственной причины или одного-единственного побуждения. Поэтому ценность таких понятий, как „инстинкт размножения“ или „инстинкт самосохранения“, столь же ничтожна, сколько ничтожна была бы ценность понятия некоей особой „автомобильной силы“, которое я мог бы с таким же правом ввести для объяснения того факта, что моя старая добрая машина все ещё ездит…

Поведение, единое с точки зрения функции — например, питание или размножение, — всегда бывает обусловлено очень сложным взаимодействием очень многих физиологических причин…» (Лоренц К., 2018)

Кстати, что касается основоположников этологии К. Лоренца, Н. Тинбергена и К. Фриша, возродивших интерес к инстинкту, то следует напомнить, что основоположники и представители классической этологии изучали поведение представителей насекомых, рыб и птиц, что безусловно сказалось на формировании представлений о механизмах поведения. И, что, в свою очередь, должно предостерегать от прямого переноса полученных ими результатов на представителей класса млекопитающих.

Так, например, по мнению отечественного психолога Л. Б. Ительсона (2002) «…животный мир в процессе своей эволюции разделился на две ветви с точки зрения поведения: Одна ветвь — это насекомые — пошла по линии приспособления к реальности путем врожденных, многоступенчатых программ строго специализированных типов поведения. На вершине этой ветви эволюции мы видим такие, например, сложные явления, как муравьев, у которых наблюдаются сложнейшие формы взаимоотношений, включая подразделение на правителей, рабочих, воинов, рабов и т. д., т. е. целое общество. Или, например, пчел, с их сложнейшим строительством, распределением функций и даже языком, на котором они общаются».

«Другая ветвь приспособления к действительности — это млекопитающие. У них приспособление осуществляется в основном за счет совсем других механизмов, а именно — научения. … Промежуточное положение с точки зрения места инстинктов и научения в поведении занимают, по-видимому, рыбы, пресмыкающиеся и птицы.»

В связи с таким состоянием вопроса, многие исследователи считают, что не следует использовать понятие инстинкта для анализа поведения млекопитающих. А для обозначения форм поведения характерных данному виду животных и явно независящих от внешней среды или научения (опыта) предлагают использовать следующие понятия: «видоспецифичное поведение», «стереотипическое поведение», «комплекс фиксированных действий».

Дело дошло до того, что в 1960 году на конференции по сравнительной психологии, проходившей в Америке под председательством Frank Beach, пионера этой науки и по совместительству этолога, светилами данного направления, термин «инстинкт» был официально ограничен в своем применении. Если в течение 1960-х и 1970-х годов учебники все еще содержали некоторые обсуждения инстинктов особенно в отношении человеческого поведения, то к 2000 году обзор 12 наиболее продаваемых учебников по общей психологии выявил только одно упоминание инстинкта. (https://en.wikipedia.org/w/index.php?search=instinct&title=Special%3ASearch&go=Go&wprov=acrw1_-1).

По свидетельству И. И. Шереметьева (Шереметьев И. И. Критика концепции инстинкта. http://ethology.ru/library), в последнее время в журнале Ethology вряд ли удастся найти статьи с термином инстинкт в заголовке. Да и в других журналах этот термин встречается в названии статей, которые посвящены его критике или истории вопроса, в иносказательном смысле и в крайне старых публикациях.

Например, в Реферативном журнале Биология «04. Биология сводный том. Раздел 04 м. Физиология и морфология человека и животных, Выпуск сводного тома. Физиология человека и животных. (Нейрофизиология. Сенсорные системы. ВНД. Нервно-мышечная система)» за 2011год в №№ с 1 по 12, при наличии раздела «Инстинктивное поведение» термин «инстинкт» в заголовке статей не был использован ни разу. Один раз в качестве ключевого слова был использован термин «инстинктивное поведение» и один раз в тексте упомянут «инстинкт» следующим образом: «…во время реализации животными норного инстинкта…».

В своем потрясающем обзоре в 885 страниц «Поведение животных. Синтез этологии и сравнительной психологии» (1975) не менее потрясающий Р. Хайнд употребляет термин инстинкт всего 2 раза, причем один раз в кавычках.

Кстати, вот что по поводу врожденного и приобретенного Р. Хайнд пишет: «До самого последнего времени вопросы о развитии поведения задавались в дихотомической форме, например: является ли данное поведение „инстинктивным“ или „разумным“, „врожденным“ или „приобретенным“?

О том, что такое противопоставление не только ложно, но и бесплодно, писали многие авторы.

Как справедливо замечает Хебб, вопрос о том, в какой мере данное поведение зависит от генетических факторов, а в какой — от факторов среды, столь же бессмыслен, как и вопрос, от чего больше зависит площадь — от длины или от ширины.

Идея деления поведения на „врожденное“ и „приобретенное“ неплодотворна…»

R. Abrantes, описывая поведения волков, употребил термин инстинкт всего 8 раз. (Abrantes R., 2005)

А. А. Александров в своем учебном пособии по психогенетике использовал термин инстинкт 4 раза. (Александров А. А., 2008)

А Б. Р. Мандель в аналогичном пособии 2015 года ни разу не упомянул его. (Мандель Б. Р., 2015)

В книге «Генетика собак» под редакцией E. A. Ostrander and A. Ruvinsky изданной в 2012 году величиной в 537 страниц и содержащей главу «Генетика поведения» термин «инстинкт» был использован всего 4 раза. (The genetics of the dog, 2017)

А в книге «The Domestic Dog: Its Evolution, Behavior and Interactions with People.» (2017) термин инстинкт был использован только один раз.

И. И. Шереметьев считает, что «…сегодня сложилась ситуация, когда авторы научных публикация избегают использовать термин инстинкт и, что более важно, полагаться на саму концепцию инстинкта, как на полезный инструмент для анализа поведения животного и уж тем более людей». И дело не в том, что маститые ученые не используют термин «инстинкт», дело в том, что, описывая поведение животных можно обойтись без него, не теряя сути предмета. (Шереметьев И. И. Критика концепции инстинкта. http://ethology.ru/library)

А полезно ли пользоваться понятием инстинкт как инструментом объяснительным?

Давайте сделаем шаг назад во времени и пространстве и обратим внимание на представления известного исследователя ХХ века Л. В. Крушинского.

В след за Дарвиным, Л. В. Крушинский (2009) считал, что при изучении поведения можно выделить «три основных элементарных типа поведенческих актов» (Рис. 1):

1. «Инстинкты. Адаптивные, шаблонно выполняющиеся акты поведения, которые проявляются в ответ на воздействие специфических (ключевых) раздражителей внешней среды.» Однако при этом Л. В. Крушинский подчеркивал, что: «Характерной особенностью инстинктов является то, что они, как правило, осуществляются при первой встрече животного со специфическим раздражителем.»

2. «Акты поведения, сформировавшиеся на основе обучения… Ведущая основа обучения — память.»

Рисунок 1. Структурные элементы поведения животных по Л. В. Крушинскому

3. «Элементарная рассудочная деятельность. При ее помощи может осуществляться адаптивное поведение при первой встрече животного с многообразием внешнего мира. Основная особенность рассудка — эвристическая форма поведения.»

По мнению Л. В. Крушинского «Все эти три основных типа поведенческих актов, хотя и могут быть расчленены в экспериментальных условиях, тем не менее тесно взаимодействуют друг с другом.» То есть, во-первых, эти три поведенческих акта могут быть расчленены, т. е. отделены друг от друга и опознаны в экспериментальных условиях и значит в полевых условиях, в условиях обычного наблюдения определить принадлежность воспроизводимого поведения к тому или иному типу не представляется возможным. Таким образом классифицировать наблюдаемое поведение по визуальным признакам не корректно. Во-вторых, реально наблюдаемое поведение представляет собой не сумму указанных актов, а результат их взаимодействия, что также не способствует вычленению того или иного компонента этого взаимодействия.

И далее Л. В. Крушинский разъясняет: «Понятие о норме реакции снимает вопрос о том, какие факторы — генотипические или средовые — имеют большее или меньшее значение в формировании признаков организма. Наследуются не определенные признаки организма, а лишь определенные нормы его реакций. Фенотип формируется в результате взаимодействия генотипически обусловленных норм реакций и тех внешних условий, в которых развивается животное.»

Развивая представление о норме реакции в развитии, например, оборонительного поведения Л. В. Крушинский писал следующее: «…Выяснилось, что наследуется не оборонительное поведение как таковое, а лишь определенная норма реакции организма на окружающие условия. Мало обогащенная среда создает условия для проявления трусости, а обогащенная среда способствует формированию агрессивного поведения. Однако условия воспитания оказывают свое влияние на характер формирования оборонительного поведения в пределах генотипически обусловленной нормы реакции.»

Далее, давайте обратим внимание на характеристику Л. В. Крушинским элементарной рассудочной деятельности. Он же пишет вот что: «При ее помощи может осуществляться адаптивное поведение при первой встрече животного с многообразием внешнего мира.»

Элементарная рассудочная деятельность это на самом деле акт и причем единичный. Проявившись однажды в ситуации, для разрешения которой у животного не было соответствующих алгоритмов ни во врожденной, ни в приобретенной памяти, новый алгоритм тут же фиксируется в памяти и переходит в разряд опыта. То есть происходит научение на основе акта элементарной рассудочной деятельности.

Но то же самое Л. В. Крушинский пишет и об инстинкте, если вы помните: «Характерной особенностью инстинктов является то, что они, как правило, осуществляются при первой встрече животного со специфическим раздражителем.»

Такого же мнения придерживается и А. С. Батуев (2008), считая, что: «Если под инстинктом понимать лишь генетически детерминированную программу сложных поведенческих действий, то в строгом смысле слова истинные инстинктивные акты мы можем наблюдать у животных только при первом их проявлении. Ибо при каждой последующей реализации возникает множество новых только что приобретенных условных рефлексов, приводящих к индивидуальным модификациям наследственно запрограммированного поведенческого акта.»

Таким образом, если на минуту допустить что инстинкты у млекопитающих существуют, то и инстинкт, и элементарная рассудочная деятельность исчезают не просто после первого их осуществления, а благодаря обратной афферентации, исчезают уже в самом процессе осуществления приспособительного поведения. Они сразу включаются в опыт благодаря механизму научения и перестают существовать как самостоятельные сущности. В качестве подтверждения приведу наиболее распространенное представление о научении: «Научение (у животных) (англ. learning) — индивидуальное приспособление животных к среде обитания. Путем Н. животные приобретают и накапливают в ходе онтогенеза индивидуальный опыт. Этот процесс всегда совершается на инстинктивной основе и состоит в достройке, совершенствовании или переделке врожденных элементов поведения (видового опыта), в их приспособлении к конкретным условиям жизни особи. В результате в каждом случае формируется единый поведенческий акт, который содержит как врожденные, генетически фиксированные (инстинктивные, видовые), так и индивидуально‑изменчивые, благоприобретенные компоненты.» Таким образом мы можем конечно предполагать о существовании инстинктов и элементарной рассудочной деятельности, как теоретических конструктов, но реально имеем дело с поведением, как отражением имеющегося у субъекта опыта, полученного в результате научения.

И так существует мнение, что термин «инстинкт» потерял свое объяснительное значение. А было ли значение изначально? Напомню слова В. А. Иванникова (2010): «… понятие „инстинкт“ было введено как понятие объяснительное, как теоретический конструкт, призванный объяснить поведение животных. Но сформировавшиеся позже зоология и психология стали рассматривать инстинкты как реальность, подлежащую изучению, и исследования инстинктивного поведения продолжались до 50-х годов XX века, когда было осознано, что понятие „инстинкт“ не в состоянии объяснить поведение животных в свободных природных условиях». То есть, для обозначения некой реальности казавшейся цельной и неделимой, был придуман термин, но по мере исследования этой реальности она оказалась не только делимой, но и противоположной своими компонентами. Таким образом термин потерял свое значение так как исчезла, распалась та реальность, которую он обозначал.

А Г. Г. Филиппова (2004) в своей книге «Зоопсихология и сравнительная психология» после продолжительного анализа этого придуманного явления природы, так прямо и пишет «… понятия „инстинкт“, „инстинктивное поведение“ в современной этологии практически лишены смысла».

Известный современный этолог Д. Мак-Фарленд (1988), анализируя наследственную детерминацию поведения подчеркивает: «Примитивное представление об инстинктивном поведении сводилось к тому, что детальные инструкции по реализации поведения и раздражители, которые вызывают это поведение, закодированы в генах организма… Представление о том, что гены определяют поведение, наивно, так как в генах не может содержаться подробной информации для конкретных видов поведения.

Для исследователей, изучающих поведение, удобно использовать термин врожденное поведение как сокращение для обозначения „поведения, которое развивается без очевидного влияния окружающей среды“.»

А R. Coppinger и M. Feinstein в своей книге «How Dogs Work» (2015) признавая что термины «инстинктивный» (instinctive) и «врожденный» (innate) некорректно отражают причинность поведения и поэтому являются спорными, для анализа поведения собак предлагают вместо них для обозначения видотипичного поведения использовать такие определения как свойственное (intrinsic) поведение, аккомодационное (accommodation) поведение, как поведение сформированное в результате взаимодействия наследственно обусловленных факторов и факторов окружающей среды и результирующее (emergence) поведение, как сложное поведение образующееся в результате не простого суммирования, а взаимодействия более простых частей.

Они пишут: «Мы действительно должны быть очень осторожными и щепетильными, когда говорим, что все поведение определяется генетически. Поведение, демонстрируемое животными не написано на языке ДНК, оно не представлено как таковое в молекулярном коде как единственный ген… Все поведение действительно имеет, — и должно иметь — генетическую основу. Но в то же время, как это не парадоксально звучит, никаких генов для поведения нет. То есть нет никакого гена, определяющего выбор полового партнера, нет никакого гена управляющего сложным поведением хищника. Есть только целые организмы (и мозги) которые построены всем генотипом, форма которым и учитывает особые виды поведения.»

Специалист в области сравнительной психологии Н. Хейс (Хейс Н. Принципы сравнительной психологии. М.: Когито-Центр, 2006) вообще считает «что „чисто“ врожденное поведение является в значительной степени фикцией… генотип содержит идеализированную форму генетической программы, но реализация этой программы всегда происходит во взаимодействии организма со средой и зависит от этого взаимодействия особенно у высших животных».

По мнению психолога с мировым именем А. Анастази (2001) наблюдения за различными видами животных также показывают, что уже во время пренатальной жизни происходит значимое развитие поведения плода, соответствующее влиянию специфических условий пренатальной окружающей среды. «Нулевая точка», с которой начинается развитие поведения индивида, возникает до момента его рождения; «поведенческий возраст», который имеет индивид на момент своего рождения, сильно отличается у разных видов.

С точки зрения А. Анастази возможным вариантом трактовки отношения между наследственностью и окружающей средой является теория совместного вклада. Согласно этому подходу и наследственность, и окружающая среда влияют на все поведенческое развитие и итоговые поведенческие свойства могут рассматриваться как результат их совместного влияния. А. Анастаиз подчеркивает, что поведение определяется и наследственностью, и окружающей средой, но теория совместного вклада утверждает, что эти факторы редко проявляются сами по себе. Концепция взаимодействия предполагает, что точным выражением взаимоотношения между наследственностью и окружающей средой является не арифметическое действие сложения, но арифметическое действие умножения. Полученные индивидуальные признаки могут рассматриваться скорее как результат, чем как совокупность действия факторов наследственности и окружающей среды.

А. Анастази считает, что «…некорректно рассматривать поведение, не являющееся результатом научения, как наследственное. Во-первых, поведение в принципе не может быть наследственным. Это только структурные характеристики, определяемые генами. Во- вторых, структурные условия, детерминирующие поведение без научения, могут сами появляться в результате действия наследственных факторов, или факторов окружающей среды, или их комбинаций.»

И на самом деле, исследования показывают, что даже нормальное развитие таких по общему представлению врожденных форм поведения, как например, полового (которое часто называют половым инстинктом), требует определенного влияния внешней среды на ранних этапах индивидуального развития. Так в исследованиях М. М. Хананашвили (1978), посвященных половому поведению собак, щенки росли в разных условиях внутривидовой изоляции, кроме того, была проведена серия опытов по содержанию щенков с кошкой. Особое внимание в этих исследованиях уделялось вопросу о выраженности и направленности полового поведения. М. М. Хананашвили (1978).

Работа состояла из 6 серий опытов. В первой — контрольной — серии щенки росли с матерью и сверстниками; во второй — без общения со щенками, но с матерью; в третьей — без матери, но со щенком-самкой (щенки отнимались от матери с момента начала открывания глаз — в среднем на 13–15-й день); в четвертой — в полной визуальной изоляции от собак того же возраста; в пятой — щенков с момента начала открывания глаз отнимали от матери и подсаживали к взрослым самцам, по два щенка к одному самцу. Пятая серия предназначалась для того, чтобы отдифференцировать те компоненты полового поведения, которые формируются под влиянием специфических взаимоотношений с матерью, от тех, для формирования которых необходим лишь контакт со взрослой собакой. И, наконец, в шестой серии щенков сразу после рождения — еще до первого акта сосания — подсаживали к лактирующим кошкам, которые и выкормили их своим молоком.

Методика изучения полового поведения состояла в следующем. Самца помещали в экспериментальную комнату, где находились три самки, из которых лишь одна была в состоянии охоты. Половое поведение самца исследовали по двум параметрам: 1) по способности найти в группе самок самку в состоянии течки и проявить половое возбуждение; 2) по способности осуществить половой акт.

Поведение самцов четвертой серии отличалось от поведения других собак наличием резко выраженной пассивно-оборонительной реакции по отношению к собакам. Так, они во время первых контактов с самками почти все время сидели в углу, отвернувшись от собак, и убегали при их приближении. Лишь постепенно оборонительная реакция сменялась осторожным проявлением интереса к другим собакам. Половое возбуждение после обнаружения у одной из самок течки значительно ускоряло этот процесс.

Как показали опыты, ни замена матери взрослым самцом, ни полное отсутствие общения со взрослыми собаками, ни исключение контакта с самками в раннем возрасте не сказались отрицательно на копулятивном поведении самцов по сравнению с животными первой серии (контрольной).

Резко отличалось от описанного выше поведение самцов, воспитанных без общения со сверстниками (вторая серия). Из них только двум собакам несколько раз удавалось достичь интромиссии. Но и эти животные совершали много наскоков сбоку и спереди, а также не координировали при наскоке своих мышечных усилий. Так, наскакивая на самку, они часто не удерживали равновесия и переваливались через нее или сжимали ее передними лапами с такой силой, что самка визжала и вырывалась. Один из самцов этой серии проявил две формы копулятивных реакций: первая была в виде наскока спереди, сбоку, сзади; вторая форма состояла в попытках сосать соски у самки. При этом он подсовывал голову ей под брюхо и стремился захватить в рот соски. Во время этих попыток он, стоя всеми лапами на полу, совершал копулятивные движения. Такие попытки сосания проявлялись примерно в два раза чаще наскока. Заслуживает особого внимания то, что даже после успешных спариваний поведение этих животных почти не изменялось в лучшую сторону. Самки очень скоро переставали подпускать к себе этих самцов, огрызаясь на них.

Поведение собак четвертой серии, т. е. выросших в полной изоляции, также было резко нарушено: самцы наскакивали на самку исключительно сбоку, ставя передние лапы ей на спину, и в этом положении совершали копулятивные движения.

Один из самцов этой серии, впервые обнюхав гениталии самки в состоянии течки во время девятого испытания, положил голову ей на спину (рудимент наскока) и начал дергать зубами за шерсть. Это повторялось несколько раз. В результате самка стала огрызаться и в конце концов укусила его. После этого всякие попытки к спариванию прекратились и отсутствовали на протяжении последующих опытов: самец лишь изредка обнюхивал гениталии самки и сразу же отходил. Замена самки картины не изменила.

На основании проведенных исследований М. М. Хананашвили приходит к выводу, что изоляция щенков от сверстников даже в условиях их воспитания со взрослыми, в том числе с матерью, ведет к ряду изменений копулятивного поведения, что выражается в неправильных наскоках, а в результате в невозможности интромиссии. Эти нарушения не являются результатом недоразвития, например, двигательной функции в целом: животное проявляет высокую двигательную активность, направленную к совокуплению, и эти движения хорошо координированы. Создается впечатление об отсутствии информации именно о характере движений, необходимых для спаривания, о фиксации неадекватных движений. Эти результаты позволяют рассматривать два компонента полового поведения взрослых собак-самцов — независимый и зависимый от внутривидового взаимодействия со сверстниками. К первому относятся половое возбуждение на специфические половые раздражители, эрекция, наскоки, характерные копулятивные движения. Эти реакции имеют место и у собак, выросших в условиях полной внутривидовой изоляции. Ко второму компоненту относится, правильная ориентация тела во время наскока. Он формируется только при наличии определенных условий внутривидового взаимодействия в онтогенезе. К ним прежде всего относится общение со сверстниками в раннем онтогенезе.

Убедительные наблюдения, указывающие на роль влияния внешних факторов в формировании полового и материнского поведения, сделаны на обезьянах. Так Н. Harlow и М. Harlow (1966) (Harlow H. Harlow M. K. Effects of various — infant relationships on rhesus monkey behaviors. — In: Determinants infant behavior. London, 1965, p. 283–295.) показали, что формирование у макак-резусов материнского и полового поведения, требует активных воздействий определенных факторов внешней среды, что факторы эти имеют прежде всего социальный характер и что исключение этих социальных факторов приводит к серьезному нарушению психи и поведения особи.

Харлоу с одной из своих обезьянок и суррогатной матерью

Изучая развитие способностей макак-резусов к научению, Харлоу изолировал молодых обезьян от взрослых, с тем, чтобы исключить влияние последних на формирование навыков. Детенышей отнимали от матерей через несколько часов после рождения и держали в индивидуальных клетках. Сравнивая затем животных, полностью изолированных в течение 3, 6 и 12 мес, исследователи установили факт инвалидизации, углублявшейся пропорционально длительности пребывания в одиночестве. Если обезьяны, изолированные на 3 мес, будучи выпущены в вольеру, проявляли признаки сильнейших эмоциональных расстройств, но все же в конце концов адаптировались к жизни среди сородичей, то обезьяны, изолированные на 6 мес и выпущенные к сверстникам, уже не могли оправиться до конца своей жизни: они сидели, сжавшись в комок, обхватив себя руками и раскачиваясь, полностью уйдя в себя. За 8 последующих месяцев они так и не смогли войти в контакт со своими нормальными ровесниками, и лишь немногие иногда проявляли интерес друг к другу и пытались вступить в игру между собой. Что же касается 12-месячной полной изоляции, то у таких животных, полностью отсутствовали какие бы то ни было зачатки исследовательской или игровой активности. Через 10 недель пришлось прекратить наблюдения над содержанием этих животных в общем вольере, так как нормальные обезьяны буквально разрывали 12-месячных изолятов на части, а те не делали никаких попыток защищаться.

По окончании опытов, связанных с социальной изоляцией животные, достигшие физической зрелости, были переведены в стадо производителей. И оказалось, что эти животные не спаривались, они оказались «ненормальными в половом отношении».

Часть самок, воспитывавшихся в полной изоляции, были затем искусственно оплодотворены, и тогда исследователи обнаружили, что ими создан новый вид животного, который, получил у них название «безмамной мамы». Такая обезьяна-мать, выросшая без матери и не знавшая материнской любви, и сама не испытывала любви к своим детям. Многие такие обезьяны-матери не обращали на своих детенышей никакого внимания, но были и такие, которые обращались с ними необычайно жестоко — придавливали малыша лицом к полу, откусывали у него пальцы и кисти, а одна из них даже вложила голову младенца себе в рот и раскусила ее.

На основании этих фактов Харлоу с сотрудниками пришли к выводу, что для нормального становления материнского поведения необходимо наличие специфического взаимодействие с матерью начиная с ранних стадий онтогенеза.

Эксперименты показали, также что длительная, изоляция от представителей своего вида в раннем возрасте приводит к неадекватному реагированию на потенциальных половых партнеров: проявлению по отношению к ним агрессивности или страха. Копулятивное поведение этих животных носило сильно искаженный характер. Только один из 16 выращенных таким образом самцов смог достичь интромиссии. Однако в опытах по выращиванию резусов без матерей, но со сверстниками обоих полов, их копулятивное поведение формировалось нормально и агрессивность была низкой. Исследователи заключают, что для формирования нормального полового поведения требуется общение с молодыми животными той же возрастной группы. Что касается специфической роли самки-матери в формировании полового поведения, то эта роль, видимо, не столь велика и может быть заменена контактом со сверстниками.

Харлоу также отмечал что полная социальная изоляция в течение первых шести месяцев жизни приводит к серьезным дефицитам практически во всех аспектах социального поведения. Радикально нарушались: способность к научению, память, социальное поведение, половое поведение, родительское поведение. При попытках реабилитации, изоляты, достигали лишь ограниченного восстановления простых социальных реакций.

Если говорить о так называемом «охотничьем инстинкте», то даже поверхностный анализ пищевого и охотничьего поведения волка заставляет сомневаться в его наличии (Руковский, Н. Н., 1985; Корытин С. А., Бибиков Д. И., 1985). Ареал распространения волка сопоставим разве что с ареалом распространением человека. По специфике кормовой обстановки и связанным с ней поведением в трофической деятельности, в частности в приемах охоты в ареале волка можно выделить шесть следующих регионов: тундровый, северотаежный, южнотаежный, западный лесостепной, пустынный и горнолесной. В ареале волка практически нет таких позвоночных, которые не служили бы ему пищей. Кроме того, волк ловит насекомых, не брезгует падалью, поедает ягоды и фрукты. По мнению С. А. Корытина и Д. И. Бибикова (С. А. Корытин, Д. И. Бибиков, 1985) приемы охоты волка более разнообразны, чем у любого другого близкого вида семейства Canidae.

Среди охотничьих приемов волков выделяют охоту с подхода, нагон, облаву или загон, оклад, подкарауливание. Волки часто мышкуют, а в сезон активно занимаются поиском новорожденных. Способы добывания домашних животных также разнообразны.

В своей охоте волки успешно используют особенности местности: наличие глубокого снега, наста, топких солончаков, обрывы, овраги, крутые склоны, каменистые россыпи, заросли и буреломы.

Но охотничье поведение волка определяется не только видом животного-жертвы и особенностями местности, оно зависит также от того охотится ли волк один, в паре, в малой или большой группе.

Если подразумевать под «охотничьим инстинктом» совокупность этапов выделяемых при охотничьем поведении волков, например, таких как поиск, обнаружение, скрадывание, преследование и/или нападение и поедание, то в конкретных условиях местности, вида животного-жертвы и состава охотящихся хищников тот или другой этап может отсутствовать и удается, выделить всего два-три.

Следует подчеркнуть, что выделяемые элементы — это не столько этапы конкретного (охотничьего) поведения, сколько поведенческие модули, которые используются не только для удовлетворения пищевой потребности.

Кроме того, С. А. Корытин и Д. И. Бибиков (1985) выделяют еще одну форму поведения, широко распространенную при добывании волками животных, находящихся в группе — расчленение группы или стада, которое предшествует преследованию и нападению. При этом волки стремятся разогнать стадо или отбить из группы одну или несколько особей. Конкретные приемы достижения этой цели варьируют: отвлечение внимания вожака, неожиданный бросок, атака с противоположных сторон, проникновение внутрь стада для создания паники, но наиболее часто — нападение на отдалившихся от группы животных.

Пищедобывающее поведение волка

С. А. Корытин и Д. И. Бибиков считают, что «частота использования различных охотничьих приемов волками не одинакова. Их применение лимитируется возрастом и опытностью зверей, размером стаи, наличием падали и других бросовых кормов, видовым составом и численностью жертв, природными особенностями местности и многими другими условиями.» Кроме того, в охотничьем поведении волка велика роль когнитивных элементов. Исследователи указывают, что «Вид, голос и запах жертвы не вызывают автоматического нападения, даже когда она вблизи.» А это свидетельствует об отсутствии автоматизма, той самой инстинктивности, безотчетной реакции на «ключевой раздражитель».

По мнению С. А. Корытина и Д. И. Бибикова охотничье поведение волков строится на основе нескольких безусловно-рефлекторных реакций: «…стремление догнать убегающий объект, затаиться при его приближении, действовать сходно с мышкующим животным. В этих неловких действиях щенка проглядывают будущие стадии и способы добывания жертвы: преследование, засада и мышкование. Если волчат несколько, то в их играх можно проследить прообразы еще трех будущих групповых охотничьих приемов, которые названы облавой, нагоном и окладом. Таким образом, фундаментом охотничьего поведения, видимо, можно считать шесть способностей, три из которых проявляются при одиночном и еще три при групповом содержании волчат. Все остальные черты охотничьего поведения взрослых зверей формируются за счет научения и передачи опыта родителей, а также на основе элементарно-рассудочных способностей, природной сообразительности.»

Некоторые проблемы «охотничьего инстинкта»

Модульность поведения

Я. К. Бадридзе (2016) на основании наблюдений за свободноживущими волками и исследования формирования хищнического и охотничьего поведения у выращенных в неволе волков в своей книге «Проблемы, связанные с реинтродукцией крупных хищных млекопитающих» пишет следующее: «… Полученный материал однозначно указывает на то, что родители и остальные взрослые члены семьи целенаправленно обучают детенышей хищничеству, вкусу, запаху, внешним признакам потенциальной жертвы и, наконец, охоте…

Становится ясно, что при обучении охоте большое значение имеет опыт, приобретенный индивидом эмпирическим путем. При этом особое место занимает и опосредованное обучение…

Из всего вышесказанного можно сделать главный вывод: в природных условиях родители целенаправленно обучают детенышей хищничеству, а затем охоте…

Анализ полученного материала позволяет сделать вывод, что у крупных млекопитающих хищническое поведение (как единый поведенческий комплекс) не является врожденным. Эта приобретенная форма поведения формируется на основе таких инстинктивных реакций, как преследование движущихся объектов и их схватывание… Именно тот факт, что хищническое поведение (как единый поведенческий комплекс) не является врожденным, дает возможность формирования многообразных индивидуальных приемов охоты, описанных многими авторами.»

Если говорить о наличии «охотничьего инстинкта» у собак, то по мнению Е. Н. Мычко (2009) ни один из компонентов охотничьего поведения собак не является чисто врождённым, каждый требует довольно сложного обучения. Е. Н. Мычко подчеркивает, что мотивация охотничьего поведения собак уже «оторвана» от первоначальной пищевой потребности: «Собака не только не удовлетворяет голод за счёт охоты, в отличие от других хищников, она может и хочет охотиться, будучи вполне сытой.» Т. е. охотничье поведение собаки не является «охотничьим инстинктом», поскольку он должен быть связан физиологически и этологически с пищевой потребностью.

А Г. Г. Филиппова (2004) констатирует что: «Для определения врожденных компонентов и механизмов поведения появились свои термины и объяснительные схемы, и никто уже не представляет себе, что целостное сложное взаимодействие животного со средой может полностью регулироваться врожденными механизмами»…

Практически «инстинктивными» остались влечение (побуждение, драйв), которое в целом совпадает с понятием «потребность» в психологии; отдельные рефлекторные реакции (врожденные безусловные рефлексы); осуществление консуматорного акта; а также регуляция некоторых достаточно простых реакций на ключевые стимулы, жестко обеспеченных «эволюционно ожидаемыми условиями» (например, ритуальные формы общения, элементы родительского поведения и т. п.).

Современные исследователи, например, Д. А. Леонтьев и Е. Ю. Федорович (2019) считают, что: «Во-первых, гипотетические нервные центры, врожденные паттерны поведения и т. п. являются искусственно придуманными категориями для объяснения поведения, особенно если учесть, что у разных животных — насекомых, птиц, млекопитающих — нет мозговых или невральных структурных элементов, которые можно было бы поставить в прямое соответствие друг другу. Во-вторых, строгое разделение поведения на „врожденное“ и „приобретенное“ не соответствует экспериментальным данным по формированию поведения. Использование понятия „инстинкт“ для объяснения либо для описания предполагало унитарную генетическую детерминацию, не допускавшую влияния условий жизни и опыта, что противоречило проведенному… анализу развития видотипических видов поведения. И наконец, при использовании терминов „инстинкт“ и „инстинктивное поведение“ (например, таких; как избегание опасности; борьба (combat); отстаивание прав (assertion); сооружение гнезда, возвращение домой; пищедобывающее поведение и спаривание) ученые часто на самом деле говорили о поведенческих цепочках, имеющих существенно больше вариаций и пластичности, чем подразумеваемые термины»…

Все больше появляется исследований о влиянии «экстрагенетического наследования» на поведение животных, например, об эпигенетических механизмах наследования и так называемых «материнских/родительских эффектах» (maternal/parental effects), определяющих до известной степени формирование поведения индивидов еще до рождения, внутриутробно подготавливая индивидов к условиям, в которых им предстоит родиться и развиваться…

Таким образом, понятие инстинкта как врожденного внутреннего мотивационного источника поведения «оказалось не у дел» уже в 1950-е годы даже в объяснении поведения животных. Еще менее оно пригодно для объяснения мотивации человека, что было в полной мере понято еще раньше, в конце 1930-х годов.

…понятие инстинкта очень соблазнительно для …умозаключений «с первого взгляда». Наука долго не могла отказать себе в таком соблазнительном объяснении, но постепенно, по капле, выдавливала из себя эту дурную привычку. И выдавила. А мифы — они живучи…

Точку в дискуссии о дихотомическом делении поведения млекопитающих поставила довольно молодая наука — эпигенетика (Эпигенетика, 2010; Эпигенетика, 2012; Несса К., 2012; Шпорк П., 2018) и еще более молодой раздел этой науки — эпигенетика поведения или поведенческая эпигенетика (Behavioral Epigenetics) (Brain, Behavior and Epigenetics., 2011; Moore D. S., 2015).

Эпигенетика — это наука, изучающая изменения экспрессии генов и, соответственно, фенотипа, вызванных механизмами, не затрагивающими последовательности ДНК. Считается, что эпигенетические факторы воздействуют вдобавок или помимо традиционных генетических факторов наследственности. По мнению D. S. Moore (2015), «когда ученые говорят об эпигенетике, они имеют в виду механизмы воздействия всех ненаследственных факторов, влияющих на развитие организма, включая такие факторы как гормоны или социальный контекст, в котором осуществляют свою жизнедеятельность животные».

Как известно, экспрессия генов — это процесс, в ходе которого наследственная информация, заключенная в гене (последовательности нуклеотидов ДНК) преобразуется в функциональный продукт — РНК или белок. И некоторые этапы экспрессии генов могут регулироваться: это транскрипция, трансляция, сплайсинг РНК и стадия посттрансляционных модификаций белков.

Регуляция экспрессии генов позволяет клеткам контролировать собственную структуру и функцию и является основой дифференцировки клеток, морфогенеза и адаптации. Экспрессия генов является субстратом для эволюционных изменений, так как контроль над временем, местом и количественными характеристиками экспрессии одного гена может иметь влияние на функции других генов в целом организме.

Таким образом, согласно эпигенетической концепции экспрессия тех или иных генов в ходе онтогенеза, может изменяться под влиянием внешних факторов: от внутриклеточных факторов до факторов внешней по отношению к субъекту среды.

Поведенческая эпигенетика — это область исследований, изучающая роль эпигенетики в формировании поведения животных (в том числе человека). Это экспериментальная наука, которая стремится объяснить, как окружающая среда (опыт, воспитание) участвует в формировании фенотипа.

В отличие от биологической наследственности, которая жестко записана в генотипе, под опытом подразумевается практически все, что происходит в течение жизни субъекта (например, социальный опыт, диета и питание, а также воздействие токсинов и т. п.). Поведенческая эпигенетика пытается понять, как экспрессия генов зависит от опыта и окружающей среды и как это влияет на появление индивидуальных различий в поведение.

Согласно современным представлениям, развитие вызывает эпигенетические процессы, а это означает, что все поведение является продуктом непрерывного и динамичного взаимодействия развивающегося организма, его генотипа и среды обитания. Среда обитания так же важна для развития организма и его видотипичное поведения, как и для формирования любых других паттернов поведения. Критически важным в представлении о видотипичном поведении является то, что оно развивается лишь в процессе активного взаимодействия индивидов со своим окружением. Более того, по мнению Е. Ю. Федорович (2011), поведение высших животных формируется на всех стадиях онтогенеза в ходе активных взаимодействий развивающихся детёнышей с окружающим их миром.

Развитие не является прямым следствием развертывания генетической программы. Эпигенез представляет развитие как системный динамический процесс, в котором гены могут играть роль своеобразных триггеров (своего рода спусковых крючков) в процессах дифференцировки клеток, направляющих развитие клеток по тому или иному пути, но при этом существует множество негенетических факторов (клеточное окружение, поступление различных сигналов от других клеточных систем и из внешней среды, различные случайности развития и т. д.), которые модифицируют развитие. Таким образом, эпигенетику можно определить, и как процесс взаимодействия генотипа организма со средой при формировании фенотипа.

Как известно, процессы, происходящие при считывании генетической информации с ДНК и при последующем синтезе белка, являются многоступенчатыми, и на каждой ступени возможна регуляция. (Рис. 2) В данном случае регуляция определяет, будет ли ген экспрессирован, когда, где и в какой степени, какой белок будет синтезирован на основе данного гена, как он будет модифицирован и где будет локализован. Регуляция может происходить на любой ступени экспрессии гена.

Рисунок 2. Процессы, лежащие в основе формирования фенотипа. (по О. Н. Тиходееву, 2015). Под ДНК подразумевается исходная совокупность дезоксирибонуклеиновых молекул, характерная для одноклеточной структуры: зиготы, неоплодотворенной яйцеклетки, споры и т. п., с которой начинается развитие данного организма. В онтогенезе возможны случайные или закономерные изменения первичной структуры или количества ДНК. 1 — регуляция экспрессии генов путем изменения первичной структуры или количества ДНК; 2 — регуляция синтеза и созревания генных продуктов; 3 — регуляция функционирования зрелых генных продуктов за счет их транспорта, фолдинга, активации, деградации и т. п.; 4 — авторегуляция зрелых генных продуктов при участии их непосредственной функции. Серый цвет — эпигенетические процессы. Они могут быть обусловлены детерминирующими воздействиями внешней среды, закономерностями онтогенеза или молекулярной стохастикой.

Эпигенетическая регуляция экспрессии генов включает в себя модификации, без изменения последовательности ДНК. Эпигенетические факторы могут влиять на рост нейронов в развивающемся мозге, а также изменять активность нейронов во взрослом мозге. Вместе эти эпигенетические изменения в структуре и функции нейронов могут оказывать заметное влияние на поведение организма.

К настоящему времени к эпигенетическим механизмам регуляции относят метилирование цитозиновых оснований ДНК, модификацию гистонов, ремоделирование хроматина, транскрипционная и трансляционная репрессия генов малыми РНК.

Метилирование ДНК может не только снижать активность генов, но и в некоторых случаях способно приводить к «замалчиванию» генов.

Некоторые из эпигенетических процессов связаны с друг другом и даже взаимозависимы — это помогает надёжно осуществлять эпигенетический контроль за избирательным функционированием генов, например, в процессе развития организма.

Факторами, запускающими эпигенетические механизмы, могут быть материнское поведение, психологические и физиологические стрессы, токсические вещества и т. п.

Таким образом, экспрессия генов охватывает любые процессы, обеспечивающие синтез функциональных генных продуктов. Как уже было отмечено выше, к процессам такого рода относят транскрипцию, созревание различных типов РНК, трансляцию и, наконец, созревание белков. Но даже наличие зрелого генного продукта не гарантирует его адекватного функционирования. Судьба продукта зависит от многих нюансов: необходимо доставить его к месту назначения, придать ему нужную конформацию, вовремя активировать, вовремя разрушить и т. п. Регуляция каждого из этих молекулярных процессов (например, под действием факторов внешней среды) тоже заметно влияет на фенотип, не затрагивая первичную структуру и количество ДНК, т. е. тоже относится к эпигенетическим явлениям (О. Н.Тиходеев, 2015).

Как было упомянуто выше, эпигенетический подход постулирует, что поведенческие реакции формируются в процессе онтогенеза организма, протекающего в конкретных условиях среды. Даже для нормального формирования многих видоспецифических поведенческих актов (ФКД) необходимы соответствующие воздействия в определенный критический период онтогенеза. Ранний опыта, в том числе, эмбриональный, влияет на активность генов, структурное и функциональное формирование нервной системы.

Это подтверждают эксперименты группы ученых под руководством Майкла Мини, работающх в Университете Макгилла (Монреаль) с кодовым названием «вылизывание и уход» (licking and grooming) которые начались еще в конце 1990-х годов (П. Шпорк, 2018). Эти опыты были названы так потому, что материнская забота у крыс измеряется очень просто: частотой, с которой мать вылизывает (licking) своих детенышей и чистит или чешет (grooming) их. В процессе этой деятельности детеныши получают то, что им так необходимо, — чувство защищенности. И чем более защищенными чувствуют себя малыши, тем увереннее они противостоят угрозам в будущем, тем уравновешенней становятся. Поскольку опыт первых дней оставляет в их центральной нервной системе глубокий след, этот эффект сохраняется на всю жизнь, если, конечно, не случится чего-нибудь еще более экстраординарного.

Оказывается, матери трусливых (стресс неустойчивых) особей недостаточно заботились о детенышах в первые восемь дней жизни. Это так называемые non-licking mothers — матери, которые не вылизывают детенышей.

Смелых крысят, напротив, мамаши вылизывали в эти дни особенно усердно. Причем не важно, родные ли это дети. Когда ученые меняли малышей, трусливыми становились именно те крысята, которых недостаточно вылизывали, — абсолютно независимо от кровного родства. Следовательно, не гены ответственны за разницу в поведении животных, а первый жизненный опыт. Время непосредственно после рождения оказалось критическим периодом развития крыс. Очевидно, клетки их мозга принимают некоторые основополагающие решения именно в этот период.

Мини и его коллеги в 2004 году открыли, как происходит фиксация информации на эпигенетическом уровне. Первые жизненные впечатления воздействуют на модель метильных групп ДНК в одной очень важной области мозга и гистоновые модификации определенного гена. Так регулируется считываемость гена. Как раз этот ген содержит «монтажную схему» для создания места присоединения кортизола, гормона стресса.

На следующем этапе работы канадские ученые выяснили, что у детенышей «невылизывающих матерей» в гиппокампе, центральной области мозга, задача которой — запоминание и переработка впечатлений, действительно очень мало мест для присоединения стрессового гормона. Из-за этого гипофиз даже при сравнительно небольшой нагрузке вбрасывает в кровь непривычно большое количество сигналов на повышение уровня стрессового гормона.

Это объясняет, почему животные, выросшие без материнской заботы, больше подвержены стрессу, чем те, которых вылизывали часто. Для них кажутся стрессовыми события, которые не выводят из равновесия других крыс. Их характер меняется, они становятся пугливыми, агрессивными, а иногда и менее обучаемыми, поскольку от постоянных атак кортизола на мозг страдают попутно и центры обучения.

С точки зрения биологической эволюции такая реакция даже создает преимущества: если крысы-матери не могут хорошо заботиться о своем потомстве, как правило, это свидетельствует о крайне неблагоприятных условиях жизни, которые их отвлекают. А у детенышей развивается особо чувствительная система реагирования на стресс, которая, подобно некоему защитному экрану, готовит их к неблагоприятным внешним условиям. Они становятся более жестокими и недоверчивыми, чем другие.

Группа Майкла Мини также показала обратимость эпигенетических механизмов. Ученые давали недостаточно вылизываемым крысятам химические вещества, меняющие гистоновую структуру и модель метилирования, а, следовательно, и эпигенетический код клеток мозга. Так им удалось превратить боязливых грызунов во вполне нормальных животных. Это доказывает, что причина отклонений в поведении животных действительно кроется во втором коде.

Однако фармацевтические препараты — не единственный способ сделать подопытных животных более смелыми и общительными. В ходе некоторых опытов ученые на длительное время помещали трусливо-агрессивных животных в так называемую «обогащенную среду». Там у зверьков было много места и возможностей проявлять активность, не подвергаясь стрессу, — они могли играть, резвиться, исследовать свое окружение в стимулирующей разнообразной среде с большим количеством «игрушек». И там они постепенно приходили в норму. Даже если уже подросшие детеныши попадают к заботливой мамаше, которая старательно вылизывает и вычесывает их, развитие отрицательных свойств у них приостанавливается.

Следовательно, эпигеномы можно «переучить». Хотя первые восемь дней жизни крысы чрезвычайно важны, их последствия можно исправить. «Результаты наших исследований демонстрируют, что программирование со стороны внешней среды может вызвать структурные модификации ДНК и что, несмотря на общую стабильность эпигенетических структур, они изменчивы и потенциально обратимы», — заключает Майкл Мини.

Все чаще высказывается точка зрения, о том, что, когда в исследованиях на животных не рассматривается вопрос о том, как субклеточные и клеточные компоненты, органы и весь индивид взаимодействуют с воздействием окружающей среды, результаты являются слишком упрощенными для объяснения поведения. Один из пионеров эпигенетики поведения D. S. Moore (2015) обращает внимание на то, что «генетический детерминизм — дефектная идея, потому что гены не реализуются в вакууме; фенотипы развиваются, в результате взаимодействия генов с ненаследственными факторами своего окружения», как ближнего, так и дальнего.

Таким образом, на современном этапе немалая часть исследователей, подчеркиваю исследователей, изучающих поведение, считает, что использование таких понятий как «врожденное» или «инстинктивное» не корректно, так как визуальное регистрируемое поведение является неделимым результатом реализации генотипа под контролем и влиянием факторов окружающей среды. Таким образом, вместо «охотничьего инстинкта» правильней использовать определение типа «охотничье поведение».

Для обозначения же поведения характерного и присущего данному виду или породе животных, корректней использовать определения типа «видотипичное» и «породотипичное» поведение, т. е., не указывая его механизмы и не акцентируя внимания на предполагаемой детерминированности.

Литература

Abrantes R. The Evolution of Canine Social Behavior, Washington, 2005

Bernard L. I. Instincts. A study in social psychology. N. Y., 1924.)

Brain, Behavior and Epigenetics. Editors A. Petronis, J. Mill. Springer Heidelberg Dordrecht, London, New York, 2011, 317 pp.

Brain, Behavior and Epigenetics. Ed-rs A. Petronis, J. Mill. Springer-Verlag, Berlin Heidelberg, 2011, 335 pp

Coppinger R., Feinstein M. How Dogs Work. Foreword by Gordon M. Burghardt. The university of Chicago press: Chicago and London, 2015

Freud S. New Introductory Lectures on Psycho-Analysis: The Basic Writings of Sigmund Freud. (tr. and ed., with an introduction by A. A. Brill), New York: The Modern Library. 1933)

Harlow Н. F. (1958) The nature of love. American Psychologist, 13, 673–685.

Moore D. S. The Developing Genome. An Introduction to Behavioral Epigenetics. Oxford University Press 2015, 308 pp.

Moore D. S. The Developing Genome. An Introduction to Behavioral Epigenetics. Oxford, University Press, 2015, с. 321

Moore D. S. The Developing Genome. An Introduction to Behavioral Epigenetics. Oxford, University Press, 2015, с. 321

Seay, B., Alexander, B. K., & Harlow, H. F. (1964). Maternal behavior of socially deprived Rhesus monkeys. The Journal of Abnormal and Social Psychology, 69(4), 345–354.

The Domestic Dog: Its Evolution, Behavior and Interactions with People. (2017) James Serpell (ed.) Year: 2017, Edition:2nd, Publisher: Cambridge University Press, Pages:432

The genetics of the dog / edited by Elaine A. Ostrander and Anatoly Ruvinsky. — 2nd ed. CABI, 2012, 537 с

Александров А. А. Психогенетика: Учебное пособие. — СПб.: Питер, 2008. — 192 с: ил. — (Серия «Учебное пособие»).

Анастази А. Дифференциальная психология. Индивидуальные и групповые различия в поведении /Пер. с англ. — М.: Апрель Пресс, Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001. — 752 с.

Бадридзе Я. К. ВОЛК. Проблемы, связанные с реинтродукцией крупных хищных млекопитающих — М.: Модерн, АРХЭ, 2016

Батуев А. С. Физиология высшей нервной деятельности и сенсорных систем Учебник для вузов. — 3-е изд. — СПб Питер, 2008. — 317 с.

Большой психологический словарь. Под ред. Б. Г. Мещерякова, В. П. Зинченко: АСТ; Прайм Еврознак; Москва; СПб; 2008.

Большой психологический словарь. Под редакцией Б. Г. Мещерякова, В. П. Зинченко АСТ, Прайм Еврознак; Москва, СПб; 2008.

Вальверде К. Философская антропология. М.: Христианская Россия, 2001

взаимодействия с окружением // Вопросы психологии. 2011 № 6. С. 56–65.

ВОЛК. Происхождение, систематика, морфология, экология. Отв. ред. Д. И. Бибиков. М.: Наука, 1985.

Годфруа Ж. Что такое психология: В 2-х т. Т. 1: Пер. с франц.-М.: Мир 1992.-496

Иванников В. А. Основы психологии. Курс лекций. — СПб.: Питер, 2010.

История социологии в Западной Европе и США. Отв. Ред. Осипов Г. В. М.: НОРМА — ИНФРА, 2000;

Ительсон Л. Б. Лекции по общей психологии: Учебное пособие. — М.: ООО «Издательство АСТ», Мн.: Харвест, 2002. — 896 с.

Корытин С. А., Бибиков Д. И. Охотничье поведение. В кн. ВОЛК. Происхождение, систематика, морфология, экология. Отв. ред. Д. И. Бибиков. М.: Наука, 1985.

Крушинский Л. В. Биологические основы рассудочной деятельности: Эволюционный и физиолого-генетический аспекты поведения. Предисл. Д. К. Беляева, А. Ф. Семиохиной. Изд. 3-е. — М.: Книжный дом, «ЛИБРОКОМ», 2009. — 272 с.

Леонтьев Д. А., Федорович Е. Ю. Миф об инстинкте. Человек, 2019, Том 30, Выпуск № 4, 53–71

Лоренц К. Агрессия, или так называемое зло. М.: АСТ, 2018, 242 с.

Мак-Фарленд Д. Поведение животных: Психобиология, этология и эволюция: Пер. с англ. — М.: Мир, 1988. — 520 с.

Мандель Б. Р… Психогенетика. Учебное пособие: ФЛИНТА; Москва; 2015.

Мычко Е. Н., Беленький В. А., Сотская М. Н. Поведение собаки. Пособие для собаководов. Аквариум-Принт, 2009 г., с. 400

Немов Р. (2007)

Несса К. Эпигенетика: как современная биология переписывает наши представления о генетике, заболеваниях. М.: Феникс, 2012 г., с. 343

Психология. Словарь / Под общ. ред. А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского. — 2-е изд., испр. И доп. — М.: Политиздат, 1990. — 494 с.

Руковский Н. Н. Питание. В кн. ВОЛК. Происхождение, систематика, морфология, экология. Отв. ред. Д. И. БИБИКОВ М.: Наука, 1985.

Тиходеев О. Н. Эпигенетические и эугенетические процессы. Успехи современной биологии, 2015, том 135, № 6, с. 542–553)

Федорович Е. Ю. Развитие поведения животных в онтогенезе как результат их

Филиппова Г. Г. «Зоопсихология и сравнительная психология» М.: Академия, 2004. — 544 с.

Хананашвили М. М. Экспериментальная патология высшей нервной деятельности. М., «Медицина», 1978

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. — 2-е изд. — СПб.: Питер; М.: Смысл, 2003.

Шереметьев И. И. Критика концепции инстинкта. http://ethology.ru/library

Шпорк П. Читая между строк ДНК. Второй код нашей жизни, или Книга, которую нужно прочитать всем. М.: Ломоносовъ, 2018, с. 269

Эпигенетика. Отв. ред. С. М. Закиян; В. В. Власов, Е. В. Дементьева; Рос. акад. наук, Сиб. отд-ние, Ин-т цитологии и генетики. — Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2012. — 592 с.

Эпигенетика. Под ред. С. Д. Эллиса, Т. Дженювейна, Д. Рейнберга. М.: Техносфера, 2010. — 496 с.

Павловизация дрессировки

Прожив более или менее долго, теория неизбежно начинает стареть.

(Бернштейн Н. А.,1990)

Надо изучать не рефлексы, а поведение — его механизм, состав, структуру.

(Выготский Л. С., 1982)

Несостоятельность теории условных рефлексов проявлялась тем полнее, чем с более высокоорганизованным организмом ей приходилось иметь дело.

(Белкин П. Г., 1994)

Прежде чем приступить к анализу условнорефлекторной концепции определимся с занимаемой позицией и подчеркнем, что задачей является не умаление значения И. П. Павлова и результатов его работы, а определение места этой концепции в современном представлении о поведении и научении.

Конечно, взгляды и представления И. П. Павлова заслуживают всяческого уважения, однако, отдавая им должное, не следует поддаваться соблазну всеохватывающей «павловизации». И не отрицая важности открытия такого явления как «условный рефлекс», следует помнить, что поведение животных и человека не сводится к нему и не исчерпывается им.

Почему же до сих пор условно-рефлекторный подход рассматривают как единственное теоретическое основание формирования поведения животных (дрессировки), а классический условный рефлекс как единицу поведения составляющую основу навыка и поведенческого репертуара в целом?

Этому причин несколько, и основной из них как ни странно является идеологическо-политическая. Дело в том, что условно-рефлекторный подход как методологическая и методическая основа формирования поведения был НАВЯЗАН нам именно по идеологически-политическим мотивам.

В истории нашей страны был период, когда ее руководство, активно вмешиваясь в различные сферы научного познания, пыталось не только контролировать их, но перестраивать в соответствии со своими представлениями о правильности, истинности и классовости. Особенно трагичными для отечественной науки был период с 1930-х по 1950-е годы ХХ столетия. За это время были объявлены лженауками и запрещены генетика, кибернетика, педология (детская психология), психотехника и психология труда, социология, зоопсихология, на марксистко-ленинский-сталинский лад перестраивалась философия. Досталось также языкознанию, теории информации, литературоведению, истории и даже астрономии.

В 1926 году при прямом вмешательстве Сталина Академия наук была лишена автономии. А немного позднее Иосиф Виссарионович Сталин был избран почетным членом Академии наук СССР.

По мнению Петровского А. В. и Ярошевского М. Г. (1996) борьба за «марксистскую психологию» имела две волны репрессий. Первая волна репрессий ударила по психологии на рубеже 20-х — 30-х годов и сопровождалась физическим уничтожением многих ученых в середине 30-х годов, имела своим апофеозом объявление педологии реакционной лженаукой, а психотехники — «так называемой наукой». Была проведена жестокая чистка рядов психологов. Укоренилось подозрительное отношение к педагогической и детской психологии как отрасли науки и практики, «возрождающей педологию».

Вторая волна репрессирования психологии проходила под знаменем борьбы с «безродным космополитизмом» и охватывает период конца 40-х до начала 50-х годов. Она сопровождалась попытками вытеснения психологии и замены ее в научных и образовательных учреждениях физиологией высшей нервной деятельности (ВНД).

Вершиной идеологического извращения физиологии высшей нервной деятельности стала объединенная сессия АН СССР и АМН СССР, организованная по личному указанию Сталина и проведенная при активном участии желающих воспользоваться плодами этого указания. Сессия произошла в Москва с 28 июня по 4 июля 1950 года. Позднее эту сессию назовут «павловской», а мероприятия по внедрению ее постановлений «павловизацией». Формальным поводом к сессии было вскрытие недостатков и ошибок в деле разработки павловского учения, преодоление отхода от павловской линии и разработка программы всестороннего развития этого учения.

По сути это была одна из дежурных акций, которые проводились, начиная с 30-х гг. и до момента смерти Сталина, по отношению к очень многим наукам. При помощи таких сессий определялась позиция каждой науки в рамках тоталитарного управления и выделялась группа неприкасаемых лидеров, которые и назначались представителями «истинной» науки. Соответственно происходила канонизация этих «корифеев».

На «павловской» сессии в качестве «корифеев», помимо давно умершего И. П. Павлова (учение великого физиолога очень нравилось И. В. Сталину, и с его точки зрения было удобным механизмом формирования человека советского государства), были назначены здравствующие академик К. М. Быков и профессор А. Г. Иванов-Смоленский, а «антипавловцами» (тогда же был введен и такой термин) — академик Л. А. Орбели и его сотрудники, академик И. С. Бериташвили, академик А. Д. Сперанский, академик Л. С. Штерн и профессор П. К. Анохин.

Во вступительных докладах К. М. Быкова, А. Г. Иванова-Смоленского, а также в докладах и других участников подчеркивалось пренебрежение научного сообщества страны к воззрениям И. П. Павлова и недостаточная востребованность его теории.

Например, в психиатрии: «Нельзя без горечи вспомнить, что в течение длительного времени и еще совсем недавно все попытки приложения павловского учения к задачам психиатрии неизменно встречались „в штыки“, пренебрежительно именовались „словесной шелухой“ и рассматривались как „огромная механистическая опасность“ для советской психиатрии» (А. Г. Иванов-Смоленский, Научная сессия…, 1950 г.).

Или терапии: «…по словам проф. Мясникова, „обширная группа заболеваний кишечника, так же как и желчевыделительной системы почти не трактуется с павловских позиций“. И таким образом, „перед терапевтической клиникой стоит важная задача — восполнить этот пробел и пересмотреть частную патологию и терапию болезней пищеварения на основе идей Павлова“» (А. Г. Иванов- Смоленский, Научная сессия…, 1950 г.).

А что касается кровообращения, то вообще «Учение И. П. Павлова о нервной регуляции в сердечно-сосудистой системе не разрабатывалось так широко и систематически, как это происходило по вопросам пищеварения и изучения высшей нервной деятельности. Изучение шло в отдельных лабораториях и очень часто не встречало большой заинтересованности в широких кругах физиологов, о чем можно было судить по докладам на съездах физиологов и при выступлениях в научных обществах» (А. И. Смирнов, Научная сессия…, 1950 г.).

Вузовские учебные программы почти игнорировали ВНД: «Прежде всего во всех программах по курсу физиологии бросается в глаза старый принцип — эклектическая характеристика основных фактов, законов, систем, функций организма. Программы сугубо объективистски излагают все гипотезы, все теории. По одному этому видно, что программы порочны. Однако именно такое существо программ отражает игнорирование классических открытий И. П. Павлова, имеющих принципиальное новое и всеобщее отношение для всех областей физиологической науки. Перестройка чтения курсов физиологии, а следовательно, и программ не может быть отделена ни от учебников, ни от того обстоятельства, что учения Сеченова, Павлова, Введенского еще не стали господствующими в институтах, кафедрах, лабораториях физиологических и медицинских наук. Кроме того, в учебном плане вузов до сих пор отсутствует общефакультетская, обязательная дисциплина: „физиология высшей нервной деятельности“. Эту дисциплину необходимо ввести на последнем курсе и для усвоения истинных знаний и для того, чтобы биолог-врач, учитель, выходя из вуза, получил еще один материалистический запал в своей практической деятельности. В полном соответствии с содержанием и установкой учебных программ находится список рекомендуемой литературы, учебников и учебных пособий. В учебных программах не рекомендуются совершенно Сеченов, Павлов и Введенский. Мы должны со всей откровенностью заметить, что идеи Павлова и павловская физиология не только не господствуют в вузах, но принижены, а подчас и отсутствуют» (Э. Ш. Айрапетянц, Научная сессия…, 1950 г.).

«Даже в учебниках мичуринской биологии совершенно не отражается учение И. П. Павлова; если же авторы и приводят это учение, то в качестве чисто механического вкрапливания, вовсе не объединяя его с основными материалами по биологии животных» (А. Д. Слоним, Научная сессия…, 1950 г.).

«Частично такой грех имеется и у многих других физиологов о чем можно судить по учебникам, особенно по упомянутым нами „Основам физиологии человека и животных“ А. Г. Гинецинского и А. В. Лебединского. Странное положение: советский учебник и даже руководство для аспирантов, врачей докторантов, написанное на русском языке, — без основ павловской физиологии! Здесь обойдены работы советских физиологов, а учения Павлова и Введенского представлены как второстепенные достижения в науке по сравнению с исследованиями старых западных физиологов. Это замечание в какой-то мере относится и к другим учебникам последних 10–15 лет.» (К. М. Быков, Научная сессия…, 1950 г.)

И что удивительно: «Тщетно…искать имя Павлова в гигиенических учебниках для студентов и в руководствах для врачей. В наиболее распространенных среди студентов учебных пособиях по гигиене С. В. Моисеева и А. Н. Сысина о Павлове, о его значении для гигиены, о его взглядах на проблему взаимоотношений организма и среды, о его учении об условных рефлексах применительно к требованиям гигиенической науки ничего нет. Отсюда следует сделать только один вывод — учебники для студентов и руководства по гигиене для врачей должны быть написаны заново на основе павловского учения, в духе идей И. П. Павлова» (Ф. Г. Кротков, Научная сессия…, 1950 г.).

И тематика высшей нервной деятельности кажется неинтересной и бесперспективной молодым ученым: «Такие учреждения, как Физиологический институт им. Павлова Академии Наук, Институт эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности им. Павлова, Московский институт физиологии, большинство лабораторий Института экспериментальной медицины Академии медицинских наук и большинство кафедр высших учебных заведений, не подчинили всю тематику своих учреждений разработке проблем, поставленных Павловым» (К. М. Быков, Научная сессия…, 1950 г.).

Приходится даже признать, что «… существенным недостатком нашей работы по развитию научного наследия Павлова, в частности, его учения о высшей нервной деятельности, является и то обстоятельство, что широкие круги физиологов страны, в частности, громадная армия наших молодых ученых, работающих в других научно-исследовательских учреждениях и на кафедрах физиологии высших учебных заведений, стоят как-то в стороне от этого дела. Характерно, что вне Ленинграда над развитием учения Павлова о высшей нервной деятельности во всей нашей громадной стране, в том числе и в столице страны — в Москве, работают всего лишь несколько крохотных лабораторий» (Э. А. Асратян, Научная сессия…, 1950 г.).

И психология прохладно относится к физиологии высшей нервной деятельности: «Принимая во внимание задачи сессии, сформулированные С. И. Вавиловым, я должен прежде всего полным голосом заявить о том, что задача органического освоения учения Павлова, задача построения такой системы психологии, естественнонаучную основу которой не декларативно, а по существу составляло бы павловское учение, советскими психологами еще не решена. С этой точки зрения нужно признать неудовлетворительными все существующие у нас учебники и руководства по психологии („Основы общей психологии“ С. Л. Рубинштейна, коллективное учебное пособие по психологии для педвузов, учебник для средней школы, мной написанный, и другие пособия).

В отношении книги С. Л. Рубинштейна достаточно сказать, что по точному подсчету общий объем всех кусков текста, в какой-либо мере затрагивающих вопросы, связанные с учением Павлова, составляет 5 страниц на 685 страниц!. в двух учебниках проф. К. Н. Корнилова, вышедших в 1946 г. (для средней школы и для педагогических училищ), Павлов и его учение упоминаются лишь в параграфе о темпераменте. Параграфы о физиологических основах ощущений, внимания, памяти и т. п. излагаются с точки зрения допавловской физиологии. Например, в „Очерках педагогической психологии“ проф. Н. Д. Левитова (1948), допущенных в качестве учебного пособия в системе Министерства трудовых резервов, даже имя Павлова ни разу не упомянуто.

Но все-таки самое существенное не то, что одни авторы больше, другие меньше ссылаются на результаты исследований Павлова. Самое существенное то, что система нашей психологии еще такова, что она органически не опирается на учение Павлова, что можно написать учебник психологии, даже не упомянув ни одного понятия из учения о высшей нервной деятельности и не вызвать ни удивления, ни протестов со стороны психологической общественности. в специальных научных трудах по психологии, вышедших у нас за последние годы, нельзя найти достаточно последовательной и развернутой работы по перестройке психологии на основе учения Павлова» (Б. М. Теплов, Научная сессия…, 1950 г.).

Вот что было оказывается на самом деле! Не было когда-то учение И. П. Павлова великим, единственно правильным, вечно истинным и непогрешимым!

Во времена жизни и деятельности И. П. Павлова, помимо него жили и работали, и занимались изучением поведения такие не менее крупные ученые как В. М. Бехтерев, А. А. Ухтомский, И. С. Бериташвили, Н. А. Бернштейн, А. Р. Лурия, зоопсихологи В. А. Вагнер, В. М. Боровский, В. Л. Дуров (основатель и директор практической лаборатории зоопсихологии), которые далеко не во всем соглашались с ведущим физиологом страны.

Равенство и значимость этих исследователей для того времени можно подтвердить тем, что на последний выезд советских ученых для участия в Международном психологическом конгрессе в Нью-Хэвоне (1929) от Советского Союза была командирована делегация следующего состава: И. П. Павлов, А. Р. Лурия, И. Н. Шпильрейн, С. Г. Геллерштейн, И. С. Бериташвили, В. М. Боровский. Кстати, это был последний «массовый» выезд советских психологов за рубеж, так как затем был опущен «железный занавес» и советская наука практически потеряла связь с мировым научным сообществом.

Подходы этих исследователей как методологические и методические инструменты равным образом использовались заинтересованными лицами при решении научных задач и построения мировоззренческих моделей.

Следует подчеркнуть, что И. П. Павлов, будучи уверенным в своей правоте, естественно относился критически к другим теориям, но никогда не использовал административный ресурс в борьбе с оппонентами, хотя и пользовался особо теплым к себе отношением советской власти.

Но вернемся к Сессии, на которой было заявлено, что для выведения учения И. П. Павлова из тени других теорий, следует его не только развивать, но развивать правильно: «Исследования по разработке учения Павлова следует вести в строгом соответствии с теми проблемами, которые ставил сам Павлов, или вытекающими из существа его учения» (К. М. Быков, Научная сессия…, 1950 г.), и «Перед учениками и продолжателями дела И. Павлова стоит задача неотступного развития научных идей своего великого учителя, неуклонного проведения основных положений его учения и, прежде всего, правильного и точного понимания этих положений» (А. Г. Иванов-Смоленский, Научная сессия…, 1950 г.).

Всего в дискуссии с критикой «антипавловцев» и советов по правильному пониманию заветов И. П. Павлова выступили 81 оратор. Для краткости ограничимся приведением части Постановления Сессии:

«Постановление научной сессии Академии наук СССР и Академии медицинский наук СССР, посвященной проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова.

Разработка научного наследия Павлова во многих отношениях не шла по столбовой дороге развития его идей.

Развитие идей И. П. Павлова и внедрение его учения в медицину и биологию встретило ожесточенное сопротивление со стороны проповедников различных метафизических, лженаучных концепций — Штерн и ее „школки“, отражающих влияние носителей реакционной науки капиталистических стран, нанесших вред нашей науке. Необходимо отметить также борьбу против павловского учения академика И. С. Бериташвили и некоторых других идеалистически настроенных физиологов и психологов, а также психиатров и невропатологов.

Академик И. С. Бериташвили с давних пор ведет непрерывную борьбу против идейных основ учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности, не встречая должного отпора со стороны большинства представителей советской физиологии. Не случайно антипавловская деятельность академика И. С. Бериташвили поддерживается представителями реакционной науки.

Некоторые научные работники в ряде ведущих учреждений, на которых было возложено развитие учения И. П. Павлова, не только не возглавили борьбу с лженаучными, антипавловскими течениями, но и сами в ряде коренных вопросов отошли от дела развития идей И. П. Павлова и подвергли ревизии многие важнейшие его положения.

В ходе сессии было с полной ясностью установлено, что академик Л. А. Орбели и группа его ближайших учеников (профессоры А. Г. Гинецинский, А. В. Лебединский, А. М. Алексанян и др.) пошли по неправильному пути, сбивали исследователей и нанесли ущерб развитию учения И. П. Павлова. Свободная дискуссия, проведенная на сессии, вскрыла всю ошибочность позиции академика Л. А. Орбели, который в ряде случаев подменял взгляды И. П. Павлова своими ошибочными высказываниями…

Сессия отмечает, что академик Л. А. Орбели, будучи руководителем основных павловских институтов — Физиологического института имени И. П. Павлова Академии Наук СССР, Института эволюционной физиологии и патологии высшей нервной деятельности имени И. П. Павлова Академии медицинских наук СССР, увел научные коллективы этих учреждений в сторону от разработки основных задач павловского научного наследия и, прикрываясь формальным признанием павловского учения, на деле извратил ряд важнейших его положений.

В работах по физиологии органов чувств Л. А. Орбели игнорировал учение И. П. Павлова об анализаторах. В высказываниях академика Л. А. Орбели и некоторых его сотрудников по существу отстаивалась позиция психо-физического параллелизма.

Совершенно неудовлетворительно шло изучение генетики высшей нервной деятельности. Формально-генетические установки академика. Л. А. Орбели привели к тому, что эта проблема разрабатывалась в отрыве от принципов мичуринской биологии.

Профессор П. К. Анохин не двигал вперед павловское учение и на протяжении многих лет занимался ревизией идейных основ материалистического учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности, принижая его значение.

П. К. Анохин, прикрываясь именем И. П. Павлова, характеризовал его научный метод, его учение о высшей нервной деятельности, а также и всю нашу отечественную физиологию, как аналитические и односторонние, что фактически совпало с выступлениями зарубежных „критиков“ И. П. Павлова.

Слабое проникновение идей И. П. Павлова как в медицину, так и в психологию, педагогику, в дело физического воспитания, ветеринарию и животноводство обусловливается тем, что учение И. П. Павлова не нашло ведущего места в программах и учебниках вузов…

В целях дальнейшего развития учения И. П. Павлова и укрепления связи его с практикой сессия постановляет:

1. Поручить Президиуму Академии Наук СССР и Президиуму Академии медицинских наук СССР в кратчайший срок разработать необходимые организационные и научные мероприятия по дальнейшему развитию теоретических основ и внедрению учения И. П. Павлова в практику медицины, педагогики, физического воспитания и животноводства.

2. Поручить Президиуму Академии Наук СССР и Президиуму Академии медицинских наук СССР, а также просить министерства высшего образования и здравоохранения СССР пересмотреть план научной работы на текущий год и перспективный план научной работы по физиологии и медицинским дисциплинам (внутренние болезни, гигиена, психиатрия, невропатология и др.). В основу этих планов необходимо положить широкое развертывание исследований, развивающих идеи и направления И. П. Павлова…

3. Считать необходимым осуществление следующих мероприятий по линии подготовки кадров в системе Министерства высшего образования СССР и Министерства здравоохранения СССР:

а) пересмотреть программы по физиологии для университетов, педагогических и ветеринарных вузов и сельскохозяйственных вузов, а также программы основных медицинских дисциплин, перестроив соответствующие курсы на основе павловской физиологии;

б) ввести преподавание специального курса основ физиологии (а также патологии) высшей нервной деятельности в университетах, медвузах, педвузах на старших курсах, а также и в институтах усовершенствования врачей, как обязательный предмет;

в) создать путем объявления конкурса в ближайшие два года новые учебники по физиологии и патологической физиологии для университетов, медвузов, педвузов, сельскохозяйственных вузов и институтов физической культуры, составленные на основе идей И. П. Павлова и достижений отечественной физиологии…

Сессия призывает всех работников в области физиологии и медицины на основе свободной научной критики и самокритики творчески развивать великое учение Павлова на благо народа». (Научная сессия…, 1950 г.)

И началась «павловизация», т. е. насильственное насаждение, внедрение и навязывание во все возможные части, разделы и отделы наук взглядов и подходов И. П. Павлова, причем в редакции (подчеркиваю!) «верных павловцев» Быкова и Иванова-Смоленского. Были переделаны учебные программы школ и вузов, переписаны учебники, — из них изгонялось все то, что не укладывалось в прокрустово ложе ВНД. И эти программы, и эти учебники существуют до сих пор. Запрещалось не соглашаться И. П. Павловым и критиковать его.

После Сессии были уволены со своих постов Л. А. Орбели, И. С. Бериташвили, П. К. Анохин и Н. А. Бернштейн. Научные направления, которые они развивали были запрещены. К. Э. Фабри был вынужден работать в библиотеке и только в 1964 году получил возможность официально заниматься зоопсихологией. Помимо названных еще сотни научных сотрудников, занимающихся психологией, медициной, физиологией были уволены, а их научные направления закрыты. «Спасались только те, кто мог доказать свою преданность учению И. П. Павлова и своевременно покаяться. Тогда приговор мог быть смягчен» (Грицман Ю. Я., 1993).

PS: На Сессии была упомянута и зоопсихология: «Еще один маленький вопрос — относительно зоопсихологии. И. П. Павлов страстно боролся против этой науки, а эта, с позволения сказать, наука, называемая в наше время сравнительной психологией, эволюционной психологией и т. д., существует и преподается в вузах, внося путаницу в головы молодежи. В этих эклектических учениях вначале говорится об учении Павлова, а затем излагаются без имен взгляды Келлера, Клапареда и тому подобных врагов истинного объективного учения Павлова о поведении животных» (Л. Г. Воронин, Научная сессия…, 1950 г.).

Что верно, то верно. Не любил И. П. Павлов зоопсихологии и это видно из воспоминаний А. Л. Чижевского (А. Л. Чижевский — 1897–1964, основатель гелиобиологии, работал в Лаборатории зоопсихологии В. Л. Дурова, а с 1925 по 1931 гг. был ее директором).

«О посещении И. П. Павлова в 1926 году…Мы поздоровались. Я почувствовал его пожатие. Я подал ему письма от профессора А. В. Леонтовича. (Леонтович А. В. — академик АН УССР, профессор физиологии Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева, также работал в Лаборатории зоопсихологии В. Л. Дурова).

— Садитесь, — сказал он мне и указал на стул сбоку. Я поблагодарил и сел. Павлов стал читать письмо. Иван Петрович снял очки, положил их на стол и минуту думал.

— Рад был получить письмо от Александра Васильевича. Человек он милейший и талантливый. Да вот о себе он ничего не пишет. Как он жив — здоров?

— Да здоров, много работает. — ответил я.

— Рад за него, очень рад. Когда вернетесь в Москву — передайте от меня поклон и скажите ему, что Павлов не разделяет его работы у Дурова. Никакой зоопсихологии не существует. Это все выдумки, это — несерьезно. До меня Сеченов, а теперь я более четверти века борюсь за истинную физиологию, без всякой психологии, а Леонтович, человек большого исследовательского дара, работает у Дурова по зоопсихологии. Обидел меня Александр Васильевич, весьма обидел. Так ему и скажите» (Чижевский А. Л., 1996).

Надо сказать, что зоопсихология платила И. П. Павлову тем же: «Принцип „условного рефлекса“ оказался чрезвычайно плодотворным и дал очень много ценного для физиологии; в особенности метод условных рефлексов полезен, как мы говорили, для изучения рецепторной деятельности. Учение об условных рефлексах — материалистическое учение и прекрасное оружие для борьбы с идеализмом. Однако в пылу увлечения этим высокополезным принципом были наделаны серьезные ошибки. Условными рефлексами стали объяснять все на свете, „сводить“, как говорится, сложное поведение животного к одним условным рефлексам. Дело зашло до попыток вывести принципы воспитания ребенка из фактов, добытых при изучении слюнной железы собаки; Это такая же негодная попытка, как сведение физиологии к химии, химии — к механике атомов и т. д. Мы пережили эпоху, когда физиолог, назвав какой-нибудь сложный акт поведения животного условным рефлексом, думал, что тем самым дал окончательное решение проблемы. В основном эти механистические тенденции теперь уже разоблачены. Упрощенчество всегда является несомненным тормозом для науки и мы обязаны с ним бороться» (Боровский В. М., 1936).

За такое отношение к И. П. Павлову «зоопсихология в 40–60 гг. в Советском Союзе была объявлена, наряду с генетикой и кибернетикой, „лженаукой“, и в целом разделила с ними их печальный путь» (Мешкова Н. Н., Федорович Е. Ю., 2001). Однако не умерла. Ушли в «научное подполье», но продолжали работать Н. Н. Ладыгина-Котс, Н. Ю. Войтонис, Н. Ф. Левыкина, Н. А. Тих, Г. З. Рогинский, С. Л. Новоселова, К. Э. Фабри.

А в 1953 году Н. Н. Ладыгина-Котс была удостоена звания заслуженного деятеля науки РСФСР и ей был вручен орден Ленина. В 1959 году выходит в свет книга Я. Дембовского «Психология животных», а в 1976 году «Основы зоопсихогии» К. Э. Фабри. Но и это еще не все, в 1989 году напишут: «Выдающиеся психологи всегда понимали, что без зоопсихологии вообще невозможна психология как наука, во всяком случае если речь идет о марксистской психологии, строящей научный поиск на базе диалектико-материалистической методологии, исходя из понимания того, что психика человека не может быть научно достоверно познана вне изучения процесса ее развития» (Тенденции развития психологической науки., 1989).

Со смертью Сталина наступила «оттепель», однако окончательная реабилитация наук произошла только к 90-м годам. Так профессор Л. Г. Лейбсон, автор биографии Л. А. Орбели, писал, что еще в 1973 года, когда писалась биография «нельзя было рассказать всей правды о драматических событиях, которые произошли в жизни Орбели и его школы в 1948–1955 гг. Моя попытка включить в биографию эти события встретила яростное сопротивление. По увещеванию друзей я вынужден был ради спасения книги изъять соответствующие главы, в результате чего вместо ста с лишним страниц машинописи осталось около десяти. И если о злоключениях Орбели и его учеников кое-что все-таки в книге сохранилось, то только благодаря авторитету и настойчивости акад. Е. М. Крепса — ответственного редактора этой монографии.

С наступлением новой эры в политической жизни Советского Союза широкой огласке подверглись многочисленные отрицательные явления тягостного прошлого, оставившего глубокие раны в духовной жизни советского общества. И появилась возможность сказать то, о чем нельзя было писать ранее.» (Лейбсон Л. Г., 1990).

«Павловизация» со временем получила однозначно отрицательную оценку и о ней говорят, как о безудержной догматизации, оголтелом абсолютизме, извращении и упрощении учения И. П. Павлова. Например, к 40-летию «Павловской» сессии напишут: «Так началась безудержная абсолютизация павловского учения, противоречащая всему его существу и несовместимая с нравственными принципами самого И. П. Павлова — выдающегося ученого с мировым именем, убежденного сторонника свободы мысли и совести, неоднократно выступавшего против догматизма вообще и канонизации своей теории в частности. Какой бы передовой для своего времени ни была та или иная теория, ее насильственное насаждение приводит к застою и деградации науки.

Догматизация павловского учения стала возможной только в условиях сталинской тирании, особенно после санкционированного Сталиным разгрома биологической науки в СССР, начатого летом 1948 г. на сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук.

Осуществлявшееся с 1950 г. директивным путем распространение павловской теории поставило в очень трудное положение не только физиологическую, но и психологическую науку. Последняя подлежала теперь (конечно же, вопреки точке зрения И. П. Павлова) физиологизации, причем насильственной. Возникла реальная опасность полной замены психологии физиологией высшей нервной деятельности, прежде всего физиологией условных рефлексов.» (Психологический журнал, 1990)

«Сессия „двух академий“ и ее детище в форме уродливого Научного совета нанесли колоссальный ущерб физиологической науке. Вопреки элементарному здравому смыслу огромное количество дней и часов было потрачено в пустых заседаниях, в словословиях в верности учению Павлова. Лицемерие, демагогия и „организационные выводы“ были основными инструментами его „деятельности“. Совет целенаправленно осуществлял политику отчуждения отечественных физиологов от мирового научного сообщества.» (Григорьян Н. А., Ройтбак А. И., 1991)

«… это научное совещание явилось одним из проявлений диктатуры Сталина, что оно было организовано Президиумом АН СССР и АМН СССР под давлением Отдела науки ЦК КПСС, что на нем требовали от ученых отказа от своих убеждений, что в результате совещания ряд крупных физиологических направлений (И. С. Бериташвили, П. К. Анохина, А. А. Сперанского, П. С. Купалова) не мог нормально развиваться, а крупнейшая физиологическая школа Советского Союза Л. А. Орбели была фактически разгромлена. Главу этой школы лишили почти всех руководящих постов и территориальной базы для исследований, ему мешали работать даже в стесненных условиях небольшой лаборатории. Научная сессия по проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова явилась таким же зловещим событием в истории советской физиологии, как сессия ВАСХНИЛ 1948 г. в истории биологии. И если вред, принесенный физиологии объединенной сессией двух академий, сказался не столь значительно, как биологии сессией ВАСХНИЛ, то это лишь потому, что для исправления сделанного потребовалось меньше времени.» (Лейбсон Л. Г., 1991).

«Павловская сессия сказалась самым пагубным образом и на развитии физиологических исследований, и на преподавании физиологии в вузах и школах. Физиологии был придан крайне узкий односторонний характер. Вне поля зрения или под запретом оказался ряд важнейших физиологических проблем… Был разогнан ряд плодотворно работавших коллективов, осквернено доброе имя великого И. П. Павлова. Такое насилие над свободным саморазвитием науки привело к трагическим последствиям и для науки, и для государства.» (Александров В. Я., 1993)

«Достижения И. П. Павлова в области изучения высшей нервной деятельности были превращены в почти религиозный догмат, так что в философской, психологической и медико-биологической литературе Павлов цитировался непосредственно следом за классиками марксизма-ленинизма. Наряду с „Павловской физиологией“ появились „Павловские“ биология, психология, педагогика, психиатрия. Параллельно с научной канонизацией шла интенсивная мифологизация образа Павлова в массовом сознании.» (Белкин П. Г., 1994)

«После смерти И. П. Павлова в 1936 году павловская школа стала приобретать в СССР черты монополии, а в 50-е годы стала господствовать в отечественной физиологии. Подобное доминирование в тот период автоматически означало осуждение (а зачастую и подавление) иных точек зрения и других научных направлений.

… господство этого учения на долгие годы (до начала 70-х годов) отодвинуло на задний план практически любые другие подходы к изучению поведения.

…Как известно, в силу особенностей внутриполитической обстановки в СССР сторонники идей Павлова вскоре после его смерти монополизировали эту область науки, подвергнув жесткой критике практически все другие концепции и направления физиологии, причем эта критика базировалась не на научных, а на идеологических позициях. Западные научные течения (в том числе этология, зоопсихология, бихевиоризм и гештальт-психология) также подвергались ожесточенной критике, а результаты их исследований по этой причине почти не доходили до научной общественности.

Подобные тенденции стали господствующими после так называемой „Павловской сессии“ АН СССР в 1950 г. На этой сессии была сделана попытка официально утвердить право на существование в физиологии лишь одного исследовательского направления — созданной академиком К. М. Быковым теории „кортико-висцеральной патологии“. По словам В. В. Парина, последователи этой теории отвергали как „порочные“ все реально существующие факты, которые не укладывались в рамки концепции. Вплоть до середины 60-х годов практически каждое научное сообщение — статья или доклад — в обязательном порядке должны были упоминать о „единственно верном научном направлении материалистической науки“ в области физиологии — павловском учении.

Эта подгонка „под Павлова“ или „под Быкова“ превращала учение Павлова об условных рефлексах из научного направления в набор догм, следовать которым надлежало не только в области высшей нервной деятельности, но и в общей физиологии, медицине и психологии» (Зорина З. А., Полетаева И. И., Резникова Ж. И., 1999).

«…по указке Сталина в 1950 году на сессии АН и АМН СССР было догматизировано-ратифицировано-абсолютизировано учение П., что привело к невообразимым научным амфиболиям-негативизмам, когда некот. рьяные павловские адепты требовали реконструировать всю псих. как науку, согласно павловским аксиомам-постулатам.» (Юрчук В. В., 2000)

«На протяжении долгого времени сохранялся миф о якобы благотворном влиянии „павловской“ сессии на развитие психологической науки.

Эти последствия имели в основном негативный характер. Вынужденное следование „компетентным“ рекомендациям Объединенной сессии предельно сузило рамки психологического исследования, сводя их главным образом на единственно разрешенную проблематику — „психика и мозг“. И хотя некоторое число психологов (к примеру, А. Р. Лурия, Е. Н. Соколов и другие) и в самом деле обогатили психофизиологию значительными работами, основная масса психологов занималась тем, что тогда называли „приговариванием“ Павлова, т. е. наполнением своих сочинений к месту или не к месту цитатами и ссылками на Павлова.

„Верные павловцы“ лишали своего благословения любую сколь-нибудь далекую от соприкосновения с ВНД психологическую проблематику…. Рефлексологический или, точнее, неорефлексологический подход на протяжении двух десятилетий доминировал и в педагогической психологии, которую многие исследователи пытались строить на основе условных рефлексов, или временных связей. Это вызвало возрождение господствовавших в психологии XIX в. теорий, сводивших обучение и усвоение к ассоциациям. А у нас такой подход считался в 50-е гг. XX в. прогрессивным и плодотворным только потому, что декларировался в качестве воплощения идей И. П. Павлова в психологии.

Вновь воспроизводилась классическая рефлексологическая схема. Что такое знание? Ассоциация. Что такое понимание? Ассоциация. Что такое память? Ассоциация. Что такое воображение? Ассоциация, и т. д. Научная бесплодность подобных голых констатаций сейчас очевидна. Теории обучения сводились к примату заучивания, механического запоминания и воспроизведения…

История „павловизации“ в 50–60-е гг. является яркой иллюстрацией идеологического прессинга, которому подвергались многие области знания в годы советской власти.» (Петровский А. В., 2000)

«…Однако к середине XX в. в СССР имели место чрезвычайно широкая трактовка идей П. и попытки их насильственного внедрения в психологию и педагогику, проявлявшиеся не только в научных дискуссиях (по проблемам соотношения психологии и физиологии ВНД, определения предмета психологии, природы психического и пр.), но в свертывании исследований по многим чисто психологическим направлениям. В 1950 г. по указанию Сталина была проведена объединенная сессия АН и АМН СССР (т. н. „Павловская“), которая санкционировала безудержную догматизацию и абсолютизацию учения П…» (Психологический словарь, 2001).

«… в условиях идеологического давления, которое испытывала наука в советский период, произошла абсолютизация и догматизация павловского учения, а его распространение превратилось в процесс насильственного насаждения в психологию и другие области исследования (медицину, педагогику, языкознание и др.). Развитие рефлекторной теории И. П. Павлова тормозилось. С инакомыслящими неудачливые эпигоны учения Павлова боролись административными методами.

Пресечена разработка ряда важных направлений. Советская физиология стремительно откатывалась от переднего края мировой науки. Диктат нескольких „правоверных павловцев“ определял какие лаборатории открывать, какие закрывать. Лишились всех должностей многие выдающиеся ученые.

Началась вакханалия в смежных науках. Примитивно понятое учение об условных рефлексах стало насаждаться в психологии и психиатрии, став преградой на пути изучения душевной жизни в норме и патологии. Огромен был ущерб, нанесенный практике медицины и воспитания. Повсюду требовалось лечить и учить „по Павлову“. Научная молодежь нравственно растлевалась. Чтобы держаться на плаву, публиковаться, защищать диссертации и т. д. приходилось манипулировать набором ритуальных слов. Никого не интересовала убежденность в их правоте. Перед ней были образцы поведения старших.» (Ждан А. Н., 2004).

«В течение более чем двух десятилетий имя выдающегося отечественного ученого Ивана Петровича Павлова использовалось для репрессий в биологических науках и психологии. Негласный запрет на дискуссию с тем, что было названо „павловским учением“ — догматизированной концепцией условных рефлексов — существовал с конца 30-х по конец 50-х гг., а реминисценции такого отношения к науке возникали и в 60-е гг.

… имя Павлова было соединено с идеологией: ученый, получивший от мирового научного сообщества звание „старейшины физиологов мира“, был объявлен исключительно национальным исследователем, из стоящего в ряду других выдающихся ученых превращен в единственного великого физиолога современности. В науку была введена чуждая ей роль политического вождя, приписывание ее Павлову позволило объявить его научные взгляды единственно правильными, а все отличающиеся подходы — „реакционными“, „вредными“, „антинаучными“. Не только критика взглядов Павлова, но и неизбежные и необходимые расхождения с ними находились под запретом: выражающее идеал науки слово „инакомыслие“ приобрело уничижительный смысл. В годы, последовавшие за сессией АН СССР и АМН СССР (1950 г.), одно только отсутствие заявления о лояльности по отношению к тому, что называли „учением Павлова“, несло опасность для ученых.» (Фейгенберг И. М., 2005).

«После „павловской сессии“ психология оказалась в плачевном положении. Ее развитие ограничивалось раз и навсегда установленными рамками. Все, что не относится к физиологии мозга, не должно иметь места в психологических работах.

По крайней мере десятилетие мы были лишены возможности обратиться к проблематике, которая не была хоть как-то связана с именем Павлова. Для того чтобы книга или статья была „проходной“, надо было к месту или не к месту — это было неважно — вставлять в текст великое имя.

Все это было не так безобидно. Некоторые не в меру ретивые педагоги и психологи стали добиваться, чтобы обучение в школе осуществлялось на основе павловской теории. Другими словами, — у школьников надо было вырабатывать условные рефлексы на уровне 1-й, но самое главное — 2-й сигнальной системы. И никто не посмел бы в те времена сказать, что советские дети и „павловские собаки“ — это далеко не одно и то же. Подобных продолжателей „павловского учения“ серьезные ученые старались не замечать, но и спорить с ними не решались.» (Петровский А. В., 2006)

«Прошло более пяти десятилетий после тех грозных и печальных событий. Как правило, им дается однозначная оценка — это мрачная, позорная страница в истории отечественной психологии. А как же еще можно оценить те покаянные речи, грозную лексику обличения, арест Л. С. Штерн, увольнения Л. А. Орбели, И. С. Бериташвили, П. К. Анохина, Н. А. Бернштейна, К. Э. Фабри и др., закрытие научных направлений, переписывание учебников, из которых изгоняли то, что не укладывалось в узкие рамки ВНД?» (Стоюхина Н. Ю., 2009)

«„Павловская сессия“ погубила нашу физиологию с ее оригинальными мыслителями — экспериментаторами, теми, самобытные труды которых когда-нибудь будут „реанимированы“ как источники нереализованных замечательных идей, подмеченных неординарных закономерностей и тонких наблюдений. Когда-нибудь. Но много лет после сессии торжествовали совсем другие.» (Шноль С. Э., 2010)

Короткая история о рефлексе

«Фантазия, воплощенная в теории условных рефлексов, похлеще гоголевской…

…гносеологическая редукция, воплощенная в павловском методе, свела живое, предметное, гибкое, преодолевающее среду поведение живого существа к поведению паралитика…»

(Василюк Ф. Е., 2003)

Считается что появление представления о «рефлексе» восходит к французскому философу, физику и математику Рене Декарту (1596–1650), который правда этим термином не пользовался, но описал гипотетический механизм осуществления двигательных реакций животных и человека.

В связи с доминирующим в свое время мировоззрением Декарт понимал мир как гигантскую систему хитроумных и сложных машин. И если весь мир — механизм, то наукой о нем должна быть механика. Методом познания мира Декарт объявил математику, а важнейшими элементами метода назначил измерение и порядок.

Декарт считал, что, конечно, общей причиной движения всего сущего является бог, однако активность объектов и субъектов возникает в результате толчка, сообщаемого данному телу другим телом при их столкновении.

По мнению Декарта, тела животных и человека представляют собой лишь сложные механизмы, состоящие из материальных элементов и способные в силу воздействия на них окружающих предметов совершать движения, подобные действиям механического автомата. Средой обитания организма являются окружающие его физические тела, с которыми он механически и взаимодействует.

Согласно представлениям Декарта, внешние предметы действуют на периферические окончания расположенных внутри «нервных трубок» нервных «нитей», которые, натягиваясь, открывают клапаны отверстий, ведущих из мозга в нервы. По каналам этих нервов «животные духи» перемещаются в соответствующие мышцы, которые в результате раздуваются, и, таким образом, происходит движение. То есть причина двигательного акта заключается в материальных изменениях на кожной периферии тела, а нервный процесс подобен перемещению крови по сосудам.

Таким образом, отталкиваясь от принципа механистического детерминизма Декарт предложил механическую концепцию движения, которую позже назовут «механической концепцией рефлекса».

Учение Декарта и направление в философии и естествознании, развивающее его, оказало значительное влияние на развитие не только философии, физики и математики, но и физиологии, медицины и даже фармакологии и было названо картезианством.

Развитие представлений Декарта о причинах и механизмах двигательных реакций получило в работах чешского анатома и физиолога И. Прохазки (1749–1820), и в результате привело к формированию «биологической концепции рефлекса». Именно И. Прохазка ввел термин «рефлекс» и даже сформулировал положение о связи (которое потом назовут связью «S-R»): «ответная рефлекторная реакция всегда проявляется в размерах, соответствующих силе приложенного стимула».

Порождение и осуществление двигательных реакций И. Прохазка представлял себе таким образом: внешние впечатления, возникающие в чувствительных нервах, распространяются по всей их длине до самого начала, претерпевая некоторые изменения, переходят на соответствующие им двигательные нервы и по ним направляются к мышцам, которые и побуждают к определенным движениям.

По мере изучения анатомии нервной системы, появилась возможность найти гипотетическому механизму, подходящий материальный субстрат, что позволило сформулировать «анатомическую концепцию рефлекса». Это произошло благодаря работам английского анатома и врача Ч. Белла (1774–1842) и французского физиолога Ф. Мажанди (1783–1855).

Понятие о рефлексе закреплялось как представление о закономерном двигательном ответе на раздражение сенсорных нервов. При этом был предложено понятие «нервного возбуждения» и зафиксирован его переход по афферентным нервам через спинной мозг на эфферентные нервы, что получило название закона Белла-Мажанди.

Далее И. М. Сеченов (1829–1905), сформулировав «психофизиологическую концепцию рефлекса», распространил рефлекторный принцип на нервную деятельность вообще и деятельность головного мозга в частности.

Завершением 300-х летней истории развития представления о рефлекторной природе двигательной активности живых существ является «концепция условного рефлекса» сформированная И. П. Павловым (1849–1936).

Как известно Президент АН СССР С. И. Вавилов выступая на «Павловской сессии» сказал, что «революция, произведенная великим физиологом в изучении самого сложного вопроса — о высшей нервной деятельности, по своему значению и результатам в истории естествознания стоит в одном ряду с делом Коперника» (Научная сессия… 1950). И долгое время считалось, что открытие условных рефлексов и создание учения о высшей нервной деятельности явились началом новой эпохи в науке о поведении.

Однако существует и противоположное мнение, согласно которому своими исследованиями И. П. Павлов завершил почти трехсотлетний период развития рефлекторной концепции и, в этом качестве, скорее может быть сравнен с Птолемеем чем с Коперником. (Белкин П. Г., 1994).

Такого же мнения придерживается и В. Б Коренберг (1990), считая что условно-рефлекторная концепция И. П. Павлова относится к моделям первого рода («птолемеевским»). Основание для такого утверждения дают, по его мнению, во-первых, несовместимость ее с рядом других, позднее выдвинутых концепций, во-вторых, некорректность объяснения с ее позиций ряда феноменов поведения, в-третьих, невозможность корректного принципиального различения рефлексогенных и нерефлексогенных стимулов (раздражении), в-четвертых, некорректность попыток объяснить с ее позиций феномен формирования навыков и умений.

И на самом деле, со времени смерти И. П. Павлова развитие рефлекторной теории не привело к новым фундаментальным обобщениям относительно закономерностей деятельности головного мозга и организма в целом. В течение этого времени велась разработка частностей, разнообразных прикладных вопросов рефлекторной теории, ставились все новые и новые серии экспериментов.

Вся эта колоссальная работа давала немало ценных результатов, но она была мало эффективной в том смысле, что лишь конкретизировала уже известные закономерности, не углубляя знания о деятельности головного мозга, а постольку и не расширив существенно практические возможности управления мозгом, нервной системой и организмом в целом. (Дубровский Д. И., 1971).

Вот что пишет ученик Павлова, Э. А. Асратян, подводя итоги тридцатилетней работы ортодоксальных сторонников условнорефлекторной позиции, после смерти своего учителя: «Мы не можем считать себя вполне удовлетворенными ни объемом полученных нами новых фактов по физиологии высшей нервной деятельности, ни степенью их научной значимости. Довольно-таки скромно выглядят и результаты нашей теоретической работы по принципиальным проблемам учения Павлова, равно как и по линии правильного философского освещения их под углом зрения марксистско-ленинской теории. Уж мы совсем не можем похвастать нашим участием в разрешении практических задач, выдвигаемых жизнью и имеющих первостепенное значение для нашего народа» (Асратян Э. А., 1966).

По крайней мере в отечественной психологии рефлекторная парадигма в объяснении поведения уступила место системному подходу и принципу активности.

В своих исследованиях И. П. Павлов продолжил использование методологических принципов, характерных для механистической и статистической познавательных моделей. Как уже было упомянуто, механистическая познавательная модель, восходящая к рефлекторному принципу Декарта, исходит из предположения, что живой организм может быть уподоблен более или менее сложному механическому устройству. Статистическая познавательная модель рассматривает организм как баланс средних величин. Эти представления необходимым образом предполагают реализацию ряда методологических принципов: уравновешивания организма со средой, жесткого (механического) детерминизма, пассивности организма. (Белкин П. Г., 1994)

Детерминизм у И. П. Павлова оставался механическим, само животное также понималось как живая машина, а поведение было реактивным — в ответ на внешнее физическое воздействие с последующим бездействием до следующего толчка. (Иванников В. А., 2019)

Идея уподобления живого организма механизму — по сути неживому объекты, определяла всю экспериментальную технику классической физиологии. Животные обездвиживались, привязывались к станку, наркотизировались, у них перерезали ствол мозга. Все делалось ради вычленения и изолированного изучения физиологической функции, что вполне согласовывалось с представлением о том, что целое равно сумме частей. Сами понятия физиологической науки этого периода «раздражимость», «возбудимость», «реактивность», «ответ организма» зафиксировали пассивность как основное свойство организма. Использования И. П. Павловым заимствованных из физиологии сравнительно элементарных субстратов нервной системы: нервного волокна и клеток спинного мозга, неизбежно привело к «метафорическому» редукционизму — сложные мозговые процессы низводились на уровень нервно-мышечного препарата. (Белкин П. Г., 1994; Судаков К. В., 1999). Животные в условиях павловских классических опытов, по сути также были препаратами: будучи фиксированными в станке, они лишались возможности совершения активной деятельности, а только пассивно реагировали на раздражители, предъявляемые экспериментатором. (Судаков К. В., 1999)

По мнению В. Б. Швыркова (1978), сосредоточив основные усилия именно на анализе деятельности мозга, учение о высшей нервной деятельности положило в основу представлений о механизмах целостного поведенческого акта уже существовавшее в физиологии аналитическое понятие «рефлекс», разработанное для описания процессов, имеющих место у препаратов, т. е. именно в отсутствие целостного поведения. Применение аналитического понятия «рефлекс» к анализу механизмов целостного поведения привело к тому, что качественная специфика именно целостного поведения осталась в стороне от основной линии физиологических исследований.

С точки зрения подходов современной экспериментальной психологии такие эксперименты как эксперименты по сенсорной депривации, выработке классических условных рефлексов, дихотическому прослушиванию, не соответствуют никаким реальным жизненным ситуациям, а лишь служат для проверки гипотез. (Боднар А. М., 2011) Правда, как замечает В. Н. Дружинин (2000), при условии, если под реальностью понимать то, что было, а не то, что потенциально может быть.

В связи с этим такие эксперименты могут и не соответствовать реальной действительности, но при этом быть совершенно адекватными и достоверными если подтверждают соответствующую гипотезу.

Эксперименты И. П. Павлова осуществлялись в лабораторных условиях и поэтому относятся к искусственным экспериментам или экспериментам, «улучшающим» реальный мир. Искусственные эксперименты используются тогда, когда соответствующий естественный эксперимент не обеспечивает достаточную защиту результата от влияния побочных факторов. (Боднар А. М., 2011) Таким образом эксперименты павловский лабораторий имели довольное отдаленное отношение к реальной действительности и прямой перенос их результатов в реальность затруднен, а то и невозможен. Так как за «улучшением» реальности, исследователь рискует потерять внешнюю валидность, ибо «улучшенный» мир эксперимента может стать неадекватным этой реальности.

Вот что по этому поводу писал Н. А. Бернштейн (2003): «Да простят мне это замечание представители школы условных рефлексов, но я думаю, что упорное снотворное действие на собак условно-рефлекторных опытов объясняется отнюдь не геринговским истощением их корковых клеток, а скорее всего мертвящим, гипнотизирующим действием ненатуральной и индифферентной для них обстановки этих опытов.»

Василюк Ф. Е. (2003) отмечает, что «основная функция экспериментального метода в структуре научной концепции состоит в приведении реального объекта исследования в соответствие с основным идеальным объектом данной концепции. Реальный объект специальными процедурами и всяческими методическими ухищрениями как бы вталкивается в форму идеального объекта, там же, где это не удается, выступающие детали отсекаются либо технически, либо теоретически: их считают артефактами.

В случае павловской концепции реальным объектом исследования можно считать поведение животного, а основным идеальным объектом теории, как мы видели, понятие рефлекса. Если экспериментальный метод должен в материале реального объекта исследования воплотить идеальный объект теории, это означает в данном случае, что поведение животного должно быть организовано в экспериментальной ситуации таким образом, чтобы обеспечить основные абстракции, которые конституируют понятие рефлекса, — абстракцию простого движения и абстракцию простого восприятия.»

Как известно в статье «Ответ физиолога психологам» Павлов (Павлов И. П., 1949, а) сформулировал три основополагающих принципа своей рефлекторной теории: «принцип детерминизма, т. е. толчка, повода, причины для всякого данного действия, эффекта; во-вторых, принцип анализа и синтеза, т. е. первичного разложения целого на части, единицы и затем снова постепенного сложения целого из единиц, элементов; и, наконец, принцип структурности, т. е. расположения действий силы в пространстве, приурочение динамики к структуре». Как упоминалось выше, данные принципы отражают механистическую познавательную модель. Примитивный детерминизм означает пассивность организма, который подобно мертвому телу находится в состоянии покоя до тех пор, пока на него не подействует какая-либо внешняя сила. Принцип анализа-синтеза при ближайшем рассмотрении оказывается принципом «целое равно сумме частей» (анализ и синтез можно сравнить с разборкой и сборкой механизма). Принцип структурности означает в физиологии жесткую локализацию функции, ее приуроченность к однозначно определенным механизмам и структурам.

Однако следует согласиться с тем, что «чем более организм лишается свободы, тем более уподобляется он автомату и тем более соответствует он заданным механистическим схемам. На такой организм можно воздействовать внешними факторами и получать желаемый однозначный ответ. Артефактом, тщательно изгоняемым из опыта, оказывается сама жизнь.» (Белкин П. Г., 1994)

По мнению П. Г. Белкина (1994) механическая познавательная модель уже в начале ХХ века, когда И. П. Павлов только начинал опыты с условными рефлексами, была анахронизмом и имела «огромный моральный и физический износ». Павлову удалось ненадолго вдохнуть в нее жизнь, но каких-либо возможностей развития модель не имела.

Исследователями лабораторной реальности опускалось, что представление о поведенческом акте как рефлексе было основано не на прямом изучении нейрональных механизмов поведения, не на физиологических фактах и даже не на анатомических представлениях, а исключительно на идеях механистического детерминизма. (Швырков В. Б., 1978) К тому же понятие «рефлекс» вводились как теоретический конструкт, как объяснительное понятия, а не названия какой-то реальности. Это было обозначение предполагаемой действительности, реальности которая могла бы существовать, но было воспринято как обозначение реального поведения и изучению этой «мнимой реальности» было отдано более 300 лет. (Иванников В. А., 2019).

В понятие рефлекса еще В. Декартом, были заложены три основные идеи:

1) внешняя причинность поведения;

2) наличие морфологического механизма поведения;

3) объяснение сложного поведения комбинацией простых рефлексов как элементов, из которых можно собрать любую комбинацию (т. е. идея рефлекса как «кирпичика» поведения) (Иванников В. А., 2019). И эти идеи был целиком приняты И. П. Павловым и оставались предметом исследования до середины XX века, когда была показана ограниченность идей-постулатов рефлекса и стало понятно, что понятие рефлекса уже не может выполнить свою объяснительную функцию. По мнению В. А. Иванникова (2019) термин «рефлекс» остался в науке, но как обозначение врожденных простых реакций живых существ, осуществляющихся на уровне физиологических регуляций.

А. С. Батуев (2012) считает, что история отечественной физиологии начала ХХ века складывалась в традициях картезианства. Представление Декарта о рефлексе и бихевиористские идеи привлекали исследователей прежде всего простотой схем, которые без каких бы то ни было коррективов переносились из области теоретических представлений в сферу экспериментального анализа. Картезианские идеи об организме как о рефлекторной машине оказали значительное влияние на мировоззрение И. М. Сеченова и И. П. Павлова. Картезианский подход с учетом некоторых исторических предпосылок и послужил благодатной почвой для появления павловской условно-рефлекторной теории, исходно предназначавшейся для объяснения высших форм поведения животных и человека, их высшей нервной деятельности. По этим причинам, принцип панрефлекторизма, активно поддерживаемый господствовавшей в начале ХХ века марксистско-ленинской идеологией нашей страны, стал единственным в объяснении всех поведенческих актов животных и человека. Причем если к непроизвольным автоматизированным актам поведения принцип рефлекса по-прежнему более или менее применим, то в случае сложных форм произвольного поведения всегда была очевидной недостаточность рефлекторной теории. (Батуев А. С., 2012) А «…попытки вывести понятие условного рефлекса за пределы привязного станка и попытаться рефлексологически объяснить реальные психологические феномены оборачивались порой откровенным конфузом.» (Василюк Ф. Е., 2003)

Как известно И. П. Павлов исследовал способность животных осуществлять простые врожденные реакции, которые он называл безусловными рефлексами, в новых для них стимульных условиях. Наиболее изученными являются реакции слюноотделения и поднятие (отдергивание) конечности. Перенос результатов полученных при исследовании таких элементарных реакций на более сложную двигательную сферу животных позволил И. П. Павлову сделать заключение, что адаптация к меняющимся условиям среды достигается выработкой новых условных рефлексов. Авторитет И. П. Павлова на долгие годы затормозил сомнения в истинности таких утверждений. (Иванников В. А., 2006)

Научение при помощи классического условного рефлекса представляет собой «прогнозирование во времени события среды и опережение их в своих реакциях». (Иванников В. А., 2019) Собака в экспериментах И. П. Павлова научается опережать события внешней среды. Она научается прогнозировать появление после звука мяса и реагирует на звук, как на мясо. То есть никакой новой реакции не появилось, просто старая, адекватная мясу реакция теперь осуществляется раньше, чем появится безусловный сигнал. Условный раздражитель сигнализировал собаке о будущем событии в среде. И это даже не поведение, если под этим понимать некую двигательную активность, а факт формирования сигнально-следственной связи, при котором следующее первым во времени одно событие несет информацию о наступлении с той или иной вероятностью другого события. При этом следует подчеркнуть, что классический условный рефлекс представляет собой крайний случай сигнально-следственной связи (сигнально-следственного научения), а именно он отличается 100 %-ю вероятностью следования одного события за другим, заданной частотой повторяемости этого следования и тем, что событие-следствие является генетически связанным с фиксированной реакцией организма — безусловным рефлексом, что обеспечивает гарантированную и однообразную реакцию. Как известно при естественных обстоятельствах, такое встречается редко.

По мнению методолога психологической науки Ф. Е. Василюка (2003) «обнаружение сигнального характера работы больших полушарий было фундаментальным открытием и заслуженно принесло И. П. Павлову имя мирового ученого. Однако нельзя не заметить, что распространение этого принципа на все приспособительные поведения животного превращает реальное, деятельное освоение им действительности в информационное (причем лишь условное) ее усвоение… Простое движение не требует сложного перцептивного обслуживания. Абстракция простого движения привела с собою абстракцию простого восприятия.» Однако, если следовать логике, то «восприятие, таким образом, сводится лишь к сигнально-пусковой функции. Выходит, что прижизненно образуемые в мозгу животного связи не отражают содержательных, предметных отношений между событиями среды, а отражают только временные и временные связи между ними. Поэтому эти связи и называются „условными“. Следовательно, абстракции простого движения и простого восприятия порождают третью абстракцию — условной связи.» (Василюк Ф. Е., 2003) Таким образом, по сути И. П. Павловым был создан абстрактный мир, состоящий из среды, состоящей из стимулов и животных, которые были обязаны реагировать на эти стимулы.

А отождествление И. П. Павловым ВНД и поведения «…настолько обескураживает, что возникает желание спасти методологическую репутацию теории условных рефлексов. И тогда во спасение можно сказать, что указанное отождествление носит не онтологический, а эпистемологический характер, то есть оно означает не то, что с точки зрения теории условных рефлексов ВНД и внешнее поведение — это одно и то же, но лишь то, что, зная все о деятельности больших полушарий, мы знаем все о поведении.

Иными словами, законы внешнего поведения лежат внутри организма, а именно в его нервной системе, в процессах, отправляемых мозговой тканью. Законы, которым подчиняются эти процессы, и есть законы поведения.» (Василюк Ф. Е., 2003)

Современная же теория управления поведением свидетельствует о другом принципе связи, противоположном тому, который исповедовал И. II. Павлов: картина нервных процессов должна складываться так, чтобы обеспечить нужное поведение, которое отвечает не законам работы мозга, а требованиям задачи и среды, в которой оно совершается. (Иванников В. А., 2019) К тому же современные представления о сути поведения, постулируют, что любое поведение есть решение задачи, чего нельзя конечно сказать о рефлексе.

Изучение ВНД как функции головного мозга привело к тому, что для исследования деятельности этого органа «…необходимо было поставить животное в такие условия, при которых его функционирование как организма по возможности „втиснулось“ бы в форму функционирования изучаемого органа, то есть все поведение было бы сведено только к высшей нервной деятельности. Для этого в „материале“ организма необходимо было воплотить абстракции, составляющие идею рефлекса, и в первую очередь абстракцию простого движения. Эта задача и была решена зажиманием подопытного животного в знаменитый привязной станок. На время эксперимента такое высокоразвитое животное, как собака, превращалось в лабораторный препарат, единственной возможностью взаимодействия которого с миром становилось слюноотделение.» (Василюк Ф. Е., 2003)

«…внешнее поведение, в павловской теории, несмотря на ее претензии объяснить фундаментальные законы поведения, по существу изгонялось из физиологической науки. Реальное поведение (как действие, так и восприятие) низводилось в павловской системе до роли источника информации для мозга животного и индикатора гипотетических мозговых процессов (индукции, иррадиации, замыкания и т. п., что Б. Ф. Скиннер ядовито, но точно назвал „концептуальной нервной системой“) для исследователя… Тривиальный, но от этого не становящийся несущественным факт активного взаимодействия живого существа с вещами внешнего мира совершенно не учитывался павловской физиологией. Она видела, с одной стороны, движение (сводимое к реакции), с другой — предмет (сводимый чаще всего к раздражителю, условному или безусловному) …» (Василюк Ф. Е., 2003)

При поверхностном взгляде на поведение, рефлекторный подход кажется вполне достаточным для понимания и объяснения, однако при более глубоком анализе оказалось, что рефлекторная теория не в состоянии объяснить сложные формы поведения животных и человека. Даже с точки зрения адаптивности и приспособления, живым существам важны не действия, а результаты этих действий (Судаков К. В., 1990, 1999). Но именно результату и не было место в схеме условного рефлекса.

В настоящее время принцип «механистического детерминизма» (он же «линейный», он же «наивный физиологический») в применении к объяснению биологических процессов и ограничивается в своих правах и не считается ведущим. (Швырков В. Б., 1978). Еще в средине XX в. наука отказалась от понятия рефлекса как достаточной и единственной теоретической гипотезы (конструкта), объясняющего порождение поведения живых существ (Иванников В. А., 2015).

Как видно из краткой истории развития представлений о рефлекс, идея прямого непосредственного инициирования поведения живых существ физическими или химическими воздействиями внешнего мира оказалась очень живучей. Такой же живучей оказалось и представление о живых существах как сложно построенных машинах. Менялся набор внешний воздействий, менялось представление об устройстве этой машины, но идеи оставались неизменными.

Рефлекторный принцип явно реализуется в соматических и вегетативных механизмах регуляции функций органов и систем организма, где в большинстве случаев с очевидностью определяется сенсорный пусковой фактор. Таковым, как правило, выступает какой-либо внешний или внутренний стимул, который можно относительно легко выявить. При желании в механизме такой регуляции можно вычленить «рефлекторную дугу» включающую афферентную, пусковую часть, центр переключения и исполнительный орган. Как отмечает А. С. Батуев (2012): «Все это справедливо для относительно простых и искусственно редуцированных моделей. Когда же речь идет о системном уровне исследования организма в его активном и адаптивном взаимодействии со средой, рефлекс (в его классическом понимании) уже не может претендовать на роль механизма целостного поведения.»

По мнению В. А. Иванникова (2019) представление о рефлексах как о кирпичиках, из которых можно построить любой сложности поведение, все время оставалось абстрактным, а сам процесс порождения поведения — непонятным, потому что рефлексы были врожденными неизменяемыми реакциями, определяемыми устройством тела. Механизм сборки их в единое сложное поведение оставался неясным, и чаще всего сложное поведение представлялось простой последовательностью отдельных рефлексов, определяемых изменениями среды.

Французский этолог Р. Шовен (1972) считает, что трактовка эксперимента по выработке условного рефлекса слюноотделения является не совсем корректной, так как исследователь произвольно выделяет лишь реакцию слюноотделения, в то время как «… реакция выражается не только в этом: собака непроизвольно помахивает хвостом, если его заблаговременно не подвязать, настораживает уши, ее дыхание учащается. Одним словом, из целой группы реакций, сопровождающих этот акт, произвольно выбирали лишь одну — слюноотделение.

Что до этолога, то такой подход его явно не удовлетворит, и в первую очередь это относится к методу. Совершенно очевидно, что содержание животного в стесненных условиях само по себе может вызвать стресс, причем настолько значительный, что у крыс, например, одно это может привести к развитию язвы желудка. Далее, возможность перемещаться способствует проявлению у животных исследовательской активности — фундаментальной формы функционирования организма, присущей почти любому поведению. Для этолога наибольший интерес представляет именно эта активность, а также целый ряд других реакций, которые никогда не бывают изолированными; их вычленение приводит к невозможности какой бы то ни было интерпретации как самих этих реакций, так и поведения в целом. Для этологов понятие условного рефлекса в узком смысле — не побоимся сказать это — лишено смысла.

В начале 20-х годов XX в. это поняли многие биологи, и в числе первых — Хейнрот, а затем его великие последователи Лоренц и Тинберген. Ими была основана так называемая объективистская школа, которая делала упор на наблюдения в естественных условиях, вне стен лаборатории.»

Еще в 1925 году известный психолог Л. С. Выготский писал: «Рефлекс, — понятие абстрактное; методологически оно крайне ценно, но оно не может стать основным понятием психологии как конкретной науки о поведении человека. На деле мы не кожаный мешок, наполненный рефлексами, а мозг — не гостиница, а сложные группы, соединения, системы, построенные по самым разнообразным типам. В самом деле, рефлекс в том смысле, в каком он употребляется у нас, напоминает очень близко историю Каннитферштана, имя которого бедный иностранец слышал в Голландии всякий раз, в ответ на всякий свой вопрос: кого хоронят, чей это дом, кто приехал и т. д. Он в наивности думал, что все в этой стране совершается Каннитферштаном, между тем слово это означало только то, что его вопросов не понимали встречные голландцы. Вот таким свидетельством в непонимании изучаемых явлений легко может представиться иной „рефлекс цели“ или „рефлекс свободы“. Что это не рефлекс в обычном смысле — в том смысле как слюнной, — а какой-то отличный от него по структуре механизм поведения, ясно для всякого. И только при всеобщем приведении к одному знаменателю можно обо всем говорить одинаково: это — рефлекс, как это Каннитферштан. Самое слово „рефлекс“ обессмысливается при этом» ((Выготский Л. С., 1982).

По большому счету, «…рефлекс как элементарная форма регуляции есть просто аналитическая фикция и не более того? Ведь писал же Ч. С. Шеррингтон, что простой рефлекс — выгодная, но невероятная фикция.» (Батуев А. С., 2012)

Следуя за А. С. Батуевым (2012) «Рассмотрим такой элементарный безусловный рефлекс, как чесательный, в котором, казалось бы, легче вычленить конкретный пусковой фактор тактильной природы. Оказывается, что такая форма поведения запускается целым набором раздражителей, куда входят по меньшей мере тактильный, вестибулярный, проприоцептивный, зрительный. Все они составляют афферентное обеспечение данного поведенческого акта (его шеррингтоновскую воронку). Может быть, исполнительная часть более локальна? Оказывается, что она непременно начинается с торможения текущей деятельности и активной перестройки позы, затем включается запуск ритмического движения конечности и только в завершение достигается (или нет) контакт конечности с поверхностью кожи. Не будем забывать и о вегетативном обеспечении такого поведенческого акта. Естественно, что при этом просто невозможно думать о каком-то едином центральном звене, обеспечивающем переключение разномодальной афферентации на полиэффекторные аппараты данного поведенческого акта. Тогда где же располагается (согласно классическому представлению) „центр“ данного рефлекса и что выступает в качестве его рефлекторной дуги?» (Батуев А. С., 2012)

Резюмируя, А. С. Батуев пишет: «Мы привыкли эти „простые“ рефлексы, пользуясь павловской терминологией, именовать безусловными. Исследователи, как правило, довольствовались чисто внешним проявлением „рефлекса“ — наличным раздражителем и видимой реакцией. Именно такова идеология бихевиоризма и необихевиоризма. Представители этих широко распространенных течений стояли как раз на таких позициях, игнорируя центральные механизмы поведенческого акта и сводя его лишь к видимым внешним проявлениям». (Батуев А. С., 2012)

Хотя неудовлетворительность рефлекторного объяснения элементарного поведенческого акта довольно давно очевидна для многих, однако разработка более конструктивных решений этой проблемы долгое время сдерживалась тем обстоятельством, что для отказа от многовековых рефлекторных традиций в физиологии необходима весьма значительная перестройка всей системы сложившихся представлений. (Швырков В. Б., 1978)

Существует мнение, будто бы в связи с тем, что в последние годы работы И. П. Павлова прошли в специфическом политическом окружении, когда его научная теория стала рассматриваться как воплощение официальной идеологии, качество поздних работ павловских лабораторий стало сомнительным, тем более что критика теории высшей нервной деятельности была запрещена (Сироткина И., Смит Р., 2016).

В. Т. Кудрявцев (2016) считает, что свой «редукционизм Павлов культивировал вполне сознательно и воинственно, вплоть до „фальсификации“ условий эксперимента — подавая пример и ученикам, хотя за последующие их действия он, как принято говорить, ответственности не несет (или все-таки — ограниченную, но несет?).»

По мнению П. Г. Белкина (1994) «беспощадная борьба с инакомыслием в физиологии и до Павловской сессии, и во время нее, и в последующие годы велась под двумя лозунгами: „охраны чистоты Павловского учения“ и его „плодотворного развития“. Если первый лозунг подразумевал охрану „священных основ“ учения Павлова, то второй предполагал „развитие“ тех научных направлений, которые, по существу, не меняя „ни единой буквы в Законе“, создавали бы видимость интенсивного развития Павловского наследства. Неудивительно, что на протяжении многих десятков лет „типовым“ названием диссертации на соискание ученой степени во всех, хоть как-нибудь связанных с физиологией, науках стало „Влияние … на условнорефлекторную деятельность …“ В поисках требуемой ВАКом научной „новизны“ были загублены поистине легионы млекопитающих, птиц, рыб, и двоякодышащих, изучено воздействие всех мыслимых и немыслимых факторов химической, физической, биологической природы.»

И если бы не смерть И. В. Сталина, борьба с оппонентами рефлекторного подхода, была бы доведена до конца, и она бы неминуемо повлекла за собой замену психологической методологии, способа мышления, исследований, институтов и персонала на «павловскую» физиологию, т. е. «окостеневшую версию теории условных рефлексов». (Сироткина И., Смит Р., 2016).

По мнению английского нейрофизиолога С. Роуза (1995), физиология Павлова была откровенно механистической, и он интерпретировал получаемые результаты весьма прямолинейно. С его точки зрения Павловская школа занималась «…изучением феноменологии условных связей и построением абстрактных схем мозговых функций, возможно, лежащих в их основе. В десятилетия власти Сталина и его последователей изучение мозга и поведения в Советском Союзе было загнано в рамки ортодоксальной павловской теории, хотя появлялись новые поколения ученых, которые, отдавая дань бесспорным достижениям Павлова, стремились более свободно развивать теоретические исследования.» (Роуз С., 1995) Догматизация учения И. П. Павлова, его высокая авторитарность порой приводила к имитированию научной деятельности. Так в своей книге «Устройство памяти. От молекул к сознанию» С. Роуз пишет: «Во время моего последнего приезда в получивший свое прежнее название Санкт-Петербург я посетил институт, который теперь носит имя Павлова, и видел его превращенную в музей лабораторию. К немалому своему удивлению я обнаружил по соседству точно такую же действующую лабораторию, где до последних деталей воспроизводятся опыты Павлова с той лишь разницей, что кормление животных и регистрация слюноотделения производятся теперь с помощью компьютерных программ. Увы, это не демонстрационное воспроизведение классических экспериментов; это пример закамуфлированного под науку идолопоклонства.» (Роуз С., 1995)

Необходимость замены условно-рефлекторных принципов другими, учитывающими целостность и активность организма и психики, была ясно осознана еще в 50–60-е гг. — прежде всего в теории функциональных систем, а также в ряде других научных школ. Еще в 1966 г. было сказано и показано, что «рефлекс — не элемент действия, а элементарное действие», что сложные формы активного поведения никак не могут быть построены из рефлексов, что условно-рефлекторная теория есть продукт механистического материализма со свойственным ему атомизмом, и что, превратившись в догмат, учение И. П. Павлова нанесло тяжелый урон отечественной науке, приведя ее к провалу во всех областях практического приложения наук о поведении — в психиатрии, педагогике и даже в языкознании. (Кочубей Б. И., 1989)

Не смотря на значительные успехи наук изучающих поведение, заставляющие менять устоявшиеся взгляды, павловский ортодоксальный подход по-прежнему жив и сохраняет свое влияние. П. Г. Белкин (1994) считает, что «единственным объяснением этого „долгожительства“ можно, по-видимому, считать сохранение и воспроизводство, с небольшими модификациями, тех властных структур, которые в свое время придали теории Павлова статус государственной. На протяжении десятилетий единственной формой узаконения нового факта или теории была легитимизация через сакральный авторитет И. П. Павлова.»

Физиология активности и условный рефлекс

«Великим недоразумением … оказывается и теория условных рефлексов, если понимать ее не как учение о группе своеобразных (патофизиологических?) феноменов головного мозга, а как общую теорию высшей нервной деятельности.»

(Бернштейн Н. А., 2003)

«…на уровне уже философской, а не собственно методологической рефлексии теория условных рефлексов репрезентирует философию натуралистического иллюзионизма.»

(Василюк Ф.Е, 2003)

«В заключение скажу о значении идей Н. А. Бернштейна для психологии. Оно велико и многопланово.»

(Гиппенрейтер Ю. Б., 2008)

Еще при жизни И. П. Павлова высказывались мнения об ограниченности условно-рефлекторного подхода. По тем или иным вопросам в оппозиции к условно-рефлекторной теории находились, например, И. С. Бериташвили, В. М. Боровский, А. Р. Лурия, Л. С. Выготский, П. К. Анохин, А. А. Ухтомский, Н. А. Бернштейн.

Объяснительную ограниченность условно-рефлекторной теории, Н. А. Бернштейн видел прежде всего в парадигме реактивности, на которой та основывалась. В противовес реактивному подходу, Бернштейн предложил концепцию активности, послужившую в итоге основанием для формирования таких направлений как «физиология активности» и «биология активности».

Как известно, принцип реактивности был прочно связан с идеей детерминизма и долгое время оказывал прогрессивное влияние на развитие биологических наук. Он интенсивно разрабатывался в физиологии XIX и начала XX в., а также в психологии в эпоху бихевиоризма и следы его сохраняются до сих пор. (Гиппенрейтер Ю. Б., 2008)

К формированию принципа активности Н. А. Бернштейн пришел на основании результатов экспериментальных работ по биомеханике и физиологии движения, начатые им еще в 1922 г. В апреле 1924 года Бернштейн был командирован в Ленинград для ознакомления с работами физиологических лабораторий И. П. Павлова и Института В. М. Бехтерева. По итогам командировки Бернштейн приходит к выводу, что принципы теории условных рефлексов не могут быть использованы для понимания и объяснения трудовых движений человека, что он и озвучил в докладе «Трудовые тренировки и условные рефлексы», сделанном на семинаре в Центральном институте труда (ЦИТ) 9 мая 1924 года. Бернштейн особо подчеркивал, что при изучении условных рефлексов в школе Павлова подопытное животное фиксировалось в станке, изолировалось от внешнего мира, оказывалось в искусственных условиях. Естественные же движения человека (в том числе и трудовые) являются целенаправленными: их ведет активно поставленная самим человеком цель, а не внешний стимул. (Фейгенберг И. М., 2004)

В результате исследований трудовых движений человека и поведения животных в естественной обстановке, было показано, что произвольные движения осуществляются не целиком и полностью по заданной программе, имеющейся в центральной нервной системе, по схеме: «из двигательных центров мозга импульсы („приказы“) идут по двигательным нервам к мышцам и вызывают сокращение последних. Такой же разомкнутой представлялась и структура рефлекторного движения: рецептор (аппарат, преобразующий какое-либо внешнее воздействие в нервные импульсы) — чувствительные нервы — нервные центры — двигательные нервы — мышцы.» Однако на самом деле в процессе реализации движения в условиях реальной среды и имеющихся помех, «каждый залп двигательных импульсов из мозга в мышцу вызывает новый залп импульсов — от чувствительных аппаратов мышц и суставов в мозг. На основании этих сигналов в мозгу возникает новый сигнал к мышцам — сигнал, корригирующий движение. Таким образом, управление движениями осуществляется не разомкнутой системой типа рефлекторной дуги, а замкнутой системой кольцевого пути.» (Фейгенберг И. М., 2004)

Результаты исследований привели Н. А. Бернштейна к заключению о ведущей роли сенсорных коррекций в процессе построения движений, основывающихся на обратных связях. На основе выявления недостаточности понятия рефлекторной дуги для объяснения сложных двигательных актов Н. А. Бернштейном уже в конце 20-х годов было введено понятие рефлекторного кольца, сформулировано представление о «двигательной задаче», об активном модельном представлении в головном мозгу настоящего и предстоящего и дана общая характеристика биологической самоорганизующейся системы.

Факт существования коррекций предполагает некий образец, модель для сравнения. Бернштейн подыскивал для нее термин: «проект движения», «двигательное намерение», «план», «формула движения», «двигательная задача» и остановился на этом последнем. Задача несет в себе существенные, инвариантные характеристики движения, которыми организм не может поступиться, иначе движение теряет свой смысл. Поэтому задача организует, руководит процессом осуществления движения, конкретно — определяет те сенсорные коррекции, которые при построении данного движения будут ведущими. Она формируется на основе «образа будущего результата» или «модели потребного будущего» — принадлежа будущему, в настоящем она дана в виде мозговой модели требуемого результата и способа его достижения. (Сироткина И. Е., 2016)

Проведенные Н. А. Бернштейном исследования движений животных и человека не только объективно показали несостоятельность рефлекторного подхода, но и заложили основы нового подхода в физиологии и науках о поведении. (Иванников В. А., 2019)

По мнению В. Т. Кудрявцева (2016) «павловская рефлекторная дуга — это не просто теоретическая редукция, но и артефакт, целенаправленно созданный в условиях лабораторных ограничений для подтверждения правомерности такой редукции. Предпосылки для сомнения в ее правомерности создавали не только исходные посылки Сеченова (по сравнению с которыми идеи Павлова — „шаг вперед, два шага назад“), но и опыт непосредственных предшественников Бернштейна и Анохина — А. А. Ухтомского и Ч. Шеррингтона.»

Оценивая идею рефлекса, Н. А. Бернштейн писал, что рефлекс есть не элемент поведения, а элементарное поведение. То есть рефлекс можно понимать только как решение поведенческой задачи очень простым способом и в простых условиях, когда не нужна развернутая ориентировка, не нужна развернутая мотивация и не надо искать способы ответного поведения. В силу постоянства условий все это можно было задать в работе нервных механизмов, если условия остаются неизменными; при изменении условий должен меняться и ответ, что и было показано в различных исследованиях. (Иванников В. А., 2019)

Суть принципа активности заключается в перемещении причины поведения из прошлого и настоящего в будущее и трансформации этой причины в цель поведения, а также постулировании определяющей роли внутренней программы в актах жизнедеятельности организма, в то время как согласно принципу реактивности, тот или иной акт (движение, действие) всецело определяется внешним стимулом. Активность, при этом, рассматривается как существенное свойство организма животного, определяющее его поведение.

Причиной активности организма являются не внешняя стимуляция, а различного рода потребности, необходимые для поддержания его существования. Поведенческая структура активности основывается на прогнозировании развития событий в среде и положению в ней организма. Модель потребного будущего — того что необходимо организму, строится на базе информации о текущей ситуации и прежнем опыте, но не носит жесткого (инстинктивного, рефлекторного) характера, в связи с вероятностью сигнально-следственных и причинно-следственных связей реального мира.

Определив представление о потребном будущем как цель, организм создает программу поведения для достижения этой цели и приступая к ее реализации, видоизменяет ее в ходе выполнения и/или преодолевает сопротивление среды, сохраняя целевую заданность, благодаря механизму сенсорных коррекций.

Подводя итоги своих исследований Н. А. Бернштейн писал: «Если проанализировать, на чем базируется формирование двигательных действий, то окажется, что каждый значимый акт представляет собою решение (или попытку решения) определенной задачи действия. Но задача действия, иными словами, результат, которого организм стремится достигнуть, есть нечто такое, что должно стать, но чего еще нет. Таким образом, задача действия есть закодированное так или иначе в мозгу отображение или модель потребного будущего. Очевидно, жизненно полезное или значимое действие не может быть ни запрограммировано, ни осуществлено, если мозг не создал для этого направляющей предпосылки в виде названной сейчас модели потребного будущего.» (Бернштейн Н. А., 1962).

Сейчас считается общепринятым, что «результат действия, являясь моделью потребного будущего, не может быть получен, если мозг не создал для этого направляющей предпосылки. Целесообразное программирование действия возможно только на основе образа или модели к нему». (Шатова Н. Д.,2014)

По мнению Александрова Ю. И. (Психофизиология, 2014) при всем многообразии теорий и подходов, используемых в психологии, психофизиологии и нейронауках на современном этапе, их можно условно разделить на две группы. В первой из групп в качестве основного методологического принципа, определяющего подход к исследованию закономерностей организации поведения и деятельности, рассматривается реактивность, во второй — активность.

Парадигма «реактивности» помещает причину текущего поведения не просто вовне субъекта, а в настоящее-прошлое: с рефлекторных позиций события, лежащие в основе поведения, осуществляются как линейная последовательность, начинающаяся с действия стимулов на рецепторные аппараты и заканчивающаяся ответным действием. Условнорефлекторное объяснение поведения, рассматривает внешнюю среду как фактор целиком определяющий и формирующий поведение организма, который лишь пассивно отражает внешние воздействия.

Парадигма «активности» рассматривает способность к деятельности и поведению как принципиальное свойство живой материи, — причиной же активности является сохранение живой материи. Таким образом причина становится и целью, которая в виде сохранения живой материи в будущем, как детерминанта поведения находится в будущем.

«В отличии от объектов неживой природы, живой объект характеризуется сохранением тождественности с самим собой, воспроизведением (репликацией) себя и непрерывным направленным изменением.» (Психофизиология, 2003)

Реактивность свойственна мертвой природе. Возникновение жизни означает возникновение активности. Живое, в отличие от неживого, отражает мир опережающе, его активность в каждый данный момент — не ответ на прошлое событие (стимул), а обеспечение будущего (результата). (Психофизиология, 2014)

Безусловно, существующий мир неживой природы является необходимым условием существования и развития живого, однако жизнедеятельность организма не является совокупной последовательностью реакций на внешние воздействия, хотя и включает реактивность как свою часть. Активность организма прежде всего определяется его внутренними причинами и программами.

Схема рефлекторного кольца по Н. А. Бернштейну

Живое существо поддерживает свое существование без всяких внешних поводов, обладая программой возобновления самого себя (т. е. программой самостроительства), для реализации которой конечно нужны соответствующие внешние и внутренние условия. Эта изначально существующая активность живого существа в эволюции трансформируется и во внешнюю двигательную активность и в активность внутреннего плана, порождаемого субъективными переживаниями. (Иванников В. А., 2006)

Живой организм рассматривается Н. А. Бернштейном не как пассивная, реактивная система, отвечающая на внешние стимулы и приспосабливающаяся к условиям среды, а как созданная эволюцией активная, целеустремленная система, имеющая некоторые потребности, цели, модель потребного будущего, активно преодолевающая сопротивление среды и изменяющая среду в соответствии с этими потребностями, целями, образами будущего. Цели живого организма могут возникать как проявление приобретенных или врожденных потребностей и реализовываться на базе как видового, так и индивидуального опыта, с построением в каждом случае модели потребного будущего. Бернштейн считал, что процесс жизни есть не «уравновешивание с окружающей средой», как понимали мыслители периода классического механицизма, а преодоление этой среды, направленное не на сохранение статуса или гомеостаза, а на движение в сторону родовой программы развития и самообеспечения. Бернштейн рассматривал живой организм как негэнтропийную систему, в которой по мере ее развития нарастает четкость организации, т. е. уменьшается энтропия. Деятельность подчинена цели, образу потребного будущего. (Фейгенберг И. М., 2004)

Сущность целевой детерминации поведения можно выразить так: действие детерминировано прошлым и «образом потребного будущего», которые сличаются с настоящим и экстраполируются на будущее. Бернштейн показал, что наряду с вопросами «как?» и «почему?», достаточными для изучения неживой природы, наука о живой природе должна отвечать еще и на вопрос «для чего?».

Отвечая на вопрос «для чего?» Бернштейн Н. А., 1990) писал «что цель, понимаемая как закодированная в мозгу модель потребного организму будущего, обусловливает процессы, которые следует объединить в понятии целеустремленности. Последняя включает в себя всю мотивацию борьбы организма за достижение цели и ведет к развитию и закреплению целесообразных механизмов ее реализации. А вся динамика целеустремленной борьбы посредством целесообразных механизмов есть комплекс, который правильнее всего объединить термином активность.»

Как известно И. П. Павлов считал, что основной задачей организма является уравновешивание с окружающей средой: «Животный организм как система существует среди окружающей природы только благодаря непрерывному уравновешиванию этой системы с внешней средой, т. е. благодаря определенным реакциям живой системы на падающие на нее извне раздражения, что у более высших животных осуществляется преимущественно при помощи нервной системы в виде рефлексов.» (Павлов И. П.,1951–1952). Прежде всего это уравновешивание реализуется за счет безусловных рефлексов. Но такой механизм уравновешивания эффективен только при условии абсолютного постоянства внешней среды. А так как при своем многообразии еще и постоянно изменяется, то безусловных связей, как связей постоянных, оказывается недостаточно и необходимо дополнение их условными рефлексами, временными связями.

Однако адаптация организма к среде обитания может происходить не только и не столько путем пассивного приспособления к ее условиям, но и путем воздействия на среду обитания, изменяя ее и активно преодолевая неблагоприятные для организма факторы. Тем более что «уравновешивание» со средой, то есть нахождение уравновешенно устойчивого состояния, с эволюционной точки зрения, не объясняет, что заставляет организм развиваться при постоянстве внешних условий.

Ю. Б. Гиппенрейтер задавая вопрос: «правомерно ли утверждение, что жизнедеятельность есть процесс непрерывного приспособления к среде?», пишет так: «На этот вопрос следует ответить отрицательно. Главное, что составляет содержание процесса жизни, — это не приспособление к среде, а реализация внутренних программ. В ходе такой реализации организм неизбежно преодолевает среду. Приспособление тоже происходит, но это событие, так сказать, второго порядка значимости.» (Гиппенрейтер Ю. Б., 2008)

В противоположность теории И. П. Павлова, которую Н. А. Бернштейн характеризует как исходящую из «уравновешивания организма с окружающей средой», он выдвигает новую концепцию, исходящую из необходимости «преодолевания этой среды», направленного «не на сохранение статуса или гомеостаза, а на движение в направлении родовой программы развития и самообеспечения». «Процесс жизни, — пишет Н. А. Бернштейн, — есть не „уравновешивание с окружающей средой“, а преодоление этой среды, направленное не на сохранение статуса или гомеостаза, а на движение в направлении выполнения родовой программы развития и самообеспечения» (Н. А. Бернштейн, 1962, стр. 82).

По Бернштейну, любое самое простейшее движение — не реакция на причину, а акция, ориентированная на некоторое будущее состояние «цель». Реакция управляется из «прошлого», акция — из «будущего». При этом никаких однозначных эталонов с «оттиском» рисунка предстоящего движения нет и быть не может.

Ю. И. Александров (Психофизиология, 2003) считает возможным то, что «наиболее простые и эволюционно устойчивые для организма действия целиком определяются пусковым стимулом-сигналом-раздражителем. Однако по мере возрастания сложности действия, оно все меньше по своему смыслу зависит от сигнала, за которым может сохраняться лишь пусковая роль. Т. е. в сложных, произвольных действиях их инициация обуславливается организмом, а программа действий, хоть и учитывает факторы внешней среды, однако лишь косвенно определяется ими.»

Н. А. Бернштейн предлагает расположить все движения, которые имеются у животного или человека, в ряд на некоторой воображаемой оси по степени определяемости его внешним стимулом. Тогда на одном конце этого ряда окажутся безусловные рефлексы типа чихательного, мигательного, коленного (они запрограммированы морфологически), а также сформированные при жизни условные рефлексы типа выделения слюны у собаки на звонок. Эти движения, или акты, действительно запускаются стимулом и определяются его содержанием. (Бернштейн Н. А., 2003)

Следующими в этом ряду окажутся движения, которые тоже включаются внешним стимулом, но уже не так жестко связаны с ним по содержанию. Например, на удар палкой собака может отреагировать различным образом: убежать или атаковать ударившего.

Итак, возможны вариации ответных движений; нет их жесткой запрограммированности, жесткой связанности со стимулом. Это акты, в которых стимул приводит не к движению, не к действию, а скорее к принятию решения о действии. В этих случаях он выполняет роль спускового крючка. Он «включает» одну из возможных альтернативных программ. Такого типа акты занимают промежуточное положение в нашем воображаемом ряду.

И наконец, на другом крайнем полюсе оказываются акты, для которых, и инициатива начала, и содержание, т. е. программа, задаются изнутри организма. Это так называемые произвольные акты, которые обусловлены его внутренней природой, его фило-онтогенетическими потребностями, включающими механизмы избирательной активности в ходе взаимодействия с внешней средой. (Дубровский Д. И., 1971)

Движение по Н. А. Бернштейну, всегда есть решение задачи, при которой управляющий движением орган (мозг) должен получать различные сведения, без которых двигательная задача не может быть адекватно решена. Конечно, есть движения, не учитывающие пространственных и предметных характеристик среды (например, отдергивание конечности при уколе или ожоге). Но для всех движений субъекта, ориентированных на условия среды (чтобы быть успешными), необходимо иметь информацию об условиях среды, о состоянии собственных мышц, о своем положении в пространстве поля действия, об инерционных и реактивных силах, появляющихся при движении всего тела и его частей, об отклонении от центра тяжести тела, об отклонениях от намеченных конечных координат движения и т. д.

При решении двигательной задачи возникает масса подзадач, тоже требующих сведений из внешнего мира и от собственного тела: это регуляция тонуса мышц, поддержание равновесия при движении, организация движений во времени (начало, ход осуществления, окончание), сличение намеченной программы движения с ходом его осуществления и т. д.

Понимая, что большинство движений не может управляться одним готовым пусковым паттерном нервных импульсов из центра, Н. А. Бернштейн формулирует принцип управления движениями через сенсорные коррекции при его осуществлении. То есть наряду с движениями, которые просто можно запустить одной пусковой командой (прыжок, удар в боксе), большинство движений корректируются в процессе исполнения.

Достаточно посмотреть на преследование хищником жертвы, чтобы убедиться, что жертва и хищник, во-первых, учитывают пространственные и предметные условия среды, а во-вторых, все время как бы «играют» друге другом, постоянно меняя направление движений, и учитывают инерцию своего движения. Не менее наглядным является и наблюдение за движением руки человека, пытающегося «вслепую» взять нужный предмет, рука никогда не идет по прямой.

Принцип сенсорных коррекций означает, что мозг собирает всю информацию, требуемую для успешного управления движением, на ее основе прогнозирует дальнейшие изменения среды и, сличая полученную информацию с координатами (характеристиками) конечного результата движения, вносит необходимые поправки в ход движения.

Такие полные сборы информации от тактильной, проприоцептивной, обонятельной, зрительной, слуховой и других видов чувствительности Н. А. Бернштейн называет «сенсорными синтезами». (Иванников В. А., 2006)

Соглашаясь с Н. А. Бернштейном, Ю. Б. Гиппенрейтер (2008) подчеркивает, что в конкретно-физиологическом плане принцип активности неразрывно связан с открытием принципа кольцевого управления движениями. Как только была осознана необходимость участия сигналов обратной связи в организации движений, прояснилась и решающая роль центральной программы: ведь сигналы обратной связи сличаются с сигналами, которые поступают из программы. Наличие программы — необходимое условие функционирования кольца; без программы и задающего устройства нет смысла в кольце управления, достаточно дуги. Но по механизму дуги, как мы теперь уже знаем, не может совершаться целесообразный акт.

Кроме того, при описании дуги рефлекторной реакции, по умолчанию утверждается априорность воздействия предъявленного стимула. Однако при этом опускается тот факт, что субъект всегда находится среди огромного количества различного рода стимулов окружающей среды и при этом «игнорирует» их присутствие. Несомненно, можно создать условия, при которых стимул вызовет ответную реакцию, например, используя аспекты новизны, неожиданности или резко увеличивая «силу» раздражителя. Обычно же субъект выбирает стимулы, а не они его. Т. е. именно двигательной программой определяются не только эффекторные команды, но и действующие стимулы. В результате из внешней среды субъектом выбирается стимул, который используется для организации движения. Таким образом в наиболее типичных случаях жизнедеятельности программа решает все: не только то, что надо делать, но и то, на что «реагировать». (Гиппенрейтер Ю. Б., 2008)

Отталкиваясь от принципа активности, В. Б. Швырков (1978) утверждает, что в поведении отражение внешней среды не только предметно, но и активно; организм постоянно ищет и добывает нужную ему информацию, в отличие от препарата, который действительно «подвергается действию стимула».

По мнению И. М. Фейгенберга (2007) с началом ХХI века, началась и смена парадигм в понимании поведения животных. Представление о живом существе как реактивном объекте (действия которого являются рефлекторными ответами на определенные стимулы) сменяется представлением, что животное — это активное существо (стремящееся активно достичь своих целей). Речь идет о замене схемы рефлекторной дуги, на которую опиралась вся классическая физиология, рефлекторным кольцом. Только кольцевой характер процесса способен обеспечить непрестанное корректирование моторных актов по ходу действия в направлении реализации цели.

С Н. А. Бернштейна начинает свое существование новая парадигма, сменяющая рефлекторную физиологию, которую он назвал «физиологией активности» и которая дала начала таких направлениям как «психология активности» и «биология активности». Фейгенберг И. М., 2004). И это так, на современном этапе исследование поведения, деятельности и научения основываются на представлении об активном, а не реактивном субъекте. (Психофизиология, 2014)

Двигательное поведение не складывается из рефлексов, как из кирпичиков. Рефлекс — это не элемент действия, а элементарное действие. Целенаправленное активное действие направлено на преобразование чего-то в окружающей организм ситуации в соответствии с поставленной индивидом целью. (Фейгенберг И. М., 2004)

По Бернштейну, любое самое простейшее движение — не реакция на причину, а акция, ориентированная на некоторое будущее состояние «цель». Реакция управляется из «прошлого», акция — из «будущего». При этом никаких однозначных эталонов с «оттиском» рисунка предстоящего движения нет и быть не может. (Кудрявцев В. Т., 2016)

Категория активности в интерпретации Н. А. Бернштейна обнимает собой весь круг явлений целесообразности и целеустремленности в живой природе на любой ее филогенетической ступени и в любой ее онтогенетической форме. Активность есть фундаментальное свойство всякой живой системы в отличие от неживой системы, что полностью согласуется с давно сложившимися диалектико- материалистическими представлениями по этому вопросу. (Дубровский Д. И., 1971)

Авторы Философской энциклопедии (Философская энциклопедия, 1960–1970) анализируя понятие физиологии активности еще в 1970 году прошлого столетия приходят вот к такому выводу: «Возникновение Ф. а. означает смену принципов понимания жизнедеятельности организма и переосмысление важнейших понятий физиологии на основе достижений нейрофизиологии за последние три десятилетия. Вместо утративших силу понятий „рефлекторная дуга“, „равновесие организма и среды“ и т. п. концепция Ф. а. выдвинула понятия рефлекторного кольца, сенсорной коррекции, модели потребного организму будущего, активности организма как его коренной характеристики. Эти понятия оказались весьма плодотворными не только в нейрофизиологии, психофизиологии и психологии, но также в нейрокибернетике, теоретич. биологии, бионике, эвристике, общей теории регулирования и др. направлениях совр. науч. мысли. Ф. а. подвергла критике принципы атомизма и однозначно-детерминистского объяснения в физиологии л противопоставила им новые принципы исследования, основанные на подходе к организму как к сложной, иерархически организованной системе, на использовании вероятностных и теоретико- игровых методов при изучении функционирования динамич. подсистем в организме.»

Условный рефлекс и теория функциональных систем

«…достижения современной нейрофизиологии и кибернетики вступают в противоречие с понятием рефлекса…».

(Анохин П. К., 1978)

«П. К. Анохин отмечал, что только сугубая предвзятость позволяла видеть в поведенческом акте рефлексы.»

(Швырков В. Б., 1978)

«… поведенческий акт заканчивается не действием, как это постулирует классическая рефлекторная теория, а полезным приспособительным результатом, удовлетворяющим доминирующую потребность организма.»

(Судаков К. В., 1990)

Практически параллельно исследованиям прикладного значения условнорефлекторной концепции проводимым Н. А. Бернштейном, критический анализ модели условного рефлекса осуществлялся учеником И. П. Павлова — П. К. Анохиным. Знаменательно что оба ученых практически одновременно постулировали наличие похожих структурных элементов поведения, однако называли их по-разному.

По мнению Л. Р. Грэхэма (1991) убеждение в том, что физиолог должен одновременно демонстрировать свою лояльность к павловской школе и быть критически настроенным по отношению к ней, П. К. Анохин пронес через всю свою жизнь. Однако отношение Анохина к Павлову как к Учителю, отражалось на выраженности критического подхода к модели условного рефлекса.

В биографии И. П. Павлова, опубликованной в 1949 г., Анохин писал о двоякого рода опасностях, стоящих перед учениками и последователями великого физиолога: с одной стороны, существовала опасность «растворения» направляющих идей Павлова, а с другой — опасность превращения его учения в догму. И Анохин был совершенно прав, когда предсказывал, что наибольшую опасность представляла, как раз возможность «канонизации» учения Павлова.

Еще в 1935 г. П. К. Анохин выдвинул целый ряд идей, которые послужат в будущем основой для формирования его концепции нервной деятельности. Одной из таких основополагающих идей было представление об «обратной афферентации», что предвосхитило кибернетическую концепцию «обратной связи».

Так же, как и Н. А. Бернштейн, П. К. Анохин приходит к выводу, что павловская концепция условного рефлекса является упрощенной, особенно в виде рефлекторной дуги, состоящей, по Павлову, из трех элементов. П. К. Анохин (1978) считал, что «наиболее популярная формула поведенческого акта „стимул — ответ“ стала явно недостаточной, чтобы понять все разнообразие тончайших приспособлений животного к окружающим условиям при построении поведенческих актов.»

Модифицируя и дополняя структуру условного рефлекса П. К. Анохин пришел к созданию теории функциональных систем (ТФС) и предложил довольно детальное описание структуры поведенческого акта.

Зародившись в рамках рефлекторной теории и теории условного рефлекса, представления П К. Анохина о функциональных системах в ходе исторического развития вышли из этих рамок и оформились в самостоятельный принцип организации физиологических функций и, в частности, поведения и психической деятельности.

Структура поведенческого акта по П. К. Анохину

Первое определение функциональных систем П. К. Анохин дает в 1935 году в предисловии к книге «Проблемы центра и периферии в физиологии нервной деятельности»: «…под функциональными системами мы понимаем круг определенных физиологических проявлений, связанных с выполнением какой-то определенной функции (акт дыхания, глотания, локомоции и т. д.)». Каждая такая функциональная система, по мнению Анохина, представляет собой до некоторой степени замкнутую систему и работает благодаря постоянной связи с периферийными органами и в особенности с наличием постоянной афферентации от этих органов.

Обычно же термин «система» используют для обозначения группы взаимодействующих элементов и отграничения их от других групп элементов.

Ключевым звеном ТФС является понятие «системообразующего фактора», под которым понимался результат деятельности системы — полезный приспособительный эффект в отношениях «организм — среда». Организация элементов в систему и процессов в системе определяется будущим, ради которого она формируется. Таким образом, в качестве причины поведения в ТФС рассматривается не прошлое по отношению к поведению событие — стимул, а будущее — результат. (Психофизиология, 2014)

Так же, как и Н. А. Бернштейн, П. К. Анохин отвечая на вопрос о том, каким образом событие, которое наступит в будущем может быть причиной поведения, приходит к выводу о существовании модели будущего результата как цели в виде «информационного эквивалента результата» такой причины.

На основе анализа происхождения жизни и жизнедеятельности, П. К. Анохин постулирует существование у биологических систем отличительной особенности в виде явления «опережающего отражения». По мнению П. К. Анохина, опережающее отражение появилось с зарождением на Земле жизни и является отличительным свойством последней. Появление жизни — это появление опережающего отражения.

Опережающее отражение связано с активным отношением живой материи к пространственно-временной структуре мира и состоит в опережающей, ускоренной подготовке к будущим изменениям среды. Так как принцип активного опережающего отражения начал действовать вместе с возникновением жизни, заменив реактивное «запаздывающее» отражение, он представлен на всех уровнях ее организации. Существует мнение что, речь должна идти не о смене реактивности активностью на определенном этапе онто- или филогенеза, на определенном уровне организации тех или иных процессов, а только о том, в какой форме этот принцип представлен на данном этапе и уровне. (Психофизиология, 2014)

Таким образом живой организм отражает мир опережающе: его активность в каждый данный момент — не ответ на прошлое событие, а подготовка и обеспечение будущего: поведение детерминировано не прошлым, а будущим.

Рассматривая обратную афферентацию как неотъемлемую часть рефлекторной дуги, П. К. Анохин писал: «В настоящее время нам трудно представить себе какой-либо рефлекторный акт целого животного, который бы заканчивался только эффекторным звеном „дуги рефлекса“, как этого требует традиционная декартовская схема». Каждый рефлекторный акт, по мнению П. К. Анохина, сопровождается целым комплексом афферентации, различающихся между собой как по силе, так и по локализации, времени возникновения и скорости передачи. Количество комбинаций этих афферентации бесконечно. Вместе же они составляют один процесс: «Только… при наличии постоянной обратной афферентации, сопровождающей как эхо каждый рефлекторный акт, все натуральные поведенческие акты целого животного могут возникать, прекращаться и переходить в другие акты, составляя в целом организованную цепь целесообразных приспособлений к окружающим условиям» (Анохин П. К., 1955).

То есть, по П. К. Анохину, обратная афферентация служит в этой цепочке «дополнительным или четвертым звеном рефлекса». В конце этой цепочки достигается желаемый результат, что исключает наличие дальнейших эффекторных действий. Таким образом П. К. Анохин, как и Н. А. Бернштейн замыкает условно рефлекторную дугу в кольцо.

Как известно, рефлекторная теория в объяснении поведения постулировала:

а) исключительность пускового стимула как фактора, детерминирующего действие, которое является его причиной;

б) завершение поведенческого акта рефлекторным действием, ответом;

в) поступательный ход возбуждения по рефлекторной дуге. (Анохин П. К., 1978; Психофизиология, 2014)

В объяснении механизмов поведения в отличие от рефлекторной теории теория функциональной системы прежде всего устраняется примат исключительного значения внешних стимулов в поведении. Поведение живых существ с этих позиций часто определяется внутренними потребностями, генетическим и индивидуально накопленным опытом, действием обстановочных раздражителей, которые создают так называемую предпусковую интеграцию возбуждений, вскрываемую пусковыми стимулами. (Судаков К. В., 1990)

Тем более что самим И. П. Павловым в экспериментах показано, что сначала при формировании условной связи рефлекс осуществляется на всю обстановку опыта: слюна выделяется у животного сразу при приведении в экспериментальную комнату. (Фейгенберг И. М., 2005). То есть свое пусковое значение условный раздражитель приобретает только после специальных манипуляций. По мнению И. Б. Швыркова (1978) формирование связи «стимул — реакция» происходит в форме «пассивного ожидания», которое экспериментатор специально вырабатывает, подкрепляя условным сигналом «спокойный фон».

П. К. Анохин (1998) напоминает, что если собаку поместить не в то помещение, где у него в течение нескольких лет вырабатывали условный рефлекс а «например, в аудиторию, полную слушателей, и дать тот же самый условный раздражитель, скажем звонок, который несколько лет подкреплялся едой, то мы можем не получить в ответ условной секреции. Известно, как много огорчений доставляло И. П. Павлову это обстоятельство, когда он желал продемонстрировать условные рефлексы в аудитории Общества русских врачей.»

Исследования П. К. Анохина показали, что наличие пускового стимула не является необходимым или достаточным условием для возникновения какого-либо поведения. Но такое поведение возможно, как результат соответствующего обучения при специальном наделении какого-либо стимула/раздражителя, но не запускающей, а контролирующей или санкционирующей функцией — значением. В стабильных условиях, например, в ситуации лабораторного эксперимента, появление пускового стимула делает возможной реализацию предпусковой интеграции, которую можно охарактеризовать как готовность систем будущего поведения, формирующуюся в процессе выполнения предыдущего. Она направлена в будущее, но стабильность ситуации делает очевидной связь «стимул — ответ». Однако анализ нейронной активности в поведении четко показывает, что ее организация определяется тем, какой именно результат достигается в данном поведении. А стимул лишь «разрешает» реализацию поведения. (Психофизиология, 2014)

Вариант ответной реакции организма на какое-то конкретное сенсорное явление, которое сторонним наблюдателем может оцениваться как воздействие, определяется не только и не столько параметрами стимула, сколько предуготовленностью центрального нервного аппарата, от которой зависит характер и степень выраженности предстоящего поведения. И чем выше мы поднимаемся по «этажам» мозга или с чем более сложной филогенетической ступенью имеем дело, тем сильнее становится эта зависимость. А наиболее очевидный сенсорный фактор, который мы по каким-то причинам связываем с данной реакцией, все более приобретает не столько даже пусковое, то есть монопольно запускающее, сколько «спусковое» значение. (Батуев А. С., 2012)

По мнению П. К. Анохина (1978) стимул вскрывает уже заготовленную до этого предпусковую интеграцию, поэтому его исключительная роль в формировании реакции только кажущаяся, тем более что условный стимул приобретает свое действие только в том случае, если существует соответствующая потребность определенной величины.

Что касается возбуждения, формирующее поведенческий акт, то оно развертывается не линейно, а с опережением реальных результатов поведенческой деятельности. Это создает условия для сравнения достигнутых результатов с запрограммированными на основе предшествующего опыта их свойствами и позволяет животным и человеку корригировать целенаправленный акт и исправлять ошибки своей поведенческой деятельности. (Судаков К. В., 1990)

И конечно же целенаправленный поведенческий акт заканчивается не действием, а полезным приспособительным результатом, удовлетворяющим доминирующую потребность организма. (Судаков К. В., 1990) То есть, с позиции ТФС заключительный этап развертывания акта — сличение прогнозируемых в акцепторе параметров с параметрами реально полученного результата. Если параметры соответствуют прогнозируемым, то индивид реализует следующий поведенческий акт; если же нет, то в аппарате акцептора возникает рассогласование, ведущее к перестройке программ достижения результата.

Таким образом, поведение может быть охарактеризовано как континуум результатов, а поведенческий акт рассмотрен как отрезок поведенческого континуума от одного результата до другого. (Психофизиология, 2014)

При этом субъект не ждет воздействия того или иного раздражителя, а под влиянием доминирующей мотивации не только избирательно реагирует на внешние стимулы, но и активно ищет специальные факторы (стимулы) внешней среды, способные удовлетворить его потребности. Этот поиск часто осуществляется весьма настойчиво, с большой энергетической силой и преодолением самых разнообразных препятствий на пути к потребной цели (Судаков К. В., 1999)

В объяснении поведения теория функциональных систем исходит из следующих постулатов.

1. Определяющим моментом деятельности функциональных систем, обеспечивающих различные формы поведения животных и человека, является не само действие, а полезный для системы и для организма в целом результат поведения.

2. Инициативная роль в формировании целенаправленного поведения принадлежит исходным потребностям и доминирующим мотивациям, мобилизующим генетически детерминированные или индивидуально приобретенные программы поведения на достижение полезных приспособительных результатов.

3. Каждая поведенческая функциональная система строится по принципу саморегуляции, при котором отклонение результата деятельности функциональной системы от уровня, обеспечивающего нормальный метаболизм, или адаптацию организма к условиям существования, само является стимулом к мобилизации соответствующих системных механизмов, направленных на достижение этого результата и удовлетворение соответствующей потребности.

4. В функциональных системах осуществляется постоянная оценка результатов поведенческой деятельности с помощью обратной афферентации. (Судаков К. В., 1990)

С позиций теории функциональных систем поведение включает следующие системные компоненты.

1. Результат как ведущий системообразующий фактор деятельности.

2. Оценку результата деятельности с помощью обратной афферентации.

3. Потребность как системоорганизующий фактор, формирующий доминирующую мотивацию, взаимодействующую в организации поведения с факторами внешней среды и элементами памяти.

4. Программирование деятельности с помощью аппарата акцептора результата действия.

5. Эффекторное выражение деятельности, в том числе и психической, в процессах мышления, поведения, соматовегетативных и речевых реакциях. (Судаков К. В., 1999)

Результат поведения субъекта обычно, находится за пределами организма, и для его достижения субъект должен осуществлять соответствующую поведенческую деятельность, активно взаимодействуя с факторами окружающей среды. В зависимости от параметров достигнутых результатов осуществляется динамическая перестройка функциональных систем поведенческого и гомеостатического уровня, что в конечном счете ведет к удовлетворению ведущих потребностей организма. (Судаков К. В., 1990)

Поведенческие акты постоянно строятся на основе программирования субъектами свойств потребных результатов. Программирование поведения является ведущим свойством мозговых структур. А достигнутые результаты поведения постоянно оцениваются с помощью обратной афферентации.

Аппарат программирования поведения — акцептор результатов действия. В системной архитектонике поведенческих актов программирование свойств потребных результатов осуществляется в аппарате акцептора результата действия.

В акцепторе результата действия программируются:

1) параметры потребного результата;

2) параметры среды, ведущие к удовлетворению потребного результата;

3) параметры среды, препятствующие удовлетворению потребного результата или безинформативные в плане удовлетворения доминирующей потребности;

4) способы достижения потребного результата. (Судаков К. В., 1990)

То есть, согласно теории П. К. Анохина, структура, или операциональная архитектоника, функциональной системы любой степени сложности включает в себя системные механизмы, или стадии, афферентного синтеза и принятия решения, а затем акцептора результатов или целей действия и программы действия; выполнение действия; получение результатов и сличение обратной афферентации от параметров результатов с акцептором результатов действия.

Один из ярких сторонников теории функциональных систем К. В. Судаков считает, что рефлекс и функциональная система являются различными проявления жизнедеятельности организма. И если рефлекс — ответная реакция на стимул, то функциональная система — самоорганизующийся и саморегулирующийся дискретный процесс, направленный на достижение организмом полезного приспособительного результата. По мнению К. В. Судакова, весь непрерывный континуум жизни животных и человека состоит из непрерывной смены отдельных саморегулирующихся единиц, системных квантов жизнедеятельности, одни из которых строятся целиком на врожденной основе, а другие организуются и совершенствуются в индивидуальной жизни субъекта (Судаков К. В., 1999).

Выводы

Еще в 1932 году в предисловии книги В. Языкова «Теория и техника дрессировки служебных собак» доцент А. Ющенко писал: «…и хотя автор специально и не критикует механических установок и выводов учения условных рефлексов, что в небольшом практическом руководстве понятно, но своим материалом он бьет по упрощенческим, вульгарно-механическим установкам рефлексологии». (Ющенко А., 1932)

По мнению современных ученых, «даже на уровне низших механизмов или „низшей нервной деятельности“ принцип рефлекса несет в себе скорее общефилософское содержание, от которого сделать шаг в область конкретного знания о механизмах поведения весьма непросто». Что касается идеи рефлекса, то она «должна оставаться лишь философским обобщением, и не следует рассматривать рефлекс как основу работы центральной нервной системы.» «При этом надо помнить, что рефлекс (условный или безусловный) — это не единица поведения и психической деятельности, а принцип реагирования.» Также «неверно представлять рефлекторные дуги … в виде изолированных структурных образований в центральной нервной системе; скорее всего, это также аналитическая (но очень удобная) фикция.» (Батуев А. С., 2012)

По мнению В. А. Иванникова (2019) термин «рефлекс» остался в науке, но как обозначение врожденных простых реакций живых существ, осуществляющихся на уровне физиологических регуляций.

В. Б. Коренберг (1990) считает, что «сегодня оперировать концепциями И. П. Павлова и их отдельными положениями „в лоб“, в их традиционной интерпретации некорректно даже в тех случаях, когда феноменологически такая интерпретация кажется адекватной. И потому нередкие до настоящего времени попытки работать в классической условно-рефлекторной традиции, несомненно, наносят ущерб науке.»

Остается добавить, что «…рефлекторная теория в принципе верна, как верна механика И. Ньютона; но она должна занять подобающее ей место частного случая в свете современного понимания механизмов работы мозга, подобно тому как механика И. Ньютона стала частным случаем теории относительности.» (Чернышев Б. В., Чернышева Е. Г., 2011)

Классический условный рефлекс безусловно существует, однако при дрессировке формирование навыка осуществляется на основе поведенческого акта, описание структуры которого дал П. К. Анохин.

Живучесть рефлекторного представления о научении для кинологического обывателя, основывается прежде всего на присвоении условным рефлексом принципа ассоциативности, однако, как известно ассоциативность не исчерпывается условным рефлексом. Условный рефлекс является лишь одной из форм образования сигнально-следственных связей. Это подчеркивал и сам И. П. Павлов. На одной из «сред», а именно 13 ноября 1935 г, он сказал следующее: «…ассоциация — это есть родовое понятие, … а условный рефлекс — это есть видовое понятие… Это есть частный случай применения ассоциации.» (Павлов И. П., 1949, б). Таким образом, всякий условный рефлекс — это ассоциация, но не всякая ассоциация — условный рефлекс.

Литература

Александров В. Я. Трудные годы советской биологии: Записки современника. СПб.: Изд. «Наука», 1993 г.

Анохин П. К. Особенности афферентного аппарата условного рефлекса и их значение для психологии // Вопросы психологии. 1955. № 6. С. 16–38.

Анохин П. К. Системный анализ условного рефлекса. 367–392. В кн.: Избранные труды. Философские аспекты теории функциональной системы. М.: Наука, 1978 г.

Анохин П. К. Физиология и кибернетика. В кн.: Избранные труды: Кибернетика функциональных систем/Под ред. К. В. Судакова. Сост. В. А. Макаров. — М.: Медицина, 1998. — 400 с.

Асратян Э. А. Некоторые актуальные вопросы развития учения И. П. Павлова. — Журн. высш. нервн. деят., 1966, вып. 6. 994–995.

Ахмедова К. С. Развитие идеи рефлекса в отечественной и зарубежной физиологии. Ж.: Вестник Медицинского Института. Чеченский государственный университет (Грозный) Том: 16 Номер: 2 Год: 2019. Страницы: 63–72.

Батуев А. С. Физиология высшей нервной деятельности и сенсорных систем: Учебник для вузов. — 3-е изд. — СПб.: Питер, 2012.

Белкин П. Г. Тоталитарное государство и судьба советской физиологии, В кн.: Метафизика и идеология в истории естествознания. М.: Наука, 1994, 158–167.

Бернштейн Н. А. Новые линии развития в физиологии и их соотношение с кибернетикой. (Материалы к совещанию по философским вопросам высшей нервной деятельности и психологии). Ин-т философии АН СССР. — М., 1962.

Бернштейн Н. А. Современные искания и физиологии нервного процесса / Пол ред. И. М. Фейгенберга. И. Е. Сироткиной. — М.: Смысл, 2003.

Бернштейн Н. А. Физиология движений и активность. М.: Наука, 1990.

Боднар А. М. Экспериментальная психология: курс лекций. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2011.

Боровский В. М. Психическая деятельность животных. Государственное издательство биологической и медицинской литературы. М. — Л., 1936.

Василюк Ф. Е. Методологический анализ в психологии. М.: МГППУ, Смысл, 2003.

Выготский Л. С. Вопросы теории и истории психологии. Собрание сочинений том первый. Под редакцией А. Р. Лурия, М. Г. Ярошевского. Москва: Педагогика, 1982 (Выготский Л. С., 1982) Методика рефлексологического и психологического исследования.

Выготский Л. С. Методика рефлексологического и психологического исследования. В кн.: Вопросы теории и истории психологии. Собрание сочинений том первый. Под редакцией А. Р. Лурия, М. Г. Ярошевского. Москва: Педагогика, 1982.

Гиппенрейтер Ю. Б. «Введение в общую психологию: курс лекций»: АСТ, Астрель; М.:; 2008.

Григорьян Н. А., Ройтбак А. И. Трудные годы академика И. С. Бериташвили (1948–1956), сс. 297–304. В кн. Репрессированная наука. Л.: Наука, 1991. Под общей редакцией проф. М. Г. Ярошевского.

Грицман Ю. Я. Медицинские мифы ХХ века. М., Знание, 1993.

Грэхэм Л. Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в советском союзе. — Москва: Издательство политической литературы, 1991.

Дружинин В. Н. Экспериментальная психология — СПб: Издательство «Питер», 2000.

Дубровский Д. И. Психические явления и мозг. М.: Наука, 1971.

Ждан А. Н. История психологии. От Античности до наших дней: Учебник для вузов. — 5-е изд., перераб. и доп. — М.: Академический Проект, 2004. — 576 с.

Зорина З. А., Полетаева И. И., Резникова Ж. И. Основы этологии и генетики поведения. М., МГУ, 1999.

Иванников В. А. Общая психология: учебник для академического бакалавриата. М.: Издательство Юрайт, 2019. — 480 с.

Иванников В. А. Основы психологии. Курс лекций. — СПб.: Питер, 2010. — 336 с.

Иванников В. А. Порождение деятельности и проблема мотивации. Вестн. Моск. Ун-та. Сер. 14. Психология. 2015. № 2.

Иванников В. А. Введение в психологию: Курс лекций. — М.: АСОУ, 2006. — 156 с.

Коренберг В. Б. Об условнорефлекторной концепции И. П. Павлова в аспекте построения деятельности. Дискуссии и обсуждения роль павловской концепции в современной психологии (круглый стол). Вопросы психологии, 1990, № 6, стр. 5–19.

Кочубей Б. И. Дискуссии и обсуждения о месте учения И. П. Павлова В современной психологии (ответ на письмо Н. И. Чуприковой). Вопросы психологии, 1989, № 5.

Кудрявцев В. Т. Неустранимый разброс (к юбилеям Н. А. Бернштейна и В. П. Зинченко) // Психолого-педагогический поиск. 2016. № 2. С. 69–82.

Лейбсон Л. Г. Академик Л. А. Орбели: Неопубликованные главы биографии. — Л.: Наука, 1990. — 192 с.

Лейбсон Л. Г. Трагические страницы жизни Л. А. Орбели. Сс. 283–396. В кн. Репрессированная наука Л.: «Наука», 1991. Под общей редакцией проф. М. Г. Ярошевского

Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова 28 июня — 4 июля 1950 г. Стенографический отчет. Издательства Академии наук СССР, М., 1950, с. 734.

Павлов И. П. Ответ физиолога психологам в кн.: Избранные произведения. Гос. из-во полит. лит-ры, 1949 а, сс. 354–390.

Павлов И. П. Павловские среды — протоколы и стенограммы физиологических бесед. Т. 3. Стенограммы 1935–1936 гг. Изд-во Академии Наук СССР, М-Л, 1949 б.

Павлов И. П. Полное собрание сочинений. 1951–1952, т. 3, кн. 2, с. 324).

Петровский А. В. Психология в России: XX век. — М.: Изд-во УРАО, 2000.

Петровский А. В. Психология и время. СпБ.: ПИТЕР, 2006.

Петровский А. В., Ярошевский М. Г. История и теория психологии. Т.1. Ростов-на-Дону, Феникс, 1996.

Психологический журнал: К 40-летию «Павловской» сессии двух академий // Психологический журнал, М., Т. 11, № 4, 1990, С. 140–147.

Психологический словарь. Под ред. В. П. Зинченко, Б. Г. Мещерякова. М., Педагогика-Пресс, 2001.

Психофизиология: Учебник для вузов. 2-е изд., доп. и перераб. / Под. ред. Ю. И. Александрова. — СПб.: Питер, 2003.

Психофизиология: Учебник для вузов. 4-е изд. / Под ред. Ю. И. Александрова. — СПб.: Питер, 2014.

Роуз С. «Устройство памяти. От молекул к сознанию»: Пер. с англ. — М.: Мир, 1995.

Сироткина И. Е. Футурист в физиологии: к 120-летию Николая Александровича Бернштейна. Культурно-историческая психология. 2016. Т. 12. № 4. С. 39–47.

Сироткина, И., Смит, Р. История психологии в России: краткий очерк с авторскими акцентами. М.: Изд. дом. Высшей школы экономики, 2016.

Стоюхина Н. Ю. Взаимодействие и противостояние психологии и физиологии в школьных учебниках в СССР в 1950-е гг. Методология и история психологии. 2009. Том 4. Выпуск 2, сс. 76–86.

Судаков К. В. Теоретические основы психической деятельности. В кн.: Системные аспекты психической деятельности. Под общей ред. акад. РАМН, проф. К. В. Судакова М.: Эдиториал УРСС, 1999.

Судаков К. В. Рефлекс и системная организация поведения. В кн.: Системные механизмы поведения/Под ред. К. В. Судакова (СССР), J. W. Банча (СФРЮ). — М.: Медицина, 1990.

Мешкова Н. Н., Федорович Е. Ю. Тенденции развития психологической науки. Цитируется по К. Э. Фабри. Основы зоопсихологии. М., 2001.

Фейгенберг И. М. Активность и заполнение информационного дефицита // Вопросы философии. 2005. № 4. С. 86–93.

Фейгенберг И. М. Николай Бернштейн: от рефлекса к модели будущего. — М.: Смысл, 2004.

Фейгенберг И. М. Реактивность или активность? (Смена парадигм в нейрофизиологии). Вопросы философии 2007 № 11. — С. 133–142.

Философская Энциклопедия. В 5-х т. — М.: Советская энциклопедия., 1960–1970. Под редакцией Ф. В. Константинова. Т. 5, 1970, сс. 328–330.

Чернышев Б. В., Чернышева Е. Г. Методологические и концептуальные противоречия на стыке психологии и физиологии. Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2011. Т. 8, № 1. С. 62–77.

Чижевский А. Л. Заметки. Наброски. Воспоминания. Л., 1996.

Шатова Н. Д. Генезис понятия «рефлекс»: от условного рефлекса И. П. Павлова к физиологии активности Н. А. Бернштейна. Вестник Алтайской Науки, № 4, 2014, 371–375.

Швырков В. Б. Нейрофизиологическое изучение системных механизмов поведения. М.: Наука, 1978.

Швырков В. Б. Теория функциональной системы как методологическая основа нейрофизиологии поведения. Успехи физиологических наук. 1978, Том 9, № 1, 81–105.

Шноль С. Э. Герои, злодеи, конформисты отечественной науки. Изд. 4-е. — М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. — 720 с.

Шовен Р. Поведение животных. М.: Мир, 1972.

Юрчук В. В. Современный словарь по психологии. Минск, Эйлада, 2000.

Content

Владимир Гриценко
«Павловизация» дрессировки и мифология инстинкта

Очень короткое вступление

Мифология инстинкта

Литература

Павловизация дрессировки

Короткая история о рефлексе

Физиология активности и условный рефлекс

Условный рефлекс и теория функциональных систем

Выводы

Литература